АКАДЕМИЯ
НАУК

СССР

АКАДЕМИЯ
ИНСТИТУТ

НАУК

ЛИТЕРАТУРЫ

СССР

(ПУШКИНСКИЙ

ДОМ)

стория
русской
ЛИТЕрАТурЫ

И

ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ
чл.'корр. П. И. ЛЕБЕДЕВ-ПОЛЯНСКИЙ (председатель)»
акад. А. С. ОРЛОВ, акад. А. Н. ТОЛСТОЙ,
акад. М. А. ШОЛОХОВ, чл.-корр. Н. К. ПИКСАНОВ,
проф. Г. А. ГУКОВСКИЙ, проф. В. А. ДЕСНИЦКИЙ,
проф. В. Я. КИРПОТИН, проф. Л. А. ПЛОТКИН

ИЗДАТЕЛЬСТВО

МОСКВА

АКАДЕМИИ

1941

НАУК

ЛЕНИНГРАД

СССР

АКАДЕМИЯ
ИНСТИТУТ

НАУК

ЛИТЕРАТУРЫ

СССР

(ПУШНИНСКИЙ

ДОМ)

стория
русской
ЛИТЕрАТурЫ
ТОМ
V

И

ЛИТЕРАТУРА ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIX ВЕКА
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

РЕДАКТОРЫ ТОМА
проф. В. В. ГИППИУС, проф. В. А. ДЕСНИЦКИЙ, Б. С. МЕЙЛАХ

ИЗДАТЕЛЬСТВО

МОСКВА

АКАДЕМИИ

1941

НАУК

ЛЕНИНГРАД

СССР

АВТОРЫ ПЯТОГО

ТОМА:

Н. П. Верховский (Батюшков); Ц. С. Вольпе (Жуковский); В. А. Гофман
(Сатира, басня, бытовая проза, комедия, — глава II, §§ 7—8); А. И. Грушкин
(Литер, жизнь десятых гг. XIX в., глава I); проф. Г, А. Гуковский (Карам­
зин и сентиментализм, глава I); проф. В. А. Деснии,кий (Введение, глава I);
А. В. Западов (Сатира, басня, бытовая проза, ком'едия,— глава II, §§ 1—6);
А. М. Кукулевич (Гнедич, §§ 3—4); Е. Н. Купреянова (Карамзин и сенти­
ментализм, глава III); А. Я. Кучеров (Карамзин и сентиментализм, глава II);
А. Я. Максимович (Карамзин и сентиментализм, главы IV и V); Б. С. Мей“
лах (Литер, объединения нач. XIX в., глава I; Литер, жизнь десятых гг.
XIX в., глава II); Н. И. Мордовченко (Введение, глава II); В. Н. Орлов
(Литер, объединения нач. XIX в., глава II; Сатира, басня, бытовая проза,
комедия, — глава I; Гнедич, §§ 1—2 и 4); чл.-корр. Н. К. Никсонов (Област­
ная литература в первой четверти XIX в.); А. Л. Слонимский (Сатира,
басня, бытовая проза, комедия, глава V); Н. Л. Степанов (Сатира, басня,
бытовая проза, комедия, — главы III и IV).

ВВЕДЕНИЕ

ГЛАВА I

Социально-политические и культурно-истори­
ческие предпосылки развития русской лите­
ратуры в конце XVIII и начале XIX века
1
риступая к изложению истории развития русской литературы
в XIX в., мы раздвигаем рамки традиционной схемы периодиза­
ции историко-литературного процесса.
В основу периодизации мы кладем схему общего историче­
ского процесса, вытекающего из марксистско-ленинского понимания исто­
рии. Для нашего периода в истории русской литературы решающими яв­
ляются положения, сформулированные в «Замечаниях о конспекте учеб­
ника „новой истории“ Сталина, Кирова, Жданова. «Самое главное, —
читаем мы здесь, — в новой истории буржуазных стран, если иметь в виду
период до Октябрьской революции в России, это победа французской ре­
волюции и утверждение капитализма в Европе и Америке». Поэтому
начальной датой для изложения содержания V—VII тт. мы и берем
1789 г.; конечной, — отправляясь от ленинских положений в статье «Из
прошлого рабочей печати в России»,1 —1861 г. (с предваряющей его
датой—1855 г.); внутри этого периода раздельной вехой мыслится 1825 г.
Историческими границами 1789—1825 гг. определяется содержание
двух очередных томов настоящей «Истории литературы» (V—VI) с той
необходимой оговоркой, что литературный процесс не совпадает буквально
с этими датами. Деятельность Пушкина (и многих его ближайших совре­
менников) завершается уже после 1825 г.; поэтому том VI (а частично
и V) включает литературные факты 30*х, а в отдельных случаях и 40-х
годов.
В литературном отношении предшествующая эпоха (XVIII в.)
завершается «Путешествием из Петербурга в Москву» А. Н. Радищева
(1790); в то же время выход книги Радищева в начальные дни револю­
ционных событий на Западе ставил и в России в порядок дня круг тех
вопросов, которые явились определяющими для русской жизни, а также
для общественной мысли и литературы первой половины XIX в.
«Путешествие» А. Н. Радищева является наиболее полным, наиболее
ярким выражением идей эпохи Просвещения не только в ограниченном
национальном русском масштабе, но и в общеевропейском. С другой стороны^
конкретностью своего возмущения «страданиями человечества», изображе­
нием в «Путешествии» реальных страданий русского крепостного крестьян-

П

1 Ленин. Сочинения, т. XVII. — См. также: Роль сословии и классов в освэ
бодительном движении, там же, т. XVI.
1*

4

ВВЕДЕНИЕ

ства, верой в действенность и неизбежность крестьянской революции
А. Н. Радищев перекликается с потомками, написавшими на своих знаме­
нах лозунг социальной революции.
Известное условное завершение того исторического периода, который
заканчивается восстанием 14 декабря 1825 г. и его подавлением, мы можем
видеть в литературной деятельности А. С. Пушкина, к 1825—1830 гг.
уже выявившего себя великим поэтом, основоположником национальной
новой русской литературы.
А. С. Пушкин к 1825—1830 гг. уже дал в своих произведениях пол­
ноценное поэтическое выражение кругу чувств и идей, характеризующих
начальные годы периода русского освободительного движения, который
В. И. Ленин назвал «дворянским», наметив его хронологические рамки —
«примерно» с 1825 по 1861 г.
Расцвет художественной прозы с 30-х годов прошлого века, прежде
всего в творчестве самого Пушкина и его младшего современника Гоголя,
на языке литературы предвещает ту быструю демократизацию освободи­
тельного движения в XIX веке, о которой говорит В. И. Ленин в статье
«Роль сословий и классов в освободительном движении». 1 В их творче­
стве русская литература, поднявшаяся на высоту реалистического показа
действительности, становится в то же время и поистине народной. В на­
следии Пушкина и Гоголя уже задан, предуказан изумительный блестя­
щий расцвет русской литературы XIX в., занявшей в мировой литера­
туре ведущее положение.
Развитие русской литературы периода с 1789 г. до разгрома восста­
ния декабристов и полного расцвета творческих сил Пушкина и в наши
дни еще нельзя признать вполне осмысленным. Особенно это нужно ска­
зать о последнем десятилетии XVIII в. и первом XIX в. Движение рус­
ской литературы с появления в печати «Руслана и Людмилы» восприни­
малось современниками и позднейшими историками литературы как бы­
стрый рост и расцвет ее в связи с деятельностью Пушкина и его творче­
ского окружения; внимательно и любовно изучался мельчайший литера­
турный документ этого времени, — но более ранней эпохе отводилось зна­
чительно меньшее внимание. Это должно быть сказано не только об изуче­
нии художественной литературы, но и об изучении общественного движе­
ния и общественных идей. Для времени после Венского конгресса внима­
ние историков закономерно было направлено, с одной стороны, на рост
реакции в Европе и России, с другой стороны, на движение декабристов —
от его начальных этапов до разгрома. А вышеназванные десятилетия изу­
чались исключительно в плане противопоставления реакции царствова­
ния последних лет Екатерины II и Павла либерализму начала XIX в.,
причем внимание историков по традиции, унаследованной от дворянских
мемуаристов, сосредоточивалось преимущественно на носителях верховной
власти и их ближайшем окружении.
»
Не было внимания к накоплению мельчайших изменений в обще­
ственной жизни. Факты и настроения нового порядка, в лучшем случае,
регистрировались без их осмысления, а иногда и совсем исключались из
поля зрения. Сознательно вычеркивалась из истории политическая и лите­
ратурная деятельность Радищева и его последователей. О росте народного
самосознания говорили только тогда, когда его «внеклассовое» выражение
можно было использовать в целях сохранения и укрепления феодального
строя (монархическо-дворянская концепция народного подъема в 1812 г.).
1 Ленин. Сочинения, т. XVI, стр. 575—577г

ПРЕДПОСЫЛКИ РАЗВИТИЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В К. XVIII И НАЧ. XIX В.

5

История литературы изучалась вне внимания к молекулярным изме­
нениям, происходившим в русском обществе, без учета, хотя и медленного,
но несомненного роста классового сознания в различных слоях народа, вне
правильного понимания международных отношений эпохи. Отсюда—кон­
центрация внимания на лицах, а не на историко-литературном процессе.
Отсюда — преувеличение прямого воздействия политических «действий»
на развитие литературы. Отсюда, например, стремление осмыслить всю
творческую деятельность Пушкина, Грибоедова в исключительной связи
с движением декабристов, притом декабристов правого крыла.
Отсутствие детализированного, расчлененного внимания к литератур­
ному процессу как выражению широкого культурного движения и роста
народного сознания, сосредоточение внимания на «психологии» личности
писателя привели нашу дореволюционную науку к странным выводам и
обобщениям, которые продолжают бытовать в науке и наших дней. Так,
мы и ныне говорим о крушении классицизма в начале XIX в., утверждаем,
что он побежден... А между тем «победителей» указать не можем. Ведь
нельзя же серьезно говорить о русском сентиментализме карамзинского
периода, как о победителе классицизма? Не можем мы зачислить эту
победу и за «романтизмом» раннего Жуковского. И русский сентимента­
лизм, если не говорить о Радищеве, и ранний допушкинский романтизм
не документированы такими художественными памятниками, которые
смогли бы отодвинуть в нашем литературном движении на задний план
наследие XVIII в. Литературному сознанию наших дней более близки
комедии Фонвизина, торжественные и шутливые оды Державина, поэзия
Ломоносова, чем повести Карамзина и его школы и баллады раннего
Жуковского. И мы не можем забывать, что ни Батюшкова, ни Крылова,
ни Грибоедова нельзя втиснуть в рамки сентиментализма или романтизма.
Необходимо более внимательное и детальное изучение литератур­
ного процесса данной эпохи для правильного понимания его динамики,
его подлинного значения в истории русской литературы.
Академик В. М. Истрин писал в 1907 г.: «Было бы очень благодар­
ной задачей уловить то настроение, с которым жили десятки литераторов,
независимо от того или другого историко-литературного направления,
определить ту нравственную атмосферу, которая окружала их или, при­
меняя опять новый термин, выяснить ту психическую организацию, кото­
рая отличала бы людей последних десятилетий XVIII века и первого
десятилетия XIX века. Это была какая-то особая сфера, совершенно не­
понятная нам теперь. С психологической стороны нам понятнее, т. е. доступ­
нее для нашего восприятия, сфера даже XV—XVI веков или эпохи Петра,
потому что настроение этих эпох может быть охарактеризовано резкими
чертами. Но эпоха последних десятилетий XVIII века и начала XIX века
носит какой-то особый стиль». 1
Надо полагать, то же недоумение перед этой психологией русских
людей начала XIX в., связанное с отсутствием внимания к литературному
процессу во всей его сложности, позволило французскому исследователю
русско-французских культурных взаимоотношений высказать следующее
суждение о русской литературе начала XIX в.: «—Les premières années du
XIX-e siècle avaient été l’époque à la fois la plus française et le plus stérile
de toute la littérature russe». 2
Но мы не можем вслед за французским исследователем согласиться
с утверждением о «бесплодии» литературы данного времени, ибо в ней —
1 В. М. Истрин. Опыт методологического введения в изучение русской лите­
ратуры XIX века, СПб., 1907, вып. 1, стр. 71.
2 Е. На umant. La culture française en Russie 1700—1900, Paris, 1910.

6

ВВЕДЕНИЕ

мы это прекрасно теперь понимаем — шел глубокий процесс сложного раз­
вития на пути к реализму и народности, подготовивший Пушкина, осново­
положника новой русской литературы.
Мы не можем в то же время и механически переносить на русскую
почву традиционную схему литературного развития на Западе — от клас­
сицизма через сентиментализм и романтизм к реализму. Те затруднения,
которые мешали Пушкину и его современникам провести четкое разграни­
чение между классицизмом и романтизмом, лежали не только в общем с
западными европейцами плане теоретико-литературном и историко-литера­
турном, айв своеобразии русского исторического процесса и его литера­
турного выражения, причем сущность и пределы этого своеобразия не
могли еще быть ясны людям той эпохи.
Перипетии литературного процесса, длившегося в передовых странах
Западной Европы более столетия (от классицизма к критическому реа­
лизму), у нас отлагаются на протяжении нескольких десятилетий. При­
чина этого лежит в своеобразии нашего общественного развития, при всей
его типической общности с западноевропейским имеющего свои отличияРусские люди конца XVIII и начала XIX в., как и люди Запад­
ной Европы, жили и мыслили в атмосфере социальных потрясений и сдви­
гов. Пусть эти великие потрясения и не затрагивали Россию непосред­
ственно, но воспоминания о своих домашних сходных событиях имелись и
в России, недаром многие русские дворяне восприняли революцию 1789 г.
как французскую Пугачевщину. Наиболее сознательные люди русского
общества мыслили и чувствовали свою эпоху как эпоху нарождения чегото нового, жили в атмосфере предчувствий, радостных надежд и жутких
опасений.
Эти предчувствия охватывали не только признанных представителей
общественного мнения — дворянскую интеллигенцию. Они проникали
глубже. И представители слоя нарождающейся третьесословной интелли­
генции ставили вопрос о судьбах своей родины, о направлении и темпах
ее культурного развития. Вот в чаадаевских тонах расценивает наше
прошлое один из среды этой новой интеллигенции, будущий член Воль­
ного общества любителей наук, словесности и художеств Д. Ертов. Мы
«не написали еще, — скорбит он, — ни одной такой философской книги,
которая могла бы обратить на себя внимание иностранных.
«.. .Годов за тридцать назад посудите, какое было у нас просвеще­
ние? .. по какому праву даже и теперь мы хвалимся этим бесценным даром,
когда самые дела тому противоречат?
«Открыто ли нами хотя одно из важнейших заблуждений человече­
ства; показаны ли причины таким происшествиям, которых авторы запад­
ной Европы изъяснить были'не в состоянии?
«__ Посмотрите на успехи словесных наук, театра, музыки, архитек­
туры, и после скажите, чем превзошли мы Вольтера, Мольера, Рамо,
Перольта и им подобных? Я не говорю о том, что по сие время не нахо­
дим пера, достойного в разительном красноречии изобразить бессмертные
подвиги великого монарха и человека.
«Все это предоставлено выполнить философствующему в еку».1 Нет сомнения, что наступления «философствующего века» для Рос­
сии он ожидал как современник и наблюдатель великих бурь и потрясений
на Западе.
1 [Д. Ертов]. Картина просвещения россиян перед началом девятнадцатого
века. СПб., 1799, стр. 11, 32—33. — «Великий монарх и человек» для Ертова Петр I.

ПРЕДПОСЫЛКИ РАЗВИТИЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В К. XVIII И НАЧ. XIX В.

7

Вот общепризнанный выразитель чувств и настроений широкого
круга людей своего времени H. М. Карамзин. Вся его жизнь, все творче­
ство пронизаны живым ощущением сложности и противоречивости эпохи,
им переживаемой. В 1816 г. он, знаменитый писатель, историограф, закон­
чивший основную часть своего великого труда («Истории государства
Российского»), пишет своему другу И. И. Дмитриеву, пишет после изгна­
ния французов из России, после победоносного вступления русских войск
в Париж: «Мысль о смерти дает приятность жизни: все милее от того,
что не вечно». И восклицает: «Vive la Providence! Vive la mort!» Пусть это
стиль резиньяции чувствительного меланхолика. Но этот «стиль» целиком
определен восприятием, осознанием происходящего в реальной действи­
тельности, а не только в глубинах уединенной жизни чувствительного
сердца. Тому же И. И. Дмитриеву писал Карамзин еще в 1794 г.: «Ужас­
ные происшествия Европы волнуют всю душу мою. Бегу в густую мрач­
ность лесов». И как странно, загадочно звучат в этих письмах другу
неожиданные вкрапления якобинского стиля, бытовой революционной
фразеологии слагающегося западноевропейского буржуазного общества.
Вот обращение в письме 6 сентября 1794 г.: «Любезный мой Певец!
Salut et fraternité». Или обращение в письме 6 августа 1796 г.: «Salut à mon
ami et confrère!» В письме 1 марта 1798 г.: «Salut et amitié, любезнейший
мой Иван Иванович!»
С ясным пониманием значительности изменений, внесенных в мир
веком просвещения и буржуазной революции, А. Н. Радищев славит век
истекший.
О незабвенно столетие! радостным смертным даруешь
Истину, вольность и свет, ясно созвездье во век!
... ты творец было мысли...
Мужественно сокрушило железны ты двери призраков,
Идолов свергло к земле, что мир на земле почитал.
Мощно, велико ты было, столетье!..
Но твоих сил недостало к изгнанию всех духов ада,
Брыжжущих пламенный яд чрез многотысящный век...

И радостно приветствует новый век:
Утро столетия нова кроваво еще нам явилось,
Но уже гонит свет дня нощи угрюмую тьму.

С А. Н. Радищевым, воплотившим в себе лучшие заветы и чаяния
XVIII в., перекликается один из величайших сынов России XIX в. А. С.
Пушкин. В 1830 г. Пушкин писал в послании «К вельможе»:
Все изменилося. Ты видел вихорь бури.
Падение всего, союз ума и фурий,
Свободой грозною воздвигнутый закон.
Под гильотиною Версаль и Трианон
И мрачным ужасом смененные забавы.
Преобразился мир при громах новой славы.

И в 1836 г.:
Припомните, о други, с той поры.
Когда наш круг судьбы соединили.
Чему, чему свидетели мы были!
Игралища таинственной игры.

8

ВВЕДЕНИЕ
Металися смущенные народы,
И высились, и падали цари;
И кровь людей то славы, то свободы,
То гордости багрила алтари.

Приступая к изучению литературы конца XVIII и начала XIX в.,
нужно помнить, что Россия в эти годы была теснейшим образом сомкнута
с Западной Европой, — с ее делами, идеями и чувствами. Русские люди
этой поры, как и сто лет тому назад, при Петре I, вступили в непосред­
ственное, но более широкое и разностороннее общение с людьми Западной
Европы. Это общение имеет место не только на полях сражений и за
столами дипломатических совещаний. В светских салонах Москвы и Петер­
бурга, Парижа, Рима, Лондона и Вены, в музеях и академиях, в универ­
ситетских аудиториях Геттингена, Иены, Берлина, Парижа, в кабинетах
ученых и политических деятелей, на собраниях масонских лож в России и
на Западе, в лагерях пленных, в Нанси и Мобеже, где квартировали рус­
ские оккупационные войска в первые годы реставрации Бурбонов, — всюду
русские люди вступают в непосредственное общение с носителями той
культуры, которая ранее знакома им была только по книгам.
Россия — с ее историческим прошлым, с ее культурой, с ее людьми —
становится и для европейцев объектом внимательного наблюдения и изу­
чения.1 Если лучшие люди XVIII в. — даже гениальный Ломоносов с его
научными открытиями, опережавшими свой век, даже Радищев — остава­
лись неведомыми, чужими для Западной Европы, то с начала XIX в.
картина резко изменяется. Карамзин, Жуковский, Крылов, Вяземский,
Тургеневы, Пушкин — не только русские, но и для Западной Европы свои
люди, носители общего круга идей, при всем их национальном своеобразии.
О них знают, их произведения переводят и читают. В непосредственное
соприкосновение с людьми, идеями, учреждениями, нравами стран Запад­
ной Европы вступали притом не только цредставители господствующего
дворянского класса. Русские крестьяне, одетые в солдатские мундиры, по­
бывали в Италии, переходили через Альпы, многие из них целые годы
прожили во Франции, видели города и селения Германии.
Вся русская жизнь эпохи, в международных политических отношениях
государства и во внутренних социально-экономических и культурных изме­
нениях и сдвигах, развивалась с постоянной оглядкой на Запад, с постоян­
ной переоценкой своего прошлого в плане того нового круга идей, который
был создан революцией 1789 г.
Под впечатлением известий из революционной Франции Екатерина II,
прекрасно помнившая тревожные дни Пугачевщины, сурово расправилась
с Радищевым. С развитием революции для нее столицей Франции является
не Париж, а Кобленц, где сосредоточилась эмиграция. Правда, она не уча­
ствует в коалиции против революционной Франции, используя европейские
1 Так, например, в журнале «Mercure de France» за 1800—1801 гг. помещен ряд
обширных корреспонденций-статей, посвященных описанию России. В № 16 (от 5 фев­
раля 1801 г.) мы находим обстоятельное сообщение о населении, финансах и армии
России. Свою статью автор начинает следующим утверждением: «Tous les regards sont
tournés aujourd’hui vers cet empire qui a commencé avec le dix-huitième siècle et qui s’avance
à grands pas vers ce haut degré de puissance et d’éclat que lui promettent depuis longtemps
les proféties de la plus sage politique» (M. de F., t. III, p. 289). Цитируется по пере­
печатке журнала, сделанной в Брунсвике в 1801 г. (P. F. Fauche et С°). Другая, еще
более обширная статья, помещенная в № 22 (6 мая 1801 г.), заканчивается следующим
утверждением: «Un écrivain judicieux et profond vient de prouver que cet empire ne sera
'vraiment puissant et en parviendra à une entière et parfaite civilisation que lorsqu’il cherchera
sa force dans son sein» (M. de F., t. IV, p. 299).

ПРЕДПОСЫЛКИ РАЗВИТИЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В К. XVIII И НАЧ. XIX В.

$

осложнения для устройства «домашних дел» (в Польше, в Турции и т. д.),
но она не доверяет французам, жившим в России. После казни Людовика
XVI французским эмигрантам предложено было принести особую присягу,
«прервать всякие сношения с своими соотечественниками, подчинившимися
в настоящее время незаконному и отвратительному правительству»,
«отречься от безбожных и разрушительных принципов, введенных лицами,
захватившими незаконно верховную власть», осудить «преступление,
совершенное этими чудовищами относительно личности короля». Только
43 француза отказались принести эту присягу.
Павел гостеприимно впустил в Россию будущего Людовика XVIII
(он и его двор при Павле до 1801 г. жили в Митаве). Но он боится, что
аббат Сийес напечатает на русском языке книги: «Права человека», «Ка­
техизис» и «другие мерзкие сочинения, коих развращение умов есть целью».
Генерал-прокурор П. В. Лопухин ждет этих книг не из Парижа, а из
Берлина и отдает распоряжение президенту Коммерц-коллегии П. А. Соймонову «на границах и во всех портах империи Российской смотреть наи­
прилежнейшим образом, дабы не были впущены книги на российском языке
в Берлине печатаемые под названием „Les droits de l’homme“, „Catéchisme
révolutionnaire et jacobin“» (4 января 1799 г.). Боятся въезда в Россию
французских революционных эмиссаров, ищут на границе опасных книг
в платьях под подкладкой, в повозках под обивкой и т. д. А в 1800 г. был
совершенно запрещен ввоз всяких книг из-за границы, «равномерно и
музыки». 1
Если и не было никаких серьезных оснований бояться въезда в Рос­
сию революционных эмиссаров, если многие меры русских властей объ­
яснялись только тем, что у страха глаза велики, то все же идеи и чувства,
воодушевлявшие деятелей французской революции, не были совсем чужды
и многим русским людям. Ведь Радищев с его революционно-патетической
книгой жил, мыслил и чувствовал не на улицах безбожного Парижа, а
в крепостнической России.
Граф Сегюр так вспоминает о петербургских настроениях после полу­
чения известия о взятии Бастилии в Париже революционным народом:
«Новость быстро распространилась и была принята различно, смотря по
положению и настроению каждого. При дворе она вызвала сильное вол­
нение и общее неудовольствие. В городе было впечатление совершенно
обратное, и, хотя Бастилия не грозила никому из жителей Петербурга, я
не могу передать энтузиазма, вызванного среди негоциантов, купцов,
мещан и нескольких молодых людей из более высокого класса падением
этой государственной тюрьмы, этим первым триумфом бурной свободы.
Французы, русские, датчане, немцы, англичане, голландцы, все, посреди
улицы, поздравляли друг друга, обнимались, точно их избавили от тяжелой
цепи, сковывавшей их самих». Правда, он добавляет, что «это увлечение. • •
продолжалось очень недолго. Страх скоро погасил первую вспышку. Петер­
бург не был ареной, на которой можно было безопасно обнаруживать
подобные чувства». Пусть так. .. Но, не находя прямого и действенного
выражения в жизни, эти чувства радости, живого интереса к происходив­
шему на далеком Западе, раз пробудившиеся, уже не умирали. Создавались
у молодых людей такие настроения, вспоминая которые С. Н. Глинка
писал в своих «Записках»: «Все тогдашнее мое сокровище состояло
1 Запрещение ввоза музыкальных произведений буржуазными историками обычно
приводилось как «курьез», свидетельствовавший о «глупости» правительства Павла и
его запретительных мероприятий. Никогда не отмечалось, что запрещение имело в виду
музыкальные произведения эпохи революции, борьба с которыми, особенно с песнями,
для реакционного правительства Павла не лишена была смысла.

10

ВВЕДЕНИЕ

JB „Вадиме“ Княжнина, в „Путешествии из Петербурга в Москву“... и
„Чувствительном путешествии“ Стерна». Он же вспоминает о своих
школьных годах, что швейцарец Паш ему «передавал вести о француз­
ской революции». От него, говорит Глинка, «получил я Марсельезу, кото­
рую тогда перевел».
Очень ценно еще одно его показание. Он вспоминает: «Кружились
в голове моей и Рим, и Спарта, и Афины, где не знали передних». Оно
говорит нам, что и у русских молодых людей в новом отборе, с новым
знаком входят в сознание реминисценции классической древности. Этот
отбор тот же, что и в революционной Франции, он несет в себе те эле­
менты якобинского стиля, которые не были чужды даже Карамзину, кото­
рые великолепно чувствовали декабристы, которыми смело пользовался
Пушкин.
Молодые люди по-новому начинают читать Плутарха, иные выносить
из него уроки жизни, чем современники Татищева. И. Борн, ученик и
последователь Радищева, в «Оде Каллистрата» (1803), посвященной
Попугаеву, восхваляет «Гармодия и Аристогейтона».
Классические традиции оживают на новой психологической основе.
Для декабриста Якушкина любимые авторы — Плутарх, Тит Ливий,
Цицерон. Он превозносит мудрость Солона, готов, как и многие его това­
рищи, взять в руки «кинжал Брута», поразивший «тирана». На этой
новой психологической основе поднимается новая волна глубокого интереса
к античности, появляется большое количество переводов с греческого и
латинского. На этой же, надо полагать, новой психологической основе
вырастает и новый классицизм в литературе и других искусствах. Только
на этой основе мог вырасти и изумительный Петербург конца XVIII
и начала XIX в. с его прекрасными архитектурными памятниками, кото­
рые только по времени, а не по гармонии и художественной силе можно
связывать с «империей».

2
Основным противоречием русской действительности и для данной
эпохи был крестьянский вопрос, рабское положение крепостного крестьян­
ства в условиях феодальной эксплоатации и развивающегося капитализма.
В начале этого периода продолжается закрепощение крестьян за
помещиками. Екатерина II роз дала дворянам около 850 000 душ обоего
пола. Павел за свое короткое царствование закрепил за дворянами 600 000
душ обоего пола. Только при Александре I была прекращена раздача
помещикам населенных имений.
Если по первой ревизии (1723) крепостных крестьян в России было
4 миллиона, то к шестой ревизии (1812) число их возросло до 10.5 мил­
лиона мужского пола. На этом уровне оно, в общем, оставалось вплоть
до крестьянской реформы 1861 г. В процентном отношении ко всему
населению России крепостное население, вплоть до середины XIX в., дости­
гало едва не половины (45%).
Юридическое положение крестьян, при усиливающейся их эксплоа­
тации, не подверглось за этот период серьезным изменениям. Павел издал
5 апреля 1897 г. указ о запрещении крестьянской работы на помещика
в воскресные дни: 6 рабочих дней недели указ делил поровну между ра­
ботой на помещика и работой на себя. Но сформулировано было это деле­
ние настолько неясно, что указ о трехдневной барщине можно было понять
как совет помещику, а не как предписание, невыполнение которого кара­
лось по закону.

ПРЕДПОСЫЛКИ РАЗВИТИЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В К. XVIII И НАЧ. XIX В. 11

На первые годы царствования Павла падает так называемая вторая
Пугачевщина. В декабре 1796 г. и в январе 1797 г. крестьянские волнения,
для устранения которых приходилось нередко посылать войска, имели
место в 12 губерниях: Вологодской, Олонецкой, Новгородской, Псковской,
Костромской, Ярославской, Нижегородской, Московской, Калужской,
Орловской, Пензенской, Новгород-Северской.
Крестьяне не могли примириться с неволей. Еще Посошковым сфор­
мулированное положение — «крестьянам помещики не вековые владельцы»—
было несомненным выражением глубокого убеждения закрепощенных кре­
стьян.
Показательно, что это убеждение крестьян находило, хотя и слабое,
выражение и в печати. Так, В. Г. Анастасевич свой перевод книги В. С.
Стройновского «Об условиях помещиков с крестьянами» (Вильно, 1809)
снабдил предисловием от «переводившего», в котором писал: «Знающий...
отечественную историю припомнит, что желание свободы крестьянам в Рос­
сии, мимоходом здесь упомянутое, если бы когда-либо и вовсе исполнилось,
было бы только возвращением им того блага, коим они вообще наслажда­
лись не слишком в давние времена, то есть менее двухсот лет» ; в подтвер­
ждение своей справки он прилагает «добавление» из Новиковской Вивлиофики о прежнем вольном состоянии крестьян.
Мысль о необходимости крестьянского освобождения нашла свое
выражение и в изданиях учеников и последователей А. Н. Радищева,
членов Вольного общества любителей словесности, наук и художеств
(«Опыт о просвещении относительно к России» И. Пнина, 1804; «Негр»
В. Попугаева в «Периодическом издании Вольного общества», 1804; пере­
печатка в «Северном Вестнике» 1805 г. одной из наиболее ярких глав Ради­
щевского «Путешествия» и т. д.).
Правда, эти выражения были только слабым отзвуком пламенного
революционного пафоса А. Н. Радищева. Но до Пушкина, до декабристов,
они были наиболее прямыми отражениями в литературе крестьянских
настроений.
' Более широкое место и в печати и в правительственных кругах зани­
мала постановка вопроса об уничтожении или смягчении крепостного
права в плане признания выгодности или невыгодности труда крепостных
для «государства», для «промышленников» и помещиков.
Постановка крестьянского вопроса для господствующего дворянского
сословия и царского правительства была неизбежна в условиях разложе­
ния крепостного хозяйства и развития капитализма.
Отсюда — в среде признающих «невыгодность» труда крепостных —
необычайная популярность в начале прошлого века Адама Смита и его
книги.
Еще в XVIII в. профессор С. Десницкий, ученик Адама Смита,
был пропагандистом идей своего учителя в России. Трактат Адама Смита
«О богатстве народов» был впервые переведен на русский язык Н. Полит­
ковским по приказанию министра финансов гр. Васильева и издан
в 1802—1806 гг. в Петербурге. В «С.-Петербургском вестнике», органе
Министерства внутренних дел, А. Смит назывался «великим человеком»,
«постигнувшим великие истины». Для Мордвинова А. Смит — высший
авторитет.
Н. И. Тургенев, окончив в июне 1810 г. чтение книги Адама Смита,
пишет в особой тетради заметок: «С благоговением к бессмертному чело­
веку кончил я книгу, которой обязан чрезвычайно многим.. . Вряд ли
было, или будет время моей жизни, посвященное наукам, когда-либо лучше
употребленное».
’

12

ВВЕДЕНИЕ

Из ряда законодательных предположений по крестьянскому вопросу
начала прошлого века было осуществлено очень немногое. Законом 12 дека­
бря 1801 г. разрешено было «казенным поселянам» и «отпущенным на
волю от помещиков» приобретать покупкою земли.
В 1803 г. 20 февраля по предложению графа С. П. Румянцева было
законом утверждено «состояние вольных хлебопашцев», в которое могли
вступать выкупившиеся на волю с землей крестьянские общества. Закон не
нашел широкого применения, и к 1858 г. на основе его в сословие воль­
ных хлебопашцев перешло всего 107796 душ помещичьих крестьян.
Ряд проектов и предположений был совсем не реализован. Это отно­
сится к проекту Аракчеева 1818 г. о предоставлении помещикам права
продавать крестьян в казну с наделом в 2 десятины на душу. Киселев,
Канкрин, Н. Тургенев составили записки по вопросу освобождения
крестьян. В 1820 г. ряд лиц — гр. М. С. Воронцов, кн. А. С. Меншиков,
братья Тургеневы и др. — предполагали образовать общество с целью
освобождения крестьян. Но идея не встретила одобрения со стороны пра­
вительства.
В среде декабристов появился целый ряд проектов освобожде­
ния— с выкупом и без выкупа, на основе фактического крестьянского
землепользования, или с ограниченным наделом и т. д. Отсутствие после­
довательности и ясности в решении крестьянского вопроса было одним из
основных пунктов расхождения различных групп в среде декабристов;
оно же было и главной причиной поражения восстания.
В начале царствования Николая I имели место крестьянские волне­
ния в девяти губерниях. Правительство Николая I манифестом 12 мая 1826 г.
заявило, что «всякие толки о свободе казенных поселян от платежа
податей, а помещичьих крестьян и дворовых людей от повиновения их
господам суть слухи ложные, выдуманные и разглашаемые злонамерен­
ными людьми из одного корыстолюбия». Шесть месяцев по праздникам
этот манифест читался крестьянам в церквах.
В условиях разгрома восстания декабристов и жестокого подавления
разрозненных крестьянских волнений царское правительство могло гово­
рить таким языком с крепостными крестьянами. Но воспоминания о Пуга­
чевщине всегда были живы в дворянской среде.
Вот М. А. Дмитриев еще в 1858 г. (год издания его книги «Мелочи
из запаса моей памяти») вспоминает впечатления своего раннего детства,
слагавшиеся в атмосфере страха перед нападением «разбойников».
«Дед мой всегда был наготове: каждый год, с наступлением ве­
сны, в деревенском его доме, на стенах залы и передней, развешивались
ружья, сумы с зарядами, сабли и дротики с кольцами и на крепких бе­
чевках, а по обеим сторонам широкого переднего крыльца вколачивались
сошки с перекладинами и на них раскладывались копья и рогатины». И
еще: «Дед мой надел на себя кортик__ _ велел отворить ворота и ждал
разбойников... Между тем моя бабушка, мать и тетка переоделись в
платья дворовых женщин, чтобы не быть узнанными, и вместе с нами ма­
лолетними попрятались в садах и других местах».
Крестьянский вопрос вплоть до рефО|рмы 1861 г. является основным
решающим вопросом русской жизни. Крепостное право стояло преградой
на пути экономического, социально-политического и культурного развития
России.
Русский капитализм в конце XVIII в. и начале XIX в. развивается
в условиях разорения страны рядом непрерывных воин (с Францией, Шве­
цией, Турцией, на Кавказе), усиления государственной задолженности и

ПРЕДПОСЫЛКИ РАЗВИТИЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В К. XVIII И НАЧ. XIX В.

13

выпуска бумажных денежных знаков (ассигнаций), в условиях присоеди­
нения к наполеоновской континентальной системе (1807) и отказа от нее
накануне войны 1812 г.
В 1798 г. было разрешено как дворянам, так и купцам покупать к
фабрикам и заводам крестьян. Указом 9 июля 1802 г. это право было
ограничено условием, чтобы крестьяне не были переселяемы в другое место.
В 1816 г. покупка крестьян к фабрикам и заводам была окончательно за­
прещена. Увеличивается на фабриках и заводах число свободных рабочих.
В 1804 г. было в России 2429 промышленных предприятий, рабочих —
95202, из них вольнонаемных — 45625; в 1812 г. фабрик — 2322, рабо­
чих — 119093, из них вольнонаемных — 60641 ; в 1825 г. фабрик — 5261,
рабочих — 210568, из них вольнонаемных — 114515.
В начале века зародился ряд фирм будущих хозяев капиталистиче ­
ской России — Бурылиных, Гарелиных, Морозовых, Гучковых, Каретни­
ковых и др. Вошли в среду купцов и промышленников и крестьяне (вы­
купившиеся и невыкупившиеся из крепости). В среде промышленников в на­
чале XIX в. значительно представлены и дворяне. Так, в числе сукон­
ных фабрикантов мы встречаем фамилии князей Барятинского, Юсупова,
Шаховского, графа Разумовского, Безбородко и др.
К концу первой четверти XIX в. фабричный рабочий становится на­
столько заметным явлением в жизни крупнейших городов России, что его
«поведению» посвящаются даже специальные «заботливые» распоряжения
правительства. Так, 21 июля 1826 г. московский обер-полицеймейстер из­
дает такое распоряжение: «Объявляется через сие фабрикантам и завод­
чикам, а также всякого рода ремесленникам, в здешней столице житель­
ство имеющим, чтобы они имели бдительнейший надзор за рабочими
людьми, дабы сии последние отсюда не были выпускаемы со двора в не­
опрятной одежде, запретив им строго выходить за ворота и на улицу тол­
пою и в безобразном виде».
Уже начинаются стачки рабочих. Сочувствие строительных рабочих,
занятых на Сенатской площади постройкой Исаакиевского собора, 14 де­
кабря 1825 г. было явно на стороне восставших.
Борьба между буржуазией и дворянством по вопросу о направлении
тарифной политики раскалывала и само дворянство, поскольку и в его
среде очень сильная группа была заинтересована в покровительстве оте­
чественной промышленности.
В «отчете» министра внутренних дел Кочубея за 1803 г. задачи пра­
вительства в области промышленной политики формулировались следую­
щим образом:
«Оставлять в свободе частную промышленность; иметь, сколь можно,
достоверные об успехах ее сведения; доставлять ей в случаях необходимых
нужные пособия; особливо удалять от нее всякое стеснение: в сем состоят
общие правила управления сей частью... Россию природа и все обстоя­
тельства призывают предпочтительно к земледелию.. .»
Вскоре по вступлении на престол фритредерски настроенного
Александра I были отменены запретительные нормы «Общего тарифа»,
изданного Павлом по указу от 12 октября 1797 г.
После заключения Тильзитского мира Россия должна была при­
мкнуть к наполеоновской континентальной системе. Но континентальная
система в России не применялась последовательно, что и служило причи­
ной постоянного раздражения Наполеона.
Только в 1811 г. в России был издан запретительный тариф, встре­
ченный весьма сочувственно русскими фабрикантами. Тариф 1811 г.

14

ВВЕДЕНИЕ

возобновлялся из года в год. Вплоть до 1816 г. фабриканты настаивали
на сохранении тарифа 1811 г.
В записке, поданной Александру I через государственного канцлера
графа Румянцева, фабриканты плакались: «Буде справедливо, что... за­
прещенные товары к привозу позволятся, то в нынешнее несчастливое вре­
мя разорения от неприятеля грабежом и огнем [в 1812 г.], от разруше­
ния товаров последует заводчикам вторительное разорение».
Борьба внутри дворянства по вопросу об отношении к промышлен­
ности находила своих представителей и в правительственных кругах. Канц­
лер Румянцев и министр внутренних дел Козодавлев были ярыми защит­
никами тарифа 1811 г., министр финансов Гурьев — его противником.
Тариф 1816 г. в основном был запретительным, но по ряду това­
ров, важных для русских фабрикантов (бумажные, шерстяные ткани сред­
ней доброты, сукна, большая часть шелковых тканей и пр.), были назна­
чены сравнительно умеренные пошлины (от 15 до 35% ценности товара).
Либеральный, умеренно-фритредерский тариф 1819 г. в 1822 г. был
снова заменен запретительным тарифом гр. Канкрина.
Борьба по вопросу о государственной политике в области промы­
шленности и торговли находила выражение и в печати. Так, Василевский
напечатал брошюру «Краткое рассуждение о торговле» (СПб., 1808).
Требуя в ней от правительства покровительства отечественной промы­
шленности, призывая к «возведению» торговли «на высочайший степень»,
он так обобщал свои пожелания: «Надо дать иную привычку нации: на­
добно поворотить склонность ее в пользу собственных изделий, а для сего
надобно умерить привоз и сим способом дать средство, чтобы российские
изделия, кои будут вышней степени, могли удобно расходиться».
Поэт фабричности, будущий кандидат декабристов в члены времен­
ного правительства (вместе с Ермоловым и Сперанским), Н. А. Мордви­
нов был наиболее ярким представителем протекционизма. В 1815 г. он
издал книгу, которая потом дважды переиздавалась, под заглавием: «Не­
которые соображения по предмету мануфактур в России». Его пожела­
ния к типу хозяйственного развития России сводятся к следующим поло­
жениям: «Земледелие должно доводимо быть до высшей степени совер­
шенства; ремесла и промыслы удостоиваемы покровительства; мануфакту­
ры же всемерно размножены и подкрепляемы». Либерал английского типа,
Н. Мордвинов в то же время был упорным крепостником, согласным на
выкуп только личной свободы крестьянина по высокой оценке.
Следует отметить, что пропаганда «фабричности» велась и путем
сообщения сведений о характере и состоянии промышленности в Англии,
передовой капиталистической стране. Так, министром внутренних дел
Козодавлевым был в 1814 г. командирован в Англию И. X. Гамель
(1788—1861). По распоряжению Александра I, сделанному 24 ноября
1814 г. в Вене, командировка Гамеля была продлена на три года. Обшир­
ное извлечение из его отчета Козодавлеву напечатано было в петербург­
ской газете «Le conservateur impartial» в № 82 за 1814 г. (25 октября но­
вого стиля).
Гамель в восторге от своего путешествия: «Какая изумительная стра­
на! .. Во всей своей жизни, — пишет он, — я не видал за такое корот­
кое время столько замечательного и интересного, как за эти два послед­
ние месяца». Гамель расхваливает пути сообщения Англии, технический
прогресс в промышленности, рассказывает о паровой машине, о прядиль­
ном станке Аркрайта и т. п. Он превозносит свободу частной инициативы.
«В Англии, — пишет он, — карьера открыта всякому: никто не
может помешать тому, кто действует согласно законам».

ПРЕДПОСЫЛКИ РАЗВИТИЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В К. XVIII И НАЧ. XIX В.

15

Он рисует идиллическую картину согласованности проявлений «сво­
бодной»^ инициативы личности при капитализме: «Один приходит на по­
мощь другому, и от объединенных усилий получаются великие результаты.
Один содействует [развитию предприятия] своими изобретениями, дру­
гой— своим капиталом; этот управляет фабрикой, тот регулирует рас­
ходы» и т. д. Ученый корреспондент министра внутренних дел нисколько
не огорчен тем, что в Англии «не спрашивают о человеке: Кто он? Какого
он ранга? А спрашивают: Что у него есть? И горе тому, о ком скажут:
У него нет ничего» («on ne demande pas d’un homme: Qu’est il? De quel
rang?—Mais: Qu’a-t-il? Et malheur à celui de qui l’on dit: il n’a rien»).
Наиболее ярким выразителем в печати фритредерских идей был
Г. Шторх, экономист, преподававший политическую экономию Николаю I
и его младшему брату. В своем курсе политической экономии (Cours d’éco­
nomie politique. Paris, 1823) он доказывал преимущества земледелия перед
промышленностью. Русские фритредеры имели и свой собственный печат­
ный орган, еженедельный журнал «Дух журналов» (1815—1820).
В проповеди «свободы торговли» и преимуществ сельского хозяй­
ства «Дух журналов» нередко поднимался на «моральную высоту» борьбы
против капиталистического развития. Так, в статье «О мануфактурах в
России» мы читаем: «Зайди в избу мужика: тепло, обуты, одеты, хотя и
в лаптях. Посмотрите же на фабричного: бледно, бедно, босо, наго, холод­
но и голодно... Может ли такой человек быть счастлив и сохранит ли
нравственность? И поневоле предается разврату и злодеянию». — «Не за­
ведения фабричных громад в России желать должно, — говорится в дру­
гой статье (1816 г.), — а стараться, сколько возможно, самих земледельцев
в свободное время упражнять полезными рукоделиями». Таким образом
русские фритредеры мечтали о развитии кустарной промышленности. Ку­
старями должны были быть крепостные крестьяне, ибо по крестьянскому
вопросу фритредеры были такими же крепостниками, как и многие про­
текционисты.
Ни о какой серьезной политической борьбе русской промышленной и
торговой буржуазии с дворянством говорить не приходится. Единствен­
ным враждебным дворянству классом было крепостное крестьянство, и от
меры его возмущения, от готовности выражать его социальные устремле­
ния зависел успех освободительного движения, вплоть до появления в
России рабочего класса, как решающего фактора исторического процесса.

3
Вступление на престол в 1801 г. Александра I в дворянских кругах
и за пределами их было принято как наступление нового либерального
режима.
Реакционный характер правления Павла с ярко выраженными чер­
тами личного произвола самодержца, слухи о либеральной настроенности
молодого императора, принявшего молчаливое участие в заговоре против
своего отца, сложность и запутанность международных и внутренних от­
ношений — все это заставляло дворянское общество говорить и думать о
реформах вплоть до изменения основных положений государственного
строя России. «Прожектерством» были захвачены широкие слои русского
общества. В этих проектах, подававшихся на имя царя, находили выра­
жение идеи и настроения, внесенные в русскую жизнь эпохой Просвеще­
ния и революции. Даже крестьяне участвовали в этом движении. Так,
например, подгородний нижегородский крестьянин Попов подает на имя

16

ВВЕДЕНИЕ

Александра I проект «об уничтожении делания фальшивых ассигнаций».
Под этим малообещающим названием проекта скрыты предложения о вве­
дении всеобщего обучения в России, об установлении равенства всех гра­
ждан перед законом и т. д. Содержание и характер изложения документа
убедительно говорят, что автор проекта был достаточно осведомлен в пе­
редовой, преимущественно переводной литературе своего времени, что идеи
просвещения и революции у нас находили более широкое распространение,
чем это принято думать.
Но, разумеется, духом государственного строительства наиболее за­
хвачены были разные группы господствующего дворянского сословия.
Уже через десять дней по вступлении на престол Александра I во
дворце было найдено анонимное послание царю, написанное В. Н. Кара­
зиным. В послании выражена надежда, что Александр I даст стране
твердые законы, ограничит самодержавие и т. д. Целый ряд проектов из­
менения государственного строя России составляется в первые годы цар­
ствования Александра I. К составлению их приглашал и сам Александр I.
Так, уже 23 апреля 1801 г. царь сказал в беседе с гр. Строгановым, что
необходимо «определение столь знаменитых прав человека», высказал по­
желание, чтобы были изучены «все конституции».
Трощинским, при участии А. А. Воронцова, был составлен проект
«всемилостивейшей грамоты российскому народу». Был подан царю проект
конституции Магницкого (1804), сохранился набросок Мордвинова с
проектом учреждения двух законодательных палат и т. д. Наиболее ради­
кален и демократически последователен был в своих законодательных пред­
положениях А. Н. Радищев, служивший в комиссии составления законов.
В его предположения законодательных изменений внесено было и осво­
бождение крепостных крестьян.
Насколько тесно связаны с дворянскими интересами были все, кроме
Радищевского, проекты конституционных изменений, мы можем видеть из
того, что все они включали в себя высокие цензовые ограничения избира­
тельных прав. Так, например, по проекту Мордвинова избирателями
в нижнюю палату могут быть только те дворяне, купцы, фабриканты и
заводчики, которые получают ежегодно чистого дохода более 10 000 рублей
или имеют не менее 1000 десятин земли.
Наиболее разработанным проектом реформы политического строя
России явилось «Введение к уложению государственных законов» М. Спе­
ранского, составленное им в 1809 г., главным образом на основе! изучения
французских наполеоновских конституционных актов. По проекту Сперан­
ского 1809 г. (им была составлена ранее, еще в 1802 г., менее выработан­
ная и менее радикальная записка об изменении государственного устрой­
ства), нужно «правление, доселе самодержавное, постановить и учредить
на непременном законе». Сохраняя самодержавие, Сперанский намечает че­
тыре этажа законодательных, судебных и исполнительных выборных
учреждений: волостную думу, окружную, губернскую и стоящую над всеми
ними Государственную Думу, как особое «законодательное сословие», кото­
рое составляется из депутатов, представленных от губернских дум. По
проекту Сперанского ни один закон не может иметь силы, если «не будет
составлен в законодательном сословии» (в Государственной Думе). В си­
стему государственных учреждений Сперанским включались Государствен­
ный Совет и реформированный Сенат.
Избирательные права, по проекту Сперанского, были обусловлены
владением собственностью — недвижимою или «капиталами промышлен­
ности в известном количестве». «Рабочий народ» — помещичьи крестьяне,
мастеровые, рабочие, дворовые — прав политических не имеет.

ПРЕДПОСЫЛКИ РАЗВИТИЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В К. XVIII И НАЧ. XIX В.

17

Проект Сперанского не был осуществлен, и сам Сперанский в 1812 г.,
накануне войны с Наполеоном, лишился благоволения Александра I и был
сослан. Из всех замыслов Сперанского по его проекту был учрежден толь­
ко Государственный Совет манифестом 1 января 1810 г. Но Государствен­
ный Совет, в сущности, не внес ничего нового в систему законодательства
и государственного управления. Являясь одним из звеньев бюрократиче­
ского аппарата самодержавия царской России, он не вызвал критики даже
со стороны H. М. Карамзина, ярого противника всех начинаний Сперан­
ского.
27 ноября (по новому стилю) 1815 г. в Варшаве подписана Але­
ксандром I и там же в 1816 г. издана «Charte constitutionnelle de Royaume
de Pologne» с параллельным польским текстом («Ustawa Konstytucyjna
Krôlestwa Polskiego»). Введение конституции в Польше объясняется не
столько, разумеется, «республиканской» настроенностью Александра I,
после Венского конгресса ставшего главою реакционного Священного со­
юза, сколько потребностями международной политики императора, забрав­
шего в свои руки Польшу
Конституцией вводилась двухпалатная система, гарантировались, с
ограничениями, «права человека и гражданина» (неприкосновенность лич­
ности, свобода печати и т. д.). Так как лицам, занимающимся сельским
хозяйством, избирательные права предоставлены были только на основе
владения земельной собственностью, то почти все крестьяне, освобожден­
ные в Польше без земли, были лишены избирательных прав.
В русском обществе были распространены ожидания, что вслед за
дарованием конституции Польше будет объявлена конституция в России.
Как бы в исполнение этих ожиданий Александр I поручил в 1818 г. Ново­
сильцеву составить «Уставную грамоту» для России, которая и была при­
готовлена к 1820 г. «Уставная грамота» представляла ухудшенную копию
польской конституции; в ней, вместо одностепенных, вводились двухстепен­
ные выборы, резко подчеркнуто лишение евреев избирательных прав и т. д.
Она еще в меньшей степени, чем польская конституция, гарантировала
страну от произвола самодержца. Не сделано было никаких попыток не
только ее осуществления, но даже доведения ее в той или иной форме до
сведения населения страны. Опубликована она была только в 1831 г., во
время польского восстания в Варшаве, на русском и французском языках.
В сущности, все предположения и проекты изменения государствен­
ного строя России, возникшие в первую половину царствования Алексан­
дра I, не исключая и проекта Сперанского, не доходили до сведения ши­
рокой общественности. Возникая и обращаясь исключительно в кругу чле­
нов правительства и узкой верхушечной дворянской прослойки, они не
могли оказать и широкого воздействия на развитие общественных идей;
достоянием более обширного круга лиц они сделались гораздо позднее»
через многие десятки лет, в результате архивных изысканий.
Иную живую и действенную традицию создало общественное движе­
ние, имевшее своим результатом заговор и восстание декабристов, движе­
ние, охватившее широкие круги передового дворянства и положившее на­
чало «дворянскому периоду» освободительного движения в России. «Са­
мыми выдающимися деятелями дворянского периода, — писал В. И. Ленин
в 1914 г., — были декабристы и Герцен... Декабристы разбудили Гер­
цена». И далее Ленин через «разночинский или буржуазно-демократический»
период устанавливает революционную преемственность к периоду «проле­
тарскому». 1
1 Ленин. Сочинения, т. XVII, стр. 341 и сл.
2

Ист. русск. лит., V

18

ВВЕДЕНИЕ

Судьба движения декабристов решалась на Сенатской площади, в
сражении восставших с правительственными войсками под Белой Цер­
ковью. Пусть восставшие вышли на улицу без развернутой программы,
пусть они не решались призвать под свои знамена крепостное крестьян­
ство. В этом повинна ограниченная классовая природа русских дворянских
революционеров. Но движение декабристов самой своей публичностью не
могло остаться без воздействия на развитие русского общества. Само пра­
вительство Николая I, напуганное восстанием, сочло необходимым разде­
лить «радость победы» со всей страной, пожелало опереться на сочувствие
той многомиллионной крестьянской массы, участие представителей кото­
рой в восстании (сотни и тысячи убитых солдат) оно старательно замал­
чивало. В 1826 г. в Московской синодальной типографии массовым тира­
жом было отпечатано «Последование благодарственного и молебного пе­
ния ко господу богу, даровавшему помощь благочестивейшему государю
нашему императору Николаю Павловичу, на испровержение крамолы,
угрожавшей междоусобием и бедствиями государству Всероссийскому».
Этот чин специального молебствия был разослан по всем приходским и
монастырским церквам России. Во всех, самых глухих деревенских захо­
лустьях страны крепостные крестьяне должны были благодарить бога,
«яко от неистовствующий крамолы, злоумышлявший на испровержение
веры православный и престола, и раззорение всего царства Российского,
явил есть нам заступление и спасение свое».
Громогласно провозглашали дьяконы с церковных амвонов «вечную
память» и «вечный покой» «графу Михаилу» (застреленному на Сенат­
ской площади гр. Милорадовичу). Мы не знаем, Николай I не догадался
или князья церкви отсоветовали предать анафеме пятерых повешенных
декабристов, как это было сделано с Разиным и Пугачевым, но, как ви­
дим, церковь была широко использована для борьбы с «крамолой».
Широко вошло движение декабристов с его идейным содержанием
в сознание передовой дворянской интеллигенции. И это вполне естествен­
но, так как участники движения многими крепкими нитями — родства,
культуры, единства социально-политических настроений и интересов — бы­
ли связаны с широкими слоями дворянского общества. Громадное влия­
ние движения декабристов на русскую культуру, на развитие литературы
заставило многих исследователей — и даже в наши дни — все ценное и
положигельное в русской и национальной литературе кануна 14 декабря
1825 г. ставить в исключительную зависимость от степени непосредствен­
ной связи авторов литературных произведений с декабристами; исследо­
ватели готовы были все положительное содержание литературы эпохи
считать исключительным выражением идей декабристов. Бесспорно, связи
движения декабристов с литературой эпохи многообразны и действенны,
среди декабристов мы видим ряд талантливых писателей; многие писатели,
не входившие в декабристские организации, в том числе Пушкин и Гри­
боедов, были крепко связаны узами дружбы и близости настроений с
активными участниками заговора. Но все же не должно все положитель­
ное в великом наследии Пушкина, Грибоедова, Крылова и других зано­
сить исключительно на счет соответствия и близости идейному содержанию
декабристского движения. Развитие национальной литературы шло на бо­
лее широкой и крепкой базе роста национального сознания, на основе
более непосредственного приобщения художников слова к истокам мощи
и красоты произведений искусства, к народным мыслям и чувствам, к
прекрасному словесному народному творчеству. Отсюда, от народа шли
главные импульсы к расцвету русской литературы в направлении к реа­
лизму и народности искусства.

ПРЕДПОСЫЛКИ РАЗВИТИЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В К. XVIII И НАЧ. XIX В.

19'

Зарождение декабристского движения в его идейном содержании
нет возможности определить, какой-либо точной хронологической датой. ’
Элементы осознанного критического и даже отрицательного отношения
к политическому строю Российской империи и к рабскому состоянию мно­
гомиллионной массы крепостного крестьянства перешли к декабристам
еще от XVIII в. Если далеко не все декабристы знали Радищева и его
книгу,, то почти все они были воспитаны на идеях французской просвети­
тельной философии, на воспоминаниях и событиях французской буржуаз­
ной революции. Многие из декабристов задумывались над историческим
прошлым России, внимательно останавливались на широких движениях на-t
родных масс, в поэтических грезах через века прислушивались к звону
вечевого новгородского колокола, рисовали себе туманные картины дале­
кой народной вольности. Недаром декабристы подсказывали Пушкину
соответственные исторические темы. Так, Рылеев писал ему в Михай­
ловское: «Ты около Пскова: там задушены последние вспышки русской
свободы — настоящий край вдохновенья — и неужели Пушкин оставит эту
землю без поэмы?» И кн. Волконский: «Соседство и воспоминания о ве­
ликом Новгороде, о вечевом колоколе и об осаде Пскова' будут для вас
предметом пиитических занятий, а соотечественникам вашим труд ваш —
памятником славы предков и современника».
В строительстве и нормах организации внутренней жизни тайньщ
обществ декабристы отправлялись от практики масонских лож, членами
которых многие из них оставались и по вступлении в тайное общество*.
Использовано было ими и знакомство со статутами и практикой загранич­
ных полулегальных и нелегальных политических организаций (немецких,,
французских, итальянских).
Начальной датой возникновения тайных декабристских обществ
можно считать 1816 год, год образования Союза Спасения; в 1818 г. со­
здается Союз Благоденствия, одной из примыкающих к нему вспомога­
тельных организаций явилось общество «Зеленая лампа», членом которого
был Пушкин. После официального закрытия Союза Благоденствия в 1821 г.
на съезде в Москве возникают Северное и Южное тайные общества; на
юге как отдельное объединение образуется и действует Общество соеди­
ненных славян, наиболее демократическая из всех декабристских организа^
ций. Но организованное декабристское движение, в конечном счете постаг
вившее своей целью организацию вооруженного восстания
для ниспровержения самодержавия и захвата власти, нельзя понять вне
сложной исторической обстановки, создавшейся в эпоху реставрации после
окончательного изгнания Наполеона из Франции, после Венского конгрес­
са, в атмосфере разочарования народных масс Западной Европы и России,
обманутых своими правителями в условиях начавшейся общеевропейской
реакции, руководимой деятелями Священного союза, опиравшейся на госу­
дарственную мощь феодальной России.
Общеевропейская реакция, последовавшая за окончательным изгна­
нием Наполеона и реставрацией Бурбонов, нашла широкое выражение и
в России. Александр I, глава Священного союза, созданного для борьбы
с революцией и революционными идеями, был признанным охранителем
старого порядка и в Европе и в России. Еще накануне войны 1812 г,,
был сослан Сперанский. Место сотрудников и «друзей» Александра I пер­
вых лет его царствования — Н. Новосильцева, гр. П. Строганова, гр. Ко­
чубея, кн. А. Чарторыйского, бывших в той или иной мере сторонниками
либерального реформаторства — постепенно заняли другие лица, после­
довательные реакционеры, защитники самодержавия и крепостного права.
В области международной политики Александр I после Венскогоо*

20

ВВЕДЕНИЕ

конгресса подчиняется внушениям Меттерниха, вдохновителя и мастера
европейской реакции, сохранявшего свое руководящее положение в Ав­
стро-Венгрии и других германских государствах вплоть до революции
1848 г. Внутренней политике дают определяющее направление такие дея­
тели, как А. С. Шишков, статс-секретарь в 1812 г., министр народного
просвещения в 1824 г., как кн. А. Н. Голицын, обер-прокурор Синода с
1805 г., министр народного просвещения в 1816 г., министр духовных дел
и народного просвещения с 1817 г., как гр. А. А. Аракчеев, с 1808 г.—
военный министр, с усилением реакции получивший громадное влияние на
направление всех дел в государстве, всесильный временщик, «без лести
преданный» царю, идеолог и организатор военных поселений.
В связи с усилением религиозно-мистических настроений Алексан­
дра I, считавшего себя спасителем старого порядка в Европе, на него
приобретают влияние иноземные и российские мистики и изуверы. В жизни
страны получают поэтому значение такие мракобесы, как Магницкий, Рунич,
архим. Фотий и др. В широких размерах печатается мистическая литера­
тура— произведения Эккартсгаузена, Юнга Штиллинга, г-жи Гюйон и
др., возобновляется масонская журналистика («Сионский вестник»
А. Лабзина —1806 и 1817—1818 гг.)* Непомерное значение в обще­
ственной жизни придается деятельности Библейского общества (основан­
ного в 1813 г.); в состав его отделений вовлекается вся провинциальная
духовная и светская бюрократия, заседаниям его придается значение об­
щественных событий государственной значимости.
Религиозно-мистические увлечения как самого Александра I, так
и некоторых представителей высшего дворянства были, с точки зрения
государственной, беспринципны: от сентиментально-филантропического
пиэтизма баронессы Крюднер до преклонения перед иезуитскими
«Exercitia spiritualia» Игнатия Лойолы, от изуверского обрядоверного
мракобесия архим. Фотия — и до приятия голубиной мудрости
Кондратия Селиванова и потных скопческо-хлыстовских радений у Е. Та­
тариновой в Михайловском дворце. Эта пестрота и беспринципность
религиозно-мистических увлечений Александра I и его окружения при­
крывали туманной фразеологией реакционность его внутренней и внешней
политики. Любопытно, что многие лица тех кругов общества, которые
принимали общее реакционное направление политики Александра I, не
разбирались до конца в его мотивах и симпатиях. Мы знаем, что многие
декабристы старшего поколения едва ли не до самого восстания думали
о совместной с царем реформаторской деятельности. В то же время и
религиозно-мистически настроенные люди не всегда разбирались до конца
в существе религиозной политики правительства.
Для характеристики путаницы представлений о том, что приемлемо
для Александра I и его приближенных в области религиозной мысли и
общественности, процитируем документ, относящийся к 1816 г. Это обра­
щение на имя царя некоего «Императорской Московской медико-хирурги­
ческой академии переводчика губернского секретаря Степана Смирнова».
С. Смирнов доносит царю, что в 1815 и 1816 гг. на русском языке вы­
шел ряд «богоотступных и возмутительных книг», появление которых в
печати «пронзает горестью сердца благомыслящих... подданных». И он
называет следующие книги: «Победная повесть» Юнга Штиллинга,
«Агафоклес или письма из Рима и Греции» г-жи Пихлер, «Наука числ»
Эккартсгаузена, «Приключения по смерти» Юнга Штиллинга, «Угроз
Световостоков» Юнга Штиллинга, «О истлении и сожжении всех вещей»,
сочинение «без имени» и «Мученики» Шатобриана. Со ссылками на стра­
ницы он указывает несоответствие данных книг учению православной

ПРЕДПОСЫЛКИ РАЗВИТИЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В К. XVIII И НАЧ. XIX В.

21

церкви; в то же время и сам Смирнов сочинил книгу, в которой не
только опровергает «все сии хуления», но и делает «некоторые пророче­
ства», которые «быв соображены и пояснены на основании священного
писания» (Апокалипсиса), «очевидно указывают сами собою на события
времен наших, а по точному смыслу проявляют знамение близкой кон­
чины века». Автор пророческой книги предупреждает царя, что «ясное
шатание нелепых внушений не к иному чему служит как к потрясению
христианства, а потому и престолов», — что и у нас «предвозвещаются
революции», что «людская гордость породила тайные общества,
кои под видом братолюбия и самоотвержения стремятся над всем влады­
чествовать тайным образом». И в заключении своего послания академи­
ческий переводчик умоляет царя: «Не попусти в богоспасаемой России
владычествовать завету беззаконников. С верою к богу изчезнет верность
и к гражданским уставам. Хаос смятений и расстройство поглотит тогда
народное благо». Любопытно, что доношение Смирнова о существовании
тайных обществ совпадает по времени с возникновением их в действи­
тельности. Это говорит о степени их «тайности», но в то же время и о
значительной широте их распространенности.1
Декабристы объединили в своих организациях и через членов их
подчинили своему влиянию все передовые элементы дворянства.
Идейное содержание декабристского движения слагалось под много­
образными жизненными и книжными влияниями. Офицеры русских ар­
мий, побывавшие за границей, принесли оттуда знакомство с иными,
более свободными нормами социальных и политических отношений, они
видели более культурные, чем в России, формы общественной жизни.
Вернувшись на родину, они острее ощущали всю отсталость государствен­
но-правовых отношений феодальной империи, болезненно воспринимали
произвол по отношению к личности: произвол царя и правящей клики —
по отношению к себе, произвол помещиков — по отношению к бесправным
крепостным крестьянам.
Будущие декабристы с напряженным вниманием прислушивались
к вестям, шедшим из Испании, Неаполя, Пьемонта, Греции, где велась
революционная борьба за национальное освобождение. Их глубоко возму­
щала жандармская разъездная деятельность Александра I, который на всех
конгрессах европейских королей и князей (в Аахене—1818 г., Троппау —
1820 г., Лайбахе—1821 г., Вероне — 1822 г.) выступал гасителем всех
свободолюбивых движений народов Европы. В самой России их раздра­
жало мракобесие Магницких, Руничей, Фотия, самого царя, подпавшего
под влияние мистиков и изуверов. Они видели, что государством правят
представители оголтелой реакции во главе с Аракчеевым, организатором
каторжных военных поселений.
Вся современная политическая литература Западной Европы широко
была распространена в среде декабристов. Социально-политические воз­
зрения декабристов складывались под влиянием чтения книг Бенжамена
Констана, г-жи Сталь, Детю де Траси, Адама Смита, Бентама и других,
под влиянием политической поэзии Западной Европы и России (стихов
1 Неизвестно, была ли представлена Александру I «пророческая» книга G Смир­
нова; в нашем распоряжении имеется только его доносительное послание дарю. Об
С. Смирнове мы знаем, что до 1816 г. он издал в Москве ряд переводов с француз­
ского языка, в том числе «Письма иудейские к Вольтеру» аббата Гене, с прибавлением
сокращенного комментария (1810), роман г-жи Жанлис «Элмира и Волпис, или возвра­
щение во Францию одной знатной фамилии, во время революции» (1810) и др.; ему
принадлежат и оригинальные произведения: «Песнь герою» (ген. С М. Каменскому)
(1811) и «Жертва благоговения» (1812).

22

ВВЕДЕНИЕ

Пушкина прежде всего). Некоторые декабристы были знакомы с со­
чинениями утопических социалистов. Так, кн. Шаховской берег с собой
в тюрьму книгу Р. Оуэна; Лунин лично был знаком с Сен-Симоном.
Декабристы тщательно изучали западноевропейские и североамериканскую
буржуазные конституции.
Единой политической платформы у декабристов не было. В их среде
можно было встретить поклонников различных политических систем, на­
чиная с ограниченной — по английскому, испанскому или французскому
образцу — монархии и кончая различными вариантами республиканского
государственного устройства. Всех их объединяла ненависть к «тирании»,
отрицательное отношение к режиму абсолютной монархии.
В среде членов Северного общества наиболее были распространены
предрасположения к монархическому представительному правлению. По про­
екту конституции «правителя» Северного общества Никиты Муравьева
(в двух редакциях), будущая Россия мыслилась как ограниченная федератив­
ная монархия (союз 13 или 14 держав и 2 областей). Император, по
конституции Н. Муравьева, — «верховный» чиновник российского прави­
тельства: власть его наследственна по прямой линии; «женщины не на­
следуют императорской власти». Проектом устанавливаются права чело­
века и гражданина. Законодательною властью является «Народное Вече,
состоящее из Верховной Думы и Палаты народных представителей». С раз­
личными колебаниями и частными отступлениями в деталях осуще­
ствление активного и пассивного избирательного права обусловливалось
наличием у гражданина имущественного ценза, притом очень высокого для
члена Верховной Думы. Не входя в подробности, достаточно сказать, что,
по крайней мере, половина крестьян и большинство городского населения
по конституции Н. Муравьева лишались избирательных прав. Проект
Н. Муравьева, циркулировавший среди членов Северного общества,
встретил критику справа и слева. В одном из своих показаний Н. Му­
равьев говорит: «Конституцию мою я читал только старейшим членам
Северного общества, и мне казалось, что она была согласна с их образом
мыслей. Ее отвергало Южное общество и Пестель, находя, что она
узаконила аристократию» (т. е. аристократию богатства). Пестель возра­
жал также и против предполагаемого «федеративного образа правления,
как в соединенных областях Америки» ; «это, — говорил он, — походило
на древнюю удельную систему и потому пагубным казалось».
Политические идеи и законодательные предположения, наиболее рас­
пространенные среди членов Южного общества, нашли свое выражение
в «Русской Правде» и «Государственном Завете» Пестеля. «Южное об­
щество, — говорил Пестель, — держалось всегда республиканской цели».
По «Государственному Завету», продиктованному Пестелем БестужевуРюмину для сообщения Обществу соединенных славян, будущая Россия
мыслится как единая неделимая республика, без президента. «Верховная
власть разделяется на законодательную и верховно-исполнительную. Пер­
вая поручается Народному Вечу, вторая — Державной Думе.
Сверх того нужна еще власть блюстительная, дабы те не выхо­
дили из своих пределов. Власть блюстительная поручается Верховному
Собору». Избирательные права, по проектам Пестеля, не ограничены ни­
какими требованиями имущественного ценза. Наибольшие возражения
среди членов Южного общества встречала организация, по Пестелю, ис­
полнительной власти в будущей республике. Так, Бестужев-Рюмин в
своих показаниях пятичленную Державную Думу Пестеля называет «ди­
ректорией» и утверждает: «На сие общество не соглашалось».

ПРЕДПОСЫЛКИ РАЗВИТИЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В К. XVIII И НАЧ. XIX В. 23

Не было в среде декабристов единства и по основному вопросу рус­
ской действительности дореформенной эпохи — по крестьянскому вопросу.
Если можно решительно утверждать, что все декабристы разделяли мысль
о необходимости освобождения крестьян, что все они ненавидели «раб­
ство», то вслед за этими общими мыслями и чувствами начинались рас­
хождения. Не имея возможности входить в детали, мы отмечаем, что
даже самый радикальный вариант конституции Н. Трубецкого по этому
вопросу (устный пересказ конституции Н. Муравьева на следствии)
ограничивается следующими предположениями: «Крепостное состояние от­
меняется. Помещичьи крестьяне получают в свою собственность дворы,
в которых они живут, скот и земледельческие орудия, в оных находя­
щиеся, и по две десятины земли на каждый двор для оседлости их.
Земли же они обрабатывают по договорам обоюдным, которые они за­
ключают с владельцами оных. Они получают право приобретать землю
в потомственное владение». Для весьма многих членов Северного обще­
ства наделение крестьян землей мыслилось только на условиях выкупа
крепостных крестьян правительством. Так, Завалишин сообщает, что
в совещаниях членов Северного общества «большинство мнений склоня­
лось к выкупу государством, что облегчалось тем, что большинство име­
ний было заложено».
Высказывания Пестеля по вопросу освобождения крепостных крестьян
исходят из положения, сформулированного в «Русской Правде», что
крестьянам нужно создать «лучшее положение противу прежнего, а не
мнимую свободу». Но, с другой стороны, высказывается и такая мысль,
что при освобождении крестьян дворяне не должны лишиться доходов,
получаемых ими с поместий.
В «Государственном Завете» мы читаем: «У нынешних помещиков
земля откупается оброком или работою летнею». В других случаях (в но­
вой незаконченной обработке «Русской Правды») Пестель говорит о без­
возмездном принудительном отчуждении половины помещичьих земель
или отчуждении за вознаграждение со стороны государства (денежное
или казенною землею). Не подлежит сомнению, что Пестель мыслит обя­
зательное снабжение крестьян значительным земельным наделом с сохра­
нением общинного землевладения. Но полной ясности в путях и сред­
ствах освобождения, четкости формулировок нет и у Пестеля.
Восстание декабристов было подавлено. Из общественной жизни
страны были вычеркнуты сотни лучших людей. Одни — повешены, убиты
на Сенатской площади и под Белой Церковью, другие — пошли на каторгу,
в ссылку, в тюрьмы, многие, разжалованные в рядовые, — под пули гор­
цев на Кавказ. Но идеи декабристов не умерли, они — торными путями
и, прежде всего, через литературу — входили в широкое сознание. В де­
кабристских проектах конституции, в различных записках, в речах на
собраниях перед восстанием, в показаниях на следствии были подвергнуты
резкой критике все темные явления русской жизни: крестьянское рабство,
неравенство сословий, чуждая народу внешняя и внутренняя политика
царской России, финансовое хозяйство, судебная неправда, подцензурное,
нетерпимое положение печати, политика правительства в области про­
свещения. Декабристами резко осуждена жандармская, деятельность Алек­
сандра I как деятеля Священного союза, осуждена аракчеевщина с ка­
торжными военными поселениями, подвергнуто осмеянию религиозно­
мистическое мракобесие Александра I и его окружения. Выход декабристов
на улицу, их попытка вооруженного восстания вошли в историю освободи­
тельного движения как яркий выразительный пример героизма, как
показатель метода борьбы за реальную победу.

24

ВВЕДЕНИЕ

Декабристы, не решившиеся опереться на массы крепостного кресть­
янства, были разбиты. Но «декабристы разбудили Герцена», а «Герцен
и его „Колокол“ помогли пробуждению разночинцев, образованных пред­
ставителей либеральной и демократической буржуазии, принадлежавших
не к дворянству, а к чиновничеству, мещанству, купечеству, кресть­
янству». 1

4
В деле развития народного самосознания и в установке в связи
с этим литературы на движение к народности громадную роль сыграла
война 1812 года с ее подготовительными и последующими этапами.
Это значение войны 1812 года осознавалось и буржуазной публици­
стикой и историографией; в художественной литературе оно ярко показано
Л. Толстым в его национальной эпопее. Но буржуазная историография,
определяя войну 1812 года как «отечественную», осмысляла это понятие
в своих эгоистических классовых интересах. Она в документах и мемуарах
эпохи тщательно вскрывала единство народа в 1812 году и его патриотиче­
ский подъем как единство господствующих классов, во главе с «народ­
ным» царем Александром I. Она живописала жертвенность дворянства
и купечества, решающую роль Александра I в защите отечества, а народ
в его истинном смысле слова — солдаты, крестьяне и дворовые, посадское
поселение — привлекался только в качестве декорации, молчаливого зад­
него фона, на котором резче выделялись «добродетели» господствующих
классов.
Так же поступала буржуазная историография и тогда, когда зачиты­
вала воздействие на психологию русского общества заграничных походов
русских армий, особенно победных походов после изгнания Наполеона из
России. Она всегда учитывала исключительное воздействие заграничных
впечатлений на офицерские кадры и совершенно молчала о солдатах, как
будто они не проходили через Германию, не дефилировали парадным мар­
шем по Парижу, не состояли в оккупационных отрядах в Нанси, в Мобеже.
Впечатления действительно патриотически настроенных деятелей
J812 года несколько иные. Содержание понятия «народ» они раскрывают не
совсем так, как делала казенная и буржуазная дореволюционная публи­
цистика. Иное говорят и показания тех, с кем боролся русский народ
в 1812 году.
Вот, например, ген. Бараге-д’Ильер, военный губернатор Смолен­
ской губ., доносит Бертье 8 (20) сентября 1812 г.: «Число и отвага во­
оруженных поселян, повидимому, увеличивается... Поселяне повсюду от­
биваются от войск наших, режут отряды, которые мы вынуждены посы­
лать для отыскивания пищи... Необходимо тотчас взять меры к прекра­
щению новых беспокойств, возбуждаемых крестьянами, или примерно на­
казать их наглость за происшедшие преступления». И сам Наполеон дает
распоряжение (из Москвы) Бертье от 15 (27) сентября: «Я позволяю
генералу Бараге-д’Ильеру располагать польским полком, по его усмотре­
нию. Так много отрядов идет к нам сзади, что ему легко будет проучить
поселян».
Что в войне 1812 года под народом нужно понимать прежде всего
крестьян, это великолепно сознавал Кутузов. Когда явившийся к нему
партизан Д. В. Давыдов начал извиняться за свою мужицкую одежду»
1 Ленин. Сочинения, т. XVII, стр. 341.

ПРЕДПОСЫЛКИ РАЗВИТИЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В К. XVIII И НАЧ. XIX В. 25

фельдмаршал ответил ему: «в народной воине вто необходимо» действуй
как ты действуешь головой и сердцем; мне нужды нет, что одна покрыта
шапкой, а не кивером, а другое бьется под армяком, а не под мундиром.
Всему есть время, и ты будешь в башмаках на придворных балах».1
Теоретик и блестящий практик партизанских действий в войне
1812 года, Давыдов приводит ряд фактов героизма, жертвенности крестьян»
всегда противопоставляя их дворянам. Вот один из эпизодов: «На рас­
свете избу мою окружили просители; более двухсот окрестных крестьян
пали к ногам моим с жалобой на Масленникова, 2 говоря: „Ты увидишь»
кормилец, его село, ни один Хранц (то есть Франц или француз) до него
не дотронулся, потому что он с Хранцами же грабил нас и посылал все
в Вязьму, всех разорил, ни синь пороху не осталось“». 9
Расставаясь с некоторыми из своих помощников, в том числе с кре­
стьянином Федором, Давыдов дает волю своим чувствам: «Как много
возвышаются они над потомками тех древних бояр, которые, прорыскав
два месяца по московскому бульвару с гремучими шпорами и с густыми
усами, бежали из Москвы в отдаленные губернии. Пока достойные и
незабвенные их сородичи подставляли грудь свою штыку врагов отчизны»
они, опрыскиваясь лишь духами, плясали там на могиле отечества и спо­
койно ожидали известия о исходе войны. Некоторые из этих бесславных
беглецов до сих пор вспоминают об этой ужасной эпохе, как о счастли­
вейшем времени их жизни. Иначе оно и быть не может. Как действитель ­
ному статскому советнику забыть генеральские эполеты, а регистратору —
усы и шпоры!» 4
Вот А. П. Ермолов вспоминает движение русских войск от Немана
к Москве: «В Смоленской губ. приняли нас как избавителей. Невозможна
было изъявлять ни более ненависти и злобы к неприятелю, ни более усер­
дия к нам: жители предлагали содействовать, не жалея собственности» не
щадя самой жизни. Поселяне приходили ко мне спрашивать, позволено ли
им будет вооружиться против врагов и не подвергнутся ли они за то от­
ветственности; довольно сего для доказательства, каких средств лишило
себя правительство, не знавши хорошо свойств народа». 5
Иначе говорит А. П. Ермолов о патриотизме буржуазии. Так, сооб­
щая, что при отступлении из Вязьмы вывезли все запасы, даже и 100 000
аршин холста, пожертвованных местным купцом, Ермолов продолжает:
«Заметить, однако, надо, что купец, усердствовавший пользе воинов, за­
щищавших отечество, предложил приношение свое тогда, когда неприятель
был уже близко от города и спасти приношение было невозможно: купец,
чтобы оказать великодушие, ожидал сигнала французской пушки». А мест­
ный откупщик, в доме которого стоял главнокомандующий, так и не ска­
зал, где у него было запрятано до 30 000 бутылок хорошего столового
вина. И Ермолов злорадствует: «Впоследствии расторопность французов
дала свет сокрытому сокровищу, слезы подлому откупщику». 9
Подъем народного самосознания, выявление народной воли и реши­
мости к героической защите родины, произвели потрясающее впечатление
на вдумчивых и честных представителей передовой дворянской интелли­
генции. Вот, например, будущий декабрист барон В. Штейнгель пишет в
1
2
выдову
8
4
6
®

Д. В. Давыдов. Сочинения, изд. 4-е, ч. 1. М.» 1860, стр. 87.
Масленников — помещик, отставной подполковник, явившийся накануне к Да­
в маскарадном костюме — в оборванном мужичьем кафтане и в лаптях.
Там же, стр 73.
Там же, стр. 97.
А. П. Ермолов. Записки, М., 1863, стр. 57—58.
Там же, стр. 145—146.

26

ВВЕДЕНИЕ

предисловии к своей книге: «Все относящееся до необыкновенных и чуд­
ных в наше время событии достойно сохранено быть в различных видах
для наших потомков, которые с трудом будут верить тому, что мы въяве
видели». 1
А. И. Тургенев в письме к П. А. Вяземскому 27 октября 1812 г.,
отмечая «готовность и благоразумие народа и патриотизм его, в котором
он превзошел самих испанцев», восторженно восклицает: «Какой народ!
Какой патриотизм и какое благоразумие! Сколько примеров высокого чув­
ства своего достоинства и неограниченной преданности *и любви к отече­
ству». 2

Мыслящие современники прекрасно понимали, что национальное са­
мосознание народа, проявленное в героизме и воле к действиям, неизбежно
требует, чтобы правительство и господствующие классы сделали из него
соответствующие выводы. В силу своих политических убеждений и со­
циальных симпатий, разные люди по-разному предлагали сделать эти вы­
воды. H. М. Карамзин ожидает от правительства «благоразумия», не
раскрывая содержания его. Но по тону его отношения к изменениям в
народной психике мы можем судить, что он понимает под благоразумием.
15 июля 1813 г. он пишет И. И. Дмитриеву из Москвы: «Не одни дома
сгорели: самая нравственность людей изменилась в худое, как уверяют.
Заметно ожесточение; видна и дерзость, какой прежде не бывало. Прави­
тельство имеет нужду в мерах чрезвычайного благоразумия». Вид москов­
ских разрушений навевает ему только грустное чувство. И в письме к вел.
кн. Екатерине Павловне 29 ноября 1813 г. он пишет о Москве: «C’est le
vrai séjour de la mélancolie»; разрушенные дворцы в его восприятии —
«vestibules de la mort». Конечно, в этих изысканных формулировках мно­
гое от «литературы», от «стиля». Но показательно и самое совпадение
этого меланхолического сентиментального стиля со стилем романтических
ламентаций французских внешних и внутренних эмигрантов — роялистов,
плачущих о разрушенных революцией феодальных замках.
Иных выводов ждут будущие декабристы и близкие к ним люди,
и опять-таки различных, в меру своей близости к задушевным устремле­
ниям крестьян и к классовым интересам дворянства. Так, А. И. Тургенев
в выше цитированном письме к П. А. Вяземскому подводит итоги: «Силь­
ное сие потрясение России осветит и подкрепит силы наши и принесет нам
такую пользу, которой мы при начале войны совсем не ожидали. Напро­
тив, мы страшились последствий от сей войны, совершенно противных тем,
какие мы теперь видим. Отношения помещиков и крестьян (необходимое
условие нашего теперешнего гражданского благоустройства) не только не
разорваны, но еще более утвердились. Покушения с сей стороны наших
врагов совершенно не удались им, и мы должны неудачу их почитать бли­
стательнейшею победою не войсками нашими, но самим народом одержан­
ною. Последствия сей победы невозможно исчислить. Они обратятся в
пользу обоих состояний. Связи их утвердятся благодарностью и уваже­
нием с одной стороны и уверенностью в собственной пользе с другой. По­
литическая система наша должна принять после сей войны также постоян­
ный характер, и мы будем осторожнее в перемене оной».
Слышим и иные выводы. А. Бестужев в письме к Николаю I об
историческом ходе свободомыслия в России (из крепости) формулирует
эти выводы словами и на языке самого народа: «Наполеон вторгся в Рос1 Б[арон] В. Шт[ейнгель]. Записки касательно составления и самого похода
С. Петербургского ополчения... 1812 и 1813 гг., ч. I, СПб., 1814, стр. III.
2 Остафьевский архив, I. Переписка кн. П. А. Вяземского с А. И. Тургеневым
1812—1819, СПб., 1899, стр. 8.

ПРЕДПОСЫЛКИ РАЗВИТИЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В К. XVIII И НАЧ. XIX В.

27

сию, и тогда-то народ русский впервые ощутил свою силу, тогда-то
пробудилось во всех сердцах чувство независимости, сперва политической,
а впоследствии народной... Еще война длилась, когда ратники, возвра­
тясь в дом, впервые разнесли ропот в классе народа. „Мы проливали
кровь, говорили они, а нас опять заставляют потеть на барщине. Мы из­
бавили родину от тирана, а нас вновь тиранят господа“. Войска от генера­
лов до солдат, пришедших назад, только и толковали: „Как хорошо в чу­
жих землях“».1 В психике крестьян, участников войны в 1812 г. и загранич­
ных походов, произошли несомненные и значительные сдвиги. Современ­
ники не очень внимательны были к ним и неохотно, скупо о них вспо­
минали. Но вот у Н. И. Греча мы находим следующее, чрезвычайно цен­
ное по своим бытовым деталям сообщение: «Не только офицеры, но и
нижние чины гвардии набрались заморского духа... Я был свидетелем
обеда, данного в 1816 г. гвардейским фельдфебелям и унтер-офицерам
одним обществом (масонскою ложею). Люди эти вели себя честно, бла­
городно, с чувством своего достоинства; у многих были часы и се­
ребряные табакерки. Некоторые вклеивали в свою речь французские
фразы. Одни из посторонних зрителей обеда восхищались этою переме­
ною, другие пожимали плечами». 2
Надо понимать, что «пожимание плечами» привело к тому, что воин­
ские части, бывшие в составе оккупационных войск во Франции, лиши­
лись возможности воздействия на своих земляков, русских крестьян: они
были вскоре загнаны на Кавказ, где постепенно и израсходованы.
Показания об изменении психики солдат, возвратившихся из-за гра­
ницы, дают декабристы. Так, барон Розен сообщает, что «и часть солдат
заразилась французским ядом и желала для себя такого же обхождения,
к какому она привыкла во Франции». Н. Тургенев обращает внимание
на то, что даже «ополченцы всех рангов, возвратившись домой к своим
очагам, рассказывали то, что они видели в Европе.. • Это была настоя­
щая пропаганда».
Любопытные сведения о настроении солдат мы находим в беседе
министра внутренних дел Кочубея с В. Н. Каразиным 27 октября 1820 г.
Каразин докладывал: «Солдаты, возвратившись из-за границы, а наи­
паче служившие в корпусе, во Франции находившемся, возвратились
с мыслями совсем новыми и распространяли оные при переходе своем или
на местах, где они квартируют... Люди начали больше рассуждать».
Каразин был склонен даже думать, что среди солдат могут найтись и
вожди возмущений: «Кто знает! Между солдатами есть люди весьма ум­
ные, знающие грамоте. Много есть солдат из бойких семинаристов, за
дурное поведение в военную службу отданных. Есть... и из дворовых
весьма острые и сведущие люди. Есть управители, стряпчие и прочие
из господских людей, которые за дурное поведение или за злоупотребле­
ние отданы в рекруты. Они так, как и все, читают газеты и журналы».
Нет сомнения, эти новые настроения солдатской массы нашли свое
выражение в полном достоинства и чувства братской солидарности поведе­
нии семеновцев во время возмущения Семеновского полка в 1820 г. Они
же, а не только призывы офицеров, заставили матросов и солдат
выйти 14 декабря 1825 г. на Сенатскую площадь, сражаться под Белой
Церковью.
Мысль, что «народ» — это не только господствующее дворянское
сословие, — мысль, нашедшая такое яркое выражение в народной войне
1 М. В. Довнар-Запольский. Мемуары декабристов,
стр. 128—129.
2 Н. И. Греч. Записки о моей жизни, М.. 1930, стр. 388.

Киев,

1906,

28

ВВЕДЕНИЕ

1812 г., проникла в общественное сознание, хотя и слабыми струйками, и
ранее 1812 г. Об этом говорит обширная полемика в журналах первого
десятилетия прошлого века на тему, кто может быть назван истинным
сыном отечества. 1 Величие и историческое значение народа утверждалось
появлением в печати таких документов высочайшей художественной значи­
мости, как «Слово о полку Игореве», сборник Кирши Данилова. Они не
только документировали гигантские творческие силы народа в прошлом,
но они немедленно после опубликования стали мощными факторами лите­
ратурного движения, направлявшими его в русло народности. Этому же
утверждению народа как творца истории, как носителя культуры, со­
действовало, при всей на первый взгляд парадоксальности нашего утверж­
дения, и появление «Истории государства Российского» Карамзина. Пусть
декабристское утверждение — «история принадлежит народам» (Никиты
Муравьева) — резко и справедливо противостоит утверждению Карамзи­
на— «история народа принадлежит царю»; пусть в основу карамзинского
труда была положена мысль Татищева об историческом значении едино^державия («Монархическое правление государству нашему прочих полез­
нее»). Но ведь и сам Карамзин утверждал в 1820 г., что свою историю
он «писал для русских, для купцов ростовских, для владельцев калмыц­
ких, для крестьян Шереметевых...» И мы должны согласиться, что и
своей историей «государства», а не «народа» Карамзин все же утверждал
величие и мощь именно народа, который создал мощное многонацио­
нальное государство, судьбы которого не всегда же должны были опреде­
ляться только волей дорогих Карамзину единодержавцев. Даже и из
«Истории» Карамзина можно было вычитать кое-что и другое.
В своей «Истории» Карамзин не был новатором; он прямой наслед­
ник и продолжатель заветов историографии XVIII в. Взяв у Татищева
его основные установки, у немецких ученых обучившись анализу историче­
ских документов, в изложении фактов следуя Щербатову, — в тоне
своего труда, в его направленности Карамзин следовал Ломоносову.
Правда, стиль «риторства» исторического у сентименталиста Карамзина
был иной, чем у классика Ломоносова. Но пафос карамзинского изложе­
ния, мецее напряженный, чем у Ломоносова, все же был патриотического
свойства, WA страстью любви к отечеству и национальной гордости, той
любви, которая Грибоедова заставила сказать, что «и дым отечества нам
сладок и приятен».
В обстановке всеевропейских войн, в которые вовлечена была Рос­
сия, в условиях роста национального самосознания, самое утверждение
исторической мощи российского государства неизбежно утверждало и ве­
личие народа. И, разумеется, не только от историков XVIII в. шли воз­
действия и влияния на Карамзина, пропитавшие его труд «любовью к
отечеству», «национальной гордостью».
Вот в «Похвальном слове Иоанну Васильевичу IV» (СПб., 1807)
П. Словцов 2 извиняется перед «россиянами»: «Простите, россияне, что на­
зываю ваших предков непросвещенными; они были не свыше прочих евро­
пейских народов». Он и Грозного поднимает на щит как выразителя
национальной мощи; он напоминает соотечественникам, как бы предчув1 Эту тему поставил еще А. Н. Радищев, напечатавший в 1789 г. в журнале
«Беседующий гражданин» анонимную статью под названием: «Беседа о том, что есть
сын отечества».
г
л
2 П. А. Словцов — историк, друг и соученик М. М. Сперанского (по Алексан­
дро-невской духовной семинарии). Основные его работы посвящены истории Сибири;
главный труд — «Историческое обозрение Сибири»; 1-я часть — с 1578 до 1742 г.—
вышла в 1838 г., 2-я — до 1823 г. — в 1844 г.
.

ПРЕДПОСЫЛКИ РАЗВИТИЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В К. XVIII И НАЧ. XIX В.

29

ствуя будущее: «Вы знаете, с каким раболепством посланники лифляндского гроссмейстера являлись к престолу российского самодержца, — едва
ли не более в виде подданных депутатов, нежели в сане особ дипломатиче­
ских. Вы знаете, что могущею рукою Иоанна изглажено политическое
бытие владетельного рыцарского ордена».
Очень любопытный документ, характеризующий настроения эпохи,
притом в необычном направлении, представляет книга, вышедшая в 1818 г.
в Петербурге под следующим заглавием: «Историческое описание мону­
мента, воздвигнутого гражданину Минину и князю Пожарскому в столич­
ном граде Москве. С присовокуплением именного списка особ, принес­
ших денежные пожертвования во всех частях России на сооружение сего
монумента». «Историческое описание» занимает в книге всего 29 страниц
и является как бы введением к обширному списку жертвователей, зани­
мающему 129 страниц убористого шрифта.
Открыт памятник в 1818 г., но подписка на него была произведена
и закончена еще накануне войны 1812 г. — в 1809 и 1810 гг. Инициатива
постановки памятника — первоначально одному Минину — шла из
Вольного общества. Правительство учло общественное настроение и взяло
дело в свои руки, присоединив к Минину Пожарского. Характерно, что
дворянство в списках представлено очень слабо; в Москве и Петербурге
дворянские фамилии являются единичными редкими исключениями, по
губерниям и уездам в подписке приняли из дворян участие иключительно
служилые люди (губернская и уездная администрация). В составе подпи­
савшихся по Петербургу подавляющее большинство фамилий принадлежит
лицам не дворянского сословия: купцам, мещанам, цеховым.
В Москве, на ряду с купцами, цеховыми, чиновниками, встретим и
крестьян (по Якиманской части одних только «крестьян Шереметева» мы
насчитали 9 человек), 1 и придворных лакеев (жертвуют «голландские
червонцы») и дворовых людей и канцеляристов, и студента, и звонаря, и
иеромонахов, и пономарей. По губерниям в списках видим большое число
казенных крестьян, на уральских заводах жертвуют «приказчики, служи­
тели, мастеровые и крестьяне», угольные мастера и подмастерья, уголь­
ные ученики, плавильные подмастерья.
Мы не знаем, оказывалось ли и в каких размерах и формах на жер­
твователей административное давление, но особых оснований для отнесения
успеха подписки исключительно за счет чиновников Министерства вну­
тренних дел у нас не имеется. А успех был, действительно, громадный,
и подписка, принявшая национальный характер, несомненно отразила те
народные чувства и настроения, которые нашли более яркое выражение
во время войны 1812 г.

5
Черты своеобразия в самом процессе литературного развития в конце
XVIII и начале XIX в. идут в двух направлениях. С одной стороны, не­
которые явления, характерные для предшествующего периода, отмирают
или теряют свое прежнее значение; с другой стороны, намечаются новые
тенденции.
Прежде всего следует отметить, что в связи с движением литературы
к народности, с усилением ее общественной значимости, с ростом про­
свещения отмирают те культурно-исторические условия существования
1 Это, надо полагать, те крестьяне Шереметева, о которых упоминает Карамзин
(см. выше).

30

ВВЕДЕНИЕ

и развития литературы, которые в XVIII в. придавали ей, в значительной
мере, черты классовой и сословной ограниченности.
Окончательно и навсегда уходит из художественной литературы духо­
венство — писатели «духовного чина» — как каста, как сословие, с его
специфическим пониманием литературы как средства религиозного воспи­
тания масс. Выходят за пределы художественной литературы те жанры
словесных произведений, которые раньше занимали в ней такое значитель­
ное место: житие, проповедь, гимнологическая лирика и т. д. Если для
Петровского времени проповеди Феофана Прокоповича (например на по­
гребении Петра I) еще являлись произведениями художественной литера­
туры и воспринимались как таковые, то в XIX в. только оголтелые реак­
ционеры решались отнести московского витию митрополита Филарета к
числу великих писателей земли Русской.
Литература становится насквозь светской, освобожденной от связи
с церковью, с ее принципами авторитарности, с задачами религиозного
воспитания. Религиозная догматическая и моральная тематика и в литера­
туре начала века является уже исключением, литературным анахронизмом.
А. С. Шишков, под знаком борьбы за язык литературы, пытался утвер­
дить и для своего времени связи литературы с религией, с православием,
но неудачно. Не связанные с православием и официальной церковью
религиозно-мистические объединения (масонские, светские сектантские) не
смогли занять то место в народном сознании, которое утеряло православие.
Русское масонство, русское светское сектантство неразрывно связали себя
с реакцией второй половины царствования Александра I. Наиболее живые
и действенные элементы в масонстве начала прошлого века влились в кад­
ры декабристского движения. А затем — русское масонство и совсем ухо­
дит в небытие, оставив о себе память в народной лексике (фармазоны),
в словаре жупелов политической реакции (вплоть до русских черносотен­
цев XX в.) ив исторических романах. Русские масоны конца XIX и на­
чала XX в. — явление анекдотическое, получившее характер бытового
курьеза.
Иное дело народное сектантство — рационалистическое и мистиче­
ское, с их поэзией. Но здесь мы имеем дело уже с фольклором, притом
с таким его участком, который в начале прошлого века еще оставался под
спудом, не был доступен интеллигенции.
Не в такой мере было значимо для развития русской культуры и
литературы — но его все же следует отметить — обособление еще с конца
XVIII в. некоторой части верхушечной дворянской аристократии, старой
родовой и новой служилой, от общего движения русской национальной
культуры, ее, если можно так сказать, денационализация.
С начала XIX в. усиливается в среде высшего слоя дворянства прак­
тика посылки детей для обучения за границу. В самой России многие дво­
ряне не желают отдавать своих детей в молодые университеты, а пору­
чают их воспитание и образование домашним дорого стоящим учителяминостранцам или отдают их в иезуитские коллегиумы. До изгнания ие­
зуитов из России в 1822 г. в иезуитских школах обучались дети знатней­
ших фамилий страны — Юсуповы, Голицыны, Орловы, Гагарины, Волкон­
ские и др. П. А. Вяземский — ученик иезуитов. В иезуитскую школу едва
не попал и А. С. Пушкин. У аббата Николя в Петербурге, дети русских
аристократов читали Евангелие на латинском языке, слушали католическую
мессу.
В связи с заполнением петербургских и московских аристократиче­
ских гостиных многочисленными эмигрантами — французами, немцами (во

ПРЕДПОСЫЛКИ РАЗВИТИЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В К. XVIII И НАЧ. XIX В.

31

время наполеоновских войн) и другими, в связи с созданием своего рода
международного братства европейской феодальной аристократии, напуган­
ной революцией, в связи с усилением влияния иезуитов происходит, как
мы уже сказали, своего рода отрыв этой группы дворянства от общего
движения русской культуры и от развития национальной литературы.
По словам А. И. Тургенева, многие из князей Трубецких, Долгору­
ких, Голицыных, Оболенских, Щербатовых, Волконских, Мещерских и
других не могли двух строк написать по-русски. И число таких русскихиностранцев дворян, говорит он, было громадно. Ряд лиц из дворянской
знати настолько отрывается от общего тона национальной жизни, что пе­
реходит в католицизм — Шувалова, Головина, Свечина, 3. Волконская
и др. Выступая в литературе, пишут на французском и других иностран­
ных языках — кн. Белосельский-Белозерский, кн. 3. Волконская, гр. С..
Строганова и др. Не забудем, что и первые детские поэтические опыты
А. С. Пушкина были написаны на французском языке.
Отмеченное явление, разумеется, не могло остаться без влияния на
литературу. Если знатные «персоны» в XVIII в. и не были непосредствен­
ными участниками литературного процесса, создателями художественных
произведений, то их интерес к русской литературе не подлежит сомнению.
Меценатство знати, двора в XVIII в. — явление существенного зна­
чения для литературы. Это меценатство не умерло и в конце XVIII в. и
в начале XIX. Пишутся многочисленные оды для поднесения не только
Павлу, молодому Александру I, но и Николаю I. Видим мы фамильных
одописцев и в домах аристократии, даже у купцов и промышленников.
Так, в семье декабриста кн. Волконского воспевают ее членов фамиль­
ные одописцы — Сазонович, Евреинов и др. Но это уже задворки лите­
ратуры. И «оды» эти сплошь и рядом пишутся не на русском языке. Это
не литература народная, а литература семейная, für wenige, как и сбор­
нички Жуковского, созданные им: для членов царской семьи.1
Отход верхушки правящего класса от русского языка, от русской ли­
тературы освобождает русскую национальную литературу от непосредствен­
ного воздействия на нее наименее близкой к народу среды. С другой сто­
роны, для наиболее выдающихся писателей, художников, композиторов,
поднявшихся на высоту выражения национальных чувств и мыслей, это
равнодушие и презрение правящей верхушки к народу и его искусству со­
здавали ту атмосферу клеветы, ненависти, в которой задыхались Пушкин,
Глинка и другие.
На ряду с ослаблением участия в литературном процессе представи­
телей двух первых сословий феодального общества,—точнее, их верху­
шечных групп, — в науку и литературу вливаются все более широким по­
током представители демократических слоев населения. Известен разносо­
словный демократический состав. Вольного общества любителей словесно1 В середине XIX в. поднесение «од» царю еще продолжается. В качестве
справки по «истории жанра» назовем двух типичных одописцев середины XIX в.,
восхвалявших Александра II. Вот их подношения: 1) «Голос русского народа. Стихо­
творение 70-летнего старца, петербургского старожилы (sic!), основателя народных ку­
пален в столице с 1834 года, гражданина Василия Широкова, уроженца Костромской
губ., села Молывитина, СПб., 1870». 2) «К величественному дубу. Сочинение фельд­
фебеля СПб. полиции Спасской части Пешей команды Александра А. Кондратовича.
СПб., 1865». «Величественный дуб» — это Александр II. Ода почтенного фельдфебеля
заканчивается строфой:

Вот тебе наш могучий дуб, царь батюшка, и привет и пожелание,
От ничтожной мелкой травушки.

32

ВВЕДЕНИЕ

сти» наук и художеств первых лет его существования; членами его были
и выходцы из духовного сословия, и купцы, и мещане. «Разночинцы»
преимущественно заняли кафедры вновь открытых университетов. Учителя
Пушкина в Царскосельском лицее — Кайданов, Куницын, Галич — вы­
ходцы из духовной среды, причем Галич — сын дьячка.
С движением века все более значимое место занимают «разночинцы»
в журналистике (Н. и К. Полевые, Надеждин и др.). Становится русской
(уменьшается количество выписных иностранных мастеров) и тем самым
разносословной, демократической среда художников-живописцев, скульпто­
ров, архитекторов, композиторов. В области отдельных искусств еще зани­
мают видное место дворяне. Так, в истории русской музыкальной культу­
ры значительную роль играли такие деятели, как Улыбышев (автор цен­
ной монографии о Моцарте), Виельгорский, В. Одоевский — но они только
любители-дилетанты и «меценаты».
С легкой руки Сперанского, правда, не поднимаясь так высоко, как
он» «кутейники» заняли постепенно средние посты в бюрократических
учреждениях феодального государства — в министерствах, в губернских
учреждениях.
Правящая верхушка дворянского сословия без особого удовольствия
наблюдает процесс «демократизации» государственного аппарата и обще­
ственной жизни. Но остановить этого процесса она была не в силах.
На первую четверть XIX в. падает открытие целого ряда высших
учебных заведений в крупнейших центрах России. К единственному от
XVIII в. унаследованному Московскому университету присоединяются
вновь открытые в 1804 г. — в Казани, Харькове, Вильне, Дерпте; открытый
в 1804 г. в Петербурге Педагогический институт в 1819 г. переименован
в университет. Все они, в том числе и московский, получили общий устав
,1804 г., действовавший до 1835 г. Организация университетов по уставу
1804 г. с их системой факультетов, выборностью органов управления и
т. д. была, с некоторыми видоизменениями, построена по образцу гер­
манских университетов.
На ряду с университетами были созданы высшие учебные заведения
иного типа. В 1805 г. открыто Ярославское училище высших -наук (Деми­
довский лицей), в 1811 г.—Царскосельский лицей, в 1817 г. — Ришельевский лицей в Одессе, в 1820 г. — Гимназия высших наук кн. Безбородко
в Нежине, в 1819 г. — Кременецкая гимназия переименована в Волынский
лицей, на базе которого позднее (в 1834 г.) был основан Киевский уни­
верситет. В 1810 г. основан Институт инженеров путей сообщения.
На первом месте по значению для развития просвещения и по влия­
нию на литературу нужно поставить университеты. Но предназначенные
главным образом для подготовки преподавателей и практических работ­
ников (врачей и т. д.), они в первую четверть прошлого века не играли
той роли в истории русской культуры, которую они приобрели впослед­
ствии.
В одном старом Московском университете число студентов в иные
годы достигало 700 человек и более. Молодые провинциальные универси­
теты нередко не набирали контингента, превышающего сотню студентов.
Дворяне предпочитали отдавать своих детей во вновь образованные лицеи.
И в лицеях, по своим учебным планам более общеобразовательным заве­
дениям, чем специальные университетские факультеты, получили свое обра­
зование виднейшие писатели эпохи (Пушкин — в Царскосельском, Гоголь —
в нежинской Гимназии высших наук).
Следует отметить, что и в старейшем русском университете, москов­
ском, и в более молодых не привились студенческие организации немец-

ПРЕДПОСЫЛКИ РАЗВИТИЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В К. XVIII И НАЧ. XIX В.

33

кого типа — корпорации, существовавшие из российских университетов
только в дерптском. И это можно считать положительным явлением рус­
ской университетской жизни. В русских университетах, правда, позднее
сложились иного типа организации (землячества, общества взаимопомощи
и др.), которые приняли широкое положительное участие в русской обще­
ственной жизни. Для начала века отмечаем возникновение в университе­
тах, кроме неоформленных дружеских объединений, существование студен­
ческих литературных (и других) обществ. До разгрома университетов (до
1820 г.) существовали общества: Общество вольных упражнений в россий­
ской словесности при Казанском университете (с 1806 г.); Общество сту­
дентов любителей отечественной словесности, основанное в 1819 г. при
Харьковском университете, и Общество соревнователей отечественной сло­
весности при Ришельевском лицее в Одессе. Возникает в Москве и Петер­
бурге, а также и в провинции, ряд литературных объединений и вне непо­
средственной связи с университетами.
В университетах — и в столичных и в провинциальных — были прёдставлены в лице русских профессоров и профессоров-иностранцев лучшие
научные силы того времени. И университеты, при всей связанности их
инициативы, при равнодушии к ним верхних слоев общества, становятся
центрами культуры и просвещения.
В значительной мере, в связи с открытием университетов, стоит рас­
ширение и углубление в России интереса к философским дисциплинам.
Философские дисциплины читались в начале XIX в. не только в универ­
ситетах, но и в учебных заведениях, подведомственных университетам
(гимназиях), был введен особый «начальный курс философии и изящных
наук», в состав которого (по уставу 1804 г.) входили следующие учебные
предметы: логика, психология, эстетика, философия права, нравственная
философия. Введено преподавание философии и в духовных семинариях.
Если для второй половины XVIII в. в России показателен широкий
интерес к французской материалистической философии, к произведениям
французских просветителей, если среди русских «философов» XVIII в. по­
пулярны имена Монтескье, Вольтера, Даламбера, Дидро, Гельвеция, Мабли, Руссо и других, то к началу XIX в. относится пробуждение интереса
к немецкой идеалистической философии. Уже в 1803 г. в Николаеве печа­
тается «Кантово основание для метафизики нравов», причем переводчик
‘ (Я. Рубан) в посвящении книги H. С. Мордвинову называет Канта «глу­
бокомысленным». В 1813 г. в Харькове выходит перевод сочинения Фихте
«Яснейшее изложение, в чем состоит существенная сила новейшей филосо­
фии. Опыт принудит читателей к разумению». На страницах журналов
все чаще встречаются имена немецких философов-идеалистов. Их идеи из­
лагаются с университетских кафедр (в Петербурге, Казани, Харькове).
Идеи Канта пропагандировались в Казанском университете (Срезневский,
Солнцев); философия Фихте излагалась студентам в Харьковском уни­
верситете (Шад). Но наибольшей популярностью в первые десятилетия
XIX в. пользовалась в России натурфилософия Шеллинга. Ревностным
пропагандистом философии Шеллинга был профессор анатомии и физиоло­
гии Петербургской медико-хирургической академии Велланский. Его лек­
ции, по свидетельству современника, «слушали с таким вниманьем, что
если бы он внезапно умолк, то в тишине стало бы слышно даже движе­
ние паутины». Пользовались успехом и его книги: «Биологическое исследо­
вание природы в творящем и творимом ее качестве, содержащее основные
начертания всеобщей физиологии» (1812), «Обозрение главных содержа­
ний философического естествознания, начертанное из сочин. Окена»
(1815), «Животный магнетизм, представленный в историческом, практиче3

Ист. русск. лит., V

34

ВВЕДЕНИЕ

ском и теоретическом содержании» (1818) и др. С идеями Шеллинга зна­
комил слушателей в Петербурге и Галич, занимавший кафедру в универ­
ситете. Его «История философских систем» (СПб., 1818—1819) заканчи­
валась изложением системы Шеллинга (в особом «Приложении»); любо­
пытно, что излагать ее он не хотел, так как, по его мнению, «для нее еще
не наступила история», но «по требованию многих читателей» (предисло­
вие ко II тому) изменил своему решению. В Москве, в университете с
идеями Шеллинга знакомили слушателей И. И. Давыдов и особенно
М. Г. Павлов, профессор минералогии и сельского хозяйства (с 1820 г.),
а позднее — и физики, который, по словам Герцена, не столько обучал
студентов физике и сельскому хозяйству, сколько излагал им философию
Шеллинга и Окена. Ученики И. Давыдова образовали даже философский
кружок под названием «Общество любомудрия» (кружок выделился из
литературного «общества Раича»). В состав общества входили поэт Д. Ве­
невитинов, В. Одоевский, будущие славянофилы братья Киреевские, Ко­
шелев и др. После 14 декабря 1825 г. кружок прекратил свое существова­
ние, но члены его поддерживали личные отношения и продолжали свои
занятия философией.
•
Для первых десятилетий XIX в. увлечение идеями германской идеа­
листической философии имело и положительные последствия. Кантиан­
ство не случайно считалось в реакционных кругах проявлением вольно­
думства: переоценка ценностей, казавшихся незыблемыми, постановка во­
просов о вере и знании, о. недоказуемости религиозных догм, о свободе
воли, элементы диалектики в мышлении — все это было началом суще­
ственных сдвигов в области мышления. Шеллингианство принесло и особое
внимание к миру природы, ставило и пыталось решать (хотя и идеалисти­
чески) проблему связей и взаимоотношений между человеком и природой.
По словам Павлова, «в естествознании его неотлучной спутницей и
верной помощницей была философия». С другой стороны, литературный
романтизм в системах идеалистической философии находил теоретические
обоснования эстетических норм своих устремлений к познанию народа, к
изучению его прошлого, из них черпал обобщающие положения и выводы.
Поколение Пушкина, в том числе и декабристы, в своих мировоз­
зренческих установках было, в большей или меньшей мере, связано ни­
тями преемственности с идеями просветительной философии XVIII в. Для
представителей этого поколения, поскольку они знакомились с германской
идеалистической философией, в системе Шеллинга — Окена были прием­
лемы ее натурфилософские элементы. После 14 декабря 1825 г. увлечение
немецкой идеалистической философией становится более широким явле­
нием. Школу Шеллинга (и Гегеля) прошли и западники и славянофилы.
И для большинства славянофилов философия Шеллинга явилась той тео­
ретической основой, на которой они впоследствии строили свои реакцион­
ные общественно-политические, религиозные и эстетические системы.
Центрами развития и пропаганды философской мысли в начале
XIX в. были преимущественно университеты. Но в пору усиления реак­
ции в Европе и России (реставрация во Франции, возникновение Священ­
ного союза, борьба с национально-освободительным движением в разных
странах и т. д.) университетам был нанесен такой тяжелый удар, от кото­
рого они не скоро могли оправиться.
Разгром университетов был проведен под знаком борьбы с револю­
цией и свободной наукой, во имя торжества политической и религиозно­
мистической реакции, 1 во имя торжества принципов Священного союза.
1 На каком уровне стояли идеи борьбы против науки, об этом говорит не только
влияние на общество таких мракобесов, как Магницкий, Рунич, архимандрит Фотий и

ПРЕДПОСЫЛКИ РАЗВИТИЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В К. XVIII И НАЧ. XIX В.

35

Проводивший в 1819 г. ревизию Казанского университета М. Л. Магниц­
кий, бывший сотрудник Сперанского (одновременно с его ссылкой и Маг­
ницкий был выслан в Вологду), предлагал профессорам всех дисциплин
доказывать превосходство «священного писания» над наукой. В результате
ревизии Магницкого из Казанского университета было удалено 11 профес*
соров.
Попечитель Петербургского университета Рунич в 1821 г. ввел в
Петербургском университете инструкции, выработанные Магницким для
Казанского университета и придававшие университету характер иезуит­
ского коллегиума. Профессора Галич, Герман, Раупах и Арсеньев были
преданы университетскому суду за распространение идей, якобы против­
ных духу* христианства и разрушительных для государства и общества. Все
обвиненные, кроме Галича, были удалены из университета. Книги их за­
прещены для преподавания, а книги Галича и Арсеньева и совсем изъяты
из употребления. Еще раньше был уволен проф. Куницын за книгу «Есте­
ственное право». Из Виленского университета в 1824 г. были уволены про­
фессора Лелевель, Данилович, Боровский, Голуховский; из Харьковского —
Шад и Осипов; в Дерпте уволены три профессора теологического факуль­
тета за проповедь рационализма. Волна реакции, хотя и с опозданием
(в 1827 г.), докатилась даже и до Нежина, где тогда обучался Гоголь. И
там было возбуждено дело о вольнодумстве некоторых профессоров (Бе­
лоусова и др.), которые и были удалены из Гимназии высших наук.
Если, как мы говорили выше, университеты в эту эпоху еще не
имеют того значения в истории культуры и освободительного движения,
как в 40-е и последующие годы, все же их значение нельзя преуменьшать.
Казанский, Харьковский университеты, Одесский лицей и другие делаются
настолько значимыми в местной жизни, что они становятся центрами
культуры и просвещения, а также очагами литературного движения с вы­
явлением элементов областного своеобразия. Так, уже в первой четверти
века в казанском литературном движении намечается живой интерес
к культуре национальностей, областей, пишутся и печатаются грамматики
местных языков, например татарского; издаются на русском языке фоль­
клорные памятники, например « „Куз-Курпячь“, башкирская повесть, пи­
санная на башкирском языке одним Курайчем и переведенная на россий­
ский в долинах гор Рифейских 1809 года» (Казань, 1812); переведено на
русский язык башкирское сказание Тимофеем Беляевым, «дворовым чело­
веком г. Тимашева».
С созданием университета в Харькове возникает и развивается
краевая литература; издаются журналы: «Харьковский еженедельник»
(1812), «Харьковский Демокрит» (1816), «Украинский вестник» (1816—
1819), «Украинский журнал» (1824—1825) и др. В харьковских изданиях
устанавливается тесная связь между русской и украинской литературами.
Печатаются повременные издания и в Казани. Из областных центров вы­
ходит в широкую массовую литературу ряд писателей: Г. Каменев, Городчанинов и другие — в Казани; Маслович, А. Нахимов, Квитка-Основьяненко и другие — в Харькове. Словом, областные центры уже в первой
четверти прошлого века приобретают настолько важное значение для
общерусского движения культуры и литературы, что для полного раскры­
тия его требуется специальное изложение.
(
другие, но и появление соответственной специальной литературы. Так, еще в 1815 г.,
в Москве напечатана книга некоего С. И А. «Разрушение Коперниковой системы». Рас­
правившись с Коперником (с библейских позиций), автор пишет: «Разум философ­
ский... способен производить одни только нелепости и мечты», «нег ни одного глупоюмнения, которое бы не философом выдумано было».
3*

36

ВВЕДЕНИЕ

Расширяется с началом данного периода и читательская среда, вслед­
ствие чего усиливается социальная значимость художественной литературы,
укрепляется и демократизируется ее определяющая и направляющая база.
У нас для данной эпохи нет цифровых данных, показывающих рост новой
читательской среды. Но самый факт появления в литературе и науке вы­
ходцев не из дворянской и не из духовной среды (Каменев, Ертов, Слепушкин, Погодин и др.) говорит о начавшемся расширении культурной
среды за пределами привилегированных сословий, о создании внедворянской интеллигенции. О том же говорит появление, на ряду с дворянскими,
многочисленных купеческих библиотек.
Об усилении социального значения литературы, о расширении чита­
тельского круга говорит и повышение тиража выпускаемых книг,’ и увели­
чение числа типографий в столицах и провинции, и быстрое исчезновение
из продажи популярных книг («История государства Российского» Ка­
рамзина и др.). Об этом же говорит и повышенный интерес к научному
осмыслению литературы. Появляются, на ряду с переводными, много­
численные оригинальные пособия по теории литературы, по риторике, по
стихосложению — Мерзлякова, Востокова, Рижского, Городчанинова, Га­
лича, Толмачева, Цертелева, Язвицкого и др. Создаются первые опыты
истории русской литературы, как, например, «Краткое руководство к рос­
сийской словесности» И. Борна (1808), в котором специальный раздел
был посвящен истории литературы, и «Опыт краткой истории русской ли­
тературы» Н. Греча (1822), в котором уже даны сведения и о Пушкине,
как авторе «лирических стихотворений, посланий и пр.» и «романтической
поэмы „Руслан и Людмила“» («в ней видны необыкновенный дух пиити­
ческий, воображение и вкус»). В 1821 г. выходит из печати обширный трех­
томный «Словарь древней и новой поэзии» Н. Остолопова. В основном
этот труд — запоздалая энциклопедия теории классицизма, но и в нем в
качестве «образцов» того или иного жанра нашли уже место отрывки из
произведений Карамзина, Жуковского, Батюшкова, Пушкина (из «Русла­
на и Людмилы»).
В условиях реакции после Венского конгресса задерживающим мо­
ментом в развитии литературы было усиление цензурных репрессий. Правда,
первый цензурный устав 1804 г. формально не был отменен вплоть до
1826 г., когда был введен шишковский «чугунный» устав. По уставу
1804 г. задачей цензуры являлось не только «удалить книги и сочинения,
противные нравственности, но доставить обществу книги и сочинения, спо­
собствующие к истинному просвещению ума и образованию нравов»; в
уставе 1826 г. резче обнажен смысл «просвещенного руководства» цензу­
ры — она должна заботиться «о направлении общественного мнения, со­
гласно с настоящими политическими обстоятельствами и видами прави­
тельства». Но практика цензурно1го ведомства, из ведения Министерства
народного просвещения перешедшего в 1810 г. в ведение Министерства
полиции, а с 1819 — Министерства внутренних дел, предупредила устав
1826 г. Западноевропейская практика, преимущественно германская, вдох­
новляла и наших реакционеров. В Германии Карлсбадская конференция
восстановила в 1819 г. предварительную цензуру во всех государствах
союза для периодических изданий и книг размером менее 20 печатных
листов. В России А. Голицын предписал цензурным комитетам не про­
пускать «ничего, относящегося до правительства, не испросив прежде на
то согласие от того министерства, о предмете которого в книжке рассуждается». Фактически была введена многообразная придирчивая ведом­
ственная цензура. При министре народного просвещения А. Шишкове
запрещено обозначать точками не пропущенные цензурой места; при

ПРЕДПОСЫЛКИ РАЗВИТИЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В К. XVIII И НАЧ. XIX В.

37

Шишкове же постановления устава начали дополнять секретными цирку­
лярами цензорам.
От запретительного террора старательных цензоров читатель нахо­
дил избавление в рукописной литературе. Переписка не допущенных к пе­
чатанию произведений накануне 14 декабря 1825 г. и после разгрома вос­
стания приняла широчайшие размеры. В тысячах рукописных копий рас­
ходились по стране вольнолюбивые стихотворения Пушкина, «Горе от ума»
Грибоедова, продолжали переписывать «Путешествие» Радищева, перепи­
сывали и напечатанные, но разошедшиеся произведения — «Думы» и
«Войнаровский» Рылеева, поэмы Пушкина и т. д.

6
Литература начала XIX в. в большей мере, чем раньше, начинает
развиваться в обстановке углубленного обостренного интереса к народу и
его судьбам в прошлом, к его быту и искусству. «История государства
Российского» Карамзина создавалась в атмосфере усиленного собирания
и изучения памятников древности — исторических, юридических, литера­
турных и т. д. (деятельность Румянцева, митроп. Евгения, Строева,
Калайдовича, Малиновского и др.).
Если для данной эпохи еще и нельзя говорить о строго-научном от­
ношении к фольклорным памятникам (в деле собирания их, записи, прин­
ципов издания, истолкования и т. д.), то все же обращение писателей к
народному творчеству не носит такого стихийно-бытового характера, свя­
занного с непониманием эстетической ценности и культурно-исторической
значимости произведений народного творчества, как это имело место в
XVIII в. Не только «Слово о полку Игореве», но и сборник Кирши Да­
нилова передовые русские люди начала прошлого века сумели принять и
почувствовать как художественные произведения исключительной ценности.
И зачатки строго-научного отношения к памятникам народного творче­
ства мы находим и в изучаемую эпоху.
Еще А. Н. Радищев, как художник, вполне сознательно обращается
к сокровищнице народного творчества и народного языка. По пути Ради­
щева идут его ученики и последователи. Так, А. Востоков, вероятно, не
только под влиянием Радищева, но и под воздействием идей Гердера, пред­
полагая издать сборник народной поэзии, говорит, что это будет «поэзия
и философия русских», он хочет дать в сборнике «настоящие русские песни
в простом, оригинальном их виде, который только можно восстановить
тщательным сличением текстов, удерживаясь от всяких самовольных по-*
правок». Против «нарочитых правок» памятников народного творчества
протестует и И. Борн в своем «Кратком руководстве к российской словес­
ности» (1808). И даже редактор-издатель первого русского фольклорного
альманаха-журнала «Русское национальное песнопение» (М., 1809) М. Ма­
каров, правоверный выученик школы карамзинской чувствительности, не
одобряет практики прежних издателей народных песен, которые наполняли
их «совсем ненужными прибавками»; ему «хочется, чтоб песни, издавае­
мые им, сохранили всю красоту свою в собственных костюмах». Правда,
он не всегда следует своему принципу, но желание следовать ему не по­
длежит никакому сомнению.
Развитие литературы эпохи идет в условиях роста народного само­
сознания.
Неизмеримо расширяется кругозор и тематический диапазон худо­
жественной литературы. Многие вопросы, бывшие достоянием лишь тео-

38

ВВЕДЕНИЕ

ретического обсуждения и решения, притом, в большинстве случаев, тра­
диционного, средствами религии и христианской морали, философии, педа­
гогических трактатов, — ставятся и решаются теперь средствами художе­
ственной литературы. В условиях непререкаемого культурного господства
первого и второго сословий феодального общества — духовенства и дво­
рянства— художественная литература, если и ставила вопросы семьи,
личности, ее положения в обществе и государстве, то могла и должна
была ограничиться переводом на условный язык выработанных литера­
турных жанров только строго оформленных традиционных норм поведения.
И для литературы XVIII в. предуказаны образы просвещенного монарха,
церковного пастыря, героя, государственного мужа, христианского и свет­
ского юноши, добродетельной женщины — жены, матери, дочери. Разу­
меется, эта предуказанность для литературы XVIII в. включает элементы
большей свободы, чем та, которая была дана предшествующей эпохе пред­
писаниями «Домостроя». Эту предуказанность колебали и влияния За­
пада и непримиренные социальные и культурные противоречия русской
жизни, толкавшие в XVIII в. художественную литературу на путь осмы­
сления действительности и ее реалистического изображения.
В условиях неизбежного, хотя медленного и противоречивого, пере­
хода от феодальных отношений к новым буржуазно-капиталистическим,
возрастает интерес к личности, поставленной вне ее традиционных со­
словных отношений, а также и к той личности, которая раньше была за
пределами внимания хозяев культуры. Французская революция с предве­
щавшим ее движением мысли и преромантические течения в литературе
поставили на очередь проблему личности вообще, проблему человека, как
индивидуума и как общественного деятеля, в новых социально-экономи­
ческих, политических и культурных условиях.
Отныне и в русскую литературу входят темы личности, новой семьи,
социально-политических отношений, национального прошлого и националь­
ного быта, природы, родной страны и т. д., которые определили содержа­
ние художественной литературы на буржуазно-капиталистическом Западе.
В этой новой тематике — пафос и русского сентиментализма и русского
раннего романтизма. Но для этого пафоса, как увидим далее, своеобразием
русской действительности были поставлены очень узкие, ограниченные пре­
делы. Как бы то ни было, расширение тематики художественной литера­
туры, ее более близкое соприкосновение с живой, а не абстрагированной
действительностью, усиливают и ее удельный вес в общественной жизни,
увеличивают ее значение в развертывающейся на новых основах классовой
борьбе. Отсюда — такой напряженный интерес к языку литературы в
культурных кругах русского общества в начале прошлого века, отсюда —
та страстность, с которой ведется борьба за тенденции и пути развития
русского национального языка.
Спор о языке литературы между шишковцами и карамзинистами,
между «Беседой» и «Арзамасом» не мог кончиться победой ни тех, ни
других. И те и другие в исключительности формулировок своих положе­
ний пытались дать направление развитию национального русского языка,
не соответствовавшее ни его историческим тенденциям, ни общественным
потребностям литературы. Потому и решение вопроса было дано Пушки­
ным — основоположником национального языка русской литературы — и
не по Карамзину и не по Шишкову. Да и сами вожди двух течений — мы
говорим о настоящих талантливых писателях среди них — не были, в сущ­
ности, таковыми. «Карамзинистом» не был Карамзин, примиривший с
собой Шишкова «Историей государства Российского»; не были «шишков­
цами» ни Державин, ни тем более Крылов, усердный посетитель засе-

ПРЕДПОСЫЛКИ РАЗВИТИЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В К. XVIII И НАЧ. XIX В.

39

даний Беседы; ни к тому, ни к другому лагерю не принадлежали и писа­
тели из круга Вольного общества, продолжавшие в области языковой по­
литики линию Радищева.
В основе борьбы между шишковцами и карамзинистами лежали
социально-политические тенденции, разделявшие по ряду вопросов дворян­
ство на два лагеря. Как только эти тенденции в обстановке реакции после
Венского конгресса нашли свое примирение в среде дворянства, — спор
о языке потерял свою остроту. И в пору декабристского движения он воз­
ник уже на новой социально-политической основе, в новой культурной
обстановке.
Характерно, что и в споре о языке литературы, казалось бы всецело
определяемом местными условиями, нашли свое выражение идейные связи
России с Западной Европой и даже в частности — с французской револю­
цией. Для карамзинского направления, с его ориентацией на выражение в
литературе общечеловеческих чувств и мыслей, на установление междуна­
родных культурных связей, это никогда и никем не оспаривалось. Более
того, Шишковым эти связи преувеличивались: он готов был в космополи­
тизме карамзинской школы, в ее обращении к языку и литературе Фран­
ции видеть едва ли не призыв к революции.
В действительности революционность сторонников Карамзина (чле­
нов Арзамаса) была не высока. Когда в начальную пору развития дека­
бристского движения в Арзамас вошли новые члены — Н. И. Тургенев,
М. Ф. Орлов, Никита Муравьев — и попытались внести политическое
содержание в жизнь общества, то их попытка кончилась неудачно, и они
ушли в тайные общества, а Арзамас с 1818 г. прекратил свое существова­
ние. В дневнике А. И. Тургенева мы читаем о старых арзамасцах (Блу­
дове, Карамзине): «Они говорят, что любят то же, что и я люблю, но я
этой любви не верю.. . Что любишь, того и желать надобно. Они же же­
лают цели, но не желают средств. Все отлагают — на время». Но и шишковский гнев против языковых новшеств карамзинистов, в своем поли­
тическом качестве, мог быть связан с воздействием Запада, той же Фран­
ции, только не революционной, а реакционной. В 1797 г. в Париже
Ж. Ф. Аагарп опубликовал памфлет под следующим многоговорящим за­
головком: «Du fanatisme dans la langue révolutionnaire, ou de la persécution
suscitée par les barbares du dix-huitième siècle contre la religion chrétienne et
ses ministres».
У нас нет конкретных документальных оснований утверждать, что
русский «архаист» читал этот памфлет столь близкого ему и авторитет­
ного для него Ф. Лагарпа. Но нет оснований и для противоположного
утверждения: ведь в конце XVIII в. и начале XIX в. Москва и Петер­
бург были наводнены произведениями французской политической литера­
туры, революционной и контрреволюционной. А. Шишкова, боровшегося
за крепкую связь языка литературы с языком церковно-славянским, язы­
ком веры — Библии, богослужения, церковной письменности, — беспокоило,
главным образом, то, что «язык веры, став невразумительным», не смо­
жет уже «никогда обуздывать язык страстей». Эту же мысль, в много­
образных вариациях, развивает в своем памфлете и Ф. Лагарп, убеждая
французских термидорианцев, казнивших вождей якобинцев, сделать и сле­
дующий шаг — примириться с церковью и заключить с нею союз для
борьбы с революцией.
Все устремления А. Шишкова к «народности» в языке были того же
демагогического свойства, что и ссылка Ф. Лагарпа на привязанность фран­
цузского народа к католицизму и к торжественности латинского бого­
служения.

40

ВВЕДЕНИЕ

С борьбой за язык литературы тесно сомкнуто было и оформление
литературных направлений, становление литературных жанров. Для дан­
ной эпохи характерно одновременное, хотя и с разными датами возникно­
вения, существование нескольких литературных направлений. Эти напра­
вления — отмирающий архаический классицизм, продолжающий традиции
классицизма XVIII в., а также классицизм новый, развивающийся в про­
цессе непосредственного приобщения (в оригинале и переводах) к памят­
никам античной литературы, переосмысляемым в новой исторической об­
становке, и к памятникам литературы западноевропейской, которые в ли­
тературном сознании части русских романтиков представлялись «класси­
ческими» как в смысле оценочном, так и в смысле соотнесения с класси­
ческой древностью по существу (Тассо, Ариосто, Данте, Петрарка, Миль­
тон, Клопшток и т, д.). На ряду и одновременно с ними — сентимента­
лизм и романтизм. Оба эти направления в своих преромантических исто­
ках идут еще от XVIII в. Возникли и развивались они как национальные
разновидности общих всей новой Европе литературных направлений.
Социально-экономические и культурные предпосылки, философские
основы русского сентиментализма и русского романтизма те же, что и на
Западе. Но национальное своеобразие в их развитии настолько значитель­
но, что без учета его нет возможности правильно понять развитие рус­
ской литературы начала прошлого века. Это своеобразие лежит в «отста­
лости» русской жизни от темпа развития передовых западноевропейских
стран. Но об этой отсталости нужно говорить с полным пониманием ее
содержания и ее исключительного значения для развития русской литера­
туры в XIX в.
Западноевропейский сентиментализм и западноевропейский роман­
тизм в его обоих течениях — революционно-патетическом и реставрацион­
но-мечтательном— обусловлены в своем возникновении и развитии бур­
жуазно-освободительным движением мысли XVIII в. и буржуазной рево­
люцией. Различные аспекты этого освободительного движения — во вре­
мени и месте — внесли своеобразие в развитие французской, английской,
немецкой и других литератур. Но при всех местных и временных своеоб­
разиях для всего литературного движения Западной Европы против клас­
сицизма характерен общий пафос буржуазной революции, пафос ее побед
и поражений. Отсюда — на всех произведениях западноевропейского ро­
мантизма лежит нестираемая печать буржуазно-индивидуалистической
ограниченности, от которой величайшие писатели эпохи освобождаются
только тогда, когда их творческая мысль движется к более широким го­
ризонтам, чем буржуазно-капиталистическое решение судеб человечества,
когда они идут к более высокому гуманизму (для данной эпохи — Гете,
Шиллер, Шелли).
Русская литература конца XVIII в. и начала XIX в. не знала по­
беды буржуазной революции. Русская буржуазия явилась опорой фео­
дальной монархии. Она не поддержала героического порыва декабристов.
А на знаменах преемников декабристов был написан лозунг крестьянской
революции.
Борьба за народ, выражение нужд и желаний многомиллионного кре­
постного крестьянства неизбежно становились содержанием и задачей твор­
чества истинных художников русского слова. Познать народ, приобщиться
к истокам его творческих сил, выразить его задушевные устремления —
вот те задачи, которые — каждый по-своему—-решают Грибоедов, Кры­
лов, Пушкин, Гоголь, Лермонтов и их продолжатели. А эти задачи ста­
вили русскую литературу в лице ее лучших представителей на пути реа­
лизма и народности.

ПРЕДПОСЫЛКИ РАЗВИТИЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В К. XVIII И НАЧ. XIX В.

41

Потому-то и русский сентиментализм и русский романтизм начала,
прошлого века не оставили в русской литературе такого заметного следа,
как в литературах Западной Европы. И Карамзин и Жуковский много
сделали для русской литературы: они расширили ее жанровые возмож­
ности, человека и его переживания сделали предметом пристального вни­
мания художника, выработали гибкий, богатый оттенками язык, способ­
ный передавать самые утонченные душевные переживания; они были и
проповедниками уважения к человеческой личности, стесненной правовыми
и моральными нормами феодальной государственности.
Но в русской литературе дореформенной России не было места тор­
жеству буржуазного индивидуализма. Не могли русские писатели, по при­
меру западноевропейских романтиков-реставраторов, всерьез и надолго от­
даться экзотике и фантастике. Все пути в русской литературе начала
прошлого века неизбежно вели к реализму, к критическому изображению
действительности. Вся литература эпохи была на пути, в движении к
Пушкину, к Гоголю, к национальному языку, к народности.
Романтическая устремленность в прошлое (экзотика времени) выли­
лась в глубокий интерес к истинному прошлому народа, дала предпосылки
к созданию реалистического исторического романа. Географическая экзо­
тика, включавшая в поле зрения русского писателя и Кавказ, и Крым, и
Сибирь, и Бессарабию, и Камчатку, — на русской почве оказалась нача­
лом научного изучения народов России; и пушкинские, лермонтовские
поэмы, посвященные Кавказу, положили начало тому великому братству
народов России, расцвет которого мы видим в наши дни радостного строи­
тельства социалистической культуры.
В условиях своеобразия исторических судеб дореформенной России
и пламенный индивидуалистический пафос «властителя дум» начала про­
шлого века, Байрона, в романтических поэмах Пушкина так быстро был
развенчан и переключен на более действенный пафос трезвого реалистиче­
ского отношения к «бунту» индивидуума, пафос пророческого служения на­
роду.
И руссоизм русского сентиментализма — и радищевский и карамзин­
ский,— и русский романтизм Жуковского и раннего Гоголя, романтизм,
юного Пушкина и новый классицизм начала XIX в. — все они заключали
в себе, в той или иной мере, предвестия расцвета реалистической литера­
туры. В этом — основная ценность лучших произведений представителей
этих направлений, в этом — историческое значение их для развития рус­
ского языка и русской литературы.

ГЛАВА П -

Журналистика начала XIX века
ервое десятилетие XIX в. в России было временем особого подъ­
ема в развитии журналистики. Из двухсот новых периодических
изданий, вышедших на русском языке с 1801 по 1830 г., 77
названий приходятся на первое десятилетие. Как велики были
темпы развития журналистики с начала нового века становится очевидным,
если вспомнить, что за весь XVIII в., начиная от «Ведомостей о военных
и иных делах», издававшихся со 2 января 1703 г. по указу Петра I, было
выпущено всего 119 периодических изданий на русском языке.
Развитию журналистики в первое десятилетие XIX в. немало спо­
собствовало временное изменение правительственной политики в области
печати. Через три недели по вступлении на престол Александра I, 31 мар­
та 1801 г., было снято запрещение на ввоз книг из-за границы и были
вновь разрешены частные типографии. Указ, последовавший через год, 9
февраля 1802 г., еще более облегчал пропуск иностранных книг и осво­
бождал печатное слово от воздействия полиции и управ благочиния. На
основании этого указа цензурой стало ведать Главное правление училищ,
вошедшее в состав Министерства народного просвещения. Цензурный
устав, утвержденный в 1804 г., устанавливал предварительную цензуру,
но эта цензура в течение нескольких лет (до 1812 г.) имела еще довольно
либеральный характер. Именно в эти годы возникали не только журналы
частных лиц, но и правительственные издания более или менее либераль­
ного направления. В этом смысле показателен «С.-Петербургский журнал»,
выходивший при Министерстве внутренних дел с 1804 по 1809 г. На
ряду с официальной частью в журнале печатались и такие статьи, как,
например, «Мысли почерпнутые из политических рассуждений Бакона»
или ряд выдержек из сочинений Бентама, изложение «Республики» Пла­
тона и т. д. Характерно, что в этом правительственном журнале было на­
печатано «Письмо к издателям из Москвы», где рассказывалось о продаже
людей в рекруты и описывались «все извороты и тонкости сего постыд­
ного торга».
В 1811 г. было учреждено Министерство полиции, которое получило
право иметь наблюдение за цензурой, а также следить за такими издани­
ями, которые, «хотя и были пропущены цензурою, подавали бы повод к
превратным толкованиям, общему порядку и спокойствию противным».
Учреждение Министерства полиции явилось уже началом постепенного
стеснения литературы и журналистики. Однако, несмотря на усиление цен­
зурного давления, политический либерализм 10-х годов широко отразился
в журналистике постановкой вопросов о крепостном праве, о вольнонаем­
ном труде, о свободной торговле, о конституции и т. д. В «Духе журна­
лов» и других изданиях не только печатались статьи по этим вопросам,
но и шла оживленная полемика.

П

ЖУРНАЛИСТИКА НАЧАЛА XIX В.

43

Для первого периода царствования Александра I характерно также
развитие масонской печати, отражавшей масонское и мистическое движе­
ние этого времени (журналы «Друг юношества» М. И. Невзорова, выхо­
дивший с 1807 по 1815 г., и «Сионский вестник» А. Ф. Лабзина, издавав­
шийся в 1806 и в 1817—1818 гг.). Но это были уже последние отзвуки
когда-то влиятельного и широко распространенного движения.

1
В развитии литературной журналистики начала XIX в. большое зна­
чение имеет журнальная деятельность H. М. Карамзина. Его «Московский
журнал» (1791—1792), а затем «Вестник Европы» основанный в 1802 г.,
явились примером и образцом для последующих литературных журналов
в России.
«Вестник Европы» был самым долговечным из всех литературных
журналов первой трети XIX в.: он просуществовал двадцать девять лет,
причем в течение первого пятнадцатилетия это был основной литератур­
ный журнал. 1
Заслуги Карамзина в области развития журналистики справедливо
оценил еще Белинский. «До Карамзина у нас были периодические изда­
ния,— писал Белинский в статье о Н. А. Полевом (1846), — но не было
ни одного журнала: он первый дал нам его. Его „Московский журнал“ и
„Вестник Европы“ были для своего времени явлением удивительным и
огромным, особенно если сравнить их не только с бывшими до них, но и
с бывшими после них на Руси журналами, до самого „Московского теле­
графа“. Какое разнообразие, какая свежесть, какой такт в выборе статей,
какое умное, живое передавание политических новостей, столь интересных
в то время! Какая, по тому времени, умная и ловкая критика!»
«Вестник Европы» был первым журналом в России, созданным на
основе западноевропейских периодических изданий. В программе «Вестника
Европы» указывалось, что он «будет извлечением из двенадцати лучших
английских, французских и немецких журналов», и что «литература и по­
литика составят две главные части его».
Под руководством Карамзина «Вестник Европы» выходил только два
года, собрав более 1200 подписчиков, цифру для того времени совершенно
необычайную. От Карамзина журнал перешел к его последователям: в
1804 г. он выходил под редакцией П. П. Сумарокова, при ближайшем
участии М. Т. Каченовского и П. И. Макарова; с 1805 по 1807 г. «Вест­
ник Европы» велся одним Каченовским, в 1808—1809 гг. редактором
был В. А. Жуковский и, наконец, с 1810 г. — снова Каченовский, кото­
рый редактировал журнал сначала совместно с Жуковским, а затем стал
единоличным и бессменным его руководителем до самого конца издания.
Только в 1814 г., в виду болезни Каченовского, на редакторском посту
его заменял В. В. Измайлов.
Для карамзинского «Вестника Европы» характерно было обусло­
вленное потребностями времени выдвижение политики на равноправное
с литературой место. Значительное внимание уделялось внешней политике,
которой посвящен был ряд больших самостоятельных статей. Художе­
ственная литература занимала в журнале скромное положение, хотя
к сотрудничеству были привлечены Державин, Херасков, НелединскийМелецкий, И. И. Дмитриев, В. Л. Пушкин, а из молодых — В. А. Жу1 О «Вестнике Европы» см. статью В. В. Гиппиуса в «Ученых записках Ленин­
градского Государственного университета», серия филологических наук, вып. III, 1939.

44

ВВЕДЕНИЕ

ковский. Главным вкладчиком журнала был сам Карамзин, печатавший
здесь свои повести, статьи и рассуждения. В редакционной статье, от­
крывавшей «Вестник Европы», Карамзин декларировал свои взгляды о
необходимости просвещения для «всех состояний». Критического отдела
в «Вестнике Европы» этой поры еще не было. Карамзин прямо заявлял,
что он «не считает критику истинной потребностью нашей литературы, не
говоря уже о неприятностях иметь дело с беспокойным самолюбием лю­
дей». Подобный взгляд не помешал, однако, Карамзину сделаться первым
русским критиком, как его справедливо называл Белинский. В «Вестнике
Европы» были напечатаны статья Карамзина «О Богдановиче и его со­
чинениях», а также и другие его критические опыты. Философская по­
зиция журнала определялась установкой на англо-французский эмпиризм,
против немецкого идеализма, — в первую очередь против кантианства,
казавшегося «вольнодумной» переоценкой идеологических ценностей. Та­
кая позиция характерна была для «Вестника Европы» и позже (до на­
чала двадцатых годов).
С переходом журнала к П. П. Сумарокову ослабляются и литератур­
ный и политический отделы. Исчезают большие статьи по политическим
вопросам — отдел политики начинает сводиться к перечню фактических
известий. В отделе переводной прозы, на ряду с переводами из Жанлис,
преобладавшими при Карамзине, печатаются переводы из Дюкре-Дюмениля и Авг. Лафонтена.
С 1804 г. в «Вестнике Европы» начал сотрудничать М. Т. Каченовский, который вскоре стал профессором Московского университета.
Каченовский печатал на страницах журнала свои статьи преимущественно
по русской истории. С 1806 г. в «Вестнике Европы» был введен отдел
критики и театральных рецензий, но это еще не была критика в поздней­
шем смысле этого слова; она ограничивалась стилистическим анализом
произведений.
При Жуковском отдел литературы решительно преобладал над поли­
тическим отделом. В «Вестнике Европы» был привлечен ряд новых со­
трудников: К. Н. Батюшков, И. М. Долгоруков, Н. Ф. Остолопов, Н. И.
Гнедич, Д. В. Давыдов, П. А. Вяземский, Андр. Раевский и др. Сам
Жуковский явился деятельнейшим сотрудником журнала; за четыре года
он напечатал 2 повести, 12 стихотворений, 15 оригинальных статей и
свыше 40 переводов. В редакционной статье 1808 г. Жуковский развивал
свой взгляд на критику, не отличающийся от карамзинского. Жуковский
спрашивал: «Критика — но, государи мои, какую пользу может прино­
сить в России критика? Что прикажете критиковать?—Посредственные
переводы посредственных романов? Критика и роскошь — дочери бо­
гатства, а мы еще не Крезы в литературе». Свою статью Жуковский за­
ключал утверждением, что «в русском журнале критика не может зани­
мать почетного места». Через год Жуковский отметил в «Вестнике
Европы», что все же «критика может быть у нас приготовлением к хоро­
шему»; сам он за два года поместил в «Вестнике Европы» несколько со­
держательных критических статей, однако «почетного места» в журнале
критика так и не заняла.
В 1810 г., когда руководителем «Вестника Европы» стал Каченов­
ский, была установлена новая программа журнала. Вместо прежних двух
отделов — литературы и политики — устанавливается пять: 1) словес­
ность, 2) науки и искусства, 3) критика, 4) смесь, 5) обозрение про­
исшествий. Таким образом, критика получила узаконение в качестве са­
мостоятельного отдела; особо выделен был также отдел научных статей.
При Каченовском научный отдел стал неуклонно расширяться: к сотруд-

ЖУРНАЛИСТИКА НАЧАЛА XIX В.

45

ничеству в «Вестнике Европы» он привлек многих своих ученых коллег —
профессоров и кандидатов Московского университета. Однако литератур­
ная критика так и не получила в «Вестнике Европы» особенного значения.
Измайлов, замещавший Каченовского на посту редактора, не считал кри­
тику постоянным отделом журнала, отрицая «право быть судьею талан­
тов и посредником славы». Не стремился к расширению критического
отдела и Каченовский, даже в позднейшие годы.
1814 год, год редакторской работы В. В. Измайлова, знаменателен
был рядом литературных дебютов. В течение этого года на страницах
«Вестника Европы» первые свои печатные произведения поместили Пуш­
кин, Грибоедов, Дельвиг, Пущин. Но молодые дебютанты не сделались
постоянными сотрудниками журнала, да и сам «Вестник Европы», начи­
ная с 1815 г., постепенно терял свою ведущую роль в журналистике.
В течение пятилетия с 1815 по 1819 г. «Вестник Европы», пытаясь
определить свою позицию в литературной борьбе этих лет, устанавливает
иерархию литературных авторитетов и канонизацию классиков, начиная от
Тредиаковского, Кантемира, Сумарокова до новейших авторов — Жуков­
ского и Батюшкова. Не отрицая новых талантов, журнал в общем стано­
вится хранителем традиций классицизма и защитником авторитетов.
Основным критиком журнала в этот период был Мерзляков. В области
философской журнал продолжал бороться с немецким идеализмом; это
выразилось в нападениях на Канта и его последователей, которых «Ве­
стник Европы» характеризует как «самое несчастное» направление фило­
софии. Еще более резко оценивал «Вестник Европы» шеллингианство:
самому Шеллингу прямо отводилось место в доме сумасшедших. Уже к
началу 20-х годов «Вестник Европы» стал, выражаясь словами Белин­
ского, «идеалом мертвенности, скуки и какой-то старческой заплесневелости». Белинский не забывал, однако, подчеркивать, что даже в годы
«упадка» он был лучше всех журналов, существовавших в России до «Мо­
сковского телеграфа».

2
С 1804 г. Карамзин оставил журнальное поприще, посвятив себя
исклю’Тительно занятиям историей. Однако пример его журнальной работы
заразил многих. В период между 1800 и 1812 гг. в Москве возникло 22
новых журнала, а в Петербурге 19, не считая официальных изданий. Воз­
никновению новых журналов способствовал также и новый цензурный
устав 1804 г. Большинство вновь возникших журналов просуществовало,
правда, короткий срок, но некоторые из этих журналов имеют немалое
значение в истории журналистики.
Вслед за Карамзиным издателям!и новых журналов выступают его
последователи. Через год после основания «Вестника Европы» в Москве
возникли «Московский Меркурий» (1803) П. И. Макарова; затем —
«Патриот» (1804) В. В. Измайлова, «Журнал для милых» (1804) М. Н.
Макарова, «Московский зритель» (1806) и «Аглая» (1808—1810 и 1812)
кн. П. И. Шаликова.
В 1803 г. вышло в свет «Рассуждение о старом и новом слоге рос­
сийского языка» А. С. Шишкова и началась полемика между школой
Карамзина и Шишковым. С критикой Шишковского «Рассуждения», в
защиту Карамзина, первым выступил П. И. Макаров в «Московском
Меркурии». Белинский говорит о Макарове, что ему «суждено было
играть в русской литературе роль созвездия Карамзина». Статья Мака­
рова против Шишкова открывала полемику о «старом» и «новом» слоге.

46

ВВЕДЕНИЕ

продолжавшуюся свыше 10 лет. Возражения Шишкову, которые делал
Макаров, во многих отношениях были замечательны. Вопрос о языке
Макаров ставил в широкой перспективе; он рассматривал историю рус­
ского языка в связи с успехами просвещения, он требовал сближения
литературной речи с разговорной.
Возражая Шишкову, Макаров спрашивал: «Неужели сочинитель
для удобнейшего восстановления старинного языка хочет возвратить нас
к обычаям и к понятиям старинным».
Кроме статьи против Шишкова, «Московский Меркурий» интересен
еще и другими статьями Макарова — его критикой романов Жанлис и
Радклиф, повестей Вольтера, наконец, — его разбором сочинений И. И.
Дмитриева. Существенна еще постановка в журнале женского вопроса.
Одним из первых Макаров заговорил о необходимости женского образо­
вания и о влиянии женщины на общество.
В противоположность «Журналу для милых», «Московскому зри­
телю» и «Аглае», издававшимся эпигонами Карамзина и показательным
для вырождения сентиментализма, «Московский Меркурий» был серьез­
ным журналом, вышедшим из Карамзинской школы.
Не менее «Московского Меркурия» содержателен и интересен «Па­
триот», выходивший под редакцией В. В. Измайлова. Большое место за­
нимали в журнале вопросы воспитания, трактуемые под влиянием идей
Руссо; помещались также статьи для детского чтения и, наконец, ориги­
нальная и переводная проза сентиментального направления. В стихотвор­
ном отделе журнала участвовали М. М. Херасков, В. Л. Пушкин,
П. И. Шаликов, Д. И. Хвостов и др. Через несколько лет после прекра­
щения «Патриота» В. В. Измайлов на короткий срок стал редактором
«Вестника Европы», а в 1815 г. он издавал «Российский музеум», где
печатал свои стихи молодой Пушкин.
Вслед за «Вестником Европы», одновременно с журналами последо­
вателей Карамзина, в Москве возникло несколько журналов, враждебных
его школе и солидарных с Шишковым. Таков «Друг просвещения»
(1804—1806), основанный Голенищевым-Кутузовым, Д. И. Хвостовым и
Г. С. Салтыковым; таков «Русский вестник» (1808—1820 и 1824) С. Н.
Глинки.
В «Русском вестнике» велась борьба с европейским просвещением;
здесь неизменно противопоставлялись «мутные источники суемудрой фи­
лософии» отечественному благочестию и христианской вере. С. Н. Глинка
безоговорочно сочувствовал литературно-общественной платформе Шиш­
кова; он печатал в «Русском вестнике» выдержки из его «разговоров»
с своими одобрительными примечаниями. Для Глинки, как и для Шиш­
кова, просвещение заключалось «в простоте нравов, в любви и усердии
к богу, вере, царю и отечеству». В противовес «Вестнику Европы», ши­
роко ориентировавшемуся на переводный материал, в «Русском вестнике»
не было ни одной переводной статьи. Главная тема журнала состояла
в восхвалении допетровской Руси, в доказательствах того, что допетров­
ская Русь стояла на большой высоте культурного развития. Журнал вел
отдел жизнеописаний замечательных русских деятелей, где, на ряду
с известными историческими лицами, можно было найти многочис­
ленные данные о «русских самородках», которые усиленно открывались
и выдвигались барственными меценатами, особенно в период с 1812
по 1814 г.
Хвастливый патриотизм С. Н. Глинки и его фразерство служили
постоянным предметом для эпиграмм, сатирических стихотворений и вся­
кого рода насмешек.

ЖУРНАЛИСТИКА НАЧАЛА XIX В.

47

В эпоху наполеоновского нашествия «Русский вестник» С. Н. Глинки
имел некоторый успех. По собственному показанию издателя за 1811 г.
журнал имел около 750 подписчиков, из которых свыше двухсот приходи­
лось на долю Москвы, а остальные пятьсот распределялись по провин­
циальным городам. В передовых литературных кругах «Русский вестник»
не пользовался вниманием, но Вяземский все же счел нужным подчерк­
нуть, что в эпоху нашествия французов на Россию журнал С. Н. Глинки
приобрел «всю важность события, как противодействие наполеоновской
Франции и как воззвание к единомыслию и единодушию предчуемой уже
в воздухе войны 1812 года».
После 1812 г. из 22 московских журналов, возникших в первом
десятилетии, продолжало существовать всего три: «Вестник Европы»,
масонский журнал «Друг юношества» и «Русский вестник». С окончанием
Отечественной войны и возвращением армии из заграничных походов
центр литературно-общественной жизни переносится из Москвы в Петер­
бург.
С 1816 г. начинают создаваться объединения будущих декабристов.
В Петербурге возникают либеральные и оппозиционные журналы.
Из немногих московских журналов, основанных вскоре же после Оте­
чественной войны, заслуживают внимания два журнала: «Амфион» (1815),
издававшийся А. Ф. Мерзляковым, и «Современный наблюдатель россий­
ской словесности» (1815), издававшийся студентом Московского универ­
ситета, а впоследствии известным археографом и историком П. М. Строе­
вым. Журналы эти примечательны в том отношении, что они нанесли
«страшные удары» признанному вождю русского классицизма Хераскову.
М. А. Дмитриев в своих мемуарах прямо указывает, что в 10-е годы
«большая часть пишущей молодежи давно уже не читала Хераскова», но
что окончательно упал он в общем мнении после статей о «Россиаде»
А. Ф. Мерзлякова в «Амфионе» и П. М. Строева в «Современном на­
блюдателе». Обе эти статьи, а особенно статью Строева, с особым сочув­
ствием отметил еще Белинский.

3
Как уже сказано выше, в период между 1800 и 1812 гг. в Петербургевозникло 19 журналов, не считая официальных. Но и петербургские жур­
налы, как и московские, были недолговечны — многие из них существо­
вали в течение одного лишь года. Издания же, равного по масштабу и
значению «Вестнику Европы», в Петербурге в эту пору не было. Недаром
молодой Пушкин и его друзья-лицеисты Дельвиг, Пущин и Кюхельбекер
первые свои произведения печатали в московских журналах.
Для литературного развития одним из самых важных фактов пер­
вых лет XIX века явилось основание в Петербурге Вольного общества люби­
телей словесности, наук и художеств, объединившего последователей и
единомышленников Радищева (Пнин, Борн, Попугаев, Остолопов, Восто­
ков и др.). Члены Вольного общества были поклонниками просветитель­
ной философии XVIII в., борцами против «рабства» и защитниками
«свободы и просвещения». Деятельность членов Вольного общества нашла
свое отражение в двух стихотворных альманахах «Свиток муз» (1802,
1803) и в единственном номере собственного журнала «Периодическое из­
дание Вольного общества любителей словесности, наук и художеств»
(1804). Предполагались и дальнейшие выпуски, но они осуществлены не
были. Облик названных изданий можно представить себе, если вспомнить^

48

ВВЕДЕНИЕ

что во второй книжке «Свитка муз» появился некролог о Радищеве, на­
писанный Борном и явившийся в литературе 1800-х годов единственным
горячим откликом на трагическую смерть великого революционного писа­
теля. В «Периодическом издании» был опубликован очерк Попугаева
«Негр», содержавший завуалированный протест против крепостничества,
здесь же была напечатана его статья «О публичном общественном воспи­
тании и влиянии оного на политическое просвещение», статья Борна
«Эскиз рассуждения об успехах просвещения» и пр.
По направлению и содержанию к деятельности Вольного общества
были близки: «Северный вестник» (1804—1805) и «Лицей» (1806), из­
дававшиеся И. И. Мартыновым, «Журнал российской словесности»
Н. Брусилова (1805), «Любитель словесности» Н. Остолопова (1806),
«Цветник» А. Измайлова и А. Бенитцкого (1809—1810), наконец, «С.-Пе­
тербургский вестник» (1812), основанный по постановлению общества.
Издатель «Северного вестника» и «Лицея», впоследствии получив­
ший известность как переводчик греческих классиков, был приятелем
М. Сперанского и состоял директором Департамента народного просве­
щения. Главную задачу своих изданий Мартынов видел в постановке
вопросов о необходимости лучших законов, а также об усовершенствова­
нии просвещения и воспитания. «Северный вестник» указывал на необхо­
димость свободы печати, причем применительно к этой теме в журнале
было опубликовано, например, «Мнение шведского короля Густава III о
вольности книгопечатания». Характерно также опубликование в журнале
переводной статьи «Опыт о Великобритании», где автор с восхищением
отзывался об английской конституции. Видя в аристократической консти­
туции идеал общественного устройства, «Северный вестник» доказывал,
что и просвещение, необходимое для благоустройства и развития государ­
ства, должно быть различно применяемо по отношению к разным слоям
общества. Журнал был небогат оригинальной продукцией и давал пре­
имущественно переводы: помещались переводы Тацита, Гиббона, Мон­
тескье; в переводе В. Сопикова был напечатан в журнале отрывок из
«Естественной политики» Гольбаха. В «Северном вестнике» публикова­
лись протоколы заседаний Вольного общества любителей словесности;
здесь были напечатаны также статьи на смерть председателя общества
И. Пнина. В «Северном вестнике», наконец, была перепечатана (анонимно)
глава «Клин» из «Путешествия из Петербурга в Москву» Радищева.
Редактор «Северного вестника» был последователем эстетики Батте
и Лагарпа; вот почему, вероятно, он и дал второму своему журналу за­
главие основного труда Лагарпа, считавшегося кодексом строгого класси­
цизма; кроме того, в журнале «Лицей» был напечатан обширный разбор
«Лицея» Лагарпа.
На полемику вокруг Шишковского «Рассуждения о старом и новом
слоге» «Северный вестник» откликнулся в 1804 г. статьей против Шиш­
кова и за Карамзина. Однако в том же году журнал весьма насмешливо
высказывался по поводу карамзинского сентиментализма, выступая в то
же время против пренебрежительного отношения к «простонародному
языку».
В борьбе против шишковцев и карамзинистов сходную с «Север­
ным вестником» позицию занял и «Журнал российской словесности».
Сочинение Шишкова «Дополнение к рассуждению о старом и новом слоге»
приветствуется в этом журнале. С другой стороны, журнал порицает Ша­
ховского, который в комедии «Новый Стерн» высмеял сентиментализм:
критик журнала находил, что и любовь к природе и особенно идея все­
сословного равенства, осмеянные Шаховским, заслуживают серьезного от-

ЖУРНАЛИСТИКА НАЧАЛА XIX В.

49

ношения. Но в то же время «Журнал российской словесности» разверты­
вает настойчивую борьбу против эстетизма и слащавой чувствительности
последователей Карамзина^ В полемике по вопросу о «старом и новом
слоге» линия «Журнала российской словесности» так же, как и «Северного
вестника», при всей ее противоречивости отражала передовые тенденции
Вольного общества, боровшегося за национальный, народный язык и не
принимавшего в целом установок ни Шишкова, ни Карамзина.
«Журнал российской словесности» издавался членом Вольного об­
щества Н. П. Брусиловым, но идейным вдохновителем журнала был И. И.
Пнин, летом 1805 г. избранный председателем общества и осенью этого
же года скончавшийся. «Поэт любезный, друг искренний, защитник
угнетенных, утешитель несчастных» — так характеризуется Пнин в статье
Брусилова «О Пнине и его сочинениях». В «Журнале российской словесно­
сти» была напечатана ода «Человек», где Пнин ярко выразил свои мате­
риалистические гольбахианские взгляды, его же ода «На правосудие»,
«Царь и придворные» и другие стихотворения. В форме «письма к изда­
телю» Брусилов напечатал «одно из последних сочинений» И. И. Пнина
«Сочинитель и цензура». Автор назвал свой диалог «переводом со ста­
рой манчжурской рукописи», но само собой разумеется, эта ссылка была
лишь условным литературным приемом: Пнин выступает в своем диалоге
против цензуры и говорит о необходимости полной свободы печати.
В 1806 г. другой член Вольного общества, Н. Ф. Остолопов, издавал
журнал «Любитель словесности». Этот журнал, подобно своему предше­
ственнику, объединил по преимуществу членов Вольного общества; кроме
самого редактора-издателя, здесь печатались А. Измайлов, Попугаев, Ба­
тюшков, Брусилов и др.
Из всех журналов, связанных с Вольным обществом, едва ли не
лучшим журналом являлся «Цветник», издававшийся в 1809 г. А. П.
Бенитцким в сотрудничестве с А. Е. Измайловым, а после смерти Бенитцкого, в 1810 г., выходивший под редакцией А. Е. Измайлова и П. А. Николь­
ского. В «Цветнике» участвовали Востоков, Острлопов, Батюшков, Кате­
нин, Гнедич, а во втором году издания журнала — П. А. Вяземский, Андр.
Раевский, Д. В. Дашков. Кроме оригинальных и переводных сочинений
в стихах и прозе, среди которых надо отметить прежде всего повести
Бенитцкого, в журнале печатались философские и исторические статьи.
Особое место занимал критико-библиографический отдел, заполнявшийся
преимущественно рецензиями самого Бенитцкого; имелся также и специаль­
ный отдел театральных рецензий. После смерти Бенитцкого критико-биб­
лиографический отдел «Цветника» продолжал Никольский, так же как
и Бенитцкий подававший большие надежды как критик. В последней кни­
жке «Цветника» за 1810 г. появилась нашумевшая статья Д. В. Дашкова
«Замечания на перевод двух статей из Лагарпа», направленная против
Шишкова. Эта статья вместе с брошюрой Д. В. Дашкова «О легчайшем
способе возражать на критики» (1811) сыграла большую роль в деле
разоблачения научной несостоятельности филологических и литературно­
теоретических построений Шишкова.
В 1811 г. президентом Вольного общества избран Д. В. Дашков;
в общество вошли его друзья, будущие арзамасцы, Д. Н. Блудов и
Д. П. Северин. Общество сделалось центром борьбы против шишковцев,
«средоточием оппозиции славянофилам», как повествует Греч, в это
время сам принимавший ближайшее участие в. работе общества. В 1812 г.
стал издаваться и новый журнал общества «С.-Петербургский вестник»,
не просуществовавший, однако, и года. Журнал открывался руководящей
статьей Дашкова «Нечто о журналах», где автор заявлял, между прочим,
4

Ист. русск. лит., V

50

ВВЕДЕНИЕ

что главной целью журнала должна быть критика. Если вспомнить, что
в 10-е годы критика только еще начиналась, что даже Карамзин в «Ве­
стнике Европы» не считал нужным введение критического отдела, — станет
ясным, что мысль Дашкова для своего времени была и новой и актуаль­
ной. Критический отдел в «С.-Петербургском вестнике» был в руках
Дашкова, Никольского и Греча. Никольскому, в частности, приписывается
разбор сочинения Шишкова «Прибавление к разговорам о словесности».
В «С.-Петербургском вестнике» были напечатаны: замечательный «Опыт
о русском стихосложении» А. X. Востокова, отрывки из «Словаря древ­
ней и новой поэзии», составленного Остолоповым, и т. д. Борьба, начатая
Дашковым против Шишкова, не встретила, однако, единодушного сочув­
ствия в составе членов Вольного общества. На одном из заседаний в по­
четные члены был предложен последователь Шишкова гр. Д. И. Хвостов.
Несмотря на возражения Дашкова, избрание Хвостова все же состоялось,
и тогда Дашков произнес ему приветственную речь (14 марта 1812 г.),
которая под видом похвалы заключала в себе злую иронию над бездар­
ным метроманом. За оскорбление Хвостова Дашков был исключен из
Вольного общества. На десятом номере, в октябре 1812 г., прекратил свое
существование «С.-Петербургский вестник». «Тогда было не до литера­
туры,— вспоминал впоследствии Греч, — большая часть членов разбрелась
в разные стороны. Общество закрылось. Но и без тревог той эпохи, оно
прекратилось бы само собой. В нем не было общего интереса, не было
единства воли и направления».
В период Отечественной войны, по мысли С. С. Уварова, И. О.
Тимковского и А. Н. Оленина, был основан «Сын отечества», начавший
выходить с октября 1812 г. под редакцией Н. И. Греча. Новый журнал
носил сначала полуофициальный характер и предназначался «для поме­
щения реляций и частных известий из армии, для опровержения вредных
толков на счет хода происшествий, для сосредоточения патриотических
мнений». В течение первых трех лет издания, вплоть до 1815 г., «Сын
отечества» был целиком посвящен описанию великой войны. Все отделы
заполнялись исключительно статьями и материалом, имеющим к ней не­
посредственное отношение. На ряду с реляциями и известиями о ходе
войны в журнале печатались рассуждения, речи, оды и стихотворения,
написанные специально на военные темы.
После окончания войны журнал был реорганизован, программа его
значительно изменилась и расширилась. С 1815 по 1825 г. в «Сыне отечества»
участвовали Пушкин, Вяземский, А. и Н. Бестужевы, Рылеев, Ф. Глинка,
Батенков, Сомов, Никита Муравьев и др. Начиная с конца Ю-х годов
журнал стал самым влиятельным и передовым литературным журналом.
На страницах «Сына отечества» старый спор Шишков истов и карам­
зинистов был перенесен в новую плоскость — в плоскость постановки и об­
суждения вопроса о романтизме и народности. Центральным объектом
нападений и споров сделалось творчество Жуковского. В 1816 г. в «Сыне
отечества» проходит замечательная полемика вокруг «Леноры» Жуков­
ского и «Ольги» Катенина. В защиту Жуковского выступил Гнедич, ко­
торому отвечал Грибоедов, стоявший на стороне Катенина. В «Сыне
отечества» Катенин напечатал в 1822 г. ряд полемических статей, разви­
вавших его теорию о неотделимости русского литературного языка от
церковно-славянского, а также о принципах перевода «Освобожденного
Йерусалима» Тасса размером подлинника. Против Катенина выступали
Греч, Сомов и, наконец, А. Бестужев, полемизировавший особенно резко.
В своих статьях Катенин являлся защитником высоких жанров, предвос­
хищая в этом отношении выступления Кюхельбекера в «Мнемозине».

ЖУРНАЛИСТИКА НАЧАЛА XIX В,

51

4
В 1812 г. в Петербурге прекратилось большинство журналов, воз­
никших в течение первого десятилетия. Кроме официальных изданий,
Отечественную войну пережил только «Сын отечества» и «Чтения в Бе­
седе любителей русского слова» (1811—1816), орган Беседы, основанный
в 1811 г. и объединивший Шишкова и его сторонников.
В период с 1812 по 1825 г. преобладающее значение получает петер­
бургская журналистика: из 30 вновь основанных за этот период журна­
лов 21 появился в Петербурге,’ а в Москве вновь возникло только 9
сверх продолжавшихся «Вестника Европы» и «Русского вестника».
Либеральное движение первой четверти XIX в., достигшее особен­
ной напряженности в 1817—1818 гг., наиболее яркое свое выражение на­
шло в «Духе журналов» Г. М. Яценкова (1815—1820), в сущности един­
ственном публицистическом издании времени царствования Александра I.
«Дух журналов» являлся органом фритредеров: он вел энергичную кампа­
нию против запретительной системы и защищал либеральную доктрину
свободы торговли. В журнале помещались переводы из сочинений Сея,
Бентама, Сисмонди и других современных западноевропейских писателей.
Но наибольший интерес журнала заключался в оригинальных статьях,
посвященных защите экономического либерализма. Агитация «Духа жур­
налов» достигла своей цели. В 1816 г., когда был издан новый тариф,
редакция журнала заявила: «Теперь можно прекратить все споры о ману­
фактурах и о тарифе, правое дело восторжествовало! Монополисты побеж­
дены. „Дух журналов“ не вотще подвизался». Доктрину свободной тор­
говли защищали будущие декабристы, например, Н. И. Тургенев, который
в то же время являлся и энергичным противником крепостного права.
Наоборот, «Дух журналов» при всех своих симпатиях не только к свободе
торговли, но и к политической свободе, был защитником крепостничества.
Принципиально враждебный крестьянской эмансипации, «Дух журналов»
считал необходимым развитие вотчинных фабрик, а руководящее положе­
ние предоставлял земельной аристократии. Не менее горячо, чем доктрина
свободной торговли, обсуждался в «Духе журналов» и вопрос о консти­
туции. В 1815 г. в журнале было напечатано «Письмо одного немца из
Филадельфии», где подробно и восторженно была описана конституция
Соединенных Штатов. В самый разгар толков о возможности конститу­
ции в России «Дух журналов» целиком опубликовал баварскую консти­
туцию.
Одним из первых «Дух журналов» выступил против немецкой
философии и против романтизма, о котором с середины 10-х годов уже
начинали говорить в русских журналах. Впоследствии Белинский вспоми­
нал грозную переводную статью в «Духе журналов» против Августа Шле­
геля, в защиту классического французского театра. В другой статье (пе­
реведенной, как и первая, из «Journal des Débats») говорилось о немец­
кой философии как о «сумасбродстве» и об учении Фихте, — что это
«самая вздорная философия». Автор статьи откровенно признавался, что
он ничего не понимает в философии, (которая «опыт ни во что ставит,
и в которой ум и рассудок, силясь возвыситься, теряются в отвлеченно­
стях и химерах». Характерно, что в отчете издателей «Духа журналов»
за 1815 г. обе упомянутые переводные статьи были сочувственно выде­
лены, при чем подчеркивалось, что «остроумная критика на Шлегеля,
может быть, остережет наших молодых литераторов от уродливого вкуса
немецких драматических писателей, а критика на Фихте отвратит, может
быть, педантов углубляться в беспонятную Кантову философию».
4*

52

ВВЕДЕНИЕ

Борьба с немецким классическим идеализмом и с романтическим
направлением в западноевропейской литературе велась в «Духе журналов»
систематически. Так, из того же «Journal des Débats» в 1816 и 1817 гг.
были переведены две статьи, направленные против Шиллера и против
де Сталь. Касаясь трагедии Шиллера «Мария Стюарт», критик не считал
возможным судить об этой «варварской» трагедии по правилам трагедии
«благородной» и разбирал «Марию Стюарт» только как «роман , в разго­
воре». При разборе суждений де Сталь сторонники романтического на­
правления именовались «раскольниками литературы», которые «предались,
душою и телом, развратным музам романтического Парнаса».
Все эти суждения не только весьма показательны для литератур­
ной позиции «Духа журналов», но имеют и более широкое значение. То
были предвестия литературной борьбы 20-х гг. «Тогда-то, — писал Белин­
ский,— возгорелась ожесточенная война на перьях между классицизмом
и романтизмом и начался крутой переворот в литературных понятиях и
воззрениях... Карамзинский период русской литературы кончился...» На­
чался период декабристов и Пушкина.

КАРАМЗИН
И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

boQ^»&üö&^&b^^»vs^>s«ocxzxxxxxxi

ГЛАВА I

Карамзин
1
усский дворянский сентиментализм подготовлялся и строился
в литературе, начиная в 1770-х годов. Херасков, Веревкин и дру­
гие писатели старшего поколения, испытав воздействие западных
течений преромантизма и раннего буржуазного реализма, стара­
лись усвоить эти последние достижения европейского искусства для рус­
ской литературы, перестроив их принципы в применении к задачам и на­
выкам русской культуры. За ними пошли другие, более молодые. С того же
времени отчетливо наметились два различных, даже противоположных и
враждебных пути сентиментализма в России; с одной стороны, это был
путь оформления радикальной политической мысли, это был демократиче­
ский сентиментализм, в основном ориентированный на реалистические тен­
денции западной буржуазно-демократической литературы; это была тради­
ция, намеченная Фонвизиным и нашедшая завершение в творческой дея­
тельности Радищева, автора «сентиментального» «Путешествия из Петер­
бурга в Москву». С другой стороны, это был путь эстетического оправда­
ния ухода от социальной борьбы и разоружения части передовой дворян­
ской общественности, путь ликвидации дворянского либерализма; в искус­
стве эта традиция, ориентированная более на преромантические тенденции
молодого буржуазного искусства, была намечена Муравьевым, Львовым,
Нелединским-Мелецким и нашла завершение в творческой деятельности
Карамзина, автора сентиментального путешествия по Европе — «Писем рус­
ского путешественника», главы дворянской литературы 1790—1810-х годов,
учителя Жуковского и множества других писателей начала XIX столетия.
Николай Михайлович Карамзин надолго запомнился его ученикам
и поклонникам не только как человек большого ума и тонкой культуры,
но и как человек, сумевший прожить свою жизнь размеренно и благора­
зумно. Он вырос в провинции, в Симбирской губернии. Когда ему испол­
нилось 14 лет, его повезли в Москву и отдали в пансион проф. Шадена.
Он получил хорошее образование и светское воспитание.
Восемнадцати лет Карамзин поступил на военную службу, — как и
полагалось дворянскому юноше, — в один из лучших гвардейских полков.
Однако вскоре он вышел в отставку и уехал в Симбирск. Там он блистал
в обществе и поражал провинциалов необыкновенной образованностью.
В Симбирске Карамзина увидел И. П. Тургенев, известный масон и
литератор новиковского круга. Он убедил молодого человека поехать
с ним в Москву, вовлек его в масонскую организацию, заставил его серь­
езно заняться литературой и углублением своего научного кругозора.
Карамзин сделался одним из участников литературно-издательских начи­
наний Н. И. Новикова, одним из учеников розенкрейцерского ордена. Он и

Р

56

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

жил в доме, принадлежавшем масонской организации, как бы в своеобразном
монастыре. Он принял ближайшее участие в журнале «Детское чтение»
(1785—1789), первом русском детском журнале, издававшемся Новико­
вым под редакцией А. А. Петрова, также ученика-масона. Карамзин
переводил для «Детского чтения», иногда заменял Петрова в качестве
редактора, затем он стал писать сам, стихами и прозой.
Жизнь Карамзина у масонов продолжалась около четырех лет. На­
конец он пережил разочарование в масонской организации и в самом
Новикове. Ему, в сущности, всегда была чужда мистика «братьев»-розенкрейцеров, сначала подействовавших на него, вероятно, и атмосферой
тайны и своеобразной рыцарской романтикой их ритуалов. Но более всего
Карамзина смутил в новиковском масонстве налет конспирации, — как для
него стало ясно, наконец, — имевший не столько эстетический, сколько по­
литический характер. В то же время его тяготило и монастырское послу­
шание и монастырское удаление от живой жизни. Он хотел видеть Европу>
хотел расти как писатель, Он уехал за границу, покидая в Москве люби­
мую женщину и друзей; может быть, он получил поручение от масонов
за границу; но на самом деле это был, во всяком случае, разрыв с масонам1и и начало новой жизни. Карамзин ехал в Европу, чтобы собрать
материал для задуманных им литературных выступлений, для книги о
европейской культуре, для журнала европейского значения. На путеше­
ствие он истратил почти-что последние деньги, оставшиеся от наследствен­
ного имения.
Уезжая за границу, Карамзин был уже весьма образованным моло­
дым человеком. Он следил за новинками западных литератур еще в Мо­
скве. Теперь он мог черпать непосредственно у источников европейской
культуры. Он пробыл за границей восемнадцать месяцев, побывал в
Германии, Швейцарии, Франции и Англии. Он старался наблюдать
природу и нравы чужих стран, много читал, добивался знакомства с вы­
дающимися людьми Запада, с писателями, учеными, философами и ста­
рался тут же разобраться в своих впечатлениях, понять увиденное, осмы­
слить его. В 1790 г. он жил несколько месяцев в Париже, наблюдал ре­
волюцию в действии, — и отнесся к ней несочувственно.
Осенью 1790 г. Карамзин вернулся в Россию с множеством француз­
ских, немецких и английских книг, с запасом идей, впечатлений и воспо­
минаний на много лет. Его подготовка к самостоятельной литературной
деятельности закончилась. С 1791 г. он начал издавать «Московский
журнал», выходивший два года. Это был превосходный журнал по тем
временам, и он имел большой успех. Карамзин печатал в нем много своих
повестей и стихотворений. «Бедная Лиза», помещенная в нем, произвела
ФУР°Р- Московские девушки и юноши, прочитав повесть и умилившись
печальной судьбой ее героини, ходили к Симонову монастырю и любова­
лись на пруд, в котором она утопилась. Другие повести Карамзина также
читались нарасхват. В своем журнале Карамзин печатал по частям и
«Письма русского путешественника» — литературно-обработанные записки
своего путешествия. Деятельным сотрудником журнала был и друг Ка­
рамзина И. И. Дмитриев. Старые литераторы из масонского круга были
недовольны дерзновением молодого человека, их недавнего ученика, вы­
ступившего в роли руководителя журнала и учителя читателей. Но Ка­
рамзину удалось привлечь к сотрудничеству столпа масонской литературы —
Хераскова. Он привлек к участию в журнале и Державина, с которым
успел познакомиться и даже подружиться. Слава пришла к Карамзину,
когда ему было всего двадцать пять лет; молодежь поклонялась ему.
Скоро он стал признанным авторитетом в литературе.

КАРАМЗИН

57

В 1792 г. Новиков был заключен в крепость, и масонская органи­
зация в Москве была разгромлена. Карамзин, давно разошедшийся
с масонами, тем не менее мужественно выступил в печати с осуждением
расправы над ними; он опубликовал свою оду «К милости», в которой
достаточно прозрачно высказал свое отношение к действиям Екатерины
по отношению к Новикову и его друзьям. Между тем и сам Карамзин >
был на подозрении у властей, прежде всего как ученик масонов. Реакция
свирепствовала в литературе, и правительство проявляло подозрительность
выше меры по отношению ко всякой сколько-нибудь независимой мысли.
Карамзин не мог не негодовать, видя разгул реакции. Все это вместе
взятое привело к тому, что Карамзин принужден был сократить свою
активность. Он чувствовал себя опальным. Прекратив издание «Москов­
ского журнала», дававшего ему хотя бы умеренный заработок, он издал
в 1793 и 1794 гг. два тома альманаха «Аглая», в значительной мере
наполненные произведениями самого редактора-издателя; в 1794 г. он на­
печатал сборник своих повестей и стихотворений «Мои безделки».
В 1796—1799 гг. вышло три томика стихотворного альманаха, собранного
Карамзиным, — «Аониды».
Карамзин занимался литературой профессионально; более того,
литература была его единственным делом; она приносила ему и средства
к жизни. В этом отношении он также явился новатором. До него только
«мелкотравчатые» писатели, вроде Матвея Комарова, зарабатывали лите­
ратурой на пропитание. Писатели же дворяне вообще не смотрели на
литературу, как на профессию, приносящую средства к жизни, хотя и им
иногда приходилось прибегать к своему перу ради заработка (например
Княжнину). Карамзин первый среди ведущих писателей открыто сделал
литературу профессией, притом профессией почетной, уважаемой. Он под­
нял в этом смысле авторитет писателя. И именно он узаконил право пи­
сателя получать деньги за свой творческий труд. Роль Карамзина в исто­
рии писательского дела в России была очень велика и плодотворна. Следует
также подчеркнуть, что Карамзину удалось расширить круг читателей
хорошей книги в России. Его повести, «Московский журнал», альманахи
проникли в провинцию, читались людьми самых разных степеней куль­
туры. Его успех приохотил к чтению серьезной книги многих, ранее чи­
тавших только «низовую» книгу. Он подготовил возможность восприятия
сравнительно широким кругом русских людей не только поэзии Жуков­
ского, но и поэзии Пушкина. «Своим журналом, своими статьями о разных
предметах и повестями он распространял в русском обществе познания,
образованность, вкус и охоту к чтению», — сказал Белинский.1
В царствование Павла I, в период жесточайшей реакции, Карамзину
пришлось заниматься главным образом переводами, знакомя русских чи­
тателей со многими, до тех пор неизвестными ему произведениями запад­
ных литератур; но и с переводами было трудно; цензура не хотела про­
пускать переводы из Демосфена, Цицерона, Саллюстия, потому что они
были республиканцами. В 1802 г., при Александре I, Карамзин вновь
принялся за издание журнала — «Вестника Европы»; это был журнал не
только литературный, но и первый общественно-политический журнал
XIX столетия.
.
В 1801 г. Карамзин женился. Денег у него не было, и журнал дол­
жен был прокормить его с семьей. Журнал имел успех, и Карамзин на­
деялся, что за пять лет издание журнала обеспечит его настолько, что ему
удастся предпринять огромный труд, который потребовал бы много уси1 «Сочинения Александра Пушкина», статья первая.

S8

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

лий и времени. Он задумал написать историю России — монументальное
историческое произведение.
Друг Карамзина М. Н. Муравьев, когда-то бывший учителем
Александра I, взялся похлопотать о том, чтобы правительство помогло
Карамзину в его занятиях историей. В 1803 г. царь назначил Карамзина
официально историографом и дал ему пенсию. Карамзин принялся с рве­
нием за работу. Он читал, изучал, рылся в старинных рукописях, — и
начал писать «Историю государства Российского».
Двадцать два года, до самой смерти, Карамзин продолжал работать
над своей «Историей». Жизнь его текла спокойно; она была заполнена
трудом, семейными радостями и горестями, беседами с друзьями. Овдовев
в 1802 г., в 1804 г. Карамзин женился вторично, на сестре П. А. Вязем­
ского («незаконной» дочери его отца). К старости Карамзин все более
укоренялся в консервативных воззрениях, но оставался человеком незави­
симым. В 1811 г. он лично познакомился с царем (через сестру Александра
Екатерину Павловну) и подал ему «Записку о древней и новой России»,
в которой критиковал политическое направление правительства с реак­
ционных позиций, но смело и не взирая на лица. «Записка» была направ­
лена, в частности, против половинчатых реформ, проводившихся Сперан­
ским.
В 1800—1810-х гг. разгорелась распря между учениками Карамзина,
сторонниками его реформ в литературе и языке, с одной стороны, и лите­
ратурно-политическими реакционерами, возглавленными адмиралом Шиш­
ковым,— с другой. Дело дошло до доносов правительству; некто Павел
Иванович Голенищев-Кутузов, бездарный писатель и оголтелый реакцио­
нер, писал властям о том, что Карамзин — якобинец и ниспровергатель
основ. К счастью, эти бредовые, вовсе не соответствовавшие действитель­
ности доносы не влияли на царя.
Сам Карамзин совершенно устранился от полемики; за него сража­
лись его ученики. Впоследствии он даже лично познакомился с Шишковым
и сумел очаровать его. Вообще Карамзин обладал значительным обаянием,
умением покорить своего собеседника. Его спокойное достоинство, легкость
свободной и умной речи, острый ум импонировали самым различным
людям.
В 1816 г. Карамзин переехал в Петербург. Через два года появились
первые восемь томов «Истории государства Российского». Успех книги
был неслыханный. Все хотели прочесть историю своей страны, впервые
-научно и увлекательно написанную. Передовую молодежь не могла удов­
летворить монархическая тенденция «Истории», но все признавали худо­
жественный блеск изложения и обилие материалов, собранных Карамзи­
ным, его исключительной заслугой; все говорили о том, что Карамзин
открыл для русского народа его прошлое.
С 1816 г. Карамзин летом живал в Царском Селе, недалеко от
дворца. Работа над историей занимала все утро. На прогулке в парке
Карамзин встречался постоянно с царем Александром. Они вместе гуляли
и разговаривали. Карамзин стал личным другом царя, хотя нередко оспа­
ривал его мнения и даже действия весьма решительно. Он не хотел ни
чинов, ни денег, — и он не получал их. Нередко в Царское Село приез­
жали друзья, писатели, старики и молодежь. За круглым столом в го­
стиной жена Карамзина разливала чай. Несколько поодаль от стола
в просторных вольтеровских креслах восседал сам Карамзин и поучал
своих молодых посетителей.1 Летом 1816 г. часто бывал на этих литера1 М. Погодин. H. М. Карамзин, М., 1866, ч. II, стр. 245 и др.

КАРАМЗИН

59

турно-политических чаепитиях юноша-Пушкин. Зимой беседы за круглым
столом переносились в Петербург. Постоянными посетителями Карамзина
были Жуковский, Батюшков, А. И. Тургенев, П. А. Вяземский. В 1820 г.,
когда Пушкину угрожала тяжкая кара за его вольнолюбивые стихи, Ка­
рамзин хлопотал о нем и помог смягчить его участь.
Карамзин умер в 1826 г., не успев закончить двенадцатый том
«Истории государства Российского», посвященный описанию событий
«смутного времени».

2
Четыре года, проведенные Карамзиным в сфере влияния новиковской организации, во многом определили его мировоззрение в дальнейшем,
пожалуй, на всю его жизнь. Здесь выковались принципы его отношения
к действительности, основы его политической идеологии, даже определи­
лась его литературная ориентация. Влияние масонского круга на Карам­
зина было тем более сильно, что воспитание, полученное им у проф. Шадена, старого работника Московского университета, тесно связанного
с тем же кругом, не только не противоречило этому влиянию, но могло
только подготовить Карамзина к его восприятию. В сущности, с самого
детства Карамзин развивался в том течении русской дворянской культу­
ры, которая выразилась в деятельности и творчестве Хераскова и — с дру­
гой стороны — Новикова, и которое восходило к Сумарокову и его школе.
Ведь и сентиментализм в той его форме, которая завершилась на русской
почве Карамзиным, возник в творчестве Хераскова и писателей, связан­
ных с ним; ведь и германские штудии и увлечения Карамзина были пред­
определены литературными интересами Хераскова — поклонника Клопштока, Кутузова — переводчика Клопштока, и в то же время усиленными
связями новиковского масонства с умственными и даже политическими те­
чениями в Берлине, проповедью проф. Шварца, «пророка», выехавшего из
Германии и, в конце концов, уроками Шадена, бывшего тюбингенского
студента.
Глубокая связь Карамзина с традицией русской дворянской куль­
туры, по-своему воспринявшей в 1780-х годах германские воздействия,
приводила к борьбе в его сознании двух стихий, явившихся для него исто­
рическим наследием двух периодов развития самой этой традиции в идео­
логической и, прежде всего, в политической области. Исконный либера­
лизм сумароковской школы, сильно поколебленный катастрофическими со­
бытиями 1770—1780-х годов, крестьянской войной и потемкинской реак­
цией в России, американской революцией и нарастанием революционной
ситуации во Франции, все же не утерял окончательно своего обаяния для
Карамзина. Неприятие тирании, произвола, чиновничье-полицейского ха­
рактера правительства, варварства и невежества, разъедавших властвую­
щий класс России, все то, что составляло пафос отрицания и политиче­
ской борьбы и Сумарокова и даже еще Фонвизина, — все это свойственно
органически и мировоззрению Карамзина. Он никогда, до самой смерти,
не мог примириться с явными неустройствами русской политической
жизни. Он с самой юности усвоил правила независимости мысли и по­
ведения русского писателя, культивировавшиеся в кругах учеников Сума­
рокова. Как и его учителя и, может быть, более подчеркнуто, чем они
(он все-таки сформировался при громах французской революции), Ка­
рамзин не хотел и не мог быть рабом, слугой царя, чиновником, даже
придворным. Идея свободного гражданского служения была ему всегда
близка. Недаром он ни за что не хотел быть государственным служа-

60

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

щим, не хотел ни чинов, ни звании, отказывался даже от почетных казна*
чений, например, от назначения попечителем учебного округа (1810). О»
добивался официального звания историографа, дававшего ему возмож*
ность у себя дома заниматься историей России, но ведь это звание, спе­
циально для него восстановленное, нимало не обязывало его принимать*
участие в практике власти. Он принял от Александра I орден и чин стат*
ского советника, но ведь это был очень невысокий чин для царского друга
и крупного деятеля, каким он был, и опять — этот чин не был для него
связан с какой бы то ни было чиновничьей должностью. Он хотел при
Александре влиять на политику правительства, но только в качестве пи­
сателя, представителя свободной дворянской общественности, наконец,
личного друга царя и частного человека, а не в качестве официального
лица. Он даже не хотел состоять ни в какой официальной литератур­
ной организации; в 1816 г., познакомившись с Шишковым и другими
«беседчиками», он писал жене: «Добрый старик Державин вздумал былб
произвести меня в члены Российской Академии; но я сказал ему, что до
конца моей жизни не назовусь членом никакой Академии» (18 февраля
1816). Правда, в 1818 г. Карамзину пришлось все-таки принять членство
Российской Академии, но зато он произнес при вступлении в нее речь
весьма независимую и поучительную для заседавших в ней реакционеров.
При Екатерине II (как и при Павле I) Карамзин был фигурой явно
подозрительной для правительства. Его ода «К милости», заключавшая
протест против произвола, расправившегося с Новиковым, не могла пройти
ему даром. Это его выступление тем более замечательно, что он не только
разошелся с Новиковым идейно и организационно уже за три года до
того, но был с ним в ссоре и очень не любил его лично. Карамзин тяжело
переживал свою опалу и может быть испытывал тревогу за свою судьбу.
О нем ходили слухи вроде, например, того, что он уже сослан. Его имя
становилось одиозным для властей, и иной раз лучше было о нем не на­
поминать. Карамзин был подавлен, но не шел на капитуляцию. Он вме­
сте со всеми «независимыми» не мог скрывать своего осуждения поли­
тики последних лет царствования Екатерины. И когда Дмитриев напи­
сал в 1794 г. две оды официального стиля, Карамзин так выразился о
них в письме к самому Дмитриеву, — осторожно, из опасения перлюстра­
ции, и все же определенно: «Ода и Глас патриота хороши п о эзиею, а не предметом. Оставь, мой друг, писать такие пиесы на­
шим стихокропателям. Не унижай Муз и Аполлона» (6 сентября 1794).
Начиная с конца 1790-х годов, Карамзин все более «правел», и тем
не менее он не отрекался от закваса независимой мысли своих учителей.
Он не забывал и Новикова, и когда тот умер, подал царю записку, в ко­
торой дал очень положительную оценку его деятельности; записка имела
целью добиться материальной поддержки семье Новикова. Вообще, за­
писки, «мнения», подававшиеся Карамзиным Александру I, так же как
характер его личных отношений с царем, весьма показательны. «Записка
о древней и новой России» (1811), без сомнения, — документ реакцион­
ной общественной мысли; Карамзин выступил в ней с злыми нападками
на политику поддержки Сперанского. «Самодержавие есть Палладиум Рос­
сии» — таков политический вывод Карамзина; охрана дворянских прав и
крепостничества — его вывод в социальной плоскости. Тем не менее «За­
писка» была таким документом, который царским слугам, вроде Аракчеева,
Шишкова, Фотия, мог показаться крамольным. Карамзин подвергает
резкой критике все стороны деятельности правительства, и критика его'
часто справедлива: он рисует яркую картину разгула невежественной, гра­
бительской, глупой власти в стране. Карамзин дает критический анализ

КАРАМЗИН

61

царствования Екатерины, громит тиранию Павла, отца своего адресата;
он не побоялся даже заговорить об убийстве Павла и осудить убийц
(а ведь и сам Александр не мог быть свободен от обвинения по этому
делу), — и вот он переходит к царствованию самого адресата: «Но здесь
имею нужду в твердости духа, чтобы сказать истину. Россия наполнена
недовольными: жалуются в палатах и в хижинах, не имеют ни доверен­
ности, ни усердия к правлению, строго осуждают его цели и меры». Ка­
рамзин резко и ядовито обрушивается на советников царящего друзей и
любимцев; он не щадит и его самого, недвусмысленно намекая на его не­
опытность, неосторожность, слабое понимание политических вопросов,
легкомыслие, самоуправство, наконец, просто глупость. Этой критикой мо­
нархии справа не могли не воспользоваться критики и ненавистники его
слева. Но парь Александр, естественно, остался недоволен «Запиской»
Карамзина; он никогда не слышал такой речи ни от кого, никогда не читал
таких слов, обращенных к нему.
Когда в 1816 г. Карамзин привез первые 8 томов своей «Истории
государства Российского» в Петербург (из Москвы, где он жил в это
время) и должен был получить от царя возможность издать ее. Але­
ксандр не принимал его в течение полутора месяцев; историографу дали
понять, что царь все еще недоволен им, что для улучшения его поло­
жения необходимо подольститься к Аракчееву и что открытое нежелание
Карамзина кланяться временщику истолковывается властями неблаго­
приятно. Карамзин не скрывал своего раздражения всем этим делом. Он
хотел уже уехать, не печатать «Историю», хотя ему предлагали частные
лица издать ее, заплатив автору большие деньги. Он подчеркивал, что не
хочет даже ради царя отказаться от чувства собственного достоинства.
2 марта он писал жене: «вчера, говоря с вел. кн. Екатериною Павловною,
я только что не дрожал от негодования при мысли, что меня держат здесь
бесполезно и почти оскорбительным образом». Наконец, ему пришлось сде­
лать некоторые уступки по отношению к Аракчееву, правда, незначитель­
ные, — и царь принял его «милостиво», и «История» могла быть напеча­
тана. С тех пор началась дружба с царем. Со стороны Карамзина это
была действительно личная дружба. Его письма к царю и царице состав­
ляют исключение из всех почти писем к ним; они лишены подобостра­
стия, даже условных формул почитания; это — простые, частные, друже­
ские письма, написанные в таком тоне, конечно, с умом и умыслом, не
совсем простодушно, — но существен здесь самый замысел.
В 1819 г., когда Александр I заявил о своем намерении отделить
польские губернии от России, дав им государственную самостоятельность,
Карамзин заволновался. Он написал царю записку «Мнение русского гра­
жданина», в которой с величайшей резкостью заявлял, что царь не должен
исполнить своего намерения, не имеет права исполнить его, заявлял, что
в случае исполнения его, отечество явится «игралищем самовластного
произвола» и т. д. Эту записку Карамзин лично прочитал царю, и это
было для царя новой обидой. Карамзин написал для своих сыновей и для
потомства заметку об этой беседе с царем, — заметка так и обозначена
была в заглавии: «Для потомства». Здесь Карамзин, зная, как трудно
было резко порицать царя лично ему, восклицал: «Потомство! Достоин ли
я был имени гражданина российского? Любил ли отечество? Верил ли
добродетели? Верил ли богу?» 18 декабря 1825 г., через четыре дня после
восстания, Карамзин написал прибавление к этой заметке. Здесь ой пбдводил итог своим беседам с умершим царем, и вот этот итог: «Я не безмолствовал о налогах в мирное время, о нелепой Г[урьевской] системе
финансов» о грозных военных поселениях, о странном выборе некоторых

62

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

важнейших сановников, о министерстве просвещения или затмения, о необ*
ходимости уменьшить войско, воюющее только Россию, о мнимом исправле­
нии дорог, столь тягостном для народа, — наконец о необходимости иметь
твердые законы, гражданские и государственные». Последние слова здесь
чрезвычайно важны. Карамзин, в 1811 г. писавший царю, что дело не
в законах, а в хороших людях, теперь, в 1825 г. заявляет потомству, что
он требовал от царя твердых государственных законов. 1812 год и весь
период декабризма, отделяющие «Записку о древней и новой России»
от 1825 года, не прошли даром и для Карамзина. Ведь о введе­
нии монархии в рамки «законности» он пишет сразу после 14 декабря.
Видимо, восстание не так уж поразило его. «Официальные» письма
его к И. И. Дмитриеву и А. И. Тургеневу после восстания написаны осто­
рожно и неопределенно. Следует указать, что когда Николай I поручил
Карамзину составить проект манифеста о вступлении его на престол, про­
ект вышел таким, что новый царь не захотел принять его. Карамзин пред­
ложил царю включить в программную часть манифеста и «истинное
просвещение ума», и «мирную свободу жизни гражданской», и такуюфразу: «да будет престол наш тверд законом и верностию народною».
Как ни смутны были заключенные в этих словах обещания, Николай не
пожелал дать их. Проект Карамзина был отвергнут, и в изданном мани­
фесте не было ни слова ни о просвещении, ни о свободе, ни о законе.

3
П. А. Вяземский мечтал о парламенте, в котором Карамзин будет
восседать среди правых, а он, Вяземский, среди левых. Карамзин, без
сомнения, готов был принять такую формулу, — и при этом он очень лю­
бил Вяземского, как и других «либералистов». Собираясь вместе, Карам­
зин и «либералисты» могли обо многом, и очень важном, договориться.
Но самое важное разделяло их: вопрос о крепостничестве, потому что всетаки Карамзин был прежде всего консерватором помещичьего толка. Впро­
чем, и в своей реакционности Карамзин никогда не мог забыть просвети­
тельских уроков своих учителей, начиная от Шадена и Хераскова и кон­
чая Новиковым. Культура, знание, широкое образование — для него всегда
оставались одним из основных условий народного благосостояния, и рас­
пространение их — одной из важнейших задач правительства. Карамзин
решительно отличался в этом вопросе от реакционеров его времени, от­
крыто заявлявших, что обучать народ опасно и вредно. Его просветитель­
ская установка связывала его с лучшими традициями передовой общест­
венной мысли XVIII столетия. Он резко осуждал практику царского
правительства в вопросах культуры, практику министерства просвещения
или «затмения». В «Вестнике Европы» он открыл целую кампанию в
защиту просвещения. Он требовал просвещения для всего народа, считая,
что добиться грамотности народа важнее, чем давать изысканное воспита­
ние немногим привилегированным юношам: «учреждение сельских школ,—
писал он, — несравненно полезнее всех лицеев, будучи истинным народ­
ным учреждением, истинным основанием государственного просвещения».
Он считал также необходимым добиваться наибольшего распространения
книг в «среднем» сословии; он считал необходимым поднять значение рус­
ской науки и уважение к ней, считал крайне желательным, чтобы молодые
дворяне занялись науками, становились профессорами, а не только офице­
рами или чиновниками. Таким образом Карамзин мечтал об осуществле­
нии грандиозного плана организации просвещения для всех классов обще-

КАРАМЗИН

63

ства, всеобщего подъема русской культуры. «Просвещение есть Палладиум
благонравия» (т. е., другими словами,—общественного благополучия) —
пишет Карамзин. При этом не только теоретическая просветительная пози­
ция Карамзина заставляет нас отделить его от реакционеров типа Шишкова
или типа Магницкого и Рунича; вся литературно-общественная деятель­
ность Карамзина, объективно служившая пропаганде многих достижений
европейской культуры в России, шла вразрез с установками и практикой
правительственной реакции.
Конечно, традиция дворянского либерализма у Карамзина приобрела
расплывчатые, туманные, неопределенные очертания. Он усвоил смолоду
и сохранил на всю жизнь уважение к понятиям свободы, просвещения»
гражданского долга, независимости личности, но все эти понятия пере­
стали для него быть политической программой, какою они были для его
предшественников, дворянских либералов середины XVIII в.; они сделались
для Карамзина образами прекрасной мечты человечества, культа и любо­
вания. Он и толкует эти понятия не столько в политическом плане,
сколько в моральном. Он написал П. А. Вяземскому: «Я в душе респу­
бликанец, и таким умру». Эта формула чрезвычайно характерна. Она ни
к чему не обязывала Карамзина в политической практике и совмещалась
для него с убеждением о необходимости в России вовсе не республики,
а монархии и даже самодержавия. «Не требую ни конституции, ни пред­
ставителей, — писал Карамзин Дмитриеву в 1818 г., — но по чув­
ствам останусь республиканцем, и притом верным подданным царя рус­
ского: вот противоречие, но только мнимое!» А Н. И. Тургенев писал о
нем впоследствии: «Он далеко не был врагом форм правления, совершенно
противоположных тем, какие были в России, он даже был их энтузи­
астом».
И глубокая личная честность Карамзина, и неистребленный в нем=
заквас либерализма, и просветительство его делали возможным для него
открытое идейное общение с «либералистами» его времени. Сам он под­
черкивал неоднократно, что он чуждается равно и «сервилистов» и «либералистов», что «истина и добро в середине»; он писал это и самому
Александру I. Но в его время уйти от «сервилистов»-реакционеров — это
значило уже пойти навстречу «либералистам». В самом деле, у Карам­
зина не могло быть ничего общего с Шишковым или Аракчеевым; он про­
сто не мог бы разговаривать с ними о политике. А с либералом Вязем­
ским, с декабристом антикрепостником Н. И. Тургеневым, с юношей Пуш­
киным, писавшим революционные стихи, он разговаривал, спорил, дружил
с ними, не соглашался с их «крайними» мнениями, но находил какой-то
общий язык. И ведь они считали возможным и интересным для себя
не только являться к нему на поклон, но и вести с ним споры о политике,
не боясь, конечно, что он сообщит об их мнениях своему приятелю Але­
ксандру I или его слугам. Известно, что однажды у Карамзина шел спор
с Пушкиным о рабстве. «Итак, вы рабство предпочитаете свободе»,---сказал Пушкин. Карамзин «вспыхнул» и сказал, что Пушкин оклеветал
его больше, чем Голенищев-Кутузов. И ведь он хлопотал о Пушкине, хо­
рошо зная политические позиции Пушкина. Все это было бы невозможно,
для Шишкова, хотя и он был субъективно человеком честным. Все это, —
а не только литературная работа Карамзина, — приводило к появлению
доносов на него Павла Голенищева-Кутузова, считавшего, что он, Карам—
вин, метит в Сийесы.

64

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

4
Между тем Карамзин нимало не был Сийесом, не был им не только
в пору работы над «Историей государства Российского», но и в пору фор­
мирования своего мировоззрения. Но фрондерские традиции, уже сильно
выветренные, воспринятые им от московских масонов, дали ему его отвле­
ченный и прекраснодушный либерализм и приучили его ощущать свою
литературную деятельность как путь общественного служения.
Карамзин в двадцать лет — восторженный юноша, мечтающий о
счастье человечества и верующий в то, что оно вот-вот наступит, даже
уже наступает. Несмотря на масонское воздействие (или благодаря ему),
он — рационалист, как и все его учителя, и Херасков и — через него —
Сумароков. Ему кажется, что умные теории умеренных философов-публи­
цистов Запада уже решили дело истории, и умные государи и умные и до­
брые дворяне прекрасно справятся с делом насаждения рая на земле
только путем добродушия в отношении к своим подданным. Впоследствии
он убедился, что история делается не так просто, что народы Европы хотят
иного счастья, чем его счастье, что розовые надежды были только мечтой.
Но эти розовые надежды с самого начала вовсе не были проявлением
сколько-нибудь демократических взглядов или настроений. Менялись —
в связи с ходом политических событий — конкретные политические или
тактические суждения, но основа была неизменной и достаточно явной.
Профессиональная литературная деятельность Карамзина началась
в журнале «Детское чтение». Журнал посвящен «благородному», т. е. дво­
рянскому российскому юношеству, наполнен мистикой и необычайно су­
сальной нравоучительностью. В первом же номере журнала поставлен во­
прос о «неравенстве состояний» в обществе. Некто Добросердов, резонер,
представляющий точку зрения редакции, беседует с детьми.
Добросердов. Дети! Имея все, что вам нужно, не можете вы представить
нищету, которая часто царствует в хижине братий наших, таких же человеков, как и
мы. Я советовал бы вам иногда смотреть на нее в самом деле. Тогда при вкусных ва­
ших кушаниях стали бы вы вспоминать о том, что они часто и простого хлеба не имеют.
В теплых комнатах думали бы вы, как они терпят стужу; на мягких постелях прихо­
дила бы вам на ум солома, на которой они валяются; при хорошем вашем платье пред­
ставляли бы вы себе их рубище — и не стали бы вы тогда их презирать?
Аизанька. Ах нет! Конечно нет! Мы стали бы их сожалеть и помогать им,
если бы могли.
Добросердов. Так, Лизанька. Собственное наше счастие должны мы почи­
тать за божие благодеяние, которого мы не заслужили. Все мы имеем одного отца,
который каждого из нас разно наделяет временными благами, так, как потребно для
благополучия всех вместе.
Алексей. Это правда. Если бы все мы имели равные участи, это было бы
нехорошо. Тогда никто бы не стал обрабатывать поля, никто бы не стал делать для
других то, что им необходимо.
Добросердов. Таким образом все мы терпели бы голод, нужду и не любили
бы один другого. Итак, посредством неравного разделения участи, бог связывает нас
теснее союзом любви и дружбы.

Так, еще до французской революции отправной точкой развития
взглядов Карамзина была мысль, что в эксплоатации человека человеком
нет ничего ненормального. На следующем этапе, в «Письмах рус­
ского путешественника», Карамзин выражает скептическое отношение даже
к умеренному демократизму Англии. «Не конституция, — говорит он при
этом, — а просвещение англичан есть истинный их Палладиум. Всякие

КАРАМЗИН

65

гражданские учреждения должны быть соображены с характером народа;
что хорошо в Англии, то будет дурно в иной земле... Впрочем, всякое
правление, которого душа есть справедливость, благотворно и совершенно».
Очевидно, он считает, что и крепостничество в русских «нравах» может
быть благотворно и совершенно. В «Вестнике Европы» в 1803 г. он по­
местил свое «Письмо сельского жителя», в котором рассказывается о не­
коем молодом дворянине, отдавшем всю свою землю крестьянам, брав­
шем с них самый умеренный оброк и разрешившем им самим выбрать себе
начальника. Что же получилось? Крестьяне злоупотребили свободой, раз­
ленились, стали пьянствовать. «Иностранцы напрасно приписывают раб­
ству леность русских земледельцев, — пишет Карамзин, — они лени­
вы от природы, от привычки, от незнания выгод трудолюбия». Он считал,
что со временем, лет через 50—100 следует освободить крестьян, подго­
товив для этого почву. Но для своего времени он утверждал, что благо­
получие крестьян может быть обеспечено добрыми помещиками-христиа­
нами и просвещением, которое «истребляет злоупотребления господской
властью, которая и по самым нашим законам не есть тиранская и неогра­
ниченная» (1802).

5
Карамзин был европейски образованным человеком; он был воспи­
тан в атмосфере брожения умов второй половины XVIII столетия. Он не
мог уже думать, что устои феодального абсолютизма, устои крепостниче­
ства вечны и незыблемы. В 1790 г. он наблюдал вблизи, в самом Париже,
буржуазную революцию. Над ним, над его миром дворянского благополу­
чия, над его культурой «избранных» нависла опасность; враг был у ворот,
и враг страшный, беспощадный, вооруженный. Старый феодальный мир
разваливался на глазах у Карамзина, и он не мог не замечать этого, не
мог не видеть силы новой буржуазной культуры, расправлявшейся
с остатками феодального строя. В 1790-х годах Карамзин в Москве
чувствовал себя на острове, окруженном враждебной стихией; то
здесь, то там раздавались как бы подземные толчки, дававшие знать,
что и здесь, дома, не все благополучно. То это было выступление Ради­
щева, то польское восстание, переносившее лозунги французской рево­
люции почти на территорию Российской империи, то новый подъем волны
крестьянских «бунтов». Отмахнуться от всего этого было нельзя. Отне­
стись к французской революции, как к случайности, к бунту «черни», ко­
торый, мол, можно и следует подавить. — Карамзин не мог. Его сознание
сформировалось в годы американской революции, в годы французской
революции. Для него революция не была временной заминкой в ходе дел,
а великой катастрофой. Старики-реакционеры, люди типа Шишкова, счи­
тали, что революцию надо задавить—и все пойдет по-старому; они в са­
мом деле ничему не научились и ничего не забыли. Иное дело — Карам­
зин и молодые дворяне его круга. Они по-своему поняли значение рево­
люции, и в этом была их относительная сила.
В 1797 г. Карамзин напечатал за границей по-французски статью
о русской литературе, главным образом о себе самом, о своих «Письмах рус­
ского путешественника». Здесь он привел цитату из этой книги, отсут­
ствующую в ее окончательном тексте: «Французская революция принадле­
жит к числу событий, определяющих судьбы человечества на долгий ряд
веков. Начинается новая эпоха; я вижу это, а Руссо это предвидел... Со­
бытия следуют друг за другом, как волны в бурном море; а думают, что
революция уже кончена. Нет! Нет! Мы увидим еще поразительные вещи;
&

Ист. русск. лит., V

66

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ .

крайнее возбуждение умов предсказывает это» (подлинник по-француз­
ски). Эти слова Карамзина не означают, что он сочувствует французской
революции. Но он знает ее силу и видит ее размах, боится ее и не может
не втягиваться в орбиту ее воздействия. В тексте «Писем русского путе­
шественника», по первому изданию их, пятый томик (1801) начинался
письмом о революции:
«Говорить ли о французской революции? Вы читаете газеты, след­
ственно происшествие вам известно. Можно ли было ожидать таких сцен
в наше, время от зефирных французов, которые славились своею любезностию и пели с восторгом от Кале до Марсели, от Перпиньяна до Страс­
бурга: „Для любезного народа счастье первое есть царь?“ Не думайте^
однакож, чтобы вся нация участвовала в трагедии, которая играется ныне
во Франции. Едва ли сотая часть действует; все другие смотрят, судят,
спорят, плачут или смеются, бьют в ладоши или освистывают, как в теа­
тре. Те, которым потерять нечего, дерзки, как хищные волки; те, которые
всего могут лишиться, робки, как зайцы; одни хотят все отнять, другие
хотят спасти что-нибудь. Оборонительная война с наглым неприятелем
редко бывает счастлива. История не кончилась; но по сие время француз­
ское дворянство и духовенство кажутся худыми защитниками трона».
Карамзин, говоря о революции, не бранится, не вопит в диком при­
падке реакционного изуверства, как это делали многие дворянские лите­
раторы его времени. Но он явственно проводит свою линию неодобрения
революции. Он смотрит на вещи достаточно трезво, видит слабость фео­
дализма и силу тех, кому «потерять нечего». Он хотел бы предохранить
Россию от их силы, от их влияния, которое проникает повсюду. Даже
влияние мод французской буржуазии кажется ему показателем слабости
противодействия этой буржуазии со стороны русских дворян. В 1802 г.
он написал статью «О легкой одежде модных красавиц девятого-на-десять
века», в которой напал на моды эпохи директории и консульства. Он
писал:
«Наши стыдливые девицы и супруги оскорбляют природную стыд­
ливость свою, единственно для того, что француженки не имеют ее, без
сомнения те, которые прыгали контрдансы на могилах родителей, мужей и
любовников. Мы гнушаемся ужасами революции, и перенимаем моды ее.
Какие женщины дают ныне тон в Париже? Роскошные супруги банкиров,
и подрядчиков. Обогащенные народною казною, — женщины низкого со­
стояния. ..» и т. д. «Но мудрено то, что в государстве благоустроенном,
где есть нравы, воспитание и правила, женщины, вообще любезные, сле­
дуют моде парижских мещанок».
Французская революция во многом оформила мировоззрение Карам­
зина. Она произвела на него потрясающее впечатление. Он воспринял ее
как крушение всех светлых надежд, как срыв в исторический пессимизм^
в безнадежность, из которой он тщетно будет искать закономерного вы­
хода. Характерно отношение Карамзина, еще почти мальчика, к американ­
ской революции и войне за независимость. В «Письмах русского путеше­
ственника» он вспоминал: «С каким восторгом, будучи пансионером про­
фессора Шадена, читал я во время американской войны донесения торже­
ствующих британских адмиралов. Родней, Гоу не сходили у меня с языка.
Я праздновал победы их и звал к себе в гости маленьких соучеников
моих.. .» Вспомним отношение к этим же событиям Радищева.
О той растерянности, которая владела Карамзиным именно в резуль­
тате развития событий революции на Западе, говорится в исключительно*
интересной статье его — «Письмах Мелодора к Филалету и Филалета к

КАРАМЗИН

67

Мелодору». О том же, о силе крушения, испытанного Карамзиным, гово­
ри гея и в его стихотворениях, в посланиях к А. А. Плещееву и к И. И. Дми­
триеву. Вообще французская революция стоит за многими произведениями
Карамзина и как угроза и как предупреждение. И все же дело было не только,
далеко не только в ней. Дело было даже не только в том общеевропей­
ском вихре событий, за которым следил Карамзин в 1790-х годах. Дело
было в том также, о чем Карамзин никогда не писал, но без всякого со­
мнения помнил всегда, — в крестьянских «волнениях» в самой России,
волна которых поднялась в 1790-х годах, в тяжком кризисе императорской
России в это время.

6
Несчастье Карамзина заключалось в том, что ему не за что было
бороться. Он хотел противостоять напору антифеодального переворота,
но во имя чего? Он видел, что его феодальный мир не является силой,
способной побеждать, по крайней мере в Европе. Шишков, другие ультра­
реакционные деятели дворянской политики и литературы, — те боролись
с запальчивостью, агрессивно нападали на врага. Карамзин не имеет силы
нападать; он исторически пассивен, он может только удерживать то, что
есть; «те, которые могут всего лишиться, хотят спасти что-нибудь» — эта
его формула годна не только для дворянства Франции, но и для него
самого.
Социальное историческое мировоззрение Карамзина окрашивается
в тона глубокого пессимизма. Карамзин, подобно многим западным писа­
телям XVIII и начала XIX столетия, подобно Юнгу, Бернар дену де сен
Пьеру, Шатобриану и другим, но по-своему, в особых условиях русской
дворянской культуры, создает культ меланхолии, печали, резиньяции,
готовности нести крест страданий. Бесперспективность, безнадежность его
мировоззрения приводит его в сущности к безразличию, к историческому
скептицизму. Он не может настаивать на правоте своих консервативных
идеалов, ибо знает, что они нереальны, что они умирают. Он не может
признать идеалов революции, хотя знает, что они реальны.
Он останавливается на скептической мысли, что борющиеся классы,
феодалы и буржуа, в одинаковой мере правы, что «идеальная» оболочка
их стремлений — ложь, что их декларации прикрывают эгоизм. «Аристо­
краты, сервилисты хотят старого порядка: ибо он для них выгоден. Демо­
краты, либералисты хотят нового беспорядка: ибо надеются воспользо­
ваться им для своих личных выгод», — писал Карамзин в заметке «Мысли
об истинной свободе», видимо, не предназначавшейся для печати (около
1825 г.). В «Записке о древней и новой России» он явственно дает понять,
что он считает людей вообще существами безнравственными, дурными,
злобными; поэтому-то он и считает, что побеждает и делает дело в исто­
рии тот, кто сильнее, кто крепче держит в руках людей, угрожая им. Кри­
терием ценности исторических событий оказывается у него сила.
«Аристократы! Вы доказываете, что вам надобно быть сильными и
богатыми в утешение слабых и бедных; но сделайте же для них слабость
и бедность наслаждением! Ничего нельзя доказать против чувства: нельзя
уверить голодного в пользе голода. Дайте нам чувства, а не теории. —
Речи и книги аристократов убеждают аристократов; а другие, смотря на
их великолепие, скрежещут зубами, но молчат или не действуют, пока
обузданы законом или силою: вот неоспоримое доказательство в пользу
аристократии: палица, а не книга. — Итак сила выше всего? Да, всего,.
5*

68

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

кроме бога, дающего силу» («Мысли об истинной свободе»). Последние
слова придают «палице» даже божественную санкцию.
Карамзина не радует этот критерий ценности — сила. Он ищет иных
критериев ценности, прежде всего эстетических. От жизни, где сильный
прав своей силой, он замыкается в круг сладостных эмоций, очень личных,
очень нравственных, по его мнению, но смысл которых лишь в создании
фикции спасения от истории. За всеми проявлениями нравственной умиленности, эстетической чувствительности, исторической учительности Ка­
рамзина стоит неверие. В конце концов Карамзину хочется только сохра­
нить свой внутренний мирок переживаний, которые кажутся ему и высо­
кими и прекрасными.
Но что же нам. о друг любезный!
Осталось делать в жизни сей.
Когда не можем быть полезны.
Не можем пременить людей?
Оплакать бедных смертных долю,
И мрачный свет предать на волю
Судьбы и Рока: пусть они,
Сим миром правя искони,
И впредь творят, что им угодно.
А мы, любя дышать свободно.
Себе построим тихий кров
За мрачной сению лесов,
Куда бы злые и невежды
Вовек дороги не нашли,
И где б, без страха и надежды,
Мы в мире жить с собой могли.

Карамзин — умывает руки: он не желает принимать участия и в
угнетении народа:
Пусть громы небо потрясают,
Злодеи слабых угнетают.
Безумцы хвалят разум свой!
Мой друг! не мы тому виной.
Мы слабых здесь не угнетали,
И всем ума, добра желали:
У нас не черные сердца!
И так без трепета и страха
Нам можно ожидать конца
И лечь во гроб, жилище праха;
Завеса вечности страшна
Убийцам, кровью обагренным,
Слезами бедных орошенным.
' В ком дух и совесть без пятна,
Тот с тихим чувствием встречает
Златую Фебову стрелу,
И ангел мира освещает
Пред ним густую смерти мглу.

(Послание к И. И. Дмитриеву, 1794)

КАРАМЗИН

69

Все в мире — государственное устройство, жизнь и смерть, любовь
и нищета, героизм и подлость — все становится для Карамзина предметом
эстетического преображения (конечно, это не значит, что он теряет черты
отчетливого социального мировоззрения). Он эстет и скептик, для кото­
рого «красивое» и «умилительное» прекрасно, якобы, само по себе.
В. В. Сиповский в своей ценной монографии «H. М. Карамзин, ав­
тор „Писем русского путешественника“» (1899) писал: «Природа, действи­
тельно, доставляла Карамзину массу всевозможных ощущений, начиная
с восторга, кончая ужасом, — но во всех этих ощущениях чуткий Карамзин
заметил оттенок удовольствия. Откуда взялся этот элемент удовольствия,
нам не трудно объяснить: Карамзин переживал лишь «эстетические» эмо­
ции, т. е. такие страдания, которые были чужды остроты и боли, присущих
действительным» (стр. 409). «Все прекрасное меня радует, — сказал сам
Карамзин, — где бы и в каком бы виде ни находил его».
Карамзин умиляется и даже восторгается счастливой жизнью свобод­
ных швейцарских крестьян в «Письмах русского путешественника», но это
вовсе не обязывает его к мысли о желательности или необходимости пере­
несения соответственных порядков в Россию. Он никого не хочет судить;
как сложились условия, жизнь, пусть так и будет всегда, — вот чего он
хочет. В Швейцарии победила свобода, — пусть «счастливые швейцары»
живут свободной жизнью; в России победили помещики, — пусть они бла­
женствуют и испытывают сладостную жалость к беднякам по рецепту
«Детского чтения». Все по Карамзину одинаково хорошо, а может быть и
одинаково плохо. Поэтому не стоит стремиться к новому; лучше не будет,
а любоваться есть чем при всяких порядках.
Обращение Карамзина к прошлому, к истории, приведшее его в конце
концов к отходу от литературы и к официальному званию историографа,
имело также специфический характе|р. Первая историческая повесть Карам­
зина— «Наталья, боярская дочь»; это — умиленный гимн добрым старым
временам феодализма, чуждого еще потрясений. Эта повесть содержит
скорее утопию, чем историю. Поэтому нет в ней ни в малой мере стремле­
ния воссоздать прошлую жизнь такой, как она была. В этом отношении
Карамзин крепко связан еще с старой классической традицией. Историзм
его повести фиктивен в такой же, в сущности, мере, как историзм трагедий
Сумарокова. Карамзину, несмотря на то, что он хорошо был знаком
с литературой раннего западного романтизма, не был свойствен глубокий
историзм, возникавший в этом литературном течении. Это сказалось даже
в «Марфе Посаднице», повести, написанной уже тогда, когда Карамзин
всерьез занимался изучением русской истории. Эта повесть на первый
взгляд удивляет. Карамзин с большим подъемом изображает республикан­
ские доблести Марфы и ее сторонников. Реакционный тупица П. И. Голе­
нищев-Кутузов в доносе на Карамзина как на якобинца ссылается именно
на «Марфу Посадницу». Но повесть Карамзина нимало не революционна.
Лишь релятивизм позиции Карамзина привел его к возможности востор­
гаться республиканцами. Новгородские герои у Карамзина внеисторичны;
это — античные герои в духе классической поэтики, и классические вос­
поминания явственно тяготеют над повестью. Недаром рядом с «вечем»
и «посадниками» у Карамзина фигурируют «легионы». Но дело не только
в этом. Карамзин, изображая республиканские доблести, восхищается ими
эстетически; отвлеченная красивость героики увлекает его сама по себе.
Сила и цельность культуры прошлого, воспринятые эстетически, им­
понируют Карамзину, может быть, именно вследствие того, что он чув­
ствует слабость своей собственной культуры, аморфность ее. И еще одно:

70

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

среди чуждых Карамзину,
но прельщающих его своей
эффектностью исторических
образов больше всего при­
влекают его образы силь­
ной власти, подчиняющей
себе народ, власти диктатор­
ского характера, беспощад­
ной и прямолинейной; по та­
кой власти тосковал Карам­
зин в эпоху великих ката­
строф конца XVIII—начала
XIX столетия. Эстетические
критерии—это одна сторона
оценки Карамзиным исто­
рических фактов; согласно
этим критериям он просла­
вляет то, что эмоционально
действует
своей характер­
ностью, яркостью, своеобра­
зием и т. п. С этим связаны
и его романтические моти­
вы, — и испанская экзотика
«Сиерры-Морены», и таин­
ственная романтика ужаса,
старинных замков и т. п.
в «Острове Борнгольме». Эти
произведения входят в тра­
дицию ранней романтической
прозы в русской литературе;
это — произведения
боль­
Титульный лист «Писем русского путешествен­
шого мастерства, в которых
ника» H. М. Карамзина в изд. 1797 г. (Москва).
учтен опыт западного, в част­
ности английского, раннего
романтизма. Но Карамзин не ставит проблемы национальных культур,
исторически понятых, т. е. той проблемы, которая возникла у настоящих
романтиков. Чужда Карамзину и идеологическая нагрузка, — антиклери­
кальная или иная, но острая и смелая, — свойственная наиболее ярким
произведениям традиции ужасов и тайн, от которых зависит «Остров
Борнгольм». Да и самая настроенность этой повести далека от мрачного
сгущенного тона скорби и отчаяния, который отличает книги Льюиса
или Матюрена. Карамзин и в своей романтике строит красивые фикции,
меланхолические, погружающие душу читателя в состояние томного сна,
забвения подлинных трудностей, подлинного социального бытия.
Критерий красоты, эффектности был основным для Карамзина как
художника; критерий силы решал дело для него как историка и политиче­
ского мыслителя. Нет нужды доказывать слабость обоих этих критериев.
Марфа Посадница вызывает восхищение Карамзина-эстета; но она побе­
ждена силой монархии в лице Ивана III, и Карамзин-политик осу­
ждает Марфу. «Победителей не судят» и «горе побежденным» — вот ло­
зунги Карамзина. Уже в «Марфе Посаднице» мы видим двойственное от­
ношение писателя к своей героине и к своей теме вообще: Карамзин по­
сылает Марфу на казнь и в то же время любуется эффектностью гибели
Марфы.

КАРАМЗИН

71

7
Если не считать подготовительного периода литературной работы
Карамзина до его путешествия за границу, вся его деятельность, как пи­
сателя-беллетриста и даже журналиста, замыкается в короткий период с
1791 по 1803 г.; после этого около двадцати трех лет его жизни ушло на
«Историю государства Российского». Тринадцати лет было достаточно для
укрепления за Карамзиным славы великого писателя, реорганизатора рус­
ской литературы и языка. Карамзин уже в 1790-х годах выступает в роли
учителя и вождя литературы. Влияние его было огромно; представители
самых разных умственных течений в русском обществе открыто признавали
это влияние, говорили об увлечении Карамзиным, через которое они про­
шли: тут и декабристы Н. Тургенев и Батенков, и Денис Давыдов, и
Озеров, и Сергей Глинка, и Востоков, и Пушкин, и Погодин, и Гоголь,
и Тютчев и многие другие. Современники не находят слов, чтобы просла­
вить его в печати: он «чувствительный, нежный, любезный и привлекатель­
ный наш Стерн», «почтенный и любезный для сердца», «знаменитый пи­
сатель наш», «любимейший русский писатель» и т. д. и т. д. С другой
стороны, Карамзина же считают наиболее опасной фигурой, вождем,* и
реакционеры, противники нового направления в русской литературе. И те
и другие, и друзья и враги, увидели в Карамзине новатора, реформатора,
писателя, который сделал переворот в русской литературе.
Между тем, Карамзин не открыл впервые для России того сентимен­
тализма, который связывался с его именем. Он добился, однако, величай­
шей кристаллизации этого стиля, сделал его общим достоянием, добился
его победы. Он связал со своим именем целое течение, зародившееся до
него, но выразившееся полноценно именно в его творчестве. Аналогичную
роль он сыграл и в истории литературного языка, воплотив наиболее ярко
и последовательно тенденции реформы, наметившиеся до него, и узаконив
эту реформу. Само собой разумеется, что наличие подготовки реформ Ка­
рамзина до него не только не умаляет его заслуг, но, наоборот, подчерки­
вает их закономерность, органичность в развитии русской литературы.
На протяжении всего почти XVIII столетия западные сентименталь ­
ные или, вернее, преромантические и в то же время предреалистические ли­
тературные течения создали обширный фонд культурных ценностей. Облик
европейской культуры ко времени начала французской революции значи­
тельно изменился по сравнению с тем, который застал на Западе Ломо­
носов. Классицизм доживал свой век, разрушался и дал новое цветение,
на новой основе, в революционном творчестве поэтов и драматургов конца
века. Рядом с ним пышно расцвела литература, предвозвещенная Ричард­
соном, Стерном, Г реем, Дидро, Руссо, Клопштоком. Анализ человека
«вообще», во имя государственного единства подчиняющего и поглощаю­
щего личность, уступил место психологическому анализу личности, завое­
вавшей право на интерес к себе, на защиту, на культ именно в качестве
конкретной индивидуальности. Эмоциональная жизнь человека, его «част­
ные» привязанности, его «страсти» стали цениться более, чем логическая
схема его политических соотношений, даже чем рациональная структура
его морали. За этой перестройкой отношения к человеку стояло признание
неправильности политической системы феодализма, незаконности ее господ­
ства над личностью, стоял индивидуализм революционного в ту пору
мировоззрения буржуазии, стояло признание человека и его человеческого
счастья высшим критерием ценности. Пусть гибнет личность, было бы
живо государство,— говорил классик XVIII столетия, и его лозунг был
прогрессивен и нужен в его время. Пусть гибнет то государство, которое

72

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

губит личность, было бы вольно человеку строить свою жизнь, как он
хочет, и добиваться своего человеческого счастья, где он хочет, — этот
лозунг, прогрессивный в конце XVIII столетия, помогал штурмовать фео­
дализм и его политическую систему; а то обстоятельство, что буржуаз­
ность этого лозунга несла в себе возможность перерождения в идеологию
новой эксплоатации, не было заметно тогда, когда перед народами стояла
первоочередная задача борьбы со старым, феодальным злом.
К концу XVIII в. Европа накопила уже немалый опыт нового искус­
ства. Эмоциональная лирика настроения, психологический и бытовой роман
и повесть, предреалистическая драма, также культивировавшая эмоцию,
как основу эстетического факта, — эти новые жанры выдвинулись на
первый план и достигли значительного расцвета. Одновременно с этим
начала рушиться механистическая система понимания государства и народа.
Гердер, не отрываясь от почвы просветительства XVIII столетия, явился
провозвестником исторического понимания пути человечества. Возникало
романтическое отношение к народу как индивидуальности. Начались
разыскания древних истоков своей, национальной культуры, призванной
заменить универсальный идеал культуры классицизма, условно построен­
ный на «образцах» античности. Перси издал английские народные баллады.
Макферсон потряс Европу своим Оссианом, сразу же сопоставленным
с Гомером и противопоставленным ему. Английские историки — Гиббон,
Юм, Робертсон — учили пониманию изменяемости человеческого общества
и самой человеческой психики. «Бурные гении» в Германии создавали новый
тип человека и героя, непокорные страсти которого уже не осуждались, а
объявлялись признаком и основой величия «избранной» личности. Поэзия
отказывалась подчиняться правилам и образцам и требовала для себя
новых прав выражения не общечеловеческого идеала холодйого разума, а
выражения личности в ее несходстве с другими людьми, в ее вдохновениях
и капризных творческих фантазиях. Воображению стали уделять внимания
более, чем разуму, усматривая в воображении проявление тайных движе­
ний души, в сказках — проявление склада понятий нации. Множество но­
вых идей взволновало Европу. Освобожденные революционным подъемом
во Франции, они сопутствовали в ней политическим событиям. Замкну­
тые в отсталой Германии, они ринулись в русло философских исканий,
далеких от практики, но глубоко связанных с европейской злобой дня.
Кант писал свои «Критики», Фихте, Шеллинг, Гегель воспитывались в
атмосфере философских споров Германии и революционных битв Франции.
Немецкие университеты, французские политические дебаты, английский
парламент, Гете и Гердер, наследство Стерна и Руссо, — такова была
Европа, о которой мечтал Карамзин в 1788 г., о которой он уже знал не­
мало и которую он хотел «открыть» для России, где ее знали, по его мне­
нию, недостаточно.
В самом же деле Россия была не за семью океанами от Западной
Европы, и бури, потрясавшие Запад, отражались в России без больших
опозданий. В середине 1780-х годов Карамзин читал множество книг, рас­
крывавших перед ним облик западной культуры его времени. Он уехал
за границу, зная, что он хочет увидеть там, зная даже, с какими писате­
лями ему следует повидаться лично. О Гете, Канте, Боннете и Виланде
он узнал еще в Москве. И научился всему этому он не сам собою; ему
«раскрыли глаза» его друзья и учителя, русские люди. Правда, он знал
в Москве Якоба Ленца, одного из «бурных гениев» германской поэзии,
друга Гете, человека нового склада, заброшенного в Россию капризами его
беспорядочной жизни; но не следует преувеличивать влияние на него этого
опустившегося человека, душевной сумятицы которого Карамзин не мог

КАРАМЗИН

73

бы понять, если бы его мировоззрение не было, подготовлено к этому
его чтениями и его учителями. Карамзина научили интересоваться совре­
менными течениями западной культуры, понимать их, и его школьный
учитель Шаден и А. А. Петров, его друг, редактор «Детского чтения»,
сильно повлиявший на него, человек, вполне слившийся с новейшими
веяниями западной мысли, и Херасков. Карамзина подготовляла и рус­
ская литература, развивавшаяся параллельно западной Перси, Макферсон
и Гердер прояснили смысл и значение собирательской работы Чулкова и
Попова. Державин закладывал основы преромантического мировоззрения
в поэзии и он же практически поставил проблемы народности и реализма
в поэтическом искусстве. Классицизм разрушал не только Державин, но
и Фонвизин, своеобразно подошедший к разрешению проблемы личности.
Научные и философские течения Запада отражались в деятельности рус­
ских ученых, и взгляды Адама Смита проповедывались Десницким в Рос­
сии еще раньше, чем на Западе стала известна его работа о богатстве
народов. Идея национального искусства и интерес к его национальным
формам проявились и в поэзии Львова и в его фольклористических
начинаниях, и в творчестве замечательного русского архитектора Баже*
нова/ и в музыке Матинского. Эмоциональная лирика настроения, сенти*
ментальные влияния, психологический анализ, индивидуализм — все это
проникало в русскую литературу, начиная с 1770-х годов, если не ранее,
и нашло свое отражение и в творчестве Хераскова и в том перевороте»,
который совершали исподволь в искусстве и мировоззрении ранние рус­
ские сентименталисты М. Н. Муравьев, Н. А. Львов, Ю. А. Неледин­
ский-Мелецкий, П. Ю. Львов и др. Уже в 1783 г. в «Собеседнике люби­
телей российского слова» было напечатано первое русское сентиментальное
цутешествие, небольшое еще произведение, но уже заключающее специфи­
ческие черты данного жанра и стиля, — «Приятное путешествие» (вероятно»
автором его был О. П. Козодавлев). Еще до Карамзина находили читате­
лей обильные переводы из Гесснера, Клопштока, Ричардсона, Руссо, Гете
(«Вертер»), Стерна, Юнга, Макферсона («Оссиан») и других, переводы
сентиментально-психологических романов и повестей, стихотворений, «слез­
ных драм» и т. п. Одновременно с началом самостоятельной деятельности
Карамзина, с началом издания «Московского журнала», в 1791 г. начал
выходить и другой журнал, очень близкий к карамзинскому направлению:
«Чтение для вкуса, разума и чувствований» В. Подшивалова. Эго тоже
было издание, насаждавшее сентиментализм, притом того же типа, что у
Карамзина. Подшивалов потом стал последователем Карамзина, но в
1791 г. он еще не мог быть им; он пришел к тем же позициям само­
стоятельно.
Таким образом Карамзин, сводя воедино все эти элементы, накопив­
шиеся в русской культуре и литературе в частности, ответил на запрос»
назревший в ней, ответил с большей последовательностью, яркостью,
с большим талантом, чем его предшественники. Тем самым направление
мысли и искусства, замыкавшееся до него все-таки в узком кругу интелли­
генции, сделалось достоянием гораздо более широких слоев, сделалось
большим течением русской литературы.

8
В совершенно особом отношении к Карамзину стоит творчество дру­
гого великого деятеля русской литературы, также сентименталиста, и при­
том строившего свою литературную систему задолго до Карамзина, с на­
чала 1770-х годов, Александра Николаевича Радищева. 'Ряд элементов^

74

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

введенных Карамзиным в литературу, есть и у Радищева; недаром цен­
тральное произведение и того и другого писателя — сентиментальное путе­
шествие. Но интерпретация всего нового стиля и даже составных элемен­
тов его у Карамзина и Радищева совершенно различна. Это были два
пути сентиментализма, принципиально враждебные друг другу. С одной
стороны, это был стиль, воплощавший революционные стремления демо­
кратии, с другой — стиль консервативного дворянского мировоззрения,
хотя и связанного с передовыми традициями, но отказавшегося от поли­
тической прогрессивности.
В самом движении западной литературы, с которым соотносятся оба
направления в русском сентиментализме, мы должны различать две тен­
денции, взаимосвязанные и в то же время противоположные: тенденция
преромантизма и тенденция предреализма. Эти две тенденции заметны уже
у англичан в середине века: Грей, Макферсон предсказывают романтиче­
ское мировоззрение, Ричардсон — реалистическое, Стерн пытается совме­
стить обе тенденции. Далее, предреволюционная Франция дает расцвет
реалистического течения в данном стиле — у Дидро, у Руссо (не чуждого,
однако, романтических элементов), у Мариво, у Лакло и др. В этом изводе
сентиментализм социально заострен, политически радикален. Наоборот,
у отсталых германских народов мы видим преобладание романтических
тенденций, субъективные личные мотивы выступают на первый план:
Гесснер, даже молодой Клопшток и его школа характерны в этом смысле,
и «Вертер», в сущности далекий от радикализма Руссо, являет предел
социальности в этом течении. В конце концов в «чистом» психологизме,
идилличности, консерватизме сентименталистов типа Гесснера, Коцебу,
даже Иффланда молодое течение разменивается на обывательские эмоции.
В общих очертаниях можно сказать, что радищевский революцион­
ный сентиментализм развивает предреалистические тенденции этого обще­
европейского стиля; карамзинский же консервативный сентиментализм
развивает преромантические тенденции его. Бунтарский ниспровергающий
устои феодальной жизни и мировоззрения характер творчества Руссо, зор­
кость к социальному быту Ричардсона, даже бурные порывания к свободе
личности молодых «гениев» германской литературы остались чужды Карам­
зину. Но тут же следует подчеркнуть, что пафос национальной героики
прошлого, культ народного характера и народной старины, составивший
воинствующее и прогрессивное содержание преромантизма Макферсона и
од Клопштока, также остался ему чуждым. Макферсон создал образы древ­
них шотландцев, своих национальных героев, — образы, построенные на
основе шотландского фольклора; Клопшток писал о древних германцах,
помня не только «Оссиана», но и германский эпос. А Карамзин написал
свою поэмку «Илья Муромец» по Ариосто и другим произведениям евро­
пейской и русской европеизированной традиции и совсем не по былинам;
его Илья, молодой рыцарь, изящный, нежный, второй Ринальд, не имеет
ничего общего с «деревенщиной» из села Карачарова. Когда перед Карам­
зиным встал вопрос о романтическом воссоздании «колорита» личности,
он предпочел строить романтические образы в окружении испанской рыцар­
ской традиции или оосиановских легенд, чем обратиться к русскому фоль­
клору. При этом и Испания в балладе о графе Гвариносе и романтика
старинных замков и бурь в повести «Остров Борнгольм» для Карамзина
интересны не историзмом, не чертами конкретной исторической и нацио­
нальной культуры, а эмоциональной экзотикой, дающей возможность
настроить душу читателя на особый музыкальный лад.
Основные идеи западного передового сентиментализма подверглись
в творчестве Карамзина некоторому сужению, пожалуй, даже обеднению и

КАРАМЗИН

75

то же время перестройке в духе традиций русской дворянской культуры,
традиций Хераскова и вслед за ними Муравьева или Нелединского-Мелец­
кого. Из западных учителей Карамзину ближе других идиллический Гес­
снер, у которого умиленная и музыкальная лирика в прозе была чужда
политических интересов и вообще идейной остроты. Карамзин очень высоко
ценит Коцебу, и для него «Ненависть к людям и раскаяние» становится
в один ряд не только с «Вертером», но и с Шекспиром, о колоссальном
величии которого он готов повторять слова, вычитанные у западных писа­
телей. Характерно отношение Карамзина к Руссо. Он восторженно хвалит
Руссо, совершает в Швейцарии паломничество к местам, где жили и стра­
дали герои «Новой Элоизы»; Руссо для него — святыня. Но он совсем не
хочет видеть Руссо-бунтаря, демократа, учителя Робеспьера, Руссо-автора
«Общественного договора» ; этого Руссо Карамзин сознательно игнорирует.
Мало того, даже в «Новой Элоизе» он не хочет видеть всего идейного,
освободительного смысла романа. Для него Руссо — только лирик, тонкий
психолог, автор патетических изображений любви, ценитель красот при­
роды, безотносительно к тому, какое революционизирующее назначение
имел у Руссо культ человека и природы. Самую психологию Руссо Карам­
зин понимает прежде всего как лирику. «Исповедь», гениальное раскрытие
в этой книге противоречий психической жизни человека именно в плане
освобождения личности, великую революционизирующую правду этой
книги Карамзин не мог принять (в «Московском журнале», ч. II,
стр. 91—95, в переводной рецензии выражено неодобрение «Исповеди»
Руссо).
Характерна также деформация, которую претерпел культ природы,
свойственный западным сентименталистам, в творчестве Карамзина. Карам­
зина тянет в природу, красоты которой он умеет и ценить и изображать,
подальше от бурь общественной жизни, в мирную обстановку деревни,
где помещики — отцы своих крестьян, и крестьяне благополучны в меру
своего трудолюбия, покорности и «добродетели». «Руссоизм» стал для
Карамзина не стимулом разрушения феодального уклада, а методом оправ­
дания свободы от политики. Само собой разумеется, что относительная
реалистическая зоркость западных сентименталистов была в сильной мере
ограничена у Карамзина идеализацией существующего мира, бытовой
реализм западных сентименталистов — орудие вскрытия противоречий
жизни — заменялся у него рисовкой бытовых деталей, наблюденных через
розовые очки.
Единственная подлинная тема такого искусства — это внутренний
мир человека, во всей пестроте индивидуальных переживаний, от возвышен­
ного пафоса и до бытовых случайностей. О богатстве и разнообразии
«жизни чувством» в «Письмах русского путешественника» говорит иссле­
дователь этой книги В. В. Сиповский: «Природа, искусства, гуманные
Ид€И> — Все это волнует нашего путешественника, все это настраивает его
на известный лад, вызывает соответственные отзвучия в его чувствительной
душе» (стр. 478), — и выше: «Путешествие было предпринято им, между
прочим, именно с целью „познать себя“: он ждал массы разнообразных
впечатлений, а потому старательно искал и занимательного для сердца,
рассчитывая таким путем произвести ряд экспериментов над своей душой.
„Что человеку занимательнее самого себя? —восклицает он».
Субъективизм становится законом творчества Карамзина. Тема его —
личность человеческая — для него выражается прежде всего в теме лично­
сти самого автора. Он считает нужным подчеркнуть, что и самые проблемы
психологии творчества, самую сущность литературной работы он понимает
по-новому. Рациональные нормы, правила и образцы для него более не
б

76

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

могут определять художественную структуру; произведение искусства, в его
понимании, отражает не идеальную схему объективного мира, а личный
характер своего индивидуального творца. Еще M. Н. Муравьев говорил
о том, что истина — это лишь собственные мысли автора. Истина для
Карамзина—не объективное соответствие действительности, а субъектив­
ная правдивость рассказа о психологическом самонаблюдении. При этом
Карамзин, как и Муравьев и другие дворянские сентименталисты, ограни­
чивает круг эмоций и черт характера, подлежащих эстетическому выраже­
нию, только «приятными», «нежными», «кроткими» переживаниями. Мир
искусства — для него мир мечты о хороших мирных людях, мир бегства
от реальной классовой борьбы. Поэтому эстетически ценными он признает
только те произведения, которые способны создать нужные ему в социаль­
ном плане психологические состояния умиления. Все это требует особого
склада души автора, поскольку произведение в данной субъективистской
системе творчества должно быть как бы отблеском этой души. Карамзин
написал специальную статью «Что нужно автору?» (1793), и вот тезисы
этой статьи: «Говорят, что автору нужны таланты и знания, острый,
проницательный разум, живое воображение и проч. Справедливо; но сего
не довольно. Ему надобно и доброе, нежное сердце, если он хочет быть
другом и любимцем души нашей»; «творец всегда изображается в творе­
нии, и часто против воли своей».
Авторское отношение к изображаемому пронизывает все изло­
жение произведений Карамзина. В сущности это отношение и является
самым главным в них. Повести и очерки Карамзина приближаются
по манере к лирическим стихотворениям. И читатель искал в них не столько
занимательности сюжета, довольно безразличного, сколько именно настрое­
ния, создания эмоциональной атмосферы, до сентиментализма неизвестной
русской литературе и открывавшей для нее перспективы нового и плодо­
творного понимания сложности душевной жизни человека. Сам Карамзин
считал, что если писатель пишет хорошо, «питательное, эфирное пламя.. .
польется из его творений в нежную душу читателя». И почитатели опре­
деляли его достоинства не «объективными» эпитетами, вроде: «великий»,
«талантливый» и т. д., а субъективно-психологическими: «милый», «любез­
ный», «нежный», «чувствительный»; произведения Карамзина «сильно и
убедительно говорят человеческому сердцу», будят «чувствительность
сограждан».
Карамзин стремится, чтобы его произведение приобрело вид заду­
шевной беседы автора с читателем-другом (а не учеником, слушающим
слова истины и разума). Этим целям в повестях Карамзина служит прием
зачина: «Пусть Виргилии прославляют Августов, пусть красноречивые
льстецы хвалят великодушие знатных! Я хочу хвалить Фрола Силина,
простого поселянина; хвала моя будет состоять в описании дел его, мне
известных» («Фрол Силин»); «Друзья, прошло красное лето; златая
осень побледнела... Друзья! дуб и береза пылают в камине нашем —
пусть свирепствует ветер и засыпает окна белым снегом. Сядем вокруг
алого огня и будем рассказывать друг другу сказки и повести и всякие
были» (^Остров Борнгольм»).
Этим же целям служат обращения к «друзьям», к «читателям»
в тексте повестей: «Но нам, друзья мои, не должно оставлять юного
героя...» («Прекрасная царевна и счастливый карла»); «Читатель дол­
жен знать, что мысли красных девушек бывают очень быстры» («Наталья,
боярская дочь») и т. п.
Как правильно заметил-автор одной из последних работ о Карам­
зине, «период Карамзин строил так, чтобы в нем было ощущение при-

КАРАМЗИН

77

сутствия автора. Именно присутствие автора превращало прозу Карам­
зина в нечто совершенно новое по сравнению с романом и повестью клас­
сицизма». 1
Карамзин не хочет, не считает возможным до конца анализировать,
разлагать на составные части, объяснять чувство и настроение, которые
у него не сопровождают действия героя, а являются главным содержанием
произведения, повести или очерка. Он знает, что нет способа «назвать»
каждый оттенок эмоции; и он создает целые художественные произведения,
музыкально организованные, которые должны всей совокупностью образов,
всей суммой художественных средств создать у читателя смутное, зыбкое,
«несказуемое», «неназываемое» настроение. Все, изображаемое в повести, —
лишь средство для этой задачи. Карамзин ставит уже ту проблему искус­
ства, которую программно выразил его ученик Жуковский в стихотворении
«Невыразимое».

9
Именно «невыразимое» настроение, то, что «слито» с видимым ми­
ром, смутное и волнующее, хочет выразить Карамзин, конечно, не мол­
чанием, а своими произведениями. При этом его задача — вызывать
только сладостные эмоции, преодолевающие трагизм подлинной действи­
тельности. Трагические конфликты жизни даются им поэтому не ради
того, чтобы вызвать гнев и возмущение, а ради того, чтобы вызвать тихую
меланхолию и умиление. Образцом такого психологического эксперимента
была повесть «Бедная Лиза», имевшая огромный успех, открывшая совре­
менникам целый мир эмоций.
Эта повесть построена на основе сюжета, распространенного в евро­
пейских литературах второй половины XVIII в. — о любви дворянина и
простой девушки. Писатели антифеодальной настроенности видели в этом
сюжете возможность показать губительные последствия сословного неравен­
ства, возможность потрясти читателя чувством обиды за попранные чело­
веческие права. Ничего этого нет у Карамзина. Человечность демократиче­
ского сентиментализма, требовавшая свободы для всякого человека,
превратилась у него в формулу «и крестьянки любить умеют» («Бедная
Лиза»).
Если сентименталисты-демократы показывали сильные и глубокие
переживания людей из народа для того, чтобы снять с этих людей ярмо
феодального гнета, то Карамзин проповедует другое; так как все люди
могут чувствовать одинаково, и крестьянам, так же как помещикам, до­
ступны сладостные переживания любви, семейных радостей, «добродетелей»,
чувство природы, то незачем волноваться и стремиться к изменению участи
крестьян: они и в крепостничестве могут быть счастливы. Бедная Лиза
не столько настоящая крестьянка, сколько идеальная оперная героиня, и ее
печальная история должна не возмущать, а лишь создавать лирическое
настроение. В этом — главное. Читатели и читательницы’проливали слезы
о бедной Лизе, и эти слезы были приятны для них, и повесть открывала
им в их собственной душе богатства, ранее скрытые. Общий колорит
эмоции, вызываемой повестью, все же был человеколюбив, воспитывал
гуманность. Один из учеников Карамзина писал: «Сладко разделять и
самые жестокие других несчастия! .. Мы чувствовали всю сладость уча­
стия и, несмотря на текущие слезы, сердце наше тайно восхищалось, видя
’ А. Я. Кучеров. H. М. Карамзин. В кв. «Карамзин и поэты его времени»,
Л.. 1936.

78

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

себя к тому способным» L Такое именно чувство раскрывала современ­
никам «Бедная Айза». Аирическая манера повествования Карамзина с
самого начала повести настраивала читателя. Самый пейзаж в начале ее
был дан не как простое описание, а как увертюра, вводящая в соответ­
ствующий круг эмоций. И вот — переход к самому повествованию: «Но
всего чаще привлекает меня к стенам Симонова монастыря воспоминание
о плачевной судьбе Айзы, бедной Айзы. Ах! я люблю те предметы,
которые трогают мое сердце и заставляют меня проливать слезы нежной
скорби!» Перед этой лирической темой исчезают очертания самого сюжета,
до крайности упрощенного; становится совсем неважно, что Айза и Эраст
люди неравных сословий; дело не в неравенстве, а в грусти, причем ведь,
в сущности, неравенство сословий и не сыграло особой роли в судьбе
Айзы.
Сюжет сам по себе вообще никогда не интересует Карамзина; для
него важна тональность произведения, а не события внешнего мира, о кото­
рых идет в нем речь. Для «Натальи, боярской дочери» он взял сюжетную
основу «Фрола Скобеева», правда, переиначив и значительно упростив его.
Тем не менее его повесть совсем не похожа на новеллу XVII столетия:
сущность ее не в истории похищения девушки, а в мечте о старых
добрых временах и в теме молодой любви. Сюжет совсем исчезает в очер­
ках Карамзина. Таков очерк «Деревня» (1791)—это стихотворение в про­
зе о сладостном уединении на лоне природы, изящное, тонкое, лирическое.
Картины природы здесь сливаются с образами эмоций, ради которых они
и написаны, и переливаются в лирические размышления. Музыка речи орга­
низует этот своеобразный сплав. Душевный мир человека, удалившегося
от дел мира сего, счастье ухода от действительности в свое «я» — вот
содержание очерка. «Деревня», как «Бедная Айза», открывала новые
горизонты читателям, привыкшим к произведениям четкого и рациональ­
ного «внешнего» смысла и не знавшим до Карамзина, что можно словом
не сообщать факты и мысли, а внушать «невыразимое». Картина вечера
в «Деревне» — это уже поэзия Жуковского с его вечерними лирическими
пейзажами: «Я слышу свирель пастуха — стадо возвращается в деревню,
и каждая овечка находит двор свой; поселянин еще не возвратился с поля.
Как приятен чай на чистом воздухе! Вечерние ароматы льются ко мне
в чашку. Но я спешу видеть конец лучезарного дня — спешу на высокий
песчаный берег излучистой речки. Там обширный гладкий луг предста­
вляется глазам моим — и за сим лугом, по светлому небу, катится вечернее
солнце, в тихом великолепии и в кротком величестве. Уже достигает оно
до врат запада — мерцает за тонким, златоволнистым облаком — расто­
пляет его AynàMH своими — является снова во всей полноте — бросает на
землю блеск и сияние — и скрывается. Вечерняя заря алеет теперь на
западе. Так мудрый и добродетельный муж, которого жизнь была благо­
творным светилом для нравственных существ, собратий его, тихо и вели­
колепно приближается к цели своего течения. Пылкое воображение с ле­
тами прохлажда.ется, но разум не темнеет и на западе жизни; спокойное
величество блистает на челе мудрого и в самое то время, когда мрачная
могила перед ним разверзается; последний ясный взор его есть последнее
благодеяние для человечества. Он скрывается, но память его сияет в мире,
как заря вечерняя. Я преклоняю колена. Всемогущий! Сердце мое тебе
открыто: исполни его желание, достойное человека!
«Величественная ночь несется на черных орлах своих; ее темная
мантия развевается по воздуху, и все на земле засыпает.
1 В. В. Сиповский. H. М. Карамзин, автор «Писем русского путешествен­
ника», СПб., 1899, стр. 459.

КАРАМЗИН

Иллюстрация (гравюра и рисунок Н. Соколова; 1796 г.) к «Бедной Лизе>
H. М. Карамзина.

79

80

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

«Я один иду по тихой равнине, в молчании, в глубокой задумчивости.
Но вдруг душа моя содрогается от внезапного блеска огненных лучей.
Смотрю на восточное небо — там в сизых лучах блистает молния и осве­
щает передо мною развалины старинной церкви и густою травою зарос­
шие могилы. С другой стороны восходит светлая луна; небо вокруг ее
чисто. Так мрак и свет, порок и добродетель, буря и спокойствие, скорбь
и радость совокупно владычествуют в нашем мире!»
В этом же лирическом плане дает Ка,рамзин и мотивы, восходящие
к западной литературе романтики тайн, ужасов, ночи, средневековых зам­
ков и незаконных страстей. Без сомнения, именно Карамзин открыл для
русской прозы полосу интереса к романтике, именно его мы должны счи­
тать родоначальником русского романтизма. Но у него и здесь на первом
плане его новаторское устремление к созданию особой атмосферы настрое­
ния в произведении. Ведь это было, действительно, значительное открытие,
открытие индивидуального душевного состояния, чрезвычайно важного для
творческого метода не только лирики, но и прозы XIX столетия, сначала
романтической, а потом и реалистической. Лиризм тургеневского повество­
вания и тургеневского пейзажа и, еще раньше, лиризм и пафос гоголев­
ских повестей определены традицией, начатой Карамзиным.
Образцом карамзинской романтики является его повесть «Остров
Борнгольм», едва ли не лучшая из его повестей. Это — рассказ от первого
лица: все изображенное в нем пропущено через сознание рассказчика,
обосновано в своем колорите его душевным состоянием. Рассказчик должен
восприниматься читателем не как выдуманное лицо, а как подлинный ав­
тор повести, сам Карамзин, — недаром читатель узнает, что рассказчик
встретился с героями повести по дороге из Англии в Россию на обратном
пути маршрута «Писем русского путешественника». «Я повествую, —
повествую истину, а не выдумку»—говорит Карамзин в начале повести.
Сюжет «Острова Борнгольм» обычен для ранней романтической
традиции Запада: незаконная страсть двух молодых людей, оправданная
автором именно вследствие глубины и искренности чувства. Борьба за сво­
боду человеческой страсти против оков насилия, бывшая внутренним смыс­
лом этого сюжета у передовых романтиков, не интересует Карамзина. Но
он хочет создать впечатление романтического ужаса и тоски в системе
определенных образов нового стиля. И вот он строит всю повесть в этом
плане. Она таинственна. Мы видим безыменных любовников, несчастных
и разлученных. Кто они — мы не знаем. Как их зовут — также. В чем их
«вина», почему «законы» осуждают их любовь — все скрыто тайной.
Может быть, они брат и сестра, как герои «Рене» Шатобриана (написан­
ного позднее). Может быть, он — ее пасынок? Неизвестно. Да этого и не
надо знать. Беспокойство, вызываемое недоговоренностью, сгущенность
мрачного колорита пропали бы, если бы все было ясно в повести. Мы не
видим героев ее вместе. Повесть ведется романтическими отрывками, как
потом будет строить свои поэмы Байрон; сначала—отрывок о герое,
потом — отрывок о героине. Читатель сам должен связать воедино импрес­
сионистические наброски художника. Зато музыка образов организована
чрезвычайно тонко и последовательно. Сначала — ясный, светлый пейзаж;
и вот начинается таинственное, печальная северная романтика («Оссиан»).
От зеленых лугов и покойного сердца переход к унылому шуму волн
и оцепенению. Появляется герой, овеянный тяжкой тайной. Затем — буря
на море, эмоциональная увертюра ко второй части, а вслед за ней Карам­
зин вводит читателя в атмосферу романтического мрака: «Между тем
сильный ветер нес нас прямо к острову. Уже открылись грозные скалы
его, откуда с шумом и пеною свергались кипящие ручьи во глубину мор-

КАРАМЗИН

81

скую. Он казался со всех сторон неприступным, со всех сторон огражден­
ным рукою величественной Натуры; ничего, кроме страшного, не представ­
лялось на седых утесах. С ужасом видел я там образ хладной, безмолвной
вечности, образ неумолимой смерти и того неописанного творческого могу­
щества, перед которым все смертное трепетать должно».
Затем появляется мрачный древний замок, вызывающий ужас у мест­
ных рыбаков. Рассказчик идет к замку; здесь все детали изложения объ­
единены заданием вызвать страх, волнение тайны, меланхолию: «Я обо­
шел вокруг замка — ворота были заперты, мосты подняты. Проводник мой
боялся, сам не зная чего, и просил меня итти назад, к хижинам; но мог
ли любопытный человек уважить такую просьбу?
«Наступила ночь, и вдруг раздался голос — эхо повторило его, и
опять все умолкло. Мальчик от страха схватил меня обеими руками и дро­
жал, как преступник в час казни. Через минуту снова раздался голос,
спрашивали: кто там?—Чужеземец, — сказал я, — приведенный лю­
бопытством на сей остров; и если гостеприимство почитается добродетелью
в стенах вашего замка, то вы укроете странника на темное время ночи. —
Ответа не было; но через несколько минут загремел и опустился с верху
башни подъемный мост: с шумом открылись ворота. Высокий человек
в длинном черном платье встретил меня, взял за руку и повел в замок.
Я оборотился назад: но мальчик, провожатый мой, скрылся». «Все сие
сделало в сердце моем странное впечатление, смешанное отчасти с ужа­
сом, отчасти с тайным неизъяснимым удовольствием или, лучше сказать,
с приятным ожиданием чего-то чрезвычайного».
Тот же тон выдержан вплоть до концовки: «Море шумело. В горест­
ной задумчивости стоял я на палубе, взявшись рукою за мачту. Вздохи
теснили грудь мою — наконец, я взглянул на небо, и ветер свеял в море
слезу мою».
«Остров Борнгольм» (характерно само экзотическое звучание
названия) построен на мотивах романтики оссиановского севера, северных
бурь и старинных замков, на мотивах шотландских баллад и суровых печа­
лей северных скальдов. Маленькая новелла «Сьерра-Морена» (1795) по­
строена по тому же принципу, но на мотивах столь же условного и эсте­
тизированного испанского местного колорита. Здесь подобраны один
к одному мотивы яркого юга, пламенных и неукротимых страстей, эффект­
ных пейзажей оперной псевдо-Испании. Повесть трагична, но ее задача —
прельстить захватывающим фейерверком безумной страсти. «Я мучился
и наслаждался», «сила чувств моих все преодолела», «я был в исступле­
нии»— таков лирический тон новеллы; образная система ее — удар кин­
жала, монастырь, и такое вступление: «В цветущей Андалузии — там,
где шумят гордые пальмы, где благоухают миртовые рощи, где величе­
ственный Гвадалквивир катит медленно свои воды, где возвышается роз­
марином увенчанная Сьерра-Морена,—там увидел я Прекрасную, когда
она в унынии, в горести, стояла подле Алонзова памятника, опершись на
него лилейною рукою своею; луч утреннего солнца позлащал белую урну
и возвышал трогательные прелести нежной Эльвиры; ее русые волосы,
рассыпаясь по плечам, падали на черный мрамор».
Романтическая лирика в прозе Карамзина поставила перед ним про­
блему изображения человеческой души в субъективном ее понимании. Но
субъективизм не овладел им до конца. От опытов самораскрытия души
Карамзин перешел к более сложным опытам рассказа о чужой душе,
к попыткам построения характера. Это был второй этап развития его
новаторского искусства. Лиризм, субъективный налет навсегда остался
основным признаком его манеры. Но, начиная с середины 1790-х годов, он
б

Ист. русск. АШ., V

82

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

ищет новых форм. Романтические повести сменяются бытовыми повестями
на современном материале русской дворянской жизни. Было бы неверно
говорить о реализме и в применении к этим повестям; и в них объектив­
ная социальная действительность в значительной мере выключена, устра­
нена из поля зрения писателя; и в них тема и содержание произведения —
психика, душевная жизнь человека в ее замкнутости, в ее индивидуаль ­
ности; но тем не менее здесь Карамзин добился больших побед. Он стал
рассказывать о простых, обыкновенных людях, обыденных чувствах, о про­
стой жизни, — жизни чувства, а не общества и не действия, но все же
о жизни. Психологический анализ расширился. Единственная лирическая
душа героя-автора уступила место образам разнообразных личных душев­
ных организаций. Все это искусство Карамзина, субъективное даже в выс­
ших своих проявлениях, сентиментальное и идеализирующее действитель­
ность, само по себе не реалистическое, было использовано потом как необ­
ходимая составная часть реалистического искусства XIX в., начиная
с Пушкина. Открыв для русской повествовательной прозы сложный и
органический психологический анализ лирического «я» в своих романтиче­
ских повестях, Карамзин открыл для нее в своих повестях или, вернее,
очерках о современных людях проблему характера, психологического ана­
лиза героя. В этом смысле значение Карамзина для истории русского
романа и повести XIX столетия огромно. Он показал не только противо­
речия душевной жизни в ее «незаконной» индивидуальности, но и изме­
няемость ее, движение душевных состояний. Глубокое социальное обосно­
вание личности, предвозвещенное Фонвизиным и Радищевым, осталось ему
чуждо. Но зато психологическая тонкость и искусство создания образного,
музыкального, внушающего впечатления о душе человека — его неотъемле­
мое завоевание. Здесь он не только воспринял уроки Руссо, Гете и других
великих современников, но и шел с ними вместе, по одному пути, само­
стоятельно разрешая проблемы, поставленные общеевропейской литерату­
рой конца XVIII столетия. Правда, и здесь работа Карамзина была суще­
ственно ограничена консерватизмом его общей позиции, нежеланием
вскрывать страшные глубины человеческой психики в ее социальном
аспекте, стремлением создать искусство розовое, умиряющее душу, стрем­
лением набросить покров душевной благости на подлинную жизнь, пугаю­
щую его. Это и была «сентиментальность» Карамзина, сделавшая его твор­
чество неприемлемым для передовых течений русской литературы, начи­
ная с 1830-х годов. Круг психологических наблюдений Карамзина узок;
его «чувствительность» легко переходит в слащавость; эстетизирование
действительности, основной порок его, губит правдивость его психологиза­
ции. Однако, если его собственные произведения оказались отравленными
болезнями его мировоззрения, то его метод, его художественные завоева­
ния остались в литературе и после него. Около 1794 г. была написана и
в 1796 г. напечатана повесть Карамзина «Юлия», одна из первых психо­
логических и бытовых повестей в русской литературе. Это произведение
во многом предсказывает мотивы, фО|рмы и даже некоторые внутренние
черты психологического романа XIX столетия. «Нравственная» тенден­
ция, свойственная «Юлии», условна почти в такой же мере, как обязатель­
ная «мораль» в «Опасных связях» или же в «Манон Леско». Дело,
конечно, не в ней, а именно в психологической ситуации и, может быть,
еще более в психологической эволюции героини. Действие происходит
в «светской» среде: «Юлия» связана с будущей традицией светской повести
Марлинского и др. Юлия, красивая девушка, окружена обожателями. Ее
любит скромный и благородный Арис, и он нравится ей. Но вот приез­
жает князь N, блестящий кавалер; он становится модным героем в свете;

КАРАМЗИН

83

он вскружил голову Юлии и усиленно старается соблазнить ее, но
жениться не хочет. Юлия не поддается его безнравственным уговорам и
порывает с ним. Она выходит замуж за Ариса, не переставшего любить ее.
Юлия счастливо живет с мужем в деревне. Но она — светская женщина,
ей становится скучно в деревне, и вот она заставляет мужа вернуться
в столицу. Здесь она вновь встречается с князем и вновь он увлекает ее.
Она на границе падения. Арис узнает о ее неверности и покидает ее, уез­
жает. Она потрясена. Борьба в ее душе светского легкомыслия и доброде­
тели оканчивается победой добродетели. Она уезжает в деревню, где жи­
вет уединенно и воспитывает своего сына. В конце концов Арис возвра­
щается к ней, и супруги вновь счастливы.
Как видим — это повесть о личных, душевных делах, без внешних
романических событий, повесть о психологической борьбе, о развитии,
росте женской души. Карамзин намечает бытовую обстановку повести
только слегка, контуром; он скользит по фактам, которые его не интере­
суют, так как занимает его только внутренний конфликт — в пределах
«треугольника», имевшего столь большое значение в структуре буржуаз­
ного романа XIX столетия: жена, муж и любовник. Он не достигает при
этом и той остроты раскрытия психологии, которая отличает, например,
«Адольфа» Б. Констана. Тем не менее он увидел и показал человеческую
драму в самом обыкновенном течении жизни. В конце концов ведь
«Юлия» — повесть без нарочитого сюжета; перед читателем проходит
жизнь, прежде всего и почти исключительно психологическая, внутренняя
жизнь, и этого для Карамзина достаточно. Этого было достаточно и для
ШатобриАна в его «Рене».
Аналогичный характер имеет и замечательный очерк Карамзина
«Чувствительный и холодный. Два характера» (1803). Подзаголовок ука­
зывает задачу и смысл очерка, принципиально новаторские. Карамзин
хотел не только анализировать душевную жизнь, но и построить психолоческий синтез, индивидуальный характер, и он ввел для этого контраст
двух несходных человеческих организаций. Во вступлении к очерку Карам­
зин излагает свою принципиальную позицию по данному вопросу, весьма
характерную: «Дух системы заставлял разумных людей утверждать мно­
гие странности и даже нелепости: так некоторые писали и доказывали, что
наши природные способности и свойства одинаковы, что обстоятельства
и случаи воспитания не только образуют или развивают, но и дают харак­
тер человеку вместе с особенным умом и талантами». Карамзин, наоборот»
считает, что характер — это органическое свойство данного человека, врож­
денное ему; для него характер является сущностью человека. Как писа­
тель он преодолевает здесь механистичность классицизма XVIII столетия,
которая позволила Локку свести человеческую психику к простым элемен­
там, у всех людей неизменным и лишь воспитанным в различных пропор­
циях. Для Карамзина, как и для западных передовых сентименталистов,
борьба с схематической психологией классицизма была борьбой за инди­
видуально-конкретное изображение человека, за характер. Но, с другой
стороны, Карамзин как бы фетишизирует характер. Он утверждает, что
сущность характера не меняется «от колыбели до гроба». Здесь для него
важно утверждение независимости характера от среды, независимости внут­
ренней жизни от внешней, субъективного начала от объективной действи­
тельности. Здесь сказывается ограниченность мировоззрения Карамзина»
его боязнь реальности и неприятие ее, субъективизм и антиреализм его
психологических принципов. Его очерк, собственно, так и построен. Это—
история двух душ. Карамзин не может и не хочет избежать показа внеш­
них проявлений характеров своих героев; но он выключает социальную

84

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

среду и специфику эпохи» истории. При этом характеристика дается
в виде двух параллельных биографий, т. е. в движении, в процессе раз­
вития жизни, а не статично. Но внешний объективный мир не влияет на
развитие души, характера. Душа у Карамзина развивается только накоп­
лением душевного опыта, не меняя характерологической сущности и не
подчиняясь окружающей действительности. Существенно в «Чувствитель­
ном и холодном» и отсутствие морализирующей оценки характе|ра. Карам­
зин ставит здесь существенную проблему: он хочет понять пружины пси­
хики человека, и понимание должно снять легкость осуждения. Как ученик
«бурных гениев» школы бури и натиска, Карамзин, видимо, более сочув­
ствует своему чувствительному Эрасту, образ которого не лишен автобио, графических черт; Эраст тем не менее совершает неблаговидные поступки,
но Карамзин не может осудить его, так как виною этих поступков —
страстная, пламенная душа. С другой стороны — холодно-рассудительный
Леонид может быть чужд личной симпатии Карамзина; он слишком бес­
страстен, но зато и счастлив и безупречен. Оба героя очерка правы, каж­
дый по-своему; мораль человека, по Карамзину, индивидуальна, как его
душа, и этой моралью только и можно мерить его ценность.
В 1802—1803 гг., т. е. в самом конце работы Карамзина как бел­
летриста, появилась и неоконченная повесть его «Рыцарь нашего времени»,
с названием которой, вероятно не случайно, перекликается лермонтовское.
По собственному указанию Карамзина, сообщенному читателям в приме­
чании к повести, она построена на автобиографических мотивах. Это — по­
весть, нимало не чувствительная, написанная легко, изящно, с юмором,
в тоне легкой светской болтовни и в то же время с нарочитым использо­
ванием стерновских приемов игры с литературной формой (см. хотя бы
название главы: «Глава четвертая, которая написана только для пятой»).
В «Рыцаре нашего времени» Карамзин усложнил задачу по сравнению
с «Юлией» и даже «Чувствительным и холодным»: он взялся изобразить
психологию ребенка, — впервые в русской литературе. Он окружил его
образ довольно обстоятельным изображением быта, и в этом была новая
победа Карамзина. Как ни идеализировал он жизнь захолустных помещи­
ков «доброго старого времени», все же душа его Леона развивается не
«вообще», а в данной среде. Да и самый психологический образ мальчика,
тонкое изображение его настроений, — например, первых смутных эроти­
ческих переживаний — опередили не только русскую прозу, но и многое
в западной литературе. «Рыцарь нашего времени» — предельное достиже­
ние Карамзина — психолога, автора повестей и очерков.
Карамзин расширил рамки и возможности русской литературы и
в отношении нового раскрытия душевной жизни человека и в отношении
самих литературных форм. Он окончательно узаконил повествовательные
жанры прозы — повесть, новеллу; он вообще придал прозе достоинство,
не до конца признанное «на верхах» литературы до него. Он разработал
жанр очерка, художественно написанной статьи. Он, наконец, узаконил в
русской литературе право писателя не подчиняться жанровым нормам, а
творить новые, индивидуальные типы произведений.

10
Новым и в значительной мере индивидуальным построением было
и центральное произведение Карамзина — «Письма русского путешествен­
ника», единственная написанная им до «Истории» крупная по объему вещь.
Записки о путешествиях были одним из наиболее распространенных жан-

КАРАМЗИН

85

ров литературы сентиментализма во всей Европе. Блестящая книжка Стерна
«Сентиментальное путешествие по Франции и Италии» (1768) создала
успех этому жанру. И в России два наиболее значительных произведения
периода сентиментализма — книга Радищева и «Письма» Карамзина —
принадлежат к тому же жанру. Основная установка всех сентиментальных
путешествий — это показ общества и природы сквозь призму личных пере­
живаний автора-путешественника. Но в пределах этого жанра можно
указать разновидности, в значительной мере несходные между собой.
С одной стороны, это, например, «Сентимёнтальное путешествие» Стерна,
в котором материал наблюдений и описаний поглощен лирикой, саморас­
крытием психологии героя-автора. Идеологический индифферентизм край­
него индивидуалиста-эстета определяет нарочито заносчивую позицию
Стерна. С другой стороны, путешественники типа Дюпати (Lettres sur
l’Italie, 1785) увлечены возможностью свести в одну книгу, благодаря удоб­
ной композиционной формуле, и обильный фактический осведомительный
материал и передовую идейную пропаганду, конечно, в преломлении сенти­
ментального индивидуалйзма. В сентиментальных путешествиях боролись
противоречивые стихии буржуазного индивидуализма XVIII в., объектив­
ный мир вступал в конфликт с замкнутой личностью, — и чем более боевое
мировоззрение было свойственно автору книги и его окружению, тем более
побеждало объективное начало. В этом смысле характерны и деловитость
и идейная заостренность французского типа сентиментального путешествия,
создавшегося на подступах к буржуазной революции. Радищевское «Путе­
шествие» примыкает к традиции французов, а не Стерна; но оно вполне
самостоятельно. Оно не дает почти вовсе осведомительного, образователь­
ного материала (по географии, истории и т. п.), но целиком построено на
«внешнем» материале. Центр тяжести этого материала — политика, соци­
альные отношения, идеи.
«Письма» Карамзина существенно отличаются от жанрового типа
«Путешествия» Радищева, отличаясь и от книги Стерна. У учеников
Карамзина — В. В. Измайлова («Путешествие в полуденную Россию»,
1800—1802), П. И. Шаликова («Путешествие в Малороссию», 1803;
«Другое путешествие в Малороссию», 1804) и других — победила осво­
божденная лирика Стерна. Их путешествия почти совершенно не содержат
осведомительного материала, и содержание их — лирические медитации,
лирические описания природы, лирические изображения встреч с разно­
образными людьми, фетишизация каждого мимолетного впечатления и
настроения. Субъективное начало свойственно в большой степени и книге
Карамзина; но оно не поглощает всего материала книги. Карамзин сооб­
щает в своих «Письмах» огромное количество конкретных сведений о куль­
туре, быте, искусствах, людях Запада. Информационная задача выдви­
нута в его книге на первый план.
Путешествие стерновского типа или типа Измайлова — Шаликова
можно было написать, не выходя из своей комнаты, не прочитав ни одной
книги. Наоборот, «Письма русского путешественника» включают много
подлинных наблюдений и много книжного материала. Это — вовсе не те
письма, которые Карамзин изредка писал Плещеевым в Москву во время
своего пребывания на Западе. В. В. Сиповский в цитированном выше ис­
следовании доказал это с полной ясностью; он доказал, что «Письма» —
книга, написанная в значительной части уже в Москве на основании запи­
сей, сделанных Карамзиным за границей, и на основании множества исполь­
зованных им книжных источников. Карамзин не только основательно
познакомился с художественной, политической, философской, исторической
литературой Запада, задавшись целью познакомить с Западом русских

86

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

читателей; он специально изучил
литературу о тех местах, в кото­
рых он был, и немало сведений и
наблюдений почерпнул из этой
литературы в свою книгу. Так, он
свободно заимствовал из книг
К. Ф. Морица «Путешествие нем­
ца в Англию», Мерсье «Картина
Парижа»,
Сент-Фуа «Историче­
ские очерки о Париже», Кокса
«Письма о политическом, граж­
данском и естественном состоянии
Швейцарии», Дюлора «Новое опи­
сание окрестностей Парижа» и
«Новое описание достопримеча­
тельностей Парижа», Архенгольца
«Англия и Италия», Николаи
«Берлин и Потсдам» и других,
список которых довольно велик.
Таким образом Карамзин
произвел большую научную рабо­
ту по собиранию для «Писем»
материалов, пополнивших его лич­
ные наблюдения. Эта фактичность,
научность выделяют его книгу из
ряда других сентиментальных пу­
тешествий, иностранных и русских.
«Письма русского путешествен­
ника» явились для русского чита­
Фронтиспис к «Письмам русского путеше­
ственника» H. М. Карамзина в немецком
теля целой энциклопедией запад­
издании 1800 г.
ной жизни и культуры. Карамзин
обстоятельно рассказывает в своей
книге о политической жизни западных государств, например, об английском
парламенте, о суде присяжных в Англии, об английских тюрьмах; он по­
казывает и общественную жизнь Германии, Швейцарии, Франции, Англии;
он говорит о западной науке и об ученых, о современных течениях фило­
софской и вообще общественной мысли. В. В. Сиповский пишет: «В Швей­
царии он сближается с местными жителями, являясь в тамошние „серкли“
на вечеринки, принимая горячее участие в местных интересах и развлече­
ниях. В Париже он торопится познакомиться с вымиравшими уже в то
время „салонами“, но в то же время интересуется и кабачком...; в Ан­
глии он является гостем в семье богатого англичанина и также внима­
тельно присматривается к общественной жизни. Жизнь Европы он изучает
в театрах, во дворцах, в университетах, на загородных гуляньях, в мона­
стырях, на шумной улице, в кабинете ученого и в тихой семейной обста­
новке. .. Салонные парижские дамы, остроумные аббаты, уличные крикуны,
поэты, художники, ученые, прусские офицеры, английские купцы, немецкие
студенты — вся эта пестрая, шумная толпа привлекает внимание Карам­
зина и со всей этой обильной нивы собирает он богатую жатву, не теряясь
от обилия материала, находя во всем существенное, характерное... Не
ускользают от его внимания иногда и мелкие черты, не существенные, но
почему-нибудь обратившие на себя его внимание.
«Экономическая жизнь Запада также интересует его: материальное
положение крестьян, экономическое процветание или бедность народона-

КАРАМЗИН

87

селения — все это будит его
мысль, вызывает на соображе­
■
П г ! е Ге
ния, сравнения, заключения...
«Мельком
бросает
он
et ltrs ге i fe ilS си H u s I e и
взгляд и на этнографические
черты европейских народностей.
Типичные черты их, обычаи и
.
von
■
нравы, костюм — все это ино­
Star am fin.
гда отмечается Карамзиным на
страницах его записной книж­
ки. ..
«Города, большие и ма­
лые, через которые лежал его
■
ans cém vüsHfc^svt
путь, — все привлекли на себя
его внимание. Он изучает эти
vön
города и по книгам, и при по­
'
Sotiann Oiit lHe r
'
мощи непосредственных впечат­
лений. Париж, Лондон, Лейп­
циг, Берлин, Потсдам, швей­
mit iVup fern
царские города, — все отрази­
лись более или менее своеобраз­
(Drtilts 'Bàilbçljf.U
но на его сознании. Характер
англичан, немцев, швейцарцев,
французов определен им черта­
tel p ,0«,. 1800
ми совершенно своеобразными...
йч ЗгИаии ‘гипеЖф ÇjarifnoH).
«С большим вниманием и
любовью отнесся Карамзин и
к прошлому Западной Европы.
Титульный лист «Писем русского путеше­
Он сам заявил в „Письмах“,
ственника» H. М. Карамзина в немецком
что любит глядеть на „остатки
издании 1800 г.
древностей“, „знаки минувших
столетий , любит „рассматривать памятники славных людей и представлять себе дела их...“» 1
Карамзин уделяет много места и описаниям природы. Повсюду, куда
он приезжал, он старался познакомиться с выдающимися деятелями куль­
туры, писателями, и в «Письмах» он подробно рассказывает о своих раз­
говорах с ними, дает их живые портреты, сообщает об их сочинениях; так,
читатель как бы лично знакомится с Виландом и Кантом, Платнером и
Гердером, Лафатером, Бонне, Бартелеми и др. Карамзин дает описание
памятников искусств, музеев, статуй, библиотек и т. п. И до сих пор его
книга представляет собою драгоценный свод сведений о Европе конца
XVIII столетия.
Таким образом «Письма» — это не только «сентиментальное» путе­
шествие. Образовательная и даже воспитательная роль этой книги была
чрезвычайно велика. Прочитав ее, каждый русский человек оказывался
освоенным с основными явлениями западной культуры, роднился с ними.
Это было связано и с тем, что сам Карамзин писал о Западе вовсе не
как провинциал, не как писатель, для которого Запад экзотичен и нов.
Карамзин полностью преодолел в своих «Письмах» культурный сепара­
тизм, не чуждый некоторым дворянским деятелям его времени. Он явился
в Европу европейцем, для которого все великие достижения народов За­
пада— не чужие, а свои, для которого его собственная русская культура
1 В. В. Сиповский, указ, соч., стр. 435—437.

88

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

неразрывно связана с наследием Запада. При этом он вполне ориентиро­
вался не в одной какой-нибудь западной национальной культуре, а во всех
вместе. Он хорошо знает, что ему нужно взять от Швейцарии, а что от
Англии. Он был настоящим посланником русской культуры на Западе,
и он показал, что русская культура достаточно высока, чтобы стоять ря­
дом с западной, более того, что она уже слита с нею. Недаром именно
произведения Карамзина были известны на Западе весьма широко.
«Письма русского путешественника» были изданы дважды на немецком
языке (1800 и 1804), на французском (неполностью в 1815 г., полностью
только в 1866 г.), на английском (1803), на польском (1802), на гол­
ландском (1884). Целый ряд повестей Карамзина и его очерков был пе­
реведен и появился в печати на многих языках в 1797—1826 гг.; «Исто­
рия» была издана по-французски, по-немецки, по-английски, по-гречески,
по-польски.
«Европеизм» Карамзина — одна из его больших заслуг. Глубокое,
органическое объединение в его сознании русского начала с общеевропей­
ским подготовляло интернационализм чисто русской культуры Пушкина.
Весь обширный информационный материал объединен в «Письмах
русского путешественника» личностью самого автора — героя книги. Все
то, что было сказано выше о субъективизме повестей Карамзина, приме­
нимо и к его «Письмам». Весь объективный материал, огромный и разно­
образный, Карамзин показывает не сам по себе, а как свое личное пере­
живание. «Смотрит ли автор на какое-нибудь трогательное событие или
на пейзаж, — пишет В. В. Сиповский, — внимание его чаще всего сво­
дится в конце к самонаблюдению; от того, вместо спокойного описания
красот природы, — мы, большею частью, встречаем повествование о на­
строении, вызванном у автора этими красотами; вместо чисто-эпиче­
ского, объективного рассказа о внешнем мире, мы имеем дело с сильной
примесью субъективной окраски, вносящей лирический элемент часто в
такие картины, которые, с современной точки зрения, только бы выиграли,
если бы остались чистыми от этой примеси...» 1 Отношение Карамзина к
проблеме личности, характера, к показу действительности, природы, жизни
в «Письмах» принципиально то же, что в «Юлии», «Сьерре-Морене» или
«Чувствительном и холодном». И здесь выступает отличие его «Писем» от
Радищевского «Путешествия». У Радищева объективная действительность
подчиняет себе личность, у Карамзина—наоборот. У Радищева социаль­
ная тема — главная. У Карамзина главное — индивидуальность, «я», эсте­
тическая и интеллектуальная культура. Радищев изучает действительность,
чтобы изменить ее, Карамзин—чтобы познать ее. вкусить прекрасных
плодов культуры, самоуслаждаться ими. Революционер-демократ Ради­
щев не мог сойтись с Карамзиным и в существе художественного метода,
хотя единство эпохи и течение стиля сближали их в отдельных чертах
этого стиля. Не случайно Карамзин описывает в своей книге Запад, Ради­
щев— родину. Говорить о самом главном, самом страшном Карамзин
боится. Радищев дерзает на все, на правду до конца.

11
Не только оригинальные произведения Карамзина, его повести, его
«Письма русского путешественника» сыграли значительную роль в сближе­
нии русской литературы с современной западной, но и издаваемые им
1 Там же, стр. 425.

КАРАМЗИН

89

журналы и его переводы. Карамзин был выдающимся журналистом, и его
журналы составили крупный этап в развитии русской периодической
печати. После «Собеседника любителей российского слова» русская журна­
листика, уже имевшая немалый опыт, была сжата усиливавшимся цензур­
но-полицейским гнетом. Правда, именно обострение политической ситуации
выразилось в новом расцвете сатирической журналистики, смелой, преодо­
левшей усилия реакции. Сатирические издания Страхова и в особенности
«Почта духов» Крылова были проявлением роста демократической, бун­
тарской общественной мысли в конце 1780-х годов. Но эти издания лишь
в малой степени имели-характер журналов; с другой стороны, они ограни­
чивались по преимуществу задачами сатиры. Другие журналы, более или
менее ценные, не смогли завоевать внимание сколько-нибудь широкого
круга читателей. Лишь журналы Карамзина вновь выдвинули периодиче­
скую печать на подобающее ей место в литературе и вообще в культурной,
жизни страны.
Уже «Детское чтение», в котором Карамзин принял весьма значи­
тельное участие, было незаурядным явлением русской литературы. Это
был первый детский журнал в России, вообще первое крупное издание,
предназначенное для детей. Собственно с «Детского чтения» начинается
история русской детской литературы. Журнал этот в основном заполнялся
переводами, но и это не уменьшало его значения. Политическая консер­
вативность его редакторов не помешала им строить свой журнал на пере­
довых педагогических идеях. «В „Детском чтении“ Карамзин следует
принципам той филантропической педагогики, которую ввел в обиход
„Эмиль“ Руссо...: отсутствие принуждения и страха, отсутствие зубрения
и телесных наказаний, развитие чувства и сердца — вот ее основы»,—
пишет А. Кирпичников.1
Более широкое значение имел «Московский журнал». Это был очень
живой, интересный журнал, дававший читателю и хорошие стихи и пре­
красную прозу, знакомивший его систематически с западной литературой,
развивавший его литературный вкус и расширявший его культурный кру­
гозор. Сам Карамзин говорил своим читателям: «Постараюсь, чтобы
содержание журнала было как можно разнообразнее и занимательнее».2
«В выполнении своей задачи, — пишет Я. К. Грот, — Карамзин по­
казал много искусства, такта, понимания потребностей современной пуб­
лики». 3 Карамзину удалось добиться сотрудничества в «Московском жур­
нале» лучших поэтов его времени. Державин был постоянным вкладчиком
его издания. За ним шли Херасков, Нелединский-Мелецкий, Капнист и
др. Дмитриев поместил в журнале своего друга много стихотворений, и
можно сказать, что именно в «Московском журнале», под влиянием изда­
теля, оформилось и окрепло его дарование. Карамзин также печатал свои
стихотворения в журнале. Отдел оригинальной прозы был заполнен пове­
стями и очерками Карамзина и «Письмами русского путешественника»,
печатавшимися из номера в номер по частям. «Значительную долю жур­
нала занимали переводы из известнейших в то время писателей француз­
ских, немецких и английских: из Мармонтеля, Флориана, Гарве, Морица,
Стерна. Сверх того, Карамзин познакомил русскую публику с Оссианом,
песни которого в немецком переводе приобрел он‘ в Лейпциге, также с ин­
дийской драмой Саконталой и с мнением о ней Гете. Большую цену придавал
он биографии славных новых писателей и напечатал между прочим статьи
о любимых им поэтах: Клопштоке, Виланде и Гесснере. Собственно го1 Русская поэзия, под ред. С. А. Венгерова, вып. VII, стр. 58.
2 Московский журнал, 1791, .ноябрь, стр. 247.
' 3 Я. К. Грот. Труды, т. III, СПб., 1901, стр. 129.

90

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

«оря, в „Московском журнале“ не было так называемых ныне отделов:
статьи, по большей части, коротенькие, следовали одна за другой, без вся­
кого строгого порядка. Однако ж, согласно с своей программой, журнал
начинался обыкновенно стихами, потом шла изящная проза, далее — смесь,
т. е. анекдоты, выбранные из иностранных журналов; в конце же помеща­
лись разборы театральных представлений в Москве и в Париже и рецензии
новых книг, как русских, так и иностранных».1
Рецензии, отчеты о книгах, критические статьи Карамзина в «Москов­
ском журнале» составили одну из заслуг этого издания. До этого времени
русские журналы почти совсем не знали критического отдела. Только
в «С.-Петербургском вестнике» 1778—1781 гг. появляются критические
заметки, но самый характер их, весьма упрощенный, не позволяет сопо­
ставлять их с статьями «Московского журнала». Современник писал: «Из
.россиян Карамзин в изданном им в 1791 г. Московском журнале подал
первый пример критики литературы. С того времени нашел он себе многих
преемников».2 В самом деле, уже в 1793 г. противники Карамзина, Клу­
шин и Крылов, вводят в состав своего «С.-Петербургского Меркурия»
критические статьи.
Образец критического анализа содержания, образов литературного
произведения Карамзин дал в статье об «Эмилии Галотти» Лессинга.
Много внимания в своих рецензиях он уделял вопросам языка и стиля;
так, он боролся против «славянщизны», нападал на писателей,
^следующих моде, «введенной в русский слог големыми претолковниками
N. N., иже отревают все, еже есть русское, и блещаются блаженне сиянием
славяномудрия». В «Московском журнале» Карамзин помещал также
театральные отчеты, и они закладывали основы русской театральной
критики.
В 1791 г. «Московский журнал» имел около 300 подписчиков. По
тем временам это была цифра не такая уже малая. Во всяком случае,
в 1801—1803 гг. все восемь частей журнала были изданы Карамзиным
вторично; видимо, читательский спрос был достаточно велик, чтобы побу­
дить переиздавать журнал (отметим, что и «Детское чтение» было пере­
издано в 1799—1804 гг.). В перерыве между двумя журналами Карамзин
издал три томика «Аонид», первого русского поэтического альманаха, и
серию переводов. Среди них наиболее замечательны три тома, озаглавлен­
ные «Пантеон иностранной словесности» (1798). Тут Карамзин дал хре­
стоматию отрывков и небольших произведений различных литератур, —
от античной и восточной до современной западной. Тут представлены:
Цицерон, Демосфен, Бюффон, Бартелеми, Лукан, Плутарх, Тассо, Сади,
«Сакунтала», Саллюстий, Тацит, Дидро, Тома, Фокс, Ривароль, Гарве,
■Франклин, Гольдсмит, Ж. Ж. Руссо, Архенгольц, Мерсье и т. д. и т. д.,
в самом причудливом и завлекательном переплетении. Произведения для
«Пантеона» отобраны большею частью не беллетристические (не сюжет­
ные), но художественно написанные. Это — нравоучительные, философские,
эстетические размышления, речи, описания и т. п. «Пантеон» был очень
полезной книгой для русского читателя; он расширял его кругозор, так
же как «Письма русского путешественника», как бы добавлением к кото­
рым он являлся. В 1818 г. «Пантеон» был переиздан (в 1835 г. было
третье издание). Большим успехом у читателя пользовались и «Новые
Мармонтелевы повести» (2 ч. 1794—1798; потом еще три издания) и
1 Там же.
2 Ш т о р х и Аделунг. Систематическое обозрение
1810. — Я. К. Грот. Труды, т. II, СПб., 1899, стр. 55—56.

литературы

в

России,

КАРАМЗИН

91

«Повести Жанлис» (2 ч. 1802—1803; потом еще два издания), переведен­
ные Карамзиным.
Новый век русской журналистики открывает «Вестник Европы»
Карамзина. «Вестник Европы» определил тип серьезного литературно­
общественного журнала на весь XIX в. До «Вестника Европы» все рус­
ские журналы более или менее избегали прямой постановки политических
вопросов; кроме того, это были в сущности периодически выходящие
сборники литературного материала, и лишь введение критического раздела
в «Московском журнале» непосредственно связало журнал с текущими
событиями. «Вестник Европы» — первый русский литературно-политиче­
ский журнал. Каждая книжка его делилась на два отдела: литературный и
политический. Первый из них в значительной мере был продолжением
«Московского журнала». Так, здесь печатались, кроме русских оригиналь­
ных художественных произведений, переводы из Мармонтеля, Флориайа,
Жанлис, Сталь, Авг. Лафонтена, Стерна, Бернардена де Сен-Пьера, Ко­
цебу, Мерсье, Шиллера и др. Но и этот отдел имел существенное отличие
от прежних журналов; в нем помещен целый ряд статей Карамзина, осве­
щающих текущие вопросы общественной жизни, затрагивающих важные
и животрепещущие темы; таковы статьи «О любви к отечеству и народной
гордости», «О книжной торговле и любви к чтению в России», «О новых
благородных училищах, заводимых в России», «Приятные виды, надежды
и желания нынешнего времени», «Отчего в России мало авторских талан­
тов», «Взор на прошедший год», «О новом образовании народного просве­
щения в России», «Письмо сельского жителя» и др. Во втором отделе
журнала Карамзин помещал свои сводки политических известий о западно­
европейских событиях, характеристики и очерки социально-политического
положения западных государств, сведения о политических деятелях, заме­
тки о культуре и т. д. Эти обзоры, заимствованные из заграничных жур­
налов, но скомпаяованные по-своему Карамзиным, давали широкую картину
жизни Европы, не только в части «великих держав», Англии и Франции,
но и в части менее значительных стран: Испании, Турции, Греции,
Швейцарии. Карамзин сообщает сведения и об Америке, и об Азии и
Африке. Затем, хорошо был поставлен в «Вестнике Европы» отдел смеси,
заключавший самые разнообразные сообщения, любопытные и поучитель­
ные, из области наук, истории, интересные мелочи быта, анекдоты и т. д.
Весь этот огромный материал статей, обзоров, смеси «Вестника Европы»
был подлинной школой культуры и общественного, политического воспи­
тания для русского читателя.

12
В исто|рию русской литературы Карамзин вошел, главным образом,
как прозаик. Его стихотворения не могут итти в сравнение с его прозой
ни по своему влиянию, ни по своему художественному достоинству. Тем
не менее и они способствовали подъему литературной культуры в России
и осуществляли ту новую «европеизацию» русской литературы, которая
составляет одну из заслуг Карамзина вообще.
Основной характер поэзии Карамзина, основная задача ее — создание
лирики субъективной и психологической, уловление в коротких поэтиче­
ских формулах тончайших настроений души. Дело шло о построении
самого понятия лиризма нового эмоционального типа. В лирике Карамзина
чувству природы, понятой в психологическом плане, уделено немалое вни­
мание. Природа в ней одухотворена чувствами живущего вместе с ней
человека, и сам человек слит с нею; точнее,—тема природы для Карам-

92

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

зина слита с темой настроения. Карамзин добивается создания в стихотво­
рении не вещественного материального образа, а определенной лирической
тональности, соответствующей настроению, основной теме произведения.
Он пишет в статье «Мысли об уединении» (1802): «Некоторые слова
имеют особую красоту для чувствительного сердца, представляя ему кар­
тины меланхолические и нежные». Именно такие слова, вообще такие изо­
бразительные средства старается преимущественно использовать Карамзин.
Так, в стихотворении «Осень» он хочет создать общую настроенность
тоски, увядания. Все элементы стихотворения подчинены этому эмоцио­
нальному лейтмотиву.
Веют осенние ветры
В мрачной дубраве;
С шумом на землю валятся
Желтые листья.
Поле и сад опустели;
Сетуют холмы;
Пение в рощах умолкло —
Скрылися птички.
Странник, стоящий на холме.
Взором унылым
Смотрит на бледную осень,
Томно вздыхая
и т. д.

Лирическая тональность стихотворения усилена подбором слов
единого тона: осенний, мрачный, сетуют, унылый, бледный, томный, взды­
хая и т. д. На первый план выдвигается не предметное слово, а качествен­
ное, — эпитет, характеризующий не объективный предмет, а отношение к
нему. Бледная осень — это образ, не реализуемый зрительно, конкретно
(аллегории здесь явно нет), а лишь словесная нота, настраивающая душу
на «осенний» лад. Слово значимо не своим конкретным значением, а обер­
тонами, лирическими ассоциациями, ему свойственными.
На этой основе возникает возможность уловить в стихах оттенки,
полутона, переходы настроений. Таково задание стихотворения «Меланхо­
лия (подражание Делилю)»; здесь говорится:
О Меланхолия! нежнейший перелив
От скорби и тоски к утехам наслажденья!
Веселья нет еще, и нет уже мученья;
Отчаянье прошло... Но, слезы осушив.
Ты радостно на свет взглянуть еще не смеешь
И матери своей, Печали, вид имеешь.
Бежишь, скрываешься от блеска и людей,
И сумерки тебе милее ясных дней
ит...

Сложная эмоциональная композиция, боренье и сопоставление двух
лирических тональностей составляет основу стихотворения «Кладбище»
(вольное подражание немецкому поэту конца XVIII в. Козегартену) ;
здесь каждая из двух смежных строф повторяет ту же тему, но в различ­
ной тональности: один голос ведет мелодию ужаса и угрозы, другой —
светлого смирения; тем самым отчетливо выступают перед нами черты
системы Карамзина, выдвигающей музыкально-лирическую тему за счет
объективно-предметной:

КАРАМЗИН

Автограф стихотворения Карамзина «Счастье истинно хранится» (1787 г.).

93

94

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

Один голос

Страшно в могиле, хладной и темной!
Ветры здесь воют, гробы трясутся,
Белые кости стучат.
Другой голос

Тихо в могиле, мягкой, покойной.
Ветры здесь веют; спящим прохладно;
Травки, цветочки растут.
и т. д.

Параллельные конструкции: «Страшно в могиле — Тихо в могиле»,
«Ветры здесь воют — Ветры здесь веют», подчеркивают тональное разли­
чие параллельных слов.
Эта лирическая манера Карамзина предсказывает будущий роман­
тизм Жуковского. С другой стороны, Карамзин использовал в своей поэ­
зии опыт немецкой и английской литературы XVIII столетия. В программ­
ном стихотворении «Поэзия», написанном еще в 1787 г., он перечисляет
своих любимых поэтов; среди них нет ни одного француза, но зато есть
Оссиан, Мильтон, Юнг, Томсон, Гесснер, Клопшток. Позднее Карамзин
возвратился к французской поэзии, в это время насыщавшейся сентимен­
тальными, преромантическими элементами. С опытами французов связан ин­
терес Карамзина к поэтическим «мелочам», остроумным и изящным стихо­
творным безделушкам, вроде «Надписей на статую Купидона», стихов
к портретам, мадригалов и т. п. В них он пытается выразить изыскан­
ность, тонкость отношений между людьми, иногда вместить в четыре стиха,
в два стиха мгновенное, мимолетное настроение, мелькнувшую мысль,
образ. Наоборот, с опытом немецкой поэзии связана работа Карамзина по
обновлению и расширению метрической выразительности русского стиха.
Подобно Радищеву, он недоволен «засильем» ямба. Он сам культивирует
хорей, пишет 3-сложными размерами и в особенности насаждает белый
стих, получивший распространение в Германии в творчестве Клопштока
(вообще не писавшего с рифмами) и его учеников. Разнообразие размеров,
свобода от привычного созвучия должны были способствовать индивидуа­
лизации самого звучания стиха в соответствии с индивидуальным лириче­
ским заданием каждого стихотворения. Существенную роль сыграло поэ­
тическое творчество Карамзина и в смысле разработки новых жанров.
Его «Граф Гваринос» и «Раиса» — едва ли не первые попытки создать
в русской поэзии балладу, правда, еще далекие от того типа баллад, ко­
торый канонизовал Жуковский. Одновременно со своими литературными
неприятелями, Клушиным и Крыловым, Карамзин создавал жанр друже­
ского послания в стихах (послания к Дмитриеву и к Плещееву); эти по­
слания зависят от опыта французских поэтов (Грессе и др.), но в свою
очередь предсказывают расцвет этого жанра у Жуковского, Батюшкова,
молодого Пушкина.
П. А. Вяземский писал в своей статье о стихотворениях Карамзина
(1867): «С ним родилась у нас поэзия чувства, любви к природе, неж­
ных отливов мысли и впечатлений, словом сказать, поэзия внутренняя,
задушевная... Если в Карамзине можно заметить некоторый недостаток
в блестящих свойствах счастливого стихотворца, то он имел чувство и
сознание новых поэтических форм».

КАРАМЗИН

95-

13
Интерес к русской истории проявился у Карамзина задолго до на­
чала работы над «Историей государства Российского» и получения офици­
ального звания, историографа. Конечно, в «Наталье, боярской дочери»
исторический фон дан еще совершенно условно; эта повесть не обнаружи­
вает сколько-нибудь значительной осведомленности ее автора в прошлом
России. Однако уже в «Письмах русского путешественника» Карамзин
проявил свой интерес не только к истории европейских государств, но и
к истории отечества. В 1801 г. Карамзин написал ряд очерков о русских
писателях, древних и новых, для серии портретов их, изданной П. Бекето­
вым под названием «Пантеон российских авторов». К 1802 г. относится
написание «Исторического похвального слова Екатерине II» Карамзина
(еще в 1798 г. он задумал два похвальные слова: Петру I и Ломоносову),
«Исторических воспоминаний и замечаний на пути к Троице и в сем мона­
стыре», статьи «О случаях и характерах в российской истории, которые
могут быть предметом художеств»; к 1803 г. — статьи «О тайной канце­
лярии», «Известия о Марфе Посаднице» и других заметок исторического
характера. К тому же 1803 г. относится большая историческая повесть
«Марфа Посадница».
С 1803 г. и до конца дней Карамзин почти исключительно зани­
мался своей историей. Он работал Много и усердно. Он хорошо изучил
историческую литературу о западных государствах, изучил все печатные
источники русской истории и ревностно добывал всевозможные рукописи^
относящиеся к его предмету. В результате в его руках скопился обширный
материал.
Между тем, Карамзин приступил к своей работе, понимая свою за­
дачу не столько как ученый, сколько в качестве писателя-художника. Его
биограф-апологет и современник, лично знакомый с ним, М. П. Погодин
писал о Карамзине, каким он был около 1803 г.: «Об деле истории, осо­
бенно в отношении к приготовительным, критическим работам, он имел,
понятия очень поверхностные; классического образования он не получил,
и даже собственно-ученой подготовки в смысле • Шлецера у него не было.
Он хотел прежде всего сочинить занимательную книгу для чтения; он
хотел развернуть приятную, поразительную картину пред взорами своих
читателей; распространить в обществе, в народе исторические сведения,
доступные прежде только для немногих. Учености у него не было в виду.
Он надеялся управиться при одном здравом смысле, живости воображе­
ния, при таланте красноречия». 1
Впоследствии, втянувшись в работу, погрузившись в материал, Ка­
рамзин изменил свое отношение к делу. Ему пришлось уделить много
времени чисто исследовательскому изучению источников. Но до самого
конца он считал исследование материалов неблагодарным трудом подсоб­
ного значения, считал, что история — это художественное произведение,
трудное для автора тем более, что в нем нельзя ничего или почти ничего
придумывать. Понятия о научной критике документов у него не было до
конца. Он не смог до конца усвоить также принципы построения и пони­
мания исторических фактов, уже установленные европейской наукой его
времени.
Нельзя сказать, что у Карамзина не было предшественников и в
русской науке. Помимо того, что в XVIII столетии уже было напечатано
несколько летописей, исторических документов и немало исследований по
1 М. Погодин. H. М. Карамзин, М., 1866, ч. II, стр. 22—23.

96

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

отдельным вопросам, труд Карамзина не был первым сводным изложе­
нием русской истории. В 1768—1784 гг. были напечатаны четыре тома
«Истории российской» В. Н. Татищева, еще примитивной в научном отно­
шении, но сосредоточившей летописные свидетельства в едином изложе­
нии. Еще раньше, в 1766 г., вышел первый и единственный выпуск «Древ­
ней россййской истории» Ломоносова. Весьма малую цену имеют полуфантастическая «Российская история» Ф. Эмина (3 т., 1764—1769) и бес­
помощные «Записки касательно российской истории Екатерины II (6 ч.,
1787—1794). Зато большим достижением русской науки следует считать
«Историю российскую» Щербатова (7 т., 1770—1794). Он построил до­
статочно последовательную дворянскую концепцию исторического процес­
са в России и использовал обильный архивный материал. Не говоря о
других историках России, русских и иностранных, достаточно указать на
Щербатова, чтобы увидеть, что Карамзин работал не на пустом месте.
Мало того, он широко использовал труды своих предшественников и во
многом, очень во многом зависел от них. Самая концепция развития
русской истории, проводимая Карамзиным, была традиционна издавна,
еще с допетровских времен. В особенности заметна зависимость Карамзина
от Щербатова (политических симпатий которого к аристократическому
олигархизму Карамзин, однако, не разделяет). Карамзин следует за
Щербатовым в выборе материала для изображения, в расположении его,
даже в понимании отдельных событий. И в самых разыскиваниях материа­
лов, источников, Карамзин шел по стопам Щербатова; основные архив­
ные фонды, обследованные Карамзиным, были знакомы уже Щербатову.
Существенное влияние на изложение первых веков русской истории у Ка­
рамзина оказал известный труд Шлецера «Нестор» (1802—1809) и т. д.
Тем не менее и в чисто, научной плоскости труд Карамзина не был про­
стой компиляцией; все-таки он придал материалу русской истории боль­
шую стройность и последовательность, чем это было у его предшествен­
ников. Кроме того, он разыскал ряд новых ценных источников-рукопи ­
сей и использовал их. Большое значение для науки до сих пор имеют про­
странные примечания Карамзина к «Истории государства Российского»,
занимающие столько же мёста, сколько самый текст истории. В примеча­
ниях Карамзин опубликовал множество документов, до него ненапечатан­
ных, а частью вовсе неизвестных. Некоторые из них впоследствии погибли
или утерялись, и тем большую ценность имеет их публикация у Карамзи­
на. Представляя собой документальное обоснование «Истории государства
Российского», примечания Карамзина явились одновременно печатным сво­
дом материалов по русской истории вообще.
Излагая события русской истории, Карамзин сознательно отказался
от философских обобщений на основе сообщаемых им фактов. Однако же
он положил в основу своего изложения определенную политическую кон­
цепцию, не новую и достаточно реакционную для его времени. Он связы­
вал судьбу России с судьбой самодержавия. Он объяснял первые успехи
русской государственности единовластием Рюрика и в особенности Олега.
Затем наступило разделение России, засилье феодального удельного управ­
ления; личные страсти князей, разрывавших единый организм государства
на части, привели к ослаблению России, к бесчисленным бедствиям, нако­
нец, к победе татар над Россией, к монгольскому игу. Но затем мудрые
князья московские снова восстановили принцип самодержавия, сосредото­
чили власть в своих руках, объединили Россию, ликвидировали древние
вольности народа и республиканские, в сущности, правления Новгорода и
Пскова. Поэтому им удалось ликвидировать татарское иго и затем сде­
лать Россию могущественной державой. Эта монархическая схема русской

H. M. Карамзин.
Портрет (масло) работы В. А. Тропинина (1815 г.).

КАРАМЗИН

97

истории не слишком назойливо бросается в глаза в самом труде Карам­
зина, Более отчетливо она дана в кратком виде в «Записке о древней
и новой России».
Карамзин включает в свое изложение главы о нравах, быте, тор­
говле, культуре России в те или иные периоды. Но в основном его труд —
это именно не история народа, не история даже страны в целом, а прежде
всего история государства, точнее — история правительства. Он расска­
зывает о русских князьях и царях, думая, что это и есть история оте­
чества. Он полагает, что история — это плод индивидуальных намерений
правителей и их действий; он уверен, что те формы, которые приобре­
тала государственная жизнь страны, явились результатом умной или глу­
пой политики правителей, их добродетелей или же пороков. Ему несвой­
ственно представление о закономерности исторического процесса, предста­
вление о социальных силах его. В этом отношении он продолжает тради­
цию механистического мышления политических писателей середины XVIII
столетия. Историзм Гердера прошел мимо него. Он знает, что люди оде­
вались в прошлом иначе, чем в его время, что у них могли быть другие
обычаи, другие верования. Но он не понимает, что эти изменения орга­
ничны. Тем менее он догадывается о том, что люди меняются психоло­
гически в процессе истории. Он говорит о Святославе и Олеге совер­
шенно так же, как он говорил о бедной Лизе и Эрасте. Внутренние по­
буждения, характеры, склад понятий людей IX столетия в его изображе­
нии ничем не отличаются от склада людей XIX в.; они нарисованы у
него с той же несколько слащавой эстетизацией, теми же эффектными и
даже лирическими красками, к каким он привык за годы своей работы
в качестве писателя. Вот, например, рассказ о Гаральде, «принце» норвеж­
ском: «В юности своей выехав из отечества, он служил князю Ярославу;
влюбился в прекрасную дочь его, Елисавету, и желая быть достойным
ее руки, искал великого имени в свете. Гаральд отправился в Констан­
тинополь; вступил в службу императора восточного; в Африке, в Сици­
лии побеждал неверных; ездил в Иерусалим для поклонения святым ме­
стам и через несколько лет, с богатством и славою возвратясь в Россию,
женился на Елисавете, которая одна занимала его сердце и воображение
среди всех блестящих подвигов геройства».
Таковы же моральные оценки людей прошлого, с легкостью распре­
деляемые Карамзиным; он судит своих героев по своей собственной мо­
рально-общественной схеме, странной в применении к деятелям, жившим
очень давно. Вот, например, итог главы о Святославе: «Таким образом
скончал жизнь сей Александр нашей древней истории, который столь
мужественно боролся и с врагами и с бедствиями; был иногда побеждаем,
но в самом несчастии изумлял победителя своим великодушием; равнялся
суровою воинскою жизнию с героями песнопевца Гомера и, снося терпе­
ливо свирепость непогод, труды изнурительные и все ужасное для неги,
показал русским воинам, чем могут они во все времена одолевать неприя­
телей. Но Святослав, образец великих полководцев, не есть пример го­
сударя великого: ибо он славу побед уважал более государственного блага
и, характером своим пленяя воображение стихотворца, заслуживает уко­
ризну историка».
Таким образом научные, методологические позиции Карамзина как
историка столь же порочны, сколь политическая концепция его труда ре­
акционна. Тем более выдвигаются на первый план художественные эле­
менты в его «Истории». Эта многолетняя работа Карамзина явилась есте­
ственным продолжением его прежней литературной работы В «Письмах
русского путешественника», в своих журналах Карамзин знакомил русско7

Ист. русск. лит., V

98

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

го читателя с Западной Европой; в «Истории государства Российского»
он знакомил его с отечеством, с его прошлым. Его собственное понимание
своей задачи, как историка-художника, сказалось во всем его труде. Он
стремится писать историю так, чтобы читателю запомнились живые образы
людей, сражений, народных волнений, как образы романа. В процессе ра­
боты Карамзин все более овладевал искусством ярких характеристик, опи­
саний, полных движения. В начале 1820-х годов он увлекался романами
Вальтер Скотта, ожидал с нетерпением выхода каждого нового романа;
романы Вальтер Скотта одно время читались в его семье ежедневно за
круглым столом вслух. Нет сомнения, что историческая живопись англий­
ского романиста, открытое им искусство воссоздавать внешние черты эпо­
хи повлияли на Карамзина при написании им последних томов «Истории».
Однако и в этих томах Карамзин остался столь же чужд глубокого исто­
ризма, как и в первых.
На современников произвели неизгладимое впечатление яркие, пол­
ные контрастов, эффектные рассказы Карамзина в его истории, в особен­
ности такие, как, например, изображение Ивана III, Ивана Грозного, Бо­
риса Годунова. В самом деле, соответствующие тома истории написаны как
роман и читаются как роман. Карамзин располагает события так, чтобы
получилась сюжетная увлекательность. Его упрощенная, но все же блестя­
щая манера строить психологический портрет, вполне беллетристическая,
дала художественно-убедительные, хотя и романтические образы мудрого,
величественного властителя Ивана III (Карамзин превозносит этого кня­
зя), мелодраматического злодея Ивана Грозного, трагического преступ­
ника Бориса
«История государства Российского» не была первой книгой о рус­
ской истории, но это была первая книга о русской истории, которую можно
было читать легко и с интересом, рассказ которой запоминался. Ее в са­
мом деле прочитало множество людей. До Карамзина сведения о русской
истории были распространены только в узком кругу специалистов. Даже
русская интеллигенция почти ничего не знала о прошлом своей родины.
Карамзин произвел в этом отношении целый переворот. Его труд сделал
знание основных фактов русской истории достоянием широкого круга чи­
тателей. Он открыл русскую историю для русской культуры, и в этом ве­
ликая заслуга его труда. Трудно оценить в полной мере значение этой
заслуги, значение, без сомнения, весьма положительное. Монархическая
схема Карамзина легко могла быть отброшена читателем: оставались та­
лантливо изложенные факты. Когда молодое декабристское движение
обратилось к истории, чтобы построить свое политическое мировоззрение,
когда энтузиасты-свободолюбцы пушкинского круга и поколения поста­
вили вопрос о национальных корнях будущей свободной русской культуры,
они черпали материалы и для своей политической мысли, и для своей
культурной программы, и для своего литературного творчества у Карам­
зина. Рылеев широко использовал для своих «Дум» и факты, и образы, и
даже отдельные выражения из «Истории государства Российского». Пуш­
кин написал «Бориса Годунова», опираясь главным образом, на изложение
Карамзина, хотя он и переосмыслил его и бесконечно более глубоко понял
то, что рассказал Карамзин И еще А К. Толстой свои баллады и исто­
рические драмы строил на материале Карамзина В предисловии к своему
труду Карамзин писал: «С охотою и ревностию посвятив двенадцать лет
и лучшее время моей жизни на сочинение сих осьми или девяти томов,
могу по слабости желать хвалы и бояться охуждения; но смею сказать,
что это для меня не главное Одно славолюбие не могло бы да^ь мне
твердости постоянной, долговременной, необходимой в таком деле, если

КАРАМЗИН

99

бы не находил я истинного удовольствия в самом труде и не имел на­
дежды быть полезным, то-есть, сделать Российскую историю известнее для
многих, даже и для строгих моих судей».
Этой указанной им самим цели он достиг вполне: историю России
он сделал известной многим.
Нужно сказать также, что влияние «Истории» Карамзина на чита­
телей было благотворно и вследствие глубокого и искреннего патриотизма,
пронизывающего все томы ее. Карамзин не хвастает Россией, не скрывает
недостатков ее прошлого, говорит о ее поражениях, как и о ее победах.
Но он горячо любит отечество, горячо любит и свой народ, хотя непра­
вильно понимает его историческую судьбу; он желает ему «благоденствия
еще более, нежели славы» («Предисловие»). Это чувствовали и это оцени­
ли в «Истории» Карамзина и те передовые читатели, которые осуждали
ее политическую тенденцию.
В начале 1818 г. восемь томов «Истории государства Российского»
вышли в свет. Успех книги был неслыханный, особенно для столь боль­
шого произведения и притом по названию научного. Появление его было
воспринято всеми грамотными людьми, как большое общественное собы­
тие. В среде декабристов вызвала недовольство реакционность идеи «Исто­
рии». Никита Муравьев, лично хорошо знакомый Карамзину, написал по­
литическую статью об «Истории», главным образом о предисловии к ней.
Списки этой статьи ходили по рукам. Прежде всех других Муравьев по­
казал ее самому Карамзину, и тот не возражал против ее распростране­
ния. «История народа принадлежит царю», — написал Карамзин в посвя­
щении своего труда Александру I. Муравьев начал свою статью словами:
«История принадлежит народу». Он протестовал против монархической
идеи Карамзина, протестовал и против его понимания задачи историка.
Карамзин написал в своем предисловии: «Знание всех прав на свете, уче­
ность немецкая, остроумие Вольтерово, ни самое глубокомыслие Макиавелево в историке не заменяют таланта изображать действия». Муравьев
возражает: «Бесспорно, но это не доказывает, чтобы искусство изображать
было главное в истории. Можно весьма справедливо сказать, что талант
повествователя не может заменить познаний, учености, прилежания, и глу­
бокомыслия, что важнее. Мне же кажется, что главное в истории есть
дельность оной. Смотреть на историю единственно как на литератур­
ное произведение есть уничижать оную».
Ополчился на Карамзина и М. Ф. Орлов. Юноша Пушкин написал
эпиграмму на «Историю», но прошло немного лет, и Пушкин оценил Ка­
рамзина и его «Историю» иначе. В 1826 г. он вспоминал о болезни, при­
ковавшей его к постели за восемь лет до того: «Это было в феврале
1818 года. Первые восемь томов Русской истории Карамзина вышли в
свет. Я прочел их в моей постеле с жадностию и со вниманием. Появле­
ние сей книги (как и быть надлежало) наделало много шуму и произвело
сильное впечатление. Три тысячи экземпляров разошлись в один месяц
(чего никак не ожидал и сам Карамзин) — пример единственный в нашей
земле. Все, даже светские женщины, бросились читать историю своего оте­
чества, дотоле им неизвестную. Она была для них новым открытием.
Древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка Коломбом.
Несколько времени ни о чем ином не говорили. Когда, по моем выздоро­
влении, я снова явился в свете, толки были во всей силе... У нас никто
не в состоянии исследовать огромное создание Карамзина — зато никто не
сказал спасибо человеку, уединившемуся в ученый кабинет во время са­
мых лестных успехов и посвятившему целых двенадцать лет жизни без­
молвным и неутомимым трудам... Молодые якобинцы негодовали; не7*

100

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

сколько отдельных размышлений в пользу самодержавия, красноречиво
опровергнутые верным рассказом событий, — казались им верхом варвар­
ства и унижения. — Они забывали, что Карамзин печатал Историю
свою в России; что государь, освободив его от цензуры, сим знаком до­
веренности некоторым образом налагал на Карамзина обязанность все­
возможной скромности и умеренности. Он рассказывал со всею верностию
историка, он везде ссылался на источники. Чего же более требовать было
от него? Повторяю, что История государства Российского есть не только
создание великого писателя, но и подвиг честного человека»»

14
Одна из величайших заслуг Карамзина перед русской культурой —
это произведенная им реформа русского литературного языка. На пути
подготовки русской речи к Пушкину Карамзин Явился одним из наиболее
крупных деятелей. Современники видели в нем даже создателя тех форм
языка, которые унаследовали Жуковский, Батюшков, а затем и Пушкин,
несколько преувеличивая значение переворота, им осуществленного.
Конечно, карамзинская реформа языка была подготовлена усилиями
его предшественников. Но, без сомнения, незаурядная лингвистическая
одаренность Карамзина выделяет его в этом отношении из числа писате­
лей его времени, и именно он в наиболее отчетливом виде воплотил тен­
денции обновления русского стиля, потребность в котором ощущалась
всей передовой литературой конца XVIII столетия.
Сам Карамзин, придя в литературу, был недоволен тем языком, кат­
ким писались тогда книги. Задачу реформы языка он ставил совершенно
сознательно и настоятельно. Еще А. А. Петров, друг его молодости, не
мало повлиявший на него, в письмах к нему смеется над «русско-славян­
ским языком и долгосложно-протяжно-парящими словами» (1785). 1
В 1798 г. Карамзин писал Дмитриеву: «Пока не выдаю собственных
своих безделок, хочу служить публике собранием чужих пиес, писанных
не совсем обыкновенным русским, то есть не совсем пакостным слогом»
(18 августа 1798 г.). Издавая «Аглаю», он писал: «Я желал бы писать не
так, как у нас по большей части пишут». Г. Каменеву Карамзин расска­
зывал в 1800 г.: «Вознамерясь выйти на сцену, я не мог сыскать ни
одного из русских сочинителей, который бы был достоин подражания и,
отдавая всю справедливость красноречию Ломоносова, не упустил я за­
метить штиль его дикий, варварский, вовсе несвойственный нынешнему
веку, и старался писать чище и живее». 2 Таким образом Карамзин считал
слог русских писателей устаревшим. Он чувствовал, что новые задачи,
поставленные им перед собой, как литератором, не могут быть воплощены
в формах старого языка, недостаточно гибкого, легкого и изящного. Он
выступил против церковно-славянской ориентации «высокого штиля» ли­
тературы XVIII в., видя в ней, с одной стороны, реакционную церковно­
феодальную тенденцию и провинциальную оторванность от западной язы­
ковой культуры, с другой — патетику гражданственности, слишком ради­
кальную для него (тип- использования славянизмов у Радищева).
В статьях «Московского журнала» он осуждает «славяномудрие» некото­
рых писателей. Он осуждает славянизмы и у Дмитриева, которому пишет
дружески 17 августа 1793 г.: «Персты и сокрушу производят какое-то
дурное действие».
1 Я. К. Грот, Труды, т. III, стр. 133.
3 Вчера и сегодня. Сборник, кн. I, 1845 г., стр. 58.

КАРАМЗИН

101

Карамзин, решившись создать новый литературный стиль, не захо­
тел обратиться и к источнику народной, живой, реалистической речи. Ее
органический демократизм, ее глубокая связь с подлинной неприкрашен­
ной действительностью пугали его; он чуждался отсутствия в народном
языке того, что он считал изяществом, приятностью, изысканностью. Его
боязнь жизненной правды классовой борьбы, его стремление уйти от дей­
ствительности, слишком страшной для него, в мир душевного уединения и
психологического субъективизма, выразились и в его языковой позиции.
Белинский сказал: «Вероятно Карамзин старался писать, как говорится.
Погрешность его в сем случае, та, что он презрел идиомами русского язы­
ка, не прислушивался к языку простолюдинов и не изучал вообще род­
ных источников» («Литературные мечтания»).
Карамзин предпочитал говорить не крестьянин, а поселянин. В этом
сказалась не только свойственная ему эстетизация мира, а и боязнь пря­
мого называния вещей. Крестьянин — было слово и понятие, слишком свя­
занное с мучительной для Карамзина реальностью Пугачевского восста­
ния; поселянин — это было слово эмоционально приятное, более отвле­
ченное, менее конкретно-классовое, менее говорящее о суровой действ!ительности. Эстетизация мира у Карамзина была способом набросить на дей­
ствительность покров искусства, покров красоты, измышленной и не вы­
веденной из самой действительности. Изящно-жеманный язык Карамзина,
изобилующий округлыми и эстетическими перифразами, заменяющий про­
стое и «грубое» для него называние вещей эмоциональными узорами слов,
чрезвычайно выразителен в этом смысле. «Счастливые швейцары! — вос­
клицает он в „Письмах русского путешественника“, — всякий ли день,
всякий ли час благодарите вы небо за свое счастье, живучи в объятиях
прелестной натуры, под благодетельными законами братского союза,
простоты нравов и служа одному богу? Вся жизнь ваша есть, конечно,
приятное сновидение, и самая роковая стрела должна кротко влетать в
грудь вашу, не возмущаемую тиранскими страстями». Карамзин предпо­
читает говорить не прямо о свободе швейцарцев, а описательно, смягченно,
о том, что они служат одному богу, не прямо о смерти, страшной смерти,
а изящно, отвлеченно и эстетически о роковой стреле, кротко влетающей в
грудь.
В письме к Дмитриеву от 22 июня 1793 г. Карамзин писал об одном
из стихотворений своего друга:
«Пичужечки не переменяй — ради бога не переменяй! Твои совет­
ники могут быть хорошими в другом случае, а в этом они неправы. Имя
пичужечка для меня отменно приятно потому, что я слыхал его в чистом
поле от добрых поселян. Оно возбуждает в душе нашей две любезные
идеи: о свободе и сельской простоте. К тону басни твоей нельзя прибрать
лучшего слова. Птичка почти всегда напоминает клетку, следственно не­
волю. Пернатая есть нечто весьма неопределенное; слыша это слово, ты
еще не знаешь, о чем говорится: о страусе или колибри.
«То, что не сообщает нам дурной идеи, не есть низко. Один мужик
говорит пичужечка и парень: первое приятно, второе отвратительно. При
первом слове воображаю красный летний день, зеленое дерево на цвету­
щем лугу, птичье гнездо, порхающую малиновку или пеночку, и покойного
селянина, который с тихим удовольствием смотрит на природу и говорит:
вот гнездо! вот пичужечка! При втором слове является моим мыслям де­
белый мужик, который чешется неблагопристойным образом или утирает
рукавом мокрые усы свои, говоря: ай парень! что за квас! Надобно при­
знаться, что тут нет ничего интересного для души нашей! Итак, любез­
ный мой И., нельзя ли вместо парня употребить другое слово?»

102

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

Трудно более отчетливо и выразительно сформулировать боязнь
простого слова, за которым стоит враждебная классовая действительность,
и пристрастие к слогу, эстетизированному, приятному, изящному в пред­
ставлении дворянского салона. Реакционер Шишков, любивший рубить
сплеча, открыто и туповато настаивавший на своих прямолинейных убе­
ждениях, возмущался уклончивостью способа выражения Карамзина и его
учеников, их эстетической жеманностью. Он заявлял, что вместо выра­
жения Карамзина «Когда путешествие сделалось потребностью души
моей», следует сказать прямо: «Когда я любил путешествовать»; вместо
изысканной формулы «Пестрые тс^лпы сельских ореад сретаются с смуглы­
ми ватагами пресмыкающихся фараонит», он предлагал такую фразу:
«Деревенским девкам навстречу идут цыганки». Шишков был прав в этом
отношении. Но он не увидел в языке Карамзина другого, ценного. Ка­
рамзин и в своей реформе стиля был европейцем, западником, стремив­
шимся насытить русскую речь достижениями западной культуры, притом
культуры передовой. Ученик и апологет Карамзина П. И. Макаров писал
о его языке, приводя западные параллели: «Фокс и Мирабо говорили от
лица и перед лицом народа, или перед его поверенными, таким языком,
которым всякий, если умеет, может говорить в обществе, а языком Ломо­
носова мы не можем и не должны говорить, хотя бы умели». Выбор имен
для сопоставления с Карамзиным здесь характерен, — это имена парла­
ментского оратора и революционного трибуна.
Строя свой стиль, Карамзин обильно использовал французские кон­
струкции фразы, французскую семантику. Он сознательно подражал на
первых порах иностранцам, не считая грехом сближение с ними. Он ска­
зал Г. Каменеву, что на первых порах «имел в голове некоторых иностран­
ных авторов: сначала подражал им, но после писал уже своим, ни от кого
не заимствованным слогом». В самом деле, в языке Карамзина исследова­
тели установили немалое количество элементов французского происхожде­
ния. В его произведениях начала 1790-х годов много варваризмов. Но са­
мое наличие их для него не обязательно, не принципиально. Конечно, ему
кажется, более изящно говорить натура, а не природа, или феномен, а не
явление. Но впоследствии он без особого труда отделывается от много­
численных варваризмов, заменяя их русскими словами и в последующих
изданиях своих ранних произведений; так, в «Письмах русского путешест­
венника» он в последних изданиях изменяет: рекомендоваться — на пред­
ставляться, жесты — действие, моральный — нравственный, нация — на­
род, церемония — торжественность и др. Варваризмы совсем почти исче­
зают в «Истории государства Российского», где Карамзин возвратился и
к элементам славянизации речи и к некоторой сознательной архаизации
ее. Он ввел в обиход в «Истории» ряд выражений, взятых из древних
текстов, например: смиренное платье, судить и рядить и др.
Дело было не столько в отдельных варваризмах, сколько в стремле­
нии приспособить русский язык к выражению множества понятий и от­
тенков, выраженных уже французским языком, или аналогичных им, при­
способить его к выражению новой, более утонченной культуры, прежде
всего в сфере психологической. «Хотим сочинять фразы и производить
слова по своим понятиям, нынешним, — писал Макаров, — умствуя как
французы, как немцы, как все нынешние просвещенные народы». Сам Ка­
рамзин написал в 1818 г.: «Мы не хотим подражать иноземцам, но пишем,
как они пишут: ибо живем, как они живут; читаем, что они читают; имеем
те же образцы ума и вкуса; участвуем в повсеместном взаимном сближе­
нии народов, которое есть следствие самого их просвещения» («Речь в
Российской Академии » ).

КАРАМЗИН

103

На этой основе Карамзину удалось достигнуть значительных ре­
зультатов. Карамзин добился от языка легкости, свободы выражения, гиб­
кости. Он стремился сблизить письменный язык с живой разговорной
речью образованного общества. Он сделал созданный им стиль широко
доступным и читателям и писателям. Он радикально переработал русский
синтаксис, пересмотрел лексический состав литературной речи, выработал
образцы новой фразеологии. Он успешно боролся с запутанными громозд­
кими конструкциями, работая над созданием естественной связи элемен­
тов фразы. Он «разрабатывает сложные и узорные, но легко обозримые
формы разных синтаксических фигур в пределах периода».1 Отбросив
устаревший словарный балласт, он ввел на его место много новых слов и
словосочетаний. Он существенно обогатил русский письменный язык и
открыл пути работы над языком следующему поколению писателей.
Словотворчество Карамзина было чрезвычайно удачно, потому что
слова, нужные ему для выражения новых понятий, он далеко не всегда
брал из западных языков. Он строил русские слова вновь — иногда по
принципу так называемого калькирования, переводя, например, француз­
ское слово семантически аналогичным построением, иногда творя слова без
западного образца. Так, например, Карамзин ввел новые слова: обще­
ственность, всеместный, усовершенствовать, человечный, общеполезный,
промышленность, влюбленность и др. Эти и другие слова органически во­
шли в русский язык. Целому ряду старых слов Карамзин придал новые
смыслы, новые оттенки значений, расширяя тем самым смысловые, выра­
зительные возможности языка; так, например, он расширил значение слов:
образ (в применении к поэтическому творчеству), потребность, развитие,
тонкости, отношения, положения и мн. др. 2
И тем не менее Карамзин не смог совершить того великого дела,
которое выпало на долю Пушкина. Он не создал того реалистического,
живого полноценно-народного языка, который лег в основу развития рус­
ской речи в дальнейшем, он не явился создателем русского литературного
языка; только Пушкин был им. Карамзин был лишь одним из предше­
ственников Пушкина. Он был слишком оторван от народной речи. Он
приблизил письменную речь к разговорной, и в этом его большая заслуга,
но его идеал разговорной речи был слишком узок — это была речь дво­
рянской интеллигенции, не больше. Стремление к подлинному языковому
реализму было ему чуждо.
Пушкин не выдумывал языка; он брал его у народа и разрабатывал,
узаконил навыки и тенденции народной речи. Карамзин, наоборот, ставил
своей задачей создание языка, исходя из предвзятого идеала светской,
интеллигентной речи; он хотел придумать новые формы языка и навя­
зать их устной речи. Обладая хорошим языковым чутьем, он делал это
тонко, талантливо, но его принцип речетворчества был субъективен и в
принципе неправилен, так как пренебрегал народными традициями. В
статье «Отчего в России мало авторских талантов» Карамзин писал:
«Русский кандидат авторства, недовольный книгами, должен закрыть их
и слушать вокруг себя разговоры, чтобы совершеннее узнать язык. Тут
новая беда: в лучших домах говорят у нас более по-французски! Что ж
остается делать автору? Выдумывать, сочинять выражения, угадывать
лучший выбор слов; давать старым новый смысл, предлагать их в новой
связи, но столь искусно, чтобы обмануть читателей и скрыть от них не1В. В. Виноградов. Очеоки по истории
XVII—XVIII вв., 2-е изд., М., 1938, стр. 180.
2 Там же, стр. 17р.

русского

литературного языка

104

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

обыкновенность выражения!» Именно потому, что для Карамзина нет дру­
гой социальной стихии речи, кроме речи «лучших домов», он должен «сочи­
нять» и «обманывать». Именно поэтому его идеал — это «приятность»
языка, élégance, изящество его, «благородный» вкус. И, с другой стороны,
субъективизм всего мировоззрения Карамзина выразился и в его подходе
к языку, и в его недостатках и в его достижениях.
Карамзин практически отменил деление на три стиля, введенное
Ломоносовым. Он выработал единый, гладкий, изящный и легкий слог
для всякой письменной речи. Он пишет совершенно одинаково в смысле
слога и романтическую повесть о любви, и «Письмо русского путешествен­
ника» о разговорах за столом в ресторане, и рассуждение о высшей мо­
рали, и частное письмо к Дмитриеву, и объявление в журнале, и полити­
ческую статью в нем. Это — его личный язык, язык его субъективной ин­
дивидуальности, язык культурного человека в его понимании. Ведь для
Карамзина не столько интересно, о чем говорится, сколько интересен
говорящий, его психологический мир, его настроения, его оторванное от
действительности внутреннее бытие. Эта внутренняя сущность автора-ге­
роя его произведений всегда одна и та же, что бы он ни писал.
Вариируется лишь содержание настроений той же души, и отсюда
внимание Карамзина к «тону» речи, к ее эмоциональным оттенкам, не ме­
няющим общего характера ее. Необходимо отметить, что единство стиля
у Карамзина объективно подготовляло иное, сложное единство стиля у
Пушкина, обоснованное не субъективно, а обоснованное единством народ­
ной речи, народного сознания, выражаемого в его языке, как во всех эле­
ментах его зрелого творчества.
Интерес Карамзина к «тону» языка, к эмоционально-лирической на­
строенности его связан с общим его открытием психологического индиви­
дуального и лирического колорита повествования в русской литературе.
Именно лирическая музыкальная стихия звучит в ритмическом построе­
нии прозаической фразы Карамзина. Проза Карамзина стремится быть
поэтической. Мелодии и ритм играют в ее организации существенную
роль, содействуя раскрытию психологической темы. Самое словотвор­
чество Карамзина, самое новаторство его во всех элементах языка имеет
прежде всего психологическую направленность. Он ищет новых слов и
словосочетаний не для более точного изображения объективного мира, а
для более тонкого изображения переживаний и их оттенков, для изображе­
ния отношений и чувств. Опять и здесь мы видим, с одной стороны, су­
жение задач искусства и языка, с другой — углубление и расширение их
возможностей в данной области, притом в области чрезвычайно важной.
Значительное число новых слов и новых значений слов, введенных Ка­
рамзиным, относится именно к этой психологической сфере: интересный —
не в смысле денежного интереса, а в смысле психологического отношения
(с франц, intéressant), трогать, 1 трогательный опять в том же смысле
(с франц, toucher, touchant), влияние на кого-нибудь (Шишков считал, что
влиять, т. е. вливать можно только во что-нибудь), моральный (с франц,
moral), влюбленность, утонченный (с франц, raffiné), развитие (с франц,
développement; Шишков считал, что, чем говорить развивались понятия
лучше сказать прозябали понятия); потребность души, занимательны^
обдуманность, оттенок, страдательная роль, гармоническое целое и т. д.,
все такие выражения, новые и специфические для нового стиля, обогащали
именно сферу речи, выражающей психологию, эмоции, мир души.
1 Слово тронуть в психологическом смысле применил еще Сумароков, за что нал
ним смеялись современники.

КАРАМЗИН

105

Огромное влияние Карамзина на русскую литературу и на литера­
турный язык признавали все современники. Это влияние следует считать
благотворным. Но языковая реформа Карамзина не исчерпала проблем,
стоявших перед литературой и русским языком начала XIX столетия.
Рядом с Карамзиным открывал новые пути для языка Крылов; народная
стихия входила через его басни в поэзию. Еще раньше Фонвизин, Дер­
жавин, сатирики (тот же Крылов и др.) обратились к родникам народной
речи. Рядом с Карамзиным, помимо него, отчасти против него, они также
готовили пушкинский язык, они оставили Пушкину драгоценное наследие»
превосходно использованное им в его языковом творчестве.

ГЛАВА II

Сентиментальная повесть и литература
путешествий
1
собенно значительным по своим последствиям оказалось влияние
сентиментального направления на развитие русской прозы. Мно-’
готомный роман приключений и рыцарский роман, занимавшие
хотя и второстепенное, но все же твердое место в литературе
классицизма, потеряли значение и стали мишенью для насмешек. Сенти­
ментализм выдвинул по отношению к прозе совершенно новые требования.
В новой прозе сюжетная канва крайне проста: обычно это любовная
история с неблагополучным концом. Двое любят друг друга, но услов­
ности и обстоятельства — чаще всего социальное неравенство — мешают им
соединиться (Сен-Пре и Юлия, Вертер и Лотта и бесконечное число ге­
роев и героинь в западной и русской литературе, прототипом для кото­
рых являлись Вертер и Новая Элоиза). Бедность внешних событий вос­
полнялась богатством душевной жизни героев; этим, вопреки социальному
неравенству, доказывалась ценность личности. Внутренний мир человека
являлся основным содержанием европейских буржуазных направлений в
искусстве и литературе, которые принято объединять под общим назва­
нием сентиментализма.
В произведениях европейского сентиментализма рационалистическая
теория страстей, определявшая строй душевной жизни героев классической
трагедии, теряла свои точные границы. 11ротивоположные страсти приобре­
тали способность соединяться в одном человеке; один и тот же герой
одновременно обнаруживал черты пороков и добродетелей. Стилистические
и жанровые особенности, композиция — все изменилось в европейской
прозе под влиянием нового мировоззрения. Выдвинулись на первое место
жанры романа-путешествия и романа в письмах, дававшие простор для
описания впечатлений и душевной жизни. Приобретал популярность жанр
максим — коротеньких размышлений по разным поводам. К мелочам в
прозе проявили повышенный интерес и Карамзин и его соратники и
эпигоны.
Сентиментальный словарь, эмоционально приподнятый тон, попытки
ритмического упорядочения повествования, пренебрежение к сложной фа­
буле, малая форма — все вело к сближению языка стиха и языка прозы.
Лирическое начало усиливалось. Переводы прозой, например, переводы из
Оссиана, появлявшиеся не только в карамзинских журналах, но и в жур­
налах, враждебных Карамзину, содействовали проникновению лирической
стихии в самую ткань повествовательных форм. Так образовалась почва
для появления нового жанра — жанра стихотворений в прозе. И в лири-

О

СЕНТИМЕНТАЛЬНАЯ ПОВЕСТЬ И ЛИТЕРАТУРА ПУТЕШЕСТВИЙ

107

вескую ритмизованную прозу Карамзин удачно включал стихи («Остров
Борнгольм», «Афинская жизнь»). Его примеру последовали современ­
ники.
В новой повествовательной системе личность автора выдвигается на
первый план. Автор становится верным спутником читателя. Интона­
цией, отступлением, брошенным вскользь замечанием он заставляет все
время помнить о себе. Автор сентиментальной прозы становится и рас­
сказчиком— носителем прямой речи. Уже «Сентиментальное путешествие»
и «Тристрам Шенди» Стерна открыли писателям роль этого непривыч­
ного общения со своей аудиторией, — роль автора-повествователя, авторарассказчика. Тесно связанная с общим мировоззрением сентиментализма
новая повествовательная система, особенно прямая речь автора к чита­
телю от первого лица, произвела во всех жанрах прозы переворот, зна­
чение которого трудно переоценить.
Сентиментальное мировоззрение внесло много нового и в язык
прозы. Расширение словаря, в особенности той его части, которая выра­
жала «чувствительное» отношение к действительности и помогала психологи­
ческому анализу, было одним из ближайших следствий этого влияния.
Образовался «сентиментальный словарь» и «сентиментальный синтаксис».
Конечно, все черты и особенности европейской сентиментальной прозы, о
которых говорилось, и вообще ее идеологическое направление, попадая в
своеобразные условия русской дейст&ительности, преображались. Тем не
менее, давая читателю, хотя и в искаженном виде, новое содержание, вы­
двинутое европейским сентиментализмом, русская проза содействовала
разработке новых форм повествования и языка и распространению новых,
до того неизвестных, представлений.
Переводчики прежде других столкнулись с этой своеобразной и край­
не сложной задачей. Над первыми переводами из Ричардсона и Стерна,
из Руссо, энциклопедистов, Гете, Шиллера, Лессинга, над первыми пере­
водами из писателей, связанных с сентиментализмом, хотя и разных лите­
ратурных устремлений (Гесснер и Геллерт, Мерсье и Жанлис), трудились
задолго до того, как Карамзин стал учителем нового вкуса, нового языка
и даже нового стиля жизни.
Незадолго перед началом деятельности Карамзина русское общество
познакомилось еще с одним проявлением европейского сентиментализма —
«женской литературой».
Справедливо отмечают роль Карамзина в связи с возникновением
русской «женской литературы» на рубеже XIX столетия. В конце XVIII в.
в карамзинских журналах все чаще стали появляться имена женщин-пи­
сательниц. Некоторые из писательниц даже сочиняли обширные романы в
новом духе, как, например, девица Извекова. Иногда дамы-писательницы
приобретали известность, как, например, А. П. Хвостова, племянница
Хераскова, «безделки» которой, по словам А. П. Рунича, «лежали на всех
столах гостиных и кабинетов». 1
Тяга к литературе среди светских женщин в годы победы карамзинизма приобрела такие размеры, что вызвала насмешки даже среди сто­
ронников этого движения. В 1805 г. на страницах «Вестника Европы»
появилось сатирическое «Начертание уложения для республики литера­
торов». В статье 10-й этого «Уложения» говорилось: «Мать семейства,
которая часто отлучается и не радит о своем хозяйстве, желая в республи­
ке литераторов блистать дарованиями, остроумием и глубокомыслием
1 Русская старина, 1896, ноябрь, стр. 309.

108

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

и которая сочиняет метафизические и философические романы, осуждается
на три месяца мыть белье и полоскать столовую посуду». 1
Появление писательниц, интерес к женщине-героине —- центральной
фигуре произведения — в Европе было связано все с тем же нарастанием
борьбы за раскрепощение личности. В России женская литература, а так­
же интерес к женщине-героине, хотя и не завоевали такой популярности,
как в Европе, все же имели не малое культурно-историческое значение.
Интерес к сентиментальной литературе о женщине предшествовал ли­
тературной деятельности самого Карамзина. Достаточно просмотреть хро­
нологию выхода романов и прозаических книг в конце 70-х и в начале
80-х годов XVIII в., чтобы стало очевидным увлечение уже в то время
сентиментальной темой и женщиной-героиней. За один только 1780 г.
выходят следующие книги: в Библиотеке немецких романов, которую пере­
водил Левшин, печатаются: «Луиза, или сила женской добродетели»,
«Генриетта де Вольмар, или мать, ревнующая к своей дочери, истинная
повесть, служащая последованием Новой Элоизе г. Ж. Ж. Руссо»; «Исто­
рия девицы Стернгейм, выбранная одною ее приятельницею из подлинных
писем и других достоверных источников, изданная Виландом»; «Луиза,
или власть добродетели женского пола. Нравоучительная повесть»;
«Письма некоторой женщины к ее любовнику (2-е издание)»; «Приклю­
чение Елизы, описанное ее родительницей»; «Розалия, повесть»; «София
или письма двух приятельниц, собранные и изданные гражданином Же­
невским». Еще в 1769 г. была напечатана II часть «Новой Элоизы» Руссо
в переводе П. Потемкина. В 1781 г. вышел перевод «Вертера», в 1787 г.
«Памелы» Ричардсона.
Итак, до Карамзина европейская литература сентиментального на­
правления успешно завоевывает русские журналы, книжный рынок и вни­
мание читателя.
В русской прозе, предшествовавшей деятельности Карамзина, также
появилось несколько сентиментальных романов и повестей. Позабытые, они
не были удостоены ни одной строчкой в истории русской литературы.
Между тем, авторы их являлись родоначальниками того огромного потока
сентиментальной русской прозы, гребнем которого был Карамзин. Им
принадлежит первенство в стремлении привить читателю европейскую сен­
тиментальную демократическую идеологию, переделав ее на свой лад.
Самым интересным среди этих позабытых писателей был Николай
Федорович Эмин. Биографические сведения о нем крайне скудны. Родился
Эмин в начале 60-х годов. Сын писателя Федора Эмина, выходец из
разночинцев, он все же дослужился до губернаторства в Выборге. Карьера
его была связана с возвышением П. А. Зубова. В литературе Эмин поле­
мизировал сначала с Державиным по поводу стихов последнего «На взя­
тие Измаила», потом примкнул к противникам молодого Карамзина и
принимал незначительное участие в журнале Крылова «Зритель».
Демократические вкусы Эмина и влияние отца, увлекавшегося руссо­
измом, в значительной мере определили и его литературные устремления.
Проза Николая Эмина характерна как своеобразный сплав аван­
тюрного романа с романом сентиментальным, при этом сплав не только
стилистический. По своему идейному содержанию эти романы, несмотря
на все их несовершенство, иногда ближе к европейскому сентиментализму,
чем карамзинская проза. Для Н. Эмина характерно эклектическое соеди­
нение эстетических принципов классицизма и сентиментализма. Раскрыть
1 Вестник Европы, 1805, т. 19, № 4, стр. 284.

СЕНТИМЕНТАЛЬНАЯ ПОВЕСТЬ И ЛИТЕРАТУРА ПУТЕШЕСТВИЙ

109

в своих романах внутренний мир человека ему не удалось: его еще связы­
вали традиции авантюрного жанра.
В 1786 г. Эмин издал роман в письмах: «Роза, полусправедливая и
оригинальная повесть». В романе противопоставлены друг другу два глав­
ных героя — Ветрогон и Милон. Имена, как в классической комедии,
раскрывают их образ. В сельском уединении Милон встречает девушку
Розу, дочь графа Д***. Роза в восторге от «Вертера», «Ночей» Юнга и
других книг, которые нравятся Эмину. Благополучно складывающийся ро­
ман, как и следовало ожидать, осложняется появлением Ветрогона. Легко­
мысленный молодой князь приезжает в деревню и увлекается Розой.
Родители принимают его предложение. И Роза, как пишет Милон в
письме, «становится несчастной жертвой корыстолюбия матери». Влюблен­
ные в отчаянии, Милон помышляет о самоубийстве. Первая часть романа
заканчивается трагической сценой после бракосочетания Розы. Милон с
пистолетом на могиле родителей; родные его останавливают. Вторая
часть открывается перепиской Ветрогона и молодой актрисы; между тем,
Милон встречается в доме Ветрогона с Розой. Застав Милона у ног
Розы, Ветрогон отказывает ему от дома. Милон бросается в реку, все
думают, что он утопился. Но он только переплыл реку, потом вернулся и
поступил к князю в дом садовником. Милон и Роза встречаются, они
счастливы, но однажды их застает Ветрогон. Поединок; Милон ранен;
Роза умирает с горя, Милон видит погребальную процессию с телом Розы,
срывает с себя повязки и тоже умирает. Роман заканчивается смертью
последнего героя — раскаявшегося Ветрогона.
Через три года Эмин выпускает в свет свой второй роман «Игра
судьбы», в котором много параллелей с первым. Оба романа, по существу,
вариируют одну и ту же тему, близкую к теме «Вертера».
Герой романа — Всемил, на взглядах которого есть отпечаток мыслей
Руссо о гибельности света и городской культуры. Он ведет уединенную
сельскую жизнь, посвящает свое время чтению Юнга и Гесснера, навещает
поселян и беседует с ними. Любовь разрушает созерцательное существо­
вание Всемила. Как и в «Новой Элоизе» и «Вертере», отношения ослож­
нены социальными препятствиями. Юная Пленира замужем за стариком
графом С. Для развития темы автор выбирает мотивы авантюрного ро­
мана. Герой поступает в дом своей возлюбленной лакеем (как в предыду­
щем романе садовником). Намечается тема любви благородной дамы к
человеку низкого происхождения. Но этот мнимый социальный конфликт
не играет никакой роли в идейном содержании романа, и самый мотив
конфликта тут же устраняется. Пленира узнает о благородном происхо­
ждении героя. Далее развертывается классическая тема борьбы любви и
долга. Она заканчивается благополучной развязкой: престарелый граф
С., узнав о любви Всемила и графини, предлагает Всемилу и своей жене
сердечную любовь и дружбу.
«Игра судьбы» Николая Эмина — ранний отклик в русской прозе на
тему «Вертера» и его несчастной любви. Эмин как бы следует за темой
основного конфликта «Вертера». Но роман настолько перегружен тради­
циями нравоучительной повести и авантюрной прозы, что самый конфликт
не получает психологического развития. Вероятно, в своем романе Эмин
полемически стремился обосновать благополучное решение вертеровской
темы. Во всяком случае, в желании примирять конфликты сказалась об­
щая для русского сентиментализма тенденция к сглаживанию социальных
противоречий.
Стиль обоих романов свидетельствует о стремлении выработать
язык чувства и мысли. Он сентиментален и по словарю и по синтаксису,

но

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

в то же время и эклектичен. Он соединяет в себе повествовательную тра­
дицию классического романа и сентиментальной прозы. Как в сюжете
(мотивы переодеваний, поступление дворянина на службу лакеем) Эмин
не свободен от влияния плутовского и авантюрного романа, так и в изо­
бражении природы, в характеристиках, в изображении наружности героя
он еще не свободен от условных описаний классицизма.
И все же романы Эмина содействовали развитию сентиментализма
в русской литературе. Николай Эмин был первым писателем в России,
включившим стихи в роман, для того чтобы придать лиричность пове­
ствованию. Он также проявил интерес к ритмической стороне прозы.
Хотя в содержании обоих романов слабо отражены социальные
противоречия, все же в них присутствует признание моральных досто­
инств человека независимо от его сословного положения. В обоих романах
добродетельному крестьянину отдано предпочтение перед легкомысленным
и развращенным дворянином. Эта тенденция, с одной стороны, восходила
к традициям сатирических журналов, в особенности новиковского «Живо­
писца», и к Фонвизину, с другой — к гуманизму буржуазного сентимен­
тализма. В романе «Роза» Милой защищает крестьян и пишет Ветрогону:
«Они в глазах моих гораздо почтеннее презренного питомца счастья».
Эмин предпочитает «душевные достоинства» бедного дворянина Милона,
у которого только сто душ, «денежным достоинствам» корыстной матери
Розы. Все это навеяно сентиментальным буржуазным гуманизмом и впо­
следствии преобразилось в дворянский гуманизм под пером Карамзина.
Среди немногочисленных произведений докарамзинской сентимен­
тальной прозы следует также отметить роман Павла Львова «Российская
Памела, или история добродетельной поселянки» (1789). «Памела» Ри­
чардсона, в переводе Черткова, была издана в Петербурге за два года до
«Памелы» Львова. Фабула этого романа крайне проста. За героиней ро­
мана, служанкой Памелой, настойчиво ухаживает ее хозяин, молодой по­
веса-лорд; Памела неприступна; увлеченный лорд женится на своей
служанке.
В предисловии П. Львов сравнивает свою «Памелу» с «Памелой»
Ричардсона и говорит: «Я для того ее назвал российскою Памелою, что
есть и у нас столь нежные сердца в низком состоянии. ..» При этом Львов
замечает, что «в Англии и Франции о Памелах и Элоизах так много
говорят, потому что они там гораздо реже встречаются, в России же их
больше, так как нравы в ней хотя и переменились, но не развращены».
Мария — «российская Памела» — дочь однодворца, встречается с
дворянином Виктором, сыном помещика, которому в прошлом принадле­
жала семья однодворца. Мария становится женой Виктора. Мать героя
против этого брака. Виктор уезжает в город. Мария с маленьким сыном
уходит в монастырь. Но по прошествии нескольких лет Виктор возвра­
щается к «российской Памеле», и роман заканчивается к общему благопо­
лучию. Львов заимствовал у Ричардсона не только его рассудочно-ана­
литический стиль с рассуждениями автора, но во многом и его буржуазное
мировоззрение. Несомненно влияние на Львова оказал также и Руссо. В
произведениях Львова рассыпаны такие замечания: «Иной земледелец
умнее иногда рассуждает самого знатного вельможи»... «Ни у кого нет
таких каменных сердец, как у знатных господ».
Однако Львов соединяет браком героя дворянина с дочерью не
крепостного, а однодворца. Деталь эта типична для всех повестей и рас­
сказов сентиментального направления, в которых сталкиваются благород­
ный герой и героиня низкого происхождения. Героиня — или дочь купца
или дочь однодворца. Представители русского дворянского сентимента-

СЕНТИМЕНТАЛЬНАЯ ПОВЕСТЬ И ЛИТЕРАТУРА ПУТЕШЕСТВИЙ

111

лизма, избегая постановки вопроса о крепостном праве, неизбежно оста­
вались на чисто теоретической почве отвлеченного гуманизма и морализи­
рования в вопросах свободы и равенства.
За первым романом Львов написал «Розу и Любима» — «сельскую
повесть» (1790), подражание идилии «Рахиль» немецкого сентименталиста
И. Ф. Шмидта. Как видно из предисловия к этой повести, на «Россий­
скую Памелу» посыпались упреки в подражательности. Между тем Львов
склонен был отнести эту черту скорее к достоинствам своего произведе­
ния и писал по этому поводу: «Счастлив весьма буду, ежели удостоюсь
называться их [Ричардсона и Руссо] не токмо подражателем, но хотя и
переводчиком».
Летом 1792 г. Карамзин в письме спрашивал Дмитриева: «Что
Львов, сочинитель Памелы? Стенает ли он от нечестивых? Чувствует ли
удары „Зрителя“?» В это время Львов еще примыкал к лагерю Карам­
зина. Журнал Крылова, Клушина и Плавильщикова «Зритель», сам тро­
нутый влиянием европейского сентиментализма и проникнутый антидворянским мировоззрением, враждебно относился к подражательности рус­
ских сентименталистов. Сочинитель «Российской Памелы» стал мишенью
несмолкавших насмешек редакции, прозвавшей его Антирихардсоном и.
Миниатюркиным.
Написанные после «Памелы» произведения Львова обнаруживают
подражание Карамзину. Это тем более интересно, что Львов в 1804 г.
по представлению президента Российской Академии А. А. Нартова был
избран в число ее членов за патриотическое сочинение «Храм славы
российских героев от времен Гостомысла до царствования Романовых»
(1803) и сблизился с писателями круга «Беседы».
Повесть Львова «Александр и Юлия» (1800) написана под несо­
мненным карамзинским влиянием. Сюжет ее традиционен для сентимен­
тальной повести и во многом напоминает романы Николая Эмина. Юлия
и Александр полюбили друг друга, но появляется граф, соперник. Мать
Юлии отдает предпочтение графу, но так как Юлия не склонна его лю­
бить, граф решает уничтожить Александра. Егерь на охоте выполняет
волю соперника. Тяжело раненый Александр умирает, Юлия кончает
жизнь самоубийством у гроба возлюбленного.
В повести много карамзинских мотивов. Александр носит траур
в память умершего друга и сооружает храм на его могиле. Тема чувстви­
тельной дружбы, типичная для последователей и подражателей Карамзина,
проходит через всю повесть. Более мелкие мотивы развиты с традиционной
для карамзинской школы внимательностью к деталям. Таковы детали
встреч, при которых происходит сближение героев: утренний чай, Юлия
за клавесином. В повесть включены и психологические детали. Когда при
второй встрече Юлия подает Александру персики и глаза их встречаются,
персики падают у Александра из рук. Однако Львов не умеет добиться
ни ясности ни чистоты карамзинского языка.
«Памелой» завершается краткий список докарамзинской сентимен­
тальной прозы. Почти вся проза, появившаяся после «Писем русского
путешественника», «Бедной Лизы» и «Натальи, боярской дочери», созда­
валась, под сильнейшим влиянием этих произведений.

2
«По причине огромного влияния Карамзина и многосторонней его
литературной деятельности, новое направление долго тяготело над искус­
ством, и над наукой, и над ходом идей и общественного образования», —

112

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

писал Белинский в статье «О русской повести и повестях Гоголя». И дей­
ствительно, европейский сентиментализм перестал усваиваться непосред­
ственно из первоисточников. Обильная литература русских путешествий
восходит не к «Сентиментальному путешествию» Стерна, и не к «Путе­
шествию по Италии» Дюпати, а прежде всего к «Письмам русского пу­
тешественника». Повести Карамзина имели решающее вляние на развитие
русской прозы. Несмотря на войны 1807 и 1812 гг., несмотря на полити­
ческие и общественные перемены в жизни страны, русские журналы
в 10-х и 20-х годах продолжали печатать на своих страницах прозу, при­
надлежавшую к жанру, условно говоря, светской повести, восходившей
к прозе Карамзина. Русская историческая и патриотическая повесть таких
писателей, как Сергей Глинка, автор «Исторических повестей из русской
жизни» (1810), как H. С. Арцыбашев, автор исторической повести «Рог­
неда, или разорение Новгорода» (впервые в «Северном вестнике» без под­
писи автора и отдельно в 1818 г.), издатель свода древнерусских летопи­
сей, боровшийся с Карамзиным, восходит к «Наталье, боярской дочери»
и «Марфе Посаднице».
С особенной силой обнаружилось влияние Карамзина в повестях,
развивавших мотивы «Бедной Лизы». Вот неполный список этих произ­
ведений; он характерен уже сам по себе. Здесь и «Бедная Маша» (1801)
А. Е. Измайлова, и «Обольщенная Генриетта» Ивана Свечинского (СПб.,
1801), и анонимная «Несчастная Маргарита» (М., 1803), и «История бед­
ной Марии» Н. П. Брусилова и др.
Среди писателей сентименталистов, с именами которых связан ши­
рокий поток заполнявших журналы лирических повестей, размышлений,
лирических монологов и максим, выделяются В. В. Измайлов и П. И.
Шаликов. Влияние Карамзина на язык и повествовательную манеру ска­
зывается и в прозе других писателей начала века: Н. П. Брусилова, ав­
тора стернианского «Бедного Леандра» (СПб., 1803), Бенитцкого, поэта
и автора нескольких повестей, и В. Попугаева. Они принадлежали к Воль­
ному обществу любителей словесности, наук и художеств и не были столь
явными последователями Карамзина, как Измайлов или Шаликов. Среди
прозаиков-сентименталистов следует упомянуть и любопытного забытого
писателя из украинцев, Я. А. Галинковского, издававшего «Корифей или
ключ литературы», автора лирической повести «Часы задумчивости»
(М., 1799) и «Феоны, или прекрасной валдайки» (романа, частично напе­
чатанного в «Любителе словесности» в 1806 г.), и А. Ф. Кропотова, пат­
риотического писателя, начинавшего свою деятельность лирической про­
зой карамзинского стиля — «Ландшафт моих воображений» (СПб., 1803).
С карамзинской прозой связана и большая часть из тех произведе­
ний, которые создавались под прямым влиянием «Вертера». Стилистически
они также продолжали традиции повестей Карамзина. К таким произве­
дениям относятся любопытная автобиографическая книжка застреливше­
гося юноши М. В. Сушкова «Российский Вертер, полусправедливая по­
весть, оригинальное сочинение М. Сушкова, молодого чувствительного
человека, самопроизвольно прекратившего свою жизнь» (СПб., 1801), и
повесть А. Столыпина «Отчаянная любовь, отрывок» (Приятное и полез­
ное препровождение времени, 1795, ч. 7), и «Пламир и Раида. Российская
повесть» (М., 1796) кн. Д. Горчакова, и повесть кн. П. Шаликова
«Темная роща, или памятник нежности» (1793), отчасти «Аптекарский
остров, или бедствия любви» (1800) В. Попугаева.
Повесть Попугаева заслуживает особого внимания. Она связана
с выступлением писателей, близких к лагерю Карамзина, но возражавших
против преувеличений карамзинистов. Герой повести — юноша Н., поэт,

СЕНТИМЕНТАЛЬНАЯ ПОВЕСТЬ И ЛИТЕРАТУРА ПУТЕШЕСТВИЙ

ИЗ

«русский Вертер». Канва повести во многом совпадает с традиционной
карамзинской историей бедной Лизы. Н*** любит Машу, но злая ста­
руха, которая за ней присматривает, решает выдать ее за распутного, но
богатого сына купца К., и «русский Вертер» кончает жизнь самоубий­
ством. В повести интересен необыкновенно свежий язык: карамзинский в
основе, он точнее, реалистичнее, лишен сентиментальных условных эпите­
тов, метафоричности и орнаментальности.

3
Владимир Измайлов и кн. Шаликов наиболее яркие представители
карамзинского сентиментализма. В. В. Измайлов (1773—1830), ученик
Подшивалова, в молодости увлекался демократическими, республиканскими
идеями. Но революция во Франции заставила Измайлова отказаться от
убеждений юности. На это событие в жизни писателя довольно прозрачно
намекала «Литературная газета». 1 Вот почему для нас особенно интересны
ранние произведения писателя. Измайлов выступил в литературе с по­
вестью «Ростовское озеро» (Приятное и полезное препровождение времени,
1795, чч. 5—6).
«Ростовское озеро» — рассказ молодого человека. Автор встречает
своего героя, одетого в траур, за городом на берегу озера, у стен Яковлев­
ского монастыря. Знакомство происходит у гробницы с надписью из
«Элоизы» Руссо. Молодой человек в черном отводит автора к себе; сцена
объятий господина и слуги дает автору повод заметить, что он «кладет
тут перо и не смеет продолжать сего слабого описания»... «Скажу
только, что сию минуту исчезло для них человеческое неравенство. Забыв
все общественные различия, они обнимались, как брат с братом, как че­
ловек с человеком».
Из рассказа молодого человека мы узнаем его печальную историю.
Он встретил крестьянку Анюту, читавшую по-французски Руссо. Она
оказывается дочерью крестьянки и дворянина. После смерти отца ей при­
шлось испытать гонение родных, и она решила возвратиться в деревню
на родину матери. Дворянин — герой рассказа, влюбленный в Анюту, —
соединяется с ней браком. Счастье их непродолжительно: героиня уми­
рает от родов. Таким образом несчастный конец — случаен и не вызван
социальными противоречиями. Исключив из темы борьбу героя с обще­
ством (на пути героя к благополучию ничего не стоит), Измайлов выну­
жден разбить это благополучие ради трогательной концовки.
В повести отразились демократические настроения, свойственные
Измайлову во времена молодости. На вопрос героя «Где может кресть­
янка выучиться читать „Элоизу16, выучиться нежно чувствовать?» Анюта
отвечает: «Добрые люди могут выучить читать и писать, а чувствовать
умеет и всякая крестьянка». В позднейших произведениях Измайлова нет
уже никаких следов юношеского демократизма.
1 В 1830 г., в № 66 «Литературной газеты» Н. Иванчин-Писарев писал: «Неко­
торые из первых политических и философических его [Измайлова] статей, рассеянных
в журналах, дают заметить, что он любил переноситься воображением в область Уто­
пии: но век его был веком парадоксов и мечтаний несбыточных, хотя и пленительных
для филантропа. Он, подобно Карамзину, в молодости своей был увлекаем очарова­
тельною идеею какого-то всеобщего блаженства; вместе с ним он содрогнулся от ужаса,
когда плачевная существенность, разрушив сны мечтательной философии, открыла пе­
ред ними кровавую сцену человеческих заблуждений; вместе с ним он оплакал земной
жребий существа, и в слабости своей надменного, и смирился перед тем, кто один
устрояет царства и народы, поверяя лишь векам тайну их изменения».
8

Исг. русск. лит., V

114

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

В области языка и стиля молодой Измайлов продолжал традиции
Карамзина. По словам Ксенофонта Полевого, он удачно усвоил карам*
зинский способ выражения, но «довел до крайности сентиментальное оду*
шевление, каким отличались первые сочинения незабвенного творца рус*
ской прозы».1
Известность принесло Измайлову «Путешествие в полуденную Рос­
сию» (1800-—1802), создавшееся под влиянием «Писем русского путеше­
ственника» Карамзина.
Приблизительно с 1800 г. жанр путешествий приобретает широкую
популярность. Кроме названного «Путешествия» Измайлова, печатаются:
путешествия П. Сумарокова «Путешествие по всему Крыму и Бессара­
бии» (1800) и его же «Досуги крымского судьи или второе путешествие
в Тавриду» (1803), «Моя прогулка в А. или новый чувствительный путе­
шественник К. Г.» (1802); П. Макарова «Письма из Лондона» (1803);
М. Невзорова «Путешествие в Казань, Вятку и Оренбургскую губернию»
(1803); кн. П. Шаликов издает: «Путешествие в Малороссию» (1803) и
«Второе путешествие в Малороссию» (1804). В журналах появляется
множество коротких отрывков из разных путешествий.
Все эти путешествия (особенно Шаликова, отчасти Измайлова}
отличаются бедностью этнографического и географического содержания.
Жанр сентиментального путешествия, в России впервые осуществлен­
ный А. Н. Радищевым и H. М. Карамзиным — с разной силой и с про­
тивоположным политическим значением, — мог беспрепятственно разви­
ваться лишь в карамзинской традиции.
В «Письмах русского путешественника» в соответствии с общим
своим мировоззрением Карамзин перенес центр внимания с этнографиче­
ского и географического материала на личность самого путешественника.
Как рассказывает М. А. Дмитриев, Измайлов отправился путеше­
ствовать в подражание Карамзину. Происходило это в последний год
царствования Павла. Эпиграф к путешествию Измайлов взял из Дюпати:
«Другие привозят мраморы, медали, произведения природы, я возвра­
щаюсь с ощущениями, чувствами и идеями». Измайлов описывал Мало­
россию, берега Крыма и Кавказа. Пожалуй, он один, если сравнить era
путешествия с путешествиями других русских сентименталистов, сообщает
читателям исторические и географические сведения о городах, об истории
народов. Кое-что он сообщает о происхождении казаков, о нравах и обы­
чаях черкесов; описывает разные встречи среди них, с учеником Лин­
нея — Афониным, с известным натуралистом Палласом, с академиком
Захаровым, с дочерью бывшего крымского хана и др. В главе о Феодосии
автор рассказывает о генуэзцах, о завоевании города. Однако и у Из­
майлова исторический материал крайне беден, и содержание «Путешествия
в полуденную Россию» в основных своих чертах — пастораль. Оно цели­
ком составлено из миниатюрных лирических описаний природы, людей,
городов и сценок, в карамзинском эпистолярном стиле.
Путешественник вскользь высказывает сожаление о том, что рабочие
тульских оружейных заводов «живут только механически и не имеют
нравственной жизни». В другом месте он замечает, что привязанность era
двух крепостных слуг заменяет ему дружбу. Временами он мечтает о том,
что когда-нибудь «сделается земледельцем, выберет себе подругу и вместе
с нею поселится в низкой хижине». «Надобно быть счастливым, говорит
какой-то философ древности, через себя самого и в самом себе» ... «Зла
1 Николай Полевой. Материалы по истории русской литературы и журна­
листики тридцатых годов, под ред. Вл. Орлова, Л., 1934, стр. 248.

СЕНТИМЕНТАЛЬНАЯ ПОВЕСТЬ И ЛИТЕРАТУРА ПУТЕШЕСТВИЙ

115

делает ничтожными лучшие человеческие предприятия и вместе с тем
оно необходимое» — утверждает В. Измаилов вслед за Карамзиным.
Элегические рассуждения В. Измаилова не имели под собой ни жи­
вой страсти, ни острой политической мысли. Это лишь остатки предрево­
люционного дворянского либерализма. «Путешествие» Измайлова в общем
проникнуто эпикурейской и фаталистической философией, характерной
для дворянского сентиментализма.
Язык «Путешествия» Измайлова — язык карамзинской школы. Спу­
стя двадцать лет, Карамзин шутя говорил Г. П. Каменеву: «В письмах
Измайлова заметил я несколько периодов, с меня копированных; но ему
простительно, — он по-русски не читал ничего, кроме „Моих безделок" ». 1
С карамзинской точки зрения на литературный язык прозы, «Путе­
шествие» Измайлова написано безупречно. И с этой стороны деятельность
Измайлова как писателя и как издателя журналов2 была не лишена
влияния на развитие литературного языка эпохи.
«Путешествие в полуденную Россию» заслужило одобрение читате­
лей. Шаликов в своих путешествиях в Малороссию подражает уже не
только Карамзину, но также Измайлову. И все же успех Измайлова, как
и успех жанра русского сентиментального путешествия, оказался кратко­
временным.
После выхода «Путешествия» Измайлов занялся почти исключи­
тельно переводами. Ему принадлежат переводы «Исторической и полити­
ческой картины Европы» Сегюра (1802—1803), «Аталы» Шатобриана
(1802). В 1819—1820 гг. в Москве были изданы 6 частей «Переводов
в прозе Владимира Измайлова». Характерно, что в своих переводах
в прозе (1819) Владимир Измайлов поместил рядом переводы: «О Розе»,
«Суд о Вольтере» и «Ловля диких свиней на острове Суматра». Важно
было не что переводить, а как переводить. А. Измайлов в рецензии, по­
мещенной в его журнале «Благонамеренный», хвалит как переводы, так и
выбор и замечает при этом, что «иногда можно и при самых ограничен­
ных сведениях в словесности написать удачно какие-нибудь стишки. Дру­
гое дело проза». 3 Проза была в то время самым сложным и неразрабо­
танным видом литературы.
Своеобразна с литературной и бытовой стороны фигура кн. П. И.
Шаликова (1768—1852). Из направленной против него полемики, эпи­
грамм, шуточных стихов и рассказов мемуаристов вырисовывается
странный образ человека:
С собачкой, с посохом, с лорнеткой
И с миртовой от мошек веткой.4

В «Доме сумасшедших» А. Ф. Воейков изобразил его так:
Вот на розовой цепочке
Спичка Шаликов в слезах.
Разрумяненный, в веночке,
В ярко-бланшевых чулках.
Прижимает веник страстно.
Кличет «граций здешних мест».

1 Вчера и сегодня, СПб., 1845, кн. 1, стр. 58.
2 В. В. Измайлов издавал «Патриот или журнал воспитания» (1804), «Вестник
Европы» (1814) и «Российский музеум» (1815).
8 Благонамеренный, 1819, № VII, стр. 58—60.
4 П. А. Вяземский. Эпиграмма «Выход Вздыхалова» (1841).
8*

116

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

Сатирическая литература о Шаликове, — а это была действительно
довольно большая, хотя и устная литература, — слагалась в 10-х — 20-х
годах, когда ранний карамзинизм уже сошел с литературной арены, и
только Шаликов непоколебимо и слепо, как Дон-Кихот, выступал на за­
щиту отжившего литературного направления. Но даже и в эти годы
Н. Греч в своей «Учебной книге российской словесности» (1822) вынуж­
ден был признать, что сочинения Шаликова «заслуживают внимания по
легкости, привлекательности и приятности своего слога». М. А. Дмитриев
в мемуарах, рассказывая о Шаликове в тонах отрицательных и насмешли­
вых оценок 20-х годов, однако, отметил широкую известность писателя.
«С одного конца России до другого кому не было известно имя князя
Шаликова?» — писал М. А. Дмитриев.1
И действительно, кн. Шаликов как писатель был широко известен
в конце XVIII и самом начале XIX столетия. В дальнейшем его извест­
ность переродилась в дурную славу сентиментального и недалекого
литературного чудака.
Шаликов много писал, издавал четыре журнала. Все, что он делал,
было не только добросовестным подражанием Карамзину, но и развитием
до пародийного предела стилистических основ русского сентиментализма.
Он упражнялся во всех сентиментальных жанрах, и в отличие от своих
соратников писал довольно много в прозе. Однако объем ее не велик.
Стремясь утвердить эстетическое значение безделок, он писал преимуще­
ственно короткие повести, сентиментальные анекдоты и максимы. Все это
были произведения малой формы, в которых фраза оттачивалась и при­
обретала почти самостоятельное значение. Наиболее любопытны повести
и лирические отрывки в прозе Шаликова; известно также его «Путеше­
ствие в Малороссию» (1803—1804), в котором стиль сентиментальных
путешествий был доведен до своего крайнего предела.
Анализ этих произведений дает обильный материал для понимания
эволюции стиля русской сентиментальной прозы и для понимания эволю­
ции карамзинского направления в целом. В 1819 г. Шаликов издал в Мо­
скве сборник своих повестей: «Роковое слово», «Адина и Теофил», «Лю­
бовь и таланты», «Полина», «Аделаида и Аристон, или колонисты»,
«Темная роща, или памятник нежности» и др. Фабула этих повестей
сведена к минимуму. Содержание — описание и анализ любовных кон­
фликтов в светском обществе.
Повесть «Темная роща», относящаяся к произведениям, условно
говоря, раннего русского сентиментализма и к ранним произведениям
Шаликова, построена на традиционном противоречии. Родители препят­
ствуют браку героя и героини, потому что один из них беден. Герой кон­
чает жизнь самоубийством, героиня умирает в монастыре. В других по­
вестях, более поздних, нет ни конфликта, ни социальных противоречий.
В них автор пытается набросать портреты девушек и молодых людей
светского общества и пытается выделить те черты в их характерах, кото­
рые ведут к конфликтам в их сердечной жизни. Перед Шаликовым новая
задача — построение психологии и характера героя, задача, выросшая из
сентиментализма и развернутая романтизмом. Как в свое время услов­
ности классицизма, так теперь условности сентиментального направления
мешают ее решить. Возможности Шаликова были крайне невелики, и эта
задача значительно превышала его силы.
*
В лирических отрывках и максимах Шаликов с особенным усердием
подражал Карамзину. Почти все они — «Камелек», «Майское утро», «Де1 М. А. Дмитриев. Мелочи из запаса моей памяти, М., 1869, стр. 98.

СЕНТИМЕНТАЛЬНАЯ ПОВЕСТЬ И ЛИТЕРАТУРА ПУТЕШЕСТВИЙ

117

ревня», «К другу», «Кладбище», «Чувство скорби», «К бюсту Жан-Жака
Руссо» — лирические монологи.
Лирические интонации прозы, ее ритмическую структуру Шаликов
аккуратно копировал с прозы Карамзина. Например: «Милый камелек!
Кто не любит тебя, кто не сиживал с друзьями перед тобой, то*г не знает
лучшей приятности в жизни». Жонглирование фразой, каламбур —
иногда единственное содержание прозы Шаликова. Свой отрывок «Золотой
век» он начинает так: «Золотой век, т. е. век, когда люди не знали зо­
лота». В этом каламбурном противопоставлении заключено почти пол­
ностью содержание отрывка.
В своих прозаических максимах, весьма бледных по мыслям, Шали­
ков искал стиля короткой прозы, ориентируясь на Ларошфуко и Лабрюйера. Но философский жанр максим так же мало удавался ему, как и
психологическая сентиментальная повесть.
О самостоятельном мировоззрении Шаликова говорить не прихо­
дится. Вопросы политические и социальные, правительственные перемены,
крепостной вопрос, — все это не волновало его как писателя. Он считал
себя человеком «чистого искусства» и пробавлялся разбавленным карам­
зинским гуманизмом.
В прозе, как впрочем и в поэзии, Шаликов не создал ничего само­
стоятельного и нового. Он усердно повторял за Карамзиным его новое
слово и старался развивать русский карамзинский сентиментализм. Он
остался на тех же позициях и тогда, когда сентиментализм был преодо­
лен и изжит.

4
Некоторый интерес представляет повесть «Часы задумчивости»
(1799) забытого русского сентименталиста и горячего поклонника Руссо —
Якова Галинковского. В этой повести отразились характерные черты рус­
ского сентиментализма конца XVIII — начала XIX в. В предисловии к
«Часам задумчивости» Галинковский сообщает, что писал свою книгу, «дав
волю чувствам без плана и цели». Фабула не занимает его и в такой мере
для него безразлична, что в кратком предваряющем книжку конспекте, оза­
главленном «Содержание», он рассказывает обо всем, что произойдет
в повести. «Молодой человек, влюбленный в прекрасную девушку, в часы
своей задумчивости вверяет вздохи свои безмолвной природе». Она нс
склонна принять его любовь, но время преодолевает это затруднение.
«Сердце милой моей героини не было ни так зверско, ни так не чувстви­
тельно» — продолжает рассказывать содержание Г алинковский. Кратко
сообщает он и о месте действия для того, чтобы в повести не отрываться
от переживаний и размышлений. «Действие происходит в городе П*...
Место, где живет прекрасная, назначаю в замке Т***. А молодой чело­
век бродит в задумчивости своей по берегам Е*** К***. Часто в прият­
ных окружностях города, по лугам и безмолвным рощам. Часто в каби­
нете и проч. ..» На полях автор ставит нотабене, подчеркивая интимный
стиль своей повести.
Эта искусно написанная повесть — яркий пример отхода от основных
традиций европейского сентиментализма, от его борьбы с сословной ограни­
ченностью. Причины этого явления станут яснее, если вспомнить настроения,
которые переживало русское дворянство и все русское общество в 1793 г.
и в годы побед и поражений французской революции. Политика павлов­
ского времени, на которую с грустью жаловался Карамзин, сообщая о
своих цензурных затруднениях Дмитриеву, не только изгоняла из печати

П8

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

слова общество, отечество, гражданин, но отражалась и на идеологиче­
ском содержании русского сентиментализма. Естественно, что в таких
условиях при разработке всей сентиментальной системы в целом эстети­
ческие проблемы должны были получить преувеличенное развитие по
сравнению с социально-философскими.
Вопросы стилистики, вопросы языка выдвинулись на первое место, и
хотя, как правильно заметил Белинский, «Карамзин ввел русскую литера­
туру в сферу новых идей, и преобразование языка было уже необхо­
димым следствием этого дела», — «сфера идей» европейского сентимента­
лизма получила весьма ограниченное выражение в русской сентименталь­
ной прозе.
Однако разработке стиля и повествовательных форм сентименталь­
ной прозы не обязательно должно было сопутствовать забвение соци­
ально-политического содержания. Свидетельство тому — незаурядная про­
за И. С. Георгиевского (1793—1818). В традиции, казалось бы, оконча­
тельно измельчавшей прозы русского сентиментализма, в конце 10-х го­
дов Георгиевскому удалось создать политически-острое произведение.
Любимыми писателями Георгиевского были Руссо и Шиллер. Един­
ственную его повесть «Евгений, или письма к другу, собранные Иваном
Георгиевским» (СПб., 1818), издал после смерти автора П. А. Плетнев,
его близкий друг.
«Евгений, или письма к другу» — лирическая проза, несомненно
принадлежащая к сентиментальному направлению. Стилистически она
неразрывно связана с традициями Карамзина.
Автор повести находился, несомненно, под теми же впечатлениями,
под которыми формировалась идеология декабристов. Во вторую часть
книги включены семь разговоров. В разговоре о чувстве справедливости
автор говорит: «Милая Евгения, по происхождению люди все равны. Таким
образом, если хотим представить себе начало государства, без сомнения
мы должны думать, что люди, разделяя власть между собой, все вместе
составили одного верховного правителя. Посему один народ имеет право
писать законы». В разговоре седьмом — «Политические отношения» —
сказано: «.. .различие состояний есть необходимое следствие общественного
устройства. Несчастие, когда одно состояние подавляет все прочие! Тогда
целое должно страдать и может рушиться подобно нестройной громаде».
И на ряду с этими демократическими республиканскими идеями
автор в вопросах литературных был сторонником карамзинской бессюжет­
ной лирической и сентиментальной прозы. Как и Галинковский, он об­
наружил полное равнодушие к сюжету. Вот что он писал по этому поводу:
«Нет у меня ни завязок, ни развязок — вот еще что тебя сокрушает! Не
слишком трудно запутать и после развязать происшествия... Запутан­
ность происшествий сама собой нас увлекает. Где ж тут красота, истинное
достоинство сочинения? И во всяком ли романе могут иметь место за­
вязки. Завязку в сочинении составляют несчастия или какие-нибудь пре­
пятствия, кои должно преодолеть, чтобы достигнуть своей цели. Между
тем я описываю прелести счастливой любви, блаженства, супружества,
нежные попечения родительские, вечные радости, беспрерывное наслажде­
ние— какие могут быть тут завязки?»
Неожиданное воскрешение подлинных социально-политических тра­
диций европейского сентиментализма в прозе Георгиевского — свидетель­
ство длительности радищевских традиций. Они отчасти сказались и в
нападках кружка Пнина (в «Журнале российской словесности» и в «Се­
верном вестнике») на писателей карамзинской школы.

СЕНТИМЕНТАЛЬНАЯ ПОВЕСТЬ И ЛИТЕРАТУРА ПУТЕШЕСТВИЙ

119

Развитие карамзинской сентиментальной прозы пошло по другому
пути. Жуковский и Батюшков продолжали ее традиции. Первый был вос­
питанником Московского университетского пансиона, второй — учеником
М. Н. Муравьева. Оба вошли в литературу из карамзинских кругов.
Мало кто из поэтов так серьезно относился к своей работе в области
прозы, как Батюшков. В его первом собрании сочинений и единственном,
изданном под наблюдением автора (1817), проза предшествует стихам.
В 10-х годах под впечатлением «Аталы» и «Рене» Шатобриана Батюшков
мечтал о создании «поэмы в прозе». Он тщательно, как стихи, обрабаты­
вал все, что ему приходилось писать прозой.
Карамзинские традиции, прививавшие равнодушие к сюжету, к но­
велле, к роману, направили его к жанрам описательным и бессюжетным:
«Картина Финляндии. Отрывок из писем русского офицера» (1803);
«Вечер у Кантемира» (1816) в жанре разговоров.
«Предслава и Добрыня. Старинная повесть» (1810), написанная под
прямым влиянием исторических повестей Карамзина, была единственным
опытом Батюшкова в этом жанре и, повидимому, не удовлетворяла его.
Напечатана она была впервые в «Северных цветах» в 1832 г., когда боль­
ной Батюшков уже не распоряжался своими произведениями.
Проза Батюшкова ни по содержанию своему, ни по форме не явля­
лась новой вехой по сравнению с прозой карамзинистов. Но, свободная
от манерности, метафор, риторики, перифраз — прозрачная, она была сво­
бодна и от преувеличенной эмоциональности и слащавости.
Интересен опыт перевода Батюшковым новеллы Бокаччио. Он лю­
бопытен как свидетельство интереса Батюшкова к сюжетной и точной
прозе, о которой говорил Пушкин, хотя поиски Батюшкова в этом направ­
лении, повидимому, прекратились.
Жуковский в юношеском произведении «Вадим Новгородский»
(1803), в повести «Марьина роща» и в сказках «Три сестры» (1808),
«Три пояса, русская сказка» (1808) остается под влиянием Карамзина.
«Исторические повести» Карамзина дают тон его «Вадиму». Опыты Ка­
рамзина в области сказки определяют романтическую стилизацию сказки
«Три пояса». Как и Батюшков, Жуковский скупее на сентиментальные
краски, и язык его чище, чем у прямых эпигонов Карамзина.
Однако деятельность и Жуковского и Батюшкова в области прозы,
так же как и деятельность карамзинских эпигонов, не указала прямого
пути к созданию романа, новеллы и рассказа. Это и позволило Белинскому
выступить с утверждением о том, что «повесть наша началась с двадца­
тых годов».
Все мемуаристы сходятся на том, что именно повести Карамзина
приохотили дворянское общество к русскому чтению. Трудно назвать
другую повесть столь же популярную, как «Бедная Лиза» на рубеже XIX
столетия. Повести Карамзина «важны по тому обстоятельству, что накло­
нили вкус публики к роману, как изображению чувств, страстей и собы­
тий частной и внутренней жизни людей» — писал Белинский.
Дело было в том, что Карамзин и карамзинисты быстро выполнили
свою историческую миссию. «Карамзин основал новую школу, дал литера­
туре новое направление, которое вначале ограничило схоластицизм, а впо­
следствии совершенно убило его. Вот главная и величайшая заслуга этого
направления, которое было нужно и полезно как реакция и вредно как
направление ложное, которое, сделавши свое дело, требовало в свою оче­
редь сильной реакции», — писал Белинский в статье «О русской повести
и повестях Гоголя».

120

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

Преодоление традиции сентиментальной прозы последовало за усвое­
нием завоеванного карамзинистами. Сентиментализм завоевал в области
системы повествования — сказ, свободу рассказчика, отступление, инто­
нацию, ритмику прозы; в области содержания — изображение социальных
конфликтов (в крайне ограниченном значении) и психологии героя; в
области языка — расширение словаря, новую фразеологию, новый син­
таксис.
Однако всему завоеванному сопутствовало и то отрицательное, что
должна была преодолеть русская проза на своем пути к реализму. Сво­
бода рассказчика, отступление, интонация, ритмика прозы тянули за собой
бессюжетность, рассыпанность, чрезмерную экспрессивность, манерность
и бессодержательный лиризм.
Психология героя, социальный и психологический конфликт оказа­
лись почти совсем неразработанной стороной русского сентиментализма,
отчасти это и привело к чрезмерному разрастанию деталей, к исчезнове­
нию различия между главным и второстепенным, к засилию мелочей.
В области словаря новая фразеология и новый синтаксис тянули за
собой быстро устаревший сентиментальный стиль, жеманный, условный,
как и стиль классицизма, богатый «изысканными» перифразами и каль­
ками с французского.
В 1822 г., в заметке о слоге, Пушкин писал: «Вопрос, чья проза
лучшая в нашей литературе? — Ответ: Карамзина. Это еще похвала
небольшая». Здесь имелась в виду прежде всего проза «Истории государ­
ства Российского». Но и сентиментальные повести, путешествия, записки,
наконец, эпистолярные традиции карамзинского круга были исходным
моментом в работе Пушкина над прозой. Работа эта завершилась реши­
тельным преодолением традиций сентиментальной прозы — идейных, сю­
жетных, стилистических. В «Повестях Белкина» это сказалось уже в пол­
ной мере.

ГЛАВА Ш

Дмитриев и поэты карамзинской школы

1
е поэзия, а проза была основным путем развития русского сенти­
ментализма. Карамзин, В. Измаилов, Подшивалов и другие более
или менее видные теоретики и практики русского сентимента­
лизма были прежде всего прозаики. В их «Повестях», «Путеше­
ствиях», «Письмах» и утверждался сентиментализм на русской почве как
определенное мироощущение и эстетическое течение.
Сентиментальная философия «чувствительности», философия умиле­
ния, любования миром и морализма приобретала в России значение дво­
рянской реакции на грозные социальные потрясения эпохи. В самих этих
потрясениях русские сентименталисты были склонны видеть «разгул буй­
ных страстей».

И

Исполненный чудес ужасных.
Спокойства враг и бури царь!
О грозный век! средь туч ненастных
Злодей поставил твой алтарь!
И злость, все страсти воружая
И жертвы с трона похищая,
К тебе поспешно их влечет;
Свой меч блестящий извлекает.
Главы тем жертвам отсекает,
В дыму на твой алтарь кладет.

• •••.•••.••••••«
От сцен кровавых отвращайте
Свой взор, чувствительны сердца!

Эти строки, взятые из «Оды к моему времени» кн. Павла Гагарина
(1777—1805), напечатанной в журнале «Приятное и полезное препрово­
ждение времени» (1794, ч. I), служат характерным примером того освеще­
ния, которое получали события французской революции у русских сенти­
менталистов. Соответственно этому, все хоть сколько-нибудь напоминаю­
щее подлинную страсть, все сильное и протестующее заранее исключа­
лось сентиментальной эстетикой. Характерно, что само «чувствование»
означало на языке дворянских сентименталистов «страсть в малом виде»
или «уменьшенную страсть».1 И в нем искали не глубины и силы, а «при­
ятности», «милого» (в смысле умилительного). Несмотря на это в об1 Термины Подшивалова. Вас. Серг. Подшивалов (1765—1813)—критик, пере­
водчик автор лирических отрывков в прозе. Его считали соратником Карамзина,
в «преобразовании слога».

122

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

ласти прозы, в области повествовательных и описательных жанров сенти­
ментальная философия оказалась оплодотворяющим началом. Она от­
крыла путь к эмоционально чувственному восприятию мира и тем самым
освободила его из-под покрова абстрактно-логических категорий, набро­
шенных на него эстетикой классицизма.
Что же касается поэзии и в особенности лирики, то здесь сенти­
ментальные чувствования явились не столько эстетическим принципом,
сколько непосредственным объектом изображения. Бедность реального
содержания этих чувствований, их эстетизированный характер привели
сентиментальную лирику к однообразному воспеванию «сладких и неж­
ных» «колебаний сердца» и наложили на нее общий отпечаток беспред­
метной слезливости и приторности.
Не дав русской поэзии ни одного более или менее крупного лирика,
дворянский сентиментализм породил большое количество третьестепенных
поэтов — ранее упомянутый кн. П. Г. Гагарин, кн. Г. А. Хованский
(ум. 1796), кн. Ал-др Черкасский, Анна Турчанинова, А. В. Аргамаков,
А. В, Лопухин и др., — в свое время с успехом удовлетворявших непритя­
зательные вкусы «чувствительного» читателя, но впоследствии основа­
тельно и справедливо забытых. Наиболее типичным представителем этой
«массовой» сентиментальной лирики явился кн. П. И. Шаликов, имя кото­
рого стало для последующих литературных поколений синонимом слезли­
вости и слащавости.
Перенеся критерий эстетической ценности из сферы «объективного
разума» в сферу «чувства», русские сентименталисты все же не преодо­
лели рационализма. Эстетике классицизма, основанной на объективно­
логических категориях, они противопоставили столь же общие категории
эмоционального и морального порядка, столь же общую систему самодо­
влеющих, замкнутых в себе «чувствований» — любви, грусти, радости и
т. д. В них раскрывалось не индивидуальное своеобразие эмоционального
мира конкретной личности, а некая идеальная норма того или другого
интимного «чувствования». Поэтому лирический герой произведений сен­
тименталистов столь же условен, как и носитель пиндарического восторга
классической оды. Но понятая таким образом «чувствительность» отно­
силась не только к содержанию поэтического произведения. Она распро­
странялась на средства словесного выражения, предъявляла поэтическому
слову требования известной эмоциональной выразительности, лирической
тональности. Это и было тем принципиально-новым и плодотворным на­
чалом, которое несла в себе поэзия дворянского сентиментализма, не­
смотря на всю ограниченность и условность реального содержания ее
«нежных чувствований».
Рационалистическое понимание «чувства», образцом и нормой котофого для дворянских сентименталистов были «просвещенность» и «изы­
сканность» высшего французского общества дореволюционного времени,
обусловило приверженность русской сентиментальной поэзии образцам и
правилам французского классицизма.
Поэзия сентименталистов внешне остается еще в пределах жанрового
репертуара отечественного классицизма. Но соотношение отдельных жанров
внутри этого репертуара и самый их характер у сентименталистов меняют­
ся. Постепенно разрушается и самый принцип иерархии жанров, разделе­
ние поэзии на «высокие», «средние» и «низкие» роды.
Торжественная ода по традиции еще занимает в изданиях стихо­
творений сентименталистов первое место, но фактически бытует как жанр,
^равноправный с другими «чувствительными» жанрами. Широкое рас­
пространение получают жанры так называемой «легкой поэзии» француз-

ДМИТРИЕВ И ПОЭТЫ КАРАМЗИНСКОЙ ШКОЛЫ

123

классицизма — стихи в альбом, стихи на случай, надписи, мадри­
галы, эпиграммы, басни, сказки, послания, сатиры, песни. Все эти жанры
были известны и поэзии русского классицизма, но занимали там самое
незначительное место и относились частью к средним, частью к низким
родам. В поэзии же сентиментализма они вдвигаются в число самых изы­
сканных, изящных жанров. Поэты следующего литературного поколения,
поэты арзамасского круга, широко культивировавшие жанры легкой поэ­
зии, отчетливо сознавали свою преемственность от поэтов сентиментализма.
«В первом периоде словесности нашей, — писал Батюшков в 1816 г., —
со времен Ломоносова у нас много написано в легком роде; но малое
число стихов спаслось от общего забвения. Главною тому причиною
можно положить не один недостаток таланта или изменение языка, но
изменение самого общества; большую его образованность и может быть
большее просвещение, требующие от языка и писателей большего знания
света и сохранения его приличий; ибо сей род словесности беспрестанно
напоминает об обществе; он образован из его явлений, странностей, пред­
рассудков и должен быть ясным и верным его зеркалом». В числе достой­
ных представителей русской легкой поэзии Батюшков называет Богдано­
вича, Хемницера, Дмитриева, Нелединского-Мелецкого, Карамзина и др.
«Большая часть писателей, мною названных, — продолжает он, — провели
жизнь свою посреди общества Екатеринина века, столь благоприятного
наукам и словесности; там заимствовали они эту людскость и вежли­
вость, это благородство, которых отпечаток мы видим в их творениях: в
лучшем обществе научились они угадывать тайную игру страстей, наблю­
дать нравы, сохранять все условия и отношения светские и говорить
ясно, легко и приятно». («Речь о влиянии легкой поэзии на язык».) Та­
ким образом именно в поэзии сентименталистов жанры «легкой поэзии»
были осознаны как произведения, призванные легко и приятно выражать
утонченность светских «просвещенных чувств и отношений», и стали салон­
ными жанрами.
Возникшие в поэзии сентиментализма задачи создания эмоциональ­
ного лирического слова осложнялись вопросами образования националь­
ного литературного языка, значимость которых выходила за пределы соб­
ственно литературных интересов и распространялась на все сферы куль­
турной жизни России. Для сентименталистов во главе с Карамзиным пу­
тем образования национального литературного языка была его европеиза­
ция, т. е. обогащение русской книжной речи словесными формами и обо­
ротами, способными к выражению всего богатства европейской культуры
и мысли. Параллельно с этим возникла потребность заменить тяжелые
латино-германские грамматические формы и синтаксические конструкции
русского книжного языка более гибкими формами и тем самым придать
им легкость и естественность разговорной речи. Но разговорным языкам
европеизированного русского дворянства, от лица которого выступали Ка­
рамзин и его единомышленники, был язык французский. Таким обра­
зом художественное слово сентименталистов, подчиненное требованию раз­
говорной легкости и гибкости, не имело живой национальной базы. Оно
явилось калькой с французского языка русского светского общества.
Все это вместе взятое предопределило эклектичность стилистических
принципов поэзии русского сентиментализма. Противопоставляя абстракт­
но логическому слову отечественного классицизма эмоционально-лириче­
скую речь, русские сентименталисты неизбежно возвращались в своей
поэтической практике к стилистическому пуризму французского класси­
цизма (отсюда требования «точности» и «ясности») и прошли мимо яркой
и сильной эмоциональной выразительности русской простонародной речи.

скоро

124

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

Тем не менее выработанное сентименталистами эмоционально-лири ­
ческое слово расчистило путь для глубокого и творческого освоения на­
строений и тем европейской преромантической и романтической лирики.
Это было делом следующих поколений, делом Жуковского, Батюшкова и
Пушкина. Но та словесная культура, на которой они росли и воспиты­
вались, была создана поэзией русского сентиментализма, преимуществен­
но самым крупным представителем ее — И. И. Дмитриевым.

2
Иван Иванович Дмитриев родился в 1760 г. в семье родовитого
симбирского помещика. Материальное благосостояние родителей поэта
было подорвано событиями Пугачевского движения, от которых семья
Дмитриева бежала из своего симбирского имения в Москву. Вынужден­
ный «стесненными обстоятельствами», Дмитриев с 14 лет начинает строе­
вую военную службу. В силу этого законченного и систематического об­
разования он не получил. Из иностранных языков знал только француз­
ский, да и тот изучил уже на службе. Будучи старше Карамзина на
шесть лет и выступив в печати раньше его, Дмитриев вошел в литера­
туру как союзник и последователь Карамзина. Но литературный профес­
сионализм и широта литературных интересов Карамзина были Дмитриеву
чужды. Поэзия всегда оставалась для него второстепенным делом и не
ею определялся его жизненный путь.
Прожив 77 лет, Дмитриев сорок лет жизни посвятил служебной
карьере. Начав ее рядовым гвардии Семеновского полка, он кончил постом
министра юстиции и чином действительного тайного советника. Что же
касается творчества, то сам Дмитриев свидетельствовал, что его «деятель­
ная пиитическая жизнь. .. продолжалась только одиннадцать лет». Эти
одиннадцать лет были годами расцвета литературной деятельности Карам­
зина, в лице которого сентиментальные устремления эпохи получили в
России свое утверждение и признание. Внешне поэтический путь Дмитри­
ева неразрывно связан с Карамзиным. На страницах «Московского жур­
нала» Карамзина стихотворения Дмитриева впервые систематически
начали появляться в печати. В 1795 г. вслед за изданием сочинений
Карамзина «Мои безделки» Дмитриев выпускает сборник своих стихо­
творений «И мои безделки», подчеркивая этим самым свое место в лите­
ратуре подле Карамзина. 1791—1792 и 1802—1803 годы — годы жур­
нально-издательской деятельности Карамзина, — явились для Дмитриева
периодами наиболее интенсивной творческой работы.
Вышедшее в 1803—1805 гг. издание «Сочинений и переводов»
Дмитриева явилось по существу итогом его творческой деятельности.
Критикой на это издание Дмитриев причисляется к числу первоклассных
русских поэтов и объявляется основоположником новой русской поэзии.
Сам же Дмитриев с 1805 г. вслед за Карамзиным отходит от литературы
и делает в последующие годы быструю и блестящую служебную карьеру^
закончившуюся в 1814 г. отставкой с десятитысячной пенсией. Он еще про­
должает в эти годы изредка писать и печатать стихи, но они не добав­
ляют уже ничего нового и существенного к его поэтическому облику, сло­
жившемуся в годы сотрудничества с Карамзиным, и воспринимаются
современниками как стихотворения поэта «Екатеринина века». Выпущен­
ные Дмитриевым в 1826 г. «Апологи в четверостишиях» (перевод из.
Мольво) прозвучали анахронизмом.
Умер Дмитриев в 1837 г. глубоким стариком.

ДМИТРИЕВ И ПОЭТЫ КАРАМЗИНСКОЙ ШКОЛЫ

125

Свой жизненный и литературный путь Дмитриев прошел ровно и
благополучно. Не отличаясь большой принципиальностью и самостоятель­
ностью мнений, Дмитриев был типичным представителем русского «про­
свещенного» светского дворянства второй половины царствования Екате­
рины. Светски «любезный» и осторожный, он больше всего дорожил лич­
ным благополучием и спокойствием, умел ладить с самыми разнообраз­
ными людьми и одинаково благополучно служил и неуклонно шел вверх
при Екатерине, Павле и Александре. Будучи не только соратником, но
в какой-то мере и учеником Карамзина, он гораздо раньше, чем Карамзин,
получил официальное признание своих литературных заслуг. Так, уже
в 1797 г. Российская Академия выбирает Дмитриева в свои действитель­
ные члены, в то время как Карамзин был избран лишь в 1818 г.
Писать стихи Дмитриев начал в 1777 г., будучи сержантом Семе­
новского полка и не имея никаких связей с литературными кругами. 1
Но свое поэтическое летосчисление он вел с 1791 г., все же написанное
до того считал ученическим «рифмованием». Если не считать этого четыр­
надцатилетнего ученического периода, о характере которого мы не можем
судить, так как от него почти ничего до нас не дошло, то следует сказать,
что творчество Дмитриева лишено эволюции. Оно развивалось, углубляя
те тенденции, которые были заложены в нем с самого начала.
Лирика в собственном смысле этого слова не была областью
Дмитриева. Уже в наиболее ранних, из известных нам, его стихотворениях
обнаруживается тяга к повествовательным формам. Литературную извест­
ность приносит Дмитриеву сказка-сатира «Модная жена», напечатанная
в 1792 г. В дальнейшем преобладающим жанром его творчества становят­
ся басни.
Ведущий лирический жанр русского классицизма — торжественная
ода — приобретает в одах Дмитриева характер повествовательного жанра.
Тяга к повествовательным формам и дала возможность Дмитриеву
успешно реализовать в своем творчестве те прогрессивные начала, кото­
рые были заложены в русском сентиментализме с его эстетикой эмоцио­
нально-чувственного восприятия мира, и избежать того тупика, в который
эта эстетика завела лирику, бедную реальным содержанием своих
«чувствований».
Повествовательные жанры явились в творчестве Дмитриева преоб­
ладающими, но не единственными. В начале своей поэтической деятель­
ности Дмитриев получает признание прежде всего как автор чувствитель­
ных песен и «поэтических мелочей». Первая песня Дмитриева «Стонет
сизый голубочек» (1792) имела колоссальный успех и вызвала много­
численные подражания. Между тем именно в песнях поэтическая индиви­
дуальность Дмитриева проявилась меньше всего. Песня была одним из
первых жанров, освоенных поэзией сентиментализма, и к началу
литературной деятельности Дмитриева имела своего крупного представи­
теля в лице Нелединского-Мелецкого. Идя по пути, проложенному Неле­
динским, Дмитриев достигает по сравнению с ним только большего и,
можно сказать, максимального единства эмоционального тона стихотво­
рения, единства, требуемого самым жанром чувствительной песни.
Стонет сизый голубочек.
Стонет он и день и ночь.
Миленький его дружочек

1 Первое напечатанное стихотворение Дмитриева — «Надпись к портрету Канте­
мира» (СПб. ученые ведомости Новикова, 1777, № 15). С тех пор до 1791 г. им напе­
чатано в журналах лишь несколько стихотворении.

126

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

Отлетел надолго прочь.
Он уж больше не воркует
И пшенички не клюет.
Всё тоскует, всё тоскует
И тихонько слезы льет.
С нежной ветки на другую
Перепархивает он. •.
и т. д.

Стонет, воркует, тоскует, тихонько слезы льет, голубочек, миленький
дружочек, пшеничка, нежная ветка — все это слова единого эмоциональ­
ного лексического плана, слова, окруженные ореолом «приятного», «чув­
ствительного», «милого». Этим, а также однообразной напевностью интона­
ций песня приближается к жанру салонного чувствительного романса.
Положенная на музыку Ф. М. Дубянским, она удержалась в репертуаре
чувствительных романсов вплоть до XX в. Образ же «пары голубков»
стал в поэзии сентименталистов общеупотребительной лирической мета­
форой.
Из других песен Дмитриева следует упомянуть также вызвавшую
многочисленные подражания песню «Видел славный я дворец». Песня эта
является одним из наиболее прямолинейных выражений принципиальной
антигражданственности поэзии русских дворянских сентименталистов.
Начинается песня так:
Видел славный я дворец
Нашей матушки-царицы;
Видел я ее венец
И златые колесницы.
Хорошо всё! я сказал
И к селу мой путь направил:
Там меня мой ангел ждал,
Там я Лизаньку оставил.

Далее следует обычное воспевание мирных радостей уединенной
жизни на лоне сельской природы, завершающееся следующим куплетом:
Эрмитаж мой — огород.
Скипетр — посох, а Лизета —
Моя слава, мой народ
И всего блаженство света.

Песня была напечатана в 1794 г. в журнале «Приятное и полезное
препровождение времени» без подписи, но со следующим примечанием
от редакции: «Вот и оригинал той песни, которой многие подражали! Лю­
безный сочинитель хочет остаться неизвестным, но его знают!»
В целом песни Дмитриева, несмотря на всю их популярность, в свое
время были только данью модному сентиментальному жанру, и не здесь
проходит основная линия творческих интересов Дмитриева.
На ряду с песнями в первые годы поэтической деятельности
Дмитриева пользуются большим успехом его «поэтические мелочи» —
мадригалы, надписи и пр., — жанры, широко культивируемые также и
Карамзиным. «Поэтические мелочи», по самому своему заданию не тре­
бующие от автора ни силы чувства, ни глубины мысли, расценивались
и воспринимались с точки зрения легкости и изящества чисто словесного
выражения. Дмитриев культивировал эти мелкие жанры на всем протя-

ДМИТРИЕВ И ПОЭТЫ КАРАМЗИНСКОЙ ШКОЛЫ

12Г

жении своего творчества и в свое время считался непревзойденным мас­
тером в этой области.
Основная линия интересов Дмитриева определилась примерно
в 1793—1794 гг. В 1794 г. Дмитриев пишет сатиру «Чужой толк», вы­
ступая в ней против ведущего жанра отечественного классицизма — по­
хвальной оды. Не затрагивая жанра оды как такового и даже утверждая
его, Дмитриев осмеивает лишь стилистические принципы высокой оды и.
прежде всего ораторский прием развития темы:
Сперва прочтешь вступленье.
Тут предложение, а там и заключенье
Точь в точь как говорят учены по церквам.

Соответственно с этим осмеивается также «одическое парение», «пинда­
рический восторг» и абстрактный аллегоризм выражающих этот восторг
образов:
... Зари багряны персты
И райский крин, и Феб, и небеса отверсты!
Так громко, высоко!.. а нет, не веселит
И сердце, так сказать, ничуть не шевелит!

В итоге, отвергая ораторские принципы хвалебной оды, Дмитриев
утверждает ее как «чувствительный» жанр:
Кто в громкий славою Екатеринин век
Хвалой ему сердец других не восхищает
И лиры сладкою слезой не орошает,
Тот брось ее, разбей, и знай: он не поэт!

Сатира «Чужой толк» явилась принципиальным обоснованием той
трансформации жанра оды, которую он претерпевал у поэтов сентимен­
талистов и прежде всего у самого Дмитриева.
Первые оды Дмитриева — «Смерть князя Потемкина» и «На мир^
с Оттоманскою Портою»—относятся к 1791—1792 гг. Оба стихотворения
сохраняют обычную одическую строфу и по официозной патриотичности
своих тем прямо продолжают традицию хвалебной оды классицизма.
Однако весь эмоциональный колорит их уже существенно иной. Так,
«Смерть Потемкина» развита как «унылая тема», тема грусти и печали ।
«чувствительных» сердец:
Уныл внезапу лавр зеленый,
Уныл и долу преклонен!
Восстани, свыше вдохновенный,
Восстани, Бард, сын всех времен!
Бери обвиту крепом лиру;
Гласи на ней, поведай миру
Печаль чувствительных сердец,
Стон воинов непобедимых,
В слезах среди трофеев зримых;
Гласи... Потемкина конец!

*

Характерно, что Карамзин, несмотря на наличие в этом стихотво­
рении всех внешних признаков оды, называл его не одой, а «печальной
песнью на смерть Потемкина».
В другом стихотворении «радостная» тема мира с турками разви­
вается в ряде типичных сентиментальных картин идиллической сельской’
жизни:

428

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ
Здесь нежна, сельска красота
С улыбкой искренней, нелестной
Целует жениха в уста
• •••••••««••••
Там юноша румяный, здравый
С весельем серп кривой острит.
Там воины поют походы
В кругу внимающих отцов,
Или, вмешаясь в хороводы
Пастушек сельских, пастухов
Усугубляют общу радость. —
Какая, ах, для сердца сладость!
и т. д.

Однако эти сентиментально-идиллические картины уживаются в сти­
хотворении рядом с типично одическими риторическими ходами и интона­
циями:
Во сне ли сладком я мечтаю,
Иль истину в восторге зрю?
Мир! мир! отвсюду я внимаю.
Хвала всемощному царю!
Мир! мир! — гласят орудий громы
Колебля, потрясая домы
и т. д.

Это сосуществование в пределах одного стихотворения различных
и часто враждебных друг другу стилистических тенденций составляет от­
личительную черту поэзии Дмитриева и характеризует ее как поэзию
перехода от классицизма XVIII в. к преромантической и романтической
поэзии 1800-—1810-х годов. Что же касается оды, то в дальнейшем она
терпит у Дмитриева все большую трансформацию. Аллегорические образы
и риторические интонации постепенно вытесняются конкретно чувствен­
ными описаниями, ораторское развитие темы уступает место сюжетно­
повествовательному. Как далеко ушла в этом отношении ода Дмитриева
от классической оды, видно из сопоставления заключительных строк
«Гласа патриота на взятие Варшавы», развивающих традиционно-одиче­
ский мотив военного могущества России, с аналогичной по теме заклю­
чительной строфой оды Ломоносова «На день восшествия на престол
Елизаветы Петровны» (1748).
Ломоносов
Но если гордость ослепленна
Дерзнет на нас воздвигнуть рог,
Тебе, в женах благословенна.
Против ее помощник бог.
Он верьх небес к тебе преклонит,
И тучи страшные нагонит
Во сретенье врагам твоим.
Лишь только ополчишься к бою
Предыдет ужас пред тобою
И следом воскурится дым.
Дмитриев
Речешь— и двигнется полсвета,
Различный образ и язык:

И. И. Дмитриев.

Портрет (масло) работы В. А. Тропинина (1835 г.).

ДМИТРИЕВ И ПОЭТЫ карамзинской школы

129

■ Тавридец, чтитель Магомета,
Поклонник идолов, калмык.
Башкирец с меткими стрелами, .
С булатной саблею черкес
Ударят с шумом вслед за нами
И прах поднимут до небес!
Твой росс весь мир дрожать заставит;
Наполнит громом чудных дел,
И там столпы свои поставит.
Где свету целому предел.

Надо думать, что эти строки, написанные в 1794 г., неслучайно пере­
кликаются с «Памятником» Пушкина вплоть до рифмы язык — калмык
и, вероятно, ими же было подсказано упоминание «народов неисчетных»
в «Памятнике» Державина (1796). По сравнению же с приведенными
выше строками Ломоносова здесь существенна конкретизация мотива
могущества России перечислением множества населяющих ее народов. 1
Почти одновременно с «Гласом патриота» в том же 1794 г. Дмитриев
пишет своего знаменитого «Ермака», а в следующем 1795 г. — «Освобо­
ждение Москвы».
Сохраняя еще некоторые признаки «одического», «высокого» стиля,
эти стихотворения уже намечают некоторые черты, характерные и для
позднейшей романтической гражданской поэзии. Именно в этих стихотво­
рениях возникает упроченное впоследствии в поэзии декабристов пони­
мание «высокой» темы как темы национально-исторических сюжетов
в противоположность официозному патриотизму классической оды. Харак­
терно в этом отношении то значение, которое придавал одам Дмитриева
Вяземский в 1823 г., т. е. за два года до появления «Дум» Рылеева.
«„Ермак“, „Освобождение Москвы“, „Глас патриота“, — пишет Вязем­
ский, — исполнены огня поэтического и, что еще лучше, если оно в таком
случае не одно и то же, огня любви к отечеству, не сей любви грубой,
которая более охлаждает душу читателя, но любви возвышенной, пере­
ливающей в других пламень животворный, коим она согревается. . . Же­
лательно, чтобы данный им пример почерпать вдохновения поэтические
в источнике истории народной — имел более подражателей» («О жизни
и сочинениях И. И. Дмитриева»). 2
Тема «Ермака» — завоевание Сибири, «Освобождения Москвы» —
изгнание из Москвы поляков в начале XVII в.
Тот же Вяземский писал, что эти стихотворения «приличнее назвать
лирическими поэмами, нежели одами».
«Ермак», одно из самых знаменитых стихотворений Дмитриева, ве­
дет, с одной стороны, к «Думам» Рылеева, с другой — к романтической
поэме 20-х годов. С поэмой сближает его драматическое развитие темы,
данной через диалог двух сибирских шаманов, обрамленный лирическими
замечаниями от автора, затем робкая, но все же несомненная попытка
передать местный исторический колорит, наконец чувственная конкрет­
ность описаний. В отношении последнего особенно примечательно описа­
ние боя Ермака с Магомет-Кулом, без конца цитировавшееся критикой
как образец «живописной» поэзии:
1 В стиле приведенного отрывка выдержана, однако, не вся ода Дмитриева; это
только фрагмент, вкрапленный в типичную одическую ткань стихотворения.
2 Стихотворения Ивана Ивановича Дмитриева, ч. I, СПб., 1823, стр. XXII—XXIII.
9

Пег. русск лиг., V

130

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

Они в ручной вступили бой;
Грудь с грудью и рука с рукой.
От вопля их дубровы воют;
Они стопами землю роют;
Уже с них сыплет пот, как град;
Уже в них сердце страшно бьется
И ребра обоих трещат
и т. д.

В живописной конкретности слова современники видели главное до­
стоинство «Ермака» и именно по этой линии противопоставляли его клас­
сической оде. «Кажется видишь, — писал Макаров в 1803 г., — как мус­
кулы единоборцев напрягаются, как жилы их вытягиваются, слышишь*
как ребра их трещат... И нет гипербол! По крайней мере они так искусно
употреблены, что едва приметны; все естественно, возможно». 1
Место «Ермака» в развитии русской поэзии определил Белинский:
«Стихи этой пьесы для нашего времени и грубы и шероховаты и не­
поэтичны: но для своего времени они были превосходны, и от них веяло
духом’ новизны. Что же касается до манеры и тона пьесы, — это было
решительное нововведение, и Дмитриев потому только не был прозван
романтиком, что тогда не существовало еще этого слова» («Сочине­
ния Александра Пушкина», статья I).
В стихотворении «К Волге», написанном в том же году, что и
«Ермак» (1794), находим любопытное использование исторического мо­
тива с намеком на современность. Так, упоминание Разина и тот эмоцио­
нальный тон, в котором оно дано, содержат несомненный намек на гроз­
ные события Пугачевского движения:
Там кормчий, руку простирая
Чрез лес дремучий на курган,
Вещал, сопутников сзывая;
«Здесь Разинов был, други, стан».
Вещал, и в дУму погрузился;
Холодный пот по нем разлился,
И перст на воздухе дрожал.

Эти строки предвосхищают поэтический метод «Дум» и поэм Ры­
леева, хотя и с прямо обратной Рылееву политической направленностью.
Стихотворения «Ермак», «К Волге» и «Освобождение Москвы»
явились в творчестве Дмитриева завершением его борьбы с одической
традицией классицизма, борьбы, принципиальное обоснование которой
было дано им в сатире «Чужой толк». Намечавшиеся в этих стихотво­
рениях контуры романтических повествовательно-исторических жанров не
получили в творчестве Дмитриева дальнейшего развития. Но повествова­
тельная форма становится с этого времени для него основной.
Так, в том же 1794 г. Дмитриев обращается к повествовательным
жанрам, выработанным поэзией французского классицизма, к сказкам и
басням. Сказки Дмитриева, на ряду с «Душенькой» Богдановича и сказ­
ками Николева, Хвостова и других, являются опытом разработки «изящ­
ного» новеллистического стихотворного жанра в «легком роде» и в этом
смысле противостоят повествовательным жанрам русского классицизма —
«высокой» лиро-эпической и «низкой» ирои-комической поэме. Осново
1 Московский Меркурий, 1603, ч. IV, стр. 56.

ДМИТРИЕВ И ПОЭТЫ КАРАМЗИНСКОЙ ШКОЛЫ

131

положником жанра легкой сказки был Лафонтен. Сказка Лафонтена
представляет собою легкую картину нравов, развернутую в живом
рассказе, отличающуюся некоторой фривольностью содержания, комизмом
ситуаций и действующих Лиц. Фантастический, собственно сказочный
элемент присутствует в сказках Лафонтена, но не является определяющим
элементом жанра. Главное в нем — это живость, легкость, заниматель­
ность рассказа.
Все сказки Дмитриева являются переводом из Лафонтена или же
поэтов, продолжавших в области сказок его традиции. Наибольшей по­
пулярностью из сказок Дмитриева пользовалась «Модная жена» — под­
ражание Грекуру, и «Причудница» — перевод из Вольтера.
«Модная жена» — картина «светских нравов». Фабула ее весьма
несложна. Молодая жена изменяет старому мужу, Пролазу, с модным
франтом. Отосланный за покупками муж возвращается раньше, чем ожи­
дали. Жена ловко и незаметно выпроваживает любовника, осыпает мужа
ласками, и растроганный и обманутый муж дарит ей «тюрьбан» и шаль.
За этим следует заключение:
Пролаз! Ты этот день во святцах запиши;
Пример согласия! Жена и муж с обновой!
Но что записывать? пример такой не новый.

В «Причуднице» моралистическая и нравоописательная тенденция
соединяется с фантастическим элементом. Действие условно отнесено ко
времени боярской Москвы. Пресыщенная и томимая скукой красавица
Ветрана попадает в волшебное царство. Очарованная вначале его блеском
и красотой, она вскоре пресыщается и снова начинает роптать на свою
судьбу. Волшебное царство исчезает, Ветрана оказывается
Средь страшных Муромских лесов,
Жилища ведьм, волков,
Разбойников и злых духов.

Она терпит разные страхи и наконец становится добычей неведомого
страшного всадника. Всадник бросает ее в Клязьму. Ветрана пробуждает­
ся в Москве на своей постели, окруженная родными и близкими, напу­
ганными ее продолжительным сном. Повествование заключается сентен­
цией:
... мы, всегда чужой завидуя судьбе
И новых благ желая,
Из доброй воли в ад влечем себя из рая.
Где лучше, как в своей родимой жить семье?
И так, вперед страшись ты покидать ее!
Будь добрая жена и мать чадолюбива
и т. д.

В сказках Дмитриева, как в сказках лафонтеновской школы, основ­
ное не мораль и не фабула, а живость, занимательность, легкость рас­
сказа. 1 Следуя в этом отношении за французскими оригиналами, Дми­
триев отступает от них лишь в обрисовке местных и бытовых деталей,
заменяя детали французского быта деталями русского и привнося мотивы
из русских сказок, стремясь тем самым придать заимствованному сюжету
1 Разбирая сказки Дмитриева, Воейков в 1824 г. писал: «Сказка^ есть безделка,
твердят суровые критики. Согласен! Но легкость кисти, живость красок, совершенство
отделки есть для искусства трудная задача, а для таланта великий опыт» (Новости
литературы, 1824, № 3, стр. 269).
9*

132

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

русский национальный колорит. Как ни внешне это «бытописание», как ни
далеко оно от подлинного проникновения в русский быт и нравы, тем не
менее современники высоко ценили бытописательный элемент сказок Дми­
триева. Особенно отмечалась в этом отношении сцена пробуждения Ветраны в «Причуднице»:
Вся горница полна людей:
Муж в головах стоял у ней;
Сестры и тетушки вокруг ее постели
В безмолвии сидели;
В углу приходский поп молился и читал,
В другом углу колдун досужий бормотал;
' У шкафа ж за столом, вощанкою накрытым,
Прописывал рецепт хирургус из немчин.
Который по Москве считался знаменитым
Затем, что был один.
и т. д.

«Картина мужа, — писал Воейков в 1810 г., — сестриц, тетушек, кол­
дуна и лекаря из немчин, сидящих вокруг Ветраниной постели, написана
в Теньеровсм вкусе. Ничего этого нет у Вольтера. У него просто причуд­
ница приходит в хижину угольника, который строит ей по обыкновению
французов куры. В сей сказке г. Дмитриев одержал знаменитую победу
над Вольтером». 1 Сопоставление с Теньером не случайно. Жанровые кар­
тины Теньера на темы простонародной фламандской жизни служили в
России конца XVIII — начала XIX в. образцом изображения националь­
но-бытовой характерности. По этой линии и шло сопоставление с Тенье­
ром Дмитриева, распространявшееся и на его басни.
' Бытоописательные элементы сказок и басен Дмитриева противо­
стоят грубому натурализму ирои-комической поэмы, трактовавшей темы
простонародного быта и нравов как «низкий» сюжет. Натурализм
описаний сохраняется и у Дмитриева, но приобретает значение не «низ­
кого», а именно характерного, и выступает не в грубо гротескных, а
шутливо-комических тонах.
Первым опытом в творчестве Дмитриева, и едва ли не первым опы­
том в русской поэзии, подобной разработки «простого» сюжета явилось
стихотворение «Отставной вахмистр» или «Карикатура» (1792).
«Отставной вахмистр» «в изодранном колете», «с котомкой на пле­
чах» возвращается домой после двадцати лет службы «на старом рыжаке».
... И вот уж он въезжает
На свой господский двор.
Но что он в нем находит?
Его ль жилище то?
Весь двор заглох в крапиве!
Не видно никого!
Лубки прибиты к окнам,
И на дверях запор.
Все тихо! — лишь на крыше
Мяучит тощий кот.

«Холоп» Терентьич объясняет «боярину», что жена его «вот пятый
год в исходе», как увезена властями за притонодержательство.
1 Цветник, 1810, № 10, стр. 106.

ДМИТРИЕВ И ПОЭТЫ КАРАМЗИНСКОЙ ШКОЛЫ

133

Несчастный муж поплакал.
Женился на другой.
Сей витязь и поныне.
Друзья, еще живет.
Три года как в округе
Он земским был судьей.

И по теме, и по натурализму деталей стихотворение предвосхищает
неприкрашенную карикатурность басен и сказок другого «русского Теньера», А. Е. Измайлова, а также бытописательный реализм «Опасного со­
седа» В. Л. Пушкина. Но у самого Дмитриева эта попытка самоцельного
изображения «простых» нравов и быта осталась единственной. В его же
сказках нравоописательные мотивы подчинены общему развитию изящно­
шутливого занимательного сюжета и являются лишь одним из его элементов.
Сказки Дмитриева по легкости рассказа и «слога» значительно пре­
восходили сказки Николева, Хвостова и др. Но самый жанр классиче­
ской лафонтеновской сказки не получил дальнейшего развития в русской
поэзии. Запоздалым рацидивом его явились сказки Баратынского «Телема и Макар» (перевод из Вольтера; 1827) и «Переселение душ» (1829).
Все сказки Дмитриева, за исключением «Модной жены», напечатан­
ной в 1792 г., и «Филемона и Бавкиды», появившейся в 1805 г., написаны
в 1794 г. С этого времени интересы Дмитриева переключаются от ла­
фонтеновской сказки к сродному с ними жанру лафонтеновской же басни,
и вскоре Дмитриев приобретает славу непревзойденного русского басно­
писца, «русского Лафонтена».
Это наименование шире простого указания на литературные источ­
ники басен Дмитриева. Басни Лафонтена переводились русскими поэтами
и до него и в частности Сумароковым. Однако басня Сумарокова ни в
коем случае не может быть названа лафонтеновской басней. Заимствуя
сюжет у Лафонтена или других баснописцев, Сумароков развивает его в
своеобразной, принципиально отличной от оригинала языковой манере.
Для Сумарокова, согласно жанровой иерархии русского классицизма,
басня — низкий жанр. Нарочитая грубость, натурализм языка и образов,
установка на гротескный сказ — вот характерные черты басни сумароковской школы. В поэзии сентиментализма трактовка басни как низкого гру­
бого жанра исчезает. Басня включается в число изящных, салонных жан­
ров «легкой поэзии», и образцом ее становится именно лафонтеновская
басня.
В этом отношении русские сентименталисты были не оригинальны.
Они только приняли и применили на практике новую сентиментальную
теорию басен, сформулированную на основе переосмысления басен Лафон­
тена французским сентименталистом Мармонтелем в третьем томе его
«Eléments de littérature» (1787). Одним из существенных пунктов этой
теории было утверждение басен как изысканного утонченного жанра:
«Квинтилиан думал, что басни воздействуют преимущественно на умы
грубые и невежественные. Он несомненно говорил о баснях, скрываю­
щих истину под грубою оболочкою. Но вкус, чувство, изящество, кото­
рые в них положил Лафонтен, делают их пищей и наслаждением умов са­
мых утонченных, воспитанных и глубоких».
‘
Сумароков и поэты его школы понимали басню по Квинтилиану.
Дмитриев и другие сентименталисты шли от Мармонтеля.
Нарочитая грубость жанра исчезает уже в баснях Хвостова и Хемницера, но к числу салонных, изящных жанров приобщает басню в рус­
ской поэзии только Дмитриев. «Дмитриев, — пишет Мерзляков, — отво-

134

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

рил басне двери в просвещенные и образованные общества, отличающиеся
вкусом и языком». 1 Связанное с этим принципиальное отличие стиля ба­
сен Дмитриева от стиля сумароковской басни выясняется из слов Блу­
дова: «Он первый показал нам, что есть разница между выражениями
простыми и низкими и... что звери, не переставая быть зверьми
(в идеальном мире Аполога), могут изъясняться приятно, нежно и остро­
умно. .. Кто не дивился искусству, с которым поэт умел подьяческие вы­
ражения вместить в стихи и сделать приятными». 2
Этим, однако, характеристика басен Дмитриева, как сентименталь­
ных басен, далеко еще не исчерпывается.
На ряду с трактовкой басни как изящного жанра, Мармонтель в
противоположность классическому пониманию басни основным ее элемен­
том считает не нравоучение, а повествование, и с этой точки зрения про­
тивопоставляет басни Лафонтена морализирующему Апологу древних.
«Поучительный» характер жанра этим не отвергается. Но поучение дол­
жно заключаться не в обобщающем выводе — морали басни, а в самом ее
повествовании. По словам Мармонтеля, басня не «доказывает» (prouve), а
«обнаруживает» (développe) полезную истину.
«Правдоподобие (vraisemblance) басни заключается не в описываемых
событиях, а в простодушии (naïveté) рассказчика, убежденного в спра­
ведливости того, о чем он рассказывает. В его намерение не входит убе­
дить нас в том, что лев, осел и лиса разговаривают, но лишь в том, что
сам он в этом убежден. Для этого он должен заставить их — льва, осла
и лису — говорить и действовать соответственно тем свойствам и стре­
млениям, которые он в них предполагает». Таким образом аллегорический
мир классической басни, мир незыблемых, вечных истин уступает в сен­
тиментальной басне место простодушному, наивному сознанию условного
рассказчика, весьма родственному своей простодушностью и наивностью
сентиментальному идеалу «доброго человека».
Фикция рассказчика открывала путь к утверждению в басне особен­
ностей сентиментального стиля. Теоретически это было обосновано тем же
Ма/рмонтелем и на основе соответствующего переосмысления Лафонтена.
Упрекая Ламота за то, что он в погоне за естественностью употребляет
при всяком случае простонародные выражения и поговорки, Мармонтель
говорит: «Лафонтен всегда владеет стилем предмета... и это никогда не
определяется свойствами действующих лиц. Юпитер в делах обыкновен­
ных— только человек; комар — герой, когда сражается со львом. Нет
ничего более поучительного и простодушного в то же время, чем эти кон­
трасты». Лафонтен, — говорит далее Мармонтель, — «никогда не испыты­
вает стеснения ни в простом ни в высоком стиле. Если рассуждения и
являющиеся ему картины устремляют его к какому-либо постороннему
предмету, то сюжет возвращает его к основной теме и всегда так кстати,
что читатель не успевает пожелать, чтобы поэт сдержал полет своей фан­
тазии: в нем [в поэте] каждая тема внезапно возбуждает свойственные
ей образы и настроения». Здесь обоснованы важнейшие особенности ху­
дожественного слова сентименталистов как слова, соотносимого не с ми­
ром объективных понятий и вещей, а с теми мыслями и чувствами, кото­
рые они рождают в сознании автора. «Eléments de littérature» Дмитриев
читал в конце 80-х годов. Кроме того, мармонтелевская теория басни ши1 Рассуждение о российской словесности, Труды Общества любителей российской
словесности, ч? I, 1812, стр. 103.
2 Возражения Блудова на статью Каченовского. — М. А. Дмитриев. Мелочи
из запаса моей памяти, М., 1869, стр. 268, 277.

ДМИТРИЕВ И ПОЭТЫ КАРАМЗИНСКОЙ ШКОЛЫ

135

роко популяризировалась русскими сентименталистами. 1 Поэтическим во­
площением этой сентиментальной теории басни в русской поэзии и яви­
лись басни Дмитриева, и в этом причина их широчайшего успеха.
Подавляющее большинство басен Дмитриева — перевод из Лафон­
тена или баснописцев его школы — Грекура, Мерсье, Арно и несколько
особняком стоящего Флориана. Но в отличие от басен Сумарокова Дми­
триев не только заимствует сюжет, но стремится передать и стилистиче­
ские особенности оригинала. Басня Дмитриева — это типично лафонтеновское развлекательное изящное повествование, пересыпанное остротами и
лирическими сентенциями автора — «рассказчика». В этом смысле Дми­
триев и явился для современников «русским Лафонтеном».
В числе прочих особенностей лафонтеновской басни Дмитриев сохра­
няет свободу интонации и контрастность эмоционально-лирических пере­
ходов оригинала,, но в других, и по существу враждебных Лафонтену сти­
листических формах. Сам Лафонтен, как известно, выступает сторонником
«единства слога» («l’uniformité du style est la règle la plus étroite que nous
ayons»), и отмеченные Мармонтелем контрастные переходы от обыденного
к «высокому» осуществлены в его баснях в пределах единого «легкого сло­
га». У Дмитриева же эти контрасты образуют внутри басни разительные
по своей противоположности стилистические наслоения. Выпадая из об­
щего басенного тона непринужденной болтовни, они определяются харак­
тером того или другого эмоционального мотива, имеющегося в оригинале.
Так, мотивы любви, увядания, смерти независимо от ситуации и лица, с
которым они связаны, по ходу басенного сюжета неизменно облекаются в
типичные элегические образы и интонации. В басне «Дон-Кихот» нахо­
дим, nq выражению Вяземского, «лучший образец стихов пастушеских»
(обращение Дон-Кихота к коровнице). Концовка басни «Смерть и уми­
рающий» носит характер элегической медитации. В басне «Старик и трое
молодых» традиционный басенный сюжет оттесняется на второй план
вкрапленным в басенную ткань монологом старика, не хуже унылого эле­
гического героя развивающего тему непрочности всего земного:
Поверьте мне, друзья, Старик сказал в ответ.
Что завтре ни мое, ни ваше;
Что Парка бледная равно
Взирает на теченье наше.
От провидения нам ведать не дано.
Кому из нас оно судило
Последнему взглянуть на ясное светило.

Но особенно разительный переход басенного сказа в чистейшую эле­
гию находим в басне «Два голубя» (1795). Вся басня выдержана в тоне
непринужденного шутливого рассказа, пересыпанного нарочито обыденны­
ми словами и оборотами разговорного языка. Для примера приводим ко­
нец говествовательной части басни: Голубь
... прокляв себя, судьбу, дорогу,
Решился бресть назад, полмертвый, полхромой;
И прибыл наконец калекою домой.
Таща свое крыло и волочивши ногу.

Дглее следует мораль, заключающаяся типично элегической ламента­
цией, взэывающей весь басенный сказ стихотворения:
1 Оюбенно характерны в этом отношении «Замечания о баснях», напечатанные
в журнале «Чтение для вкуса, разума и чувствований» (1791, ч. 2, стр. 247) и являю­
щиеся ближим пересказом Мармонтеля.

136

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ
Я сам любил: тогда за луг уединенный.
Присутствием моей подруги озаренный,
Я не хотел бы взять ни мраморных палат,
Ни царства в небесах!.. Придете ль вы назад
Минуты радости, минуты восхищений?
Иль буду я одним воспоминаньем жить?
Ужель прошла пора столь милых обольщений
И полно мне любить?

'

Вяземский в 1823 г. отмечал эти строки как «лучшие образцы стихов
элегии». И действительно, всем строем своей образности и интонационных
ходов они предвосхищают элегический стих Жуковского, Батюшкова, Ба­
ратынского и др.
Однако сама элегия как жанр почти не отразилась в творчестве
Дмитриева. 1 И это вполне закономерно. Элегия, основной жанр преромантической поэзии, жанр единого настроения, единого эмоционального тона.
Поэзия же Дмитриева, как и вообще сентиментальная поэзия, далеко еще
не лирика настроений, а лирика обособленных замкнутых в себе эмоцио­
нальных тем. Лирический субъект каждого данного стихотворения, жанра
не получает еще у Дмитриева единой эмоциональной характеристики, не
охватывает отдельные лирические мотивы единым настроением, а служит
лишь чисто условным знаком их прикрепления.
И все же никто из сентименталистов не сделал больше для подго­
товки преромантического стиля, чем Дмитриев. Наиболее отчетливо это
выступает в стихотворениях Дмитриева, по самым своим жанровым очер­
таниям приближающихся к распространенному в поэзии 10-х годов жанру
посланий и по существу являющихся чем-то средним между посланием к
элегией. Тема дружбы и эпикурейского наслаждения жизнью сочетается б
такого рода стихотворениях с элегическими мотивами уныния, разочаро­
вания, увядания. Примером могут служить послания Батюшкова к Гнедичу и Дашкову, отнесенные в «Опытах» Батюшкова к разделу эле­
гий. Несомненные элементы посланий нивелированы в них единым ти­
пично элегическим «слогом», придающим всему стихотворению характер­
ную элегическую окраску. В противоположность этому послания Дмитри­
ева отличаются поразительным стилистическим разнобоем. Для примера
остановимся на «Послании к Карамзину» (1795). Читая его начало,
можно думать, что оно написано не Дмитриевым, а Батюшковым.
Не скоро ты, мой друг, дождешься песней новых
От музы моея. Ни фавны рощ дубовых,
Ни нимфы диких гор и бархатных лугов,
Ни боги светлых рек и тихих ручейков
Не слышали еще им незнакомой лиры.
Под мраком грозных туч играют ли зефиры?
Поет ли зяблица, как бури заревут
И с гибкого куста гнездо ее сорвут?
До песен ли и мне под гнетом рока злого?
Еще дымится пепл отеческого крова.
Еще смущенна мысль все бродит в тех местах,
Недавно где земле навеки предан прах.
Прах старца, для меня толико драгоценна!
1 Исключение составляет «Подражание Тибуллу» (1795), относящеес/ к весьма
распространенному у французских поэтов XVIII в. жанру сельской «горацйнской эле­
гии» и сочетающее любовные мотивы с темой идиллического сельского удинения, и
элегия на смерть брата (1798). у

ДМИТРИЕВ И ПОЭТЫ КАРАМЗИНСКОЙ ШКОЛЫ

137'

Однако в том же стихотворении встречаем мы такие строки:
А дети между тем, амуры светловласы.
Украдкой по снопу играючи берут.
Кряхтят под ношею, друг друга ею прут.
Валяются f встают, и усмотри цветочек.
Все врознь к нему летят, как майский ветерочек.

Вслед за этим стихотворение снова переходит в элегию:
Ах! я и сам готов за ними вслед лететь!..
Уже недолго мне и на цветы смотреть:
Уже я с каждым днем чего-нибудь лишаюсь.
Иду под тень кустов, — ступлю и возвращаюсь
С поникшей головой: там нет уж соловья!
Сегодня у пруда остановился я:
И ласточки над ним кружилися, вилися,
И серы облака по небесам неслися.
Ах! скоро, милый друг, неистовый Эол
Помчится на крылах шумящих с гор и дол.
Завоет, закрутит, кусты к земле приклонит,
Свинцовые валы на озеро нагонит,
В пещерах заревет и засвистит в дуплах;
И с воздухом смесит и листвия и прах.
День, два и, может быть, цветочка не застану;
День, два, и может быть... как знать?.. и сам увяну? 1

Здесь обращает на себя внимание не только включение в элегическую'
ткань стихотворения таких противопоказанных ей «непоэтических выра­
жений», как кряхтят, прут, валяются, но и развитие образа одновременно
в двух планах — метафорическом и прямом, — взаимно парализующих друг
друга. Невозможно себе представить разлетающихся «как майский вете­
рочек» «амуров светловласых» кряхтящими, валяющимися, прущими друг
друга. В этом отсутствии единства лирической темы, — а отсюда и единства^
лексического состава стихотворения, — лежит стилистическая грань, отде­
ляющая стихи Дмитриева от преромантической лирики молодого Жуков­
ского, Батюшкова, Баратынского. Но фрагментарные образцы преромантического стиля дал русской поэзии Дмитриев. Этим и объясняет­
ся
глубочайший
пиетет к Дмитриеву поэтов арзамасцев, видев­
ших в нем своего учителя, патриарха новой, т. е. преромантической и ро­
мантической, поэзии. «У лириков наших, — писал Воейков в 1824 г.»
рецензируя последнее издание сочинений Дмитриева, — мы научились
краткости, силе и смелости выражения, быстроте переходов, но не пра­
вильности и не точности в выражениях. 2 Это полезно почти единственно
1 Любопытно сравнить данные здесь детали осеннего пейзажа со второй строфой'
«Осени» Баратынского (1837):
Пробудится ненастливый Эол;
Пред ним помчится прах летучий,
Качаяся завоет роща: дол
Покроет лист ее падучий,
И набегут на небо облака,
И, потемнев, запенится река.

2 Во избежание недоразумения, следует отметить, что карамзинский критерий
«правильности» и «точности» художественного слова относился прежде всего к правиль­
ности и точности в выражении эмоциональных оттенков лирической темы.

138

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

для тех, кто упражняется в сочинении гимнов, од, дифирамбов; для тех
же, кто желает писать комедии, послания, сатиры, элегии, сказки,
дидактические, описательные и романтические поэмы, мадригалы, эпиграм­
мы, тот должен иметь другие качества в слоге, особый язык; ему нужны
другие путеводители». 1 Таким путеводителем Воейков и считал Дмитриева.
Своего рода прижизненным памятником Дмитриеву от молодого по­
коления поэтов явилось собрание «Стихотворений Ивана Ивановича Дми­
триева», изданное Вольным обществом любителей российской словесности
в 1823 г. с обширной панегирической статьей Вяземского «Известие о
жизни и стихотворениях И. И. Дмитриева».
Однако реального значения в это время поэзия Дмитриева уже не
имела.- Интерес к вопросам стилистического мастерства, к вопросам «язы­
ка», «слога» отошел в прошлое. Перед русской поэзией встали иные за­
дачи, задачи широкого идейного и эмоционального наполнения и нацио­
нально-народного самоопределения. Несоответствие своего творчества
этим задачам Дмитриев понимал и сам. Так, в 1823 г. он написал Жу­
ковскому: «Может быть, я имел некоторый успех в механизме стиха, в
живости рассказа; может быть, пользовался в свое время некоторым пре­
имуществом пред водяными стихотворцами, но истинно и тогда был недо­
волен собою, чувствуя сам скудость в глубоких идеях, чувствах и во­
ображении».
Традиции легкой французской поэзии, питавшие творчество Дми­
триева, самый принцип подражательности в начале 20-х годов стали оди­
озны. В 1823 г. Пушкин писал Гнедичу: «Английская словесность начи­
нает иметь влияние на русскую. Думаю, что оно будет полезнее влияния
французской поэзии, робкой и жеманной. Тогда некоторые люди упадут и
посмотрим, где очутится Ив. Ив. Дмитриев со своими чувствами и мы­
слями, взятыми из Флориана и Легуве». Но того значения, которое имел
Дмитриев в свое время для развития русской поэзии, Пушкин не отрицал.
Он отрицал лишь актуальность его творчества для современности.
В 1824 г. имя Дмитриева в последний раз явилось предметом жи­
вого обсуждения в печати, да и то не само по себе, а по соотнесению с
Крыловым. Поводом к тому послужила статья Вяземского «Известие
о жизни и стихотворениях Дмитриева», в которой Дмитриев был назван
«первым [т. е. лучшим] русским баснописцем» и поставлен выше Кры­
лова. Откликаясь на эту статью, Пушкин писал Вяземскому 8 марта
1824 г.: «Грех тебе унижать нашего Крылова. И что такое Дмитриев?
Все его басни не стоят одной хорошей басни Крылова; все его сатиры
одного из твоих посланий, а все прочее первого стихотворения Жуковско­
го. ..». В печати с возражением Вяземскому выступил Булгарин. Спор раз­
вернулся вокруг центральной для поэзии начала 20-х годов проблемы на­
родности в литературе. Выражая мнение большинства, Булгарин указал,
что подлинно народные басни Крылова далеко оставляют позади себя
светские подражательные басни Дмитриева.
Литературная судьба басен Дмитриева, как весьма популярного в
поэзии сентименталистов светского салонного жанра, резюмирована Н. По­
левым в его некрологе Дмитриеву: «Характеристика басен Дмитриева
совершенно справедливо. .. сделана в следующих словах Мерзлякова:
„Дмитриев отворил басням двери в просвещенные и образованные обще­
ства, отличающиеся вкусом и языком“. Но за то русский народ отказался
от его басен, когда явился Крылов, за то они уже умерли, лишенные са^мобытности, потому, что они созданы были не русским умом и переска1 Новости литературы, 1824, № 3, стр. 41.

ДМИТРИЕВ И ПОЭТЫ КАРАМЗИНСКОЙ школы

139

заны языком условных приличий. Именно это долженствовало обольщать
современников, но вредит Дмитриеву в потомстве и лишит долговечия его
сочинения». 1
Эта оценка может быть распространена на все творчество Дмитриева
и на всю поэзию сентиментализма, представителем которой он был. Но
этим не обесцениваются те исторически прогрессивные тенденции рус­
ского сентиментализма — тенденции преобразования русского поэтического
слова, — а тем самым и историческое значение поэзии Дмитриева, в которой
эти тенденции нашли наиболее полное выражение. Это неоднократно подчер­
кивал Белинский: «Русская версификация в стихах Дмитриева сделала
значительный шаг вперед: в свое время они считались чрезвычайно глад­
кими и гармоническими. Вообще стихи Дмитриева гораздо лучше стихов
Карамзина. Дмитриева можно назвать сотрудником и помощником
Карамзина в деле преобразования русского языка и русской литературы:
что Карамзин делал в отношении прозы, то Дмитриев делал в отношении
к стихотворству» («Русская литература в 1841 г.»).

3
Представленная Карамзиным и Дмитриевым линия русского сенти­
ментализма характеризуется высокой словесной культурой, возникшей на
основе требовательного отношения к поэтическому слову как к средству
выражения «просвещенных чувств» европеизированного русского дворян­
ства, т. е. как к проводнику западноевропейского просвещения. Тем самым
эта линия существенно отличается от «шаликовщины», т. е. от сентимен­
тально-слезливой лирики многочисленных мелких поэтов конца XVIII —
начала XIX в., мнивших себя последователями Карамзина, но на деле
только дискредитировавших возглавляемое им течение.
Продолжателями дела Карамзина и Дмитриева, подлинными «карам­
зинистами» явились поэты арзамасского круга, вступившие в литературу
в начале 1800-х годов. К этому времени культ «нежных и приятных» чув­
ствований уже для самого Карамзина был пройденным этапом. И арзамасцы шли не от карамзинской чувствительности, а от тех рационалисти­
ческих основ, которые были заложены в карамзинской эстетике эмоцио­
нально-выразительного и в то же время «точного» и «ясного» слова, под­
чиненного рационалистическим правилам легкой поэзии французского
классицизма.
Связующим звеном между старшим и младшим поколениями карам­
зинистов был Василий Львович Пушкин (1767—1830).
В печати В. Л. Пушкин выступил впервые в 1793 г. (в «СПб. Мер­
курии» Крылова и Клушина). Но еще задолго до этого за ним установи­
лась репутация светского любезника и острослова, известного своими сти­
хотворными экспромптами, шарадами, буримэ и прочим!И видами салонных
стихотворений. Поэтические мелочи — эпйграммы, стихи в альбом и на слу­
чай, басни и т. д. — навсегда оставались излюбленной формой литера­
турной деятельности В. Л. Пушкина. Большинство из них является пере­
водом французских образцов легкой поэзии и носит характер неприну­
жденной светской болтовни в стихах.
Современники ценили в стихотворениях В. Л. Пушкина мастерство
словесной отделки и в этом отношении справедливо сближали их с поэ­
зией Дмитриева. Однако в один ряд имена этих поэтов никогда не ста­
вились. Несмотря на незначительную разницу в годах и почти одновре­
менно приобретенную литературную известность, В. Л. Пушкин всегда
1 Сын отечества, 1838, т. V, отд. IV, стр. 92—93.

140

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

оставался только близким спутником Дмитриева и сам считал и открыто
называл себя его учеником. В противоположность Дмитриеву, имя которого
всегда произносилось его единомышленниками с величайшим почтением и
уважением, В. Л. Пушкин был в глазах современников и друзей несколько
комической фигурой. Репутация светского любезника, модника и жуира
резко контрастировала с некрасивой внешностью В. Л. Пушкина. В соеди;
нении с некоторыми, широко известными благодаря открытому образу
жизни В. Л. Пушкина слабостями его характера это служило поводом
постоянных шуток и насмешек со стороны друзей.
С той же добродушной иронией относились к своему верному, хотя
и не слишком оригинальному последователю, и Карамзин и Дмитриев.
Место и значение В. Л. Пушкина как последовательного карамзи­
ниста определяется не столько его поэтическими мелочами, сколько той
ролью, которую сыграли некоторые из его произведений в литературной
борьбе карамзинистов с шишковцами. Борьба развернулась в 800—^10-е
годы, когда и сам Карамзин и Дмитриев уже отошли от литературы. Но
от лица их поколения с изложением и защитой литературных взглядов ка­
рамзинистов (взглядов, поддержанных молодым поколением поэтов арза­
масского круга) выступил В. Л. Пушкин в своих посланиях «К Жуков­
скому» (1810) и «К Дашкову» (1811).
Существенным в этих посланиях явилось то, что литературные
принципы карамзинистов, самый европеизм словесной культуры были обо­
снованы В. Л. Пушкиным как принципы, отвечающие задачам подлинного
«просвещенного» патриотизма в противовес квасному, охранительному на­
ционализму «безграмотных славян». Особое значение приобретали в этом
смысле следующие строки послания к Жуковскому, напечатанные в за­
щиту Карамзина и его последователей от нападок Шишкова, часто прини­
мавших характер политических обвинений:
Великий Петр, потом великая жена.
Которой именем вселенная полна,
Нам к просвещению, к наукам путь открыли,
Венчали лаврами и светом озарили.
Виргилий и Омер, Софокл и Эврипид,
Гораций, Ювенал, Саллустий, Фукидид
Знакомы стали нам, и к вечной славе россов
Во хладном севере родился Ломоносов!
На лире золотой Державин возгремел.
Бессмертную в стихах бессмертных он воспел;
Любимец Аонид и Фебом вдохновенный
Представил Душеньку в поэме несравненной.
Во вкусе час настал великих перемен.
Явился Карамзин и Дмитрев-Лафонтен!
Вот чем все русские должны гордиться ныне!
Хвала Великому! хвала Екатерине!

Таким образом литературная деятельность Карамзина и Дмитриева
ставилась в прямую зависимость от преобразовательской деятельности
Петра и «покровительницы наук и искусств» Екатерины. Эта концепция
легла в основу общественно-литературной позиции Арзамаса.
В том же послании В. Л. Пушкин, ставя знак равенства между
«мыслью» и ее выражением, дал точную формулировку стилистических
принципов карамзинистов :
Кто мыслит правильно, кто мыслит благородно.
Тот изъясняется приятно и свободно.

ДМИТРИЕВ И ПОЭТЫ КАРАМЗИНСКОЙ ШКОЛЫ

141

Послания В. Л. Пуш­
кина явились первым по
времени изложением карамзинистских
литературных
взглядов в поэтической фор­
ме и тем самым немало спо­
собствовали их популяриза­
ции. На ряду с этим В. Л.
Пушкин явился родоначаль­
ником аналогичных посланий,
широко распространенных в
поэзии арзамасцев, в творче­
стве молодого А. Пушкина
и у поэтов его круга.
Самым крупным произ­
ведением В. Л. Пушкина яв­
ляется
комическая поэма
«Опасный сосед» (1811). Не
пропущенная цензурой в силу
щекотливости
своего
сю­
в. Л. Пушкин.
жета, повествующего о не­
Гравюра С. Галактионова (1822 г.).
скромных похождениях saвсегдатая
увеселительных
притонов, забулдыги Буянова, поэма получила всеобщую извест­
ность в списках. Современники восторженно встретили и оценили
«Опасного соседа», как первую и единственную в своем роде «прав­
дивую» и в то же время «изящную» картину «низких» нравов. Однако
и в этом бесспорно оригинальном и наиболее значительном своем про­
изведении В. Л. Пушкин был продолжателем тех нравоописательных тен­
денций, которые до него уже наметились в творчестве Дмитриева. Так,
«растрепанный», «в пуху», «в картузе с козырьком» и «пахнущий таба­
ком» Буянов имеет свой несомненный, хотя и значительно более бледный
прообраз в лице воспетого Дмитриевым отставного вахмистра, «в изо­
дранном колете» «под шляпой в колпаке» возвращающегося со службы
Трях-трях, а инде рысью
На старом рыжаке.

И подобно тому как Дмитриева сближали с Теньером, в «Опасном со­
седе» В. Л. Пушкина видели «картинку в фламандском вкусе».
На ряду с неприкрашенными и смелыми натуралистическими описа­
ниями «Опасный сосед» насыщен насмешками и полемическими выпадами
по адресу членов только что организовавшейся в то время Беседы. В. этом
отношении поэма В. Л. Пушкина явилась в руках карамзинистов столь же
действенным оружием литературной борьбы, каким были и его послания.
Помимо того, сочетание умеренного бурлеска поэмы с ее полемической за­
остренностью как бы намечает стиль полемической буффонады, характер­
ной для арзамасских собраний, протоколов, посланий.
Сам В. Л. Пушкин с кличкой «Вот, я вас!» вошел в члены Арза­
маса и в качестве его старосты представлял в нем старшее поколение ка­
рамзинистов.

4
Особое место в поэзии русского сентиментализма занимает
А. Ф. Мерзляков (1778—1830). Поэт, критик, переводчик и профессор Mo-

142

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

сковского университета, Мерзляков был сыном бедного пермского купца.
До 15-летнего возраста он жил в глухой провинции, исполняя обязан­
ности лакея в доме своего богатого дяди. Первоначальное образование
получил в народном училище. Случайная встреча в доме дяди с попечи­
телем пермских народных училищ И. И. Панаевым решила дальнейшую
судьбу Мерзлякова. В 1793 г. одно из детских стихотворений Мерзля­
кова «Ода на заключение мира со шведами» было через посредство Па­
наева представлено Екатерине II и напечатано по ее распоряжению. Сам
же Мерзляков в том же 1793 г. определяется в число воспитанников
пансиона при Московском университете на «казенный кошт». Перейдя
через два года из пансиона в университет, Мерзляков окончил его в
1799 г. с золотой медалью. В 1804 г. он получил степень магистра и ка­
федру российского красноречия и поэзии и занимал ее при Московском
университете до самой смерти.
Через университет Мерзляков познакомился и сблизился с В. Жу­
ковским, Андреем Тургеневым, братьями Кайсаровыми и вошел в орга­
низованнее ими дружеское литературное общество (1800—1802). Соответ­
ственно общему направлению господствовавших в этом кругу интересов,
Мерзляков воспринял сентиментальные устремления эпохи в их немецком
варианте (Клопшток, Маттисон, отчасти Гердер).
’
Французская культура стиха сентименталистов карамзинистского
толка, их приверженность к жанрам легкой французской поэзии и вопро­
сам стилистического мастерства были Мерзлякову не только чужды, но и
враждебны. Из стен университета, руководимого масоном И. П. Тургене­
вым, Мерзляков вынес взгляд на поэзию как на трибуну для проповеди
морального самоусовершенствования.
Дидактизм и морализм, окрашенные в тона преромантической мелан­
холии и чувствительности, составляют основное содержание стихотворений
Мерзлякова. В стилистическом и жанровом отношении они в своем боль­
шинстве тяготели к одической форме. Оды — торжественные и духовные —
занимают по количеству солидное место в творчестве Мерзлякова. Мора­
лизм немецких сентименталистов сочетается в них с одическим парением
од Державина. Отпечаток одического державинского стиля лежит на боль­
шинстве сентиментально-дидактических медитаций Мерзлякова (см. «Ве­
чер», «Ночь», «Гроза», «К несчастью», «Благость» и др.). Эклектическое
сочетание сентиментального дидактизма с одическим стилем сближает
творчество Мерзлякова с ранними опытами Жуковского («Добродетель»,
1798; «Стихи на новый 1800 год»; «Человек», 1801 г. и др.). И если
одическое воспевание сентиментальных добродетелей и меланхолии было
для Жуковского лишь исходным ученическим периодом его творчества, то
Мерзляков оставался при этом до конца.
Но на ряду с такого рода эклектическими, по самому своему суще­
ству, стихотворениями, Мерзляков отдал дань и собственно сентименталь­
ным жанрам — идиллии, элегии, песне и романсу. Отмечая «тяжелый и
прозаический» слог стихотворений Мерзлякова в этом «чувствительном
роде», современники выделяли из общей массы и высоко ценили его
песни и романсы.
Романсы Мерзлякова непосредственно продолжают традиции сенти­
ментальной песни и прямо примыкают к песням Нелединского-Мелецкого
и Дмитриева. Что же касается русской песни, то здесь Мерзляков явился
в известной мере новатором.
Ставя песни Мерзлякова ниже песен Кольцова, но выше песен
Дельвига, Белинский считал безусловной заслугой Мерзлякова то, что он

ДМИТРИЕВ И ПОЭТЫ КАРАМЗИНСКОЙ ШКОЛЫ

143'

«перенес в свои русские песни русскую грусть-тоску, русское гореванье, от
которого щемит сердце и захватывает дух» («О жизни и сочинениях
Кольцова»).
Существенным нововведением в песнях Мерзлякова, по сравнениюс песнями других русских сентименталистов, является широкое примене­
ние параллелизма — основного принципа образности народной поэзии:
Не липочка кудрявая
Колышется ветром.
Не реченька глубокая
Кипит в непогоде.
Не белая ковыль-трава
Волнуется в поле:
Волнуется ретивое.
Кипит, кипит сердце
и т. д.

Также в отличие от романсно-куплетной ритмики и строфики песен
Нелединского-Мелецкого, Дмитриева и других, Мерзляков разрабатывал
белый хореический акцентный стих с дактилическим окончанием, имити­
рующий свободный стих народной песни. Однако наибольшую популяр­
ность из песен Мерзлякова получила песня «Среди долины ровныя», по­
строенная по принципу параллелизма, но сохраняющая романсно-куплет­
ную строфику и ритмику.
Представленная именами Нелединского-Мелецкого, Дмитриева и
Мерзлякова традиция сентиментальной песни продолжается в песнях Дель­
вига. Восприняв от Мерзлякова его опыты разработки хореических
акцентированных размеров, Дельвиг сочетал это в своих песнях с пригла­
женной салонно-романсной лексикой и куплетной формой, присущими пе­
сням Нелединского-Мелецкого и Дмитриева (см. «Пела, пела пташечка»,
«Скучно девушке весною жить одной» и др.).
Непосредственным продолжателем Мерзлякова в области русской
песни, углубившим и расширившим элементы, сближающие ее с подлинно
народной песней, явился Кольцов,

й6о<>Ь^5<>о4>5Ь<>^4/>Ь<>^^
ГЛАВА IV

Сентиментальная драма
лияние западноевропейской буржуазной драматургии на русский
театр начала XIX в. было ограничено областью бытовой сенти­
ментальной драмы. На театре она занимала очень обособленное
положение: не имея ничего общего с традицией высокого клас­
сического театра, она не совпадала и с переводной буржуазной драмой —
частично имитируя последнюю, она давала иной, не буржуазйый, ответ на
те же проблемы.
Центральной проблемой, определявшей наиболее значительные и ли­
тературно-прогрессивные образцы этого жанра, была проблема социаль­
ного неравенства, в частности неравного брака. Проблема эта, поставлен­
ная западноевропейской буржуазной литературой, в русской сентименталь­
ной драме получила характерно дворянское разрешение.
Тематика жанра была связана с необычным для русской сцены
кругом персонажей, взятых не из числа «героев и царей», а из числа
«частных людей», и притом иногда таких, «которых состояние есть послед­
нее в обществе». Но этот новый круг персонажей осмыслялся в грани­
цах поместно-дворянской идеологии, быт «простого народа» идеализиро­
вался, и все увенчивалось идеей мирной гармонии сословий.
Традиция этой дворянской нравоучительности восходит к драматур­
гии Хераскова и Веревкина. Это был последний, сентиментальный ее этап.
Сентиментализм дворянской драмы начала XIX в. следует понимать
ограничительно. Внося в драму сентиментальные темы, сентиментальную
эстетику и стиль, воспроизводя образцы сентиментально-моралистической
западной драмы (Коцебу, Ифланд), пользуясь сюжетами и проблемати­
кой русского сентиментализма (инсценировки «Бедной Лизы» Карамзина),
сентиментальные драматурги объединяли все эти «западные веяния» с ре­
акционным национализмом, с ненавистью к французскому вольнодумству,
с отрицанием космополитического просвещения. Карамзиниская тяга на
Запад была им чужда. В общелитературном движении сентиментализма
они занимают обособленную позицию.
Характерно, что авторы чувствительных драм, переходя к другим
жанрам, зачастую остаются в пределах традиции классицизма. Так, тра­
гедия Ф. Иванова «Марфа Посадница, или покорение Новгорода» написана
^вполне в стиле трагедий Княжнина. Характерны и противосентиментальные
выпады, встречающиеся в их пьесах: так, Иванов, наделяя глуповатого
лакея претензиями на авторство, пародирует сентиментальных путешествен­
ников — и все это напоминает насмешки крайнего противника сентимента­
листов, Шаховского. Характерны, наконец, • и их литературные связи.
Так, Иванов был близок театралу-классику Кокошкину, а Ильин был
•членом Беседы.

В

СЕНТИМЕНТАЛЬНАЯ ДРАМА

145

Сентиментальным драматургам были чужды сложные вопросы карамзинистской культуры слова; какой-то провинциализм, эстетическая прими­
тивность, некоторая грубоватость работы свойственны их произведениям.
Несмотря на большой успех нескольких лучших пьес, сентименталь­
ная драма начала XIX в. не получила большого литературного значения
и не смогла породить дальнейшей драматургической традиции (если не
считать бе откликом лжепатриотические нравоучительные драмы Поле­
вого). Она представлена всего каким-нибудь десятком пьес, по преиму­
ществу принадлежащих трем авторам: В. М. Федорову, Ф. Ф. Иванову
и Н. И. Ильину.
Из них драмы Ильина отличаются наиболее глубокой и серьезной
постановкой социальных проблем; это — наиболее значительное и про­
грессивное явление сентиментальной драматургии.
Для сентиментальной драмы характерна нравоучительная тема,
обычно развертываемая в бытовом плане: имущественное или социальное
неравенство мешает браку; добродетельный герой спасает из долговой
тюрьмы несчастного старца; злодей пытается овладеть девушкой, обманом
сдав ее жениха в рекруты, и т. п.
Драматургическая техника, при помощи которой осуществляются эти
темы, вообще очень элементарна. Но здесь можно различать два типа:
драмы многоактной и малоактной.
Драма в одном-двух актах сводится к примитивной «инсцени­
ровке» морального тезиса, без всякой, в сущности, завязки и развязки.
Это лишь моральный «пример». Так, в одноактной драме В. Федорова
«Не бывать фате» в первой картине каретник-немец отказывается пустить
к себе на| квартиру обедневшего соотечественника-портного; во второй
картине русский каретник Добряков дает ему приют. Отсюда немедленно
следует моральный вывод, которым заканчивается пьеса: «Петерс (обняв
Добрякова): О, вы, которые в заблуждении, происходящем от чрезмерного
самолюбия, называете эту землю варварскою и непросвещенною, узнайте,
что эти варвары несравненно просвещеннее вас, когда идет дело о госте­
приимстве и спасении человечества».
Четырех-пятиактная драма отличается более сложным сюжетом,
с тайнами и узнаваниями, с мелодраматическим обострением ситуаций, па­
тетическими монологами и т. п. 1
Но и в этом более сложном типе художественные средства остаются
столь же примитивными — душевные движения изображаются без оттен­
ков, действие развивается прямолинейно, в убыстренном темпе, патетика
утрирована.
Основной тон драмы серьезный: нравоучительный, чувствитель­
ный, патетический. Чередование трогательных и смешных сцен, характер­
ное для «слезной комедии», в драме не применяется; комические элементы
изредка присутствуют в ней лишь в характеристиках отрицательных пер1 Ср., например, содержание четырехактной драмы того же Федорова «Клевета и
невинность». Благородный граф Легковеров некогда расстался со своей женой, обвинен­
ной в неверности. Жена умерла, граф принял свою дочь, но отказывается видеть ее:
«она женщина, и от нее также страдать будет какой-нибудь благороднейший человек».
Граф тоскует и проводит целые дни в слезах около «пирамиды» в саду. Коварный друг,
Злонравов, пытается обольстить дочь графа; отвергнутый, он пытается насильно похи­
тить ее. Вырвавшись из рук злодея, она бежит на половину отца. Примирение.
Выясняется, что жена графа была оклеветана Злонравовым. Граф потрясен — он чув­
ствует себя убийцей невинной жены и решает уехать в Африку, чтобы заступить место
какого-нибудь несчастного невольника. Дочь, оставляя жениха, стремится последовать
за отцом. Тут неожиданно из «пирамиды» выходит живая графиня. Она не умирала. Она
прощает раскаявшегося графа.
10 Ист. русск. лит., V

146

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

сонажей, когда надо осмеять их странности, предрассудки и злонравие. 1
Но отрицательные персонажи вообще занимают незначительное место в
сентиментальной драме и не определяют ее характера. Иногда вся драма
составляется из одних положительных персонажей, и действие сводится
к распутыванию тайн и соревнованию благородств и самопожертвований. 2
Чрезвычайно характерны фигуры героев, раскаивающихся в когда-то со­
вершенных ими несправедливостях, подпавших под дурное влияние, вве­
денных в заблуждение: они и в момент морального падения сохраняли
чувствительность и сострадание,3 а счастливая развязка дает им воз­
можность искупить свои ошибки и в полном блеске проявить свое благо­
родство. Именно это благородство, великодушие, сострадание, чувстви­
тельность определяют основной характер драмы.
Эти положительные персонажи определяют и соответственный языко­
вой ci иль драмы — чрезвычайно «литературный», избегающий сниженнохарактерных элементов; это — или многозначительные сентенции, кото­
рыми добродетельные герои победоносно парируют реплики злонравных,
или богатые перифразы чувствительного стиля, или же, наконец, патети­
ческие монологи, полные угрызений совести и проклятий: разорванный
синтаксис, скачки мыслей, восклицания, гиперболы.
Следует отметить чрезвычайную рассудочность этой чувствитель­
ной патетики, склонность к игре отвлеченными понятиями. 4
Эти высокие типы речи образуют основной языковой стиль драмы,
поскольку она в основном ориентируется на благородно-чувствительных
героев.
Когда же на сцене появляются персонажи отрицательные, или соци­
ально-характерные, то для них выделяется специальная языковая сфера —
язык драмы дифференцируется: речь отрицательных персонажей строится
по традиционным рецептам комедии, откуда собственно заимствованы и
самые эти персонажи. Таков, например, офранцуженный язык графа Злонравова: «А вы, графиня, вы не хотите, сутенировать нашей конверзации»
(Федоров. «Клевета и невинность»); или специфическая «приказная»
речь подьячего Поборина: «По резонту тому, сиречь, он не платит ни по­
душных, ни рекрутских; а понеже ныне обстоит набор» и т. п. (Ильин.
«Великодушие, или рекрутский набор»).
Более сложным и новым явлением было воспроизведение речи
крестьян. Особенности крестьянской речи воспроизводятся в драме, но
в несколько сглаженном, идеализированном виде, без резких диалектиз­
мов, без натуралистического воспроизведения фонетических особенностей
речи (которое было характерно для русской оперно-комедийной традиции).
Это осложнялось тем, что в системе сентиментальной драмы кре­
стьяне обыкновенно являются положительными персонажами и тем самым
1 У тех же авторов есть обратный тип — комедия, осложненная элементами сен­
тиментальной драмы.
2 Ср. «Лизу» Федорова, где отрицательные персонажи отсутствуют.
3 Ср слова Беднякова, прокутившего имение: «и даже в распутной молодости
моей никогда несчастный не отходил без помощи от дверей моих; сострадать и помочь
бедной, притесненной вдове было первым моим удовольствием» (Федоров. «Любовь и
добродетель»).
4 Вот образец диалога:
— Женившись на ней, с каким лицом покажешься ты в свет?
— С лицом, которое не будет краснеть от неверности жены.
— Но которое будет алеть от стыда неравного брака.
— Нет; но на котором будет играть розовый румянец от сердечных удовольствий.
— Какие можешь ты иметь тогда сердечные удовольствия, когда все предметы
превратятся для тебя в фурии и ежеминутно будут терзать твое сердце?
(Ильин. «Лиза, или торжество благодарности».)

СЕНТИМЕНТАЛЬНАЯ ДРАМА

147

наделены чувствительностью. Поэтому в их речь проникают, с одной сто­
роны, формулы литературно-сентиментального стиля, а с другой стороны —
образцы фольклора. 1
Определяющим тематическим началом сентиментальной драмы яв­
ляется мораль. Часто весь сюжет сводится к элементарному моральному
«уроку», «примеру». Характерным героем является чувствительный резо­
нер, комментирующий ситуацию и помогающий ей разрешиться благопо­
лучно.
Сентиментальная мораль была основана на принципе внесословной
добродетели. Понятие феодально-дворянской «чести» заменяется понятием
общечеловеческого «благородства». 2
Драма борется против сословных предрассудков, против «надутых
гордостию» вельмож, против чванства и спеси. Она неутомимо обличает
богачей, у которых «от звуку золота все чувства оглохли и сердце за­
мерзло к состраданию».
Эта борьба с имущественным и сословным неравенством осуществля­
лась путем иллюзорной отмены всех социальных отношений в целом и
перенесения вопроса в плоскость морали. Именно там и утверждалось ра­
венство: все равны перед лицом добродетели, и только в ней — подлинное
счастье. Оно доступно всем. Постоянно говорится о том, что не деньги
дают счастье («Мне кажется, что все их — равнодушных богачей — уве­
селения, роскошные пиршества, не могут сравниться нигде с тою слезин­
кою, которая упадет на грудь благотворителя»), что богатые и знатные
тоже страждут: «Но разве вельможи счастливее тех, которых они угне­
тают, разве они не пьют чашу горести наравне с прочими. Нет, они так­
же страдают в свою очередь: заставляя трепетать других, они трепещут
перед лицом справедливого государя».
Таким образом, если равенство уже царит в области морали, если
доступная всем добродетель дает истинное счастье, то проблема устране­
ния «внешнего» общественного неравенства тем самым снимается.
Проповедники чувствительной морали, критикуя пороки, не заинте­
ресованы в обострении социальных противоречий. Наоборот, они стремятся
сгладить их, установить мир между «состояниями» и тем укрепить и оправ­
дать существующую социальную систему.
Для богачей — мораль сострадания и благотворения, для бедных —
мораль честной жизни, умеренности и благодарности. «Гордые челове­
ки!— восклицает добродетельный герой — вы презираете своих братьев,
рожденных в бедной хижине! Вы, осыпаны будучи дарами слепого счастья,
в роскошном упоении чувств ваших, пренебрегаете бедного в разодранном
рубище. Берегитесь!» Чем же угрожает он «гордым человекам»? Вос­
станием бедняков? Может быть—«гневом небес»? Нет. «Берегитесь!
чтобы бедняк, изнуренный голодом, томимый жаждою, не превзошел вас
некогда богатством души своей!» (Федоров. «Лиза»).
Равенство оказывается иллюзорным, исключительно этическим. Бо­
лее того, и в самой моральной сфере это равенство оказывается мнимым.
1 Вот пример. Крестьяне горюют о своем барине, ушедшем на войну: «Может
быть терпит нужду, крайность горькую, а кто ведает, станется, что и солнце красное
его закатилося, станется, что лежит в сырой земле. Кто закрыл его очи светлые, кта
поплакал над могилою?» (Федоров. «Прасковья Борисовна Правдухина»).
2 Эта разница была отчетливо осознана. Так, в «Лизе» Федорова Эраст бросает
свою богатую невесту, чтобы, женившись на обольщенной им крестьянке Лизе, восста­
новить нарушенную им справедливость; добродетельный отец отвергнутой богатой не­
весты по этому поводу размышляет: «чтоб разделаться с ним [с Эрастом] благородным
образом, надо простить его; чтобы разделаться честным образом, должно вызвать на.
поединок. — Какое заблуждение!»
10*

148

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

В принципе исповедуется равенство; в принципе благородство не за­
висит от состояний. Однако на деле всегда сказывается классово-дворян ­
ская точка зрения, и даже самое понятие благородства иной раз исполь­
зуется для косвенного оправдания социального неравенства. «Видишь ли,
Андрей, то право, по которому я называюсь твоим господином, — гово­
рит двооянин Благотворов своему крепостному слуге, — твои чувства ве­
лят тебе отмщать, делать зло неприятелям твоим; а мои повелевают про­
щать и помогать им». Впрочем, тут же характерная оговорка: «Ах, как
бы лестно было название господина, когда бы не порода, и не слепой
случай давали нам право на это название, но личное достоинство и вели­
кодушие» (Федоров. «Благодетельный расточитель»).
Таким образом идея морального равенства ограничивается преде­
лами самого дворянства, используется как стимул нравственного усовер­
шенствования класса.
Никакого «вольнодумства» в сентиментальной драме нет. Наоборот,
стремясь создать нравственные примеры, авторы драм зачастую руково­
дились откровенно реакционными соображениями. «Матвеев, любезный
друг! добродетельный человек! О возлюбленное отечество мое! пусть все
дворяне будут Матвеевы — и тогда какой республиканец не оставит мечта­
тельных выгод своей вольности и не поспешит под благотворную сень
кроткого скипетра монарха, отца!» (Иванов. «Награжденная доброде­
тель»).
Творчество Ильина должно быть выделено из этой суммарной харак­
теристики сентиментальной драматургии. В драмах Ильина прЬблема со­
циального равенства и человеческого достоинства тех людей, «которых
состояние есть последнее в обществе», является центральной и разраба­
тывается более глубоко. Крестьянская тематика является основным ма­
териалом его драмы.
Ф. Иванов и В. Федоров в своих драмах почти не затрагивали
крестьянского быта. В «Награжденной добродетели» Иванова роли кре­
стьянина Луки и жены его Феклы совершенно эпизодические. В «Рус­
ском солдате» и «Прасковье Борисовне Правдухиной» Федорова изображе­
ние крестьян, правда, имеет существенное значение в замысле драмы, но
ограничивается оно ролью старосты, «преданного господам своим», кото­
рый появляется, чтобы выразить любовь крестьян к помещикам и готов­
ность пожертвовать всем для своих «благодетелей»: когда «добрый госпо­
дин» проиграл тяжбу и вынужден расстаться с имением для покрытия
иска, крестьяне немедленно собрали для своего «кормильца» десять тысяч
рублей, решив на следующий день «продавать коров, лошадей, всю ско­
тину» («Русский солдат»). Таким образом крестьяне здесь нужны лишь
для создания крепостнической идиллии, для подтверждения моралистиче­
ского тезиса, стоящего в подзаголовке пьесы: «хорошо быть добрым го­
сподином».
Надо учесть чрезвычайную узость социального диапазона дворянской
эстетики, которая пыталась ограничить художника кругохМ «хорошего
общества». Особенно ненавистным для нее было изображение «подлых»
разночинцев — «полудворян», приказных, лакеев, мещан — словом, героев
буржуазной комедии и драмы.
«Правило комика есть забавлять и приносить пользу, — рассуждал
И. И. Дмитриев в „Вестнике Европы“ 1802 г., — какое же удовольствие
найдет благовоспитанная девица, слушая ссору однодворца с его женою,
брань дурака с дурою, которых каждое слово несносно для нежного
слуха?»
■

СЕНТИ МЕНТАЛЬНАЯ ДРАМА

149

Рассуждения кончаются
безапелляционно: «для нас
несравненно приятнее и по­
лезнее видеть на театре на­
ших знакомцев, нежели тех,
которых мы не знаем и не
хотим знать».
Эта характерная точка
зрения на социальный смысл
театра с еще большей от­
кровенностью и прямолиней­
ностью была выражена в лю­
бопытнейшем «Письме к при­
ятелю о русском театре»
(«Журнал российской сло­
весности», 1805). Анонимный
автор объясняет нерасполо­
жение «избранного общест­
ва» к русскому театру тем,
что авторы пьес «занимают
нас совсем не тем, чем бы
занимать должно». «Что за
удовольствие модным дамам
слушать целый час разговор
деревенских баб и девок? ».
Занимать нас мужицкими пиФ. Ф. Иванов.
эсами—почти то же, что для
Гравюра А. Флорова с рисунка неизвестного
черни играть Танкреда и
художника (1824 г.).
Федру». Исходя из этого,
он развивает своеобразную, откровенно классовую теорию двух теа­
тральных систем — для «народа» и для просвещенной публики. Театр
для народа он понимает в морально-прикладном плане, как средство
классовой пропаганды: «тут бы я вывел на сцену пьяницу, пропи­
вающего свое имение и повергающего в бездну нищеты свою семью;
вывел бы слугу, который ослушивается своего господина, и показал
бы все ужасные последствия непослушания. — Какую-нибудь ханжу...
бабу ворожею... представил бы крестьянина, который... идет охот­
но в солдаты, зная, что в случае бедствия отечества в сердце истин­
ного гражданина все должно умолкнуть, кроме гласа любви к отечеству
и славе. Пиэсы такого рода были бы полезнее и занимательнее для народа.
нежели непонятные для них трагедии, которые они смотрят и перетолко­
вывают по-своему». «На благородном театре я изобразил бы все те по­
роки и предрассудки, которым мы подвержены» — и далее следует пере­
числение традиционных тем высокой комедии: обличение модного воспи­
тания, надутых гордостию эгоистов, мотов, ловеласов и т, п.
Еще более характерно понимание запретных тем: «Здесь на сцену я
не пустил бы ни пьяниц, ни подьячих, ни мужиков — ибо между истинно
благородными и просвещенными людьми не может быть ни пьяниц, ни
подьячих, ни плутов секретарей, ни грубых невежд — всю эту челядь я
отослал бы на народный театр». Таковы были эстетические рогатки, пре­
граждавшие развитие бытовой драмы.
Однако «сельская» тематика милостиво допускалась на барский
театр, но характер освещения крестьянской жизни также был заранее
предписан: крестьянская жизнь, очищенная от всего неблагородного, дол-

150

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

жна была служить примером добродетели и научать «надутых богачей»
«священному равенству».
«Представь мне пиэсы и другого рода, — пишет тот же аноним,—
изобрази мне добродетель в низком состоянии — изобрази мне непороч­
ность нравов деревенских жителей (хотя я и с трудом могу поверить, чтобы
просвещение развращало нравы), я с удовольствием буду их смотреть, и
какой русской, которого главнейшая добродетель есть любить отечество, не
прольет радостных слез?»
Творчество Ильина соответствовало этому заданию.
Николай Иванович Ильин (1777—1823), драматург и переводчик,
заслужил громкую известность как автор двух драм: «Айза, или торже­
ство благодарности» (1802, изд. 1803) и «Великодушие, или рекрутский
набор» (1803, изд. 1804).
Литературная деятельность Ильина началась переводами с француз­
ского, преимущественно комедий, которые внешним образом перелагались
«на русские нравы». В 1809 г. Ильин издал детский журнал — сборник
«Друг детей», с некоторыми изменениями (и с таким же «переложением»),
переведенный из сентиментально-дидактического журнала Беркена «L’ami
des enfants». В 1811 г. он перевел «Характеры» Любрюера. Наконец, в
1815—1818 гг. Ильин написал две оригинальные комедии — «Физионо­
мист и хиромантик» (1815, изд. 1816), комедию, близкую к водевилю с
переодеваниями типа «Актера» Некрасова-Перепельского, и «Семик»
(1818). Последняя пьеса интересна возвращением к крестьянской тема­
тике, поданной сугубо идиллически. Кроме перечисленных, в рукописи
остались комедии «Принужденное согласие» и «Монастырка» (играна в
1837 г.).
Ильин жил в Москве и принадлежал к литературно-театральному
кругу Ф. Ф. Иванова, В. М. Федорова, Ф. Ф. Кокошкина. Он
скрывал свою чрезвычайную бедность и был крайне самолюбив и
честолюбив; в обращении его «была всегда какая-то важная чопорность» —
свидетельствует С. Т. Аксаков, «он беспрестанно упоминал о своем зна­
комстве с знатными людьми». В последние годы своей жизни Ильин инте­
ресовался только своей служебной карьерой (он служил в канцелярии градо­
начальства) и о литературе говорил «с пренебрежением»: когда Кокош­
кин, по старой памяти, предложил ему роль в любительском спектакле,
он отвечал, «что российскому статскому советнику, по его мнению, непри­
лично выходить на сцену» (С. Т. Аксаков).
В середине 1821 г., не дождавшись чина действительного статского
советника, Ильин после неудачного сватовства к графине Трубецкой за­
болел умопомешательством и через два года умер. «Честолюбие и любовь
погубили его» (А. Булгаков).
Драма Ильина «Лиза, или торжество благодарности» (1803) при­
надлежит к многочисленному ряду произведений, развивающих тему
обольщения поселянки знатным любовником, тему неравной любви. Про­
блема неравной любви имела большую традицию в западной буржуазной
литературе, начиная с «Новой Элоизы» Руссо. В России она была кано­
низована «Бедной Лизой» Карамзина, породившей большое количество
разнообразных вариаций того же сюжета как в драме, так и в повести. 1
Для произведений этого рода характерно иллюзорное разрешение про­
блемы — равенство общественных «состояний» провозглашается в каче­
стве морального постулата, но, «к счастью», его почти никогда не прихо1 См.: Ви кт. Виноградов. О стиле Пушкина, Литературное наследство,
кн. 16—18' (1934), стр. 176—179.—В ас. Гиппиус. «Повести Белкина», Литератур­
ный критик, 1937, № 2, стр. 36—39.

СЕНТИМЕНТАЛЬНАЯ ДРАМА

151

дится осуществлять на практике: обнаруживается тайна благородного
происхождения поселянки, и брак благо;получно совершается без всякого
потрясения социальных устоев. Таким образом идеи буржуазного равен­
ства примирялись с дворянской идеологией, обращались в фикцию. 1
Однако, как замечает В. В. Гиппиус, уже «то, что проблема равен­
ства и неравенства входила в литературу и входила в форме прямой аги­
тации против неравенства, что такое потрясение исконных законов обще­
жития, как брак дворянина с крестьянкой, все же изображался и возмож­
ным. и привлекательным, и даже достойным сочувствия; наконец, самая
идеализация героини-крестьянки, — все это было в какой-то степени про­
грессивными элементами в литературной эволюции, хотя необходимость
благополучных и натянутых развязок неизбежно понижала художествен­
ную ценность и значение этих произведений». 2
Прямым использованием «Бедной Лизы» Карамзина была драма
В. Федорова—«Лиза, или следствия гордости и обольщения» (1803), «за­
имствованная, — как прямо указано на титуле, — из ,,Бедной Лизы“ г-на
Карамзина». Здесь мы находим характерные черты приспособления заим­
ствованного сюжета к возможности счастливой развязки.
Чрезвычайно характерна одна деталь пьесы: потрясенный падением
Лизы отец (Лиза по пьесе живет не с матерью, как у Карамзина, а с от­
цом), желая показать ей весь ужас ее поступка, восклицает: «Жестокая!
ежели ты думала, что в простом состоянии не так дорого должно ценить
честь свою; ежели эта ложная мысль тебя обманула, — так узнай, что отец
твой — дворянин (Лиза содрогается), что лишь несчастие заставило его
надеть этот кафтан».
Лиза содрогается: она оскорбила дворянскую честь.3
В драме Ильина «Лиза, или торжество благодарности» проблема не­
равного брака разрешена (или, вернее, обойдена) значительно тоньше
и оригинальней. Ильину удалось избежать фальшивого маскарада «дво­
рян в мещанском кафтане»: его Лиза воспитывается у настоящих кре­
стьян, а ее чувствительность более естественно мотивирована тем, что
«добрая барыня» приблизила ее к себе и выучила грамоте «и тем са­
мым, — говорит Лиза, — образовала мои понятия, украсила меня позна­
ниями и научила в низком состоянии наслаждаться приятностями жизни».
К небогатой дворянке Добросердовой приезжает ее сын Лиодор
в отпуск из армии. Увидав дочь старосты, Лизу, он влюбляется в нее.
Мать застает его на коленях перед Лизой.
«Так ты для того сюда приехал, чтоб развращать крестьянских
девок, чтоб присвоенною властию отравлять горестные дни земледельцев,
1 Аналогичные явления встречаются и в западной драме еще предреволюцион­
ной поры; см. «Право сеньора» Вольтера. Ср. характерную тираду любовника-графа из
переведенной с немецкого в 1784 г. драмы «Благородный поселянин»: «Ах, любезная
Терезия! вы из дворянства! какая радость! вы благородного поколения! Теперь я могу
без всякого светского предосуждения склонности сердца моего последовать и явно вас
любить; но правда, я бы сие и без того учинил».
2 Вас. Гиппиус, указ, соч., стр. 38.
3 Несколько иначе та же тема трактована в драме Ф. Иванова «Награжденная
добродетель, или женщина, каких мало». София живет по-крестьянски со своим отцом,
якобы отставным солдатом. «Нет, нет! она не крестьянка, — этого быть не может, —
восклицает увлеченный ею благородный отставной майор, — тут должна скрываться
какая-нибудь тайна, которую я проникну ..» Действительно, эта «простая крестьянка» —
дочь бедных, но благородных родителей. На ней был тайно обвенчан граф Арист. бро­
сивший ее по наущению «ложного друга» Развратина. Десять лет Арист скитался «из
края в край, влача за собой новые преступления и новые укоры совести». Но, наконец,
Развратив убит на дуэли; Арист возвращается на родину и после долгах поисков на­
ходит брошенную жену.

152

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

обременять позором седые главы их?» — «Как, матушка? вы меня почи­
таете лютым вепрем, стремящимся похитить драгоценности природы!
Разве вы не знаете сердца вашего сына? Лишить человека чести для меня
столь же гнусно, как и лишить его жизни».
Словом, Лиодор намерен жениться. Добросердова возражает, ссы­
лаясь на «неравенство состояний», на предрассудки света: «презрение род­
ственников, насмешки знакомых, подобно вихрю, исторгнут любовь из тво­
его сердца». Тут же выясняется, что богатый дядя, от которого зависит
все благосостояние Добросердовых, нашел ему невесту и вызывает его
к себе. Добросердова убеждает Лиодора поехать к дяде. Тем временем
Добросердова дает распоряжение немедленно выдать Лизу замуж в де­
ревню другого помещика — за крестьянина, прежде сватавшегося к Лизе,
но немилого ей. Это решение, несколько двусмысленное для помещицы-фи­
лантропки, тщательно мотивируется Ильиным: если Лиодор пойдет про­
тив воли дяди, женившись на Лизе, то честолюбивый и упрямый старик
не только откажется от родства, но и прекратит всякую помощь, и «Лиза и
добрые мои крестьяне достанутся алчным ростовщикам. Пусть же тре­
скучий мороз один цветок ознобит, нежели весь цветник погубит!»
Горе старосты Федота, Лизиного отца, смягчается неожиданной ра­
достью: в солдате Кремневе, вернувшемся из армии, он узнает сына,
связь которого с родителями была давно потеряна. У Федота возникает
план оставить Лизу дома, женив на ней сына. Лиза узнает, что она не
родная, а приемная дочь старосты, спасенная им из воды. Потрясенная
тайной своего безродного происхождения, она соглашается выйти за
Кремнева. Лиодор пробует склонить Лизу на брак с ним без воли ма­
тери. В его объяснении с ней есть социально-острый момент: «Лиза! кля­
нись вечно быть моею!» — восклицает Лиодор. Лиза (в большом заме­
шательстве)* «Я и так, сударь, вам принадлежу. Вы мой господин!» —
«Прочь все права господства, утвержденные на наследствах и купчих;
мне надо одно право, право любви, основанное самою природою; по
одному только этому праву я хочу тобою владеть».
Лиза, чувствуя «сладкий яд» в словах Лиодора, сознается в своей
склонности к нему, но умоляет пощадить ее. Лиодор просит своего быв­
шего командира, отставного полковника Прямосердова, добиться у Добросердовой согласия на брак. С такой же просьбой приходит к Прямосердову Кремнев, подтверждая, что Лиза действительно по доброй воле идет
за него. «Что мне делать? — говорит Прямосердов. — Но когда она сама
согласна, то, Лиодор, ты должен уступить».
Возникает соперничество. Кремнев, когда-то спасший Лиодору жизнь,
упрекает его. Лиодор, скрепя сердце, отступает. Но тут неожиданно вы­
ясняется, что Лиза — дочь Прямосердова, которую он считал погибшей
во время бури. Дворяне, проповедовавшие равенство и уступавшие без­
родную сироту солдату, в замешательстве: им ясно, что Лиза, оказавшись
благородной, должна принадлежать Лиодору. Впрочем, это ясно и самому
Кремневу — он добровольно уступает Лизу Лиодору и даже просит про­
щения за свою неумышленную дерзость.
Уже в «Лизе» Ильин отвел значительное место изображению кресть­
янской жизни, и уже здесь определилась линия идеализации крестьян­
ских добродетелей и создана идиллия довольства крестьянским состоя­
нием: «По милости матушки вашей мы ни в чем не имеем недостатка, —
говорит Лиза. — Хлеб у нас всегда хорошо родится, скота и живота у нас
много. Красное солнце, посещая нас, делает и жизнь нашу красною и
веселою. Ах, сударь! вы и представить себе не можете, как весело и
приятно жить в деревне. ..» и т. п.

СЕНТИМЕНТАЛЬНАЯ ДРАМА

153.

Более трезво, вплотную подошел Ильин к изображению крестьян­
ской жизни в своей второй драме «Великодушие, или рекрутский набор»
(1803). В ней действуют исключительно крестьяне (кроме одного подь­
ячего), притом крестьяне не помещичьи, а экономические (государствен­
ные). Таким образом банальная тема благоденствия под барскими бла­
годеяниями отведена, а на первый план выступает самостоятельное благо­
родство крестьян, их готовность к великодушному самопожертвованию,
их понимание достоинства крестьянского труда. Несмотря на простоту
сюжета (в нем нет ни тайн, ни узнаваний), он чужд схематической пря­
молинейности, свойственной поучительным драмам, и довольно широко
охватывает чувства и характеры крестьян.
Вкратце содержание сводится к следующему. Бурмистр Борис хочет
жениться на сироте Варваре, невесте бедняка Архипа. Он пользуется тем,
что Архипу нечем заплатить рекрутские, и с помощью подьячего земского
суда Поборина собирается сдать в рекруты самого Архипа. Возвращается
с извоза Герасим, сын доброго крестьянина Абрама Макарова, и уплачи­
вает за Архипа недостающие пять рублей. Тогда Поборин, подделав при­
каз директора экономии, объявляет, что рекрут должен быть поставлен
натурой; разумеется, этим рекрутом оказывается Архип. Абрам Мака­
ров, крестный Архипа, призывает своих сыновей: «Кто из вас мой сын?» —
«Я, батюшка! — говорит Ипполит, второй сын Абрама. — Я холост, я иду
за него!» Абрам благословляет его итти рекрутом вместо Архипа и дает
ему последнее напутствие: «И коли прилунится быть на баталии, назад
не отступай. Лучше без руки выдь из сражения, нежель без честного
имени весь свой век прошататься, на позор роду-племени. Коли же не­
приятель будет просить помилованья, не возмоги его тронуть».
Потрясенный поступком Абрама, бурмистр Борис раскаивается я
винится во всем: «Простите меня, люди добрые! Ты, Абрам Макарович,
показал мне, как хорошо, как велико быть добрым человеком. Сам себе
опротивел я; простите меня. Желаю теперь, весьма желаю быть добрым».
Борис вносит рекрутские деньги за всю деревню, а крестьяне отдают их
Абраму Макарову, который, в свою очередь, отдает их на свадьбу Архипа
и Варвары.
Мотив «любви старосты йли приказчика к крестьянской девушке,
чуть не причиняющей несчастья как ей, так и ее возлюбленному герою»,
был ходовым в драматургии XVIII в. 1 В частности, он же составляет
основу сюжета замечательной драмы XVIII в. «Солдатская школа».
Однако, если для «Солдатской школы», связанной с радикальной фран­
цузской драматургией (Мерсье), характерна обстановка ужаса и гнета,
пафос обличения, то здесь, наоборот, несмотря на изображение бедности,
господствует социальный мир, довольство своей участью и полная уверен­
ность в благожелательности высших властей.
Наиболее острым в социальном отношении местом «Рекрутского на­
бора» является разговор «благодетельного грубиана», крестьянина Гера­
сима, с бурмистром Борисом: «Работа наша славная! — говорит Гера­
сим. — Летом мы пашем, сеем, косим, зимой ездим по дорогам». —
«Славная? — самая низкая, самая подлая работа!» — «Подлая? бур­
мистр! что ты это сказал. Да как ты отважился нашу работу порочить?
Что сам не умешь пахать, так и нас думать осуждать. Да понимать
ли ты всю силу нашей работы? .. Кто поставляет в города припасы, кто
содержит всю армию? кто отдает сынов своих на службу царю и царству?
кто в поте лица обувает, одевает, питает и царя, и дворянина, и купца, и
1 См.: Г. Гуковский. Очерки по истории русской литературы и общественноймысли XVIII в.. Л., 1938, стр. 94.

154

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

мастерового? кто?—Крестьянин, хлебопашец, кормилец роду человече­
ского! Почитай, брат, нашу работу; без нее никакой прожить не может».—
«Оно пусть бы и так. Да кого же и гнетут-то? кого всякой обирает? кого
обижает? кого и человеком даже почесть не хотят? Крестьянина, хле­
бопашца!»— «А кто угнетает? кто обижает? кто человеком почесть не
хочет? Тот, кто сам давно уже не человек. Честной да умной боярин
знает, что я такой же человек, что он; а что я хлебопашец, так мне
же слава! ..»
Несомненно, что тут чувство достоинства крестьянина, почетности
земледельческого труда выражено с большой силой.1 Однако политический
смысл этих высказываний ясен: будь каждый при своем; крестьянин до­
волен своим состоянием. «Патриархальные» крепостнические отношения
остаются незыблемыми.
Драма имела большой успех. Отзывы современников существенно
уточняют ее социально-эстетическое значение для театра тех лет.
«Северный вестник» (1804, ч. I), высказываясь о «Рекрутском на­
боре» вполне положительно, отмечал, однако, что «логика крестьян в иных
местах превышает их состояние» и что они говорят иногда «не своим
языком». Крестьянская тематика, видимо, вообще не вполне одобрялась:
«Желательно также, чтобы драматические наши писатели заимствовали
предметы свои и из других состояний, кроме крестьянского».
В рецензии журнала «Патриот» (1804, май), издававшегося карам­
зинистом В. Измайловым, было прямо сказано: «Главный порок г. Ильина
был доныне тот, что он выводил на сцену тех людей, которых состояние
есть последнее в обществе; которых мысли, чувства и самый язык весьма
ограничены, и которых дела не могут служить нам ни наставлением, ни
примером». В «Бедной Лизе» Карамзина тоже изображены люди «уда­
ленные от вежливых нравов», однако в ней «между главными лицами
действуют люди, образованные воспитанием».
Рецензент вообще считал, что изображение крестьян связано с не­
разрешимыми эстетическими противоречиями: правдивое — будет не­
приятно для утонченного вкуса, идеализированное — будет неестественным:
«представляя верную картину сего состояния [т. е. сословия], нельзя за­
нимать и нравиться — без чего и нравоучение не приносит никакой
пользы. Украшая его простоту и возвышая его достоинства, нельзя быть
верным живописцем». В пьесе Ильина налицо обе «погрешности»: с одной
стороны «неприятно читать в продолжение трех действий одни грубые
выражения грубых понятий ... Можно ли было ему [автору], рожден­
ному с добрым сердцем и благородными чувствами, приятно заниматься
подлым языком бурмистров, подьячих...» С другой стороны, «автор, хо­
тев украсить простой язык крестьян, ... удаляется от истины, от натуры,
и заставляет говорить своих героев языком, им несвойственным. Никогда
крестьянин не скажет: „ умру на груди твоей“». Это указание на идеали­
зированные элементы в речи крестьян было верным и метким. 2
В «Северном вестнике» появился довольно запальчивый ответ, под­
писанный инициалами И. Г.: «Выражение „подлый язык“ есть остаток
1 «Философия Герасима», «не всегда справедливая», возбудила неудовольствие
рецензента журнала «Патриот»: «Разве дворянские дети не служат также государю и
отечеству ?.. Быть добрым человеком и носить доброе имя — не есть совсем при­
надлежность одного земледельческого состояния».
2 Сам Ильин признавался: «Может быть, слова лучше расположены, нежели
как они бывают в простом разговоре наших крестьян; так я это сделал для того, что
боялся наскучить зрителям разговором отчасти грубым, и хотел смягчить его таким
набором слов, который был бы несколько приятен нежному слуху».

СЕНТИМЕНТАЛЬНАЯ ДРАМА

155

несправедливости того времени, когда говорили и писали „подлый народ“,
но ныне, благодаря человеколюбию и законам, „подлого народа“ и „под­
лого языка“ нет у нас! а есть, как и у всех народов, „подлые мысли“,
„подлые дела“. Какого бы состояния человек ни выражал сии мысли, это
будет „подлый язык“, как напр.: „подлый язык дворянина, купца, бур­
мистра“ и так далее». И если у Ильина «говорят и поступают подьячий
как подьячий, бурмистр как бурмистр, вот и искусство его».
Последним значительным печатным откликом на «Рекрутский на­
бор» была рецензия «Драматического вестника» (1808, № 8, под­
пись «А»). Приравнивая драму Ильина к живописи Теньера, рецензент
отмечает: «Все в этой драме доказывает, что автор совершенно знает
обычаи, разговоры, образ мыслей, чувства и нравы русского народа» и
она «в своем роде очень близка к совершенству».
Эта сочувственная оценка использована здесь для удара по буржуазной
драме: «самый род сих сельских происшествий, уступающий правильной
комедии [характерная оговорка], кажется, должен взять преимущество
перед немецкими романтическими драмами, ... где действие... остана­
вливается по получасу, чтобы дать время какому-нибудь низко рожденноблагородному нравоучителю высказать все то, что автор затвердил из но­
вых философов, и чем он наполняет две трети драмы, оставляя послед­
нюю для узнания законно или незаконно рожденных детей, для обморо­
ков, утоплений, грому, дождя, обеда, завтрака, ужинов, курения табаку,
описания ничтожных подробностей и, наконец, немых картин, которыми
кончатся действия».
Существенно отметить, что отношение к «Рекрутскому набору»
Н. И. Гнедича (принадлежавшего к той же группе Оленина—Шахов­
ского) было аналогичным. Гнедич считал его единственной пьесой «в на­
ших нравах», которая «заслуживает полного уважения». «В ней все есть:
и правильность хода, и занимательность содержания, и ясность мысли, и
теплота чувства и живость разговора, и все это как нельзя более прили­
чествует действующим лицам». Он причислял «Рекрутский набор» к
числу тех пьес, которые «нечувствительно могут переменить образ мыслей
и поведение наших слуг, ремесленников и рабочих людей и заставить их,
вместо питейных домов, проводить время в театре» (Жихарев).
Таким образом драма Ильина, у крайних сентименталистов вызы­
вавшая возражения, вполне удовлетворяла театралов группы. «Драмати­
ческого вестника»; они считали ее произведением антибуржуазным и про­
тивопоставляли «коцебятине».
Вообще причислять Ильина, на ряду с Ивановым и Федоровым, к
«подражателям Коцебу» было бы неправильно. Из этого круга он дол­
жен быть выделен.
Элементы идеализации крестьянства, создание положительных на­
родных характеров сближают драму Ильина с эстетикой русского ампира
и одновременно позволяют видеть в ней один из ранних примеров раз­
работки национальной героики.

ГЛАВА V

Озеров
1
динственным представителем русской сентиментальной трагедии
является Владислав Александрович Озеров.
Озеров родился 30 сентября 1769 г. в селе Казанском
Тверской губ., в усадьбе отца. Он учился в Шляхетном сухопут­
ном кадетском корпусе, известном своей литературной и театральной куль­
турой. В 1787 г. был выпущен с чином поручика и с первой золотой
медалью; несколько лет служил в южной действующей армии и в 1789 г.
участвовал во взятии Бендер. В 1793 г. Озеров снова в Петербурге и
служит в воспитавшем его корпусе. К этому времени (1794) относятся
его первые литературные опыты — перевод сентиментального послания
Колардо «Элоиза к Абеляру» и французские стихи на смерть директора
корпуса, гр. Ангальта.
Первым драматическим опытом Озерова была трагедия «Ярополк
и Олег», появившаяся на сцене 16 мая 1798 г. 1 Успеха она не имела, и
самолюбивый автору на несколько лет бросил театральное поприще. На­
писанные Озеровым за это время произведения (несколько од, несколько
басен и мелких стихотворений) не имели существенного литературного
значения.
В то же время Озеров продолжал успешно служить. В 1804 г., уже
в чине генерал-майора, он перешел на гражданскую службу в Лесной
департамент при Министерстве финансов.
1804 г. был поворотным в судьбе писателя: он снова возвращается
к театру, и одной трагедией внезапно завоевывает себе первое место
в драматургии той эпохи.
Прославившая Озерова трагедия «Эдип в Афинах» была впервые
поставлена 23 ноября 1804 г. Она поразила зрителей новизной, «беспо­
добными стихами», «бездной чувства». «Восторг публики был единодуш­
ный». Автору был пожалован перстень, любители театра собирали под­
писку на золотую медаль в его честь. Слава Озерова росла. Через год
он поставил новую трагедию «Фингал» (премьера 8 декабря 1805 г.),
встреченную с таким же восторгом. Апогеем славы Озерова была поста­
новка «Димитрия Донского», национально-патриотической трагедии, по­
явившейся на сцене в разгар войны с Наполеоном, 14 января 1807 г.
Менее удачно складывалась служебная карьера писателя. Служеб­
ные неприятности заставили Озерова в июне 1808 г. подать в отставку

Е

1 Трагедия подражательна: индивидуальная драматургическая система Озерова
в ней еще не проявилась; в пятом акте особенно заметно влияние поэтики Княжнина:
нагромождение потрясающих, ужасающих эффектов.

03JE.Ç0B

157

и уехать из Петербурга — сначала в имение отца, потом в собственную
закамскую деревушку Красный Яр.
В деревне Озеров закончил свою последнюю трагедию «Поликсена»,
которую он считал лучшим своим произведением. «Поликсена», поста­
вленная 14 мая 1809 г., имела посредственный успех.
Современники (молодые карамзинисты-арзамасцы) склонны были
рассматривать неудачу «Поликсены» как основную причину ипохондрии и
сумасшествия Озерова и обвинять в этом «интригана», «завистника»
кн. А. А. Шаховского, который якобы каким-то неизвестным способом
заранее возбудил зрителей против трагедии и плохо обставил спектакль.
Однако обиды Озерова на «зоилов-завистников», повидимому, возникли
раньше и были связаны не с неудачей «Поликсены» (сам Озеров мало
надеялся на ее успех), а с отрицательным отношением Державина и Ши­
шкова к «Димитрию Донскому». Очевидные намеки на эту критику
содержатся в обращенной к Озерову басне Батюшкова — «Пастух и соло­
вей», где мнение «зоилов строгих, богатых завистью, талантами убогих»
уподобляется кваканью лягушек, на которое соловей не должен обращать
внимания. Батюшков убеждает Озерова не расставаться с музами. Басня
эта написана вскоре после премьеры «Димитрия Донского» — повиди­
мому, Озеров уже тогда начал говорить о своем желании бросить театр.
Шаховской к этому не имеет никакого отношения, и еще в 1809 г. Озе­
ров вспоминает его в числе ближайших приятелей, дававших ему полез­
ные советы.
Уединившись в деревне, Озеров поддерживал связь с А. Н. Оле­
ниным, который был одним из наиболее близких его приятелей в Петер­
бурге. Сохранившиеся письма этих годов показывают угнетенное душевное
состояние Озерова. «Я сделался точно Альцестом, — пишет он Оленину.—
Кажется навсегда я прощаюсь с службою, с так называемым счастием
и даже со славою, до которой трудно достигнуть, труднее удержать и
которая, за минутные наслаждения самолюбия, доставляет долговременные
и сердечные огорчения. Ни моя скромная жизнь, ни отказывание себе
во многом не могли меня исключить из-под ложного мнения, по которому,
может быть, считают, что сын не царский и не боярский, а просто дво­
рянский не может быть честным человеком по воспитанию, по собствен­
ному понятию своему и совести. Вместо поощрений и награждений, я
чувствовал одни огорчения, испытывал несправедливости».
В деревне Озеров задумал новую трагедию — «о смерти Волынского,
пострадавшего от Бирона за правду и защиту русского народа».
«Я чувствую сам, — писал он Оленину, — что такая трагедия ни­
когда не может быть играна на нашем театре, но примусь ее писать для
моих приятелей. И какое широкое поле для сочинителя, чтоб показать
во всем блеске правду русского боярина, должность вельможи и сенатора
и противуположить злоупотребления временщика-иностранца, алчущего
одной своей корысти и, может быть, ненавидящего народ, вверенный
управлению его слабою государынею; и наконец представить тягостное
положение народа под слабым и недоверчивым правлением. Вы чувствуете,
какие истинные картины можно изобразить, заимствуя кое-что из наших
времен».
Оленин, видимо, отнесся несочувственно к этому замыслу; между
тем, сам Озеров уже в июле того же года решает вообще отказаться от
деятельности драматурга: «бросить перо, приняться за заступ и, обработывая свой огород, возвратиться опять в толпу обыкновенных людей»
(письмо к Оленину).

158

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

В 1812, повидимому, году Озеров сошел с ума; по словам его
сестры, занятие Москвы французами явилось последним толчком, пому­
тившим его рассудок. Больной был перевезен отцом в его имение, где
и скончался 14 октября 1816 г.
Драматургическая система Озерова определилась в его трагедии
«Эдип в Афинах». Сюжет ее восходит к известному древнегреческому
преданию о преступлениях и несчастиях фиванского царя Эдипа.
Старец с верной ему дочерью Антигоной скитается из страны
в страну, ища убежища. Он появляется в Афинах, народ собирается из­
гнать его, но благодетельный Тезей, царь афинский, предоставляет ему
убежище. Боги прорицают:
Судьбы разгневаны, и кровь в сей день прольется.
Доколь достойная нам жертва принесется;
От крови царския та жертва быть должна:
Тогда Эдипа рок преследовать престанет,
И гроб его тогда побед залогом станет
Для той страны, где жизнь скончает сей слепец.

Злодей Креон, некогда лишенный Эдипом фиванского трона, задумы­
вает месть: он собирается, оставив в жертву богам Антигону, насильно
вернуть Эдипа в Фивы и, «детей его сгубя, его свести ко гробу». Воины
Креона схватывают и уводят Эдипа. Тезей отправляется в погоню и,
отбив Эдипа, продолжает преследовать Креона. Тем временем восстает
афинский народ, требуя Антигону в жертву разгневанным богам. Эдип
не допускает пролития невинной крови и сам отдает свою жизнь в руки
жреца — жертвоприношение готово совершиться. Является Тезей с плен­
ным Креоном — гром богов поражает злодея, чем исполняется оракул и
прекращаются страдания Эдипа.
Непосредственным источником трагедии Озерова был не столько
«Эдип в Колоне» Софокла, прототип всех позднейших пьес о смерти
Эдипа, сколько сентиментальная переделка того же сюжета, трагедия фран­
цузского драматурга Дюси — «Œdipe à Colone» (1797; первоначальный
вариант «Œdipe chez Admète», 1778).
Трагедии Дюси (1733—1816), с точки зрения классической драма­
тургии «плохо задуманные и построенные, захватывали зрителей красотой
эффектных деталей, красочностью, энергией и крайней чувствитель­
ностью». 1
Уже Дюси, вместив предание о смерти Эдипа в рамки классической
трагедии, переработал античный материал в духе поэтики сентименталь­
ного психологизма и подменил героев Софокла чувствительными стра­
дальцами.
Озеров воспользовался готовой обработкой Дюси и положил ее
в основу своего «Эдипа в Афинах». Не внося принципиальных изменений
в характер трагедии Дюси, он подверг ее довольно значительной частич­
ной переработке, но некоторые места просто перевел. Так, знаменитое
начало второго акта, первый выход Эдипа с Антигоной, является воль­
ным переводом аналогичной сцены Дюси.
Переработка в основном сводилась к тому, что Озеров в некоторых
местах возвращался к Софоклу. Так, он оставил Креона, отсутствовавшего
у Дюси. Это могло быть подсказано Озерову более близкой к Софоклу
трагедией М. Ж. Шенье — «Œdipe à Colone».
1 М. Patin. Études sur les tragiques grecs. Sophocle, Paris, 1870, p. 209.

ОЗЕРОВ

15^

В то же время Озеров в некотором отношении еще дальше отошел
от античного прототипа: он разрушил весь моральный замысел предания
об Эдипе, оставив его в живых и обратив гнев богов на злодея Креона.
По словам кн. Вяземского, «Озеров, как сказывают, сперва и хотел пере­
нести в свою трагедию прекрасный конец Софокловой; но один актер,
в школе Сумарокова воспитанный, испугал его, предсказывая, что публика
дурно примет конец, столь противный общим понятиям о цели драматиче­
ских творений [т. е. о поучительности], и родил в нем мысль развязать
свою трагедию смертию Креона. Озеров принял его совет и лишил себя
и нас счастливого, может быть единственного, случая познакомиться с
сверхъестественными окончаниями древнего театра».1
Свободное отношение к античному преданию было полностью под­
готовлено уже Дюси, в трагедии которого нет ни античных характеров,
ни античной морали. Это особенно сказалось на образе самого Эдипа,
в частности на его отношении к Полинику: античный Эдип не мог про­
стить преступного сына (для греческой религиозной морали прощение,
вообще, не имеет смысла и невозможно: грех очищается только жертвой,
чувства тут не при чем); Дюси «нарушил неумолимую твердость древ­
него царя. Его Эдип есть Эдип христианский, отец, каких XVIII в.
любил выводить на сцену, — чувствительный, готовый плакать и про­
щать» (Галахов). Озеров перенес образы Дюси на русскую сцену. «Эдип
в Афинах» имел необычайный успех. «Такой трагедии, какова „Эдип
в Афинах“, конечно, у нас никогда не бывало ни по стихам, ни по пра­
вильному расположению, — пишет Жихарев. — Стихи бесподобные, дей­
ствующие лица говорят все свойственным им языком, без чего впрочем
стихи не были бы хороши; мысли прекрасные, чувства бездна; есть сцены
до того увлекательные, что невольно исторгают слезы. Никакой напыщен­
ности, все так просто, естественно ; словом, Эдип — такое произведение, от
которого нельзя не быть в восхищении. Театр был полон, ни одного пу­
стого места; и восторг публики был единодушный».
«Я не мог хорошо запомнить стихов, — добавляет он, — потому что
плакал, как и другие, и это случилось со мною первый раз в жизни,
потому что русская трагедия доселе к слезам не приучала». 2
Надо учесть, что эмоциональность и психологизм трагедии Озерова
усиливались соответственным характером актерской игры. Особенно следует
отметить знаменитого Шушерина, воспитанного на слезливой патетике
мещанской драмы. Несмотря на рассудочность своего дарования, он при­
давал роли Эдипа характер грустной мечтательности и чувствительности,
характер «какого-то убожества, вынуждающего сострадание» (Жихарев).
Некоторые стихи он говорил «с каким-то воплем отчаяния и смертельного
ужаса», «голосом, задушаемым слезами» и «производил эффект невообра­
зимый» (Жихарев). Как писали «На игру Шушерина» в современных
журналах,
Слезящийся партер забылся — и мечтал;
Он мнил — о Шушерин!— что сам Эдип восстал.

Этот «слезящийся партер», эти «невольны дани народных слез» —
с этих пор становятся постоянными спутниками трагедий Озерова.
Сюжет «Фингала», «трагедии в трех действиях, в стихах, с хорами
и пантомимными балетами», был заимствован из Оссиана.
1 Как говорит Вяземский. Озеров предпочел смерть Креона «в угождение лож­
ному правилу, проповеданному нам новейшими трагиками, что нравственная цель тра­
гедии должна быть казнь порока и торжество добродетели».
2 С. П. Жихарев. Записки современника, М., 1934, т. I, стр. 149—150.

160

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

Содержание трагедии вкратце сводится к следующему: Старн, вла­
дыка Аоклинский, ненавидит юного Фингала, владыку Морвенского, за
то, что от руки Фингала пал в бою сын Старна — Тоскар. Замыслив
убить Фингала, Старн приглашает его в свою страну, обещая отдать за него
дочь, прекрасную Моину. Его приводит в ярость искренняя любовь
Моины к Фингалу. Начатый брачный обряд прерывается жрецом: тень
убитого Тоскара якобы препятствует браку; необходимо совершить тризну
на его могиле. Фингал принужден согласиться. Старн обманом лишает
его оружия. Фингал всходит на могильный холм совершить тризну, воины
бросаются на него, он защищается висевшим на дереве мечом Тоскара.
Подоспевает Моина с дружиной Фингала. Старн бросается на Фингала
с кинжалом, Моина останавливает его, он убивает Моину и закалывается
сам.
Обращение к Оссиану, чрезвычайно обогатившее зрелищные воз­
можности трагедии, было вполне закономерным; трагедия Озерова была
едва ли не последней в ряду многочисленных западноевропейских театраль­
ных использований Оссиана, обновлявших обветшалую трагедию новыми об­
разами, красками и аксессуарами. Во всех этих пьесах оссианические эле­
менты использовались внешним образом и не меняли классической сущ­
ности и стиля трагедии.
Преромантический Оссиан легко усваивался классицизмом, так как сов­
падал с ним многими своими особенностями: абстрактностью, героической
идеализацией персонажей, схематичностью психики, рационализмом, отсут­
ствием материальной действительности, реальных нужд и т. д.
Совмещение классической идеализации и преромантической меланхо­
лии делало стиль Оссиана весьма привлекательным для эстетики сенти­
ментального ампира.
С совета твоего, Оленин, я решился
Народов северных Ахилла описать
И пышность зрелищу приличную придать

— писал Озеров в посвящении «Фингала». Эти слова многозначительны.
Озеров использует поэзию Оссиана как экзотическую область, являю­
щуюся источником театральной красочности и дающую характерный коло­
рит «унылым» сердечным чувствам. С другой стороны, эта экзотика вос­
принимается сквозь призму античности: Фингал для Озерова — северный
Ахилл, ирландские вожди — переодетые греки.
Озеров воспринимает поэзию Оссиана односторонне: он воспроиз­
водит по преимуществу только одну ее сторону — мечтательную унылую
любовь, меланхолию романтических чувств; героика битв, суровая дикость
характеров, составляющая существенный элемент Оссиана, в трагедии
Озерова отходит на задний план, становясь одним из аксессуаров «оссианического колорита».
Поэзия Оссиана таким образом смягчена, 1 ее лирически-сентиментальные элементы выдвинуты на первый план; соответственно изменены и
характеры героев — даже образ мрачного мстителя Старна смягчен чув­
ством родительской любви и тоски о погибшем сыне.
Сюжет рассказа о Фингале и Агандекке (у Озерова — Моине),
положенный в основу трагедии, был также существенно изменен Озеро1 Также смягчен, изменен и обесцвечен заимствованный у Оссиана образный
-материал. Оссианический «восточный стиль», напряженная метафооичность— почти ни­
как не отразились на монотонно-элегическом стиле «Фингала». Озеров прошел мимо
оссиановских мотивов космических катастроф и взял только детали элегического пейзажа
и немногие локальные образы, которые едва окрашивают элегическую меланхолию.

В. А. Озеров.
Рисунок Г. Ф. Гиппиуса (1827 г.).

ОЗЕРОВ

161

вым. В оригинале ненависть Старна мотивирована оскорбленной гордостью:
Стары был побежден и взят в плен Фингалом. В трагедии Фингал от­
личается благородной доверчивостью — у Оссиана он не расстается со
своим оружием, опасаясь коварства Старна. Вся история мести Старна
(сцены брачного обряда перед кумиром Одена и тризны) придуманы
Озеровым, у Оссиана же нападение на Фингала должно было совер­
шиться во время охоты. Кроме жреца, необходимого для эпизода обряда,
Озеров ввел традиционные фигуры наперсника Старна и наперсницы
Моины.
Несмотря на обработку оссиановского сюжета внешними средствами
классической трагедии, Озеров не извлек из него развитой трагической
интриги, с противоборством страстей и сложными перипетиями: уже
в первом акте Старн обдумал свою месть, ей никто не препятствует, и
все дальнейшие сцены лишены драматического действия, являясь как бы
драматизированным повествованием о том, как была осуществлена Стар­
кова месть. С этими связана некоторая вялость хода пьесы, обилие много­
словных речей, не двигающих действия.
Трагическая коллизия и трагические лица отсутствуют. Даже у
Старна, единственного носителя действий, борьба страстей подменяется
сосуществованием эмоций мести, родительской любви к погибшему сыну
и тоски по нему, и вся динамика исчерпывается обострением и возраста­
нием этих чувств.
Ослабив драматический интерес, Озеров выдвинул на первый план
другие стороны: живопись «оттенков» чувств, внушение зрителю эмоций
сочувствия к благородным, мечтательно-унылым, страдающим героям, па­
тетику душевных движений (ср. убийство Моины на сцене), «поэтич­
ность» стиля, общую эмоциональность всего целого, музыкальность стиха,
особый колорит и т. п.
*
Все эти особенности были ясны современной критике. Так, Мерзля­
ков осуждал в «Фингале» отсутствие трагических страстей и действия:
«вообще, — писал он,-—пиеса недостаточна в своей басне [фабуле] и
расположении: в ней нет благородства, высокости, завязки трагической...
Что же в ней есть, когда нравится? Это без сомнения волшебная сила
стихов, прелестные чувства Моины и Фингала, милая унылость, соединен­
ная с простосердечием первых дщерей Природы». «Самая новость сцены, —
писал Мерзляков, — дикость характеров и мест, старинные храмы, игры
и тризны, скалы и вертепы—- все, вместе с арфою и стихами Озерова, обле­
ченное северными туманами, придает пьесе этой какую-то меланхоличе­
скую занимательность».
Вяземский, признавая, что «Фингал» «может скорее почесться вели­
колепным трагическим представлением, нежели совершенною трагедиею»,
подчеркивал его поэтические достоинства.
Писатели с архаистическими тенденциями обсуждали трагедию
Озерова в совершенно ином тоне. А. Жандр [в «Сыне отечества» (1820)]
насмешливо комментировал «английский сплин» Фингала и относил его
«к секте чистых деистов»; драматургическую сторону пьесы он резко
осуждал: «Фингал» — «вовсе не трагедия: в плане ее нет никакого плана;
характеры лиц непохожи ни на какие характеры. Все, что в „Фингале“
случается по счастью или по несчастью, случается именно от глупости
главных лиц».1
1 См. еще любопытное сравнение «Фингала» с «Синавом и Трувором» Сумарокова
в «Отечественных записках» (1826), где неизвестный автор отдает решительное пред­
почтение Сумарокову.
11 Ист. русск. дит., V

162

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

«Димитрий Донской» значительно ближе подходит к типу классиче­
ской трагедии. В основу завязки положено традиционное любовное сопер­
ничество двух героев—великого князя московского Димитрия и князя
Тверского, оспаривающих друг у друга руку новгородской княжны Ксении.
Действие происходит в задонском стане русского войска, накануне
и в день Куликовской битвы. В стан приезжает Ксения, исполняя волю
отца, обещавшего ее князю Тверскому. Ксения, однако, любит Димитрия,
брак с Тверским для нее немыслим, и она предпочитает уйти в монастырь.
Тверской, в обиде и гневе, собирается силой настоять на браке; Дими­
трий объявляет себя защитником Ксении. Тверской возбуждает против
него бояр и князей, объясняя вмешательство в брак стремлением Дими­
трия к самовластию. Князья решают оставить Димитрия, отвести войска
и заключить мир с Мамаем. Димитрий, непреклонный, собирается побе­
дить с оставшимися у него войсками или пасть в бою. Ксения, в реши­
тельный момент жертвуя собой отечеству, соглашается на брак с Твер­
ским и этой ценой возвращает отступившие войска. Начинается битва;
успех ее решается единоборством Димитрия с татарским богатырем Че­
лу беем. Тверской, склоняясь перед победителем Мамая и спасителем Рос­
сии, уступает ему Ксению. Димитрий обращается к богу с молитвой о
прославлении и укреплении России.
Существенной особенностью «Димитрия Донского» явилось объедине­
ние любовной интриги с национально-героической тематикой, введение на
театр национального стиля и злободневно-патриотическое использование
русской истории.
Озеров не стремился к подлинному воссозданию народного прош­
лого: история в его трагедии является только условное гилизованным
фоном, к которому приурочена интрига и из которого возникает вторая
тема — героическая тема освобождения родины от иноземного ярма. Озе­
ров произвольно менял историческое предание и в основу завязки поло­
жил вымышленные ситуации, имеющие мало общего с фактами истории.1
Характеры действующих лиц также не историчны.
«Что есть народного, — спрашивал Пушкин, — в Ксении, рас­
суждающей шестистопными ямбами о власти родительской с наперсницей
посреди стана Димитрия?»
Сюжетная основа «Димитрия Донского» близка к французской класси­
ческой традиции. Еще современники указывали на сходство трагедии
Озерова с «Брутбм» и «Танкредом» Вольтера. Действительно, речь Ди­
митрия, открывающая трагедию, находит себе прямое соответствие в речи
Аржира в первом действии «Танкреда». Еще более явны и существенны
связи с «Брутом», начинающимся совещанием римских консулов с сена­
торами, где решается вопрос о том, следует ли принять посла от царя
Порсена. Несомненно, что ситуация первых явлений «Димитрия Донского»
и отчасти самое содержание речей князей и бояр, спорящих о Мамаевом
после, заимствованы Озеровым у Вольтера.
«Димитрий Донской» имел необычайный, небывалый на русском
театре успех. «Оттого ли, что стихи в трагедии мастерски приноровлены
к настоящим политическим обстоятельствам, — записал в своем дневнике
театрал Жихарев, — или мы все вообще теперь [во время войны с На­
полеоном} еще глубже проникнуты чувством любви к государю и отече­
ству, только действие, производимое трагедией на душу, невообразимо».
1 Так, ко времени Куликовской битвы Димитрий был уже мужем княгини Евдо
кии; на Ксению, невесту князя Тверского, он не посягал; князь Тверской, давний враг
Димитрия, в Донском походе не участвовал и т. п.

ОЗЕРОВ

163

«Боже мой, боже мой! Что это за трагедия „Димитрий Донской“
и что за Димитрий — Яковлев!—восклицает Жихарев после премьеры,—
.. .я сидел в кресле и не могу отдать отчета в том, что со мною происхо­
дило. Я чувствовал стеснение в груди; меня душили спазмы, била лихо­
радка, бросало то в озноб, то в жар; то я плакал навзрыд, то аплодиро­
вал из всей мочи, то барабанил ногами по полу — словом, безумствовал...
Общее внимание напряглось до такой степени, что никто не смел пошеве­
литься, чтоб не пропустить слова; но при стихе:
Беды платить врагам настало ныне время!

вдруг раздались такие рукоплескания, топот, крики, „браво“ и проч., что
Яковлев принужден был остановиться. Этот шум продолжался минут пять
и утих не надолго. Едва Димитрий, в ответ князю Белозерскому, склоняв­
шему его на мир с Мамаем, произнес:
Ах, лучше смерть в бою, чем мир принять бесчестный!

— шум возобновился с большей силою»
Успеху трагедии чрезвычайно способствовала блестящая игра Яко­
влева. «Озеров — Озеровым, — пишет тот же Жихарев, — но мне кажется»
что Яковлев в событии представления играет первую роль... Какое дей­
ствие производил этот человек на публику — это непостижимо и неве­
роятно!»
,
Однако этот восторг разделялся не всеми, и как раз классикинационалисты: Державин, Шишков, Дмитревский — были недовольны
Озеровым. Переряженная в патриотические доспехи французская трагедия,
с преобладанием любовной интриги, не удовлетворяла их представлениям
о национально-героическом. Не склонные безоговорочно принимать все
особенности французского предания, тяготевшего над Озеровым, они пред­
почитали опираться на уже сложившуюся отечественную традицию герои­
ческой трактовки русского национального прошлого — на Сумарокова,
особенно Хераскова.
«Мне хочется знать, — с неудовольствием спрашивал Державин, —
на чем основался Озеров, выведя Димитрия влюбленным в небывалую
княжну, которая одна-одинехонька прибыла в стан и, вопреки всех обы­
чаев тогдашнего времени, шатается по шатрам княжеским да рассказывает
о любви своей к Димитрию». Шишков, как свидетельствует С. Т. Акса­
ков, ожесточенно нападал на «Димитрия Донского». Он «принимал за
личную обиду искажение характера славного героя Куликовской битвы,
искажение старинных нравов, русской истории и высокого слога». Он
«не мог примириться с влюбленностью Димитрия и приездом Ксении
в воинский стан».1
С тех же позиций написана любопытная, в свое время наделавшая
много шуму пародия П. Н. Семенова — «Митюха Валдайский» (1810).
В ней героическая тема «Димитрия Донского» бурлескно снижена; острие
пародии в ряде случаев направлено против тех мест оригинала, где дей­
ствия героев не вполне соответствуют высоким представлениям о чести
1 Всего более сердили его слова Донского, которыми он описывает, как увидел
первый раз Ксению в церкви:
Исчезли в мыслях храм, останки те нетленны и т. д.
«Хорош великий князь московский!—говорил Шишков. — Увидав красивую девицу в
Успенском соборе, не взвидел святых мощей и забыл о них. Можно ли написать такую
дичь о русском великом князе, жившем за четыреста лет до нас?» Соч. С. Т. Аксакова»
под ред. П. Е. Щеголева, т. III, стр. 477—470.
11*

164

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

и благородстве, где их по­
ступки допускают сниженное
или двусмысленное толкова­
ние и где налицо психо­
логические
натяжки
и
неясности.
Представитель другого
лагеря, кн. Вяземский, также
считал, что поступки Димит­
рия не вполне соответствуют
достоинству
национального
героя. Озеров, по его сло­
вам, «увлеченный романиче­
ским воображением, .. • занес
преступную руку на самый
исторический характер Ди­
митрия и унизил героя, чтобы
возвысить любовника». «Не
унижается ли достоинство
Димитрия, — писал
Вязем­
ский, — когда Ксения, не ме­
нее его страстная, находит
довольно мужества в душе,
чтобы заглушить голос люб­
ви, и произвольною жертвою
не укоряет ли она его в по­
стыдном малодушии... Са­
мый соперник Димитрия не
исторгает ли невольную дань
уважения, отказываясь
от
руки Ксении, и не должен
<Димитрии Донской». Гравюра М. Иванова с рис.
И. Иванова (по эскизу А. Н. Оленина) к сочине­
ли признаться каждый зри­
ниям В. А. Озерова изд, 1828 г. (СПб.),
тель вместе с Димитрием,
что он превзошел его?»
Однако в этой двойственности образа героя было заложено зерно
принципиально-нового подхода к построению характера: отказ от тради­
ции плоскостных схем, торжество психологизма над рассудочным распре­
делением героев на добродетельных и злодеев; и Вяземский уже отметил
это, говоря об «искусстве трагика», который, «будучи как бы в распре
с самим собою, попеременно водит Димитрия от стыда к торжеству, не­
вольно привязывает нас к его участи и, побеждая сердца на зло рассудка,
заставляет осуждать его слабости и принимать в них живейшее и господ­
ствующее участие».
«Поликсена» Озерова основана на античном материале. В центре
трагедии — горестная судьба троянской царевны Поликсены — невесты
ахейского героя Ахилла, погибшего от руки троянцев. Гневная тень
Ахилла являлась ночью, требуя себе в жертву троянку; боги молчат, не
называя имя жертвы. Сын Ахилла, пылкий и яростный Пирр, называет
Поликсену — единственную троянку, оставленную греками на свободе.
Вождь греческого ополчения, Агамемнон, возражает против нового проли­
тия крови, но вожди встают на сторону Пирра. Сестра Поликсены, Кас­
сандра, пленница Агамемнона, любимая им, умоляет его спасти сестру.
Агамемнон берет Поликсену под свою защиту и оставляет ее, вместе с ее
матерью, царицей Гекубой, в своем шатре. Пирр угрожает поднять греков

ОЗЕРОВ

165

на убийство всех троянок; Агамемнон хочет разрушить жертвенник и
срыть могильный холм Ахилла. В решительный момент, когда готово на­
чаться междоусобие, вбегает Поликсена: она готова принести себя
в жертву, чтобы спасти могильный холм любимого ею Ахилла и сохра­
нить жизнь троянкам. Смерть ей желанна: смерть обещает ей избавле­
ние от печальной жизни и соединение с любимым женихом. Поликсена
берет жертвенный нож и закалывает себя.
Основа сюжета заимствована у Еврипида («Гекуба») и Сенеки
(«Троянки»).
*
В центре трагедии Еврипида стоит судьба самой Гекубы, ее месть
за смерть сына. Гибель дочери Поликсены является отдельным эпизодом,
составляющим сюжет первой части. Поликсена играет пассивную, страда­
тельную роль; героическая смерть ее происходит за пределами сцены. Спор
вождей о судьбе Поликсены у Еврипида отсутствует.
Воспользовавшись сюжетом Еврипида, Озеров заимствовал у него
основную ситуацию своего третьего акта (Гекуба умоляет Улисса поща­
дить Поликсену). О подражании Еврипиду говорит сам Озеров в письме
к Оленину: «Если третье действие несколько поразило слушателей, то
обязаны они сим удовольствием Еврипиду, у которого я занял почти весь
разговор Гекубы с Улиссом». В других местах трагедии также заметны
заимствования отдельных мыслей и образов.
Второй основной элемент сюжета «Поликсены» — спор вождей, отсут­
ствующий у Еврипида, — был найден Озеровым в первом акте трагедии
Сенеки «Троянки», откуда и заимствованы соответствующие сцены. 1
Третий античный источник — «Илиада», которая дала материал для
образа и речей Нестора и, возможно, некоторые детали в речах Пирра
и Агамемнона.
Кроме этих сюжетных источников, при обработке отдельных ситуа­
ций Озеров черпал дробный тематически-образный материал из фран­
цузских классических трагедий: прежде всего из «Ифигении в Авлиде»
Расина (откуда заимствовались не только тематические элементы, но и
стилистические ходы), из «Троянок» Шатобрена (1754) и др.
Указанные внешние факты заимствования сами по себе недостаточно
выясняют принципиальные особенности отношения Озерова к античной
трагедии и характер ее использования.
Этот вопрос, на примере «Поликсены», подверг весьма тонкому и
проницательному рассмотрению Мерзляков [в «Вестнике Европы» (1817)].
Критик указывал, что, основываясь на античной фабуле, Озеров «изменял
содержание, сокращал его, приводил к большой простоте, дал ход более
натуральный» и этим достиг полного единства содержания: в последней
трагедии Озерова «одна и везде Поликсена главным предметом нашего
сострадания, нашей боязни».
В результате переделок сюжет оказался, по мнению Мерзлякова,
слишком скудным для пятиактной трагедии. Потому Озеров заставил
молчать богов и, отказавшись от принципа явной божественной воли,
объявленной людям, непререкаемой судьбы, дал этим Агамемнону воз­
можность действовать, препятствовать смерти Поликсены (ибо, говорит
критик, «с ненавистию и хитростию мог Агамемнон бороться, а с судь­
бою— никак»); сопротивление Агамемнона явилось основной движущей
силой драматического действия.
1 Возможно, что они взяты не прямо из Сенеки, а из позднейшей обработки,
восходящей к Сенеке и мало от него отличающейся, — из трагедии Гарнье «Troade»
(1578).

166

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

Таким образом отход Озерова от принципов античной трагедии
и античного миропонимания Мерзляков сводит к чисто драматургическим
•соображениям, не видя более глубоких причин. Однако ему было ясно,
что изъятие принципа судьбы изменяло все соотношения внутри антич­
ного материала; Мерзляков показывает, как деформированы в трагедии
Озерова античные характеры, чувства, обычаи, верования, а главное, как
изменялось общее освещение действительности.
«Отняв судьбу, явно назначавшую у Еврипида смерть Поликсены»,
Озеров, по словам Мерзлякова, «оставил невинную на жертву личной
беспричинной ненависти ... дав грекам их страсти, отнял высокость
и силу характеров, сие необходимое их блистание на сцене». «Скажите,
милостивые государи, где величественный Агамемнон? Где надменная
Кассандра, пророчица Аполлонова, дщерь царя троянского, где действие
трагическое!»
Эти конкретные примеры психологической деформации античного
материала Мерзляков рассматривает на фоне более общего вопроса об
условиях воссоздания античных характеров средствами современного ис­
кусства. «Могут ли сии характеры такими точно являться на новейшей
сцене? — опрашивал критик. — Если могут, то мы, зрители, должны быть
настоящими греками, и с сей только стороны смотреть на них: всемо­
гущая судьба должна играть невидимую первую ролю; если же не могут,
то автор обязан непременно, взяв характеры древних нравов, сближать
их, сколько можно, с зрителями, для которых трагедия сочиняется, как
действительно и поступали Корнели, Расины, Вольтеры».
С одной стороны, критик настаивает на более бережном отношении
к преданию: «мы обязаны, — пишет он, — сохранять нравы и обычаи
священные того времени, из которого взято действие: ибо в противном
случае, разрушая таинственность религии древней, делаем ее политическим
узлом, разрушаем и очарование и все средства древней трагедии».
С другой стороны, поскольку в данном конкретном случае основной
нерв античного трагизма уже изъят Озеровым, критик предпочитал бы
еще большую модернизацию и смягчение древних нравов: «автор изменил
Агамемнона, сделал его великодушным и добрым, каким он нигде не
представляется у древних: почему не умягчить бы ему равномерно и Пир­
ровой жестокости и не облагородствовать хитрости Улиссовой?» «Какая
холодная жестокость! — возмущается он по поводу слов Улисса „чрез час
приду“ [вести Поликсену на заклание]. — Такие сцены недостойны
нашего времени».
Таким образом для классического теоретика все дело сводится
к дилемме: или античная трагедия должна быть сохранена полностью,
вместе с высшим регулятивным принципом религии и мистической судьбы,
оправдывающей и осмысляющей все ужасы и злодейства, или же — что
более доступно европейскому театру — трагедию надо приспособить
к вкусам современного зрителя, придав грубым страстям более человече­
ский, умеренный характер, сделав их «естественными» для воспитанного
общества и сведя их к первичным рациональным элементам. Третья
возможность — сентиментально-романтическая психологизация, включаю­
щая в себя чувства противоречивые, необузданные, чрезмерные, — была
чуждой и неприемлемой для классического сознания.
Именно тут обнаруживается водораздел между более традиционным,
школьным вариантом классицизма, представленным Мерзляковым, и теми
новыми тенденциями сентиментально-романтического психологизма, кото­
рые с наибольшей зрелостью проявились у Озерова в его последней
трагедии.

ОЗЕРОВ

167

2
Движение русского сентиментализма, радикально перестраивавшее
повесть и лирику, с большим запозданием и очень нерешительно подошло
к обновлению трагедии.
Новая сентиментальная эстетика подчиняла себе в первую очередь
те жанры, которые находились на периферии классической эстетики, кото­
рые сами по себе готовы были выпасть из ее системы: легкую поэзию,
повесть, роман.
Трагедия (на ряду с героической поэмой) была центральным жан­
ром классицизма, наиболее последовательным осуществлением его эсте­
тических принципов. Законченность и консерватизм этого жанра делали
его почти недоступным никаким разрушительным влияниям времени —
трагедия оставалась основной крепостью классицизма. Сцена поддержи­
вала ее существование.
Характерный факт: записные театралы и драматурги того времени
вербуются почти исключительно из кругов более или менее классической
ориентации. Не говоря о представителях откровенной литературной реак­
ции, трагиках из Беседы, вроде Грузинцева, Висковатого и т. п., все,
даже наиболее прогрессивные, театральные деятели находятся вне карам­
зинско-арзамасского направления, проявляют себя в качестве сознатель­
ных классиков, архаистов, или в лучшем случае занимают промежуточную
позицию. И Шаховской, и Катенин, и Жандр, даже Гнедич, Грибоедов,
Аксаков — все они противопоставляют сентиментализму какую-то иную
традицию, иногда, в обход Карамзина, смыкающую классику уже с роман­
тизмом.
Имена сентименталистов, арзамасцев — Вяземского, Воейкова, Даш­
кова, Шаликова, Жуковского, Батюшкова, Дмитриева — все эти имена
с театром не ассоциируются. Карамзинист приходит в театр в качестве
случайного зрителя. Новейшая литература живет только в гостиных,
альбомах, журналах. От театра карамзинская школа изолирована.
В чем существо этой изоляци^?
Здесь надо учесть одну особенность, которая с первого взгляда ка­
жется только формальной. Перестраивая литературные жанры, сентимен­
тализм включал лирическую личность автора в ткань произведения: оно
становилось излиянием его души; мир заново представал как мир деталей
и оттенков, воспринятых эмоционально-лирически; пассивно-созерцатель­
ный герой в тон автору переживал умиление перед этим лирическим
миром.
Этот основной метод сентименталистского преображения литературы
оказался к драме неприменимым. Пассивный герой был негоден для дра­
матической завязки, строящейся всегда из активных действий; описатель­
ная детальность не подходила к стремительному языку драматической
борьбы; наконец, что важнее всего, лирическая стихия автора не находила
себе места в драме, по условию своей формы распадающейся на самостоя­
тельные персонажи.
Это внешнее и, в конце концов, разрешимое противоречие восходило
к более глубокому и принципиальному; субъективность сентиментализма по
существу противоречила драматической объективности.
Сентиментализм, в его русской формации, был органически неспосо­
бен создать собственную драматургическую систему. Для создания новой
драмы литература должна была пройти через романтизм, вновь притти к
объективности и полноценности художественного образа — словом, был
необходим шекспиризм Пушкина.

168

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

И сентиментализм, не решаясь и не имея сил взорвать изнутри
систему классической трагедии, должен был в конце концов ассимилиро­
вать ее более внешним и эклектическим способом.
Поэтому Озеров, обновивший классическую трагедию новым образно­
эмоциональным содержанием, но почти полностью сохранивший ее кано­
нические формы, был усвоен сентименталистами в качестве своего поэта,
Карамзина в драматургии, «преобразователя русской трагедии» (выраже­
ние Вяземского).
Русская классическая трагедия, за все время своего существова­
ния— от Сумарокова до Озерова — представляла собою единый жанр,
определявшийся неизменными характерными особенностями: преслову­
тыми «тремя единствами» (в качестве принципа, применяемого более или
менее строго), пятью (очень редко тремя) актами, особым героическим со­
ставом персонажей, избранным кругом чувств (возвышенное, ужасное,
трогательное, но не смешное и не низменное), вообще высоким стилем и,
наконец, обязательным александрийским стихом. Этот единый жанр осу­
ществлялся в различных драматургических системах и соответственно
вариировался, но нерушимо сохранял перечисленные выше общие
черты.
Драматургию Озерова следует рассматривать как одну из таких
индивидуальных вариаций, как сентиментально-психологический этап
русской классической трагедии, обновивший старый жанр соответственно
потребностям новой литературной эпохи — эпохи сентиментализма и ран­
него ампира.
Система трагедии Сумарокова подчинена принципу простоты, эконо­
мии средств выразительности; элемент существует в ней не сам по себе,
но как необходимая часть единого целого. Сюжет элементарен и стати­
чен — он является наглядным выражением отвлеченного морального тезиса.
Драматургическая эстетика Княжнина основана, наоборот, на пре­
дельной выразительности каждого отдельного элемента в каждой данной
точке, на резком, блестящем эффекте, потрясающем воображение зрителя.
Этому соответствует сложная динамичная интрига, с тайнами и неожидан­
ностями. Герой вовлекается в сложную диалектику напряженных страстей
и проводится через ряд противоречивых чувств.
Озеров продолжил княжнинскую линию сложной психологии, но
возвратился к простой интриге; эстетику же эффектов он, усвоив, ослабил
и перестроил.
По своему внутреннему содержанию, его трагедия является психоло­
гической драмой; в ее основе — раскрытие чувствительной, страдающей
души меланхолического героя. Сюжетный интерес ослаблен, интрига про­
ста и несложна. Логическая стройность завязки разрушена: господствует
построение по психологическому принципу — психологическая подготовка,
психологический контраст. Все действия сводятся к раскрытию единого
(хотя противоречивого) чувства в его оттенках. Соответственно систе­
ма стиха подчинена задаче создания ровного мелодического тона, акком­
панирующего настроениям. Эмоциональностью пронизаны все частности —
эффекты колорита, стиля, театрального оформления, патетика чувств, тро­
гательные убийства на сцене, герои, с надрывом решающиеся на смерть,
и т. п. Все эти эффекты не столько поражают, сколько внушают на­
строение, возбуждают сочувствие и трогают; они умеренны, подчинены
общему ровному тону.
Такими представляются тенденции трагедии Озерова. Сам Озеров
не развил их настолько, чтобы отменить ими старую систему классицизма.

ОЗЕРОВ

169

Русские драматургические системы создавались отчасти с оглядкой
на французскую традицию и в значительной мере по французским мате­
риалам.
«В памяти Озерова вмещался весь театр Корнеля, Расина, Воль­
тера»,— свидетельствует С. Н. Глинка. Французский театр питал творче­
ство Озерова, который был «переимчив», быть может, не менее своего
учителя Княжнина. В произведениях Озерова исследователями отмечено
очень большое число аналогий и прямых заимствований (иногда целыми
явлениями) : чуть ли не каждую отдельную ситуацию оказалось воз­
можным свести к аналогичным ситуациям тех или иных классических
трагедий.1
Заимствование материала было связано и с использованием принци­
пов его драматургической обработки. Поэтому очень естественным и важ­
ным является вопрос: с какой индивидуальной французской драматурги­
ческой системой соотносится система трагедии Озерова?
Исследователи (особенно В. И. Резанов) пробовали истолковать
трагедию Озерова как по преимуществу «Расиновскую трагедию на рус­
ской почве».
Сам Озеров признавал Расина одним из своих учителей, повидимому,
считал его трагедии явлением близким и охотно заимствовал из них не
только мысли и положения, но и стилистические эффекты.2 Расинахближают с Озеровым психологизм, детальная разработка психологических
ситуаций, относительная простота интриги, отсутствие морализма. Однако
содержание психологизма Озерова существенно иное: чувствительная
меланхолия, мечтательная любовь, пассивные герои, действующие только
1 Не всегда можно с уверенностью устанавливать заимствование: сюжеты были»
настолько традиционны, что, независимо от заимствования, аналогичные ситуационные
«стандартные детали» сами собой возникали из аналогичных положений или же выплы­
вали в порядке реминисценции прежних трагедий. Этим общая подражательность тра­
гедии Озерова только еще более подчеркивается.
3 В этом отношении очень показательно следующее заимствование. В «Ифигении
в Авлиде» Расина известие о предстоящей смерти Ифигении сопровождено такими?
эффектными восклицаниями:
Arkas
П Lattend à Tautel pour la sacrifier.
Achille
Lui!
Clytemnestre
Sa fille!
Iphigénie
Mon père)
É riphile
O ciel! quelle nouvelle.
(Acte III, scène 5)>
Ср. в «Поликсене» Озерова:
Улисс

И в жертву сонм царей назначил Поликсен}
Г е ку б а
Дочь милую!
Кассандра
Сестру!
Поликсена
О боги!
Улисс
Ах, я сам
Скорбь вашу чувствую...
(Д. II, явл. 3)

170

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

в порядке самоотречения и душевного надрыва, — все это является про­
дуктом новейшего времени.
А система Озерова в целом, принципы, лежащие в ее основе, уже
никак не могут быть вмещены в тесные и строгие рамки трагедии Расина.
Многие запреты, безусловные для Расина, уже не существуют для Озе­
рова— так, он вольно трактует единство места, не строго компонует сю­
жет, допуская несвязанные эпизоды и персонажи, не влияющие на раз­
вязку, наконец, решается изображать на сцене убийство положительных
героев. С другой стороны, Озеров привносит в свою трагедию много
новшеств, которые были бы немыслимы и ненужны в системе Расина: он
вводит в трагедию зрелищные и оперно-балетные элементы, насыщает ее
колоритом, исторически приуроченными стилями и т. п.
Все это выводит драматургию Озерова за пределы системы Расина
и смыкает ее с более поздней французской традицией, с трагиками
XVIII в. — Вольтером,1 Дюси.
Подновление трагедии оперно-зрелищными элементами, публицистич­
ностью (tragédie a thèse), историческим колоритом было достоянием
XVIII века.
Старая трагедия XVII в., единственным предметом которой было
раскрытие полноценных и «чистых» страстей, действие которой происхо­
дило в абстрактной среде, в украшенном пространстве, всегда тождествен­
ном самому себе, — эта трагедия отрицала всякую историческую локаль­
ность и резко отграничивалась от оперы, волшебной амальгамы внеш­
них красот, строившейся на зрелищном богатстве, переменах картин, на
всевозможных сценических эффектах, поражающих зрение и слух.
Эта граница была разрушена Вольтером, который обновил трагедию,
внеся в нее элементы зрелищности, оперно-мелодраматические театральные
эффекты, историческое приурочение и связанный с последним couleur
locale. Введение этой внешней красочности явилось необходимой компен­
сацией той растущей абстрактности бледных и бесплотных образов, ко­
торые в ту пору классицизма давно лишились, говоря метафорически,
мускулов, горячей крови расиновских страстей. Их надо было одеть
и расцветить.
Тот же процесс «выветривания» классицизма сказывался и в тра­
гедии Озерова. Поэтому естественно его обращение к принципам драма­
тургии Вольтера.
Стремление к зрелищности проявляется во всех трагедиях Озерова.
Не надо забывать, что незадолго перед Озеровым на русском театре была
осуществлена известная реформа Тальма — замена костюмов à la française
костюмами à l’antique. В условиях новой режиссерской культуры само
обращение, например, к античным сюжетам (вообще не частое в русской
традиции) уже являлось обращением к зрелищным возможностям антич­
ного стиля. Созданию колорита содействовали также хоры, необычные
для трагедии классицизма, и декорации, рассчитанные на эмоциональный
эффект.
Наиболее ярко эти тенденции воплотились в трагедии «Фингал»,
в основе которой, по некоторым данным, лежит французская оперная
обработка поэмы Оссиана. Самый жанр «Фингала», трагедии «в стихах,
с хорами и пантомимными балетами», можно рассматривать как комплекс­
ный, в котором психологизированная трагедия осложнена оперными эле­
ментами.
1 Наибольшее значение для Озерова имел, конечно, Вольтер, влиятельнейший
теоретик трагедии, безоговорочно хюинятый кругом Озерова — Шаховского и широко
пропагандировавшийся в журнале «Драматический вестник».

ОЗЕРОВ

171

«Представление „Фингала“ говорит воображению, сердцу и глазам
зрителей. Тут все у места: пение бардов, хоры жрецов, сражения» (Вязем­
ский). Сам Озеров говорил о стремлении «пышность зрелищу приличную
придать». Эта «пышность» (зрелищность) достигалась и экзотическим
«оссиановским» колоритом, и меняющимися эффектными декорациями, и
введением специальных оперно-балетных дивертисментных «номеров».
«Фингал» был написан с расчетом на особую сценическую технику, не
применявшуюся ранее на трагической сцене, — на особые костюмы, экзо­
тический реквизит мечей, щитов, арф и т. д. Этому придавалось такое
значение, что, например, эскизы декораций и костюмов к «Фингалу» со­
ставлял сам А. Н. Оленин.
Зрелищность подчиняла себе не только область внешнего оформле­
ния, но и самые принципы драмы: новые театральные задачи не умеща­
лись в рамках старой системы, заставляли драматурга разрушать эти
рамки. Так, ради эффектных перемен декораций (дворец — храм и кумир
Одина — могильный холм в лесу) Озеров решился на частичное наруше­
ние единства места. Довольно свободные переносы действия здесь объяс­
няются исключительно зрелищными соображениями: они не вызваны ло­
гическими требованиями интриги, которая могла бы быть представлена и
в пределах единого помещения. Существенно, что для Озерова это нару­
шение было нелегким делом; решившись на него, он проявляет некоторую
робость, стараясь искусственным приемом воссоздать утраченное един­
ство места: в его ремарках отдельные «места» взаимосвязаны единством
взгляда. 1
Дивертисментные номера в трагедии были также небывалым нов­
шеством (песня барда Уллина в «Фингале», «pas de trois», в котором, в
том же «Фингале», танцовала Колосова-мать).
В «Димитрии Донском» национальный русский стиль также был свя­
зан с характерными зрелищными моментами, но здесь центр тяжести пере­
носится на национальную тематику, созданную на основе исторического
приурочения и смыкающуюся с современной политической обстановкой.
Это использование истории для намеков на современность восходит так­
же к драматургии Вольтера, который был родоначальником французской
тенденциозной, иносказательной политической трагедии.
Усвоив драматургическую систему Вольтера, Озеров заполнил ее
иным психологическим содержанием и подчинил иной эстетике.
Вопрос об эстетике Озерова возвращает нас на русскую почву.
Трагедия «Эдип в Афинах» ввела Озерова в салон А. Н. Оленина,
одним из крупнейших «столпов» которого он вскоре оказался, на ряду с
Крыловым, Шаховским, Гнедичем, Батюшковым. Объединяя умеренных
представителей враждовавших в литературе групп, салон Оленина зани­
мал среднюю позицию. Именно поэтому в нем с наибольшей отчетливо­
стью выразилась средняя линия эстетики эпохи, тот общий вкус и стиль,
воздействие которого испытывали все литературные направления. Эту
эстетику эпохи, на перепутье от сентиментализма к романтизму, от «чув­
ствительности» к «чувству» (Белинский) естественней всего определить
как эстетику ампира (включая в это понятие и все предшествующие
1 Так, в первом действии «Фингала» «театр представляет палату, открытую сво­
дами в сад; вдали видны на возвышениях храм Оденов и холм могильный»; во втором
«театр представляет внутренность храма Оденова, отверстого сверху; .. .чрез свод ди­
ких камней видны холм могильный и палата первого действия»; наконец, в третьем
действии «театр представляет дикий лес с рассеянными камнями; посреди холм, под
коим погребен Тоскар;... в отдалении видно море, и на берегу его храм Оденов».
Французский переводчик «Фингала» счел нужным при первой ремарке дополни­
тельно подчеркнуть: «ainsi du premier coup d'œil on est rappelé à l’unité de lieu».

172

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

явления, подготовлявшие сентиментальный неоклассицизм). Это был об­
щий стиль эпохи, определявший и культуру и быт.
«Новые Бруты и Тимолеоны, — говорит Вигель,— захотели, нако­
нец, восстановить у себя образцовую для них древность... Везде показались
алебастровые вазы с иссеченными мифологическими изображениями, курительницы и столики в виде треножников, курульские кресла, длинные ку­
шетки, где руки опирались на орлов, грифонов или сфинксов». Однака
«все те вещи, кои у древних были для обыкновенного, домашнего употре­
бления, у французов и у нас служили одним украшением: например, вазы
не сохраняли у нас никаких жидкостей, треножники не курились, и лампы
в древнем вкусе, с своими длинными носиками, никогда не зажигались».
Определяющим элементом ампира была античность, воспринимаемая
одновременно рассудочно и сентиментально.
Классицизм XVII в. знал античность почти исключительно как
схоластическую традицию аристотелевской эстетики, абстрактную норму
прекрасного или же как источник сюжетов и условных эмблем художе­
ственного языка.
Для нового, ампирного классицизма характерно прямое обращение
к античности, утверждение конкретного идеала античной человеческой
красоты в качестве руководящего начала новой эстетики.
О возрождении духа подлинной античности говорить, однако, нельзя:
несмотря на тесное фактическое знакомство с древним миром, восприятие
его было ограниченным и субъективным. Оно было подчинено сентимен­
тальным вкусам эпохи: из всей античности избирались наиболее чувстви­
тельные и «романтичные» произведения; в древности искали отзвука со­
временным чувствам и невольно модернизовали ее.
Выражение новой души в древней форме стало основным методом
искусства эпохи, и слова Андре Шенье «Sur des pensers nouveaux faisons
des vers antiques» звучат как девиз.
На ряду с этой психологизацией античности существовала еще осо­
бая линия одностороннего ее использования — линия возвышенной герои­
ки. Тут по преимуществу воскрешается древний Рим: суровая римская
добродетель служит образцом для рационалистической морали долга,
воинственные арматуры украшают стены, триумфы победителей облекаются
торжественной помпой Рима. Эта героическая линия, подготовленная ре­
волюционно-буржуазным классицизмом раннего Давида, была связана,
главным образом, с ампиром в узком смысле термина — с эстетикой импе­
рии Наполеона. В России эта линия получила новое осмысление: она
объединилась с национально-патриотической тематикой, с представлением
о героической доблести русского народа.
Вторым моментом, определяющим ампирное восприятие античности,
был непреодоленный рационализм как отрицание исторического и кон­
кретного.
Применение античности в качестве нормы прекрасного возможно
было именно только на основе рационалистического представления об
естественном человеке, о нормальной человеческой психике, всегда подчи­
ненной единым законам разума, абстрактной, аморфной, готовой вылиться
в любые формы. Таким идеальным сосудом служит разумная, прекрасная,
возвышенно простая античная действительность.
Формалистичность ампирного понимания этой античной действитель­
ности несомненна. Формы, вещи воспринимаются вне их реальной роли в
жизни; обыкновенные предметы быта, отрываясь от их прямого назначе­
ния, становятся только знаками стиля. Именно об этом свидетельствуют
незажигающиеся светильники. Формы античной жизни, воспринимаемые

ОЗЕРОВ

173

оторванно от исторической целостности, делаются пустыми оболочками,
пригодными для всех эпох и народов. Таким образом вся античность ста­
новится и в искусстве и в быте элементом стиля, оформляющего благо­
родные чувствования, поступки, позы.
Использование античности двоится: она является и универсальной
нормой прекрасного, примером возведения естественной действительности
к ее идеалу, а в то же время она понимается и в качестве одного из
возможных «стилей».1 Поэтому ампир, с одной стороны, охотно исполь­
зует целый ряд исторических стилей (кроме античного, преимуществен­
но стили сентиментально-героические: оссианический, скандинавский,
национально-русский), а с другой стороны, стремится все эти «стили»
идеализировать, вторично «стилизовать под античность». И вот — герои
российского ополчения воспроизводятся в «античной наготе», в облагоро­
женных позах, скандинавы лишаются бород и облекаются в римские тоги
и т. п.
Таким образом «стиль» в ампире — не живое органическое единство,
связанное во всех своих элементах и несовместимое с другим стилем, а
система рациональных значков, накладываемых на подлежащую «стили­
зации» среду. И в сущности достаточно единственного значка-эмблемы,
чтобы вся эстетическая данность стала под знак единого стиля, выражен­
ного значком, или осмыслялась, подчиняясь эмблеме. Таким образом, на­
пример, голый мужчина с арфой является для рационалистического эсте­
тического сознания Аполлоном, а стоит дать ему в руки топор, а на ноги
надеть хотя бы, к примеру, лапти, — и он сделается каким-нибудь «рос­
сийским Муцием Сцеволой».
В таком рационалистическом методе построения образа, свойствен­
ном не только ампиру, а и всякому, вообще, классицизму, скрыты богатые
смысловые возможности: эстетическую данность в силу ее абстрактности
так легко переходящую из плана в план, можно заставить колебаться,
существовать одновременно в нескольких планах. Так возникает обычная
для рационалистических стилей аллегория, иносказание.
Для ампира, в частности, характерно, что эта аллегория не ограни­
чивается одним образом или фигурой, но охватывает целый, большой
смысловой план, совмещает эпохи и стили, создает систему «аллюзий»,
смыкая абстрактную античность или любой другой условный историче­
ский стиль с современностью. 2
Творческая практика Озерова вполне соответствует этой характери­
стике эстетики ампира. Античность занимает значительное место в его
творчестве — сюжеты двух трагедий Озерова заимствованы у античных
трагиков, в основу их положены античные художественные источники.
Используя античные образы, Озеров психологизирует их, наделяет
сентиментально-романтической душой. Так, Эдипа он изображает в виде
чувствительного, разбитого бедствиями, чуть ли не христиански-всепро1 Признание исторического стиля в качестве особого эстетического качества сле­
дует рассматривать уже как шаг к историзму, несмотря на рационалистическое,
абстрактное понимание истории и стиля. В драме это появление исторических стилей
должно быть связано опять-таки с именем Вольтера, который ввел историческое приуро­
чение сюжета.
2 Вот характерный пример: на медальоне работы Федора Толстого (художника из
круга Оленина) изображен в формах античного искусства профиль, имеющий портретное
сходство с Александром I. На голове — полуантичный, полурусский шлем, сбоку вполне
античный щит. По ободку идет надпись: «Родомысл девятого на десять века». Здесь
стили античный и русский накладываются один на другой, а художественный образ
имеет иносказательный смысл, обращенный к современности. У того же Ф. Толстого
«народное ополчение» изображено в виде полунагих мужчин — в шлеме (дворянин) и с
бородой (крестьянин) — перед троном «росской Минервы» в кокошнике.

174

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

щающего старца, а Поликсену — в виде героини романтических баллад,
мечтающей о любви за гробом.
Античность для него, в основном, — лишь благообразная оболочка,
покрывающая сентиментально-элегические чувствования; ее назначение —
слегка расцветить и облагородить бесцветный по природе душевный мир
героев. Черты исторического приурочения Озеров намечает в самом об­
щем виде: конкретные детали быта, живые мелочи для него не суще­
ствуют. Он не стремится сохранить целостность исторической эпохи, по­
ложенной в основу сюжета, он устраняет религиозно-фаталистическую
основу древней трагедии, произвольно изменяет древние обычаи, не говоря
уже о характерах.
Изображаемая Озеровым душа, чувствительная психика, в сущности
остается одинаковой во всех его трагедиях, хотя и облекается в разные
стили и колориты.
Национально-исторические стили, как особые эстетические сферы,
играют в трагедии Озерова значительную роль; каждый сюжет восприни­
мается в границах того или иного стиля: античного, оссианического, рус­
ского. Эти стили образуются условно-рационалистически — немногими зна­
ками-эмблемами, создающими не столько стиль, сколько аллегорию стиля.
Так, например, в «Фингале» ощущение особого колорита создается хора­
ми бардов, жертвенйиком Одина, соответственным сценическим оформле­
нием. Этот внешний колорит не определяет ни характеров, ни собственно
словесного стиля: несколько заимствованных у Оссиана образов и реалий
едва окрашивают обычную элегическую речь.
Совмещение стилизации «под античность» с любым иным стилем,
очень явственно наблюдаемое в области изобразительного искусства ам­
пира, здесь может быть обнаружено лишь косвенным путем, поскольку все
стили внесловесны, внешни. Черты античной идеализации мы находим,
например, в гравюрах И. Иванова, иллюстрирующих трагедии Озерова:
гравюры эти резались по рисункам Оленина, следовательно, отражали
эстетические представления оленинского круга и, в частности, повидимому,
соответствовали представлениям самого Озерова. Далее, факт заимствова­
ния начальных сцен «Димитрия Донского» из Вольтерова «Брута» свиде­
тельствует, повидимому, о том, что совет бояр в представлении Озерова
немногим отличался от заседания римского сената; соответственно, Кули­
ковскую битву Озеров должен был воспринимать по аналогии с Мара­
фонской.
В этом восприятии истории сквозь призму идеальной античности
сказалась линия ампирной героики. История, исторический стиль, нацио­
нальная тема, несмотря на рационалистически-схематическое их понимание,
играли здесь гораздо более значительную роль, чем в трагедии XVIII в.
Там история только служила воплощением идеи национального величия
и не привносила в произведение никаких стилистических начал: всякая
локальность отвергалась, а российские герои на театре являлись все
равно одетыми à la française. У Озерова в «Димитрии Донском» русская
история уже почувствована (несмотря на всю условность исторической
локализации) как особое единство стиля (пока преимущественно внешне
театрального), позволяющее обогатить отвлеченность эстетического со­
держания, поместить отвлеченные чувства в характерную среду, внести
какую-то красочность в театральное зрелище.
Далее история использована Озеровым как поле для широкого раз­
вертывания патриотической темы. Он распространил эту тему в многочис­
ленных речах, высказывающих доблесть и благородство русских героев, он
сделал фоном трагической интриги великое национальное событие Кули-

ОЗЕРОВ

175

ковской битвы, связанное с героической темой освобождения русских от
иноземного ига, и таким образом исторический фон, драматургически
почти не связанный с основной завязкой, стал не только фоном, но и вто­
рым сюжетом трагедии, второй темой, которая в тот политический момент
заглушала звучание основной интриги.
Наконец, история в трагедии Озерова получала еще значение раз­
вернутого иносказания, направленного на современность. «Димитрий Дон­
ской», написанный в разгар войны с Наполеоном, был рассчитан на зло­
бодневный политический эффект. Трагедия была посвящена Александру I;
в посвящении Озеров раскрывал политический смысл заложенных в ее
сюжете аналогий: он сравнивал Димитрия, который «положил начало осво­
бождению России от ига татарского», с Александром I, возбудившим «му­
жество россиян к защищению свободы европейских держав» и взявшегося
за оружие «для спасения разноплеменных народов от ига честолюбивого
завоевателя».
Именно так воспринималась трагедия зрителями, на каждом шагу с
восторгом замечавшими рассыпанные в ней намеки «на оскорбленное до­
стоинство России, на подвиги храбрых сынов ее». «Мамаем XIX в. под­
разумевали, конечно, Наполеона, — пишет в своих воспоминаниях П. А.
Каратыгин, — а вместо диких татар — просвещенных французов». «Ничега
не могло быть апропее», как сказал один тогдашний остроумец.
Эти патриотические иносказания не обязательно связывались с ма­
териалом русской истории — в античном сюжете «Эдипа» с уем же успе­
хом образ греческого царя Тезея построен как панегирик Александру I.
Таким образом трагедия становится оболочкой для выражения весь­
ма злободневных мыслей и чувств и может быть полностью повернута к
современности. И если в драматургии Вольтера, впервые создавшего по­
литическую трагедию, острие публицистичности направлено на разоблачение
предрассудков, то здесь, в трагедии сентиментального ампира, иносказа­
ние служит целям политического панегирика.

3
«Дней Александровых прекрасное начало» было временем торже­
ства либерально-дворянской культуры. Буржуазные тенденции, загнанные
в подполье еще при разгроме Пугачевщины, могли проявляться лишь в
дворянском преломлении, ослабленными, искаженными. Вся противоречи­
вая жизнь общества была наглухо закрыта богатой декорацией ампира —
стиля дворянского по преимуществу.
Искусственность, насильственность дворянской монополии, ее несоот­
ветствие всей ширине и глубине общественного развития обнаруживается,
между прочим, в такой значительной для того времени области, как об­
ласть театра. На театре начала века, на ряду с отечественной классиче­
ской трагедией (Сумароков, Херасков, Княжнин), на ряду с высоким
репертуаром французского театра, на равных правах выступала перевод­
ная буржуазная драматургия — мещанская драма, слезная комедия.
Пьесы Коцебу почти безраздельно господствовали на сцене и в сердцах
зрителей — театр был в значительной степени буржуазным.
Появление трагедий Озерова, комедий Крылова и Шаховского
создавало на театре новый дворянский антибуржуазный фронт, заменив­
ший ветхие крепости классицизма и с успехом противостоявший «мещан­
ской драме», ненавистной «коцебятине».
Озеров, таким образом, оказывается желанным союзником и лучшим
выразителем устремлений оленинской группы«, где подготовлялся реши-

176

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

тельный поход против буржуазной драмы, 1 где процветала эстетика ам­
пира, где антибуржуазные тенденции были особенно сильны.
Трагедия Озерова была дворянской не только по своей эстетической
природе, но и по характеру выраженной в ней идеологии. Настроение
эпохи, идеология либерального дворянства, свойственные ему рационали­
стические традиции, умеренно-антифеодальные тенденции — все это на­
шло живое отражение в трагедии Озерова.
Так, одной из основных тем «Эдипа в Афинах» является просла­
вление либеральной политики нового царствования, отвечавшей интересам
дворянского большинства. Тирады Тезея о счастье вверенного его попе­
чениям народа и власти, основанной на твердых законах и укрепляю­
щейся любовью подданных, о политике «мирной оливы», а не бранного
лавра — все эти тирады напоминали зрителям либеральные декларации
Александра I, и зрители аплодировали им.
Патриотизм Озерова имел также ограниченно-дворянский характер:
мысль о родине в его сознании связывается не с мыслью о народе, а ско­
рее с мыслью о царе (ср. посвящение «Димитрия Донского» Александру I).
Конечно, в героическую эпоху войн с Наполеоном этот патриотизм при­
обретал гораздо более широкое значение, отвечая настроениям самых
разнообразных слоев общества, но в самой концепции Озерова ни с ка­
кими демократическими тенденциями не был связан.
Той же идеологии либерального дворянства отвечают и обильные в
трагедиях Озерова «гуманные» сентенции о благородстве, сострадании,
дружбе, вольности и самовластии, тирады против деспотизма родитель­
ской власти, защита «прав сердца» и т. п.
Наконец, с той же культурой следует связывать также идейный ра­
ционализм и «вольтерианство» Озерова. Его трагедия безрелигиозна;
так, даже в античных сюжетах он почти начисто вытравляет религиозно­
мистическую основу мифа, делая из воли богов только формальный повод
завязки, развитие которой определяется не богами, а психологическими
взаимоотношениями, характерами и страстями действующих лиц. Рели­
гиозные представления в сознании его героев занимают минимальное место
(так, Поликсена даже в решительный момент жертвенного самозаклания
не вспоминает о богах). В «Фингале» храм и кумир Одина являются
только орудием преступного обмана. В связи с этим, Озеров вкладывает
в уста Фингала совершенно вольтерьянские, деистические тирады: Фингал
восстает против кумиров и храмов, неприличных истинному богу, «кто со­
здал мир, тому как вечный храм вселенная чудесна», он обличает «хи­
трости, жрецов обычны свойства», говорит, что «раздор воспламенять —
их главное искусство». Наконец, он смеется над способностью жреца про­
рицать волю богов:
И как пред нами он небесный слышал глас.
Которому никто не мог внимать из нас!

Мы видели, что место Озерова в литературе — посередине между
классиками и крайними сентименталистами. Среднюю позицию — анти­
буржуазную и антифеодальную — занимает он и в идейно-политической
области.
Счастливее стократ — кто, в неизвестной доле
Рождением сокрыт, в своей свободен воле
И может чувствами души располагать

1 Озерову также были чужды «немцы, боготворящие своих Шиллеров и Коцебуев, у которых все красоты появляются прыжками».

• ОЗЕРОВ

177

— восклицает в трагедии Озерова Димитрий Донской. Эта апология сво­
боды, якобы присущей «простому состоянию», чрезвычайно характерна для
тогдашнего умеренного дворянского либерализма.

4
Идеи, высказанные в трагедии Озерова, были идеями эпохи, идеями
определенной общественной группы. Озеров с большой чуткостью ула­
вливал и выражал устремления основной массы дворянства, и его траге­
дия зачастую являлась прямым откликом на современность.
Однако главное историческое значение его трагедий и основной смысл
произведенного им на театре сдвига заключаются не в этой идейно-поли­
тической стороне.
То новое и прогрессивное, что было заложено в творчестве Озе­
рова, основная тенденция, которая обусловливала все частичные измене­
ния классической традиции, — психологизм и утверждение примата чувства.
Озеров ввел на сцену новый человеческий мир, новых героев, и
переживания их стали основным предметом трагедии, перерастающей в
психологическую драму. Все художественные средства подчинились изобра­
жению этих переживаний: все детали создают для них соответствую­
щий эмоциональный фон, усиливают восприятие основного чувства, со­
здают настроение. Самая сущность трагедии — борьба героических стра­
стей — исчезла: люди действия и долга сменились людьми переживаний,
настроений и чувств.
Персонажи Озерова не героичны. Он не столько снижает героев,
сколько обнаруживает в них общечеловеческую психику — психику обыч­
ную, но облагороженную. Персонажи, действующие попрежнему в рамках
героического сюжета, оказываются как бы мельче его, их героические устре­
мления побеждаются «личной жизнью». Так, в «Димитрии Донском» ин­
тересы родины не всегда на первом плане.
Возникающая при этом двойственность (например двойственность
героя и любовника) в обычной классической трагедии была бы предста­
влена в виде логического спора страсти и долга и разрешена победой
долга над страстью. Иначе эта двойственность оказалась бы внеэстетическим явлением, досадным «унижением» героя, свидетельством «невыдер­
жанности» трагического характера. Здесь эта двойственность героического
и личного не требует разрешения; она получает психологическое осмысле­
ние как двойственность, сложность, присущая самой психике, всегда
имеющей разные «стороны» и проходящей через изменчивые «состояния».
Таким образом преодолевается схематизм классических персонажей.
Озеров отказывается от моральной оценки поступков: все страсти
заранее оправдывают сами себя, поскольку они искренни и принадлежат
благородному сердцу (неблагородные же сердца не являются, вообще, пред­
метом трагедии). Для Озерова не существует ни стоической морали долга,
ни традиционной религиозной морали. Добродетельные герои в его траге­
диях страдают и погибают — идея промысла, таким образом, отсутствует. 1
Очень характерно для такого довлеющего себе психологизма то разру­
шение античной религиозной морали, то упразднение принципа разумной и
ведомой людям судьбы, управляющей их жребиями, которое особенно об­
наружилось в «Поликсене» Озерова —
1 Лишь в первой из зрелых. трагедий Озерова — «Эдип в Афинах» — развязка
моралистична, но и то, как мы видели, она была, повидимому, навязана автору
«классиками».
12

Ист. русск. лит,. V

178

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ
Среди тщеты надежд, среди страстен борьбы,
Мы бродим по земле игралищем Судьбы.
Счастлив — кто в гроб скорей от жизни удалится,
Счастливее сто крат — кто к жизни не родится!

Так представлял себе Озеров античный фатализм: психологизируя
его, придавая ему характер пессимистической резиньяции.
Итак, лишенные знания судеб, люди «бродят среди страстей борь­
бы». Все поведение подчинено чувству. Это — уже не единая, постоянно рав­
ная себе, элементарная (и лишь анализируемая логически) волевая
страсть, это — многообразное, изменчивое, противоречивое чувство, возни­
кающее, растущее, проявляющее себя в переходах и оттенках:. Оно не сво­
дится к рациональным элементам, оно бывает необузданным и чрезмер­
ным, патетически напряженным, оно стремится выйти за пределы услов­
ных норм воспитанной естественности. В трагедии Озерова появились
лишь слабые зачатки такого психологизма, однако современникам они
были очень заметны.
Очень характерно, например, отношение Мерзлякова к образу По­
ликсены. Патетическую ее смерть, по мнению критика, не следовало
изображать на сцене: это представление «весьма жестоко и тягостно для
глаз чувствительного зрителя— Представлять убийство на сцене значит
только еще более озлоблять нас против всех героев трагедии, способство­
вавших произведению оного... Ненависть, негодование, презрение суть
тяжкие и горькие чувства, до которых доводить не должно».
Романтическую любовь, силу чувства, переходящего за пределы гро­
ба, Мерзляков считает выдумкой: «Сгорать такою страстною любовию к
умершему — что-то новое на земном шаре». Согласно его рационалисти­
ческим представлениям об естественной психике, «в Поликсене скорее
могло быть сладостное уныние, временем произведенное, которое заступает
место страсти после невозвратимой потери». Сложность психологических
мотивов, их противоречивое совмещение в одном человеке — ему непонятны:
Поликсена, колеблясь между любовью к Ахиллу и жалостью к матери,
«решается жить для матери, если только Пирр жестокой пощадит невин­
ных пленных троянок: следовательно, тут уже действует не любовь при­
чудливая к Ахиллесу, а жалость к троянкам. Какое странное смешение
чувствований! — Где любовь господствует, там не должно уже быть ника­
кого другого чувства».
Между тем именно эти «новые на земном шаре» интенсивные роман­
тические эмоции, это «странное смешение чувствований», вместе с мо­
ралью самоотречения, — были тем новым, что связывало творчество Озе­
рова с элегическим романтизмом, шедшим на смену рассудочной сенти­
ментальности.
Действительно, и в самом характере и содержании чувств героев Озе­
рова есть явный элемент такого романтизма: «мечтательноегь и грусть
Моины, верность Поликсены к умершему жениху, ее мысль, которою она
хочет успокоить Гекубу:
Поверь, не стоит жизнь, чтобы о ней жалеть.

стремление Ксении скрыться в стенах монастыря, — все эти скорбные со­
жаления о неверности земного счастия, смутные предчувствия грядущих
бед, неопределенные надежды на замену сокрушенного блага, все эти, там
и здесь разбросанные мысли о благодати страдания, о таинстве сердечных
жертв, из которых создана жизнь наша — суть не что иное, как элементы
романтической поэзии — поэзии Жуковского» (Галахов).

ОЗЕРОВ

179

Однако сам Озеров,
сделав большой шаг по на­
правлению к сентиментально­
романтическому психологиз­
му, остановился на полпути.
Он стремился дать живую
человеческую
психологию,
но его герои лишь отчасти
избавились от схематизма и
ходульности; он хотел все
подчинить чувству, но чув­
ство понимается все еще
полурассудочно, чувствитель­
ные герои морализируют и
резонерствуют. «Это что-то
среднее между чувствитель­
ностью и чувством, как бы
переход от чувствительности
к чувству» (Белинский).
В творчестве Озерова
боролись классические и сен­
тиментально - романтические
начала; чувствующая лич­
ность была тем новым явле­
нием, которое не умещалось
в рамках классицизма и за­
ставляло Озерова вступить
с ним в борьбу. Но исход
борьбы определялся тем, что
она велась внутри класси­
« Поликсена».
Гравюра М. Иванова, с рис.
ческой системы; элементы
И. Иванова (по эскизу А. Н. Оленина) к сочи­
нового были настолько роб­
нениям В. А. Озерова изд. 1828 г. (СПб.).
ки и драматургически аморфны, что построить новую
систему из них было нельзя: они годились лишь на подновление
старой.
Реформа Озерова имела смысл только внутри самой классической
трагедии, последним этапом которой она явилась. Озеров исчерпал клас­
сическую традицию, но не оставил после себя никакой новой школы.
Лишь в общепоэтическом движении Озеров, быть может, оставил
след, повлияв на выработку того либерально-дворянского варианта роман­
тизма, который с наибольшей зрелостью осуществлен Жуковским и от­
части Батюшковым. 1
Пушкин, отметив
... невольны дани
Народных слез, рукоплесканий.
1 При этом стих Озерова был большим шагом вперед. Современники восхища­
лись его звучностью и музыкальностью. Однако уже в 1817 г. Вяземский отметил недо­
статки стихотворного языка Озерова: «В самых красотах слога он более счастлив, не­
жели правилен. Одарив русский язык богатством, до него еще безызвестным, не
щадит он его во многих случаях... в составе его стиха сохранились следы первых его
учителей... суровость языка времен Княжнина глухо отзывается еще в поэмах
Озерова».
12*

180

КАРАМЗИН И СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

доставшиеся Озерову, отрицательно отнесся к его творчеству в це­
лом. Рассматривая его с точки зрения практических потребностей литера­
турного развития, Пушкин не мог найти в нем живых начал, пригодных
для создания новой драмы.
Уже в 1821 г. Пушкин называет творения Озерова «несовершенными».
В 1823 г., в письме к кн. Вяземскому, возражая против отнесения Озеро­
ва к числу романтических трагиков, он констатирует: «у нас нет театра,
опыты Озерова ознаменованы поэтическим слогом — и то не точным и
заржавым; впрочем, где он не следовал жеманным правилам французского
театра?» Наконец, в 1827, повидимому, году, рассматривая статью того же
Вяземского об Озерове, Пушкин замечает: «Озеров сделал шаг в слоге,
но искусство чуть ли не отступило», и тут же подводит итог: «я не вижу
в нем и тени драматического искусства. Слава Озерова уже вянет, а лет
через десять, при появлении истинной критики, совсем исчезнет».
Через семь лет, в статье «Литературные мечтания», молодой кри­
тик Белинский написал: «Озерова у нас почитают и преобразователем и
творцом русского театра. Разумеется, он ни то, ни другое; ибо русский
театр есть мечта разгоряченного воображения наших добрых патриотов.
Справедливо, что Озеров был у нас первым драматическим писателем с
истинным, хотя и не огромным талантом... Одаренный душою нежною,
но не глубокою, раздражительною, но не энергическою, он был неспосо­
бен к живописи сильных страстей. Вот отчего его женщины интереснее
мужчин; вот отчего его злодеи ни больше, ни меньше, как олицетворение
общих, родовых пороков; вот отчего он из Фингала сделал аркадского
пастушка и заставил его объясняться с Мойною мадригалами, скорее при­
личными какому-нибудь Эрасту Чертополохову, чем грозному поклоннику
Одина. Лучшая его пиеса, без сомнения, есть „Эдип“, а худшая „Дими­
трий Донской“, эта надутая ораторская речь, переложенная в разговоры.
Теперь никто не станет отрицать поэтического таланта Озерова, но
вместе с тем и едва ли кто станет читать его, а тем более восхищаться им».

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ

НАЧАЛА XIX ВЕКА

ГЛАВА I

А. С. Шишков и Беседа любителей русского
слова
ачало XIX в. в России характеризуется необычайной напряжен­
ностью и остротой полемики по вопросам языка. Разраставшаяся с
каждым годом борьба прогрессивах общественных группировок за
демократизацию государственного строя требовала создания еди­
ного национального литературного языка. Сущность этого процесса, характер­
ного для эпохи победы капиталистических тенденций над феодальными, пре­
красно вскрыта В. И. Лениным: «Язык, — писал он,—есть важней­
шее средство человеческого общения; единство языка и беспрепятственное
развитие есть одно из важнейших условий действительного свободного и
широкого, соответствующего современному капитализму торгового обо­
рота, свободной и широкой группировки населения по всем отдельным
классам__» 1
В конце XVIII — начале XIX в., когда процессы размежевания
классов и политических направлений всячески тормозились феодально­
крепостническим государством, литература должна была играть ведущую
роль в организации общественного мнения, в пробуждении общественной
инициативы и в пропаганде прогрессивных идей. Между тем, по словам
современника, «книжный язык сделался некоторым родом священного
таинства, и везде там, где он был, словесность досталась в руки малого
числа людей».2 Образование литературного языка, понятного не «для
малого числа людей», а для широчайших слоев населения, становилось
первостепенной политической задачей. Писатели, отразившие в своей
деятельности подлинные потребности народа, видели возможность образо­
вания единого национального языка только на основе живой народной
речи. Уже произведения Радищева в некоторой степени явились началом
завершенного Пушкиным синтеза «книжного языка» и живой народной
речи, синтеза не отвергавшего, а включавшего Ъ себя освоение лучших
элементов западноевропейских языков. Синтез этот исторически играл
революционную роль и не мог быть принят никакими иными представи­
телями общественно-политических группировок, кроме действительно пере­
довых идеологов, защищавших интересы народа.
В дооктябрьской историографии освещению языковой полемики на­
чала XIX в. уделялось немало внимания. Однако в объяснении генезиса
этой полемики исследователи исходили из противопоставления двух основ­
ных фигур полемики — Карамзина и Шишкова. Между тем Карамзин и
Шишков явились лишь выразителями исторически необходимых тенден-

И

1 Ленин. Сочинения, т. XVII, стр. 428.
2 П. Макаров. Сочинения и переводы, ч. II, М., 1817, стр. 41.

184

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ НАЧАЛА XIX В.

ций в борьбе за язык, аналогичных тем, которые проявлялись в свое время
в странах, раньше чем Россия переживших процесс капитализации. Доста­
точно, например, указать на борьбу идеологов аристократии против обно­
вления языка в период французской буржуазной революции и ожесточен­
ную защиту ими того старого «искусственного» языка XVII в., который
Мерсье называл монархическим. Эпохи, богатые революционным содер­
жанием, были также эпохами обновления языка, переосмысления старых
слов и образования новых. «Революция была такой же творческой силой в
области языка, как и в области политических учреждений», — писал Аафарг. 1
Спор о языке, происходивший в России в начале XIX в., был также
прежде всего спором политическим. Защитником старого церковно-славян­
ского «слога» и яростным противником обновления языка выступил один
из крупнейших политических деятелей крепостнической России — Але­
ксандр Семенович Шишков.

2
А. С. Шишков родился в 1753 г. в дворянской семье. Образование
он получил в Морском кадетском корпусе, по окончании которого посту­
пил во флот. Живя в Петербурге в перерывах между морскими экспеди­
циями, он занимался литературой, главным образом переводами с фран­
цузского и немецкого.
В занятия филологией Шишкова втянуло составление «Морского
треязычного словаря» (1795). При Павле Шишков состоял генерал-адъю­
тантом — докладчиком по флоту. Вступление на престол Александра за­
ставило Шишкова отойти от двора и углубиться в «занятия словесности».
Враждебно относившийся к либеральной фразеологии Александра, Шиш­
ков видел в туманных декларациях царя чуть ли не влияние французской
революции. В своих работах о языке Шишков, начиная с 1803 г., уси­
ленно пропагандировал реакционно-реставраторские идеи. С этой же
целью он в 1811 г. организовал Беседу любителей русского слова. С 1812 г.
по 1814 г. Шишков состоял государственным секретарем, с 1824 г. по
1828 г. — министром народного просвещения и главой цензурного ведом­
ства. С 1813 г. до самой смерти Шишков был президентом Российской
Академии. Как член Государственного совета Шишков занимал самую
крайнюю реакционно-монархическую позицию при обсуждении вопросов,
касавшихся крепостного права и всякого рода реформ. Умер Шишков
в 1841 г.
Основные положения своих теорий Шишков сформулировал уже в
«Рассуждении о старом и новом слоге российского языка» (1803): «Всяк,
кто любит российскую словесность и хотя несколько упражнялся в оной,
не будучи заражен неисцелимою и лишающею всякого рассудка страстию
к французскому языку, тот, развернув большую часть нынешних наших
книг, с сожалением увидит, какой странный и чуждый понятию и слуху на­
шему слог господствует в оных. Древний славянский язык, отец многих
наречий, есть корень и начало российского языка__ » Далее Шишков,
развивая эти мысли, обличает новейших писателей в том, что они забыли
язык церковных книг и начали «вновь созидать оный на скудном основа1 П. Лафарг. Французский язык до и после революции, Соя., т. Ш, М., 1931,
стр. 242.

ШИШКОВ И БЕСЕДА ЛЮБИТЕЛЕЙ РУССКОГО СЛОВА

185

А. С. Ш и ш к о в.
Портрет (масло) работы О. Кипренского (1825 г.).

нии французского языка». 1 Причину забвения церковно-славянского язы­
ка Шишков усматривал во влиянии французской культуры, которую он
всячески поносит как чуждую «обычаям и вере отцов». «Французы,. — пи­
сал он, — научили нас удивляться тому, что они делают, презирать благо­
честивые нравы предков наших и насмехаться над всеми их мнениями и
делами. Одним словом, они запрягли нас в колесницу, сели в оную торже­
ственно и управляют нами, а мы их возим с гордостью, и те у нас в
посмеянии, которые не спешат отличить себя честию возить их». Для до­
казательства силы и красоты «старого слога» Шишков приводит в своей
книге множество цитат из Ломоносова и выписок из библейских книг.
Полемизируя с Карамзиным, призывавшим «писать, как говорят»,
«слушать вокруг себя разговоры, чтобы совершеннее узнать язык», «со­
чинять выражения». Шишков отрицал самый принцип исторической эво­
люции («образования») языка. Русский язык Шишков считал лишь на­
речием церковно-славянского и поэтому обогащение современного литера­
турного языка видел не на путях обновления его, а на путях реставрации
слога «духовных книг». Он утверждал необходимость строгого разграни1 Любопытно, что свое «Рассуждение» Шишков стремился выдержать в интона­
циях обличительных речей библейских пророков, используя для этого, например, рито­
рические вопросы и иносказания типа: «Кому приходило в голову с плодоносной земли
благоустроенный дом свой переносить на бесплодную болотистую землю» (т. е. с рус­
ской почвы на французскую).

186

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ НАЧАЛА XIX В.

чения стилей в литературе и резко выступал против смешения различных
стилей — «простого», «среднего» и «высокого».
Положительные элементы «Рассуждения» Шишкова заключались в
критике изысканности и манерности языка карамзинистов. В особой главе
«Рассуждения» Шишков приводит образцы стиля élégance и заменяет их
более простыми выражениями (например, вместо «когда путешествие сде­
лалось потребностью души моей» — «когда я любил путешествовать»
и т. п.).
Однако положительное значение критики отрицательных сторон рус­
ского сентиментализма в книге Шишкова заслонялось ее основными тен­
денциями; полный отрыв книжного языка от разговорного, разделение
книжного языка на простой, средний и высокий слоги и, в соответствии
с этим, прикрепление к каждому из этих слогов определенной группы
жанров — все это тянуло литературу назад, сводило на-нет самую про­
блему единого национального литературного языка и являлось выраже­
нием идеологии наиболее реакционных, феодально-настроенных слоев дво­
рянства.
Отсюда и выпады Шишкова против введения в русский язык неоло­
гизмов (как, например, эпоха, энтузиазм, катастрофа, развитие мораль­
ный и т. д.). Из намеков Шишкова по адресу противников следовали вы­
воды более важные, чем чисто литературные. «По мнению нынешних пи­
сателей, — утверждал Шишков, — великое было бы невежество, нашед в
сочиняемых ими книгах слово «переворот», не догадаться, что оное значит
„révolution“—» 1
Несмотря на то, что «Рассуждение», в отличие от более поздних со­
чинений Шишкова, все же не предъявляло прямых политических обви­
нений приверженцам «нового слога», идейная направленность умозаклю­
чений автора была достаточно прозрачной. «Научные» доводы в пользу
сохранения церковно-славянского языка были лишены всякого основания,
но были тесно связаны с основной мыслью «Рассуждения» о необходи­
мости сохранить в неприкосновенности весь строй старых понятий. В од­
ном месте «Рассуждения» мысль эта высказана со всей откровенностью:
«Между тем как мы занимаемся сим юродливым переводом и выдумкою
слов и речей, нимало нам не свойственных, многие коренные и весьма зна­
менательные российские слова пришли совсем в забвенье; другие, не взи­
рая на богатство смысла своего, сделались для непривыкших к ним ушей
странны и дики; третьи переменили совсем знаменование свое и употре­
бляются не в тех смыслах, в каких сначала употреблялись. Итак, с одной
стороны, в язык наш вводятся нелепые новости, а с другой — истребляют­
ся и забываются издревле принятые и многими веками утвержденные по­
нятия».
Здесь выражено редкое для своего времени понимание связи слов и
понятий, т. е. языка и мышления. Незаурядный ум реакционера виден в
этой прозорливой оценке разрушительного для феодально-крепостнической
системы значения, казалось бы, незначительного факта появления неоло­
гизмов в литературной речи.
В официальных кругах «Рассуждение о старом и новом схоге» было
принято, разумеется, благосклонно. «Книга сия, — писал Шишков, — чрез
министра просвещения поднесена была его императорскому величеству, и я
осчастливлен был за оную знаком монаршего благоволения. Российская
1 В другом месте Шишков сделал к слову революция следующее примечание:
«Слава тебе, русский язык, что не имеешь ты равнозначащего сему слова. Да не будет
оно никогда в тебе известно, и даже на чужом языке не иначе, как омерзительно и
гнусно» (Собрание сочинений и переводов адмирала Шишкова, ч. XVII, 1639, стр. 47).

ШИШКОВ И БЕСЕДА ЛЮБИТЕЛЕЙ РУССКОГО СЛОВА

187

Академия удостоила меня почестию медали. Многие духовные и светские
особы, службою, летами и нравами почтенные, похвалили мое усердие».
Иной прием получила эта книга у защитников «нового слова». Вы­
ступив с критикой Шишкова, издатель «Московского Меркурия» П. И. Ма­
каров сразу же подметил реакционное политическое содержание «Рассужде­
ния». «Неужели сочинитель, — восклицал он, — для удобнейшего восста­
новления старинного языка хочет возвратить нас ик обычаям и к
понятиям старинным». Это стремление Шишкова получает у Мака­
рова резкий отпор: «Не хотим возвратиться к обычаям праотческим, ибо
находим, что, вопреки напрасным жалобам строгих людей, нравы становятся
ежедневно лучше!» Вопросы развития языка Макаров рассматривает с
исторической точки зрения: «язык следует всегда за науками, за художе­
ством, за просвещением...» Он, так же как и Шишков, понимает, что но­
вые слова несут с собой новое общественное содержание, но делает из
этого заключения противоположные Шишкову выводы. Вся статья Мака­
рова настойчиво призывала продолжать работу над созданием языка оди­
наково для книг и для общества. «Фокс и Мирабо, — утверждал он, —
говорили от лица и перед лицом народа или перед его поверенным таким
языком, которым всякий, если умеет, может говорить в обществе, а язы­
ком Ломоносова мы не можем и не должны говорить, хотя бы умели. . .»
С критикой Шишкова выступил также «Северный вестник», поместивший
статью от имени «деревенского жителя» А. 3.1 Критик «Северного вест­
ника», так же как и Макаров, защищал преобразование русского языка
и заимствование из иностранных языков слов, необходимых для выраже­
ния новых понятий, и едко иронизировал над лингвистическими наблю­
дениями Шишкова. Однако статья Макарова была более аргументирован­
ной и острой.
;,
Появление критических статей вызвало специальный ответ Шиш­
кова «Прибавление к сочинению, называемому „Рассуждение о старом
и новом слоге“» (1804). Шишков резко отграничил себя от противников,
многократно подчеркивая, что между ним и авторами «злонамеренных бра­
ней» нет ничего общего. Эта мысль выражена уже в эпиграфе: «Pourquoi
faut il que je vous écrive?.. Quelle langue commune pouvons nous parler?»
В аргументации против критиков Шишков повторяет свои, лишенные вся­
кого основания, утверждения о тожестве церковно-славянского и русского
языков, продолжает нападки на французскую культуру и т. д. Однако
Шишков в рассуждениях о «Нравах и обычаях старинных» переходит
здесь уже на прямой политический язык. Верность старине — это «почи­
тание царей и законов», следование «вере, научающей человека кроткому
и мирному житию». Успехи «нового слога», заимствование новых поня­
тий — результат проникновения в Россию «развратных нравов, которым
новейшие философы обучили род человеческий и которых пагубные пло­
ды, после толикого пролияния крови, и поныне еще во Франции гнездятся».
Эта же мысль развивалась Шишковым в написанном позже преди­
словии к «Переводу двух статей из Лагарпа» (1808). Происхождение «но­
вого слога» он ставит в прямую связь с влиянием французской революции
XVIII в.: «когда чудовищная французская революция, поправ все, что
основано было на правилах веры, чести и разума, произвела у .них новый
язык, далеке отличный от языка Фенелонов и Расинов, тогда и наша сло­
весность по образу их новой и немецкой, искаженной французскими на­
званиями, словесности стала делаться непохожею на русский язык». Ха­
рактерно, что противник французской культуры Шишков обращается
1 Северный вестник, 1804, ч. I, стр. 17—28.

188

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ НАЧАЛА XIX В.

за подкреплением своей аргументации к французу же Лагарпу. Интерес
к Лагарпу, ставшему после победы контрреволюции во Франции реакцион­
нейшим публицистом, не был у Шишкова случайным. Известно, что
Шишков панегирически оценивал публицистику Лагарпа и стимулировал
перевод ее на русский язык. Таким образом Шишков, отвергая иноземную
культуру, в то же время охотно использовал в своей борьбе ее реакцион­
ные элементы.
Воспользовавшись мыслями Лагарпа о преимуществе латинского язы­
ка в сравнении с французским, Шишков продолжал развивать свой утвер­
ждения о богатстве церковно-славянского языка. Предлагая заменить все
иностранные слова русскими, Шишков пользовался при переводе второй
статьи Лагарпа созданными им на основе «славянского языка» неологиз­
мами. При этом Шишков заранее дискредитирует своего будущего кри­
тика, который, «не читав ничего, кроме переводимых по два тома романов
в неделю и не бывав сроду ни у заутрени, ни у обедни, не хочет верить,
что благодатный, неискусобрачная, тлетворный, злокозненный, багряно­
родный суть русские слова».
Новое выступление Шишкова было отпарировано будущим арзамасцем Д. В. Дашковым в журнале «Цветник» (1810, т. VII). С несомнен­
ным остроумием Дашков показал всю несостоятельность «филологиче­
ских» упражнений Шишкова. Одним из наиболее острых мест в критике
Дашкова явилось перечисление галлицизмов, которыми Шишков, сам того
не подозревая, пользовался в своем переводе из Лагарпа. Ответ Шишкова
Дашкову, включенный в «Рассуждение о красноречии священного писа­
ния» (1810), ничего нового в полемику не внес и содержал лишь допол­
нительные примеры в пользу высказанных ранее положений. Ответная
статья Дашкова называлась «О легчайшем способе возражать на кри­
тики» (1811). Как показал Дашков, способ этот заключался в том, что
Шишков вовсе избегал говорить об ошибках, указанных ему критикой.
«К сему, — замечал он, — не нужны ни ученость, ни знание языка, ни
даже здравая логика». Книга Дашкова окончательно обнаружила псевдо­
научность аргументации Шишкова. Не будучи филологом, Дашков, тем
не менее, остроумно опроверг доводы о тожестве церковно-славянского и
русского языков, высмеял его соображения о происхождении слов и, на­
конец, убедительно разоблачил невежество Шишкова. Шишков, однако,
продолжал отстаивать свои позиции. В 1811 г. он печатает новое сочине­
ние — «Разговоры о словесности между двумя лицами Аз и Буки», кото­
рые подвергаются критике Каченовским. 1 Ответ Каченовскому — «При­
бавление к разговорам о словесности» — обнаружил, что теоретический
арсенал Шишкова явно иссякает. Спор можно было бы по существу счи­
тать законченным, если бы идейные установки Шишкова не импонировали
официозным кругам. Шишков не являлся воином-одиночкой. На стороне
защитников «нового слога» был здравый исторический смысл. На стороне
Шишкова были «многие духовные и светские особы, службою, летами
и нравами почтенные».
1 Вестник Европы, 1811, №№ 12—13. Первый «Разговор» посвящен «русскому
правописанию", второй — «русскому стихотворению». Во втором «Разговоре» содержа­
лись некоторые правильные наблюдения над языком народной поэзии, что было отмечено
даже противниками Шишкова. Шишков призывал здесь писателей обратиться к богат­
ствам народной поэзии, а также отметил ряд особенностей художественной формы ее
(постоянные эпитеты, отрицания, выраженные в сравнениях, повторения, обилие умень­
шительных и ласкательных и т. д.).

ШИШКОВ И БЕСЕДА ЛЮБИТЕЛЕЙ РУССКОГО СЛОВА

189

3
На основании ряда мемуарных данных устанавливается, что в на­
чале 1807 г. Шишков начал деятельно работать над организацией кружка
единомышленников.
Как свидетельствует С. П. Жихарев, Шишков в январе 1807 г.
«предлагал Гавриилу Романовичу [Державину] назначить вместе с ним,
попеременно, хотя бы по одному разу в неделю, литературные вечера, обе­
щая склонить к тому же Александра Семеновича Хвостова 1 и сенатора
Ивана Семеновича Захарова...» Фигура старика Державина, к этому
времени пережившего свой талант и отрицательно реагировавшего на
новые политические веяния в общественной жизни, была выбрана Шиш­
ковым исключительно удачно. Убедив Державина, что организация «ли­
тературных собраний» принесет огромную пользу «русской словесности»,
Шишков получал возможность широко использовать имя поэта для орга­
низации литературно-политического блока.
*
Время для активизации политической деятельности Шишкова было
самое подходящее. В первые годы царствования Александра I, любившего
прибегать к либеральной фразеологии и многообещающим декларациям
о реформах, Шишков отошел от прямой политической деятельности.
«Молодые наперсники Александровы, — писал Шишков об этом време­
ни, — напыщенные самолюбием, не имея ни опытности, ни познаний,
стали все прежние в России постановления, законы и обряды порицать,
называя устарелыми, невежественными. Имена вольности и равенства,
приемлемые в превратном и уродливом смысле, начали твердить перед
младым царем... С того времени отстал я от двора, удалился от всех его
козней...» Теперь же Шишков решил вновь вернуться к активной поли­
тической деятельности. Убеждаясь, что либеральные стремления Але­
ксандра I были далеки от реального воплощения, он решает изменить
свою тактику. «Государь намерен сделать большие преобразования,—
заявляет он в 1807 г., — одни из средств к распространению просвещения
уже угаданы, другие обновлены и усилены, третьи очищены и облагоро­
жены, остается направить их к надлежащей цели».2 «Надлежащая
цель» — это, разумеется, столь любезная Шишкову верность «прежним
в России постановлениям, законам и обрядам».
Таковы задачи, которые ставил себе Шишков при организации ли­
тературных чтений. В самом деле, литературные интересы в этих собра­
ниях преобладающими не являлись. Жихарев, оставивший нам ценные
сведения об этих, предшествовавших организации Беседы, собраниях, сви­
детельствует об этом со всей определенностью.
На первом же собрании (в доме Шишкова) 2 февраля 1807 г.
между присутствующими завязался долгий спор «о кровопролитии при
Эйлау», о том, нужно ли продолжать войну с Францией. В этих спорах
Шишков, повидимому, твердо решивший показать, что он изменил отно­
шение к Александру I, заявляет: «государь знает, что должно делать».
Лищь Державин прервал, наконец, затянувшиеся политические разговоры
и напомнил, «что пора бы приступить к делу» (т. е. к литературному
чтению).
1 Двоюродного брата известного графомана Д. И. Хвостова.
2 См. г Жихарев. Записки современника, т. II, 1934, стр. 156. — Как известно,
Александр I рассматривал Шишкова как противника своих «преобразовательных» пла­
нов. Поэтому восхваление Шишковым Александра I на собраниях, где присутствовали
придворные чиновники (и вообще виднейшие министру и сановники), имело свое зна­
чение.

190

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ НАЧАЛА XIX В.

17 февраля 1807 г. Жихарев записал: «Вчерашний вечер у И. С.
Захарова не похож был на вечер литературный. Кого не было! Сенаторы,
оберпрокуроры, камергеры и даже сам главнокомандующий С. К. Вязьмитинов». Политические разговоры продолжались. Литературная же часть
вечера была скучной и неинтересной. «Читали стихи какого-то Куклина
на случай избрания адмирала Мордвинова, друга А. С. Шишкова, в гу-.
бернские начальники московской милиции. Стихи очень плохи...» Далее
Захаров читал переводы писем Фенелона о благочестии. «Слушая эти
письма, гости дремали...» Сановные гости, в том числе Вязьмитинов, во
время чтения удалились, и остались только те, «которым хотелось или
ужинать, или читать стихи свои...» Наконец, на этом же собрании Жи­
харев читал стихи «К деревне», которые по его собственному признанию
«не заключают в себе ничего, кроме одного набора слов...»
17 марта «кроме Гнедича, других чтецов не было. Много разговари­
вали прежде о политике, об отъезде государя, о Сперанском...» Наконец,
Жихарев окончательно утверждается в мнении, что литературные инте­
ресы в этих собраниях на последнем плане: «в замену плохих стихов на­
слушался я умных речей и вдоволь насмотрелся на многих почтенных
людей».
•
Частные собрания эти постепенно все более принимают характер
организованного литературного объединения. С 1808 г. заводится «книга
для протоколов». На заседании 15 мая этого же года «положили с насту­
пающего сентября месяца приступить к изданию журнала». 1 Наконец,
из литературного содружества, организованного Шишковым, образуется
«высочайше утвержденная» Беседа любителей русского слова. 14 марта
1811 г. состоялось первое торжественное заседание Беседы с участием
гостей.
Основным ядром Беседы явились те же участники частных собраний:
Шишков, Державин, А. С. и Д. И. Хвостовы, Захаров, адъютант
Александра I Кикин, Дмитревский, Карабанов, Вельяминов, Писарев.
Сконструирована Беседа была таким образом, что, по замечанию Вигеля,
«имела более вид казенного места, чем ученого сословия, и даже в распре­
делении мест держались более табели о рангах, чем о талантах».
Опубликованный в первой книжке «Чтений в Беседе любителей рус­
ского слова» список «особ, составляющих Беседу», начинается с перичисле­
ния попечителей, которыми состояли крупнейшие сановники: гр. П. В. Завадовский, министр просвещения А. К. Разумовский, адмирал H. С.
Мордвинов и министр юстиции И. И. Дмитриев (поэт и друг Карамзина).
Беседа была разделена на четыре раздела, председателями которых
состояли Шишков, Державин, А. С. Хвостов и Захаров. Затем шли дей­
ствительные члены, члены-сотрудники и почетные члены. Большое вни­
мание уделялось внешней стороне заседаний Беседы, происходивших в
специально приспособленной для этого зале Державина, в весьма тор­
жественной обстановке.

4
Члены Беседы по своим литературным интересам представляли самые
различные направления. Если не считать группы творчески бесплодных и
бездарных членов Российской Академии, придерживавшихся канонов клас­
сицизма, можно с уверенностью утверждать, что единой литературной
платформы у членов Беседы не было. Совершенно чуждым Беседе было
1 Намерение это не было осуществлено до 1811 г.

ШИШКОВ И БЕСЕДА ЛЮБИТЕЛЕЙ РУССКОГО СЛОВА

191

творчество И. А. Крылова, басни которого служили своего рода приман­
кой для публики. Вступил он в члены Беседы по соображениям явно не­
литературного характера. В своих баснях «Парнас» и «Демьянова уха»
он высмеял Беседу и Российскую Академию. Далее шли такие ничтожные
стихотворцы, как А. П. Бунина и А. А. Волкова, которые «творили» по
рецептам старых «пиитиков», или Ф. Львов, писавший стишки о «Цветке»
и «Ручье» в стиле эпигонов карамзинской школы. В Беседе состояли
Ширинский-Шихматов и Галинковский, Капнист и Марин, Николев и
Шаховской, Жихарев и Соколов — люди совершенно различные по своим
вкусам. Любопытно, что даже Д. И. Хвостов, который считался одним
из наиболее последовательных приверженцев Беседы, весьма критически
относился к ее деятельности. Его не удовлетворяет организационное строе­
ние Беседы, он критикует «Рассуждение о любви к отечеству» Шишкова,
находит «пропасть дикословия» в поэме Шихматова «Ночь на гробах». 1
Он же предложил принять Карамзина в члены Беседы.
Для характеристики литературного лица Беседы показательно то
исключительное внимание, которым была окружена А. П. Бунина, избран­
ная почетным членом. Известность Буниной объясняется преимущественно
тем, что женщина-поэт представляла для того времени явление довольно
редкое. Именно потому Бунина получила в награду от императрицы золо­
тую лиру, осыпанную бриллиантами. Стихи же Буниной, собранные
в сборниках «Неопытная Муза» и «Сельские вечера», написаны по всем
правилам школьных «пиитик» классицизма и решительно никакой цен­
ности не имеют.
Другим поэтом, творчество которого с особой настойчивостью про­
пагандировалось «Чтениями в Беседе любителей русского слова», был С. А.
Ширинский-Шихматов (1785—1837). В отличие от упомянутых выше
поэтов Беседы, отличавшихся крайним эклектизмом литературных вкусов
и плативших обильную дань враждебным шишковской платформе на­
правлениям, Шихматов отличался исключительной выдержанностью своих
взглядов и сравнительно высокой поэтической техникой. 2 В его произве­
дениях последовательно осуществлены программные установки Беседы.
Архаический язык, исключающий употребление неологизмов и галлициз­
мов, широкое использование библейской семантики, религиозно-монархи­
ческая идеология — все это характеризует творчество Шихматова. В «жизне­
описании» С. Шихматова, изданном Российской Академией, подчерки­
вается, что он «не только никогда не употреблял чужеземных оборотов и
выражений__ но и возвышал нередко слог свой важностию славянских
наречий», отличался выбором «предметов почти всегда великих и весьма
часто священных» и что он «ни разу не осмелился навесть малейшей тени
на чистоту христианского исповедания... призыванием мечтательных богов
древнего Рима и Греции». 3 Из произведений Шихматова известны наибо­
лее (главным образом по сатирическим откликам и эпиграммам) поэмы
«Пожарский, Минин, Гермоген, или спасенная Россия» (1807) и «Петр
Великий» (1810). Мотивы патриотизма и любви к отечеству были даны
в них в той, искаженной реакционным монархизмом и религиозно-аскети­
ческими идеалами, интерпретации, которая была свойственна позициям
Беседы. Пожарский и Минин в поэме Шихматова изображены как пра­
ведники, как мужи, «бегущие славы мира», совершившие свой подвиг во
1 См.: Д. И. Хвостов. Записки о словесности. Литературный архив, т. 1,1937.
2 Одной из особенностей его поэзии являлся отказ от глагольных рифм, что
закрепило за ним насмешливое прозвище «безглагольного».
3 О жизни и трудах иеромонаха Аникиты, в мире князя С. А. Шихматова, СПб.,
1838, стр. 21—22.

192

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ НАЧАЛА XIX В.

славу бога и царя. Кончается поэма совсем в духе шишковского «Рао
суждения о любви к отечеству»:
О росс, народ благословенный!
Геройством, благостью души,
Единственный во всей вселенной
Мои моления внуши:
Пробавь любить честные нравы
И веру праотцев своих!
Будь в истине ревнитель их!
Отвергни чуждых стран отравы.
Почти богатый свой язык.
Пылай к царю, Христу господню:
Будь росс! — преможешь преисподню
И вечно будешь ты велик.

Идеей реакционного монархизма проникнута поэма «Петр Великий»,
в «посвящении» которой Александр I провозглашается завершителем дела
Петра, равным ему героем. Поэма представляет собою своеобразное лири­
ческое описание «деяний» Петра в восьми песнях. Каждой песне пред­
шествует прозаическое изложение содержания ее (например, песнь IV —
«Уподобление Полтавской битвы ужаснейшим явлениям в природе. —
Битва — храбрость войск Петровых» и т. д.). В основу поэмы положена
традиционная для «Петриад» схема России «до» и «после» Петра. Трак­
товка образа Петра дана в обычном для Шихматова духе. Петр — рели­
гиозный человек (в поэме дана его длинная молитва), осуществляющий
волю божию:
Россию милуя Вседетель,
Дабы судеб его благих
Весь мир бессмертный был свидетель,
От россов, от людей своих,
Во ужас всякому тирану
Петра избрал и превознес.

Все черты Петра-новатора, ломавшего патриархальные «устои» Рос­
сии, у Шихматова, разумеется, отсутствуют. Логическим завершением
биографии Шихматова явилось пострижение в монашество (1830) с при­
нятием имени Аникиты.
Напыщенность произведений Шихматова, его «темный слог» много­
кратно отмечались современниками. На фоне этих отзывов резко выде­
ляется высокая оценка творчества Шихматова В. Кюхельбекером, утвер­
ждавшим, что «будет жить в веках певец Петров», и ставившим его в один
ряд с Пушкиным. Помимо свойственной Кюхельбекеру парадоксальности
в оценках, здесь сказалось стремление Кюхельбекера опереться на «эпо^
пей» Шихматова и в своей борьбе за создание русской национальной
эпической поэзии и в выступлениях против получившей широкое распро­
странение «слезливой поэзии» иноземного «унылого романтизма». Именно
©ти моменты и отмечены в статье Кюхельбекера о поэме «Петр Великий»,
где указывается, что Шихматов «подарил нас двумя лирическими эпо­
пеями, из коих одна должна назваться единственною на языке рус­
ском». Кюхельбекер возмущается тем, что эта, по его мнению, ориги­
нальная русская эпопея должным образом не рассмотрена критикой,
«между тем как во всех периодических изданиях» гремят похвалы посред­
ственным и дурным переводчикам и подражателям иностранных произве-

ШИШКОВ И БЕСЕДА ЛЮБИТЕЛЕЙ РУССКОГО СЛОВА

193

дений.»1 Этот отзыв Кюхельбекера встретил единодушное осуждение среди
всех прогрессивных литераторов, в том числе Пушкина, Вяземского,
Языкова, А. Тургенева, В. Туманского. Пушкин писал Кюхельбекеру
с дружеской откровенностью: «отстань от литературных мнений, которые
погубят твой талант... Читай Байрона, Гете, Мура и Шиллера, читай
кого хочешь, только не Шихматова». Необходимо, однако, отметить, что
даже в полемическом задоре Кюхельбекер отметил в «лучшей» поэме
Шихматова «Петр Великий» обилие лишь «отдельных красот», не
решаясь признать эстетическую ценность за всей поэмой в целом. Об
«обилии красот» в поэзии Шихматова всерьез нельзя говорить, но неко­
торые строки его произведений иногда поражают неожиданной свежестью
образов и энергией выражения. Таковы, например, строки из стихотворе­
ния «Возвращение в отечество любезного моего брата кн. П. А. из пяти­
летнего морского похода» (1810):
Под хладной северной звездою
Рожденные на белый свет.
Зимою строгою, седою
Лелеянны от юных лет,
Мы презрим роскошь иностранну,
И даже более себя
Свое отечество любя.
Зря в нем страну обетованну.
Млеко точащую и мед.
На все природы южной неги
Не променяем наши снеги
И наш отечественный лед.

Однако даже современники поэта не прощали ему произведений
«холодных и надутых» (Пушкин) ради отдельных удачных строк. История
литературы йодтвердила оценку современников.

5
Беседа, несомненно, являлась прежде всего политическим блоком,
возникшим на базе недовольства правых элементов дворянства прогрес­
сивными тенденциями общественной жизни, с целью организации про­
паганды реакционно-охранительных идей. Речь Шишкова при открытии
Беседы построена с явным учетом этой основной задачи новой литератур­
ной организации. Именно поэтому, разделяя русскую словесность на
«древнюю», «народную» и новую, «составляющую те роды сочинений,
которые мы не имели», он говорит о последней: «Мы взяли ее от чужих
народов, но, заимствуя от них хорошее, может быть слишком рабственно им
подражали и, гонясь за образом мыслей и свойствами языков их, много
отклонили себя от собственных своих понятий». Столь необычная для
Шишкова мягкость и даже компромиссность формулировки объясняется
именно программным характером речи, содержанием которой являлась не
литература как таковая, а политика. 2 Литература в этой же речи трак­
туется лишь как элемент, подчиненный политике: «Подвигнутые монар­
шими деяниями, мы стремились в след воле его и не способностями на1 Сын отечества, 1825, № XV, стр. 257—258.
2 Интересно сопоставить с этой речью Шишкова его же утверждение: «Хорошая
книга всегда хороша, древним ли слогом написана она или новым. Не о наречии дело
идет, а о разуме, о силе языка» («Прибавление к сочинению, называемому „Рассужде­
ние о старом и новом слоге”»).
13 Ист. русск. лит., V

194

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ НАЧАЛА XIX В.

шими, но духом его оживотворяемые, течем по гласу его трудиться,
сколько можем над тем первоначальным учением, на котором всякое дру­
гое учение основывается и созидается, то есть над языком и словесностью».
Восхвалению Александра I были посвящены также напечатанные в той
же первой книге «Чтений» «Стихи о Беседе любителем русского слова»,
написанные А. Волковой и содержавшие строки:
Но где же солнца теплотою.
Где, на каких брегах Скамандр
Пред нашей хвалится Невою,
Коль наше солнце Александр?

Назначение Шишкова государственным секретарем после читанного
им в Беседе «Рассуждения о любви к отечеству» знаменательно не только
резким изменением ранее враждебного отношения Александра к нему.
Речь эта показывает, насколько угадал Шишков настроения Александра,
прочитав ее публично за три месяца до ареста Сперанского. Со свойствен­
ной ему грубой прямолинейностью он выступал в ней с излюбленными
идеями о вреде «чужеземной культуры» и о необходимости свято хранить
«устои», предпочесть «простого человека» ученому, «рассуждающему о
монадах».
В обстановке войны Шишков, умевший демагогически использовать
понятия народной гордости и любви к отечеству для пропаганды верности
царю, был для Александра незаменим. Шишкову было поручено писание
манифестов в период войны 1812 г. Шишков явился творцом того «слога»
царских манифестов, которым вплоть до самой великой пролетарской социа­
листической революции царизм пользовался для маскировки своих дей­
ствительных намерений и для обмана народа.1
Некоторым современникам Шишкова казалось, что Беседа действи­
тельно способствует пробуждению народного сознания и подлинной любви
к отечеству. В самом деле, о любви к отечеству непрестанно писал Шиш­
ков. В третьей книжке «Чтений» начинается печатанием статья С. Фила­
това «О неправильном суждении иностранных писателей о России»,
опровергающая мнения иностранцев о России до XVIII в. как о стране
«невежества и бессмыслия». На страницах тех же «Чтений» мелькают
такие статьи, как «Пример любви к отечеству» и т. п. Между тем, поня­
тие национального было для Шишкова и его приверженцев неразрывно
связано с такими «издавна узаконенными» институтами, как крепостное
право. Характерно, например, следующее высказывание Шишкова (по
поводу либеральной фразеологии Александра I): «несчастное в государе
предубеждение против крепостного в России права... внушено в него
было находившимся при нем французом [швейцарцем] Аагарпом и дру­
гими. .. воспитанниками французов, отвращавшими глаза и сердце от
одежды, языка, от нравов и, словом, от всего русского». Такое понимание
специфически «русского» по своей явной реакционности может быть со­
поставлено с мнениями боярской оппозиции в годы царствования Петра I.
Популярность Беседы в светских кругах вполне понятна. «Воспря­
нувшее в разных состояниях чувство патриотизма подействовало, наконец,
на высшее общество: знатные барыни на французском языке начали вос­
хвалять русский, изъявлять желание выучиться ему или притворно по1 Анализируя одну из деклараций Николая II, Ленин писал: «Царь под­
тверждает свпй священный обет хранить вековые устои российской державы. В пере­
воде с казенного на русский язык это значит: хранить самодержавие» (Сочинения,
т. V, стр. 250).

ШИШКОВ И БЕСЕДА ЛЮБИТЕЛЕЙ РУССКОГО СЛОВА

195

называть будто его знают», — писал Вигель о Беседе в своих воспомина­
ниях. И в самом деле, публичные заседания Беседы привлекали большое
количество светской публики, столь же чуждой народу, как и сам Шишков.
С другой стороны, даже некоторые из правоверных членов Беседы осу­
ждали политическую линию Беседы. Так, Д. И. Хвостов записал в своем
дневнике по поводу Шишковского «Рассуждения о любви к отечеству»:
«Публика ею довольна, члены „Беседы“ были без памяти, но право речь
худа... Местами писано сильно и недурно, но вообще могла годиться при
царе Михаиле Романове, а не потомкам его. Оттого один просвещенный муж
[Ив. Ив. Дмитриев] сказал шутку, хваля ее: хотя бы митрополиту».
Интересно отметить, что на почве огульного отрицания Шишковым фран­
цузской культуры у него происходили столкновения с Кутузовым, как
рассказывает сам Шишков в «Записках». После изгнания Наполеона из
России великий полководец к ужасу Шишкова не только отстаивал поло­
жительное значение французской культуры, но и особо ходатайствовал
перед Александром I о дозволении в Петербурге французских спектаклей.
Политические задачи настолько увлекли членов Беседы, что соб­
ственно литературной полемике против карамзинистов в ее деятельности
уделялось очень мало места. Можно указать лишь на выпад против Ка­
рамзина («Ахалкина») в послании С. Марина («Чтения», т. III, стр. 121 )
и на ирои-комическую поэму Шаховского — «Расхищенные шубы» («Чте­
ния», т. III, ч. VII ич. XIX), осмеивавшую Карамзина и его последовате­
лей. Другой причиной свертывания борьбы Шишкова с Карамзиным было
то, что противоречия между ними носили внутриклассовый характер. Не­
смотря на все различия между Карамзиным, сторонником «просвещения»,
сыгравшим большую роль в развитии литературного языка, и закорене­
лым реакционером Шишковым, к началу 1810-х годов их политические
взгляды почти совпадали. Будучи «республиканцем по чувству», Карамзин
являлся «по разуму» убежденным сторонником крепостного права, а в
«Записке о древней и новой России» осуждал реформаторскую деятель­
ность Петра I, совсем по-шишковски утверждая: «Искореняя древние,
навыки, представляя их смешными, глупыми, хваля и вводя иностранные,
государь России [Петр I] унижал россиян в собственном их сердце». 1
Не случайно Карамзин избирается почетным членом Беседы и в ответ на
это избрание посылает шишковцам благодарственное письмо. В феврале
1811 г. Карамзин писал Дмитриеву: «О Беседе Шишковской слышал.
Желаю ей успеха, но только в добре. Для чего сии господа не хотят оста­
вить меня в покое?».
Отметим, что, на ряду с критикой жеманности языка карамзинистов,
Шишкову не были чужды свойственные сейтиментализму приукрашивание
действительности и нивелировка социальных противоречий. С этой точки
зрения весьма интересны литературные произведения Шишкова. Его
«Собрание детских повестей» содержит характерную для сентиментализма
проповедь смирения, добродетели, идиллические мотивы и т. п. Вполне
в духе сентиментализма и сделанные Шишковым переводы из Гесснера,
излюбленного карамзинистами идиллика,2 и мелкие стихотворения Шиш­
кова («Мадригал», «Стишки», «Дуэт», различные альбомные стихи).3
Для примера приведем начало принадлежащего Шишкову перевода из
«Pastor fido»:
1 Интересно, что французский историк Рамбо считает «Записку о древней и но­
вой России» антифранцузским манифестом (История XIX в., под ред. Лависса и Рамбо,
т. II, гл. VI).
2 Собрание сочинений и переводов А. С. Шишкова, ч. VII, СПб., 1826.
s Собрание сочинений и переводов, ч. XIV, 1831.
13*

196

• .ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ НАЧАЛА XIX В.

Блаженные поля.
Прекрасные долины.
Покоя, мирных дум
Жилища безмятежны!
С какою радостью на вас
Опять я возвращаюсь!
О еслиб небеса
Такую честь мне дали.
Чтобы жизнь могла вести
Я там, где пожелаю;
На райские поля,
Твоих приятных теней,
О . сад полубогов !
Я б век не променяла.
Коль прямо взглянем мы
На все земные благи.
Не благо нам они,
Но только зло приносят,...

Далее идут стихи о пастушке, живущей в «счастливой простоте» и
не знающей «от богатств забот», об овечках на зеленой траве и т. п.
Конечно, все эти мотивы генетически связаны с пасторальной поэзией
XVIII в., но ведь и в русском сентиментализме элементы этой поэзии
выступают с достаточной ясностью.
Как мы йидим, и стиль и образы Шишкова довольно-таки далеки
от традиционного представления об его литературных вкусах. С другой
стороны, Карамзин в «Истории государства Российского» широко исполь­
зовал славянизмы, что вызвало удовлетворенное замечание Шишкова:
«Карамзин в истории своей не образовал язык, но возвратился к нему
и хорошо сделал». 1
По словам Н. И. Греча, Карамзин, встретившись с Шишковым
впервые в 1816 г., сказал ему: «Люди, которые не знают коротко ни вас,
ни меня, вздумали приписывать мне вражду к вам. Они ошибаются. Я
не способен к вражде; напротив того, я привык питать искреннее уваже­
ние к добросовестным писателям, трудящимся для общей пользы, хотя
и не согласным со мною в некоторых убеждениях. Я не враг ваш, а
ученик: потому что многое, высказанное вами, было мне полезно, и если
не все, то иное принято мною и удержало меня от употребления таких
выражений, которые без ваших замечаний были бы употреблены». 2
Все это привело, в конце концов, к тому, что полемика Шишкова
с Карамзиным окончилась примирением их. «Я беседовал с Шишковым
около часа весьма искренно, чистосердечно, если он честен (как ты писала),
то не будет злобствовать на меня...» — писал Карамзин жене. 3 По свиде­
тельству современников, Шишков после этой беседы почувствовал к Ка­
рамзину полное доверие. 4 10 июля 1818 г. в торжественном заседании
Российской Академии Шишков рекомендовал Карамзина в действительные
члены Российской Академии. В 1822 г. Шишков убеждает Карамзина
1 В. Плаксин писал в «Руководстве к познанию истории литературы» (СПб.,
1833) : «Карамзин... умел выбрать средину между формами иноязычными и между
славянизмом, и сим средством он примирился с враждующей партией».
2 М. Погодин. H. М. Карамзин, ч. II, М., 1866, стр. 137.
3 Стоюнин. Исторические сочинения, ч. I, СПб., .1880, стр. 237.
4 Там же, стр. 238.

ШИШКОВ И БЕСЕДА ЛЮБИТЕЛЕЙ РУССКОГО СЛОВА

197

«завести вечера для чтения и бесед о литературе». В том же году на
заседании Академии намечаются одновременные выступления Карамзина»
Шаховского и Жуковского под председательством Шишкова. 1
Беседа прекратила существование в 1816 г. Несостоятельность
литературных позиций этого объединения окончательно вскрылась кри*
тикой арзамасцев.2 Как центр организации общественного мнения, те­
перь— после создания Священного союза и торжества реакции — Беседа
потеряла свое значение. Именно этим (а не смертью Державина) объ*
ясняется распад Беседы^

1 Письма H. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву. СПб., 1886, стр. 342.
2 См. гл. «Арзамас» в этом же томе «Истории русской литературы».-

ГЛАВА Ц

Вольное

общество любителей словесности,
наук и художеств
1

иквидация павловского режима ознаменовалась в русской литера­
туре заметным оживлением. По словам Н. И. Греча, в 1801 г.
«вся Россия была в поэтическом упоении» : «Вновь раздался голос
литературы... Появились журналы, альманахи, критики и поле­
мика. .. Дремавшие дотоле юношеские силы пришли в брожение». 1 Также
k и другой современник, А. Ф. Мерзляков, отмечал, что «в сие время бли­
стательно обнаружилась охота и склонность к словесности во всяком зва­
нии. .. Сей дух, быстрый и благотворительный, произвел весьма многие
частные ученые собрания литературные, в которых молодые люди, знаком­
ством или дружеством соединенные, сочиняли, переводили, разбирали свои
переводы и сочинения и, таким образом, совершенствовали себя на труд­
ном пути словесности и вкуса. В Петербурге и Москве существовали такие
общества, не думающие ни об известности своей, ни о выгодах, но живу­
щие единственно удовольствиями внутри себя заключенными, одним словом,
наслаждениями учения». 2
Одним из таких литературных объединений нового типа явилось
Дружеское общество любителей изящного, образовавшееся в Петербурге
15 июля 1801 г. и вскоре переименованное в Вольное общество любителей
словесности, наук и художеств. Объединению этому надлежит занять
видное место в истории русской литературной и общественной жизни
начала XIX в., поскольку оно являлось гнездом молодых писателей и пу­
блицистов, продолжавших своей деятельностью линию философского и
социально-политического радикализма, связанного на русской почве в пер­
вую очередь с именем Радищева. Вольное общество с наибольшей полно­
той и четкостью выражало в русской литературе 1800-х годов становление
буржуазно-демократических тенденций и в этом смысле служит важным
соединительным звеном между Радищевым и декабристами. А собственно
литературная практика ряда участников Вольного общества сыграла
немаловажную роль в формировании того литературного процесса, который
подготовил творчество Пушкина.
Организаторами Вольного общества были несколько молодых людей,
только что окончивших гимназию, находившуюся при Академии Наук:
И. М. Борн. В. В. Попугаев, А. Г. Волков, В, И. Красовский и М. К.

Л

1 Весть, 1864, № 15, стр. 11.
2 Труды Общества любителей российской словесности, ч. VII, 1817, стр. 104.

ВОЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО ЛЮБИТЕЛЕЙ СЛОВЕСНОСТИ, НАУК И ХУДОЖЕСТВ

199

Михайлов. Из них Борн и Попугаев «подали первую идею общества» и
в течение некоторого времени были его руководителями.
По словам Н. И. Греча, учредители Вольного общества «были при­
готовлены к занятиям литературою строгим учением». 1 Достаточно широ­
кие познания Борна, Попугаева, Красовского и их товарищей свидетель­
ствуют о серьезности полученного ими в Академической гимназии
гуманитарного и естественно-научного образования. Все они свободно
владели французским языком, а иные из них и немецким, и английским, и
итальянским. В. В. Дмитриев работал в области астрономии, А. Г. Волков
позже стал адъюнктом химических наук, В. И. Красовский занимался фи­
зикой и минералогией; сохранившиеся материалы свидетельствуют также о
естественно-научных интересах В. В. Попугаева. И это обстоятельство
важно подчеркнуть, так как специальные научные интересы академических
гимназистов нашли отражение в энциклопедической программе занятий
Вольного общества и в творческой практике иных его участников.
Вскоре же к организаторам Дружеского общества «присоединились
и другие молодые же любители словесности»: воспитанник кадетского
корпуса, знаток и поклонник Вольтера и энциклопедистов С. А. Шубни­
ков, воспитанник Академии художеств, начинающий поэт А. X. Востоков,
выпущенные из Горного кадетского корпуса А. М. Яковлев и П. М.
Иванов. Особенно расширился состав членов общества в 1802—1803 гг.,
когда в него вступили, в числе других, художник из донских казаков
Ф. Ф. Репнин, сибиряк Г. А. Спасский, только что окончивший Москов­
ский университет белорусский попович Ф. П. Вронченко, художник Андрей
Иванов, молодые чиновники и начинающие литераторы А. Е. Измайлов
и Н. Ф. Остолопов, купец и ученый-самоучка И. Д. Ертов, историк и
переводчик Д. И. Языков, Д. Ф. Бринкен (офицер, служивший в кадет­
ском корпусе, поэт и математик), поэт И. А. Кованько, казанский
купец-поэт Г. П. Каменев, историк и поэт H. С. Арцыбашев, археолог
А. И. Ермолаев, Н. А. Радищев (сын автора «Путешествия из Петер­
бурга в Москву»), скульптор И. И. Теребенев, профессор Дерптского
университета Г. À. Глинка, доктор медицины И. О. Тимковский, скуль­
птор И. И. Гальберг, поэт и публицист И. П. Пнин. Из многих лиц,
вступивших в Вольное общество в последующие годы, в первую очередь
следует упомянуть драматурга М. В. Крюковского, А. Ф. Мерзлякова,
А. А. Писарева, Н. П. Брусилова, К. Н. Батюшкова, А. П. Бенитцкого,
С. С. Боброва, И. И. Чернявского, С. А. Москотильникова, Ф. И. Ленкевича, В. Ф. Вельяминова-Зернова и И. Г. Аристова.
Подавляющее большинство названных здесь лиц — типичные разно­
чинцы, выходцы из мелкочиновной, купеческой и духовной среды, а
в иных случаях из еще более низких социальных слоев. Так, например,
В. В. Попугаев был сыном «живописца шпалерной мануфактуры», кото­
рый «как художник пользовался правом носить шпагу», но чина не имел
вовсе. Среди участников Вольного общества было также два «незаконно­
рожденных» отпрыска благородных дворянских родов, испытавших все
тягости своего двусмысленного в то время общественного положения:
И. П. Пнин — сын фельдмаршала кн. И. В. Репнина и А. X. Востоков —
сын родовитого остзейского дворянина .X. И. Остен-Сакена, воспитывав­
шийся в условиях полной «обездоленности». Все молодые люди, входив­
шие в Вольное общество, жили собственным трудом, состояли на государ­
ственной службе, либо занимались ученой и педагогической деятельно­
стью. В условиях литературной жизни 1800-х годов эта группа ранних
1 Весть, 1864, Хз 15, стр. 11.

200

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ НАЧАЛА XIX В*

представителей городской разночинно-демократической интеллигенции по
самой своей социальной природе занимала резко обособленное положение
и не смыкалась с кругом столичных литераторов-дворян.
Расширившись в составе, Вольное общество уже в 1802 г. переросло
рамки дружеского, интимного объединения. На его деятельность стали
обращать внимание «посторонние любители словесности», слухи об его
собраниях стали проникать в светские литературные салоны. Общество
занялось регламентацией внутреннего распорядка, выработкой устава,
издательскими проектами.
В «Краткой истории» Вольного общества, предпосланной вышедшему
в 1804 г. под редакцией В. В. Попугаева «Периодическому изданию», круг
деятельности Общества был определен следующим образом: «Предметом
упражнений своих избрало Общество словесность, науки и художества и в
рассуждении сего поставило себе две главные цели: 1. Взаимно себя усовер­
шенствовать в сих трех отраслях способностей человеческих, 2. Споспеше­
ствовать по силам своим к усовершенствованию сих трех отраслей. Связию
Общество положило дружество и согласие, вследствие чего избрало деви­
зом своим: Concordia res parvae crescunt, discordia magnae dilabuntur [Со­
гласием растут малые дела, несогласием — уничтожаются великие]».
В первые годы существования Вольного общества преимущественное
внимание уделялось здесь вопросам философским, социально-политическим
и историческим. Из дошедших до нас протоколов заседаний (первый из
них помечен 24 ноября 1801 г.) видно, что здесь читались и обсуждались
как сочинения и переводы самих членов общества, так и замечательные
произведения русской и западноевропейской философии и публицистики.
Художественная литература на заседаниях Вольного общества занимала
явно подчиненное место. Кроме стихотворений (Попугаева, Востокова,
Борна, Волкова, Остолопова, Измайлова и др.), здесь было прочитано и
обсуждено за два года всего лишь несколько беллетристических произве­
дений. В то же время протоколы пестрят именами Дидро, Вольтера (пе­
реводы С. А. Шубникова), Вольнея (переводы Шубникова и Попугаева),
Д’Обантона (трактат «О человеке», перевод П. Иванова), Румфорда
(переводы Борна), Беккарии («Рассуждение о преступлении и наказании»^
перевод Языкова), Мабли (переводы Языкова и Остолопова), Мон­
тескье («Дух законов», перевод Языкова), Филанджиери («О законопо­
ложении», перевод Попугаева), Герешванда («О политической экономии»,
перевод М. В. Крюковского), Канара («О политической экономии», пере­
вод Н. И. Судакова) и т. п.
Просветительская литература XVIII в. стояла в центре внимания
членов Вольного общества. В ноябре 1802 г. было решено приступить
к коллективному переводу «сочинения бессмертного Монтескье» («Дух
законов»). В 1804 г. В. В. Дмитриев предложил Обществу заняться кол­
лективным переводом Рейналевой «Философической истории обеих Ин­
дий» — «сего бессмертного памятника ума, знаний и сердца человеческого»,
и общество «весьма готово было приступить» к этому предприятию. 1
На ряду с переводами крупнейших памятников просветительской
литературы, в Вольном обществе в 1801—1804 гг. было прочитано и под­
вергнуто обсуждению множество политических, философских, исторических,
социально-экономических и литературно-критических работ самих участни­
ков общества. Среди этих работ, в большинстве до нас не дошедших,
были произведения: В. В. Попугаева («Опыт о благоденствии народных
обществ», «Опыт о влиянии просвещения на правление и законы».
Поэты-радищевцы. Под ред. Вл. Орлова. Л„( 1935, стр. 338—339.

ВОЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО ЛЮБИТЕЛЕЙ СЛОВЕСНОСТИ, НАУК И ХУДОЖЕСТВ

20Г

«О твердости законов», «Из­
ложение основных начал, об­
щественных законов», «О
поэзии»,
«Рассуждение
о
медленном усовершенствова­
нии правлений», «Спартан­
цы», «Рассуждение о челове­
ческом языке», «О монар­
хии», «О разделении властей
политического тела», «О вы­
соком изящных искусств»,
«О государственной филан­
тропии», «Об участи земле­
дельцев» и др.), И. М. Бор­
на («О бедствиях человече­
ских»,
«Жизнь
Говарда»,
«Воззвание
к республике
наук», «О гордости», «Эскиз
рассуждения об успехах про­
свещения» и др.), А. X.
Востокова
(«О механизме
продления», «О просвещении
человеческого рода», «Нечто
о слове: эгоизм»), В. В.
Дмитриева
(«О
театре»,
«Гордость», «О законодате­
лях, именующих себя проро­
ками»), В. И. Красовского
(«Об английской трагедии»,
А. X. Востоков.
«О духовной словесности в
Миниатюра работы неизвестного художника..
России»), А. Е. Измайлова
(«Рассуждение о нищих» и
др.), Н. Ф. Остолопова («Нечто о якутах») и множество других.
Читались в Вольном обществе также переводы из классических:
авторов (Платон, Тацит), исторические труды Карамзина, сочинения
Державина. Попугаев докладывал здесь о своем «Открытии касательно
радужных цветов». На заседаниях велись «любопытные о русском языке
рассуждения», причем решено было «замечать в особой книге удачно вы­
думываемые и переводимые слова».
>
Участники Вольного общества ставили своей целью не только
взаимное «усовершенствование», но и «споспешествование, сообразно си­
лам своим, общему благ у». В мае 1802 г. было специально поста­
новлено «всякого сочинения романического, исторического, морального
или философического — объявлять цел ь». Немногие сохранившиеся
в бумагах общества «объявления цели» свидетельствуют о том, что
членами Вольного общества была глубоко усвоена радищевская идея о
практической роли литературы не только в деле «просвещения», нрав­
ственного влияния на людей, но и в деле социального переустройства
мира. И. М. Борн в речи, произнесенной в первую годовщину учреждения
Общества, призывал своих товарищей «изобретать или собирать материи
касательно лучших способов воспитания детей, сей первой потребности
жизни», и «подавать мысли об уврачевании несчетных зол человечества».1.
1 Поэты-радищевцы, стр. 111—112.

202

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ НАЧАЛА XIX В.

Общественный резонанс огромной, по существу, работы, проводив*
шейся в Вольном обществе, был, однако, невелик. Разночинная литера­
турная молодежь 1800-х годов не имела доступа в журналы, а своей
собственной достаточно прочной издательской базы она также не имела.
Положение изменилось только с 1804—1806 гг., когда произведения чле­
нов Вольного общества стали появляться в новых петербургских журна­
лах, издававшихся либо самими участниками кружка, либо лицами,
близко к нему стоявшими («Северный вестник» и «Лицей» И. И. Марты­
нова, «Журнал российской словесности» Н. П. Брусилова, «Любитель
словесности» Н. Ф. Остолопова). Впрочем, издательские проекты Вольного
общества, восходящие еще к 1801 г., частично были осуществлены. Не
имея достаточных средств на издание собственного журнала, члены об­
щества выпустили весной 1802 г. небольшой стихотворный альманах
«Свиток муз», кн. I (вторая книжка была издана через год). В 1804 г.
был издан первый и последний выпуск «Периодического издания Вольного
общества». Впоследствии, уже в новый период своей истории, общество
издавало журнал «Санктпетербургский вестник» (1812). Чтобы исчерпать
вопрос об изданиях, в той или иной мере связанных с Вольным обще­
ством, следует упомянуть альманахи А. П. Бенитцкого «Талия» (1807)
и В. В. Дмитриева «Ореады» (1809; этот альманах был целиком запол­
нен сочинениями и переводами самого издателя), журнал А. П. Бенитц­
кого и А. Е. Измайлова «Цветник» (1809—1810), также ряд книг и
брошюр И. П. Пнина, И. М. Борна, В. В. Попугаева, А. Е. Измайлова,
А. X. Востокова, Н. Ф. Остолопова, Н. А. Радищева, С. С. Боброва,
А. Ф. Мерзлякова и др.
В конце 1803 г. Вольное общество было официально утверждено
правительством. При этом нужно сказать, что учредители общества Борн,
Попугаев и Волков выступали за сохранение прежней интимной обста­
новки дружеского объединения, новые же члены, во главе с Д. И. Язы­
ковым, настойчиво стремились к тому, чтобы вывести общество на бо­
лее широкую дорогу, и одержали в этом отношении победу. Споры по
данному вопросу служили отражением более глубоких противоречий,
корни которых лежали в идеологической сфере. Уже на самых первых
порах «дружеское сословие» раздирали ожесточенные распри. Общество
раскололось на две «партии». Первую из них составляли Попугаев и
Борн, к которым примыкали еще некоторые йз членов-учредителей. Вто­
рая партия возглавлялась Д. И. Языковым, А. Е. Измайловым, Н. А.
Радищевым и объединяла большинство «новых» членов общества. Неко»торые участники кружка, как, например, А. X. Востоков, занимали про­
межуточную нейтральную позицию.
Смысл разгоревшейся в обществе в 1804 г. фракционной борьбы
значительно глубже, нежели это Может показаться с первого взгляда.
В обществе боролись две тенденции, два направления, которые в общей
форме можно охарактеризовать как радикально-демократическое и буржу­
азно-либеральное. Попугаев и Борн пытались направить деятельность
кружка в русло общественности, Д. И. Языков и его «партия» призывали
на путь благонамеренной литературной и ученой деятельности, очищенной
от политического и философского радикализма. В своих замечаниях по
поводу «Краткой истории» общества, написанной Попугаевым и напечатан­
ной в «Периодическом издании» 1804 г., Д. И. Языков и Н. А. Радищев
особо подчеркнули политическую неблагонамеренность упоминаний о Рейнале и Вольнее: «Что подумает о нас правительство, узнав, что мы пре­
имущественно занимаемся такими сочинениями, кои от оного запрещены?» 1
1 Поэты-радищевцы, стр. 130.

ВОЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО ЛЮБИТЕЛЕЙ СЛОВЕСНОСТИ, НАУК И ХУДОЖЕСТВ

203

По их настоянию «История» общества в попугаевской редакции била из
книги изъята и напечатана вновь с поправками А. X. Востокова.
Нет нужды излагать все перипетии этой борьбы, в конце концов
закончившейся полной победой языковской «партии». 15 июля 1805 г.
президентом общества, вместо И. М. Борна, был избран И. П. Пнин,
стоявший по целому ряду важнейших социально-политических вопросов
правее Попугаева и Борна. С именем И. П. Пнина связана попытка кон­
солидации сил Вольного общества и еще большего расширения круга
деятельности. «Старания эти были прерваны кончиною Пнина», — писал
Н. И. Греч. 1
*
Ко времени своего избрания президентом Вольного общества Иван
Петрович Пнин был уже известным и уважаемым писателем. Родился он
в 1773 г., «вырос и был воспитан как сын вельможи. Потом обстоятель­
ства переменились, и он должен был довольствоваться уделом ничтожным.
Это оскорбило, изнурило, убило его».2 Воспитанник Вольного благород­
ного пансиона при Московском университете и Артиллерийско-инженер­
ного шляхетского корпуса, Пнин в начале 1797 г. вышел в отставку с
военной службы, обосновался в Петербурге и в следующем 1798 г. совмест­
но с А. Ф. Бестужевым (отцом декабристов) приступил к изданию
«Санктпетербургского журнала». Идея этого издания зародилась в связи
с просветительскими проектами цесаревича Александра и его либеральных
«молодых друзей» (Строганов, Новосильцов, Чарторыжский), которые в
поисках «людей, способных исполнить переводы полезных книг», завяза­
ли сношения с Пниным и Бестужевым и согласились субсидировать их
журнальное предприятие. Но издатели пошли значительно дальше велико­
княжеского либерализма ; в условиях павловского режимам их деятельность
носила совершенно неблагонамеренный характер и, вероятно, этим обсто­
ятельством в первую очередь объясняется то, что «Санктпетербургский
журнал» просуществовал всего один год и прекратился, нужно думать, в
виду отказа Александра субсидировать издание в дальнейшем.
В истории русской журналистики конца XVIII в. «Санктпетербург­
ский журнал» занимает бесспорно наиболее видное место. На его страни­
цах велась систематическая пропаганда идей новейшей политико-экономи­
ческой школы и французской материалистической философии. Философ­
ские оды, сатирические басни и руссоистские переводы Пнина, извлече­
ния из политико-экономических трактатов Пьетро Верри и Стюарта, вы­
ражавших интересы молодой западноевропейской промышленной буржуа­
зии, обширное сочинение А. Ф. Бестужева «О воспитании», носящее сле­
ды сильнейшего влияния французского материализма и, наконец, пере­
воды из Гольбаха (из «Системы природы» и «Всеобщей морали») и Вольнея (из «Руин»)—все это делало «Санктпетербургский журнал» самым
ярким, после «Путешествия» Радищева, проявлением русского философ­
ского и социально-политического радикализма конца XVIII в.
Сразу же после переворота 11 марта 1801 г. Пнин вернулся на госу­
дарственную службу (но уже не на военную, а на гражданскую). К 1801 г.
относятся два события, сыгравшие в его жизни очень крупную роль: лич­
ное сближение с А. Н. Радищевым и смерть отца, кн. Н. В. Репнина (от­
ношения с которым у Пнина окончательно прервались, повидимому, в
конце 1790-х годов). Пнин, по свидетельству современников, упорно на­
деялся, что Репнин признает его своим сыном, но тот даже «забыл» упо­
мянуть о нем в завещании. Крушение надежд на «легализацию» его об1 Северная пчела, 1857, № 125, стр. 587.
1 Н. И. Греч. Записки о моей жизни. Л., 1930: стр. 263.

204

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ НАЧАЛА XIX В.

шественного положения было воспринято Пниным крайне болезненно. Об
этом свидетельствует его «Вопль невинности, отвергаемой законами» —•
замечательный памфлет, с огромной силой и страстью изобличающий
«нравы» крепостнической среды, бесправное положение «незаконнорожден­
ных» и лживость законодательства, прикрывающего преступление кре­
постников против «природы» и совести. Памфлет Пнина, проникнутый ду­
хом просветительских и руссоистских моральных идей, напечатан не был,
но получил широкое распространение в списках и произвел сильное впе­
чатление в передовых кругах русского общества.
Подъем литературной деятельности Пнина относится к последним
годам его жизни. Именно в это время он пишет крупнейшие свои публи­
цистические произведения («Вопль невинности», «Опыт о просвещении»
и не дошедшее до нас «О возбуждении патриотизма»), готовит к изданию
сборник стихотворений «Моя лира», работает над драмой «Велизарий»
(также до нас не дошедшей), разрабатывает проект нового журнала «На­
родный вестник», принимает участие в некоторых периодических изданиях
и появляется в столичных литературных кружках.
В основном своем сочинении «Опыт о просвещении относительно
к России» (1804) Пнин выдвинул радикальное требование — освобожде­
ние крестьян от крепостной зависимости как первое необходимое условие
для развития «просвещения», культуры. Но при всем том Пнин остается
в «Опыте» типичным просветителем XVIII в., ограниченным узостью
буржуазного решения социальной проблемы, апеллирующим к «просве­
щенному монарху», объявляющим «священное право собственности» осно­
вою общественного строя, настаивающим на сохранении сословной
иерархии.
Если в сфере критики крепостнического строя Пнин выступал как
ученик и последователь Радищева, как радикал, решавший в духе фран­
цузской просветительной, а еще точнее — материалистической, философии
вопрос о социальном неравенстве, то в своей положительной программе
он не сумел подняться выше принципов, провозглашенных умеренным
буржуазным либерализмом, и по вопросу о ликвидации крепостного права
не сделал тех революционных выводов, какие были сделаны Радищевым
(Пнин предлагал освободить крестьян с их личным имуществом и усадеб­
ным хозяйством, но без наделения их землей).
Несмотря на половинчатость конкретной социально-политической
программы Пнина, общественный резонанс его выступления был велик:
второе издание «Опыта о просвещении» было запрещено в 1804 г; цен­
зурой на том основании, что эта книга «рассуждениями о всяческом раб­
стве и наших крестьянах... дерзкими выходками против помещиков— разгорячению умов и воспалению страстей темного класса людей способство­
вать может». 1 Смелое выступление Пнина по вопросу о крепостничестве
и еще более смелая пропаганда им на страницах «Санктпетербургского
журнала» идей материалистической философии (в иных случаях Пнин
поднимался до выражения почти отчетливо атеистических настроений) —
упрочили за ним репутацию носителя радищевских традиций и создали
ему почетную популярность в передовых общественных кругах.
Вскоре, 17 сентября 1805 г., Пнин умер от чахотки. Смерть его
была воспринята в среде его литературных друзей и соратников как
чрезвычайно тяжелая утрата и послужила предлогом для широкой идей­
ной манифестации: в многочисленных стихотворениях и речах, читанных
на траурных заседаниях Вольного общества, он был провозглашен «поэ1 Вл. Орлов. Иван Пнин. (Сочинения Ивана Пнина, М., 1934, стр. 268).

ВОЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО ЛЮБИТЕЛЕЙ СЛОВЕСНОСТИ, НАУК И ХУДОЖЕСТВ

205

том истины», «не боявшимся правду говорить», образцом гражда­
нина— «добродетельного и просвещенного», павшим жертвой социаль­
ной несправедливости.
Трудно сказать, какое направление приняла бы деятельность Воль­
ного общества под руководством Пнина. Несомненно лишь, что он был ду­
ховным вождем его либеральных участников, более умеренных, чем По­
пугаев и И. М. Борн. В 1807 г. языковская «партия» одержала в Воль­
ном обществе полную победу: Попугаев и Борн были забаллотированы на
выборах, президентом стал Д. И. Языков, а секретарем А. Е. Измайлов.
Общество вступило в новый период существования и, вместе с тем, стало
приходить в явный упадок. Под руководством Д. И. Языкова, а вслед за
ним Д. В. Дашкова и Н. И. Греча, оно превратилось в совершенно ней­
тральную в политическом отношении организацию, литературно же при­
держивалось карамзинистской ориентации. В 1811 г. из общества были
окончательно вытеснены Попугаев и Борн. В конце 1812 г. общество пре­
кратило свои занятия — с тем, чтобы возобновить их через четыре года
уже на совершенно иной основе и в ином составе. Это— по существу уже
новое общество («Измайловское» — по имени своего председателя А. Е.
Измайлова, или «Михайловское» — по месту заседаний в Михайловском
замке), сохранившее от прежнего времени одно лишь название. Объеди­
няя множество мелких литературных сотрудников Измайловского журнала
«Благонамеренный», Вольное общество просуществовало до середины
1820-х годов, всегда оставаясь на периферии «большой» литературной жизни.

2
«Друзья! Мы прожили великие годы; мы в краткое, время бытия
нашего видели более, нежели что производили многие веки, поглощенные
в бездне минувшего— Мы познали, что истина и добродетель превыше
всего! ..
Мрак рассеялся и ум разорвал оковы, в кои невежество,
со всеми гнусными его исчадиями, заключали
человечество.... Се­
мена посеяны — зреют — созрели и жатва начинается» — так обращался
к своим товарищам по Вольному обществу И. М. Борн. 1 «Великие годы»
конца XVIII в., ознаменовавшиеся буржуазной революцией во Франции,
открыли перед человечеством широчайшие перспективы духовного разви­
тия и общественной практики. Молодые русские демократы, объединив­
шиеся в Вольном обществе, воспитались на гуманистических идеях ради­
кального французского Просвещения, подготовивших и обосновавших прин­
ципы вольности, равенства и прав человека, под знаком которых развер­
тывался революционный процесс на Западе, с большой силой отозвавший­
ся и в самодержавно-крепостнической России. Конкретные исторические
условия русской действительности, разумеется, ставили известные пре­
делы философскому и общественному радикализму русских вольнодумцев
конца XVIII — начала XIX в. — пределы, дальше которых они пойти не
могли. Но, тем не менее, идеологическая практика наиболее видных и
передовых из участников Вольного общества представляет собою самую
яркую и насыщенную страницу в истории русской общественной мысли
промежуточного периода между Радищевым и декабристами.
О сколько-нибудь цельной и законченной идеологической программе
Вольного общества как некоей единой организации говорить не прихо­
дится. Напротив, в высказываниях различных его участников по фило­
софским, социально-политическим и культурно-историческим вопросам
1 «Ночь» (Периодическое издание, 1804, стр. 95—101).

206

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ НАЧАЛА XIX В.

мы находим целую гамму разнообразных оттенков восприятия и понима­
ния просветительства. Если наиболее радикальные из них, как Попугаев
и Борн, поднимались до выражения подлинно-якобинских идей, если, к
примеру, Пнин был материалистом, доходившим порою до атеизма, то на
взглядах подавляющего большинства членов Вольного общества (его пер­
вого состава) лежит отпечаток умеренности, отказа от радикальных ме­
тодов разрушения крепостнического строя и феодального мировоззрения в
пользу компромиссной формы просвещенного абсолютизма и философии
нравственного самоусовершенствования.
Политические события эпохи французской буржуазной революции,
пробудившие сознание человечества, в то же время создавали почву для
упрочения оптимистических настроений поклонников просветительства.
Даже наиболее радикальные из них, изменяя заветам своих духовных
вождей, погружались в расплывчатые и иллюзорные мечтания. Тот ‘ же
Борн, вспоминая «златой век» глубокой древности, заявлял: «И наш век
есть век прекрасный. Не будем неблагодарны: признаемся, что просвеще­
ние, распространяясь более и более, направляет дух человеческий к его
величию, ко благу целого. Грудь наша бьется вольнее, мы дышим в при­
ятном веянии зари, предвещающей светлый день, будущий лучший век...»
(«Ночь»).
Чувство социального оптимизма было сильно развито у Востокова.
Он часто и охотно писал о «златом веке Астреи», увлекался химерическим
проектом «вечного мира», разработанным аббатом де-Сен-Пьером, призы­
вал на «путь здравомыслия и добродетели». Прекраснодушная вера в мир­
ный прогресс, предвещающий конечное торжество «блага» и «справедли­
вости», характерна для стихотворений Востокова, в которых он в той или
иной форме касается вопросов социально-политического порядка. 1
Критикуя самодержавно-крепостнический строй в духе идей Просве­
щения за то, что он противоречит требованиям «разума» и законам
«природы», умеренные члены Вольного общества выдвигали в качестве
своего социального идеала буржуазный строй, основанный на принципах
«священной собственности» и «твердых законов». Их положительная про­
грамма скорее носит следы влияния теорий Монтескье и Беккариа, не­
жели Морелли и Мабли.
Основным, если не единственным, критерием подлинного политиче­
ского демократизма в условиях русской действительности было осознание
перспектив крестьянской революции, как средства полного разрушения
самодержавно-крепостнического строя. Такому критерию отвечала деятель­
ность Радищева, и мы уже видели, насколько отстал от него в решении
данной проблемы даже такой пламенный изобличитель крепостничества,
как Пнин. Остальные участники Вольного общества были еще более огра­
ниченны в решении этой проблемы, проектируя ликвидацию крепостного
права по либеральной формуле: сперва просвещение, потом свобода. И, по­
жалуй, один лишь Попугаев занимал по вопросу о крепостничестве пози­
цию близкую к радищевской. Об этом свидетельствует, в частности, его
очерк «Негр»,2 в котором под неграми, попавшими в неволю к белым,
нужно понимать, разумеется, русских крепостных рабов. Очерк закапы­
вается следующей тирадой негра Амру, обращенной к его поработителям:
«А вы, о варвары! Страшитесь гнева небес за коварное сердце ваше, вы
1 Ср. речь Востокова «О просвещении человеческого рода» (1802) (Журнал Ми­
нистерства народного просвещения, 1890, март, стр. 72—74).
2 Очерк был напечатан дважды — в «Периодическом издании» (1804) и в альма­
нахе «Талия» (1807), в первом случае с защитным подзаголовком: «Перевод с испан­
ского.

ВОЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО ЛЮБИТЕЛЕЙ СЛОВЕСНОСТИ, НАУК И ХУДОЖЕСТВ

207

погибнете без всякой пощады; глас правосудия загремит на вас по окон­
чании века; вы дадите отчет за отнятие воли нашей!—Кто дал вам сие
право? Кто позволил вам делать невольниками собратий ваших? Негр не
может принадлежать белому ни по каким правам. Воля не есть продаж­
ная; цена золота всего света не в силах оной заплатить, и никакой тиран
ею располагать не должен».
В своих гражданских стихах Пнин, Борн, Попугаев, Востоков, — в
меньшей мере Измайлов, Остолопов и другие поэты Вольного общества, —
выдвигали просветительские проблемы «общего блага», «равенства при­
родного», «права естественного», обязанностей правителей и т. п. Они
смело провозглашали идеи космополитического единства человеческого
рода и веротерпимости, воодушевлявшие идеологов французской буржуаз­
ной революции.
Блажен тот, кто велик душой.
Кто чужд смешных предубеждении,
Не чтит людьми народ лишь свой.
Не враг других для веры мнении.
Зрит в кафре брата своего,
В лапонце— мира гражданина.
Творенье бога одного,
Одной земли, природы сына!

— писал Попугаев. Всецело в духе идей Просвещения разработан поэтами
Вольного общества образ человека как лучшего создания природы и ее
повелителя. Особенного внимания заслуживает в этом отношении ода
Пнина «Человек», являющаяся своего рода ответом на знаменитую оду
Державина «Бог», которая была направлена против «вольнодумцев», усво­
ивших материалистические идеи. Пнин же выступает в своей оде именно
как материалист-гольбахианец: державинскому богу он противопоставляет в
роли «зиждителя вселенной» человека и прославляет его творческий гений:
Природы лучшее созданье,
К тебе мой обращаю стих!. •

Ты царь земли — ты царь вселенной.
Хотя ничто в сравненьи с ней.
Хотя ты прах один возженный,
Но мыслию велик своей!..

На что мой взор ни обращаю,
Мое все сердце веселит:
Везде твои дела встречаю,
И каждый мне предмет гласит,
Твоей рукой запечатленной:
Что ты зиждитель есть вселенной.. •
Какой ум слабый, униженный,
Тебе дать имя червя смел?..1

И, наконец, на вопрос о происхождении человека Пнин дает четкий
атеистический ответ, прямо противоположный тому, который дал Дер­
жавин («Твое созданье я, создатель, твоей премудрости я тварь»):
Скажи мне наконец: какою
Ты силой свыше вдохновен,
Что все с премудростью такою

1 Ответ Державину, который
(«Я царь, я раб, я червь, я бог»).

аазвал

человека в оде

«Бог»

рабом и червем

208

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ НАЧАЛА XIX В.
Творить ты в мире научен?
Скажи... Но ты в ответ вещаешь.
Что ты существ не обретаешь,
С небес которые б сошли,
Тебя о нуждах известили,
Тебя бы должностям учили
И в совершенство привели.11

Такие же гимны человеку и его творческой деятельности слагал Во­
стоков («Фантазия», «К строителям храма познаний») и другие поэты
Вольного общества. Замечательно, что в их стихах впервые в русской
поэзии появляется образ человека-гражданина, погибающего в борьбе, за
•«истину», «общее благо» и любовь к родине:
Превозмогал ,ты все преграды,
Во благе общем зря награды,
То духом Сце'волы горел,
Как Курций, бездны презирая,
Для пользы общей погибая,
Быть равным сим мужам хотел.
(Пнин. «Слава»,

Попугаев излагает в стихотворении «К друзьям» целую программу
общественного поведения гражданина:
.... златые троны
Падут повержены судьбой,
Тиранов скипетр и короны
Не примирят их с долей злой!—
Димитрий, стражей окруженный,
Нерон в палатах золотых,
Падут от черни разъяренной
И гибнут от деяний злых.
Не будем счастия в сем мире
Средь шумных почестей искать,
Не будем зреть его в порфире,
Блаженство в власти поставлять!
Но будем мы всегда готовы
Судьбу несчастных облегчить,
За правду даже несть оковы.
За обще благо кровь пролить.

В своих стихах Попугаев прославляет «великого гения» Руссо,
Франклина, филантропов Говарда и Ангерстейна.
На оформлении поэтами Вольного общества образа человека-гражда­
нина, погибающего за счастье людей, отразилась, повидимому, трагиче­
ская судьба Радищева, имя которого пользовалось в их кругу глубочай­
шим уважением. Пнин, лично близкий к Радищеву, посвятил его памяти
оду, дошедшую до нас в отрывке:
Итак, Радищева не стало?
Мой друг, уже во гробе он!
То сердце, что добром дышало.
Постиг ничтожества закон;
1 Строки,
тексте оды.

выделенные

разрядкой,

были

выброшены

цензурой

в

печатнохм

ВОЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО ЛЮБИТЕЛЕЙ СЛОВЕСНОСТИ, НАУК И ХУДОЖЕСТВ

209

Уста, что истину вещали,
Увы!—навеки замолчали
И пламенник ума погас;
Кто к счастью вел путем свободы
............................................................................... 1

Навек, навек оставил нас.

Оставил и прешел к покою.
Благословим его мы прах!
Кто столько жертвовал собою
Не для своих, но общих благ,
Кто был отечеству сын верный,
Был гражданин, отец примерный
И смело правду говорил,
Кто ни пред кем не изгибался.
До гроба лестию гнушался,
Я чаю — тот довольно жил.

Борн, очевидно, также знавший Радищева лично, обратился к друзьям
с произведением «На смерть Радищева», написанным стихами и прозой.
Радищева Борн называет «мужем всем известным, коего смерть более
нежели с одной стороны важна в очах философа, важна для человечества»
и чья память «пребудет священною у позднейшего потомства». «Друзья!—
восклицал Борн, — посвятим слезу сердечную памяти Радищева. Он любил
истину и добродетель. Пламенное его человеколюбие жаждало видеть
мудрость, воссевшую на троне всемирном. Он зрел лишь слабость и неве­
жество, обман под личиною святости — и сошел во гроб, Он родился
быть просветителем, жил в утеснении — и сошел во гроб; в сердцах бла­
годарных патриотов да сооружится ему памятник достойный его!» 2 Кстати
сказать, эта речь Борна была единственным откликом на смерть Ради­
щева в русской печати.
В иных случаях поэты Вольного общества поднимались до выраже­
ния подлинно тираноборческих настроений. Борн в «Оде Каллистрата»,
обращенной к Попугаеву, прославлял подвиг древних вольнолюбцев, убив­
ших тирана и погибших за свободу:
Вечно пребудет на земле слава
Гармодия и Аристогейтона!
Тиран пал от руки вашей! вольность
Дана вами Афинам и правосудие!

Весьма вероятно, что это стихотворение было откликом на убийство
Павла I. О том, что «радищевцы» из Вольного общества приветствовали
это убийство, свидетельствует замечательная «Ода достойным» Восто­
кова— программное политическое стихотворение, которым неслучайно от­
крывалась первая книжка альманаха «Свиток муз». Политический смысл
оды, насыщенной «вольной лексикой» (граждане, отечество, общее благо
и т. д.), бывшей при Павле под запретом, обнажен достаточно ясно:
Нет, — кто, видев, как страждет отечество,
Жаркой в сердце не чувствовал ревности
И в виновном остался бездействии,—■
Тот не стоит моих похвал.

1 Пропуск в источнике текста.
2 Было напечатано в альманахе «Свиток муз», кн. II (1803, стр. 136)«
14

Ист. русск. лит., V

210

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ НАЧАЛА XIX В.

Но кто жертвует жизнью, имением.
Чтоб избавить сограждан от бедствия
И доставить им участь счастливую,—
Пой, святая, тому свой гимн!1

Оды, басни и другие стихи Пнина («Слава», «Человек», «Послание
к В. С. С. на новый год», «Бог», «Ода на правосудие» с эпиграфом из
Гольбаха, «Бренность почестей и величий человеческих», «Царь и придвор­
ный», «Верховая лошадь», «Карикатура» и др.), лирика Попугаева и Бор­
на, некоторые стихотворения Востокова, А. Е. Измайлова и Н. Ф. Остолопова — это уже не только стихи на политические темы, но сама полити­
ческая поэзия, в которой «гражданская» тема приобретала значение нового
поэтического (конструктивного) принципа. Политические идеи укладыва­
лись в стихах поэтов Вольного общества в особые фразеологические обра­
зования, имевшие условное семантическое значение, значение символов.
Такие слова, как: pa6f злодей, отечество, общее благо, истина, гражданин,
правосудие, невинность, порок, добродетель и т. п., а в еще большей
мере имена гражданских героев классической древности (Курций, Муций
Сцевола, Аристид, Велизарий, Гармодий и Аристогетон, Сократ, Катон и
др.) имели глубокий агитационно-политический смысл, поскольку в со­
знании читателя они ассоциировались с конкретными явлениями социаль­
но-политической современности.
Отсюда, между прочим, понятным становится тот напряженный ин­
терес, какой проявляли поэты Вольного общества к вопросам истории,
особенно же к темам и образам, почерпнутым из истории античного мира.
Здесь уместно напомнить известные слова Маркса (в «18 брюмера ЛуиБонапарта») о том, что «борцы за буржуазное общество» искали свои
идеалы в «классически строгих преданиях римской республики». Эта тен­
денция, столь характерная для западноевропейского искусства эпохи бур­
жуазной революции, отчетливо проявилась и в русской литературе начала
XIX в., в частности в творчестве поэтов Вольного общества. Они также
искали в античной древности примеры, которые были бы способны воз­
высить и опоэтизировать конкретное содержание их идеологической про­
граммы. Попугаев, много занимавшийся вопросами «общественного воспи­
тания»; особенно подчеркивал необходимость и важность изучения исто­
рии, которая «не должна содержать ничего, что не служит к возвышению
сердца к одушевлению в добродетелях». История, — писал Попугаев, —
«должна нам показать одно великое. Я сомневаюсь даже, чтоб нужно
было в ней описывать слабость, сомневаюсь, чтоб жизнь тиранов и их
дела долженствовали в оной иметь место. Пример тирана может произво­
дить другого, может научить тиранствовать свирепое или слабое сердце...
История должна быть зерцало дел великих. . .» 2
Столь же характерно для участников Вольного общества осознание
высокой общественной роли искусства, как могущественного средства идей­
ной агитации. В понимании Пнина литература, поэзия должна преследо­
вать не только узко эстетические, но и практические цели. Он призывал
русских писателей — своих современников — «трудиться только для пользы
сограждан своих, для пользы человечества». Обычные критерии «плохого» и

1 «Ода достойным» была написана как только стало
Павла — утром 12 марта 1801 г.
2 Периодическое издание, 1804, стр. 83—84.

известно об убийстве

ВОЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО ЛЮБИТЕЛЕЙ СЛОВЕСНОСТИ, НАУК И ХУДОЖЕСТВ

211

свитокъ музь.

Summa раиЪ tim рйеши s.

К П И Ж К л

П Е У в л я.

Сь дозволения Цейсуры.

С, л H H Т П Е T Е Р Б У Р Г ъ ,
печатано въ типограф!к шногл,
1802 года.

Фронтиспис и титульный лист альманаха «Свиток муз» (СПб.. 1802).

«хорошего» теряли при этом свое значение. Хорошим для Пнина оказы­
вается такое сочинение, которое хотя «и слишком худо писано, но имеет
цель полезную» (см. его «Послание к некоторым писателям», явно напра­
вленное в адрес поэтов-карамзинистов с их гипертрофированным внима­
нием к стихотворной технике, к вопросам формы, стиля и языка). Такой
взгляд на писателей и на его дело был присущ Радищеву. Пнин не только
целиком воспринял его, но и практически реализовал в своем творчестве.
Пропаганда идей французской материалистической философии и критика
социальных устоев самодержавно-крепостнического строя были если не
единственной, то во всяком случае центральной поэтической темой Пнина.
Его стихотворения (за исключением всего нескольких второстепенных ве­
щей) являются своего рода художественным комментарием к его публици­
стическим произведениям. Выразительной иллюстрацией к этому может
служить параллельное сличение начальных строф «Оды на правосудие»
с «Опытом о просвещении»; говоря упрощенно, Пнин в данном случае
«переложил в стихи» один из основных пунктов своей социально-экономи­
ческой программы — вопрос о «священном праве собственности». Менее
резко это осознание общественной значимости и целенаправленности ли­
тературы, предвосхищающее аналогичные установки поэтов-декабристов^
проявилось в творчестве Попугаева (вообще испытавшего сильное влияние
литературных традиций и, на ряду с гражданскими стихами, охотно писав­
шего бледные вирши на ходовые сентиментально-эротические темы). И
еще менее проявилось оно в творчестве остальных поэтов Вольного общества.
Принципиально важное значение имело для участников Вольнога
общества имя Руссо. Философские, социально-политические и эстетиче­
ские мнения «радищевцев» (имея в виду основное ядро группы) слагались
14*

212

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ НАЧАЛА XIX В.

под преимущественным воздействием идей французской материалистиче­
ской литературы, и в их творчестве идеи эти нашли достаточно четкое
выражение. Однако материализм и рационализм Гольбаха и Гельвеция,
сенсуализм Кондильяка, политические теории Мабли и Рейналя, учение о
законности Монтескье, Филанджиери и Беккариа — все это, составлявшее
идеологический багаж «радищевцев», было преломлено в их творческой
практике сквозь руссоизм с его «философией чувства», идеализацией
«естественного состояния» и моралью, основанной на глубокой вере в нрав­
ственное совершенство человеческой природы. Недаром Пнин в своих фило­
софских размышлениях по поводу «бога», «природы», «мироздания» и пр.
апеллировал чаще не к «разуму», а к «сердцу»:
Спросил я сердце, и решенье
В моих я чувствиях нашел.

В противоположность Карамзину и карамзинистам, у «радищев­
цев» Руссо почитался прежде всего как политический писатель, как рево­
люционный идеелог, воодушевлявший якобинцев 1789 г. «Радищевцы»
глубоко усвоили центральную идею социальной проповеди Руссо — идею
неотъемлемой личной свободы человека, основанной на естественном
праве. В 1799 г. Попугаев написал восторженную «Оду на случай позво­
ления, сделанного Советом на пропуск Contrat social, сочинение славного
женевского философа Руссо»:
О россы, вам не запрещают
Великих гениев читать,
Пределов вам не полагают
По ним в отважный след дерзать.

Именно это решительное несовпадение точек зрения на Руссо, ска­
завшееся в среде карамзинистов и в среде «радищевцев», проясняет во­
прос о классовой природе и неоднородности идейного содержания рус­
ского сентиментализма, выражавшего в сфере искусства как консерва­
тивно-дворянские, так и буржуазно-демократические тенденции. У поэтов
Вольного общества мы не найдем (за малым исключением) слащавости,
изысканной томности и слезливости, отличающих творчество карамзи­
нистов. Поэтическая манера Пнина, Востокова. Борна, Боброва, Бенитцкого, Каменева значительно более мужественна и строга. Здесь, в Воль­
ном обществе, слагалась в эпоху 1800-х годов оппозиция карамзинскому
началу в русской поэзии и открывались перспективы нового художествен­
ного стиля, проникнутого преромантическими тенденциями, в значитель­
ной мере повлиявшими на развитие русской поэзии накануне Пушкина.

3
В сложной обстановке литературной борьбы, разгоревшейся к сере­
дине 1800-х годов преимущественно вокруг вопроса о «старом» и «новом»
слоге, участники Вольного общества занимали особую, промежуточную
позицию. Долго державшееся в историко-литературной науке представле­
ние о Вольном обществе, как о своего рода петербургском филиале мо­
сковской сентименталистской школы, в корне неверно. Карамзинистские тенденции проступали более или менее отчетливо лишь на периферии
пестрого по своему составу объединения — в творчестве поэтов, не харак1 Русский перевод «Общественного договора» был все же запрещен.

ВОЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО ЛЮБИТЕЛЕЙ СЛОВЕСНОСТИ, НАУК И ХУДОЖЕСТВ

213

терных для его общего идеологического и художественного облика, именно
как группы, как кружка. Напротив, при ближайшем рассмотрении вы­
ясняется, что наиболее видные поэты Вольного общества вели планомер­
ную борьбу на два фронта: одновременно и против «ветхого» классицизма,
гальванизируемого шишковцами (но не против архаистических тенден­
ций вообще), и против салонного эстетизма, стилистической «гладкости»
и камерных форм поэтов карамзинской школы.
О промежуточности позиции участников Вольного общества, об
эклектичности их установок в равной мере свидетельствуют как теорети­
ческие их высказывания, так и их литературная практика. Они свободно
сочетали некоторые принципы одической поэзии XVIII в. (творчески их
переосмысляя и деформируя) с иными программными положениями «очи­
стителей языка», поскольку основная творческая проблема, ставившаяся в
Вольном обществе, — проблема создания идейно насыщенной, «содержа­
тельной» литературы, — в известной мере покрывалась провозглашенным
карамзинистами лозунгом борьбы за «смысл» в поэзии, за семантически
весомое слово, противопоставлявшееся «бессмысленному» одическому «гро­
му». Это был принципиальный и теоретически осознанный эклектизм, сво­
дившийся к стремлению выработать новый художественный стиль на основе
сочетания отдельных элементов различных поэтических систем.
При всей пестроте философских и социально-политических мнений
даже центральной группы участников Вольного общества, по-разному под­
ходивших к явлениям русской действительности, можно установить извест­
ное единство их взглядов по некоторым основным литературным вопро­
сам (о высоком общественном назначении литературы, о ее народности и
самобытности, о социальной и идеологической независимости писателя и
т. д.). В решении этих вопросов участникам Вольного общества было не
по пути с карамзинистами. И в то же время в «славянщине» Шишкова
они находили материал для обоснования своего понимания народности
(отрицая, разумеется, реакционные воззрения Шишкова и его шовинисти­
ческую нетерпимость).
Характерно, что литераторы Вольного общества по существу укло­
нились от участия в полемике 1803 г., развернувшейся вокруг шишковского «Рассуждения о старом и новом слоге». Однако И. М. Борн в своем
«Кратком руководстве к российской словесности» (1808) отметил, что
Шишков «весьма много способствовал к обращению всего нашего внима­
ния к чистоте и богатству языка» (стр. 159). В то же время отзыв его
о Карамзине крайне сдержан: как о поэте он о Карамзине вообще не ска­
зал ни слова, заметив вскользь, что «проза сего писателя составила как бы
новую эпоху в нашей словесности», и резко ополчившись на подражателей
Карамзина, «рабски прилепляющихся к его слогу» (стр. 160). Нужно ска­
зать, что выпад Борна относится к тому времени, когда принципы карам­
зинистов внешне уже восторжествовали над архаистическими, — это обстоя­
тельство подчеркивает полемическую остроту его оценки.
Специально по вопросу о языке Борн писал: «Какой неисчерпаемый
источник имеем мы в славянских книгах! Сколь богат, силен и благозву­
чен язык славяно-российский! Не быв пристрастен к боязливой о ч и с т к е
языка (purisme), нельзя, однакож, без некоего негодования на нерадивость
многих переводчиков видеть в сочинениях и переводах их не только худо­
сложенные новые слова, но и целые предложения, свойству языка во­
все противные... Зачем же и без нужды раболепствовать и подражать
чужому, когда имеем свое, нередко чужое превосходящее? Зачем много­
значительную краткость и благородную простоту славянскую переменять на
вялое и надутое многословие?» (стр. 131—132). Полемический смысл

214

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ НАЧАЛА XIX В.

этого высказывания совершенно ясен. Под «переводчиками» Борн имеет в
виду подражателей, литераторов западнической ориентации (он пишет не
только о переводах, но и о сочинениях «переводчиков»). Это — стрела
в лагерь карамзинистов, которым предъявляется самое страшное для них
обвинение — в «вялом и надутом многословии». В журналах, близких
Вольному обществу (в «Северном вестнике» и «Журнале российской сло­
весности»), также появились резкие отзывы о Карамзине и его литера­
турном окружении.
Уровень и мера понимания идеи народности в эпоху, когда высту­
пили поэты Вольного общества, обусловили то обстоятельство, что их
демократические тенденции в чисто эстетической сфере нашли довольно
ограниченное выражение и по преимуществу сводились к стремлению твор­
чески освоить богатства народной словесности и древней письменно­
сти. В этом направлении особенно интенсивно работали Востоков и Н. А.
Радищев — автор «богатырских повестей в стихах» («Алеша Попович»
и «Чурила Пленкович», 1801), написанных под явным влиянием Ради­
щева-отца (его поэмы «Бова» и «Песней, петых на состязаниях в честь
древним славянским божествам»). Характерное явление составляет при
этом разработка псевдославянской мифологии, созданной «по баснослов­
ным преданиям» преимущественно уже в XVIII в., но претендовавшей
на значение мифологии национальной и народной, и в этом смысле про­
тивопоставлявшейся мифологии античной (см. «повествовательные опы­
ты» Востокова: «Светлана и Мстислав», «Певислад и Зора», «Полим и
Сияна»; отчасти «Громвал» Г. Каменева).
Важно отметить, что в кругу поэтов Вольного общества народная
поэзия рассматривалась в первую очередь как средство борьбы с западни­
ческими увлечениями карамзинистов — за утверждение самобытного стиля
национальной литературы. В этом отношении характерны их решитель­
ные возражения против практиковавшихся карамзинистами эстетизации
и стилизации фольклорных образцов, против их «приноровления» к но­
вейшим языковым нормам и литературным вкусам. В упомянутом уже
«Кратком руководстве» Борна имеется специальная глава «О поправках
древних сочинений». «Кроме едва простительного нерадения об отечествен­
ных древностях, — писал здесь Борн, — впадали некоторые в другую по­
грешность: выдавали древние сочинения с нарочитыми поправками. Сие
по их мнению конечно значило свести с них ржавчину, но вместо того они
покрыли их новомодным лаком, уничтожа первобытный вид их и цену...
Мы должны разбирать, объяснять и истолковывать, сколько возможно,
дошедшие до нас драгоценные остатки прежних веков: от того выигрывает
язык. Признаюсь неложно, что простота и беспечность некоторых старин­
ных народных песен мне более нравится, нежели тщательная отделка мно­
гих новейших, богатых рифмами, а не чувствами. Нет нужды приводить
примеры. Пусть тот, кто любопытен и с пользою желает упражняться в
своей словесности, сам сделает сравнение. Он, по крайней мере, будет чи­
тать русские книги». Аналогичной точки зрения придерживался и Во­
стоков, начиная с 1804 г. много занимавшийся фольклором и приступив­
ший к составлению точного свода народных песен «в простом, оригиналь­
ном их виде», без «всяких самовольных поправок».
Далеко не все поэты Вольного общества (даже если взять лишь
основных представителей группы в ее раннем составе) участвовали своим
творчеством в деле выработки новой культуры стиха. При этом можно
сделать любопытные наблюдения: наиболее «публицистические» из поэтов
Вольного общества, каковы Пнин и Попугаев, — при всей четкости своего
качественно-нового осмысления самого «дела» литературы и позиции пи-

ВОЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО ЛЮБИТЕЛЕЙ СЛОВЕСНОСТИ, НАУК И ХУДОЖЕСТВ

215

Диплом Вольного общества на имя Н. А. Радищева (1803 г.).

сателя, — в собственно творческой сфере оставались в значительной степени
в плену стилевых традиций XVIII в. (это относится и к подавляющему
большинству мелких поэтов, входивших в Вольное общество). И, наобо­
рот, поэты наименее «гражданственные», наименее причастные идеологи­
ческим увлечениям «радищевцев», как Востоков, Бобров и Каменев,
оказались смелыми и талантливыми реформаторами русского стиха (коечто в этом направлении пытались предпринимать также А. Бенитцкий и
А. Волков). И, пожалуй, в творчестве одного Борна наблюдается некото­
рое равновесие «гражданской» темы и стихотворного новаторства.
Тем не менее, и Востокова, и Каменева, и Боброва в известном
смысле можно назвать тоже «радищевцами», только особого толка. Не
восприняв в полной мере философского и социально-политического ради­
кализма автора «Путешествия из Петербурга в Москву», они практически
решали в своем творчестве те проблемы обновления культуры русского
стиха, которые также самым тесным образом связываются с именем Ра­
дищева. Радищев, по словам Пушкина, «будучи нововводителем в душе,
силился переменить и русское стихосложение». Преемственная связь Восто­
кова, Борна и Боброва с Радищевым в этом смысле не подлежит сомнению.
Востокова. Борна, Боброва и Каменева объединяют их «германические» вкусы (Бобров и Каменев увлекались также английскими поэтами).
Немецкое влияние в русской поэзии конца XVIII — начала XIX в. было
в общем незначительным. Из поэтов старшего поколения более других его
испытал Карамзин. Что же касается литературной молодежи 1800-х го­
дов, то это влияние заметно проявилось в Дружеском обществе, откуда
вышли Жуковский и Мерзляков, отчасти в Оленинском кружке и особенно—
в Вольном обществе. Здесь немцев внимательно читали и много переводили.

216

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ НАЧАЛА XIX В.

Наиболее одаренный поэт Вольного общества и самый выдаю*
щийся его теоретик, Востоков, по словам Батюшкова, был «напитан чте­
нием древних германских писателей». Он был отлично знаком с твор­
чеством Клопштока и шедших по его пути поэтов (Фосс, Гельти, братья
Штольберги, Рамлер, Глейм и др.), которые предприняли коренную ре­
форму немецкого стиха и освободили его от влияния французского при­
дворного классицизма. В альманахе «Свиток муз» был произведен пер­
вый на русской почве опыт популяризации лирики Гете (в переводах
Борна и В. Красовского); Востоков переводил из Клопштока, Лессинга,
Рамлера, Гете, Шиллера и других немецких поэтов ; Бенитцкий —из Клоп­
штока, Рамлера, Вилламова и Шиллера; Каменев—из Гесснера, Козегартена, Э.-Х. Клейста и Шписа; Востоков и Бенитцкий отозвались на
смерть Шиллера стихотворениями, имеющими программное значение.
Именно здесь, в Вольном обществе, нашли свое продолжение восхо­
дящие к Радищеву тенденции глубокого творческого освоения немецкой
ранне-буржуазной
преромантической
поэзии.
Историко-литературный
смысл этих тенденций заключался в борьбе с влиянием французского
классицизма, которое безраздельно господствовало в русском дворянском
искусстве предшествующей эпохи. Формы этой борьбы были многообразны,
в ней принимали участие различные поэты, по-разному решавшие проблему
разрушения поэтики классицизма и выработки самобытного художествен­
ного стиля. Одной из таких форм была предпринятая поэтами Вольного
общества попытка реорганизации русского стиха и системы силлаботонического стихотворения на основе усвоения творческого опыта немецких
и английских поэтов.
В 1817 г. Кюхельбекер уже имел возможность подвести в этом от­
ношении некоторые итоги. «Несмотря на усилия Радищева, Нарежного и
некоторых других, — писал Кюхельбекер в статье „Взгляд на нынешнее
состояние русской словесности“, — в нашей поэзии даже до начала XIX
столетия господствовало учение, совершенно основанное на правилах фран­
цузской литературы. Стихи без рифм не почитались стихами: одни только
Лагарпом одобренные образцы имели у нас достоинство; не хотели ве­
рить, чтобы у немцев и англичан могли быть хорошие поэты. Тиранство
мнения простиралось так далеко, что не смели принимать никакой другой
меры, кроме ямбической. .. Востоков изданием своих „Опытов лирической
поэзии“—изумил, можно даже сказать привел в смущение публику; в
сей книге увидели многие оды Горациевы, переведенные мерою подлинных
стихов латинских. Он показал образцы стихов сафического, алцейского,
элегического, и говорил с восторгом о произведениях германской словес­
ности, дотоле неизвестных или неуважаемых». 1 И далее Кюхельбекер на­
зывает двух поэтов, подхвативших почин Востокова, — Гнедича и Жуков­
ского. При этом нужно сказать, что если генезис и направление творче­
ской работы Жуковского были несколько иными, нежели у Востокова, то
в отношении Гнедича замечание Кюхельбекера было совершенно справед­
ливым. Именно в стихах Востокова впервые на русской литературной
почве сказались тенденции постижения «подлинной» античности в духе
винкельмановской эстетики, получившие наиболее четкое выражение в
творчестве Гнедича.
Реформаторская работа поэтов Вольного общества в области куль­
туры русского стиха шла, в основном, по двум направлениям: это было,
во-первых, усвоение русским стихом античных неравносложных размеров
1 Цитируется перевод французской статьи Кюхельбекера из «Conservateur impertiab (1817, Xs 77), появившийся в «Вестнике Европы» (1817, ч. XCV, стр. 156—157).

ВОЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО ЛЮБИТЕЛЕЙ СЛОВЕСНОСТИ, НАУК И ХУДОЖЕСТВ

217

и, во-вторых, разработка стиховых форм русской народной поэзии. Эти
две, на первый взгляд столь противоположные, тенденции на деле играли
одну и ту же роль, поскольку обе сводились к обновлению стиха и ли­
рических жанров, к выработке новых, более свободных стиховых форм.
И обе они имели отчетливое «германическое» происхождение.
Востоков сам указал источник своей работы в данной области, объ­
явив в предисловии к «Опытам лирическим» (1805), что «подвергает суду
просвещенных критиков новые размеры, взятые, по примеру нем­
цев, с латинского и греческого», и что «намерение его было испытать
их на русском языке». Востоков несомненно имел в виду Клопштока и
его литературное окружение. Хотя сам Клопшток, следуя своей концеп­
ции самостоятельного развития национальной литературы, неоднократно
высказывался против слепого подражания древним, противопоставляя
античным формам стиха самостоятельно выработанные им «свободные
строфы», и стремился античную мифологию вытеснить мифологией древне­
германской, — он первый из немецких поэтов широко и принципиально
поставил вопрос о реорганизации стиха за счет освобождения от «стесни­
тельных» рифм и «однообразных» ямбов. Изобретая собственные размеры,
Клопшток продолжал в то же время популяризацию античной метрики и
более других способствовал усвоению немецкой поэзии дактило-хореиче­
ского гексаметра и различных лирических размеров (ферекратов стих,
элегический дистих, сафическая и горацианская строфы и т. д.). Кроме
того, Клопшток обосновал свои опыты в области метрики в ряде теорети­
ческих сочинений. Работу его в этом направлении продолжали многие из
немецких поэтов эпохи «бури и натиска», в частности Рам лер, Фосс,
Ф. Штольберг и Бюргер. Известно, что Востоков читал теоретические
трактаты Клопштока и Рамлера. На Клопштоково «Рассуждение о подра­
жании на немецком языке греческим размерам» он ссылается в примеча­
ниях к «Опытам лирическим»; там же есть ссылки на Рамлера, у кото­
рого Востоков, вероятно, заимствовал манеру снабжать стихи метрическими
схемами и обширными примечаниями творческо-лабораторного характера.
При рассмотрении процесса насаждения на русской почве античных
размеров следует различать два момента. Во-первых, речь шла о гекса­
метре, который противопоставлялся «однообразному» и «напыщенному»
6-стопному ямбу в качестве стиха, наиболее отвечавшего жанру героиче­
ской эпопеи. С другой стороны, обсуждался вопрос о размерах, пригод­
ных для лирических жанров. Поэты Вольного общества не решали в своем
творчестве проблемы стихового эпоса, и их опыты в этом направлении
носили случайный и спорадический характер. Преимущественное их вни­
мание было сосредоточено на разработке античных лирических размеров
и строфических композиций, а также на создании оригинальных полиметрических конструкций. Так, например, Борн в «Оде к истине» изобре­
тал сложный дактило-амфибрахический размер, а в «Оде Каллистрата»
дал образец стиха древнегреческой «сколии». А. Волков удачно перевел
Горациеву оду «К Мельпомене» размером подлинника — асклепиадовым
стихом. Особенное богатство античных размеров представлено в стихах
Востокова («Видение в майскую ночь», «К Борею», «Похвала Вакху»,
«А. Г. Волкову», «К Меценату», «Сафо», «Каллиопе» и ряд других). 1
Выполненный Востоковым перевод Драйденовой кантаты «Пир Алексан­
дра» является одним из наиболее выдающихся метрических экспериментов
в русской поэзии начала XIX в.
1 См.: Стихотворения Востокова. Под ред. Вл. Орлова, Л., 1935 (во вступитель­
ной статье и примечаниях).

218

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ НАЧАЛА XIX В.

В своей творческой практике Востоков не слишком строго придер­
живался законов античной метрики. Он допускал отступление от схемы и
постоянно подчеркивал это обстоятельство в примечаниях и к своим сти­
хам: «Все сии пробы дактилических и иных разностопных стихов не для
того выставлены, чтоб требовать точного им подражания и хотеть на
русском языке именно сафических, алцейских, асклепиадейских, ферекратийских стихов. Нет; пусть бы это только побудило молодых наших
поэтов заняться обработанием собственной нашей просодии, не ограничи­
ваясь в одних ямбах и хореях, но испытывая все пути, пользуясь всеми
пособиями, которые предлагает нам славено-русский язык, благомерный
и звучный». Вообще, путь Востокова лежал от имитации античных образ­
цов к самостоятельным, более свободным формам, выработанным по ана­
логии с античными—к «вольному», чисто-тоническому стиху. По существу
работа Востокова в области освоения античных размеров сводилась к сво­
его рода руссификации их, к приноровлению их к «духу» и «свойствам»
русского стихосложения, — в целях раскрепощения его от «стеснительных
уз» ямбической традиции.
Интерес к античным формам стихосложения совмещался у поэтовноваторов из Вольного общества с живым вниманием к проблеме лите­
ратурной имитации фольклорных образцов, прежде всего — народной
песни. Стремление творчески освоить фольклорные стиховые формы ха­
рактерно для довольно широкого круга русских поэтов конца XVIII —
начала XIX в. и было генетически связано с преромантическими тенден­
циями постижения национальной старины, проявившимися на Западе, —
с особенной силой в Германии, где блестящим пропагандистом и популя­
ризатором народной поэзии выступил Гердер. Как и разработка антич­
ного стиха, обращение к фольклорным формам служило целям освобож­
дения немецкой поэзии от стилистических шаблонов французского клас­
сицизма. Выдвинутые Гердером идеи «народности» и «первобытной поэ­
зии» были усвоены и развиты поэтами геттингенской школы. Подобные
тенденции различимы и на русской литературной почве. При этом в ка­
честве специфически «народного» размера, «русского склада», выдви­
гался безрифменный хорей с дактилическими окончаниями.
В деле теоретического обоснования русского «народного» стиха Во­
стоков, безусловно, сыграл самую крупную роль (см. его «Опыт о русском
стихосложении», опубликованный в 1812 г. в журнале «Санктпетербургский вестник» ив 1817 г. изданный отдельно). Практическим осуществле­
нием разработанной им теории является поэма «Певислад и Зора» (1802)
и ряд мелких стихотворений. «Русский склад» встречается и у других
поэтов Вольного общества; см., например: «Алеша Попович» и «Чурило
Пленкович» Н. А. Радищева, «Послание к некоторым писателям» Пнина,
«Бедная Дуня» и «Не бушуйте, ветры, ветры буйные» Остолопова, «Граф
Глейхен» Г. Каменева. Определяя «народный» стих как тоническую
систему, основанную на счете ударений, а не слогов, Востоков практически
овладел чисто-тоническим размером. См., например, его перевод из Шил­
лера— «Изречения Конфуция», или «Российские реки»:
Беспечально теки, Волга матушка,
Через всю святую Русь до синя моря;
Что не пил, не мутил тебя лютый враг,
Не багрил своею кровью поганою...

В «народном складе» Востоков различал стих двухударный, пригод­
ный, по его мнению, лишь для лирических произведений, и трехударный
«сказочный», который должен «употребляться в русских народных сказ-

ВОЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО ЛЮБИТЕЛЕЙ СЛОВЕСНОСТИ, НАУК И ХУДОЖЕСТВ

219

ках или повествовательных песнях». Задавая вопрос: «Заслуживает ли
русский размер употреблен быть в новейшей поэзии?» — Востоков дал на
него положительный ответ, сославшись на «благосклонный прием разных
произведений новейшей литературы, писанных русскими стихами». Боль­
шую роль в русской поэзии, по мнению Востокова, должен был сыграть
не «песенный», а «сказочный» стих, который, «будучи сам по себе разно­
образнее песенного, был бы удобнее для повествовательных произведе­
ний — не для героических, конечно, а для романических, во вкусе Ариоста, либо Виланда».
Востоковская теория русского «народного» стиха была впоследствии
уточнена в ряде специальных работ, но практическое значение ее было
невелико. Призыв Востокова «извлечь русское стихосложение из праха,
в каком оно доселе пресмыкалось», не был поддержан современными ему
поэтами, и, пожалуй, один лишь Пушкин, высоко ценивший «Опыт о рус­
ском стихосложении», полагал, что именно «настоящему русскому стиху»,
определенному Востоковым «с большой ученостью и сметливостью», суж­
дено будет стать стихом эпическим и народным («Путешествие из Москвы
в Петербург»). Прогноз Пушкина, как известно, не оправдался. «Народ­
ный» стих, равно как и имитация античных размеров, всегда оставался
на боковых путях развития русской поэзии и в пределах центральных
жанров не вытеснил традиции равносложных размеров тонического сти­
хосложения.
Тем не менее, роль, которую сыграл Востоков в деле реорганизации
русского стиха, была- очень значительна. Опыт его экспериментальной
работы учитывали многие поэты. Нельзя забывать, что Востоковым впер­
вые в русской поэзии был применен белый 5-стопный ямб (в переведен­
ном им в 1810 г. отрывке из трагедии Гете «Ифигения в Тавриде»),
впоследствии принятый в качестве драматического стиха Катениным,
Кюхельбекером, Жуковским, Жандром, Грибоедовым и Пушкиным. В
разработке античных стиховых форм по следам Востокова шли Гнедич и
Дельвиг. Пушкин попытался дать практическое осуществление предложен­
ной Востоковым формы «народного» стиха и усвоил руссифицированный
размер востоковских переводов сербских песен (в «Песнях западных сла­
вян», «Сказке о рыбаке и рыбке» и некоторых отрывочных набросках).
Работа Востокова (как, впрочем, и других поэтов-новаторов из
Вольного общества) над обновлением русского стиха не носила отвле­
ченно-формалистического или узко-лабораторного характера. Проблема
индивидуализации стиха, лежавшая в основе поэтического метода Восто­
кова, сводилась прежде всего к насыщению стиха идейным содержанием.
«Изобретение» в творческой практике Востокова приобретало значение
организующего принципа художественного мышления; оно преследовало
цели создания особого поэтического стиля, отмеченного печатью самобыт­
ности. Метрический эксперимент был важен и интересен для Востокова не
сам по себе, не ради голого изобретательства, а как средство выработки
новых стиховых форм, свободных от «стеснительных уз» узаконенных норм
и шаблонов, — форм, способных вместить новое и богатое идейно-смысло­
вое содержание. В этом по преимуществу и заключается значение Восто­
кова в истории русской поэзии начала XIX в. И в этом же с полной си­
лой сказалась противоположность позиции Востокова и современных ему
поэтов салонно-сентиментального стиля.
Поэзия Востокова была поэзией мысли. Наука, мораль, философия —
вот материал его стихотворений. В начале своей творческой деятельности
он разрабатывал охотнее всего жанры монументальной монологической
еды и лирической медитации «большого плана» — на самые общие темы

220

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ НАЧАЛА XIX В.

натурфилософского, исторического или мораль но* дидактического порядка
(для него характерен идущий от просветителей рационалистически-отвлеценный метод мышления в оценке исторических явлений и в трактовке
космогонических концепций). Склонность Востокова к широким философ­
ским и историческим обобщениям, к высокому стилю гимна, оды и кан­
таты в свою очередь противоречила творческим принципам карамзини­
стов. «Шероховатость слога», которую современники находили в стихах
Востокова, его индивидуализированный стих, усложненный синтаксис и
пестрый, подчас вычурный язык (насыщенный архаизмами церковно-сла­
вянского происхождения, элементами «просторечия», научной и «художни­
ческой» терминологией) — все это также резко противостояло карамзинистской «плавности» и «гладкости» и делало поэзию Востокова
малодоступной, а по словам Н. И. Греча—^ «слишком необыкновенной и
дикой» для широкого читателя 1800-х годов.
Установка на «изобретение», а вместе с тем, и на «смысл», на
«содержание» характерна и для крупного поэта, входившего в Вольное
общество (но, правда, связанного с ним недостаточно прочно), — С. С.
Боброва. Новаторство Боброва носило неизмеримо более ограниченный и
спорадический характер, нежели востоковское: он находился еще в боль­
шой зависимости от архаистических литературных традиций и в своих
многочисленных одах и торжественных «песнопениях» оставался эпигоном
поэтов XVIII в. Но и в его творчестве нашли достаточно четкое и яркое
выражение преромантические тенденции. В поэме «Таврида, или мой
летний день в Таврическом Херсонисе» (1-е изд. 1798 г.; 2-е перерабо­
танное изд. 1804 г. — под новым заглавием: «Херсонида, или картина
лучшего летнего дня в Херсонесе Таврическом. Лирико-эпическое песнотворение»), являющейся крупнейшим произведением русской описательной
поэзии, Бобров предпринял попытку утвердить «по английским образцам»
безрифменный 4-стопный ямб. Опыт Боброва был грандиозен и смел, но
бесплоден: огромная поэма, любопытная во многих отношениях (между
прочим, как единственный в своем роде образец «научной поэзии» —
с подробнейшим и точным описанием природы Крыма, его зоологии, бо­
таники, геологии и т. д.), отличается крайней монотонностью, и читать
ее подряд в высшей степени трудно. Между тем стремление освободиться
от рифмы было не претенциозной причудой Боброва, а имело для него
глубокий смысл.
Об этом свидетельствует интересное предисловие к «Тавриде».
Здесь Бобров писал о рифме следующее: «Аглинские писатели — Миль­
тон, Аддисон, Томсон, Экензайд, также и немецкие — Клопшток и другие
давно уже презрели сей готический убор стихов. .. Мне бы казалось,
что рифма никогда еще не должна составлять существенной музыки
в стихах. Если читать подлинник господина Попия, то можно чувствовать
добросогласие и стройность не в рифмах, но в искусном и правильном
подборе гласных или согласных букв, употребленных кстати в самом тече­
нии речи, что и служит согласием музыкальных тонов. .. Кто из стихо­
творцев, хотя несколько любомудрствующих, не ощущает тяжести их
[рифм], ради которой он принужден лучшую мысль и сильнейшую кар­
тину понизить или ослабить и вместо оживления, так сказать, умертвить
ее? Ибо рифма, часто служа будто некиим отводом прекраснейших чув­
ствий, убивает душу сочинения. Благодарение судьбе просвещения, что
некоторые из наших отважных умов согласились на то, чтобы оставить
сей образ готической прикрасы!» 1
1 Нужно думать, что в данном случае Бобров прежде всего имел в виду Ради­
щева, высказавшегося против рифмы в «Путешествии» и писавшего белые стихи.

ВОЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО ЛЮБИТЕЛЕЙ СЛОВЕСНОСТИ, НАУК И ХУДОЖЕСТВ

221

Таким образом борьба против рифмы оборачивалась борьбою за
смысл в поэзии, и этот момент характерен не для одного Боброва. Чрез­
вычайно любопытна сознательная установка Боброва на «прозаизацию»
стиха: «Мне скажут, — писал он, — для чего я после такого рассуждения
не избрал лучше прозу? — Не спорю, что это было бы лучше... Я един­
ственно рассуждаю, что, избрав род четырехстопных белых стихов, . . . имел
то намерение, дабы себя облегчить от наемных уз, и лучше дать ощутить
меру сего, так сказать, почти прозаического стопостроения».
Без рифмы написана и другая, еще более громоздкая, поэма Боброва
«Древняя ночь вселенной, или странствующий слепец» (1807—1809)—по
определению автора, «не роман и не героическая поэма, но одна философ­
ская истина в иносказательной эпопее». Бобров задался целью изложить
в этом «песнотворении» историю человеческого разума в поисках им
«истины», «истинного света», — «в разных веках и в разных лицах».
Огромный исторический материал, привлеченный Бобровым, был интер­
претирован им в масонско-мистическом духе (Бобров был видным масоном
из новиковского круга).
Другой стороной новаторских устремлений Боброва было изобрете­
ние новых слов: «Многим вещам если не дать нового и особого имени, то
невозможно их различить с другими в свете вещами, — писал он в том же
предисловии к «Тавриде», — а притом обыкновенные слабые и ветхие имена,
кажется, не придали бы слову той силы и крепости, каковую свежие и
с патриотическим старанием изобретенные имена». Бобров был решитель­
ным противником введения в речевой обиход «чужестранных слов» («как
то: рельеф, барельеф, мораль, натура и весьма многие тому подобные»).
При этом его «патриотическое старание» в изобретении новых слов было
связано с обоснованием идеи «народности» в том смысле, в каком она
выдвигалась участниками Вольного общества. «Пренебрегши драгоценный
вкус нашей древности, по крайней мере в старобытных песнях или народ­
ных повестях и поговорках, — заявлял Бобров, — не перестаем пресмы­
каться в притворе знания своего и, никогда не растворяя собственных
красок, пишем чужою кистию, и даже с кичливою некоею радостию
употребляем чужие слова и вкус не только в чужой же одежде, но свои
родные одеваем на иноплеменничью стать. О! если бы поспешнее от­
верзлось собственное святилище познаний и вкуса!» Характерной особен­
ностью произведений Боброва является обилие в них составных прилага­
тельных, в большинстве изобретенных им самим (пучинородной,
многохолмный, златоглазый, темноцветный, розоперый, тяжеловесный,
среброзеркальный, златокласный, остролиственный и т. д.). Эта особен­
ность стихов Боброва была спародирована П. Сумароковым:
Октябро-непогодно-бурна,
Дико-густейша темнота. .
Смарагдно-бисерно светило.
Подняв огнем дышаще рыло,
Из сольно-горько-синих вод,
Усо-подобными лучами
Златит, как будто бы руками.
На полимент небесных свод.

Опыты Боброва были жестоко осмеяны карамзинистами. Он жил и
умер (в 1810 г.) с репутацией бездарного графомана, основанной исклю­
чительно на злых эпиграммах, вроде следующей (принадлежащей Вязем­
скому) :
Нет спора, что Бибрис богов языком пел:
Из смертных бо ’никто его не разумел.

222

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ НАЧАЛА XIX В.

Между тем творчество Боброва. заслуживало иного отношения, и
характерно, что великие русские поэты — Державин, Г рибоедов и Пуш­
кин— вовсе не разделяли точки зрения Вяземского, а наоборот, относи­
лись к осмеянному стихотворцу с большим вниманием. В частности,
Пушкин, по собственному его признанию, «украл» один стих из «Тавриды»
(«Под стражею скопцов гарема»; у Пушкина в черновиках «Бахчисарай­
ского фонтана» — «Под стражей хладного скопца»). Следы внимательного
чтения Боброва можно найти в «Медном всаднике» (см. оды Боброва:
«Установление нового Адмиралтейства», «Высочайшая воля к довершению
нового Адмиралтейства» и «Торжественный день столетия от основания
града св. Петра»). В лучших одах Боброва, при всей архаической окосте­
нелости их формы, встречаются превосходные стихи, свидетельствующие
о том, что он учился у английских и немецких преромантиков. Вот как,
например, описана у него петербургская ночь:
Звучит на башне медь: — час нощи:
Во мраке стонет томный глас.—
Все спят;—прядут лишь парки тощи;
Ах! — гроба ночь покрыла нас.
Все тихо вкруг; лишь меж собою
Толпящись тени, мнится мне.
Как тихи ветры над водою
В туманной шепчут тишине.

Сон мертвый с дикими мечтами
Во тьме над кровами парит;
Шумит пушистыми крылами,
И с крыл зернистый мак летит.
Верхи Петрополя златые
Как бы колеблются средь снов;
Там стонут птицы роковые,
Сидя на высоте крестов.

Там меж собой на тверди бьются
Столпы багровою стеной;
То разбегутся, то сопрутся,
И сыплют молний треск глухой.
Звезда Полярна над столпами
Задумчиво сквозь пар глядит;
Не движась с прочими полками,
На оси золотой дрожит.

Иначе сложилась литературная судьба третьего видного поэта из
Вольного общества — казанского купца Гаврилы Петровича Каменева
(1772—1803). В 1833 г. Пушкин «очень хвалил» Каменева и будто бы
сказал о нем: «Этот человек достоин был уважения: он первый в России
осмелился отступить от классицизма. Мы, русские романтики, должны
принести должную дань его памяти: этот человек много бы сделал, ежели
бы не умер так рано». 1 При этом Пушкин несомненно имел в виду самое
примечательное из произведений Каменева — «Громвал» (впервые напеча­
танное в «Периодическом издании Вольного общества», 1804), пользовав­
шееся в свое время довольно шумным и прочным успехом. Остальные
1 Сообщение племянницы Каменева — казанской поэтессы А. А. Фукс (Казан­
ские губернские ведомости, 1844, № 2, Прибавления).

ВОЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО ЛЮБИТЕЛЕЙ СЛОВЕСНОСТИ, НАУК И ХУДОЖЕСТВ

223-

произведения Каменева в стихах и в прозе (в значительной части — пере­
воды из немецких писателей) не представляют большого интереса.
Пушкин совершенно правильно отметил «романтический» (прероман*
тический, сказали бы мы) характер «Громвала». Но в историко-литера­
турной науке конца XIX — начала XX в. на основе пушкинского заме­
чания сложилось ошибочное представление о старинном казанском поэте
как о первом русском балладнике, предупредившем своим «Громвалом»
баллады Жуковского. Так, например, биограф Каменева, Е. А. Бобров,прямо утверждал, что «Громвал» — «есть первая русская оригинальная
баллада».1
Литературно-эстетические мнения и вкусы Каменева слагались под
преимущественным влиянием немецких сентименталистов и преромантиков
(Гесснер, Шпис, Э. Клейст, Козегартен) и английских меланхолических
поэтов (в первую очередь — Эдуарда Юнга). Со всей силой это влияние
сказалось в наиболее характерных меланхолических и «кладбищенских»
стихах Каменева (см., например, «Сон» и «Вечер 11 июня 1801 года»),
любопытных как ранний образец эмоциональной психологической лирики*
автобиографически окрашенной и жанрово-осознанной:
Друзья! сказал я, — я несчастен.
Мой жребий беден и ужасен,
Страданье — жизнь, темница — свет.

Влачится в скуке жизнь моя,
Лишась подруги кроткой, милой,
В сей жизни горестной, унылой,
Томятся сердце и душа.—
Но скоро я глаза закрою
И смерти хладною косою
В могилу темную сойду.

Эти (и другие, подобные) стихи Каменева, действительно, позволяют
сближать его с Жуковским. Но как раз «Громвал» и баллады Жуков­
ского представляют собою явления различных стилей. В «Громвале»
нет и следа того отвлеченного мечтательно-элегического и мистического
колорита, который отличает балладный стиль Жуковского. В то же время*
при всей сказочности сюжета, произведение Каменева отличается «просто­
народностью» и реалистической конкретностью своего лексического и
образного состава. И только в отдельных случаях приемы изображения
«фантастического» у обоих поэтов совпадают, поскольку имеют общий
источник — «народные суеверия», интерпретированные в традициях немец­
кой преромантической литературы:
Вдруг затрещало по замку как гром.
Стены трясутся, окошки звенят,
И, как молния быстро блистает во тьме.
Освещается зала вмиг синим огнем.

Настеж все двери стучат, отворясь.
В саванах белых, с свечами в руках.
Входят медленно тени; за ними несут
Гроб железный скелеты в руках костяных.

1 Исторический вестник, 1903, № Ô, стр. 542.

224

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ НАЧАЛА XIX В.

Характерно, что и современники вовсе не воспринимали «Громвала»
как произведение балладного жанра. В «Истории Вольного общества» он
был назван просто «маленькой стихотворной поэмой», написанной «особым
дактилическим размером». 1 При перепечатке «Громвала» в «Любителе
словесности» (1806) ему был дан подзаголовок «рыцарская повесть»,
в «Собрании русских стихотворений», изданном Жуковским (1811),—
«богатырская повесть». В «Словаре древней и новой поэзии» Н. Ф.
Остолопова (1821) «Громвал» был отнесен к роду «волшебных сказок».
Эти жанровые определения указывают на происхождение «Громвала»,
отсылая к русской фантастико-мифологической литературе XVIII в.—
к рыцарским романам и волшебным сказкам, сложившимся на почве сво­
бодной обработки фольклорных сюжетов. Из такого скрещения рыцар­
ского романа с народным сказочным эпосом и возникло произведение
Каменева. Основные эпизоды «Громвала»: похищение красавицы злым
волшебником, заключение ее в очарованном замке и освобождение влюб­
ленным рыцарем с помощью доброй волшебницы — все это типические
сюжеты волшебно-рыцарского романа и сказки. В частности, самое имя
Громвал встречается в сказочных поэмах Хераскова («Владимир», «Бахариана»), а использованное Каменевым старинное казанское предание о
крылатом змии Зиланте было изложено в «Русских сказках» В. Левшина
(там же упоминается волшебница Добрада, фигурирующая в «Громвале»).
Во время появления «Громвала» «богатырская» волшебно-сказочная по­
весть уже имела в русской поэзии многолетнюю и прочную традицию
(впоследствии отразившуюся в «Руслане и Людмиле» Пушкина).
Новое, что было внесено в эту традицию Каменевым, — «романтическая»
трактовка темы и редкостный дактило-анапестический размер, сообщивший
его повествованию «высокую» и для русской волшебно-сказочной поэзии
XVIII в. необычную интонацию.
Только в 1815 г. при новой перепечатке (в «Собрании образцовых
русских сочинений и переводов») «Громвал» был назван балладой.
К тому времени текст его претерпел некоторые изменения, — и, между
прочим, как раз под пером Жуковского. «Поправки», внесенные в каменевский текст Жуковским, сводились главным образом к модернизации
языка «Громвала», к выправлению «грубых» реалистических слов и обра­
зов (рыкают, стервенея, застонал он подобно волу и т. п.) и к присвое­
нию стихам Каменева условно-« балладного» колорита, что свидетель­
ствует о позднейшем жанровом переосмыслении этого произведения.
Творчество Каменева представляет собой периферийное явление тех
художественных тенденций, которые объединяли наиболее видных поэтов
Вольного общества (при всем различии их индивидуальных путей). Из
всех поэтов этого круга Каменев был наименее связан с радищевскими
и просветительскими традициями. Его творческая практика служит своего
рода границей, на которой идейно-художественный облик Вольного обще­
ства, как более или менее целостного объединения, окончательно утрачи­
вает свои специфические черты.

—®WOOW4>

1 «Периодическое издание», 1804, стр. XI и 8. — В строфе «Громвала» два пер­
вые стиха — дактили, а третий и четвертый — анапесты. Каменев вообще охотно приме­
нял белый стих и редкие размеры, между прочим, и «русский склад» (в поэме «Граф
Глейхен»).

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА,
КОМЕДИЯ

ГЛАВА I

Сатирическая поэзия начала 1800-х годов
русской поэзии на рубеже XV111 и XIX столетий, на ряду с тенден­
циями выработки нового художественного стиля, отчетливо наметился
процесс воскрешения стихотворных жанров, закрепленных поэтикой
французского классицизма. Эпигоны классицизма оживляли от­
миравшую жанровую систему в целях борьбы с литературными «новше­
ствами»; молодая поэзия, с другой стороны, стремилась освоить старые
жанры в своих собственных целях и интересах. При этом, если в прак­
тике литературных староверов данный процесс не имел исторической пер­
спективы и в итоге приводил к вырождению и окончательному распаду
классических жанров, то в творчестве поэтов, усвоивших новое эстетиче­
ское мировоззрение, в иных случаях на почве деформации старых жан­
ров открывались перспективы создания новой литературной формы.
В частности, на рубеже XIX в. оживает стихотворная сатира —
именно как «высокий» жанр, строго определенный нормативной поэтикой
классицизма (в первую очередь Буало). Возрождается стилевой и жанро­
вый канон сатиры, в предшествовавшую эпоху утратившей свое высокое
учительное назначение и свой публицистический пафос, ставшей достоянием
низовой третьесословной литературы, обращавшейся почти исключительно
к быту и смыкавшейся с бурлескными, «ирои-комическими» жанрами.
Возрождение высокой обличительной сатиры, ставившей себе задачу
«исправления нравов» и, вместе с тем, отвечавшей требованиям клас­
сической теории, связывается, главным образом, с именами трех поэтов —
А. Н. Нахимова (1782—1815), кн. Д. П. Горчакова (1758—1824) и
М. В. Милонова (1792—1821). Впрочем, не приходится говорить о какомлибо единстве общеидеологических и литературных взглядов у этих трех
поэтов: Нахимов и Горчаков были архаиками, писали в традициях
XVIII в. и в обстановке литературной борьбы 1800-х годов тяготели
к шишковской Беседе; творчество же Милонова целиком возникло и сфор­
мировалось в русле карамзинистского течения. Идеологически это были
люди разных ориентаций, и самую проблему воскрешения высокой са­
тиры они решали неодинаково.
Политические убеждения Нахимова и Горчакова носили консерва­
тивный характер (несмотря на то, что первый из них был поклонником
Кондильяка, а второй — вольтерьянцем), но они совмещались в их сати­
рическом творчестве с достаточно резкой критикой общественно-бытового
уклада и моральных «устоев» дворянской среды. Они изобличали неве­
жество и разврат, французоманию и вертопрашество, игроков и невер­
ных жен, неблаговидные поступки бюрократов и т. д. и т. п., не посягая,
однако, на самые основы дворянской монархии. Критика нравов и поряд­
ков, дискредитировавших сословный и культурный престиж дворянства,
понималась этими сатириками как своего рода социальная профилактика,

В

15*

228

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

как средство оздоровления общественного быта и морального перевоспи­
тания общества в духе «благородных» стародвор янских традиций.
Такова, например, сатира Нахимова «Мерзилкин, или русский выро­
док, превратившийся в оф ранцуже’нную гадину», в которой поэт не поску­
пился на выражения, характеризуя «безобразных и уродливых сынов»
дворянского класса, помешанных на модном внешнем европеизме и лишен­
ных чувства патриотической гордости:
Не русская душа, не храбрость в них геройска,
Душишка мелкая и подлость в них заморска;
Французчина, как моль, поела весь их мозг,
Забыт к отечеству привязанности долг!

С особенным ожесточением нападал Нахимов на пристрастие дворян
к французской речи, подобно Шишкову рассматривая проникновение гал­
лицизмов в русский разговорный язык как прямое следствие пагубного
идеологического влияния «чудовищной» и «безбожной» французской бур­
жуазной революции. Вот, например, в каком угрожающем тоне отвечает
автор Мерзилкину (мечтающему о том, чтобы царь издал закон, обязы­
вающий не только дворян, но и мещан и даже «предподлого мужика»
изъясняться исключительно по-французски):
Послушай-ка мусье, не господин, Мерзилка,
Не лай на русских ты, французить позабудь:
Ты вспомни, наконец, что есть в России кнут;
Что не минет тебя в Париж камчатский ссылка*.#

Широко известна была в свое время сатирическая «Элегия» Нахи­
мова» направленная против мелкой бюрократии, против «крапивного
семени» — приказных. «Элегия» Нахимова была написана по поводу зна­
менитого указа об экзаменах на чины (1809). Этот указ предписывал всем
претендующим на получение чина коллежского ассесора представить дип­
лом об окончании университета, либо сдать экзамен в объеме универси­
тетского курса. Он внес необычайное смятение в многотысячную армию
русских чиновников, в подавляющем большинстве не блиставших образо­
ванием. Их настроения Нахимов и выразил в своей сатире:
Восплачь, канцелярист, повытчик, секретарь.
Надсмотрщик, возрыдай, и вся приказна тварь!
Ланиты в горести чернилами натрите
И в перси перьями друг друга поразите.

О,, чин ассесорский, толико вожделенный!
Ты убегаешь днесь, когда я, восхищенный.
Мнил обнимать тебя, как друга, как алтын;
Быть может — навсегда прости, любезный чин.
Сколь тяжко для меня, степенна человека,
Учиться начинать, проживши уж полвека.
Какие каверзы, какое зло для нас
О просвещении гласящий нам указ!
Друзья! пока еще не светло в нашем мире,
На счет просителей пойдем гулять в трактире;
С отчаянья начнем как можно больше драть:
Свет близок—должно ли ворам теперь дремать?

САТИРИЧЕСКАЯ ПОЭЗИЯ 1800-Х ГГ.

229

Нужно сказать, что
указ 1809 г., разработанный
Сперанским, напугал и дво­
рян, для которых сдача эк­
замена была столь же тяже­
лой, как и для приказных.
Многочисленные
отклики,
исходившие из дворянских
кругов и проникнутые чув­
ством ненависти к Сперан­
скому, сохранились в руко­
писной сатирической литера­
туре 1800-х годов.1
Более широка и прин­
ципиальна дворянская сати­
ра Горчакова — «Российского
Ювенала», изобличавшего в
сумароковско - капнистовской
традиции «недостойных» дво­
рян, казнокрадов, взяточни­
ков, крючкотворов и т. д.
Горчаков нападал уже не
только на мелких хищников
из подьячих, но и на крупных лихоимцев — откупщи­
ков и губернаторов,
кто,
Д. П. Горчаков.
«шествуя стезей воров без Портрет (масло) работы неизвестного художника.
остановки, на шее с лентою
избавится веревки». «Ювеналовская» установка Горчакова четко сфор­
мулирована в наиболее сильной его сатире -г- «Послание кн. С. Н. Дол­
горукову» (предположительно датируется 1807—1810 гг.):
Воскресни, Ювенал, воскресни, правды друг!
Вручи свою мне кисть, впери в меня свои дух,
Чтоб смелою рукой, презрев ехидны жало,
С злодейства, с глупости я сорвал покрывало;
Чтоб в сих моих стихах твой едкий, резкий слог
Постыдные дела карать достойно мог!

Сатира Горчакова проникнута дидактизмом. Апеллируя, в порядке
защиты исконной дворянской гегемонии, к «грому прошедшей славы» и
«примерам отцов», он призывал читателя «гордиться русским быть перед
лицом вселенной» и с ожесточением нападал на галломанов:
Презренье к своему, к чужому почитанье —
Им иностранное внушило воспитанье.

Подобно Нахимову, Горчаков судил офранцуженную дворянскую
молодежь как пораженную губительной заразой революционных идейс
«Мальчишка в двадцать лет» —
Судить религию, судить правленье смеет

По моде — враг дворян, по моде — друг народа;
Свободою пленен, не зная, что свобода.

1 См.; «Литературное наследство», № 9—10, М., 1933, стр. 90—94.

230

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ
И в клубе аглицком прехрабрый молодец!
Наукам, кои знать дворянства есть удел.
Учиться он в свой век не мог и не хотел

Когда бы нравственность у нас не развращалась;
Когда бы в юношах свободы вредна страсть
К презренью не вела у них священну власть!
и т. д.

Вольтерьянство Горчакова делало его деистом, свободным в отноше­
нии религиозных предрассудков. Апелляция к «священной власти» совме­
щалась у него с резкими и смелыми (в условиях его эпохи) насмешками
над попами, набожницами, суеверами. Отчетливо-антиклерикальный (но
отнюдь не атеистический) характер носит сатирическое «Письмо к Г. И.
Шипову». 1
Горчаков, первый из русских поэтов, разработал жанр «ноэля» —
французской народной сатирической песенки, исполнявшейся на мотив
рождественских церковных песнопений. С конца XVII в. французские
поэты стали писать к рождественским праздникам пародийные ноэли, за­
полняя их сатирическими характеристиками видных представителей вла­
сти, духовенства и литературы, благодаря чему ноэль превращался в сво­
его рода политическое обозрение событий минувшего года. Известны два
ноэля Горчакова (названные им «Святками»); один, направленный против
современных ему писателей, другой — против министров и вельмож ека­
терининского времени. «Святки» Горчакова пользовались в течение дол­
гого времени шумным успехом, широко распространялись в рукописях и
вызвали подражания Вяземского и Пушкина.
Вообще имя Горчакова, несмотря на его приверженность к Беседе,
было популярно в среде карамзинистов, которые ' ценили литератур­
ные достоинства и публицистический пафос горчаковской сатиры. Пушкин
в «Городке» (1815Х в ряду своих любимых писателей, чьи сочинения
«презрели печать», первым назвал Горчакова:
О, князь, наперсник муз.
Люблю твои забавы;
Люблю твой колкий стих
В посланиях твоих,
В сатире — знанье света
И слога чистоту,
И в резвости куплета
Игриву остроту.

Следующая и значительно более высокая формация обличительной
сатиры представлена в творчестве Милонова. Этот поэт, разрабатывавший
различные жанры (с наибольшим успехом — медитативную элегию),
в представлении современников, да и в своем собственном, был по пре­
имуществу сатириком. Он оставил шесть сатир, большая часть которых
(«К Луказию», «К моему рассудку», «На модных болтунов», «На же­
нитьбу в большом свете») оставалась в пределах характерной для всего
карамзинского течения бытовой и литературной сатиры. Но, кроме того,
Милонову принадлежат две политические сатиры, проникнутые высоким
гражданским пафосом, продолжающие линию витийственной гражданской
1 Опубликовано в «Известиях Отделения русского языка и словесности Академии
Наук». 1928, т. I, кн. 1, стр. 163—168.

САТИРИЧЕСКАЯ ПОЭЗИЯ 1800-Х ГГ.

.231

поэзии (ближе всего определяемую именами стихотворцев из Вольного
общества любителей словесности, наук и художеств, а также молодого
Гнедича — автора стихотворения «Перуанец к испанцу»). Это — «Отры­
вок из Луциллиевой сатиры против его века» и «К Рубеллию», появив­
шиеся в 1810 г.
При всей своей отвлеченности и подражательности политическая
сатира Милонова была своеобразным и значительным явлением в русской
поэзии начала XIX в. и сыграла определенную роль в деле формирования
гражданской лирики декабристской эпохи.1 Современники усматривали
(вряд ли справедливо) в сатире «К Рубеллию» выпад против Аракчеева.
Текст сатиры давал для этого некоторые основания:
Царя коварный льстец* вельможа напыщенный»
В сердечной глубине таящий злобы яд,
Не доблсстьми души, пронырством вознесенный
и т. д.

Если даже Милонов и не имел в виду Аракчеева, показателен са­
мый факт подобного осмысления сатиры: она пробуждала у читателя ас­
социации с конкретным лицом, воплощавшим в себе социальное зло. Пря­
мым подражанием этому стихотворению Милонова была знаменитая
сатира Рылеева «К временщику» (1820), которая уже явно была напра­
влена в адрес Аракчеева и произвела эффект неслыханно смелой полити­
ческой манифестации (у Рылеева встречаются текстуальные совпадения
с Милоновых).
Все сатирические поэты в силу возникавших перед ними цензурных
затруднений, по словам П. А. Вяземского, «ознаменовали себя более руко­
писною, нежели печатною славою». Даже политически и социально совер­
шенно благонамеренная дворянская сатира Горчакова, в большинстве
случаев, не попадала в печать. Но в то же время существовала и распро­
странялась уже исключительно нелегальным путем массовая сатирическая
литература — дилетантская и почти всегда анонимная. В рукописных
сборниках конца XVIII — начала XIX в. уцелело множество сатириче­
ских стихотворений, басен, аллегорий, эпиграмм и памфлетов, высмеиваю­
щих или изобличающих чиновников какого-либо учреждения, или офице­
ров какого-либо определенного полка, или, наконец, какое-либо событие из
жизни узкой группы людей. Однако в ряде случаев эта сатира, более
откровенная, нежели печатная, приобретала более широкое и общее значе­
ние и может служить выразительным материалом для характеристики
оппозиционных настроений, проявлявшихся в глубоких недрах дворянского
и разночинного общества. Подпольные стихотворцы смело нападали на
бюрократию, на вельможество, на церковь, а подчас и на самих «венце­
носцев». Нужно учесть и собственно литературное значение этой рукопис­
ной поэзии: именно с подпольной традицией было теснейшим образом
связано сатирическое творчество И. М. Долгорукого, гвардейского стихо­
творца С. Н. Марина и Дениса Давыдова. 2
Особенное распространение в начале XIX в. получила литера­
турная сатира. Почти все сколько-нибудь заметные поэты того вре­
мени, — равно среди карамзинистов и среди шишковцев, — обращались
к сатире как к наиболее острому оружию профессиональной полемики.
Литературная сатира постепенно вытесняет высокую «сатиру нравов»,
1 См.: А. Я. Максимович. Милонов. В книге «Карамзин и поэты его вре­
мени» («Библиотека поэта». Малая серия). Л., 1936, стр. 255—256.
2 См.: Гр. Гуковский и Вл. Орлов. Подпольная поэзия 1770—1800-х гг.
Литературное наследство, № 9—10, М., 1933.

232 .

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

самый жанр снова начинает утрачивать свою строгость, приобретает
«домашний» характер; постепенно отпадает и установка высокой сатиры
на «изобличение пороков». Самый образ поэта-сатирика — обличителя
общественных пороков выродился в сниженный бытовой образ шутникакраснобая и пересмешника.
Впрочем, архаики, вроде Горчакова, Марина, Шаховского, а также
и некоторые другие поэты, как, например, Милонов и Остолопов, стреми­
лись и литературную сатиру строить в соответствии с классическим кано­
ном. Но к концу 1800-х годов сатирой завладели по преимуществу карам­
зинисты, разрабатывавшие новые, более свободные и, вместе с тем, более
острые сатирические формы — дружеское послание шутливого тона, коми­
ческую поэму, пародию, стихотворный памфлет. Крупнейшими памятни­
ками этой сатирической литературы являются «Видение на брегах Леты»
и «Певец в Беседе славяноросов» Батюшкова, послания и «Опасный со­
сед» В. Л. Пушкина, «Дом сумасшедших» Воейкова.
На почве распада монументальной классической сатиры возникло и
такое характерное литературное явление 1800—1810-х гг.» как сатириче­
ский и водевильный «куплет», представляющий собой эмбриональную
форму стихотворного «маленького фельетона», впоследствии получившего
в русской поэзии чрезвычайно широкое распространение.
В кругу карамзинистов особенно выдвигалась также и эпиграмма,
расцвет которой был связан с карамзинистской установкой на салонный
жаргон, на острое произносимое слово, на речевую культуру causerie.
Интимная «болтовня» А. И. Тургенева и острословие мастера экспром­
тов Вяземского — вот та почва, на которой возникли огромная эпиграм­
матическая литература карамзинистов
(см., например, эпиграмма­
тический цикл Вяземского «Поэтический венок Шутовского») и такие
своеобразные явления, как стихотворные протоколы Арзамаса, «устная»
поэзия Неелова, салонное творчество Соболевского, «Ишки Мятлева
стихи» ит. п.
Основной образ сатирической поэзии, посвященной вопросам литера­
турной полемики, — образ плохого поэта, бездарного и претенциозного
виршеплета, выводившегося под разнообразными условными именами и
прозвищами (Арист, Бавий, Глупон, Балдус, Клит, Вздоркин, Ахалкин и
т. д.), в иных случаях совершенно прозрачными: Плаксевич — Станевич,
Шутов — Шишков, Бибрис — Бобров, Вздоров — Невзоров, Графов —
Хвостов, Рифматов — Шихматов, Шутовской — Шаховской. И шишковцы и карамзинисты принимали одни и те же приемы осмеяния своих
литературных противников, сводившиеся в большинстве случаев к при­
митивной дискредитации морального и профессионального лица писателя.
Различны были лишь объекты нападения.
Споры велись по основным литературным и общеидеологическим
вопросам — о языке, о новых литературных формах, об отношении
к новейшей западноевропейской культуре. Горчаков в «Послании кн. С. Н.
Долгорукову», непосредственно вслед за идеологическим разоблачением
дворянской галломании, писал:
К словесности ль на час мы нашей обратимся?
Произведеньями ее не восхитимся.
В ней модных авторов французско-русский лик
Стремится искажать отеческий язык;
Один в ней следует жеманну *Дюпатию,
Другой с собакою вступает в симпатию;
Там воздыхающий, плаксивый Мирлифлор 1

1 Очевидно, имелся в виду Карамзин.

САТИРИЧЕСКАЯ ПОЭЗИЯ 1800-Х ГГ.

233

Гордится, выпустя сентиментальный вздор;
Тот без просодии стихами песни пишет;
Иной невинностью в развратной сказке дышит;
А сей, вообразя, что он российский Стерн,
Жемчужну льет слезу на шелковистый дерн,
Приветствует луну и входит в восхищенье,
Курсивом прописав змее свое прощенье.

Попутно Горчаков резко протестовал против внедрения в русский
театральный обиход западной буржуазной драмы:
В комедиях теперь не нужно острых слов:
Чтобы смешить, пусти на сцену дураков!
«Гусситы», «Попугай» 1 предпочтены «Сорене» 2
И коцебятина одна теперь на сцене.

В таком же духе выступали против молодой литературы члены Бе*
седы: Шаховской (две сатиры в «Драматическом вестнике» 1808 г. и
ирои-комическая поэма «Расхищенные шубы», начиненная полемическими
выпадами) и С. Н. Марин, на ряду с пародиями и мелочами эпиграмма*
тического характера писавший сатиры в строгом жанре Буало (Драмати*
ческий вестник, 1808; Чтения в Беседе, кн. III).
Карамзинисты не оставались в долгу и безостановочно преследовали
«славян» в бесчисленных сатирах и эпиграммах. В качестве характерного
образца этой полемической поэзии (в ее «высоком» варианте) можно
привести отрывок из послания В. Л. Пушкина к Жуковскому:
Я вижу весь собор безграмотных славян.
Которыми здесь вкус к изящному попран,
Против меня теперь рыкающий ужасно.
К дружине вопиет наш Балдус 3 велегласно:
„О, братие мои, зову на помощь вас,
Ударим на него, и первый буду аз!
Кто нам грамматике советует учиться,
Во тьму кромешную, в геенну погрузится;
И аще смеет кто Карамзина хвалить,
Наш долг, о людие, злодея истребить»...

Нужно сказать, что литературная сатира карамзинистов значительна
острее «обличительных» произведений «староверов».
Дальнейшая эволюция сатирических жанров шла по линии наруше*
ния строгого классического канона. К 1820-м годам монументальная фран­
цузская сатира в 6-стопных стихах окончательно сходит со сцены. В про­
цессе оформления нового поэтического стиля она не сыграла скольконибудь заметной роли, кроме тех случаев, когда отходила от классических
традиций. Так, для Нахимова и Горчакова были характерны смелость
лексики, ее грубость и нарочитая «простонародность» (не допускавшаяся,
впрочем, в «высокой» сатире). Выразительными примерами могут слу­
жить такие произведения, как «Песнь луже» Нахимова или пародийная
ода Горчакова «На день рождения отставного штаба Серопеголюбова». *
1
2
3
4

Пьесы А. Коцебу.
Трагедия Н. П. Николева «Сорена и Замир».
Имеется в виду А. С. Шишков»
Литературный вестник, 1904, т. VIII, стр. 216.

234

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ
Ну, к чорту! Музы с Аполлоном
Мне голос лиры незнаком:.
Запой своим, Сафошка, тоном,
Сюда канашку нам с рожком!

Сюда же относятся такие литературные явления начала XIX в., как
«распашной», буффонский слог гвардейского сатирика Марина («Музы
мне — аудиторы, Аполлон мой — обер-поп») и кн. И. М. Долгорукого:
Век охоты не имею
Ни в картишки, ни на бал;
Днем сижу, хожу и прею,
Ночью дрыхну наповал.

Эти поэты сыграли определенную роль в деле опрощения и конкре­
тизации русского стихотворного языка и выработки свободных, куплетных
форм стиха. Их легкая и непринужденная манера, никак не согласовав­
шаяся с нормами классической поэтики, опиравшаяся на принципы «про­
сторечия», сниженной разговорной интонации, каламбурной игры со сло­
вом, была в полной мере усвоена и поднята на большую художествен­
ную высоту Денисом Давыдовым и Вяземским. Опыт их работы безу­
словно учитывал и Пушкин.

ГЛАВА П

Крылов
1
историю русской литературы Крылов вошел как один из любимых
народных писателей, замечательный мастер художественного реа­
лизма, один из создателей русского литературного языка. Востор­
женные, проникновенные оценки басен Крылова Пушкиным и Бе­
линским целиком подтвердились длительной проверкой временем — Крылов
живет и сейчас в своих баснях, нимало не утерявших первоначальной све­
жести, выразительности и глубины мысли. Недаром В. И. Ленин часто
прибегал к образам крыловских басен в своих речах и публицистических
работах.
Признание и слава поздно пришли к Крылову, чтобы тем прочнее
за ним укрепиться. В юности бедняк, затем литератор-профессионал,
он закалил оружие своей художественной сатиры, совершенствовал его и,
наконец, перейдя от прозы и драмы к басням, нашел свой истинный
путь.
Иван Андреевич Крылов родился 2 февраля 1769 г. Отец его,
Андрей Прохорович, бедный армейский офицер, не имел своих поместий,
не обладал влиятельными связями: ему пришлось тринадцать лет прове­
сти в солдатах, прежде чем получить первый офицерский чин. Жизнь в
столице была ему не по средствам, и он перевелся в провинцию; восста­
ние Пугачева застало его в Яицком городке в рядах усмирителей. «Пу­
гачев скрежетал, — говорит Пушкин в «Истории Пугачева», — он клялся
повесить не только Симонова и Крылова, но и все семейство последнего,
находившееся в то время в Оренбурге. Таким образом, обречен был
смерти и четырехлетний ребенок, впоследствии славный Крылов».
Однако по окончании войны А. П. Крылова забыли, не представили
к награде и обошли чином; А. П. Крылов подал в отставку и переехал
в Тверь, где поступил в гражданскую службу. Там он и умер в 1778 г.»
оставив семью в суровой бедности.
Будущему баснописцу шел в то время девятый год. Мальчик-Кры­
лов должен был думать о заработке. Он был «записан» в службу — под­
канцеляристом в Калязинский нижний земский суд. Через два-три года
он уже занял свое место за канцелярским столом.
Отец Крылова не имел образования, хотя и был любителем чтения,
мать была почти неграмотной. В наследство сыну остался сундук с кни­
гами — это была первая школа молодого Крылова. Он рано пристрастился
к чтению, отвлекаясь за книгой от повседневных забот. Крылов был вхож
в дом видного тверского чиновника Львова и даже занимался некоторое
время французским языком вместе с его детьми у приглашенного учителя;
здесь он получил начатки знания, развитые затем самостоятельным изу­
чением.

В

236

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

Провинциальная чиновничья среда должна была удручающе действо*
вать на развитого не по летам подростка. Он ищет других впечатлений,
близко знакомится с жизнью народа и жадно присматривается к ней. Со­
хранился рассказ о том, что Крылов в годы своего пребывния в Твери с осо­
бенным удовольствием посещал народные сборища, торговые площади,
кулачные бои, по целым часам сиживал на берегу Волги, прислушиваясь
к разговорам прачек, присматриваясь к народу, схватывая и впитывая
живое русское слово. Он любил затем передавать товарищам запоминав­
шиеся ему поговорки, случаи, анекдоты. Несомненно, что это общение
с народом помогало накоплению его жизненного опыта, обогащало наблю­
дательность, знакомило с народным языком. В сущности, по своему сослов­
ному положению Крылов был гораздо ближе именно к этой среде «просто­
людинов», чем к кругу тверского дворянского общества. Дворянство счи­
талось ему по чину отца, оно было выслуженным, а не родовым.
В тверских канцеляриях Крылову рано пришлось увидеть бюрокра­
тическую систему в ее неприглядной наготе. Мысли о социальном неравен­
стве также давно должны были его тревожить.
В 1782 г. четырнадцатилетний Крылов, вместе с матерью и младшим
братом Львом, переезжает в Петербург, где в сентябре 1783 г. поступает
на службу в Казенную палату. К тому же 1783 г. относится и литератур­
ный дебют Крылова — его комическая опера «Кофейница».

2
Первое литературное произведение Крылова, имея множество недо­
статков, объясняемых незрелостью пера, представляет, однако, немаловаж­
ный интерес. Заслуживает внимания, что Крылов дебютирует в жанре
комической оперы. Именно этот жанр, в пределах нормативной поэтики
классицизма, позволял автору дать резкие черты социальной сатиры и
вывести на сцену героев-крестьян, а это, повидимому, и было важно
Крылову.
Сюжет «Кофейницы» находит себе параллели в литературе. Фигура
негодяя-приказчика, который в своих корыстных целях клевещет на кре­
стьян перед помещиком, стремится разрушить намечающийся счастливый
брак молодой крестьянской четы, была уже известна на русской сцене,
например, по комической опере Княжнина «Несчастье от кареты». Но
Крылов иначе подошел к традиционному сюжету. Ударение перенесено
на характеристику бесправного положения крестьян, на изображение
произвола и насилия крепостников. Необычная резкость сатирического
изображения усиливается колоритным бытовым материалом, наполняющим
пьесу. Помещица Новомодова, глупая, суеверная и развратная женщина,
выколачивает из своих крестьян оброк за четыре года вперед, продает
молодых в рекруты, без счету рассыпает побои. Таково истинное лицо
щеголихи и модницы, бредящей Парижем и изъясняющейся светским жар­
гоном, мастерски переданным еще в журналах Новикова: «Ха! ха! ха!
Это было в адамовы веки, жизнь моя, а не нонче: какая подлость девице
не знать, что такое муж; это ужасно как мило» («Кофейница», д. II,
явл. 3). Сближает Крылова с сатирическими изданиями Новикова и тип
кофейницы — гадалки на кофейной гуще, хитрой и ловкой женщины, умело
пользующейся суеверием своих богатых клиентов. В «Живописце» была
в свое время рассказана история гаданья о пропаже ложки, очень напоми­
нающая ситуацию «Кофейницы». Этот бытовой сюжет разработан и Кры­
ловым, без сомнения, хорошо знавшим текст «Живописца».

КРЫЛОВ

237

Крылов подчеркивает, насколько выше по своим моральным каче­
ствам по сравнению с представителями помещичьего класса стоят креста
яне — честные, прямые, неиспорченные натуры.
Противопоставление это ясно звучит в словах Анюты:
Да вить я не горожанка.
Чтоб стыда то мне не знать;
А и там ина дворянка
Стыд умеет разбирать.

Образ крестьянской девушки Анюты лишь бегло намечен Крыло­
вым. Несколько позже та же художественная задача была разрешена
Радищевым в «Путешествии», где едровская ямщиха (имя ее тоже Анюта),
наделенная чертами подлинного благородства и душевной красоты, проти­
востоит пустым и развращенным женщинам дворянского круга.
Развязка «Кофейницы» счастливая, но она не уничтожает антикре­
постнического смысла произведения. Четырнадцатилетнему юноше удалось
отразить в своей первой комедии немалый запас горьких наблюдений над
жизнью крепостного крестьянства. В текст «Кофейницы» с большим так­
том вкраплены народные выражения и поговорки.
«Кофейница» была куплена издателем Брейткопфом, но на сцену и
в печать не попала. Первый свой литературный гонорар Крылов предпо­
чел взять книгами; сочинения Расина, Мольера и Буало, полученные им
от издателя, вызвали его на пробу сил в наиболее ответственном жанре —
трагедии.
Первая трагедия Крылова «Клеопатра» до нас не дошла. Автор
уничтожил рукопись (раскритикованную таким знатоком театра, как
И. А. Дмитревский), но не потерял вкуса к работе. В 1786 г. он написал
вторую трагедию «Филомела». С изображением напряженной борьбы
человеческих страстей и ужасных злодеяний молодой автор не справился.
Несмотря на обилие кровавых событий, в трагедии нет сценического дей­
ствия; оно теряется в пространных монологах героев. Сюжет «Филомелы»
задуман в античном духе: «Филомела» — трагедия тираноборческая, но
в трактовке сюжета Крылов отклоняется от обычного в классической тра­
гедии разрешения подобной ситуации. Царю Терею, впавшему в престу­
пление, грозит не только месть обиженных им героев — ему угрожает
восстание народа, утратившего уважение к своему монарху. Народ вы­
ступает в пьесе (разумеется, за сценой) в качестве носителя самостоятель­
ной силы: он возмущен поведением Терея и поднимается против тирана;
он вовсе не является простым оружием в руках борющихся героев и
придворных групп.
«Филомела» также не увидела света. Крылов принимается за коме­
дию. В 1786—1788 гг. он пишет комическую оперу «Бешеная семья» и
комедии «Сочинитель в прихожей» и «Проказники». Сатирический талант
Крылова находит в этих пьесах широкое выражение. Его отличает стрем­
ление к резкому гротеску, крайнему преувеличению; комические эффекты
грубоваты, комедия зачастую переходит в фарс.
В такой манере Крылов изображает «бешеную семью» — бабушку,
мать, сестру и дочку дворянина Сумбура, влюбившихся в молодого офи­
цера и делающих тысячу глупостей.
Крылов нарочито сгущает краски, доводит до абсурда то, что суще­
ствовало в прикрытой приличиями форме; тем острее выступают в пьесе
элементы сатиры, направленной против пороков «модного света». Тема
защиты семьи, как крепкого и устойчивого начала против упадка нрав-

238

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

ственности в дворянском обществе, проходит затем и через прозаические
произведения Крылова.
В «Сочинителе в прихожей» карикатурно высмеян бездарный стихо­
творец Рифмохват — лизоблюд у стола знатных господ; здесь же новым
нападкам подверглись щеголихи и модники. Наемные одописцы, унижав­
шие высокое звание литератора, всегда были ненавистны Крылову, и он
не раз выводил их затем в своих журнальных статьях.
С задачей осмеяния дурных литературных нравов связан и замысел
комедии «Проказники». С большой уверенностью можно утверждать, что
в пьесе под именем поэта Рифмокрада, распутной Тараторы, бездарного
поэта Тянислова и других выведены Я. Б. Княжнин, его жена (дочь Су­
марокова) и члены его домашнего круга (прототипом Тянислова считают
поэта Карабанова).
Поводом для столкновения Крылова с Княжниным послужил, повидимому, пренебрежительный отзыв Княжнина о произведениях Крылова
и о его неудачных попытках пройти с ними на сцену. Отзыв Княжнина
дошел до Крылова и вызвал его гневный отпор. Он начинает настойчиво
преследовать Княжнина, пишет ему издевательское письмо, которое рас­
пространяет в рукописи, выводит его в комедии, посвящает нападкам на
Княжнина многие страницы своих журналов. За личным конфликтом
скрывались, однако, и более глубокие причины. Крылову, демократически
настроенному писателю-сатирику, была враждебна умеренно-либеральная
позиция Княжнина, представителя официального дворянского искусства,
одного из вождей тогдашнего Парнаса.
Литературная сатира в «Проказниках» ограничивается, впрочем,
довольно общими нападками на бездарность и на литературные плагиаты.
На этом построено и комическое разоблачение Рифмокрада перед его про­
стодушным дядей — провинциалом Азбукиным: тот принимает в букваль­
ном смысле обвинения в краже «картин» и «строчек» из Вольтера и Ра­
сина («Может быть, эти бедные люди от него по миру пошли»). На пер­
вом плане — не литературная сатира, а обличение семейных нравов. «Про­
казники» написаны в жанре веселых комедий; сюжет строится на пери­
петиях недоразумений с переодеваниями, неузнаваниями и т. п.; текст ко­
медии пересыпан весьма нескромными двусмысленностями.
Сатира в пьесах Крылова была настолько резка, что они не могли
появиться на сцене и застревали в цензуре. В печати они появились
в 1793 и 1794 гг. — уже после смерти Княжнина («Российский феатр»,
XXXIX, XL и XLI).
В личной жизни Крылов ведет себя также смело и вызывающе. За
первые годы петербургской жизни Крылов входит в литературно-театраль­
ную среду, сближается с И. А. Дмитревским, выполняет ряд поручений
театральной дирекции (например переводит оперу «L’infante de Zamora»),
отдает для постановки свою оперу «Американцы». Выдвижение Крылова
в театре проводил вначале директор его, П. А. Соймонов, руководивший
одновременно и Горной экспедицией. В эту экспедицию поступил на
службу в мае 1787 г. Крылов, полугодом ранее оставивший свое место в
Казенной палате.
Однако через год он расходится с Соймоновым, прекращает с ним
всякие отношения и пишет письмо-памфлет на Соймонова с крайне рез­
кими и недвусмысленными выпадами против знатного вельможи. Этот
конфликт окончательно закрывает Крылову дорогу в театр. Убедившись
в этом, Крылов оставляет драматургию. С 1788 по 1801 г. он нигде не
служит и переходит на положение профессионального литератора, издателя
журналов и совладельца типографии.

КРЫЛОВ

239

3
К сатирической журнальной деятельности Крылов был подготовлен
всем своим предшествовавшим развитием. В юности он много раз сталки­
вался с фактами социальной несправедливости и научился ее ненавидеть.
Хорошо зная бюрократический аппарат монархии, он видел в нем огром­
ное зло для страны и не мог с ним мириться. Здоровое национальное
чувство делало его особо восприимчивым к распространенному увлечению
иностранным воспитанием, иностранными модами. Бунтарский дух толкал
его на открытые сатирические выступления против знати и вельмож.
С юношеской страстью двадцатилетний Крылов принялся за издание сво­
его первого журнала «Почта духов» (1789).
Сотрудничать в журналах Крылов начал в 1786 г., когда он поместил
в довольно бесцветном издании Ф. Туманского «Лекарство от скуки и
забот» несколько своих стихотворений и эпиграмм. В 1788—1789 гг.
Крылов принимал участие в журнале И. Г. Рахманинова «Утренние часы»,
где за полной подписью поместил оду «Утро»; там же появились его
первые басни (о них см. ниже). Сближение с Рахманиновым имело для
Крылова большое значение. Завзятый поклонник Вольтера, переводчик
его произведений на русский язык, Рахманинов был человеком радикаль­
ных и смелых взглядов. Жизненный опыт, незаурядные знания, литератур­
ные вкусы (Вольтер, Мерсье) делали его заметной фигурой в литератур­
ных кругах. Закончив издание «Утренних часов», Рахманинов помог Кры­
лову в начатом им издании журнала «Почта духов».
Сатирические еженедельники, бурно расцветшие в России в 1769 г.»
вскоре окончили свое существование; лучшие из них, как, например, «Тру­
тень», были закрыты под давлением правительства, не удалась и попытка
Н. И. Новикова продолжить прежнюю линию в «Живописце» (1772—
1773). Однако продолжавшиеся переиздания журналов Новикова и Эмина
(допечатка «Трутня» в 1769 и 1770 гг., переиздания «Живописца» в 1773,
1775, 1781 и 1793 гг., «Смеси» в 1771 г., «Адской почты» в 1788 г.) по­
казывают, что интерес к затронутым в журналах темам не ослабел, что
книги эти попрежнему читались и распространялись. Тем не менее, новых
сатирических изданий долгое время не появлялось; разгром печати, учинен­
ный Потемкиным, и новый режим, возглавленный им после победы монар­
хии над восставшим крестьянством в 1773—1774 гг., не позволяли думать
о продолжении сатирической журналистики в прежнем ее виде.
Демократическая мысль в 60-х 70-х годах XVIII в. поднималась уже
на значительную высоту. Диссертация Дмитрия Аничкова «Рассуждение
из натуральной богословии о начале и происшествии натурального богопочитания» (1769) замечательна своим последовательным атеизмом. Про­
фессор-юрист Семен Десницкий был учеником Адама Смита. Яков Козель­
ский выступал с пропагандой идей сочувствия демократии, республике,
осуждал тиранию власти и оправдывал восстание угнетенных. Существо­
вало и развивалось радикально-демократическое мировоззрение, гениаль­
ным выражением которого явилась книга А. Н. Радищева «Путешествие
из Петербурга в Москву» (1790).
Однако художественное творчество писателей-разночинцев типа Чул­
кова, Попова в идейном отношейии значительно отставало от публицистики
60—70-х годов. Им не под силу еще было тягаться с дворянской эстетикой
и культурой, противопоставляя им свой художественный метод, свою демо­
кратическую культуру. Однако они вносят в литературу новые темы, новые
точки зрения. Их внимание к жизни, к быту, к фольклору нарушает тра­
диции дворянского искусства. Но художественная практика этих писателен

240

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

стоит на гораздо более низком принципиальном и даже культурном уровне,
чем публицистика Козельского и Десницкого.
В последующие годы происходит накопление элементов демократиче­
ского мировоззрения в русской литературе. Борьба с феодализмом в стра­
нах Западной Европы не могла не находить своего отзвука в России.
Крестьянские восстания и война правительства с Пугачевым в 1773—
1774 гг. потрясли здание крепостнической монархии. Через год призывом
к свободе, к объединению прозвучали известия об американской революции
1774—1775 гг. Наконец, буржуазная революция во Франции, разбившая
устои феодализма в Европе, вызвала и в России рост политической мысли.
Идеи века Просвещения, идеи энциклопедистов находят свое рас­
пространение в русской литературе. В 70—80-е годы переводятся на рус­
ский язык произведения Руссо, Мабли, Вольтера, Мерсье и других авторов,
формировавшие мировоззрение читающей молодежи, пробуждавшие в ней
новые мысли и чувства. На 1789 г. падает напряженная общественно-по­
литическая деятельность А. Н. Радищева, подчинившего в Петербурге
своему влиянию «Общество друзей словесных наук» и его журнал «Бе­
седующий гражданин».
Такова была обстановка, в которой Крылов начал издание своего
журнала «Почта духов». Недостоверное предание называет в числе его
сотрудников Н. Ф. Эмина и А. И. Клушина, но с ними Крылов сбли­
зился позже. Существует поддерживавшееся видными исследователями
(А. Н. Пыпин, Алексей Н. Веселовский, Л. Н. Майков и др.) предполо­
жение об участии в «Почте духов» А. Н. Радищева. Новейшее изучение
вопроса не подтверждает этой гипотезы,1 несмотря на ряд примеча­
тельных совпадений и аналогий между письмами Дальновида в «Почте
духов» и произведениями Радищева. Но самые совпадения эти глубоко
знаменательны. Они свидетельствуют о большой идейной близости Кры­
лова и Радищева в 90-е годы XVIII в., что является фактом первосте­
пенной историко-литературной важности.

4
По типу своему «Почта духов» — не журнал в общепринятом смысле
этого слова. Издание представляет собой сборник очерков, объединенных
формой переписки волшебника Маликульмулька с несколькими сильфами,
гномами, ондинами, обитающими среди людей и наблюдающими за их
жизнью. Фантастический колорит рельефно выделял многочисленные не­
достатки общественного уклада и быта, замеченные внимательными кор­
респондентами Маликульмулька и описанные порой в четких реалистиче­
ских тонах. В литературном отношении проза Крылова тяготеет
к «Хромому бесу» и «Жиль Бласу» Лесажа; очерки его так же разно­
образны и законченно-новеллистичны, как эпизоды романов Лесажа.
К «Хромому бесу» восходит и самый сатирический жанр «Почты
духов»: фантастическая мотивировка сатирического разоблачения совре­
менности. «Почту духов» можно сблизить также с «Персидскими пись­
мами» Монтескье, с сатирическими сказками Вольтера; наконец, с «Кар­
тинами Парижа» Мерсье, в которых яркими мазками запечатлены картины
парижского быта с его социальными противоречиями. Вместе с тем «Почта
1 П. Е. Щеголев. Из истории журнальной деятельности Радищева (в книге
«исторические этюды», СПб., 1913). — В. П. Семенников. Литературно-обществен­
ный круг Радищева. — Б. И. К о п л а н. Философические письма «Почты духов»
Сб. «А. Н. Радищев. Материалы и исследования», М. — Л., 1936.

И. А. Крылов.

Портрет (акварель) работы К. П. Брюллова.

КРЫЛОВ

241

духов» опирается на лучшие традиции русской сатирической журналистики
и развивает их, переходя к большим художественным обобщениям.
Крылов с радикальных и буржуазно-демократических позиций обли­
чает разнообразные явления, характерные для крепостнического и бюро­
кратического государства. Он разоблачает представителей власти, вельмож,
чиновников, судей, протестует против засилья иностранцев, против галло­
мании. Крылов нападает на крепостное право, освещая его уродства и
проявляя искреннее чувство возмущения при виде несчастной участи рабов.
Крылов заявляет о своих демократических убеждениях. Даже создавая
сатиру «на лица», он направляет ее против фактов, характерных для соци­
ально-политической действительности тогдашней России. В XI письме
«Почты духов» рассказана — при помощи легко раскрываемой игры слов —
трагедия художника Т. И. Скородумова, который не получил признания
своего таланта у дворянских меценатов и предался пьянству. В письме
XXV дан сатирический портрет вельможи, в котором можно было видеть
намек на Безбородко; Соймонова Крылов вывел в XIV письме; злые на­
меки на фаворитизм содержатся в VI письме. Не раз во взглядах на обя­
занности правителя, на состояние управления страной, на истинное благо­
родство Крылов тесно соприкасался с Радищевым. В письме XXVI гно*!
Буристон наблюдает с возмущением, как шестерки лошадей везут «знат­
ных мумий», в то время как рабочие лошади надрываются под тяжестями.
Здесь изображена приемная «вельможи», много раз уже бывшая предметом
сатиры и на Западе (Лесаж) и в России (Державин) ; но Крылов находит
характерные подробности. Вельможа охотно принимает «толсто свернутые»
письма, остальные отдает секретарям. Безногий инвалид — один из прото­
типов капитана Копейкина, уже четыре года ходит к «его превосходитель­
ству» и горько иронизирует: «со временем, к его славе и к чести моего
отечества умру в этой прихожей с голоду». Превосходительные взяточники
еще раз задеты в письме XXXII: канцелярист Хапкин подкупает началь­
ника, чтобы тот защитил его от доносов. Много раз затронут сатирой суд;
находим здесь и мотив будущей Крыловской басни «Вельможа» — об
умных секретарях у глупых судей (письмо XXI). Сатира Крылова не
щадит и царей. В письме XX развита тема о несчастиях от государей,
прозванных «великими»; «Львы и тигры менее причиняли вреда людям,
нежели некоторые государи и их министры». Образ «мисантропа», смело
обличающего пороки царя и сограждан (письмо IV), образ писателя, от­
крывшего глаза молодому государю на необходимость прислушиваться к
голосу истины, выражаемому мудрецами, естественно сопоставляется с гла­
вой «Спасская Полесть» в «Путешествии» А. Н. Радищева и имеет
сходное идейно-политическое задание.
Однако главное место в журнале Крылова занимает сатира на
«нравы», разоблачение лицемерно скрываемого разврата в семьях, а также
непосредственно связанное с этой темой обличение неразумной французо­
мании, рабского подражания иноземным модам, высмеивание щегольства,
модничанья и пороков иностранного воспитания. Обобщенная характери­
стика разврата как бытового явления дана в письме XV. Сильфу Световиду ясно, что брак превратился в род торга, что, хотя женщины и де­
лятся на светских и набожных, разница эта чисто показная. Сатирические
портреты Неотказы и Бесстыды даны в письме XXIII; острая
сатира на ханжей — в письме XLVII: когда общий любовник светской
матери и дочери-ханжи остается наедине с дочерью, дочь «гасит лампаду».
Вопрос о моде, о ее причудах и влияниях был для XVIII в. на­
полнен серьезным содержанием. Он был тесно связан с темой рабского
подражания иноземным образцам и пренебрежением к национальной куль10

Ист. русск. лит., V

242

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА. КОМЕДИЯ

туре. Именно так его рассматривает и Крылов. Кроме этого, для него ясен
серьезнейший вред, приносимый всей стране и в первую очередь крепост­
ному крестьянству баснословными тратами дворянства на предметы роскоши.
Механика этого процесса разорения вскрыта в XVII письме «Почты
духов». «Его сиятельство г. Припрыжкин» в погоне за модой стремится
накупить множество разных дорогих заграничных изделий. Для этого он
отдает приказ собрать со своих крестьян 80 тысяч рублей. «Мужики, получа такое строгое повеление и не надеясь одним хлебопашеством доста­
вить своему господину такую сумму, оставляют свои селения и бредут в
города, где обыкновенно более можно выработать денег; вместо сохи и
бороны берут они лопаты и топоры, становятся каменщиками, плотниками
или разносчиками: днем работают, а по ночам, чтоб лучше собрать свой
оброк, взыскивают его с прохожих. Город, вместо того чтоб получать от
них хлеб, должен бывает сам их кормить и сверх того еще платить им
деньги. От таких-то гостей становится все дорого. Мужики стараются
вымещать это на ремесленниках, ремесленники на купцах, купцы на гос­
подах, а господа опять принимаются за своих крестьян. К концу года
крестьяне возвращаются в свои жилища с деньгами, отдают 80 тысяч
рублей господину, а на достальные 10ОО рублей посылают в город ку­
пить себе хлеба, которого им становится мало до будущего года. Итак,
города терпят недостаток, деревни — голод, граждане — дороговизну, а
его сиятельство остается при новомодных галантерейных вещах. ..»
Рассказывая о том, как кули муки превращаются в модные безделки,
дух Зор замечает, что французы надоумили, наконец, господ «не один
только хлеб превращать в модные товары». «Последуя сему премудрому
наставлению, молодой помещик мало-помалу убавляет у себя хлебопашцев,
променивает их на модные товары или превращает в волосочесов и порт­
ных, от которых надеется доставать больше денег. Итак, лучшие люди
отнимаются с полей, на коих оставляются только старые и малолетные,
меняются на разные безделки, а достальные, вместо того чтоб доста­
вать хлеб из земли своими руками, за каретами и в передних у своих гос­
под ждут спокойно, пока их накормят» (Письмо XXXIX).
Журнал «Почта духов» выходил помесячно в течение 1789 г. и не
собрал большого числа подписчиков—всего их было 80. В конце концов
Крылову, вероятно, дали понять, что чересчур резкий и злой тон его
нападок может вызвать ответную реакцию со стороны правительства.
Этим можно объяснить появление в последних номерах на ряду с разобла­
чительным материалом более или менее «благонамеренных» мотивов. Но,
видимо, этого было уже недостаточно. По окончании года Крылов не
возобновил более журнала, прервав его на последнем месяце и не доведя
до конца начатых линий повествования.
.

5
В следующие за изданием «Почты духов» два года Крылов почти не
печатается. За это время окрепли его дружеские связи с И. А. Дмитрев­
ским, появился и новый знакомец — А. И. Клушин, вскоре ставший бли­
жайшим другом Крылова и его собратом по перу. Клушин был чиновник
из бедных дворян. Он много писал, вместе с Крыловым увлекался театром и
принимал близкое участие в закулисной жизни. Вскоре к ним присоединился
П. И. Плавильщиков, литератор и актер, весьма популярный в публике.
В конце 1791 г Крылов, Клушин, Плавильщиков и Дмитревский
основали совместную типографию, в которой с февраля 1792 г. стал выхо­
дить новый журнал «Зритель». Дружеские начала были скреплены дело-

КРЫЛОВ

243

вым договором, из которого явствовали права и обязанности каждого
члена коллектива. Общей чертой для всех четверых сотрудников была
любовь к театру. Все четверо писали для сцены, а Плавильщиков и Дми­
тревский, кроме того, были актерами. В статьях Плавильщикова, напе­
чатанных в «Зрителе», излагается программа нового театра, непохожего
на существовавший придворный.
В любовном и бережном отношении к русским национальным чертам,
иногда переходящем в увлечение русской стариною, также сходятся все
организаторы «Зрителя». Крылов на протяжении всей своей деятельности
борется с засильем иностранных влияний в русском обществе — этой за­
даче подчинены многие его пьесы, журнальные статьи и басни. Клушин
заботливо собирает и печатает «российские анекдоты», иллюстрирующие
храбрость, мужество, великодушие русских людей. Плавильщиков высту­
пает с разбором «враждебных свойств россиян», разбирая утверждение
о том, что в России — все подражательное.
Эта наиболее характерная общая черта группы «Зрителя» во многом
определяет ее общественно-литературную позицию. На этом фоне группа
давала бой Карамзину и его последователям. Офранцуженная проза Ка­
рамзина, слащавая сентиментальность его эпигонов вызывали многочи­
сленные выпады «Зрителя». Идиллические представления дворянского
сентиментализа о жизни народа Крылов едко высмеивает в «Каибе», тре­
буя реалистического подхода к действительности: «прошед несколько
далее, увидел он [калиф Каиб] на берегу речки запачканное творение,
загорелое от солнца, заметанное грязью. Калиф было усомнился: человек
ли это; но по босым ногам и по бороде скоро в том уверился. Вид его
был столько же глуп, сколь прибор его беден».
«Скажи, мой друг, — спрашивал его калиф, — где здесь счастливый
пастух этого стада?» — «Это — я», — отвечало творение и в то же время
размачивал в ручейке корку хлеба, чтобы легче было ее разжевать. «Ты
пастух? — вскричал с удивлением Каиб. О, ты должен прекрасно играть
на свирели». — «Может быть, но голодный не охотник я до песен». —
«По крайней мере у тебя есть пастушка: любовь утешает вас в вашем бед­
ном состоянии. Но я дивлюсь, для чего пастушка твоя не с тобою?» —
«Она поехала в город с возом дров и с последнею курицею, чтобы, про­
дав их, было чем одеться и не замерзнуть зимою от холодных утренни­
ков».— «Но поэтому жизнь ваша очень не завидна?» «О! кто охотник
умирать с голоду и мерзнуть. от стужи, тот может лопнуть от зависти,
глядя на нас».
Крылов исполнен сочувствия к «маленьким людям», к их бесправному
положению. Сентименталист радищевского толка, он протестует против
социального неравенства, против сглаживания в литературе противоречий
действительности.
Группа «Зрителя» не принимает литературного стиля Карамзина.
Клушин высмеял его в своих «рецептах от бессоницы», помещенных в
июньской книжке журнала: «О, инструмент моей печали! О, магнитная
сила моих удовольствий!» — уверяя, что произведения, написанные таким
способом, могут навсегда остановить кровь читателя. «Антирихардсон»,
автор «Российской Памелы», сентименталист-идиллик П. Ю. Львов ста­
новится излюбленной мишенью Крылова в «Почте духов» и в «Зрителе»,
ибо Крылову был близок подлинный Рачардсон, чье влияние, на ряду с
влиянием Стерна, он испытывал в своей прозе.
И вместе с тем обойти или не заметить того, что сделал в литера­
туре Карамзин, было уже невозможно. Его «Московский журнал»
(1791—1792) был первым в России журналом европейского типа, по-

244

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

строенным по интересной и содержательной программе, включавшим в
себя различные отделы, в том числе и информацию. Карамзин быстро
сумел завоевать широкие круги читателей. Этот опыт «Московского жур­
нала» Крылов учитывает при составлении номеров «Зрителя» и в еще
большей степени при издании «Санктпетербургского Меркурия».
«Почта духов» была журналом только по названию — это сборник
сатирических очерков, разделенных на месячные порции. В «Зрителе»
есть уже рассказы, стихи, статьи, рецензии; кроме издателей, к участию
привлечено еще несколько авторов: А. Бухарский, Г. Хованский, В. Варак­
син и др. Но основной материал принадлежит Крылову, Клушину и Плавильщикову. Программным выступлением группы была статья Плавильщикова «Нечто о враждебном свойстве россиян», посвященная доказатель­
ству творческой мощи русского народа. Не отрицая необходимости учиться
у иноземцев, Плавильщиков горячо защищает самостоятельность и нацио­
нальность русской культуры, указывая как на образец на русских людей
из народа — Ломоносова, Кулибина и др.
Крылов напечатал в «Зрителе» несколько значительных и принци­
пиальных произведений: «Ночи», «Каиб», «Похвальная речь в память
моему дедушке», «Речь, говоренная повесой в собрании дураков» и др.
Сатирический талант его развертывается с полной силой. Антикрепостни­
ческим пафосом пропитаны многие страницы журнала. Картина воспитания
дворянского сынка Звениголова, во всех деталях типичная для эпохи
(«Похвальная речь в память моему дедушке»), дана исключительно рез­
кими чертами, наполнена гневом и сарказмом. Непоколебимый крепост­
ник, от лица которого произносится «Похвальное слово», не согласен ни
на какие уступки проповедникам равенства: «если уже необходимо надобно,
чтоб наши слуги происходили от Адама, то мы лучше согласимся при­
знать нашим праотцом осла, нежели быть равного с ними происхождения».
В товарищи герою с детства была выбрана болонка, чтобы только он не
унизился до бедных дворян и тем более до холопов. Впоследствии он стал
для крепостников образцом поведения: «он показал нам, как должно про­
живать в неделю благородному человеку то, что две тысячи подвластных
ему простолюдимов выработают в год; он знаменитые подавал примеры,
как эти две тысячи человек можно пересечь в год раза два-три с поль­
зою; он имел дарование обедать в своих деревнях пышно и роскошно,
когда казалось, что в них наблюдался величайший пост... Искуснейшие
из нас не постигали, что еще мог он содрать с своих крестьян».
В «Мыслях философа по моде» Крылов набрасывает портрет щеголя,
дает кодекс поведения «молодого благородного человека», у которого
первым правилом является следующее: «С самого начала, как станешь
себя помнить, затверди, что ты благородный человек, что ты дворянин, и
следственно, что ты родился только поедать тот хлеб, который посеют
твои крестьяны; словом, вообрази, что ты счастливый трутен, у коего не
обгрызают крыльев; и что деды твои только для того думали, чтобы
доставить твоей голове право ничего не думать». В таком направлении
воспитывают дворянскую молодежь иноземные учителя-французы, кото­
рые, «кончив на галерах свой курс филозофии, приехали к нам образо­
вать наши нравы».
Помещенный Крыловым в «Зрителе» «Каиб» назван в подзаголовке
«восточной повестью». Но это вряд ли могло кого-нибудь обмануть. Пе­
ренесение действия на восток было обычным приемом авторов, желавших
замаскировать свои намеки на отечественные дела. Все произведение яв­
ляется острой сатирой на русскую действительность и прежде всего — на
самодержавие: изображаются деспотический правитель, бездарные вель-

КРЫЛОВ

245

можи, покорные исполнители воли монарха, показное великолепие дворцов
и нищета народа. Лучшая сцена — совещание придворных по вопросу о
том, как Каибу незаметно для народа скрыться из города. Каиб дает всем
возможность «свободно» высказаться, но несогласных бьет по пяткам.
«Глубокомысленные» советы придворных прерываются вмешательством
мудрой волшебницы: она посоветовала заменить Каиба куклой.
В «Каибе» Крылов нападает не на отдельные недостатки режима:
речь идет о борьбе со всей системой феодально-дворянской монархии
с позиций радикального демократизма. Однако положительная программа
Крылова не ясна. Бунтарский протест не приводил Крылова к осознанию
революционных путей борьбы, как это было у Радищева. Значение
сатиры Крылова — в отрицании, и в этом отношении она была исключи­
тельно смелой и действенной.
В «Зрителе» Крылов печатает «Ночи», начало незаконченного
романа. Произведение это, крепко связанное еще с традициями русской
сатирической журналистики, в то же время свидетельствует о поисках
Крыловым новой художественной формы. Завязка «Ночей», мотивировка
появления повести аналогична с мотивировкой «Почты духов». И там и
здесь «автор» становится секретарем волшебных мифологических существ и
выполняет их поручения. Но с первых же строк Крылов развертывает
типичную для преромантизма тему ночи, дававшую большой простор для
моралистических рассуждений и лирических медитаций. На смену схема­
тичному сатирическому портрету новиковских изданий приходит попытка
создать психологическую повесть, насыщенную вместе с тем конкретным
бытовым материалом. Темой ее является изображение упадка нравов,
разоблачение испорченности дворянского общества. Петиметр Вертушкин,
родной брат щеголя Припрыжкина из «Почты духов», является и здесь
одним из героев. Но уже иными чертами набросан Крыловым образ
Маши, горничной девушки, под видом француженки из модной лавки
влюбляющей в себя богатых кавалеров. Пролагая дорогу в жизнь, Маша
пускает в ход свой единственный капитал — молодость и красоту, жертвуя
добродетелью. Историю падения молодой золотошвейки, соблазненной свод­
ницей, рисовал Крылов раньше в VII письме «Почты духов»; очевидно,
подобная биография представлялась ему типичной для современного обще­
ства. Примечателен и самый герой повести — бедный литератор Мироброд,
преромантическими настроениями которого окрашено повествование.
В прозе своей Крылов часто прибегает к пародии. Особенно охотно
он пародирует строй похвальных или поминальных речей, удобно позволяв­
ший дать многостороннюю характеристику объекта сатиры, построить
сатирический портрет. Сохраняя основные стилевые признаки жанра, высо­
кую торжественность, витийство, риторические приемы, Крылов наполняет
их новым содержанием, иронически выдавая недостатки за непревзойден­
ные достоинства и превращая свои похвалы в разоблачительные филип­
пики. Так построены «Похвальная речь в память моему дедушке», «Речь,
говоренная повесой в собрании дураков», «Мысли философа по моде»
(«Зритель»), «Похвальное слово Ермалафиду» («Санктпетербургский Мер­
курий»). В «Каибе» Крылов пародирует жанр сентиментальной идиллии,
несколько позже в «Подщипе» — высокую классическую трагедию; таким
образом пародия становится одним из главных средств его художествен­
ной сатиры.

6
Издание «Зрителя» было главным делом Крылова и его друзей
в период их типографской деятельности. Кроме журнала, типография

246

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

«Крылова с товарищи» успела выпустить около десятка книжек. Между
тем направление «Зрителя» в условиях напряженного состояния обще­
ственно-политической жизни не могло оставлять равнодушными правитель­
ственные органы. В 1792 г. в новый фазис вступила французская бур­
жуазная революция; внутреннее состояние Российской империи было
крайне тревожным. Смелое выступление А. Н. Радищева показало прави­
тельству величайшую опасность печатного слова. Демократизм, характери­
зовавший многие выступления «Зрителя», не мог не казаться опасным
в глазах напуганных последними событиями властей. Были приняты экст­
ренные полицейские меры. В типографии «Зрителя» летом 1792 г. был
произведен обыск: разыскивались сочинения Крылова «Мои горячки»,
поэма Клушина «Горлицы», о «вредности» которых стало известно поли­
ции. «Мои горячки» были отобраны у Крылова и отправлены по началь­
ству; рукопись не сохранилась и таким образом осталось неизвестным, о
чем писал Крылов в этом произведении. О содержании поэмы «Горлицы»
можно судить по краткому и, разумеется, предельно смягченному изло­
жению ее, сделанному Клушиным по требованию полицмейстера — текст
был заблаговременно уничтожен автором. В прозрачной аллегории Клу­
шин выражал свое сочувствие французской революции, изображая пра­
вительства европейских стран в виде воронов, готовых напасть на «гор­
лиц», только что согласившихся жить в дружестве, братстве и согласии
и питать себя своими трудами, избегая насилия.
Обыск не привел к ожидавшимся результатам, дело приостановили,
но за Крыловым и Клушиным был установлен надзор.
К концу 1792 г. из товарищества вышел Плавильщиков, переехав­
ший в Москву; Дмитревский, и раньше не принимавший участия в жур­
нале, также, видимо, совсем отошел от него. Закончив год «Зрителя»,
Крылов и Клушин, оставшиеся вдвоем, решили продолжать свою изда­
тельскую деятельность, принимая необходимые меры предосторожности.
С начала 1793 г. они начали издавать журнал под названием «Санктпетербургский Меркурий». По своему характеру и тону он значительно
отличался от «Зрителя». Сатирические выпады против крепостнического
строя, былая смелость и острота постановки общественных вопросов усту­
пили место легким развлекательным стихам, анекдотам, нейтральным пере­
водам. За исключением «Похвального слова Ермалафиду», направленного
против Карамзина, Крылов представлен в журнале исключительно сти­
хами. Новые сотрудники — Карабанов, Горчаков, Мартынов, в лучшем
случае люди умеренно либеральных взглядов, быстро придали журналу
«защитную» окраску. Постепенно Крылов совсем отошел от издания, и оно
перешло в руки И. И. Мартынова, благонамеренного молодого литератора,
впоследствии известного переводчика античных авторов и видного дея­
теля Министерства народного просвещения.
Стихи Крылова, напечатанные в «Меркурии», развивают линию
«легкой поэзии», на русской почве отчасти намеченную в творчестве
Державина. С Державиным Крылов связан непосредственно: ряд образов
в стихах его навеян стихами Державина. Еще яснее эта связь заметна
в поэтической практике Клушина. В стихах Крылова («К другу моему
А. И. К.», т. е. Клушину) намечаются признаки новых жанров, в частно­
сти дружеского послания в том именно виде, как оно сложилось потом
в поэзии Батюшкова, Жуковского и молодого Пушкина. Задушевная не­
принужденность тона, образ поэта, в уединенной глуши пренебрегающего
шумными забавами света, лирические размышления, любовная тема,
моменты литературной полемики — эти элементы дружеского послания
как жанра существуют уже в стихах Крылова. Есть у него и оды, но в

изд. 1815 г. (СПб.).

фронтиспис и титульный лист (гравюра М. Иванова с рис. И. Иванова)

к «Басням»

И. А. Крылова,

КРЫЛОВ

247

248

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

них ясно ощущается распад этой пышной классической формы. Оды Кры­
лова нарушают традиционные размеры этого рода произведений; вместо
десятков строф Крылов ограничивается тремя. Сохраняя жанровое зада­
ние (воспевание победы над турками, фейерверка по случаю заключения
мира), Крылов, однако, избегает типичных для оды классицизма похвал
монархам и ограничивает риторический пафос.
В некоторых стихах («Уединение», «Отъезд») у Крылова звучат
руссоистские мотивы. Он развивает мысли о превосходстве простоты
семейной жизни в глуши пред треволнениями светского существования,
выражает стремление к природе, к уединению. В стихотворении «Уедине­
ние» он протестует против роскоши.
Но в хрусталях своих блестящих
Она не вина раздает:
В них пенится кровавый пот
Народов ею разоренных.

Бегству в уединенное поместье — модной теме дворянских сентимен­
талистов, эпигонов Карамзина, — Крылов противопоставил сознательное
неприятие развращенного света, феодальной культуры, стремление к сво­
бодной неиспорченной крепостническими отношениями жизни:
Вдали — и шумный мир исчез,
Исчезло с миром преступленье;
Вдали — и здесь в уединенье
Не вижу я кровавых слез.
(Там же)

Стихи Клушина, напечатанные в «Санктпетербургском Меркурии»,
развивают жанр «легкой поэзии». Клушин пишет стихотворные сказки,
наполненные эротическим содержанием и восходящие к Лафонтену
(«Лунатик поневоле», «А муж? Он спит...»).
В прозе от сатирических портретов «Зрителя» Клушин переходит
к сентиментальной повести «Несчастный М-в», написанной по рецептам
«Вертера» и «Новой Элоизы». В сентиментальном духе выступают и дру­
гие сотрудники журнала. Вместе с тем в «Санктпетербургском Меркурии»
в статье о Ричардсоне дается восторженная оценка Руссо; печатается
даже перевод из Рейналя «Об открытии Америки». Появление этого
имени, после того как выяснилось отношение к нему Радищева, признав­
шего Рейналя одним из своих вдохновителей, было, несомненно, замечено
правительством, крайне опасавшимся воздействия французских револю­
ционных мыслителей на русские умы. Несмотря на то, что «Меркурий»
был гораздо умереннее «Зрителя», он также обращает на себя особое
внимание властей. В половине года издателям, очевидно, в силу каких-то
серьезных причин пришлось передать журнал в типографию Академии
Наук, где номера «Меркурия» стали получать обязательное цензурное
«дозволение» и печататься на счет Академии. В последних книжках «Мер­
курия» ничто не напоминает недавних инвектив Крылова и Клушина —
журнал выдержан в ровных, благонамеренных тонах, никак не преступает
рамок официального «дозволения» и в политическом смысле совсем обез­
врежен. Правительство добилось своей цели: дотянув до конца год и
выполнив свои обязательства перед читателями, Крылов и Клушин уведо­
мили о том, что «год Меркурия кончился и за отлучкой издателей про­
должаться не будет».

КРЫЛОВ

249

Политическая обстановка в самом деле не благоприятствовала про­
должению журнальной деятельности. Последние годы царствования Екате­
рины проходили под знаком усиливающейся реакции. Из Франции шли
вести о новых этапах революции; вести эти служили грозным предупреж­
дением русской монархии и заставляли ее принимать предупредительные
меры. Вольные типографии были закрыты, цензура свирепствовала. Кры­
лов уходит из литературы на несколько лет, и эти годы остаются неясным
моментом его биографии. Что он делал в это время, мы точно не знаем.
Сохранились отрывочные сведения о том, что Крылов скитался по России,
вел большую карточную игру. В 1797 г. он появляется в доме кн. С. Ф.
Голицына и вскоре становится его личным секретарем. Вместе с опальным
вельможей Крылов живет в его поместьях, дает детям уроки русского
языка.
В 1800 г., живя в имении Голицына Казацком, Крылов написал
«шутотрагедию» «Подщипа», которая ставилась тогда же любительской
домашней труппой, но впервые напечатана была лишь в 1859 г. в загра­
ничном бесцензурном издании. В пьесе видели — и вполне основательно —
сатирическое изображение павловского царствования, что и делало ее
запретным произведением. Но «Подщипа» была широко известна в руко­
писи и пользовалась большой популярностью. Краткую характеристику
ее дал Пушкин в стихотворении «Городок» (1815):
Чья кисть мне нарисует,
Чья кисть скомпонирует
Такой оригинал!
Тут вижу я—с Чернавкой
Подщипа слезы льет,
Здесь князь дрожит под лавкой.
Там дремлет весь совет;
В трагическом смятеньи.
Плененные цари.
Забыв войну, сраженья,
Играют в кубари...

В «Подщипе» Крылов создает замечательно остроумную и меткую
пародию на жанр классической трагедии. В пьесе действуют цари, вель­
можи и принцы, но представлены они в самом комическом виде. Выжив­
шие из ума, слепые и глухие члены царского совета, глупый царь, кото­
рый занимается только своим кубарем, принц Слюняй, представляющий
собою до предела сниженный образ классического героя — таковы пра­
вители страны, захваченной немецким завоевателем Трумфом, трусливым
и грубым солдафоном. Создавая эту фигуру, Крылов, несомненно, метил
в гатчинских немцев, засилье которых болезненно ощущалось в стране в
годы царствования Павла I. Представляя на сцене немца Трумфа, тупого
болвана, коверкающего к тому же русскую речь, Крылов высмеивал
фрунтоманию, насаждавшуюся в русской армии. Политическая злободнев­
ность «шутотрагедии» делала ее смелым и оппозиционным произведе­
нием. Подлинная веселость, замечательный крыловский юмор сохраняют
к «Подщипе» интерес читателя и до нашего времени.
При вступлении на престол Александра I С. Ф. Голицын был на­
значен военным губернатором в Ригу. Вслед за ним туда отправился и
Крылов. В Риге он оставался до сентября 1803 г., не порывая своих
связей с Петербургом: в 1802 г. в столичном театре была поставлена его
одноактная комедия «Пирог», главный интерес которой был в памфлетном
образе Ужимы, поклонницы сентиментализма в духе карамзинской школы.

250

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

Ужима сетует на мужа, не читавшего «ни эклог, ни идиллий»; она мечтает
о «сентиментальном завтраке под леском у ручейка» ; мало того — она
соглашается разлучить дочь свою Прелесту с ее возлюбленным Милоном
только для того, чтобы иметь возможность «утешать несчастных любов­
ников. .. читать с ним вместе элегии, где бы была ночь, звезды и бле­
стящая слеза».
В 1805 г. Крылов появляется в Москве, а в следующем году пере­
езжает в Петербург и вновь входит в литературно-театральный мир. Он
пишет басни, много работает для театра. Крылов вновь возвращается
к темам дворянской галломании и мотовства, столь часто появлявшимся
на страницах его журналов. Новую силу и резонанс придает его нападкам
атмосфера патриотического подъема в годы войны с Наполеоном. В коме­
дии «Модная лавка» (1806) Крылов выводит на сцену провинциальную
помещицу Сумбурову, увлеченную французскими модами, и мужа ее,
сохраняющего верность всему русскому. Торговцы-французы представлены
опасными обманщиками. Крылов не избегает шаржа, но значительно
смягчает его по сравнению с ранними пьесами. Комический талант Кры­
лова сделал многие сцены истинно смешными, придал комедии легкость
и живость, но сатирическое содержание здесь значительно ослаблено по
сравнению с той же темой в «Почте духов» (письмо XLII), где «модные
лавки» изображались как дома свиданий, что было, как видно из текста
письма, бытовым явлением. В комедии все гораздо невиннее; больше всего
осмеяна щеголиха и модница Сумбурова. Современники с неудовольствием
отмечали, что «порок» в комедии не наказан, 1 но в комедии нет в сущ­
ности и порока. Комедия имела в общем шумный успех, которому способ­
ствовала отличная игра актеров петербургской сцены. «Модная лавка»
надолго закрепилась в репертуаре.
Одноактная комедия «Урок дочкам» (1807) также посвящена обли­
чению французомании дворянского общества. Крылов сатирически изобра­
жает плачевные результаты воспитания дочерей помещиков, цель которых
пройти «курс наук» в пансионе мадам Гри-гри. Комедия построена на
мотиве мольеровских «Смешных модниц» («Les précieuses ridicules»):
Лукерья и Фекла Велькаровы, провинциальные модницы, посрамлены так
же, как и мольеровские героини: их одурачил Семен, жених горничной
Даши, выдав себя за французского маркиза. Несмотря на заимствованный
сюжет и общий колорит комического шаржа, это наиболее реалистическая
из крыловских комедий: в основе ее русский провинциальный быт; в фи­
гурах дочерей-галломанок, няни Василисы и скорее простодушного, чем
ловкого, Семена — много самостоятельного. В финале отец Велькаров,
резонер комедии, сурово наказывает дочерей: «Два года, три года, десять
лет останусь здесь, в деревне, пока не бросите вы все вздоры, которыми
набила вам голову ваша любезная мадам Гри-гри — пока не отвыкнете
восхищаться всем, что только носит не русское имя, пока не научитесь
скромности, вежливости и кротости, о которых, видно, мадам Гри-гри вам
совсем не толковала, и пока в глупом своем чванстве не перестанете мор­
щиться от русского языка!»
В дальнейшем эта тема уважения к национальному языку, культуре,
воспитанию переходит в басни Крылова.

7
«Если бы Крылов явился в наше время, он был бы творцом русской
комедии», — заметил Белинский в 1840 г., когда Крылов завершил уже
1 «Лицей» И. Мартынова, 1806, ч. III.

КРЫЛОВ

251

свой литературный путь. 1 И действительно: дважды порывался Крылов
творчески утвердиться в области комедийной драматургии. Первые басни
создавались попутно с драматургическими опытами.
В начале литературной деятельности, на ряду с первой серией коме­
дий, Крылов пишет свои первые басни и анонимно печатает их в «Утрен­
них часах» Рахманинова (1788). Это были басни «Стыдливый игрок»,
«Судьба игроков», «Павлин и соловей», «Недовольный гостьми стихотво­
рец»; в собрания своих басен Крылов их не включал. Затем — перерыв
в 17 лет до 1805 г.» когда Крылов переводит из Лафонтена басни «Дуб
и трость», «Разборчивая невеста», «Трое молодых»; в 1806 г. они печа­
таются в журнале Шаликова «Московский зритель»; в 1807 г. написаны
«Ворона и лисица», «Ларчик» и ряд других басен, напечатанных в 1808 г.
в журнале Шаховского и Д. Языкова «Драматический вестник». В это
же время, в 1806—1807 гг., написаны комедии «Модная лавка» и «Урок
дочкам» (а также опера «Илья Богатырь»). Но это были последние по­
пытки закрепиться на драматургическом пути. В 1809 г. вышел первый
сборник басен. Крылов сосредоточивается на басне, как на основном для
него и в известном смысле универсальном жанре.
В понимании басенного жанра Крылов исходил из определения
Лафонтена, который назвал свои басни «пространной, стоактной коме­
дией, разыгрываемой на мировой сцене». Но не только в этом общем и
метафорическом смысле басня Крылова была связана с комедией. Эта
связь получила у Крылова более конкретное и прямое значе­
ние. Родство басни с комедией в творчестве Крылова обнаруживается
конструктивно. В Крылове-баснописце неизменно чувствуется Крыловдраматург. Необычайное развитие диалога во многих баснях, драматиче­
ская острота и динамичность реплик, которыми обмениваются басенные
персонажи, сценически действенные положения и «ремарочный» характер
авторского «комментария» к ним — все это делает иные басни миниа­
тюрными «сценами», легко поддающимися театрализации. Таковы «Мышь
и крыса», «Демьянова уха», «Откупщик и сапожник», «Волк и ягненок»,
«Любопытный», «Крестьянин и лисица» («Скажи мне, кумушка.. .»),
«Лисица и сурок», «Два мужика», «Волк и кот», «Волк на псарне» и др.
Реалистически конкретная социальная сатира выступила здесь в макси­
мально-сжатой, лапидарной форме.
Органически связанная с драматургическим творчеством Крылова
басня не менее тесно соприкасалась с характером и направлением его
журнальной деятельности, которую пришлось оставить еще раньше, чем
драматургию. В последнем XLVIII письме «Почты духов» (1789) Кры­
лов писал: «Нравоучение, предлагаемое людям, не что иное есть, как
поощрение к исполнению их должностей... Но нравоучительные правила
должны состоять не в пышных и высокопарных выражениях, а чтоб в ко­
ротких словах изъяснена была самая истина...» Крыловская басня
вобрала в себя журнально-публицистические черты злободневной сатиры
так же, как и черты комедийно-драматические.
Басни продолжали журнальную сатиру Крылова, развивая ее кон­
кретные темы и идеи. Так, в «Каибе» (Зритель, ч. III,) была осмеяна
Российская Академия, созданная в 1783 г. «для вычищения и обогащения
языка, установления и употребления слов витийства и стихотворства».
Как известно, в Российской Академии заседали рутинеры, охранявшие
чистоту «старого слога российского языка», оторванного от народной
речи, и неприкосновенность литературных канонов в духе классицизма
1 Белинский. Полн. собр. соч. под ред. С. A. Венгерова, т. V, стр. 266.

252

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

с его застывшими жанрами оды, эклоги и пр. «Когда стихотворцы...
хотели описать торжества богов и райские веселия, то не иначе к тому
приступали, как доставши через какого-нибудь евнуха случай втереться
между музыкантов, чтобы посмотреть придворного великолепия и серальских праздников; однакож и на то несмотря, описания их божеских пиров
часто пахли гнилою соломою, на которой они сочинены...» «Ода — как
шелковый чулок, который всякий старается растягивать на свою ногу.
Если я хочу на кого из визирей писать сатиру, то должен обыкновенно
трафить на порок, коему он более подвержен; но и тут принужден часто
входить в самые мелкости, чтобы он себя узнал; что до оды, то там
совсем другой порядок: можно набрать сколько угодно похвал, поднести
кому угодно и нет визиря, который бы описания всех возможных досто­
инств не принял сколком с своей высокой особы». В 1808 г. Крылов
напечатал в «Драматическом вестнике» басню «Парнас»; штаб литера­
турной реакции выступил в басне как собрание ослов, а такие выспренние
выражения, как красно-хитро-сплетенно слово», «разно-красиво пенье»,
прямо пародировали одописный язык и стиль академиков-шишковистов.
Неудивительно, что в начале 1809 г. «благодарное» собрание Российской
Академии провалило Крылова, баллотировавшегося в члены Академии
(он был избран только в конце декабря 1811 г.).
В XXI письме «Почты духов» повествовалось о том, как Прозерпина
советовала Плутону оставить на службе судей, «повредившихся в уме».
Выход из положения предложил «превеликий политик» танцмейстер Фурбиний: «приставить к ним умного секретаря, который бы вместо их рас­
сматривал дела, а они бы подписывали то, что он им скажет». К этому
сатирическому мотиву Крылов вернулся впоследствии в баснях «Оракул»
и «Вельможа».
В письме XXXVII «Почты духов», борясь против сословных
предрассудков дворянского общества, Крылов писал: «Мещанин добро­
детельный и честный крестьянин, преисполненные добросердечием, для
меня во сто раз драгоценнее дворянина, счисляющего в своем роде до
тридцати дворянских колен, но не имеющего никаких достоинств, кроме
того счастия, что родился от благородных родителей, которые также,
может быть, не более его принесли пользу своему отечеству, как только
умножали число бесплодных ветвей своего родословного дерева» (ср. в
письме XLV: «Заслуги предков никому не придают знаменитости»).
Эта же мысль была развита в басне «Гуси», напечатанной в «Чтениях
в Беседе любителей русского слова» (1811, ч. I).
Таким образом Крылов не ушел в басню от журнальной и драма­
тургической деятельности своей, но как бы продолжил ее в другой жан­
ровой форме, ставшей для великого сатирика единственной, если не
считать немногочисленных лирических стихотворений, нескольких эпиграмм
и отрывка перевода из «Одиссеи». Тем самым характер басни как жанра,
предусмотренного поэтикой «классицизма», оказался сильно измененным,
и традиционные границы этого жанра необычайно раздвинулись. Этого
не могли не заметить современники, сравнивая басни Крылова не только
с «притчами» Сумарокова, Хемницера и их ближайших последователей,
но и с басенным творчеством в начале XIX в. Жуковского, А. Измайлова,
В. Измайлова, А. Маздорфа, позднее Б. Федорова, а в особенности
с баснями карамзиниста И. И. Дмитриева. Само собою, Крылова сравни­
вали и с Лафонтеном, басни которого Крылов переводил.
Публицистическую остроту Крыловской басни подчеркнул П. А.
Вяземский, когда писал: «Басни Дмитриева всегда басни. Басни Крылова
нередко драматизированные эпиграммы на такой-то случай, на такое-то

КРЫЛОВ

253

лицо. . . У автора, у баснописца бывало часто в предмете не басню на­
писать, „но умысел другой тут был“. А этот умысел и бывал приманкою
для многих читателей». 1
Другой современник, А. Бестужев (Марлинский) заметил, что Кры­
лов «похож природою описаний на Лафонтена, но имеет свой особый ха­
рактер. Его каждая басня—сатира, тем сильнейшая, что она коротка и
рассказана с видом простодушия». 2
.
С другой стороны, современников не могли не поразить глубина
и широта охвата разносторонних явлений жизни в басенном «живописа­
нии» Крылова. «Человек в частной своей жизни, гражданин в обществен­
ной своей деятельности, природа в своем влиянии на дух наш, страсти
в их борении, причуды, странности, пороки, благородные движения души
и сердца, вечные законы мудрости — все перешло в его область, все под­
верглось его исследованию...» 3
Наконец, еще одна существеннейшая черта привлекла к себе внима­
ние современников — это народность Крыловских басен. «Истинно-народ­
ная русская книга» — замечает о баснях Крылова О. Сомов в 1831 г. 4
То же самое говорят А. Бестужев, Плетнев, И. Киреевский,
В. Одоевский, Погодин и др. Мнение Пушкина о Крылове как «об истинно
народном поэте» общеизвестно. Белинский писал: «Но басни Крылова,
кроме поэзии, имеют еще другое достоинство, которое вместе с первым
заставляет забыть, что они — басни, и делает его великим русским поэ­
том: мы говорим о народности его басен. Он вполне исчерпал в них и
вполне выразил ими целую сторону русского национального духа...»
(рецензия на «Басни Ивана Крылова», 1840).
«И. А. Крылов больше всех наших писателей — кандидат на никем
еще не занятое на Руси место „ народного поэта“, он им сделается тотчас
же, когда русский народ весь сделается грамотным народом. Сверх того,
Крылов проложит и другим поэтам дорогу к народности» (рецензия на
«Басни И. А. Крылова», 1844).
Таковы главнейшие критические отзывы, мимо которых не может
пройти история литературы, потому что в них были поставлены основные
вопросы изучения басенного творчества Крылова и дана его историческая
оценка. С исключительной четкостью и глубиной резюмировал эти
вопросы Н. В. Гоголь в статье «В чем же, наконец, существо русской
поэзии и в чем ее особенность»: «Выбрал он себе форму басни, всеми
пренебреженную, как вещь старую, негодную для употребления и почти
детскую игрушку — и в сей басне умел сделаться народным поэтом...
Тот ошибется грубо, кто назовет его баснописцем в таком смысле,
в каком были баснописцы Лафонтен, Дмитриев, Хемницер и, наконец,
Измайлов. Его притчи — достояние народное и составляют книгу мудро­
сти самого народа... Всякая басня его имеет, сверх того, историческое
происхождение. Несмотря на свою неторопливость и, повидимому, равно­
душие к событиям современным, поэт однакоже следил всякое событие
внутри государства... В книге его всем есть уроки, всем степеням в го­
сударстве, начиная от главы. .. и до последнего труженика... Ни один
из поэтов не умел сделать свою мысль так ощутительною и выражаться
так доступно всем, как Крылов».
Действительно, Крылов культивировал жанр, который у представи­
телей классицизма XVIII в. и их эпигонов, а затем у поэтов карамзин1 П. А. Вяземский. Собрание сочинений, СПб., 1878—1886, т. I, стр. 15 8.
* Полярная звезда, 1823, стр. 21.
3П. Плетнев. Современник. 1838, т. IX, стр. 57.
4 Северные цветы, 1831, стр. 39.

254

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

«Орел и паук». Гравюра Кулыбина с рис. И. Иванова
(по эскизу А. Н. Оленина) к «Басням» И. А. Крылова
(СПб., 1815 г.).

ской школы выступал на положении «младшего» и «низшего» стихотвор­
ного жанра. Басня стояла внизу иерархической лестницы жанров в поэти­
ке XVIII и начала XIX в. Ее идеологический «вес» был незначителен
сравнительно с другими жанрами — одой, элегией... В басне допускалась
относительная «свобода» стиля и языка, допускался «низкий слог»;
в «Словаре древней и новой поэзии» Н. Остолопова (1821) еще можно
было, например, прочесть, что «слог простой употребляется в обыкновен­
ных разговорах, в письмах, в баснях, в комедиях. .» (ч. III, стр. 198).
Когда Крылов остановился окончательно на басне с 1808 г., оста­
вив драматургию и поступив на государственную службу (в Монетный
двор, где прослужил два года, и затем — в 1812 г. — в Публичную би­
блиотеку, где прослужил двадцать девять лет), он занял, наученный
горьким опытом предшествовавших неудач на пути сатирика, более скром­
ную внешне и менее вызывающую литературную позицию. Это была пози­
ция как бы стороннего и бесстрастного наблюдателя жизни. Он поль­
зуется покровительством сановного мецената А. Н. Оленина, который

КРЫЛОВ

255

устроил его на службу и ввел в свой далекий от радикализма литератур­
ный салон, где встречались Озеров, Шаховской, позже Гнедич и Батюшков.
С 1811 г. Крылов — не только член Российской Академии, но и шишковской «Беседы любителей российского слова». В придворных кругах начи­
нают благоволить ему, «высшее общество» постепенно дарит ему свое
«признание».
Внешне жизнь Крылова течет однообразно и спокойно, без неудач
и без перемен, в обстановке литературного успеха и житейского благопо­
лучия до самой смерти (9 ноября 1844 г.). Крылов уходит в себя, за­
мыкается в одиночестве, держится осторожно и лойяльно и в кругу офи­
циальном и в литературном мире, соблюдая своеобразный нейтралитет
среди борющихся литературных группировок и направлений. Он кажется
отказавшимся от былого вольномыслия, тихим и безобидным поэтомморалистом.
В ряде басен Крылова выступает и философия «малых дел», и бла­
гонамеренная проповедь «золотой середины», и советы не доверять «об­
манчивой надежде»; не искушать судьбы, не заглядывать вперед:
... лучше верного держаться,
Чем за обманчивой надеждою гоняться! ..
Что впереди — бог весть; а что моё — моё.
(«Пастух и море»)

Тщетно стремиться к улучшениям, подставляя себя под удары сти­
хийных сил («Дерево»), и лучше мерзнуть, чем соблазниться опасной
дружбой с огнем («Роща и огонь»). В основе этих мотивов было, повидимому, примирение с исторической «необходимостью», разочарование в
возможности активно ей противодействовать.
Некоторые басни написаны в духе прямой благонамеренности со­
циально-политической («Конь и всадник», 1814; «Колос», 1819) и рели­
гиозной («Безбожники», 1814). Знаменательны и те оговорки, которыми
в ряде басен сопровождается теперь тезис о пользе просвещения. Если
в «Червонце» (1811) эти оговорки сделаны еще в руссоистском духе —
в защиту «простоты» против роскоши и «нравов развращенья»; если
в «Огороднике и философе» (1811) трезвый практик противопоставлен
недоученному философу, то в «Водолазах» (1813) прямо защи­
щается идея «золотой середины» в области знания, а в словах об опасно­
стях от «дерзкого ума» намечается тема позднейшей (1817) басни
«Сочинитель и разбойник»: здесь вольнодумец-сочинитель обвиняется
в том, что учение его довело до «погибели» целую страну (очевидный на­
мек на Францию). И «Водолазы» и «Сочинитель и разбойник» были
читаны на торжественных собраниях Публичной библиотеки. П. А. Вя­
земский, с негодованием отзывался о «Сочинителе и разбойнике». «Басня
Крылова, — писал он А. М. Тургеневу 21 января 1824 г. по поводу
французского перевода басни, — подлая и угождение нынешнему мне­
нию. Она мне всегда была тошна». Тем не менее основное содержание
социальной сатиры Крылова осталось тем же, каким было в журнальных
статьях и комедиях.
Его сатира стала даже еще более глубокой, более яркой, чем раньше.
Уже самый выбор басни в качестве формально-жанровой опоры опреде­
ляется не только тем, что традиционным басенным иносказанием и «нра­
воучением» («пощипать пороки») можно было несколько прикрыть зло­
бодневность и сатирическую остроту, не только тем, что это был — до
Крылова — второстепенный, малозначительный жанр, «почти детская

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

«Демьянова уха». Гравюра М. Иванова .с рис. И. Иванова
(по эскизу А. Н. Оленина) к «Басням» И. А. Крылова
(СПб., 1815 г.).

игрушка», — по замечанию Гоголя. Басня оказалась нужна как демократи­
ческий жанр. Она импонировала своею общедоступностью. Вигель сооб­
щает в мемуарах, что когда Крылова как-то спросили, почему он пишет
именно басни, тот ответил: «Этот род понятен каждому: его читают и
слуги и дети...» 1
Двести пять басен, написанных в разное время на протяжении со­
рока шести лет (первые басни — 1788 г., последние—1834 г.), вобрали
в себя огромным жизненный материал. Все дворянско-крепостническое
государство, вся Россия сверху донизу, от царя до мужика, от вельмож­
ного бюрократа до пастуха, все классы и все сословия с их точной
социальной характеристикой и не менее точной оценкой разместились
в девяти книгах собрания Крыловских басен. На основные социальные
вопросы Крылов ответил с потрясающей выразительностью. Недаром
отклики Крыловских басен мы встречаем у Салтыкова-Щедрина (ср., на­
пример басню Крылова «Щука» и процесс пескаря в «Современной идилии» Щедрина).2
На вопрос о привилегиях и притязаниях дворянства ответила басня
«Гуси». На вопрос о социальном неравенстве, на крестьянский вопрос
в связи с оценкой социальной роли господ и рабов ответили басни
1 Ф. Ф. В и г е л ь. Записки, ч. II, М., 1892, стр. 51.
2 Г. А. Гуковский. И. А. Крылов. Полное собрание стихотворений Крылова,
т. I, 1935, стр. 64.

КРЫЛОВ

257

«Листы и корни», «Туча», «Орел и крот», «Мирская сходка», «Дикие
козы», «Собака и лошадь», «Крестьяне и река», «Волки и овцы». На
вопрос о верховной власти ответила басня «Лягушки, просящие царя»,
о различных типах бюрократов — тупоумного судьи, судьи-плута-взяточника и живодера, кретина-администратора — басни «Оракул», «Лисица
и сурок», «Слон на воеводстве» и т. п.
На вопрос о полицейском произволе и беспощадной эксплоатации
бесправного народа ответили басни «Волк и мышонок», «Кошка и соло­
вей», «Щука», «Лещи», «Мирон», «Вельможа» и в особенности «Пестрые
овцы» и «Рыбья пляска». Две последние басни — непревзойденные
образцы сатирического искусства по остроте и меткости, по лаконичности
и силе художественного обобщения. Неудивительно, что басню «Пестрые
овцы» не пропустила цензура: 1 написанная, как это обычно для Крылова,
по конкретному политическому поводу — повидимому в связи с разгро­
мом александровской реакцией «вольнодумной» университетской профес­
суры и студенчества в конце 1821 г., — басня метила в таких реакционе­
ров, как Д. П. Рунич, М. Л. Магницкий, министр просвещения кн. А. Н.
Голицын и, наконец, в самого царя Александра I, — в последнего осо­
бенно чувствительно в финале. Когда «нелюбимые» пестрые овцы, по со­
вету лисы, были истреблены без «пролития невинной крови», —
Какие ж у ' зверей пошли на это толки —
Что лев бы и хорош, да все злодеи волки.

Что же касается басни «Рыбья пляска», то Крылову пришлось на­
печатать ее (впервые в «Соревнователе просвещения», 1824, № 7, под
заглавием «Рыбьи пляски») с существенным искажением смысла. В та­
ком виде она долго входила во все издания басен Крылова, — не только
прижизненные. 2
В редакции, пропущенной цензурой, царь оказался неожиданно
«милостивцем» для терзаемого народа:
Неискаженная

редакция

...«Да отчего же», — Лев спросил:
«скажи ты мне.
Они хвостами так и головою машут?»
«О, мудрый царь» — Мужик ответствовал:
«Оне
От радости, тебя увидя, пляшут».
Тут, старосту лизнув Лев милостиво
в грудь,
Еще изволя раз на пляску их взглянуть,
Отправился в дальнейший путь.

Цензурная
редакция
, •. «Да отчего же», — Лев спросил :
«скажи ты мне.
Хвостами так они и головами машут?»
«О, мудрый Лев» — Лиса ответствует:
«Оне
На радости, тебя увидя, пляшут».
Не могши боле Лев тут явной лжи
стерпеть,
Чтоб не без музыки плясать народу,
Секретаря и воеводу
В своих когтях заставил петь.

Цензура постаралась вместо неумолимого сатирика-обвинителя пред­
ставить читающей публике «доброго дедушку» Крылова. Как было дело, —
коротко и выразительно сообщила В. А. Оленина: «Ему приказано было
1 Впервые напечатана Кеневичем в «Русском архиве», 1867, III, стр. '385 и сл.
2 Первоначальный неискаженный текст был напечатан впервые в труде В. Кеневича «Биографические и исторические примечания к басням Крылова» (1-е изд.
в 1868 г., 2-е изд.— 1878 г.), что не помешало впоследствии В. В. Каллашу, редактор}
«Полного собрания сочинений» Крылова/ в основном тексте басен оставить официаль­
ную редакцию. Только в издании 1935 г под редакцией Б. И. Коплана полностью
восстановлен в правах первоначальный текст.
17*

Ист. русск. лит., V

258

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

«переделать эдак».1 Самодержавная власть стремилась «переделать эдак»
весь творческий облик поэта. В официальной биографии Крылова, Бантыша-Каменского, указывалось, например, что наш баснописец в проти­
воположность Лафонтену «не помрачал славы своей сочинениями, вред­
ными для ума и сердца...» и «всегда свято хранил веру отцов своих...»
Из Крылова стремились сделать казенного «патриота», узкого на­
ционалиста, тогда как на самом деле творчество его свидетельствует о
подлинной глубокой любви к своему народу и к своей стране. На вопрос
об истинном патриотизме, о гражданском долге перед родиной и неприми­
римости к ее врагам ответили исторические басни «Волк на псарне»,
«Обоз», «Ворона и курица», «Щука и кот», «Раздел». Эти басни — бле­
стящий образец действенной агитации художественным словом за всена­
родный отпор иноземному вторжению. Замечательно, что и здесь пози­
ция Крылова была самостоятельной и мудро-трезвый голос его отнюдь
не звучал рупором дворянско-помещичьего класса. Напротив, в басне
«Обоз» ои выступил 2 в защиту стратегического плана Кутузова, который
после Бородина и сдачи Москвы медлил с переходом в наступление против
Наполеона, несмотря на крайнее недовольство царя и его приспешников.
Цену помещичьего «патриотизма» Крылов показал в басне «Раздел»,3
которая оканчивалась следующими многозначительными стихами;
В делах, которые гораздо поважней.
Нередко от того погибель всем бывает,
Что чем бы общую беду встречать дружней,
Всяк споры затевает
О выгоде своей.

Крылов негодует на предателей интересов родины — своекорыстных
«торгашей», которые, невзирая на пожар, «делят барыши» вместо того,
чтобы тушить огонь, охвативший их «общий дом». «Честные торгаши» —
это в первую очередь крепостническое дворянство. От взора сатирика не
ускользнул шкурный классовый эгоизм «высшего сословия российского»,
так же как не ускользнула и бездарность иных военных руководителей
(басня «Щука и кот» — по поводу неудачного преследования французов
адмиралом Чичаговым, его отступления от Борисова). Против вредной
доверчивости в отношении врага и его намерений была направлена басня
«Волк на псарне».
Демократический патриотизм и чувство национального достоинства
не помешали обнаружиться сатирической зоркости Крылова и в сфере
изображения нравов и характеров самой разнообразной общественной
среды. С поразительной реалистической убедительностью изображена
галерея носителей социальных пороков: злобы и клеветы («Змея и овца»,
«Клеветник и змея», «Мыши»), лицемерия и вероломства («Добрая ли­
сица», «Лев», «Лев, серна и лиса»), хвастовства («Синица», «Туча»), не­
благодарности («Крестьянин и работник», «Волк и журавль»), невежества
и ограниченности («Мартышка и очки», «Петух и жемчужное зерно»,
«Осел и соловей», «Свинья под дубом»), лживости и лести («Лжец»,
«Напраслина», «Ворона и лисица», «Кукушка и петух»), скупости и жад­
ности («Скупой», «Бедный и богач», «Скупой и курица», «Фортуна и нищий»),
зависти («Лягушка и вол»), эгоизма («Лягушка и Юпитер», «Волк и
лисица») и т. п. Старая история литературы, неправомерно видевшая
1 Литературный архив, издаваемый Каргановым, 1882, стр. 75.
2 Сын отечества, 1'812, ноябрь, № 7, стр. 46—47.
3 Чтения в Беседе любителей русского слова, 1813, ч. VII, стр. 69.

КРЫЛОВ

Автограф «Рыбьей пляски» И. А. Крылова.

259

260

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

в Крылове преимущественно бытописателя-моралиста и не желавшая за­
метить острейшей социально-политической сатиры, естественно должна
была сильно преувеличить удельный вес «нравоучительных» басен. Но не
следует и преуменьшать их значения. Плоское «моралистическое» толко­
вание многих из них должно быть пересмотрено с учетом основных сати­
рических принципов и тенденций крыловского творчества в целом. Такое
толкование басен — обычно результат забвения их живого, конкретного,
актуального смысла. Между тем наиболее проницательные охранители
самодержавия и крепостничества никогда не заблуждались на этот счет.
Так, за год до смерти великого поэта, попечитель петербургского учебного
округа писал министру народного просвещения: «Знаменитый Крылов,
изображая пороки людей в своих баснях, метит часто на обстоятельства
и события современного общества» (Литературный музеум, стр. 61).
В этом все дело. Даже официально признанный и прославленный Крылов
всегда оставался в высшей степени «опасным» писателем— А этот писа­
тель не мог не задумываться над вопросом о своем положении в дворянскокрепостническом обществе. На вопрос о положении писателя ответила
басня «Соловьи». И нет сомнения, что Крылов, знавший себе цену, вло­
жил в эту басню конкретный автобиографический смысл.
Начавший свою деятельность как литератор радищевского круга,
Крылов-баснописец не случайно оставался всегда в стороне от литератур­
ных разногласий — карамзинистов и шишковцев, «романтиков» и «клас­
сиков». Он состоял в Беседе, но не был «беседчиком». Его хвалили
Батюшков («Видение на берегах Леты») и Жуковский (в рецензии на
басни), но он не был и арзамасцем. Он занимал особую позицию, с точки
зрения которой литературные распри первой четверти XIX в. представля­
лись мало существенными, не принципиальными.
« Д ля немногих» — под таким названием Жуковский издавал
свои стихи. Это название не было случайным. Оно чрезвычайно ярко и
выразительно указывало на социальную природу той «изящной словес­
ности», тех литературных принципов, представителем которых был Жуков­
ский, на ряду с другими писателями. Он писал для немногих. Читательский
адрес был точно ограничен «просвещенным» кругом «высшего сословия
российского».
Крылов писал для всех. И это было неслыханной новостью. Она
поражала простодушного провинциала, брата баснописца — Льва Андре­
евича: «Читал сочинения г. Жуковского, но он, как мне кажется, пишет
только для ученых, и более занимается вздором, а потому слава его весьма
ограничена. А также г. Гнедич, человек высокоумный и щеголяет на
поприще славы между немногими. — Но как ты... пишешь — это для
всех: для молодого и для старого, для ученого и простого...» 1 Та же
черта была подчеркнута через много лет известным литератором В. Ф.
Одоевским на юбилейном чествовании Крылова 1838 г.: «Существуют
произведения знаменитые, но доступные лишь тому или другому возрасту,
большей или меньшей степени образованности; немного таких, которые
близки человеку во всех летах, во всех состояниях его жизни. Ваши стихи
во всех концах нашей величественной родины лепечет младенец, повторяет
муж, вспоминает старец; их произносит простолюдин— изучает лите­
ратор. ..» 2
1 В. К е н е в и ч. Материалы для биографии И. А. Крылова. Сборник Отделения
русского языка и словесности, т. VI, 1868. стр. 337—338.
2 Журнал Министерства народного просвещения, 1838, ч. 17, кн. 1. — См. также:
H. М Т е р н о в с к и й. И. А. Крылов, историческое общественное и литературное его
значение и язык басен, 1896, стр. 81.

КРЫЛОВ

261

Крылов был первым общерусским поэтом. До Крылова были писа­
тели для «высшего света»—столичного, в том числе и придворного дворян­
ского круга, для провинциального дворянства, для купечества, для чинов­
ников и мещан и т. д. Рылеев писал по-разному, отдельно для дворян и
отдельно для солдатско-крестьянской массы. Были писатели для интелли­
генции. Были писатели «для дам». Крылов был первым поэтом, обратив­
шимся своим словом не к отдельным сословиям и общественным группам
и даже не к отдельным классам, а к нации. Крылов впервые обратился не
к сословной и групповой, а к общерусской аудитории. Понятно, что Кры­
ловское слово оказалось качественно иным, небывалым; так же как и
всенародный характер славы баснописца; понятны и неслыханные тиражи
прижизненных изданий басен: семьдесят пять тысяч экземпляров в эпоху,
когда пять тысяч считались огромным тиражом для стихов.
Это новое слово было словом популярным в строгом и точном
смысле. Это новое слово было событием огромной важности в истории
нашей литературы. Оно знаменовало собою конец феодально-сословной
обособленности и ограниченности литературы и литературного языка и
вместе с тем — громадный по своему влиянию шаг по пути развития
национальной литературы и национально-литературного языка. Крылов
был ближайшим предшественником Пушкина. С исключительной смелостью
он вывел поэзию из стен дворянского литературного салона на площадь.
Так и сказал один из современников: «Дмитриев ввел басню во дворец,
Крылов вывел ее на площадь». 1
Сопоставление этих двух имен было сопоставлением двух различных
литератур. Даже в тридцатых годах карамзинисты продолжали сопротив­
ляться демократизации художественной литературы и ее языка. «Одного
не прощал он, — писал об И. И. Дмитриеве М. А. Дмитриев, — низкого
чувства и низкого площадного выражения, которые при нем уже начи­
нались». 2
.
Сам И. И. Дмитриев писал с возмущением Жуковскому в сентябре
1836 г.: «Как не упомянуть и о том, что некто Плаксин на публичных
лекциях в Петербурге называет исторический слог, Карамзина идилличе­
ским; и дети наши должны ему верить__ Межевич недавно в речи своей,
произнесенной на торжественном собрании, объявил... что период Карам­
зина ознаменован совершенным отсутствием народности... Что же такое
народность по мнению наших молодых учителей? Писать так, как говорят
наши мужики на Сенной и в харчевнях?» (Русский архив, 1870).
Вот почему имя Крылова даже в 30-е годы было для одних зна­
менем и образцом подлинной народности и в литературе, а для других —
неприятным символом демократической порчи дворянского «хорошего
вкуса». Вполне закономерным был выпад Каченовского против басни
«Свинья», названной в рецензии «презренным сочинением» и «смрадом
запачканных нелепостей». 3
Неудивительно, что карамзинист Блудов тоже осудил «неэстетиче­
ский» реализм этой басни. «Строгий и несколько изысканный вкус Блу­
дова не допускал появления Хавроньи в поэзии». 4
Неудивительно, что и Вяземский рекомендовал своему сыну для
чтения басни Дмитриева, а не Крылова, чтобы «не испортить вкуса».
Этот либеральный — в 20-х годах — литератор открыто высказался в
1
2
3
*

Русская старина, 1893, июль.
М. А. Дмитриев. Мелочи из запаса моей памяти, М., 1869, стр. 121.
Вестник Европы, 1812, № 4, стр. 305.
1
П. А Вяземский. Старая записная книжка, 1929, стр. 68.

262

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

письме к А. А. Бестужеву (9 марта 1824 г.): «Крылова уважаю и лю­
блю как остроумного писателя, но в эстетическом, литературном отноше­
нии все же поставлю выше его Дмитриева». Годом раньше в статье о
Дмитриеве была сделана Вяземским попытка, правда, в несколько завуа­
лированной форме, опорочить историко-литературное значение басен
Крылова. Получалось так, что Крылов пришел использовать «выработан­
ный язык» и «готовые» формы, имея «пример поучительный и путеводи­
теля» в лице Дмитриева. При этом Вяземский как бы вскользь и с не­
удовольствием заметил, что Крылов «дерзнул бороться с Дмитриевым»
(Предисловие к 6-му изданию стихотворений И. И. Дмитриева, 1823).
Пушкин решительно выступил в защиту Крылова, сразу же почуяв
глубокую принципиальность вопроса. Он писал Вяземскому 8 марта
1824 г.: «И что такое Дмитриев? Все его басни не стоят одной хорошей
басни Крылова». Вяземский не сдавался. По поводу статьи Пушкина о
Лемонте (1825), где Крылов был назван «представителем духа русского
народа», Вяземский возражал: «Что такое за представительство Кры­
лова. .. Как ни говори, а в уме Крылова есть все что-то лакейское:
лукавство, брань из-за угла, трусость перед господами... Может быть и
тут есть черты народные, но по крайней мере не нам признаваться
в них...» (письмо Пушкину в октябре 1825 г.). На это высокомерно­
либеральное дворянское фрондерство Пушкин ответил: «Ты уморительно
критикуешь Крылова; молчи, то знаю я сама, да эта крыса мне кума.
Я назвал его представителем духа русского народа — не ручаюсь, чтоб
он отчасти не вонял. — В старину наш народ назывался смерд (см. госп.
Карамзина)». Так, спор о Крылове заключал в себе по существу спор
о путях развития русской художественной литературы. Это был спор об
основных литературных принципах: дворянско-аристократических и на­
ционально-демократических.
Народность Крылова — разночинца и демократа, пишущего для
массы, бесконечно далеко отстояла и от полуфеодальной по своей закваске,
шовинистической «народности» шишковцев — членов Беседы с их эпи­
гонами, и от оперной «облагороженной», условно-сентиментальной народ­
ности «европейцев»—карамзинистов с их эпигонами. Народность Крылова
питалась совершенно иными источниками, иным материалом, иным миро­
воззрением, иной эстетикой. Источники, питавшие творчество Крылова,
били из глубины народной жизни. Дело было не в том, что Крылов
«брал сюжеты» из народного быта и пользовался материалом пословиц
и поговорок. Это делали и до него многие писатели, особенно в басне.
Но Крылов перестроил басню, сообщив ей особый синтетический жан­
ровый характер: это — и злободневная политическая сатира, и глубокая
социальная инвектива, и виртуозно сжатая «комедия нравов», и зарисовка
народных типов, и философское раздумье — плод «ума холодных наблю­
дений и сердца горестных замет». И все же решающее значение имела
не жанровая новизна, а национализирующая творческая сила стиля. За­
мечательно. как преобразовался под пером Крылова заимствованный
материал. Известно, что Крылов переводил и перерабатывал чужие басни:
Эзопа, Федра, Лафонтена (преимущественно), Флориана, Геллерта, Лес­
синга и других иностранных авторов. Исследователи указывают на 45
с несомненностью «заимствованных» басен (сам Крылов в издании 1843 г.
отметил звездочкой в алфавитном перечне тридцать три басни, которые
были «переводом или подражанием»). Так, басня «Лягушки, просящие
царя» восходит к басне Лафонтена «Les Grenouilles qui demandent un Roi»,
a басня «Крестьянин и смерть» — к басне «La Mort et la Bûcheron» ; басня
«Лев и лисица» — перевод Эзоповой басни того же названия, а басня

КРЫЛОВ

263

«Алкид»—переделка басни Эзопа «Геракл и Афина» и т. п. Флери1
указывал даже на французский источник «Демьяновой ухи» (басня
Ф. Барба «Politesse villageoise). Однако и переведенные и переделанные
басни, на ряду с оригинальными, носят тот же характер «национального
шедевра», как выразился Флери по поводу «Демьяновой ухи».
Современники Крылова отметили и эту черту — необычайную асси­
милирующую силу его стиля: «На мысль не придет, — писал П. А. Плет­
нев,— что сочинитель повторяет старинную басню, известную уже всем
народам, и прикрывает ею общую истину. Рассказываемый им случай,
повидимому, только и мог произойти у нас. Он проникнут духом нашей
жизни и речи».2 Национальный уклад жизни, русский пейзаж, русские
характеры, русский образ мысли и жизненная мудрость народа, запечат­
левшаяся в его языке и фольклоре, — вот основа художественного эффекта
Крыловских басен. Народность Крылова — это другая сторона
реализма его стиля. Первый всенародный поэт, он был в своих баснях
и первым последовательным поэтом-реалистом. Басенные аллегории и сим­
волы приобрели живую осязательную плоть. Многообразные краски дей­
ствительной жизни и ее голоса оплодотворили поэзию — их вобрало
в себя художественное слово Крылова. Но для этого нужно было поновому поставить и разрешить проблему языка, который — по меткому
определению Маркса — является непосредственной действительностью
мысли.

8
Роль Крылова в создании русского литературного языка огромна.
В 1845 г. поэт-декабрист Кюхельбекер записал в своем «Дневнике посе­
ленца»: «Сегодня ночью я видел во сне Крылова и Пушкина. Крылову
я говорил, что он первый поэт России и никак этого не понимает. Потом
я доказывал преважно ту же тему Пушкину. Грибоедова, самого Пушкина,
себя я назвал учеником Крылова... Теперь не во сне скажу, что мы, т. е.
Грибоедов и я, даже Пушкин, точно обязаны своим слогом Крылову...» 3
Вопросы: о чем писать и что писать — выступали в эпоху создания нацио­
нальной русской литературы в неразрывной связи с вопросом, каким
языком и слогом писать. Последний же вопрос был тесно связан
с вопросом, для кого писать.
Шищковцы ориентировались на старый «славяно-российский» язык
литературы, архаический и обособленный от жизни, желая оторвать его от
ржавого «якоря церковно-славянской письменности». С другой стороны,
Карамзин и карамзинисты культивировали язык аристократического ли­
тературного салона по образцу языка французской дореволюционной
«изящной словесности». Это был замкнутый, классово ограниченный ма­
нерный язык писателя, которого «читают дамы». Именно о писателях
карамзинского лагеря писал в 1824 г. Кюхельбекер в статье «О направ­
лении нашей поэзии»: «Из слова же русского, богатого и мощного
силятся извлечь небольшой, благопристойный приторный, искусственно
тощий, приспособленный для немногих язык, un petit jargon de coterie».4
* Суровая оценка Кюхельбекера была исторически справедливой.
Нельзя пройти мимо поразительного совпадения этой оценки с необыкно­
венно глубоким замечанием. Бальзака по поводу языковых притязаний
1
s
a
*

Fleury Krvlov et ses Fables, 1869.
Современник, т. IX, 1838, стр. 58.
В К Кюхельбекер. Дневник, 1929, стр. 303.
Мнемозина, II, 1824, стр. 39-

264

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

французской аристократии: «У высшего света тоже есть свой жаргон,
только он зовется стилем» («Splendeurs et misères des courtisanes»).
Языковая культура карамзинистов, среди которых первым был сам Ка­
рамзин, решительно отгораживалась от влияния народной речи, но только
другими способами, с другой позиции, чем это делали шишковцы. Белин­
ский писал: «Вероятно, Карамзин старался писать, как говорится. По­
грешность его в сем случае в том, что он презрел идиомами русского
языка, не прислушивался к языку простолюдинов» («Литературные мечта­
ния», 1834).
Великая заслуга Крылова заключалась в том, что он с поразитель­
ной смелостью открыл свободный и широкий доступ в литературу бога­
тейшей стихии народной русской речи. Литературный язык раскрепостился
от «стеснительных правил», сковывавших его развитие как языка нацио­
нального. 1
Народная лексика, экспрессивные формы народного языка, своеоб­
разные черты его синтаксиса, фразеология и семантика были необычайно
глубоко использованы Крыловым. Всего существеннее, что язык и стиль
Крыловских басен опирались на своеобычный строй понятий народ­
ного языка, на реальную «логику» и материальную образность народного
сознания, запечатлевшихся в той «непосредственной действительности
мысли», которая и есть язык народа. К материалу народных пословиц,
поговорок, оборотов речи Крылов подошел не формально, не как стилиза­
тор, и использовал этот материал не как орнамент, не как «украшение»
стиля. Он вобрал его органически в качестве питательной среды своего
языка и стиля. Этим объясняется тот факт, что материал народных по­
словиц и поговорок — этих выразительных сгустков фольклора послужил
Крылову сюжетно-тематической основой многих басен. Этим объ­
ясняется и тот факт, что иносказательная образность в баснях
сплошь и рядом вырастала из народной фразеологии и фольклорных об­
разов (например басенные образы животных). Известно также, что мно­
гие народные пословицы органически внедрялись в контекст басен, на­
пример: «бедность не порок» («Откупщик и сапожник»), «что посеял, то
и жни» («Волк и кот»), «видит око, да зуб неймет» («Лисица и вино­
град») и т. п. С другой стороны, многие афоризмы и крылатые выраже­
ния из басен вошли в народную речь, стали народными пословицами и
поговорками, например: «услужливый дурак опаснее врага» («Пустынник
и медведь»), «слона-то я и не приметил» («Любопытный»), «а Васька
слушает, да ест» («Кот и повар»), «а ларчик просто открывался» («Лар­
чик»), «это щука, тебе наука...» («Щука и кот»), «ты сер, а я, приятель,
сед» («Волк на псарне»), и т. п. В этом ярче всего сказалась народность
языка и стиля Крылова.
Слияние литературного языка с народным просторечием в стиле
басен Крылова было настолько органическим, что, по верному замечанию
Гоголя, «у него не поймаешь его слога. Предмет, как бы не имея словес­
ной оболочки, выступает сам собою, натурою перед глаза. Стиха его
также не схватишь». В самом деле, разностопный ямб, которым написаны
почти все басни, представлял собою наиболее удобную структуру стихо­
вой речи для ввода живой разговорной речи с присущими ей интонацион­
ным богатством и ритмическим движением. Этот самый «вольный» из
стихотворных размеров мог всего эластичнее оформить стиль речи, тяго­
теющей к реалистическому диалогу и сказу, сыгравших в баснях столь
1 Подробнее об этом см.: В. А. Гофман. Басенный язык Крылова. Крылов,
Полное собрание стихотворений, т. I, Л., 1935, стр. 109—160.

КРЫЛОВ

26^

существенную роль. И, таким образом, разностопный ямб входил как не­
обходимая составная часть в художественную систему средств выражения^
принципиально враждебную всякому замкнутому, условному поэтическому
«диалекту» (жаргону, который «зовется стилем»), отрывающему поэзию
от жизни, язык поэзии от языка народной практики.
Глубокая пропасть разделяла язык и стиль Крылова от стилизатор­
ских попыток подделываться под народный язык у писателей такого типа,
как Даль с его «Сказками казака Луганского», выступавших с «перехит­
ренной и пересоленной речью». Работа Крылова над языком шла целиком
в направлении общенационального движения. Крылов не фетишизировал
«простонародности». Он вовсе не замыкался в пределах просторечия, даже
самых широких, й нисколько не отбрасывал — и не мог отбросить —
письменно-книжной языковой культуры. Так, в басне «Крестьянин и
овца» реализм сатирического изображения судейской подлости потребовал
элементов канцелярско-судебного языка. И Крылов смело воспользовался
им:
И приговор Лисы вот от слова до слова:
«Не принимать никак резонов от Овцы:
Понеже хоронить концы
Все плуты, ведомо, искусны;
По справке ж явствует, что в сказанную ночь
Овца от кур не отлучалась прочь...»

А в басне «Прихожанин» для передачи «истовой» церковной пропо­
веди понадобился густо насыщенный славянизмами язык:
... Возъемля к небесам все помыслы и чувства,
Сей обличала мир, исполненный тщетой.
Душ пастырь кончил поученье:
Но всяк ему еще внимал и, до небес
Восхищенный, в сердечном умиленье
Не чувствовал своих текущих слез.

В широком стилистическом движении, отвечающем самому разнооб­
разному и сложному содержанию, захватывались и вовлекались в нацио­
нально-языковую систему, обогащая ее, самые различные речевые пласты
и отдельные элементы. Но Крылов не вышел за пределы басни, хотя и
преобразованной в синтетический жанр, чрезвычайно гибкий и емкий. Ге­
ний Пушкина сделал в отношении языка и стиля всей литературы, во
всех ее жанрах, то же самое, что Крылов — в области басенно-сатириче­
ской поэзии.

ГЛАВА Ш

А. Измайлов
змайлов — баснописец, прозаик и журналист начала XIX в.,
редактор журнала «Благонамеренный» — представляет собою
весьма любопытную фигуру. П. Вяземский иронически называл
его «подгулявшим Крыловым», метко и зло определив ’ этим ба­
сенную музу «фабулиста», как именовал сам себя Измайлов. Однако, не­
смотря на ироническое отношение к нему ряда современников, басни
Измайлова, с их бытовым фламандским колоритом, хотя и не сравнимые
по значению с баснями Крылова, все же занимают почетное место в ли­
тературной жизни тех лет.
Выходец из обедневшей помещичьей семьи, Александр Ефимович
Измайлов родился в 1779 г. и получил образование в Горном кадетском
корпусе в Петербурге. По окончании корпуса он поступил на службу
в Министерство финансов, где и прослужил до 1826 г. В 1826 г. Измай­
лов был назначен вице-губернатором в Тверь, а затем в 1828 г. на ту
же должность в Архангельск. Не поладив там с губернатором, которого
он обличал в противозаконных поступках, он был отставлен от службы
и возвратился в Петербург. Последние годы своей жизни Измайлов
сильно нуждался и занимался преподаванием словесности. Умер Измай­
лов в 1831 г. Смерть «Теньера русской словесности» 1 вызвала многочи­
сленные сочувственные отклики в журналах и газетах. Подводя итоги ли­
тературной деятельности покойного фабулиста, «Литературная газета»
писала о нем как о литераторе, «обогатившем русскую словесность мно­
гими истинно-прекрасными баснями и сказками... все любившие в усоп­
шем поэте его талант, доброту сердца и неуклонное прямодушие — се­
туют душевно о сей потере».2
Свою чиновничью службу Измайлов совмещал с занятиями литера­
турой. Это совмещение придало своеобразный отпечаток его литературной
деятельности. Недаром в одном из писем своих он с горечью говорил:
«Ах, не дай бог никому быть вместе подьячим и литератором, а особенно
журналистом». 3
Свой литературный путь Измайлов начал сатирическим романом
«Евгений, или погубные следствия дурного воспитания и сообщества»
(1799—1801). Этот роман представляет значительный интерес как для
понимания дальнейшего литературного пути Измайлова-баснописца, так и
для истории русского реалистического романа. Своим «Евгением» Измай­
лов опередил появление нравоописательных романов Нарежного, к кото­
рым он близок своим «теньерством», своим наивным натурализмом. Про­
должая традиции низового романа XVIII в. и сатирической журнали-

И

1 Литературные прибавления к ^Русскому инвалиду», 1831, № 49, стр. 391.
2 Литературная газета, 1831, № 4. стр. 34.
3 Письмо Н. И. Шредеру, 10 августа, 1821, Архив Института литературы Ака­
демии Наук СССР.
.
.

А. ИЗМАЙЛОВ

267

A. E. Измайлов.

Акварель неизвестного художника.

стики, Измайлов в своем романе изображает вредные последствия дурного
воспитания в богатых дворянских семьях и иностранных пансионах. Его
герой — Евгений Негодяев является олицетворением всевозможных поро­
ков, всецело оправдывая фамилию, данную ему автором. Он развратен,
жесток, ленив, безграмотен, предается распутной жизни и в конце кон­
цов погибает в нищете. Не жалея черной краски, Измайлов показывает
широкую картину испорченности и развращенности дворянского общества:
всяческих Аицемеркиных, Подлянковых, Ветровых, — пустых и невеже­
ственных сластолюбцев, истязающих своих крепостных, торгующих сво­
ими дочерьми. Несмотря на схематизм в изображении героев, наивную
морализацию, Измайлов рисует в романе много сцен и подробностей,
правдиво передающих нравы того времени. Однако при всей обличитель­
ной направленности романа Измайлов далек от политического радика­
лизма. Характерно, что совратителем Евгения выступает попович-студент
Развратин, дошедший, по словам Измайлова, до полного морального бес­
стыдства в результате знакомства с французской просветительной фило­
софией Руссо и Вольтера.

268

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

Бытовой реализм романа подвергся нападкам со стороны современ­
ной критики, выражавшей свое негодование по поводу «недостаточной
нравственности» автора.1
Впоследствии Измайлов, шутливо называя себя «Теньером № 1»,
а Нарежного «Теньером № 2», отрекался от своего юношеского романа,
уже не вязавшегося с деятельностью издателя «Благонамеренного». Сле­
дующим прозаическим произведением Измайлова была повесть «Бедная
Маша», вышедшая в 1801 г. Являясь данью сентиментализма, эта повесть
с ее душераздирательным сюжетом — гибелью героя-двоеженца и обеих
героинь — интересна своими бытовыми деталями. Второй и последней по­
вестью Измайлова была «Восточная повесть» — «Ибрагим и Осман, или
трудись, делай добро и будешь счастлив», примыкавшая к модному тогда
жанру восточных повестей. Самое заглавие повести говорит о морально­
назидательном ее характере и о той «философии» малых дел, которую с
этих пор культивирует Измайлов.
В 1802 г. Измайлов вступил в члены только что организовавшегося
Вольного общества любителей словесности, наук и художеств, а в 1807 г.
был избран его секретарем. Участие Измайлова в этом обществе свиде­
тельствует о его либеральных настроениях в те годы. Так, в своей речи,
посвященной памяти Пнина, прочитанной на заседании общества в 1805 г.,
Измайлов с большим сочувствием говорил о «пламенном пере Пнина»,
изображавшем «права и благо народа». В стихах Измайлова, печатав­
шихся в журналах («Любитель словесности», «Цветник»), так же как и
в повести его «Ибрагим и Осман», в «Рассуждении о нищих» (1804) и
в фельетоне «Вчерашний день, или некоторые размышления о жаловании
и о пенсиях» (1807) сказались черты вольнолюбия, характерного для всего
круга Вольного общества. Однако эти настроения у Измайлова не шли
дальше филантропических размышлений о мерах общественной благотво­
рительности и столь же наивного плана убеждения богатых чиновников
отказаться от пенсии в пользу неимущих. В Вольном обществе он возгла­
влял умеренное крыло. Он принимал участие в издании близкого Воль­
ному обществу журнала «Цветник». С 1818 по 1826 г. он издавал журнал
«Благонамеренный», первоначально также связанный с деятельностью
Общества. За первые годы издания в «Благонамеренном» печатались
произведения видных писателей того времени (в том числе Пушкина и
Крылова), однако вскоре журнал потерял свое значение. С 1821 г. «Бла­
гонамеренный» становится своего рода органом дружеского кружка, груп­
пировавшегося вокруг С. Д. Пономаревой (Общество любителей словес­
ности и премудрости), в котором Измайлов играл видную роль и носил
прозвище Баснин. Постепенно журнал становился все более и более до­
машним делом редактора, заполнялся всякими шуточными заметками,
анекдотами, чувствительными откликами, мадригалами, логогрифами, в изо­
билии поставляемыми как самим редактором, так и его друзьями и слу­
чайными дилетантами-анонимами. Измайлов и собственную лиру пытался
настроить на нежный и чувствительный лад, объявив себя «поэтом для
дам». В трогательных .стишках в «альбомчик» он писал о владелице его:
«Вы точно розанчик, bouton!».
На самый журнал Измайлов смотрел как на отдых от служебных
дел и небольшой приработок. Этот дилетантский и семейный характер
журнала, призванного служить для развлечения «дам», сказался не только
в содержании его, но и в тех постоянных обращениях к читателям, в ко1 Новости, 1799, стр. 277.

А. ИЗМАЙЛОВ

269

торых редактор постоянно ссылался на свои семенные обстоятельства.
Когда журнал на масленице запаздывал выходом, Измайлов оправдывался
тем, что он:
Как русский человек на праздниках гулял:
Забыл жену, детей, не только что журнал.

Этот домашний семейный характер имеют и многие стихи Измайло­
ва, рассказывающие об интимных обстоятельствах его жизни или обра­
щенные к членам его семьи («На отъезд в Тверь», «Тетушкина песня»,
«Сыну моему Мише», «Жене моей по случаю подаренной ею мне таба­
керки»).
Добродушный чиновник-литератор, по должности занимавшийся
«питейными делами, винными подвалами и магазинами», он и в баснях
своих выступает, славя «своих богов» — Аполлона и Бахуса. Тучный, не­
ряшливо одетый человек, с вечно торчавшими из кармана необъятного
сюртука рукописями, обожатель прекрасных дам, заполнявший мадрига­
лами их альбомчики, Измайлов — чрезвычайно колоритная в бытовом
отношении фигура.
В литературной борьбе XIX в. Измайлов, хотя и примыкал к карам­
зинистам (так, например, в басне «Шут в парике» он осмеивает Шишкова
и его сторонников), но держался довольно пассивно. В одном из своих пи­
сем начала 20-х годов он даже подчеркивает свою «беспартийность»:
«Новая школа вооружилась против старой, партия против партии, а я
никаких партий терпеть не могу, не принадлежал исключительно ни к
одной...» 1 Если в начале 1800-х годов Измайлов находился в центре
литературной жизни, то вскоре он оказался безнадежно отсталым и ни­
чего не понимавшим в тех литературных веяниях, которые появились в
20-х годах. Так, он пытался высмеивать романтизм (пародия «Рыжий
конь»), прохладно похваливал, а то и поругивал Пушкина.
Во всей разнообразной литературной деятельности Измайлова цен­
тральное место занимают его басни, пользовавшиеся у современников
большим успехом и представляющие известный интерес своей самобыт­
ностью, своим бытовым «фламандским» колоритом. «Г-н Измайлов,—
писал рецензент «Сына отечества» (Н. Греч), — трудами своими приобрел
почетное место между нашими баснописцами; особенно отличается он точ­
ным и близким изображением низкой природы: его сказки, в которых
главную роль играют люди пятнадцатого класса, могут назваться един*
ственными в нашей литературе». 4
Этот «теньеризм» и своеобразную плебейскую тематику басен Измай­
лова, изображение им «низкой природы» и людей «пятнадцатого класса»
единодушно отмечали современники. Недаром желчный Воейков писал о
нем в своем «Сумасшедшем доме»:
Вот Измаилов — автор басен,
Рассуждений, эпиграмм;
Он пищит мне: Я согласен,
Я писатель не для дам!
Мой предмет: носы с прыщами;
Ходим с музою в трактир
Водку пить, есть лук с сельдями.. *

1 Письмо Н. И. Шредеру, 30 мая 1823, Архив Института литературы Академии
Наук СССР.
2 Сын отечества, 1821, № 36, стр. 135.

'

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

Басни Измаилова начали появляться с 1805 г.; в 1814 г. вышло
первое издание «Басен и сказок», в дальнейшем при жизни автора они
выдержали еще четыре издания, значительно дополнявшие первый сбор­
ник. О большом значении, которое придавал басенному жанру сам Из­
майлов, свидетельствуют его теоретические статьи: «Опыт о рассказе
басни» и «Разбор некоторых образцовых басен лучших российских фабулистов». Однако теоретические высказывания Измайлова о басне не были
оригинальны, являясь пересказом французских теоретиков (Батте, Лагарпа, Мармонтеля, Шамфора), развивая в основном взгляды на басню,
установленные еще классицизмом и сводящиеся к требованиям «ясности
рассказа», «простоты слога» и «правильности в расположении мысли».
Согласно указанию самого автора, около половины басен Измайлова
являлись подражаниями и переводами из Лафонтена, Флориана и дру­
гих, преимущественно французских баснописцев. Это обращение к уже
существовавшим басенным мотивам было, одн£ко, настолько обычным и
распространенным явлением, что даже в позднейших учебных руковод­
ствах отмечалось: «Содержание [басни] может быть заимствовано у дру­
гого писателя, но рассказ должен быть создан поэтом; он составляет его
характер, силу и славу». 1 В этом отношении басни Измайлова вполне
самобытны.
Примыкая по своим литературным позициям к карамзинистам, меч­
тая о славе «писателя для дам», Измайлов и в своих высказываниях о
басне отдает предпочтение И. Дмитриеву, за «тщание и вкус», называя
его и Хемницера в числе своих учителей. В письме к И. Дмитриеву
(1816) он говорит: «По моему мнению, Хемницер и Крылов весьма близко
подошли к Лафонтену: первый своим простодушием, а второй веселостью
и живостию разговора. Но ни тот ни другой не имеют любезной его чув­
ствительности, силы и благородства в выражениях, которые столь удачно
сохранили вы в своих подражаниях... От Лафонтена и от вас узнал я,
что баснописец должен быть настоящий поэт, то есть должен иметь чув­
ство, составляющее существенное свойство поэта, и при всей простоте
рассказа не унижать никогда языка богов».2
Но, несмотря на все расшаркивания свои перед Дмитриевым и ува­
жение к «языку богов», Измайлов гораздо ближе к крыловской басне.
В тех же случаях, когда он стремился соблюсти правила «хорошего тона»
карамзинистов, его басни наименее удачны (таковы его переводы из Ла­
фонтена «Волк и журавль», «Бесхвостая лисица» и др.). Сравнивая эти
басни Измайлова с аналогичными баснями Крылова, легко убедиться,
насколько они бесцветнее, насколько безжизненнее их стих, образы и
язык, хотя текстуально Измайлов в ряде своих переводов из Лафонтена
гораздо ближе к оригиналу, чем Крылов, пользовавшийся лишь мотивами
Лафонтена. Достаточно сопоставить энергичный, лаконический язык за­
ключительных стихов басни «Волк и журавель» у Крылова с точным но
безжизненным переводом Измайлова:
Крылов
«Тебе за труд? Ах, ты, неблагодарный!
А это ничего, что свой ты долгий нос
И с глупой головой из горла цел унес!
Поди ж, приятель, убирайся.
Да берегись! вперед ты мне не попадайся!»
1 Н. Греч. Чтения о русском языке, ч. II, СПб., 1840, стр. 281.
2 Русский архив, 1871, стр. 961.

А. ИЗМАЙЛОВ

271

Измаилов
«А что ж мне за труды?»
Спросил носатый врач. — «Ах, ты, неблагодарный!
Волк с сердцем отвечал: да как просить ты смел?
Смотри, какой нахальный.
Благодари за то, что нос остался цел!»

Хотя Измайлов не достигает силы и выразительности крыловского
реализма, но ему не по пути и с Дмитриевым, с его салонной «чистотой»
и сглаженностью стиля. Место Измайлова было не в дворянских салонах,
не ему было писать в альбомах «для дам». В этом отношении вся дея­
тельность его в «Благонамеренном» являлась наивной и малоудачной по­
пыткой возвысить себя до «благородной» литературы. Наоборот, в бас­
нях и стихах шуточного характера Измайлов нашел свою манеру, свой
«фламандский» стиль, отнюдь не соответствовавший пуристской програм­
ме карамзинистов. В сущности, он оставался нравоописателем «плебейско­
го» тона, и больше всего удавались ему жанровые бытовые сценки, изо­
бражавшие чиновников, подьячих, гостинодворцев и прочий мелкий люд.
Замечательно верно сказал о баснях А. Измайлова Белинский, по­
ставивший их выше басен В. Л. Пушкина, В. Измайлова и других его со­
временников. «А. Измайлов, — писал Белинский, -— заслуживает особен­
ное внимание по своей оригинальности: тогда как первые подражали Хемницеру и Дмитриеву, он создал себе особый род басен, герои которых:
отставные квартальные, пьяные мужики и бабы, ерофеич, сивуха, пиво,
паюсная икра, лук, соленая севрюжина; место действия — изба, кабак и
харчевня. Хотя многие из его басен возмущают эстетическое чувство своею
тривиальностию, зато некоторые отличаются истинным талантом и пле­
няют какою-то мужиковатою оригинальностию». 1 Вигель замечал о нем
в своих воспоминаниях: «Это был Крылов, навеселе зашедший в казарму,
в харчевню или в питейный дом». Этот бытовой грубоватый «фламанд­
ский» колорит басен Измайлова, идущий от сатиры XVIII в., от басен
Сумарокова, юношеского романа самого «фабулиста», — сочетается с симпа­
тиями к радостям и горестям мелкого, небогатого люда. Таковы лучшие
басни Измайлова: «Пьяница», «Лгун», «Павлушка — медный лоб», «Ду­
рак Филатка», «Дура Пахомовна», «Служака», «Купец Мошнин», «Купец
Брюханов» и др. Наиболее ярким образцом этого приказного, фламанд­
ского колорита басен Измайлова является его басня «Пьяница»:
Пьянишкин, отставной квартальный.
Советник титулярный,
Исправно насандалив нос,
В худой шинелишке, зимой, в большой мороз.
По улице шел утром и шатался.
Навстречу кум ему, майор Петров, попался.
«Мое почтение!—а! здравствуй, Емельян
Архипович! да ты, брат, видно
Уже позавтракал. Ну, как тебе не стыдно?
Еще обеден нет, а ты, как стелька, пьян! —
«Ах! виноват, мой благодетель.
Ведь с горя, мой отец!» — «Так с горя-то и пить?» —
«Да как же быть?
Вот бог вам, Алексей Иванович, свидетель:
Есть нечего; все дети босиком;
Жену оставил я с одним лишь пятаком.

1 Белинский. Поли. собр. соч., т. V, стр. 263.

272

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ
Где взять? Давно уже без места я, несчастный.
Сгубил меня разбойник пристав частный».

Протестуя против взяточничества, злоупотреблений и самодурства
класть имущих людей, Измайлов всегда с негодованием пишет о неспра­
ведливости судей, стряпчих, губернаторов: «Все тяжбы выгодны лишь
стряпчим да судьям» («Устрица и двое прохожих»). Он осуждает и дво­
рян, мучащих своих крепостных крестьян. Так, например, басня «Кре­
стьянин и кляча» кончается таким нравоучением:
Уж нечего сказать, крестьяне
Как мучат бедных лошадей!
Не хуже, право, чем людей
В какой-нибудь глуши дворяне.

Своим девизом Измайлов избирает «не щадить невежд самолюби­
вых, глупцов горделивых и лицемеров корыстолюбивых».1
Сатира Измайлова направлена была преимущественно на обличение
моральных пороков, против нарушителей общепринятого кодекса нрав­
ственности, основных требований общежития. Правда, симпатии Измай­
лова были на стороне обездоленных бедняков, и он даже порывается
критиковать богатых («бедного всегда прижмет богатый» — басня «Со­
бака и вор»), но обычно он проповедует золотую середину, и мотивы
социального протеста не выходят у него за пределы морального осужде­
ния и филантропического сочувствия. Мораль Измайлова — это практи­
чески благонамеренная мораль, проникнутая благодушием и умеренностью:
Полезно иногда для нас и заблуждаться.
Когда несчастие не можно отвратить.
К чему и дальновидным быть?
.Что прежде времени нам сетовать и рваться?

(«Ягненок и поросенок»)

Измайлов выступает против скупости («Кащей и его сосед», «Ка­
щей и лекарь»), против взяточничества («Карета и лошади», «Приказ­
ные синонимы»), против пьянства («Клятва пьяницы», «Пьяница и судь­
ба»), против дуэлянтов («Поединок», «Два друга»), против заносчивых
и бездарных поэтов («Кукушка», «Наседка», «Филин и чиж»), против
«подлых журналистов» («Лебедь, гусь, утка и журавль», «Павлин, два
гуся и нырок»). Ограниченный этой примитивной моралью, Измайлов не
умел обобщать, типизировать явления. В то время как Крылов дает ши­
рокий простор для применения своих басен, Измайлов, наоборот, сводит
их к частному бытовому случаю. Характерна, например, совершенно не­
ожиданная моральная концовка басни «Волчья хитрость» о волке и овечьей
шкуре, которая сводит весь аллегорический смысл басни к незначи­
тельному бытовому примеру о капрале, одевшемся на маскарад в гене­
ральский мундир. Самые пороки этих людей: приказных, квартальных,
мещан, мелких чиновников — как-то по-домашнему незначительны и в то
же время чрезвычайно конкретны. Тут и жадный скупец, торгующийся с
врачом о продажной цене своего трупа после смерти («Кащей и лекарь»),
тут и чудовищно толстый купец Брюханов, избавившийся от своей тучно­
сти в результате женитьбы («Купец Брюханов»), и сметливый эконом,
ворующий казенные дрова, и судейский секретарь, обращаясь к которому
1 Письмо Н. И. Шредеру, 16 июня 1822, Архив Института литературы Ака­
демии Наук СССР.

А. ИЗМАЙЛОВ

27В

следует «доложить» десятку («Приказные синонимы»), и глупая мещанка
Пахомовна, с таким простодушием сбывающая фальшивые деньги («Дура
Пахомовна»).
Отличительная черта басен Измаилова — их наивное простодушие.
Он и сам более всего ценил это свойство и говорил в своем «Опыте о
басне», что «простодушие есть в басне и сказке верх дарования и искус­
ства». «Простодушие» Измаилова далеко от лукавого юмора Крылова;
оно чаще всего свидетельствует об ограниченности автора, о чрезвычайно
упрощенном понимании им окружающего. Пушкин охотно пользовался
примерами и выражениями из басен Измайлова, вероятно, его забавляла
эта простодушная наивность «фабулиста». Так, например, Пушкин в
одном из своих писем пересказывает басню Измайлова «Заветное пиво»,
привлекшую его как густым, грубоватым бытовым колоритом, так и не­
лепостью своей наивной, доморощенной морали. «К чему тебе принимать
мужчин, — пишет Пушкин жене 30 октября 1833 г., — которые за тобой
ухаживают? Не знаешь на кого нападешь. Прочти басню А. Измайлова
о Фоме и Кузьме. 'Фома накормил Кузьму икрой и селедкой, Кузьма
стал просить пить, а Фома не дал. Кузьма и прибил Фому как каналью.
Из этого поэт выводит следующее нравоучение: Красавицы! не кормите
селедкой, если не хотите пить давать, не то можете наскочить на Кузьму».
Высмеивая в своей «Детской книжке» П. Свиньина в виде «маленького
лжеца», Пушкин несомненно имел в виду басню Измайлова «Лгун»:
Павлушка — медный лоб! приличное прозванье!
Имел ко лжи большое дарованье.
Мне кажется, еще он в колыбели лгал.

Лучшие басни Измайлова те, в которых он дает обильный бытовой
материал, жанровые сценки, говорит о близком и хорошо знакомом ему
мире чиновников, купцов, приказных. Он пишет свои басни по самым кон­
кретным житейским поводам, отнюдь не стесняясь изобразить в смешном
и малопривлекательном виде своих недоброжелателей и врагов. Обидится
ли он на своих литературных противников, или на свое чиновное началь­
ство, рассердится ли на скупого «сукина сына книготорговца», или на
«дворянку-буянку», нарушившую церковное «благочиние» — сатирическое
перо Измайлова уже готово поразить порок и прославить добродетель.
Особенно досталось от него Булгарину с Гречем и Свиньину, которых он
ошельмовал в ряде басен («Слон и собака», «Клеветник», «Судья Фадей»
и др.), хотя вскоре после ссор и примирялся с ними. Об этой домашней,
бытовой конкретности басен Измайлова лучше всего говорит его басня
«Павлушка-книгопродавец», в которой он с большим пафосом обличает
жадность и корыстолюбие книгопродавца П. Заикина, надувшего бессо­
вестно бедную вдову. Он подробно описывает, как «один мерзавец
Павлушка плут-книгопродавец» нажился на книгах, купленных за бесце­
нок у вдовы, и выносит этому мерзавцу суровый приговор:
Возрадовался мои Павлушка,
Что им ограблена так бедная старушка.
А после на пятак взял рубль он барыша.
Куда ж пойдет душа
Такого торгаша?
В ад, разумеется, конечно.

Этот бытовой, фактический характер обличений часто доставлял
много неприятностей и хлопот добродушному фабулисту, однако не дости18

Ист. русск. дит., V

274

Сатира,

басня, бытовая проза, комедия

гал той широты и типичности, которой обладали басни его «дружки»
Крылова.
Изображая в своих баснях чиновничий, приказный, купеческий и
разночинный быт и нравы в его «фламандски»-реалистической неприкрашенности и грубости, Измайлов широко пользуется натуралистическибытовыми красками и образцами и вводит в свой басенный язык «просто­
речие», разговорную речь: «Случится иногда, как чорт, перемаралась»
(«Змея и свинья»), «Хотя кваску вели подать, Панкратьич!» («Заветное
пиво») «Разбойник! только пить сивуху И бить жену! пей, варвар, кровь
мою!» («Чиж и стриж»), «Фальшивые? Что ты, козлина борода!» («Дура
Пахомовна») и т. д. Самые образы и сравнения Измайлова того же кон­
кретно бытового порядка, передавая атмосферу приказного, лавочного и
плебейского мира, за которую ругали его современники. Так, например»
он сравнивает свою «дворянку-буянку» с мясником:
И барыня моя — нет, барышня, девица,
Рванулася вперед, как львица,
С отважностью лихого мясника.
Который с братией своей из кабака
По площади бежит рвать голову с быка!

В языке Измайлова особенно характерно его обращение к приказ­
ному чиновничьему жаргону, сочетающееся с этим грубоватым «просто­
речием» :
Подьячий с приписью, искусник, сын собачий, ■
Знал все крючки, но не был смел,
Блудлив, как кот, труслив же, как зайчишка.
Подьяческая так душишка.
(«Судья Фадей»)

Эта живость и «просторечие» языка басен Измайлова, полнокровность его бытовых красок роднит их с баснями Крылова и, конечно,
целиком чужда языковому пуризму карамзинистов. Однако Измайлов и
здесь не доходит до подлинной народности крыловского языка, его мет­
кости, лаконичности, его выразительности и точности. Но в то же время
не следует умалять и значения басен Измайлова для расширения границ
литературного языка своей эпохи. Своим просторечием, бытовой, грубо­
ватой разговорностью Измайлов вносил демократическую струю в «язык
богов», в язык салонно-аристократической литературы карамзинистов,
приближаясь тем самым к стихотворческим тенденциям Крылова и Пуш­
кина. Характерно, что уже много лет спустя после смерти Измайлова
Булгарин сопоставлял его басни с появлением прозы Гоголя и натураль­
ной школы и стихов Некрасова, вновь укоряя покойного «фабулиста» за
отступление от изящного вкуса и сравнивая с ним «партию Гоголя и его
подражателей». 1

1 Северная пчела, 1847, № 141, стр. 562.

ГЛАВА IV

Нарежный
1
именем Нарежного связаны зарождение русского реалистического
романа и начало плодотворного содружества русской и украин­
ской культуры. Его нравоописательные романы внесли в литера­
туру начала XIX в. свежую реалистическую струю. Самобытный
и яркий талант Нарежного особенно полно проявился в его романах из
украинской жизни («Бурсак», «Два Ивана»), с которыми вошел в русскую
литературу новый для нее украинский материал.
Демократические тенденции в творчестве Нарежного, обличительная
резкость его сатиры являлись важным этапом на пути к созданию реали­
стической прозы, намечая уже путь к образам Гоголя. Недаром с таким
сочувственным вниманием отнесся к произведениям Нарежного Белинский,
отметивший его большие заслуги в создании русского романа: «Романи­
стов было много, а романов мало, и между романистам’и совершенно за­
быт их родоначальник Нарежный» — писал Белинский. 1
Писательская деятельность Нарежного — скромного чиновника-раз­
ночинца — проходила вне литературных кружков и салонов тех лет, чем
объясняется почти полное отсутствие сведений о нем, заставляющее в ряде
случаев восполнять его жизненный путь по догадкам, основанным на скуд­
ных, случайно сохранившихся материалах.
Василий Трофимович Нарежный родился в 1780 г. на Украине в
местечке Устивицы, тогдашней Миргородской сотни, около Гадяча. Отец
Нарежного — выходец из мелкого украинского шляхетства — служил в
Черниговском карабинерском полку вахмистром. По выходе в отставку в
1786 г. он занялся сельским хозяйством на приобретенном им клочке
земли. Бытовой уклад семьи Нарежного, отец которого самолично зани­
мался сельским хозяйством «для дневного пропитания», мало чем отли­
чался от крестьянского. Описание нищенской жизни «князя» Чистякова в
«Российском Жилблазе» несомненно имело автобиографический характер.
Эти ранние впечатления от украинской деревни в дальнейшем заняли
большое место в произведениях Нарежного (в «Российском Жилблазе»,
«Двух Иванах», «Аристионе» и др.).
В 1792 г., двенадцатилетним подростком, Нарежный был отправлен
в Москву, где его отдали в гимназию и пансион при Московском универ­
ситете. По окончании гимназии Нарежный в 1799 г. был переведен в уни­
верситет, в котором обучался около двух лет на философском факультете.
Подобно многим из своих сотоварищей, студентов-разночинцев, Нарежный*
вел более чем скромное существование. Для хлеба насущного такие сту­
денты занимались переводами авантюрных и чувствительных романов*

С

1 «Русская литература в 1841 году». Поли. собр. соч., т. VIL стр. 401
18*

276

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

«Для души» читались произведения философов-просветителей и лучших
западноевропейских
писателей — Вольтера, Дидро, Руссо, Шиллера.
В университет проникали уже и новые, передовые веяния. Нарежный слы­
шал там о философии Канта, проходил курс «права естественного и на­
родного», знакомился как с античной и классической литературой, так
и с западноевропейским сентиментализмом и преромантизмом.
В университете определяются литературные интересы Нарежного,
к этому времени относится и начало его писательской деятельности. Пер­
вые произведения Нарежного помещены были в московских журна­
лах «Приятное и полезное препровождение времени» и «Ипокрена, или
утехи любословия» в 1798—1800 г.г. В своей первой трагедии «Кровавая
ночь, или конечное падение дому Кадмова» (представляющей обработку
мотивов Эсхила и Софокла) и в своих исторических поэмах «Брега Алты»
и «Освобожденная Москва» 1 Нарежный выступает еще как последователь
классицизма.
Вскоре Нарежный приобщается и к тем новым преромантическим
веяниям, которые приходили с Запада. Он пишет в 1800 г. драму «Ди­
митрий Самозванец» (издана была в 1804 г.), являвшуюся, по словам
одного из рецензентов, «сколком с Шиллеровых „Разбойников“»2 В на­
чале 1800-х годов Нарежным было написано еще несколько трагедий. 3
Согласно сообщению Н. Греча, в 1812 г. оставались неизданными
еще три его трагедии в стихах: «Елена», «Светлосан» и «Святополк»; 4 по
поводу последней Греч сообщает, что она была написана «в подражание
Шиллеру» 5-стопными белыми стихами. 6 Судя по названиям, эти траге­
дии относятся к более поздним годам (1804—1809) — времени обращения
Нарежного к Оссиану и славянской истории.
Начатая столь успепшо и разнообразно литературная деятельность
Нарежного неожиданно прервалась. В октябре 1801 г. Нарежный уволь­
няется из университета и поступает на службу в канцелярию только что
назначенного правителя Грузии — Коваленского.
В 1803 г. Нарежный возвращается в Россию. На Кавказе молодой
студент, одушевленный вольнолюбивыми мечтами, столкнулся лицом к
лицу с безудержным грабежом и самоуправством царских генералов и без­
застенчивыми канцелярскими нравами. Однако Нарежный не только не
присоединился к этому хищничеству, но в дальнейшем выступил на за­
щиту горских народов, разоблачив самоуправство властей и местных фео­
далов в романе «Черный год, или горские князья».
По возвращении в Россию Нарежный служил в Петербурге в Экспе­
диции государственного хозяйства Министерства внутренних дел, затем в
Горной экспедиции — в должности помощника экспедитора по Колывано-Воскресенским и Нерчинским заводам. Служба дала ему большой бы­
товой опыт, в частности, сталкивала с тем купеческо-промышленным ми­
ром, который был изображен в его «Российском Жилблазе».
1 Поэмы Нарежного при своем появлении вызвали сочувстренный отклик А. Вос­
токова (см.: Сборник 2-го отд. Академии Наук, т. V, вып. 2, стр. XV), а позже
В. К. Кюхельбекера (Сын отечества, 1817, ч. IX, стр. 186).
2 Галатея, 1804, ч. 17, № 35, стр. 191.
8 Рукопись одной из них недавно обнаружена в архиве Исторического музея —
«Мертвый замок», трагедия в пяти действиях, «сочинение студента Московского уни­
верситета В. Нарежного», датирована мартом 1801 г.
4 «Святополк» запрещен был в 1806 г. цензурой, так как цензурный комитет
счел «неприличным выводить на сцену св. кн Владимира». Описание дел архива Ми­
нистерства народного просвещения, т. II, Пгр., 1921, стр^ 14.
5 Н. Греч. Избранные места из русских сочинений и переводов в прозе. СПб.,
1912, стр. 447.

НАРЕЖНЫЙ

zn

В. Т. Нарежный.
Гравюра Ф. Алексеева е портрета работы
неизвестного художника (1844 г.).

В 1809 г. Нарежным была издана первая книжка его «Славенских
вечеров». «Славенскими вечерами» Нарежный включался в то увлечение
Оссианом и национально-героической тематикой, которое в конце XVIII—
начале XIX в. разделял целый ряд писателей, начиная с Карамзина и
кончая молодым Пушкиным и Рылеевым. «„Славенские вечера“ можно
назвать подражанием песням Оссиановым, — писал в своем отзыве рецен­
зент „Цветника“, — подражанием весьма удачным. Оссиан пел подвиги
бардов, г. Нарежный отдельные славные дела богатырей русских и при­
ключения князей славенских». 1
Написанные ритмизованной прозой с обилием метафор и перифраз,
«Славенские вечера» были близки к историческим повестям Карамзина
как своей национально-исторической тематикой, так и своим стилем. В по­
вестях «Рогдай», «Велесил», «Громовой», «Ирена» Нарежный изображает
богатырей Киевской Руси времен Владимира. Он наделяет их фантасти­
ческими, сентиментально-чувствительными чертами, идущими от оссиановских баллад и рыцарских романов и повестей. «Живость картин из дикой
природы», «смесь геройства с нежными сценами» и «глубокая меланхо
лия», бывшие, по словам H. М. Карамзина, отличительными признаками
1 Цветник, 1809, июль, стр. 274.

278

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

и «красотами оссиановских песен», сочетаются в «Славенских вечерах»
с национально-историческими образами и сюжетами. Это обращение На­
режного к славянской истории и мифологии свидетельствовало о росте на­
ционального самосознания, и не случайно, что героическая и патриотиче­
ская тематика «Славенских вечеров» оказалась близка патриотическигражданственным «думам» поэтов-декабристов — Рылеева, Кюхельбекера.
«Славенские вечера» были сочувственно встречены критикой. Рецен­
зент «Цветника» восторженно писал о них, как об «образце чистоты языка
и хорошего слога», а отрывки из «Вечеров» вошли в качестве образцов
художественной прозы в «Избранные места из русских сочинений и пе­
реводов в прозе» Н. Греча (СПб., 1812). 1
В 1813 г. Нарежный вышел в отставку. К этому времени написан
им был роман «Российский Жилблаз», первые три части которого напеча­
таны в 1814 г., а остальные три запрещены цензурой. Все дальнейшие по­
пытки изданий «Российского Жилблаза» (в 1835 и 1841 гг.) оказались
безрезультатными, и роман полностью был издан лишь в наше время. 2
Основной причиной запрещения «Российского Жилблаза» являлась его
обличительная резкость и демократический характер сатиры Нарежного:
«В целом романе все без исключения лица дворянского и высшего сосло­
вия описаны самыми черными красками; в противоположность им многие
из простолюдинов, и в том числе жид Янька, отличаются честными и не­
укоризненными поступками», — писал в 1841 г. цензор Фрейганг. 3
В «Российском Жилблазе» Нарежный дает смелую сатиру на дво­
рянские и бюрократические верхи современного ему крепостнического об­
щества. Он описывает похождения «князя» Чистякова — русского Жил­
блаза, который, так же как и его лесажевский прототип, терпит множе­
ство разнообразных бедствий и приключений. Однако все беды и злоклю­
чения Чистякова служат для Нарежного лишь поводом к изображению
резкими сатирическими красками пороков и недостатков дворянского об­
щества. Через весь роман проходит морализующая тенденция, объясняю­
щая все злоключения Чистякова его стремлением подражать господствую­
щим верхам, отказом от честной труженической жизни.
Изображая в самых разнообразных видах «сволочь знагных дура­
ков», как с необычайной для того' времени резкостью он выражается, На­
режный стремился охватить своей сатирой самые разнообразные стороны
общественной жизни. Он показывает целую галерею негодяев и взяточни­
ков, начиная от временщика «светлейшего князя» Латрона (изображен­
ного на основе реальных черт Потемкина), корыстно и беззаконно упра­
вляющего всем государством. В романе Нарежного показаны самые разно­
образные социальные слои тогдашней России: помещики, истязающие
своих крестьян, чиновники, обирающие просителей, масоны, развратни­
чающие и обирающие легковерных под видом благотворения, откупщики
и духовенство, одинаково жадные, бесчестные и жестокие, притесняющие
простой народ. Таков князь Латрон — жестокий и сластолюбивый деспот;
он совершает преступление за преступлением и поощряет творящиеся без­
закония. Мало чем отличаются от него и такие государственные запра­
вилы, как Ястребов, Дубинин, Гадинский, преуспевающие на чужой счет,
1 Уже после выхода «Славенских вечеров» Нарежный напечатал в 1810 г. еще
две повести, примыкающие к этому циклу («Георгий и Елена» и «Анастасия») в жур­
нале «Цветник»; повести вошли во вторую книгу «Славенских вечеров» (СПб., 1824).
2 Цензурную историю романа см* в издании «Российский Жилблаз», под ред.
Н. Л. Степанова, Гослитиздат, 1938, тт. 1—2.
3 Фонд цензурного комитета в Архиве внутренней политики, культуры и быта
(УЦГАЛ), дело № 209197.

НАРЕЖНЫЙ

279

грабящие народ, развратные и жестокие не менее, чем князь Латрон.
Отрицательными красками изображено и провинциальное дворянство, ко­
торое целиком следует примеру столичной аристократии. Таков князь
Светлозаров-Головорезов, выгоняющий из дому мать и сестру и становя­
щийся вором и разбойником. Таков и графский сын Володя, который
«имеет теперь двадцать лет; хорошо говорит по-французски, и несколько
по-русски; двух дворовых девок сделал матерьми; человекам десяти пса­
рей выбил зубы по два и по три». Таков помещик князь Кепковский, ко­
торый, связав бороды стариков-евреев, заставляет их плясать под удары
бичей. Таковы и остальные представители столичной аристократии и про­
винциальной знати, показанные в романе отрицательными красками. Кар­
тины жестокости, самоуправства и разврата представителей дворянства
вырастают в романе в отрицательную характеристику всего крепостниче­
ского строя, приближаясь иногда к обличениям «Путешествия из Петер­
бурга в Москву» Радищева. Не щадит Нарежный и заправил тогдашнего
промышленно-купеческого мира. Ярким бытовым типом является изобра­
жаемый им заводчик и откупщик — богач Куроумов. При всем своем
невежестве он стремится подражать высшему дворянскому обществу,
прежде всего жестоко истязая своих слуг. Нарежный смело выступает
против господствующей верхушки, противопоставляя ей тяжелое и бед­
ственное положение народа: «Утешно ли смотреть на шутов и скоморо­
хов— занимающих важнейшие в государстве должности, на мальчишек,
учившихся только волочиться за нимфами, на талии и Терпсихоры — ко­
мандующих армиями и оные погубляющих, не правда ли, что лучше не
видеть всех сих нелепостей, нежели видя вздыхать об участи бедной
части народа».
Развращенному дворянству, корыстной и жестокой бюрократии с ее
деспотической властью и «беззаконием» Нарежный противопоставляет
добродетели «добропорядочности» и «скромности», «доброты» и «чест­
ности» в духе третьесословных моральных идеалов. Носителем этой мо­
рали является как добродетельный помещик Простаков, так и купец Причудин, живущий «мудрой и добродетельной жизнью», который заявляет:
«Поставим счастие наше в доброте сердец, исполнении должностей отно­
сительно к богу и отечеству; не отпустим нуждающегося от дверей наших
опечаленным и не станем заботиться, что мыслит о нас человек блиста­
ющий звездами». Именно с этой точки зрения Нарежный отрицает со­
словные преимущества, настаивая на личной добродетели, независимой от
сословных привилегий. Демократические симпатии Нарежного сказались
и в его интересе к жизни простых, незнатных людей. На страницах ро­
манов Нарежного появляются мелкие ремесленники, купцы, чиновники,
крестьяне; скромный маляр Ходулькин, погребщик Савва, честный еврей
шинкарь Янька — вот положительные герои романа Нарежного, образцы
бескорыстной дружбы, простой трудовой жизни. Заслуживает особого
внимания фигура шинкаря Яньки, навеянная украинскими впечатлениями
Нарежного. Сделать еврея шинкаря одной из самых положительных и
сердечных фигур романа, противопоставив его бескорыстие и благородство
невежественной жадности и жестокости деревенского попа и старосты —
было тогда исключительно смелым поступком, свидетельствовавшим о
широте взглядов Нарежного.
Но, показывая жестокость и самодурство господствующего класса,
Нарежный не идет до конца вслед за Радищевым в его сочувствии кре­
стьянскому восстанию. «Бунт ярящейся черни», памятная угроза Пуга­
чевщины, крестьянского восстания пугают Нарежного. Он остается на

280

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

позициях «просветителя», ставя своей целью моральное перевоспитание
общества.
Как самым заглавием своего романа, так и предисловием к нему
Нарежный подчеркивает свою связь с одноименным романом Лесажа.
«Жиль Блас» Лесажа является одним из самых популярных романов и
усиленно читался в России в конце XVIII и начале XIX в. Однако о
сколько-нибудь близком подражании Нарежного французскому образцу
говорить не приходится. «Жиль Блас» Лесажа был лишь жанровым зна­
ком, образцом того авантюрно-нравоописательного романа, которому охот­
нее всего следовал европейский и русский роман XVIII в. В отдельных
случаях можно отметить сходство сюжетных ситуаций и мотивов (напри­
мер поступление Чистякова на службу к киязю Латрону очень близко к
эпизоду с поступлением Жиль Бласа к графу Лерма). Но в отличие от
Лесажевского романа, Нарежный в свой роман вводит сентиментально­
лирический элемент, идущий от чувствительно-психологического романа
Ричардсона и Руссо.
В 1815 г. Нарежный поступил в Инспекторский департамент Воен­
ного министерства, где и прослужил на должности столоначальника до
1821 г. Попытка стать профессиональным писателем не удалась, и На­
режный на всю жизнь остался скромным чиновником, далеким от влия­
тельных литературных кругов.
В «Соревнователе просвещения», после длительного перерыва, На­
режный печатает в 1818 г. новые повести — «Игорь», «Любослав» и
«Александр», продолжавшие его «Славенские вечера». 1 В них Нарежный
откликается на события войн 1812—1815 гг., описывая в повести
«Александр» въезд Александра I в Париж, а в «Любославе» противопо­
ставляя честолюбивому и воинственному Любославу (возможно, что имел­
ся в виду Наполеон) добродетельного государя, который видит свою за­
дачу в мире и в счастии своих подданных. Повести эти были помещены в
журнале Вольного общества любителей российской словесности, хотя
Нарежный в числе членов общества не состоял. Повидимому, руководи­
тели Вольного общества с самого начала заняли покровительственную по­
зицию по отношению к бедняку-неудачнику, каким был Нарежный.
В 1819 г. Нарежному даже было выдано пособие в 300 руб. «в уважение
неимущего состояния его». На основании дел Вольного общества (храня­
щихся в Архиве Института литературы Академии Наук) устанавливается
ряд новых фактов в литературной биографии Нарежного. Так, в 1818 г.
им была передана в общество для издания вторая часть «Славенских ве­
черов», а также роман «Черный год». Однако общество не решилось на­
печатать роман по причине его политической и сатирической резкости:
«даже предметы везде свято уважаемые — правление и религия его не
останавливают», — писал в своем отзыве о романе секретарь цензурного
комитета общества М. М. Сонин. 2
Этот резкий и смелый сатирический роман Нарежного, написанный
на основе впечатлений от пребывания на Кавказе, вероятнее всего в
1815—1818 гг., оказалось возможным напечатать только через несколько
лет после смерти писателя — в 1829 г., когда конкретные обличительные
намеки были уже неясны. В этом романе Нарежный под прикрытием тра­
диционно-условного «восточного» колорита описывает события, относящие­
ся ко времени присоединения Грузии к России, свидетелем которых он
1 Напечатаны в журнале Вольного общества «Соревнователь просвещения и бла­
готворения», за 1818—1819 гг
2 Журнал входящих бумаг Вольного общества любителей российской словесности
за 1818 г., № 123, Архив Института литературы Академии Наук СССР.

НАРЕЖНЫЙ

281:

был. В нем прозрачно изображается самоуправство первого гражданского*
правителя Грузии, Й. И. Коваленского, не считавшегося с националь­
ными интересами грузин и смотревшего на свою должность как на сред­
ство личного обогащения. Не менее резко разоблачает Нарежный жесто­
кость и самодурство местных феодалов, разоряющих свой народ и при­
тесняющих его. Такие картины, как введение «ордена нагайки», картины
произвола, насилия, взяточничества царских чиновников и местных кня­
зей-феодалов, составляют основное содержание романа.
Разоблачая «политику» попустительства, интриг и грабежа, приво­
дившую к разорению народа, Нарежный устами своего героя рассказы­
вает о порядках, творящихся на Кавказе: «Сардар спокойно пригребает
к себе жалованье военнослужащих, платя им вместо юзлуков апросами; а
если кто-либо возропщет, тот, вправленный в фалаку [особый станок
для порки], возопиет голосистее, чем вопияли подданные твои при по­
жаловании их кавалерами ордена нагайки. Визирь, уподобляя себя
пастырю овец, — властною рукою обстригает весь народ, а с упорствую­
щих сдирает и кожи. Покушались было некоторые, не знавшие нисколько
политики, предстать к хану с жалобами на горькую участь свою, но такая
дерзость обыкновенно бывала — в пример другим — сурово наказываема,
а эти безумцы объявляемы были в народе возмутителями». Реальная
основа таких обличительных характеристик и картин романа Нарежного
легко устанавливается даже теперь на основании исторических документов
и материалов.
Резкость обличения, злободневная конкретность сатирических обра­
зов заставили Нарежного обратиться к условно-восточной форме аван­
тюрно-нравоописательного романа, которую он перенял от философскосатирических романов Вольтера, в частности его «Кандида». Однако
в романе Нарежного восточный колорит, при всей условности ряда сюжет­
ных ситуаций, насыщен фактическим, этнографически-бытовым материа­
лом. С романом Вольтера Нарежного сближает как общность художе­
ственной манеры и восточного колорита, так и сходство некоторых эпизодов
и характеристик. Вольтер не только подсказал Нарежному самый жанр
сатирического романа, но оказал на него большое идейное воздействие.
Политическое вольномыслие, смелость сатиры и, в особенности, антиклери­
кальный характер ряда эпизодов, осмеяние обрядовой религии и ее пред­
ставителей (жреца Маркуба, Муфтия) свидетельствуют о глубине воз­
действия на Нарежного идейно-философских воззрений Вольтера и энци­
клопедистов.
Роман, опубликованный в 1829 г.,—почти через тридцатилетие
после событий, которым он был посвящен, — показался современной
критике анахронизмом. Сатирическая конкретная направленность романа
оказалась непонятной. Критика отметила лишь, что «Черный год» «по
духу своему» «относится к сатирическим романам прошлого столетия,
носит на себе какую-то оттенку Вольтерова „Кандида“, путешествий
Гулливеровых и множества других сочинений, наводнявших прежде всю
европейскую литературу». 1
Наиболее интенсивная литературная деятельность Нарежного отно­
сится к началу 20-х годов, когда, после ухода со службы, им в течение
сравнительно короткого времени было издано несколько новых* книг:
в 1822 г. — «Аристион, или перевоспитание», в 1824 г. — «Новые по­
вести» и «Бурсак», а в 1825 г. — в год смерти писателя — вышел его
наиболее известный роман «Два Ивана, или страсть к тяжбам». Послед1 Атеней, 1829, ноябрь, № 21, стр. 318 и сл.

•282

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

ний роман «Гаркуша» не был закончен и остался неизданным. 1 21 июня
1825 г. Нарежный умер на 45-м году жизни, по некоторым сведениям, по­
добранный где-то под забором. 2 «Обстоятельства — тяжелая цепь, часто
гнетущая таланты, остановила и Нарежного на его поприще», — глухо
писал по поводу его смерти «Московский телеграф» Полевого в 1825 г. 3
Такова была печальная судьба одного из талантливых и самобытных
русских писателей начала XIX в.

2
Нравоописательные романы Нарежного «Аристион» и «Два Ивана»
посвящены основной теме всего его творчества — борьбе с «непросвещен­
ностью» и одичанием дворянства, которому противопоставляется идеаль­
ный «просвещенный» помещик, живущий по заветам Руссо.
В романе «Аристион, или перевоспитание» (1822) Нарежный по­
казывает нравственное перевоспитание «молодого человека» дворянского
общества начала XIX в., воспитанного по «новому способу» в пансионе,
где он научился лишь «превосходно танцовать» и «биться на рапирах».
Идеал перевоспитания Аристиона рисуется Нарежным в духе педагоги­
ческих взглядов «Эмиля» Ж. Ж. Руссо.
На ряду с историей перевоспитания Аристиона, Нарежный изобра­
жает целую галерею «непросвещенных» помещиков, подлинно «диких зве­
рей», отдаленно предваряющих гениальные образы гоголевских «Мертвых
душ». Таков пан Сильвестр, страстный охотник, этот будущий Ноздрев,
доведший себя и крестьян своих до разорения. Сын его также «весь
в отца» — «лентяй, грубиян, охотник шататься по лесам и болотам и
теперь двадцати двух лет не знает грамоте». Таков и скупец пан Тарах,—
этот будущий Плюшкин, — отмеривающий себе для каши по каплям
льняное масло. «Челядинцы» его «состоят из парней, у коих, кроме лох­
мотьев на теле и отваги на душе, ничего не осталось, и девок такого же
покроя». Будучи некогда, подобно Плюшкину, бережливым хозяином, он
«достоинство это простер до того, что сделался гнусным скрягою». Не
менее выразительна и фигура пана Парамона, проводящего все свое время
в пьяном разгуле и «на угощения недостойных приятелей» растрачиваю­
щего «последние крохи бедных крестьян».
Хотя эти образы у Нарежного, по сравнению с гоголевскими ти­
пами, намечены еще очень схематично и бледно, тем не менее в основе их
лежит наблюдательность и стремление к сатирическому обобщению и
обличению социальных зол и пороков.
Особое место в творчестве Нарежного занимают исторические про­
изведения «Бурсак» и «Запорожец». В них oh обращается к истории
родной ему Украины, рисуя в повести «Запорожец» Запорожскую сечь,
а в «Бурсаке» Украину времен гетманщины и борьбы украинцев с поля­
ками. «Запорожец» и «Бурсак» далеки от исторической правдоподобности,
так как Нарежный основное внимание и место уделяет здесь авантюрному
развитию интриги, следуя в этом отношении за европейским романом
конца XVIII в. (Вульпиус, Радклиф, Дюкре-Дюмениль и др.). В особен­
ности это относится к повести «Запорожец», где страницы, посвященные
. описанию Запорожской сечи, составляют лишь обрамление для рассказа
старого атамана о своих прежних приключениях, скорее всего заимство­
ванного из иностранного романа.
1 Напечатан лишь в украинском переводе в 1933 г. (Изд. «Рух», Киев).
2 Н. Белозерская. В. Т. Нарежный, 2-е изд., СПб., 1896, стр. 149.
3 Московский телеграф, 1825, ч. IV, стр. 346.

НАРЕЖНЫЙ

283

Но на ряду с этой традиционно-авантюрной интригой в «Запо­
рожце» и в «Бурсаке» Нарежного имеется целый ряд бытовых и истори­
ческих картин, изображающих нравы бурсы и бурсаков, гетманский двор,
украинское войско и его борьбу с поляками. Правда, исторический фон
«Бурсака» в общем настолько условен, что время действия романа, как
и события, в нем показанные, могут быть лишь очень приблизительно
отнесены к временам Богдана Хмельницкого. Но живые бытовые картины,
описание нравов бурсы, принадлежащие к лучшим страницам романа,
являются уже провозвестниками реалистических описаний Гоголя в «Вии»
и «Тарасе Бульбе». Критика, сочувственно встретившая этот роман На­
режного, отмечала, что «всего любопытнее в этой повести место происше­
ствия. .. Малороссия, обычаи малороссийские, гетманский двор, шляхет­
ство, сечь Запорожская и пр. — описаны превосходно». 1
Если в «Бурсаке» Нарежный, в противовес настоящему, идеализи­
рует прошлое, вольную казацкую жизнь и патриархальные нравы старой
Украины, то «Два Ивана» являются сатирой на мелкопоместное дворян­
ство. Этот роман отличается особенно жизненными бытовыми красками,
предвосхищая сюжет и сатирические мотивы гоголевской «Повести о том,
как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». В «Двух
Иванах» Нарежный обращается к знакомой ему с детства обстановке укра­
инской провинциальной жизни. Его Иваны — помещики средней руки, —
рассорившись из-за пустяковой причины со своим соседом паном Хари­
тоном Занозой, тратят все свое время и состояние на бесконечную тяжбу
с ним, разоряющую обе стороны.
В последних романах Нарежного «Бурсак», «Два Ивана», «Гаркуша»
важно не только обращение его к украинскому материалу, но и дальней­
шее движение к реалистической манере. В отличие от ставшего традицион­
ным идиллического изображения Украины (у В. Измайлова, в его «Пу­
тешествии в полуденную Россию», 1811; или кн. П. Шаликова в его
«Путешествии в Малороссию», М., 1803, и др.) Нарежный пытается,
при всей условности своей сюжетной схемы, показать реальные черты
действительности. Описания бытовых и этнографических подробностей
в этих романах, предваряя отдаленно Гоголя, настолько разрушали прин­
ципы сентиментальной идеализации действительности, что «Бурсак» и
«Два Ивана, или страсть к тяжбам» были встречены отрицательными
отзывами критики, увидевшей в них прежде всего «грубое теньерство».
В последнем незаконченном и неизданном своем романе «Гар­
куша» — о крепостном крестьянине, ставшем разбойником из-за жесто­
кости и несправедливости своего пана-помещика, — Нарежный вновь подо­
шел к наиболее острым социальным проблемам, питавшим его творчество
в период создания «Жилблаза» и «Черного года». В этом романе Нареж­
ный еще раз поставил вопрос о несправедливости социального строя, но
уже с явно враждебным отношением к крепостному праву. Гаркуша у На­
режного становится не просто «справедливым разбойником» по образу
западноевропейского романа: он выступает как борец с помещиком, как
представитель интересов крепостного крестьянства. Бытовой колорит
«Гаркуши», правдивые картины отрицательных сторон крепостной дей­
ствительности свидетельствуют о том, что преждевременно прерванный
смертью путь Нарежного к реалистическому и социально насыщенному
роману был далеко не закончен.
Для творчества Нарежного, как позже и для его великого земляка —
Гоголя, большое значение имели связи с украинской культурой. Эти
1 Благонамеренный, 1824, ч. 27, стр. 282.

284

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

связи сказались как в обращении Нарежного к украинскому бытовому и
историческому материалу, так и в тех художественных принципах, которые
восходили к украинскому народному творчеству и литературе. Нарежный
несомненно был знаком с украинским вертепом, с его бытовыми персона­
жами, запорожцами, попами, цыганами, с его простодушным комизмом
и народной сочностью языка. Такие комические жанровые сцены, как,
например, встреча Иванов с паном Харитоном Занозой на ярмарке, их
перебранка и драка (в «Двух Иванах»), — во многом напоминают вертеп­
ные бытовые сцены. Не менее близки к украинскому вертепу и образы
бурсаков, с их спесивой ученостью и удалью («Бурсак», «Два Ивана»).
Это сходство с украинским вертепом свидетельствует о тех народных, реа­
листических истоках творчества Нарежного, которые помогли ему преодо­
леть традиционно-условную искусственность сентиментализма.
Еще отчетливее связь его с «Энеидой» И. Котляревского — этим за­
мечательным памятником украинской литературы. Демократический, на­
родный характер сатиры Котляревского, ее грубоватый юмор, обилие по­
дробностей из украинского быта во многом перекликаются с романами
Нарежного. Недаром критика упрекала Нарежного за то, что он «с из­
лишнею подробностью описывает мелочи, недостойные внимания просве­
щенных писателей, — беспрерывно появляются на сцену сулеи, чарки, виш­
невки и пенник» (Благонамеренный, 1824). Бесшабашные, горланящие
бурсаки Нарежного напоминают «моторного парубка» Энея с его това­
рищами, а бытовые сцены, про которые Дельвиг писал, что они «обдают
нас варенухою», очень похожи на описания неприхотливых пиршеств ге­
роев в «Энеиде» Котляревского (Зевес «кружав сивуху i оселедцем зае­
дав»). Этот бытовой украинский колорит, грубоватый народный юмор,
обилие жанровых сценок, подчас натуралистически-откровенных, говорят
с тесном родстве романов Нарежного с «Энеидой» Котляревского и вер­
тепом, придавая им тот бодрый и жизненный характер, который отличал
романы Нарежного от сентиментальной прозы его современников.
Несомненно, Нарежному были известны и морально-философские
притчи и беседы украинского странствующего философа Сковороды, по­
служившего реальным прототипом для его «мудреца» Ивана Особняка в
«Российском Жилблазе». Демократический характер учения Сковороды,
его проповедь самоусовершенствования, яркая и оригинальная форма его
рассуждений и притч, в которых он широко пользовался народным фоль­
клором и «просторечием», во многом близки к идейной стороне и языку
романов Нарежного. В своем образе «мудреца» он стремится сочетать
«religion naturelle» Руссо с нравственно-религиозным учением Сковороды,
окрашенным в демократически-обличительные тона. Неприязнь к господ­
ствующим классам и своеобразная «натурфилософия» Сковороды, опираю­
щегося на религиозно-мистическое учение о Библии как основу нравствен­
ной жизни человека, сказались и в романах Нарежного. Когда мудрец
Иван в романе Нарежного обличает городскую жизнь, говоря: «Всякий
город есть море глубокое и пространное, в нем же гадов несть числа», и
призывает к природе, «прекрасной в сельской красоте своей», то здесь
вспоминается не только Руссо, но и более близкая Нарежному моральная
проповедь Сковороды, его вирши:
*
Не пойду в город богатый.
Буду по полям я жить;
Буду век мой коротати.
Где время тахо бежить.

НАРЕЖНЫЙ

285

Обращение Нарежного к украинскому быту и истории в повестях и
романах 20-х годов (хотя фактически и в «Российском Жилблазе» показана
именно украинская деревня) связано с начавшимся в это время оживле­
нием украинской культурной жизни и интересом к Украине в русской ли­
тературе, проявившимся в издании украинских песен, в появлении повестей
из украинской жизни в журналах.

3
Демократические, антидворянские тенденции романов Нарежного
звучали своеобразно и почти одиноко в русской литературе начала
XIX в. По своим идейным воззрениям и по своим литературным вкусам
Нарежный связан с XVIII веком, с социальными и моральными воззре­
ниями французских просветителей и энциклопедистов, на которых воспи­
тывалось передовое русское общество конца XVIII в. Вольтер, Руссо,
Дидро, Монтескье—имена мыслителей, особенно близких Нарежному,
хотя зачастую он сильно упрощал их идеи.
Нарежный выступал как поборник просвещения, обличитель испор­
ченности нравов и социальной несправедливости. Его сатира направлена
была прежде всего против развращенности аристократических и бюрокра­
тических верхов и «непросвещенности» провинциального дворянства. «Дво­
рянин без приличного образования, — говорит Нарежный устами одного
из своих героев в романе „Аристион“,— это — дикий зверь, который го­
тов терзать себе подобных, если их сильнее; помочь же им в чем-нибудь
он не умеет и не хочет, и есть истинное бремя на земном шаре, есть гнус­
ный веред, заражающий все общественное тело, есть ядовитое животное,
оскверняющее все, к чему ни прикоснется». Таких «диких зверей», «гнус­
ных вередов» и изображает Нарежный в своих романах. Не жалея отри­
цательных красок, показывает он некультурность, жестокость, самодурство
и другие пороки дворянства, его нравственное вырождение. В «Россий­
ском Жилблазе» Нарежный приближается порой даже к радикализму Ра­
дищева, заявляя, например, что «князья и графы и великие мира сего,
близкие к престолу, полные власти и величия. .. опустошают целые де­
ревни и заставляют лить слезы и ходить по миру целые тысячи».
Выход из социальных противоречий Нарежный видит в просвеще­
нии, в исправлении нравов. Свои положительные идеалы Нарежный раз­
вивает в романе «Аристион», вышедшем в 1822 г. Герой этого романа,
Аристион, перевоспитывается на лоне природы при помощи одних лишь
просветительных бесед «относительно философии, нравственности, поли­
тики, экономии, истории». В финале этого романа изображен «просве­
щенный помещик», живущий на лоне сельской природы с томиком Руссо
в руках.
Однако в целом творчество Нарежного гораздо трезвее и демокра­
тичнее той дворянской идиллии, которая неоднократно изображалась в
русских чувствительно-нравоучительных повестях и романах (вроде «Рос­
сийской Памелы» П. Львова, или «Евгении» Н. Остолопова). Нарежный
и от дворянства требует тех добродетелей, тех качеств, которые про­
возглашены были на Западе основными моральными достоинствами
«третьего сословия».
Герои его обретают «счастие на земле» в «трудолюбивой умеренной
жизни»: «Как скоро ты существуешь, то уж стал член общества; а с сею
обязанностью ты должен трудиться, по силам делать помощь сему обще­
ству» — заявляет Нарежный в «Российском Жилблазе». Проповедь обяза­
тельности общественного труда, самое понимание общества как социаль-

286

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

ного организма, основанного на солидарности отдельных его членов,
восходит к принципам, провозглашенным идеологами революционной бур­
жуазии на Западе (Руссо в «Эмиле» писал, что «труд есть неизбежная
обязанность общественного человека»).
Нарежный возражает против сословных привилегий и преимуществ,
настаивая на необходимости личной добродетели и достоинств, на обязан­
ности каждого человека приносить пользу обществу. Положительными ге­
роями его являются, прежде всего, купец Причудин, еврей-шинкарь Янька,
честный служака Трудовский, погребщик Савва Трифонович («Российский
Жилблаз»). Демократические добродетели — трудолюбие, простота, чест­
ность — являются основными чертами его положительных героев. Вслед
за Руссо Нарежный отстаивает прирожденную добродетель, которую видит
в «доброте сердец», в естественном состоянии человека, в его близости
к природе. Но в условиях российской действительности, в которой удель­
ный вес третьесословных элементов был еще крайне невелик, этот демо­
кратический идеал Нарежного принимал специфические формы. Защи­
щая сословное равенство, восставая против развращенности и одичания
дворянства, он готов видеть осуществление своих идеалов добродетельной
жизни в патриархальном «просвещенном» поместье. Таков его «перевоспи­
тавшийся» Аристион, или «добрый помещик» Простаков, живущий по-ста­
рине и заботящийся о своих крестьянах («Российский Жилблаз»).
Самая жизнь «добродетельного помещика» рисуется Нарежным как
мирное счастье и скромное довольство среди семьи. Идеал этот далек от
представления о дворянстве как об основном, привилегированном сословии,
он одинаков у Нарежного и для скромного погребщика, и для «доброде­
тельного» купца, и для «просвещенного» дворянина. Заканчивая свой ро­
ман «Два Ивана» апофеозом семейного счастья, Нарежный подчеркивает
его основную идею нравоучительной сентенцией: «одни добродетельные
могут быть истинно счастливыми!» В эту абстрактную моралистическую
сентенцию Нарежным вкладывалось то содержание, которое шло от про­
светительной философии XVIII в.
Социальные противоречия представлялись Нарежному в форме про­
тиворечия между «богатством» и «бедностью», между испорченностью
«жестоких» богатых людей и добродетелями «добрых» бедняков. Однако в
разрешении этого противоречия Нарежный следовал не за революционным
призывом Радищева, а за более умеренным просветительством Новикова,
с его идеалом «полезного гражданина», с идеалом равенства, основанного
на мотивах христианского вероучения.
Именно поэтому Нарежный, при всем демократизме своих взглядов,
в политических выводах не идет далее мечтаний о просвещенном монархесердцеведце, который бы справедливо переустроил общественный порядок:
«Душевно уверен, что если б монархи были сердцеведцы, они отняли бы
богатство у людей жестоких, во зло употребляющих, и отдали бы бедным
добрым людям. Но. ..» — говорит Нарежный устами одного из своих ге­
роев в «Российском Жилблазе». Памятная угроза Пугачевщины, крестьян­
ского восстания пугает Нарежного, рисующего в этом романе отрица­
тельными чертами «бунт ярящейся черни». Он остается на позициях про­
светителя, мечтая об установлении естественного равенства и обществен­
ных добродетелей путем просвещения.
Нарежный, в качестве своих положительных идеалов, выдвигает уче­
ние Руссо о естественном состоянии, его призыв к матери-природе, к есте­
ственному чувству, к отказу от богатства, его отрицание городской циви­
лизации: «О, вы, неблагодарные слепцы! — говорит «мудрец» Иван у На­
режного,— разве не прекрасна природа в сельской красоте своей?., чего

НАРЕЖНЫЙ

287

же вы еще ищете? огромных палат? блестящих украшений? Несчастные!’
за горсть золота вы меняете существенное благо свое...» Этот руссоизм
Нарежного объясняет и наличие той чувствительной струи, которая про­
ходит через его произведения, сочетаясь с реалистическим нравоописанием.
Сентименталистские тенденции в творчестве Нарежного полнее всего
сказались в его повести «Мария» (вошедшей в книгу «Новые повести»,
1824). В этой повести рассказывается о печальной судьбе крепостной
девушки, дочери графского управителя, воспитывавшейся вместе с детьми
своего господина и гибнущей из-за невозможности стать женой его сына.
Эта повесть перекликается со сходным эпизодом в «Путешествии» Ради­
щева (глава «Городня»). Однако столь актуальную и острую социальную
тему Нарежный разрабатывает в тонах сентиментальной повести («Бед­
ной Лизы» Карамзина, «Марьиной рощи» Жуковского). Эта сентимен­
тальная манера сказывается в «Марии» и в преувеличенной трогатель­
ности сюжетных ситуаций и героев и в самом стиле, восходящем к Ка­
рамзину, с обилием чувствительных эпитетов, лирическим нагнетанием и
условностью всего бытового фона.
Сентиментальная струя сказалась и в романах Нарежного, в особен­
ности в тех случаях, когда он изображает положительных, идеальных ге­
роинь. Сентиментальный характер имеют лирические места романов На­
режного, написанные в тонах чувствительной патетики. Однако основная
направленность творчества Нарежного далека от сентиментализма. Сенти­
ментальная идеализация возникла в результате упрощенности и ограни­
ченности художественного метода Нарежного, показывавшего действитель­
ность сквозь условную моральную призму.

4
Основной дорогой Нарежного являлась бытовая нравоописательная
сатира, литературные принципы которой были ему во многом подсказаны
лучшими представителями западноевропейского реалистического романа, в
первую очередь Лесажем и Фильдингом.
Нравоописательные романы Нарежного примыкают к раннему за­
падноевропейскому роману Лесажа, Фильдинга как по своему идейному
содержанию, так и по художественным принципам. Самый образ героя,
выходца из социальных низов, завоевывающего себе место под солнцем
благодаря личной предприимчивости и энергии, — образ, проходящий через
основные романы Нарежного, являлся новым для русской литературы и в
то же время родственным таким героям западноевропейского буржуазного
романа, как Жиль Блас или Том Джонс.
От западноевропейского нравоописательного романа идет и компози­
ционная основа романов Нарежного: сложность интриги, обилие приклю­
чений и вставных новелл, зачастую восходящих к плутовскому роману и
бродячим декамероновским мотивам. Эти связи с западноевропейским нра­
воописательным романом настолько прочны, что для ряда эпизодов и пер­
сонажей Нарежного можно легко найти непосредственные образцы и ана­
логии не только в «Жиль Бласе» Аесажа или «Кандиде» Вольтера (о
чем уже говорилось), но у Фильдинга и даже у Скаррона и Сореля. 1
Существенно, однако, не сходство отдельных эпизодов и мотивов, а
близость художественного метода, сочетание моралистической сатиры
1 Таково, в частности, сюжетное сходство истории «незаконнорожденного» Никандра, разлученного со своей невестой, в «Российском Жилблазе» и «Томе Джонс» Филь­
динга; учителей Аристиона и воспитателей Тома Джонса; влюбленного метафизика в;
«Российском Жилблазе» и учителя-схоласта в «Франсионе» Сореля и т. д.

288

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

с реалистическими картинами нравов разных слоев общества. Нарежного
сближают с ранним западноевропейским реализмом, с Лесажем, Фильдин­
гом, Смолетом, не только его идейные взгляды, его противопоставление
порокам аристократии третьесословных добродетелей, но и стихийно-реа­
листическое ощущение жизни, его грубовато-простодушный юмор, его
любовь к простым и бесхитростным радостям жизни, «фламандская» соч­
ность его бытовых красок.
Еще ближе, чем западноевропейский роман, Нарежному была
русская сатирическая литература XVIII в. — низовой роман, комедия и
журналистика.
*
Сатирическая журналистика XVIII в., прежде всего журналы Нови­
кова («Живописец», «Трутень») и Крылова («Почта духов», «Санктпетербургский Меркурий») во многом намечали темы и образы Нарежного.
Осмеяние модного французского воспитания, обличение жестокости поме­
щиков, злоупотреблений и взяточничества властей — основные мотивы
сатирической журналистики XVIII в. Ближе всего к романам Нарежного
сатирические журналы молодого Крылова, в которых явственно ощутимо
влияние идей, рожденных французской революцией 1793 г. Тут и полков­
ник Рубакин, присваивающий вещи, никогда ему не принадлежавшие, и
судья Тихокрадов, торгующий судебными решениями, и «секретарь», кото­
рый подобно Чистякову — герою «Российского Жилблаза», «грабил
своих ближних без малейшего угрызения совести», и целый ряд других
персонажей, сходных с образами романов Нарежного.
На ряду с сатирическими журналами и комедией, в числе предше­
ственников Нарежного следует учесть и русский низовой нравоописатель­
ный роман М. Чулкова «Пригожая повариха, или похождения развратной
женщины» (М., 1780) и А. Измайлова «Евгений, или пагубные следствия
дурного воспитания и сообщества» (1799—1801 ). Демократический харак­
тер этих романов, близость сатирических мотивов, реализм ряда быто­
вых картин и эпизодов во многом уже намечали тот путь, по которому
пошел Нарежный.
Подхватывая и продолжая нравоописательную традицию XVIII в.,
Нарежный в то же время являлся зачинателем нового реалистического ро­
мана, пролагая пути для Гоголя, для дальнейшего развития русской
прозы.

5
Историко-литературное значение романов Нарежного заключается в
их реалистических тенденциях, давших новый толчок развитию русской
прозы. В эпоху господства сентиментальной повести, искусственно-эстети­
зированной литературы романы Нарежного открывали выход к реальной
жизни, к ее правдивому изображению. Но при всем своем положительном
значении реализм Нарежного еще очень далек от критического реализма
Гоголя и писателей XIX в.
Бытоописательные, реалистические тенденции романов Нарежного
ограничены моралистической схемой, дидактикой. Так же как и в нраво­
описательной журналистике Новикова или комедиях Фонвизина, все герои
романов Нарежного делятся на «злых» и «добрых», и каждый из них
является воплощением какой-нибудь одной моральной категории. Даже
в наделении персонажей романа аллегорическими фамилиями — Голово­
резов, Латрон (латинск. latro — разбойник), Гадинский, Простаков и т. п.
Нарежный продолжает эту наивно-дидактическую традицию XVIII в.
Но если для своих отрицательных персонажей Нарежный находит еще

НАРЕЖНЫЙ

289

бытовые, конкретные черты, идущие от реальной жизни, от наблюдатель­
ности автора, то добродетельные герои его, как и в старинной комедии,
остаются условными резонерами, лишенными всякого жизненного содер­
жания. Обязательная мораль, на основе которой строится как замысел и
действие всего романа, так и характеристики всех его персонажей, отсут­
ствие полутонов и прямолинейность этой нравоучительности, — являются
основными чертами дидактического реализма Нарежного, примыкающего
по своим художественном принципам к русской нравоописательной литера­
туре XVIII в.
Художественные принципы нравоописательных романов Нарежного
в значительной мере связаны с эстетикой просветительства, оказавшей
большое влияние на развитие сатирических жанров XVIII в. вообще.
Выдвигая в противовес феодально-дворянской идеологии свою филосо­
фию, этику и эстетику, основанные на близости к «природе», на «есте­
ственности» и «жизненности», просветители, и в первую очередь Дидро,
ставили перед искусством задачу морального порядка: «Сделать доброде­
тель приятной, порок противным, смешные стороны выступающими — вот
задача каждого истинного человека, который принимается за перо, кисть
или резец» (Д. Дидро. Опыт о живописи).
Эти же реалистические и, вместе с тем, морально-дидактические
принципы лежат в основе художественных произведений Нарежного.
В своем предисловии к «Российскому Жилблазу» Нарежный намечает
«правила», которым он следовал в своем романе: «вероятность, приличие,
сходство описаний с природою, изображение нравов в различных состоя­
ниях и отношениях; цель всего точно та же, какую предначертал себе и
Лесаж: соединить с приятны м’полезное». Повторяя здесь
заключительные слова предисловия Лесажа к «Истории Жиль Бласа»,
Нарежный не только подчеркивает свое обращение к знаменитому сатири­
ческому роману, но и свое согласие с эстетической программой раннего
буржуазного реализма в том виде, в каком она дана была у Лесажа,
Фильдинга и Дидро.
Схематическое разграничение «злых» и «добрых» персонажей при­
водит к обеднению художественных средств, к обеднению реальных кра­
сок. Отрицательные сатирические персонажи романов Нарежного, благо­
даря тому, что они основаны на реальных бытовых наблюдениях, оказа­
лись гораздо жизненнее и полнокровнее, чем идеализированные поло­
жительные герои, созданные на основе традиционно-литературных пред­
ставлений и персонификации «добродетелей». Но и обличение «пороков»,
показ отрицательных сторон действительности осуществлялись с помощью
того упрощенно-натуралистического изображения внешней бытовой сто­
роны жизни, которое современная критика сравнивала с жанровой фла­
мандской живописью, с картинами Теньера (Тенирса).
«Теньерство» как показ «грубой», «низкой» действительности
являлось результатом нового отношения к литературным методам, резуль­
татом трезвого и критического отношения к действительности. Представи­
телям тогдашней литературы «теньерство» Нарежного казалось «гряз­
ным», «неэстетичным», нарушающим условную традицию жизни и литера­
туры. Рецензент «Литературных листков» (Ф. Булгарин) указывал, что
«у г. Нарежного вельможа и корчмарь говорят одним наречием, и все
свои наслаждения полагают в пиршествах и попойке. Все его картины
принадлежат к фламандской школе, и дают ему право на славу русского
Теньера». 1
Этот отзыв совпадает со
множеством аналогичных.
^Литературные листки, 1824, № 19—20, Известия о новых книгах, стр. 49—50.
19

Ист. русск. лит., V

290

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

Отказывая Нарежному в наличии «вкуса изящного», критика тем самым
подчеркивала демократическую направленность его творчества.
Фламандская живопись, «теньерство» Нарежного — в жизненной
правдивости бытовых сцен, в грубоватой, натуралистической сочности его
жанровых зарисовок. В сравнении с Теньером критика верно улавливала
основной характер реализма Нарежного. Ему удаются зарисовки друже­
ских пирушек, бесцеремонные любовные сценки, забавные потасовки под­
гулявших ученых, комические проделки бурсаков и дьячков, бытовые зари­
совки жизни ремесленников и крестьян. Любовь к натуралистически-грубоватым подробностям, простодушный юмор Нарежного в изображении
бытовых сценок действительно сближают его с жанровой живописью фла­
мандских художников. Бытовые сценки, «жанровые» зарисовки нравов в изо­
билии встречаются в романах Нарежного, насыщая их живым, реальным со­
держанием. Будничная жизнь фалалеевских «князей»-хлебопашцев в «Рос­
сийском Жилблазе», сцены из быта ремесленников, любовные похождения
российского Жилблаза — князя Чистякова показаны сочными реалисти­
ческими красками, говорящими о знании быта, о наблюдательности ху­
дожника. Не менее ярки и бытовые сцены в «Двух Иванах», в «Бурсаке»,
в «Аристионе».
Нарежный описывает законы и нравы бурсацкой «республики»,
управляемой консулом: ее товарищество, набеги бурсаков на окрестные
огороды, суровую дисциплину, подкрепляемую ежесубботней поркой,
хождение бурсаков с пением церковных песен. Этими бытовыми подроб­
ностями несомненно воспользовался Гоголь при описании бурсы в «Та­
расе Бульбе» и «Вии» (картина сбора бурсаками подаяния и др.).
Яркие зарисовки быта и нравов, местных обычаев, сцены и картины
из украинской жизни рассеяны как в «Бурсаке», так, в особенности,
в «Двух Иванах». Этим местным колоритом отличаются описания суда,
ярмарки, бытовых сцен украинской деревни. Нарежный здесь находит
живые, меткие подробности, рисует «фламандские» пейзажные и жанровые
картины. Таково, например, описание ярмарки: «На другой день ярмарка
открылась. Далеко от места ее расположения слышны были звуки гудков,
волынок и цимбалов; присоединя к сему ржание коней, мычание быков,
блеяние овец и лай собак, можно иметь понятие о том веселии, какое ожи­
дало там всякого».
«Фламандский» характер бытовой живописи Нарежного сказался не
только в сюжетных ситуациях, но и в стиле и языке романов, в натура­
листической грубоватости подробностей, в описании поз и жестов его пер­
сонажей: так, изображая драку ученых и их жен на дружеском собрании
ученых и актеров в пятой части «Российского Жилблаза», Нарежный не
преминет упомянуть о том, что в схватке между женой философа и же­
ной актера «первая старалась разодрать у соперницы платье у груди, а
последняя с противного конца. И та, и другая в том успели, и мы уви­
дели прелести, дотоле от нас скрытые».
Критика не могла не признать значения Нарежного как создателя
русского нравоописательного романа. Вяземский в своем «Письме
в Париж», помещенном в «Московском телеграфе» в 1825 г., давая оценку
творчества Нарежного, писал по поводу «Двух Иванов»: «Не удовлетво­
ряя вполне и в этом романе эстетическим требованиям искусства, Нареж­
ный победил первый и покамест один трудность, которую, признаюсь,
почитал я до него непобедимою. Мне казалось, что наши нравы, что во­
обще наш народный быт не имеет, или имеет мало оконечностей живопис­
ных, кои мог бы охватить наблюдатель для составления русского
романа... Правда и то, что Нарежный не берется быть живописцем

НАРЕЖНЫЙ

2У1

природы изящной, а сбивается больше на краски Теньера, Гогарта, или
Пиго». 1
Значение Нарежного как первого русского романиста-нравоописателя
было отмечено вскоре после его смерти и в европейской критике. Ему по­
священа большая и содержательная статья Шопена (J.Chopin) «Oeuvres
de Basile Naréjny», напечатанная в «Revue Encyclopédique» за 1829 г.,
где отмечалось значение Нарежного как первого изобразителя русского
и украинского провинциального быта.

6
Нарежный широко вводит в свой роман то «просторечие», ту языко­
вую «грубость», которая была неприемлема и враждебна салонно-эстети­
зированному стилю и языку карамзинистов. Это «просторечие», с вво­
дом крестьянской, чиновничьей лексики, бытовавшей раньше только
в комедии XVIII в. в качестве речевой характеристики отдельных персо­
нажей, становится основным стилистическим принципом в романах
Нарежного. Языковая позиция Нарежного тем самым приближается
к позиции Крылова, создавшего свой басенный язык на основе приближе­
ния литературного языка к народному «просторечию». Нарежный равно
восстает и против шишковцев-«беседчиков», отстаивающих высокий
стиль и церковно-славянский язык, и против эпигонов Карамзина, с их
салонной эстетизированной речью. В своем «Российском Жилблазе» он
пародирует Шишкова и шишковцев в комических образах Трисмегалоса
и филолога, с напыщенной важностью говорящих на диковинном церковно­
славянском языке и изобретающих слова, подобные шаропеху и прорездырию, В предисловии к роману Нарежный писал: «Славенский язык
бесспорно высок, точен, обилен; однакож тот из нас, который, стоя пред
красавицею, будет нежить слух ее названиями: лепообразная дево! голу­
бице, краснейшая рая, — едва ли не должен быть почтен за сумасброда;
а такие витязи и до сих пор у нас находятся и не без последователей!»
Хотя Нарежный нередко и отдает дань карамзинской школе, при­
ближаясь в лирических местах и отдельных произведениях («Мария»)
к эмоционально-поэтическому стилю сентименталистов, однако основной
путь его — к «просторечию», к сближению литературного языка с народ­
ной речью. Правда, самое «просторечие» понимается Нарежным в значи­
тельной мере как подчеркнутая грубость и сниженность словаря и раз­
говорной фразеологии. Поэтому столь часты у него такие выражения, как:
леший ведает его, непотребная, с чавканьем убирал щи, брюхо, девка,
сволочь, фаля (в рукописи «Российского Жилблаза» такие слова и выра­
жения даже отмечены цензором или кем-либо из литературных советчи­
ков Нарежного как «неприличные»).
Проблема создания народного языка литературы уже стояла перед
писателями начала XIX в. Но разрешить ее, создать этот новый обще­
народный язык, к чему стремился Нарежный, ему не удалось. Его стиль
оказался слишком «тяжелым», не преодолевшим громоздкости книжной
стилистики XVIII в., слишком далеким от разговорной легкости. Самое
«просторечие» Нарежного было еще в духе «низких» жанров XVIII в. и
воспринималось в пушкинскую пору как своего рода архаизм.
В романах Нарежного уже ко времени их появления, в начале
XIX в., было много устарелого: обветшавшая схема романа приключений,
запутанность интриги, дидактическая схематизация, традиционность мно1 Московский телеграф, 1825, ч. VI, стр. 182—183.
19*

292

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

гих тематических мотивов и образов, устарелость языка и стилистической
манеры. Но смысл и значение творчества Нарежного не в этом подхвате
традиционных форм, а в том, что он сумел вложить {в них новое реальное
содержание, сумел насытить их верными картинами' современной действи­
тельности. Романы Нарежного и сейчас воспринимаются как смелая са­
тира на современное ему общество, за ними угадываются живые прото­
типы.
Реализм Нарежного грубоват и наивен, он любит описывать драки,
еду, любовные похождения своих героев с рядом подробностей, коробив­
ших современного ему читателя, воспитанного на изящной прозе Карам­
зина. Но там, где он отдает дань традиции, переходит от сатиры: к изо­
бражению идеальных героев, там он становится напыщен, образы его
блекнут.
Ограниченность реализма Нарежного, отдававшего, слишком с много
места чисто внешней занимательности своих романр^ и натуралистиче^крму
описанию быта, отметил Белинский, указав, что бурсак» и «Два Иванах* т«романы, запечатленные талантом, оригинальностью, комизмом, вернрстию
действительности». В то же время Белинский считает, что «их обвиняли
тогда в грубой простонародности, но главный их недостаток состоял
в бедности внутреннего содержания». Эта оценка Белинского вскры­
вает основную причину того, что Нарежному не удалось подняться до
критического реализма гоголевской прозы. Внутренний мир его романов
и людей, в них изображенных, еще был слишком условен, подчинен мо­
рально дидактической схеме, лишен глубокого идейного содержания.
Нарежный являлся связующим звеном межд^ демократической рбличительной литературой XVIII в. и начало^ новой реалистической сатиры
XIX в. В этом его основное значение, в этом его историческая роль,-и
заслуга.
Сатирические и реалистические тенденции твррчрстра Нарежного,
не оцененные его современниками, были уйаследовацы, развиты и углуб­
лены Гоголем. Уже неоднократно указывалоЛ^а сходство‘.сюжета «Двух
Иванов» с «Повестью о том, как поссорили.'..» Гоголя, на сходство в
изображении бурсаков у Гоголя в «Вии» и «Тарасе Бульбе» с «Бурса­
ком» Нарежного и на ряд других более мелких аналогий. Однако дело
не в этих отдельных и частных совпадениях Гоголя с Нарежным, а в
близости реалистических тенденций, в стремлении дать правдивую, обоб­
щенную картину крепостнической действительности.
Прекрасную характеристику исторической роли Нарежного в разви­
тии русской прозы дал Гончаров, высоко оценивший Нарежного как за­
чинателя русской реалистической прозы: «Нельзя не отдать полной спра­
ведливости и уму, и необыкновенному, йо тогдашнему времени, уменью
Нарежного отделываться от старого и создавать новое. Белинский глу­
боко прав, отличив его талант и оценив его как Первого русского по
времени романиста. Он школы Фон-Визина, его последователь и предтеча
Гоголя. Я не хочу преувеличивать, прочитайте внимательно и вы увидите
в нем намеки, конечно, слабые, туманные, часто в изуродованной форме,
на типы характерные, созданные в таком совершенстве Гоголем». 1

1 Письмо к М. И. Семевскому от 11 декабря 1874 г. Опубликовано Н. А. Бело­
зерской в «Русской старине», 1891, № 8, стр. 236—237 и в отд. издании книги
о Нарежном («В. Т. Нарежный», изд. 2-е, 1896, стр. 97—98).

ГЛАВА У

Комедия первой четверти XIX века
(от Крылова до Грибоедова)

реобладающим жанром в драматургии второй половины XVIII в.
была прозаическая бытовая комедия сатирического содержания.
Она захватывала различные социальные слои, касалась не только
t
вопросов «быта но Hf вопросов общего государственного порядка.
В «Ь^доросле» 'Фонвизина жредметами сатиры являлись крепостное право
и поддворные нравы. В рассуждениях Стародума раскрывалась положи­
тельная политическая Программа, с точки зрения которой автор обличал
современную ему действительность. «Ябеда» Капниста (1798) остро ста­
вила вопрос о взятках и о‘Судебном произволе в целом. В комедиях Плавильщикова («Бобыль», «Сиделец», «Братья Своеладовы») изображалась
крестьянская или мелкая купеческая среда, причем сатира направлялась на
богатеев, а положительными героями выступали бедняк-бобыль или при­
казчик-сиделец. Особое место ^занимали стихотворные комедии Княжнина
(«Хвастун», «Чудаки»), сосредоточенные на изображении отдельных смеш­
ных характеров.
*
В первое десятилетие XïX в. главным содержанием комедии стано­
вится борьба против чужеземных влияний и защита русских народных
нaчäл. В прозаических комедиях Крылова «Модная лавка» (1805) и
«Урок дочкам» (1806) отражается патриотическое возбуждение первого
периода наполеоновских войн (1805—1807). Тема Крылова — проделки
французов торговцев (’Трише, М-м Каре) и приверженность женской по­
ловины дворянств^ к французским нарядам и французскому языку. Муж­
чины (СумбуроЙ, Велькарову являются здесь представителями патрио­
тизма и противниками французомании. В своих комедиях Крылов шел по
следам «Бригадира» Фонвизина, «Щепетильника» Лукина и сатирических
журналов Новикова, где высмеивалась французомания щеголей и щеголих.
Борьба против чужеземных влияний приобретает иной, более общий харак­
тер в комедиях кн. А. А. Шаховского (1777—1846), союзника Шишкова
в литературной борьбе против карамзинистов. Не французские моды, а
весь круг европейских передовых идей, проникавших на русскую почву,
является предметом сатирических нападений Шаховского. Его одноактная
прозаическая комедия «Новый Стерн» (1805), появившаяся вскоре после
«Рассуждения о старом и новом слове» Шишкова (1803), представляла
собой карикатуру на Карамзина и его сторонников. Герой комедии, граф
Пронский — «сентиментальный путешественник», как обозначено в списке
действующих лиц. Он, как говорит о нем Судбин, друг его отца, «слишком
нежно чувствует для военной ^службы», «слишком восхищен новыми про­
изведениями ума» — и потоку делается «сентиментальным вояжером».

П

294

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

т. е. ездит по России и пишет записки. Пьеса полна литературных намеков.
Речи и поведение графа Пронского пародируют стиль и чувства сентимен­
талистов (Карамзина, Шаликова и Др.). Самый сюжет — любовь графа к
мельничихе Маланье, которую он именует «Мелани», — является пародией
на сюжет «Бедной Лизы». Герою противопоставлен здравый смысл про­
стых людей, смеющихся над барскими чувствительными фантазиями.
В диалогах комически подчеркивается несоответствие духу русского языка
неологизмов Карамзина, тех самых, на которые нападал и Шишков. Воз­
любленная графа думает, что он говорит «по-немецкому». Мать ее на
слова графа: «Добрая женщина, ты меня трогаешь» — отвечает: «Что ты
барин, перекрестись! Я до тебя и не дотронулась». Ядовито разоблачается
при этом внутренняя фальшь героя, который, предаваясь мечтам о всеоб­
щем равенстве, сохраняет, однако, все свои барские замашки. «Для чести
литературы и сентиментальности» он гроЗит поколотить слугу своего
Ипата за то, что тот осмелился «огрубить» его слух, назвав его возлю­
бленную «Меланьей», вместо нежного имени «Мелани», и приходит
в смущение, когда слуга в насмешку заявляет о своем намерении жениться
на сестре Маланьи и стать таким образом «свояком» своего господина.
Острота пародии усилена тем, что у Маланьи есть свой жених, крестьян­
ский парень Фока, которого она и не думает менять на барина.
То же национально-охранительное направление сказывается и
в одноактных патриотических операх-водевилях Шаховского, написанных
по поводу наполеоновского нашествия — «Казак стихотворец» (1812), где
действие перенесено в эпоху Полтавской битвы, и «Крестьяне, или встреча
незваных» (1814), где изображаются подвиги крестьян при изгнании фран­
цузов из России и, между прочим, выводится прославленная партизанка,
старостиха Василиса. «Патриотизм» обеих пьес носит специфический охра­
нительный характер: здесь подчеркивается преданность крестьян помещи­
кам и царю. Обе пьесы заканчиваются патриотическим восхвалением
царской власти и военных начальников.
Характерно, что в последней пьесе самоотверженным патриотомхрабрецом является бедняк-бобыль Василий, а богатей-винокур Дребедня,
который когда-то побывал с барином-графом «за морем» и немного «мара­
кует по-иностранному», представлен себялюбивым трусом, готовым на
измену ради спасения своих денег. При приближении неприятелей, когда
все вооружаются чем попало, он советует встретить гостей «хлебом-солью»,
ссылаясь на то, что «это делается и в чужих краях». Староста, муж
Василисы, с негодованием возражает: «Делай это где хочешь, а не у нас
на святой Руси». Пьеса кончается торжеством добродетельного бедняка
Василья, показавшего себя героем. Он соединяется со своей возлюбленной
Варей, дочерью старосты, а Дребедня, за которого она раньше была про­
сватана, принужден отступиться от невесты, по требованию барина-графа,
пришедшего на помощь крестьянам во главе отряда ополченцев.
Эта специфическая идеализация простого народа входила в общую
национально-охранительную концепцию как один из ее составных элемен­
тов. Соответственно интерпретированный здравый смысл крестьян, их
чисто русский язык и верность «коренным отечественным постановлениям»
(которые предполагались неизменяемыми и в число которых включалось
и крепостное право) противопоставлялись барскому внешнему европеизму,
барским книжным просветительным идеям, заимствованным с Запада,
барской изнеженности и ложной чувствительности. При этом наиболее креп­
ким (в смысле преданности «коренным русским началам») естественно
было выставлять именно беднейшее крестьянство («бобылей»), совершенно
свободное — в силу своей бедности — от городских влияний. Это своеоб-

КОМЕДИЯ ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XIX В.

А. А. Шаховской.
Портрет (масло) работы неизвестного художника.

разное «русское» направление некоторыми чертами служило противовесом
одностороннему салонно-дворянскому направлению карамзинской школы,
но в целом оно все же являлось реакционным, так как идеализировало в
крестьянах именно те черты, которые представлялись наиболее желатель­
ными для сохранения в неприкосновенности феодально-крепостнического
строя. Совершенно иным, прогрессивно-революционным содержанием на­
полнялась пропагандировавшаяся Беседой идея народности впоследствии—
в выступлениях представителей молодого декабристского поколения (Гри­
боедов, Катенин, Кюхельбекер, В. Ф. Раевский и др.).
Из сатирических комедий Шаховского, появившихся до 1810 г.,
особенный успех имели «Полубарские затеи» и «Ссора, или два соседа».
Герой первой комедии — «новопечатный» дворянин Транжирин из откуп­
щиков, своего рода «bourgeois gentilhomme», разоряющийся на крепостной
театр. Комедия направлена против дворянского мотовства вообще, а в част­
ности, против новых дворян, не умеющих управиться с помещичьим хозяй­
ством. Во второй комедии изображены два вздорных помещика, Сутягин
и Вспышкин, ссорящиеся из-за пустяков. Te\ia вздорных характеров свя­
зывает ее с традициями XVIII в. (ср. «Вздорщицу» Сумарокова).

296

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

В 1811 г. была основана Беседа любителей русского слова, активным
членом которой становится Шаховской. Заведуя с 1802 г. репертуаром
императорских театров, он пользуется сценой как трибуной для литератур­
ной полемики. В пятиактной стихотворной комедии «Урок кокеткам, или
Липецкие воды» (1815), заимствованной с французского,1 он вывел
Жуковского, — самого крупного в ту пору представителя карамзинской
школы, — под именем поэта Фиалкина, надоедающего всем своими балла­
дами. Стихи, которые декламирует Фиалкин, являются пародией на стихи
Жуковского.
Но «Липецкие воды» преследовали не одни только полемическилитературные цели. Это было развернутое нападение на новый свободный
образ мыслей, возникший среди дворянской столичной молодежи в после­
военный период. Представителем этой вольнодумной, всем пренебрегающей
молодежи является герой комедии граф Ольгин. Он приезжает в Липецк
лечиться от «нерв расстроенных», которые вывез из Парижа «с свободой
все ругать, не дорожить никем». «Свобода мнения», которую он отстаивает,
на самом деле означает «свободу всем ругаться, злословить, клеветать».
Все русское он презирает, основной тон его — ирония. Вот как характери­
зует его автор устами резонера комедии, князя Холмского:
Он остр и иногда неглупо рассуждает;
Быть мог бы чем-нибудь, а сделался ничем 2
И служит образцом пустого воспитанья.
Которое дают нередко сыновьям
Бояре знатные. Пора уняться нам
На многих языках за вздорное болтанье.
За знание во всем поверхности одной 3
И за презрение к стране своей родной
Платить землям чужим постыдные оброки.
Граф Ольгин например брал разные уроки
У разных мастеров и выучен всему.
Что мог бы и не знать; заговори ж ему
О нашей древности и о законах русских,
О пользах той земли, в которой он рожден.
Где родом он своим на службу присужден,
Тотчас начнет зевать, и авторов французских
Куплеты дерзкие и вольнодумный вздор —
Его единственный ученый разговор.

Представительницей того же модного направления, что и граф
Ольгин, является героиня пьесы, молодая вдова графиня Лелева, кокетка
и злоязычная насмешница. В свите ее состоят и военный «хват» Угаров,
и старый селадон барон Вольмар, и модный поэт Фиалкин. Из одного
самолюбия она старается завлечь в свои сети жениха своей скромной
кузины Оленьки, честного русского офицера Пронского. Но горничная
Оленьки, Саша, сговорившись с Семеном, слугой Пронского, разоблачает
1 D el an ou е. La coquette corrigée, 1756.
2 Ср. слова Фамусова о Чацком:
Не служит, то есть в том он пользы не находит,
Но захоти, так был бы деловой.
Жаль, очень жаль — он малый с головой.
8 Ср. у Пушкина в «Евгени^ Онегине»:
Мы все учились понемногу,
Чему-нибудь и как-нибудь... и пр.

КОМЕДИЯ ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XIX В.

297

перед всеми ее коварство. Она подстраивает так, что Пронский и все ее
поклонники, которых она водит за нос, застают ее во время свидания
с графом Ольгиным вечером в саду и слышат, как она злословит на их
счет (эта сцена похожа на аналогичную сцену разоблачения коварства
Селимены в «Мизантропе» Мольера). Пьеса кончается тем, что посрамлен­
ная кокетка уезжает в Петербург, а Пронский возвращается к своей
Оленьке, которую не переставал любить. Таким образом добрые дворян­
ские традиции, в лице князя Холмского, Пронского и Оленьки, торже­
ствуют над хитросплетениями испорченных представителей нового «фило­
софского века», графа Ольгина и графини Лелевой.1
Несмотря на свою реакционность, комедия Шаховского имела важное
значение. Это была первая стихотворная комедия с широкими сатириче­
скими и общественными задачами, затрагивавшая живые вопросы совре­
менности. Граф Ольгин, хотя и трактованный сатирически, все же являлся
первой попыткой характеристики того молодого поколения, представителями
которого были и Пушкинский Онегин и Грибоедовский Чацкий. По своему
жанру, по масштабу, по некоторым мотивам и по основной теме (столкно­
вение нового и старого) «Липецкие воды» Шаховского служили подготов­
кой «Горя от ума» (несмотря на все различие точек зрения). Вместе с тем,
полемика вокруг «Липецких вод», заслужившая от современников название
«липецкого потопа», была поворотным пунктом в истории русской комедии.
Театральные споры, продолжавшиеся до 1820 г., поставили во всей остроте
проблему комедии нового типа, удовлетворяющей прогрессивным требова­
ниям современности. «Липецкие воды» сыграли известную роль и в смысле
борьбы двух литературных партий; они были поводом для организации
«Арзамаса».
С полемикой о «Липецких водах» связано начало театральной и
литературной деятельности М. Н. Загоскина (1789—1852). Загоскин писал
свои комедии прозой — стихи давались ему с трудом; только две его
комедии («Урок холостым», 1822 и «Благородный театр», 1828) написаны
стихами.
Первая комедия Загоскина, трехактная «Комедия против комедии»
(1815), посвящена защите «Липецких вод» и служит как бы комментарием
к ним (наподобие «La critique de l’École des femmes» Мольера). Воспроиз­
водя на сцене светские толки о комедии Шаховского, Загоскин стремился
показать, что нападают на нее только оригиналы выведенных в ней персо­
нажей. Графу Ольгину из «Липецких вод» соответствует здесь граф Фоль*
гин, такой же как он «модник» и «ветреник». Критикуя комедию Шахов­
ского, он сам своими речами и поведением является как бы живым под­
тверждением ее правдивости. Загоскин еще сгущает краски в изображении
новомодного молодого человека. Фольгин сватается к богатой невесте,
добродетельной Софье (Оленька в «Липецких водах»). Ее горничная
Даша (Саша в «Липецких водах») разоблачает его корыстные виды; она
сообщает ему, будто богатая тетка закрепляет имение не за Софьей, а
за ее кузиной, молодой вдовой, княгиней Зарецкой (графиня Лелева в
«Липецких водах»), Фольгин тотчас отказывается от Софьи, которая и
выходит замуж за честного Изборского (Пронский в «Липецких водах»).
Комедии придан вид возражения Шаховскому (отсюда и заглавие «Коме­
дия против комедии»). Загоскин как будто защищает женщин и вносит
1 Первое представление «Липецких вод» состоялось 20. сентября 1815 г. Роль
графа Ольгина исполнял И. И. Сосницкий, в молодости занимавший амплуа светских
фатов; роль Пронского — Брянский, игравший героев-резонеров; графиню Лелеву играла.
Валберхова, горничную Сашу — Асенкова (старшая).

298

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

поправку в картину, нарисованную Шаховским: «урок» получает здесь не
«кокетка», а мужчина— «ветреник».1
Вслед за Шаховским Загоскин обличает пустоту светской жизни и
всякого рода модные причуды. Столичному дворянству с его внешним
европеизмом и нравственной испорченностью противопоставляются «про­
стые» дворяне — честные, прямодушные, верные добрым нравам старины.
Обычно это провинциальные помещики, занимающиеся своим хозяйством.
В трехактной «Вечеринке ученых» (1817), написанной в подражание
«Ученым женщинам» Мольера, высмеивается увлечение модной литерату­
рой. Богатая барыня Радугина принимается за сочинительство и устраи­
вает литературные вечера. Свою меньшую сестру Софью она хочет вы­
дать замуж за некоего князя, «любителя словесности», который, однако,
сам ничего не умеет написать «путного». Брат Радугиной, Волгин, приехав­
ший во-время из деревни, спасает Софью от этого брака, и она выходит
замуж за честного Болеславского, участника Отечественной войны и за­
граничных походов.
Большой успех имела пятиактная комедия Загоскина «Г-н Богато­
нов, или провинциал в столице» (1817), некоторые мотивы которой заим­
ствованы из Мольеровского «Мещанина во дворянстве». Багатонов —
богатый помещик, «недавно приехавший в столицу». Он старается пере­
нять все обычаи «знатных». «Знатные» друзья — князь Блесткин, граф
Недочетов, барон Радугин — дурачат и грабят его. У Богатонова на по­
печении его племянница Лиза, которую он собирается выдать замуж за
князя Блесткина. Но в нее влюблен богатый князь Владимилов, честный
молодой человек с простой русской душой. Ему помогает его приятель
Мирославский. С целью открыть глаза Богатонову на его «знатных» дру­
зей он приносит ложную весть о том, что завод его сгорел вместе с дерев­
ней и что он разорен. «Знатные» друзья, услышав об этом, тотчас его
покидают. Князь Блесткин отказывается от Лизы, и она выходит замуж
за князя Владимилова. Богатонов доволен: «племянница-то моя все-таки
будет сиятельная».

2
Нападки Шаховского и Загоскина на современную «философию»
принимали все более определенный реакционный характер по мере того,
как отчетливее выяснялось политическое содержание этой «философии».
В пятиактной комедии Шаховского (в стихах) «Пустодомы» (1819) пред­
метом насмешки является тот же «философский век», но не в моральных
его проявлениях, а в экономических и политических.
По своим основным мотивам комедия эта восходит к французской
традиции. Педантизм и ложная ученость высмеивались еще в комедиях
Мольера., В XVIII в. эти насмешки приобрели реакционный характер, так
как направлялись против философов-просветителей. Так, в комедии
Палиссо «Les philosophes» (1762) философ, входящий на сцену на чет­
вереньках, должен был служить пародией на Руссо (позднее пришлось
эту сцену исключить в виду протестов публики). Все это отражалось на
трактовке темы «философа» и в русских комедиях. Безобидные педанты
Сумарокова, заимствованные из Мольера и из итальянских комедий, по­
том заменяются карикатурными представителями просветительных идей.
1 Пьеса была поставлена вскоре после «Липецких вод», 3 ноября 1815 г., в том
же составе: Фольгин—Сосницкий (Ольгин в «Липецких водах»), Изборский — Брян­
ский (Пронский — в «Липецких водах»), Зарецкая — Валберхова (Лелева — в «Липец­
ких водах»), Даша—Асенкова (Саша — в «Липецких водах»).

КОМЕДИЯ ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ ХТХ В.

299

Таков герои комедии Княжнина «Чудаки» Лентягин, проповедующий ра­
венство слуг с господами. В зависимости от эпохи вариировались те или
иные стороны высмеиваемой «философии».
Князь Радугин, герой «Пустодомов», по словам слуги, «все в мире
знает»:
Все в небе звездочки по имю называет.
Кто до потопа жил, известно все ему.
А то, что делают теперь в его дому,
Не ведает, и знать ему как будто стыдно.

Вернувшись «из-за моря», князь Радугин вышел в отставку, так как
считает, что «офицерский чин для мудреца ничтожен», что он «фельдмар­
шалом или ничем быть должен». К России и русскому народу он отно­
сится с презрением: «А нам твердит, что мы все бродим наудачу, что на
святой Руси он только с головой, что все безграмотны».
Князь стремится к рационализации хозяйства, но из его затей ни­
чего не выходит: с сотни десятин свеклы получается всего три пуда
сахару, трехверстный водопровод стоит без воды, торфяное топливо ока­
зывается негодным, а овцы-мериносы погибают, так как выгоны изрыты
под торф и пасти их негде, и т. д. Князь бесится и винит во всем неве­
жество крестьян:
Так! школы я построю;
Насильно в них велю учить моих крестьян
Всему... всему... всему!

Руководителем и советчиком князя является «философ» Инквартус,
толкующий о «естественном праве», о «врожденной свободе», о Канте,
о значении воспитания, но ничего не смыслящий в практических делах.
Вместе с этим философом князь собирается издавать «политическо-хозяйственный журнал».
Приезжает дядюшка, генерал Радимов, человек старых понятий,
постоянно живущий в деревне. Князь не видал его пятнадцать лет и по­
этому не узнает. Он спрашивает, какие средства тот изобрел, чтоб «чело­
вечеству доставить облегченье»:
И
У
И
В

силою ума убавя тела труд.
вас машинами молотят, сеют, жнут
производят все на фабриках, заводах,
плантациях, везде — не так ли?
Радимов

Нет, не так.
Посев и сенокос умножив кое-как.
Боюсь от фабрик я остаться при расходах.
Я, признаюся вам, не очень в них смышлен;
К тому ж и наш уезд не очень населен;
А к выдумкам машин бог не дал мне догадки.
Князь
Так что ж вы сделали полезного?
Радимов
А то.
Что даром времени не трачу ни на что,
Что у крестьян моих хорошие достатки.

300

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ
Что богатею сам, а им легки труды.

Князь
Какие ж общество сберет с того плоды,
И просвещению какая польза будет.
Что ваши мужики богатее других?

Стоя на позициях крепостнического патриархального хозяйства,
Шаховской окарикатуривал таким образом изучение экономических наук,
стремление к промышленным предприятиям, интерес к техническим улуч­
шениям в области земледелия — словом, все то, что характеризовало
стремление известного круга дворян к европеизации. Тем самым Шахов­
ской осуществлял в «Пустодомах» все ту же борьбу с «либералистами».
Попутно затрагивалась и традиционная тема мотовства. Жена князя
Радугина — мотовка и модница. Характерно, что в число действующих лиц
комедии введена Крыловская Маша, бывшая продавщицей в модной лавке,
теперь поступившая горничной в дом Радугиных; упоминается также и
мадам Каре, хозяйка модной лавки из комедии Крылова.
«Пустодомство» Радугиных доводит их до полного разорения. Спа­
сает их Радимов, который берется уплатить их долги, с условием, что они
откажутся от своих заблуждений.
По следам Шаховского шел М. Н. Загоскин. В четырехактной ко­
медии «Богатонов в деревне, или сюрприз самому себе» (1821), являю­
щейся продолжением первой комедии о Богатонове, он выставил своего
героя таким же реформатором, как и князь Радугин из «Пустодомов» Ша­
ховского, но с одной разницей: реформы Богатонова имеют не экономиче­
ский, а политический характер. Они представляют собой явную пародию
на конституционные и освободительные планы «либералистов». Богатонов
устраивает у себя в деревне крестьянское самоуправление, вроде парла­
мента. Он хвастает перед своим приятелем Мирославским: «Ну, отгадаешь
ли, кто у меня управляет деревнею? Небось скажешь бурмистр, староста,
десятские. Нет, любезный, депутаты».
Мирославский. Депутаты!
Богатонов. Да, мои друг: я теперь ни во что не мешаюсь; а если сделается
какая экстра, то мои депутаты сойдутся в сборную избу, да и начнут между собой
толковать — ну, вот ни дать ни взять, как в парламенте. Чему ж ты смеешься?
Мирославский. Ах, ты чудак, чудак. Да ведь деревня-то твоя не государ­
ство, — ты мог бы ею и сам управлять.
Богатонов. Нет, любезный, я хочу, чтоб мои крестьяне сами собою управляли.

Богатонов не сам выдумал эту реформу. Ее присоветовал ему сосед
князь Фольгин, поклонник «философии» и «просвещения», много лет про­
живший во Франции, побывавший и в Америке и в других странах.1
Далее изображаются в комическом свете результаты конституцион­
ного порядка. Богатонов завел у себя пушки для пальбы в торжественных
случаях. От выстрела случился пожар, а депутаты, как докладывает дво­
рецкий Прохорыч, «собрались в избе и так спорят, что и боже упаси».
Богатонов. Да о чем же они окаянные спорят?
Прохорыч. Одни говорят, что надобно на пожар трубу отправить,

другие

1 Ср. тот же мотив помещичьей «конституции» для крепостных крестьян в романе
П. Яковлева «Удивительный человек» (1831). Впоследствии он был возобновлен, но
уже с противоположных, демократических позиций — в сатире Щедрина («Наша обще­
ственная жизнь», 1863, и «Похвала легкомыслию», 1870). Ср. также «Оскудение» Терпнгорева (1880),

стоят на том, что должно послать туда баб с ведрами; так прислали меня спросить,
как прикажете.
Богатонов. Ах, разбойники ! Они спорят, а гумно-то меж тем горит!
Прохорыч. Горит, сударь.

Богатонов выходит из себя и приказывает гнать депутатов на пожар:
«Гони их всех дубиной из сборной избы». Присутствующий при этом
князь недоволен: он находит, что Богатонов поступил «самопроизвольно».
Богатонов. Да, помилуй, князь!
Князь. Воля твоя, мой друг, это деспотизм!
Богатонов (с сердцем). Деспотизм! Деспотизм! Эх, братец!.. Да что в са­
мом деле! Ведь гумно-то горит не твое, а мое.1

Против «философии» направлены и две другие комедии Загоскина
начала 20-х годов: трехактная комедия «Добрый малый» (1820) и одно­
актная комедия-водевиль «Деревенский философ» (1823). Здесь, впрочем,
сатира попрежнему не выходит за пределы чисто моральных задач. «Фи­
лософы» здесь только плуты и шарлатаны, а не либералы.
Шаховской и вслед за ним Загоскин культивировали сатирическую
комедию — злободневную, полемически-заостренную, с колкими намеками
и портретными персонажами. Сатира в их комедиях, однако, не только не
затрагивала существующего порядка, но наоборот, нападала на то, что
противоречило ему, являлось новшеством, исключением. Вопросу о зада­
чах комедии посвящено «Предисловие» Шаховского к «Полубарским за­
теям», напечатанное в «Сыне отечества» 1820 г. (№ 13) и имеющее харак­
тер декларации. Содействие «общественному благу» выставляется здесь
главной обязанностью комического писателя. Но это «общественное благо»
понимается в охранительном смысле и отожествляется с целями «мудрого
правительства», а в число явлений, подлежащих осмеянию пред лицом
«народного судилища», каким в глазах Шаховского является театр, вклю­
чаются также и «безрассудные нововведения».
Прозвание «новейшего Аристофана», присвоенное Шаховскому еще
в 1815 г., по поводу «Липецких вод» («Письмо к новейшему Аристофану»
арзамасца Д. В. Дашкова в «Сыне отечества», 1815), служило указанием
на реакционное направление его сатиры. Шаховской охотно принимал это
прозвание в том самом смысле, какой придавали ему «либералисты».
В позднейшей своей комедии «Аристофан» (1825) Шаховской изображает
знаменитого комедиографа защитником патриархальных аристократиче ­
ских устоев и врагом демагога Клеона, который, как говорится в предисло­
вии, «крикливым голосом, сильною грудью, лестью народу и клеветою на
знаменитых граждан согнал с афинской площади благоразумие и справед­
ливость» и добился власти «крамолою черни». Комедия, в которой под
именем Аристофана изображался сам автор, кончается победой беспощад­
ного обличителя неправды «над всеми происками врагов».
Его соратник Загоскин в своих теоретических высказываниях кате­
горически отвергал обличительную, имеющую серьезный общественный
смысл сатиру в комедии. В своем «Северном наблюдателе», издававшемся
в течение 1817 г. и специально посвященном театру (преимущественно
комедии), он доказывал (вслед за Лагарпом), что комедия «должна не
только исправлять нравы, преследовать порок, но также забавлять и сме1 Роль Богатонова была одной из самых удачных ролей М. С. Щепкина, испол­
нявшего ее в обеих пьесах о Богатонове при постановке их в Москве.

302

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

шить своих зрителей». 1 За этой безобидной формулой скрывалось отри­
цание сатиры, направленной на серьезные общественные недостатки. Пре­
следовать насмешкой, с точки зрения Загоскина, дозволялось в сущности
только то, что противоречило установленным понятиям и традиционному
укладу жизни, а не то, что являлось типичным для всего существующего
строя. На этом основании Загоскин отрицал «Ябеду» Капниста, в которой
видел не комедию, а сатиру: «Пьеса, в которой действующие лица возбу­
ждают к себе презрение и только изредка заставляют смеяться, может
быть прекрасною сатирою, но никогда не будет хорошей комедией».
Сочувственное изображение крестьян (в особенности у Шаховского)
и обличение столичной знати заключали в себе, однако, и некоторые про­
грессивные элементы. Сатира на знатных и богатых иногда приобретала
характер защиты бедных и угнетенных и становилась, таким образом,
проповедью гуманности. Вместе с тем, мимоходом затрагивались и серьез­
ные общественные пороки: корыстолюбие, карьеризм, взятки, домашний
деспотизм.
В одноактной комедии Загоскина (в стихах) «Урок холостым, или
наследники» (1822) выведены столичные жители, чета Звонкиных и Туру­
син. Они ждут с нетерпением богатого наследства от своего дяди Здравосудова, деревенского помещика. У Звонкиных живет бедная родственница
Лиза, в которую влюблен их сын Любим. Но ее хотят выдать замуж за
старика Турусина. Звонкина негодует, застав сына с Лизой, и обруши­
вается на нее с упреком:
Лиза

Ах, тетушка!
Звонкина

Ну, да! Я знаю и сама.
Что как-то мы родня по дядюшке Пламене,
Что тетка я тебе в двенадцатом колене,
И что из милости даю лишь уголок.
Лиза
Конечно я бедна, но бедность не порок.

Звонкина
А что ж, сударыня, чай, скажешь — добродетель.
Покойный твой отец, всемирный благодетель —
А нищий сам, как ты/точь в точь же рассуждав,
Престрогий был судья и взяток он не брал.
Тот домик выстроил, другой скупил деревню,
А он прямехенько попал бы в богадельню.
Любим

Честнейший человек!
3 в о н к ина
Скажи, сударь, гордец!
Хотел быть всех умней. Что ж вышло, наконец?
Да что и говорить! Он был совсем без правил.
Служил в палате век, а дочь с сумой оставил.

Любим
Все так, однако ж он...

1 Те же аргументы в пользу сатиры «в улыбательном роде* выставляла в свое
время и «Всякая всячина» против Н. И. Новикова.

КОМЕДИЯ ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XIX В.

303.

Звонкина
Ну. полно врать, — молчи!
Пошли ко мне отца, а ты достань ключи
От сахару — они в столе; — отдай их Дуньке;
Да у меня смотри! прошу ходить по струнке.
Ступай!

Пьеса заканчивается неожиданным приездом дядюшки Здравосудова,
который устраивает женитьбу Любима на Лизе и закрепляет за Лизой все
свое имение.
Комедии Шаховского и Загоскина не были вполне оригинальны —
в основе они имели большею частью французский источник. Однако в них
была самостоятельная реально-бытовая окраска. Загоскин в 1817 г.
выставлял принцип: «творить подражая». Он писал в «Северном наблю­
дателе» по поводу своей комедии «Богатонов, или провинциал в столице»,,
заимствованной из мольеровского «Меп^анина во дворянстве»: «Подража­
ние умному, хорошему в иноземном есть приобретение к пользе отече­
ства». Шаховской и Загоскин в своих комедиях собирали тот материал
бытовых наблюдений, который потом отчасти вошел в «Горе от ума».

3
Другой характер имела короткая стихотворная комедия светского или
«благородного», как тогда говорили, жанра. Первым образцом этого
жанра была комедия Грибоедова «Молодые супруги» (1815), переведен­
ная с французского (Creuzé de Lesser, «Le secret du ménage», 1809). Далее
следовали «Притворная неверность» Грибоедова и Жандра (1818; Barthe,
«Les fausses infidélités», 1768) и комедии Н. И. Хмельницкого (1789 —
1846), также представлявшие собой перевод с французского: «Говорун»
(1817; Boissy, «Le babillard», 1725) и «Воздушные замки» (1818; Collin
d’Harleville, «Les châteaux en Espagne», 1789). К тому же светскому жанру
относятся и позднейшие комедии Хмельницкого — «Нерешительный»
(1819; Destouches, «L’irrésolu»), «Светский случай» (1826), «Взаимные
испытания» (1829; Forgeot, «Les épreuves», 1785) и др.
Содержание всех этих комедий (в большинстве одноактных) не выхо­
дит за пределы легких светских отношений, имеющих чисто личный ха­
рактер. Действующих лиц немного и расположены они симметрично (муж,,
жена, друг; герой, героиня, слуга и горничная; две сестры, два любов­
ника и т. д.). Катенин сравнивал этого рода комедии с «партией в вист».
Никто из действующих лиц не вызывает резкого морального осуждения.
Сатира совершенно отсутствует- Высмеиваются не пороки, а безобидные
слабости. Интрига строится на странностях характера или каком-нибудь
забавном недоразумении — «светском случае».
В «Молодых супругах» трое действующих лиц: Арист, Эльмира и
их друг Сафир. Арист скучает со своей верной женой, потому что она
чуждается света. Сафир берется исправить Ариста. Он принимает вид
влюбленного в Эльмиру. Эльмира играет роль светской кокетки и возбу­
ждает ревность Ариста. Хитрость открывается, и Арист обещает бросить
все «вертопрашества» и «суетности».
Та же интрига и в «Притворной неверности». Здесь пятеро Дей­
ствующих лиц, расположенных симметрично: две сестры, Эледина и Лиза^
два любовника, «холодный» Ленский и «ревнивый» Рославлев, и светский
фат, хвастающий своими любовными победами, князь Блесткин. Эледина
и Лиза задумали наказать своих любовников — Ленского за его холод-

в лотерею, сделался чиновником, купцом и обзавелся семейством. Альнаскаров мчится в Петербург, чтобы поспеть к отплытию фрегата. По до­
роге ломается коляска, и он заезжает к молодой вдове Аглаевой, кото­
рая ждет рекомендованного дядей жениха, графа Лестова. Она ласково
встречает Альнаскарова, принимая его за будущего жениха, которого
лично еще не знает. Альнаскаров влюбляется в Аглаеву, Виктор — в ее
горничную Сашу. Оба мечтают о будущем счастье. Но недоразумение
разъясняется. Аглаева холодно прощается с простым мичманом, которого
по ошибке приняла за графа; Саша насмешливо откланивается Виктору.
В довершение всего барин узнает, что фрегат, которым он хотел командо­
вать, давно отплыл, а слуга — что лотерея, в которую он думал выиграть
сто тысяч, давно разыграна.
*‘
В то время как Шаховской и Загоскин, высмеивая в своих комедиях
все новое, выражали охранительные стремления консервативных слоев дво­
рянства, авторы «благородных» комедий ориентировались на вкус европеи­
зированного столичного дворянского круга. Во французских комедиях
салонного типа, которые они переводили и переделывали, при всем ничто­
жестве содержания, сказывались свободные понятия века просвещения,
отсутствовала традиционная мораль. Человек изображался здесь незави­
симым от традиционных взглядов и привычек и потому свободным в своих
чувствах и поступках. Ум, находчивость, острота выставлялись здесь един­
ственным мерилом его достоинства. Типичными образцами французского
салонного жанра были комедии Буасси, Барта, Коллена-д’Арлевилля,
Крёзе-де-Лессера и др. Этот жанр развивался вне мольеровских тради­
ций. Соблюдение стройного плана, обработка языка, придание стихотвор­
ному диалогу легкости и гибкости непринужденной светской беседы —
вот формальные задачи, на которых сосредоточивались усилия русских
авторов «благородных» комедий.
Комедию легкого, «благородного» стиля, написанную языком свет­
ского общества, усиленно пропагандировала театральная критика «Сына
отечества». «Перевести комедию гораздо труднее, чем трагедию» — гово­
рилось в одной статье, — «ибо для слога последней можем мы найти
образцы в книгах, а для первой должны искать их в обществах, где рус­
ский язык не слышен». То же повторялось и в другой статье: «Слог
общественного благородного обращения у нас имеет еще мало примеров».
Комедии Шаховского и особенно Загоскина подвергались системати­
ческим нападкам в «Сыне отечества» с точки зрения «чистоты» и «бла­
городства» языка и «правильности» построения. Полемика между обеими
партиями достигла крайнего ожесточения в 1817 г., когда Загоскин в
целях самозащиты основал собственный журнал «Северный наблюдатель».
Против Загоскина в «Сыне отечества» выступал строгий пурист В. И.
1 Ср. комедию «Пустомеля» В. И. Лукина (1765), переделанную из той же коме­
дии Буасси «Le Babillard».

КОМЕДИЯ ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XIX В.

Н. И. Хмельницкий.

Акварель П. Соколова.

Соц под именем Ювенала Прямосудова. Он выписывал из комедий Заго­
скина примеры «варварского слога», причем, в числе нескладных обо­
ротов, приводил и просто житейски-бытовые выражения, казавшиеся ему
вульгарными: сломил себе шею, издохну, дурацкая харя и т. п. В 1818 г.
рецензент «Сына отечества» в отзыве о «Своей семье» (коллективной
пьесе Шаховского, Грибоедова и Хмельницкого), выделив особо сцены,
написанные Хмельницким, резко критиковал «слог» тех частей, автором
которых был Шаховской. Его шокировали такие выражения, как брякнет,
срежет голову, будет гонка и т. п. Он спрашивал: «Натуральное всегда
ли бывает благородно, и выражения, приличные в конюшне гусарского
полку, могут ли быть пристойны перед просвещенною публикой?»
В 1819 г. в «Сыне отечества» появился присланный из Петергофа Але­
ксандром Бестужевым разбор «Липецких вод» (по поводу вышедшего
тогда второго издания). Бестужев оценивал комедию Шаховского не в
плане салонных «приличий», а с точки зрения конструкции и стихотвор­
ного языка.
Успех «Притворной неверности» Грибоедова и Жандра (1818) и
«Воздушных замков» Хмельницкого (1818) утвердил победу «благород­
ной» комедии на сцене. В рецензии на «Притворную неверность» «Сын
отечества» приветствовал переводчиков, как победителей. «Смело можем
рекомендовать перевод сей любителям поэзии, — писал рецензент. — Он
20

Ист. русск. лит., V

306

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

очень хорош: свободен, чист, благороден, приятен. Известно, сколь трудно
переводить с разговорного французского на книжный русский. Тем более
чести победителям! Читая „Притворную неверность“, забываешь, что это
перевод».
В 1818 г. оба течения сближаются. Появившаяся в этом году одно­
актная комедия Шаховского в вольных стихах «Не любо не слушай,
а лгать не мешай» примыкает по своему жанру к «благородным» коме­
диям. Это такая же комедия характера, как и «Говорун». В центре один
персонаж, враль Зарницкин. К комической демонстрации его вранья и
сводится все содержание комедии. Действующих лиц всего шесть. Впер­
вые применен здесь в комедии вольный размер (т. е. разностопный ямб,
который употреблялся прежде только в шутливых поэмах и в баснях).
Это был первый и единственный опыт подобного размера до «Горя от
ума».
К жанру «благородных» комедий принадлежит и одноактная коме­
дия Шаховского «Какаду» (1820), представляющая собой как бы эпилог
«Липецких вод». Шаховской возвращается к своим прежним героям —
графу Ольгину и графине Лелевой. Здесь они изображены смирившимися
и «остепенившимися». «Ветреники» и «кокетки» вывелись уже из моды.
Теперь на первом плане «философы», политики, реформаторы. Граф
Ольгин жалуется Лелевой:
Любезность, острота так вывелись в наш век.
Что сделался смешным забавный человек...
Того ж, кто всех смешит, считают эгоистом^

Граф и графиня удалились от света. Он завел свою библиотеку и
читает «классиков», «которые уму дают способности»; 1 она тоже пробует
приняться за книги. Нечаянный случай наводит на мысль о том, чтобы
пожениться: тетка-княжна, интересуясь какаду, зашла в кабинет графини
и, вместо какаду, нашла графа. Свадьба должна оправдать графа и гра­
финю в глазах света. Смирившиеся «ветреник» и «кокетка» скрепляют
свою давнюю дружбу супружеским союзом.
В 1818 г. Шаховской, вследствие столкновений с директором театров
князем Тюфякиным, отказывается от звания члена управления по репертуар­
ной части и перестает быть театральным диктатором. Его «чердак» в районе
Екатерингофского проспекта делается местом встреч актеров и литераторов,
причастных к театру. Здесь бывают Н. И. Хмельницкий, А. С. Грибое­
дов, Я. Н. Толстой, Д. Н. Барков, Никита Всеволожский. Сюда же Кате­
нин в 1818 г. привозит и Пушкина. Среди театралов организовавшейся
вскоре после того Зеленой лампы устанавливается дружелюбное отноше­
ние к Шаховскому. Некоторые из членов Зеленой лампы являются го­
стями его «чердака» (Всеволожский, Барков, Пушкин). Вместе с тем и
«Сын отечества» смягчает тон по адресу Шаховского, хотя окончательно
еще не сдается. Среди представителей победившего направления возникает
раскол. На страницах «Сына отечества» разгорается полемика между
1 Ср. в «Евгении Онегине» (гл. I) :

И снова преданный безделью.
Томясь душевной пустотой,
Уселся он с похвальной целью
Себе усвоить ум чужой;
Отрядом книг уставил полку. • 3

КОМЕДИЯ ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XIX В.

307

Д. Н. Барковым и В. И. Соцем, который, укрывшись под буквой «Ъ», в
рецензии о «Не любо не слушай», между прочим, указывает на вульгар­
ный язык Шаховского: «Некоторые переводчики и сочинители комедий в
стихах дошли теперь до такого совершенства, что трудно различить вер­
сификацию их с обыкновенной прозою... Не думаю, однако же, чтоб
шкворни, ваги, дышла, составляющие прозаический язык каретников и куче­
ров, много придали красоты и самым вольным стихам». Выпад против опаль­
ного в данный момент Шаховского, а также крайний пуризм Соца, характер­
ный для всего высшего бюрократического круга вообще и, в частности, лично
для него как цензора, вызвали горячую отповедь Баркова. Соц принимал
«благородную» комедию как комедию для знати. Для Баркова, как и для
всех членов Зеленой лампы, это была комедия, проникнутая духом про­
свещенного либерализма и враждебная патриархально-реакционной среде.
Финалом этой междоусобной распри является сохранившаяся в бумагах
Зеленой лампы эпиграмма Баркова «Приговор букве Ъ»: «Ер, буква
подлая, служащая хвостом, в журнале завладеть изволила листом» и пр.
По поводу «Пустодомов» Шаховского разгорелась новая полемика
о комедии. В декабре 1819 г. в «Сыне отечества» выступил против всей
русской комедии в целом некий Вл. Кл-нов. Назьшая русскую комедию
«нескладным, юродивым зрелищем», он противопоставлял ей французскую
комедию, только что заведенную директором театров кн. Тюфякиным.
Во избежание обвинений в отсутствии патриотизма, автор статьи с пер­
вых строк заявлял, что он инвалид, лишившийся правой руки «на боро­
динском поле» и левого глаза «на высоте Монмартра», и поэтому имеет
право на беспристрастное суждение. Русских комических актеров он упре­
кал в однообразии и безжизненности. Вместе с тем, он нападал и на
репертуар комедий, но, говоря о комедиях вообще, направлял главный
удар, повидимому, на Шаховского. «Что за комедии! — писал он. — Что
в них за стихи! Что за проза! Тупые, или лучше сказать, частым упо­
треблением притупленные остроты, площадные шутки, бесхарактерные ха­
рактеры, давно известные, можно сказать, древние интриги, составляют
их существо и свойство». Зато автор не скупится на похвалы француз­
скому спектаклю, виденному им на Большом театре и доставившему ему
«неизъяснимое удовольствие» своим истинным «изяществом». Француз­
ские актеры в комических ролях, как он говорит, «не забываются до гру­
бости», а комедии, представляемые ими, «восхищают» своим «нравствен­
ным содержанием» и «привлекательностью» (т. е. салонной галантно­
стью) слога. Русская комедия отталкивает автора своим «грубым» реализ­
мом, между тем как французская привлекает великосветским «изяще­
ством» тона и благонамеренностью морали. Позиция маскированного
инвалида, хулителя русской комедии и поклонника французской, оказы­
вается, таким образом, совпадающей с позицией крайнего пуриста В. И.
Соца. По всей вероятности, это и был Соц. Выступление Вл. Кл-нова, заде­
вавшее Шаховского, прозвучало обидой для всего русского театра и затро­
нуло патриотические чувства. Оно вызвало поэтому поток негодующих
возражений. Отвечая своим оппонентам, ряженый инвалид приоткрыл
свои карты. Он выделил из всего репертуара «Притворную неверность»,.
«Воздушные замки» и «Говоруна» (т. е. комедии «благородного» жанра),
подчеркивая этим самым, что имел в виду одного Шаховского.
Откликом на выходку ряженого инвалида явились «Мои замечания
об русском театре» Пушкина. В начале статьи указан повод, по которому
она написана: «Ужели.. . необходимо для любителя французских актеров
и ненавистника русского театра прикинуться кривым и безруким инвали­
дом, как будто потерянный глаз и оторванная рука дают полное права

с 08

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

и криво судить, и не уметь писать по-русски?». Сделав обзор трагедии,
Пушкин предполагал перейти к комедии. Но статья прервалась на фразе:
«Но оставим неблагодарное поле трагедии и приступим к разбору комиче­
ских талантов». Высказаться о комедии Пушкин не успел, но последняя
фраза заключает в себе намек на то, что в дальнейшем должно было сле­
довать противопоставление «неблагодарного поля» трагедии успехам в
области комедии.
Интерес Пушкина к комедийному жанру проявился и в начатой Пуш­
киным в Кишиневе комедии об игроке (1821). Комедия эта являлась по­
пыткой разрешить поставленную театральными спорами 1815—1820 гг.
проблему комедии нового типа. Пушкин примыкал к числу сторонников
«благородного» жанра. Его излюбленным автором был Хмельницкий.
При этом, однако, Пушкин ценил в комедиях Шаховского их реалистиче­
скую тенденцию, и набросок его комедии об игроке представляет собой
попытку объединить оба комедийные жанра. Светскую комедию он строит
на материале реально-бытовых наблюдений и придает ей злободневную
сатирическую остроту. Четкость плана, «благородство» стиля, стремление
придать александрийскому стиху разговорную легкость — все это идет от
светской комедии. В то же время действие выводится из узких рамок услов­
ного «света», захватывая и крепостного дядьку (Величкин) и мир шуле­
ров (Рамазанов, Боченков). Таким образом, условная форма светской
комедии заполняется, как у Грибоедова в «Горе от ума», реально-бытовым
содержанием, интрига приобретает социально-заостренный характер (игрок
Сосницкий, светский либерал, проигрывает в карты своего старого дядьку).

4
Одним из главных комедийных героев к началу 20-х годов становится
тот модный «умник», который слегка намечен был Шаховским еще в
«Липецких водах» в лице графа Ольгина. С 1817 г. он служит предметом
и журнальной сатиры, причем характеристика его вариируется: иногда это
«насмешник», иногда «злой» и т. д. В портретах этого модного «умника»
без труда узнаются черты то Чацкого, то Онегина. Вот, например, «На­
ставление сыну, вступающему в свет» (Сын отечества, 1817, № 20): «Не
имей уважения ни к летам, ни к заслугам, ни к чинам, ни к достоинствам...
Старайся всеми поступками доказать, что ты презираешь [общество]...
Ко всему изъявляй холодное равнодушие... Старайся доказать, что люди,
прежде жившие, ничего не стоили.. . Во все собрания вози с собой рас­
сеяние, скуку, в театре зевай» (ср. Онегина).
Подобных зарисовок модного молодого человека много в «Русском
пустыннике» Загоскина, выходившем в 1817 г. в качестве приложения к
«Северному наблюдателю» (заглавие «Русский пустынник» было подра­
жанием «Пустыннику» Жуй). Проблема «ума» является одним из основ­
ных мотивов сатиры Загоскина. В «Словаре светского человека», состав­
ленном Миленовым, «светским человеком и философом, наблюдателем и
вертопрахом», «ум» в светском понимании определяется, как «свойство
души, совершенно противоположное здравому смыслу». «Едкость» харак­
теризуется здесь, как «единственный способ показывать остроту своего
ума, живучи в нынешнем большом свете.. .» Все эти портреты, очерки и
зарисовки указывают в общем на тот бытовой материал, из которого соз­
дались впоследствии образы Онегина и Чацкого.
Тема скороспелого «философа», «преученого и преумного молодого
человека», «вертопраха» и либерала с 1817 г. становится злободневной
и трактуется с различных точек зрения. Позднее, в 1822 г., Орест Сомов

КОМЕДИЯ ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XIX В.

309

посвятил целую статью вопросу об «уме», где говорится о молодых «ум­
никах» с «беглым разговором», «каламбурами», «едкими шутками на чужой
счет», «дерзостью и самонадеянностью», причем приводится разграниче­
ние между настоящим «умом» и «умствованием».
Эта тема переходит и на сцену. В 1819 г. появляется комедия Заго­
скина «Добрый малый»; в 1821 г.—комедия П. А. Катенина «Сплетни». Обе
пьесы имеют один общий источник — комедию Грессе «Le méchant» (1747),
которая приобретает теперь особую злободневность. Герой Грессе Клеон
у Загоскина назван Вельским, у Катенина — Зельским.
Комедийный мотив «умника», противостоящего обществу, имел свою
историю еще во Франции, начиная с «Мизантропа» Мольера. Мольеровская комедия была построена двусмысленно, так что Альсест восприни­
мался отчасти в комическом плане, как честный чудак, который, по опре­
делению Вольтера, «доводит свою добродетель до смешного» («Sommaire
du Misanthrope», 1739). Истинным воплощением мудрости, настоящей
положительной фигурой в комедии считался в течение всего X V III в.
Филент. Это дало повод Руссо в письме к Даламберу (1758) о театре
упрекать Мольера в том, что он в лице Альсеста хотел высмеять добро­
детель, выставив в качестве образца для подражания «негодяя» («fripon»)
Филента. 1 Драматург-якобинец Фабр д’Эглантин переистолковал Мольера
в своей комедии «Le Philinte de Molière ou la suite du Misanthrope» (1790):
здесь он разоблачил эгоизм Филента и снял всякий налет комизма
с Альсеста, представив его самоотверженным борцом за справедливость.
Истолкование Альсеста, как полукомического персонажа, общепри­
нятое во Франции, было усвоено и в России. Альсест в переводе Ф . Ф .
Кокошкина («Мизантроп», 1816) фигурировал под комедийным именем
«Крутона». Только в 1820 г. в предисловии к «Полубарским затеям»
Шаховской — да и то очень нерешительно — выразил сомнение в правиль­
ности традиционных оценок мольеровского героя. «Мольер, — пишет он, —
чтобы не раздразнить гусей, должен был прибегнуть к хитрости. И, поль­
зуясь насмешливым прозвищем, которое тогдашние модные общества да­
вали слишком честным и нравственным людям, вывел на сцену так назы­
ваемого мизантропа и заставил его смешить резкою добродетелью тех
самых, чьи пороки предавал осмеянию. Но стесненное искусство не может
явиться во всей полноте своей, и творение необходимо должно потерпеть,
когда творец вынужден приноравливаться к обстоятельствам. Мизантроп
казался и кажется еще холодным в представлении — не оттого ли что
в нем должно угадывать мысли автора?»
В связи с «Мизантропом» Мольера находилась и комедия Грессе
«Le méchant», написанная в эпоху начинавшейся реакции против просвети­
тельной философии. «Мизантроп», декламирующий против общества, был
превращен Грессе в «злого», который преимуществами своего ума поль­
зуется для плутовства и интриг. Сделав Клеона «злым», «плутом» и
«интриганом», он в то же время заставил его критиковать общество с про­
светительской точки зрения. Лагарп в своем «Лицее» (1800) трактовал
поэтому Клеона, как предшественника якобинцев.
•Смежные темы «мизантропа», «умника» и «злого» в их французской
интерпретации по-своему обрабатывались каждым из русских авторов,
соответственно их идейным позициям. Загоскин сильно снижает грессетовского Клеона, подчеркивая в своем Вельском черты «злого». Вельский,
которого все считают «добрым малым», на самом деле интриган, обманщик,
1 «Lettres à cTAlembert sur les spectacles».

^10

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

профессиональный шулер. Через подставное лицо он обыгрывает в карты
честного Рославлева и с помощью клеветы ссорит его с невестой. По ха­
рактеристике помещика Стародубова, «приезжего из Рязани», это «зло­
язычник», для которого нет ничего святого, бесчестный, подлый насмешник.
Единственный закон для Вельского — это его собственный интерес. Он
поклонник «системы Эпикура». Его правило: «Наслаждайся жизнью —
и все тут». Однако, Вельский умеет пустить пыль в глаза окружающим
и приобретает славу «умницы»: «Что за познания! что за острота! какой
умница!»
Катенин выделяет в своем Зельском черты «ума» и резко подчерки­
вает его преимущество в этом отношении над окружающими (добрым
Лидиным, легковерной Настенькой, глупой Крашневой, наивным Варягиным). Этим оправдываются отчасти «злые» поступки Зельского, его
«едкие» тирады против Москвы, вроде следующей:
Мне Москва до смерти надоела.
Что ж в ней оставлю я? Большой наш модный свет...
Все взапуски кричат, что просветился век.
Что слишком все умны; а ум с дня на день реже;
Дурак на дураке! невежа на невеже!..
Все гонятся — зачем? Спроси, не знают сами;
Кто в случае, бранят; а бредят орденами;
Друг друга хвалят все, да веры как-то нет;
Все в славе — а за что? Вряд сыщется ответ;
Сорят на пустяки, на дело очень скупы,
И если два умны, так верно двадцать глупы...
Божусь, по мне в сто раз умнее человек.
Который свой живет в деревне целый век,
Не связан мнением, во всех поступках волен,
Ни в ком не ищет и чем бог послал доволен.
Чем весь блестящий круг московских богачей,
Запутанных в долгах, усталых от связей.

'

Катенин сохраняет всю интригу Грессе. Зельский (Клеон у Грессе)
ухаживает одновременно за Настенькой (Хлоя) и ее теткой Крашневой
(Флориза), не зная, кто из них богаче. Путем подметных писем он ссорит
Настеньку с Лидиным (Валер у Грессе), которого она любит с детства,
и восстанавливает Варягина, ее отца (Жеронт), против Лидина. В то же
время он порочит Настеньку в глазах Лидина и побуждает его отказаться
самому от брака с ней. Стараниями горничной Аннушки (Лизетт у Грессе)
все его интриги разрушаются. Настенька возвращается к Лидину, а
Зельского изгоняют. Катенин остается, таким образом, на почве традиции:
«умник» у него попрежнему «злой». Грибоедов первый произвел радикаль­
ную перестановку в традиционном сюжете, аналогичную той, которую
произвел Фабр д’Эглантин. Он решительно стал на сторону «ума»:
«злым», «гордецом» и «насмешником» кажется Чацкий только Софье и
всему фамусовскому кругу.
В русском комедийном репертуаре господствовали переводы и пере­
делки с французского. Не были оригинальны и комедии Шаховского и
Загоскина: в основе большей части их был французский источник. Жа­
лобы на засилье переводных французских пьес и на отсутствие оригиналь­
ных комедий не прекращались с 1815 г. Вопрос о создании русской ори­
гинальной комедии обсуждался в кругах Зеленой лампы, причем мечты о
«самобытной» комедии принимали здесь ясно выраженный декабристский
оттенок. Неизвестный автор из числа членов Зеленой лампы (по всей

КОМЕДИЯ ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XIX В.

311

вероятности, А. Д. Улыбышев, член Союза благоденствия), рисуя в шут­
ливой форме «сна» картины будущего, связывал появление «хорошей»,
«самобытной» комедии со вступлением России в семью «свободных наро­
дов». Гражданин будущего рисует такого рода утопию: «Великие события,
разбив наши оковы, вознесли нас на первое место среди народов
Европы и оживили почти угасшую искру нашего народного гения. Нравы,
принимая черты, отличающие свободные народы, породили у
нас хорошую комедию, комедию самобытную. Наша печать не зани­
мается более увеличением бесполезного количества этих переводов фран­
цузских пьес, устаревших даже у того народа, для которого они были со­
чинены». Комедия, о которой здесь говорится, явно — комедия декабрист­
ская, какой позже явилось «Горе от ума».
Форма и свободный дух «Горя от ума» подготовлялись «благород­
ной» комедией. Сатирически-бытовой материал наблюдений накапливался
в «колких» комедиях Шаховского и журнальных очерках Загоскина. Коме­
дия Грибоедова подвела итоги всему развитию комедии в течение первой
четверти XIX в.
Будущие мотивы «Горя от ума» затрагиваются особенно часто
у Шаховского. Князь Радугин из «Пустодомов» плохо управляет имением,
читает книги, воображает себя умнее всех. Все, что говорится Радимовым
и другими о Радугине, повторяется потом по адресу Чацкого и других
представителей нового века, вроде брата Скалозуба: «именьем, брат, не
управляй оплошно», «чин следовал ему, он службу вдруг оставил — в
деревню, книги стал читать», «послушать, так его мизинец умнее всех и
даже князь Петра» и пр.
Старая графиня в «Пустодомах» перечисляет свои дела:
Сегодня, помнится, Хопрова именины,
У Лидиной сговор, у Фрындина крестины.
Обед у Блескиной...

В таком же роде и записи, которые диктует Фамусов Петрушке.
Та же графиня сердится на горничную за то, что она осмеливается
возражать:
Боже мой! И эта рассуждает!

Что делать, век такой: от мала до велика
Все лезут в умницы...

Фамусов кричит на Лизу:
Молчать!
Ужасный век! Не знаешь, что начать!
Все умудрились не по летам.

Наконец, и самая тема «ума»— правда, в противоположной трак­
товке — еще до Грибоедова являлась одной из центральных комедийных
тем. «Сплетни» Катенина были промежуточным звеном между «Злым»
Грессе и «Горем от ума». Катенин строил комедию почти целиком
на интриге Грессе; Грибоедов далеко уходит от Грессе, сохраняя только
отдельные мотивы и положения. Но общий источник обнаруживается в
некоторых совпадениях у Грибоедова с Катениным. Лидина с Настенькой
у Катенина, как и Чацкого с Софьей, связывает детская дружба; то же
у Грессе: Валер и Хлоя росли вместе. Варягин, отец Настеньки, знает
Лидина с детства, как и Фамусов Чацкого; у Грессе Жеронт, отец Хлои,
является воспитателем Валера. «Злые» выпады Чацкого против Москвы

312

САТИРА, БАСНЯ, БЫТОВАЯ ПРОЗА, КОМЕДИЯ

восходят к тирадам «злых» героев Катенина и Грессе. Но при этом на
Чацкого переносится ситуация «добрых» героев — Лидина и Валера. От­
сюда сходство некоторых диалогов Чацкого с Софьей и Лидина с Настень­
кой. Искренний лирический тон Чацкого в объяснениях с Софьей и ее
холодные реплики напоминают аналогичные диалоги Катенина.
Лидин
Скажите искренно, мы с детства вместе жили;
Неужли никогда меня вы не любили?..
Об свадьбе, вспомните, бывало сколько раз
Гадали вместе мы.

Настенька
Тогда мы были дети. 1
Лидин

Да, только детские воспоминанья эти.
Должны бы вам, как мне, дороже быть всего.

«Горе от ума» до 1833 г. не было опубликовано и не было поста­
влено на сцене. После 1825 г. театр вообще отходит от литературы, а
вместе с тем падает и значение комедии, которая становится только без­
обидной забавой и окончательно вытесняется водевилем. Самым способным
из ранних водевилистов был А. И. Писарев (1803—1828). Он дебютировал
в 1823 г. комедией «Лукавин» (переделка «Школы злословия» Шеридана),
а с 1824 г. перешел к водевилям, содержание которых заимствовал из
Скриба, Фавара и др.: «Поездка в Кронштадт» (1824); «Учитель и уче­
ник, или в чужом пиру похмелье» (1824); «Забава калифа, или шутки
в одни сутки» (1825); «Волшебный нос, или талисман и финики» (1825);
«Хлопотун, или дело мастера боится» (1825) и др. Забаву Писарев считал
единственной задачей комических представлений и с этой точки зрения
демонстративно заявлял свое неуважение к Грибоедову. Отвечая на отри­
цательные отзывы Полевого в «Московском телеграфе» о его пьесах, он
писал: «Г. Грибоедову я не стану подражать в слоге потому, что нашел
лучшие образцы» (брошюра «Анти-телеграф», 1826). Выпад против
грибоедовского «слога» имел и другой, скрытый смысл: это был намек на
политическое содержание грибоедовской комедии.

1 Ср реплику Софьи при первом свидании с Чацким: «Ребячество!».

ЛИТЕРАТУРНАЯ ЖИЗНЬ

ДЕСЯТЫХ ГОДОВ XIX ВЕКА

ГЛАВА I

Воина 1812 года в русской литературе
течественная война 1812 года, вызвав мощное патриотическое

О

движение широких народных масс, показала всему миру огром­
ные возможности русского народа. Идея народа как актив­
ной исторической силы, идея национальной свободы, националь­
ное самосознание в широком смысле слова — все эти последствия Отече­
ственной войны оказались исключительно важными для всего дальней­
шего развития русской общественной мысли и русской литературы, при
неизбежном, конечно, различии в понимании этих идей в разных обще­
ственных кругах и, следовательно, при неизбежной идеологической борьбе.
Особенно значительными оказались впечатления 1812 года для поколения,
воспитавшегося под их влиянием — для Пушкина и его сверстников, для
основного круга писателей-декабристов. Это заставляет обратить особое
внимание и на непосредственные литературные отражения войны 1812 года,
так как на этом материале становятся особенно ясны предпосылки как
прогрессивной литературной деятельности декабристов, Грибоедова, Пуш­
кина, так и реакционных течений, усилившихся после войны 1812 года.
Для того, чтобы понять, каким образом грандиозный подъем народ­
ного движения сменился после 1812 г. политической реакцией, режимом
аракчеевщины, следует вспомнить замечательные слова К. Маркса:
«Все войны за независимость, которые в то время велись против Франции,
носили двойственный характер: возрождения и реакции». 1
Значение этой формулировки было подробно раскрыто уже в 1890-е
годы Ф. Энгельсом, указавшим, что как Испания, так и другие страны,
страдавшие от наполеоновского милитаризма (не исключая и самой Фран­
ции), «могли избавиться от кулака Наполеона, только передав себя мо­
нархистской, феодальной и клерикальной реакции»,2 что, конечно, ни на
минуту не заслоняло для великих основоположников научного социализма
освободительного характера народного антинаполеоновского движения.
Двойственный характер антинаполерновских войн за независимость
и в том числе война, которую вела в 1812 г. Россия, не мог не сказаться
в идейных разногласиях в литературе и журналистике.
Восприятие войны 1812 года представителями реакционно-крепост­
нического дворянства и прогрессивными элементами дворянской интел­
лигенции было глубоко противоположным. Если первые стремились
использовать народный героизм, проявленный в 1812 г., для пропаганды
слепой шовинистической ненависти к «крамольному» Западу, то вторые
видели в Отечественной войне начало идейного пробуждения русского на1 К. Маркс. Революционная Испания. Сочинения Маркса и Энгельса. 1936,
т. X, стр. 726.
2 Ф. Энгельс. Испанским рабочим к 1 -му Мая 1894 г. Сочинения Маркса и
Энгельса, 1936, т. XVI, ч. II, стр. 404.

316

ЛИТЕРАТУРНАЯ ЖИЗНЬ ДЕСЯТЫХ ГОДОВ XIX В.

рода от вековой спячки, залог его будущего прогрессивного развития, на
основе усвоения Россией лучших сторон западноевропейского просвещения.
Одним из наиболее характерных выразителей официально-консерва­
тивного «патриотизма» явился глава рутинного, архаического направления
в общественной мысли и в литературе, — А. С. Шишков. Знаменательно,
что именно ему, автору программно-шовинистического «Рассуждения о
любви к отечеству», было поручено Александром I составление правитель­
ственных манифестов во время Отечественной войны. Торжественно-ри ­
торичный, высокопарный стиль шишковских манифестов в напряженной
обстановке 1812 года оказывал немалое эмоциональное воздействие на
самые разнообразные слои русского общества (особенной популярностью
пользовался «Приказ» от 29 сентября 1812 г., в котором Шишков выра­
жал надежду увидеть «в .каждом дворянине Пожарского, в каждом ду­
ховном Палицына, в каждом гражданине Минина»). 1
Но основа шишковского патриотизма была глубоко реакционна. Для
составителя «высочайших манифестов» война с французами это прежде
всего война с «тлетворным» духом французской революции, с «заразой
неверия и злочестия». По мнению Шишкова, «опаснее... дружба и собла­
зны развратного народа, чем вражда их и оружие». Тем самым Шишков
подчеркивал, что война с Францией должна носить в первую очередь
идеологический характер. Ожесточенно нападая на «адские лжемудрствования» французских просветителей XVIII в., Шишков предлагал «храб­
рым россиянам», прервав «все нравственные связи» со «злочестивым на­
родом», «возвратиться к чистоте и непорочности наших нравов», 2 т. е. к
православно-монархическим устоям.
Близкие к шишковскому «патриотизму» идеи усиленно развивались
на правом фланге русской журналистики. В полном согласии с воззре­
ниями самого А. С. Шишкова, орган шишковской Беседы («Чтения в бе­
седе любителей русского слова») усиленно восставал против всяких куль­
турных связей с Францией и особенно против французского воспитания
дворянского юношества.
Но особенно значительной в смысле насаждения идей реакционного
национализма была роль «Русского вестника» С. Глинки. Именно в жур­
нале С. Глинки нашел свое крайнее выражение реакционный «квасной
патриотизм», характеризующийся ненавистью ко всему иноземному,
вплоть до французских вывесок.
«Русский вестник» стоял на страже основ православия и поэтому,
возрождая интерес к героическим традициям русского прошлого, он при­
давал им клерикальную окраску. Так например, великий русский полко­
водец Суворов оказался в трактовке С. Глинки носителем «божественных
истин», преемником Моисея.
Журнал С. Глинки защищал незыблемость и крепостнического укла­
да, и поэтому он, устами пасторального «господского крестьянина, Карпа
Сидорова», нападал на французскую «волю и вольность», т. е. на отсут­
ствие крепостнических порядков, и призывал сражаться не только «за веру,
за царя», как.гласила официальная формула, но и «за отца-помещика».3
Противоположную, прогрессивную струю русского патриотизма пред­
ставлял в журналистике 1812 года «Сын отечества», издававшийся под
редакцией Н. Греча (в этот период — прогрессивного журналиста, впо­
следствии примкнувшего к лагерю крайней реакции).
1 Собрание высочайших манифестов..., СПб., 1816, стр. 15.
2 Там же, стр. 56—57.
2 Русский вестник àa 1812 г., кн. 10, стр. 78.

ВОЙНА 1812 ГОДА В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

317

«Сын отечества» (несмотря на отдельные отклонения в сторону
реакционного национализма) проявлял, в противовес националистической
замкнутости «Русского вестника», живой интерес к национально-освобо­
дительным движениям всех времен и народов, — и самую войну русского
народа с Наполеоном рассматривал, как составную часть общемировой
освободительной борьбы.
Так, известный И. К. Кайданов, преподававший курс истории Пуш­
кину и его лицейским товарищам, печатал здесь свою статью «Освобож­
дение Швеции от тиранства Христиана II, короля датского», кончав­
шуюся знаменательными словами: «Мужественные, благородные россы!
Если шведы, народ слабый в сравнении с вами, попрали датского деспота,
то можно ли сомневаться, что ваше мужество, терпение и примерная лю­
бовь к отечеству сокрушат силы всемирного тирана. ..» 1
Если С. Глинка гордился отсутствием в его журнале переводных
статей, то в «Сыне отечества» печаталась и переведенная из Квинта Курция свободолюбивая по духу речь скифского посла, обращенная к Але­
ксандру Македонскому, на тему о том, что «между владыкою и рабом не
может быть дружбы», ибо «народ порабощенный имеет право воевать и
во время мира», и анонимный перевод с немецкого, напоминавший о том,
как в древности «афиняне изгнали Пизистратидов, римляне Тарквиниев»
(оба эти события, относящиеся к истории борьбы античных республикан­
цев, занимали, как известно, видное место в кругу исторических ассоциа­
ций, вдохновлявших деятелей французской революции).
Здесь же публиковались отрывки из «Истории Нидерландов» Шил­
лера, из которых вдумчивый читатель мог узнать, что в XVI в. в Гол­
ландии и Фландрии «свободные граждане» смйрили «грозный бич само­
властия» и «новая республика водрузила победоносное знамя сЬободы
на земле, увлаженной кровию верных граждан».2
Так, на фоне травли «крамольного» Запада со стороны охранитель­
ных кругов, «Сын отечества», призывавший к освободительной войне с
Наполеоном, доводил до русского читателя мысль великого немецкого
поэта о том, что знамя свободы, и даже еще конкретней — республики,
является необходимым спутником в борьбе народа за его национальное
освобождение.
Особенно знаменателен интерес, который «Сын отечества» проявлял
к испанским событиям. Если «Русский вестник» либо совсем замалчивал
актуальную тогда испанскую тему, либо трактовал ее в «охранительно»консервативном духе (в статье «Вера спасет Гишпанию» доказывалось,
что причина военных успехов испанского народа в его «богобоязненном»
религиозном характере), то в «Сыне отечества», на ряду со статьей
«Осада Сарагоссы», на ряду с переводом знаменитого «Катехизиса ис­
панца», помещались такие, например, заметки: «„Боитесь ли вы францу­
зов?“— спросил у крестьян (Московской губернии) один из наших офи­
церов.— „Чего бояАэся, батюшка?—отвечали они, — наши кирилловцы
их приугомонили: не смеют носу показать“. Добрые крестьяне, начитав­
шись в газетах об испанских гверильясах, называют кирилловцами
тех, которые ополчаются по деревням, для отражения неприятельских
набегов».3 Эта параллель между гверильясами и русскими партизанами
не была случайной. Мысль о том, что как Испания, так и Россия дали
образцы великих народных антинаполеоновских войн, — обычна в прогрес1 Сын отечестза, 1812, № X, стр. 158.
2 Там же, № III, стр. 93 и 96.
3 Там же, № IV, стр. 216.

318

ЛИТЕРАТУРНАЯ ЖИЗНЬ ДЕСЯТЫХ ГОДОВ XIX В.

сивной русской журналистике этой поры. Параллель между Россией и
Испанией не была чужда и общественному мнению Запада (Байрон в
«Бронзовом веке»). Очевидно, в отдельных случаях, сведения об испан­
ских гверильясах проникали и в широкие слои русского народа (отсюда
эпизод с «кирилловцами»).
Наиболее ярко проявился патриотизм «Сына отечества» в деклара­
тивной статье А. П. Куницына «Послание к русским». 1
Ни слова не упоминая о ‘религиозном и монархическом характере
войны, который так усиленно пропагандировали консерваторы из шишковской Беседы и «Русского вестника», Куницын подчеркивает ее граж­
данский, освободительный пафос. Вспоминая опять-таки о примере испан­
цев, которые «освободили страну свою от ига иностранного» и «рассыпали
грозное ополчение тирана», Куницын обращается к своим соотечественникам
с пламенным призывом: «сохраним единую только свободу, и все бедствия
прекратятся...», «.. .умрем свободными в свободном отечестве». 2
Куницын доказывает недопустимость политики уступок по отноше­
нию к Наполеону, так как завоеватель «ищет... такого мира, который бы
вел к скорому порабощению; его дружество опаснее войны самой бедствен­
ной, ибо оное влечет за собою неминуемое лишение свободы.. .» 3
В отличие от галлофобов, огульно дискредитировавших всю фран­
цузскую нацию, Куницын указывает, что французские солдаты «проли­
вают кровь свою за дело их тирана» и что «их родственники и единоземцы
проклинают варварство тирана и безумие соотечественников, ибо нет боль­
шего безумия, как стремиться на погибель в чужие страны, не имея в виду
благородной цели...» 4
Выражая уверенность, что «войска Бонапарта узрят... в своих
единоземцах... непримиримых врагов своих», Куницын тем самым выска­
зывал надежду на подъем освободительного движения французского
народа против бонапартовского милитаризма; именно в «родственниках и
единоземцах» французских солдат, а не в обломках дворянских легити­
мистских родов видел он залог обновления угнетенной «тираном»
Франции.
Самая терминология Куницына («сограждане», «свободное отече­
ство» и т. д.) восходит к политическому лексикону французской револю­
ции и предвосхищает политическую терминологию декабристов. Если
вспомнить, что именно Куницын был профессором политических наук
в Лицее («Он создал нас, он воспитал наш пламень», — писал о нем Пуш­
кин), станет ясно, в каком свете идейные ученики Куницына, Пушкин и
его друзья, воспринимали героику 1812 года, каковы были идейные
основы их патриотизма. Мечта о «свободном, отечестве», в 1812 году
направленная против завоевателя Бонапарта, впоследствии оказалась обра­
щенной против аракчеевщины.
Среди отзвуков Отечественной войны в русской публицистике особое
место занимают «Письма из Москвы в Нижний Нбвгород» И. М. Му­
равьева-Апостола, появившиеся в «Сыне отечества» 1813—1814 гг. Об­
щественно-политические тенденции «Писем из Москвы» являются откро­
венно-реакционными: война с Наполеоном трактуется в них как война с
французской революцией, в которой Муравьев-Апостол видит «буйное
исступление самовольства». В отличие от статей Куницына, проповедывавших необходимость сопротивления «тирану», но отдававших дань ува1
2
3
4

Сын
Там
Там
Там

отечества, 1812, № V.
же, стр. 180—183.
же, стр. 181.
же, стр. 184.

ВОЙНА 1812 ГОДА В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

319-

жения французскому народу (который, по мнению Куницына, также не­
доволен захватнической политикой Бонапарта), Муравьев-Апостол с зло*
радством предсказывал неизбежную гибель французской нации. По его
мнению, «развратнейший изо всех народов» должен быть сметен с лица
земли, — его «погибель. .. соделалась. . . необходимою для общего спокой­
ствия» («Письмо первое»). Но несмотря на общую охранительно-шовини­
стическую идеологию «Писем из Москвы», воззрения Муравьева-Апо­
стола по литературно-эстетическим вопросам сыграли положительную
роль, так как объективно совпали с прогрессивными тенденциями своего
времени.
Основой литературно-критических взглядов Муравьева-Апостола
было стремление освободить русскую «словесность» от рабского подража­
ния «робкому, изнеженному вкусу» французов. Муравьев-Апостол про­
тестует против изысканности, утонченности салонной эстетики, он про­
поведует самобытность искусства, возврат его к национальной почве (оли­
цетворением такой самобытности является в его глазах «богатырь» рус­
ской поэзии Державин). Муравьев-Апостол поднимает в своих «Письмах»
важнейший принципиальный вопрос о верности художника изображаемой
«природе». По его мнению, выражение «украшать природу» представляет
собой «явную бессмыслицу», «ибо украшать природу невозможно; напро­
тив того, лишним тщанием давать несродные ей прикрасы — значит пор­
тить ее...»
Особенно принципиальны высказывания Муравьева-Апостола о не­
обходимости создания национальной комедии. «Если комедия, — говорит
он, — есть живое в лицах представление господствующих нравов, то каж­
дый народ должен иметь свою комедию, по той самой причине, что каж­
дый народ имеет свои собственные нравы и обычаи». Господство француз­
ской комедии на русской сцене он объясняет тем, что великосветское
общество, на которое ориентируется русский театр, утратило свой нацио­
нальный облик (великосветских галломанов он презрительно называет
«обезьянами»).
В отличие от шишковцев и С. Глинки, Муравьев-Аностол не свя­
зывал идею возврата к национальной почве с отказом от усвоения богатств
мировой культуры. Характерно, что им был поднят вопрос о необхо­
димости изучения античной литературы в подлинниках, здесь он перекли­
кается с Н. И. Гнедичем. Он пропагандирует также творчество Данте и
Сервантеса, Мильтона и Шеридана, Виланда, Лессинга, Шиллера, счи­
тая их явлениями национально-самобытными. Все эти мысли, свежие и
смелые для своего времени, несомненно, оказали положительное влияние
на развитие национально-русского эстетического самосознания, в частно­
сти, на эстетическое мировоззрение декабристов, Грибоедова и Пушкина.
Наконец, следует сказать, что именно в «Сыне отечества» в отделе
«Смесь» в изобилии помещались «анекдоты», ярко рисовавшие героизм
русских людей во время Отечественной войны. Если известная часть этих
«анекдотов» носила лубочный, сусальный характер, то, во всяком случае,
такие художественные зарисовки полуочеркового типа, как рассказы
о капитане Захарове (сражался под Бородиным), который, будучи ране­
ным, отослал на линию огня двух несших егокононеров («вы там нужны,
а меня и двое как-нибудь доволокут!»), или о раненом гренадере, не
понимавшем, почему лекарь щупает ему спину («ведь я шел грудью!»),
эти и подобные рассказы, в лаконической форме (раскрывавшие героизм
простого русского человека, безусловно играли положительную роль.
Немало откликов породила Отечественная война и в современной ей
поэзии.

320

ЛИТЕРАТУРНАЯ ЖИЗНЬ ДЕСЯТЫХ ГОДОВ XIX В.

Представители консервативно-дворянских кругов откликнулись на
события 12-го года преимущественно произведениями торжественного
одического жанра. В одах Капниста, П. Голенищева-Кутузова, Н. Шат­
рова и других война с «галлами» воспевается либо как одна из тради­
ционных воин царской России, как победа «орла полнощного» над «супо­
статом», либо как война, наделенная мистическим, «божественным» смыс­
лом. Характерно, например, что Державин, в этот период переживавший
творческий упадок и влияние мистицизма, в «Гимне лиро-эпическом на
прогнание французов из отечества...» трактует Наполеона, как «седмьглавого Люцифера», как «князя тьмы»:
Исшел из бездн огромный зверь,
Дракон иль демон змиевидный.

Этому апокалиптическому образу у Державина противостоит «агнец
белорунный», под которым нужно было подразумевать русского царя.
Представители передовой дворянской интеллигенции, отстаивавшей
гуманистические традиции (хотя бы в ослабленном варианте карамзин­
ского умеренно-дворянского либерализма), вкладывали в торжественную
одическую архаику иное, более прогрессивное содержание.
Так, H. М. Карамзин, заверяя Александра I в своих верноподданни­
ческих чувствах, в то же время указывал, что основной вывод, который
он сам делает из Отечественной войны, — это мысль о необходимости
просвещенного абсолютизма. Ужасаясь «безначалию» французской рево­
люции, он в то же время советует царю быть «справедливым», а не тира­
ном, насаждать «знаний тихий свет» и, главное, «заботиться о всеобщем
мире»:
У диких кровь рекою льется;
Там воин — первый человек;
Но век ума — гражданский век.
(«Освобождение Европы и слава Александра I»)

Характерная для ряда поэтов этого времени идеализация «просве­
щенного» царя сказалась и в стихотворении лицеиста Пушкина «На воз­
вращение императора Александра I из Парижа в 1815 году».
Из патриотических стихотворений Жуковского, навеянных 12-м го­
дом, наибольшую популярность получил «Певец во стане русских воинов».
Несмотря на условное оформление этих стихов в духе классицизма («стан
русских воинов» дан в тонах декоративных, Платовы и Багратионы более
походят на античных героев, а ружейные пули заменяются, согласно оди­
ческим канонам, «стрелами»), героическая патетика «Певца», запечатлен­
ная в необычных для одической тематики, типично-балладных по размеру
и мелодике стихах, оказывала огромное воодушевляющее воздействие на
передовую дворянскую молодежь.
Показательно, что в понятие «родины святой» Жуковский включает
не только военную славу, — Россия для него это —
Страна, где мы впервые
Вкусили сладость бытия,
Поля, холмы родные,
Златые игры первых лет
И первых лет уроки.

Это включение в понятие отечества не только абстрактных, связанных
с государственным величием, с мощью «державы», но и лирических,

ВОЙНА 1812 ГОДА В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

321

интимно-бытовых черт, рас­
ширяло представление о па­
триотизме, делало его более
конкретным.
Еще конкретней, уже
без всяких оттенков офици­
альной риторики, выражено
патриотическое
чувство в
стихотворении К. Н. Батюш­
кова «Послание к Дашкову».
Здесь поэт обошелся совер­
шенно без упоминаний о
боге и царе. Он говорит
лишь о «море зла», развер­
нувшемся перед его глазами,
о «бледных полках» нищих,
о страданиях, которые тер­
пит его родина под пятой
завоевателя, — и на
фоне
этих ужасов Батюшков отка­
зывается от прежних лири­
ческих тем, не хочет воспе­
вать «любовь и радость. ..
беспечность, счастье и по­
кой», пока враг не изгнан из
пределов России.
В таком раскрытии темы
патриотического долга, в про­
тивопоставлении борьбы за
счастье родины мирным на­
слаждениям уже намечались
«Ворона и курица». Гравюра С. Галактионова
мотивы будущей декабрист­
с рис. И. Иванова (по эскизу А. Н. Оленина)
к «Басням» И. А. Крылова (СПб., 1815).
ской лирики (вспомним рылеевское «Я ль буду в роковое
время» и т. д.).
Заслуживает также внимания стихотворение А. Ф. Воейкова «К оте­
честву», проникнутое ярким свободолюбивым чувством. Если поэты охра­
нительного лагеря видели в русском народе, в его славном прошлом,
в первую очередь смирение, безропотную покорность царям и церкви, то
Воейкову дорога «русская земля» как «мать бранных скифов, мать воин­
ственных славян», умевших еще с докняжеских и дохристианских времен
отстаивать свою независимость, и
... смерть предпочитать
Ярму железному, цепям позорным рабства.

Воейкова воодушевляет самая суровость русской природы:
Твои растения не мирты — дубы, сосны;
Не злато, не сребро — железо твой металл.

Речь идет о том железе, из которого куются
Плуг, чтоб орать поля, меч — биться за свободу.

Совершенно особое место в русской поэзии 1812 года занимают глу­
боко народные басни И. А. Крылова. Особенно знаменательна басня
21

Ист. русск. лит., V

322

ЛИТЕРАТУРНАЯ ЖИЗНЬ ДЕСЯТЫХ ГОДОВ XIX В.

«Волк на псарне», в которой Крылов, не выходя из рамок басенного ино­
сказания, дал замечательный по выразительности образ Кутузова, в виде
старика-ловчего, здравый народный смысл которого не позволяет всту­
пать в переговоры с хищником.
Огромное влияние оказали события 1812 года на формирование ми­
ровоззрения будущих декабристов, а тем самым и на развитие декабрист­
ской художественной литературы и публицистики. События Отечествен­
ной войны воочию показали первым русским революционерам героическое
лицо русского народа, а следовательно и его право на свободное суще­
ствование.
По словам писателя-декабриста А. Бестужева, в 1812 г. «народ рус­
ский впервые ощутил свою силу». Уже через много времени С. Г. Волкон­
ский вспоминал, что на' вопрос Александра I о «духе» народа он ответил:
«Государь! Мы должны гордиться им: каждый крестьянин — герой, пре­
данный отечеству». Когда же царь спросил о настроениях дворянства, —
Волконский вынужден был ответить: «Государь! . . стыжусь, что при­
надлежу к нему». 1
А в «Письмах русского офицера» Ф. Глинка, вспоминая фразу, бро­
шенную крестьянской девочкой (о французах): «Да мы б им, злодеям, и
дохнуть не дали! и бабы пошли бы на них с ухватами!» — восклицает:
«О! у нас может быть то, что в Испании!» 2
Так, лучшие представители прогрессивной дворянской интеллигенции
проникались в результате событий Отечественной войны глубокой верой в
творческие возможности задавленного крепостническим гнетом русского на­
рода. Настроения декабристских кругов, их отношение к великой народ­
ной войне позже выразил Грибоедов в наброске трагедии «1812 год».
Одним из наиболее выдающихся литературных документов, характе­
ризующих отношение передовых слоев дворянства к Отечественной войне,
является «Дневник партизанских действий 181^ года» Дениса Давыдова,
частично печатавшийся в 1820—1822 гг. в «Отечественных записках»
П. П. Свиньина и впоследствии вышедший отдельным изданием. Продол­
жая линию военно-бытовых очерков, частично восходящую к «Письмам
русского офицера» Ф. Глинки, Давыдов запечатлел в своем «Дневнике»
героизм безвестного крестьянина Федора «из Царева Займища», оставив­
шего жену и детей для того, чтоб добровольно сражаться в партизанском
отряде.
Одной из характерных особенностей прогрессивной линии русского
патриотизма 1812 года была мысль о том, что героизм народных масс, про­
явленный в 1812 году, был делом не только русского народа, но и других
народов России. Так, Ф. Глинка впоследствии в «Очерках Бородинского
сражения» (1839) отметил, что «дети Неаполя и немцы», служившие в
рядах наполеоновской армии, дрались не только с «подмосковной Русью»,
но и с «соплеменниками черемис, мордвы, калмыков и татар». Он был
первым, кто, говоря о 12-м годе, отдал должное героизму «малых наций»
России, сражавшихся в 1812 году бок-о-бок с русским народом против
полчищ Бонапарта.
Тот же Ф. Глинка в «Письмах русского офицера», рассказывая о
преданности польской аристократии Наполеону, сумел в то же время найти
теплые слова для угнетенной земельными магнатами польской бедноты.
По-новому взглянули передовые русские люди и на такую угнетенную, счи­
тавшуюся «отверженной» национальность, как евреи.
1 Записки С. Г. Волконского, 1902, стр. 182.
2 Письма русского офицера, 1815, ч. III, стр. 83.

ВОЙНА 1812 ГОДА В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

323

РЛЗРУШКШЕ В СЕЛПГНОЙ МШ5АРХШ »
Лубочная картинка 1812 г. работы И. Теребенева.

Так, например, «Сын отечества» печатает речь одного еврея, обли­
чающую захватническую политику Наполеона; среди «Анекдотов» Ушако­
ва (1814) мы находим такие характерные заголовки, как «Человеколюбие
евреев», «Великодушие и бескорыстие еврея» (в одном из таких «Анекдо­
тов» доказывается, что евреи «не заслуживают тех упреков, коими некогда
отягчаемы были», ибо проявили на деле «любовь и признательность к
славе и благоденствию России»).
Если крупнейшие представители русской литературы, современники
1812 года, запечатлели в своем творчестве идею национального сознания,
разбуженного Отечественной войной, вкладывая в эту идею различное со­
держание в зависимости от существа их позиции, то в то же время стре­
мление реакционно-дворянских кругов использовать события 12-го года в
интересах укрепления самодержавно-крепостнического режима вызвало
целый поток грубо-тенденциозной, . псевдопатриотической литературы,
зачастую стоящей ниже всякого художественного уровня.
Казенный верноподданнический псевдопатриотизм проповедовался и
в многочисленных анти французских брошюрах и на театральной сцене
(драмы: С. И. Висковатого «Всеобщее ополчение», Ф. П. Вронченко «Кирилловцы», Б. Федорова «Крестьянин-офицер», а после взятия Парижа
напыщенные драматические аллегории, балеты и пантомимы «Русский в
Германии», «Казак в Лондоне», «Торжество России, или русские в Па­
риже» и т. д.), а также в сатирических стихотворениях, изображавших
поражение французов в намеренно аляповатых тонах грубого шаржа. Осо­
бую популярность приобрела впервые напечатанная в 1814 г. песня «За
горами, за долами», представляющая Бонапарта в виде неудачного пля­
суна, пытавшегося состязаться с опытными танцорами:

324

ЛИТЕРАТУРНАЯ ЖИЗНЬ ДЕСЯТЫХ ГОДОВ XIX В.

Бонапарту не до пляски.
Растерял свои подвязки.
Хоть кричать — пардон.

Именно этот стиль тенденциозно-аляповатого оглупления противника
господствовал и в большинстве произведений так называемого «лубка»
1812 года. Карикатуры Теребенева и других, сопровождавшиеся вырази­
тельными стихотворными или прозаическими комментариями, изображали
Наполеона жалким, ничтожным трусом, разбить которого в сущности не
представляло никакой трудности. В этой связи следует вспомнить о зна­
менитых «афишах» графа Ростопчина, представляющих собой грубую под­
делку под «простонародный» язык с целью сознательного переключения
стихийного народного энтузиазма, вызванного Отечественной войной, в
желательное для правительственных сфер «благонамеренное» русло. Не
следует, конечно, забывать, что в грозные дни, предшествовавшие вступле­
нию врага в стены Москвы, ростопчинские афиши играли роль едва ли не
единственного бюллетеня о ходе военных событий для населения Москвы
и, поскольку они стремились рассеять панику, вызванную неприятельским
вторжением, призывали к вооруженному отпору французам и т. д., они до
известной степени мобилизовали народную активность; и тем не менее
основная, крикливо-шовинистическая направленность афиш московского
главнокомандующего была в своей основе глубоко фальшивой и предвос­
хитила тот стиль псевдопатриотического фанфаронства «шапками заки­
даем!», который принял столь отталкивающие формы в позднейшем раз­
витии идеологии русского царизма. Достаточно вспомнить ростопчинскую
афишу о «московском мещанине» Карнюшке Чихирине, который, якобы,
обратился к Бонапарту (заметим, «вышед из питейного дома») со следую­
щей тирадой: «Полно тебе фиглярить: ведь солдаты-то твои карлики, да
щегольки... Ну где им русское житье-бытье вынести? От капусты раз­
дует, от каши перелопаются, от щей задохнутся. ..» 1
Само собой разумеется, что, несмотря на ультрапатриотические пре­
тензии, этот деланно-ухарский стиль псевдонародного лубка имел очень
мало общего с подлинно народным патриотизмом. Представляя врагов
пустыми и глупыми хвастунами, Ростопчин, как и большинство создате­
лей лубочной литературы 12-го года, тем самым принижал ту роль, кото­
рую сыграл во время Отечественной войны русский народ, сумевший одо­
леть могущественнейшую в мире армию гениального полководца.
Произведения подлинно народного творчества, дошедшие до нас в
многочисленных записях (особенно ценный фольклорный материал, по­
священный Отечественной войне, мы находим в собрании П. В. Киреев­
ского), рисуют совсем иное, в корне отличное от лубочного примитива
восприятие «грозы двенадцатого года» народными массами.
То, что в лубке представлялось плоским фарсом, народная песня
отображала как высокую трагедию. В песенном творчестве народа никогда
не затушевывалась тяжесть испытаний, выпавших на долю России.
Разоренная путь-дорожка
От Можая до Москвы
Разорил меня, путь-дорожку,
Неприятель — вор француз. 2
1 Н. В Барсук Ростопчинские афиши, изд. А С. Суворина, СПб., 1912,
стр 71 72
2 Песни, собранные П. В. Киреевским, вып. 10, М., 1874, стр. 8—9.

ВОЙНА 1812 ГОДА В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

325

И в то же время в большинстве песен звучит бодрая уверенность
в неминуемой победе народа над грозным «злодеем; эта уверенность
передается в замечательных по образности словах песенного Кутузова:
А мы встретим злодея середи пути.
Середи пути, на своей земли,
А мы столики ему поставим — пушки медны,
А мы скатерть ему постелим — вольны пули,
На закусочку поставим — каленых картеч;
Угощать его будут — канонерушки.
Провожать его будут — все козачушки.1

Если псевдонародная, выполнявшая заказ правящих кругов, литера­
тура пыталась представить российского самодержца центральной фигурой
Отечественной войны, то песенная традиция сохранила другой образ
Александра I, безвольного, отнюдь не блещущего героизмом царя, кото­
рый, узнав о страшных замыслах завоевателя,
... призадумался,
Его царская персонушка переменилася.

Оробевшему царю противопоставляется бесстрашный «генералушка»
сам Кутузов, обращающийся к Александру I с мужественной речью, пол­
ной сознания собственного достоинства и даже носящей несколько снисхо­
дительный характер:
•
Не пужайся ты, наш батюшка, православный царь!2

Точно так же в другой песне беспомощным «сенаторам», плачущим
«горькими слезами», противостоит другой народный герой, не менее лю­
бимый, чем Кутузов, храбрый казак Платов.
Война 1812 года оказала несомненное влияние на идейное развитие
всей последующей русской общественной мысли и литературы. На мрач­
ном фоне николаевского безвременья воспоминания об Отечественной войне
будили в передовых русских людях героические эмоции. Недаром Пушкин,
беспощадно высмеявший в «Рославлеве» напускной патриотизм! консерва­
тивного дворянства во время Отечественной войны, в то же время не­
однократно возвращался к теме 12-го года, неизменно подчеркивая героизм
«великого народа», сумевшего отстоять независимость родной земли.
Для подлинных патриотов пушкинской поры, застигнутых врасплох
последекабрьской реакцией, 12-й год был одним из самых ярких, волную­
щих воспоминаний. Отсвет «зарева московского» противостоял в их вос­
приятии тусклой обыденщине 30-х годов. Нёдаром в пушкинском «Совре­
меннике» находит приют знаменитая «кавалерист-девица» Н. А. Дурова.
Характерно, что одобренные Пушкиным «Записки» Дуровой, жизненный
путь которой резко дисгармонировал с застойным, косным дворянским бы­
том, были недоброжелательно встречены двором и самим Николаем I.
В «Современнике» же печатает свои военные очерки и хранитель парти­
занских традиций Денис Давыдов. Одну из своих статей, предсказываю ­
щую на основе опыта 12-го года огромную роль партизанской народной
войны для России, Давыдов кончает знаменательными словами: «Еще
Россия не подымалась во весь исполинский рост свой, и горе ее неприяте­
лям, если она когда-нибудь подымется». 3
1 Там же, стр. 1.
2 Там же.
3 Денис Давыдов. О партизанской войне.

326

ЛИТЕРАТУРНАЯ ЖИЗНЬ ДЕСЯТЫХ ГОДОВ XIX В.

А за несколько лет до возникновения пушкинского «Современника»
стихи того же Давыдова приветствовал в своем дружеском послании
П. А. Вяземский именно как отзвук партизанской удали 12-го года:
И мерещится старуха,
Наша сверстница — Москва,

не Москва одряхлевшей знати,
А двенадцатого года
Удалая голова,
Как сбиралась непогода,
А ей было — трын-трава.

Об ушедшей героике 12-го года тосковал и Ф. Глинка, в одном из
лучших своих стихотворений воспевший восставшую «из пепла» «матушкуМоскву», а в «Очерках Бородинского сражения» давший яркое, художе­
ственное отображение великой битвы.
Для передовой молодежи 30-х — 40-х годов 12-й год представлялся
полулегендарным, овеянным славой событием. Многочисленные устные
предания, не говоря уже о литературных источниках, воспоминания
участников и очевидцев воссоздавали перед последующими поколениями
величавую картину героического подъема русского народа. Вспомним сви­
детельство А. И. Герцена: «Рассказы о пожаре Москвы, о Бородинском
сражении, о взятии Парижа были моей колыбельной песнью, детскими
сказками, моей Илиадой и Одиссеей». *

1 Былое и думы, ч. I, гл. I.

Ü&tX>ÜÖÖÖ66Ö?>ö<>Ö<J<5*OOQO<XXXXSOQ^^

ГЛАВА II

Арзамас
(1815—1818 гг.)

истории русской литературы и общественной мысли пушкинской
поры Арзамас занимает особое место. Этот литературный кру­
жок, в составе которого находились такие виднейшие писатели, как
К. Н. Батюшков, В. А. Жуковский, А С. Пушкин, получил в
историографии и критике самую различную оценку. Если П. В. Аннен­
ков считал, что Арзамас сыграл огромную роль в формировании мировоз­
зрения Пушкина, то Писарев видел в деятельности Арзамаса лишь «игру­
шечные интересы». Противоречивыми оставались мнения и позднейших
исследователей. Виднейший представитель историко-культурной школы
А. Н. Пыпин называл Арзамас знаменитым «не совсем по заслугам», в
то время как В. Е. Якушкин рассматривал это общество как «важное по
своему могучему влиянию на литературу».
Столь противоречивые оценки объясняются, главным образом, ску­
достью материалов, находившихся в распоряжении исследователей. Осно­
вой для суждений об Арзамасе служили немногочисленные мемуарные
данные. Но мемуаристы — члены Арзамаса — сами же давали материал
для самых противоречивых оценок. С. Уваров утверждал, что в Арзамасе
«занимались строгим разбором литературных произведений, применением
к языку и словесности отечественной всех [!] источников древней и ино­
странных литератур, изысканием начал, служащих основанием твердой
самостоятельной теории языка, и пр. В то же время под влиянием Арза­
маса писались стихи Жуковского, Батюшкова, Пушкина». Иного мнения
придерживался другой арзамасец—Вигель, писавший в своих воспомина­
ниях: «С какой целью составилось это общество, теперь бы этого не по­
няли. Оно составилось невзначай, с тем, чтобы проводить время прият­
ным образом и про себя смеяться глупостям человеческим».
Дополнениями к воспоминаниям современников служили протоколы
Арзамаса, которые были до недавней поры опубликованы лишь частично.
Поэтому как самые предметы занятий Арзамаса, так и роль в нем от­
дельных участников (в частности, впоследствии вошедших в него буду­
щих декабристов —: Н. Тургенева, Н. Муравьева) устанавливались в зна­
чительной степени гипотетически.
В настоящее время все дошедшие до нас протоколы полностью опу­
бликованы,*1 и суждение о деятельности Арзамаса благодаря этому полу­
чает более прочную фактическую основу. Состав членов Арзамаса и круг
их деятельности — все это может быть теперь охарактеризовано точнее и
полнее.

В

1 «Арзамас и арзамасские протоколы». Под ред. М. С. Боровковой-Майковой,
Издательство писателей в Ленинграде, 1933.

328

ЛИТЕРАТУРНАЯ ЖИЗНЬ ДЕСЯТЫХ ГОДОВ XIX В*

Специфический харак­
тер деятельности Арзамаса
может быть понят только
при учете сугубой камерно­
сти, кружковой замкнутости
его. В отличие от таких ли­
тературных организаций,как,
например, Вольное общество
любителей российской слове­
сности, носивших характер
широкой организации и вклю­
чавших в себя членов раз­
личных литературных напра­
влений, Арзамас объединил
людей, связанных между со­
бой не только литературны­
ми вкусами, но прежде всего
дружескими отношениями.
Основную группу чле­
нов составили сторонники
Карамзина, активно высту­
павшие в литературной по­
лемике против А. С. Шиш­
кова и Беседы любителей
русского слова, — В. Пуш­
кин,
Дашков,
Вяземский,
Батюшков, Жуковский; к ним
примкнуло несколько люби­
телей, интересовавшихся ли­
тературой (Д. Н. Блудов,
А. И. Тургенев, С. С. Уваров, Ф. Ф. Вигель, А. А.
В. А. Жуковский.
Плещеев и др.); наконец,
Гравюра А. Флорова с рис. П. Соколова
(1817).
встречались лица, совершен­
но чуждые литературе (Полетика). Если соединение участников полемики «о старом и новом слоге»
мотивируется их литературными интересами, то появление лиц, чуждых
профессиональным литературным интересам, обусловлено причинами
иного характера. П. П. Полетика, Д. П. Северин являлись сослужив­
цами Блудова и Дашкова по Министерству иностранных дел; близким
к этой группе чиновников-сослуживцев являлся и Уваров — деятельный
сотрудник руководившейся этим же министерством газеты «Conservateur
impartial». 1 Д. А. Кавелин — приятель Тургеневых и Жуковского —
был введен в Арзамас Жуковским. Товарищескими отношениями были
связаны между собой также А. И. Тургенев, С. П. Жихарев и А. Ф.
Воейков. Таким образом полностью подтверждается позднейшее воспо­
минание П. А. Вяземского об Арзамасе: «Это было новое скрепление
дружеских и литературных связей, уже существовавших прежде между
приятелями». Но такой принцип организации литературных объедине­
ний, весьма характерный для этой эры литературных салонов, быстро
обнаружил свою порочность. Соединение в одну группу таких различных
1 Не случайно поэтому министр иностранных дел гр. Каподистрия был избран
в Арзамас почетным членом («природным арзамасцем»).

АРЗАМАС

329

по своим идейным воззре­
ниям людей, как заведомые
консерваторы Северин, Ка­
велин, Блудов, Уваров, с
одной стороны, и левый
(в эти годы) «либералист»
Вяземский — с другой, не
могло принести положитель­
ных результатов. Последую­
щий приход в Арзамас бу­
дущих декабристов М. Ф.
Орлова, Н. И. Тургенева,
H. М. Муравьева, предъяв­
лявших к деятельности арза­
масцев требования идейной
принципиальности,
оконча­
тельно показал, насколько
непрочным было данное объ­
единение.
Протоколы Арзамаса, ве­
ликолепно отражающие па­
родийно-шутливый тон засе­
даний, запечатлевшие царив­
шее на них неподдельное
А. С. Пушкин.
веселье и передающие вся­
Автопортрет начала 1820-х гг.
кого рода глумления над
Шишковым и «беседчиками»,
дают, однако, немного материала для выяснения положительной программы
этого кружка. Основные литературно-полемические произведения арза­
масцев, имеющие программный характер, написаны именно до 1816 г., в
разгар полемики с Шишковым и Беседой. Поэтому необходимо остано­
виться на предистории Арзамаса, в свете которой проясняются и некото­
рые черты последующей деятельности кружка. Недаром Вяземский в
одном из писем к П. И. Бартеневу указывал: «Мы были уже арзамасцами
между собою, когда Арзамаса еще не было».
Если в период существования Арзамаса трудно назвать произведе­
ния его членов, оказавшие решительное влияние на развитие литературной
борьбы 1815—1818 гг., то в годы, предшествующие Арзамасу, этих про­
изведений насчитывается значительное количество. Среди них прежде всего
следует назвать появившуюся в 1810 г. критическую статью Д. В.
Дашкова, направленную против общественных и литературных «теорий»
Шишкова, а также его же брошюру «О легчайшем способе возражать
на критики» (СПб., 1811). Эти статьи блестяще вскрывали идеологиче­
скую
основу
реакционных попыток Шишкова противодействовать
обновлению языка и пропагандировать феодально-церковное реставра­
торство в литературе. Выступлениям Дашкова сопутствовал целый ряд
стихотворных посланий, посвященных этим же темам. Своеобразным
литературным манифестом явилось послание В. Л. Пушкина «К В. А.
Жуковскому» (1810).1 Посланию предшествовал эпиграф декларатив­
ного характера: «Всегда и было и будет позволено употреблять слова,
1 Это послание арзамасцы называли «манифестом о войне с противниками», а
автора его бойцам, который «первый водрузил хоругвь независимости на башнях хал­
дейских». В Арзамасе В. Л. Пушкин был избран старостой.

330

ЛИТЕРАТУРНАЯ ЖИЗНЬ ДЕСЯТЫХ ГОДОВ XIX В.

означенные
обычаем. Как
леса на склоне года меняют
листья, и ранее появившиеся
листья опадают, так прохо­
дит пора старых слов и в
употреблении цветут и креп­
нут
вновь
появившиеся ».
Удачно отпарировав этим вы­
сказыванием Горация основ­
ной тезис Шишкова о неиз­
меняемости языка, В. Л. Пу­
шкин далее развивает тему
различия между подлинным
патриотизмом «просвещенных
людей» и реакционным на­
ционализмом «собора без­
грамотных славян».
Отечество люблю, язык я русский
знаю.
Но Тредьяковского с Расином не
равняю

В

С. С. Уваров.

славянском

Но вкус

я

Литография П. Гельмерсена с рис. Редера.

языке и сам я
пользу вижу,
варварский гоню и
ненавижу.

Самодовольной
ограниченности
любителей
«древнего
слога»
В. Л. Пушкин противопоставляет общеевропейскую культуру, упоминая
среди русских просвещенных писателей Ломоносова и Державина, а из
иностранных авторитетов — Кондильяка и Дюмарсе, Горация и Буало,
Паскаля и Боссюэта. Кончается послание афористическим утвержде­
нием:
Нам нужны не слова, нам нужно просвещенье.

В дальнейшем ходе полемики В. Пушкин выступил со вторым посла­
нием^ «К Д. В. Дашкову» (1811), несравненно более резким, чем первое.
Кратко сформулировав тезис «раскольников-славян»
Кто пишет правильно, и не варяжским слогом, Не любит русских тот и виноват пред богом. 1

В. Л. Пушкин далее развивает мысль о невозможности совместить истин­
ный патриотизм с ненавистью к просвещению:
Ученым быть не грех, но грех во тьме ходить.
Невежда может ли отечество любить?
Не тот к стране родной усердие питает.
Кто хвалит все свое, чужое презирает,
Кто слезы льет о том, что мы не в бородах,
И, бедный мыслями, печется о словах.
1 Ср. в послании А. С. Пушкина 1816 г. «К Жуковскому» (в рукописи подпи•санном «Арзамасец») :
Беда, кто в свет рожден с чувствительной душой!

Кто выражается правдивым языком
И русской глупости не хочет бить челом!
Он враг отечества, он сеятель разврата!

АРЗАМАС

331

Аналогичные
мотивы
нашли свое развитие в цикле
посланий П. А. Вяземского
1813—1816 гг. («К Батюш­
кову», «К друзьям», «К Жу­
ковскому», «Ответ на посла­
ние В. Л. Пушкину» и др.)
и в послании Жуковского
«К Вяземскому и В. Л. Пуш­
кину» (1814), а также в
обильной переписке будущих
арзамасцев. В активе про­
тивников
Беседы имелись
также написанные Батюшко­
вым еще в 1809 г. сатира
«Видение на брегах Леты»,
его же (в сотрудничестве с
А. Е. Измайловым) «Певец
в
Беседе
славянороссов»
(1813) и сатирическая поэ­
ма А. С. Пушкина «Тень
Фонвизина» (1815). Осмея­
ние тупости и невежества
Шишкова и его сподвижни­
ков, пародирование бездар­
ных виршеписцев, обличение
реакционного национализма—
А. И. Тургенев.
основное содержание этих
Литография Энгельмана с рис. Виньерона.
произведений.
Использовалась
в
полемике
также
сатира Воейкова «Дом сумасшедших» (осмеивавшая, впрочем, сторон­
ников как одного, так и другого лагеря).
Таким образом уже из этого краткого перечисления авторов полеми­
ческих произведений можно сделать вывод о сплоченности основного ядра
будущих арзамасцев, начавших свои выступления под общими лозунгами
почти за пять лет до организационного оформления своего кружка.
Сплоченность этой группы ярко проявилась в защите Жуковского от
нападок Шаховского. Пьеса Шаховского «Липецкие воды», поставленная
на сцене в сентябре 1815 г. и в лице одного из героев — балладника
Фиалкина — осмеявшая Жуковского, вызвала быструю и решительную
контратаку. В «Сыне отечества» появляется написанное Дашковым рез­
кое «Письмо новейшему Аристофану», где Шаховской обличался не
только в зависти к талантам, но и в протаскивании своих пьес напере­
кор вкусам публики (Шаховской заведывал репертуаром); Тот же Даш­
ков пишет «Кантату», сатирически изображающую «подвиги» «Шутов­
ского». Вяземский печатает в «Российском музеуме» «Письмо с Липец­
ких вод», едко описывающее автора и героев комедии, а также целую
сеоию эпиграмм в различных изданиях. Наконец, Блудов пишет памфлет
«Видение в какой-то ограде, изданное обществом ученых людей». 1 Содер­
жание «Видения» связано с именем города Арзамаса, где автор проез­
дом останавливается и где у него возникает замысел этого произведения.
1 Литературным источником его является сочинение Морле «Предисловие к ко­
медии „Философы”, или видение Шарля Палирсо» (1760).

332

ЛИТЕРАТУРНАЯ ЖИЗНЬ ДЕСЯТЫХ ГОДОВ XIX В.

Сюжет его несложен. В од­
ном из арзамасских тракти­
ров в определенные дни со­
биралось «общество друзей
литературы, забытых Фор­
туною и живущих вдали от
столицы». Однажды поздно
вечером беседа этих друзей
была прервана бормотанием,
исходившим
из
соседней
комнаты, в которой остано­
вился какой-то «тучный про­
езжий». Через широкую щель
в перегородке друзья увиде­
ли проезжего, а затем услы­
шали его «реляцию о какомто своем видении». Эта «ре­
ляция» — рассказ проезжего
о видении, случившемся ему
при возвращении с заседа­
ния «Беседы», — и является
содержанием памфлета. В ре­
чи
явившегося проезжему
призрака и содержалось обли­
Н. И. Тургенев.
чение Шаховского («.. .омо­
чи перо твое в желчь твою
Литография А. Зенефельдера с рис. Антонена.
и возненавидь кроткого юно­
шу, дерзнувшего оскорбить тебя талантами и успехами ... и твоею грязию природной обрызгай его и друзей его» и т. д.).
«Видение» было восторженно принято друзьями Блудова, а мысль
об арзамасском кружке литераторов была использована для организации
«Арзамаса». Однако необходимо учитывать, что «Видение» Блудова яви­
лось здесь лишь случайным, чисто внешним поводом. Необходимость орга­
низационного оформления противников «варягороссов» была давно осо­
знанной. Так, Вяземский еще в 1813 г. писал А. Тургеневу: «Зачем нашей
братии скитаться? . . Посмотри на членов Беседы: как лошади, всегда
все в одной конюшне и если оставят конюшню, так цугом или четвертнею заложены вместе. По чести, мне завидно, на них глядя. .. Когда за­
живем и мы по-братски: и душа в душу и рука в руку?»
14 октября 1815 г. в доме Уварова состоялось первое (организа­
ционное) собрание Арзамаса, на котором присутствовали: Жуковский,
А. Тургенев, Дашков, Жихарев, Блудов, Уваров. Уже на этом заседании
был выработан как ставший традиционным шутливый тон Арзамаса,
так и ритуал его заседаний. Как рассказывает протокол, присутствовав­
шие «торжественно отреклись от имен своих, дабы означить тем пре­
образование свое из ветхих арзамасцев, оскверненных сообществом с
халдеями Беседы и Академии, в новых, очистившихся через потоп Ли­
пецкий. И все приняли на себя имена мученических баллад, означая тем
свою готовность: 1-е, потерпеть всякое страдание за честь Арзамаса, п
2-е, быть пугалами для всех противников его по образу и подобию тех
бесов и мертвецов, которые так ужасны в балладах». 1 На этом же за1 Вот прозвиша основных участников «Арзамаса» :
'Ахилл — Батюшков, Ивиков-Журавль — Вигель,

Асмодей — Вяземский,
Кассандра — Блудов,

АРЗАМАС

333

седании была принята «фор­
мула торжественного обеща­
ния», а также постановлено,
чтобы каждый из вновь всту­
пающих читал ироническую
«похвальную речь своему по­
койному
предшественнику».
Но за неимением собствен­
ных
готовых покойников,
«новоарзамасцы.. . положили
брать на прокат покойников
между халдеями Беседы и
Академии, дабы им возда­
вать по делам их, не дожи­
даясь потомства».
Пародирование обычаев
чиновно - бюрократических
учреждений типа Беседы или
Российской Академии и от­
талкивание от этих обычаев
проводились на заседаниях
Арзамаса даже в мелочах.
В отличие от сановных «беседчиков», установивших це­
М. Ф. О р л о ж
лую серию подразделений Портрет (масло) работы неизвестного художника
в Беседе (попечители, почет­
(1814 г.).
ные члены, сотрудники), арзамасцы установили только
один титул «его превосходительство гений Арзамаса», а друг друга именовали
«гражданин» и «согражданин». Местом собраний Арзамаса постановлено
было признавать всякое место, на коем будет находиться несколько чле­
нов налицо, какое бы оно ни было, — чертог, хижина, колесница, са­
лазки. Торжественности заседаний Беседы противопоставлялся интим­
ный, домашний характер собраний друзей за куском жареного гуся.
Идеологическое размежевание с «халдеями» было отмечено также введе­
нием в церемонию Арзамаса красного колпака, который надевался на
голову очередного председателя собрания.
Все эти «правила» неукоснительно выполнялись арзамасцами. Всту­
павшие в Арзамас произносили речи, в которых, пародируя слог «духов­
ных книг», подвергали осмеянию членов Беседы и Академии. Таким
образом специальных речей арзамасцев удостоились А. А. Шаховской,
Д. И. Хвостов, А. С. Хвостов, А. П. Бунина, И. С. Захаров, П. И.
I оленищев-Кутузов, С. А. Шихматов, С. С. Филатов, П. И. Соколов.
Однако все эти речи мало отличаются одна от другой, ибо авторы их
старались подделываться под принятую в Арзамасе манеру. И если бы
мы не знали, что все эти забавы имели под собой серьезное основание —
действительную ненависть к литературным реакционерам, защиту про­
свещения, отталкивание от национализма шишковского типа, то вся
деятельность Арзамаса в самом деле казалась бы «навязыванием буСветлана — Жуковский, Старушка — Уваров, Эолова Арфа — А. Турге­
нев, Варвик — Н. Тургенев, Рейн — М. Орлов, Сверчок — А. Пушкин, Ар м я*
нин — Д. Давыдов и др. Прозвища брались не только из заглавий, но и из деталей
баллад Жуковского («Сверчок» — из «Светланы», «Чу» — прозвище Дашкова — воскли­
цание из «Людмилы», подвергавшееся особым насмешкам враждебной партии, и др.).

334

ЛИТЕРАТУРНАЯ ЖИЗНЬ ДЕСЯТЫХ ГОДОВ XIX В.

мажки на Зюзюшкин хвост» (Писарев). Безотрадному впечатлению от
арзамасских заседаний (до прихода в Арзамас декабристов, о чем речь
будет ниже) способствует также стиль писанных секретарем Арзамаса
Жуковским протоколов, в которых даже серьезным вопросам придана
шуточная окраска. 1
Свою роль, как разрушителя авторитета Беседы и Академии, арзамасцы выполнили еще до организации Арзамаса. Деятельность их в Ар­
замасе широкого общественного резонанса не имела, поскольку кружок
носил весьма замкнутый характер.2 Недаром Вяземский позднее призна­
вался;
Не редко нам — кто ж не слыхал? — пеняли,
Что мы кружком, средь арзамасских стен.
Олигархически себя держали.

Те немногочисленные полемические произведения (главным образом,
эпиграммы и пародии), которые появились из среды Арзамаса, решаю­
щего значения в литературной борьбе не имели. Положительная работа,
его, повидимому, была весьма ограниченной. На одном из заседаний
вносится предложение «читать друг другу стишки, царапать друг друга
критическими колкостями». На другом — «его превосходительство Кас­
сандра [Блудов] предложил было заниматься критическим разбором
лучших, вновь выходящих книг русских и иностранных». «Но, — читаем
мы далее, — кажется, что сие предложение не разлакомило членов и не
произвело в умах никакой приветственной похоти». Правда, в протоколах
встречаются ссылки на чтение и обсуждение произведений арзамасцев.
Читаны были эпиграммы Вяземского, некоторые переводы Дашкова, сти­
хотворения Жуковского («Певец в Кремле», «Овсяный кисель», «Вадим»,
«Красный карбункул»), «Вечер у Кантемира» Батюшкова. Есть указание,
что читались главы из «Истории государства Российского» Карамзина.
Насколько деловой была критика, по протоколам, опять-таки, судить
трудно (например, по поводу чтения эпиграмм Вяземского в протоколе
второго заседания отмечено: «члены, восхищенные ими, восклицали: «экой
чорт!»). Правильнее кажется предположение, что и чтение произведений
происходило в атмосфере арзамасских шуточек. Вот как описывается в
протоколе «критика» на одном из заседаний «Арзамаса» неудачных «яжелбицких эпиграмм» В. Л. Пушкина: «После сообщения секретаря о том, что
„Арзамас дожил до поносных стихов своего старосты“, по собранию про­
бежал шумный ропот изумления и негодования». После прочтения стихов
собрание «приступило к изобретению наказаний. Все члены подавали про­
екты». Из этих проектов был составлен один из восьми пунктов, где,
между прочим, автору предлагалось «ездить верхом на палочке или на
моське».
.
Все это вызвало вскоре неудовлетворенность ряда арзамасцев напра­
влением кружка. Уже в середине 1816 г. В. Л. Пушкин в послании
«К Арзамасцам» (написанном как раз в связи с критикой его стихов)
пишет:
.
1 Жуковский был наиболее последовательным сторонником принятого в Арзамасе
шутливого направления, утверждая, что «арзамасская критика должна ехать верхом на
галиматье». Жуковскому была свойственна отчужденность от литературной борьбы.
В разгар полемики в 1815 г. он писал в письме А. П. Елагиной-Киреевской: «Те­
перь страшная война на Парнасе. Около меня дерутся, а я молчу, да и лучше, когда
бы и все молчали» (Уткинский сборник, 1904, стр. 18—19).
2 Даже в уставе Арзамаса, принятом в августе 1817 г., после вступления в него
Н. Тургенева и М. Орлова, пункт о членстве гласит: «избранных должно быть не бо­
лее двадцати пяти». При избрании же «один черный шар уничтожает выбор и пред­
ложение».

АРЗАМАС

335-

Прямая наша цель есть польза, просвещенье.
Богатство языка и вкуса очищенье,
Но должно ли шутя о пользе рассуждать?
Глупцы не престают возиться и писать.
Дурачить Талию, ругаться Мельпомене;
Смеемся мы тайком, — они кричат на сцене.
Нет, явною войной искореним врагов.

Насколько назрела необходимость изменения характера деятельности.
Арзамаса, свидетельствует уже тот факт, что призыв к выходу на арену
общественной борьбы («явною войной искореним врагов») исходит даже
от такого политически умеренного арзамасца, как В. Л. Пушкин. Такие
же требования проскальзывают и в речах других членов кружка — Блудо­
ва, Уварова. Раздаются голоса о необходимости издавать журнал (письмо
Батюшкова Вяземскому конца 1815 — начала 1816 г. и Вяземского А. Тур­
геневу 27 сентября 1816 г.). Однако нужны были новые люди для того,
чтобы с достаточной резкостью поставить вопрос о реорганизации Арза­
маса, о повороте его интересов к активной общественной деятельности.
Такие люди нашлись. Именами Н. И. Тургенева, М. Ф. Орлова и Ни­
киты Муравьева, вступивших в Арзамас в 1817 г., история этого кружка
оказалась связанной с историей полулегальной агитационной работы дея­
телей ранних революционных организаций декабристов.
Н. Тургенев, вернувшийся в Петербург из-за границы в октябре
1816 г., естественно заинтересовался Арзамасом, членом которого состоял
его брат и в составе которого находились видные писатели. Начиная с пер­
вого же дня прихода в Арзамас (11 ноября 1816 г.), он начинает под­
готовлять почву для выяснения возможности использовать Арзамас
в пропагандистских целях. Он вступает в политический разговор с Блудо­
вым, Карамзиным и др. В дневнике под 11 ноября Тургенев отмечает,
что они «любят то же, что и я люблю. Но я этой любви не верю. Что
любишь, того и желать надобно. Они же желают цели, но не желают
средств». 1 Направление, избранное Арзамасом, решительно не удовлетво­
ряет Тургенева. В его письмах к С. И. Тургеневу, 30 ноября того же
года арзамасцы осуждаются за то, что «критика их, равно как и похвалы
относятся все к тем же вещам, как и прежде: вечный Шишков, над коим
один только ум Блудова может смеяться новым образом; вечный Шахов­
ской, над которым бы и смеяться не стоит труда; и, наконец, с против­
ной стороны вечный Карамзин!»
24 февраля 1817 г. Тургенев выступил в Арзамасе с речью, в ко­
торой пытался подражать традиционному шуточному стилю кружка и,
в то же время, провести в ней ряд политических идей. Первое плохо уда­
лось и остроты его явно вынуждены. Содержанием же речи является кри­
тика отчетного заседания Публичной библиотеки. Наиболее острым
местом речи является осмеяние утверждений Греча о цензуре как след­
ствии существования благоразумной свободы. По этому поводу Тургенев
замечает: «Я невольно вспомнил о том, как не только у нас, но и во всей
Европе, приятными наименованиями стараются покрывать наготу деспо­
тизма и порока». Эта речь своей политической злободневностью резко
нарушила обычный тон арзамасских речей. В протоколе (как обычно шу­
точном) выступление Тургенева было отмечено особым образом: «Лицо
его пылало огнем геройства и голова, казалось нам, дымилась, как Везу­
вий. Извержение черепа воспоследовало, пролилась река лавы. ..»
1 «Средства», разумеется, Тургенев предлагал не революционные. Он был сторон­
ником постепенного освобождения крестьян сверху, путем реформ.

336

ЛИТЕРАТУРНАЯ ЖИЗНЬ ДЕСЯТЫХ ГОДОВ XIX В.

-К выступлению Н. Тургенева арзамасцы отнеслись одобрительно.
Еще большим событием явилась речь М. Ф. Орлова, выступившего в Ар­
замасе 22 апреля. Отметив, что его руке, «обыкшей носить тяжкий
булатный меч брани», трудно «владеть легким оружием Аполлона», Орлов
направил острие своей речи против журналов и в особенности против
правительственной «Северной почты», способной «отвратить и от самого
свободомыслия, ежели что-нибудь могло бы уклонить честного человека
от полезных занятий». Заканчивается речь призывом к арзамасцам опре­
делить обществу «цель, достойнейшую ваших дарований и теплой любви
к стране Русской. Тогда то Рейн 1 прямо обновленный потечет в свобод­
ных берегах Арзамаса, гордясь нести из края в край, из рода в род, не
легкие увеселительные лодки, но суда, наполненные обильными плодами
мудрости вашей и изделиями нравственной искусственности». Только
после изменения направления Арзамаса для этого кружка начнется, по
мнению Орлова, «тот славный век, где. истинное свободомыслие могуще­
ственной рукой закинет туманный кризис предрассудков за пределы
Европы».
Следствием этой речи Орлова явилось решение об осуществлении
и ранее высказывавшегося в Арзамасе предложения издавать журнал.
Однако сама речь была встречена весьма сдержанно. Если Н. Тургенев
с восторгом отозвался о ней в своем дневнике, то Д. Северин в ответе
Орлову ограничился обычной арзамасской болтовней, в которой содержа­
лось двусмысленное предостережение: «Умерьте пространство вашего пла­
вания: постарайтесь в месте сидения вашего не разливаться и не топить
нас...» Сохранившееся в бумагах Арзамаса «Мнение» А. Тургенева о
журнале (под этим мнением имеются подписи других арзамасцев) явно
корректирует политические установки Орлова в сторону более умеренную.
Журнал согласно этой декларации должен быть «посредником между
Европою и Россией... повествуя о новых успехах гражданственности».
Но здесь же провозглашается задачей доказать, «что в руках благоразу­
мия никогда факел света не превратится в факел зажигателя. Мы будем
помнить, что наша святая обязанность не волновать умы, а возвышать
их: действие Арзамаса да будет медленно, но мирно и благотворно».
Таким образом перед нами программа самого умеренного, осторожного
либерализма.
Руководство Арзамасом после принятия этого решения переходит
к М. Орлову и Н. Тургеневу. Кружок собирается в квартире М. Орлова,
•где подписываются законы Арзамаса, целью которых определяется
«польза отечества, состоящая в образовании общего мнения, т. е. в рас­
пространении изящной словесности и вообще мнений ясных и правильных».
Тургенев и Орлов читают программы журнала. Внимание членов кружка
все более и более останавливается на вопросах политических. 29 сентября
1817 г. Н. Тургенев записал в дневнике: «Третьего дня был у нас Ар­
замас. Нечаянно мы отклонились от литературы и начали говорить о по­
литике внутренней. Все согласны в необходимости уничтожить рабство».
Однако поворот, который пытались придать Арзамасу будущие де­
кабристы, оказался слишком крутым. В 1818 г. Арзамас распался. Внеш­
ней причиной этого распада явился отъезд из Петербурга Дашкова, Блу­
дова, Полетики, Вяземского, Вигеля и других. Внутренняя же причина
была значительно более серьезной. Арзамас, не представлявший собой,
с точки зрения политической, прочного объединения, мог существовать как
камерный кружок с узкими задачами, но не как общество с сложными
1 Арзамасское прозвище М. Орлова,

АРЗАМАС

337

литературно-общественными задачами. Именно поэтому и не состоялся
арзамасский журнал, для организации которого было вполне достаточно
и оставшихся в Петербурге арзамасцев. 1 Н. Тургенев с присущей ему
проницательностью писал брату (С. И. Тургеневу) по поводу одного из
арзамасцев—«дипломатического щенка» — Северина: «Но чего ожидать
от таких и вообще от всех почти людей? Наш образ мыслей, основанный
на любви, к отечеству, на любви к справедливости и чистоте совести, не
может, конечно, нравиться хамам и хаменкам... Все эти хамы, пресмы­
каясь в подлости и потворстве, переменив тысячу раз свой образ мысли,
погрязнут наконец в пыли...» (письмо 25 апреля 1818 г.).2 Не менее
скептически был настроен и С. И. Тургенев — также арзамасец, писавший
Жуковскому в декабре 1817 г. в связи с проектом арзамасского журна­
ла: «.. .брат Николай будет едва ли не в пустыне протоведывать, или по
крайней мере можно опасаться, как бы такие проповеди тем не кончи­
лись. ..» 3
Время блестяще подтвердило оценку Н. Тургеневым Северина и
ему подобных арзамасцев. Женившись на сестре Стурдзы, Северин уже
в 1818 г. всячески демонстрировал сочувствие его реакционной политике.
Д. А. Кавелин, будучи директором петербургского университета, в 1821 г.
сыграл активную роль в позорной истории изгнания профессоров, обви­
ненных в «вольнодумстве». Уваров в царствование Николая I стал одним
из наиболее крайних выразителей и проводников реакционной политики.
Наконец, Блудов оказался в 1826 г. автором «Донесения следственной ко­
миссии по делу о тайных обществах» и, следовательно, обвинителем ре­
форматора Арзамаса Н. И. Тургенева.
Законно было бы предположить, что позиция А. С. Пушкина в
Арзамасе была близка к позиции Н. Тургенева и М. Орлова. Однако,
в виду скудости сохранившихся материалов, роль его в деятельности Арза­
маса остается до сих пор непроясненной. Имя его («Сверчок») упоми­
нается в бумагах Арзамаса только однажды в выборных листках засе­
дания, состоявшегося в августе 1817 г. на квартире у М. Орлова. 4
Одним из наиболее левых по своим убеждениям арзамасцев был
Вяземский, который горячо откликнулся на предложение издавать жур­
нал и даже написал программу его. 5 Вероятно, именно поэтому М. Орлов
обратился к нему из Киева 22 марта 1820 г. с проектом возрождения
«арзамасского братства», опять-таки на базе организации журнала. Письмо
М. Орлова, представляющее собой последнюю попытку возродить Арза­
мас, публикуется здесь впервые:
«Самое настоящее место для издания журнала, — это Варшава. Там
отголосок европейского просвещения более отдается. Там хотя не суще­
ствует еще вольное книгопечатание, но по крайней мере оное торжественно
обещано. Там ты имеешь свое пребывание постоянно. Сколько предлогов
1 По воспоминаниям Вигеля, М. Орлов предлагал даже учреждать в месте пре­
бывания каждого члена, живущего вне Петербурга, как бы филиалы Арзамаса, руково­
димые центральным петербургским кружком.
2 Декабрист Н. И. Тургенев. Письма к брату С. И. Тургеневу. М. — Л., 1936,
, стр. 257.
3 Там же, стр. 485.
4 Арзамасские симпатии А. С. Пушкина проявились еще в Лицее. В лицейском
дневнике Пушкина записана «Кантата» Дашкова а в письме Вяземскому в 1816 г.
Пушкин жалуется на заточение в Лицее, мешающее ему участвовать в Арзамасе. В Ли­
цее же Пушкиным написано несколько стихотворений, близких Арзамасу по духу. Ве­
роятно, Пушкин был избран в Арзамас до окончания Лицея. Официальное же всту­
пление его в общество состоялось осенью 1817 г., когда на заседании он произнес речь
’ в стихах (до нас дошло лишь несколько строк этой речи).
5 См.: «Арзамас и арзамасские протоколы», стр. 239—242.
22

Ист. русск. лит., V

338

ЛИТЕРАТУРНАЯ ЖИЗНЬ ДЕСЯТЫХ ГОДОВ XIX В.

для издания журнала рождаются так сказать из самой сущности вещей?
Не стыдно ли, что посюда польская конституция еще не переведена на
российский язык? Не стыдно ли, что в России неизвестно, —о чем поляки
рассуждали на последнем сейме? Не стыдно ли, что не проницательная
завеса неизвестности покрывает от нас все обрушения поляков на Рос­
сию? Ты определен, кажется, судьбою, чтоб сорвать сию завесу, чтоб
покончить с одной стороны то, что делается для возвращения свободного
правления в Польше, а с другой то, что предпринимается для уничтоже­
ния российской славы. Я знаю как трудно сие исполнить, но у тебя голова
и перо, у тебя родилось, судя по письму твоему, то священное пламя,
которое давно согревало мое сердце и освещало мой рассудок. Тебе пред­
стоит честь и слава.
«Показавши цель, покажу и средства.
«Проект журнала должен быть составлен в самом умеренном духе.
Во-первых: в оном должно показать намерение сплесть новый узел
к соединению двух народов. Во-вторых: предварить, что будут по­
мещены статьи о польской словесности, дабы познакомить с оною россиян.
В-третьих: то же можно сказать и о постановлениях, опираясь на
истину, что короткое знакомство есть основание дружбы между людьми,
как и между народами. В-четвертых: начать журнал переводом кон­
ституции, потом изложением последнего заседания, наконец переводом
речей. К сему политическому изложению можно прибавить перевод какихнибудь стишков, басенок и проч. В-пятых: — известия о происшествиях
в Европе гораздо скорее доходят до Варшавы, нежели до России, почему
и можно будет помещать оные в подробности, опираясь в проекте на
истину, что Россия перестанет платить значительную дань чужим землям
за их журналы. Сие весьма нужно хотя единственно для соревнования
с гимнами Инвалида.
«Форма журнала должна быть та же, что и французских ежедневных
газет. Имя журнала предлагаю: Российский наблюдатель в
Варшаве. На предприятие я сам внесу значительную вкладку. Осталь­
ной капитал можно набрать акциями.
«Тебе надобно собрать сотрудников, из коих решиться один может
на сие дело. Он наш арзамасец, а именно Никита Муравьев. Он
оставил службу и, сколько я знаю, горит желанием быть полезным.
Я, Николай Тургенев, Дашков и Сергей Тургенев в Царьграде, Блудов
в Англии и прочие арзамасцы будут твоими сотрудниками. Таким обра­
зом самое рассеяние наше послужит к успеху.
«Я с моей стороны один помещу до двух сот экземпляров. По край­
ней мере' надеюсь исполнить сие обещание. Каков тебе кажется мой план?
Чтоб не перебивать твоих мыслей, ни одного слова более не прибавлю.
Поверяю сие на твое размышление и с нетерпением ожидать буду твоего
ответа. Рей н».1
Этому проекту Орлова также не суждено было осуществиться. Рас­
пад Арзамаса совершился бесповоротно. Роль вожаков литературного дви­
жения переходила к людям иного типа, к людям, связавшим свою судьбу
с революционным движением, с деятельностью декабристских органи­
заций.

1 Архив П. А Вяземского в Государственном Архиве феодально-крепостнической
епохи (Москва),

ОБЛАСТНАЯ ЛИТЕРАТУРА
В ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XIX ВЕКА

огда говорят и пишут о новой русской литературе, молчаливо под­
разумевают столичную, именно — петербургскую. Это имеет свои
основания, поскольку главные деятели литературы в XVIII и.
XIX вв. жили и писали в Петербурге, поскольку там издавались
ведущие литературные журналы, действовали крупнейшие литературные
организации и пр. Однако и для столичной литературы монополия Петер­
бурга не вполне правомерна, поскольку одновременно литературное движе­
ние развивалось и в другой столице, в Москве, — и порою по объему и
напряжению превосходило петербургское. Происходило раздвоение литера­
турной деятельности между двумя столицами — явление, не наблюдаемое
в других европейских странах.
Но и Москвой не исчерпывалось топографическое расчленение ли­
тературного движения: доля его совершалась в областях, в провинции.
Такое расчленение уходило далеко в глубь культурной истории.
В древней Руси, до возвышения Московского царства, областное
расслоение литературы наблюдается весьма четко, в соответствии с поли­
тическим разделением. В каждой из областей развивается свое летописа­
ние — с тенденциозной обработкой событий, создается своя житийная
литература, культивируются местные предания, развивается свой фольк­
лор и т. д. Особенно выделяется новгородская литература — в соответ­
ствии с процветанием новгородской республики. На ряду с новгородской
развивались литературы: псковская, владимирская, тверская, муромо-ря­
занская и др. С возвышением Москвы и с падением политической незави­
симости Новгорода, Пскова и севернорусских княжеств, литература цен­
трализуется все больше и больше в Москве. Однако политическая и цер­
ковная централизация вызвала к жизни новую областную литературу: с
отливом старообрядцев из Московского края на Север, в XVII в. возни­
кает особая севернорусская областная литература — как письменная, так и
устная, с центром в Выговских раскольничьих монастырях. Одновременно,
параллельно московской, «великорусской» литературе, живет независимою
жизнью литература «югозападная», «малорусская», т. е. украинская. Она
настолько богата, что ее вирши, ее драматические произведения, ее лите­
ратурно-теоретические рассуждения, ее церковное красноречие, наконец,
живые деятели — преподаватели и профессора словесности авторитетно
вмешиваются в московское литературное движение.
С новым политическим подъемом Московское царство превращается
в Российскую империю, в начале XVIII в. создается новый политический
центр — Петербург. Мощно вырастает «великорусская» или «общерусская
литература, локализируемая в северной столице. Однако столичная куль­
тура не могла совершенно нивелировать местные особенности и отменить
областную культурную деятельность. Прежде всего, новая столичная

К

342

ОБЛАСТНАЯ ЛИТЕРАТУРА В ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XIX В.

литература не обезличила литературу старой столицы — Москвы. В течение
XVIII—XIX вв. нередко бывало, что московская литература выдвига­
лась на первый план. Если в первой половине XVIII в. преобладает пе­
тербургская культура и литература, группируясь около Академии Наук
и царского двора, то во второй половине века, с учреждением Москов­
ского университета, с организацией издательской группы Новикова, с
открытием вольных типографий, — с 80-х годов поднимается московская
культура, литература, театр (выдвигающий слезную комедию). Москва
является гегемоном до войны 1812 г., когда жестокий московский пожар
приводит ее к упадку. Видные московские литераторы (Карамзин, Жу­
ковский, Грибоедов) переселяются в Петербург, с 1815 г. сюда прибы­
вает из заграничного похода либеральное офицерство, здесь бурно про­
является творчество молодого Пушкина — и десятилетие 1815—1825 гг.
проходит под гегемонией петербургской, декабристской литературы. Ка­
тастрофа декабризма создает глубокий перерыв. Поднимается опять мо­
сковская литература, с «Московским телеграфом», «Телескопом», «Мо­
сковским вестником», с философскими кружками, с Чаадаевым, Станкеви­
чем, Герценом, Бакуниным, Белинским. Ссылка Герцена и Огарева, пе­
реезд Белинского в Петербург и другие, общего значения обстоятельства
вновь выдвигают Петербург. В 40-е годы разночинское западничество ло­
кализируется в Петербурге, дворянское славянофильство — в Москве; в
Петербурге позднее выдвигается революционно-демократический «Совре­
менник», в Москве — консервативный «Русский вестник».
Не прослеживая дальнейшего чередования и противостояния двух
столичных литератур, необходимо тут же добавить, что за те же два века
не замирала, а иногда и расцветала областная литература. В отмену старо­
русского членения культурной жизни по республикам и княжествам, в
XVIII в., с ростом «всероссийской» государственности, вводится новое
областное деление — сначала при Петре I на 50 провинций, потом при
Екатерине II на 50 губерний — по «Учреждению для управления губер­
ний» 1775 г.
Екатерининская областная реформа создала административно-хозяй­
ственные и бытовые предпосылки для новой культурной и литературной
деятельности в областях. В губернских городах сосредоточилось наиболее
культурное провинциальное служилое и поместное дворянство. Много­
численные административные, финансовые, судебные губернские учрежде­
ния потребовали многолюдного чиновничества, выделявшего, как и духо­
венство, местную интеллигенцию. Губернские гимназии и другие учебные
заведения становились факторами просветительной деятельности. Стали
учреждаться типографии. В 1765 г. в Астрахани и Кременчуге возникли
первые провинциальные типографии, а в 1773 г. был издан указ об учре­
ждении типографий при губернских правлениях. Указ 1783 г. о разреше­
нии каждому заводить где угодно вольные типографии был целым собы­
тием в областной культурной жизни. Он был использован и на местах,
а в Москве им широко воспользовалась новиковская Типографическая
компания. В пятилетие 1786—1790 гг. наблюдается наплыв книг в про­
винции— из Москвы, а позднее и из местных издательств. Правда, в
1796 г. вольные типографии закрылись, но продолжали существовать или
вновь возникать казенные губернские типографии, где нередко бывали
содержателями видные столичные типографщики. А в 1802 г. запрещение
вольных типографий было отменено. Указ 1807 г. потребовал заведения
типографий во всех тех губерниях, где их еще не было.
Учрежденные в губерниях приказы общественного призрения, ве­
давшие народным образованием, медициной, благотворительностью, могли

ОБЛАСТНАЯ ЛИТЕРАТУРА В ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XIX В.

343

заниматься и издательской деятельностью и книготорговлей. Калужский
приказ содержал библиотеку для чтения, Тобольский даже издавал жур­
налы.
Все это способствовало подъему областной культурной и литера­
турной жизни. Но само собою разумеется, не столько новая администра­
тивная организация областей, сколько сама местная жизнь — в соответ­
ствии с экономическим ростом — создавала условия для возникновения и
развития областной культуры — книгопечатания, школы, театра и т. д.

2
Культурный рост областей сказался уже в XVIII в. Из северно­
русской областной культуры вышли великий ученый и поэт Ломоносов,
знаменитый скульптор Шубин, натуралист Рычков. Из областной яро­
славской культуры во второй половине XVIII в. поднялись в столичную
жизнь писатели М. Д. Чулков, В. И. Петров, В. М. Попов и актеры бра­
тья Волковы; в Ярославском крае еще в XVIII в. появился первый рус­
ский областной журнал «Уединенный пошехонец». В тверском культур­
ном гнезде получил первое литературное воспитание И. А. Крылов. В. А.
Жуковский в своей юности вращался в литературно-театральном круге
города Тулы.
С начала XIX в. культура в областях быстро возрастает. В число
ее факторов включается такой сильный, как университеты в Казани,
Харькове, Дерпте (Юрьеве). Нарастание культуры сказывается не толь­
ко в Европейской России, но и в Сибири. По биографии Н. А. Полевого
можно видеть, как поднялась культура Иркутска к началу XIX в. Свое
литературное образование и любовь к поэзии Полевой вывез из иркут­
ского культурного гнезда. Но в далеком Иркутске еще не создавалось
местного литературного движения. Оно явственнее обозначалось в дру­
гих городах.
Следует выделить Смоленск. О литературных деятелях и организа­
циях этого старинного города мы не имеем таких обильных сведений, как
о Казани или Харькове. И само литературное движение в Смоленске не
было таким большим, как там. Тем не менее данные, какими мы распола­
гаем, невольно обращают на себя внимание. В конце XVIII и начале
XIX в. в Смоленске жили и печатались несколько плодовитых и куль­
турных литераторов. Таков доктор философии, учитель смоленской гим­
назии, составитель учебника по истории и переводчик Н. Ефремов. Таков
усердный переводчик сочинений Коцебу, Н. Краснопольский, и другой
переводчик Коцебу, Петр Кайсаров. Таков автор сочинений драматиче­
ских и повествовательных Иван Свечинский, позднее печатавшийся и в
Петербурге. Из местного духовенства выдвинулись И. И. Виноградов,
сын местного священника, переводчик Боннета, и историк города Смолен­
ска — священник Н. А. Мурзакевич. В Смоленске существовал театр,
устроенный генерал-губернатором Апраксиным. На этом театре стави­
лись пьесы Августа Коцебу. И отчасти этим объясняется то поразитель­
ное обстоятельство, что в Смоленске, с 1795 г. по 1807 г., из 82 издан­
ных там книг 32 книги были заполнены сочинениями Коцебу. Переводи­
лись и печатались и комедии, и драмы, и повести, и рассуждения
Коцебу. Пьесы переводились вскоре вслед за их появлением в оригинале.
Смоленские переводы несколько опередили, а потом шли параллельно мо­
сковскому обширному изданию «Театр Августа фон-Коцебу» (М., 1802—
1806, 16 частей), захватывая не только драматические, но и разные дру­
гие его произведения.

344

ОБЛАСТНАЯ ЛИТЕРАТУРА В ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XIX В»

Переводились и издавались не только сочинения Коцебу, но и дру­
гих западных писателей: Сервантеса, Ричардсона, Фенелона, Шписа, Шатобриана, Мармонтеля. Были напечатаны «Избранные печальные элегии»
Публия Овидия Назона, «переложенные прозою» Ф. Колоколовым
(1796). Печатались и оригинальные русские произведения — местных
авторов. Смоленские издатели конца XVIII и начала XIX в. были куль­
турные, осведомленные люди. Они имели хорошие связи с издательствами
Москвы и Петербурга. Некоторые книги, изданные в столице, перепеча­
тывались потом в Смоленске. Некоторые обширные издания, недокончен­
ные там, допечатывались здесь. Так, арабские сказки «Тысяча и одна
ночь», напечатанные в Москве в первых двенадцати частях, допечатыва­
лись в Смоленске в 1796 г. (части XIII—XX). Книжки Ф. И. Дми­
триева-Мамонова, напечатанные в Москве, перепечатывались потом в
Смоленске. 1
.
Смоленская литературная среда была настолько содержательна, что
воспитывала местную литературную молодежь и выдвигала своих делега­
тов в литературу столичную. Именно из Смоленска в петербургскую ли­
тературу вышли питомцы Смоленска, братья Сергей Николаевич и Фе­
дор Николаевич Глинки. Ранние их выступления в печати связаны со
Смоленском: С. Н. Глинка напечатал там в 1807 г. поэму «Пожарский и
Минин, или пожертвования Россиян», а Ф. Н. Глинка в 1810 г. — тра­
гедию в стихах «Вельзен, или освобожденная Голландия».
Смоленское издательство необычайно широко развивалось между
1795 и 1812 гг. Особенно оно процветало в 1800—1804 гг. В одном
только 1802 г. было издано свыше тридцати книг — цифра выразитель­
ная. В 1812 г., после некоторого затишья, издательская деятельность в
Смоленске опять усиливается. После нашествия французов и их пребы­
вания в Смоленске издательство замерло на целых десять лет.
Однако и того, что было сделано за семнадцать лет, с 1795 по
1812 г., довольно, чтобы дать смоленскому эпизоду место в истории рус­
ской областной литературы.

3
Смоленское литературное движение в десятилетие перед Отечест­
венной войной, не будучи очень глубоким, характерно в том отношении»
что поддержало одно из направлений, представленных в русской лите­
ратуре. Август Коцебу, деятель европейской политической реакции и агент
русского царизма, убитый немецким студентом Зандом (1819) и заклей­
менный в стихах молодого Пушкина, был одиозен в передовых кругах
русского общества. Его неблагополучная политическая репутация неблаго­
приятно отразилась и на его репутации литературной. Однако драматур­
гия и беллетристика Коцебу конца XVIII и начала XIX в. была не1 Кстати отметим, что вышедшая без имени автора в 1769 г. в Москве книжка
Ф. И. Дмитриева-Мамонова «Дворянин-философ. Аллегория», перепечатанная в Смо­
ленске в 1796 г., имела свою идейную ценность. Это — вольтерьянская книжка, создан­
ная в духе Микромегаса. Здесь — едкая сатира на социальные отношения: двенадцать
черных муравьев порабощают себе всю массу серых муравьев, которым внушается (и те
тупо этому верят), что «двенадцать черных муравьев во всем свете только разумная
тварь, а прочие муравьи все — скоты»; что муравьиный бог, «который, конечно, не иное
что есть, как муравей нам подобный, требует принесения ему, чрез черных му­
равьев, десятой доли от всего стяжания серых муравьев» и т. п. Отношение между
мирянами и церковниками определяется так: «одна часть оных на высочайшей степени
невежества, другая — на высочайшей же степени обманщиков». Книжка потом изыма­
лась из продажи.

ОБЛАСТНАЯ ЛИТЕРАТУРА В ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XIX В.

345

обычайно популярна. В Германии огромное собрание сочинений Коцебу
выходило еще в 40-х годах. В России было издано свыше ста тридцати
переводов его произведений. Его пьеса «Ненависть к людям и раскаяние»
(1789) держалась на европейских сценах десятки лет. У нас Мочалов
прославился исполнением роли Мейнау в этой пьесе. Пьесы Коцебу заняли
свое видное место в истории мещанской драмы. Бытовой реализм, комиче­
ское дарование, сентиментальная патетика оказывали свое влияние. Ни­
колай Полевой восторгался пьесами Коцебу в. молодости, а Кюхельбекеротстаивал достоинства комедий Коцебу и в старости. Поэтому смоленские
переводы Коцебу включались заметным вкладом в литературное движение
начала XIX в.
Тем не менее, смоленское литературное гнездо не было самым вы­
дающимся в те десятилетия. Гораздо богаче представлена областная ли­
тература в Казани и Харькове.
Имея важное административное значение, находясь у слияния вод­
ных путей Волги и Камы, будучи крупным центром торговли и промыш­
ленности, Казань издавна стягивала вокруг себя большой областной
район. Сюда тяготели губернии Пензенская, Симбирская (включавшая и
будущую Самарскую), Уфимская и др. Еще в последней трети XVIII в.
культурный подъем Казани явственно обозначился. Державин и драма­
тург Веревкин вышли в столичную культуру из Казани. Следует отме­
тить старинную семью тетюшских помещиков Панаевых; здесь поддержи­
вались личные связи с Державиным; увлечение литературой здесь было
традицией; отсюда выделились Владимир Панаев, идиллик, о коем речь
ниже, и потом И. И. Панаев, беллетрист и критик, соиздатель Некрасова.
Но для раннего литературного движения, еще в конце XVIII в.,
следует выделить особо поэтов Г. П. Каменева и С. А. Москотильникова. Это были друзья, тесно связанные литературными интересами. С
первого знакомства и до смерти Каменева они шли одной дорогой. Мо­
скотильников был на четыре года старше и родом был не из Казани,
а из Ярославля. Однако еще в 1793 г. он переехал в Казань и прожил там
до смерти (ум. 1852 г.), т. е. шестьдесят лет, деятельно участвуя в
культурной работе. В Казань Москотильников приехал опытным литера­
тором; он уже печатался в московских*журналах Новикова и был авто­
ром трагедии «Остан» (1786). В Казани он писал стихотворения и тру­
дился над переводом (с французского) Тассова «Освобожденного Иеру­
салима». Впрочем, Москотильников не имеет такой характерной поэтиче­
ской индивидуальности, как Каменев (род. в 1772 г., ум. в 1803 г.),
купец по происхождению, получивший, однако, дворянское воспитание в
«благородном пансионе» немца Вюльфинга. Здесь он овладел иностран­
ными языками — французским и особенно немецким, и это широко от­
крыло ему двери в европейские литературы. Минуя русское литературное
посредничество в виде переводов и подражаний в столичной печати, к
чему обыкновенно прибегали начинающие провинциалы, Каменев в под­
линниках знакомился с французскими и особенно немецкими шумевшими
тогда поэтами: Коцебу, Шписом, Клейстом, Гесснером. Их он много пе­
реводил в прозе и в стихах.
*
Получив у Вюльфинга хорошее немецкое литературное образование,
Каменев русской литературой овладел позднее, не в школе, а самостоя­
тельно. Однако, очень рано он не только переводит, но и пишет ориги­
нальные стихотворения и прозаические рассказы, овладевая русским поэ­
тическим языком и становясь хорошим стилистом.
Каменев пишет с начала 90-х годов, и вскоре его произведения уже
печатаются в петербургских и московских журналах. В 1799 и 1800 гг..

346

ОБЛАСТНАЯ ЛИТЕРАТУРА В ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XIX В.

он предпринимает поездки в Москву, в 1802 г. — в Петербург, и в сто­
лицах принят дружески, на равной ноге, у Карамзина, И. И. Дмитриева,
масонов И. В. Лопухина и И. П. Тургенева и др. В Петербурге он был
избран в члены Вольного общества любителей ^словесности, наук и ху­
дожеств, где работало много свежих литературных сил. 1
Каменев был одним из первых представителей русского прероман­
тизма. Его «Громвал» предваряет и фантастические баллады Жуковского
и «Руслана и Людмилу» Пушкина. По свидетельству казанской поэтессы
А. А. Фукс, Пушкин очень ценил Каменева.
Каменев умер рано—в 1803 г. Для нас выступление этого провин­
циала в авангарде одного общерусского литературного направления имеет
особое, типологическое значение. Замечательно, что Каменев и Москотильников — как начали, так и кончили свою деятельность в провинции,
не переселяясь в столицу.
Это обозначало, что и в Казани культурная среда была уже до­
статочно насыщена. К кругу Москотильникова и Каменева примыкали
преподаватели главного народного училища в Казани И. И. Чернявский
(впоследствии профессор Виленского университета), В. Р. Бобровский,
С. В. Смирнов, префект казанской духовной семинарии К. С. Орлов, ли­
тераторы Д. Н. Зиновьев (будущий издатель «Казанских известий»),
И. А. Второв и др. Особо следует отметить цивильского помещика H. С.
Арцыбашева, знатока русской истории, автора критического свода лето­
писей, известного антагониста «Истории государства Российского»; кри­
тику его на Карамзина ценили позднейшие историки. Любопытно, что
начало возражений Арцыбашева Карамзину появилось в местном орга­
не— в «Казанском вестнике» 1822 г. И Арцыбашев большую часть своей
жизни прожил в провинции, в Цивильске и Казани.
Это была первая литературная казанская группа, на грани двух
веков. Она многое подготовила для нового литературного поколения —
во главе с С. Т. Аксаковым.
«Вся моя будущность определилась этой поездкой», — говорит
С. Т. Аксаков в своих воспоминаниях о первом приезде в Казань. И
это, конечно, не преувеличение. Всего около семи лет провел Аксаков
в Казани, но он сделал здесь таЛой большой культурный запас, так вос­
питался и созрел, что затем во всю свою долгую жизнь питался этим
запасом и оставался неизменным. Для казанского культурного гнезда
уже довольно, если можно указать, как на его питомца, на такого круп­
ного писателя, каким является С. Т. Аксаков.
Культурное воспитание Аксакова началось с казанской гимназии.
Это была давняя, третья в России по времени учреждения (1758), ги­
мназия. Ее первым директором был драматург М. И. Веревкин. В ней
учился Державин. Ко времени Аксакова она располагала незаурядными
силами. Здесь преподавали будущие профессора Казанского университета:
математик Г. И. Карташевский, физик И. И. Запольский, классик Эрих,
философ Левицкий, а также учитель-словесник, потом адъюнкт универ­
ситета, автор популярной песенки «Вечерком красна девица», распевав­
шейся больше ста лет и ставшей народной, — Н. И. Ибрагимов, о кототором так тепло вспоминает Аксаков. Из них Карташевский, — и по
оценке Аксакова и по другим данным, — был крупным деятелем; поста­
вив прекрасно преподавание математики в Казанском университете, он
потом выдвинулся на административном поприще, был ректором Вилен­
ского университета, попечителем Белорусского учебного округа, умер се­
1 О литературной деятельности Г. П. Каменева см. в настоящем томе
«Вольное общество любителей словесности, наук и художеств», стр. 222 и сл.

главу

ОБЛАСТНАЯ ЛИТЕРАТУРА В ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XIX В.

347

натором. Он был ближайшим воспитателем Аксакова, живал в летние
каникулы в его семье и потом женился на его сестре.
Среди товарищей Аксакова по гимназии было наредкость много
выдающихся людей. Таковы братья Перевощиковы: Дмитрий стал потом
знаменитым математиком и астрономом, Василий — профессором словес­
ности сначала в Казанском, потом в Дерптском университете. Таковы
П. Кондырев — будущий казанский профессор, Тимьянский — будущий
адъюнкт, братья Панаевы, да и другие. Замечательно, что они чуть не
все были увлечены литературой, много читали на русском и иностранных
языках, переводили, вскладчину издавали рукописный журнал. Впослед­
ствии и братья Княжевичи, и Вл. Панаев, и В. Перевощиков, не говоря
об Аксакове, много печатались в тогдашних журналах.
Случилось так, что дарованиям этих гимназистов открылось даль­
нейшее поприще: в 1805 г. начал действовать Казанский университет. В
университете, помимо переведенных туда профессорами выше названных
четырех учителей гимназии, нашлись и другие даровитые воспитатели
молодой мысли, например натуралист Фукс.
К научным возбуждениям в университете прибавилось еще эстетиче­
ское— театр. В Казани университетские студенческие спектакли были
еще внове, но воспоминания Аксакова не оставляют сомнений в том, что
они стали огромным фактором эстетической жизни. Аксаков на всю
жизнь остался театралом, и в его литературном наследии много работ по
театру. Но и другие студенты, будущие литераторы, взяли от этих спе­
ктаклей немало.
Следует добавить, что в Казани начала XIX в. уже действовал
постоянный и недурно налаженный публичный театр. И как раз в студен­
ческие годы Аксакова приезжал на гастроли известный столичный актер
Плавильщиков; он имел огромный успех и надолго задержался в‘ Казани.
Культура Казани первого десятилетия XIX в. не исчерпывалась
молодым университетом. С давних времен, с двадцатых годов XVIII в.,
там существовала духовная семинария. В 1797 г. она была преобразована
в академию, и некоторые деятели той и другой участвовали в общей
культурной работе города.
При казанской гимназии еще с 1762 г. состояла книжная лавка,
одна из первых в провинции. В 1801 г. при гимназии же заведена
«Азиатская» типография, названная так потому, что она печатала Коран
и множество религиозных и церковно-юридических мусульманских книг,
а также и других на арабском, персидском, турецком языках; книги рас­
ходились по всей России и Средней Азии и доходили до Восточной
Индии. В 1805 г., т. е. в год открытия университета, в Казани появилась
первая русская типография, при губернском правлении. В 1809 г. вторая,
при университете. С тех пор книгопечатание в Казани развивается.
Из студенческого литературного кружка постепенно возникло Об­
щество любителей отечественной словесности. Оно учредилось раньше
аналогичного общества при Московском университете (казанское — в 1805 г.,
московское—в 1811 г.) и существовало долго. Во главе его стал профессор
русской словесности Г. Н. Городчанинов. Он появился в университете
еще при Аксакове, и Аксаков вспоминает о нем недоброжелательно, как
об отсталом педанте. Это, конечно, так и было. Однако Городчанинов
был переводчиком знаменитого рассуждения аббата Рейналя «История
обеих Индий» (перевод выдержал два издания). Он писал стихи, повести,
комедии, критические статьи, издал руководство по теории словесности.
Городчанинов состоял в деятельной переписке с Евгением Болховитино­
вым и адмиралом Шишковым, приверженцем которого являлся в лите-

348

ОБЛАСТНАЯ ЛИТЕРАТУРА В ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XIX В.

ратуре. И сам Аксаков как раз в это время сделался горячим сторонни­
ком Шишкова (как и идиллик Панаев).
За учреждением литературного общества последовало основание пе­
риодического органа: с 1811 г. при университете стали издаваться «Казан­
ские известия», одна из первых русских провинциальных газет. В «Изве­
стиях» печатались как профессора, так и другие казанские литераторы
(Городчанинов, Ибрагимов, Перевощиков) ; при всех недостатках первого
опыта газета стала сильным органом краевой культуры. «Казанские из­
вестия» были задушены пресловутым Магницким. Вместо них стал вы­
ходить в 1821 г. (ежемесячно) «Казанский вестник», сначала — пиэтистический по внушениям Магницкого, но потом, после его крушения, ожи­
вившийся, расширивший литературный отдел, дававший много материа­
лов по областной истории и т. д. В «Вестнике» были напечатаны «Заме­
чания» Н. Арцыбашева на «Историю» Карамзина.
В 1810 г. в Казань прибыл из-за границы вновь приглашенный
профессор физики Ф. К. Броннер. Физиком он оказался неважным, но
это был писатель с известным в Европе именем. Ему тогда было около
пятидесяти лет, и он был автором многих художественных произведений
и обширных воспоминаний-исповедей. Как писатель Броннер был изве­
стен в Германии своими идиллиями: в этом жанре он был продолжате­
лем Гесснера, с которым был в давнем дружеском общении. Гесснера в
России много переводили в 70-х и 80-х годах XVIII в.; потом увлечение
идиллическим жанром упало. Теперь в Казань явился видный идиллик,
представитель немецкой литературы. Он не мог остаться без воздействия
на казанских словесников. Для большинства студентов его влияние было
ослаблено тем, что он не говорил по-русски. Но те, кто владел немецким
языком, могли тем ближе подойти к писателю. Вскоре Василий Перево­
щиков в «Российском музеуме» Измайлова в 1815 г. начинает печатать
переводы «Броннеровых идиллий». Другой молодой казанский литератор,
Владимир Панаев, в 1820 г. печатает, уже в Петербурге, отдельной кни­
гой «Идиллии» и в приложении помещает «Рассуждение о пастушеской
поэзии», а двумя годами позже, в 1822 г., Перевощиков в Дерпте издает
свои «Опыты»—тоже в идиллическом жанре. И тот и другой не были
выдающимися поэтами. Но войдя в Казани в непосредственное общение
с европейским представителем жанра, своим дружным выступлением они
воссоздали идиллию в русской литературе. Идиллии Гнедича («Рыбаки»»
1821) и Дельвига (начиная с «Купальниц», 1824) последовали за ними.
Позднейшая «русская идиллия» С. Т. Аксакова «Рыбачье горе» (1829)
восходит по типу к «Fischergediohte» Броннера.
Итак, в актив провинциального литературного гнезда занесем это
выдвижение литературного жанра в общерусский оборот.

4
В сравнении с смоленским литературным движением казанская
областная литература первой четверти XIX в. является несравненно бо­
лее обильной, сложной, содержательной. Здесь имеется периодическая
печать («Казанские известия», «Казанский вестник»), какой еще не было
в Смоленске. Здесь действует литературное общество, одао из старейших
в России. Здесь обширен круг писателей—целых два поколения поэтов,
прозаиков, переводчиков, теоретиков литературы.
Каменев, Панаев и Перевощиков, Аксаков приобрели значение в
общерусской литературе, перерастая рамки областной культуры. Но их

ОБЛАСТНАЯ ЛИТЕРАТУРА В ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XIX В.

349

генетическое историко-литературное осмысление невозможно без изучения
краевой литературы, которая их воспитала.
В ряду других областных литературных движений необходимо особе
[выдвинуть харьковское.
Подобно Казани, Харьков, как культурный центр, рос параллельно
росту своего административного и экономического значения. С 1796 г.
Харьков стал главным городом Слободско-Украинской губернии, цент­
ром огромной области, Харьковщины и Полтавщины, иначе — Слободской
Украины. В силу истощения в бесконечных столкновениях с Польшей,
приднепровская Украина, Киевщина, временно была ослаблена. Зато
Слободская Украина, после присоединения к России Крыма и Черномор­
ского побережья и при начавшейся колонизации южнорусских степей в
XVIII в., необычайно оживилась. Экономический подъем быстро ска­
зался и на культурной жизни. Особенно это заметно проявилось в Харь­
кове. В нем еще с XVIII в. действовал Харьковский коллегиум — муж­
ское среднеучебное заведение повышенного типа. Позднее открыт Харь­
ковский женский институт. В 1805 г. начал работать Харьковский универ­
ситет. При нем с 1805 же года открыта университетская типография,
быстро развернувшая широкую издательскую деятельность. Учредилось
харьковское Филотехническое общество, заметно содействовавшее подъ­
ему сельского хозяйства в крае. В 1812 г. открылся харьковский театр.
Хозяйственное оживление Слободской Украины и названные учре­
ждения во главе с Харьковским университетом содействовали расцвету
местной литературной деятельности. Своеобразием Харькова, в сопоста­
влении со ' Смоленском и Казанью, является сочетание двух культур :
украинской и русской. Харьков жил в окружении украинской народной
жизни, украинской культуры. Богатый украинский язык, всего лучше
сберегавшийся в простонародной среде, захватывал, однако, и горожан
и помещиков. Исключительно богата была устная народная поэзия. Бо­
гаты и своеобразны были народные обряды и примыкающий к ним на­
родный театр. С конца XVIII в. начинает быстро расти книжная украин­
ская литература, выдвигающая Григория Сковороду и И. П. Котляревского. К ним вскоре присоединяются П. П. Гулак-Артемовский и Г. Ф.
Квитка-Основьяненко и целая плеяда молодых украинских поэтов, про­
заиков и драматургов.. Они энергично развивали украинский литератур­
ный язык, создавали новые жанры украинской литературы, растили но­
вую украинскую драматургию. Большинство их было тесно связано с
Харьковом, хотя филиалом украинской культуры одновременно являлась
Полтава, где с 1808 г. основался «отец украинской литературы», прослав­
ленный автор украинской «Энеиды» И. П. Котляревский, и где действо­
вали баснописец и этнограф Лев Боровиковский и драматург В. А. Гоголь.
Сказанное необходимо учитывать при оценке русской литературы,
бытовавшей в Харькове в первой четверти XIX в. Этот областной фи­
лиал русской литературы был глубоко вдвинут в украинскую культуру,
и в этом его историческое своеобразие. Однако сосуществование русской
и украинской литературы в одном культурном центре не было антагони­
стическим. Наоборот, характерным является тот факт, что одни и те же
авторы писали и по-украински, и по-русски.
Рост Харьковщины вызывал прилив культурных деятелей, связан­
ных с двумя русскими столицами. В этом отношении показательна дея­
тельность. А. А. Палицына и его кружка. Поэт, переводчик, даровитый
архитектор А. А. Палицын в молодости служил в Петербурге адъютан­
том при Румянцеве. В северной столице он начал и свою литературную
деятельность — переводами
поэмы
Вольтера «Естественный закон»

350

ОБЛАСТНАЯ ЛИТЕРАТУРА В ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XIX В.

(СПб., 1802), «Новой Элоизы» Руссо (6 частей, 1803—1804), «Дифи­
рамба на бессмертие души» Делиля (1804) и др. Поселившись еще до
времени открытия Харьковского университета в своем поместье Поповка,
Палицын создал целый литературный кружок из лиц, уже заявивших
себя в столичной печати. Таков Н. Ф. Алферов, путешественник по
Италии и составитель руководства гравирования. Таков небезызвестный
писатель, член Беседы, Е. И. Станевич, выпустивший в 1805 г. в
Петербурге свое «Собрание сочинений в стихах и прозе», переводчик
Делиля и других авторов. Таковы переводчик П. С. Байков, архитектор
В. И. Ярославский и, наконец, известный В. Н. Каразин, основатель
Харьковского университета и Филотехнического общества. Сам А. А.
Палицын и в Харькове продолжал издавать свои литературные труды: в
1807 г. он напечатал перевод на современный русский язык «Слова ополку
Игореве» («Игорь, героическая песнь»), в том же году опубликовал
«Послание к Привете, или воспоминание о некоторых русских писателях
моего времени»; в 1814 г. выпустил переводы поэмы Сен-Ламберта
«Времена года» и одновременно поэмы Делиля «Сады» — двух выдаю­
щихся произведений французской литературы.
Ни сам Палицын, ни сочлены «Поповской академии» (как шутливо
называли его литературный кружок) не были крупными деятелями
русской литературы; но в провинции это были заметные величины. По
признанию В. Н. Каразина, Палицыну «обязаны мы большею частью
началами европейского быта на Украине» (Каразин разумел деятельность
Палицына как архитектора и пропагандиста собирания библиотек).
Более сильным, чем кружок Палицына, литературным центром
явился Харьковский университет в лице своих профессоров-словесников.
В самый год открытия университета его типография уже напечатала
«Опыт риторики, сочиненный Иваном Рижским», ректором универ­
ситета. А в следующем 1806 г. вышла другая книга того же автора:
«Введение в круг словесности». Книжки проф. Рижского стали на долгие
годы учебными пособиями в русской школе. И по времени напечатания, и
по содержанию близко к книгам Рижского издание, выпущенное упомя­
нутым Харьковским коллегиумом: «Рассуждения, извлеченные из сочи­
нений Геллерта»—.перевод статей по истории и теории словесности знаменитогр немецкого писателя XVIII в. (Харьков, 1807). Вслед за про­
фессором Рижским адъюнкт университета Разумник Гонорский опублико­
вал свое рассуждение «О подражательной гармонии слова» (1815). Бу­
дучи к тому же поэтом и переводчиком, Гонорский издал в 1814 г. «Дух
Тибулла и Горация», а в 1818 г. свои «Опыты в прозе».
Хорошо поставленное в университете преподавание быстро отозва­
лось появлением в печати трудов его питомцев. В Харьковском универ­
ситете> по словесному факультету, получил свое образование известный
сатирик и баснописец А. Н. Нахимов. Его «Сочинения», изданные в
Харькове в 1815 г., имели большой успех, там же переизданы в 1816 го
а потом неоднократно переиздавались в Москве и Петербурге. Получивший,
таким образом, общерусскую известность, Нахимов, однако, мыслился
современниками как «харьковский стихотворец» (так его именует автор
брошюры о нем, тоже харьковец, В. М. Маслович).
Другой питомец и магистр Харьковского университета, известный
впоследствии путешественник, автор ценных историко-статистических опи­
саний уральских казаков и киргиз-кайсаков, А. И. Левшин, напечатал,
еще юношей, в 1816 г. в Харькове, «Письма из Малороссии». В Харь­
ковском университете обучался (в 1812—1815 гг.) поэт В. И. Туманский;
он потом сотрудничал в «Украинском вестнике». Словесный же факуль-

ОБЛАСТНАЯ ЛИТЕРАТУРА В ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XIX В.

351

тет Харьковского университета воспитал видного деятеля русской лите­
ратуры пушкинской поры Ореста Сомова, вооружив его знанием фран­
цузского и итальянского языков и высоким общим культурным уровнем.
Как и Туманский, Сомов явился одним из сотрудников «Украинского
вестника». Впоследствии, после смерти Сомова, в харьковском альманахе
«Утренняя звезда» (1833) было сказано, что Сомов «принадлежит к чи­
слу украинских писателей и занимает между ними почетное место».
Характерную черту русского литературного движения в Харькове
составляло обилие русских журналов: «Харьковский еженедельник»
(1812), «Харьковский Демокрит» (1816), «Украинский вестник» (1816—
1819), «Труды общества наук при Харьковском университете» (1817),
«Украинский журнал» (1824—1825). В них сотрудничали профессора и
студенты университета и другие местные литераторы. Из писателей вы­
делялись П. П. Гулак-Артемовскйй и Г. Ф. Квитка-Основьяненко. Как
сказано выше, сотрудничали и О. М. Сомов и В. И. Туманский. Нобыло немало и других, менее крупных, но даровитых сотрудников.
Журналы печатались на русском языке, и в них немало литература
ных произведений, лишенных местной или национально-украинской окра­
ски. Таковы, например, «послания», какими обменялись в «Украинском
вестнике» 1818 г. Туманский и Сомов. Такова переведенная с итальян­
ского Сомовым повесть «Этельред и Этельвига. Происшествие, взятое из
английской истории» («Украинский вестник», 1817).
Но помещался также обильный материал из украинской жизни,
украинской истории, украинского фольклора. Так, в «Украинском вест­
нике» за 1816 г. были напечатаны «Исторические замечания о Малорос­
сии от смерти гетмана Богдана Хмельницкого до Полтавского сражения»,
принадлежащие М. Грибовскому, автору отдельно изданной книжки «О'
состоянии крестьян господских в России» (Харьков, 1816). В том же:
журнале помещена статья А. И. Левшина, характеризующая народы украин­
ский и русский — с симпатией к украинцам. В «Украинском журнале» пе­
чатались описания народных праздников и городов Украины. Большой
принципиальный и теоретический интерес имела статья Ивана Кулжинского, учителя Н. В. Гоголя по Нежинскому лицею, писателя-украино ­
веда, впоследствии откачнувшегося далеко вправо, — «Несколько замеча­
ний касательно истории и характера малороссийской поэзии» («Украин­
ский журнал», 1825, № 5). В статье дается горячая характеристика на­
родной украинской поэзии и украинского языка. Рассуждения Кулжинского подготовляют позднейшие высказывания Гоголя об украинском '
фольклоре. В последнем номере журнала за 1825 г. дан горячий отзыв
о поэме Рылеева «Войнаровский». Кстати здесь отметить, что в «Украин­
ском журнале» печатались стихи «первого декабриста» В. Ф. Раевского.
Наконец, необходимо указать, что помещались литературно-художе­
ственные произведения и на украинском языке. Так, в «Украинском ве­
стнике» в 1817 и 1818 гг. напечатаны пьесы П. П; Гулака-Артемовского
«Солопий та Хивря», «Пан та собака» и др.
... Появление украинских текстов в русской харьковской журналистике
глубоко знаменательно. Это, может быть, самое существенное и принци­
пиально важное, что мы наблюдаем в развитии ранней русской областной
литературы. Здесь, на страницах прогрессивной журналистики, происхо­
дит знаменательное единение двух братских литератур. Здесь, в област­
ном культурном центре, подготовлялось то широкое движение к освоению
ценностей украинской литературы и приобщению ее к русской культуре,
какое мы потом наблюдаем в 20—30-х годах в столичных русских жур­
налах. В «Вестнике Европы», «Благонамеренном»^ «Духе, журналов»,

352

ОБЛАСТНАЯ ЛИТЕРАТУРА В ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XIX В.

«Северном архиве» и других начинают печататься украинские народные
песни, лирические, эпические, юмористические, а также и сказки, и народ­
ные анкдоты, притом на украинском языке. Гулак-Артемовский нередко
печатался у Каченовского в «Вестнике Европы». В 1827 г. здесь были
опубликованы его «казки»: «Батько та сын» и «Рыбалка, малороссий­
ская баллада» (из Гете), «Рыбка» и «Две оды Горациевы до Пархома».
Из «Вестника Европы» украинские произведения Гулака-Артемовского
перепечатывались в других русских журналах. В 1828 г. у Каченовского
же напечатано стихотворное «предание» «Молодыця» (подпись: N), в
1830 г. — «два сонета малороссийские» (подпись: Ш.). 1 В «Северных цве­
тах» за 1830 г. помещена песня И. П. Котляревского (из «НаталкиПолтавки»): «Ой, маты, маты, серце не вважае». В 1835 г. в «Молве»
печатается обширная «думка» И. Срезеневского: «Корний Овара. Як
поконтрактувавсь козак Корний Овара из бисом и шо з того було». Пе­
чатались и опыты в прозе. В «Новом живописце общества и литературы»
при «Московском телеграфе» за 1831 г. была помещена целая пьеса на
украинском языке: «Быт Малороссии в первую половину XVIII столе­
тия». Название ироническое, так как сразу видно, что изображается быт
сего дня, только глубоко старосветский. Превосходная разговорная
украинская речь, живой диалог, меткие очерки типов, правдивая бытопись, юмор выделяют эту пьесу и приближают ее к Н. В. Гоголю.
Итак, украинский и украинско-русский литературный репертуар в
столичной печати 20—30-х годов был обширен. Средства художественного
языка, приемы литературного сказа, элементы этнографические, леген­
дарные, демонологические, лирические, бытовые, исторические, образы и
типы, темы, сюжеты и ситуации — все это было очень хорошо разрабо­
тано еще до приезда Гоголя в Петербург.
Сказанное необходимо продумать, чтобы оценить то обобщение, ка­
кое делает В. В. Каллаш: «Малороссийские повести Гоголя не создали
интереса к Малороссии в тогдашнем русском обществе, а наоборот, шли
навстречу уже вполне определившемуся интересу».
Впоследствии, когда в литературоведении обострились буржуазно­
националистические тенденции, к Гоголю, питомцу украинской культуры,
но создававшему свои произведения на русском языке, стали прилагать
укорительную теорию «двух душ» или прямые обвинения в ренегатстве.
£ам Гоголь в частном письме 1844 г. ответил так: «Скажу вам одно
слово насчет того, какая у меня душа, хохлацкая или русская, потому
что это, как я вижу из письма вашего, служило одно время предметом
ваших рассуждений и споров с другими. На это вам скажу, что я сам
не знаю, какая у меня душа, хохлацкая или русская. Знаю только то,
что никак не дал бы преимущества ни малороссиянину перед русским,
«и русскому перед малороссиянином. Обе природы слишком щедро ода­
рены богом и, как нарочно, каждая из них порознь заключает в себе то,
< чего нет в другой: ясньш знак, что они должны пополнить одна другую».
Этим заявлением великого писателя снимается националистическая
■контроверза и устанавливается мирное сотрудничество и взаимовлияние
двух братских литератур.

1 Т. е. Афанасии . Шпигоцкии.

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ.
ГНЕДИЧ

ГЛАВА I

Жуковский
1
ворчество Жуковского — важнейшее явление того промежуточ­
ного периода в русской литературе, который пришел на смену
классицизму XVIII в. Жуковский был крупнейшим из писате­
лей, подготовивших возможность переворота, осуществленного
Пушкиным.
Василий Андреевич Жуковский родился 29 января 1783 г. Он был
побочным сыном помещика А. И. Бунина и отданной Бунину в крепо­
стные пленной турчанки Сальхи. Родился Жуковский в принадлежавшем
Бунину селе Мишенском, Белевского уезда, Тульской губернии. Воспиты­
вался он в семье отца, а после смерти отца (в 1791 г.) перешел на вос­
питание к дочери А. И. Бунина — В. А. Юшковой, жившей в Туле.
В 1797 г. он был определен в Московский университетский благо­
родный пансион; в 1800 г. окончил пансион и, после неудачной попытки
служить, уехал на родину в деревню.
В годы своего учения в Московском университетском благородном
пансионе Жуковский сформировался как писатель. Не учение в пансионе
«во всей его ничтожности», как писал впоследствии Жуковский, но сбли­
жение с семьей И. П. Тургенева, директора пансиона, определило лите­
ратурные интересы Жуковского. Молодые Тургеневы — Андрей и Але­
ксандр Ивановичи были прекрасно осведомлены в новейших европейских
литературных явлениях. Андрей Тургенев был одним из первых пред­
ставителей русского вертеризма, ему принадлежал перевод на русский
язык «Страданий молодого Вертера» Гете, и свой интерес к новейшим
явлениям немецкой литературы он сумел передать и Жуковскому.
По окончании университетского пансиона Жуковский совместно
с Андреем Тургеневым, Мерзляковым и другими организовал Дружеское
литературное общество, которое просуществовало около года и где члены
общества готовили себя к профессиональной литературной деятельности.
Параллельно с изучением немецкой литературы Жуковский изучал и
новейшую английскую поэзию. Хорошо знакома ему была также и фран­
цузская литература. Литературные вкусы молодого Жуковского сложи­
лись под влиянием того направления европейской литературы XVIII в.,
которое принято обозначать именем преромантизма. Английские элегики
(Грей, Томсон и др.), предшественники романтической поэзии, оказали
на него огромное влияние. «Времена года» Томсона, «Элегия, написанная
на сельском кладбище» Грея, «Ночные размышления» Юнга, «Песни
Оссиана», с их миром облачных призраков-теней, реющих над полями
сражений, поэзия французских поэтов-элегиков (Парни, Мильвуа и др.),
наконец, волшебно-рыцарские сказочные и сентиментальные романы — вот
те литературные явления, которые формировали вкус молодого Жуков*

Т

356

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

ского. Рядом с этими западными влияниями шло влияние масонской мисти­
ческой литературы от поздних масонских журналов до читавшихся вос­
питанниками пансиона книг Штурма и Додслея. Что касается русских
литературных симпатий, то здесь для членов Дружеского литературного
общества авторитетами все еще были Ломоносов и Державин. Отноше­
ние к Карамзину и его школе в это время было критическим и, пожалуй,
даже неблагожелательным. Андрей Тургенев выступил в Дружеском об­
ществе с речью против незначительности содержания в литературе карам­
зинской школы. Он говорил здесь о ’Карамзине: «Скажу откровенно: он
более вреден, нежели полезен в нашей литературе». 1 Дружеское литера­
турное общество отражало отношение к Карамзину масонов, которые не
могли простить Карамзину его отхода от масонства в годы, когда на
масонов обрушились правительственные репрессии. Но уже к 1802 г. нача­
лось личное сближение Жуковского с Карамзиным, вскоре превратившее
Жуковского в глубокого почитателя Карамзина и сторонника карамзин­
ского литературного направления.
Жуковский начинал свою поэтическую деятельность как пропаган­
дист новых явлений европейской поэзии. Первое его знаменитое произве­
дение — элегия «Сельское кладбище» представляет собой перевод упомя­
нутой элегии Грея.
Почти все произведения Жуковского, за отдельными исключениями,—
либо переводы, либо переработки определенных источников (по большей
части иностранных). Отличительною особенностью его дарования была
та его черта, которую Катенин охарактеризовал как «отсутствие изобре­
тения». В ранний период своего творчества Жуковский даже собствен­
ные лирические стихотворения нередко писал на основе перевода и пере­
работки стихотворений других поэтов. Характерна, например, история его
работы над стихотворением «Весна» (в начале 800-х годов). Сначала он
написал прозаический пересказ стихотворений о весне целого ряда поэ­
тов— Э. Клейста, Сен-Ламбера, Томсона, Гесснера, каждого отдельно и
следом за предыдущим. Затем — из всего этого — отдельные мотивы он
объединил в краткий конспект. И потом конспект переложил в стихи:
Пришла весна! Разрушив лед, река
Прибрежный лес в волнах изобразила;
Шумят струи, кипя вкруг челнока,
И ласточка, пришлец издалека,
Приют любви, гнездо свое сложила.2

Такой контаминационный характер имеет и знаменитая элегия Жу­
ковского «Вечер», которая вся полна идиллическо-пейзажных формул
европейской элегической поэзии.
В рукописях Публичной библиотеки в Ленинграде сохранился
еще один план стихотворения о весне (более ранний), который ча­
стично перекликается с элегией Жуковского «Вечер»: «Приступ. Утро —
Пришествие весны — весна все оживляет — Разрушение и жизнь —
А. [Андрей Тургенев] краткость его жизни — гроб его — надежда пере­
жить — опять обращение к весне — главные черты весенней природы (из
Клейста) — Жизнь поселянина (из Клейста) — Цена неизвестной и спо­
койной жизни — уединение — обращение к себе — любовь — Мальвина —
меланхолия — неизвестность судьбы» и несколько ниже: «Лес — чере1 Русский библиофил, 1912, № 1, стр. 29.
2 См. эти стихи в сборнике стихотворений Жуковского в «Малой серии Библио­
теки поэта», 1936, стр. 10.

ЖУКОВСКИЙ

357

муха — ручей — птичье гнездо — конь — вол — озеро — рыбаки — первый
дождь».1
Здесь в этом плане перечислены почти все мотивы известных элегий
Жуковского, он раскрывает также и очевидные иностранные источники
ранних элегий Жуковского.
Сам Жуковский также имел в виду обилие переводов среди своих
произведений, когда писал Гоголю 6 февраля 1848 г. о характере своего
дарования: «Я часто замечал, что у меня наиболее светлых мыслей тогда,
как их надобно импровизировать в выражение или в дополнение чужих
мыслей. Мой ум — как огниво, которым надобно ударить об кремень, чтоб
из него выскочила искра. Это вообще характер моего авторского творче­
ства; у меня почти все или чужое или по поводу чужого, и все однако мое».2
Юнг, Шписс, Флориан, Шиллер, Гете, Саути, Бюргер, Вальтер
Скотт, Байрон, братья Гримм, Уланд, Ламот Фуке, Мильвуа, Парни,
Ленау, Шамиссо и т. д. и т. д. — всех этих писателей пересказал русскими
стихами, а многих из них и впервые открыл для русских читателей Жу­
ковский. Это его бесспорная заслуга. Пушкин писал о нем 25 февраля
1825 г. Рылееву: «Переводный слог его останется всегда образцовым».
В своей статье «О басне и баснях Крылова» Жуковский изложил
свое понимание особенностей поэта-переводчика. «Мы позволяем себе
утверждать... — писал он, — что подражатель-стихотворец может быть ав­
тором оригинальным, хотя бы он не написал и ничего собственного.
Переводчик в прозе есть раб; переводчик в стихах — соперник...
Поэт оригинальный воспламеняется идеалом, который находит у с е б я
в воображении; поэт-подражатель в такой же степени воспламе­
няется образцом своим, который заступает для него тогда место идеала
собственного: следственно переводчик, уступая образцу своему пальму
изобретательности, должен необходимо иметь почти одинаков с ним вооб­
ражение, одинаков искусство слога, одинакую силу в уме и чувствах.
Скажу более: подражатель, не будучи изобретателем в целом, должен
им быть непременно по частям; прекрасное редко переходит из одного
языка в другой, не утратив нисколько своего совершенства: что же обя­
зан делать переводчик? Находить у себя в воображении такие красоты,
которые могли бы служить заменою, следовательно производить соб­
ственное, равно и превосходное: не значит ли это быть творцом?»
Все эти, относимые Жуковским к Крылову, суждения могут быть целиком
отнесены и к самому Жуковскому.
Говоря о своих произведениях, Жуковский подчеркивал, что у него
все чужое и все тем не менее его собственное. И это действительно так.
В своих переводах Жуковский не ограничивал своей задачи желанием
усвоить русскому читателю образцовые стихотворения мировой литера­
туры. Он выбирал для переводов именно те произведения, которые отве­
чали его собственной лирической теме, проходящей через все его стихи.
Эта лирическая и элегическая тема — тема мечтательной, меланхоличе­
ской, несчастной любви.
Первоначально, меланхолическое настроение в элегической лирике
Жуковского носило почти сплошь литературный характер. Только тема
утраты единственного друга автобиографически окрашивалась для него
печалью по умершем Андрее Тургеневе. Но вскоре это настроение по­
лучает биографическое основание в его чувстве к М. А. Протасовой, чув1 См. Отчет Публичном библиотеки за 1884 г.— описание рукописен
ского, рук. № 12, л. 51.
9 Отчет Публичной библиотеки за 1887 гм стр. 54, Приложения.

Жуков­

358

ЖУКОВСКИИ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

стве, которое питает его меланхолическую любовную лирику, которое
составляет ее психологическое содержание. Можно сказать, что вся лирика
Жуковского до 1823 г. (т. е. до года смерти М. А. Протасовой), вклю­
чая и его же баллады, объединена этой темой неосуществившейся любви,
темой любовного томления и страдания.
П. А. Вяземский писал о характере лирики Жуковского: «Главный
его [Жуковского] недостаток есть однообразие выкроек, форм, оборотов
а главное достоинство — выкапывать сокровеннейшие пружины сердца и
двигать их. C’est le poète de la passion, т. e. страдания. Он бренчит на
распятии: лавровый венец его — венец терновый, и читателя своего не
привязывает он к себе, а точно прибивает гвоздями, вколачивающимися
в душу. Сохрани боже ему быть счастливым: с счастием лопнет прекрас­
нейшая струна его лиры. Жуковский счастливый — то же, что изображе­
ние на кресте спасителя с румянцем во всю щеку, с трипогибельным под­
бородком и с куском кулебяки во рту». 1
Понятно, что социально-идеологическое содержание темы любовного
страдания в лирике Жуковского выходило далеко за пределы биографичен
ского источника этой темы.

2
Жуковский выступил в литературе в 1802 г. В этом году Карамзин
напечатал «Сельское кладбище» Жуковского в своем журнале «Вестник
Европы». Эта знаменитая элегия принесла Жуковскому известность, она
открывает собой направление элегического романтизма в русской поэзии.
Вслед за нею последовал ряд других.
В начале 1800-х годов Жуковгский, под воздействиями европейской
элегической поэзии второй половины XVIII в., постепенно создает рус­
скую элегическую поэзию. Элегия Жуковского впитывает в себя самые
разные элементы европейского преромантического движения: и оссиановскую туманность, и настроения обреченности, и кладбищенскую меланхо­
лию, и наслаждение таинственным лунным пейзажем, и предчувствия
собственной смерти.
В творческой практике Жуковского так называемая медитативная
элегия с характерными для нее переходящими настроениями — формулами,
кочующими из одного стихотворения в другое, с определенным кругом
тех же мотивов: размышлений о смерти, о бренности человеческой жизни,
мотивов меланхолического и трогательного любовного томления, пейзажно­
пасторальных описаний—прочно завоевывает господство в русской поэзии.
Жуковский разрабатывает принципы «музыкальной» композиции
строф и стиховых периодов, сменяющихся лирико-психологических описа­
ний, передающих движение элегического сюжета, и тем самым создает
целую систему изобразительных средств для языка психологической ли­
рики. Переход от мотива к мотиву в такой элегии определяется сменой
восклицательно-вопросительных интонаций, создающих движение элегиче­
ской темы, а характер синтаксического членения строк создает особенности
мелодической физиономии стиха.
Вот пример: элегия — послание «К Филалету». Она начинается
вопросами:
Где ты далекий друг? Когда прервем разлуку?
Когда прострешь ко мне ласкающую руку?
Когда мне встретить твой душе понятный взгляд
И сердцем отвечать на дружбы глас священный?

1 Остафьевский архив, т. I, стр. 227, письмо А. И. Тургеневу от 1 мая 1819 г.

ЖУКОВСКИЙ

.

359

5*

C^lc^oc ^щЖ^ь.
^/e fi^^Act^'i ^£а/ . £Я^£А&*Л %a_ fapa&; J
‘ /щ/ЪЯщ/^ 4Л»а^а /лаллЛ/пе^.. ^Aa.^yt^ffA (

Ц&г.ал/ш. атЪХ&ес'.^ ^рЛ^мм^/яя*- тюпа^
S'^&frd ^а^ЛгаЛиг-к^ /j /^алы-к/ ла^^У//^ с/аи..

Z.V f^^aJikû^i^ ^/ял^/Л^ ;Лр£££ЯЛ10с&г// fy^^AiUf^,
^/г^4 Mh!ii£Afta-.b ^r^’i^e^^ yjc.œteà/ùL ^А^ЛЛш/12Лъ^/Лл_ ; '^/Л^

^е&рЯлъ grfaßj х^ил^Л’а^^t
и

ЬлЬа'Лгк ^ffffA^ /

cjf^^ Жйб,%6

мш

^A-^ Л- ^Л^а^ Аа/Ыа&еАА^
/га^&и/аЛте/ t /иулА-Лл^

X- z ^ Ура&аы^} ^/^^А-^аА/'^
/Aé^AiJ. £&&»/%■'$. /c£Age^a^2*A/z^A^ слЛшб

атЬи/л^-,

fa~ Jû^tyvtfx

7

Z^^a

^^^ j&tMfaSA'/, .
fj^^i^L

V frJyj-t^ÿ&^L z
?
&fa,/ï/te. .i^t'/ .fr/ÆSS*^ .

^/.

Автограф ß. А. Жуковского — перевод (1802 г.) «Сельского кладбища».

360

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

В продолжении стихотворения ряд новых вопросов; в стихах, за­
ключительных для этой части послания, — опять вопрос, имеющий рито­
рический характер:
Или веселие навеки отцвело,
И счастие мое с протекшим протекло?

Следующая часть послания начинается восклицанием:
Как часто о часах минувших я мечтаю!

и так далее и так далее. Эту систему вопросительно-восклицательных
элегических интонаций мы найдем и у молодого Пушкина. См., например,
у Пушкина типическую элегию медитативного стиля «Певец» («Слыхали
ль вы за рощей глас ночной?»).
Разработка элегических жанров, характерных для европейской поэ­
зии второй половины XVIII в., к концу 1800-х годов уступает в творче­
стве Жуковского место интересу к народным легендам, к народным ли­
рико-повествовательным песням, к балладам.
Говоря о себе впоследствии как о «родителе на Руси романтизма»,
Жуковский назвал себя «поэтическим дядькою чертей и ведьм немецких
и английских», 1 т. е. прежде всего при этом вспомнил о своих страшных
балладах, в которых действуют таинственные силы «загробного мира».
И, действительно, для понимания смысла поэтической работы Жуковского
необходимо прежде всего обратиться к его балладам. В его поэзии они
занимают едва ли не самое важное место. Неслучайно от своих друзей
Жуковский получил кличку «балладник». Представления о нем как о поэте
тесно связаны с тем романтическим образом поэта, который встает из
его балладных произведений. Этот образ романтического Жуковского мы
находим и в его портрете, написанном Кипренским. Жуковский стоит на
фоне того таинственного пейзажа, который он столько раз изображал
в своих балладах: видны башни и бойницы замка, ров, холмы, уходящие
вниз, в туманные лощины. Жуковский стоит задумавшись, мечтательно
устремив глаза вверх, волосы его треплет и развевает ветер.
Привидения, мертвецы, оживающие в гробах; мертвый жених, при­
скакавший в полночь на коне за невестой; сатана, явившийся получить
душу грешника; злодей-преступник, продавший дьяволу душу своего пер­
вого ребенка; кладбища и могилы, зловещая луна, ворон, карканьем про­
рочествующий несчастье; духи и скелеты, мчащиеся в призрачном ту­
мане — вот мотивы большей части баллад Жуковского, вот тот своеоб­
разный мир представлений, который поразил воображение его современ­
ников. Белинский впоследствии писал: «Это было время, когда
„Людмила“ Жуковского доставляла какое-то сладостно-страшное удоволь­
ствие, и чем больше ужасала, с тем большею страстью читали ее».2
«Современники юности Жуковского, — говорит он в другой статье, —
смотрели на него преимущественно как на автора баллад... Под балладою
тогда разумели короткий рассказ о любви, большею частью несчастной;
могилу, привидение, ночь, луну, а иногда домовых и ведьм считали при­
надлежностью этого вида поэзии — больше же ничего не подозревали.
Но в балладе Жуковского заключается более глубокий смысл, нежели
могли тогда думать». 3 Что же это за «более глубокий смысл», о котором
пишет Белинский?!
Интерес к собиранию народных баллад возник во второй половине
XVIII в. под влиянием пробуждения широкого интереса к народному
1 Одесский вестник, 1885, № 1—3, стр. 71.
2 Белинский. Поли. собр. соч., т. XI, стр. 249.
8 Там же, т. XI, стр. 248.

ЖУКОВСКИЙ

361

творчеству. Первые сборники английских и шотландских баллад имели
успех во всех европейских государствах и побудили ученых и писателей
разных стран обратиться к собиранию подобных произведений и у себя
на родине. Балладу в смысле жанра лирико-повествовательных произведе­
ний с героическим или фантастическим содержанием можно найти у всех
народов и не только у современных. Обращение к народному творчеству
должно было вызвать в каждой нацйональной литературе собирание
своих лирико-повествовательных песен (баллад).
«Ленора» Бюргера (1773) была переработкой одной из таких на­
родных песен-баллад. Бюргер воспользовался народной песней о мертвом
женихе, приезжающем за невестой в полночь. Бюргеровская баллада зна­
чительно отличается от своего народного образца. «Ленора» Бюргера —
литературная баллада, тесно связанная с его литературными воззрениями,
близкими к эстетике дидактического сентиментализма. Бюргер переосмы­
слил содержание народной песни, придав ему морализирующий смысл,,
которого в народной песне нет.
Так возник в европейской поэзии особый вид произведений, напи­
санных в подражание народным балладам, черпающий из них свое содер­
жание, но представляющий собой чисто литературное явление, продукт
литературной культуры конца XVIII*в. Этот вид явлений, также обозна­
чаемых термином «баллада», имеет самостоятельные жанровые признаки,
и о нем именно и нужно говорить, выясняя балладную поэтику Жуков­
ского.
«Ленора» Бюргера имела исключительный успех. Ее переводили на
многие языки, заучивали наизусть, писали ей подражания. Знали ее и
в России. Первою балладою Жуковского был перевод именно «Леноры»
(«Людмила»). К «Леноре», как известно, Жуковский возвращался трижды
(кроме «Людмилы» подражанием «Леноре» является «Светлана» и, на­
конец, в 1831 г. Жуковский перевел «Ленору» под заглавием оригинала).
Самый жанр литературных баллад — стихотворений, в которых
народное или историческое содержание дает автору возможность выразить
свое лирическое отношение к рассказу, сразу сделался весьма популяр­
ным у поэтов зародившегося тогда романтического движения, — движе­
ния, выражавшего новое, индивидуалистическое понимание жизни.
Все баллады Жуковского и являются либо переводом, либо пере­
работкой этих произведений европейских поэтов, непосредственных пред­
шественников европейского романтизма (а позже и представителей роман­
тической поэзии). Та баллада, которую Жуковский пересаживал на русскую
почву, представляла собой лиро-эпическое произведение с устойчивым
сюжетом, с содержанием, основанным на немецких и английских народных
фантастических легендах.
И, однако, все эти даже самые первые переводы и переработки бал­
лад несут на себе отчетливый отпечаток личности Жуковского. В них
нетрудно обнаружить характерную для его ранней поэзии лирическую
элегическую тему, ту же горесть несчастно влюбленного и то же чувство,
говоря формулой англичан, «joy of grief» (наслаждения печалью) (ср. у
Жуковского: «И в самой скорби есть для сердца наслажденье!»), которым
полны его элегии, романсы и песни. Только теперь «joy of grief» полу­
чает выражение в формулах поэтики «кошмаров и ужасов». Именно по­
тому и из страшных баллад Жуковский выбирает для перевода только
те, которые отвечают его меланхолическому настроению.
Однако Жуковский писал не только «страшные баллады». Он пи­
сал и баллады любовные, и средневеково-рыцарские, и баллады, разра­
батывающие античные сюжеты. Все эти баллады Жуковского также хара-

362

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

ктеризуются романтическим психологизмом. Вслед за Шиллером, даже
богов и героев древней Греции Жуковский превращал в своих современ­
ников-романтиков. Так греческая богиня Церера (Деметра) была пре­
вращена в романтический образ матери, тоскующей по своей умершей до­
чери, а греческие военачальники, разорившие Трою и отплывающие на
родину, превращены в лирических философов, размышляющих о преходя­
щем характере земного счастья.
Конечно, романтическую индивидуализацию античности мы находим
и в тех стихотворениях на античные темы, которые он переводил. Однако
Жуковский, переводя, всегда самостоятельно разрабатывает материал
мифа (ср., например, его перевод «Элизиума» Матиссона с оригиналом)
и в своих переводах еще усиливает субъективизацию античных богов и
героев.
Таким образом в балладах Жуковского мы находим то же, что
и в остальной его лирике: изображение развития оттенков-чувств влюб­
ленной души — от грустного томления (Sehnsucht романтиков) и молит­
венного поклонения любимой и до отчаяния и призываний смерти, — т. е.
тот же внесенный Жуковским в русскую поэзию язык психологического
миросозерцания.
Для выражения нового содержания Жуковскому пришлось создать
новый язык поэзии. Слово в поэзии Жуковского утрачивает ту логиче­
скую конкретность, которая характеризует поэтическое слово у представи­
телей классицизма, и становится орудием для выражения настроения.
Слово становится вследствие этого не столько понятием, сколько симво­
лом — способом подсказать читателю душевное состояние, которое часто
даже не может быть выражено в слове точно:
Ко мне подсела с лаской,
Мне руку подала.
И что-то ей хотелось
Сказать... но не могла!

Эта психологизация слова в поэзии Жуковского становится все бо­
лее заметной по мере его развития. Она уводит Жуковского с годами все
дальше и дальше от отвлеченно-рационалистического характера поэтиче­
ской речи к психологизации словаря, к импрессионизму языкового мы­
шления.
Подсознание человека — вот что для Жуковского определяет суще­
ство поэтической речи и поэзии. В переведенной из Шиллера балладе
«Граф Гапсбургский» Жуковский так передает строфу, где говорится о
природе поэзии:
Не мне управлять песнопевца душой, —
Певцу отвечает властитель, - ■
Он высшую силу признал над собой;
Минута ему повелитель;
По воздуху вихорь свободно шумит;
Кто знает, откуда, куда он летит?
Из бездны поток выбегает:
Так песнь зарождает души глубина,
И темное чувство, из дивного сна
•
При звуках воспрянув, пылает.

В этом романтическом психологизме Жуковского лежит самое суще­
ство характера его лирики. Именно эта особенность романтизма Жуков-

ЖУКОВСКИЙ

363

ского («темное чувство, рожденное глубиною души») определила впослед­
ствии высокую оценку Жуковского символистами и его огромное влияние
на лирику русского символизма (в особенности на лирику Блока).
Именно потому, что Жуковский создал подлинную интимно-психоло­
гическую лирику, научил изображать оттенки душевных движений, т. е.
внес в русскую литературу индивидуалистическое миропонимание европей­
ских романтиков, критика и охарактеризовала его как родоначальника
романтизма на Руси. И действительно, историко-литературное значение
Жуковского как раз в том и заключается, что он внес в русскую лите­
ратуру психологическое мировоззрение, что в его творчестве личность
и ее внутренний мир становятся центральным содержанием поэзии.
Человек с его чувствами есть самая главная ценность на земле, го­
ворит Жуковский всеми своими произведениями. Не знатность, не слава,1
не богатство, а именно человек и его внутренний мир.
И в балладах Жуковского одним из существенных мотивов становится
противопоставление душевных радостей и душевных достоинств — со­
циальным преимуществам. В балладе «Эолова арфа» Минвана предпочи­
тает «витязям славным в боях» простого певца с «невинной душой»:
Младой и прекрасный.
Как свежая роза — утеха долин,
Певец сладкогласный...
Но родом не знатный, не княжеский сын:
Минвана забыла
О сане своем
И сердцем любила.
Невинная, сердце невинное в нем.

В
герою:

балладе

«Пустынник»

героиня рассказывает неузнанному ею

Отец мой знатностию, славой
И пышностью гремел;
Я дней его была забавой;
Он все во мне имел.

И рыцари стеклись толпою:
Мне предлагали в дар
Те чистый, сходный с их душою,
А те притворный жар.
И каждый лестью вероломной
Привлечь меня мечтал...
Но в их толпе Эдвин был скромный;
Эдвин, любя, молчал.
Ему с смиренной нищетою
Судьба одно дала:
Пленять высокою душою;
Она моей была.

Так характерные мотивы идиллий приобретают в поэзии Жуков­
ского новые качества.
Те же мысли и чувства можно найти и в «Алине и Альсиме» и
в «Эльвине и Эдвине» и в ряде других баллад Жуковского.
Это предпочтение душевных достоинств человека суетным и прехо­
дящим внешним достоинствам характерно для всей поэзии Жуковского,
в нем выразилась глубокая человечность его поэтической философии. Вот
почему стихи из «Теона и Эсхина»:

364

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ
При мысли великой, что я человек.
Всегда возвышаюсь душою...

несмотря на условный и риторический характер этого стихотворного рас­
суждения Жуковского, характеризуют принципиальное содержание его
психологизма.
*
Лирика Жуковского приобрела автобиографический характер, гораздо
ярче выраженный, чем у его предшественников и современников. Стихо­
творения его приобрели тот характер поэтического дневника или лириче­
ского романа, образцом которого была лирика Гете и Шиллера в Герма­
нии, который намечался и в французской поэзии в элегиях Парни. Реаль­
ными биографическими основаниями этого тематического единства в поэ­
зии Жуковского была его несчастная юношеская любовь к Марье Андре­
евне Протасовой, дочери его единокровной сестры. Мать М. А. Протасо­
вой воспротивилась браку дяди и племянницы (хотя формальных препят­
ствий для этого не было). Вынужденная разлука с любимой девушкой,
затем ее замужество и ранняя смерть (1823) отразились в лирике Жу­
ковского мотивами грусти, культом воспоминаний, наконец, нотами при­
мирения и «покорности судьбе». Явно автобиографический смысл имеет
и ряд его сюжетных стихотворений (баллад) как оригинальных, так и
переводных.
Психологизм Жуковского и есть выражение его романтизма, т. е.
выражение нового индивидуалистического мировоззрения. Поэзия Жуков­
ского качественно отлична от мировоззрения русского сентиментализма;
современники и ощущали ее как начало нового периода в развитии рус­
ской литературы, считая именно Жуковского первым русским романтиком.
Так, например, Г. Кениг в своей книге, инспирированной московским
«любомудром» Н. А. Мельгуновым, справедливо писал: «Та школа и тот
период, главою которого считается Жуковский, непосредственно следует
за периодом карамзинским. Жуковский продолжал новейшее направление
в языке и вкусе, но он следовал другим образцам, внес в литературу
другие элементы. Подражая, главным образом, поэтам немецким и англий­
ским, он относится к Карамзину не только как поэт к прозаику, но и как
романтик к классику на французский манера. 1 Еще более отчетливо эту
же точку зрения высказал Белинский: «Жуковский, — писал он, — этот
литературный Коломб Руси, открывший ей Америку романтизма в поэзии,
повидимому, действовал как продолжатель дела Карамзина, как его
сподвижник, тогда как в самом-то деле он создал свой период литера­
туры, который не имел ничего общего с карамзинским... Жуковский внес
романтический элемент в русскую поэзию: вот его великое дело, его ве­
ликий подвиг...» 2
«Романтический элемент» Жуковский нашел на Западе. Именно по­
тому, что переводы Жуковского на определенном этапе помогали решать
задачу развития русской поэзии, они и были восприняты (в первые годы
его работы) как оригинальные произведения. Вот почему, несмотря на то,
что он работал как поэт-переводчик, своими «переводами» он сыграл такую
значительную роль в развитии русской литературы.
Итак, значение Жуковского в развитии русской поэзии заключается
именно в том, что творчество его, вырастая из поэзии русского класси­
цизма и из карамзинской школы, является качественно отличным и от
русской литературы XVIII в. и от сентиментализма. Это особенно важно
отметить потому, что в последний период своей литературной работы
1 Н. Koenig. Litterarische Bilder aus Russland. 1837, стр. 115.
2 Белинский. Поли. собр. соч., т. VII. стр. 469..

ЖУКОВСКИЙ

365

Жуковский сам осудил свои ранние романтические позиции, считая, что
он «должен загладить свой грех» насаждения в России романтизма и
«чертей и ведьм немецких и английских».
Подчеркнув неясность и многосмысленность понятия «романтизм»,
А. Н. Веселовский в своей монографии о Жуковском, в сущности, снял
проблему романтизма Жуковского, рассматривая его поэзию в ее отноше­
нии к сентиментализму, определив ее как «поэзию чувства и сердечного
воображения». Таким образом оценка современников, наиболее отчетливо
высказанная Белинским, была отброшена. Противоречия в поэзии Жуков­
ского, реальный смысл его литературной позиции, самое наличие в его
работе движения, развития — все это было оставлено вне внимания, и
задача изучения была сведена к созиданию статического портрета.
Это помешало Веселовскому поставить проблему историко-литератур­
ного смысла творческой работы Жуковского. Осталось неясным, почему
Жуковский, по своим политическим воззрениям монархист и выразитель
идеологии Священного союза, сыграл прогрессивную роль в развитии
русской литературы.
Без критики теории «карамзинизма» Жуковского, без понимания
юго обстоятельства, что Жуковский своим творчеством подготовил рус­
скую литературу к восприятию мировоззрения романтического индивидуа­
лизма, без понимания того, что, говоря словами Белинского, Жуковский
«дал возможность содержания для русской поэзии», — не может быть
поставлен вопрос о верной историко-литературной оценке его литератур­
ного наследия.

3
Но заслуга Жуковского определяется не только внесением нового
содержания в русскую поэзию, не только созданием психологической ли­
рики, но и созданием тех форм стиха, которые раскрепостили поэтическое
слово. Жуковский превратил стих в гибкий инструмент для выражения
тонкого и сложного внутреннего мира человеческой личности.
О произведенной Жуковским реформе русского стиха Кюхельбекер
писал: «При совершенном неведении древних языков, которое отличает,
к стыду нашему, почти всех русских писателей, имеющих некоторые да­
рования, без сомнения, знание немецкой словесности для нас не без
пользы. Так, нацример, влиянию оной обязаны мы, что теперь пишем не
одними александринами, четырехстопными ямбическими и хореическими
стихами». 1 Эти строки имеют в виду ту огромную реформу русской мет­
рики, которую осуществил Жуковский. Жуковский ввел в русскую поэзию
амфибрахий, разработал различные сочетания разностопных ямбов и т. п.
Когда Жуковский начал вводить в России белые пятистопные ямбы
со свободной цезурой, Пушкин написал на них пародию (перефразируя
начало стихотворения «Тленность» Жуковского):
Послушай, дедушка, мне каждый раз.
Когда взгляну на этот замок Ретлер,
Приходит в мысль, что если это проза
Да и дурная...

Так же отрицательно, как Пушкин, отнеслись в это время к пяти­
стопным белым ямбам и другие друзья и единомышленники Жуковского.
Так, Батюшков писал 10 сентября 1818 г. А. И. Тургеневу: «Жуковский
(!?!?!?!?!?) [пишет] пятистопные стихи без рифм, — он, который очаро* Мнемозина, 1824, т. II, стр. 35—36

366

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

вал наш слух и душу и сердце...» В июне 1818 г. Батюшков писал ему
же: «Скажите [Жуковскому]... что перевод из Иоганны мне нравится
как перевод мастерской, живо напоминающий подлинник; но размер сти­
хов странный, дикий, вялый; ссылаюсь на маленького Пушкина, которому
Аполлон дал чуткое ухо».1 В 1824 г. Пушкин уже сам выбирает для своей
трагедии белый пятистопный ямб, соблюдая, однако, в отличие от Жуков­
ского почти везде каноническую цезуру на второй стопе. 2
Новаторский характер трагедий с белыми пятистопными ямбами на­
столько испугал представителей консервативного эстетического сознания,
что Главный комитет дирекции императорских театров 12 марта 1826 г.
принял постановление «о непринимании впредь на сцену трагедий, писан­
ных вольными белыми стихами, как не могущих быть терпимыми ни в
каком драматическом сочинении».
Сравнительно-историческое изучение морфологии русской ритмики
показывает, что в русской поэзии, именно с Жуковского резко изменяется
ритмический рисунок классических размеров. Жуковский вносит в клас­
сические размеры то богатство и разнообразие в сочетаниях ритмических
ударений, которое качественно отличает его стих от стиха поэтов XVIII века.
В истории русской ритмики Жуковский открывает новую страницу.
Наконец Жуковский своими стихами уничтожил существовавшее со
времен Тредиаковского предубеждение против гексаметра. Он не только
пользовался гексаметром для передачи античного содержания, но и раз­
рабатывал особый повествовательный стих, который сам, в отличие от
гексаметра классического, именовал своим «сказочным гексаметром». Раз­
мер этот, воспринятый Жуковским от немецкой романтической поэзии,
в Германии в 1810-е и следующие годы был ступенью к выработке по­
вествовательного стиха. Такую же роль играл он и для Жуковского.
«Гекзаметр был для него, — писал Н. Полевой, — не средством избегнуть
монотонии шистистопного ямба, но музыкальным новым аккордом». 3
Обогащение метрики и ритмики решало задачу дать стиху возмож­
ность свободнее и разнообразнее выражать содержание литературы. Ту
же задачу решало и обогащение строфики, позволившее Жуковскому из­
бегнуть синтаксического однообразия, добиться большей интонационной
подвижности стиха. Жуковский реформировал также и отношение к самому
звуковому составу стиха. Музыкальность стиха Жуковского особенно пора­
жала современников. Н. Полевой 3 писал о ней: «Жуковский играет на арфе:
продолжительные переходы звуков предшествуют словам его и сопровождают
его слова, тихо припеваемые поэтом, только для пояснения того, что хо­
чет он выразить звуками. Бессоюзие, остановка, недомолвка — любимые
обороты поэзии Жуковского... Обратите.. . внимание на то, чем отли­
чается Жуковский от всех других поэтов русских: это музыкальность
стиха его, певкость, так сказать — мелодическое выражение, сладко­
звучие. Нельзя назвать стихи Жуковского гармоническими, —
гармония требует диссонанса, противоположностей, фуг поэтических;
ищите гармонии русского стиха у Пушкина. . . но не Жуковского это сти1 Соч. К. Н. Батюшкова, т. III, СПб. 1886, стр. 532 и 580.
2 Впоследствии Пушкин перестал считать цезуру на второй стопе обязательной.
Ср. письмо Баратынского И. В. Киреевскому 1831 г.: «Я не совсем согласен с тобою
в том, что слог „Иоанны” служил образцом слога „Бориса”. Жуковский мог только
выучить Пушкина владеть стихом без рифмы, и то нет, ибо Пушкин не следовал
приемам Жуковского, соблюдая везде цезуру» («Татевский сборник» С. А. Рачинского,
СПб., 1899, стр. 13).
"’ Н. Полевой. Очерки русской литературы, ч. I, СПб., 1839, стр. 139.

ЖУКОВСКИЙ

367

хия. Его звуки мелодия, тихое роптание ручейка, легкое веянье зефира
по струнам воздушной арфы». 1
Итак, лирический стих, разработанный Жуковским, знаменует огром­
ную реформу в истории русского стиха, реформу, которая отодвинула в
прошлое поэзию XVIII в. и подготовила пушкинскую эпоху.
Вот почему, защищая впоследствии в спорах с Рылеевым поэзию
Жуковского и понимая, что значение Жуковского заключается и в ре­
форме стиха и в том принципиально новом качестве русской литературы,
которое внес в нее Жуковский, Пушкин писал Рылееву: «Зачем кусать
нам груди кормилицы нашей? Потому что зубки прорезались?» Пушкин­
ский взгляд на значение Жуковского, как это нетрудно установить, пред­
восхищает оценку деятельности Жуковского, сделанную Белинским.

4
H. С. Тихонравов показал, что эстетические взгляды Жуковского
очень близки к воззрениям классиков. 2 Еще в пансионе Жуковский тща­
тельно изучал под руководством Баккаревича риторику и пиитику класси­
цизма и систематически работал над изучением руководств по теории сло­
весности. Лагарп, Буало, Батте и, наконец, ученые теоретики классицизма
в Германии: Энгель, Зульцер и Эшенбург — вот авторы, которых Жуков­
ский изучает, конспектирует и переводит. И Зульцер, и Энгель, и Эшен­
бург были последователями философско-психологической школы Баумгар­
тена, опиравшейся в своих построениях на рационалистическую филосо­
фию Вольфа. Цель и задачи эстетического, по их воззрениям, — нрав­
ственное усовершенствование человека. Таким образом в области эстетики
Жуковский следовал дидактической и нормативной эстетике классицизма
в ее немецком варианте.
Философским основанием эстетики классицизма XVIII в., как из^
вестно, было господствовавшее в основных философских системах XVIII в.
мировоззрение метафизического рационализма. Для эстетики классицизма
было характерно метафизическое восприятие объекта, т. е. восприятие его
вне развития (статически), и убеждение, что основой истины служат
логические нормы мироустройства. Подражание идеальному объекту — вот
задача эстетического познания. Нормы идеального — вот дидактическая
роль искусства. Отсюда — «искусство как соединение благого с истинным».
«Поэзия есть добродетель!» — таков лейтмотив эстетики Жуковского.
Рационалистическую эстетику классицизма к началу XIX в. сменяет
кантианство, — с его учением об эстетическом, как о чистом созерцании,
как об особом способе познания, — расчистившее дорогу для философии
искусства романтического идеализма.
По совету А. И. Тургенева Жуковский познакомился с новым кур­
сом эстетики немецкого философа — кантианца Бутервека, лекции кото­
рого сам Тургенев слушал в Геттингене и от которых он был «в совер­
шенном восторге». Эта книга, оказавшая огромное влияние на развитие
русской эстетической мысли (между прочим отразившаяся и в известном
«Словаре» Остолопова), имела очень большое значение и для развития
взглядов Жуковского.
В области эстетики Бутервек пытался применить кантианское пони­
мание эстетического как чистого созерцания к категориям старой эстетики.
Полечилась эклектическая система взглядов, в которой эстетическая мета1 Н. Полевой. Очерки русской литературы, 1839, ч. I, стр. 123 в 138.
s H. С. Тихонравов, Сочинения, 1898, т. III, ч. 1.

368

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

физика классицизма соединена с новой философией конца века, т, е. с кан­
тианством и ранней романтической философией. В своей «Истории но­
вой философии» Гегель говорит о мировоззрении Бутервека, как о «послед­
ней форме субъективности», у Бутервека «трезвой и прозаичной», благо­
даря чему оказались «снова вытащенными из кладовой старая логика и
метафизика».
Но, кроме этого знакомства с кантианской эстетикой через Бутер­
века, Жуковский знакомился с нею и через кантианские статьи Шиллера.
Так, статья Жуковского «О достоинстве древних и новых писателей» на­
писана под несомненным влиянием статьи Шиллера «О наивной и сенти­
ментальной поэзии».
Для Жуковского эстетика Бутервека, который рассматривает поэти­
ческое как способность увлекать в сферу возвышенного философского со­
зерцания (Кант), и кантианские статьи Шиллера были путем к понима­
нию романтической философии искусства.
Итак, в то время как русский сентиментализм остается все еще в
пределах метафизического мировоззрения XVIII в., Жуковский уже в
1810 г. отходит от этого мировоззрения и от связанной с ним эстетики
классицизма. Этот отход произошел не сразу и не был последовательным.
Самое знакомство с кантианством на первых порах было очень недоста­
точным. Более глубоко эстетику Канта Жуковский изучил уже в 1810-е
годы в Дерпте, слушая лекции по философии прямого ученика Канта,
профессора Готтлиба-Вениамина.
Существенную роль в развитии эстетических воззрений Жуковского
•сыграла его работа над курсом литературы, который он в течение трех лет
(1806—1809) читал своим племянницам Протасовым в Белеве. Вместе со
своими ученицами он читал произведения европейских писателей и поэтов,
подвергая эти сочинения эстетическому разбору.
Сохранилась его запись этого времени, показывающая, что для этих
занятий ему приходилось заново продумывать категории йоэтики. Вот эта
запись, относящаяся к 1808 г.: «Читать стихотворцев не каждого осо­
бенно, но всех одинакого рода вместе; частный характер каждого
сделается ощутительнее от сравнения. Например, Шиллера, как стихотвор­
ца в роде баллад, читать вместе с Бюргером; как стихотворца философиче­
ского вместе с Гете и другими; как трагика вместе с Шекспиром; чтение
Раоиновых трагедий перемежать с чтением “ Вольтеровых, Корнелевых и
Кребильоновых. Эпических поэтов перечитать каждого особенно, потом
вместе те места, в которых каждый мог иметь один с другим общее: дабы
узнать образ представления каждого. Сатиры Буало с Горациевыми, Юве­
наловыми, Поповыми, Рабенеровыми и Кантемировыми. Оды Рамлеровы,
Горациевы— с Державина» Ж. Батиста и прочих. Или не лучше ли чи­
тать поэтов в порядке хронологическом, дабы это чтение шло наравне с
историею и история объясняла бы самый дух поэтов, и потом уже возоб­
новить чтение сравнительное. Первое чтение было бы философическое,
последнее — эстетическое: из обоих составилась бы идея полная... Тоже
и о прозаиках».1
г
Это «философическое» и «эстетическое» чтение произведений евро­
пейской литературы, указывающее на приближение Жуковского к сравни­
тельно-исторической точке зрения на литературный процесс, и ввело Жуков­
ского в анализ поэтики новой европейской поэзии. Можно сказать, что именно
в эти годы, у себя на родине, Жуковский систематически изучает поэзию
•европейского романтизма. К началу 1810-х годов он знаком не только
1 Москвитянин, 1853, январь, № 2, отд. I, стр. 147—148.

В. А. Жуковский.
Гравюра Ф. Вендрамини с портрета работы О. А. Кипренского (1817 г.).

ЖУКОВСКИЙ

369

с Шиллером, Гете, Саути, но и с Новалисом, 1 т. е. с наиболее характер­
ным представителем группы так называемых иенских романтиков, кото­
рая впоследствии оказывает на поэзию Жуковского все большее влия­
ние. Таким образом процесс освобождения Жуковского от теоретических
представлений классицизма шел параллельно — и путем изучения эстети­
ческих курсов и путем усвоения самой европейской романтической поэзии.
Более углубленно изучил романтическую эстетику Жуковский в
1815—1817 годы, которые он по большей части прожил в Дерпте. Здесь,
в Дерпте, он сблизился с кружком университетской интеллигенции — пря­
мыми поклонниками немецкого романтизма. К. Зейдлиц рассказывает, что
«на вечерних собраниях в Дерпте, на которых— читали новейшие произ­
ведения немецкой словесности... Жуковский укреплялся в знании немец­
кого языка и литературы. В большом ходу в ту пору были творения ЖанПоля, Гофмана, Тика, Уланда и др., с которыми Жуковский здесь впервые
познакомился». 2 В 1816 г. Жуковский писал из Дерпта Ал. Ив. Турге­
неву: «Поэзия час от часу делается для меня чем-то более возвышенным.
Не надобно думать, что она только забава воображения... Но она должна
иметь влияние на душу всего народа». 3

5
В начале августа 1812 г. Жуковский вступил добровольцем в мо­
сковское ополчение. 10 августа в чине поручика ополчения он направлен
был на фронт.
26 августа Жуковский присутствовал при Бородинском сражении, на­
ходясь в рядах московского ополчения. Ополчение это стояло в глубоком
резерве, в двух верстах позади главной армии, за гренадерской дивизией.
Именно потому, что тот глубокий резерв, в котором стояло ополчение,
находился вне поля сражения и до ополчения долетали только отдельные
ядра и доносился шум боя, Жуковский писал впоследствии в «Подроб­
ном отчете о луне» о своем участии в Бородинском сражении: «Певец,
по слуху знавший бой». Вскоре после Бородинского сражения Жуковский
воспел принимавших в нем участие русских военачальников в «Певце во
стане русских воинов». 4
«Певец во стане» имел необыкновенный успех. Сразу же разошлось
подряд несколько изданий. Именно «Певцу во стане», а не балладам обя­
зан Жуковский первоначально своей широкой известностью. Произведе­
ние принесло Жуковскому всероссийскую славу певца русской храбрости.
Стихи «Певца во стане» были разучены наизусть. Характеристики героев
были подхвачены и сделались крылатыми словами.
«Певец во стане» в замечательных стихах отразил то патриотическое
одушевление, которое охватило широкие слои русского общества в 1812 г.
1 См. А. Н. Веселовский. В. А. Жуковский, 1904, стр. 22.
2 К. Зейдлиц. Жизнь и поэзия В Â. Жуковского. СПб., 1883. стр. 80.
3 Русская старина, 1883, т. 9, стр. 541.
4 В подзаголовке к «Певцу во стане» Жуковский отметил, что это произведение
написано «после отдачи Москвы, перед сражением при Тарутине». Однако анализ руко­
писей показывает, что если «Певец» и был написан накануне битвы при Тарутине, то
не целиком и далеко не был доведен до белового вида, что Жуковский дорабатывал его
в 1812—1814 гг. Рукописи «Певца во стане» дают возможность установить самые
принципы внесения исправлений и добавлений. Война с Наполеоном, продолжаясь, при­
носила известия и о новых победах и о новых неудачах. Жуковский в зависимости от
этого, перерабатывал свое произведение, сокращая, расширяя или передвигая упомина­
ния об отдельных лицах. Подробнее об этом см. В. А. Жуковский. Стихотворения,
т. I. Большая серия «Библиотеки поэта», 1939, стр. Зб7—368.
24

Ист. русск. лит., V

370

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

Однако следует отметить одно важное обстоятельство. Среди генералов,
принимавших участие в Бородинском сражении, у Жуковского не упомя­
нуто имя Барклая де-Толли.
В своей статье для «Энциклопедии» Чарльза Дана К. Маркс отме­
чает огромные заслуги Барклая де-Толли в деле подготовки разгрома на­
полеоновской армии, а также исключительно большую роль, сыгранную
Барклаем уже после освобождения его от должности главнокомандующего,
в самой Бородинской битве.1 Эти заслуги Барклая де-Толи правитель­
ственной официозной печатью были умышленно замалчиваемы.
В освещении событий 1812 г. Жуковский находится в зависимости
от официозной литературы. Вот почему в «Певце во стане» имя Барклая
не упомянуто. 2
В «Певце во стане» Жуковский в качестве образцов для себя вы­
двигает представителей классической одической поэзии: Петрова, Ломо­
носова, Державина. Нетрудно было бы установить и влияние на «Певца»
одической поэзии XVIII в. Самое построение «Певца» как бы возвра­
щает к принципам хвалебной песни классицизма с характерным для нее
антифонным строением. Так, в частности, стихи об атамане Платове пред­
ставляют собой явный пересказ державинских стихов Платову. Но в от­
личие от державинской оды Платову у Жуковского характеристика Пла­
това одушевлена личным тоном, лирической манерой описания. Это новое
изображение объекта, этот лирический тон и отличает хвалебную песню
Жуковского от «объективных» восхвалений одической поэзии. Поэтому
параллелей «Певцу во стане» надо искать не среди произведений рус­
ского классицизма, а среди тех произведений европейской поэзии конца
XVIII в., которые подготовили европейское романтическое движение.
Так, несомненна связь «Певца во стане» с аналогичной патриотической
песней Томаса Грея «The Bard», в которой такой же оссиановский услов­
ный «бард» вспоминает великих героев английской славы. Жуковский
переосмыслил этот оссиановский образ, присоединив к нему русские пред­
ставления о певце-баяне, как они существовали в представлении русской
литературы XVIII в. 3
Итак, хотя «Певец во стане» еще связан с поэзией XVIII в., но он
уже принципиально отличен от этой поэзии, выражая новое, романтиче­
ское отношение к миру.
Самый жанр одической патетики был чужд тенденциям развития
поэзии Жуковского. Он это понимал. Вскоре после написания «Певца во
стане» он написал одному из своих друзей: «Судьба велела мне видеть
войну во всех ее ужасах. Минута энтузиазма... заставила меня броситься
на такую дорогу, которая мне совсем неизвестна». 4 Много позднее; уже
перед смертью, Жуковский писал «Певец... теперь мне самому весьма
мало нравится».
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. II, ч. 2, стр. 569—570. — См. также
статью Энгельса «Бородино» (там же, стр. 631—637).
2 Ср. слова Пушкина в объяснительной заметке к «Полководцу» о «смиренной
хвале моей вождю, забытому Жуковским». Ал. Ив. Тургенев при встрече с Пушки­
ным выговаривал ему за это «словечко о Жуковском».
3 Одним из образцов для лирического тона «Певца» была и «Песнь к радости»
(«An die Freude») Шиллера. Шиллеровское произведение также построено как антифон­
ная песня. Отдельные стихи «Певца во стане» представляют собой прямую разработку
шиллеровских стихов из «Песни к радости». Это отмечали и современники Жуковского.
Так, Шевырев в письме к Погодину пишет о том, что он специально проделал сличе­
ние «Певца во стане» с названным стихотворением Шиллера и нашел в отдельных сти­
хах сходство (см.: Н. П. Барсуков. Жизнь и труды М. Погодина, т. 12, стр. 423).
4 См. анонимную брошюру, автором котооой был М. А. Бестужев-Рюмин. Рас­
суждение о «Певце во стане русских воинов», СПб., 1822.

ЖУКОВСКИЙ

371

6
После окончания войны с Наполеоном в России начинается борьба
реакционеров-крепостников против передовой общественной мысли, в част­
ности против передовых движений в литературе.
Они считали — и справедливо — самым крупным представителем но­
вовведений в литературе Жуковского. Вот почему его литературная лич­
ность была избрана объектом для нападения. На него напали, именно, как
на вождя новой школы, выросшей из карамзинского сентиментализма.
Жуковский, с его филантропическим гуманизмом, с его отрицатель­
ным, хотя и пассивным, отношением к крепостному праву, с его западни­
ческими литературными интересами казался литературным идеологам кре­
постничества очень удобной мишенью для атаки. Нападению подверглись
и элегический романтизм Жуковского, и «чудесное» в его стихах, и, нако­
нец, самое существо произведенной карамзинистами реформы литератур­
ного языка — европеизация лексики и синтаксиса.
Борьба началась с комедии Шаховского «Урок кокеткам, или Липец­
кие воды» (у Шаховского были и личные основания для нападения на
Жуковского). В «Липецких водах» Шаховской представил Жуковского в
образе всеми пренебрегаемого жалкого «вздыхателя-балладника», поэта
Фиалкина.1 На премьере «Липецких вод» 23 сентября 1815 г. в Малом
театре в Петербурге присутствовал и Жуковский. Можно себе представить
его положение, когда взоры зрителей все чаще и чаще стали на него обра­
щаться. Узнать его было, конечно, нетрудно. В одной из сцен комедии,
ночью Фиалкин является с гитарой к окнам графини Лелевой. Какой-то
шорох куста пугает его насмерть. Он видит, что это смотритель бань
Семен. Между ними происходит следующий диалог:
Фиалкин
Насилу я дышу, ах, вы мне показались
Тем мертвецом, что в гроб невесту

Семен

Так мертвецами где ж напуганы?

Фиалкин:
В стихах,
В балладах: ими я свои нежный вкус питаю.
И полночь, и петух, и звон костей в гробах,
И чу!.. Все страшно в них; но милым все приятно,
Все восхитительно, хотя невероятно!

«Победа, — говорит Вигель, — казалась на стороне Шаховского; но­
вая пьеса его имела успех чрезвычайный, публика приняла ее с шумным
громогласным одобрением. В тот же вечер, как нам сказывали, по сему
случаю было большое празднество у петербургского гражданского губер­
натора Бакунина, коего супруга, сестра Павла Ивановича Кутузова, надела
венок на счастливого автора... Крылов, с которым на другой день я уви­
делся, сказал мне с коварной улыбкой: „Как быть! Les rieurs sont de son
côté (насмешники на его стороне)“».2 Точка зрения Шаховского была под1 В образе Фиалкина Шаховской нарисовал собирательный портрет Жуковского
и С. С. Уварова.
2 Ф. Вигель. Записки, ч. 4, 1892. стр. 172.

372

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

держана и в «Комедии против комедии, или уроке волокитам» М. За­
госкина (представленной 4 ноября 1815 г.). Один из героев этой комедии
(Изборский) говорит о балладах: «Автору „Липецких вод“ не нравится
сей род сочинений — это нимало не удивительно. Одни красоты поэзии
могли до сих пор извинить в нем странный выбор предметов, и если сей
род найдет подражателей, которые, не имея превосходных дарований
своего образца, начнут также писать об одних мертвецах и привидениях,
то признайтесь сами, что тогда словесность наша немного выиграет».
В уста другого героя Загоскин вкладывает ироническое рассуждение
о жанре «ужасных баллад»:
Граф. Один из моих знакомых недавно читал при дамах свое сочинение: лишь
только он начал, то у всех, кто мог его понимать, волосы стали дыбом, в половине чте­
ния сделалось многим дурно, а под конец одна дама упала в обморок и лежит теперь
при смерти в горячке. Вот истинно пиитические стихи!

Вскоре после этого Жуковский стал объектом оживленной полемики
в литературных кругах, близких к декабристскому движению. П. А.
Катенин заново перевел «Ленору» Бюргера («Ольга»), чтобы показать,
что «Людмила» Жуковского «не народная баллада», а «сентиментальная»
фальсификация Бюргеровской «Леноры». 1 Вопрос о принципах перевода
Жуковским «Леноры» Бюргера стал предметом журнальной полемики
между Гнедичем и Грибоедовым.
В этом споре Грибоедов, выступая на стороне Катенина с защитой
«натуры», нападал на «немецкую» эстетику Гнедича. В полемике вокруг
«Людмилы» и «Ольги» уже вставал круг вопросов, предвосхищающих
критику поэзии Жуковского А. Бестужевым и Рылеевым в 1824—1825 гг.
(см. ниже).
К дискуссии с запозданием присоединился и А. Ф. Мерзляков, ко­
торый 22 февраля 1818 г. в собрании Московского общества любителей
российской словесности (на котором присутствовал и Жуковский) неожи­
данно прочел будто бы полученное им «Письмо из Сибири», направлен­
ное против новой поэзии, «ее злоупотреблений» и против баллад Жуков­
ского. В этом письме Мерзляков повторил точку зрения «Комедии про­
тив комедии»: «Сами немцы, чувствуя нестройность сего рода... сознают­
ся, что единственно великие гении Шиллера и Гете могли высокостью
таланта и прелестями неподражаемыми слога украсить сих нестройных
выродков». Выступление Мерзлякова, благодаря присутствию Жуков­
ского, произвело эффект скандала. 2
Сам Жуковский в полемике против Беседы участвовал только шуточ­
ными арзамасскими произведениями. Такие стихотворения, как «Пред суди­
лище Миноса», в которых под видом «скотов» высмеивались враги Арза­
маса, такие издевательства над «глубокомыслием» гр. Хвостова, как
«Плач о Пиндаре», наконец буффонный характер стихотворных протоко­
лов Жуковского — все это, вместе с аналогичными произведениями дру­
гих членов Арзамаса, имело значение для формирования сатирического
стиля молодого Пушкина, который также, по примеру старших арзамас­
цев, писал эпиграммы на «Шутовского», Ширинского-Шихматова и дру­
гих членов Беседы.
1 Напечатана впервые в журнале «Сын отечества», 1816, ч. 30, стр. 186—192.
2 См. об этом подробно: Мих. Дмитриев. Мелочи из запаса моей памяти.
М.» 1869, стр 167 и сл.

ЖУКОВСКИЙ

373

7
В середине 1810-х годов в судьбе Жуковского произошли важные
перемены. «Певец во стане», принесший ему всероссийскую славу, стал из­
вестен также и царскому семейству. Жуковского усиленно стали пригла­
шать ко двору. Воспитанный на элегической философии уединения, тихих
радостей творчества на лоне природы, в полном отказе от светских удо­
вольствий, Жуковский отрицательно отнесся к перспективам открываю­
щейся перед ним придворной карьеры. Предложения влиятельных петер­
бургских друзей переехать на жительство в Петербург и принять службу
при дворе были встречены им несочувственно. К письму, в котором он пи­
сал о своем стремлении избегнуть придворной карьеры, он приложил
стихотворение «Уединение» (1813), в котором восхвалял идеалы спокой­
ной поэтической жизни в уединении. Однако после некоторого сопротив­
ления он все же переехал в Петербург, в 1815 г. был приглашен ко двору,
в 1817 г. был назначен преподавателем русского языка к прусской прин­
цессе Шарлотте (впоследствии императрице Александре Федоровне), а с
1826 г. был назначен наставником наследника (впоследствии Але­
ксандра II).
Однако и в годы своей придворной карьеры Жуковский сохранил те
же благородство и честность, за которые его ценили друзья. П. А. Вя­
земский, резко настроенный против придворных связей Жуковского, писал
о Жуковском этих лет:
Жуковский при дворе был отроком Белева,
Он веру и мечты, и кротость сохранил,
И девственной души он ни лукавством слова.
Ни тенью трусости, дитя, не пристыдил.

Действительно, позиция Жуковского и при дворе сохраняет индиви­
дуальное своеобразие.
В качестве человека, близкого царской семье, Жуковский пользуется
своим влиятельным положением для того, чтобы защищать перед прави­
тельством литераторов и несколько смягчать те удары, которые правитель­
ство обрушивало на передовых писателей. Он добивается смягчения
ссылки Пушкина, ходатайствует об освобождении Баратынского от солдат­
чины, несколько позже способствует выкупу из крепостного состояния
Тараса Шевченко, добивается смягчения участи сосланных декабристов,
хлопочет о материальной помощи ряду писателей (в том числе Гоголю),
одновременно часто выступая в качестве посредника между литературой и
правительством.
Однако близость ко двору накладывает на творчество Жуковского
свой отпечаток. В творчестве его заметно усиливается влияние реакцион­
ной идеологии.
В письме к Николаю I сам Жуковский писал: «С 1817 года начи­
нается другая полоса жизни моей, совершенно отличная от первой».
В сущности говоря, после дискуссий 1815—1816 гг. Жуковский
многие годы работает вне литературы. Он надолго погружается в свои
новые педагогические занятия. Даже стихи его этих лет оказываются на­
писанными в связи с его педагогическими занятиями. В 1818 г. он издает
особые сборники своих стихотворных переводов «Für wenige» («Для не­
многих») крохотными тиражами в несколько десятков экземпляров для
немногих друзей. В этих сборниках Жуковский печатал свои переводы с
немецкого и французского, помещая рядом с этими переводами на сосед­
ней странице иностранный оригинал. Да и самая задача этих сборников
была по преимуществу педагогической — связанной с уроками русского

374

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

языка жене великого
князя. Самый выбор
стихов для этих сбор­
Пъвецъ irk Кремов
ников определялся не
столько вкусами автора,
сколько знаниями его
ученицы.
В А С И A J Я Ж У К С) В С К А Г О
Тогда же Жуков­
ский ближе знакомит­
ся с немецкой феодаль­
но-мистической роман­
тической поэзией. 18 ап­
реля 1819 г. П. А. Вя­
земский писал А. И.
Тургеневу: «Жуковский
вдается в какую-то хри­
стианскую
выспрен­
ность». 1 В сентябре
1819 г. И. И. Дмитри­
ев писал А. И. Турге­
неву: «Оторвите Жу­
ковского от немчизны.
Пора ходить на своих
ногах, описать что-ни­
будь поважнее».2 В сво­
их письмах А. И.
Тургеневу П. А. Вязем­
ский неоднократно воз­
вращается к этой же те­
вь С а нкпшегп ер^у рг »
ме. То он называет
Жуковского «прусской
1816
гвоздикой», то пишет о
прямой связи прави­
Титульный лист, с гравюрой С. Галактионова, «Певца
тельственного германо­
на Кремле* В. А. Жуковского, изд. 1816 г. (СПб.).
фильства и немецкой
ориентации поэзии Жу­
ковского, то удивляется, что Жуковский сохранил способность писать
как истинный поэт, несмотря на то, что он пишет по заказам, да еще по
заказам «порфирородных душ».
Укреплению новых идейных влияний способствуют и частые поездки
Жуковского за границу, преимущественно в Германию, во время которых
он и лично знакомится с немецкими романтиками мистического крыла.
В эти годы у него начинает складываться та мистическая философия
вдохновения и поэтического творчества, которая с этого времени стано­
вится определяющей для всего его дальнейшего творческого развития.
Очень показателен его комментарий к стихотворению «Лалла Рук», рас­
крывающий мистический смысл этого лирического стихотворения.
«Руссо говорит, — пишет Жуковский в письме А. А. Воейковой и
А. И. Тургеневу, посылая свою «Лалла Рук», — il n’y a de beau que ce
que n’est pas; это не значит только то, что не существует, пре­
красное существует, но его нет, ибо оно, так сказать, является нам един1 Остафьевский архив, т. I, стр. 220.
2 И. И. Дмитриев. Сочинения, т. II, СПб., 1893, стр. 253.

ЖУКОВСКИЙ

375

ственно для того, чтобы исчезнуть, чтоб нам сказаться, оживить и обно­
вить душу — но его ни удержать, ни разглядеть, ни постигнуть мы не мо­
жем. .. оно посещает нас в лучшие минуты жизни — величественное зре­
лище природы, еще более величественное зрелище души человеческой,
поэзия, счастие, но еще более несчастия дают нам сии высокие ощущения
прекрасного; и весьма понятно, почему почти всегда соединяется с ними
грусть — но грусть — не приводящая в уныние, а животворная, сладкая,
какое-то смутное стремление. Это происходит от его скоротечности, от его
невыразимости, от его необъятности. Прекрасно только то, чего нет...
Эта грусть убедительно говорит нам, что прекрасное здесь не дома, что
оно только мимопролетающий благовеститель лучшего, оно есть восхи­
тительная тоска по отчизне. Оно действует на нашу душу не настоя­
щим, а темным, в одно мгновение соединенным воспоминанием
всего прекрасного в прошедшем и тайным ожиданием чего-то в бу­
дущему
А когда нас покидает,
В дар любви у нас в виду
В нашем небе зажигает
Он провальную звезду.

«Это верное сравнение! Эта прощальная и навсегда оставшаяся звезда
в нашем небе есть знак того, что прекрасное было в нашей жизни, и
вместе — того, что оно не к нашей жизни принадлежит! Звезда на темном
небе — она не сойдет на землю, но утешительно сияет нам из дали; и не­
которым образом сближает нас с тем небом, с которого неподвижно нам
светит! Жизнь наша есть ночь под звездным небом — наша душа в ми­
нуты вдохновения открывает новые звезды; эти звезды не дают и не
должны давать нам полного света, но украшая наше небо, знакомя с ним,
служат в то же время и путеводителями по земле. Voilà la philosophie
de Lalla Roukh». Здесь в этой «звездной мистике» нетрудно, конечно,
распознать романтическую трактовку платоновского идеализма.
В еще большей степени отразились платоновские идеи в филосо­
фии «воспоминания», играющей в творчестве Жуковского огромную роль.
Он сам писал о себе: «Воспоминание и я — одно и то же». В стихотво­
рении «Воспоминание» («О милых спутниках, которые наш свет»), напи­
санном в эту же эпоху, он опять подчеркнул центральное значение «вос­
поминания» для жизни человека. Этим же четверостишием он начал и
свою статью, в которой раскрывает свою философию «воспоминания»:
«Нет и были — какая разница! в первом потеря, в последнем воспоми­
нание».
Из гетевского посвящения к «Фаусту», переведенного им как по­
священие к «Двенадцати спящим девам» («Опять ты здесь, мой благо­
датный гений...»), Жуковский почерпнул платоновские идеи о вдохнове­
нии как воспоминании. Стихотворение Шеллинга «Lied» («Песня»), раз­
рабатывающее тему вдохновения — гения посетителя, оказывает на его
стихи такое же большое влияние. Через стихи Жуковского 1818—1820 гг.
проходит цикл идей об искусстве и вдохновении, восходящих к романти­
ческой философии искусства как интуитивного постижения невыразимой
в конечном земном мышлении идеальной сущности природы (натурфило­
софская эстетика Шеллинга и Шлегеля). В стихотворении 1818 г. «Не­
выразимое» Жуковский непосредственно говорит о мистической невыра­
зимости действительности:
'
Все необъятное в единый вздох теснится.
И лишь молчание понятно говорит.

376

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

Круг идей и формул из отмеченных стихотворений Шеллинга и Гете,
выражающих романтическую философию искусства, проходит через «Цвет
завета», в котором отдельные стихи являются пересказом того же гетев­
ского посвящения к «Фаусту», через «Элегию на смерть королевы Виртембергской», в которой ряд строф является пересказом того же посвя­
щения Гете, через стихотворение «Таинственный посетитель», в котором
проходят формулы «Песни» Шеллинга, через «К мимо пролетевшему
знакомому гению» и «Лалла Рук», в которых есть также заимствования
из той же «Песни» Шеллинга, и т. д.
Можно сказать, что в конце 1810-х годов XIX в. Жуковский стано­
вится представителем в России той линии романтизма, которая была пред­
ставлена в Европе так называемой йенской группой немецких романтиков
(Новалис, Тик, Вакенродер, Шлегели) и в которой ему оказалась близка
философия мистического субъективизма.
Параллельно с этим сближением с мистико-романтической философией
искусства, сближение Жуковского с дворцовыми кругами вызывает у него
также и жанр мадригальных, по преимуществу шутливых, стихотворений,
в которых отразились его отношения с разными придворными сановни­
ками и фрейлинами и различные мелкие происшествия дворцового быта.
К этому времени, т. е. к 1819—1820 гг., относится период влюбленности
Жуковского в фрейлину С. А. Самойлову, которой он посвятил ряд сти­
хотворений. К такому же жанру относятся и его павловские стихотвор­
ные «отчеты», вроде «Подробного отчета о луне», написанного по заданию
императрицы.
Либеральные друзья Жуковского резко отрицательно отнеслись и
к усилению в его творчестве мистических настроений и к сближению его
с придворной средой. Вяземский по поводу «Невыразимого» писал
Ал. Тургеневу: «Жуковский слишком уже мистицизмует... Стихи хо­
роши. .. но все один оклад: везде выглядывает ухо и звезда Лабзина». 1
Лабзин был одним из руководителей мистического Российского библей­
ского общества—таким образом Вяземский упрекает Жуковского в бли­
зости к правительственному мистицизму. Жуковский, действительно, эво­
люционировал в направлении к мистицизму и тем приближался к идеоло­
гии, характерной в те годы для правительственных кругов.
Попытки близких к декабризму друзей Жуковского направить его
творчество), по иному пути были безуспешны. Под влиянием настойчивых
рекомендаций Вяземского и других друзей Жуковский обращается к Бай­
рону. но и из Байрона он извлекает пессимистический романс «Stanzas for
Music», который сам Байрон назвал своей «most melancoly song» — наибо­
лее грустной песней (см. у Жуковского «Пегню» — «Отымает наши ра­
дости»), а переводя «Шильонского узника», Жуковский отбрасывает пред­
посланный Байроном сонет к свободе («Sonnet on Chillon») и религиозно
элегически переосмысляет монолог Бонивара. Жуковский подправляет Бай­
рона при помощи более ему близких английских элегических поэтов и ан­
глийских романтиков-то рмев (Саути и др.). Эта интерпретация байронизма
в свете поэтики английских романтиков «озерной школы» стала линией
истолкования английского романтизма в России, противоположной дека­
бристскому и nyniKHHCKOMv пониманию творчества Байрона.
Когда в 1821 г. Жуковский отправился в большое заграничное
путешествие, Вяземский написал ему письмо, предлагая воспользоваться
знакомством с Европой для того, чтобы разорвать с «дворцовым роман­
тизмом» и расширить свой политический кругозор. Он писал Жуковскому
1 Остафьевский архив, т. I, стр. 305.

ЖУКОВСКИЙ

877

15 марта 1821 г.: «Добрый мечтатель! Полно тебе нежиться на облаках:
спустись на землю, и пусть, по крайней мере, ужасы, на ней свирепствую­
щие, разбудят энергию души твоей... Провидение зажгло в тебе огонь
дарования в честь народу, а не на потеху двора__ Мне больно видеть
воображение твое, зараженное каким-то дворцовым романтизмом. Как ни
делай, но в атмосфере, тебя окружающей, не можешь ты ясно видеть
предметы, й многие чувства в тебе усыплены... Воспользуйся разрешением
своим от петербургских оков. Столкнись с мнением европейским; может
быть, стычка эта пробудит в тебе новый источник. Но если по Европе по­
несешь за собою и перед собою китайскую стену Павловского, то никакое
чуждое дыхание до тебя не дотронется... Сердись или нет, а я все одно
тебе говорю: продолжать жить, как ты жил, совестно тебе—» 1
Надежды Вяземского на благодетельное значение поездки не оправ­
дались. Между тем придворная позиция Жуковского вызвала против него
критику уже более решительную, — критику, нападавшую на общественный
смысл его новой позиции. Эту критику возглавили декабристы.

8
Позиция Жуковского второй половины 20-х годов, связанная с его
придворными отношениями, вызывает огорчение за него у людей, любя­
щих его талант. В более широких кругах передовой молодежи эта его по­
зиция встречает решительное осуждение. К 1820 г. это недовольство по­
зицией Жуковского начинает пробиваться в печать.
В этом отношении характерна небольшая дискуссия 1820—1821 гг.
вокруг баллады Жуковского «Рыбак». После того как «Рыбак» был пере­
печатан из «Für wenige» в «Сыне отечества» (1820, № 36), в журнале
«Невский зритель» (1821, ч. 5) появилась статья «Письмо к Марлинскому», за подписью «Житель Галерной Гавани» (это был Орест Сомов).
В статье имя Жуковского ни разу не названо, но «немецко-русская бал­
лада» «Рыбак» и качество перевода были подвергнуты издевательскому
разбору. Рецензент предлагал поместить «Рыбака» между литературными
«уродцами». В ответ Ф. Б. (Булгарин) выступил в «Сыне отечества»
(1821, № 9) со статьей на защиту «Рыбака» Гете и перевода Жуков­
ского. Булгарин ссылается на высокую оценку гетевского «Рыбака» Шле­
гелем, Бутервеком и М-м де-Сталь. На статью Булгарина Сомов отвечал
антикритикой, в которой уже более отчетливо раскрыл принципиальный
смысл своего выступления против Жуковского. Сомов писал, что пн сожа­
леет, что Жуковский оставил «те средства, которыми он усыновил рус­
ским. .. столько произведений словесности чужестранной... чтобы ввести
в наш язык обороты, блестки ума и беопонятную выспренность нынеш­
них немецких стихотворцев-мистиков. ..» 2
В полемику вмешался Воейков, напечатав пародийное рекламное
объявление о предстоящей продаже собрания сочинений «Жителя Галер­
ной Гавани»3 (подписано: Н. Таранов-Белозеров). Марлинский не под­
держал выступления Сомова против Жуковского. Он выступил с «Письмом
к издателю»,4 в котором выражал благодарность Ф. Б. «Прислав ко
мне, — писал Марлинский, — в Литературную кунсткамеру балладу: „Ры­
бак“, он [Сомов] весьма ошибся в расчете. Балладу поместил я в число
образцовых переводов, а критику на нее между уродцами». По поводу этой
1
2
3
4

Русский архив, 1900, т. I, стр. 181—183.
Невский зритель, 1821. март, стр. 278—279.
Сын отечества, 1821, № 11, стр. 195.
Там же. № 13, стр. 263 и сл.

378

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

полемики на защиту Жуковского выступил и Я. И. Ростовцев со стихами
«К зоилам поэта». 1
Вся эта полемика интересна как предварение декабристской кри­
тики немецкого направления поэзии Жуковского и его мистического ро­
мантизма. Она показывает, что представители декабристской точки зре­
ния в литературе встретились с наличием — среди широких кругов па­
триотически настроенной молодежи—недовольства новым характером
литературной деятельности Жуковского.
Эти настроения оформил и придал им определенный принципиаль­
ный смысл Пушкин.
Пушкин начинал во многом как ученик Жуковского. Но Пушкин
вскоре перерастает своего учителя. Преодоление Пушкиным Жуковского
сказалось прежде всего в поэме «Руслан и Людмила», в которой Пушкин
пародирует «Двенадцать спящих дев» Жуковского. Пародирует Пушкин
не отдельные элементы элегического стиля «Двенадцати спящих дев», но
самый замысел поэмы — «девственный и религиозный характер» произве­
дения Жуковского. У Жуковского дева смиренно бродит по стене, тихо
вздыхая, опустив глаза: с верой и упованием на провидение она ожи­
дает своего избавителя. А у Пушкина дева поет призывную песню о шум­
ных пирах, о неге и красавицах. Пушкин вносит в эту песню мысли и на­
строения, противоположные религиозному и моралистическому настроению
баллады Жуковского.
Жуковский признал право своего ученика итти дальше его по пути
развития русской поэзии, признал также и то, что «Руслан и Людмила»
открывает новую эпоху в русской поэзии и, нимало не оскорбившись,
что его стихи оказались предметом пародии, уступил «первое место» в рус­
ской поэзии Пушкину. Прочтя «Руслана и Людмилу» он, как известно,
подарил Пушкину свой портрет с надписью «Победителю ученику от
побежденного учителя».
В 1820 г. мы находим в письмах Пушкина ряд высказываний о
поэзии Жуковского, в которых Пушкин заново для себя оценивает и лите­
ратурную позицию Жуковского и его место в современной литературе.
Пушкин с нетерпением ждет «Шильонского узника» в переводе Жуков­
ского, ибо он любит Жуковского и желает ему выбраться на большую до­
рогу литературы, от которой Жуковский отошел во второй половине 1810-х
годов. Вообще в передовых литературных кругах этого времени обращение
Жуковского к работе над «Шильонским узником» было встречено таким
сочувствием именно потому, что почитатели Жуковского восприняли его
работу над .Байроном как разрыв с мелкой тематикой придворной мадри­
гальной поэзии и с мистическим романтизмом немецкого образца.
Подобное отношение к Жуковскому было наиболее отчетливо сфор­
мулировано в письмах Пушкина этих лет. Он пишет, что Жуковскому пора
обратиться к большой самостоятельной работе, «начать создавать», что до­
вольно ему быть переводчиком, что пора ему иметь «собственные кре­
постные вымыслы».
Эти отдельные суждения Пушкина подхватываются подготовленным
к ним общественным мнением и начинают складываться в общую оценку
всего смысла поэтической работы Жуковского. Наконец, к 1824 г. у Пуш­
кина, видимо, возникает убеждение, что роль Жуковского, такого, каким
он представлен в своем собрании стихотворений 1824 г., уже выполнена
и что место его в литературе отодвинуто в прошлое. Так, 13 июня
1824 г. он писал брату: «Жуковского я получил. Славный был покойник.
1 Сын отечества, 1-821, № 12, стр. 232.

ЖУКОВСКИЙ

379

Дай бог ему царство небесное». Здесь речь идет, конечно, о трехтомном
собрании стихотворений, т. е. об итоге всей поэтической работы Жуков­
ского. Эти отдельные суждения Пушкина, разбросанные в его письмах,
несомненно оказали влияние на суждения декабристов о поэзии Жуков­
ского.
Декабристскую оценку творчества Жуковского с наибольшей отчет*
ливостью выразили А. Бестужев (Марлинский) и поддержавший его
Рылеев. В статье «Взгляд на старую и новую словесность в России»
Бестужев писал: «Кто не увлекался мечтательною поэзиею Жуковского,
чарующего толь сладостными звуками? Есть время в жизни, в которое
избыток неизъяснимых чувств волнует грудь нашу; душа жаждет Из­
литься и не находит вещественных знаков для выражения; в стихах Жу­
ковского, будто сквозь сон, мы как знакомцев встречаем олицетворенными
свои призраки, воскресшим былое... Душа читателя потрясается чувством
унылым, но невыразимо приятным. Так долетают до сердца неясные звуки
эоловой арфы, колеблемой вздохами ветра. Многие переводы Жуковского
лучше своих подлинников; ибо в них благозвучие и гибкость языка укра­
шают верность выражения. Никто лучше его не смог облечь в одежду
светлого, чистого языка разноплеменных писателей; он передает все черты
их со всею свежестию красок портрета, не только с бесцветной точностью
силуэтною... У него природа видна не в картине, а в зеркале. Можно за­
метить только, что он дал многим из своих творений германский колорит,
сходящий иногда в мистику и, вообще, наклонность к чудесному; но что
значат сии бездельные недостатки во вдохновенном певце 1812 г., кото­
рый дышит огнем боев, в певце Луны, Людмилы и прелестной, как ра­
дость, Светланы?» 1
Эта очень осторожная критика немецкого мистицизма Жуковского
выражала в сущности отрицательное отношение декабристов к литератур­
ной позиции Жуковского; она послужила началом развернутого наступле­
ния критики на его поэзию. За этим деликатным осуждением стояло тре­
бование, выдвинутое Бестужевым позднее в другой статье — «Взгляд на
русскую словесность в течение 1824 и начале 1825 годов», в которой Бе­
стужев писал: «Было время, что мы невпопад вздыхали по-стерновски,
потом любезничали по-французски, теперь залетели в тридевятую даль
по-немецки. Когда же попадем мы в свою колею? Когда будем писать
прямо по-русски?» 2
В. Кюхельбекер в статье «О направлении нашей поэзии особенно ли­
рической в последнее десятилетие» уже решительно нападает на жанры
школы Жуковского, на элегии и баллады. «Картины, — писал Кюхельбе­
кер в своей статье, — везде одни и те же: луна, которая, разумеется, уныла
и бледна, скалы и дубравы, где их никогда не бывало; лес, за которым сто
раз представляют заходящее солнце; вечерняя заря; изредка длинные тени
и привидения, что-то невидимое, что-то неведомое, пошлые иносказания,
бледные, безвкусные олицетворения... в особенности же туман: туманы
над водами, туманы над бором, туманы над полями, туман в голове сочи­
нителя. .. Прочитав любую элегию Жуковского, Пушкина или Баратын­
ского, знаешь все — чувств у нас давно нет: чувство уныния поглотило
все прочие. — Все мы взапуски тоскуем о своей погибшей молодости; до
бесконечности жуем и пережевываем эту тоску и наперерыв щеголяем
своим малодушием в периодических изданиях... О мыслях и говорить не-

1 Полярная звезда на 1823 г., стр. 22«
1 Полярная звезда на 1825 г., стр. 9.

38G

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

чего.—Печатью народности ознаменованы какие-нибудь восемьдесят сти­
хов в „Светлане“ и в „Послании к Воейкову“ Жуковского». 1
.
С еще большей резкостью отрицательное отношение к содержанию
поэзии Жуковского было выражено в письме П. Катенина Н. И. Бах­
тину 1824 г. 14 ноября 1824 г. П. Катенин писал Н. И. Бахтину: «Мно­
гие думают, что ни тот и ни другой [ни И. И. Дмитриев, ни Жуковский]—
не выдали по сие время ничего большого и даже ничего собственно своего».2
.
Параллельно с этой серией направленных против него статей Жуков­
ский делается объектом ряда эпиграмм. Так, получила распространение
эпиграмма, характеризующая наступившую реакцию в литературе, напра­
вленная и против Жуковского:
Державин спит давно в могиле,
Жуковский пишет чепуху,
И уж Крылов теперь не в силе
Сварить «Демьянову уху».3

Несколько позднее получила широкое распространение эпиграмма на
Жуковского — пародия на его «Певца»:
Из савана оделся он в ливрею,
На ленту променял свой миртовый венец.
Не подражая больше Грею,
С указкой втерся во дворец,.
И что же вышло наконец?
Пред знатными сгибая шею.
Он руку жмет камер-лакею.
Бедный певец! 4

Всеобщие нападки на элегическое направление в поэзии, так же как
и всеобщее возмущение в передовых кругах общества немецкой ориента­
цией этой поэзии, побудили одного из наиболее заметных представите­
лей элегической лирики — Е. А. Баратынского выступить с осуждением
этого направления в русской литературе. В послании «К Богдановичу»
1824 <г. Баратынский писал об элегиях:
... новейшие поэты
Не улыбаются в творениях своих—
И правду без затей сказать тебе пора
Пристала к музам их немецких муз хандра.
Жуковский виноват: он первый между нами
Вошел в содружество с германскими певцами
И стал передавать, забывши божий страх,
Жизнехуленья их в пленительных стихах.
Прости ему, господь! Но что же! все мараки
Ударились потом в задумчивые враки,
У всех унынием оделося чело,
Душа увянула и сердце отцвело.
1 Мнемозина, 1824, ч. 2, стр. 37 и сл.
2 Русская старина, 1911, т. 146, стр. 175.
3 Эпиграмму эту ошибочно приписывали Воейкову: она представляет собой че­
тыре стих I из послания Милонова «В Вену друзьям» 1818 г. (см.: Карамзин и поэты
его времени. Малая серия Библиотеки поэта. Л., 1936).
4 Автором эпиграммы был А. Бестужев; в составлении ее, повидимому, принимав
участие и Ф. Булгарин.

ЖУКОВСКИЙ

381

Когда все эти отдельные критические высказывания против Жуков­
ского оформились в связную концепцию, Пушкин, который не мог возра­
жать по существу на выдвинутые против Жуковского положения, реши­
тельно выступил, однако, на защиту поэзии Жуковского, подчеркивая ее
историческое значение. 25 января 1825 г. он писал Рылееву о статье Бесту­
жева: «... Не совсем соглашаюсь с строгим приговором [Бестужева) о
Жуковском. Зачем кусать нам груди кормилицы нашей? Потому что зуб­
ки прорезались? Что ни говори, Жуковский имел решительное влияние на
дух нашей словесности; к тому же переводный слог его останется всегда
образцовым». Это же большое значение творчества Жуковского подчер­
кивает он и в письме Вяземскому, написанному в это же время (25 мая
1825 г.): «Но ты слишком бережешь меня в отношении к Жуковскому. Я
не следствие, а точно ученик его... Никто не имел и не будет иметь
слога, равного в могуществе и разнообразии слогу его. В бореньях с труд­
ностью силач необычайный». 1
В ответ на письмо Пушкина с защитой Жуковского Рылеев писал
Пушкину 12 февраля 1825 г.: «Не совсем прав ты и во мнении о Жуков­
ском. Неоспоримо, что Жуковский принес важные пользы языку нашему;
он имел решительное влияние на стихотворный слог наш — и мы за это
навсегда должны остаться ему благодарными, но отнюдь не за влия­
ние его на дух нашей словесности, как пишешь ты. К не­
счастию, влияние это было слишком пагубно: мистицизм, которым про­
никнута большая часть его стихотворений, мечтательность, неопределен­
ность и какая-то туманность, которые в нем иногда даже прелестны,
растлили многих и много зла наделали. Зачем не продолжает он дарить
нас прекрасными переводами из Байрона, Шиллера и других великанов
чужеземных. Это более может упрочить славу его». 2
Декабристская критика недооценила исторического значения поэ­
зии Жуковского. Несмотря на это, она сыграла и положительную для сво­
его времени роль. Принципиальный смысл декабристской критики Жуков­
ского был качественно иным, чем критика «классиков» из Беседы. Дека­
бристская критика поэзии Жуковского отражала борьбу писателей-дека­
бристов за народность литературы и за революционное истолкование ро­
мантизма. Нападения декабристов были направлены не на романтизм
вообще, а на политическое качество идеологии Жуковского, на романтизм
мистический (в этом смысле Бестужев глубже и тоньше судил о Жуков­
ском, чем Рылеев). Проблема оценки значения поэзии Жуковского, слу­
жившая предметом полемики 1825 года; была впоследствии заново по­
ставлена Белинским, подвергнувшим романтизм Жуковского философскоисторической критике с революционно-демократических позиций. Видя
значение и историческую заслугу Жуковского в том, что он ввел в рус­
скую поэзию «романтизм средних веков», Белинский в этом же видел и
ограниченность его поэзии, считая, что «она чужда... всякого идеала вы­
сокой будущности человечества». 3
К двадцатым годам XIX в. время руководящей роли Жуков­
ского в русской литературе действительно закончилось. Наступила эпоха
Пушкина и декабристов. А. Н. Пыпин говорил об этом так: «Содержания
Жуковского достало только для эпохи, непосредственно следующей за Ка1 Строка из послания Вяземского к Жуковскому.
2 К. Рылеев. Поли. собр. соч., Academia, 1934, стр. 483.
3 Белинский, Поли. собр. соч., т. XI, стр. 264.

382

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

рамзиным, для первого и отчасти второго десятилетия XIX в., затем время
перегнало его и он остался вне движения». 1
Впрочем, пассивный Жуковский и не пытался отстаивать свою руко­
водящую роль. Еще в самом начале борьбы, в ноябре 1815 г. он писал
А. П. Киреевской: «Теперь страшная война на Парнасе. Около меня де­
рутся за меня, а я молчу, да лучше было бы, когда бы и Bice молчали. Го­
род разделился на две партии, и французские волнения забыты при
шуме парнасской бури. Все эти глупости еще более привязывают к поэ­
зии, святой поэзии, которая независима от близоруких судей и доволь­
ствуется сама собой». 2 Эта пассивность и позволила Жуковскому притти
к примирению с крепостнической действительностью.
П. А. Вяземский в письме 13 октября 1818 г. А. И. Тургеневу так
иронизировал над неустойчивостью принципиальной позиции Жуковского:
«Кто бывает у Жуковского по субботам? Сделай милость, смотри за ним
в оба. Я помню, как он пил с Чебышевым и клялся Катениным. С ним
шутить нечего. «Du sublime au ridicule il n’y a qu’un pas»: в первую суб­
боту напьется с Карамзиным, а в другую — с Шишковым». 3
Несмотря на отрицательное личное отношение к крепостному праву,
по своим политическим воззрениям Жуковский был в это время гораздо
бдиже к идеологии Священного союза, чем к своим друзьям декабристам.
Вот почему он, хотя и благожелательно, но категорически отклонил сде­
ланное ему предложение вступить в члены Союза благоденствия.
Характерен самый ответ его Трубецкому на такое предложение. Жуков­
ский сказал Трубецкому, прочтя устав Союза благоденствия* (в 1819 г.),
что устав заключает в себе мысль такую благодетельную и такую высо­
кую, что для выполнения ее требуется много добродетели, и что он «сча­
стливым бы себя почел, если б мог убедить себя, что в состоянии выпол­
нить его требование, но что он, к несчастию, не чувствует в себе доста­
точно к тому силы». 4

9
В 20-е годы, во время своих заграничных путешествий, Жуковский
лично познакомился с крупнейшими представителями европейского ро­
мантического движения. Путешествия расширили его кругозор и суще­
ственно изменили его эстетические представления.
Эстетика классицизма, от которой он начал отходить еще в 10-е
годы XIX в., теперь уже его совершенно не удовлетворяет.
Вот что он писал своему другу, художнику Е. Рейтерну, в 1830 г.
о природе искусства по поводу присланных ему Рейтерном в подарок ри­
сунков. Хваля рисунки Рейтерна, Жуковский спрашивает: «Отчего же
происходит эта прелесть? От верного, истинного изображения природы,
от истины. Да, каждый поэт, каждый художник должен дать ту же клят­
ву, какая требуется от свидетелей во французских судах. Он должен стать
перед судом природы, поднять руку и произнести из глубины души:
истина, вся истина и ничего другого, как истина. В таком только случае
его произведения будут безусловным изображением природы». Однако
было бы заблуждением думать, что здесь у Жуковского речь идет об объ­
ективной истинности изображения. «Везде, — пишет он, — будет обаяние
1 А. Н. П ы п и н. Характеристика литературных мнений от 20-х до 50-х годов.
1873, стр. 29.
2 Уткинский сборник, 1904, стр. 18
3 Остафьевский архив, т. I, стр. 129.
4 Записки кн. С. П. Трубецкого, СПб., 1907, стр. 82.

ЖУКОВСКИЙ

383

Фронтиспис и титульный лист к «Балладам и повестям» В. А. .Жуковского,
изд. 1831 г. (СПб.).

истины; везде будет изображен человек таковым, каким он был в момент,
когда был застигнут. В этом и состоит истинная красота. Желание
украсить природу и сделать ее пригожею—святотатство». Затем следует
прямая полемика с классицизмом: «Я полагаю, худо поняли древних. Они
были правдивы, но они ничего не украсили, они имели перед собою пре­
красную природу. Мы явились после них и вообразили, что нет другой
природы, как та, которая вдохновила древних, и мы ее обезобразили
(исказили) подобно Прокрусту, который удлинял или укорачивал члены
путешественников по своему ложу. „Нет ничего прекрасного, кроме
истинного: одно истинное достойно любви“, — сказал Буало, не понимая
значения сих прекрасных слов, потому что сам Буало был не что иное, как
сухой раб свободной и прекрасной древности».
После этой резкой критики теории объективного в классицизме Жу­
ковский излагает свое понимание истинного в искусстве: «Надо изучать
природу... Правда, личность (индивидуальность) художника выражается
всегда в его произведениях, потому что он видит природу собственными
глазами, схватывает собственною своею мыслью и прибавляет к тому, что
она дает, кроющееся в его душе. Но эта личность будет не что иное, как
душа человеческая в душе природы; она является для нас голосом в пу­
стыне, который украшает и оживляет ее. Развалина, например, красива
сама по себе, но воспоминание, смутно с нею связанное, придает ей неска­
занную прелесть. Такая же развалина, но сделанная искусственно, произ­
водит то же действие в отношении положения места, но прелести иметь

384

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

не будет. Мы, следовательно, любим находить везде душу человеческую;
чем больше она проявляется, тем сильнее привлекается наша».1
Так, проповедь истины и объективного изображения природы пре­
вращается у Жуковского в программу романтического психологизма и субъ­
ективизма,— предмет поэзии не природа, но одушевляющее ее чувство
воспринимающего художника.
Но, несмотря на близкое знакомство с самыми крупными деятелями
романтического движения, Жуковский воспринял романтизм не во всей
широте его проблематики. Так, в разговорах Жуковского с Гете выясни­
лось, что Жуковский гораздо уже понимает Байрона, чем Гете; в разгово­
рах с Тиком — что Жуковский не понимает Шекспира. Несмотря на то,
что Тик сам прочел ему Макбета и потратил много красноречия на то,
чтобы объяснить значение «Гамлета», Жуковский ушел от Тика все же
не убежденным. Сам он рассказал об этом так: «Я признался Тику в грехе
своем, сказал что chef-d’oeuvre Шекспира „Гамлет“ кажется мне чудови­
щем и что я не понимаю его смысла. На это сказал он мне много пре­
красного, но, признаться, не убедил меня». 2 Очень характерно, что в ру­
кописях Жуковского хранится лист с набросками, показывающими, что он
собирался переводить «Макбета». Однако он бросил свое намерение в
самом начале, на перечне действующих лиц.
Романтическая философия немцев также была ему по существу
чужда. Узнав, что А. В. Кольцов увлечен немецкой идеалистической фи­
лософией, Жуковский советовал ему бросить заниматься немецкими фило­
софами: «Философия — жизнь, — сказал Кольцову Жуковский, — а нем­
цы дураки».3 Даже при оговорке об особом характере этого совета
именно Кольцову, — «антифилософский» характер этих слов бесспорен.
Разговоры Жуковского с романтиками, которые он вел в 1820-е и
1830-е годы, содержат достаточно показательный материал для того, чтоб
можно было обнаружить односторонность восприятия Жуковским эстети­
ки романтизма. Иначе говоря, в европейском романтизме Жуковский вос­
принял только философию психологического субъективизма; романтиче­
ская натурфилософия осталась ему чужда (характерно, что Жуковский
не одобрял интереса И. В. Киреевского к Шеллингу).
Гете верно указал на субъективизм поэзии Жуковского, сказав, что
Жуковскому «следовало бы более обратиться к объекту». Этот же упрек
ему сделал и Н. Полевой: «Жуковского,—писал Полевой, — почитали
полным представителем современного европейского романтизма. Но Жу­
ковский, по нашему мнению, был представителем только одной из идей
его, и мир нового романтизма проходил и проходит мимо его так, что
он едва успевает схватить и разложить один из лучей, какими этот ро­
мантизм осиял Европу». 4
Эту же односторонность Жуковского отмечает и Белинский, в от­
личие от Полевого считающий ее не только недостатком, но и силой
Жуковского. «Жуковский односторонен, — говорит Белинский, — это прав­
да, но он односторонен не в ограниченном, а в глубоком и обширном зна­
чении этого слова ... односторонний Жуковский явился органом
великого момента духа — романтизма и идеализма в искусстве и в жизни». 5
1 Русский вестник, 1894, № 9, стр. 232—233.
2 Московский телеграф, 1827, ч. XIII, стр. 25.
3 См. письмо А. В. Кольцова Белинскому от 27 января 1841 г. в сочинениях
А. В. Кольцова, изд. Академии Наук, 1911, стр. 242.
4 Н. Полевой. Очерки русской литературы, ч. 1, СПб., 1839, стр. 119.
5 Белинский. Поли. собр. соч., т. V, стр. 108,

ЖУКОВСКИЙ

385

Результаты непрерывного изучения Жуковским европейского роман­
тизма сказались в 1831 г.
В 1831 г. Жуковский вновь вернулся к творчеству. В этом году он
написал больше, чем за все предшествующее десятилетие. В 1831 г. он
издал в двух книгах свои «Баллады и повести», куда вошло и все вновь
им написанное (кроме того, он отдельно издал в другом выборе также
«Баллады и повести» в одной книжке).
Баратынский писал об этих новых стихах Жуковского: «Я получил
баллады Жуковского. В некоторых необыкновенное совершенство формы и
простота, которую не имел Жуковский в прежних его произведениях. Он
мне дает охоту рифмовать легенды». 1 Появление новой книжки замеча­
тельных произведений Жуковского было для литературы событием и не­
ожиданностью.
В это время, т. е. в 1831 г., Жуковский жил в Царском Селе. Там
же в 1831 г. после женитьбы поселился и Пушкин. К Пушкину и Жуков­
скому вскоре присоединился и молодой Гоголь. Все трое работали над
созданием русских литературных народных сказок.
Это сближение Пушкина и Жуковского вызывалось также и сход­
ством позиций, занимаемых обоими поэтами в литературной борьбе этих
лет. И Пушкин и Жуковский были сотрудниками «Литературной газеты»
Дельвига, которая вела борьбу против реакционной правительственной
идеологии в литературе и против охранительно-мещанской литературы,
представителем которой для пушкинской группы был прежде всего Бул­
гарин. В этой борьбе поддержка правительства была на стороне Булгари­
на, ибо нити, связывающие сотрудников «Литературной газеты» с дека­
бристской литературой, было очень нетрудно обнаружить. Мещанской
эстетике пушкинская группа противопоставляла эстетику народного твор*
чества (фольклор).
В своем понимании задач изучения народного творчества сам Жу­
ковский стоял на уровне современной ему фольклористики (мифологиче­
ская школа братьев Гриммов), сознательно противопоставляя методы лите­
ратурного использования фольклора методам его научного собирания.2
Жуковский всячески пропагандирует в эти годы изучение народного твор­
чества, под его воздействием складывается громадной ценности работа по
собиранию фольклора, проводимая его близким родственником П. В. Киреев­
ским. Сам Жуковский также усердно изучает сказочную литературу. В его
библиотеке сохранились десятки самых различных сборников и легенд:
английских, немецких, французских, шведских, чешских, австрийских, дат­
ских и др.
Характерно в этом смысле соревнование, предложенное Жуковским
Пушкину в 1831 г. — написать каждому по стихотворной переработке на­
родной сказки. Результатом этого соревнования у Жуковского была
«Сказка о царе Берендее», у Пушкина — «Сказка о царе Салтане».
До сих пор считалось, что сказка Жуковского о царе Берендее пред­
ставляет собой переработку записи Пушкина, которую П. О. Морозов в
редактированных им собраниях сочинений А. Пушкина печатал под загла­
вием: «Сказка, послужившая основой для сказки Жуковского о царе
Берендее». Однако эта пушкинская запись, почти точно совпадающая со
сказкой Жуковского, все же не исчерпывает вопроса об источниках сказки
о Берендее. В сказке Жуковского находится ряд дополнительных мотивов,
1 Письмо И. В. Киреевскому от 18 января 1832 г. — см. в «Татевском сборнике»
С. А. Рачинского, СПб., 1899, стр. 32.
2 См. его письмо Маркевичу от 24 февраля 1834 г. (Москвитянин, 1853, т. 3,
№ 12, отд. 4, стр. 11).
25

Ист. русск. лит., V

386

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

из которых видно, что, кроме пушкинской записи, Жуковский пересказывал
сходную с пушкинской записью сказку братьев Гриммов, которую он пере­
вел прозой еще в 1826 г. и напечатал вместе с несколькими другими сказ­
ками Гриммов в журнале «Детский собеседник» 1826 г. под заглавием
«Милый Роланд и девица ясный цвет». 1 В «Милом Роланде» встречаются
как раз все те мотивы сказки о Берендее, которых в пушкинской записи
нет: о камне, о цветке и т. п. С другой стороны, эпизоды пушкинской
записи встречаются в «Милом Роланде». Рукопись сказки о Берендее
свидетельствует, что Жуковский первоначально думал было ограничиться
мотивами пушкинской записи, а потом прямо начал пересказывать
Гриммов.
Работа Жуковского в 1831 г. над сказками показывает, что, несмотря
на знакомство его с самой разнообразной сказочной литературой Европы,
основной тон его сказок подсказан ему Гриммами. Вот почему, несмотря
на русскую основу сказки о Берендее (пушкинская запись), сказка при
своем появлении в печати произвела впечатление нерусской сказки.
Н. Полевой в рецензии на альманах «Новоселье», где была напеча­
тана сказка о Берендее, писал: «Эта сказка привела нас в изумление. По
всему видно, что автор хотел подделаться в ней под русские сказки; но
его гексаметры, его дух, его выражения слишком далеки от истинно-рус­
ского. Переменивши имена можете уверить всякого, что Сказка о царе Бе­
рендее взята из Гебеля, из Перро, из кого угодно, только не из русских
преданий. Впрочем, она и по вымыслу не русская. Мы давно уверены, что
В. А. Жуковский не рожден быть поэтом народным; но удивляемся, что
он сам не уверяется в этом неудачными попытками». 2
В своей оценке сказки Жуковского Полевой был прав. Источником
сказочной поэтики Жуковского действительно оказываются сказки братьев
Гриммов. И в то время как Пушкин в своих сказках создал произведения,
отмеченные подлинной народностью стиля, хотя и черпал материал из
мирового фольклора, Жуковский остался гораздо ближе к своим евро­
пейским источникам, чем к духу русских народных сказок.
Однако сближение с Пушкиным не могло не оказать влияния на
Жуковского. Пушкин научил Жуковского подчеркивать критические эле­
менты сказки, сатирический смысл народного рассказа.
Так, под очевидным влиянием поэтики пушкинских сказок склады­
вается замысел «Войны мышей и лягушек», как сатирического иносказа­
ния о борьбе пушкинского объединения с Булгариным и о разгроме пра­
вительством этого объединения.
«Война мышей и лягушек» осталась неоконченной, именно потому»
что друзья поэта порекомендовали ему не кончать этой сатирической
сказки. Из рукописного плана видно, что в поэме в дальнейшем Жуков­
ский собирался поставить вопрос о сравнительном типе государственных
правлений. По словам А. П. Елагиной, Жуковский, может быть, потому
не окончил поэмы, «что ему отсоветовали кончать ее, так как в поэме дол­
жны были явиться намеки на события из Отечественной войны, и на со­
временников». Таким образом сатирический замысел «Война мышей и
лягушек» остался неосуществленным.
Закрытия «Литературной газеты» и «Европейца» положили конец
«возвращению» Жуковского к литературной борьбе. Запрещением «Евро­
пейца», по словам А. П. Елагиной, «более всех оскорблен был Жуков­
ский». На заявление Жуковского, что за И. В. Киреевского он ручается,
1 Детский собеседник, 1826, т. I, № 2, стр. 116.
2 Московский телеграф, 1833, март, стр. 105.

ЖУКОВСКИЙ

В. А. Жуковский.
Акварель работы Е. Р. Рейтернаи

387

388

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

Николаи I возразил: «А за тебя кто поручится?» Жуковский после этого
сказался больным и перестал ходить во дворец. 1
Тогда же Жуковский написал Николаю I. письмо, в котором объ­
яснялся по вопросу о своем либерализме. «Я не либерал, — писал он, — в
том смысле, в каком это слово понимается. Смело скажу, что нет челове­
ка, который бы и по характеру и по убеждению был более меня привязан
к законности и порядку». 2
Жуковский, этот религиозный и верноподданный поэт, известный
своими стихами в честь самодержавной России, показался Николаю I
вождем русского либерального свободолюбия. Таков был эффект дружбы
с Пушкиным и покровительства Жуковского будущим славянофилам.

10
После смерти Пушкина Жуковский имел возможность убедиться в
явном нерасположении к себе Николая I. Во время больших путешествий
Жуковского с наследником (1837—1839 гг.) он неоднократно сталкивался
с подчеркнутой враждебностью царя, которую он еще увеличивал своим
поведением. Во время путешествия с наследником по России в 1837 г.
Жуковский, несмотря на предостережение царя, стал тем центром, к кото­
рому стекались жалобы всех обиженных в провинции царским режимом.
В самом начале путешествия Жуковский ходатайствует о сосланном Гер­
цене, в конце путешествия, в Сибири — о сосланных декабристах.
В 1838 г., при отправлении во вторую часть этого большого обра­
зовательного путешествия наследника за границу, Жуковский фактически
уже был отстранен от всякого руководства путешествием.
Положение его становилось все более неприятным и двусмысленным.
По возвращении в Россию он написал резкое письмо императрице, преду­
преждая ее, что принятая система воспитания наследника приведет к еще
одному «14 декабря 1825 года». Отставка его после этого сделалась
неизбежной. Он подал в отставку, и карьера его закончилась.
Душевное состояние его в это время было необычайно мрачно. Уже
в конце 1838 г. он думал о близости смерти и работал над свободным
переводом пьесы Гальма «Камоэнс», который он писал как собственное
завещание.
В этой пьесе заметно усиление у Жуковского религиозных настрое­
ний. Впоследствии в статье «О поэте и современном его значении», пред­
ставляющей письмо к Н. В. Гоголю, Жуковский процитировал те стихи
1 Н. П. Барсуков. Жизнь и труды М. П. Погодина, т. IV, стр. 10.
2 Рукопись Пушкинского дома № 27764/CXCVIII635. — В придворных кругах
существовало мнение, что Жуковский умный и ловкий вождь либеральной русской пар­
тии («Европеец», которому покровительствовал Жуковский, был закрыт именно за рез­
кие выступления против «знатных иностранцев, управляющих Россией и чуждых рус­
скому народу»). Голландский посол в России барон Геккерен писал 17 марта 1837 г.
министру иностранных дел Нидерландского королевства о политической обстановке в
России, что правительство испытывает сильное влияние «русской партии», желающей
повестй страну путем реформ. «Истинным главою этой партии, — писал Геккерен,—
является г. Жуковский, на коего уже давно возложено воспитание великого князя наслед­
ника — каковые обязанности он выполняет и в настоящее время. Это человек, быть
может, менее популярный, чем Пушкин, хотя также очень любимый как поэт; но его
проницательность, ловкость, с каковой он направляет действия своей партии, не совершая
ничего, что могло бы скомпрометировать его лично, делают из него очень интересный
объект для постоянных наблюдений в будущем» (опубликовано в Ц. О. «Правда» от
.13 января 1937 г.).

ЖУКОВСКИЙ

389

«Камоэнса», которые казались ему наиболее точно передающими его
взгляд на назначение поэта:
... Поэзия религии небесной
Сестра земная, светлолучезарный
Маяк, самим создателем зажженный.
Чтоб мы во тьме житейских бурь не сбились
С пути. Поэт, на пламени его
Свои факел зажигай! Твои все братья
С тобою заодно засветят каждый
Хранительный свой огнь, и будут здесь
Они во всех странах и временах
Для всех племен звездами путевыми.
И пусть разрушено земное счастье.
Обмануты ласкавшие надежды
И чистые обруганы мечты...
Об них ли сетовать? Таков удел
Всего, всего прекрасного земного!..
Но не умрет живая песнь твоя;
Во всех веках и поколеньях будут
Ей отвечать возвышенные души...
Поэт, будь тверд! душою не дремли!
Поэзия есть бог в святых мечтах земли.

Эти настроения, взгляд на поэзию как на задачу, имеющую рели­
гиозное значение, получают в 40-е годы у Жуковского дальнейшее раз­
витие.
В 1841 г. Жуковский женился на Елизавете Алексеевне Рейтеры
(род. 1820 г.), дочери художника Е. Рейтерна. После женитьбы он посе­
лился в Германии. Сближение с семейством Рейтернов способствовало
усилению религиозно-пиэтистических настроений Жуковского. Пиэтизм
Рейтернов, почерпнутый из дюссельдорфских мистико-пиэтистических
кружков, оказал на Жуковского большое влияние.
Творчество его все более отражает круг идей о божественном откро­
вении, об искупительной силе молитвы, о предуказанном человеку прови­
дением жизненном пути, на которых сосредоточены религиозные размыш­
ления Жуковского. 19 декабря 1850 г. он писал о себе Плетневу: «По
моему направлению философическому я строгий христианин; я теперь
вполне убежден, что не может быть другой философии, кроме христиан­
ской, то есть кроме основанной на откровении».1 Он изучает духовную
литературу и католическую и протестантскую. Так, его повесть «Капитан
Бопп», написанная на тему благодетельности предсмертной молитвы, пред­
ставляет собой, как выяснилось, пересказ католической брошюры, издан­
ной Парижским обществом религиозных сочинений. Такой же характер
имеет и перевод им «Выбора креста» из Шамиссо.
Жуковский со страхом присматривается к европейской обстановке
40-х годов. Он приходит в ужас от политических событий, подготовивших
революцию 48-го года в Европе. Оценивая европейские события с пози­
ций феодальной реакции, Жуковский приспособляет идеологию феодаль­
ной монархии к панславистским идеям о великой исторической миссии
самодержавной России. Так, немецкий феодальный мистицизм перекли­
кается у него со взглядами русского славянофильства (Хомяков, Тют­
чев, Киреевские, редакция «Москвитянина»).
1 П. А. Плетнев. Сочинения, т. 3, стр. 685.

390

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

Незадолго перед смертью Жуковский написал свою «исповедь-заве­
щание», дающую представление об его духовных устремлениях этой поры.
В этом документе Жуковский осуждает себя за недостаток веры. Он
пишет: «Во мне нет ни теплой веры в спасителя, ни в его очистительное
и примирительное таинство». Теперь Жуковский глубоко осуждает и свое
творчество и свою молодость. «Первые дни полусонной молодости, —
пишет он, — легкомыслие, самонадеянное непризнание святого или равно­
душие к тому, что составляет нашу ответственность перед богом. Полный
рационализм, вышедший не из сомнения и размышления, а просто из бес­
печного невежества и с этим рационализмом соединение какой-то фальши­
вой сентиментальности, имеющей религиозную маску, без всякой практи­
ческой деятельности».1
В этой записи заложены те же идеи, которые мы находим в «Пере­
писке с друзьями» Гоголя, книге, которая сложилась в обстановке непо­
средственных дружеских бесед Гоголя с Жуковским.
Общий характер М1ировоззрения Жуковского определяет теперь и его
взгляды на назначение поэта (см. его статью 1848 г. «О поэте и совре­
менном его значении»). В своем письме к Плетневу, написанном почти
накануне смерти (7 декабря 1851 г.), Жуковский писал: «Скажите от меня
Майкову, что он с своим прекрасным талантом может начать раздряд
новых русских поэтов, служащих высшей цравде, а не материальной чувст­
венности; пускай он возьмет себе за образец Шекспира, Данте, а из древ­
них Гомера и Софокла... Таково мое завещание молодому поэту». 2
И перечень писателей — образцов для подражания — и общая поста­
новка вопроса о задачах искусства позволяют понять, каким образом общее
мировоззрение Жуковского толкало его к работе над эпическими жанрами.
Именно стремление к широкому обобщающему воззрению на мир и на
человеческую судьбу определило работу Жуковского над эпосом. Он обра­
щается к древнему индийскому эпосу «Магабхарате», из которого перево­
дит эпизод «Наль и Дамаянти», обращается к эпосу Ирана и переводит
из «Шах-наме» эпизод «Рустем и Зораб», наконец, переводит «Одиссею»
Гомера.
24 октября 1849 г. он писал Н. И. Ушакову: «Поэзия капризная
ведьма. Она посылает нашему брату вдохновение не тогда, когда он про­
сит его, а тогда как ей самой вздумается... Не раз доставалось мне
под старость уходить от нее с длинным носом. Переводить гомеровские
рассказы и писать детские сказки она мне еще позволяет.. . Но когда
попросишь у нее лирического вдохновения — извините».3
В 1843 г. Жуковский писал редактору «Современника» Плетневу:
«Другая перемена или новость в моей жизни есть то, что я под старость
принялся за болтовню и сказки, и присоединился к древнему рассказчику —
Гомеру, и начал вслед за ним, на его лад, рассказывать своим соотечествриникам «Одиссею». Будут ли они охотно слушать наши рассказы —
не знаю; но мне весело лепетать по-русски за простодушным греком, под­
лаживаться под его светлую, патриархальную простоту, и — видя в этом
чисто поэтическом потоке чистое отражение первобытной природы —
забывать те уродливые гримасы, которыми искажают ее лицо современные
самозванцы поэты. Шепну вам (но так, чтобы вы сами того не слыхали),
что я совсем раззнакомился с рифмою. Знаю, что это Вам будет непри­
ятно. .. что вы любите гармонические формы и звучность рифмы — и я
1 Рукопись Публичной библиотеки им. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде.
2 П. А. Плетнев. Сочинения, т. 3, стр. 723.
3 Русская старина, 1891, т. 71, стр. 196.

ЖУКОВСКИЙ

391

их люблю: но формы без всякого украшения, более совместные с просто­
тою, мне более по сердцу. Мой Гомер (как оно и быть должно) будет
в гекзаметрах: другая форма для «Одиссеи» неприлична. Но я еще напи­
сал две повести ямбами без рифм, в которых с размером стихов старался
согласить всю простоту прозЛ, чтобы вольность непринужденного рас­
сказа нисколько не стеснялась необходимостью улаживать слова в
стопы».1 Противопоставление работы над «Одиссеей» — современной поэ­
зии, в процессе развития революционных событий, приобрело еще более
отчетливый смысл, постепенно приводя Жуковского к такому пониманию
Гомера, при котором Гомер, с его патриархальными представлениями
о мире, противопоставлялся «развратному и материалистическому» духу
современности, а самая работа над Гомером превращалась в попытку при
помощи идеального мира народного эпоса обратить современников на путь
истины. Социальные потрясения, всеобщая борьба — все это, кажется ему,
есть следствие того, что люди забыли первоначальную простую, тихую
и мирную жизнь, установленную богом на земле. Старинные времена
представляются ему теперь не темными, варварскими и жестокими, какими
они были в действительности, а какими-то светлыми, ясными и идеаль­
ными, какими их часто представляют старые народные легенды. Свою
работу над «Одиссеей» Жуковский начинает рассматривать как важную
миссию, имеющую не только литературное, но и религиозно-дидактиче­
ское значение для современности. Так же смотрел на задачу перевода
Жуковским «Одиссеи» и Гоголь, который в своей статье «Об Одиссее,
переводимой Жуковским», прямо писал, что в «Одиссее» «услышит силь­
ный упрек себе наш XIX век».
Надежд, которые на «Одиссею» возлагали Жуковский и Гоголь, она,
конечно, не оправдала. Однако необычайное мастерство, огромная перевод­
ческая культура Жуковского помогли ему войти в мир народного эпоса,
открыли русскому читателю сокровищницу гомеровской поэзии.
Закончив «Одиссею», Жуковский целиком сосредоточил все свои
интересы на теме религиозного искупления. Он начал работу над поэмой
об Агасфере («Странствующий жид»). Поэма эта осталась неоконченной.
12 апреля 1852 г. Жуковский умер в Баден-Бадене, среди сборов к
возвращению на родину.
Начав свою литературную деятельность еще в XVIII веке, В. А.
Жуковский закончил ее уже после смерти Пушкина, Лермонтова и Го­
голя. В течение всех 50 лет своей литературной работы он был выдаю­
щимся деятелем русской литературы, но основное значение его деятель­
ности падает на первые два десятилетия XIX века. Младший современник
Карамзина и старший современник Пушкина, Жуковский был учеником
первого и учителем второго. Развивая начатое Карамзиным движение,
Жуковский внес в русскую поэзию романтический психологизм, открыв
для русской поэзии совершенно новые методы художественного изобра­
жения внутреннего мира человека, человеческой личности. Романтический
психологизм Жуковского был необходимым этапом на пути к поэзии
Пушкина.

1 П. А Плетнев. Сочинения, т.
Фальконе» и «Капитан Бопп».

3, стр.

120—121.

Две повести — «Матео

ГЛАВА II

Батюшков
1
атюшков, рядом с Жуковским, является крупнейшим и ближайшим
предшественником Пушкина. В его творчестве русская поэзия пе­
режила своеобразное классическое Возрождение. Батюшков рас­
крыл в своей лирике мир земных «языческих» чувств, противопо­
ставив спиритуалистической трактовке человека у Жуковского свой способ
показа человеческой природы. Вместе с тем он передал Пушкину метод
высокой классической типизации в лирике.
После перелома 1814—1815 гг., когда годы патриотического подъема
сменились годами торжества всеевропейской реакции, Батюшков создает
первый в русской поэзии образ разочарованного героя, сменившего собой
образ тоскующего меланхолика. В этот период в поэзии Батюшкова появ­
ляются черты религиозного мистицизма, пессимизма и отчаяния. Батюш­
ков испытывает сильное влияние Жуковского. Внезапно наступившая пси­
хическая болезнь рано приостанавливает литературную и вообще созна­
тельную деятельность поэта, еще не развившего до конца своих возмож­
ностей.
Константин Николаевич Батюшков родился в Вологде 18 мая
1787 г. Десяти лет Батюшков попадает в Петербург. Его отдают сперва
в частный пансион Жакино, а потом в пансион Триполи, где он изучает
итальянский язык. После выхода из пансиона Батюшков живет у своего
двоюродного дяди поэта М. Н. Муравьева. Под его влиянием юноша изу­
чил латинский язык и познакомился с поэзией древнего Рима, особенно
с Горацием и Тибуллом, а также начал знакомиться с поэзией итальян­
ского Ренессанса.
В 1802 г. поэт поступает на службу в Министерство народного про
свещения. Батюшков сближается со своими товарищами по службе —
И. П. Пниным, Н. А. Радищевым, а также с Н. И. Гнедичем. В начале
1805 г. Батюшков вступает в Вольное общество любителей словесности,
наук и художеств. Он не обнаруживает приверженности к идеям Ради­
щева, которые культивировались членами Вольного общества, и не прояв­
ляет большого интереса к общественно-политическим вопросам. Однако
последующее идейное развитие Батюшкова показывает, что для его обще­
ственных настроений и общего отношения к действительности пребывание
в кругу молодых радищевцев не осталось бесследным.
Одновременно Батюшков сближается с семейством А. Н. Оленина и
с так называемым «оленинским кружком», стоявшим на позициях сенти­
ментального классицизма. Посещение дома Оленина поддерживает
в Батюшкове интерес к античности, но батюшковское восприятие антично­
сти всегда сильно отличалось от ©ленинского. Даже переход от римского

Б

БАТЮШКОВ

391

элегика Тибулла к греческой антологии, совершенный Батюшковым, про­
исходит значительно позже и независимо от оленинского влияния.
После поражения под Аустерлицем (1805) в широких кругах рус­
ского дворянства поднялась волна патриотических настроений; началось
добровольческое движение. В ряду других добровольцев записывается в
ополчение и Батюшков. Он участвует в походе 1807 г. в Пруссию, в сра­
жении под Гейльсбергом. В 1808 г. его часть была отправлена в Фин­
ляндию; по окончании войны со Швецией, в 1809 г. Батюшков остав­
ляет военную службу.
Впечатления войны 18Т2 г., картины народных бедствий вызывают
у Батюшкова еще более сильный патриотический подъем, отразившийся
в стихотворении «К Дашкову» (1813). Осенью 1813 г. он снова в дейст­
вующей армии. В начале октября он участвует в сражении под Лейпци­
гом. Русская армия совершает победоносный поход в Германию и во
Францию. Батюшков попадает в Париж, посещает театры, Лувр, Акаде­
мию, затем едет в Англию и через Швецию и Финляндию возвращается
в Петербург.
События, прошедшие перед глазами Батюшкова во время последней
войны с Наполеоном, необычайно потрясли его. «Здесь что день, то
эпоха»,1 пишет он в одном из писем из Франции. «Новости, происше­
ствия важнейшие теснятся одно за другим. Я часто, как Фома неверный,
щупаю голову и спрашиваю: боже мой, я ли это?» 2
Батюшкова охватывает состояние крайней растерянности и тревоги.
В его мировоззрении и поэтическом творчестве совершается перелом. На­
чинается новый период его литературной деятельности. Батюшков рас­
стается с эпикурейским оптимизмом первых лет своей поэтической работы.
«Я сам очутился в вихре военном и, как слабое насекомое, как бабочка,
утратил мои крылья». 3

2
Первым, дошедшим до нас стихотворением Батюшкова является
«Мечта», написанная около 1803 г. Это стихотворение неоднократно пере­
делывалось поэтом. Батюшков придавал «Мечте» смысл своеобразной
поэтической декларации.
В «Мечте» парение поэтической фантазии, обозревающей различные
предметы, принадлежит еще традиции классицизма — традиции оды. Одна­
ко в эту рационалистическую композицию введены такие элементы, ко­
торые ее обновляют. Так, в стихотворении «Бог» (1804) за державинской
выспренной теологией («начало и конец, средина всех вещей») следует
теология сентименталистская: поэт чувствует присутствие бога
В ночи, когда луна нам тихо льет свой луч
И звезды ясные сияют из-за туч.

«Мечта» открывается образом музы, незнакомой классицизму, —
«с слезой блестящею во пламенных очах». В стихотворении демонстри­
руются по-новому воспринятые литературные. образцы. Оссиан, в отличие
от державинской мифологической интерпретации, дан как мастер, колорит­
ного северного пейзажа. Стихи:
1 Письмо П. А Вяземскому от 17 мая 1814 г. Все письма цитируются по «Со­
чинениям К. Н. Батюшкова» под ред. Л. Н. Майкова, 1885—1887 г., т. III.
2 Письмо Н. И. Гнедичу от 27 марта 1814 г.
8 Письмо В. А Жуковскому от 3 ноября 1814 г.

394

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ
Где тень Оскарова, одетая туманом,
По небу стелется над пенным океаном,

вызвали впоследствии большое одобрение со стороны Пушкина.
Горации выступает не как идеолог золотой середины и певец «тихой
жизни»» но как поэт, который «смерть угрюмую цветами увенчал». Пате*
тика перемежается сентиментальными и анакреонтическими мотивами.
Однако анакреонтика еще хранит отпечаток перифрастичности и стилисти­
ческой нестройности:
Веселья на крылах
Дни юности стремятся:
Недолго на цветах
В беспечности валяться.

Различные стилистические планы Батюшков дает в хаотическом со­
существовании, в случайной последовательности. Пушкин равнодушно пи­
сал на полях «Мечты»: «Писано в молодости поэта. Самое слабое их всех
стихотворений Батюшкова». 1 Черты нового Батюшкова здесь мало­
численны.
Вслед за «Мечтой» Батюшков создает целый ряд сатирических по­
сланий и стихотворений («Послание к стихам моим», «Послание к Хлое»,
«К Филисе», «Перевод 1-й сатиры Буало»). Сатирическое творчество
раннего Батюшкова интересно как общественно-актуальный контекст к его
поэзии наслаждения. Еще в «Мечте» непосредственно за призывом к
«эфирной радости» следует сатирическое выступление против парази­
тизма и раболепства:
Глупцы пусть дорого сует блистанье ценят.
Лобзая прах златой у мраморных крыльцов.

Порицание выскочек, салонных болтунов, раболепных поэтов в са­
тирах раннего Батюшкова служит мотивировкой тех поисков уединения,
которые приведут Батюшкова к подражаниям Парни и эротической ли­
рике.
Батюшков-сатирик избирает в качестве учителей Вольтера (эпиграф
к «Посланию к стихам моим») и Буало (перевод первой сатиры). Однако
его сатира слабее и по литературным достоинствам и по своей социальной
остроте. Батюшков смягчает Буало. Герой сатиры, бедный поэт Дамон,
от лица которого высмеивается весь город, дан у Батюшкова полукоми­
чески. Его образ снижен, его нищета дана в иронических тонах.
Сатира Батюшкова, с ее схематическими персонажами, и призывы
к уединению в тихом уголке еще имеют слишком много общего с XVIII в.
Батюшков еще выступает как продолжатель, но не как новатор.
Единственным удачным типом сатиры Батюшкова оказалась литера­
турная сатира. Воспитанник М. Н. Муравьева и Вольного общества, друг
П. А. Вяземского, В. А. Жуковского, В. Л. Пушкина, H. М. Карамзина,
Батюшков в годы своего литературного самоопределения не мог не прим­
кнуть к врагам шишковского направления.
Памятником участия Батюшкова в борьбе с этим течением осталось
его сатирическое стихотворение «Видение на брегах Леты» (1809).
Батюшков высмеивает здесь как сторонников Шишкова, так и их анта1 Пометки А С. Пушкина на полях экземпляра «Опытов» К. Н. Батюшкова на­
печатаны в «Собрании сочинений А. С. Пушкина в 6 томах» (изд. 4-е, т. VI, ГИХЛ,
М., 1936, стр. 483—518).

БАТЮШКОВ

395

гонистов— крайних сентименталистов типа кн. П. И. Шаликова. Ба­
тюшков пускает в обиход термин «славенофил», впоследствии ставший
наименованием целого течения русской общественной мысли.
Создав «Видение», Батюшков поднялся над уровнем собственных
неудачных эпиграмм и ранних сатир. «Видение» выделяется своим юмо­
ром. легкостью четырехстопного ямба, подготовляющего ямб «Онегина»,
и реалистической колоритностью некоторых портретов, особенно портрета
Крылова.
Вслед за этой сатирой, имевшей большой успех, но распространяв­
шейся при жизни Батюшкова только в списках, Батюшков создает ряд
стихотворений — преимущественно посланий на темы современной литера­
турной борьбы, — в том числе «Мои пенаты» (послание к Жуковскому и
Вяземскому).
В «Моих пенатах» (1811—1812) Батюшков достигает еще большей
легкости стиха, нравившейся Пушкину и повлиявшей на него. «Это стихо­
творение дышит каким-то упоением роскоши, юности и наслаждения, слог
так и трепещет, так и льется, гармония очаровательна», писал о нем
Пушкин. «Мои пенаты» появляются под влиянием распространенного во
французской поэзии XVIII в. обращения к своей поэтической обители,
к собственным домашним божествам поэта. К числу таких произведений
относятся «La chartreuse» («Обитель») Грессе, стихотворение Дюсиса
«К богам-пенатам», Берни «Послание к богам-пенатам» и т. п.
Цель таких стихотворений — противопоставить узаконенному в клас­
сицизме Олимпу свой собственный поэтический пантеон, мир своих инди­
видуальных литературных пристрастий. В теме «Пенатов» находит свое
выражение самоопределение поэта. С темой «пенатов» в поэзию проникает
шутка, живая и острая характеристика литературных современников, быт.
Стих становится живым и легким, вырабатывается традиция для стихо­
творной реалистической повести или романа.
«Мои пенаты» вызвали многочисленные подражания, в частности со
стороны Пушкина («Городок», впоследствии «К моей чернильнице»).

3
Вслед за сатирическими посланиями Батюшков начинает работать
над другими жанрами, которые сам он относил к так называемой «легкой
поэзии».
Однако смысл понятия «легкой поэзии» у Батюшкова совершенно
другой, чем у французских поэтов: «легкая поэзия» для него не анакреон­
тика. С точки зрения Батюшкова область легкой поэзии гораздо шире.
Свои взгляды на нее он изложил впоследствии в статье «Речь о влиянии
легкой поэзии на язык» (1816).
Статья Батюшкова создается на более значительной теоретической
основе, чем та, на которой возникали послания и трактаты представителей
французской «легкой поэзии». «Счастливые произведения творческого ума
не принадлежат одному народу исключительно, но делаются достоянием
всего человечества». Для него одинаково значительными литературными
образцами являются «Шекспир и Расин, драма и комедия, древний экза­
метр и ямб, давно присвоенный нами, пиндарическая ода и новая баллада,
эпопея Омера, Ариоста и Клопштока».
Вместе с тем вопрос о «легкой поэзии» рассматривается им с точки
зрения задач создания национальной литературы. «Обогатите, образуйте
язык славнейшего народа, населяющего почти половину мира; поравняйте
славу языка его со славою военною, успехи ума с успехами оружия!»

896

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

Под общим названием «легкой поэзии» Батюшков в этой статье
объединяет те жанры, которые либо вовсе отсутствовали в системе клас­
сицизма, либо существовали на его периферии. Но рядом с песнями,
подражаниями древним, горацианскими одами Батюшков, при перечисле­
нии жанров «легкой поэзии», называет также стихотворную повесть и
сказку, басню, балладу Жуковского, послание и т» п.
Подобно другим арзамасцам, Батюшков, рассуждая о языке, факти­
чески касается более широких и значительных вопросов художественного
метода: «Главные достоинства стихотворного слога суть движение, сила,
ясность», причем с наибольшей силой они проявляются в «легкой поэзии»,
от которой читатель требует «возможного совершенства, чистоты выраже­
ния, стройности в слоге, гибкости, плавности; он требует истины в чув­
ствах. ..»
Практически эти задачи Батюшков разрешает в собственных опытах
в области «легкой поэзии». Первые опыты Батюшкова в новом жанре
(«Элегия» из Парни, «К Мальвине») еще не вполне порывают с тради­
циями XVIII в. «Элегия» (1804 или 1805) была его первым подражанием
Парни. Однако в подражании передано лишь общее настроение любовной
горести. Парни превращен в карамзиниста, а личная эмоция — в расплыв­
чатое сетование. Точность выражений заменена моралистической расплыв­
чатостью. Легкость и ясность Парни уступили место тяжеловатой неуклю­
жести. Поэт начинает подражать Парни не с первой, но с последней
элегической книги его «Эротических стихотворений», так как еще не в
состоянии сделать «земные чувства» объектом поэзии. Он обращается
к темам позднего Парни, подготовляющего своим творчеством Ламартина.
В таком плане Парни воспринимается и Жуковским («В разлуке я искал
смягченья тяжких бед», «Эпимесид»). Но и этого Парни Батюшков сильно
упрощает.
Одновременно с этими опытами Батюшков развивает «эпикурейскую»
линию своего творчества, начиная с «Совета друзьям» (1805). Здесь
предпринимается попытка пробиться сквозь тривиальные сентенции:
Жизнь — миг; недолго веселиться.
Недолго нам и в счастье жить,

сквозь декоративные пейзажи в духе Рококо в пластике, выдающей неко­
торые черты зрелого Батюшкова:
Какое
Густое
А тут
Эрата

счастье! Вакх веселый
здесь вино нам льет,
в одежде тонкой, белой
нежная поет.

И вместе с этим декларируется характерная для новой поэзии мысль
о равноправии остроумия и шутки с мудростью:
Искать веселья и забавы
И мудрость с шутками мешать.

Отсюда начинается тот Батюшков, у которого мог учиться Пушкин.
Однако у Батюшкова особенности новой поэзии пробивают себе путь
сквозь многочисленные незрелые и переходные образования. Одним из
таких переходных явлений следует считать наивный гедонизм ранних
стихов Батюшкова:
Пел, мечтал, подчас стихами
Горесть сердца услаждал.
(К Н. И. Гнедичу, 1807)

БАТЮШКОВ

397

«
«Что за детские стихи» — написал Пушкин на полях этого стихо­
творения. Рост Батюшкова как поэта проходит в борьбе с наивным
гедонизмом, с «детскими стихами», с той «философией наслаждения»,
которая «была всегда лишь остроумной фразеологией известных обще­
ственных кругов, пользовавшихся привилегией наслаждения».1
Батюшков не пошел по пути простого продолжения традиций фран­
цузской философии наслаждения, равно как и не встал на путь ее буржу­
азно-софистического использования, о котором говорят Маркс и Энгельс.
В своей поэзии зрелого периода он заимствует прежде всего вольнодумные
и жизнеутверждающие тенденции этой философии. На тот же путь позд­
нее становится Пушкин'.
Около 1809—1810 гг. содержание «легкой поэзии» Батюшкова
углубляется по сравнению как с его собственными ранними стихами, так
и с французской эротической поэзией (включая Парни). Под влиянием
наполеоновских войн и подъема патриотических и гражданских чувств, а
также под влиянием новых литературных источников — античной поэзии
(Тибулл) и поэзии итальянского Возрождения — усложняется поэтическое
мировоззрение Батюшкова.
Еще у Державина, особенно в «Харитах» и «Рождении красоты»,
«легкая поэзия» приобрела значение высокого искусства, танцем Харит
любуется весь Олимп. Но у Державина это осуществляется путем созда­
ния мифа (изображение божеств, их радостей и забав). Подлинным
обновителем легкой поэзии был Батюшков. Ему удалось создать основы
новой поэтики и стилистики, избавиться от некоторой державинской
архаичности (что не мешало ему самому признавать за Державиным
большие заслуги в истории поэзии). В элегиях «Воспоминание 1807 года»
(1809) и «Тибуллова элегия X» (1809 и 1810) обострен конфликт между
«судьбой» (в данных случаях конкретизированной в теме войны с ее раз­
рушительными последствиями) и человеком, с его правами на радость,
счастье, наслаждение. Обновленная легкая поэзия, возникшая в элегиче­
ском жанре, и демонстрирует эти права человека. Наивный гедонизм
выражал пассивную покорность судьбе, стремление беззаботно прожить
тот краткий миг, который дан человеку. Теперь же личная тема принимает
характер борьбы с «роком» и начинает обладать большей самостоятельной
ценностью.
Это влечет за собой значительные изменения в художественном
методе поэта. Если охарактеризовать в самой общей форме развитие поэ­
тического стиля Батюшкова, это будет движение от анакреонтики к анто­
логическому стиху.
Прежняя «беглая поэзия» (так Батюшков переводил термин «Poésie
fugitive») была торопливой и поверхностной, «скользящей», как выразился
в своем трактате один из французских поэтов.2 Ее образность и поэти­
ческая стилистика соответствовали смысловой функции. «Плоды веселого
досуга не для бессмертья рождены», — писал Пушкин в лицейские годы
(«Моему Аристарху»). Батюшков же ориентируется теперь на пластич­
ность, т. е. на точность, конкретность и законченность изображения.
Но счастлив, если мог в минутном исступленьи
Венок на волосах каштановых измять
И пояс невзначай у девы развязать.
(«Тибуллова элегия X»)

1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Немецкая идеология. Сочинения, т. IV, стр. 404.
s «Tout glisse sur nous...» Dorât. Réflexions sur la poésie érotique.

898

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

Здесь рождается антологический стих Батюшкова. Но новая тенден­
ция, пробившись в единичном проявлении, не торжествует еще повсе­
местно. Между случайными антологическими строками и полным торжест­
вом антологической поэзии проходит длительная полоса постепенного
развития. После этого Батюшков вновь обращается к Па|рни и на этот
раз создает подражания, превосходящие оригинал.
В 1810 г. Батюшков переводит две вещи из первой книги «Эроти­
ческих стихотворений» Парни — «привидение» («Le Revenant») и «Лож­
ный страх» («La Frayeur»), перерабатывая их в античном духе.
Если Парни пользуется греческой мифологией как средством укра­
шения (Аргус, Амур, Морфей), как аллегорией, то Батюшков вводит гре­
ческую мифологию как цомент языческого миропонимания, чего нет у
Парни: 1
Парка дни мои считает
И отсрочки не дает.
Что же медлить ? Ведь 3 е в е с а
Плач и стон не укротит.
(«Привидение»)
Если б Зевсова десница
Мне вручила ночь и день.2
(«Ложный страх»)

Батюшков удаляет элементы несколько вульгарного скептицизма:
из «Привидения» исключены строки о том, что природа прервет коме­
дию на втором акте (т. е. прекратит жизнь) и т. п. Наконец, Батюшков
удаляет все несколько сниженные и фривольные элементы. Он отказы­
вается также от зыбких и неотчетливых психологических мотивов («твоя
улыбка, быть может, непроизвольная...»), заменяя их собственным спосо­
бом передачи душевных движений:
Но улыбка на устах.
Томно персей волнованье
Под прозрачным полотном.
Молча, новое свиданье
Обещали вечерком.

(Там же)

В общем характере обоих стихотворений Батюшкова, в их интона­
ционно-ритмическом рисунке гораздо больше живости, стремительности,
«языческого» земного чувства, чем в стихотворениях Парни. Эти подра­
жания принадлежит к разряду стихотворений, чрезвычайно нравившихся
Пушкину. «Прелесть», — пишет он на полях стихов. «Если пламень по­
таенный. ..» и «Прекрасно» — против всей второй половинь? стихотворе­
ния «Ложный страх». Эти стихи и некоторые послания, написанные
позже, завоевали Батюшкову славу «российского Парни» (А. С. Пушкин,
А. И. Тургенев).
В это время Батюшковым доводится до виртуозности та поэтиче­
ская стилистика, которая впоследствии вызывала восхищение Пушкина и
Белинского. Сам Батюшков определял основные принципы этой стилистики
в своей «Речи о влиянии легкой поэзии на язык»: «В легком роде поэзии
1 См. различное отношение к античной мифологии у Батюшкова и, например, у
Вяземского? «Но скажи Вяземскому, что фортуна не есть счастье, а существо, распола­
гающее злом и добром, нечто похожее на судьбу... Он ничего, кроме лексиконов, не
читает...» (Гнедичу, июль 1817 г.).
2 В этом последнем примере у Парни «боги», так что, в отличие от предыдущего
образца, Батюшков усиливает весомость мифологического элемента не вьодя его заново.

БАТЮШКОВ

39^

читатель требует возможного совершенства, чистоты выражения, строй­
ности в слоге, гибкости, плавности». Сюда входит обновление языка,
особая мелодизация стиха, избегающая глухих звуков, скопления шипя­
щих и т. п., а также своя система поэтических фигур, в частности
эпитетов:
Дремлет Аргус томным оком
Под Морфеевым крылом.
Если ж легкими крылами
Сон глаза твои сомкнет.
(«Привидение»)

В дальнейшей эволюции жанра «легкой поэзии» Батюшков соеди­
няет свое «язычество» с традицией французской эротической поэзии.
В таком плане написаны шедевры Батюшкова в области «легкой поэ­
зии»— «Радость», подражание Касти (дата не определена), «О, пока бес­
ценна младость» (1810—1812) и «Вакханка» (1815).
С «Радостью» в поэзию Батюшкова вводится поэтический мотив
земного счастья, соперничающего с наслаждением богов. Совершенно
иную, чуждую эллинскому духу, трактовку родственного мотива языческого
рая дает Парни («Les Paradis» в первой книге).
«О, пока бесценна младость» — одно из самых патетических и
жизнеутверждающих стихотворений Батюшкова. Смысл этого стихотворе­
ния значительно глубже, чем простое воспевание сладостной смерти,
«d’un rendez-vous à l’agonie», осужденное когда-то Вольтером. 1 Средст­
вами своей возвышающей, несколько обобщающей поэтики Батюшков
освобождает от натуралистического звучания и тему смерти и эротиче*
скую тему стихотворения:
И тогда тропой безвестной,
Долу к тихим берегам
Сам он, бог любви прелестный.
Проведет нас по цветам
В тот Элизий, где всё тает
Счастьем неги и любви.
Где любовник расцветает
С новым пламенем в крови.

Подлинной темой стихотворения становится сила и мощь земного
чувства, побеждающего смерть. Наивно-гедонистическое вступление («О,
пока бесценна младость не умчалася стрелой...»), призывающее ловить
«счастья миг» и подчиняться роковой неизбежности, преодолевается даль­
нейшим развитием образа. Это чувство земной радости, впервые провоз­
глашенное в новой русской поэзии, составляет одно из основных качеств
лирики Батюшкова, усвоенных Пушкиным. Ощущение молодости, поки­
дающей поэта только вместе с жизнью (стихотворение Пушкина «Крив­
цову»), выражалось Пушкиным с большей отточенностью, с изживанием
мифологических аксесуаров. Но образ молодости был впервые в русской
лирике создан Батюшковым.
«Вакханка» — лучшее произведение Батюшкова в жанре «легкой
поэзии». Материалом для этого стихотворения послужил девятый эпизод
из поэмы Парни «Les déguisements de Venus». У Парни этот небольшой
раздел поэмы изображает одно из любовных приключений Венеры, пере»Voltaire. Stances, XXXIV.

4QQ

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

одевшейся вакханкой и увлекшей молодого пастушка Миртиса. Батюшков
радикально перестраивает всю ситуацию, совершенно устраняя Венеру.
Главную роль играет не прихоть Венеры, но стихийный вакхический
порыв. Вместо богини, зовущей к себе молодого пастуха, рисуется пресле­
дование вакханки одним из участников празднества. Галантный эпизод
превращен в изображение триумфа мощной языческой страсти. У Парни —
это танец вакханок, 1 музыкальный финал во вкусе Рококо, перифраза
торжества Венеры, победившей Миртиса. У Батюшкова же разрушена
схема галантного эпизода, и в финале дано завершение образа вакхиче­
ского торжества:
Жрицы Вакховы промчались
С громким воплем мимо нас
И по роще раздавались
Эвоэ! и неги глас.

Вся стремительность и энергия, с которой изображены и вакхиче­
ское торжество и внешность вакханки., созданы самим Батюшковым
(подлинник доставлял ему лишь слабую канву):
И уста, в которых тает
Пурпуровый виноград —
Всё в неистовой прельщает!
В сердце льет огонь и яд!

Этим стихотворением завершается работа Батюшкова над жанром
«легкой поэзии», с которым Батюшков прощается в «Беседке муз» (1817).
У Батюшкова радость и мощное жизнеутверждающее чувство даны
экстатически и напряженно, у Пушкина (исключая лицейский период) —
гармонически и уравновешенно. Это не индивидуальные оттенки, но прин­
ципиальное различие между двумя периодами русской поэзии. У Пушкина
цредставление об общественной закономерности более сложно и богато,
чем представление Батюшкова о гибельной судьбе. Точно так же и мысль
о содержании, наполняющем «земное существование» человека, у Пушкина
отличается несравненно большей многосторонностью. Поэтому перспектива
смерти, личного уничтожения лишается у Пушкина того смысла, который
она имеет у Батюшкова:
Умру — и всё умрет со мной.
(«Веселый час»)

Чувство радости и жизнеутверждения борется у Батюшкова с ощу­
щением трагизма предстоящей смерти. Потому-то само ощущение радости
бытия тревожно и экстатично.
Непоследовательный, неполный «эпикуреизм» Батюшкова не был
признаком социальной упадочности. Напротив, он был свидетельством на­
пряженной борьбы нового поэтического мировоззрения с идеологией
прошлого века.
Историко-литературное значение «легкой поэзии» Батюшкова заклю­
чается в том, что она представляет апофеоз земных чувств и наслаждений,
в противовес спиритуалистическому мировоззрению. Погруженность чело­
века в мир чувственных радостей, телесная и в то же время антинатуралистическая его трактовка подготовили реалистическую русскую поэзию.
Белинский противопоставлял Батюшкова Ламартину. «И уж, конечно,
Батюшков больше поэт, чем, например, Ламартин с его медитациями и
1 Под влиянием этого места из Парни создано описание танца вакханок в «Тор­
жестве Вакха» Пушкина.

К. Н. Батюшков.

Гравюра И. В. Ческого с рисунка О. А. Кипренского (1821 г.).

БАТЮШКОВ

401

гармониями, сотканными из вздохов, охов, облаков, туманов, паров, теней
и призраков... Чувство, одушевляющее Батюшкова, всегда органически
жизненно...» 1 Ламартин упомянут не как случайная параллель, а как
действительный образец многих западноевропейских и русских поэтов.
Белинский подчеркнул этим сопоставлением всеевропейское значение рус­
ской поэзии как самой реалистической лирики века и указал на тенденции,
подготовлявшие этот реализм.

4
Существенным моментом в преобразовании «легкой поэзии» было
возрождение и переработка элегического жанра. Полноценное элегическое
творчество Батюшкова начинается с подражаний Тибуллу. Римские элегики способствуют тематическому расширению элегии и усложнению рас­
крываемого в элегии внутреннего мира. Русская элегия на рубеже XVIII—
XIX вв. также обращалась к Тибуллу (Дмитриев, Львов). Под знаком
борьбы за усложненный психологизм Тибулла против Овидия развивается
французская поэзия в середине XVIII в. (Колардо, Экушар Лебрен).
С помощью Тибулла Батюшков овладевает тем специфическим
способом раскрытия внутреннего мира, который характерен для дальней­
шего его элегического творчества. Внутренний мир человека, еще неосвоен­
ный поэзией в его индивидуальных очертаниях, давался ранее, вплоть до
сентиментализма, в форме самых общих симптомов горести или счастья:
Где счастье? где она?
И день, и ночь вздыхаю;
Отрада мне одна,
Что слезы проливаю.
(Карамзин, «Разлука»)

Однако сентиментализм создает предпосылки и для дальнейшего
развития лирики. Он часто пользуется перифразой чувства: в другом сти­
хотворении Карамзина («К неверной») пора счастливой любви изобра­
жается в отступлении: «Там пели соловьи, там мирт душистый цвел». К
этому методу перифраз восходит характерный для элегии Батюшкова ме­
тонимический стиль, когда общее состояние замещается какой-либо эпи­
зодической деталью, но не внешне описательной, а внутренней, входящей
в изображаемое явление: 2
Но, Делия, к чему Изиде приношенья,
Сии в ночи глухой протяжны песнопенья
И волхвованье жриц, и меди звучный стон?
(«Элегия из Тибулла», 1814)

Метонимический стиль вырабатывает употребление четкого лакони­
ческого оборота, выразительной ‘детали, насыщает элегию колоритными
местными подробностями. Батюшков мастерски изображает климаты раз­
личных стран, особенно тщательно разрабатывая эту тему в более поздних
редакциях «Мечты». Впоследствии на этом принципе он основывает
поэтику своей исторической элегии.
1 В. Г. Белинский. Сочинения Александра Пушкина. Статья третья.
2 Сущность этого стиля не в употреблении фигуры метонимии, которая в указан­
ных стихах почти или вовсе не встречается, но во внутреннем родстве с принципом
метонимии.
26 Ист. русск. лит., V

402

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

Этот стиль Батюшков применяет, когда дает иную трактовку чело­
века, противоположную бестелесности и чистой духовности человека у
Жуковского. Наиболее ярким примером такого изображения человеческой
природы является элегия «Выздоровление».1
Как ландыш под серпом убийственным жнеца
Склоняет голову и вянет,
Так я в болезни ждал безвременно конца
И думал: Парки час настанет.
Уж очи покрывал Эреба мрак густой.
Уж сердце медленнее билось:
Я вянул, исчезал, и жизни молодой.
Казалось, солнце закатилось.

Это — почти физиологически точное изображение предсмертной
агонии. Несмотря на наличие «возвышающих» мифологических аксесуаров,
здесь уже намечается приближение к тому реалистическому показу челове­
ческого переживания, которое дает Пушкин, особенно в драматургии.
Батюшков и в «легкой поэзии» после 1809 г. и в элегии дает тот драма­
тизм, который явился одним из основных обновляющих признаков новой
поэзии.
Таким образом, от метонимического стиля Батюшков идет к антоло­
гическому стиху, к материализации человеческого образа и к особому
методу описания, который, по мнению Пушкина, наиболее замечателен
в «Тавриде» (1815): «По чувству, по гармонии, по искусству стихосложе­
ния, по роскоши и небрежности воображения — лучшая элегия Батюш­
кова». «Небрежность», т. е. простота, искренность в изображении, была
одним из основных требований, предъявлявшихся Пушкиным к поэзии, и
эту черту он находил и усваивал в лирике Батюшкова. «Элегический стих
Пушкина, — писал П. А. Вяземский, — сродни стиху поэта, который пер­
вый с таким успехом и блеском усвоил поэзии нашей элегическую
стихию». 2
В «Тавриде» искусство колоритной детали —
Где кони дикие стремятся табунами
На шум студеных струй, кипящих под землей...

сочетается с простотой описания:
Там, там нас хижина простая ожидает.
Домашний ключ, цветы и сельский огород.

Любимыми стихами самого Батюшкова были, по свидетельству Пуш­
кина, строки этой элегии с изображением времен года:
Весна ли красная блистает средь полей, •
Иль лето знойное палит иссохши злаки,
Иль, урну хладную вращая, водолей
Валит шумящий дождь, седой, туман и мраки.

Батюшков создает новый тип элегии — так называемую «высокую
элегию», к которому принадлежит и «Таврида». В создании этой элегии
более значительную роль, чем Тибулл, сыграла поэзия итальянского
Возрождения.
1 Дата написания элегии не установлена и никаких документальных данных для
ее определения не обнаружено.
2 П. А. В я з е м с к и й. К Н. Батюшков. Сочинения, т. IL

БАТЮШКОВ

403

5
В эстетической эволюции Батюшкова значительная роль принадле­
жала влиянию поэзии итальянского Ренессанса.
Батюшков был единственным русским поэтом, активно восприняв­
шим это влияние во всей его целостности. Прекрасное знание Данте,
которого он часто перечитывал и цитировал, поэтические подражания
Петрарке, прозаический перевод двух отрывков «Декамерона» Боккаччио,
теснейшая привязанность к творчеству Тассо, несколько переводов из
Ариосто — таков диапазон связей Батюшкова с итальянским Возрожде­
нием.
Благодаря целостному восприятию поэзии итальянского Ренессанса,
Батюшков мог очистить Тассо от «переосмыслений» в духе классицизма
и Рококо и возвратить его Возрождению. Во французской и русской тра­
диции XVIII в. Тассо воспринимается как создатель образа коварной
обольстительницы Армиды и мастер причудливого декоративного описания
природы. Поиски живописного фона для галантно-эротического повество­
вания часто приводили к использованию в качестве образца автора
«Освобожденного Иерусалима». Сады Армиды попадают в разряд таких
явлений, как остров Калипсо у Фенелона, как остров Венеры у Мальфилатра, как бесчисленные другие храмы сладострастия и острова любви.
Колардо пишет героиду в духе Овидия «Армида к Ринальду», аналогич­
ный опыт предпринимает в России Херасков. В обиходе русской поэзии
имя Армйды становится нарицательным:
Армиды Тассовы, Лаисы наших дней
Улыбкою любви меня к себе манили.
(Карамзин)

В русской поэзии, современной Батюшкову, ситуации «Освобожден­
ного Иерусалима» используются как материал для сентиментально-элеги­
ческих жанров:
♦

Луна сребрила ток спокойный Иордана,
Готфредовы шатры белели в тьме ночной.
Под тенью древних пальм, невдалеке ст стана,
Беспечно отдыхал Раймонда сын младой.
(Аркадий Родзянко)

Сентиментально-меланхолическое восприятие Тассо обнаруживаем у
Жуковского, который заимствует из Тассо образ Эрминии.
На ряду с таким декоративным и сентиментально-элегическим вос­
приятием Тассо, существовало стремление вообще воспринять «Освобож­
денный Иерусалим» в архаизирующей традиции (влияние на «Россиаду»).
Поэтому характерно, что Тассо переводят Мерзляков (перевод которого
Батюшков сдержанно одобряет) и Шишков, которого поэт порицает самым
резким образом («Харчевенный слог! Лапотник!» *). Несколько позже за
перевод поэмы Тассо берется поэт-романтик с архаическими пристрасти­
ями — Раич.
Над Батюшковым в некоторой мере сохраняет силу эта архаическая
интерпретация Тассо: в 1808 г. он переводит два отрывка из поэмы
выспренним слогом, с изобилием славянизмов, выходящих уже из употре­
бления в других жанрах его творчества. Но довольно скоро он начинает
ощущать неудовлетворенность своим переводом и переводит Тассо прозой.
1 Письмо А. И. Тургеневу от 10 сентября 1818 г.

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

404

«Я весь италиянец, то есть перевожу Тассо в прозу... Стихи свои пере­
правил так, что самому любо». 1 В отличие от Шишкова, давшего в прозе
тяжелый славянизированный перевод, Батюшков обновляет язык и идет
к более верному воспроизведению Тассо.
Новое отношение Батюшкова к Тассо связано с влиянием романти­
ческой интерпретации этого поэта в курсе истории романских литератур
Сисмонди. Теперь Тассо и Ариосто, а особенно Ариосто, воспринимаются
как универсальные поэты, как поэты, показавшие мир в его сложности и
многообразии. Ариосто «умеет соединять эпический тон с шутливым, за­
бавное с важным, легкое с глубокомысленным, тени с светом. .. Возьмите
душу Виргилия, воображение Тасса, ум Гомера, остроумие Вольтера,
добродушие Лафонтена, гибкость Овидия: вот Ариост». 2 Подобным язы­
ком современники Батюшкова говорили о Шекспире. Около же 1815—
1818 гг. это стихийное обнаружение особенностей Ренессанса у обоих
поэтов заходит еще далее. Перечислив ряд трогательных и эффектных
эпизодов из поэмы Тассо, Батюшков прибавляет: «Но в поэме Тассовой
есть красоты другого рода, и на них должно обратить внимание поэту и
критику. Описание нравов народных и обрядов веры, есть лучшая принад­
лежность эпопеи. Тасс отличился в оном». 3
Эти высказывания перекликаются с теми мыслями Батюшкова, в
которых он придает большое значение прозе, интересуется народным твор­
чеством и т. п. В сознании поэта намечается теоретическая эволюция к
пушкинскому реализму, не осуществившаяся в его творческой практике.
В связи с этим оказалось возможным то целостное восприятие поэ­
зии итальянского Ренессанса, которое постепенно вырабатывается у Батюш­
кова в 1809—1816 гг. В представлении Батюшкова Тассо и Ариосто
объединяются с Данте и Петраркой в один эстетический комплекс. Это
сближение величайших поэтов Италии так глубоко проникает в сознание
Батюшкова, что проявляется в одном из его личных историко-литератур­
ных наблюдений: Батюшков находит у Тассо ряд стихов, заимствованных
у Данте и Петрарки. Это не случайные поиски влияния одного поэта на
другого, но выражение внутреннего отношения Батюшкова к двум эпохам
итальянской поэзии.
Батюшкова привлекает не восходящая оптимистическая линия эпохи
Возрождения, но катастрофическая и кризисная, усилившаяся после спада
народных движений, начала реакции и обнаружения перспектив капитали­
стического развития. Поэтому Батюшков не знает Рабле, но восхищается
Монтэнем. Из Боккаччио он выбирает рассказ о флорентийской чуме и
историю терпеливой и многострадальной Гризельды, представляющие
собой начало и конец «Декамерона»; вся остальная повествовательная ткань,
всё, что пронизано жизнерадостным мироощущением, не привлекает вни­
мания Батюшкова. Поэтому любимым лириком Батюшкова-элегика стано­
вится Петрарка, «из уст которого—что ни слово, то блаженство».4
«Петрарка. . . испытал все мучения любви и самую ревность; но наслаж­
дения его были духовные». В произведениях древних «мы видим более
движения и лучшее развитие страстей, одним словом — более драматиче­
ской жизни, нежели в одах Петрарки, но не более истины». «Горесть его
была вечная, горесть христианина и любовника». После появления Пет­
рарки в поэтическом пантеоне Батюшкова меняется отношение поэта к
1
2
3
4

Письмо
Письмо
Статья
Письмо

Гнедичу
Гнедичу
«Ариост
Гнедичу

от 6 сентября 1809 г.
от 29 декабря 1811 г.
и Тасс», 1815.
от 5 декабря 1811 г.

БАТЮШКОВ

405

французской эротической лирике. «__ Мы не удивляемся, что есть писа­
тели, для которых слагатель мадригалов Дорат и Петрарка — одно
и то же». 1
Уже в 1810 г. Батюшков создает два подражания Петрарке — «На
смерть Лауры» и «Вечер». С этих произведений начинается расцвет
«высокой элегии» Батюшкова. Меланхолическая задумчивость дается в
иных образах и лексических формах, чем у сентименталистов и Жуковского:
Когда вечерний луч потухнет средь морей,
И ночь, угрюмая владычица теней.
Сойдет с высоких гор с отрадной тишиною.

В лирике Батюшкова появляется настроение глубокого разочарова­
ния. В структуре элегии обнаруживается стремление к плавному и равно­
мерному течению настроения, тогда как элегия в духе Тибулла вся вы­
держивалась на высоких нотах и не имела вступления, но начиналась с
патетического восклицания, вопроса или риторической анафоры.
К числу лучших образцов «высокой элегии» принадлежит «Тень
друга», особенно вступление к этой элегии. Оно является мастерским при­
менением «итальянской» мелодизации, освоенной Батюшковым, к русскому
стиху. Существеннейшим здесь является не только звуковая инструментовка
(в данном случае на л и н — то, что Батюшков называл «плавными»
созвучиями, — и на перемежающееся в описании ветра и валов р), но и
ряд других признаков: ясность и логичность в расстановке слов, в пост­
роении и предложения и образа — одно из самых необходимых условий
этой гармонии (см. «Речь о влиянии легкой поэзии на язык» 1816).
Ошибочно было бы свести сущность итальянской мелодизации
только к «сладкогласию». Повод к этому дает высказывание Батюшкова
против некоторых неблагозвучий русского языка и стиха: «Что за ы?
Что за щ? Что за ш, ший, ирш, при, тры? О, варвары... Я сию минуту
читал Ариоста, дышал чистым воздухом Флоренции, наслаждался музы­
кальными звуками авзонийского языка и говорил с тенями Данта, Тасса
и сладостного Петрарка».2 Однако было бы неправильно рассматривать
это письмо как требование «сладкогласия». Сам Батюшков прибегает к
«сладкогласной» мелодизации лишь в некоторых стихотворениях. Вообще
же он, являющийся выдающимся мастером звучного стиха и подготовив­
ший в этом отношении появление Пушкина, различал понятия «плавно­
сти» («На светлоголубом эфире Златая плавала луна» — батюшковский
любимый пример «плавности», заимствованный из стихов Державина) 3 и
«гармонии»: «гармония, мужественная гармония не всегда прибегает к
плавности»... 4 «Счастливому языку Италии... упрекают в излишней
изнеженности? Этот упрек совершенно не справедлив. .. знатоки могут
указать на множество мест в Тассе, в Ариосте... в которых сильные и
величественные мысли выражены в звуках сильных и совершенно сообраз­
ных с оными, где язык есть прямое выражение души мужественной, ис­
полненной любви к отечеству и свободе». 5 Возле нескольких таких «му­
жественных» стихов Тассо, изображающих звук боевой трубы, Батюшков
делает пометки на полях, где восхищается «неподражаемой его гармонией»:
«вот как великие гении умеют обращаться с языком своим».
1 Статья «Петрарка». Соч. Батюшкова под ред. Л. Н. Майкова, т. II, стр. 172.
2 Письмо Гнедичу от 5 декабря 1811 г.
3 У Державина — «На темноголубом эфире», Батюшков, цитируя на память, мелодизировал оба стиха на «л».
4 «Мысли о литературе». Соч. Батюшкова, т. II, стр. 340.
6 «Ариост и Тасс». Там же, стр. 151—152.

406

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

Сохраняя терминологию Батюшкова, надо сказать, что не только
«плавность», но в особенности «мужественная гармония» его стиха, выра­
ботанная под влиянием итальянской поэзии, оказала огромное влияние
на Пушкина.
,
Самыми существенными особенностями «высокой элегии» являются
освобождение элегического чувства от дидактических или морализующих
элементов, от сетований и «низких» симптомов скорби, а также придание
чувству горести всеобщего и принципиального характера. «Высокая элегия»
заключает в себе зачатки философской лирики, трактующей общие вопро­
сы мировоззрения, которая возникает обычно не как самостоятельный
жанр, но на основе наличного лирического творчества.
Как и в «легкой поэзии», Батюшков расстается с примирительной
моралью, обычной в поэзии сентименталистов, и создает подлинно глубо­
кую поэзию разочарования, впервые в новой русской лирике. Сперва, в
подражаниях Петрарке и «Тени друга», это разочарование еще только
возникает в форме задумчивой меланхолии, несколько родственной Жуков­
скому. Но позже, в результате перелома 1814—1815 гг., оно становится
более глубоким, и той, новой элегии Батюшкова, уже принадлежит значи­
тельное историко-литературное будущее.

6
Батюшков был участником крупнейших событий европейского зна­
чения — патриотического подъема русского народа в борьбе против Напо­
леона, с одной стороны, и победы реакции над Наполеоном — с другой.
Первое вызывает в нем воодушевление, второе — скептицизм по отношению
к истории и разочарование. «Великая нация! Великий человек! Великий
век! Всё пустые слова, мой друг, которыми пугали нас наши гувернеры». 1
Обращение к итальянскому и французскому Возрождению (Монтэнь)
поддерживает это воззрение, особенно Монтэнь, с его сожалением об
утрате героического прошлого и его скептическим стоицизмом по отноше­
нию к современности. Монтэнь «в самые бурные времена Франции, при
звуке оружия, при зареве костров, зажженных суеверием, писал „Опыты“
свои и, беседуя с добрыми сердцами всех веков, забывал недостойных со­
временников». 2
Батюшков начинает сильно интересоваться перспективами народно­
исторического стихотворного жанра, в частности балладой Жуковского.
«Пришли нам свою балладу, которой мы станем восхищаться, как Спя­
щими девами, как Людмилой», пишет он Жуковскому в июне 1812 г. Он
одобряет патриотическую поэзию Жуковского, но ждет большего. «Ты,
наш балладник, чудес наделал, если не шпагою, то лирой__ Пиши, и
пиши более, но что-нибудь поважнее... тебе пора заняться предметом,
достойным твоего таланта». 3 Он ждет, что Жуковский напишет эпическую
поэму. «Какую? Она в голове его, а некоторые рассеянные члены ее
в балладах». 4
Эти перспективы возникают перед Батюшковым в связи с его мечтами
о своем дальнейшем поэтическом развитии. «Мне хотелось бы дать новое
1 Письмо Гнедичу от 27 марта 1814 г. Три первых восклицательных предложе­
ния —»по-французски. Речь идет о Наполеоне.
2 «Нечто о поэте и поэзии». Соч. Батюшкова, т. II, стр. 119.
3 Письмо Жуковскому от 30 июня 1813 г.
* Письмо П. А. Вяземскому, январь — февраль 1817 г.

БАТЮШКОВ

407

направление моей крохотной музе и область элегии расширить. К несча­
стью моему, тут-то я и встречусь с тобой». 1
Возможность постановки вопроса о расширении области элегии под­
готовлена работой Батюшкова над исторической элегией.
Толчок исторической элегии дали события 1812 г. Они позволили
перейти от подражаний Оссиану («Мечта») и французскому «трубадур­
скому жанру» («Сон воинов» из поэмы Парни) к произведениям более
значительным, начиная со стихотворения «К Д. В. Дашкову» (1813),
повлиявшего на стихи Пушкина и Тютчева. Вслед за этим Батюшков соз­
дает «Переход через Неман» (1813) и «Переход через Рейн» (1816—1818).
«Переход через Неман» интересен своим патриотическим настроением,
воодушевившим поэта. После Державина в русской лирике вновь возникает
батальная тема и стремление воспеть военную мощь русского народа.
Трактовка батальной темы у Батюшкова сильно отличается от гос­
подствовавших в тогдашней русской поэзии изображений 1812 г., нередко
подменявших показ армии и боя изложением малозначительных раздумий
поэта (ср. первые стихи Туманского) или архаически стилизовавших
материал. Даже Жуковский не нашел ничего поэтического в боевых сред­
ствах современной армии, за что его справедливо упрекает Белинский. В
«Певце во стане русских воинов» Жуковского «летают и свистят не пули,
а стрелы», воины сражаются «с мечами и копьями». Белинский порицал
Жуковского за то, что он не сумел воспеть «жерла пушек», «дула ру­
жей», «трехгранный штык, стальной стеной низлагающий сомкнутые
ряды».
От этих недостатков частично освобождается Батюшков, сумевший
правдиво показать русскую армию и поэтически изобразить орудия со­
временного боя.
Он движется. Гремят щиты, мечи и брони,
И грозно в сумраке ночном
Чернеют знамена, и ратники, и кони s
Несут полки славян погибель за врагом.

На этом фоне изображен великий русский полководец М. И. Кутузов:
И старец-вождь пред ним. блестящий сединами
И бранной в старости красой.

После того как обстановка патриотического подъема и победоносной
всенародной борьбы с иностранным вторжением уступила место наступле­
нию всеевропейской реакции, характер исторической элегии меняется, она
становится противоречивой, сочетая батальную патетику и скорбь по
угасшей героической эпохе. Эти противоречия пронизывают «Переход
через Рейн». Батальная поэзия этих стихов Батюшкова повлияла на Пуш­
кина. К Батюшкову восходит пушкинский образ огромной страны, посы­
лающей на борьбу с врагом свой народ («От потрясенного Кремля до
стен недвижного Китая...»):
Стеклись с морей, покрытых льдами.
От струй полуденных, от Каспия валов,
От волн Улей и Байкала,
От Волги, Дона и Днепра.
От града нашего Петра,
С вершин Кавказа и Урала.
(«Переход через Рейн»)

1 Письмо Жуковскому, июнь 1817 ^

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

408

«Витийство» батальной поэзии XVIII в., метод гипербол и перифраз
Не громы ль с громами дерутся?
Мечами о мечи секутся.
Вкруг сыплют огнь, — хохочет ад.. <
(Державин. «На переход альпийских гор»)

заменяется раскрытием конкретных явлений:
Какой чудесный пир для слуха и очей!
Здесь пушек светла медь сияет за коням»
И ружья длинными рядами,
И стяги древние средь копий и мечей.

Батюшков, изобразивший войну как разрушительную силу в «Вос­
поминании 1807 г.» и «Тибулловой элегии X», в этих двух элегиях нахо­
дит яркие краски и мужественный и сильный стих для показа готовой к
бою русской армии.
Но тут же, в большом вступлении об историческом прошлом рейн­
ских берегов, поэт сетует об утраченном героическом прошлом. Этот мотив
возникает еще ранее в стихотворении «На развалинах замка в Швеции»
(1814). Прошлое в исторической элегии Батюшкова не только соотносится
с идеей «тленности» («народы, царства и цари»), но и раскрывается
в образах. Батюшков, правда, не стремится к проникновению в характер
представлений определенной эпохи: в отличие от Жуковского, он дальше
от истории. Историческая элегия Батюшкова была недоразвившимся жан­
ром. Однако самый путь Батюшкова к показу других народов и эпох —
через раскрытие «образа жизни», нравов, через картинные описания —
предвосхищал пушкинский способ изображения явлений того же порядка.

7
Батюшков рано начинает переживать настроение разочарования и
безысходного отчаяния, которое первоначально выражается только в пись­
мах к Гнедичу. «Не знаю, впрок ли то ранние несчастья и опытность...
Я пил горести, пью и буду пить», пишет он 19 сентября 1809 г. «Я же­
лал бы уничтожиться, уменьшиться, сделаться атомом...»;1 «Если я про­
живу еще десять лет, то сойду с ума. Право, жить скучно; ничто не
утешает». 2
Батюшков начинает жаловаться на преждевременную старость
души: «Можно ли так состариться в 22 года! Непозволительно!» 3
Смысл этого разочарования не сводится ни к предчувствию психи­
ческого заболевания, ни к огорчениям из-за служебных неудач. Разочаро­
вание возникает в силу одиночества поэта в самодержавно-бюрократиче ­
ской России. Батюшкову противна мысль о месте в рядах бюрократии;
«Служить у министров или в канцеляриях, между челяди, ханжей и
подьячих, не буду; нет, твой друг... независимость предпочтет всему...» 1
Перед Батюшковым была возможность найти независимость, превра­
тившись в помещика, хозяйничающего в своей усадьбе. Но путь капи­
тализирующегося дворянства был отвратителен Батюшкову в еще боль­
шей степени., «Если б я строил мельницы, пивоварни, продавал, обманы1
2
3
4

Письмо Гнедичу, май 1809 г.
Письмо Гнедичу от 1 ноября 1809 г.
Там же.
Письмо Гнедичу от 7 ноября 1811 г.

БАТЮШКОВ

40$

вал и исповедовал, то вер­
но б прослыл честным и при­
том
деятельным
челове­
ком», 1 говорит Батюшков,
на память цитируя Мирабо.
Когда же Батюшков
столкнулся
с
событиями
1812—1813 гг., в его созна­
нии произошел серьезней­
ший кризис. В наполеонов­
ских войсках, наводнивших
Россию, он не узнает сооте­
чественников Монтэня. Не
узнает он их и в людях, при­
ветствующих в Париже со­
юзную армию. Гуманистиче­
ское мировоззрение Батюш­
кова пошатнулось. «Ужасные
поступки вандалов или фран­
цузов в Москве и в ее окре­
стностях— пишет он Гнедичу в октябре 1812 г. — по­
ступки, беспримерные и в
самой истории, вовсе рас­
строили
мою
маленькую
философию и поссорили ме­
ня с человечеством».
Побочным результатом
этого кризиса явилась галло­
фобия и немецкая ориентация:
возникновение
симпатии к
немецкой
патриархальной
действительности, к немец­
Титульный лист (гравюра И. Ческого)
кой
поэзии — к
идиллии
к «Опытам в прозе» К. Н. Батюшкова
Фосса, к элегии Маттисона.
(ч. II, СПб., 1817 г.).
На Батюшкова также оказал
воздействие Шиллер, из ко­
торого он перевел отрывок «Мессинской невесты» и стихотворение «Одис­
сей», эмблематически изображающее переворот в сознании Батюшкова после
возвращения в Россию. Самым существенным и принципиальным в этом
переломе было, однако, не кратковременное перемещение национальных
ориентаций, но разочарование в просветительских иллюзиях, породнив­
шее Батюшкова с европейской поэзией «мировой скорби» и начавшееся
еще незадолго до 1812 г.
На короткий срок внимание поэта приковывается к «сумасшедшему
Шатобриану», как он сам его называл. Но реакционная романтика Шатобриана скоро начинает претить Батюшкову. Этот писатель, пишет Батюш­
ков, «прошлого года зачернил мне воображение духами, Мильтоновыми
бесами, адом и бог весть чем. Он к моей лихорадке прибавил своей ипо­
хондрии, и. может быть, испортил и голову, и слог мой... Не читай
Шатобриана». 2
1 Письмо Гнедичу, декабрь 1809 г.
2 Письмо Гнедичу, август 1811 г.

410

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

Отмежевавшись от Шатобриана, Батюшков с мучительной настой­
чивостью продумывает одну из основных идей европейского прогрессив­
ного романтизма, появившуюся у поэта независимо от иноземных источ­
ников, на основе собственного общественно-идеологического опыта. Этой
идеей было сомнение в разумности наличного мирового порядка, открытие
противоречивости прогресса. «История доказывает, что люди режут друг
друга затем, чтобы основывать государства, а государства сами собой раз­
рушаются от времени, и люди опять должны себя резать и будут
резать... Пусть читают сии кровавые экстракты те, у которых нет ни
сердца, ни души». 1 Это обнаружение конфликтов и отрицательных сторон
общественного развития типично для многих европейских романтиков —
от выступления молодого Фридриха Шлегеля против Кондорсе и его тео­
рии прогресса вплоть до байроновского «Каина».
Вслед за этим у Батюшкова появляется разочарование в просвети­
тельской философии Локка и Гоббса, которое постепенно разрастается
в недоверие к философии Просвещения во всех ее разновидностях.
В реакционной обстановке середины 1810-х годов, в условиях, пред­
шествовавших тому пробуждению общественного самосознания, которое
стимулировало развитие Пушкина, этот кризис закончился для Батюш­
кова тяжелой идейной катастрофой, выражением которой была его статья
«Нечто о морали, основанной на философии и религии» (1815).
Батюшков заявляет в этой статье, что «смертному нужна мораль,
основанная на небесном откровении». Неверие, материализм, ровно как и
мораль, призывающая к чувственным наслаждениям, отвергаются автором.
И французская революция и Наполеон объявляются следствиями «пагуб­
ного» материализма. События 1812—1813 гг. осмысливаются как сверхъ­
естественные. Батюшков становится на ретроградную точку зрения, про­
славляя благие последствия удаленности России от европейских револю­
ционных событий. «Счастливые обитатели обширнейшего края, мы не
участвовали в заблуждениях племен просвещенных: мы издали взирали
на громы и молнии неверия...»
Батюшков в это время ищет в Жуковском своего утешителя: «Дай
мне совет, научи меня, наставь меня... будь же моим вожатым. Скажи
мне, к чему прибегнуть, чем занять пустоту душевную.. .» 2 Реакционное
московское Общество любителей российской словесности избирает Батюш­
кова и Жуковского в члены. Правда, Батюшков иронически относится
к избранию, замечая в письме к Гнедичу по поводу своей «Речи о влиянии
легкой поэзии на язык», прочитанной при вступлении: «Я истину ослам
с улыбкой говорил». 3
Батюшков и в своем поэтическом творчестве приближается в это
время к Жуковскому, особенно в религиозном стихотворении «Надежда»,
на полях которого Пушкин написал: «Точнее бы Вера».
Этот период творчества Батюшкова явился для него кризисом.
Вопрос о том, был ли Батюшков классиком или романтиком, необходимо
разрешать не с точки зрения догматической классификации, но с точки
зрения конкретно-исторического представления об обоих явлениях: разо­
чарование в европейской ситуации 1813—1815 гг. приблизило Батюш­
кова к романтизму — и идеологически и творчески. Метод «классики»
Батюшкова, созревший по прошествии этого кризиса, означал возникнове­
ние тенденций реализма, не развившихся до такой степени, как у Пушкина.
1 Там же.
2 Письмо Жуковскому от 3 ноября 1814 г.
3 Письмо Гнедичу от 25 сентября 1816 г.

БАТЮШКОВ

411

Апелляция к религии была связана с представлениями о неразреши­
мости прогрессивных задач поэта в реакционной обстановке. Но сами эти
задачи ставятся вновь, и ставятся бодее энергично. Батюшков порицает
арзамасцев за бездеятельность, хотя несколько лет тому назад он сам
с увлечением писал пародии на чисто-арзамасскую тему — о борьбе ста­
рого и нового слога. Перед Батюшковым встает вопрос о передовом жур­
нале, который играл бы ведущую роль в создании русской литературы.
Жуковский для руководящей роли в таком журнале, по мнению Батюш­
кова, не подходил. «У него голова вовсе не деятельная. Он все в вообра­
жении. А для журнала такого, как ты предполагаешь, нужен спокойный
дух Адиссона, его взор, его опытность...» 1
В это время Батюшков подводит итоги своему собственному творче­
скому пути и задумывает издание своих стихотворных и прозаических
произведений. В 1817 г. выходит этот сборник под заглавием «Опыты
в стихах и прозе». При распределении стихотворений внутри сборника
Батюшков встретил большие затруднения, так как в его поэзии уже была
разрушена традиционная система жанров. Поэтому Батюшков, вслед за
«Элегиями» и «Посланиями», помещает «Смесь». 2 В этот последний раз­
дел попадает ряд лучших стихотворений Батюшкова: «Вакханка», подра­
жания Касти и Парни, «Переход через Рейн». Эти стихи уже не подпа­
дают под прежнюю классификацию жанров.
Одновременно Батюшков глубоко задумывается над подведением
итогов прошлому русской литературы и пишет схему истории литературы.
В статье «Вечер у Кантемира» Батюшков ставит вопрос о европей­
ском значении русской литературы. Вместе с тем у Батюшкова появляется
интерес к народной поэзии. «Мы, русские, имеем народные песни: в них
дышит нежность, красноречие сердца, в них видна сия задумчивость ти­
хая и глубокая, которая дает неизъяснимую прелесть и самым грубым
произведениям северной музы» («Вечер у Кантемира»).
Батюшков интересуется сказочным сюжетом о Бове, который он заим­
ствует из курса истории итальянской литературы Женгенэ, по ассоциации
с русским народным сюжетом, но впоследствии уступает его Пушкину. Он
пишет прозаическую повесть «Предслава и Добрыня» из эпохи князя
Владимира.
В силу этого перелом вызывает новый подъем творчества Батюш­
кова. Поэт создает ряд новых элегий, среди которых — «Умирающий
Тасс» и «Гезиод и Омир соперники», а также греческую антологию.

8
После перелома Батюшков создает свои последние элегии, являю­
щиеся вершиной его элегического искусства.
В элегиях «Разлука» (1815) и «Воспоминание» (1815) Батюшков
поднимается над меланхолической задумчивостью своих первых подража­
ний Петрарке, доходя до разочарования мужественного и мощного. Моти­
вировкой скорби в обоих стихотворениях является разлука с возлюблен­
ной. Но поэту удается найти путь к значительному расширению элегиче­
ской темы. Батюшков создает первый в русской поэзии образ разоча­
рованного, если несколько сузить это понятие и исключить из него
«сладостную меланхолию» Жуковского. Под влиянием «Разлуки» создано
стихотворение Пушкина «Погасло дневное светило». Герой «Разлуки», разо1 Письмо П. А. Вяземскому от 4 марта 1817 г.
2 Эта система в измененном виде воспроизводится Пушкиным при подготовке
первого сборника стихов и Баратынским — в его первой книге.

412

ЖУКОВСКИИ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

чаровавшийся во всем, покинувший свою родину, странствующий по чужим
странам, нигде не находит успокоения своей душевной тревоге. По суще­
ству, это были зачатки байронизма, появившиеся в русской поэзии неза­
висимо от влияния Байрона. Но именно Батюшков одним из первых в Рос­
сии обратился к Байрону и перевел отрывок из финала четвертой — тра­
гической— песни «Чайльд Гарольда».
Батюшков в этот период видоизменяет тип своей элегии и создает
элегию личную («Пробуждение», «Мой гений»)—род элегии, наиболее
привившийся в пушкинской поэзии. Эти элегии написаны уже не вольными
(разностопными) ямбами, а четырехстопным ямбом; предмет их — не раз­
мышление, а непосредственная передача переживания. Оба стихотворения
носят переходный характер: они еще строятся не на развертывании чув­
ства, но на перечислении отдельных черт образа (наследие метонимиче­
ского стиля Батюшкова). В то же время переживание освобождается от
витийственного парения, приобретает единство и сосредоточенность.
Самым характерным для происшедшего в Батюшкове идейного пере­
лома является стихотворение «К другу». В идейно-философском отноше­
нии это переход от последних произведений в жанре легкой поэзии
(«Беседка муз») и исторической элегии («На развалинах замка в Шве­
ции», вступление к «Переходу через Рейн») к антологии. Батюшков изо­
бражает гибель человеческого счастья под ударами времени и непрочность
радости и наслаждения:
Но где минутный шум веселья и пиров.
В вине потопленные чаши?
Где мудрость светская сияющих умов?
Где твой фалерн и розы наши?

От примирительной констатации непрочности счастья, имевшей место
в самых ранних стихах, от напряженной и экстатической трактовки радо­
сти Батюшков переходит к трагической теме гибели гармонического мира.
Пушкин очень высоко отзывался об этой элегии Батюшкова, написав
после строфы «Минутны странники, мы ходим по гробам» — «Прелесть.
Да и все прелесть». В частности, Пушкин был восхищен мелодизацией
строю
Нрав тихий ангела, дар слова, тонкий вкус,
Любви и очи, и ланиты...

(где аллитерирование на «плавные» звуки соединено со смелым примене­
нием гиатуса) и написал о них: «Звуки италианские! Что за чудотворец
этот Батюшков!»
«Гезиод и Омир соперники» и «Умирающий Тасс» — крупнейшие
элегии Батюшкова. В первой из них сосредоточены любимые мотивы позд­
него Батюшкова. Гезиод, победитель на состязании, воспевающий блажен­
ство смертных, должен погибнуть от руки врагов. Гармонический мир
терпит неминуемое крушение. С этим мотивом переплетается другой —
мотив несчастной участи поэта. В годы кризиса Батюшкову становится
очевидной противоречивость участи художника в обществе, счастье на­
родного признания и несчастье личной судьбы. «Поэзия, сие вдохновение,
сие нечто изнимающее душу из ее обыкновенного состояния, делает
своих любимцев несчастными счастливцами». 1
Так возникает тема «Умирающего Тасса» — элегии, которой Батюш­
ков придавал наибольшее значение в последние годы своей поэтической
работы.
1 Письмо Гнедичу, август—сентябрь 1811 г.

БАТЮШКОВ

413

Участь Тассо, итальянского поэта, заточенного герцогом Феррарским
и поздно встретившего всенародное признание, привлекала внимание мно­
гих авторов, среди которых были Гете и Байрон. Эту тему избрал Батюш­
ков для своей элегии. Монолог, произносимый Тассо в элегии Батюшкова,
включает многие затаенные думы самого поэта, считавшего несчастливым
свой жизненный путь и испытывавшего постоянную тревожную неудовле­
творенность своим творчеством.
Пушкин находил, что эта элегия ниже ее славы. Отзыв Пушкина об
одной из последних элегий Батюшкова интересен тем, что показывает, где
находится предел, достигнутый, но не перейденный Батюшковым. Привле­
кавшая внимание Батюшкова проблема сущности поэтического творчества
и судьбы поэта, развернутая в «Мечте», в «Послании Муравьеву-Апо­
столу», в статье «Нечто о поэте и поэзии» и, наконец, в «Умирающем
Тассе», не нашла себе нигде того разрешения, на которое Пушкин мог бы
опираться так, как на некоторые другие элементы поэзии Батюшкова.
Вместо неудовлетворенности поэта Батюшков, по мнению Пушкина, изобра­
зил лишь славолюбие. Образ Тассо упрощен. «Тасс дышал любовью и
всеми страстями, а здесь, кроме славолюбия и добродушия, ничего не
видно» (Пушкин считает «добродушными» жалобы Тассо на свою судьбу).
Основной темой последних элегий Батюшкова является изображение
гибели радостного и гармонического мира. Наиболее ярко она развернута
в антологии.

9
В 1817—1818 гг. Батюшков и Уваров подготовляют издание пере­
водов из греческой Антологии для предполагавшегося журнала общества
Арзамас.
Так как Арзамас такого журнала не создал, подготовленные тексты
были выпущены в 1820 г. отдельной брошюрой под названием «О грече­
ской Антологии». Сборник содержал статью Уварова, переводы на русский
язык, выполненные Батюшковым, и на французский, сделанные Уваровым.
В 1821 г. Батюшков пишет «Подражания древним». 1
Античные пристрастия Батюшкова возникли задолго до начала ра­
боты над антологией и «Подражаниями древним». Но Батюшков скепти­
чески относился к интерпретации античности у Гнедича. Он иронически
говорит о «пряжках Патрокловой брони», интересовавших Гнедича, 2 и даже
о Гомере. «Гомер, конечно, Гомер, но его читать нельзя без скуки во всю
свою жизнь, ибо поэзия не есть ремесло».3 Для Батюшкова допереломного времени характерно сужение греческой античности до анакреонтики.
Впоследствии, когда он читает трагедии, собирается переводить
«Филоктета» Софокла, работает над антологией и «Подражаниями древ­
ним», его представление об античном мире становится более целостным и
глубоким, но поцрежнему не имеет ничего общего ни с «археологическим», 4
ни с идиллическим интерпретированием античности. Теперь он превращает
античное влияние в актуальную эстетическую ценность и в источник обно­
вления русской поэзии. По словам Белинского, «русская поэзия не знала
еще Греции. . . как всемирной мастерской, через которую должна пройти
всякая поэзия в мире, чтобы научиться быть изящной поэзией... Он был
1
2
3
4

Опубликованы впервые только в 1383 г. в газете «Русь».
Письмо Гнедичу от 1 апреля 1810 г.
Письмо Гнедичу, декабрь 1809 г.
В духе переписки Гнедича с Олениным и перевода «Илиады».

414

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

первый из русских поэтов, побывавший в этой мировой студии мирового
искусства». 1
Батюшков дал такое применение античному наследию, которое вошло
в обиход русской поэзии и сыграло существенную роль в подготовке
поэзии Пушкина: антологический стих получил широкое распространение
и у поэтов, писавших после Пушкина (Майков, Фет, Щербина и др.).
В антологии находит особое разрешение проблема типического в
лирике, проблема освобождения переживания или чувства от всего случай­
ного и побочного, проблема преодоления перифрастического стиля. Борьба
с канонами классицизма путем бурлеска и всяческого «снижения» выпол­
няла лишь негативные задачи, для решения же задач положительных
требовались новые возвышающие и типизирующие средства.
Разновидности антологического жанра у Батюшкова чрезвычайно
разнообразны. В антологии сливаются влияние античности и влияние Воз­
рождения— Уваров в статье об антологии сближает с Петраркой визан­
тийца Павла Силенциария, любимого поэта Батюшкова среди антологиче­
ских авторов. Батюшков переводит стихотворение Ариосто в антологическом
роде «Девица юная подобна розе нежной». Отсюда проистекает разно­
образие антологических тем, отсюда же вырастает идейно-философский
лейтмотив антологии.
Жанрово-тематическое разнообразие антологии довольно значительно.
Тут соединены и сентиментальная элегия («Свидетели любви и горести
моей»), и моральное изречение, и языческая эротика, и своеобразная «исто­
рическая элегия».
Наибольшее значение для Пушкина имел элегический жанр антологии
(«К постарелой красавице» и др.), где Батюшков достигает большой отто­
ченности и лапидарности:
Твой друг не дорожит неопытной красой.
Незрелой в таинствах любовного искусства:
Без жизни взор ее стыдливый и немой,
И робкий поцелуй без чувства.

Другую антологическую элегию «Изнемогает жизнь в душе моей
остылой» Белинский высоко ценил за ее «пластическую образность, умеря­
ющую внутреннее клокотание страсти и просветляющую его до идеаль­
ного чувства».
•
Ранний Пушкин почти не воспринимает антологических тенденций
поэзии Батюшкова. 2 После же выхода антологии и знакомства с Шенье
(1819—1820) он стремится к своеобразному унаследованию и соединению
обеих тенденций.
Преодоление Батюшкова и выход за пределы его традиции совер­
шаются Пушкиным позже, особенно после 1825 г. Белинский показал,
что последние строки стихотворения Пушкина «Зима. Что делать нам
в деревне? . .»
Как жарко поцелуй пылает на морозе,
Как дева русская свежа в пыли снегов!

связаны с влиянием антологии Батюшкова:
Как сладок поцелуй в безмолвии ночей.
Как сладко тайное Любови наслажденье!

1 В. Г. Белинский. Сочинения Александра Пушкина. Статья третья.
2 Единственный опыт Пушкина-лицеиста в антологическом жанре — стихотворение
Œot зеркало мое, прими его, Киприда» (1814).

БАТЮШКОВ

415

Но из этого сопоставления ясно также, в чем Пушкин преодолел
влияние Батюшкова. Оба предшественника Пушкина, Батюшков и Жуков­
ский, подготовляя всеевропейское значение Пушкина, одновременно осла­
били одну сторону русской поэзии, сильнее звучавшую в XVIII в. Это
было ощущение народности и национальности. В этом отношении Державин
стоял выше и Батюшкова и Жуковского (см. стихотворение «Тончию»).
По этой линии Пушкин преодолевает Батюшкова и античную идеальность
его последних стихов.
Идейно-философским лейтмотивом последних стихов Батюшкова в
греческом духе является мысль о невозвратимости эллинского гармониче­
ского идеала. Своеобразие Батюшкова среди европейских поэтов, тракто­
вавших античную тему, определяется тем, что он не выразил ни романти­
ческого томления, ни тоски по утраченному античному миру, но запечатлел
его гибель в скупых и строгих образах. И в последних стихах Батюшкова
сохраняется напряженность противоречия между устойчивым и ясным
представлением об этом гармоническом мире и признанием его невозвра­
тимой утраты. Здесь в зачаточной форме возникает то новое понимание
истории, которое торжествует в мировоззрении Пушкина.
Батюшков не обладал пушкинским подлинно историческим мышле­
нием, его взгляды на будущее человечества проникнуты религиозностью и
признанием сверхъестественного в истории. Однако в своем творчестве он
преодолевает эти воззрения. Антология и особенно «Подражания древним»
не осуждают языческой красоты, но полны ее патетического превознесения:
Где стогны шумные и граждане счастливы?
Где зданья пышные и храмы горделивы?
Мусия, золото, сияющие в них?

И Батюшков, без всякой мысли о небесной каре (в отличие от своей
статьи «Нечто о морали»), говорит о ходе истории, стирающем с лица
земли отдельные нации и культуры. У него появляется просветленное
представление о фатуме, — представление, которым он обязан античной
трагедии; возникает мужественное стоическое примирение со смертью, и
об ее неизбежности поэт говорит другим языком:
Без смерти жизнь не жизнь: и что она? Сосуд,
Где капля меду средь полыни.

В стихотворении «Ты пробуждаешься, о Байя, 1 из гробницы» дан
образ угасшего греко-римского мира в его тихом величии:
И никогда твои порфирны колоннады
Со дна не встанут синих вод.

Образ застывшей мертвой красоты становится в поэзии Батюшкова
одним из самых многозначительных и выразительных. Таков образ мертвой
девушки в стихотворении «Когда в страдании девица отойдет» из «Подра­
жаний древним»:
Бледна, как лилия в лазури васильков.
Как восковое изваянье:
Нет радости в цветах для вянущих перстов
И суетно благоуханье

1 Город близ Неаполя, в Италии.

416

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

Преодолевая религиозный мистицизм, Батюшков создавал такие
ликующие языческие стихи, как третий фрагмент его антологии («Свер­
шилось: Никагор и пламенный Эрот»), стихи с такой мощью и силой
чувства, как «К постарелой красавице» и «Увы, глаза, потухшие в слезах».
Он правдиво передавал в своей поэзии обаяние умершего античного мира.
Но безысходное отчаяние восторжествовало над Батюшковым и продикто­
вало ему его последние стихи:
Ты знаешь, что изрек
Прощаясь с жизнию, седой Мельхиседек?
Рабом родился человек,
Рабом в могилу ляжет,
И смерть ему едва ли скажет.
Зачем он шел долиной чудной слез.
Страдал, рыдал, терпел, исчез.

10
Тяжелая психическая болезнь рано прервала поэтическую работу
Батюшкова. В 1821 г. болезнь еще носит скрытый характер, но в конце
1822 г. обостряется. С этого времени Батюшков не возвращается к созна­
тельной деятельности. 7 июля 1855 г. он умер в Вологде от тифозной го­
рячки.
Творческая жизнь Батюшкова прервалась очень рано — когда ему
было только тридцать четыре года. Ему так и не удалось развить всех
возможностей своего дарования, но он повлиял на крупнейших русских
поэтов.
Самое значительное влияние Батюшков оказал на Пушкина. Пушкин
в разные периоды воспринимает разные стороны поэзии Батюшкова.
В лицейский период Пушкин воспринимает Батюшкова как поэтаэпикурейца. Батюшков для него — «философ резвый и пиит, парнасский
счастливый ленивец» («К Батюшкову», 1814). Литературные имена, в
кругу которых назван Батюшков, это Парни и Анакреон («певец тиисский
в тебя влиял свой нежный дух»). В этом стихотворении упоминается и
историческая элегия Батюшкова, но не она играет ведущую роль в воспри­
ятии Пушкина, Батюшков — «певец забавы и друг пермесских дев»
(«Батюшкову», 1815).
Эта сторона творчества Батюшкова родственна жизнерадостному
и вольнолюбивому характеру пушкинской лирики. Вольнодумство Батюш­
кова («Тут Вольтер лежит на Библии» — «К Филисе») усиливается у
Пушкина:
Под стол клобук с веригой —
И полечу расстригой
В объятия твои.

Напряженность оптимистического жизнеощущения, данная в стихотворе­
нии «О, пока бесценна младость» и других вещах, ведет уже в этот пе­
риод к возникновению у Пушкина мотива молодости, с которой расста­
ются лишь вместе с жизнью («Кривцову»). Пушкин значительно совер­
шенствует батюшковскую легкость и подвижность стихотворного изложе­
ния, обогащая эту систему иронией и введением новых бытовых, обиход­
ных моментов:
Стакан, кипящий пеной белой,
И стук блестящего стекла.

БАТЮШКОВ

417

Значительно позже Пушкин поддерживает развитие личной элегии,
к которой Батюшков подошел в годы перелома. Батюшков создал два
образца такой элегии — «Мой гений» и «Пробуждение». По характеру
своего лирического строя эти два стихотворения могли бы занять место
в поэзии Пушкина и его плеяды. По этому типу строится значительнейшая
часть лирических пьес Пушкина, созданных в зрелый период его творчества.
Лишь Пушкин-реалист оказался способным воспринять антологиче­
ский стих Батюшкова и развить его дальше.
Катастрофический, кризисный характер поэзии зрелого Батюшкова
цривлек внимание Пушкина лишь в болдинский период, как показывает
монолог Вальсингама в «Пире во время чумы», восходящий к Батюшкову и
по своему основному мотиву наслаждения перед лицом смерти и по от­
дельным деталям: «Есть упоение...» — из перевода строфы «Чайльд Га­
рольда», сделанного Батюшковым. «И Девы Розы пьем дыханье» — типич­
ный батюшковский ход:
Я Лилы пью дыханье
На пламенных устах.
Как роз благоуханье,
Как нектар на пирах.
(«Мои пенаты»)

Высокая элегия Батюшкова через Пушкина проникает в политическую
поэзию. Декабристы отвергали вовсе элегический жанр, обедняя тем самым
содержание своей поэзии. Пушкин же поддерживает традицию высокой
элегии и передает ее Лермонтову.

ГЛАВА III

Гнедич
1
иколай Иванович Гнедич (1784—1833) прославился своим пере­
водом Гомеровой «Илиады». Труд этот сам по себе, именно как
первый и до сих пор непревзойденный полный русский перевод
величайшего памятника художественной истории человечества,
представляет собою выдающееся явление нашей национальной культуры.
Когда в 1829 г. был издан перевод Гнедича, Пушкин заявил в печати:
«С чувством глубоким уважения и благодарности взираем на поэта» по­
святившего гордо лучшие годы жизни исключительному труду, бескорыст­
ным вдохновениям и совершению единого, высокого подвита. Русская
Илиада перед нами».1 Белинский также подчеркнул огромное культурно­
историческое и просветительское значение этой замечательной работы:
«С именем Гнедича соединяется мысль об одном из тех великих подвигов,
которые составляют вечное приобретение и вечную славу литератур. Пе­
ревод „Илиады“ Гомера на русский язык есть заслуга, для которой нет
достаточной награды... Русские владеют едва ли не лучшим в мире пе­
реводом „Илиады“. Этот перевод, рано или поздно, сделается книгою
классическою и настольною, и станет краеугольным камнем эстетического
воспитания». 2
Но перевод «Илиады» (кстати сказать, почти совершенно заслонив­
ший в глазах современников остальное творческое наследие Гнедича)
нельзя рассматривать изолированно от тех процессов, которые протекали
в русской литературе. Перевод этот имеет исключительно важное значение
именно как органическое явление русского искусства, сыгравшее очень
крупную роль в разрешении актуальнейших в ту пору проблем художест­
венного стиля. Это обстоятельство также было отмечено Пушкиным, на­
звавшим перевод Гнедича «книгой, долженствующей иметь важное влияние
на отечественную словесность». Творческая практика Гнедича в целом —
и как оригинального поэта и как переводчика — ставила те же самые
проблемы, что и перевод «Илиады». В этом и заключается основное зна­
чение Гнедича в истории русской поэзии первой четверти XIX в.
Писать Гнедич начал рано: к 1795—1799 гг. относятся его семинарские
«похвальные слова» (в прозе), вирши и духовные «песни», еще всецело
находящиеся за пределами подлинной поэзии:

И

Осьмнадцатый уже се истекает век.
Как хвалится своим блаженством человек...
Как паки в новое прешел он бытие,
Поправши ветхое греховно житие.

1 А. С. Пушкин. Илиада Гомерова. Поли. собр. соч., М., 1936, т. V, стр. 40.
2 «Сочинения Александра Пушкина», статья третьл

ГНЕДИЧ

419

Гнедич — выходец из среды мелкопоместного украинского «шляхет­
ства», получивший ограниченное семинарское образование, — в 1800 г. поя­
вляется в Московском университете, а в 1803 г., не окончив университет­
ского курса, переезжает в Петербург, где определяется в Департамент
народного просвещения на мизерную должность писца. Вообще, Гнедичу
пришлось испытать в молодости много лишений: «Я вырос как дикое
растение, само себе предоставленное» — писал он. 1 И в последующие годы
его преследовали житейские неудачи. Одиночество, тяжелые болезни,
смерть любимой сестры — все это воспринималось Гнедичем трагически
и соответственным образом окрашивало его лирику.
В Департаменте народного просвещения, под покровительством тог­
дашнего товарища министра, видного писателя М. Н. Муравьева, образо­
вался кружок молодых литераторов. Среди них были И. П. Пнин, Н. А.
Радищев (сын автора «Путешествия»), Д. И. Языков и К. Н. Батюшков.
Директором департаментской канцелярии был также писатель и журна­
лист И. И. Мартынов — знаток и переводчик греческих классиков. Гнедич
особенно тесно сошелся с Батюшковым и на много лет стал его ближай­
шим другом и литературным советчиком. Через Пнина, Радищева и Язы­
кова Гнедич сблизился с Вольным обществом любителей словесности, наук
и художеств. Формально Гнедич не состоял членом Вольного общества,
но был прочно связан с ним и сотрудничал в журналах, служивших орга­
нами этого объединения.
Сближение Гнедича с «радищевцами» 1800-х годов — не случайный
эпизод его биографии. О том, что он разделял их философские и обще­
ственно-политические взгляды и мнения, ясно свидетельствуют его ранние
произведения. К 1803 г. Гнедич был уже профессиональным литератором,
издавшим три книги: переводы трагедии Дюси «Абюфар, или арабская
семья» (1802) и трагедии Шиллера «Заговор Фиеско в Генуе» (1803), а
также роман из испанской жизни «Дон Каррадо де Геррера, или дух мще­
ния и варварства испанцев» (1803). Художественные достоинства романа
очень невелики: это типичный «роман тайн и ужасов», написанный в под­
ражание западноевропейским образцам. Но заслуживает внимания обще­
ственная тенденция, которою проникнуто это незрелое и подражательное
произведение: повествуя о подавлении испанскими властями крестьян­
ского восстания, Гнедич выражал сочувствие «бедному народу, гнетомому
игом рабства», и оправдывал «чувство негодования», воодушевившее ра­
бов на борьбу с их угнетателями.
Столь же показательны для молодого Гнедича выбор для перевода
Шиллеровой трагедии, проникнутой революционным пафосом, и ряд ран­
них стихотворений. В «Общежитии» (1804), представляющем собою раз­
вернутую гражданско-философскую медитацию, Гнедич всецело в духе
просветительских идей «разума», «всеобщего блага» и «обязанностей
гражданина» ставил вопрос о социальном неравенстве:
Ты наслаждаешься, — а тысяча сирот
Страдают там от глада;
Вдовицы, старики подле твоих ворот
Стоят — и падают, замерзнувши от хлада.
Ты спишь — злодеи уж цепь, цветами всю увив,
На граждан наложил, отечество терзает;
Сыны отечества, цепей не возлюбив,
Расторгнуть их хотя г, — вопль слух мои поражает.. «

1 П. Тиханов. Н. И. Гнедич. СПб., 1834, стр. 76.

420

ЖУКОВСКИЙ.

БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

Из стихотворения «Перуанец к испанцу» (1805), написанного отчасти
под влиянием романа Мармонтеля «Инки, или разрушение Перуанской
империи», видно, что Гнедич разделял характерное для участников Воль­
ного общества любителей словесности, наук и художеств увлечение идеями
Руссо и Рейналя, основанными на теории естественного права. Тема раб­
ства в колониальных странах была популярна в русской литературе 1800-х
годов как маскирующая форма социального обличения. В условиях рус­
ского крепостничества эта тема, естественно, приобретала особую конкрет­
ность и актуальность. Нужно отметить, что руссоистско-рейналевская идея
«природного равенства» проявилась в этом стихотворении Гнедича в ее
революционном варианте:
Но, может быть, при мне тот грозный час свершится.
Как братий всех моих страданье отомстится.
Так некогда придет тот вожделенный час.
Как в сердце каждого раздастся мести глас.
.................................................................................... .....
Меня увидишь ты! Сей самою рукой,,
Которой рабства цепь влачу в неволе злой,
Я знамя вольности развею пред друзьями;
Сражусь с твоими я крылатыми громами.
По грудам мертвых тел к тебе я притеку
И из души твоей свободу извлеку!

«Перуанец к испанцу» — одно из наиболее полноценных произведений
русской гражданской поэзии начала XIX в. Белинский, отметив его слабые
стороны — «реторику и декламацию», унаследованные от XVIII столе­
тия, — нашел в то же время, что «некото|рые стихи в нем замечательны
энергиею чувства и выражения, несмотря на прозаичность». 1
Сближению Гнедича с Вольным обществом любителей словесности,
наук и художеств способствовало и то обстоятельство, что в условиях
разгоревшейся полемики между шишковцами и карамзинистами это лите­
ратурное объединение занимало особую, промежуточную позицию, высту­
пая за создание гражданской, общественно-значимой литературы и выра­
ботку самобытного поэтического стиля. Эти же задачи выдвигал в своей
творческой практике и Гнедич, с самого начала занявший нейтральную
позицию независимого литератора, не смыкаясь ни с шишковцами, ни с
карамзинистами (вместе с тем, он поддерживал достаточно тесные связи
и с тем и с другим лагерем: состоял «сотрудником» Беседы и был друже­
ски близок со многими из наиболее непримиримых ее антагонистов).
В 1807 г. Вольное общество фактически распалось, и Гнедич сбли­
зился с литературно-художественным кружком, группировавшимся вокруг
А. Н. Оленина — директора Публичной библиотеки, мецената, поклонника
и знатока классического искусства. На ряду с Озеровым и Батюшковым,
Гнедич был центральной фигурой этого кружка, сыгравшего очень значи­
тельную роль в русской литературной жизни начала XIX в.

2
Начиная уже с 70-х годов XVIII в. в русской литературе явственно
наметилась тенденция к постижению «подлинной» античности, выразив­
шаяся, впрочем, почти исключительно в многочисленных переводах древ­
них авторов — без глубокого осмысления их эстетических концепций.
4 «Сочинения Александра Пушкина», статья третья.

ГНЕДИЧ

421

Историческое значение оленинского кружка заключается прежде всего в
том, что здесь впервые на русской почве был широко и принципиально
поставлен вопрос о новом понимании античности именно как эстетического
идеала (разрешением сходных проблем были заняты также и отдельные
писатели, как, например, Мартынов, Мерзляков и Востоков).
Проявившееся в русском искусстве 1800-х годов обращение к подлин­
ной античности отражало аналогичный процесс, протекавший на Западе
с конца XVIII в., — процесс, который привел к созданию художествен­
ного стиля буржуазно-революционного классицизма и получил наиболее
законченное теоретическое обоснование в работах Винкельмана и Лессинга.
Как и в других случаях, идейное содержание французского революцион­
ного классицизма, ставшего официальным стилем республики и определяв­
шего (особенно в период якобинской диктатуры) самые формы обществен­
ного быта, на немецкой почве переосмыслялось в чисто-эстетическом
плане. В противовес революционной трактовке античности как граждан­
ского, политического идеала, немецкие просветители в лице Винкельмана
выдвинули свою концепцию античности, проникнутую идеями «благород­
ной простоты и спокойного величия», «меры и гармонии», не лишенную,
однако, идеи гражданственности в самом общем ее смысле.
В этом «смягченном» немецком варианте новое буржуазно-револю­
ционное понимание классической древности и было воспринято участни­
ками оленинского кружка. Здесь, всецело в духе Винкельмана и Лессинга,
пропагандировалось «высокое» искусство подлинной античности, проникну­
тое «простотой, силой и важным спокойствием». Античная концепция
искусства осмыслялась здесь в свете борьбы с эстетикой и искусственно­
вычурными формами французского придворного классицизма, и это
обстоятельство больше всего обусловило ту прогрессивную роль, которую
сыграл кружок в деле формирования русского искусства предпушкинской
эпохи. Важно отметить, что античное искусство рассматривалось в оленинском кружке (опять-таки вслед за Винкельманом) не только как наивыс­
шее достижение художественной истории человечества, но и как подлинно
народное искусство, возникшее в условиях демократического общественного
строя, единственно благоприятных для возникновения такого искусства.
В оленинском кружке большое внимание уделялось русской древности, в
частности народной словесности, которую предлагалось средствами искус­
ства «возвести в классический идеал».
Г лава кружка — А. Н. Оленин — находился не только под несом­
ненным влиянием идей Винкельмана и Лессинга, но, и это следует под­
черкнуть, в еще большей степени под влиянием идей Гердера, о чем
свидетельствуют его, так называемые «археологические письма», 1 в кото­
рых он наиболее последовательно и четко излагает гердеровскую концеп­
цию истории, его исторический взгляд на античную культуру, сопоста­
вляемую им, в ее ранних стадиях («гомеровская эпоха»), с культурой
первобытных народов. Письма Оленина в большинстве своем адресованы
Гнедичу как переводчику «Илиады» и являются, по сути дела, само­
стоятельными изысканиями в области расшифровки гомеровской лексики,
а подчас и критики текста; почти всегда они снабжены солидной аппара­
турой, куда входят не только параллели из древних авторов, но также и
материалы изобразительного искусства и данные сравнительной этногра­
фии. Есть все основания полагать, что письма Оленина, равно как и жи­
вое общение с ним, сыграли немаловажную роль в выработке у Гнедича
исторического взгляда на античную культуру, на гомеровский эпос, котоСм.: Археологические труды А. Н. Оленина, т. I, вып. I, СПб., 1877.

422

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

рым тот главным образом занимался. Именно Оленин привил Гнедичу
интерес к археологическим изысканиям, к строго-научному анализу и кри­
тике античного текста; в своих письмах он помогал ему освободиться от
остатков ложного, модернизирующего взгляда на классическую древ­
ность. 1
В своей практике переводчика Гнедич стремился осуществить
исторический подход к величайшему памятнику древнегреческой литерату­
ры, и это отразилось в первую очередь на самой поэтике перевода «Или­
ады». Характеризуя «Илиаду», Гнедич писал, что она «есть... первая
история народа мертвого... суть печать и зерцало века...» Она «заклю­
чает в себе целый мир, не мечтательный; воображением украшенный, но
описанный таким, каков он был, мир древний, с его богами, религиею,
философиею, историею, географиею, нравами, обычаями, словом, всем, чем
была древняя Греция». Классицизм, с его культом абсолютно прекрас­
ного, объявлял античную поэзию образцовой, единственно совершенной.
Гнедич же, всячески превознося Гомера, тем не менее не делает из него
абсолютного образца. «Гомер в отношении к нам не есть образец, — пишет
он, — до которого дух человеческий в поэзии возвыситься может; но он
определяет ту черту, от которой гений древнего человека устремил смелый
полет, круг, который обнял, и предел, до которого достигнул. В таком
отношении поэтические произведения Гомера, без сомнения, суть произве­
дения совершеннейшие». Говоря о правильном восприятии гомеровского
эпоса, Гнедич предупреждает: «Чтобы читать картину его [Гомера], чтобы
наслаждаться исполинскими образами, рукою гения набросанными...
нужны познания... Мы, с образом мыслей нам свойственным, судим на­
род, имевший другой образ мыслей; подчиняем его обязанностям и усло­
виям, какие общество налагает на нас. Забывая даже различие религии, а
с нею и нравственности, мы заключаем, что справедливое и несправедли­
вое, нежное и суровое, пристойное и непристойное наше, сегодняшнее,
было таким и за три тысячи лет. И вот почему судим ложно о героях
Гомеровых... Надобно переселиться в век Гомера, сделаться его совре­
менником, жить с героями и царями пастырями Геллады, чтобы хорошо
понимать их». Здесь Гнедич прямо подчеркивает историческую специфику
античной культуры, ее отличие от современности. Если для классицизма
XVIII в. античность являлась абстрактной стихией республиканской гра­
жданственности, то Гнедичу она представляется реальной, историческизамкнутой, завершенной культурой, весьма многообразной по своим кон­
кретным проявлениям и, в том числе, — богатой гражданским пафосом.
У Гнедича подобное сочетание исторического подхода к античной культу­
ре, различающего в ней ряд последовательных стадий развития, с гра­
жданским пафосом, отмечаемым им в античном искусстве, явилось прямым
результатом влияния на него идей Винкельмана, основные работы которо­
го Гнедич, на ряду с остальными членами оленинского кружка, не только
знал, но и внимательно изучал. Однако в своем историзме Гнедич после­
довательнее Винкельмана; для него античное искусство уже не есть
норма — его идеальность относительная. По всей вероятности, большая,
по сравнению с Винкельманом, последовательность историзма Гнедича
объясняется отмеченным выше влиянием гердерианских взглядов Оле­
нина, отрицавшего абсолютную идеальность античного искусства.
Выдвигая задачу приближения русской поэзии к классическим образ­
цам в целях присвоения ей возвышенного, героического характера,
1 См. там же письмо об употребленном Гнедичем в переводе «Илиады» слов«
сабля, стр. 241—242.

ГНЕДИЧ

423

участники оленинского кружка не удовлетворялись одной только ими­
тацией античных форм. В деле выработки нового художественного стиля
они занимали эклектическую позицию, разлагая рационалистические осно­
вы эстетики классицизма элементами сентиментализма. Именно из такого
свободного взаимодействия классицизма и сентиментализма возник рус­
ский ампир, ставший с конца 1800-х годов господствующим художествен­
ным стилем, особенно долго державшимся в области архитектуры и при­
кладных искусств, но породивший также целый ряд крупных явлений в
области литературы. В поэзии стилю ампир соответствовало творчество
Озерова (см. выше) и отчасти Гнедича с их тенденциями воскрешения
подлинной классической древности и тенденциями преромантическими, ска­
завшимися, в частности, в увлечении оссианизмом и северной мифологией
(Гнедичу принадлежат пространные стихотворения — «Красоты Оссиана,
или Песни в Сельме» и «Последняя песнь Оссиана», написанные в 1804 г.
«русским народным размером» — четырехстопным хореем с дактилическим
окончанием, без рифм).
Влияние сентиментализма, с большой силой проявившееся в русском
ампире, не исключало борьбы против мелочных тем, салонного эстетизма
и слащавой чувствительности, характерных для практики поэтов карамзннского круга. Театр Озерова, связанный еще чрезвычайно прочно с
драматургией XVIII в., представляет собою опыт тематического и стили­
стического обновления высокой трагедии на основе усвоения западноевро­
пейских преромантических тенденций. Реформированный трагедийный жанр
при этом явно противопоставлялся «слезливой» мещанской драме («коцебятине») и легкой светской комедии салонного стиля. Столь же харак­
терно настойчивое тяготение Гнедича к монументальным и высоким стихо­
вым формам, к эпосу, сближавшее его отчасти с архаистами и уводившее
далеко в сторону от путей, которыми шли карамзинисты. К карамзинистской чувствительности Гнедич относился иронически: «Батюшкова я на­
шел больного, кажется, от московского воздуха, зараженного чувствитель­
ностью, сырого от слез, проливаемых авторами, и густого от их воздыха­
нии. Я почти выгнал его из Москвы», — писал он в 1810 г. 1 В статье
«О вольном переводе Бюргеровой баллады Ленора» (1816) Гнедич высту­
пил с осуждением дружеских посланий, романсов, песен и фантастических
баллад — именно как «мелочных» жанров, не отвечающих высоким зада­
чам, стоящим перед русской поэзией.
Правда, в своей творческой практике Гнедич, разрабатывавший все
жанры — от трагедии до мадригала и эпиграммы, не избежал прямых
карамзинистских влияний, особенно проявившихся в его ранней элегиче­
ской лирике. Такие стихотворения, как «На гробе матери» (1805), «Ро­
манс» (1805), «Скоротечность юности» (1806) и некоторые другие,
представляют собою шаблонные образцы сентиментальной поэзии. Но ве­
дущей тенденцией творческого сознания Гнедича было преодоление сенти­
ментализма как художественного мировоззрения и как поэтической систе­
мы. Это выразилось, между прочим, в попытках Гнедича деформировать
карамзинские жанры и переосмыслить прикрепленные к ним традицион­
ные темы. Так, например, в дружеском послании «Глас благодарности»
(1805), обращенном к Д. И. Языкову и Н. А. Радищеву, тема дружбы
интерпретирована Гнедичем довольно своеобычно, в отчетливом социаль­
ном плане. Лучшие элегические стихи молодого Гнедича («Задумчивость»,
1809; «Дружба», 1810) представляют собою философские медитации,
автобиографически окрашенные, звучащие как «исповедь сердца».
1 П. Тиханов. Н. И. Гнедич, стр. 40.

424

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

Но с полной силой новаторские тенденции Гнедича сказались в
переводе «Илиады», который был трудом почти всей его жизни (рабо­
тал над ним Гнедич свыше двадцати лет). При каждой новой публика­
ции текста (отрывками в журналах) Гнедич его перерабатывал, стремясь
максимально приблизить к подлиннику, что ему, в основном, и удалось
так блестяще достигнуть. 1 «Делая выражения греческие русскими, — пи­
сал Гнедич, — должно было стараться, чтобы не сделать русскою мы­
сли Гомеровой, но что еще более — не украшать подлинника. Очень легко
украсить, а лучше сказать подкрасить стих Гомера краскою нашей пали­
тры; и он покажется щеголеватее, пышнее, лучше для нашего вкуса, но
несравненно труднее сохранить его гомерическим, как он есть, ни хуже, ни
лучше. Вот обязанность переводчика» («Предисловие к изданию» .1829 г.).

3
Гнедич приступил к переводу в 1807 г., задумав довести до конца
работу Ермила Кострова, успевшего перевести (к 1787 г.) только первые
шесть песен Гомеровой эпопеи. Подобно Кострову, Гнедич переводил не
гексаметром, а александрийским стихом, исторически прикрепленным к
жанру героической эпопеи. Однако в 1813 году, дойдя уж до одиннадцатой
песни, Гнедич стал заново переводить «Илиаду» уже размером подлинни­
ка. В предисловии к полному изданию перевода (1829) он объяснил свое
решение следующим образом: «Я убедился опытом, что перевод Гомера,
как я его разумею, в стихах александрийских невозможен, по крайней мере
для меня; что остается для этого один способ, лучший и вернейший —
гекзаметр. Плененный образом повествования Гомерова, которого прелесть
нераздельна с формою стиха, я начал испытывать, нет ли возможности
произвести русским гекзаметром впечатление, какое получил я, читая гре­
ческий. Люди образованные одобрили мой опыт, и вот что дало мне сме­
лость отвязать от позорного столба стих Гомера и Виргилия, прикованный
к нему Тредьяковским» (далее Гнедич излагает ложные причины, вы­
звавшие «вопли староверов литературных против гекзаметра»).
Ссылка Гнедича на одобрение «людей образованных» имеет в виду
полемику, возникшую вокруг Гнедичева перевода именно по вопросу о раз­
мере, пригодном для героической эпопеи. Полемика эта явилась одним из
этапов восходящего еще к XVIII в. процесса разрушения заложенной
Ломоносовым системы ямбического стихосложения. В частности, убежден­
ным и горячим защитником гексаметра выступал А. Н. Радищев, под­
вергший пересмотру осмеянные опыты Тредиаковского в своем «Памят­
нике дактилохореическому витязю». В «Путешествие из Петербурга в
Москву» (в главе «Тверь») Радищев выражал пожелание, «чтобы Омир
между нами не в ямбах явился, но в стихах подобных его, гекзаметрах», и
тут же отмечал, что Костров, «хотя и не стихотворец, а переводчик, сде­
лал бы эпоху в нашем стихосложении, ускорив шествие самой поэзии це­
лым поколением», если бы обратился к гексаметру. Мысли Радищева,
равно как и аналогичные выступления немецких поэтов в защиту антич­
ных форм стихосложения (в частности пример Фосса, в 1793 г. издав­
шего свой гексаметрический перевод «Илиады»), безусловно были учтены
Гнедичем. Был им учтен также и первый монументальный опыт русского
гексаметра — «Тилемахида» Тредиаковского. В целом этот опыт не удался,
1 См. статью И. И. Толстого «Гнедич как переводчик Илиады»
Academia, 1935).

(«Илиада»,

Н. И. Гнедич.
Портрет (масло) работы М. П. Вишневецкого (1839 г.).

ГНЕДИЧ

425

тем не менее, Гнедич, по словам С. П. Жихарева, еще на ученической
скамье внимательно изучал «Тилемахиду», прочел ее от доски до доски
три раза «и даже находил в ней бесподобные стихи». 1 Напомним, что тот
же Радищев отмечал в «Тилемахиде» «добрые стихи», которые, по его
мнению, «будут в пример поставляемы».
В 1813 г. наиболее активным пропагандистом гексаметра выступил
С. С. Уваров, оказавший в данном случае на Гнедича решающее влияние.
В «Письме к Н. И. Гнедичу о греческом экзаметре» 2 он заявил: «Воз­
можно ли узнать экзаметр Омера, когда, сжавши его александрийским
стихом и оставляя одну мысль, вы отбрасываете размер, оборот, располо­
жение слов, эпитеты, одним словом, все, что составляет красу подлинника?
Когда вместо плавного, величественного экзаметра я слышу скудный и су­
хой александрийский стих, рифмою приукрашенный, то мне кажется, что
я вижу божественного Ахиллеса во французском платье!»3 Против
гексаметра высказался В. В. Капнист, хотя и соглашавшийся, что ямбы
«надоели и утомили слух», но выдвигавший в качестве стиха героической
эпопеи русский «народный» (былинный) размер. 4
Значение этой полемики выходило далеко за пределы обсуждавше­
гося вопроса о «героическом стихе». По существу речь шла о способах
усвоения «подлинной» античности как средства формирования самобыт­
ного поэтического стиля. Громадное историко-литературное значение гексаметрического перевода «Илиады» заключается прежде всего в том,
что этот перевод открывал перед русскими поэтами новые и широкие
творческие перспективы в направлении выработки более свободных стихо­
вых форм.
Гнедич в свете винкельмановской эстетики считал, что «отличитель­
ные свойства поэзии, языка и повествования Гомерова суть простота,
сила и важное спокойствие». На основе такого понимания он пришел к
следующему выводу, которым и руководствовался в своей работе: «Чтобы
сохранить свойства сии поэзии древней, столь вообще противоположные
тому, чего мы от наших поэтов, требуем, переводчику Гомера должно от­
речься от раболепства перед вкусом гостиных, перед сею прихотливою
утонченностию и изнеженностию обществ, которых одобрения мы робко
ищем, но коих требования и взыскательность связывают, обессиливают
язык». В соответствии с такой установкой перед Гнедичем возникала двой­
ная и в известной мере противоречивая стилистическая проблема — пере­
дать, с одной стороны, «величие» подлинника, с другой — его «простоту».
Вопреки советам Батюшкова, Гнедич стремился достичь «важного спокой­
ствия» путем широкого применения архаического, уснащенного славяниз­
мами словаря. Но в то же время, учитывая, что при «бесчисленном разно­
образии характеров и предметов, заключаемых „Илиадою“», Гомер «есте­
ственно не мог быть однообразен ни в языке, ни в слоге; от высокости
их он должен был нисходить до простоты языка народного», Гнедич
пытался решить проблему гомеровского «просторечия», пользуясь «про­
стонародными выражениями» и «наречиями областными» (см. его преди­
словие к полному изданию перевода). И то и другое равно противоречило
стилистическим и языковым установкам карамзинской школы.
Стремясь создать у русского читателя представление об иной, отлич­
ной от современной и исторически замкнутой культуре, Гнедич строил
1
2
3
4

Жихарев. Записки современника, т. I, М. — Л., 1934, стр. 260.
Чтения в Беседе любителей русского слова, XIII, 1813, стр. 56—68.
Гнедич согласился с Уваровым в своем «Ответе» ему (там же, стр. 69—72).
Там же, XVII, стр. 18—42 и 47—66 (ответ Уварова Капнисту).

426

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

язык своего перевода, непрерывно отталкиваясь от господствовавших в то
время норм поэтического языка карамзинистов. Его борьба с карамзин­
ским поэтическим стилем протекала в сложной обстановке десятых годов,
когда был поставлен в порядок дня вопрос о создании русского националь­
ного литературного языка. Кроме двух основных линий, отмеченных нами
выше (введение архаизмов и просторечия), борьба Гнедича с карамзини­
стами протекала и по другим направлениям. Карамзин и его литератур­
ные последователи обильно уснащали свою поэтическую речь славянизма­
ми, разумеется, лишь такими, которые не противоречили общему духу их
салонного языка. Слова ланиты, перси, глава, длани, власы, персты, мла­
дость и т. д. являлись излюбленными в словаре Карамзина, Дмитриева,
Батюшкова и др. Но ассимилируя славянизмы, они вместе с тем лишали
их конкретного смыслового значения, превращая в элементы условно-поэ­
тического языка.
Гнедич избегает употреблять славянизмы, канонизированные «лег­
кой поэзией». Он стремится обогащать язык своего перевода славяниз­
мами, малоупотребительными в тогдашней художественной литературе,
большею частью бытовыми, не утратившими еще исторического содер­
жания и воссоздающими на русской почве величавую архаику и реалисти­
ческую образность древнегреческого эпоса. В связи с этим Гнедич ино­
гда предпочитает древнерусскую форму церковно-славянской, в том
случае, когда последняя настолько вошла в литературный язык, что окон­
чательно утратила в нем архаическую окраску. Гак, например, Гнедич
предпочитает употреблять древнерусскую форму шелом вместо обычной
церковно-славянской формы — шлем (ср.: Илиада, III, 362; XIII, 265;
XV, 608, и т. д.).
Гнедич пытается также вернуть славянизмам, уже получившим о
языке «легкой поэзии» условно-поэтический характер, их прежнее, кон*
кретно-историческое смысловое значение. В этом отношении наиболее по*
казателен следующий пример: церковно-славянское слово перси в словаре
карамзинистов утратило конкретную семантику и превратилось в услов­
ный эротический поэтик, обозначающий лишь женскую грудь. Ср. у Ба­
тюшкова: «Чувствую персей твоих волнованье» («Источник»), «Томно
персей волнованье...» («Ложный страх»), у молодого Пушкина: «Их
перси дышат вожделеньем» («Торжество Вакха»), у Козлова: «И на пер­
сях белоснежных...» («Венецианская ночь») и т. п. О распространен­
ности этого поэтизма и его характерности для всего стиля «легкой поэ­
зии» свидетельствует замечание Белинского о нарицательном поэте, кото­
рый «барабанит своими гладкими и звучными стихами вечно одно и то
же — например: студентские попойки, звон рюмок, хлопанье пробок, девукрасоту, у которой перси всегда полны, а сердце пусто». 1 Гнедич, на­
перекор установившейся, карамзинистской традиции, придает в своем пе­
реводе слову перси архаическую окраску, возвращая ему его первоначаль­
ное конкретное полисмантическое значение. Так, например, он говорит
о сердце «в персях героя власатых...» (I, 189). Эпитет власатые или
косматые (XVIII, 415), которым Гнедич переводит греческое Wotoi, при­
дает слову перси конкретную, грубо-материальную семантику, чуждую
эстетическим нормам карамзинистов. Гнедич дерзает говорить не только
о персях Ахиллеса или Гефеста, но и об уродливых персях Ферсита
(II, 217—218), и о персях животного (IV, 105—106), и даже часть кон­
ской сбруи носит у него название поперсъя (XIX, 393). Употребление
1 Белинский. Стихотворения Полежаева, Поли. собр. соч., т. VII, стр. 172

ГНЕДИЧ

427

Гнедичем того же слова — перси — и в значении женской груди (VI, 400;
XVII, 51 ; XIX, 285 и др.) ничуть не противоречит вышесказанному,
поскольку этим дополняется тот полисемантизм, который был присущ
данному слову изначально. Гнедич борется с карамзинистами не только
на материале отдельных слов и оборотов, — он борется с самым духом их
языка, с их стремлением абстрагировать конкретное понятие, лишить
его материального значения. Если какое-нибудь слово имеет в литератур­
ном языке два значения — абстрактное и конкретное, то Гнедич выбирает
для своей «Илиады» почти всегда последнее (ср. употребление им таких
слов, как поприще — XVII, 289; вращаться — IV, 541; вертеп — XVIII,
65 и мн. др.).
Но Гнедич не смыкался в вопросах построения литературного языка
с Шишковым и его последователями. Позиция, занимаемая в этом вопросе
Беседой, была Гнедичу враждебна. Правда, самый факт перевода древне­
греческого эпоса в известной мере отвечал запросам Беседы, а язык, ка­
ким Гнедич переводил «Илиаду», насыщен церковно-славянской лексикой
и архаичными оборотами (большинство упреков, делаемых позднейшей
критикой переводчику, падало на злополучную «славенщизну», якобы
препятствующую художественному восприятию древнегреческой поэмы).
Тем не менее функция этой архаики прямо противоположна функции той
же архаики в языковой системе шишковцев. Последние использовали
церковно-славянизмы в целях охранительно-пуристических, в целях борь­
бы с революционными влияниями Запада, в конечном счете — в интере­
сах реакционно-настроенной части дворянства; Гнедич же пользуется церковно-славянизмами в целях создания исторической перспективы в языке,
в целях воспроизведения архаики и гражданской патетики гомеровского
стиля. Современная Гнедичу классическая филология ошибочно усматри­
вала в гомеровском языке древний разговорный язык, воспринимавшийся
будто бы самими эллинами, как язык архаичный. В силу этого и Гнедич,
подходивший, как мы знаем, исторически к явлению гомеровского эпоса,
стремился воспроизвести гомеровский язык средствами архаичного языка,
опираясь при этом главным образом, но не исключительно, на церковно­
славянскую стихию в русском языке.
Весьма убедительным подтверждением того, что Гнедич переводил
архаизированным языком из древнегреческих авторов лишь Гомера, служит
его перевод XV идиллии Феокрита «Сиракузянки, или праздник Адониса».
Эта идиллия содержит две части; первая из них, изображающая быто­
вую сценку в Александрии во времена царя Птолемея Филадельфа, пере­
ведена Гнедичем простым, лишенным архаичных оборотов, языком; вторая
же часть, являющаяся гимном Адонису и написанная самим Феокритом
в тонах «гомеровского гимна»,
переведена им тем же архаизированным
языком, что и «Илиада». Во второй части мы встречаем обороты, вроде:
«Радуйся, о Афродита, обретшая паки супруга!» или: «Днесь, в благо­
дарность тебе, многочтимая в множестве храмов.. .» и т. п. Античную
культуру Гнедич, вслед за Винкельманом, членил на ряд исторически
последовательных стадий. Если эллинистический язык Феокрита он пере­
дал современным ему разговорным языком, то гомеровский язык в тех
же «Сиракузянках» он счел нужным передать языком, насыщенным церковно-славянизмами. Все это говорит в пользу того, что архаизированный
язык, каким переведена «Илиада», отнюдь не может служить основанием
для зачисления Гнедича в ряды последователей Шишкова.
Но не только функциональная направленность церковно-славянизмов
отделяет Гнедича от Беседы; еще более принципиальное отличие видим
мы в самом его отношении к церковно-славянизмам, к проблеме жанро-

428

ЖУКОВСКИМ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

вого языка в целом. Идейный вождь Беседы А. С. Шишков требовал от
«высокого» жанра героической поэмы безусловной насыщенности высокими
церковно-славянизмами, с полным сохранением их клерикальной окраски.
В своем переводе «Илиады» Гнедич категорически нарушает это жанровое
требование и стремится тем или иным способом лишить вводимые им
славянизмы церковной окраски. Чаще всего он этого достигает путем
снижения церковнославянизмов, т. е. путем погружения их в несоответ­
ствующий им обычно «низкий» контекст. Так, например, он снижает вы­
сокое культовое слово паки, ставя его рядом с вульгаризмом:
Паки ты, наглая муха, на брань небожителей сводишь.
(XXI, 394)

Подобного рода снижение высоких церковно-славянизмов восприни­
малось шишковцами, как акт политического вольнодумства. 1
Огромную конструирующую роль в языке перевода, на ряду с сла­
вянизмами, играют, в форме отдельных слов и оборотов, вульгаризмы.
Последние могут быть разбиты на две категории: 1) вульгаризмы древ­
него книжного происхождения или употребляемые в книжности (преиму­
щественно древней) и 2) вульгаризмы народные, диалектизмы. К первой
категории относятся такие слова, как: покляпый, рожен, незапно, обыкнуть,
повинуться, зажитник, ведомец и т. д.; ко второй: торопко, этакое, напучась, выпука, горстать, охап, ямина, наустить, потылица, бережъ и мн. др.
Все эти вульгаризмы не противоречат основной архаизирующей на­
правленности языка перевода в целом; они не модернизируют его, а лишь
придают ему местами характер древненародной речи и наивной, быть
может, несколько грубоватой, первобытности.
Максимальной выразительности и конкретно-эмпирической образ­
ности Гнедич достигает в языке перевода «Илиады» путем отказа от
категории жанровости, долгое время тяготевшей над русской поэзией.
В «высоком штиле»,, каковым, согласно эстетике Беседы, должны были
писаться героические поэмы, не могло быть и тени просторечия; оно до­
пускалось лишь в «низком стиле», например в жанре басен.
Понятно, что Гнедич, осмелившийся в высоком жанре ввести про­
сторечие и тем самым смешать все «штили», не мог уложиться в рамки
канона Беседы, как не мог этого сделать и Державин, снявший категорию
«штиля» в жанре оды и явившийся в данном отношении прямым пред­
шественником Гнедича. Наконец, эстетическим принципам Беседы проти­
воречил отчасти и самый факт обращения Гнедича к гексаметру. 2
Защитники Гнедича органически связывали частный вопрос о гекса­
метре с общим вопросом о народности искусства и о самобытном поэти­
ческом стиле: «Если мы хотим возвысить достоинство нашего языка,
если мы хотим достигнуть до того, чтобы иметь словесность народную,
нам истинно свойственную, — писал С. С. Уваров, — то перестанем
1 Е. Станевич, порицая М. Каченовского за употребление в ироническом смысле
церковно-славянских слов и выражений — одесную, ошую, стадо овец, козлищ и т. п., —
заявлял: «Один на посмеяние употребит из священной книги слово, другой, видя, что
сие нравится, попытается простереть свое дерзновение далее; а наконец, ежели попустить
ему, то вскоре, в угождение умов развращенных, сердец испорченных, все священное
ниспровергнется, падет нравственность, законы потрясутся в их основании, и Мараты и
Робеспиеры возникнут на гибель народов и человечества. От таковых-то шуток во
Франции ниспооверглась вера» (Способ рассматривать книги и судить о них. СПб.,
1808, стр. 81—82).
2 Подробнее о поэтике и, в частности, о языке пеоевода «Илиады», равно как
о его месте и значении в русской поэзии первой трети XIX в., см. в статье А. Кукулевича «Илиада в переводе Н. И. Гнедича» (Ученые записки Ленинградского государ­
ственного университета, 1939, Серия филологических наук, вып. 2).

ГНЕДИЧ

429

И Л I А Д А.
П Ъ С И Ь

I.

I н^въ, богиня, воспой Ахиллеса Пелеева сына
Грозный, который Ахейцамъ нацесъ йене четны я бъдства:
Мнопя души могучая въ бездны Анда низринуль
Славных?» героевъ, и ихъ пожирающим?» предалъ въ добычу

5. Ппшцамъ окрестным?» и псамъ: совсршалася воля Кронида :
Съ онаго дня, какъ воздвигимс спорь, воспылали враждою
Пастырь народовъ Ашридъ и герой Ахиллесь благородный»

Кшожъ ош ь боговъ беземершныхъ подвиг?» ихъ къ враждебному спору ?
Сынъ Громовержца и Леты: Фебъ, царемъ прогневленный,

io. Язву на воинство злую послалъ, и гибли народы
Час гп ь L

х

Первая страница «Илиады» Гомера в переводе Гнедича, издания 1829 г. (СПб.).

430

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

эпопею писать или переводить александрийскими стихами, перестанем отяг­
чать младенчество нашей словесности тяжелыми цепями французского
вкуса». Противники же трактовали проблему слишком узко, не учитывая
основной тенденции Гнедича — присвоить русской поэзии черты гомеров­
ского стиля. Между тем, именно эта тенденция лежала в основе всей
литературной практики Гнедича, шедшего от переводов к самостоятельным
эпическим произведениям «гомеровского стиля». Термин этот следует
понимать условно, поскольку его буквальное понимание противоречило бы
историческому взгляду Гнедича на гомеровский эпос. Гнедич не был столь
наивен, чтобы желать возрождения гомеровского эпоса в XIX столетии;
он лишь стремился привить русской поэзии его стилеобразующие черты,
которые, по его мнению, определялись эпически спокойным, «безыскус­
ственным» и, вместе с тем, «величественным» изображением объективной
действительности. Проблему гомеровского стиля не следует сводить к
проблеме литературного языка; она шире ее. Язык характерной в этом
отношении гнедичевской идиллии «Рыбаки» содержит лишь отдельные
конструктивные элементы языка перевода «Илиады», тем не менее идил­
лия в целом объединяется с этим произведением указанным стилевым
принципом.

4
Крупной удачей Гнедича на пути создания произведения в духе
гомеровского стиля явилась поэма «Рождение Гомера» (1816):
10

Когда во тьме времен ахеян дремлют грады
И в мрак погружены земных сынов сердца.
Среди глубокого безмолвия Геллады
Раздастся дивныи глас убогого певца.. ,

Это — не только отличные стихи, но и стихи нового стиля, всем своим
интонационным эпическим строем противостоящие элегической и романс­
ной лирике карамзинистов. Но Гнедич шел дальше и пытался решить
проблему создания национального эпического произведения стилистиче­
скими средствами «простоты» и «величия», но пользуясь уже русским и
притом народным (в прямом смысле этого слова) материалом.
Сделал он это в «Рыбаках» (1821), названных им «первым опытом
русской народной идиллии». Это произведение, выполненное по образцу
античных идиллий Феокрита («в живом действии, а не в холодном опи­
сании»— по определению Гнедича),—наибольшая творческая удача Гне­
дича. Пушкин в примечаниях к «Евгению Онегину» отметил «прелестное
описание петербургской ночи в идиллии Гнедича». Белинский назвал ее
«мастерским произведением», в котором «столько поэзии, жизни, прелести,
такая роскошь красок, такая наивность выражения!», оговорившись в то
же время, что «оно лишено истины в основании: из-под рубища петербург­
ских рыбаков виднеются складки греческого хитона, и русскими словами,
русской речью прикрыты понятия и созерцания чисто древние...» 1 Это
справедливо и, конечно, в своей «народной идиллии» Гнедич еще очень
далек от реалистического изображения русской жизни. Между тем, в «Ры­
баках» он стремился создать именно русскую идиллию — путем «при­
норовления» античного жанра к национальному бытовому материалу.
Свое понимание идиллии как «народного» жанра Гнедич подробно
изложил в предисловии к переведенной им идиллии Феокрита «Сираку1 Сочинения Александра Пушкина, статья третья.

ГНЕДИЧ

431

зянки». В этом, по словам Белинского, «глубокомысленном и истинном
рассуждении» он противопоставлял подлинную античную идиллию Фео­
крита, который «предметы избирал большею частию простонародные, мыоли
простые, народные» — эстетизированной и пасторальной идиллии Гес­
снера, который «создал природу сентиментальную, на свой образец; пасту­
хов своих идеализировал, а что хуже, в идиллии ввел мифологию грече­
скую. В этом состояло его важнейшее заблуждение: нимфы, фавны, сатиры
для нас умерли и не могут показаться в поэзии нашего времени, не раз­
ливая ледяного холода» (здесь Гнедич безусловно метил прежде всего
в русских эпигонов Гесснера, вроде В. Панаева). Далее Гнедич, ссылаясь
на пример немецких поэтов (Фосса, Гебеля и др.), указывает, что «род
поэзии идиллической, более нежели всякий другой, требует содержаний
народных, отечественных» и что «не одни пастухи, но все состояния лю­
дей, по роду жизни близких природе, могут быть предметами сей поэзии».
Жизнь русских «простолюдинов» с их верой, поверьями, нравами, одеждой,
«бытом домашним», равно как и русская природа — представляют в этом
отношении благодарнейший материал: «Наши многообрядные свадьбы,
наши хороводы, разные игрища, праздники сельские, даже церковные —
суть живые идиллии народные, ожидающие своих поэтов».1
Так, тенденции постижения «подлинной античности», «истинного
классицизма» привели Гнедича к постановке проблемы «истинно-народ­
ной», самобытной поэзии. «Рыбаки» и явились практическим осуществле­
нием этой проблемы, выдвинутой Гнедичем в обоснование сформулирован­
ной в оленинском кружке идеи возведения русского народного быта
в «классический идеал». 2 Однако это не исчерпывает идейного содержания
идиллии, посвященной возвеличению устного народного творчества. Эпигра­
фом к идиллии служит стих: «Таланты от бога, богатство от рук чело­
века»; вся она является как бы подтверждением этой мысли: поэтический
талант простолюдина сочувственно противопоставляется Гнедичем богатству
и роскоши «боярина»; здесь он следует Гердеру, полагавшему, что истин­
ным носителем искусства является простой народ. В центре идиллии стоит
величавый образ русского Гомера, распевающего героические песни «про
старые войны, про воинов русских могучих», певца, которому мечтает под­
ражать молодой рыбак:
О, кто бы меня изучил сладкогласным тем песням,
Тому б я отдал из счастливейших всю мою тоню!

Стремление возвеличить народное творчество подсказало Гнедичу и
самую форму героизации: возведение в «классический идеал». Однако
метод Гнедича не имеет ничего общего с классико-сентиментальной аллегоризацией античности. В «Рыбаках» мы имеем сопоставление быта рус­
ских рыбаков с бытом античных пастухов, а не аллегорию. Подобное же
сопоставление раскрывается и в надписях Пушкина на статуи играющих
в свайку (Логановского) и в бабки (Пименова) — своеобразные иллю­
страции в скульптуре к основной идее идиллии Гнедича.
Вопрос о народном характере идиллического жанра в 1810—1820-е
годы был одним из центральных литературных вопросов, и опыт работы
Гнедича в данном направлении учитывался такими поэтами, как Жуков1 Н. И. Гнедич. Полное собрание поэтических сочинений и переводов, т. I,
СПб., 1905, стр. 163—165.
2 См. статью А. М. Кукулевича «Русская идиллия Н. И. Гнедича „Рыбаки”»
(Ученые записки Ленинградского гос. университета, 1939. Серия филологических наук,
вып. 3).

432

ЖУКОВСКИЙ, БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

ский и Дельвиг, решавшими, каждый по-своему, тот же самый вопрос.
Следующим этапом работы Гнедича над созданием национального эпоса
должна была явиться задуманная им героическая поэма о Святополке,
но она осталась ненаписанной. О характере гнедичевского замысла из­
вестное представление дает следующее его замечание: «Лица поэмы эпи­
ческой должны совокуплять в себе дух веры, нравов и первородный
характер целого народа. В них должно находить истинную форму, из
которой истекает история». 1
К двадцатым годам за Гнедичем упрочилась репутация одного из
самых видных и авторитетных русских поэтов. Литературные связи его
были широки и разнообразны. Имя его пользовалось большим уважением
в передовых общественных кругах. Он был близок с Пушкиным и со мно­
гими деятелями декабристского движения; в 1819 г. он принимал участие
в собраниях кружка «Зеленая лампа», бывшего негласным литературно­
театральным филиалом декабристской организации.
В духе литературной программы Союза Благоденствия построена
речь, читанная Гнедичем 13 июня 1821 г. в Обществе любителей россий­
ской словесности. 2 Здесь Гнедич с замечательной ясностью изложил свое
понимание литературной деятельности как общественного служения.
«Перо писателя может быть в руках его оружием более могущественным,
более действительным, нежели меч в руке воина». Писатель, который
«своими мнениями действует на мнение общества», должен быть свободен
и независим — «да. будет же перо в руках писателя то, что скипетр в ру­
ках царя: тверд, благороден, величествен!..». Писатель обязан мужественно
сражаться с «невежеством наглым», с «пороком могущим» и «сильных
земли призывать из безмолвных гробов на суд потомства». Писатель «не
должен отделять любви к славе своей от любви к благу общему»; «пер­
вою страстью», его воодушевляющею, должна быть «любовь к человече­
ству»,— он обязан писать «не для человека, но для человечества», раз­
рабатывать «важные», «великие» темы — «думы высокие, восторги
пламенные, святое пожертвование самим собою для блага людей». Пер­
вейшая задача писателя — «пробудить, вдохнуть, воспламенить страсти
благородные, чувства высокие, любовь к вере и отечеству, к истине и доб­
родетели» и т. д.
Эта позиция поэта-гражданина, поборника высокого, социально-на­
сыщенного искусства, как формы практической общественной деятельности,
была близка декабристам. Вскоре после того как Гнедич выступил со
своей речью (которая вызвала определенный политический эффект),
Рылеев обратился к нему с восторженным посланием, а год спустя по­
святил Гнедичу думу «Державин», где с особенной четкостью было сфор­
мулировано декабристское представление о высоком назначении поэтагражданина.
Когда в 1821 г. в Греции вспыхнуло национально-освободительное
движение, Гнедич, разделявший филэллинистические настроения, охватив­
шие передовые общественные круги на Западе и в России, выступил
с переводом «Военного гимна» греческого поэта-революционера Риги:

'

Расторгнем рабство вековое.
Оковы с вый сорвем,
Отмстим отечество святое.
Покрытое стыдом!

1 П Тиханов. Н И. Гнедич. сто. 72
2 Труды Общества любителей русской словесности, ч. XV и отд. изд., 1821.

ГНЕДИЧ

433

И. А. Крылов, А. С. Пушкин, В. А. Жуковский, Н. И. Гнедич. Этюд (масло)
Г. Г. Чернецова к картине «Парад на Царицыном лугу» (1832 г.).

К оружию, о греки, к бою!
Пойдем, за правых бог!
И пусть тиранов кровь — рекою
Кипит у наших ног!

Подобные стихи, естественно, должны были восприниматься в дека­
бристских кругах и безотносительно, вне непосредственной связи с грече­
скими событиями, как прямые революционные лозунги. 1 Филэллинистическими настроениями Гнедича был вызван и предпринятый им перевод
«Простонародных песен нынешних греков» — этого крупнейшего художе­
ственного памятника греческого освободительного движения2 (перевод
был издан в 1825 г. с обширным введением и примечаниями Гнедича).
1 Любопытно, что пение этого гимна таганрогскими греками рассматривалось
Кочубеем, в его доносе Александру I, на ряду с такими фактами, как подготовка ими
восстания, закупка оружия и пр. (см.: В. И. С е м е в с к и й. Политические и обществен­
ные идеи декабристов. СПб., 1909, стр. 254).
2 О политическом значении Гнедичевского перевода см.: М. Азадовскии.
Пушкин и фольклор. Литература и фольклор. Л., 1938, стр. 30—40.
218

Ист. русск. лит., V

434

ЖУКОВСКИЙ. БАТЮШКОВ. ГНЕДИЧ

В кругу этих гражданских настроений Гнедича следует рассматривать и
самый факт перевода им «Илиады» Гомера, произведения, насквозь про­
низанного героическим пафосом борьбы. Поэзию и, в частности, труд
переводчика Гнедич понимал как общественно-значимое дело, как дело
широкого демократизма; отсюда — далеко не случайно, что он перевел из
Гомеровых поэм «патетическую» «Илиаду», а не «этическую» «Одиссею»,
которую завещал «мирному чувствительнику» — В. А. Жуковскому.
Поэты-декабристы, придававшие героическому эпосу огромное вос­
питательное значение, стремились к созданию героических поэм, воспеваю­
щих грандиозные, по своей общенациональной значимости, события рус­
ской истории.
«Илиада», переведенная Гнедичем, практически поставила перед де­
кабристской поэзией проблему создания национально-героической эпопеи
и блестяще разрешила ее стилистически. То обстоятельство, что «Илиа­
да» имела несомненный резонанс в кругах декабристов,
находит
себе подтверждение Яотя бы в факте опубликования отрывка из XIX
книги «Илиады» в альманахе «Полярная Звезда» на 1825 г. Отрывок
этот начинается плачем Бризеиды над трупом Патрокла (XIX, 278 и сл.),
после которого следуют описание вооружения Ахиллеса и боевой выход
ахейцев. Но самым важным из всего отрывка является его заключение,
в котором конь Ксанф пророчит Ахиллесу скорую гибель (XIX, 408—
417), на что тот ему отвечает словами:
Что ты, о конь мой! Пророчишь мне смерть? Не твоя то забота.
Твердо я ведаю сам. что судьбой суждено мне погибнуть
Здесь, далеко от отца и от матери; но не сойду я
С боя, поколе троян не насычу кровавою бранью.
(XIX, 420 и сл.)

Слова Ахиллеса могли быть истолкованы как выражение декабристской
идеи — самоотверженной гибели героя во имя общего блага, его неизбеж­
ной обреченности в борьбе с «самовластием»; тем более, что издатели,
рядом с этим отрывком из «Илиады» поместили перекликающуюся с ним
«Исповедь Наливайки» Рылеева: «Известно мне, погибель ждет.. '.» и т. д.
В последние годы жизни Гнедич писал мало. В связи с разруши­
тельной болезнью и тяжелыми личными переживаниями им овладел безыс­
ходный пессимизм. Болезненные, трагические переживания стали основной
темой его поздней лирики. Наиболее сильное стихотворение Гнедича этой
поры — «Дума», написанная им незадолго до смерти:
Печален мой жребий, удел мой жесток!
Ничьей не ласкаем рукою,
От детства я рос одинок, сиротою;
В путь жизни пошел одинок;
Прошел одинок его — тощее поле,
На коем, как в знойной Ливийской юдоле.
Не встретились взору ни тень, ни цветок;
Мой путь одинок я кончаю,
И хилую старость встречаю
В домашнем быту одинок:
Печален мой жребий, удел мой жесток!

435

ГНЕДИЧ

Создавая новый язык для передачи исторически замкнутой культуры,
Гнедич стремился подчеркнуть прежде всего ее замкнутость, ее отличие
от остальных. Ограниченность позиции Гнедича в этом вопросе прояв­
ляется наиболее ярко при сличении ее с позицией Пушкина. Часто прибегая
к стилизации речи, как древнерусской, так и чужеземной, Пушкин никогда
не создавал нового языка, не обременял его лексическими редкостями.
Стилизация достигалась им при помощи отдельных штрихов на фоне еди­
ного общенационального литературного языка, им самим созданного.
Пушкин умел видеть не только специфику исторических культурных ста­
дий, но и их общность, взаимодействие в мировом историческом процессе.
Таким образом, отличия этих стадий воспринимались Пушкиным не в
отдельности а на широком общекультурном фоне; отсюда непосредствен­
но вытекал и его метод стилизации.
Тем не менее, эмпирический историзм Гнедича вполне закономерен
в общем ходе развития русской литературы: социально-исторический реа­
лизм Пушкина в равной мере не мог оформиться без предшествовавших
ему элементов реализма у Державина, без историзма Гнедича. В1830г.#
сразу же после выхода в свет «Илиады», Пушкин пишет античные стили­
зации в гексаметрах — «Царскосельскую статую», «Отрока», «Труд»—*
и даже создает миф, в духе античности, о рождении Рифмы:
Эхо. бессонная нимфа, скиталась по брегу Пенея...

Все это предваряется у Пушкина элегическим дистихом
«Илиады»:

на перевод

Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи.
Старца великого тень чую смущенной душой.

«Илиада», переведенная Гнедичем, несомненно
оформить его представление об античности.

помогла Пушкину

список ИЛЛЮСТРАдИЙ НА отдельных листах
H. М. Карамзин. Копия с портрета работы Дамона (масло). Фронтиспис«
После стр»

М. Карамзин. Портрет (масло) работы В. А. Тропинина (1815 г.)......................
И. Дмитриев. Портрет (масло) работы В. А. Тропинина (1835 г.)......................
А. Озеров. Рисунок Г. Ф. Гиппиуса (1827 г.)..............................................................
А. Крылов. Портрет (акварель) работы К. П. Брюллова..........................................
А. Жуковский. Гравюра Ф. Вендрамини с портрета работы О. А. Кипренского
(1817 г.)........................................................................................................................
368
К. Н. Батюшков. Гравюра И. В. Ческого с рисунка О. А. Кипренского (1821 г.).
Н. И. Гнедич. Портрет (масло) работы М. Вишневецкого (1839 г.).............................
H.
И.
В.
И.
В.

96
128
160
240

400
424

ОГЛАВЛЕНИЕ
Стр»

Введение

Глава I. Социально-политические и культурно-исторические предпосылки
развития русской литературы в конце XVIII и начале XIX века ...
Глава II« Журналистика начала XIX века................................................................

3
42

Карамзин и сентиментализм
Глава
Глава
Глава
Глава
Глава

L Карамзин...............................................................................................................
II. Сентиментальная повесть и литература путешествий.......................
IIL Дмитриев и поэты карамзинской школы . ..........................................
IV. Сентиментальная драма................................................................................
V. Озеров ..............................................................................

55
106
121
144
156

Литературные объединения начала XIX века
Глава I. А. С. Шишков и Беседа любителей русского слова............................
Глава II. Вольное общество любителей словесности, наук и художеств. . •

183
198

Сатира, басня, бытовая проза, комедия

Глава
Глава
Глава
Глава
Глава

I. Сатирическая поэзияначала1800-х годов................................................
И. Крылов................................................................................................................
III. А. Измайлов......................................................................................................
IV. Нарежный............................................................................................................
V. Комедия первойчетверти XIX века (отКрылова до Грибоедова).

227
235
266
275
293

Литературная жизнь десятых годов XIX века
Глава I. Война 1812 года в русской литературе...................................................
Глава II. Арзамас..................................

Областная литература в первой четверти XIX века..........................................................

315
327

339

Жуковский. Батюшков. Гнедич
Глава I. Жуковский..............................................................................................................
Глава II. Батюшков............................................................................................................
Глава III. Гнедич...................................................................................................................

355
392
418

Список иллюстраций на отдельных листах.........................................................................

437

Редактор издательства Б. П. Городецкий.
Подписано к печати 26/Ш 1941 г.
РИСО № 1187-556
М. 42622. Объем 283/4 печ. л., 39 уч.-изд. л. Тираж 25 000 (1-я—5-я тысячи). Зак. № 1567. Цена книги 23 руб.

Набрано во 2-й типографии ОГИЗа „Печатный Двор“ им. А. №. Горького треста „Полиграфкнига“, Ленин­
град, Гатчинская, 26, зак. № 189. Напечатано с матриц в типографии № 1 им. Володарского, Управления
издательств и полиграфии Исполкома Ленгорсовета, Ленинград, Фонтанка, 57.

ОПЕЧАТКИ
Страница

33
123
243
243
262
299

Строка
вверху
или
снизу

16
13
21
5
2
11

тт
Напечатано

снизу принудит
снизу языкам
сверху сентиментализа
снизу
Рачардсон
снизу
la Bûcheron
сверху считает

Следует
читать

принудить
языком
сентиментализма
Ричардсон
le Bûcheron
считал