контрольный листок

______СРОКОВ ВОЗВРАТА

КНИГА ДОЛЖНА БЫТЬ
ВОЗВРАЩЕНА НЕ ПОЗЖЕ
УКАЗАННОЮ ЗДЕСЬ СРОКА

Колііч. прсд. выдай. ------

3 ТМО Т. 3600000 3. 1425—91





Дозволено цензурою. Москва, 18 сентября 1891

БЕДГОРСДСК/.Я

ГОСМДАЯСТЦЕННАй УііЙВг^ОіЛМАЯ
НАУЧНАЯ БИБ^ОГаСА
ВЪ ТАРАСКОНЪ.

Африканскій баобабъ.

Никогда не забуду того дня, когда
я впервые посѣтилъ Тартарена изъ
Тараскона. Пятнадцать
лѣтъ прошло съ тѣхъ
поръ, но всѣ подробности
свѣжи у меня въ памяти,
будто это случилось вче-
ра. Безстрашный Тарта-
ренъ жилъ тогда при
самомъ въѣздѣ въ городъ,

- на Авиньонскомъ шоссе,
въ маленькой хорошень-
кой Тарасконской дачѣ

съ садомъ на улицу и
террасой во дворъ. Стѣны дачи были очень бѣлы,
ставни ярко-зеленыя, а передъ подъѣздомъ маленькіе
савояры цѣлымъ выводкомъ играли въ короли, либо

спали на солнышкѣ.
Наружный видъ дачи былъ самый обыкновенный. Ни-
когда и не подумалъ бы, что стоишь передъ обитали-
щемъ героя; но стоило войти во внутрь и впечатлѣніе
сразу мѣнялось.

Всѣ постройки, отъ погреба до голубятни включи-
тельно, носили отпечатокъ героическаго, даже садъ!..

Но объ немъ особо: садъ Тартарена не имѣлъ себѣ
подобнаго въ цѣлой Европѣ; въ немъ не видно было ни
одного мѣстнаго дерева, ни одного Французскаго цвѣт-
ка; онъ весь засаженъ былъ тропическими растеніями:
камедными деревьями, тыковниками, хлопчатникомъ, ко-
косовыми пальмами, бананами, индѣйскими смоковни-
цами, кактусами, варварійскими Финиками... а посреди-
нѣ стоялъ баобабъ; воображеніе невольно уносилось
въ Центральную Африку за много тысячъ верстъ отъ
Тараскона.

Нечего говорить, что всѣ эти рѣдкости не достигали
своего натуральнаго роста, такъ что, напримѣръ, ко-
косовая пальма была не выше свекольника, а баобабъ
(гигантское дерево, агЬог ^і^апіеа) свободно развивался
въ банкѣ изъ-подъ резеды. Но все равно! Для Тарас-
кона и это было слишкомъ достаточно.

Горожане, допускаемые по воскресеньямъ до чести
созерцать баобабъ, по нѣскольку разъ возвращались
къ нему полные недоумѣнія.

Явіспытывалъ сильное волненіе, проходя по этому
чудному, удивительному саду и приближаясь къ каби-
нету героя... Этотъ кабинетъ, одна изъ достопримѣча-
тельностей города, былъ расположенъ въ глубинѣ сада,
и своей стеклянной дверью глядѣлъ прямо на баобабъ.
Представьте себѣ большую залу, стѣны которой сверху
донизу сплошь увѣшаны были холоднымъ и огнестрѣль-
нымъ оружіемъ всякаго рода, со всѣхъ концовъ земного
шара. Тутъ были карабины, рогатины, большіе муш-
кетоны, корсиканскіе и каталонскіе ножи, револьверы,
кинжалы, караибскія стрѣлы, стрѣлы съ кремневымъ
жаломъ, боевыя рукавицы, кассъ-теты, готтентотскія
палицы, мексиканскія лассо... да гдѣ жъ мнѣ все знать,
я половины и назвать не сумѣю; при этомъ жестокое
солнце сверкало на всѣхъ этихъ лезвіяхъ, дулахъ, руч-
кахъ и прикладахъ и еще болѣе кидало въ ознобъ не-
привычнаго зрителя... Только чистота и порядокъ, ца-
рившіе въ этомъ наборѣ принадлежностей убійства,
нѣсколько успокоивали ваше испуганное воображеніе.
Все здѣсь было подобрано, выхолено, вычищено и
снабжено ярлычками какъ въ аптекѣ; тамъ и сямъ вид-
нѣлись предупредительныя записочки:

Стрѣлы отравлены,—не трогайте руками!

или:

Заряжено,—будьте осторожны!

Безъ этихъ записочекъ, думаю, я и не вошелъ бы
отъ страха.

Посреди комнаты стоялъ столъ, на столѣ — граоин-
чикъ съ ромомъ, турецкій кисетъ, путешествія капи-
тана Кука, романы Купера, Густава Эмара, описанія
соколиной охоты, охоты на медвѣдей, слоновъ и т. д.,
т. д... и, наконецъ, за столомъ сидѣлъ человѣкъ лѣтъ
сорока или сорока-пяти, малаго роста, толстый, коре-
настый. краснолицый, въ ночной рубашкѣ и Фланеле-
выхъ кальсонахъ, съ короткой густой бородой и пла-
менными глазами; одной рукой онъ держалъ книгу, а
другой потрясалъ въ воздухѣ громаднымъ чубукомъ,
не отрываясь отъ книги, въ которой, должно быть,
излагалась полная ужасовъ охота за скальпами или еще
за чѣмъ-нибудь; онъ страшно выпячивалъ нижнюю губу,
что придавало лицу и всей круглой Фигурѣ тараскон-
скаго домовладѣльца выраженіе добродушнаго звѣрства.

Человѣкъ этотъ былъ Тартаренъ, Тартаренъ изъ
Тараскона, безстрашный, великій, несравненный Тар-
таренъ изъ Тараскона.
Общій-обзоръ славнаго города Тараскона. — Охотники
по фуражкамъ.

Въ

описываемое

но уже въ
Сейчасъ

то
вы

мною время Тартаренъ
не былъ еще настоя-
" щимъ великимъ, столь
извѣстнымъ по всему
югу Франціи Тартаре-
номъ изъ Тараскона;
время онъ былъ царемъ Тараскона.
увидите, какъ онъ этого достигъ. Въ го-

родѣ всѣ отъ мала до велика охотники. Охота — это
страсть тарасконцевъ съ незапамятныхъ временъ. По-
этому всякое воскресенье каждый тарасконецъ воору-
жается и отправляется за городъ. Ягдташъ на боку,
ружье на плечѣ, собаки бѣгаютъ, ищутъ, трубятъ
охотничьи рога... все такъ и просится на картину. За
малымъ дѣло стало—за дичью; дичи нѣтъ, то-есть вовсе
нѣтъ ничего.

На пять верстъ кругомъ Тараскона всѣ лёжки пу-
сты и всѣ гнѣзда покинуты. Ни одного дрозда, ни пе-
репела, я ужъ не говорю о кроликахъ, нѣтъ даже ни
одного куличка.

А очень привлекательны хорошенькіе тарасконскіе
холмики, поросшіе миртой, лавендой и розмариномъ,
и виноградники, раскинувшіеся по берегамъ Роны, бо-
гаты сахарнымъ мускатнымъ виноградомъ... Да! но вѣдь
за всѣмъ этимъ кроется Тарасконъ, а онъ на очень
плохомъ счету у птицъ и у пушнины. Даже перелет-
ныя птицы и тѣ отмѣтили Тарасконъ большимъ кре-
стомъ въ своемъ путевомъ журналѣ, и когда дикія утки
длинными треугольниками, направляясь въ теплыя стра-
ны, издали замѣтятъ городскія колокольни, то вожакъ
громко крячетъ: Тарасконъ, Тарасконъ! и вся стая
задаетъ большой крюкъ.

Короче, во всей сторонѣ остался одинъ старый
плутъ — заяцъ, который, точно какимъ волшебствомъ
увертываясь отъ всѣхъ тарасконскихъ охотниковъ,
упорно продолжаетъ держаться на землѣ господина Бом-
пара, почему цѣна на эту землю выросла вдвое, даже
втрое противъ окружныхъ земель. И до сихъ поръ
заяцъ этотъ цѣлъ. Тарасконцы отлично знаютъ его и
даже дали ему кличку: „Быстрый11.

Въ настоящее время только двое или трое охотни-
ковъ упорно продолжаютъ преслѣдовать „Быстраго11.
Всѣ остальные, въ свое время погонявшись за нимъ,
оставили его въ покоѣ, суевѣрно полагая, что онъ
неуязвимъ, хотя тарасконцы вообще несуевѣрны.

„Позвольте,—скажетъ читатель, —зачѣмъ же охотят-
ся тарасконцы, если у нихъ такъ мало дичи или, луч-
...они лолго завтракаютъ, попивая ронское винцо.
ше сказать, совсѣмъ ея нѣтъ?!., и что же они дѣлаютъ
по воскресеньямъ на охотѣ?и

Что они дѣлаютъ по воскресеньямъ?

Ахъ, Боже мой! Они отправляются за городъ вер-
сты за двѣ или за три, разбиваются на маленькія пар-
тіи человѣкъ по пяти или по шести, покойно растяги-
ваются въ тѣни какого-нибудь колодезя или старой
стѣны, вытаскиваютъ изъ своихъ сумокъ хорошій ку-
сокъ душеной говядины, пучокъ зеленаго луку, кол-
басу, нѣсколько анчоусовъ и долго завтракаютъ, по-
пивая ронское винцо, отъ котораго разбираетъ смѣхъ
и хочется пѣть.

Нагрузившись какъ слѣдуетъ, они поднимаются, под-
зываютъ собакъ, заряжаютъ ружья и начинаютъ охоту.
Охота состоитъ въ слѣдующемъ: каждый изъ этихъ
господъ беретъ свою Фуражку и, что есть силы, бро-
саетъ ее вверхъ, и стрѣляетъ по ней въ лётъ пятымъ,
шестымъ или вторымъ номеромъ, судя по предвари-
тельному условію.

Кто чаще всѣхъ попадаетъ въ Фуражку, тотъ про-
возглашается королемъ охоты и вечеромъ, съ тріум-
фомъ вздѣвъ истерзанную Фуражку на конецъ ружья,
возвращается въ Тарасконъ, сопровождаемый лаемъ и
торжественными кликами.

Само собой разумѣется, что въ городѣ развилась
обширная торговля охотничьими Фуражками. Есть даже
шляпники, которые продаютъ заранѣе пробитыя и про-
рванныя Фуражки, на случай не особенно мѣткой стрѣль-
бы. Но ихъ покупаетъ, кажется, только одинъ апте-
карь Безюке: такъ ужъ это позорно!

Въ охотѣ по Фуражкамъ Тартаренъ не имѣлъ сопер-
никовъ. Каждое воскресенье утромъ выходилъ онъ въ
новой Фуражкѣ, а вечеромъ возвращался въ изодран-
ной тряпкѣ.
и

На дачѣ съ баобабомъ весь чердакъ былъ наполненъ
этими славными трофеями. Тарасконцы признавали его
мастеромъ своего дѣла, и такъ какъ Тартаренъ обширно
и подробно изучилъ правила охоты, прочелъ всевоз-
можные трактаты и руководства къ стрѣльбѣ, начиная
отъ Фуражекъ и кончая бирманскими тиграми, то не-
мудрено, что сограждане избрали его верховнымъ
судьей въ дѣлѣ охоты и всегда руководились его мнѣ-
ніемъ во всѣхъ спорныхъ случаяхъ.

Каждый день отъ трехъ часовъ и до четырехъ въ
лавкѣ оружейника Костекальда можно было видѣть
толстаго, солиднаго мужчину съ трубкой въ зубахъ,
возсѣдавшаго на зеленомъ кожаномъ креслѣ посреди
охотниковъ по Фуражкамъ, которые, стоя, окружали
его. Это былъ Тартаренъ изъ Тараскона, творившій
судъ, напоминая собою Нимврода и Соломона вмѣстѣ
взятыхъ.
Нѣтъ! нѣтъ! нѣтъ!—Слѣдствіе общаго обзора славнаго
города Тараскона.

Вмѣстѣ со страстью къ
охотѣ, богато одаренные отъ
природы, тарасконцы пита-
ли еще страсть къ пѣнію.
Въ такомъ маленькомъ го-
родѣ было въ ходу невѣро-
ятное количество роман-
совъ. Всякое сантименталь-
ное старьё, которое обык-
новенно желтѣетъ отъ долгаго ле-
жанья на полкахъ въ нотныхъ мага-
зинахъ, красовалось у тарасконцевъ
въ полномъ блескѣ свѣжести. Здѣсь

можно было найти всякіе романсы. У каждой семьи
былъ свой, и это зналъ весь городъ. Напримѣръ из-
вѣстно было, что аптекарю Безюке принадлежитъ ро-
мансъ:

Ты! яркая звѣзда моей любви.

Оружейнику Костекальду:

Не хочешь ли въ страну, гдѣ много кабановъ?

Сборщику податей:

О, если бъ былъ я невидимкой!

Никто бъ меня и не видалъ.

.	(Комическая пѣсня).
И такъ далѣе каждому тарасконцу. Раза два или три
въ недѣлю собирались то у одного, то у другого и
пѣли другъ другу свои, романсы. При этомъ я обратилъ
вниманіе на одну странность: всякій постоянно пѣлъ
одно и то же, и сколько бы времени ни прошло, чест
ные тарасконцы не мѣняли своихъ привычекъ. Всякій
романсъ передавался въ семьѣ по наслѣдству отъ отца
къ сыну, и никто изъ постороннихъ никогда его не заим-
ствовалъ—это свято соблюдалось. И вы думаете, что,
слушая сорокъ лѣтъ подъ рядъ одни и тѣ же романсы,
тарасконцы знали ихъ всѣ?—Ничуть не бывало. У каж-
даго былъ свой, а до чужого ему и дѣла не было.

Въ дѣлѣ пѣнія, какъ и въ охотѣ по Фуражкамъ, пер-
вымъ въ городѣ считался опять-таки Тартаренъ. Пре-
имущество его надъ согражданами заключалось въ томъ,
что Тартаренъ изъ Тараскона не имѣлъ своею романса,
онъ, какъ исключеніе, зналъ ихъ всѣ. Всѣ!

Только трудно было заставить его что-нибудь спѣть.
Тарасконскій герой гораздо больше любилъ, пораньше
вернувшись съ какой-нибудь вечеринки, зарыться въ
охотничьи книги или окончить вечеръ въ клубѣ, вмѣсто
того, чтобы принимать участіе въ концертахъ, зада-
ваемыхъ съ помощью разбитаго Фортепьяно. Музыка
казалась ему занятіемъ слишкомъ ничтожнымъ для ге-
роя... Впрочемъ, изрѣдка онъ какъ бы случайно являлся
въ аптекѣ Безюке въ самый разгаръ музыкальныхъ
упражненій и послѣ усиленныхъ просьбъ, наконецъ,
соглашался исполнить съ госпожей Безюке • матерью
большой дуэтъ изъ „Роберта Дьявола14... Кто этого не
слыхалъ, тотъ ничего не слыхалъ... Проживи я еще
сто лѣтъ, и то не забуду великаго Тартарена, какъ
онъ торжественнымъ шагомъ приближался къ Фор-
тепьяно, облокачивался на него и въ отблескѣ зеле-
наго абажура пялилъ нижнюю губу, стараясь придать
своему добродушному лицу коварное и сатанинское •
выраженіе Роберта Дьявола. Онъ еще только приго-
товлялся, а вся зала уже трепетала; всѣ ждали чего-то

великаго, необычайнаго... Тогда въ гробовомъ молчаніи
госпожа Безюке-мать, сопровождая свое пѣніе игрой
на Фортепьяно, начинала:

Увидѣвъ лишь на мигъ,
Я твой прекрасный ликъ,
Въ тебя влюбилась вдругъ.
Ты видишь мой испугъ (два раза).

Робертъ, люби меня,
Люблю я лишь тебя.
На этомъ мѣстѣ она шопотомъ прибавляла: „Теперь
ваша очередь, Тартаренъ*, и Тартаренъ изъ Тара-
скона, протянувъ руку, сжавъ кулаки, раздувъ ноздри,
страшнымъ голосомъ, который какъ громъ раскаты-
вался внутри Фортепьяно, въ три пріема ревѣлъ: „Нѣтъ!.,
нѣтъ!., нѣтъ!..* Послѣ чего госпожа Безюке - мать еще

разъ начинала:

Робертъ, люби меня,
Люблю я лишь тебя.

„Нѣтъ!., нѣтъ!., нѣтъ!..* рычалъ Тартаренъ еще
лучше и... вотъ и все. Правда, это было не особенно
длинно, но зато какъ сказано, сколько дьявольской
злобы и коварства слышалось тутъ! Трепетъ пробѣгалъ
по всей аптекѣ, и Тартаренъ, уступая просьбамъ
публики, долженъ былъ четыре-пять разъ снова повто-
рять свои: „нѣтъ!., нѣтъ!..*

Послѣ пѣнія Тартаренъ вытиралъ платкомъ лобъ,
улыбался дамамъ, подмигивалъ мужчинамъ и съ тріум-
фомъ удалялся въ клубъ, гдѣ совершенно равнодуш-
нымъ тономъ, между прочимъ, объявлялъ: „Я только-
что спѣлъ у Безюке дуетъ изъ Роберта Дьявола!*

Но лучше-то всего было—то, что онъ самъ этому
вѣрилъ.
О н иПІ

Благодаря этимъ разнообразнымъ достоинствамъ,
Тартаренъ изъ Тараскона занялъ самое высокое по-
ложеніе въ городѣ.

Да и кромѣ того этотъ удивительный человѣкъ обла-
далъ способностью располагать къ себѣ рѣшительно
всѣхъ.

Военные въ Тарасконѣ были на сторонѣ Тартарена.
Храбрый комендантъ Бравида, интендантскій чиновникъ
въ отставкѣ, говорилъ про Тартарена:

— Молодецъ!

Городское управленіе также было за него. Старый
предсѣдатель Ладевезъ въ полномъ присутствіи раза
два или три сказалъ про Тартарена:

— Вотъ такъ норовъ!

Даже простой народъ и тотъ обожалъ Тартарена.
Ширина въ плечахъ, гордая походка, сходство съ бое-
вымъ конемъ, который не боится никакого шума, слава
героя, которая неизвѣстно откуда свалилась на него,
гроши и тумаки, которыми онъ надѣлялъ маленькихъ
савояровъ у подъѣзда,—все это сдѣлало его королемъ
тарасконскихъ рынковъ.

Когда по воскреснымъ вечерамъ Тартаренъ въ узкомъ
бумазейномъ камзолѣ появлялся на набережной, неся на
ружьѣ свою Фуражку, всѣ носильщики издали почтитель-
но кланялись ему, и шопотомъ разсуждали между собою:
— Ну и здоровъ же онъ!.. У него двойныя мышцы!

Двойныя мышцы! — Только въ Тарасконѣ и можно
услыхать подобную вещь.

Но несмотря на свои разнообразныя способности, на
двойныя мышцы, на любовь народную, несмотря на ува-
женіе храбраго коменданта Бравида, Тартаренъ все-
таки не былъ счастливъ; ему было тѣсно, душно въ
маленькомъ городкѣ. Великій тарасконецъ скучалъ въ
Тарасконѣ. Да и въ самомъ дѣлѣ, развѣ стрѣльба въ
фуражку по воскресеньямъ и рѣшеніе споровъ въ ла-
вочкѣ Костекальда по буднямъ—могли удовлетворить
человѣка съ душой героической, алчущей приключеній,
человѣка, который только и мечтаетъ о сраженіяхъ,
грандіозныхъ охотахъ, о песчаныхъ пустыняхъ, урага-
нахъ, тиФонахъ? ................................

Несчастный герой! Было отчего исчахнуть!

Тщетно окружалъ онъ себя баобабами и другими
африканскими растеніями, надѣясь хоть на время изгнать
изъ своей памяти городской клубъ и рыночную пло-
щадь; тщетно громоздилъ онъ оружіе на оружіе;
тщетно предавался онъ чтенію о необычайныхъ похож-
деніяхъ, желая подобно безсмертному Донъ-Кихоту
улетѣть на крыльяхъ Фантазіи отъ неумолимыхъ ког-
тей дѣйствительности... Увы! Все это только усиливало
его мучительйую жажду приключеній. Оружіе, собран-
ное въ его кабинетѣ, постоянно возбуждалосвоимъ видомъ
его гнѣвный воинскій духъ;копья,стрѣлы, ружья казалось
взывали къ нему: „Крови! Крови!14 Вѣтеръ,—этотъ все-
мірный путешественникъ,—шумя вѣтвями садовыхъ рас-
теній, нашептывалъ Т артарену дурные совѣты; а Г уставъ
Эмаръ и Фениморъ Куперъ довершали его мученія...

Часто въ теченіе тягостныхъ лѣтнихъ дней Тарта-
ренъ, погруженный въ чтеніе, внезапно съ ревомъ по-
дымался съ кресла и, далеко отбросивъ книгу, срывалъ

I-------ЁИ’ОРОДІ»*
со стѣны свое полное боевое вооруженіе... Бѣдный!
онъ забывалъ, что находится у себя дома въ Тараско-
нѣ, одѣтый во Фланелевыя кальсоны и ночной колпакъ,
онъ оживлялъ въ своемъ воображеніи только-что про-
читанное, и возбуждамый звукомъ собственнаго голоса,
рычалъ, потрясая оружіемъ:

— Пускай они придутъ!

Они? Кто это они? Тартаренъ и самъ этого хоро-
шенько не зналъ. Они!—Всѣ нападенія, сраженія, все,
что имѣетъ клыки, когти, все, что реветъ, рычитъ...
Они! Индѣйцы племени Сіу, которые пляшутъ вокругъ
бѣлаго, привязаннаго къ столбу пытки; сѣрые медвѣди
Скалистыхъ горъ, которые, покачиваясь, облизываются
своимъ кровавымъ языкомъ; туареги пустыни; малайскіе
пираты; абруцкіе разбойники. Они! Вообще: война, пу-
тешествія, приключенія, слава.

Но увы! Безстрашный тарасконецъ могъ сколько
угодно призывать и поносить ихъ... Они не явятся въ
Тарасконъ. Что жъ послѣ этого прикажете дѣлать въ
этомъ скверномъ городишкѣ?

Впрочемъ, Тартаренъ постоянно поджидалъ ихъ-, въ
особенности къ вечеру, когда онъ шелъ въ клубъ.
Вечеромъ по дорогѣ въ клубъ.

Рыцарь ордена мече-
носцевъ, собравшійся въ
походъ противъ невѣр-
ныхъ, пестрый китаецъ,
снаряженный на битву,
команхскій воинъ на тро-
пинкѣ войны, — все это
пустяки въ сравненіи съ
Тартареномъ изъ Тара-
скона, вооруженнымъ съ
ногъ до головы передъ
отправленіемъ въ клубъ
въ девять часовъ послѣ
того, какъ пробьютъ ве-
чернюю зорю.

Койки долой! На абор-
дажъ!—сказалъ бы морякъ.

Въ лѣвой рукѣ у Тартарена кинжалъ, въ правой

трость со скрытой шпагой, въ лѣвомъ карманѣ кассъ-

тетъ, въ правомъ—револьверъ, на груди подъ платьемъ
малайская кольчуга; но никогда онъ не бралъ съ со-
бой отравленныхъ стрѣлъ; пусть это дѣлаютъ трусы,
а не Тартаренъ изъ Тараскона.

Передъ выходомъ онъ посвящалъ обыкновенно нѣ-
сколько минутъ тѣлеснымъ упражненіямъ въ сумрач-
ной тишинѣ кабинета; потомъ, взявъ свою отмычку,
.онъ проходилъ черезъ садъ степенно,не торопясь, по-
англійски (вотъ у кого надо учиться отвагѣ). Пройдя
садъ, онъ отворялъ тяжелую желѣзную дверь; отворялъ
ее быстро и сильно, такъ что она сразмаху ударя-
лась объ наружную стѣну... Если бъ только они были
за этой дверью, подумайте, какая бы изъ нихъ вышла
размазня!..

Къ несчастью, ихъ тамъ не было.

За дверью Тартаренъ, быстро взглянувъ направо и
налѣво, запиралъ за собою двойнымъ оборотомъ ключа
и отправлялся въ путь.

На Авиньонскомъ шоссе ни одной кошки. Двери за-
перты. Въ окнахъ нѣтъ огня. Все темно кругомъ,
только кое-гдѣ мерцаютъ сторожевые Фонари въ рѣч-
номъ туманѣ.

Гордо и спокойно идетъ Тартаренъ среди ночи,
только слышится мѣрный шумъ его шаговъ да сыплют-
ся искры изъ-подъ стального наконечника его трости
на кремневую мостовую. Бульваръ, большая улица, пе-
реулокъ ли—Тартаренъ всегда идетъ по самой середкѣ,
превосходная предосторожность, позволяющая издали
замѣтить опасность, а въ Тарасконѣ даже почти необхо-
димая, такъ какъ изъ домовъ нерѣдко вываливаются цѣ-
лыя оконныя рамы. Но не подумайте, что Тартаренъ чего-
нибудь боялся; онъ былъ только предусмотрителенъ.’

Лучшимъ доказательствомъ безстрашія Тартарена
служитъ то, что онъ ходилъ въ клубъ не прямикомъ
по берегу Роны, а черезъ городъ, путемъ дальнимъ,
мимо цѣлаго ряда скверныхъ темныхъ переулковъ, че-
резъ которые видна мрачная рѣка. Бѣдняга постоянно
надѣялся, что они кинутся на него сзади изъ темноты
этихъ вертеповъ. Ихъ бы хорошо приняли, я ужъ за
это отвѣчаю... Но увы! Судьба смѣялась надъ Тарта-
реномъ и ни разу не посылала ему дурной встрѣчи.
Не то что пьянаго человѣка, а даже собаки не было
на улицѣ. Однажды, впрочемъ, произошла Фальши-
вая тревога. Послышались звуки шаговъ и глухіе
голоса...

— Вниманіе! - сказалъ себѣ мысленно Тартаренъ и
замеръ на мѣстѣ; подозрительно всматриваясь въ тем-
ноту и нюхая воздухъ, онъ, какъ индѣецъ, приложилъ
ухо къ землѣ...

Шаги приближались, голоса стали слышнѣе... Со
мнѣнія нѣтъ: это они... Тартаренъ, сверкая очами,
тяжело дыша, весь подобрался какъ ягуаръ; онъ гото-
вился однимъ скачкомъ кинуться на врага, испуская
свой воинственный кликъ... какъ вдругъ изъ тьмы
раздалась добродушная тарасконская рѣчь:

— Никакъ это Тартаренъ?.. Онъ и есть. Мое по-
чтеніе, Тартаренъ.

Проклятіе! Это былъ всего только аптекарь Безюке
съ семьей, который ходилъ къ Костекальдамъ пѣть
свой романсъ.

— Прощайте! прощайте! — бормоталъ Тартаренъ и
съ гнѣвнымъ презрѣніемъ, высоко поднявъ трость,
исчезъ въ темнотѣ.

Прійдя къ клубу, Тартаренъ обыкновенно медлилъ
входить, прогуливался нѣкоторое время вдоль и попе-
рекъ передъ подъѣздомъ, все еще не теряя надежды,
что, наконецъ, ени надъ нимъ сжалятся и гдѣ-нибудь
появятся... но никто не являлся, Тартаренъ бросалъ
послѣдній взглядъ вдоль пустынной улицы и въ отчая-
ніи шепталъ:

— Ничего!.. Ничего! Никогда ничего!

Затѣмъ безстрашный Тартаренъ входилъ въ клубъ и
садился съ комендантомъ играть въ безигъ.
VI.

Два Тартарена.—Разговоръ меЖду Тартареномъ-Кихо-
томъ и Тартареномъ-Санхо»

Я всегда удивлялся, какъ это Тартаренъ, несмотря на
страсть къ приключеніямъ, на потребность сильныхъ
ощущеній, на неодолимое влеченіе къ путешествіямъ,
никогда не покидалъ Тараскона.

А между тѣмъ это было такъ. До сорока-пяти лѣтъ
безстрашный тарасконецъ ни разу не ночевалъ внѣ
родного города. Онъ не былъ въ Марселѣ, а каждый
провансалецъ обязательно празднуетъ свое совершен-
нолѣтіе поѣздкой въ Марсель. Онъ не видалъ даже
Бокэра, а ужъ до Бокэра изъ Тараскона рукой подать,
всего только перейти мостъ черезъ Рону. Правда, этотъ
чортовъ мостъ, длинный да зыбкій, не разъ сносило
вѣтромъ, да и Рона въ этомъ мѣстѣ очень широка,
такъ что... Вообще Тартаренъ предпочиталъ твердую
землю.

Теперь самое время доложить читателю, что въ на-
шемъ героѣ уживалось два совершенно разныхъ чело-
вѣка. Изъ всего, что до сихъ поръ было объ немъ
сказано, совершенно очевидно, что Тартаренъ обла-
далъ душой Донъ - Кихота, съ тѣми же рыцарскими
идеалами, героическими порывами и стремленіями ко
всему романическому и грандіозному; но, къ сожалѣнію,
онъ не обладалъ тѣломъ славнаго гидальго, этимъ ко-
стистымъ, худымъ намекомъ на тѣло, на которое мате
ріальная жизнь имѣла ничтожное дѣйствіе, которое
способно было по мѣсяцу носить не снимая желѣзный
панцырь и сутками довольствоваться одной горстью
риса...

У Тартарена тѣло было жирное, тяжелое, чувстви-
тельное, нѣжное; любило оно поохать и покушать, а
больше всего это короткое, пузастое тѣло на лапахъ
безсмертнаго Санхо Панчо любило свою домашнюю
обстановку.

Донъ-Кихотѣ и Санхо Панчо въ одномъ человѣкѣ!
Можете себѣ вообразить, каково было это сожитель-
ство, сколько было у нихъ разногласій и стычекъ! На-
примѣръ: Тартаренъ - Кихотъ, увлекшись разсказомъ
Густава Эмара, восклицаетъ:

— Ѣдемъ!

Тартаренъ-Санхо боится ревматизма

и говоритъ:

— Никуда изъ дома не тронусь.

Тартаренъ-Кихотъ, возвышая голосъ:
Тартаренъ, покрой себя неувядаемой славой!

Тартаренъ-Санхо покойно:

— Тартаренъ, покрой себя теплой Фланелью.

Тартаренъ-Кихотъ, выходя изъ себя:

— О, несравненныя копья, палицы, лассо, мокассины!

Тартаренъ-Санхо, все покойнѣе и
покойнѣе:

— О, несравненные вязанные жилеты, теплые на-
брюшники, спальные колпаки съ наушниками!

Тартарепъ-Кихотъ, совершенно взбѣ-
шенный:

— Топоръ! Дайте мнѣ топоръ!
Тартаренъ-Санхо, звоня въ коло-
кольчикъ:
(	— ,Жанета, принесите мой шоколадъ.

Тутъ являлась Жанета и приносила горячій, души-
стый, превосходный шоколадъ и вкусное анисовое пе-
ченіе; Тартаренъ-Санхо заливается довольнымъ, весе-
лымъ смѣхомъ и заглушаетъ крики Тартарена-Кихота.

Вотъ почему Тартаренъ никогда не выѣзжалъ изъ
Тараскона.

Тартаренъ изъ Тараскона.

2
Европейцы въ Шангаѣ. —Высокая коммерція. — Та-
тары.—Неужели Тартаренъ враль??—МираЖъ.

Однажды Тартаренъ чуть было не отправился въ
большое путешествіе.

Три брата Гарчіо-Камюзъ изъ Тараскона, имѣющіе
торговлю въ Шангаѣ, предложили Тартарену мѣсто
директора тамошней конторы. Эта жизнь какъ нельзя
болѣе подходила къ его способностямъ:вести большія
дѣла, управлять цѣлой толпой конторщиковъ, имѣть
сношенія съ Россіей, Персіей, азіатской Турціей—во-
обще заниматься высокой коммерціей. Шангайская кон-
тора братьевъ Гарчіо-Камюзъ имѣла еще то достоин-
ство, что иногда подвергалась нападенію татаръ; тогда
быстро запирались двери, конторщики брали ружья,
развертывали консульское знамя и—пэфъ! пяфъ! по та-
тарамъ.

Съ какимъ восторгомъ Тартаренъ-Кихотъ принялъ
бы это предложеніе, но Тартаренъ-Санхо не одобрилъ
этого плана, а такъ какъ онъ былъ сильнѣе, то дѣло
и не выгорѣло. Въ городѣ много объ этомъ говорили.
Поѣдетъ? Не поѣдетъ? Держали пари за и противъ.
Это было цѣлое происшествіе... Въ концѣ-концовъ
Тартаренъ остался дома, но во всякомъ случаѣ это
событіе доставило ему много чести. Собираться въ
Шангай или побывать тамъ для тарасконцевъ было
почти одно и то же. Постоянно разговаривая о путе
I шествіи Тартарена, они мало-по-малу пришли къ за-

ключенію, что онъ уже вернулся изъ Шангая, и по
вечерамъ въ клубѣ разспрашивали его о подробностяхъ
касательно жизни, нравовъ и климата въ Шангаѣ, объ
опіумѣ и о высокой коммерціи.

Тартаренъ, основательно ознакомившись съ литера-
турой этого дѣла, очень любезно и обстоятельно удо-
влетворялъ любопытству своихъ согражданъ, и съ те-
ченіемъ времени этотъ милый человѣкъ самъ сталъ
сомнѣваться, ужъ не былъ ли онъ въ самомъ дѣлѣ въ
Шангаѣ; такъ что разсказывая въ сотый разъ про на-
паденіе татаръ, онъ совершенно естественно обмол-
вился:

— Тогда я приказалъ конторщикамъ вооружиться,
развернулъ консульскій Флагъ и—пэфъ! пдфъ! по тата-
рамъ.

Выслушивая это, весь клубъ содрогался...

— Но вѣдь послѣ этого вашъ Тартаренъ безсовѣст-
ный враль,—скажетъ читатель.

Нѣтъ! Тысячу разъ нѣтъ! Тартаренъ не былъ лгу-
номъ...

— Да вѣдь самъ-то зналъ же онъ, что не ѣздилъ
въ Шангай!

Ну, конечно, зналъ. Но только... Послушайте!
Намъ надо разъ навсегда уяснить себѣ столь распро-
страненное у сѣверныхъ людей мнѣніе объ южанахъ,
что всѣ они лгуны. На югѣ нѣтъ лгуновъ ни въ Мар-
селѣ, ни въ Нимѣ, ни въ Тулузѣ, ни въ Тарасконѣ.
Южанинъ не лжетъ, онъ... ошибается. Онъ не всегда
говоритъ правду, но онъ убѣжденъ, что говоритъ
только истину. Его ложь—не ложь, это нѣчто вродѣ
миража... Да! Да! миража. Чтобы лучше понять меня,
съѣздите сами на югъ и вы увидите, что въ этой милой
сторонкѣ солнце все видоизмѣняетъ и все кажетъ боль-
шимъ, чѣмъ оно есть на самомъ дѣлѣ. Вы увидите, ка-
кими огромными покажутся вамъ маленькіе провансаль-

скіе холмики, не выше Монмартрской шишки, а какой-
нибудь хорошенькій домикъ въ Нимѣ вы навѣрное при-
мите за соборъ Богоматери въ Парижѣ. Вы увидите...
Да что тутъ много говорить! Ужъ если кто лжетъ на
югѣ, такъ это только одно солнце: все оно преувели-
чиваетъ, до чего ни коснется! Ну, что такое была
Спарта во время ея славы?—Маленькій посадъ. Аѳины?—
Небольше волости, а между тѣмъ какими величествен-
ными и огромными кажутся онѣ намъ въ исторіи. Ви-
дите, что дѣлаетъ солнце... Не удивляйтесь послѣ
этого, что то же самое солнце, освѣщая Тарасконъ,
изъ стараго интендантскаго чиновника вродѣ Бравида
сдѣлало храбраго коменданта, изъ брюквы—баобабъ, а
изъ человѣка, только собиравшагося въ Шангай, сдѣ-
лало путешественника, только-что пріѣхавшаго оттуда.
Звѣринецъ госпоЖи Митенъ.- Атласскій левъ въ Та~
расколѣ.—Торжественное и страшное свиданіе.

Описавъ Тартарена изъ
Тараскона въ его частной
жизни, прежде чѣмъ слава
коснулась его чела и укра-
сила безсмертными лав-
рами. разсказавъ жизнь
героя въ скромной обста-
новкѣ родного города съ
ея радостями, огорчені-

ями, мечтами и надеждами, поспѣшимъ перейти къ
великимъ страницамъ его жизнеописанія, къ тѣмъ уди-
вительнымъ событіямъ, къ которымъ влекъ Тартарена
его жребій.

Однажды вечеромъ у оружейника Костекальда Тар-
таренъ показывалъ нѣкоторымъ любителямъ, какъ
надо обращаться съ игольчатымъ ружьемъ, которое
тогда было вновѣ... Какъ вдругъ растворяется дверь,
и одинъ изъ „стрѣлковъ по Фуражкамъ11 вбѣгаетъ въ
страшномъ волненіи и кричитъ:

— Левъ! Левъ!

Сначала всѣ онѣмѣли отъ ужаса, потомъ поднялась
сумятица, толкотня. Тартаренъ взялъ штыкъ на руку,
Костекальдъ кинулся запирать двери; вѣстника окру-
жили, затормошили, осыпали вопросами и вотъ что
узнали: содержательница звѣринца госпожа Митенъ,
возвращаясь съ ярмарки въ Бокэрѣ, рѣшила остано-
виться на нѣсколько дней въ Тарасконѣ и устроила на .
дворцовой площади балаганъ, въ которомъ показываетъ
боа, тюленей, крокодиловъ и великолѣпнаго льва.

Атласскій левъ въ Тарасконѣ! Какими гордыми взо-
рами глядѣли другъ на друга „стрѣлки по Фуражкамъ11.
Какимъ восторгомъ озарились ихъ мужественныя лица,
и какими теплыми, безмолвными рукопожатіями обмѣ-
нялись они по угламъ оружейной лавочки. Волненіе
было настолько велико и неожиданно, что никто не
находилъ словъ... Даже Тартаренъ... блѣднѣя и со.іро
таясь, стоялъ посреди комнаты съ ружьемъ на пере
вѣсъ... Атласскій левъ и совсѣмъ близко. Въ двухъ
шагахъ! Царь хищныхъ звѣрей! Недосягаемая цѣль ве-
ликихъ охотъ, въ которыхъ Тартаренъ много разъ
принималъ мысленное участіе... Левъ! Боже правый!
Да еще и атласскій! Тартаренъ изнемогалъ подъ бре-
менемъ неожиданнаго извѣстія.

Но вдругъ кровь потокомъ ударила ему чъ голову;
глаза засверкали; онъ вскинулъ игольчатое ружье на
плечо и, обратившись къ храброму коменданту Брави-
да, бывшему интендантскому чиновнику, сказалъ гро-
мовымъ голосомъ:

— Комендантъ, пойдемъ, взглянемъ!

— Но! а... мо... ру... мое ружье! Вы уносите мое.
ружье,—робко бормоталъ осторожный Костекальдъ; но
Тартаренъ уже поворачивалъ въ слѣдующую улицу; за
нимъ, мѣрнымъ шагомъ, въ ногу, гордо шли „стрѣлки
по Фуражкамъ11.

Когда они подошли къ звѣринцу, тамъ уже собралась
большая толпа. Тарасконцы отъ природы отважны, да
къ тому же давно не имѣли они какихъ-нибудь волную-
щихъ зрѣлищъ, такъ нѣтъ ничего удивительнаго, что
они чуть не приступомъ брали балаганъ толстой го-
спожи Митенъ, чѣмъ она была несказанно довольна.

Эта пріятная дама въ костюмѣ дикарки, съ голыми
руками и желѣзными браслетами на ладыжкахъ, при-
нимала тарасконцевъ у входа въ балаганъ, держа въ
одной рукѣ хлыстъ, а въ другой живую, начисто ощи-
панную курицу, и такъ какъ у нея тоже были двойныя
мышцы, то публика глядѣла на нее съ такимъ же лю-
бопытствомъ, какъ и на звѣринецъ.

Холодомъ обдалъ всѣхъ видъ Тартарена, который
подходилъ съ ружьемъ на плечѣ.

Простодушные тарасконцы довѣрчивочпрогуливались
до сихъ поръ передъ клѣтками безъ всякаго оружія и
даже безъ всякой мысли объ опасности, теперь же они
совершенно естественно встревожились, когда увидали
своего великаго Тартарена, входящаго въ балаганъ съ
смертоноснымъ оружіемъ. Значитъ было чего бояться,
если онъ, этотъ герой...

Въ одно мгновеніе мѣсто передъ клѣтками очисти-
лось. Дѣти заплакали, дамы стали поглядывать на дверь.
Аптекарь Безюке стушевался, говоря, что онъ идетъ
за своимъ ружьемъ...

Однако, спокойный видъ Тартарена нѣсколько обод-
рилъ храбрыхъ. Высоко поднявъ голову, безстрашный
тарасконецъ медленно обошелъ кругомъ балагана, про-
шелъ, не останавливаясь, мимо ванны съ тюленемъ, пре-
зрительно оглядѣлъ длинный ящикъ съ отрубями, гдѣ
боа переваривалъ сырого цыпленка, и, наконецъ, за-
меръ передъ клѣткой льва...

Торжественное и страшное свиданіе! Левъ тараскон-
скій и атласскій левъ лицомъ къ лицу... Съ одной сто-
роны, опираясь обѣими руками на ружье, стоялъ Тао-
таренъ, съ другой стороны гигантскій левъ растянулся
на соломѣ, положивъ на переднія лапы свою огромную
...Оба спокойно глядѣли другъ на друга...
косматую голову. Оба спокойно глядѣли другъ на
друга.

Странное дѣло! Ружье ли ему не понравилось, по-
чуялъ ли онъ равнаго себѣ по силамъ врага, только
левъ, глядѣвшій до сихъ поръ на тарасконцевъ цар-
скимъ презрительнымъ окомъ и зѣвавшій всѣмъ имъ въ
носъ, внезапно сдѣлалъ нетерпѣливое гнѣвное движе-
ніе, потянулъ въ себя воздухъ, глухо заворчалъ, вы-
пустилъ когти, вытянулъ лапы; однимъ движеніемъ
всталъ, тряхнулъ гривой и, разинувъ пасть, испустилъ
по направленію Тартарена ужасающій ревъ.

Крики ужаса послышались въ отвѣтъ. Тарасконцы,
обезумѣвъ отъ страха, кинулись къ дверямъ. Женщины,
дѣти, носильщики, „стрѣлки по Фуражкамъ11, даже
храбрый комендантъ Бравида... Одинъ Тартаренъ не
двинулся, онъ остался передъ клѣткой, сдвинувъ брови
и страшно выпятивъ губу. Черезъ мгновеніе „стрѣлки
по Фуражкамъ11, ободренные его спокойнымъ видомъ,
а можетъ быть и толщиною желѣзныхъ прутьевъ, изъ
которыхъ была сдѣлана клѣтка, приблизились къ Тар-
тарену и услыхали его слова:

— Вотъ это я понимаю; это охота.

Въ этотъ день Тартаренъ не прибавилъ ни’ одного
слова.
Неожиданное дѣйствіе мираЖа.

Въ этотъ день Тартаренъ не прибавилъ ни одного
слова; но онъ сказалъ слишкомъ достаточно...

На утро въ городѣ только и говорили, что о скорой
поѣздкѣ Тартарена въ Алжиръ, на львиную охоту. Чи-
татели! Вѣдь вы свидѣтели, что онъ объ этомъ не ска-
залъ ни слова. Но что подѣлаешь? Миражъ...

На биржѣ, въ клубѣ, у Костекальда—вездѣ горожане
толпились и всюду раздавалось:

— Кстати, слышали новость, покрайности?

— Кстати, о чемъ, объ отъѣздѣ Тартарена, покрай-
ности?

Тарасконцы всякую свою рѣчь начинали кстати и
оканчивали словомъ: „покрайностиа. Въ этотъ день
„кстати* и „покрайности11, трещали какъ горохъ въ же-
лѣзное ведро, такъ что стекла звенѣли.

Тартаренъ, узнавъ, что онъ отправляется въ Афри-
ку, былъ несказанно удивленъ этимъ неожиданнымъ
извѣстіемъ. Но чего не сдѣлаешь изъ тщеславія?! Вмѣ-
сто того, чтобы отвѣтить, что онъ не ѣдетъ, что онъ
и не думаетъ ѣхать, бѣдный Тартаренъ при первомъ
разговорѣ объ этомъ путешествіи отвѣтилъ довольно
уклончиво: „Гмъ... можетъ быть... я не говорю...“ При
второмъ, уже нѣсколько освоившись съ этой мыслью,
сказалъ: „Вѣроятно*; а въ третій разъ выразился очень
опредѣленно: „Непремѣнно поѣду*. ,

Къ вечеру въ клубѣ, а затѣмъ у Костекальдовъ Тар-
таренъ, увлеченный гогльмоглемъ и одобрительными

возгласами, опьяненный успѣхомъ, который имѣла въ
городѣ вѣсть объ его предпріятіи, на горе себѣ объ-
явилъ во всеуслышаньи, что ему надоѣла охота за
Фуражками, что, мало помедливъ, онъ примется за пре-
слѣдованіе атласскихъ львовъ.

Эти слова были встрѣчены восторженнымъ Т)ураи'.
Засимъ послѣдовали новый гогль-могль, рукопожатія,
поцѣлуи и серенада съ Факелами, тянувшаяся далеко
за полночь передъ маленькимъ домомъ съ баобабомъ.

Тартаренъ Санхо былъ въ высшей степени недово-
ленъ; его бросало въ холодъ отъ одной мысли путе-
шествовать по Африкѣ и охотиться за львами. Вернув-
шись домой, онъ подъ звуки почетной серенады поднялъ
пренепріятную исторію съ Тартареномъ-Кихотомъ: на-
зывалъ его полоумнымъ, ясновидящимъ, торопыгой,
осломъ, по пальцамъ перечислялъ всѣ бѣдствія, кото-
рыя придется перенести въ этомъ дурацкомъ предпрія-
тіи; тутъ упоминалось кораблекрушеніе, ревматизмъ,
горячка, дизентерія, чума и много другого хорошаго...

Тщетно клялся Тартаренъ-Кихотъ, что онъ будетъ
остороженъ, будетъ тепло укрываться, захватитъ съ
собой все нужное для удобства и спокойствія, — Тар-
таренъ-Санхо былъ неутѣшенъ; бѣдняга видѣлъ себя
уже наполовину засыпаннымъ песками пустыни, и чув-
ствовалъ, что львы дерутъ его, какъ покойнаго Кам-
биза; Тартаренъ-Кихотъ пошелъ на послѣднее средство,
говоря, что никто не торопитъ ихъ... и что въ концѣ-
концовъ они вѣдь еще дома.

И въ самомъ дѣлѣ, нельзя же браться за подобное
предпріятіе, не приготовившись предварительно. Нужно
знать, куда ѣдешь; это только глупой птицѣ хорошо,—
взмахнула крыльями—вотъ тебѣ и всѣ приготовленія.

Прежде всего тарасконецъ принялся читать разсказы
великихъ путешественниковъ по Африкѣ: Монго-Перка,
Калье, доктора Ливингстона, Генриха Дюверье.

Здѣсь онъ узналъ, что эти отважные путешествен-
ники передъ тѣмъ, какъ надѣвать свои сапоги-скоро-
ходы, долго пріучались переносить голодъ, жажду,
усиленные пѣшіе переходы и всякаго рода лишенія.
Тартаренъ рѣшился подражать имъ, и съ того же дня
началъ питаться исключительно однимъ тарасконскимъ
супцемъ, который готовился изъ нѣсколькихъ ломтиковъ
хлѣба въ теплой водѣ, подправленной чеснокомъ, тминомъ
и лавровымъ листомъ. Я представляю себѣ, какія рожи
строилъ бѣдный Санхо во время этого строгаго поста.

Къ воздержанію въ пищѣ Тартаренъ изъ Тараскона
присоединилъ нѣкоторыя другія разумныя упражненія.
Чтобы привыкнуть къ большимъ переходамъ, онъ каждое
утро разъ семь или восемь обходилъ вокругъ города то
скорымъ, то гимнастическимъ шагомъ, прижавъ локти къ
бокамъ и набравши въ ротъ голышей въ подражанье
древнимъ грекамъ. Чтобы пріучиться къ ночнымъ холо-
дамъ, туманамъ и росѣ, онъ каждый вечеръ выходилъ
въ свой садъ и часовъ до десяти или до одиннадцати
стоялъ настражѣ за баобабомъ съ ружьемъ наготовѣ...

И наконецъ, пока госпожа Митенъ со своимъ звѣрин-
цемъ была въ Тарасконѣ, стрѣлки по Фуражкамъ нѣсколь-
ко разъ видѣли, поздно расходясь отъ Костекальдовъ,
загадочную тѣнь на дворцовой площади позади балагана.

Это былъ Тартаренъ изъ Тараскона; онъ уже не вздра-
гиваетъ, когда слышитъ львиный ревъ среди темной ночи.


Передъ отъѣздомъ.

Пока Тартаренъ предавался этимъ героическимъ за-
нятіямъ, глаза всего города были устремлены на него,
онъ одинъ интересовалъ всѣхъ, только объ немъ и го-
ворили. Охота по Фуражкамъ какъ подстрѣленная
птица слабо трепетала однимъ крыломъ, романсы были
въ забросѣ. Въ аптекѣ Безюке изнывало въ тоскѣ за-
бытое Фортепьяно подъ зеленымъ чахломъ, на которомъ
животомъ кверху сушились шпанскія мухи... На всемъ
отразилось великое предпріятіе Тартарена.

Нашъ герой пользовался небывалымъ успѣхомъ въ
гостиныхъ Тараскона. Его другъ у друга вырывали,
оспаривали, занимали, воровали! Для дамъ не было
большей чести, какъ подъ руку съ Тартареномъ обхо-
дить звѣринецъ госпожи Митенъ и выслушивать передъ
клѣткой льва самыя подробныя объясненія пріемовъ
львиной охоты: куда надо цѣлить, во сколькихъ ша-
гахъ, какія бываютъ случайности...

Тартаренъ могъ отвѣтить на любой вопросъ по этому
поводу: онъ прочелъ сочиненіе Жюля Жерарда и
зналъ охоту на львовъ какъ свои пять пальцевъ, не
хуже, чѣмъ если бы онъ самъ побывалъ на этой охотѣ.
Онъ говорилъ увлекательно, краснорѣчиво.

Но онъ былъ великолѣпенъ по вечерамъ за обѣдомъ
у президента Ладевеза или у храбраго коменданта
Бравида, бывшаго интендантскаго чиновника: когда по-
давали коФе, когда сдвигались всѣ стулья и когда обра-
щались къ нему съ разспросами объ его бу душей охотѣ...
Тогда, облокотившись на скатерть, уткнувши носъ въ
чашку, Тартаренъ взволнованнымъ голосомъ начиналъ
разсказъ объ опасностяхъ, которыя ему угрожаютъ.

Онъ разсказывалъ о тѣхъ долгихъ ожиданіяхъ, кото-
рыя придется испытать ему въ безлунную ночь на во
нючихъ болотахъ или на рѣкѣ, отравленной олеандрами;
онъ говорилъ о снѣгахъ, о жгучемъ солнцѣ, о скорпіо-
нахъ, о тучахъ саранчи; онъ описывалъ нравы и обы-
чаи большихъ атласскихъ львовъ, ихъ поединки, ихъ

чудовищную силу и ярость...

Возбужденный звукомъ собственныхъ рѣчей, онъ
выскакивалъ на средину столовой, подражалъ львиному
реву, выстрѣламъ изъ карабина: „пзфъ! паФъ!а свисту
разрывной пули: „ффтъ! ффтъ!“ прыгалъ, метался,
опрокидывалъ стулья...

Слушатели за столомъ блѣднѣли какъ скатерть, муж-
чины переглядывались, покачивая головами, дамы взвиз-
гивали, закрывая глаза, а въ сосѣдней комнатѣ малень
кія дѣтишки, которыхъ спозаранку укладываютъ спать,
разбуженныя львинымъ рыканіемъ и выстрѣлами, пу-
гались до смерти и требовали свѣту.

Впрочемъ, Тартаренъ все еще пока не уѣзжалъ.


XI.

Господа! колите шпагой, а не булавками!

Имѣлъ ли Тартаренъ серьезное намѣреніе уѣхать?—
Вопросъ довольно сложный/ и на него нелегко отвѣ-
тить.

Во всякомъ случаѣ госпожа Мптенъ со своимъ звѣ-
ринцемъ уже мѣсяца три какъ покинула Тарасконъ, а
истребитель львовъ еще не шевелился. Можетъ быть,
простодушный герой, ослѣпленный новымъ миражемъ,
вообразилъ, что онъ ужъ побывалъ въ Алжирѣ. Можетъ
быть, постоянно разсказывая о своихъ будущихъ охотахъ,
онъ убѣдился въ томъ, что уже охотился на львовъ, и
убѣдился такъ же искренно, какъ искренно былъ убѣж-
денъ, что онъ развертывалъ нѣкогда консульское
знамя въ Шангаѣ и стрѣлялъ: пэфъ! пэфъ! по тэта*
рамъ.

Но, къ несчастью, если Тартаренъ и сдѣлался жерт-
вою, миража, то тарасконцы на этотъ разъ видѣли все
въ настоящемъ свѣтѣ и подняли ропотъ, такъ какъ въ
теченіе трехмѣсячной проволочки Тартаренъ не успѣлъ
уложить ни одного чемодана.

— Повторяется шангайская исторія, — говорилъ, по-
смѣиваясь, Костекальдъ; и слова оружейника, какъ
искра въ порохѣ, произвели настоящій взрывъ негодо-
ванія въ городѣ; никто ужъ не вѣрилъ Тартарену.
Какъ водится, самыми безжалостными были глупцы
и трусы вродѣ Безюке, которыхъ блоха можетъ обра-
тить въ бѣгство, и которые непремѣнно должны зажму-
риться, когда стрѣляютъ изъ ружья. Въ клубѣ, на пло-
щади они приставали къ бѣдному Тартарену и съ улы-
бочкой спрашивали:

— Кстати, когда же отъѣздъ, покрайности?

Въ лавочкѣ Костекальда его мнѣніе уже не ^імѣло
. прежняго значенія. Охотники по Фуражкамъ открыто
бунтовали.

Начали появляться эпиграммы. Президентъ Ладевезъ,
который въ минуты досуга иногда любилъ строить
глазки провансальской музѣ, сочинилъ прегрубую пѣ-
сенку. Въ ней говорилось о какомь-то господинѣ Жерве
съ такимъ ружьемъ, что имъ можно было уничтожить
всѣхъ африканскихъ львовъ до послѣдняго, къ несча-
стію, это чортово ружье было такъ устроено, что за-
рядъ, разъ въ него положенный, оставался тамъ на-
вѣки.

Оставался тамъ навѣки! —Вы понимаете, какой гру-
бый намекъ.

Эта пѣсенка очень быстро стала извѣстна народу, и
носильщики и савояры на площади и противъ подъѣзда
домика съ баобабомъ пѣли ее хоромъ, пѣли, конечно,
издали, потому что у Тартарена мышцы все-таки были
двойныя.

Какъ непостоянна любовь народная!

Великій человѣкъ дѣлалъ видъ, что ничего не слы-
шитъ; но въ глубинѣ души эта язвительная и безпо-
щадная война сильно огорчала его; онъ чувствовалъ,
что Тарасконъ скользить у нэго изъ рукъ, видѣлъ, какъ
народное распоюженіе отвертывается отъ него — и
невыразимо страдалъ.

Но все-таки, пересиливая свою душевную муку, Тар-
таренъ улыбался и продолжалъ тягостно влачить свою
прежнюю жизнь, какъ будто бы ничего не случилось.

Впрочемъ, маска беззаботной веселости, которую
изъ самолюбія носилъ Тартаренъ, повременамъ свали-
валась, и тогда на лицѣ его вмѣсто смѣха читалось
глубокое горе.

Однажды утромъ пѣсенка о загадочномъ ружьѣ го-
сподина Жерве, исполняемая дерзкими мальчишками
подъ окнами героя, поразила слухъ его въ самомъ ка-
бинетѣ, гдѣ великій, но несчастный, человѣкъ сидѣлъ
передъ зеркаломъ и брился (Тартаренъ носилъ всю
бороду, но она вслѣдствіе чрезмѣрной растительной
силы пробивалась на совершенно неуказанныхъ мѣстахъ
и поэтому надобно было повременамъ приводить ее въ
порядокъ).

Внезапно распахнувъ окно, Тартаренъ высунулся
съ намыленной щекой, въ ночной рубашкѣ и въ кол-
пакѣ; потрясая въ воздухѣ бритвой и мыльницей, онъ
громовымъ голосомъ закричалъ:

— Выходите на честный бой, господа! Колите шпа-
гой, а не булавками!

Прекрасное изреченіе! достойное исторіи, но только
оно по ошибкѣ было обращено къ джентльменамъ,
которые не могли держать шпагу, ибо ростомъ были
не выше сапога.
Разговоръ въ домикѣ съ баобабомъ.

Во время всеобщаго возмущенія одни военные по-
прежнему хорошо относились къ Тартарену.

ХрабрыП комендантъ Бравида, бывшій интендантскій
чиновникъ, говоря о Тартаренѣ, упорно продолжалъ
утверждать: „это молодецъ!1* Ни разу храбрый комен-
дантъ не сдѣлалъ ни малѣйшаго намека на путешествіе
въ Африку; однако, когда негодованіе народное до-
стигло высшаго напряженія, онъ, наконецъ, рѣшился
говорить.

Однажды вечеромъ, когда несчастный Тартаренъ
одинъ сидѣлъ въ своемъ кабинетѣ и думалъ свою горь-
кую думу, къ нему вошелъ комендантъ, застегнутый
до ушей, въ черныхъ перчаткахъ и съ грустной рѣши-
мостью во взорѣ.

— Тартаренъ!—началъ онъ съ достоинствомъ.—Тар-
таренъ! надо ѣхать!

И онъ стоялъ неподвижно на темномъ Фонѣ двери
суровый и непоколебимый, какъ судьба.
—Тартаренъ! надо ѣхать!
Тартаренъ сразу понялъ всю важность словъ: „надо
ѣхать14. Блѣдный поднялся онъ съ своего мѣста, обнялъ
нѣжнымъ взглядомъ свой милый, теплый и свѣтлый ка-
бинетъ, свое широкое, удобное кресло, свои книги,
коверъ, бѣлыя занавѣси на окнахъ, за которыми тре-
петали тонкія вѣточки его садика; затѣмъ онъ взялъ
руку храбраго коменданта, крѣпко сжалъ ее, и голо-
сомъ, въ которомъ дрожали слезы, сказалъ:

— БравидЬ, я поѣду.

Какъ онъ сказалъ, такъ и сдѣлалъ. Только... надо же
было хорошенько собраться въ дорогу.

Прежде всего пришлось заказать у Бомпара два боль-
шихъ сундука, окованныхъ мѣдью и снабженныхъ над-
писью на мѣдной же доскѣ:

Тартаренъ изъ Тараскона.

Сундукъ съ оружіемъ.

Оковка и надпись заняли много времени. Тартаренъ
заказалъ еще у Таставена великолѣпный альбомъ для
путевого журнала и для записыванія впечатлѣній,
потому что нельзя же все время стрѣлять львовъ,
можно объ чемъ-нибудь и другомъ подумать въ
дорогѣ.

Затѣмъ онъ выписалъ изъ Марселя цѣлый складъ пи-
тательныхъ консервовъ, складную палатку новѣйшаго
образца, которая ставилась и собиралась въ одну ми-
нуту, высокіе сапоги, два зонтика, непромокаемое паль-
то, синіе очки для зашиты глазъ отъ африканскаго
солнца; наконецъ, Безюке собралъ ему дорожную ап-
течку, положивъ туда, между прочимъ, мягчительнаго
и нарывного пластыря, арники, камФоры и уксусу че-
тырехъ разбойниковъ.
Бѣдный Тартаренъ! Все это онъ дѣлалъ не для себя;
предупредительностью и вниманіемъ онъ надѣялся по-
тушить бѣшенство Тартарена-Санхо, который охалъ и
бранился день и ночь съ тѣхъ поръ, какъ отъѣздъ былъ
рѣшенъ.
Отъѣздъ.

Наконецъ, наступилъ торжественный, великій день.

Тарасконцы ранней зарею были уже на ногахъ, за-
прудили собою Авиньонское шоссе и заняли всѣ входы
и выходы у домика съ баобабомъ. Въ окнахъ, на кры-
шахъ, на деревьяхъ, —вездѣ былъ народъ: матросы, но-
сильщики, уличные мальчишки, крестьяне, Фабричные,
клубъ, всѣ горожане; даже изъ Бокэра, не побоявшись
моста, явилось много огородниковъ верхомъ на убран-
ныхъ яркими лентами мулахъ.

Вся эта толпа тѣснилась къ подъѣзду Тартарена,
этого добраго Тартарена, который теперь отправлялся
къ арапамъ убивать львовъ.

Для тарасконцевъ—Алжиръ, Африка, Греція, Пер-
сія, Турція — все это составляло одну огромную ска-
зочную страну Арапію.

Въ этой суматохѣ охотники по Фуражкамъ перехо-
дили съ мѣста на мѣсто, гордые тріумфомъ своего на-
чальника, и, казалось, распространяли вокругъ себя
лучи славы.

Передъ подъѣздомъ стояли двѣ большія тачки. Двери
повременамъ отворялись и черезъ нихъ проносились
чемоданы, сундуки, мѣшки, все это нагружалось на
тачки; въ это время можно было видѣть, какъ кто-то
неторопливо и задумчиво прогуливался по саду.

При всякомъ новомъ предметѣ толпа волновалась и
громко называла его. „Вотъ складная палатка... кон-
сервы... аптека... сундукъ съ оружіемъ...“ Охотники
по Фуражкамъ давали объясненія.

Около десяти часовъ произошло большое движеніе
въ народѣ.

Желѣзная садовая дверь неистово повернулась ‘на
своихъ петляхъ.

— Это онъ!.. Это онъ!—закричали всѣ.

Дѣйствительно, это былъ онъ.

Когда Тартаренъ появился на порогѣ, два возгласа
изумленія потрясли воздухъ:

— Это арапъ!..

— На немъ очки!..

Тартаренъ изъ Тараскона, отправляясь въ Алжиръ,
считалъ себя обязаннымъ надѣть алжирское одѣяніе.
На немъ были бѣлыя шаровары, узенькая голубая кур-
точка съ мѣдными пуговицами, широкій красный кушакъ;
на головѣ огромная чалма, шея голая, лобъ выбритъ!..
Кромѣ того на каждомъ плечѣ по тяжелому ружью, за
поясомъ большой охотничій ножъ, на животѣ патрон-
ташъ, на боку въ кожаномъ чехлѣ болтался револь-
веръ. ..вотъ, кажется, и все...

Виноватъ, я забылъ еще очки, огромныя синія очки,
которыя, какъ нельзя болѣе кстати, дополняли свирѣ-
пый видъ нашего героя!

— Ура! Тартаренъ! Ура!!! —ревѣлъ народъ.

Великій человѣкъ улыбнулся, но не кланялся, такъ
какъ ему мѣшали ружья. Да и кромѣ того, онъ ужъ
теперь зналъ настоящую цѣну народной любви. Можетъ
быть, онъ въ душѣ даже проклиналъ своихъ ужасныхъ
согражданъ, которые принудили его покинуть этотъ

Тартаренъ аз» Тараскона.	3

.
миленькій домикъ съ бѣлыми стѣнами и зелеными став-
нями... Но онъ ничѣмъ не обнаруживалъ своихъ чувствъ.

Гордо и спокойно вышелъ онъ на шоссе, осмотрѣлъ
тачки и, увидавъ, что все готово, двинулся къ вокзалу
желѣзной дороги, ни разу даже не взглянувъ на свой
домикъ съ баобабомъ. Слѣдомъ за нимъ выступали:
храбрый комендантъ Бравиді — бывшій интендантскій
чиновникъ, президентъ Ладевезъ, оружейникъ Косте-
кальдъ и всѣ охотники по Фуражкамъ, далѣе ѣхали
тачки и шелъ народъ.

На платформѣ встрѣтилъ Тартарена начальникъ стан-
ціи, старый воинъ, служившій въ 1830 году въ Африкѣ,
и горячо пожалъ ему руку.

Поѣздъ изъ Парижа въ Марсель еще не прибылъ, и
Тартаренъ со своими приближенными вошелъ въ стан-
ціонную залу; во избѣжаніе давки начальникъ приказалъ
запереть за ними рѣшетку.

Съ четверть часа Тартаренъ прогуливался въ залѣ
между друзьями своими, говорилъ о своемъ путеше-
ствіи, объ охотѣ, обѣщалъ прислать львиныхъ шкуръ.

Кроткій и спокойный, какъ Сократъ, въ то время,
когда онъ пилъ цикуту, безстрашный тарасконецъ
всѣмъ улыбался и для каждаго нашелъ ласковое про-
щальное слово. Онъ говорилъ просто и привѣтливо; ка-
залось, онъ хотѣлъ надолго оставить по себѣ воспоми-
наніе, полное очарованія и сожалѣнія. У охотниковъ
по Фуражкамъ выступили слезы на глазахъ, а нѣкоторые
изъ нихъ, какъ, напримѣръ, президентъ Ладевезъ и
аптекарь Безюке, почувствовали даже укоры совѣсти.
Сторожа плакали по угламъ, а снаружи народъ, глядя
черезъ рѣшетку, кричалъ: „Ура!!! Тартарену!и

Раздался звонокъ. Подкатилъ поѣздъ. Оглушительный
свистокъ потрясъ своды.

— Пожалуйте садиться! Пожалуйте садиться!
— До свиданья, Тартаренъ! До свиданья!

— Прощайте всѣ...—прошепталъ великій человѣкъ,
и на щекахъ храбраго коменданта Бравида онъ поцѣ-
ловалъ свой дорогой Тарасконъ.

Потомъ онъ взошелъ въ вагонъ, наполненный пари-
жанами, которые до смерти перепугались, увидавъ его
вооруженіе.
XIV.

Марсельскій портъ.

Въ полдень перваго декабря
186... года смущенные марсельцы
увидали арапа, вышедшаго изъ
парижскаго поѣзда, да вѣдь ка-
кого арапа... а ужъ они ли не
видали араповъ въ Марселѣ!

Арапъ этотъ былъ никто иной,
какъ Тартаренъ, великій Тарта-
ренъ изъ Тараскона, который, въ
сопровожденіи носильщиковъ съ
сундуками, аптекой, консервами,
шелъ на пристань компаніи Ту-
ашъ, чтобы сѣсть на пакетботъ
„Зуавъ*.

Полный воспоминаніями о тараскон-
скихъ проводахъ, опьяненный яркостью
дня, запахомъ моря, лучезарный Тарта-
ренъ съ ружьями на плечахъ шелъ, вы-
соко поднявъ голову, во всѣ глаза разглядывая этотъ
удивительный Марсельскій портъ, который онъ видѣлъ
въ первый разъ. У Тартарена закружилась голова,
ему казалось, что онъ видитъ сонъ наяву, что онъ не
Тартаренъ, а Симбадъ Мореходъ, и что онъ бро-
дитъ по Фантастическому городу изъ тысячи и одной
ночи.

Куда ни взглянешь—цѣлый лѣсъ мачтъ и рей, Флаги
всѣхъ земель: русскіе, греческіе, шведскіе, тунисскіе,
американскіе... Бугшприты,- подошедшихъ къ набереж-
ной, судовъ казались рядомъ штыковъ, а подъ ними
виднѣлись наяды, башни и всевозможныя скульптурныя
раскрашенныя изображенія, полинялыя отъ морской
воды и покрытыя плѣснью... Кое-гдѣ, между кора-
блями виднѣлось море, подобное шелковымъ лоскутамъ,
запачканнымъ масломъ... А на голубомъ небѣ чуднымъ
кружевомъ сплетались безчисленныя снасти ближнихъ
и дальнихъ кораблей.

На берегу, передъ самыми разнообразными магази-
нами и закопченными лачугами, въ которыхъ матро-
сы варили себѣ пишу, толпились таможенные над-
смотрщики и комиссіонеры; тутъ же толкались про-
давцы трубокъ, обезьянъ, попугаевъ, снастей, па-
русины; здѣсь же старьевщики раскинули свои па-
латки со всевозможной рухлядью, тутъ были: старыя
пушки, золоченые облѣзлые Фонари, беззубые якоря,
порванныя снасти, измятый рупоръ и подзорная труб-
ка временъ Жанъ-Барта и Дюге-Труена. Продавщи-
цы ракушекъ пронзительнымъ голосомъ предлагали
прохожимъ свой товаръ. Тяжелой, неуклюжей по-
ступью проходили матросы, таша боченки со смолой
или дымящіеся котелки; нѣкоторые изъ нихъ волокли
огромныя корзины, полныя осминоговъ, и подставля-
ли ихъ подъ струю городского Фонтана сомнитель-
ной чистоты.
Всюду громоздились горы товаровъ: шелковыхъ ма-
терій, руды, сухого лѣса, свинцовыхъ свинокъ,суконъ,
сахару, рожковъ, суренки, лакрицы, сахарнаго тро-
стника... кучи голландскаго сыру, который генуезки
вымазываютъ снаружи красной краской.

Дальше по берегу устроена была хлѣбная пристань.
Носильщики съ высокихъ подмостковъ опоражнивали
свои мѣшки, и хлѣбъ золотымъ дождемъ въ облакахъ
бѣловатой пыли сыпался въ большіе закрома,, отсюда,
просѣянный, онъ нагружался въ повозки и увозился,
сопровождаемый цѣлымъ отрядомъ женщинъ и ребяти-
шекъ, которые тщательно подбирали каждое просыпан-
ное зернышко...

Еще дальше виднѣлась верФь, гдѣ большіе корабли,
положенные набокъ, реями купались въ водѣ. Оттуда
доносился запахъ вару и стукъ мастеровъ, которые
обшивали кузовъ большими мѣдными листами.

Черезъ прогалину въ лѣсу корабельныхъ мачтъ
Тартаренъ увидалъ входъ въ рейдъ; въ это время
Франтовской англійскій Фрегатъ съ офицерами въ жел-
тыхъ перчаткахъ уходилъ на Мальту, а большой
марсельскій бригъ отваливалъ посреди криковъ и ру-
гани, толстый капитанъ въ камзолѣ и шелковой фу-
ражкѣ стоялъ на кормѣ и выкрикивалъ приказанія
на чистомъ провансальскомъ нарѣчіи. Нѣсколько су-
довъ на всѣхъ парусахъ выходили въ открытое море,
другіе издали медленно приближались, освѣщенные
солнцемъ.

Страшный шумъ не умолкалъ ни на минуту: крики,
брань, пѣсни, пароходные свистки, барабанный бой и
трубные звуки изъ Фортовъ св. Іоанна и св. Николая,
колокольный звонъ изъ ближнихъ монастырей,—все это
смѣшивалось, усиливалось и разносилось сильнымъ сѣ-
55

веро-восточнымъ вѣтромъ, который вылъ мрачную по-
бѣдную пѣсню... Вообще музыка—заткни уши, бѣги
вонъ!..

Подъ эти звуки безстрашный Тартаренъ вступилъ на
бортъ „Зуава“, чтобы плыть въ страну львовъ...
ВЪ АРАЛІИ.

Переѣздъ.—Пять положеній чалмы.-Вечеръ третьяго
дня.-Караулъ!!

Если бы я былъ
художникомъ, то,
прежде чѣмъ про-
• должать повѣствова-
ніе, я нарисовалъ
1 бы чалму Тартарена
изъ Тараскона во
всѣхъ положеніяхъ,
которыя она прини-
мала во время пе-
реѣзда изъ Франціи
въ Алжиръ.

Я изобразилъ бы
ее при отплытіи пре-
красной и воздуш-
ной, какъ она покои-

лась на величественной тарасконской
головѣ въ видѣ ореола, въ видѣ сіянія;
затѣмъ при выходѣ изъ порта, когда
„Зуавъи началъ прыгать по волнамъ, я
изобразилъ бы ея трепетъ, ея изумленіе и предчув-
ствіе морской болѣзни.

Далѣе, когда пакетботъ пошелъ по Ліонскому теченію
и уже вступилъ въ безпокойное открытое море, я изо-
бразилъ бы чалму въ борьбѣ съ вѣтромъ, какъ она ме-
талась на головѣ героя... Четвертое положеніе: въ
шесть часовъ вечера, въ виду береговъ Корсики, не-
счастная чалма склонилась черезъ бортъ и тоскливо
глядится въ глубокое море... Наконецъ, пятое и послѣд-
нее положеніе: въ
тѣсной каютѣ,на кой-
кѣ, очень похожей
на комодный ящикъ,
катается что-то без-
форменное, — это
чалма,великолѣпная
чалма Тартарена,ко-
торая теперь измята
и, какъ обыкновен-
ный ночной кол-
пакъ, надвинута на
самыя уши; изъ нея
глядитъ блѣдное,
искривленное судо-
рогами, лицо...

О, если бы тарасконцы могли видѣть великаго Тар-
тарена, какъ онъ лежалъ въ комодномъ ящикѣ въ
тускломъ, печальномъ полусвѣтѣ каюты и нюхалъ отвра-
тительную смѣсь кухонной вони съ запахомъ мокраго
дерева! Какъ онъ хрипѣлъ, какъ черезъ каждыя пять
минутъ требовалъ чаю и дѣтскимъ, плачущимъ голо-
сомъ торопилъ прислугу. О!.. Они пожалѣли бы о томъ,
что принудили его ѣхать...

Кромѣ всякихъ шутокъ, бѣдный арапъ былъ въ пре-
жалкомъ положеніи; морская болѣзнь такъ внезапно
схватила его, что онъ не успѣлъ развязать алжирскій
кушакъ и освободиться отъ своего арсенала. Охотни-
чій ножъ ручкой своей давилъ ему грудь, револьверъ
стеръ ему бокъ, а чтобы доканать его, Тартаренъ-Санхо
не переставалъ охать и браниться;

— Дурачина!.. Я говорилъ!.. Тебѣ очень хотѣлось
въ Африку!.. На вотъ, подавись своей Африкой!.. По
вкусу ли она тебѣ?!..

А въ общей залѣ пассажиры смѣялись, ѣли, пѣли,
играли въ карты, и дѣла имъ не было до мученика въ
вонючей каютѣ. Въ этотъ разъ на „Зуавѣ“ подобралась
многочисленная и веселая компанія. Тутъ были офи-
церы, возвращавшіеся въ свою часть, альказарскія дамы
изъ Марселя, актеры средней руки, богатый мусуль-
манинъ, ѣхавшій изъ Мекки, какой-то черногорскій
принцъ, большой шутникъ, подражавшій Равелю и
Жюлю Перэ!.. Никто изъ нихъ не страдалъ морской
болѣзнью, и всѣ они весело попивали шампанское съ ка-
питаномъ „Зуаваа, марсельскимъ кутилой, который жилъ
на два дома: въ Алжирѣ и въ Марселѣ, и носилъ ве-
селое имя Барбассу.

Тартаренъ изъ Тараскона мысленно посылалъ ихъ
къ чорту, такъ какъ ихъ веселье только усугубляло
его страданія...

На третій день, въ полдень, на кораблѣ произошло
какое-то странное движеніе, которое вывело нашего
героя изъ его долгаго оцѣпенѣнія. Послышался звонъ
носового колокола, бѣглый стукъ грубыхъ матросскихъ
башмаковъ по палубѣ.

— Средній ходъ!.. Задній ходъ!..—кричалъ Барбассу
сиплымъ голосомъ.

Наконецъ: „Стопъ!..11 И послѣ внезапнаго толчка
наступило полное спокойствіе. Пакетботъ только мѣрно
покачивался направо и налѣво, какъ воздушный шаръ
на высотѣ.

Это загадочное спокойствіе навело ужасъ на Тарта-
рена.

— Караулъ! Тонемъ!—закричалъ онъ потрясающимъ
голосомъ.

И, собравъ послѣднія силы, поднялся со своего ложа
и въ полномъ вооруженіи выбѣжалъ на палубу.
Къ оружію! Къ оруЖію!

Корабль не тонулъ, но приставалъ.

„Зуавъ“ входилъ въ превосходную глубокую гавань;
въ гавани было мало движенія: безмолвная, угрюмая,
она казалась водной пустыней. Вдали открывался видъ
на Алжиръ, бѣлые домики котораго тѣснились на горѣ
и причудливой толпой спускались къ самой водѣ. Надо
всѣмъ высилось глубокое синее небо.

Славный Тартаренъ, избавившись отъ страха, любо-
вался видомъ и съ почтеніемъ слушалъ черногорскаго
принца, который называлъ ему разныя мѣста Алжира,
указывалъ на высокую часть города—Казбіігъ, на улицу
Бабъ-Азупъ... Черногорскій принцъ былъ хорошо обра-
зованъ, зналъ Алжиръ, какъ свой карманъ, и бѣгло
говорилъ по-арапски.

Тартаренъ рѣшился поддерживать это пріятное и
полезное знакомство съ принцемъ. Вдругъ изъ-за борта,
къ которому они прислонились спиной, протянулся цѣ-
лый рядъ безобразныхъ черныхъ рукъ, а за руками
появились курчавые негрскіе головы. Не успѣлъ Тарта-
ренъ рта разинуть, какъ вся палуба покрылась черными
и коричневыми полунагими дикарями—отвратительными,
губастыми, страшными дикарями.
Этихъ дикарей Тартаренъ зналъ. Это были они, тѣ
ужасные они, которыхъ онъ тщетно искалъ по ночамъ
на тарасконскихъ улицахъ. Наконецъ-то, они явились.

Неожиданность приковала его къ мѣсту; но когда
онъ увидалъ, что дикари напали на багажъ, сорвали,
покрывавшій его, брезентъ и начали разграбленіе ко-
рабля, то великій герой овладѣлъ собой, выхватилъ
свой охотничій ножъ и съ крикомъ:

— Къ оружію! Къ оружію! — первый кинулся на
пиратовъ, желая примѣромъ своимъ поднять духъ пас-
сажировъ.

— Что вы? Что случилось? Что съ вами?—остановилъ
его капитанъ Барбассу, спускаясь съ мостика.

— А! Вотъ и вы, капитанъ!.. Живо, живо воору-
жайте вашу команду!
— Для какого употребленія?

— Да развѣ вы не видите?..

— Что собственно?

— Да вотъ... передъ вами... пираты!

Капитанъ Барбассу съ изумленіемъ осмотрѣлъ Тар-
тарена съ ногъ до головы.

Въ это время огромный негръ пробѣжалъ мимо нихъ
съ аптекой героя на спинѣ.

— Несчастный!.. Постой!—заревѣлъ Тартаренъ.

И съ ножомъ въ рукѣ кинулся за нимъ, такъ что
Барбассу едва успѣлъ поймать его за кушакъ.

— Успокойтесь! Чтобъ вамъ пусто было! Что за
пираты? Никакихъ пиратовъ здѣсь и въ заводѣ не было.
Это носильщики.

— Носильщики?!..

— Конечно, носильщики. Они перетаскиваютъ багажъ
съ корабля на берегъ... Спрячьте вашъ кинжалъ, да-
вайте билетъ и ступайте за этимъ молодцомъ: онъ до-
ставитъ васъ на сушу, а если хотите, такъ даже и въ
гостиницу!..

Нѣсколько смущенный Тартаренъ отдалъ свой билетъ
и, слѣдуя за негромъ, спустился по веревочной лѣст-
ницѣ въ большую лодку, которая причалила къ боку
корабля. Весь его багажъ былъ уже въ лодкѣ, и, такъ
какъ его чемоданы, сундуки съ оружіемъ и питатель-
ные консервы заняли всю лодку, то, не дожидаясь дру-
гихъ пассажировъ, негръ взобрался на имущество
Тартарена и усѣлся по-обезьяньи на корточки, обнявъ
свои колѣни руками; 'другой негръ взялся за весла...
Оба смѣялись, глядя на Тартарена, и показывали бѣлые
крѣпкіе зубы.

Стоя на кормѣ, великій тарасконецъ страшно выпя-
тилъ нижнюю губу и лихорадочно сжималъ ручку но-
жа, потому что, несмотря на увѣренія Барбассу, онъ
былъ въ сильномъ сомнѣніи относительно-намѣреній
этихъ чернокожихъ носильщиковъ, которые не имѣли
по наружности ничего общаго съ честными тараскон-
скими носильщиками...

Черезъ пять минутъ лодка пристала къ берегу, и
Тартаренъ ступилъ на маленькую мавританскую набе-
режную, на которой триста лѣтъ тому назадъ испан-
скій каторжникъ Михаилъ Сервантесъ задумалъ свою
безсмертную повѣсть про Донъ-Кихота Ламанчскаго.
Воззваніе къ Сервантесу.—Высадка.—Гдѣ Же арапы? —
Араповъ нѣтъ.—Разочарованіе.

О, Сервантесъ Сааверда! если только правда, что
тѣни великихъ людей до конца вѣка бродятъ въ тѣхъ
мѣстахъ, гдѣ бывали они при жизни, какъ должна была
обрадоваться твоя тѣнь, безсмертный испанскій писа-
тель, при видѣ Тартарена изъ Тараскона, въ которомъ
такъ чудно соединились черты твоихъ двухъ героевъ:
Донъ-Кихота и Санхо-Панча...

День былъ очень жаркій. Подъѣзжая къ берегу,
Тартаренъ увидалъ пять или шесть таможенныхъ до-
смотрщиковъ, кое-кого изъ Алжира, пришедшихъ за
письмами изъ Франціи, да нѣсколькихъ мавровъ, кото-
рые сидѣли, скрестивши ноги, и курили длинныя труб-
ки. Подъ самымъ берегомъ мальтійскіе рыбаки тянули
большія сѣти, въ которыхъ, какъ серебро въ вязаномъ
кошелькѣ, блестѣли кучи сардинокъ. Но едва Тарта-
ренъ вышелъ изъ лодки, какъ набережная оживилась;
изъ-за прибережныхъ камней вдругъ поднялась толпа
дикарей на видъ еще страшнѣе, чѣмъ тѣ, которые напали
на корабль, и обступила со всѣхъ сторонъ нашего героя.
Тутъ были: высокіе арабы почти совершенно голые,
прикрытые только какой-то шерстяной накидкой, ма-
ленькіе мавры въ лохмотьяхъ, негры всякихъ сортовъ,
украшенная бѣлыми Фартуками прислуга изъ гостиницъ—
всѣ эти люди кричали, хватали Тартарена за платье,
дрались изъ-за его багажа; одинъ уносилъ консервы,
другой аптеку. Самыя невѣроятныя названія гостиницъ
сыпались со всѣхъ сторонъ среди этой тарабарщины.

Бѣдный Тартаренъ совсѣмъ растерялся, онъ метался
во всѣ стороны, бѣсился, ругался, бѣгалъ за своимъ
имуществомъ и, не зная какъ объясняться съ этими
варварами, пробовалъ обращаться къ нимъ по-Француз-
ски, по-провансальски, даже по-латыни, конечно, какъ
умѣлъ: гова, роза, Ьошів, Ьопа. Ьопііпі...

Ничего не помогало... Его не слушали. По счастію,
явился небольшого роста человѣкъ въ туникѣ съ жел-
тымъ воротникомъ; это былъ городской сержантъ—онъ
тотчасъ же разогналъ палкой всѣхъ цвѣтныхъ разбой-
никовъ и очень вѣжливо посовѣтовалъ Тартарену оста-
новиться въ гостиницѣ „Европа*, нанялъ ему людей,
которые въ нѣсколькихъ повозкахъ увезли весь багажъ
и самого героя.

Попавъ на алжирскія улицы, Тартаренъ широко от-
крылъ глаза отъ изумленія: въ прежнихъ мечтахъ онъ
воображалъ себѣ Алжиръ восточнымъ Фантастическимъ
городомъ, чѣмъ-то среднимъ между Константинополемъ
и Занзибаромъ... и ничего подобнаго онъ не увидалъ,
точно пріѣхалъ опять въ Тара скопъ... Тѣ же каФе,
рестораны, широкія улицы, четырехъэтажные дома;
на небольшой мощеной площадкѣ военный оркестръ
игралъ веселую польку Оффенбаха, за столиками пили
пиво господа, дамы, лоретки, пропасть военныхъ и...
ни одного арапа... Впрочемъ, виноватъ, одинъ арапъ
былъ, но это былъ самъ Тартаренъ, который именно
поэтому сильно стѣснялся и конфузился, пересѣкая пло-
щадь. Вся публика смотрѣла на него. Музыканты оста-
з*
«овились, и полька Оффенбаха такъ и замерла съ одной
ногой въ воздухѣ.

Съ двумя ружьями на плечахъ, съ револьверомъ на
боку, суровый и торжественный, какъ Робинзонъ Кру-
зое, ѣхалъ Тартаренъ мимо любопытныхъ...

Но у подъѣзда гостиницы онъ лишился послѣднихъ
силъ. Отъѣздъ изъ Тараскона, Марсельскій портъ,
переѣздъ, черногорскій принцъ, пираты—все это пере-
путалось и шумѣло у него въ головѣ. Его внесли на
лѣстницу, сняли съ него оружіе, раздѣли, уложили въ
постель, хотѣли даже послать за докторомъ, но гром-
кій и здоровый храпъ, который раздался, лишь только
герой коснулся подушки, сдѣлалъ совершенно излишней
просвѣщенную помощь медицины; и всѣ на цыпочкахъ
удалились изъ номера.
Первая охота.

Было уже около трехъ часовъ дня, когда Тартаренъ
проснулся. Онъ проспалъ весь вечеръ, всю ночь, все
утро и отхватилъ добрую часть слѣдующаго дня; ну да
вѣдь и натерпѣлась же бѣдная чалма за три дня пере-
ѣзда!..

Первая мысль героя, когда онъ открылъ глаза, была:
„я въ странѣ львовъ!и и, нечего скрывать, мысль о
томъ, что львы тутъ, совсѣмъ близко, въ двухъ шагахъ
и, такъ сказать, подъ рукой, смертельнымъ холодомъ
пробѣжала по спинѣ... Бррр... и Тартаренъ безстрашно
накрылся съ головой:

Но черезъ нѣсколько минутъ прекрасная погода, си-
нее небо, яркое солнце, вкусный завтракъ, который
подали къ побтели, и бутылка добраго вина вернули
его бывалую отвагу.

— На львовъ! на львовъ! — восклицалъ онъ, сбро-
сивъ одѣяло и быстро одѣваясь.

Онъ придумалъ: выйти изъ города, не говоря никому
ни слова, пойти прямо въ пустыню, дождаться ночи,
сѣсть въ засаду и по пер^рму проходящему льву: пзфъ!
пзфъ!.. Затѣмъ вернуться наутро въ гостиницу тЕвропаи,
принять поздравленія отъ жителей Алжира и послать
подводу за убитымъ хищникомъ.

Планъ, какъ видите, недурной. Тартаренъ поспѣш-
но вооружился, привязалъ себѣ на спину складную
палатку, такъ что ручка ея на добрый аршинъ тор-
чала выше чалмы, и, полный охотничьяго пыла, вы-
шелъ на улицу. Не желая ни у кого спрашивать
дороги, онъ повернулъ круто направо, прошелъ до
конца улицу Бабъ-Азунъ, на которой алжирскіе
жиды, какъ пауки, выглядывали изъ темныхъ уг-
ловъ своихъ грязныхъ лавчонокъ, пересѣкъ Те-
атральную площадь по направленно къ предмѣстью и,
наконецъ, выбрался на большую пыльную дорогу, ве-
дущую въ МустаФу.

На большой дорогѣ была большая толкотня. Дили-
жансы, коляски, одноколки, Фургоны, большіе воза съ
сѣномъ, эскадронъ африканскихъ уланъ, гурты крохот-
ныхъ осликовъ, повозки эльзасскихъ переселенцевъ,
сипаи въ красныхъ бурнусахъ, — всѣ двигались въ гу-
стыхъ облакахъ пыли, среди криковъ и пѣсенъ, между
двумя рядами жалкихъ негрскихъ лачужекъ, кабаковъ,
мясныхъ лавокъ, живодеренъ...

— Что же они мнѣ врали про Востокъ? — думалъ
Тартаренъ, вспоминая разговоры въ Тарасконѣ,—Здѣсь
арап не больше, чѣмъ въ Марселѣ.

Его мысли прервалъ верблюдъ съ изогнутой шеей,
который, мѣрно покачиваясь, широко переставлялъ
ноги. Сердце героя забилось. Если уже появились вер-
блюды, то львы должны быть недалеко; какъ бы для
подтвержденія появилась большая компанія львиныхъ
охотниковъ съ ружьями.

— Вотъ трусы-то! Они хсвйтъ на льва цѣлой толпой
да еще и съ собаками!..—презрительно думалъ Тарта-
I
I
I

ренъ, такъ какъ онъ не допускалъ возможности какой-
либо другой охоты въ Алжирѣ, кромѣ львиной.

У этихъ охотниковъ былъ такой добродушный видъ
отдыхающихъ отъ дѣлъ коммерсантовъ, и притомъ спо-
собъ охотиться на львовъ съ собаками былъ настолько
наивенъ, что великій тарасконецъ не выдержалъ и
остановилъ одного изъ этихъ господъ:

— Кстати, пріятель, какова охота?

— Ничего себѣ,—отвѣтилъ тотъ, съ безпокойствомъ
_ оглядывая грозное вооруженіе тарасконскаго воина.

— Много ли убили?

— Порядочно... да вотъ... взгляните. — И охотникъ
указалъ на свой ягдташъ, который вздулся огъ кроли-
ковъ и бекасовъ.

— Какъ!?.. Вы ихъ кладете въ ягдташъ?!..

— Куда же мнѣ ихъ класть?

— Такъ значитъ... вы били новорожденныхъ?..

— Есть новорожденные, есть и взрослые,—сказалъ
охотникъ, и такъ какъ онъ торопился домой, то по-
спѣшными шагами пустился догонять своихъ товарищей.

Безстрашный Тартаренъ стоялъ ошеломленный по-
среди дороги... Но по краткомъ размышленіи онъ рѣ-
шилъ: „Ба! это хвастуны... они ничего не убили!*4 и
продолжалъ свой путь.

Люди и дома становились рѣже. Приближалась ночь,
и окружные предметы, становясь неясными, принимали
причудливыя очертанія... Тартаренъ изъ Тараскона
шелъ еще съ полчаса и остановился... Была глухая
ночь. Луны не было, но зато ярко вызвѣздило. На
дорогѣ ни души...

Совершенно основателыю предполагая, что львы не
дилижансы и не станутъ ходить по большой дорогѣ,
онъ свернулъ въ поле, гдѣ на каждомъ шагу ему при-
шлось спотыкаться въ канавы или попадать на колючіе
кусты; тѣмъ не менѣе онъ бодро подвигался впередъ...
Вдругъ Тартаренъ внезапно остановился.

— Здѣсь пахнетъ львомъ, — сказалъ себѣ великій
человѣкъ и осторожно потянулъ въ себя воздухъ на-
право и налѣво.
Пафъ! Пафъ!

Впереди разстилалась необозримая дикая пустыня, по-
крытая щетиной колючихъ кустарниковъ. Подъ невѣр-
нымъ звѣзднымъ освѣщеніемъ тѣни причудливо ползли
и разстилались по всѣмъ направленіямъ; направо тя-
жело и мрачно возвышались какія-то горы... можетъ
быть, Атласскія!.. Слѣва доносился глухой шумъ мор-
ского прибоя...

— Настоящее звѣриное логово!

Положивъ одно ружье передъ собой, а другое вски-
нувъ наприцѣлъ, Тартаренъ опустился на одно колѣно
и ждалъ... ждалъ часъ... два часа... Ничего! Тогда онъ
вспомнилъ, что великіе истребители львовъ обыкно-
венно брали на охоту козу и, привязавъ ее въ нѣсколь-
кихъ шагахъ отъ себя, заставляли ее блеять, дергая
отъ времени до времени за веревочку, привязанную къ
козьей ногѣ. Великому тарасконцу явилась блестящая
мысль, за неимѣніемъ козы, самому исполнить ея обязан-
ность, и онъ принялся блеять козлинымъ голосомъ: Мэ!
Мээ!.. Сначала очень тихо, потому что въ глубинѣ души
все-таки опасался, какъ бы и въ самомъ дѣлѣ левъ не
услыхалъ эти звуки... потомъ, видя, что никто не яв-
ляется, началъ блеять громче и громче!.. Опять ничего!

Въ нетерпѣніи Тартаренъ зачастилъ почти безпре-
рывно: Мэээ... ее... еее... уу! Мууу! и кончилъ тѣмъ,
что нѣжная козочка обратилась въ разъяреннаго
быка.

Вдругъ въ нѣсколькихъ шагахъ передъ нимъ метнулось
что-то темное и огромное. Онъ замолчалъ. Звѣрь на-
гнулся, обнюхивая землю, потомъ прыгнулъ и сталъ
удаляться большими скачками въ сторону, потомъ
опять вернулся и остановился, какъ вкопанный...
Нѣтъ сомнѣнія! Это—левъ!.. Теперь даже можно было
разглядѣть его четыре короткія лапы, могучую шею
и два глаза, два страшныхъ глаза, которые какъ
огоньки свѣтились во тьмѣ. Приложиться, выпалить и
съ ножомъ наготовѣ отскочить назадъ-было для Тар-
тарена дѣломъ одного мгновенія.

Въ отвѣтъ на выстрѣлъ раздался ужасный ревъ.

— Попалъ! — воскликнулъ Тартаренъ и, утвердив-
шись на ногахъ, приготовился встрѣтить звѣря; но
льву, должно быть, здброво попало, потому что онъ съ
ревомъ ускакалъ безъ оглядки... Тартаренъ не трогался;
онъ ждалъ львицу; точь-въ-точь какъ въ прочитанныхъ
имъ книгахъ.

На горе, львица не являлась. Прождавши еще съ часъ,
герой утомился. Земля была покрыта росой, холодный
морской вѣтеръ щипалъ уши.

„Не уснуть ли мнѣ до утра?и подумалъ Тартаренъ и, во
избѣжаніе простуды, принялся разставлять свою палатку,
но эта подлая палатка была устроена такъ остроумно,
что онъ такъ и не могъ ее разставить. Иногда такія же
штуки выкидываютъ зонты въ проливной дождь...

Бился-бился Тартаренъ — проклятая палатка не от-
крывалась... Тогда, утомленный борьбой, онъ бросилъ
ее на землю, легъ на нее и, бранясь, какъ слѣдуетъ,
по-провансальски, заснулъ богатырскимъ сномъ.

— Та, та, ра, та... Тарата!..

— Чу! — сказалъ Тартаренъ, внезапно пробуждаясь.
Въ казармахъ у большой дороги въ Мустаоа били
утреннюю зорю. Изумленный истребитель львовъ про-
тиралъ себѣ глаза... Вмѣсто дикой пустыни, знаете,
гдѣ онъ былъ? На полосѣ артишоковъ, между посѣвами
цвѣтной капусты и свеклы.

Сахара оказалась огородомъ. Въ двухъ шагахъ вид-
нѣлись зеленые сады Мустафа—алжирскихъ дачъ; вос-
ходящее солнце ярко освѣщало чистенькіе, бѣлые до-
мики; мѣстность очень походила на марсельскія окре-
стности, застроенныя виллами и мызами.

Мирный земледѣльческій видъ мѣстности сильно уди-
вилъ нашего героя и привелъ его въ самое дурное
расположеніе духа.

— Эги люди съ ума сошли: разводятъ огороды по
сосѣдству со львами... Вѣдь не во снѣ же я видѣлъ...
львы сюда ходятъ... вотъ доказательство!..

Доказательствомъ служили слѣды крови, которые
оставилъ за собой ночной звѣрь. Всматриваясь въ кро-
вавые слѣды, съ револьверомъ въ рукѣ, переходя отъ
артишока къ артишоку, осторожный Тартаренъ до-
шелъ до полосы овса... Зелень была примята, и въ
лужѣ крови съ пробитой головой лежалъ на боку...
Отгадайте кто!..

— Кто? ну, левъ, конечно!

Нѣтъ, не левъ, а маленькій осликъ.

Таріарвп аъ|Тараскояа.	4
Приходъ львицы. — Битва. — Кабачокъ „Свиданіе
молодцовъ*.

При видѣ несчастной жертвы первое душевное дви-
женіе Тартарена—была досада: ужъ очень велика раз-
ница между львомъ и осленкомъ!.. Но тотчасъ же чув-
ство неудовольствія смѣнилось жалостью къ хорошень-
кому, добренькому ослику. Мягкіе сѣренькіе бока его
еще подымались порывистымъ, неровнымъ дыханіемъ.

Тартаренъ опустился на колѣни и концомъ своего
алжирскаго кушака попытался остановитъ кровь. Какъ
трогательны эти заботы, оказываемыя великимъ чело-
вѣкомъ маленькому ослику!

При нѣжномъ прикосновеніи осликъ, въ которомъ
теплились послѣднія искры жизни, открылъ большіе
сѣрые глаза и какъ бы въ знакъ благодарности два
раза повелъ длинными ушами. Послѣднее содроганіе
пробѣжало по его тѣлу, и онъ остался недвижимъ.

— Ноард! Ноарб!- раздался вдругъ тоскливый и прон-
зительный крикъ.

Зашумѣли недальніе кусты, и Тартаренъ едва успѣлъ
подняться и стать въ боевую позицію, какъ появилась
львица.

Разъяренная и страшная, она появилась въ образѣ
...старуха начала молотить нашего героя зонтомъ.
эльзасской старухи, повязанной бѣлымъ платкомъ и
вооруженной большимъ краснымъ зонтомъ. Лучше бы
Тартарену встрѣтиться съ настоящей львицей, чѣмъ
имѣть дѣло съ этой разсвирѣпѣвшей вѣдьмой.

Напрасно пытался онъ изложить ей сущность дѣла,
какъ онъ принялъ ея „Ноар6и за льва... Старуха-при-
няла эти слова за насмѣшку и начала молотить нашего
героя зонтомъ. Смущенный Тартаренъ защищался какъ
могъ, отражалъ удары своимъ карабиномъ, потѣлъ,
пыхтѣлъ, перескакивалъ съ мѣста на мѣсто, кричалъ:

— Почтеннѣйшая!., почтеннѣйшая...

Куда тебѣ! Почтеннѣйшая ничего не слушала и про-
должала исправно свое дѣло.

Въ это время на поле битвы подоспѣло третье лицо,—
мужъ эльзасски, самъ эльзасецъ, кабатчикъ и человѣкъ
практическій; увидавъ, съ кѣмъ имѣетъ дѣло, онъ тот-
часъ же унялъ свою супругу и предложилъ убійцѣ
уплатить стоимость подстрѣленнаго животнаго, при чемъ
тутъ же назначилъ и цѣну.

Тартаренъ выложилъ двѣсти Франковъ; осликъ стоилъ
не болѣе десяти. Это обычная цѣна на арабскихъ рын-
кахъ. Затѣмъ, похоронивши ослика подъ фиговой паль-
мой, эльзасецъ, приведенный въ отличное расположеніе
духа видомъ тарасконскаго золота, пригласилъ героя
въ свой кабачокъ, который красовался на большой до-
рогѣ, въ двухъ шагахъ отъ мѣста ночной охоты.

Алжирскіе охотники каждое воскресенье заходили
сюда завтракать, такъ какъ въ этой мѣстности во мно-
жествѣ водились кролики.

— А львы?—спросилъ Тартаренъ.

Эльзасецъ посмотрѣлъ на него съ изумленіемъ.

— Львы?

— Да... львы... видаете вы ихъ когда-нибудь?—продол-
жалъ великій человѣкъ уже съ меньшей увѣренностью.


Кабатчикъ громко расхохотался

— Спасибо!... это львовъ-то?.. На что они мнѣ!

— Развѣ ихъ нѣтъ въ Алжирѣ?

— Ей. ей! ни разу не видалъ... а я здѣсь ужъ лѣтъ
двадцать живу. Впрочемъ, я слыхалъ... или читалъ въ
газетахъ... только вѣдь это далеко отсюда, совсѣмъ
на югѣ...

Съ этими словами они подошли къ деревенскому ка-
бачку, надъ дверью котораго торчала изсохшая вѣтка
и виднѣлась вывѣска:

СВИДАНІЕ МОЛОДЦОВЪ.

Молодцовъ!.. О, БравидЬ, какое воспоминаніе!..
ѵп.

Омнибусъ. — Мавританка.—Букетъ Жасминовъ»

Такая неудача, да еще съ перваго раза, хоть кого
обезкуражитъ, но только не Тартарена,—онъ не такъ
легко падалъ духомъ.

„Львы на югѣи,—думалъ онъ.—„Ну, такъ что жъ? И
я поѣду на югъ!“

Кончивъ завтракъ, славный тарасконецъ поблагода-
рилъ хозяина, обнялъ, забывъ объ обидѣ, старуху,
пролилъ послѣднюю слезу по адресу безвременно по-
гибшаго Ноаро и направился въ Алжиръ съ твердымъ
намѣреньемъ уложить свои вещи и въ тотъ же день
отправиться на югъ.

Должно быть большая дорога въ Мустаоа выросла
за ночь... Жара!., пыль!.. Складная палатка тянула къ
землѣ!.. Тартаренъ думалъ, что не дойдетъ пѣшкомъ
до города и потому, остановивъ первый попавшійся
омнибусъ, онъ сѣлъ въ него.

Бѣдный Тартаренъ изъ Тараскона! Для имени, для
чести и славы лучше бы ему не пользоваться этимъ ро
новымъ омнибусомъ, а идти на своихъ на двоихъ, ри-
скуя пасть бездыханнымъ подъ гнетомъ атмосферы, ру-
жей и упрямой складной палатки...

Взойдя въ омнибусъ, Тартаренъ занялъ послѣднее
свободное мЬсго. Вь углу алжирскій викарій съ длин-
ной чзрной бородой сидѣлъ, уткнувши носъ въ требникъ;
напротивъ—молодой мавританскій купецъ курилъ тол-
стыя папиросы и разговаривалъ съ мальтійскимъ матро-
сомъ. Четыре иди пять мавританокъ подъ бѣлыми покры-
валами, изъ-за которыхъ видны были одни глаза, весело
смѣялись и болтали между собой, лакомясь пирожками-

Тартаренъ замѣтилъ, что онѣ сильно на него погля-
дывали, въ особенности та, которая сидѣла къ нему
лицомъ; она уставилась на него и не отводила глазъ
во всю дорогу. Несмотря на покрывало, легко можно
было догадаться о молодости, красотѣ и граціи этой дамы;
живость огненныхъ черныхъ глазъ, маленькая, украшен-
ная браслетами, ручка, которая повременамъ показы-
валась между широкими складками одежды, говорили
очень убѣдительно о многомъ... Несчастный Тартаренъ
не зналъ куда дѣваться. Безмолвная ласка прекрасныхъ
восточныхъ глазъ волновала нашего героя,—его кидало
и въ жаръ, и въ холодъ.

Но, Боже, что съ нимъ было, когда онъ почувство-
валъ, что крохотная туфелька его сосѣдки дотронулась
до его ноги и начала легко и чуть замѣтно двигаться
по его грубому сапогу какъ маленькая розовая мышка...
Что дѣлать? Отвѣчать на эти ласки? А послѣдствія?..
Избави, Боже, отъ любовной интриги на Востокѣ! По-
луденная романическая Фантазія рисовала храброму
тарасконцу картины одна другой страшнѣе: вотъ ужъ
онъ попался въ руки евнухамъ, ему рубятъ голову, а
можетъ быть и еще того хуже... зашиваютъ въ кожа-
ный мѣшокъ, и онъ летитъ въ море, держа свою го-
лову подъ мышкой. Эти мысли нѣсколько охладили его...
Между тѣмъ туФелька не оставляла его въ покоѣ, а
большіе глаза глядѣли на него, какъ два темныхъ бар-
хагняхъ цвѣтка, и, казалось, говорили: сорви насъ!..
На Театральной плошали, около улицы Бабъ-Азунъ
омнибусъ остановился. Мавританки вышли одна за дру-
гой, путаясь въ своихъ шелковыхъ шароварахъ и гра.
ціозно закрываясь легкими покрывалами. Сосѣдка Тар-
тарена поднялась послѣдняя и при этомъ такъ близко
наклонилась къ нему, что герой почувствовалъ на своемъ
лицѣ ея дыханіе,—дыханіе свѣжей молодости съ тонкимъ
и сладкимъ ароматомъ жасмина и мускуса. Тартаренъ
больше не колебался; опьяненный любовью и готовый
на все, онъ кинулся вслѣдъ за мавританкой... На шумъ
его амуниціи она быстро повернулась, приложила
въ знакъ молчанія одинъ пальчикъ къ тому мѣсту по-
крывала, гдѣ былъ ея ротикъ, а другой рукой бросила
ему букетикъ жасминовъ. Тартаренъ изъ Тараскона
наклонился за букетомъ; но такъ какъ герой нашъ
былъ не изъ худенькихъ, да и оружіе сильно стѣсняло
его, то прошло довольно времени, прежде чѣмъ уда-
лось ему поднять цвѣты...

Когда онъ всталъ, прижимая жасмины къ сердцу,
мавританка уже исчезла.
VIII.

Спите спокойно, атласскіе львы!

Спите спокойно, атласскіе львы, въ вашихъ убѣжи-
щахъ среди алоэ и дикихъ кактусовъ... Тартаренъ изъ
Тараскона на нѣкоторое время отложилъ ваше истреб-
леніе.

Всѣ воинскіе принадлежности—сундукъ съ оружіемъ,
аптека, складная палатка, питательныя консервы—мир-
но почиваютъ въ углу 36-го номера Европейской го-
стиницы.

Спите безъ страха, большіе рыжіе львы! Тараско-
нецъ ищетъ свою мавританку. Послѣ происшествія въ
омнибусѣ несчастный постоянно чувствовалъ на своей
ногѣ нѣжное прикосновеніе маленькой розовой мышки,
всякій вѣтеръ, обдувая его лицо, приносилъ ему любов-
ный запахъ жасмина и мускуса.

Онъ ждетъ очаровательницу! Онъ безъ нея не мо-
жетъ жить! Онъ найдетъ ее!

Дѣло не легкое по туфлямъ, дыханью и цвѣту глазъ
отыскать кого-нибудь въ городѣ со стотысячнымъ на-
селеніемъ! Только тарасконецъ, охваченный любовью,
способенъ отважиться на такое предпріятіе.

Хуже всего было то, что подъ бѣлыми чадрами всѣ
мавританки походили одна на другую, а кромѣ того
эти дамы почти постоянно сидѣли дома и, чтобы уви-
дать ихъ, надо было отправляться въ арабскую, высо-
кую часть города.

А высокая часть города—это настоящій разбойничій
притонъ: узкія, горбатыя улицы, высокіе таинственные
дома, крыши которыхъ сходятся между собою надъ
мостовой, низкія двери, печальныя окна, забранныя же-
лѣзной рѣшоткой, а вдоль улицъ направо и налѣво цѣ-
лые ряды темныхъ лавченокъ, гдѣ синятъ арапы съ
разбойничьими черными лицами, бѣлыми глазами и зу-
бами, курятъ длинныя трубки и шепчутся между собою,
какъ бы сговариваясь на худое дѣло...

Тартаренъ не безъ трепета ходилъ по этой ужасной
части города. Въ этихъ темныхъ и узкихъ проходахъ,
гдѣ едва пролѣзалъ его толстый животъ, безстрашный
тарасконецъ шелъ очень осторожно, настороживъ уши
и глаза и не выпуская изъ рукъ револьвера. Совер-
шенно такъ же, какъ въ Тарасконѣ, когда онъ отправ-
лялся въ клубъ. Каждое мгновеніе онъ ждалъ, что на
него обрушится цѣлая толпа евнуховъ и янычаръ, но
желаніе взглянуть еще разъ на даму сердца придавало
ему гигантскую отвагу и силу.

Цѣлыхъ восемь дней безстрашный Тартаренъ не по-
кидалъ высокой части города. То онъ стоялъ передъ
банями, дожидаясь времени, когда выйдутъ мавританки
свѣжія и веселыя; то онъ потѣлъ и сопѣлъ, снимая
свои.большіе сапоги, чтобы взойти въ мечеть, гдѣ онъ
часами стоялъ, прислонившись къ стѣнѣ...

Иногда передъ наступленіемъ ночи, возвращаясь послѣ
безуспѣшныхъ розысковъ, онъ слышалъ однообразное
пѣніе въ маленькихъ мавританскихъ домикахъ, слышалъ
тихій звонъ гитары, рокотъ восточнаго бубна,- веселый
женскій смѣхъ, и сердце его усиленно билось и ду-
малъ онъ:
„Можетъ быть и она здѣсь!а

Если въ это время на улицѣ никого не было, то
безтрепетный герой подходилъ къ такому домику и
осторожно, чуть слышно стучался въ дверь. Пѣніе и
смѣхъ сразу умолкали... Только слышенъ былъ шопотъ
за стѣной, какъ въ сонномъ курятникѣ.

„Берегись, — думалъ герой, — сейчасъ кое-что про-
изойдетъа.

Но, вмѣсто особыхъ происшествій, чаще всего его
обливали холодной водой или сыпали ему на голову
апельсинныя корки, фиговыя косточки... но никогда
ничего серьезнаго.

Спите, атлассюе львы!
IX.

Князь Георгій черногорскій.

Болѣе двухъ недѣль несчастный Тартгренъ искалъ
свою алжирскую даму и вѣроятно искалъ бы ее пона-
прасну гораздо дольше, если бы къ нему на помощь не
пришло счастье влюбленныхъ въ видѣ одного черногор-
скаго джентльмена и вотъ при какихъ обстоятельствахъ.

Въ теченіе зимняго сезона въ большомъ Алжирскомъ
театрѣ каждую субботу, ни дать ни взять какъ въ Па-
рижской Оперѣ, бываютъ маскарады—вѣчные, несносные
провинціальные маскарады. Въ залѣ народу немного:
нѣсколько зеленыхъ дѣвицъ—поклонницъ военнаго мун-
дира, поблекшихъ, отцвѣтшихъ красавицъ, потерявшихъ
всякую надежду выйти замужъ, пять-шесть прачекъ,
которыя, какъ ни наряжаются, всюду несутъ съ собой
запахъ мыла и щелока, между ними бродятъ, никуда не_
годные, беззубые кавалеры... но главное веселье не
здѣсь, а въ буфетѣ, который на время маскарадовъ
обращается въ игорную комнату. Пестрая лихорадочная
толпа тѣснится вокругъ большого зеленаго стола.
Турки, мавры-торговцы изъ высокой части города,
негры, мальтійцы, колонисты, которые изъ-за сорока
верстъ пріѣзжаютъ ставить на карту свою выручку съ
посѣва или съ продажи скота... блѣдные, стиснувъ
зубы, они слѣдятъ безпокойными, жадными глазами за
измѣнчивымъ и капризнымъ ходомъ игры.

Въ сторонѣ играютъ въ коммерческія игры алжир-
скіе жиды. На нихъ восточные одежды, гнусно иска-
женныя синими чулками и ермолкой. За жидовскимъ
столомъ крикъ и гвалтъ не умолкаетъ; спорятъ, счи-
таютъ по пальцамъ, а играютъ немного. Повременамъ,
послѣ долгихъ совѣщаній, какой-нибудь патріархъ съ
бородой до пояса несетъ въ складчину собранный зо-
лотой и ставитъ его на карту за сосѣднимъ столомъ;
всѣ жидовскіе глаза, какъ магниты, устремляются на
золото, разсыпанное по зеленому сукну и, какъ за ни-
точку, понемножку перетягиваютъ его къ себѣ... На-
чинаются ссоры, драки, слышится брань на всякихъ
языкахъ, вынимаются ножи, появляется полиція!..

Въ это безобразное мѣсто зашелъ однажды вечеромъ
Тартаренъ, ища забвенія и сердечнаго мира.

Герой одиноко бродилъ въ толпѣ, постоянно занятый
мыслью о прекрасной мавританкѣ, какъ вдругъ надъ
общимъ шумомъ возвысились два раздраженныхъ голоса:

— Милсдарь! Вы у меня взяли двадцать Франковъ!..
— Милсдарь!..

— Ну, что еще!..

— Вы не знаете, съ кѣмъ вы говорите!

— И знать не желаю!

— Я князь Георгій черногорскій! Милсдарь!..

При этомъ имени Тартаренъ однимъ движеніемъ раз-
двинулъ толпу и очутился въ первыхъ рядахъ, радуясь,
что опять встрѣтился съ милымъ черногорскимъ кня-
земъ, съ которымъ онъ имѣлъ честь познакомиться ,на
пакетботѣ „Зуавъ*... Но титулъ высочества, который
такъ очаровалъ добраго тарасконца, не произвелъ ровно
никакого впечатлѣнія на драгунскаго офицера, против-
ника князя.

— Чортъ ли мнѣ въ томъ, что вы Георгій черногор-
скій! Кто же васъ знаетъ?.. Никто!

Тартаренъ ступилъ одинъ шагъ впередъ.
— Извините,—сказалъ онъ съ негодованіемъ, очень
твердо,—я знаю его сіятельство!

Драгунскій офицеръ взглянулъ прямо въ глаза Тар-
тарену, пожалъ плечами и съ усмішкой произнесъ:

— Ну, что жъ дѣлать... Въ такомъ случаѣ подѣли-
тесь съ его сіятельствомъ моими двадцатью Франками!

И повернувшись спиной, онъ затерялся въ толпѣ.
Тартаренъ, вспыхнувъ, бросился было за офицеромъ,
но князь удержалъ его:

— Оставьте... Я съ нимъ потомъ раздѣлаюсь,—и взяв-
ши Тартарена подъ руку, онъ быстро увлекъ его наружу.

Выйдя на площадь, князь Георгій черногорскій снялъ
шляпу, протянулъ руку нашему герою и, смутно помня
его имя, съ чувствомъ началъ:

— Господинъ Барбаренъ...

— Тартаренъ,—робко поправилъ тотъ.

— Ну все равно, Тартаренъ (или Барбаренъ!.. теперь
мы съ вами друзья до гроба!

И знатный черногорецъ съ особенной энергіей сжалъ
его руку. Боже, какъ возгордился тграсконецъ!

— Ваше сіятельство... сіятельство! — повторялъ онъ
захлебываясь.

Черезъ четверть часа оба сидѣли за ужиномъ въ ресто-
ранѣ „Подъ Платанами11 на террасѣ, выступающей; надъ
моремъ; здѣсь они укрѣпляли свою новорожденную
дружбу хорошимъ виномъ.

Черногорскій князь былъ очень привлекателенъ. Тон-
кій, стройный, круто и мелко завитой, гладко выбритый,
украшенный странными орденами, онъ своими хитрыми
глазами и итальянскимъ произношеніемъ напоминалъ
кардинала Мазарини, только безъ усовъ; кромѣ того,
онъ, повидимому, былъ силенъ въ латинскомъ языкѣ,
потому что при всякомъ удобномъ случаѣ приводилъ
выдержки изъ Тацита, Горація и Цезаря.
Судя по его словамъ, онъ происходилъ изъ старин-
наго знатнаго рода; десяти лѣтъ отъ роду былъ изгнанъ
изъ дому родными братьями за свои политическія воз-
зрѣнія и съ тѣхъ поръ бродитъ по свѣту за просвѣще-
ніемъ и удовольствіями въ качествѣ князя-философэ...

Странное совпаденіе! князь три года прожилъ въ
Тарасконѣ... Тартаренъ удивился, что онъ ни разу не
встрѣтилъ его йи въ клубѣ, ни на улицахъ.

— Я рѣдко выходилъ... — отвѣтилъ его сіятельство
уклончиво.

И тарасконецъ изъ учтивости больше не разспраши-
валъ. У всѣхъ высокопоставленныхъ, знатныхъ людей
есть свои темныя, загадочныя стороны!..

Князь еще болѣе очаровалъ Тартарена тѣмъ, что съ
невозмутимымъ терпѣніемъ выслушивалъ его востор-
женныя изліянія по поводу прекрасной мавританки, и
даже обѣщалъ очень скоро найти ее, такъ какъ былъ
хорошо знакомъ съ алжирскими дамами.

Они пили долго и много. Чокались за „алжирскихъ
дамъ*, за „свободную Черногорію!..*

Подъ балкономъ волны морского прибоя’ съ мѣрнымъ
шумомъ набѣгали на берегъ и баюкали уснувшую землю,
вѣялъ теплый, ласкающій вѣтерокъ; на і.ебѣ мигали
звѣзды; а въ платановомъ саду пѣлъ соловей...

По ресторанному счету заплатилъ Тартаренъ.
Назови мнѣ своего отца, и я скажу теоѣ прозвище
благоуханнаго цвѣтка.

Надо полагать, что черногорскіе князья знаютъ, гдѣ
раки зимуютъ.

На другой же день, раннимъ утромъ, князь Георгій
явился къ тарасконцу.

— Одѣвайтесь скорѣй... ваша мавританка отыска-
лась... ее зовутъ Байа... вдова двадцати лѣтъ... хороша
какъ солнце!

— Вдова!.. Вотъ это удачно!—радостно воскликнулъ
Тартаренъ, который сильно опасался восточныхъ мужей.

— Да, но только у нея есть братъ...

— Ахъ, чортъ возьми!

— Братъ—свирѣпый мавръ. Онъ торгуетъ трубками
на Орлеанской площади и ревниво охраняетъ сестру...

Произошло небольшое молчаніе.

— Вы, конечно, не побоитесь такого вздора, — про-
должалъ князь:—съ разбойникомъ-братомъ можно сдѣ-
латься... купить у него нѣсколько трубокъ... Ну,
счастливчикъ, одѣвайтесь скорѣй!..

Блѣдный, взволнованный, съ сердцемъ полнымъ люб-
ви, великій тарасконецъ выпрыгнулъ изъ постели и, то-
ропливо застегивая Фланелевыя кальсоны, спросилъ:
...Вы продиктуйте мнѣ письмо, а я переведу его на арабскій языкъ.
— Что жъ я теперь долженъ дѣлать?

— Вы должны написать этой дамѣ и попросить у нея
свиданія!

— Такъ она понимаетъ по-Французски? — огорченно
промолвилъ наивный Тартаренъ, который мечталъ объ
одномъ восточномъ безъ всякой примѣси.

— Ни слова!—невозмутимо произнесъ князь.—Вы про-
диктуйте мнѣ письмо, а я переведу его на арабскій языкъ.

— О, ваше сіятельство, какъ вы добры!

И безстрашный герой, молча сосредоточиваясь, при-
нялся_рсодить большими шагами по комнатѣ.

Нельзя же вѣдь въ самомъ дѣлѣ написать къ алжир-
ской мавританкѣ такъ же, какъ пишутъ гризеткамъ въ
Бокэрѣ. Хорошо, что Тартаренъ былъ человѣкъ начи-
танный; онъ вспомнилъ рѣчи апахскихъ индѣйцевъ по
Густаву Эмару да кое-какія выраженія изъ „Путеше-
ствія по Востоку* Ламартина и сочинилъ чисто-восточ-
ное посланіе, которое начиналось: „Какъ страусъ въ
пескахъ пустыни...—и кончалось: „Назови мнѣ твоего
отца, и я скажу тебѣ прозвище благоуханнаго цвѣтка*.
Восторженный Тартаренъ думалъ присоединить къ
письму роскошный букетъ цвѣтовъ, но князь Георгій
счелъ болѣе благоразумнымъ купить нѣсколько трубокъ
у брата, чтобы немного усыпить бдительность этого
дикаря и, вмѣстѣ съ тѣмъ, доставить удовольствіе пре-
красной дамѣ, которая много курила.

— Идемъ за трубками!—тотчасъ же согласился Тар-
таренъ.

— Нѣтъ!.. Нѣтъ!.. Я пойду одинъ. Мнѣ онъ уступитъ
подешевле...

— Какъ? Вы хотите сами... О, ваше сіятельство...—и
герой протянулъ свой кошелекъ услужливому черно-
горцу, прося его ничего не жалѣть, чтобы только уго-
дить прекрасной мавританкѣ.
Несмотря на такое удачное начало, дѣло что-то
плохо подвигалось. Правда, мавританка, тронутая
краснорѣчіемъ Тартарена и сильно польщенная его
страстнымъ поклоненіемъ, ничего не имѣла противъ
того, чтобы увидаться съ нашимъ героемъ, но братъ...
этотъ отвратительный братъ все еще колебался. Труб-
ки покупались дюжинами, гроссами, цѣлыми пар-
тіями...

„На что это Байѣ такая гибель трубокъ?41 думалъ
повременамъ бѣдный Тартаренъ, — но тѣмъ не менѣе
платилъ и платилъ, не говоря ни слова.

Накупивши гору трубокъ и расточивши весь свой за-
пасъ восточныхъ оборотовъ въ пламенныхъ посланіяхъ,
онъ, наконецъ, получилъ приглашеніе отъ своей очаро-
вательницы.

Обязательный князь явился на это первое свиданіе
въ качествѣ переводчика. Байа жила въ высокой части
города; у дверей курилъ папироску молодой мавръ,
лѣтъ тринадцати или четырнадцати, это былъ знамени-
тый Али, вышерѣченный свирѣпый братъ прекрасной
мавританки.

При видѣ гостей онъ два раза постучалъ въ дверь
и скромно удалился.

Отворилась дверь, и негритянка молча провела дру-
зей черезъ тѣсный дворикъ въ небольшую прохладную
комнату, гдѣ ждала Байа, облокотившись на низкомъ
восточномъ диванѣ... На первый взглядъ она показа-
лась Тартарену гораздо ниже и толще, чѣмъ маври-
танка, плѣнившая его въ омнибусѣ... Да и была ли
это она, въ самомъ дѣлѣ? Но это сом-нѣніе только про-
мелькнуло въ умѣ тарасконца.

Байа была очень мила собой: голыя ножки, пухлень-
кія ручки, украшенныя кольцами, парчевой корсажъ,
цвѣтная богатая одежда, а сама такая кругленькая да
розовая... Держа въ рукахъ янтарный мундштукъ отъ
кальяна, она окружила себя легкимъ облакомъ про-
зрачнаго дыма.

Вступивши въ комнату, Тартаренъ изъ Тараскона
приложилъ руку къ сердцу и постарался отвѣсить на-
стоящій восточный поклонъ, страшно поводя влюблен-
ными глазами .. Байа нѣсколько мгновеній молча смо-
трѣла па него, потомъ уронила янтарный мундштукъ,
опрокинулась на спину, закрыла лицо руками и зака-
тилась неистовымъ смѣхомъ.
> XI-

Зади-Тартри-б'ені«Тартри.

Если зчйти вечеркомъ въ любое каФе въ высокой
части Алжира, то и теперь еще, пожалуй, можно услы-
хать, какъ мавры, прищуривъ глазки и посмѣиваясь,
вспоминаютъ между собою одного любезнаго и бога-
таго европейца Сади-Тартри-бенъ-Тартри, который
долго жилъ въ ихъ кварталѣ съ маленькой босоножкой
по имени Байа.

Легко догадаться, что Сади-Тартри, который оста-
вилъ по себѣ такое веселое воспоминаніе, былъ никто
иной, какъ Тартаренъ изъ Тараскона.

Что подѣлаешь? Въ жизни каждаго героя бывали та-
кіе часы ослѣпленія и малодушія. Славный тарасконецъ
не составлялъ исключенія изъ общаго числа, и вотъ по-
чему онъ, забывъ о львахъ, о славѣ, въ продолженіе
двухъ мѣсяцевъ упивался любовью и дремалъ, очаро-
ванный обольстительницею.

Пылкій тарасконецъ нанялъ въ центрѣ арабскаго
квартала хорошенькій туземный домикъ со внутреннимъ
дворомъ, Фантаномъ и прохладной галлереей. Удаленный
отъ всякаго шума, онъ мирно жилъ со своей маври-
танкой, нарядившись съ ногъ до головы мавромъ, цѣлый
день не выпускалъ изъ рукъ трубки и лакомился ва-
реньемъ съ мускусомъ.
Байа, лежа на диванѣ, съ гитарой въ рукахъ мурлы-
кала арабскія пѣсенки или, чтобы развлечь своего
властелина, танцовала передъ нимъ съ зеркаломъ въ
рукахъ.

Такъ какъ вдовушка знала по-французски столько же,
сколько Тартаренъ по-арабски, то-есть ни слова, то

разговоръ между ними рѣдко оживлялся, и болтливый
тарасконецъ несъ тяжелое наказаніе за излишество въ
словѣ, которое онъ себѣ, бывало, позволялъ въ аптекѣ
Безюке или у оружейника Костекальда.

Ио это наказаніе не было лишено нѣкоторой прелести,
такъ какъ Тартаренъ находилъ большое удовольствіе
въ своемъ безмятежномъ покоѣ, слушая бульканье въ
кальянѣ, тихіе звуки гитары и плескъ Фонтана на мо-
заичномъ полу двора.

Кальянъ, баня и любовь наполняли всю, его жизнь.
Изъ дому они выходили рѣдко, и когда выходили, то
отправлялись ѣсть гранаты въ саду, который Тартаренъ
купилъ недалеко за городомъ. Но никогда тарасконецъ
не спускался въ европейскій кварталъ: ему была невы-
носима самая мысль объ офицерахъ, зуавахъ и тому
подобныхъ людяхъ.

Въ общемъ Тартаренъ былъ очень доволенъ своей
судьбой; въ особенности блаженствовалъ Тартаренъ-
Санхо.

У Тартарена-Кихота бывали угрызенія совѣсти, когда
онъ вспоминалъ о Тарасконѣ или о львиныхъ шкурахъ,
обѣщанныхъ согражданамъ; но эти грустныя мысли
быстро исчезали отъ одного взгляда Байи или отъ од-
ной ложки дьявольскаго благовоннаго варенья, которое
дѣйствовало, какъ напитокъ Цирцеи.

По вечерамъ приходилъ князь Георгій поболтать о
свободной Черногоріи... Съ неутомимой предупреди-
тельностью и услужливостью этотъ любезный госпо-
динъ исполнялъ въ домѣ обязанности переводчика и даже
управляющаго и совершенно задаромъ... Къ себѣ въ
домъ Тартаренъ принималъ исключительно однихъ ара-
повъ. Всѣ эти дикари со страшными лицами, которые
нѣкогда пугали его изъ глубины темныхъ лавченокъ,
оказались при ближайшемъ знакомствѣ съ ними без-
обидными купцами, вышивальщиками, токарями,—людь-
ми скромными, хорошо воспитанными и большими
любителями стуколки. Четыре или пять разъ въ недѣлю
собирались сни провести вечерокъ у Сади-Тартри,
обыгрывали его въ карты, съѣдали предлагаемое уго-
щеніе и ровно въ десять часовъ расходились, прослав-
ляя пророка.
Послѣ ихъ ухода Тартаренъ съ Байей оканчивали
вечеръ на террасѣ; то-есть на крышѣ своего дома, от-
куда былъ виденъ весь городъ,
то-есть видны были тысячи та-
кихъ же бѣлыхъ террасъ, ко-
торыя уступами спѵскались до
самаго моря...

По временамъ, какъ будто съ
неба, доносилась чистая заду-
шевная мелодія: на минаретѣ
сосѣдней мечети появлялся
красавецъ муэдзинъ, выдѣ-

і>='

ляясь въ своей бѣлой одеждѣ на синемъ вечернемъ небѣ,
и дивнымъ голосомъ воспѣвалъ величіе Аллаха.
Байа тотчасъ же покидала гитару, обращала взоры
къ муэдзину и, казалось, съ восторгомъ упивалась мо-
литвой. Пока продолжалось пѣніе, она жадно ловила
каждый звукъ... Тронутый Тартаренъ глядѣлъ на ея
молитвенный восторгъ и думалъ, какъ сильна и хороша
должна быть религія, которая вызываетъ такіе востор-
женные порывы.

Тарасконъ! гори со стыда! Твой Тартаренъ соби-
рается измѣнить вѣрѣ отцовъ своихъ.

Тартаренъ изъ Тарасвона.

5
XII.

Намъ пишутъ изъ Тараскона.

Однажды въ теп-
лый и ясный день
Сади-Тартри одине-
шенекъ возвращался
изъ своего сада вер-
хомъ на мулѣ... Сѣ-
дельные мѣшки, на-
битые лимонами и
арбузами, заставили
его весьма неловко
сидѣть въ сѣдлѣ, но-
ги его ушли въ стре-
мена до самыхъ каб-
луковъ. Сложивъ на
животѣ руки и по
качиваясь всѣмъ тѣ-
ломъ при каждомъ
шагѣ мула, Тарта-

ренъ, казалось, спалъ съ открытыми глазами.'
При самомъ въѣздѣ въ городъ громкій крикъ внезапно

разбудилъ его.
— Э!.. вотъ такъ штука! Никакъ это господинъ Тар-
таренъ!

При этомъ возгласѣ великій тарасконецъ поднялъ
голову и въ двухъ шагахъ отъ себя увидалъ загорѣлый
обликъ капитана Барбассу, который, покуривая трубку,
пилъ настойку въ дверяхъ какого-то маленькаго кафе.

— А-а! Почтенье, Барбассу,—отвѣтилъ Тартаренъ,
останавливая мула.

Вмѣсто того чтобы заговорить, Барбассу посмотрѣлъ
съ минуту на Фигуру нашего героя и принялся хохо-
тать, да вѣдь такъ, что Сади-Тартрп на своихъ арбу-
захъ пришелъ въ полное недоумѣніе.

— Голубчикъ мой!.. Что это у васъ на головѣ?.. Да
вы въ самомъ дѣлѣ обратились въ арапа?.. Ну, а Байа,
поетъ еще она: „Ахъ, какъ я люблю военныхъ?*

— Люблю военныхъ!?—подхватилъ съ негодованіемъ
Тартаренъ.—Знайте, капитанъ, что особа, о которой
вы говорите, честная мавританка и ни слова не знаетъ
по-нашему.

— Байа—ни слова по-нашему?.. Чудно!

И капитанъ опять прыснулъ со смѣху. Но увидавъ,
какъ вытягивается лицо у бѣднаго Сади-Тартри, онъ
одумался:

— Ну, можетъ быть, это и не она... Я могъ смѣшать...
но во всякомъ случаѣ я не совѣтовалъ бы вамъ,госпо-
динъ Тартаренъ, очень довѣряться алжирскимъ маври-
танкамъ и черногорскимъ князьямъ!

Но тутъ Тартаренъ выпрямился на стременахъ и вы-
пятилъ нижнюю губу.

— Капитанъ! его сіятельство мой другъ!

— Хорошо, хорошо! Не будемъ ссориться... Не
выпьете ли вы рюмочку?.. Нѣтъ!.. Такъ чего-нибудь
другого?.. Не хотите'.. Ну, Богъ съ вами, счастливаго
пути... Впрочемъ, погодите, товарищъ! У меня есть
славный Французскій табакъ: возьмите на нѣсколько
трубочекъ... возьмите, возьмите! это вамъ будетъ по-
лезно, а то этотъ проклятый восточный табакь очень
коптитъ мозги.

Здѣсь капитанъ опять вернулся къ своей бутылкѣ, а
Тартаренъ, глубоко задумавшись, маленькой рысцой
поѣхалъ домой... Въ своей великой душѣ онъ не повѣ-
рилъ ни одному слову капитана Барбассу, но все-таки
намеки его сильно огорчили Тартарена; не смысломъ
своимъ, а оборотами и звукомъ провансальской рѣчи
они ударили его въ самое сердце.

Дома онъ никого не засталъ. Байа ушла въ баню...
Негритянка показалась ему отвратительной, домъ—
печальнымъ... Въ припадкѣ глубокой меланхоліи онъ
опустился на подушки около Фонтана и набилъ себѣ
трубку табакомъ Барбассу. Табакъ былъ завернутъ
въ клочокъ газеты „СемаФоръ Тартаренъ развернулъ
этотъ помятый листъ,—и его глаза остановились на
крупно напечатанныхъ словахъ:	„

„Намъ пишутъ изъ Тараскона11.

Тартаренъ сталъ читать:

„Городъ въ большомъ безпокойствѣ. Истребитель
львовъ, Тартаренъ, нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ
отправился въ Африку на охоту за львами и до сихъ
поръ не присылалъ еще никакихъ извѣстій о себѣ...
Что приключилось съ нашимъ отважнымъ землякомъ?..
Особенно этотъ вопросъ тревожитъ насъ, тараскон-
цевъ, потому что мы знаемъ его горячую голову, смѣ-
лость и жажду приключеній... Можетъ быть, онъ уже
поглощенъ песками пустыни, а можетъ быть его растер-
зали атласскіе львы, и мы тщетно будемъ ожидать отъ
него обѣщанныхъ шкуръ ихъ. Ужасная неизвѣстность!
Впрочемъ, на послѣднемъ базарѣ въ Бокэрѣ одинъ афри-
канскій купецъ-негръ сообщилъ, что въ необозримой

пустынѣ онъ встрѣтилъ европейца, по описанію похо-
жаго на Тартарена, и что европеецъ этотъ направ-
лялся въ Тумбукту... Да сохранитъ намъ судьба на-
шего Тартарена!11

Прочитавъ это, Тартаренъ покраснѣлъ, поблѣднѣлъ,
затрепеталъ. Съ неумолимой ясностью предсталъ передъ
нимъ весь Тарасконъ: клубъ, охотники по Фуражкамъ,
лавочка Костекальда, стоящее тамъ зеленое кресло и
надъ нимъ, подобные орлинымъ крыльямъ, громадные
усы храбраго коменданта Бравидк!

Взглянувъ на себя, какъ онъ малодушно проводитъ
время въ полномъ покоѣ, на мягкихъ пуховикахъ,вмѣ-
сто того, чтобы подвергаться нуждѣ и опасностямъ на
львиной охотѣ, Тартаренъ изъ Тараскона устыдился
самого себя и горько заплакалъ.

Но вдругъ онъ вскочилъ и съ крикомъ: „На львовъ!
На львовъ!*1 кинулся въ пыльный' чуланъ и мгновенно
вытащилъ оттуда на середину двора свою складную
палатку, аптеку, питательные консервы и сундукъ съ
оружіемъ.

Тартаренъ-Санхо былъ при послѣднемъ издыханіи;
жилъ и дѣйствовалъ одинъ Тартаренъ Кихотъ.

Осмотрѣть припасы, надѣть большіе сапоги, пере-
одѣться, вооружиться, нѣсколькими строками письма
поручить Байю попеченіямъ князя, при чемъ вложить
въ конвертъ нѣсколько банковыхъ билетовъ—все это
заняло очень мало времени, и Тартаренъ уже катилъ
въ дилижансѣ по дорогѣ въ БлидАгъ...

...Негритянка такъ и осталась съ разинутымъ ртомъ
передъ кальяномъ, тюрбаномъ, туолямп и всѣми при
надлежностями мусульманскаго одѣянія, которыя въ
страшномъ безпорядкѣ б.ылн разбросаны по двору и на
галлереѣ.
ВЪ СТРАНЪ ЛЬВОВЪ.

Старый дилиЖансъ.

Дилижансъ,
въ которомъ
ѣхалъ Т арта-
ренъ, имѣлъ до
потопный видъ.
Стариннаяобив
ка изъ голубо-
го вытертаго и
полинялаго сук-
на была мѣста-

ми подхвачена большими полотняными розетками, ко-
торыя послѣ нѣсколькихъ часовъ пути сильно намяли
спины пассажирамъ... Великій тарасконецъ довольно
удобно устроился во внутреннемъ отдѣленіи дилижан-
са и въ ожиданіи остраго и раздражающаго запаха,
присущаго большимъ хищнымъ звѣрямъ, долженъ былъ
довольствоваться почтеннымъ запахомъ стараго дили
жанса, исходящимъ отъ пассажировъ, лошадей, кожи,
съѣстныхъ припасовъ и прѣлой соломы.


Въ дилижансѣ собралась маленькая, но честная ком-
панія: нѣсколько жидовъ, пара кокотокъ, которыя ѣхали
въ свой полкъ—третій гусарскій, монахъ и Фотографъ
изъ Орлеансвилля. Но, несмотря на все разнообразіе
и привлекательность этого общества, Тартарена не
тянуло завязать съ кѣмъ-нибудь разговоръ, и онъ тяжко
задумался, поставивъ ружья между колѣнами и засу-
нувъ Одну руку въ кожаную петлю на стѣнѣ дили-
жанса... Поспѣшный отъѣздъ, черноокая Байа, страш-
ная охота, на которую онъ собрался,—все это вих-
ремъ крутилось у него въ мозгу; при этомъ старинный
европейскій дилижансъ, неизвѣстно какъ попавшій въ
Африку, смутно напоминалъ ему молодость въ Тара-
сконѣ, поѣздки въ такомъ дилижансѣ въ окрестности
родного города, веселыя пирушки на берегахъ Роны...

Мало-по-малу приблизилась ночь. Кондукторъ зажегъ
Фонари. Дилижансъ катился вприпрыжку, гремя сво-
ими старыми рессорами; лошади, побрякивая бубен-
чиками, бѣжали рысью. Повременамъ боевые принад-
лежности Тартарена сильно громыхали на крышѣ
экипажа.

Тартаренъ изъ Тараскона нѣкоторое время забав-
лялся смѣшнымъ видомъ пассажировъ, которые отъ
тряски подпрыгивали и покачивались какъ китайскія
тѣни, потомъ глаза его затуманились, мысли смѣшались,
и онъ слышалъ только, какъ гдѣ-то очень далеко жа-
лобно скрипѣли оси и бока дилижанса...

Вдругъ дряхлый старческій голосъ, шамкая, на-
звалъ его:

— Господинъ Тартаренъ! Господинъ Тартаренъ!

— Кто меня зоветъ?

— Я, господинъ Тартаренъ; неужели вы меня не
узнали?.. Я старый дилижансъ, который двадцать лѣтъ
тому назадъ ходилъ между Тараскономъ и Нимомъ.
Сколько разъ возилъ я васъ и вашихъ друзей на охоту
по Фуражкамъ! Я было сначала не узналъ васъ; вы
очень пополнѣли и одѣлись арапомъ, но какъ только
вы захрапѣли, я васъ сейчасъ же призналъ.

— Ну, ладно! ладно!—пробурчалъ съ досадой Тар-
таренъ. Потомъ, нѣсколько смягчившись, спросилъ:—
Какъ вы, старина, попали въ эти мѣста?

— О! добрый господинъ Тартаренъ! Когда дострои-
лась желѣзная дорога въ Бокэръ, меня сочли излиш-
нимъ, ни къ чему негоднымъ и отослали въ Африку...
И не меня одного! Почти всѣ дилижансы Франціи уни-
жены такъ же, какъ и я. Мы, видите ли, противились
планамъ правительства относительно путей сообщенія,
вотъ насъ и сослали на каторгу, на эти ужасныя алжир-
скія дороги.

При этихъ словахъ старый дилижансъ глубоко вздох-
нулъ и продолжалъ:

— Съ какой грустью я вспоминаю Тарасконъ—время
моей молодости! Какой я былъ блестящій, чисто вы-
мытый, съ расписанными колесами, свѣтлыми Фона-
рями—любо смотрѣть! А когда, бывало, почтальонъ
щелкнетъ бичемъ въ воздухѣ и гикнетъ, а кондукторъ
въ расшитой шапочкѣ набекрень подкрикнетъ: „жги!
жгц!41 то всѣ четыре лошади такъ бойко подхватятъ и
помчатъ дилижансъ, что весь Тарасконъ весело смот-
рѣлъ, какъ я стремглавъ лечу по большой королевской
дорогѣ.

; „А что за дорога, господинъ Тартаренъ! Помните,
' какая она широкая, чистая, гладкая, съ верстовыми
столбами и правильными кучками запаснаго щебня; а
по бокамъ тянутся оливковыя рощи и виноградники;
черезъ каждые десять шаговъ трактиръ, черезъ каж-
дую четверть часа свѣжія подставныя лошади... И что
за славный народъ были мои пассажиры: внутри, бывало,
сидятъ городскіе головы, епископы, ѣдущіе въ Нимъ
къ своему начальству, школьники на вакацію, чисто
выбритые крестьяне, а на имперьялѣ—всѣ вы, охотни-
ки по Фуражкамъ, всегда веселые, и каждый изъ васъ
пѣлъ свой романсъ.

„Теперь другое дѣло! Меня набиваютъ всякими бу-
сурманами, неграми, бедуинами, маврами, колонистами
въ лохмотьяхъ, съ вонючими трубками, и весь этотъ
сбродъ говоритъ на языкѣ, котораго никто не разбе-
ретъ... И какъ со мной обращаются! Никогда меня не
почистятъ, не помоютъ! Жалѣютъ сала на оси!.. Вмѣ-
сто большихъ и добрыхъ лошадей впрягаютъ малень-
кихъ арабскихъ клячъ, которыя кусаются, лягаются и
обиваютъ ногами мой передъ... Ай!.. Ай!., вотъ онѣ
какъ разъ принялись за это дѣло... А дордги! Здѣсь
еще онѣ сносны, потому что мы около главнаго го-
рода, а дальше, къ югу, тамъ вовсе нѣтъ никакихъ
дорогъ; ѣдутъ гдѣ попало: по горамъ, по доламъ, по
кустарнику, по песку, — нѣтъ ни одной опредѣленной
колеи. Останавливаются, гдѣ вздумается кондуктору, то
на одной, то на другой Фермѣ.

„Иной разъ эти шалопаи, чтобы выпить рюмочку у зна-
комаго, заставляютъ меня сдѣлать крюкъ въ двѣ вер-
сты, а послѣ бьютъ лошадей, чтобы нагнать потерян-
ное время. Солнце печетъ; пыль столбомъ; а они,знай,
гонятъ да гонятъ, — зацѣпятъ за что-нибудь, чуть не
опрокинутъ. Переѣзжаешь въ бродъ рѣки,—весь вы-
мокнешь, распростудпшься; куда какъ полезно это въ
мои годы! Ночуешь подъ чистымъ небомъ на дворѣ ка-
кого-нибудь караванъ-сарая, который открытъ для всѣхъ
вѣтровъ. Тутъ являются шакалы и гіэны, обнюхиваютъ
меня, отъ росы залѣзаютъ на мои подушки и распола-
гаются у меня какъ дома. Вотъ жизнь, которую я ве-
ду, господинъ Тартаренъ, и буду вести до тѣхъ поръ,
пока, сожженный солнцемъ и подгнившій отъ ночной
влаги, я не развалюсь на какомъ-нибудь крутомъ пово-
ротѣ, и арабы разведутъ костеръ изъ обломковъ мо-
его кузова...“

Блидагъ! Блидагъ!—закричалъ кондукторъ, отво-
ряя дверцы.


Маленькій господинъ.

Сквозь грязныя стекла Тартаренъ смутно увидалъ
правильную площадь хорошенькаго уѣзднаго городка
съ красивыми домами и апельсинными садами. На пло-
щади въ прозрачной утренней мглѣ солдатики произ-
водили ученье; у кафе открывали ставни; въ углу прію-
тился овощный рынокъ. . Все это очень мило, но львомъ
тутъ даже и не пахнетъ.

— Южнѣе!.. Еще южнѣе!—прошепталъ добрый Тар-
таренъ.

Въ это время открылась дверь. Дуновеніе свѣжаго
воздуха вмѣстѣ съ ароматомъ апельсинныхъ цвѣтовъ
внесло маленькаго господина въ плащѣ орѣховаго цвѣ-
та. Господинъ этотъ, съ лицомъ въ кулачокъ, старень-
кій, сухенькій, въ высокомъ до ушей черномъ галстукѣ,
въ кожаномъ передникѣ и съ зонтикомъ—какъ двѣ кап-
ли воды похожъ былъ на провинціальнаго нотаріуса.

Замѣтивъ боевое вооруженіе великаго тарасконца,
маленькій господинъ, казалось, сильно удивился и на-
чалъ разглядывать Тартарена внимательно и упорно до
неловкости.

Лошадей перепрягли, и дилижансъ поѣхалъ дальше,
а маленькій господинъ все глядѣлъ на Тартарена, такъ
что того задѣло за живое.

— Это васъ удивляетъ?—сказалъ онъ, глядя въ свою
очередь на маленькаго господина.

— Нѣтъ! —мнѣ просто тѣсно.

И въ самомъ дѣлѣ Тартаренъ занималъ очень много
мѣста складной палаткой, револьверомъ, двумя ружьями
въ чехлахъ, охотничьимъ ножомъ и собственнымъ жи-
вотомъ.

— Что жъ, прикажете мнѣ идти на львовъ съ вашимъ
зонтикомъ?—гордо произнесъ великій человѣкъ.

Маленькій господинъ посмотрѣлъ на свой зонтикъ,
чуть-чуть улыбнулся и покойнымъ голосомъ спросилъ:

— Значитъ вы, милостивый государь?..

— Тартаренъ изъ Тараскона, истребитель львовъ,—
докончилъ Тартаренъ, и при этихъ словахъ безстраш-
ный тарасконецъ потрясъ, какъ гривой, своей чалмой.

Въ дилижансѣ произошло движеніе.

Монахъ приложилъ руку ко лбу; кокотки слегка вскрик-
нули отъ испуга, Фотографъ изъ Олеансвилля придви-
нулся къ истребителю львовъ, лаская себя надеждой
снять съ него портретъ.

Маленькій господинъ все тѣмъ же покойнымъ голо-
сомъ продолжалъ:

— И много львовъ убили вы, господинъ Тартаренъ?

Тартаренъ отлилъ пулю:

— Много ли львовъ!.. Желалъ бы я вамъ, милости-
вый государь, имѣть на головѣ столько волосъ, сколько
львовъ погибло отъ моей руки!

Весь дилижансъ прыснулъ со смѣху, глядя на три
жалкихъ волоса, которые прозябали на черепѣ малень-
каго господина.

Тутъ заговорилъ Фотографъ:

— Страшное у васъ занятіе, господинъ Тартаренъ...
Это выходитъ вродѣ какъ Бомбонёль...

— А!., охотникъ за пантерами, — презрительно про-
цѣдилъ сквозь зубы Тартаренъ.

— Вы знакомы съ нимъ? — спросилъ маленькій го-
сподинъ.

— Знакомъ ли я съ нимъ!.. Да мы съ нимъ разъ
двадцать вмѣстѣ охотились.

Маленькій господинъ усмѣхнулся.

— Такъ вы охотитесь также на пантеръ?

— Иногда, для развлеченія.,.—совсѣмъ уже разсер-
дился Тартаренъ и съ гордымъ взглядомъ, воспламе-
нившимъ сердца двухъ кокотокъ, прибавилъ: — Это
дѣтская забава!

— Вообще,—осторожно замѣтилъ Фотографъ,—пан-
тера — вродѣ какъ большая кошка...

— Вотъ именно!—отрѣзалъ Тартаренъ, который не
прочь былъ унизить славу Бомбонеля, въ особенности
передъ дамами.
Дилпжансъостановился, и кондукторъ, отворивъ дверь,
почтительно обратился къ маленькому господину:

— Вы пріѣхали, милостивый государь.

Маленькій господинъ всталъ, вышелъ изъ дилижанса
и передъ тѣмъ, какъ затворить дверь, сказалъ:

— Господинъ Тартаренъ, позвольте дать вамъ одинъ
маленькій совѣтъ!

— Какой?

— На видъ вы порядочный человѣкъ, и я могу ска-
зать вамъ правду... Мой совѣтъ вамъ: скорѣй вернуться
въ Тарасконъ, вы потеряете только время... Правда,
здѣсь осталось еще нѣсколько пантеръ, но вамъ не
стоитъ объ нихъ марать рукъ... Что же касается до
львовъ, то мой пріятель Шр.ссенъ надняхъ убилъ по-
слѣдняго. Въ Алжирѣ нѣтъ больше львовъ.

Здѣсь маленькій господинъ затворилъ дверь и, по-
смѣиваясь, отошелъ отъ дилижанса.

— Кондукторъ!—промолвилъ Тартаренъ,—кто этотъ
господинъ, который сейчасъ вышелъ?

— Какъ, развѣ вы его не знаете? Да это господинъ
Бомбонель.
Обитель львовъ.

Въ Миліанагѣ Тартаренъ вышелъ изъ дилижанса.

Два дня тряски, двѣ безсонныя ночи, которыя вели-
кій тарасконецъ провелъ, глядя въ окошко въ надеждѣ
увидать по дорогѣ льва, требовали нѣсколькихъ часовъ
отдыха. И надо говорить правду, нашъ правдивый ге-
рой, несмотря на чалму, оружіе и свой внушительный
видъ, все-таки чувствовалъ себя не совсѣмъ ловко пе-
редъ Фотографомъ и двумя кокотками послѣ непріят-
наго случая съ Бомбонелемъ.

Идя по широкимъ улицамъ Миліанага и разыскивая
приличную гостиницу, бѣдняга все раздумывалъ о сло-
вахъ Бомбонеля... Неужели это правда?.. Неужели въ
Алжирѣ нѣтъ львовъ?.. Зачѣмъ же онъ сдѣлалъ такое
длинное и утомительное путешествіе?

Вдругъ на поворотѣ одной улицы нашъ герой очу-
тился-лицомъ къ лицу... съ кѣмъ бы вы думали? Отга-
дайте!.. съ великолѣпнымъ львомъ, который царственно
сидѣлъ у входа въ кафе, опираясь на переднія лапы.

— Вотъ тебѣ и нѣтъ львовъ! — вскрикнулъ Тартаренъ
и сдѣлалъ скачокъ назадъ. При этомъ возгласѣ левъ
наклонилъ голову къ тротуару и, взявши въ пасть де-
ревянную чашу, униженно протянулъ ее въ сторону
Тартарена, застывшаго на мѣстѣ.
...Оба негра навалились на Тартарена, поднявъ свои дубины.
Проходящій арабъ бросилъ въ чашу мѣдную монету,
и левъ вильнулъ хвостомъ... Тутъ только Тартаренъ,
немного прійдя въ себя, увидалъ толпу, окружавшую
слѣпого льва и около него двухъ негровъ съдубйнами.
Эти негры водили ручного льва, какъ савояры сурка.

— Несчастные!—закричалъ громовымъ голосомъ ве-
ликодушный тарасконецъ,—такъ унижать благороднаго
царя звѣрей.

Кинувшись ко льву, онъ вырвалъ у него изъ пасти
позорную чашу. Оба негра, полагая, что имѣютъ дѣло
съ жуликомъ, навалились на Тартарена, поднявъ свои
дубины. Произошла невообразимая каша: негры коло-
тили, женщины визжали, мальчишки хохотали, старый
жидъ-шляпникъ, изъ глубины своей лавченки, кричалъ
„караулъ11. Даже левъ, ничего не видя, въ безпокойствѣ
зарычалъ, и несчастный герой послѣ безнадежной борь-
бы покатился на мостовую въ самую густую пыль.

Въ это мгновенье какой-то человѣкъ прорвался сквозь
толпу, однимъ словомъ, однимъ движеніемъ отогналъ
негровъ, женщинъ и мальчишекъ, поднялъ Тартарена,
обчистилъ его, встряхнулъ и усадилъ на тумбу.

— Какъ? ваше сіятельство!., это вы?—сказалъ слав-
ный Тартаренъ, потирая бока.

— Да, мой дружокъ, это я... Получивъ ваше письмо,
я поручилъ Байю ея брату, на почтовыхъ во весь духъ
поѣхалъ вдогонку за вами и, кажется, во время по-
доспѣлъ, чтобы выручить васъ изъ рукъ этихъ грубія-
новъ... Что такое вы сдѣлали? Что навлекло на васъ
такое невѣжливое обращеніе?

— Что подѣлаешь, ваше сіятельство? Я не могъ рав-
нодушно смотрѣть на несчастнаго льва—побѣжденнаго,
униженнаго, выведеннаго на потѣху этимъ невѣрнымъ
собакамъ...

— Но вы ошибаетесь, мой благородный другъ. Этотъ
левъ служитъ для нихъ предметомъ уваженія и покло-
ненія. Это священное животное, членъ большой оби-
тели львовъ, основанной лѣтъ триста тому назадъ Маго-
метомъ-бенъ-Ауда; въ этой обители монахи спеціалисты
приручаютъ львовъ и разсылаютъ ихъ по всей Сѣвер-
ной Африкѣ въ сопровожденіи послушниковъ... При-
ношенія, собираемыя братіей, идутъ на поддержаніе
обители и мечети; вотъ почему оба негра такъ наки-
нулись на васъ: они были увѣрены ьъ своей погибели
отъ клыковъ и когтей льва, если хоть одинъ грошъ
изъ подаяній будетъ украденъ или потерянъ.

Слушая этотъ неправдоподобный, но въ то же время
достовѣрный разсказъ, Тартаренъ оправлялся и глубоко
вздыхалъ.

— Изъ всего этого я вижу,—сказалъ онъ,—что, не-
смотря на увѣренія Бомбонеля, въ Алжирѣ львы еще
водятся.

— Какъ имъ не водиться! —съ горячностью подхва-
тилъ князь:—завтра же мы съ вами отправимся въ до-
лину ХелііФъ, и вы увидите!..

— Ваше сіятельство, и вы собираетесь на охоту?

— Неужели вы думаете, что я пушу васъ одного
бродить по Африкѣ, посреди дикихъ племенъ, кото-
рыхъ ни языка, ни обычаевъ вы не знаете? Нѣтъ! нѣтъ!
славный Тартаренъ, я васъ не покину и пойду всюду,
куда вы пойдете!..

— О! ваше сіятельство! ваше сіятельство!

И сіяющій Тартаренъ прижалъ къ своему животу
бдительнаго князя Георгія, съ гордостью помышляя о
томъ, что по примѣру Жюля Жерара, Бомбонеля и
другихъ знаменитыхъ истребителей львовъ, онъ, Тар-
таренъ, будетъ имѣть спутникомъ на охотѣ иностран-
наго князя.


Караванъ въ пути*

На слѣдующій день, раннимъ
утромъ, безстрашный Тарта-
ренъ и не менѣе безстраш-
ный князь Георгій выступили
изъ Миліанага, окруженные
шестью неграм и-носи льщиками,
и направились къ долинѣ Хе-
лифъ по красивой дорогѣ, об-
саженной жасминами, туйями,
рожковыми деревьями и дики-

ми маслинами.

Князь Георгій, вооруженный оди-
наково съ великимъ Тартареномъ,
имѣлъ на головѣ великолѣпное,

единственноХкепи, расшитое золотомъ и украшенное
серебрянымъ позументомъ въ видѣ дубовыхъ листьевъ,

что придавало его сіятельству видъ мексиканскаго ге-
нерала или полицейскаго пристава съ береговъ Дуная.

Это дьявольское кепи сильно интересовало тара
сконца. Удовлетворяя его любопытству, князь весьма
серьезно заявилъ, что это головное украшеніе — вещь
необходимая въ путешествіяхъ по Африкѣ, что оно
играетъ большую роль въ сношеніяхъ съ арабами, что
правительство, подмѣтивъ, какой ужасъ наводитъ на
дикарей этотъ воинскій знакъ, рѣшило нарядить въ
кепи всѣхъ своихъ служащихъ, начиная съ кантони-
стовъ и кончая сборщиками податей. Такъ что для
удачнаго управленія Алжиромъ (все это слова князя)
вовсе нѣтъ надобности въ умныхъ головахъ, даже по-
жалуй и въ самыхъ головахъ, а совершенно достаточно
кепи, хорошаго кепи съ широкимъ и блестящимъ га-
луномъ.

Путники Философствовали. Караванъ двигался впе-
редъ. Босоногіе носильщики скакалу съ обезьяньими
ужимками съ камня на камень. Оружіе побрякивало въ
сундукахъ. Ружья блестѣли. Встрѣчные туземцы скло-
нялись доземи передъ магическимъ кепи. Вообще на-
чало пути не заставляло желать ничего лучшаго; но къ
полудню дѣла совсѣмъ испортились.

Одинъ изъ негровъ-носильщиковъ началъ кататься по
землѣ отъ мучительныхъ схватокъ, такъ какъ онъ на-
ѣлся нарывного пластыря изъ походной аптеки Тарта-
рена; другой былъ безъ заднихъ ногъ отъ камфарнаго
спирта; третій, соблазнившись золочеными застежками
дорожнаго альбома, и, полагая, что онъ держитъ въ
рукахъ сокровища Мекки, со всѣхъ ногъ скрылся отъ
каравана, унося съ собою драгоцѣнный альбомъ.

Караванъ сдѣлалъ привалъ и держалъ совѣтъ подъ
старымъ фиговымъ деревомъ.

Князь предложилъ въ тотъ же вечеръ разсчитать
носильщиковъ и купить на ближайшемъ арабскомъ
рынкѣ нѣсколько осликовъ.

— Нѣтъ!., нѣтъ!., не надо осликовъ,—воспротивился
Тартаренъ, густо покраснѣвъ, вспоминая объНоаро.—
Маленькимъ осликамъ не свезти нашего багажа.
Князь улыбнулся.

— Вы жестоко ошибаетесь, мой славный другъ. У
алжирскихъ осликовъ, несмотря на ихъ плохой и то-
щій видъ, здоровенныя ноги... Объ этомъ можно судить
по тому, чтб они выносятъ... Спросите у арабовъ, они
вамъ разъяснятъ строй общественной жизни въ Алжирѣ
и скажутъ, что му ши—губернаторъ дубаситъ высшее
управленіе, высшее управленіе въ отместку колотитъ
солдатъ, солдаты—колонистовъ, колонисты — арабовъ,
арабы—негровъ, негры—жидовъ, жиды, въ свою очередь,
нещадно мучаютъ осликовъ; а бѣднымъ осликамъ не
на комъ срывать зла, и они подставляютъ спину и все
работаютъ, терпятъ все безропотно. Ясно, что они
могутъ свезти все, что угодно, не только вашъ ба-
гажъ.

— Все равно,—возразилъ Тартаренъ изъ Тараскона,
— ослы испортятъ видъ нашего каравана... Мнѣ хотѣ-
лось чего-нибудь восточнаго... Напримѣръ, не доста-
немъ ли мы верблюда?

— Сколько угодно,—отвѣтило его сіятельство, и ка-
раванъ направился къ арабскому рынку.

На рынкѣ отъ пяти до шести тысячъ оборванныхъ
арабовъ копошились на солнцѣ, громко торгуясь среди
большихъ кувшиновъ съ черными маслинами, горшковъ
съ медомъ, мѣшковъ съ пряностями и табакомъ; на
большихъ кострахъ жарились цѣлые бараны; бойни
были устроены подъ открытымъ небомъ; совершенно
голые негры, шлепая ногами въ крови, маленькими но-
жами разнимали на части козъ, подвѣшенныхъ на
колья...

Подъ разноцвѣтной палаткой помѣщается сборщикъ-г-
мавръ; онъ въ очкахъ и держитъ въ рукахъ большую
книгу, въ которую заноситъ собранную пошлину съ
рыночныхъ товаровъ.
Въ одномъ мѣстѣ толпа собралась въ кружокъ, кри-
читъ и бранится, — это мѣстная рулетка, устроенная
на опрокинутой мѣркѣ для хлѣба, въ нее рѣжутся ка-
билы... На берегу рѣки ХелиФъ народъ радуется, хо-
хочетъ и приплясываетъ, глядя, какъ жидъ со своимъ
муломъ бьются въ водѣ и тонутъ. Ко всему этому
надо прибавить скорпіоновъ, собакъ, воронъ и мухъ,
мухъ—безъ конца...

Верблюдовъ на рынкѣ было немного. Послѣ долгихъ
розысковъ нашелся, наконецъ, одинъ, настоящій ко-
рабль пустыни: лысый, грустный, съ тонкой длинной
шеей и дряблымъ горбомъ, который отъ долгаго поста
болтался на боку.

Тартаренъ пришелъ въ восхищеніе отъ верблюда и
задумалъ нагрузить на него весь караванъ.

Верблюдъ опустился на колѣни; пристегнули весь
багажъ; князь сѣлъ нашею, а Тартаренъ для большаго
торжества помѣстился на самомъ горбѣ, между двумя
сундуками; величественнымъ жестомъ простился со
всѣмъ сбѣжавшимся рынкомъ и далъ сигналъ къ от-
правленію...

Громъ и молнія! Вотъ если бы тарасконцы увидали
это зрѣлище!!

Верблюдъ поднялся, вытянулъ узловатыя ноги и при-
пустился...

О, ужасъ! Съ первыхъ шаговъ Тартаренъ началъ
блѣднѣть, а чалма начала вспоминать положенія, кото-
рыя она принимала на пакетботѣ „Зуавъи. Проклятый
верблюдъ качался какъ Фрегатъ.

— Ваше сіятельство! ваше сіятельство! — бормоталъ
Тартаренъ, склоняясь къ сухому горбу,—ваше сіятель-
ство! остановимся, слѣземъ... Я чувствую... я чувствую,
что посрамлю Францію...

Куда тутъ! верблюдъ бѣжалъ со всѣхъ ногъ, и ника-
кая сила не могла остановить его. Шесть тысячъ ара-
бовъ бѣжали за нимъ съ бѣшенымъ крикомъ и хохо-
томъ и двѣсти тысячъ бѣлыхъ зубовъ сверкало на
солнцѣ...

Великій тарасконецъ долженъ былъ примириться съ
своею участью. Чалма принимала положенія, какія хо-
тѣла... и Франція была посрамлена.
Въ засадѣ.

Чалма такъ дурно вела себя,
что истребители львовъ долж-

ны были отказаться отъ ѣзды
на верблюдѣ, несмотря на всю
картинность такого способа
передвиженія. Они пошли пѣш-
комъ, какъ шли до сихъ поръ,
и караванъ небольшими пере-
ходами подвигался къ югу съ
тарасконцемъ во главѣ и съ
черногорцемъ въ хвостѣ; по-
срединѣ медленнымъ шагомъ
брелъ верблюдъ, нагруженный
сундуками съ оружіемъ.

Экспедиція тянулась около мѣсяца.

Тартаренъ въ тщетныхъ поискахъ за несуществую-
щими львами бродилъ отъ поселка къ поселку по
огромной долинѣ рѣки ХелиФъ, не выходя за предѣлы
забавнаго Французскаго Алжира, гдѣ къ ароматамъ Во-
стока примѣшивался запахъ европейскихъ кабачковъ и
портерныхъ. Любопытное зрѣлище для внимательнаго
наблюдателя!.. Здѣсь на каждомъ шагу видно, какъ мы
развиваемъ дикарей, прививая имъ наши пороки, какъ

Тартаренъ изъ Тарасжона

6
знатные туземные чиновники громко сморкаются въ
орденскія ленты Почетнаго Легіона и ни за что, ни
про что дуютъ простой народъ палками по пяткамъ;
„право* отдано въ руки кади, вооруженныхъ большими
очками, — ханжей корана и закона, которые только и
думаютъ о казенномъ жалованьи да о пирушкахъ подъ
пальмами и продаютъ свои судебныя рѣшенія, какъ
Исавъ свое первородство, за чечевичную похлебку или
за бутылку шампанскаго.

Алжиръ называютъ житницей Франціи, а онъ почти
сплошь покрытъ выжжеными, необработанными полями,
заросъ жалкими мастиковыми кустами и кактусомъ; въ
этой житницѣ вмѣсто зеренъ — шакалы и клопы. Жи-
тели цѣлыми деревнями бѣгутъ, куда глаза глядятъ, отъ
голода и устилаютъ путь свой трупами. Мѣстами попа-
даются Французскія колоніи съ развалившимися домиш-
ками и полями, опустошенными саранчей, которая, ни-
чѣмъ не брезгуя, ѣстъ даже оконныя занавѣски, а сами
колонисты сидятъ по кабакамъ и за рюмочкой водки
обсуждаютъ проекты и реформы конституціи.

Вотъ что могъ бы увидать Тартаренъ, если бы онъ
не былъ исключительно занятъ мыслью о львахъ.

Такъ какъ складная палатка попрежнему не развер-
тывалась, то караванъ долженъ былъ утромъ и вече-
ромъ останавливаться въ арабскихъ деревняхъ, гдѣ
принимали нашихъ охотниковъ съ распростертыми объ-
ятіями, благодаря чудодѣйственному кеим князя Геор-
гія. Они располагались въ палатахъ старшины, кото-
рыя очень походили на большой сарай безъ оконъ, гдѣ
кальянъ стоялъ на орѣховомъ комодѣ, смирнскіе ковры
освѣщались керосиновыми лампами съ бельгійскими го-
рѣлками, надъ кедровыми сундуками съ турецкими це-
хинами висѣли стѣнные часы въ стилѣ Луи-Филиппа...
Тартарену вездѣ задавали блестящіе праздники; въ
...Тартаренъ взялъ на прицѣлъ карабинъ.
честь его конньГе арабы цѣлыми отрядами джигитовали и
изводили много пороху на торжественные салюты. Послѣ
обѣда и джигитовки добрый старшина предъявлялъ
счетъ... Эго обычай высокаго арабскаго гостепріимства.

А львовъ все нѣтъ, какъ нѣтъ!

Великій тарасконецъ не приходилъ въ отчаяніе; онъ
бодро шелъ на югъ, тщательно обшаривая каждую ям-
ку, шевеля каждый кустикъ. Ни одного вечера не про-
ходило безъ того, чтобы Тартаренъ часа два или три
не проводилъ въ засадѣ, поджидая льва, но совершенно
понапрасну,—львы не являлись.

Однажды вечеромъ Тартаренъ изъ Тараскона шелъ
мастиковымъ лѣсомъ; солнце еще не зашло; перепела
шныряли въ травѣ; вдругъ вѣтерокъ донесъ отдален-
ный, чуть слышный ревъ, столь знакомый великому
тарасконцу по ночнымъ прогулкамъ около балагановъ
госпожи Митенъ.

Герой подумалъ, что онъ ослышался... но черезъ
мгновеніе, правда очень издали и очень смутно, рыканіе
повторилось; на этотъ разъ во всѣхъ окружныхъ дерев-
няхъ завыли собаки, и верблюдъ каравана такъ задрожалъ
оіт> страха своимъ горбомъ, что загремѣлъ консервами
и оружіемъ въ сундукахъ, ввѣренныхъ его попеченію.

Сомнѣнія нѣтъ! Это левъ!.. Скорѣй въ засаду! Не-
льзя терять ни минуты.

Вблизи стоялъ марабу (часовня святого) съ бѣлымъ
куполомъ на крышѣ и желтыми туфлями покойника въ
нишѣ надъ дверью; внутри часовни, по ея стѣнамъ, ви-
сѣли бренные остатки: лохмотья бурнуса, золотые
блестки, рыжіе волосы... Тартаренъ запряталъ сюда
князя и верблюда, а самъ началъ отыскивать приличное
мѣсто для засады. Князь Георгій хотѣлъ было пойти
вмѣстѣ съ нимъ, но великій тарасконецъ остановилъ
его, желая единолично сразиться со львомъ. Изъ пред-
осторожности онъ передалъ его сіятельству свой
толстый бумажникъ, набитый денежными бумагами и
банковыми билетами, чтобы въ случаѣ чего левъ не
изодралъ бы его когтями.

Во ста шагахъ отъ часовни, на берегу полувысох-
шаго ручейка раскинулась олеандровая рощица; въ нее-
то и засѣлъ Тартаренъ; онъ, какъ полагается въ такихъ
случаяхъ, опустился на одно колѣно, воткнулъ передъ
собой въ песокъ свой охотничій ножъ и взялъ напри-
цѣлъ карабинъ.

Розовый свѣтъ заката перешелъ въ Фіолетовый, по-
томъ въ темно-синій... Пришла ночь. Ручеекъ, журча
по камнямъ, мѣстами сверкалъ какъ ручное зеркальце.

Очевидно, это былъ звѣриный водопой; на противо-
положномъ берегу можно было даже разглядѣть тро-
пинку, испещренную крупными слѣдами. Жутко прихо-
дилось Тартарену; вѣтеръ не переставая шелестилъ
вѣтвями олеандровъ; вблизи и вдали слышенъ былъ от-
вратительный лай шакаловъ; надъ головой въ небесной
вышинѣ пролетали стаи журавлей и кричали какъ дѣ-
ти, которыхъ рѣжутъ. Было отъ чего растревожиться.

Тартаренъ и растревожился: зубы у него стучали,
ружье, положенное дуломъ на охотничій ножъ, какъ
на сошку, прыгало по ней подобно сторожевой коло-
тушкѣ... Что жъ вы хотите! Бываютъ времена, когда
человѣкъ не въ духѣ, не въ ударѣ; да и какая заслуга
была бы героямъ, если бы они никогда и не знали, что
такое страхъ?..

Ну да! Тартаренъ боялся и все время боялся; тѣмъ
не менѣе онъ не уходилъ изъ засады цѣлыхъ два часа;
и только, когда по тропинкѣ къ ручью послышался
топотъ шаговъ и шумъ, катящихся изъ-подъ ногъ,
камней, ужасъ поднялъ Тартарена съ мѣста, заставилъ
его выпустить наудачу оба заряда и со всѣхъ ногъ ки-
нуться къ часовнѣ. Охотничій ножъ такъ и остался
въ пескѣ памятникомъ величайшаго паническаго страха,
который когда-либо обнималъ душу героя.

— Ко мнѣ! ваше сіятельство!.. Левъ!

Молчаніе.

— Ваше сіятельство! ваше сіятельство! гдѣ вы?

Князя не было нигдѣ. При лунѣ на стѣнѣ часовни
видна была одна тѣнь верблюда...

| Князь Георгій удралъ съ бумажникомъ и банковыми
билетами... Цѣлый мѣсяцъ его сіятельство дожидалось
такого случая...
ц ъі

VI.

а к о н е

На утро послѣ этой
бурной, полной при-
ключеній, ночи, когда
герой, проснувшись,
убѣдился окончатель-
но, что князь и деньги
безвозвратно исчезли,
когда онъ увидалъ себя
въ одинокой часовнѣ,
ограбленнаго и покину-
таго въ дикомъ Алжи-
рѣ, съ одногорбымъ
верблюдомъ и съ нѣ-

сколькими монетами въ карманѣ на всѣ предстоящіе
расходы, то тарасконецъ въ первый разъ началъ сомнѣ-
ваться. Тартаренъ усомнился въ Черногоріи, въ дружбѣ,
въ славѣ и даже въ самихъ львахъ; и великій человѣкъ

второй разъ въ жизни заплакалъ навзрыдъ.

Долго сидѣлъ онъ у порога часовни, предаваясь
горькимъ размышленіямъ, опустивъ голову на грудь и
уставившись тупымъ взоромъ на карабинъ... Вдругъ
сосѣдніе кусты раздвинулись, и передъ Тартареномъ
появился громадный левъ. Звѣрь взмахнулъ головою и
огласилъ окрестности страшнымъ ревомъ. Все кругомъ
затрепетало: деревья, кусты, часовня, рыжіе волосы
на стѣнѣ, туФли надъ дверью, о верблюдѣ и говорить
нечего. Одинъ Тартаренъ не вздрогнулъ.

— Наконецъ-то’ —проревѣлъ обманутый всѣми тара-
сконецъ и, вскочивъ на ноги, приложился...

ПаФъ!.. паФъ! ффтъ! ффтъ!.. и дѣло въ шляпѣ... Левъ
получилъ двѣ разрывныя пули въ голову... Мозгъ, кровь,
клочья рыжихъ волосъ Фейерверкомъ разлетѣлись во
всѣ стороны... но дымъ разсѣялся, Фейерверкъ кон-
чился, и нашъ герой увидалъ двухъ негровъ-поводиль-
щиковъ, которые, поднявъ дубины, бѣжали прямо на
него.

О, горе! тарасконскія пули уложили ручного слѣпого
льва изъ обители Магометабенъ-Ауда.

Взбѣшенные негры навѣрно разорвали бы въ клочки
Тартарена, если бы судьба не послала ему ангела-
избавителя въ лицѣ полевого сторожа, который съ
саблей подъ мышкой пришелъ какъ разъ во время.

Видъ магическаго военнаго кепи сразу успокоилъ не-
гровъ. Сторожъ медленно и торжественно произвелъ
на мѣстѣ судебное слѣдствіе, велѣлъ нагрузить на
верблюда останки льва и пригласилъ истцовъ и отвѣт-
чика слѣдовать за собой въ Олеансвилль, гдѣ онъ пере-
далъ ихъ въ руки правосудія.

Послѣ деревенской жизни въ Алжирѣ Тартарену
пришлось познакомиться и съ городской, съ ея при-
дирками и крючкотворствомъ. Ему пришлось имѣть
дѣло съ продувными ходатаями по дѣламъ, съ подон-
ками юридическаго міра, отъ которыхъ несетъ вод-
кой и мелкимъ жульничествомъ, съ жандармами,
приставами, со всей голодной саранчей гербовой
бумаги, обдирающей какъ липку несчастнаго ко-
лониста.

Прежде всего предстояло установить, гдѣ былъ
убитъ левъ: на частной или на государственной землѣ?
Въ первомъ случаѣ дѣло пошло бы въ коммерческій
судъ; во второмъ случаѣ Тартарену пришлось бы пред-
стать передъ военнымъ судомъ. При одномъ названіи
военнаго суда великій тарасконепъ уже видѣлъ себя
разстрѣляннымъ или навѣки заключеннымъ въ каменный
мѣшокъ...

Границы владѣній въ Алжирѣ въ большинствѣ слу-
чаевъ очень неопредѣленны. Послѣ мѣсяца бѣготни,
интригъ и долгаго стоянія на дворѣ разныхъ присут-
ственныхъ мѣстъ выяснилось, что, съ одной стороны,
дѣло произошло на казенной землѣ, ибо на таковой
палъ убитый левъ, но съ другой стороны-Тартаренъ
стрѣлялъ изъ частнаго владѣнія. Во всякомъ случаѣ
Тартарена судили гражданскимъ судомъ и приговорили
его къ уплатѣ двухъ тысячъ Франковъ пени безъ про-
центовъ

Откуда взять денегъ? Нѣсколько піастровъ, избѣгнув-
шихъ дружескихъ рукъ любезнаго князя, давно разо-
шлись на гербовую бумагу и судебныя угощенія. Бѣд-
ный истребитель львовъ долженъ былъ по частямъ
распродать свой боевой арсеналъ, питательные кон-
сервы. аптеку; даже были проданы большіе сапоги и
усовершенствованная складная палатка... Послѣ рас-
платы у Тартарена осталось всего-на-всего: львиная
шкура и верблюдъ.

Шкуру онъ тщательно упаковалъ и послалъ въ Та-
расконъ по адресу храбраго коменданта БравидЬ. (Мы
скоро увидимъ, какое дѣйствіе произвелъ этотъ трофей).
На верблюда герой нашъ разсчитывалъ, какъ на сред-
ство вернуться въ Алжиръ, конечно не ѣхать на
немъ, а продать его и на вырученныя деньги взять
мѣсто въ дилижансѣ. Къ сожалѣнію, верблюда не
только за деньги, но и даромъ никому не было нужно.

Тартарену во что бы то ни стало надо было попасть
въ Алжиръ. Онъ спѣшилъ обнять свою Байю и въ хо-
рошенькомъ домикѣ, около Фонтана отдохнуть послѣ
трудовъ и бѣдствій, въ ожиданіи денегъ изъ Франціи.
Герой недолго колебался и рѣшилъ отправиться въ
путь пѣшкомъ.

Въ этомъ стеченіи обстоятельствъ верблюдъ не по-
кинулъ его. Это странное животное нѣжно привязалось
къ своемѵ хозяину и послѣдовало за нимъ изъ Орлеан-
свилля, соразмѣряя свою быстроту съ ходомъ Тартарена
и не отставая отъ него ни на одинъ шагъ.

Эта вѣрность и преданность верблюда, несмотря на
всѣ испытанія, сначала тронули и умилили Тартарена,
тѣмъ болѣе, что животное было очень неприхотливо и
питалось неизвѣстно чѣмъ; но черезъ нѣсколько дней
тарасконцу надоѣлъ грустный спутникъ, который на-
поминалъ ему всѣ бѣды и неудачи; самый видъ верблюда
началъ досаждать нашему герою, горбъ казался отвра-
тительнымъ, походка напоминала спутанную овцу. Однимъ
словомъ, онъ такъ невзлюбилъ это бѣдное животное,
что только и думалъ, какъ бы отъ него отдѣлаться; но
верблюдъ не поддавался и всякій разъ находилъ своего
хозяина, какъ тотъ ни прятался и ни путалъ слѣдовъ...
Тартаренъ пробовалъ бѣжать,^-но гдѣ жъ убѣжать отъ
верблюда; пробовалъ кричать на него: „Пошелъ! пошелъ
прочь!11 и при этомъ кидалъ въ него каменьями. Вер-
блюдъ останавливался, грустно глядя на немилостиваго
хозяина, потомъ со всѣхъ ногъ опять догонялъ его.
Великій человѣкъ убѣдился, что ему не отдѣлаться отъ
верблюда.

Послѣ восьмидневнаго утомительнаго пути Тартаренъ
весь въ пыли, съ разбитыми ногами, наконецъ увидалъ
бѣлыя крыши Алжира. Когда онъ подошелъ къ город-
скимъ воротамъ и очутился на шумной дорогѣ изъ Му-
стаоа, посреди зуавовъ, негровъ и арабовъ, которые
со смѣхомъ оглядывали съ ногъ до головы его и вер-
блюда, тарасконское терпѣніе лопнуло.

— Нѣтъ! это невозможно...—сказалъ самъ себѣ Тар-
таренъ, — съ такимъ чудищемъ нельзя показаться въ
Алжиръ!

И нашъ герой, воспользовавшись значительнымъ сте-
ченіемъ экипажей, сдѣлалъ нѣсколько довольно сбив-
чивыхъ поворотовъ, выбѣжалъ въ поле и кинулся въ
первую попавшуюся канаву... Черезъ нѣсколько мгно-
веній онъ увидалъ, какъ, широко разставляя ноги и тре-
вожно вытягивая шею, пробѣжалъ мимо него злополуч-
ный верблюдъ.

Точно гора скатилась съ плечъ Тартарена; онъ вы-
лѣзъ изъ своего убѣжища и пошелъ въ городъ.
VII.

Бѣда за бѣдой.

Подойдя къ своему мавританскому дому, Тартаренъ
остановился, какъ вкопанный,отъ удивленія. Дѣло было
подъ вечеръ; на улицѣ ни души. Сквозь дверь, кото-
рую негритянка вѣроятно забыла запереть, доносился
хохотъ, звонъ стакановъ, хлопанье пробокъ; покрывая
весь этотъ шумъ, звонкій и веселый женскій голосъ
пѣлъ:

Ахъ, какъ я люблю военныхъ!

Я люблю военныхъ...

— Тысяча чертей! — закричалъ не своимъ голосомъ
Тартаренъ и, блѣдный, какъ смерть, кинулся въ домъ.

Бѣдный Тартаренъ! Какое зрѣлище ожидало его!..

Посреди бутылокъ, ѣды, разбросанныхъ подушекъ,
трубокъ, гитаръ и барабановъ Байа, безъ куртки и кор-
сажа, въ одной газовой рубашечкѣ и розовыхъ шаро-
варахъ, въ матросской шапочкѣ на одномъ ухѣ, припля-
сывая, пѣла свою ужасную пѣсню... У ногъ пѣвицы
на коврѣ сидѣлъ, отяжелѣвшій отъ любви и вина, ка-
питанъ Барбассу и покатывался со смѣху, слушая сло-
ва пѣсни.

Появленіе Тартарена, похудѣвшаго, запыленнаго, съ
огненными глазами и растрепанной чалмой, разомъ пре-
.;;капитанъ Барбассу покатывался со смѣху, слушая слова пѣсни.
рвало эту оргію. Байа завизжала, какъ испуганная со-
баченка, и скрылась въ свою комнату. Барбассу не
смутился и, продолжая смѣяться, заговорилъ:

— Ге, ге, господинъ Тартаренъ! что вы теперь ска-
жете? Сами видите, что она знаетъ по-нашему!

Тартаренъ изъ Тараскона гнѣвно шагнулъ впередъ
и промолвилъ:

— Капитанъ!

— Кстати, дружокъ, не сердись по крайности!—за-
кричала мавританка, перегнувшись черезъ перила гал-
лереи.

Тартаренъ такъ и сѣлъ отъ изумленія и прямо на
барабанъ, который тотчасъ же и продавилъ. Его мав-
ританка не только говорила по-Французски, но знала
даже тарасконскій языкъ!

— Говорилъ я вамъ,—началъ поучительнымъ тономъ
Барбассу,—говорилъ я вамъ объ алжирскихъ мавритан-
кахъ и о черногорскомъ князѣ.

Тартаренъ поднялъ голову.

— Вы знаете, гдѣ его сіятельство?

— О, онъ не далеко; его на пять лѣтъ засадили въ
тюрьму. Смѣшно только, что онъ попался съ полич-
нымъ... Впрочемъ, вѣдь это ужъ не первый разъ, что
его прячутъ отъ солнца. Его сіятельство высидѣлъ ужъ
три года въ тюремномъ замкѣ и, кажется, въ Тара-
сконѣ...

— Въ Тарасконѣ!..—воскликнулъ, внезапно просвѣт-
ленный, Тартаренъ:—такъ вотъ почему онъ зналъ толь-
ко одну часть города...

— Ну, конечно ту, которую видно было изъ оконъ
тюрьмы... Бѣдный вы мой господинъ Тартаренъ! О охъ,
какъ надо открывать глаза въ этой чортовой земелькѣ;
безъ этого можно попасть въ большія непріятности...
Вотъ тоже ваша исторія съ муэдзиномъ.
— Какая исторія? съ какимъ муэдзиномъ?

— Гмъ... да вашъ сосѣдъ, который ухаживалъ за Бай-
ей... Въ „Алжирскомъ Листкѣи на другой день появился
разсказъ объ этомъ событіи, и весь Алжиръ до сихъ
поръ смѣется надъ нимъ. Муэдзинъ съ высоты минаре-
та вмѣстѣ съ молитвами пѣлъ у васъ подъ носомъ о
своей любви къ вашей крошкѣ и назначалъ ей свида-
нія, призывая имя Аллаха.

— Въ этой землѣ всѣ до одного мошенники!—взвылъ
несчастный тарасконецъ.

Барбассу философски покачалъ головой.

— Голубчикъ мой, вызнаете, эти новыя земли... Ну,
да все равно! Вѣрьте мнѣ, поѣзжайте лучше, какъ мож-
но скорѣе, въ Тарасконъ.

— Поѣзжайте!.. Это легко сказать. А деньги? Вы
не знаете, какъ меня въ пустынѣ ощипали?

— Это пустяки!—отвѣчалъ со смѣхомъ капитанъ,—
„Зуавъ11 отплываетъ завтра, и, если хотите, я васъ от-
везу на родину... Что жъ, идетъ?.. Ну и ладно! Вамъ
надо только сперва исполнить одно дѣльце. Видители,
здѣсь осталось еще нѣсколько бутылокъ шампанскаго
и полпирога... садитесь-ка и безъ церемоній...

Поборовъ свое чувство собственнаго достоинства,
Тартаренъ сѣлъ. Шампанское полилось. На звонъ ста-
кановъ появилась Байа, запѣла свою пѣсенку, и пи-
рушка затянулась далеко за полночь.

Часа въ три утра славный Тартаренъ, съ легкой го-
ловой, но зато отяжелѣвшими ногами, проводивъ сво-
его друга-капитана, возвращался мимо мечети. Воспо-
минаніе о муэдзинѣ и его продѣлкахъ привело нашего
героя въ отличное расположеніе духа; онъ тотчасъ же
изобрѣлъ восхитительный планъ мести.

Дверь на минаретъ была открыта. Онъ вступилъ въ
длинный коридоръ, потомъ лѣзъ-лѣзъ по лѣстницѣ все
выше и выше и очутился въ самомъ минаретѣ. На ди-
ванѣ сидѣлъ муэдзинъ въ большомъ тюрбанѣ и бѣломъ
бурнусѣ, съ длинной трубкой въ зубахъ и съ большимъ
стаканомъ бѣлаго вина въ рукѣ. Муэдзинъ покуривалъ
трубку и попивалъ вино, дожидаясь часа призыва пра-
вовѣрныхъ на утреннюю молитву... Увидавъ Тартарена,
онъ отъ ужаса уронилъ трубку.

- Ни словаі — сказалъ тарасконецъ. — Живо! давай
твой тюрбанъ и тйой бурнусъ!

Тотъ, трепеща, отдалъ все, что у него требовали.

Тартаренъ нарядился и торжественно вышелъ на
балкончикъ минарета.

Море сверкало вдали. Луна освѣщала бѣлыя крыши.
Морской вѣтерокъ доносилъ звонъ запоздавшихъ ги-
таръ... Тарасконскій муэдзинъ, немного подумавши,
поднялъ руки и звонкимъ голосомъ принялся распѣвать:

— Ла-Алла-иль-Алла... Магометъ старый болтунъ...
Востокъ, коранъ, кади, львы, мавританки не стоютъ
выѣденнаго яйца... Нѣтъ больше араповъ, здѣсь одни
мошенники... Да здравствуетъ Тарасконъ!

Въ то время какъ славный Тартаренъ изливалъ свои
тарасконскія проклятія на всѣ четыре стороны гори-
зонта: на море, на городъ, на равнину и на горы, дру-
гіе муэдзины яркими и чистыми голосами отвѣчали ему
отъ ближнихъ и до самыхъ отдаленныхъ минаретовъ,
а правовѣрные высокой части города самоотверженно
били себя въ грудь...
VIII.

Тарасконъ! Тарасконъ!

Полдень. На „Зуавѣ11 развели пары, все готово къ
отплытію. Господа-офицеры съ балкона каФе „Вален-
тинъ11 наводятъ свои подзорныя трубки и глядятъ на
счастливый пакетботъ, идущій во Францію. Это одно
изъ самыхъ большихъ развлеченій господъ-ОФИцеровъ.

Рядъ старыхъ турецкихъ пушекъ блеститъ на солнцѣ
вдоль набережной. Пассажиры торопятся. Негры и
арабы нагружаютъ лодки багажемъ.

У Тартарена изъ Тараскона нѣтъ багажа. Онъ идетъ
по Морской улицѣ черезъ рынокъ; рядомъ съ нимъ
капитанъ Барбассу. Несчастный тарасконецъ утратилъ
свои мечты вмѣстѣ съ сундуками въ Орлеансвиллѣ и
теперь собирается плыть въ Тарасконъ, заложивъ руки
въ карманъ... Только-что онъ сѣлъ въ капитанскую
шлюпку, какъ вдругъ видитъ—летитъ къ нему со всѣхъ
ногъ, тяжело дыша, его вѣрный другъ - верблюдъ, кото-
рый восемнадцать часовъ, высуня языкъ, искалъ своего
хозяина по Алжиру.

Увидавъ верблюда, Тартаренъ перемѣнился въ лицѣ
и притворился, что не знаетъ его. Но верблюдъ при-
ходитъ въ полное отчаяніе; онъ бѣгаетъ вдоль набе-
режной, пронзительнымъ крикомъ зоветъ своего друга

6*
и хозяина, нѣжно смотритъ на него печальными гла-
зами и, какъ будто, говоритъ: „возьми меня съ собой,
увези дальше отъ этой Фальшивой Аравіи, отъ этого
смѣшного Востока, наполненнаго локомотивами и ди-
лижансами; здѣсь мнѣ теперь нечего дѣлать. Ты по-
слѣдній арапъ, я послѣдній верблюдъ... Не будемъ раз-
ставаться, о мой Тартаренъ...“

— Это вашъ верблюдъ?—спросилъ капитанъ.

— Вовсе нѣтъ,—отвѣтилъ Тартаренъ, который со-
дрогнулся отъ мысли появиться въ Тарасконъ въ та-
кой смѣшной компаніи; и, безстыдно отказываясь отъ
своего товарища по несчастью, герой оттолкнулъ шлюп-
ку отъ алжирскаго берега...

Верблюдъ понюхалъ воду, вытянулъ шею и, очертя
голову, бросился въ море и поплылъ къ „Зуавуи.

Шлюпка и верблюдъ приплыли въ одно время къ
борту пакетбота.

— Мнѣ жаль этого верблюда,—сказалъ капитанъ Бар-
бассу:—я возьму его на палубу... Когда придемъ въ
Марсель, я его подарю въ зоологическій садъ.

Верблюда, отяжелѣвшаго отъ морской воды, съ боль-
шими усиліями втащили на бортъ, и „Зуавъ“ тронулся
въ путь.

Три дня переѣзда Тартаренъ провелъ въ одиночествѣ
въ своей каютѣ, не потому, чтобы море было бурно,
или чалма чувствовала бы себя нехорошо, а потому,
что при каждомъ появленіи Тартарена на палубѣ, вер-
блюдъ вертѣлся вокругъ него съ самыми нѣжными и
смѣшными ужимками... Такого позора нашъ герой не
могъ выносить!

Черезъ люкъ, въ который повременамъ Тартаренъ
высовывалъ свой носъ, онъ слѣдилъ за тѣмъ, какъ по-
степенно мѣнялся цвѣтъ неба со стороны Алжира...
Наконецъ, въ одно прекрасное утро Тартаренъ услы-
халъ звонъ марсельскихъ колоколовъ. „Зуавъа прибылъ
въ гавань и бросилъ якорь.

Герой, которому не пришлось заботиться о багажѣ,
высадился, не говоря ни слова, на берегъ, поспѣшно
прошелъ черезъ Марсель, постоянно опасаясь преслѣ
дованія верблюда, сѣлъ въ вагонъ третьяго класса и по-
катилъ въ Тарасконъ... Только тогда онъ вздохнулъ
свободно. О, тщетная надежда!

Въ двухъ верстахъ отъ Марселя во всѣ вагонныя
окна начали высовываться головы пассажировъ. Послы-

шались возгласы удивленія. Тартаренъ въ свою очередь
выглянулъ въ окно и... увидалъ верблюда, неизбѣжнаго
верблюда, который, растягиваясь всѣмъ тѣломъ, бѣжалъ
за поѣздомъ и не отставалъ отъ него.

Послѣ своей печальной и въ высшей степени неудач-
ной экспедиціи, Тартаренъ собирался какъ можно
скрытнѣе вернуться къ себѣ, чтобы никто его не ви-
далъ. Присутствіе этого четвероногаго дѣлало такой
планъ невыполнимымъ. Вотъ такъ возвращеніе въ,род-
ной городъ'. Боже Правый! Ни копейки въ карманѣ, ни
одного льва... И верблюдъ!!!

— Тарасконъ! Тарасконъ!

Надо было выходить...

Едва чалма героя показалась въ дверяхъ вагона, какъ
раздался дружный крикъ толпы:

— Да здравствуетъ Тартаренъ! — Да здравствуетъ
истребитель львовъ!—и громкій хоръ мѣдныхъ инстру-
ментовъ подхватилъ это привѣтствіе.

Тартаренъ чуть не умеръ; онъ подумалъ, что надъ
нимъ смѣются; но нѣтъ! Весь Тарасконъ былъ здѣсь;
всѣ кидали шапки въ воздухъ, и на всѣхъ лицахъ было
написано торжество и радость. Храбрый комендантъ
Бравидк, оружейникъ Костекальдъ, президентъ, апте-
карь и все благородное общество „стрѣлковъ по а>у-
ражкамъи столпились вокругъ своего славнаго началь-
ника—и на рукахъ снесли его съ лѣстницы.

Странное дѣйствіе миража! Шкура слѣпого льва,
присланная коменданту Бравида, была причиною этой
встрѣчи; она вскружила голову тарасконцамъ, всѣмъ про-
вансальцамъ и заставила говорить газеты.

Въ газетахъ сочинили цѣлую драму, по которой вы-
ходило, что Тартаренъ убилъ не одного льва, а десять!
двадцать! кучу львовъ!

Кромѣ того, Тартаренъ сталъ извѣстенъ въ Марселѣ,
откуда восторженная телеграмма о его прибытіи опе-
редила двумя часами нашего героя.

Скромный верблюдъ, весь въ пыли и поту, стуча ко-
пытами, спустился съ лѣстницы вслѣдъ за своимъ хо-
зяиномъ. Появленіе его вызвало въ толпѣ настоящій
взрывъ восторга.

— Это мой верблюдъ,— сказалъ Тартаренъ.

И, уже поддаваясь вліянію тарасконскаго солнца,
прибавилъ:
— Благородное животное!.. Всѣхъ моихъ львовъ я
убилъ при немъ!

Послѣ этого онъ совершенно просто взялъ подъ руку
коменданта, который покраснѣлъ отъ удовольствія, и
въ сопровожденіи верблюда, окруженный „охотниками
по Фуражкамъ14, при восторженныхъ кликахъ народа,
медленнымъ шагомъ двинулся къ домику съ баобабомъ.

Храбрый тарасконецъ, не теряя времени, началъ на-
ходу разсказывать о своихъ дивныхъ похожденіяхъ.

— Представьте себѣ,—говорилъ Тартаренъ,—однаж-
ды вечеромъ, въ необозримой пустынѣ...

ОГЛАВЛЕН I Е.

ВЪ ТАРАСКОНЪ.

Главы.	дтрл

I. Африканскій баобабъ..............................3

П. Общій обзоръ славнаго города Тараскона.—Охотники по
фуражкамъ..................................................

Ш. Нѣтъ! нѣтъ! нѣтъ! — Слѣдствіе общаго обзора славнаго
города Тараскона................................12

IV.	Они!!!................................................

V.	Вечеромъ по дорогѣ въ клубъ........................19

VI.	Два Тартарена.—Разговоръ между Тартарепомъ-Кихотомъ
и Тартареномъ-Сапхо....................................23

ѴП. Европейцы въ ІПангаѣ.—Высокая коммерція,—Татары.—
Неужели Тертаренъ враль??—Миражъ..................26

ѴШ. Звѣринецъ госпожи Митенъ. — Атласскій левъ въ Тара-
сконѣ.—Торжественное и страшное свиданіе. ... 30

IX.	Неожиданное дѣйствіе миража.......................35

X.	Передъ отъѣздомъ...................................39

XI.	Господа! колите шпагой, а не булавками!............41

XII.	Разговоръ въ домикѣ съ баобабомъ...................44

ХШ. Отъѣздъ..............................................43

ХГѴ. Марсельскій порть...................................52
п

ВЪ А Р А П I И.

Главы.	Стр.

I. Переѣздъ. — Пять положеній чалмы — Вечеръ третьяго
дня.—Караулъ!!..................................$6

П. Къ оружію! Къ оружію!..............................60

Ш. Воззваніе къ Сервантесу. — Высадка — Гдѣ же арапы?—
Араповъ пѣтъ.—Разочарованіе......................64

IV.	Первая охота....................................  67

V.	Пафъ! Пафъ!......................................  71

VI. Приходъ львицы. — Битва. — Кабачокъ „Свиданіе молод-
цовъ" ...........................................74

ѴП. Омнибусъ.—Мавританка.—Букетъ жасминовъ..............78

ѴШ. Спите спокойно, атласскіе львы!......................81

[IX. Князь Георгій черногорскій.........................84

X.	Назови мнѣ своего отца, и я скажу тебѣ прозвище благо-
уханнаго цвѣтка......................................88

XI.	Сади-Тартри-бенъ-Тартри...........................93

XII.	Намъ пишутъ изъ Тараскона.........................98

ВЪ СТРАНЪ ЛЬВОВЪ.

I.	Старый дилижансъ . . . . .........................103

П. Маленькій ........................................108

Ш. Обитель львовъ.....................................И2

IV.	Караванъ въ пути................................116

V.	Въ засадѣ.......................................1-1

VI.	Наконецъ!........................................127

ѴП. Бѣда за бѣдой.....................................132

ѴШ.	Тарасконъ! Тяраскопъ!.............*..............13?


Яоѵ-сѵ