РАНЧО



крок-центр
пилит!
СОБРАНИЕ
С0Ч1ЩЕЦ1Ш
а -
СОБРАНИЕ
СОЧИНЕНИЙ
V КРОК-Центр
•-----------' Екатеринбург
1993
ББК 84Р1
Г85
Составителе В. И. Бугров
А. Грин
Г85 Ранчо «Каменный Столб»: Сборник.—Екатеринбург
КРОК-Центр, 1993 — 592 с.
Во второй том сочинений АТрина вошли: роман,
повесть и два сборника рассказов.
г 4734100000-11
6Ь2(03)-93
ISBN Б-8Б779-073-Б (том 2)
ISBN Б-8Б779-071-9
© КРОК-Центр, состав,
оформл., 1993
Часть I
ОПРОКИНУТАЯ АРЕНА
I
Семь дней пестрая суматоха афиш возвещала город-
ским жителям о необыкновенном выступлении в цирке
«Солейль» «Человека Двойной Звезды»; еще никогда не
говорилось так много о вещах подобного рода в веселя-
щихся гостиных, салонах, за кулисами театра, в ресто-
ранах, пивных и кухнях. Действительно, цирковое ис-
кусство еще никогда не обещало так много,—не залу-
чало волнения в область любопытства, как теперь.
Даже атлетическая борьба—любимое развлечение вы-
родившихся духовных наследников Нерона и Гелиога-
бала—отошла на второй план, хотя уже приехали и
гуляли напоказ по бульварам зверские туши Тренера
и Нуара—негра из африканской Либерии,—раскури-
вая толстейшие регалии, на удивление и сердечный
трепет зрелых, но пылких дам. Даже потускнел знаме-
нитый силач-жонглер Мирэй, бросавший в воздух фейер-
верк светящихся гирь. Короче говоря, цирк «Солейль»
обещал истинно небывалое. Постояв с минуту перед
5
афишей, мы полнее всяких примеров и сравнений усво-
им впечатление, производимое ею на толпу. Что же там
напечатано?
«В среду,— говорила афиша,— 23 июня 1913 года
состоится первое, единственное и последнее выступление
ранее никогда нигде не выступавшего,
поразительного, небывалого, исключительного феномена,
именующего себя «Человеком Двойной Звезды».
Не имеющий веса
Летящий бег
Чудесный полет
Настоящее парение в воздухе, которое будет исполнено
без помощи скрытых механических средств
и каких бы то ни было приспособлений.
Человек Двойной Звезды остается висеть в воздухе
до 3-х секунд полного времени.
Человек Двойной Звезды —
величайшая научная загадка нашего века.
Билеты, ввиду исключительности и неповторимости зрелища,
будут продаваться с 19-го по день представления;
цены утроены».
Агассиц, директор цирка «Солейль», дал журнали-
стам следующие объяснения. Несколько дней назад к
нему пришел неизвестный человек; даже изощренный
глаз такого пройдохи, как Агассиц, не выцарапал из
краткого свидания с ним ничего, кладущего штамп. На
визитной карточке посетителя стояло: ЭД—только; ни
адреса, ни профессии...
Говоря так, Агассиц принял вид человека, которому
известно гораздо более, чем о том можно подумать, но
сдержанного в силу важных причин. Он сказал:
— Я видел несомненно образованного и богатого
человека, чуждого цирковой среде. Я не делаю тайны из
того, что наблюдал в нем, но.. да, он—редкость даже и
для меня, испытавшего за тридцать лет немало. У нас
он не служит. Он ничего не требовал, ничего не просил.
Я ничего не знаю о нем. Его адрес мне неизвестен Не
было смысла допытываться чего-либо в этом направле-
нии, так как одно-единственное его выступление не
связано ни с его прошлым, ни с личностью. Нам это не
нужно. Однако «Солейль» стоит и будет стоять на
высоте, поэтому я не мог выпустить такую редкую
6
птицу. Он предложил больше, чем дал бы сам Барнум,
воскреснув и явившись сюда со всеми своими зверями.
Его предложение таково: он выступит перед публи-
кой один раз; действительно один раз, ни больше, ни
меньше,— без гонорара, без угощения, без всякого иного
вознаграждения.—Эти три «без» Агассица свистнули
солидно и вкусно.—Я предлагал то и то, но он отказался.
По его просьбе, я сел в углу, чтобы не помешать
упражнению. Он отошел к двери, подмигнул таинствен-
но и лукаво, а затем,— без прыжка, без всякого види-
мого усилия, плавно отделясь в воздух, двинулся через
стол, задержавшись над ним,— над этой вот самой
чернильницей,—не менее двух секунд, после чего не-
слышно, без сотрясения, его ноги вновь коснулись земли.
Это было так странно, что я вздрогнул, но он остался
спокоен, как клоун Додди после того, как его повертит
н зубах с трапеции Эрнст Вит.— «Вот все, что я умею,—
сказал он, когда мы уселись опять,—но это я повторю
несколько раз, с разбега и с места. Возможно, что я
буду в ударе. Тогда публика увидит больше. Но за это
поручиться нельзя».
Я спросил—что он знает и думает о себе как о
небывалом, дивном феномене. Он пожал плечами.— «Об
этом я знаю не больше вашего; вероятно, не больше того,
что знают некоторые сочинители о своих сюжетах и
темах: они являются. Так это является у меня». Более
он не объяснил ничего. Я был потрясен. Я предложил
ему миллион; он отказался—и даже—зевнул. Я не
настаивал. Он отказался так решительно и бесспорно,
что настойчивость равнялась бы унижению. Но, естест-
венно, я спросил, какие причины заставляют его высту-
пить публично.— «Время от времени,— сказал он,— сла-
беет мой дар, если не оживлять его; он восстанавливается
вполне, когда есть зрители моих упражнений. Вот—
единственное ядро, к которому я прикован». Но я ничего
не понял; должно быть, он пошутил. Я вынес впечатление,
что говорил с замечательным человеком, хранящим стро-
жайшее инкогнито. Он молод, серьезен, как анатом, и
великолепно одет. Он носит бриллиантовую булавку ты-
сяч на триста. О всем этом стоит задуматься.
На другой же день утренние и вечерние газеты
тиснули интервью с Агассицем; в одной газете появился
7
даже импровизированный портрет странного гастроле-
ра. Усы и шевелюра портрета сделали бы честь любой
волосорастительной рекламе. На читателя, выкатив
глаза, смотрел свирепый красавец.
Между тем виновник всего этого смятения, пересмот-
рев газеты и вдосталь полюбовавшись интересным пор-,
третом, спросил: — «Ну, Друд, ты будешь двадцать
третьего в цирке?»
Сам отвечая себе, он прибавил:—«Да. Я буду и
посмотрю, как это сильное дуновение, этот удар вихря
погасит маленькое косное пламя невежественного рас-
судка, которым чванится «царь природы». И капли пота
покроют его лицо...»
II
Не менее публики подхвачена была волной острого
интереса вся цирковая труппа, включая прислугу, биле-
теров и конюхов. Пошел слух, что «Двойная Звезда»(как
приказал он обозначить себя в афише)—граф и мил-
лиардер, и о нем вздыхали уже наездницы, глотая
слюнки в мечтах ресторанно-ювелирного качества; уже
пытали зеркало балерины, надеясь каждая увлечь сия-
тельного оригинала, и с пеной на губах спорили,—
которую из них купит он подороже. Клоуны придумы-
вали, как смешить зрителя, пародируя новичка. Пьяни-
ца-сочинитель Дебор уже смастерил им несколько диа-
логов, за что пил водку и бренчал серебряной мелочью.
Омраченные завистью гимнасты, вольтижеры и жонгле-
ры твердили единым духом, до последнего момента, что
таинственный гастролер — шарлатан из Индии, где на-
учился действовать немного внушением, и предсказыва-
ли фиаско. Они же пытались распространить весть, что
соперник их по арене—беглый преступник. Они же
сочинили, что «Двойная Звезда»—карточный шулер,
битый неоднократно. Им же принадлежала интересная
повесть о шантаже, которым будто бы обезоружил он
присмиревшего Агассица. Но по существу дела никто не
мог ничего сказать: дымная спираль сплетни вилась, не
касаясь центра. Один лишь клоун Арси, любивший
повторять: «Я знаю и видал все, поэтому ничему не
8
удивляюсь»,—особенно подчеркивал свою фразу, когда
разговор поднимался о «Двойной Звезде»; но на больном,
желчном лице клоуна отражался тусклый испуг, что
его бедную жизнь может поразить нечто, о чем он
тдумывается с волнением, утратив нищенский покой,
добытый тяжким трудом гримас и ушибов.
Еще много всякого словесного сора—измышлений,
болтовни, острот, издевательств и предсказаний—застря-
ло в ушах разных людей по поводу громкого выступления,
но всего не подслушаешь. В столбе пыли за копытами
коней Цезаря не важна отдельно каждая сущая пылин-
ка; не так уж важен и отсвет луча, бегущего сквозь
лиловые вихри за белым пятном золотого императорского
шлема. Цезарь пылит.. Пыль—и Цезарь.
Ш
23-го окно цирковой кассы не открывалось. Надпись
гласила: «Билеты проданы без остатка». Несмотря на
высокую цену, их раскупили с быстротой треска; послед-
ним билетам, еще 20-го, была устроена лотерея,—в силу
того, что они вызвали жестокий спор претендентов.
Пристальный взгляд, брошенный в этот вечер на
места для зрителей, подметил бы несколько необычный
состав публики. Так, ложа прессы была набита битком,
за приставными стульями-блестели пенсне и воротнич-
ки тех, кто был осужден, стоя, переминаться с ноги на
ногу. Была также полна ложа министра. Там сиял
нежный, прелестный мир красивых глаз и тонких лиц
молодых женщин, белого шелка и драгоценностей, горя-
щих как люстры на фоне мундиров и фраков; так
лунный водопад в бархате черных теней струит и
искрит стрежи свои. Все ложи, огибающие малиновый
барьер цветистым кругом, дышали роскошью и сдер-
жанностью нарядной толпы; легко, свободно смеясь,
негромко, но отчетливо говоря, эти люди рассматривали
противоположные стороны огромного цирка. Над аре-
ной, блистая, реяла воздушная пустота, сомкнутая вы-
соко вверху куполом с голубизной вечернего неба, смот-
рящего в открытые стеклянные люки.
Выше кресел помещалась физиономическая пестрота
9
интеллигенции, торговцев, чиновников и военных; мель-
кали знакомые по портретам черты писателей и худож-
ников; слышались замысловатая фраза, удачное заме-
чание, изысканный литературный оборот, сплетни и
семейные споры. Еще выше жалась на неразгороженных
скамьях улица—непросеянная толпа: те, что бегут,
шагают и проплывают тысячами пар ног. Над ними же,
за высоким барьером, оклеенным цирковыми плаката-
ми, на локтях, цыпочках, подбородках и грудях, при-
давленных теснотой, сжимаясь шестигранно, как сот,
потели парии цирка—галерея; силясь высвободить хо-
тя на момент руки, они терпели пытку духоты и
сердцебиения; более спокойными в этом месиве выгляде-
ли лица людей выше семи вершков. Здесь грызли орехи;
треск скорлупы мешался с свистками и бесцеремонными
окриками.
Освещение a giorno, возбуждающе яркий свет такой
силы, что все, вблизи и вдали, было как бы наведено
светлым лаком, погружало противоположную сторону в
блестящий туман, где, однако, раз останавливался там
взор, все виделось с отчетливостью бинокля,— и лица и
выражения. Цирк, залитый светом, от укрепленных под
потолком трапеций, от медных труб музыкантов, шеле-
стящих нотами среди черных пюпитров, до свежих
опилок, устилавших арену,—был во власти электриче-
ских люстр, сеющих веселое упоение. Закрыв глаза,
можно было по слуху намечать все точки пространства—
скрип стула, кашель, сдержанный полутакт флейты,
гул барабана, тихий, взволнованный разговор и шум,
подобный шуму воды,—шелеста движений и дыхания
десятитысячного человеческого заряда, внедренного ра-
зом в поперечный разрез круглого здания. Стоял острый
запах тепла, конюшен, опилок и тонких духов—тради-
ционный аромат цирка, родственный пестроте представ-
ления.
Начало задерживалось; нетерпение овладело публи-
кой; по галереям несколько раз, вспыхивая неровным
треском, перекатились аплодисменты. Но вот звякнул и
затрепетал третий звонок. Бухнуло глухое серебро ли-
тавр, взвыл тромбон, выстрелил барабан; медь и струны
в мелькающем свисте флейт понесли воинственный
марш, и представление началось.
ю
IV
Для этого вечера дирекция выпустила лучшие силы
цирка. Агассиц знал, что к вершине горы ведут крутые
тропинки. Он постепенно накаливал душу зрителя, гро-
моздя впечатление на впечатление, с расчетливым и
строгим разнообразием; благодаря этому зритель дол-
жен был отдать весь скопленный жар души венчающе-
му концу: в конце программы значился «Двойная Звезда».
Арена ожила: гимнасты сменяли коней, кони — кло-
унов, клоуны — акробатов; жонглеры и фокусники сле-
довали за укротителем львов. Два слона, обвязанные
салфетками, чинно поужинали, сидя за накрытым сто-
лом, и, княжеским движением хобота бросив «на чай»,
катались на деревянных шарах. Задумчивое остолбене-
ние клоунов в момент неизбежного удара по затылку
гуттаперчевой колбасой вызвало не одну мигрень сла-
бых голов, заболевших от хохота. Еще клоуны почесы-
вались и острили, как наездник с наездницей, на белых
астурийских конях, вылетели и понеслись вокруг арены.
То бы Вакх и вакханка — в шкурах барса, венках и
гирляндах роз; они, мчась с силой ветра, разыграли
мимическую сцену балетного и акробатического харак-
тера, затем скрылись, оставив в воздухе блеск и трепет
грациозно-шальных тел, одержимых живописным дви-
жением. После них, предшествуемые звуком трубы, вы-
шли и расселись львы, ревом заглушая оркестр; человек
в черном фраке, стреляя бичом, унизил их, как хотел;
пена валилась из их пастей, но они вальсировали и
прыгали в обруч. Четыре гимнаста, раскачиваясь под
куполом, перебрасывались с одной трапеции на другую
жуткими вольтами. Японец-фокусник вытащил из-за
ворота трико тяжеловесную стеклянную вазу, полную
воды и живых рыб. Жонглер доказал, что нет предме-
тов, которыми нельзя было бы играть, подбрасывая их
на воздух и ловя, как ласточка мух, без ушибов и
промаха; семь зажженных ламп взлетали из его рук с
легкостью фонтанной струи. Концом второго отделения
был наездник Ришлей, скакавший на пяти рыжих
белогривых лошадях и переходя, стоя, с одной на
дру1ую так просто, как мы пересаживаемся на стульях.
Звонок возвестил антракт; публика повалила в фойе,
и
курительные, буфеты и конюшни. Служители прибира-
ли арену. За эти пятнадцать минут племянница мини-
стра Руна Бегуэм, сидевшая в его ложе, основательно
похоронила надежды капитана Галля, который, впро-
чем, не сказал ничего особенного. Он глухо заговорил о
любви еще утром, но им помешали. Тогда Руна сказала
«до свиданья» —с весьма вразумительным холодом вы-
ражения, но ослепшее сердце Галля не поняло ее
ровного, спокойного взгляда; теперь, пользуясь тем, что
на них не смотрят, он взял опущенную руку девушки и
тихо пожал ее, Руна, бестрепетно отняв руку, поверну-
лась к нему, уткнув подбородок в бархат кресла.
Легкая, светлая усмешка легла меж ее бровей прелест-
ной морщинкой, и взгляд сказал—нет.
Галль сильно похудел в последние дни. Его левое
веко нервно подергивалось. Он остановил на Руне такой
долгий, отчаянный и пытливый взгляд, что она немного
смягчилась.
— Галль, все проходит! Вы—человек сильный. Мне
искренно жаль, что это случилось с вами; что причиной
вашего горя—я.
— Только вы и могли быть,—сказал Галль, ничего
не видя, кроме нее.— Я вне себя. Хуже всего то, что вы
еще не любили.
— Как?!
— Эта страна вашей души не тронута. В противном
случае воспоминание чувства, может быть, сдвинуло бы
ваше сердце с мертвой точки.
— Не знаю. Но хорошо, что наш разговор переходит
в область соображений. К этому я прибавлю, что смот-
рела бы, как на несчастье, на любовь, если поразит она
меня без судьбы.
Руна покойно обвела взглядом , ряд лож, точно желая
выяснить, не таится ли уже теперь где-нибудь это несча-
стье среди пристальных взглядов мужчин; но восхищение
так надоело ей, что она относилась к нему с презритель-
ной рассеянностью богача, берущего сдачу медью.
— Любовь и судьба — одно...— Галль помолчал.—
Или., что вы хотите сказать?
— Я подразумеваю исключительную судьбу, Галль.
Знаю,—Руна скорбно двинула обнаженным плечом,—
что такой судьбы я., недостойна.— Высокомерие этого
12
слона скрылось в бесподобной улыбке.—Но я все же
хочу, чтобы эта судьба была особенная.
Галль понял по-своему ее горделивую мечту.
— Конечно, я вам не пара,—сказал он с искренней
обидой и с не менее искренним восторгом.—Вы достой-
ны быть королевой. Я—обыкновенный человек. Однако
нот вещи, над которой я задумался бы, прикажи вы
мне исполнить ее.
Руна повела бровью, но улыбнулась. Сильная любовь
возбуждала в ней религиозное умиление. Когда Галль
нс понял ее, она захотела подвинуть его ближе к своей
душе. Так добрые люди любят, посетовав нищему о его
горькой доле, заняться анализом своих ощущений на
гему: «добрый ли я человеки? А нищему все равно.
— Для королевы я, пожалуй, умнее, чем надо быть
умной в ее сане,— сказала Руна.—Я ведь знаю людей.
Должна вас изумить. Та судьба, с какой могла бы я
встретиться, не смотря на нее вниз,—едва ли возможна.
Вероятно, нет. Я очень тщеславна. Все, что я думаю о
том, смутно и ослепительно. Вы знаете, как иногда
действует музыка» Мне хочется жить как бы в несмол-
кающих звуках торжественной, всю меня перерождаю-
щей музыки. Я хочу, чтобы внутреннее волнующее бла-
женство было осмыслено властью, не знающей ни пре-
дела, ни колебаний.
Эту маленькую, беззастенчивую исповедь Руна про-
изнесла с грациозной простотой молодой матери, на-
шептывающей засыпающему ребенку сны властелинов.
— Экстаз?
— Я не знаю. Но слова заключают больше, чем о том
думают люди, жалеющие о немощи слов. Довольно, а то
вы измените мнение обо мне в дурную сторону.
— Я не меняю мнений, не меняю привязанностей,—
сказал Галль и, видя, что Руна задумалась, стал молча
смотреть на ее легкий профиль, собирая, для полноты
впечатления, все, что о ней знал. Десяти лет она написа-
ла замечательные стихи. Семнадцатый и восемнадца-
тый годы она провела в кругосветном плавании, и ее
экзотические рисунки были проданы с большой выстав-
ки по дорогой цене, в пользу слепых. Она не искала
популярности этого рода—не любила ее. Она велико-
лепно играла; ей по очереди пророчили то ту, то другую
13
славу,—она славы не добивалась. В ее огромном доме
можно было переходить из помещения в помещение с
нарастающим чувством власти денег, одухотворенной
художественной и разносторонней душой. Независимая
и одинокая, она проходила жизнь в душевном молча-
нии, без привязанностей и любви, понимая лишь инс-
тинктом, но не опытом, что дает это, еще не испытанное
ею чувство. Она знала все европейские языки, изучала
астрономию, электротехнику, архитектуру и садоводст-
во, спала мало, редко выезжала и еще реже устраивала
приемы.
Этот невозмутимый, холодный мир был заключен в
совершенную оболочку. По мягкости линий и выраже-
ния ее лицо было лицом блондинки, но под сверкающей
волной черных волос давало непостижимое сочетание
зноя и нежности. Ее вполне женственная, без впечатле-
ния хрупкости, фигура веяла свежестью и весельем
ясного тела. Она была чуть пониже Галля; он же, при
среднем росте, казался выше благодаря эполетам.
Галль—интеллигентный воин с немного расплывча-
тым лицом и меланхолическими глазами доброго чело-
века, которым пытался иногда придать высокомерное
выражение, передумав о Руне Бегуэм все, что пришло
на мысль, обратил внутренний взгляд к себе, но, не
найдя там ничего особенного, кроме здоровья, любви,
службы и аккуратных привычек, почувствовал печаль
смирения. Ему не следовало говорить о любви. Все же в
момент третьего звонка, как бы дернутый его трелью за
язык, он успел сказать: «Я желаю вам счастья..» Конец
фразы: «если бы—со мной...» —застрял в его горле. Он
разгладил усы и приготовился смотреть представление.
V
Последний перед выходом «Двойной Звезды» номер
назывался «Бессилие оков». Он состоял в том, что широ-
коплечего, низкорослого человека связали по рукам и
ногам толстенными веревками, опутали проволокой; сверх
того опоясали кандалами руки и ноги. Затем его накрыли
простыней; он повозился под ней минуты две и встал
совершенно распутанный; узы валялись на песке.
14
Он ушел. Наступила глубокая, острая тишина. Му-
шка заиграла и смолкла. Цирк неслышно дышал.
'1а разительное ожидание проникло из души в душу,
напрягая чувства; взгляды, направленные к выходной
। а нанеси, молча вызывали обещанное явление. Музы-
канты перелистывали ноты. Прошло минут пять; нетер-
пение усиливалось. Верхи, потрещав вразброд, разрази-
лись залпами рукоплесканий протеста; средина поддер-
жала их; низы беседовали, трепетали веерами, улыбались.
Тогда, вновь заставив стихнуть шум нетерпения, у
выхода появился человек среднего роста, прямой, как
пламя свечи, с естественной и простой манерой; задер-
жись на мгновение, он вышел к середине арены, ступая
мягко и ровно; остановись, он огляделся с улыбкой,
обнсл взглядом сверкающую впадину цирка и поднял
голову, обращаясь к оркестру.
— Сыграйте,—сказал он, подумав, негромко, но так
ннятно, что слова ясно прозвучали для всех,—сыграйте
что-нибудь медленное и плавное, например, «Мексикан-
ский вальс».
Капельмейстер кивнул, постучал и взмахнул палочкой.
Трубы зарокотали вступление; кружась, ветер мело-
дии охватил сердца пленом и мерой ритма; звон, трели
и пение рассеяли непостижимую магию звука, в кото-
рой праздничнее сверкает жизнь и что-то прощается
внутри, насыщая все чувства.
«Двойная Звезда»,—каким являлся он взгляду зрите-
лей в эту минуту,—был человек лет тридцати. Его
одежда состояла из белой рубашки, с перетянутыми у
кистей рукавами, черных панталон, синих чулок и чер-
ных сандалий; широкий серебряный пояс обнимал талию.
Светлый, как купол, лоб нисходил к темным глазам
чертой тонких и высоких бровей, придававших его резко-
му лицу выражение высокомерной ясности старинных
портретов; на этом бледном лице, полном спокойной
власти, меж тенью темных усов и щелью твердого подбо-
родка презрительно кривился маленький, строгий рот.
Улыбка, с которой он вышел, была двусмысленна, хотя не
лишена равновесия, и полна скрытого обещания. Его
волосы бобрового цвета слабо вились под затылком, в
углублении шеи, спереди же чуть-чуть спускались на
лоб; руки были малы, плечи слегка откинуты.
16
Он отошел к барьеру, притопнул и, не спеша, побе-
жал, с прижатыми к груди локтями; так он обогнул
всю арену, не совершив ничего особенного. Но со второго
крута раздались возгласы: «Смотрите, смотрите*. Оба
главных прохода набились зрителями: высыпали все
служащие и артисты. Шаги бегущего исказились, уже
двигался он гигантскими прыжками, без видимых для
того усилий; его ноги, легко трогая землю, казалось, не
поспевают за неудержимым стремлением тела; уже не-
сколько раз он в течение прыжка просто перебирал ими
в воздухе, как бы отталкивая пустоту. Так мчался он,
совершив круг, затем, пробежав обыкновенным манером
некоторое расстояние, резко поднялся вверх на высоту
роста и замер, остановился в воздухе, как на незримом
столбе. Он пробыл в таком положении лишь едва
дольше естественной задержки падения—на пустяки,
может быть треть секунды,—но на весах общего внима-
ния это отозвалось падением тяжкой гири против
золотника,— так необычно метнулось пред всеми зага-
дочное явление. Но не холод, не жар восторга вызвало
оно, а смуту тайного возбуждения: вошло нечто из-за
пределов существа человеческого. Многие повскакали;
те, кто не уследил в чем дело, кричали среди подняв-
шегося шума соседям, спрашивая, что случилось? Чув-
ства уже были поражены, но еще не сбиты, не опроки-
нуты; зрители перекидывались замечаниями. Балетный
критик Фогард сказал:—«Вот монстр элевации; с вре-
мен Агнессы Дюпорт не было ничего подобного. Но в
балете, среди фейерверка иных движений, она не так
поразительна*. В другом месте можно было подслушать:
— «Я видел прыжки негров в Уганде; им далеко...*—
«Факирство, гипноз!»—«Нет! Это делается с помощью
зеркал и световых эффектов»,— возгласило некое компе-
тентное лицо.
Меж тем, отдыхая или раздумывая, по арене преж-
ним неторопливым темпом бежал «Двойная Звезда», сея
тревожные ожидания, разраставшиеся неудержимо. Че-
го ждал взволнованный зритель? Никто не мог ответить
себе на это, но каждый был как бы схвачен невидимы-
ми руками, не зная, отпустят или бросят они его,
бледнеющего в непонятной тоске. Так чувствовали, как
признавались впоследствии, даже маньяки сильных
16
ощущений, люди испытанного хладнокровия. Уже не-
сколько раз среди дам взлетало высокое «ах!» с оттен-
ком более серьезным, чем те, какими окрашивают это
универсальное восклицание. Верхи, ничего не понимая,
голосили «браво» и набивали ладони. Тем временем в
толпе цирковых артистов, запрудивших выход, про-
изошло движение; эти много видавшие люди были
поражены не менее зрителей.
Прошло уже около десяти минут, как «Двойная
Звезда» выступил на арену. Теперь он увеличил скорость,
делая, по-видимому, разбег. Его лицо разгорелось, глаза
смеялись И вдруг ликующий детский крик звонко
разлетелся по цирку:—«Мама, мама! Он летит.. Смотри,
он не задевает ногами!»
Все взгляды разом упали на только теперь замечен-
ное. Как пелена спала с них; обман мерного движения
ног исчез. «Двойная Звезда» несся по воздуху на фут от
земли, поднимаясь все круче и выше.
Тогда, внезапно, за некоей неуловимой чертой, через
которую, перескакнув и струсив, заметалось подкошен-
ное внимание,—зрелище вышло из пределов фокуса,
став чудом, то есть тем, чего втайне ожидаем мы всю
жизнь, но когда оно наконец блеснет, готовы закричать
или спрятаться. Покинув арену, Друд всплыл в воздухе
к люстрам, обернув руками затылок. Мгновенно вся
воображаемая тяжесть его тела передалась внутренне-
му усилию зрителей, но так же быстро исчезла, и все
увидели, что выше галерей, под трапециями, мчится,
закинув голову, человек, пересекая время от времени
круглое верхнее пространство с плавной быстротой
птицы,—теперь он был страшен. И его тень, ныряя по
рядам, металась внизу.
Смятенный оркестр смолк; одинокий гобой взвыл
фальшивой нотой и как подстреленный оборвал медный
крик.
Вопли «Пожар!» не сделали бы того, что поднялось в
цирке. Галерея завыла; крики: «Сатана! Дьявол!» под-
хлестывали волну паники; повальное безумие овладело
людьми; не стало публики: она, потеряв связь, превра-
тилась в. дикое скопище, по головам которого, сорвавшись
с мощных цепей рассудка, бешено гудя и скаля зубы,
скакал Страх. Многие, в припадке внезапной слабости
17
или головокружения, сидели, закрыв руками лицо.
Женщины теряли сознание; иные, задыхаясь, рвались к
выходам; дети рыдали. Всюду слышался треск балюст-
рад. Беглецы, запрудив арену, сталкивались у выходов,
сбивая друг друга с ног, хватая и отталкивая передних.
Иногда резкий визг покрывал весь этот кромешный
гвалт; слышались стоны, ругательства, грохот опроки-
нутых кресел. А над цирком, выше трапеций и блоков,
скрестив руки, стоял в воздухе «Двойная Звезда*.
— Оркестр, музыку!!!—кричал Агассиц, едва созна-
вая, что делает.
Несколько труб взвыло предсмертным воплем, кото-
рый быстро утих; затрещали поваленные пюпитры; эст-
рада опустела; музыканты, бросив инструменты, бежа-
ли, как все. В это время министр Дауговет, тяжело
потирая костлявые руки и сдвинув седину бровей, тихо
сказал двум, быстро вошедшим к нему в ложу, прилич-
но, но незначительно одетым людям: «Теперь же. Без
колебания. Я беру на себя. Ночью лично ко мне с
докладом, и никому больше ни слова!»
Оба неизвестных без поклона выбежали и смешались
с толпой.
Тогда Друд вверху громко запел. Среди неистовства
его голос прозвучал с силой порыва ветра; это была
короткая, неизвестная песня. Лишь несколько слов ее
было схвачено несколькими людьми: «Тот путь без доро-
ги..» Каданс пропал в гуле, но можно было думать, что
есть еще три стопы, с мужской рифмой в отчетливом
слове «клир». Снова было не разобрать слов, пока на
паузе 1ула они не окончились загадочным и протяж-
ным: «зовущий в блистающий мир».
От ложи министра на арену выступила девушка в
платье из белых шелковых струй. Бледная, вне себя, она
подняла руки и крикнула. Никто не расслышал ее слов.
Она нервно смеялась. Ее глаза, блестя, неслись вверх.
Она ничего не видела, не понимала и не чувствовала,
кроме светлой бездны, вспыхнувшей на развалинах
этого дня чудным огнем.
Галль подошел к ней, взял за руку и увел. Вся
дрожа, она повиновалась ему почти бессознательно. Это
была Руна Бегуэм.
18
VI
Когда, вновь коснувшись земли, «Двойная Звезда»
стремительно направился к выходу, паника в проходе
усилилась. Все, кто мог бежать, скрыться,— исчезли с
«чч» пути. Многие попадали в давке; и он беспрепятст-
венно достиг кулис, взял там шляпу и пальто, а затем
вышел, через конюшни, в аллею бульвара.
Он укрыл лицо шарфом и исчез влево, на свет
уличных фонарей. Едва он отошел, как несколько бес-
пощадных ударов обрушилось на его плечи и голову; в
луче фонаря блеснул нож. Он повернулся; острие увязло
и одежде. Стараясь освободить левую руку, за которую
ухватились двое, правой он сжал чье-то лицо и резко
оттолкнул нападающего; затем быстро взвился вверх
Дне руки отцепились; две другие повисли на его локте
с остервенением разъяренного бульдога. Рука Друда
немела. Поднявшись над крышами, он увидел ночную
иллюминацию улиц и остановился. Все это было делом
одной минуты. Склонившись, с отвращением рассмотрел
он сведенное ужасом лицо агента; тот, поджав ноги,
висел на нем в борьбе с обмороком, но обморок через
мгновение поразил его. Друд вырвал руку; тело понес-
лось вниз; затем из глубины, заваленной треском колес,
вылетел глухой стук.
— Вот он умер,—сказал Друд,—погибла жизнь и, без
сомнения, великолепная награда. Меня хотели убить.
У него было предчувствие, и оно не обмануло его. Он
ждал дня выступления с улыбкой и грустью—безотчет-
ной грустью горца, взирающего с вершины на обширные
туманы низин, куда не долетит звук. И если он улыбал-
ся, то лишь приятным, невозможным вещам—чему-то
вроде восхищенного хора, пытающего, теребя и увлекая
его в крут радостно засиявших лиц: и что там, в том
мире, где он плывет и дышит свободно? И нельзя ли
туда сопутствовать, закрыв от страха глаза?
Друд несся над городскими огнями в гневе и торже-
стве. Медля возвращаться домой, размышлял он о напа-
дении. Змея бросилась на орла. Вместе с тем он созна-
вал, что опасен. Его постараются уничтожить, или, если
в том не успеют, окружат его жизненный путь вечной
опасностью. Его цели непостижимы. Помимо того, самое
19
его существование—абсурд, явление нетерпимое. Есть
положения, ясные без их логического развития: Венера
Милосская в бакалейной лавке, сундук с шаровидными
молниями, отправленный по железной дороге; взрывы
на расстоянии. Он вспомнил цирк—так ясно, что в
воздухе, казалось, снова блеснул свет, при котором
разыгрались во всем их безобразии сцены темного ис-
ступления. Единственным утешением были поднятые
вверх с криком победы руки неизвестной женщины; и
он вспомнил стадо домашних гусей, гогочущих, завидя
диких своих братьев, летящих под облаками: один гусь,
вытянув шею и судорожно хлеща крыльями, запросил-
ся,—тоже,—наверх, но жир удержал его.
Приблизился свист перьев; ночная птица ударилась
в грудь, забилась у лица и, издав стон ужаса, взмыла,
сгинув во тьме. Друд миновал черту города. Над га-
ванью он пересек луч прожектора, соображая, что
теперь, верно, будут протирать зеркало или глаза,
думая, не померещился ли на фоне береговых скал
человеческий силуэт. Действительно, в крепости что-то
произошло, так как луч начал кроить тьму по всем
направлениям, попадая, главным образом, в облака.
Друд повернул обратно, развлекаясь обычной игрой; он
населил по дороге свой путь воздушными ладьями,
откуда слышался шепот влюбленных пар; они скользи-
ли к серпу луны, в его серебряную кисейку, бросающую
на ковры и цветы свою тонкую белизну. Их кормчие,
веселые, маленькие духи воздуха, завернув крылья под
мышку, тянули парус. Он слышал смех и перебор струн.
Еще выше лежала торжественная пустота, откуда из-
за мириадов миль протягивались в прищуренный глаз
иглы звездных лучей; по ним, как школьники, скатыва-
ющиеся с перил лестницы, сновали пузатенькие арапы,
толкаясь, гримасничая и опрокидываясь, подобно мар-
тышкам. Все звуки, подымающиеся с земли, имели
физическое отражение; высоко летели кони, влача при-
зрачную карету, набитую веселой компанией; дым сигар
мутил звездный луч; возница, махая бичом, ловил сле-
тевший цилиндр. В стороне скользили освещенные окна
трамвая, за которыми господин читал газету, а франт
сосал тросточку, косясь на миловидное лицо соседки.
Тут и там свешивались балконы, прорезанные светом
20
дверей, укрытых зеленью, позволяющей видеть кончик
туфли или опасный блеск глаз, мерцающих, как в
засаде. Бежал воздушный газетчик, размахивая пачкой
газет; кошка стремглав перелезла по невидимым кры-
шам, и гуляющие останавливались над городом, раскла-
ниваясь в теплую тьму.
Как только Друд устал, эта игра рассеялась подобно
стае комаров, если по ней хватил дождь. Он присел на
фронтон башенных часов, которые снизу казались оза-
ренным кружком в тарелку величиной, вблизи же
являли двухсаженную амбразуру, заделанную стеклом
толщиной дюйма в три, с аршинными железными циф-
рами. За стеклом, гремя, двигались шестерни, колеса и
цепи; в углу, попивая кофе, сидел машинист, с грязной
полосой поперек небритой щеки; среди инструментов,
свертков пакли и жестянок с маслом дымилась печка,
на которой кипел кофейник. На оси снаружи стекла
две огромные стрелы указывали десять минут второго.
Ось дрогнула, минутная стрелка заскрипела и свали-
лась на фут ниже, отметив одиннадцатую минуту. По
карнизам жались в ряды сонные голуби, гуркая и
скрипя клювом. Друд зевнул. Цирк и нападение утоми-
ли его. Он дождался, когда часовые колокола, отмечая
четверть второго, вызвонили такт старинной мелодии, и
устремился к гостинице, где временно жид
VII
Тщетно искали горожане на другой день в страни-
цах газет описания загадочного события; сила, действу-
ющая с незапамятных времен пером и угрозой, разосла-
ла в редакции секретный циркуляр, предписывающий
«забытьи необыкновенное происшествие; упоминать о
нем запрещалось под страхом закрытия; никаких объ-
яснений не было дано по этому поводу, и редакторы
возвратили авторам длиннейшие статьи,— плоды бес-
сонной ночи,—украшенные самыми заманчивыми заго-
ловками.
Меж тем слухи достигли такого размаха, приняли
такие размеры и очертания, при каких исчезал уже
самый смысл происшествия, подобно тому, как гигант-
21
ской, но бесформенной становится тень человека, вплот-
ную подошедшего к фонарю. Очевидцы разнесли свои
впечатления по всем закоулкам, и каждый передавал
так, что остальным было бы о чем с ним поспорить,—
лучшее доказательство своеобразия в восприятии. В
деле Друда творчество масс, о котором ныне, слышно,
чрезвычайно хлопочут, проявилось с безудержностью
истерического припадка. Правда, мелкотравчатый скеп-
тицизм образованной части населения пустил тонкое
«нои, в глубокомысленной бессмысленности которого уху,
настроенному соответственно, слышалось множество ос-
троумнейших изъяснений. На это «нои, как на шпульку,
наматывалась пестрая нить ходячей энциклопедии. Кто
приводил гипнотизм, факирство, кто чудеса техники;
ссылались и на старинных фокусников, творивших не-
постижимые чудеса, с продувной машинкой в подкладке.
Не были забыты ни синематограф, ни волшебный фо-
нарь, ни знаменитые автоматы: механический человек.
Вебера обыгрывал искуснейших шахматистов своего
времени. В силу того, что всякое событие подобно шару,
покрытому сложным рисунком, очевидцы противоречи-
ли друг другу, не совпадая в описании происшествия,
так как каждый видел лишь обращенную к нему часть
шара, с сверхсметной прибавкой фантазии, или же,
желая поразить сухой точностью, отнимал подробности;
таким образом, сама очевидность стала наполовину
спорной. Однако «глас божий», то есть вести с конюшен
и галерей, праздновал богатый пир, украшаясь всем,
что есть вздорного в человеке, когда захочет он небылиц
и сам стряпает их. Эти вести создали легенду о черте,
выехавшем на белом коне; по точным справкам других,
дьявол похитил девочку и улетел с нею в окно; третьи
добавляли, что малютка превратилась в старуху страш-
ного вида. Наперерез этой диковине всплыл слух об
ангелах, запевших над головой публики о конце мира,
но более склонялись все к объяснению, данному буфет-
чиком «Ниагары», что приезжий грек изобрел летатель-
ную машинку, которую можно держать в кармане; грек
вылетел из цирка на улицу и упал, потому что в
машинке сломался винт. Венцом всей путаницы было
потрясающее известие о посещении цирка стаей летаю-
щих мертвецов, которые пили, ели, а затем принялись
22
безобразить, срывая с зрителей шляпы и выкрикивая
на неизвестном языке умопомрачительные слова.
Малый очаг такого кипения слухов представляла
утром 24-го числа кухня гостиницы «Рим», в девятом
часу. Здесь, за столом, посреди которого валил пар
огромной сковороды с бараниной, лакей и повар вели
жаркий спор; их слушали горничные и кухарка; пова-
рята, гримасничая и наделяя у плиты друг друга
щелчками, успевали в то же время слушать беседу.
Лакей хотя и не попал в цирк, за отсутствием билетов,
но весь вечер протолкался у входа среди несчастливцев,
тщетно надеявшихся умилостивить контролера сигарой
или проскочить, улучив момент,—внутрь.
— Вздор!—сказал повар, выслушав описание то-
нального бегства зрителей.—Хотя бы видел ты собст-
венными глазами, чего, как говоришь сам,—не было.
— Легко сказать—«вздор»,—возразил лакей,—тверди
«вздор», что бы ты ни услышал. Противно с тобой
говорить... Если думают, что я лгу, пусть имеют храб-
рость сказать мне это прямо в лицо.
— А что тогда будет?—воинственно спросил по-
вар.—Прямо в лицо?! Вот я тебе прямо в лицо и говорю,
что ты врешь
— Я? Вру?
— Ну, не врешь, так сочиняешь, это одно и то же, а
если хочешь знать правду, то я тебе объясню: все
произошло оттого, что обрушились столбы. Этого я,
разумеется, не видел, но думаю, что хватит и такой
безделицы. Галереи ведь на столбах, не так ли? А раз
зрителей набилось туда втрое больше, чем полагается,
подпорки и подломились.
— При чем тут подпорки,— возразил, вспотев от
отчаяния, лакей,—когда побежала полная улица наро-
да, двери трещали, и я сам слышал крики. Кроме того,
я многих расспрашивал; кажется, ясно.
— Вздор!—сказал повар.—Как обломают тебе ноги,
так закричишь, сам не зная что. Бывает, что с испуга
человек сходит с ума и начинает нести всякую чепуху.
— Уж всем известно, что вы неверующий,—заголо-
сила горничная в то время, как ее подруга с кухаркой,
разинув рты, трепетали в припадке острого любопытст-
ва,—а я еще маленькая видела такую вещь, что попро-
23
сите меня рассказать о том на ночь, я ни за что не
решусь. Приходит к нам человек,—дело было ночью,—
и просится ночевать...
— Ия хорошо помню,— перебил лакей,—как вышел
из двери солидный, вежливый господин.— «Что там
произошло?»—спросил я его, и вижу, что он сильно
взволнован; он мне сказал:— «Не ищите суетных развле-
чений. Я видел, как в человека вселился демон и
поднял его на воздух. Молитесь, молитесь!»—И он ушел,
этак помахивая рукой. Я вам говорю, в одной этой его
руке была масса выражения!
Повар не успел произнести—«Вздор!», как горнич-
ная, опасаясь, что ее рассказ потонет в ожесточении
спорщиков, взяла тоном выше и заговорила быстрее:
—Вы слышите? Я сказала, что тот человек попро-
сился к нам ночевать; отец поворчал, но пустил, а на
другой день мать говорила ему:—«Что? разве не была я
права?»—Она не хотела, чтобы его пустили. Что же
вышло? У нас в доме была пустая комната, в которой
никто не жил; туда сваливали обыкновенно овощи; там
же отец держал токарный станок. В эту комнату уложи-
ли мы спать нашего странника. Я его как сейчас вижу:
высокий, толстый, седой, а лицо гладкое и такое розовое,
как вот у Бетси, или у меня, когда меня не раздражают
ничем. Хотя я была маленькая, но ясно видела, что в
старике есть что-то подозрительное. Когда он убрался
спать, я подкралась к двери, заглянула в замочную
скважину и... вы можете представить, что я увидела?
— Нет, нет! Не говорите! Не говорите!—воскликнули
женщины.—Ай, что же вы там увидели?
— Он сидел на мешках. Я и теперь вся дрожу, как
тогда.— «Обожаемые мои члены!—сказал он и снял
правую ноту.—Мои любезные оконечности!..»—Тут,—ей-
богу, я сама это видела,— отнял он и поставил к стене
левую ногу. Колени мои подкосились, но я смотрю. Я
смотрю, а он снимает одну руку, вешает ее на гвоздь,
снимает другую руку, кладет ее этак небрежно, и... и...
— Ну?!—подхватили слушатели.
— И преспокойно снимает с себя голову! Вот так!
Бряк ее на колени!
Здесь, желая изобразить ужасный момент, рассказ-
чица схватила себя за голову, вытаращив глаза, а
24
пнем, с видом изнеможения, вызванного тяжелым вос-
поминанием, картинно уронила руки и откинулась,
переходя дух.
- Ну, уж это ты врешь,—сказал повар, интерес
которого к повествованию заметно упал, как только
горничная лишила нищего второй руки—Чем же он
снял голову, если у него не было рук?
Горничная обвела его ледяными глазами.
— Я давно замечаю,— хлестко возразила она,—что
вы ведете себя как азиатский паша, не имея капельки
унижения к женщине. Кто вбил вам в голову, что старик
пыл без рук? Я же говорю, что руки у него были.
Ум повара помутился; бессильно махнул он рукой и
плюнул. В этот момент вошел, смотря поверх огромных
очков, человек в переднике и войлочных туфлях. Это
был коридорный с верхнего этажа.
— Странное дело,—сказал он, ни к кому в отдель-
ности не обращаясь, но обводя всех по очереди мрач-
ным, нездешним взглядом.— Что? Я говорю, что это
странное дело, как и доложил я о том ночью же
управляющему.
Наступила вязкая пауза.
— Какое же это странное дело?—спросил лакей.
— Как вспомню,— мороз подирает,— сказал кори-
дорный, когда новая пауза достигла неприятных разме-
ров.— Слушайте. Сегодня, во втором часу ночи, почистив
все сапоги, проходил я мимо 137-го и, заметив, что дверь
не заперта, а притворена,— постучал; не за делом, а
так. Мало ли что может быть. Было там тихо. Я вошел,
убедился, что жильца нет, запер ключом дверь, а ключ
положил в карман, потом повесил его на доску. После
того как я задержался наверху минут пять, снова
пошел вниз и, как дорога моя была мимо того же
137-го, увидел, что дверная ручка качнулась. Кто-то
изнутри пробовал отворить дверь. Я тихо подошел к ней
и замер,—еще раз дернулась ручка, затем раздались
шаги. Тут я заглянул в скважину. В передней был свет,
и я увидел спину отходящего человека. У портьеры,
отведя ее, он остановился и повернулся,— но это был не
чужой, а тот самый Айшер, что там живет. Минут через
пять, не больше, он взошел в коридор по лестнице, снял
ключ и попал к себе.
25
Изложив эти обстоятельства, коридорный вновь по
очереди осмотрел широко раскрытые рты и прибавил:
— Понимаете?
— Черт побери!—сказал лакей, ехидно взглянув на
повара, который на этот раз не закричал «вздор», а
лишь горько покачал головой над куском бараньего
жира.— Как же он мог оказаться у себя дома?
— Если не через балкон, то разве что в образе
комара или мухи,—пояснил коридорный,—даже мыши
не пролезть в замочную скважину.
— А что сказал управляющий?
— Он сказал: «Гм... только, я думаю, не померещи-
лось ли тебе?» Однако я видел, как он с легкостью
побежал наверх, должно быть затем, чтобы посмотреть
самому в дырку; а спускался он назад с лицом втрое
длиннее, чем оно было.
Тут все стали обсуждать поведение и личность
таинственного жильца.
— Он редко бывает дома,—сказал коридорный, при-
чем вспомнил, что Айшер предпочел номер в верхнем
этаже, хотя эта комната хуже свободных номеров
этажей нижних. Бетси пропела:
— Степенный молодой человек, на редкость кроткий
и вежливый; никто еще не слышал от него замечаний,
даже когда забудешь пройтись по комнате щеткой или,
стоя перед зеркалом, помедлишь явиться на звонок.
Никто не знал, чем он занимается, никто не посетил
его. Слышали иногда, как он разговаривает сам с собой,
или, смотря в книгу, тихо смеется. Бесполезно расстав-
лять ему пепельницы, потому что окурки все равно
валяются на полу.
Меж тем лакей как бы впал в транс; все созерца-
тельнее, значительнее и рассеяннее становилось его
лицо, и все выше возводил он глаза к потолку, где
бодро жужжали мухи. Возможно, что эти насекомые
сыграли для него роль легендарного Ньютонова яблока,
дав разрозненной добыче ума связь кристаллическую;
подняв руку, чтобы привлечь внимание, он уставился
нахмуренным взглядом в сизый нос повара и слабым
голосом, за каким в таких случаях стоит гордая уве-
ренность, что сказанное прозвучит поразительнее громо-
вых возгласов, медленно произнес:
26
А знаете ли вы, кто такой жилец 137-го номера,
кто этот человек, попадающий домой без ключа, кто он,
именуемый Симеон Айшер? Да, кто он,— знаете вы это?
Л если не знаете, то желаете знать или не желаете?
Выяснилось, что желают все, но что некоторые недо-
любливают, когда человек кривляется, а не говорит
прямо.
- Прямо?!—воскликнул лакей.—Так вот!—Он встал,
картинно опрокинул стул и, протянув правую руку к
сетке для процеживания макарон, крикнул:—Человек,
попадающий без ключа! Человек, требующий, чтобы ему
непременно отвели верхнее помещение! Человек, о кото-
ром никто не знает, кто он такой,—этот человек есть
тот, который полетел в цирке!
Раздалось женское «Ах!», и шум изумления заглу-
шил раздражительный протест повара. В эту минуту
нбежал тощий мальчуган, издали еще примахивая к
собе рукой Бетси и крича:— «Идите скорей, вас требует
управляющий».
— По-вашему, все мошенники!—вскричала, убегая с
мальчиком, задетая в своих симпатиях, Бетси.— Это,
может, вы летаете, а не Айшер!
VIII
В бешенстве человеческих отношений перебрасывает-
ся быстрый и тонкий луч холодного света — фонарь
полиции. Когда коридорный донес управляющему гости-
ницей, что изнутри номера 137 дергалась ручка две-
ри,—луч фонаря пристально остановился на лице уп-
равляющего и, сверкнув приказательно, позвал к руке,
державшей фонарь. Рука издали казалась обыкновен-
ной рукой, в обшлаге с казенными пуговицами, но
вблизи выразила всего человека, который владел ею. Ее
пальцы были жестки и плоски. Она лежала, как камен-
ная, на углу большого стола. Фонарь исчез, его заменил
свет яркой зеленой лампы.
Ночь кончилась; этот свет также исчез, уступив
блеску раннего солнца, в котором Бетси предстала
пытливым и равнодушным глазам управляющего гости-
ницей. Он взял резкий тон крайнего неудовольствия:
27
— Вы обслуживаете верх и так нерадиво, что на вас
стали поступать жалобы. Мне это не нравится. Я
выслушал неприятные вещи. Приборы не чищены, ме-
бель расставлена неаккуратно, подаете тупые ножи,
расплескиваете кофе и чай; приносите мятые салфетки.
До сих пор я не делал вам замечаний, считая это
простой оплошностью, но сегодня решил наконец покон-
чить с ленью и безобразием.
— Сударь,— сказала пораженная девушка,—изви-
ните, я, честное слово, ничего ровно не понимаю. Грех
вам, вы так меня обижаете...—Она подняла передник,
тыкая им в глаза.—Я так стараюсь, не покладая рук,
что не имею для себя свободной минуты. Вам, должно
быть, насплетничали. Кто вам жаловался? Кто? Кто?
— Кто бы ни жаловался,—почтенным жильцам я
верю и ваши выкрики считаю истерикой. Не трудитесь
оправдываться. Впрочем, я придумал взыскание, кото-
рое одновременно проучит вас и даст мне возможность
убедиться, верны ли жалобы. С этого часа, прежде чем
разнести что-либо по номерам, извольте показать мне
приборы, кушанья и напитки: я сам посмотрю, так ли
вы делаете то, что надо делать; а затем, прекращая
наш разговор, предупреждаю, что в следующий раз вы
дешево не отделаетесь.
Горничная вышла с тяжелым сердцем, в слезах и
горьком недоумении, по-своему объясняя придирку.
«Он приставал ко мне,—решила она,—перещипал
мне все руки, но без толку и теперь мстит; будь он,
однако, проклят,—я понесу ему на осмотр не только
приборы, а все ковры, и так тряхну перед его носом, что
он съест фунтов пять пыли».
Простодушно изобличив, таким образом, свои отно-
шения к коврам, она поднялась наверх, преследуемая
звонками. На сигнальной доске выпали три номера и
меж ними номер 137; осмотрев цифры, Бетси ощутила
легкую, полную любопытства жуть, навеянную кухонной
болтовней. Два жильца потребовали счет и извозчика;
голос 137-го номера, осведомившись сквозь портьеру
который час, сообщил, что еще не одет, попросил кофе
и рюмку ликера; затем Айшер зевнул.
«Ты, что ли, жаловался?—подумала Бетси, припоми-
ная, как вчера убирала номер несколько второпях.—
28
Фальшивая душа, если обращаешься, словно ни в чем
мо бывало; хорошо, я покажу тебе, как умею отвечать с
ДОСТОИНСТВОМ».
Воспоминание о еще некоторых грешках внушило ее
подозрению стальную уверенность.
«Все-таки он красив и кроток, как ангел; на первый
раз, может быть, надо его простить».
И она, тоном насильственного оживления, в котором,
по ее мнению, проглядывал скорбный упрек, ответила,
что на часах половина восьмого, что каждый одевается,
когда хочет, а кофе она принесет немедленно.
— Прекрасно,— сказал Айшер,—вы, Бетси, не при-
слуга, а клад. Я очень доволен вами.
Бетси вознамерилась было сказать Айшеру о выгово-
ре управляющего и спросить, не Айшер ли накликал на
нее эту беду, но в последних его словах почудилось ей
легкое издевательство. Она высунула язык и, довольная
тем, что акт мщения скрыт портьерой, кисло произнесла:
— Я ужасно рада, господин Айшер, если имею
удовольствие вам угодить,—и вышла, твердо решив
впредь держать сердце назаперти.
Она сошла вниз, где у плиты повар в белом колпаке
уже колдовал среди облаков пара. Взяв поднос с кофе,
Бетси завернула к буфетчику, капнувшему ей в крошеч-
ную, как полевой колокольчик, рюмочку огненного жидкого
бархата, и понеслась к управляющему. Она решила нака-
зать его оглушительными ударами в дверь, но, к ее удив-
лению, управляющий открыл тотчас, едва она стукнула.
— А!—сказал он, окидывая беглым взглядом при-
бор.— Что это за кислая физиономия? Дайте сюда.
Я рассмотрю посуду в свете окна. Подождите.—Он уда-
лился, двигая над кофейником пальцами, словно соля
хлеб, и через минуту вышел с улыбкой, передавая
поднос горничной.— Ну так помните: опрятность и чис-
тота— лучшее украшение женщины.
Излишне говорить, что сервиз, всегда чистый, свер-
кал теперь ослепительно. Бетси, проворчав: «Наставляй-
те свою жену»,—ушла и отнесла кофе в 137-й номер.
Друд, потягиваясь, прихлебывал из белой с золотом
чашки. За раздвинутыми занавесями в обольстительной
чистоте и свежести раннего утра сверкал перед ним
яркий балкон
29
«Кажется, довольно быть здесь. Уже что-то застав-
ляет прислушиваться к этим стенам».
Но легкая пыль, поднятая тайной работой, не задела
его дыхания, и размышление сосредоточилось на сенса-
ции. Хотя городские газеты обошли дело полным мол-
чанием, он еще не знал этого. Его внутреннее зрение
посетило все углы мира. Он видел, как несутся по
телеграфным проволокам, в почтовых пакетах, на крас-
ных языках и в серых мозгах, пучеглазые, вертлявые
вести, пища от нетерпения сбыть себя как можно
скорее другой проволоке, другому уму, пакету и языку
и как, людоеду подобно, жадно глотает их Легенда,
окутанная дырявым плащом Путаницы, родной сестры
всякой истории.
Гром грянул в обстановке и при условиях, какие
неизбежно явятся началом отрицания. Места подобные
цирку не слишком авторитетны; любое впечатление
платного зрелища во времени и на расстоянии рассмат-
ривается как искусственное; улыбка и шутка—вечный
его удел. Есть и будут существовать явления, призрач-
ные без повседневности; о них выслушают и.поговорят,
но если они не повторятся,— веры им не более, как
честному слову, однажды уже нарушенному. Событие в
цирке, исказив окраску и форму, умрет смутным эхом,
растерзанное всевозможными толками на свои состав-
ные части, из коих самая главная—человек без крыль-
ев под небом—станет басней минуты, пожертвованной
досужему разговору о запредельных натуре человече-
ской чудесах. И может быть, лишь какой-нибудь отста-
лый любитель снов, облаков и птиц задумается над
страницей развязного журнала с трепетом легкой гре-
зы, закроет книгу и рассеянно посмотрит вокруг.
«Но, если...—Друд приподнял отяжелевшую голову,
устраивая подушку выше,—если я решу жить открыто,
с наукой произойдут корчи. Уж я слышу тысячу тысяч
докладов, прочитанных в жаркой бане огромных ауди-
торий. Там постараются внушить резвую мысль, что
рассмотренное явление, по существу, согласно со всяче-
скими законами, что оно есть непредвиденный аккорд
сил, доступных исследованию. А в тишине кабинета,
мужественно обложась грудами книг, какой-нибудь
растерянный, седой человек, проживший жизнь с гордо
зо
поднятой головой, в славе и уважении, станет искать
среди страниц извилистую тропу, по которой можно
(клезть внутрь этого, сожравшего его пропитанную по-
том систему «аккорда», пока не убедится в тщете
усилий и не отмахнется словами: «Икс. Вне науки.
Иллюзия»,—подобно досужему остроумцу, доказавшему,
что Бонапарта никогда не было.
И перед ним с ясностью напряженного зрения встал
круг седобородых мужчин в мантиях и париках, кото-
рые, ухватив друг друга за языки, пытались крикнуть
нечто решительное. Тогда Друд понял, что засыпает и
гибнет, но этот печальный момент раненого сознания
тотчас затонул в слабости; с усилием поднял он веки и,
повинуясь роковой лени, снова закрыл их В синей тьме
поплыли лучистые пятна; они угасли, и лицо спящего
побледнело.
Следствием всего этого было небольшое собрание праз-
дных людей у подъезда гостиницы, откуда четыре сани-
тара вынесли на носилках неподвижное тело, окутанное
холстом. Лицо также оставалось закрытым. Управляю-
щий, присутствуя при этой сцене, в ответ на соболезную-
щие вопросы сказал, что увозят больного, захворавшего
неожиданно и тяжко; несчастный лишен сознания
— Быть может, простой нервный припадок,— гово-
рил он.—Я, впрочем, не доктор.
Тем временем больного уложили в карету, служите-
ли поместились внутри, а на козлы, к кучеру, сел
бледный человек в очках, с серым лицом. Он что-то
шепнул кучеру. Тот, взяв полную рысь, заторопил лоша-
дей, и карета, свернув за угол, скользнула к тюрьме.
IX
Вечером следующего дня Руна посетила министра,
своего дядю по матери. Уже было одиннадцать, но
Дауговет принял ее. Он выразил лишь удивление, что
она, любимица, как бы нарочно выбрала такой час с
целью сократить его удовольствие.
Она сказала:
— Нет, ваше удовольствие, дядя, может быть, увели-
чится в связи с тем, что я привезла.—И она рассмея-
31
лась, а от смеха засмеялась вся ее красота, равная
откровению.
Красота красит и тех, кто созерцает ее; все ее оттенки
и светы вызовут похожие на них чувства, а все вместе
взволнует и осчастливит. Но еще неотразимее действует
совершенство, когда оно вооружено сознанием своей силы.
Только удалясь, можно бороться с ним, но и тогда ему
обеспечена часть победы—улыбка задумчивости.
Поэтому, имея в виду все средства для достижения
цели, красавица-девушка оделась как на выезд—в
блестящее открытое платье, напоминающее летний цве-
ток. Из кружев выходили ее нежные, белые плечи;
обнаженные руки дышали плавностью и чистотой очер-
тания; лицо улыбалось. В ее тонких бровях была некая
милая вольность или, скорей, нервность линии, что
придавало взгляду своеобразное выражение капризной
откровенности, как бы говоря постоянно и всем:— «Что
делать, если я так невозможно, непростительно хороша?
Примиритесь с этим, помните и простите».
— Дитя,— сказал министр, усаживая ее,—я старик
и довожусь родным дядей, но должен сознаться, что за
право смотреть на вас глазами,—хотя бы,—Галля
охотно и с отвращением вернул бы судьбе свой власт-
ный мундир. Жаль, у меня нет таких глаз.
— И я не верю слепым, поэтому заговорю о вашей
безошибочной, прочной любви к книгам. Вы не изменили
своей привязанности?
Дауговет оживился, что случалось с ним неизменно,
если затрагивали этот вопрос.
— Да, да,—сказал он,— меня заботят теперь «Эпи-
тафии» 1748 г., изданные в Мадриде под инициалами
Г.Ж.; два экземпляра проданы Верфесту и Гроссману, я
опоздал, хотя относительно одного экземпляра есть
надежда: Верфест не прочь от переговоров. Однако,— он
взглянул на книгу, которая была с Руной,— не фея ли
вы и не драгоценность ли Верфеста с тобой?
Министр переходил на ты в тех случаях, когда хотел
дать этим понять, что свободно располагает временем.
— Сознаюсь, эту сверхъестественную надежду вну-
шило мне твое торжественное, внутреннее освещение и
загадочные слова о радости. Все же иногда жаль, что
чудесное существует только в воображении.
32
— Нет, не «Эпитафии».—Руна мельком взглянула на
свою книгу.— Как хотите, то, что мы с вами видели в
цирке, есть чудо. Я не понимаю его.
Министр, прежде чем отвечать, помолчал, обдумывая
слова, какими мог подчеркнуть свое нежелание гово-
рить об удивительном случае и странной выходке Руны.
— Я не понимаю—что понимать? Кстати, ты испу-
галась, кажется, больше всех. Откровенно говоря, я
жалею, что был в «Солейль». Мне неприятно вспоминать
о сценах, которых я был свидетелем. Относительно
самого факта, или, как ты выражаешься,— «чуда»,
я скажу: ухищрения цирковых чародеев не прельщают
меня разбором их по существу, к тому же в моем
возрасте это опасно. Я, чего доброго, раскрою на ночь
Шехерезаду. Очаровательная свежесть старых книг по-
добна вину. Но что это? Ты несколько похудела, моя
милая?
Она вспомнила, что пережила в эти два дня, одер-
жимая желанием найти человека, запевшего под купо-
лом цирка. В напиток, которым она пыталась утолить
долгую жажду, этот старик, ее дядя, бросил яд. Поэто-
му лицемерие Дауговета возмутило ее; прикрыв гнев
улыбкой рассеянности, Руна сказала:
— Я похудела, но причина тому вы. Я еще более
похудела бы, не будь у меня в руках этой книги.
Министр поднял брови.
— Где ключ к загадкам? Объясни. Я уже делаюсь
наполовину серьезен, так как ты тревожишь меня.
Девушка шутя положила веер на его руку.
— Смотрите мне в глаза, дядя. Смотрите вниматель-
но, пока не заметите, что нет во мне желания подура-
читься, что я настроена необычно.—Действительно гла-
за ее сосредоточенно заблестели, а полуоткрытый рот,
тронутый игрой смеха, вздрагивал с кротким и плени-
тельным выражением.— Убедительно ли я говорю? Ви-
дите ли вы, что мне хорошо? В таком случае, потруди-
тесь проверить, способны ли вы вынести удар, потрясе-
ние, молнию? Именно—молнию, не потеряв сна и аппе-
тита?
В ее словах, в звонкой неровности ее голоса чудилось
торжество оглушительного секрета. Молча смотрел на
нее министр, следуя невольной улыбкой всем тонким
2 А. Грин, кн. 2
33
лучам игры прекрасного лица Руны, с предчувствием,
что приступ скрывает нечто значительное. Наконец ему
сообщилось ее волнение; он отечески нагнулся к ней,
сдерживая тревогу.
— Но, боже мой, что? Дай опомниться! Я всегда
достаточно владею собой.
— В таком случае,— важно сказала девушка,—что
думаете вы о покупке Верфеста? Есть ли надежда
«Эпитафиям» засиять в вашей коллекции?
— Милая, если не считать надеждой твои странные
вопросы, твою экзальтацию,— нет, нет, почти никакой.
Правда, я заинтересовал одного весьма ловкого комис-
сионера, того самого, который обменял Грею золотой
свиток Вед XI столетия на катехизис с пометками Льва
VI, уверив владельца, что драгоценная рукопись прино-
сит несчастье ее собственнику,—да, я намагнитил этого
посредника вескими обещаниями, но Верфест, кажется,
имеет предложения более выгодные, чем мои. Призна-
юсь, этот разговор глубоко волнует меня.
— В таком случае,—Руна весело вздохнула,— «Эпи-
тафии» вам придется забыть?
— Как?! Лишь это ты сообщаешь мне, действуя
почти страшно?!
— Нет, я раздумываю, не утешит ли вас что-либо
равное «Эпитафиям»; что так же, как они, или еще
сильнее того манит вас; над чем забылись бы вы,
разгладив морщины?
Министр успокоился и воодушевился.
— Так, все ясно мне,—сказал он,—видимо, библио-
мания—твое очередное увлечение. Хорошо. Но с этого
надо было начать. Я назову редкости, так сказать,
неподвижные, ибо они составляют фамильное достоя-
ние. Истинный, но не всемогущий любитель думает о
них с платоническим умилением влюбленного старца.
Вот они: «Объяснение и истолкование Апокалипсиса»
Нострадамуса, 1500 года, собственность Вейса; «Дон
Кихот, великий и непобедимый рыцарь Ламанчский»
Сервантеса, Вена, 1652 года, принадлежит Дориану
Кемболлу; издание целиком сгорело, кроме одного эк-
земпляра. Затем..
Пока он говорил, Руна, склонив голову, задумчиво
водила пальцами по обрезу своей книги. Она перебила:
34
— Что, если бы вам подарили «Объяснение и истол-
кование Апокалипсисам?—невинно осведомилась она.—
Вам это было бы очень приятно?
Министр рассмеялся.
— Если бы ты, как в сказке, превратилась в фею?—
ответил он, ловя себя, однако, на том, что присматри-
вается к рукам Руны, небрежно поворачивающим свою
книгу, с суеверным чувством разгоряченного охотника,
когда в сумерках тонкий узор куста кажется ветвисто-
рогой головой затаившегося оленя.—А ты достойна
Ныть феей.
— Да, вернее—я ужилась бы с ней. Но и вы
достойны владеть Нострадамусом.
— Не спорю. Дай мне его.
— Возьмите.
И она протянула редкость с простотой человека,
передающего собеседнику наскучившую газету.
Министр не понял. Он взял и прищурился на кожа-
ный переплет, затем улыбнулся светлой улыбке Руны.
— Да? Ты это читаешь? А в самом деле, обернись
мгновенно сей, надо думать, ученый опыт золотом Нос-
традамуса, я, пожалуй, окаменел бы на столько време-
ни, на сколько, так некстати, окаменел Лот.
Без подозрения, хотя странно и тяжело сжалось серд-
це, откинул он переплет и увидел заглавный лист с
-шаменитой виньеткой, обошедшей все специальные изда-
ния и журналы Европы,—виньеткой, в выцветших штри-
хах которой, стиснутые столетиями, развернулись пружи-
ной и прянули в его мозг вожделения библиофилов всех
стран и национальностей. Все вздрогнуло перед ним, руки
разжались, том упал на ковер, и он поднял его движени-
ями помешанного, гасящего воображенный огонь.
— Как?—дико закричал Дауговет.—Нострадамус—
и без футляра! Но ради всех святых твоей души,—
какой джинн похитил для тебя это? Боги! Землетрясе-
ние! Революция! Солнце упало на голову!
— Голову,— спокойно поправила девушка.— Вы обе-
щали не волноваться.
— Если не потеряю рассудок,— сказал ослабевший
министр, припадая к сокровищу с помутившимся, блед-
ным лицом,—я больше волноваться не буду. Но неуже-
ли Вейс пустил библиотеку с аукциона?
35
Говоря это, он перенес драгоценность на круглый
столик под лампу с бронзовым изображением Гения,
целующего Мечту, и опустил свет; затем несколько
овладел чувствами. Руна сказала:
— Все это—результат моего извещения Вейсу, что
я прекращаю двадцатилетний процесс «Трех Дорог», чем
отдаю лес и ферму со всеми ее древностями. Вейс
крайне самолюбив. Какое торжество для такого челове-
ка, как он! Мне не стоило даже особого труда настаи-
вать на своем условии; условием же был Нострадамус.
Она рассказала, как происходили переговоры—че-
рез посредника.
— Безумный, сумасшедший Вейс,—сказал министр,—
его отец развелся с женой, чтобы получить первое
издание гуттенберговского молитвенника; короче, он
променял жену Абстнеру на триста двадцать страниц
древнего шрифта и, может быть, поступил хорошо. Но
прости мое состояние. Такие дни не часты в человече-
ской жизни. Я звоню. Ты ужинаешь со мной? Я хочу
показать, что происходит в моей душе, особенным дей-
ствием. Вот оно.
Он нажал звонок, вызвал из недр послушания отлично
вылощенную фигуру лакея с неподвижным лицом.
— Гратис, я ужинаю дома. Немедленно распоряди-
тесь этим. Ужин и сервиз должны быть совершенно те,
при каких я принимал короля; прислуживать будете вы
и Вельвет.
Смеясь, он обратился к племяннице:
— Потому что подарок, достойный короля, есть вея-
ние державной власти, и оно тронуло меня твоими
руками. А! ты задумчива?.. Да, странный день, странный
вечер сегодня. Прекрасно волновать жизнь такими ве-
щами, такими сладкими ударами. И я хотел бы, подра-
жая тебе, свершить нечто равное твоему любому жела-
нию, если только оно у тебя есть.
Руна, опустив руки, молча смотрела в его восторжен-
ное лицо.
— Так надо, так хорошо,—произнесла она тихо и
странно, с видом вслух думающей,— веяние великой вла-
сти с нами, да будет оно отличено и озарено пышностью.
И у меня—вы правы в своем порыве—есть желание; оно
не материально; огромно оно, сложно и безрассудно.
36
— Ну, нет невозможного на земле; скажи мне. Бели
и отношении его ты не можешь быть Бетуэм, как было
с подарком,—я стану лицом к нему, как министр и._
Дауговет.
Их глаза ясно и остро встретились.
— Пусть,—сказал министр.— Поговорим за столом.
X
Так начался ужин в честь короля-Книги. Стол был
накрыт, как при короле. Гербы, лилии и белые розы
покрывали его, на белой атласной скатерти, в полном
блеске люстр и канделябров, огни которых, отражаясь
на фарфоре и хрустале, овевали зал вихрем золотых
искр. Разговор пошел о сильных желаниях, и скоро
наступил удобный момент.
— Дядя,—начала Руна,—прикажите удалиться слу-
гам. То, что я теперь скажу, не должен слышать никто,
кроме вас.
Старик улыбнулся и выполнил ее просьбу.
— Начнем,—сказал он, наливая вино,—хотя, прежде
чем открыть мне свое, по-видимому, особенное желание,
хорошо подумай и реши, в силах ли я его исполнить. Я ми-
нистр—это много больше, чем ты, может быть, думаешь, но
и моей деятельности не редки случаи, когда именно звание
министра препятствует поступить согласно собственному
или чужому желанию. Если такие обстоятельства отпада-
ют, я охотно сделаю для тебя все, что могу.
Он оговорился из любви к девушке, отказать кото-
рой, во всяком случае, ему было бы трудно и горько, но
Гуне показалось уже, что он догадывается о ее замысле.
Встревоженная, она рассмеялась.
— Нет, дядя, я сознаю, что своим решительным «нет»
уже как бы обязываю вас; однако, беру в свидетели
бога,—единственно от вас зависит оказать мне громадную
услугу, и нет вам достаточных причин отказать в ней.
Взгляд министра выражал спокойное и осторожное
любопытство, но после этих слов стал немного чужим;
уже чувствуя нечто весьма серьезное, министр внутрен-
не отдалился, приготовляясь рассматривать и взвеши-
вать всесторонне.
37
— Я слушаю, Руна; я хочу слышать.
Тогда она заговорила, слегка побледнев от сознания,
что силой этого разговора ставит себя вне прошлого,
бросая решительную ставку беспощадной игре «общих
соображений», бороться с которыми может лишь слова-
ми и сердцем.
— Желанию предшествует небольшой рассказ; вам,
и вероятно очень скоро, по мере того, как вы начнете
догадываться о чем речь, захочется перебить меня, даже
приказать мне остановиться, но я прошу, чего бы вам
это ни стоило,—выслушать до конца. Обещайте, что
так будет, тогда, в крайнем, в том случае, если ничто
не смягчит вас, у меня останется печальное утешение,
что я отдала своему желанию все силы души, и я с
трепетом вручаю его вам.
Ее волнение передалось и тронуло старика.
— Но, бог мой,—сказал он,— конечно, я выслушаю,
что бы то ни было.
Она молча поблагодарила его прелестным движени-
ем вспыхнувшего лица.
— Итак, нет более предисловий. Слушайте: вчера
моя горничная Лизбет вернулась с интересным расска-
зом; она ночевала у сестры,—а может быть, у друга
своего сердца,—о чем нам не пристало доискиваться., в
гостинице «Рим»..
Министр слушал с настороженной улыбкой исклю-
чительного внимания, его глаза стали еще более чужи-
ми: глазами министра.
— Эта гостиница,—продолжала девушка, выговари-
вая отчетливо и нервно каждое слово, что придавало
им особый личный смысл,—находится на людной улице,
где много прохожих были свидетелями выноса и по-
спешного увоза в карете из той гостиницы неизвестного
человека, объявленного опасно больным; лицо заболев-
шего оставалось закрытым. Впрочем, Лизбет знала от
сестры его имя; имя это Симеон Айшер, из 137-го
номера. Горничная сказала, что Айшер, по глубокому
убеждению служащих гостиницы, есть будто бы тот
самый загадочный человек, выступление которого пора-
зило зрителей ужасом. Не так легко было понять из ее
объяснений, почему Айшера считают тем человеком.
Здесь замешана темная история с ключом. Я рассказы-
38
иаю об этом потому, что слухи среди прислуги в связи
с загадочной болезнью Айшера возбудили во мне край-
нее любопытство. Оно разрослось, когда я узнала, что
Айшер за четверть часа до увоза или—согласимся в
том—похищения был весел и здоров. Утром он, лежа в
постели, пил кофе, почему-то предварительно исследо-
нанный управляющим гостиницей под предлогом, что
прислуга нечистоплотна, и он проверяет, чист ли прибор.
Вечером вчера ко мне привели человека, указанного
одним знакомым как некую скромную знаменитость
нссх частных агентурных контор,—его имя я скрою из
благодарности. Он взял много, но зато глубокой уже
ночью доставил все справки. Как удалось ему получить
их—это его секрет; по справкам и сличению времени
мне стало ясно, что больной, вывезенный из гостиницы
половина восьмого утра и арестованный, посаженный в
тайное отделение тюрьмы около девяти,—одно и то же
лицо. Это лицо, последовательно превратясь из здорово-
го в больного, а из больного в секретного узника, было
передано тюремной администрации в том же бессозна-
тельном состоянии, причем комендант тюрьмы получил
относительно своего пленника совершенно исключитель-
ные инструкции, узнать содержание которых, однако,
нс удалось.
Итак, дядя, ошибки нет. Мы говорим о летающем
человеке, схваченном по неизвестной причине, и я про-
шу вас эту причину мне объяснить. Смутно и, быть
может, неполно я догадываюсь о существе дела, но,
допуская причину реальную, то есть неизвестное мне
преступление, я желала бы знать все. Кроме того, я
прошу вас нарушить весь ход государственной машины,
разрешив мне, тайно или явно—как хотите, как воз-
можно, как терпимо и допустимо—посетить заключен-
ного. Теперь все. Но, дядя,—я вижу, я понимаю ваше
лицо,— ответьте мне не сурово. Я еще не все сказала
нам; это несказанное—о себе; я пока стиснута ожида-
нием ответа и ваших неизбежных вопросов; спрашивай-
те, мне будет легче, так как лишь понимание и сочув-
ствие дадут некоторое спокойствие; иначе едва ли
удастся мне объяснить мое состояние. Минуту, одну
минуту молчания!
Минуту.» Но прошло, может быть, пять минут, преж-
39
де чем министр вернулся из страшной дали холодного
ослепительного гнева, в которую отбросило его это
признание, заключенное столь ошеломительной просьбой
Он смотрел в стол, пытаясь удержать нервную дрожь
рук и лица, не смея заговорить, стараясь побороть
припадок бешенства, тем более ужасный, что он проте-
кал молча. Наконец, ломая себя, министр выпил залпом
стакан воды и, прямо посмотрев на племянницу, сказал
с мертвой улыбкой:
— Вы кончили?
— Да,— она слабо кивнула.—О, не смотрите на
меня так...
— Надо обратить особенное внимание на все частные
конторы, агентства; на все эти шайки самоявленных
следопытов. Довольно. Нас хватают за горло. Я истреб-
лю их! Руна, мои соображения в деле Айшера таковы!
Будьте внимательны. Суть явления непостижима: ста-
вим X, но, быть может, самый большой с тех пор, как
человек не летает. Речь, конечно, не о бензине; бензин
контролируется бензином. Я говорю о силе, способности
Айшера; здесь нет контроля. Но никакое правительство
не потерпит явлений, вышедших за пределы досягаемо-
сти, в чем бы явления эти ни заключались. Отбрасывая
примеры и законы, займемся делом по существу.
Кто он — мы не знаем. Его цели нам неизвестны. Но
известны его возможности. Взгляните мысленно сверху
на все, что мы привыкли видеть в горизонтальной
проекции. Вам откроется внутренность фортов, доков,
гаваней, казарм, артиллерийских заводов—всех ограж-
дений, возводимых государством, всех построек, планов,
соображений, численностей и расчетов; здесь нет уже
тайн и гарантий. Я беру—предположительно—злую
волю, так как добрая доказана быть не может. В таких
условиях преступление превосходит всякие вероятия.
Кроме опасностей, указанных мной, нет никому и ниче-
му защиты; неуловимый Некто может распоряжаться
судьбой, жизнью и собственностью всех без исключения,
рискуя лишь, в крайнем случае, лишним передвижением.
Явление это подлежит беспощадному карантину,
быть может—уничтожению. Во всем есть, однако сто-
рона еще более важная. Это—состояние общества. На-
ука, совершив круг, по черте которого частью разреше-
40
ii ы, частью грубо рассечены, ради свободного движения
умов, труднейшие вопросы нашего времени, вернула
(юлигию к ее первобытному состоянию—уделу простых
душ; безверие стало столь плоским, общим, обиходным
явлением, что утратило всякий оттенок мысли, ранее
придававшей ему по крайней мере характер восстания;
короче говоря, безверие—это жизнь.. Но, взвесив и
разложив все, что было тому доступно, наука вновь
подошла к силам, недоступным исследованию, ибо они—
и корне, в своей сущности — Ничто, давшее Все. Предо-
ставим простецам называть их «энергией» или любым
другим словом, играющим роль резинового мяча, кото-
рым они пытаются пробить гранитную скалу...
Говоря, он обдумывал в то же время все обстоятель-
ства странного отступления в деле Айшера, вызванного
просьбой девушки. Мысленно он решил уже позволить
Руне это свидание, но решил также дополнить позволе-
ние тайной инструкцией коменданту, которая придава-
ла бы всему характер эксцентричной необходимости,
имеющей государственное значение; он сам надеялся
узнать таким путем кое-что, что-нибудь, если не все.
— -.гранитную скалу. Глубоко важно то, что рели-
гия и наука сошлись вновь на том месте, с какого
первоначально удалились в разные стороны; вернее,
|м<лигия поджидала здесь науку, и они смотрят теперь
друг другу в лицо.
Представим же, что произойдет, если в напряженно
ожидающую пустоту современной души грянет этот
образ, это потрясающее диво: человек, летящий над
городами вопреки всем законам природы, уличая их в
каком-то чудовищном, тысячелетнем вранье. Легко ска-
чать, что ученый мир кинется в атаку и все объяснит.
Никакое объяснение не уничтожит сверхъестественной
картинности зрелища. Оно создаст легковоспламеняю-
щуюся атмосферу мыслей и чувств, подобную экстати-
ческим настроениям Крестовых походов. Здесь возмож-
на религиозная спекуляция в гигантском масштабе.
Волнение, вызванное ею, может разразиться последстви-
ями катастрофическими. Все партии, каждая на свой
манер, используют этого Айшера, приводя к столкнове-
нию тьму самых противоречивых интересов. Возникнут
или оживут секты; увлечение небывалым откроет шлю-
41
зы неудержимой фантазии всякого рода; легенды, по-
верья, слухи, предсказанья и пророчества смешают все
карты государственного пасьянса, имя которому—Рав-
новесие. Я думаю, что сказал достаточно о том, почему
этот человек лишен свободы. Поговорим о твоем жела-
нии; объясни мне его.
— Оно сродни вашей любви к редкой книге. Все
необычайное привлекает меня. Был человек, который
покупал эхо,—он покупал местности, где раздавалось
многократное, отчетливое, красивое эхо. Я хочу видеть
Айшера и говорить с ним по причине не менее сильной,
чем те, какие заставляют искать любви или совершить
подвиг. Это—:вне рассудка; оно в душе и только в
душе,—как иначе объяснить вам? Это—я. Допустите,
что живет человек, который никогда не слышал слова
«океан», никогда не видел его, никогда не подозревал о
существовании этой синей страны. Ему сказали: «есть
океан, он здесь, рядом; пройди мимо, и ты увидишь его».
Что удержало бы в тот момент этого человека?
— Довольно,—сказал министр,—твое волнение иск-
ренно, а слова достойны тебя. Разрешение я даю, но
ставлю два условия: молчание о нашей беседе и срок не
более получаса; если нет возражений, я немедленно
напишу приказ, который отвезешь ты.
— Боже мой!—сказала она, смеясь, вскакивая и об-
нимая его.—Мне ли ставить условия? Я на все согласна.
Скорее пишите. Уже глубокая ночь Я еду немедленно.
Министр написал пространное, подробное приказа-
ние, запечатал, передал Руне, и она, не теряя времени,
поехала, как во сне, в тюрьму.
XI
Ту ночь, когда Друд всколыхнул тайные воды люд-
ских душ, Руна провела в острой бессоннице. К утру
уже не помнила она, что делала до того часа, когда,
просветлев от зари, город возобновил движение. Каза-
лось ей, что она ходила в озаренных пустых залах, без
цели, без размышления, в том состоянии, когда мысли
возникают непроизвольно, без усилий и плана, отражая
пожар огромного впечатления, как брошенный с кру-
42
тизны камень, сталкивая и увлекая другие камни,
чужд уже движению швырнувшей его руки, низвергаясь
лавиной. В сердце ее возникла цель, показавшая за
одну ночь все ее силы, доныне не обнаруженные, пора-
зившие ее самое и легко двинувшие такие тяжести, о
которых она не знала и понаслышке. Так, часто по
незнанию, человек долго стоит спиной к тайно-желан-
ному кажется со стороны, что он дремлет или развле-
кает себя мелкими наблюдениями, но, внезапно повер-
нув голову и задрожав, приветствует криком восторга
чудесную близость сокровища, а затем, сосредоточив все
возбуждение внутри себя, стремительно овладевает до-
бычей. Она жила уже непобедимым видением, путаю-
щим все числа судьбы.
Подъезжая к тюрьме, Руна с изумлением вспомнила,
что сделала за эти двадцать четыре часа. Она не
устала; хоть лошади несли быстро, ей беспрерывно
хотелось привстать, податься вперед: это как бы, так ей
казалось, пришпоривает движение. Она доехала в пят-
надцать минут.
«Так вот—тюрьма!» Здесь, на глухой площади бро-
дили тени собак; фонари черных ворот, стиснутых
башенками, озаряли решетчатое окошко, в котором
показались усы и лакированный козырек. Долго гремел
замок; по сложному, мертвому гулу его казалось, что
раз в тысячу лет открываются эти ворота, обитые
дюймовым железом. Она прошла в них с чувством
Роланда, рассекающего скалу. Сторож, откинув клеен-
чатый капюшон плаща, повел ее огромным двором;
кпереди тускло блестели окна семи этажей здания,
казавшегося горой, усеянной мерцающими кострами.
Дом коменданта стоял среди сада, примыкая к
тюрьме. Его окна еще уютно светились, по занавесям
скользили тени. Руну провела горничная; видимо, пора-
женная таким небывалым явлением в поздний час, она,
открыв дверь приемной, почти швырнула посетительни-
це стул и порывисто унеслась с письмом в дальние
комнаты, откуда проникал легкий шум, полный мирно-
го оживления, смеха и восклицаний. Там комендант
отдыхал в семейном кругу.
Он вышел тотчас, едва дочитал письмо. С прозорли-
постью крайнего душевного напряжения Руна увидела,
43
что говорит с механизмом, действующим неукоснительно,
но механизмом крупным, меж колес которого можно
ввести тепло руки без боязни пораниться Комендант
был громоздок, статен, с проседью над крутым лбом; из
его серых глаз высматривали солдат и ребенок.
Увидев Руну, он подавил волнение любопытства чув-
ством служебной позиции, которую занимал. Несколько
как бы вскользь, смутясь, он завел огромной ладонью
усы в рот, выпустил их, крякнул и ровным, густым
голосом произнес:
— Мною получено приказание. Согласно ему, я дол-
жен немедленно сопровождать вас в камеру пятьдесят
три. Свидание, как вам, верно, сообщено уже господи-
ном министром, имеет произойти в моем присутствии.
— Этого я не знала.—Сраженная, Руна села, вне-
запно почувствовав такой прилив настойчивого отчая-
ния, что мгновенно вскочила, собираясь с духом и
мыслями.— Я вас прошу разрешить мне пройти одной.
— Но я не могу,—сказал комендант, неприятно
потревоженный в простой схеме своих движений.—Я не
могу,—строго повторил он.
Бледнея, девушка тихо улыбнулась.
— Тогда я вынуждена говорить с вами подробнее.
Ваше присутствие исказит мой разговор с Айшером;
исчезнет весь смысл посещения Он и я — мы знаем друг
друга. Вы поняли?
Она хотела, говоря так, лишь вызвать туманную
мысль о ее личном страдании. Но странным образом
смысл этой тирады совпал односторонне направленному
уму коменданта с желанием министра.
— Я понял, да.—Не желая дальше распространять-
ся об этом, из боязни перейти границы официальные, он
тем не менее заглянул снова в письмо и сказал:—Вы
думаете, что таким путем..— и, помолчав, добавил:—
Объясните, так как я не совсем поняя
Но этого было Руне довольно. Из глубокой тени
двусмысленности мгновенно скакнула к ней прозрач-
нейшая догадка. Она вспыхнула, как мак, что, между
прочим, укрепило коменданта в его к ней, почтительно
и глубоко затаенном, презрении; ей же принесло боль и
радость. Она продолжала, опуская глаза:
— Так будет лучше.
44
Комендант, раздумывая, смотрел на нее с сознанием,
что она права; по отношению же к скупости ее объяс-
нений остался в простоте души совершенно уверен, что,
не считая его тупицей, она предоставляет понимать с
полуслова. Пока он размышлял, она повторила просьбу
н, заметив, как растерянно пожал комендант плечами,
прибавила:
— Останется между нами. Положение исключитель-
но; не большее исключение совершите вы.
Хотя письмо министра устраняло всякие подозрения,
комендант еще колебался, удерживаемый формальной
добросовестностью по отношению к словам письма «в
пишем присутствии*. Его лично тяготила такая обязан-
ность, и он подумал, что хорошо бы отделаться от
навязанного ему положения, тем более, что, видимо, не
было никакого риска. Однако не эти соображения дали
толчок его душе. Нечто между нашими действиями и
намерениями, подобное отводящей удар руке, оказало
решительное влияние на его волю. Разно именуется эта
непроизвольная черта: «что-то толкнуло», «дух момента»,
«сам не знаю, почему так произошло»—вот выражения,
какими изображаем мы лицо мо1ущественного советчи-
ка, действующего в отношениях наших неуловимыми
средствами, тем более разительными, когда действуют
они противу всех доводов рассудка и чувства, чего в
данном случае не было.
Он подумал еще, еще, и наконец, приняв решение,
более не колебался:
— Если вы дадите мне слово.»—сказал он.—Изви-
ните меня, но, как ответственное лицо, я обязан гово-
рить так,— если вы дадите мне слово, что не употребите
никаким образом во зло мое доверие, я оставлю вас в
камере на указанный письмом срок.
С минуту, не меньше, смотрела она на него прямо и
твердо, и тяжелая пауза эта придала ее словам весь
нес, всю значительность нравственной борьбы, что ко-
мендант понял как изумление. Она не опустила глаз, не
изменилось ее чудное лицо, когда он услышал глубокий
и гордый голос:
— В этом я даю слово.—Она не сознавала сама,
чего стоило ей сказать так, лишь показалось, что
пнутри, будто от взрыва, обрушилось стройное здание
46
чистоты, но над дымом и грязью блеснул чистый огонь
жертвы.
— В таком случае,— сказал после короткого молча-
ния комендант,— прошу вас следовать за мной.
Он надел фуражку и направился через дверь, проти-
воположную той, в какую вошла Руна. Они вышли в
поворот ярко освещенного коридора; он был прям, дли-
нен, как улица, прохладен и гулок. В его конце была
решетчатая, железная дверь; часовой, зорко блеснув
глазами, двинул ключом; звук металла прогремел в
безднах огромного здания грозным эхом. За этой дверью
высился, сквозь все семь этажей, узкий пролет; по
этажам с каждой стороны тянулись панели, ограждае-
мые железом перил. На равном расстоянии друг от
друга панели соединялись стальными винтовыми лесен-
ками, дающими сообщение этажам. Ряды дверей оди-
ночных камер тянулись вдоль каждой галереи; все
вместе казалось внутренностью гигантских сот, озарен-
ной неподвижным электрическим светом. По панелям
бесшумно расхаживали или, стоя на соединительных
мостиках, смотрели вниз часовые. На головокружитель-
ной высоте стеклянного потолка сияли дуговые фонари;
множество меньших ламп сверкало по стенам между
дверей.
Руна никогда раньше не бывала в тюрьме, тюрьма
уже давила ее. Все поражало, все приводило здесь к
молчанию и тоске; эта чистота и отчетливость беспо-
щадно ломали все мысли, кроме одной: «тюрьма». Ас-
фальтовые, ярко натертые панели блестели, как лужи;
медь поручней, белая и серая краска стен были вычи-
щены и вымыты безукоризненно: роскошь отчаяния,
рассчитанного на долгие годы. Она живо представила,
что ей не уйти отсюда; кровь стукнула, а ноги потяже-
лели.
— Это не так близко,—сказал комендант,—еще
столько же осталось внизу,—и он подошел к повороту;
открылась галерея, подобная пройденной. По ее середи-
не крутая спираль стального трапа вела в нижний
этаж. Здесь они прошли под сводчатым потолком под-
вального этажа к самому концу здания, где, за аркой,
в поперечном делении коридора были так называемые
«секретные» камеры. У одной из них комендант круто
46
остановился. Завидя его, от окна с табурета поднялся
вооруженный часовой; он взял руку под козырек и
отрапортовал.
— Откройте 53-й,—сказал комендант.
С суетливостью, изобличавшей крайнее, но молчали-
вое изумление, часовой привел в движение ключ и
шпор. Затем он оттянул тяжелую дверь.
— Пожалуйте,—обратился комендант к Руне, пропу-
ская ее вперед: она и он вошли, и дверь плотно закрылась.
Руна видела обстановку камеры, но не сознавала ее,
а припомнила лишь потом. На кровати, опустив голову,
сидел человек. Его ноги и руки были в кандалах;
крепкая стальная цепь шла от железного пояса, запер-
того на талии, к кольцу стены.
— Что же, меня хотят показывать любопытным?—
сказал Друд, вставая и гремя цепью.—Пусть смотрят.
— Вам разрешено свидание в чрезвычайных услови-
ях. Дама пробудет здесь двадцать минут. Такова воля
иысшей власти.
— Вот как! Посмотрим.— Лицо Друда, смотревшего
на Руну, выражало досаду.— Посмотрим, на что еще вы
способны.
Комендант смутился; он мельком взглянул на блед-
ное лицо Руны, ответившей ему взглядом спокойного
непонимания. Но он понял уже, что Друд не знает ее.
В нем прянули подозрения.
— Я вижу, вы не узнаете меня,—значительно и
свободно произнесла Руна, улыбнувшись так безмятеж-
но, что едва скрыл улыбку и комендант, уступив само-
обладанию.— Но этот свет».—Она вышла на середину
камеры, откинув кружево покрывала.—Теперь вы узна-
ли? Да, я—Руна Бегуэм.
Друд понял, но из осторожности не сказал ничего,
лишь, кивнув, сжал вздрогнувшую холодную руку. Ка-
мень кольца нажал его ладонь. Комендант, сухо покло-
нясь девушке, направился к двери; на пороге он задер-
жался;
— Я предупреждаю вас, 53-й, что вы не должны
пользоваться кратким преимуществом положения ни для
каких целей, нарушающих тюремный устав. В противном
случае будут приняты еще более строгие меры вашего
содержания.
47
— Да, я не убегу за эти двадцать минут,—сказал
Друд—Мы понимаем друг друга.
Комендант молча посмотрел на него, крякнул и
вышел. Дверь плотно закрылась.
Теперь девушка, без помехи, в двух шагах от себя
могла рассматривать человека, внушившего ей великую
мечту. Он был в арестантском костюме из грубой поло-
сатой фланели; спутанные волосы имели заспанный
вид; лицо похудело. Глубоко ушли глаза; в них прята-
лась тень, прикрывающая непостижимое мерцание ог-
ромных зрачков, в которых, казалось, движется беско-
нечная толпа, или ходит, ворочая валами, море, или
просыпается к ночной жизни пустыня. Эти глаза нава-
ливали смотрящему впечатления, не имеющие ни имени,
ни мерила. Так, может быть, смотрит кролик в глаза
льва или ребенок—на лицо взрослого. Руну охватил
холод, но гибкая душа женщины скоро оправилась.
Однако все время свидания она чувствовала себя как
бы под огромным колоколом в оглушительной власти
его вибрации.
— Глухая ночь,— сказал Друд.— Вы,— здесь,— по
разрешению? Кто вы? Зачем?
— Будем говорить тише. У нас мало времени. Не
спрашивайте, я скажу сама все.
— Но я вам еще не верю,—Друд покачал головой.—
Все это необыкновенна Вы слишком красивы. Быть может,
мне устраивают ловушку. Какую? В чем? Я не знаю.
Люди изобретательны. Но—торопитесь говорить; я не
хочу давать вам времени для тайных соображений лжи.
— Лжи нет. Я искренна. Я хочу сделать вас снова
свободным.
— Свободным,—сказал Друд, переступая к ней, сколь-
ко позволяла цепь.—Вы употребили не то слово. Я свободен
всегда, даже здесь.—Беззвучно шевеля 1убами, он что-
то обдумывал.—Но здесь я больше не хочу быть. Меня
усыпили. Я проснулся—в железе.
— Мне все известно.
— Внимание! Я слушаю вас!
Руна высвободила из складок платья крошечный
сверток толщиной в карандаш и разорвала его. Там
блестели два жала, две стальные, тонкие, как стебелек,
пилки—совершенство техники, обслуживающей секрет-
48
ные усилия. Эти изделия, закаленные сложным спосо-
бом, употребляемым в Азии, распиливали сталь с мяг-
костью древесины, ограничивая дело минутами.
— Их я достала случайно, почти чудом, в последний
час, как выехать; лицо, вручившее их, заверило, что нет
лучшего инструмента.
Друд взял подарок, смотря на Руну так пристально,
что она смутилась.
— Беру,—сказал он,—благодарю—изумлен,—и стало
мне хорошо. Кто вы, чудесная гостья?
- Я принадлежу к обществу, сильному связями и
богатством; все доступно мне на земле. Я была в цирке.
С этого памятного вечера—знайте и разрастите в себе
го, что не успею сказать—прошло две ночи; они стоят
столетия. Я пришла к вам, как к силе необычайной;
судьба привела меня. Я—из тех, кто верит себе. У меня
нот мелких планов, тщедушных соображений, нет за-
дних мыслей и хитрости. Вот откровенность... на кото-
рую вы вправе рассчитывать. Я хочу узнать вас в
нестесненной и подробной беседе, там, где вы мне
назначите. Я—одна из сил, вызванных вами к созна-
нию; оно увлекает; цель еще не ясна, но огромна. Может
быть также, что у вас есть цели мне неизвестные: все
должно быть сказано в следующей беседе. Для многого
у меня сейчас нет выражений и слов. Они явятся.
Главное—это знать, где найти вас.
Она разгорелась,—медленно, изнутри,—как облако,
уступающее, мгновение за мгновением, блеску солнца.
Е<1 красота нашла теперь высшее свое выражение,—в
пои1, девственно-смелом взгляде и голосе, звучащем
неотразимо. Казалось, пронеслись образы поэмы, выслу-
шанной в мрачном уединении; все тоньше, все лучезар-
нее овладевают они душой, покоряя ее яркому воплоще-
нию прелестных тайн духа и тела; и Друд сознал, что
п том мире, который покинул он для мира иного, не
встречалось ему более гармонической силы женского
ликования.
Снова хотела она заговорить, но Друд остановил ее
взмахом скованных рук.
— Тогда это вы,—уверенно сказал он,—вы—и ни-
кто другой, крикнули мне. Я не расслышал слов. Руна
Цегуэм—женщина, несущая освобождение с такой сме-
49
лостью, может потребовать за это все, даже жизнь.
Хотя есть нечто более важное. Но время уходит. Мы
встретимся. Я утром исчезну, а вечером буду у вас; эти
цепи, делающие меня похожим на пса или буйного
сумасшедшего,—единственная помеха, но вы рассекли
ее. О! Меня стерегут. Особо приставленный часовой
всегда здесь, у двери, с приказом убить, если понадо-
бится. Но—что вы задумали? Одно верно: стоит мне
захотеть—а я знаю тот путь,—и человечество пошло
бы все разом в страну Цветущих Лучей, отряхивая
прошлое с ног своих без единого вздоха.
— Все сделав, узнав все, что нужно, я ухожу, но не
оставляю вас. Уходите. Прощайте!
— Бог благословит вас,—сказал Друд,—это вне
благодарности, но в сердце моем.
Он улыбнулся, как улыбаются всем лицом, если
улыбка переполнила человека. Не в состоянии протя-
нуть одну руку, он протянул обе—связанные и разде-
ленные цепью наручников; обе руки протянула и Руна
Он сжал их, мягко встряхнув, и девушка отошла.
Тут же,— как если бы они угадали срок,—дверь
скрипнула и открылась; на пороге встал комендант,
пряча часы:
— Время прошло, я провожу вас.
Руна кивнула, вышла и тем же путем вернулась к
своему экипажу.
Когда долго смотришь на ярко горящую печь, а затем
обращаешь взор к темноте—она хранит запечатленный
блеск углей, воздушное их сияние. Отъезжая, среди зда-
ний и улиц Руна не переставала видеть тюрьму.
XII
Кто бодрствует в спящем доме, сон, окружая его,
обволакивает и давит. Этот чужой сон подобен течению,
в котором стоит человек, сопротивляющийся силе воды.
Оно подталкивает, колышет, манит и увлекает; пересту-
пи шаг, и ты уже отнесен несколько. «Они спят,—
думает бодрствующий.— Все спят»,—зевая, говорит он,
и лениво-завистливая мысль эта, повторяясь множество
раз представлениями уютной постели, нагнетает оцепе-
50
пение. Члены тяжелы и чувствительны; движения рас-
сеянны; утомленное сознание бессвязно и ярко бродит—
где попало и как попало: то около скрипа подошвы,
шума крови в висках, то заведет речь о вечности или
причине причин. Голова держится на шее—это стано-
вится ясно от ее тяжести, а глаза налиты клеем;
хочется задремать, перейти в то любопытное и малоис-
следованное состояние, когда сон и явь замирают в
усилии взаимного сладкого сопротивления.
Стук, взламывающий такое состояние, не говорит
ничего уму, только—слуху; если он повторится—дре-
мота уже прозрачнее; в туманно-вопросительном на-
строении человек настраивает внимание и ждет нового
стука. Когда он услышит его—сомнения нет; это—стук
-там или там, некий безусловный акт, требующий
ответного действия. Тогда, вздрогнув и зевнув, человек
возвращается к бытию.
Тот стук, которому ответил глубокий вздох присев-
шего на табурет часового, раздался изнутри особо
охраняемой камеры. Часовой выпрямился, поправил ко-
жаный пояс с висевшим на нем револьвером и встал.
«Может быть, больше не постучит»,—отразилось в его
сонном лице. Но снова прозвучал стук—легкий и ров-
ный, обезличенный эхом; казалось, стучит из всех точек
своих весь коридор. И в стуке этом был интимный
оттенок—некое успокоительное подзывание, подобное
киванию пальцем.
Часовой, разминаясь, подошел к двери.
— Это вы стучите? Что надо?—сурово спросил он.
Но не сразу послышался, изнутри, ответ; казалось,
узник сквозь железо и доски смотрит на часового как
в обычной беседе, медля заговорить.
— Часовой!—послышалось наконец, и тень улыбки
померещилась часовому.—Ты не спишь? Открой дверное
окошко. Как и ты, я тоже не сплю; тебе скучно; так же
скучно и мне; меж тем в разговоре у нас скорее
побежит время. Оно застряло в этих стенах Нужно
пропустить его сквозь душу и голос да подхлестнуть
веселым рассказом. У меня есть что порассказать. Ну
же, открой; ты увидишь кое-что приятное для тебя!
Оторопев, часовой с минуту гневно набирал воздух,
надеясь разразиться пальбой ярких и грозных слов, но
51
не пошел далее обычной фразеологии, хотя все же
повысил голос:
— Не разговаривать! Зачем по пустякам беспокои-
те? Вы пустяки говорите. Запрещено говорить с вами.
Не стучите больше, иначе я донесу старшему дежурному.
Он умолк и насторожился. За дверью громко расхо-
хотался узник,— казалось, рассмеялся он на слова не
взрослого, а ребенка.
— Ну, что еще?—спросил часовой.
— Ты много теряешь, братец,—сказал узник.—Я плачу
золотом. Любишь ты золото? Вот оно, послушай.
И в кармане зазвенело, как будто падали на кучу
монет—монеты.
— Открой окошечко; за каждую минуту беседы я буду
откладывать тебе золотой. Не хочешь? Как хочешь. Но
ты можешь разбогатеть в эту ночь.
Звон стих, и скоро раздалось вновь бархатное глухое
бряцание; часовой замер. Наблюдая его лицо со сторо-
ны, подумал бы всякий, что, потягивая носом, внюхива-
ется он в некий приятный запах, распространившийся
неизвестно откуда. Кровь стукнула ему в голову. Не
понимая, изумляясь и раздражаясь, он предостерегаю-
ще постучал в дверь ключом, крикнув:
— Эй, берегитесь! В последний раз говорю вам! Если
имеете спрятанные деньги—объявите и сдайте; нельзя
деньги держать в камере.
Но его голос прозвучал с бессилием монотонного
чтения; сладко заныло сердце; рой странных мыслей,
подобных маскам, ворвавшимся в напряженно улыбаю-
щуюся толпу, смешал настроение. В нем начал засыпать
часовой, и хор любопытных голосов, кружа голову,
жарко шепнул: «Смотри, слушай, узнай! Смотри, слушай,
узнай!» Едва дыша, переступил он на цыпочках не-
сколько раз возле двери в нерешительности, смущении
и волнении.
Вновь раздался тот же ровный, мягко овладевающий
широко раскрывшей глаза душой, голос узника:
— Надо, ты говоришь, сдать деньги начальству? Но
как быть с полным мешком золота? И это золото—не
то; не совсем то, каким ты платишь лавочнику. Им
можно покупать все и везде. Вот я здесь; заперт и на
цепи, как черный злодей, я—заперт, а мое золото
52
псасывает сквозь стены эти чудесные и редкие вещи.
Загляни в мое помещение. Его теперь уже трудно
узнать; устлан коврами пол, огромный стол посреди; на
нем — графины, бутылки, кувшины, серебряные кубки и
позолоченные стаканы; на каждом стакане—тонкий
узор цветов, взятый как сновидение. Они привезены из
Венеции; алое вино обнимается в них с золотыми
цистами. На скатерти в серебряных корзинах лежит
пухлый как заспанная щека хлеб; вишни и виноград,
рыжие апельсины и сливы, подернутые сизым налетом,
напоминающим иней. Есть здесь также сыры, налитые
золотым маслом, испанские сигары; окорок, с разрезом
подобным снегу, тронутому земляничным соком; жаре-
ные куры и торт—истинное кружево из сластей,—
залитый шоколадом,— но все смешано, все в беспорядке.
Уже целую ночь идет пир, и я — не один здесь. Мое
золото всосало и посадило сюда сквозь стены красавиц-
денушек; послушай, как звенят их гитары; вот одна
звонко смеется! Ей весело—да, она подмигнула мне!
Как издалека, тихо прозвенела струна, и часовой
вздрогнул. Уже не замечал он, что стоит жарко и
тяжело дыша, всем сердцем перешагнув за дверь, отку-
да долетал смех, рассыпанный среди мелодий невиди-
мых инструментов, наигрывающих что-то волшебное.
— Матерь божия, помоги!—трясущимися губами
шептал солдат.— Это я очарован; я, значит, пропал!
Но ни заботы, ни страха не принесли ему благоче-
стивые мысли; как чужие возникли и исчезли они.
— Открой же, открой!—прозвучал женский голос,
самый звук которого рисовал уже всю прелесть и
грацию существа, говорящего так нежно и звонко.
В забвении часовой протянул руку, сбросил засов и,
откинув черное окошечко двери, заглянул внутрь. Туман
ликующей пестроты залил его; там сияли цветы и лица
очаровательные, но что-то мешало ясно рассмотреть
камеру,—как бы сквозь газ или туман. Вновь ясно
отозвались струны,—выразили любовь, тоску, песню,
ношли в душу и связали ее.
— Стой, я сейчас,—сказал часовой, отмыкая дверь
трясущейся рукой; но не он сказал это, а тот, кто был
убит в нем колесом жизни,— воскресший мертвец—
Дитя-Гигант веселой Природы.
63
— Это вы что делаете?—бормотал часовой, входя.—
Это нельзя, я так и быть посижу тут; однако перестань-
те буянить.
Тогда повел он глазами, и тяжело грохнулась на
него серая тюремная пустота;—как ветер, разорвав
дым, показывает за исчезновением беглых и странных
форм обычную перспективу крыш, так часовой вдруг
увидел пустую койку, с обрывком цепи над ней и
рассвет в железной решетке:—ни души; он был и стоял
один.
Нырнув над головой часового в открытую дверь,
Друд скользнул под потолком гигантского коридора и,
зигзагом огибая углы, пронесся, минуя несколько винто-
вых лестниц, в главный пролет тюремного корпуса. У
него не было плана; он мчался, следуя развертывающей-
ся пустоте. Здесь он посмотрел вверх и нашел выход,
выход—вверху, единственный прямой выход Друда. Он
взлетел с силой, давшей его движениям ту темную
черту в воздухе, какая подобна быстрому взмаху пал-
кой. Часовой третьего этажа присел; на пятом этаже
другой часовой отшатнулся и прижался к стене; вся
кровь хлынула от его лица в ноги. Они закричали
потом. Почти одновременно с судорожными движениями
их Друд, закрыв голову руками, пробил стеклянный
свод замка, и освещенная крыша его понеслась вниз,
угасая и суживаясь по мере того, как он овладевал
высотой. Осколки стекол, порхая в озаренную глубину
пролета, со звоном раздробились внизу; но быстрее
падения стекла беглец был на вышине в двадцать раз
большей.
Наконец он остановился, дыша с хрипом и болью,
так как сдержал дыхание, без чего провизжавший в
ушах его ветер мог разорвать сердце. Он посмотрел
вниз. Немного огней было там—разбросанных, мерцаю-
щих, редких; и тьма тихо ступила на них черной ногой.
Друд распилил наручники, затем кандалы и пояс;
затем бросил железо. Посвистывая, оно пошло вниз, он
же сказал вдогонку: «Ты пригодишься там на заплаты!*
Подарок этот, удаляясь со скоростью, возрастающей в
арифметической прогрессии, воя и гудя как снаряд,
дошел до тюрьмы и раздробил дымовую трубу.
54
XIII
На утро другого дня дрогнули и упали три сердца.
Часовой бежал; комендант подал в отставку; министр
стиснул, вне себя, руки. Гром раздробил тюрьму.
— Погреб Ауэрбаха,—сказал наконец министр.—Не
будет веры тому; тюрьма и так—сказка для многих.
Он рассчитал верно: недоказанное не существует;
невероятное, рассказанное солдатами, подтверждает их
|н'нутацию, в основе которой издавна лежит суп из
сопора, а также срубленные в безмерном числе головы
неприятеля. Министр, обвиняя Руну, поехал к ней,
с ужасом ожидая, как встретятся его глаза с глазами
девушки, отныне непостижимой. Но ему сказали, что
ее нет; в конце недели она вернется из внезапной
поездки.
Когда он отъехал, Руна посмотрела в окно. Его
карста, казалось, скользит подавленно и угрюмо среди
бешеного движения улиц. С спокойной застывшей сове-
стью Руна отошла от окна и стала играть с собакой.
Этот день она считала днем перелома жизни, ожидая
наступления вечера с спокойствием отчетливой цели. Она
стала особенно внимательна к себе и окружающему;
подолгу смотрела в зеркало, неторопливо выбрала платье;
часто, остановись, в рассеянности рассматривала задев-
ший внимание случайный предмет, как будто хотела
ввести его в связь с тем, что переживала. Время от
щх-мени ей подавали визитные карточки; она бросала их
в бронзовую корзину, отвечая: «Я не совсем здорова».
Время тянулось медленно, но ей не было скучно. В буду-
аре она присела к письменному столу; на углу бумаги,
задумавшись, нарисовала лицо, смотрящее с улыбкой
из за решетки. Затем она открыла дневник—золотообре-
чанный том в рельефных крышках старого серебра и,
внимательно перелистав все там написанное, перечеркну-
ла страницы карандашом; на первой же следующей за
текстом чистой странице поставила единственную резкую
строку: «17-го мая 1887 — 23 июня 1911 г.—ничего не
было».
Тем вывела она за дверь и выбросила всю свою
жизнь—от детского лепета до страшного дня в «Со-
лей ль»—ради первого ожидания
55
День проходил тихо. Так отдавшийся, сидя в лодке,
течению, человек спокоен и уронил весла, но движется—
и в душе прибыл уже — куда плывет и поворачивает
течение; к цели несет оно.
Как смерилось,—после обеда, тронутого ею весьма при-
хотливо, не в пример жажде, которую она время от
времени успокаивала водой и чаем с вином,—лакей подал
еще карточку. На этот раз она сказала: «Просите*—без
беспокойства, но с напряжением, выраженным улыбкой.
XIV
Лакей ввел коменданта.
Еще не прошло суток, но его лицо выглядело таким,
как если бы он перенес горе. Тяжело, прямыми солдат-
скими шагами приблизился он, смотря в лицо Руны,
остановись шагах в пяти от девушки, темные глаза
которой по-детски свободно и мягко встретили его
появление. Он поклонился, выпрямился, взял поданную
руку, автоматически сжал ее, отпустил и сел против
хозяйки. Все это проделал он как бы в темпе внутрен-
него ровного счета.
— Я пришел,— начал он и продолжал громче,—
принести безмерную благодарность—Комендант помол-
чал.— Все вышло так странно. Но о том не берусь
судить.—Встав, он отвесил второй поклон, и невольная,
видимо, бессознательная улыбка чрезвычайного доволь-
ства сверкнула под полуседыми его усами,—на мгно-
венье; после чего лицо вновь отвердело, словно улыбнул-
ся он про себя, беседуя сам с собой.—Да, этот день мне
не забыть. Вся жизнь,—моя и детей моих,—спасена,
устроена, обеспечена. Я моту не служить. Но есть
обстоятельство. Я допустил вас к свиданию, без меня,
согласно просьбе вашей, не прося, не требуя ничего.
Прошу подтвердить это.
— Но я не понимаю.—Руна свела брови, давая
понять легким движением руки, что речь посетителя
изумила ее.—Нас не подслушивают, и я прошу говорить
ясно. Подтвердить мне легко,— да, благодарю, вы на-
всегда обязали меня.
— Теперь положение изменилось Я обязан вам, или
56
ш ли вы не соглашаетесь думать так, скажу, что мы—
к ниты.
Он разгладил усы, устремил рассеянный взгляд на
пиддему в волосах Руны и поймал в блеске алмазов
отсвет своего счастья, что снова вдохновило его.
— Произошло это в три часа дня. Я хотел закрыть
М но в кабинете; мой взгляд упал на стол, где лежал
приказ о лишении меня должности по причине, о
«шорой догадаться нетрудно. Я пять часов пробыл на
'ioпросе и очень устал. Что мог я сказать им? Человек
пробил крышу и улетел,— но, согласитесь,—какое же
•то объяснение? Верить сам происшествию не могу и,
 читая обстоятельство невыясненным, складываю ору-
жие своего ума. Что объяснить? Как понять? Чему
iK piiTi? Загадочная история. Простите, я отвлекся
И । ак, под бумагой лежал плоский шерстяной мешок,
пегом тридцать два фунта, полный золотых монет,
спечатанных столбиками в белую бумагу синим сургу-
чом, Кроме того, был там замшевый кошель с завалив-
шимися в угол его тремя бриллиантами, весом всего сто
нее ять карат. Не оставляло сомнений, что подарок
предназначался мне, так как при нем оказалась запи-
и л,—вот она.— Комендант подал, дернув из обшлага
небольшой обрывок, на котором, крупно и небрежно
ни писанное, стояло: «Будьте свободны и вы».
Руна прочла, вернула; ее изумление стихло, благода-
ря верной догадке. Комендант продолжал:
— Так. Это чудо, конечно, из ваших рук. Сто десять
карат Считая стоимость их упавшей ныне, по курсу
получаю двести пятьдесят тысяч плюс тридцать пять
•«лотом, всего триста тысяч, то есть почти треть мил-
пиона. Я сделал эти вычисления ночью, так как не
спал. Простите мне их. Они есть результат минувших
 ильных волнений.
Это не я,—сказала Руна, смеясь и радуясь, что
mi човек счастлив.—Однако, знайте, что, не случись
лого, я сделала бы для вас все.
Комендант, мигая, пристально посмотрел на нее, улыб-
ну чея, порозовел и протянул руку, с блеском в глазах,
вставлявшим думать, что соленая вода есть и в его сердце.
Извините, что я первый протягиваю вам, даме и
Ц1ч<ушке, свою руку; это не принято, но мне надо пожать
67
вашу. Я верю всегда, если говорят, смотря прямо в
глаза. Я рад, что так. Теперь я совсем спокоен—между
нас не было тени.
Она подала руку, но вспомнила свою ложь и отвер-
нула лицо.
— Тень была,—сказала она,— но только во мне.
Меж нас не было тени. Прощайте. Лучше нам уж не
сказать, чем сказано,—виной хорошему—вы. Идите,
будьте счастливы и знайте, что осколки стекла могут
стать бриллиантами, если на них взглянет тот, кто
ушел так странно от вас.
Гость встал, поднес к губам нервную, душистую
руку, повернулся и вышел, как пришел, смотря прямо
перед собой. Руна, отведя портьеру, взглядом проводила
его. Он скрылся, и она вернулась к себе.
XV
Стемнело, но она не выразила ожидания беспокойст-
вом, тоской и не поднималась наверх. Она знала,—
знанием, доныне необъяснимым, что Друд явится на-
верх; знала также, что он уведомит ее о своем появле-
нии каким-то свойственным ему образом. Устав ждать,
она села в ярко освещенной гостиной, читая книгу.
Как странно лелеять что-либо еще не наступившее
всей правдой души, видя и предвосхищая то в книге,
говорящей о постороннем! На тайном языке написана в
мгновения те книга, какая бы ни была она; ее текст,
пышная и тонкая аргументация и живописное действие
спят неподвижно. Свое плавает по строкам, выжжен-
ным напряжением, оставляя зрению линии и скачки
знаков, отныне—неведомых. Лишь изредка встанет яс-
ным какое-нибудь одно слово, но тем сильнее кидается
прочь стиснутая душа, подобно изменнику, очнувшему-
ся для чести. Как то пропадает, то послышится вновь
стук часов, так временно может стать внятным текст,
но скоро позовет хлынувшая волна тоски откинуться,
закрыв глаза, к близкому будущему, призывая его
стоном сердцебиения.
Долог такой день и метит он человека вечным
клеймом. Читая или, вернее, держа на коленях книгу,
68
|’мма же смотря дальше ее, Руна провела так час и
цц’п>й; на половине же третьего вверху неведомый
музыкант начал играть рапсодию; остановился и заиг-
рд । вновь. Тогда все вернулось на свое место, ярче
। (юркнул свет, громче стал уличный шум и, удержива-
|(< (., чтобы не бежать, девушка поднялась наверх.
И । дальней двери выбегал в сумерки на озаренный
ковер свет. Свет пересекала тень человека. Руна остано-
вилась, забыв все, что хотела сказать, но, сжав руки, не
пошла далее, пока не овладела собой.
Ей скоро удалось это; она вошла, и к ней, всматри-
ваясь, с улыбкой подошел Друд. Он был в черном
простом костюме, как человек самый обыкновенный;
проще и тверже, чем в первый раз, чувствовала себя
(«мушка, хотя, как и в тюрьме, на границе мира
ошеломляющего. Однако в состояниях нам доступных
 к. спасительная слепая черта,— ничего не видно за
ней туман, от него вбегаем мы в озаренный круг
кчсущего действия.
Друд сказал:.
— Не сомневались ли вы? Если меня зовут, я прихо-
ж у неизменно; я пришел, зажег свет и играл.
Руна жестом усадила его и медленно опустилась
। ама, не смотря никуда больше, как только в его
। та,— взглядом ночного путника, отметившего дале-
огонь. С невольной и простой силой она сказала:
— Как я ждала,—я, не ждавшая никогда!
— И мы—вместе,— продолжал он, так как это хо-
(« она прибавить.—Руна, я много думал о вас.
Оставим не главное; о главном надо говорить сразу, или
•шо заснет; как волна, политая с корабля маслом. Я
пришел узнать и выслушать вас; я ждал этого дня. Да,
-I к дал его,—с раздумьем повторил он,—потому, что
в ипел красивую силу. Не должно быть меж нас стесне-
нии, пусть наше внутреннее объятие будет легко. Гово-
рите, я слушаю.
Она встала, протянув руки и бледнея, как от удара;
vцар прогремел в ней.
— Клянусь, день этот равен для меня воскресению
или смерти.
И Галль молнией черкнул по ее душе. Она не понима-
ш еще, что значит внезапно возникший его образ. В ней
69
встало подлинное вдохновение власти — ненасытной, по-
добной обвалу. В забытьи обратилась она к себе: «Руна!
Руна!»—и, прошептав это как богу, села с улыбкой,
вырезавшей на чудном ее лице отражение всего сос-
тояния.
В этот момент вошел белый водолаз с человеческими
глазами; устремив их на Друда, он потянул носом,
завыл и стал, пятясь, дрожать.
Друд тихо сказал:
— Ложись. Лежи и слушай.
Тогда, словно поняв слова, великан кротко повалил-
ся набок меж Руной и ним, свесив язык.
— Я думал о вас много и хорошо,—сказал Друд
Уже по внешности обычно-спокойная, она рассмат-
ривала его лицо; остановилась на беспечной линии рта,
решительном выражении подбородка, темных усах, мас-
сивном лбе, полном высокой тяжести, и заглянула в
глаза, где, темнея и плавясь, стояло недоступное пони-
манию. Тогда, во время не большее, чем разрыв волоска,
все веяния и эхо сказок, которым всегда отдаем мы
некую часть нашего существа,— вдруг, с убедительно-
стью близкого крика глянули ей в лицо из страны
райских цветов, разукрашенной ангелами и феями,—
хором глаз, прекрасных и нежных. Схватив веер, она
резко сложила его; свист перламутра отогнал странное
состояние. Она сказала:
— Вам нужно овладеть миром. Если этой цели у вас
еще нет,— она рано или поздно появится; лучше, если
теперь вы согласитесь со мной. Итак, я представляю: не
в цирке или иных случаях, рожденных капризом, но
с полным сознанием великой и легкой цели вы заявите
о себе долгим воздушным путешествием, с расчетом
поразить и увлечь. Что было в цирке—будет везде.
Америка очнется от золота и перекричит всех; Европа
помолодеет; исступленно завоет Азия; дикие племена
зажгут священные костры и поклонятся неизвестному.
Пойдет гром и гул; станут правилом бессонные ночи,
а сумасшедшие в заточении своем начнут бить решет-
ки; взрослые превратятся в детей, а дети будут играть
в вас.
Если теперь, пока ново еще явление, клещи прави-
тельств не постеснялись бы раздавить вас, то после
60
nnvx грех месяцев всеобщего исступления вы станете
। >д защиту общества. Возникнут надежды безмерные.
Им отдадут дань все люди странного уклона души,— во
н< • х сферах и примерах дел человеческих. А вас неко-
|<|ро<> время снова не будет видно, пока не разлетится
где вы находитесь.
< «гласно вашему положению, цели и характеру впе-
чатления, вы должны будете повести образ жизни,
чгПстнующий на воображение—центральную силу ду-
Я найду и дам деньги. Комендант знает о вашем
inn'сгетве, но оно может оказаться ничтожным. Поэтому
ни антский дворец на берегу моря ответит всем ожида-
ниям Он должен вмещать толпы, процессии, население
не loro города, без тесноты и с роскошью, полной свет-
П.1К красок,— дворец, высокий как небо, с певучей
। < «иной царственных анфилад.
Тогда начнут к вам идти, чтобы говорить с вами,
люди всех стран, рас и национальностей. «Друд» будет
•мучать, как «воздух», «дыхание». Странники, искатели
-смысла» жизни, мечтатели всех видов; скрытные нату-
ры, разочарованные, страдающие сплином или тоской,
• игр!даты в самоубийцы; неуравновешенные и полубе-
• умные; нежные—с детской религией цветов и птичек,
1"0р. .совестные ученые; потерпевшие от всяческих бед-
«1И1 предприниматели и авантюристы; изобретатели
и прожектеры; попрошайки и нищие,—и женщины,
легионы женщин, с пораженным зрением и с взрывом
•ни» торгов, которых в жизни обычной им негде выразить.
И го будет ваша великая армия.
Одновременно со всем тем у вас появятся сторонни-
ки. агенты и капиталы с слепым к вам доверием: самые
ри нюобразные, противоречащие друг другу цели поста-
раются сделать вас точкой опоры. Газеты в погоне за
орииылью будут печатать все,— и то, что сообщите им
ы и то, что сочинят другие, превосходя, быть может,
•и н-постью измышлений весь опыт прежних веков. Вы
• « напишете книгу, которая будет отпечатана в коли-
ik тис экземпляров, довольном, чтобы каждая семья
..отечества читала ее. В той книге вы напишете о себе,
нс «му придав тот смысл, что тайна и условия счастья
нкодятся в воле и руках ваших,—чему поверят все,
ич как под счастьем разумеют несбыточное.
61
После этого к вам явится еще больше людей, и вы
будете говорить с ними, появляясь внезапно. Самые
простые слова ваши произведут не меньшее впечатле-
ние, как если бы заговорил каменный сфинкс. И из
ничего, из пустой фразы, лишенной непрямого значения,
вспыхнут легендарные обещания, катящиеся лавиной,
опрокидывая старое настроение.
Старое настроение говорит: «Игра и упорством. Новое
настроение будет выражаться словами: «Чудо и сча-
стьем. Так как до сих пор задача счастья не решена
доступными средствами, ее захотят решить средствами
недоступными, и решение возложат на вас. Меж тем в
клубах вашего имени, в журналах, газетах и книгах,
отмечающих ваш каждый шаг, каждое ваше слово и
впечатление, в частных разговорах, соображениях, спо-
рах, вражде и приветственных криках заблудится та
беспредметная вера, которую так давно и бездарно
ловят посредством систем, заслуживающих лишь груст-
ной улыбки.
Тогда—без динамита, пальбы и сложных мозговых
судорог постоянное, ровное сознание разумного чуда—
в лице вашем—сделает всякую власть столь шаткой,
что при первом же ясно выраженном условии: «я—или
они*, земля скажет: «тым. Ничто не остановит ее. Она
будет думать, что овладевает блестящими крыльями.
Девушка умолкла, вся ликуя и светясь; стальное, но
и прекрасное—во всей силе одушевлявших ее гигант-
ских расчетов—выражение не покидало ее лица, но
тише, медленнее прозвучали последние слова Руны.
Тогда поняла она, что Друд внутренне отвернулся и что
ее слова отброшены ей назад, с равной им силой. Ее
нервы ломались. Еще не успела она почувствовать всю
силу удара, как раздалось резкое и холодное:
— Нет.
Он продолжал:
— Мне следовало остановить вас. Слушайте. Без
сомнения, путем некоторых крупных ходов я мог бы
поработить всех, но цель эта для меня отвратительна.
Она помешает жить. У меня нет честолюбия. Вы спро-
сите—что мне заменяет его? Улыбка. Но страстно я
привязан к цветам, морю, путешествиям, животным и
птицам; красивым тканям, мрамору, музыке и причу-
62
дим. Я двигаюсь с быстротой ветра, но люблю также
бродить по живописным тропинкам. Охотно я рассмат-
риваю книгу с картинками и доволен, когда, опустясь
ночью на пароход, сижу в кают-компании, вызывая
недоумение: «Откуда этот, такой?» Но я люблю вса Мне
ли тасовать ту старую, истрепанную колоду, что имену-
ется человечеством? Не нравится мне эта игра. Но
укажите узор моего мира, и я изъясню вам весь его
сложный шифр. Смотрите: там тень; ее отбрасывают
усол стола, кресло и перехват портьеры, абрис условно-
го существа человеческих очертаний, но с складкой
нездешнего выражения. Уже завтра, когда тень будет
тбыта, одна мысль, равная ей и ею рожденная, начнет
жить бессмертно, отразив для несосчитанно-малой час-
ти будущего некую свою силу, явленную теперь. Розы,
что разделяют нас, начинают распускать лепестки,—
почему? Недалек рассвет, и им это известно. Перед тем,
как проститься, скажу вам, каких я ожидал от вас
слон. Вот эти неродившиеся дети, вот их трупики;
схо|юните их: «Возьми меня на руки и покажи мне все—
сверху. С тобой мне будет не страшно и хорошо».
Встав, он подошел к окну, смотря, как реет темная
предрассветная синева, а звезды, дрожа, готовятся ска-
титься за горизонт.
— Клянусь,—сказал Друд,—что не чувствую ни
•ли, ни обиды, но только печаль. Я мог бы любить вас.
- О!—произнесла Руна с выражением столь неизъ-
яснимым, но точным, что он побледнел и быстро повер-
нулся к ней, увидев иное,—холодное, высокомерно под-
нятое лицо. Ничто не напоминало в ней только что
горевшего возбуждения. Казалось, силой чудовищного
самообладания мгновенно истребила она самую память
о тех минутах, когда жила целью, бывшей, в страсти ее
порыва, уже у ее гордой ноги, занесенной встать на
вершину вершин. И Друд понял, что они расстались
навек; во взгляде девушки, смерившем его мгновением
холодного любопытства, было нечто ошеломляющее. Так
смотрят на паяца.
Он вздрогнул, замер, потом быстро подошел к ней,
вчял за руки и принудил встать. Тогда что-то трону-
лось в ее чертах мучительным и горьким теплом, но
скрылось, как искра.
63
— Смотри же,—сказал Друд, схватывая ее талию.
Ее сердце упало, стены двинулись, все повернулось прочь,
и, быстро скользнув мимо, отрезал залу массивный
очерк окна.—Смотри!—повторил Друд, крепко прижи-
мая оцепеневшую девушку.— От этого ты уходишь!
Они были среди пышных кустов,—так показалось
Руне; на деле же—среди вершин сада, которые вдруг
понеслись вниз. Светало; гнев, холод и удивление заста-
вили ее упереться руками в грудь Друда. Она едва не
вырвалась, с странным удовольствием ожидая близкой
и быстрой смерти, но Друд удержал ее.
— Дурочка!—сурово сказал он.—Ты могла бы рас-
сматривать землю, как чашечку цветка, но вместо того
хочешь быть только упрямой тусеницей!
Но шуткой не рассеял он тяжести и быстро пошел
вниз, чувствуя, что услышит уже очень немногое.
— Если нет власти здесь, я буду внизу.—С этими
словами Руна, оттолкнув Друда, коснулась земли, где,
прислонясь к дереву, пересилила дрожь в ногах; затем,
не оглядываясь, стала всходить по ступеням террасы.
Друд был внизу, смотря вслед.
— Итак?—сказал он.
Девушка обернулась.
— Все или ничего,—сказала она.—Я хочу власти.
— А я,—ответил Друд,—я хочу видеть во всяком
зеркале только свое лицо; пусть утро простит тебя.
Он кивнул и исчез. Издалека свет загорался вверху,
определяя смутный рисунок похолодевших аллей. Руна
еще стояла там же, где остановилась, сказав: «Всей. Но
это «все» было вокруг нее, неотъемлемое, присущее
человеку, чего не понимала она.
Свет выяснился, зажег цветы, позолотил щели зана-
весей и рассек сумеречную тишину роскошных зал
густым блеском первого утреннего огня. Тогда, плача с
неподвижным лицом,— медленно бе1ущие к углам рта
крупные слезы казались росой, блещущей на гордом
цветке,—девушка написала министру несколько строк,
полных холодного, несколько виноватого равнодушия
И там значилось, в последней строке:
«Я видела и узнала его. Нет ничего страшного. Не
бойтесь; это—мечтатель».
64
XVI
Дна мальчика росли и играли вместе, потом они
пыросли и расстались, а когда опять встретились—
мгж ними была целая жизнь.
Один из этих мальчиков, которого теперь мы назы-
iiiu’M Друд или «Двойная Звезда*, проснувшись среди
ночи, подошел к окну, дыша сырым ветром, полыхав-
шим из тьмы. Внизу, среди тусклого отсвета, рассеянно-
го «округ башни маяка ее огненной головой, вспыхивая
«ясной пеной, текли к черной стене хлещущие свитки
палов; вздымаясь у огромного ствола башни, они руши-
ли к ее основанию ливни и водопады с силой пальбы.
Но тьме красный или желтый огонь, застилая звезду,
указывал движение парохода. Выли, стонали сирены,
сообщая моменту оттенок безумия. По левой стороне
тьмы светилась пыль огней далекого города.
Если есть боль, зрелище, отвлекая, делает боль
неистовее, когда, сломав созерцание, душа вновь сосре-
доточится на ране своей. Друд отошел от окна. Его
душа гнулась и ныла, как спина носильщика под
елс-посильным грузом; он страдал, поэтому стал ходить,
чтобы не прислушиваться к себе.
Стеббс, сторож Лисского маяка, покончив с фонарем,
то есть наполнив лампы сурепным маслом, сошел в
нижнее помещение.
— А!—сказал он.— Вы встали!
Друд обернулся, встретив грустными глаза своего
товарища детских игр.
— Ты печален, болен быть может?—сказал он, уса-
живая сторожа на кровать рядом с собой.—Ну, потол-
куем как раньше.
— Как раньше?—повторил Стеббс с горестным ударе-
нием.—Раньше я садился и слушал, удивлялся, хохотал,
проводил ночи без сна, во тьме, расписанной после рас-
сказов ваших ярчайшими красками. Пора ужинать.—Он
взял из угла дров и присел к камину, раздувая огонь.
Друд перешел к нему, чувствуя себя скверно и
виновато. Заметив, что дрова надо поджигать снизу, он
ловко установил поленья, и пламя разгорелось.
— Стеббс,—сказал он,—с того дня, как я лежал
при смерти, а ты сидел возле меня и капал в ложку
I А. Грин, кн. 2
65
сомнительное изобретение доктора Мармадука, прошло
много времени, но было мало хороших минут. Давай
делать хорошую минуту. Сядем и закурим, как прежде,
индейскую трубку мира.
Сначала скажем про Стеббса, какой он был наруж-
ности. Стеббс был невелик ростом, длинноволос; волоса
веером лежали на пыльном воротнике старенького мун-
дира; разорванные штаны, из-под которых едва видне-
лись рыжие носки башмаков, мели своей бахромой пол.
Худое лицо, все черты которого стремились вперед,
имело острые пунцовые скулы; тщедушный, но широко-
плечий, казалось, отразился он, став таким, в кривом
зеркале,—из тех, что, подведи к ним верзилу, дают
существо сплюснутое. Но у него были прекрасные со-
бачьи глаза.
— Итак: «трубку мира»..
— Где она?—Притворяясь равнодушным, Стеббс
медленно осмотрел полки и все углы помещения.—
Нашел. Так давно не курил я ее, что из мундштука
пахнет кислятиной. А какой табак?
— Возьми в жестяном ящике. Сядь рядом. Стой: не
тронь спичек. Что это за книга? В углу?
— Это,—сказал Стеббс,—книжечка довольно серь-
езная; она сама упала туда.
Друд взял книгу.
— «Искусство, как форма общественного движе-
ния»,—громко прочел он и выдрал из сочинения пук
страниц, приговаривая:—Книги этого рода хороши для
всего, кроме своей прямой цели,—затем закурил тек-
стом. Покурив, важно вручил он трубку молчавшему
Стеббсу. Еще надутый, но уже с счастливой искрой в
глазах, Стеббс стал расспрашивать о тюрьме.
— Приходил прокурор,— сказал Друд, смотря в
огонь.—Он волновался; задал ряд нелепых вопросов. Я
не отвечал; я выгнал его. Еще была...—Друд выпустил
сложный клуб дыма.—В общем маяк все-таки хорош,
Стеббс, но я завтра уйду.
— Опять,—печально заметил сторож.
— Есть причины, почему я должен .развлечься. Ве-
селья, веселья, Стеббс! Ты знаешь уже, какое веселье
произошло в цирка Такое же затеял я в разных местах
земли, а ты о том будешь читать в газетах.
66
— Воображаю!—сказал Стеббс.—Я, в сущности, ма-
ло говорю, потому что привык; но, как вспомню, кто вы,
подо мной словно загорится стул.
Друд сдвинул брови, улыбку спрятав в усы.
— Солнце не удивляет тебя?—спросил он очень
«•«рм-зно.—А этот удар волны? А ты сам, когда с
v ।пилением, как бы отразясь в глубине собственного же
сердца, говоришь: «Я, я, я»,— прислушиваешься к непо-
< in кимому мгновению этому и собираешь в дырочку
Моего зрачка стомильный охват неба и моря,—тогда
гы глупо и самодовольно спокоен?
— Ну, ладно,— возразил Стеббс.—А вот что скажи-
те: не полюбили ли вы?
Он произнес эти слова с оттенком такой важной и
наивной заботы, что Друд простил его проницательность.
Едва ли_.— пробормотал он, толкая ногой поле-
но Но контраст был разителен. Все дело в контрасте.
Понял ты что-нибудь?
— Все!—с ужасом прошептал Стеббс.— Кофе готов.
— Довольно об этом; бросил ты писать стихи или нет?
— Нет,— сказал Стеббс с апломбом; глаза его блес-
m ли живо и жадно. Не раз видел он себя в образе
•| манного памятника, простирающим вещую руку над
। ।печной площадью. Но в малой его душе поэзия
!<• вала ничком, ибо негде ей было повернуться. Так,
грид, рожденный электрическим вихрем, звонко стучит
по тамбурину, но тупо по бочке.—Нет. В этом пункте
мы разойдемся. Стихи мне стали даваться легче; есть
прямо,—не скажу: гениальные, но замечательные строки.
Лишь он заговорил о стихах (писать которые мог по
нескольку раз в день), с уверенностью, что Друд драз-
noi его,—так были очевидны Стеббсу их мифические
н»е । оинства,— как его скулы замалиновели, голос за-
|>|с||<'л, а руки, вонзясь в волосы, откинули их вверх
< грашным кустом.
Хотите, я прочитаю «Телеграфиста из преисподней»?
— Представь—да,—смеясь, кивнул Друд,—да, и как
можно скорее.
С довольным видом Стеббс выгрузил из сундука
кипу тетрадей. Перелистывая их, он бормотал:—«Ну.»
не отделано»», «в первоначальной редакции», «здесь—
недурно»,— и тому подобные фразы, имеющие значение
приступа. Наконец, он остановился на рукописи, пест-
рой от клякс.
— Слушайте!—сказал Стеббс.
— Слушаю!—сказал Друд.
Сторож заголосил нараспев:
В ветро-весеннем зное,
Облачась облаком белым,
Покину царство земное
И в подземное сойду смело.
Там — Ад. Там горят свечи
Из человечьего жира;
Живуча там память о встрече
С существом из другого мира.
На моей рыдающей лире
Депешу с берегов Стикса
Шлю тем, кто в подлунном мире
Ищет огневейного Икса.
Гремя подземным раскатом.
Демон...
— Теперь,—сказал Друд,—почитай другое.
Стеббс послушно остановился.
— Знаю,—кротко заметил он,—вам эта форма не
нравится, а только теперь все пишут так. Какое же
ваше впечатление?
— Никакого.
— Как? Совсем никакого впечатления?
— Да, то есть—в том смысле, какого ты жаждешь.
Ты волнуешься, как влюбленный глухонемой. Твои сти-
хи, подобно тупой пиле, дергают душу, не разделяя ее.
Творить—это, ведь,— разделять, вводя свое в массу
чужой души. Смотри: читая Мериме, я уже не выну
Кармен из ее сверкающего гнезда; оно образовалось
неизгладимо; художник рассек душу, вставив алмаз.
Чем он успел в том? Тем, что собрал все моей души,
подобное этому стремительному гордому образу, хотя бы
это все заключалось в мелькании взглядов, рассеянных
среди толп, музыкальных воспоминаниях, резьбе орна-
мента, пейзаже, настроении или сне,—лишь бы подобно
было цыганке Кармен качеством впечатления. Из кро-
шек пекут хлеб. Из песчинок наливается виноград.
68
Айвенго, Агасфер, Квазимодо, Кармен и многие, столь
мраморные,—другие,— сжаты творцом в нивах нашей
души. Как стягивается туманность, образуя планету,
гак растет образ; он крепнет, потягивается, хрустя
пальцами, и просыпается к.жизни в рассеченной душе'
нашей, успокоив воображение, бессвязно и дробно то-
ми ншееся по нем.
Если вставочка, которой ты пишешь, не перо лебедя
или орла,—для тебя, Стеббс, если бумага—не живой,
нежный и чистый друг,—тоже для тебя, Стеббс, если
нет мысли, что все задуманное и исполненное могло бы
Выть еще стократ совершеннее, чем теперь,—ты можешь
шснуть, и сном твоим будет простая жизнь, творчество
Пожественных сил. А ты скажешь Ему: «Под складкой
платья твоего пройду и умру; спасибо за все*.
Довольно мне сечь тебя. Запомни: «депешу на вдохновен-
ной лире» посылают штабные писаря прачкам. «Живуча»—
шпорят о кошках. Кроме того, все, что я сказал, ты
чувствуешь сам, но не повторишь по неумению и упрямству.
Выслушав это, Стеббс хмуро отложил тетрадь, вымыл
кружки, насыпал на закопченный стол сухарей и отковыр-
нул из бочки пласт соленой свинины. Разрубив ее тяжелым
ножом, он, обдумав что-то, добродушно расхохотался
Друд поинтересовался—не его ли безжалостная тирада
подействовала так благотворно на пылкое сердце поэта.
-	Вы угадали,— сказал Стеббс с тихо-победонос-
ным блеском увлажнившихся глаз,— я просто вижу, что
к поэзии мало вы понимаете.
-	Действительно так; я никогда не писал стихов
Л нсе-таки послушай меня: когда здесь, в этом сквореч-
нике появится улыбающееся женское лицо, оно, с пол-
ным пренебрежением к гениальности, отберет у тебя
штаны, приштопав к ним все пуговицы, и ты будешь
гратить меньше бумаги. Ты будешь закутывать ее на
ночь в теплое одеяло и мазать ей на хлеб масло. Вот
что хотел бы я, Стеббс, для тебя Дай мне еще сахара.
Стеббс было закатил глаза, но вдруг омрачился.
-	Женщина губит творчество,— пробормотал он,—
•in создания—они вас заберут в руки и слопают.—
Отогнав рой белокурых видений, слетевшихся, как мухи
на сахар, едва заговорили о них, Стеббс взбодрил
пятерней волосы; затем простер руку.— Прислушайтесь!
69
Разве плохо? Гремя подземным раскатом, демон разры-
вает ущелье; гранитом он и булатом справляет свое
новоселье. О, если бы...
— Стой!—сказал Друд; здесь, хлынув в окно с
силой внезапной, ветер едва не погасил лампу; фыркну-
ли листы огромной тетради Стеббса и что-то, подобно
звуку стихающего камертона, пропело в углу.
— Что так нежно и тонко звенит там?—спросил
Друд.— Не арфу ли потерял Эол?
Стеббс сказал:
— Сначала я объясню, потом покажу. В долгие ночные
часы придумал и осуществил я машину для услаждения
слуха. После Рождества, Нового года, для рождения и
многих иных дней, не столь важных, но имеющих необъяс-
нимое отношение к веселью души, остается много пустых
бутылок. Вот посмотрите, зрите: се—рояль Стеббса.
Говоря это, он вытащил из-за занавески вертикаль-
но установленную деревянную раму; под ее верхней
рейкой висел на проволочках ряд маленьких и больших
бутылок; днища их были отпилены. Качаясь в руках
Стеббса, это музыкальное сооружение нестройно звене-
ло; взяв палочку, сторож черкнул ею по всему ряду
бутылок вправо и влево; раздалась трель, напоминающая
тот средний меж смехом и завыванием звук, какой издает
нервический человек, если его крепко пощекотать.
— Что же вам сыграть?—сказал Стеббс, выделывая
своей палочкой «дринь-дринь» и «ди-ди-до-дон». Звук
был неглубок, тих и приятен, как простая улыбка.—
Что же сыграть? Танец, песню или, если хотите, опер-
ную мелодию? Я понемногу расширил свой репертуар до
восемнадцати—двадцати вещей; мои любимые мелодии:
«Ветер в горах», «Фанданго», «Санта-Лючия» и еще
кое-что, например: вальс «Душистый цветок».
— Попробуем «Фанданго»,—сказал Друд, оживляясь
и усаживаясь на стуле верхом с трубкой в зубах.—
Начинай, я же буду насвистывать, таким образом у нас
будет флейта, струна и звон.
Перебрасывая палочку среди запевших бутылок бы-
строй неутомимой рукой, Стеббс начал выводить знаме-
нитую мелодию, полную гордого торжества огненной
жизни. Но с первых же тактов свойство инструмента,
созданного для лирики, а не для драмы, заставило
70
концертантов отказаться от первого номера.
Попробуем что-либо другое.—Друд стал свистать
тихо, прислушиваясь.—Вот это»—и оно так же звенит
и оркестре.
— Посвистите еще,—Стеббс, склонив ухо, понял и
у лонил мотив.—Ага! На средний регистр.
Он прозвенел палочкой; Друд взял тон, увлеченно
насвистывая; то был электризующий свист гибкого и
мягкого тембра. Свистал он великолепно. Стеббс был
гоже в ударе. Они играли вальс из «Фауста*. Прошла
тихая тень Маргариты; ей вслед задумчиво, жестоко и
нежно улыбнулся молодой человек в пышном костюме с
с'пцюй и тщеславной душой.
— А это славно, это хорошо!— вскричал Стеббс, ког-
да они кончили.—Теперь закурим. Что следующее?
Смеясь, болтая и тревожась, как бы Друд не вернул-
ся из тихой страны звона к мрачной рассеянности, он
торопливо наигрывал, поддерживая в нем детское же-
лание продолжать спасительную забаву. Так, переходя
от одной вещи к другой, затеяли и разыграли они
песенку «Бен-Бельт», которую поет Трильби у Дюмурье;
«Далеко, далеко до Типерери»; «Южный Крести; второй
вальс Годара, «Старый фрак» Беранже и «Санта-Лючия».
Меж тем стало светать; первое усилие дня, намеча-
ющего свой путь в бурной громаде ночи, окружило
желтое пятно лампы серым утренним беспорядком; уже
видны были в окно волны и пена. Ветер стихал.
Друд как бы очнулся. Печально посмотрел ой вокруг
и нетал:
— Ну, Стеббс, еще раз, перед тем как расстаться,—
«Санта-Лючия».
Стеббс вытер глаза; стекло стало вызванивать:
Ясными звездами море сияет,
Вдаль веет ветер, вглубь увлекает;
К лодкам спешите все — в ночи такие.
Санта-Лючия/ Санта-Лючия!
Друд тихо свистал. Уже видел он и то, что сказано
ио втором куплете:
Море чуть зыблется. Здесь, на просторе,
Как рыбаки, вы все сбросите горе,
И да покинут вас скорби людские...
Санта-Лючия! Санта-Лючия!
71
Он видел это, и тише становилось в его душеКогда
кончили, хлопнув по плечу Стеббса, Друд сказал:
— Спасибо! Ночь была хороша; сделали мы и хоро-
шую минуту. Прощай!
Затем он оделся,— как одеваются для ветра и холо-
да: сапоги, толстая куртка и шапка с ремнем, проходя-
щим под подбородком. Стеббс, без нужды в том, усердно
помогал одеваться; он был совершенно расстроен.
Наконец заря вышла из облаков, рассеяв стальной,
белый и алый оттенки на проясневшей воде. Друд
подошел к окну. Тогда, плача откровенно и горько, как
маленький, Стеббс ухватился за него, оттягивая назад.
— Хотите, я сожгу все тетрадки, если вы останетесь
еще на один день? Клянусь, я сделаю это!
Друд, смеясь, обнял его.
— Зачем же,— мягко сказал он.—Нет, Стеббс, я был
не совсем прав; играй, стихи—твоя игра. Каждый
человек должен играть.—Он двинулся в пустоту, но
вернулся, хлопая себя по карману.—Я забыл спички.
Стеббс подал коробку.
— Жди, я вернусь,—сказал Друд.
Он сделал внутреннее усилие, подобное глубокому
вздоху, вызванному восторгом,—усилие, относительно
которого никогда не мог бы точно сказать, как это
удается ему, и стал удаляться; с руками за спиной,
сдвинув и укрепив на тайной опоре ноги. Лицо его было
обращено к облачной стране, восходящей над зеленова-
тым утренним небом. Он не оглядывался. По мере того,
как уменьшалась его фигура, плывущая как бы по
склону развеянного туманом холма, Стеббс невольно
увидел призрачную дорогу, в которой имеющий всегда
дело с тяжестью ум человека не может отказать даже
независимому явлению. Дорога эта, эфирнее самого
воздуха, вилась голубым путем среди шиповника, жи-
молости и белых акаций, среди теней и переливов
невещественных форм, созданных игрой утра. По луче-
зарному склону восходила она, скрывая свое продолже-
ние в облачных снегах великолепной плывущей страны,
где хоры и разливы движений кружатся над землей.
И в тех белых массах исчез Друд.
Часть П
УЛЕТАЮЩИЙ ЗВОН
I
Весной следующего года в газетной прессе появились
удивительные и странные сообщения. Эти сообщения
разрабатывали одно и то же явление, и будь репутация
шестой державы немного почтеннее, чем та, какой она
ш)Л1>эуется в глазах остальных пяти великих держав
спота,— факты, рассказанные ее страницами, наверное,
возбудили бы интерес чрезмерный. Не было сомнения,
что эту. сенсацию постигнет обычная судьба двухголо-
вых детей или открытия, как превращать свинец в
золото,—что время от времени подается в виде свежего
кушанья. Казалось, сами редакторы, тонко изучившие
душу читателя, рассматривают монстральный материал
спой не выше «Переплытия Ниагары в бочонке* или
«Воскресения замурованной христианки времен Калигу-
лы*, печатая его в сборных отделах, с заголовком:
«Человек-загадка*, «Чудо или галлюцинация», «Неверо-
ятное происшествие*, и с другими, более или менее
снимающими ответственность ярлыками, чем как бы
хотели сказать: «Вот, мы умываем руки: кушайте, что
дают*.
Однако, как сказал некто Э.Б.,—«не у всех рыжих
одинаковая судьба», и это изречение кстати упомянуть
здесь. Десять, пятнадцать, двадцать раз изумлялся
читатель, пробегая в разных углах мира строки о
ноуследимом фантоме, явившемся кому-то из тех, кого
не встретили мы, не встретим, и чьи имена—нам—
звук слов напрасных; ничего не изменило, не сдвинуло
и его жизни им прочитанное и наконец было забыто,
только иногда вспоминал он, как тронулась в нем
случайным прикосновением редкая струна, какой он не
подозревал сам. Что был это за звук? Как ни напряга-
1ЧСЯ память, в тоскливейшем из капризов Причудливого —
и глухом мраке снует мысль, бестолково бьется ее
челнок, рвется основа, путая узел на узел. Ничего нет.
Ч то же было? Газетный анекдот—и тоска.
73
Но перебросим мост от нас к тому печатному тексту.
Литература фактов вообще самый фантастический из
всех существующих рисунков действительности, то же,
что глухому оркестр: взад-вперед ходит смычок, надува-
ется щека возле медной трубы, скачет барабанная
палка, но нет звуков, хотя видны те движения, какие
рождают их. Примем в возражение факты, сущность
которых так разительна, что мясо и дух события, иначе
говоря—очевидство и проникновение в суть факта,
немного прибавят к впечатлению, полученному путем
сообщения. Действительно такой факт возможен. На-
пример, провались в Чикаго двадцатидвухэтажный
дом, мы, поставленные о том в известность, внутренно
подскочим, хотя скоро уже не будем думать об этом.
Что это—так, что факты как факты, даже пропитан-
ные удушливой смолой публицистических и партийных
костров, никоим образом не смущают ни жизнь, ни
мысль' нашу, достаточно вспомнить то хладнокровное
внимание, с каким просматриваем мы газету, не помня
на другой день, что читали сегодня, а между тем
держали в руках не что иное, как трепет, борьбу и
жизнь всего мира, предъявленные на манер ресторанно-
го счета.
В этой тираде нашей тщетно было бы искать рефор-
мационных потуг или требований безмерных, к кому бы
то и к чему бы то ни было. Мы просто отмечаем
пустоту, куда не хотим идти. Как, в самом деле,
перечислять, где, когда и кто смутился и испугался, кто
может быть близорук, а кто—склонен к галлюцинаци-
ям на почве неясных слухов?
Как устанавливать и решать, где проходит идеально
прямая черта действительного события? Вообще, поиски
такого рода—дело специалистов. Однако, поступив
проще, представив себя—в лице многих тех N. и С.—в
положении выезжающего сразу из шести ворот Сен-
Жермена, можно среди зигзагов и конусов странной
корреспонденции увидеть нечто, равное всему общему
разбросанного и сборного впечатления; для этого нужно
лишь сказать «я». Я иду где-то, замечая тень или
человека, скользящего высоко вверху, во всей странно-
сти подобного лицезрения; иные формы, иные положе-
ния той же встречи смутно выделяются одна из другой
74
к графитовом полусвете сна; и я не знаю—мое ли яркое
представление о том вводит всю муть в формы отчетли-
вых сцен, было ли то мне рассказано, или случилось со
мной. Быть может, интереснее всего некоторые ошибки,
возникшие под влиянием слухов о существе, не знающем
расстояния.
Тот трубочист, которому выпало на долю заразить
суеверным страхом нервных прохожих, будет, надо ду-
мать, до конца дней помнить захватывающее и глубокое
впечатление, произведенное его дымной фигурой на
фоне лилового вечернего неба. Он опомнился, когда
увидел внизу огромную черную лужу толпы; постепенно
смутный хор ее гула разросся в потрясающее смятение,
и враг сажи спустился по требованию полиции с крыши
шестиэтажного дома вниз, где немедленно стал причи-
ной разочарования, насмешек и оскорблений. Быть мо-
жет, среди этой толпы был и тот мальчик, фигурный
китайский змей которого, дико урча трещоткой над
Пашней ратуши в Эльте, привлек воспламененное вни-
мание охотника Бурико, сразу поклявшегося, что убьет
чорта двойным зарядом из своей льежской двустволки,
опустив предварительно поверх картечных зарядов иг-
ам ежа. Этой клятвы никто не слышал, но два оглуши-
тельных выстрела слышали посетители соседней кофей-
ной, с интересом следившие за тем, как, потеряв бечеву,
нор<*ссченную дробинкой, змей повертывался и нырял,
подобно игральной карте, над острой крышей сумереч-
ной Эльтской ратуши. То было под вечер, так что никто
не видел естественной краски стыда в полном лице
грозного Бурико, после того как ему было растолковано
его заблуждение. В другом случае задрожал и долго
читал молитвы крестьянин, шедший с котомкой на
плечах по луговой тропе в окрестностях Нового Рима.
Пмл<> утро, и над травой летел человек. Трава скрывала
велосипед» поэтому крестьянин отшатнулся и ахнул.
Вокруг него было так тихо, так много цветов, и так
резко промчался неслышный в движении своем человек.
Теперь время упомянуть о том, что за девушкой,
гейшей в одном из скверов Лисса с книгой в руках, а
скромную поклажу свою поместившей на траве ря-
дом,—задумавшись, наблюдал человек особой,—отдель-
ной от всех,— жизни. Он смотрел на это молодое суще-
75
ство так, что она не могла видеть его, не могла даже
подозревать о его присутствии. Она только что приеха-
ла. С неторопливой, спокойной внимательностью, подо-
бной тому, как рыбаки рассматривают и перебирают
узлы петель своей сети, вникал он во все мелочи
впечатления, производимого на него девушкой, пока не
понял, что перед ним человек, ступивший, не зная о том,
в опасный глухой круг. Над хрусталем взвился молоток.
И он подошел к ней.
II
Девушка, о которой зашла речь, прибыла в Лисс с
ночным поездом. Ей было девятнадцать лет,—почти
полных, так как девятнадцать ровно должно было
прийти на другой день, в десять часов вечера. Не без
сожаления вспоминала она об этом: в беспечных усло-
виях день ее рождения мог быть отмечен сладким
пирогом и веселым домоседством среди подобных ей
девочкообразных подруг с нетерпеливыми и пылкими
головами. Между тем на ее объявление в «Пиеской
Газете» последовало письмо Торпа, предлагающее место
компаньонки и чтицы.
Париж стоит обедни. Газета ошиблась, тиснув скромное
объявление по разряду смеси, что, в свою очередь,
заставило ошибиться Торпа.— «Как вас зовут?»—спро-
сил юную путешественницу на вокзале приветливый,
лысый человек преждевременной дряблости, с вздраги-
вающей ногой, заинтересованный ее манерой посматри-
вать на маленькие свои ножки в лаковых туфельках,
недавно купленных из последнего,— выше хлеба и зре-
лищ девушка ценила хорошенькую, стройную обувь.—
«Тави»,—сказала она простосердечно, краснея тем тон-
ким и обаятельно чистым румянцем, какой не продает-
ся под золотой пломбой, не вызывается искусственным
душевным движением.— «А ваша фамилия?»—Полуме-
сяцем вознеся левую бровь, девушка взглянула на него
с сердцем, выпалив «Тум» так, что оно прозвучало, как
«Бум»,—стальным тоном ясного желания прекратить
разговор. «Тра-та-та!»—напевал франт, удаляясь с вы-
соко закинутой головой, а Тави Тум—порешим звать ее
76
просто Тави—села ожидать рассвета на мраморную
скамью. Закусывая ветчиной с хлебом, читала она
«Двух Диан»; к ней подходили комиссионеры, предлагая
гостиницы, но, не видя в том надобности, так как уже
ним утром должна была поселиться у Торпа, Тави
оставалась сидеть средь гула и толпы вокзального
(Дания.
Меж тем один за другим прибывали утренние поез-
да; волнуясь и перекликаясь, путешественники неслись
шумным водоворотом; гром экипажей, свистки, звук
посуды, разносимой буфетной прислугой, и лязг вагон-
ных сцеплений проникали в высоту сводов отлетающим
пом. Когда Монгомери ухватил нижний конец веревоч-
ной лестницы, ведущей на форт Калэ*, шум вокзала
назойливо покрыл решительное его дыхание; Тави за-
крыла книгу, вздохнула и осмотрелась.
Застоявшись благодаря туману в недрах ночи, утро
осилило наконец мрак. Электрический свет еще распро-
странял свою вездесущую машинную желтизну, но к его
(мстившему блеску примешивался уже день, отсвечивая
на полу и лицах свежим пятном. За окнами из парово-
за хлестал пар, рассеиваясь по крышам станционных
строений: на сером стекле синие облака и зеленая
колоса раннего неба окутывали восход, готовый дви-
нуты'я над просыпавшимся Лиссом.
Город просыпался, но Тави отчаянно зевала; уста-
лость и улегшееся уже возбуждение приезда обернулись
сонливостью. Стараясь очнуться, решила она пройтись
но улицам. Как было ей все равно, куда идти, она
ношла прямо и скоро заметила небольшой сквер. Здесь,
среди дубов, овеивавших лицо сыростью едва пошеве-
ленной листвы, ее душа прояснилась; но не утомитель-
ный труд, не жестокую зависимость видела она впере-
ди. а веселую семью, открытый щедрый дом, где как
подруга или желанная гостья она будет жить, делая
все посильное охотно и беззаботно. Так мечтая, торопи-
лась она опередить время. Ей предстояло три часа в
день читать Самуилу Торпу. Его письмо, подробно пере-
числявшее весьма выгодные условия найма, ничего не
говорило о том, почему Торп не любит или не может
* А. Дюма. «Две Дианы*. (Прим, автора.)
Tt
читать сам; для Тави, любившей книги так, что она их
целовала и отшвыривала, сердясь, как на человека,—
невозможно было понять странное удовольствие слы-
шать чтение из вторых рук, с чужой интонацией и в
определенные часы, как служба или работа. Устав
думать о том, Тави хмыкнула, возвращаясь к Монгомери.
Каково лезть на высоту восьмидесяти футов, ночью,
по веревочной лестнице, не зная, ждет вверху друже-
ская рука или удар? Вся трепеща, взбиралась Тави с
отважным графом, раскачиваясь и ударяясь о стену
форта Калэ. Это происходило бурной ночью, но сквер
дымился и сквозил солнечным светом; на верху форта
гремели мечи, а по аллее скакали воробьи, самозабвенно
треща о всем, что светилось и грело вокруг; потянул
теплый ветер; на песке затрепетала тень листьев, и
стало невозможно читать; забота о наступающем взяла
верх.
В то время как она, сложив книгу, встала, осматри-
ваясь, не увидит ли где открывающиеся двери кафе, к
ней подошел человек, смотря так прямо и пристально,
что она отступила, но тотчас признала в нем пассажи-
ра, севшего ночью на неизвестной станции. Запомнив
его лицо, она ничем не отличила его тогда от других
сонных фигур, дремавших, облокотись на саквояж, или,
стоя в проходе, разговаривавших вполголоса у окна, в
дыму сигар. С уверенностью она могла лишь сказать,
что он ехал в одном с нею вагоне. С живостью, отличав-
шей все ее решения и постановления, тотчас нашла она,
что неизвестный—вылитый портрет графа Монгомери,
и хотя костюм той эпохи и запыленное дорожное
пальто неизвестного противоречили ее впечатлению, бы-
ло ей все же приятно улыбнуться открыта хотя кому-
нибудь в чужом городе. Хотя Тави недавно перестала
быть девочкой, она знала, как бывает хорошо улыб-
нуться или сказать что-нибудь с легким чувством,
мимолетно, без задней мысли и связи с чем бы то ни
было.
— Я вас узнала, узнала,—сказала она, подав руку,—
кажется, вы сидели наискосок. Так мрачно. Сам с собой.
Что хорошенького?
— Утром хорошо все,—сказал незнакомец. Тави
удивилась богатству выражений его лица; они мгновен-
78
но, плавно меняясь, располагали внимать и вслуши-
кпться; слова как бы приобретали цвет, форму и тож-
дество с выраженными помощью их явлениями. Ей
«•тало ясно, что«утром хорошо все», и она рассмеялась.—
Мое имя—Вениамин Крукс. Не бесцельно я подошел к
нам. Вы, по-видимому, здесь одиноки, поэтому я хочу
•пять, где и у кого вы остановитесь, чтобы быть полез-
ным вам, чем Moiy. Устроив дела, я тотчас сообщу вам
сной адрес. Что бы ни случилось,— я говорю о черных
часах,— смело обратитесь ко мне.
Все это Крукс выразил без малейшего замешательст-
на, неторопливо и покойно, как дома. Тави ждала, не
прибавит ли он естественного в таком случае извине-
ния; не назовет ли сам свое предложение навязчиво-
стью, однако Вениамин Крукс молчал, ожидая ответа,
так непринужденно, что девушка поспешно сказала:
— Ну да. То есть,—я не знаю, что.. Разумеется, я
пас благодарю, тронута и._ еще что? Я все спутала.
Меня наняли к Торпу. Самуил Торп живет на улице
Низ, 7; я у него должна жить и читать. Извините, что
пас задерживаю, но надо же поговорить по душам, раз
уж так вышло. Он вызвал меня по объявлению. Не
хотелось мне, скажу откровенно, ехать вчера, так как
завтра... гм._ день моего рождения, если позволите. В
•тот день я родилась. Между тем были присланы на
дорогу деньги. А я — как бы это вам выразить,—празд-
ничку вот как рада, если есть деньги, не пожалею.
Поэтому на что я могла бы ехать после рождения?
Таков мой характер. Увы! Почему вы смеетесь?
— О, нет,— медленно проговорил Крукс,— я только
улыбнулся воспоминанию. Однажды мне подарили
стайку колибри—в белой алюминиевой клетке, полной
'•олени. Я выпускал их. Эти птички должны быть вам
••••постны по рисункам и книгам. Итак, я выпускал их,
смотря, как над современной улицей, с ее треском
кофейной мельницы и светом доменной печи, взлетали
ночью эти порхающие драгоценности,—маленькие, как
феи цветов.
— Неподражаемо!—вскричала Тави.—А слетались
они потом к вам?
— Я сзывал их звуком особого свистка, короткой
трелью; заслышав сигнал, они возвращались немедленно.
79
Девушка воодушевилась:
— Вот тоже,— восковые лебеди, пустые внутри, лю-
бят, если поводишь магнетизированной палочкой,—они
плывут и расходятся, как живые. Это было давно. Мне
кто-то подарил их. Я очень любила, бывало, водить
палочкой.
Она внутренне поникла, взгрустнув тем уголком
души, который следит за нами в прошлом и настоящем.
— Н-да-с, старость не радость, так-то, господин
Крукс, а впрочем, все образуется.
— Непременно,— подтвердил он,— желаю вам успе-
ха и твердости. Ваша песенка хороша.
— Тави Тум не поет,—сказала, краснея и улыбаясь,
девушка.— Тави Тум может только напевать про себя.
— Но слышно многим. Идите и не оглядывайтесь.
Тави с недоумением покорно повернулась и отошла,
кипя желанием оглянуться; хотя стыдно было ей выка-
зать любопытство, но странно произнес Крукс эти сло-
ва,—что он хотел сказать?«Не моту»,—простонала Та-
ви,—и обернулась.
За решеткой сквера слились тени, белые стены,
блеск стекол. Она увидела смутное очертание экипажа;
к экипажу подошел Крукс, сел и сказал что-то рукой.
Нельзя было рассмотреть ни его лица, ни темного
кучера,—сцена эта явилась как бы сквозь задымленное
стекло.«Лучи солнца прямо в глаза»,— подумала Тави;
тогда лошади побежали все быстрее, колеса заверте-
лись, растаяли; растаял экипаж, Крукс; все исчезло,
как бы уничтоженное собственным движением на одном
месте, и за решеткой ветерок метнул пыль.
— Это я сплю среди белого дня,—сказала Тави,
оторопев и протирая глаза.— Конечно! Глаза уже слип-
лись. Он ушел, и более ничего. Но, как простенько
хорошо может быть от пустякового разговора.
С чувством, что только что была в теплой руке,
девушка услышала стук засовов,—то против сквера
открылось кафе. Толкнув его дверь, девушка перескочи-
ла через полосу сора, подметавшегося сонной прислугой,
заняла столик и стала пить чай, просматривая газеты.
Она так устала, что просидела здесь в сладком оцепе-
нении больше часа, затем вышла, медленно переходя от
витрины к витрине и рассматривая с огромным удо-
80
нольствием выставленные там вещи, чем самозабвенно
увлеклась, и лишь увидев часы с стрелками, готовыми
ущемить цифру одиннадцать, встрепенулась, взяла из-
возчика и поехала к Торпу.
Ш
Не раз задумывались мы над вопросом,—можно ли
назвать мыслями сверкающую душевную вибрацию,
какая переполняет юное существо в серьезный момент
жизни. Перелет настроений, волнение и глухая песня
судьбы, причем среди мелодии этой—совершенно отчет-
ливые мысли подобны блеску лучей на зыби речной,—
вот. может быть, более или менее истинный характер
внутренней сферы, заглядывая в которую щурится ос-
лепленный глаз. Отсюда не труден переход к улице, на
которую, окончив путь, свернул извозчик,—к сверкаю-
щей перспективе садов среди чугунных оград; эмаль,
бронза и серебро сплели в них затейливый арабеск;
против аллей, ведущих от ворот к белым и красноватым
под1>ездам, полным зеркального стекла, сияли мрамор-
ные фасады, подобные невозмутимой скале. Этот мир
еще спал, но утренний огонь неба средь пышных цветов
уже сторожил позднее пробуждение
Осматриваясь, Тави трепетала, Как на экзамене
Нидя, что окружает ее, скрылась она в самую глубину
подавленная робостью и досадой на робость. Она
нс могла быть гостьей среди этих роскошных гнезд, но
лишь существом мира, чуждого великолепным решет-
кам, охраняющим сияющие сады; они были выведены,
чтобы отделить ее жизнь от замкнутой в садах жизни
красивой чертой. Это впечатление было сильно и тяжело.
Извозчик остановился, путь окончен. Звоня у ворот,
Ткни рассматривала сквозь их кованые железные лис-
тья в тени подъездной аллеи мавританский портик и
низы с остриями агав. Прошло очень немного времени,—
казалось, только лишь опустилась ее рука, тронувшая
тонок,—как из-за угла здания выскочил человек в
лакейской куртке, направляясь бегом к воротам. Он
стнл возиться с замком, спрашивая:
— Из бюро? От какой конторы?
81
Пропустив Тави, тупо воззрился он на чемодан и
коробку.
— А для чего вещи?
Девушка заметила, что его что-то смущает, что-то
вертится на языке; взглянув на нее внимательнее, слуга
решительно ухмыльнулся..
— Впрочем,—сказал он, беря багаж девушки, но
загораживая ей дорогу,—если хотите получить заказ,
нужно заплатить мне, а не то родственники обратятся
в другое место.
— Вы думаете, что я шью платья?— гневно спросила
Тави, раздраженная бестолковой встречей.—Я приехала
служить в этот дом читательницей господину Торпу.
— Чтица?—сказал лакей, подперев бок рукой, ко-
торой держал саквояж.—Так бы вы и сказали.
— Ну да, читательницей,— поправила девушка,
чувствуя к слову «чтица» серое отвращение. «Оно об-
стрижено»,—успела она подумать,—затем, вслух:—Не-
сите и скажите, что я приехала, приехала Тави Тум.
— Господин Торп,—сказал лакей тоном официаль-
ной скорби,—божьей волей скончался сегодня утром, в
семь с четвертью, скоропостижно. Он умер.
Девушка, отбежав, закрыла лицо, потом, опасливо
вытянувшись и спрятав назад руки, как в игре, где могут
поймать, уставилась на лакея взглядом ошеломления
— Вы говорите, он умер? То есть—скончался?
— И умер и скончался,—равнодушно ответил лакей.—
Аорта. У нас знают, что вы приедете. Я провожу вас.
Он кивнул к дому, приглашая идти. Не печаль, не
страх стеснили легкое дыхание девушки и не сожале-
ние о блестящем заработке, так неудержимо рухнувшем
в пустоту, откуда он щедро сверкнул, но красноречие
совпадения—этот всегда яркий взволнованному уму
звон спутанных голосов. Смятение и шум наполнили
сердце Тави. Смотря на убегающий свой чемодан, шла
она за лакеем так неровно, как, путаясь в густом хмеле,
идет по заросли человек, разыскивая тропинку.
Лакей приостановился, напряженно ожидая девуш-
ку глазами, сузившимися от умильной надежды. Как
Тави догнала его, он шепнул:
— Барышня, есть у вас какая-нибудь мелкая моне-
та, самая мелкая?
82
Тупо взглянув, Тави погрузила руку в карман; схва-
тив там, вместе с ореховой скорлупой, серебряную ме-
лочь, она мрачно сунула монеты лакею.
— Очень вам благодарен,— сказал тот.— Вы думае-
те, это на чай? Ффи.— Как по ее лицу было видно, что
она действительно так думает, лакей, помедлив, доба-
вил:— Это—на счастье. Я вижу, вы счастливая, потому
и спросил. Теперь я пойду в клуб и без промаха замечу
Панк.
— Я? Счастливая?—Но было нечто во взгляде ла-
кея, подсказавшее ей не допытываться смысла подарка.
После этого шествие окончилось при взаимном молча-
нии, мелькнуло несколько мужских и женских фигур,—
стены и лестницы, переходы и коридоры; наконец Тави
смогла сесть и сосредоточиться.
IV
Прежде всего вспомнила она, что среди взглядов,
рассеянных на пути к этому синему с золотыми цвета-
ми креслу, мелькнули взгляды странного выражения,
полные мниморавнодушной улыбки. Два-три человека
«олодно осмотрели ее, как бы прицениваясь ко всему ее
существу,— быть может, из любопытства, быть может,
лишь показалось ей, что их взгляды терпки по-улично-
му,—но ее чуткий духовный мир обнесло тончайшей
паутиной двусмысленности. Как было ей сказано, что
через некоторое время выйдет к ней хозяйка-вдова,
Ткни не много думала о взглядах и впечатлениях, строя
и кружа мысли вокруг трагического события Прикла-
ды кая вдруг остывшие руки ледяным тылом кистей к
пылающему лицу, она вздрагивала и вздыхала. Ее
оставили сидеть в одной из проходных зал, с высокими
сквозными дверями; лучистые окна, открывающие среди
ярких теней трогающую небеса пышную красоту сада,
озаряли и томили нервно-напряженную девушку; в
строгом просторе залы плыли лучи, касаясь стен дро-
жащим пятном.«Смерть!» Тави задумалась над ее опу-
стошающей силой; боясь погрузиться в кресло, как
будто его покойный провал был близок к страшной
потере дома, сидела она на краю, удерживаясь руками
83
за валики и хмурясь своему пугливому отражению
в дали зеркального просвета, обнесенного массивной
резьбой.
Тогда из дверей, на которые стала она посматри-
вать с нетерпением, вышла черноволосая женщина
сорока — сорока пяти лет. Она была пряма, высока и
угловато-худа; ее фигура укладывалась в несколько
резких линий, стремительных, как напряжение черно-
го блеска глаз, стирающих все остальное лицо. Сухой
разрез тонких губ, сжатых непримиримо и страстно,
тяжело трогал сердце. Черное платье, стянутое под
подбородком и у кистей узором тесьмы, при солнце,
сеющем по коврам безмятежный дымок цветных отра-
жений, напоминало обугленный ствол среди цветов и
лучей.
— Так вы приехали?—громко сказала вдова, бесце-
ремонно оглянув девушку,—вы приехали, конечно, в
приятных расчетах на._ удобное место.—Перерыв фра-
зы, самый тон перерыва, уже испугал Тави, в нем
блеснул злой, страстный удар.—Никто не ожидал, что
он умрет,— продолжала вдова,—вероятно, вы менее
всех ждали этого. Вы разве не слышали звонка? Нет?—
она холодно улыбнулась.—Не поспешили? Прислуга
вошла, закричала: он лежал на полу, раскинувшись, с
рукой у воротника. Готов! У вас есть семья? сестры?
братья? Может быть, у вас есть жених? Но, милая, как
вас зовут?
Тави силилась говорить, спазма удерживала ее; на-
конец, собственное имя заикающимся лепетом вырва-
лось из ее побледневших губ. По мере того, как вдова,
тягостно улыбаясь, пристально наблюдала приезжую,
девушке становилось все хуже; уже слезы, неизменные
спутники горьких минут—слезы и смех часто выража-
ли всю Тави,—уже слезы обиженно попросились к ней
на глаза, а лицо стало по-детски огорчаться и куксить-
ся,—но женщина движением инстинкта поймала некое
указание. Она хмуро вздохнула; не сочувствие—горь-
кая рассеянность, занятая вдали темной мыслью, отра-
зилась в ее лице, когда, взяв девушку за дрогнувшую
руку, она заговорила опять.
— Довольны ли вы тем, что случилось? Понимаете
ли, что перед вами одной встала эта стена? Вы роди-
84
лись под счастливой звездой. Может быть, умерший
слышит меня, тем лучше. Я устала от ненависти. Скоро
наступит час, когда отдохну и я. Десять лет мучений и
ненависти, десять лет страха и отвращения—разве не
заслужила я отдыха? Говорят, смерть примиряет,— как
понять это, если сердце в злом торжестве радо смерти?
Я ненавижу его, даже теперь.
Говоря так, она смотрела в окно, то притягивая руку
Тани, то отталкивая, но не выпуская из жестких,
горячих пальцев, как бы в борьбе меж гневом и лаской;
качалось, потрясение рокового утра колыхнуло все чув-
ства прошлого, оживив их кратким огнем.
— Не бойтесь,— сказала она, видя, что Тави муча-
ется и дрожит,— о ненависти в день смерти вам не
приходилось слышать еще, но я должна говорить с вами
так; может быть, я должна сказать больше. Не знаю,
чем тронули вы меня, но я вас прощаю. Да, прощаю!—
крикнула она, заметив, как потемнели глаза Тави.— Вы
гнснастесь, думая, что я не имею права, повода прощать
пас, что первый раз мы видим друг друга. А знаете ли
мы, что можно прощать дереву, камню, погоде, земле-
трясению, что можно прощать толпе, жизни? Простите
меня и вы. Счастливому простить легче.
Задыхаясь, девушка вырвала руку, топнув ногой.
Слезы и обида душили ее.
— Зачем я приехала? Зачем звали меня сюда? Что
и сделала? Разве я виновата, что Торп умер? Объясни-
те, я ничего, ничего не понимаю. Уже второй раз слышу
л сегодня, что я «счастливая», и это мне так обидно, так
горько...— Она заплакала, смачивая слезами платок,
отдышалась и, вытерев глаза, засмеялась с виноватым
лицом.—Теперь я вас слушаю. Только мне надо гово-
рить по порядку, иначе я спутаюсь.
Рука вдовы легла на ее голову, поправив трогающий
глаза локон.
— В том возрасте, в каком теперь вы, меня слома-
ли,—она сжала лист пальмы, вытянув его изуродован-
ное перо с легкой улыбкой,—так, как я сломала это
растение; лист завянет, пожелтеет, но не умрет; не
умерла и я. Потом... я видела, как ломают другие
листья. Идите за мной.
85
V
Взяв Тави за руку, как будто эта случайная бли-
зость поддерживала ее решение, она прошла весь ниж-
ний этаж к лестнице и подняла голову.
— Там кабинет мужа,—сказала вдова,—там вы
должны были исполнять ваши обязанности.
Они взошли по лестнице к темной, резной двери. Не
сразу открыла ее вдова; прежде чем совершить это, еще
раз пристально в глубину глубин глаз Тави заглянула она,
как бы с сомнением и упрямством; на момент мстительная
черта легла в ее потемневшем лице и, опасно сверкнув,
исчезла. Не раз уже по пути заговаривала она сама с
собой; теперь Тави услышала: «Господи боже, помоги мне
и научи не сказать лишнего».—Как ни странно, молит-
венный шепот этот решительно испугал Тави; она уже
повернулась с желанием проворно сбежать вниз, но усты-
дилась.—Катриона была куда смелее меня,—сказала
она, вспоминая чудесный роман автора «Новых Арабских
ночей»,—и нисколько не старше. Чего же боюсь я? Эта
женщина пострадала; наверное, жизнь ее была сплошным
горем. Она расстроена, ничего более.
И в такт последнего слова Тави храбро перешагнула
порог, несколько разочарованная тем, что вместо кладо-
вой Синей Бороды или чего-нибудь отвечающего ее
сердцебиению—увидела всего лишь очень роскошную и
очень большую комнату, дальние предметы которой,
благодаря светлой и глубокой перспективе, казались
видимыми через уменьшительные стекла бинокля.
— Здесь я оставлю вас,—сказала вдова,— а вы
осмотритесь. Вот шкапы, в них книги — любимое и
постоянное чтение моего покойного мужа. Что-нибудь
вы поймете во всем этом и, когда надумаете уйти, дайте
звонок. Я тотчас приду. Есть вещи, о которых тяжело
говорить,—прибавила она, заметив, что Тави уже наби-
рает, соответственно новому удивлению, приличное ко-
личество воздуха,—но которые нужно знать. Итак, вы
остаетесь; будьте как дома.
Сквозь грусть ее слов вырезалась глухая усмешка.
Пока Тави соображала, как отнестись ко всему этому,
вдова Торпа, взяв со стола часть бумаг, вышла и
притворила дверь; стало тихо, Тави была одна.
86
— Нас то ругают, то ласкают, то оставляют и...—
она тронула дверь,— нет, не запирают; но короб загадок
пысыпан уже на мою голову. Все загадки крепкие, как
лесные орехи.
Ее взгляд остановился на драгоценных рамах кар-
тин, затем на картинах. Их было более двадцати,
кроме панно, и все они казались иллюстрациями
одного сочинения — так однородно-значительно было
их содержание. Альковы, феи, русалки, символические
женские фигуры времен года, любовные сцены разных
•нюх, купающиеся и спящие женщины; наконец, кар-
тины более сложного содержания, центром которого
псе же являлись поцелуй и любовь,—Тави пересмот-
рела так бегло, что едва запомнила их томные и
томительные сюжеты. Она торопилась. Ее особенно-
стью был нервный позыв схватить вниманием все
сразу или сколько возможно больше. Поэтому, быстро
переходя от столов к этажеркам, от этажерок к
шкапам и статуям, везде, так или иначе — в форме
помпейской безделушки, этюда или изваяния—она
наталкивалась на изображение обнаженной женщи-
ны, из чего вывела заключение, что покойный имел
пристрастие к живописи; может быть, рисовал сам.
«По что я должна смотреть, что надо увидеть?» В не-
доумении повела она бровью, пожала плечом, задум-
чиво рассматривая сквозь стекло шкапов краси-
вые переплеты книг, уже манившие ее страсть к
чтению, и сказала себе: «Начнем с главного. Наверное,
чти книги должна была бы я читать умершему.
Посмотрим».
Открыв шкап, девушка схватила миниатюрный золо-
тообрезный том; по привычке заглядывать в сердце
книги, ее середину, что всегда делала с целью почувст-
вовать, залюбопытствует ли страстно душа, она выдели-
ли ряд страниц наудачу и внимательно прочла их. По
мере того, как шрифт вел ее к темным местам, значение
которых не поддавалось ее опыту, но говорило все же
сотой частью своей нечто особенное, подобное лукавой
исповеди или намеку, ее брови сжимались все мрачнее,
рассекая белизну выпуклого и чистого лба морщиной
сурового напряжения. И медленно, как от сильной боли,
сдержанной чрезвычайным усилием, от самых ее плеч,
87
по шее, ушам, по всему оставшемуся спокойным лицу
поднялся, алея, густой румянец стыда.
Но она не уронила и не бросила удивительное
издание. Закрыв том, Тави аккуратно вдвинула его на
прежнее место, прикрыла дверь шкапа, медленно подо-
шла к звонку и с наслаждением придержала палец на
кнопке до тех пор, пока он не заныл. Все стало ясно ей;
все загадки этого утра нашли точное объяснение, и
хотя на ней не было никакой вины, она чувствовала
себя так, как если бы ее зеленая пальма была уже
схвачена жесткой рукой. Но она не оскорбилась,—тень
смерти стояла меж ней и судьбой этого дома,—смерть
унесла все.
VI
Не замедлив, пришла вдова; почти с ужасом смотре-
ла на нее бледная и тихая Тави. «Так вот как ты
жила!» На эту мысль девушки, как бы угадав ее,
прозвучал ответ.
— Да, все мы не знаем, что нам придется делать на
этом свете. Но—добавить ли что-нибудь?
— Нет, нет. Довольно,—поспешила сказать Тави.—
Теперь я уйду. Стойте. Прежде чем распрощаться и
уйти, я хочу видеть умершего.
— Вы?!
-Да.
Вдова, прищурясь, молча искала взглядом смысл
этого желания; но обыкновенно подвижное и нервное
лицо Тави стойко охраняло теперь свою мысль; и
вообще была она уже не совсем та, прежняя; ее слова
звучали добродушно и твердо, с неторопливостью зата-
енной воли. Чтобы рассечь молчание, Тави прибавила:
— Обыкновенная вежливость требует этого от меня.
Уже нет того человека. Я приехала к нему, на его
деньги, одним словом, внутренне мне нужно проститься
и с ним.
— Быть может, вы правы, Тави. Идите сюда.
Сказав так, вдова прошла диагональ кабинета к
портьере, подняв которую, открыла скрытую за нею
дверь соседнего помещения Занавеси были там спуще-
88
ни, и огонь высокой свечи отдаленно блеснул из суме-
рек в ливень дневного света, потопившего кабинет.
— Он там,—сказала вдова.— Скоро привезут гроб.
— А вы?—Тави, придерживая над головой складку
портьеры, мягкой улыбкой позвала войти эту женщину,
лицо которой мучительно волновало ее.—Разве вы не
войдете?
— Нет. Это сильнее меня. Просто я не могу.—Она
«вкусила губу, потом рассмеялась.—Если , я войду, я
буду смеяться,—вот так,—все время; смеяться и лико-
вать. Но вы, когда взглянете на его лицо, вспомните,
вспомните шестерых и помилосердствуйте им. Две от-
равились. Судьба остальных та самая, какой широко
пользуются косметические магазины. Не сразу он дости-
гал цели, о нет! Вначале он создавал атмосферу, на-
строение... привычку, потом—книги, но издалека, очень
издалека; быть может, с «Ромео и Джульетты»,—и
далее, путем засасывания..
— Он умер,—сказала Тави.
Как будто вдова Торпа лишь ждала этого напоми-
нания. Ее лицо исказило и потрясло гневом, но, удер-
жись, она махнула рукой:
— Идите!—И девушка подошла одна к мертвому.
Торп лежал на возвышении, закрытый простынями
до подбородка; огни свечей бродили по выпуклостям
колен, рук и груди складками теней; мясистое лицо
Пило спокойно, и Тави, едва дыша, в упор рассматрива-
ла его. По всему лицу мертвого уже прошло неуловимое
искажение, меняющее иногда черты до полной несхоже-
сти с тем, каковы были они живыми; в данном случае
перемена эта не была разительной, лишь строже и
мудее стало это лицо. Умершему, казалось, было лет
пятьдесят, пятьдесят пять; его довольно густые волосы,
ус и и борода чернели так ненатурально, как это бывает
у крашеных; толстый, с горбиной нос; мертвенно-фиоле-
тового оттенка губы неприятно ярко выделялись на
тусклой коже дряблых, с ямками, щек. Глаза ввали-
лись; под веками стояла их мертвая, белая полоса,
смотрящая в невидимое. Как, почему остановилось вне-
запно гнилое, жирное сердце? Под этим черепом сверну-
лись мертвые черви мыслей; последних, кто может
узнать их? Тави могла бы видеть и развернуть комки
89
мозговой слизи в их предсмертный, цветущий хаос—
блеск умопомрачительной оргии, озарившей видением
пахнущую духами спальню; видением — больше и острей
сна, с вставшими у горла соблазнами всей жизни,
перехватившими удар сердца сладкой электрической
рукою своей. Та сила, которая равно играет чудесами
машин и очарованием струн, нанесла твердый удар.
С минуту здесь побыл Крукс. Но не было воздушных
следов.
Тави смотрела, пока ее мысли, стремясь важным и
особым путем, не задели слов«жизнь», «смерть», «рожде-
ние». «А завтра день моего рождения! Это так приятно,
что и сказать невозможно». Тогда в ней просияла
улыбка.
— Я вас прощаю,—сказала она, приподнимаясь на
цыпочки, чтобы соединить эти слова с взглядом на все
лицо Торпа.—Торп, я прощаю вас. И я должна что-ни-
будь прочесть вам, что хочется мне.
Она вернулась в кабинет к шкапам, нахмуренная
так серьезно, как хмурятся дети, вытаскивая занозу, и
среди простых переплетов выдернула что попало. Кншу
она раскрыла, лишь подойдя опять к мертвому. То был
Гейне,«Путешествие на Гарц».
— Слушайте, Торп,—оттуда, где вы теперь.
Строки попутались в ее глазах, но наконец остано-
вились, и, успокаиваясь сама, тихо, почти про себя,
прочла Тави первое, что пересекло взгляд:
Я зовусь принцессой Ильзой,
В Ильзенштейне замок мой,
Приходи туда, и будем
Мы блаженствовать с тобой...
— Больше я не буду читать,—сказала девушка,
закрыв книгу,— а то мне захочется попросить ее на
дорогу. И я ухожу. Прощайте.
Она снова приподнялась, легко поцеловала умершего
в лоб поцелуем, подобным сострадательному рукопо-
жатию. Потом торопливо ушла, метнув портьеру так
быстро, что по ее разгоряченному лицу прошел ветер.
И этот поцелуй был единственным поцелуем Торпа за
всю его жизнь, ради которого ему стоило бы снова
открыть глаза.
90
VII
Рассеянная и грустная вышла Тави на улицу. Она
нс взяла денег, несмотря даже на то, что остающейся у
нее суммы не хватало купить билет; деньги были
н|м)дложены ей без обиды, но сердце Тави твердо
восстало.
— Благодарю вас,—сказала она вдове,—мне хочет-
ся одного—скорее уйти отсюда.
Так она ушла и очутилась среди сотрясающего
грохота улиц жаркого Лисса с стесненно-замирающим
сердцем.
Некоторое время то гневно, то удрученно, не замечая
кик и куда идет, девушка была занята распутыванием
томной истории; хор противоречивых догадок, лишен-
ных основы и связи, мучил ее сердце, и, устав, бросила
она это, присматриваясь к уличному движению, чтобы
легко вздохнуть. Понемногу ей удалось если не рассе-
яться, то восстановить равновесие; дрогнув последний
раз в знобком отвращении плечиками, она стала осмат-
риваться, заметив, что удалилась от центра. Улицы
были серее и малолюднее, толпа неряшливее; громопо-
добные вывески сменились ржавыми листами Железа с
темными буквами, из-за оград свешивалась чахлая
«елень. Открытые двери третьеразборного трактира
приманили аппетит Тави; усталая и проголодавшаяся,
пойдя с сумрачным видом, села она к столу с грязной
скатертью и спросила рагу, что немедленно и было ей
подано,—неприглядно, но отменно горячо, так что забо-
лели губы. Не обращая внимания на взгляды обычных
посетителей заведения, Тави храбро занялась кушань-
ем, в котором соли и перцу было, может быть, больше
исего прочего, и, залив жжение горла стаканом воды,
вышла, настроенная практически.
Как быть? Как достать денег, чтобы вернуться об-
ратно, и чем заняться до семи вечера? В семь отходил
поезд. Но простодушный, великодушный Крукс мог те-
перь, ничем не утруждая себя, сообщить ей свой адрес
гуда, где ее нет. «Если сделать так...—рассуждала она,
об|юкая медальон, подарок покойной матушки, кассе ссуд
и (юшаясь продать новую шляпу, картонка с которой
покачивалась на ее локте,— ну, шляпу можно продать;
91
а за медальон..»—И, погрузись в точный расчет, пошла
она, приговаривая:—Если так и так, будет вот так и
этак... Или не так? А как?
В чем-то не сошлись воображаемые ею цифры, и
приостановилась она, подняв голову, с удивлением слу-
шая странный золотой звон, тихий, как бред ручья в
неведомой стороне. Пустынно было на улице, лишь
далеко впереди смутные фигуры мелькали на перекре-
стке; справа же двигалась шагом извозчичья подвода;
спал или- дремал возница, опустив голову, накрытую
рваной шляпой,—понять было мудрено. Казалось, вые-
хала подвода из соседних ворот, из тех, что со стуком
закрывались уже, показывая внизу чьи-то отходящие
ноги. С каждым шагом понурой лошади подвода, тря-
сясь, сеяла тот чистый кисейный звон, к которому
прислушивалась удивленная девушка.
Она пошла медленно, рассматривая и соображая,
что бы это могло быть. Под холстом, свисавшим, касаясь
колес, высилось подобие тиары, выставляя неопределен-
ные очертания углами складок, мешающих собрать
намеки форм странного груза в какое-либо достоверное
целое. Эта, по-видимому, легкая поклажа тихо покачи-
валась из стороны в сторону, звуча, словно человек вез
груду тамбуринов. Не вытерпев, Тави подошла ближе,
спрашивая:
— Скажите вы мне, пожалуйста, что это у вас так
звенит?
Возница апатично взглянул на нее из дали уединен-
ных соображений, прерванных вопросом, достоинство
которого было для него тупой и темной загадкой.
— Эх!—сказал он, отмахиваясь с досадой, что дол-
жен перевести кропотливо ползущие мысли на более
быстрый ход.—Ну, звенит, а вам что до этого? Идите-
ка себе с богом.— Здесь, по опыту доверяя лошади,
которой кнут был только приятен, так как отгонял
оводов, апатично стегнул он животное, но оно только
помахало хвостом, выразив гримасой задней ноги фаль-
шивое оживление, и не быстрее чем раньше, свернуло за
угол, на шоссе.
Когда Тави, естественно, взглянула в ту сторону, то
увидела за домами зеленый просвет. Бее шоссе покрыто
было народом, спешившим, как на пожар; размахивая
92
листками, бежали газетчики; тележки торговцев фрук-
тами и прохладительными напитками неслись среди
экипажей, полных дам и щегольски одетых мужчин;
под ногами шныряли уличные собаки, лая на тех
собратьев, чьи расчесанные тельца степенно следовали
кпереди шелковых юбок, в меру длины цепочек, при-
крепленных к ошейникам. Кричащий букет мелькнул в
пеклах автомобиля, изрыгающего густые, жуткие за-
клинания; гарцуя, стремились всадники; костыли ни-
щих, влекомые ради быстроты хода под мышками, резво
колыхались среди зонтиков и тростей; матери тащили
задыхающихся детей с неописуемым отчаянием в их
раскрасневшихся личиках; поджимая губы, семенили
старушки; мальчишки неистово голосили, мчась по мос-
тоной, как в атаку. Здесь таинственная подвода скры-
лась и затерялась, а Тави спросила первого встречного:
«Куда спешит весь этот народ?»
— Вы разве не здешняя?—проговорил тот, оборачи-
ваясь на ходу.—Так вы, значит, не знаете: сегодня
«мертвые петли»!! Полеты! Полеты!—в виде пояснения
прокричал он, бесцеремонно опередив девушку.
Мигом воспряла она; воодушевясь, потому что люби-
ла всякие зрелища, забежала она в первую лавку,
наскоро упросив взять до вечера на хранение свою
мешающую поклажу, и двинулась с той же быстротой,
как толпа, к неизвестному месту. Вспоминая время от
нрсмени о заботе по возвращению домой, успокаивалась
она тем, что ощупывала под платьем медальон и мыс-
ленно открывала картонку.— Вот они, деньги!..—приго-
варивала неудачливая путешественница. Толпа, солнце
и сознание независимости развеселили ее. Тем временем
шоссе свернуло под углом к полю; прямо же, если
продолжить его линию, стояла высокая каменная стена,
за которой среди сомлевших в жаре деревьев виднелся
изгиб китайской крыши с флагом над ней; раскрытое
пространство ворот пестрело движением спешивших
людей. Кто уходил, кто входил, но больше входили, чем
уходили, и, не зная порядков, Тави завернула туда.
Внутренность двора пересекалась дощатым забором; у
узкого прохода служитель проверял билеты.
— Ваш билет,— бросился он к девушке, уже про-
шедшей мимо него.
93
Она обернулась, не успев ничего сказать, как биле-
тер занялся другими входящими, забыв о ней или сочтя
ее «своим человекомн, каких всегда много везде, где
проверяют билеты. Довольная, что ей повезло, так как
никаких билетов покупать она была не в состоянии,
Тави прошла подальше и осмотрелась.
То был двор, или, вернее, маленький мощенный
плитами плац, с двух сторон которого всходили амфи-
театром скамьи павильонов с боковыми и горизонталь-
ными тентами. Народа было довольно; присмотрясь к
нему, Тави заметила, что то не смешанная толпа
публичных зрелищ, но так называемая«отборнаян пуб-
лика, преимущественно интеллигентного типа. Меж
трибунами помещались крытые синим сукном столы с
чернильницами и листами писчей бумаги; здесь заседа-
ло человек тридцать в ленивых позах жаркого дня, с
расстегнутыми жилетами и мокрыми волосами на лбу,
в сдвинутых на затылки шляпах.«Куда же попала ты,
моя милая?»—недоумевающе отнеслась Тави, видя, что
не здесь, должно быть, произойдут полеты. Но уже
встал из-за стола, гремя колокольчиком, человек апоп-
лексического сложения; его мощное, крутое лицо, почти
безбровое, с бачками, которые, казалось, едва держатся
на толстых щеках,— раскрылось круглым«О» сочного
рта; требовательно он закричал:
— К порядку! Внимание! Тише! Я открываю чрезвы-
чайное заседание Клуба Воздухоплавателей.
Тем временем Тави увидела подошедшего к столу
Крукса, того самого, который неожиданно исчез утром.
Как будто отца родного встретила Тави,—так обрадо-
валась она в чужой толпе незнакомого города этому
успокоительно-прямому лицу,— и, поспешно сев на бли-
жайшую скамейку, закричала оттуда:
— Эй, Монгомери, что вы здесь делаете? Крукс!
Крукс!
Тотчас его глаза направились к ней и сразу разы-
скали ее; узнав свою утреннюю встречу, он кивнул,
прижал к губам палец и улыбнулся значительно. Тогда
вдруг стало ей покойно, как дома; хотя кислые лица
дам и поднятые с легкой улыбкой брови мужчин обра-
тились к ней фронтом, выражая тем удивление или
негодование,— она лишь порозовела, но не смутилась.
94
Взяв свободный стул, Крукс сел, опустив глаза. На
нем теперь была кожаная глухая куртка, высокие
сапоги и черная фуражка; ее ремешок проходил от
писка к виску под подбородком. Здесь любопытство
'Гиви достигло зенита, который называется замиранием,
и личность Крукса, и обстановка, и неожиданное для
нее заседание воздухоплавателей—все было как разо-
бранные части неизвестной машины, что, собирая на ее
глазах, готовились пустить в ход. Она трепетала. Виде-
ли вы, как возится, не в состоянии покойно сидеть на
месте, молоденькая, глупая девушка? Мир—еще зрели-
ще для нее, а в зрелище этом, перебивая главное
действие, роятся сцены всевозможных иных спектаклей.
В эти минуты устойчивость ее внутреннего мира не
Полое устойчивости видений, образуемых игрой дыма.
Момента покоя нет ни в ее лице, ни в позе, ни в темпе
дыхания, ей хочется затопать, привстать, смотреть впе-
реди и по сторонам, торопить и шуметь.
Грузный человек был председатель. Добившись ти-
шины, он сказал:
— Произошло следующее: в канцелярию Клуба по-
ступило мотивированное заявление господина Крукса,
являющегося изобретателем летательного аппарата но-
вого типа, в котором просит он не только произвести
испытание, но и предоставить ему, Круксу, место в
сегодняшнем состязании. Согласно уставу Клуба, вся-
кий моноплан, биплан, парашют, баллон или аэростат
имеет быть, во избежание смешных и горьких недоразу-
мений, предварительно оценен экспертами, дабы не
иметь дела с попытками технически невозможными,
или же, к чему немало примеров, абсурдными безуслов-
но. Поэтому, так как имеется еще час времени до
начала состязаний, президиум постановил: осмотрев
аппарат Крукса, разрешить ему, при условии техниче-
ской научности его изобретения, воспользоваться аэрод-
ромом для публичного опыта; и, если Крукс того поже-
лает, занести его в список авиаторов дня, с правом
соискания призов на высоту, продолжительность и точ-
ность спуска.
По мере того, как текла и оканчивалась речь пред-
седателя, багровый стыд окутал лицо Тави; до слез, до
полной растерянности смутилась она, поняв теперь, что
95
бесцеремонно-приятельски окликнула не кого иного,
как знаменитого—конечно!—изобретателя. Боясь, что
он снова поглядит на нее, уселась девушка так, чтобы
высматривать из-за чьей-то большой шляпылГосподи,
спаси, помилуй и укороти мой язык»,—шепнула она;
однако раскаяться вполне не успела; поднялись шум,
говор; тонкие или любопытствующие замечания переме-
шивались с криками нетерпения.
Тогда взгляды всех обратились на Крукса, вставшего
и сделавшего рукой знак с желанием говорить. Вновь
притих шум; люди, сидевшие вокруг стола, наморщили
лбы с важностью, означавшей их совершенное и безоши-
бочное всеведение.
— Вот что,—сказал Крукс негромко, но так отчет-
ливо, что его слова прозвучали ясно для всех,—я
соорудил аппарат, по конструкции и системе двигателя
не имеющий ничего общего с современным аэропланом.
У меня нет ни пара, ни газа, ни бензина, ни электриче-
ства; ни парящих плоскостей^ ни винтов; нет также
особой задумчивости при выборе материала, из которо-
го аппарат выстроен. Как из полотна или шелка, так
из простой бумаги или листового железа может быть
сооружен он без всякой потери его двигательной способ-
ности; он мчится силой звуковой вибрации, представ-
ленной четырьмя тысячами мельчайших серебряных ко-
локольчиков, звук которых...
— Звук которых?!—перебил голос, выразивший то-
ном своим общее недоумение.—О чем вы говорите?
Прозвучал смех. Тишина сдвинулась. Равновесие
внимания, получив удар по обеим чашам весов, исчезло,
как исчезают все призраки условной общественности
Кто переглянулся; кто, оглядываясь, искал нетерпелив-
ца, спросившего, к чему клонит странная речь загадоч-
ного изобретателя Председатель, схватив звонок, гото-
вился восстановить тишину; но ему что-то шепнули, и
уже сам, с некоторым сомнением, в замешательстве,
мельком посмотрел он на Крукса, стоявшего, ожидая
возможности говорить дальше, с простотой сильного
человека, затертого на углу улицы бегущей толпой.
Тогда Тави стала бояться за Крукса; в чем бы ни
потерпел человек этот поражение, ей было бы то неснос-
но; у нее успело уже созреть решительное к нему
96
пристрастие. Ей нравилось, что он будет, по-видимому,
один против многих, но, зная силу осмеяния, боялась
она, как бы сцена, без отношения к результатам ее, не
приняла характер комический. Меж тем раздались еще
восклицания; прошел и стих шум.
— Быть может,—сказал председатель Круксу,— вы
утомлены несколько; может быть, вы нездоровы, взвол-
нонанны; в таком случае не будет для нас обидой
отложить ваше крайне интересное объяснение до следу-
ющего хотя бы дня.
Крукс улыбнулся без смущения; с видом полного
удовольствия слушал он эту осторожную и мягкую
|НН1ЛИКу.
- Я должен просить вас разрешить мне сказать все,
что я хочу, Moiy и считаю нужным сказать. Но чтобы
те, почти чудесные новости, которые открыты мной,
возымели силу не голословную, должен буду предста-
вить аппарат свой перед собранием. Он не велик; и не
имеет ничего общего с теми неуклюжими махаонами, в
которых ездят с таким шумом и риском...
Высказав это с вразумительной твердостью, не позво-
ляющей далее иметь двух мнений, как относительно
состояния своих умственных способностей, так и наме-
рений, Крукс снова взял тишину за волосы, и внимание
слушателей удвоилось. Тави слышала, что говорят во-
круг нее.
- А вдруг?—сказал кто-то, подразумевая этим, что
нет пределов открытиям. Несколько беглых споров
утихли; возрастающий интерес заразительно перебегал
по скамьям.
— Выслушать, выслушать!—закричали наконец с
мест, видя, что жюри мнется.—Мы хотим слышать!—
Председатель решился, но решение свое обозначил, как
некую дипломатическую уступку.
— Если вы настаиваете,—сказал он,—мы согласны.
Однако есть увлечения, непредвиденная форма которых*
может заставить нас пожалеть об эксперименте; неудо-
влетворительные последствия оного отразятся как на
нас, так и на всех нас, потому что мы крайне сожалели
бы о всем ненаучном, о всем, так сказать, дилетантски
смелом, не отвечающем задачам Клуба Воздухоплава-
ния. Следовательно, если уверены вы, хотя бы отчасти,
I А I рин, кн. 2	97
в положительных сторонах вашего изобретения, в основ-
ных принципах его,—честь и место, господин Крукс. Не
скрою, что начало изъяснения вашего показалось всем
столь знаменательно странным.» Итак, мы вас слушаем.
Настроив таким образом себя, Крукса и аудиторию
в благожелательно предостерегающем смысле, председа-
тель стал строг и весок лицом; он, а за ним все
воззрились на Крукса, подобно экзаменаторам, затаен-
ный помысл которых:«школьник, пади ниц!*—дышит
каннибализмом.
— Наконец-то,—сказал Крукс,—слава богу! Вас
смутили четыре тысячи колокольчиков; дополню это
смущение: более четырех тысяч или менее, не играло бы
никакой роли. Как детям, катающим снежное изваяние,
мало заботы о том, чет или нечет снежинок поместится
в человекоподобии зимы, метелей и холода, какое сле-
пили они, так и я не настаиваю безусловно на четырех
тысячах; охотно уступаю из них произвольное число
или прибавляю к четырем столько, сколько вообще
поместится на моем аппарате; мне нравится много
колокольчиков; дело не в числе, а в действии.
Если бы он улыбнулся, если бы хоть на мгновение
тронулось это отчетливое лицо лукавой игрой, разрази-
лись бы гром и хохот потехи неудержимые. Однако
Крукс смотрел и говорил очень серьезно, что действова-
ло, вразрез с его странными словами, самым удручаю-
щим образом. Еще не было ни протестов, ни резкого
вмешательства со стороны тех, кто принимает как
издевательство или вызов все лишенное готовой клетки
в его мозгу, привыкшем к спокойной жвачке, прежде
чем постичь суть явления, но уже означалось по выра-
жениям лиц скопление атмосферы протеста. Всеуничи-
жающая ирония кривила тубы членов президиума, об-
реченных благодаря собственному легкомыслию трепе-
тать за солидный темп дня, за должное уважение к
месту и делу, которым занимались они, нацепив значки,
изображающие колеса и крылья Все это хорошо пони-
мала, оценивая по-своему, Тави, девушка, ставшая на
перепутье судьбы,—чувство судьбы коснулось ее на-
строения; невольно связывала она колокольчики, о ко-
торых говорил Крукс, с неистребимо-нежным воспоми-
нанием о подводе и звоне, что слышала час назад.
98
<’ подвешенным на золотой нитке юной тревоги сердцем
ожидала она, как поступит наконец Крукс. Казалось,
хи задумал уравнять ветер сбитого к себе отношения;
«ч<> речь коснулась теперь многих вещей.
— Рассмотрим,— сказал он,— хотя бы неполно, ана-
томию и психологию движения в воздухе. До сих пор
1'1 лют только птицы, насекомые и предметы; человек
сопутствует летящим предметам, сам он лететь не мо-
। < :, кроме как в сновидении. Приценясь к шару,
имеющему значение как бы самостоятельного организ-
ма, двигающегося по произволу атмосферических изме-
нений, не в более сложном он положении, чем тля,
сидящая на семени одуванчика, когда его сорвало и
песет ветром в пространство. Аэроплан как будто само-
отоятельнее приглашает посмотреть на эти затеи. Одна-
то выясним суть, желания, идею полета, его мыслимое
и кмльное состояние. Неизбежно здесь сновидение; лишь
его волнующий арабеск подскажет с отчетливостью
прозрения, чем одушевлен чистый полет. Им правит
легкий и глубокий экстаз; неведомые наяву чувства,
••Hun. странные, что им может быть уподоблено разве
лишь пение на дне океана, звучат стройно в этих
<•< <»* юнных условиях грезы, свергающей физическую тос-
• v веками слоившееся отвращение к ногам, пойман-
ным огромным магнитом. Вспомним, как мы летаем в то
время, когда тело наше, завернутое одеялом, покорно
। п<и«му ложу: само желание естественно отделяет нас,
 1ргмя и унося на безопасную высоту. Нет иного двига-
к in, кроме пленительного волнения, и большего нет
< и зия, чем усилие речи. Приметьте, что в стране сна
ш. утствуют полеты практические: перевозка почты,
нпгсажира или призовое соревнование исключены; то
гояние манит лишь изумительным движением в вы-
• оно — все в себе, ничего сбоку, ничего по ту
г (орону раскинутого в самой душе пространства; без
усилий и вычислений.
Но как же в действительности летит он? Или,
вернее, как движется над землей, когда вы, закинув
। олову, поспешно шлете вдогонку его судорожно скор-
(ившейся фигуре имя «Царя природы»? Вот»
Здесь раздался характерный гул мотора; громкое
'(Котонное пение потекло в вышине, и члены Клуба,
I’	99
посмотрев на небо, увидели аэроплан, пересекающий
зрительное поле тяжким пятном.
— „вот достижение, которое явилось нам кстати
для демонстрации. Сколько сомнений! А опасений?! Не
упадет ли оно? Быть может, не упадет. Сообразите,
что это значит! Его движение свободно, как ход коня;
его скорость обязательна; его двигатель ненадежен; его
творец прикован к каторжному ядру равновесия ради
жизни и денег; его падения ожидают; его спуск опасен,
его поворот нелегок; его вид некрасив; его полет—полет
мухи в бутылке: ни остановиться, ни парить; оглуши-
тельный шум, атмосфера завода, хлопотливый труд;
сотни калек, трупов, и это—полет? Завидовать стреко-
зе, в математической точности движений которой све-
тится ясность перебегающего луча; смотреть на вырез-
ной узор ласточки, живописуемый ею над отражением
своим в блестящей воде,—восхитительным ничтожест-
вом совершенных усилий; вздыхать об орле, залегшем
среди туманов с спокойствием самого облака,—не это
ли удел наш? И не это ли тщета наша—вечный
разрыв, залитый сиянием снов?
Немного надо было бы мне, чтобы доказать вам, как
несовершенны и как грубы те аппараты, которыми вы с
таким трудом и опасностью пашете воздух, к ним
приценясь, ибо движутся лишь аппараты, не вы сами;
как ловко было бы ходить в железных штанах, плавать
на бревне и спать на дереве, так—в отношении к
истинному полету—происходит ваше летание. Оно—
сами вы. Наилучший аппарат должен быть послушен,
как легкая одежда при беге; в любой момент в любом
направлении и с любой скоростью,— вот чего следует
вам добиться. Рассчитывая поговорить долее, я встре-
тил нетерпимость и издевательство; поэтому, не касаясь
более технических суеверий ваших, перейдем к опыту.
Ранее того во всеуслышание без жеста и сожаления
заявляю, что не беру приза, хотя мной будут побиты
решительно все рекорды. Смотрите и судите.
В глубине двора были приоткрыты ворота, их рас-
пахнули настежь, и двое рабочих внесли столь легкое
сооружение, что никакого физического усилия не было
заметно по их лицам. Нечто, окутанное холстом, пока-
чивалось, тихо звеня. Тави, волнуясь, встала: «это оно,
100
to, что везла подвода*. Сев, она не могла сидеть и
встала опять, как встали вкруг нее все, рассматривая
диковину. Затем произошло общее движение; зрители
Просились к Круксу, окружив изобретателя тесной тол-
пой; и там же, так удачно, что меж ею и загадочно
-женящим предметом было свободное пространство, очу-
тилась наша беспокойная путешественница.
Резким движением Крукс смахнул холст. Часть зрите-
лей, не зная, сердиться или смеяться, отступила в глубо-
ком разочаровании серьезных людей, поддавшихся курь-
езной мистификации; громко возопила другая часть;
||и>т1>я окаменела; четвертая- но вернее будет сказать,
что сколько было людей, столько частей; мы же говорим
вскользь. Случалось ли вам бежать сломя голову, куда
побежала уже, ржа и рыча, уличная толпа? Не бог весть
что ожидаете вы увидеть, как, протолкавшись в самую
гущу смятения, видите всего-навсего малыша с обмусо-
ленным пряником в руке и багровым от слез лицом;
нянька потеряла его;«где ты живешь?*—спрашивают pe-
ncil ка; и он с изумлением, что не отведен еще по своему
точному адресу, слезливо говорит: «гам!*
В то время, как со стороны крыш висели уже в дыму
заводских труб на привязи три баллона; в то время,
как напоминающий перетянутую бечевками колбасу
грузный аэростат, махая какими-то перышками, дви-
гался на высоте пятисот футов, и четыре бойких аэроп-
лана, взрывая неровным 1улом верхнюю тишину, носи-
лись над двором Воздухоплавательного Клуба с грацией
крыш, сорванных ветром; в то время, как, следователь-
но, занавес аэропредставления взвился и совершались
«успехи*,—пред глазами судей явилось сверкающее изо-
б|м<тение фантастической формы. Оно было футов де-
сять в длину и футов пять высоты. Его очертания
сп<«|юди напоминали нос лодки, вытянутый и утончен-
ный зигзагом лебединой шеи; причем точное подобие
головы лебедя оканчивало эту шею-бушприт. Корпус в
профиль напоминал помпейский ладьеобразный све-
тильник; корма странного судна, в том месте, где
обыкновенно проходит руль, была, подобно передней
части, вытянута и загнута вовнутрь, как бы над голо-
ной внутри сидящего, острым серпом. Тонкий, неизвест-
ного материала, остов был, как каркас абажура, обтя-
101
нут великолепным синим шелком, богато вышитым се-
ребряным и цветным узором. Узор этот был так хорош,
что многие, особенно женщины, дрогнули от восхище-
ния; немедленно раздались их полные удовольствия,
искренние, горячие восклицания. Борта аппарата были
обшиты темно-зеленой с золотым лавром шелковой же
материей; но самой замечательной и причудливой час-
тью дива сверкнули целые гирлянды, фестоны, цепи и
кисти мельчайших колокольчиков из чистого серебра,
легких, как пузырьки; их кружевом было обнесено
судно. Крукс тронул свое создание, и казалось, оно
взвеселилось звоном, рассыпав мельчайший смех.
— Четыре тысячи колокольчиков,—сказал Крукс,
когда умолкли крики, побежденные изумлением. И он
посмотрел на Тави так внимательно-мягко, что просто-
та и бодрость заряженного величайшим любопытством
спокойствия тотчас вернулись к ней.—Изобретение это—
тайна; скажу лишь, что согласованность звона и способ
управления им производят воздушную вибрацию, двига-
ющую аппарат в любом направлении и с любой скоро-
стью. Теперь я сяду и полечу; вам же предоставляю на
свободе делать технические догадки.
— Он полетит!—задорно двигая круглыми щеками,
сказал, с сигарой в зубах, немец-пилот.— «В театре; на
канатах и блоках...»—добавил другой.— «Это сумасшед-
ший!»— раздался серьезный голос.— «Глупая мистифи-
кация!»—определил юноша с пушком на iy6e. Вдруг
пронзительный свист разрезал смятение; как сигнал к
свалке, вызвал он хор нестройного свиста, криков и
оскорблений. Но Крукс лишь рассеянно осмотрелся;
заметив вновь Тави, он сказал ей:
— Скоро увидимся, ведь Торп умер, и вам теперь не
надо будет служить.
Эти неожиданные слова так поразили девушку, что
она отступила; лишь:
— А вы знаете?—успела она сказать, как сцена
быстро развернулась к концу.
Видя, что Крукс усаживается внутри своего прибора,
председатель, решительно оттолкнув мешавших, подо-
шел к странному авиатору.
— Я не моту позволить вам совершать никаких
опытов, явно и заранее бесполезных,— встревоженно
102
накричал он.—Вы либо больны, либо имеете цель,
совершенно нам постороннюю; кто в здравом уме
допустит на момент мысль, что—тьфу!—можно поле-
теть с этим... с этим... я не знаю что,— с этой негод-
ной ветошью! Потрудитесь уйти. Уйти и унести ваше
п риспособление\
— Мне дано право,—холодно сказал Крукс, отвечая
одновременно ему и тем, звонкоголосым из толпы, кто,
до хрипоты крича, поддерживал председателя.—Право!
И я от этого права не откажусь.
— Не я, не я один; мое мнение, требование мое—
общее мнение, общее требование! Вы слышите? Вот что
вы натворили. Могли ли мы знать, с кем и с чем будем
иметь дело? Оставьте собрание.
— Пусть скажут все, что хотят этого,—сказал Крукс.
— Прекрасно! — Председатель нервно расхохотался
и так затряс колокольчиком, топая в то же время
ногами, что тишина, улучив момент, встала стеной.—
Господа! Милостивые государи! Помогите прекратить
•»то! Господин Крукс,—если хоть один-единственный
человек здесь присутствующий, нормальный и взрослый,
скажет, что ожидает от вас действительного полета,—
срамитесь или срамите до конца нас! Кто ожидает
этого? Кто ждет? Кто верит?
Тут, врассыпную, но так скоро, что утих снова было
поднявшийся шум, так ненарушимо-предательски уста-
новилось молчание действительное, полное невидимо
обращенных вниз больших пальцев, что Тави сжалась:
«раз, два, три, восемь», отсчитывала она, терпя в счете
до десяти, чтобы разгромить ставшую ей ненавистной
толпу, и вынудила себя сказать«десять», хотя от девяти
держала мучительную, как боль, паузу. Молчание, сло-
жив локти на стол, тупо уставилось в них подбородком,
смотря вниз; Крукс быстро взглянул на девушку. Тогда,
пс.я внутренне зазвенев и став до беспамятства легкой,
шагнула она вперед, потрясая указательным пальцем,
красная и сердитая на вынужденный героизм свой. Но
лишь инстинкт двинул ее.
— Я! Я! Я!—закричала она с смехом и ужасом.
Тут все взгляды, как показалось ей, прошли сквозь
со тело; толпа двинулась и замерла, взрыв хохота
окатил девушку ознобом и жаром, но, почти плача,
103
увлекаемая порывом, она, сжав кулачок, двигала ука-
зательным пальцем, сердито и беспомощно повторяя:
— Да, да, я; я знаю, что полетит!
Сраженный председатель умолк; он растерялся. Чле-
ны совета, ухватив его за руки, яростно шептали нечто
невразумительное, отчего он, совершенно не поняв их,
сдался решительно нападению Тави.
— Я держу слово,— сказал он, отмахиваясь и рас-
талкивая советников,—но я больше не председатель;
пусть дитя и сумасшедший владеют клубом!
— Увы, мне не нужен клуб,—сказал Крукс,— не
нужен он и моей заступнице. Отойдите!—И, как никто
уже не противоречил завоеванию, он поместился внутри
аппарата, оказавшегося, несмотря на хрупкую види-
мость, отменно устойчивым; как бы прирос он к земле,
не скрипнув, не прозвенев; и белая голова лебедя гордо
смотрела перед собой, дыша тайным молчанием. Сев,
Крукс взял кисть бисерных нитей, прикрепленных к
бортам, и потянул их; тогда, вначале тихо, а затем с
стремительно возрастающей силой тысячи мельчайших
струн, от которых дрожит грудь, все вязи и гирлянды
колокольцев стали звенеть, подобно знойным полям
кузнечиков, где кричит и звенит каждый листок. Этой
ли, или другой силой—совершилось движение: ладья
мерно поднялась вверх на высоту дыма костра и оста-
новилась; то место, где только что стояла она, блестело
пыльным булыжником.
Что освободилось, что скрылось в вспотевшей душе
толпы, как только грянул этот удар, разверзший все
рты, выпучивший все глаза, перехвативший все горла
короткой судорогой,—отметить не дано никаким перь-
ям; лишь слабое сравнение с картонной цирковой гирей,
ухватясь за которую профан заранее натуживает мус-
кулы, но, вмиг брошенный собственным усилием на-
взничь, еще не в состоянии понять, что случилось,—
может быть уподоблено впечатлению, с каким отступи-
ли и разбежались все, едва Крукс поднялся вверх
Некоторое время он был неподвижен, затем с правиль-
ностью нарезов винта и с быстротой велосипеда стал
уходить вверх мощной спиралью, пока ладья и сам он
не уменьшились до,размеров букета. Но здесь, порвав
наконец все путы, настиг его вой и рев такого восторга,
104
и» кого остервенелого и дикого ликования, что шляпы,
полетевшие вверх, казалось, не выдержали жара голов,
накаленных самозабвением. Только мертвец, сохрани он
 исчезнувших чувств своих единственное: чувство
ьнимания, мог бы разобраться в бреде и слепоте криков,
»it кие, перепутав друг в друге все концы и начала,
напоминали скорее грохот грузовых телег, мчащихся
искачь, чем человеческие слова; уже не было ни скепти-
। ни философов, ни претензий, ни' самолюбий, ни
раздражительности, ни иронии; как Кохинур*, брошен-
ный толпе нищих, взорвал бы наиопаснейшее из взрыв-
•1н пах потемок души, так зрелище это, эта непобедимая
...нидность ринулась на зрителей водопадом, перевер-
нун все.
— Ура! Ура! Гип! Ура!—вопили энтузиасты, огляды-
i>a к:ь, вопят ли другие, и видя, что, надрываясь, кричат
били в ладоши, перебегая взад-вперед, толкая и
г|»1ся за руки тех, кто, в свою очередь, уже давно сам
ip ic их.—Новая эра! Новая эра воздухоплавания! Гип,
v рн! Власть, полная победа над воздухом! Я умираю,
мне дурно!—кричали дамы. Другие, с глазами полными
। оржественных слез, степенно утирали их, приговари-
»и । как в бреду: «Выше электричества; может быть,
Польше радия... что мы знаем об этом?»—«Обоже мой»,—
 питалось везде, где не находили уже ни слов, ни
мыслей и могли только стонать.
Над всем этим, искрясь, едва слышно звеня и цветя
подобно драгоценному украшению, покачивался, остано-
н ь ь, шелковый прибор Крукса. Он там сидел, как на
< । v ле. Его губы пошевелились, он что-то сказал, и
олдюдаря высоте внизу лишь через одно—два дыха-
нии, как из самого воздуха, раздалось:
— Четыре тысячи колокольчиков. Но могло быть и
меньше.
Ладья повернулась, двинулась по уклону кривой
прочь, так быстро, что никто не уследил направления,—
। l a ла точкой, побледнела и скрылась. Тогда, трепеща и
и ыча от непонятной гордости, Тави сказала тем, кто
успокаивал и утешал ее, допрашивая в то же время, кто
nt кой Крукс, так как думали, что она близко знает его:
' Индийский алмаз, один из крупнейших в мире.
106
— Чему вы так удивляетесь? Аппарат тот изобретен
и... имеет, конечно, ну... винты, и какие там надо
двигатели. Летают же ваши аэропланы?! Я знала, что
полетит. Уж очень мне понравились колокольчики!
VIII
Как часто, приветствуя покойный свет жизни, довер-
чиво отдаемся мы его успокоительной власти, не думая
ни о чем ни в прошлом, ни в будущем; лишь настоящее,
подобно листьям перед глазами присевшего под деревом
путника, колышется и блестит, скрывая все дали. Но
непродолжительно это затишье. Смолкла или нет та
музыка, гром которой отрывал наше беспокойное«я» от
уютных мгновений,—все равно; воскресает, усиливаясь,
и заставляет встать, подобная крику, долгая звуковая
дрожь. Она мощно звенит, и демон напоминания, в
образе ли забытом, любимом; в надежде ли, протянув-
шей белую руку свою из черных пустынь грядущего; в
поразившем ли мысль остром резце чужой мысли,—
садится, смежив крылья, у твоих ног и целует глаза.-
С того дня, как навсегда ушел Друд, жизнь Руны
Бегуэм стала неправильной; не сразу заметила она это.
Поначалу неизменной текла и внешняя ее жизнь, но,
подтачивая спокойную форму, неправилен стал тот све-
жий, холодный тон самодержавной души, силой которого
владела она днями и ночами своими. Не было в ней ни
гнева, ни сожаления, ни разочарования, ни грусти, ни
зависти; холодно отвернулась она от грез, холодно взгля-
нула она на то, что встало непокорным перед ее волей, и
оставила его вне себя Она стала жить, как жила раньше;
немного повеселее, немного лишь просторнее и общитель-
нее. Галль уехал с полком в отдаленную колонию; она
пожалела об этом. Все реже, все мертвеннее, как болезнь
или причуду, о которой не с кем говорить так, чтобы
понял то и правильно оценил собеседник, вспоминала она
дни, павшие как разрыв в пену ее жизни, и Друда
вспоминала скорее как наитие, сверкнувшее формой чело-
веческой, чем как живое лицо, руку которого держала в
своей. Но отдыхом лишь мелькнул этот спокойный один
месяц; уже мрак был близко; он постучал и вошел.
106
Он вошел в серый день тумана,— в мозг, нервы и
кровь, сразу, как, чуть покрапав, льет затем дождь. То
было после беспокойного сна. Еще чуть светало; Руна
проснулась и села, не зная, чем вернуть сон; сна не
Пмло, ни мыслей не было, ни раздражения—ничего.
Взгляд ее блуждал размеренно, от пола и мебели
направляясь вверх, как смотрим мы в поисках опорной
точки для мысли. И вот увидела она, что спальня
высока и светла, что музы и гении, сплетшиеся на
фигурном плафоне, одержимы стройным полетом, и в
чудовищной живости предстали ей неподвижные созда-
ния красок.— «Они летят, летят»,—сказала, присмирев,
девушка; широко раскрыв глаза, смотрела она душой,
гвнерь еще выше и дальше, за отлетающие пределы
здания, в ночную пустоту неба. Тогда, с остротой иглы,
приставленной к самым глазам, Друд вспомнился ей
сразу, весь; высоко над собой увидела она его тень,
движения и лицо. Он мчался, как брошенный, свистя,
нож. Тогда не стало уже и малейшего уголка памяти,
и котором не запылал бы нестерпимый свет точного,
второго переживания; снова увидела она толпу, цирк и
свбя; хор музыки рванул по лицу ветром мелодии, и над
озаренной ареной, поднявшись неуловимым толчком,
всплыл как поднятая свеча тот человек с прекрасным
и ужасным лицом.
Она дрогнула, вскочила, опомнилась, и страх тесно
прильнул к ее быстро задышавшей груди. В уверенной
гишине спальни никла роскошная пустота; в пустоте
ггой всплыло и двинулось из ее души все, равное
высоте,—тени птиц, дым облаков и существа, лишенные
(|юрм, подобные силуэтам, мелькающим вкруг каретного
фонаря. Она держала руку у сердца, боясь посмотреть
назад, где звонок,—с холодными и бесчувственными
ногами. И вот прямо против нее, помутнев, прозрачной
стала стена; из стены вышел, улыбнулся и, поманив
гихо рукой, скрылся, как пришел, Друд.
Тогда словно из-под нее вынули пол; страх и кровь
Просились в голову; как в темном лесу, средь блеска и
1ишины роскошного своего уюта, очутилась она, чувст-
вуя кругом таинственную опасность, подкравшуюся не-
слышно. Боясь упасть, склонилась она к ковру, гордо-
стью удержав крик. Но оцепеневшее сердце, вновь стук-
107
нув, пошло гудеть; мысли вернулись. Звонок! Спаситель-
ная точка фарфора! Она прижала ее, задыхаясь и
изнемогая от нетерпения, боясь обернуться, чтобы не
увидеть того, что чудилось, смотрит из всех углов в
спину. С наслаждением усталого вздоха смотрела Руна
на практично-здоровое лицо молодой женщины, пре-
рванный сон которой был спокоен, как ее перина. Вихрь
рассеялся, обычное вновь стало обычным,—вокруг.
— Поговори со мной и посиди здесь,—сказала гор-
ничной Руна,— мне не спится, не по себе; расскажи
что-нибудь.
И пока рассвет не окружил штор светлой чертой,
служанка, слово за словом, перешла к того рода болтов-
не, которая не утомляет и не развлекает, а помогает
самому думать. Как жила, где служила раньше; что
было у хозяев смешно, плохо или отлично. Руна впол-
слуха внимала ей, прислушиваясь как больная к щемя-
щему душу жалу угрозы; слушала и перемогалась.
Немного прошло дней, и люди света, встречаясь или
отписывая друг другу, стали твердить: «Вы будете на
вечере Бегуэм?»—«Была ли у графа W Руна Бегуэм?»—
«Кто был на празднике Бегуэм?»—«Представьте меня
Руне Бегуэм».— «Расскажите о Руне Бегуэм». Как будто
родилась вновь красавица Бегуэм и снова начала жить.
Ее сумасшедшие заказы бросали в пот и азарт лучшие
фирмы города; у ювелиров, портних, более важных и
знаменитых, чем даже некоторые фамилии, у вилл и
театров, у ярких, как пожар ночью, подъездов знати
останавливалась теперь каждый день карета Бегуэм,
смешавшей жизнь в упоительное однообразие праздни-
ка. Словно оглянувшись назад и спохватясь, вспомнила
она, что ей лишь двадцать два года; что отчужденность,
хотя бы и оригинального тона, гасит постепенно жела-
ния, лишая сердце золотого узора и цветных гирлянд
бесчисленных наслаждений. Щедрой рукой она повер-
нула ключи, и, шумно приветствуя ее, грянули из всех
дверей хоры привета; королевой общества, счастьем
и целью столь многих любвей стала она, что уже
в одном пожатии мужской руки слышала целую
речь,—признание или завистливый вздох, или же тот
нервный трепет холодных натур, который обжигает, как
лед, действуя иногда сильнее всех монологов. Казалось,
108
рауты и балы, приемы и вечера восприняли несравнен-
ный блеск, волнение тончайшего аромата, с тех пор как
тга нежная и сильная красота стала улыбаться средь
них; остроумнее становились остроумцы; наряднее—
щеголи; особый свет, отблеск восхитительного луча,
сообщался даже некрасивым и старым лицам, если
находились те люди в ее обществе. Все обращалось к
ней, все отмечало ее. Каждый, внимая ей или следя, как
кружит она в паре с красивым фраком, где пробор и
осанка, гордый глаз и бархатный ус тлеют, уничтожа-
ясь близостью этого молодого огня, развевающего белый
шлейф свой среди богатой и свободной толпы, думал,
что здесь предел жизнерадостному покою, озаренному
крылом счастья, что нет счастливей ее; и, так думая, не
шали ничего—все.
«Забудьте, забудьте!»—слышала иногда Руна во
взрыве ликующих голосов, в вырезе скрипичного такта
или стука колес, ветром уносящих ее к новому оживле-
нию; но «забудьте!»—само предательски напоминает о
том, что тщится стереть. Не любовь, не сожаление, не
страсть чувствовала она, но боль; нельзя было объяс-
нить эту боль, ни про себя даже понять ее, как, в
стороне от правильной мысли, часто понимаем мы мно-
гое, легшее поперек привычных нам чувств. Тоска 1уби-
лм ее. Куда бы ни приезжала она, в какое бы ни стала
положение у себя дома или в доме чужом, не было ей
1 к щиты от впечатлений, грызущих ходы свои в недрах
души нашей; то как молнии внезапно сверкали они, то
гихо и исподволь, накладывая тяжесть на тяжесть,
выщупывали пределы страданию. Смотря на купол те-
атра, медленно поднимала она руку к глазам, чтобы
закрыть начинающее возникать в высоте; высота кру-
жилась; кружился, трепеща, свод; свет люстр, замирая
или разгораясь, ослеплял, кроя туманом блестящий
поворот ярусов, внизу которых, подобная обмороку,
светилась отвесная бездна. Тогда все впечатления, вся
наличность момента, зрелища, сцены и любезного за
спиной полушепота спокойных мужчин, чья одна бли-
зость была бы уже надежной защитой при всякой иной
опасности,—делались невыносимой обузой; и, выждав
удар сердца, удар, рождающийся одновременно в вис-
ках и душе, к барьеру соседней ложи подходил Друд
109
Тогда, бледнея и улыбаясь, она говорила окружаю-
щим, что ей нехорошо, затем уезжала домой, зная, что
не уснет. Всю ночь в спальне и остальных помещениях
ее дома горел свет; прислушиваясь к себе, как к двери,
за которой, тихо дыша, стоит враг, сидела или ходила
она; то рассмеявшись презрительно, но таким смехом, от
которого еще холоднее и глуше в сердце, то плача и
трепеща, боролась она с страхом, стремящимся сорвать
крик. Но крик был только в душе.
— Довольно,— говорила она, когда несколько дней
покоя и хорошего настроения давали уверенность, что
бред этот рассеялся. Прекрасная, с прекрасной улыбкой
всходила она по лестнице, где на поворотах, отражен-
ная зеркалами, сопровождала ее от рамы до рамы
вторая Руна, или усаживалась в полукруг кресел, среди
мелькающих вееров, или, опустя поводья, верхом двига-
лась по аллее, говоря спутникам те волнующие слова, в
которых, как ни обманчиво близки они к счастливой
черте скрытого обещания, незримой холодной гирей
висит великое«нет*,— все с той же мыслью«довольнон и
даже без мысли этой, лишь в настроении счастливой
свободы, вся собранная в пену и сталь. Тогда, смотря в
зеркало с внезапной тоской, видела она, что в его
глубине рядом с ней идет задумчивый Друд; что подоб-
ные жемчужным крыльям веера с свистом бьют воздух;
что все громаднее, белее они, и чувство полета, острой
и стремительной быстроты наполняло ее чудным му-
ченьем. Она гладила лошадь, но, отвернув голову и
собрав ноги, та, задрожав, не шла более; пятясь на
месте, животное, казалось, жило в этот момент нервами
своей госпожи, сердце которой билось, как копыта били
песок; опустив голову, стоял, спокойной рукой держась
за узду, Друд Он взглянул и исчез.
IX
Чем дальше, тем страшнее было ей жить. Не стерпев,
она обратилась к Грантому—одному из тех положи-
тельных, но мало знаменитых людей, к которым привле-
кает окружающая их атмосфера ученой самоуверенно-
сти и практической чистоты; чья лысая голова с дарви-
не
конским лицом и строго-человеческим взглядом поверх
золотых очков как бы собирает нам тени и свет доверия
и одном теплом порыве. Раздумывая о сумасшествии и
опасаясь его, но не желая, однако, говорить все, Руна
обошла это формой галлюцинации, сказав профессору,
что иногда видит бесследно скрывшегося знакомого.
Отношение свое к вымышленному лицу она перевела с
подлинника, обозначив таким образом все тонкости
нпсчатлений рисунком обычных встреч. Одно прибавила
она, дабы характеризовать общую форму>казалось мне,
что в натуре его лежит нечто поразительное и тайное,
до тех пор занимавшее мои мысли, пока не стало
безосновательным, странным предубеждением*. Но сеть
полнистых линий ее объяснения была в чем-то не
пнолне правильна, неровна была линия передачи этой,
и Грантом почувствовал ложь.
— Вам хуже, если вы не вполне искренни,—сказал
он, впрочем, не настаивая знать подробнее; выслушав и
осмотрев Руну, он, пристукивая карандашом, как бы
подчеркивая стуком некоторые слова, сказал ей:—Вы
здоровы. Все нормально в вас; нормальны душа и тело.
Я скажу более: физически вы безукоризненны. Немного
поговорив с вами, я вижу, что крайняя нервность,
вызванная особыми обстоятельствами, проявляется тем
более резко, что она находится в замкнутом кругу
сильной воли, сдерживающей ее проявление. Об этом я
ючу поговорить с вами подробнее; пока перейдем к
лечению, поскольку вы в нем нуждаетесь.
Он испытующе взглянул на нее, но мельком; так
смотрят, имея заднюю мысль; при мимолетности взгляда
можно было счесть его смысл ошибкою беглого впечат-
ления. Но тон, тон—этот безошибочный привкус речи—
и и с трои л Руну еще внимательнее, чем была она до сей
минуты,—если вообще может быть различно внимате-
лен человек, ждущий спасения. Грантом продолжал:
— Брак. Вот первое, что—хотите вы или не хотите—
уничтожит вторую сферу, дверь которой в мгновения, не
подлежащие учету науки, раскрывается перед вами
инсзапно, являя таинственное сверкание двойственных
образов психофизического мира, которыми полно недо-
ступное. Заметьте—оно открыто не всем.
Он замолчал, щурясь и всматриваясь сквозь очки
111
глухим взглядом в бледные черты Руны; сведя брови,
надменно улыбалась она, стараясь связать некоторые
странные фразы Грантома с особенностью своего поло-
жения. Казалось, он заметил ее усилие: едва чувствуе-
мый оттенок расположения, большего, чём вправе ожи-
дать только клиент, разом исчез, едва он, откинувшись
по глубине кресла в тень лампы, вернулся к практиче-
скому совету.
—Здоровый человек, любящей и сильной души,—не
может быть, чтобы вы не встретили такое простое, но
с известной стороны, полное счастье,—такой человек,—
говорю я,—брак и дети—словом, семья—выведут вас
теплой и верной рукой к мирному свету дня. Допустим,
однако, что осуществлению этого мешают причины не-
устранимые. Тогда бегите в деревню, ешьте простую
пищу, купайтесь, вставайте рано, пейте воду и молоко,
забудьте о книгах, ходите босиком, чернейте от солнца,
работайте до изнурения на полях, спите на соломе,
интересуйтесь животными и растениями, смейтесь и
играйте во все игры, где не обойтись без легкого синяка
или падения в сырую траву, вечером, когда душистое
сено разносит свой аромат, смешанный с дымом труб,—
и вы станете такой же, как все.
Спокойное слово развеселило и ободрило девушку.
— Да, я так сделаю, это прелестно,—сказала она с
воодушевлением, полным живописных картин; как бы
уже став полудикой, сильной и загорелой, отважно
взмахнула она рукой.—Я вытрясу там все яблони; а
лазить через забор? Девочкой я лазила по деревьям.
Грантом! Добрый Грантом! Спасите меня!
— Я спасу.— Он сказал это с задумчивостью и
суровой энергией, но так, что следовало ожидать еще
слов, быть может, условий. Затем Грантом повернул
лампу, выказавшись в ярком свете ее весь, с улыбаю-
щимся неподвижно лицом. Улыбка собрала к его мило
прищуренным глазам бодрого и умного старика сетку
морщин, эти глаза теперь блестели остро, как искры
очков.— Но слушайте,— внезапно оживляясь, сказал
он,—не многим я говорю то, что вы услышите; лишь
тем, кто отвечает мне складом души. Вам будет понят-
но сказанное. Не поразитесь и не смутитесь вопросом;
уверены ли вы, что это—галлюцинация?
112
Подозревая хитрое испытание, Руна, несколько вол-
нуясь, сказала:
— Да, я вполне уверена; странно было бы думать
иначе; не так ли?
— Думать,—сказал Грантом, смотря на ее лоб,—
думать. Или—знать. Что знаем мы о себе? Однако мы,
действительно, знаем нечто, стоящее за пределом чисто-
го опыта. Не думаете ли вы, что нервность наша, общая
сумма нервности, звучащей ныне таким знаменатель-
ным и высоким тембром, есть явление свойственное и
прежним векам? Отметим лишь эту громадную разницу,
не задевая причин. Человек пятнадцатого столетия
знал силу душевного напряжения, но не разветвлений
его; во всяком случае, столь бесчисленных, столь подо-
бных дробимости нитей асбеста; там, где человек пят-
надцатого столетия просто кричал«хочу», нынешнее
•»то«хочу» облечено в тончайшие ткани изменчиво проти-
моречивых душевных веяний и напевов, где самая осно-
ва его есть уже не желание, а—мировоззрение. Теперь
возьмем ближе. Мы вздрагиваем от фальшивой ноты,
морщимся от неточного или неверного жеста; заразить-
ся или заразить других своим настроением так обычно,
что распространено во всех классах и условиях жизни;
слова«я знал, что вы это скажете*, «ото самое я поду-
мал», понимание с полуслова, или даже при одном
взгляде; оборачивание на взгляд в спину; ощущение, что
перед нами кто-то был там, куда мы едва вошли; смена
и глубина настроений—есть лишь жалкие и обыден-
нойшие примеры могущества нервного восприятия на-
шего, принимающего размеры стихийные. Не думаете ли
теперь вы, что, быть может, скоро наступит время,
когда в этом сплетении, в этом сливающемся скоплении
нервной силы исчезнут все условные преграды и средст-
ва общения? Что слово станет ненужным, ибо мысль
будет познавать мысль молчанием, что чувства опреде-
лятся в сложнейших формах; что в едином духовном,
том, океане—появятся души-корабли, двигаясь и правя
наверняка? В какой же сфере действуют эти силы?
— Я пропущу,—продолжал он, понижая голос,— все
соображения мои касательно этого пункта, как ни
интересны они, чтобы подойти к главному, в связи с
нами. Есть сфера—или должна быть—подобно тому,
113
как должна была быть Америка, когда стало это ясно
Колумбу,— в которой все отчетливые представления на-
ши несомненно реальны. Этим я хочу сказать, что они
получают существование в момент отчетливого усилия
нашего. Поэтому я рассматриваю галлюцинацию, как
феномен строгой реальности, способной деформировать-
ся и сгущаться вновь. Хотя мне ваш покой дорог, я со
стеснением сочувствовал вам; я вздрагивал от радо-
сти вашей усыпить душу деревней. Если только у вас
есть сила,—терпение; есть сознание великой избранно-
сти вашей натуры, которой открыты уже сокровища
редкие и неисчислимые,— введите в свою жизнь тот
мир, блестки которого уже даны вам щедрой, тайной
рукой. Помните, что страх уничтожает реальность, рас-
секающую этот мир, подобно мечу в не окрепших еще
руках.
Руна, опустив глаза, слушала и не могла вскинуть
ресницы. Грантом говорил медленно, но свободно, с
сдержанной простой силой точного убеждения; но не
поднимала она глаз, ожидая еще чего-то, что, каза-
лось,—взгляни она,—не будет никогда сказано. Благо-
даря способности, присущей весьма многим, и инстинк-
ту, она завязала рот всем впечатлениям, лишь умом
отмечая периоды речи Грантома, но мысленно не отве-
чая на них. Грантом продолжал:
— Реальности, о которых говорю я,—реальности по-
длинные, вездесущи, как свет и вода. Так, например, я,
Грантом, ученый и врач, есть не совсем то, что думают
обо мне; я—ХозиренеИ, человек, забывший о себе в
некоторый момент, уже не подвластный памяти; ни
лицо, ни вкусы мои, ни темперамент, ни привычки не
имеют решительно ничего общего с Грантомом данного
типа. Но об этом мы поговорим в другой раз.
Тогда Руна почувствовала, что должна и может
посмотреть теперь так, как выразилось ее настроение.
Она взглянула—с впечатлительностью охотника, палец
которого готов потянуть спуск, и увидела Грантома
иначе: глаза, с полосой белка над острым зрачком.
Лицо, потеряв фокус,—тот невидимый центр, к которо-
му в гармонии тяготят все черты лица, напоминало
грубый и жуткий рисунок, полный фальшивых линий.
Перед ней сидел сумасшедший.
114
— Грантом,—мягко произнесла девушка,—так что же?
Брак и деревня? Не соединить ли мне это — пока?
Грантом стронулся, пожал плечами, поднял брови и,
вздохнув, поправил очки. Малейшего следа искажения
но оставалось теперь на его лице, смотревшем из-под
очков с вежливой сухостью человека, ошибшегося в
собеседнике. Он наклонил голову и поднялся. Руна
подала руку.
— Да,—подтвердил он,— все, как я сказал или в
том духе. Лекарства не нужны вам. Будьте здоровы.
И она вышла, раздумывая,—то ли говорил он, что
поразило ее. Но он говорил то, именно то, и она не
разгадала его особой лсшяутм.
X
На другой день ей привезли розы из Арда; тот округ
славился цветами, выращивая совершеннейшие сорта с
простотой рая. Она разбиралась в их влажной красоте
с вниманием и любовью матери, причесывающей спутан-
ные кудри своего мальчика. Только теперь, когда все
исключительное, как бы имея первый толчок в Друде,
спокойно осиливало ее подобно магниту, располагающе-
му железные опилки узором,— прониклась и изумилась
она естественным волшебством цветка, созданного поко-
рить мир. Перед ней на круглом столе лежал благоуха-
ющий ворох, с темными зелеными листьями и покалы-
вающей скользкой гладью твердых стеблей. Всепроника-
ющий аромат, казалось, и был тем розовым светом,
таящимся среди лепестков, какого лишены розы искус-
ственные. Самые цветы покоились среди смелой листвы
своей в чудесном разнообразии красоты столь прелест-
но-бесстыдной, какая есть в спящей, разметавшейся
девушке. Бледный свет атласисто завернувшихся лепе-
стков нежно оттенял патрицианскую роскошь алого
как ночь венчика, твердые лепестки которого, казалось,
связанные обетом,—рдели не раскрываясь. Среди их
пурпура и зари снегом, выпавшим в мае, пестрели белые
розы, которыми, невольно окрашивая их, слово«роза»
сообщает уютную жизненность, дышащую белым очаро-
ванием. И желтые—назвать ли их так, повторяя дав-
us
ний грех неверного слова,— нет, не золотые, не желтые,
но то, что в яркой особенности этих слов останется
недосказанным,— были среди прочих цариц подобны
редкому бархату, в складки которого лег густой луч.
Руна разобрала их, погрузив в вазы, и там, краше
всех тонких узоров дорогого стекла, стали они по
предназначенным им местам встречать взгляды.
Пока девушка занималась этим, в ней складывалось
письмо; но не сразу поняла она, что это—письмо.
Рассеянно погружаясь в цветы и аромат их, равный
самой любви, слышала она слова, возникающие в рисун-
ке усилий; в душе движения пальцев и роз, в самом
прикосновении. Вот расцепились стебли, соединить ко-
торые хотелось ей ради эффекта, мешал же тому
завернувшийся внутрь бутон, и без звука началась
речь:—«Я хочу встретиться с вами, проверить и пере-
смотреть себя».—Слова эти были обращены к твердой и
надежной руке, не похожей на женственную руку
Лидса, приславшего тот цветник, каким увлеченно за-
нималась она теперь,— к воображенной руке обраща-
лась она, несуществующей, но необходимой, и в такой
руке мысленно видела свои розы.— «Возьмите их,—
сказал тот, чьего лица не видела Руна,—не бойтесь
ничего рядом со мной».—На руку ее упал лепесток.—
«Я жду, что вы мне напишете»,— подсказал он; тут же,
уколов палец, от чего движение руки случайно соединило
две розы, белую и бордо, она увидела их прижавшимися,
в столь разной, но столь внутренно близкой и взаимно
необходимой красе, что этого не могло не быть.—«Что
знаем мы о себе и, если я вам пишу,—случайно ли это?
Быть вместе,— пока все, о чем думаю я. Рады ли вы
этим словам?»—так, без мысли о незримом резце, вая-
ющем настроение, импровизировала она речь твердой
руке; здесь подали ей письмо.
Оставив цветы, Руна стала читать любезное и остро-
умное повествование бравого балагура:—лесть, шутки,
наблюдения, остроты и гимны,—то легкое, лишь спо-
койному сердцу внятное давление мужского пара, ка-
ким действуют психологи сердечного спорта. Без улыб-
ки прочла она привычную и искусную лесть, но был там
постскриптум, где одно имя—Галлъ—тяжко взволно-
вало ее: «Вот черная весть, естественно вызывающая
116
почтительное молчание,—и я кладу перо; капитан
Галль скончался в Азудже от лихорадки. Мир славной
его душе».
Ее как бы хлестнуло по глазам, и, тронув их холод-
ной рукой, еще раз прочла Руна красноречивый по-
стскриптум. Все то же прочла она,—ни больше, ни
меньше; лишь больше—в своей душе, поняв, что письмо,
едва родившееся в ней, пока она разбирала цветы,—
смято уже этим ударом; что думалось и назначалось
оно в Азуджу,—ради спасения—погибшему офицеру.
XI
К концу сентября Руна переехала в Гвинкль, где
горы обступают долину небесным снегом, строго наказав
прислуге не сообщать никому ее адрес, и всем запрети-
ла писать себе. Ее круг, узнав это, переглянулся с
церемонной улыбкой, приветствующей каприз, ставший
законом.
Она сняла в деревенской семье комнату с бедной
обстановкой, живя, как жили окружавшие ее люди,
преодолев насмешливые или недоброжелательные взгля-
ды, работала она на виноградниках и в садах, в
изнеможении таская корзины, полные винограда и
слив, копая землю, умываясь в ручье, засыпая и вставая
с зарей, питаясь кислым хлебом и молоком, не зная
книг, далеко уходя в лес, в дикой громаде которого
печально рассматривала внутренний мир свой, как
смотрят на драгоценный сосуд, теряющий замкнутое
свое единство от расколовшей его трещины. Как ни
уставала, как ни томилась она среди этого мира, где
одинаково звучат ласка и брань, где позыв заменяет
желание, где никто не видит листьев и цветов так, как
видим мы их, будто читая кишу,—ничто не утратила
она ни из осанки, ни из выражений своих и, содрогаясь
тонким плечом под тяжестью фруктовых корзин, шла
так же, как входила на бал. Она загорела, ее руки
покраснели и стали портиться, но следовала она наме-
ченному с упорством страдающего бессонницей, кото-
рый, повернувшись лицом к стене и отсчитывая до ста,
готов еще и еще повторять счет,— пока не заснет. Так
117
шла неделя, другая,—на третьей почувствовала она,
что хороша и мила ей эта раскинувшаяся цветущим
трудом земля; что«я» и «она» можно соединить в «мы»,
без мысли, лишь вздохом успокоения. Она стала напе-
вать, мирно улыбаться прохожим, шевелить носком
прут, устойчивость и мера вещей снова окружали ее.
Руна окрепла.
Раз вечером утих ветер; западное небо побледнело и
выяснилось, как зеркало, отразившее пустоту. Три об-
лака встали над красной полосой горизонта—одно
другого громаднее, медленно валились они к тускнею-
щему зениту,—обрывок великолепной страны, не знаю-
щей посещений. Едва наделяло воображение монумен-
тальную легкость этих эфемерид земной формой пейза-
жа, полного белым светом, как с чувством путника
бродило уже вверху, в сказочном одиночестве непости-
жимой и вечной цели. Легко было задуматься без
желаний отчетливым сном раскрывшей глаза души над
отблесками этой страны, но не легко вернуться к себе,—
печально и далеко звеня, падало, теряясь при этом,
что-то подобное украшению.
Не скоро заметила Руна, что к легкому ее созерца-
нию подошло беспокойство, но, различив среди свет-
лых теней вечера темную глухую черту, встала, как
при опасности. Протянув руку, отталкивала она этот
набег,— вихрь, какой — сердце не обмануло ее—воз-
ник в облачных садах Гесперид. Звонкие голоса игра-
ющих детей стали вдруг смутны, как за стеной; силы
оставили ее; беспомощно устремив взгляд на плавное
движение облачного массива, увидела она, что прямо
к ее лицу мчатся, подобно налетающей птице, блестя-
щие, задумчивые глаза,— ни черт, ни линий тела не
было в ужасной игре той,— одни лишь, получившие
невозможную жизнь среди алой зари, падая и летя,
близились с воздушных стремнин глаза Друда. Как
при встрече, были уже близки и ясны они, но, едва
сердце несчастной стало на краю обморока, мгновенно
исчезли.
Два дня Руна была больна, на третий, с внезапным
отвращением к тому, что так еще недавно поддержива-
ло и веселило ее,— возвратилась домой. Она не потеря-
ла надежды. Напротив, в новой надежде этой, так
118
просто протянувшей ей руку, встретила она как бы
старого друга, о котором забыла. Но друг был тут,
рядом,— стоило лишь с доверием обратиться к нему. Его
голос был так же спокоен, как и в дни детства,— вечен,
как шум реки, и прост, как дыхание. Следовало послу-
шать, что скажет он, выслушать и поверить ему.
Тот день она провела тихо, не беспокоили ее ни
мелочи жизни, ни страх, ни воспоминания. Прошлое
двигалось как бы за прозрачной стеной, незыблемой и
пропускающей душевные бедствия, и она тихо рассмат-
ривала его. Как стемнело, Руна вышла одна, калиткой
сада, в сеть второстепенных улиц города; за ними был
переулок с маленькой церковью, стоявшей на небольшой
площади. Вечерняя служба кончилась; несколько прохо-
жих миновали ее, выйдя из освещенных дверей, в
глубине которых блестели серебро и свечи. Уже разо-
шлись все, храм был полутемен и пуст; церковный
сторож, подметая за колоннами пол, передвигал огром-
ную свою тень из угла в угол, сам оставаясь невидимым;
мерный шум его щетки, потрескивание горящего воска
и тишина, еще полная теплого церковного запаха,
казалось, всегда были и всегда будут здесь, маня
внутренно отдохнуть.
Хотя свечи догорали в приделах, сообщая лилове-
ющими огнями лицам святых особенное выражение
тайной, ушедшей в себя жизни, алтарь был освещен
ярко; блестели там цветные и золотые искры сосудов;
огромные, снежной белизны свечи вздымали спокой-
ное пламя к полутьме сводов, отблеск которого золо-
той водой струился по потемневшим краскам образа
богоматери бурь, лет тридцать назад заказанной и
пожертвованной моряками Лисса. Буйная братия ук-
рашала драгоценность свою, как могла. Не один изъ-
еденный тропическими чесотками, почерневший от
спирта и зноя, начиненный болезнями и деяниями, о
которых даже говорить надо, подумав как это ска-
зать, волосатый верзила, разучившись крестить лоб, а
из молитв помня лишь «^Дай»,—являлся сюда после
многолетнего рейса, умытый и выбритый; дрожа с
похмелья, оставлял он перед святой девушкой Назаре-
та, что мог или хотел захватить. На деревянных горках
лежали здесь предметы разнообразнейшие. Модели су-
119
дов, океанские раковины, маленькие золоченые якоря,
свертки канатов, перевитые кораллом и жемчугом,
куски паруса, куски мачт или рулей—от тех, чье
судно выдержало набег смерти; китайские ларцы, мо-
неты всех стран; среди пестроты даров этих лежали на
спине с злыми, топорными лицами деревянные идоль-
чики, вывезенные бог весть из какой замысловатой
страны. Смотря на странные эти коллекции, невольно
думалось и о бедности и о страшном богатстве тех, кто
может дарить так, сам искренне любуясь подарком
своим, и ради него же лишний раз заходя в церковь,
чтобы, рассматривая какого-нибудь засохшего морского
ежа, повторить удовольствие, думая: «Ежа принес я;
вот он стоит».
Среди этого вызывающего раздумье великолепия,
воздвигнутого людьми, знающими смерть и жизнь дале-
ко не понаслышке, взгляд божественной девушки был с
кротким и важным вниманием обращен к лицу сидяще-
го на ее коленях ребенка, который, левой ручонкой
держась за правую руку матери, детским жестом про-
тягивал другую к зрителю, ладошкой вперед. Его глаза—
эти всегда задумчивые глаза маленького Христа—
смотрели на далекую судьбу мира. У его ног, нарисо-
ванный технически так безукоризненно, что, несомнен-
но, искупал тем общие недочеты живописи, лежал
корабельный компас.
Здесь Руна стала на колени с опущенной головой,
прося и моля спасения. Но не сливалась ее душа с
озаренным покоем мирной картины этой; ни простоты, ни
легкости не чувствовала она; ни тихих, само собой возни-
кающих, единственно-нужных слов, ни—по-иному—ле-
пета тишины; лишь ставя свое бедствие мысленно меж
алтарем и собой, как приведенного насильно врага.
Что-то неуловимое и твердое не могло раствориться в
ней, мешая выйти слезам. И страстно слез этих
хотелось ей. Как мысли, как душа, стеснено было ее
дыхание,— больше и прежде всего чувствовала она
себя,— такую, к какой привыкла,— и рассеянно на-
блюдая за собой, не могла выйти из плена этого
рассматривающего ее,—в ней же,— спокойного на-
блюдения. Как будто в теплой комнате босая на холод-
ном полу стояла она.
120
— Так верю ли я?—спросила она с отчаянием.
— Верю,— ответила себе Руна,— верю, конечно, нель-
< । не знать этого, но отвыкла чувствовать я веру свою.
Понсе, окропи мне ее!
Измученная, подняла она взгляд, помня, как впе-
чатление глаз задумавшегося ребенка подало ей вна-
। < > надежду увлекательного порыва. Выше подня-
лось пламя свечей, алтарь стал ярче, ослепительно
гмеркнул золотой узор церкви, как огненной чертой
было обведено все по контуру. И здесь, единственный
in все это время раз—без тени страха, так как
окружающее самовнушенной защитой светилось и го-
ре к> в ней,— увидела она, сквозь золотой туман алта-
ри, что Друд вышел из рамы, сев у ног маленького
Христа. В грязной и грубой одежде рыбака был он,
словно лишь теперь вышел из лодки; улыбнулся ему
Христос довольной улыбкой мальчика, видящего за-
ушного дядю, и приветливо посмотрела Она. Пришед-
||| ий взял острую раковину с завернутым внутрь кра-
ем и приложил к уху. «Вот шумит море»,— тихо сказал
••и.— «Шумит»... «море»...—шепнуло эхо в углах. И он
подал раковину Христу, чтобы слышал он, как шумит
море в сердцах. Мальчик нетерпеливым жестом схватил
ч*. больше его головы была эта раковина, но, с некото-
рым трудом удержав ее при помощи матери, он стал
i n же, как прикладывал к уху Друд, слушать, с
г лазами, устремленными в ту даль, откуда рокотала
полна. Затем палец взрослого человека опустился на
< грелку компаса, водя ее взад и вперед—кругом. Ребе-
нок посмотрел и кивнул.
Усмотрев неподвижно застывшую в земном, долгом
поклоне женщину, сторож некоторое время ожидал, что
•на поднимется—он собрался закрыть и запереть цер-
ковь. Но женщина не шевелилась. Тогда, окликнув, а
•мтсм тронув ее, испуганный человек принес холодной
поды. Очнувшись, Руна отдала ему деньги, какие были
 ней, и, сославшись на нездоровье, попросила позвать
hi возчика, что и было исполнено. Усталая и разбитая,
кик устают после долгого путешествия, она вернулась
домой, спрашивая себя,—стоит ли и можно ли теперь
жить?
Часть 1П
ВЕЧЕР И ДАЛЬ
I
К двенадцатому часу ночи Тави вернулась в Сан-Ри-
оль. Все мелкие и большие события этого дня, подобных
которым не было еще ничего в ее жизни, ехали и
высадились с ней, и она не могла прогнать их. Они
жили и осаждали ее под знаком Крукса.
По стеклянной галерее старого дома, среди разве-
шенного для сушки белья, ненужных ящиков и другого
хлама, откатывая ногой пустую бутылку или спотыка-
ясь о кошку, Тави нащупала свою дверь и, усталой
рукою вложив ключ, задумчиво повернула его. Здесь на
нее напал малый столбняк, подобный большому столб-
няку в Лиссе, когда, приложив к губам кончик пальца,
она выстояла не менее получаса у витрины в глубокой
рассеянности Сократа, решая все и не решив ничего.
Среди волнения и потуг малый столбняк этот разразил-
ся наконец многочисленными бурными вздохами, а так-
же тщеславным взглядом на себя со стороны, как на
бывалого человека,—этакого тертого дядю, которого
теперь трудно удивить чем-нибудь
Получив наконец окончательное круговое движение,
ключ пропахал таинственные внутренности замка, став
теплым от горячей руки, и вырвался из железа с
треском, наполнившим сердце Тави уважением к себе, а
также желанием совершить рывком что-нибудь еще
более отчетливое. Войдя, сумрачно осмотрелась она.
Запыленная электрическая лампочка, вокруг кото-
рой немедленно появились мухи, вспыхнула своей рас-
каленной петлей среди беспорядка, возвращаясь к ко-
торому после впечатлений иных, мы в первый раз
замечаем его. Холодом и пустотой окружена каждая
вещь; безжизненно, как засохший букет, в пыли и сору
встречает нас покинутое жилище. Кажется, что год мы
не были здесь,— так резка нетерпеливая жажда
уюта,— с неприглядностью, оставшейся после торопли-
вых и полных надежд сборов.
122
Все этажи этого дома были окружены крытыми
стеклянными галереями, с выходящим на них рядом
дверей тесных полуквартир, имевших кухню при самой
д||<>ри, с небольшою за ней комнатою, два окна которой
обращены на полузасохшие кусты пыльного двора.
Здесь ютилась ремесленная беднота, мелкие торговцы,
благородные нищие и матросы. У Тави не было мебели,
нс было также никого родственников. Мебель в кварти-
ре осталась от прежнего жильца, пьяницы капитана,
давно покинувшего свое ремесло; он умер собачьей
смертью во время драки на Берадском мосту; шатнув-
шись, грузное тело багрового старика опрокинуло гни-
лые перила, и очевидцы могли рассказать только, что,
ин дая, выругался он страшно и громко. Поток унес его
ге ю, грехи и брань в острые расселины Ревущей щели;
•ело не было найдено. От него остались—комод, ящики
которого распухали иногда по неизвестной причине, не
 икрываясь неделями; кровать, несколько ковровых
ск ладных стульев, шкап с тряпками и коробки из-под
। абаку, гипсовый раскрашенный сарацин да пара таре-
if «к; остальное, если и было что получше,— исчезло.
Тави не помнила ни отца, ни матери; ее мать, бросив
мужа, бежала с проезжим красивым казнокрадом; отец
поступил на военную службу и погиб в сражении.
Цегство свое провела Тави у полуслепой двоюродной
। «тки, мучаясь более чем старуха ее болезнями и
припарками, так как они отняли у нее много крови. На
пятнадцатом году знакомый теткин книготорговец взял
о пушку в работу по лавке; она продавала книги и
кила впроголодь. Потом он разорился и умер, а Тави
ив печатала объявление.
Вот биография, в какой больше смысла, чем в бли-
। (.цельном отщелкивании подошв Казановы по полу-
• иетским и дворцовым паркетам мира. Но не об этом
(умала Тави, сев в кухне перед плитой и кипятя чай;
(и. были резки новые ее впечатления, что она не
< |рывалась от них. Куда бы задумчиво ни посмотрела
ина, стена проваливалась в ночь светлым пятном и в его
 учистом дыме над свечами страшного гроба неслись
ергбряные гирлянды странного аппарата. То представ-
...ось ей, что, как бы тронутый гигантским пальцем,
кружится, пестрея, огромный диск города; то чувство
123
случайно попавшего в сражение и благополучно его
покинувшего человека поднималось вместе с благодар-
ственным дымом от наболевших пяток к утомленным
глазам; то искренно дивилась она, что не произошло
чего-нибудь еще более ошеломительного.
— Тави, моя дорогая,—говорила девушка,— как ты
на это смотришь? Знала ли я, что существуют города,
где от тебя могут остаться только рожки да ножки?
Воистину, Торп—Синяя Борода. Кто же такой Крукс?
Но это, видимо, вполне порядочный человек. Все-таки
он прост, как теленок. Он мог бы прилететь в своем
аппарате и сесть к ним прямо на стол.
Представив это, она залилась смехом, упав в ладони
лицом; выразительная дрожь тихой забавы, смеха и
удовольствия перебегала в заискрившихся ее глазах,
посматривающих на воображаемое из-за пальцев, как из
фаты. Она принадлежала к тем немногим поистине сча-
стливым натурам, для которых все в мире так же просто,
как их кроткое благодушие; аэроплан* и бабочка едва ли
сильно разнились на взгляд Тави, разве лишь тем, что у
бабочки нет винта. Поэтому более удивительным казался
ей неистовый восторг зрителей, чем самый эксперимент.
— Он поднялся, но он сказал, что поднимется; и
сказал—почему: вибрация звуков, производимых коло-
кольчиками. Как вышло красиво! Правду сказал кто-то,
что искусство воздухоплавания начинает новую эру!
Давно пора делать эти вещи красивыми и разнообраз-
ными, как делают же, например, мебель.
Сквозь такие мысли, полные острого воспоминания,
как она была окружена любопытными, вообразившими,
что именно эта девушка все знает, и как бегством
спаслась от них, неотступно мерещилось лицо самого
Крукса; все еще слышала она его голос; как он сказал:
«Мы скоро увидимся».—Зачем он сказал это? Почему
знает он, что Торп умер? Она стала, наконец, раздра-
жаться, так как ни объяснить, ни придумать ничего не
могла, даже в спине заныло от размышлений. «Спросил
ли он, по крайней мере,—хочу ли я увидеть его?»—вот
вопрос, о который споткнувшись, Тави начала повто-
рять:— «Хочу ли увидеть его?» «Хочу ли увидеть его?»—
пока ей это не надоело. «Хочу. Да, хочу, и все тут;
у него было ко мне хорошее отношение». От этой мысли
124
почувствовала она себя сиротливо-усталой, обобранной
и затерянной; к глазам подступили слезы. Тави всплак-
нула, съела кусок хлеба, выпила чай, утихла и легла
гнать, твердо решив оживить завтрашний день рожде-
ния весельем и угощением своих немногих знакомых.
Повертываясь лицом к стене, тронула она грудь,
чувствуя, что чего-то нет. Не было медальона, оставлен-
ного ею в Лисском ломбарде.
«Но я выкуплю его, как продам шаль,—подумала
девушка.—Заказываю себе видеть хороший сон, о-ччень
интересный. Крукса хочу. Должно быть, увижу, как
лечу с ним туда-сюда, в этой его штуковине.
Ах, Крукс, не знаете вы, что одна думает о вас и
ничего не понимает и спит» спит» ссп»»
Здесь трубочкой собрались губы, с приткнувшимся к
ним указательным пальцем; затем Тави умолкла, видя
все, чего не увидим мы.
II
В семь утра Тави проснулась, увидев все, что видим
мы. Минуты две возилась она с изгнанием ночной
свежести, проникшей под одеяло, утыкала его вокруг
себя, протерла глаза и восстановила момент. Он имел
праздничный оттенок, с загадкой вчера и безденежьем
сегодня. Меж настоящим и давно бывшим, отрывком
непостижимой истории, лежало путешествие в Лисс.
Хотя, устав, спала она крепко, но проснулась так рано
по внутреннему приказанию, какое бессознательно даем
себе мы, если грядущий день ставит хлопотливые цели.
— Этого-то числа я родилась,—сказала девушка,
вытаскивая из-под одеяла свои руки, гладя их и
рассматривая как бы со стороны.
С скорбью нашла она, что они достойны гримасы, во
всяком случае, не хороши так, как у статуй или на
известных картинах. Но—ничего. Полюбовавшись на
руки, с тревогой ощупала она ноги,—не кривы ли
они,—вдруг они кривы? Одну вытащила она из-под
одеяла, подняв вверх, но кроме белизны, прямизны и
маленькой ступни, не заметила ничего. Вдруг предста-
вила она, что кто-то видит эти поучительные занятия
125
и, взрыв постель, скрылась в ней, как в воде, таща тут
же со стула брошенную вчера одежду и оделась для
уюта под одеялом.
С шалью, увязанной в газеты, вышла она из кухни.
Ей стали встречаться соседи. Веселая, горбатая прачка
бойко загремела за ней по лестнице, схватив ее руку и
крича, как глухой:
— Разве не уезжала? Когда приехала?
Супруги Пунктир, заезжие актеры без сцены, кокет-
ливые старички, поливали из чайника цветочные горш-
ки; завидев Тави, дружно ринулись они к ней с жеман-
ным любопытством в глазах.
— Устроили ли вы ваши дела, Тави?—сказала ста-
рушка; старик, приподняв одну бровь, готовил соответ-
ствующее выражение, в зависимости от того, какой
будет ответ.
— Да, ваши дела,— повторил он.— Откройте в себе
талант, талант к сцене, при выигрышной вашей фигуре.
Супруга перебила его ледяным взглядом, отчего,
собрав плечи к ушам, умолк он с сладостью и приятно-
стью в лице, стряхивая с рукава ниточку.
— У кого же будете вы служить, моя милая?—
осведомилась мадам Пунктир тоном легкого нездоровья.
Еще несколько лиц, в туфлях на босую ногу, с
трубкой или шпилькой в зубах задали Тави те же
вопросы, и всем им отвечала она, что не согласилась на
скаредные условия при трудной работе.
— Ну, как-нибудь!—был общий ответ.
Короче всего поговорила девушка с Квантом, массив-
ная фигура которого, сидя на тюфяке у дверей и протя-
нув ноги поперек галереи, не убрала бы их, шествуй тут
эскадрон;—их требовалось обойти или перешагнуть
Кванг был кочегар. Увидев Тави, он только дрогнул
ногой, но не убрал ее, а почесал спину. Вынув изо рта
трубку, он сказал в разбегающееся кольцо дыма:
— Не вышло?
— Нет,—бросила на ходу Тави. При этом разгова-
ривающие даже не посмотрели друг другу в лицо.
— Кикс*?—сказал Кванг.
— Фью,—свистнула Тави.
* Кикс — неудачный удар при игре в бильярд.
126
Кванг продолжал курить.
Наступал один из тех упоенных блеском своим жарких
и звонких дней, когда волнующаяся, легкая свежесть
нарядного утра подобна приветливой руке, трогающей
глаза, перед тем как взглянуть им за огненную черту
чувств в полном и тяжелом цвету. Торопясь до наступ-
ления жары вернуться домой, Тави шла скоро, попав в
центр к открытию магазинов. Ей приходилось уже
иметь дело с лавками, торгующими случайными вещами
самого разнообразного назначения; в одну такую лавку
и обратилась она.
— Эту шаль я продаю,—сурово сказала она торгов-
цу, бросившему свой завтрак ради наживы.
Жуя, стал он рассматривать шаль, вертя ее перед
кисло-угрюмым своим лицом так тщательно, как едва
ли вертели ее ткачи.
— Пока вы смотрите, я поговорю в ваш телефон,—
сказала девушка и, припомнив нужные номера, стала
нюнить.
— Квартира доктора Эммерсона,—сказал ей в ухо
издалека женский голос.
— Ну, и что же вы хотите за вашу вещь?—спросил
лавочник.
— Рита дома?—сказала Тави.—Тридцать она сто-
ила, может быть, двадцать пять не разорит вас?— «Она
Лома, и я сейчас позову ее».
— Послушайте, барышня,—сказал торговец,—зачем
говорить лишнее, когда я вам продам такую же, и еще
лучше за пятнадцать, две, три, сто штук продам.
— Ведь я продаю,— кротко ответила девушка.—
Рита, ты?— «Да, я, кто это?»—голос был спокоен и
глуховат.—Но это я, Тави.
— Берите двенадцать,—сказал лавочник.
— Лучше я брошу ее.— «Тави, что ты говоришь? Я
нс поняла».— Не смущайся, Рита, я говорю с тобой и
«чце с одним. Приходи сегодня ко мне вечером с твоим
иузиковатым Бутсом. Это?—День рождения.
— Берите пятнадцать!—крикнул торгаш.
— Ну, что там поздравлять,—хорошо, я возьму пят-
надцать,— стареем мы с тобой, Рита, легко ли нести
почти два десятка?! Жду и угощу всякими штуками
Что? Ну, будь здорова.
127
Отойдя, подставила она руку, серьезно и грустно
смотря, как хозяин лавки опускал в нее одну за другой
серебряные монеты. Он делал это, осклабясь и засмат-
ривая в лицо девушке.
— Будьте здоровы,—сказал он,—приносите, что бу-
дет; мы все купим.
— Купить, перекупить, распроприторговать и рас-
проперепродать,— рассеянно сказала Тави, став на по-
рог и оборачиваясь с задорной улыбкой,—но одного вы
не купите.
— Ну, что такое?—задетый в торговом азарте, спро-
сил лавочник, взбодрясь и потирая руки.
— Вы не купите дня рождения, как я купила его.
Вот!—она сжала деньги, подняла руку и рассмеялась.—
Не купите! Трафагатор, Эклиадор и Макридатор!
С тем, выпалив эти слова в подражание оккультно-
му роману, который прочла недавно, смеясь, выпорхну-
ла и исчезла девушка на блеске раннего солнца, меша-
ющего смотреть прямо белой слепотой в слезящихся
глазах.
Купив, о чем мечтала еще вчера,— красную розу и
белую лилию, Тави приколола их к платью. В ее
корзинке лежали уже яйца, мясо, масло и мука; среди
провизии торчало серебряное горлышко темной винной
бутылки; несколько апельсинов рдели под батистовым
локтем. Так, вооруженная, с сознанием подвига явилась
она домой, присела, почмокала в хозяйственном раз-
думье и затопила плиту.
Разгоревшись, огонь вычертил щели чугунных досок.
Комната и кухня пылали солнцем; уютен стал сам
беспорядок; роза и лилия, в голубеньком молочном
кувшине, поставленном на стол с оползшей скатертью,
отрадно цвели. Смотря на них, Тави захотелось в сады,
полные зеленого серебра лиственных просветов, где
клумбы горят цветами и яркая, как громкое биение
сердца, тишина властвует над чистой минутой. Опустив
мясо в кастрюлю, посмотрела она вокруг и увидела
простой, одинокий час, пригретый утренним солнцем.
Тогда захотелось ей, чтобы сердце билось больно и
сладко; варварски расправилась она со своими припа
сами и, наспех, притопывая от нетерпения ногой, шлеп-
нула на мясо кусок масла, решив посолить потом, как
128
пу дет готово; кипя и сердясь, протолкла в глиняной
чашке муку, полив ее молоком и яйцами, размесила
фарш и начинила пирог. По приближении к концу этих
1Ш1ЯТИЙ представилось ей, как будет все вкусно; тогда,
искательно посмотрев на пирог и мясо, уже несколько
Огрежнее сунула она кушанье в духовой шкап; затем
вымыла руки, схватила книгу и уселась против окна.
Тонкий запах розы противоречил убожеству. Жажда
|юскоши овладела Тави; опрокинув на платок из фла-
кона каплю духов, вдохнула она аромат их с видом
относительного удовлетворения и положила платок ря-
дом на стол. Но было что-то в другой руке, и она
разжала ее: упал на колени кусок старого сыра, схва-
H'liiioro попутно, в рассеянности. Как водится, сыр
просил хлеба. Нехотя придвинула она ногой стул, на
котором со вчерашнего вечера лежала краюха, ущипну-
ли от корки. Сыр был так горек, что она плюнула, но,
воодушевись, старательно выскребла ножом плесень,
снова уселась и стала жевать, не забывая приклады-
ваться к платку; меж тем ее блестящие глаза быстро,—
втад-вперед,— пересекали страницу.
В то время, как в духовой яростно скворчало мясо,
вздувался и опадал пирог, решив лучше подгореть, чем
уступить какой-то литературе, всадник из Сен-Круа по
каменистой дороге, взбивая пыль, мчался к Алансонско-
му герцогу с известием о нападении англичан, и, дер-
жась за всадника, сидела пропитанная духами Тави
II то время как лорд, губернатор Калэ, требовал от
Дианы невозможных страстей,—соус полился через
край, но Тави ледяным взглядом сказала лорду:—
«О, нет!» И когда рыцарь, герой всех времен и стран,
освобождал пленницу, пирог, лопнув, выпустил часть
начинки, а Тави, краснея, решила уже сказать рыцарю
с огромным мечом:— «Да».
О вы, люди, умершие люди, с детской чертой глаз,
омраченных жизнью! Вам улыбаются и вас приветству-
ют все, кто дышит воздухом беспокойным и сладким
невозможной страны. Спала или нет Тави—не знала
она; но, устав, видела, как среди армий англичан и
французов появились индейцы. Переплет какой книги
нс удержал их? Все пропало. Проведя рукой по глазам,
Тави очнулась и вернулась к хозяйству.
1 А. Грин, кн. 2
129
ш
Убирая комнату, стирала она тряпкой пыль, гремела
стульями, чистила и вытирала посуду, и от возни
разгорелись ее нежные щеки. Чувствуя, что они горят,
Тави подошла к зеркалу, фыркая и отплевываясь.
— Тьфу, тьфу! как ведьма, как трубочист; не лучше
я этого Сарацина!
Действительно, ее нос был в пыли, полоса сажи
марала щеку, а шея засерела от пыли. Уже Тави
схватила полотенце, чтобы вытереться, но, подавленная,
со вздохом опустила руку, качая головой:
— Не для кого мне прибираться и умываться; хоро-
ша я и так.
Действительно, она была хороша и так.
Нет более удобного момента описать женщину, как
когда она сама вспомнит об этом; описать, так сказать,
при случае. Раз наступил такой случай, грешно было
бы упустить его, ожидая нового случая. Вероятно,
проницательный читатель заметил, что, подчеркивая
наши слова—«она была хороша и так»,—то есть хоро-
ша, несмотря на запачканное пылью и сажей личико,
мы разумеем не классическую гармонию очертаний,
которой именно нельзя быть тронутой сажей, так как
сажное пятно мгновенно обезобразит ее. Попробуйте
произвести опыт со статуей, попачкав ее прекрасные,
однако лишенные иного выражения, кроме выражения
условного совершенства, черты чем-нибудь темным, хотя
бы той же сажей,—мгновенно исчезнет очарование. Пятно
или полоска придадут спокойствию совершенных форм
мрамора гибельную черту, так же неумолимо поражаю-
щую законченность, как клякса на белом листе бумаги
делает вдруг неопрятным весь лист. Равным образом
красавица с головы до ног, женщина красоты безупреч-
ной и строгой, теряет все, если у ней запылится нос или
осквернится щека чернильным пятном; такова природа
всякого совершенства, могучего, но и беззащитного, если
чему-нибудь в чем-нибудь резко уступило оно.
Однако живая и веселая девушка с неправильным,
но милым и нежным лицом, с лучистым и теплым, как
тихий звон, взглядом, выражение которого беспрерывно
разнообразно; девушка, все время ткущая вокруг себя
130
незримый след легких и беззаботных движений; худень-
кая, но хорошо сложенная, с открытым и чистым
голосом, с улыбкой, мелькающей как трепет летней
листвы,—может, не вредя себе ровно ничем, пачкаться
и пылиться сколько душе угодно; ее вызывающая забот-
ливую улыбку прелесть победит черное тягло сажи
потому, что у нее более средств для этого, чем у
неподвижной статуи, или живой, но с медленным тем-
пом излучаемых впечатлений богини. Может ли послед-
няя запрыгать, хохоча и хлопая себя по бокам? Нет.
Но это может всякая просто миловидная девушка, мало
заботящаяся о том, как выглядит подобный эксперимент.
Вот все, что мы хотели сказать, воспользовавшись
подходящим моментом. Меж тем, вытирая вещи, стоящие
па комоде, Тави повела мысленную беседу с Сарацином из
гипса. Не раз о его подножие пропавший капитан выкола-
чивал трубку, чем сбил краску, окружив ноги Сарацина
ужасными ямами. Сарацин, поднеся руку к глазам, смот-
ал вдаль, другой же рукой держался за рукоять ятагана.
— Ну, как у вас в Сарацинии?—спросила девушка.
— Да ничего, помаленьку.
— Вот, говорят, вы просветили Испанию,— продол-
жала Тави.—Были вы, говорят, велики, но умалились.
Почему это?
Я гипсовый, я не знаю,—сказал Сарацин.
Слушай,— подбоченясь, заговорила девушка,—
вынь же наконец свой ятаган, свистни им в воздухе и
издай боевой клич; сколько лет держишься ты за эфес,
а вытащить клинок не можешь. Воспрянь и изобрази!
- Это не выйдет,— отвечал Сарацин,— но вот что я
скажу тебе, белая христианская девушка: я смотрю в
паль, где вижу твою судьбу.
Так ясно прозвучали эти слова, как будто Тави сама
произнесла их. И от неподвижного взгляда гипсовой
фигуры, с думой о его направлении, невольно обратила
она свой взгляд в сторону, куда смотрел мавр; смотрел
mi на стену. Но за ее скучной границей сияла громад-
ная орифламма мира, с мелькающим голубым зигзагом,
который был как бы будущее самой Тави. Так, часто, в
и'и их теней невидимого, чертит неразгаданные знаки
наша душа, внимая и обещая им на языке размышля-
внцгп) молчания все, что лишено слов.
!•
131
За уборкой, мытьем посуды, беготней в лавочку,
стряпней и различными касающимися всего этого сооб-
ражениями прошел жаркий день, уступив душному
вечеру. Но не было ничего забыто из происшествий
памятного лисского дня; напротив, чем далее, чем упор-
нее и тяжелее катились мысли, тем непроницаемее
становились события; была в них недоступная и непо-
нятная связь. Как ни мучительно стягивала Тави узел
из Крукса, знавшего, что Торп умер; из Крукса, сразив-
шего толпу действиями, покрывшими оскорбительный
гвалт воплем немедленного признания; из Крукса, ска-
завшего, что они скоро увидятся и что ей не надо будет
больше служить,— вся сложная плетенка узла остава-
лась все же ничем иным, как неразделимым шнуром,
стягивая который, лишь каменила она его, бессильная
ни развязать, ни порвать. Смерть Торпа была, казалось,
выбита двойным рельефом медали из одного с ней и
Круксом куска. Размышляя о Круксе, не могла она
отказать ему в силе и спокойной уверенности, наполня-
ющих ожиданием, но, представляя себя с затерянной
жизнью своей, она смущалась, недоумевая, что может
быть общего у него с ней,—у человека, который, не
сегодня так завтра, затмит, может быть, Эдисона.
IV
К восьми вечера, соскучившись уже быть одна, Тави
стремглав кинулась открывать дверь, услышав сиротли-
во-приличный стук, с каким входит человек, оглядыва-
ющийся на свои следы.
— Я тебя угадала,— крикнула она,—это ты, Рита,
мышка, тихоня, и твой, надо быть, похудевший Бутс!
Рыженькая, сухая девушка, с мелкими чертами ли-
ца, солидно переступила порог, оглядываясь на шеству-
ющего сзади поклонника.
— Это я,—протяжно сказала она,—но почему же
Бутс похудел?
За ее спиной хихикнуло существо столь толстенькое
и круглое, что, казалось, положенное набок, могло бы
вращаться оно в таком положении, подобно волчку, без
опасения задеть ложе какой-либо второй точкой фигуры.
132
— Почему же Бутс похудел? Он кушает, слава богу.
По милая, поздравляю тебя. Бутс, поздравляйте. Это
тебе торт, Тави.
Взяв одной рукой торт и приняв коротенький поце-
луй в губы, на который ответила порывистым чмоком в
ухо, другой рукой Тави уцепилась за Бутса, притянув
nix) вплотную к себе. Бутс был человек двадцати двух
лот, во всем цвете пышной полноты десятилетних вели-
канчиков, при каждом повороте которых вспоминается
младенец Гаргантюа.
— Так вы не хотите похудеть, Бутс,—сказала Тави,
ущипнув его за вздрогнувший локоть,—жаль, а тогда
вы мне стали бы больше нравиться! Как вы вспотели!
‘(то вам воротничок жмет. Рита, ты не следишь, чтобы
<>н всходил по лестнице тихо,—как у него сердце
Пьется, как дышит—бедный, бедный! Вам надо попуд-
риться. Хотите, я вас попудрю?
Смеясь, она уже кинулась за пуховкой, но Бутс,
подняв обе руки, защитился этим движением с самым
жалким видом; искренний испуг и смятение выразились
а побагровевшем его лице, а глаза стали влажны, но,
поддавшись чему-то смешному, он неожиданно фырк-
нул, хихикнул и залился тихим смехом.
— По-пу... по-пудриться,—выговорил он, наконец,
задыхаясь и обтирая лицо платочком,— нет, нет, я
никогда, никогда, никогда... не., не пудрюсь! Благодарю
нас. Будьте здоровы!
Эти, сказанные наспех, но с жаром отвращения к пудре
слона Бутса заставили хозяйку шлепнуться на табурет,
удерживая обессиливающий хохот руками, прижатыми к
липу; даже Рита рассмеялась с благодушным спокойствием.
— Однако, милочка,—осведомилась она,—ты так
возбуждена, что мне стало тревожно. А? Что с тобой?
Новый стук в дверь перебил это замечание.
— Я весь вечер буду такая!—успела сказать Та-
ни. -Видишь ли, моя милая, у меня нервы.
Все еще смеясь, открыла она дверь, приняв в объя-
тия чернокудрявую, с смуглым лицом маленькой обезь-
янки, в огромной шляпе, Целестину Дюфор, некогда
служившую вместе с ней в книжной торговле.
- Здравствуй, Целестиночка, здравствуй!
- Поздравляю, Тавушка, поздравляю!
133
- Да, старость не радость. Целестинка, негодная, с
кем ты пришла? Ах, это твой брат!
Взявшись за руки, скакнули они друг перед другом
разка три; затем Тави была изысканно и хлестко
поздравлена Флаком, братом девушки; его манеры, на-
смешливое, самоуверенное лицо, особый лоск заученных
и вертлявых жестов, популярных на публичных балах,
делали этого юношу с пожившим лицом опытным кава-
лером, сметливым в любую минуту.
— Цвести и украшать собой жизненный путь, цветя
с каждым годом все пышнее и ярче!—так кончил он
поздравление.
Внимательно с подвижной улыбкой выслушав как
выговор эту тираду, Тави торжественно подала ему
вытянутую палкой руку и, неистово тряся руку любез-
ного поздравителя, со вздохом произнесла:
— Ах! Вы пронзили мое сердце! Пронзил он мне
сердце или нет?—Тут же обратилась она серьезной
скороговоркой по очереди ко всем:—Пронзил или нет?
Пронзил или нет? Пронзил или нет?—наткнувшись на
учтиво посторонившегося Бутса. Умильно склонив голо-
ву, толстяк с азартом проклокотал:
— Нет, нет, нет!—и боязливо покосился на Риту, но
его выходка была встречена милостивой гримасой.
Тут Тави собралась вытолкнуть гостей из кухни в
освещенную, чистую комнату, но сквозь полуприкрытую
дверь донеслась снизу металлическая трель мандолин,
на что Флак, поведя бровью, заметил:
— О, вот идут Ральф и Муррей!
Точно, два рослых молодых человека, выдвинув вперед
такую же рослую, крупную, мужественного вида девушку
с некрасивым, но приятным лицом, стали против двери,
выставив одну ноту и, тронув рукой бархатные береты,
вырвали из струн «безумно-увлекательный» вальс. Так
они и вошли с вальсом, так и раскланялись, не переста-
вая играть. Тут самый очаровательный черт, который
сидел когда-либо под юбкой, взвизгнув, дернул девушек
за икры, со стоном кинулись они к кавалерам, прилади-
лись к их обнявшей руке и завертелись на одном месте,
так как вертеться по кругу было бы немыслимо в такой
тесноте даже цыплятам. Хотя Бутс более поворачивался,
чем танцевал, Тави, казалось, была довольна.
134
— Но вы прелестно танцуете!—шепнула она.— Так
легко, как пуховичок!
И добрый толстяк от всего сердца простил ей де-
рзновенную пудру. В это время высокая девушка, кото-
рую звали Алиса, прехладнокровно мяла и вертела в
руках жеманно сияющую Риту; наконец, Целестина
стукнулась спиной об одного музыканта и бал кончился.
— Как вы более живописны,—сказала Тави молод-
цам в беретах, чей одинаковый костюм состоял из
голубых блуз с красными атласными воротниками,—то
мы устроим пестринку. Что, если посажу я вас одного
рядом с собой,— именно вас, Муррей, ибо вы приятно
мне улыбаетесь, к тому же белое мое платье и черный
нояс—одно к другому подходит?! Ральф, деточка, иди-
те сюда! Алиса, дай, дружок, я к тебе немножко
прижмусь.
Они обнялись и погладили друг друга по голове со
смехом и теплотой.
— Вот, как-то теперь отраднее,—ну, идите, идите,
садитесь, садитесь все, все, все! Этот стул хромой; этот, хотя
и не хромой, но хрупок для вас, Бутс; ну, все сели? Уф!
Так, болтая, смеясь, проталкивая одного и усажи-
пая-пересаживая другого, Тави поместила всех за круг-
лым столом, сама усевшись меж Алисой и Мурреем. Не
без гордости смотрела она на стол. Алиса принесла
сладкий пирог, Рита торт, Ральф вытащил колбасу, а
Муррей коробку цукат; кроме того, перемигнувшись,
басом пообещали они друг другу «выпить как следует»,
отчего дамы, хмыкнув, пожали плечами, спрашивая
друг друга:
— Ты понимаешь что-нибудь? Нет. А ты? Еще мень-
ше тебя!
С этого момента Тави можно было видеть в трех
положениях: сидящей, ерзая на стуле, и помахивающей
перед собой указательным пальцем, держа остальной
кулачок сжатым, словно в нем был орех; вставшей,
чтобы, топнув, усилить тем значение каких-либо ее
стремительных слов, и парящей в полусогнутом виде
над заставленным посудой столом. Смеялась и говорила
она без умолку, но как камень лежало что-то под
сердцем, мешая вольно вздохнуть. Так ноет иногда
зуб,— ноет, когда вспомнишь о нем.
135
Как едят и пьют—нам известно, разве лишь если
звякнет оброненная ложка, или поперхнется, брызнув
изо рта кофеем, смешливый сосед, вызвав визг и ото-
двигание стульев,— стоит упомянуть об этом.
— Что же твоя поездка, Тави?—спросила Алиса,
взглянув на ввернувшую словцо Риту.
.— Ты не раздумала служить вообще?—сказала Ри-
та.—Право, твой праздник хоть кому впору!
Тави перевернула блюдечко, подбросила, поймала его
и стала еще подбрасывать, говоря:
— С этим делом прозевала, прозевала! Опоздала.
Там нанялась другая.
Вдруг захотелось ей рассказать все, но, открыв рот
и уже блеснув глазами, почувствовала, что не может.
Есть минуты, которых нельзя коснуться без удивления,
а может быть, и усмешки со стороны слушателя, во
всяком случае, рассказывают их с глазу на глаз, а не в
трепете веселого вечерка.
— А... э... э._—этими щебетовидными звуками огра-
ничился ее слабый порыв; она порозовела и толкнула
Муррея, написав ему пальцем на щеке:—«Фью».
— Оставим это,—равнодушно сказала Тави,—се-
годня мне не хочется говорить о моей неудача
— Ну, так и быть!—вскричал Ральф, хлопая себя
по колену.—Займемся существенным. Неси бутылки,
Муррей, а штопор у меня есть
Ни слова не говоря, Муррей поднялся с лунатиче-
ским лицом, вышел и вернулся с бутылками, висящими
у него горлышками меж пальцев, как гроздья.
— Вот так ручища,—сказал Флак.—Но где же
было это добро?
— Боясь, что мы застанем всех пьяными,—сказал
Муррей,—и не желая никому гибели, я оставил их в
галерее.
Похохотав, компания стала рассматривать ярлыки.
Целестина, обводя пальцами буквы, прочла: «Ром».
— Ром!—вскричала она с ужасом.—Но это нас
убьет! Ты станешь пить эту гадость, Алиса? А ты, Рита?
Я—нет, ни за что!
— Есть и мускат,—вежливо возразил Ральф,— вот
он, водичка для канареек, позор пьющих и нищета
философии!
136
— А что это такое?—спросила Рита, серьезно при-
глядываясь к бутылке.
— Простая касторка,—сказал Муррей.
Наконец переговорили и перешутили по этому пово-
ду все, и Муррей стал наливать; дамы протягивали ему
стаканы, прижимая отмеривающий пальчик почти к
самому дну, но постепенно поднимая его выше, как
повышался уровень булькающего из бутылки вина.
— А моя, моя, моя скромненькая бутылочка, что я
купила,—сказала Тави,—мне подавать ли ее?
— Непременно, непременно!—вскричали мужчины.
Путс тихо потел, кланялся и сиял, вытирая лицо.
— Так выпьем!—предложил более других нетерпе-
ливый Флак.
Тут кто пригубил, кто опрокинул, и стройные позд-
равления зашумели вкруг Тави, которая, поперхнув-
шись слегка вином, чихнула, нервно помахав рукой в
так благодарности.
— Всем, всем, всем!—сказала она, тут же подумав:
«Интересно, как поздравил бы меня таинственный мой
знакомый Крукс?»
Но мысли ее перебились возгласом:
— Так должен я рассказать,—продолжал возгла-
сивший,—это был Муррей,—что в преинтереснейшем
номере сегодняшней газеты прочел я поразительнейшую
вещь,— и я думал, Тави, что вы, может быть, вчера
слышали об этом, так как были в Лиссе.
— Я тоже читала. Глупости,—сказала, прожевывая
пирог, Рита.— Что-то невероятное.
— Так вы не знаете?—закричал Муррей.—Со мной
ость эта газета. Речь идет о новом изобретателе. Он
полетел так, что все ахнули. Неужели вы не слыхали
ничего?
Удерживая знаки тревожного волнения, Тави невин-
но обратила к нему лицо, мигая с внимающим недоуме-
нием, слегка окрашенным беззаботным усилием памяти.
— Я слышала,—протяжно сказала она,—я слыша-
ли что-то такое, что-то в этом роде, но, надо думать,
и задремала и заспала, что говорили в вагоне. Ну,
почитайте!
Муррей развернул газету, отыскивая статью, пора-
зившую его.
137
— Тише,—сказала Рита, хотя все молча ожидали
чтения; Муррею же никак не удавалось сразу разыскать
нужный столбец. Общество, покашливая, ожидало начала
чтения. Было тихо; этой тишине ответила вдруг ставшая
неприятно ясной внешняя тишина дома; как будто разом
погрузился он в сон, как бы заснул и весь город.
— Что это, как тихо везде!—заметила, нервно огля-
дываясь, Алиса.—Неужели уже так поздно?
— Вот,—сказал, раскладывая газету, Муррей.—Су-
дите сами, какое волнение произошло в Лиссе. Слушай-
те!—Но он остановился, как немедленно остановили
свое внимание на другом все: быстрый, громкий стук
заставил оцепенеть чтеца и слушателей.
— Это что такое?—воскликнула Тави, но еще громче
и требовательнее грянули новые удары и, слабо поблед-
нев, двинулась она с обеспокоенным лицом в кухню,
жестом приглашая сидеть всех спокойно. У двери ее
опередил Муррей; отстранив девушку, он сильно рас-
пахнул дверь; за ней, во тьме, пошевелилась толпа.
Кто понял, кто успел понять, в чем дело,—уже
вскрикнули и повскакали, грохоча стульями, но Тави,
прижав рукой грудь, шаг за шагом отступала к комнате.
— Гром и молния!—сказал, оглядывая гостей,
Флак; как он, оглядывались друг на друга все, видя,
что бледны и поражены. Но Тави с упавшим сердцем
могла только быстро дышать, не веря глазам. Шесть
жандармов окружало ее; еще двое, войдя, остановились
у двери; остальные, разъединив гостей, наполнили всю
квартиру, став зорки и неподвижны, и в лицах их
сверкнуло что-то цепное, готовое сорваться по приказанию.
Как вещь, которой только что любовались мы покой-
но и беззаботно, вырванная мгновенно из рук чужим,
полным ненависти движением, исчезает с сразившей
настроение болью внутреннего удара, так мгновенно
вырван был, сломан и отброшен веселый цвет этого
вечера. Страх вдвинул томительное жало в упавшие
сердца бледных гостей; вскочив, вскрикнули и перегля-
нулись они, видя по лицам других, как бледны сами,
как схвачены и потрясены видом оружия.
— Тави!—вскричала Алиса.
— Я отказываюсь понимать что-нибудь,—с сердцем
сказала девушка, мрачно рассматривая остановившего-
138
ся на пороге человека в черном мундире, в свою очередь,
пристально смотревшего на нее. У него был привычно
отмечающий центр сцены взгляд; в руке он держал порт-
<|юль, сжимая другой рукой острый свой подбородок.
— Так объясните, что это все значит,— сказала
Тави, стараясь улыбнуться,— это ви привели их? Смот-
рите, как перепугали вы нас. Я еще вся дрожу. Ведь вы
ошиблись, конечно? Тогда извинитесь и уйдите; и то
еще я посмотрю, как прощу вас. Это помещение зани-
маю я. Меня зовут Тави Тум. Вот все, что вам было
нс нужно знать.
— Тави Тум,—сказал неизвестный,—установить вашу
личность—как раз то, что вам нужно. Вы арестованы.
Эти слова вывели из оцепенения всех. Тави, двинув
плечом, оттолкнула легшую на него руку жандарма и
ушла в угол, повернувшись с тронутым слезами и
надменной улыбкой лицом. Ральф и Муррей бросились
к середине комнаты, мешая схватить хозяйку.
— Вы совершенно сошли с ума,— горячо заговорил
Муррей, протягивая руки, чтобы задержать двинувших-
ся солдат,—стыдитесь!. Нет более безобидного и крот-
кого существа, чем эта девушка, на которую вы напа-
даете всемером!
Его отбросило движение локтя.
— Здесь есть человек, который знает, что делает,—
резко ответил чиновник.—Или вы хотите, чтобы я
арестовал также и вас?
Целестина, бросившись на кровать, горько рыдала;
Рита, трепеща, бессмысленно говорила, оглядываясь с
жалким смехом:
— Уйдемте, уйдемте отсюда! Боже мой, какой ужас!
Но Бутс, вдруг налившись кровью, затопал ногами,
схватил и швырнул стул.
— Не сметь, я не дам!—азартно закричал он.
— Молчать!—громко сказал жандарм. Но, уже стру-
сив сам, Бутс умолк с негодующим видом, помялся и стих.
Теперь, когда сказано было все самое страшное, насту-
пила, как это бывает в случаях быстрого и напряженного
действия, краткая тишина, подобная ужасной картине,
неподвижной, но красноречиво памятной навсегда. Все
взгляды были устремлены на пленницу, пытавшуюся
тщетно вырваться из четырех сильных рук, механически
139
державших ее. Плача, с открытыми мстительными гла-
зами, с презрительно стиснутым, но полным слез ртом,
меж тем как лицо дергалось и тосковало совершенно уже
по-детски, Тави перестала наконец рваться и выкручи-
вать руки, но, сколько могла сжав руки, резко и
внушительно потрясла ими. Она говорила и задыхалась:
— Я требую,—сказала она со всем пылом отчая-
ния,—чтобы вы объяснили мне вашу шутку! Сегодня
мой праздник, день рождения моего, а вы взяли меня,
как уличную воровку! Вот мои гости, мои друзья,—-что
подумают они обо мне?!
— Тави, дурочка!—поспешила перебить ее, утирая
слезы, Алиса,—не говори глупостей!
— Подумаем, что ты ребячий кипяток,—сказал,
сжимая ей руку, Муррей.—Послушай, с этими людьми
препирательства бесполезны. Мы останемся ждать тебя.
Не бей их и поезжай, когда так. Ошибка слишком
груба. Черт их знает, что они там напутали.
— Одно слово,—сказала Тави человеку, руководив-
шему арестом,—какая причина вашего мерзкого дела?
— Вам будут даны объяснения на месте,—сказал тот,
двигая взглядом солдат по направлению к выходу.—
Я действую по приказанию и ничего ровно не знаю.
— Лжете,—ответила Тави с гневом и горечью,—лже-
те, вы лгать привыкли. Что делать вам здесь с целым
отрядом? Я снова вас спрашиваю: зачем эта подлость?
— Довольно,—сказал чиновник,—попрощайтесь и
идите беспрекословно вниз. Вас отвезут. Ну, господа,—
он обратился к гостям,—вас всех я задержу несколько
времени. Предстоит обыск. Пока он не окончится, никто
отсюда не выйдет.
— Дайте же мне обнять их,—сказала Тави жандар-
мам. Ее отпустили; она обняла друзей, привстав на
носки, когда дошло дело до Муррея и Ральфа, и, целуя,
вымазала слезами всех. Солдаты не отходили от нее ни
на шаг; ей подали шляпу, шарф, теплый жакет. Тыча в
его затерявшиеся рукава дрожащими руками, она на-
спех собралась, ответила восклицаниям воздушными
поцелуями, помахала рукой, вышла в громе сабель и
сапог и, заметив, что чиновник обернулся на замедле-
ние с таким видом, словно хотел прикрикнуть, спокойно
показала язык.
140
V
Стиснув зубы, глотая слезы и трепеща, как бы
толкаемая убийственным ветром, Тави быстро пошла по
галерее, среди тесно шагавших вокруг солдат. На дворе,
внизу, двигались фонари, стучали копыта; из дверей
соседних квартир выглядывали дети и женщины, уце-
пившись друг за друга, словно им тоже грозила беда.
Со страхом и вопросом смотрели они на помутившееся
лицо девушки. Тави из последних сил кивала или
беспомощно улыбалась тем, кого знала. Когда шествие
равнялось с такой выпускающей свет и голоса дверью,
она резко прихлопывалась и из-за нее доносились
глухие ругательства. Солдаты спешили; двое шли впере-
ди, махая рукой убраться с дороги тем, кто шел
случайно навстречу, и человек мигом прижимался к
стене; лишь Кванг, ставший неподвижно по самой
сс|юдине прохода, с пыхающей в зубах трубкой, отошел
так медленно, что жандарм угрожающе потянул саблю.
— Я ничего не думаю!—успел крикнуть Кванг де-
вушке.—До свиданья с торжеством!
Тави блеснула ему глазами так выразительно, что он
понял все ее смятение.
— Ну да,—донеслось ей вслед,—схватили как пти-
цу и ничего более.
Еще эти темные, но горячие слова грели ее порывом
теплого ветра, как все внезапно остановились: на лест-
ницу вбежал солдат, крича:
— Карета уехала! Там перебесились все лошади: дрожат
и рвутся, кучер ничего не мог сделать. Рванул, и понесли!
Гул восклицаний покрыл эти слова; меж тем шест-
вие сбилось в кучу и, когда выровнялось, уже прозву-
чали торопливые приказания. С глубоким наслаждени-
ем слушала Тави, как часть солдат, покинув ее, загре-
мела по ступеням вниз—что-то улаживать и выяснять,
— Вот вам,—сказала она сквозь зубы.—Лошади-то
умнее вас!
Оставшиеся с ней, подталкивая ее, свели девушку на
озаренный окнами дома двор, где, повскакав в седла, с
трудом удерживали чем-то напуганных лошадей; они
ржали и били копытами, пятясь или шарахаясь с
фырканьем, полным ужаса.
141
— Ну, что же делать?—сказал кто-то с досадой.
— Сажай девушку на седло,—крикнул другой.—
Смотрите в оба и помните, что случай опасный!
— Оружие наготове!
— Стой: держи арестованную посередине!
— Чего он боится?—прозвучал осторожный шепот.
— Это никому неизвестно, тут сам черт не поймет
ничего.
Тави подвели к лошади; к ней потянулась рука
нагнувшегося в седле солдата; другой, сзади девушки,
неожиданно и сильно приподнял ее. Она рванулась, уда-
рив с отчаянием ногой в бок коня, отчего тот внезапно
проскакал в ворота на улицу, откуда гулкий, раскалыва-
ющий треск подков по булыжнику дал понять всем, что
всадник едва сдерживает готовое закусить удила живо-
тное; оно храпело и ржало. Тогда раздались крики
бешенства кинувшихся кончать дело людей.
— Ну и черт эта девчонка,—сказал тот, кто держал
Тави.
— Не хочу,—мрачно сказала она, борясь с увлека-
ющим ее хаосом хватки и возни жестких рук, сопротив-
ляться которым более почти не могла.
— Что за ночь!—раздалось над ее ухом.
— Давайте ближе фонарь!—кричали в стороне.
— Не могу справиться,—сказал жандарм в седле, с
которым должна была ехать Тави.—Станьте по сторо-
нам и придержите за узду этого дьявола.
Было темно, как человеку с завязанными глазами:
ни звезд, ни луны; редкие фонари окраины мерцали
издалека. Порывами налетал ветер. Казалось, в таком
мраке навсегда забыт день и что пропало все, кроме
стука и голосов. Фонарь, поданный торопливой рукой,
озарил Тави каски державших ее солдат и задранную
уздой вверх лошадиную голову, с безумием в огромных
глазах; из ее рта текла пена. Теперь все крики и голоса
были в затылок девушке; наконец ее почти бросили на
седло, где, схваченная за талию неподатливой как
обруч рукой, очутилась она сидящей с пылающим ли-
цом, сожженным высохшими слезами.
— Скачи, Прост!—крикнули солдату, увозящему
Тави.— Эй, расступись, все по седлам и догоняйте его;
смотри в оба!
142
— Пусти лошадь,—сказал жандарм.
Державшие коня отбежали; солдат метнулся, ахнул
и, прежде чем смолк в оцепеневшем слухе гром хлопнув-
шего как бы по лицу выстрела, разжал руки, валясь
головой вниз, а Тави, потеряв равновесие, скользнула с
седла; нога ее подвернулась, и, упав, она подумала, что
убита. Лошадь, заржав, исчезла.
Взрыв криков, топот и лязг сабель рванулись со всех
сто|юн. Встав, Тави прислонилась к стене, где тотчас ее
схватили, тряся с исступлением и злобой, так как
подумали, что выстрелила она.
- Обыщите, отнимите револьвер!—переговарива-
лись перед ее лицом.—Свяжите ее!
Оскорбленная грубым прикосновением, Тави ловко
вывернула руку, ударив по лицу ближайшего; в то же
время три выстрела, гулко толкнув тьму, с блеском,
сгинувшим глаза как бы посреди самой свалки, пере-
вернули все; качаясь, двое солдат отошли и повалились
со стоном; остальные, вне себя, ринулись куда попало,
хватая и отталкивая впопыхах друг друга.
— Нас убивают! Чего смотрите, надо оцепить дом и
всю улицу! На лошадей! Где арестованная?!
Застыв, прижалась Тави к стене, с поднятой для
шщиты рукой; изнемогая от страха, стала она кричать,
в то время как паника и грохот лошадиных копыт
вместе с меловым мельканием сабель кружились кругом
нее, подкашивая колени. Вдруг в самое ее ухо прозву-
чи л быстрый шепот:
— Сдержитесь; в полном молчании повинуйтесь мне.
— А кто это?—таким же шепотом, задыхаясь, спро-
сила девушка.
— Я —Крукс.
Она не успела опомниться, как вокруг ее спины
обвилась резким и спокойным усилием твердо отрываю-
щая от земли рука; в то же время шум свалки отдалил-
ся, как если бы на нее бросили большое сукно.
VI
Он поднял ее в руках, обвив ими легкое тело девуш-
ки так покойно, как будто ничто не угрожало ему, и
143
неторопливо поправился, когда заметил, что ее плечо
стиснуто его левой рукой. Но были уже притуплены ее
чувства, и только глубокий вздох, вбирающий с болью
новую силу изнемогшему сердцу, показал Друду, как
было тяжело и как стало теперь легко ей. Она была
потрясенно-тиха и бесконечно блаженно-слаба. Но чув-
ство совершенной безопасности охватило уже ее ровным
теплом; она как бы скрылась в сомкнувшейся за ней
толще стены. Это впечатление поддерживалось реши-
тельной тишиной, в далях которой мелькали лишь
подобные шуму платья или плеску глухой струи неров-
ные и ничтожные звуки, отчего подумала она, что
скрыта где-то поблизости дома, в месте случайном, но
недоступном. По ее лицу скользил, холодя висок, ветер,
что могло быть только на открытом пространстве.
— Помогите же мне,—сказала она едва слышно,—
все объясните мне и как можно скорее, мне плохо;
рассудок покидает меня. Вы ли это? Где я теперь?
— Терпи и верь,—сказал Друд—Еще не время для
объяснения; пока лучше молчи. Я без угрозы говорю это.
Тебе очень неловко?
— Нет, ничего. Но не надо больше меня держать.
Я встану, пустите.
— И этому будет время. Там, где мы стоим, сыро.
Я по колено в воде.
Тави инстинктивно поджала ноги. «Ты» Друда не
тронуло ничего в ее прижавшейся к спасению и защите
душе; он говорил «ты» с простотой владеющего положе-
нием человека, не придавая форме значения. Она умол-
кла, но нестихающий ветер загадкой лился в лицо, и
девушка не могла ничего понять.
— Я не буду говорить,—виновато сказала Тави,—но
можно мне спросить вас об одном только, в два слова?
— Ну говори,— кротко согласился Друд
— Отчего так тихо? Почему ветер в этих стенах?
— Ветер дует в окно,—сказал, помолчав, Друд,—мы
в старом складе; окно склада разрушено; он ниже
земли; вода и ветер гуляют в нем.
— Мы не потонем?
— Нет.
— Я только два слова, и ничего больше, молчу.
— Я это вижу.
144
Она затихла, покачивая ногой, висевшей на сгибе
1 рудова локтя, с целью испытать его настроение, но
'{руд сурово подобрал ногу, сказав:
— Чем меньше ты будешь шевелиться, тем лучше.
Жди и молчи.
— Молчу, молчу,— поспешно отозвалась девушка;
<•1 ранное явление опрокинуло все ее внимание на круг
« истовой пыли, неподвижно стоящей прямо под ней
фосфорическим туманным узором; по нему с медленно-
. г(.ю мух бродили желтая и красная точки.
— Что светится?—невольно спросила она.—Как
угольки рассыпаны там; объясните же мне наконец,
Крукс, дорогой мой,— вы спасли и добры, но зачем не
сказать сразу?
Думая, что она заплачет, Друд осторожно погладил
с» «асвеженную ветром руку.
— В сыром погребе светится, гниет свод; гнилые
он )ки полны микроскопических насекомых; под ними
кода и поблескивающая светом в ней отражена гниль.
Ног все,— сказал он,—скоро конец.
Она поверила, посмотрела вверх, но ничего не увиде-
на; стоял ветреный мрак, скованный тишиной, меж тем
 « сражения в воде, о которых говорил Друд, меняясь и
переходя из узора в узор, вычертились рассеянным
полукругом. Ее томление, наконец, достигло предела;
t ажда уразуметь происходящее стала болью острого
исступления,— еще немного, и она разразилась бы ры-
। а ниями и воплем безумным. Ее дрожь усилилась,
зыхание было полно стона и тоски. Поняв это, Друд
мигнул зубы, каменея от напряжения, увеличившего
 мстроту вдвое; наконец мог он сказать:
— Смотри. Видишь это окно?
Глотая слезы, Тави протерла глаза, смотря по неко-
। <>рому уклону вниз, где, без перспективы, что придава-
ло указанному Друдом явлению мнимо-доступную руке
п пиость, сиял во тьме узкий вертикальный четырех-
угольник, внутренность которого дымилась смутными
очертаниями; всмотревшись, можно было признать че-
п.|рехугольник окном; оно увеличивалось с той незамет-
ной ощутительностью, какую дает пример часовой
 грелки, если не отрывать от нее глаз. Момент этот,
прильнув к магниту опрокинутого сознания, располо-
146
жился, как железные опилки, неподвижным узором;
страх исчез; веселое, бессмысленное «ура!», хватив через
край, грянуло в уши Друда ликованием все озарившей
догадки, и Тави заскакала в его руках подобно схва-
ченному во время игры козленку.
— Ничего больше, как страннейший распричудливый
сон,—сказала она, посмеиваясь;—ну-с, теперь мы с вами
поговорим. Во сне не стыдно; никто не узнает, что
делаешь и говоришь. Что хочу, то и выпалю; жаль, что я
вижу вас только во сне. А не проснуться ли мне? Но сон
не страшен уже- Нам кое-что надо бы выяснить, уважа-
емый Монте-Кристо. Не смейте, не смейте прижимать
крепко! Но держать можете. Во сне я не постесняюсь,
велика важность. Знайте, что вы приятны моему сердцу.
А я вам приятна? Где ваша машина с колокольчиками?
Почему знали вы, что умер старик? Кто вы, скажите мне,
таинственный человек? И как вы живете? Не скучно ли,
не тяжело ли вам среди бездарных глупцов?
Говоря так, смеялась и трясла она его послушную
руку, прижимаясь к его груди, где чувствовала себя
уютно, размышляя в то же время о правах сновидения
не без упрека себе, но в лени и усталости чрезвычайной.
— Краснею ли я?—думала она вслух.
— Так это твой сон?—спросил Друд так особенно,
как звучат голоса во сне.
— Ну да, сон,— беззаботно твердила девушка, де-
ржа его руку и смотря на налетающее окно,—сон,—
повторила она, подняв голову, чтобы рассмотреть кир-
пичную кладку. Окно охватило их и перебросилось взад.
— Сон,—растирая глаза, сказала, топнув ногой, Та-
ви—Друд уже опустил ее. Отекшие ноги заставили ее
опереться на стол, и от движения, звякнув, жестяная
кружка перекатилась по плите пола. Стеббс, молча,
поднял ее, светясь и улыбаясь всем своим существом.
Она вздрогнула, выпрямилась и перевела взгляд со
Стеббса на Друда; отступила, волнуясь, взяла кружку и
бросила вновь, прислушиваясь, как звякнула жесть. Не-
разложимый на призраки голос предмета открыл истину.
— Это не сон,— медленно выговорила, садясь и
складывая руки, девушка; сверкнуло все и раздалось в
ней чудным ударом.
Друд посмотрел на Стеббса, сказав рукой, что надо
146
уйти. Тави, сжав руки, переступила шага два ближе,
тик что Друд был с ней теперь рядом.
Посмотрите на меня долго!1.
Он посмотрел с тем выражением, желание какого
угадал в ней,—покорно и просто.
Теперь не смотрите на меня.
- Бог с тобой, я не смотрю,— взволнованно прогово-
рил Друд,—сядь и овладей сердцем своим. В себе ты
и л идешь все.
— Не трогайте, не разговорите меня,—чуть слышно
сказала Тави.— Иначе что-то спутается...
Но не по силам было ей происшедшее во всем
размахе его. Она встрепенулась.
— Очень много всего,—сказала Тави, взглядывая на
.'(руда с бледным и тяжелым лицом.
Факты были сильнее ее, и она не могла одолеть их
ни рассуждением, ни волнением; так резко жизнь бро-
сила ее на другой берег, с которого прежний виден
голько в тумане, а этот поразителен, но молчит.
Еще болят руки, так стиснул меня солдат. Спра-
шивается— за что?
— За тобой следили, думая, что узнают, где найти
Друда. Мы перекинулись словами, когда мои колоколь-
чики были ещё потехой, когда ты славным сердцем
сипим встала на защиту осмеянного. Поэтому за тобой
шел, а потом ехал приличный человек с умным лицом.
Меня зовут Друд—ты слышала обо мне?
С ее лица не сходила задумчивость и покорность, а
in г ляд, блуждая с тихой рассеянностью, был полон
•и г ни,—он не играл, не блестел. Ее впечатления остано-
вились, застилая сознание огромным слепым пятном, и
Друд понимал это, но не тревожился.
— Нет, не слышала,— сказала, по-прежнему безуча-
стно, девушка,— а вы кто?
— Я человек, такой же, как ты. Я хочу, чтобы тебе
ныло покойно.
— Мне покойно. Мне хорошо с вами. Здесь так хорошо
«рдеть. А это—что?—Тави слабо повела рукой.—Ведь
»то — старинный замок?
Это маяк, Тави; но он, а также все приюты мои,—
их много,—для тебя замки и будут замками. Все это
пня тебя и тебе.
147
Она подумала, потом улыбнулась.
— Вот как! Но что же... что же._ чем же я отличи-
лась?
— Наверное, тем, что ты сама не знаешь этого. Но я
шел, а ты остановила меня. Правда, немного прошло
времени, однако пора мне заботиться о тебе и с откры-
тым сердцем слушать тебя Мы, одинокие среди множе-
ства нам подобных, живем по другим законам. Час, год,
пять или десять лет—не все ли равно? Ошибался и я,
но научился не ошибаться. Я зову тебя, девушка, сердце
родное мне, идти со мной в мир недоступный, может
быть, всем. Там тихо и ослепительно. Но тяжело одному
сердцу отражать блеск этот; он делается как блеск
льда. Будешь ли ты со мной топить лед?
— Я все скажу.» Я скажу все; но я сейчас не могу.—
Она дышала слабо и тихо; ее взгляд был странно
покоен; временами она шептала про себя или покачива-
ла головой.—Я ведь нетребовательна; мне все равно;
мне только чтобы не было горести.
— Тави,—сказал Друд так громко, что кровь верну-
лась к ее лицу,—Тави, очнись
Она посмотрела на свои руки, провела пальцами по
глазам.
— Разве я сплю?! Но верно,— все в тумане кругом.—
Что это? что со мной? Очните меня!
Он положил руку на ее голову, потом погладил, как
разволновавшегося ребенка.
— Сейчас ты станешь сама собой, Тави; туман
рассеется, и все будет ни чудесным, ни странным; все
просто, когда двое думают об одном. Смотри,—стол; на
нем хлеб, яичница, кофейник и чашки; в помещении
этом живет смотритель маяка, Стеббс; плохой поэт, но
хороший друг. Он, правда, друг мне, и я это ценю. Здесь
родился и твой образ — год назад, ночью, когда играли
мы на стеклянной арфе из пузырьков; а потом я уже видел
тебя всегда, пока не нашел. Вот и все; такое же, как и
у других, и люди такие же. Только одному из них—мне—
суждено было не знать ни расстояний, ни высоты; во всем
остальном значительно уступаю я Стеббсу; он и сильнее,
и проворнее, а также отлично ныряет, чему я не моту
научиться, а потому иногда завидую. Хочешь, я позову
Стеббса?
148
— Хочу.—Она взглянула снизу на стоящего перед
||<<й Друда, потом схватила его руку своими обеими
ручками и, зажмурясь, крепко потрясла ее, натужив
|ицо; открыла глаза и рассмеялась смехом, полным
hi кого удовлетворения.— Вы еще мне много покажете?
— Довольно, чтобы тебе не было никогда скучно.
Стеббс!
Он стал звать, открыв дверь.
— Иду, иду!—сказал Стеббс с лестницы, где стоял,
ожидая зова. Он был причесан, был вымыт, и, хотя дело
происходило ночью, его брюки были отчищены бензином
II мылом.
— Как хорошо!—сказал он.—Какая отличная ночь!
Нс хочется оторвать глаз от звездных миров, и я
ри<•< матривал их.. Что вы сказали?
— Стеббс,— перебил его Друд,—сядь; второй раз мы
прощаемся с тобой так внезапно. Но со мной жизнь,
которую я искал, и ей нужен глубокий отдых. Есть
нисже сведения о маяке у тех, кого мы не любим.
Поэтому я не задержусь, только поем. Но ты будешь
о шещен скоро и явишься навсегда.
— Спасибо, Гора,—сказал Стеббс.—Как зовут нового
яруга?
Друд засмеялся:
«Великий маленький друг»,—зовут его,— «Тави»
юнут ее, «Быстрый ручей», «Пленительный звон»..
-- Да, нас четырнадцать,— прибавила Тави,— но не
иге пересчитаны. Остальных, впрочем, вы знаете.. А это
и ранда, я—друг вам, друг, но только ведь навсегда?!
- Он знает это. Он—Гора,—сказал Стеббс, напол-
няя тарелку девушки. Но она не могла есть, лишь
пи пила, торопясь, кофе и снова стала смотреть пооче-
редно на Друда и Стеббса, в то время как Стеббс
। прашивал, куда отправится теперь Друд. Его мучило
-побопытство. Девушка была не совсем в его вкусе,
"" Друд принес и берег ее, поэтому Стеббс рассматри-
п и I Тави с недоумением почтальона, вскрывшего шиф-
ронанное письмо. Но ему было суждено привыкнуть и
привязаться к ней очень скоро,— гораздо скорее, чем
'tvмал в эту минуту он, мысленно сопоставлявший
«п-гда с Друдом Венеру Тангейзера, какой изображе-
н и она на полотне, меньше—Диану, еще меньше—
149
Психею; его психологическое разочарование было все
же приятным.
Любопытный как коза, Стеббс остерегся однако
спрашивать о событиях, зная вперед, что не получит
ответа, так как никогда Друд не торопился открывать
душу тем, кто не теперь тронул ее. Но он сказал все
же немного:
— Ты будешь думать, что я ее спас, как узнаешь
впоследствии, что было; нет,—она спасение носила в
груди своей. Мы шли по одной дороге, я догнал, и она
обернулась, и так пойдем вместе теперь.
Затем он встал, принес большое одеяло и подошел к
девушке, говоря:
— Не будем медлить, здесь не место засиживаться,
воспользуемся темнотой и этим отдыхом, чтобы продол-
жать путь. Утром не будет уже загадок тебе, я скажу
все, но дома. Да, у меня есть дом, Тави, и не один; есть
также много друзей, на которых я могу положиться,
как на себя. Не бойся ничего. Время принесет нам и
простоту, и легкость, и один взгляд на все, и много
хороших дней. Тогда эту резкую ночь мы вспомним, как
утешение.
Красная, как пион, с отважными слезами в глазах,
Тави скрестила руки, и Друд плотно укутал ее, обвязав,
чтобы не свалилось одеяло, вязаным шарфом Стеббса
Теперь имела она забавный вид и чувствовала это,
слегка шевеля руками, чтобы ощутить взрослость.
— Все 1удит внутри,—призналась она,—о-о! сердце
стучит, руки холодные. Каково это—быть птицеНЦ А?
Все трое враз начали хохотать до боли в боках, до
спазм, так что нельзя было ничего сказать, а можно
только трясти руками. Тут, более от страха, чем от
естественной живости, на Тави напало озорство, и она
стала покачиваться, приговаривая:
— Сезам, Сезам, отворись! Избушка на курьих нож-
ках, стань к лесу задом, а ко мне передом!—С нежно-
стью и тревогой посмотрел на нее Друд—О, не серди-
тесь, милый!—пламенно вскричала она, пытаясь протя-
нуть руки,— не сердитесь, поймите меня!
— Как же сердиться,—сказал Друд—когда стало
светло? Нет.—Он застегнул пояс, накрыл голову и
махнул рукой Стеббсу.—Я тороплюсь. Сколько раз про-
150
щался уже я с тобой, но все-таки мы встречаемся и
будем встречаться. Не грусти.
Он подошел к Тави; невольно отступила она, обмерла
и очнулась, когда Друд легко поднял ее. Но уже
двинулось кругом все, подобно обвалу; замораживая и
щекоча, от самых ног поднялся к сердцу лед, простран-
ство раздалось, гул сказки покрыл ропот далекой,
внизу, воды, и ветер застрял в ушах.
— Тави?—вопросительно сказал Друд, чувствуя,
что он вновь равен для нее летящей стремглав ночи, что
он — Гора.
— Ау!—слабо выскочило из одеяла. Но тотчас с
восторгом освободила и подняла она голову, крича, как
глухому:—Что это светится там, внизу? Это гнилые
балки, дерево гниет, светится, вот это что! И пусть
никто не поверит, что можно жить так, пусть даже и
не знает никто! Теперь не отделить меня от вас, как
носик от чайника. Это так в песне поется..— Она
оборвала, но сквозь зубы взволнованно и сердито окон-
чила:— «Ты мне муж будешь, а я буду твоя жена»,— а
перед тем так: «Если меня не забудешь, как волну
чабывает волна., та-та-та-та-та-та-та-та будешь и._ та-
та-та, та-та-та... жена».
Она уже плакала, так печально показалось ей вдруг,
что «волну забывает волна». Затем стал говорить Друд
и сказал все, что нужно для глубокой души.
Как все звуки земли имеют отражение здесь, так
асе, прозвучавшее на высоте, таинственно раздается
внизу. В тот час,— в те минуты, когда два сердца
терпеливо учились биться согласно, седой мэтр изящ-
ной словесности, сидя за роскошным своим столом в
сутане а-ля-Бальзак и бархатной черной шапочке,
среди описания великосветского раута, занявшего че-
тыре дня и выходящего довольно удачно, почувство-
вал вдруг прилив томительных и глухих строк мель-
кающего стихотворения. Бессильный отстранить это,
он стал писать на полях что-то несвязное. И оно
очертилось так:
Если ты не забудешь,
Как волну забивает волна,
Ты мне мужем приветливым будешь,
А я буду твоя жена.
151
Он прочел, вспомнил, что жизнь прошла, и удивился
варварской версификации четверостишия, выведенной
рукой, полной до самых ногтей почтения, с каким
пожимали ее.
Не блеск ли ручья, бросающего веселые свои воды в
дикую красоту потока, видим мы среди водоворотов его,
рассекающего зеленую страну навеки запечатленным пу-
тем? Исчез и не исчез тот ручей, но, зачерпнув воду
потока, не пьем ли с ней и воду ручья? Равно—есть смех,
похожий на наш, и есть печали, тронувшие бы и нашу
душу. В одном движении гаснет форма и порода явлений.
Ветер струит дым, флюгер и флаг рвутся, вымпел трещит,
летит пыль; бумажки, сор, высокие облака, осенние лис-
тья, шляпа прохожего, газ и кисея шарфа, лепестки
яблонь,—все стремится, отрывается, мчится и—в этот
момент—одно. Глухой музыкой тревожит оно остановив-
шуюся среди пути душу и манит. Но тяжелей камня
душа; завистливо и бессильно рассматривает она ожив-
шую вихрем даль, зевает и закрывает глаза.
VII
В течение пяти месяцев шесть замкнутых, молчали-
вых людей делали одно дело, связанные общим планом
и общей целью; этими людьми двигал руководитель,
встречаясь и разговаривая с ними только в тех случаях,
когда это было совершенно необходимо. Они получали и
расходовали большие суммы, мелькая по всем путям
сообщения с неутомимостью и настойчивостью, способ-
ными организовать великое переселение или вызвать
войну. Если у них не хватало денег или встречались
препятствия, рассекаемые, единственно, золотым гро-
мадным мечом,—треск телеграмм перебегал по стране,
вручая замкнутый трепет своей белой руке, открывав-
шей нетерпеливым женским движением матовые стекла
банковых кабин, где причесанный человек нумеровал,
подписывал и методично оканчивал дело превращения
еще не высохшей подписи в цветные брикеты ассигна-
ций или золотых свертков, оттягивающих руку к земле.
Вначале маршруты шестерых, посвятивших, каза-
лось, всю жизнь свою тому. делу, для которого их
1Б2
признал руководитель, охватывали огромные простран-
<tn а Их пути часто пересекались. Иногда они виделись
и говорили о своем, получая новые указания, после чего
у< 1|>< млялись в места, имеющие какое-либо отношение
м их задаче, или возвращались на старый след, уста-
ин вливая новую точку зрения, делающую путь заманчи-
мч’, задачу—отчетливее, приемы—просторнее. Они бы-
||| все связаны и в то же время каждый был одинок.
Постепенно их путешествия утрачивали грандиоз-
н и п размах, сосредоточиваясь вокруг нескольких ли-
ний, отмеченных на своеобразной карте, в которой мы
иг поняли бы ничего, сложными знаками. От периферии
нпи стягивались, кружась, к некоему центру или, вер-
ное, к территории с неустойчивыми границами, в преде-
ияи которых цель чувствовалась более отчетливо, более
|'и|>оятно, хотя и определяясь немногими шансами про-
стой случайности, но все же возбуждая решительные
надежды.
Уже мерещилась некая глухая развязка. Уже фак-
111 несколько раз проверенные, повторялись блестящей,
•« । 1<>й чертой, подобной отдаленной вспышке беззвучно-
III выстрела; уже прямой след кинулся под ноги, мгно-
iH’imo сцепив все тщательные соображения в одно по-
к днее действие... действие развернулось, руки, схватив
пустоту, дрогнули, немея в изнеможении, и обратный
пир вдребезги разнес таинственные тенета... Затем
наступил день, в свете которого ошеломляюще ясно
< < । на свои места все, видимое обыкновенными глаза-
ми обыкновенных людей,— как не было ничего.
Мы возвращаемся к Руне Бегуэм, душа которой
подошла к мрачной черте. Ее голос стал сух, взгляд
неподвижно спокоен, движения усталы и резки. Но ни
разу за все время, что искала смерти пламенному
• «рдцу невинного и бесстрашного человека, она не
«•.I шала вещи их настоящими именами и не подумала
< них в ужасной тоске. Она гибла и защищалась с
• плодным отчаянием, найдя опору в уверенности, что
• мирть Друда освободит и успокоит ее. Эта уверенность,
подобная наитию или порыву, вызванному нестерпимой
мукой, но длящемуся бесконечно, создала цель, доверен-
ную > руководителю, и только с ним говорила она об этом,
ио всегда с просьбой как можно менее беспокоить ее.
153
Нет дела и цели, какие рано или поздно не овладели
бы все мыслью и всей душой какого-нибудь одного
человека, дотоле, быть может, живущего без особых
планов, но с предчувствием и настроением своей роли.
Его надо было извлечь из ровной травы голов, узнать и
отметить среди множества подобных ему лицом, среди
двойников с обманчивым впечатлением оригинала. Ка-
залось, ничто подобное не совместимо с силами и
опытом девушки, отъезд и приезд которой отмечался
светской газетной хроникой в повышенном тоне. Дейст-
вительно, она не могла совершить это при всем созна-
нии особенностей задачи и ясном отчете самой себе, что
надо было бы сделать; предстоял публичный вызов или
пересмотр населения нескольких городов с испытания-
ми, занявшими бы не один год.
Нужный человек пришел сам, как будто бы ловил
минуту изнеможения, чтобы постучать, войти и загово-
рить. Был слышен по пустынной ночной улице стух
колес, звучавший все громче, и Руна, отогнав сон,—
вернее, мертвую неподвижность мысли, с какой пыта-
лась забыться на жегшей щеку подушке,—прислушива-
лась к шуму невидимого экипажа.
— Кто едет ночью? куда?—спрашивала она, неволь-
но замечая, что прислушивается с странным ожидани-
ем, что кровь дико стучит; казалось, к ней именно
направлен был этот одинокий стук ночи. Все громче
звучал он, отчетливее и поспешнее становилась его
трескучая трель; кто-то спешил, и Руна приподнялась,
вслушиваясь, не загремят ли снова колеса. Но шум стих
против ее дома; другой шум, возникающий лениво и
смутно, коснулся напряженного слуха; тихий, как пе-
ние комара, далекий звонок, еще звонок,—ближе, стух
отдаленной двери, шорох и замирание смутных шагов.
Не выдержав, она позвонила сама, с облегчением чувст-
вуя, как это самостоятельное действие выводит ее из
оцепенения.
Тихо постучав, вошла горничная
— К вам приехали,—сказала она,—и мы не могли
ничего сделать. Карета с гербами; из нее вышел человек,
настойчиво приказавший передать вам письмо. «Едва
его прочтут,—сказал он,—как вы получите приказание
немедленно провести меня к госпоже вашей». Мы посо-
154
ш-'i оиались. Видя, что не решаются беспокоить вас, он
рц |дал нам, смеясь, по несколько золотых монет. Нам
стало ясно, что такое, по-видимому, важное лицо не
решится беспокоить вас по-пустому. «Рискнем!»—поду-
мали мы..
— Как!—невольно возмутясь, сказала Руна.— Лишь
несколько золотых монет... Я посмотрю это письмо. Горе
нам, если оно недостаточно серьезно для такого неслы-
ч|ц но дерзкого посещения.
Она разорвала конверт, мрачно смотря на горнич-
н v ю, успевшую, запинаясь, пролепетать:
— Никто не знает, почему мы пустили его. В нем
•но-то есть, будто он знает, что делает. Он так спокоен.
Руна уже не слышала ее. Устремив взгляд на атлас-
ный листок, она видела и переживала слово—одно
 ново; «Друд»; сама фраза могла показаться бессмысли-
ц < й всякой иной душе. Она прочла: «По следам Дру-
цц»—более ничего не было в той записке, но этого
>« клалось довольно.
— Подайте одеться,— быстро сказала девушка,
н иовенно сжав письмо, как сжимают платок,— ведите
и ого человека в мраморную гостиную.
Тогда, среди ночи, вспыхнули обращенные к саду
••киа. Ярко озарил свет статуи и ковры; неестественным
<>.кпилением веяло от этого часа ночной тревоги, замк-
ну гой в беззвучное колесо тайны. Болезненно владея
'«пой, вошла Руна с холодным и неподвижным лицом,
видев там человека, обратившего к ней полуприкры-
п.1й взгляд узких тяжелых глаз. Эти глаза выражали
•струю, почти маниакальную внимательность, равную
.... резкому звуку; вокруг скул темного лица
вились седые, падающие локонами на грудь волосы,
• । ивляя восемнадцатое столетие Кривая линия брито-
к> рта окрашивала все лицо мрачным светом, напоми-
нающим улыбку Джоконды. Такое лицо могло бы заста-
ИИТ1. вздрогнуть, если, напевая, беззаботно обернуться к
нему. Он был в черном сюртуке и шляпу держал в
руках.
Руна вошла с вопросом, но лишь взглянула на
посетителя, как понятно стало ей, что не нужен вопрос
• ю было как бы продолжением только что примолкше-
><> разговора.
155
— Я не назову себя,—сказал неизвестный,— а так-
же не объясню вам, почему только теперь, но не позже,
не раньше, вхожу сюда. Но вы ждали меня, и я пришел.
Дрожа, знаком пригласила она его сесть и, стиснув
руки, села сама, по праву ожидая неслыханного. Без
жестов и улыбки продолжал свою речь гость; он сло-
жил на остром колене желтые руки, став более непод-
вижен, чем мраморные Леандр и Геро сзади него со
скорбью и смертью своей. Он сказал:
— Я знаю, как вы живете, знаю, что ваша жизнь полна
вечного страха, что ваша молодость гаснет. И я также
знаю, что думая в одном направлении, всегда думая об
одном и том же, без тени надежды победить этот след
молнии, опалившей вас среди вашего прекрасного голубого
дня, вы пришли к спокойному и задумчивому решению.
Этими словами ее состояние было схвачено и пока-
зано ей самой.
— Ваше имя,—сказала она, отшатываясь, и так
хрипло, что было близко к вскрику.—Первый раз я вас
вижу. Который раз видите вы меня? Разве я говорила с
вами? Где? Скажите, кто предал меня? Да, я уже не
живу; я грежу и погибаю.
— Кто бы я ни был,—сказал неизвестный, изменив
своей неподвижности и слегка покачиваясь с глубокой
и зловещей рассеянностью,—я, как и вы,—враг ему,
следовательно,—друг ваш. Отныне, если наш разговор
соединит нас, вы будете звать меня просто—«Руководи-
тель». Друд более жить не должен. Его существование
нестерпимо. Он вмешивается в законы природы, и сам
он—прямое отрицание их. В этой натуре заложены
гигантские силы, которые, захоти он обратить их в
любую сторону, создадут катастрофы. Может быть, я
один знаю его тайну; сам он никогда не откроет ее. Вы
встретили его в момент забавы—сверкающего вызова
всем, кто, встречая его в толпе, далек от иных мыслей,
кроме той, что видит обыкновенного человека. Но его
влияние огромно, его связи бесчисленны. Никто не
подозревает, кто он,—одно, другое, третье, десятое имя
открывают ему доверчивые двери и уши. Он бродит по
мастерским молодых пьяниц, внушая им или обольщая
их пейзажами неведомых нам планет, насвистывает
поэтам оратории и симфонии, тогда как жизнь вопит о
156
меудобоваримейшей простоте; поддакивает изобретате-
ли м, тревожит сны и вмешивается в судьбу. Неподвиж-
ную, раз навсегда данную, как отчетливая картина,
жизнь волнует он, и меняет, и в блестящую даль,
емсясь, движет ее. Но мало этого. Есть жизни, обречен-
IIмо суровым законом бедности и страданию безысход-
ным; холодный лед крепкой коркой лежит на их не-
пышном течении; и он взламывает этот лед, давая
проникать солнцу в тьму глубокой воды. Он определяет
« разрешает случаи, по его воле начинающие сверкать
 кп зкой. Мир полон его слов, тонких острот, убийствен-
ны \ замечаний и душевных движений без ведома отно-
гительно источника, распространившего их. Этот чело-
жчс должен исчезнуть
Где слабый ненавидит—сильный уничтожает. Воля
и золото говорят теперь между собой. Совершите траты
....жодимые, быть может, безумные; но помните, что
... спасения без борьбы; не вы нанесете этот удар.
Н.ci нем издалека, уверенно сжимая кольцом. По свету
продят цыгане, и они знают многое, что никому не
циступно, кроме их грязных кочевий. Они жадны и
> крытны. Однако под рукой у меня есть несколько
июней особой породы, углубленных, как и я, в рассмат-
ривание дымных фИ1УР жизни, в мелькающий и едва
 шинный трепет ее. Мы сходим по золотой тропе к этим
«•порванным, волосатым кочевникам, где, под полами
нт*гных шатров, таятся хитрая красота и сведения
самого различного свойства, по тем линиям, на какие
нам надо ступить Но не будем пренебрегать также
помощью официальной, лишь с осторожностью и выбо-
ром чрезвычайными, если не хотим, чтобы поиски наши
г гили достоянием всех. В этом случае наши карты
пу дут смешаны и поражены тем противоречием, в какое
 ткем мы с задачей своей к прочей действительности.
’Ь-м более слушала его Руна, тем яснее возникала ее
н । дежда; и уже не хотелось ей ни о чем спрашивать, но
’кинь, единственно, действовать Глухая пелена укрыла
w душу; без жестокости, без ясного отчета себе, на что
решается, блаженно смеясь, сказала она:
— Будьте Руководителем. Я ничего не пожалею на
• io. ни о чем не вздохну, но буду ждать терпеливо и
цпм все, что нужно.
167
Она вышла и принесла все деньги, какие были у нее
в этот момент, также принесла чек на крупную сумму.
— Довольно ли этого?
— Пока довольно,—сказал гость,—теперь я моту
отлично провести время. А что, безумная девушка,
скажете вы, если одно из самых замечательных мошен-
ничеств разыгралось только что на ваших глазах?
Но она улыбнулась,— так слабо, как слабо подейст-
вовала на нее шутка.
— Вы правы,—сказал посетитель, вставая и отве-
шивая глубокий поклон.— Когда придет время, я изве-
щу вас обо всем важном. Спокойной ночи.
Он сказал это с резкой улыбкой, пристально посмот-
рев на нее.
Выразилась ли в жестких словах этих ее собствен-
ная жажда отлетевшего в бред и ужас покоя, или было
задето что-нибудь еще, более значительное,—но мгно-
венной болью исказилось лицо девушки. Вздрогнув,
выпрямилась и овладела она собой.
— Идите,—сказала она, быстро и тяжело дыша,—
вас зовет пославшая сюда ночь. Идите и убейте его.
— Я выйду и стану на его след; и буду идти по
следу, не отрываясь,—сказал Руководитель.—Я спешу,
ухожу.
Он вышел; его карета отъехала; быстро отлетающий
стук колес, прогремев у подъезда, стал вскоре смутным
жужжанием. Прислушиваясь к нему, Руна говорила с
собой, сжимая руку, смеялась и плакала.
С той ночи стало медленнее идти время. Ее тревога
росла; неподвижное упорство человека, вынужденного
ожидать пассивно и может быть в те часы, когда
ломаются самые острые углы тайного действия, сколь-
зящего по земле, росло в ней костенеющей массой,
мрачно сжимая 1убы всякий раз, когда ясно представ-
ляла она конец. По-прежнему мелькали среди ее дней
улыбка или лицо Друда, данного как бы навсегда в
спутники, но уже не так потрясая, не так сбрасывал
могучим толчком, как то было недавно. Теперь смутно
мерещилось ей рядом с ним другое лицо, но с неулови-
мыми и тонкими очертаниями, едва выраженным наме-
ком беспокойного света; то пропадало, то появлялось
158
• го лицо, и она не могла отчетливо уловить его. Меж
н>м се пораженная мысль двигалась по кругу, стиснув-
||ц в себе чувство безотчетной утраты и тупой страх
ну шейной болезни. Это состояние, усиливаясь, ослабевая
и «новь усиливаясь, достигло наконец мрачных пус-
1Г.1И1. в свинцовом свете которых гнется и кричит
I ИШЬ,
На второй день после того, как Друд, смеясь,
перешел границу, раскинутую страшной охотой, Руко-
водитель посетил Руну в последний раз. Как приго-
вор, выслушала она его слова, не поднимая взгляда,
вишь тихо перебирая рукой кисть веера; бледней
гемчуга было ее лицо. Казалось, сама ненависть,
принявшая жуткий человеческий облик, сидит с ней.
I и слова шипели и жгли, и он с трудом, сквозь
рнюрванное злобой дыхание, быстро, как выстрелы,
просал их:
Не было ни одного момента в связи всех действий
и слов наших, не проверенного с точностью астрономи-
•нткого хронометра. Друзья были приведены к молча-
нию, предатели выслежены и убиты; все негодное, без-
цприое в этом деле было обречено ничтожеству и
п<г|действию. Мы предусмотрели случайности, высчита-
1и миллионные части шансов,— больше, чем исчисляет
гама природа, производя живое существо, сделали мы,
ин лучший момент упущен. Как, где, кем допущена
•шибка? Еще не ясно это, но что в том? Какую черту,
кикой оттенок мысли кого-либо из связанных с нами
иодей упустили мы или придали ей неточное значение?
А! Я опять спрашиваю этот пустой воздух, когда он уже
пуст и невинен! когда можно смотреть вверх только
и а птиц! когда струсившее, или слабое, или сманенное
им сердце, покойно улыбаясь, ложится спать, тихо
ц|дохнув!
Он умолк, и Руна подняла глаза. Но более испуга-
iiii-i. она теперь, чем когда-либо в худшие минуты
своего бреда. Само бешенство с дергающимся синим
11'цом сгибалось перед ней, и залитые мраком глаза
неистово ссекали острым блеском своим вздрогнувший
взгляд девушки.
Мне нехорошо,—сказала она,—идите; все конче-
но, И все кончено между нами.
169
Вдруг слабым стал его голос; плечи поникли, взгляд
потух, руки, растерянно и беспомощно дрожа, как
будто искали опоры. Он встал, осунувшись; вяло и
тускло осмотревшись, скорбно повел он бровью и напра-
вился к выходу.
— Я только старик,—услышала девушка,—силы
оставляют меня, слабеет зрение,—и жизнь, данная на
один порыв, восстанет ли опять стальным блеском
своим? Я сломан: борьба вничью.
Он удалился, шепча и покачивая головой в свете
огромных дверей, делающих его старинную фигуру
легкой, как марионетка; забыв о нем, Руна сошла вниз.
Ее вело желание двигаться, в то время как смерть была
уже решена уснувшей ее душой. Но Руна не знала
этого.
Она оделась и вышла, рассеянно кивнув слуге на
вопрос, которого и не поняла и не слышала. У нее не
было цели, но двигаться среди вечерней толпы манило
ее холодным отдыхом шумного и пестрого одиночества.
Обычно сияли окна; дрожащие лучи моторов, обгоняя
лошадей и людей, то ослепляли спереди прямо в глаза,
то брызгали из-за спины, двигаясь и исчезая среди
пересекающих теней. Густая толпа двигалась ей на-
встречу, раскалываясь перед этим бледным и прекрас-
ным лицом с точностью водораздела, обливающего ска-
лу; небрежно и тихо шла девушка, не замечая ничего,
кроме золотых цепей вечерней иллюминации, рассеива-
ющей под небом прозрачный голубой газ. Временами ее
внимание отмечало что-нибудь, немедленно принимаю-
щее гигантские размеры, как если бы это явление
подавляло все остальное: газету величиной в дом, жен-
ское или мужское лицо с страниц «Пищи богов», шири-
ну улицы, казавшейся озаренной пропастью, щель или
плиту тротуара, делавшиеся немедленно центром, вок-
руг которого гремел город.
Постепенно толпа становилась гуще и шире, в ней
замечался некоторый беспорядок, разраставшийся в
легкую давку. Слышались вопросы и возгласы. Сколько
могла, Руна продвигалась вперед, пока не была вынуж-
дена остановиться. Под ее рукой шмыгали дети; ряды
спин, сомкнутых перед ней, скрывали сцену или собы-
тие, вокруг которого установилось цепляющееся за лю-
160
бонытство молчание; если кто на мгновение оборачивал-
ся из переднего ряда, в его лице светилось сдержанное
пол пение.
С сознанием, что происходящее или происшедшее
гам каким-то особым образом относится к ней, хотя
никак не могла бы сказать, почему это, а не другое
чувство вызвано было уличным внезапным затором,
Руна громко, и спокойно произнесла:
— Пропустите меня.
Этот тон, выработанный столетиями, действовал
ис<тда одинаково. Часть людей отскочила, часть, изо-
гнувшись, вытолкнута была раздавшейся массой, и
девушка вошла в круг.
Она не замечала теперь, что привлекла больше вни-
мания, чем человек, лежавший ничком в позе прильнув-
шего к тротуару, как бы слушая подземные голоса. У
самых ее ног блестел расползающийся кровяной развод,
с терпким, сырым запахом. Лежащий был прекрасно
одет, его темные волосы мокли в крови и на ней же
деж ал и полусогнутые пальцы левой руки.
Безмолвно, глубоко и тяжко вздыхая, смотрела Руна
нк этого человека, уступая одну мысль другой, пока,
молниями сменяя друг друга, не разразились они пол-
ной и веселой отрадой. В этот момент девушка была
совершенно безумна, но видела, для себя, с истиной, не
подлежащей сомнению,—того, кто так часто, так боль-
но, не ведая о том сам, вставал перед ее стиснутым
сердцем. Вдруг смолкли и отступили все, едва заговори-
/III она.
— Вы говорите,—тихо сказала Руна, уловив часть
беглого разговора,—что этот человек—самоубийца?
Что он бросился из окна? О нет! Вот он—враг мой.
Земля сильнее его; он мертв, мертв, да; и я вновь буду
жить, как жила.
Улыбаясь, осмотрела она всех, кто, внимательно
шепча что-то соседу, сам пристально смотрел на нее и,
пстап на колени, прижала к губам теплую, тяжелую
руку умершего. Со стуком упала рука, когда девушка
поднялась.
- Прости,—сказала она.—Все прости. В том мире,
где теперь ты, нет ненависти, нет страстей; ты мертв, и
и отдохну.
О А Грин, кн. 2
161
Она откинулась, обмерла и, потеряв сознание, стала
биться в руках тех, кто, подскочив, успел ее удержать
Обычная в таких случаях суматоха окончилась появле-
нием врача и вызовом собственного экипажа Руны,—
так как некоторые из толпы узнали ее.
Вот все, что надо, что можно, что следовало сказать
об этой крупной душе, легшей ничком. Но еще несколь-
ко слов, может быть, совершенно удовлетворят пытли-
вого читателя, думающего дальше, чем автор, и в одной
истории отыскивающего другую, пока не будут исчерпа-
ны все жизни, все любви, все встречи и случаи, пока
кроткие могильные холмы, пестреющие зеленью и цвета-
ми, не прикроют жизни и дела всех героев, всех людей
этого скромного повествования о битвах и делах душев-
ных. Так, следуя за выздоровевшей, но совершенно
забывшей все девушкой, отметим мы и ее брак с
Квинсеем, твердой рукой протянувшим ей новые, не
менее чудесные цветы жизни, и возвращение жизнера-
достности,— и все, чем дышит и живет человек, когда
судьба благоприятна ему. Только иногда, обращая
взгляд к небу, где вольные черты птиц от горизонта до
горизонта ведут свой невидимый голубой путь, Руна
Квинсей пыталась припомнить нечто, задумчиво сдви-
гая тонкие брови свои; но момент гас, и лишь его тень,
светлым эхом возвращаясь издали, шептала слова,—
подслушанные ли где, или возникшие чужой волей?—
быть может, слышанные еще в детстве:
Если ты не забудешь,
Как волну забывает волна...
14 ноября 1921 г.
28-го марта 23 г.
I
Пассажирский поезд, шедший из Рио-Гранде в Ба-
го, остановился па станции Месгатоп, неподалеку от
। порой лежал поселок того же названия.
Из вагона первого класса вышел, неся ручной сакво-
л:»;, человек лет тридцати. Его гладкие черные волосы
и р<чкий профиль выдавали примесь индейской крови.
Действительно, Ретиап Дугби был сыном шотландца и
индианки. Гордое, даже мрачное выражение его смугло-
|<| лица окрашивалось добрыми черными глазами.
Пройдя короткую тропинку между агав и тамари-
|.< in, росших перед верандой станционного бара, путе-
..твенник приблизился к стойке, возле которой нахо-
||| 1ся только один пассажир—высокий белоснежно-се-
! п старик в городском костюме,— и обратился к бу-
фетчику с просьбой дать стаканчик кашассы (водка из
парного тростника) и пирожное из маниоки с кревет-
ками— на закуску. Вдруг сзади него раздался крик:
Ветерок Пампасов! Утренний Ветерок!—И ста-
|>|.Ц| неон, бросив на стол корзину с дынями, кинулся к
г> гиану, охватив его за плечи на манер гаучо.
Жозеф! Неужели это ты, старый Жозеф?—вскри-
||| । 1’етиан, приветствуя бывшего гаучо-индейца тем,
ни положил ему голову на плечо и похлопал по спине,
। Жтеф проделал ту же церемонию.—Никак не думал,
что ты еще жив!
Жив, жив, Утренний Ветерок!—ответил, утирая
> iK’ ii.1, старик.—Только уже стар управляться с лассо и
163
быками. Вот третий год служу здесь, на станции,
заведую провизией. Надолго ли вы приехали? Ваше
ранчо, которое продали после смерти вашего отца Эрк-
ману Шульцу, Шульц перепродал Гопкинсу,— теперь
там гостиница. Каждый день у него толкутся гаучо и
путешественники.
Следует объяснить, что Жозеф работал пятнадцать
лет при стаде Вильяма Дугби, отца Ретиана. По привычке
индейцев давать прозвища, Жозеф прозвал Ретиана «Бы-
стрый Утренний Ветерок» за живость и неугомонность
мальчика во время степных поездок, когда Ретиан, еще
четырнадцати лет, не уступал самому ловкому наезднику
пампасов в метании лассо и в разыскивании следов.
Ретиан опустил руку на плечо старика и задумался.
Ему было неприятно слышать, что дом, где он вырос со
своей сестрой Мальвиной, теперь женой машиниста в
Сан-Франциско, превратился в придорожный трактир.
Однако радость снова очутиться среди пампасов скоро
пересилила грусть, и молодой человек начал болтать с
Жозефом о старых знакомых, о прошлом, не замечая,
что белоснежно-седой старик с красивым, тонким ли-
цом чрезвычайно внимательно слушает их разговор.
Полное восхищение светилось в лице старика: не раз
он как бы хотел вмешаться в разговор, но удерживался.
Буфетчик, давно привыкший к встречам всякого
рода, составлял спиртные смеси, переливая напитки из
графина в графин.
— Временно я бросил работу в газетах,— сказал
Ретиан,— подкопил денег и решил провести месяца два
на родине. Отсюда я направляюсь в ранчо «Каменный
Столб», к старому другу моего отца—Дугласу Вермон-
ту. Он давно зовет меня погостить.
— Недавно видел его,—сказал Жозеф.—Раненый
Ягуар (у Вермонта была прострелена нога во время
одной схватки со степными разбойниками) приезжал на
станцию с дочерью Аретой. Солнце светит тусклее, когда
она выходит из ранчо. Газель Пустыни дает мне книги;
она же выучила меня читать, писать и проделала это с
терпением каскавеллы*, караулящей птичку. Они очень
бедны, милый Утренний Ветерок, дела их неважны.
•Каскавелла — разновидность гремучей змеи. (Здесь и да-
лее в повести примечания автора.)
164
— Жозеф,—сказал буфетчик,— ведь ты еще не был
у Бальядеро за ананасами?!
— Иду, иду,— ответил старик.—Не каждый день
бывает такая встреча. Я только скажу Педро Торресу,
чтобы готовил дилижанс для гостя Вермонта.
— Вот этого как раз не нужно,—возразил Ретиан.—
Я поеду верхом, как раньше. Достань мне костюм гаучо
и доброго мустанга, Жозеф. Я заплачу тебе.
— Вы бросили мне яд в сердце, Ретиан!—с ужасом
воскликнул старик.—Мне платить? Сын своего отца
знает, что он сказал это, не подумав. Утренний Ветерок!
Я относился к тебе, как к сыну. Ты был всегда добр ко
мне. Моя старая одежда еще цела, возьми ее. Лошадь
даст мой сын; чудная кобыла, суха, как бразильянка, и
неутомима, как речная струя Вы будете скакать, как
по воздуху. Стойте тут, я снесу дыни да сделаю еще
кой-какие дела; я скоро вернусь.
Жозеф подхватил корзину и, широко расставляя
ноги, скрылся в кухню.
Оглянувшись, Ретиан заметил, что белоснежный ста-
рик улыбается, пристально смотря на него.
Слегка приподняв шляпу, молодой человек занялся
своей кашассой, но еще не выпил, как старик обратил-
ся к нему:
— Простите, уважаемый незнакомец, если я досажу
вам просьбой разделить со мной пол-литра перцовки.
Насколько мне известно, такое приглашение не наруша-
ет местных обычаев вежливости. Вы доставите мне
большое удовольствие знакомством с вами. Мое имя—
Т'лдвук Линсей, из Плимута, старший клерк угольного
склада фирмы «Братья Снеккоп и К°».
— Я как взглянул, тотчас заметил, что вы иностра-
нец,—сказал Ретиан.—Но так как вы бегло говорите
но испански, то подумал, что имею дело с джентльме-
ном из Мексики, где проживает много испанцев. Англи-
чане вообще плохо усваивают языки. Это я говорю вам
не в обиду, а только от удивления слышать правильное
испанское произношение у иностранца, англосакса. Я
не был в здешних местах десять лет и от радости
видеть пампасы забыл назвать себя Ретиан Дугби,
корреспондент североамериканских газет.
Тем временем буфетчик подал красную перцовку и
165
стаканы, поставил перед гостями тарелку с нарезанны-
ми коричневато-зелеными апельсинами, какие растут
на берегах океана, ближе к Бразилии; несмотря на свой
странный вид, они отличаются замечательным вкусом,
а размерами достигают величины маленькой дыни.
Ретиан и Линсей пожали друг другу руки, затем
выпили перцовку и сели к столу. Служитель бара
принес им черный кофе и печенье из маниоки.
— Действительно,— сказал Линсей,—я говорю не-
дурно по-испански, хотя до сего раза никогда не
выезжал из Плимута.
Ретиан присмотрелся к Линсею.
Это был человек лет пятидесяти семи, ростом шесть
футов и, несмотря на худобу, крепкого сложения. Гус-
тые, снежно-седые волосы иностранца, разделенные по-
середине пробором, завивались на концах вверх, напо-
миная нахлобученную пушистую белую шляпу с загну-
тыми полями. Седые усы висели до выдающегося вперед
подбородка, а черные брови над задумчивыми черными
глазами придавали наружности Линсея суровый вид
Однако живая игра его худого, красивого лица во
время разговора и добродушный смех немедленно рас-
полагали собеседника к странному старику, который,
по-видимому, чувствовал себя празднично, так как осу-
ществил, наконец, свою мечту—проехать по живопис-
ным странам Южной Америки.
Линсей был одет в приличный черный костюм из
полушерстяной материи, прорезиненное пальто дорож-
ного типа и настоящую панаму, купленную в Рио-де-
Жанейро.
В Южной Америке не принято расспрашивать чело-
века о его делах; поэтому Ретиан ждал. Линсей оказал-
ся словоохотливым; свернув папиросу, он объяснил:
— Видите ли, сеньор Дугби, я еще пятнадцати лет
увлекся вашими странами. Моей постоянной мечтой
было попасть в Южную Америку хотя бы на полгода.
— Вам что-нибудь мешало?—решился спросить Ре-
тиан, все более интересуясь Линсеем.
— Да и нет, как хотите. Ничто не мешало бы мне,
конечно, поступить матросом на грузовой или пасса-
жирский пароход и попасть, куда я хочу. То есть никто
бы меня не стал за это преследовать.
166
Мне было шестнадцать лет, когда умерли мой отец
и моя мать. Кроме меня, остались три девочки, мои
сестры. Они были еще маленькие, и я должен был о них
заботиться. Я поступил клерком в торговую контору и
на небольшое жалованье, отказывая себе во всем, вос-
питал сирот. Мои мечты о путешествии не то чтобы
остыли, но ежедневная девятичасовая работа, хлопоты,
заботы всякого рода загнали эти мечты далеко—очень
далеко, сеньор Дугби. Потом, когда уже Бетси, Доротти
и Анни получили образование, две из них—Анни и
Иетси—вышли замуж, а Доротти заболела туберкуле-
зом, понадобилось много денег на ее лечение. Но так
как мужья сестер зарабатывали очень мало, то опять
начал помогать я. Доктора велели Доротти поехать в
Каир; пришлось взять в долг, с выплатой ежемесячно,
на пять лет. Еще помогал я трем бедным дальним
родственникам матери... Пришлось остаться холостяком,
сеньор Дугби, хотя очень мне нравилась одна девушка.
Я перешел на службу к братьям Снеккоп, но мне там
но повезло. За десять лет работы я получил надбавку
жалованья лишь три фунта, а всего получал двенад-
цать фунтов. Сообразите сами, как трудно было мне
скопить денег на эту поездку. Я был сорока лет, когда
начал копить, откладывая в год десять фунтов. Я рассчи-
тал, что 200 фунтов мне хватит на полтора года, чтобы
основательно попутешествовать, но не утерпел: собрав
170 фунтов, взял расчет, сел на «Раджу», который шел
и Рио-де-Жанейро, и вот я здесь, среди давно милых
сердцу моему пампасов. Один португалец посоветовал
мне высадиться здесь, в Месгатопе, сказав, что отсюда
и смогу совершить преинтересную поездку верхом через
пампасы в Монтевидео.
Тронутый этой бесхитростной историей старика, уже
под конец жизни отправившегося в страну своей мечты,
Ретиан спросил:
— Вы знакомы с седлом?
— Конечно; я брал уроки в манеже, брал лошадь
напрокат»; кроме того, я пять лет учился испанскому
языку по самоучителю, а затем брал уроки. Еще я
научился стрелять, причем стреляю неплохо и, смейтесь,
пели хотите, недурно владею лассо, чему меня обучал
иди и испанский наездник-вольтижер из цирка.
167
— Каррамба! Вы мужественный человек!—вскричал
Ретиан.—Я люблю вас за то, что вы так полюбили мою
страну! Со своей стороны должен сообщить, что родился
в этих местах, вырос здесь и после смерти отца, разо-
рившегося от поголовного падежа всего стада, вынуж-
ден был продать ранчо и отправиться в Северную
Америку. Я много испытал, сеньор Линсей. Бился так и
этак, делал всякую работу, хотел стать писателем, но
не оказалось таланта.—Ретиан добродушно рассмеял-
ся.—Судьба забросила меня в Нью-Йорк. Я поместил в
газете несколько очерков об Уругвае, втянулся в эту
работу, стал разъездным корреспондентом. Теперь по-
ссорился. Редактор газеты «Герольд» хотел послать меня
на Клондайк. Каррамба! Я весь дрожу при виде снега,
ничего так не боюсь, как холода! Благодарю за такое
удовольствие! Я люблю тепло, с детства привык к нему.
— Представьте,—сказал Линсей,—так как я не-
вольно слышал ваш разговор с индейцем, то понял, что
вы здешний житель. Я, собственно, и заговорил с вами
в надежде узнать от вас хорошее, интересное направле-
ние к Монтевидео, а также выслушать добрые советы о
переезде через пампасы.
— Сеньор Линсей,—ответил Ретиан,—я только что хо-
тел предложить вам ехать со мной в ранчо Вермонта. Он
прекраснейший, интереснейший человек ваших лет, аван-
тюрист в прошлом, видавший виды. Он из Бельгии. Страсть
к приключениям еще юношей увлекла его за океан Вы
можете быть уверены в гостеприимстве Вермонта. Это был
друг моего отца. Его ранчо «Каменный Столб» лежит отсюда
в семидесяти километрах к юту. Там вы увидите нашу степ-
ную жизнь и степной дом. Вермонт беден, но он радушен и
благороден Передохнув' день—два, три—сколько хотите,
вы поедете на отличной лошади в сопровождении гаучо в
Монтевидео или в Парагвай, куда вам захочется.
Глаза Линсея сверкнули, на бледнозагорелом лице
проступил пламенный румянец.
— Да! О, да!—вскричал он.—Я еду с вами, друг мой!
Едва Линсей ответил таким образом на предложе-
ние Ретиана, как прибежал Жозеф.
— Все готово. Идите скорей со мной к моему сыну,—
сказал он.—Вы останетесь довольны, Утренний Вете-
рок. Но так как вы теперь уже не мальчик, то вам
168
больше пристало имя—Ветер Пампасов. Одежда, ору-
жие, лассо — все готово, все ждет вас.
— Жозеф,— сказал Ретиан,— вот мой новый друг,
сеньор Линсей из Европы; он жаждет узнать нашу
жизнь и должен поехать со мной в ранчо «Каменный
Столб». Нам нужна вторая лошадь.
— Будет и третья, если одна из двух заупрямится!—
пос кликнул старый индеец.—Для сына Поющего Пальца
(тик прозвали индейцы старого Дугби, потому что он
умел играть на пианино) не будет ни в чем отказа.
Ретиан и Линсей последовали за Жозефом.
II
Жилище Андреаса, сына Жозефа, находилось неда-
леко от станции.
Пройдя ряд станционных построек, путники минова-
ли кривой переулок, застроенный небольшими домами с
множеством окон, украшенных цветными ставнями, и
очутились перед возделанным участком, где среди тык-
венных гряд стоял низкий одноэтажный дом—глиня-
ная постройка с крышей из тростника.
Перед домом стоял молодой индеец, улыбаясь во весь
рог, так что его белые, как сахар, зубы ослепительно
смеркали на солнце. Он был бос, без шляпы, а голову
повязывал пестрым платком. Коричневый бумажный
пиджак, надетый на голое тело, и бумажные синие
штаны составляли весь костюм Андреаса.
— Чашку матэ! Капито* кашассы!—сказал Жозеф,
когда путешественники обменялись с Андреасом при-
ветствиями.—Ветер Пампасов не захочет обидеть ста-
рика, так же, как и его почтенный друг, Седой Орел.
— Жозеф, ты знаешь меня,— ответил Ретиан.— а я
тебе ручаюсь также за сеньора Линсея,—прибавил он,
заметив по взгляду спутника, что тому хочется поско-
рее ехать.—Я ручаюсь тебе памятью моего отца, что мы
очень ценим твое радушие и щедрость, но мы ничего не
ютим, так как уже поели и выпили на станции.
* Матэ — южноамериканский чай из листьев кустарника матэ.
К к п и т о — стакан.
169
Жозеф был огорчен, но не настаивал, и все трое,
кроме Андреаса, вошли в низенькую дверь, занавешен-
ную бычьей кожей.
Домик состоял из трех тесных и низких помещений
с земляным полом, с маленькими грязными окнами и
циновками по углам. Мебели здесь никакой не было,
кроме четырех буйволовых черепов, насаженных каж-
дый на три короткие палки; черепа эти играли роль
стульев.
Жозеф подал гостям несколько темных сигарет мес-
тного производства, а Ретиан достал из саквояжа
бутылку рома.
Линсей осматривался с большим интересом. По его
сияющему лицу было видно, что ему доставляет дет-
скую радость возможность сидеть на черепе между
буйволовых рогов и смотреть на приколотые к стенам
лубочные картинки.
— Пампилла!—крикнул Жозеф.—Принеси нам ста-
канчики! Да принеси одежду для сеньора Дугби, кото-
рую я отложил!
— Сейчас,— послышался гортанный голос. Из жен-
ской комнаты, чуть помедлив, вышла молодая индиан-
ка, неся охапку одежды. Сложив ее у ног старика, она
пошла за стаканчиками и, когда принесла их, отрыви-
сто поклонилась гостям, охотно взяв предложенную ей
Ретианом сигарету.
Пампилла была одета в синее ситцевое платье. Ее
черные косы были украшены серебряными монетами, а
шею обвивали бусы из черного дерева. Она ходила боси-
ком. Ее скуластое смуглое лицо не выражало ничего;
закурив, она пустила дым вверх, сказала «Гроциас!»*—
единственное известное ей испанское слово—и ушла.
Пока путешественники пили ром и курили, Жозеф
рассказал Ретиану о своих семейных делах, а затем все
принялись смотреть вещи, предназначенные для Ретиана.
— Очень жаль,—сказал Жозеф Линсею,—что у нас
нет второго костюма гаучо для вас. Но шипито—
широкий кожаный пояс—найдется. Вам, верно, хочется
все испытать, и я, так уж и быть, возьму у Пампиллы
ее пончо. Идите сюда, Ветер Пампасов.
* «Благодарю».
170
('казав так, Жозеф провел Ретиана в соседнюю
। омнату, где молодой человек начал переодеваться.
— Однако,— обратился Линсей к индейцу,— шипито
п пончо меня вполне устраивают. Мне не хотелось
. । жать на мустанге в пиджаке, галстуке и брюках.
— Если бы вы так поехали, все мальчишки Месга-
к>па собрались бы вас провожать,—засмеялся Жо-
и ф.— Вы упрямы, не хотите ехать в дилижансе. Ну,
хорошо, что-нибудь мы устроим.
Скоро Жозеф принес от Пампиллы бумажное пончо.
»к> был большой квадратный кусок ткани зеленого
циста с гирляндой красных роз по краям и с отверстием
для продевания на голову. Жозеф дал Линсею нож в
кожаных ножнах и показал, как пристегивают пояс.
Ни ноги он предложил кожаные обертки, к башмакам
прикрепил большие медные шпоры с колесцами величи-
ной с небольшое блюдечко.
Костюм Ретиана был значительно лучше костюма
I чисел: настоящее вигоневое пончо было обшито по
• раям широким серебряным галуном; желтый широкий
по к- шипито вышит полосками красной кожи; сапоги из
недубленой кожи, с мягким широким верхом, доходили до
колен, а огромные шпоры, серебряные с золотой насечкой,
1М5пели на каждом шагу. Белая поярковая шляпа с
юленой лентой вокруг тульи была сдвинута на затылок,
। ожаные штаны имели черные шелковые лампасы; из-под
пончо выглядывал белый шелк тонкой рубашки.
За шипито у Ретиана торчал длинный нож в сереб-
риной оправе, с малахитовой рукояткой — большая ред-
кость в Бразилии. За плечами висел магазинный кара-
пин, на ремне у пояса — кобура с револьвером.
Ретиан, взглянув на Линсея, невольно расхохотался:
дна гаучо, старый и молодой, стояли друг против друга.
— Клянусь бухгалтерией, страницы Майн Рида и
Густава Эмара оживают передо мной!—воскликнул,
смеясь, Линсей.— Как, должно быть, я вам кажусь
жилок в своем костюме—я, конторщик, просидевший
 юлько лет, не разгибая спины, среди пропитанных
чернилами книг!?
— Ничуть,— ответил Ретиан,— потому что для вас
। не забава, а потребность души. Вам очень к лицу
костюм гаучо, поверьте мне.
171
Слегка утешась, Линсей вместе с Ретианом бодро
пошел к выходу на двор, где Андреас уже ждал их,
держа под уздцы двух горячих степных лошадей: серую
кобылу Ретиана — Цветок Травы и черную—Ого—для
Линсея. Увидев высокие, мало удобные непривычному
человеку седла гаучо, Линсей несколько смутился, но,
по примеру Ретиана, довольно ловко вскочил на свою
лошадь и даже сразу нашел ногой стремя, чем очень
удивил обоих индейцев.
— Седой Орел ледяных стран знает нашу езду!—
воскликнул Жозеф.— Ветер Пампасов, я как-нибудь
приеду в «Каменный Столб». Мы еще поговорим. Мы
просидим целую ночь за матэ, сигарами и гитарой.
Счастливой дороги!
Вещи Линсея и Ретиана были увязаны в кожаные
мешки по бокам седел. Напутствуемые пожеланиями
индейцев, всадники выехали за ограду и очутились
перед волнистой равниной.
III
Ретиан и Линсей не проехали и ста шагов, как перед
их глазами развернулись залитые солнцем пампасы.
Степь напоминала остановившееся движение отло-
гих волн. До самого горизонта тянулась эта волнистая
равнина, изредка прорезанная впадинами, вырытыми
водой ручьев и речек, с кустарниками по берегам.
В разных сторонах пространства виднелись темные пят-
на, вокруг которых медленно передвигались темные точки.
— Это стада,— сказал Ретиан.—Стада быков и ло-
шадей. Они постоянно будут попадаться нам—то вбли-
зи, то вдали. Ну, сеньор Линсей, дорога нам предстоит
утомительная; пустим лошадей рысью, а к вечеру зано-
чуем в каком-нибудь ранчо. Вы не устанете?
— О нет,— ответил Линсей,—я так полон чувством
новизны, что, кажется, мог бы ехать без сна и без пищи
три дня.
Всадники ехали по высокой траве, начинающей жел-
теть, так как давно не было дождей. Почва была сухая
и твердая. Никакой резко намеченной дороги здесь но
было: следы колес, подков, копыт разбегались по всем
172
направлениям, пересекаясь, как петли крупно связан-
ной сети.
Проехав два или три километра, путешественники
повстречали огромное стадо быков, которое сопровож-
дал отряд гаучо—запыленных, загорелых всадников в
широкополых соломенных шляпах. Огромные, взлохма-
ченные собаки бегали около стада, загоняя отбившихся
быков в кольцо. Быков гнали на бойни в Пелотас.
Пастухи — гаучо—были вооружены короткими пи-
ками из тростника, с железным острием на конце;
чти ми пиками они кололи быков, когда те отбивались
от стада или сворачивали с дороги. Кроме того, длин-
ные кожаные бичи беспрестанно щелкали в воздухе и
по спинам животных. Ретиану и Линсею пришлось
отъехать в сторону и объехать стадо кругом, потому что
опасно было бы стать помехой этой лавине животных и
даже рассердить хотя бы нескольких из них.
Всадники долго объезжали стадо, которое шло, пы-
ля, ревя и мыча, сотрясая почву и распространяя
густой едкий запах.
Некоторые из гаучо, подъезжая к путешественникам,
нс ту пал и в разговор с Ретианом. От них он узнал, что
Вермонт в позапрошлом году совершенно разорился и у
него нет больше стада. Одни говорили, что его обманули
торговцы, другие—что его скот весь пал от неизвестной
болезни. Так или иначе, но Вермонт жил теперь в
Польшей нужде.
Раздав гаучо несколько пачек папирос, Ретиан неко-
торое время ехал задумчиво; затем, видя, каким удо-
нол1>ствием полон Линсей, для которого все было ново и
интересно, оживился и заговорил:
— Мы одеты, как гаучо, но наша, в особенности моя,
одежда—это показная, праздничная сторона жизни
гаучо. Вы только что видели их на работе. Их жизнь
сурова; большую часть жизни они проводят в седле.
— Но разве они не отдыхают?
— Отдыхают? Раз, два в день, и то не всегда, гаучо
шгдет в ранчо, попьет матэ—и опять в седло. Беспре-
рывно, мерным шагом они объезжают стадо. Хлеб здесь
К едкость; едят мясо, тыквенную кашу да картофель,
ели спят, то немного, больше днем.
— Почему же днем?
173
— Спят и ночью, по очереди. Однако ночью стадо
может испугаться чего-нибудь: пробежит страус, мельк-
нет тень газели; бывает, животные затоскуют от раз-
дражающего их лунного света и разбегутся, смешаются
с другими стадами, наделают гаучо беспокойства и горя.
— Да, это не так просто, как я думал.
— Совсем не просто,—продолжал Ретиан.—Я знаю,
что говорю, так как когда был подростком, то часто
проводил с гаучо целые недели. Бывает так: бык чего-то
испугался, заразил испугом несколько других,— те по-
мчались сломя голову, за ними еще, еще—и вот стадо
в десять тысяч голов мчится, все ломая и круша на
своем пути. К ним присоединяются встречные стада. На
сотни километров распространяется суматоха, и некото-
рые стада даже пропадают без вести. Проходит много
дней, пока они отыщутся.
— Как ошибочно я составил себе представление о
пампасах как об однообразной сухой равнине!—сказал
Линсей.
— О, нет. Пампасы очень разнообразны,—отозвался
Ретиан.—Вот так называемый «памперо»—гроза с ура-
ганом, страшным громом, беспрерывными молниями—
наводит панику на быков. Ища укрытия, они мечутся
во все стороны, а за ними гоняются гаучо и собаки.
В детстве я слышал об одном гаучо,—кажется, его
звали Мануэль. Он попал вместе со стадом в болото.
Между прочим, эти болота по виду ничем не отличают-
ся от окружающего их зеленого пространства. Прошло
несколько дней, а Мануэль не возвращается к своей
жене, очень его любившей. Начались поиски, и по
шляпе, лежавшей над могилой несчастного, догадались,
что его затянуло болото. Его жена не снесла горя:
отправилась на то место и... дала себя засосать трясине.
Другой гаучо,—продолжал Ретиан,—трое суток го-
нялся за своим разбежавшимся стадом, на скаку-меняя
лошадей, которых ловил лассо; этот гаучо умер от
изнурения в седле. А между тем редкий гаучо сменит
такую тревожную, трудную жизнь на спокойное город-
ское существование. Они любят пампасы, свободу и
опасности,—закончил свой рассказ Ретиан.
Легкий, чистый, как ключевая вода, воздух обвевал
лица всадников, и так отрадно было дышать, рассмат-
174
рпная необозримое зеленое пространство, что хотелось
ехать молча, отдаваясь ритму легкого галопа и чувству
простора.
Чрезвычайная прозрачность атмосферы обманывала
ipcime: далекое казалось близким, маленькое—боль-
шим. Куст, росший на пригорке, издали казался боль-
шим деревом, севшая на возвышении «таро-таро»—ги-
гантской птицей. На самом деле «таро-таро»—черные с
н< 1ыми крыльями, похожие на русского чибиса — гра-
циозные небольшие птицы, и их очень много в пампа-
< чх, так же, как зайцев.
Линсей видел длинноногих степных курочек, куропа-
кис; один раз мимо всадников пронеслась антилопа.
Переезжая ручьи, он любовался розовыми фламинго,
поящими в воде на одной ноге, белыми цаплями,
множеством куликов всевозможной окраски и величи-
ны . Стада прирученных страусов-нанду, не боящихся в
них местах человека, подпускали всадников на не-
••.олько шагов, а затем, насторожа выпуклые глаза,
им пдывали кудрявые хвосты и, быстро махая крылья-
ми. удирали подальше.
'Гак ехали Ретиан и Линсей, лишь иногда останав-
линаясь, чтобы закурить или напиться воды из ручья,
пока не захотелось есть.
— Вам, верно, хочется есть?—спросил Ретиан Лин-
ия указывая па белевшее далеко справа пятно, озна-
чающее чье-то ранчо, где серой ниткой вился дымок.—
и я прошу вас немного потерпеть. В двух километрах
и।сюда, на берегу Рио-Негро находится бывшее paino
моего отца. Теперь это степная гостиница «Эстансия».
Гнм мы будем отдыхать, есть и пить матэ.
— Я давно хочу попробовать матэ,—отозвался Лин-
гой,—но не будет ли вам грустно видеть тот дом, где
ш । родились, теперь ставшим чем-то вроде проходного
места?
— Да, будет неприятно, но вместе с тем и любопытно,—
< кп чал, помолчав, Ретиан.— Не забывайте, что я стал
। । четником, репортером.
Он сделался сосредоточен и больше не сказал ничего
п> тех пор, пока за отлогим холмом не показалась
чростниковая крыша ранчо-гостиницы.
— Ретиан вернулся домой,—улыбнулся молодой че-
17Б
ловек, насмешливо указывая своему спутнику на десять
гаучо, играющих под навесом во дворе в карты.
Толстый человек с красным лицом и рыжими усами
расставлял на столе бутылки кашассы и жестяные тарел-
ки с жареной бараниной, приправленной черными бобами.
IV
Оставим пока Ретиана и Линсея и заглянем в город
Монтевидео—столицу Уругвайской республики.
За несколько дней до приезда Ретиана на станцию
Месгатоп в кабинете врача-психиатра Ригоцци сидели
двое мужчин: сам Ригоцци—человек сорока лет, туч-
ный, с оливковым цветом хитрого, насупленного лица,
гладко причесанный, никогда не смотрящий собеседни-
ку прямо в глаза,— и Леон Маньяна, крупный гациен-
дер из окрестностей Монтевидео.
Багровый цвет лица Маньяны, его огненные, с жел-
тизной глаза, крупная голова на короткой красной шее,
орлиный нос, иссиня-черные волосы и громкий голос,
звучащий при раздражении нескрываемым оттенком
бешенства, выказывали неукротимую, деспотическую
натуру. Действительно, Леон Маньяна, кровный испа-
нец, был человек опасный. За ним числилось несколько
убийств, совершенных в гневе, но большие связи среди
местной администрации и богатство оставили эти убий-
ства безнаказанными.
.Ревностью и угрозами загнав в гроб свою первую
жену, милую и добрую Катарину, Леон Маньяна не
имел от нее детей. Второй брак, с глупой и злой, но
очень красивой Долорес Курталис-Орейя, дал ему дочь
Инес и сына Хуана. Хуан был на три года старше своей
сестры.
Теперь Хуану Маньяне шел восемнадцатый год.
— Так вы говорите, что ваши разумные беседы с
Хуаном не действуют на мальчишку?—сказал Маньяна,
нервно грызя дорогую манильскую сигару.—Никогда ни
в нашей семье, ни у наших родственников не было
такого срама, какой приходится переживать мне на
старости лет. Жаль, что теперь не прежние времена, а
то, поверьте, уважаемый доктор, я загнал бы сумасбро-
176
ди в какое-нибудь отдаленное ранчо и там держал бы
Ito под стражей на хлебе и воде до тех пор, пока он не
i.iпросит пощады.
— Лучше ничего нельзя было придумать, как то, что
мы <• вами сделали,—вкрадчиво произнес доктор Ригод-
он.—Нет сомнения, что страх остаться в лечебнице на
нею жизнь заставит Хуана, наконец, дать вам честное
। 1ово — отказаться от идиотской мечты стать каким-то
кинооператором, тогда как он, богатый и знатный
и.।'-ледник, мог бы с честью для себя и вас продолжать
гн<м' родовое дело—быть всеми уважаемым гациендером.
— Сеньор Ригоцци,—холодно ответил Маньяпа,—я
не просил вас ругать моего сына идиотом. Все остальное
|'<>||сршенно правильно.
— Простите,— обиделся доктор,—словцо сорвалось
у меня нечаянно.
— Делайте с ним, что хотите,—сказал гациендер.—
Запугайте его, уговаривайте, но не бейте и не сажайте
и сумасшедшую рубашку с длинными рукавами.
- Будьте спокойны, сеньор Маньяна. Не пройдет
ме, яца, как Хуан исправится и последует вашему
iv чанию обучаться торговому делу у управляющего
нашими холодильниками.
Квен сабе*! — пробормотал испанец.— Во всяком
г. чае, я заплачу вам значительно больше, чем обещал,
гели мой сын забудет о своих глупостях.
— Прошло уже две недели, как Хуан находится в моей
к'чебнице. Если вы пожелаете его видеть, то убедитесь,
 |  он несколько образумился. Обыкновенно, когда я к
и, входил, он приветствовал меня бранью и разными
и'рзкими выходками; теперь он молча выслушивает мои
ушчцевания, и, я думаю, дело пойдет на лад.
— Я хочу его видеть.
— Отлично. Прошу вас следовать за мной.
Психиатрическая лечебница доктора Ригоцци соеди-
HII нась с его квартирой длинным белым коридором, по
пГц'им сторонам которого были двери кладовых и ком-
'I i г служителей.
Ригоцци приходился родственником губернатору
Монтевидео, был богат, а потому имел большую силу.
* Как знать! — испанское восклицание.
177
Темные дела творились в его лечебнице. К нему
обращались те, кому надо было отделаться от нежела-
тельных наследников, от врагов или жене—от мужа.
Получая за свои преступления большие суммы денег,
Ригоцци всякий раз, когда надо было запереть в лечеб-
ницу здорового человека, созывал консилиум из двух-
трех подкупленных им врачей, и дело решалось просто.
Пациент объявлялся подлежащим испытанию, его запи-
рали, а через несколько месяцев несчастный или дейст-
вительно сходил с ума, или же его переправляли
куда-нибудь в казенную больницу, в Рио-де-Жанейро,
Пелотас или Рио-Гранде, где он сидел до тех пор, пока
о нем не забывали даже его друзья.
Леон Маньяна и Ригоцци подошли к двери, стеклян-
ный верх которой был заделан железной решеткой.
Ригоцци шел впереди.
С озабоченным видом доктор сунул в замок ключ.
Подозвав проходившего мимо служителя, Ригоцци велел
ему стоять у дверей в комнату Хуана.
Эта предосторожность несколько удивила гациенде-
ра, но удивление его окончилось, когда доктор, открыв
дверь, вскрикнул и закрылся рукой: ловко пущенная
тарелка задела его по носу, едва не ушибла Маньяну и
разлетелась множеством осколков по навощенному пар-
кету.
— Отцовский характер,—пробормотал, отшатнув-
шись, гациендер.
— Опять ты, мошенник, явился мучить меня!?—
воскликнул Хуан, не видя еще отца.—Я тебе уже
сказал, мошенник-врач, что буду бросать в тебя чем
попало, если ты посмеешь явиться сюда!
— Всегда такая история!—прошептал, опешив, Ри-
гоцци, уже забыв, что говорил Маньяне перед приходом
к Хуану.
Увидев отца, Хуан было обрадовался, но, заметив,
как неприветливо смотрит отец, горько вздохнул.
— Отец!—заговорил Хуан.—Неужели ты хочешь ме-
ня погубить? За что? Что я сделал худого? Возьми меня
от этого мошенника, от этого пройдохи-итальянца.
— Не смей так отзываться о докторе, Хуан!—ска-
зал Маньяна.—Он и я желаем тебе добра. Я пришел
последний раз попытаться уговорить тебя, и если ты не
178
. огласишься исправиться, то клянусь, ты останешься
у Ригоцци на всю жизнь!
— За что?
— Ты знаешь, за что. Я не потерплю срама видеть
। hi >сго наследника, своего единственного сына, отпрыска
унижаемой фамилии, потешным слугой жалких комеди-
iiiiToB, за деньги мажущих себе лицо разными красками
и ломающихся на потеху публике.
Маньяна и Ригоцци сели.
Хуан стоял у выкрашенного белой краской стола, на
но тором, кроме эмалированной- чашки с молоком и
нпчки папирос, не было ничего. В окно, заделанное
|||<п|(‘ткой, открывался вид на обнесенный высокой сте-
ной прекрасный сад, полный агав, пальм, тропических
инетов.
Хуан был среднего роста, худощавый, веснушчатый
юноша с красивыми темными глазами и черными вью-
щимися волосами. Нервная озабоченность и тревога,
<н Сажающиеся на его честном лице, несколько старили
Хуана; на взгляд можно было дать ему двадцать два,
надцать три года.
Пол, обитый зеленым линолеумом, белые стены, койка
« зеленым одеялом и два табурета — больше ничего не
| |	в этой унылой комнате первого этажа; железная
|мчи<>тка. на окне придавала помещению вид тюрьмы.
Ты отлично знаешь, отец,—сказал Хуан,—что
кинематография уже теперь (дело происходило в 1913
। од у) большая отрасль промышленности. Ничего унизи-
н’лыюго нет в работе для кино.
Я никогда не был в кино и никогда не пойду
। мотреть эти разные твои картины, проповедующие
разврат, легкомыслие, преступления; я не стану пота-
ми. актерам, продающим свое лицо и свои движения
и» жалкие гроши. Еще недоставало, чтобы лицо моего
'(.ilia, Хуана Родриго Анна Себастьяна Маньяны, вызы-
|>п к> хохот толпы, жующей апельсины в темных сараях!
— Да нет,—невольно рассмеялся Хуан,—ты горя-
нки 1ся, но ты забыл, что оператор кино только снимает
ш йствие; он не появляется на экране.
Кто знает?—мрачно возразил Маньяна.— Чело-
ШЧ-, связавшийся с подозрительным обществом, должен
'U.ITI. готов ко всему. Нельзя быть вполне уверенным, что
179
тебя не заставят разыгрывать какую-нибудь дурацкую
роль, а матери твоей и мне нестерпимо было бы слы-
шать, что лицо Хуана Маньяны прыгает на полотне
какого-то балагана.
— Это та же фотография. Я с детства увлекался
фотографией, и ты мне не препятствовал.
— То—другое дело.
— Ваш отец прав,— вмешался Ригоцци.—Что хоро-
шего занять подчиненное положение и за гроши вертеть
ручку аппарата, когда стоит вам пожелать, как у вас
будет все!?
— Вы говорите со мной, как с больным или как со
здоровым?—хмуро спросил Хуан.
— Настойчивое и низменное желание ваше выказы-
вает, что вы одержимы манией,—уклончиво ответил
доктор,— но, поскольку вы рассуждаете логично, мы
обращаемся именно к этой вашей способности рассуждать.
— Почему же стремление работать в такой интерес-
ной, с таким большим будущим области—мания?—
возразил юноша, мельком взглянув на доктора и обра-
щаясь к отцу.—Во-первых, кроме плохих картин, есть
много хороших, а во-вторых, неимущий человек, кото-
рый не может путешествовать, знакомится на экране с
жизнью и природой всех стран земного шара. Я уже не
говорю о научных съемках, о том, что медленный пуск
ленты дает возможность изучать движения животных
и полет птиц. Кинооператор может попасть в такие
интересные углы мира, куда просто путешествуя, за
деньги, никогда не заедешь. Кинооператор часто риску-
ет жизнью—и на войне, и на съемке диких зверей, и
там, где ему приходится работать в самых неудобных,
опасных положениях: на аэропланах, крышах поездов,
среди пожара, наводнения... А вы говорите, что тут все
дело в том, чтобы вертеть ручку аппарата! О! Это
увлекательная работа!—вскричал Хуан.—С тех пор,
как Генри Рамзай, съемщик здешней фирмы Ван-Миру-
эра и К0, пообещал взять меня с собой в экспедицию на
Огненную Землю, я ни о чем другом думать не хочу. Под
его руководством я стал бы мастером этого дела.
— Хуан! Мое решение неизменно!—крикнул Манья-
на.—Я не унижусь до спора с мальчишкой. Или ты
немедленно дашь мне клятву, что отказываешься от
180
своей затеи, или я оставлю тебя у сеньора Ригоцци до.,
полного выздоровления! Выбирай!
— Пусть я лучше умру!—сказал, побледнев, Хуан..
— По всей вероятности,—заметил Ригоцци, разо-
зленный оскорблениями Хуана,—придется еще раз со-
знать консилиум, так как нервозность и раздражитель-
ность вашего сына все увеличивается.
Маньяна встал.
Ригоцци подошел к двери и открыл ключом замок.
— Я ухожу,— сказал Маньяна.—Доктор сообщит
мне, если ты образумишься.
♦ ♦ ♦
Мать Хуана не любила своих детей—сына и дочь, а
потому Хуан спросил только, как поживает его сестра.
— Инес здорова. Она скоро поедет в гости к тете
I 1сментине,—сухо ответил Маньяна.—Прощай.
— Каково упрямство!—сказал доктору гациендер,
когда они вышли из комнаты.
Будьте спокойны,— ответил Ригоцци,—я имел де-
ни с большими упрямцами и все-таки одолевал их
сопротивление.
— Надеюсь,—мрачно отозвался Маньяна, а затем,
дни доктору значительную сумму денег, уехал в автомо-
биле в свой городской дом.
V
Всадники въехали в огороженный кустарником и
колючей проволокой двор.
Никто не обратил внимания на их прибытие. В степи
< шлкнваются самые различные люди, а костюмы путеше-
। пенников были обычной для этих мест одеждой. Заведя
лошадей в кораль—огороженное место для лошадей и
нога—и привязав их там у желоба с водой, Ретиан
принес из сарая мешок с маисом, задал лошадям корм.
Читем он и Линсей вошли в главную комнату ранчо,
представлявшую собой большое квадратное помещение, из
которого две низкие двери вели во внутренние комнаты.
181
Пол был земляной, но чисто вымазан затвердевшей
глиной, стены аккуратно выбелены; на них висели
олеографии в рамках, изображающие семейные и охот-
ничьи сцены.
Здесь не было крыши; это помещение, служащее
кухней и столовой, окружалось квадратом жилого зда-
ния, разделенного на пять комнат.
У задней стены был сложенный из камней очаг, с
протянутыми над ним проволоками для подвешивания
котлов, и плитой,—для жарения.
На устилавших пол циновках стояло несколько та-
буретов и длинный деревянный стол.
Когда путешественники уселись за стол, к ним подо-
шел пеон, которого они попросили дать поесть.
Кроме них тут были еще два человека: мальчик и
гаучо. Они спали в углу на циновке.
Взяв две жестяные тарелки, пеон вынул длинной
вилкой из котла несколько кусков баранины, облил их
тыквенным соусом, наложил бобов и принес проголодав-
шимся путникам.
Ретиан ел задумчиво, стараясь не глядеть вокруг и
сожалея, что приехал сюда, где все напоминало ему
детство, мать и отца.
Казалось, если закрыть глаза, а затем открыть их,
то из двери направо выбежит маленькая Мальвина, а
из дверей слева выйдет отец, сердито ворча:—Где это
пропал Ретиан? Наверно, опять заночевал с гаучо около
Черных Болот?
Живо припомнилось ему детство, лодка, всегда сто-
явшая на воде среди камыша; первая книга, пианино,
которое находилось там, где он теперь сидел; вышитые
индейские дорожки, устилавшие пол, и всегда озабочен-
ная мать, страдавшая какой-то болезнью глаз, после
того как ее укусила змея.
Видя задумчивость своего товарища, Линсей ел тоже
молча.
Но он с трудом удерживался, чтобы не мурлыкать
песенку,— такое удовольствие доставляло ему все, что
он видел.
Вспомнив себя ребенком, Ретиан бессознательно ос-
тановил взгляд на том мальчике, который спал около
гаучо.
182
Нельзя было подумать, что мальчик—сын этого
пастуха.
Его босые до колен нога, черные от пыли, были исцара-
паны в кровь. Всю одежду его составляла короткая,
|м к (рванная на плечах, когда-то белая рубашка. В спутан-
ных темных волосах торчали обломки сухих стеблей.
Он был весь грязен и, по-видимому, бродяжил, в то
время как спавший возле него гаучо был одет в обыч-
ную прочную степную одежду.
Гопкинс—тот краснолицый человек с рыжими yea-
rn, который хлопотал на дворе,— вошел в комнату.
Мельком взглянув на не известных ему путешествен-
ников, Гопкинс увидел спящего мальчика и, разозлясь,
дарил его в спину носком сапога.
— Паршивец, бродяга, ты опять здесь?!—закричал он,
когда еще сонный мальчик вскочил, испуганно озираясь
и закрывая от удара лицо рукой.— Раз я тебя выгнал
< годня утром, то как ты смел явиться опять?
— Оставьте его, Гопкинс,— сказал, просыпаясь, по-
шлой гаучо,—это я его привел; хотел покормить, да
«морился и уснул; и он тоже уснул.
— Пошел вон!—крикнул трактирщик, схватив обор-
ванца за ухо и таща его к двери.
— Хозяин, не трогайте его!—хмуро крикнул Рети-
ин —Я хочу с ним поговорить и дать ему поесть.
— Позвольте,— едко возразил Гопкинс,—я, сеньор
»««• знакомец, до сих пор хозяин здесь, в этом доме. Если
>«ы согласны заплатить убытки в случае кражи, я не
протестую. Но если вы только разыгрываете добрую
душу, а платить буду я, то лучше не поднимать такой
разговор.
— Давно ли вы тут хозяин?—заметил обозлившийся
• л учо.— Всего в марте продал вам Шульц ранчо, а он,
индо сказать, был вежливей вас.
— Если бы я, работающий в этой степи, занимался
юлько вежливостями, то мне давно пришлось бы за-
крыть дело и наняться гаучо,— грубо сказал Гопкинс.—
И должен был бы продать это ранчо, как поступили его
пирные хозяева, Дугби, форменные идиоты, потому что
и । гордости не хотели открыть гостиницу, как их учили.
Видя, что Ретиан побледнел, Линсей попытался
• мягчить разговор, сказав;
183
— Но вам же лучше, что Дугби не сделали этого,
так как теперь вы хозяин гостиницы.
— Ну, уходи,—сказал Гопкинс ребенку, печально
направившемуся к дверям,—и сверни с той дороги, на
которой сын Дугби сделался вором.
— Что?—тихо сказал Ретиан, встав.
— Наверно, он стал вором,— продолжал Гопкинс,—
потому что сбежал из дома в Северные Штаты, и как
мне оттуда писал один знакомый, он видел, как маль-
чишку вели под конвоем в тюрьму в Нью-Йорке.
— Скажите-ка, Гопкинс, вы сами сочинили эту па-
скудную ложь?—спросил, выходя из-за стола, Рети-
ан.—Стой, мальчик,—обратился он к маленькому бро-
дяге,— из-за тебя началась эта история, и ты должен
знать, что за тебя вступился я — Ретиан Дугби, сын
покойного Дугби.
— Я ничего не говорю... Мало ли что болтают,—
произнес опешивший Гопкинс,— но, однако, если так, то
весьма примечательна ваша любовь к бродягам..
Двумя ударами кулака по толстому, красному лицу
Ретиан так оглушил трактирщика, что тот ударился
затылком о стену и схватился за голову.
— Нарвались, Гопкинс?—сказал старый гаучо.
Гопкинс выхватил висевший в кобуре у пояса брау-
нинг и наставил дуло в лицо Ретиана.
Молодой человек едва успел схватить прислоненный
им к столу карабин, как на руке Гопкинса, прыгнув
кошкой, повис оборванный мальчик.
Раздались три выстрела в пол,—нападение ребенка
отвело дуло вниз.
Тотчас гаучо, оттолкнув мальчика, вырвал револьвер
у остолбеневшего Гопкинса, а прибежавшие на выстрел
гаучо встали плотной стеной между врагами.
Довольно было нескольких слов старого гаучо и
Линсея, чтобы другие гаучо уяснили смысл происшест-
вия. Некоторые из них помнили семью Дугби; один
гаучо даже признал Ретиана и поздоровался с ним, но
для воспоминаний было не время теперь,—предстоял
вооруженный бой между Гопкинсом и Ретианом.
Сочувствие гаучо было всецело на стороне Ретиа-
на,—не только потому, что в стычке был виноват
хозяин, а еще потому, что Гопкинса никто не любил.
184
Гопкинс давал бедным гаучо деньги в рост за боль-
шие проценты, всегда присчитывал им лишнее за съе-
।. иное и выпитое и обходился с ними не так вежливо,
। як к этому привыкли степные жители испанцы.
— Как будете драться?—спросил противников гау-
к> Педро Монтихо, о котором шел слух, что он дрался
г оружием в руках сто четырнадцать раз и только пять
pin был ранен.— По закону пампасов обиженный имеет
право выбрать оружие. Пусть скажут свидетели — кто
обидчик, кто обиженный?
— Гопкинс первый оскорбил Дугби, обругав его ро-
аи гелей, а самого его назвал вором, хотя и не знал, с
кем говорит,—заявил старый гаучо, который спал ря-
чом с мальчиком.
Пеон, подававший кушанье, желая угодить хозяину,
показал, что не слышал, о чем говорили, и только
нидел, как Ретиан ударил Гопкинса.
Липсей подробно рассказал, как Гопкинс гнал маль-
чика и как за мальчика вступился Ретиан.
Несколько гаучо, отойдя в сторону, начали совещаться.
Хорошо стрелявший Гопкинс, надеясь на свое искус-
< гно попадать в цель, сказал, утирая окровавленные
усы, Ретиану:
Через дыры в вашем теле будет видно отсюда до
Пирагвая! Вы не уйдете живым!
Я не боюсь смерти,— ответил Ретиан,— и, если
ни суждено пасть, унесу в могилу воспоминание о
пишем распухшем носе.
Гаучо, посовещавшись, вернулись к столу.
— Вот что мы решили,—сказал Педро Монтихо,—
• «к как с одной стороны были оскорбления, а с другой
. пар то предлагаем вам помириться. Если же против-
ники не желают примирения, то пусть они стреляются
через пончо, грудь с грудью, в двух шагах расстояния.
Такими жестокими условиями поединка гаучо наде-
ншеь образумить противников, думая, что они отка-
• утся идти почти на верную смерть.
— Я согласен,— быстро сказал Ретиан.—Но если
Г.ни инс попросит у меня прощения, признает, что сам
••чинил клевету, и признает, что получил по заслу-
• •IM,—я охотно примирюсь с ним.
— Многого захотели!—вскричал Гопкинс.—Хотя вы
186
и сын Дугби, но распоряжаться здесь, б моем доме, вам
не придется.
Между тем мальчик, вмешательство которого спасло
Ретиана, стоял рядом со своим заступником и печально
смотрел на приготовления к ужасному поединку.
Что касается Линсея, то он чувствовал себя пре-
скверно. Ему казалось, что рослый, дерзкий Гопкинс
непременно убьет Ретиана; и, взволновавшись до по-
следней степени, старик попытался уладить дело.
— Я предлагаю,— сказал он,—отложить поединок
дня на два, чтобы голос рассудка помешал двойному
убийству. Через два дня разгоряченные противники
увидят, что печальная история эта вовсе не требует
таких жестоких условий драки, какие решены здесь
Может быть, тогда состоится и примирение.
Гопкинс был трус, но под влиянием бешенства и
злобы на Ретиана все еще говорил запальчиво.
— Не мешайтесь в чужое дело!—крикнул он Лин-
сею.— Я сумею постоять за себя при любых условиях!
— Нет»—неожиданно сказал мальчик, внимательно
смотря на разозленного трактирщика.
Все удивились.
— Что ты бормочешь, малыш?—спросил Педро Мон-
тихо.
— Я говорю... я хочу сказать,—начал, сбиваясь,
мальчик и прижался к Ретиану, который положил руку
на его голову,— извините, но мне показалось, что хозя-
ин храбрится. Он не выдержит!
— Ну, грязный мошенник, я поговорю с тобой поело
того, как отправлю к родителям этого пестрого молод-
ца!—сказал Гопкинс.
— Слушай, мальчик,—обратился к оборвышу старый
гаучо,—ступай на двор или стой молча. Тут не шутки.
Один гаучо подошел к Ретиану и указал ему отмет-
ку, сделанную ножом на полу.
После этого он показал такую же отметку Гопкинсу.
Противники стали на эти отметки, лицом друг к
другу. Между ними было два шага расстояния.
Другой гаучо растянул между противниками пончо;
он держал его за один верхний конец, а Педро Монтихо
держал второй конец с другой стороны. Пончо повисло,
как занавеска, на высоте шеи дуэлянтов.
186
Им было видно только лицо друг друга, а стрелять
они должны были сквозь пончо, угадывая, куда попасть
н тело противника. Каждый, по команде, мог стрелять,
<колько хотел.
Ретиан был бледен; он хмурился, готовясь, если
придется, к смерти.
Красное лицо Гопкинса стало белым от страха;
юрчали его растрепанные усы.
Монтихо взял револьвер, готовясь подать сигнал
пыстрелом вверх.
Наступила такая тишина, что было слышно, как в
। орале лошади пережевывают маис.
— Сеньор Линсей,—сказал Ретиан,—если меня убь-
ют, поезжайте в ранчо «Каменный Столб». Вы скажете
Вермонту, отчего я погиб, передадите ему и Арете мой
привет. Скажите, что я благодарю его за гостеприимст-
во, которое он оказал бы мне, если бы я был у него.
('казав так, Ретиан твердо направил револьвер на
« редину пончо и стал ждать сигнала.
Монтихо прицелился в потолок.
— Будьте внимательны, кабаллеро!—громко сказал он,
по не успел договорить, как Гопкинс, схватясь рукой за
полову, отошел от пончо и прислонился к стене. Его
Ю1ПНИЛ0 от страха, от внезапно налетевшего ужаса смерти.
Гаучо опустили пончо.
— Что с вами, Гопкинс?—холодно спросил Монтихо.
— Признаю»—глухо пробормотал Гопкинс, роняя
револьвер,— признаю, что я виноват» Дугби заслуженно
V дарил меня.
11 этот тяжелый и стыдный для Гопкинса момент никто
п । гаучо не засмеялся, не издал пренебрежительного воскли-
цания. Сдерживая улыбку, они молча покидали помещений
Некоторые из них, подойдя к Ретиану, крепко жали
ему руку, поздравляя с благополучным окончанием
в-ла; иные хлопали молодого человека по плечу, шепча:
•Квррамба! Даже бровь ваша не дрогнула!»
— Идемте!—сказал Ретиан мальчику и Линсею.
Он уплатил перепуганному пеону за кушанье. Все
1р«в- вышли.
На дворе их окружили гаучо, предлагая, кто папи-
Р<«<у, кто кашассу и восторгаясь проницательностью
ми в-нького бродяга, который угадал трусость Гопкинса.
187
— Этого мальчика я не оставлю,—сказал Ретиан,—
мы повезем его с собой и что-нибудь сделаем для него.
Сколько тебе лет?
— Одиннадцать,—сказал мальчик, доверчиво улы-
баясь Ретиану.
— Как же тебя зовут?
— Звезда Юга,— произнес мальчик и покраснел, но
смотрел прямо.
— Как? Как? Повтори!—раздались восклицания.
— Звезда Юга,—сконфузился мальчик,—я так на-
звал себя». Есть прозвища: Быстрая Стрела, Лев Пусты-
ни.» потом... Такие прозвища, я читал, бывают у охотни-
ков и авантюристов в пампасах.
— Так!—сказал удивленный Ретиан.—Ну, потом ты
расскажешь все это подробнее. Но как же твое настоя-
щее имя?
— Роберт Найт.
— Откуда ты, Роберт?
— Яс Фольклендских островов, из Порт-Станлея,—
ответил Звезда Юга, всех удивив таким заявлением
потому, что от Фольклендских островов до Рио-Гранде-
до-Суль* не менее двух с половиной тысяч километров
по прямой линии.
На все другие вопросы Роберт не отвечал, молча взгля-
дывая на Ретиана, как бы прося его повременить с этим.
— Ну, хорошо,—сказал Ретиан,— потом он у меня
разговорится. Ты, значит, сбежал из дома, Роберт? Но
сделал ты чего-нибудь худого?
— Нет.» О, нет!—живо закричал Роберт.— Этого-то
уж нет!
Сторговавшись с одним из гаучо, Ретиан купил у
него за пять рейсов лошадь для мальчика и две овечьи
шкуры вместо седла, которого нельзя было сейчас
достать. Роберт сказал, что умеет ездить верхом; дейст-
вительно, когда его посадили на укрепленные ремнями
вокруг спины и живота лошади овечьи шкуры,— маль-
чик умело подобрал поводья и отлично проехал перед
ранчо, сделав круг.
* Рио-Ц>анде-до-Суль, где происходит действие этих глав,—
одна из самых богатых провинций Бразилии, граничащих с респуб-
ликой Уругвай.
188
Старый гаучо подарил ему пончо для защиты от
негра и дождя.
Помахав шляпами, Ретиан, Роберт и Линсей выехали
<•<> двора ранчо, сопровождаемые дружелюбными крика-
ми и напутствиями.
— Ну, нажили вы себе врага, сеньор Дугби!—крик-
ну । вдогонку им Монтихо.—Советую быть теперь осто-
|м> иным! Гопкинс начнет мстить.
— Ничего он не сможет мне сделать,—ответил Pe-
in ш шутливо,—у меня теперь есть моя звезда—Звезда
I' )га.
Маленькая кавалькада проехала небольшое про-
пранство, отделяющее ранчо от берегового кустарника,
и начала готовиться к переправе вброд, который был
неподалеку; проехав шагов сто по берегу реки, путники
 пустились к воде.
Ретиан сказал:
— Подождите меня, дорогой Линсей. Здесь очень близ-
1и> находятся могилы моих стариков. Я скоро вернусь.
VI
Оставшись один, Линсей рассмотрел реку.
Она обмелела, на песчаных отмелях перелетали
< 1лйки куликов, водяных курочек; невдалеке стояли по
। irH'iio в воде три фламинго, казавшиеся пунцовыми
минами.
Противоположный, более высокий берег был скрыт
инизу густым тростником, а вверху—ниспадающими с
•• leiioro обрыва корнями и ветвями кустарников, усе-
HUHI.IX розовыми, синими и желтыми цветами.
Над берегом тянулись распластанные по воде, огром-
•ii.iv листья водорослей.
В пестром течении воды блестели круглые облака.
Вдруг острая точка, оставляя расходящийся по воде
 К’Д, быстро пересекла течение с низкого берега на
। рутой, и там, где опа скрылась в тростнике, Линсей
рассмотрел выдру, тащившую серебристую рыбку.
Линсей видел больших бархатно-черных и краснова-
п ж стрекоз, несшихся одна за другой; великолепных
|.елтых бабочек с черной каймой; огромный сук, мед-
189
ленно плывущий в воде; одна ветка сука торчала вверх,
и ее обвивала золотистая, в рыжих пятнах змея—
каскавелла. Свесив голову, змея осматривалась,—нель-
зя ли уползти на берег.
— Милая Южная Америка!—вздохнул старик.—
Рио-Гранде-до-Суль! Рио-Негро!
И он рассмеялся от удовольствия.
В ответ его кашляющему смеху послышался звонкий
смех мальчика.
— Роберт,—сказал, обернувшись, Линсей,—я совсем
забыл о тебе. Ты, кажется, еще не ел. На-ка, возьми это.
Ты чему рассмеялся?
— Тому же, чему и вы.
— Хм,— смущенно пробормотал Линсей.
Он вынул из седельной сумки две бисквитные га-
леты, немного копченой колбасы и подал Роберту, ко-
торый без ложного смущения тотчас уничтожил
эту крепкую для зубов пищу без остатка и попросил
воды.
— Разве ты сам не можешь напиться? Вода у тво-
их ног.
— Я мог бы напиться сам,—сказал Роберт,— но
если я сойду с этой бараньей шкуры, вам придется меня
подсаживать на лошадь, а я не хочу, чтобы вы беспо-
коились. Ведь вы высокого роста и, если въедете в воду
по брюхо лошади, то зачерпнете воды, не слезая. Но
сердитесь на меня?
— О, нет, милый!—сказал Линсей.—Я просто но
сообразил. Ты прав.
Линсей погнал лошадь в реку и достал воды своей
эмалированной кружкой. Роберт напился. Едва между
ними начался разговор, как зашумели кусты, пропустив
Ретиана.
— Сейчас дам поесть Роберту,—сказал Ретиан.—
Теперь придется скакать галопом, чтобы приехать но
слишком поздно на ночлег в ранчо Энрико Хименеса.
— Я уже ел,—сказал Роберт.
— Я дал ему поесть,— подтвердил Линсей.
Ретиан вынул из седельного кармана кусок тонкой
веревки и, сойдя с лошади, устроил мальчику стремена:
привязал веревочные петли с обеих сторон овечьих
шкур, служивших седлом.
190
— Теперь ты не свалишься,—сказал Ретиан,— а то
 । стремян шкуры начнут сползать на одну сторону, и
к»1’да ты намучаешься, останавливаясь, чтобы попра-
нии. их.
Ретиан вскочил в седло и направил лошадь по
мелководью, наискось против течения; за ним ехали
Ричерт и Линсей.
быстрое течение стало прорезаться шумными струя-
||| пены вокруг ног осторожно ступающих лошадей;
Полая с черной гривой и черным хвостом лошадь Звезды
Юга сбивалась в сторону, но мальчик, натянув повод и
I hi питая пятками, сумел заставить ее слушаться.
Врызги летели в лицо; лошади фыркали, высоко
•и дирая морды. Их глаза дико и напряженно блестели.
На середине течения, коснувшись стремян, вода за-
п мела у лошадиных шей, но, быстро переступая копы-
lAMit по твердому дну, сильные животные одолели
быстрину и начали выходить из воды.
Достигнув мели, всадники один за другим выехали
in лоном в расселину берегового обрыва и поднялись на
jin нпину.
Лошади, заржав, отряхнулись.
Взглянув на часы, Линсей сказал:
— Уже четыре часа. Далеко ли отсюда ранчо Химе-
неса?
— Около тридцати пяти километров,— ответил Pe-
ri in,— а поэтому надо скакать не останавливаясь.
VII
Как только путешественники выехали из ранчо, Гоп-
। ине побежал в кораль, оседлал рыжую мохнатую ло-
шадь и отправился, не переезжая реки, вверх по течению.
Он скакал бешеным карьером, с размаху перескаки-
ц | । ручьи, рытвины, шпоря коня и тщательно всматри-
iiii icb перед собой. Проскакав пять-шесть километров,
Гопкинс увидел поднимающийся над береговыми куста-
ми дым, и довольная улыбка мелькнула на его вспотев-
шем лице.
Когда он приблизился к дыму на расстояние ста
nnroii, то выстрелил из револьвера особенным образом:
191
один раз и через минуту—два раза, один за другим.
В ответ раздались звуки губной гармоники.
Подъехав к костру, разведенному среди небольшой
поляны, Гопкинс увидел двух людей, которые называли
себя охотниками, а на самом деле были отъявленные
бандиты,—Хозе Нарайа и Мануэль Пуртос.
Завидев Гопкинса, Нарайа и Пуртос вскочили со
своих пончо, разостланных перед костром, и уставились
на трактирщика.
Нарайа был человек лет тридцати пяти, с желтым,
худым лицом и угрюмым взглядом, одетый, как гаучо, с
той разницей, что вместо рубашки носил узкую клетча-
тую блузу с множеством карманов и пояс из прорези-
ненной материи.
Пуртос был широкоплечий, массивный человек средне-
го роста; низкий лоб, маленькие навыкате глаза, лохма-
тая черная борода и красные отвисшие тубы как нельзя
лучше выражали низкий характер этого степного мошен-
ника. Он был одет в вышитую цветным шелком белую
шелковую рубашку, кожаные штаны и высокие сапоги.
Головы бандитов были повязаны желтыми шелковы-
ми платками.
Возле костра лежали их карабины. Над огнем в
медном котелке кипел кофе.
— Каррамба, Гопкинс! Ты прискакал, как заяц,
убегающий от лисицы!—воскликнул Пуртос.
— Не теряйте времени, если хотите заработать три-
ста рейсов,—сказал Гопкинс, оставаясь в седле.— По
направлению к Токарембо скачут три человека: маль-
чик, старик и Ретиан Дугби, молодой болван, газетчик
из Штатов. Как мне удалось узнать, они едут в ранчо
Вермонта «Каменный Столб». Убейте Дугби раньше, чем
он приедет туда.
Все поняв и не нуждаясь в дальнейших приметах
предполагаемых жертв, Нарайа, быстро взглянув на
Пуртоса, сказал:
— Пятьсот рейсов.
— Я не мшу; вы меня знаете; я всегда.-
Бандит с равнодушным видом бросился на пончо и
зевнул.
— Будьте прокляты! Пятьсот рейсов ваши, а вот и
задаток.
192
Гопкинс бросил к ногам мошенников пачку ассигна-
IUI । н двести рейсов.
(’хватив деньги, Нарайа в одно мгновение сунул их
и карман, поднял карабин и бросился к нерасседлан-
HI.IM лошадям, щипавшим траву. Бандиты вскочили
iip iMO в седла и, бросив на скаку: «Ждите известий!»—
погнали лошадей в воду.
Привычные лошади быстро переплыли неширокую в
• к>м месте Рио-Негро и скрылись за кустами противо-
положного берега.
'(лобно засмеявшись, Гопкинс крепко выругался по
i просу Дугби и помчался домой.
Если бы Ретиан знал об этом злодейском замысле, то он
• пн* более торопился бы, хотя его лошадь и лошади его
iiyi ников неслись теперь по однообразной равнине с кое-
торчащими низкорослыми кактусами довольно быстро.
Странно было смотреть со стороны на этих трех
hi .1 (пиков, мчавшихся среди необозримого простора: на
 i .ipiiKa с белыми волосами и восторженно устремлен-
ным вперед взглядом широко раскрытых голубых глаз;
п । пригнувшегося в седле Ретиана,напоминающего геро-
< п Густава Эмара, и на раскрасневшегося от скачки
мальчика с вздувшейся на спине рваной рубашкой.
Роберт был доволен более всех. Исполнились его
 i потные желания мчаться на собственной лошади, в
компании отважных взрослых людей, к заветному горо-
<\ Монтевидео.
Уже солнце было близко к закату, а впереди темне-
>н далекая полоса кустов, отмечающая течение ручья,
ни берегу которого стояло ранчо Хименеса,— когда ве-
н’р, ровно дувший в лицо всадникам, вдруг упал;
«о|дух еще обвевал лица при быстром движении, но
•<«чра не стало.
Ретиан заметил это и обернулся к западу. Солнце
>лходило, скрываясь среди низких туч. Они напоминали
«громные черные крыши, распростертые над западной
шстью горизонта; под ними клубились серые пары,
• иготея к земле.
Ретиан остановил лошадь и знаком подозвал спут-
ников.
— Скоро загудит памперо,—сказал он, указывая на
tvin, облегающие запад и юго-запад.— Памперо—ура-
А Грин, кн. 2
193
ган с грозой невероятной силы, и нам надо скакать во
весь опор, чтобы не быть застигнутыми бурей.
Солнце скрылось за тучами. Тень залила пампасы;
равнина погрузилась в зловещие сумерки. Ветер корот-
ко рванул сверху, подняв пыль. Затем он снова улегся.
Всадники пришпорили лошадей, уже чувствующих
грозу. Фыркая и тревожно блестя глазами, животные
понеслись с отчаянной быстротой.
А на расстоянии трех километров от путешественни-
ков Пуртос, скача во весь опор, крикнул Нарайе:
— Догоним их здесь! Идет памперо, он поможет нам!
Когда начнутся гром, ливень и вой ветра,— никто но
услышит выстрелов и не увидит в темноте наших
действий! Гони лошадь, пока добыча не прискакала к
ранчо Хименеса!
VIII
Огромный дом Леона Маньяны стоял в конце про-
спекта 18 Июля, главной улицы Монтевидео, в том ее
дальнем от моря конце, где начинается дорога к гу-
лянью «Прадо», застроенному загородными виллами с
тропическими садами.
Дом — здание в смешанном европейско-мавританском
стиле—был облицован мрамором и дорогими изразца
ми самых ярких цветов.
Множество стеклянных и золотых шариков украша-
ло пять балконов наружного фасада. Огромные желез-
ные ворота вели в садовую аллею, которая среди эвка-
липтов и пальм подходила к внутреннему роскошному
подъезду. Подъезд из мрамора и лакированного красно-
го дерева, бронзы и зеркальных стекол был очень
роскошен.
По одному из больших салонов этого богатого дома,
где безвкусная южная роскошь и самодовольное чван-
ство на каждом шагу неприятно удивляли бы чувстви-
тельный глаз европейца, нервно ходила молоденькая
девушка, почти еще девочка. Она на ходу затыкала
уши, не желая слушать, что говорила, с трудом поспе-
вая за ней, донья Катарина, ее дальняя родственница,
пожилая женщина, одетая в черное платье.
194
— Поймите же, сеньорита,— говорила дуэнья*,— что
и । вашей затеи ничего не выйдет. Ваш отец задался
целью сломить упрямство дона Хуана. Ваш отец такой
человек, что не остановится ни перед чем. Если узнает
 > гом, что вы затеяли, то меня выгонят из дома, а вас
ушлют в гациенду, где очень скучно жить,— подальше
от Монтевидео.
1>ессмысленное заточение Хуана в лечебницу доктора
Ригоцци скоро стало известно среди домашних и слуг
семейства Маньяны. Шофер, отвозивший Хуана, прого-
ворился слуте, а слуга передал это донье Катарине.
Хотя из страха перед Маньяной все делали вид, что
ничего не знают, но мрачную историю теперь знал весь
юм, а Инес только что узнала об участи брата.
Жалея девушку, очень горевавшую, что ее брат
•внезапно уехал» в Рио-де-Жанейро, как ей объяснили
но родители, донья Катарина только что, под большим
секретом и взяв честное слово, что девушка не выдаст
ее, сообщила дочери Маньяны семейную тайну.
Отец сказал Инес, что Хуан отправился с ним в
Ф (тональный клуб; приехав туда, Хуан будто бы
в< 1|ютил только что приехавшего знакомого из Рио-де-
I тсйро, и тот сообщил, что любимый школьный това-
рищ Хуана тяжело болен. В это время отходил пароход,
X у пн тотчас распрощался с отцом и сел на пароход,
шедший в Рио-де-Жанейро.
На самом же деле Маньяна сказал сыну, что хочет
•и казать его портрет художнику, но повез его в лечеб-
ницу Ригоцци, куда они вышли по переулку, со второго
подъезда, чтобы Хуан не заподозрил предательства.
Когда дверь за ними закрылась на ключ и Хуан
шал, зачем его сюда привезли,—все было напрасно:
..... сопротивления, просьбы и угрозы; четыре дюжих
н«щирателя увлекли и заперли Хуана в больничную
• и меру.
Инес была так потрясена, что вначале не хотела
грпгь и, только зная честность доньи Катарины, убе-
нила, наконец, себя, что дуэнья не лжет.
От Хуана она знала, что ее брат в приятельских
•и..пениях с одним из кинооператоров фирмы Ван-Ми-
• Наставница, гувернантка.
195
руэр, Генри Рамзаем, и у нее мгновенно возник план
отправиться к Рамзаю, чтобы посоветоваться с ним, как
освободить брата из его глупого и тяжелого положения
По обычаю знатных испанских семейств, молодень-
кая девушка могла выходить из дома только в сопро-
вождении дуэньи или родственников.
Инес стала склонять Катарину отправиться вечером
как будто в гости к подруге, на деле же посетить Генри
Рамзая в его ателье. Донья Катарина испугалась и
попыталась было уговорить Инес отказаться от своего
намерения, пугая ее гневом отца.
— Если вы мне не поможете,—сказала Инес,—я вас
больше знать не хочу, донья Катарина! Я тогда отправлюсь
одна. Кроме того, я захвораю и буду долго хворать, а когда
я умру, вы не найдете себе покоя вас будет мучить совесть
за то, что вы отказали мне в таких пустяках!
— Пустяках!? Езус, Мария! Что она говорит?!—
воскликнула донья Катарина.—Сеньорита, вы жестоки
ко мне—той, которая любит вас, как свое родное дитя.
Инезиль,—продолжала донья Катарина,—не скандаль-
те, не пугайте меня!
— Тогда не спорьте, а слушайте, что я говорю. Не
бойтесь ничего. Мы закутаемся в мантильи, и нас никто
не узнает. О, мне худо!—вскричала Инес.— Уже заболе-
ло в груди, а ноги стали тяжелые! Ох! Ох!
Она схватилась за грудь и села в кресло, проливая
горькие слезы.
— Что вы, что вы, Инезилья!—говорила перепуган-
ная донья Катарина.—Успокойтесь; я дам вам сейчас
согретого вина и облатку пирамидона, если у вас болит
голова.
— Бедный Хуан! Злой отец!—восклицала девушка,
топая ногой и украдкой посматривая на Катарину.—
Так мучить мальчик. за то, что он следует влечению
своего сердца! Я догадываюсь, что произошло. Отец
вечно ссорился с братом из-за желания Хуана работать
для кинематографа. Страшные были ссоры! Несчастный
Хуан! Он заперт среди каких-то умалишенных, которые
ходят на четвереньках и кричат петухом! О, это слиш-
ком жестоко? Я спасу тебя, Хуан, если я не умру; но я
уже чувствую в груди смертельную боль! И все из-за
того, что одна женщина, на которую я надеялась, жен...
196
— Сеньорита,— сказала потерявшая от страха голо-
му донья Катарина,— так и быть, я пойду с вами, не
мучьте себя!
— Я знаю,—сказала Инес, вставая и вытирая гла-
 а,— что вы не хотите моей смерти.
Крепко обняв старую женщину, девушка начала
целовать ее в нос, брови, щеки, уши и шею.
_ Довольно вам благодарить меня!—сказала растро-
енная донья Катарина.—Теперь подумаем, как нам
• учше выполнить эту затею.
— Вот как мы сделаем,— говорила Инес, увлекая
г гаруху на оттоманку, садясь и беря дуэнью за руку.—
Я пойду к матери и скажу ей, что Сильва Рибейра по
। елефону просила меня приехать на домашний концерт.
Вы же переговорите с Сильвой по нижнему телефону,
ч ।  1бы вас не подслушали, и сообщите ей, как и что мы
г нами придумали. Маме все равно, что я делаю; она
 огласится, а отца я предупрежу за обедом. В случае,
•  и узнают, что мы ходили к Генри Рамзаю, вы
скажете, что я бежала от вас, ничего не хотела слу-
tua i i а вы никак не могли со мной справиться. Я сама
г кажу тогда, что я была ужасна, непреклонна, что
полчища гаучо не смогли бы остановить меня!
На душе доньи Катарины было тревожно, но она
ценольно рассмеялась.
Не теряя времени, Инес отправилась к матери.
Долорес сидела перед большим, во всю стену, зерка-
лом, отражавшим ее красивую фигуру и красивое,
немного располневшее лицо с черными большими глаза-
ми Она раздраженно смотрела на роскошный ток* из
п<ры?в белой цапли, который модистка лучшего магази-
II । и Монтевидео печально укладывала в картонку.
Жена Маньяны была не в духе: вчера на балу у
французского консула она слышала, как восторгаются
красотой жены генерала Байероса, и самолюбие Доло-
р' с было сильно задето.
Ведь я двадцать раз говорила мадам Шартье, что
ки должен быть ниже и не качаться так сильно!—
к шала Долорес.— Вы принесли метелку! Да, настоя-
* Украшение, надеваемое на прическу.
197
щую метелку! Убирайтесь со своими дрянными издели-
ями и скажите мадам, что я больше не буду давать ей
заказы!
Инес приоткрыла дверь.
— Мама, можно к тебе?
— Войди.
Мастерица ушла, с горечью ожидая выговора от хо-
зяйки за то, что не смогла уговорить знатную заказчи-
цу взять ток, который на самом деле был очень хорош.
Инес села напротив матери.
— Сильва зовет меня сегодня слушать домашний
концерт,— сказала она, расправляя на груди матери
золотой бант ее алого пеньюара и целуя ее.— Разреши
мне поехать.
— Разве ты забыла, Инес, что у нас сегодня званый
вечер и танцы? Что с твоим лицом? Ты плакала?
— Засорила глаз. Знаешь, мама, ведь я не увлека-
юсь танцами.
— Не знаю, как отец, но, если хочешь, отправляйся,
только скажи донье Катарине, что вам надо вернуться
не позже двенадцати,—согласилась Долорес, втайне
довольная, что на вечере не будет дочери, чей возраст
указывал годы молодящейся дамы.
— Я буду просить отца,—сказала Инес и, поблаго-
дарив, вышла.
Она немедленно сообщила донье Катарине, что мать
согласна. Дуэнья задумчиво пожевала губами.
Инес никак не могла вступиться за брата перед
отцом,— во-первых, потому, что это не принесло бы
никакой пользы, а во-вторых,— Маньяна, догадавшись,
что кто-то выдал девушке его поступок с сыном, начал
бы мучить допросами и угрозами Катарину.
Пробило пять часов; зной спал, наступило время обеда.
К обеду был приглашен дон Базиль Гуатра-и-Вентрос,
преждевременно лысый, истощенный порочной жизнью
сын местного миллионера, худой, высокий человек трид-
цати пяти лет, с длинным, как шпага, носом и соловею-
щими глазами, особенно когда он смотрел на Инес.
Вентрос мечтал жениться на Инес, чему Маньяна
был рад. Мать Инес тоже стояла за этот брак, но
молодой девушке Базиль Вентрос был невыразимо про-
тивен.
198
Стол в высокой столовой уже был накрыт драгоцен-
ной голландской скатертью, и слуга расставляли при-
боры, когда приехал Маньяна с Вентросом.
Узнав об этом, Инес не смогла до обеда поговорить
с отцом о поездке к Сильве, тем более, что мужчины
расхаживали в салоне и, дымя сигарами, рассуждали о
делах.
Наконец прозвучал колокол. Обедающие заняли свои
места; Вентрос сел между Долорес и ее дочерью. Управ-
|цющий домом, Катарина и двое служащих помести-
лись на другом конце стола.
Маньяна и Вентрос, оба родом из Бразилии, любили
бразильскую кухню, а потому кушанья подавались ост-
рые и жирные: жареные креветки, запеченные в яйца;
салат из молодых листьев пальмы; макуха — большая
птица куриной породы; омары, настоенные в воде с
уксусом; ягоды кайеннского перца, маленькие птицы
фазаньей породы, называемые жаку; потом—океанские
рыбы: дорада, бадейа, бижупира, приправленные остры-
ми подливками и соусами; торты из яиц и перемолотого
। акосового ореха, пирожные из маниоки. Было также
подано много мясных блюд, черные и белые бобы,
иппоград, бананы, апельсины и — редкость Уругвая —
юмляника, разводимая огородниками.
Заметив, что Вентрос умильно посматривает в ее
 горону, Инес с самого начала обеда нахмурилась и
нрсмя от времени усиленно обмахивалась веером, хотя
। с не было жарко. В дверь, ведущую на балкон,
и крытую на только что политый водою патио, веяло
прохладой. Иногда Инес терла пальцем висок.
Что с тобой, Инес?—спросил отец, заметив ее
Лодсзненные гримасы.
У меня страшно болит голова, и я боюсь, что
’и чсром не CMoiy выйти к гостям.
Неужели случится такое несчастье, сеньорита?—
»•< 1|юноженно спросил Вентрос.—В таком случае не
и-'П.ко я, но и все кабаллеро найдут залу темной, без
ип 'щжды на восход солнца!
О, успокойтесь, сеньор Вентрос, будет достаточно
|” ' в свечах и люстрах, а солнце взойдет точно по
uiriiM, как это оно делает каждый день!
Если только что распустившаяся магнолия лиша-
199
ет сад своего аромата,— все соловьи умолкают, а небо
одевается тучами!
— Барометр стоит высоко,— нелюбезно отрезала
Инес, которой надоели эти глупые и высокопарные
комплименты.—Впрочем, если я проедусь на Прадо, а
оттуда заверну к Сильве и послушаю ее концерт, голова
у меня не будет болеть, и я станцую танго, хотя терпеть
его не могу.
Маньяне было неприятно, что Вентрос разочаруется,
не встретив Инес вечером, поэтому он сказал:
— Непременно поезжай освежиться, Инес. О каком
концерте ты говоришь?
— Я разрешила ей ехать к Сильве на домашний
концерт,— сказала донна Долорес, надеясь, что дочка
обманет Вентроса и пробудет у подруги дольше двенад-
цати; это понравилось Долорес.—Как всегда, музыка
устраивается у них в патио; девочка проветрится и
приедет домой без головной боли. Пусть едет.
— Хорошо,—согласился отец, и вопрос, таким обра-
зом, был решен.
Инес ела столь мало, что Вентрос обеспокоился и
спросил, не хуже ли ей.
— Я не люблю бразильскую кухню,—заявила де-
вушка,— она вся из огня, жира и яда!
— Диос!! Сеньорита, это самая лучшая кухня, как
самая лучшая страна—Бразилия
— Ну уж! Страна желтой лихорадки! Кайманов,
красного перца! Костлявых женщин!
— Вы несправедливы, сеньорита, потому что нездо-
ровы, но клянусь честью,—среди бразильянок вы свер-
кали бы, как звезда среди репейника!
Инес стало смешно; смеясь и морщась от мнимой
боли, она удалилась, взяв под руку мать. Мужчины
остались курить сигары и пить кофе.
Скоро Долорес ушла выбирать наряды к вечернему
балу, а девушка побежала в комнату к донье Катарине,
и они, накинув мантильи, позвонили шоферу, который
готовил автомобиль.
Торопясь выйти, так как боялась, что мать вздумает
осматривать ее платье и, пожалуй, заставит переодеть-
ся, Инес спустилась в сопровождении дуэньи к подъез-
ду по боковой лестнице.
200
— Знаете ли вы, где кинофирма Ван-Мируэра?—
спросила Инес шофера.
— Знаю, сеньорита. Она в самом Прадо. Я там
бивал.
— Тогда везите нас туда. Вот вам двадцать рейсов,
и никому не говорите, что мы поехали не прямо к
(’ильве Рибейра. Слышите, Гильберт?
— Я предан вам, сеньорита,— сказал Гильберт,—
ц /дьте спокойны.
Через десять минут езды по аллеям, обсаженным
ил п>мами, бананами и магнолиями, автомобиль остано-
вился перед технической конторой фирмы—небольшим
каменным домом, ярко озаренным десятками дуговых
фонарей,— неподалеку от моря.
Инес и Катарина прошли через коридор в огромный
шор, тоже ярко освещенный, полный странных виде-
ний, состоящих из декораций и подмостков различной
высоты. Во дворе стоял небольшой флигель.
Они спросили у первого попавшегося человека, где
Генри Рамзай; этот человек провел их в одну из комнат
флигеля и открыл перед ними дверь.
Они очутились в мастерской Рамзая. Здесь работало
несколько человек в белых халатах.
Генри Рамзай, высокий белокурый человек двадцати
идти лет, заметив вошедших неизвестных женщин, по-
дошел к ним и спросил, что они хотят.
— Сеньор Рамзай,—сказала Катарина,—я настав-
ница сеньориты Инес Маньяна, вот этой самой бедовой
Пловы, которая уговорила меня приехать к вам по
ид,иному делу, тайно от отца и матери.
Обеспокоенный Рамзай пригласил женщин следовать
щ ним в отдельную комнату, где никого нет.
Все трое прошли в маленькую комнату рядом и сели
н । плетеные стулья.
— Сеньор Рамзай,— проговорила Инес, открывая ли-
по,—я хлопочу о своем брате, Хуане. Я его сестра, Инес
Маньяна.
— Очень рад!—вскричал Рамзай, на которого моло-
и нькая прелестная девушка сразу же произвела дол-
। ное впечатление.— От вас я теперь узнаю, скоро ли
||< |И1стся Хуан. Я не видел его больше недели. А между
1см он часто проводил со мною целые дни.
201
Разговор шел на английском языке, в котором Ката-
рина была слаба. Дуэнья, однако, сидела с понимающим
видом и кивала там, где не нужно.
— Я тороплюсь,—продолжала Инес,— потому что
явилась к вам тайно от моих родителей; они не должны
знать, что я была здесь. Случилось несчастье, сеньор
Рамзай; Хуан здесь, в Монтевидео, но он не дома, а в
лечебнице доктора Ригоцци; он содержится там по
приказанию моего отца как душевно больной. Его вы-
пустят лишь в том случае, если он поклянется, что
оставит свою мечту сделаться кинооператором. Отец
считает это унизительным для нашей семьи.
Рамзай так изумился, что сначала покраснел до
корней волос, а затем гневно побледнел.
— Как!!?—взревел он.—Запереть здорового, свобод-
ного человека в дом умалишенных только за то, что ему
хочется работать в кино? Я хотел бы, чтобы это была
шутка, сеньорита!
— Это не шутка,— сказала девушка, вытирая слезы.
— В таком случае вы должны заявить следствен-
ным властям о преступлении!
— Увы!—сказала Инес.—За деньги нельзя сделать
все хорошее, но можно сделать все злое и подлое. Мой
отец очень богат, а чиновники очень жадны. Но, если
бы., если бы даже возможно было преследовать моего
отца, как вы думаете,—моту ли я посадить его в
тюрьму? Я? Ведь я его дочь!
Затем Инес рассказала подробно, как произошло
заточение Хуана, и обрисовала все обстоятельства, пре-
пятствующие освобождению юноши полицейским или
судебным вмешательством.
— Черт побери!—пробормотал Рамзай, выслушав
девушку до конца.— Надо что-то придумать. Надо при-
думать... Но что?
— Идемте, Инезилья, идемте,— говорила Катари-
на.—Ваша мать может позвонить к Рибейра и узнать,
что нас там еще нет.
— Сейчас пойдем. Сеньор Рамзай, подумайте, нельзя
ли найти способ освободить моего брата?! Я буду вам
благодарна до конца своей жизни.
— Во-первых,— сказал Рамзай, пронизывая мощной
пятерней свои густые рыжеватые волосы и крупно
202
шагая из угла в угол,— я повидаюсь с доктором Ригоц-
ци. Я буду очень...
— Генри,— сказал, открывая дверь, помощник ре-
жиссера,— вас ищут, давайте аппарат; приехала глав-
ная исполнительница, Альфонсина Беро.
— Хорошо, иду.— Рамзай не тронулся с места. Как
юлько помощник режиссера ушел, он продолжал:—Я
'•уду говорить дьявольски дипломатично с проклятым
ujKTopoM, я буду с ним осторожен, вежлив, и я посмот-
рю сначала, не разрешат ли мне повидаться с Хуаном.
— Вам могут сказать, что Хуана никогда не было в этой
вольнице,—заметила Инес, у которой зародилась надежда.
— Да... могут! Проклятие!! Тогда я узнаю стороной,
hi служителей. Я скажу вам одно,— воскликнул моло-
дой человек, останавливаясь перед Инес.—Ваш брат
пудет свободен—или я более не Генри Рамзай! За эту
ночь я обдумаю все. Быть может, Хуан, освободясь,
убежит в Бразилию, а там уже придумаем, как посту-
пи гь. Вам нравится Бразилия? Чудесная страна!
— Бразилия — великолепная страна!—согласилась
Инсе вполне искренне.
— Колоссальная, сказочная страна!—продолжал
Рамзай.—Мы там делали съемки целых полгода и
проехали по всему побережью от Тринидада до Сан-Ми-
। г>ля. О, я хотел бы всегда жить в Бразилии! А вы?
— Я — тоже,— ответила Инес.— Никакая страна
мне так не нравится, как Бразилия.
— Но только лихорадочный климат...
— Не все же болеют, однако.
— Да, вы правы. И мне очень нравятся бразильские
। ушанья, фрукты,— решительно все.
Нигде так вкусно не едят, как в Бразилии,—
подтвердила Инес.
Инезилья,— сказала Катарина,— нам пора, дитя
чое прощайтесь скорее и скажите этому англичанину,
что вы дадите, если понадобится, сколько ему будет
угодно, денег для подкупа слуг нечестивого доктора.
— Да, да! Сеньор Рамзай, вы страшно утешили
"•ня, мне так трудно, так горько теперь,— обратилась
Писе к Рамзаю,— вся моя надежда на вас! Если пона-
шнятся деньги, я их вам дам. Сохраните в тайне наше
। нидание и дайте мне знать о ваших действиях.
203
— Как же это устроить?
— Вот так. Послезавтра я буду около часа дня в
магазине Фореста, что на улице 18 Июля; я и донья
Катарина. Быть может, вы зайдете туда?
— Ничто меня не удер...Я приду.
— Хорошо. Помогите нам, мне и Хуану!
— Все будет сделано, все, положитесь на слово
Генри Рамзая!
Тогда Инес встала, к великому удовольствию Ката-
рины, начавшей уже бояться, что из дома позвонят к
Рибейра и обман откроется.
— Благодарю, благодарю вас!—прошептала девуш-
ка, уходя.
Рамзай проводил женщин до выхода и долго смот-
рел вслед, пока тоненький силуэт быстро идущей Инес
не смешался с тенями и светом двора.
Инес обернулась. Рамзай уже не видел ее, а она
видела, что он все еще стоит на освещенном подъезде и
смотрит в ее сторону.
— Генри!—закричал, подбегая к замечтавшемуся
оператору помощник режиссера.—Вы намерены присту-
пить к работе или не намерены?
— Ах, да...—сказал очнувшийся Рамзай,— конечно,
я готов.
Нехотя отправился он снимать игру артистов, все
еще не совсем опомнившись от дикого известия о Хуане
и от разговора с девушкой, которую теперь не мог бы
забыть уже никогда.
Между тем Инес благополучно приехала к Сильве,
слушала там музыку и, повеселев от разговора с Рам-
заем, смеялась и шалила среди подруг до часу ночи.
Возвратясь домой, она сразу ушла к себе спать, сослав-
шись на то, что все еще болит голова; Вентрос так и не
увидел ее на вечере.
IX
Не успели всадники проскакать двух километров,
как сильный сразу рванувший ветер поднял густую
пыль, хлынул дождь и ударил гром.
Раскат грома был так силен и долог, что путешест-
204
пенники почти оглохли. Лошади, привстав на дыбы,
заржали и вновь помчались вперед, причем не надо
было уже погонять их.
Ветер сорвал шляпы Ретиана и Линсея; он далеко
угнал их, играя ими, перевертывая их в воздухе, как
клочки бумаги. Начался такой ураган, во время кото-
рого даже быки иногда опрокидываются.
Гул ветра и беспрерывный гром, казалось, сотрясали
землю.
Огромные тучи стояли низко над головой путешест-
иенников,' в внезапно наступивших сумерках пампасы
испыхивали синим светом, когда извилистая огненная
сеть молнии покрывала небо.
Молнии скакали по степи везде, вдали и вблизи;
нидя эти мгновенно падающие струи огня, Роберт испу-
। и лея и закричал:
— Мы сгорим!
За шумом урагана и ливня, сразу промочившего их
насквозь, никто не услышал мальчика.
Вдруг Ретиан махнул рукой, указывая на темневшие
•в । среди кучи. Их было пять или шесть; они напоминали
низкие, развороченные стога сгнившего сена.
Умбу!—крикнул Ретиан.—Там мы укроемся!
Эти кучи были не что иное, как особенные деревья
нимнасов, называемые туземцами «умбу».
Умбу растет вблизи сырых мест, достигая в вышину
(пи п — шести метров, а в толщину, диаметром, до трех-
чеилрех метров. Такое несоответствие пропорций де-
1н<’г ствол умбу похожим на поставленную хвостом
nitrpx толстую редьку. Дерево обрастает очень длинны-
ми, кривыми, изогнутыми ветвями с густой, сероватой
мелкой листвой, так что листва с сучьями образуют
ниспадающий кругом ствола, до самой земли, плотный
нанес.
По самое оригинальное в умбу—то, что дерево стоит
ни плетениях выпяченных из земли корней. Эти верх-
 корни тянутся далеко во все стороны, то скрываясь
под травой, то снова обнажаясь, и их причудливые
н шины тянутся как низкие шалаши, под сводами кото-
|н.1х обыкновенно живут стаи воронов. Своды корней,
ш несенных слипшейся плотной коркой пыли, представ-
лю г надежную защиту от непогоды.
205
К двум таким умбу прискакали всадники, укрыли
лошадей под навесом листвы, привязав их, а сами
заползли под ближайший к дереву свод из воздушных
корней, спугнув воронов, которые, крича и негодуя,
тотчас перебрались в другое помещение.
Пуртос и Нарайа видели, что сделал Ретиан с
лошадьми, но не рассмотрели, куда спрятались люди.
Подскакав совсем близко, бандиты начали совещать-
ся. Они решили сначала укрыть своих лошадей под
другим умбу, а затем проползти среди корневых сводов
и высмотреть свои жертвы. Никто не должен был
остаться живым.
Устроив лошадей, бандиты скинули пончо и, зажав
в зубах ножи, с карабинами наготове начали подпол-
зать к тому умбу, где находились наши приятели.
— Никогда в жизни я не видел такой бури!—
говорил Линсей, тщетно ища в потемках, на что опе-
реться или сесть, так как стоять было нельзя.—Не
боитесь ли вы, что молния ударит в дерево?
— Конечно, есть опасность,— ответил Ретиан,— од-
нако еще опаснее оставаться под открытым небом;
потому что памперо свирепеет. Если пройдет град,
который достигает здесь величины в двести граммов
кусок, то нас забьет градом, а лошади взбесятся.
Сидя на корточках среди луж под ногами, путеше-
ственники прислушивались к визгу шторма в ветвях;
корни дрожали над их головой, на волосы сыпался
мусор.
Грохот грома не умолкал ни на секунду, так что
трудно было говорить и слушать друг друга. Отыскав
сухие спички, Ретиан взял себе и дал Линсею сигару.
Они с трудом закурили.
При свете спички Линсей увидел, что Роберт лежит
на животе и, широко раскрыв глаза, с любопытством
смотрит из-под корней на бичуемое молниями простран-
ство. Вдруг ползший невдалеке Нарайа увидел огонь
сигары Линсея.
— Вот они!—шепнул он, схватив Пуртоса за руку.—
Это не глаз ягуара. Отступим и поищем место для
стрельбы.
Бандиты начали ползти, пятясь к другому своду
воздушных корней умбу, которые образовали узкий
206
нанес. Здесь за высокой травой они могли стрелять,
оставаясь невидимыми.
Между тем гром грохотал уже все реже и дальше.
Памперо не длится долго; стихия, излив ярость, быстро
успокаивается. Стало светлее, дождь утих, но ветер не
унимался; с ровной страшной скоростью несся он над
пампасами, производя шум, подобный гулу прибоя.
Прикрытие, найденное Нарайей, находилось шагах в
пятнадцати от убежища Ретиана и его друзей.
План разбойников был таков: поднять переполох,
ч тобы Ретиан вышел из-под корневого свода, и немед-
ленно застрелить его.
С остальными они надеялись справиться без особых
«лопот: связать, заткнуть рты и повесить на дереве.
Когда бандиты улеглись под свое прикрытие, На-
pit на высмотрел ноги трех лошадей, привязанных под
ш 'твой умбу; прицелясь, он пробил конической пулей
<>ок лошади Линсея.
Смертельно раненное животное отчаянно заржало и,
упав, оборвало повод.
— Что это? Выстрел и ржанье!!?—воскликнул Рети-
.111.—Что там произошло?!
Линсей схватил револьвер; давно лелеянная старым
конторщиком мечта о боях в степи, наконец, исполня-
мпсь. Так же поступил Роберт: под его рубашкой на шее
нисел собственноручно сшитый мешочек, где хранился
< । дрый маленький револьвер системы Лефоше, пульки
। огорого не пробивают даже дюймовую доску в десяти
шагах.
Ретиан быстро выскочил из-под прикрытия, держа
карабин наготове.
— Это он!—шепнул Нарайа.— Вот Дугби. Стреляй!
Два выстрела—Нарайи и Пуртоса — грянули одно-
нргменно.
В ответ им раздались игрушечный хлопок Лефоше,
Hi*'(изведенный мальчиком, и сухой треск браунинга
1пнсся: они стреляли по звуку наугад
Так как Ретиан двигался, то пуля дернула за конец
<чо платка, обвязанного вокруг головы.
«Дело рук Гопкинса!»—успел подумать Ретиан, мгно-
iHiiiio падая в траву, чтобы не стать мишенью для
•юных пуль.
207
В это время, напуганные суматохой и пальбой, две
лошади путешественников оборвали повода и ускакали
в степь; за шумом ветра не слышно было их топота.
Третья, смертельно раненная, билась и ржала под
листвой умбу.
— Не вылезайте!—крикнул Ретиан Линсею и Роберту.
— Каррамба!—пробормотал Пуртос.—Он жив!
Ретиан не знал, сколько человек напало на него, но
мог догадаться, что, во всяком случае, не один. Ему
пришла мысль притвориться мертвым и, когда бандиты,
обманутые этим, подойдут ближе, пристрелить их в
упор.
Но мошенники могли не поддаться на такую уловку,
так как она была им известна, и всадить пули в него
издали.
Пока что Ретиан приложился и выстрелил по на-
правлению той кучи корней, где скрывались бандиты.
Немедленно свистнули над его головой еще две пули, а
потом выстрелы один за другим начали раздаваться из
ружей Пуртоса и Нарайи, которые тоже пока еще не
решили, как продолжать нападение.
— Не стреляй!—шепнул Линсей Роберту.—Что это
у тебя? Лефоше? Не стреляй, а то наши враги подума-
ют, что мы вооружены хлопушками.
— Дайте мне браунинг,—сказал Роберт, задыхаясь
от волнения и горя жаждой подвига.—Я маленький, я
проползу в траве неслышно, как индеец, а затем выско-
чу у них сбоку и перестреляю их всех!
— Дурачок!—шепнул Линсей.— От тебя останутся
только твои вихры!
Роберт покраснел и умолк, горестно сжимая в руке
свой револьверчик, где и была-то только одна пуля,
которую он уже истратил.
Вдруг ветер переменился. Он утих, и памперо кон-
чился так же сразу, как и начался. В небе среди
облаков расширился голубой просвет; солнце заходило.
Опасность положения Ретиана заключалась еще в
том, что бандиты могли, скрываясь в траве, обойти его
сзади. Ползти обратно под корни—в ловушку—он
боялся.
Напряженно и быстро думая, как быть, он старался
по звуку выстрелов угадать местонахождение бандитов.
208
Пристально смотря перед собой, Ретиан увидел, что
длинное отверстие входа под корневой навес, где залег-
ли Нарайа и Пуртос, имеет по верхнему краю толстый
и тяжелый, торчащий на весу корень. Когда-то он
прогнил, сломался и теперь повис, как кривой шест.
Ретиан стрелял так хорошо, что мог попадать из
карабина в орех на расстоянии пятидесяти шагов.
Немедленно начал он приводить в исполнение свой
шмысел.
По его расчету, корень висел над шеями и головами
бандитов так, что, уронив корень на них, можно было
ожидать невольного движения рук, сбрасывающих по-
меху и тем указывающих, в какое место стрелять.
Ретиан не знал, что его план будет гораздо успешнее,
|ем он ожидал. Зарядив карабин патронами с разрыв-
||пулей, он тщательно прицелился и выстрелил.
Сук, как подрезанный, повис на полоске корня,
। ил1>но ударив концом Нарайю по щеке. Бандит, испу-
। иниись, подскочил, и Ретиан увидел его лицо.
Этого было довольно, чтобы заранее направленное
дуло карабина Ретиана повернулось на смертельный
v дар; сраженный второй пулей прямо в лоб, бандит
вскочил и тотчас, шатаясь, упал, уронив ружье.
— Нарайа! Ты убит!?—закричал Пуртос.
«Хорошо попал!»—подумал Ретиан и крикнул:
— Сколько вас осталось?
В это время Линсей выстрелил четыре раза по тому
месту в траве, куда упал Нарайа. Одна его пуля
идцапнула кисть правой руки Пуртоса. Выругавшись,
бандит уронил карабин, затем поднялся во весь рост и
поднял вверх руки.
— Я сдаюсь!—сказал он.—Мой товарищ убит. Я ранен.
Ликуя, Роберт ущипнул старика за локоть.
Вы попали!—вскричал он.—Смотрите, вы попали
I» пюдея! А я... я не попал!
Ретиан, не отводя дуло карабина от Пуртоса, встал
и подошел к бандиту. Одновременно подошел Линсей.
— Рассказывай,—кто подослал тебя убить нас?!—
потребовал Ретиан.
— Сеньор незнакомец,— ответил Пуртос,— клянусь
н’м хотите, произошла ошибка. Я страшно поражен,
••идя незнакомых людей. Один человек хотел, надо
209
думать, зло подшутить надо мной за то, что я обыграл
его в карты: сказал мне, что наши старинные враги, три
гаучо, поехали в этом направлении. Должно быть, он
видел вас и захотел, чтобы мы совершили преступленье,
убив ни в чем не повинных людей. Начался памперо,
стало темно, а мы видели, как вы, скакавшие впереди,
сошли с лошадей и забились под корни. Мы приняли
вас за других.
— Он врет,—сказал Ретиан Линсею.—Цельтесь в него.
Линсей наставил дуло револьвера в лоб Пуртоса, а
Ретиан поднял второй карабин, отобрал у Пуртоса
патроны, нож и передал это все Роберту, с громадным
удовольствием суетившемуся вокруг взрослых.
— Теперь,—сказал Ретиан, снова подходя к Пурто-
су,— поговорим-ка еще. Сдается мне, приятель, что я
видел когда-то твою рожу.
При этих словах Пуртос побледнел.
— Да,— продолжал Ретиан,— хотя ты и постарел,
друг, но кажется мне, что ты есть так называемый
«Лакомое Ухо». Лет одиннадцать назад я видел тебя в
Баже. Правда это или нет?
Под упорным взглядом Ретиана бандит низко скло-
нил голову.
— А ну!—вскричал молодой человек.—Покажи-ка
левое ухо!
Он протянул руку и поднял нечесаные длинные
волосы Пуртоса.
На месте уха был старый багровый шрам.
Метнув взгляд, полный неописуемой злобы, Пуртос,
не опуская рук, хватил зубами руку Линсея, держав-
шую револьвер вплотную к его лицу, и так сильно, что
Линсей невольно, от боли и неожиданности, уронил
браунинг.
Ретиан не успел вскинуть ружье, как бандит по-
мчался, перепрыгивая через кусты и корни, к своим
лошадям.
Прицелившись, Ретиан выстрелил, но уже было поз-
дно; не задетый пулей, проскочившей между его рукой
и грудью, Пуртос скрылся за стволом второго умбу.
Пока Линсей и Ретиан огибали дерево, Пуртос успел
отцепить повод, вскочил в седло и помчался с места
в карьер, так что нагнать его не было возможности,
210
а стрелять, рискуя задеть лошадь, Ретиан, любивший
лошадей, не хотел.
— Ну, счастье твое! А то не миновать бы тебе
тюрьмы,—сказал Ретиан.
Он подошел к Нарайе. Труп лежал ничком, раскинув
ноги. Над головой жужжали мухи.
— Этого я не знаю,—сказал Ретиан, повертывая
Нарайю лицом к себе.—Судя по физиономии, достой-
ный сподвижник Лакомого Уха. Одиннадцать лет на-
зад я был с отцом в Баже и видел, как из одного
трактира вышла толпа людей, ведя связанного человека
с обрубленным ухом. Его вели в полицию. Отец заинте-
ресовался и узнал, что это известный в городе вор
Лакомое Ухо, прозванный так за то, что лошадь,
которую он жестоко бил, вырвала у него зубами ушную
раковину. А схватили его тогда потому, что он напоил
гаучо и украл у бедняги последние его деньги.
— Что делать с трупом?— спросил Роберт, как дело-
иой вояка.
— А! Это ты? Я и забыл о тебе,—сказал Ретиан.—
Выло, знаешь, горячо, я весь еще дрожу от волнения.
Пуртос вернется, конечно, ночью; он подберет убитого и
стащит куда-нибудь или зароет здесь. День был полон
событий,— обратился он к Линсею.—Так вы теперь... не
разочарованы ли Южной Америкой?
— О, нет!—ответил старик.— Переживать опас-
ность, когда чувствуешь себя правым,— хорошо и нужно
для каждого мужчины. А я прожил до седых волос, как
машина.
— Как же?!—возразил Ретиан.—А то, что вы дела-
ли для других? Ведь это больший подвиг, чем обменять-
ся пулями.
Вместо ответа Линсей только хлопнул Ретиана по
плечу и указал на пасущихся невдалеке лошадей. Они
ш'рпулись из степи с прекращением памперо; Ретиан
подозвал их особенным, отрывистым свистом, и они
тотчас подбежали к нему.
Линсей сел на черного жеребца Нарайи, оказавшего-
ся превосходным скакуном, а Роберт и Ретиан — на
с моих лошадей.
— Ну, таинственный незнакомец,—сказал Ретиан
Роберту, которому было поручено везти карабины бан-
211
дитов,—у нас с тобой будет разговор. Ты, оказывается,
имеешь револьвер?! Ты стрелял?! Ты хотел отнять брау-
нинг у дяди Линсея?! Кто ты такой?
— У меня нет секретов, но только вы очень удиви-
тесь, когда узнаете, зачем я попал в эти места,—важно
ответил мальчик.
— Хорошо. Скачем к Хименесу—уже темнеет,—и
там, после ужина, ты поведаешь нам свою историю.
Здесь километра два, не больше. Итак, вперед!
Всадники помчались к ручью, а затем вдоль него—
к востоку, где далеко, как малая искра, виднелся
огонек окна.
Дорогой Ретиан предупредил спутников, чтобы они у
Хименеса молчали о нападении, потому что там, среди
ночующих людей, могут оказаться сообщники Пуртоса
и Нарайи.
Теперь мы оставим пока наших любителей приклю-
чений и заглянем в ранчо «Каменный Столб».
X
Ранчо Вермонта стояло на 6epeiy речки, одной сто-
роной огороженного пространства примыкая к кустар-
нику, растущему у самой воды.
Название «Каменный Столб» произошло потому, что
в двадцати шагах от дома стояла круглая темно-серая
тумба вышиной в полтора метра; толстая, неровно
обтесанная, она была не что иное, как упавший в
незапамятные времена аэролит.
Существовало предание, что лет сто назад здесь
находился дом охотника, погибшего при нападении
индейцев; они сожгли дом, убили хозяина и увезли в
плен его детей.
На столбе, почти у самой земли, можно было разо-
брать стершиеся испанские слова, высеченные долотом
или ножом:
«23 октября каждый год
Я стою с золотой головой
Ровно в 7 часов утра,
А затем голова уйдет».
212
К этой надписи на столбе все так привыкли, что
никто не обращал на нее внимания, объясняя проис-
хождение надписи выдумкой какого-то чудака, может
быть, того же охотника, которого убили индейцы.
Вермонт был родом из Бельгии, откуда еще юношей попал
со своим дядей, отставным моряком, в Южную Америку.
Живописная, дикая жизнь так захватила молодого
Вермонта, что в течение многих лет слава о нем
распространялась из провинции в провинцию.
Вермонт был в плену у индейцев, был охотником, гаучо,
золотоискателем, сопровождал научные экспедиции по
Ориноко и Амазонке; имел собственный бриг, затопленный
пиратами после неудачной для бельгийца битвы в море,
бежал от пиратов на их же шлюпке, долго скитался по
Мексике, берясь то за одно, то за другое дело, ничем не
v цовлетворяясь и постоянно ссорясь с кем-нибудь, так что
имел множество дуэлей и получил несколько ран; годам к
пятидесяти он начал уставать от такой жизни и, женив-
шись, поселился здесь, на берегу речкя
Надпись на столбе понравилась прихотливой душе
< гарого авантюриста, хотя он ее не понимал, как равно
не понимали ее другие.
Построив здесь ранчо, Вермонт занялся разведением
быков.
В течение шести лет его дела шли хорошо, а затем
начались неудачи: одно стадо частью погибло во время
степного пожара, частью разбежалось. Второе стадо Вер-
монт продал одному торговцу, взяв векселя; торговец
разорился, уехал в Северные Штаты, деньги пропала
Когда Арете было восемь лет, мать ее умерла; заботясь
о т>чери, Вермонт положил все, что у него было—семь
 и. in рейсов (около 5000 рублей) в банк и стал жить
•'K in, скудно, на одни проценты. Случилось так, что
произошел крах банка. Рассердившись и махнув рукой на
половую жизнь, Вермонт ни за какие дела больше не
принимался. На старости лет его опять потянуло к охоте,
к ночлегам у костра, скитаниям среди степей и болот.
Поместив дочь к одной дальней родственнице в городе
I ш же, где девочка училась в городской школе, и оста-
mi и охранять ранчо двух пеонов, Вермонт почти не
сходил с седла, промышляя ягуаров, лисиц, диких
иипду, диких лошадей, газелей и индеек.
213
Вырученных денег за продажу шкур едва хватало
ему, чтобы жить, но потребности его были очень скром-
ны, а потому Вермонт не чувствовал бедности.
Ретиан уехал в Штаты незадолго перед тем, как деньги
Вермонта пропали в банке. Арете было тогда восемь
лет, и он, несмотря на разницу лет, дружно играл с ней,
когда приезжал к Вермонту. Это была хлопотливая,
живая девочка с веселыми голубыми глазками.
Когда Арета выросла и, окончив школу, вернулась в
ранчо,—характер отца резко сказался в ней: она от-
лично ездила верхом, хорошо бросала лассо, болос*,
неутомимо гребла на лодке и стреляла так, что даже
Вермонт уступал ей в меткости.
Она не сидела дома сложа руки, а работала очень
усердно: делала из перьев нанду накидки или просто
украшения для стен, постелей и отправляла их с
знакомым кучером почтового дилижанса в Пелотас,
Коретибу, Важе, где эти изделия покупались магазинами.
Если отец убивал ягуара или пантеру,—Арета сама
выделывала шкуру до мягкости бархата золой и изве-
стью, подшивала ее индейской тканью, с краев обшива-
ла сукном, вставляла искусственные глаза из черных
круглых речных камней, блестящих при свете, и отправ-
ляла шкуру в продажу.
В полукилометре от ранчо проходила через речной
брод дорога из Важе на Монтевидео.
Но заработок Ареты, даже при дешевизне местных
продуктов, был все же очень незначителен, поэтому
девушка устроила небольшой огород, выращивала ды-
ни, тыквы и картофель.
21 октября, в день отъезда Ретиана со станции,
Вермонт вечером говорил дочери:
— Удивляюсь, отчего нет еще до сих пор молодого
Дугби. Он писал, что 21 октября приезжает в Месгатоп.
Поезд туда приходит иколо 9 утра; значит, сегодня
вечером Ретиан должен бы был уже к нам приехать
В честь его приезда я хотел открыть драгоценную
* Три ремня, связанные одними концами. На свободных концах
прикреплены обшитые кожей каменные шары. Болос берут за один
шар и бросают, предварительно кружа его над головой. Это оружие,
обвившись вокруг ног человека или животного, валит его на землю.
214
бутылку антильского рома, ту самую, которая лежит
у нас с тех пор, как я привез ее в эти места.
— Должно быть, он сильно постарел за десять лет,—
сказала Арета, подавая старику глиняный горшочек
с матэ—напитком, который Вермонт очень любил.
— Милая, Ретиану тридцать лет; почему ты его
старишь? Мне скоро семьдесят, а у меня еще нет ни
одного седого волоса. Я так полагаю, что он еще
мальчишка, а ты совсем девчонка.
Действительно, больше сорока лет Вермонту дать
было нельзя. Худощавый человек среднего роста—с
приятным тихим лицом, слегка насмешливым складом
рта, на углы которого опускались мягко изогнутые усы,
оттеняя при улыбке белизну нетронутых возрастом
lyooB,—с несколько утомленным, но зорким взглядом
карих глаз, Вермонт своей наружностью никак не
походил на безумно отважного авантюриста пампасов.
О том, сколько он пережил, говорили только морщины
itia и бритого подбородка.
— Как я рада,— сказала Арета,—что Гопкинс боль-
ше не появляется!
— Этот прохвост хотел на тебе жениться! Но ты
отлично спровадила его.
Арета рассмеялась.
Да, я сказала ему, когда он вздумал просить
меня быть его женой, что он делает мне слишком
большую честь, думая, что я буду высчитывать процен-
1ы <• его должников.
Арета была одного роста с отцом; гибкая, легкая и
'доровая девушка могла просидеть за работой сутки, а
«и гем еще танцевать целую ночь. Ее темные волосы и
io)iy6bie глаза заставляли многих молодых людей из
•крестных ранчо задумываться о ней, но сама она еще
не сделала выбора.
Лукаво посмотрев на нее, Вермонт сказал:
Если Ретиан не женился, а характер его, навер-
lur и теперь такой же честный и прямодушный, какой
был,— лучшего мужа я тебе не пожелал бы, дочь моя,
• к а кунья-стрелок».
Арета не покраснела, как непременно сделала бы
• к западноевропейская сестра, а, подняв голову, улыб-
нулась.
216
— Я помню его. Он был очень хорош ко мне, рисовал
мне картинки и дарил книги, а книг у покойного Дугби
было порядочно.
— Но, черт возьми! Чем же мы его будем кормить?—
сказал Вермонт.—У нас нет ни маниоки, ни кукуруз-
ной муки. Одно мясо да ром. Да тыква... картофель.
— Дадим ему мясо с тыквой, тыкву с ромом, ром с
мясом,— расхохоталась девушка.—Не беспокойся, Рети-
ан не такой, чтобы обижаться, если нет лакомой пищи.
— А, ты уже за него заступаешься!?
— Заступаюсь. Мы возьмем в долг у Хименеса муки
и бобов.
— Арета,—сказал, помолчав, Вермонт,—я призна-
юсь тебе в одном деле, которое меня удручает и беспо-
коит.
— Говори! Что такое!?
— Лет двадцать назад я занял у одного гациендера
пятьсот рейсов. Он был мой приятель, деньги дал без
расписки, не спрашивал их, зная, что я отдам сам,
когда они у меня будут. Ты знаешь, что мне не везло, а
когда бывали деньги, то значительная их часть уходи-
ла на уплату более неотложных долгов. Недавно я
получил от этого человека письмо, в котором он пишет,
что уже четыре года как разорился, жена его и два
сына умерли от желтой лихорадки, а сам он ютится в
Рио-де-Жанейро, в ночлежном доме. Ни слова не пишет
он о деньгах. Где взять денег, чтобы ему помочь?
Нахмурясь, крепко сжав тубы, Арета глядела на стол.
— Убей сто нанду,— вдруг сказала она.—Через три
месяца я добуду эти пятьсот рейсов. Я сделаю из них
коврики, которые теперь охотно покупают.
— Эх, Арета,— ответил Вермонт,— надо полгода,
чтобы добыть сто нанду. Нанду перешли из нашего
округа дальше, к востоку и северу, а я с годами стал
видеть хуже, да и утомляюсь быстрее, чем еще пять лет
назад.
— В таком случае, не будем думать об этом сейчас.
Я сама постараюсь придумать что-нибудь.
Старые стенные часы пробили одиннадцать. Отец
с дочерью разошлись спать в свои комнаты.
Сильно загрустившая Арета скоро утомилась от
мыслей и крепко уснула, а Вермонт долго сидел у окна,
216
куря сигарету за сигаретой, и так увлекся воспомина-
ниями, что не заметил, как прошла ночь. Когда солнце
взошло, старик увидел скачущих к ранчо трех всадников.
«Кто бы это мог быть?»—подумал Вермонт, не ожи-
давший, что Ретиан приедет с компанией. Ему пришло
в голову, что на дилижанс было произведена нападение
и что едут пассажиры за помощью. Но его смутили
хорошие костюмы взрослых, платки на головах и босой
оборвыш на прекрасном коне, с двумя ружьями поперек
седла.
Вдруг он узнал Ретиана.
— Ретиан Дугби!—закричал отец Ареты, выскаки-
вая через окно.—Гиацинт! Флора!—звал он слуг.—
Нсгите, берите лошадей! Арета! Ар-е-т-а-а!!!
— Раненый Ягуар!—крикнул Ретиан, на скаку
спрыгивая с лошади и продолжая бежать рядом с ней,
держа ее в поводу.
— Мальчик! Дугби! Вспоминаю твоего отца! Наши
беседы! Ар-е-та!!
— Здесь, здесь Арета!—крикнула, успев уже наспех
«деться, молодая девушка, и Ретиан увидел разрумя-
нившееся от сна прелестное создание, с сверкающими
голубыми глазами.
— А это кто?—сказал он.— Неужели!? Была такая
маленькая, а теперь...
И Ретиан обнял молодую девушку, братски расцело-
ван ее в обе щеки.
Тем временем Роберт и Линсей слезли с седел и
подошли к Вермонту.
— Это мои друзья, с которыми я познакомился по
дороге,—сказал Ретиан, представляя хозяевам ранчо
своих спутников.— Во-первых, Роберт Найт, сбежавший
из Порт-Станлея, пылкая голова, бродит в пампасах
с невыясненными целями. Мы хотели его хорошенько
К поспросить у Хименеса, но к Хименесу не заехали,
очевали в степи. Во-вторых, сеньор Тэдвук Линсей,
из Плимута, захотевший узнать нашу степную жизнь.
П-третьих...
— В-третьих, наш мидый гость, Ретиан Дугби!—
перебила Арета.—Все вы — наши гости!
Гиацинт, огромный старик восьмидесяти лет, чело-
век колоссальной силы, отвел лошадей в кораль, рассед-
217
лал их и поставил к кормушкам. Гиацинт был кроткий
человек, не способный обидеть муху. Он был страшен,
когда приходил в ярость, но было нужно очень много
для того, чтобы привести его в исступление. К Вермонту
он относился как к мальчику.
Гости и хозяева прошли в главную комнату ранчо,
служившую столовой и гостиной одновременно.
Ретиану показалось, что не было десяти лет его
отсутствия: те же четыре старых плетеных стула окру-
жали стол, накрытый зеленоватой клеенкой, тот же
почерневший дубовый шкаф стоял в углу, напротив
пианино, верхняя доска которого была украшена синей
стеклянной вазой с полевыми цветами.
С другой стороны, у стены, стояла кушетка, крытая
пестрой индейской тканью; она опиралась углами свои-
ми на четыре бычачьих черепа, рога которых были
выкрашены зеленой краской, а на острия рогов посаже-
ны медные шарики.
Пол был застлан толстым камышовым ковром, стены
чисто выбелены.
Несколько старых картин, стенные часы с гирями и
миткалевые занавески на трех маленьких окнах с
внутренними ставнями заканчивали эту обстановку,
милее которой теперь не было для Ретиана ничего.
Когда взрослые уселись, Роберту не нашлось места,
и он сел на кушетку, застенчиво щупая рукой индей-
скую материю.
— Рассказывай, Ретиан!—воскликнула Арета.—По-
чему не приехал вчера? Ты очень изменился, стал
гораздо серьезнее. Кто же ты, мальчик? Где вы его
нашли? Бедный, он почти раздет.
Как это всегда бывает после долгой разлуки, разго-
вор наладился не сразу, но все-таки Ретиан объяснил
причину задержки, знакомство с Линсеем и историю
мальчика. Узнав о дуэли с Гопкинсом и о битве в степи,
Арета встревожилась, а Вермонт стал необычайно серь-
езен.
— Этот человек будет тебе мстить и дальше,—
сказала она.
— Негодяй Гопкинс сватался к Арете,—объяснил
Вермонт.—Слушай, Ретиан, я очень серьезно смотрю на
то, что произошло вчера. Человек, убитый тобой,—
218
некто Нарайа, приятель Лакомого Уха. Пуртос один из
самых опасных мошенников. Его сотоварищи, как пра-
пильно говорит Арета, будут стараться тебе отомстить.
Мы еще поговорим об этом. Как вы перенесли дорогу,
сеньор Линсей?—обратился Вермонт к Линсею, упот-
рсбляя по привычке, образовавшейся от жизни с испан-
цами, «сеньор» вместо «мистер».
Линсей рассказал о своем всегдашнем стремлении в
Южную Америку, о своей жизни и сказал, что одно—
делать верхом небольшие прочулки и совершенно другое
— скакать десятки километров на горячей степной ло-
шади.
— У меня ноги и спина как деревянные,— прибавил
Линсей.
— Теперь скажи, Ретиан, почему ты не явился еще
нчсра?—осведомилась Арета.
— Трудно возиться с тремя гостями, когда дело
идет к ночи,— сказал Ретиан.— Мы ночевали не у
Хименеса, а под открытым небом, разложив костер. У
Хименеса тотчас заметили бы, что дело неладно: ло-
шадь Нарайи, два бандитских ружья, лишнее седло,—
it гам бывает всякий народ. Могли нас подстрелить.
Гик что, в конце концов, решили не заезжать к Химе-
несу.
— Благоразумно поступили,—заметил Вермонт.—
Верно, голодны, как собаки?
— Как сказать... Пожалуй.
— Все сейчас будет.
— Переправлялись через разлившуюся от дождя
речку,—заявил Роберт.— На мне одежда мало намокла,
к от мистера Линсея шел пар, когда ехали к вам.
— Ты очень устал, Ретиан?—спросила Арета.
— Нет. Я так стремился снова побывать здесь, что,
11' in бы было нужно, проскакал бы еще пять тысяч
километров.
Он посмотрел на нее с улыбкой, Арета улыбнулась и
итка покраснела.
— Хорошая она выросла у меня,— сказал Вермонт,
добродушно хлопая девушку по плечу,—сердце у нее
шлотое, отважна, как гаучо, и... ну, если бы не она, то
иг Ретиан, не видел бы даже и того жалкого угощения,
которое нам сейчас притащит старуха Флора.
219
— Однако,—сказал Линсей,—я должен переодеть-
ся. Если дорогой, для своего удовольствия, я красовался
в костюме степного наездника, то теперь, среди вас, это
смешно.
— Оставайтесь как есть,—сказала Арета.—Все вы
устали. Сначала будем пить матэ, закусим. Отец прибе-
рег для вас знаменитую бутылку антильского рома. А
затем вы, сеньор Линсей, можете отдохнуть. Ты, Роберт,
поступаешь в мое распоряжение.
Арета повела гостей на внутренний дворик, где они
умылись. Линсей заинтересовался глиняным очагом,
дым которого, мешаясь с солнечными лучами, развевал-
ся над крышей. Пока он рассматривал грубо сложен-
ный очаг с висящим над ним на железном крючке
медным чайником, из прохода, ведущего в кораль, по-
явилась Флора, высокая толстая женщина с широким
лицом и черными глазами-щелками.
Седые волосы ее висели прядями вокруг головы,
повязанной полоской красного сукна; одета она была в
ситцевый балахон вроде длинной рубашки, подпоясан-
ной синим полосатым передником.
За ней вбежал ручной нанду, жалобным криком
требуя пищи. Флора прогнала его, как курицу. Недо-
вольно оборачиваясь, строптиво колыхая длинной шеей,
страус удалился, скрипя клювом от негодования.
Возвратясь, Линсей увидел, что стол накрыт скатер-
тью поверх клеенки, а на медном подносе красуется
фаянсовая бутылка с черным ярлыком, отпечатанным
золотыми буквами.
Несколько сохранившихся от прежнего времени
сдобных галет и небольшое количество мелко наколо-
того сахара составляли закуску к бутылке старого
рома.
Арета двигалась вокруг стола, весело расставлял
стеклянные стаканчики и маленькие тарелки.
Флора принесла жестяной поднос с пятью круглыми
глиняными горшочками, банку с матэ, горку пирожков
из маниоки с рублеными яйцами нанду и с луком,
полную сахарницу сахарного песку и тарелку горячих
маисовых лепешек.
Увидев все это, Арета всплеснула руками:
— Флора! Кого ты ограбила?
220
— Ах, сеньорита, никого я не ограбила, а только
помнила, что сеньор Дугби должен приехать, и послала
ночью своего старика в ранчо Темадо взять кое-чего в
долг Я хотела, чтобы вы ничего не знали. Вот Гиацинт
привез: мешок маниоки, мешок кукурузы, два кило
сахара и яиц.— Говоря так, Флора улыбалась с торже-
ством, очень довольная своей хитростью.
— Какая ты милая, Флора!—закричала девушка и,
едва не выбив поднос из рук старухи, расцеловала ее
морщинистые щеки.— Я очень боялась,— продолжала
Арета,—что нам нечем будет кормить гостей. Теперь—
ура! Ешьте и пейте!
— Флора!—сказал Вермонт, уже откупоривший бу-
нд л ку.—Ты так тронула меня, что не уйдешь, не выпив
стаканчик этого рома, которому столько же лет, сколь-
ко тебе, то есть семьдесят с лишним.
Бережно налив стаканчик темной жидкости, Вер-
монт подал его Флоре. Та пригубила... И все присутст-
вующие с удивлением увидели, как выражение удоволь-
ствия на ее лице сменилось недоумением, а недоумение—
глубокой печалью.
Горько вздохнув, Флора вытерла рукой рот, постави-
П1 стаканчик на стол и сказала:
— Не хочу вас обидеть, сеньор Вермонт. Нет. Очень
h im благодарна. Только это не ром. Это, должно быть,
и-карство или уксус, но не ром.
— Что такое?!—заревел побледневший Вермонт.—
Что ты бормочешь?
Он схватил стаканчик, понюхал жидкость, немного
к пил, а затем, топнув ногой, выплеснул напиток на пол.
— Надул проклятый португалец!—воскликнул Pa-
in-и ый Ягуар.—За пятьдесят рейсов я купил у него
оу гылку кофе. Каково?..
При таком заявлении поднялся безумный хохот; сам
Вермонт смеялся пуще других. Что касается Роберта, то
и чуть не катался по полу от восторга и под конец,
। и-да смех начал переходить в стоны и кашель,—
подпрыгнул три раза, не зная уже, чем выразить
•владевшее им веселое настроение
Ну,— сказал Вермонт, когда общество несколько
успокоилось,— есть, на наше счастье, немного кашассы.
Принеси ее, Флора.
221
После этого переполоха аппетит увеличился, и все,
основательно поев, принялись пить матэ.
Матэ—мелко истолченные сухие листья дико расту-
щего кустарника. По вкусу этот напиток похож на чай,
только более горек. Его приготовляют так: каждому
человеку в отдельный горшочек—бомбиллу—бросают
горсть матэ, сахару, заливают кипятком и сосут через
медную трубочку.
* Южноамериканцы страшно любят матэ за его воз-
буждающее действие и особенный вкус. Европейцам
матэ вначале не нравится, а затем они также начинают
любить его, как и местные жители.
— Первый раз в жизни я пью матэ, о котором
столько читал,— сказал Линсей.
— Для вас,—сказала вернувшаяся от очага Аре-
та,—сегодня будет приготовлено кушанье пампасов—
бычье мясо, зажаренное в шкуре. А к матэ вы так
привыкнете, что чаю уже не захотите.
— Великолепный напиток!—ответил Линсей, кото-
рому нравилось решительно все, что он видел, пил и ел.
После еды, кашассы и матэ мужчины закурили
сигары; Ретиан стал рассказывать Вермонту о своем
пребывании в Северных Штатах; Линсея положили
отдохнуть в патио, на подушки и мягкие циновки, где
уставший старый конторщик мгновенно заснул, а Аре-
та, выждав, когда ее отец, в свою очередь, рассказал о
своей жизни и разных неприятностях, уже нам извест-
ных, обратилась к Роберту:
— Ты очень меня интересуешь, Роберт. Расскажи
теперь нам о себе все, ничего не скрывая.
— Знаешь, Арета,— сообщил Ретиан,— когда мы
ехали сюда, я пытался допрашивать его, но он только
твердил: «Все узнаете, когда приедем, а то, если начну
рассказывать теперь, то вы будете со мной спорить, а
я спорить на скаку не могу!»
— Загадочная личность!—рассмеялась Арета.— «Но
скажу, не могу»... Ну-ка, что у тебя там спорного?
Роберт замялся и покраснел. Застенчиво улыбаясь,
он теребил свои рваные штаны и, наконец, решился,
став не по-детски серьезным.
— Иди сюда!—сказала Арета, проникшаяся к ма-
ленькому бродяге горячим сочувствием.
222
Он подошел к девушке; Арета обняла его и прижала
к себе.
— Он сам дал себе новое имя,—сказал Ретиан.—
Имя это—«Звезда Юга». Скромно, не правда ли?
— Все более интересуюсь тобой,—шепнула Арета
мальчику.— Что это значит: «Звезда Юга»?
— Видите ли,—заговорил Роберт,—я член тайного
общества, то есть мы—я, Дик Нерви, Дуг Ламбас и
Кристоф Гаррис—составили тайное общество... Но вам
ведь скучно слушать!?—прервал сам себя Роберт.—
А рассказывать так, как рассказывал Паркер, я не умею„
— Никогда в жизни я не слышал ничего более
интересного,—важно заявил Вермонт, протягивая Ро-
берту сигарету.
— Я тоже,— подхватила девушка.
— Благодарю вас, я не курю,—ответил Роберт, пыт-
ливо всматриваясь в лицо Вермонта, чтобы разгадать,
не смеется ли тот над ним.—Тогда я продолжаю...
— А кто такой Паркер?—спросил Ретиан.
— Подождите... Паркер и капитан Баттаран всему
тут причина.» Ну, мы составили общество делать раз-
ные тайные дела, например: разыскивать клады или
заступаться за тех, кого несправедливо обижают... Ну,
мы сделали себе маски и повязки через плечо; для того,
чтобы узнавать членов общества, мы сделали такие
круглые значки,- Вот мой значок,—показал Роберт,
вынув из сумки, висевшей под его рубашкой, жестяной
кружок с тремя дырочками.—Вот смотрите. Теперь
каждый из нас носит особое имя: Дуг Ламбас назвался
«Черная Туча», Нерви придумал себе: «Бесстрашная
Стрела», Крист Гаррис назвался «Раскат Грома», а я._
ну, вы знаете,—обратился мальчик к Ретиану,—я вам
сказал... я стал «Звезда Юга».
— Говори, говори,— сказал, сочувственно кивая,
Вермонт.—Сколько было денег в первом кладе, который
вы откопали?
— Мы еще не копали- Мы еще не знали, есть ли
клад на Фолькленде- Пока мы собирались в сарае, за
складами Бутса, около порта и- ну, обсуждали, состав-,
ляли планы.
— А кто такой Бутс?—спросила Арета.—Скажи, ты
любишь конфеты?
223
— Я очень люблю конфеты,—ответил Роберт, муча-
ясь тем, что над ним, может быть, шутят.—Только не
задавайте сразу много вопросов, а то я собьюсь.
Арета вынула из кармана три леденца и дала
мальчику.
— Отдаю тебе мои последние,—сказала девушка.—
Когда кончишь рассказ, тогда съешь.
— Благодарю вас. Я съем,—покраснел Роберт, пряча
леденцы в сумку.—Я, знаете, сам сшил сумку, когда
сбежал.
Вы хотите знать о мистере Бутсе.. Мистер Бутс наш
хозяин. Мой отец у него служит. Отец мистера Бутса
много лет назад начал разводить на наших островах
овец. Он их кормил травой туссак, которой там, у нас,
очень много. Эта трава так полезна овцам, что, говорят,
нет мяса вкуснее, как у наших баранов,—на всем
земном шаре; так рассказывал мне отец. Трава туссак..
вы не знаете ее? Она как маленькие пальмы, такого
вида; с меня ростом. У нас говорят, что, если бы такую
траву разводить в Европе и Америке, все скотоводы
страшно разбогатели бы. Овцы любят туссак. Ну, вот,—
продолжал Роберт, считая историю Бутса окончен-
ной,—мы собрались однажды, надели маски; вдруг
пришел печальный человек с бородой и увидел нас,
когда мы клялись на ноже Дуга Ламбаса не выдавать
никому наших дел., и подвергать предателя изгнанию
из общества, а общество наше называется: «Союз Мол
ний». Этот человек подошел к нам и сказал:
«Я член тайного общества «Защиты капитана Батта-
рана».
Мы испугались.
«Покажи свой значок»,—сказал я ему. Он действи-
тельно показал значок—бронзовую монету, очень ста
ринную, с женщиной в венке, и сказал, что у всех
членов общества имеется такая монета.
«Вот знак общества «Защиты капитана Баттара
на»,—сказал незнакомец,— а я агент этого общества,
Джемс Паркер».
Мы стали просить его рассказать о том, кто такой
Баттаран... Вот мы и узнали от Паркера, что десять лет
назад недалеко от Монтевидео загорелся на море ко
рабль. Он весь сгорел, только команда спаслась на
224
другом судне. А Баттарана, капитана погибшего кораб-
ля, арестовали в Монтевидео и посадили в тюрьму на
нею жизнь. Его обвинили, что он сжег корабль и
сгорели от этого пожара какие-то важные государст-
венные документы.
— Как выглядел Паркер?—спросил, зевая, чтобы не
улыбнуться, Вермонт.
— Бедный, очень бедно одет был этот человек, и,
знаете, он был даже босиком, как я. Борода у него
черная.
— А нос?
— Нос красный, вы угадали» Я то же подумал, что
и вы, но Паркер объяснил, что он часто плачет от горя,
-1ная, как страдает семья несчастного капитана.
— Продолжай,— сказала Арета, тотчас тихо шепнув
1’етиану:—Вот легковерный мальчик! Какой-то пройдо-
ха смутил его и обманул.
Роберт продолжал:
— Когда Паркер стал просить нас пожертвовать в
пользу Баттарана, мы ему дали: я — пять долларов,
Чамбас дал три шиллинга и перочинный нож, который
можно продать за шиллинг. Если б вы видели, как
Паркер плакал! Он очень жалеет капитана. Слезы
|екли у него, как вода из чайника; даже Эмма, сестра
Ламбаса, не может нареветь столько. А она это любит;
ей, например, скажи: «Пройдешься ты под ручку с
пингвином?»—так она сейчас заплачет, даже не надо ее
просить. У нас много пингвинов. Нерви дал Паркеру
золотой карандаш. Крист Гаррис уж на что скупой, а
Отдал последний доллар; но Крист Гаррис маленький,
< му восемь лет, так что он не мог накопить больше.
Паркер страшно благодарил нас, велел нам молчать,
чтобы нас не стали преследовать тайные враги Батта-
ркпа, и выдал нам расписку, которую я, как предводи-
н п>, взял себе.
— Можешь ты показать нам эту расписку?—сказа-
пн Арета разгоревшемуся от волнения освободителю
капитана Баттарана.
— Я могу...—нерешительно ответил Роберт, роясь на
груди в своей сумке,—хотя я обещал Паркеру» Я ее
никому не показывал, но я знаю, что вы никому не
выдадите меня. Вы все очень добры ко мне, а показы-
А Грин, кн. 2
225
вать ее нельзя только тому, кого опасаешься,—напри-
мер незнакомым... Ну, вот смотрите. Настоящий шифр,
ничего нельзя понять!
— Попробуем понять,—сказал Вермонт, надевая оч-
ки.—Давай-ка твою записку.
Ретиан с Аретой подошли к старому искателю при-
ключений и склонились над документом, стараясь про-
честь длиннейшее слитное слово, выведенное на смятом
листке чернильным карандашом.
«Икарудыва-. ацинмуре..—читала вслух Арета, мор-
ща брови от усилия выговорить по частям странные
письмена,—,.крапитреч._ ывородзеть.„ дубясьтилем-»
На девушку напал смех, а Роберт с неодобрением
видел, что Ретиан тоже улыбается. Лицо Вермонта
светилось загадочным выражением, немного лукавым.
— «Хопоугеб». Так,—докончил Вермонт.— Что же,
по словам Паркера, тут написано?
— Тут написано, он сказал,— ответил мальчик, тре-
вожно вглядываясь в лица взрослых,—что получено от
Найта, Ламбаса, Гарриса и Нерви столько-то деньгами
и вещами в кассу Общества «Защиты капитана Батта-
рана». А что? Вы не верите? Разве вы не верите?
— Тебе мы верим, что ты великодушный мальчик, но
дурачок,—сказала Арета, обнимая Роберта и утирая
слезы смеха, выступившие на ее ясных глазах.—Твой
Паркер мошенник.
Вдруг Вермонт, который всячески вертел таинствен-
ную записку, стукнул по столу кулаком и вскричал:
— Сто тысяч каскавелл в рот этому Паркеру! Зна-
ешь ли ты, что написал этот пройдоха?
— Что? Что?—воскликнули люди.
— Слушайте. Я прочитал наоборот, с конца к нача-
лу. Выходит очень понятно: «Бету опохмелиться будьте
здоровы черти Паркер умница, а вы дураки».
— Вы шутите!.—закричал Роберт, бросаясь к Вер-
монту.— Покажите, не может быть!!
Он побледнел, и его глаза наполнились слезами,
когда Вермонт медленно, слово за словом, прочел всю
фразу, в то время как мальчик водил пальцем по
бумаге, растерянно шепча уничтожающие слова.
— Достаточно ли ясно тебе?—спросил Ретиан, кото-
рому стало жалко мальчика.
226
— Ax! Ax! Ax!!—вскричал Роберт, падая к ногам
Ареты и охватывая руками голову. Он плакал на-
трид,— не о том, что его скопленные деньги пропиты,
। о том, что нет капитана Баттарана, которого он
стремился освободить от цепей и тюрьмы.
— Не плачь, Роберт!—сказала, поднимая его, Аре-
|ц.—Ведь ты не сделал ничего худого. Ты хотел помочь
• кпитану. Ты не виноват, что тебя обманули. Когда ты
им растешь, то тебе придется сталкиваться с такими
случаями,— когда низкие, корыстные люди извлекают
личную выгоду из чужой доверчивости, из желания
чругих принести людям пользу, сделать что-нибудь
хорошее. Перестань, а то мы подумаем, что Эмма Лам-
пас может нареветь меньше, чем ты.
— Это верно,—сказал Роберт, поднимаясь и утирая
। лаза.— Но... кто мог подумать? И вы бы поверили,— так
хорошо говорил Паркер, что хоть сейчас идти за ним в
Пой. А мне, знаете, выпал жребий,— мы бросали жребий,
। ому ехать в Монтевидео. Нам Паркер дал адрес. Я
пробрался в угольный ящик парохода «Уругвай», только
Лил шторм, который не дал зайти в Монтевидео, поэто-
му «Уругвай» пошел на Рио-Гранде.
— Паркер вас звал в Монтевидео?—спросил Ретиан.
— О, да! «Приезжайте, когда хотите; мы,— гово-
рит,— освободим Баттарана и разыщем клад. Десять
миллионов спрятал он на горах».
— А какой адрес?
— Адрес?.. Я выучил его наизусть: Военная улица,
|ом Хуана Панарра. Спросить надо Артура Малинбру-
। к,—это значит, Паркера...
— Нет Военной улицы в Монтевидео,—сказал Вер-
монт.— Я знаю хорошо этот город.
— Так как же ты ехал?—осведомилась Арета, ути-
рая своим платком глаза расстроенного «освободителя».
— Очень качало, и пыльно там, трудно дышать
п’м нь, но это бы ничего, только, когда мой хлеб кончил-
। к, я захотел есть и пить. Когда «Уругвай» отвалил из
• 'ин Антонио, я закричал кочегару в люк, чтобы меня
• иуда взяли... Попало мне. Так меня ругали! И все
 прашивали, зачем и куда я еду_. Я сказал, что жил у
родных в Порт-Станлее, да захотелось в Монтевидео, к
••тцу
227
Тут я спутался. Я не мог сразу придумать, что
делает мой отец в Монтевидео. Хоть они и увидели, что
я путаю, но ничего не добились. Однако кормили меня,
поместили в каюту к машинисту. Капитан сказал: «В
Монтевидео отведем тебя к отцу. Где он живет?» Я стал
говорить, да опять сбился,—я не знал, есть ли там
такая улица, какую я придумал. Было очень неприятно,
когда узнали, что я сочиняю, но, понимаете, я не мог
сказать правду. А они стали меня пугать, что отдадут
в руки полиции. Наверно, так бы и было (хотя я им
сказал выдуманное имя: я сказал, что меня зовут Генри
Бельфаст), но начался шторм, ужасной силы поднялся
ветер, пароход стало заливать, и «Уругвай» не рискнул
идти в Монтевидео,— он отошел дальше от берега в
море и пристал к Рио-Гранде.
Когда начали швартоваться, я незаметно убежал и
спрыгнул в воду между баржами—я хорошо плаваю,—
потом вышел на берег, ночевал на улице. В порт я идти
боялся: там меня наверно искала полиция. Через горы
по 6epeiy я не знал, как идти. Вечером пошел на
вокзал; один мальчик индеец мне сказал, что можно
проехать в Баже, а оттуда, если упросить кондуктора
дилижанса, который ходит в Монтевидео, то, может
быть, меня провезут. Этот мальчик посадил меня на
крышу вагона и сам тоже сел; он ехал в Месгатоп.
Ему-то было хорошо,—когда нас там ссадили, ему туда
и надо было, а меня побили и прогнали. Я тогда
спросил, в какой стороне лежит Монтевидео, и пошел
пешком. Только свою куртку я оставил на пароходе,
чтобы легче было плыть; шапку у меня сбило ветром на
крыше вагона, а башмаки пришлось продать в Рио-
Гранде,—питаться уже было нечем.
— Роберт! Да ты герой!—сказал Ретиан.— Вот на-
стойчивый человек! Чем же ты питался в степи?
— Гаучо подкармливали. Объясняться я все равно
не мог, я не знаю испанского языка. Как увижу где
дым, я туда и иду. Около их костров я спал; всего
четыре дня я так ходил. Потом я пришел в ранчо. Я не
мог больше идти. Один старик гаучо меня там два раза
кормил. Он говорил: «Подожди здесь; должно поехать
одно семейство мимо этого ранчо в Монтевидео; я
попрошу, чтобы тебя взяли; не уходи отсюда». Он плохо
228
говорил по-английски, но я понимал и всем говорил, что
в Монтевидео живет мой отец. Только повозки все не
было, а тут явились вы!—воскликнул Роберт и засме-
ялся от радости, что испытания кончились.—Вы меня
взяли, вы подарили мне лошадь!
— А ты забыл, чудачок, что спас мне жизнь?—
ласково сказал Ретиан, трепля мальчика по худенькому
плечу.—Ведь Гопкинс убил бы меня, если бы не ты.
Между тем пережитые испытания и волнения, вы-
званные открытием обмана Паркера, сильно утомили
Роберта. Он был бледен и умолк, даже зевнул.
— Иди-ка ты сюда.—Арета взяла Роберта за руку
и отвела на внутренний дворик, где под небольшим
навесом сладко спал Линсей.—Ложись и спи.
Отчаянно зевая, Звезда Юга опустился на циновку.
Когда Арета принесла ему подушку, он уже крепко
спал. Девушка подняла голову мальчика и сунула под
нее подушку. Роберт даже не шевельнулся.
— Старик и ребенок спят,—сказал Ретиан Арете,
когда она возвратилась,— а мы что будем делать?
Сядем на лодку, поедем к Камышиному острову.
— Вот что,— ответила девушка, озабоченно сдвинув
брови.—Я хочу кое-что сшить для Роберта. Он почти
раздет. А он стоит того, чтобы его дела хоть немного
устроить. Он вырастет отважным человеком.
— Ну, а мы сыграем в шахматы,—сказал Вермонт
Ретиану.
Арета ушла к себе, и скоро до слуха мужчин донесся
стук швейной машины: девушка перешивала из старой
черной юбки штаны и блузу мальчику. Вечером она
дала ему, кроме этой одежды, свои старые, но еще
крепкие башмаки; они оказались мальчику по ноге.
XI
После того как Инес и ее дуэнья ушли, Рамзай около
часа был занят съемкой; затем он сел у себя в комнате
и стал курить папиросу за папиросой. Надо сказать,
что не только молоденькая дочь Маньяны произвела на
молодого человека неизгладимое впечатление, но и само
но себе положение Хуана возмущало Рамзая, как если
229
бы на его глазах происходило истязание невиновного
человека.
«Итак,— сказал себе Рамзай, помня данное Инес
обещание,— прежде всего — хладнокровие, осторож-
ность и хитрость. Я должен действовать как дипломат.
Вначале я постараюсь урезонить доктора, поставлю ему
на вид его беззаконные действия.. Нет. Я буду прежде
всего требовать свидания с Хуаном, так как я его друг.
А затем увидим. Завтра утром отправляюсь к доктору;
до тех пор я все обдумаю».
На этом месте размышлений Рамзая пришел помощ-
ник режиссера и сказал, что завтра в одиннадцать
часов утра предстоит съемка в загородной местности.
«Следовательно, утром я не смогу отправиться хлопо-
тать о Хуане,— продолжал размышлять Рамзай, смотря
на часы.— Половина десятого. Мой вечер свободен. Я
пойду к Ригоцци теперь же. Решено. Главное—муд-
рость и хладнокровие».
Не теряя времени, Рамзай оделся, вышел на улицу и
сел в трамвай, который довез его к зданию, указанному
девушкой.
Как только он увидел вывеску лечебницы, им овла-
дел гнев. «Здорового человека держат взаперти только
потому, что этот человек хочет работать!? Годдэм! Этому
не бывать!»
«Однако не надо волноваться,—заметил сам себе
Рамзай,—иначе дело кончится тем, что я изругаю
Ригоцци и не принесу никакой пользы Хуану. Надо
успокоиться. Для этого прочтем соседнюю вывеску. Что
там? Проклятие! Это бюро похоронных процессий. По-
лезно для спокойствия. Ну, тогда другую напротив:
«Магазин игрушек». Вот это то, что нужно.. Там паяцы,
куколки, лошадки, пистолетики... Гм_. пистолетики».
Рамзай решительно позвонил и осведомился у вни-
мательно рассматривающей его горничной, можно ли
видеть Ригоцци.
— Только в приемные часы, от одиннадцати до четы-
рех,—сказала горничная.—Но если случай серьезный»
— Чрезвычайно серьезный.
— Подождите; я узнаю.
Пока женщина ходила к доктору, Рамзай повторял:
«Хладнокровие, осторожность. Хладнокровие, осторож.»
230
Из глубины тихого дома донесся протяжный, за-
унывный вопль какого-то больного, и вся кровь кину-
лась в голову Рамзая. «А! Изверг?—подумал он.—Это,
может быть, кричит Хуан, требуя свободы! Будем тер-
пеливы и рассудительны».
— Доктор просит вас зайти к нему,—сообщила
горничная, указывая на одну из трех дверей вестибю-
ля.—Вот сюда.
Рамзай вошел.
Ригоцци сидел и что-то писал. Должно быть, лицо
молодого человека заставило доктора насторожиться,
так как он подозрительно взглянул на посетителя.
Пригласив Рамзая сесть, Ригоцци откинулся к спин-
ке кресла и начал закуривать сигару.
— Я слушаю вас,— сказал Ригоцци.
— В вашей лечебнице находится Хуан Маньяна,-г
заговорил, усевшись, Рамзай.— Я — его друг, Генри Рам-
зай, служащий в кинематографическом предприятии.
Случайно узнав о постигшем моего друга несчастье,
я поспешил к вам, чтобы, во-первых, узнать, насколько
серьезно положение больного, а во-вторых, повидаться
с ним.
Закусив губу и мрачно прищурясь, доктор всматри-
вался в Рамзая, чтобы решить—отрицать нахождение
Хуана в лечебнице или признать, что тот действительно
здесь.
Пока Рамзай объяснялся, Ригоцци успел принять
решение.
Ему стало ясно, что слух о сумасбродной выходке
гациендера, заключившего своего сына в лечебницу, уже
распространился по городу. Отрицать заточение Хуана—
значило сделать этот слух еще более мрачным; могла
возникнуть легенда о смерти юноши, которую доктор
скрывает.
Поэтому Ригоцци сказал:
— Действительно, молодой человек, должно быть,
тот самый, о котором вы говорите, находится в моем
заведении. Его зовут Хуан Маньяна.
— Что же, он очень болен?
— Пока еще трудно сказать,— ответил доктор,— но
несомненно, налицо имеются признаки ненормальности.
Он легко возбуждается, у него странная идея: вести
231
простую жизнь ремесленника в кино, тогда как милли-
оны отца избавляют сына от всяких забот.
— По-вашему, это сумасшествие?
— Мы это выясним,—сказал доктор с пренебрежи-
тельной улыбкой.— У Хуана, кроме того, есть плохая
наследственность со стороны двоюродной тетки, кото-
рая на старости лет увлеклась петушиными боями,
тайно посещая ради этой страсти глухие притоны.
— Могу я говорить с Хуаном?
— Теперь уже поздно,—сказал доктор, внимательно
наблюдая порозовевшее от злости лицо посетителя.—
Кроме того, свидания даются у нас в определенные дни:
по средам и пятницам.
— Я завтра уезжаю и хотел бы повидать больного
сейчас,—заявил Рамзай, начиная тяжело дышать.
— К сожалению, я не могу дать разрешения.
— А почему ты не можешь?—закричал выведенный
из терпения Рамзай, вдруг забыв все свои правила
осторожности.— Ты, старый душегуб, отравитель, мо-
шенник, не потому ли не можешь ты дать свидания, что
получил деньги от отца за несчастного мальчика!?
Немедленно же открывай свою тюрьму, или я...
Ригоцци быстро нажал кнопку звонка и закричал,
стараясь оторвать от своей шеи вцепившиеся в нее руки
Рамзая, который, вскочив на стол, стукал доктора
головой об стену, повторяя:
— Немедленно открывай камеру!
В это время три здоровенных служителя, прибежав
на тревожный звонок Ригоцци, кинулись к Рамзаю,
стащили его на пол и старались связать.
Отчаянным ударом по скуле Рамзай сбил с ног
одного служителя, угостил другого стулом по голове,
так что тот, оглушенный, упал, как мешок, и, волоча за
собой, третьего, охватившего его сзади, бросился из
кабинета к выходу.
Доктор кричал:
— Свяжите его! Наденьте на него горячечную ру-
башку и тащите в камеру под холодный душ! Это
опасный помешанный!
Рамзай был уже у выходной двери, как дорогу ему
загородили еще два служителя, один другого выше. Не
жалея затылка, Рамзай сильным ударом головы назад
232
разбил в лепешку нос державшему сзади человеку.
Дико замычав, тот выпустил англичанина и, шатаясь,
прислонился к стене.
Тогда люди, стоявшие у двери, кинулись на Рамзая.
Одного из них Рамзай ударил ногой в живот. Служи-
тель сел, качаясь от боли. .
— Открывай!—крикнул Рамзай последнему врагу,
приставляя револьвер к его виску.
Перепуганный сторож тотчас повиновался. Рамзай
быстро выскочил на улицу, запер снаружи дверь, бро-
сил ключ и помчался, спасаясь от гнавшихся за ним
прохожих и полицейских, думавших, что это бандит
или помешанный.
Длинные, быстрые ноги спасли Рамзая от неприят-
ной истории. Обежав три угла, он увидел авто, вскочил
в него и приказал шоферу мчаться к кинофабрике
Ван-Мируэра.
«Теперь все пропало!—думал с отчаянием молодой
человек.— Проклятый характер! Как будто я не мог
поговорить с доктором по душе, толково, убедительно?!»
Он посмотрел на часы. Была половина двенадцатого.
«Неудобно теперь звонить, чтобы известить Инес обо
всем, что произошло!—сокрушался Рамзай.—За ней, верно,
следят. Вот черти эти испанцы! У них остались привычки
от инквизиций—эта любовь к тайнам, заточениям, дуэнь-
ям, кинжалам и всему такому! Наверно, девушку держат,
как в тюрьме! Ах, как неприятна мне сегодняшняя исто-
рия! Не вышло бы чего-нибудь еще хуже».
Рамзай опасался не напрасно: пока он ехал, Ригоцци
успел позвонить Леону Маньяне и рассказать ему о
происшествии с англичанином.
Было решено как можно скорее переправить Хуана
в одну из больниц Рио-Гранде.
Отойдя от телефона, взбешенный гациендер поклял-
ся завтра же разузнать, кто выдал его тайну и как она
стала известной на стороне.
Пока что не желая тревожить дочь, еще не вернув-
шуюся от своей подруги, Маньяна занялся гостями, но
беспокойство не покидало его. Маньяне нечего было
бояться со стороны властей,— он боялся вмешательства
частных лиц: боялся, что эта история попадет в газеты;
что это может отразиться на его семейной жизни.
233
Как ни хотел Вентрос жениться на Инес, но он мог,
под впечатлением скандала, струсить и отказаться от
мысли иметь тестем человека, которого всюду ославят,
как средневекового барона, не знающего предела своему
исступленному деспотизму.
Раздумывая над тем, кто мог сообщить Рамзаю о
Хуане, Маньяна усердно пил вино и играл в карты с
местными миллионерами. Очень подозрительным каза-
лось ему, что Рамзай побил доктора вскоре после
отъезда Инес.
— Никогда у девчонки не болела голова перед
танцами,— пробормотал гациендер.— Надо допросить
шофера и Катарину.
Он ушел к себе в кабинет и сказал своему доверен-
ному слуге—кривому Педро:
— Когда сеньорита приедет, доложите мне, а шофер
пусть явится сюда.
Не прошло и получаса, как в карточную комнату
явился Педро и, наклонясь к уху хозяина, шепнул: «Сеньо-
рита приехала, она больна и легла спать. Шофер пришел».
Извинившись перед гостями, Маньяна прошел сквозь
большой зал, где под звуки лучшего в городе оркестра
кружилась нарядная толпа гостей, и, закрыв дверь
кабинета, обратился к неподвижно ожидавшему шоферу:
— Куда ты ездил?
— К дону Рибейре, сеньор,— почтительно ответил
шофер, ненавидевший Маньяну за его грубость и бого-
творивший Инес за ее приветливость и простоту.
— Куда вы заезжали перед тем, как приехать к
Рибейре?
— Совершенно никуда, сеньор. Мы проехали Прадо
несколько раз из конца в конец и явились к дому дона
Рибейры.
— Ты врешь?!
— Сеньор, я не моту никому позволить так говорить
со мной. Выдайте мне расчет.
«Вот дьявол!—подумал Маньяна.—Уйдя от меня, он
разгласит, что возил Хуана в лечебницу».
— Слушай, Себастьян,—продолжал гациендер вслух,—
я дам тебе двойное жалованье, если признаешься, куда
заезжал с сеньоритой и доньей Катариной.
Шофер молчал.
234
— Ну?—крикнул помещик.
— Мы никуда не заезжали, сеньор. Это правда.
— Уходи!—приказал взбешенный Маньяна.—Разыщи
Педро и скажи, чтобы он велел донье Катарине немед-
ленно явиться сюда.
Ожидая прихода старухи, Маньяна от злобы разда-
вил пальцами сигару и швырнул ее на пол.
Раздался тихий стук, и вошла дуэнья, немного блед-
ная, так как Себастьян уже сказал ей, что ее ждет
допрос.
— Донья Катарина,— начал Маньяна укоризненным
тоном,—хорошо ли это с вашей стороны? Вместо того,
чтобы быть разумной наставницей для взбалмошной
девочки, вы ради ее пустого любопытства везете Инес
на кинофабрику, в притон развратников и театральных
пройдох. Вы живете у меня двадцать лет, я вам всегда
доверял, а вы обманули мое доверие. Шофер во всем
признался. Он сказал, что вы и Инес говорили с
каким-то Рамзаем. Говорите все, или я попрошу вас
оставить мой дом!
— Если Себастьян сказал вам так,—ответила стру-
сившая, но решившая не уступать Катарина,— значит,
он сошел с ума и его надо немедленно отправить в
лечебницу. Мы проехали несколько раз по Прадо, а
затем явились к Рибейре. Вот и все. Стыдно вам, дон
Маньяна, так оскорблять преданную старую женщину.
Упомянув о лечебнице, Катарина, сама того не подо-
зревая, заронила в сердце Маньяны опасение, что дей-
ствительно история с Хуаном распространилась и в
доме, и в городе.
Желая окончательно испытать женщину, Маньяна,
пристально смотря на нее, сказал:
— Через два дня вернется Хуан. Каково будет ему
узнать, что женщина, которой поручено руководить его
единственной сестрой, оказалась лгуньей!
— Я очень буду рада, если Хуан вернется,—сказала
Катарина, заливаясь слезами и ничуть не веря Манья-
ке,—но только он заступится за меня! Так меня оскор-
блять... так...
Видя, что притворяется она или нет, но толку от нее
не добьешься, Маньяна, весь красный от злости, начал
кричать:
235
— Убирайтесь, старая ведьма, и не ревите так гнусно!
Я не оскорбляю вас, но, как отец, желаю знать правду
о жизни моей семьи! Ступайте прочь! Помалкивайте о
том, что я говорил вам!
Рыдая, Катарина вышла и пробралась к своей ком-
нате. Рядом с ее дверью была дверь спальни Инес.
Дуэнья тихо вошла к девушке, разбудила ее и расска-
зала о допросе, устроенном Маньяной, предупредив, что
завтра, наверное, отец будет допрашивать дочь.
— Не бойся, дорогая,— сказала Инес,—теперь я бу-
ду отрицать, если понадобится, даже что дышу возду-
хом, что у меня две ноги!
Поверив в ее стойкость, Катарина отправилась
спать. Инес тоже уснула, а утром следующего дня ее
позвали к матери.
Долорес и Маньяна сидели со строгими лицами,—в
гостиной Долорес.
— Сядь, Инес,—сказала мать.— Мы должны с тобой
поговорить.
— Ах, как торжественно!—воскликнула Инес, чувст-
вуя, однако, беспокойство.—Не объявят ли мне о предло-
жении руки и сердца со стороны вашего лысого Вентроса?
— А хотя бы и так?—сказал Маньяна.— Его наме-
рения ясны, он богат и любит тебя.
— Никогда этому не бывать!
— Посмотрим. Скажи, где ты была вчера, перед тем
как попасть к Сильве?
— На Прадо, папа,— ответила, невольно покраснев,
девушка.— У меня сильно болела голова. Я каталась.
— Отчего ты покраснела, моя милая?—ядовито
спросила Долорес.
— Оттого, что вы меня допрашиваете. Но я не
понимаю—зачем. Не понимаю причины.
— Себастьян сознался, что он возил тебя к Ван-
Меруэру’—грозно крикнул Маньяна.— Что это значит?
Ты была там? Ради чего? Говори правду, не лги!
— Я не лгу..
— Ты лжешь, Инес,— сказала мать.— Не совестно
ли тебе, Инес Маньяна, лгать так нагло и бесстыдно?
Упрек возымел действие. Горячая кровь отца заки-
пела в девушке. Слезы брызнули из ее глаз; она покрас-
нела еще сильнее, а затем, страшно побледнев, сказала:
236
— Да, я солгала. Я не солгала бы, если бы могла
иначе помочь Хуану. Я все знаю: ты, папа, мучаешь его
в подозрительной лечебнице, как больного, за то, что он
хочет стать кинооператором. Я рассказала одному чело-
веку, другу Хуана, о несчастье с моим братом и просила
помочь. Вот и все. Да, еще: голова у меня не болела. Я
это выдумала. А у Сильвы я была.
— О!—простонала Долорес.—Мои дети—мое про-
клятье! Инес, Инес! Что из тебя будет?! Так Катарина
была с тобой в заговоре?!
Инес молчала.
— Кто этот человек, с которым ты говорила!?—орал
Маньяна.
— Порядочный человек.
— Его имя!! Имя его!!?
— Ничего не скажу больше.
Наступило продолжительное молчание
— Вот что,— заявил Маньяна после краткого раз-
мышления,— сегодня Вентрос приедет просить твоей
руки. Я прощу тебя, если ты немедленно согласишься
быть его женой и уедешь с ним через три дня после
свадьбы в Рио-де-Жанейро. В противном случае я от-
правлю тебя завтра в самое заброшенное ранчо, под
надзор преданных мне людей, и ты будешь там размыш-
лять о своих поступках!
— Пусть Вентрос забудет обо мне!—заявила Инес.—
Лучше я умру, чем соглашусь быть его женой.
— Ты слышишь?—холодно спросила Долорес.—Она
помешалась.
— Выздоровеет,— сказал Маньяна.—Иди-ка сюда,
милая дочка.
Он схватил ее за руку.
— Что ты хочешь сделать со мной?
— Я пока запру тебя в твою комнату, где ты еще
раз подумаешь, быть ли тебе женой Вентроса, или
зевать от тоски в диком ранчо!
Девушка была так испугана, что почти потеряла
всякое соображение. Страх овладел ею при мысли, что
се ожидает участь Хуана.
Вырвавшись из рук отца, Инес стремглав кинулась
бежать в залу, окна которой частью выходили на
патио. Не слушая, что кричит погнавшийся за нею отец,
237
Инес выскочила из окна в патио, пробежала через
узкий проход на двор и выбежала за ворота.
В шумном уличном движении она тотчас затерялась.
Инес поспешно шла, задыхаясь от усталости В переул-
ке ее окликнул женский голос:
— Инезилья!
Девушка обернулась.
Это была донья Катарина, преданно подслушивав-
шая у дверей гостиной Долорес разговор родителей с
дочерью. Понимая, что ее все равно теперь выгонят,
Катарина выбежала из дома, и ей удалось догнать
Инес.
— Что же теперь делать?!—вскричала девушка, об-
нимая старуху.— Я уже не могу вернуться! Я боюсь!
— Мне тоже незачем возвращаться,—сказала Ката-
рина.—Идем, дитя, ко мне; я не покину тебя.
Они отдаленными переулками спустились к гавани.
Дорогой Катарина рассказала Инес, что она подслуша-
ла ее разговор с отцом и матерью.
— Неподалеку живет моя двоюродная сестра Бел-
ла,—сообщила Катарина.— я приведу тебя к ней, а там
мы посмотрим, что делать.
Между тем Рамзай провел очень тревожную ночь.
Его помещение, состоявшее из двух комнат, находи-
лось во дворе студии.
Расстроенное лицо Инес, воспоминание о серьезном и
умном Хуане, запертом среди дикой обстановки психи-
атрической лечебницы, не давали покоя Рамзаю, и он
строил планы один другого отважнее, грандиознее, что-
бы освободить молодого испанца, хотя и сознавал, что
не с его вспыльчивым характером вести какие бы ни
было секретные дела, требующие терпения и осторож-
ности.
Сегодняшняя история с доктором была явным тому
доказательством.
. Под утро молодой человек задремал, проклиная на-
ступающий день, так как надо было ехать за город—
производить съемку в горах.
Не было еще семи часов утра, как к нему постучал
курьер фирмы и передал туго свернутую записку, пере-
вязанную ниткой.
— Это от кого?—удивился Рамзай.
238
— Не знаю,—был ответ.—Только что пришел неиз-
вестный человек в большой шляпе, с хорошо укрытым
шарфом лицом, спросил, здесь ли вы живете, и оставил
вам эту записку.
Курьер ушел, а взволнованный Рамзай развернул
послание.
Оно было от Хуана. Узник излагал карандашом,
видимо торопясь, на оберточной бумаге свою историю и
заканчивал письмо призывом о помощи.
«Мне сообщили,—читал Рамзай,—что меня после-
завтра утром увезут из Монтевидео в лечебницу, нахо-
дящуюся в Рио-Гранде. Там я погибну. Помогите, если
можете. Мне не к кому больше обратиться. Служитель
доктора, тот самый, который согласился за деньги
передать мое письмо, рассказал мне о вашем нападении
на проклятого итальянца. Как вы узнали о том, что
произошло со мной, я не знаю. Да будут трижды
благословенны и вы, и то лицо, которое дало вам знать
о моем положении! Я должен бежать. Доставьте мне
револьвер. Я... стук, шаги, идет доктор. Хуан Маньяна.»
«По-видимому,—размышлял Рамзай,—письмо напи-
сано вчера вечером. Значит, времени осталось одни
сутки. О, что делать? Что делать? А я только завтра
увижу Инес. Но что может сделать она? Я должен сам
помочь ей и ее брату».
Одевшись, Рамзай решил, что на всякий случай он
должен быть сегодня свободен, а потому в одиннадцать
часов отправился к старшему режиссеру и наотрез отка-
зался делать съемку за городом, ссылаясь на нездоровье.
— Боюсь, что ваше недомогание приходило к вам
вчера закутанное в мантилью,— сказал мистер Хикс,
режиссер фирмы.— Об этом у нас уже говорят. Труппа
в сборе, я тоже почти собрался. Едемте, Генри! Берите
камеру? Или мне придется взять этого медлительного
Секстона.
— Берите Секстона. Меня тошнит, температура поч-
ти сорок, —сказал Рамзай.— Боюсь, что у меня желтая
лихорадка.
Хикс только развел руками. Рамзай был отпущен.
Возвращаясь к себе, он увидел вошедших в коридор
двух женщин—молодую и старую. Они нерешительно
оглядывались. Инес была в лиловом шелковом шарфе.
239
купленном на улице, в первой попавшейся лавке, а
Катарина надела панаму Беллы; обе бежали простово-
лосые.
— Мистер Рамзай,— обратилась Инес к вздрогнув-
шему от радости кинооператору,— я пришла умолять
вас начать действовать!
Как только Рамзай ввел невольных гостей к себе,
Инес рассказала утреннюю историю, а Рамзай со своей
стороны — о своем визите к Ригоцци и письме Хуана.
Девушка, прочтя письмо, не выдержала и заплакала.
Вдруг ее отчаяние перешло предел, за которым
человек уже плохо сознает, что делает.
— О, злодеи!—закричала Инес, вскочив и топнув
ногой.— Нельзя медлить! Идемте, сеньор Рамзай! Ката-
рина, идем! Мы потребуем, чтобы нас впустили к Хуану!
Мы будем кричать, соберем толпу, мы силой освободим
моего брата!
Не слушая Катарину, пытавшуюся ее удержать, и
донельзя расстроенного Рамзая, который просил поси-
деть и подумать, Инес выбежала из комнаты, спеша
на улицу. Она была готова обратиться к первому
встречному. На ее счастье, никто не попался ей на том
участке двора фирмы, где лежал путь к воротам.
Рамзай уговаривал девушку, но не смог ее удержать и
остался в комнате, а Катарина, плача и причитая,
догоняла Инес.
Выбежав за ворота, Инес остановилась, оглядываясь
Она беспомощно сжимала кулаки...
Навстречу ей шел высокий, белоснежно-седой старик
с красивым, ясным лицом. Рядом с ним шел черноволо-
сый мальчик лет одиннадцати, с смышленой, энергич-
ной мордашкой.
Наружность старика поразила Инес, так он был
похож на настоящего, доброго отца, полного защиты и
правды, что расстроенные нервы молодой девушки не
выдержали. Она бросилась к старику, воскликнув:
— Кто бы вы ни были, добрый человек, помогите!
Мой брат в тюрьме, в сумасшедшем доме! Я умру, если
он не будет свободен! Остались только одни сутки!
Потом его увезут!
Старик с недоумением взял протянутую руку юной
испанки. Брови его тревожно сдвинулись.
240
Мальчик же, наоборот, весь загорелся и просиял, как
боевой конь при звуке трубы. Он весь превратился в
слух и внимание.
Теперь мы должны отступить, чтобы рассказать,
почему Линсей с Робертом очутились вблизи кинофаб-
рики; о том, что еще произошло в ранчо Вермонта и как
старик привез Роберта в Монтевидео.
XII
Пока Арета шила для мальчика, Ретиан и Вермонт
подробно поговорили о своих планах и желаниях.
Вермонт желал одного: жить спокойно, хотя бы и в
нищете, но чтобы не надо было Арете портить глаза над
работой по ночам, а главное—ему хотелось уплатить
тот долг, пятьсот рейсов, о котором мы упоминали, и
уплатить хотя бы половину жалованья за год Гиацинту
и Флоре, которым скоро станет уже нечего носить.
Ретиан, со своей стороны, сообщал, что у него имеет-
ся письменное приглашение работать в монтевидеоской
газете «Вестник жизни Югагч! что он, пожалуй, примет
это предложение после того, как отгостит в ранчо
«Каменный Столб».
Еще Ретиан очень подробно рассказал снова историю
дуэли и нападения бандитов.
Вермонт утверждал, что это дело рук Гопкинса.
— Теперь,—сказал он,— тебе нельзя ехать верхом,
да еще одному, ни в Монтевидео, ни в Пелотас, ни в
Баже. Тебя будут подстерегать. Равно и спутников
твоих надо предупредить, чтобы они воспользовались
дилижансом. Как раз завтра к вечеру должен быть
дилижанс из Баже. Если Линсей с Робертом захотят
ехать, то стоит пройти здесь недалеко к броду через
речку и там ждать. Вопрос только в том, найдутся ли
два места.
Вермонт принес шахматы, сел играть с Ретианом на
ветерке, в тени крыши дома. Сделав Ретиану мат,
Вермонт поднял голову, увидел Роберта, который уже
проснулся. Мальчик созерцал каменный столб и рас-
сматривал надпись, но прочесть ее не мог, хотя ему
страшно хотелось узнать, какой это памятник.
241
Перенесенное нервное состояние не дало также спать
долго и Линсею. В настоящий момент он сидел возле
швейной машины Ареты и изливал девушке свою ра-
дость—быть в Южной Америке.
Девушке, рожденной среди пампасов, привыкшей к
своей стране до скуки, был непонятен восторг старика.
— Как вам хотелось попасть сюда, так мне хочется
побывать в Европе,— говорила Арета, оканчивая вши-
вать карманы.
— Что, Звезда?! Встал?!—крикнул Вермонт маль-
чику.—Ну-ка, разгадай ту загадку, которая у тебя
перед носом.
— Здесь написано на языке, которого я не знаю.
Что это за столб?—спросил мальчик.
— Никто не знает. Надпись испанская. В свое время
я немало помучился над этой надписью,—сказал Вер-
монт Ретиану, вставая и подходя вместе с ним к
Роберту.—Здесь сказано, что у этого столба каждый
год 23 октября в семь часов утра бывает голова из
золота. Потом она исчезает.
— Вы шутите!—вскричал мальчик.
— Что ты, милый; я не считаю тебя дураком, как
считал красноносый приятель капитана Баттарана.
— Да, такая надпись,— подтвердил Ретиан.
— Кто же поставил столб?
— Неизвестно. Может быть, прежний владелец ран-
чо, лет сто назад убитый индейцами.
— Хм! Хм!—восклицал Роберт, развеселясь и бегая
вокруг столба.—А вы вставали утром смотреть?
— Неужели я кажусь тебе дураком?
— Совсем нет! Но я смотрел бы! Когда двадцать третье?
— Завтра,— сказал Ретиан.
— Верно, завтра,—удивился Вермонт. Помолчав, он
прибавил:— Глупость!
— Ах, это очень интересно! Давайте подумаем,—
сказал Роберт, тщательно осматривая столб.
— По-моему,—заявил Ретиан,—тот, кто поставил
столб, раз в год чувствовал себя умницей в семь часов
утра на одну минуту. Потом он снова глупел.
— О, вы смеетесь!—воскликнул Роберт.—Но мне
запала в голову эта штука! А что, если под столбом
зарыт клад? А надпись написали... так, между прочим?!
242
— Роберт!—крикнула мальчику, йыходя из дома,
Арета.— Иди-ка сюда примерять штаны и курточку.
Мальчик взглянул на девушку с признательностью и
смущением, но не тронулся. Он стоял, опустив голову.
Арета подошла к нему и взяла его за руку.
Вермонт подошел к Ретиану, спокойно вынул у него
изо рта горящую сигарету, прикурил и вернул сигарету
на место,—вставил в рот Дугби.
Все рассмеялись.
Роберт, не упираясь больше, пошел за девушкой. Они
прошли через жилое помещение и очутились на внут-
реннем дворе.
Роберт увидел глиняную корчагу, полную горячей
воды. Рядом на скамейке лежали кусок мыла, полотен-
це и ножницы.
Перед скамейкой находился кожаный складной та-
бурет, а на стене висела сшитая Аретой одежда.
— Звезда обросла волосами, нечесаными, немыты-
ми,— говорила Арета, усаживая мальчика на табурет.—
Ноги у Звезды мерзкие, как копыта. Наклони голову.
Роберт, присмирев, послушно повиновался своему па-
рикмахеру.
Запустив гребенку в густые волосы мальчика, девуш-
ка пощелкала ножницами и начала отсекать спутан-
ную волосяную шапку, клочья которой стыдливо пада-
ли к ее ногам.
Вскоре круглая, как шар, голова освободителя Бат-
тарана была коротко острижена,— не так ровно, как
сделал бы это подлинный парикмахер, но достаточно
для того, чтобы теперь ее хорошо промыть...
— Вы знаете,— сказал Роберт, ежась от прикоснове-
ния ножниц к шее,—я все думаю, как добыть золотую
голову. Тогда дела ваши могут поправиться.
— Что ты знаешь о наших делах?
— Я слышал; я ходил у столба и слышал, что
говорил мистер Вермонт мистеру Дугби Я не подслуши-
вал,— просто слышал; и, знаете, если я отыщу голову,
то отдам ее вам.
— Благодарю тебя,—ответила Арета, не зная, сер-
диться или смеяться на бесцеремонное великодушие маль-
чика.—Это все пустяки, мой милый. Перестань чистить
нос ногтем. Ты совсем одичал, бродяжничая по пампасам.
243
— Да, было много приключений,—важно ответил
Роберт.—Надо сказать правду: пережито было порядочно.
— Для твоего возраста ты действительно испытал
много,—согласилась девушка, подрезая волосы за ухом
мальчика и-отступая, чтобы полюбоваться своей рабо-
той.— Когда приедешь в Монтевидео, сразу же напиши
своим родным, что ты жив и здоров, и признайся,
почему убежал. Разве ты не думаешь, что твои мать и
отец сходят с ума от беспокойства о тебе?
Роберт нахмурился, вытирая слезы, проступившие
при мысли о доме.
— Я напишу,—уныло пробормотал он.—Я уже писал
домой из Рио-Гранде, зашел на почту и написал. Я еще
напишу.
— Мистер Линсей сказал мне, что возьмет тебя с
собой, ты будешь жить с ним, пока за тобой не приедут
или не пришлют тебе денег на проезд
— А все-таки,—вскричал Роберт, вдруг развесе-
лясь,— Нерви и Дуг Ламбас лопнут от зависти!
— Безусловно. Теперь ставь ноги в этот таз с горя-
чей водой.
Подставив Роберту таз, девушка тщательно вымыла
его исцарапанные, покрытые синяками ноги и смазала
кровоточащие места йодом.	>
Той же операции подверглись кисти рук маленького
авантюриста, после чего, вручив ему мыло и ножницы,
Арета ушла к Ретиану, продолжавшему шахматную
игру с Вермонтом, и позвала их обедать.
На обед не было ничего, кроме маисовых лепешек,
поджаренных в сале, и огромного количества мяса,
приготовленного способом гаучо,—два вырезанных вме-
сте с кожей полушария задней части быка. Эти куски
мяса, завернутые краями кожи, пекутся под горячими
углями, жарятся и варятся в собственном соку.
Когда явился совершенно преображенный Роберт,
одетый и умытый, все встали хором поздравить его с
возвращением к цивилизованной жизни. Мальчик скон-
фузился, но это не помешало ему съесть мяса так много,
что он побледнел
За обедом было решено, что Линсей с Робертом
воспользуются завтрашним дилижансом. Для этого на-
до было собраться часам к одиннадцати и идти на
244
речную переправу, находившуюся неподалеку от ранчо
Вермонта.
Этот разговор начал сам Линсей, не хотевший обре-
менять Арету лишними хлопотами, тем более, что он
видел, как взгляды Ретиана и Ареты, встречаясь иног-
да, говорили им о зародившейся взаимной симпатии.
Уже стемнело, а потому Арета зажгла две свечи,
сделанные домашним способом из бычьего жира. Затем
она принесла маленькую гитару. Ретиан стал играть на
ней местный мотив бесконечной песни, называющейся
«Видалита». Арета аккомпанировала на пианино. Вер-
монт и Ретиан пели. Затем перешли к песням веселым,
тоже имеющим общее название—«Милонга». Услышав
пение, явилась Флора, за ней—Гиацинт; они сели,
стали подпевать, и благодаря им Ретиан припомнил
много забытых куплетов.
«Там, где стояли твои ножки,— пел Ретиан, улыбаясь
и наклоняясь над гитарой, чтобы скрыть смущение,
когда девушка взглядывала на него, укоризненно качая
головой, если он ошибался,— там падает теперь тень
ствола сломанного грозой дерева...»
«О, видалита, видалита!»
«Я всматриваюсь в тень, но, не видя там теперь
твоих ног, делаю ножом отметку: вот здесь были они,
ноги твои».
«А наверху были глаза. А разбитое дерево—это я._
О, видалита!»
В это время Роберт дремал на диване, слушая слова
песни. Надо сказать, что он был поглощен загадкой
каменного столба. При последних словах Ретиана маль-
чик очнулся, незаметно вышел и сел на пороге.
Вдруг Роберт слегка вскрикнул от внезапного воз-
буждения и тихо пробежал в сарай, где скоро нашарил,
хотя было совсем темно, железную мотыгу с деревянной
ручкой; мотыгу он утащил к столбу, засыпав ее там
травой и песком.
«Как это никто не догадался?—думал юный кладо-
искатель.— Будет Арете сюрприз. А если клад уже
вытащен?»
При такой мысли Роберт от огорчения упал на
землю и начал плакать. Это была его привычка —
падать на землю или на пол в случаях большого
245
огорчения, раскаяния и разочарования. Мы уже видели,
как повалился он от разоблаченного Вермонтом обмана
Паркера.
Когда ему надоело лежать, он встал и вошел в
комнату. Пение уже стихло, утомленные путешествен-
ники пожелали хозяевам спокойной ночи.
— Иди спать, Роберт,—сказал мальчику Линсей.—
Завтра мы едем на дилижансе в Монтевидео.
— Завтра? А в котором часу?—тревожно спросил
Роберт, испугавшись, что отъезд состоится раньше семи
часов.
— Ну, часу в двенадцатом, может быть,— сказал
Ретиан.—А что?
— Просто так... Я так спросил.
Линсею и мальчику отвели помещение рядом с ком-
натой пеонов. Это была пустая кладовая. На пол
постлали циновки и постели; гостям дан был огарок
свечи, вода и будильник, чтобы они не проспали дольше
девяти утра.
Увидев будильник, Роберт обрадовался. Он тотчас
спросил Арету, правильно ли ходят эти часы.
— Разве это так важно для твоей жизни?—сказала
девушка.— Хотя бы они отставали минут на двадцать,
что за беда?
— Они, значит, действительно отстают?—не уни-
мался мальчик.— На двадцать минут?
— Да что с тобой?—удивился Линсей.
— Разве вы не видите, что Звезда одичала от
желания спать?—заметил Вермонт, щупая лоб Робер-
та.—Голова у него горячая. Человек освобождал Бат-
тарана, и он очень устал.
Слыша это, хитрец Роберт начал усиленно зевать и
тереть глаза.
Пожелав еще раз друг другу спокойной ночи, все
разошлись. Ретиан лег в гостиной, Арета и ее отец—по
своим комнатам.
Огни были потушены; ранчо погрузилось во тьму.
Изредка слышался вой диких луговых собак да храпе-
ние Гиацинта.
Линсей, посмотрев, спит ли мальчик, вышел на минуту
во двор покурить. Тотчас Роберт, притворившийся спя-
щим, вскочил и перевел будильник на половину седьмо-
246
го. Его очень удручала неизвестность,—точно ли пока-
зывают время эти часы, но он мирился с тем, что есть.
Между тем будильник был точен; Арета просто
шутила. Будильник шел по отличным карманным часам
Вермонта.
Снова улегшись, Роберт слышал, как пришел и рас-
тянулся неподалеку от него Линсей; как, укрываясь
пончо, старик тихо мурлыкал грустный мотив «Видали-
ты» и закончил музыку восклицанием:
«В пампасах, черт побери! Спим!»—Он потушил свечу
и почти мгновенно уснул.
«Если он проснется на звон будильника,—думал
Роберт,—я скажу, что хотел выйти по1улять к реке,
выкупаться».
Роберту не надо было даже бороться со сном,— так
овладела им мысль решить задачу золотой головы. Он
то дремал, то, мгновенно очнувшись, лежал с открыты-
ми глазами и благословлял москитов, кусавших его, за
то, что они мешали уснуть.
Когда мальчиком овладевала дремота, ему мерещи-
лись подвалы, полные драгоценных камней, и среди
этих сокровищ бродила посаженная на палку страшная
золотая голова с зелеными глазами, говоря: «Я—капи-
тан Баттаран». Еще грезилось ему, что у него длинные
ногти,—длинные, как макароны, и что Арета рубит их
топором.
Наступило, наконец, предутреннее время; тогда Ро-
берт вдруг заснул.
В половине седьмого утра, когда уже давно бродил
по коралю Гиацинт, а Флора кормила трех нанду
сырым картофелем и бобовой шелухой, оглушительный
треск будильника разбудил Роберта. Все вспомнив,
мальчик схватил будильник, покрыл его подушкой и
сел на нее.
Услышав заглушенный треск, Линсей проснулся, но
так как он спал крепко и тяжело, то не понял, какой
это звон. Он только спросил:
— Где я? Роберт, ты здесь? Что такое трещит?
— Ничего... не... трещит,—ответил мальчик, громко
зевая.— Еще темно... крыса, должно быть.
Линсей вздохнул и уснул, похрапывая.
Будильник, наконец, смолк.
247
Еле живой от страха, мальчик засунул руку под
подушку, взял будильник и, захватив одежду, на цы-
почках прокрался к выходу в патио.
Здесь никого не было.
Роберт вышел в кораль. Спиной к нему стоял Гиа-
цинт, насаживая на древко лопату.
Прокравшись за угол дома, Роберт присел у стены,
оделся и помчался к столбу, неся будильник на животе,
чтобы не видно было из окон ранчо.
Тень столба лежала по направлению к ранчо. Она была
длиной около четырех метроа Заостренная конусом верши-
на столба отбрасывала острую теневую линию.
Роберт взглянул на циферблат. Стрелки показывали
без двадцати минут семь Мотыга лежала тут, под
травой и песком.
Сев за столб так, что его было не видно, мальчик
поставил будильник между ног и начал с лихорадоч-
ным нетерпением следить за подъемом минутной стрел-
ки к цифре двенадцать.
Между тем в ранчо начали просыпаться. Роберт
слышал голос Ареты, стук открываемых ставен.
Гиацинт кричал: «Флора! Где мотыга?» Роберт не пони-
мал, о чем кричит Гиацинт; он думал, что тот ищет его.
Сердце мальчика трепетало от нетерпения и страха.
Мог выйти кто-нибудь, увидеть его и помешать одному
добыть клад. Добыть самому! Удивить всех видом золо-
той головы, себе не взять ничего, но все поровну
разделить другим и заявить: «Вот как я догадался о
том, где зарыта золотая голова!»
Между тем сон Линсея был уже нарушен пробужде-
нием от треска будильника. Старик открыл глаза,
приоткрыл дверь, чтобы осветить каморку, где не было
окон, и с изумлением увидел рядом пустую постель.
Будильника тоже не оказалось на месте.
«Что такое?»—подумал Линсей.
Одевшись, он вышел в патио и встретился у умы-
вальника с Ретианом.
— Вы не видели Роберта?—спросил Линсей.
— Нет. Разве он ушел?
— Его постель пуста. Исчез также будильник!
Ретиан отправился к Вермонту, думая, что мальчик у
него, а Линсей сообщил новость вышедшей из комнат Арете.
248
— Пустое; он где-нибудь близко,—сказала девушка.—
Но что это?.. Да, Роберт вчера почему-то интересовался
будильником. Задача!
Пока шли эти переговоры, Гиацинт взял два боль-
ших ведра и отправился за водой на речку. Пройдя
несколько шагов, он поставил ведра на землю и тихо
подкрался к Роберту, занятому своим делом.
Звезда Юга, ничего не слыша и не видя, торопясь и изне-
могая от невозможности сильно ударять по твердой почве
тяжелой мотыгой, беспомощно ковырял землю в том месте,
куда падал конец тени загадочного столба. Было ровно
семь часов» Будильник стоял рядом с кладоискателем.
Почти тотчас эту сцену увидели Ретиан, искавший
мальчика, и Арета, вышедшая за Ретианом.
— Отец!—воскликнула девушка.—Иди же сюда!
Видя, что, кроме воззрившегося на его работу Гиа-
цинта, все жители ранчо—даже утирающийся на ходу
полотенцем Линсей, даже Флора—спешат узнать, в
чем дело, Роберт сел и громко заревел, ожидая упреков.
— Что с тобой?—спросил Ретиан.—Объясни, что ты
делаешь.
— Тень... тень уйдет!—рыдал мальчик, от стыда не
смотря ни на кого.— Вот она! Тут был конец тени»
Двадцать третьего октября... в семь часов... золотая
голова» я держу ногу на том месте» Ройте, пожалуйста!!!
Все с недоумением переглянулись. Еще мгновение—
и Вермонт все понял.
Он вдруг побледнел.
— Где рыть... тень... в семь часов?—отрывисто спро-
сил он, наклоняясь к Роберту.
— Сюда,—украдкой поглядывая вокруг и облегчен-
но вздыхая, сообщил Звезда Юга.—Только я не могу.
А я так хотел принести ее вам!
Гиацинт уже взял мотыгу. Кивнув головой Вермонту,
указавшему точку падения тени в семь часов, он раз-
махнулся и так сильно вонзил орудие в сухую почву
пампасов, что брызнул песок.
Острие орудия целиком ушло в землю. Качнув моты-
гу, Гиацинт без видимого усилия вывернул глыбу земли,
затем вторую. Мелкая земля осыпалась обратно в яму.
Бросив мотыгу, Гиацинт ушел и скоро вернулся с
лопатой. Пока он ходил, все молчали. Всеми овладело
249
волнение. Никто не знал, что может оказаться под
землей. Линсей с улыбкой смотрел на Роберта. Роберт
грыз ногти, мрачно смотря себе под ноги; Флора взды-
хала; Ретиан и Вермонт вопросительно смотрели друг
на друга.
Явившийся Гиацинт, не медля секунды, прокопал яму
глубиной фута три и, вдруг вскрикнув, бросил лопату.
Все столпились около него. Гиацинт запустил руки в
яму и вытащил пропревший от времени зашитый кожа-
ный узел, величиной с голову быка.
Вермонт бросился к узлу с ножом. Распоров несколь-
ко кож, облегавших содержимое узла, Вермонт извлек
маленький глиняный кувшин без ручки, обвязанный
куском сукна.
Сдернув сукно, старик опрокинул тяжелый кувшин
на траву. Из кувшина со звоном и блеском вывалились
двести квадруплей*.
Тогда Роберт исполнил свой номер: он упал на землю
и начал мотать головой, охватив ее руками, а ногами
колотя в воздухе.
— Ай-ай-ай!—взвизгнула Флора.
— Ну, чудеса!—воскликнул Ретиан.
— Роберт—ты богач!—сказала Арета.
Гиацинт присел на корточки возле клада, взял один
квадрупль и согнул его между пальцами, как лепесток
розы.
— Хотя я думал,—закричал Роберт, вскочив,—что
там настоящая голова из золота,— но ведь это все
равно. Мисс Арета, это все ваше! Это я для вас и
мистера Дугби! И для мистера Вермонта! Теперь вы
заплатите тот долг... Впрочем, теперь не мое дело! Ах,
Дуг Ламбас лопнет от зависти. Гаррис лопнет! Все
лопнут, потому что нашел я!
— Я не лопну,—сказала Арета.
— И не надо, не лопайтесь,—болтал мальчуган,
обезумевший от удачи.—Теперь все будет хорошо.
— Говори же,— как ты догадался?
— Ах!—чмокнул от удовольствия Роберт.— Это было
совсем случайно. Еще вчера... Открыл-то клад не я, а
мистер Дугби, я только сообразил!
* Золотая монета стоимостью приблизительно в двадцать рублей.
250
— Что ты бормочешь?!—удивился Ретиан.— Когда,
что я открывал? Где?
— Когда вы пели.
— Роберт, ты не бредишь?—спросил Линсей.
— Я говорю правду. Вы, мистер Дугби, пели так:
«Тень дерева упала,—говорили вы,— на то место,— вы
говорили,— где стояли твои ноги. А я,—сказали вы,—
сделал там отметку». Вот тут-то меня, знаете, насквозь
прожгло. А ведь я все время думал: «Что может озна-
чать надпись на столбе?» А когда мистер Дугби пел, мне
все это так ясно представилось: вместо дерева — столб,
и от него тень. «Ну,— думал я,— почему же один раз в
год? Двадцать третьего октября, да еще в семь часов
утра? Что бывает один день в году, в одном и том же
часу одинаково у столба, если его никто не трогает?
Только тень; это я узнал в школе: ведь мы учили о
земле и солнце. Так я и догадался.
— Значит, «золотая голова»—у тебя,—сказал Ре-
тиан.— Что ты сделаешь с деньгами?
— Я отдам их мисс Арете.
— Как! Все до одной мне?
— Да, а вы делите, как хотите.
— Ты хочешь, чтобы я делила? Значит, не все мне.
— Ах, вы сами знаете!—вскричал Роберт.— Вы все
шутите!
— Мистер Роберт,— сказал Гиацинт, подмигивая
Линсею,—я тоже должен получить долю. Я копал.
— А я смотрела!—подхватила Флора.— У меня да-
же глаза болят, так я смотрела.
— Я привез тебя сюда,— поддержал Ретиан.— Без
меня ты не увидел бы столб.
— Земля моя,— сказал Вермонт.—Клад ты нашел
на моей земле.
— Если бы я не спал так крепко,—заявил Линсей,—
тебе не удалось бы стащить будильник.
— Если бы я тебе не сказала, что часы идут
нерно,— не было бы и квадруплей,—закончила Арета.
Задача дележа представилась Роберту вдруг такой
сложной, что он хотел уже снова упасть, чтобы пре-
даться отчаянию, но Линсей удержал его.
— Нельзя так быстро переходить от восторга к
унынию!—сказал Линсей.—Это не по-мужски. Ты сооб-
251
разил, как найти клад, а теперь изволь рассудить, как
его разделить.
— Хорошо,— сказал мальчик, высморкавшись в по-
даренный Аретой платок и вздыхая.— Раз вы со мной
так, то и я так. Будете все довольны.
Оглушительный хохот приветствовал это заявление.
Нахмурившись, Роберт помог Вермонту ссыпать тя-
желые монеты в кувшин, затем все пошли в комнату,
где сели за стол. Кувшин был поставлен на середине
стола.
— Итак,—сказал Вермонт,—я объявляю заседание
открытым. Найден клад—двести квадруплей, прибли-
зительно три тысячи двести рейсов. Нашел Найт. Ему
предоставлено право делить находку между нами и им
самим, как он хочет. Говори, Роберт.
— Я передумал,— сказал мальчик, так ободренный
успехом, что комедию, заседания принял всерьез.—
Кто копал, кто не копал,—я знать не хочу; будиль-
ник, земля, все, что вы говорили, верно, все ваше; а
без меня лежали бы эти монеты под землей еще тыся-
чу лет.
— Три тысячи,— невозмутимо поправил Вермонт.
— Ах, вы опять» ну, три тысячи- все равно. Так вот,
потому деньги мои. Прежде всего»
Роберт вынул из кувшина несколько монет и роздал
каждому по одной, себе тоже взял одну.
— Это на память,— объяснил он,—эти деньги нель-
зя тратить.
Все с любопытством ожидали дальнейших распоряжений.
— Теперь,—сказал Роберт, теряя апломб и начиная
смущаться,— возьмите, мистер Вермонт, себе сколько
вам надо уплатить долгу.
Вермонт отсчитал долг обнищавшему приятелю и
жалованье за полтора года пеонам. Вышло девяносто
квадруплей.
— Ты не сердись,—шепнула Арета отцу.— Мальчик
случайно слышал твой разговор. Он делает все от
чистого сердца, по простоте.
— Остальные я беру себе,—сказал Роберт.—Так?
Я взял.—Он придвинул кувшин.— Это мое?
— Твое! Твое! — закричали все.
— Значит, я могу сделать с этим что хочу. Так?
252
— Так, так!—сказал Ретиан.
— Так пусть мисс Арета возьмет мои деньги себе.
Я очень прошу! Будьте добры, мисс Арета! Вы и мис-
теру Дугби дадите, сколько хотите! Все ваше! Пожа-
луйста!
Вскочив, едва не плача, Роберт стал так просить,
так бегать вокруг девушки, то и дело порываясь
упасть, что Арета, не выдержав, расплакалась и обняла
Роберта.
— Хорошо, милый!—сказала растроганная девуш-
ка.—Только для тебя. Кроме золотой головы, у тебя
золотое сердце. Но подумал ли ты, как будем мы
делить с Ретианом твой подарок? Почему не оставил
ничего для мистера Линсея? А себе-то взял ли ты
хоть что-нибудь? Тебе надо жить несколько дней в
Монтевидео, уплатить за дилижанс, купить более при-
личную одежду, заплатить за билет на пароходе до
Порт-Станлея.
— Мисс Арета верно говорит,—сказал Линсей.— Ты
доставил ей затруднение.
— Поэтому,— продолжала Арета,— изволь немед-
ленно взять от меня десять квадруплей. Я тебе их дарю.
Ты подарил мне, а я тебе. Хватит тебе?
— О! На все хватит!—ответил мальчик, несколько
сбитый со своей хозяйской позиции.— Еще останется; и
если даже я куплю мятных лепешек и имбирных пря-
ников, то все равно останется. Мистеру Линсею я ничего
не отделил. Это не потому, что я не хотел. Вы сами
видели, какой расчет... Ему не хватило.
— Не надо, не надо мне ничего, Роберт,—сказал
Линсей.—У меня есть с собой около ста фунтов, я
богаче всех вас.
Таким образом, распределение «богатств» было окон-
чено, после чего Арета тайно вручила Линсею для
мальчика еще десять квадруплей, а Вермонт подарил
ему небольшой револьвер системы Бульдог и горсть
патронов к нему.
Флора принесла Звезде Юга завернутый в бума1у
пирог с мясом на дорогу, а Гиацинт—старый индей-
ский нож в кожаных ножнах, после чего Арета наспех
сшила для мальчика из остатков материи мягкую
шляпу.
253
Все очень устали от неожиданностей находки, а
потому разговоры смолкли в ожидании завтрака; толь-
ко один Роберт, с револьвером в мешочке на груди (свой
Лефоше он передал Линсею, так как некуда было ему
его девать) и с ножом на боку, ходил по ранчо,
рассказывая каждому встречному обитателю свою исто-
рию с догадкой о кладе.
После матэ, еды и еще матэ отъезжающие покинули
ранчо «Каменный Столб».
XIII
Велико было удивление Линсея увидеть бросившую-
ся к нему в отчаянии молоденькую девицу, но еще
больше удивился он, когда услышал ее исступленную
просьбу.
Видя, что важный с виду старик плохо понимает ее,
Инес, путаясь и торопясь, изложила все дело и просила
поторопиться. В своем отчаянии она искала немедлен-
ной защиты и утешения.
— Я понял вас,—сказал Линсей, выслушав ее.—
Я верю вам.
Подоспевшая Катарина страшно смутилась, поняв,
что Инес обратилась за помощью к незнакомому стари-
ку; однако, желая избавить воспитанницу от подозре-
ния и недоверия, сама стала рассказывать о беде Инес
более связно, чем сумасбродная девушка. Уже Катарина
хотела извиниться, как Инес, ничего не слушая, топну-
ла ногой и вскричала:
— Разве я ошиблась? Разве за вашим честным ли-
цом и справедливым блеском ваших глаз кроется рав-
нодушие? Кто же сжалится надо мной?!
— Сеньорита,— ответил Линсей, видя, что перед ним
неожиданно приподнялась завеса семейной драмы,—не
равнодушие видите вы, а беспомощность Я могу, если
понадобится, отдать все, что у меня есть, могу уже без
сожаления отдать жизнь, но я бессилен освободить
вашего брата. Я иностранец, вдобавок бедный. Ни зна-
комств, ни связей нет у меня в этой стране. Я не
обладаю ни богатством, ни властью, ни даже большим
образованием. То, что вам нужно—смелость, силу, изо-
264
бретательность, предприимчивость,—отнял у меня кон-
торский стол. Сорокалетняя однообразная работа высу-
шила меня. Я — как отработанный шлак, не гожусь
жить иначе, чем жил. Глаза видят, уши слышат, но
усталость так велика, что я не могу уже помолодеть
душой. Я—только зритель жизни, а жить мне осталось
недолго. Говорю вам так же откровенно, как откровенно
вы обратились ко мне.
— Извините,—сказала Инес, опомнившись и страш-
но жалея теперь старого человека, стоявшего перед ней
с жалкой улыбкой.—Я очень раскаиваюсь! Я огорчила
вас!
Линсей тихо погладил ее по голове.
— Идите, дитя,—сказал он,—я не сержусь. Я рад
был выслушать вас, но мне, конечно, стыдно, что я не
могу помочь вам. Роберт, идем!
Линсей повернул за угол. Мальчик на ходу обернул-
ся несколько раз, смотря, не ушли ли женщины. В это
время к ним подоспел Рамзай, кинувшись почти сразу
по уходе Инес догонять ее.
— Простите, что я не удержал вас,—сказал Рам-
зай,— но вы очень стремительно кинулись бежать. Я не
оставлю вас. Кто был этот человек, с которым вы
говорили?
— Диос! Она не знает даже его имени. Первый
встречный. У вас, Инезилья, был припадок, серьезно
говорю вам.
— Молчите! — сказала девушка.— Действительно,
я готова была созвать толпу! Я._
Она не договорила, так как ее дернул за рукав
мальчик, которого они видели со стариком.
Роберт, пройдя несколько шагов, отстал от Линсея,
спрятался в первую попавшуюся нишу и, когда Линсей,
тщетно поискав его, удалился, не зная, что думать об
этой выходке своего юного спутника,—бегом направил-
ся к Инес. Теперь он был хорошо одет, в белой рубашке,
соломенной шляпе, легких башмаках и синих, до колен,
штанишках.
Мешочек с револьвером висел у него под рубашкой,
на животе.
— Чего ты хочешь?—спросила девушка.
Роберт не понял. Она сказала тогда по-английски:
255
— О! Ты мальчик, который шел с тем человеком.
Зачем ты вернулся?
— Мистер Линсей не годится,—сказал Роберт.—Он
вам не солгал. Он чудесный человек, и я его очень
люблю, но такое дело, как ваше, ему не под силу.
Разрешите мне вам помочь.
— Тебе-е-е!?!
— Ах ты, озорник, шутник!—вскричала Катарина,
думая, что Роберт дурачится.—Как тебе не стыдно?
— Милый мой,—сказала Инес,—кто бы ты ни был,
я от всего сердца благодарю тебя. Верю, что ты помо-
жешь нам.
— Сеньорита,— вступился Рамзай, которого испугал
странный каприз девушки,—еще рано созывать детей
для похода на доктора. Я чувствую, что мальчик гово-
рит от доброго сердца, но мы его, во-первых, не знаем,
а во-вторых, он мальчик.
— Ах, оставьте! Я знаю, что делаю. Как тебя зовут?
— Роберт Найт. Я приехал с Фолькленда, из Порт-
Станлея, и скоро опять уеду туда. Мне двенадцать лет.
— Что он говорит?—спросила Катарина.—Не про-
сит ли он чего-нибудь?
— Дорогая,—сказала ей Инес,—идите к вашей дво-
юродной сестре, и я туда скоро приду. Дело важное.
Старуха сопротивлялась, но Инес решительно ото-
слала ее, сама же с Рамзаем и Робертом уселась на
каменную скамью в нише стены одного старого дома,
под листвой огромного фисташкового дерева.
— Мальчик,—сказала Инес,—я почему-то верю те-
бе. Сеньор Рамзай, там, где не сделает ничего взрослый,
успешно сделает маленький. Согласитесь!
— Это верно,— согласился Рамзай,— но так как вре-
мени у нас очень мало, надо сейчас же расспросить
этого предприимчивого ребенка, что он имеет в виду.
Вот, например, Роберт, такое дело: надо доставить
заключенному Хуану револьвер. Сможешь ли ты это
устроить?
— Я вот что вам скажу,—ответил Роберт,— пойдем-
те вместе к лечебнице этого доктора. Там мы все
осмотрим и увидим, как действовать.
— Резонно. Он может быть хорошим помощником,
сеньорита.
256
— Что заставляет тебя помогать мне?—спросила
Инес Роберта.
— Негодование,—сказал мальчик.—А кроме того,—
я и другие мальчики поклялись освобождать невинных
из рук мучителей.
Разговор после такого заявления, естественно, пошел
о самом Роберте. Чтобы укрепить доверие к себе, Ро-
берт, не таясь ни в чем, рассказал молодым людям о
Баттаране, своем бегстве, своих приключениях, даже о
кладе; и этот безыскусственный рассказ, убедительный
уже потому, что он был правдой, произвел на молодых
людей сильное впечатление.
— Прости меня, милый,—сказал Рамзай,—что я
несколько усомнился в тебе. Решено: идем смотреть поле
действия. Ты смышлен. Не будем терять ни минуты.
Что касается Инес, то она заявила, что теперь у нее
есть полная уверенность в благополучном окончании дела.
— Потому что,—сказала девушка,—нам попался
совсем особенный мальчик. Он сам предложил помощь.
Руководите им, сеньор Рамзай, берегите его!
Этот порыв чувств нашел отзвук в Рамзае, которому
казалось мудрым и прекрасным все, что делает и чего
хочет дочь Маньяны. Роберт, с своей стороны, признал
в Рамзае недурного помощника, а остальное предоста-
вил случаю и обстоятельствам.
Успокоясь насчет того, что его помощь принята,
Звезда Юга съел мятную лепешку, а Инес и Рамзай
условились встретиться у Беллы, двоюродной сестры
Катарины. Дав адрес, Инес поцеловала Роберта, нака-
зала ему известить Линсея о себе, чтобы старик не
беспокоился, и ушла в свой случайный приют. Между
тем ее отец послал двух надежных слуг искать по
городу пропавшую дочь, строго приказав никому не
говорить о скандале, сам же, позвонив в частное сыск-
ное бюро, вызвал агента, которого под большим секре-
том и за крупное вознаграждение просил немедленно
выследить девушку и Катарину, а затем донести ему об
их местопребывании.
Единственный знакомый человек, которому Маньяна
сам сообщил об этом прискорбном происшествии, был
Вентрос. Вентрос мог как-нибудь сам узнать о бегстве
девушки и обидеться, что от него это скрыли, а Мань-
А. Грин, кн. 2
257
яна совсем не хотел лишиться важного, богатого зятя
Вентрос был посвящен в дело Хуана и одобрял такую
меру борьбы с непослушным сыном.
С виду Вентрос слушал разгневанного отца очень
сочувственно, но на деле его мысли сразу же приняли
особое направление. Как ни велико было увлечение
Вентроса дочерью Маньяны, трусливый испанец отлич-
но понимал, как невыгодно может теперь отразиться
такая женитьба на его делах. «Слухи распространятся
рано или поздно,—думал Вентрос.—Мой дед—человек
старинного воспитания, строгих правил, он лишит меня
своего многомиллионного наследства! Меня не будут
нигде принимать. Моя кандидатура в члены муниципа-
литета провалится».
И у него явилась гнусная мысль воспользоваться
угнетенным положением девушки...
Узнав от Маньяны адрес бюро сыска, куда тот
обращался, Вентрос, проводив гациендера, велел подать
автомобиль и отправился к заведующему бюро. Этого
заведующего, отсыпав ему две тысячи рейсов, Вентрос
попросил сообщить ему сегодня место, куда скрылась
Инес, если, конечно, она будет разыскана, а Маньяне—
завтра.
Не зная, зачем это нужно посетителю, но уважая
звон золота, заведующий, рассыпаясь в благодарностях
й поклонах, пообещал сделать все, что захочет Вентрос.
Когда Инес на извозчике подъезжала к квартире
Беллы, сыщик уже ехал за ее экипажем на велосипеде.
Подойдя к лечебнице доктора Ригоцци, Рамзай с
Робертом обошли здание кругом.
Лечебница стояла на углу обнесенного каменной
стеной сада.
Главный подъезд выходил на улицу, а боковой—в
узкий переулок.
Задняя стена сада стояла на возвышении почвы, и
от этого места шел вначале отлогий, а затем более
крутой подъем в горы, окружающие Монтевидео; улица,
хотя бойкая, была почти окраиной.
Изнутри сада задняя его стена была одинаковой
высоты с прочими стенами, а снаружи лишь в половину
внутренней высоты, так как здесь склон холма был
срыт во всю длину этой стены.
258
Рамзай приметил разницу высоты задней стены сна-
ружи по отношению к остальным стенам; то же приме-
тил и Роберт; кроме того, здесь, на пустыре, простира-
ющемся на довольно большое расстояние, людей почти
не было; редко показывались прохожие.
— Так вот,—задумчиво сказал Рамзай, когда заго-
ворщики два раза обошли владения Ригоцци,—Хуан
Маньяна просит револьвер. Надо ему доставить револь-
вер. Это первая задача. Но прежде надо узнать, где он
сидит и которое окно его комнаты. Отсюда видны окна
второго этажа. Все они с решетками; кроме того, сверху
до половины опущены ставни.
— За что его посадили?—спросил Роберт.
— Отец посадил. Бедняга Хуан хотел работать в
кино. Отец очень богат и считает такое желание позор-
ным для себя и сына. Дочь, девушка, которую ты видел,
убежала из дому, так как ее хотели отправить в
заточение в дикую местность за желание освободить
брата.
— Вот где настоящий-то сумасшедший!—заметил
мальчик.—Это отец Хуана!
— Да, печальная история.
— Так знаете, что мы сделаем?—сказал Роберт.—
Сначала посмотрим через стенку, что там.
Рамзай собрал несколько камней и положил их
у стены так, что, встав на камни, можно было смотреть
н сад.
В жаркие часы дня больные не выходили прогули-
ваться вокруг двух огромных цветущих клумб, обсажен-
ных рододендронами и магнолиями, а потому в саду не
было никого, кроме угрюмого подслеповатого мальчика
лет тринадцати. Он расставлял шезлонги, толкая их
откуда-то из-за угла дома.
— Вы говорите, там один мальчик?—спросил Ро-
берт.—Можно мне посмотреть?
Рамзай, которому трогательная деловитость Звезды
Юга все больше нравилась, с серьезнейшим видом при-
поднял Роберта над краем стены.
— Ах, я теперь знаю!—шепнул спутнику Роберт.—
Присядьте, подождите меня! Я сейчас..
Не успел Рамзай его спросить, в чем дело, как
мальчик побежал и скрылся в переулке. Он выбежал на
259
улицу, огляделся, а затем зашел в игрушечный магазин,
где купил большой резиновый мяч. Теперь ему надо
было купить леденцов, но подходящей торговли Роберт
тут не видел, а потому, пробежав с мячом по улице
вниз, попал на небольшой окраинный базар, где снова-,
ла толпа. Купив леденцы, Роберт повернул вспять и с
размаху налетел на круглый живот своего дяди, вете-
ринара, Гедеона Найта, приехавшего из Порт-Станлея
и уже две недели тщетно разыскивающего маленького
беглеца по всем портам выше и ниже Рио-Гранде-до-
Суль.
— Роберт!—сказал озадаченный Найт.—Что же ты
это делаешь с матерью и отцом? Они с ума сходят от
беспокойства!
Круглое, с бакенами и острым, пламенеющим носи-
ком лицо почтенного ветеринара надулось от волнения,
как гуттаперчевый шар.
— Ах, дядюшка!—воскликнул Роберт, пятясь от на-
ступающего на него ветеринара.— Вы приехали? Так
вот где пришлось свидеться! Не беспокойтесь, я здоров,
но извините, дядюшка, предстоят важные дела... Гости-
ница «Гваделупа», номер двадцать четвертый, завтра в
семь утра, да скажите, пожалуйста, там мистеру Лин-
сею, что я занят.
Выпалив единым духом эти слова, Роберт просколь-
знул под плечом Найта, пытавшегося поймать племян-
ника, и, прижимая леденцы к груди, затерялся в
рыночной толпе, после чего прибежал к Рамзаю.
— Едва не задержал дядюшка Гедеон,—сообщил Ро-
берт начавшему уже терять терпение Рамзаю.—Я встре-
тился с ним неожиданно на рынке. Едва не сцапал
меня! Но я увернулся, только сообщил свой адрес.
Нельзя же бросать дело. Кушайте леденцы. А что, тот
мальчик, в саду, еще там?
Рамзай, заглянув в сад, сказал: «Да».
— Тогда отлично. Давайте револьвер, я передам. А мой
пока держите у себя. Два револьвера могут помешать
лазить.
Невольно подчиняясь уверенности и возбуждению
мальчика, Рамзай все же спросил:
— Но ведь ты даже не знаешь, какая комната
Маньяны! Быть может, его уже нет здесь!
260
— Дайте, дайте револьвер!—умолял Роберт.—Я все
придумал. Я брошу туда мяч, сам спущусь за ним,
разговорюсь с мальчиком, все узнаю! Напишите записку,
я передам!
Рамзай еще колебался, но так как в это время из
лечебницы донеслись дикие завывания умалишенных,
напоминавшие о страшном положении Хуана, а Ро-
берт объяснил отчасти свой план, то молодой человек
решился довериться странному мальчику, которым
руководили — он не сомневался в этом—вполне чис-
тые намерения. С точки зрения «взрослых» Рамзай
делал глупость, но по существу дела действительно
меньше всего могло возникнуть подозрение, если бы
надзиратель застал в саду Роберта: «Мальчик полез
достать мяч».
— Ступай,—решительно сказал Рамзай.—Будь ос-
торожен.—И он написал, без подписи, на листке запис-
ной книжки: «Дорогой Хуан, будьте вполне готовы к
часу ночи; без четверти час потребуйте врача; когда
дверь откроется, действуйте револьвером и бегите к
выходной двери на улицу, а не в переулок. Если вам
дверь никто не откроет,—стреляйте; на выстрел мы
сломаем дверь. Ничего другого не остается. Остальное
беру на себя».
Наказав отдать записку только в руки Хуана, на-
ружность которого описал Роберту, Рамзай вручил
Звезде Юга послание, дал револьвер, вмещающий восемь
патронов, еще прибавил восемь штук, завязал патроны
и револьвер в носовой платок, а затем взял у Роберта
его «бульдог».
Пока Рамзай увязывал оружие, Роберт набивал кар-
маны леденцами.
— Зачем тебе леденцы?
— Эти штуки, знаете, всегда пригодятся.
— Ну, кидай мяч и берегись проговориться.
— Будьте спокойны,—ответил Роберт, бросив в сад
мяч и поднимаясь на гребень стены.
Револьвер был в мешочке под рубашкой мальчика.
Он удачно спрыгнул между кустов и подбежал к
подслеповатому мальчику, сыну надзирателя. Тот уже
поднял мяч и с недоумением рассматривал залетевшую
игрушку.
261
— Ты зачем? Как ты смел сюда лезть?—сказал сын
надзирателя, Ганс.— Это твой, что ли, мяч?
— Конечно, мой, дай-ка его мне.
— Стоило бы не отдавать. Тут лечебница, посторон-
ним сюда нельзя. Вот я скажу отцу, так он тебя
выставит за ухо.
— На тебе леденцов,—сказал Роберт,—только не
ругайся. Я метил в стену, да попал мимо.
Наступило молчание, во время которого Ганс удов-
летворенно смотрел на леденцы; один леденец он поло-
жил в рот.
— Как тебя зовут?
— Роберт. А тебя?
— Ганс Фишман. Я немец. А ты?
— Англичанин. У тебя тоже есть мяч?
— Да, черта с два!—сказал Ганс.— Когда отец пьет,
то все гоняет меня работать за него. Таскай вот эти
шезы. Поливай сад. То да се. Не до мяча.
— У вас что же, больница?
— Сумасшедшие.
— Вот тут они все и сидят?
— Да — которых пускают гулять, а некоторых не
пускают!
— Вот как! А почему?
— Потому что... Ты не будешь болтать?
— Никогда!
— Потому что наш доктор их «высиживает». Это
такие, которые не больные, а здоровые.
— Что ты врешь? .
— Вот тебе и врешь. За таких больных доктору
платят большие деньги.
— Для чего же так делается?
— Этого я не знаю. Но мне говорил отец, что
тут сидит сын одного богача; отец не хочет, чтобы сын
стал актером. Вот его и посадили, чтобы не валял
дурака.
Роберт сразу же догадался, что Ганс говорит о
Хуане. У него было сильное искушение спросить, кото-
рое окно Хуана, однако он удержался, чтобы не возбу-
дить в мальчике подозрения.
— Давай его дразнить,—сказал Роберт.
— Как дразнить?
262
— А мы подзовем его к окошку и спросим: «Почем
билет на галерку?»
— Да, вот ты, я вижу, действительно спятил,—
ответил Ганс.— Его окошко нижнее, вот это, а отсюда
хорошо попадет тебе от него в голову тарелкой! Он и в
доктора-то бросает чем попало. Еще жалуется. Мне
тогда влетит! Знаешь что, дай-ка мне леденец, забирай
мяч свой и уходи; какой-то ты беспокойный.
— Возьми два. Как же я выйду?
— Ты постой здесь,—ответил, подумав, Ганс.— Ви-
дишь, ворота заперты на ключ, а провести тебя через
дом нельзя. Я пойду принесу лестницу. Только не
вздумай дразнить больных!
— Иди, я не буду,— сказал Роберт. И Ганс, огля-
дываясь, скрылся за углом лечебницы. Тотчас Звезда
Юга подбежал к указанному крайнему окну нижне-
го этажа, вскарабкался на карниз по водосточной
трубе, заглянул через решетку и шепнул:—Здесь Хуан
Маньяна?
С кровати быстро вскочил Хуан. Изумленно смотрел
он на приникшее к решетке лицо.
— Ловите! От Звезды Юга и мистера Рамзая!
Не теряя даже секунды, Роберт кинул в комнату
револьвер, записку, соскочил с карниза и подошел к
месту, где был оставлен Гансом, как раз в момент,
когда тот явился, таща легкую садовую лестницу.
Выпросив еще леденец, ничего не подозревающий
Ганс приставил лестницу к стене. Роберт перебросил
мяч через стену и быстро вскарабкался на гребень.
— Прощай!—сказал он мальчику.—Не сердись.
— Хорошо, хорошо, сними ноту.
Освободив лестницу, Ганс хмуро поплелся с ней в
дворовую кладовую, а Роберт, спрыгнув, попал в объя-
тия Рамзая.
— Я все слышал и видел,—сказал Рамзай.— Ну, ты,
Роберт, настоящий молодец!
— Вам, значит, не противно, что я такой хитрый?
— О, если бы мне хоть каплю твоей сообразительно-
сти!— простодушно признался Рамзай.— Не было бы
того, что было вчера. Никак не могу сдержаться. Побил
я вчера доктора да еще служителей за то, что не
допустили меня к Хуану. Впрочем, побил-то я его
263
по-настоящему, за его подлость. Ну, хорошо... Что с
тобой?
— Очень уважаю вас,—сообщил Роберт, вытирая
проступившие слезы восторга.—Побить доктора! О! О-о!
Это шикарно! А вот что: я не пойду теперь домой.
Дядюшка там меня караулит. Не отпускайте меня!
Будем вместе!
— Хорошо; тогда едем в порт к судну фирмы «Кас-
тор» и подготовим отплытие.
XIV
Не теряя времени, Рамзай усадил мальчика на
такси и приехал с ним в порт—в ту его часть, где
между яхт-клубом и угольной пристанью Германского
Акционерного общества была стоянка «Кастора». Это
судно, принадлежащее фирме Ван-Мируэра, использо-
валось для съемок; на нем разыгрывались сцены для
фильма.
Шкипер «Кастора» голландец Ван-Рихт был зака-
дычный приятель Рамзая. Сотни раз движущийся пор-
трет этого самого Ван-Рихта мелькал на снятых Рамза-
ем лентах.
Коренастый брюнет лет сорока, с тяжелым подбород-
ком и несколько сумрачным взглядом из-под широких,
резко обведенных бровей,—таков был шкипер «Касто-
ра», одетый в широкий костюм из белого дешевого
шелка, панаму, цветные носки и желтые башмаки.
Рамзай оставил Роберта неподалеку от судна, нака-
зав не подходить к нему, чтоб не было лишних вопро-
сов, а сам вошел с Ван-Рихтом под тень на корму, где
они и уселись за сигарами и содовой с апельсинным
сиропом.
— Что же, предстоит работа?—спросил голландец.
— Да, очень редкая работа,—ответил Рамзай, у
которого только теперь сложился план.—Как я узнал
из секретных источников, сегодня одна компания дол-
жна освободить ночью Хуана Маньяку, который бывал
здесь у вас со мной..
И, ничем не упоминая о своем участии в побеге
юноши, Рамзай рассказал шкиперу историю с Хуаном.
264
Он присочинил только то, что фирма намерена снять
сцену побега в том виде, как она произойдет, возле
самой лечебницы, а Ван-Рихта просит отвезти Хуана в
Сан-Мигуэль, где тот сядет на пароход, идущий в
Европу.
— Еще одно обстоятельство,—прибавил, несколько
смущаясь, Рамзай.—Может быть, будет вынуждена
ехать с Хуаном его сестра.. Я тоже, может быть,
провожу вас до Сан-Мигуэля._ Ну, вот..
Поверил или не поверил Ван-Рихт, но он очень
любил Рамзая и, как только услышал о «сестре», крепко
хватил англичанина по колену, сказав:
— Хорошо. Я обязан повиноваться. Не волнуйтесь.
Я могу даже ехать с вами до Рио-Гранде. Что делать’?
Надо помочь людям. Хуана я помню. Дельный человек.
Сестру не знаю. Она—как!?
— О! Она... она».
— Ну, ладно. Все ясно. Буду готов.
В это время в каюте шкипера зазвонил телефон,
соединенный с береговой станцией. Ван-Рихт пошел к
нему и стал слушать.
— Ван-Рихт,—сказал режиссер,— из конторы фир-
мы,—будьте готовы в восемь вечера плыть в Альтами-
рана. Мы там снимаем. Что?!
Ван-Рихт ответил не сразу.
— Не могу,— заявил шкипер.— Появилась течь,
нею ночь будем чинить ниже ватерлинии; придется
стать в док.
Произошел небольшой спор, но Ван-Рихт решительно
отказался. «Если хотите, послезавтра»,— пообещал он.
Режиссер, выругавшись, повесил трубку. Ван-Рихт
нернулся к Рамзаю.
— Отправляйтесь спокойно,— сказал Ван-Рихт.—
Я поеду только по вашему предложению. Вы поняли?
Рамзай поцеловал шкипера в ухо и щеку.
— Не мочите меня,—сказал Ван-Рихт,—я и так
довольно вспотел сегодня
После этого разговора Рамзай отыскал Роберта, бро-
дившего неподалеку от «Кастора», сказал, что дело
улажено, и предложил ему погулять в одиночестве, где
он хочет, до десяти часов вечера, а сам. с радостным
сердцем отправился сообщить Инес об успехах этого
265
дня. С Робертом Рамзай условился встретиться вечером
на том самом месте, откуда мальчик перелезал стену
лечебницы.
Минут через двадцать такси привез Рамзая к дому,
где жила Белла.
Двоюродная сестра Катарины занимала тесную, ма-
ленькую квартиру в нижнем этаже старинного дома,
стоявшего на середине тесного переулка, одним концом
выходящего к гавани, а другим поднимающегося на
обширную террасу, обсаженную пальмами,—род замк-
нутого бульвара.
Едва Рамзай вошел, как Инес бросилась к нему. Ее
чрезмерно бледное лицо поразило Рамзая. Девушка,
решительно отстранив своих опекунш, схватила его за
руку и провела в тесную гостиную.
Здесь на старом диване сидел тощий, сутулый чело-
век с длинным угреватым носом и лысиной во всю
голову. Его руки, покрытые дорогими перстнями, кос-
тюм, обувь и тусклый, надменно прищуренный взгляд
указывали на богатство и, может быть, выдающееся в
городе положение. Рамзай никогда не встречал этого
человека.
Белла с Катариной отошли в сторону, предоставив
событиям развиваться по желанию Инес.
Вентрос, тяжело отдуваясь, начал краснеть.
— Сеньор Рамзай!—сказала Инес.—Перед вами си-
дит один из крупнейших негодяев Монтевидео. Он—
друг моего отца. Зная, что я убежала из дома, что я не
вернусь, что я беззащитна перед отцом, а потому долж-
на скрыться куда-нибудь, этот господин явился мне
помогать. Ранее он ухаживал за мной с намерением
жениться. В настоящее время, считая, очевидно, что
бегством из дома я окончательно скомпрометировала
себя, дон Вентрос предлагает мне сделаться его любов-
ницей, нанять для меня в Рио-де-Жанейро роскошный
дом и даже обещает, если я соглашусь, освободить
моего брата. Видите, как все это мило с его стороны! И,
заметьте, под условием полного секрета! Чтобы я ни
отцу, ни матери—никому не сообщала о своей судьбе.
Он грозит донести...
— Каков бы ни был разговор, не советую посвя-
щать в него посторонних людей. По-видимому, я вижу
266
того мастера крутить ленту, визит которому вы вчера
нанесли.
— Не будем препираться,—ответил Рамзай, сразу
уяснив положение и стремясь лишь обезвредить Вентро-
са.—Здесь шесть пуль,— продолжал англичанин, при-
ставляя к лицу испанца револьвер Роберта.—Из каж-
дой пули вырастет по одному волосу на вашей голове.
Немедленно руки вверх!
Вентрос повиновался,— приказание говорило само за
себя.
— Вас повесят,— пробормотал он.
— Пока что мы вас свяжем,—ответил Рамзай.
Видя, как повернулось дело, и сознавая, что ничего
другого не остается, Белла с Катариной принесли ве-
ревку и ловко скрутили ею Вентроса. Рамзай оставил
испанца лежать связанным на диване, со ртом, заткну-
тым полотенцем. Затем все четверо, заперев квартиру,
вышли из дома и прошли через двор в калитку, веду-
щую на соседний двор. Отсюда ворота вели в другой
переулок. Наняв такси, Рамзай привез Инес, Беллу и
Катарину на «Кастор».
Уже вечерело, а потому времени Рамзаю остава-
лось не так много. Он признался во всем Ван-Рихту,
когда ввел женщин на палубу. Белла держалась
хорошо; у нее, вдовы капитана контрабандного судна,
были и в прошлом такие истории, но Катарина тряс-
лась и тихо плакала. Теперь не она утешала Инес, а
Инес—ее.
— Наша судьба такая,— говорила девушка.—Будем
ей помогать!
— Ну, мистер Рамзай,—сказал Ван-Рихт,— придет-
ся мне или не придется ответить за эту штуку, только
я отвезу всех. Трем женщинам придется отдать мою
собственную каюту. Ничего! Сидите здесь, в каюте, а
я должен поговорить с помощником.
Когда Ван-Рихт ушел, Рамзай первый раз за все
нрсмя взглянул на Инес с удовлетворением человека,
сделавшего хорошее дело.
А вконец измученная девушка также молча побла-
годарила его взглядом.
Так как по дороге сюда Рамзай уже рассказал ей,
как будет освобожден Хуан, то Инес успокоилась.
267
Ван-Рихт вернулся, знаком позвал Рамзая следовать
за собой, показал Инес шкафчик с провизией и питьем,
рассмеялся, раскланялся, запер за собой каюту на ключ
и заявил Рамзаю:
— Так будет спокойнее. Теперь, мистер Рамзай, со-
общу вам новость, которой вы, должно быть, не знаете:
вы уволены со службы. Это мне сказал час назад
управляющий фирмы Шеффер. Так что вам тоже
есть смысл отправиться на «Касторе». Есть или нет?
Конечно, есть. Вы уволены за то, что побили известного
в городе доктора Ригоцци. Я тоже не очень доволен
фирмой. Так что, если вы ничего не имеете против,
мы отсюда направимся прямо., в Европу. А «Кастора»
я пошлю обратно из Испании или Италии—откуда
придется, наняв новую команду. Этой же, какая теперь,
девять человек—надо заплатить всей за три месяца
вперед.
Рамзай молча снял с пальца бриллиантовый пер-
стень и подал шкиперу.
— Это память моей матери,—сказал он.— Камень
стоит пятьсот фунтов. Продайте его. Я иду подготов-
лять дело.
— Как?! Один?
— Я... и один мальчик.
— Тогда будет и второй мальчик. Это я. Идемте.
Надоело смотреть фильмы, надо пережить хоть один.
Они сошли с палубы и скрылись под каменными
воротами «Старого въезда», затем расстались, условясь
встретиться у лечебницы в десять часов.
XV
Оставленный Рамзаем мальчик некоторое время
был в горькой обиде на взрослого, который условился
не расставаться с ним до конца дела, а затем уехал
один. Решив, что до десяти вечера' осталось не так
много, а потому не стоит очень огорчаться, Роберт
отправился утолять голод. Он сильно проголодался и
начал искать съестную лавку, так как стеснялся
заходить в столовые для «больших». Был пятый час на
исходе.
268
С того места порта, откуда он шел, можно было
пройти мимо гостиницы «Гваделупа». Роберт, опасаясь
до времени встречи с дядей, ни за что не пошел бы
мимо гостиницы, но он не знал направлений, а поэтому,
едва он миновал четыре квартала, дядя Найт, сидев-
ший с Линсеем на открытой веранде ресторана, сразу
увидел мальчика.
Роберт тоже увидел бегущего к нему ветеринара,
когда было уже поздно, но на этот раз Звезде Юга
стало совестно пытаться ускользнуть от старика, кото-
рый приехал специально за ним.
Роберт понуро подошел к Найту.
— Ах, Роберт,—сказал ветеринар,— какое это свин-
ство с твоей стороны! Ведь я места не нахожу, думая о
тебе! Хорошо еще, что мистер Линсей немного успокоил
меня насчет твоих чудачеств. Ты, бродяжка, освобож-
дал Баттарана...
— Не вспоминайте!—взмолился мальчик.—Ведь вы
уже знаете, верно, от мистера Линсея, что Паркер меня
надул!?
— Знаю. Хорошо, идем домой, а утром сядем на
пароход «Вега»; капитан дал мне каюту, хотя это
грузовой пароход. Через пять дней будет в Порт-Стан-
лее.—Они подошли к веранде.
— Нашелся?—улыбнулся Линсей.
— Такое сокровище не потеряется—уныло ответил
Роберт.—И знаете, что я вам скажу совершенно откро-
венно: домой я очень хочу. Но ведь я участвую в одном
деле, я дал слово быть на месте в десять часов вечера..
— Ну, ну!!—воскликнули старики.—Опять Баттаран?
— Не Баттаран, а Хуан. Вы ведь слышали, мистер
Линсей? Когда на улице подошла девушка..
— Так ты это-то дело и стряпаешь?— воскликнул
Линсей.
— Какое дело?—спросил Найт.
Линсей рассказал.
Найт задумался и молчал.
— Вот что я сделал,— объяснил Роберт.—Перелез
стену лечебницы и вручил Хуану револьвер, как он
просил своего друга, Рамзая; мы там вместе были.
Более подробный рассказ мальчика так изумил Най-
та, что он снял пенсне, снова надел и снова снял.
269
— Да, я еще мало знаю тебя, Роб,—сказал ветери-
нар.—Однако ты первостатейный ловкач! Да еще на-
шел клад!
— Вот что, дядюшка,—сказал мальчик,—хвалите
или браните меня, как хотите, но дайте поесть.
Найт, после встречи с Робертом, сразу направился
в «Гваделупу», и там ему сказали, что Роберт жи-
вет в одном номере с Линсеем. Тотчас старики позна-
комились; Линсей посвятил Найта в похождения пле-
мянника, чем несколько успокоил ветеринара, поняв-
шего, что Роберт не бесприютен и не сделал ничего
плохого.
Наевшись, Роберт сказал:
— Дядюшка, я должен быть на месте в десять часов
вечера. Я обещал. Вас мне жалко, вы будете беспокоить-
ся, однако я иначе не могу.
— Понимать-то я понимаю...—задумчиво ответил ве-
теринар.— Мистер Линсей, хочу с вами посоветоваться,
как быть.
Старики пересели за другой стол.
— Мой план такой,—сообщил ветеринар.— Немного
попозже, когда он будет пить с нами кофе, тихонько
подлить ему в чашку хлоралгидрата. Тогда он крепко
уснет. Нельзя же допустить ребенка идти на такой
риск.
— Я не вижу особенного риска для него лично,—
возразил Линсей.— Но сдержать слово он должен. Мо-
гут быть неприятности, конечно; даже допрос... но ведь
дела Роберта налицо: он действует бескорыстно, из
лучших побуждений человека; к тому же это—маль-
чик. А если вы его обманом задержите, он будет
мучиться и никогда не простит вам.
Найт спорил, Линсей не уступал.
Наконец Найт был вынужден согласиться, что наси-
лие невозможно. Он подозвал Роберта.
— Ну, так,—сказал Найт,— мы решили: иди в де-
сять часов и делай то, что взялся сделать. Не думаю,
чтобы теперь очень необходимо было твое участие, но
быть там ты, конечно, должен.
— Только запомни,—добавил Линсей,— что в даль-
нейшем тебе лучше приберечь свои силы и стремления
до более зрелого возраста. Ты останешься, какой ты
270
есть, а преждевременные непосильные задачи тебя толь-
ко утомят раньше времени. Итак, ступай к своим
заговорщикам, чтобы проститься с ними. Надо ехать
домой, учиться. Все это случайно прошло благополучно,
что ты натворил; могло быть и хуже.
— Вы, дядя, не сердитесь?— спросил мальчик.
— Что ты, милый! Надо бы сердиться, однако, раз
уж ты родился таким..
— Я приду ночью,—сказал Роберт,—не бойтесь за
меня...
Он засмеялся и ушел,— нарочно раньше десяти, что-
бы не волноваться и не волновать Найта, которому,
конечно, трудно было дать подобное разрешение.
Между тем Рамзай, узнав о своем увольнении и
опасаясь приехать к себе в фирму даже за расчетом и
багажом, доверил это дело одному знакомому фотогра-
фу, чтобы тот переслал деньги и вещи, когда получит
известие, по указанному адресу.
Ван-Рихт условился быть на месте, за стеной лечеб-
ницы, к десяти часам, как и Роберт. Он приехал в
автомобиле, наняв и сговорив знакомого шофера, за
большие деньги, по окончании дела гнать во всю мочь
к глухому переулку, где похитители с Хуаном должны
были выйти и пешком пробраться на судно, чтобы
замести следы в случае погони.
Завидев въехавший на пригорок автомобиль, Рамзай,
который тихо сидел с Робертом у стены, слушая его
рассказ о дяде и возвращении домой, встал.
— Вот этот?—спросил Ван-Рихт, указывая на маль-
чика.
— Он самый.
— Ага! Но что же ему делать теперь?
— А я буду мешать погоне,— заявил Роберт.— Я, зна-
ете, брошусь под ноги, буду сбивать со следа, кричать:
«Бегите туда! Бегите сюда!»
— Вполне может пригодиться,—сказал Рамзай,—он
находчив.
Между тем шофер перевел машину на улицу против
лечебницы и стал так, чтобы не было подозрения.
Хуану было объявлено доктором, что он будет завтра
перевезен в другой город и помещен там в лучшую
лечебницу.
271
Лишь получив револьвер и записку от Рамзая, Хуан
догадался, что Ригоцци что-то знает и, вероятно, боится
попыток освобождения.
Спрятав револьвер под матрас, Хуан стал ждать
ночи. У него были часы. Без четверти час Хуан, вполне
приготовясь, подошел к двери и позвонил.
Меринг, дежурный фельдшер, обязанностью которого
было являться на звонки после двенадцати, звякнул
ключом и, приоткрыв дверь, спросил:
— Что с вами?
— Головокружение,—сказал Хуан,—меня тошнит.
Меринг распахнул дверь и увидел револьвер, при-
ставленный к его лицу.
— Маньяна..— прошептал Меринг,—что случи... я..
— Немедленно выведите меня, ведите тихо, без
шума. Идите впереди. Я решился на все. Если закричи-
те,—убью.
Фельдшеру жизнь была дорога: побледнев, однако
кивнув головой в знак согласия, Меринг пошел впереди
Хуана по светлому пустому коридору, к выходной
двери. Сняв со стены ключ, он бесшумно открыл дверь.
Блеснули огни улицы; раздалась песня, стук экипажей.
Увидев, что дверь открылась, Роберт, сидевший в
автомобиле, не выдержал и крикнул: «Ура!*
Меринг, отскочив на тротуар, начал звать полицию.
Перебежав мостовую, Хуан прыгнул в автомобиль.
Разговаривать было некогда. Шофер дал ход так быст-
ро, что подскочившие из любопытства прохожие едва не
были раздавлены.
Летя по заранее намеченным улицам, машина до-
стигла глухого переулка у порта. Здесь беглецы сошли
и вскоре были на палубе «Кастора*. Радости свидания
сестры с братом, казалось, не будет конца.. Инес расце-
ловала Роберта, целовали его и Хуан, и Рамзай, и
Катарина, и Ван-Рихт.
Роберт радовался чужому счастью, но сам не был
весел. Он еще охотно путешествовал бы, освобождал и
искал клады., а ему надо было ехать домой.
Задумчивый вернулся мальчик в гостиницу. Оба
старика ждали его.
— Ну, все сделано?—спросил Найт.
— Все.. Не хотите ли леденцов?
272
Роберт вынул из кармана леденцы, протянул их
Линсею с Найтом и вдруг неудержимо заплакал.
Надо было ехать домой, стать там маленьким, учить-
ся, а ему так хотелось быть взрослым!..
— Не реви!—сказал Найт.—Смотри, пожалуй, ты
спас Дугби от смерти, освободил Хуана, нашел клад,
заплатил долги Вермонта.. Сосватал Арету с Ретианом!
Мало тебе?
— Как сосватал? Когда сосватал?— сквозь слезы
спросил мальчик.
— Мистер Линсей, прочтите ему письмо..
— Я получил письмо от Вермонта,—сказал Линсей.
Он прочёл:
«Дорогой Линсей, приезжайте жить в ранчо—на-
всегда. Довольно вы работали. Я научу вас охотничьей
и степной жизни.
Ретиан и Арета, должно быть, скоро уедут, женятся.
Это Роберт сосватал их—на переезде через реку, когда
крикнул: «Женитесь, пожалуйста!»
Где этот милый мальчик? Поцелуйте его.
Жду вас, когда хотите.
Ваш ДВермонт».
♦ ♦ ♦
На другой день Звезда Юга с дядей уже плыли в
Порт-Станлей.
Линсей поехал в ранчо «Каменный Столб». Там он и
прожил до конца дней, с Вермонтом, Гиацинтом и
Флорой.
«Кастор» через месяц прибыл в Испанию, и оба—
Рамзай и Инес—начали работать в кино, а также и
Хуан, который стал хорошим кинооператором.
Маньяна же, узнав обо всем, умер от злости,—его
хватил паралич.
Вентроса освободили соседи только на второй день,
когда стало подозрительно, почему квартира Беллы
заперта двое суток. От стыда он переселился в другой
город.
Белла и Катарина устроились мастерицами на фаб-
рике искусственных цветов.
273
Ретиан и Арета стали жить в Монтевидео.
Жозеф и его сын здоровы. Они иногда приезжают к
Вермонту.
Гопкинс умер от пьянства.
Бандит Пуртос был пойман за разбой в Пелотасе и
осужден на семь лет тюрьмы.
Почти все они, каждый по-своему, вспоминают Звез-
ду Юга, а он состоит с друзьями своими по приключе-
ниям в переписке. Теперь он в университете, в Фила-
дельфии; работает по изысканию лучшего средства для
спасения людей от туберкулеза.
У Инес и Рамзая есть дети; одного мальчика зовут
Роберт. И у Ареты и Ретиана есть дети: одного мальчи-
ка тоже зовут Роберт.
ПРОЛИВ БУРЬ
СБОРНИК РАССКАЗОВ
ПРОЛИВ БУРЬ
I
В полдень, как и всегда, Матиссен Пэд удалился на
песчаные холмы мыса. Из-за волосатой пазухи Пэда
торчали лоснящиеся горла бутылок и при каждом шаге
кривых ног тоскливо брякали друг о друга, словно им
предстояло вылиться не в стальной желудок виртуоза,
а в презренные внутренности грудного младенца.
С Пэдом происходило то, что происходит со многими
неумеренными людьми, если их телесное сложение и отсут-
ствие нервов хотя отдаленно напоминают племенного быка:
он впился. Самые страшные напитки, способные уложить
на месте, не хуже пистолетного выстрела, любого гвардей-
ца, производили на его проспиртованный организм такое
же впечатление, как легкий зефир на статую. Пока шхуна
шаталась в архипелаге, он был воистину несчастнейшим из
людей—этот старый морской грабитель, видевший смерть
столько раз, сколько в гранате семечек.
Изобретательный от природы, он с честью вышел из
затруднительного положения, как только «Фитиль на
порохе» бросил якорь у берегов пролива. Каждый пол-
день, сидя на раскаленном песке дюн, подогреваемый
изнутри крепчайшим, как стальной трос, ромом, а
снаружи—песком и солнцем, кипятившим мозг наподо-
бие боба в масле нагретыми спиртными парами, Пэд
приходил в неистовое, возбужденное состояние, близкое
к опьянению.
275
Выдумкой этой гордился он, пожалуй, не меньше,
чем именем, данным им самим шхуне. Раньше судно
принадлежало частной акционерной компании и назы-
валось «Регина»; Пэд, склонный к ярости даже в словах,
перебрал мысленно все страшные имена, однако, обла-
дая пылким воображением, не мог представить ничего
более потрясающего, чем «Фитиль на порохе».
Жгучий вар солнца кипятил землю, бледное от жары
небо ломило глаза нестерпимым, сухим блеском. Пэд
расстегнул куртку,, сел на песок и приступил к делу, т.е.
опорожнил бутылку, держа ее дном вверх.
Спирт действовал медленно. Первые глотки показа-
лись Пэду тепловатой водой, сдобренной выдохшимся
перцем, но следующий прием произвел более солидное
впечатление; его можно было сравнить с порывом зной-
ного ветра, хлестнувшим снежный сугроб. Однако это
продолжалось недолго: до ужаса нормальное состояние
привело Пэда в нетерпеливое раздражение. Он помотал
головой, вытер вспотевшее лицо и вытащил адскую
смесь джина, виски и коньяку, настоенных на имбир-
ных семечках.
Сделав несколько  хороших глотков из темной пло-
ской посудины, Пэд почувствовал себя сидящим в котле
или паровой топке. Песок немилосердно жег тело сквозь
кожаные штаны, небо роняло на голову горячие плиты,
каждый удар их звенел в ушах, подобно большому
гонгу; невидимые пружины начали развертываться в
мозгу, пылавшем от такой выпивки, снопами искр,
прыгавших на песке и бирюзе бухты; далекий горизонт
моря покачивался, нетрезвый, как Пэд, его судорожные
движения казались размахами огромной небесной челюсти.
Почти пьяный, Пэд одобрительно мычал, пытаясь
затянуть песню, но ничего, кроме хриплого рева, не
выходило из его воспаленной глотки, привычной к
мелодиям менее, чем монах к сену. Несмотря на это, он
испытывал неверное счастье пьяницы, мечтательное
блаженство медведя, извлекающего из расщепленного
пня дребезжащую ноту.
Так продолжалось около часа, пока красный туман
не подступил к горлу Пэда, напоминая, что пора идти
спать. Справившись с головокружением, старик повер-
нул багровое мохнатое лицо к бухте. У самой воды
276
несколько матросов смолили катер, вился дымок, неж-
ный, как голубая вуаль; грязный борт шхуны пестрел
вывешенным для просушки бельем. Между шхуной и
берегом тянулась солнечная полоса моря.
Веселый, пошатывающийся, распаренный, как хмель
в кадке, Пэд тронулся с места, неуклюже передвигая
ногами. В тот же момент лицо его приняло выражение
глубочайшего изумления: воздух стал тусклым, серым,
небо залилось кровью, и жуткий, немой мрак потопил все
Пэд тяжело рухнул ничком, сраженный хорошей
порцией спирта и солнечного удара.
«Плохие игрушки!»—сказал бы он сам себе, если бы
имел время размыслить над этим. В его голове толпились
еще некоторое время леса мачт, фантастические узоры,
отдельные мертвые, как он сам, слова, но скоро все кончи-
лось Пэд сочно хрипел, и это были последние пары. Мат-
росы, подбежав к капитану, с содроганием увидели негра:
лицо Пэда было черно, как чугун, даже шея приняла
синевато-черный цвет крови, выступившей под кожей.
— Отчалил!—вскричал длинноволосый Родэк, суе-
тясь около Пэда.—Стань тут, Дженнер, а ты, Сигби,
тащи его за ноги. Что, не поднять? Ну, говорил же я,
что в нем по крайней мере десять пудов!
— Родэк,—сказал Дженнер, взволнованно почесы-
вая за ухом,— поди, принеси две палки и ведро воды.
Может, он жив еще. Если же действительно капитан
отчалил—мы его донесем на палках до катера.
— Как это не вовремя,— проворчал Сигби.—Назавт-
ра готовились плыть. Я недоволен. Потому что ребята
передерутся. И это всегда так,—закончил он, с яростью
топнув ногой,— когда в голову лезут дикие фантазии,
вместо того, чтобы напиваться по способу, назначенному
самим чертом: сидя за столом под крышей, как подоба-
ет честному моряку!
II
— Аян, мальчик,—сказал кок, проходя мимо кам-
буза,— тебе следовало бы тоже там быть все разгоряче-
ны, и теперь держи ухо востро. Полезно слушать, что
говорят ребята, это может относиться ведь и к тебе.
277
Аян улыбнулся.
— Мое время еще не наступило,— тихо проговорил
он, раскачивая руками ванты и следя, как выбленки,
вздрагивая от сотрясения, успокаиваются под салин-
гом.— Я подожду.
— Положим,—сказал кок, хлопая по плечу юно-
шу,—ты не так уж зелен, красивый мошенник, чтобы
быть здесь совсем в загоне. Ступай, сокровище палача,
в кубрик, там все. Я тоже направляюсь туда по одному
делу, которое, откровенно говоря, ставит меня в тупик.
Скажи, Ай, видано ли, чтобы от кока требовали знать
бухгалтерию? С меня требуют хозяйственный отчет—
вещь неслыханная! Это позор, Аян, для настоящих
грабителей и так же мелко, как сухой берег. Когда я
путался с Гарлеем Рупором (он отчалил шесть лет
назад, простреленный картечью навылет) — не было ни-
чего подобного: каждый, кто хотел, шел в трюм, где,
бывало, десятками стояли хорошие фермерские быки,
разряжал револьвер в любое животное и брал тот
кусок, который ему нравился. Иди, Ай, ведь это же в
самом деле будет любопытно!
— Пойдем,—равнодушно сказал Аян,—но ты зна-
ешь, я не люблю шума.
— А ты на них цыкни,— насмешливо возразил по-
вар.—Вот и все.
Была ночь, океан тихо ворочался у бортов, темное от
туч небо казалось низким, как потолок погреба. Повар
и Аян подошли к люку, светлому от горящих внизу
свеч; его полукруглая пасть извергала туман табачного
дыма, выкрики и душную теплоту людской массы.
Когда оба спустились, глазам их представилась сле-
дующая картина.
На верхних и нижних койках, болтая ногами, поку-
ривая и смеясь, сидела команда «Фитиля»—тридцать
шесть хищных морских цтиц. Согласно торжественности
момента, многие сменили брезентовые бушлаки на шел-
ковые щегольские блузы. Кой-кто побрился, некоторые,
в знак траура, обмотали левую руку у кисти черной
материей. В углу, у бочки с водой, на чистом столе
громоздилось пока еще нетронутое угощение: масса
булок, окорока, белые сухари и небольшой мешочек с
изюмом.
278
Посредине кубрика, на длинном обеденном столе,
покрытом ковром, лежал капитан Пэд. Упорно не за-
крывавшиеся глаза его были обращены к потолку,
словно там, в просмоленных пазах, скрывалось объясне-
ние столь неожиданной смерти. Лицо стало еще чернее,
распухло, лишилось всякого выражения. Труп был одет
в парадный морской мундир, с галунами и блестящими
пуговицами; прямая американская сабля, добытая с
китоловного судна, лежала между ног Пэда. Вспухшие
кисти рук скрещивались на высокой груди.
Но смерть, столько раз хлопавшая по плечу всех
присутствовавших, производила и теперь слабое впечат-
ление: держались развязно, спорили, бились об заклад—
пропахнет ли Пэд к утру или удержится. Смешанное
настроение кабака, кладбища и подозрительного обще-
ства отозвалось в сердце Аяна неожиданным возбужде-
нием: предчувствие важных событий наполнило его
молодые глаза беспокойным блеском зрачков рыси, вы-
шедшей на охоту. Он стал в углу, улыбаясь своей
странной улыбкой, похожей на неопределенный жест
человека, колеблющегося между приветствием и угрозой.
Едва Аян занял свое место, как на койку взгромоз-
дился Редж, правая рука Пэда; теперь просто рука,
потому что туловище отчалило. Квадратное, надменное
лицо Реджа без устали скользило глазами по лицам
присутствующих. Наступила относительная тишина.
— Ребята!—сказал Редж.—Случилось то, что слу-
чилось. Вот,—он протянул руку к голове трупа,— вы
видите. Пэд страшно пил, как вам всем известно и без
меня, но кто посмел бы его упрекнуть в этом?
— Хорошо сказано,— подхватил сосредоточенный
бас Дженнера.—Валяйте, лейтенант, дальше, и да по-
может вам небо благополучно бросить оба якоря в
гавани.
— Всякому будет свое время упражняться в красно-
речии,—перебил Редж, с неудовольствием взглянув на
матроса.— Ребята! Что толковать—мы не какое-нибудь
военное судно, где выдают чарку виски в полдень и
перед ужином. Меня разбирает смех, когда я об этом
думаю. Да, Пэд твердо помнил свою позицию, и память
погубила его. Сколько у меня в бороде волос, столько
раз брал я его за рукав, когда он, нагрузив пазуху и
279
карманы, шел на этот роковой холм. Он ругался. Он
страшно ругался и твердил, что должен напиться хоть
раз в день Исправить этот несчастный случай—то же,
что подковать на бегу лошадь. Мы здесь бессильны и,
если бы могли плакать, труп Пэда плавал бы теперь в
наших слезах, как тростинка в большой реке. Благодаря
тебе, Пэд,—повысив голос, обратился Редж к трупу,—из
шершавых волчат выросли настоящие волки. Аминь.
Он смолк и трагически поднял брови, стараясь ухва-
тить, какое впечатление произвела его речь. Раздались
сдержанные рукоплескания.
— Теперь,—сказал Редж,—мы, как живые, должны
озаботиться насущными, неотложными делами. Нужно
привести все в порядок, чтобы тот, кого вы выберете
капитаном,— здесь Редж приостановился, но в тот же
момент лица всех сделались непроницаемыми, а некото-
рые даже потупились,— чтобы новый начальник видел
все ясно, как на стекле. Сейчас выступит повар Сэт
Алль и даст отчет в имеющемся продовольствии. Затем
я—в общем приходе и расходе, и, наконец, штурман
Гарвей приведет в известность всех относительно ору-
жия, корабельных материалов и остального инвентаря
Потом, не откладывая в долгий ящик, произведем выбо-
ры капитана, так как вы знаете, что отсутствие дис-
циплины на судне па1убнее, чем присутствие женщины.
Я кончил.
Загорелый, шишковатый лоб Реджа покрылся испа-
риной. Он перевел дух и отошел в сторону, а на его
место стал повар. Манеры Сэта явно показывали глубо-
кое презрение к роли, в которой ему приходилось
выступить: он демонстративно покачивался и ежеми-
нутно засовывал в карманы руки, снова извлекая их,
когда требовалось сделать какой-нибудь небрежно-ши-
карный жест.
— Ну, что же,—начал повар,—вы, конечно, меня
все хорошо знаете. К чему эта глупая комедия? Будем
объясняться начистоту. Я обокрал вас, джентльмены,—
в течение этих трех лет я нажил огромное состояние на
пустых ящиках из-под риса, перца и вываренных кос-
тях. Я еще и теперь продаю их акулам, из тех, что
победнее,—три пенни за штуку—будь я Иродом, если
не так. Только вот беда: денег не платят.
280
Яростный взрыв хохота сопровождал эту незамысло-
ватую шутку. Сэм вытер усы, лукаво подмигивая натя-
нутой физиономии Реджа, и стал внезапно серьезен,
только в самой глубине его вертлявых зрачков вспыхи-
вали насмешливые огоньки.
— Я все записал,—сказал он, доставая засаленную
бумажку.— Вот, слушайте: осталось у нас: галет 1-го и
2-го сорта сорок мешков, муки—шесть больших бочек,
каждая, вероятно, в полтонны; соленой свинины—две
бочки, кроме того, имеются два почти издохших быка..
Относительно быков: пасти мне, что ли, их здесь? Я завтра
пристрелю обоих. Ты что обеспокоился, Сигби? Не про-
тухнут, есть ледники и селитра. Что же еще есть у нас?
Да—кофе, прессованные овощи..
И он тщательно, упираясь пальцем в бумажку,
перечислил всю наличность провизии. Выходило, что в
этой, спрятанной от чужих глаз, бухте можно проси-
деть с месяц, не беспокоясь о том, что есть.
Сэт ретировался под дружный гул одобрений. Насту-
пила очередь штурмана. Этот даже не потрудился
встать с койки, где между ним и боцманом стояла
бутылка в обществе оловянных стаканов. Аян видел из
своего угла, как острое, серьезное лицо штурмана высу-
нулось из-за пиллерса, быстро швыряя в толпу увеси-
стые, короткие фразы, прерываемые характерным зву-
ком жующих челюстей.
— Все благополучно,—сказал Гарвей.—Судно в ис-
правности, не мешало бы почистить обшивку форштев-
ня под ватерлинией: там наросло ракушек и всякой
дряни. Старая течь, наконец, открыта: вода сочилась
под килем, у третьего тимберса от кормы, слева. Поста-
вили заплату. Все материалы налицо, от железных
скобок до запасного кливера. Пороху хватит до следу-
ющих дождей; при желании бомбардировать луну хва-
тило бы, по крайней мере, на месяц, и это при беспре-
рывной канонаде. Арсенал состоит из сорока двух
запасных собак, пяти- и шестизарядных; Когана—
двадцать, Мортимера—шесть, Смита и Вессона—сем-
надцать, Скотта—девять. Два орудия—блестящие,
нежненькие, без одной царапины. Снаряды: картечи —
два ящика, гранат — три, кроме того,—две дюжины
стальных ядер, с обшивками Леверсона. Двадцать аме-
281
риканских топоров, два гарпуна, одиннадцать сабель,
восемьдесят каталонских ножей. Винтовки: одиннад-
цать Кентуккийских, пять Бердана, десять Новотни.
Штуцера: тридцать четыре—Прист лея, один—Джаксо-
на. Патроны в полном комплекте.
Гарвей умолк так же неожиданно, как и заговорил.
Отвернувшись, он продолжал чокаться с боцманом.
Между тем шум усилился, по рукам ходили бутыл-
ки, многие стояли, прислонившись спиной к столу, на
котором лежал Пэд, и, размахивая локтями, толкали
покойника. Аян подошел к Гарвею.
— Штурман,— сказал он, чуть-чуть нахмурив-
шись,—вы слышите? Голос каждого звучит совсем ина-
че, чем когда был жив капитан Пэд. Я чувствую
тревогу. Что будет?
— Ты много стал понимать, Ай,— произнес штур-
ман.—Молчи, ты моложе всех, не твое дело.
— Я чувствую,— повторил юноша,—что произойдут
важные события. Меня никогда не обманывают пред-
чувствия, вы увидите.
— Постой!—крикнул Родэк, приподымаясь, чтобы
взглянуть на вышедшего вперед Реджа.—Он хочет ска-
зать что-то!
Аян повернулся. Редж, тоже слегка пьяный, махал
рукой, приглашая команду слушать. Образовался кру-
жок, лейтенант встал у трупа, упираясь рукой в край
стола. Казалось, что он схватил покойника за руку,
ища поддержки.
— Эти три месяца,— почти закричал Редж,— дали
нам одиннадцать тысяч наличными и две—за продан-
ный транспорт индиго. Деньги переведены в банк «При-
ятелю». Есть расписки. Проверкой документов займется
тот, кто будет новым начальником. Слушайте, ребята,—
с новой силой закричал он,—объявите ваши симпатии!
Пусть каждый назовет, кого хочет, здесь все свободны!
Разом наступила глубокая тишина, как будто вдруг
опустел кубрик и в нем остался один Редж. Началось
немое, но выразительное переглядывание, глаза каждо-
го искали опоры в лицах товарищей. Немногие могли
похвастаться тем, что сердца их забились в этот момент
сильнее, большинство знало, что их имена останутся
непроизнесенными. Кой-где в углах кубрика блеснули
282
кривые улыбки интриганов, сдержанный шепот вырос и
полз со всех сторон, как первое пробуждение ночного
прилива.
Аян молча стоял у койки; его озаренные изнутри
глаза отражали общее сдержанное возбуждение, зара-
жавшее желанием неожиданно возвысить голос и про-
изнести неизвестное ему самому слово, целую речь,
после которой все стало бы ясно, как на ладони. Между
тем, спроси его кто-нибудь в это мгновение: «Ай, кто
достойнейший?»—он ответил бы обычной улыбкой, жут-
кой в своей замкнутости. Наконец боцман сказал:
— Штурман Гарвей, ребята, и никто больше!
При Полном молчании матросов штурман пожал
плечами, как бы удивляясь столь длинной паузе, но, в
общем, остался спокоен. Боцман продолжал:
— Я вам говорю, не кобеньтесь. Гарвей знает все, все
видел, все испытал. Он строг, верно, но за порядок при
нем я ручаюсь своей кровью. Ну, что же, умерли вы?
Берите Гарвея и кончено! Все будет как следует!
— Гарвей! Гарвей!—закричали некоторые, делая
вид, что с ними кричат все остальные.—Он! Он!
Сторонники штурмана тесным кольцом окружили
своего кандидата, остальные стали около Реджа. Ста-
рики, пыхая трубками и сплевывая, доставали револь-
веры: опытность говорила в них, старый инстинкт хищ-
ников, предусмотрительных даже во сне. Раздались
крики:
— Долой барина Гарвея!
— Назовите человека, с которым Гарвей разговари-
вал не через плечо!
— Выбирайте! За бортом много воды!
— Спросите-ка сперва Пэда!
— Полдюжины огородных чучел против настоящего
моряка! Браво, Гарвей!
— Лижите пятки у Реджа!
— Долой Гарвея!
— Плохое вы дело затеяли там, у бочки! Гарвей
зажмет вам рты быстрей Пэда.
— Редж! Хотим Реджа! Редж!
Кровь хлынула к бледному лицу Реджа. Он быстро
поворачивался во все стороны, судорожно смеясь, когда
противная сторона бросала ему ругательства. Рука
283
Аяна бессознательно поползла к поясу, где висел нож,
он весь трепетал, погруженный в головокружительную
музыку угроз и бешенства.
Шум усилился, на мгновение все смешалось в одно
пестрое, стонущее пятно, и снова выделились отдельные
голоса:
— Редж!
— Гарвей!
— Редж!
— Гарвей!
— Долой Реджа!
— Долой Гарвея!
— Бросить их в воду!
— С боцманом!
— Ис сундуками!
— Ис оловянными кружками!
— Подумаешь, что все мы без головы.
— Джентльмены!—орал Сигби, сам еще не решив-
ший, кого он хочет.—Каждый из нас мог бы быть
капитаном не хуже патентованных бородачей Ост-Инд-
ской компании, потому что—кто, в сущности, здесь
матросы? Все более или менее знают море. Я, Дженнер
и Жил — подшкиперы, Лауссон—бывший боцман фло-
та, Энери служил лоцманом., у всех в мозгу мозоли от
фордевиндов и галсов, а что касается храбрости, то,
кажется, убиты все трусы! Ну, чего вам?
— Дженнер!—закричали в углу.— Эй, старина, по-
ставь-ка свою кандидатуру!
Отчаянные ругательства наполнили кубрик. Все
столпились вокруг покойника, равнодушного, как ни-
когда более, к взрыву страстей. Многие, держа за
спиной револьвер, протискивались в самую гущу; в
криках слышался звенящий, металлический тембр, по-
казывавший крайнее возбуждение. Боцман Кристоф
держал руку за пазухой, и бронзовое лицо его, под
снегом седых волос, растягивалось в бешеную улыбку.
Гарвей словно окаменел, стоя во весь рост: глаза его с
быстротой кошачьей лапы хватали малейшее угрожаю-
щее движение, в каждой руке висело вниз дулом по
револьверу; Редж, полусогнувшись, притоптывая ногой,
ворочал свою толстую шею во всех направлениях; яркие
пятна горели на его скулах.
284
Ни позже, ни раньше, именно в тот самый момент,
когда это сделалось необходимым, потому что два-три
раза щелкнул курок, Аян бросился к ложу Пэда. Губы
его вздрагивали от волнения; наконец, уловив паузу, он
крикнул изо всей силы, словно слушающие находились
от него по крайней мере за милю:
— Если бы капитан Пэд встал, он выдрал бы всех
за уши!
Голос его покрыл шум, и крики затихли Гарвей сурово
улыбнулся, Редж с недоумением дернул подбородком,
оглядываясь; громко захохотал Сигби—еще секунда, дру-
гая, и бешенство сломилось, как палка, встретившая
топор, потому что слова Аяна звучали непоколебимой
уверенностью; момент был великолепен Боцман сказал:
— Ай, насмеши еще!
Он посмотрел на юношу, но травленный взгляд его
поскользнулся на твердых глазах Аяна, как птица на
льду. Аян был странен в эту минуту: нижняя часть его
правильного лица смеялась, в то время как верхняя
сохраняла невозмутимую, серьезную зоркость взрослого,
берущегося за дело.
— Повтори-ка, что ты сказал!—крикнул Редж.
— Я предлагаю,—не обращая внимания на смех и
шутки пиратов, продолжал Аян,—разойтись сегодня и
сойтись завтра. Завтра вы будете хладнокровнее. Ника-
кого толку сегодня не будет, разве что Редж прострелит
ногу Гарвею, а Гарвей искалечит Реджа. Пэд, конечно,
весьма сконфужен. Завтра, завтра каждый придет к
какому-нибудь окончательному решению. И вы же еще
пьяны вдобавок!
— Дело!—сказал Сигби, грызя ногти.—Как скоро
растут мальчики!
— Да,— продолжал Аян,—нехорошо, если польется
кровь. Лучше вы сделаете, если разойдетесь. И нечего
там трогать курки. Ведь все вы мои друзья—по край-
ней мере, мне кажется, что у меня нет врагов. Я ничего
не хочу сказать, кроме того, что сказал.
Пол дюжины рук опустились на его плечи прежде,
чем он умолк. Это грубое одобрение было почти искрен-
ним; между тем шум перешел в гул, Редж подошел к
Гарвею, как бы ища темы для разговора; Гарвей отво-
рачивался.
286
— Аян,— произнес Кристоф, когда все успокои-
лось,—через полгода у тебя вырастут усы, и как ты
тогда будешь глядеть?
— Прямо,— сказал Аян.—Море не терпит раздо-
ров,— прибавил он,— а завтра все будет кончено.
— Ай,—сказал Сигби,— ну, ей-богу же, ты простак
первой руки. И я тебе говорю: не одна пуля засядет в
теле кого-нибудь из нас, пока ты услышишь крик
нового капитана: «Готовь крючый»
III
К пробитию четырех склянок все выстроились на
шканцах. Принесли Пэда; тело его, плотно зашитое в
брезент, походило на огромного связанного тюленя. Труп
положили на деревянный щит, употребляемый при по-
грузке, открыли борт — и своеобразный морской гроб
тихо скользнул по палубе, ногами к воде. Щит, придер-
живаемый тремя матросами, остановился, покачиваясь;
в ногах Пэда, крепко увязанная между ступней, черне-
ла свинцовая балясина. Океан был спокоен; белоголовые
морские орлы плавали над водой, держась к берегу и
оглашая пустынную тишину земли резкими, удлиненны-
ми выкриками. Гарвей подошел к трупу, обнажив голо-
ву, и тотчас руки всех поднялись к головам, предостав-
ляя солнцу накаливать затылки и шеи, цвета обож-
женного кирпича.
Гарвей прочитал молитву, рассеянно смотря вдаль,
сбиваясь и перевирая слова. Потом рука его заслонила
море, он приглашал слушать.
— Ребята,—сказал он своим обычным сухим голо-
сом, не опуская руки,—пока море не расступилось, Пэд
здесь. Я говорить не мастер. Мы плавали и дрались
вместе. Многие из нас живы только благодаря ему.
Пусть идет с миром.
— С миром!—как эхо, отозвалась команда, и самые
суровые лица стали мягче, словно им пощекотали в
носу. Кто-то кашлянул.
— Мы тебя не забудем,— продолжал Гарвей.—Ты
ушел от виселицы, а мы—неизвестно. Но мы будем
жить, как жили, пока нам не перегрызут горло. Аминь
286
Он подал знак, и щит быстро перегнулся к воде.
Труп пополз вниз, сорвался и исчез за палубой.
— Бу-бух!—всплескивая, сказала вода.
Все подошли к борту, следя, как вздрагивающие
круги тают у судна и в отдалении. Прошло секунд
десять—прежняя, невозмутимая гладь окружила «Фи-
тиль на порохе».
Тогда все задвигались, заговорили, а лица приняли
свободное выражение. С Пэдом было покончено.
— Ребята,—сказал Гарвей,—не все сделано. Капи-
тан не захотел умереть бродягой—есть завещание. Оно
лежало у него под замком в ящике, где сушился табак.
Тогда расцвели самые угрюмые лица: завещание это
обещало интересные вещи. Сигби протиснулся ближе
всех—он никогда не читал такой штучки, даром что
отец его умер на собственной земле. Жизнь разлучает
родственников.
В руках Гарвея появился пакет, и трудно сказать,
был ли он распечатан в ту же минуту десятками
напряженных глаз или пальцами штурмана. Хрустнул
грязноватый листок; кроме того, штурман держал еще
что-то, зажатое в левой руке и вынутое, по-видимому,
из пакета.
Гарвей не поднял на толпу глаз, как делают обык-
новенно чтецы, сообщающие что-либо важное. Он читал
с некоторым усилием, ибо школьные годы Пэда проте-
кали в завязывании буксирных узлов. Но разобрать
все-таки было можно.
— «11 июля 18...9 года,—прочел Гарвей, и передние
ряды шевельнулись.—Я, Матиссен Пэд, моту умереть.
Если это случится, то не желаю расставаться ни с кем
в ссоре, поэтому завещаю:
1) Мои собственные деньги, девятьсот шестьдесят
фунтов золотом, что под левой задней ножкой стола,
подняв доску,— всем поровну и без исключения».
Гарвей остановился и сделал рукой резкий, неопре-
деленный жест.
— Гу-у!—пронеслось в толпе. Теперь волновались
задние, переднее кольцо стояло тише, чем в момент
похорон.
— «Второй пункт,—сказал штурман.—Все вещи, за
исключением трех ковров, на которых изображена охота
287
с соколами, дарю Гарвею. Ковры отдать Аяну, мальчик
любил их рассматривать».
Многие обернулись, отыскивая глазами Аяна, стояв-
шего позади всех. Он был спокоен.
— Ты будешь на них спать, Ай,— сказал сумрачный
Рикс, завидуя штурману, потому что ценность вещей
Пэда достигала значительной суммы.
— Тише!—зашипел Редж...
Гарвей продолжал:
— «Портрет, который я запечатываю вместе с этой
бумагой, прошу кого-нибудь из вас доставить по адресу.
В этом моя главная и единственная к вам просьба».
Далее следовало несколько туманных, сбивчивых за-
мечаний, из которых самым ясным было, пожалуй,
следующее: «..ле мочите, краска не лакирована». Затем
что-то зачеркнуто, наконец, следовала подпись, похо-
жая на просыпанные рыболовные удочки.
Любопытство, достигшее нетерпеливого раздраже-
ния, выразилось в скрипе подошв. Почти все стояли на
носках, вытягивая вперед шеи; Сигби сказал:
— Покажите же, черт возьми! Да он у вас в левой
ладони!
Гарвей, не торопясь, спрятал документ. Он сам рас-
сматривал чуждое кривым улыбкам изображение жен-
щины. Тень высокомерного удивления лежала между
его бровей, сдвинутых, как две угольные барки в ма-
ленькой, тесной гавани.
Раздались возгласы:
— Э! Послушайте! Это невежливо!
— Дайте же и нам, наконец!
— Суньте-ка сюда эту бабу без лака!
— Пэд с розовым цветочком в петлице! Хе!..
— Хо-хо!..
Гарвей протянул руку, и в то же мгновение она
осталась пуста. Полустертая акварель прыгала из рук
в руки; взрослые стали детьми; часть громко смеялась,
плотоядно оскаливаясь; в лицах иных появилось Натя-
нутое выражение, словно их заставили сделать книксен.
Редж презрительно сплюнул; он не переваривал нежно-
стей; многих царапнуло полусмешное, полустыдное впе-
чатление, потому что вокруг всегда пахло только смо-
лой, потом и кровью.
288
— Взгляни-ка сюда, Ай,— сказал, приосанившись,
молодой Пильчер,— это получше твоих ковров.
Аян взял тоненькую костяную пластинку. Сначала
он увидел просто лицо, но в следующее мгновение
покраснел так густо, что ему сделалось почти тяжело.
Быть может, именно в полустертых тонах рисунка
заключалась оригинальная красота маленького изобра-
жения, взглянувшего на него настоящими, живыми
чертами, полными молодой трации. Он сделал неволь-
ное движение, словно кто-то теплой рукой бережно
провел по его лицу, и засмеялся своим особенным,
протяжным, горловым, незаразительным смехом. Пиль-
чер сказал:
— А? Ну, ей-бшу же, у Пэда где-нибудь остался
курятник, а он был славный петух.
— Этого не может быть,—твердо сказал Аян.— Нет
такой женщины.
— Почему?—ввернул Сигби.
— Я не видел,— коротко пояснил Аян и, помолчав,
прибавил:—Я видел их, правда, один раз, но их было
чересчур много и нельзя было рассмотреть хорошенько.
Мы лроходили тогда мимо пристани с фальшивым
голландским паспортом. Они там стояли вечером.
— Оставьте пустяки!—крикнул Редж, довольный,
что Гарвей замолчал и он может овладеть общим
вниманием.— Кто поедет?
— Я не хочу,—сказал Дженнер после того, как
молчание стало общим.—Чего ради?
Остальные переминались. Уехать во время междоусо-
бицы, когда вот-вот начнут делить золото Пэда?! Риск-
нувший на это рисковал также вернуться к пустой
бухте или, в лучшем случае, увидеть на горизонте тыл
«Фитиля». Редж продолжал:
— Стыдно, ей-боту! Сутки вперед, сутки назад! Эй,
желающие!
Некоторые отошли в сторону. Гарвей вдруг поблед-
нел, и все отшатнулись: в руке его заблестел револьвер.
— Неблагодарная сволочь!—закричал он, забыв, что
может потерять в этот момент всех сторонников, тай-
ных и явных.— Клянусь чертом, вы стоите того, чтобы
вызывать вас по жребию и первому отказавшемуся
размозжить голову. Я спрашиваю первый раз: кто?
10 А. Грин, кн. 2
289
Это «кто» лязгнуло в толпе, как лопнувший стальной
трос. Прозвучали сдержанные ругательства; никто не
ответил вызовом—правота чувствовалась на стороне
спрашивающего.
— Второй раз!—закричал взбешенный Гарвей.—Кто?
Сигби согнулся, опасаясь, что Гарвей выстрелит.
Редж злорадно хихикнул, судорожно потирая руки.
— Подле...—хотел зареветь Гарвей, но голос его
сорвался
Аян подошел к борту и сдержанно кивнул головой.
— Кто?—по инерции произнес Гарвей сравнительно
-тихим голосом.—Ай, ты?
— Я.
— Тридцать миль на шлюпке и двести по железной
дороге к северу.
— Хорошо.
— Сегодня вечером.
- Да.
— Не надо терять времени.
— Я еду, Гарвей.
IV
Ночь мчалась галопом; вечер стремительно убегал;
его разноцветный плащ, порванный на бегу, сквозил
позади скал красными, обшитыми голубым, клочьями.
Серебристый хлопок тумана колыхался у берегов, вода
темнела, огненное крыло запада роняло ковры теней,
земля стала задумчивой; птицы умолкли.
Был штиль, морская волна тяжело всплескивала;
весла лишь на мгновение колыхали ее поверхность,
ленивую, как сытая кошка. Аян неторопливо удалялся
от шхуны. Шлюпка, тяжеловатая на ходу, двигалась
замирающими толчками.
Силуэт «Фитиля» почти исчезал в темной полосе бере-
га, часть рей и стеньг чернела на засыпающем небе; внизу
громоздился мрак. Светлые водяные чешуйки вспыхивали
и гасли. Прошло минут пять в глубоком молчании—
последняя атака тьмы затопила все. Аян вынул из-под
кормы заржавленный железный фонарь, зажег его, сооб-
разил положение и круто повернул влево.
290
Рыжий свет выпуклых закопченных стекол, колеб-
лясь, озарил воду, весла и часть пространства, но от
огня мрак вокруг стал совсем черным, как слепой грот
подземной реки. Аян плыл к проливу, взглядывая на
звезды. Он не торопился—безветренная тишина моря,
по-видимому, обещала спокойствие,—но вел шлюпку
держась к берегу. Через некоторое время маленькая
звезда с правой стороны бросила золотую иглу и скры-
лась, загороженная береговым выступом; это значило,
что шлюпка — в проливе.
Аян встал и некоторое время прислушивался, задер-
живая дыхание. Справа тянуло душной, теплой гнилью
болот, ядовитыми испарениями зеленых богатств, скры-
тых мраком; слабо шуршал песок, встречая сонный
прилив. Берег был совсем близко. Аян сел; теперь он
проходил устье бухты, заворачивая к северной стороне
пролива. Впереди, милях в двух, лежал океан, сзади
шел узкий проход, стиснутый клиньями острова и
материка. Дно пролива, истерзанное подводными тече-
ниями, работой подземных сил и взрывами штормовых
волн, колебавших пучину до основания, напоминало
шахматную доску, уставленную фигурами в разгаре
игры. Лот, брошенный здесь, достигал то двух футов, то
значительной глубины; днем в тихую погоду можно
было здесь видеть иглы и зубцы рифов; пролив в это
время напоминал слегка оскаленный рот. Большое и
маленькое судно могло бы пересечь его с таким же
успехом, как перепрыгнуть через собор. Единственная
доступная веслу и килю вода тянулась у северного
крутого берега: ширина этой ленты была бы все же
сомнительна для фрегата.
Взяв направление, Аян стал грести ровно, не утом-
ляясь. Великая пустынная тишина окружала его. Мрак
сеял таинственные узоры, серые, седые пятна маячили
в его глубине; рыжий свет фонаря бессильно отражал
тьму и тяжесть невидимого пространства; нелепые об-
разы толпились в полуосвещенной воде, безграничной и
жуткой. Аян боролся с тревогой, однозвучный наплыв
дум держал его в томительном напряжении, и сцены
последних дней роились в черной стене воздуха, беглые,
как обрывки сна. Он смотрел, думал, и вдруг, защемив
сердце, открылась темным тайным глазам его безмерная
к>»
291
пустота. Он ощутил пространство, невидимые провалы
окружили его; спящее лицо океана поднялось к зениту
и холодом бездны спугнуло мысль. Он встрепенулся;
протяжный далекий гул рос в тишине, как будто
заревел горизонт; глухое волнение охватило мрак, в
ушах зазвенел стремительный прилив крови. Все стихло.
Это была, конечно, галлюцинация слуха. Аян встал,
сел снова, задыхаясь от беспокойства, и крикнул. Голос
его, звонко отраженный водой, убил призраки. Все
приняло обыкновенные размеры, мирно поскрипывали
уключины, слева тянуло теплым, береговым воздухом.
Одно-два мгновения Аян подумал еще о спрутах с
зелеными фосфорическими глазами; рыбах, похожих на
привидения или кошмарный сон; гигантских нарвалах,
скатах, отвратительных, как подушка из скользкого
мяса; но это уже была последняя судорога воображе-
ния; он положил весла, придвинул фонарь и вынул
портрет женщины.
Свет ускользал, менял краски, двигал тенями, и
чудилось, что лицо неизвестной девушки бегло меняет
выражение, улыбаясь Аяну. Он засмеялся; все—шлюпка,
весла, фонарь, ружье, спрятанное в корме,—показались
ему удивительно приятными, дорогими предметами. Сунув
портрет в карман, Аян продолжал еще некоторое время
видеть его так же ясно, как и в руках. И, как это часто
бывает, когда бесчисленные голоса хором встают в душе—
сложная острота момента, сильная, необъяснимая ра-
дость охватила его. Он вскочил, полный нетерпеливого
стремления двигаться, поднял весло и бешено завертел
им над головой. «Шу-с-с... шу-с-с.. шу-с-с...»—загудел
воздух; шлюпка, поплескивая, качалась из стороны в
сторону. Аян сел, положил весло, лицо его улыбалось,
глаза блестели от возбуждения.
— Почему тихо?—громко сказал он, смеясь самому
себе.— Море, кричи!
Береговое эхо тяжело ухнуло и замолкло. Желание
стряхнуть тишину, как стряхивают сонливость, овладе-
ло Аяном. Он громко сказал, прислушиваясь к своему
голосу:
— Я еду, еду! Один!
Шлюпка придвинулась к берегу, своды ветвей повис-
ли над головой Аяна. Он ухватился за них, и шум
292
листьев глухо пробежал над водой. И снова почудилось
Аяну, что тишина одолевает его; тогда первые пришед-
шие на ум возгласы, обычные в корабельной жизни,
звонко пронеслись над проливом и стихли, как трепет
крыльев ночных всполохнутых птиц:
— Эй! Всех наверх! Подтяни фалы, брасопь фок;
грот и фок в рифы; все по местам! Готовь крючья!
Он смолк, сел, взял весла и сильно ударил по воде,
бледный от тайной, горячей мысли, дерзкой, как поце-
луй насильника.
V
— Я тотчас вернусь,—сказал слуга, заметив, что
Аян двинулся вслед за ним.— Подождите.
— Разве это не все равно?—возразил Аян.— Ведь
мне нужно ее видеть, а не вам.
Лакей поджал тубы. Взгляд его выражал холодное,
почтительное презрение.
— Если вы не смеетесь,—сказал он,—а просто рассе-
янны, то попросите у меня объяснения Здесь ждут. И если
будет выражено желание принять вас—тем лучше.
— Я плохо понимаю эти вещи,—улыбнулся Аян.—
Идите, если это необходимо, но мне некогда.
Он выдержал еще один выстрел изумленных, отлич-
но вышколенных лакейских глаз и сел в углу. Ожида-
ние подавляло его, он трепетал глухой дрожью; любо-
пытство, неясные опасения, тайный, сердитый стыд,
рассеянное, острое напряжение бродили в его голове не
хуже виноградного сока.
Он был один в светлой пустой комнате. Разноцвет-
ный стеклянный купол, пропуская дневной свет, слегка
изменял естественную окраску предметов; казалось, что
сквозь него сеется тонкая цветная пыль. Мебель из
полированного серебристого граба тянулась вдоль стен,
обитых светлой материей с изображениями цветов, рас-
кидывающих по голубому фону остроконечные листья.
Пол был мозаичный, из черных и розовых арабесок.
В большом, настежь распахнутом полукругом окне сия-
ло небо, курчавая зелень сада обнажала край каменной
потрескавшейся стены.
293
Все это было ново, интересно и вызывало сравнения
Главная роскошь «Фитиля» заключалась в кают-компа-
нии, где стояли краденые бронзовые подсвечники и
несколько китайских шкатулок, куда время от времени
бросали огрызки сигар. Аян нетерпеливо вздохнул, гла-
за его, прикованные к портьере, выражали мучительное
нетерпение. Мысль, что его не примут, показалась чудо-
вищной. Тишина раздражала.
Время шло, никто не показывался; напряжение Аяна
достигло той степени, когда простое разрушение тиши-
ны, какой-нибудь посторонний звук является облегче-
нием. Он слегка топнул, затем кашлянуя Разные пред-
положения суетились в его голове. Сперва он подумал,
что человек, взявшийся доложить о нем,— не здешний и
сыграл глупую шутку, отправившись преспокойно до-
мой. Мысль эта привела его в гневное состояние. Далее
он решил, что могло произойти какое-нибудь несчастье.
Человек со светлыми пуговицами мог, например, упасть,
удариться головой, лишиться сознания. Наконец, еще
одно, бросившее его в целый вихрь представлений,
соображение пронизало Аяна электрическим током и
подняло с места: он здесь в ловушке. Светлые пуговицы
отправились за полицией; но как они могли знать—кто
он такой?
Впрочем, рассуждать было поздно. Аян вынул ре-
вольвер, положил палец на спуск и тихими, крадущи-
мися шагами подошел к двери. Лицо пылало негодова-
нием; возможно, что появление в этот момент лакея
было бы для слуги полным земным расчетом. Раздвинув
портьеру, он увидал залу, показавшуюся ему целой
площадью; в глубине ее виднелись еще двери; веселый
солнечный ливень струился из больших окон, пронизы-
вая светлую пустоту.
Теперь необходимо было как можно скорее испол-
нить взятое на себя поручение и уйти. Ничто не
препятствовало Аяну разыскать барышню, вручить ей
тяжеловесный пакет и спастись, в крайнем случае,
даже через окно. Если дорогу преградят люди, он
начнет драться. Аян решительно отбросил портьеру и
быстро пошел вперед; шаги его морских сапог гулко
раздались в пустоте; взволнованный, он плохо различал
подробности; зала и ее обстановка сливались для него
294
в одно большое, невиданное, пестрое, стеклянное, резное
и золотое. Два раза он поскользнулся; это чуть-чуть не
возвратило его к старому предположению, что светлые
пуговицы разбили себе голову. В следующий момент
прямо на него двинулся откуда-то из угла молодой,
гибкий человек, с лицом, опаленным ветром, и острыми,
расширенными глазами; костюм его состоял из блузы,
кожаных панталон и пестрого пояса. Аян протянул
револьвер, то же сделал беззвучно двигающийся чело-
век, и так они стояли два-три момента, пока Аян не
разглядел зеркала. Озадаченный и покрасневший, он
стал искать глазами дверей, но они скрылись, каждый
простенок походил один на другой, в глазах рябило, из
золотых рам смотрели застывшие улыбки нарядных
женщин. Аян тронулся вдоль стены—щель сверкнула
перед его глазами; он протянул руку—это была дверь,
бесшумно распахнувшаяся под его усилием.
Он двинулся почти бегом — все было пусто, никаких
признаков жизни. Аян переходил из комнаты в комна-
ту, бешеная тревога наполняла его мозг смятением и
туманом; он не останавливался, только один раз, пора-
женный странным видом белых и черных костяных
палочек, уложенных в ряд на краю огромного отполи-
рованного черного ящика, хотел взять их, но они ус-
кользнули от его пальцев, и неожиданный грустный
звон пролетел в воздуха Аян сердито отдернул руку и,
вздрогнув, прислушался: звон стих. Он не понимал этого.
Мгновение полной растерянности, недоумения, жут-
кого одиночества проникло в его душу тупой болью. Он
кинулся в маленький коридор, выбежал на стеклянную,
пронизанную солнцем галерею, отворил еще одну дверь
и остановился, скованный неожиданностью, задыхаясь,
с внезапно упавшим сердцем.
VI
Комната, в которую он так стремительно ворвался, с
револьвером в одной руке и тяжеловесным пакетом в
другой, отличалась необыкновенной жизнерадостностью.
Бело-розовый полосатый штоф покрывал стены, прида-
вая помещению сходство с внутренностью огромного
296
чемодана; стены на солнечной стороне не было, ее
заменял от пола до потолка ряд стекол в зеленых
шестиугольных рамах,—это походило на разрез пчели-
ного сота, с той разницей, что вместо меда сочился
золотой свет. Комната была полна им, он заливал все
Жирандоли с вьющимися растениями закрывали низ
стеклянной стены; спутанные тропические цветы свеши-
вались с потолка, завитки их дрожали, как маленькие
невинные щупальца. В углу, над бамбуковой качалкой,
раскачивался в тонком кольце хохлатый маленький
попугай. Посредине—стол, окруженный пухлыми бело-
снежными креслами; серебряный кофейный прибор от-
ливал солнцем.
Аян не различал ничего этого—он видел, что в
рамке из света и зелени поднялось живое лицо портре-
та; женщина шагнула к нему, испуганная и бледная.
Но в следующий же момент спокойное удивление выра-
зилось в ее чертах: привычка владеть собой. Она стояла
прямо, не шевелясь, в упор рассматривая Аяна серыми
большими глазами.
— Это вы,—с усилием произнес Аян.—Я вас узнал
по портрету. Там был человек, он сказал, что пойдет к
вам и скажет вам про меня. Я думаю, что это преда-
тель Я прошел много комнат, прежде чем нашел вас.
— Спрячьте револьвер,—сказала девушка.
Он посмотрел на свою правую руку, занятую оружи-
ем, и сунул Вессон за пояс.
— Я вынул его на всякий случай,—произнес он,—
мы не доверяемся тишине. Вас зовут Стелла, извините,
если я ошибаюсь, но так сказал мне бритый старик,
приславший что-то в этом свертке. Что там—мне неиз-
вестно. Вот он. Может быть, я вас испугал, барышня?
Молодая девушка насмешливо посмотрела на посе-
тителя.
— Я, может, и испугалась бы, если бы вы пришли
ночью, но теперь день. Садитесь и расскажите, чему я
обязана вашим стремительным посещением.
— Пэд умер,—сказал сильно смущенный Аян. Ду-
шевное равновесие было им совершенно утеряно—де-
вушка ослепила его. Он смотрел и не мог отвести
взгляда от ее лица. Она была значительно моложе, чем
на портрете; волосы пепельного оттенка, заплетенные в
296
один пышный жгут, спускались ниже бедер. Платье,
серое с голубым, плотно закрывало шею и руки; блестя-
щие оленьи глаза под тонкими, высоко выведенными
бровями казались воплощением гордости Когда она
спрашивала, спрашивало все лицо, а правая рука слег-
ка приподымалась нетерпеливым, резким движением.
— Пэд умер,— повторил Аян.— Никто не хотел
ехать, так как наступил беспорядок. Если вы ничего не
знаете, я расскажу по порядку. Капитан Пэд оставил
завещание и в нем просил кого-нибудь отвезти по
адресу ваш портрет.
— Вы сумасшедший!—сказала Стелла, расширяя
глаза.— К какому капитану мог попасть мой портрет,
голубчик?
Аян вспыхнул и побледнел. Сумасшедший! В лице его
пробежала судорога страдания. Но он оправился преж-
де, чем девушка протянула руку, как бы приглашая его
успокоиться. Когда он стал говорить далее, голос его
сорвался несколько раз прежде, чем он произнес дюжи-
ну слов.
— Я говорю, что было; я сам знаю не больше
вашего,—тихо сказал он.—Вы не можете на меня
сердиться. Я приехал и отыскал бритого старика, кото-
рый, я не знаю—почему, смотрел на меня так, как
будто я хватил его ножом в горло. Он передал мне вот
это, оно завязано так же, как было, и указал ваш дом.
Я не думаю, чтобы я сломал что-нибудь у вас в больших
комнатах: я держался посередине.
— Если это мне, дайте,—удивленно произнесла
Стелла.—Но я решительно ничего не понимаю.
— Вот ваш портрет.— Аян протянул маленькую
овальную дощечку.—Я берег его от воды и грязи,—
прибавил он.
Полунежная, полугрозная улыбка прорезала его
смуглые черты. Он плохо понимал себя в эти минуты;
происходящее казалось ему сном. Стелла взяла портрет.
И больше не было в ее лице тревожного вниматель-
ного недоумения. Она резко повернулась; пепельный
жгут вздрогнул и захлестнул ее руку, разом опустившу-
юся, словно по ней ударили. Когда она снова взглянула
на Аяна, лицо ее было совсем белым, 1убы нервно
дрожали.
297
— Это для меня новость.—Каждое слово ее отдель-
но ложилось в солнечную тишину комнаты.— Не смот-
рите на меня круглыми глазами—это не ваше дело.
Надеюсь, вы поняли? Дайте сюда пакет.
Пальцы Стеллы беспомощно скользили по нему,
пеньковая бечевка крепко стягивала узлы.
— Вот нож.—Аян протянул кортик с роговой ручкой.
Девушка приняла помощь без взгляда и благодарно-
сти—внимание ее было поглощено свертком. Нож ка-
зался в ее руках детской жестяной саблей, тем не менее
острое лезвие вспороло холст и веревки с быстротой мол-
нии. Аян, охваченный любопытством, стоял рядом, думая,
что его руки сделали бы то же самое, только быстрее.
Внутри был большой, темный деревянный ящик,
ключ торчал в скважине и щелкнул, казалось, прежде,
чем девушка схватила его. В тот же момент толстая
бумажная пачка подтолкнула крышку ящика, и град
пожелтевших писем разлетелся под ногами Аяна.
Аян нагнулся, подхватил несколько листков и вы-
прямился, желая передать их девушке, но Стелла то-
ропливо читала первое, что попалось под руку.
— Стелла,—нерешительно сказал он,—я соберу все!
Она, казалось, не слышала. Комкая, разрывая кон-
верты, пробегала она то бисерные, женские, то неуклю-
жие мужские строки; почти на каждом из писем
стояли разные штемпеля, как будто пишущих бросало
из одного конца света в другой. Прочесть все у нее,
однако, не хватило терпения; впрочем, прочитанного
было вполне достаточно.
Некоторое время она стояла, опустив голову, роняя
письма одно за другим в шкатулку, как будто желая
освоиться с фактом, прежде чем снова поднять лицо.
Неуловимые, как вечерние тени, разнообразные чувства
скользили в ее глазах, устремленных на пол, усеянный
остатками прошлого. Встревоженный, расстроенный не
меньше ее, Аян подошел к Стелле.
— Там есть еще что-то в ящике,—совсем тихо,
почти шепотом, сказал он.—Взгляните.
Не отвечая, девушка взяла шкатулку, положила ее
на стол и опрокинула нетерпеливым движением, почти
сейчас же раскаявшись в этом, так как, одновременно
с глухим стуком дерева, скатерть вспыхнула огнем
298
алмазного слоя, карбункулов, жемчугов и опалов. Зеле-
ные глаза изумрудов перекатились сверху и утонули в
радужном, белоснежном блеске; большинство были алмазы.
Это было последним, но уже сладким ударом, и
Стелла не выдержала. Крупные, неожиданные для нее
самой слезы женского восхищения брызнули из ее глаз,
лицо горело румянцем. В состоянии близком к экстазу
водила она вздрагивающими пальцами по холодным
камням, как бы усиливаясь передать их равнодушному
великолепию всю бесконечную нежность свою к могуще-
ству драгоценностей и торжеству роскоши. Взволнован-
ная до глубины души, не меньше, чем любая женщина
в первый сладкий и острый момент объятий избранни-
ка, Стелла вскрикнула; звонкий, счастливый смех ее
рассыпался в комнате, стих и молчаливой улыбкой
тронул лицо Аяна.
Она подняла глаза: совсем близко, четверть часа
назад посторонний и подозрительный, стоял дикий,
загорелый, безусый юноша. Счастливое недоумение иск-
рилось в его темных глазах, заботливо устремленных на
девушку. Теперь он любил Пэда больше, чем когда бы
то ни было; умерший казался ему чем-то вроде благоде-
тельного колдуна.
Стелла не сдерживалась. Если бы она не заговорила,
ей стало бы тяжело от подавленной, непреодолимой
потребности разрядиться.
— Кто был мой отец?—спросила она.—Вы должны
знать Пэда—это его имя; но кто он был?
— Пэд?!—Аян отступил несколько шагов назад.—
Пэд—ваш отец?!
— Как будто вы не знали этого.— Стелла погрузила
руки в сокровища.— Бросим игру в прятки. Вы ехали
сюда, в ваших руках был портрет моей матери. Пере-
станьте же лгать. Итак.. Пэд?!
— Вашей матери?—повторил Аян.— Как мог знать
я это? Вы оглушили меня, поверьте, я не лгал никогда
в жизни. У меня в голове теперь что-то вроде лесного
кустарника. Я не знал.
Глаза его встретились с серыми, надменными глаза-
ми, но он не опустил голову. Он сам искал объяснения,
как будто за ним было уже право на это и камни Пэда
связали их. Аян ждал.
299
— Вы... наивны,—помолчав, произнесла Стелла.—
Теперь вы, надеюсь, знаете?
— Да, вы сказали.
Она снова повернулась к столу, там был магнит,
поворачивавший ее голову. Попугай резко вскрикнул,
его грубый возглас, казалось, оторвал девушку от спу-
танных размышлений. Решение, что осталось досказать,
в сущности, немного и что это, во всяком случае, лучше,
чем хоть какая-нибудь лазейка для сплетей, показалось
ей дельным.
— Моя мать была танцовщицей,—сухо произнесла
она, не поворачиваясь к Аяну,—танцовщицей в Рио-де-
Жанейро; вы знаете, там разнообразное общество.
Аян кивнул головой.
— Пэд был с ней знаком. Если вы любопытны и это
недостаточно для вас ясно—спрашивайте.
— Мне нечего спрашивать.
— Надеюсь. Вы сели бы.
Аян сел. Девушка продолжала стоять, касаясь рукой
стола. Раз оказав доверие, она не считала себя вправе
остановиться.
— Ее звали так же, как и меня. Она вышла замуж
Дом этот — моего отчима, он чаеторговец, зовет меня
дочерью. Кто Пэд?
— Пэд был капитан,— сказал Аян, погруженный в
водоворот чувств, откуда ему казалось, что все почему-
то обязаны знать то же, что он.—Он умер.
— Я это уже знаю.
— «Фитиль на порохеи—не торговая шхуна,—корот-
ко усмехнулся Аян.—Мы останавливаем иногда китоло-
вов, но с ними много возни; Пэд предпочитал почту.
Стелла выпрямилась.
— Это слишком щедро для одного дня,—сказала она,
с любопытством рассматривая Аяна.—Вы_ грабите?
— Мы берем самое подходящее,—помолчав, возра-
зил Аян.—Деньги попадаются не так часто, но шелко-
вые и чайные транспорты тоже выгодны.
— Молчите!—крикнула Стелла, расхаживая по
комнате.—А вооруженные суда., военные?
— Сила на их стороне,—вздохнул Аян.—Мы также
теряем людей,— прибавил он,— не думайте, что все сда-
ются, как зайцы в силке.
зоо
— Так, значит, там, на столе...— Стелла подошла к
ящику.— Вы не думаете, что они стали темнее после
вами рассказанного?
— Пэд очень любил вас,—возразил Аля
— Вы это знаете?
- Да.
— Он вам говорил обо мне?
— Ни разу.
— Почему же вы это знаете?
— Стелла,— сказал Аян,— он мог не любить вас?
Девушка улыбнулась. Перед ней, в огне солнца,
такие же, как четверть часа назад, сверкали алмазы, и
не были они ни темней, ни хуже. Их прошлое сгорело в
костре собственного их блеска.
Наконец, созерцание утомило девушку, она встала
перед Аяном.
— Как вас зовут?
— Ай, еще—Аян.
— Кто вы?
— Матрос.
— Аян, расскажите о вашем судне и о моем... Пэде.
VII
Сбивчивыми, спутанными словами, запинавшимися
друг о друга, как люди в стремительно бегущей толпе,
выложил Аян все, что, по его мнению, могло интересо-
вать Стеллу. Она не перебивала его, иногда лишь, кивая
головой, ударяла носком в пол, когда он останавливался.
Аян начал с Пэда, но скоро и незаметно для самого
себя рассказал все. Что хотел он сказать? Прослушайте
песню дикаря, плывущего на восходе вниз по большой
реке. Он складывает весла и думает вслух низкими,
гортанными нотами. Мысли его цветисты и беспорядоч-
но нагромождены друг на друга—упомянув об отточен-
ной стреле, он забывает ее, чтобы воздать хвалу цвету-
щему дереву. Аян говорил о смерти под пулями, и
смерть казалась невзрачной, как простая контузия; о
починке бетучего такелажа, о том, что в жару палубу
поливают водой. Он упомянул знойный торнадо, попут-
но прихватив штиль; о призраке негра, о несчастьях,
301
приносимых кораблю кошками, об искусстве лавировать
против ветра, о пользе пепла для ран, об огнях в море,
кораблях-призраках. Мертвая зыбь, боковая и килевая
качка, ночные сигналы, рыбы, летающие по воздуху,
погрузка клади, магнитные бури, когда стрелка компа-
са пляшет, как взбешенная,—все было в его словах
крепко и ясно, как свежая ореховая доска. Он говорил
о схватках, где полуживых швыряют за борт, стреляют
с ругательствами и острят, зажимая дыру в груди. Тут
же, как бы стирая кровь, рассказ перешел к бризу,
пассату, мистралю, ост-индским циклонам, тишине оке-
ана, расслабляющей тоске зноя. Утренние и вечерние
зори, уловки шторма; рифы, разрезающие корабль, как
бритва—газетный лист...
Аян остановился, когда Стелла поднялась с кресла.
Жизнь моря, пролетевшая перед ней, побледнела, угас-
ла, перешла в груду алмазов. Девушка подошла к
столу, руки задвигались, подымаясь к лицу, шее и
опускаясь вновь за новыми украшениями. Она поверну-
лась, сверкающая драгоценностями, с разгоревшимся,
преображенным лицом.
— Все здесь,— громко сказала Стелла.— Все, о чем
вы рассказали,— на мне.
Аян встал. Девушка мучительно притягивала его;
страдающий, восхищенный, он что-то шептал потре-
скавшимися от внезапного внутреннего жара губами,
бледный, как холст. Борьба с собой была выше его сил—
он взял руку Стеллы, быстро поцеловал ее и отпустил.
Поцелуй этот напоминал укус.
Стелла не пошевелилась, даже не вздрогнула. Слиш-
ком все было странно в этот тихий солнечный день,
чтобы разгневаться на грубое поклонение, от кого бы
оно ни исходило. Только слегка поднялись брови над
снисходительно улыбнувшимися глазами: руку поцело-
вал мужчина.
— Мальчик,—произнесла она, и голова ее поверну-
лась тем же движением, как через несколько дней в
гостиной, среди общества,—я нравлюсь тебе?
— Я целовал портрет,—глухо сказал Аян.—Я думал,
что это ты.
Девушка рассмеялась. В тот же момент ее схватила
пара железных рук, совсем близко, над ухом, волна
302
теплого дыхания обожгла кожу, а в сияющих, полудет-
ских, о чем-то молящих, кому-то посылающих угрозы
глазах горело такое отчаяние, что был момент, когда
комната поплыла перед глазами Стеллы и резкий испуг
всколыхнул тело; но в следующее же мгновение все
по-прежнему твердо стало на своем месте. Она вырва-
лась.
Наступило молчание, долгое, как столетие. Попугай
громко скрипел, поворачиваясь в кольце. Аян шумно
дышал, горе его было велико, безмерно; бешеная, стыд-
ливая улыбка дрожала в лице. Слова, услышанные им,
были резки и сухи, как окрик всадника, несущегося по
улице:
— Уйдите сейчас же! Прочь!
Он постоял некоторое время, не двигаясь, как бы
взвешивая смысл сказанного; затем без рассуждений и
колебаний, дрожа от гнева, поднес к виску дуло револь-
вера. Он действовал бессознательна Оружие, вырванное
маленькой, но сильной рукой, полетело к стене.
Он поднял глаза, полные слез, и они туманом засти-
лали лицо девушки. Комната качалась из стороны в
сторону.
— Аян,— мягко сказала девушка, остановилась,
придумывая, что продолжать, и вдруг простая, доверчи-
вая, сильная душа юноши бессознательно пустила ее на
верный путь.—Аян, вы смешны. Другая повернулась бы
к вам спиной, я—нет. Идите, глупый разбойник, учи-
тесь, сделайтесь образованным, крупным хищником, ка-
питаном. И когда сотни людей будут трепетать от
одного вашего слова—вы придите. Больше я ничего не
скажу вам.
И тотчас улыбка радости ответила ее словам—так
было немного нужно, чтобы воспламенить порох
— Я уже думал об этом,—тихо сказал Аян.—Вы не
будете стыдиться меня. У нас все вверх дном. Я знаю
судно не хуже гордеца Гарвея. Я научился разбирать
карты и обращаться с секстаном. Я приду.
Что-то похожее на жалость мелькнуло в глазах
Стеллы. Она склонилась, и легкое прикосновение ее туб
обожгло лоб Аяна.
— О!—только сказал он.
— Идите же! Идите!
зоз
Пошатываясь, Аян открыл дверь. Девушка-сон за-
думчиво смотрела на его лицо, полное благодарности.
Повинуясь неведомому, он вышел на галерею; только
что пережитое лежало в его душе мучительной сладкой
тяжестью. На пороге он обернулся, последние сказанные
им слова дышали безграничным доверием:
— Я—приду!
VIII
От железнодорожной приморской станции до глухо-
го места у каменного обрыва берега, где была спрятана
шлюпка, Аян шел пешком. Он не чувствовал ни устало-
сти, ни голода. Кажется, он ел что-то вроде маисовой
лепешки с медом, купленной у разносчика. Но этого
могло и не быть.
Когда он взял весла, оттолкнув шлюпку, и плавная
качка волны отнесла берег назад—тоска, подобная
одиночеству раненого в пустыне, бросила на его лицо
тень болезненной мысли, устремленной к городу. Време-
нами ему казалось, что долго, в жару спал он где-то на
солнцепеке и проснулся с болью в груди, потому что сон
был прекрасен и нежен, и видения, полные любовной
грусти, прошли мимо его ложа, а он проснулся в
знойной тишине полдня, один. Все, как было, живое, с
яркой остротой действительности неотступно носилось
перед его глазами, блестевшими сосредоточенным светом
воли, направленной в одну точку.
Море дымилось, вечерний туман берега рвался в
порывах ветра, затягивая Пролив Бурь сизым флером.
Волнение усиливалось; отлогие темные валы с ровным,
воздушным гулом катились в пространство, белое кру-
жево вспыхивало на их верхушках и гасло в растущей
тьме.
Аян, стиснув зубы, работал веслами. Лодка ныряла,
поскрипывая и дрожа, иногда как бы раздумывая,
задерживаясь на гребне волны, и с плеском кидалась
вниз, подбрасывая Аяна. Свет фонаря рассеянно мигал
во тьме. Ветер вздыхал, пел и кружился на одном месте,
уныло гудел в ушах, бесконечно толкаясь во мраке
отрядами воздушных существ с плотью из холода: их
304
влажные, обрызганные морем плащи хлестали Аяна по
лицу и рукам.
Встревоженный матрос перестал грести. Берег был
близко, но в этом месте представлял больше опасности,
чем защиты, потому что по крайней мере на полумилю
тянулся здесь голый отвесный камень, изрезанный тре-
щинами. Он снова схватил ^есла; торопясь проплыть
скалы. Опасность пришпоривала его; согнувшись, упира-
ясь ногами, Аян греб, и весла гнулись в его руках,
окаменевших от продолжительного усилия. Иногда,
подброшенный сильным толчком, он должен был присе-
дать, чтобы сохранить равновесие; сесть снова после
этого на скамью ему удавалось только при помощи
инстинкта, управляющего движениями. Кругом бушевал
воздух; немое смятение охватывало пролив; волны мета-
лись, подобно темному стаду, гонимому паникой во
время пожара. Это был шторм.
Прошло несколько времени, и ветер переменил фронт.
Теперь он обрушивался с берега; сильнейшая боковая
качка встряхивала суденышко Аяна легче пустого меш-
ка, возилась с ним, клала на левый и правый борт, и
тогда какое-нибудь из весел бессильно ударяло по
воздуху. Море пьянело; пароксизм ярости сотрясал пу-
чину, взбешенную долгим спокойствием. Неясные голоса
перекликались в воздухе: казалось, природа потеряла
рассудок, слепое возмущение ее переходило в припадок
рыдания, и вопли сменялись долгим, буйным ревом
помешанного.
Лодку стремительно несло в сторону. Валы, катив-
шиеся теперь от берега, отодвигали ее толчками, как
нога отбрасывает встречный предмет. Аян превратился
в слух, инстинкт стал зрением, борьба шла ощупью. Он
подымал весла, как воин подымает оружие, и отражал
удар всей силой своих мышц в тот момент, когда тьма
грозила уничтожением,— ничего не видя, читая в глу-
хом стремительном водовороте стихий внутренними гла-
зами души. Он угадывал, предупреждал, наносил удары
и отражал их; бросал ставки и брал назад, игра шла
вничью. Его качало, ударяло о борт, подымало на
высоту, рушило вниз, подбрасывало. Соленые, бьющие в
лицо брызги, целые лохмотья воды, сорванные штормом,
хлестали его по голове и телу, мокрая одежда стесняла
305
движения, шлюпка приобрела легкость испуганного,
травимого человека, мечущегося во все стороны.
Ослепительная фиолетовая трещина расколола тьму,
и ночь содрогнулась—удар грома оглушил землю. Па-
нический, долгий грохот рычал, ворочался, ревел, падал.
Снова холодный огонь молний зажмурил глаза Аяна;
открыв их, он видел еще в беснующейся темноте зали-
тый мгновенным светом пролив, превращенный в сплош-
ную оргию пены и водяных пропастей. Вал поднял
шлюпку, бросил, вырвал одно весло—Аян вздрогнул.
Море одолевало его. Он мог теперь совсем не сопротив-
ляться, игра шла к концу. Он как будто окаменел, застыл,
ошеломленный случившимся Он мог только ждать, возму-
щаться, впасть в отчаяние, кричать, безумствовать.
Глухой гнев наполнял Аяна. Он уцепился за борт,
бросив оставшееся весло на дно шлюпки. Бороться
дальше он счел бы для себя унижением, смешной
попыткой обуздать стадо коней. Он не хотел показы-
вать врагу растерянности. Одна мысль, что океан может
обрадоваться его испугу, его жалкой защите с помощью
голых рук привела его в состояние свирепой ненависти.
Он презирал море, нападающее на одного всей силой
водяной армии. Смерть не пугала его—напротив, обезо-
руженный, он без колебания отверг бы пощаду, чтоб не
подвергаться унижению жизни, брошенной в виде мило-
стыни. Он приготовился плюнуть в лицо торжествующе-
му победителю. Спокойный, насколько это было возмож-
но, Аян крикнул:
— Жри! Подавись! Собака! Цепная собака!
Залитый водой, измученный, он осыпал пролив презри-
тельными ругательствами, дерзкими оскорблениями, изде-
вался, придумывая самые язвительные, обидные слова.
— Подлый трус!. Ты воешь, как гиена!. Корыто
акул, оплеванное моряками!.. Пугай детей и старух,
продажная тварь, Иуда!
Снова упала молния, ее неверный свет озарил про-
странство. Удары грома следовали один за другим,
резкий толчок подбросил шлюпку. Аян упал; подняв-
шись, он ждал немедленной течи и смерти. Но шлюпка
по-прежнему неслась во мраке, толчок рифа только
скользнул по ней, не раздробив дерева.
— Жри же!—с презрением повторил Аян.
306
Он встал во весь рост, еле удерживаясь на ногах. Все
чаще сверкала молния; это был уже почти беспрерыв-
ный, дрожащий, режущий глаза свет раскаленных,
меняющих извивы трещин, неуловимых и резких. Впере-
ди, прямо на шлюпку смотрел камень. Он несколько
склонялся над водой, подобно быку, опустившему голо-
ву для яростного удара; Аян ждал.
И вдруг кто-то, может быть воздух, может быть сам
он, сказал неторопливо и ясно: «Стелла». Матрос на-
гнулся, весло раскачивалось в его руках—теперь он
хотел жить, наперекор проливу и рифам. Молнии осве-
щали битву. Аян тщательно, напряженно измерял
взглядом маленькое расстояние, сокращавшееся с каж-
дой секундой. Казалось, не он, а риф двигается на него
скачками, подымаясь и опускаясь.
Враги сцепились и разошлись. Мелькнула скользкая,
изъеденная водой каменная голова; весло с треском, с
силой отчаяния ударилось в риф. Аян покачнулся, и в
то же мгновение вскипающее пеной пространство отнес-
ло шлюпку в сторону. Она вздрогнула, поднялась на
гребне волны, перевернулась и ринулась в темноту.
— Стелла!—крикнул Аян. Судорожный смех сотрясал
его. Он бросил весло и сел. Что было с ним дальше—он
не помнил; сознание притупилось, слабые, болезненные
усилия мысли схватили еще шорох дна, ударяющегося
о мель, сухой воздух берега, затишье; кто-то—быть
может, он—двигался по колена в воде, мягкий ил
засасывал ступни... шум леса, мокрый песок, бессилие...
IX
Аян протер глаза в пустынной тишине утра, мокрый,
хмельной и слабый от недавнего утомления. Плечи
опухли, ныли; сознание бродило в тумане, словно неви-
димая рука все время пыталась заслонить от его
взгляда тихий прибой, голубой проход бухты, где стоял
«Фитиль на порохе», и яркое, живое лицо прошлых
суток.
Аян встал, разулся, походил немного взад и вперед,
нежа натруженные подошвы в согретом песке берега,
размялся и совершенно воскрес. Невдалеке чернела
307
залитая водой, обнажившая киль шлюпка; волнение
качало ее, как будто море в раздумье остановилось над
лодкой, не зная, что делать с этим неуклюжим предме-
том. Пролив казался спокойными ангельскими глазами
изменившей жены; он стих, замер и просветлел, погла-
живая серебристыми языками желтый песок, как рас-
судительная, степенная кошка, совершающая утренний
туалет котят.
Матрос ревниво осмотрел шлюпку: дыры не было.
Штуцер вместе с уцелевшим веслом валялся на дне,
опутанный набухшим причалом; ствол ружья был полон
песку и ила. Аян вынул патрон, промыл ствол и вывел
шлюпку на глубину—он торопился; вместе с ним, ни на
секунду не оставляя его, ходила по колена в воде
высокая городская девушка.
Она следила за ним. Он подымал глаза и улыбался
сырому, сверкающему морскому воздуху; пустота каза-
лась ему только что опущенным, немым взглядом.
Взгляд принадлежал ей; и требование и обещанная
чудесная награда были в этих оленьих, полных до
краев жизнью глазах, скрытых далеким берегом. Чело-
век, рискнувший на попытку поколебать веру Аяна, был
бы убит тут же, на месте, как рука расплющивает
комара.
Шлюпка, точно проснувшись, закачалась под его
ногами; Аян греб стоя, одним веслом. Рифы остались
сзади, впереди лежал океан, слева — меловые утесы,
похожие на кучки белых овец, скрывали бухту. Он
плыл с ясным лицом, уверенно отгребая воду, грозив-
шую не так давно смертью, и не было в этот момент
предела силе его желания кинуться в битву душ, в
продолжительные скитания, где с каждым часом и
днем росло бы в его молодом сердце железо власти, а
слово звучало непоколебимой песнью, с силой, удесяте-
ренной вниманием. Он подплывал к шхуне повелителем
в грабеже и удали, молодой, нетерпеливый, с душой,
сожженной беззвучной музыкой, воспоминанием и на-
деждой.
Аян кипел; солнце кипело в небе; вскипая и расхо-
дясь, плескалась вода.—Го-го!—крикнул матрос, когда
расстояние между ним и шхуной, стоявшей на прежнем
месте, сократилось до одного кабельтова. Он часто
зов
дышал, потому что гребля одним веслом штука нелег-
кая, и крикнул должно быть слабее, чем следовало, так
как никто не вышел на палубу. Аян набрал воздуха, и
снова веселый, нетерпеливый крик огласил бухту:
— Эгей! Спусти трап! Свои!.
Шлюпка подошла вплотную; грязный, продырявлен-
ный старыми выстрелами борт шхуны мирно дремал;
дремали мачты, штаги, сонно блестели стекла иллюми-
натора; ленивая, поскрипывающая тишина старого ко-
рабля дышала грустным спокойствием, одиночеством
путника, отдыхающего в запущенном столетнем саду,
где сломанные скамейки поросли мхом и желтый мра-
мор Венер тонет в кустарнике. Аян кричал:
— Эй, на шхуне! Гарвей! Сигби! Родэк! Кто-нибудь,
спустите же трап! Ребята!
Тень легла на его лицо, он сказал тихо, как бы
обращаясь к себе:
— Они спят. Я забыл, что парни без дела.
Взобраться на палубу при помощи обыкновенной
железной кошки было для него пустяком. Он поднялся,
укрепил причал шлюпки, чтобы лодку не отнесло прочь,
и подошел к кубрику. У трапа он приостановился,
соображая, чем удовлетворить законное любопытство
товарищей, и вспомнил грязную контору бритого стари-
ка, о котором говорил Стелле.
— Да,— мысленно произнес он,—я имел дело со
стариком, ее не было. Старик взял портрет, я вернулся.
Заранее улыбаясь возгласам и расспросам, Аян спу-
стился в кубрик. Сначала, в сумраке помещения, он не
поверил себе, прищуриваясь и оглядываясь широко
раскрытыми, встревоженными глазами, но тотчас убе-
дился, что людей нет. Кубрик потерял жилой вид
Койки, лишенные одеял, сиротливо тянулись перед
Аяном; на полу сор, веревки, тряпки, огарки свеч,
пустые жестянки; исчезли мешки с имуществом, одеж-
да, висевшая по стенам, оружие. Немая заброшенность
и тоска смотрели из каждой щели, настежь раскрытых
ящиков, тускло освещенного люка„
Пораженный, Аян силился понять что-нибудь и не
мог. Одно-два мгновения он рассеянно потирал руки;
блуждающая улыбка кривила губы. Это было мгновен-
ное, тревожное оцепенение, где нет места ни рассужде-
309
нию, ни догадкам—он потерялся. Слегка испуганный,
Аян вышел на палубу: по-прежнему здесь не было ни
души. Он поспешил к каютам, в надежде отыскать
Реджа или Гарвея, по дороге заглянул в кухню—здесь
все валялось неубранное; высохшие помои пестрили пол,
холодное железо плиты обожгло его руку мертвым
прикосновением; разлагалось и кишело мухами мясо,
тронутое жарой. Передник Сэта висел на гвоздике, как
будто повар только что ушел, вернется и вкусно засту-
чит по доске острым ножом.
Первое, что остановило Аяна, как вкопанного, и
потянуло к револьверу,—был труп Реджа. Мертвый
лежал под бизанью и, по-видимому, начинал разлагать-
ся, так как противный, сладкий запах шел от его лица,
к которому нагнулся Аян. Шея, простреленная ружей-
ной пулей, вспухла багровыми волдырями; левый при-
щуренный глаз тускло белел; пальцы, скрюченные аго-
нией, казались вывихнутыми. Он был без шапки, полу-
одетый.
Аян медленно отошел, закрывая лицо. Он двигался
тихо; тупая, жесткая боль росла в нем, наполняя
отчаянием. Матрос прошел на корму: спуститься в
каюты казалось ему риском—увидеть смерть в полном
разгуле, ряды трупов, брошенных на полу. Он осмотрел-
ся; голубая тишина бухты несколько ободрила его.
Прислушиваясь на каждом шагу, Аян оставил послед-
нюю ступень трапа и двинулся к каюте Гарвея Дверь не
была закрыта; он тихо открыл ее, окаменел, шаря глаза-
ми, и вздрогнул от радости: с койки, как бы не узнавая
его, смотрели тяжелые, стальные глаза штурмана.
— Гарвей!—шепнул юноша, подходя ближе.—Гарвей!
Штурман открыл рот и пошевелил губами. Первая
попытка заговорить была неудачна. Потом, и было
видно, что это стоит ему огромного напряжения, Гарвей
прохрипел:
— Мальчик!. Ай.. В два слова: ушли все. Я дохну,
ранен близ сердца.. Собственно говоря, я был дурак., я
и Редж., мы враги., но не..
Он двинул рукой, почесал подбородок об одеяло и
продолжал:
— Шакалы разбежались, Аян. Я и Редж воспроти-
вились; знаешь, в нашем ремесле поздно искать другого
зю
пристанища. И то сказать—Пэд умер... Никак не могли
выбрать новую глотку... стадо!. В тот день, что ты уехал,
уже сцепились... Кристоф пошел к Пэду... его застрелил
Дженнер. Я не могу рассказывать, Ай,— меня все что-то
держит за горло., и стреляет в спине... Но вот... Ты
поймешь все... решили делиться, подбил Сигби. Шхуна
пуста, Ай... Ушли... Все ушли...
Гарвей смолк, его резкие, осунувшиеся черты выра-
жали невероятное бешенство.
— Дай воды!—коротко сказал он.
Аян подал оловянную кружку, раненый пролил по-
ловину на одеяло; горло его подергивалось судорогой.
Аян спросил:
— Когда это, Гарвей?
— Вчера вечером. Они все... соберутся.. Один., к
«Приятелю».. Понял?
- Да.
— Расскажи..— захрипел Гарвей.—Впрочем..
Он задохнулся, закрыл глаза и не шевелился. Аян
сел, положил голову на руки; плечи и шея его тяжело
вздрагивали, это были беззвучные, сухие рыдания. Гар-
вей, по-видимому, уснул. Усилия, сделанные им, отняли
всю энергию угасающего, пробитого тела.
— Стелла,—сказал Аян тише, чем дыхание раненого.—
Что дальше?
Прошло, может быть, полчаса; очнувшись, с горем в
душе, он пристально рассматривал штурмана. Желание
быть выслушанным, передать часть тяжести хотя бы
полуживому, страдающему наполняло его беглым огнем
слов; он сказал:
— Гарвей, вы знаете, мне так же больно, как вам.
Я... со мной случилось, но вы ничего не знаете.. Я мог
быть счастлив, Гарвей!..
Он смолк, ему ответила тишина.
— Гарвей,—сказал он, вставая,—я вам могу быть
полезен. Я любил и вас также, Гарвей, но у меня не раз-
бежались бы; это так. Я владел бы ими, как владеют стаей
собак. Гарвей! Я нащиплю корпии и перевяжу вашу рану;
кроме того, вы хотите, вероятно, поесть. Кто ранил вас?
Он протянул руку, коснувшись плеча штурмана.
Гарвей молчал. Аян потолкал его, затем нагнулся и
приложил ухо к груди—все кончилось.
311
— Прощайте, штурман!—сказал матрос.—Теперь я
один живой здесь. Прощайте!.
Поднявшись на палубу, он отыскал немного прови-
зии—сухарей, вяленой свинины и подошел к борту.
Шлюпка, качаясь, стукала кормой в шхуну; Аян спу-
стился, но вдруг, еще не коснувшись ногами дна лодки,
вспомнил что-то, торопливо вылез обратно и прошел в
крюйс-камеру, где лежали бочонки с порохом.
Оставляя ее, он оставил за собой тонкий дымок
фитиля.
— Ты оправдаешь свое название,— сердито, но уже
владея собой, сказал он.— Порхай!..
На берегу, бросив лодку, Аян выпрямился. Дремлю-
щий, одинокий корабль стройно чернел в лазури Про-
шла минута — и небо дрогнуло от удара. Большая,
взмыленная волна пришла к берегу, лизнула ноги Аяна
и медленно, как кровь с побледневших щек, вернулась
в родную глубь.
— Пролив обманул меня,— сказал юноша,—я спасся
затем ли, чтобы повелевать трупами? Но этого быть не
может.
Он засмеялся. Это был тот же странный, горловой
смех жизненного упорства.
— Я приду,—сказал он, посылая улыбку северу,—
приду! У меня есть песня—моя песня.
И он тронулся к заселенным местам, напевая впол-
голоса:
Свет не клином сошелся на одном корабле:
Дай, хозяин, расчет!..
Кой-чему я учен в парусах и руле,
Как в звездах — звездочет!
С детства клипер, и шхуна, и стройный фрегат
На волне колыхали меня;
Я родня океану — он старший мой брат,
А игрушки мои — русленя!..
Он ушел.
Умирая, одинокий, он скажет те же, полные нежной
веры и грусти, твердые большие слова:
— Я—приду!.
Он счастлив—не мы.
312
СМЕРТЬ РОМЕЛИНКА
I
Ромелинк не был доволен своей жизнью; впрочем,
постоянные путешествия и большой запас денег давали
ему возможность по временам заглушать в себе холод-
ную тоску духа, бывшую единственной и настоящей
причиной бродячей жизни, которую он вел в продолже-
ние нескольких лет, равнодушно и уже почти без
всякого любопытства переезжая с места на место. Вни-
мательные, глубокие, спокойные глаза Ромелинка оста-
навливались на всем, запоминая каждую мелочь, инто-
нацию голоса, но мир проходил под его взглядом своим,
замкнутым для него существованием, как лес мимо
стремительно бегущего паровоза.
Теперь, когда ему стукнуло сорок лет, пожалуй,
было немного поздно верить в радостную катастрофу,
необычайную, восхитительную перемену существования,
и мысль о ней лежала где-то в архиве, среди других,
полных в свое время жизни и силы, мыслей. Ромелинк
жил зрением, но смотрел он—не удивляясь и не зави-
дуя, полный бессознательного доброжелательства реши-
тельно ко всему, что не нарушало его годами накоплен-
ного покоя Это маленькое приобретение он тратил
чрезвычайно расчетливо, заботливо уклоняясь от вся-
ких пертурбаций, психологических и иных, где можно
оставить частицу себя без всякого за это вознаграждения
Объехав Африку и Америку, Ромелинк вспомнил и об
Австралии. Теперь он ехал туда на хорошем английском
пароходе, испытывая сытую скуку от комфортабельного
существования и от быстро примелькавшихся лиц людей,
сходящихся за табльдотом, где шли нескончаемые споры
о колониальной политике, биржевых ценах, где неумолчно
звучали названия городов, разбросанных по всему свету,
а земной шар становился похожим на колоссальную
гостиницу, из номеров которой вышли и случайно собра-
лись в одном коридоре несколько десятков людей. Боль-
шинство ехсло с семьями: то были вновь назначенные
чиновники и офицеры, два-три туриста с изнеженными
европейскими лицами, несколько женщин.
313
Обыкновенно Ромелинк сидел у себя в каюте до
вечера. Когда небо и океан остывали, и бархатная,
прозрачная даль краснела в облаках, похожих на
далекие снеговые горы, залитые водой,—он выходил на
палубу, садился у борта, курил; звезды рождались на
его глазах, потом таинственное молчание мрака напол-
няло пространство, и мысли, медлительные, как полет
ночных птиц, беззвучно тянули пряжу, соединявшую
душу Ромелинка с далекими берегами материков, где
гасли отблески прошлого.
II
В пятницу пароход вышел из Бомбея, а в понедель-
ник на юге показалась группа небольших островов.
— Коралловые рифы,—сказал капитан Ромелинку,
когда тот остановил на них свое рассеянное внима-
ние.—Мы идем по архипелагу, впереди будет еще много
этих подков.
Он стал рассказывать о странной природе атоллов,
тишине и лагунах, об острых зубцах кораллов, спрятан-
ных в прозрачной воде, но Ромелинк, поблагодарив,
отошел к юту. Он любил всегда и все узнавать сам.
Вечером снова пришла тоска, того странного молит-
венного оттенка, что сопровождал Ромелинка везде в
открытом пространстве, будь то океан или пустыня,
степь или большая река. Легкий туман стлался над
горизонтом, небольшое волнение покачивало пароход, и
солнце опустилось в глубину дали неярким багровым
кругом. Профили пассажиров, разместившихся по бор-
там, рисовались на вечерней воде бледными, акварель-
ными набросками.
Стемнело; волнение немного усилилось. Звезд было
меньше, только самые крупные из них пробивались
сквозь мглу ночного тумана тусклой, золотой рябью;
Ромелинк поднялся с места, штурман и старший лейте-
нант прошли мимо него, раскланялись и пропали в
полуозаренном фонарем мраке; они разговаривали; одно
слово, вырвавшись, догнало Ромелинка, он машинально
повторил его:
— Барометр.
314
На пороге каюты, подставляя лицо влажному, поры-
вистому ветру, бьющему в незакрытый иллюминатор,
Ромелинк испытал мгновенную потребность дать себе
отчет в чем-то, что наполняло его в последнее время все
чаще ощущением беспокойства. Душа не всколыхнулась
глубоко, и в голове мелькнули слова, похожие на ряд
цифр:
— Ромелинк, сорока лет. Работал, бывший табачный
фабрикант, богат. Путешествую, скучно.
Он зажег свет, разделся и, прежде чем крепко, как
всегда, уснуть, прочел главу из Леббока: о радости быть
живым, чувствовать и смотреть.
III
Сон прерывался толчками, но тотчас одолевал их, не
выпуская Ромелинка из состояния физического оцепе-
нения. Смутно, и более телом, чем сознанием, ощущал
он перемещение центра тяжести, ноги то приваливались
к стене, то медленно потягивали вниз за собой тулови-
ще; руки сползали к коленям; иногда казалось, что весь
он наполнен гирями, и они катаются в нем, придавли-
вая к постели грудь, освобождая ее и снова начиная
свою беззвучную, медленную игру. Раз его сильно
встряхнуло, он проснулся совсем, сообразил, что паро-
ход сильно качает, и вновь защитился сном.
Совсем и уже окончательно Ромелинк пришел в себя,
когда почувствовал, что летит вниз. Он судорожно
взмахнул руками, но руки встретили воздух, сильный
удар в голову оглушил его; вскочив, он широко расста-
вил ноги, как это делают моряки во время качки, но не
удержался и отлетел в угол. Стулья, чемоданы и другие
предметы с грохотом носились вокруг, понятия—пото-
лок, пол—по временам исчезали, каюта то опрокидыва-
лась на Ромелинка, то на мгновение принимала преж-
нее положение. Оглушенный, испуганный, он делал не-
вероятные усилия удержаться на одном месте, встать,
сообщить членам непоколебимую устойчивость. Разбе-
шенный океан лишал его связности движений, веса,
возможности управлять телом. Он походил на игрушку—
картонного паяца, взбрасывающего ноги и руки, мотаю-
315
щего головой, но роковым образом остающегося на
одном месте.
Ромелинк, спотыкаясь и распластываясь, подполз к
вешалке, где висело его платье. Одеться стоило ему
таких же трудов, как трубочисту вылезть из трубы
белым. Волнение океана передалось ему, он торопился
на палубу; разбитый, оглушенный смятением, Ромелинк
держался левой рукой за решетку койки, приводя
правой в порядок все части костюма, которые требова-
ли особенного внимания. С палубы летел смутный 1ул,
стуки и дробь шагов, в открытый иллюминатор хлеста-
ли лохмотья волн, разносясь брызгами по каюте; пенистые
лужи их переливались от стены к стене; наступало
жестокое бешенство морской ночи, взвихренной ураганом.
Ударяясь в обшивку узкого прохода между каютами, где
хлопали, открываясь и закрываясь, двери, Ромелинк бро-
сился к трапу, цепляясь за поручни, и через минуту стоял
на палубе, ухватившись за рычаг крана.
В первый момент он не мог вздохнуть,—так силен
был ветер, хлеставший палубу. Соленая пена гребней
била его в лицо, пароход, проваливаясь, подымался,
подскакивал, ложился с борта на борт; в сумрачных,
трепещущих огнях фонарей бегали, цепляясь за борта,
ванты, палубу, люки—темные силуэты и пропадали во
тьме, выкрикивая неясные приказания, ругательства,
вопросы, похожие на торопливые звуки охрипших рож-
ков или стоны раненых. Идти не было никакой возмож-
ности. Ромелинк крикнул, никто не обратил на него
никакого внимания.
По палубе металась испуганная, хватающаяся друг
за друга, падающая, ползущая на четвереньках толпа.
Все чувства, какие до сих пор приходилось испытывать
Ромелинку, исчезли, новое, не похожее ни на что,
смятение билось в его груди вместе с сердцем, ударяв-
шим так часто и звонко, как будто оно было сделано
из металла. Промокший насквозь, босой, без шляпы, он
словно прирос к крану, руки его ныли от постоянных
усилий, казалось, тьма изо всех сил пытается разом
оторвать кран от стиснутых пальцев и бросить Роме
линка на палубу.
Все остальное вспоминалось им после, как омерзи-
тельный, холодный кошмар воды, сырости, толчков,
316
вихря и паники. Пароход взбросило, колена Ромелинка
согнулись от внезапного сотрясения, глухое, словно из-
под земли: «Г-ро-н-н»_. пронизало судно; продолжитель-
ный треск, перекатываясь от киля до мачт, заухал в
трюмах, смолк, и палуба вдруг наклонилась почти
отвесно, так что Ромелинк стукнулся подбородком в
железо крана и несколько секунд лежал так, повиснув
над бездной. Наверху, в реях, пронзительно 1удел
шторм, лихорадочная, непреодолимая слабость вдруг
охватила Ромелинка, он был готов выпустить опору из
рук, отдаться власти пьяного ужаса стихий, исчез-
нуть,— но крики, раздавшиеся вблизи, всколыхнули ин-
стинкт самосохранения.
— Спустить шлюпки! С топорами у талей! Женщин
вперед!
Медленно, словно подымающийся после тяжелой ра-
ны зверь,—пароход выпрямился. Ромелинк отпустил
кран, упал и пополз вперед. Куча полуодетых женщин
и мужчин теснилась перед ним, у борта; шлюпка,
выведенная за борт, раскачивалась из стороны в сторо-
ну. Он встал, схватился за балку и был в центре толпы,
тут же заметив, что шлюпка уже полна. В этот момент
стало светло, как днем, удар грома соединил небо и
воду, и Ромелинк, в нескольких саженях от борта,
увидел высокую, мокрую, покрытую сбегающими струя-
ми—стену. «Скала!»—решил он, и уже только во вновь
наступившем после молнии мраке мгновенный холод
тоски, похожий на ощущение падающего в пропасть,
сковал его—это была волна.
Он не успел ни приготовиться, ни растеряться; ока-
менев, в течение одного момента Ромелинк мысленно
пережил, до его наступления, удар двигающейся водя-
ной горы, и переживание это стоило смерти. Затем
бешеная масса воды сшибла его с ног, полузадушила,
сделала легким, закричала в ушах и выбросила за борт.
IV
Сначала Ромелинк закружился в глубокой воронке,
образовавшейся вследствие вращательного движения
отхлынувшей назад влаги; потом начал работать пят-
317
ками и выбрался на поверхность. Волны перекатыва-
лись вокруг него с глухим шумом, дыбились под ним,
держали, покачивая, на закругленных, пенистых спи-
нах и сбрасывали в глубокие, жидкие ямы. Сохраняя,—
насколько это было возможно,—самообладание, Роме-
линк повернулся на спину, стараясь двигаться как
можно меньше, чтобы избежать быстрого утомления, и
несколько минут продержался так, но скоро подобное
положение оказалось немыслимым—вода заливала рот
и нос, и редкие, глубокие вздохи, которые удавалось
делать Ромелинку, шли за счет обессиливающих задер-
жек дыхания Измученный, он перевернулся в воде и
стал плыть, стараясь как можно более сохранить лицо
от внезапных набегов волн и лохмотьев пены, срываемой
ветром. Намокший костюм тянул вниз и сильно мешал
плыть, но сбросить его не было никакой возможности:
бесформенное, лишенное определенного темпа волнение
бросало воду из стороны в сторону, грозя перевернуть
Ромелинка при малейшей неосторожности, что могло
стоить нескольких невольных глотков соленой воды.
Изредка беглый небесный грохот потрясал мрак и
бледный, яркий мертвенный свет молний обнажал взбе-
шенную зеленоватую воду.
Эти моменты отчаянной, нелепо расчетливой борьбы
за наверняка погибшую жизнь прошли для Ромелинка
без страха; страх был бы слишком ничтожен, чтобы
заставить его страдать; он испытал нечто большее—
глаза Смерти. Они лишили его воли и отчетливого
сознания Сам он, душа его—отсутствовали в то время,
оставалось тело,—с тупой покорностью Смерти,— борю-
щееся за лишний вздох, лишнее движение пальца. Это
был безнадежный торг человека с небытием, крови—с
водой, инстинкта—со штормом, иссякающих сил—с
пучиной. В нем не было ни отчаяния, ни веры и
спасение, он был судорожно извивающимся автоматом с
сердцем, полным тьмы и агонии.
И в то мгновение, когда силы покидали его, когда
нестерпимая судорога стала сводить ноги и тысячи
острых игл забегали в теле, а сам он сделался тяже
лым, как набухший мешок с мукой—еще раз грохнуло
в небе и несколько светлых трещин упали вниз. Мельк-
нула доска, киль шлюпки, перевернутой ураганом, руки
318
со страшной быстротой внезапно вспыхнувшего отчая-
ния выбросились из воды, застыли на мокром дереве,
грудь ударилась в твердое, и несколько тоскливых минут
длилось безумие последних, сверхъестественных усилий
дышать и держаться до острой, невыносимой ломоты в
пальцах; боль эта казалась райским блаженством.
V
Очнувшись с тупой болью во всем теле, Ромелинк
поднялся на ноги и закрыл глаза, ослепленный днев-
ным светом. Он стоял у самой воды, на 6epeiy неболь-
шого, кораллового острова; лодка, перевернувшаяся
вверх дном, валялась невдалеке. У кормы ее, на спине,
лицом к Ромелинку, лежала полуодетая молодая жен-
щина.
Он мог бы удивиться, обрадоваться присутствию еще,
может быть, живого существа белой породы, но чувство
животной радости по отношению к самому себе сделало
его в первый момент бесчувственным. Машинально, еще
пошатываясь от слабости, Ромелинк подошел к женщи-
не, приподнял ее за плечи и прислушался. Она дышала,
но слабо, плотно сжатые тубы и необычайная бледность
указывали на глубокий обморок, вызванный потрясением.
Усталый от этого небольшого усилия, Ромелинк при-
сел на песок; с закружившейся головой, дрожащей от
слабости, он пристально смотрел в лицо женщины. Он
помнил ее: она ехала с братом и спаслась, вероятно, так
же, как Ромелинк, держась за киль шлюпки. Может
быть, пальцы их переплетались в то время, когда,
оглушенные штормом, они носились в воде.
Ромелинк поднял голову, голос спасенной жизни
заговорил в нем, лицо неудержимо расплывалось в
улыбку. Он стал смеяться судорожным мелким смеш-
ком, все громче, полный полубезумного восторга перед
голубым небом, пальмами, пустыней моря. Он чувство-
нал себя, как человек, родившийся взрослым. Он смот-
рел на песок, и ему становилось необычайно приятно,
следил за игрой волны и покатывался от душившего его
счастливого хохота. Он был жив. Казалось, океан вы-
стирал его внутри и снаружи, всколыхнув ужасом
319
смерти все притупленные человеческие инстинкты. Зем-
ля была для него в этот момент раем, а существование
гусеницы гармоничным, как взгляд божества или полет
фантазии. Он не был ни Ромелинком, ни меланхоликом,
ни бывшим табачным фабрикантом, а новым, чудесным
для самого себя человеком.
Женщина застонала., Ромелинк подошел к ней, на-
гнулся и употребил все усилия, чтобы привести ее в
чувство. Это несколько удалось ему; она открыла глаза
и снова закрыла их. Тогда он увидел, что женщина эта
поразительно хороша, и странное, быстрое, как полет
мысли, чувство бесконечной любви обожгло его душу; он
протянул руки...
Что-то тяжелое и холодное разорвало его грудь,
горло стянули судороги, странный шум во всем теле,—
боль, темнота и смерть.
Шторм продолжался Скорченное тело Ромелинка
носилось в воде, перевертываясь, как пустая бутылка, и
через некоторое время тихо пошло ко дну.
ДЬЯВОЛ ОРАНЖЕВЫХ ВОД
«Внимай мне,— дьявол мне сказал
в полночной тишине,—
внимай! я расскажу тебе
о горестной стране...»
Э. По
Предварительный разговор
Ингер лежал в постели, кашляя более, чем следова-
ло. Его правая рука, бессильно свешенная с кровати,
изнуренно шевелила бледными пальцами, в полузакры-
тых глазах сверкал лихорадочный жар, а под мышкой,
достаточно нагретый лампой, торчал максимальный
термометр.
Этот, внушающий сострадание, вид заставил рассме-
яться вошедшего в комнату сорокалетнего человека.
Движения вошедшего были резки, быстры и угловаты;
лицо его, бледное и широкое, казалось бы незначитель-
ным, если бы не крутой изгиб высоко поставленных,
дугообразных бровей. Он был одет в просторный, меш-
коватый костюм черного цвета и толстые башмаки, а в
правой, унизанной старинными перстнями руке держал
цилиндр.
— Это я, а не доктор,—сказал вошедший,—доктора
с этим поездом не было. Так что вы, милый Ингер,
можете нагреть термометр в другой раз.
Ингер усиленно заморгал, краснея и щурясь.
— Слушайте, Бангок,—сказал он,—если вы осмели-
ваетесь..
— Да,—перебил Бангок,—я осмелился Я смотрел в
замочную скважину. Я увидел прежде всего свою труб-
ку, исчезнувшую непостижимым для меня образом.
Трубка эта торчала у вас в зубах. Не умея курить, вы
наполнили комнату дымом, уронили огонь на простыню
и прожгли дырку. Дырка эта находится сейчас под
мягкой частью вашего тела. Затем вы извлекли малень-
кое, гнусное, дешевое зеркало и пытались любоваться
своим лицом, строя величественные гримасы. Потом вы
совершили подлог с термометром и, наконец, услышав
скрип двери, раскинулись в позе умирающего гладиатора.
II А. Грин, кн. 2
321
— Если я выздоровею завтра,—с отчаянием сказал
Ингер,—меня отошлют в город. Мы очень любим друг
друга.
— Да?—Бангок упорно посмотрел на мальчика,
чихнул и высморкался.— Это любопытно,—сказал он.—
А где вы думаете жить после свадьбы?
— На Канарских или Молуккских островах.
— Настоящее дачное место,—заметил Бангок.—Как
же вы видитесь?
— Она подходит к окну.
— Ингер,—сказал Бангок,—я не спрашиваю тебя о
том, целуетесь вы или нет, я не спрашиваю также,
съедаешь ли ты все сладкие пирожки, похищаемые для
тебя твоей возлюбленной. Я спрашиваю—отдашь ли ты
мне, маленький негодяй, трубку?
Ингер сунул руку под одеяло, извлек трубку и молча
подал Бангоку.
— За это,— сказал он,—вы мне должны рассказать
что-нибудь.
— Вот как!—заметил Бангок.—Да,—прибавил он,
как будто про себя.—Привычки бандита и Дон Жуана.,
далеко пойдет мальчик» Рассказать?—медленно пере-
спросил Бангок.—О чем же хочет слушать сын своей
страны? Слушай, я расскажу тебе о перестройке здания
морского училища.
— Не хочу,—сказал Ингер.
— О расширении избирательных прав низших со-
словий..
— Тоже.
— О законе против цыган...
— Еще бы!
— О налоге на роскошь..
— Не хочу.
— О раскопках старинного римского водопровода..
Ингер обиженно замолчал.
— Ну,—посмеиваясь, продолжал Бангок,—что-ни
будь о народном быте? О психологии рыжей и пегой
лошади, историю уздечки, власть чернозема и деспо
тизм суглинка; о предродовых болях, ткацком станке и
вареном картофеле? Ты вертишь головой? Ты ничего нс
хочешь об этом знать?
— Да, не хочу,—свирепо отрезал Ингер.
322
— В такие вот хмурые осенние дни,—сказал Бан-
гок,— и моряки любят болтнуть. Вспомнить о том, что
было—приятно мне. О чем же рассказать тебе, стран-
ное существо, не интересующееся феминизмом и психо-
логией общества? Чего ты хочешь?
— Я хочу того, что вы видели,—сказал Ингер.—О
пропастях, пещерах, вулканах, циклонах, каннибалах.,
вы сами знаете. Помните, вы рассказывали о неграх,
золоте, белой девушке и желтой лихорадке?
— Помню,—перестав улыбаться, сказал Бангок.
— Так вот, в этом же роде.
— В этом же роде! Хорошо, слушай, Ингер: я рас-
скажу тебе о дьяволе Оранжевых Вод.
Глаза Ингера блеснули жадным огнем.
— Это что-нибудь дух захватывающее?—вскричал он.
— Нет, это действительное происшествие,—сказал
Бангок.
— А дьявол?
— Слушай и суди сам.
I
Встреча с дьяволом
— Это было тогда, Ингер, когда я не только еще не
командовал яхтой твоего отца, но даже не был моряком
по профессии. Молодой, проворный и дерзкий, я смотрел
на все дела под солнцем с точки зрения удачи и
любопытства.
В 1892 году ехал я из Австралии в Китай на
«Кассиопее» Фица и комп. Обладая прямым характером,
и на все вопросы помощника капитана заявил сразу,
что билета у меня нет. Разговор этот произошел спустя
сутки после отплытия «Кассиопеи». До тех пор мне
удавалось увильнуть от контроля. Я ехал, разумеется, в
третьем классе. Разговор произошел вечером; зная, что
меня ссадят в ближайшем порту, я перестал думать об
чтом, отошел к борту и закурил, рассматривая звездное
небо.
Пока я стоял, размышляя, украсть ли мне бриллиан-
и»
323
товые глаза Будды в Богоре, сделаться шулером или
поступить в волонтеры,—человек, склонившийся через
борт на некотором от меня расстоянии, выпрямился и
подошел ко мне, говоря:
— Что же нам делать?
Не отвечая, я пристально осмотрел его с головы до
ног, чтобы знать, с кем имею дело. Но в этот раз мои
наблюдательность и опыт дали осечку: я, как был, так
и остался в недоумении относительно личности незна-
комца. Он был одет в грязнейший пиджачный костюм;
вместо жилетки пестрела ситцевая рубаха, на ногах
были высокие сапоги, а русые, цвета подгнившей пень-
ки, волосы прикрывала черная фетровая шляпа. Еще
следует упомянуть, что ситцевая рубашка, выпущенная
поверх брюк, была подпоясана шнурком с малиновыми
кистями. Исхудалое, скуластое лицо этого человека,
вздернутый, усеянный веснушками, нос, редкая боро-
денка, усики, глубоко запавшие бесцветные глаза—
производили неизгладимое впечатление. Длинные, лос-
нящиеся волосы его, кое-как подстриженные сзади
ушей, лежали веером на воротнике пиджака. Незнако-
мец был высок, тощ, сутул и обладал пронзительным
голосом.
— Что делать вам?—сказал я.—По всей вероятно-
сти, вам это известно лучше, чем мне. А относительно
себя я придумаю что-нибудь.
— Нет,—торопливо заговорил он, жестикулируя и
назойливо улыбаясь,— вы, вероятно, не поняли; я хочу
сказать, что я тоже безбилетный, что мы, так сказать,
товарищи. Вот я и предлагаю вам коллективно обсу-
дить положение. Я, позвольте представиться, русский,
Иван Баранов, эмигрант политический.
— Очень хорошо,—сказал я,— мое имя Бангок, я —
никто.
Он смигнул, приняв мой ответ за шутку, и рассмеялся.
— Нас высадят?—спросил, помолчав, Баранов.
— Конечно.
- Где?
— В первом порту.
Он замолчал; я не поддерживал разговор, и мы
разошлись, пожелав друг другу спокойной ночи Я лег
на товарных ящиках; у меня было спокойное, ровное и
324
бодрое настроение; я знал, что рано или поздно жизнь
попадет в мои цепкие лапы и я выжму из нее все, что
смогу. Я заснул. Меня разбудило прикосновение к голо-
ве.—Подите к черту!—закричал спросонок. Кто-то сел
возле меня на ящик, тяжело вздохнул и окончательно
разбудил меня; я поднял голову.
В глубине океана блеснул слабый утренний свет,
через несколько минут должно было взойти солнце.
Раздосадованный, я грубо спросил:
— Что нужно?
— Послушайте... не сердитесь,—тихо заговорил Ба-
ранов,—мне стало тяжело, страшно, я не мог спать...
потребность поговорить..
Он курил папиросу. Я с изумлением посмотрел на
него. Лицо Баранова подергивалось, голос срывался,
руки дрожали...
— Вы больны?—спросил я.
— Нет., то есть., это странное состояние. Сейчас мне
захотелось подойти к борту и прыгнуть вниз.
— Почему?
— Слушайте,—быстро заговорил он,—разве вы не
чувствуете? Вы плывете куда-то на большом, чужом
пароходе, по чужому морю, кругом ночь, тишина, звез-
ды, все спят. Понимаете? Человек трагически одинок.
Никому нет ни до кого дела. Каждый занят своим.
Сложная, огромная, таинственная, нелепая и жестокая
жизнь тянет вас — куда? Во имя чего? Для какой цели?
Я это почувствовал сейчас в тишине спящего парохода.
Зачем я? Кто я? Зачем жить?
Я слушал, совершенно не понимая, что нужно от
меня этому человеку. Он же продолжал говорить, заку-
ривая все новые и новые папиросы,—о человечестве,
борьбе классов, идеализме, духе и материи, о религии и
машинах, все в том же убийственно безнадежном тоне,
и я заметил, что все его разглагольствования лишены
центра, основной идеи и убеждения. Он говорил, как бы
наслаждаясь звуками собственного голоса; смысл его
речи можно было уложить в трех словах: уныние,
недоумение, трепет. Равнодушный вначале, я слушал,
изредка лишь роняя: «да», «нет», «возможно». Горячность
Баранова даже рассмешила меня. Потом я испытал
особый род нетерпения, выражавшегося в желании
325
свистнуть, ударить кого-нибудь по уху или закричать;
затем мне без всякого к тому повода стало грустно, и,
наконец, заныло в спине. Я слушал, не будучи в силах
прервать странное оцепенение, похожее на дремоту,
навеваемую вампиром, дремоту сладкую и противную,
как запах дурмана.
Баранов замолчал. Последние слова его были:—Да,
кисло, противно все, ходишь как в воду опущенный.
Он встал. Я с ужасом ожидал продолжения.
— Мы поговорим еще,—в виде утешения произнес
он, взял мою руку и вяло пожал ее. Я притворился
уснувшим. Он ушел, а над горизонтом, вызолотив паро-
ход и водяную рябь, сверкнул диск.
II
Твердая под ногами земля
До высадки я его не видал. В 10 часов утра показал-
ся Порт-Мель—место, в котором, как объяснил мне
матрос, будут выгружать рельсы для боковой ветки
синнигамской дороги.
«Кассиопея» подошла к берегу. На глинистой отме-
ли стояла кучка туземцев и человек пять европейцев.
Несколько свай, с наколоченными поверх них мостка-
ми, изображали пристань. Далее виднелась свежена-
метенная насыпь, груды шпал и несколько дощатых
строений.
Я, разумеется, не стал ждать, когда мне, с помощью
более или менее грубых приемов, дадут понять, что
путешествие мое кончено. Небрежно заложив большие
пальцы своих праздных рук в верхние карманы жиле-
та, я засвистал прощальную песнь моряков: «Будь про-
клят берег без воды и пищи»,—и сошел на твердую
землю.
Ты еще молод, Ингер, чтобы знать, что такое чувство
оторванности; а я, сойдя на берег, не знаю, в который
раз, снова испытал его, оглянувшись на пароход.
Он равнодушно дымил трубой. Я чувствовал себя слиш-
ком самостоятельным; чужим всему, что окружало меня.
Я, так сказать, вышел в тираж. Мне следовало надеять-
326
ся на собственную ловкость, удачу и сообразительность;
денег же у меня было как раз столько, чтобы, сунув
руку в карман, состроить гримасу.
Было чрезвычайно, и нестерпимо жарко. Обливаясь
потом, я шел медленными шагами вдоль насыпи, реши-
тельно ни о чем не думая и проклиная Фультона,
изобретателя первого парохода. В это время кто-то
окликнул меня. Я обернулся и увидел Баранова.
Не знаю почему, но, осматривая нескладную, долго-
вязую его фигуру, я испытал нечто вроде суеверной
тревоги. Он быстро приближался, видимо торопясь и
чему-то радуясь, так как тень кислой улыбки мелькала
в его нервных глазах, и, нагнав меня, сказал:
— Вы куда?
— Дальше,—сухо ответил я—Я ведь еще не в
Шанхае.
— Слушайте,—принимая деловой вид, сказал рус-
ский,—нужно ведь что-нибудь придумать. Я рад, что
нашел вас,—прибавил он, помолчав.
По рельсам, навстречу мне, шел человек в белой
шляпе, голый до пояса и черный по-европейски, т. е.
цвета жидкого кофе. Я остановил его, спрашивая, когда
придет следующий пароход
Человек, тщательно осмотрев меня, сказал несколько
безутешных фраз. Пароход может прийти, а может и не
прийти. Если же это случится, то не ранее, как через
неделю. Путь еще не готов, хотя уже ставят- на линию
паровозы. Но мы, если хотим, можем пройти пешком
пятьдесят верст до строящегося через реку железнодо-
рожного моста, а там, сколотив плот, спуститься вниз
до города Сан-Риоля; в устье заходят пароходы по
расписанию.
Мы постояли еще друг против друга, затем человек
и белой шляпе кивнул головой и продолжал свой путь,
но оглядываясь.
Я размышлял. Человек этот был так называемый
дорожный мастер, и положение путей сообщения ему
было, конечно, известно. Пароход ожидать не следовало.
Ходить пешком мне тоже не улыбалось. С другой
стороны, моя натура не выносит бездействия, я должен
идти, хотя бы это был хорошо известный солдатам шаг
на месте, это легче, чем сидеть сложа руки.
327
Итак, мое решение было составлено. Я посмотрел на
Баранова. Рабочая сила двух человек, конечно, лучше
одиночных усилий, а здоровые руки могли и очень
могли понадобиться для устройства плота. К тому же в
странном русском было что-то, возбуждающее глухую
жалость. Я сказал, протягивая ему руку:
— Нас столкнул случай; мы, вероятно, понадобимся
друг другу, и я предлагаю вам совершить путь до
Сан-Риоля вдвоем.
Мы стояли на опушке залитого жарой леса. Глубина
его перекликалась певучими, резкими и отрывистыми
голосами птиц; лицо Баранова, когда он поднял, в ответ
на мои слова, голову, стало прислушивающимся, спо-
койным и безучастным; он смотрел на меня так, как
будто мои слова навеяли на него скуку.
— Слушайте,— сказал он изменившимся, глухим го-
лосом. Сняв шляпу, Баранов провел рукою по волосам,
потупился и продолжал:—А я вам сделаю предложение
иное.
Я молчал, ожидая, что он скажет.
Ш
Первое искушение дьявола
— Знаете,—начал русский, неопределенно улыба-
ясь в пространство,—я, пока вы говорили с туземцем,
думал о следующем. В нашей стране, когда, напри-
мер, политические преступники требуют каких-ни-
будь законных уступок со стороны тюремной админи-
страции, а администрация этого исполнить не хо-
чет,— объявляется так называемая голодовка. Люди
отказываются принимать пищу, угрожая своей собст-
венной голодной смертью. Администрации остается
или уступить, или смотреть, как человек медленно
умирает.
Об этом странном способе борьбы я действительно
читал и слыхал; поэтому, кивнув головой, сделал
Баранову знак, что жду продолжения, хотя, клянусь
ушами и подбородком, я не понимал, к чему клонит
русский.
328
—Теперь,—он потер руки, как бы говоря перед
аудиторией,—я обращусь к нашему положению и срав-
ню жизнь с тюрьмой, а нас—с узниками.
Мы — арестанты жизни. Я — заезженный, разбитый
интеллигент, оторванный от моей милой родины, чело-
век без будущего, без денег, без привязанности, чело-
век, не знающий, зачем он живет. А я хотел бы знать
это. Я арестант и вы — тоже. Вы — бродяга, пасынок
жизни. Она будет вас манить лживыми обещаниями,
россыпями чужих богатств, красивой любовью, сме-
лым размахом фантазии, всем тем, чем манит тюрем-
ное окно, обращенное к солнечной стороне и морю. Но
это обман. У вас, как у всякого пролетария, один
шанс «за» из многих миллионов «против», так как мир
кишит пролетариями. Разве вы не чувствуете, что
наше теперешнее положение с особенной болью звенит
цепями, которыми мы скованы от рождения? Нас
выбросили, как щенят, только потому, что у нас нет
денег. Мы блуждаем в незнакомой стране. Жизнь
хочет заставить нас сделать тысячи усилий: идти
пешком, потом искать лодку, быть может, вязать
плот, голодать, мокнуть под дождем, мучиться — и все
затем, чтобы, приехав, куда нам хочется, спросить
себя: «Да что же нас здесь ждало такое?» Вы, человек
старой культурной расы, меня поймете. Мы—люди,
люди от головы до ног, со всеми прирожденными
человеку правами на жизнь, здоровье, любовь и пищу.
А у нас — ничего, потому что мы—арестанты жизни.
И вот здесь, под открытым небом, на опушке этого
сказочно прелестного леса, в стенах этой роскошной
тюрьмы, я предлагаю вам объявить голодовку—жиз-
ни. Мы ляжем, не тронемся с места и—будь что
будет.
Я охотно постучал бы пальцем по его лбу, но в лице
русского не было ни безумия, ни иронии. Глубоко
чапавшими глазами смотрел пытливо на меня Баранов,
теребя бородку, и, по-видимому, ждал серьезного с моей
стороны ответа.
Заинтересованный, даже взволнованный слегка го-
рячностью его тона и диковинностью этого предложе-
ния, я сказал:
— Так, мы будем лежать. А дальше?
329
— Ничего,—просто, как бы говоря о самых обыкно-
венных вещах, возразил он.—День будет сменяться
ночью, ночь—днем. Мы ослабеем. Болезненные голодные
грезы посетят нас. Потом—или чудо, или же...
— Смерть,— сказал я.— Вы предлагаете смерть.
- Да.
Я молчал, обдумывая возможно более резкий, но не
обидный ответ. И снова, как ночью на пароходе, когда
приходил Баранов, испытал я противное, сладкое,
дурманящее ощущение сонной одури и тревоги. Но
тотчас же привычные мысли о делах текущего дня
взяли верх, и Баранов стал мне противен, как скольз-
кий гриб погреба, когда, протягивая руку за молоком,
наталкиваешься пальцами на мокрую гриба шляпку.
По-видимому, спутник мой считал меня тем же, чем
был сам,—экземпляром редкостной чудаковатой поро-
ды людей.
— Вот что,— сказал я,—ложитесь и подыхайте. Но
я вижу нечто лучшее впереди: дрезину. Видите вы ее?
Она стоит в тупике, около семафора. Теперь время
отдыха, и на линии никого не видно. Что, если мы
сядем на дрезину и поедем к реке?
Признаюсь, гордость не позволила мне сделать это
одному, оставив русского. Я хотел показать ему, как
весело и бойко течет плохая жизнь в хороших руках.
— А относительно того, что вы говорили,—прибавил
я,—то знайте, что я, Бангок, возьму приз.
— А если нет?—оживленный, по-видимому, насмеш-
ливым моим тоном, возразил он.
— Только если подохну. Но пока жив...—И я вспом-
нил, что я действительно жив, а карты у меня в руках
все.— Нет, милый,— прибавил я,— вы для меня только
химическая реакция. Я начинаю шипеть Идите.
Вяло улыбаясь, русский пошел за мной. Смазанная
блестящая дрезина понравилась мне с первого взгляда.
К тому же после сказанного отступать было поздно.
Я взялся за ручки, нажал их и, памятуя, что нужно
удирать как можно скорее, вместе с Барановым, сидев-
шим, опустив голову, с грохотом пролетел по стыкам
у семафора, прибавил ходу, а затем наш краденый
экипаж, скользя по новеньким рельсам, обогнул закруг-
ление.
ззо
Второе искушение дьявола
I
Я качал рычаги дрезины с такой яростью, что
потерял шляпу. Ее сорвало воздухом, и она, слетев под
откос, исчезла. Навстречу нам неслись рельсы, шпалы,
синий горизонт лесистых холмов. Баранов встал. С тем
выражением тупого равнодушия, какое было характер-
но для него в моменты, требовавшие наибольших уси-
лий, русский, схватившись за вторую ручку, лицом ко
мне, наклонил, как бык, голову и начал работать.
«Парень встряхнулся!»—подумал я. Он обнаружил
недюжинную силу. Узловатые пальцы его крепко сти-
скивали деревянный брус рычага. Мы качали с остерве-
нением. Ни слова не было произнесено между нами.
Площадка дрезины, дребезжа на стыках рельс, сотря-
сала все тело. Пот заливал глаза, и я был мокр, как
рыба.
Вероятно, мы проехали верст тридцать, так как
характер местности изменился на наших глазах не-
сколько раз. Мы мчались теперь в долине, цветущей,
как лицо деревенской красавицы, а впереди, разбросан-
ный островами, бежал к нам навстречу дивный лес
козерога, полный редких узоров и очертаний.
— Гудок! — сказал русский. Вытирая лицо ладонью,
он вопросительно смотрел на меня, прислушиваясь.
Я завертел головой, паровоз — спереди или сзади — без-
различно— выкидывал нас с колеи. Гудок повторился,
эхо пронзительного его крика гулко огласило окрест-
ность. Мы уже проехали в лес; страдая от жары, я
вытащил из кармана платок и обвязал голову.
— Если локомотив нас нагоняет, а не встречает,—
сказал я,— мы можем проехать еще с версту. Ну-ка,
подбавь дров!
И мы начали качать так усердно, что плечам угро-
жал вывих. Рельсы шли на уклон, потом сделали
громадное закругление, и наконец прямой, как игла,
путь открыл длинную, правильную аллею леса и насы-
пи. В конце аллеи, пыхая белыми барашками пара,
чернел похожий на дымящуюся груду углей далекий
локомотив.
331
Мы пролетели мимо карьера, где, копая лопатами,
суетились черные землекопы, с удивлением оборачива-
ясь на нас, и я, бросив качать, сказал:
— Тормоз!
Русский затормозил. Дрезина, заскрипев осью, пробе-
жала еще сажен пятнадцать, остановилась, и мы, со-
скочив шагах в сорока от локомотива и изумленного
лица машиниста, бросились бежать к лесу. Оглядыва-
ясь на ходу, я увидел ряд платформ с земляным
балластом и тучи пара—поезд дал задний ход. Бара-
нов, тяжело дыша, бежал сзади меня. Очень, хорошо
понимая, что нам грозит в случае поимки, я не жалел
себя. Сырые, дикие заросли, сумрак и раскидистые
кроны деревьев теснили нас; мой бег походил на драку
в толпе,—невидимые враги били меня по лицу, рукам и
всему телу мясистыми, зелеными узлами растительных
канатов, острыми, как сабли, листьями и твердыми
сучьями. С насыпи донесся заглушенный лесом хор
восклицаний; тотчас же, прибавив ногам бодрости,
хлопнули выстрелы магазинок, и пули, резко визжа,
просекли над головой листву.
Шатаясь от изнеможения, я остановился. Баранов
был тут же; бледный, как стекло, он прислонился
плечом к стволу, закрыл глаза и опустил голову. Я сел,
потом лег. Голова закружилась; сам я, лес и зелень
казались мне огромным волчком, пущенным с убийст-
венной быстротой. Но мы, вероятно, успели забежать
далеко, так как полная, хмурая тишина окружала нас.
Отлежавшись, я встал.
Баранов сидел у дерева, свертывая еще дрожащими
от испуга пальцами папиросу.
— Мы, должно быть, недалеко от реки,— сказал я —
В конце концов, дерзость прошла нам благополучно.
Вставайте, надо идти.
Он молча поднялся. По-видимому, даже с его фан-
тастических точек зрения оставаться в лесу было
нелепо. Простояв минуту на месте — отчасти для того,
чтобы дать себе как следует отчет в происшедшем и
в том, что предстоит, отчасти потому, что ноги еще
плохо слушались,— я и русский пошли вперед, при-
держивая вправо, к полотну дороги, чтобы не сбиться,
и минут через десять увидели в темных просветах
332
стволов, спутанных кружевами ползучих стеблей, сол-
нечную гряду насыпи.
Сколько мы шли—не помню. Не теряя из виду
указывающих путь рельс, я, с Барановым в тылу,
двигался механически, без раздражения и нетерпения.
Я шел потому, что ничего другого не оставалось. Уста-
лость сделала нас безмолвными; странные, великолепно
разодетые птицы пролетали в воздухе, живое кольцо
змеи, путаясь в траве, убегало, заслышав шум наших
шагов; звуки, напоминающие сдавленный вопль, вздохи,
глухой свист, отдаленный топот скользили по сторонам,
в таинственных углублениях темно-зеленых лесных
ниш, а мы, отупелые и разбитые, безучастно подвига-
лись к реке, сухо отмечая утомленным вниманием тор-
жественный, притаившийся праздник жизни лесных
существ, полный очарования. Золотые локоны солнца,
падая в тенистую глушь, блестели красноватым оттен-
ком, растягивались и холодели — признак близкого ве-
чера.
Время от времени, чувствуя голодный позыв, я
курил, но это помогало и плохо и очень сомнитель-
но: глотки дыма усиливали слабость. Ровная, настой-
чивая мысль о пище преследовала меня; вчераш-
ний день прошел на диете, сегодняшний угрожал тем
же. Кроме револьвера, оттягивавшего мой карман,
у нас не было никакого оружия; рассчитывать же на
удачную охоту с помощью семи пуль — забавно.
Я спросил:
— Есть хочется?
— Да,—сказал Баранов,— и это хуже всего. Я обе-
дал третьего дня, но очень легко, по-дамски.
Он остановился, держа руку козырьком у глаз,
выражение уверенности блеснуло в его лице.
— Река, Бангок,— спокойно произнес он.— Это река.
Повеселев, я посмотрел в направлении его взгляда.
Мы стояли совсем близко от насыпи; за рельсами, в
просветах противоположной стены леса, по-видимому,
представлявшего собой лишь узкий мысок, в низком
свете заката блестела вода.
Я облегченно вздохнул. Река — это прямой путь к
населенным местам, городу, океану и пароходу.
ззз
II
Берег был низок, пуст, покрыт высокой травой, песком
и раковинами. Посмотрев вниз по течению, я увидел,
что лес то подходит к реке, то, втягиваясь полукругом,
открывает песчаные мели, лужайки и змеевидные лу-
жи. Дней пять назад кончилась пора ливней, и отяже-
левшая влагой, полноводная Адара лениво кружила
стрежи, темнея в спокойном блеске тонущими отраже-
ниями противоположного обрывистого лесного берега.
Белоголовые хищники полоскали крыльями над водой,
клюя влагу, и живое серебро рыб трепетало в их
клювах, роняя светлые водяные капли.
— Если плыть,—сказал, присев на камень, Бара-
нов,—то нужна лодка. Или, как вы говорили,—плот.
Я, думая об этом сам, тщательно осматривал берег.
Мой складной нож пригодился бы для постройки дет-
ской водяной мельницы, но, даже еще не вынутый,
отказывался срубить дерево. Я рассчитывал на выбро-
шенные рекой стволы подмытых и увлеченных течением
деревьев, но их не было видно. Следовало поискать
дальше, так как в лесных местностях это все же
обычное явление.
Я хотел идти, но не мог: меня мутило от голода.
Я мечтал о невозможных вещах—съедобном песке,
прутьях из теста, о возможности найти хлеб. Разумеет-
ся, это дико. Баранов, посвистывая, жевал стебелек.
И вдруг, как бы согласуясь с нашим плохим настрое-
нием, река перестала блестеть. Солнце, готовясь уснуть,
куталось в облака; огромные воздушные хризантемы их,
налитые красным и розовым светом, причудливо громоз-
дились на горизонте, а цвет воды стал серым и тусклым.
— Через полчаса,—сказал я,—упадет мрак. Поза-
ботимся о ночлеге.
— А о пище?—устало спросил он.
— Обо всем. Собирайте хворост и палите костер, а я
попытаю счастья.
Ослабевший, измученный голодом, я имел в виду
семь пуль своего револьвера и случайно-неизбежную
роковую судьбу какой-нибудь птицы. Баранов, подби-
рая сухие ветки, направился в одну сторону, я—
в другую.
334
В полутемном, готовом погаснуть, засыпающем лесу
я вынул револьвер, осмотрелся и взвел курок. Было
тихо; изредка, на фоне синего по-вечернему неба, мель-
кала тень птицы; невидимый какаду бормотал в глуши,
подобно монаху, читающему вечерние молитвы. Я осто-
рожно, стараясь не спугнуть будущих жертв, подвигал-
ся среди кустарника. Мне не везло. Ничто живое не
улавливали мои глаза; иногда, принимая узлы ветвей
или лист странной формы за живое существо,—я оста-
навливался с сильно бьющимся сердцем, протягивал
револьвер и, сознав иллюзию, опускал руки. Вдруг я
увидел птицу.
Она сидела совсем вблизи меж двух параллельно
вытянутых ветвей и, мелодично посвистывая, блестела
круглым глазом повернутой боком ко мне головы. Обо-
стрившиеся глаза мои довольно хорошо рассмотрели ее.
Она была величиной с курицу, грязно-жемчужного цве-
та, с серыми, переходящими в красное, крыльями и
белым султаном на голове. Из хвоста, падая вниз,
тянулось изогнутое перо.
Я протянул револьвер, прицелился и, установив муш-
ку, выстрелил. Птица, взлетев, пересела на ветку выше.
Волнуясь, я выстрелил второй раз и, опустив дрожащую
руку, увидел, как изогнутое перо хвоста, мелькнув в
листьях, слетело прочь. Птица, припав к земле, била
крыльями; я бросился к ней, но в тот момент, когда мои
руки готовились схватить добычу, она, шумно трепыха-
ясь, взлетела и скрылась.
Пробежав несколько шагов в направлении ее полета,
я остановился, заметив белку. Белка, прильнув к ство-
лу, согнулась, готовая взвиться на вершину дерева.
Взбешенный ускользнувшей птицей, я стал расстрели-
вать белку, не сходя с места; первая пуля заставила ее
сделать растерянный винт кругом ствола,— головой
вниз, вторая — винт вверх, и после третьей зверек,
подобно стальной пружине, распластав по воздуху
хвост, прыгнул на соседнее дерево. Он исчез. Я долго
искал его, но ничего не мог рассмотреть.
У меня оставалось две пули. Тратить их я не смел.
Они могли пригодиться для гораздо более важного
случая, чем беличье фрикасе. Волнение мое и азарт
исчезли, как только я осознал это. Мне хотелось упасть
335
на землю и закричать, завыть долгим, протяжным воем.
Слезы бешенства подступили к горлу; стиснув в руке
револьвер, я пошел к берегу. В проходе между двумя
искривленными, как спутанный моток шерсти, высоки-
ми кустами я заметил висящие под каждым листом их
грушевидные, черные ягоды и взял одну в рот. Было
неудержимое желание проглотить эту штуку, не жуя;
однако, боясь отравы, я медленно ворочал ягоду языком
во рту; горький и затхлый вкус плода заставил выплю-
нуть эту гадость.
Солнце скрылось; упал мрак. Передо мной, изрезан-
ный черными лапами ветвей, блестел свет костра, раз-
ложенного Барановым. Я вышел из леса. По мелким
лужам и влажному от росы глянцу песка тянулись
отражения пламени; на фоне красного, колеблющегося
огненного венца двигалась черная фигура моего спутника.
— Плохо,— сказал я, подходя к костру,— но делать
нечего.
— Да-а_.—протянул он, смотря на мои руки. В его
лице появилось странное выражение удовлетворения и
насмешки; он как будто радовался силе обстоятельств,
поддерживающих его холодное отчаяние.
Тоска охватила меня. Я сел; перед лицом ночной
реки, пустыни и молчаяния звездного неба хотелось
встать, выпрямиться, поднять голову. Тишина давила
меня. Баранов лег, закрыв глаза; свет костра, падая на
исхудавшее его лицо, тенями глазных впадин и линий
щек заострял черты; человек, лежавший передо мною,
напоминал труп.
Я лег тоже, закрыл глаза, испытывая такое ощуще-
ние, как будто ухожу в землю, зарываюсь в самые
недра ее—и уснул. Меня мучили голодные сны. Я видел
пышущие теплом, свежеиспеченные хлебы, куски жаре-
ного мяса, вазы с фруктами, пироги с дичью; изобиль-
ные роскошные закуски и вина. Я с неистовством
каннибала поглощал все эти чудеса и не мог насытить-
ся. На рассвете русский и я проснулись, стуча зубами
от холода.
Костер потух. В сером песке слабо дымились черные
головни. Белая от кисеи испарений река медленно
кружила стрежи, а за войском утренних облаков раз-
горался бледный огонь протирающего глаза солнца.
336
Я вскочил, переминаясь с ноги на ноту и размахивая
руками, чтобы согреться. Русский, полулежа, сказал:
— Мы пропадем.»
— Это неизвестно,— возразил я.
— Проклятый инстинкт жизни,— продолжал он, и
я, внимательно посмотрев на него, видел лицо совершен-
но растерявшегося, близкого к исступлению человека.
Он был даже не бледен, а иссиня-сер; широко раскры-
тые глаза нервно блестели.—Да, умереть... и нужно... а
начинаешь страдать, и тело бунтует. Верите вы в
бога?—неожиданно спросил он.
— Да, бога я признаю.
— Я—нет,— сказал русский.— Но мне, понимаете—
мне нужно, чтобы был кто-нибудь выше, разумнее,
сильнее и добрее меня. Я готов молиться... кому? Не
знаю. Не о хлебе. Нет. О возвращении сил, о том, чтобы
жизнь стала послушной... а вы?
Я удивлялся его способности говорить сразу все,
что придет в голову. Мне было неловко. Я ожидал
чего-нибудь вроде вчерашнего—этого своеобразного ду-
шевного обнажения, к которому сам не склонен. Так
и вышло.
— Слушайте,—сказал русский, без улыбки, по-ви-
димому, вполне проникнутый настроением, овладевшим
им.—Нам будет, может быть, легче и веселее». Давайте
молиться—без жестов, слов и поклонов. В крайнем
случае—самовнушением.»
— Оставьте,— перебил я.— Вы, неверующий—моли-
тесь, можете разбить себе лоб. А я, верующий, не стану.
Надо уважать бога. Нельзя лезть к нему с видом
побитой собаки лишь тогда, когда вас приперло к
стенке. Это смахивает на племянника, вспоминающего о
богатом дяде только потому, что племянничек подмах-
нул фальшивый вексель. Ему также, наверное, неприят-
но видеть свое создание отупевшим от страха. Отноше-
ния мои к этим вещам расходятся с вашими; потому,
дорогой мой, собирайте руки и ноги и», попытаемся
закусить.
Он задумался; потом рассмеялся. Мы пошли рядом, и
я заметил, что он искоса посматривает на меня, как бы
стараясь понять нечто—так же, как, в свою очередь,
я думал о складе его души—нелепой и женственной.
337
Третье искушение и пуля—милостыня
I
Походкой и движениями мы, вероятно, напоминали
под1улявших мастеровых. Но нам было далеко не до
смеха. Мы шли по берегу у воды. Я размышлял о
необходимости есть, только это и было у меня в голова
Удрученный вид Баранова действовал мне на нервы. Я
нарочно опередил его, чтобы не видеть растрепанного,
волосатого своего спутника.
Миновав песчаные углубления берега, полные мутной
воды, мы продолжали идти лесом. Он тянулся у самой
воды и был сравнительно редок. Электрический удар
внезапной надежды поразил меня; я согнулся, смотря
исподлобья вверх, на дерево, с которого в меня полетели
обломки сучьев, и, решительно вынув револьвер, подо-
шел к стволу, а Баранову сделал знак остановиться и
не мешать.
На дереве, болтая хвостом, гримасничая, кокетничая
и раздувая щеки, сидела порядочная обезьяна, швыряя
в нас всякой дрянью. Я прицелился Обезьяна, думая,
что с ней шутят, испустила пронзительное ворчание,
перепоясала ветку, на которой сидела, хвостом и броси-
лась головой вниз, раскачиваясь, подобно акробату
перед трапеционным полетом. Я выстрелил и попал ей
в лоб, хвост развязался, и мохнатое тело с красным
задом полетело к моим ногам.
Я подошел к ней, опустился на корточки, раскрыл
складным ножом стиснутые зубы животного и, запу-
стив руку в защечные мешки, вытащил горсть плохо
пережеванной ореховой каши. Это было проглочено
мной тут же, без размышления. Подняв голову, я увидел
нагнувшегося Баранова; радость и голодная тоска све-
тились в его покрасневшем от волнения и нервного
смеха лице. Он хихикал почти истерически, хватая
обезьяну за лапы. Вынув платок, я разостлал его на
земле, распорол шкуру животного и, торопливо накро-
шив, как попало, маленькими кусками, еще теплое,
красное мясо, сложил его на платок.
Мы ели, ворча от наслаждения и болезненной жад-
ности... Помню, что, торопясь клацать зубами, я укусил
338
себе палец. В это время, озарив нас, нашу трапезу и
убитую обезьяну, взошло солнце; жгучий блеск испещ-
рил лес дымными полосами лучей, и начался день.
Ликующий набег омытого росой светила полонил землю
и сделал ее любовницей, повеселевшей от ласк.
Чувствуя тяжесть в обнаглевшем желудке, я опу-
стил руку с недоеденным куском и увидел, что русский
смотрит на меня тяжелым, тупым взглядом объевшегося
до отвращения человека. Таким же, вероятно, показал-
ся ему и я. Счастливо вздохнув, мы легли, вытянулись
и, что называется, занялись усердно пищеварением.
Силы медленно возвращались. Я начинал чувство-
вать плотность, вес и мускулатуру своего тела. Движе-
ния рук и пальцев приобрели живую упругость, ноги
как бы очнулись от обморока, каждый орган, так
сказать, облегченно вздохнул. И, только теперь, насы-
тившись, мы стали перекидываться лениво-благодушны-
ми фразами о напитках и кушаньях.
— Вы любите бифштекс по-татарски?—спросил, ко-
выряя в зубах, Баранов.
— Что это такое?
— А... то, что мы сейчас ели. Сырое мясо.
— Да. Вкусно. Я люблю,— задумчиво прибавил я,—
холодное земляничное желе и пирог с саго.
— А я—курицу с рисом. Жаль, что нечего выпить.
Вот наша русская водка.» это замечательная вещь.
Я знал чудесные качества этого действительно оча-
ровательного напитка и облизнулся.
— Вставайте,— сказал я.—Мы ведь еще в дороге.—
Он поднялся, я тоже; очарованный солнцем лес гудел
мириадами лесных жизней; глубокое, синее небо дыша-
ло прелестью юного дня, и жить было недурно. Завязав
остатки обезьяны в платок, прицепив узел к палке и
положив палку на плечо, я быстро пошел вперед,
осматривая берег.
Все в жизни пестро, Ингер, как тени листвы в
горном ключе, полном золотых блесток и разноцветных
камней дна; горе и радость, несчастные и счастливые
случаи бегут, улыбаясь и хмурясь, подобно шумной
толпе, навстречу жадным глазам; истинная мудрость в
том, чтобы не удивляться. Не удивлялся и я, когда
после нескольких часов трудной лесной дороги увидел
339
в невысоком обрыве берега два покачивающихся на
воде ствола. То были гигантские, унесенные разливом,
деревья; корни их напоминали спутанные волосы ведьмы.
Работать пришлось главным образом мне. Баранов
помогал вяло и несерьезно. Содрав штук сорок длинных
полос коры, мы скрепили ими деревья; потом, набросив
во всю длину их груды ветвей, иступили и наконец
окончательно сломали нож, вырезав два, довольно неук-
люжих, шеста. Пользуясь шестами, как рычагами, я и
русский столкнули застрявшие в песке концы деревьев
на воду, сели и оттолкнулись.
Плот сильно погрузился в воду, но невероятная
толщина стволов обеспечивала сухое сиденье. И вот на
этом узком, напоминающем затонувший стог сена соору-
жении мы, усевшись поближе к корням, раскинувшим
над водой и в воде огромные свои лапы, тихо поплыли
вниз. Сначала, как бы раздумывая, принять нас в свое
течение или нет, река двигала плот у берега; потом,
повернувшись на быстром водовороте, плот плавно ото-
шел к середине реки и двинулся по течению, покачива-
ясь, как спина лошади, идущей шагом.
II
Была ночь, тьма и молчание. Впереди, радуя сердце,
опоясали тьму бесчисленные огни—то показался из-за
мыса амфитеатр Сан-Риоля—город, битва людей.
Положив шесты, мы стояли плечом к плечу, смотря
на приближающийся огненный узор мрака. Я был
спокоен и тихо весел, даже раздражение мое против
Баранова улеглось, сменившись теплым приятельским
чувством—как-никак дорогу мы совершили вместе.
Я положил ему на плечо руку и сказал:
— Кажется, мы у цели. Ну вот, все идет хорошо.
— Мне грустно,— возразил он.—Ах, Бангок, вы чем-
то привязали меня к себе. Город пугает меня. Снова все
то же: ночлеги на улицах, поиски куска хлеба, работы,
усталость, жизнь впроголодь... одиночество. Как будто
не в зачет прошли мои тридцать лет, словно только что
начнешь бороться за жизнь... Скучно. Вернемтесь...—
тихо прибавил он,— назад, в лес. Люди страшны, чело-
340
век бесчеловечен. Бесчисленные, жестокие шутники
злой жизни ждут нас. Вернемтесь. Купим или украдем
ружья и, при первой возможности, уйдем от людей. В
тихом одичании пройдут года, в памяти изгладятся те
времена, когда мы были среди людей, боялись их,
любили или ненавидели, и даже лица их забудутся
нам. Мы будем всем тем, что окружает нас—травой,
деревьями, цветами, зверями. В строгости мудрой при-
роды легко почувствует себя освобожденная от людей
душа, и небо благословит нас—чистое небо пустыни.
— Опять вы стали ребенком,—сказал я, тронутый
его отчаянием.—Я— воин, драчун, человек упорный и
петушистый. Нет. У меня руки чешутся. Отравленный
воздух города возбуждает меня.
Мы перестали разговаривать, так как из тьмы вы-
двинулся небольшой остров. Я хотел обогнуть его и уже
взялся за шест, чтобы дать плоту нужное направление,
но вдруг пришла мне в голову полезная мысль.
— Ведь в городе нам ночевать негде,—сказал я,—
высадимся на берег и переночуем.
Русский кивнул головой. Вскоре мы сидели перед кост-
ром, жарили на прутьях окорок обезьяны, курили и думали.
III
— Смотрите,—сказал русский,—обратите внимание
на воду.
Костер, для которого мы не пожалели хвороста,
далеко освещая реку, пылал, как горящий амбар. Крас-
ная, оранжевого цвета, вода окружала берег, свет
костра, путаясь в полосах струй, чертил в них кармин-
ным и синим золотом переливающиеся, изменчивые узоры.
— Да, красиво,—сказал я
— Не кажется ли вам,—заговорил русский, смотря
на воду,—что я скоро уйду?
— Куда?—хладнокровно, привыкнув уже к стран-
ностям своего спутника, спросил я.
Он пристально посмотрел на меня, потом, закрыв
глаза, продолжая
— Мне кажется, что я не существую. Я, может быть—
нсего-навсего лишь сплетение теней и света этой сте-
341
лющейся перед вами призрачно-красной водяной глади.
— Что вы хотите сказать этим?
— Дайте на минуту револьвер,—медленно произнес он.
Пожав плечами, я вынул из кармана оружие и
подал ему. Оставалась всего лишь одна пуля, я вспом-
нил об этом, далекий от всякого подозрения, случайно.
Баранов, приставив дуло к виску и продолжая
сидеть, отвернулся. Я увидал его затылок, внезапно
задрожавшие плечи и, оцепенев, понял, в чем дело.
Произошло это так неожиданно, что я несколько раз
открывал рот, прежде чем крикнул:
— Что с вами?
— Устал я...—нагибаясь к земле, сказал он.— Все
пустяки.
Закрыв лицо руками, я ожидал выстрела.
— Не могу,—с бешенством крикнул Баранов, хватая
меня за руки,— лучше вы._ пожалуйста!
Я долго смотрел в помертвевшее его лицо, обдумывая
эту слишком серьезную просьбу и_. Ингер., нашел, что
так действительно для него лучше.
Мы подошли к обрыву. Я вел его за руку. И здесь,
нащупав дулом мягкую кожу его лба, я, отвернувшись,
исполнил то, о чем просил меня спутник, уставший идти.
Выстрел показался мне оглушительным. Тело русско-
го, согнувшись, упало в воду и, шевеля освещенными
костром бледными кистями рук, скрылось в глубине
струй. Но долго еще казалось мне, стоящему с опущен-
ной головой, что из красной, переливчатой, вспыхиваю-
щей отражениями огня ряби смотрит, успокоенно улы-
баясь, его лицо.
♦ ♦ *
Через два дня я поступил матросом на «Южный
Крести и поплыл в Шанхай.
Интересно, интересно жить, Ингер. Сколько страха и
красоты! А от смеха иногда помираешь! Плакать же—
стыдно.
А трубка, мой дорогой, потухла...
НА СКЛОНЕ ХОЛМОВ
I
— Вы очень любезны, но я не могу прихлебывать и
в то же время рассказывать. Каждый глоток нарушает
течение моих мыслей,— ибо не могут встретиться два
течения без того, чтобы одно не потонуло в другом, а
река вина сильнее слабых человеческих слов.
Отставлю я этот стакан в сторону и посмотрю на
него сбоку. Так лучше. Из него отпито ровно столько,
чтобы не развинтился язык, а мне хочется рассказать
складно и ладно.
Вас это интересует, но посмотрю я, не скорчите ли
вы кислую усмешку в конце. Потому что у нас разные
характеры, и каждый представляет вещи по-своему. Я
остановился на том, что к концу сентября Ивлет пред-
ставлял опасную единицу и пакостил, так сказать,
походя. Он надоел решительно всем, даже, пожалуй,
репортерам, потому что редакторы гоняли их без зазре-
ния совести, заставляя разузнавать о новых проделках
Ивлета, а он задумывался над ними не более, чем
псаломщик над библейскими текстами.
Если вы не видели никогда Ивлета, советую вам
отыскать его в Горячей долине, где, по слухам, он
сейчас бродит, и сделать хороший фотографический
снимок. Лицо его — пылающий уголь, но волосами он
бел, как снег, и делает пешком сорок миль в день, это
проверено.
Он убежал с работ утром, когда солнце еще блестит
в росе, сразу взял полный ход. Пока надзиратели
стряхивали досадное, но неизбежное, в таких случаях,
оцепенение, он прыгал уже с кочки на кочку среди
болот и скрылся быстрее шубы в ломбарде, так что
пропали даром восемь патронов, а земной шар сделался
тяжелее на полфунта свинца. Но что было, то было, а
когда человеку везет, он может смело броситься с
церковного купола без всяких последствий. Ивлет уд-
рал, и ни одна пуля не попала в него.
Все, кто не заплатил штрафа за это несколько
дорогое развлечение, забыли о нем скоро и основатель-
343
но, потому что побеги не большая редкость при наших
порядках. Пошарили в окрестностях, и тем дело кончи-
лось, так как, рано или поздно, как бывало всегда,
естественный ход вещей приводил каторжника обратно.
Ивлет был не из больших птиц, так, что-то вроде
убийства жены или любовника. Люди с трезвым взгля-
дом на дело, попыхивая трубками, объявили, что он
уже окачурился от лихорадки, а если нет—помер от
голода. Но это то же самое, как если вы проиграли на
фаворите. Ивлету, должно быть, на роду было написано
лишить сна праведников. И он сделал это умело, кля-
нусь половинкой ребра Адама или чертовой перечницей!
Он пустился во все тяжкие, этот мальчишка с серебря-
ной головой; он сразу поставил ва-банк, и слава его
загудела по округу, как большая муха в стекле.
Первый стал говорить пастух из колонии, когда
Ивлет, после непродолжительного, но веского разговора,
увел барана. Баран, само собой разумеется, был хоро-
ший, но для стада в пять тысяч голов это пустяк. Это
уже все-таки не понравилось. Так, знаете, создалось
такое особое настроение, когда в поле или в лесу
человек начинает стрелять глазами во все стороны и
невзначай наводит справки — нет ли по соседству бро-
дяг. А что касается дальнейших событий—они все
как-то так странно складывались, что Ивлета сперва
ругали, затем проклинали, а потом получилось следую-
щее положение: если за сто миль от спящего произноси-
ли слово «Ивлет», то со спящим делались судороги.
Легко представить, что оружие стали покупать ча-
ще, чем обыкновенно, и не какие-нибудь кольты, а
настоящие ридинги или маузеры. Ивлет действовал н
одиночку, с азартом запойного игрока, и предпочитал
фермеров всякой другой дичи. Никто не может пожало-
ваться на его грубость; в случае отказа он не ругался,
а посылал пулю в голову—и делу конец; вообще он нс
любил разговаривать; видевшие его подтвердят, что но
всех своих рискованных операциях он задумчив и со
средоточен, как голубь на вертеле или марабу нм
закате солнца, когда рыба прыгает по поверхности.
В то время его ловили, но это была, конечно, игра п
открытую. Лес тянется на пятьсот миль к северу и
востоку; пустыня, примыкающая к нему,—огромна. Ес
344
тественно, что при таких условиях Ивлет мог на час, на
два без особой опасности для себя приближаться к
большим дорогам в разных местах опушки.
Где он покупает порох, провизию и одежду—остава-
лось тайной. Правительство нервничало и, как почти
всегда бывает в таких случаях, изо всех сил рекламирова-
ло Ивлета, посылая целые эскадроны, наполнявшие окре-
стности звоном и грохотом, предупреждавшим Ивлета
верней срочной депеши, что нужно подтянуться и совер-
шить для развлечения маленькую прогулку вглубь страны.
II
Когда пришел мой черед взяться за это грязное дело,
я приобрел пару ищеек, а из тюрьмы достал старую
куртку Ивлета. Собаки нюхали ее долго и основательно,
потому что в сукне накопилось запахов больше, чем в
парфюмерной лавке, и разобрать, который из них при-
надлежит Ивлету, могли только собаки, уважающие
честь носа. Шесть человек сопровождало меня. Первые
три дня мы сильно смахивали на туристов в картинной
галерее, расхаживая во все стороны, как попало. Соба-
ки вели себя, пожалуй, не лучше, след не давался им,
так как перед этим были дожди.
Постепенно мы становились задумчивы, молчаливы и
на вечерних привалах все реже перекидывались слова-
ми, прислушиваясь к бесконечному шепоту дебрей. Это
действие леса, сударь, и для человека, любящего пого-
ворить, как я,—отрава, потому что ничего не может
быть досаднее зрелища семерых ловких и не трусливых
людей, вздыхающих от неизвестных причин. Мы двига-
лись в сердце этого зеленого океана; его монотонный
пульс кружил головы и высасывал мысли; без конца
пестрели в глазах тени и свет, тени и свет, совершенно
так, когда в комнате вспыхивает и гаснет и не может
умереть пламя. Все мы сделались тихие, как церковные
побирушки; я, откровенно говоря, не понимаю этого
дьявольского очарования, но оно пропитывало меня
насквозь.
Следствием всего этого было то, что рвение наше как
бы охладело, и сам Ивлет казался по временам сущест-
345
вующим где угодно, только не на земле. Время от
времени я потчевал собак запахом старой куртки; они
отрицательно вертели хвостами и гонялись за попугая-
ми. Но к вечеру четвертого дня лай их вдруг стал
тревожным и резким, и они стукнулись головами, обню-
хивая одну и ту же непонятную для людей точку.
Я насчитал шесть улыбок, куда не прибавлю своей,
потому что предпочитаю смеяться внутренно. Во мне все
смеялось от радости, и дремотное, расслабленное оцепе-
нение покинуло мою голову быстрей сна, убитого пушеч-
ным выстрелом. Физиономии рядовых напоминали розо-
вые бутоны; им, как и мне, надоело слоняться без толку.
Мы двинулись, толкая друг друга в узких проходах,
где умирал свет, и руки делались влажными от сырости
паразитов, свивавших целые каскады листвы. Стволы,
поваленные дряхлостью и циклонами, пересекали наш
путь, деревья теснились ближе друг к другу, в полумра-
ке их колонн сдавленный лай собак звучал робко, как
голос высеченного.
Вдруг собаки остановились. Хвосты их усиленно
двигались во всех направлениях, а ноздри трепетали,
как паруса в рифах. Они топтались на месте, огляды-
вались, припадали к земле и всеми доступными для
собак способами показывали, что дичь близко. Мы
замерли, ощупывая затворы. В это мгновение у меня
развернулись внутри все пружины, я побледнел и за-
трясся от нетерпения. Дикая мысль вспахала мой мозг,
но я не сообщил ее никому и только приказал отвести
собак.
Их оттащили в сторону, и посмотрели бы вы, как
становилась дыбом слежавшаяся под ошейниками
шерсть, в то время как руки солдат тащили их
— Повремените немного,—сказал я.—Стойте на ме-
сте и предоставьте мне действовать. Но если я закричу,
будьте развязнее, потому что полсекунды в нашем
положении значит много.
Не думаю, чтобы я вызвал этим хоть маленькое
неудовольствие. Я двинулся в чащу, уклоняясь то впра-
во, то влево, потому что ежесекундно ожидал выстрела
Неприятное, тягостное чувство гвоздило меня, в преда-
тельском молчании леса треск сучьев под моими ногами
казался грохотом. В горле что-то спирало, и был даже
346
позорный миг, когда я остановился, глотая волнение
маленькими кусочками, как лед в полдень. Выстрел,
даже удачный, был бы для меня настоящим благодеянием.
Кусты, в которые я вламывался, как бык, кончились
так неожиданно, что я невольно присел.
Но вокруг было пусто; небольшая лужайка пылала в
прозрачном огне солнца, и вид ее был тих и радостен, как
привет друга. Только на противоположной стороне, в тени
лиственных зонтиков, валялась небольшая серая шляпа.
Я недоверчиво подошел к ней, поднял ее и присталь-
но осмотрелся. Ничто не угрожало моей особе; в глубине
чащи невидимое, пернатое существо настраивало свой
инструмент, повторяя с раздражающим самодовольст-
вом артиста: «керр-р-чвик... чюи._керр». Я вслушался, и
мне стало грустно. Я сразу устал, я почувствовал себя
совершенно разбитым и напоминал пружину, раскру-
ченную в воздухе, когда еще дрожат оба ее конца, не
встретив сопротивления. Ружье, ставшее бесполезным,
насмешливо блестело стволом.
Бумажка, пришпиленная изнутри к полям шляпы,
зашелестела под пальцами, я с любопытством отделил
ее и прочел следующее:
«Я, Ивлет, живу здесь и буду жить здесь. Ловите
меня Тот, кто задержит Ивлета, получит от него в
подарок медный негритянский браслет. Прощайте».
Я разорвал бумажку так мелко, как только могли
это сделать мои пальцы, вздрагивающие от бешенства,
и возвратился к своим.
III
Мы исколесили всю западную часть леса, примыка-
ющую к реке. Здесь след обрывался. Собаки нюхали
ноду, прыгали и, останавливаясь в задумчивости, жа-
лобно смотрели круглыми, рассеянными глазами на
розоватое водяное плато. Наступал вечер. Природа дре-
мала в благословении последних лучей, задумчивых,
как пастух на холме. Ноги наши стонали от изнурения;
липкие от дневного пота, мы жадно вдыхали прохлад-
ные водяные испарения, пахнувшие росистым утренним
цветником.
347
— Сделаем плот,—сказал Гриль, размахивая топо-
ром с такой яростью, как будто хотел разрубить земной
шар.—И несколько хороших шестов. Подлец удрал на
тот берег, это ясно младенцу. Смотрите на лесок.
Действительно, небольшие, воронкообразные ямки,
расположенные зигзагом в мокром, засасывающем след
песке, показывали, что здесь прошел человек.
Кое-кто еще возражал, предлагая возвратиться на-
зад и попытать счастья посуху, но я взял у Гриля
топор и засадил его чуть не по обух в кору ближайшего
дерева. Постепенно все принялись за дело.
И к ночи мы сотворили плот, на котором свободно
могло бы переехать даже изнеженное сановное лицо, с
кухней и со всем штатом прислуги. Переправа соверши-
лась в полной темноте, собаки притихли и смирно
лежали у наших ног, вздрагивая от воды, плескавшей
сквозь скрепы бревен. Течение вырывало шесты из рук:
плот медленно, но безостановочно кружился слева на-
право, и держаться верного направления мы могли
только с помощью компаса, поднося к нему зажженную
спичку. Глухой толчок развеселил всех, плот, зацепив-
шись за прибитые течением к берегу стволы, вырванные
разливом, остановился, как вкопанный. Мы вышли.
Тогда, стукаясь в темноте лбами, мы стали карабкаться
по склону крутого берега, то и дело спотыкаясь о теплые
собачьи туловища, вертевшиеся под ногами. Запыхавшись,
я шел последним; мечтой всех было уснуть, набив желудок
печеным мясом и кофе. Мы шли в молчании, я руководился
треском чащи, шумевшей под напором солдат.
И так как за день соображения наши постоянно вер-
телись вокруг Ивлета, мне в виде отдыха пришло в голову
помурлыкать романс белокурой девчонки из кабачка,
называвшегося театром в силу вежливости или по просто-
те души. Там говорится, что юбка на женщине прилична
только для стариков. Распевая полтоном ниже, чем обык
новенно, я загрустил, потому что мне вдруг представился
багровый нос капитана моей роты и сизый табачный дым;
все вместе напоминало утреннюю зарю. Но лес требует
внимания, сударь, не меньше, чем шахматы, или бильяр
дный удар. Не прошло и минуты, как я запнулся, в тот
же момент моя голова взвыла от боли, огненные голова
стики запрыгали в темноте, и все исчезло.
348
IV
Знакомо ли вам состояние полусна, полудремоты,
когда сознание возвращается мгновениями только за-
тем, чтобы, скользнув по душе обрывками действитель-
ности,—исчезнуть, как молния в смоле ночи? Я чувст-
вовал скрип, легкое безболезненное покачивание, тупую
боль в голове и, при первой попытке осветить свое
положение разумом, лишался чувств. Так продолжалось
довольно долго, иногда промежутки сознания были
длиннее, иногда короче, но ничего нового не входило в
них, за исключением песни, распеваемой невидимым для
меня певцом где-то наверху. Голос его звучал рассеянно
и утомленно. Когда я открывал глаза, было темно, как
в брюхе черной кошки, ноги мои и руки лежали как
деревянные. Я не в силах был пошевелить ими. Снова
мое сознание заволоклось туманом. Но это длилось
теперь, вероятно, лишь несколько секунд, следующий
момент заставил меня встрепенуться. Я различил плеск
воды, такой слабый, что его можно было принять за
щелканье языком. Мысль о том, что меня куда-то везут,
показалась мне неимоверно смешной, я тихонько захо-
хотал, чем все и окончилось, потому что слабый, разби-
тый ударом мозг не выдержал усилия смеха. Наступило
забвение, и сколько длилось оно, не знаю.
К полному, окончательно устойчивому сознанию ме-
ня вернул соленый запах моря и теплый ветер, поло-
скавший лицо сильными вздохами. Я осмотрелся. Была
ночь; вверху, вспыхивая, мерцали звезды, и море было
полно звезд; воздушная, прозрачная пустота ночи шуме-
ла подо мной голосами прибоя, шуршал мокрый гравий
и раковины, перебрасываемые узкой лентой волны, за-
сыпающей с разбегу на побережье; движущаяся линия
океана внизу блестела фосфорическим светом позоло-
ченных подводным огнем волн. Тело мое тянуло вниз, из
•этого я заключил, что лежу вниз ногами, на плоскости,
наклонной к морю. Я попытался встать и не мог;
повернул голову и увидел за собой, выше, темные
громады холмов. Одинокий, я был слаб, как грудной
младенец, но состояние моего духа, безразличное к насто-
ящему, отличалось необыкновенной ясностью и покоем.
Постепенно я вспомнил лесной удар в голову. Далее
был провал, пустота, слабо заполненная отрывочным
349
плеском воды, пением и покачиванием. В это время
сзади раздались медленные шаги, я повернул голову и
увидел темный силуэт человека. В руках его было
ружье. Он тихо сел подле меня, я пристально смотрел в
его лицо, окутанное туманом ночи. Наконец он спросил:
— Ну, как?
— Кто вы?—спросил я, приподнимаясь на локте.
Он засмеялся сдержанным, мелодическим смехом.
В темноте глаза его казались маленькими, блестящими
пропастями. Я повторил вопрос.
— Вам небезынтересно будет узнать,—заговорил он,
не отвечая на мои слова,—что произошло после досад-
ной, но простительной с вашей стороны оплошности.
У водопоя ставят часто такие ловушки? Зверь задева-
ет веревку и сверху летит бревно. Вы спасли какое-то
четвероногое от участи, постигшей вас самих. А я шел
следом. Я постоянно был в затылке последнего чело-
века из вашего отряда; конечно, ваши собаки шли
там, где я прошел раньше. Это был единственный
способ.
— Вы Ивлет,—сказал я, остолбенев в первое мгно-
вение.
— Да,—мельком ответил он и продолжал:—я взял
вас из любопытства. Что делать? В лесу нет развлече-
ний, нет людей, а мне хотелось поговорить с вами и,
кроме того, посмотреть, как вы будете себя вести. Вы
безопаснее для меня теперь, чем для вас я.
Он помолчал и прибавил:
— Я привез вас на лодке. Вы были в бессознатель-
ном состоянии, иногда ругались. Первые полчаса я вез
вас так, чтобы ваша голова, свесившись, болталась я
речной воде. Как видите, это помогло.
В тоне его голоса не было ни обидного сожаления,
ни мелочного торжества. Он говорил спокойно и добро-
душно, как человек, напоминающий другому то, что
уже известно обоим. Тем не менее, слушая его, я
волновался, как кипяток в закрытой кастрюле. Стиснув
зубы, я крикнул:
— Вы арестованы!
— Ха!—кротко сказал он, вставая.— Подымитесь и
попробуйте сесть. Волнение для вас вредно, нужно,
чтобы кровь отлила к ногам. Сядьте.
350
Я чувствовал, что краснею от замешательства. Мой
повелительный возглас бессильно утонул в темном про-
странстве, убитый коротким «ха». Я невыразимо страдал.
— Сядьте,— повторил он.
Сделав усилие, я сел. Чуть-чуть закружилась голова,
но через мгновение я почувствовал себя крепче. Я мог
соображать, спрашивать, давать ответы.
— Ивлет,—сказал я,—все это странно, что мы здесь
вдвоем. Я безоружен, но будьте уверены, что я вас рано
или поздно поймаю.
— Зачем?—спросил он.
— Вы смеетесь!—вскричал я, начиная приходить в
раздражение.—Кто вы? Это ясно. И бросимте эту комедию.
— Пират, да,—сказал он с оттенком сухостя—Но,
боже мой, я живу такой убогой, нескладной жизнью.
Воровать овец, грабить фермеров и делать пакости
береговой охране, клянусь вам, скучнее, чем быть пис-
цом у нотариуса. Еще месяц такой жизни, и я повешусь
от скуки. Но здесь,—он повел рукой в сторону моря,—
в торжестве молчания, я вознаграждаю себя с избыт-
ком за ошибки правительства. Здесь вправе каждый
прийти и сбросить с себя все, вплоть до своего имени.
Послушайте тишину!
Он смолк, а я ждал в необъяснимой тревоге, потому
что это говорил каторжник. Утомительно полная, укра-
шенная ворчанием океана, тишина следила за нами.
— Итак,— заговорил он снова,—довольно выпустить
раз в подлеца пулю, чтобы лишиться навсегда права
дышать! Я беспокою окрестности, но иначе мне при-
шлось бы умереть с голоду. Молодой человек, я стою за
то, чтобы были места, где люди могут встречаться
спокойно душа с душой, без камня за пазухой и без
имени, потому что Ивлетом можете быть и вы, как я
мог сделаться вами. Я вправе был бы убить вас, потому
что с этой же самой целью вы преследовали меня. Здесь
мы равны, вопрос в силе. Но я не сделаю этого.
— Место,—сказал я,—почему это место?
— Не знаю,— ответил он.—Я давно отметил его, как
бесплатную лечебницу. Покой вносит покой.
Он смолк. Я смотрел вниз, совершенно подавленный,
встревоженный, с ворохом бессвязных утомительных
мыслей. Слова, только что прозвучавшие в моих ушах,
351
казалось, шли не от темной фигуры человека, а от
тишины и невидимого, вспыхивающего фосфором океа-
на, и печальных холмов, заснувших в оцепенении. .В
ушах гудел слабый звон; под обрывом тихо шуршал
гравий.
Тогда все закачалось, и вернувшаяся, прогнанная
волнением слабость обрушилась на меня теплой волной.
Я лег, сердце билось неровно, толчками, сырая трава
знобила спину и ноги.
Сильная рука встряхнула меня Я закрыл глаза.
Ивлет сказал:
— Дорога к реке идет влево. На самом гребне
холмов встретите выщербленный ветром базальт, спу-
ститесь, придерживаясь середины склона. А потом бу-
дет каменное ложе потока, которое приведет вас к
небольшой бухта Немного внимания, и вы там найдете
мою пирогу. Прощайта Вот сухари, вот свинина.
Что-то твердое шлепнулось около моей головы. По-
том зашелестела трава и мелкий кустарник. Ивлет шел
вниз, его темная, исчезающая по временам фигура,
мягко подпрыгивая, опускалась ниже и ниже.
Я встал, покачнулся, но удержал равновесие и по-
чувствовал, что могу двигаться. Снизу выделился неяс-
ный шум, и ветер донес обрывок негромкой песни,
прозвучавшей жалобой и угрозой:
Ночью на западном берегу пролива
Мы ловили креветок и черепах,
Забыв о кораблях неприятеля!..
ТРАГЕДИЯ ПЛОСКОГОРЬЯ СУАН
Кто из вас приклонил к этому ухо,
вникнул и выслушал это для бу-
дущего.
(Исаил, Ь2,23)
I
Честь имею представить
В полной темноте комнаты чиркнула спичка. Свет
бросился от стены к стене, ударился в мрак ночных окон
и разостлал тени под неуклюжей старинной мебелью.
Человек, спавший на диване, но разбуженный теперь
среди ночи нетерпеливым толчком вошедшего, сел, огла-
живая рукой заспанное лицо. Остаток сна боролся в нем
с внезапной тревогой. Через мгновение он, вскочив на
ноги, босиком, в нижнем белье, стоял перед посетителем.
Вошедший не снял шляпы; свечка, которую он едва
разыскал среди разных инструментов и книг, загромож-
давших большой стол, плохо освещала его фитуру в
просторном, застегнутом на все пуговицы пальто; при-
поднятый воротник открывал между собой и нахлобу-
ченными полями шляпы полоску черных волос; лицо,
укутанное снизу до рта темным шарфом, казалось
нарисованным углем на пожелтевшей бумаге. Вошед-
ший смотрел вниз, сжимая и разжимая тубы; тот, кто
проснулся, спросил;
— Все ли благополучно, Хейль?
— Нет, но не вздрагивайте. У меня простужено
горло; ухо..
Два человека нагнулись одновременно друг к другу.
Они могли бы говорить громко, но укоренившаяся при-
вычка заставляла произносить слова шепотом. Хозяин
комнаты время от времени кивал головой; Хейль гово-
рил быстро, не вынимая рук из карманов; по тону его
можно было судить, что он настойчиво убеждает.
Шепот, похожий на унылый шелест ночной аллеи,
затих одновременно с появлением на лице Хейля мрач-
ной улыбки; он глубоко вздохнул, заговорив внятным,
но все еще пониженным голосом;
I 2 А. Грин, кн. 2
353
— Он спит?
— Да.
— Разбудите же его, Фире, только без ужасных
гримас. Он человек сообразительный.
— Пройдите сюда,—сказал Фире, шлепая босыми
ногами к двери соседней комнаты.—Тем хуже для него,
если он не выспался.
Он захватил свечку и ступил на порог. Свет оза-
рил койку, полосатое одеяло и лежавшего под ним,
лицом вниз, человека в вязаной шерстяной фуфайке.
Левая рука спящего, оголенная до плеча, была почти
сплошь грубо татуирована изображениями якорей,
флагов и голых женщин в самых вызывающих поло-
жениях. Мерное, отчетливое дыхание уходило в по-
душку.
— Блюм,— глухо сказал Фире, подходя к спящему и
опуская на его голую руку свою, грязную от кислот.—
Блюм, надо вставать.
Дыхание изменилось, стихло, но через мгновение
снова наполнило тишину спокойным ритмом. Фире
сильно встряхнул руку, она откинулась, машинально
почесала небритую шею, и Блюм сел.
Заспанный, щурясь от света, он пристально смотрел
на разбудивших его людей, переводя взгляд с одного на
другого. Это был человек средних лет, с круглой, корот-
ко остриженной головой и жилистой шеей. Он не был
толстяком, но все в нем казалось круглым, он походил
на рисунок человека, умеющего чертить только кривые
линии. Круглые глаза, высокие, дугообразные брови,
круглый и бледный рот, круглые уши и подбородок,
полные, как у женщины, руки, покатый изгиб плеч—
все это имело отдаленное сходство с филином, лишен-
ным ушных кисточек.
— Блюм,—сказал Хейль,—чтобы не терять времени,
я сообщу вам в двух словах: вам надо уехать.
— Зачем?—коротко зевая, спросил Блюм. Голос у
него был тонкий и невыразительный, как у глухих Не
дожидаясь ответа, он потянулся к сапогам, лежавшим
возле кровати.
— Мы получили сведения,—сказал Фире,—что с
часу на час дом будет оцеплен и обстрелян—в случае
сопротивления.
354
— Я выйду последним,—заявил Хейль после корот-
кого молчания, во время которого Блюм пристально
исподлобья смотрел на него, слегка наклонив голову.—
Мне нужно отыскать некоторые депеши У вас каплет
стеарин, Фире.
— Потому ли,—Блюм одевался с быстротой рабоче-
го, разбуженного последним гудком,—потому ли про-
изошло все это, что я был у сквера?
— Да,—сказал Хейль.
— Улица была пуста, Хейль.
— Полноте ребячиться. Улица видит все.
— Я не люблю ложных тревог,— ответил Блюм.—
Если бы я вчера, убегая переулками, оглянулся, то,
может быть, не поверил бы вам, но я не оглядывался и
не знаю, видел ли меня кто-нибудь.
Хейль хрипло расхохотался.
— Я забыл принести вам газеты. Несколько искажен-
ный, вы все же можете быть узнаны в их описаниях.
Он посмотрел на Фирса. Лицо последнего, принадле-
жащее к числу тех, которых мы забываем тысячами,
вздрагивало от волнения.
— Торопитесь же,— вполголоса крикнул Хейль.
Блюм завязывал галстук,—если вы не хотите получить
второй, серого цвета и очень твердый.
— Я никогда не тороплюсь,—сказал Блюм,—даже
убегая, я делаю это основательно и с полным расчетом.
Вчера я убил двух. Осталась сырая, красная грязь Как
мастер—я, по крайней мере, доволен. Позвольте же мне
спасаться с некоторым комфортом и без усталости,—
я заслужил это.
— Вы,—сказал Хейль,—я и он.
— Да, но я не держу вас. Идите—я моху выйти без
посторонней помощи.
— До вокзала.—Хейль вынул небольшое письмо.—
Вы слезете в городке Суан; там, в двух милях от
юродской черты, вас убаюкает безопасность На конвер-
те написан подробный адрес и все нужные указания
Вы любите тишину.
— Давайте это письмо,—сказал Блюм.—А вы?
— Мы увидимся.
— Хорошо. Я надел шляпу.
— Фире,— Хейль обернулся и увидел вполне одетого
и»
355
Фирса, заряжавшего револьвер,— Фире, уходите; ваш
поезд в друтую сторону.
Более он не оборачивался, но слышал, как хлопнула
выходная дверь; вздохнул и быстро опустошил ящики
письменного стола, сваливая на холодную золу камина
вороха писем и тощих брошюр. Прежде, чем поджечь
кучу, Хейль подошел к окну, осмотрел темный провал
двора; затем сунул догорающую свечку в бумажный
арсенал, вспыхнувший бледными языками света, вышел
и два раза повернул ключ.
На улице Блюм остановился. Звезды бледнели; ввер-
ху, сквозь черную кисею тьмы, виднелись контуры
крыши и труб; холодный, сухой воздух колол щеки,
умывая заспанные глаза. Блюм посмотрел на своего
спутника; унылый рот Фирса внушал Блюму желание
растянуть его пальцами до ушей. Он встрепенулся и
зашагал быстрее. Фире сказал:
— Вы едете?
— Да. И вы.
— Да. Возможно, что мы больше не встретимся
— В лучшем мире,— захохотал Блюм. В смехе его
звучал оскорбительный, едва уловимый оттенок.—В
лучшем мире.
— Я не думаю умирать,—сухо сказал Фире.
— Не думаете? Напрасно. Ведь вы умрете.— Он
потянул носом холодный воздух и с наслаждением
повторил:—Вы умрете и сгниете по всем правилам
химии.
Фире молчал. Блюм повернулся к нему, заглядывая
в лицо.
— Я, может быть, уеду в другую сторону,—сказал
он тоном благосклонного обещания—Вы и пироксилин
мне,—как говорят в гостиных,— «не импонируете*. Свер-
нем влево.
— Вы шутите,—сердито ответил Фире,— как фелье-
тонист.
— А вы дуетесь, как бегемот. Кровавые ребятишки,—
громко сказал Блюм, раздражаясь и начиная говорить
более, чем хотел,— в вас мало едкости. Вы не настоящая
серная кислота. Я кое-что обдумал на этот счет. В вас
нет прелести и возвышенности совершенства. Согласи-
тесь, что вы бьете дряблой рукой.
366
— В таком случае,—объяснитесь,— хмуро сказал
Фире,— нас немного, и мы спаяны общим доверием,
колебать это доверие небезопасно.
— Милые шутки, Фире. Для того, чтобы разрушить
подъезд у заслужившего вашу немилость биржевика
или убить каплуна в генеральском мундире, вы тратите
время, деньги и жизнь. Нежно и добродушно говорю
вам: вы—идиоты. Наблюдаю: лопаются красные пузы-
рики, чинят мостовую, хлопочут стекольщики—и снова
пыль и свет, и опоганенное чиханьем солнце, и убиваю-
щие злобу цветы, и сладкая каша влюбленных, и вот—
опять настроено проклятое фортепиано.
Задыхающийся полушепот Блюма оборвался на по-
следнем слове невольным выкриком, Фире усмехнулся.
— Я люблю жизнь,—уныло сказал он.— И я пора-
жен, да, Блюм, вы действуете так же, как мы.
— Развлекаюсь. Я мечтаю о тех временах, Фире,
когда мать не осмелится погладить своих детей, а
желающий улыбнуться предварительно напишет духов-
ное завещание. Я хочу плюнуть на веселые рты и
раздавить их подошвой, так, чтобы на внутренней
стороне губ отпечатались зубы.
Рассвет обнажал землю; тихий, холодный свет пре-
вращал город в ряды незнакомых домов на странных
вымерших улицах. Блюм посмотрел на Фирса так, как
будто видел этого человека в первый раз, замолчал и,
обогнув площадь, увидел фасад вокзала.
— Прощайте,—сказал он, не подавая руки.—От-
станьте тихонько и незаметно.
Фире кивнул головой, и они расстались как волки,
встретившиеся на скрещенном следу коз. Блюм нетороп-
ливо купил билет; физиономия его, вплоть до отхода
поезда, сохраняла мирное выражение зажиточного,
многосемейного человека.
Когда запели колеса и плавный стук их перешел в
однообразное содрогание летящих вагонов, Блюм почув-
ствовал облегчение человека, вырытого из-под земляно-
го обвала. Против него сидел смуглый пассажир в
костюме охотника; человек этот, докурив сигару, встал
и начал смотреть в окно. У него были задумчивые
глаза, он тихо насвистывал простонародную песенку и
смотрел.
357
Стены душили Блюма. Сильное возбуждение, резуль-
тат минувшей опасности, прошло, но тоскливый осадок
требовал движения или рассеяния. Охотник протирал
глаз, стараясь удалить соринку, попавшую из паровоз-
ной трубы, лицо его болезненно морщилось. Блюм встал.
— Позвольте мне занять у окна ваше место,—ска-
зал он,—я не здешний, и мне хочется посмотреть
окрестности.
— Что вам угодно?
— Глоток свежего воздуха.
— Вы видите, что здесь стою я.
— Да, но вы засорили глаз и смотреть все равно не
можете.
— Это правда,— охотник скользнул взглядом по ли-
цу Блюма, сел и, улыбаясь, закрыл глаза. Улыбка не
относилась к Блюму,—он помнил о нем только один
миг, затем мысленно опередил поезд и ушел в себя
Блюм смотрел. Равнина, дикая и великолепная, лениво
дымилась перед ним, медленно кружась под светлой
глубиной неба; серый бархат теней и пестрые цветные
отливы расстилались у рельс высокой помятой ветром
травой с яркими венчиками. Он повернул голову, окинул
круглыми замкнутыми глазами нежное лицо степи,
вспомнил что-то свое, ухнувшее беззвучной темной массой
к далекому горизонту, и плюнул в сияющую пустоту.
II
Деревья в цвету
У прохода колючей изгороди стоял негр с белыми
волосами, белыми ресницами и белой небритой щетиной;
голова его напоминала изображение головы в негативе.
Босой, полуголый, в одних грязных штанах из бумаж-
ной цветной ткани, он курил трубку, смотрел старче-
скими глазами на каменистую тропу, бегущую вверх,
среди агавы и кактусов, пел и думал.
Отвесные лучи солнца плавили воздух. Пение, похо-
жее на визг токарного резца по железу, обрывалось с
каждой затяжкой, возобновляясь, когда свежий клуб
дыма вылетал из сморщенных губ. Он думал, может
358
быть, о болотах Африки, может быть, о сапогах Тинга,
что валяются у входа на расстоянии двух аршин друг
от друга,— их надо еще пойти и убрать, а прежде—
покурить хорошенько.
Всадник, подъезжавший к изгороди, лишил негра
спокойствия, песни и очередной затяжки. Крупная го-
родская лошадь подвигалась неровной рысью; человек,
сидевший на ней, подскакивал в седле более, чем
принято у опытных ездоков. Негр молча снял шляпу,
сверкая оскаленными зубами.
Приезжий натянул поводья, остановился и тяжело
слез. Старик подошел к лошади. Блюм сказал:
— Это дом Тинга?
— Тинга,— подобострастно сказал негр,—но Тинг
уехал, господин мой; он проедет через Суан. Я жду его,
добрейший и превосходнейший господин. Тинг и жена
Тинга.
— Все-таки возьми лошадь,—сказал Блюм.—Я буду
ждать, так как я приехал по делу. А пока укажи вход
— Я слушаю вас, великолепнейший господин; идите
сюда. Тинг заедет в Суан, там жена Тинга. Он возьмет
жену Тинга, и оба они приедут на одной лошади,
потому что жена Тинга легкая, очень легкая жена,
справедливейший и высокочтимый господин мой, он
носит ее одной рукой.
— Неужели?—насмешливо произнес Блюм.—Может
быть, он носит ее в кармане, старик?
— Нет,—сказал негр, уродливо хохоча и кланя-
ясь.—Тинг кладет в карман руки. Добрый — он кладет
руки в карман; сердитый—он тоже кладет руки в
карман; когда спит—он не кладет руки в карман.
Блюм шел за ним в полуденных, зеленых сумерках
высоких деревьев по узкой тропе, изборожденной буг-
ристыми узлами корней; свет падал на его сапоги, не
трогая лица, и пятнами кропил землю. Негр болтал,
не останавливаясь, всякий вздор; слушая его, можно
было подумать, что он сердечно расположен к приез-
жему. Но черный морщинистый рот столько же отве-
чал, сколько и спрашивал. На протяжении десяти
сажен старик знал, что Блюма зовут Гергес, что он
издалека и Тингу не родственник. Это ему не помешало
снова залиться соловьем о Тинге и «жене Тинга»; слово
369
«Тинг» падало с его языка чаще, чем «Иисус» с языка
монаха.
— Тинг молодой, высокий. Тинг ходит и громко
свистит; тогда Ассунта кладет ему в рот самый малень-
кий палец, и он не свистит. Тинг ездит на охоту один.
Тинг никогда не поет, он говорит только: «трум-трум»,
но губы его закрыты. Тинг не кричит: «Ассунта», но она
слышит его и говорит: «Я пришла». Он сердитый и
добрый, как захочет, а гостям дает одеяло.
Имя это, похожее на звон меди, он произносил:
«Тсинг». Тень кончилась, блеснул свет; прямо из сверка-
ющих груд темной листвы забелели осыпанные души-
стым снегом апельсинные и персиковые деревья; глухой,
томительный аромат их наполнял легкие сладким оце-
пенением. Полудикие цветы пестрели в траве и никли,
обожженные зноем.
Блюм осмотрелся. Невдалеке стоял дом — низкое,
длинное здание с одноэтажной надстройкой и крышей
из древесной коры,—дом, срубленный полстолетия на-
зад руками переселенцев,—грубый выразительный след
железных людей, избороздивших пустыню с карабином
за плечами. Старик отворил дверь; затем серебряная
шерсть его накрылась шляпой и оставила приезжего в
одиночестве, с кучей самых отборных пожеланий отдох-
нуть и не скучать, и не сердиться за то, что бедный
старый негр пойдет убрать лошадь.
Блюм внимательно разглядывал помещение. Земля-
ной пол, бревенчатые стены, отполированные тряпками
и годами, убранные сухими листьями, похожими на
лакированные зеленые веера; низкая кровать с подуш-
кой и меховым одеялом; большой некрашеный стол;
несколько книг, исписанная бумага, соломенные занаве-
си двух больших окон, жесткие стулья, два ружья,
повешенные над изголовьем,—все это смотрело на Блю-
ма убедительным, прихотливым сочетанием земли с
кружевной наволочкой, ружейного ствола—с печатной
страницей, бревен—с туалетным зеркалом, дикости—с
мыслью, грубой простоты—с присутствием женщины.
Потолок, закрашенный желтой краской, казался осве-
щенным снизу. Занавеси были спущены, и солнце боро-
лось с ними, наполняя комнату красноватым туманом,
прорезанным иглами лучей, нашедших щели.
360
Блюм потер руки, сел на кровать, встал, приподнял
занавесь и выглянул. Каменистая почва с разбросанной
по ней шерстью жестких, колючих трав круто обрыва-
лась шагах в тридцати от дома ломаным убегающим
вправо и влево контуром; на фоне голубого провала
покачивались сухие стебли — граница возвышенного
плато, шестисотсаженного углубления земной коры, за-
тянутого прозрачным туманом воздуха. Всмотревшись,
Блюм различил внизу кусок светлой проволоки—это
была река.
Он тоскливо зевнул и опустил занавесь, подергивая
плечами, как связанный. Конечно, он был свободен, но
где-то разминались руки, назначенные поймать Блюма;
здоров, но с веревкой на шее; спокоен—жалким сурро-
гатом спокойствия—привычкой к ровному страху. Он
сел на кровать, обдумывая будущее, и думал не фраза-
ми, а отрывками представлений, взаимно стирающих
друг о друга мгновенную свою яркость. Опустив голову,
он видел лишь микроскопические, красные точки, мед-
ленно ползающие в туманных сетях улиц далекого
города. И эта перспектива исчезла; мерное движение
точек соединилось с однообразным стуком идущего к
Суану поезда; воображаемые вагоны толклись на одном
месте, но с быстротой паровоза близились тревога и
ужас, взмахивая темными крыльями над девственной
равниной, цепенеющей в остром зное.
Беспокойный толчок сердца заставил Блюма вско-
чить, сделать несколько шагов и сесть снова. Дьяволь-
ские видения преследовали его. В Суане стучат копыта
рослых жандармских лошадей. Тупой звон подков. Бле-
стящие прямые сабли. Белая пыль. Красные мундиры,
однообразные лица — густой солнечный лак обливает
нее; отряд двигается уверенней, твердой рысью, вытяги-
вается гуськом, толпится, делится на отдельных всад-
ников. Копыта! Блюм видел их так же близко, как свои
руки; они тупо щелкали перед самым его лицом; все
ближе, с выцветшей шерстью лодыжек, покрытые тре-
щинами, копыта равнодушных пожилых лошадей.
Он встал, не имея сил одолеть страх, вытер холод-
ный пот и застонал от ярости. Красноватый свет
занавесей пылил воздух. Блюм потрясал руками, сти-
скивая кулаки, как будто надеялся поймать предатель-
361
скую тишину, смять ее, разбить в тысячи кусков с
блаженным, облегчающим грохотом. Припадок утомил
его; вялый, осунувшийся, опустился он на кровать
Тинга с злобным намерением уснуть наперекор страху.
В продолжение нескольких минут состояние тяжелой
дремоты обрывалось и рассеивалось, переходя в бес-
плодную работу сознания; наконец густой флер окутал
глаза, и Блюм уснул.
Прошел час; голова негра показывалась в дверях,
скалила зубы и исчезала. Лицо Блюма, багровое от
духоты, металось на измятой подушке; изредка он
стонал; странные кошмары, полные благоухающей зеле-
ни, гримас, цветов с глазами птиц, света, кровавых
пятен, белых, точно замороженных iy6 душили его,
мешаясь с полусознанием действительности. Вскрики-
вая, он открывал глаза, тупо встречал ими красноватые
сумерки и цепенел снова в удушливом забытьи,—пот-
ный, разморенный зноем и тишиной.
Солнце торопилось к закату; ветер, налетая с обры-
ва, отдувал занавесь, и в мгновенную, опадающую щель
ее виднелись широкие смолистые листья деревьев, рос-
ших за окнами. Блюм проснулся, вскочил, глубоко
вдыхая онемевшими легкими спертый воздух, и осмот-
релся. То же безмолвие окружало его; прежнее красно-
ватое освещение лежало на всех предметах, но теперь
стены и одуряющий, пристальный свет штор, и мебель,
и тишина таили в себе зловещую, утонченную внима-
тельность, остроту человеческих глаз. Блюм расстегнул
воротник рубашки, вытер платком мокрую грудь, отвел
рукой штору и выглянул. На черте обрыва маячили,
покачиваясь, сухие стебли; глубокий туман пропасти и
светлая проволока реки блестели оранжевыми тенями
угасающего дня, и в этом тоже было что-то зловещее.
Блюм вздрогнул, с отвращением опустил штору, надел
шляпу и вышел.
За дверью никого не было. Он двинулся по тропам
сада, в душистой прохладе осыпанных белизной цвета
высоких крон; живой снег бесчисленных, в глубине
розовых, венчиков гудел миллионами насекомых; каска-
ды остроконечной, иглистой, круглой, гроздьеподобной,
резной листвы свешивались над головой и впереди
узорами таинственных светлых сумерек; в конце тропы,
362
за изгородью, ослепительно белела вечерней пылью ка-
менистая, бегущая на холмы среди груд камней, дорога
в Суан. Блюм вышел к ней, остановился, посмотрел влево
и вправо: пустыня, поросшая кактусами. Потом резко
повернул голову, прислушиваясь к ритмическим отголо-
скам, похожим на стук пальцами о крышку стола.
Через минуту Блюм мог с уверенностью различить
твердую рысь лошади. Лицо его, обращенное к повороту
дороги, еле намеченному кустами и выбоинами, оста-
лось неподвижным, за исключением зрачков, сузивших-
ся до объема маковых зерен Сначала показалась голо-
ва лошади, затем шляпа и лицо всадника, а между
плеч его—другое лицо. Женщина сидела впереди, отки-
нув голову на грудь Тинга; левая рука его придержи-
вала Ассунту спереди осторожным напряжением кисти,
правая встряхивала поводья; он смотрел вниз и, по-ви-
димому, говорил что-то, так как лицо женщины таин-
ственно улыбалось.
Под гору лошадь шла шагом; верховая группа мерно
колыхалась на глазах Блюма; на лицо Тинга и его жены
падали отлогие, вечерние лучи солнца, тающего на гори-
зонте. Блюм снял шляпу и поклонился, испытывая мгновен-
ное, но тяжелое замешательство. Тинг натянул поводья
— Ассунта,—сказал он, окидывая Блюма коротким
взглядом,— иди в дом, я не задержусь здесь.
— Уйду, я устала,— она, по-видимому, торопилась и
спрыгнула на землю; ухватившись руками за гриву
лошади, она ни разу не подняла глаз на Блюма и,
оставив седло, прошла мимо незнакомца, наклонив го-
лову в ответ на его вторичный поклон. Он успел
рассмотреть ее, но уже через минуту затруднился бы
определить, темные у нее волосы или светлые: так
быстро она скрылась. Лицо ее отражало ясность и
чистоту молодости; небольшое стройное тело, избалован-
ное выражение рта,— все в ней носило печать свободной
простоты, не лишенной, однако, некоторой застенчиво-
сти. Тинг улыбнулся.
— Я тоже узнал вас,— сказал Блюм, ошибочно тол-
куя эту улыбку,—и должен извиниться. У меня много
крови, я задыхаюсь в вагонах и буду задыхаться до тех
пор, пока правительство не устроит для полнокровных
какие-нибудь холодильники.
363
— Вы говорите,—удивленно произнес Тинг,—что вы
тоже узнали меня. Но я, кажется, вас не видал раньше.
— Нет,—возразил Блюм,—сегодня утром в вагоне.
Вы засорили глаз.
— Так.—Тинг рассеянно обернулся, ища глазами
Ассунту.— Но что же вы имеете мне сказать?
— Пусть говорят другие,— вздохнул Блюм, вынимая
письмо Хейля.—Это, кажется, ваш бывший или насто-
ящий знакомец, Хейль. Прочтите, пожалуйста.
Тинг разорвал конверт. Пока он читал, Блюм чистил
ногти иглой терновника—манера, заимствованная у
Хейля,— поглядывая исподлобья на сосредоточенное ли-
цо читающего. Темнело. Тинг сунул письмо в карман.
— Вы — господин Гергес,— а я — Тинг,— сказал
он.—Здесь все к вашим услугам. Хейль пишет, что вам
нужен приют дня на три. Оставайтесь. Кто вы сверх
Гергеса, не мое дело. Пожалуйте. Тогда вот это пись-
мо,—Тинг снял шляпу и вынул из нее небольшой
пакет,—будет, конечно, вам; я получил его сегодня в
Суане для передачи Гергесу.
Блюм с неудовольствием протянул руку; письмо это
означало, что Хейль вовсе не намерен дать ему отдых.
Затем оба постояли с минуту, молча разглядывая
друг друга; по неестественному напряжению лиц юж-
ный вечер прочел взаимную тягость и антипатию.
III
Ассунта
Веранда, затянутая черным бархатом воздуха, напо-
минала освещенный плот в океане, ночью, когда волнение
дремлет, а слух болезненно ловит малейший плеск влаги.
На длинном столе горела медная старинная лампа, свет
ее едва достигал ближайших ветвей, листья их тянулись
из мрака призрачными посеребренными очертаниями.
Негр собрал остатки ужина и ушел, шаркая кожаными
сандалиями; благодаря цвету кожи, он исчез за чертой
света мгновенно, точно растаял, и только секунду-другую
можно было наблюдать, как белая посуда в его руках,
потеряв вес, самостоятельно чертит воздух.
364
Тинг сидел лицом к саду и пил кларет. Блюм-Гергес
помещался против него, глотая водку из плетеного
охотничьего стакана. И совсем близко к Тингу, почти
касаясь его головы закутанным шалью плечом, стояла,
прислонившись к стене, Ассунта.
— Я был нотариусом,—придирчиво сказал Блюм.
Охмелев, он чувствовал почти всегда непреодолимое
желание ломать комедию или балансировать на канате
осторожной, веселой дерзости.—Вы, честное слово, не
удивляйтесь этому. Битый час мы говорили о новых
постройках в Суане, и вы, пожалуй, могли принять
меня за проворовавшегося подрядчика. Я был нотариу-
сом. Жестокие наследники одного состояния строили,
видите ли, козни против прелестнейшей из всех деву-
шек в мире; а она, надо вам сказать, любила меня со
всем пылом молодости. По закону все состояние—а
состояние это равнялось десяти миллионам—должно
было перейти к ней. Меня просили, мне грозили, требо-
вали, чтобы я это завещание уничтожил, а я отказался
Тут ввязались министры, какие-то подставные лица, и
я подвергся преследованию. Убежав, я сжег свой дом.
Он выкладывал эти бредни, не улыбаясь, с чувством
сокрушения в голосе. Широко открытые глаза Ассунты
смотрели на него с недоумением, замаскированным сла-
бой улыбкой.
— Я знал Хейля,—сказал Тинг, стараясь переме-
нить разговор,—он напечатал мою статью в прошлом
году. Он ведь служит в редакции «Знамя Юга», а зимой,
во время последних восстаний, был военным корреспон-
дентом.
— Политическую статью,—полуутвердительно кив-
нул Блюм.—Я знаю, вы требовали уничтожения налога
на драгоценности. Эта мера правительства не по вкусу
женщинам; да, я вас понимаю.
Невозможно было понять, смеется или серьезно гово-
рит этот человек с круглым, дрожащим ртом, непод-
вижными глазами и жирным закруглением плеч.
— Тинг,—сказала Ассунта, и улыбка ее стала опре-
деленнее,—господин Гергес хочет сказать, конечно, что
ты не занимаешься пустяками.
Блюм поднял голову; взгляд ее остановился на нем,
спокойный, как всегда; взгляд, рождающий глухую
366
тоску. Он почувствовал мягкий отпор и внутренне
подобрался, намереваясь изменить тактику.
— Политика,—равнодушно произнес Тинг,—это не
мое дело. Я человек свободный. Нет, Гергес, я написал
о серебряных рудниках. Там много любопытного.
Он посмотрел в лицо Блюма; оно выражало преуве-
личенное внимание с расчетом на откровенность.
— Да,—продолжал Тинг,—вы, конечно, слышали об
этих рудниках Там составляются и проигрываются состо-
яния, вспыхивает резня, разыгрываются уголовные драмы.
Я описал все это. Хейль исправлял мою рукопись, но это
неудивительно,—я учился писать в лесу, столом мне
служило седло, а уроками—беззубая воркотня бродяги
Хименса, когда он бывал в хорошем расположении духа.
— Тинг—сын леса,—сказала Ассунта,—он думает
о нем постоянно.
— Бродячая жизнь,—торжественно произнес Блюм,—
вы испытали ее?
— Я?—Тинг рассмеялся.— Вы знаете, я здесь живу
только ради Ассунты.— Он посмотрел на жену, как бы
спрашивая: так ли это? На что она ответила кивком
головы.—Родителей я не помню, меня воспитывал и
таскал за собой Хименс. В засуху мы охотились, в
дожди—тоже; охотились на юге и севере, западе и
востоке. А раз я был в партии золотоискателей и не
совсем несчастливо. Я жил так до двадцати четырех лет.
— Придет время,—угрюмо произнес Блюм,—когда
исчезнут леса; их выжгут люди, ненавидящие природу.
Она лжет.
— Или говорит правду, смотря по ушам, в которых
гудит лесной ветер,—возразил Тинг, инстинктивно уга-
дывая, что чем-то задел Гергеса. От лица гостя веяло
непонятным, тяжелым сопротивлением. Тинг продолжал
с некоторым задором:
— Вот моя жизнь, если это вам интересно. Я иногда
пописываю, но смертельно хочется мне изложить исто-
рию знаменитых охотников. Я знал Эйклера, спавшего
под одеялом из скальпов; Беленького Бизона, работав-
шего в схватках дубиной, потому что, как говорил он,
«грешно проливать кровь»; Сенегду, убившего пятьдесят
гризли; Бебиль Висельник учил меня подражать крику
птиц; Нежный Артур, прозванный так потому, что
366
происходил из знатного семейства, лежал умирающий в
моем шалаше и выздоровел, когда я сказал, что оты-
скал тайник Эноха, где были планы бобровых озерков,
известных только ему.
Глаза Тинга светились; увлеченный воспоминаниями,
он встал и подошел к решетке веранды. Блюм, красный
от спирта, смотрел на Ассунту; что-то копилось в его
мозгу, укладывалось и ускользало; входило и выходило,
ворочалось и ожидало конечного разрешения; эта рабо-
та мысли походила на старание человека попасть
острием иглы в острие бритвы.
— А что вы любите?—неожиданно спросил он таким
тоном, как будто ответ мог помочь решить известную
лишь ему сложную математическую задачу.—Я полагаю,
что этот вопрос нескромен, но мы ведь разговорились.
В последних его словах дрогнул еле заметный на-
смешливый оттенок.
— Ну что же,—помолчав, сказал Тинг,—я могу вам
ответить. Пожалуй—все. Лес, пустыню, парусные суда,
опасность, драгоценные камни, удачный выстрел, кра-
сивую песню.
— А вы, прелестная Ассунта,— льстиво осклабился
Блюм,— вы тоже? Между нами говоря, жизнь в городах
куда веселее Женщины вашего возраста делают там
себе карьеру, это в моде; честолюбие, благотворитель-
ность, влияние на политических деятелей—это у них
считается большим лакомством. Вы здесь затеряны и
проскучаете. Как вы живете?
— Я_ не знаю,—сказала молодая женщина и засмея-
лась; краска залила ее нежное лицо, растаяв у малень-
ких ушей. Она помолчала, взглядывая из-под опущенных
ресниц на Гергеса.—Я очень люблю вставать рано утром,
когда еще холодно,—несмело произнесла она.
Блюм громко захохотал и поперхнулся. Сиплый ка-
шель его бросился в глубину ночи; брезгливая тишина
медленно стряхнула эти звуки, чуждые ее сну.
— Жизнь ее благословенна,—сухо сказал Тинг,—а
значение этой жизни, я полагаю, выше нашего понимания
Блюм встая
— Я пойду спать,— заявил он, зевая и щурясь.—
Негр приготовил мне отличную постель вверху, под
крышей. Мой пол—ваш потолок, Тинг. Спокойной ночи.
367
Он двинулся, грузно передвигая ногами, и скрылся в
темноте. Тинг посмотрел ему вслед, задумчиво посви-
стал и обернулся к Ассунте. Один и тот же вопрос был
в их глазах.
— Кто он?—спросила Ассунта.
— Я это же спрашиваю у себя,—сказал Тинг,—и не
нахожу ответа.
Блюм остановился за углом здания; он слышал
последние слова Тинга и ждал, не будет ли чего нового.
Слепящий мрак окружал его; сердце билось тоскливо и
беспокойно. За углом лежал отблеск света; слабые, но
ясные звуки голосов выходили оттуда—голоса Ассунты
и Тинга.
— Вот это я прочитаю тебе,— расслышал Блюм.—
Для стихов это слишком слабо, и нет правильности, но,
Ассунта, я ехал сегодня в поезде, и стук колес твердил
мне отрывочные слова; я повторял их, пока не запомнил.
Блюм насторожил уши. Короткая тишина оборва-
лась немного изменившимся голосом Тинга:
В мгле рассвета побледнел ясный
ореол звезд,
Сон тревожный, покой напрасный
трудовых гнезд
Свергнут небом, где тени утра
плывут в зенит,
Ты проснулась — и лес дымится,
земля звенит,
Дай мне руку твою, ребенок
тенистых круч;
Воздух кроток, твой голос звонок,
а день певуч.
Там, где в зное лежит пустынный,
глухой Суан,
Я заклятые предаю небо
четырех стран;
Бархат тени и ковры света
в заревой час,
Звезды ночи и поля хлеба —
для твоих глаз.
Им, невинным близнецам смеха,
лучам твоим;
Им, зовущим, как печаль эха,
и только им,
Тьмой завешенный — улыбался
голубой край
Там, где бешеный ад смеялся
и рыдал рай.
368
Он кончил. Блюм медленно повторил про себя не-
сколько строк, оставшихся в его памяти, сопровождая
каждое выражение циническими ругательствами, клей-
кими вонючими словами публичных домов; отвратитель-
ными искажениями, бросившими на его лицо невиди-
мые в темноте складки усталой злобы»
Разговор стал тише, отрывистее; наконец, он услы-
шал сонный и совсем, совсем другой, чем при нем, голос
Ассунты:
— Тингушок, возьми меня на ручки и отнеси спать.
IV
Последняя точка Хейля
Расширение лесной медленно текущей реки оканчи-
валось грудой серых камней, вымытых из почвы разли-
вами и дождями. Человек, сидевший на камнях, посмот-
рел вверх с ощущением, что он находится в глубоком
провале. Меж выпуклостей стволов реял лесной сумрак;
пышные болотные папоротники скрывали очертание
берегов; середина воды блестела густым светом, ограни-
ченным тенью, падавшей на реку от непроницаемой
листвы огромных деревьев. У ног Блюма мокли на
круглых с загнутыми краями листьях белые и фиолето-
вые водяные цветы, испещренные красноватыми жилка-
ми; от них шел тонкий сырой аромат болота, сладкова-
тый и острый.
Блюм посмотрел на часы; девственный покой леса
превращал их тиканье в громкий, суетливый шепот
нетерпеливого ожидания. Он спрятал их, продолжая
кусать тубы и смотреть на воду; затем встал, походил
немного, стараясь не удаляться от берега, возвратился
и сел на прежнее место.
Прошло несколько времени. Маленькое голубое пят-
но, только что замеченное им слева, пропадало и пока-
зывалось раз двадцать, приближаясь вместе с неровным
потрескиванием валежника; наконец, бритые тубы раз-
двинулись в сухую улыбку,—улыбку Хейля; он шел
к Блюму с протянутой рукой, разглядывая его еще
издали.
369
Хейль был одет в праздничный степенный костюм
зажиточного скотовода или хозяина мастерской: тол-
стые ботинки из желтой кожи, светлые брюки и курт-
ка, пестрый жилет, голубой, с белыми горошками пла-
строн и шляпа с низко опущенными полями. Он, види-
мо, недавно покинул седло, так как от него разило
смешанным запахом одеколона и лошадиного пота.
— Я шел берегом, пробираясь сквозь чащу,—сказал
Хейль,—лошадь привязана за полмили отсюда; невоз-
можно было вести ее в этой трущобе. Как ваше здо-
ровье? Вы, кажется, отдохнули здесь. Мое письмо, ко-
нечно, вами получено.
— Я здоров, с вашего позволения.—Блюм сел в
траву, подобрав ноги. Хейль продолжал стоять.—Пись-
мо, план этой жилой местности и милостивые ваши
инструкции я получил, потому-то и имею счастье взи-
рать на вашу мужественную осанку.
Он проговорил это своим обычным, тонким, ворча-
щим голосом, похожим на смешанные звуки женской
брани и жиканье точильного камня.
— Вы не в духе,—сказал Хейль,— высморкайтесь,
это от насморка. Как живет Тинг? Я видел его полгода
назад, а жену его не встречал ни разу. Довольны ли вы
их отношением?
— Я?—удивленно спросил Блюм.—Я плачу от бла-
городства. Я благословляю их. Я у них, как родной,—
нет,—внезапно бросая тон кривляющегося актера, при-
бавил Блюм,— в самом деле, и теперь вы можете мне
поверить, я очень люблю их.
Хейль рассеянно кивнул головой, присел рядом с
Блюмом, бегло осмотрел речку и задумался, всасывая
ртом нижнюю iy6y. Молчание длилось минут пять;
посторонний наблюдатель мог бы смело принять их за
людей, размышляющих о способе переправиться на дру-
гой берег.
— Ваше положение,— сказал, наконец, Хейль,—
очень затруднительно. Вам надо исчезнуть совсем, от-
правиться в другие края. Там вы можете быть полезны.
Я точно обдумал весь маршрут и предусмотрел все.
Согласны вы ехать?
Блюм не пошевелил бровью, как будто этот вопрос
относился к совершенно другому человеку. Он молчал,
370
невольно молчал и Хейль. Несколько времени они смот-
рели друг другу в глаза с таким вниманием, словно ими
были исчерпаны все разговорные темы; Хейль, задетый
непонятным для него молчанием Блюма, отвернулся,
рассматривая свесившуюся над головой ткань цветущих
вьюнков, и заметил вслух, что роскошные паразиты
напоминают ему, Хейлю, блестящих женщин.
— Нет,—сказал Блюм и бросил в воду небольшой
камень, пристально следя за исчезающими кругами
волнения—Я не поеду.
— Не-ет... Но у вас должны быть серьезные причины
для этого.
— Да, да,— Блюм поспешно обернулся к Хейлю,
проговорив рассудительным, деловым тоном*.—Я хочу от
вас отделаться, Хейль, от вас и ваших.
— Какой дьявол,—закричал Хейль, покраснев и
вскакивая,— вкладывает в ваш мозг эти дерзкие шут-
ки!. Вы ренегат, что ли?..
— Я преступник,— тихо сказал Блюм,—профессио-
нальный преступник. Мне, собственно говоря, не место у
вас.
— Да,— возразил изумленный Хейль, овладевая со-
бой и стараясь придать конфликту тон простого спо-
ра,—но вы пришли к нам, вы сделали два блестящих
дела, третье предполагалось поручить вам за тысячу
миль отсюда, а теперь что?
— Да я не хочу, поняли?—Блюм делался все грубее;
казалось, сдержанность Хейля раздражала его.—Я при-
шел и я ушел; посвистите в кулак и поищите меня в
календаре, там мое имя. Как было дело? Вы помогали
бежать одному из ваших, я сидел с ним в одной камере
и бежал за компанию; признаться, скорее от скуки, чем
от большой надобности. Ну-с... вы дали мне переноче-
вать, укрыли меня. Что было мне делать дальше?
Конечно, выжидать удобного случая устроиться посо-
лиднее. Затем вы решили, что я—человек отчаянный, и
предложили мне потрошить людей хорошо упитанных,
из высшего общества. Мог ли я отказать вам в такой
безделке,—я, которого смерть лизала в лицо чаще, чем
сука лижет щенят. Вы меня кормили, одевали и обува-
ли, возили меня из города в город на манер багажного
сундука, пичкали чахоточными брошюрами и памфле-
371
тами, кричали мне в одно ухо «анархия», в другое—
«жандармы!», скормили полдесятка ученых книг. Так, я,
например, знаю теперь, что вода состоит из азота и
кислорода, а порох изобретен китайцами.—Он приоста-
новился и посмотрел на Хейля взглядом продажной
женщины.— Вы мне благоволили. Что ж._ и дуракам
свойственно ошибаться.
Сильный гнев блеснул в широко раскрытых глазах
Хейля; он сделал было шаг к Блюму, но удержался,
потому что уяснил положение. Отпущенный Блюм, прав-
да, мог быть опасен, но и удерживать его теперь не
было никакого смысла.
— Не блещете вы, однако,—глухо сказал оя—Зна-
чит, игра в открытую. Я поражен, да, я поражен,
взбешен и одурачен. Оставим это. Что вы намерены
теперь делать?
— Пакости,—захохотал Блюм, раскачиваясь из сто-
роны в сторону.— Вы бьете все мимо цели, все мимо
цели, милейший. Я не одобряю ваших теорий,—они
слишком добродетельны, как ужимочки старой девы.
Вы натолкнули меня на гениальнейшее открытие, пре-
восходящее заслуги Христофора Колумба. Моя биогра-
фия тоже участвовала в этом плане.
Хейль молчал.
— Моя биография!—крикнул Блюм.— Вы не слыши-
те, что ли? Она укладывается в одной строке: публич-
ный дом, исправительная колония, тюрьма, каторга. В
публичном доме я родился и воспринял святое креще-
ние. Остальное не требует пояснений. Подробности: зу-
ботычины, пощечины, избиение до полусмерти, плети,
удары в голову ключом, рукояткою револьвера. Пощечи-
ны делятся на четыре сорта. Сорт первый: пощечина
звонкая. От нее гудит в голове, и все качается, а щека
горит. Сорт второй—расчетливая: концами пальцев в
висок, стараясь задеть по глазу; режущая боль. Сорт
третий—с начинкой: разбивает в кровь нос и расшаты-
вает зубы. Сорт четвертый: пощечина клейкая,—дается
липкой рукой шпиона; не больно, но целый день лицо
загажено чем-то сырым.
— Мне нет дела до вашей почтенной биографии,—
сухо сказал Хейль.— Ведь мы расстаемся?
— Непременно.—Крупное лицо Блюма покрылось
372
красными пятнами.—Но вы уйдете с сознанием, что все
вы — мальчишки передо мной. Что нужно делать на
земле?
Он порылся в карманах, вытащил смятую, засален-
ную бумажку и начал читать с тупым самодовольством
простолюдина, научившегося водить пером:
— «Сочинение Блюма. О людях. Следует убивать всех,
которые веселые от рождения. Имеющие пристрастие к
чему-либо должны быть уничтожены. Все, которые име-
ют зацепку в жизни, должны быть убиты. Следует
узнать про всех и, сообразно наблюдению, убивать. Без
различия пола, возраста и происхождения».
Он поднял голову, немного смущенный непривычным
для него актом, как поэт, прочитавший первое свое
стихотворение, сложил бумажку и вопросительно рассме-
ялся. Хейль внимательно смотрел на него,—нечто любо-
пытное послышалось ему в запутанных словах Блюма.
— Что же,—насмешливо спросил он,—синодик этот
придуман вами?
— Я сообразил это,— тихо сказал Блюм.— Вы кон-
чили мою мысль. Не стоит убивать только тех, кто был
бы рад этому. Это решено мной вчера, до тех пор все
было не совсем ясно.
— Почему?
— Так.—Тусклые глаза Блюма сощурились и оста-
новились на Хейле.—Разве дело в упитанных каплунах
или генералах? Нет. Что же, вы думаете, я не найду
единомышленников? Столько же, сколько в лесу осиных
гнезд. Но я не моту объяснить вам самого главного,—
таинственно добавил он,— потому что., то есть почему
именно это нужно. Здесь, видите ли, приходится упот-
реблять слова, к которым я не привык.
— Почтенный убийца,— хладнокровно возразил
Хейль,—я, кажется, вас понимаю. Но кто же останется
на земле?
— Горсть бешеных!—хрипло вскричал Блюм, уводя
голову в плечи.—Они будут хлопать успокоенными
глазами и нежно кусать друг друга острыми зубками.
Иначе невозможно.
— Вы сумасшедший,— коротко объяснил Хейль.—
То, что вы называете «зацепкой», есть почти у каждого
человека.
373
Блюм вдруг поднял брови и засопел, словно его
осенила какая-то новая мысль. Но через секунду лицо
его сделалось прежним, непроницаемым в обычной своей
тусклой бледности.
— И у вас?—пристально спросил он.
— Конечно.—Яркое желание бросить в отместку
Блюму что-нибудь завидное для последнего лишило
Хейля сообразительности.—Я честолюбив, люблю опас-
ность, хотя и презираю ее; недурной журналист, и—
поверьте— наслаждаться блаженством жизни, сидя на
ящике с динамитом,— очень тонкое, но не всякому
доступное наслаждение. Мы—не проповедники смерти
— У вас есть зацепка,—утвердительно сказал Блюм.
Хейль смерил его глазами.
— А еще что хотели вы сказать этим?
— Ничего,— коротко возразил Блюм,—я только го-
ворю, что и у вас есть зацепка.
— Вот что,—Хейль проговорил это медленно и вну-
шительно:— Бойтесь повредить нам болтовней или доно-
сами вы — тоже кандидат виселицы. Я сказал,—став-
лю точку и ухожу. Кланяйтесь Тингу. Прощайте.
Он повернулся и стал удаляться спиной к противни-
ку. Блюм шагнул вслед за ним, протянул револьвер к
затылку Хейля, и гулкий удар пролетел в тишине леса
вместе с небольшим белым клубком.
Хейль, не оборачиваясь, приподнял руки, но тотчас
же опустил их, круто взмахнул головой и упал плашмя,
лицом вниз, без крика и судорог. Блюм отскочил в
сторону, нервно провел рукой по лицу, затем, вздраги-
вая от острого холодка в груди, подошел к трупу,
секунду простоял неподвижно и молча присел на кор-
точки, рассматривая вспухшую под черными волосами
небольшую, сочащуюся кровью рану.
—Чисто и тщательно сделанный опыт,—пробормотал
он.—Револьвер этой системы бьет удивительно хорошо.
Он взял мертвого за безжизненные, еще теплые ноги
и потащил к реке. Голова Хейля ползла по земле
бледным лицом, моталась, ворочалась среди корней,
путалась волосами в папоротниках. Блюм набрал кам-
ней, погрузил их в карманы Хейля и, беспрестанно
оборачиваясь, столкнул труп в освещенную темно-зеле-
ную воду.
374
Раздался глухой плеск, волнение закачало водорос-
ли и стихло. Спящее лицо Хейля проплыло в уровне
воды шагов десять, сузилось и опустилось на дно.
V
Тишина
Блюм проснулся в совершенной темноте ночи, мгно-
венно припомнил все, обдуманное еще днем, после того,
как бледное лицо Хейля потонуло в лесной воде, и, не
зажигая огня, стал одеваться с привычной быстротой
человека, обладающего глазами кошки и ногами мы-
шонка. Он натянул сапоги, тщательно застегнул жилет,
нахлобучил плотнее шляпу, шею обмотал шарфом. Все
это походило на приготовления к отъезду или к тихой
про!улке подозрительного характера. Затем, все не за-
жигая огня, вынул карманные часы, снял круглое
стекло их острием складного ножа и ощупал циферб-
лат пальцами,—стрелки показывали час ночи.
Он постоял несколько минут в глубоком раздумье,
резко улыбаясь невидимым носкам сапог, подошел к
окну и долго напряженно слушал стрекотанье цикад.
Сердце тишины билось в его душе; тьма, унизанная
роскошным дождем звезд, приближала свои глаза к
бессонным глазам Блюма, сном казался минувший день,
мрак—вечностью. Это была вторая ночь гостя; настро-
енный торжественно и тревожно, как доктор, засучив-
ший рукава для небольшой, но серьезной операции,
Блюм отворил дверь и стал спускаться по лестнице. На
это он употребил минут десять, делая каждый шаг
лишь после того, как исчезало даже впечатление при-
косновения ноги к оставленной позади ступеньке. Вы-
ходная дверь открывалась в сад. Он прикоснулся к ней
легче воздуха, увеличивая приоткрытую щель с медлен-
ностью волокиты, проникающего к любовнице через
спальню ее мужа, и так же медленно, осторожно ступил
на землю.
Влажный мрак поглотил его; он исчез в нем, раста-
ял, слился с тьмой и двигался, как лунатик, протяги-
вая вперед руки, но зорко улавливая оттенки тьмы,
376
намечавшие ствол дерева или угол дома. Через несколь-
ко минут слабо заржала лошадь, его лошадь, привязан-
ная негром к столбу небольшого деревянного загражде-
ния, где стояли две лошади Тинга. Блюм гладил крутую
шею; теплая кожа животного скользила под его рукой;
присутствие живого существа наполнило человека жес-
ткой уверенностью. Блюм размотал коновязь, расправил
захваченную узду, взнуздал лошадь и потянул ее за
собой.
Теперь, обеспеченный на случай тревоги, он двинулся
быстрее, шел тверже. Копыта глухо переступали за его
спиной. Блюм пересек пустое, неогороженное простран-
ство, заворачивая со стороны обрыва; миновав второй
угол здания, он привязал лошадь к кустарнику, про-
полз на четвереньках вперёд, выступил головой из-за
третьего угла и припал к земле, пораженный хлестким
ударом неожиданности.
Из окна бежал свет; косая бледная полоса его
терялась в сумрачном узоре листвы. Тинг, по-видимому,
не спал; причина этого была понятна Блюму не более,
чем воробью зеркало, так как, по собственным словам
Тинга, он ложился не позднее двенадцати. С минуту
Блюм оставался неподвижен, тоска грызла его, всевоз-
можные, один другого отчаяннее и нелепее, планы
боролись друг с другом в бешено заработавшей голове.
Он наскоро пересмотрел их, отбросил все, решил вы-
ждать и пополз вдоль стены к полосе света.
Чем более приближался он, тем яснее и мучительнее
касался его ушей негромкий перелив разговора. Под
окном он остановился, присел на корточки и переложил
из левой руки в правую небольшой сильный револьвер.
Блюм был почти спокоен, холодно созерцая риск поло-
жения, как в те дни, когда взламывал чужие квартиры.
Ему предстояло дело, он жаждал выполнить его тща-
тельнее. И видел совершенно отчетливо одно: свои руки,
делающие в неопределенный еще момент бесшумные
жуткие усилия.
Он поднял голову, рассчитал, что нижний край окна
придется в уровень глаз, и встал, выпрямившись во весь
рост. В этот момент рука его приросла к револьверу,
дыхание прекратилось. Глаза встретили яркий свет.
Блюм привалился к стене грудью, безмолвный, застыв-
376
ший, почти не дышащий. Вместе с ним смотрела, слу-
шая, ночь.
Горели две свечи; одна у окна, на выступе низенько-
го темного шкафа, другая—у противоположной стены,
на круглом столе, застланном цветной скатертью. В
глубине толстого кожаного дивана, развалившись и
обхватив колени руками, сидел Тинг. Огромный звездо-
образный ковер из меха пумы скрывал пол; в центре
этого оригинального украшения, подпирая руками голо-
ву, лежала ничком Ассунта; ее длинные, пушистые
волосы, распущенные и немного растрепанные, падали
на ковер; из их волнистого маленького шатра выгляды-
вало смеющееся лицо женщины. Она болтала ногами,
постукивая одной другую розовыми голыми пятками.
В этот момент, когда Блюм увидел все это, Тинг про-
должал говорить, с трудом приискивая слова, как
человек, боящийся, что его не точно поймут.
— Ассунта, мне хочется, чтобы даже тень огорчения
миновала тебя. Долго ли я пробуду в отсутствии?
Полгода. Это большой срок, я знаю, но за это время я
успею побывать во всех странах. Меня дразнит земля,
Ассунта; океаны ее огромны, острова бесчисленны, и масса
таинственных, смертельно любопытных углов. Я с детства
мечтаю об этом. Буду ли я здоров? Конечно. Я очень
вынослив. И я не буду один, нет,— ты будешь со мной
и в мыслях, и в сердце моем всегда—Он вздохнул.—
Хотя, я думаю, было бы довольно и пяти месяцев.
— Тинг,—сказала Ассунта, улыбаясь, с маленьким
тайным страхом в душе, что Тинг, пожалуй, уедет
по-настоящему,—но я тоже хочу с тобой. Разве ты не
любишь меня?
Тинг покраснел.
— Ты глупая.—сказал он так, как говорят детям,—
разве ты вынесешь? Мне не нужны гостиницы, я не
турист, я буду много ходить пешком, ездить. Мне
страшно за тебя, Ассунта
— Я сильная,—гордо возразила Ассунта, осторожно
стукая сжатым кулачком мех ковра,—я, правда, ма-
ленького роста и легкая, но все же ты не должен относить-
ся ко мне насмешливо. Я могу ходить с тобой везде
и стрелять. Мне будет скучно без тебя, понял? И ты
там влюбишься в какую-нибудь».—Она остановилась и
377
посмотрела на него сонными, блестящими глазами.—
В какую-нибудь чужую Ассунту.
— Ассунта,—с отчаянием сказал Тинг, подскаки-
вая, как ужаленный,—что ты говоришь! В какую же
женщину я могу влюбиться?
— А это должен знать ты. Ты не знаешь?
— Нет.
— А я, Тишушок, совершенно не моту знать. Может
быть, в коричневую или посветлей немного. Ну вот, ты
хохочешь Я ведь серьезно говорю, Тинг,—да Тинг же!
Лицо ее приняло сосредоточенное, забавное, сердитое
выражение; тотчас же вслед за этим внезапным выраже-
нием ревности Ассунта разразилась тихим, сотрясающим
все ее маленькое тело, долгим неудержимым смехом.
— Тише ты смейся,—сказала она по частям, так
как целиком эта фраза не выговаривалась, разрушае-
мая хохотом,— ты смейся, впрочем..
Оба хотели сказать что-то еще, встретились одновре-
менно глазами и безнадежно махнули рукой, сражен-
ные новым припадком смеха. Темный, внимательный,
смотрел на них из-за окна Блюм.
— Ассунта,—сказал Тинг, успокаиваясь,—правда,
мне слишком тяжело будет без тебя. Я думаю» что., в
первый раз., хорошо и три месяца. За это время много
можно объехать.
— Нет, Тинг,—Ассунта переместилась в угол дива-
на, подобрав ноги,—слышишь, из-за меня ты не должен
лишаться чего бы то ни было. Я избалованная, это так,
но есть у меня и воля. Я буду ждать, Тинг. А ты
вернешься и расскажешь мне все, что видел, и я буду
счастлива за тебя, милый.
Тинг упорно раздумывал
— Вот что,—заявил он, подымая голову,—мы лучше
поедем вместе, когда., у нас будет много денег. Вот это
я придумал удачно, сейчас я представил себе все и
действительности и., безусловно., то есть расстаться с
тобой для меня невозможно. С деньгами мы будем
поступать так: ты останавливаешься в какой-нибудь
лучшей гостинице, а я буду бродить. Почему раньше
мне не приходило это в голову?
Он щелкнул пальцами, но взгляд его, останавливаясь
на жене, еще что-то спрашивал Ассунта улыбнулась,
378
закрыв глаза; Тинг наклонился и поцеловал ее задум-
чивым поцелуем, что прибавило ему решительности в
намерениях.
— Я без тебя не поеду,—заявил он.—Да.
Лукавое маленькое молчание было ему ответом.
— Совершенно не поеду, Ассунта. А я и ты—вместе.
Или не поеду совсем. Денег у нас теперь, кажется., да,
так вот как.
Ассунта обтянула юбку вокруг колен, прижалась к
ним подбородком.
— Ты ведь умненький,— наставительно сказала
она,—и довольно смешной. Нет, ты, право, ничего себе.
Бывают ли с тобой, между прочим, такие вещи, что
неудержимо хочется сделать что-нибудь без всякого
повода? Меня, например, тянет подойти к этому окну и
нагнуться.
Блюм инстинктивно присел. Тинг рассеянно посмот-
рел в окно, отвернулся и спрятал руки Ассунты в своих,
где им было так же спокойно, как в гнезде птицам.
— Усни,—сказал он.—Почему мы не спим сегодня
так долго? Глухая ночь, а между тем меня не клонит к
подушке, и голова ясна, как будто теперь утро. Пожа-
луй, я поработаю немного.
Блюм переживал странное оцепенение, редкие мину-
ты бесстрастия, глубочайшей уверенности в достижении
своей цели, хотя до сих пор все было, по-видимому,
против этого. Он не мог прыгнуть в комнату; как
произойдет все, не было известно ему, и даже намека
на сколько-нибудь отчетливое представление об этом не
ощущал он в себе, но благодушно вздыхал, переминаясь
с ноги на ногу, и ждал с настойчивостью дикаря,
покорившего свое несовершенное тело отточенному борь-
бой инстинкту. Ручная, послушная ярость спала в нем,
он бережно, любовно следил за ней, томился и радовался.
— Ты идешь спать?—сказал Тинг, перебирая пальцы
Ассунты.—Ну да, и мне кажется, что ты дремлешь уже.
— Нет. Я выйду и похожу немного.—Ассунта вста-
ла, и Тинг заметил, что и капли сна нет в ее блестящих
глазах, полных серьезной нежности.— Как душно,
Тинг,— мне душно, и я не знаю, отчего это. Мое сердце
торопится и стучит, торопится и замирает, как будто
говорит, но не может высказать. Мне грустно и весело.
379
Она закинула руки, потянулась, стремительно обня-
ла Тинга и вышла в темный узкий коридор дома.
Некоторое время Блюм не видел и не слышал ее, но
вскоре уловил легкий шелест вблизи себя, прислушался
и затрепетал. Прежде, чем двинуться на звук шагов, он
сунул в карман револьвер, это оружие было теперь
ненужным.
Ослепительный, торжественный мрак скрывал землю.
Бессонные глаза ночи дышали безмолвием; полное, со-
вершенное, чистое, как ключевая вода, молчание стерег-
ло пустыню, бесконечно затопив мир, уходило к небу и
царствовало. В нем, обрызганные созвездиями ночных
светил, толпились невидимые деревья; густой цвет их
кружил голову тонким, но сильным запахом, щедрым и
сладким, волнующим и привольным, влажным и трога-
тельным, как полураскрытые сонные уста женщины;
обнимал и тревожил миллионами воздушных прикосно-
вений и так же, как тишина, рос бесконечно властны-
ми, неосязательными усилиями, бескрылый и легкий.
Ассунта бессознательно остановилась в глубине сада.
Руки ее прильнули к горячему лицу и медленно опусти-
лись. Воздух глубоко наполнял легкие, щекотал самые
отдаленные поры их, как шмель, перебирающий мохна-
тыми лапками в глубине венчика; неугомонно и звонко
стучало сердце: немой голос его не то звал куда-то, не
то спрашивал. Женщина снова подняла руки, прижи-
мая их к теплой груди, и рассмеялась беспричинным,
беззвучным смехом. Недолго простояла она, но уже
показалось ей, что нет ни дома, ни земли под ногами,
что бесконечна приветная пустота вокруг, а она, Ассун-
та, стала маленькой, меньше мизинца, и беззащитной, и
от этого весело. Неслышный призрачный звон ночи
пришел к ней из бархатных глубин мрака, звон малень-
ких колокольчиков, пение земли, игра микроскопиче-
ских цитр, взволнованная жизнь крови. Звон шел к ней,
разбиваясь волнами у ее ног; неподвижная, улыбающа-
яся всем телом, чем-то растроганная, благодарная неиз-
вестному, Ассунта испытывала желание стоять так
всегда, вечно, и дышать и трогать маленькое свое
сердце—оно ли это стучит? Оно влажное, теплое; она и
сердце—и никого больше.
Блюм скорее угадал ее, чем увидел; соображая в то
380
же время расстояние до оставленной позади лошади, он
тихо подвигался вперед. Правая рука его торопливо
что-то нащупывала в кармане; Блюм сделал еще не-
сколько шагов и почувствовал, что Ассунта совсем
близко, против него. Он глубоко вздохнул, сосредоточил-
ся и холодно рассчитал время.
— Это ты, Тинг?—задумчиво сказала Ассунта.—
Это пришел ты. Я успокоилась, и мне хорошо. Иди, я
сейчас вернусь.
Запах непролитой еще крови бросился Блюму в
голову и потряс его.
— Тинг,— проговорил он наполовину трепетным
движением губ, наполовину звуком, мало напоминаю-
щим человеческий голос.—Не придет Тинг.
Глухая боль внезапного страха женщины мгновенно
передалась ему, он оттолкнул боль и занес руку.
— Кто это?—медленно, изменившимся голосом спро-
сила Ассунта. Она отступила, инстинктивно закрывая
себя рукой.— Вы, Гергес? И вы не спите. Нет, мне просто
послышалось. Кто здесь?
— Это ваша рука, Ассунта,—сказал Блюм, сжимая
тонкую руку ее уверенными холодными пальцами.—
Ваша белая рука. А это—это рука Гергеса.
Он с силой дернул к себе молодую женщину, ударив
ее в тот же момент небольшим острым ножом—удар,
рассчитанный по голосу жертвы—правее и ниже. Слух
его смутно, как во сне, запомнил глухой крик, осталь-
ное исчезло, смертельный гул крови, отхлынувшей к
сердцу, обдал Блюма горячим паром тревоги. Через
минуту он был в седле, и головокружительная, сума-
сшедшая скачка показалась ему в первый момент дви-
жением черепахи.
Взмах, удар, крик раненой мелькнули далеким сном.
Он мчался по дороге в Суан, изредка волнуемый стра-
хом быть пойманным, прежде чем достигнет города.
Конвульсивное обсуждение сделанного странно походи-
ло на галоп лошади; мысли, вспыхивая, топтали друг
друга в беспорядочном вихре. Сознание, что не было
настоящей выдержки и терпения, терзало его. «Ничего
больше не оставалось»,—твердил он. Лошадь, избитая
каблуками, вздрагивала и бросалась вперед, но все еще
оставалось впечатление, будто он топчется на одном
381
месте. Иногда Блюм овладевал собой, но вспоминал тут
же, что прошло десять—пятнадцать минут, не более, с
тех пор, как скачет он в темноте пустыни; тогда этот
промежуток времени то увеличивался до размеров сто-
летия, то исчезал вовсе. По временам он ругался, обод-
ряя себя;'попробовал засмеяться и смолк, затем разра-
зился проклятиями. Смех его походил на размышление;
проклятия — на разговор со страхом. Неосиленная еще
часть дороги представлялась чем-то вроде резинового
каната, который невозможно смотать, потому что он
упорно растягивается. Зудливая физическая тоска ду-
шила за горло.
Наконец Блюм остановил лошадь, прислушиваясь к
окрестностям. Отдуваясь, обернувшись лицом назад, он
слушал до боли в ушах. Было тихо; тишина казалась
враждебной. Пустив лошадь шагом, он через несколько
минут остановил ее, но одинокое, хриплое дыхание
загнанного животного не подарило Блюму даже капли
уверенности в своей безопасности; он прислушался в
третий раз и, весь всколыхнувшись, ударил лошадь руч-
кой револьвера; сзади отчетливо, торопливо и тихо несся
дробный, затерянный в тишине, уверенный стук копыт.
VI
Тинг догоняет Блюма
Тинг выбежал на крик с глухо занывшим сердцем.
За минуту перед этим он был совершенно спокоен и
теперь весь дрожал от невыразимой тревоги, стараясь
сообразить, что произошло за окном. Тьма встретила его
напряженным молчанием.
— Ассунта,—громко позвал он и, немного погодя,
крикнул опять:—Ассунта!
Собственный его голос одиноко вспыхнул и замер.
Тогда, не помня себя, он бросился в глубину сада,
обежал его в разных направлениях с быстротой лани и
остановился: глухой внутренний толчок приковал вни-
мание Тинга к чему-то смутно белеющему у его ног.
Он наклонился и первым прикосновением рук узнал
Ассунту. Теплое, неподвижное тело ее, вытянувшись,
382
повисло в его объятиях с тяжелой гибкостью неостыв-
шего трупа.
— А-а,—болезненно сказал Тинг.
Глухое, невероятное страдание уничтожало его с быс-
тротой огня, съедающего солому. Это было помешательст-
во мгновения, тоска и страх. Он не понимал ничего;
растерянный, готовый закричать от ужаса, Тинг тщетно
пытался удержать внезапную дрожь ног. Бережно при-
подняв Ассунту, он двинулся по направлению к дому,
шатаясь и вскрикивая. Действительность этого момента
по всей своей силе переживалась им, как сплошной
кошмар; жизнь сосредоточилась и замерла в одном ощу-
щении дорогой тяжести. Он не помнил, как внес Ассунту,
как положил ее на ковер, как очутился стоящим на
коленях, что говорил. По временам он встряхивал голо-
вой, пытаясь проснуться. Побледневшее, с плотно со-
мкнутыми губами и веками лицо жены таинственно и
безмолвно говорило о неизвестном Тишу, только что
пережитом ужасе. Он взял маленькую, бессильную руку
и нежно поцеловал ее; это движение разрушило столб-
няк души, наполнив ее горем. Быстро расстегнув платье
Ассунты, пропитанное кровью с левой стороны, под
мышкою, Тинг разрезал рукав и осмотрел рану.
Нож Блюма рассек верхнюю часть левой груди и
смежную с ней внутреннюю поверхность руки под са-
мым плечом. Из этих двух ран медленно выступала
кровь: сердце едва билось, но слабый, обморочный шепот
его показался Тишу небесной музыкой и разом вернул
самообладание. Он разорвал простыню, обмыл раненую
грудь Ассунты спиртом и.сделал плотную перевязку.
Все это время, пока дрожащие пальцы его касались
нежной белизны тела, изувеченного ножом, он испыты-
вал бешеную ненасытную нежность к этой маленькой,
обнаженной груди,— нежность, сменяющуюся взрывами
ярости, и страдание. Скрепив бинт, Тинг поцеловал его
в проступающее на нем розовое пятно. Почти обессилен-
ный, приник он к закрытым глазам Ассунты, целуя их
с бессвязными, трогательными мольбами посмотреть на
него, вздрогнуть, пошевелить ресницами. Все лицо его
было в слезах, он не замечал этого.
То, что произошло потом, было так неожиданно, что
Тинг растерялся. Веки Ассунты дрогнули, приподня-
383
лись; жизнь теплилась под ними в затуманенной глуби-
не глаз,—возврат к сознанию, и Тинг водил над ними
рукой, как бы гладя самый воздух, окутывающий ре-
сницы. Теперь, в первый раз, он почувствовал со всей
силой, какие это милые ресницы.
— Ассунта,—шепнул он.
Губы ее разжались, дрогнув в ответ движением,
одновременно похожим на тень улыбки и на желание
произнести слово.
— Ассунта,—продолжал Тинг,—кто ударил тебя?
Это не опасно... Кто обидел тебя, Ассунта?.. Говори же,
говори, у меня все мешается в голове. Кто?
Глубокий вздох женщины потонул в его резком,
похожем на рыдание смехе. Это был судорожный, кон-
вульсивный смех человека, потрясенного облегчением; он
смолк так же внезапно, как и начался. Тинг встал.
— Ты здесь?—Это были первые ее слова, и он
внимал им, как приговоренный к смерти—прощению.—
За что он меня, Тинг, милый?.. Гергес._ Сначала он взял
меня за руку... Это был Гергес.
Она не произнесла ничего больше, но почувствовала,
что ее с быстротой молнии кладут на диван и что Тинг
исчез. Еще слабая, Ассунта с трудом повернула голову.
Комната была пуста, полна тоски и тревоги.
— Тинг,— позвала Ассунта.
Но его не было. Перед ним в кухне стоял разбужен-
ный негр и кланялся, порываясь бежать.
— Как собака!—хрипло сказал Тинг.— Возьми ре-
вольвер.—Он топнул ногой; волна гнева заливала его и
несла, в стремительном своем беге, в темной пучине инстин-
кта.—Беги же,—продолжал Тинг.—Стой! Ты понял? Будь
собакой и сдохни, если это понадобится. Я догоню, я
догоню. Пожелай мне счастливой охоты.
Он подбежал к сараю, вывел гнедую лошадь, одну из
лучших во всем округе, взнуздал ее и поскакал к Суану.
Все это время душа Тинга перемалывала тысячи вопро-
сов, но ни на один не получил он ответа, потому что
еще далеко был от него тот, кто сам, подобно ножу,
холодно и покорно скользнул по красоте жизни.
Задыхающийся, привстав на стременах, Блюм бил
лошадь кулаками и дулом револьвера. Другая лошадь
384
скакала за его спиной; пространство, выигранное вна-
чале Блюмом, сокращалось в течение получаса с неук-
лонностью самого времени и теперь равнялось нулю.
Лязг подков наполнял ночную равнину призраками
тысяч коней, взбешенных головокружительной быстро-
той скачки. Секунды казались вечностью.
— Постойте! Остановитесь!
Блюм обернулся, хриплый голос Тинга- подал ему
надежду уложить преследователя. Он поворотился, ме-
тодически выпуская прыгающей от скачки рукой все
шесть пуль; огонь выстрелов безнадежно мелькал перед
его глазами. Снова раздался крик, но Блюм не разобрал
слов. Тотчас же вслед за этим гулкий удар сзади
пробил воздух; лошадь Блюма, заржав, дрогнула задни-
ми ногами, присела и бросилась влево, спотыкаясь в
кустарниках. Через минуту Блюм съехал на правый
бок, ухватился за гриву и понял, что валится. Падая,
он успел отскочить в сторону, ударился плечом о землю,
вскочил и выпрямился, пошатываясь на ослабевших
ногах; лошадь хрипела.
Тинг, не удержавшись, заскакал справа, остановился
и был на земле раньше, чем Блюм бросился на него. Две
темные фигуры стояли друг против друга. Карабин
Тинга, направленный в голову Блюма, соединял их.
Блюм широко и глубоко вздыхал, руки его, поднятые
для удара, опустились с медленностью тройного блока.
— Это вы, Гергес?—сказал Тинг. Деланное спокой-
ствие его тона звучало мучительной, беспощадной ясно-
стью и отчетливостью каждого слова.—Хорошо, если вы
не будете шевелиться. Нам надо поговорить. Сядьте.
Блюм затрепетал, изогнулся и сел. Наступил момент,
когда не могло быть уже ничего странного, смешного
или оскорбительного. Если бы Тинг приказал опустить-
ся на четвереньки, и это было бы исполнено, так как в
руках стоящего была смерть.
— Я буду судить вас,—быстро произнес Тинг.—Вы —
мой. Говорите.
— Говорить?—спросил Блюм совершенно таким же,
как и охотник, отчетливым, тихим голосом.—А что? В
конце концов я неразговорчив. Судить? Бросьте Вы не
судья. Что вы хотите? Нажмите спуск, и делу конец.
Убить вы можете меня, и с треском.
13 А. Грин. кн. 2
385
— Гергес,—сказал Тинг,—значит, конец. Вы об этом
подумали?
— Да, я сообразил это.—Самообладание постепенно
возвращалось к Блюму, наполняя горло его сухим сме-
хом.—Но что же, я хорошо сделал дело.
Палец Тинга, лежавший на спуске курка, дрогнул и
разжался. Тинг опустил ружье,—он боялся нового,
внезапного искушения.
— Вы видите,— продолжал Блюм, оскаливаясь,—я
человек прямой. Откровенность за откровенность. Вы
грозитесь меня убить, и так как я влез к вам в душу,
вы можете и исполнить это. Поэтому выслушайте меня.
— Я слушаю.
— «Ассунта,—кривляясь, закричал Блюм.—О, ты,
бедное дитя». Вы, конечно, произносили эти слова,
приятно. Очень приятно. Она милая и маленькая. Вы
мне противны. Почему я мог думать, что вы не спите
еще? Вам тоже досталось бы на орехи. План мой был
несколько грандиознее и не удался, черт с ним! Но
верите ли, это тяжело. Я это поставлю в счет кому-ни-
будь другому. Хотя, конечно, я нанес вам хороший удар.
Мне сладко.
— Дальше,—сказал Тинг.
— Во-первых, я вас не боюсь. Я—преступник, но я
под защитой закона. Вы ответите за мою смерть. Веро-
ятно, вы гордитесь тем, что разговариваете со мной. Не
в этом дело. У меня столько припасено гостинцев, что
глаза разбегаются. Я выложу их, не беспокойтесь. Если
вы прострелите мне башку, то будете по крайней мере
оплеваны. Если бы я убил вас раньше ее... то.. впрочем,
вы понимаете.
— Я ничего не понимаю, Гергес,— холодно сказал
Тинг,— мне противно слушать вас, но, может быть, этот
ваш бред даст мне по крайней мере намек на понима-
ние. Я не перебью вас. Я слушаю.
— Овладеть женщиной,— захлебываясь и торо-
пясь, продолжал Блюм, как будто опасался, что ему
выбьют зубы на полуслове,— овладеть женщиной, ког-
да она сопротивляется, кричит и плачет... Нужно
держать за горло. После столь тонкого наслаждения
я убил бы ее тут же и, может быть, привел бы сам в
порядок ее костюм. Отчего вы дрожите? Погода ведь
386
теплая. Я не влюблен, нет, а так, чтобы погуще было. У
нее, должно быть, нежная кожа. А может быть, она бы
еще благодарила меня
Раз сорвавшись, он не удерживался. В две-три мину-
ты целый поток грязи вылился на Тинга, осквернил его
и наполнил самого Блюма веселой злобой отчаяния,
граничащего с исступлением.
— Дальше,— с трудом проговорил Тинг, раскачива-
ясь, чтобы не выдать себя. Дрожь рук мешала ему быть
наготове, он сильно встряхнул головой и ударил при-
кладом о землю.—Говорите, я не перебью вас.
— Сказано уже. Но я посмотрел бы, как вы припа-
дете к трупу и прольете слезу. Но вы ведь мужчина,
сдержитесь, вот в чем беда. В здешнем климате разло-
жение начинается быстро.
— Она жива,— сказал Тинг,— Гергес, она жива.
— Ложь.
— Она жива.
— Вы хотите меня помучить. Вы врете.
— Она жива.
— Прицел был хорош. Тинг, что вы делаете со мной?
— Она жива.
— Вы помешались.
— Она жива, говорю я. Зачем вы сделали это?
— Тинг,— закричал Блюм,— как смеете вы спраши-
вать меня об этом! Что вы — ребенок? Две ямы есть: в
одной барахтаетесь вы, в другой—я. Маленькая, очень
маленькая месть, Тинг, за то, что вы в другой яме.
— Сон,—медленно сказал Тинг,—дикий сон.
Наступило молчание. Издыхающая лошадь Блюма
забила передними ногами, приподнялась и, болезненно
заржав, повалилась в траву.
— Ответьте мне,— проговорил Тинг,— поклянетесь
ли вы, если я отпущу вас, спрятать свое жало?
Блюм вздрогнул.
— Я убью вас через несколько дней, если вы это
сделаете,—сказал он деловым тоном.— И именно пото-
му, что я говорю так, вы, Тинг, освободите меня.
Убивать безоружного не в вашей натуре.
— Вот,—продолжал Тинг, как бы не слушая,—
второй раз я спрашиваю вас, Гергес, что сделаете вы в
этом случае?
I и	387
— Я убью вас, милашка.— Блюм ободрился, сравни-
тельная продолжительность разговора внушала уверен-
ность, что человек, замахивающийся несколько раз, не
ударит—Да.
— Вы уверены в этом?
— Да. Разрешите мне убить вас через неделю.
Я выслежу вас, и вы не будете мучиться. Вы заслу-
жили это.
— Тогда,— спокойно произнес Тинг,—я должен пре-
дупредить вас. Это говорю я.
Он вскинул ружье и прицелился. Острые глаза его
хорошо различали фигуру Блюма; вначале Тинг выбрал
голову, но мысль прикоснуться к лицу этого человека
даже пулей была ему невыразимо противна. Он перевел
дуло на грудь Блюма и остановился, соображая поло-
жение сердца.
— Я пошутил,— глухо сказал Блюм. Холодный, лип-
кий пот ужаса выступил на его лице, движение ружья
Тинга было невыносимо, оглушительно, невероятно, как
страшный сон. Предсмертная тоска перехватила дыха-
ние, мгновенно убив все, кроме мысли, созерцающей
смерть. Его тошнило, он шатался и вскрикивал, бес-
сильный переступить с ноги на ногу.
— Я пошутил. Я сошел с ума. Я не знаю. Останови-
тесь.
И вдруг быстрый, как молния, острый толчок сердца
сказал ему, что вот это мгновение—последнее. Пора-
женный, Тинг удержал выстрел: глухой, рыдающий визг
бился в груди Блюма, сметая тишину ночи.
— А-а-а-а-а-а-а! А-а-а-а-а-а!—кричал Блюм. Он
стоял, трясся и топал ногами, ужас душил его.
Тинг выстрелил. Перед ним на расстоянии четырех
шагов зашаталась безобразная, воющая и визжащая
фигура, перевернулась, взмахивая руками, согнулась и
сунулась темным комком в траву.
Было два, остался один. Один этот подозвал лошадь,
выбросил из ствола горячий патрон, сел в седло и
уехал, не оглянувшись, потому что мертвый безвреден и
потому что в пустыне есть звери и птицы, умеющие
похоронить труп.
388
VII
Самая маленькая
— Тинг, ты не пишешь дней двадцать?
— Да, Ассунта.
— Почему? Я здорова, и это было, мне кажется,
давным-давно.
Тинг улыбнулся.
— Ассунта,—сказал он, подходя к окну, где на
подоконнике, подобрав ноги, сидела его жена,—оставь
это. Я буду писать. Я все думаю.
— О нем?
- Да.
— Ты жалеешь?
— Нет. Я хочу понять. И когда пойму, буду спокоен,
весел и тверд, как раньше.
Она взяла его руку, раскачивая ее из стороны в
сторону, и засмеялась.
— Но ты обещал написать для меня стихи, Тинг.
- Да.
— О чем же? О чем?
— О тебе. Разве есть у меня что-либо больше тебя,
Ассунта?
— Верно,—сказала маленькая женщина.—Ты прав.
Это для меня радость.
— Ты сама — радость. Ты вся — радость. Моя.
— Какая радость, Тинг? Огромная, больше жизни?
— Грозная.—Тинг посмотрел в окно; там, над про-
валом земной коры, струился и таял воздух, обожжен-
ный полуднем.—Грозная радость, Ассунта. Я не хочу
другой радости.
— Хорошо,—весело сказала Ассунта.—Тогда отчего
никто меня не боится? Ты сделай так, Тингушок, чтобы
боялись меня.
— Грозная,—повторил Тинг.—Иного слова нет и не
может быть на земле.
ЖИЗНЬ ГНОРА
Большие деревья притягивают
молнию.
Александр Дюма
I
Рано утром за сквозной решеткой ограды парка
слышен был тихий разговор. Молодой человек, спавший
в северной угловой комнате, проснулся в тот момент,
когда короткий выразительный крик женщины заглу-
шил чириканье птиц.
Проснувшийся некоторое время лежал в постели;
услышав быстрые шаги под окном, он встал, откинул
гардину и никого не заметил; все стихло; раннее холод-
ное солнце падало в аллеи низким светом; длинные
росистые тени пестрили веселый полусон парка; газоны
дымились, тишина казалась дремотной и неспокойной.
«Это приснилось»,— подумал молодой человек и лег
снова, пытаясь заснуть.
— Голос был похож, очень похож,— пробормотал он,
поворачиваясь на другой бок. Так он дремал с откры-
тыми глазами минут пять, размышляя о близком своем
отъезде, о любви и нежности. Вставали полузабытые
воспоминания; в утренней тишине они приобретали
трогательный оттенок снов, волнующих своей неосязае-
мой беглостью и невозвратностью.
Обратившись к действительности, Гнор пытался не-
которое время превратить свои неполные двадцать лет
в двадцать один. Вопрос о совершеннолетии стоял для
него ребром: очень молодым людям, когда они думают
жениться на очень молодой особе, принято чинить
разные препятствия. Гнор обвел глазами прекрасную
обстановку комнаты, в которой жил около месяца. Ее
солидная роскошь по отношению к нему была чем-то
вроде надписи, вывешенной над конторкой дельца: «сут-
ки имеют двадцать четыре часа». На языке Гнора это
звучало так: «у нее слишком много денег».
Гнор покраснел, перевернул горячую подушку—и
сна не стало совсем. Некоторое время душа его лежала
390
под прессом уязвленной гордости; вслед за этим, стрях-
нув неприятную тяжесть, Гнор очень непоследовательно
и нежно улыбнулся Интимные воспоминания для него,
как и для всякой простой души, были убедительнее
выкладок общественной математики. Медленно шевеля
губами, Гнор повторил вслух некоторые слова, сказан-
ные вчера вечером; слова, перелетевшие из уст в уста,
подобно птицам, спугнутым на заре и пропавшим в
тревоге сумерек. Все крепче прижимаясь к подушке, он
вспомнил первые осторожные прикосновения рук, серьез-
ный поцелуй, блестящие глаза и клятвы. Гнор засмеялся,
укутав рот одеялом, потянулся и услышал, как в дальней
комнате повторился шесть раз глухой быстрый звон.
— Шесть часов,— сказал Гнор,— а я не хочу спать.
Что мне делать?
Исключительное событие вчерашнего дня наполняло
его светом, беспричинной тоской и радостью. Человек,
получивший первый поцелуй женщины, не знает на
другой день, куда девать руки и ноги; все тело, кроме
сердца, кажется ему несносной обузой. Вместе с тем
потребность двигаться, жить и начать жить как можно
раньше бывает постоянной причиной неспокойного сна
счастливых. Гнор торопливо оделся, вышел, прошел ряд
бледных, затянутых цветным шелком лощеных зал; в
последней из них стенное зеркало отразило спину сидя-
щего за газетой человека. Человек этот сидел за даль-
ним угловым столом; опущенная голова его поднялась
при звуке шагов Гнора; последний остановился
— Как!—сказал он, смеясь.—Вы тоже не спите?!
Вы, образец ретулярной жизни! Теперь, по крайней
мере, я моту обсудить с вами вдвоем, что делать,
проснувшись так безрассудно рано.
У человека с газетой было длинное имя, но все и он
сам довольствовались одной частью его: Энниок. Он
бросил зашумевший лист на пол, встал, лениво потер
руки и вопросительно осмотрел Гнора. Запоздалая
улыбка появилась на его бледном лице.
— Я не ложился,—сказал Энниок.—Правда, для
этого не было особо уважительных причин. Но. все же
перед отъездом я имею привычку разбираться в бума-
гах, делать заметки. Какое сочное золотистое утро, не
правда ли?
391
— Вы тоже едете?
— Да. Завтра.
Энниок смотрел на Гнора спокойно и ласково; обыч-
но сухое лицо его было теперь привлекательным, почти
дружеским. «Как может меняться этот человек,—поду-
мал Гнор,—он—целая толпа людей, молчаливая и
нервная толпа. Он один наполняет этот большой дом».
— Я тоже уеду завтра,—сказал Гнор,—и хочу спро-
сить вас, в котором часу отходит «Епископ Архипелага»?
— Не знаю.— Голос Энниока делался все более певу-
чим и приятным.—Я не завишу от пароходных компа-
ний; ведь у меня, как вы знаете, есть своя яхта. И если
вы захотите,—прибавил он,—для вас найдется хоро-
шенькая поместительная каюта.
— Благодарю,— сказал Гнор,— но пароход идет
прямым рейсом. Я буду дома через неделю.
— Неделя, две недели — какая разница?—равно-
душно возразил Энниок.— Мы посетим глухие углы
земли и напомним самим себе любопытных рыб, попав-
ших в золотые сети чудес. О некоторых местах, особенно
в молодости, остаются жгучие воспоминания. Я знаю
земной шар; сделать крюк в тысячу миль ради вас и
прогулки не даст мне ничего, кроме здоровья.
Гнор колебался. Парусное плавание с Энниоком,
гостившим два месяца под одной крышей с ним, каза-
лось Гнору хорошим и скверным. Энниок разговаривал
с ней, смотрел на нее, втроем они неоднократно совер-
шали прогулки. Для влюбленных присутствие такого
человека после того, как предмет страсти сделался
невидимым, далеким, служит иногда горьким, но осяза-
тельным утешением. А скверное было то, что первое
письмо Кармен, подлинный ее почерк, бумага, на кото-
рой лежала ее рука, ждали бы его слишком долго. Это
прекрасное, не написанное еще письмо Гнор желал
прочесть как можно скорее.
— Нет,—сказал он,—я благодарю и отказываюсь.
Энниок поднял газету, тщательно сложил ее, бросил
на стол и повернулся лицом к террасе. Утренние,
ослепительные ее стекла горели зеленью; сырой запах
цветов проникал в залу вместе с тихим ликованием
света, делавшим холодную пышность здания ясной и
мягкой.
392
Гнор посмотрел вокруг, как бы желая запомнить все
мелочи и подробности. Дом этот стал важной частью
его души; на всех предметах, казалось, покоился взгляд
Кармен, сообщая им таинственным образом нежную
силу притяжения; беззвучная речь вещей твердила о
днях, прошедших быстро и беспокойно, о болезненной
тревоге взглядов, молчании, незначительных разговорах,
волнующих, как гнев, как радостное потрясение; немых
призывах улыбающемуся лицу, сомнениях и мечтах.
Почти забыв о присутствии Энниока, Гнор молча смот-
рел в глубь арки, открывающей перспективу дальних,
пересеченных косыми столбами дымного утреннего све-
та, просторных зал. Прикосновение Энниока вывело его
из задумчивости.
— Отчего вы проснулись?—спросил Энниок, зевая.—
Я выпил бы кофе, но буфетчик еще спит, также и
горничные. Вы, может быть, видели страшный сон?
— Нет,—сказал Гнор,—я стал нервен.. Какой-то
пустяк, звуки разговора, быть может, на улице...
Энниок взглянул на него из-под руки, которой тер
лоб, вдумчиво, но спокойно. Гнор продолжал:
— Пойдемте в бильярдную. Мне и вам совершенно
нечего делать.
— Охотно. Я попытаюсь отыграть вчерашний свой
проигрыш раззолоченному мяснику Кнасту.
— Я не играю на деньги,—сказал Гнор и, улыбаясь,
прибавил:—у меня их к тому же теперь в обрез.
— Мы договоримся внизу,—сказал Энниок.
Он быстро пошел вперед и исчез в крыле коридора.
Гнор двинулся вслед за ним. Но, услыхав сзади хорошо
знакомые шаги, обернулся и радостно протянул руки.
Кармен подходила к нему с недоумевающим, бледным,
но живым и ясным лицом; движения ее обнаруживали
беспокойство и нерешительность
— Это не вы, это солнце,—сказал Гнор, взяв малень-
кую руку,—оттого так светло и чисто. Почему вы не спите?
— Не знаю.
Эта изящная девушка, с доброй складкой бровей и
твердым ртом, говорила открытым грудным голосом,
немного старившим ее, как бабушкин чепчик, надетый
десятилетней девочкой.
— А вы?
393
— Сегодня никто не спит,—сказал Гнор.—Я люблю
вас. Энниок и я—мы не спим. Вы третья.
— Бессонница.—Она стояла боком к Гнору; рука ее,
удержанная молодым человеком, доверчиво забиралась
в его рукав, оставляя меж сукном и рубашкой блажен-
ное ощущение мимолетной ласки.—Вы уедете, но воз-
вращайтесь скорее, а до этого пишите мне чаще. Ведь и
я люблю вас.
— Есть три мира,—проговорил растроганный Гнор,—
мир красивый, прекрасный и прелестный. Красивый
мир—это земля, прекрасный—искусство. Прелестный
мир—это вы. Я совсем не хочу уезжать, Кармен; этого
хочет отец; он совсем болен, дела запущены. Я еду по
обязанности. Мне все равно. Я не хочу обижать старика.
Но он уже чужой мне; мне все чуждо, я люблю только
вас одну.
— И я,—сказала девушка.—Прощайте, мне нужно
прилечь, я устала, Гнор, и если вы..
Не договорив, она кивнула Гнору, продолжая смот-
реть на него тем взглядом, каким умеет смотреть лишь
женщина в расцвете первой любви, отошла к двери, но
возвратилась и, подойдя к роялю, блестевшему в пыль-
ном свете окна, тронула клавиши. То, что она начала
играть негромко и быстро, было знакомо Гнору; опустив
голову, слушал он начало оригинальной мелодии, весе-
лой и полнозвучной. Кармен отняла руки; неоконченный
такт замер вопросительным звоном.
— Я доиграю потом,—сказала она.
— Когда?
— Когда ты будешь со мной.
Она улыбнулась и, улыбаясь, скрылась в боковой
двери.
Гнор тряхнул головой, мысленно докончил мелодию,
оборванную Кармен, и ушел к Энниоку. Здесь были
сумерки; низкие окна, завешанные плотной материей,
почти не давали света; небольшой ореховый бильярд
выглядел хмуро, как ученическая меловая доска н
пустом классе. Энниок нажал кнопку; электрические
тюльпаны безжизненно засияли под потолком; свет
этот, мешаясь с дневным, вяло озарил комнату. Энниок
рассматривал кий, тщательно намелил его и сунул под
мышку, заложив руки в карманы.
394
— Начинайте вы,—сказал Гнор.
— На что мы будем играть?—медленно произнес
Энниок, вынимая руку из кармана и вертя шар паль-
цами.—Я возвращаюсь к своему предложению. Если вы
проиграете, я везу вас на своей яхте.
— Хорошо,—сказал Гнор. Ироническая беспечность
счастливого человека овладела им.—Хорошо, яхта—
так яхта. Во всяком случае, это лестный проигрыш* Что
вы ставите против этого?
— Все, что хотите.—Энниок задумался, выгибая
кий; дерево треснуло и выпало из рук на паркет.— Как
я неосторожен,—сказал Энниок, отбрасывая ногой об-
ломки.— Вот что: если выиграете, я не буду мешать вам
жить, признав судьбу.
Эти слова произнес он быстро, чуть-чуть изменив-
шимся голосом, и тотчас же принялся хохотать, глядя
на удивленного Гнора неподвижными, добрыми глазами.
— Я шутник,— сказал он.—Ничто не доставляет
мне такого, по существу, безобидного удовольствия, как
заставить человека разинуть рот. Нет, выиграв, вы
требуете и получаете все, что хотите.
— Хорошо.—Гнор выкатил шар.—Я не разорю вас.
Он сделал три карамболя, отведя шар противника в
противоположный угол, и уступил место Энниоку.
— Раз,—сказал тот. Шары забегали, бесшумными
углами чертя сукно, и остановились в выгодном поло-
жении.—Два.—Ударяя кием, он почти не сходил с
места.—Три. Четыре. Пять. Шесть.
Гнор, принужденно улыбаясь, смотрел, как два по-
корных шара, отскакивая и кружась, подставляли себя
третьему, бегавшему вокруг них с быстротой овчарки,
загоняющей стадо. Шар задевал поочередно остальных
двух сухими щелчками и возвращался к Энниоку.
— Четырнадцать,— сказал Энниок; крупные капли
пота выступили на его висках; он промахнулся, перевел
дух и отошел в сторону.
— Вы сильный противник,— сказал Гнор,— и я буду
осторожен.
Играя, ему удалось свести шары рядом; он поглажи-
вал их своим шаром то с одной, то с другой стороны,
стараясь не разъединить их и не оставаться с ними на
прямой линии. Попеременно, делая то больше, то мень-
395
ше очков, игроки шли поровну; через полчаса на счет-
чике у Гнора было девяносто пять, девяносто девять у
Энниока.
— Пять,— сказал Гнор.—Пять,—повторил он, задев
обоих, и удовлетворенно вздохнул.—Мне остается четыре.
Он сделал еще три удара и скиксовал на последнем:
кий скользнул, а шар не докатился.
— Ваше счастье,— сказал Гнор с некоторой доса-
дой,—я проиграл.
Энниок молчал. Гнор взглянул на сукно и улыбнул-
ся: шары стояли друг против друга у противоположных
бортов; третий, которым должен был играть Энниок,
остановился посередине бильярда; все три соединялись
прямой линией. «Карамболь почти невозможен»,—поду-
мал он и стал смотреть.
Энниок согнулся, уперся пальцами левой руки в
сукно, опустил кий и прицелился. Он был очень бледен,
бледен, Как белый костяной шар. На мгновение он
зажмурился, открыл глаза, вздохнул и ударил изо всей
силы под низ шара; шар блеснул, щелкнул дальнего,
взвившегося дугой прочь, и, быстро крутясь в обратную
сторону, как бумеранг, катясь все тише, легко, словно
вздохнув, тронул второго. Энниок бросил кий.
— Я раньше играл лучше,— сказал он. Руки его
тряслись.
Он стал мыть их, нервно стуча педалью фаянсового
умывальника.
Гнор молча поставил кий. Он не ожидал проигрыша,
и происшедшее казалось ему поэтому вдвойне нелепым.
«Ты не принесла мне сегодня счастья,—подумал он,— и
я не получу скоро твоего письма. Все случайность».
— Все дело случая,— как бы угадывая его мысли,
сказал Энниок, продолжая возиться у полотенца.—
Может быть, вы зато счастливы в любви. Итак, я вам
приготовлю каюту. Недавно наверху играла Кармен; у
нее хорошая техника. Как странно, что мы трое просну-
лись в одно время.
— Странно? Почему же?—рассеянно сказал Гнор.—
Это случайность.
— Да, случайность.— Энниок погасил электричест-
во.—Пойдемте завтракать, милый, и поговорим о пред-
стоящем нам плавании.
396
II
Зеленоватые отсветы волн, бегущих за круглым стек-
лом иллюминатора, ползли вверх, колебались у потолка
и, снова, повинуясь размахам судна, бесшумно неслись
вниз. Ропот водяных струй, обливающих корпус яхты
стремительными прикосновениями; топот ног вверху;
заглушенный возглас, долетающий как бы из другого
мира; дребезжание дверной ручки; ленивый скрип мачт,
гул ветра, плеск паруса; танец висячего календаря на
стене—весь ритм корабельного дня, мгновения тишины,
полной сурового напряжения, неверный уют океана,
воскрешающий фантазии, подвиги и ужасы, радости и
катастрофы морских летописей,—наплыв впечатлений
этих держал Гнора минут пять в состоянии торжест-
венного оцепенения; он хотел встать, выйти на палубу,
но тотчас забыл об этом, следя игру брызг, стекавших
по иллюминатору мутной жижей. Мысли Гнора были,
как и всегда, в одной точке отдаленного берега — точке,
которая была отныне постоянной их резиденцией.
В этот момент вошел Энниок; он был очень весел,
клеенчатая морская фуражка, сдвинутая на затылок,
придавала его резкому подвижному лицу оттенок гру-
боватой беспечности. Он сел на складной стул. Гнор
закрыл книгу.
— Гнор,—сказал Энниок,—я вам готовлю редкие впе-
чатления «Орфей» через несколько минут бросит якорь, мы
поедем вдвоем на гичке То, что вы увидите, восхитительно.
Милях в полутора отсюда лежит остров Аш; он невелик,
уютен и как бы создан для одиночества. Но таких островов
много; нет, я не стал бы отрывать вас от книги ради
сентиментальной прогулки На острове живет человек.
— Хорошо,—сказал Гнор,—человек этот, конечно,
Робинзон или внук его. Я готов засвидетельствовать ему
свое почтение Он угостит нас козьим молоком и обще-
ством попугая.
— Вы угадали.—Энниок поправил фуражку, ожив-
ление его слиняло, голос стал твердым и тихим.— Он
живет здесь недавно, я навещу его сегодня в последний
раз. После ухода гички он не увидит более человеческо-
го лица. Мое желание ехать вдвоем с вами оправдыва-
ется способностью посторонних глаз из пустяка созда-
397
вать истории. Для вас это не вполне понятно, но он сам,
вероятно, расскажет вам о себе; история эта для нашего
времени звучит эхом забытых легенд, хотя так же
жизненна и правдива, как вой голодного или шишка на
лбу; она жестока и интересна.
— Он старик,—сказал Гнор,— он, вероятно, не лю-
бит жизнь и людей?
— Вы ошибаетесь.—Энниок покачал головой.— Нет,
он совсем еще молодое животное. Он среднего роста,
сильно похож на вас.
— Мне очень жалко беднягу,—сказал Гнор.— Вы,
должно быть, единственный, кто ему не противен.
— Я сам состряпал его. Это мое детище.—Энниок
стал тереть руки, держа их перед лицом; дул на
пальцы, хотя температура каюты приближалась к точ-
ке кипения.—Я, видите ли, прихожусь ему духовным
отцом. Все объяснится.—Он встал, подошел к трапу,
вернулся и, предупредительно улыбаясь, взял Гнора за
пуговицу.— «Орфей» кончит путь через пять, много
шесть дней. Довольны ли вы путешествием?
— Да.— Гнор серьезно взглянул на Энниока.—Мне
надоели интернациональные плавучие толкучки паро-
ходных рейсов; навсегда, на всю жизнь останутся у
меня в памяти смоленая палуба, небо, выбеленное пару-
сами, полными соленого ветра, звездные ночи океана и
ваше гостеприимство.
— Я—сдержанный человек,—сказал Энниок, качая
головою, как будто ответ Гнора не вполне удовлетворил
его,— сдержанный и замкнутый. Сдержанный, замкну-
тый и мнительный. Все ли было у вас в порядке?
— Совершенно.
— Отношение команды?
— Прекрасное.
— Стол? Освещение? Туалет?
— Это жестоко, Энниок,— возразил, смеясь, Гнор,—
жестоко заставлять человека располагать в виде благо-
дарности лишь жалкими человеческими словами. Пре-
кратите пытку. Самый требовательный гость не мог бы
лучше меня жить здесь.
— Извините,— настойчиво продолжал Энниок,—я,
как уже сказал вам, мнителен. Был ли я по отношению
к вам джентльменом?
398
Гнор хотел отвечать шуткой, но стиснутые зубы
Энниока мгновенно изменили спокойное настроение
юноши, он молча пожал плечами.
— Вы меня удивляете,—несколько сухо произнес
он,—и я вспоминаю, что.. да._ действительно, я имел
раньше случаи не вполне понимать вас.
Энниок занес ногу за трап.
— Нет, это простая мнительность,—сказал он.—
Простая мнительность, но я выражаю ее юмористически.
Он исчез в светлом углу люка, а Гнор, машинально
перелистывая страницы книги, продолжал мысленный
разговор с этим развязным, решительным, пожившим,
заставляющим пристально думать о себе человеком. Их
отношения всегда были образцом учтивости, внимания
и предупредительности; как будто предназначенные в
будущем для неведомого взаимного состязания, они
скрещивали еще бессознательно мысли и выражения,
оттачивая слова—оружие духа, борясь взглядами и
жестами, улыбками и шутками, спорами и молчанием.
Выражения их были изысканны, а тон голоса всегда
отвечал точному смыслу фраз. В сердцах их не было
друг для друга небрежной простоты—спутника вза-
имной симпатии; Энниок видел Гнора насквозь, Гнор
не видел настоящего Энниока; живая форма этого
человека, слишком гибкая и податливая, смешивала
тона.
Зверский треск якорной цепи перебил мысли Гнора
на том месте, где он говорил Энниоку: «Ваше беспокой-
ство напрасно и смахивает на шутку». Солнечный свет,
соединявший отверстие люка с тенистой глубиной каю-
ты, дрогнул и скрылся на палубе. «Орфей» повернулся.
Гнор поднялся наверх.
Полдень горел всей силой огненных легких юга;
чудесная простота океана, синий блеск его окружал
яхту; голые обожженные спины матросов гнулись над
опущенными парусами, напоминавшими разбросанное
белье гиганта; справа, отрезанная белой нитью прибоя,
высилась скалистая впадина берега. Два человека вози-
лись около деревянного ящика. Один подавал предметы,
другой укладывал, по временам выпрямляясь и царапая
ногтем листок бумаги; Гнор остановился у шлюп-балки,
матросы продолжали работу.
399
— Карабин в чехле?—сказал человек с бумагой,
проводя под строкой черту.
— Есть,—отвечал другой.
— Одеяло?
— Есть.
— Патроны?
— Есть.
— Консервы?
— Есть.
— Белье?
— Есть.
— Свечи?
— Есть.
— Спички?
— Есть.
— Огниво, два кремня?
— Есть.
— Табак?
— Есть.
Матрос, сидевший на ящике, стал забивать гвозди. Гнор
повернулся к острову, где жил странный, сказочный чело-
век Энниока; предметы, упакованные в ящик, вероятно,
предназначались ему. Он избегал людей, но о нем, видимо,
помнили, снабжая необходимым,—дело рук Энниока.
— Поступки красноречивы,—сказал себе Гнор.—Он
мягче, чем я думал о нем.
Позади него раздались шаги; Гнор обернулся: Энни-
ок стоял перед ним, одетый для протулки, в сапогах и
фуфайке; у него блестели глаза.
— Не берите ружья, я взял,—сказал он.
— Когда я первый раз в жизни посетил обсервато-
рию,—сказал Гнор,— мысль, что мне будут видны в
черном колодце бездны светлые глыбы миров, что теле-
скоп отдаст меня жуткой бесконечности мирового эфи-
ра,—страшно взволновала меня. Я чувствовал себя так,
как если бы рисковал жизнью. Похоже на это тепереш-
нее мое состояние. Я боюсь и хочу видеть вашего
человека; он должен быть другим, чем мы с вами. Он
грандиозен. Он должен производить сильное впечатление.
— Несчастный отвык производить впечатление,—
легкомысленно заявил Энниок.— Это бунтующий мерт-
вец. Но я вас покину, Я приду через пять минут.
400
Он ушел вниз к себе, запер изнутри дверь каюты, сел
в кресло, закрыл глаза и не шевелился. В дверь посту-
чали. Энниок встал.
— Я иду,—сказал он,—сейчас иду.—Поясной порт-
рет, висевший над койкой, казалось, держал его в
нерешительности.— Он посмотрел на него, вызывающе
щелкнул пальцами и рассмеялся.—Я все-таки иду,
Кармен,—сказал Энниок.
Открыв дверь, он вышел Темноволосый портрет ответил
его цепкому, тяжелому взгляду простой, легкой улыбкой.
Ш
Береговой ветер, полный душистой лесной сырости,
лез в уши и легкие; казалось, что к ногам падают
невидимые охапки травы и цветущих ветвей, задевая
лицо. Гнор сидел на ящике, выгруженном из лодки,
Энниок стоял у воды.
— Я думал,—сказал Гнор,—что отшельник Аша уст-
роит нам маленькую встречу. Быть может, он давно умер?
— Ну, нет.—Энниок взглянул сверху на Гнора и
наклонился, подымая небольшой камень.—Смотрите, я
сделаю множество рикошетов.—Он размахнулся, ка-
мень заскакал по воде и скрылся—Что? Пять? Нет, я
думаю, не менее девяти. Гнор, я хочу быть маленьким,
это странное желание у меня бывает изредка; я не
поддаюсь ему.
— Не знаю. Я вас не знаю. Может быть, это хорошо.
— Быть может, но не совсем.— Энниок подошел к
лодке, вынул из чехла ружье и медленно зарядил его.—
Теперь я выстрелю два раза, это сигнал. Он нас услы-
шит и явится
Подняв дуло вверх, Энниок разрядил оба ствола;
гулкий треск повторился дважды и смутным отголо-
ском пропал в лесу. Гнор задумчиво покачал головой.
— Этот салют одиночеству, Энниок,—сказал он,—
почему-то меня тревожит. Я хочу вести с жителем Аша
длинный разговор. Я не знаю, кто он; вы говорили о нем
бегло и сухо, но судьба его, не знаю—почему, трогает и
печалит меня; я напряженно жду его появления. Когда
он придет... я._
401
Резкая морщина, признак усиленного внимания, пе-
ресекла лоб Энниока. Гнор продолжал:
— Я уговорю его ехать с нами.
Энниок усиленно засмеялся.
— Глупости,—сказал он, кусая усы,—он не поедет.
— Я буду его расспрашивать.
— Он будет молчать.
— Расспрашивать о прошлом. В прошлом есть путе-
водный свет.
— Его доконало прошлое. А свет—погас.
— Пусть полюбит будущее, неизвестность, заставля-
ющую нас жить.
— Ваш порыв,—сказал Энниок, танцуя одной но-
гой,— ваш порыв разобьется, как ломается кусок мела
о голову тупого ученика.— Право,—с одушевлением во-
скликнул он,—стоит ли думать о чудаке? Дни его
среди людей были бы банальны и нестерпимо скучны,
здесь же он не лишен некоторого, правда, весьма туск-
лого, ореола. Оставим его.
— Хорошо,—упрямо возразил Гнор,—я расскажу
ему, как прекрасна жизнь, и, если его рука никогда не
протягивалась для дружеского пожатия или любовной
ласки, он может повернуться ко мне спиной.
— Этого он ни в коем случае не сделает.
— Его нет,—печально сказал Гнор.—Он умер или
охотится в другом конце острова.
Энниок, казалось, не слышал Гнора; медленно поды-
мая руки, чтобы провести ими по бледному своему лицу,
он смотрел прямо перед собой взглядом, полным сосре-
доточенного размышления. Он боролся; это была корот-
кая запоздалая борьба, жалкая схватка. Она обессили-
ла и раздражила его. Минуту спустя он сказал твердо
и почти искренно:
— Я богат, но отдал бы все и даже свою жизнь,
чтобы только быть на месте этого человека.
— Темно сказано,—улыбнулся Гнор,—темно, как
под одеялом. А интересно.
— Я расскажу про себя.—Энниок положил руку на
плечо Гнора.—Слушайте. Сегодня мне хочется говорить
без умолку. Я обманут. Я перенес великий обман. Это
было давно; я плыл с грузом сукна в Батавию,—и нас
разнесло в щепки. Дней через десять после такого
402
начала я лежал поперек наскоро связанного плота,
животом вниз. Встать, размяться, предпринять что-ни-
будь у меня не было ни сил, ни желания. Начался бред;
я грезил озерами пресной воды, трясся в лихорадке и
для развлечения негромко стонал. Шторм, погубивший
судно, перешел в штиль. Зной и океан сварили меня;
плот стоял неподвижно, как поплавок в пруде, я голо-
дал, задыхался и ждал смерти. Снова подул ветер.
Ночью я проснулся от мук жажды; был мрак и грохот.
Голубые молнии полосовали пространство; меня вме-
сте с плотом швыряло то вверх—к тучам, то вниз —
в жидкие черные ямы. Я разбил подбородок о край
доски; по шее текла кровь. Настало утро. На краю
неба, в беспрерывно мигающем свете небесных трещин,
неудержимо влеклись к далеким облакам пенистые
зеленоватые валы; среди них метались черные завит-
ки смерчей; над ними, как стая обезумевших птиц,
толпились низкие тучи — все смешалось. Я бредил;
бред изменил все. Бесконечные толпы черных женщин
с поднятыми к небу руками стремились вверх; кипя-
щая груда их касалась небес; с неба в красных
просветах туч падали вниз прозрачным хаосом нагие,
розовые и белые женщины. Озаренные клубки тел,
сплетаясь и разрываясь, кружась вихрем или камнем
летя вниз, соединили в беспрерывном своем движении
небо и океан. Их рассеяла женщина с золотой кожей.
Она легла причудливым облаком над далеким тума-
ном. Меня спасли встречные рыбаки, я был почти
жив, трясся и говорил глупости. Я выздоровел, а по-
том сильно скучал; те дни умирания в океане, в
бреду, полном нежных огненных призраков, отравили
меня. То был прекрасный и страшный сон — великий
обман.
Он замолчал, а Гнор задумался над его рассказом.
— Тайфун—жизнь?—спросил Гнор.—Но кто живет
так?
— Он.—Энниок кивнул головой в сторону леса и
нехорошо засмеялся.—У него есть женщина с золотой
кожей. Вы слышите что-нибудь? Нет? И я нет. Хорошо,
я стреляю еще.
Он взял ружье, долго вертел в руках, но сунул под
мышку.
403
— Стрелять не стоит.—Энниок вскинул ружье на
плечо.— Разрешите мне вас оставить. Я пройду немного
вперед и разыщу его. Если хотите,—пойдемте вместе.
Я не заставлю вас много ходить.
Они тронулись. Энниок впереди, Гнор сзади. Тропи-
нок и следов не было; ноги по колено вязли в синевато-
желтой траве; экваториальный лес напоминал гигант-
ские оранжереи, где буря снесла прозрачные крыши,
стерла границы усилий природы и человека, разверты-
вая пораженному зрению творчество первобытных форм,
столь родственное нашим земным понятиям о чудесном
и странном. Лес этот в каждом листе своем дышал
силой бессознательной, оригинальной и дерзкой жизни,
ярким вызовом и упреком; человек, попавший сюда,
чувствовал потребность молчать.
Энниок остановился в центре лужайки. Лесные голу-
боватые тени бороздили его лицо, меняя выражение глаз.
Гнор ждал.
— Вам незачем идти дальше.— Энниок стоял к Гно-
ру спиной.—Тут неподалеку... он., я не хотел бы сразу
и сильно удивить его, являясь вдвоем. Вот сигары.
Гнор кивнул головой. Спина Энниока, согнувшись,
нырнула в колючие стебли растений, сплетавших де-
ревья; он зашумел листьями и исчез.
Гнор посмотрел вокруг, лег, положил руки под голо-
ву и принялся смотреть вверх.
Синий блеск неба, прикрытый над его головой плот-
ными огромными листьями, дразнил пышным, голубым
царством. Спина Энниока некоторое время еще стояла
перед глазами в своем последнем движении; потом,
уступив место разговору с Кармен, исчезла. «Кармен, я
люблю тебя,—сказал Гнор,— мне хочется поцеловать
тебя в тубы. Слышишь ли ты оттуда?»
Притягательный образ вдруг выяснился его напря-
женному чувству, почти воплотился. Это была малень-
кая, смуглая, прекрасная голова; растроганно улыбаясь,
Гнор зажал ладонями ее щеки, любовно присмотрелся и
отпустил. Детское нетерпение охватило его. Он высчи-
тал приблизительно срок, разделявший их, и добросове-
стно сократил его на половину, затем еще на четверть
Это жалкое утешение заставило его встать,—он чувст-
вовал невозможность лежать далее в спокойной и
404
удобной позе, пока не продумает своего положения до
конца.
Влажный зной леса веял дремотой. Лиловые, пур-
пурные и голубые цветы качались в траве; слышалось
меланхолическое гудение шмеля, запутавшегося в мши-
стых стеблях; птицы, перелетая глубину далеких про-
светов, разражались криками, напоминающими негри-
тянский оркестр. Волшебный свет, игра цветных теней
и оцепенение зелени окружали Гнора; земля беззвучно
дышала полной грудью—задумчивая земля пустынь,
кротких и грозных, как любовный крик зверя. Слабый
шум послышался в стороне; Гнор обернулся, прислуши-
ваясь, почти уверенный в немедленном появлении не-
знакомца, жителя острова. Он старался представить его
наружность. «Это должен быть очень замкнутый и
высокомерный человек, ему терять нечего»,—сказал
Гнор.
Птицы смолкли; тишина как бы колебалась в раз-
думье; это была собственная нерешительность Гнора;
подождав и не выдержав, он закричал:
— Энниок, я жду вас на том же месте!
Безответный лес выслушал эти слова и ничего не
прибавил к ним. Прогулка пока еще ничего не дала
Гнору, кроме утомительного и бесплодного напряжения.
Он постоял некоторое время, думая, что Энниок забыл
направление, потом медленно тронулся назад к берегу.
Необъяснимое сильное беспокойство гнало его прочь из
леса. Он шел быстро, стараясь понять, куда исчез
Энниок; наконец, самое простое объяснение удовлетво-
рило его: неизвестный и Энниок увлеклись разговором.
— Я привяжу лодку,—сказал Гнор, вспомнив, что
она еле вытащена на песок.—Они придут.
Вода, пронизанная блеском мокрых песчаных отме-
лей, сверкнула перед ним сквозь опушку, но лодки не
было. Ящик лежал на старом месте. Гнор подошел к
воде и влево, где пестрый отвес скалы разделял берег,
увидел лодку.
Энниок греб, сильно кидая весла; он смотрел вниз и,
по-видимому, не замечал Гнора.
— Энниок!—сказал Гнор; голос его отчетливо про-
звучал в тишине прозрачного воздуха.—Куда вы?! Раз-
ве вы не слышали, как я звал вас?!
405
Энниок резко ударил веслами, не поднял головы и
продолжал плыть. Он двигался, казалось, теперь быст-
рее, чем минуту назад; расстояние между скалой и
лодкой становилось заметно меньше. «Камень скроет
его,— подумал Гнор,—и тогда он не услышит совсем».
— Энниок!—снова закричал Гнор.— Что вы хотите
делать?
Плывущий поднял голову, смотря прямо в лицо
Гнору так, как будто на берегу никого не было. Еще
продолжалось неловкое и странное молчание, как
вдруг, случайно, на искристом красноватом песке Гнор
прочел фразу, выведенную дулом ружья или куском
палки: «Гнор, вы здесь останетесь. Вспомните музыку,
Кармен и бильярд на рассвете».
Первое, что ощутил Гнор, была тупая боль сердца,
позыв рассмеяться и гнев. Воспоминания против воли
головокружительно быстро швырнули его назад, в про-
шлое; легион мелочей, в свое время ничтожных или
отрывочных, блеснул в памяти, окреп, рассыпался и
занял свои места в цикле ушедших дней с уверенностью
солдат во время тревоги, бросающихся к своим местам,
услышав рожок горниста. Голая, кивающая убедитель-
ность смотрела в лицо Гнору. «Энниок, Кармен, я,—
схватил на лету Гнор.— Я не видел, был слеп; так».»
Он медленно отошел от написанного, как будто
перед ним открылся провал. Гнор стоял у самой воды,
нагибаясь, чтобы лучше рассмотреть Энниока; он верил
и не верил; верить казалось ему безумием. Голова его
выдержала ряд звонких ударов страха и наполнилась
шумом; ликующий океан стал мерзким и отвратитель-
ным.
— Энниок!—сказал Гнор твердым и ясным голосом—
последнее усилие отравленной воли.— Это писали вы?
Несколько секунд длилось молчание. «Да»,—бросил
ветер. Слово это было произнесено именно тем тоном,
которого ждал Гнор,—циническим. Он стиснул руки,
пытаясь удержать нервную дрожь пальцев; небо быстро
темнело; океан, разубранный на горизонте облачной
ряской, закружился, качаясь в налетевшем тумане.
Гнор вошел в воду, он двигался бессознательно. Волна
покрыла колени, бедра, опоясала грудь, Гнор остано-
вился. Он был теперь ближе к лодке шагов на пять;
406
разоренное, взорванное сознание его конвульсивно стря-
хивало тяжесть мгновения и слабело, как приговорен-
ный, отталкивающий веревку.
— Это подлость.—Он смотрел широко раскрытыми
глазами и не шевелился. Вода медленно колыхалась
вокруг него, кружа голову и легонько подталкивая.—
Энниок, вы сделали подлость, вернитесь!
— Нет,—сказал Энниок. Слово это прозвучало обы-
денно, как ответ лавочника.
Гнор поднял револьвер и тщательно определил при-
цел. Выстрел не помешал Энниоку; он греб, быстро
откидываясь назад; вторая пуля пробила весло; Энниок
выпустил его, поймал и нагнулся, ожидая новых пуль.
В этом движении проскользнула снисходительная по-
корность взрослого, позволяющего ребенку бить себя
безвредными маленькими руками.
Третий раз над водой щелкнул курок; непобедимая
слабость апатии охватила Гнора; как парализованный,
он опустил руку, продолжая смотреть. Лодка ползла за
камнем, некоторое время еще виднелась уползающая
корма, потом все исчезло.
Гнор вышел на берег.
— Кармен,—сказал Гнор,—он тоже любит тебя? Я не
сойду с ума, у меня есть женщина с золотой кожей.. Ее
имя Кармен. Вы, Энниок, ошиблись!
Он помолчал, сосредоточился на том, что ожидало
его, и продолжал говорить сам с собой, возражая
жестоким голосам сердца, толкающим к отчаянию:
«Меня снимут отсюда. Рано или поздно придет ко-
рабль. Это будет на днях. Через месяц. Через два
месяца».— Он торговался с судьбой.— «Я сам сделаю
лодку. Я не умру здесь. Кармен, видишь ли ты меня?
Я протягиваю тебе руки, коснись их своими, мне
страшно».
Боль уступила место негодованию. Стиснув зубы, он
думал об Энниоке. Гневное исступление терзало его.
«Бесстыдная лиса, гадина,—сказал Гнор,—еще будет
время посмотреть друг другу в лицо». Затем совершив-
шееся показалось ему сном, бредом, нелепостью. Под
ногами хрустел песок, песок настоящий. «Любое парус-
ное судно может зайти сюда. Это будет на днях. Завтра.
Через много лет. Никогда».
407
Слово это поразило его убийственной точностью сво-
его значения. Гнор упал на песок лицом вниз и разра-
зился гневными огненными слезами, тяжкими слезами
мужчины. Прибой усилился; ленивый раскат волны
сказал громким шепотом: «Отшельник Аша».
— Аша,—повторил, вскипая, песок.
Человек не шевелился. Солнце, тяготея к западу,
коснулось скалы, забрызгало ее темную грань жидким
огнем и бросило на побережье Аша тени—вечернюю
грусть земли. Гнор встал.
— Энниок,—сказал он обыкновенным своим негромким,
грудным голосом,—я уступаю времени и необходимости.
Моя жизнь не доиграна. Это старая, хорошая игра; ее
не годится бросать с середины, и дни не карты; над
трупами их, погибающих здесь, бесценных моих дней,
клянусь вам затянуть разорванные концы так крепко,
что от усилия заноет рука, и в узле этом захрипит
ваша шея. Подымается ветер. Он донесет мою клятву
вам и Кармен!
IV
Сильная буря, разразившаяся в центре Архипелага,
дала хорошую встрепку трехмачтовому бригу, носивше-
му неожиданное, мало подходящее к суровой профессии
кораблей, имя—«Морской Кузнечик». Бриг этот, с обор-
ванными снастями, раненный в паруса, стеньги и ватер-
линию, забросило далеко в сторону от обычного торгово-
го пути. На рассвете показалась земля Единственный
уцелевший якорь с грохотом полетел на дно. День
прошел в обычных после аварий работах, и только
вечером все, начиная с капитана и кончая поваром,
могли дать себе некоторый отчет в своем положении.
Лаконический отчет этот вполне выражался тремя
словами: «Черт знает что!»
— Роз,—сказал капитан, испытывая неподдельное
страдание,—это корабельный журнал, и в нем не место
различным выкрутасам. Зачем вы, пустая бутылка,
нарисовали этот скворечник?
— Скворечник!—Замечание смутило Роза, но оскор-
бленное самолюбие тотчас же угостило смущение хоро-
408
шим пинком.—Где видали вы такие скворечники? Это
барышня. Я ее зачеркну.
Капитан Мард совершенно закрыл левый глаз, отче-
го правый стал невыносимо презрительным. Роз стукнул
кулаком по столу, но смирился.
— Я ее зачеркнул, сделав кляксу; понюхайте, если
не видите. Журнал подмок.
— Это верно,— сказал Мард, щупая влажные про-
шнурованные листы.—Волна хлестала в каюту. Я тоже
подмок. Я и ахтерштевень—мы вымокли одинаково.
А вы, Аллшу?
Третий из этой группы, почти падавший от изнуре-
ния на стол, за которым сидел, сказал:
— Я хочу спать.
В каюте висел фонарь, озарявший три головы теня-
ми и светом старинных портретов. Углы помещения,
заваленные сдвинутыми в одну кучу складными стуль-
ями, одеждой и инструментами; напоминали подвал
старьевщика. Бриг покачивало; раздражение океана не
утихает сразу. Упустив жертву, он фыркает и морщит-
ся. Мард облокотился на стол, склонив к чистой стра-
нице журнала свое лошадиное лицо, блестевшее умны-
ми хмурыми глазами. У него почти не было усов, а
подбородок напоминал каменную глыбу в миниатюре.
Правая рука Марда, распухшая от ушиба, висела на
полотенце.
Роз стал водить пером в воздухе, выделывая зигзаги
и арабески; он ждал.
— Ну, пишите,—сказал Мард,— пишите: заброшены
к дьяволу, неизвестно зачем; пишите так»—Он стал
тяжело дышать, каждое усилие мысли страшно стесня-
ло его.—Постойте. Я не могу опомниться, Аллигу, меня
все еще как будто бросает о площадку, а надо мною Роз
тщетно пытается удержать штурвал. Я этой скверной
воды не люблю.
— Был шторм,—сказал Аллигу, проснувшись, и сно-
ва впал в сонное состояние.—Был шторм.
— Свежий ветер,— методично поправил Роз.—Све-
жий» Сущие пустяки.
— Ураган.
— Простая шалость атмосферы.
— Бодо- и воздухотрясение.
409
— Пустячный бриз.
— Бриз!—Аллигу удостоил проснуться и, засыпая,
снова сказал:—Если это был, как вы говорите, простой
бриз, то я более не Аллигу.
Мард сделал попытку жестикулировать ушибленной
правой рукой, но побагровел от боли и рассердился.
— Океан кашлял,— сказал он,—и выплюнул нас.»
Куда? Где мы? И что такое теперь мы?
— Солнце село,—сообщил вошедший в каюту боц-
ман.—Завтра утром узнаем все. Поднялся густой туман,
ветер слабее.
Роз положил перо.
— Писать—так писать,—сказал он,—а то я за-
крою журнал.
Аллигу проснулся в тридцать второй раз.
— Вы,—зевнул он с той сладострастной грацией,
от которой трещит стул,— забыли о бесштаннике-
кочегаре на Стальном Рейде. Что стоило провезти
беднягу? Он так мило просил. Есть лишние койки
и сухари? Вы ему отказали, Мард, он послал вас к
черту вслух—к черту вы и приехали. Не стоит жало-
ваться.
Мард налился кровью.
— Пусть возят пассажиров тонконогие франты с
батистовыми платочками; пока я на «Морском Кузнечи-
ке» капитан, у меня этого балласта не будет. Я парус-
ный грузовик.
— Будет,— сказал Аллигу.
— Не раздражайте меня.
— Подержим пари от скуки.
— Какой срок?
— Год.
— Ладно. Сколько вы ставите?
— Двадцать.
— Мало. Хотите пятьдесят?
— Все равно,—сказал Аллигу,—денежки мои, вам
не везет на легкий заработок. Я сплю.
— Хотят,—проговорил Мард,—чтобы я срезался на
пассажире. Вздор!
С палубы долетел топот, взрыв смеха; океан вторил
ему заунывным голосом. Крики усилились: отдельные
слова проникли в каюту, но невозможно было понять,
410
что случилось. Мард вопросительно посмотрел на боц-
мана.
— Чего они?—спросил капитан.—Что за веселье?
— Я посмотрю.
Боцман вышел. Роз прислушался и сказал:
— Вернулись матросы с берега.
Мард подошел к двери, нетерпеливо толкнул ее
и удержал взмытую ветром шляпу. Темный силуэт
корабля гудел взволнованными, тревожными голоса-
ми; в центре толпы матросов, на шканцах блестел
свет; в свете чернели плечи и головы. Мард растолкал
людей.
— По какому случаю бал?—сказал Мард. Фонарь
стоял у его ног, свет ложился на палубу. Все молчали.
Тогда, посмотрев прямо перед собой, капитан увидел
лицо незнакомого человека, смуглое вздрагивающее ли-
цо с неподвижными искрящимися глазами. Шапки у
него не было. Волосы темного цвета падали ниже плеч.
Он был одет в сильно измятый костюм городского
покроя и высокие сапоги. Взгляд неизвестного быстро
переходил с лица на лицо; взгляд цепкий, как сильно
хватающая рука.
Изумленный Мард почесал левую щеку и шумно
вздохнул; тревога всколыхнула его.
— Кто вы?—спросил Мард—Откуда?
— Я—Гнор,—сказал неизвестный.— Меня привезли
матросы. Я жил здесь.
— Как?—переспросил Мард забыв о больной руке;
он еле сдерживался, чтобы не разразиться криком на
мучившее его загадочностью своей собрание. Лицо неиз-
вестного заставляло капитана морщиться. Он ничего не
понимал.—Что вы говорите?
— Я — Гнор,— сказал неизвестный.— Меня привезла
ваша лодка» Я— Гнор...
Мард посмотрел на матросов. Многие улыбались
напряженной, неловкой улыбкой людей, охваченных
жгучим любопытством. Боцман стоял по левую руку
Марда. Он был серьезен. Мард не привык к молчанию и
не выносил загадок, но, против обыкновения, не вспы-
хивал: тихий мрак, полный грусти и крупных звезд,
остановил его вспышку странной властью, осязательной,
как резкое приказание.
411
— Я лопну,—сказал Мард,—если не узнаю сейчас,
в чем дело. Говорите.
Толпа зашевелилась; из нее выступил пожилой матрос.
— Он,— начал матрос,— стрелял два раза в меня и
раз в Кента. Мы его не задели. Он шел навстречу.
Четверо из нас таскали дрова. Было еще светло,
когда он попался. Кент, увидев его, сначала испугал-
ся, потом крикнул меня; мы пошли вместе. Он высту-
пил из каменной щели против воды. Одежда его была
совсем другая, чем сейчас. Я еще не видал таких
лохмотьев. Шерсть на нем торчала из шкур, как трава
на гнилой крыше.
— Это небольшой остров,—сказал Гнор.—Я давно
живу здесь. Восемь лет. Мне говорить трудно. Я очень
много и давно молчу. Отвык.
Он тщательно разделял слова, редко давая им нуж-
ное выражение, а по временам делая паузы, в продол-
жение которых губы его не переставали двигаться.
Матрос испуганно посмотрел на Гнора и повернулся
к Марду.
— Он выстрелил из револьвера, потом закрылся
рукой, закричал и выстрелил еще раз. Меня стукнуло
по голове, я повалился, думая, что он перестанет. Кент
бежал на него, но, услыхав третий выстрел, отскочил в
сторону. Больше он не стрелял. Я сшиб его с ног. Он,
казалось, был рад этому, потому что не обижался. Мы
потащили его к шлюпке, он смеялся. Тут у нас, у самой
воды, началось легкое объяснение. Я ничего не мог
понять, тогда Кент вразумил меня. «Он хочет,—сказал
Кент,—чтобы мы ему дали переодеться». Я чуть не
лопнул от смеха. Однако, не отпуская его ни на шаг, мы
тронулись, куда он нас вел,—и что вы думаете?» У него
был, знаете ли, маленький гардероб в каменном ящике,
вроде как у меня сундучок. Пока он натягивал свой
наряд и перевязывал шишку на голове,—«слушай,—
сказал мне Кент,— он из потерпевших крушение,—я
слыхал такие истории». Тогда этот человек взял меня
за руку и поцеловал, а потом Кента. У меня было,
признаться, погано на душе, так как я ударил его два
раза, когда настиг.»
— Зачем вы,— сказал Мард,—зачем вы стреляли в
них? Объясните.
412
Гнор смотрел дальше строгого лица Марда— в тьму.
— Поймите,—произнес он особенным, заставившим
многих вздрогнуть усилием голоса,— восемь лет. Я один.
Солнце, песок, лес. Безмолвие. Раз вечером поднялся
туман. Слушайте: я увидел лодку; она шла с моря; в ней
было шесть человек. Шумит песок. Люди вышли на
берег, зовут меня, смеются и машут руками. Я побежал,
задыхаясь, не мог сказать слова, слов не было. Они стояли
все на берегу... живые лица, как теперь вы. Они исчезли,
когда я был от них ближе пяти шагов. Лодку унес
туман. Туман рассеялся. Все по-старому. Солнце, песок,
безмолвие. И море кругом.
Моряки сдвинулись тесно, некоторые встали на цы-
почки, дыша в затылки передним. Иные оборачивались,
как бы ища разделить впечатление с существом выше
человека. Тишина достигла крайнего напряжения.
Хриплый голос сказал:
— Молчите.
— Молчите,—подхватил другой.—Дайте ему сказать.
— Так было много раз,—продолжал Гнор.—Я кон-
чил тем, что стал делать выстрелы. Звук выстрела
уничтожал видение. После этого я, обыкновенно, целый
день не мог есть. Сегодня я не поверил; как всегда, не
больше. Трудно быть одному.
Мард погладил больную руку.
— Как вас зовут?
— Гнор.
— Сколько вам лет?
— Двадцать восемь.
—	Кто вы?
—	Сын инженера.
—	Как попали сюда?
—	Об этом,— неохотно сказал Гнор,—я расскажу
одному вам.
Голоса их твердо и тяжело уходили в тьму моря:
хмурый—одного, звонкий—другого; голоса разных людей.
— Вы чисто одеты,—продолжал Мард,—это для
меня непонятно.
— Я хранил себя,—сказал Гнор,—для лучших времен.
— Вы также брились?
- Да.
— Чем вы питались?
413
— Чем случится.
— На что надеялись?
— На себя.
— И на нас также?
— Меньше, чем на себя.—Гнор тихо, но выразитель-
но улыбнулся, и все лица отразили его улыбку.—Вы
могли встретить труп, идиота и человека. Я не труп и
не идиот.
Роз, стоявший позади Гнора, крепко хватил его по
плечу и, вытащив из кармана платок, пронзительно
высморкался; он был в восторге.
Иронический взгляд Аллигу остановился на Марде.
Они смотрели друг другу в глаза, как авгуры, прекрас-
но понимающие, в чем дело. «Ты проиграл, кажись*,—
говорило лицо штурмана. «Оберну вокруг пальца»,—
ответил взгляд Марда.
— Идите сюда,— сказал капитан Гнору.— Идите за
мной. Мы потолкуем внизу.
Они вышли из круга; множество глаз проводило
высокий силуэт Гнора. Через минуту на палубе было
три группы, беседующие вполголоса о тайнах моря,
суевериях, душах умерших, пропавшей земле, огнен-
ном бриге из Калифорнии. Четырнадцать взрослых
ребят, делая страшные глаза и таинственно каш-
ляя, рассказывали друг другу о приметах пиратов,
о странствиях проклятой бочки с водкой, рыбьем за-
пахе сирен, подводном гроте, полном золотых слит-
ков. Воображение их, получившее громовую встряску,
неслось кувырком. Недавно еще ждавшие неумоли-
мой и верной смерти, они забыли об этом; своя опас-
ность лежала в кругу будней, о ней не стоило гово-
рить.
Свет забытого фонаря выдвигал из тьмы наглухо
задраенный люк трюма, борта и нижнюю часть вант.
Аллигу поднял фонарь; тени перескочили за борт.
— Это вы, Мард?—сказал Аллигу, приближая фо-
нарь к лицу идущего.—Да, это вы, теленок не ошибает-
ся. А он?
— Все в порядке,—вызывающе ответил Мард.— Не
стоит беспокоиться, Аллигу.
— Хорошо, но вы проиграли.
— А может быть, вы?
414
— Как,—возразил удивленный штурман,—вы оста-
вите его доживать тут? А бунта вы не боитесь?
— И я не камень,—сказал Мард.—Он рассказал
мне подлую штуку.. Нет, я говорить об этом теперь не
буду. Хотя..
— Ну,—Аллигу переминался от нетерпения.—День-
ги на бочку!
— Отстаньте!
— Тогда позвольте поздравить вас с пассажиром.
— С пассажиром?—Мард подвинулся к фонарю, и
Аллигу увидел злорадно торжествующее лицо.—Оболь-
стительнейший и драгоценнейший Аллигу, вы ошиблись.
Я нанял его на два месяца хранителем моих свадебных
подсвечников, а жалованье уплатил вперед, в чем имею
расписку; запомните это, свирепый Аллигу, и будьте
здоровы.
— Ну, дока,—сказал, оторопев, штурман после не-
приятного долгого молчания.—Хорошо, вычтите из мое-
го жалованья.
V
На подоконнике сидел человек. Он смотрел вниз с
высоты третьего этажа, на вечернюю суету улицы. Дом,
мостовая и человек дрожали от грохота экипажей.
Человек сидел долго,—до тех пор, пока черные углы
крыш не утонули в черноте ночи. Уличные огни внизу
отбрасывали живые тени; тени прохожих догоняли друг
друга, тень лошади перебирала ногами Маленькие пят-
на экипажных фонарей беззвучно мчались по мостовой.
Черная дыра переулка, полная фантастических силуэ-
тов, желтая от огня окон, уличного свиста и шума,
напоминала крысиную жизнь мусорной ямы, освещен-
ной заржавленным фонарем тряпичника.
Человек прыгнул с подоконника, но скоро нашел
новое занятие. Он стал закрывать и открывать элект-
ричество, стараясь попасть взглядом в заранее намечен-
ную точку обоев; комната сверкала и пропадала, пови-
нуясь щелканью выключателя. Человек сильно скучал.
Неизвестно, чем бы он занялся после этого, если бы
до конца вечера остался один С некоторых пор ему
415
доставляло тихое удовольствие сидеть дома, проводя
бесцельные дни, лишенные забот и развлечений, инте-
ресных мыслей и дел, смотреть в окно, перебирать
старые письма, отделяя себя ими от настоящего; его
никуда не тянуло и ничего ему не хотелось; у него был
хороший аппетит, крепкий сон; внутреннее состояние
его напоминало в миниатюре зевок человека, утомлен-
ного китайской головоломкой и бросившего, наконец,
это занятие.
Так утомляет жизнь и так сказывается у многих
усталость; душа и тело довольствуются пустяками,
отвечая всему гримасой тусклого равнодушия. Энниок
обдумал этот вопрос и нашел, что стареет. Но и это
было для него безразлично.
В дверь постучали: сначала тихо, потом громче.
— Войдите,—сказал Энниок.
Человек, перешагнувший порог, остановился перед
Энниоком, закрывая дверь рукой позади себя и слегка
наклоняясь, в позе напряженного ожидания. Энниок
пристально посмотрел на него и отступил в угол; забыть
это лицо, мускулистое, с маленьким подбородком и
ртом, было не в его силах.
Вошедший, стоя у двери, наполнял собой мир—и Энни-
ок, пошатываясь от бьющего в голове набата, ясно увидел
это лицо таким, каким было оно прежде, давно. Сердце его
на один нестерпимый миг перестало биться; мертвея и
теряясь, он молча тер руки. Гнор шумно вздохнул.
— Это вы,—глухо сказал он.— Вы, Энниок. Ну, вот
мы и вместе. Я рад.
Два человека, стоя друг против друга, тоскливо
бледнели, улыбаясь улыбкой стиснутых ртов.
— Вырвался!—крикнул Энниок. Это был болезнен-
ный вопль раненого. Он сильно ударил кулаком о стол,
разбив руку; собрав всю силу воли, овладел, насколько
это было возможно, заплясавшими нервами и выпря-
мился. Он был вне себя.
— Это вы!—наслаждаясь, повторил Гнор.—Вот вы.
От головы до пяток, во весь рост. Молчите. Я восемь лет
ждал встречи.— Нервное взбешенное лицо его дергала
судорога.—Вы ждали меня?
— Нет.—Энниок подошел к Гнору.—Вы знаете—
это катастрофа.—Обуздав страх, он вдруг резко пере-
416
менялся и стал, как всегда.—Я лгу. Я очень рад видеть
вас, Гнор.
Гнор засмеялся.
— Энниок, едва ли вы рады мне. Много, слишком
много поднимается в душе чувств и мыслей.» Если бы я
мог все сразу обрушить на вашу голову! Довольно
крика. Я стих.
Он помолчал; страшное спокойствие, похожее на
неподвижность работающего парового котла, дало ему
силы говорить дальше
— Энниок,—сказал Гнор,—продолжим нашу игру.
— Я живу в гостинице.— Энниок пожал плечами в
знак сожаления.—Неудобно мешать соседям. Выстрелы—
мало популярная музыка. Но мы, конечно, изобретем
что-нибудь.
Гнор не ответил; опустив голову, он думал о том, что
мржет не выйти живым отсюда. «Зато я буду до конца
прав—и Кармен узнает об этом. Кусочек свинца осмыс-
лит все мои восемь лет, как точка».
Энниок долго смотрел на него. Любопытство неистре-
бимо.
— Как вы?.—хотел спросить Энниок; Гнор перебил его.
— Невселиравно? Я здесь А вы—как вы зажали рты?
— Деньги,—коротко сказал Энниок.
— Вы страшны мне,—заговорил Гнор.—С виду я,
может быть, теперь и спокоен, но мне душно и тесно с
вами; воздух, которым вы дышите, мне противен. Вы
мне больше, чем враг—вы ужас мой. Можете смотреть
на меня сколько угодно. Я не из тех, кто прощает.
— Зачем прощение?—сказал Энниок.—Я всегда го-
тов заплатить. Слова теперь бессильны. Нас захватил
ураган; кто не разобьет лоб, тот и прав.
Он закурил слегка дрожащими пальцами сигару и
усиленно затянулся, жадно глотая дым.
— Бросим жребий.
Энниок кивнул головой, позвонил и сказал лакею:
— Дайте вино, сигары и карты.
Гнор сел у стола; тягостное оцепенение приковало
его к стулу; он долго сидел, понурившись, сжав руки
между колен, стараясь представить, как произойдет
все; поднос звякнул у его локтя; Энниок отошел от
окна.
14 А. Грин, кн. 2
417
— Мы сделаем все прилично,—не повышая голоса,
сказал он.— Вино это старше вас, Гнор; вы томились в
лесах, целовали Кармен, учились и родились, а оно уже
лежало в погребе.—Он налил себе и Гнору, стараясь не
расплескать.— Мы, Гнор, любим одну женщину. Она
предпочла вас; а моя страсть поэтому выросла до
чудовищных размеров. И это, может быть, мое оправда-
ние. А вы бьете в точку.
— Энниок,— заговорил Гнор,— мне только теперь
пришло в голову, что при других обстоятельствах мы,
может быть, не были бы врагами. Но это так, к слову.
Я требую справедливости. Слезы и кровь бросаются мне
в голову при мысли о том, что перенес я Но я перенес—
слава Богу, и ставлю жизнь против жизни. Мне снова
есть чем рисковать,— не по вашей вине. У меня много
седых волос, а ведь мне нет еще тридцати. Я вас искал
упорно и долго, работая, как лошадь, чтобы достать
денег, переезжая из города в город Вы снились мне. Вы
и Кармен.
Энниок сел против него; держа стакан в левой руке,
он правой распечатал колоду.
— Черная ответит за все.
— Хорошо.—Гнор протянул руку.—Позвольте на-
чать мне. А перед этим я выпью.
Взяв стакан и прихлебывая, он потянул карту.
Энниок удержал его руку, сказав:
— Колода не тасована.
Он стал тасовать карты, долго мешал их, потом
веером развернул на столе, крапом вверх.
— Если хотите, вы первый.
Гнор взял карту, не раздумывая,—первую попавшу-
юся под руку.
— Берите вы.
Энниок выбрал из середины, хотел взглянуть, но
раздумал и посмотрел на партнера. Их глаза встрети-
лись. Рука каждого лежала на карте. Поднять ее было
не так просто. Пальцы не повиновались Энниоку. Он
сделал усилие, заставив их слушаться, и выбросил туза
червей. Красное очко блеснуло, как молния, радостно—
одному, мраком—другому.
— Шестерка бубей,—сказал Гнор, открывая свою.—
Начнем снова.
418
— Это—как бы двойной выстрел.—Энниок взмах-
нул пальцами над колодой и, помедлив, взял крайнюю.
— Вот та лежала с ней рядом,—заметил Гнор,— га
и будет моя.
— Черви и бубны светятся в ваших глазах,— сказал
Энниок,—пики—в моих.—Он успокоился, первая кар-
та была страшнее, но чувствовал где-то внутри, что
кончится это для него плохо.—Откройте сначала вы,
мне хочется продлить удовольствие.
Гнор поднял руку, показал валета червей и бросил
его на стол. Конвульсия сжала ему горло; но он сдер-
жался, только глаза его блеснули странным и жутким
весельем.
— Так и есть,—сказал Энниок,— карта моя тяже-
ла; предчувствие, кажется, не обманет. Двойка пик.
Он разорвал ее на множество клочков, подбросил
вверх — и белые струйки, исчертив воздух, осели на
стол белыми неровными пятнами.
— Смерть двойке,—проговорил Энниок,— смерть и
мне.
Гнор пристально посмотрел на него, встал и надел
шляпу. В душе его не было жалости, но ощущение
близкой чужой смерти заставило его пережить сквер-
ную минуту. Он укрепил себя воспоминаниями; бледные
дни отчаяния, поднявшись из могилы Аша, грозным
хороводом окружали Гнора; прав он.
— Энниок,—осторожно сказал Гнор,—я выиграл и
удаляюсь. Отдайте долг судьбе без меня Но есть у меня
просьба: скажите, почему проснулись мы трое в один
день, когда вы, по-видимому, уже решили мою участь?
Можете и не отвечать, я не настаиваю.
— Это цветок из Ванкувера,— не сразу ответил
Энниок, беря третью сигару.— Я сделаю вам нечто вроде
маленькой исповеди. Цветок был привезен мной; я не
помню его названия; он невелик, зеленый, с коричневы-
ми тычинками. Венчик распускается каждый день ут-
ром, свертываясь к одиннадцати. Накануне я сказал
той, которую продолжаю любить: «Встаньте рано, я
покажу вам каприз растительного мира*. Вы знаете
Кармен, Гнор; ей трудно отказать другому в маленьком
удовольствии. Кроме того, это ведь действительно инте-
ресно. Утром она была сама как цветок; мы вышли на
14»
419
террасу; я нес в руках ящик с растением. Венчик,
похожий на саранчу, медленно расправлял лепестки.
Они выровнялись, напряглись—и цветок стал покачи-
ваться от ветерка. Он был не совсем красив, но ориги-
нален. Кармен смотрела и улыбалась. «Он дышит,—
сказала она,— такой маленький». Тогда я взял ее за
руку и сказал то, что долго меня терзало; я сказал ей
о своей любви. Она покраснела, смотря на меня в упор
и отрицательно качая головой. Ее лицо сказало мне
больше, чем старое слово «нет», к которому меня совсем
не приучили женщины. «Нет,—холодно сказала она,—
это невозможно. Прощайте». Она стояла некоторое вре-
мя, задумавшись, потом ушла в сад Я догнал ее
больной от горя и продолжал говорить—не знаю
что. «Опомнитесь»,—сказала она. Вне себя от страсти
я обнял ее и поцеловал. Она замерла; я прижал ее к
сердцу и поцеловал в губы, но силы к ней тотчас
вернулись, она закричала и вырвалась. Так было. Я мог
только мстить—вам; я мстил. Будьте уверены, что, если
бы вы споткнулись о черную масть, я не остановил
бы вас.
— Я знаю это,—спокойно возразил Гнор.— Вдвоем
нам не жить на свете. Прощайте.
Детское живет в человеке до седых волос—Энниок
удержал Гнора взглядом и загородил дверь.
— Вы,—самолюбиво сказал он,— вы, гибкая челове-
ческая сталь, должны помнить, что у вас был достой-
ный противник.
— Верно,—сухо ответил Гнор,—пощечина и пожа-
тие руки—этим я выразил бы всего вас. В силу
известной причины я не делаю первого. Возьмите
второе.
Они протянули руки, стиснув друг дру1у пальцы; это
было странное, злое и задумчивое пожатие сильных
врагов.
Последний взгляд их оборвала закрытая Гнором
дверь; Энниок опустил голову.
— Я остаюсь с таким чувством,— прошептал он,—
как будто был шумный, головокружительный, грозной
красоты бал; он длился долго, и все устали. Гости
разъехались, хозяин остался один; одна за другой
гаснут свечи, грядет мрак.
420
Он подошел к столу, отыскал, расшвыряв карты,
револьвер и почесал дулом висок. Прикосновение холод-
ной стали к пылающей коже было почти приятным.
Потом стал припоминать жизнь и удивился: все каза-
лось в ней старообразным и глупым.
— Я мог бы обмануть его,—сказал Энниок,—но не
привык бегать и прятаться. А это было бы неизбежно.
К чему? Я взял от жизни все, что хотел, кроме одного.
И на этом «одном» сломал шею. Нет, все вышло как-то
совсем кстати и импозантно.
— Глупая смерть,—продолжал Энниок, вертя бара-
бан револьвера.—Скучно умирать так от выстрела.
Я моту изобрести что-нибудь. Что—не знаю; надо прой-
тись.
Он быстро оделся, вышел и стал бродить по улицам.
В туземных кварталах горели масляные фонари из
красной и голубой бумаги; воняло горелым маслом,
отбросами, жирной пылью. Липкий мрак наполнял пе-
реулки; стучали одинокие ручные тележки; фантасти-
ческие контуры храмов теплились редкими огоньками.
Мостовая, усеянная шелухой фруктов, соломой и клоч-
ками газет, окружала подножья уличных фонарей
светлыми дисками; сновали прохожие; высокие, заку-
танные до переносья женщины шли медленной по-
ступью; черные глаза их, подернутые влажным блеском,
звали к истасканным циновкам, куче голых ребят и
грязному петуху семьи, поглаживающему бороду за
стаканом апельсиновой воды.
Энниок шел, привыкая к мысли о близкой смерти.
За углом раздался меланхолический стон туземного
барабана, пронзительный вой рожков: адская музыка
сопровождала ночную религиозную процессию. Тотчас
же из-за старого дома высыпала густая толпа; впере-
ди, кривляясь и размахивая палками, сновали юро-
дивые; туча мальчишек брела сбоку; на высоких рез-
ных палках качались маленькие фонари, изображе-
ния святых, скорченные темные идолы, напоминавшие
свирепых младенцев в материнской утробе; полуосве-
щенное море голов теснилось вокруг них, вопя и
рыдая; блестела тусклая позолота дерева; металличе-
ские хоругви, задевая друг друга, звенели и дребез-
жали.
421
Энниок остановился и усмехнулся: дерзкая мысль
пришла ему в голову. Решив умереть шумно, он быстро
отыскал глазами наиболее почтенного, увешанного
погремушками старика. У старика было строгое,
взволнованное и молитвенное лицо; Энниок рассмеял-
ся; тяжкие перебои сердца на мгновение стеснили
дыхание; затем, чувствуя, что рушится связь с жиз-
нью и темная жуть кружит голову, он бросился в
середину толпы.
Процессия остановилась; смуглые плечи толкали Эн-
ниока со всех сторон; смешанное горячее дыхание,
запах пота и воска ошеломили его, он зашатался, но не
упал, поднял руки и, потрясая вырванным у старика
идолом, крикнул изо всей силы:
— Плясунчики, голые обезьяны! Плюньте на своих
деревяшек! Вы очень забавны, но надоели!
Свирепый рев возбудил его; в исступлении, уже не
сознавая, что делает, он швырнул идола в первое,
искаженное злобой, коричневое лицо; глиняный бог,
встретив мостовую, разлетелся кусками. В то же время
режущий удар по лицу свалил Энниока; взрыв ярости
пронесся над ним; тело затрепетало и вытянулось.
Принимая последние, добивающие удары фанатиков,
Энниок, охватив руками голову, залитую кровью, услы-
шал явственный, идущий как бы издалека голос; голос
этот повторил его собственные недавние слова:
— Бал кончился, разъехались гости, хозяин остает-
ся один. И мрак одевает залы.
VI
«Над прошлым, настоящим и будущим имеет власть
человек».
Подумав это, Гнор обратился к прошлому. Там была
юность; нежные, озаряющие душу голоса ясной любви;
заманчиво кружащая голову жуткость все полнее и
радостнее звучащей жизни; темный ад горя,—восемь
лет потрясения, исступленной жажды, слез и прокля-
тий, чудовищный, безобразный жребий; проказа време-
ни; гора, обрушенная на ребенка; солнце, песок, безмол-
вие. Дни и ночи молитв, обращенных к себе: «спасайся»!
422
Он стоял теперь как бы на вершине горы, еще дыша
часто и утомленно, но с отдыхающим телом и раскрепо-
щенной душой. Прошлое лежало на западе, в стране
светлых возгласов и уродливых теней; он долго смотрел
туда, всему было одно имя—Кармен.
И, простив прошлому, уничтожая его, оставил он
одно имя—Кармен.
В настоящем Гнор видел себя, сожженного безглас-
ной любовью, страданием многих лет, окаменевшего в
одном желании, более сильном, чем закон и радость. Он
был одержим тоской, увеличивающей изо дня в день
силы переносить ее. Это был юг жизни, ее знойный
полдень; жаркие голубые тени, жажда и шум невиди-
мого еще ключа. Всему было одно имя—Кармен. Только
одно было у него в настоящем — имя, обвеянное волне-
нием, боготворимое имя женщины с золотой кожей—
Кармен.
Будущее — красный восток, утренний ветер, звезда,
гаснущая над чудесным туманом, радостная бодрость
зари, слезы и смех земли; будущему могло быть только
одно единственное имя—Кармен.
Гнор встал. Звонкая тяжесть секунд душила его.
Время от времени полный огонь сознания ставил его
на ноги во весь рост перед закрытой дверью не
наступившего еще счастья; он припоминал, что нахо-
дится здесь, в этом доме, где все знакомо и все в
страшной близости с ним, а сам он чужой и будет
чужой до тех пор, пока не выйдет из двери та, для
которой он свой, родной, близкий, потерянный, ждан-
ный, любимый.
Так ли это? Острая волна мысли падала, уничтожа-
емая волнением, и Гнор мучился новым, ужасным, что
отвергала его душа, как религиозный человек отвергает
кощунство, навязчиво сверлящее мозг. Восемь лет легло
между ними; своя, независимая от него текла жизнь
Кармен — и он уже видел ее, взявшую счастье с другим,
вспоминающую о нем изредка в сонных грезах или,
может быть, в минуты задумчивости, когда грустная
неудовлетворенность жизнью перебивается мимолетным
развлечением, смехом гостя, заботой дня, интересом
минуты. Комната, в которой сидел Гнор, напоминала
ему лучшие его дни; низкая, под цвет сумерек мебель,
423
бледные стены, задумчивое вечернее окно, полуспущен-
ная портьера с нырнувшим под нее светом соседней
залы—все жило так же, как он,—болезненно непод-
вижной жизнью, замирая от ожидания. Гнор просил
только одного—чуда, чуда любви, встречи, убиваю-
щей горе, огненного удара—того, о чем бессильно умол-
кает язык, так как нет в мире радости больше и
невыразимее, чем взволнованное лицо женщины. Он
ждал ее кротко, как дитя; жадно, как истомленный
любовник; грозно и молча, как восстановляющий право.
Секундой он переживал годы; мир, полный терпеливой
любви, окружал его; больной от надежды, растерянный,
улыбающийся, Гнор, стоя, ждал—и ожидание мертви-
ло его.
Рука, откинувшая портьеру, сделала то, что было
выше сил Гнора; он бросился вперед и остановился,
отступил назад и стал нем; все последующее навеки
поработило его память. Та же, та самая, что много лет
назад играла ему первую половину старинной песенки,
вошла в комнату. Ее лицо выделилось и удесятерилось
Гнору; он взял ее за плечи, не помня себя, забыв, что
сказал; звук собственного голоса казался ему диким и
слабым, и с криком, с невыразимым отчаянием счастья,
берущего глухо и слепо первую, еще тягостную от
рыданий ласку, он склонился к ногам Кармен, обнимая
их ревнивым кольцом вздрагивающих измученных рук.
Сквозь шелк платья нежное тепло колен прильнуло к
его щеке; он упивался им, крепче прижимал голову и, с
мокрым от бешеных слез лицом, молчал, потерянный
для всего.
Маленькие мягкие руки уперлись ему в голову,
оттолкнули ее, схватили и обняли.
— Гнор, мой дорогой, мой мальчик,—услышал он
после вечности блаженной тоски.—Ты ли это? Я ждала
тебя, ждала долго-долго, и ты пришел.
— Молчи,— сказал Гнор,—дай умереть мне здесь, у
твоих ног. Я не могу удержать слез, прости меня. Что
было со мной? Сон? Нет, хуже. Я еще не хочу видеть
твоего взгляда, Кармен; не подымай меня, мне хорошо
так; я был твой всегда.
Тоненькая, высокая девушка нагнулась к целующе-
му ее платье человеку. Мгновенно и чудесно изменилось
424
ее лицо: прекрасное раньше, оно было теперь более чем
прекрасным,— радостным, страстно живущим лицом
женщины. Как дети, сели они на полу, не замечая
этого, сжимая руки, глядя друг другу в лицо, и все, чем
жили оба до встречи, стало для них пустым.
— Гнор, куда уходил ты, где твоя жизнь? Я не
слышу, не чувствую ее_. Ведь она моя, с первой до
последней минуты... Что было с тобой?
Гнор поднял девушку высоко на руках, прижимая к
себе, целуя в глаза и губы; тонкие сильные руки ее
держали его голову, не отрываясь, притягивая к тем-
ным глазам.
— Кармен,—сказал Гнор,—настало время доиграть
арию. Я шел к тебе долгим любящим усилием; возь-
ми меня, лиши жизни, сделай, что хочешь,—я дожил
свое. Смотри на меня, Кармен, смотри и запомни. Я не
тот, ты та же; но выправится моя душа—и в первое
же раннее утро не будет нашей разлуки. Ее покроет
любовь. Не спрашивай; потом, когда схлынет это безу-
мие—безумие твоих колен, твоего тела, тебя, твоих
глаз и слов, первых слов за восемь лет,—я расскажу
тебе сказку—и ты поплачешь. Не надо плакать те-
перь. Пусть все живут так. Вчера ты играла мне,
а сегодня я видел сон, что мы никогда больше не
встретимся. Я поседел от этого сна—значит, люблю.
Это ты, ты!_
Их слезы смешались еще раз—завидные, редкие
слезы—и тогда, медленно отстранив девушку, Гнор
первый раз, улыбаясь, посмотрел в ее кинувшееся к
нему, бледное от долгих призывов, тоскующее, родное
лицо.
— Как мог я жить без тебя,—сказал Гнор,—теперь
я не пойму этого.
— Я никогда не думала, что ты умер.
— Ты жила в моем сердце. Мы будем всегда вместе.
Я не отойду от тебя на шаг.—Он поцеловал ее ресницы;
они были мокрые, милые и соленые.—Не спрашивай ни
о чем, я еще не владею собой. Я забыл все, что хотел
сказать тебе, идя сюда. Вот еще немного слез, это
последние. Я счастлив... но не надо об этом думать.
Простим жизни, Кармен; она—нищая перед нами. Дай
мне обнять тебя. Вот так. И молчи.
426
Около того времени, но, стало быть, немного позже
описанной нами сцены, по улице шел прохожий—
гладко выбритый господин с живыми глазами; внима-
ние его было привлечено звуками музыка В глубине
большого высокого дома неизвестный музыкант играл
на рояле вторую половину арии, хорошо известной
прохожему. Прохожий остановился, как останавлива-
ются, придираясь к первому случаю, малозанятые люди,
послушал немного и пошел далее, напевая вполголоса
эту же песенку:
Забвенье — печальный, обманчивый звук,
Понятный лишь только в могиле;
Ни радости прошлой, ни счастья, ни мук
Предать мы забвенью не в силе.
Что в душу запало — останется в ней:
Ни моря нет глубже, ни бездны темней.
ПОЗОРНЫЙ СТОЛБ
СБОРНИК РАССКАЗОВ
ПОЗОРНЫЙ СТОЛБ
I
Пока обитатели Кантервильской колонии бродили в
болотах, корчуя пни, на срезе которых могли бы свобод-
но, болтая пятками, усесться шесть человек, пока они
были заняты грубым насыщением голода, борьбой с
бродячими элементами страны и вбиванием свай для
фундамента будущих своих гнезд,—самый строгий лю-
битель нравственности мог бы уличить их разве лишь в
пристрастии к энергическим выражениям.
Когда дома были отстроены, поля вспаханы, повеше-
ны кой-какие вывески с надписями: «школа», «гостини-
ца», «тюрьма» и тому подобное, и жизнь потекла скуч-
но-полезной струей, как пленная вода дренажной тру-
бы,—начались происшествия. Эру происшествий открыл
классически скупой Гласив, проиграв расточительному,
любящему пожить Петагру все, что имел: дом, лошадей,
одежду, сельскохозяйственные машины,—и оставшись
лишь в том, что подлежит стирке.
Потом были кражи, подлог завещания, баррикада
на перекрестке, когда трое безумцев защищали права
на свой участок с магазинками в руках; один из них,
убитый, был поднят с крепко стиснутой зубами сигарой.
От одного мужа убежала жена; к другому, имевшему
прелестную подругу и двух малюток, приехала, разы-
скав адрес, с дальнего запада плачущая, богато одетая
427
женщина; у нее были великолепные, новенькие саквоя-
жи и рыжие волосы. Последнее, что возмутило широко-
костных женщин и бородатых мужчин Кантервиля,
изведавших, кстати сказать, за восемь месяцев жизни в
переселенческих палатках все птичьи прелести грубого
флирта,—было гнусное, недостойное порядочного чело-
века, похищение милой девушки Дэзи Крок. Она была
очень хорошенькая и тихая. Кто долго смотрел на нее,
начинал чувствовать себя так, словно все его тело
обволакивает дрожащая светлая паутинка. У Дэзи
было много поклонников, а похитил ее Гоан Гнор
вечером, когда в пыльной перспективе освещенной зака-
том улицы трудно разобрать, подрались ли возвращаю-
щиеся с водопоя быки или, зажимая рукой рот девуш-
ки, взваливают на седло пленницу. Гоан, впрочем, был
всегда вежлив, хотя и жил одиноко, что, как известно,
располагает к грубости. Тем более никто не ожидал от
этого человека такого бешеного поступка.
Достоверно одно, что за неделю перед этим на
каком-то балу Гоан долго и тихо говорил с девушкой.
Наблюдавшие за ним видели, что молодой человек
стоит с жалким лицом, бледный и не в себе.— «Я никого
не люблю, Гоан, верьте мне»,— сказала девушка. Жен-
щина, расслышавшая эти слова, была наверху блажен-
ства три дня: она передавала эту фразу с различными
интонациями и комментариями. Лошадь Гоана, мчась у
лесной опушки, оступилась на промоине и сломала
ногу; похититель был схвачен ровно через час после
совершения преступления.
Конная толпа, собравшаяся на месте падения лоша-
ди, сгрудилась так тесно, что ничего нельзя было
разобрать в яростном движении рук и спин. Наконец
кольцо разбилось, девушку, лежавшую в обмороке, от-
тащили к кустам. Братья Дэзи, ее отец и дядя молча
били придавленного лошадью Гоана, затем, утомясь и
вспотев, отошли, блестя глазами, а с земли поднялся
растерзанный облик человека, отплевывая густую кровь.
Огромные кровоподтеки покрывали лицо Гоана, он был
жалок и страшен, шатался и хрипел что-то, похожее на
слова.
Неусовершенствованное правосудие глухих мест, не
имея в этом случае прямого повода лишить Гоана
428
жизни, привлекло его, тем не менее, к ответственности
за тяжкое оскорбление Кроков и девушки. После долго-
го шума и препирательств в землю перед гостиницей
вбили деревянный столб и привязали к нему Гоана,
скрутив руки на другой стороне столба; в таком виде, без
пищи и воды, он должен был простоять двадцать четыре
часа и затем убираться подобру-поздорову, куда угодно.
Гоан дал проделать над собой всю церемонию, дви-
гаясь, как отравленная муха. Он молчал. Запевалы
Кантервиля и прочие любопытствующие, отойдя на
приличное расстояние, полюбовались делом своих рук и
медленно разошлись по домам.
Стемнело. Гоан, облизывая разбитые, присохшие к
зубам губы, обдумывал план мести. Все перегорело в его
душе, он не чувствовал ни стыда, ни бешенства; опусто-
шенный, он припоминал лишь, кто и как бил его, чья
речь была злее, чей голос громче. Это требует больших
сил, и Гоан скоро устал; тогда он стал думать о том,
что никогда не увидит Дэзи. Он вспоминал сладкую
тяжесть ее затрепетавшего тела, быстрое биение сердца,
которое в эти несколько счастливых минут билось на
его груди, запрокинутую голову девушки и свой единст-
венный поцелуй в то место, где на ее груди расстегну-
лась пуговица. И он замычал от ненасытной тоски,
напряг руки; веревки обожгли ему кожу суставов. Еще
ночь впереди и день!
Гоан стоял, переминаясь с ноги на ногу. Иногда он
пытался уверить себя, что все сон, откидывал голову и,
стукаясь затылком о столб, разбивал иллюзию. В сторо-
не, крадучись, звучали шаги, замирали против Гоана и,
медленнее, затихали у перекрестка. В окнах погасли
огни, неясный силуэт, часто останавливаясь, приблизил-
ся к Гоану, и наказанный вдруг вспыхнул, покраснел в
темноте до корней волос; жилы висков налились
кровью, отстукивая частую дробь. Оглушающий стыд
потопил разум Гоана; застонав, он закрыл глаза и
тотчас же открыл их.
Печальное лицо Дэзи с широко раскрытыми глазами
остановилось перед ним совсем близко, но он не мог
протянуть руку для просьбы о снисхождении.
— И вы_. посмотреть,—тихо сказал Гоан,—уйдите,
простите!
429
— Я сейчас и уйду,— произнесла торопливым шепо-
том девушка,—но вы не защищались, зачем вы допу-
стили все это?
— Ах!—сказал Гоан.— Слова сожаления; но поздно,
Дэзи. Вы мучаете меня, а я люблю вас. Уйдите, нет, не
уходите», или уйдите; пожалуй, это самое лучшее.
— Мне ужасно жаль вас.—Она протянула руку,
погладила растрепанные волосы Гоана быстрым мате-
ринским движением.—Ну, что вы, не плачьте. Вы», или
нет, я уйду, увидят.
Она отступила в тьму, и более ее не было слышно.
Вздрагивая и улыбаясь, Гоан глотал падающие из
немигающих глаз крупные соленые капли; от них было
тепло щекам и душе.
В воздухе просвистел камень, стукнул о столб, задел
Гоана по уху рикошетом и шлепнулся к ногам похитителя.
— Для вас, Дэзи,—сказал Гоан,—только для вас.
II
Утром, когда движение на улицах стало задержи-
ваться, так как многие не спали ночь, желая утром
пораньше взглянуть на возмутителя общественного спо-
койствия, Гоана отвязали. Кучка неловко усмехающих-
ся парней подошла к столбу сзади, за спиной привязан-
ного. Брат Дэзи, клыкастый и длинный богатырь, раз-
резал ножом веревку.
— Велено отпустить,— пробормотал он, откашли-
ваясь,—так смотри... не шляйся в здешних местах.
Гоан упал, упираясь руками в землю, встал и,
шатаясь из стороны в сторону, словно шел по палубе
судна в бурю, направился домой. Толпа сосредоточенно
расступилась.
Через час на дверях небольшого гоановского дома
болтался замок. Наглухо заколоченные окна, следы
копыт у изгороди, тишина стен—все это указывало,
что воля колонии исполнена. Видели, как Гоан на
второй своей лошади, белой с рыжим хвостом и крупом,
не оглядываясь, проехал задворками к скошенному
Крокову лугу. Далее начиналась лесная тропа, путь
зверей и охотников.
430
Гоан ехал шагом, ему нестерпимо хотелось повернуть
лошадь назад и хоть еще раз взглянуть на знакомое
окно Дэзи. Натягивая поводья, он с трудом приподымал
отекшую руку. У ручья он задержал лошадь, посмотрев
в сверкающие струи потока; там, снизу, встретилось с
ним взглядом опухшее, темное лицо. Выбрать место для
поселения казалось ему пустяком,—земля большая.
На повороте к горам, где, за синей далью чащи, шла
дорога к большому портовому городу, Гоан, услышав
сзади неясный шум, повернул голову, продолжая ехать
и мрачно думать о будущем. Стук копыт явственнее
выделился в лесном гуле, Гоан остановился, и, задыха-
ясь, его нагнала Дэзи.
Слишком большое, потрясающее недоумение лица
Гоана развязало ее язык. Смущаясь, она выслушала все
восклицания. Он думал, что понимает, в чем дело, но
боялся верить себе. Подъехав ближе, Дэзи сказала:
— Гоан, возьмите меня. Мне нет житья больше.
Меня грызут все, распустили слух, что я была в уговоре
с вами. И даже, что у нас есть ребенок, спрятанный на
стороне.
Гоан молчал. Лошадь, на которой сидела девушка,
казалась ему литой из утреннего света.
— Отец оскорбил меня,—продолжала Дэзи.—Он го-
ворит, что все это была лишь комедия и я греховна
Но вы знаете, что это неправда. И вам не нужно
похищать меня еще раз. Я вынесла взрыв злобы и
оскорблений.
— Милая,—сказал Гоан, улыбаясь во всю ширину
разбитого своего лица,— мужчины стали бы преследо-
вать вас теперь за то, что не они пытались овладеть
вами... а женщины—за то, что вам оказали предпочте-
ние. Люди ненавидят любовь. Не приближайтесь ко мне,
Дэзи: клянусь—я не удержусь тогда и начну вас
целовать. Простите меня!
Но скоро их головы сблизились, и две любви, одна
зарождающаяся, другая—давно разгоревшаяся страш-
ным пожаром, слились вместе, как маленькая лесная
речка и большая река.
Они жили долго и умерли в один день.
ТАБУ
I
Положение писателя, не умеющего или не способного
угождать людям, должно внушать сожаление. У такого
художника выбор тем несколько ограничен, так как
настроенный антихудожественно к обычным проявлени-
ям жизни — болезни, радости, горю, любви, труду, стра-
стям и так называемым «достижениям»—человек стано-
вится более противосоциальным явлением, чем профес-
сиональный убийца. Не может быть ничего оскорбитель-
нее для читателя, как равнодушие к его нуждам: это
понятно; вместе с тем писатель антисоциальный не
может принудить себя к гуманистическому изображе-
нию быта; то, что он пишет, замкнуто само в себе,
подобно ударам колокола в глухой пещере. Однако
известен случай, когда именно такой писатель стал
популярен,—я привожу здесь его собственный рассказ
об этом странном, если не более, происшествии.
— Мы отплыли,—сказал мне Агриппа,—отплыли из
Калькутты с самыми зловещими предзнаменованиями.
Во-первых, с парохода бежали крысы. Во-вторых, на
очередной пассажирский рейс в разгаре сезона прибыло
так мало пассажиров, что две трети кают остались
пустыми. В-третьих, механик, накануне отплытия, ви-
дел себя во сне ползающим на четвереньках перед
Нептуном; морской бог, по словам механика, яростно
грыз свой трезубец. «Факты и комментарии!» Фламма-
рион с достоверностью утверждает, что на кораблях,
обреченных катастрофе, пассажиров всегда меньше про-
тив обыкновенного; знаменитый астроном приписывает
это неосознанному предчувствию, однако с большей
уверенностью можно наградить странным предчувстви-
ем крыс.
Во всяком случае, я, как человек научно суеверный,
посетил нотариуса и общество страхования жизни и—
вы увидите далее—поступил правильно, так как могло
быть хуже, чем вышло.	'
На восьмой день нашего плавания мы потерпели
классическое кораблекрушение, по всем правилам этого
432
печального дела. Схематически можно выразить это
так: туман, риф, пробоина, град проклятий, охрипшие
голоса, шлюпки и неизменный, одиноко тонущий капи-
тан наш не составлял исключения. Все это произошло
на рассвете.
Настроенный злорадно по -отношению к обществу
страхования жизни, я, тем не менее, не захотел увели-
чить своей особой список ужасных премий и, насколько
хватило соображения, стал измышлять средства.
Само собой понятно, что мне, при моей медленности
и неповоротливости, не удалось пристроиться ни в одну
шлюпку. Закон человеколюбия превратился в грубую
солдатскую дисциплину, прозевавший команду терял
связь с ходом массового спасения Да, вышло так, что
я остался на палубе, и, по правде сказать, у меня
не хватило духу прыгнуть в последнюю, переполнен-
ную лодку,—может быть, я потопил бы ее своей тя-
жестью.
Капитан, честный, как большинство из них, стоял
у трубы, скрестив на груди руки. Лицо бедного малого
напоминало взволнованное море, ему, конечно, страшно
хотелось жить, но положение обязывает—приходилось
идти ко дну. Однако, постояв еще минуту-другую и,
видимо, волнуясь все более, капитан, бросив на меня
взгляд, выражавший некоторое смущение, бултыхнулся
в воду и поплыл к ближайшей шлюпке, где его, мокрого,
втащили на борт, а я, охваченный непонятным равно-
душием к жизни, уселся на его месте, рассматривая в
бинокль переполненные людьми лодки, которые даже
при несильном волнении неизбежно должны были пой-
ти ко дну. Таким образом, у меня было сомнительное
утешение—потонуть с комфортом и на просторе, тогда
как мнимоспасшимся предстояло в бурную погоду пой-
ти ко дну ужасной гирляндой, хватаясь друг за друга,
как за соломинку.
Пароход, раскачиваясь от перемещавшейся в трю-
мах воды, погружался медленно и безостановочно.
Я, вытащив карманную библию, читал книгу премуд-
рости Соломоновой; не будучи человеком религиозным,
я, тем не менее, из понятной хитрости делал это
на всякий случай. Закрыв библию, я стал думать
о смерти, но, к удивлению своему, так вяло, что оста-
433
вил этот предмет и занялся рассматриванием океана.
Очень далеко, на линии горизонта, белел парус. Ранее
его не было, из чего я без труда заключил, что судно
не удаляется, а приближается, но трудно было ска-
зать, сколько времени пароход останется над поверх-
ностью воды. Думая, что это может случиться неожи-
данно, и не желая попасть в могущую образоваться
воронку, я сам бросился в воду, отплыв шагов на сто;
пробковые нагрудник и пояс хорошо держали меня.
В таком положении я стал ожидать спасителя, ока-
завшегося туземным рыбачьим судном, и через час
был принят на борт. Тем временем пароход исчез в
глубине океана, образовав, как я и ожидал, шумный
водоворот, родивший множество мелких волчков-воро-
нок, разбежавшихся под синим утренним небом с тихи-
ми всплесками.
II
Законы гостеприимства вынужденного—не совсем
то же, что званый вечер; однако я не могу сказать, что
чернокожие Аполлоны, провонявшие рыбой и чесноком,
держали меня в черном теле. Попытки разумных, вза-
имных объяснений с помощью жестикуляции и щел-
канья языком не привели ни к чему—мы так и не
разговорились, после чего, будучи оставлен в покое и
утолив голод вареной рыбой, я крепко уснул. При
слабом, но ровном ветре судно быстро скользило вперед,
держась одного курса; шум рассекаемой форштевнем
воды, глухие голоса дикарей, непристойные звуки дико-
го инструмента вроде волынки и скрип реи скоро
усыпили меня. Я лежал в кормовой части, среди рыбьих
костей, неубранных деревянных чашек и тряпок—ря-
дом с моим лицом топали босые ноги рулевого, а надо
мной двигался румпель. Я заснул, полный странного
равнодушия к дальнейшей своей судьбе, и перенесся в
страну видений, полных грозной таинственности, по
пробуждении же не мог ничего вспомнить. Когда я
проснулся, была ночь, передо мной на корточках сидели
два чернокожих и рассматривали меня с большим
увлечением.
434
Один, ударив меня по плечу, сказал: «Като-то._ ка-
то»—и засмеялся. По тону голоса я заключил, что ко
мне относятся дружелюбно. Скоро подошли и другие, и
снова завязался трудный разговор на двух языках;
однако, желая выяснить направление и цель нашего
путешествия, я добился того, что один из дикарей,
показав на юг, вытянул три пальца и пригнул их,
затем, очертив рукой в воздухе окружность, сказал:
«Орпозо», что, по-видимому, было названием местности.
Из всего этого я пришел к выводу, что судно плывет на
юг и через три дня будет в «Орпозо»—должно быть,
какой-то остров.
Я не буду описывать однообразия нашего плавания,
так как при одном воспоминании о духоте зноя, рыбной
вони и непобедимой от безделья сонливости мне стано-
вится скучно. Разумеется, во всем этом есть много
интересных бытовых подробностей, но, не состоя этно-
графом, оставляю быт дикарей перу неутомимых иссле-
дователей, знающих это дело. Я же, будучи от природы
не склонен к изображению домашней утвари и обычаев,
перейду к главному. Утром третьего после моего спасе-
ния дня мы, держась вблизи высокого неизвестного для
меня берега, обогнули его в южной части, лавируя
среди островков, так круто и живописно изрезанных
маленькими ла1унами, что я, по неопытности, постоянно
принимал устья их за целую сеть проливов и убеждал-
ся в ошибке, лишь заглянув в сияющую округлость их,
полную скал и блеска.
Сохранив и высушив свой костюм, я представлял,
стоя с заложенными в карманы руками, странное
среди голых и черных тел зрелище; по контрасту это
доставляло мне известное невинное удовольствие. На-
свистывая «Сон негра», я любовался царством перво-
сказанной красоты, любимейшей матери людей — при-
роды, исходящей лучезарными улыбками океана, се-
ребристыми, лиловыми оттенками берегов, дивной
прозрачностью воды, беспричинной, полной радости
света, обмывающего в зеленоватой глубине волн плав-
ники дельфинов, раковины, орхидеи и камни, отполи-
рованные столетиями столетий. В это время, вылетая на
длинных веслах из дремотных лагун, несколько десят-
ков пирог, полных вооруженными туземцами, образова-
435
ли сомкнувшийся полукруг, и я услышал непередавае-
мый вой, способный внушить навсегда отвращение к
человеческому голосу. Хозяева мои бросились к парусам,
но было уже поздно, судно хоть и имело сзади откры-
тый путь, неизбежно, выйдя из ветра, остановилось бы
в галсе, впереди же плотной, щетинистой от копий и
щитов цепью надвигались враги.
Я не успел опомниться, как несколько стрел, пробив
паруса, закачались в них, подобно веткам под севшими
на них птицами. Вытащив небольшой карманный ре-
вольвер, я схватил свой пробковый пояс и, прикрываясь
им, как щитом, пустил три пули в стоявших на бли-
жайшей пироге; двое, пронзительно заорав, нырнули в
воду. Хозяева мои спешно вооружились ножами, пали-
цами и копьями. Испустив столь же пронзительный
гогочущий вопль, как и нападающие, они стали у
бортов, размахивая над головой лезвиями, и, по тускло-
му свету загоревшихся бешенством глаз, я увидел, что
кому-то придется круто.
Я стоял у мачты, приберегая пули на крайний
случай. Враги, раскачивая судно из стороны в сторо-
ну, висли на бортах, срывались, вскакивали на палу-
бу, убивали и падали сами с раскроенными черепами.
К ногам моим подкатилась, тяжело стукнув, ловко
отрубленная голова. Держа револьвер в левой руке, а
в правой толстый деревянный рычаг, я бил этим
незамысловатым орудием всех подступавших близко,
и с такой яростью, что обратил на себя исключитель-
ное внимание. Меня обступили со всех сторон, стара-
ясь полоснуть насмерть, однако уроки отставного
кавалериста Геймана не прошли даром, и я увеси-
сто попадал в челюсти концом рычага, действуя тыч-
ком и наотмашь, пока не поскользнулся в крови,
после чего упал на колени; рычаг был вырван из моих
рук, а я, взмахнув револьвером, рассеял все остальные
заряды в костлявые тела дикарей. На мгновение я
увидел свободное пространство, а затем почти нечув-
ствительный сгоряча удар в голову опрокинул все
в диком смешении мелькающих черных белозубых
лиц, и я с пересекшимся дыханием упал к ногам
победителей.
436
П1
Приступая теперь к событиям, имеющим прямое
отношение к сущности моего рассказа, я заявляю, что
все дальнейшее, как бы невероятно й чудовищно ни
показалось оно людям мирного душевного склада, про-
исходило в действительности, во всей своей ужасной
бытовой простоте. Я очнулся на руках дикарей; от
слабости я висел, как плеть, меня, подхватив подмыш-
ки, поддерживали в стоячем положении; неподалеку я
увидел двух черных матросов со связанными позади
руками; остальные, вероятно, были убиты. Я был гол,
как и они—с меня сняли все. Нас окружила толпа,
человек в триста, все это происходило в центре большой
поляны—вековые деревья, застывшие в массивной не-
подвижности огромных стволов, придавали неизвестно-
сти будущего характер зловещий и мрачный. Взглянув
перед собой, я увидел большой костер, возле которого
суетились дети и женщины.
Я попытался вырваться, но был прижат еще крепче
В это время к одному из пленников быстрыми скачками
приблизился мускулистый дикарь, взмахнул дубиной и
оглушил несчастного по голове тяжким ударом; плен-
ник, пробежав шагов пять, упал в конвульсиях; второй,
видя смерть товарища, жалобно закричал, но был убит
тем же приемом. В тот момент, когда упала первая
жертва, я почувствовал себя дурно от страха; еще
немного, и я вновь, на этот раз уж навсегда, лишился
бы сознания, оглушенный палицей. Инстинкт самосох-
ранения, вспыхнувший при виде этой бесчеловечной
расправы, с силой удара грома подсказал мне, что
просить пощады бессмысленно. Явлению, поразившему
меня, следовало противопоставить нечто, способное по-
разить, в свою очередь, шайку убийц. Палач, свалив
второго, теми же кошачьими прыжками направился ко
мне. Я вырвался из рук дикарей, схватил первого
попавшегося за горло, отбросил его изо всей силы прочь
и, кинувшись на землю, забился в невероятных корчах,
подражая судорогам эпилептиков.
Могу сказать смело, что, понадобись где-нибудь на
сцене телодвижения, подобные выполненным мной в эти
437
минуты, я остался бы непревзойденным в своей случай-
ной импровизации. Я бился спиною, головою, грудью и
животом, грыз землю, судорожно сплетал руки, бараба-
нил коленями, закатывал глаза, хрипел и кричал. Сила
отчаяния заставила меня быть почти истериком насто-
ящим. Как ни был я поглощен единой мыслью поразить
убийц безумством телодвижений, все же я не мог не
заметить, что впечатление велико. Подбежавшие ко мне
отступили, в кругу раздались крики, но не угрожающе-
го оттенка, и скоро, продолжая вертеться волчком, но
посматривая вокруг, я увидел, что окружен плотным
кольцом присевших на корточки дикарей; наконец,
обессилев, я вытянулся неподвижно лицом вверх, приго-
товившись, на всякий случай, ко всему худшему.
Случилось так, что мой расчет оправдался. Я по-
чувствовал, что меня осторожно приподымают, сопро-
вождая это восклицаниями, и возгласами, и воплями;
отдохнув несколько в сидячем положении, я встал и,
с намерением усилить эффект, поднял руки вверх,
как бы призывая на помощь и в свидетели знойное
солнце. Подумав немного, я запел первое, что пришло
в голову; то было «Хабанера» Бизе; суеверные мозги
людоедов приняли ее с должным почтением. Ко мне
подошел старик с птичьими костями в носу и глиня-
ными кружочками в отвисших губах; костюм его
состоял из моих брюк и носового платка, повязанного
так, как это делают страдающие зубной болью; ста-
рик, положив мне на грудь руки, оглянулся и сказал:
«Табу». Тотчас же от меня отошли все, оставив под
присмотром двух человек, молчаливых, с испуганными,
как теперь у большинства, глазами, и я, измученный,
сел на землю.
По-видимому, я отнял у людоедов много драгоценно-
го времени, так как, лишь изредка посматривая в мою
сторону, занялись они, с живостью и аппетитом прого-
лодавшихся школьников, противоестественной трапезой.
Тела убитых, выпотрошенные и освежеванные совсем
так, как свиные или телячьи туши, были разделаны на
куски и подвешены близ огня; дикари, занявшиеся
этим, подбрасывали в рот маленькие кусочки сырого
мяса, отрезая их полуворовски, полуоткрыто, как слу-
чайную привилегию.
438
Через десять минут от стройных человеческих тел,
превращенных в пищу, понесся запах крови, жира и
гари. У ног леса дремали синие тени; струился, как
вода, переливчатый, огненный воздух, а над пышной
травой, пахучей и сочной, летали исполинские бабочки
с волосатыми мясистыми тельцами, яркие и ленивые.
Мне не предложили поесть. Не думаю, чтобы дикари в
этом руководствовались соображениями этическими: им
было, вероятно, мало самим, а я благодарил за это
судьбу.
IV
Я хорошо сообразил свое положение и мог быть до
времени спокоен за свою жизнь. «Табун—абсолютный
запрет, патент, выданный мне за относительную мою
святость, которую я, по понятиям каннибалов, достаточ-
но доказал акробатическими упражнениями и пеной у
рта,—действовал вообще магически. Скоро я убедился,
что это положение имеет свою обратную сторону, но не
следует забегать вперед.
Меня поселили в маленьком шалаше, очень хорошо
пропускавшем ветер и дождь. Шалаш этот стоял не-
сколько в стороне от деревни, раскинутой неправиль-
ным полукругом; я насчитал сорок два подобных моему
шалаша и один побольше, в котором жил вождь этого
свирепого племени, он же и жрец. Этот человек испор-
тил мне много крови. Его звали Умоти, что в переводе
значит муравьиное яйцо; я же назвал бы его охотнее
яйцом василиска, так как ядовитый старик беспрестан-
но шпынял меня язвительными сожалениями относи-
тельно цвета кожи и глаз, считая голубые глаза непри-
нятыми в хорошем обществе. Кроме того, он имел
скверную привычку подозревать меня в тайных колдов-
ских замыслах и терпеливо расспрашивал, что я думаю
о своей манере барабанить пальцами по колену—в его
глазах это равнялось каким-то волшебным манипуля-
циям. Кроме него заходил еще иногда ко мне человек с
отвислым, дряблым и большим животом и очень боль-
шими белыми зубами, некто Башлу; этот осматривал
меня плотоядно, вздыхая и приговаривая: «Белый чело-
439
век очень добрый, очень мягкий, он очень вкусный*.
Башлу был простой мужик, загнавший в гроб четырех
жен. Он носил мне пищу и воду. Мне обыкновенно
доставались объедки и кости, к которым, зная несколь-
ко анатомию, я приступал после тщательного детально-
го рассмотрения. Остальные дикари удостаивали меня
своим посещением значительно реже и приходили обык-
новенно группами; сидя на корточках вокруг меня, они
беседовали со мной самым светским образом, т. е. о пу-
стяках—своих семейных делах, сплетнях, охоте и рыб-
ной ловле, амулетах, погоде, или рассказывали сказки,
до чего были большие охотники. Часто я подвергался
расспросам: людоеды желали знать, кто я, из какой
страны, и едят ли у нас дряхлых стариков, ставших
обузой общине. Я рассказывал им преимущественно о
поражающих воображение завоеваниях науки и техни-
ки, с целью поддержать свою репутацию колдуна, и мне
безусловно верили; что же касается съедения стариков,
то, желая внушить уважение к белому племени, объяс-
нил, что люди повсюду едят друг друга самым недвус-
мысленным способом.
Нужно сказать, что «табу», спасшее мне жизнь,
сыграло теперь чрезвычайно коварную роль. Умоти и
его помощник Ако, опасаясь, что я, вступив, если мне
это заблагорассудится, в конспиративный союз с ду-
хами Хамигеем, Таконтеем и Вакосом, могу, из бес-
предметной злобы, лишить воду—рыбы, леса—зве-
рей, женщин — плодовитости, мужчин—острого зре-
ния и сильной руки, но в то же время, боясь убивать
меня, дабы не навлечь бедствий, еще горших, со
стороны той же злобной духовной троицы, придумали
объявить для меня «табу» все, за исключением трех
шагов земли по окружности шалаша. Запретная гра-
ница была очерчена неглубокой канавкой, и я, под
страхом лишиться правой руки, не мог перешагнуть
ее ни в коем случае. О таковом решении мне было
сообщено с барабанным боем и плясками, весьма свире-
пые па которых заставили меня три дня видеть плохие
сны и вскрикивать. Хорошо зная открытый, прямоли-
нейный характер своих хозяев, я и не пытался пересту-
пать роковую канавку, за которой мир более не суще-
ствовал для меня; за мной был установлен надзор;
440
я очень люблю свои белые, мускулистые руки и лишить-
ся одной из них считаю непозволительной роскошью, и
к тому же ее наверняка бы съели; племя, живущее
постоянно впроголодь, не брезгающее 1усеницами, ли-
чинками и жуками, упустило ли бы десять фунтов
говядины?
«Табу» вообще играло слишком большую роль в
жизни туземцев. Я не знаю, как они терпели такой
порядок вещей. Священная роща, в которой стояло
несколько деревянных идолов, была уже испокон века
«табу»—вступивший в нее лишался языка и правого
уха. «Табу» объявлялась всякая родившая в новолуние
женщина — коснуться ее и заговорить с ней, под
страхом смерти, не смел никто, кроме жреца. Молодая
барышня, не старше пятнадцати лет, и в этом же
возрасте юноши обязаны были подчиняться всякому
приказанию людей старше себя. На каждый месяц
было свое «табу»; так, например, запрещалось рыть
землю в апреле, в сентябре драть кору, в марте
ловить рыбу; Умоти пользовался безусловным правом
объявлять «табу» на каждом шагу, что и делал
в очень широких размерах; например, кокосовые оре-
хи он объявлял под запретом, когда они созревали,
и брал их себе, весьма неохотно уделяя часть под-
данным. Иногда, дисциплины ради, он заявлял «табу»
на такие вещи, как тропа, изгородь, с целью прове-
рить, послушно ли население. Однажды запрету под-
верглись из соображений высшей политики солнце,
луна и звезды, и ни один людоед не смел посмотреть
вверх.
Разумеется, при столь серьезном отношении к делу,
мне и помыслить нечего было перескочить канавку.
Немытый, обросший волосами, в поясе из древесной
коры, я проводил дни, лежа у шалаша, в тягостной,
нестерпимой тоске пленника, сведенного до положения
животного. Казалось мне порой, в полудремотном оцепе-
нении, что в мертвом тумане веков вижу я свой собст-
венный образ завывающего на скале, в тьме и молча-
нии, дикого человека. Часто, припав к земле, я плакал
тяжелыми, холодными слезами. Я видел синеющее в
полуверсте море, обрывы скал, волшебную лесную рас-
тительность; далее за ними простирались еще воды, еще
441
острова, реки, города, целые материки, весь пестрый
узор планеты, кипящей, как водопад, блесками и оча-
рованием, но это было под запрещением, так как
суеверный дикарь соблаговолил прохрипеть «табу». Мне
предстояло сойти с ума или же, отупев, покориться
ужасному быту правоверных язычников. Неподалеку
росли цветы; я не сумел сорвать их. А между тем за
любой из этих хорошеньких, упругих и влажных венчи-
ков я с радостью разрешил бы земле, захоти она,
расступиться и поглотить всю деревню с ее цепким, как
репей, «табу*, зверством и нищетой.
Я очень скоро научился языку дикарей. Скупой
лексикон их состоял из двухсот с небольшим слов,
чуждых всякой грамматике. Некоторых понятий, как,
например, «гармония*—«чистота»—«наслаждение»—
«косность», не существовало совсем. Разряд ощущений
высших, естественно, здесь отсутствовал; зато очень
хорошо и удобно можно было толковать о пище,
общинных жертвах духу Хамигею, очередных выборах
старшины, являвшего нечто среднее между полицей-
ским и простой синекурой; обыкновенно, старшина
ровно ничего не делал. Я развлекался, как мог. Из
глины я скатал несколько шариков, сделал из пруть-
ев дужки и пяткой вместо молотка разыгрывал в
одиночку крокетные партии. Немного позже я приру-
чил и выдрессировал большого жука — насекомое ско-
ро научилось ползать вокруг руки, останавливаясь
по сигналу. Однажды, в лунную бессонную ночь, я
заметил у входа плоскую голову змеи. Изумруд-
ные глаза ее, в такт тихому шипению, магически
покачивались передо мною. Искушение было велико, и
я протянул уже руку, зная, что маленький укус ре-
шит все. Но был в глазах змеи как бы тихий укор.
Пристальный взгляд ее, истинно мудрый, как мудры,
не ведая этого, все низшие существа, наполнил меня
сомнением. Я понял, что, пока жив, можно еще наде-
яться. Сама смерть качалась передо мной, но это был
бы последний бесславный и горький шаг. Змея уполз-
ла. Я лег на кучу высохших веток и стал обдумывать
план, весьма рискованный, но единственный в моем
положении. Подходил к концу шестой месяц моего
плена.
442
V
Я провел две ночи без сна, взвешивая, тщательно,
как фармацевт, малейшие дозы вероятий, возможности
риска, успеха полного и неполного. В первой части
своего плана я не рисковал ровно ничем, зато во второй,
при непосредственном переходе к действию, надо было
играть только наверняка. Размышляя и взвешивая, я
пришел, наконец, к заключению, что иного выхода нет.
Понятно, что у меня не было никаких путей покинуть
остров для лучших, желанных мест, но уже одна мысль,
что, истребив людоедов, я смогу оставить трехкопеечную
свою территорию и жить так свободно, как это позво-
ляют условия,—воодушевляла меня сильнее, чем лоток
с мясом—голодного бродячего пса. Луна была на ущер-
бе, я выждал, когда она исчезла совсем, потому, что
нуждался в одной совсем темной ночи, и перешел в
наступление.
Утром, как всегда, пришел Башлу в сопровождении
мальчика; пузатый малец тащил на деревянной доске
большую рыбу, берцовую человеческую кость и нечто,
напоминающее пряники, сделанные из мучнистых кор-
ней. Сделав вид, что за кость, как за лакомство,
примусь после, я с довольной улыбкой отложил ее в
сторону и стал жевать пряник. Башлу, ковыряя дроти-
ком земляной пол, сказал:
— Умоти просит белого человека вылечить ему зуб.
Он очень болен, громко кричит и ругается.
Я сделал вид, что не слышу. Больной зуб у канниба-
ла—явление редкостное и сантиментальное, но, как ни
любопытно мне было посмотреть на Умоти с флюсом, я
воздержался. Прямой выгодой мне служило теперь, что
вождь племени остро и болезненно (что может быть
хуже зубной боли?) думает обо мне. Башлу хотел
повторить сказанное, но заметил, что мои руки начина-
ют дрожать. Частое, прерывистое дыхание и вытара-
щенные глаза произвели сильное впечатление; Башлу
попятился и остановился у входа, я же, схватив рыбу
за хвост, стал махать ею над головой, потом, дрожа и
корчась всем телом, упал навзничь. Мальчик заплакал.
Башлу, стукнув его по голове дротиком, побежал к
деревне, испуская страшные призывные вопли, и скоро
443
оба исчезли, оставив меня обдумывать продолжение так
хорошо начатого дела.
Тем временем я выполз из шалаша и скоро увидел
направляющуюся ко мне толпу воинов с Умоти во главе;
встав, я двинулся к ним навстречу, не переходя, однако,
канавки, приплясывая и изгибаясь, как балерина, вер-
тясь на пятках и, для разнообразия, кувыркаясь самым
нелепым образом. Когда же вокруг меня столпилась
суеверно настроенная деревня, я встал на четвереньки
и взвыл неистовым голосом. Среди шума и криков
слышал я трусливые возгласы, упоминающие Хамигея,
Таконтея и Вакоса, а также имя духа добра — Усосо;
поставив это в связь со своим поведением, я понял, что
достиг цели. Устав, я выпрямился во весь рост, покачи-
ваясь, воздев руки к небу, и с закрытыми глазами
выкрикнул следующее:
— Слушайте, вы, воины племени Ямма, духи неба
открыли мне страшную тайну! Вам это очень важно и
нужно знать! Слушайте внимательно. Усосо сказал:
«Нет никого красивее, храбрее, быстрее и ловчее, чем
Ямма, носящие в ушах птичьи клювы! Они бегают с
быстротой ящерицы, лазают, как обезьяны, дерутся, как
орлы, и никто не может равняться с ними ни в чем».
Так сказал великий Усосо.
Я произнес это нараспев, в нос. Кокетливый, самодо-
вольный вопль и двести гримас были мне ответом.
Царапая себе слегка на груди кожу, я продолжал:
— Усосо сказал: «Настало время дать Ямма и же-
нам их столько подарков, сколько может привезти
зараз огненная пирога белых людей». Этим решением он
привел в ярость Хамигея, который, как вам известно,
весьма вспыльчив. Хамигей не желал, чтобы вы получи-
ли даже по пуговице, вроде тех, великий Умоти, кото-
рые ты вырвал из моих брюк и повесил на шею. Усосо
и Хамигей кончили спор поединком. Три раза огненный
дротик Хамигея угрожал сердцу Усосо, и три раза
Усосо бил палицей по голове Хамигея; наконец, победил
Усосо. Боги устали; Усосо, коснувшись меня рукой,
сказал: «Пусть завтра все Ямма, женщины, воины,
старики и дети, сядут в свои пироги и плывут к югу от
восхода до полудня. Тогда увидят они дымящуюся
огненную пирогу белых, засевшую в зубчатой скале,
444
покинутую людьми, и найдут на ней очень много крас-
ных, белых и зеленых платков, кроме того, очень много
гладких пуговиц с прекрасными желтыми ушками».
Есть там еще розовые и голубые бусы, и все, что носит
на себе племя белых, все, что блестит, болтается, стучит
и звенит у белого человека на животе и в карманах.
Всего этого так много... о, Ямма, Усосо—великий благо-
детель черных людей!
Я упал, изрыгая пену и вопли. Восхищенные дикари
плясали вокруг меня, хлопая друг друга по костлявым
бокам. Умоти, улыбаясь во весь рот, мечтательно тере-
бил висящую на шее пуговицу. Мне показалось, что я
присутствую на адском рауте, где черти сошли с ума.
В этот вечер на радостях убили трех стариков и
съели их. Я слышал издали, как дерутся и сквалыжни-
чают из-за какой-то лодыжки. Я же потирал руки,
предвкушая высокое наслаждение,—выйти из надоев-
шего шалаша к морю и всей земле.
В эту же ночь некая согбенная тень, припадая к
земле, в мраке и тишине спящего острова пробралась на
отмель, где, перевернутые вверх дном, лежали тридцать
узких пирог, и оставалась возле них около двух часов.
Это был я. Рискуя рукой и жизнью, я продырявил
днища всех тридцати пирог с помощью птичьей кости,
наделав много хорошеньких круглых отверстий, и тща-
тельно замазал их клейкой глиной, которая по предва-
рительному испытанию могла выдержать с полчаса
воду, не размокая. Всю эту ажурную работу я искусно
покрыл илом и гнилью водорослей. От нервного напря-
жения я, вернувшись в шалаш, долго не мог уснуть и
проснулся на рассвете, когда, в светлом огне зари,
дымится трава.
VI
Ничего особенного во время сборов и отправления
дикарей за пуговицами не произошло. С ясными и
спокойными лицами садились бедняги в предательские
пироги, изредка забегая ко мне справиться, подтвердил
ли сегодня Усосо свое щедрое обещание. Я важно
говорил с ними и предрекал большое количество пуго-
445
виц. В пироги расселись все, и ни единой живой души
человеческой не осталось в деревне, кроме меня.
Знаменательное событие это произошло 15 августа
1888 года. К полудню я рискнул выйти из шалаша,
плача от радости. Я подошел к морю. В спокойной дали
его нельзя было заметить никаких признаков человече-
ского дыхания. Свершилось. Я направился в священную
рощу и посшибал идолы Хамигея, Таконтея и Вакоса,
не пощадив также Усосо. Я выместил им глупое «табу»
на раскрашенных их физиономиях, посидев поочередно
на каждой. Затем я поджег рощу и все шалаши,
наблюдая пожарище с ближайшего холмика. Я был
свободен.
После этого я стал жить в лесу, устраивая ловушки
зверям и птицам. Полтора года я поддерживал ночью
на береговой скале сильный огонь, пока не заманил
бельгийского шкипера. Все кончилось, как дурной сон.
Я утопил деревню, но совесть моя чиста и сон крепок.
Я сделал это по праву насилия, употребленного надо
мной, хотя—видит бог—предпочел бы другие способы.
Нельзя жевать человека.
ПЛЕМЯ СИУРГ
I
— Эли Стар! Эли Стар!—вскрикнул бородатый мо-
лодой крепыш, стоя на берегу.
Стар вздрогнул и, спохватившись, двинул рулем.
Лодка описала дугу, ткнувшись носом в жирный бере-
говой ил.
— Садись,—сказал Эли бородачу.— Ты закричал
так громко, что я подумал, не хватил ли тебя за икры
шакал.
— Это потому, что ты не мог отличить меня от
дерева.
Род сел к веслам и двумя взмахами их вывел лодку
на середину.
— Я не слыхал ни одного твоего выстрела,—сказал
Стар.
Род ответил не сразу, а весла в его руках заходили
быстрее. Затем, переводя взгляд с линии борта на лицо
друга, выпустил град быстрых, сердитых фраз:
— Это идиотская страна, Эли. Здесь можно сгореть
от бешенства. Пока ты плавал взад и вперед, я исколе-
сил приличные для моих ног пространства и видел не
больше тебя.
— Конечно, ты помирился бы только на антилопе,
не меньше,— засмеялся Стар.—И брезговал птицами.
— Какими птицами?—зевая, насмешливо спросил
Род—Здесь нет птиц. Вообще нет ничего. Пусто, Эли.
Меня окружала какая-то особенная тишина, от кото-
рой делается не по себе. Я не встречал ничего подо-
бного. Послушай, Стар, если мы повернем вниз, будем
сменяться в гребле и изредка мочить себе головы
этим табачным настоем,— Род показал на воду,—то
через два часа, выражаясь литературно, благород-
ные очертания яхты прикуют наше внимание, а соле-
ный, кровожадный океан вытрет наши лица угольщи-
ков своим воздушным полотенцем. Мы сможем тогда,
Эли, выкинуть эти омерзительные жестянки с варе-
ным мясом. Мы сможем переодеться, почитать ис-
447
трепанную алжирскую газету, наконец, просто лечь
спать без москитов. Эли, какое блаженство есть хоро-
ший обед!
— Пожалуй, ты прав,— вяло согласился Стар.— Но
видел ли ты хоть одно животное?
— Нет. Я тонул в какой-то зеленой каше. А стоило
мне взобраться па лысину пригорка—конечно, полней-
шая тишина. К тому же болезненный укус какого-то
проклятого насекомого.
— Ты не в духе и хочешь вернуться,—перебил
Эли.—А я—нет.
— Глупости,— проворчал Род.—Я думал и продол-
жаю думать, что пустыня привлекательна только для
желторотых юнг, бредящих приключениями.
— На палубе мне еще скучнее,— возразил Стар.—
Здесь все-таки маленькое разнообразие. Ты посмот-
ри хорошенько на эти странные, свернутые махры
листвы, на нездоровую, желто-зеленую пышность
болот. А этот сладкий ядовитый дурман солнечной
прели!
— Вижу, но не одобряю,—сухо сказал Род.—Что
может быть веселее для глаз ложбинки с орешником,
где бродят меланхолические куропатки и лани?!.
— Послушай,—нерешительно проговорил Эли,—сту-
пай, если хочешь Возьми лодку.
— Куда?—Род вытаращил глаза.
— На яхту.—Стар побледнел, тихий приступ тоски
оглушил его.—Ступай, я приду к ночи. Спорить беспо-
лезно, дружище,—у меня такое самочувствие, когда
лучше остаться одному.
Вопросительное выражение глаз Рода сменилось вы-
сокомерным.
— Насколько я понимаю вас, сударь,— проговорил
он, свирепо махая веслами,—вы желаете, чтобы я уда-
лился?
— Вот именно.
— А вы будете разгуливать пешком?
— Немного.
— Хм!—задыхаясь от переполнявшей его иронии,
выпустил Род.— Так я вам вот что сообщу, сударь:
в гневе я могу убить бесчисленное количество лю-
дей и животных. Бывали также случаи, что я за-
448
катывал пощечину какой-нибудь мало естественной
личности только потому, что она не имела чести
мне понравиться. Я могу при случае стянуть пла-
ток у хорошенькой барышни. Но бросить вас одного
на съедение гиппопотамам и людоедам — выше моих
сил.
— Я поворачиваю,—сухо сказал Стар.
— Никогда!—вскрикнул Род, стремительно ударяя
веслами, причем конечное яда» вылетело из его горла
наподобие пушечного салюта.
Стар вспыхнул,—в эту минуту он ненавидел Рода
больше, чем свою жизнь,—и круто повернул руль. Через
несколько секунд, в полном молчании путешественни-
ков, лодка шмыгнула носом в колыхающуюся массу
прибрежных водорослей и остановилась. Стар спрыгнул
на песок.
— Эли,—с тупым изумлением сказал огорченный
Род,— куда ты? И где ты будешь?
— Все равно.—Стар тихонько покачивал ружье, ви-
севшее на плече.— Это ничего; дай мне побродить и
успокоиться. Я вернусь.
— Постой же, консерв из грусти!—закричал Род,
кладя весло.—Солнце идет к закату. Если ты окочу-
ришься, что будет с яхтой?
— Яхта моя,— смеясь, возразил Эли.—А я—свой.
Что можешь ты возразить мне, бородатый пачкун?
Он быстро вскарабкался на обрыв берега и исчез.
Род изумленно прищурился, подняв одну бровь, другую,
криво усмехнулся и выругался
— Эли,—солидно, увещевательным тоном заговорил
он, встревоженный и уже решившийся идти по следам
друга,— мы, слава 6oiy, таскаемся три года вместе на
этой проклятой скорлупе, и я достаточно изучил ваши
причуды, сударь, но такой подлости не было никогда!
Отчего это у меня душа болела только раз в жизни,
когда я проиграл карамбольный матч косоглазому мо-
лодцу в Нагасаки?
Он ступил на берег, тщательно привязал лодку и
продолжал:
— Близится ночь. И эта проклятая, щемящая ти-
шина!
15 А. Грин, кн. 2
449
Легли тени. Бесшумный ураган мрака шел с запада.
В величественных просветах лесных дебрей вспыхивало
зеленое золото.
II
Стар двинулся к лесу. У него не было иной цели,
кроме поисков утомления, той его степени, когда суста-
вы кажутся вывихнутыми. Ему действительно, по-на-
стоящему хотелось остаться одному. Род был всегда
весел, что действовало на Эли так же, как патока на
голодный желудок.
Высокая, горячая от зноя трава ложилась под его
ногами, пестрея венчиками странных цветов. Океан
света, блиставший под голубым куполом, схлынул на
запад; небо стало задумчивым, как глаз с опущенными
ресницами. Над равниной клубились сумерки. Стар
внимательно осмотрел штуцер—близился час, когда
звери отправляются к водопою. Простор, тишина и тьма
грозили неприятными встречами. Впрочем, он боялся их
лишь в меру своего самолюбия—быть застигнутым
врасплох казалось ему унизительным.
Он вздрогнул и остановился: в траве послышался
легкий шум; в тот же момент мимо Стара, не замечая
его, промчался человек цвета золы, голый, с тонким
коротким копьем в руках. Бежал он как бы не торо-
пясь, вприпрыжку, но промелькнул он очень быстро,
плавным, эластичным прыжком.
Смятая бегущим трава медленно выпрямлялась. Не-
подвижный, тихо сжимая ружье, Стар мысленно рас-
сматривал мелькнувшее перед ним лицо, удивляясь
отсутствию в нем свирепости и тупости—то были
обычные человеческие черты, не лишенные своеобразной
красоты выражения. Но он не успел хорошенько поду-
мать об этом, потому что снова раздался топот, и в
траве пробежал второй, вслед за первым. Он скрылся;
за ним вынырнул третий, блеснул рассеянными, не
замечающими ничего подозрительного, глазами, исчез, и
только тогда Стар лег на землю, опасаясь выдать свое
присутствие.
460
Нахмурившись, потому что неожиданное появление
людей лишало его свободы действий, Стар пытливо
провожал взглядом ритмически появляющиеся смуг-
лые, мускулистые фигуры. Одна за другой скользили
они в траве, прокладывая ясно обозначавшуюся тро-
пинку. На их руках и ногах звенели металлические
браслеты, а разукрашенные прически пестрели ярки-
ми лоскутками.
«Погоня или охота»,—мысленно произнес Стар.
Стемнело; представление кончилось, но Стар, прислу-
шиваясь, ждал еще чего-то. Разгораясь, вспыхивали на
небосклоне звезды; тишина, подчеркнутая отдаленным
криком гиен, наполнила путешественника смешанным
чувством любопытства и неудовлетворенности, как буд-
то редкая таинственная душа обмолвилась коротким
полупризнанием.
Стар поднялся. Ему хотелось двигаться с такой же
завидной быстротой, с какой эти смуглые юноши, раз-
махивая копьями, обвеяли его ветром своих движений.
Головокружительный дурман мрака тяготил землю;
звездный провал ночи напоминал бархатные лапы зве-
ря с их жутким прикосновением. Маленькое сердце
человека стучало в большом сердце пустыни; сонные,
дышали мириады растений; улыбаясь, мысленно видел
Стар их крошечные полураскрытые рты и шел, прислу-
шиваясь к треску стеблей.
В то время воля его исчезла: он был способен
поддаться малейшему толчку впечатления, желания и
каприза. Исчезли формы действительности, и нечему
было повиноваться в молчании преображенной земли
Беззвучные голоса мысли стали таинственными, потому
что жутко-прекрасной была ночь и затерянным чувст-
вовал себя Стар. Один ужас мог бы вернуть его к
обычной замкнутой рассудительности, но он не испыты-
вал страха; черный простор был для него музыкой, и в
его беззвучной мелодии сладко торжествовала лишь
душа Эли.
Тьма мешала идти быстро; он вынул электрический
карманный фонарь. Бледный круг света двинулся впе-
реди него, ныряя в траве.
— Эли Стар! Эли Стар!
15*
451
Это кричал Род. Стар обернулся, вздрогнув всем
телом. Крик был совершенно отчетливый, протяжный,
но отдаленный; он не повторился, и через минуту
Стар был убежден, что ему просто послышалось. Другой
звук—глухой и мягкий, с ясным металлическим темб-
ром—повторился три раза и стих, как показалось,
в лесу.
Ш
— Эли,—сказал себе Стар, пройдя порядочный ку-
сок леса,— кажется, что-то новое.
Он был спрятан со всех сторон лесом; желтый конус
карманного фонаря передвигался светлым овалом со
ствола на ствол. А с этим светом боролся живой свет
гигантского бушующего костра, разложенного посреди-
не лесной лужайки, шагах в сорока от путешественни-
ка. Красные тени, вспыхивая озаренными огнем листья-
ми, ложились в глубину чащи, у ног Стара.
Лужайка кипела дикарями; они теснились вокруг
костра; там были мужчины, дети и женщины; смуглые
тела их, лоснящиеся от огня, двигались ожерельем.
Гигантский, освещенный снизу, дымный, мелькающий
искрами столб воздуха уходил в поднебесный мрак.
Некоторые сидели кучками, поджав ноги; оружие их
лежало тут же—незатейливая смесь шкур, железных
шипов и острий. Сидящие ели; большие куски поджа-
ренного мяса переходили из рук в руки. К мужчинам
приближались женщины, маленькие, быстрые в движе-
ниях существа, с кроткими глазами котят и темными
волосами, заплетенными в сеть мелких кос. Женщины
держали в руках тыквенные бутыли с горлышками из
болотного тростника, и утоливший жажду мгновенно
возвращался к еде.
Эли смотрел во все глаза, боясь упустить малейшую
подробность ночного пиршества. Слышался визг детей,
кудрявыми угольками носившихся из одного уголка
поляны в другой. Взрослые хранили молчание; изредка
чье-нибудь отдаленное восклицание звучало подобно
крику ночной птицы, и опять слышался лишь беглый
452
треск пылающего костра. Голые—все были в то же
время одеты; одежда их заключалась в их собственных
певучих движениях, лишенных неловкости раздетого
европейца.
Стар вздрогнул. Тот же, слышанный им ранее, звуч-
ный и веский удар невидимого барабана повторился
несколько раз. Пронзительная, сиплая трель дудок
сопровождала эти наивно торжествующие «бун-бун»
унылой мелодией. Ей вторило глухое металлическое
бряцание, и, неизвестно почему, Стар вспомнил вихля-
вых, глупоглазых щенков, прыгающих на цветочных
клумбах.
Барабан издал сердитое восклицание, громче завыли
дудки; высокие голоса их, перебивая друг друга, слива-
лись в тревожном темпе.
Стремительно зазвенели бесчисленные цимбалы, и
все перешло в движение. Толпа теснилась вокруг кост-
ра; то было сплошное мятущееся кольцо черных голов
на красном фоне огня. Новый звук поразил Стара—
жужжащий, как полет шмеля, постепенно усиливаю-
щийся, взбирающийся еще выше, трубящий, как мед-
ленный рог, голос дикого человека.
Голос этот достиг высшего напряжения, эхом проле-
тел в лесу, и тотчас пение стало общим. Огонь взлетел
выше, каскад искр рассыпался над черными головами.
Это была цветная, пестрая музыка, напоминающая
нестройный гул леса. Душа пустынь сосредоточилась в
шумном огне поляны, дышавшей жизнью и звуками под
золотым градом звезд
Стар напряженно слушал, пытаясь дать себе отчет в
необъяснимом волнении, наполнявшем его смутной тос-
кой. Несложная заунывная мелодия, состоявшая из
двух-трех тактов, казалось, носила характер обраще-
ния к большинству; ее страстная выразительность уси-
ливалась лесным эхом. Положительно, ее можно было
истолковать как угодно.
Стар взволнованно переступал с ноги на ногу; эта
музыка действовала на него сильнее наркотика. Древ-
ней, страшно древней стала под его ногами земля,
тысячелетиями обросли сырые, необхватные стволы де-
ревьев. Стар напоминал человека, мгновенно перенесен-
ного от устья большой реки, где выросли города, к ее
453
скрытому за тысячи миль началу, к маленькому ручью,
обмывающему лесной камень.
Пение, усилившись, оборвалось криком, протяжным,
пущенным к небу всей силой легких. Крик усиливался,
сотни рук, поднятых вверх, дрожали от сладкой ярости
возбуждения; хрипло стонали дудки. И разом все смол-
кло. Толпа рассыпалась, покинув костер; в то же
мгновение ночная птица крикнула в глубине леса от-
четливо и приятно, голосом, напоминающим часовую
кукушку.
IV
Девушка, для которой это было сигналом, условным
криком свидания, выделилась из толпы и, оглянувшись
несколько раз, медленными шагами подошла к группе
деревьев, сзади которых стоял Стар, рассматривавший
цветную женщину. Не думая, что она войдет в лес, он
спокойно оставался на месте. Девушка остановилась;
новый крик птицы заставил Эли насторожиться. Неяс-
ная для него, но несомненная связь существовала
между этим криком и быстрыми движениями женщи-
ны, нырнувшей в кусты; лицо ее улыбнулось. Стар
успокоился—эти любовные хитрости были для него
неопасны.
Он не успел достаточно насладиться своей догадли-
востью, как возле него, в пестрой тьме тени и света,
послышался осторожный шорох. Встревоженный, он ин-
стинктивно поднял ружье, но тотчас же опустил его.
Темная, голая девушка, вытянув шею, медленно шла к
нему, далекая от мысли встретить кого-нибудь, кроме
возлюбленного, принадлежавшего, вероятно, к другому
племени. Ночная птица крикнула в третий раз. Не
давая себе отчета в том, что делает, повинуясь лишь
безрассудному толчку каприза и забыв о могущих
произойти последствиях, Стар нажал пуговку погашен-
ного перед тем фонаря и облил женщину светом.
Если он позабыл прописи, твердящие о позднем
раскаянии, то вспомнил их мгновенно и испугался
одновременно с девушкой, тоскливо ожидая крика,
тревоги и нападения. Но крик застрял в ее горле,
454
изогнув тело, откинувшееся назад резким, судорожным
толчком. Миндалевидные, полные ужаса глаза устави-
лись в лицо Стара; таинственный свет в руке белого
человека наполнял их безысходным отчаянием. Девуш-
ка была очень молода; трепещущее лицо ее собиралось
заплакать.
Стар открыл рот, думая улыбнуться или ободритель-
но щелкнуть языком, как вдруг вытянутые, смуглые
руки упали к его ногам вместе с маленьким телом.
Комочек, свернувшийся у ног белого человека, напоми-
нал испуганного ежа; всхлипывающий шепот женщины
звучал суеверным страхом; возможно, что она принима-
ла Стара за какого-нибудь бога, соскучившегося в
небесах.
Эли покачал головой, сунул фонарь в траву, нагнул-
ся и, крепко схватив девушку выше локтей, поставил ее
рядом с собой. Она не сопротивлялась, но дрожала всем
телом. Боязнь неожиданного припадка вернула Стару
самообладание; он мягко, но решительно отвел ее руки
от спрятанного в них лица; она пригибалась к земле и
вдруг уступила.
— Дурочка,—сказал Стар, рассматривая ее перво-
бытно-хорошенькое лицо, с влажными от внезапного
потрясения глазами.
Он не нашел ничего лучшего, как пустить в ход
разнообразные улыбки белого племени: умильную,
юмористическую, лирическую, добродушную, нако-
нец — несколько ужимок, рассчитанных на внушение
доверия. Он проделал все это очень быстро и добросо-
вестно.
Девушка с удивлением следила за ним. Первый
испуг прошел; рот ее приоткрылся, блеснув молоком
зубов, а дыхание стало ровнее. Эли сказал, указывая на
себя пальцем:
— Эли Стар, Эли Стар,— он повторил это несколько
раз, все тише и убедительнее, продолжая сохранять
мину веселого оживления.— А ты?
Несколько слов дикого языка, тихих, почти беззвуч-
ных, были ему ответом.
— Я ничего не понимаю,—сказал Стар, инстинктив-
но делаясь педагогом.— Послушай!—Он осмотрелся и
протянул руку к дереву.—Дерево,—торжественно про-
455
изнес он. Затем указал пальцем на электрический свет
в траве:—Фонарь!
Женщина механически следила за движением его
руки.
— Эли Стар,—повторил он, переводя палец к себе
под ложечку.—А ты?
Рука его коснулась голой груди девушки.
— Мун!—отчетливо сказала она, блестя успокоен-
ными глазами, в которых, однако, светилось еще недо-
верие.—Мун,—повторила она, гладя себя по голове
худощавой рукой.
Стар засмеялся. Он чувствовал себя опущенным в
глубокий, теплый родник с лесными цветами по бере-
гам. Быть может, он нравился ей, этот смуглый полубог
в костюме из полосатой фланели. В нескольких десят-
ках шагов от горна чужой жизни, освещенный снизу
фонариком, безрассудный, как все теряющие равновесие
люди, он чувствовал себя отечески сильным по отноше-
нию к коричневому подростку, не смевшему пошевелить-
ся, чтобы не вызвать новых, еще более таинственных
для нее происшествий.
— Мун!—сказал Стар и взял ее задрожавшую
руку.—Мун мне не нравится; будь Мунка. Мунка,—
продолжал он в восторге от жалких зародышей
понимания, немного освоивших их друг с другом.—
А это кто, чей балет я только что наблюдал?—Он
показал в сторону красноватых просветов.—Это твои,
Мунка?
— Сиург,—сказала девушка. Это странное слово
прозвучало в ее произношении, как голубиная воркотня.
Она тревожно посмотрела на Стара и выпустила еще
несколько непонятных слов.
— Вот что,—сказал, улыбаясь, Эли,—это, милая,
надеюсь, совершенно развеселит тебя.
Он вынул золотые часы, играющие старинную народ-
ную песенку, завел их и протянул девушке. Приятный
маленький звон шел из его руки; раскачиваясь на
цепочке, часы роняли в траву микроскопическую игру
звуков, нежных и тонких. Девушка выпрямилась. Изум-
ление и восторг блеснули в ее глазах; сначала, приста-
вив руки к груди, она стояла, не смея пошевелиться,
потом быстро выхватила из рук Эли волшебную штуку
456
и, хватая ее то одной, то другой рукой, как будто это
было горячее железо, подскочила вверх легким прыж-
ком. Часы звенели. Девушка приложила их к уху, к
глазам, к губам, прижала к животу, потерла о голову.
Часы, как настоящее живое существо, не обратили на
это никакого внимания; они добросовестно заканчивали
мелодию, старинные часы работы Крукса и К0, подарок
опекуна.
— Мунка,—сказал Стар,—если бы ты говорила на
моем языке, то услышала бы еще кое-что. Но я могу
говорить только жестами.
Он дотронулся до нее рукой и почувствовал, что тело
ее приближается к нему, занятое, с одной стороны,
часами, с другой—таинственным, прекрасным белым
человеком—мужчиной. Повинуясь логике случая, Стар
обнял и поцеловал девушку, и еще меньше показалась
она ему в задрожавших руках..
Он отскочил с диким криком испуга, потрясения,
разрушающего идиллию. Хорошо знакомый, охрипший
голос Рода гремел невдалеке, полный чувства опасности
и решимости:
— Стар, держись! Бей черных каналий! Стреляй!
Девушка отбежала в сторону. Эли, машинально взво-
дя курки, крикнул:
— Мунка, не надо бежать!
Двойной выстрел разбудил пустыню: огонь его блес-
нул молнией в темноте. Выстрелив, Род кинулся к Эли,
спасать друга. Он отыскал его, бросившись на свет
фонаря.
Пронзительный, полный страданий и ужаса вопль
огласил лес. Вне себя, Стар бросился в сторону крика.
Темный, извивающийся силуэт корчился у его ног. Он
опустил на землю фонарь и вскрикнул: смертельно
раненная девушка билась у его ног. Стар обернулся к
подбежавшему Роду и взмахнул прикладом.
— Я тебя убью,—хрипло сказал он.
— Стой!—закричал Род—Это я, не дикарь!
Девушка, перестав биться и визжать, вытянулась. В
руке ее, замолкшие, как и она, блестели золотые часы.
— Безумец! Безумец!—сказал Эли.—Зачем ты поме-
шал жить мне и ей!
— Эли, клянусь богом!. Разве они не напали на
467
тебя?! Я видел убегающий, воровской, черный изгиб
спины.—Род плюнул.—Хоть убей, не понимаю.
Эли, подняв безжизненное тело, нервно смеялся. Пот
выступил на его бледном лице. В лесу, где горел костер,
раздавались крики испуга и смятения, костер гас, и
щупальца страха ползли к сердцу Рода.
— Эли, бежим!—с тоской вскричал он.—Они окру-
жают нас, Эли!
Стар нежно положил девушку и бросил ружье.
— Да,—сказал он,—ты прав. Бежим, но только
отстреливайся ты один, ты, меткий убийца!
— Мне показалось, видишь ли..—торопливо загово-
рил Род и не кончил: медленный свист стрелы сделал
его несообщительным. Он, заряжая на бегу карабин,
помчался в сторону реки; за ним Стар.
А дальше был страшный ночной сон, когда, кружась
во тьме, кланяясь ползущему свисту стрел и падая от
изнеможения, два человека, из которых один, сохранив-
ший ружье, бешено стрелял наугад,— пробрались к
темной реке и лодке.
V
Однообразный плеск морских волн помогал капитану
сосредоточиться. Он сидел под тентом, рассматривая
морскую карту.
Из кают-компании вышел доктор, обмахиваясь бро-
шюркой. Доктору надоело читать, и он бродил по судну,
приставая ко всем. Увидев погруженного в занятие
капитана, доктор остановился перед ним, сунув руки в
карманы, и стал смотреть.
Капитан сердито зашуршал картой и стукнул ка-
рандашом по столу.
— Не мешайте,—мрачно сказал он.—Что за манера
—прийти, уставиться и смотреть!
— Почему вы в шляпе?—рассеянно спросил док-
тор.— Ведь жарко.
— Отстаньте.
— Нет, в самом деле,— не смущаясь, продолжал
эскулап,—охота вам париться.
— Я брошу в вас стулом,—заявил моряк.
458
— Согласен.—Доктор зевнул.—А я принесу энцик-
лопедический словарь и поражу вас на месте.
Капитану надоело препираться. Он повернулся к
доктору спиной и тяжело засопел, шаря в кармане
трубку.
— А где Эли?—спросил доктор.
— У себя. Уйдите.
Доктор, напевая забористую кафешантанную песен-
ку, сделал на каблуках вольт и ушел. Скука томила
его. «Хорошо капитану,—подумал доктор,— он занят,
скоро подымем якорь; а мне делать нечего, у меня все
здоровы».
Он спустился по трапу вниз и постучал в дверь
каюты владельца яхты.
— Войдите!—быстро сказал Эли.
В каюте рокотал и плавно звенел рояль. Доктор,
переступив порог, увидел в профиль застывшее лицо
Стара. Потряхивая головой, как бы подтверждая само-
му себе неизвестную другим истину, Эли торопливо
нажимал клавиши. Доктор сел в кресло.
Эли играл второй вальс Годара, а впечатлитель-
ный доктор, как всегда, слушая музыку, представлял
себе что-нибудь. Он видел готический, пустой, холод-
ный и мрачный храм; в стрельчатых у купола окнах
ложится, пересекая сумрак, пыльный, косой свет, а
внизу, где почти темно, белеют колонны. В храме,
улыбаясь, топая ножками, расставив руки и подпевая
сама себе, танцует маленькая девочка. Она кружится,
мелькает в углах, исчезает и появляется, и нет у нее
соображения, что сторож, заметив танцовщицу, возь-
мет ее за ухо.
Неодобрительно смотрит храм.
Эли оборвал такт и встал. Доктор внимательно
посмотрел на него.
— Опять бледен,—сказал он.—Вы бы поменьше охо-
тились, вообще сибаритствуйте и бойтесь меня. А где
Род?
— Не знаю.—Эли задумчиво тер лоб рукой, смотря
вниз.— Сегодня вечером яхта уходит.
— Куда?
— Куда-нибудь. Я думаю—на восток.
Доктор не любил переходов и охотно бы стал угова-
459
ривать юношу постоять еще недельку в заливе, но
расстроенный вид Эли удержал его.
«Когда человек отравлен сплином, не следует проти-
воречить,—думал доктор, покидая каюту.—Почему лю-
ди тоскуют? Может быть, это азбука физиологии, а
может быть, здесь дело чистое... Существует ли душа?
Неизвестно».
Ветер, поднявшийся с утра, не стих к вечеру, а
усилился, и море, волнуя переливы звездных огней,
ленивым плеском качало потонувшую во мраке яхту.
Матросы, ворочая брашпиль, ставя паруса и разма-
тывая концы, оживили палубу резкой суетой отплытия.
На шканцах стоял Эли, а Род, начиная сердиться на
Стара «за принимание пустяков всерьез», вызывающе
говорил, проходя мимо него с капитаном:
— Дьявольская страна, провались она сквозь землю!
К Эли, неподвижно смотрящему в темноту, подошел
доктор, настроенный поэтически и серьезно.
— О ночь!—сказал он.—Посмотрите, друг мой, на
это волшебное небо и грозный тихий океан и огни
фонарей,— мы живем среди чудес, холодные к их могу-
ществу.
Но Эли ничего не ответил, так как прекрасные земля
и небо казались ему суровым храмом, где обижают
детей.
СИНИЙ КАСКАД ТЕЛЛУРИ
I
Вечерняя тишина
Per соскочил с лошади. Впереди, у темных бараков,
слышался мерный топот солдатских шеренг. На мгнове-
ние все стихло, затем хриплый голос прокричал что-то
стремительное, жесткий треск барабана ответил ему
резвой дробью. В промежутке между барабаном и голо-
сом Per бросил взгляд на прозрачную мглу залива.
Гаснущий крут солнца освещал линию горизонта. Заиг-
рали горнисты.
От первых звуков металлической мелодии бесстраст-
ных, как тишина вечера, рожков лошадь Рега вздрогну-
ла и попятилась. Он машинально гладил ее вспотевшую
спину; проехать было нельзя; дорога, занятая солдата-
ми, беспокойно звала его одолеть последние сотни ша-
гов и встать лицом к цели.
Измученный бессонной ночью, проведенной на лоша-
ди, Per слушал игру горнистов. Это была странная
поэзия солдатского дня, элегия оставленных деревень,
меланхолия хорошо вычищенных штыков. Последний
раз ударили барабаны, и к Регу подошел офицер.
— Добрый вечер,—сказал он, чиркая спичкой, что-
бы одновременно закурить сигару и осветить лицо
проезжего.— Хотите держать пари?
— На что?—спросил Per.
Офицер показался ему назойливым: он раскуривал
сигару у самых колен Рега, вяло подбоченившись и
поплевывая на пальцы.
— Вы хотите проехать в город,—продолжал офи-
цер,—что значит для вас денежный риск? Я предлагаю
пари за вашу смерть в продолжение трех недель. Идет?
Два против одного?
— Мне некогда,—холодно возразил Per, натягивая
поводья.—Поищите кого-нибудь попредприимчивее.
— Вы обиделись, может быть»—Офицер щелкнул
пальцами.— Это теперь в ходу даже среди дам. Как
хотите. Дорога освободилась.
461
Per покачал головой, отъехал и оглянулся. Малень-
кий огонек сигары чертил за его спиной размашистые
зигзаги. Лошадь пошла крупной усталой рысью. Потя-
нулись дома, кое-где щели ставен теплились глухим
светом; безлюдье делалось утомительным; слабый ноч-
ной ветер относил за городскую черту запах карболовой
кислоты и отцветающих померанцев.
На повороте одной из улиц всадник бессознательно
остановился, изумленный отчетливой тишиной города.
Слева зиял переулок, изборожденный полустертыми ка-
менными ступенями; крик страха раздался в дальнем
его конце, затрепетал и перешел в пронзительно-высо-
кую ноту женского голоса—выразительный вопль на-
силия или безумия, вслед за которым неизбежно ожи-
дание беспорядочной человеческой толпы, стремящейся
из домов на помощь. Лошадь зафыркала, косясь в
темноту. Per насторожился, прислушался и поскакал
прочь. Крик преследовал его за углом и дальше, то
усиливаясь, то ослабевая; расстояние не спасло Рега от
цепкой муки неизвестного человека. Был момент, когда
Per хотел повернуть обратно, но пожалел времени.
— Так, так,— сказал он самому себе,—прямая доро-
га труднее.
Растрепанный силуэт медленно идущего человека
остановился посередине улицы и протянул руки. Путе-
шественник с силой удержал лошадь, без возмущения и
удивления,—действительность начинала терять для не-
го свою логическую связь.
— Постойте-ка,—сказал неизвестный,—вы едете на
своем жарком.
— Я тороплюсь.
— Не торопитесь.
— Что вы хотите?
— Отнять у вас пять минут. Не трогайтесь с места,
или я плюну вам в грудь. Я заражен.
Per инстинктивно согнулся, его внимание ушло цели-
ком на этот нелепый силуэт с чумным плевком во рту.
Человек, утомленно передвигая ноги, подошел ближе;
лицо его невозможно было разглядеть, в темноте оно
казалось то молодым, то старым. Он задыхался
— Вы едете на своем жарком. Когда ваша лошадь
обнажит свои ребра от голодухи, вы ее скушаете.
462
Советую кормить животное хорошенько, потому что
бифштекс может оскандалиться.
— Любезный,—сказал проезжий,—вы умираете, а я
жив и даже еще не болен. Пропустите меня, пожалуй-
ста.
Силуэт поднял обе руки к лицу, сложив их как для
молитвы в крепком сцеплении пальцев, и потряс ими в
воздухе.
— Я—парусник,—прошипел он, я очень прошу вас
запомнить, что фирма «Кропет и компания* за сорок
лет своей грабительской деятельности не видела более
искусного мастера, чем я. Запишите, пожалуйста, на
бумажке: Илия Денсон, парусник, сорока шести лет,
околевает на улице. Это я.
Он, видимо, почувствовал головокружение, потому
что сел на мостовую, обнял колени руками, хрипло
заплакал и склонился к земле. Per отъехал в сторону;
агонирующее тело медленно пошевеливалось перед ним,
темное, на черной мостовой, в пыли и безмолвии.
— Умираю!—подползло к лошадиным копытам.
— Спокойной смерти!—Per снял шляпу, дернул по-
вод, и Денсон остался у него за спиной. Крыши, сосре-
доточенные газовые фонари, говор копыт,—все это,
слишком обыденное вчера, лежало теперь в области
страха. Страх мчался бок о бок с Регом, нога в ногу с
копытами его лошади. Per чувствовал его, но только не
внутри, а вовне; он проезжал город с холодным уваже-
нием к обреченному узлу жизни; последнее, что могла
дать его душа, слишком нетерпеливая для того, чтобы
сострадать или бояться. Впрочем, подъезжая к город-
ской черте, он ожидал худшего: сплошного гниения и
содома; до сих пор ожидания эти казались преувели-
ченными.
На углу двух больших улиц Per замедлил ход
лошади и осмотрелся. Ему нужен был живой человек
для справки о другом, тоже, может быть, живом чело-
веке. Прождав несколько времени, он переехал неболь-
шую площадь и облегченно вздохнул: в самом конце ее,
у спуска к докам, из окон нижнего этажа громоздкого
каменного дома падал на мостовую щедрый свет ламп.
Этот уголок площади, по сравнению с остальным ее
сонным пространством, выглядел уютно и живо.
463
Подъехав ближе, Per по выставке окон, где были
расположены в известном порядке стеклянные вазы с
кофе и серым цветочным чаем, понял, что это большой,
даже солидный магазин. Его двери, окованные стальны-
ми листами, были не заперты, а прикрыты; замки
отсутствовали; довольно большая щель пропускала не-
ясный шум. Per спешился, привязал повод к решетке
окна и стукнул кулаком в дверь. Шум внутри стих,—
кто-то закричал изо всех сил: «Войдите!*—и хлопнул в
ладоши.
Путешественник оттолкнул массивную дверь и оста-
новился, смущенный большим количеством людей, си-
девших во всевозможных позах на прилавке, корзинах
с фруктами и на полу. Оглушительный рев приветство-
вал его появление; вытаращенные, мутные глаза, пот-
ные лбы и полтора десятка круглых от крика ртов
заставили Рега отступить назад. Крик усилился до
того, что задребезжали стекла висячих ламп. Невоз-
можно было разобрать, в чем дело, но бледные искрив-
ленные физиономии людей этой толпы ярко напомнили
Регу парусника Илию Денсона и офицера, выигрываю-
щего у смерти.
II
Бакалея Соррона
То, что успел рассмотреть Per, прежде чем попал в
плен к неизвестным людям, находившимся в магазине,
поразило его сумбуром, не лишенным, однако, некоторой
таинственности. Сводчатый потолок сиял огнем ламп;
на полках, в углах и оконных нишах громоздились
товары, но порядок их был чем-то нарушен, словно
здесь хозяйничали торопливые воры. Между прилавком
и автоматической кассой помещался низкий большой
стол или, вернее, мостки, наскоро сооруженные из
пустых деревянных ящиков; стол сплошь был завален
раскупоренными жестянками с соусами, окороками,
изюмом в белых полотняных мешочках, консервами,
баллонами с привозным вареньем, пряностями и сластя-
ми; все это, полураздавленное и разорванное прямо
464
пальцами, походило на ужин голодных людоедов, раз-
громивших торговлю. Винные бутылки, группами и от-
дельно, стояли во всех концах помоста. Четыре женщи-
ны, опухшие от бессонницы и вина, сидели на корзинах
с гранатами; нетрезвые движения их сопровождались
одобрительным хриплым криком. Всего было человек
двенадцать или пятнадцать, у всех блестели глаза.
— Что это значит?—спросил Per, останавливаясь у
двери.— Разве я вымазан сажей или кажусь вам очень
смешным?
Раскаты смеха взбесили его; он побледнел, но сдер-
жался. Жирный человек без сюртука, в вязаном крас-
ном жилете, вплотную подошел к Регу, добродушно
расставив руки.
— Чему вы удивляетесь, почтеннейший?—с пьяным
лукавством сказал он.— Здесь только свои. Располагай-
тесь. Мы вас не знаем, но, как видите, доверяем вашей
признательности за возможность хорошо провести ве-
чер. Доверьтесь и вы. Впрочем, что вас долго томить: мы
вам салютовали и производили бурный шум потому, что
вы четырнадцатый.
— Четырнадцатый?—повторил Per, плотно стисну-
тый у косяка ожерельем из красных и бледных лиц.—
Но я желал бы быть пятнадцатым или нулем. У меня
болят уши.
— Это пустяки,—возразил красный жилет.—Имейте
терпение. Нас было тринадцать. Число это опасно, так
как собравшиеся не могут забыть свое количество. Это
отражается на состоянии души. Мы ждали четырнадца-
того. Ваш приход разрушил противоестественную арифме-
тику. Тринадцать выдумали наложники сатаны и люди,
бледнеющие при виде задремавшего таракана. Садитесь
здесь с нами, пейте, и кричите, и пойте, пока не рассып-
летесь в пух, прах, перья и еще другие мелкие предметы!
Per улыбнулся. Человек в красном жилете был ши-
рокогруд и кругл; на могучих его плечах сидела распух-
шая голова ребенка с дряблыми веками. Пухлый рот
напоминал большую сургучную печать. Он говорил без
запинки, тонким благочестивым голосом.
— Я хочу узнать,—сказал Per,—жив ли и где
находится доктор Глед? Я приехал для этого. Если вы
знаете его адрес, то скажите. Я тороплюсь.
465
— Вы приехали?—унылым голосом спросил франт с
помятым лицом женщины.—То есть вы сами, доброволь-
но приехали сюда?
— Сам. А что?
Франт пожал плечами и засмеялся.
— Вы можете умереть здесь,—пояснил он,—потому
что отсюда не выезжают. Мне жаль вас.
— Благодарю,—сказал Per,—но мне более жаль
вас, чем себя. Я выеду.
— Не слушайте его!—закричал человек в красном
жилете.—Приезжайте, уезжайте сколько хотите. Ваши
дела нас не касаются. Глед? Я не знаю Гледа, но знаю
Фейта. Фейт—сам доктор, молодой человек. Его здесь
нет, но он непременно будет и даст вам все нужные
сведения. Фейт молодчина: знаете, он сбежал из боль-
ницы. Я не хочу, говорит Фейт, понимаете? Я, говорит,—
доктор, но лечить не обязан. Кто прав? Мы оставили
этот вопрос открытым. Я—Соррон, Соррон тысячу раз,
хозяин; магазин этот мой и гости мои. Я свихнулся и
безобразничаю. Моя племянница умерла вчера, это была
премилая девушка. Не смущайтесь беспорядком; я тор-
говал сорок лет, и мне надоел порядок, надоел порядок,
надоел окончательно и бесповоротно. Я одинок. Все
одиноки. Я умру. Все умрут. Тоже порядок, но скверного
качества. Я хочу беспорядка. Хочу есть горчицу с
компотом, пить прованское масло с ликером, вымазать
щеки соусом, грызть окорок зубами и плевать в лампу.
Это божественное в человеке. Какая прелесть! Не нужно
приборов, ножей и вилок, салфеток и десертных таре-
лок,— ломайте зубы и пальцы, ешьте, и трам-тарарам!
Четыре женщины! Вон та, темненькая, была недурна
три года назад, но много возлюбила и за это наказана.
Не обращайте внимания! Соррон веселится в пределах
своего магазина. Садитесь! Фейт?—Он придет, говорю я
вам. Сядьте!
Толпа, окружившая Рега, хлынула вместе с ним к
помосту, и бутылки замелькали в воздухе. Per сел на
первую попавшуюся корзину; о нем сейчас же забыли.
Каждый говорил, не слушая других, но воображая, что
на нем сосредоточено исключительное внимание. Две
женщины, обнявшись и ругая друг друга, пели двусмыс-
ленные куплеты. Грустный мулат объяснял отставному
466
полковнику преимущество двойного удара в подбородок.
Франт возбужденно говорил всем о тягости жизни,
сопровождаемой бесчисленными смертями; по его сло-
вам, это действует на пищеварение.
Per молча следил, пораженный, по-видимому, дейст-
вительно приятным состоянием духа каждого из со-
бравшихся; едва уловимый, капризный тон голосов и
жестов производил странное впечатление. Так вели бы
себя миллионеры, вынужденные кутить в сельском ка-
бачке; позы и лица носили высокомерный оттенок. Он
посмотрел на часы, решил до десяти ожидать Фейта,
налил в пустую жестянку из-под монпансье чего-то
спиртного и выпил. Соррон встал, опираясь маленькими
веснушчатыми руками о край стола.
— Произношу тост,— заявил он,—я говорю. Что
происходит в городе? В конце концов мы помрем. К этой
мысли привыкли. Это не торпеда, не удар по голове и
не оскорбление. С этим освоились У меня путаются в
голове три вещи: жизнь, смерть и любовь—за что
выпить? По логике вещей я должен выпить за смерть
А впрочем...
Он лизнул пальцы, щелкнул ими над головой полков-
ника, а Регу на мгновение показалось, что это обмуслен-
ная рука ничтожества перелистывает Великую Книгу.
— Впрочем,—продолжал Соррон,—я буду оригина-
лен. Пью за ожидание смерти, называемое жизнью;
может быть, это тонко для вас. Кроме того мы имеем
все причины жаловаться. Наступил голод, рабочие и
негры осаждают торгующих, требуя дешевых цен; тор-
говля в убыток; лучше не торговать совсем. Я так и
сделал. Я ликвидирую. Кричите, делайте шум, кричите!
Он закричал сам, и полтора десятка вспотевших от
напряжения людей ответили ему яростным воем, стуча
ногами и кулаками. Над столом поднялись седые усы
полковника.
— Я пью,—сказал он, небрежным жестом обраща-
ясь ко всему обществу,—за белые волосенки моей доче-
ри. В следующем месяце ей было бы одиннадцать лет.
Она—сто двадцать шестая или первая в этом счете.
Еще одно маленькое примечание: сегодня умерло четы-
реста восемьдесят два человека, из них сто двадцать
шесть белых.
467
Он взмахнул стаканом и раскланялся, в глубоком
молчании остальных. Лицо его продолжало оставаться
все тем же пьяным и вежливым.
Взбешенный кощунством пьяного идиота. Per встал,
желая что-то сказать, еще темное для себя, но в этот
момент грянул пухлый удар выстрела; с верхней полки,
играя разноцветным блеском, полетели, звеня, осколки
чайной посуды. Женщины завизжали. Per успел заме-
тить в облаке порохового дыма кофейную руку, вторич-
но поднимающую револьвер; мулат облюбовал красивую
фаянсовую вазу с печеньем, прицелился, нажал спуск,
и белые сухие лепешки, шелестя, посыпались из разле-
тевшегося сосуда.
— Что вы делаете?—закричал Соррон.
— Очень смешно.— Мулат хихикал.—Я могу еще
выстрелить, у меня глаз верный.
Апельсин, пущенный с другого конца помоста, уда-
рил его в нос. Мулат дернул головой, как лошадь,
остолбенел и разразился ругательствами. Второй апель-
син задел его по уху; жесткие гранаты, орехи, бананы,
мандарины, куски дынных корок, свистя, прорезали
воздух, шлепаясь то в голову мулата, то в стену за его
спиной; он завертелся, взвыл и потряс револьвером.
Оглушенный, с отвращением и досадой, Per встал,
намереваясь уйти, но в этот момент пришел Фейт, и
свалка окончилась. Доктор появился с двумя собаками:
шотландским сеттером и волкодавом; шум прекратился,
взоры всех обратились к двери, куда повернулся и Per.
Он увидел хорошо сложенного мужчину в белом
костюме, белокурого и медленного в движениях; к его
утомленному лицу с выпуклым белым лбом очень шел
галстук цвета подгнивших листьев. Фейт был пьян,
бледен, но среди пьяных же казался трезвее, чем прочие.
Раздались крики:
— Вы очень запоздали!
— Привет ренегату!
— Привет доктору!
— Эскулап не замарал лап!
— Умирающие приветствуют тебя!—сказал франт.
— Приветствую умирающих!—любезно ответил
Фейт и сел боком на стол, ударяя хлыстиком с сереб-
ряной рукояткой по ореховой скорлупе.—Я утомлен,
468
господа, но еще выпью с вами и побеседую. Щекотно
жить на свете.
— Я хочу узнать,—сказал Per,—жив ли и где
находится доктор Глед. Не знаете ли вы, господин
Фейт? Я хочу найти этого человека.
— Улица Трубадура,— ответил Фейт, скользнув по
лицу Рега серыми, ласковыми глазами,—номер один-
надцатый, третий этаж направо.
К этому времени пьяная суматоха сосредоточилась
вокруг женщин. Сквозь группу мужчин виднелись голые
плечи; там, видимо, происходило нечто таинственное и
забавное, потому что легкий напряженный смех сопро-
вождался невнятными упрашиваниями. Некто, стояв-
ший позади всех, судорожно тиская пальцы сложенных
на спине рук, повернулся, и Per, встретив его маниа-
кальный, возбужденный взгляд, узнал полковника. К
Фейту подошел маленький брюнет с остановившимися
глазами.
— Я слышал,— сказал он требовательным и в то же
время равнодушным голосом,—что вы оставили больницу.
— Да.—Фейт задумчиво осмотрел брюнета.— Вы хо-
тите занять мое место?
— Вы—подлец,— вяло произнес черный человек и,
зевая, прибавил:—И также трус.
Фейт покачал головой, рассмеялся и побледнел.
— Глупости,—сказал он.—Эпидемия мне противна.
Это меньше смерти и больше ужаса. Это—нелепость. Я
—доктор медицины, я моту лечить болезни, но не
уничтожать нелепости. Кроме того, я слишком горд,
чтобы тратить свою жизнь на бесполезные вещи.
— Вы можете облегчить страдания,—сонно возра-
зил собеседник, и теперь Per заметил, что маленький
человек еле держится на ногах.—Пожалейте!
— Кого?—закричал Фейт всей силой легких. Соба-
ки, лежавшие у его ног, тревожно подняли головы.—Я
не моту их жалеть, их сотни, болезнь делает их похо-
жими друг на друга; это сходство отвратительно; они
все темнеют и покрываются пятнами однообразно до
одурения; это массовое стереотипное прекращение ды-
хания делает меня скучающим бревном; меня тошнит от
него! Я работал в курортах и привык к интересной
смерти. Там тоже умирают, но умирают от разных
469
болезней. Умирают изящные дамы и девушки, хрупкие,
прелестные дети, умные, испорченные, умевшие пожить
мужчины, галантные даже перед концом; смерть их
величественна и серьезна, она приходит к ним в объя-
тиях вечной жизни, потому что в голубых тенях пальм
и платанов, на морском 6epeiy, лица этих людей про-
зрачны, таинственны и далеки от вас, как звезды, и
близки вам, как ваша собственная печаль. Это—поучи-
тельная, степенная смерть. Душа ваша насыщена этим
осенним благоуханием организма; смерть не страшна.
Но здесь,—здесь я помотал головой и ушел: шаблон в
такой области может лишить рассудка или заставить
улыбаться всю жизнь.
Маленький брюнет сел, опустив руки между колен,
глубокомысленно расширил глаза, сомкнул их, и голова
его в тот же момент с легким храпом упала на грудь.
Ватага с топотом и ржанием отступила от женщин.
Per поднял голову; судорога отвращения перехватила
его горло; остолбенев, он не мог первое мгновение дать
себе отчет в нелепом и тяжком зрелище, до того было
оно своеобразно и неожиданно. На полу, шагах в десяти
от Рега, стоял Соррон с блаженным лицом артиста,
чувствующего себя предметом восторженного внимания;
четыре женщины, с покрасневшими от неестественного
положения глазами, совершенно голые, были надеты на
него так же, как надевают кольца на палец, этого
достигли тем, что ноги каждой из них были крепко
притянуты к плечам, у затылка, и укреплены полотен-
цами. Они лежали одна на другой; выгнутые спины
причиняли им, вероятно, страдания, так как напряжен-
ные, тупые улыбки выражали скрытую боль. На голом
полу, в пыли и мусоре, шевелились тощие груди нижней
женщины. Соррон двигался в бочке из живых тел,
раскланиваясь и прыская от смеха,—это была его
выдумка.
Per шагнул к Соррону; мгновенный гнев лишил его
всякого самообладания. То, что он увидел, было личным
для него оскорблением.
— Соррон,— громко, не замечая, что сразу стало
тихо от первого его слова, сказал Per,—вы меня обиде-
ли. Вы не предупредили меня. Мои глаза устроены не
для этого. Вы больны чумой с детства. Я видел, вопреки
470
моей воле, и клянусь—вы спаслись от выстрела только
потому, что пьяны, как змея в банке со спиртом. Все вы
должны радоваться, что скоро помрете.
Яростный лай собак, вопли негодования, болезнен-
ный визг кольцеобразных женщин дали понять Регу,
что цель достигнута. Удовлетворенный, он прошел мимо
мулата, засучившего рукава, открыл дверь и скрылся
Те, кто выбежал на улицу, услышали быстрый, замира-
ющий стук подков.
Ш
Местность оригинальной прелести
Огонь бронзовой лампы, замаскированный красным
абажуром, наполнял кабинет уютным розовым светом.
Человек с тонкими губами, в очках, изжелта смуглый
и быстрый в движениях, отбрасывая узкой рукой чер-
ные, падающие на лоб волосы, появился в дверях. Per
встал.
— Вы хотели видеть меня,—сказал Глед,—я к ва-
шим услугам. Теперь немного поздно, но я в состоянии
уделить вам час,—это самое большее.
— Даже меньше,—проговорил Per, усаживаясь, так
как Глед сел.—Я приехал сегодня, часа три тому
назад, со смутным намерением выбраться из города
этой же ночью. Поэтому прошу извинить за продолжи-
тельные звонки с улицы. Перехожу к делу. Меня зовут
Per, я от Таймона, за пакетом с надписью «Теллури».
Глед положил ногу на ногу, снял очки, вытер их
слегка дрогнувшими пальцами и надел снова. Имя
Таймона заставило биться его сердце сильными, глухи-
ми ударами.
— Последний раз я видел Таймона полгода назад.—
Глед медленно и полно вздохнул—Он приезжал тогда
из Новой колонии к Тихому океану, намереваясь осно-
вать земледельческую кооперативную общину. Да, Тай-
мов прожил у меня два месяца. За это время он сделал
открытие чрезвычайной важности, но не предавал его
гласности, боясь скороспелых восторгов, вслед за кото-
рыми часто наступает разочарование.
471
— Вероятно,—согласился Per,— он слишком часто
разочаровывался в своих увлечениях, чтобы распростра-
нять, может быть, наивный слух. Мы с ним путешество-
вали. Раньше Таймон был богачом, но альтруизм расша-
тал его состояние. Я приехал вследствие усиленных его
просьб; сам он чрезвычайно боится всяких эпидемий.
Вот письмо Таймона. Я имею некоторое основание ду-
мать, что в нем говорится именно об этом открытии.
Впрочем, он добавил, что вы посвятите меня в суть
дела, которое, судя по его восторженным отзывам,
принесет мне и ему неисчислимые выгоды.
— Пачка в синей обертке,—сказал Глед, пробегая
содержание первых строк,—да, что-то похожее на это
лежит сверху одного шкапа.
— Поспешный отъезд Таймона,—продолжал Per,—
когда он был у вас и оставил, конечно, по всегдашней
своей рассеянности, связку этих бумаг, кажется, объяс-
нили...
Глед стиснул пальцы. В этот отвратительный для
него момент старинные подозрения, тихая, мучительная
борьба, пережитая в молчаливом бешенстве ревнивой
тоски, болезненно озарили память,
— -.смертью отца,—сказал Per; волнение Гледа не
укрылось от его зорких глаз, но он объяснил это
простым любопытством к судьбе старого знакомого.—
Отец Таймона, действительно, умер вскоре после приез-
да сына. Так или иначе, Таймон не говорил мне об этой
связке до конца прошлой недели.
— Здесь чума»—Глед сухо улыбнулся.— Человек,
выходящий из дома, может не вернуться совсем. Таймон
вовремя спохватился.
— Пожалуй,—сказал Per.
— Я помню Таймона. Должно быть, это все тот же
легкомысленный, горячий и капризнейший человек на
свете.
— Совершенно так. Простите,— Per вспомнил о дру-
гом поручении и положил на стол второй, измятый за
дорогу, конверт,—Таймон адресовал это вашей супруге.
В словах Рега не было ничего странного или подчер-
кнутого. Глед выронил первое распечатанное письмо и,
нагнувшись, долго не мог поднять его. Выпрямившись,
он ощутил в ногах тяжелую слабость, лицо его стало
472
менее смуглым и как бы осунувшимся. Поборов себя, он
посмотрел Регу в глаза—вежливая внимательность
этого гордого, но в то же время нежного и простого, как
утреннее приветствие, лица внушала Гледу доверие. Per
был, видимо, далек от всякого подозрения.
— Благодарю вас,—сказал Глед,— но я должен..
Он встал, приставил к дубовому шкапу лесенку и
стал рыться на верхней полке. Прошлое опалило его,
стеклянная дверь шкапа прикрывала от Рега расщеп-
ленного пополам человека, слишком надменного для
объяснений и резкостей. Но Per не знал этого. Перед
глазами его мелькали уличные трупы, ночная толпа
солдат, вечер Соррона. Он еще не вполне сознавал, где
находится; ощущения его были ощущениями игрока.
Глед рассеянно перекладывал бумаги, из них смот-
рело на него молодое, с грустными глазами, лицо жены.
Себя он видел отдельно, посторонним лицом. Да, он
часто заставал их гуляющими в саду. Два раза они
были расстроены. Она любила слушать его болтовню.
Изредка Таймон дарил ей цветы; уродливые формы
этих, все же чудесных по окраске и оригинальности,
орхидей она сравнивала с характером Таймона. Она
искала его общества. Однажды, когда редкий туман
посеребрил аллеи, Глед видел.. Это могло показаться..
Но голова Таймона была опущена слишком низко, его
рука слишком быстро приняла прежнее положение. Это
дело тумана. Туман не спрашивают. Когда Глед подо-
шел к ним, он заговорил так странно, что жена его
пристально посмотрела ему в лицо.
Глед положил отысканный сверток и кипу старых
газет и подошел к Регу.
— Я не могу найти то, что просит Таймон. Минут
через пять я снова примусь за поиски.
— Я подожду,— ответил Per.
Глед сел, вытянул ноги и закурил, нервное возбуж-
дение перешло в болтливость, он засыпал Рега вопроса-
ми, имеющими между собой очень сомнительную связь.
— Что пишет Таймон?—спросил Per, переходя к
цели.— Я поверил только его клятвенному заявлению,
что игра стоит свеч. Он заинтриговал меня и умолчал о
сущности, честно сообщив, что боится с моей стороны
резкой и преждевременной критики. Я выехал позаба-
473
виться, а может быть и получить неожиданную награ-
ду. Скучно ездить наверняка.
— Его планы?—Глед натянуто рассмеялся; бессоз-
нательное толкало доктора воплотить в словах то, что
в размахе его ревнивой воли подлежало истреблению.—
Фейерверк роскоши и благодеяний. Чудесная местность,
два или три отеля, одушевленных электричеством до
последнего кирпича; мраморные бассейны, концерты—
одним словом, выздоравливающий, по его идее, должен
окунуться в самую радостную негу жизни. Он превра-
тится в своеобразный музыкальный инструмент, из
которого Таймон, электричество, солнце и Теллури бу-
дут извлекать обаятельные мелодии.
— Теллури,—повторил Per, я не знаю такого слова.
— Да, вы не переведете его.—Глед бросил неволь-
ный взгляд на белое пятно второго письма Таймона;
казалось, оно жгло сам воздух, делая его тяжелым и
душным.—Таймон запомнил это слово в глубине Афри-
ки. Значение его неизвестно. Анализ минеральной воды,
о которой идет речь, показал присутствие в ее составе
неизвестного элемента. Темное слово и темное вещество
почему-то стали нераздельны в воображении Таймона.
«Пусть будет Теллури*,—сказал он. Я не имел причины
протестовать.
— Я слушаю,—сказал Per.
— Таймон открыл Теллури, заблудившись, миль за
сто от Южного порта, во время одной экскурсии. Источ-
ник окружен хаосом болот и лесов; доступ к нему
возможен только с помощью подробного описания доро-
ги к этому месту. Таймон составлял это описание по
мере того, как возвращался назад Он тщательный
человек. Конечно, за этим вы и приехали.
— Да. Он заявил, что им забыт путь к богатству и
уважению.
— Да?—Глед щелкнул пальцами.—Я попытаюсь пе-
редать вам личные впечатления Таймона.
Он сыпал быстрыми, тщательно округленными фра-
зами. Его сухой голос напоминал стук палок. Но Per
отметил в этом сухом перечне примет Теллури все, что
принадлежит действительно зрению и восторгу.
Кабинет Гледа рассыпался: Per видел тусклые, жел-
тые холмы в кайме черных скал кварца; пятнами
474
серо-зеленого мха пестрили их углубления и расщели-
ны; фиолетовая поросль мелких цветов пустыни взбега-
ла из низин на эти голые возвышения, теряясь бесчис-
ленными оттенками в сухом желтом блеске; холмы
напоминали золотые шары, брошенные в складки цвет-
ного бархата; там, где фиолетовые ковры окружали
скалы, кривились серые стволы неизвестных деревьев с
горизонтально вытянутыми огромными листьями; в со-
вершенной тишине воздуха листья, казалось, стреми-
тельно и напряженно рвались к далекому горизонту,
притягиваемые неизвестной силой, придавая пейзажу
выражение окаменевшего в зените своем усилия. Сталь-
ной цвет неба носил тревожный оттенок бурной погоды;
запах нагретой земли мешался с запахом хрупких
водянистых стеблей и венчиков, полных дремоты. Из
выпуклой горбины скалы, сиявшей тенистой холодной
трещиной, лился широкий поток воды совершенно синего
цвета, русло его блестело сквозь влагу голубоватыми
камнями; вода уходила в природный, неправильный водо-
ем, где тень выступавших к середине краев почвы делала
синеву черной, подобно жидкой смоле в голубом свете.
Все это было чуждо земле, приближая воображение
к пейзажам иной планеты. Глед смолк. Per с сожалени-
ем покачал головой.
— Пожалуй, для больницы это было бы чересчур.
Мне жаль этих мелких, фиолетовых цветов и странных
деревьев, обреченных на службу параличам. А действие?
— Он говорит, что выкупался из любопытства, а
затем выкупался второй раз, так как жгучий холод
источника превратил его тело из утомленного продол-
жительным, полуголодным скитанием в бархатное и
легкое. Особенно Таймон подчеркивает влияние Теллури
на душевное состояние. «Я был счастлив,— говорил он с
действительным изумлением,—я беспричинно хохотал,
радуясь таким пустякам, как то, что палец мой спосо-
бен сгибаться и разгибаться. Я был, пожалуй, даже
нетрезв и сразу открыл вокруг себя массу интересных
вещей. Я почувствовал, например, вечную древность
пыли, испачкавшей мои сапоги, а увидев попугая, по-
нял, что существо это стыдится своей наружности, у
него серая душа*. Рассказ его был сбивчив, он, видимо,
не нуждался тогда в закреплении своих воспоминаний.
475
Глед замолчал и услышал треск каменных углей; не
выдержав, он потянулся к второму письму Таймона.
— Я передам его жене.—Глед встал.— Прошу вас,
подождите моего возвращения.
В гостиной он нажал кнопку электрической люстры,
вздохнул и, презирая себя, разорвал конверт. Сомни-
тельная радость наступившего выяснения так потрясла
его, что он должен был сесть.
— Я сожгу бумаги Таймона, если хоть одна строка™
Незначительность этого решения осталась тайной
для пылающей головы Гледа. Он стал читать, и краска
медленно залила его трясущееся лицо. Глед встал, не
зная, прочел он письмо или нет, или ему только пока-
залось, что на свете мотут быть такие живительные,
прекрасные строки. Он снова устремил глаза на драго-
ценные буквы, поднял голову и долго, не шевелясь,
рассматривал в лепном углу потолка маленькую колеб-
лющуюся паутину.
Таймон писал о чуме. Он проклинал почту, карантин
и чуму. Все это было несомненно важно для Гледа,
потому что именно вслед за этим Таймон выразил
смирение. «Я надоел вам своей любовью,—увидел док-
тор буква к букве написанное,—может быть, мы не
встретимся. Я был дерзок и жалею об этом. К вам
нужно подходить иначе. Или не подходить совсем.*
Глед скомкал письмо, но тут же расправил листок
юношеским движением.
— Таймон—прекраснейший человек,—сказал он,—
любит пофлиртовать. Это хорошо. Почему хорошо?—
спросил он себя и рассмеялся. Грудь его дышала быстро
и чисто.
Увидев Рега, он понял, что вошел в кабинет. Ему
сразу захотелось идти к жене, подарить Peiy на память
ониксовую пепельницу и остаться с собой. Радость
сделала его грузным и переполненным.
— Вот Теллури,—сказал Глед, почти механически
протягивая Регу темный пакет и хлопая дверцей шкапа
так сильно, что стекла ее зазвенели.
Он говорил суетливо, двигался растерянно. Per при-
стально посмотрел в его блестящие глаза, взял сверток
и встал.
— Что передать Таймону?
476
— Все, что хотите. У меня прилив крови к голове.
Передайте, что чумы нет, она была, но больше ее не
будет.
— Чумы нет?—медленно повторил Per и вдруг
вспомнил второе письмо. Смутная догадка заставила
его остаться серьезным.—Да, ее нет, если вы так хоти-
те,—мягко сказал он.
Per поклонился, вышел, и красный цвет лампы ос-
тался с доктором.
— Теллури!—сказал Per, поправляя седло и гладя
утомленную лошадь.— Это место годилось бы для мо-
литвы, рыданий или великих замыслов. Но, увы!—там
предполагается только шуршать рецептами.
IV
Выдержка с пасьянсом
У спуска к набережной Per проехал мимо двух
трупов. Теперь он не удивлялся им, и они постепенно
теряли для него свою обязательную зловещесть; более,
чем когда-либо, Per убеждался, что камень и труп
человека—скучные и даже очень простые вещи. На
самом спуске Per заметил еще одного; этот лежал
боком, лицом к гавани, с открытым ртом и рваными
калошами на босую ногу. Электрический фонарь дока
чертил за его спиной кургузую тень.
Пустынные молы уныло протягивали в тьму залива
свои каменные глаголи. Груды залежавшегося товара,
окутанные брезентами, тянулись по набережной; ряды
их прерывались кое-где треугольниками пустых бочек,
пирамидами антрацита и паровыми кранами. Per мино-
вал склады, пакгаузы и выехал к свободному простран-
ству набережной.
Здесь он остановился, темный, на темной лошади,
напоминая собой в неподвижном электрическом свете
конную статую, и сообразил, что попасть в гавань—еще
не значит уехать. Его положение могло измениться
только благодаря случаю.
— Я уеду,—сказал Per лошадиной холке, переби-
рая ее холодными от усталости пальцами.—Как—это
477
другое дело. На первый раз возьмем за бока шаланду.
Шагах в десяти, покачиваясь и скрипя, чернела
железная шаланда, род барки, судно, служащее бук-
сирным целям. На корме сидел человек в войлочной
шапке и рваном жилете; босые, грязные ноги его гулко
ударяли обшивку судна. Когда Per подъехал к воде,
человек этот заломил руки и сочно зевнул.
— Эй, на шаланде!—сказал Per.
— Нельзя ли потише?—ответил, продолжая зевать,
человек в войлочной шапке.—Чего вам?
— Мне нужен отчаянный человек,—деловито сооб-
щил Per, закуривая сигару и приготовляясь к длинному
объяснению. Дети народа соображают туго и неохотно.
— Отчаянный?—хладнокровно переспросил мат-
рос.—Теперь все отчаянные. Все стали отчаянными. Вы
можете набрать их быстрее, чем воды в рот.
— Неужели все?
— Вот именно. Я, как видите,—матрос и даже
вахтенный, а впал в полное отчаяние. Сидеть ли мне на
шаланде, спрашиваю я вас? Не пойти ли мне в «Кисть
винограда»? Я человек с мозгом. Держи вахту, служи—
а помрешь с непромоченным горлом... Я — отчаянный.
— Хорошо,—сказал Per, вздыхая, так как знал цену
много болтающим,—тогда, может быть, вы рискнете?
— Я не спрашиваю—чем,— ковыряя в носу, произ-
нес малый,— так как у меня нет ничего, кроме шкуры.
Рискнуть шкурой?
- Да, к этому я и клоню речь.
— Нет,—матрос встряхнул головой.— Это соблазни-
тельно, потому что пахнет, должно быть, хорошими
деньгами. Только меня что-то не тянет. Шкуру жалко.
«Если таковы все отчаянные,— подумал Per,—то их
действительно много».
— Прощайте.—Он хотел удалиться, но матрос крикнул:
— Ав чем дело, любезнейший?
— Выехать из города.
— Выехать из города!—повторил молодой.—Тогда
вы лучше справьтесь в портовом или карантинном
управлении, сколько подстрелили таких пассажиров.
У них, дьяволов, магазинки, и стреляют они отлично.
У маяка на вас побрызгают рефлектором с карантин-
ного крейсера, а потом, налюбовавшись, саданут залпом
478
и возьмут на буксир. Только повезут-то вас обратно, да
и к тому же слегка тепленького.
Per молчал.
— Есть один,—продолжал матрос,—про него гово-
рят, что он что-то такое, но туманно. Теперь разные
слухи,- Понаведайтесь,— может, он и в самом деле. Как
поедете этак вот дальше по набережной, то увидите
черный домик с голубятнями по бокам. А сбоку, ближе
сюда, зубы торчат,—это у него был каменный забор, да
рассыпался. Домик купил нынче Хенсур, вот он что-то
такое. Я не знаю, узнайте вы.
— Хорошо,—сказал Per,—вот вам на «Кисть винограда».
Он размахнулся и, пока матрос ловил золотую моне-
ту, брякнувшую о палубу,—успел отъехать с десяток
сажен в указанном направлении. Долгая ночь томила
его; моментами он засыпал в седле; секундный сон
делал мозг тяжелым, как ртуть. Это была та степень
усталости, когда человек становится сознательно равно-
душным ко всему, кроме постели.
Та часть гавани, в которой он проезжал теперь,
была почти не освещена; угольные склады и нефтяные
цистерны громоздились в угрюмой черноте теней; пахло
копотью и железом. В стороне от шоссе Per заметил,
действительно, нечто похожее на обнаженную челюсть;
неровные глыбы известняка вытянулись по одной ли-
нии, указывая границы некогда огороженного места.
Сквозь мрак, повыше камней, светилась четырехуголь-
ная занавеска маленького окна.
— Должно быть, это,—сказал Per, усиливаясь рас-
смотреть голубятни. Более 1устые пятна тьмы привлек-
ли его внимание, он подъехал к ним и различил два
столба с круглыми голубятнями наверху, напоминаю-
щими ветряные мельницы без крыльев.
Слишком усталый для того, чтобы медлить, Per
спешился, привязал лошадь к ближайшему столбу и,
пошатываясь на онемевших ногах, подошел к двери.
Стук его был тихим и быстрым.
— Войдите!—глухо отозвалось внутри.
Per, толкнув дверь, попал в маленькую, ярко осве-
щенную комнату.
Обстановка этого помещения, очень несложная, была
все-таки несколько затейлива для того, чтобы он, в
479
промежутке между входом и первым сказанным словом,
успел запечатлеть ее всю. В глаза бросились цветы,
канарейки, морские раковины, повеяло неприхотливым
уютом. За столом, покрытым вязаной скатертью, сидел
лысый человек небольшого роста, раскладывая пасьянс.
Пестрая бумазейная рубашка составляла, кажется, весь
его костюм, так как ноги были обернуты шерстяным
одеялом и поставлены в корзину с подушкой.
— Доброй ночи,—сказал Per.
— Можно и так,—проговорил Хенсур, почесывая
небритую седую шею и не обращая на .Рега ни малей-
шего внимания,—валета кладу на даму. Черный валет.
Место освобождается. Тогда мы потянем десятку, а на
нее девятку, а на нее восьмерку, а на нее.. Вышел!—
дико закричал он, подскакивая.— Чуяло мое сердце!
Рука его, победоносно рассекавшая воздух пиковым
королем, заколебалась и нерешительно опустилась. Фи-
зиономия Хенсура выразила тяжелую подавленность.
— Не вышел,— злобно проговорил Хенсур,— дело
привычное... Что скажете, как вас?
Последнее относилось к Регу. Он подошел к столу,
взял стул и сел на него верхом, желая попасть в тон.
Это произвело благоприятное впечатление; Хенсур пере-
стал бегать глазами и устремил их в потолок, подперев
голову кулаком.
Per, быстро осмотрев хозяина, понял, что перед ним
кремень. Старик был лыс, худ, щупл и костист, как
голодный морской баклан; в глазах его, окруженных
тысячами морщин, поблескивало нечто живое, ребяче-
ское и хитрое. Слушая, он имел привычку оттягивать
нижнюю губу так, что сверкали удивительные, меловой
белизны, зубы.
— В городе чума,— сказал Per беззаботным голосом.
— Наплевать,—отрезал Хенсур.
Воцарилось молчание.
— Вы—Хенсур?—резко спросил Per.
— Я—Хенсур. Только мне плевать на то, что я
Хенсур.
— Правда?
— Да. Правда.—Старик сердито укрепил голову на
своем маленьком кулаке, продолжая смотреть в про-
странство.
480
«У всякого своя манера веселиться»,—подумал Per,
мало обескураженный таким приемом.
— Опасно оставаться в городе,—значительно произ-
нес он.
— Наплевать.
— Что вы думаете насчет этого?
Хенсур крякнул.
— Кому не наплевать, пусть сидит,—решительно
заявил он,— а на остальных мне наплевать.
Per поморщился. Что-то похожее на усмешку мельк-
нуло в углах глаз Хенсура.
— Я хочу уехать,—сказал Per.
К его удивлению, старик на этот раз промолчал,
положил локти на стол и стал потирать переносицу
большим пальцем, рассматривая Рега деловито и при-
стально. Per скрипнул стулом; игра эта начинала ка-
заться ему мало забавной.
— Сколько?—выпалил Хенсур.
«Клюнуло»,— мысленно сказал Per. Вопрос Хенсура
относился, по-видимому, к деньгам.
— Пятьдесят золотых большого калибра. Кроме то-
го, у голубятни привязана лошадь. Она — ваша.
Хенсур ласково посмотрел на Рега, и тот заметил,
что небритые щеки старика окрасились слабым румян-
цем. Должно быть, он не ожидал такой цифры.
— Вы думаете—я поеду с вами?—злобно процедил
Хенсур, тасуя колоду.—Фига с маслом, молодой чело-
век. Я ранен в обе ноги. Меня подстрелили три ночи
тому назад, но мне на это наплевать. Вы уедете, или я
более не Хенсур. Вы кто?—неожиданно спросил он,
подскакивая.— Принц, герцог, трубочист, банкир?
— Я—Per,—сказал путешественник.
— Per! Per! — пробормотал Хенсур.— Per, молодой
человек из четырех букв*. Спать хотите? Если не хоти-
те, то наплевать.
— Хочу. Я уже сплю.
— Вы, может быть, хотите и есть?—подозрительно
спросил Хенсур.—А? Так вы поедете завтра ночью.
* По старой орфографии слово «Рег» писалось с твердым знаком:
Регъ. (Ярилс. ре 9.)
16 А. Грин, кн. 2
481
-Изотта!—закричал он с непонятным для Рега вооду-
шевлением.—Эй, ты, девчонка!
Per оглянулся. На пороге двери, морщась от резкого
крика старика, стояла девушка лет двадцати-двадца-
ти двух; решительные большие глаза ее скользнули по
лицу Рега с улыбкой нетерпеливой досады.
— Не ори!—сказала она, пряча маленькие босые
ноги под клетчатый подол юбки.—Или я отниму карты!
Хенсур подмигнул Регу.
— Вот нынешние девчонки,1—сказал он,— а ведь я
драл ее за уши лет пятнадцать назад. Впрочем, тогда
же она хватила меня зубами в мякоть. Наплевать!
Изотта! Уложи и насыть молодца... То бишь, герцога.
Они едут завтра.
Per молча смотрел на девушку, испытывая смутное
удовлетворение мужчины. В ее движениях, небольшой
статной фигуре, маленьких круглых плечах, смуг-
лом лице и отсутствии всякой прически сверкало
нечто пленительное. Спутанные темные волосы лежа-
ли на голове пышной шапкой. На строгий взгляд
она не была красавицей, но оставляла впечатление
редкости.
— Завтра?—Девушка, поджав губы, безразлично ос-
мотрела Рега и резким движением застегнула пуговицы
бумажной кофты.—Ну.„ идите сюда.
Он вошел вслед за ней в другую, совсем маленькую
комнату. Неуклюжая кровать и несколько деревянных
стульев вокруг низенького стола скрашивались старин-
ным комодом, уставленным цветными коробками и яр-
кими помадными банками. Над стулом, обернутая шер-
стяным платком, висела гитара.
— Садитесь пока,—сказала девушка,—хотите мяса?
— Хочу.
— Вина нет, все выпил старик.—Она бросила это на
ходу, исчезая в дверях. И из-за стены Per услышал:—
Черт побери!
— Что герцог?—спросил Хенсур.
Ответа не было. Per судорожно зевнул, сел на кро-
вать, вытянул ноги и ткнулся головой в подушку.
Пестрый круговорот дня взмыл перед ним. Он закрыл
глаза, намереваясь отдохнуть, пока не принесли ужин,
сунул руку под голову и уснул.
482
Минут через десять вошла Изотта. В левой руке ее
колыхалась тарелка с хлебом и холодной свининой,
правая помахивала бутылкой, добытой, вероятно, с боя.
Девушка подошла к кровати, нагнулась, пожала плеча-
ми, улыбнулась и вышла.
V
Изотта
— Проснитесь!
Кто-то положил руку на плечо Рега; он перешел из
небытия к тяжелой, послесонной дремоте, перевернулся
на другой бок, глубоко вздохнул и вдруг, осилив момент
сознанием, проснулся и сел, протирая заспанные глаза.
Перед ним, с туго обвязанной грудью, в тяжелой,
короткой юбке и полусапожках из ременной сырой
кожи, стояла девушка. Брови ее слегка хмурились.
— Вы едете?—сухо осведомилась она.—Так просни-
тесь. Все готово.
— Готов и я,— зевая, сказал Per,—но вот что объ-
ясните вы мне. Кто вывезет меня из этого кладбища?
— Вы поедете со мной.— Изотта бросила на него
один из своих беглых взглядов, похожих одновременно
на осмотр и вопрос.—Через три часа, если повезет, вам
можно будет не беспокоиться.
— Но вам нужно вернуться,— возразил удивленный
Per и прибавил:—Вы рискуете из-за денег?
— Деньги?—презрительно дернула головой Изотта.—
Деньги, конечно, нужны мне, как и всем. Только из-за
одних денег я не проехала бы и двух шагов.
— Объясните,— Per с любопытством смотрел на де-
вушку,—что же вас привлекает?
— Вам это зачем?—проговорила Изотта.—Вас везут—
и кончено.
— Не совсем,—серьезно сказал Per.—Там, где я
всецело завишу от неизвестного мне человека, естест-
венно разузнавать о нем, хоть бы от него самого.
— Вы долго спали..—Изотта села, положив голову
на деревянную спинку стула.—Вы спали двадцать ча-
сов. С двенадцати до восьми. Теперь восемь. Я не люблю
16*
483
солдат. Их наставили везде. Город окружен морем, а
море—солдатами. Они думают, что я взаперти. Когда
подстрелили Хенсура, я благополучно проскочила два
раза под самым носом у них. Я приезжаю и уезжаю,
как будто их нет.
— Уезжайте и не возвращайтесь,—сказал Per,—
здесь чума.
— Чума!—Изотта презрительно улыбнулась.— Это
забавно!
Per не понял ее восклицания. Впрочем, в нем было
столько же легкомыслия, сколько и странного убежде-
ния в недоступности своего тела для этой болезни. Он
почувствовал голод, потянулся к тарелке с пищей,
оставленной на столе, и уничтожил все до последней
крошки. Покончив с этим, Per заметил, что Изотты нет
в комнате; она вышла, вероятно, из деликатности.
Открыв дверь, он вошел в соседнее помещение. По-
прежнему у стола сидел Хенсур, смакуя что-то из
фаянсовой кружки; его глаза, посмеиваясь, встретили
Рега прищуренным, тонким взглядом.
— Я выспался и готов ехать,—сказал Per, опуская
на стол маленький золотой сверток. Хенсур прикрыл
деньги локтем, забормотал что-то про себя и окончил
резким проклятьем, ударив сухим кулаком в стол.
— Я поддену этих стрелков на веревочку!—крикнул
он.—Вы не думайте! Дайте только зажить ногам!
— Кость тронута?—спросил Per.
— Наплевать!—Хенсур беспокойно заворочался,
вспомнив, что Per ждет.—Изотта! Слушай!
Per оглянулся. За ним, прислонившись к стене, сто-
яла девушка. Спокойная лень ее фигуры не вязалась с
предстоящей опасностью; рискованная прогулка, по-ви-
димому, была для нее чем-то вполне будничным и
законным.
— Девчонка,— сказал Хенсур,—выехав за сигналь-
ную мачту, против эллинга, держи к Новому молу. Там
проплыви под сваями, остановись в конце и жди, пока
крейсер не начнет перемигиваться! Когда ослепнет,
греби до полусмерти, пройди под кормой и взвейся к
берету изо всех сил, шарахнись!
Изотта полузакрыла глаза.
— Я знаю все наизусть. Per, идемте.
484
— Вы поступаете добросовестно,—сказал Per Хенсу-
ру,—но все-таки мне приятнее было бы ехать с мужчиной.
— Будьте сами мужчиной,— гневно возразила она.—
Я вас тоже не знаю.
Задетый сам, Per хотел объясниться, но Хенсур
перебил его:
— Изотта! Господин герцог боится за вас. Вы—
дама.
Девушка вопросительно посмотрела на Рега; скупая
улыбка тронула ее небольшой твердый рот, передалась
глазам и угасла.
— Идемте,—повторила она.
— Спокойной ночи, Хенсур!—Per махнул шляпой,
переступил порог и, закрывая дверь, подметил в лице
старика нечто похожее на одобрение.
Голубятни выступили по бокам, скрылись, лошади
возле них не было. Изотта шла впереди, песок быстро
хрустел под ее ногами. Per нагнал ее, на душе у него
было смутно и весело. Они шли рядом, но молча. Под
отлогим спуском блестела иссиня-темная полоса воды,
обрызганная звездами; сонный прибой лениво шуршал
гравием. Горб опрокинутой лодки чернел справа.
— Надо перевернуть,—сказала девушка, хлопая ру-
кой по осмоленному килю.—Возьмите снизу.
Per пропустил руки между песком и бортом, припод-
нял судно и опрокинул резким усилием. Изотта подо-
шла ближе, намереваясь помочь; он жестом отстранил
ее, схватил шкот и, стиснув зубы, протащил лодку к
воде. Спутница его нагнулась, опуская в корму ружье и
небольшой узелок.
— Садитесь, я столкну.—Per перевел дух, вытянул
руки и приготовился. Изотта поместилась к рулю. Сдви-
гая лодку, Per умерил ее быстрый разбег, вскочил сам
и взял весла. Берег медленно отходил прочь; в глубине
его, на фоне ломаной черты крыш, громоздились мас-
сивные нефтяные цилиндры. Дохнуло нежной сыростью
океана, соленой духотой и запахом гниющих отбросов.
Изотта держала руль. Лицо ее смутно белело в
ровной мгле ночи, представляясь Регу одновременно
таинственным, веселым и озабоченным. Лодка, сон бух-
ты, неизвестная девушка и ожидание серьезных препят-
ствий наполнили его томительной остротой темных
486
провалов будущего, он пристально рассматривал их в
себе и был спокоен.
— Вы, может быть, боитесь?—медленно спросила
Изотта.
— Я?—Per покачал головой. Вопрос этот показался
ему странным. Он бегло восстановил в памяти свое
поведение у Хенсура; там не было ничего, способного
возбудить подобный вопрос.— Нет, я не боюсь. А вы?
— Я не бегу,— вызывающе сказала Изотта.
— А!—Per улыбнулся.— Тот, кто боится смерти, бо-
ится ее везде?
- Да.
К его удивлению, в голосе ее не было теперь оттенков
досады и раздражения, как на 6epeiy. Он объяснил это
их взаимной зависимостью.
— Я не жил в Южном порту,—помолчав, сказал он,—
я приехал и уезжаю.
— Зачем вы приезжали?
— По делу.
— По какому делу?
Она спрашивала определенно и твердо, тоном спо-
койным, но требовательным.
Per пожал плечами. Эта настойчивость у всякого дру-
гого получила бы немедленный мягкий отпор; но девушка,
рисковавшая жизнью ради его безопасности, как будто
имела право на некоторую формальную близость.
— Я обязался,—сказал Per,— привезти из Южного
порта ценные документы и съездил за ними.
— А ваша профессия?
— Скучно заниматься одним. Я делаю все то, где
другие отступают по недостатку сообразительности,
смелости или воображения. Я—вторая душа людей.
Он посмотрел в стороны. Черный полукруг гавани,
намеченный кое-где редкими огнями домов, расширил
свои объятия. Под килем глухо заворковала вода—
Изотта повернула к набережной. Per вспомнил Соррона,
трупы на улицах, Денсона; вспомнил, что уезжает, и
беглое чувство торжества сменилось полной уверенностью.
— Нас могут убить,—сказал он.—Что вы об этом
думаете?
— Двумя станет меньше...—Изотта неожиданно рас-
смеялась странным горловым смехом.—А что?
486
— У вас есть отец. Он болен.
— Хенсур? Много таких отцов. Я—подкидыш. Ста-
рик болен, верно, так ведь у него есть брат. Тот здоров.
— Где мы едем?
— За эллингом.—Изотта перегнулась через борт,
рассматривая набережную.—Гребите тише.
Лодка, описав медленный полукруг, стукнулась о тол-
стое бревно деревянного мола. Из-под настила тянуло
холодком и плесенью.
— Перейдите на ту сторону. Перебирайтесь по сваям.
Per встал, нагнулся, чтобы не удариться головой о
верхние балки, и, хватаясь за попутные сваи, провел
между ними лодку на противоположную сторону. Те-
перь он понимал план Хенсура. Мол вытянулся по
направлению к безлюдной стороне бухты; это был выиг-
рыш, так как, оставляя мол между собой и сторожевым
крейсером, можно было проехать у свай незамеченным
почти третью часть всего расстояния.
Per сел, приготовляясь грести.
— Не торопитесь,—заметила Изотта.—Силы еще
понадобятся.
— Да, в самом деле. Давайте-ка мне ружье.
Девушка молча зашевелилась, и приклад штуцера
уперся в колени Рега. Он быстро ощупал затвор, мага-
зинную коробку и успокоился.
— Надежный,— проговорил он,—с системой этой я
познакомился Резкий бой.
Вздрогнув, он отчетливо увидел Изотту с зажмурен-
ными глазами, черные тени свай на озаренной воде и
свои руки. Упавший издалека свет подрожал некоторое
время вокруг, перекинулся к набережной и скрылся.
Это сильно походило на глаз, мелькнувший в замочной
скважине.
Per бросил ружье.
— Крейсер подмигивает,—сказал он, беззвучно про-
водя веслами.—Плывем!
Настил мола потянулся над его головой ровной,
высокой линией. Однообразный шепот воды звучал по-
дозрением. Справа блеснули огоньки крейсера.
— Стойте!—Изотта круто поворотила руль.—Молу
конец. Сидите пока смирно. Рефлектор делает круг. Вот
пятно.
487
Короткая в ракурсе полоса света, дымясь пронизан-
ными ею испарениями, сверлила далекую отмель; затем
прыгнула вверх углом к бухте, взяла направо, потеря-
лась распыленным обрывком в глубине моря, метнулась
к гавани, обошла воздушное пространство на высоте
двух-трех сажен от лодки и погасла.
— Теперь не жалейте рук—это был сигнал. По-
смотрим...
Per взмахнул веслами. Внимание его ушло целиком
к пустынному выступу мола, исчезавшего с быстротой
камня, брошенного в озеро. Изотта что-то сказала; он
не расслышал ее, не понял и оглянулся, хрипя всей
грудью от неимоверного напряжения. За плечами бежал
к нему тупой свет иллюминатора, а рядом, внизу,
дрожали подводные огни мачтовых фонарей.
В этот напряженный момент инстинкт подсказывал
Регу нужный маневр. Он поднял весла, инерция стреми-
тельного разбега двигала лодку еще некоторое время и
иссякла только тогда, когда массивная кривизна кормы
крейсера прошла над головой Рега.
— А теперь тише,— сказал он себе, переходя к
беззвучным всплескам весел.
Огни крейсера уменьшались, очертания его таяли,
делаясь призрачными и смутными, теряя реальную убе-
дительность вооруженного запрета. Per колебался. Вы-
игрывая на тишине, он терял в скорости, но шумная
быстрота движений тоже не представляла выгоды.
Крейсер напоминал дальнозоркого человека, ожидаю-
щего, когда предмет зрения окажется в надлежащем
расстоянии.
— Гребите!—с недоумением прошептала Изотта.
Per задержался, не рискуя произвести шум так
близко от ушей вахты, но через мгновение ему показа-
лось, что пройденное расстояние служит гарантией. Он
взмахнул веслами, замедлил очередной удар, прислу-
шался к безмолвию моря, наклонился, поднял ружье и
положил рядом с собой. Тень крика мелькнула в оцепе-
нении тишины.
Per хрустнул пальцами. В этот момент он испытал
знакомое глухое волнение, подобное волнению человека,
в уши которому спрятанный где-то оркестр грянул
пленительную мелодию.
488
— Изотта,—сказал Per,— как вы? Ваше мнение?
— Гребите.— Голос ее вздрогнул, но тотчас же ров-
ные, лениво-быстрые фразы осыпали Рега:— Гребите,
пока хватит сил. Не отвечайте. Это бесполезно и утоми-
тельно. Что будет.
Невидимый бич, взвизгнув, распорол воздух, тупой удар
выстрела сопровождал его коротким предупреждением.
— Еще раз!—жадно сказала девушка.—Слепой ты-
чет пальцами... Ну, еще.
Вторая пуля провизжала неподалеку от ее головы.
И вдруг электрические щупальца крейсера показали им
обоим друг друга, лодку и воду. Изотта встала, придер-
живаясь за руль, гневно-веселое, взволнованное и мок-
рое лицо ее казалось освещенным лицом ночи. Непода-
леку, на прямой линии светлой полосы аппарата, Per
увидел карантинную шлюпку; спереди она напоминала
корзину, утыканную темными булками.
Он выпустил весла, так как против его двух мчалось
восемь, лег на дно и, прежде чем испытать действие
штуцера, разрядил полный револьвер, пуская пули вдо-
гонку одна другой; сбоку у самого его локтя, крутясь,
залязгала уключина, тронутая ответной пулей. Per
вспомнил Изотту.
— Ложитесь!—быстро сказал ок—И не высовывайтесь.
Она не ответила. Per сжал потной ладонью холодную
шейку штуцера, это было надежнее. Он выстрелил,
прицеливаясь как можно тщательнее, три раза и встал.
Девушка стиснула его руку, он молча посмотрел в
затуманенные глаза Изотты и рассеянно кивнул голо-
вой. Это существо держало его все время в состоянии
легкого по отношению к ней любопытства, проникнутого
инстинктивным уважением.
— Стреляйте!—Изотта ударила каблуком в дно
лодки, словно медленность Рега висела над ними в
воздухе, угрожая обвалом.—Стреляйте, говорят вам!
Чужие всю жизнь, они были связаны теперь заботой
о сохранении жизни, это делало их такими, каковы
были они в действительности. Спасаясь вдвоем, трудно
сохранить тон незнакомых людей.
Слегка задетый, Per освободил руку.
— Я не делаю промахов,—уклончиво сказал он.—
На шлюпке один. Посмотрим, что он намерен выкинуть.
489
Шлюпка стояла боком. Смутная солдатская фигура
раскачивалась у ее борта, нагибаясь и выкрикивая
беспорядочные обрывки фраз.
— Вот ночная птица с перебитым крылом,— сказал
Per, прицеливаясь в растерявшегося матроса.—Чтобы
нас оставили наконец в покое...
Он тронул спуск. Выстрел дал положительный ре-
зультат. По простоте это напоминало тир; все же, когда
Per опускал штуцер, руки его слегка дрожали.
Свет поднялся вверх; растянутый круг его блеснул у
карантинной шлюпки и замер на теплых трупах. Per
сосредоточенно греб; он был задумчив и утомлен.
— Берег,— произнесла девушка.—Все кончится че-
рез пять минут.
— Что дальше?—спросил Per.
— Лодку придется бросить. Но это всегда так, иначе
ничего не поделаешь.— Изотта вздохнула.— Эту мне
жаль, очень легка и устойчива. Вы тронетесь пешком,
Per, до устья реки, в пяти милях отсюда пароходная
пристань.
— А вы?
Она поправила волосы, сдвигая к затылку изношен-
ный кружевной платок.
— Я возвращусь берегом,—сказала она.—Через сут-
ки вам надо исчезнуть. Эта проделка может обойтись
дорого.
— Вероятно,— задумчиво согласился Per.—Однако я
держусь того мнения, что люди нерасчетливы или тупы.
Продавать жизнь за медный грош, тарелку похлебки и
железную койку—это верх бесстыдства, Изотта. Они
вправе ожидать всяческих неприятностей.
Девушка засмеялась. Светящийся жук описал над
головами плывущих фосфорическую ду1у и ткнулся в
складки платья Изотты, запятнав ее грудь дрожащим
зеленоватым кружком. Тотчас же Per увидел затлевшие
пальцы девушки; схватив насекомое, она быстро запу-
тала его волосами около уха. Огненная шпилька выде-
ляла из тьмы половину ее лица, вторая половина
осталась затушеванной мраком.
— Зачем вы сделали это?—серьезно спросил Per.
— Зачем?—Изотта пожала плечами.—Потому что у
меня нет драгоценностей. Кто живет только морем, тот
490
ценит и раковины, и вот эти волосатые угольки. Они
довольно милы, Per. Правда?
— Я отвечу вам завтра, Изотта. Per обернулся.—
Поворачивайте, иначе мы сядем на мель.
Киль скрипнул о песок, лодка накренилась и оста-
новилась Выходя, Per коснулся ногой берега одновре-
менно с Изоттой, легкий силуэт ее отдалился к кустам
и замер.
Per постоял немного, раздумывая, вытащить лодку
на сушу или возвратить океану; затем нагнулся, расша-
тал суденышко, заплывшее по килю песком, и оттолк-
нул его в синюю тьму.
VI
Судьба Теллури
Они прошли в глубь берега, за холмы, остановились,
и Per повернулся к Изотте. Он не видел ее лица, но
помнил его таким, каким было оно открыто ему беглым
лучом крейсера: сильным и прелестным в своей редкости.
— Когда рассветет,—сказала девушка,—вы троне-
тесь направо, в обход гор. Теперь слишком темно.
Она села, обхватив колени руками, a Per вытянулся
на спине, сунув под голову ружье. Ночная земля скры-
лась от его глаз; звездный провал неба осенял тишину
великим покоем холодных пространств; глухой запах
травы мешался с острым ароматом камеди, тополевой
листвы и неизвестных ночных цветов, любовно раскрыв-
ших тьме невидимые маленькие немые рты.
Человек исчез в Реге; теперь он был тьмой, звездным
блеском, застывшим сознанием земли, всем и ничем. Сон
бежал от него, но Per не торопился уснуть; живой и
близкой была для него в этот момент тьма, ее видения
неслись перед его глазами—грозный вихрь жизни, пол-
ный таинственного, неуловимого ритма.
Видения перешли в сон, но и здесь, не покидая
дремлющего сознания, благоухала трава, обвеянная су-
хим ветром.
Когда рассвет посмотрел в закрытые глаза спящих—
Per приподнялся. Дымчатое на горизонте и ясное в зените
491
небо растопило звездный узор, голубея от брызнувших
за холмами прозрачных ливней зари. Неяркие ковры
света устилали траву; беглый золотой блеск дрожал в
матовой от росы зелени.
Неподалеку, окружив голову кольцом рук, спала
Изотта. Per подошел к ней и тронул девушку за плечо.
Прежде чем встать, она потянулась всем телом, вздра-
гивая от холода.
— Куда идти?—спросил Per, улыбаясь обычной
своей улыбкой—смесью ожидания и замкнутости.—
Направо?
— Да.— Изотта подняла руку.—Все дальше, бере-
гом. Но вы можете сократить путь, держась высохшего
ручья. Он попадется через полмили. Мне же—в другую
сторону. Прощайте.
Per отвернулся, рассматривая зеленый мох почвы.
— Торопиться хорошо изредка,—сказал он, выдер-
жав довольно большую паузу, во время которой пришел
к легкому и веселому решению,— отчего бы вам не
двинуться тоже направо? Я думал об этом еще вчера,
под выстрелами.
Per замолчал и добавил взглядом то, что не подда-
ется резцу слова. Лицо девушки, спокойное по-утренне-
му, смотрело на него рассеянной ленью глаз, дышащих
еще сонным теплом ночи.
— Проще говоря,—продолжал Per с некоторым не-
терпением,— я предлагаю вам пойти со мной. Случай
показал мне вас с великолепной стороны—едва ли
представится еще такой же другой, в другом месте и с
другой женщиной. Сказать, что я вас люблю—много,
для этого у меня было мало времени. Но что-то есть. И
окончательное, вероятно, случится.
Изотта сдержанно рассмеялась.
— Меня ничто не удерживает. Но вам следовало бы
за мной поухаживать. Я—женщина.
— Пустое,— мягко возразил Per.—Я живу быстро и
не в таком теперь положении, чтобы говорить компли-
менты. Но вы для меня ценны, Изотта. Я не могу
упустить вас, мое существование может быть связано
только с такой, как вы. Из нас получится хорошая пара.
Он говорил это как будто про себя, негромко, тоном
соображения.
492
— Per,—серьезно возразила девушка,—все так, но
вы ездили не за мной. Цель вашей поездки—у вас в
кармане. А я—между прочим; ведь верно?
Удовлетворенный, Per одобрительно кивнул головой,
слова эти понравились ему.
— Я, признаться, забыл об этом,— сказал он, выни-
мая пакет Таймона.— Эти бумаги могли бы осчастли-
вить сотни тысяч людей. Но посмотрите, как изменится
смысл всего происшедшего.
Он поднял руку и швырнул паспорт Теллури в
глухие кусты цепкой заросли.
— Там они и сгниют. Я принес вам в подарок
великолепный модный курорт, с источником восхити-
тельного синего цвета, может быть, единственным на
земле. Здесь были гостиницы, пансионы и множество
людей, вылеченных от самых разнообразных болезней.
— Поднимите!—изумленно сказала девушка.— По-
том вы будете жалеть об этом.
— Нет,—с досадой возразил Per,—я был мальчиком
очень давно. Отправитесь вы со мной или нет—бумаги
останутся там, куда я зашвырнул их. Я не хочу всю
жизнь обонять больницу и размышлять о катарах желуд-
ка. Воспоминание о воздвигнутых мной нечистых зданиях
преследовало бы меня до гробовой доски. Я равнодушен к
людям. В этом — мое холодное счастье. Чего доброго,
несколько господ, пораженных желтухой, сложатся, по-
ставят на газоне мой бюст и вздумают позавтракать под
его тенью. Ведь у меня есть своя жизнь—пропитывать ее
запахом лечебницы я не имею желания. К тому же, если
мы почувствуем друг к другу любовь, хорошее удовольст-
вие— постоянно связывать ее в уме с ядом отличной
коллекции болезней, собранных в один твердый узел,—
нет, я остаюсь при своем. Вы не можете повторить свой
упрек, я изменил смысл этой тревожной ночи, идемте,
небезопасно оставаться вблизи от бухты.
Девушка протянула руку и сбросила стебелек, при-
ставший к рукаву Рега.
— Я слышу вас как будто издалека,—задумчиво
проговорила она.—Это потому, что вы мне еще далеки.
Пойдемте. С каждым шагом мы будем ближе.
Per взял ее за руку с нежностью в душе, а не в
жесте, потому что еще чуждой была ему эта женщина,
493
и крепко сжал ее пальцы, улыбаясь простоте жизни,
медленно высвобождаемой им из-под обрушившихся на
нее загадок.
— Хенсур будет ждать и раскладывать без конца
пасьянс!—Изотта громко расхохоталась.—Ну... Я напи-
шу ему. В городе чума, Per, а меня мучает любопытство.
Я хочу смотреть на вас дальше, в разных местах. Но я
уйду в ту же минуту, как только- Если вы лжете о себе.
— Вы не будете жаловаться.—Per положил руку на
ее маленькое, твердое плечо. Ведь я говорю то, что
думаю...
— Постойте.—Она пригладила немного растрепав-
шиеся волосы Рега быстрым движением, выразившим
доверие и волнение.—Ну, вот. Но мне жаль все-таки
старика, представьте себя на его месте!
— Представляю,—сказал Per.— Что же? Лицо его
источено жизнью, как старый шкап—червями. Шкап
видел много посуды, Хенсур видел много жизни. Я и
так всю жизнь дразню смерть. А если пристукнет—
кончусь без сожаления и отчаяния, вежливо и прилич-
но, не унижаясь до бессильных попыток разглядеть
темную пустоту.
Океан тонул в зное. Красный песок берега, обрезан-
ный к материку тенистой чертой леса, сиял гладкой,
лучистой плоскостью, исчезавшей в крутом повороте
мыса. На ровной его поверхности вытянулись зигзагом
два следа: крупный и маленький. В начале своего
появления они держались друг от друга на расстоянии
около десяти футов; дальше, к мысу, промежуток этот
суживался наподобие острия шпаги. На повороте, за
волнистым хребтом каменных валунов, следы, перебива-
ясь, уничтожили последнюю, крошечную дистанцию и
исчезли в сухом блеске камней.
ДАЛЕКИЙ ПУТЬ
I
Приют
Однажды, путешествуя в горах и достаточное ко-
личество раз скатившись на одеялах по гладкому,
как стекло, кварцу, я, разбитый усталостью, остано-
вился в маленьком горном кабаке-гостинице, так как
эти учреждения пустынных мест обыкновенно соеди-
няют приятное с полезным. Мой проводник, Хозе
Чусито, давно уже, завязав шею платком, жаловался
на кашель и выразительно смотрел на меня, делая
как бы невзначай губами сосущие движения. Так как
эта манера намекать вошла у него в привычку и
действовала раздражающе, я, посмотрев на него бла-
госклонно, сказал:
— Хозе, нам надо переночевать и поужинать.
Он перестал кашлять. Одолев еще несколько винто-
образных тропинок, иногда падающих почти отвесно к
головокружительным выступам, очерченным седым ту-
маном провалов, мы вышли на плоское расширение
почвы, и в наступающих сумерках блеснуло нашим
утомленным глазам несколько тусклых огней, равных
по силе впечатления коронационной иллюминации.
Сняв ружья, мы подошли к настежь распахнутой двери
небольшого, сложенного из дикого камня здания, и
запах жилья радушно щекотал наши носы, чрезмерно
облагороженные возвышенными ароматами горных трав
и снегов.
У грубо сделанного гигантского очага сидело боль-
шое общество. Это были, как мог я определить, бегло
осмотрев всех, охотники, пастухи, рабочие с соседних
имений и случайные посетители, подобные нам. Пест-
рые, вызывающие костюмы этих людей состояли из
полосатых шерстяных одеял, перекинутых через плечо
или лежащих на коленях владельцев, сорочек из бу-
мажной ткани, широких поясов и брюк, обшитых во всю
длину бахромчатыми лампасами из перьев или конско-
495
го волоса. Широкополые зонтики-шляпы делали все
лица похожими друг на друга неуловимой общностью
выражения, придаваемого им именно таким головным
убором. У некоторых, оттягивая пояса, висели на бедре
в кожаных кобурах револьверы, но были и старинные
пистолеты; обладатели этого рода оружия, как я убеж-
дался неоднократно,— превосходнейшие стрелки. Всего
было четырнадцать человек, без нас; трое из них лежа-
ли на животах, головами к огню, изредка нагибая
голову, чтобы хлебнуть из стоящего перед губами ста-
кана; двое беседовали у стойки; остальные, сидя на
табуретах, вернее, обрубках дерева, усердно молчали,
скрестив на груди руки и дымя папиросами.
Очаг жарко пылал, призрачно освещая сухие, полу-
дикие лица и пристальные глаза; кирки и лопаты,
брошенные в углу, сверкали железом; на стене, за
стойкой, над головой погруженного в бухгалтерию хозя-
ина—человека невзрачного, с толстыми губами и серь-
гой в ухе—висели ружья. Хозяин старательно муслил
карандаш и чесал за ухом. Хозе остался с мулами за
порогом, и я слышал, как нетерпеливо звенели бубенчи-
ки голодной скотины, без сомнения, в данный момент
равной нам по сходству желаний. Обратив на себя
общее внимание, так как я был одет по-своему, я
подошел к стойке и спросил о ночлеге.
Цена оказалась высокой, что, по-видимому, целиком
определялось фантазией содержателя этой гостиницы.
Кивнув головой, но отомстив толстым его губам взгля-
дом великодушного снисхождения, я вышел, сопровож-
даемый конюхом. Устроив и накормив мулов, мы возвра-
тились под крышу нашего монрепо.
Насколько остро было привлечено внимание всех
моей особой минут десять назад, настолько же теперь
оно улетучилось, и каждый как бы отсутствовал. Мои
скитания приучили меня к сдержанности. Я и Хозе,
взяв бутылку вина, сели, разостлав плащи, к стене;
вино, кусок жареной свинины и грубый хлеб заставили
нас повеселеть, а Чусито, набив рот, пустился в длин-
ное рассуждение о высоте Сениара, уверяя, что это
величайшая гора в мире, и дух ее, некий Педро-ди-Сан-
туаро, родственник богатого скотопромышленника, ук-
рал из горы все золото с целью выкупить душу своей
496
жены, осужденную томиться в геенне за продажу рас-
пятия прощелыге-язычнику.
Легенду эту я слушал в полудремоте, разнеженный
едой и вином, думая, в свою очередь, о пылком вообра-
жении Хозе, готового за бутылку вина лгать целую
ночь. «Педро-ди Сантуаро,— повторял он, не забывая
свой стакан ни на одну минуту,—отправил сто кораб-
лей с золотом в ад, но сатана потребовал больше во
столько раз, во сколько Сениар больше ванильного
зернышка. Тогда Педро...»
Он продолжал дальше, но здесь человек, вошедший
одновременно с произнесенным Хозе именем Педро, как
бы окликнутый, повернулся и внимательно осмотрел
нас с готовностью отвечать. Я невольно рассмотрел его
пристальнее, чем других, как будто раньше видел его и
говорил с ним. Таково во многих случаях впечатление
национального типа, хорошо изученного, но встреченно-
го среди чуждого национальности этой яркого и утоми-
тельного разнообразия.
Я заранее описываю наружность этого человека,
хотя он и не занимает еще в рассказе своего места.
Лицо, изрытое оспой, с глазами, на первый взгляд
подслеповатыми, могло потягаться мужественностью и
резкостью выражения с любым из присутствующих:
что касается глаз, то они были малы, далеко постав-
лены друг от друга и почти лишены бровей; это-то и
делало их как бы слабыми в выражении. Спустя
секунду я нашел их живыми и ясными. Круглая
русая борода скрадывала подбородок; небольшие усы,
открывая край верхней губы, странно, как и борода,
выделялись светлым своим цветом на кофейном зага-
ре лица. Он был в пестрой грубой одежде, воору-
жен короткоствольным штуцером, двигался лениво
и мягко.
Я встал, так как отсидел ногу, и сделал несколько
шагов к очагу; нога, как бы неживая, подвертывалась
и ныла. Я выругался по-русски, растирая колено. В тот
же момент неизвестный с улыбкой сильного удивления
стукнул ружьем о пол и, значительно смотря на меня,
повторил слова, произнесенные мной, прибавив: «Кто
вы?» Это он сказал тоже по-русски, без малейшего
иностранного акцента.
497
— Я русский,— ответил я, вытаращив глаза, и на-
звал себя.
Он продолжал пристально смотреть мне в глаза,
затем нахмурился и громко сказал:
— Я—здешний и не понимаю вас.
Сказав это, он отошел и скрылся; тотчас же отошли
от меня и любопытные, привлеченные звуками неизвест-
ного языка.
«Это русский*,—сказал я себе, интересуясь соотече-
ственником в данный момент более, чем новым видом
птицы ара, открытым мною две недели назад.
Хозе дернул меня за плащ.
— Еще одну бутылку—и спать?—вопросительно за-
явил он нежным, как флейта, голосом.
Я разрешил ему делать все, что он хочет. Затем,
выйдя из гостиницы, осмотрелся и подле дверей увидел
сидящего на каменистом выступе почвы неизвестного
русского.
Он был, казалось, в глубокой задумчивости, но,
услышав мои шаги, обернулся с поспешностью человека,
привыкшего быть настороже в этих опасных природою
и людьми местах. Я сказал:
— Встретить мне вас и вам меня тут—это не совсем
то же, что на углу Дворянской и Спасской. Я думаю,
мы могли бы поговорить с интересом.
— Я совсем не стал бы говорить с вами,— возразил
он, помедлив (и страннее седых волос у юноши мне
было слышать подлинную русскую речь из уст тузем-
ца темной профессии),— если бы не подумал наедине
кой о чем.
— Вы эмигрант?
— Нет.
Я помолчал, ожидая, в свою очередь, известных
вопросов. Неизвестный молчал тоже, и молчание наше,
поглощенное сонной тишиной колоссальной громады
гор, тучами окружавших ночную долину, приняло не-
приятный оттенок. Тогда, желая из самолюбия поста-
вить на своем, я сделал на завтра предсказание погоды
самое пустое в смысле дождя и бури. Он возразил мне,
основываясь на местных приметах, совершенно противное.
Я согласился, прибавив, что местное вино плохо. Он обошел
этот вопрос молчанием и похвалил лошадей. Я сделал
498
скачок к туземным нравам и женщинам. Он выразил
надежду, что они лучше, чем кажутся. Я коснулся
политики. Он заметил вскользь, что люди наивны. Я за-
говорил о Европе, он — о России. Здесь я тихо под-
крался в обход и нанес ему подлый удар сзади, сказав,
что он не похож на русского.
И лишь после того, как весь этот, совершенно в
русском духе и вкусе, разговор привел нас окольными
путями к особе неизвестного человека, получил я воз-
можность, все еще добивая его слегка искусными репли-
ками, выслушать глубоко-человеческую повесть об од-
ной из немногих побед, побед блестящих и бескорыст-
ных, подобных войне мысли с телом, и беглые заметки
мои впоследствии превратились в этот рассказ, пере-
данный отрывочно и скупо, но с теми моментами, для
которых и растут уши на голове слышащих.
II
Чиновник
Я служил столоначальником в Казенной Палата
Меня звали Петр Шильдеров. Город, в котором я жил с
семьей, был страшен и тих. Он состоял из длинного
ряда домов мертвенной, унылой наружности—казен-
ных учреждений, тянувшихся по берегу реки от белого,
с золотыми луковками, монастыря до губернской тюрь-
мы; два собора стояли в центре базарных площадей,
замкнутых четырехугольниками старинных торговых
рядов с замками весом до двадцати фунтов. На дво-
рах выли цепные псы. Малолюдные мостовые кое-где
поросли травкой. Деревянные дома, выкрашенные в
серую и желтую краску, напоминали бараки умалишен-
ных. Осенью мы тонули в грязи, зимой—в сугробах,
летом—в пыли. Вокруг города тянулись выгоны —
сухое болото.
Я прослужил в этом городе пять лет и на шестом
запил. Иногда, сидя в так называемом на губернском
языке «присутствии*, т. е. находясь на службе, я
замечал, что монотонный шелест бумаги и скрип
499
перьев, постепенно согласуй звуки и паузы, сливаются в
заунывную мелодию, напоминающую татарскую песню
или те неуловимые, но гармоничные мотивы, которыми
так богат рельсовый путь под колесами идущего поезда.
Тогда, разрушая унылое очарование, я шел к архивари-
усу и в полутемном подвале пил с ним водку, стоявшую
постоянно за шкапом. Жена прихварывала. Возвраща-
ясь со службы, я часто заставал ее с уксусным комп-
рессом на лбу, читающей лежа старинные бытовые
романы, в которых, как выражалась она, нравятся ей
«правда, подлинность, настоящая жизнь». Мои дети,
мальчик и девочка, робкие и сварливые существа, хны-
кали и жаловались друг на друга так часто, что я
почти не замечал их присутствия. По вечерам, если это
было летом или весной, я сидел на бульваре, смотрел на
молодых чиновников, бросающих с обрыва в реку ка-
мешки, и думал.
Когда я спросил себя в первый раз — «что я такое—
животное или человек?»—меня охватил ужас. Вопрос
требовал ответа прямого и беспощадного, со всеми
вытекающими отсюда заключениями. Мысль буйствова-
ла, как бык на бойне, и я отдался ее возмущенной
власти. Я провел две недели в сказочном состоянии
цыпленка, вылезающего из скорлупы. Я думал на ходу,
во сне, за обедом, на службе, в гостях. Результатом
этого огромного напряжения души явился в один пре-
красный день вывод: «Я должен стать другим человеком
и жить другой жизнью».
Чтобы определить вполне и точно, что именно для
меня прекрасно и ценно, что безобразно и совершенно
не нужно,—я взял противоположности, вернее, конт-
расты, приняв как истину, что все, составляющее мою
жизнь теперь, плохо. Разумеется, я сделал частное
определение каждой стороны действительности, так
как в целом сила желаний, когда я старался предста-
вить новую жизнь, являла воображению моему лишь
светлый круг горизонта, полного призраков. Закон
контраста равно помог как моей мысли, так и воле, и
исполнению мною задуманного.
Итак, я находился во власти непреодолимого жела-
ния, лишенного яркой цели. Мне следовало узнать, чего
я хочу. Я взял окружающее и, как уже сказал выше,
600
противопоставил каждой стороне его мыслимый, воз-
можный в действительности же, контраст.
Согласно этому порядку исследования душевного
своего состояния, я выяснил следующее. Моя жизнь
протекала в сфере однообразия—ее следовало сделать
разнообразной и пестрой. Я жил принудительными за-
нятиями. Полное отсутствие принуждения или, в край-
нем случае, работа случайная, разная—были мне более
по душе. Вместо унылого сожительства с нелюбимой
семьей я хотел милого одиночества или такого напря-
жения страстной любви, когда немыслимо бодрствовать
без любимого человека. Общество, доступное мне, состо-
яло из людей-моллюсков, косных, косноязычных, серых
и трусливых мужчин; их всех радостно променял бы я
на одного, с неожиданными поступками и речами и
психологией, столь отличной от знакомых моих, даже
соотечественников, как юг разен северу.
Разнообразие земных форм вместо глухой русской
равнины казалось мне издавна законным достоянием
всякого, желающего видеть так, а не иначе. Я не люблю
свинцовых болот, хвойных лесов, снега, рек в плоских,
как иззубренные линейки, берегах; не люблю серого
простора, скрывающего под беспредельностью своей ску-
дость и скуку. Против известного, обычного для меня с
момента рождения, следовало поставить неизвестность
и неизведанное во всем, даже в природе, устранив все
лишения чувств.
Размыслив над всем этим, я увидел, что решил
первую треть задачи, ответив на вопрос «что?»; следую-
щий— «как?»—должен был находиться в строгом соот-
ветствии с необычностью мной задуманного; отсутствие
смягчающих переходов и всего, что может ослабить
впечатление конечного результата, являлось необходи-
мостью. Сеть, опутавшую меня, я должен был не распу-
тать, а разорвать. Если к арестованному будет ходить
каждый день начальник тюрьмы, твердя: «Скоро мы вас
отпустим»,— несчастный лишится доброй половины гря-
дущего удовольствия—выбежать из клетки на улицу.
Таким образом, я хотел стремительного и резкого, по
контрасту, освобождения.
Теперь—это, может быть, самое главное—вы узнае-
те, почему я живу здесь. Мальчик, мой сын, принес
601
книжку из школьной библиотеки—то были охотничьи
рассказы, написанные языком невыразительным, но
простым, в расчете на самостоятельную работу вообра-
жения юных читателей. Жена моя сидела в другой
комнате, занимаясь выводкой пятен на шерстяной кофте.
Я был один. Скучая и утомясь овладевшими мною
мыслями, я присел к столу, где лёжала забытая уснув-
шим мальчиком книга, и стал ее перелистывать, рас-
сматривая старые раскрашенные картинки, оттиснутые
грубо, так, что смешивались узенькими полосами грани-
цы красок, и вскоре задумался над одной из этих
картинок так, как задумываются после высказанной
кем-либо случайной фразы, имеющей однако для вас
известный смысл наведения.
Знакомо ли вам очарование старинных рисунков?
Секрет их особого впечатления заключается в спокой-
ной простоте линий, выведенных рукой твердой, лишен-
ной сомнений; рисующий был уверен, что изображаемое
подлинно таково; с наивностью, действующей зарази-
тельно, руководясь лишь главными зрительными впе-
чатлениями, как рисуют до сих пор японцы, художник
изображал листву деревьев всегда зеленой, стволы—
коричневыми, голую землю—желтой, камни—серой, а
небо—голубой краской; такое проявление творчества,
данное человеком, по-видимому, бесхитростным и спо-
койным, действует убедительно. Несокрушимая ясность
линий почти трогательна; прежде всего вы видите, что
рисунок сделан с любовью.
То, что рассматривал я, было иллюстрацией к одно-
му рассказу, с подписью: «Горные пастухи в Андах».
В темно-коричневом с одной стороны и светло-жел-
том —с другой, горном проходе, в голубом воздухе, под
синим небом, по крутой горной тропинке, поросшей
ярко-зеленой травой, спускалось к тоже очень зелено-
му лугу стадо лам, а за ними, верхом на мулах,
в красных плащах, лиловых жилетах и желтых шля-
пах ехали всадники с ружьями за спиной. На заднем
плане, нарисованная голубым и белым, виднелась снего-
вая гора. На сером уступе скалы сидел красно-синий
кондор.
Я остановился на этом рисунке долее, чем на осталь-
ных. Именно смутное очарование представлений о зага-
602
дочном, грандиозном и недостижимом владело мной;
рисунок этот как бы перебрасывал мост к огромному
миру неизведанного, давая в скупом и грубом намеке
простор мысли. Кроме того, в раскрашенном кусочке
бумаги было нечто, говорящее мне безмолвной речью
ассоциаций. Так же, как человек, остановивший, напри-
мер, внимание свое на слове «кукушка*, неизбежно
представит в той или иной последовательности крик
этой птицы «ку-ку!», лесную тишину, обычай загадыва-
ния, подумает о суеверном чувстве и суевериях,—я
мысленно перенесся к загадочной для меня стране,
размышляя о роскошной растительности, покрывающей
склоны гор, о малой населенности тех мест, о неожи-
данностях природы, вечном горном молчании, опасно-
стях и лишениях, неизвестном языке жителей, обычаях
их и характере, и скоро увидел, что здесь для меня нет
ничего известного, что я в размышлениях и ассоциациях
своих отрезан от этой страны полной невозможностью
представить себе что-либо наглядно. Я был здесь в обла-
сти общих слов и понятий: гора, лес, человек, река, зверь,
дерево, дом и т. п. Таким образом, я нашел неизвестное по
всем направлениям и в той мере, в какой это возможно,
вообще на земле, в условиях трех измерений. Мне пред-
стояло наполнить отвлеченные мои представления содер-
жанием живым, ясным и ощутительным.
Я встал и начал ходить по комнате, продолжая
мысленно смотреть на рисунок. Он вскоре исчез; я видел
полное вечерней прохлады ущелье, игру света на вы-
щербленном камне откосов, глубокую пасть долины,
сверкающий обрез ледника, похожий на серп луны,
тени огромных птиц, скользящие под ногами, и всадни-
ков. Они проезжали узкой тропой. Лиц я не видел, но
чувствовал их суровыми и спокойными. Мулы шли тихо,
позванивая бубенчиками; этот отчетливый в тишине
звон был ясен и чист. Из-под копыт, шурша, скользили
камешки и падали, подскакивая, в долину. «Скоро
наступит ночь,—подумал я,—но долго еще в тишине и
прохладе будут звенеть бубенчики, фыркать мулы и
шуршать камни». Невыразимая тоска овладела мной,
как будто чудесной силой был вырван я и брошен из
этих мест, полных красоты, величия и свободы, в
рабство и нищету.
БОЗ
Отныне я находился в плену своего желания быть там,
куда потянуло меня всей душой и где я нашел вторую,
настоящую родину. У человека их две, но не у всякого;
те же, у кого две, знают, что вторую нужно завоевать,
тогда как первая сама требует защиты и подчинения.
III
Разрыв
Два дня спустя я сидел у ворот на лавочке. Был
теплый июльский вечер. Против нашего дома возвыша-
лось здание арестантских рот, из его решетчатых окон
пахло кислой капустой, кашей и постным маслом. В
соседнем переулке мальчишки играли в бабки. С поля
показалось стадо коров; мыча, махая хвостами, в клу-
бах сухой пыли лениво двигались искусанные оводами
животные, распространяя терпкий запах навоза и мо-
лока. Коровы сами заходили во дворы, стадо их посте-
пенно таяло, а пастух на ходу без всякой надобности
трубил в рожок, проворно шлепая босыми ногами.
Солнце село, но было еще светло. Наступил час,
когда жители Косой улицы выходили к воротам и, сидя
на лавочках, грызли в идиллическом настроении семеч-
ки, или репу, или же «жали масло», т. е. сидящие по
краям старались стиснуть одного из средних так, чтобы
у него затрещали кости и он, не снеся маслобойства,
выскочил. Хорошее настроение, созданное кротким вече-
ром и теплом, достигало зенита, почти умиления, в тот
момент, когда после проверки арестанты в исправитель-
ном заведении становились на молитву. Они пели «До-
стойно», «Отче наш» и другое сильными, хорошо спевши-
мися голосами двухсот крепких мужчин. Торжествен-
ные звуки молитвенного пения создавали в тишине
вечера настроение благости и покоя.
Когда арестанты пропели все и внутри мрачного
заведения раздались зычные выкрики надзирателей, я,
вернувшись к постоянным своим мыслям, почувствовал
недовольство собой. Мне показалось, что я всегда буду
604
жить так, как теперь, и ни на что не осмелюсь, но тут
же представил, как, не медля ни одного мгновения,
встаю и ухожу навсегда. Я так ясно вообразил это, что
взволновался. Мною овладел нервный трепет, предвест-
ник решений. Прошло еще несколько минут подземной
работы мысли — и тут как бы повязка упала с моих
глаз: я увидел, что я свободен, ничем не связан и волен
распоряжаться собой.
Я встал и более не колебался. Жена с детьми ушла
к знакомым «подомовничать»—обычай нашего города.
Это значит, что хозяева где-нибудь в гостях и просят
знакомых побыть в их квартире, присматривая за
детьми и прислугой. В сумеречных комнатах было тихо
и грустно. Я открыл комод, взял сто рублей, испорчен-
ные золотые часы, паспорт и вышел не улицу.
Разумеется, все это были еще приготовления. Ничто
не мешало мне вернуться и положить деньги на место.
Еще не был отрезан путь отступления. Даже от
пароходной пристани я мог повернуть назад. Созна-
ние этого доставило мне несколько унылых минут.
Я боялся внезапной слабости, малодушных и казу-
истических размышлений, но, к счастью, увидел, что
нахожусь в лихорадочном состоянии беглеца, в азар-
те. Первые шаги мои были медленны и тревожны; со
стороны я мог показаться человеком, гуляющим от
безделья.
Да, первая сотня шагов по направлению к пристани
оказалась самым трудным и больным делом. Я знал
уже, что не возвращусь. Чувство оторванности я изве-
дал тотчас, как вышел на улицу, но было в нем нечто
окрыляющее и безразличное. На углу я остановился и
обернулся. За черемухой серела крыша оставленного
мной дома. И я пошел далее, ускоряя шаги, к вечернему
пароходу.
За три следующих месяца я испытал, видел и
пережил столько, что иному хватило бы на всю жизнь
Через границу я перебрался удачно, хотя и слышал,
как свистят пули линейных винтовок. Я тщательно
берег деньги, но их было так мало, что скоро не стало
совсем. Я помню долгие дни лишений, голода, ночлеги в
трущобах и под открытым небом, томительные пешие
605
переходы в знойные дни, полицейские участки, мило-
стыню, окурки, подобранные на тротуарах, краденые
плоды, случайную работу на виноградниках. Все это
мне мило и радостно. Наконец я увидел светлые земли
юга, в цветах и торжественной тишине синего неба, и
славную даль морей; услышал, как стучит винт кораб-
ля, как звенит летний прибой, гудит мистраль и гулко
воет сирена, струя белый пар содрогающихся от без-
делья котлов.
Я поступил матросом, но рассчитался, как только
пароход бросил якорь в устье величайшей реки мира.
Искатели каучука на специальном промышленном па-
роходе увезли меня далеко от океана. Я работал с
неграми, подсекая в ядовитых болотах стволы, чтобы
извлечь несколько капель драгоценного сока, быстро
твердеющего на воздухе. В этих сырых лесах царят
вечные сумерки, опасности и болезни; растут без
солнца бледные молочайники, яркие цветы паразитов,
гигантские папоротники и все, что незнакомо нашему
взгляду: растительность странных, капризных форм
чудовищной силой размножения глушит отравленную
перегноем землю.
Я заболел лихорадкой, валяясь среди негров в изне-
можении и бреду. Каждый день, после захода солнца,
на огненных от костра полянах прыгали, сверкая бел-
ками, под звуки ужасной музыки, мои чернокожие
приятели; неизменное их добродушие и веселость были
воистину удивительны. В часы просветления я внима-
тельно смотрел на их дикие па, вспоминая подсмотрен-
ный мною однажды хорошенький танец кроликов, чер-
ных, как пуговицы. Но тусклый день снова приносил
жар и бред, и незаслуженные человеком мучения, и
тысячи огненных солнц преследовали меня, в кайме
оранжевых змей, плотных и жирных, касающихся вос-
паленного моего лица тяжелой болью озноба. Я умирал,
но не умер.
Простите, дорогой — не соотечественник, дорогой
иностранец,—прошло десять лет. Но я умолкаю. Вы
слышите—за дверью спор, шум, все кричат, бьют в
ладоши, как будто нам нужно встать? Посмотрим, в чем
суть веселья!
606
IV
Мы встали, а навстречу нам Хозе Чусито вышел,
покачиваясь. Зевая, он посмотрел на звезды, потом,
заметив меня, сказал преувеличенно твердым голосом:
— Вы прогуливаетесь? Я хотел спать, да мне поме-
шали. Подбивают меня в партию отыскать новый про-
ход. Случилось несчастие. Это для нас важно, ужасно
важно. Сто пятиэтажных домов свалились на Красную
седловину, иначе говоря, сударь, такого обвала старики
не запомнят. Торговый проход разрушен. Погонщики в
отчаянии, а те, которым надо по ту сторону, рвут и
мечут. Так вот, я говорю, подбирают партию за хорошие
деньги поискать свежую тропочку. Торговцы, которые
покрупнее, не пожалеют золота. Вы как думаете?
— Надо-быть, так,— сказал я, посмеиваясь. Удержи-
вать Хозе не было смысла, его, видимо, соблазняла
мысль, оставив меня, поискать счастья более ощутитель-
ного, чем те небольшие суммы, которые давал ему я. Он
все равно удрал бы, сославшись из вежливости на
горло.—Желаю тебе успеха.
— Как!—горестно воскликнул Хозе—Я более вам не
нужен? Впрочем,—торопливо прибавил он, опасаясь с
моей стороны, выражений растроганности и признатель-
ности,—впрочем, вы не раскаетесь. Я дам вам такого—
такого человека, что вы запоете. Это клад, а не человек.
Такого нигде не сыщешь. Мозговитее парня еще не было.
Я перебил его восторженные описания чудо-парня, и
мы втроем подошли к стойке. Возле нее сгрудилась,
облокотившись и подперев ладонями головы, толпа
заинтересованных проходом людей; каждый вставлял
замечания, подавал советы, расписывал самые отчаян-
ные маршруты цветами радуги. То волновалась, жести-
кулируя и крича, молодежь; люди серьезные торопливо
ждали, когда им дадут открыть рот. Эти внушительно
и вкрадчиво толковали о холоде на высоте тринадцати
тысяч футов, о теплой одежде и умной нетерпеливости.
Я слушал их одним ухом; мой удивительный собесед-
ник, «русский»,— или как было его назвать теперь?—
сунув руки в карманы, смотрел на новое для меня лицо,
делая вид, что задумался и посматривает рассеянно.
507
Это была женщина лет восемнадцати-двадцати, с
немного вздернутым носом, насмешливой тоской глаз и
маленьким ртом. В смуглом ее лице светило упорство,
способное перейти в ненависть. Назвать ее красивой
было нельзя, хотя природная грация маленькой, креп-
кой фигуры и бессознательное кокетство жестов вызы-
вали пристальную улыбку. Так же, как и другие, она,
подперев крошечными руками непричесанную голову,
слушала разговор мужчин. Поза ее и выражение лица
были воплощением важности. Я улыбнулся.
Почувствовав упорный взгляд сзади, женщина обер-
нулась.
— А, Диас,—равнодушно произнесла она.—Вернулся?
— Только и делаю, что ворочаюсь,— сказал недав-
ний мой собеседник.
— Лучше бы уходил все время.
— Вот что, Лолита..
Она вздохнула, выпрямилась и, внимательно осмот-
рев с ног до головы Диаса, перешла к другому концу
стойки, где, погрузив снова лицо в растопыренные
около ушей пальцы, принялась слушать, морща лоб, что
говорят погонщики.
Хозе и Диас замешались в толпу. Я, обессиленный
усталостью, лег на разостланное мне благодарным Чу-
сито одеяло и, сунув под голову седло, стал дремать.
Новые, неизведанные доныне ощущения и соображения
преследовали меня. Я думал о таинственной власти
имен, пересекающих наше сознание полным превраще-
нием человека, уничтожением расы, крови, привычных
ассоциаций. Диас есть Диас. Никакими усилиями вооб-
ражения не мог я представить его русским, но, может
быть, и не был он им, принадлежа от рождения к
загадочной орлиной расе, чья родина—в них самих,
способных на все.
Наконец я уснул беспокойным дорожным сном и
пробудился как от толчка. Может быть, чье-либо резкое
восклицание было тому причиной. Полузакрытыми гла-
зами я наблюдал некоторое время людей, толпящихся
вокруг стойки, Лолиту и Диаса. Он снова подошел к
ней, сказав:
— Я, пожалуй, отправлюсь с ними.
— Что ж? Заработай..
Б08
— Очень долго,—возразил он нерешительно.—Ты
же знаешь почему.
— Не приставай,—сказала Лолита.— Что ты хо-
дишь вокруг меня? Сядь. Лучше слушай, что говорят.
— Лолита!
— Ну?
— Слушай...
— Слушаю.
— Ты мне ничего не скажешь?
Она посмотрела на него искоса, неохотно и хмыкну-
ла. Диас уныло повернулся в мою сторону, прищурива-
ясь, так как блеск огня мешал ему видеть.
Я снова уснул. Меня разбудил Хозе. С первого же
взгляда я понял, что человек этот собирался разыски-
вать «тропочку». Все в нем было подвязано, укреплено,
подтянуто и застегнуто. В хижине, кроме нас, никого не
было. Утренние горы смотрели в открытую дверь сияю-
щими провалами и рощами, а на земляном полу дро-
жал свет.
Уступая соболезнующему тону Хозе (он смотрел на
меня с жалостью, как нянька, покидающая ребенка),
я подтвердил еще раз, что нисколько не сержусь на него,
и вышел во двор. В загородках, у привязи, покорно
шевелили ушами нагруженные вьючной покладыо мулы;
несколько вооруженных людей осматривали упряжь, то-
ропливо дожевывая скудный завтрак. Я подошел к Диасу.
— Куда направитесь вы?—спросил он.
Я сказал.
— Вероятно, мы не увидимся,—заметил он.— Про-
щайте!
Обдумав вопрос, который вертелся у меня на языке
еще вчера, я сказал:
— Как вы чувствуете себя в этой стране?
— Очень хорошо и приятно.
Сняв шляпу, он поклонился и отошел. Через минуту
стали выводить мулов; животные, сопровождаемые
каждое одним человеком, огибали дом, тихо звеня
бубенчиками и фыркая. Диас замыкал шествие Кара-
ван вытянулся гуськом, и передние начали уже спу-
скаться в балку, поросшую черно-зеленым кустарником.
Девушка, которую я видел вчера, помчалась сломя
голову к арьергарду и, догнав Диаса, пошла рядом с
609
ним, положив ему на плечо руку и что-то рассказывая.
Затем, в виде прощальной ласки, она запустила пальцы
в волосы молодого человека и стала трепать их, мотая
покорно улыбающейся головой. Диас, понятно, не сопро-
тивлялся.
Она не пошла вниз, а остановилась на обрыве,
смотря, как, перевалив балку, взбираясь на косогор,
шествуют по крутой, среди скал, известковой тропе
осторожные мулы. Вернувшись, она прошла мимо меня,
едва заметив мое присутствие
Я обдумывал рассказ Диаса. Он ушел, оставив мне
тихое волнение радости. Люди, подобные этому челове-
ку, не одиноки. Их семья, цыганское племя, великодуш-
ное и строптивое, рассеяно всюду. Я вспомнил тысячи
безыменных людей, «плавающих и путешествующих»,
когорты авантюристов, проникающих в неисследован-
ные места, безумцев, возлюбивших пустыню, детей тру-
да, кладущих основание городам в чаще лесов. Их
кости рассеяны за полярным кругом, и в знойных
местах черного материка, и в дикой глубине океана,
Вторая, настоящая родина торжественной силой любви
влечет одинаково искателя приключений и начальника
экспедиции, командующего целым отрядом; ничто не
останавливает их, только смерть. Своей смертью они
умножают везде жизнь и трепет борьбы.
Снежные волны гор окружали меня Я долго смотрел
на них с дружеским, теплым чувством, веря их безмол-
вному обещанию очистить сердце и помыслы.
ТРЮМ И ПАЛУБА
Морские рисунки
I
С медленным, унылым грохотом ворочались краны,
торопливо стучали тачки, яростно гремели лебедки. Из
дверей серых пакгаузов тянулись пестрые вереницы
грузчиков. С ящиками, с бочонками на спине люди
поднимались по отлогим трапам, складывали свою но-
шу возле огромных, четырехугольных пастей трюма и
снова бежали вниз, цветные, как арлекины, и грязные,
как земля Албанское и анатолийское солнце покрыло их
лица бронзовым загаром, пощадив зубы и белки глаз.
«Вега» оканчивала погрузку. Ее правильная, однооб-
разная жизнь была известна всему городу: два рейса в
месяц, один круговой и один прямой. Подчищенный и
вымытый, украшенный с носа и кормы золотой резьбой,
пароход этот производил впечатление туриста средней
руки, окруженного грузчиками—угольными шхунами и
нефтяными баркасами. Он был всем: гостиницей, буфе-
том, носильщиком, коммивояжером., скучный, каботаж-
ный* старик.
А невдалеке от него, у веселой и грязной набереж-
ной, в пыльном грохоте и звоне труда отдыхали сумрач-
ные бродяги из Тулона и Гавра, Лондона и Ньюкэстля,
Бомбея и Сингапура. Неведомое волнение тянуло к ним,
как будто от грязных, стройных корпусов их летело
дыхание океана и глухая музыка отдаленных бездн.
Казалось, что в своем коротком плену, прикованные к
стальным кольцам молов толстыми тросами, они спят,
вспоминая тайны опасных странствий, бешенство тро-
пических бурь, вулканы и рифы, цветущие острова, всю
яркую роскошь тропиков,— истинно царский подарок,
брошенный солнцем своей возлюбленной.
Когда розовый дым утреннего тумана гаснет над
дрожащей от холода, тихой и зеленой водой,— подыма-
* Каботаж — плавание в пределах одного моря.
511
ются сонные матросы и чистят плавучие гостиницы.
Моют палубы, трут медные части, подкрашивают ватер-
вейс*. Но бродяги спят еще- в это время: они устали, и
кокетство им не к лицу.
Вокруг «Веги» громоздились закопченные трубы па-
роходов, бесшумно выкидывая ленивый, густой дым. Из
города, убегавшего вверх кольцеобразными, каменными
уступами, несся шум экипажей и неопределенное звуко-
вое содрогание жизни сотен тысяч людей.
Гавань сверкала и пела. Громадное напряжение
звуков и красок, брошенное в небольшой уголок земли,
как гнездо золота в расщелину кварца, утомляло, рас-
сеивало мысли, воскрешало сказки. Эта неровная, голу-
бая бухта с желтыми берегами и тысячами судов таила
в себе жуткое, шумное очарование веками накопленных
богатств, риска и опьянения, смерти и жизни.
«Вега» поглощала груз жадно и безостановочно. Бе-
гали агенты, размахивая желтыми пачками ордеров, кри-
чали и исчезали в складах. Взвивались стропы, охватывая
двойной петлей сотни пудов, гремела цепь, грохотала ле-
бедка; цепь натягивалась, вздрагивая под тяжестью добы-
чи, кто-то кричал: «Майна!-», и, плавно колыхаясь, груз
устремлялся в глубину трюма, где уже ждали десятки рук,
отцепляли стропы, тащили мешки и ящики в темные, сы-
рые углы и складывали их там плотными возвышениями
— Хабарда**!—кричали турки, стремительно пробе-
гая с тяжестью на спине.
— Вира!—надрывались внизу, в трюме, глухие, гул-
кие голоса.
— Изюм в Анапу, двадцать четыре места!
— Пива двести ящиков—Новороссийск!
— Железо в Туапсе!
— АБ или АС?—черт вас побери!
— Давай живей! Давай живей! Ходи веселей!
— Не лезьте под руку, говорят вам!
— А вы не толкайтесь!
— Хабарда!
— Говорят вам, не мешайте!
— Я желаю видеть старшего помощника.
* Ватер-вейс — желоб для стока воды, проходит у бортов.
** «Хабарда!» — берегись.
612
— Помощника? Вакансий нет.
— Мне нужно старшего помощника.
— А вам зачем?
— Я не ищу вакансий. Я желаю видеть его по делу.
— Станьте же в сторону.
— Хорошо.
Вахтенный матрос поправил съехавшую на затылок
фуражку, обтер рукавом вспотевшее лицо и устало
покосился на собеседника. Тот встал подальше от трю-
ма и рассеянно осмотрелся.
Это был плотный, медленный в движениях человек,
слегка сутулый, в парусиновом пиджаке и черных мат-
росских брюках Вместо жилета он носил тельник с
широкими красными полосами и красный кушак. Черные,
коротко остриженные волосы прикрывала серая «джон-
ка», шапка английского покроя. Лицо его казалось типич-
ным лицом человека случая, молодца на все руки: если
нужно—кок или матрос, в нужде—поденщик, при слу-
чае—угольщик, иногда—сутенер, особенно в периоды
«смертельного декофта*», столь частого среди мелкого
морского люда. Низкий лоб, серые глаза, полные угрюмой
беспечности, загорелая кожа, короткий, тупой нос, редкие
усы; в правом ухе маленькая золотая серьга.
Большая партия риса, сто сахарных бочек в Севасто-
поль и машинное масло в Керчь подходили к концу. Все
быстрее развертывался строп, ложась длинной петлей
на раскаленные солнцем камни мола, и из трубы «Веги»
повалил густой дым—разводили пары. Немногочислен-
ные пассажиры толкались и бегали, устраивая свои
пожитки на палубе и в классных каютах; сипло завыл
гудок, первый сигнал отплытия.
— Эй, приятель!—сказал матрос.— Вот старший по-
мощник!
Костлявая фигура с желчным лицом бродила на
палубе, теребя узенькую бородку и щурясь от солнца.
Парень неловко протискался среди ящиков и разного
хлама, низко поклонился, сдернул свою джонку и про-
сительно замигал. Круглая, стриженая голова броси-
лась в глаза моряку; он сморщился, точно собираясь
чихнуть, и медленно процедил:
* Декофт — голодовка.
17 А. Грин, кн. 2
513
— Вакансий нет.
— Извините,—сказал парень, оглядываясь на при-
стань,— окажите божескую милость!
— Ну?
— Не откажите насчет проезда. За работу.
— Это бесплатно? Эй, не задерживай!—крикнул
моряк кочегару, стоявшему у лебедки.— Нет!
— Никаких нет способов, господин помощник. Что
будете делать? Третий месяц хожу без...
— Врешь ведь!—перебил моряк, пыхая папиросой.—
Просто лодырь, а?
— Нет, я не лодырь,—спокойно возразил парень.—
Я матрос.
— Куда едешь?
— В Керчь.
— Зачем?
— К матери и сестре.
— Очень ты им нужен. Нет, не могу.
— Я буду работать.
— А, черт с твоей работой! Проси в конторе.
— Три места в Батум! Осторожнее, эй! Верхом держи!
Парень оглянулся. Желтая бумажка ордера перешла
из рук грузчика в руки штурмана. Юноша принял ее,
сидя верхом на опрокинутой бочке.
— Что?—спросил желчный моряк.
— Стекло! посуда!—радостно объявил штурман и
засмеялся. Ему было двадцать три года. Сейчас же и
неизвестно почему нахмурившись, он крикнул с дело-
вым видом:—Эй, вы, пустомели!—ходи, ходи!
Парень смотрел глазами и ушами. Лицо его сразу
подобралось и вытянулось. Три больших ящика медлен-
но выползали из-за борта по наклону деревянного щита
и повисли над трюмом.
Потом глаза его стали равнодушными, а лицо пе-
чальным; казалось, жестокосердие моряка его сильно
удручало. Он переступал с ноги на ноту, подвигаясь к
трюму, и тихо повторил глухим, умоляющим голосом:
— Будьте такие добрые! Ни копейки, все-
— Отстань!—моряк досадливо передернул плеча-
ми.—Вас тут столько шляется, что хоть на балласт
употребляй. Я не могу, сказано тебе это или нет?
Груз плавно колыхался в воздухе, вздрагивая и
614
покачиваясь. Парень быстро осмотрел его: канат плотно
охватывал ящики.
— Майна!—взревел турок.
Громыхнула цепь, и ящики ринулись вниз, мелькнув
светлым пятном в сумрачном отверстии трюма. Через
минуту из глубины долетел стук и цепь, болтаясь,
взвилась вверх, на крюке ее висел строп.
— А-ха-ха!—сказал парень, заглядывая в трюм.—
Происшествие!
— Ты чего?—вскипел старший помощник.—Пошел вон!
— Шапку уронил,—растерялся проситель, нагиба-
ясь еще ниже.—И как это я...
— Разиня!—бодро крикнул жизнерадостный штур-
ман, смеясь глазами.—Куда смотрел?
Желчный моряк плюнул и отошел в сторону. Ему
был противен этот слоняющийся бездельник, паразит
гавани, живущий сегодняшним днем. Он не выносил
бродяг, разъезжающих из порта в порт, пьяниц с
сомнительной репутацией, людей, не умеющих держать-
ся на судне более месяца. К тому же у него были свои
заботы. Нельзя обременять людей пустяками.
— Полезем!—сказал стриженый человек, подходя к
трапу. Выжидательная улыбка штурмана сопровожда-
ла его.
— Шапка тирял!—оскалился турок, подмигивая
другим.—Караш малчык, шапка плохой!
— Эй!—закричали из трюма.— Шапка чья? Эй!
Парень ступил на отвесные перекладины трапа и
стал опускаться, неловко перебирая руками. Внизу его
ждали. Маленький, юркий матрос, растопырив на паль-
цах злополучную джонку, протягивал ее собственнику.
Грузчики смотрели неодобрительно.
— Честь имею поднести—головка ваша,—сказал
матрос.—Хорошая голова, складная!..
Кто-то, пыльный и темный, проворчал в углу:
— Не мог свое сокровище на палубе обождать!..
Парень молча надел шапку. Трюм был почти весь
забит грузом, и только в середине, под самым люком,
оставалась небольшая квадратная пустота. Было про-
хладно, слегка отдавало сыростью, мышами и сушеными
фруктами. Ящики с посудой лежали на плоских, тугих
мешках, каждый отдельно.
17*	615
— Ну—вира отсюда, приятель!—сказал матрос.—
Головка при вас, айда!..
Парень занес ногу на трап и спросил:
— Много грузить?
—Четырнадцать тысяч прессованных леших,—оза-
боченно проговорил матрос.— Нет, немного, кажись. Ме-
стов тридцать, не более, сюда еще пойдет.
— Так,—сказал парень.—Прощайте.
— Отчаливайте. Без вакансии?
— Нет, проехать хочу.
— Ага! Черти, легче майнать!
Отвергнутый пассажир влез на палубу и пошел
домой с веселым лицом. Ящики не были завалены
грузом—только это и нужно было ему знать: ехать он
никуда не собирался.
II
— Из тебя никогда не будет толку, Синявский. Это
я тебе верно говорю, безо всякой фальши. Я, брат, знаю
людей.
— Ну вот, извольте видеть,—уныло пробормотал
мальчик, с ненавистью косясь на добродушное, жулико-
ватое лицо матроса.—Чем я виноват, что тебе хочется
спать? Ты жалованье получаешь, а я сам плачу за
харчи девять рублей! Очень хорошо с твоей стороны!
Трое остальных сидели мрачно и выжидательно,
делая вид, что поведение Синявского крайне несправед-
ливо. Из углов кубрика, с узких, похожих на ящики,
коек несся тяжелый храп уснувших матросов. В такт
ударам винта вздрагивала лампа, подвешенная над
столом, колыхая уродливые тени бодрствующих.
— Мартын,— продолжал тот же матрос тихим, ос-
корбленным голосом,— посмотри на него, вот, возьми
его, белого арапа, морскую чучелу, одесское ракло*.
— Биркин!—вскричал Синявский.— Не ругайся, по-
жалуйста!
— А то я напишу папе и маме!— вставил быстрогла-
зый Бурак, шмыгая рябым носом.—Эх ты, граммофон!
• Ракло — вор.
616
— Ты послушай, Синявский,— дружески улещал
юношу Биркин,—я тебе что скажу! Ты, брат, молодой
парень, жизни морской не знаешь, ты вообще, вкратце
говоря,—что? Морское недоразумение. Промеж товари-
щей так не делают. Ну—убудет тебя, что ли? Постоишь
час—потом дрыхни хоть целый день! Вот тебе крест!
Да чего там, я твою вахту завтра отстою и квит! Чего
зубы скалишь? Я, брат, правильный человек! Как боц-
ман встанет, я к нему:—Алексеич! нехай спит Синяв-
ский!—Разрази меня на месте, если ты не будешь спать
до Анапы!
— Биркин, да ты ведь врешь!—тоскливо зевнул Си-
нявский.—Кто тебе поверит, тот трех дней не проживет!
— Кто врет—я?—Биркин величественно встал, дра-
пируясь в клеенчатый дождевик—«винцераду».—Лопни
моя печенка, тресни моя голова, убей меня гром и
молния, пусть моему деду». Дурень, кому ты нужен,
такой красивый—обманывать?! Это вы уж—ох! при
себе оставьте! Кроме того,—Биркин прищурил глаза и
чмокнул,—в Батум придем—к грузинкам сведу, по
духанам пойдем чихирь пробовать, налижемся, как
свиньи.» Ну, айда, Синявский, айда!..
Мальчик сонно зевал, нехотя надевая брюки и мыс-
ленно ругая Биркина со всеми его родичами. Сон был
такой сладкий, мертвый сон усталости, а на палубе так
сыро и холодно. Врет Биркин или нет—все равно не
отвяжется, еще сделает какую-нибудь пакость Решив,
в силу этого размышления, сменить Биркина не в
очередь с вахты, Синявский встал и чуть-чуть не
расплакался, вспомнив домашнее житье, сладкое и
беспечное. Одно из двух: или Жюль Верн наглый обман-
щик, или он, Синявский, еще недостаточно окреп для
морских прелестей. Палуба? Брр-р!..
Биркин успокоился, снял «винцераду» и шлепнулся
на скамью против Мартына. Лицо его выражало ребя-
ческое удовольствие и глубокое презрение к одурачен-
ному ученику, но надо было, хотя из приличия, сделать
вид, что он, Биркин, только уступает справедливости.
— Ты, Синявский, у машины сиди, там теплее,—
заботливо процедил он, плеснув в эмалированную
кружку чаю из чайника и торопливо глотая мутную
бурду.—Ты того.» дождевик мой возьми, слышь?..
517
Синявский продолжал молча возиться у койки, на-
бивая папиросы, напяливая блузу и вообще бессозна-
тельно стараясь побыть дольше в теплом помещении.
— Ветер тронулся,—сказал Бурак.—Тумана не будет.
— Дует, да слабо!—Мартын важевато погладил бо-
роду, скашивая глаза на мальчика.—Синявский, живей
ворочайся, увидит помощник, что вахтенного нет—
Биркину попадет!
— Наплевать!—отрезал Синявский, застегивая до-
ждевик.—Я же еще должен заботиться! Так—час,
Биркин?
— Час, дорогой мой, час!—предупредительно зато-
ропился хитрец.—Иди с богом, дитятко, иди! Ну, понима-
ешь, Синявский, ломает меня всего, совсем нездоров, беда!
— А ну вас к чертям!—яростно закричал ученик,
подымаясь из кубрика в сырую, промозглую тьму.
Когда он ушел, четвертый матрос, смуглый и молчали-
вый, пристально посмотрел на Биркина и, слегка усмеха-
ясь, почесал затылок. Биркин нахмурился, отвернулся и
забарабанил в доску стола суставами пальцев. Брови его
сдвинулись, он размышлял, но это продолжалось недолго.
— Мартын,—сказал он, зевая,—твоя вахта под утро?
— Агу! В четыре. Ты что кнека* обеспокоил? Он ведь
уснет, ей-богу уснет. Ляжет на пассажира и уснет.
— Не мое дело...—Биркин самодовольно рассмеял-
ся.—Эх, жизнь!
— Что — жизнь?—отозвался Бурак.—Твоя жизнь,
брат, как и наша: в четверг получка, в Одессе случка!
Ну, как—сошьет тебе портной бушлат к сроку, а?
Голова садовая—вбухал пятнадцать рублей на тряпку.
— Вот беда!—Биркин презрительно сощурил глаза.—
Твои, что ли? Зато фасонисто, эх! Пойду козырем по
бульвару—девки честь отдавать будут. Ну. и. на случай
смертельного декофта тоже не худо—вещь! Пять рублей
можно, за пять рублей везде продать можно.
Вечная, неутомимая зависть Биркина к воспитанни-
кам всех мореходных классов в России была его слабо-
стью и бичом. Завидовал он, впрочем, не возможности
• Кнек — чугунный столбик с утолщением наверху, служит
для заматывания вокруг него канатов; в переносном смысле —
остолоп, чугунная башка.
518
каждого ученика стать штурманом, помощником и да-
же, при счастье,— капитаном, а красивой форме—буш-
лату, т. е. пиджаку с золочеными якорями и пуговица-
ми. Все жалованье этого матроса неизменно попадало в
руки людей двух категорий: трактирщиков и портных.
Портные шили Биркину щеголеватые брюки, жилеты с
якорями на пуговицах, а сдача, после приоберетения
всех этих восхитительных предметов, пропивалась в
компании пароходных забулдыг, с треском и дымом, с
участками и скандалами.
— Вот я,—заявил Бурак,— бывал в самых критиче-
ских положениях. Я держал такие декофты, что ежели
иной увидит во сне, так семь раз мокрый проснется. Но
боже меня сохрани продать хоть пуговицу! Напротив,—
всегда почищусь, ботинки блестят, причесан с кандибо-
бером, хотя бы что! А никто не знает, что, может быть,
вторые сутки мои зубы без всякого утешения.
— Работал?—осведомился Скуба.
— Работал!—передразнил Бурак.—Так же, как и
ты! Когда знакомые пароходы стояли в Одессе, я не
тужил. Я жил, как поп, у меня знакомств больше, чем
у тебя волос на голове. Я пил утренний чай на «Олеге»,
завтракал на «Рассвете», обедал, скажем, на «Веге»,
чистил зубы на «Кратере», кушал вечерний чай на
«Гранвиле», а спал на дубке «Аксинья», Впрочем, его
недавно прихватило с черепицей под Гирлами и, так
сказать, повредило челюсти.
Бурак щеголевато плюнул и снисходительно посмот-
рел на товарищей. Левый его глаз выражал уважение
к своему таланту жить по-воробьиному, правый совсем
закрылся от восторга и открылся только при словах
Скубы:
— А все-таки ты дурак.
— Это почему?—мирно осведомился апостол декоф-
та.—Как могла эта несообразная мысль прийти в твою
несоразмерную голову?
— Очень просто. Ты не умный человек.
— А ты умный?
— Я, брат, вполне умный, потому что мне выпить
хочется.
— Эге! Ты, Скуба, я вижу, совсем балда. Такого-то
разума у меня все трюмы полны,
619
— Чего налить вам? Пива или вина?—насмешливо
спросил Мартын.—Подходи к чайнику!
— Позвольте!—откашлялся Скуба.— Вы, Мартын, с
вашей репутацией, не тревожьте свою особу. Тут дело
серьезное. Есть афера.
— Верно, есть!—вполголоса подтвердил Биркин.—
Десять бочек с хересом в Новоросс...
— Тссс... сс...— зашипел Мартын, облизывая тубы и
оглядываясь на каюту боцмана.—Чего кричать, ну?
Чего шуметь! Люди спят, а ты галдишь!
Взглянув еще раз на полуотворенную дверь каюты,
Мартын уперся в стол подбородком, выпятив вперед
бороду, и пронзительно зашептал, сверкая исподлобья
острыми, ярославскими глазами:
— Взял трубку себе. Сам видел, как старый хрен
вытащил трубку из-за божницы и сунул в карман,
когда спать ложился.
Три тяжелых вздоха прорезали воздух единодушно
и выразительно. Медная трубка, специально приготов-
ленная для высасывания вина из бочек, оказывалась
за пределами досягаемости, и в руках заговорщиков
находился только буравчик, годный, конечно, для
сверления дыр, но совершенно ненужный в качестве
насоса.
Молчание было тягостное и непродолжительное. Бир-
кин встал, повел плечами, взял в рот конец ленты от
шапки, пососал ее, потом выплюнул, протянул руку и
шепнул, указывая на каюту:
— У боцмана штаны есть?
— Нет,—серьезно ответил Бурак.—Он в юбку наря-
жается, да ведь..
— Мельница ты!—укоризненно перебил Биркин.—
Снял он их или нет?
— Агу!—крякнул Мартын.—А разве..
Биркин на цыпочках шмыгнул в дверь каюты, под-
крался к боцманской койке и спокойно вытащил труб-
ку из брюк, висевших на гвоздике. Вернувшись, он
увидел три багровых от прыскающего смеха физионо-
мии и многозначительно хмыкнул.
Мартын просиял и даже загорелся от нетерпения
Скуба взглядывал поочередно на него и Бурака, мурлы-
кая небезызвестную песенку:
620
Прекрасно создан божий свет.
Мы в нем набиты, как селедки.
Но совершенства в мире нет —
Пог создал море не из водки!
— Мартын — ну?—спросил Биркин.
В тоне, каким это было сказано, заключалась масса
вопросов: пить или не пить, идти всем сразу или по
одному, или же нацедить в чайник и принести сюда.
Эгоистический характер Мартына, однако, быстро ре-
шил все: он встал, надел шапку, молча взял трубку из
рук Биркина и прошептал:
— Разве мы будем жадничать или торопиться? Как,
значит, я открыл местонахождение трубки,— то пойду
пососать, скажем, я. А потом по очереди.
— Возьми Бурака,— предложил Скуба.— Я знаю
твою повадку: будешь целоваться с бочкой до самой
гавани... если тебя за ноги не оттащить. Бурак—смотри
за ним в оба—он обручи ест!
Последние слова догнали Мартына в тот момент, когда
пятки его исчезали в отверстии люка. Бурак подождал
немного и выскочил вслед за ним. В кубрике стало совсем
тихо; спящие не шевелились, храпя и посапывая.
III
Биркин и Скуба, оставшись одни среди спящих,
хлопнули друг друга по плечу и осклабились. Дело шло
на лад. Тишина и мрак вполне благоприятствовали
задуманному. Биркин осторожно нашарил рукой угол
трюма, затем, подвигаясь дальше, коснулся железа,—
это был тяжелый, висячий замок, соединяющий петли
железных полос, охватывающих трюм. Скуба стоял сза-
ди, тревожно прислушиваясь и ежеминутно вздраги-
вая,—дело было не шуточное. Биркин долго возился,
осторожно вкладывая ключ; наконец пружина щелкну-
ла, освободив болт,— и матрос спешно отвернул брезент,
вытаскивая одну из деревянных крышек, ближнюю к
краю. Скуба подхватил ее, держа на весу. От волнения
ему сделалось жарко, он тяжело и глубоко дышал,
жалея, что нет водки или спирта, жидкостей, уничто-
жающих страх. Биркин сказал:
621
— Фонарь!
— Держи!
— Закрой меня моментально, без всяких следов,
и вались в кубрик на койку, слышь? Будто дрыхнешь.
Я копаться не стану, обождав минут десять, откры-
вай, я тут буду.
Биркин изогнулся, протиснулся в небольшое отвер-
стие и, держась руками за борт трюма, отыскал ногой
трап. Скуба нагнулся и услышал в темноте шорох
спускающегося человека. Тогда матрос быстро поставил
крышку на место, закрыл брезентом, привел болт в
прежнее положение, не запирая замка и, облегченно
вздохнув, на цыпочках удалился к кубрику. Здесь
постоял он несколько мгновений, прислушиваясь к до-
носящемуся снизу храпу спящих товарищей, потом спу-
стился, лег на свою койку и натянул одеяло до самых
ушей, возбужденный и восхищенный верным успехом.
Совершенная темнота, полное одиночество и наглухо
закрытый вверху люк привели Биркина в хорошее
расположение духа. Уверенно хватаясь за перекладины
трапа, он скоро ощутил под ногами упругую поверх-
ность мешков, остановился и передохнул. Вспомнив, что
надо торопиться, он повертел фонарик в руках, открыл
его и полез в карман за спичками. В брюках их не
оказалось; Биркин поставил фонарь у ног, сунул руку
за пазуху и вдруг с невероятной, лихорадочной быстро-
той начал шарить везде, выворачивая карманы, хлопая
себя по фуражке, по груди и даже по сапогам. Очевид-
но, что спички были потеряны или просто забыты
впопыхах. Биркину захотелось плакать. Растерявшись,
с вихрем унылых, отчаянных мыслей в голове, он стоял
неподвижно, бессмысленно твердя:
— Ах, ах, ах! Господи! Господи! Господи!
Тишина угрюмо и беззвучно смеялась вокруг. За-
тхлый, сырой воздух трюма кружил голову. Биркин
снова начал искать спички, ощупывая подкладку одеж-
ды. Иногда спичечная головка проваливается в дыру
кармана. Но ничего не было. Нервный смех и тоскливый
страх одолевали его. Немного овладев собой, он поду-
мал, что стоять хуже, чем двигаться, надо предпринять
что-нибудь. Идти наугад, ощупью? Хотя почему бы и
нет? Трюм забит почти доверху, можно ползти смело;
622
ящики с одеждой, предмет вожделений Биркина,—
большие, он найдет их руками. К тому же они лежат в
самом углу, у задней стенки трюма, девять штук.
Правда, неловко рыться в темноте, можно второпях
забрать дюжину жилеток и ни одного пиджака, и
потом как забить их снова? Будь огонь, Биркин отыс-
кал бы несколько штук рогож, заполнил опустошенные
места и заколотил гвоздями.
Но другого выхода не было. Усилия, хитрость, риск,
затраченные на это дело, были слишком значительны,
чтоб возвратиться ни с чем. Уныло, одолеваемый сомне-
ниями, матрос двинулся вперед нетвердой походкой
слепого, расставив руки и спотыкаясь о мешки с мукой.
Иногда ему приходилось становиться на четвереньки,
чтобы переползти неожиданное препятствие в виде
кипы хлопка, или предмета, закутанного в рогожи.
Подвигался он инстинктивно тихо, мрак и тишина
давили его. Трюм, так хорошо знакомый днем, теперь
казался бесконечной, обширной пропастью, наполненной
грузом.
Вскоре шершавое дерево ящиков коснулось его рас-
топыренных пальцев. Он ожидал этого: в этом месте
груз возвышался до самой палубы, во всю ширину
парохода, от тимберсов до тимберсов*. Приходилось
разбирать ящики, чтобы пролезть дальше, в пустоту.
Матрос нащупал углы одного ящика, тяжелого, но
маленького, отшвырнул его, прислушиваясь к мягкому
шуму, нащупал и отбросил другой, и только что хотел
взяться за третий, последний на своей дороге, как
вдруг неожиданный толчок мысли опустил его руки.
Третий ящик он увидел.
Правда, очертания углов ящика еле выступали из
темноты и мгновениями таяли, убегая от напряженных
глаз матроса, но все же это был свет. Ровная полумгла
обнимала трюм, намечая темные груды товара и черный
мрак позади Биркина. Бессильный объяснить что-ни-
будь, трясясь от внезапного испуга, матрос заглянул
вперед, протягивая голову, как утка из камышей, и
прирос к ящикам: в пяти саженях от него, на малень-
ком бочонке, сидел человек с внимательным, напряжен-
* Тимберсы — ребра судна.
623
ным лицом, слегка бледным, но спокойным. Возле него,
на углу большого деревянного ящика, мигая и трепеща,
горела свечка.
Биркин потерял равновесие, упал на бок, стукнулся
головой о ящики, вскочил и бросился назад, путаясь в
мешках, падая и вскакивая, с перекошенным от готово-
го сорваться крика лицом. Дикий, остолбенелый ужас
горел в нем, нелепо размахивая его руками. Темные
груды протягивали к нему страшную паутину. Воздух
душил его. Трап, казалось, отступал все дальше вперед,
и сердце ломилось в груди, готовое лопнуть, как ракета.
У самого трапа Биркин снова упал, больно ударившись
лицом в мучной мешок, и почувствовал, что умирает:
твердая, невидимая рука схватила его за шею; нажим
ее показался Биркину стопудовой тяжестью. Он тонко
вскрикнул, слезы потекли из его глаз. И кто-то сдер-
жанно шептал возле него, отчетливо и злобно:
— Я вылезу за тобой, трусишка. А ты молчи, если
не хочешь быть в остроге. Понял?
Слова эти гремели ураганом в потрясенном сознании
Биркина. Он взвизгнул, как кликуша, задыхаясь от
мучной пыли:
— Я... все... я не.. Помилосердствуйте! Всевышний!
Батюшки!..
— Лезь наверх. Ах ты, боже мой! Ну, пожалуйста,
лезь скорее!
Матроса тошнило. Оглушенный, не чувствуя своего
тела, не думая даже о том, открыт люк или нет,
Биркин вывалился на палубу. Скуба стоял тут, дрожа
от беспокойства и нетерпения.
— Молчи!—шипел Биркин, шатаясь от слабости.—
Молчи! Ах—молчи! Молчи!
Скуба занес руку прихлопнуть трюм—и вздрогнул:
другой Биркин вылезал кверху. Растерявшись, он отсту-
пил назад; человек ступил на палубу и, мелькнув, как
тень, беззвучно скрылся в тумане.
— Биркин!—сказал Скуба.—Да что там?
— Молчи! Ах, молчи!—Матрос вздрагивал от пла-
ча.—Голова моя, голова!
Он направился к кубрику, шатаясь, как пьяный.
Перепуганный Скуба дрожащими пальцами закрыл
трюм. Мучительная тревога охватила его—он потерялся.
524
IV
Туманная сырость ночи мгновенно уничтожила в
Синявском остатки сонливости, наградив его ознобом и
чувством мстительной ненависти к двуногому существу,
именуемому «человеком». Холодный, удушливый мрак
слепил глаза и пронизывал нагретое постелью тело
противным прикосновением сырости. Красное и желтое
пятна света торчали в воздухе: фонарь грот-мачты и
рулевая будка.
Расставляя руки, чтобы не споткнуться, Синявский
осторожно двинулся мимо грот-трюма и гальюнов, к
машинному отделению, откуда, замирая в тишине, несся
глухой, пыхающий шум поршней. Через два шага он
споткнулся о веревку, протянутую поперек палубы, и
грохнулся на живую, упругую массу, мохнатую и теп-
лую. Пока он вставал, ругая скотопромышленников,
насмерть перепуганные овцы приветствовали его жалоб-
ным криком, толкаясь и прыгая. Синявский перешагнул
веревку и тронулся по свободной, правой стороне палу-
бы, протягивая руки и переживая смутные опасения за
целость собственных ребер.
Но, хотя руки и помогали ему,— ноги не имели рук
и запнулись еще два раза за какие-то призрачные и
враждебные в темноте ящики. Оправившись от толчков,
вызванных этой неприятностью, он наступил снова, и
на этот раз с тайным злорадством, на приютившегося у
кухни палубного пассажира. Возня и сердитая гортан-
ная речь убедили Синявского, что на палубе не одни
бараны; опасаясь получить затрещину, он торопливо
проскочил к машинному отделению, перевесился внутрь
через квадратное отверстие, вырезанное в листовом
железе, и облегченно вздохнул душным, нагретым воз-
духом.
Внутренность машины представляла полный конт-
раст туману и неприветливости морской ночи. Далеко
внизу, под тремя огромными, блестящими, как лак,
стальными цилиндрами, сквозь переплет чугунных ре-
шеток и воздушных трапов, разделявших машинное
отделение на этажи, блестел красный огонь топок, и в
ярком зареве угля, раскаленного добела, двигались, как
адские грешники, маленькие, чумазые кочегары. Режу-
526
щий глаза электрический свет заливал все. Плавно и
легко, ритмически шипя отполированной поверхностью,
из цилиндров бегали вниз и вверх огромные поршни. За
кормой, скрытой водою и мраком, глухо бормотал винт.
Пахло керосином, маслом, и казалось Синявскому, что
машина—уютнейший уголок в мире, полном холода и
тоски.
Он полулежал в окне, засунув руки в рукава «вин-
церадым и героически отражая атаки сна, пытавшегося
взять приступом слабое тело пензенского мореплавателя
шестнадцати лет и четырех месяцев от роду. Сознание
ясно твердило Синявскому, что спать на вахте нельзя,—
вдруг засвистит вахтенный помощник или появится
капитан. Но это же самое сознание, лукаво и незаметно,
неуловимо и постепенно приняло сладкий и фантасти-
ческий оттенок, когда шум кажется музыкой, а дейст-
вие переносится за тысячи верст, в родное, уездное
захолустье, где нет Черного моря и свирепого боцмана,
а есть заштатная, гнилая речка, тощенький бульвар и
пара кузин: черненькая и рыженькая. Синявский идет
по аллее, и на нем чудесный, диковинный для уездной
глуши наряд: белые, «майские*, брюки, белая матроска,
«галанка», с синим воротником, под ней—«тельник* с
синими полосами, а на голове—лихо заломленная фу-
ражка с надписью золотыми буквами: «Вега*. Ветер
треплет черные ленты, кокетливо лаская ими шею
Синявского, и тысячная толпа смотрит на него, указы-
вая пальцами:
— Моряк!
— Идет моряк!
— Вот моряк!
— Смотрите—моряк!
Кузины побеждены, и гимназисты в рыжих брюках
получают отставку. Затем творится что-то необычайное,
возможное только во сне,—дикое сплетение образов,
темное и светлое, страх и радость».
Страшный удар в голову, способный раскроить менее
крепкий череп, вернул Синявского на пароход «Вегу», к
окну машинного отделения. Он вздрогнул, выругался и
застонал. Боцман ехидно смотрел на него, потирая
ушибленные пальцы. Голова ныла, как обваренная, в
глазах плавали золотые мухи.
626
— Синявский! Нельзя спать на вахте!—прошипел
боцман.—Это вы дома можете, что вам угодно, а здесь—
море!
— Вы... вы чего деретесь?—хныкнул Синявский. ГУ-
бы его дрогнули, из глаз хлынули слезы.—Как вы
смеете?—всхлипнул он, трясясь от холода и бессильной,
пугливой злости.—А? Чего вы?! Я вам покажу. Я...
Лицо боцмана по-прежнему сохраняло счастливое
выражение. Он ненавидел учеников. Сделав усилие,
мучитель нахмурил брови; его бегающие, мохнатые глаз-
ки сверкнули и замерли.
— Ну, ну!—сказал он, зевая.—Вот плачете теперь,
а я вас хотя бы пальцем тронул. Да! Как это так—
спать?! Ступай, жалуйся!—вдруг закричал он, налива-
ясь кровью.—Пшол, шушера! Иди, ябедничай!
— И пойду!—взвизгнул Синявский, давая волю сле-
зам и размазывая их по лицу.—Вы что себе думаете?
Вас оштрафуют, вот! Ишь, какой красивый!
— Ха!—коротко заметил боцман, скрываясь в тем-
ноте.
Синявский топнул ногой и, шатаясь от бешенства,
сел на скамью. Второй раз! Первый раз он получил
«блямбу» за то, что положил шапку на стол. Скажите,
какое преступление! Необразованное мужичье, идиоты,
суеверы—садиться на стол можно, а шапку класть
нельзя! Хорошо, что кузинам ничего не известно. Про-
клятая жизнь! Над ним издеваются с утра до вечера,
прячут его брюки, бросают ему в кружку с чаем
фунтовые куски сахара, насыпают соли!.. Он должен
чистить гальюны, а в порту неизменно торчать на вахте
у сходней,—и все это за свои же девять рублей!
Довольно! Он ревет—ну, что же из этого? Нельзя
обижать человека, в самом деле—так, мимоходом!
Совершенно расстроенный грубостью морской жизни,
такой привлекательной издали и невыносимой вблизи,
Синявский сделал несколько шагов к юту, все еще
ругаясь и всхлипывая. Опасно жаловаться старшему
помощнику, тот держит руку боцмана, лучше посмот-
реть,— спит капитан или нет. Пусть он рассудит, мож-
но драться или нельзя? Медленно пробираясь среди
всевозможной клади, загромождавшей палубу, Синяв-
ский уперся во что-то холодное, круглое и большое
Б27
Вытянув руки, он ощупал препятствие—это была боч-
ка. Расслабленный смех, сопровождаемый глухим буль-
каньем, заставил его прислушаться и остановиться.
Тихая возня продолжалась. Слышно было, как кто-
то шарил в темноте, тяжело отдуваясь и подхихикивая.
— Оси!—бормотал Бурак, сидя на палубе между
бочкой и бортом.— Я, друг,— ха-роший парень! И
жизнь, моя, братец,—горькая, прегорькая!.. Т-ты не
можешь, конечно: проти-ву-сто-ять мне... Вот трубочка,
милушечка, крантик дорогой!.. Первый сорт—жидкость
эта самая... Сси!
Товарищ его молча, но выразительно икнул и затих.
— Н-не можешь? Вы не можете?—продолжал Бу-
рак.— Вы ослабли? Эта марка вам не под силу? Мар-
тышка— ты где?
— М-молочко!—умиленно залепетал Мартын, про-
должая шарить.—Была, видно, овца тут. Подоить я
хотел, а она сбегла... Я, брат, молочко уважаю, для
отрезвления...
Он, действительно, минут пять назад, нагрузившись
хересом до положения риз, поймал овцу и пытался подоить
ее в шапку, но животное убежало, оставив Мартына в
заблуждении. Он был уверен, что овца тут, недалеко, и что
только темнота мешает ему нащупать ее шерсть
Оба отяжелели так, что встать не могли, и продол-
жали нести всякий вздор, по очереди и у же без
всякого наслаждения прикладываясь к боцманской
трубке. Синявский стоял, думал и вдруг сообразил:
трубка — боцмана, значит, матросы пьют с его ведома.
А если так — то...
Не размышляя более, весь отдавшись чувству мсти-
тельной радости, охватившей его с ног до головы,
дрожа от нетерпения и боязни, что капитан, может
быть, спит,— Синявский отправился доносить У дверей
кают-компании он остановился, соображая—«вздуют»,
его за это или нет. Синявский решил, что «вздуют», но
не отомстить было выше его сил. Он тихо отворил дверь.
— Ну, в чем дело?—спросил капитан.—Плакали,
молодой человек? Срам! Моряк, а ревет, как баба! Ну?
— Господин капитан!—взмолился Синявский,— ме-
ня бьют, что же это, а? Боцман меня» сейчас... по
голове™ а я не спал совсем! А он™ и там пьют из бочек..
528
он дал им трубку». Они бочку просверлили... У него
трубка всегда есть, чтобы из бочек вино воровать! А я._
Капитан удивленно слушал, пристально рассматри-
вая ученика. Безусое, жалкое лицо торчало перед ним,
мигая и всхлипывая. Драка, сплетни, доносы, мелкое
воровство... Тьфу!
— Убирайтесь!—вспылил капитан.—Боцман дурак,
а вы хороши, тоже! Вы ведь постоянно спите, походя!
Слякоть! Мужчиной нужно быть, эх!..
Он выбежал наверх, не слушая запутанных объясне-
ний ученика. Через минуту в том самом месте, где
сладкие мысли о «молочке» тревожили сердце Мартына,
раздалась энергичная морская брань, и любители хере-
са, поддерживая друг друга, направились в кубрик,
отуманенные хмелем и руганью. Огненное слово: «Рас-
чет!» сверкало в их головах, но оба принимали его
радостно, без стыда и волнения; пьяным—им было море
по колено. К тому же не в первый раз, хе! У трапа
Мартын остановился и сосредоточенно потряс кулаком,
крикнув во все горло:
— Расчет?! Ну, рассчитывай, ну! Я тебе покажу,
выдра морская!..
V
Прошло полчаса—и странное известие разнеслось
по всем уголкам «Веги», от первого класса до кочегарки,
и от кухни до кают-компании: в трюме, по доносу
Биркина, был обнаружен пустой, хорошо приспособлен-
ный для перевозки живого человека ящик. Самого
хозяина этого секретного помещения, однако, найти не
удалось, хотя были пущены в ход самые разнообразные
усилия. Осмотрели все: шлюпки, подшкиперскую, уголь-
ные ящики, хлебные ящики; снова проконтролировали
билеты, но билеты у всех оказались в безукоризненной
исправности. Жулик высшей марки, очевидно, ускольз-
нул, запасшись билетом еще в Одессе, и теперь, вероят-
но, преспокойно лежал себе где-нибудь в третьем клас-
се, зевая и посмеиваясь.
— Я,— объяснял Биркин пассажирам, толпившимся
вокруг него,— иду это... Вдруг—слышу., ходит кто-сь
529
под палубой. А у меня ухо вострое,—у!.. Сейчас ключ,
отпер,— лезу», вдруг как выпалит из левольверта!.. Я
так и упал... Одначе, выскочил», а с nepenyiy не захлоп-
нул люка-то.» он за мной, да и тикать.» Даже рожи не
рассмотрел.» Ищи его теперь—он, может, вот тут про-
меж нас стоит, да слушает...
Слушатели нервно посматривали друг на друга, лю-
бопытно и подозрительно встречая каждое новое лицо,
присоединяющееся к группе.
— Да-а...— продолжал Биркин.— Ящик, братцы,
большой, и написано на нем, значит... «стекло*. Вот тебе
и стекло! Три ящика-то были.» в двух стекло и есть, как
следует». А третий—пустота одна», отмычки разные,
струмент...
— Не успел, значит,—сказал толстенький сонный
пассажир.— Ишь ты!..
— Н-да!—чмокнул кто-то.
— Хитро!..—подхватил третий.
— Обмозговано!
— Умственный человек!..
Переполох, понемногу, улегся. И никто не подозре-
вал, что только в Батуме обнаружатся истинные разме-
ры опустошения, произведенные таинственным пасса-
жиром. А обокрал он ни много, ни мало—шесть багаж-
ных чемоданов, без взлома и разреза облегчив их от
многочисленных золотых вещей.
«Вега* подошла к порту. С мостика раздался резкий
крик капитана, сопровождаемый длительным, лязгаю-
щим грохотом. Винт замер, сотрясение корпуса прекра-
тилось. Упал второй якорь, и снова гром железного
каната потряс сонную тишину.
Лодка стукнулась о трап парохода, беспокойно пры-
гая в ожидании пассажиров. Татарин-лодочник смот-
рел вверх на сумрачный железный борт «Веги*, и весла
неподвижно торчали в его руках. Брезжил рассвет.
Ветер утих, но туман редел, воздушно белея над сонной
зыбью бухты; люди и предметы казались призраками.
Трещали лебедки, выгружая товар в плоскодонные
парусные фелюги, облепившие пароход.
Тот, кого искали и не нашли, протискался к трапу
и быстро сошел вниз, держа в руках круглый, плотно
набитый саквояж. Садясь в лодку, он машинально
530
поднял глаза: все были заняты своим делом. Два силу-
эта двигались на площадке, отдавая приказания хрип-
лыми от бессонницы голосами. Жалобно кричали про-
дрогшие овцы, брякало железо, где-то стучал молоток.
Лодка отчалила, ныряя, как чайка, в зеленых водя-
ных ямах, и когда весла татарина сделали взмахов
пятьдесят,— очертания парохода исчезли в утреннем,
туманном сумраке моря. А впереди, медленно, точно
вырастая, выдвинулся и ожил силуэт горного берега.
Ночь уходила на запад, рассвет золотился и грел
воздух. Фиолетовая дымка тумана нежила умирающей
лаской поверхность воды, струилась и таяла.
«Вега* снялась с якоря и взяла курс на зюйд-вест.
РАССКАЗЫ
1910—1913 гг.
ПРИШЕЛ И УШЕЛ
I
Когда Батль бросил мешок на койку и поднял
голову, то увидел, что перед ним стоят трое, рассматри-
вая новичка пристальным взглядом попугаев. Заспан-
ные, обросшие волосами и полуголые в силу нестерпи-
мого зноя, они лениво переминались с ноги на ногу;
новое обмундирование Батля смутно напоминало им
прежнюю жизнь в полку.
— Стоило попадать в такую дыру,—сказал бывший
конторщик.— Что же, вы совершили какое-нибудь тя-
желое преступление?
— Я не совершал никакого преступления,—возра-
зил Батль.— Меня перевели сюда по моей просьбе.
Солдаты переглянулись и усмехнулись.
Батль нахмурился.
— В чем дело?—с беспокойством спросил он.—По-
жили бы в Покете, как я. Тоска и скука. Может быть,
здесь служба опаснее, а жизнь труднее, но муштра
хуже всего того в тысячу раз.
— Труднее?—спросил великан с соломенной бородой.
— Я нахожу, что так.
— Самая большая опасность,—заявил третий сол-
дат,— заключается в дрянной воде. Вечно болит живот.
Здесь известь и песок. Вода такая, словно вам скребут
внутренности.
532
Батль пристально рассмотрел говорившего, но не
нашел в его лице даже тени насмешки. Вслед за этим
он остался один; его новые товарищи отправились
возить воду.
Постояв немного в пыльной духоте глиняных стен,
Батль вышел на двор.
Огромное количество кур, снующих под ногами, на-
полняло своим клохтаньем все утлы форта. Батль на-
считал не менее двухсот кур. Стадо толстых свиней
преградило ему дорогу у ступеней входа комендантской
квартиры. Кроме того, движение по двору затруднялось
полотнищами простынь и женских рубашек, развешан-
ных для просушки на веревках, протянутых во всех
направлениях.
Человеческих голосов не было слышно. Где-то, дре-
безжа, тренькал, мозоля уши, скверный туземный инст-
румент. Батль двинулся по направлению звуков и скоро,
обогнув угол вала, наткнулся на палисадник, заросший
чем-то похожим на огромный пыльный салат. Там, за
большим деревянным столом сидели пять человек: трое
мужчин и две женщины.
Комендант сидел с поникшей головой, протянув
ноги, и мрачно курил. Младшие офицеры, с наголо
выбритыми головами, тянули через камышовые труб-
ки из грязных стаканов мутную жижу. Молодая заго-
релая женщина беспрерывно зевала; вторая, старше ее,
с видом изнеможения перебирала струны, натянутые на
чем-то схожем с козьей ногой. Все пили виски. Эти
люди, растрепанные, полуодетые, с помраченным жарой,
пьянством и бездельем рассудком, едва двигали рука-
ми,—разве лишь затем, чтобы взять стакан или ото-
гнать мух.
Батль простоял минут пять, но не услышал ни
одного слова. Сидевшие, казалось, соперничали друг с
другом в искусстве отмалчиваться Батль поднялся на
вал, заросший жесткой, колючей травой. По беспредель-
ной пустыне, окружающей форт, разливался сверкаю-
щий, как металл, зной. Форт был забыт жизнью и
неприятелем. Где неприятель? Истина смутно зашевели-
лась в уме Батля. Быть может, лет тридцать назад это
неуклюжее земляное сооружение действительно покри-
533
кивало на пограничных туземцев... но теперь... теперь...
Батль сладко зевнул.
С высоты вала он рассмотрел всю внутренность
форта. По углам, между сараев и в глубине прохладных
навесов, вдоль стен, спали немногочисленные солдаты.
Батль рассматривал их, пока не заметил утреннего
великана с соломенной бородой. Детина лежал на боку,
поджав ноги коленями к подбородку, как младенец в
утробе матери, и зычно свистел носом. В позе его было
что-то трогательное.
II
Десять утомительных, пустых дней привели Батля в
состояние холодного бешенства. Ночью, чтобы развлечь-
ся, он ел леденцы, привезенные им из Покета, и раз-
мышлял о несбывшихся приключениях.
Стоя на часах, Батль беседовал со своей тенью.
Луна, сияющая от удовольствия быть круглой, следила
за его движениями светом холодным и резким. Винтов-
ка Батля блестела, как перламутр. Батль медленно
ходил от порохового погреба к кухне и обратно. Пусты-
ня перешагнула через валы форта тысячами белых и
голубых звезд. Безнадежная тишина бессмысленно сле-
дила за Батлем. Его шаги становились все медленнее,
размереннее, как под действием душевного угнетения.
Наконец, в одну из таких ночей измученное лицо
Батля повернулось к луне. Батль боялся. Страх начался
с момента, когда он представил огромные пространства,
отделяющие форт от городов и железных дорог. Впро-
чем, действие глухой лунной ночи было сильнее этого
географического представления. В груди Батля закипе-
ли слезы обиды. Он был живой, нетерпеливый и еще
молодой человек.
Через два часа хождения по двору Батль стал
преступником. Он был невменяем в течение получаса.
Но этого никогда никто не узнал. Замок погреба,
взломанный острием штыка, отскочил и упал. Батль
зажег спичку и вошел в низенькую четырехугольную
дверь. Спертый воздух и писк мышей встретили Батля
весьма двусмысленно. Потом раздались ужаснейшие
534
проклятия, когда-либо придуманные человеком, потому
что, кроме пустых, давно сгнивших бочек, в погребе
ничего не было.
С потолка высыпался ком глины и шлепнул Батля
в затылок. Он вылез и очутился среди посмеивающего-
ся лунного света, а затем, не торопясь, привесил за-
мок на прежнее место. Взрыв произошел—но только
в его воображении; хотя был .и другой взрыв: вместо
развалин форта покачивалась развалина прежнего че-
ловека.
— Фейерверк не удался,—пробормотал Батль, заме-
тая следы происшествия,—но я не виноват в этом.
III
Утро следующего дня озарило редкий случай: в
полном вооружении из форта уходил человек, Батль.
Он выступил из казармы при недоумевающем и
неодобрительном молчании сослуживцев, прошел двор,
загубив жизнь одного цыпленка, и миновал ворота. В
это время на вал поднялись комендант с женой и
лейтенантом.
— Кто это идет, Сильс?—спросил комендант, увидев
прямую, мерно удаляющуюся фигуру.
— По-видимому, один из наших солдат,— вяло сооб-
разил офицер.—Идет он... да... идет», куда-то...
— Зачем?
— Трудно сказать,—ответил лейтенант после дол-
гой паузы.— По крайней мере, я не берусь решить этот
вопрос.
— Он совсем уменьшился!—воскликнула жена ко-
менданта.
Никто ей не отозвался. Три человека смотрели вслед
таинственно уходящему Батлю. По ослепленной солнцем
равнине солдат игрушечного размера, не оборачиваясь
и не останавливаясь, твердой размеренной походкой
удалялся к серой полосе леса, напоминающей задумчи-
вую тонкую бровь.
— Почему он уходит все дальше?— глубокомысленно
спросил комендант, следя за дальнейшим уменьшением
фигуры Батля—Это... побег?
535
— Побег?.. Он идет шагом,—возразил лейтенант.
Наступило молчание. Солнце поднялось выше; не-
сколько солдат, взлезши на вал, приложили к глазам
ладони.
Батль скрылся в блеске песка и солнца.
Тогда комендант сказал:
— Сильс, пошлите кого-нибудь спросить этого чело-
века: что он там ищет?
— Но это галлюцинация,—заметила женщина.—
Черное пятно на сетчатке глаза.
— Возможно,— сказал комендант.
— Привиделось от жары,—сказал Сильс.
И они, вздохнув, спустились в палисадник, к столу.
из памятной книжки сыщика
Рассказ-пародия
I
За авантюристом, которого мне поручено было про-
следить, я гнался так упорно и долго, что от утомления
присаживался не раз куда попало — на тумбу, скамей-
ку сада; он же шел быстро и так легко, словно был
юношей, а не старым, травленым волком, изведавшим
русские и заграничные тюрьмы.
У нас, в сыскном, были получены сведения, что
затевается крупное дело с банкирской конторой Шмид-
та и К0.
Международная ассоциация червонных валетов тре-
бовала от банка два миллиона, угрожая в случае
неисполнения требования раскрыть некоторые темные и
дутые предприятия Шмидта, что могло для банка
кончиться крахом. Авантюриста звали Ван-Гот, опас-
ные для Шмидта письма и документы должны были
перейти к Ван-Готу сегодня вечером от неизвестного
лица в неизвестном месте. Задачей моей было поймать
Ван-Гота с опасными для банка документами и отвезти
в тюрьму.
Ван-Гот, по-видимому, наслаждался бездельем. Он
шел неторопливо, но быстро, не оглядываясь, не оста-
навливаясь, переходил с одной стороны тротуара на
другую, курил, махал тросточкой, улыбался бойким
глазкам модисток, заходил в кафе, где пил кофе,
внимательно просматривая газеты, а я сидел тут же,
поглядывая на него искоса и нетерпеливо грызя набал-
дашник палки. Мы посетили пять или шесть кафе;
разумеется, сидеть, не требуя ничего, было неудобно,
поэтому я пил до отвращения кофе, чай, ел пирожки и
к вечеру заболел изжогой. Ван-Гот ни разу не взглянул
на меня. По-видимому, он не замечал слежки.
Да, наступил вечер. Ван-Гот бросил газету, зевнул и
вышел. Я шел за ним с деловым видом. Мы обогнули
кольцо бульваров, блуждали в извилистых переулках,
637
потом сели в трамвай. Усталый, я задремал и очнулся,
дрожа от страха, что Ван-Гот скрылся. Нет, он сидел,
рассматривая скучающими глазами великолепный ры-
жий шиньон. Заметил он меня или нет?
II
Мы вышли из трамвая, обогнули гильзовую, мака-
ронную и табачную фабрики и очутились за чертой
города. Ван-Гот шел, понурясь, к тоннелю. Полный
радостного беспокойства, я двигался за ним на рассто-
янии пятнадцати—десяти шагов. Теперь становилось
ясно, что свидание с неизвестным мошенником назначе-
но у Ван-Гота где-нибудь в глухом месте. Мне совер-
шенно не было страшно, мой револьвер, заряженный на
все гнезда, лежал у меня в кармане, к тому же меня
били не раз, и я привык к этому. Увлеченный, размеч-
тавшийся, я почти нагнал Ван-Гота, он шел, опустив
голову, и я благоразумно отстал.
«Мы входим в тоннель!»—подумал я, когда полный
мрак и удушливая тишина обступили нас. Впереди
слабо мерцал фонарь. Сильный удар в лоб сбил меня с
ног. Задыхаясь от страха, повалился я поперек рельс,
но не потерял сознания, а лишь горько и саркастически
рассмеялся. Я знал, что закон и добродетель восторже-
ствуют.
Ван-Гот, лежа на мне, сверкал глазами. Потом вы-
нул из кармана веревку, связал мне руки и ноги и
положил как можно удобнее головой на рельсы. Почти
задушенный сильными руками мошенника, я в изнемо-
жении закрыл глаза, а когда открыл их, то увидел
злодея, балансирующего ногами в воздухе под самым
сводом тоннеля; в одной руке он держал яркий элект-
рический карманный фонарь, в другой—флакон стран-
ной формы, полный розовой светящейся жидкости. Ван-
Гот сделал из флакона добрый глоток, глаза мошенни-
ка, излучая нестерпимый магнетический блеск, смотре-
ли на меня в упор.
— Ван-Гот,—сказал я,—вы жили в Индии и знаете
тайны факиров, но, может быть, вам неудобно в воз-
душном своем кресле; спуститесь и развяжите меня
538
— Я сбросил в пропасть Шерлока Холмса и Ната
Пинкертона,—возразил он странным и жутким голо-
сом,— сейчас пройдет поезд; ты погиб.
— Вы каторжник,— вежливо сказал я,— но не ду-
майте того, что вы думаете.
Вдали показались красные глаза паровоза. Ван-Гот
засмеялся ужасным смехом.
Поезд приближался. Рельсы под моим телом начали
содрогаться, звенеть; но я знал, что казенный человек
умереть не может. Локомотив двигался со страшной
быстротой. Когда колеса его готовы были отрезать мне
голову, я сказал:
— Именем закона—назад!
Поезд остановился и с быстротой мухи, получившей
щелчок в лоб, полетел обратно. Ван-Гот крепко заду-
мался. К моему величайшему удивлению, мошенник
опустился на полотно, развязал меня, встряхнул и
потащил к выходу. Я сунул руку в карман—револьвера
не было.
Как я ни упирался, мошенник тащил меня легче
пуха. У меня болели спина и шея. Я шел, стиснув зубы.
Наконец, нам попался городовой. Я был страшно рад
этому, но Ван-Гот сказал, показывая на меня:
— Отведите-ка эту птицу в тюрьму. Это известный
Ван-Гот, мошенник, а я сыщик Петр Петушков.
— Он врет!—с отчаянием сказал я.— Это он Ван-
Гот, а я Петушков!
— Слушайте его, как же,—спокойно возразил Ван-
Гот.—Вот мой агентский билет, видите? Петр Петушков—я.
Я заплакал. Злодей обобрал меня.
— Не брыкайся!—грубо сказал мне городовой.—
Пойдем, там разберут.
Ван-Гот захохотал адским смехом и скрылся. Меня
привезли в тюрьму. Я ругался. Меня отпустили. Я ругался.
Я был вне себя от бешенства.
А Ван-Гот, сидя в вагоне первого класса и удирая в
Огайо, гнусно хихикал.
Через три дня лопнул банкирский дом Шмидта и К0.
ПАССАЖИР ПЫЖИКОВ
I
Пыжикова словно подтолкнуло что-то; он протянул
руку, коснулся сваленных на кожухе поленьев и пробу-
дился. Плавно передвигаясь, шумел колесами пароход;
на кожухе, у трубы, было жарко и темно. С высоты
своего ложа лежавший животом вниз Пыжиков увидел
внизу, в проходе, баб, развязывающих узелки, матроса,
загородившего проход с фонарем в руках, и щелкающе-
го чем-то помощника капитана. Пыжиков хотел спрыг-
нуть, но раздумал, матрос уже смотрел на него охот-
ничьим взглядом; Пыжикову стало не по себе; беспокой-
но и стыдливо настроенный, он принялся, не отрываясь,
смотреть в затылок помощнику, скрепя сердце, привел
в порядок одежду и сел, спустив ноги. Помощник отдал
вздыхавшей бабе билет и, чувствуя напряженный
взгляд Пыжикова, обернулся, подняв голову.
— Ваш билет,—сразу настраиваясь вызывающе, с
протянутой кверху рукой сказал помощник и посмотрел
на матроса.
— Я билет потерял,—давясь словами, произнес Пы-
жиков, держа руки сложенными на коленях.
Он думал, что помощник затопает ногами и пригвоз-
дит его к месту проклятиями, матрос загогочет, а бабы
всплеснут руками, но этого не произошло. Помощник
сказал:
— Где он сел?
— Усмотри за ими.—Матрос поболтал фонарем и
прибавил:—Если билета не имеешь, возьми.
— Деньги есть?—спросил помощник. Он и матрос
любопытно смотрели на Пыжикова.
— Нет денег,—упав духом, вполголоса сказал Пы-
жиков и сконфузился так сильно, что задрожали руки.
«Вот сейчас,—стрельнуло в голове,—сейчас выругает».
Баба, открыв рот, вздохнула, перекрестила подборо-
док, бормоча:
— Господи Исусе.
Пыжиков сидел неподвижно, все больше пугаясь, и
покорно смотрел на низенького, веснушчатого помощни-
ка, думая, что человек этот, с такой хищно вздернутой
640
губой и белыми большими зубами, должен быть совер-
шенно жестоким.
— Ссадить,—помолчав, сказал помощник и хотел
идти дальше.
Пыжиков, гремя поленьями, спрыгнул с кожуха,
обдергивая засаленную жилетку.
— Будьте так добры,—сказал он унылым голосом, не
надеясь и грустно вздыхая,—провезите, пожалуйста; ей-
богу, я первый раз_ В Астрахани искал места, нездоров.
— Не могу,— быстро, не оборачиваясь, ответил по-
мощник,—просите в конторе.
— Ну, ей-богу, что же мне делать,—защищался
Пыжиков,—разве убудет... отец болен, прислал теле-
грамму, что же это? Пропадать надо..
Помощник шел сзади матроса с фонарем; матрос
дергал спящих за ноги, говоря:
— Билет, билет, господа, приготовьте билеты.
Пыжиков замыкал шествие, причитал и просид
— А, ну, господи... черт... хорошо,—сказал помощник,
оборачиваясь, — ладно, не ссадим.
Пыжиков просиял, порозовел, улыбнулся взволнован-
но, мотнул головой и забормотал:
— Вот спасибо... Поверьте., никогда в жизни., я не
просил.. Что же делать?
Приятно ошарашенный и даже согретый душевно, он
зашагал назад, остановился, ликуя, у машины и стал
счастливо смотреть, как отполированная, сложная, сталь-
ная масса выбрасывала тяжелые шатуны. Душа его
успокаивалась, а бездушная стальная масса казалась ему
такой славной и доброй, согласившейся бесплатно везти
его, машиной. Сон прошел. В густо набитом пассажирами
третьем классе не было видно ни одной сидящей фигуры;
в кухне на столе храпел повар. Взвинченный, все еще
чувствуя себя уличенным и жалким, Пыжиков вышел
наружу и сел у решетки, смотря в темноту.
II
В ветреной свежести реки угадывался недалекий
рассвет. Гористый берег громоздил в ночном небе неяс-
ные свои склоны, усталый блеск звезд струился в
641
водяной ряби длинными искрами, с невидимых плотов
неслись суетливые возгласы. На палубе, кроме Пыжико-
ва, никого не было; немного погодя из первого класса
вышли две дамы, сказав: «брр...», а за ними, волоча ногу,
мужчина в цилиндре, попыхивая сигарой, небрежно
цедил слова. Пыжиков, сутулясь, смотрел на них, зави-
дуя и вздыхая, вспоминал, что в паспорте у него
написано: «не имеющий определенных занятий», а на
левом сапоге дырка, и денег семнадцать копеек, и булка
съедена.
«Отчего я такой несчастный?—подумал Пыжиков.—
А ведь недурен и здоров... судьба, что ли?»
Дамы, кутаясь в теплые, белый и серый, платки,
подошли к решетке, а спутник их стал позади. Сигара,
по временам разгораясь, освещала усы, лицо и прищу-
ренные глаза старого модника, и в то же время были
видны, под кружевами, скрученные на затылке, тяже-
лые волосы дамы в белой шали. Люди эти представля-
лись Пыжикову презрительными, беззаботными, живу-
щими непонятно и завидно легко.
Дама в сером сказала:
— Как это заметно и вообще., я не приняла бы ее...
— Почему?—возразил мужчина, склонясь к кручен-
ным волосам и вынимая изо рта сигару,—женщины так
любят секреты, это лакомство, а вам...— Он покосился
на Пыжикова и, согнув руку, прибавил:—Здесь дует,
вы простудитесь, не пройти ли на другую сторону?
Дамы, зябко поводя плечиками, отошли, пропав в
темноте; за белым пятном двигался огонек сигары,
прозвучал грудной смех.
«Не нравится, что я тут сижу»,—подумал Пыжиков,
ухмыльнулся, вытянул ноги и стал мечтать. Пленитель-
ные женские фигуры рисовались ему спящими в теплых
койках первого класса, где пахнет чем-то очень дорогим
и все уютное. Пыжиков свернул папироску, но это была
уже не махорка, а отличная великосветская сигара,
дама же в белом пледе вышла за него замуж и зябла,
а он сказал: «Дорогая моя, протяните ноги к камину;
я прикажу ремонтировать замок».
Пыжиков увидел проходящую мимо в платочке жен-
щину и прищурился, стараясь рассмотреть лицо; она
села неподалеку, боком к Пыжикову, смотря в сторону.
642
— Куда изволите ехать?—сладким голосом спросил
Пыжиков.
— Отсюда не видать,— насторожившись, сказала
женщина и, очевидно, раздумав сердиться, прибави-
ла:—Я к тете, в Филеево, у меня там тетка живет, а я
при ней.
— Очень приятно познакомиться.
Утешаясь тем, что в темноте не видно дырки на
сапоге, Пыжиков подсел ближе и изогнулся, засматри-
вая в лицо женщине. Смутные и грешные мысли броди-
ли в его голове, но он их стыдился, чувствуя себя как
бы не вправе заниматься амурными делами, потому что
ехал из милости.
— Как это интересно.
Пыжиков сделал из остатков табаку экономную
«козью ножку», блеснул спичкой и увидел жеманное,
круглое лицо со вздернутым носом; маленькие подслепо-
ватые глаза напоминали неспелые ягоды.
— Как интересно,—повторил Пыжиков,—едут люди,
каждый по своему делу, и вдруг, извольте, разговаривают;
вот именно гора с горой не сходятся» Вы замужем?
— Нет,—сказала женщина и хихикнула глухим,
хитрым смешком.
Пыжиков подсел еще ближе, думая: обнять или не
обнять, и сделал попытку: коснулся рукой талии; деви-
ца не отодвинулась, но вздохнула и проговорила:
— Разные мужчины бывают, иной дуром лезет, в
кармане вошь на аркане, хучь бы пива поднес.
— Я заплачу,— быстро, сообразив положение, про-
шептал Пыжиков, сладко шевеля ногами и чувствуя
под рукою соблазнительно упругий корсет.— Пойдемте
вниз, где-нибудь...
Девица, захихикав, сильнее прижалась к нему пле-
чом, и Пыжиков забыл обо всем. Мимо них, внимательно
приглядываясь, прошел матрос.
— Идем вниз,—торопил Пыжиков.
— Где же?
Она говорила жеманным, воровским шепотом, и это
еще больше воспламеняло Пыжикова. Он встал, кивая
убедительно головой, подманивая пальцем, оглядываясь,
и побежал вниз по трапу; девица следовала за ним,
поправляя платок. Внизу, у крана с водой, оба остано-
643
вились, тяжело дыша; фонарь призрачно освещал спя-
щих на палубе вповалку мужиков.
— Сюда,—торопился Пыжиков, толкая женщину
между краном и загораживающей борт решеткой,—
спят все, скорее...
— А сколько вы мне подарите?—доверчиво шепнула
женщина.
— Полтинник... рубль!—соврал Пыжиков.—Ей-богу,
честное слово...
Кто-то взял его за плечо и повернул лицом к свету.
Женщина взвизгнула, закрываясь руками; плечи ее
вздрагивали не то от стыда, не то от смеха. Помощник
и матрос стояли по бокам Пыжикова.
— Что вы гадость на пароходе разводите?—закри-
чал помощник.—Денег нет, отец болен, а на девку
деньги есть? Высадить его на первой пристани, гнать!
Багровый от стыда, оглушенный и растерявшийся,
Пыжиков с ужасом смотрел на помощника. Помощник
сделал гадливое лицо и быстро прошел дальше, а матрос
простодушно выругался. Женщина куда-то исчезла.
— Не такие, брат, влопывались,— почему-то сказал
матрос и, подумав, прибавил:—Втемяшил в башку ты,
можно сказать, среди парохода... Теперь слезешь.
— Ну и слезу,— зло сказал Пыжиков,— а тебе что?
— То-то вот; ты с оглядкой. Еще поразговаривай.
Пыжиков вызывающе передернул плечами и отошел,
стиснув зубы. На душе у него было нехорошо, словно его
сбили с ног, мяли, били и отшвыривали. Пошатываясь от
не прошедшего еще испуга, Пыжиков пробрался к корме
и сел на свертке канатов. Светало; над убегающей из-под
кормы шумной водой бродила предрассветная муть, звез-
ды остались только по краям неба и гасли. Зыбкая
свежесть воздуха щекотала лицо, расстилался туман.
III
— Встань, приехали,— сказал угрюмый матрос Пы-
жикову, дергая спящего за упорно сгибающуюся крен-
делем ногу.— Путешественник!
Пыжиков чмокнул губами, поежился и вскочил Он ус-
нул на свертке канатов, незаметно, с печальными мыслями.
544
Пароход стоял у конторки. Живая изгородь ярких
баб на глинистом берету пронзительно щебетала, пред-
лагая пассажирам булки, колбасу и пельмени. Посад,
утонувший до крыш в яблочных садах, полных веселой
белизны осыпающегося цвета, блестел стеклами окон.
Голубоватый простор Волги расплывался на горизонте,
у плеса, светлыми точками.
— Я уйду, сейчас уйду,—сказал, потягиваясь, Пы-
жиков, встал и тронулся к сходням; матрос шел за ним.
На берету Пыжиков увидел жующего пирог полицей-
ского и захотел есть. Полицейский ел аппетитно, собирая
крошки в ладонь и слизывая их, а кончив трапезу,
сосредоточенно вытер усы красным платком. Пыжиков
купил хлеба, пару соленых огурцов и сел у воды, на камне.
«Господи,—подумал он,—давно ли в конторе служил,
утром стакан чаю и булочка, и барышня на ремингтоне:
все водка проклятая!»
Белый пароход, дымя трубой, стоял против Пыжико-
ва, и Пыжиков смотрел на него исподлобья, со страхом
думая, что следующего парохода надо ждать целый
день, а сев, снова говорить, что билет потерян. Ночные
происшествия сделали его трусом еще больше, чем был
он им до скверного эпизода с женщиной. Парень с
распухшей щекой, в лаптях и плисовых шароварах,
лениво подошел к Пыжикову, остановился, посмотрел
на него сбоку, вынул из-за пазухи кисет и спросил:
— Куда едешь?
— В Казань,— сказал Пыжиков,— а что?
— Пробиться в Симбирск хочу,—сообщил парень,
облизывая цигарку и вопросительно глядя на паро-
ход.— Без работы я—на шермака сяду. Айда!
— Меня высадили,—сказал Пыжиков,—только все-
го и ехал.
— Высадили,— повторил парень.— Это они могут.
Их, брат, хлебом не корми, а только дай подиковаться.
Ну, пойду, пропади они, живодеры.
Он повернулся и побрел к сходням. Пыжиков доел
огурец, завистливо провожая глазами нырнувший в
толпу картуз парня.
«Доберется, этот не пропадет, ему все равно, вытурят—
на другой день сядет, да обругает еще в придачу»,—
думал Пыжиков.
18 А. Грин, кн. 2	645
Многие испытания предстояли еще ему. Надо изво-
рачиваться, хитрить, лезть, просить, настаивать, сопро-
тивляться всеми силами—тогда доедешь; а это почему-
то стыдно, противно, уныло и жалко. Но парню с
опухшей щекой, по-видимому, не противно и не стыдно.
Пыжиков позавидовал парню и опустил голову. Серая,
кислая гадость накипала в душе, хотелось подойти к
даме в белой шали, захныкать, попросить пять рублей
и купить билет.
Когда пароход ушел, к полицейскому, собравшемуся
идти домой, приблизился человек, одетый в лакейский
фрак, меховую шапку, стоптанные штиблеты и ситце-
вую рубаху. Это был Пыжиков.
— Арестуйте меня., по этапу,—сказал он.—Паспорт
утерян, папаша в Казани живет, сделайте милость.
ТЯЖЕЛЫЙ ВОЗДУХ
I
Авиатор, напрягая окостеневшие от усилий руки,
повернул к перелеску, промчался над зеленым мехом
хвойных вершин, белой змеей шоссейной дороги, малень-
ким, как карандаш, бревном шлагбаума, увидел двойную
черту рельс и понесся над ней, на высоте тридцати—
сорока сажен с самой большей, какую мог развить
аппарат, скоростью. Слева, уходя к пурпурному, гасну-
щему в облаках солнцу, расстилался сизый ржаной
туман хлебных полей. Впереди, белея маленькой, как
яйцо, церковью, открывалась даль. Справа теплился в
низких лучах зари мохнатый, полный теней, лес. Внизу,
под ногами летуна, время от времени шумел игрушеч-
ный поезд, а стрелочник с флагом в руках задирал
голову вверх, что-то крича стремительно летящему
аэроплану, затем все пропадало, и опять в пустынной
тишине вечера на высоте соборной колокольни несся
над пролинованной рельсами насыпью, трескуче гудя,
крылатый аэроплан.
Бешеная струя воздуха била авиатору прямо в лицо.
Перед вылетом авиатор выпил бутылку коньяку, но не
опьянел, а только начал особенно резко и отчетливо
сознавать все: свое положение состязающегося на круп-
ный приз русского летчика, высоту, на которой, парал-
лельно земле, несся вдаль, воздушную пустоту кругом
аппарата, стоголосый рев мотора и время. Часы, укреп-
ленные перед ним, показывали сорок минут девятого;
полет начался утром. Вместе с этими, имеющими прямое
отношение к успеху или неуспеху, мыслями так же
ярко представлялось другое: шумный вчерашний ужин,
музыка, присутствие высокопоставленных лиц, лестное
в глубине души для детей воздуха, вчера еще никому
не известных заводских механиков и электротехников;
вызывающее оживление женских лиц, шампанское...
Лезли также в голову разные пустяки, как, например,
то, что машину Фармана кто-то назвал шарманкой, а
летчик Палицын хлопочет о казенной службе.
Солнце село, ореол его, пронизывая светом сказочные
18
547
страны зоревых облаков, сиял еще некоторое время
пышными колоннами красного и золотого блеска, по-
бледнел, осел ниже, загородился волнистой темнотой
туч, вырвался из-под них пепельно-светлой щелью и
погас. Аэроплан несся в прохладной мгле; снизу изредка
доносились неразборчивые восклицания, крики; звуки
эти, подымаясь на высоту, словно водяные пузырьки к
поверхности озера, казались призрачными голосами
пространства, потревоженного в своем величии.
С наступлением темноты авиатор стал волноваться.
Рой маленьких и больших страхов летел рядом с ним,
заглядывая в воспаленные ветром глаза. Сначала яви-
лось опасение, что он собьется с дороги, затем, стараясь
представить, в каком положении находятся летящие
сзади соперники, авиатор видел их то нагоняющими
его, то отстающими все больше и больше; невозможность
определить действительное расстояние между собой и
ими приводила его в состояние мучительного беспокой-
ства и раздражения. Конечный пункт бешеной гонки
находился теперь не далее сорока верст, а призовые
деньги, казавшиеся в начале полета чем-то очень еще
сомнительным, рисовались теперь авиатору во всей силе
почти взятого крупного капитала, были близки, при-
надлежали ему, он думал о них, как о своей собствен-
ности. Эти деньги ему были нужны чрезвычайно; в
течение последних месяцев Киршину не удалось взять
ни одного, существенного по сумме, приза, он жил
неаккуратно получаемым от фирмы жалованьем, и для
зимы нужно было сорвать этот, по-видимому, дающийся
приз, так как маленькая, но обладающая здоровым
аппетитом семья авиатора начинала уже залезать в
долги. Сын учился в дорогом специальном учебном
заведении, а дочь перешла в пятый класс гимназии,
стремительно вырастая из всех своих чулков, платьев,
пальто, как разбухающая весенняя почка рвет тонкие
растительные покровы. А для того, чтобы жизнь семьи
не текла мучительно, в постоянных заботах и ухищре-
ниях, нужны были деньги.
Стремительный гул мотора кружил голову. Еще бы-
стрее, чем мчался над невидимой землей аппарат, быс-
трее винта, делающего сотни оборотов в минуту, летела
тревожная мысль, опережая аэроплан. Авиатор вспом-
548
нил, что между шестью и семью часами обогнал его
барон Эйквист; барон мчался наперерез; со стороны
было похоже, что плавно взмывает к небу огромный
белый конверт с головой Эйквиста на переднем обрезе;
конверт взял большую высоту; в голубом небе были еще
видны тонкие очертания машины, как вдруг, совершен-
но отчетливо, глядя снизу вверх, авиатор увидел, что
винт баронова аппарата из мелькающего прозрачного
круга, потемнев, превратился в ясно обрисованные не-
подвижные лопасти.
«Падает»,—с тупым равнодушием гладиатора поду-
мал летчик; не вздрогнул и не обрадовался, но что-то
вроде веселого страха овладело его душой; конверт же,
плавно описывая круги, невредимо опустился на паш-
ню, голова барона по-прежнему чернела в белизне ап-
парата, полная, вероятно, немого ужаса.
Авиатор пролетел над ней, стиснув зубы и думая,
что вот одним конкурентом меньше. Но, вспомнив, что с
ним может случиться то же или еще хуже, пожалел
Эйквиста.
Теперь, когда никто больше не летел впереди него и,
следовательно, от прочности аппарата, состояния пого-
ды и выносливости самого летчика зависел окончатель-
ный успех в состязании, авиатор, пугаясь назойливых
представлений, отталкивая их, но этим еще более под-
чиняясь их власти, увидел себя падающим стремглав,
головой вниз. Он и его товарищи постоянно думали о
катастрофе. Слово это, соединенное с опасениями, пе-
чальной тенью неотступно царило в их душе, укрепля-
ясь частыми газетными сообщениями и слухами; именно
так спит и ходит с мыслью о неурожае крестьянин,
отряхивая вечером сошник, а утром выходя во двор
смотреть из-под руки небо. Чем больше делал авиатор
полетов, чем успешнее, эффективнее и благополучнее
совершал он самые рискованные предприятия, тем проч-
нее сживалась его душа с неотступной печальной тенью.
Когда, совершив полный круг, мысль о катастрофе
заставила авиатора пережить воображением все мелочи
безобразной смерти, а аппарат, деловито ревя мотором,
неистово рвался в темноту—вдруг обманчиво-близко в
дрожащем, светлом тумане заискрились огни города.
Авиатор нервно, по-детски рассмеялся, морщась от на-
549
бегающих слез. Через двадцать, тридцать минут он,
первый из пяти, грянет, встревожив воздушным гулом
темные улицы, на гигантский аэродром, и звонки теле-
фонов дадут знать всем о его прибытии. Авиатор,
привстав, повернул руль и затосковал, почти больной от
желания сейчас, не бензином, а взрывом мысли очутить-
ся на месте.
Тогда, застучав особенно громкими, неправильными
ударами, мотор сделал перебой, остановился, зашипел и
стих. Неистовый стук похолодевшего человеческого сер-
дца сменил его. Аппарат умер... С перекошенным внезап-
ной болью страха лицом, летчик, еще не сознавая
вполне силы удара, потянул руль, сделав небольшой
угол к земле, понял, что падает, и сказал: «Боже мой,
что за шутки! Антуанет, Тонечка, ради бога!..» Аэроплан
быстро, удерживая равновесие, скользил вниз.
В этот момент, подымаясь на кривую спирали опу-
скающегося аппарата, небольшой шар из разноцветной
бумаги, теплясь и просвечивая изнутри огоньком воско-
вой свечки, поравнялся с лицом авиатора. Трагическое
усилие человеческой воли, созданное из пота, крови и
слез,— огромный аппарат—бессильно никнул к земле,
игрушка продолжала лететь. Авиатор, подняв руку,
ударил с разлета кулаком шар, шар тихо порвался,
вспыхнул, сверкнул огненными клочьями и исчез, аппа-
рат же, ломая сучья, шумно упал вниз, среди деревьев,
покачнулся и затрепетал.
II
Толчок был не силен, но резок. Колени авиатора
подскочили вверх, на плечи словно упала тяжесть,
зазвенело в ушах; он сидел не шевелясь, с душой, смятой
неожиданным ударом судьбы, потом, сутулясь от острой
боли в спине, вылез в кусты, шатаясь, подобно животно-
му, оглушенному палицей лесника; зажег дрожащими
пальцами электрический дорожный фонарь, увидел среди
стволов в белом свете плавники аппарата, сел на землю,
обхватил руками колени и застонал.
Переход от бешеного движения к полной неподвиж-
ности страшно походил на смерть, на испуг падающего
560
с обрыва жизни в пропасть молчания. Еще минуту
назад живой, терзающий лицо воздух, в котором аппа-
рат летел всей тяжестью человека, дерева и железа—
стал чужд летчику, недоступен и далек, как ускольз-
нувшая с надменной улыбкой из грубых объятий жен-
щина. Тот воздух, что окружал его на высоте трех
аршин от земли, был другим воздухом, папертью, при-
хожей атмосферы, преддверием голубого бога. Авиатор
мог видеть сквозь него, хватать его руками, дышать им;
мог подпрыгивать в припадке ярости на высоту арши-
на, двух, взлезть на дерево и вытянуть руки вверх—он
все равно принадлежал теперь неподатливой, крепкой
земле; живая связь меж ним и пространством исчезла.
Из одного мира он перешел в другой.
Авиатор встал, поднял фонарь над головой, осветил
место падения и закрыл глаза. В тот же момент он
почувствовал, что отделяется от земли и мчится—это
была иллюзия, инерция впечатлений.
Понемногу удар, нарушивший связную душевную
жизнь авиатора, стал для него фактом. Удвоив внима-
ние, авиатор приступил к тщательному осмотру маши-
ны. Повреждение бросилось ему в глаза не сразу,— он
заметил его лишь после нескольких минут торопливой
работы. Оно было серьезнее всяких предположений; о
починке на месте нечего было и думать.
Летчик стоял с опущенной головой, без шапки. Зем-
ля и воздух были одинаково противны ему. Поднеся к
губам флягу, висевшую на поясе, Киршин сделал не-
сколько крупных глотков, вспомнил летящих, быть мо-
жет, близко уже, соперников, и ревнивая, яростная
тоска вырвалась из его груди глухим стоном. Он знал,
что надо как можно скорее бежать с прогалины, искать
людей и попытаться, если возможно, привести аппарат
в годное состояние, но тоска и усталость делали авиа-
тора неподвижным. Он обдумывал положение осталь-
ных участников состязания «Барон может упасть еще
раз,—сказал Киршин,—ведь упал же я И остальные...*
Он представлял ряд катастроф, без малейшего сожале-
ния; один за другим, в гневной работе его мысли,
подлетая к невидимой запрещающей черте, аппараты,
резко шарахаясь, перевертывались и падали.
Ночная сырость проникала в разгоряченную спиртом
651
и движением грудь Киршина; мысли, постепенно воз-
вращаясь к действительности момента, утратили болез-
ненную остроту, сменяясь тем настроением равнодушия,
когда сознание безучастно отмечает трепет и боль.
Еще раз осмотрев и тщательно заметив лесную
прогалину, в центре которой, как бы сливая с тишиной
леса свою внезапную горестную тишину прерванного
полета, жался поврежденный аэроплан, летчик, споты-
каясь минут пять в ямах и заросших травой корнях,
вышел к безлюдному повороту шоссе. Пахло улегшейся
свежей пылью, болотными цветами и хвоей. Ряд дере-
вянных тумб шеренгой выходил из мрака; по обеим
сторонам дороги шли ровные канавки, и летчик видел,
что предположения его, пожалуй, верны,—он находил-
ся в дачном поселка Летчик шел развалистой походкой
человека, отсидевшего ноги; растрепанный, грязный, он
произвел бы днем впечатление бездомного шатуна, про-
пойцы. Навстречу ему шел господин с дамой, куря
сигару: дама, эффектно подхватив платье, казалась
стройной и молодой, но авиатор остановил их усталым,
безразличным движением руки и, заговорив, услышал,
как хрипл и слаб его собственный, обыкновенно звон-
кий голос.
— Будьте добры™—сказал он почти в затылок не
сразу остановившемуся господину,—я — авиатор Киршин,
я опустился с машиной тут, в лесу™ Куда мне, то есть, где
бы мне отыскать урядника или кто тут?, полицию!.
— Ах, ах!—воскликнул дама, и летчик в темноте раз-
личил ее вдруг заблестевшие под шляпой глаза, а господин,
выпустив руку дамы, от удивления потерял осанку.
— Ах, ведь мы слышали!—чрезвычайно громко и
радостно сказала дама. — Костя, помнишь, над голо-
вой—как автомобиль™ даже страшно! Очень приятно...
— Первый раз в жизни...— ненатуральным, фальши-
во взволнованным голосом подхватил господин,—я ви-
жу человека-птицу... извините... так неожиданно..
— Где полиция?—хмуро спросил Киршин.
Дама подошла ближе, он увидел ее красивое, неда-
лекое, простодушное лицо; она чем-то напоминала ему
жену, плакавшую вчера от страха.
— Отчего вы упали? Вы ранены?—торопливо спро-
сила дама.
652
— Передача остановилась,—каменно проговорил лет-
чик, махнул злобно рукой и быстро пошел дальше,
оставив позади застывшую от волнения и неловкости
пару. Через десять шагов он разразился, дав себе волю,
ругательствами и проклятиями. Брань звонко неслась в
тишине, будя лес.
Освещенные окна дач блеснули слева и справа, в это
время глухой шум, неопределенное гудение воздуха
остановило его.
— Что это? — сказал авиатор. Неясное подозрение
сжало сердце. С упрямым выражением лица, склонив,
как бык, голову, расставив ноги, авиатор стоял, прислу-
шиваясь. Гул рос и определялся, его можно было срав-
нить с быстрыми, дробными, сливающимися в одно,
глухими выстрелами. Летчик, стиснув зубы, заткнул
уши пальцами,— он не хотел слышать; стремительный
рев мотора бросил его в пот; нагибаясь, как будто
летящий над ним аппарат мог разбить ему голову,
авиатор побежал изо всех сил к светящимся окнам дач;
через мгновение длительный, резкий гул раздался в
вышине прямо над головой Киршина, заставил пере-
жить пытку отчаяния, горя, бешенства и, отдалившись,
затих. Это летел молодой, совершающий четвертый по-
лет, Савельев.
Подходя к улицам, авиатор внутренно смолк. Теперь,
когда не могло быть никакой надежды оказаться пер-
вым, возбуждение исчезло, уступив место покойному
желанию идти, не думая ни о чем. Особенное, незлобное
воспоминание воскресило Киршину цветной шар-игруш-
ку, светившийся изнутри светом детской елки,— ма-
ленький, плывущий вверх, повинуясь несложному физи-
ческому закону. В воспоминании этом был смутный
оттенок далекого от дел и борьбы спокойствия. А жюри
все-таки должно уделить Киршину часть общих призо-
вых сумм...
Подумав это, летчик заметил городового, спокойно
подошел к нему и, улыбаясь привычно-рассеянной улыб-
кой человека, стоящего на виду, объяснил положение...
ПРОХОДНОЙ ДВОР
I
Извозчик Степан Рощин выехал к Николаевскому
вокзалу в семь часов утра, встал от подъезда девятым
и стал ждать. Сначала, как это всегда бывает перед
приходом поезда, подъезд был пуст. Потом, вслед за
первой же вынесенной артельщиком картонкой, запры-
гали вниз со спин носильщиков тяжелые чемоданы,
ящики, портпледы; извозчики засуетились, бодря лоша-
дей и выкрикивая:
— Вот сюда, недорого свезу, пожалуйте.
Рощину как не повезло при выезде из извозчичьего
трактира «Пильна», когда он, стукнувшись задним коле-
сом о тумбу, повредил ось и пришлось чинить ее, потеряв
час,—так и теперь не повезло. Вокруг него, подпрыгивая
в колясках, один за другим ехали в гущу городских улиц
обложившиеся вещами приехавшие господа, а с той
стороны подъезда, где стоял он, извозчиков брали все
время так капризно и туго, что разъезд стал редеть, а
Рощин все еще стоял третьим по очереди. Подходили не
в очередь и к нему, да все шантрапа нестоящая: один
рядил в Гавань за рубль и, сторговавшись, полез в
кошелек, после чего сказал, рассмотрев деньги:
— Нет, восемь гривен, больше не дам.
Рощин вспылил, но промолчал; ругаться не позволя-
ют, и, кроме того, городовые номер записывают, а после
в участке нагайкой, а то штраф или номерную жестян-
ку отберут.
Этот восьмигривенный отошел, носильщик, бросив
Рощину на сиденье чемодан какого-то старика в кры-
латке, уже сказал адрес, но ничего не вышло, барин
другого нанял, и чемодан сняли. А два раза было так,
что Рощин сам заупрямился, не хотел дешево ехать,
потом слышал, как другим те же господа больше дали,
уселись и покатили.
Рощин был извозчик невидный, непредставительный,
сутуловатый, с красными от болезни глазами, сидел он
на козлах как-то не крепко, горбом, и лошадь у него
была пегая, маленькая, мохноногая, грязная, с большой
654
головой на тощей шее; словом, прохожий, видя Рощина
в тылу какого-нибудь орловского или ярославского
парня, с глазами навыкате и крутой грудью, думал:
«Старый хрен, повезет плохо да еще ворчать будет,
возьму пригожего Ваньку». По этому ли всему или
потому, что неудачливые дни бывают у всякого челове-
ка, Рощин от вокзала поехал порожняком. «На Знамен-
ской стать,—подумал Рощин,—или еще туда на Фурш-
татскую или Шпалерную, трамвай не грохотнет, нет-
нет, да и клюнет какой, не все господская шантрапа».
II
Постояв на углах и у подъездов попроще, откуда не
гоняли швейцары, Рощин, вздохнув, тронул к Летнему
саду. У Рощина вчера была неполная выручка, своих
сорок копеек доложить хозяину пришлось, так что
сегодня рубля четыре непременно добыть было бы надо.
«Незадача»,— подумал Рощин, когда в пятый, шестой
раз барин из «самостоятельных», пройдя мимо Степана,
взял поодаль стоявшего извозчика по набережной, меж
поплавком и Летним.
Все время мчались извозчики; окидывая привычным
взглядом восседающих в колясках господ, Рощин меха-
нически отмечал про себя: «Этот—сорок копеек, с боро-
дой—шесть гривен, девчонка—за двадцать».
Солнце поднялось выше, наряднее, гуще и суетливее
пошла уличная толпа, стало пыльно и жарко, а за
Невой, в крепости, прозвонили куранты.
«Никак десять,—вздохнул Рощин,— и никогда же не
бывало такого, господи упаси».
Прислушавшись, стал он считать и насчитал один-
надцать колокольных ударов.
— Одиннадцать,—сказал Рощин, почесывая заты-
лок,— копейки не заработал.
Досадливое, томительное беспокойство овладело им.
Оглядываясь по сторонам и с ненавистью конкурента
сплевывая вслед фыркающим щеголеватым моторам,
Рощин, степенно похлестывая лошадь, выехал к Марсо-
ву полю, обогнул его, свернул на Моховую, остановился
и, загнув полу армяка, вытащил шерстяной кисет.
556
— Вот,—пробормотал он, закуривая,—какие дела,
без почина.
Студент шел по тротуару, зевая и щурясь. Рощин спо-
хватился, удачная от неудач мысль пришла ему в голову:
— Садитесь, ваше степенство,— сказал он,— вот
провезу.
— Денег нет.
— А без денег. Для почину, куда прикажете.
— Нет, не хочу,—подумав и уходя сказал сту-
дент,—некуда торопиться.
«Черт, вот черт,— подумал Рощин,— известно, с ам-
бицией».
Он стал размышлять о сущности и естестве жизни
господской. А господ видел Рощин на своем веку много,
во всем городе, почитай, половина господ, и никак ума
не приложишь, чем эти господа существуют. Конечно,
банки, конторы, присутственные места и все такое, там
эти господа и сидят. С другой же стороны, господ как
будто несоизмеримое множество. Одет в сюртучок, ма-
нишку, сапоги чищены и взгляд строгий—господин,
иначе не назовешь, а чем он промышляет..
— И вот сколько в Питере бар,—сказал Рощин,—
так и во все конторы не втиснешь. Ан, втиснешь. Нет,
не упоместятся,—сказал, вздохнув, он,— а чем живут,
поди же ты, все господа..
Через полчаса затосковал Рощин о седоке так креп-
ко, что дернул со злости вожжами, и лошадь, испуганно
вздрогнув всем телом, стала грызть удила.
— Извозчик!—крикнули с тротуара.
— Я-с.. вот-с,—стремительно отозвался Рощин, пе-
регибаясь с козел, и даже просиял: перед ним, одетый с
иголочки, молодой, краснощекий здоровяк-барин пома-
хивал нетерпеливо тросточкой.
— По часам,—сказал барин,—согласен?
— Хорошо-с, рублик-с,—угодливо сказал Рощин,—а
долго прикажете ездить?
— Там увидим.
Барин вскочил, уселся и закричал:
— Ну, пошел живо на Сергиевскую.
Рощин снял шапку, торопливо перекрестился, дернул
вожжами, и в тот же момент пушечный гулкий удар
раскатился над городом.
656
«Двенадцать,—подумал Рощин,—только бы сидел,
да ездил, а пятерку я выстребую».
Седок был человек молодой, здоровый, с высоким
лбом, безусый, с серыми, близорукими, часто мигающи-
ми глазами.
На Сергиевской остановились чуть-чуть; барин под-
бежал к швейцару и спросил что-то, на что, высокомер-
но дернув вверх головой, швейцар сказал:
— Никак нет-с. Выехали.
— А куда?
— Это нам неизвестно.
— Но, поймите же-—начал седок и вдруг, как бы
спохватившись, отошел, вытирая платком лоб.
«Нет, поездишь»,—подумал Рощин.
Седок стоял на тротуаре, опустив голову, затем сел.
— Невский, угол Морской,— сказал он в раздумье и
тотчас же крикнул:—Нет-нет, пошел на Лиговку, да
живее, смотри, номер двести тридцатый!
«Эка хватил »,^ подумал Рощин, послушно завернул
и помчался. Отстоявшаяся лошадь бежала бойко, но по
часам торопиться невыгодно, и Степан пустил ее коно-
чным шагом.
— Извозчик, живее!—крикнул за спиною Рощина
барин.
Рощин прибавил рыси. Через полчаса подъехали к
месту, барин, соскочив на ходу, скрылся в подъезде и
вышел минут через десять сердитый, злым голосом
говоря:
— Гороховая, 16.
С Гороховой же заехали еще неподалеку—на Офи-
церскую, Вознесенский, и везде барин проводил времени
пять—десять минут, выходя все более усталый и блед-
ный, и уже не торопил Рощина, а спокойно говорил:
— Извозчик, поезжай теперь туда и туда.
К трем остановились у Английской набережной, и
седок не выходил с полчаса. Кроме Рощина, у подъезда
стояли еще извозчики, один знакомый, Сидоров. Сидо-
ров спросил:
— Кого возишь?
— А кто знает, сел по часам, рубль за час.
— Давно?
— Трешку наездил.
557
— А не удерет?— зевнул Сидоров.— Намедни возил
я одного шарлатана, бродягу, да у Пяти Углов его и
след простыл, из магазина выскочил, я и не видал,
когда.
— Ну,— сказал Рощин,— видать, ведь...— Приба-
вил:—А черт его знает.
Поддаваясь невольному беспокойству, он стал смот-
реть на ворота, не выйдет ли седок в ворота с целью
удрать, но в этот момент он вышел из подъезда и, по
рассеянности, стал садиться на другого извозчика,
— Сюда, сюда, барин!—крикнул Рощин.— Куда
ехать?
— Куда ехать,— повторил седок.
Рощин передернул плечами и усмехнулся: чудной
барин.
— Ты поезжай шагом,—торопливо заговорил се-
док,— тихонько поезжай, я тебе скажу.
— Слушаюсь,—лениво и уже с оттенком пренебре-
жения ответил Рощин.
Он проехал три фонарных столба, думая: «А кого
посадил? Попросить бы расчету, да в сторону, вдруг
удерет? Лошадь запылилась и самому чаю охота». Но,
подумав так, вспомнил, что два целковых еще взять
хорошо. Было в унылом лице седока, в нерешительных
движениях его и в голос.е что-то, возбуждающее сомне-
ние. Много таких есть, ездят, а за деньгами потом на
другой день просят приехать.
— Что же теперь будет?—тихо, говоря, по-видимо-
му, сам с собой, неожиданно сказал седок.—Да...—
прибавил он и замолчал.
Рощин подозрительно оглянулся.
— Это насчет чего?—спросил он.—Адрес изволите?
Седок не ответил, он вдруг выскочил из коляски и
бросился стремглав к тротуару. Рощин замер от удив-
ления, барин же остановил какую-то барышню из моло-
дых, стал трясти ей руку и заговорил, а она поспешно
отошла от него, вскрикнув, тяжело дыша и блестя
глазами. Рощин подъехал шажком ближе, но уже ниче-
го не услышал, разговор кончился. Барышня, не огляды-
ваясь, поспешно шла вперед, а седок, махнув рукой,
остался стоять. Наконец, повернулся он к Рощину
разгоревшимся лицом и стал улыбаться, смотря прямо
558
извозчику в глаза так, как слепые улыбаются наугад,—
в какую попало сторону.
«То ли пьян, то ли как не в своем умен,—подумал
Рощин и, закряхтев, сказал:
— Ехать изволите?
— Да,—стремительно ответил барин, сел и, поворо-
чавшись беспокойно, сказал:
— Ты вот что., да.- на Караванную. Ты не торопись.
«Этот конец доеду,—подумал Рощин.—Рубля четыре
вымотаю. Удерет он, сердце у меня за него болит. За
деньги свои вроде как он заездился. Пущай пока что*.
Лошадь трусила мелко, понурясь, Рощин вздремнул.
За спиной было тихо, седок больше не проронил ни
слова, только на углу Невского сказал:
— Куда ты? Направо держи.
Рощин очнулся. Сверкнул раскаленный, жаркий Не-
вский. Белые карнизы окон бросали скудную тень. Взад
и вперед мчались извозчики, и в лице каждого седока
Рощин читал: полтинник, тридцать, четвертак, рубль.
— Вот и приехали,— глухо, как бы присмирев весь,
сказал седок. Он слез, медленно говоря:
— Ты подожди, я, может, еще поеду.
— А деньги, барин, коли не поедете?—беспокойно
спросил Рощин.—Четыре рублика.
— Да, деньги.
Барин полез в карман, порылся в кошельке, и Рощин
заметил, что он еле приметно покачал головой.
— Сейчас, может быть...—Седок быстро повернулся
и зашел в магазин.
«Не удерет,—подумал Рощин,—из магазина-то как»,—
и, покосившись на ворота, у которых остановился,
вспомнил, что это и есть тот самый проходной двор,
куда месяц тому назад скрылся господин, по виду
вполне порядочный. Снова тревога овладела извозчиком.
«Да ведь не во двор зашел,—успокаивал он себя,— из
магазина сквозь стену не пролезешь!»
Рощин закурил, вспоминая прежние удачные дни и
мечтая о будущих.
«Вот хорошо провезти рублика за два с барышней на
стрелку, а оттуда в ресторанчик да за простой—рубль,
да махнуть в «Аквариум» или «Олимпию», а поутру на
тони. И все бы так подряд, до утра. Десятка уж тут
659
как тут». Вспоминались ему швыряющие деньгами пья-
ные котелки, манишки грудастые, пальцы с перстнями.
«Это все есть, не уйдет». Рощин повеселел, выпрямился
и вдруг увидел, как из магазина, куда зашел седок,
выскочил, махая руками, приказчик, тут же собралась
кучка народа и, расправляя усы, устремился к магази-
ну городовой.
Рощин не успел тронуть вожжами, чтобы подъехать
и расспросить в чем дело, как из толпы закричали:
— Извозчик!
Недоуменно мигая, приблизился он к толпе и оста-
новился.
— В больницу повезешь. Эй,—крикнул городовой,
пятясь задом, и что-то с усилием вынес из дверей; ему
помогал приказчик.
Рощин вздрогнул, похолодел и перекрестился. На
руках приказчика и городового висел, согнувшись, по-
вернув набок окровавленное лицо, седок.
— Тут же леворвер купил,—сочувственно сказал
дворник на вопрос любопытного прохожего,—оружей-
ный магазин это.
— Господин городовой...— затосковав, сказал Ро-
щин,— а кто мне деньги — четыре рубля я выездил,
пропадут, што ль? А за болышцу-то?
— Ты поразговаривай,— мстительно прошипел горо-
довой,—я тебе дам,— и, повернувшись к толпе, крикнул:
— Расходись, чего не видали!
В коляску, торопясь, укладывали мертвого седока;
обхватив труп рукой, сел полицейский, сказав неизве-
стно кому:
— Череп навылет, тут доктора известные—гроб да
земля.
Еще не опомнившийся от случившегося, Рощин ма-
шинально дернул вожжами, бормоча вполголоса:
— В больнице продержут, пропал день; барина, оно,
конечно, жалко, да своя рубашка ближе к телу, ужо
просить буду, чтоб обыскали, деньги пускай дадут.
Подождал бы стреляться-то,—сказал он, подумав,—
или на леворверт денег тебе не хватило?
И, озлясь, больно стегнул лошадь.
ГРАНЬКА И ЕГО СЫН
I
Щучий жор достиг своего зенита, когда Гранька,
работая кормовым веслом, обогнул излучину озера, вре-
мя от времени вытаскивая на прыгающей, как струна,
лесе хищных, зубастых и мудрых щук, погнавшихся за
иллюзией, то есть оловянной блесной. Гранька глушил
рыбу деревянной черпалкой, бросал на дно лодки, где в
мутной луже, черневшая серебром, змеилась гора щук,
больших и маленьких; осматривал бечевку с блесной и
гнал лодку дальше, пока леса, резнув руку, не телегра-
фировала из-под воды, что новая добыча проглотила
крючок.
Внешность мужика Граньки не заключала в себе
ничего мальчишеского, как можно было бы думать по
уменьшительному его имени. Волосатый, с голой, корич-
невой от загара и грязи грудью, босой, без шапки,
одетый в пестрядинную рубаху и такие же коротенькие
штаны, он сильно напоминал заматерелого в ремесле
нищего. Мутные, больные от блеска воды и снега глаза
его приобрели к старости выражение подозрительной
нелюдимости. Гранька бежал к озерам тридцати лет,
после пожара, от которого благодаря охотничьей стра-
сти ему удалось лишь сохранить самолов да пару
удилищ. Жена Граньки ранее того опилась молоком и
умерла, а сын, твердо сказав отцу: «С тобой либо
пропасть, либо чертей тешить, не обессудь, тятя»,—
ушел в губернию двенадцатилетним мальчишкой в па-
рикмахерскую Костанжогло, а оттуда скрылся неизве-
стно куда, стащив бритву.
Гранька, как настоящий язычник, верил в бога
по-своему, то есть наряду с креслами, образами и
колокольнями видел еще множество богов темных и
светлых. Восход солнца занимал в его религиозном
ощущении такое же место, как Иисус Христос, а лес,
полный озер, был воплощением дьявольского и божест-
венного начала, смотря по тому,—был ли ясный весен-
ний день или страшная осенняя ночь. Белая лошадь-
оборотень часто дразнила его хвостом, но, пользуясь
661
сумерками леса, превращалась на расстоянии десяти
шагов в березовый пень и белую моховую лужайку.
Ловя рыбу, мужик знал очень хорошо, почему иногда, в
безветрие, ходуном ходит камыш, а окуни выскакивают
наверх. Гранька жил при озере двадцать лет, продавая
рыбу в базарные дни у городской церкви, где бесчислен-
ные полудикие собаки хватают мясо с лотков, а бабы,
таская в расписных туесах сметану, размешивают ее
пальцем, любезно предлагая захожему чиновнику про-
бовать, пока не облизала палец сама.
Тусклый предвечерний туман с красным ядром сол-
нца над лесистыми островами скрыл водяную даль,
погнав Граньку к избе. Промысловая изба его стояла на
болотистом, утоптанном городскими охотниками мыску,
в грандиозной панораме лесных трущоб, островов и
водяных просторов, зеленых от саженного тростника;
избу трудно было заметить неопытным в этих местах
глазом. Выезжая к избе, Гранька через камни увидел
оглобли и передок телеги, тут же мотался хвост скры-
той кустами лошади. На темном фоне сосновых холмов
штопором извивался дымок.
— Стрелки, добытчики, лешего же, прости госпо-
ди,—зашипел старик, отталкивая веслом сплошной
бархат хвоща, задерживавшего ход лодки. Гранька
ожидал встретить кого-нибудь из городских лавочников
или чиновников, наезжавших к озеру с ночевкой, вод-
кой и даже девицами из обедневших мещан. Озерной и
лесной дичи в этом месте хватило бы на целую роту, но
охотники, расстреляв множество патронов, обыкновенно
уезжали с жалостной и малой добычей, всадив на
прощанье в бревенчатые стены избы фунта два дроби,
«в цель», как они выражались, немилосердно хвастаясь
своими «скоттами» и «лепажами».
Старик, вытащив из лодки сваленных в мешок щук
и недружелюбно щурясь на дым, подошел к избе.
Черная, с низкой крышей лачуга безмолвствовала, лю-
дей не было видно, рыжая лошадь, измученная комара-
ми, вздрагивая худым крупом, жевала сено.
— Одер-то Агафьина, а кого приволок,—сказал
Гранька, входя, согнувшись пополам, в квадратную
дверь зимовки. Щелевидные окна еле намечались в
1устой тьме, пахло сырым сеном и кислым хлебом,
662
звонкое полчище ужасных северных комаров оглашало
темное помещение заунывным нытьем. Старик ощупал
лавки и углы, здесь тоже никого не было.
Гранька вышел, озираясь из-под руки по привычке,
так как утомительный блеск солнца погас, сменившись
прелестными, дикими сумерками. Комары струнили над
землей и водой; над островерхим мысом струился еще
бледный огонь заката, а внизу, по воде и болотам, и
берегом, за синюю лесную даль, легла прозрачная тень.
Казалось, что и не подступают к мысу воды озера, а
повис он над бездной среди ясных, дымчато-голубых
провалов, полных таких же белых овчин-облаков, что и
над головой, тот же опрокинутый берег, а у тростника—
дном ко дну две лодки с одинаково торчащими веслами.
Сырее стал воздух, сильнее запахло дымом пополам
с тиной. Гранька осмотрел телегу; на ней, в сене,
чернела шомпольная одностволка Агафьина. Задняя ось
носила заметные следы придорожных пней, чека у
левого колеса была сбита и укреплена ржавым гвоздем.
— По оврагам у железных ворот перся,—сказал
Гранька,— напрямки ехал, а един сам. Накося!
Он подошел к выставленному перед зимовкой столу,
вынул из мешка скользких щурят, выпотрошил их
пальцем и бросил в котелок, подвешенный на проволоч-
ном крючке меж двух наклонно забитых кольев, и,
тщательно охраняя в пригоршне спичку, развел потух-
ший костер, затем, почесав спину, сел на скамью.
Из кустов вышел Агафьин, волоча весла, скорым шагом,
прихрамывая, пересек мысок и бросил весла к избе.
— Бабылину лодку прятал,—сказал он,—просил
Бабылин. Изгадят, говорит, лодку мне утошники-те, на
дарма ездят, рады.
Мужики помолчали.
— Кого привез?—таким тоном, как будто продол-
жал давно начатый разговор, спросил Гранька.
Агафьин -хлопнул руками о колени, тряся бородой у
самого лица Граньки, привстал, сел и стал кричать,
как глухому, радостно скаля зубы;
— Сын твой, Мишка-то, а сына-то забыл, нет, сын-
от твой, Михайло, сказываю, тут он, ась?! В чистоте
приехал, в богачестве, земляк мой ведь он, а! Ха-ха-ха!
Хе-хе-хе!
663
Гранька беспомощно замигал, выражение загнанно-
сти и недоумения появилось у него на лице.
— Будет же врать-то,— испуганно сказал он,—
Мишка, поди, померши, давно ведь он., это.
— Да тебе сказываю,—снова закричал, волнуясь,
Агафьин,— на пароходе он прикатил, утресь; а я, вишь,
дрова возил, а с палубы, вишь, на вольном воздухе кои
сидели чаевали, кричит—«подь сюда»,—я, значит, то
самое—«здрасте», а он на тебя,—«батя,—говорит,—
жив, ай нет?» И обсказал, а я поленницу развалил, да
единым духом, свидеться, значит, ему охота, на чай
руль дал, нако!
Гранька прищурился на котелок, где, толкаясь в
крутом кипятке, разваривались щурята. Есть ему не
хотелось. Он мысленно увидел сына таким, каким за-
помнил: волосатый, веснушчатый, с пальцем в носу, с
умными и упрямыми глазами, встал между ним и
костром призрак родной крови.
— Экое дело,—сказал он дребезжащим голосом, пи-
хая ногой к огню полено,— ишь, старые змеи, объявился
когда, да ты по совести—врешь или нет?—Он жестоко
воззрился на Агафьина, но в лице мужика ясно отра-
жался переполошивший всю деревню факт.—Да ты чего
сел-то,— умиленно вскричал Гранька,—завести Дуньку
в оглобли. Поехали, право, поехали, а?
Старик схватил лапти, висевшие на одном гвозде с
распяленной для сушки шкурой гагары, стал мотать
онучи, ухитрился в двух шагах потерять лапоть и,
наступив на него, искать.
За мысом, мелькая в черных вершинах сосен и
деловито крякая, неслись утки.
II
Агафьин смотрел на Граньку, силясь уразуметь,
куда собрался старик, и, смекнув, что тот, не поняв его,
рвется в деревню, сказал:
— Тут он, со мной приехал.
— Игде?—спросил Гранька, роняя лапоть.
— Палочку состругнуть пошел, тросточку. Скучая,
полштоф вина выпили с ним.
664
Из леса, дымя папиросой, показался человек в город-
ском костюме. Завидев мужиков, он пошел быстрее и
через минуту, прищурившись, с улыбкой смотрел вплот-
ную на старика Граньку.
— Вот и я,—сказал он, неловко обнимая отца.
Гранька, вытерев о штаны руки, прижал их к
карманам сына и прослезился.
— Миш, а Миш,—бормотал он,—приехал, значит.
— А то как же.—громко, отступая, сказал Михаил.—
Дай-ка я посмотрю на тебя, старик,—он обошел вокруг
Граньки кругом, паясничая, подмигивая Агафьину, и стал
серьезея—Настоящие мощи, неистребимые Как живешь?
— Маненько живу, мать-то померла, знаешь?
— Должно быть. Старуха была.—Михаил положил
руку на плечо Граньке.—Ну сядем.
Агафьин снял котелок и чайник, поставил на стол
чашки и пестерек с сахаром. Отец с сыном сидели друг
против друга.
Гранька не узнавал сына. От прежнего Мишки
остались лишь вихор да веснушки; борода, усы, возму-
жалость, серый городской костюм делали сына чужим.
— Везде я был,—жуя сахар, рассказывал Михаил.
Агафьин не сводил с него крупных, восторженных
глаз, твердя, в паузах, бойко и льстиво:—Ишь ты. Дела,
брат, первый сорт. Эх куры—петушки.
— Был везде. Последние два года прожил в Москве;
там и жена моя; женился. Поступил в пивной склад
заведующим. Жалованье, квартира, отопление, керосин.
Он сломал крепкую, как железо, баранку, выпил
налитый Агафьиным пузатый стаканчик водки, поддел
пальцем из котелка щуренка и отсосал ему голову.
Сидел, двигал руками и говорил он просто, но не
по-мужицки. Но и тону не задавал, а, видимо, вел себя—
как привык. Рыбу он тоже ел пальцами, но как-то
умелее. Гранька и Агафьин преувеличенно внимательно
слушали его, тряся головами, поддакивая напряженно
и счастливо. Он же, попивая из чайника дымный чай,
расставив на столе локти, а под столом ноги, рассказы-
вал историю хмурого и смекалистого парнюги, ставшего
для деревни барином, «своим из чистых».
Взошла луна и стало еще светлее, мертвенный день
без солнца остался над покоем озер. Уныло звенели
665
комары; в земляной яме, треща красными искрами,
дымились головни; у берега, разводя круги, плюхалась
от щуки рыбная мелочь, а лесистые острова, холмы
стали чернее, строже, глубже тянулись опрокинутые
двойники их в чистую сталь озер. Озаренная луной,
спала земля.
— Жить буду у тебя, тятя,—сказал вдруг Михаил.
Мужики опустили блюдечки, раскрыв рты.— Вот так,
хочу жить при тебе. Не прогонишь?— Он засмеялся и
закурил папиросу, а Агафьин, подхватив уголек рукой,
сунул ему.—С тем и приехал.
— Поди-ко,—сказал Гранька,—ублестишь тебя ноне.
— А что ты думаешь,—Михаил засмеялся.—Пора
пришла, старик, нажился я. Действительно, вышел я в
люди и все такое. Сперва пятьсот получал, теперь
тысячу. Венская стоит мебель, граммофон купил доро-
гой, играет. Приказчики шапки, ломают, а я им к
праздничку на чаек даю. А какой смысл? Далее для
чего мне работать, хозяину вперед забегать, на ломовых
горло драть. Вышел я, верно, что говорить, человеком
стал. А за каким с».. с....м мне этим человеком по земле
маяться? Собаке, брат, лучше. У меня собака есть,
пуделек, ей блох чешут, ей-ей. Ну,—тоскливо мне,
проку из меня настоящего мало, махнул к тебе, подрез-
виться хочу, закис, и, видишь ли ты, пью, ей-богу... как
пьют—в кабаках знают. Думаешь—вышел в люди—
рай небесный. Вопросы появляются.
— Миш, а Миш,— забормотал Гранька,—ты не моги.
Против своей жизни не моги.
— Михайло,—сказал Агафьин, хватая рукой боро-
ду,—обскажи, на меркуны, слышь, на Москве из трубок
глядят, господа не боятся.
Михаил рассеянно посмотрел на него, но уловил
смысл вопроса.
— Это телескоп,—сказал он.—Смотрят, как звезды
ходят.
— Вот то самое,—подхватил Агафьин.
— Ну, завтра поговорим,—сказал Михаил.— Поло-
жи меня, старик, дай вздохнуть.
Он осмотрелся. Ночевье не изменилось, камыш, вода
и избушка были на старом месте.
Все трое легли спать на старых мешках, от которых
ббб
еще пахло мукой. Агафьин подбросил сена, а Гранька
вынес зипуны. Еще поговорили о земляках, рыбе, Моск-
ве. Наконец, Агафьин уснул, храпя во все горло. Старик
и сын, словно по уговору, сели. Обоим не спалось в
духоте ночи, впечатлений и дум.
— Да, буду здесь жить,— громко сказал Михайло.—
Как ехал — мало об том думал. Приехал — вижу, место
нашел себе. И спокойнее.
— Живи,— сказал Гранька,— рыбу ловить будем.
— И деньги есть.
— Утресь рачни посмотрим. Сколь тебе годов-то
теперь, Миш?
— От твоих тридцать долой, только и есть.
Укладываясь, оба думали и заснули, подобрав ноги.
ТРИ ПОХОЖДЕНИЯ эхмы
I
Белый жеребец
Я читал Понсон-дю-Террайля, Конан-Дойля, Буагобэ,
Уилки Коллинза и многих других. Замечательные по-
хождения сыщиков произвели на меня сильное впечатле-
ние. Из них я впервые узнал, что настоящий человек—
это сыщик. В это время я жил на очень глухой улице, в
седьмом этаже. Моя пища, подобно пище Эмиля Золя во
дни бедствий, состояла из хлеба и масла, а костюм, как
у Беранже, из старого фрака и солдатских штанов с
лампасами. Из моего окна виднелось туманное море крыш.
Однажды, переходя мост, я решил сделаться сыщи-
ком. Как раз на этих днях из конюшни графа Соливари
была уведена лошадь ценой в пятьдесят тысяч рублей.
Это был белый, как молоко, жеребец. Никто не мог
напасть на след похитителей, и граф Соливари объявил
путем газет премию в 10 000 рублей тому, кто отыщет
знаменитого скакуна. Зная, что я, Эхма, не обделен от
природы умом, я решил на свой риск и страх осчастли-
вить себя и графа.
Чтобы не ошибиться в методе розыска, я еще раз
внимательно перечитал всего Конан-Дойля. Знаменитый
бытописатель рекомендовал дедуктивное умозаключение.
Но я рассуждал так: жеребец не иголка, не какая-нибудь
Джоконда, которую можно свернуть в трубку и сунуть в
валторну, а также не Гейсмар и Далматов, требующие
почтительного наблюдения. Жеребец—это лошадь, кото-
рую не так-то легко спрятать, а если ее не нашли, то
лишь потому, что за дело взялись глупцы.
Очень долго все мои старания были напрасны. Неде-
ли три я посещал цирки, конные заводы и цыганские
таборы, но безрезультатно. Наконец, в один прекрасный
день я, проходя окраиной города, увидел в стороне от
шоссе огороженное забором место. Забор был сделан из
ровных, поставленных вертикально, высоких досок; до-
ска от доски отделялась очень узкой, как шнурок,
щелью, что произошло, вероятно, вследствие высыхания
668
дерева. И вот за этим забором я услышал голоса людей,
шаги, топот и ржание.
Думая только о лошади, я инстинктивно вздрогнул.
Первой моей мыслью было влезть на забор и посмотреть,
что там делается, но я тотчас сообразил, что злоумыш-
ленники, если они действительно находятся за забором,
увидев меня, примут нежелательные и враждебные
меры. Но увидеть, что делается в огороженном месте, не
было никакой возможности. Напрасно я искал дырок,
их не было, и не было инструмента, чтобы просверлить
дыру, а в узкие щели почти ничего не было видно.
Что-то происходило не далее десяти шагов от забора.
Наконец, в одну из щелей я увидел белую шерсть
лошади. Желая осмотреть ее всю, хотя бы по частям, я
посмотрел в другую щель, досок через десять от первой
щели, но тут, к величайшему изумлению, увидел черную
шерсть. Тогда меня осенила мысль, достойная Галилея.
Я применил принцип кинематографа. Отойдя от забора
шагов на шесть, я принялся быстро бегать взад и
вперед с удивительной скоростью, смотря на забор
неподвижными глазами; отдельные перспективы щелей
слились и получилась следующая мелькающая картина:
жеребец Соливари стоял, как вкопанный, а два вора
красили его в черный цвет из ведра с краской: весь зад
жеребца был черный, а перед—белый...
Я вызвал по телефону полицию и арестовал коно-
крадов, а граф Соливари, плача от радости, вручил мне
десять тысяч рублей.
II
Стрела Амура
Разбогатев, я захотел жениться. Неподалеку от меня
жила артистка театра «Веселый дом», очень своенрав-
ная и красивая женщина. Она презирала мужчин и
никогда не имела любовников. Я влюбился по уши и
стал размышлять, как овладеть неприступным сердцем.
Заметив, когда обольстительная Виолетта уходит из
дому, я подобрал ключ к ее двери и вечером, пока
артистка была в театре, проник в ее спальню, залез под
669
кровать и стал ждать возвращения прелестной хозяйки.
Она вернулась довольно поздно, так что от неудобного
положения я успел отлежать ноту. Виолетта, позвав
горничную, разделась и осталась одна; сидя перед
зеркалом, красавица с улыбкой рассматривала свое
полуобнаженное отражение, а я скрипел зубами от
страсти; наконец, набравшись решимости, я выполз
из-под кровати и упал к ногам обнаженной Виолетты.
— О боже!—вскричала она, дрожа от страха,—кто
вы, милостивый государь, и как попали сюда?
— Не бойтесь...—сказал я.—Вы видите перед собою
несчастного, которому одна дорога—самоубийство. Моя
фамилия Эхма. Давно, пылко и пламенно я люблю вас,
и если вы откажетесь быть моей женой, я пробью себе
грудь вот этим кинжалом.
Виолетта, заметив, что я действительно размахиваю
дамасским кинжалом, вскочила и звонко расхохоталась
— Кто бы вы ни были,—сказала она,— и как бы вы
ни страдали, я могу лишь вас попросить выйти отсюда.
Убивая себя, вы будете десятым по счету сумасшедшим,
а я держала пари, что набью десяток. Ну, режьтесь!
Видя, что угрозы не действуют, я переменил тактику.
— Я сделаю,— воскликнул я,—сделаю вас очень бо-
гатой женщиной! Я засыплю вас золотом, бриллианта-
ми и жемчугом! Ваш каприз будет для меня законом!
— Я честная девушка,— сказала розовая прелестни-
ца,—и не продаюсь. А любить мужчину я не могу, они
мне противны.
— Сокровище мое,— возразил я, уступая, как всегда
в критических случаях, непосредственному вдохнове-
нию,—если я сделаюсь вашим мужем, то это будет
самый необыкновенный на свете муж. Вы будете гор-
диться мной. Вы не подозреваете даже, каков я...
— А’—сказала заинтересованная Виолетта, кушая
персик.—А что именно?
— Вы не поверите.
— Говорите, я вам приказываю!
— Но...
— Он еще разговаривает! Вы же сами твердили, что
мой каприз—закон!
— Я..
— Ну?!
670
— У меня,— надменно и торжественно сказал я,—
кожа полосатая, как у зебры, поэтому я вправе считать
себя необыкновенным человеком.
Красавица рассердилась. Затем удивилась и долго
смотрела на меня пылающими от любопытства глазами,
а я, подбоченясь, не спускал с нее глаз.
Разумеется, ей было неловко просить меня показать
кожу, и она, чтобы видеть занятную шру природы, вышла
в скором времени за меня замуж. К моему великому
удивлению, она заплатила мне за обман тем, что роди-
ла в первый же год мулата.
— Обман за обман,—сказала она, и я проглотил
пилюлю.
III
Полет министра
Лет через десять произошло событие, окончательно
упрочившее мою карьеру. Я стал инспектором тайной
полиции. Это случилось таким образом.
Министр иностранных дел вскоре после своего на-
значения искал популярности и стал поощрять искус-
ства, спорт, садоводство и все, чем интересуется широ-
кая публика. Желая часто видеть свои фотографии в
газетах и журналах, министр подымался на воздушном
шаре, плавал на подводной лодке, а однажды захотел
полетать на аэроплане.
Авиатор Клермон, бравый красавец, с орлиным
взглядом и начинающими уже расти на голове вместо
волос перьями, выкатил при огромном стечении публики
свой победоносный Фарман и усадил меня с министром
(я сопровождал министра на случай крушения).
Когда мы поднялись и полетели, я, к ужасу своему,
заметил, что Клермон пьян. Он громко распевал непри-
личные песни, клевал носом и поносил республику, а
кроме того, управлял аппаратом так, что нам ежеми-
нутно грозила опасность ринуться с высоты тысячи
метров вниз.
Министр, бледный как смерть, нюхал английскую соль.
Однако моя находчивость спасла всех. Выждав, ког-
571
да Клермон начал делать отчаянные крутые виражи, я
крикнул:
— Клермон!
Он повернулся, а я, сорвав с груди орден Почетного
Легиона, помахал им перед носом пьяного авиатора; он
протрезвился и кивнул головой. Некоторое время все
шло прекрасно.
Тогда, не желая ослаблять впечатления, я спрятал
орден, показывая его Клермону лишь в критические
минуты, и мы таким образом благополучно спустились
на землю.
За свои заслуги, как я уже сказал, я был сделан
инспектором тайной полиции, а Клермон получил от
министра орден.
Расскажу еще, как (это было в августе) я имел
случай наглядно вспомнить о всех этих моих самых
выдающихся приключениях.
Я шел по Сен-Антуанскому предместью. Мне нужно
было накрыть шайку апашей.
Вдруг я увидел чудесного белого жеребца Соливари
под персидским бирюзовым седлом; на жеребце сидел
граф, рядом с ним, тоже верхом, на гнедой кобыле,
ехала моя жена, нежно улыбаясь величественному лицу
графа, а сзади на велосипеде перебирал ногами авиа-
тор Клермон с ленточкой Почетного Легиона в петлице.
— Мой милый,— сказала Виолетта Клермону,—я
назначаю вам среду и пятницу, а вам, граф, понедель-
ник и четверг.
— Куда же вы девали,— хмуро сказал граф,—воск-
ресенье, вторник и субботу?
— Суббота, пожалуй, мужу, а вторник и воскресенье—
моему бедному негру.
После этого я долго стоял на углу, кормил голубей
и плакал, по чину, тайными слезами.
СОДЕРЖАНИЕ
Блистающий мир. Роман....................... 5
Ранчо «Каменный Столб». Пометь.............163
Пролив бурь. Сборник рассказов ............275
Пролив бурь ........................... 275
Смерть Ромелинка .......................313
Дьявол Оранжевых вод....................321
На склоне холмов .......................343
Трагедия плоскогорья Суан	. ............353
Жизнь Гнора.............................390
Позорный столб. Сборник рассказов .........427
Позорный столб ........................ 427
Табу....................................432
Племя Сиург.............................447
Синий каскад Теллури ...................461
Далекий путь ...........................495
Трюм и палуба...........................511
Рассказы 1910—1913.........................532
Пришел и ушел ..........................532
Из памятной книжки сыщика...............537
Пассажир Пыжиков........................540
Тяжелый воздух..........................547
Проходной двор ........................ 554
Гранька и его сын.......................561
Три похождения Эхмы ....................568
Александр'Грин
РАНЧО «КАМЕННЫЙ СТОЛБ»
Ответственный за выпуск Г. В. Ходжаев
Редактор В. И. Бугров
Художник К, Ю. Комардин
Технический редактор Н. А. Кригер
Компьютерная верстка М.С Л невский
Корректор Н, Г. Бугрова
ЛР № 061786 от 13.11.92.
Подписано в печать 06.09.93. Формат 84Х 108'/з2.
Гарнитура Centupy. Печать офсетная.
Бумага тип. № 2. Усл. печ. л. 30,24. Учетн.-изд. л. 30,1.
Тираж 100 000 экз. Заказ N® 302.
Издательство К РОК-Центр,
620062, Екатеринбург, а/я 89. Посадская, 40.
Отпечатано с готовых диапозитивов, предоставленных
издательством КРОК-Центр, в ИПП «Уральский рабочий»,
620219, Екатеринбург, ул. Тургенева, 13.
Издательская фирма
КРОК-Центр
выпускает в 1993-94 гг.
собрание сочинений
Александра ГРИНА
З-й том
включает в себя
следующие произведения:
ЗОЛОТАЯ ЦЕПЬ
Роман
ФАНДАНГО
Повесть
ВОКРУГ
ЦЕНТРАЛЬНЫХ ОЗЕР
Повесть
ЗАГАДОЧНЫЕ ИСТОРИИ
Сборник рассказов
В 4-й том
собрания сочинений
Александра Грина
войдут
следующие произведения:
БЕГУЩАЯ ПО ВОЛНАМ
Роман
ДЖЕССИ И МОРГИАНА
Роман
ЗНАМЕНИТАЯ КНИГА
Сборник рассказов