ПЕВ КУКПИН

ЙИН^МиТнЫЙ
п Тро^
Рассказы

СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ
ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

1984

ББК 84.Р7
К 88

Художник
ВЛАДИМИР МАРТУСЕВИЧ

К

4702010200-160
74-84
083(02}—В4

© Издательство
«Советский писатель», 1984 г,

МОЯ ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

так, она была достойна любви, и я
любил ее. Я же — с ее точки зре­
ния — не был достоин любви, и она
меня не любила.
Как говорят, это старая-старая
история, но я в те дни был извини­
тельно молод и мне еще предстояло
узнать эту мудрость.
Мою первую любовь звали Ритой. Прогулка с ней
была моей тайной гордостью. С каким высоко задран­
ным носом поглядывал я на других, менее счастливых
жителей поселка, нарочито не спеша дефилируя мимо них
с моей спутницей!
Ежели признаться честно, то, пожалуй, утверждение
«не любила» будет слишком самоуверенным. Оно всетаки предполагает хотя бы проблеск некоего активного
чувства. Нет, Рита относилась ко мне с обидным равноду­
шием — так же, как к мелкому соседскому пуделю
Тришке, словно бы выкроенному из старой, нечесаной
овчины. Овчинка эта явно не стоила выделки...
Я не вызывал у нее и ненависти, и она снисходитель­
но позволяла гладить себя по спине и за ушами, но ее
огромные карие глаза не выражали при этом никакого
удовольствия. Она совершенно спокойно обнюхивала
меня при встречах...
Так же, без всякого восторга, она принимала мои
дары и приношения: лишь чуточку обсосанную мозговую
кость, кусок сахара или редкую в ту пору шоколадную
3

конфету, подтаявшую в кулаке. Тогда я смутно сознавал,
что иду на это самоограничение и самопожертвование во
имя другого, более сильного и высокого чувства. Какого?
Только теперь, через много-много лет, оглядываясь на
себя самого, я заново ощущаю внутри сладкое замирание
и понимаю, что это делалось именно во имя любви —
большой и всепоглощающей.
К тому же — это тоже было мучительно — моя лю­
бовь, раскрывшись у всех на виду, ни для кого не была
секретом. И от унижений моего самолюбия она не мелела
и не оскудевала. Чего я удостаивался? Рита не тыкалась
носом в мою руку, не тянулась, радостно повизгивая, к
моей щеке, а так — два-три полупрезрительных взмаха
хвостом, и все!
Конечно, она могла смотреть на меня свысока: к сво­
им четырем годам она вошла в самую зрелую пору своего
возраста, а мне было неполных семь лет. Короче говоря,
я любил ее, будучи обычным нескладным дошкольником,
а Ритка сияла красотой рослой, классической немецкой
овчарки (теперь их почему-то называют восточно-евро­
пейскими) в самом расцвете своих полнокровных собачь­
их сил.
— Вот самая собачная собака! — неизменно восхища­
лась Риткой моя мама. От нее и я унаследовал нелюбовь
ко всему мелкому, плюгаво путающемуся под ногами и
брешущему на жизнь с хозяйских ладоней...
Жили мы тогда бок о бок (Ритка — со своими хозяе­
вами, а я — со своими родителями) в маленьком барач­
ном поселке гидростроителей на берегу северной семужь­
ей реки. О, сказочная река моего детства! Тогда на ней
только начинались изыскательские работы под будущую
гидростанцию. Река была бурной и свободной. Кроме
семги в ней водилась еще форель, отменно бравшая на
муху и слепня в ямах за большими валунами.
4

Теперь на этой реке находится, как свидетельствуют
о том специальные справочники, уникальная подземная
гидростанция, чей машинный зал расположен в скальном,
целике. Уникальная... А про форель и семгу в этих спра­
вочниках уже не пишут... Да..,
Впрочем, тогда в реке шла своя жизнь, а в поселке —
своя. И родители наши занимались своими взрослыми
делами, а мы, мальчишки, — своими.
Однажды, в густой грязи нашего поселка, похожей на
сметану... Вы способны представить себе черную смета­
ну?! Но что такое наши взрослые сравнения рядом с дерз­
ким мальчишеским воображением! Итак, в густой грязи
нашего поселка, похожей на черную сметану, я потерял
галошу, еще хрустевшую от новизны. Правда, глагол «по­
терял» не очень точно характеризует драматическую суть
происшедшего. Когда галошу засосало в жадную неодо­
лимую грязь, я честно дергал ногу, пытаясь выдернуть
ее вместе со своей обновкой. Но грязь была сильнее меня.
Чавкая с самодовольным видом, она засасывала мою ногу
все глубже и глубже. Опасаясь уже не только за ногу,
но и за свою жизнь, я руками освободил ботинок и по­
стыдно ретировался. На краю обширного грязевого про­
странства осталась живописно краснеть яркой фланеле­
вой подкладкой моя несчастная галоша...
В предвоенные годы галоши были довольно редким и
дорогим удовольствием. Когда я приковылял на своих
двоих, но с галошиной только на одной ноге, мать всплес­
нула руками и трагическим шепотом воскликнула:
— Уже?! Потерял?!
Объяснения, где неминуемо всплыла бы моя собствен­
ная трусость, мгновенно испарились у меня с языка, и я
только как можно выразительнее и несчастнее кивнул
головой...
После оперативного совещания по моим следам реше­
но было пустить Ритку. Ей подчеркнуто сунули под нос
5

оставшуюся галошу, потом еще что-то из моего небогато­
го гардероба, и она, склонив голову к земле, резво скры­
лась из вида.
Минут через тридцать — о, чудо обоняния! — галоша
была спасена. Даже не слишком измазавшись в грязи,
Рита деловито положила галошу к ногам... своей хо­
зяйки. На меня она, конечно же, не обратила никакого
внимания!

Риткина хозяйка! Вот к кому я испытывал муки самой
жгучей ревности! Я сто раз на дню произносил в ее при­
сутствии «спасибо!» и «ну, пожалуйста!» таким подха­
лимским тоном, что самому становилось тошно от соб­
ственной вежливости.
Я, подымаясь на цыпочки, просительно заглядывал ей
в глаза, чтоб она разрешила мне погулять с Риткой,
то есть самому надеть на нее ошейник и защелкнуть карабинчик поводка. Моя радость тогда сразу выходила из
берегов!
Странно, но я не могу припомнить облика Риткиной
хозяйки. Детская память обычно бывает очень цепкой и
точной. Но у меня в памяти возникает что-то большое,
неопределенное, вечно затянутое в цветастое яркое пла­
тье. И еще мне казалось, что ее жирно накрашенные,
пронзительного химического оттенка губы всегда жили
своей особенной жизнью, словно бы отдельно от осталь­
ного лица.
— У, моя Ритуся! — ворковала Риткина хозяйка, за­
жимая конфету в зубах, на которых тоже виднелись сле­
ды помады. Она заставляла Ритку подыматься на задние
лапы и ослепительными резцами деликатно откусывать
половину.— Ритуся, пуся-муся!
— Зачем вы портите собаку?! — кипятился мой
отец. — Это же не забава! У нее же должен быть харак­
тер! Гордость!
— Много вы понимаете! — отмахивалась хозяйка и

-Л

6

продолжала булькать: — Ритуся меня любит, и мы любим
свою Ритусю! Да, Ритуся-дорогуся?
И Ритка, великолепный огромный зверь, преданно ты­
калась в круглые хозяйкины колени, и в горле этого зверя
прокатывался тихий радостный рык...

Однажды ночью я проснулся от тревожного, шума
реки. Вообще-то река шумела, конечно, все время. У нее
был сильный, гордый, как мне тогда казалось, голос,
стоило только прислушаться. И ее ровный рев, немного
приглушенный расстоянием, являлся постоянным звуко­
вым фоном нашей поселковой жизни. И вдруг — то ли от
дождей в верховьях, то ли еще отчего — в ее привычном
шуме прорезывалась какая-то особенная томительная и
щемящая нота. Так было и в тот раз.
Что-то еще беспокойно преследовало меня сквозь сон,
и я бессознательно пытался разобраться в этом чем-то.
Это были негромкие голоса моих родителей.
И из их отрывистого ночного разговора я узнал ужа­
сающую новость: оказывается, Риткиного хозяина пере­
водят по делам службы на Дальний Восток. И он уез­
жает, и берет с собой Риткину хозяйку, а Риту почему-то
взять не может! Подумать только — берет эту женщину
и не может взять собаку! Это было так ошеломительно и,
главное, непонятно, что я совершенно растерялся, бук­
вально подавленный размерами непонятности мира
взрослых.
— Представляешь, — говорил отец, и я в темноте от­
четливо чувствовал по его тону, как от удивления или
досады у него подымались брови, — я просил отдать Риту
нам, хотя бы на время. Все-таки она к нам привыкла, да
и к Лешке относится хорошо... (Это ко мне-то?! Хоро­
шо?! Первый раз слышу! Ну, в самом деле, что они пони­
мают, эти взрослые!) А она категорически возражает.
(Ясно, что возражает Риткина хозяйка.) Она, мол, будет
7

скучать. И вообще не может себе представить собаку в
чужих руках...
— Ну, это уже не любовь, а какая-то патология! —
сердито сказала мама.
Я не понял, что значит это мудреное слово, но поду­
мал: раз оно стоит рядом со словом «любовь» и относится
к моей Рите, то уж во всяком случае не может быть пло­
хим. ..
И я, успокоенный, заснул.
Сколько я себя помню, у меня никогда не было игру­
шечного пистолета. В мои годы мальчишки прекрасно
знали: оружие — это не игрушка.
У моего отца, как и у многих руководящих работников
в конце тридцатых годов, было личное оружие — наган.
Именно наган, а не маузер или браунинг: в чем в чем, а
в этом мы разбирались безошибочно! Был наган и у Рит­
киного хозяина — невзрачного коротышки в полувоен­
ном костюме и с тихим, бесцветным голосом.
Когда Риткины хозяин и хозяйка осторожно лавиро­
вали по улице нашего поселка, они напоминали буксир и
баржу, с той только разницей, что в данном случае баржа
безоговорочно увлекала за собой буксир.. .
Впрочем, кто из нас может до конца разобраться в
свойствах и секретах семейной субординации?!
И вот как-то в один из выходных дней наши соседи,
эти буксир и баржа, пригласили нас на пикник, да не
просто на пикник, а на уху из свежей семги.
Как видите, прозвучала чисто информационная фраза,
и после нее я даже не поставил восклицательного знака:
уха из семги! Вы вот, читающие этот рассказ, скажите:
многие ли среди ваших многочисленных друзей и знако­
мых могли бы похвастать, что отведали ухи из свежих
семужьих голов!.. То-то и оно... А для нас тогда это бы­
ло вполне обычным делом. Тем не менее пренебрегать
подобным приглашением не полагалось.
8

И тут само собой напрашивается лирическое отступ­
ление, хотя бы и в прозе...
Семга, бесспорно, самая благородная из всех рыб. Ее
вкусовые качества, на мой взгляд, вполне соответствуют,
а может быть-, и определяются законченной, совершенной
формой,- В самом деле — никаких лишних выростов или
наростов, усов, навязчивой попугайской расцветки, лож­
ных огней и прочих вызывающих досаду атрибутов рыбь­
ей мелюзги и второсортицы...
Точные, стремительные обводы, соразмерная, изящ­
ная голова, сильный хвост и плавники, серебряное ровное
свечение чешуи и вдобавок — как у всех лососей — герои­
ческий характер!
Эта рыба пришла словно из легенды, из тех дней, ко­
гда мир был еще юн и свеж, и, как мне кажется, — снова
ушла в легенду...

На берегу сказочной семужьей реки было хорошо, как
только может быть хорошо на берегу сказочной реки.
Что еще можно добавить к этому!
Еще вкусно дымился костерок с треногой над ним, но
котелок с ухой был пуст и только аккуратная горка ко­
стей свидетельствовала о недавнем пиршестве. Под ку­
стом тускло поблескивали две бутылки с одной и той же
не совсем понятной мне иностранной надписью на эти­
кетках, которую я прочитывал на русский лад как «соснак».
Помню, отец блаженно растянулся на сухом, прогре­
том солнцем мху, а я, привалившись к его боку, сморен­
ный обильной едой, незаметно задремал. Мама сидела и
отгоняла от нас веточкой комаров, а Риткины хозяева,
свистнув собаку, на какое-то время исчезли.
Вдруг — именно вдруг, ибо я хорошо помню, что отец
вскочил так стремительно, что я отлетел от него и оца­
рапал коленку об острый сучок, — среди нас дохнуло всй9

ной и тревогой. Совсем близко, за редким березнячком,
глухо, смягченные близким ревом реки, один за другим
бабахнули два выстрела.
Сразу же появились Риткины хозяин и хозяйка. Было
ясно, что стрелял он: от нагана еще горько пахло поро­
хом. Дрожащая рука хозяина никак не могла его сунуть
в кобуру...
Какое-то время никто — ни мои родители, ни я — не
могли осознать, что происходит. До сих пор не знаю, да
и не хотел бы знать, было ли у них все сговорено заранее
или поступки Риткиного хозяина возникли под воздей­
ствием хозяйкиных распоряжений, горечи расставания и
томления от выпитого коньяка, но мы трое молча смотре­
ли на них и не могли сдвинуться с места.
А дальше началось совсем страшное и непонятное: изза большого замшелого валуна, волоча парализованные
задние ноги и тащась брюхом по земле, к нам, нет — к
ним, к своим убийцам-хозяевам, подползала Ритка.
Отец как-то странно хакнул, белый-белый, словно
стволик березы за его плечом. Мать судорожно повисла
на нем, что-то мелко-мелко говоря и всхлипывая.
— Не могу... Не могу больше... — сдавленно, как
внезапно ослепший человек, прохрипел Риткин хозяин и
отбросил наган в сторону.
— Нельзя же ее так оставлять!—зло крикнула хо­
зяйка.— Надо сбросить ее в реку! Помоги мне!
.. .Да подождите, как же это? Раненую... Не прила­
скать, не перевязать... Сбросить... Кого сбросить? Эту,
ползущую из последних сил, с окровавленными лапами
собаку? В реку? В сказочную семужью реку? Ее? Мою
собаку? Мою любимую Риту? А-а-а-а!!!
Говорят, что человек никогда не слышит собственного
голоса. Но мой крик — крик бессилия и ужаса — до сих
пор стоит у меня в ушах.
Красная ярость сотрясла меня!
Неслыханная красная ярость охватила все мое ма­
10

ленькое существо, застлала мне глаза сумрачным кро­
вавым туманом...
Я бил и бил стиснутыми до судорог кулачонками по
этой огромной бабище, по ее обширному животу, кото­
рый, словно тесто, мягко колыхался и проседал под мо­
ими ударами. Ногти мои скользили по цветастой шелко­
вой ткани, и я не мог даже зацепить ее, даже оцарапать.
Я подпрыгнул и пытался укусить хозяйку за локоть, и по­
следнее, что я помню, это донесшийся до меня откуДа-то
сверху, словно бы сквозь темную толщу воды, ее голос;
— Да оттащите же вашего волчонка!
Вероятно, я потерял сознание.
Куплю ли я когда-нибудь своему сыну собаку?!

ТОРЖЕСТВО РЕАЛИЗМА

аш маленький городок, затерянный
на обширных лесных и снежных про­
странствах Архангельской области,
всю войну не знал затемнения. Впро­
чем, электричества тоже... Для сла­
босильной районной электростанции
не хватало топлива. Выкручивались
кто как — у некоторых запасливых
счастливцев сохранились еще допотопные керосиновые
семилинейки без стекол, но большинство обходилось са­
модельными коптилками и светильниками, а иногда — и
лучинным поставцом.
Но вот пришла победная весна сорок пятого года. На
дворе прибавилось света, и на душе посветлело. В Мо­
скве гремели артиллерийские салюты и вспыхивали фей­
11

ерверки. К тому же и у нас разрешили часть электро­
энергии использовать для бытовых нужд. Это сразу
вызвало к действию многообразную внешкольную дея­
тельность, которая раньше хирела из-за нехватки скуд­
ного зимнего дня: мы занимались только при дневном
освещении. И в честь всех этих вышеупомянутых выдаю­
щихся событий в нашей неполной средней школе решили
своими собственными силами поставить не что-нибудь, а
военно-историческую пьесу!
Сюжетную канву этой пьесы и сейчас, да и тогда я
представлял себе довольно смутно. Ее соорудила наша
историчка Анна Федоровна, фанатично преданная своему
предмету. По наивности, видимо, это рукотворное изде­
лие восходило к средневековым мистериям. Действую­
щими лицами —: при желании — могло бы стать все наше
наличное мальчишеское поголовье. Именно — мальчише­
ское, ибо пьеса отражала суровые военные времена и
нежных девичьих образов там не предусматривалось...
Наша нехитрая доморощенная пьеса развивалась в
железной исторической последовательности. Главными
героями (резко отрицательными, к сожалению, что не­
сколько усложняло ее сценическое воплощение) были:
Магистр Тевтонского ордена, он же — Пес-рыцарь, Напо­
леон и Гитлер. В каждом из трех актов их закономерно
ждало скорое и неотвратимое возмездие народных масс,
которые являлись, так сказать, олицетворением положи­
тельного коллективного героя. В финале каждого акта —
согласно режиссерскому замыслу — героические массы
должны были выстраиваться на авансцене и, потрясая со­
ответствующим эпохе оружием, хором скандировать:
— Не суйте свиного рыла в наш советский огород!
Военным консультантом постановки, как написали бы
теперь в сухих газетных отчетах, стал военрук — един­
ственный на тот момент мужчина нашей школы, сухору­
кий белобилетник. Не дожидаясь утверждения претен­
12

дентов на главные роли, вся школа превратилась в огром­
ную оружейную мастерскую...
На роль Пса-рыцаря, против ожидания, довольно лег­
ко, согласился Витька Рохин. Рохля был самым сильным
и крупнокалиберным учеником в нашей школе. Правда,
его физические размеры находились, мягко выражаясь,
в обратной пропорциональной зависимости к его умствен­
ным способностям. Ліалейшее мозговое усилие сразу же
наносило ущерб его рослому организму и надолго выво­
дило его из строя.
.Через некоторое время всплыла наружу и причина его
необъяснимого согласия: оказывается, наша добрая исто­
ричка пообещала Витьке — неофициально, разумеется! —
пятерку по истории в конце четверти. За то, как она вы­
разилась, что Витька практически углубится в некоторые
аспекты славного прошлого нашей Родины...
Но никто не завидовал Рохле: все понимали, что на
эту роль он утвержден из чисто типажных соображений,
и все равно эта пятерка оказалась у него единственной за
многие годы обучения...
С оборудованием для Магистра Тевтонского ордена,
то есть Пса-рыцаря, то есть Витьки Рохина, никаких за­
труднений не наблюдалось. У всех перед глазами еще
стоял неоднократно смотренный фильм «Александр Нев­
ский», и доброхотные костюмеры и реквизиторы точно
знали, что делать.
На плащ Магистру пошла казенная простыня, латы
склепали из старой проржавленной сетки от кровати, а
на шлем — конечно же! — не пожалели оцинкованного
ведра. В нем оперативно прорезали отверстия для глаз,
и рта, а по бокам медной проволокой прикрутили пару
настоящих коровьих рогов.
Костюм получился грозный и впечатляющий. Огром­
ный меч Витька выстругал сам из крепкой доски и обил
белой жестью от консервных банок...
13

К тому же и голос Рохли из-под ведра гудел нераз­
борчиво и угрожающе, как и подобало это Псу-рыцарю.
Почти единственной сценической репликой Магистра
была фраза на древнегерманском языке: «В порошок со­
тру!» И под гулким ведром это конечное «у» раскатыва­
лось долго и разнообразно: «У-у-у!» Остальной текст за­
меняли всякие жесты, свойственные захватчикам, и не­
членораздельное рычание.
Таким образом, за первый акт мы были относительно
спокойны.
Но с ролями Наполеона и Гитлера возникали затруд­
нения, я бы сказал, идеологического порядка.
Как играть Гитлера — все знали, но никто не хотел.
Мы хорошо представляли себе, как он выглядит, по бес­
численным карикатурам в журнале «Крокодил» и газете
«Правда».
— Да что я вам — псих? Или чокнутый? — резонно
возражали мальчишки, которым предлагалось попробо­
вать себя в этой рискованной роли. — На фига мне фаши­
стом делаться! Я их вот как ненавижу, гадов проклятых!
Но вот Наполеон... Играть его хотели все, но никто
не знал — как... Не могли помочь нам и знаменитые лер­
монтовские строки из школьной хрестоматии, характери­
зующие некоторые элементы его внешнего облика: «На
нем треугольная шляпа и серый походный сюртук...»
Треугольная шляпа — ладно, это почти понятно. Мы
довольно быстро установили, что сюртук — просто-напро­
сто разновидность современного пиджака. Сойдет! Но
вот что дальше, точнее — что ниже?!
Наши этнографические сведения оказались недоста­
точными. Наше воображение было бессильно...
Принципиальный вопрос покатился по школьным ко­
ридорам и уборным: какие штаны носил Наполеон?
— Галифе! — убежденно втолковывал кто-то из стар­
шеклассников.— Ясное дело — все генералы носили га­
лифе. И лампасы красные. Во! С ладонь шириной!
14

— Лосины... — тихо подсказала нам приходящая в
школу раз в неделю незаметная учительница пения из
эвакуированных. — Наполеон носил лосины...
— Лосины?! — зачарованные звучным словом, пере­
спросили мы. — А что это такое — лосины?
— В общих чертах, — застенчиво объяснила учитель­
ница музыки, близоруко щурясь и протирая очки, — это
белые штаны в обтяжку.
— Совсем-совсем в обтяжку? — недоверчиво выспра­
шивали мы.
— Совсем-совсем. Модники того времени даже натя­
гивали лосины мокрыми, чтоб они плотнее облегали их
формы...
— Значит, в облипочку! — ахнула одна из девочек. —
Вот срамотища-то!
Первоначально роль Наполеона поручили семикласс­
нику Вовке Ивневу, по общему мнению — самому краси­
вому мальчишке нашей школы. Высокий, подтянутый,
чернобровый! — карманы у него вечно оттопыривались от
бесконечных девчачьих записочек с предложениями люб­
ви и дружбы. Девчонок не останавливало даже его про­
звище. Оно прилипло к Ивневу в шестом классе на уроке
зоологии. По просьбе учителя — престарелого Аристарха
Аристарховича — Вовка перечислял известные ему поро­
ды крупного рогатого скота.
— Холмогорская...— тянул он.— Ярославская... Сентиментальская...
Аристарх Аристархович поднял брови:
— Вы, Ивнев, вероятно, имеете в виду симменталь­
скую? Сентиментализм, извините, уже не мое ведомство.
Это из области «Бедной Лизы»...
Класс бесстыдно грохнул. К Вовке так и пристала но­
венькая свежая кличка: Сентиментал.
15

• Актером Вовка Ивнев оказался никудышным. ■ Он
бледнел на сцене, заикался и забывал слова. В доверше­
ние всего — он никак не мог повторить центральную в
роли хвастливую полководческую фразу:
— Вперед, мои славные гренадеры! Я победоносно
поведу вас на Москву!
На слове «гренадеры» он каждый раз сбивался, путал
слога, нес какую-то околесицу. В его произношении вме­
сто простого и четкого «гренадеры» слышались и «горло­
деры», и «дромадеры», и даже «гамадрилы», хотя что
такое эти самые «дромадеры-гамадрилы» значат, думаю,
он и сам не смог бы толком объяснить...
Главная режиссерша — наша литераторша Валентина
Петровна — в свое время побывала в Москве на спектак­
лях МХАТа. Прикоснувшись там непосредственно к си­
стеме Станиславского, она теперь заламывала руки в не­
мом отчаянье и стонала:
— Не так, Ивнев, не так! Опять не верю! Ну, что, ска­
жите, мне с тобой делать?
— Наполеон был маленького роста! — победоносно
заорал я однажды, врываясь в зал, где репетировали зло­
получную пьесу, и потрясая растрепанной книгой, словно
волшебной палочкой-выручалочкой. — Вот! Читайте все!!!
Я разыскал свое сокровище в рассохшемся сундуке на
чердаке дедовского дома. Это был сборник анекдотов о
всевозможных исторических лицах, среди которых вид­
ное место по праву занимал и Наполеон Бонапарт. За
неимением других исторических анналов мы погрузились
в изучение откопанного мною шедевра. Из него вытекало
одно неоспоримое обстоятельство: величайший из полко­
водцев Франции был почти миниатюрного роста!
Все с надеждой посмотрели на меня: я и тогда не от­
личался богатырским ростом, за что носил прозвище
16

Шкалик. Иногда это и без того обидное наименование
в школе сокращали до совсем коротенького Шкала...
Я одним прыжком вскочил на сцену, поставил ногу на
табуретку, как на воображаемый барабан, и, выбросив
вперед правую руку широким жестом, без запинки и с
блеском выдал фразу, на которой бесславно кончилась
актерская карьера Сентиментала:
— Вперед, мои славные гренадеры! Я победоносно по­
веду вас на Москву!
Но эта блистательная актерская проба не убедила
неумолимую режиссершу Валентину Петровну. У режис­
серов всегда имеются свои необъяснимые прихоти. Она
все еще видела в этой роли кого-то другого...
Ах так! Роль Гитлера покамест оставалась вакант­
ной. Будущий спектакль находился под угрозой неминуе­
мого срыва. Я решил сыграть на извечных режиссерских
трудностях. Я нутром чувствовал, что настоящему масте­
ру дозволено все. И я пошел на все!
— А Гитлер, по-вашему, что? Гигант, да? — несколь­
ко издалека дипломатично начал я. — Так себе, малявка!
— Вот и играй себе Гитлера, Шкалик! — под общий
хохот мстительно заявил Вовка Ивнев. Все-таки, что ни
говорите, а он не мог простить мне своего провала!
— Ладно! Я сыграю вам Гитлера, — холодным тоном
согласился я. — Но при одном условии...
— Каком же это? — подозрительно спросила встрево­
женная Валентина Петровна.
— При условии... — торжествующе задыхаясь, выпа­
лил я, — я же сыграю и Наполеона!
Мое нахальство сразило всех, в том числе и главную
режиссершу. К тому же у нее не было выхода. И конку­
рентоспособных претендентов на столь разноплановые
роли не находилось тоже. Я победил!
— Ну а как же с белыми штанами в облипочку? —
ядовито кинул посрамленный Сентиментал.— Или бу­
дешь играть Бонапарта в штанишках на лямочках?
17

Да, ничего не скажешь: это был серьезный контр­
удар!
Наши постановочные затруднения с белыми штанами
в обтяжку быстро стали известны всей школе. Все, конеч­
но, сочувствовали нашему творческому коллективу, но
помочь... Помочь ничем не могли...
И вдруг — о, это спасительное «вдруг»! — ослепитель­
ная мысль прорезала безнадежный сумрак наших маль­
чишеских мозгов: кальсоны! Ну да! Нам нужны доброт­
ные кальсоны!
Начались энергичные поиски подходящих кальсон.
Все-таки не следует забывать, что время было военное...
Нас выручила одна девочка, сначала пожелавшая
остаться неизвестной. Как-то вечером, после репетиции,
когда в школе уже не осталось ни единой души, кроме
театральных энтузиастов, она отозвала меня в интимный
уголок под лестницей. Там, в этом известном святилище
тайн и секретов, по необъяснимой причине смущаясь и
краснея, она протянула мне завернутый в бумагу па­
кет.
— Бери... — чуть запинаясь, прошептала она тоном,
от которого у меня почему-то запершило в горле. — Это
тебе... для сцены...
О, это неуемное и — надеюсь — бескорыстное служе­
ние искусству!
Дрожащими руками я развернул пакет, в нетерпении
порвав бумагу.
— Лосины?! — ахнул я, не веря собственным глазам.
Увы, это были не лосины. Это были колоссального
размера исподние с загадочными инициалами «КЛЯ»,
крупно вышитыми на поясе синей строчкой.
Перед размерами этих подштанников меркли небезыз­
вестные шаровары Тараса Бульбы. Из полотна, пошед­
шего на это грандиозное сооружение, можно было бы,
18

вероятно, выкроить паруса для полной оснастки сорока­
пушечного трехпалубного фрегата...
Я горько вздохнул. Я почувствовал себя совсем
подавленным этой безымянной мужской мощью, этим не­
правдоподобным величием некоего «КЛЯ»... Но искус­
ство требовало жертв. И я был готов принести эту жерт­
ву. Однако, в целях сохранения объективной историче­
ской правды и для моего естественного вживания в образ
Наполеона, кальсоны необходимо было свести к мини­
муму. ..
На следующий день, размахивая исподними как бое­
вым знаменем, я диктовал свои условия.
Я немедленно ввел в пьесу наполеоновского маршала
из сборника анекдотов только ради одной эффектной
сцены.
— Позвольте, сир, — почтительно басил мой долговя­
зый одноклассник Мишка Беркман, — я достану. Я же
выше вас!
— Не выше, а длиннее! — мрачно и язвительно обры­
вал я его под единодушное одобрение болельщиков на
репетициях.
Историческая острота пользовалась неизменным успе­
хом и обрела вторую жизнь в школе и ее ближайших
окрестностях...
Моя смелость получила награду. Впервые я оказался
в центре женского внимания. Даже девочки из старших
классов прибегали взглянуть на чудака, который соби­
рается выйти на сцену — подумать только! — в одних
кальсонах.
Но я вышел!

В день премьеры с самого утра вокруг меня хлопо­
тала целая пошивочная мастерская: девочки завертыва­
ли мои ноги в белые штаны «в облипочку» и прямо на
19

мне заметывали швы, то и дело возмутительно пры­
ская.
К сожалению, белых ниток не достали. Так что мои
лосины не были шиты белыми нитками: на них красова­
лись крупные черные стежки.
Первый акт, к которому я не имел непосредственного
отношения, накалил зрительские страсти.
В начале второго акта я бестрепетно вышел на сцену,
поставил ногу на бутафорский барабан и сумрачно скре­
стил руки на груди. У зрителей не вырвалось ни одного
смешка. Произошло чудо! Зал замер, потрясенный моим
великолепньіхМ обликом.
На треуголке, склеенной из бумаги и выкрашенной ки-.
тайской тушью, красовалась трехцветная кокарда. На се­
ром пиджачке с чужого плеча сияли пуговицы, оберну­
тые фольгой от конфет. Талию мою опоясывал тонкий
белый шелковый шарф. А начищенные дегтем кирзовые
сапоги внушительных размеров, имевшие задачей изо­
бражать лакированные ботфорты и лихо скрипевшие при
каждом шаге, контрастировали с умопомрачительной бе­
лизной лосин с меткой «КЛЯ»...
Преподавательница музыки грянула на пианино по­
добающее торжественности момента, что-то вроде «Шу­
мел-ревел пожар московский». Я вытянул в первые ряды
правую руку и звенящим голосом взаправдашнего пол­
ководца провозгласил:
— Вперед, мои славные гренадеры! Я победоносно
поведу вас на Москву!
Зал не дышал.
А когда, потерпевший поражение в русских снегах,
согбенный и уничтоженный, я удалялся за кулисы, волоча
ноги и цепляя краем треуголки доски сцены, — зал взо­
рвался аплодисментами...
Конечно, где-то в глубине души я сознавал, что я—■
не Качалов и игра моя, видимо, еще далека от совершен­
ства. Но аплодисменты, их нарастающий рев — о, это
20

сладкое бремя мгновенной славы! — говорили обратное.
Я выходил раскланиваться еще и еще, до тех пор, пока
у меня не устала сгибаться поясница...

По сравнению с тяжкой ролью Наполеона роль главы
третьего райха была мне — тьфу! — проще пареной
репы.
Задолго до Аркадия Райкина я прибегнул к искусству
почти мгновенной трансформации. Пока девочки — в бук­
вальном смысле на коленях — распарывали швы моих
лосин (без посторонней помощи я не смог бы из них вы­
браться), — я торопливо приклеивал себе столярным кле­
ем черную косую челку из шерсти козы и ненавистные
всему миру усики.
Фуражка с высокой тульей и нарукавная повязка
с омерзительной свастикой на черной косоворотке,
заменявшей мундир, довершили мой сценический об­
раз.
Уже хлебнувший кружащего голову хмеля театраль­
ной популярности, я в третьем акте превзошел самого
себя.
В сцене с захваченными русскими партизанами (была
в пьесе и такая сцена!) Гитлер метался, выл, оскаливал
зубы и чуть ли не с пеной у рта визгливо кричал «ферфлюхте руссише швайне» и «эршиссунг!».
Военный консультант — переводя дух, я замечал его
краешком глаза в первом ряду—после каждой моей
удачной реплики выразительно и гулко хлопал себя здо­
ровой рукой по колену: вот, мол, дает!
Остальные лица плыли передо мной как в тумане.
Когда же я предвосхищал свой окончательный
триумф, произошло непредвиденное.
По узкому проходу между стульями, подкидываясь на
костылях при каждом шаге и звеня медалями, по направ21

ленпю к -сцене двинулся один из приглашенных взрос­
лых.
Это был известный всему городу возчик Парфеныч,
инвалид Великой Отечественной войны, в связи с тяже­
лыми ранениями и без ноги вышедший вчистую.
Надеясь, что непосредственный участник боев с фа­
шизмом лично торопится пожать мне руку за мой герои­
ческий труд, я сделал шаг к нему навстречу. Но он с не­
навистью глянул на меня и откачнулся.
— Ух ты, гитлеровская морда!—хрипло взревел он.—
Получай, фашист вонючий! — и, обильно отхаркнувшись,
он изо всех сил плюнул, целясь в мои излишне натурали­
стические усики...
Меня спасла только малорослость, прикрытая козырь­
ком огромной фуражки. Плевок смачно шлепнулся на по­
верхность козырька, едва не сбив меня с ног...
Но этот гражданский акт, как ни странно, увенчал
всешколыюе признание моего таланта!

И именно этим плевком, идущим, что ни говорите,
прямо из глубины сердца, потрясенного моим искусством,
я до сих пор горжусь больше всего!
Никогда-никогда больше в своей жизни я не поды­
мался до таких высот подлинного реализма!
Никогда-никогда больше в своей — совсем не актер­
ской!— жизни я не испытывал прилива такого несказан­
ного творческого вдохновения!
Конечно, я не Качалов и не Смоктуновский. Но я уве­
рен, что даже им, этим признанным корифеям театраль­
ных подмостков, ни разу на своем веку не приходилось
сталкиваться с такой исчерпывающей рецензией на свой
труд, с оценкой выше, чем плевок одноногого театрала
Парфеныча...
22

НИЧЕГО НЕ СЛУЧИТСЯ!

огда Тоська Ступина в знакомом
красном сарафанчике появилась в
конце улицы, я сразу же заметил ее.
Заметил, потому что именно ее по­
явления ждал вот уже с полчаса, де­
лая вид, что никого не жду, зорко
поглядывая на немного покривив­
шийся угол ее дома с мезонином. За­
метил, но, конечно, не подал ей никакого знака, а, незави­
симо засунув руки в карманы, негромко насвистывая,
двинулся к Новому мосту через речку Ельну. И знал,
затылком чувствовал, что. Тоська так же независимо, по­
кусывая травинку по своей всегдашней привычке, шла
следом за мной.
Мы шли вроде бы отдельно друг от друга, связанные
тем не менее тонкой ниточкой взаимного доверия и се­
кретным разговором, который произошел накануне. Мы
с Тоськой сговорились пойти в устье Ельны — покататься
на бревнах.
Я никогда и никому в мире не признался бы, что
Тоська Ступина нравится мне больше всех девчонок в на­
шем Четвертом классе. Да что там в классе — во всей на­
шей Ельнинской семилетней школе! А может — и во всем
городе!
Мое мальчишеское воображение неотступно преследо­
вала ее черная прямая челочка, немного похожая на ло­
шадиную, и ее круглые, цвета перезревшей вишни глаза.
Пожалуй, я только раз — совсем уж малышом, еще до
войны — видел такую темную, почти черную вишню, и
было втайне сладко и щекотно внутри оттого, что Тось­
кины глаза вызывали у меня такие далекие воспомина­
ния. ..
И еще — Тоська была загадочно, не по-нашему смуг­
лой. Не загорелой летом на даровом солнце, как мы все,
23

а именно смуглой, и зимои, скудным северным днем, на
общем фоне бледных и беловолосых наших девчонок ее
щеки светились каким-то особенным, жгучим и вызываю­
щим любопытство румянцем. В городке нашем, где все
друг друга знали, шутили, что Тоськина мать, Тамара,
через цыганский табор ночью пробежала... Но именно
шутили — беззлобно, потому что Тоськина мать и сама
была похожа на цыганку чернотой своих волос с отли­
вом, смуглявостью и — в особенности — веселым, звонким
характером. А Тоськин отец умер уже после Победы от
старой запущенной раны, и хоронили его всем городком
как героя войны: ордена на подушках впереди несли, и
вообще... Так что Тоськина многодетная семья — еще
два брата и три сестры кроме нее — росли военными си­
ротами. Как и я.
Мне нравилось, что Тоська никогда не унывает, не
хнычет, хоть житье у них без отца было очень нелегким,
а помогает матери воспитывать последыша Кольку —
тоже чернявого, круглоглазого крикуна. Но речь сейчас
не о Кольке.
Я бы и Тоське никогда не сказал, что она нравится
мне больше всех девчонок, хоть режь меня самым острым
ножом на кусочки по двести граммов!
По Новому мосту — а он был действительно новый,
взамен сгоревшего от случайной бомбы — мы следовали
уже гораздо ближе друг к другу, хоть все еще на некото­
ром безопасном для подозрительности окружающих рас­
стоянии. Зато мы одинаково сильно ударяли пятками по
звонким, пахучим в жару доскам настила так, что они
гудели от наших шагов. И если бы в этот момент Тоська
Ступина взглянула на меня своими вишневыми глазами
и спросила: «Слабо прыгнуть?» — я, не задумываясь,
вскочил бы на перила с выступающими на них кап­
лями янтарной смолы и сиганул бы «солдатиком» вниз,
как делали это взрослые ребята во время своих купа­
ний.
24

Но думается мне, что Тоська обо всем сама давно
догадалась, а в том, что я ради нее могу прыгнуть с мо­
ста, и вовсе была уверена. Потому что ни разу ни о чем
подобном меня не попросила...
Мы благополучно, никем не замеченные, миновали
мост, за мостом свернули вправо, по течению и уже вме­
сте перепрыгнули жердяной перелаз у ячменного, поля.
А там береговой тропкой оставалось пройти километра
■полтора к устью Ельны, где она впадала в другую реку,
покрупнее. Та река была лесосплавной, и даже сейчас,
когда вода спала, по ней то и дело, в одиночку и пачками,
проплывали сосновые стволы с верховьев, застревая на
отмелях. Их-то нам и было надо!
Кататься на бревнах — это особ статья, тут потребны
искусство и сноровка. Конечно, мы с Тоськой не претен­
довали на лавры старых опытных лесосплавщиков. Из
них каждый в самый лесосплав, в полную воду, когда лес
идет по воде густо, россыпью, по этим бревнышкам плы­
вущим, как по неподвижным половицам, реку перешаги­
вает. А бревна-то живые!
А иные, находились, и такой фокус на спор проделы­
вали на глазах у публики: с одного берега на другой по­
перек реки перевозили бутылку с водой, поставив ее на
один конец, бревна. А сами-то спорщики с голым багром
на торце балансируют. Стоят, приплясывают, только ба­
хилы сверкают, ну а багром подгребают да другие бревна
отпихивают. Тому, кто переправлялся, не перевернувшись
на вертком бревне и не утопив бутылку, воду в ней заме­
няли кое-чем покрепче...

Наши с Тоськой развлечения были, понятно, поскром­
нее. Мы выбирали осевшее на отмели бревно и, поднату­
жившись, сталкивали его в воду. Потом к нему подводи­
25

ли другое и оседлывали сразу два бревна, сидя по кон­
цам. На таком, ничем не скрепленном, кроме наших ног,
шевелящемся плоту плыть было весело и интересно. Под­
гребая ладонями, брызгаясь и смеясь, мы выбирались на
середину, на стрежень. Там мы уже не могли справиться
с течением, поэтому, перекувырнувшись и сверкнув пят­
ками, мы покидали наше сооружение и плыли к берегу.
За Тоську я не боялся — она плавала как рыба.
А иногда мы устраивали — тоже сидя — гонки каж­
дый на одном бревне: кто проплывет дальше, не перевер­
нувшись. Это мы проделывали чаще всего на мелководье,
в устье Ельны, чтобы зря не терять каждый раз бревна.
По правилам гонок, в этом виде состязаний разрешалось
для скорости упираться ногами в дно, но разве это могло
спасти от перевертывания? Мы шлепались в воду, оказы­
вались под бревнами, обдирали ноги о сучки, ныряли,
топили друг друга, и на какое-то время я даже забывал,
что Тоська — девочка с челкой и вишневыми глазами.
Но когда она вылезала на берег... Фигурка у нее
была ладная, длинные ноги золотились от загара, а у си­
них сатиновых трусиков оставался ослепительно белый
краешек. Она купалась обычно в белой маечке, и когда,
мокрая, подымала руки, отжимая волосы, маечка обтя­
гивала ее так, что казалось, под майку у Тоськи были
засунуты два небольших яблочка-дичка. Я честно, изо
всех сил старался не замечать эти яблочки...
Посинев от долгого, многочасового купания, мы об­
стоятельно выкатывались со всех сторон в песке до пол­
ной неузнаваемости и валились животами на горячую
прибрежную отмель. Отдышавшись и перестав стучать
зубами, мы со страстью предавались двум занятиям:
искали «жерновки» или играли в «плювки».
Для поисков «жерновков» нужны были терпение и
зоркость. «Жерновками» у нас назывались загадочные,
размером с ноготь на мизинце, совершенно круглые, пло­
ские, слегка шероховатые на ощупь камешки с малень­
26

кой сквозной дырочкой точно по центру. И впрямь —
словно мельничные жерновки для лилипутов!.
Но чтобы найти два-три «жерновка», нужно было
просеять в ладонях не один десяток килограммов белого
речного песка. Не каждой девчонке удавалось носить на
крепкой нитке на шее или запястье несколько таких
«жерновков», по нерушимому поверью приносящих сча­
стье.
Тоська и здесь была просто чемпионкой! Своими цеп­
кими пальцами она то и дело выхватывала из кучки
кристаллических зернышек заветный «жерновок», добав­
ляя его к своему и без того великолепному ожерелью...
А правила игры в «плювки» были необыкновенно тон­
ки и деликатны. Попервоначалу воздвигалась нагребае­
мая с помощью ладоней и коленей высокая, сколь это
возможно из сухого сыпучего песка, горка, в которой
сверху делалось углубление. Получалось нечто похожее
на модель вулкана с картинки из учебника географии.
Потом... Потом, сосредоточенно глядя друг на друга и
выпучив от напряженной работы глаза, каждый из участ­
ников игры насасывал языком за щеки как можно боль­
ше слюны и по очереди сплевывал в углубление на верху
песчаной горки.
После этой подготовительной, по сути, работы насту­
пал момент ответственных состязаний. Опять же по оче­
реди, каждый со своей стороны аккуратно отгребал лесок
так, чтобы не повредить вершинку. В редких случаях
виртуозы этой игры ухитрялись опустить слюнную начин­
ку на землю, ни разу не покачнув ее, так сказать — с вы­
соким ничейным результатом. А для неловкого игрока,
нарушившего шаткое равновесие постройки, наступала
расплата. Тот, в чью сторону свалится в конце концов
влажный песчаный катыш, обильно пропитанный слюня­
ми, должен был, сильно хлопнув, раздавить его ладонью
и сказать:
— Тьфу, тьфу три разя, не моя зараза!
27

А можно было и просто лежать на спине и смотреть
в высокое-высокое, прозрачное до белизны небо и разго­
варивать. О чем? Ну кто может передать на бумаге, о чем
могут разговаривать двенадцатилетние мальчишка и дев­
чонка с глазу на глаз, одни в большом сияющем мире,
под благодатным июльским солнцем, на песчаном берегу
северной реки?
Наша Ельна никогда не надоедала нам. Сплавная
река — та далеко от нас исток берет. Она быстрая, водоворотистая, мутная. А наша Ельна — не речка, а чудо:
прозрачная, родниковой чистоты, солнцем насквозь про­
свеченная, на дне каждый камушек, как говорится, был
бы виден, — да нет в ней камушков! Чистое у Ельны дно,
ни ила, ни мути, только песок на дне в мелкую складку
сбит — точно рябь водяная на песке отпечаток оставила.
Наверху волна играет, на солнце вспыхивает — и на дне
словно солнечная сеть дрожит. По дну песчинки течением
перекатывает да слюдинки блескучие волочит — каждую
сосчитать можно!
В воде пескари мелькают, серебряными искорками
пляшут на мелководье, как ожившие солнечные зайчики..
Руку в воду опустишь — и покроется рука крошечными
блестящими пузырьками, как стебель росой, пальцами
пошевелишь — по дну искривленные тени побегут, песка­
ри в стороны шарахнутся.
Один берег Ельны отлогий, а по другому, обрывисто­
му, ивы течению кланяются, ветви в воде моют. Хлысты
у ивы гибкие, красные, а листья узкие, серебристые с из­
нанки, верткие на ветру, словно бы рыбешки. Иная ива
так над водой ветви положит — в густую тень войдешь,
как в пещеру. Все тело прохладой охватит — хорошо!
Где-нибудь после полудня, когда тень становилась со­
всем короткой и, словно собака в конуру, пряталась под
ноги, мы вылезали на высокий луговой берег. Измаян­
ные духотой и купанием, мы по очереди, отвернувшись
друг от дружки, полоскали и выжимали наши трусики и
28

развешивали их на прибрежном краснотале для просуш­
ки, после чего забирались в тень высоченных медвяных
медвежьих дудок и следили за многочисленными обита­
телями травяных джунглей. Тоська сидела, обхватив
колени руками, в своем сарафанчике.
Мне очень нравился красный Тоськин сарафанчик,
уже не раз стиранный и изрядно выгоревший на солнце.
По краю подола шел красивый рисунок: желтые колосья
вперемежку с синими васильками. Этот рисунок не был
вышит: это Тоськина мама, веселая Тамара, сама приду­
мала и сама нарисовала дочери колосья и цветы масляны­
ми красками по суровому полотну. Точно так же она рас­
писывала и рубашки Тоськиных младших братишек, по­
строенные домашним способом. Конечно, это было не
навек. Зато — дешево, красиво и на сезон, во всяком слу­
чае, хватало...
В тот день, помню, у нас был нехитрый завтрак: я
достал из кармана кусок хлеба с брынзой, а Тоська —
пригоршню сушеных груш. Груши мы долго и старатель­
но размачивали в ельнинской воде, после чего они каза­
лись нам и сочнее, и сытнее...
Домой мы шли рядом, горячо задевая друг друга то
локтем, то боком, теснясь на узкой, пружинящей под
ногами луговой тропке. Я нес на плече, на рогатульке,
Тоськины тапочки. Из горьковатой тени раскидистых
прибрежных ив мы выскочили на прямую открытую до­
рогу к мосту, залитую безжалостным отвесным солн­
цем,— и невольно зажмурились. Когда же мы открыли
глаза и проморгали радужные круги перед глазами, оба
сразу увидели, что впереди нас ждало самое страшное:
на перилах и настиле по обеим сторонам моста расселись,
как сороки на заборе, мальчишки из компании Семки
Душного. Их главарь тоже был здесь — высокий, худо­
сочный подросток с такими запавшими, почти провалив­
29

шимися глазницами, что его глаза, должно быть, сильно
давили ему на затылок... Вероятно, он маялся желуд­
ком, потому что у него постоянно шел тяжелый, непере­
носимый запах изо рта. И характер Семки вполне соот­
ветствовал прозвищу! «Душной» в местном значении ни­
чего общего не имел со словом «душный». Это слово
означало именно — вонючий.
Семка безупречно подражал голосам птиц и живот­
ных, за что пользовался известностью и ребячьим автори­
тетом. Таковы извилистые дороги славы! С несомненным
актерским мастерством он передразнивал также любого
встречнрго-поперечного, мстительно подмечая и высмеи­
вая свойственные каждому недостатки. Он был зол и не­
стерпимо завистлив ко всему здоровому, а его дразнилки
были ядовиты, смешны и прилипчивы, как репей.
Я понимал, что бить меня они не будут. Сработает не­
писаный закон мальчишеских отношений: семеро одного
не бьют. Но они всей кодлой.пойдут за нами до самого
дома, погромыхивая смешком, словно консервная банка
на собачьем хвосте, ни за что не отвяжутся и после не да­
дут прохода ни мне, ни Тоське и задразнят до смерти.
Мне так и представилось — до слез, до тугой поми­
дорной красноты, налившей лицо, — как они, кривляясь
и приплясывая, топают за нами по скрипучим деревянным
тротуарам нашего Ельнинска и орут дурными голосами:
«Жених и невеста, настряпали теста! Печь провалилась,
невеста подавилась!»
И вся наша улица, вся школа, а скоро и весь наш
невеликий городок до последнего человека будет знать,
что мы с Тоськой Ступиной — жених и невеста. Они бу­
дут знать нашу светлую тайну, и тыкать в нас пальцами,
и подмигивать, и высовывать языки!
Нет, лучше уж погибнуть в честном бою лицом к лицу
с противником, чем подобное унижение! И я вытащил за­
ветный перочинный нож с двумя лезвиями и треснувшей
30

костяной ручкой, со вздохо?ѵі раскрыл его и зажал в сразу
вспотевшей руке.
Вдруг Тоська взглянула на меня потемневшими до
густой черноты глазищами и... случилось невероятное,
словно гром грянул с безоблачного июльского неба! Она
взяла меня двумя ладонями за уши, притянула к себе и
звонко чмокнула в щеку плотно сжатыми губами!Я даже
покачнулся. В глазах у меня потемнело от неожиданно­
сти и гордости. Л^ожет быть, поэтому Тоське удалось так
легко разжать мой побелевший от напряжения кулак с
зажатым'в нем ножом. Она спокойно взяла ножик, щелк­
нула лезвием, закрывая его, сунула мне в карман.
Но чудеса продолжались! Тоська оперлась на мое
плечо, вытряхнула песок из тапочек и, обтерев каждую
ногу ладошкой, не торопясь надела.
Компания огольцов с безразличным видом терпеливо
ожидала потехи в загадочном и не предвещавшем ничего
хорошего молчании.
Тоська оглядела их сузившимися, как у кошки, гла­
зами, ласково, но твердо взяла меня за руку своей креп­
кой шершавой ладошкой и сразу изменившимся, какимто влажным повзрослевшим голосом тихо сказала:
— Идем... Только руку не вырывай. Увидишь — ни­
чего не случится.
Я перелез через изгородь первым. Тоська, перелетав­
шая раньше перелаз одним прыжком, так, что сарафан­
чик вздувался пузырем, сейчас перешагивала с жердины
на жердину и задержалась наверху. Я не слыхал о пра­
вилах хорошего тона, но каким-то новым, обостренным
чутьем понял, что надо подать ей руку. И я, преодолевая
внутреннее сопротивление, сделал это! Она приняла мой
отчаянный жест как должное, оперлась на мою рыцар­
скую руку и не спрыгнула, а величественно сошла на
землю.
31

Держа Тоську за руку, я ступил на раскаленные доски
моста как на эшафот. Лицо Семки Душного медленно;
но неотвратимо приближалось. Вот он раскрыл рот, вы­
дохнув струю смрадного воздуха, спрыгнул с перил, сде­
лал шутовской поклон, язвительно присвистнул и загого­
тал:
— Ну что, голубчики, гули-гуленьки? Наворковались?
Но Тоська спокойно и, как мне тогда показалось, даже
чуточку лениво скользнула по нему презрительным взгля­
дом и бросила через плечо, крепко стискивая мою руку:
— А тебе что, Семочка? Завидки берут? Да на тебя
ни одна девчонка в городе не взглянет даже за рабочую
карточку! Лучше бы ты зубы по утрам чистил! Эх ты,
козел вонючий! Одно слово — «душной»!
Но всего этого Тоське показалось еще мало! Пользу­
ясь тем, что я был в каком-то сладком полусне и цели­
ком подчинился ее сокрушительной женской воле, она
совершенно бесстрашно согнула мою правую руку крен­
делем и просунула в нее свою. Тоська Ступина медленно
и важно проплыла мимо всех, держа меня под руку!
Моя рука одеревенела подобно перилам моста, по ко­
торому мы шли. Сзади слышался только вкрадчивый
шорох шагов. Компания шла за нами молча, словно за­
вороженная Тоськой, по-прежнему затаив дыхание и по­
степенно превращаясь в нечто вроде почетного эскорта.
Он проследовал за нами до Тоськиной калитки и так же
молчаливо выстроился полукругом в некотором от нее.
отдалении.
— Ну, до свидания, Леня! — Тоська высвободила
свою руку и снова ткнулась губами мне в щеку. — Спа­
сибо, что проводил! Пойдем завтра за земляникой? Зай­
дешь за мной?
Я не сразу разлепил губы и, кажется, сказал чрез­
мерно громким голосом:
== Конечно, зайду! Я теперь тебя всегда здесь ждать
32

буду! — и для верности топнул ногой в землю возле ка­
литки.
Тоська Ступина коротко тряхнула своей черной че­
лочкой и звякнула щеколдой калитки.
Я медленно повернулся к разбойничьей ватаге, с по­
холодевшим сердцем сделал два-три шага к ней навстре­
чу— и ждал, что случится. Но ничего не случилось! Ре­
бята как-то машинально раздвинулись и пропустили
меня. Головы у некоторых были еще повернуты вслед
уходящей Тоське, а в их глазах—я видел это совершен­
но ясно — светилось отчетливое мальчишеское восхище­
ние!

КАК Я БЫЛ КАРМАННИКОМ

мы не просто завидовали! Мы восхи­
щались их блестящей жизнью! Само
собой разумеется, что в свои пятна­
дцать-шестнадцать лет они уже ни­
где не учились, а работали и полу­
чали рабочие карточки.
А как они изысканно одевались!
Представьте себе — они облекались
в настоящие кирзовые сапоги на подковках, а белую под­
кладку голенища отгибали так, что были видны ушки.
На каждом топорщился новый, с иголочки ватник с
хлястиком, а на головах чудом удерживались кепочкималомерки из восьми клиньев, да еще с пуговкой!
. Вдобавок, почти у каждого из них передний зуб укра­
шала металлическая фикса, а у их главаря, чубатого
Жорки Чмары, эта фикса была — подумать только! — зо­
лотой! Она великосветски вспыхивала всякий раз, когда
он ухмылялся, и озаряла его щербатый рот, одновремен­
но изливая сияние на всю прочую кодлу.
2

Л. Куклии

33

В кино они ходили, конечно, каждый вечер и всегда
неукоснительно занимали полностью один и тот же ряд —
у выхода, сразу за толстой квадратной колонной с плохо
забеленным ликом Николая-Угодника: наш- кинотеатр;
был перестроен из Благовещенского собора.
Экран натягивался в алтарной части, примерно там,
где были в свое время царские врата, и старухи с под­
жатыми губами, все же посещавшие кпнозрелища, по
привычке крестились, когда тусклыми тенями — из-за
дохлого напряжения — начинали светиться на экране
интригующие кадры.., Впрочем, это не относится к
делу.
Теперь мы называли бы их ряд литерным...
И никто у нас в городке не осмеливался сесть на их
ряд, да, наверное, кассирша тетя Паня и не продавала
билеты на этот ряд никому другому. Она была женщина
болезненная и одинокая.
Пол перед их рядом плотно покрывался подсолнеч­
ной лузгой после каждого сеанса. Они могли позволить
себе такую роскошь: купить на базаре два, а то и три
стакана семечек по цене сто рублей — еще теми, доре­
форменными деньгами — за стакан без верха. Но им-то
торговки насыпали с горкой... Они тоже были бабы с.
понятием.
Ходили слухи, что у них бывают вечеринки с патефо­
ном, и к ним приходят девицы — Верка и Люська, и они
зажигают сразу две лампы-десятилинейки на керосине.
А пьют якобы самогон из настоящих стеклянных стака­
нов и заедают свиной тушенкой. А по праздникам на сто­
ле у них появляется буханка белого военторговского хле­
ба и сало.
Но это уже относилось — по нашим соображениям —
явно к области сверхъестественного. А мы были реали­
стами, обученными суровой военной жизнью. И к этим
слухам относились с вполне оправданным недоверием.
34

Источники доходов у них были разнообразны и по
военной поре — своеобычны.
Когда простейшая швейная иголка делалась неразрешпмой проблемой, сама близость к инструменту и всякой
прочей железной оснастке уже становилась неисчерпае­
мым рудником возможностей.
Они промышляли, к примеру, изготовлением литых
ложек, металлических оградок на кладбище, а также
кружек и бидонов из старых, вылизанных досуха кон­
сервных банок. Особым шиком считались бидоны, свар­
ганенные из трех-четырех лендлизовских банок, где одна
над другой на тусклом золотистом фоне читались надпи­
си; «свиная тУшенка»...
Да, их обогащала всеобщая военная бедность.
К тому же, что ни для кого в городке не было секре­
том, они еще и поворовывали. То на базаре с лотка чтонибудь стянут, то зазевавшуюся приезжую торговку по­
щиплют, а чаще — шуровали по карманам гражданского
населения. Так, по мелочам. В нашем городке, где в те
скудные времена было всего два продуктовых магазина,
столовка да железнодорожный ларек и каждого челове­
ка знали как облупленного, им было не развернуться. Но
за руку при всеобщей бабьей напуганности и озабоченно­
сти схватить их было некому. Они были сильны стадно­
стью, тем, что плотно были сбиты в дерзкую и — по на­
шим тогдашним понятиям — удачливую артель.
Даже самый последний из них — шкет по кличке
Огрызок — поглядывал на всех остальных смертных с
обидным высокомерием, и на нем, казалось, тоже лежал
отблеск недоступного нам ухарства и геройства.
В ту пору мы с верным до гроба другом Вовкой из
пятого «Б» составляли романтический полукомплект —
двух мушкетеров. Недостающих компаньонов не отыски­
валось по весьма прозаической причине: среди наших
школьных товарищей не находилось желающих прочесть
*
35

шибко толстенную книгу Дюма-отца. Серьезное было'
время — не до того...
А пробиться в те высшие сферы, гогочущие на своем
литерном ряду, мы — за хлюпкостью своей и малоросло­
стью,— разумеется, не могли. А хотелось нам этого боль­
ше всего на свете.
И мы с неизменным другом Вовкой пытались хотя бы
следовать их неотразимым манерам. Но у нас не было
и не предвиделось кепочек-восьмиклинок с недоразвитым
козырьком и кирзовых сапог с умопомрачительными го­
ленищами, и укоротить свои и без того кургузые паль­
тишки мьг не решались. Это могло вызвать нежелатель­
ные семейные конфликты. О фиксах, понятное дело, мож­
но было лишь бредить. Оставалось, так сказать, нам в
удел только внешнее проявление нашей внутренней из­
бранности: мы ходили, засунув руки глубоко в карманы,
волоча ноги несколько носками внутрь, и учились по ма­
лейшему поводу шикарно цыкать сквозь зубы.
Сейчас, разумеется, и не припомнить в деталях, к ка­
ким ухищрениям, свойственным изобретательному маль­
чишеству, прибегали мы с верным до гроба другом Вов­
кой из пятого «Б»!
Сколько тупиков, ложных тропинок и мнимых удач
ждало нас во времена наших глубоких рейдов и отчаян­
ных вылазок!
Сколько марок из моего заветного альбома перешло
в жадные сорочьи лапки младшего поколения, которое
могло оказаться чем-либо нам полезным!
Сколько махорки-самосада из драгоценного валютно­
го фонда Вовкиной бабки было отсыпано нами по крохам
и пущено в вонючий дым из самокруток поколением сред­
ним!
И, наконец, наш серый обыденный мир школьной зуб­
режки, нудных домашних обязанностей и общего уныло­
го существования прорезала ослепительная молния дол­
гожданной победы. Наше многотерпение и наши неисчис­
36

лимые жертвы, были вознаграждены: нас допустили в.
некий мозговой центр, чья секретная информация, как мы
были убеждены, даст нам возможность прямого и быст­
рого проникновения в ряды избранных.
Мозговой центр сосредоточивался в странном бревен­
чатом сооружении, некогда знакомом с пронзительно
желтой краской, но теперь обшарпанном до неузнаваемо­
сти. В городке это сооружение фигурировало как сторо­
жевая будка.
Все ее пространство размером чуть поболее железно­
дорожного купе занимали узкие нары и круглая желез­
ная печурка в углу, всегда накаленная до ощутимого
красного сияния.
Оставшееся свободным пространство заполняли идеи.
Носителем их, хранителем и вообще единственным пред­
ставителем этого мозгового центра оказался невидный
сухорукий мужичонка неопределенных лет по прозванию
Проня Тихий. Полученные нами от него конфиденциаль­
ные сведения подтверждали небезызвестную истину о ти­
хом омуте...
Правда, теперь, по здравом размышлении, мне сомни­
тельно, что он сам когда-нибудь был вором и делился
с нами личным опытом. Впрочем, кто его знает: может
быть, и у него была своя мечта...
— Главное в ентим деле — разведка, легкий предва­
рительный шмон, — снисходительно поучал он нас, соот­
ветственно влиянию времени мешая военную и воровскую
терминологию.
И он легким, почти неуловимым, а теперь я сказал
бы — изящным, движением погружал два своих длинных
чутких пальца здоровой руки в обтерханный карман од­
ного из нас —для наглядности.
Он сам, по-хозяйски, извлекал оттуда наши небога­
тые приношения, с ухмылкой косясь на наши пальцы, пе-.
репачканные въедливыми фиолетовыми чернилами.
37

' — Поначалу-то вы не фрайеритесь, работайте на па<
ру, — терпеливо втолковывал он тактику и. стратегию об-;
работки чужих карманов. — Один, к примеру, наколол
капустник или там ксивы — сразу отвали, откинь дру­
гому. Ежели сам сыпанулся — хай там подняли или мен­
та позвали — я, мол, не я, лошадь не моя, граждане и
гражданочки и гражданин начальник. Хучь обыщите! Чи­
стый я. А второй — тихо мотает, не пылит. Поняли?
Наконец наступил он —день решающего испытания.
Как подспудно ни оттягивали мы близившееся событие,
как ни боялись мы его, не признаваясь в этом самим себе,
но надо было претворять полученные теоретические зна­
ния в сомнительную уголовную практику.
Инструктор безвылазно сидел на нарах своей сторо­
жевой будки, так что, естественно, обеспечение надежных
тылов пало на верного друга Вовку.
Я подогревался его захлебывающимися рассказами о
последней ихней оргии, в которых упоминалась загадоч­
ная колбаса салями. Для нас, честно говоря, это слово
воспринималось как «связками», «кругами», «кусками»«
И это нестерпимо усиливало завистливый горьковато­
железистый привкус на языке.
Плацдармом, конечно, был выбран наш кинотеатр,
вернее — закуток около кассы.
Хорошо и отчетливо помню запах отсыревшей штука­
турки, молчаливое дыхание толпы перед началом вечер­
него сеанса и затертый до черноты, до линолеумного бле­
ска грязный деревянный пол, который почему-то чаще
всего тогда бросался мне в глаза.
А название картины, хоть мы и смотрели ее наверняка
в пятый или десятый раз, как это ни покажется стран­
ным, начисто выдуло из моей памяти.
Я пристроился за девушкой в наглухо повязанной ко­
сынке с блеклыми застиранными цветами и в бесформен38

-ной кофте с отвислыми карманами, что меня как раз
устраивало. В толчее возле кассы я прижался боком к ее
неглубокому карману и, собрав всю свою волю, запустил
в него изрядно дрожащие пальцы.
Они сразу же нащупали и ухватили прямоугольник
тощего кошелька... Ага! Есть!
С пересохшим языком, с пальцами, липкими от стра­
ха, я тем не менее пытался строго следовать выработан­
ной стратегии. Я отвалил от жертвы и стал искать гла­
зами верного до гроба друга Вовку из пятого «Б», чтобы
тут же метнуть ему воровскую добычу на случай завала
или хая.
Но хая не было. Вовки — тоже не было. Сначала мне
показалось, что пот заливает мне глаза и я просто-напро­
сто плохо вижу. Нет, видел я хорошо: Вовка испарился
бесследно. Приходилось рассчитывать только на себя.
Я еще раз огляделся. Все тихо. Обворованная мною
девушка уже ушла, не оглянувшись, не спугнутая моей
чистой работой!
Я вздохнул и потащился в ближайшую подворотню
изучить и рассмотреть добычу. Стояла белая северная
ночь, и никакого добавочного освещения не требовалось.
Добыча оказалась неожиданной. Это был не кошелек.
Это было складное зеркальце вроде книжечки в мягкой
обложке, размером с мою ладонь. Я машинально рас­
крыл книжечку, и из девичьего зеркальца на меня гляну­
ло мое лицо.
Впрочем, нет. Это было явно не мое лицо. Это было
чье-то новое, совершенно незнакомое мне лицо. И оно
было такое... такое мерзкое! Да-да, вот именно — чужое
и омерзительное.
«Неужели это я? — каким-то краешком сознания от­
чужденно успел подумать я и попытался судорожно
сглотнуть. Сглотнуть стало нечем. — Неужели — я?!»
Я не мог бы —да и теперь не могу — словами описать
выражение лица, смотревшего на меня. Но ощущение от
39

этого выражения я до сих пор помню совершенно отчет­
ливо.
И чувство омерзения к самому себе подымалось от­
куда-то изнутри, из желудка, оно было плотным, физиче­
ски осязаемым и всепоглощающим. Наконец оно застря­
ло где-то в горле, и я почувствовал, что задыхаюсь.

С криком я швырнул зеркальце в стену и бросился бе­
жать.
Я бежал от той самой блестящей жизни, которой за­
видовал еще несколько минут назад, и от белых гибких
пальцев своего наставника, и от верного до гроба друга
Вовки из пятого «Б», но больше всего — я бежал от соб­
ственного лица. От лица, которое стало для меня чужим
и опасным.
Бежал я долго — сколько хватило сил.
А может быть — и до сих пор бегу...

В ЖАРКИЙ ПОЛДЕНЬ

последнее военное лето я чувствовал
себя совсем взрослым.
Отец погиб на фронте, мать ра­
ботала по найму на строительстве
железной дороги, и в доме остава­
лись только я, сестренка-малолетка
да дед с бабкой — с отцовой сто­
роны.
Приходилось ломить в хозяйстве за взрослого мужи­
ка: ходить за плугом, натирать кровавые мозоли на се­
нокосах, наниматься на лесозаготовки,— только так, вы­
40

работав определенную норму, можно было получить не­
сколько «кубиков» топлива на зиму...
А нужно было еще поливать огород, где худо-бедно, но
произрастал потребный в голодное время овощ, пропа­
лывать морковь да свеклу, окучивать картошку... Тре­
бовалось нарезать в лесу березовых веников прожорли­
вой козе Майке — единственному нашему источнику мо­
лока. .. Конечно, коза не корова, но и те три — пять лит­
ров, что ухитрялась выдаивать из ее тощего вымени бабка
своими сухими венозными руками, были серьезным под­
спорьем. Мне и сестренке полагалось ежедневно по боль­
шой кружке парного Майкиного молока, и еще остава­
лось чем забелить для вкуса мучную болтушку, а то и до­
бавить в толченную вместе с кожурой картошку...
Короче — времени на привычные в детстве мальчише­
чьи забавы не оставалось вовсе. Правда, походы в лес за
грибами и ягодами или на рыбалку рассматривались, как
дело полезное, добавка к столу, но чтобы просто так —
сбегать бездумно покупаться и самозабвенно, до пузы­
рей, позагорать на белом прибрежном песочке или по
всей деревне «попа гонять» — этого и в мыслях не
было...
Поэтому ответственное поручение, неожиданно выпав­
шее на мою долю, показалось мне чем-то вроде заслу­
женного внеочередного отпуска...
В недальней — верст двенадцать — пятнадцать’ от
нас — деревне дед через целую цепь посредников догово­
рился о неслыханной мене: два пуда пшеничной муки за
черный выходной костюм отца...
Туда, в ту деревню, вернулся с фронта .кто-то из род­
ственников, так, седьмая вода на киселе, вернулся живой
и почти здоровый: без левой ноги. А поскольку и та­
ким увечным женихом в скудную военную пору деревень
ским невестам-вековухаім пренебрегать не следовало.
41

быстро затеялась свадьба. Вот для этой свадьбы —
жених сильно хотел, чтоб все было чин-чином и по пол­
ной штатской форме — и выменивался на дефицитную
муку не менее дефицитный шерстяной довоенный ко­
стюм. Так сказать, мена по взаимному интересу...
— Сыну не носить, так пусть хоть внукам на оладьи
пойдет...— степенно рассуждал мой дед, смахивая с усов
набегавшие туда непрошеные мутные стариковские сле­
зинки.— Да ты не реви, мать...— останавливал он тяжко
вздыхающую над сундуком бабку. — Лешке все равно но­
сить этот костюм рано, а там, глядишь, после войны пой­
дет жизнь хар-ро-шая...
Дед мечтательно зажмурился, и перед его внутренним
взором, очевидно, проносились ослепительные картины
будущего послевоенного великолепия. Когда он открыл
глаза, в голосе его послышались интонации прямо-таки
записного балагура-сказочника:
— И будем мы кажинный божий день пшенную кашу
с маслом есть да пить чай с сахаром кусковым внаклад­
ку. .. А на костюм... на новый-то костюм Алексей уж
сам заработает...
Бабка утерла слезы концом белого платка, достала
аккуратно пересыпанный нафталином сверток, разверну­
ла его — и.снова обильные слезы горохом посыпались на
черный, довоенного качества лоснящийся шевиот...
— Сыночек ты мой единственный... Кровиночка ты
моя ненаглядная... Не тебя ли я под сердцем нашивала,
на руках пестовала... — запричитала она, словно над
человеком, сухой морщинистой ладошкой оглажи­
вая сложенные крест-накрест рукава пиджака. — Не
носить тебе уж больше земной одежи-то... не ходить в
нем по гостям да на гуляньица...
Вообще так складно, не прерывая рева, бабка могла
голосить часами.
— Перестань ты душу тянуть! — оборвал дед ее ар­
42

хангельской выучки плач. — Дай вон лучше Лешке-то
пару-другую вареных картошек в дорогу. А то когда еще
обернется...
Бабка, все еще хлюпая носом, завернула костюм в чи­
стую ситцевую наволочку в ярких красных розанах по
голубому полю и долго втолковывала мне, чтобы костюмто я отдал, а наволочку не забыл, обязательно назад за­
брал. ..
— Да муку-то, внучек, на безмене непременно при­
кинь. Ровно два пуда... Не шутка! —дал последний со­
вет дед. — Кто их знает, обстоятельные ли они люди...
На следующее утро, ни свет ни заря — все равно стоя­
ли еще светлые благодатные северные ночи, — я отпра­
вился на поклон к дяде Фине, бабкиному брату.
Колченогий от рожденья Афиноген Иванович, ковы­
ляя и переваливаясь с боку на бок, словно селезень, отка­
тил дверь сарая. При этом сам дядя Финя скрипел и охал
не хуже несмазанных петель собственных ворот...
Наконец он вывел конька, на котором мне и предстоя­
ло совершить деловую поездку. С трудом захомутав его,
он весь вспотел от затраченных усилий и всю остальную
часть работы целиком предоставил мне.
Я ввел конька в оглобли, разобрал нехитрую упряжь,
состоящую по бедности из разнокалиберных ременных и
веревочных частей с бесчисленными узлами на сростках,
кинул в телегу несколько охапок пожертвованной дядей
Филей старой соломы и тронулся в путь...

Я выехал рано, еще по росе, по относительной про­
хладе, но не рассчитал скорости своего экипажа. Несмо­
тря на мое тайное мальчишеское желание прокатиться
с ветерком, с тачаночным шиком, никакие понукания, ни­
какое охаживание хорошим кнутом по впалым бокам не
действовали на моего конягу. Он плелся понурым шагом,
терпеливо снося все мытарства, выпадающие на его ло­
43

шадиную долю, включая злых, стреляющих жалами ово­
дов, то и дело пикирующих с высоты на его измученный
круп. Он только вздрагивал и вяло отмахивался от них
редким своим хвостом... В этой небоеспособной редкости
хвоста была значительная доля моей вины... Боже мой,
сколько же раз на моем мальчишеском веку я безжало­
стно выдирал из его когда-то приличного хвоста волос
за волосом для своих рыболовецких надобностей!
Конек мой ступал совершенно бесшумно, почти цели­
ком погружая копыта в мелкую сухую пыль, тонкую и похожую на тот порошок, на тот коричневый «цыганский
табак», который вырывается ядовитым облачком из ста-,
рых, хорошенько высохших дождевиков, когда на них
наступаешь ногой. И вообще, по такой пыли хорошо бре­
сти босиком, загребая ее немного вывороченными ступ­
нями, или, наоборот, наступая всей подошвой так, что
пыль просачивается между пальцами маленькими фон­
танчиками. ..
Мимо нас не шибко быстро проехал грузовик, рабо­
тавший на деревянных чурочках: по сторонам кабины
виднелись словно бы две железные печки. Но этот медли­
тельный грузовичок поднял такую пылищу, что мне при­
шлось остановиться, как следует отчихаться и прочистить
нос и потом подождать, пока она хоть немного осядет...
Примерно с час-полтора дорога шла сосновым боромбеломошником. В нем стоял теплый запах сосновой хвои,
смолы, спелой земляники. Но когда мы выехали на
открытое пространство возделанных полей — словно зри­
мая стена тяжелого зноя выросла перед нами. Пыль, по­
чти белая в отвесных лучах солнца, была совсем невесо­
мой: она подымалась и висела за нами густым непрозрач­
ным шлейфом, скрывая сзади, словно дымовой завесой,
значительную часть дороги.
Задок телеги был щедро припудрен теплой пылюкой,
44

словно шесток русской печи мукой, вызывавшей на языке
явственный вкус бабкиных пшеничных блинов и постоян­
но напоминавшей мне о важности моего поручения...
Стояло странное дурманящее безмолвие. Жаворонки,
видимо, в такую жару были не в силах петь, а ласточки
со своим неумолчным праздничным щебетаньем в эти
часы блаженствовали над дальней речкой, зачерпывая
клювиками воду на лету, и к моей дороге не долетали...
И если бы не взвизгиванье иногда колесных осей да не
ревматическое покряхтыванье старых натруженных те­
лежных костей, можно было бы подумать, что я, оглох­
ший, один в этом застывшем мире.
Начисто безоблачное небо было не голубым, а некра­
сиво бесцветным, почти белесым. Тени от предметов ле­
жали резкие, черные и казались горячими, как сково­
родки.
Единственную прохладу глазу давали, пожалуй, голу­
бые озерца цветущего льна, которые иногда попадались
по сторонам дороги.
Ехал я в ту сторону первый раз, дорога была незна­
комой, встретится ли ручей или река на моем пути — я не
знал и поэтому решил напиться сам и напоить коня в пер­
вой попавшейся на пути небольшой деревеньке.
Деревенский колодец был бережно прикрыт крыш­
кой, глубоко в нем светилась желанная вода, но привыч­
ной бадейки при нем не оказалось.
Я привязал лошадь у деревянной колоды близ колод­
ца, в тени огромной коряжистой и разлапистой белой
ивы, и решил сходить за ведром — зайти в любую избу,
лишь бы добыть воды. Ох как мне хотелось напиться вдо­
воль и ополоснуть лицо, на котором пыль — я ощущал
это всей стянувшейся кожей — образовала весьма замет­
ную корку...
Деревня не то что казалась, а была в полном смысле
этого слова мертвой. Жара прямо-таки ощутимо давила
на плечи и тугими ударами отзывалась в голове. Все жи­
45

вое попряталось.' Не слышно было ни кряхтенья кур, ни
голосистого призыва петухов, ни поскуливанья собак.
И без того-то в военной деревне народу было немного:
только усохшие старики да беспомощные бабки, а те, кто
были в силах самостоятельно сползти с печей и полатей,
те наверняка были либо в поле, либо на сенокосе. В та­
ком случае и малолеток брали с собой: и тем всегда на­
ходилось вдосталь работы.
Замков в нашем крае и в войну не водилось: если
хозяева уходили по делам, они прислоняли к входной
Двери батожок — и все. А без хозяев зайти в избу хоть и
было, в общем-то, возможным, но по неписаным прави­
лам деревенской морали считалось неприличным.
У дверей нескольких, ближайших к колодцу изб и
стояли такие "немые сторожа, говорившие о том, что ни­
кого нет дома.
Я огляделся. Мое внимание привлёк дом, расположен­
ный не в общем порядке, а несколько в стороне и непохо­
жий на обычные деревенские избенки — в три окна и с
палисадничком перед ними.
Это было необычное для наших мест строение в два
этажа по шесть окошек с резными наличниками в каж­
дом, возведенное вдобавок под одной связью. На вто­
рой— хозяйственный — этаж в задней части строения
вел снаружи пологий дощатый въезд — для возов с се­
ном и прочим припасом.
Запретного посоха у дверей не оказалось.
Из прокаленного июльским солнцем полдня я вошел
в прохладные сени и несколько мгновений стоял в полной
темноте. Потом глаза привыкли, и я начал различать коекакие подробности. Направо находилась дверь на чистую
половину. Она оказалась в самом деле чистой, застлан­
ной свежестираными половиками, но здесь никого не
было.
По скрипучей деревянной лестнице с надежными пе­
рилами из точеных балясин я поднялся на второй этаж,
46

в просторную мансарду, разделенную перегородкой на
две половины. Здесь стояли застеленные кровати, обитые
узорчатой жестью объемистые сундуки, но тоже было
пусто.
Откровенно говоря, мне нравилось ходить по этому
огромному помещению, прогретому солнцем, вкусно пах­
нущему старым выдержанным деревом, прошлогодним
сеном, какими-то травами с отдушкой и стойким здоро­
вым запахом коровяка.
Я бесшумно ступал босыми пыльными ногами по чи­
стым половицам, по старым, отлакированным от долгих
моек доскам с коричневыми сучками, похожими на лука­
вые глаза домовых, рассматривающих тебя'снизу. На ка­
кое-то время я успел вообразить себя капитаном, подни­
мающимся на палубу своего легкокрылого корабля, но
жажда брала свое. Я стал искать кухню.
Широкие сени, в которые я вошел с улицы, разделяли
жилую часть дома на две неравные половины. Из сеней
шел довольно длинный коридор вглубь, ведущий, как я
догадался, в хозяйственные пристройки: хлев, сарай, се­
новал. .. А по обеим сторонам этого коридора были еще
две двери.
Я с трудом потянул на себя тугую левую дверь и ока­
зался в просторной горнице, зимней, судя по занимающей
большую ее часть огромной русской печи с нарядным
очельем, множеством подпечков и печурок, с широким
устьем, прикрытым железной заслонкой. От печи тянуло
живым теплом и чем-то съестным. Свет проникал через
единственное окно, но не впрямую, а через неширокую
щель неплотно сведенных ставен. Этого было достаточно,
чтобы в солнечных лучах, в которых плясали бойкие пы­
линки, разглядеть на лавке у печки ушат с водой и ви­
сящий над ним деревянный ковш. Однако попить я не
успел: откуда-то — мне послышалось, что из-под печки,—
донесся легкий вздох...
47

Несколько раз переступив по приятно холодящим
ступни половицам, чисто выскобленным дресвой со ще­
локом,— в таких вещах я понимал! — я осторожно за­
вернул за угол грандиозного кирпичного сооружения...
и остолбенел.
В пространстве между тыльной стороной печи и руб­
леным заулком избы помещалась довольно широкая ле­
жанка, на которой под цветастым одеялом лежала, раз­
метавшись от жары, спящая девушка, старше меня, как
мне показалось, года на два-три...
Впрочем, сказать «под одеялом» было бы неточным:
яркое одеяло, составленное из разноцветных лоскутков,
сбившись на сторону, углом прикрывало только часть ее
живота и одну ногу. Две длинные косы, растрепавшиеся
на концах, золотистыми струйками чуть ли не до полу
стекали с высоко положенной подушки.
Но я смотрел не на косы и не на одеяло, а на голую,
ослепительно белую ногу, согнутую в колене, и на ма­
ленькие тугие груди, удивительно похожие на две поло­
винки одного яблока...
Я застыл на месте, боясь шелохнуться и совершенно
не соображая, что же делать дальше. Но, видимо, мой
взгляд, каким я уставился на это нечаянное зрелище, об­
ладал особым физическим, загадочным, но ощутимым
действием. Девушка еще раз слабо и неглубоко вздох­
нула и тихо открыла глаза. Несколько секунд — несколь­
ко очень-очень долгих секунд! — она спокойно и без вся­
кого удивления смотрела на меня в упор, ничуть не стес­
няясь своей наготы и не делая ни малейших попыток
прикрыться. Потом так же ясно и спокойно, хоть и еле
слышно, сказала:
— Иди ко мне...
Я загипнотизированно сделал несколько мелких ша­
гов и прикорнул к ее жаркому телу, стараясь не касаться
ее руками, жадно, словно к живому родничку. Она тихо
и ласково застонала и прижала мою голову обеими рука­
48

ми. От этого перехватило дыхание, подобно тому как
ежели разгоряченному сразу броситься в леденящую глу­
бину речного омута...
Я, должно быть, на какое-то время потерял созна­
ние.

Не представляю себе, что было бы через минуту, но
в это самое мгновение в сенях раздалось оглушительное,
как мне показалось — почти набатное звяканье пу­
стого ведра, стук палки по гулким половицам, и затем
чья-то слабая рука стала дергать ручку плотно прикры­
той двери...
Одним духом, словно кошка на столб, я взлетел на
печку и затаился там- за пестрым ситцевым пологом, на
раскинутом тулупе, горько пахнущем овчиной...
— Ты чего ж это исподницу-то скинула, охальница?—
услышал я певучий, хоть и несколько дребезжащий от
старости голос с ласковыми интонациями.
— Жарко, божатка... — еле слышно ответила де­
вушка.
— Жарко, девонька, жарко, болезная, то-то оно и
есть... — запричитал старческий голос. — И снаружи-то
жару господь бог сниспослал несусветную, да и внутрето у тебя жар... Ишь как губы-то спеклись... Сейчас,
сейчас, внученька... Я вот отварцу тебе принесла, изгото­
вила. .. из разных травок духмяных да пользительных,
выпей, в ём сила обозначенная. .. Тебе и полегчение вы­
падет. ..
Послышалось бульканье жидкости, переливаемой,
очевидно, либо из бутыли, либо из иного какого сосуда
в чашку или кружку.
Девушка пила жадно, судя по.тому, что ее зубы мел­
ко-мелко пристукивали о край — ага, догадался я по зву­
ку— о край металлической кружки.
49

— Спасибо, божатка, — опять еле прошелестел ее го­
лос.
— Вот и хорошо, вот, моя милушка, и прекрасно...
;Тут и скусу много, я и малинки сухой добавила, и марьин корень, и мяту с валерианою... Еще три дни по­
пьешь— и лихоманку твою как рукой снимет... Дайкось я тебе косы-то переплету... — пел внизу подо мной
ласковый и добрый, завораживающий голос старухи зна­
харки.
Я не слишком боялся, что старуха обнаружит мое
присутствие на печи, ежели полезет туда за какой-либо
надобностью. Пожалуй, меня удерживала там сладкая
смесь стыда и восторга, да еще изрядная доля любопыт­
ства: а дальше-то что?!
Мне и в голову, разумеется, не приходило, что де­
вушка больна, что у нее может быть какая-нибудь зараз­
ная болезнь — такой светлой и чистой, такой прекрасной
казалась она мне, хоть я и не мог больше видеть ее за
душным ситцевым пологом.
На губах своих я все еще ощущал прохладу ее неж­
ной голубоватой кожи.
.. .А пить мне хотелось прямо-таки нестерпимо!

Несколько часов продолжалась моя забавная пытка,
ибо оттого, что она была в известной степени забавной
и добровольной, она тем не менее не переставала быть
пыткой, и серьезной...
С трудом дождавшись наконец, когда бабка куда-то
уковыляла, я кубарем скатился с печки и, не различая
ничего вокруг, кинулся к своему коньку, терпеливо дожи­
давшемуся меня у коновязи под дуплистой ивой.
Плюхнувшись в свой четырехколесный транспорт, я
стал нахлестывать застоявшегося конька и что есть силы
накручивать вожжами...
50

Не помню уж, каким образом выполнил я дедовское
поручение, но, видимо, все-таки в конце концов выпол­
нил.
Больше в ту деревню судьба никогда меня не зано­
сила.
Но в памяти моей ощутимо ярко сияет каждый тре­
угольничек на лоскутном одеяле, и до сих пор я чувствую
иногда то неизбывное желание любви и жажду, словно
бы на всю жизнь знойно опалившие меня тогда, давнымдавно, в жаркий июльский полдень..,

ЗАКУРИВАЙ, ДРУГ!
Всем, моим некурящим друзьям посвящаю

скоре после окончания войны в нашу
большую комнату, куда мы с мамой
вернулись из эвакуации, стали заха­
живать друзья отца, и я с напряжен­
ным мальчишеским вниманием слу­
шал рассказы демобилизованных
офицеров о войне, о боях, о живых
и убитых, о таинственных и незнако­
мых местах: Дунай, Карпаты, Эльба...
Буквально с искрами на кончиках пальцев я прика­
сался к их боевым орденам, трогал медали на разно­
цветных муаровых лентах, поглаживал шершавые жел­
тые и красные нашивки за ранения. Мужчины с пони­
манием позволяли мне делать это: они знали — мой отец
с фронта не вернулся.
С женщинами — если демобилизованные приходили
с женами — с ними было проще: те бросались обнимать
мать, жалеть меня, потом принимались плакать. Можно
51

было насупиться и забиться в угол — я не любил, чтобы
меня жалели.
Мама, между прочим, тоже.
— Твой отец был человеком. Настоящий мужчина! —
коротко сказала мать, когда в наш далекий северный
городок Ельнинск пришла «похоронка». Она не плака­
ла. — И если ты будешь хоть чуточку на него похож, я
смогу тобой гордиться.
И теперь — из коллективных воспоминаний — я понял,
что отец, помимо всего прочего, был еще веселым и об­
щительным человеком: друзей оказалось много. Конечно,
не считая тех, кто не вернулся. Таких было еще боль­
ше. ..

Иногда друзья отца приходили по двое-трое, и выпи­
вали рюмку-другую водки, и тогда вспоминали студен­
ческую молодость, и недолгую мирную работу, кто —
где, и пели под гитару смешные песни.
Одна дополна налитая рюмка и корочка хлеба с кру­
жочком соленого огурца тогда ставились на тарелочке
возле отцовского кресла. И друзья отца молча смотрели
на его фотографию, висевшую на стене, и так же молча
встречались с ним взглядом.
Никто не чувствовал за собой вины: все понимали,
что уцелеть на войне — дело случая...
Однажды в нашей прихожей раздался звонок: зво­
нили четыре длинных уверенных раза. В системе тогдаш­
них сложных коммунальных сигналов это был наш шифр,
и я пошел открывать дверь. За нею стоял незнакомый
мужчина почти дядистепиного роста.
— Здравствуй, Лешка! — сказал он мне. — Не уз­
наешь, а?
52

— Нет.;., — ошеломленно .. ответил я, разглядывая
ослепительного незнакомца. Про себя я сразу же окрестил его «Капитаном», ибо облик его оказался точь-в-точь
таким, какими я представлял себе настоящих, бывалых
капитанов: во вкусно хрустящем кожаном пальто, в фу­
ражке с витым шнуром и сияющим золотым «крабом» и
с бородой!
Могучая рыжеватая борода, как у хорошо знакомых
мне по литературе морских разбойников, меня прямотаки доконала. Тогда бороду мог себе позволить только
академик Отто Юльевич Шмидт... Да еще, пожалуй,
Карабас-Барабас в кукольном театре. Когда он стиснул
меня и немного приподнял — она вкусно пахла душистым
крепким табаком.
«Капитанский...» — с уважением подумал я про себя.
— Здорово ты вырос! А мама дома? — спросил он,
проходя в прихожую и вешая на крючок свой поскрипы­
вающий реглан.
Тут я вообще ошалел: на нем был темно-синий китель
с блестящими пуговицами. На каждой пуговице выпукло
красовался маленький якорек, но этого было еще мало!
На рукавах матово поблескивали золотые плетеные шев­
роны и над ними — голубой треугольный вымпел!
Я даже зажмурил глаза от этого неправдоподобного
великолепия.
Когда я осторожно приоткрыл один глаз, Капитан
протягивал мне длинный узкий пакет в газетной бумаге,
перевязанный бечевкой.
— Это тебе...
.— Что это? — прошептал я, быстро размотав бе­
чевку и в недоумении уставившись на узкую, похожую на
пластмассовую, пластину с волосистой бахромой по
краям.
— Это, братец ты мой, подлинный китовый ус! — не­
понятно ответил Капитан.
Честное слово, я не знал, что у китов бывают усы,
53

но поверил ему на слово и принял подарок с трепетом
и восторгом. Расспросить Капитана детальнее и подроб­
нее я не успел, ибо тот втолкнул меня в комнату.
— Димка! — закричала мама и повисла у Капитана
на шее. Повисла, кстати говоря, самым натуральным,
девчоночьим образом: дрыгая ногами и повизгивая.—
Как же я рада тебя видеть, бродяга ты разнесчастный! —
Она крепко вцепилась в его пиратскую бороду, словно
проверяя — не приклеенная ли? — Ну, и как там Главсев­
морпуть?
— Как говорится — растапливаем льды нашим горя­
чим дыханием... — отрапортовал Капитан. — С нашей
помощью — функционирует... — и он, стряхнув маму
с бороды, бережно посадил ее на диван.
— А Лешка-то какой, гигант! — сказал он, несколько
переоценив мои внешние данные: я был малоросл и
худ. — И меня не узнал!
— Еще бы..,. — сказала мама. — Когда ты последний
раз подбрасывал его к потолку в этой комнате, ему было
шесть лет. А потом вы с Валькой стали им перекидывать­
ся, как мячиком... Еле отобрала.
«Вот это да! — успел подумать я. — Лихо! Это, зна­
чит, они с отцом мною перекидывались?! Ну силенка!»
— А сейчас ,он уже совсем большой... —с. какой-то
не очень понятной интонацией, как-то не очень-то весело
продолжала мама. — Даже курит! — Последнее, как мне
показалось, мама сказала с некоторой гордостью: вот,
мол, пусть я и одна, но в доме есть защитник. Взрос­
лый. Мужчина.
— Вот как? — не очень, впрочем, удивился Капитан.
Хоть мама и назвала его Димкой, так на то она и мама.
А для меня он — Капитан...

54

Он не подошел, а наоборот — отступил на два шага
от меня подальше и стал внимательно меня разглядывать
с высоты своего роста.
— А ну-ка, прикинем... — вдруг сказал он и достал
из кармана кителя темно-вишневую трубку с прямым чу­
буком и двумя пятнышками слоновой кости по бокам.
•Он повертел ее в руках и показал мне:—Английская.,.
«Данхилл», между прочим... Соображаешь?
Я на всякий случай кивнул.
— Встань перед зеркалом! — приказал он.’Я послуш­
но ъстал.— Всунь трубку в рот! — точно таким же зыч­
ным командирским голосом добавил он.
Я повиновался.
— Нет... — критически осмотрев задуманную ком­
позицию со всех сторон, признался он. — Не пойдет.
Чего-то не хватает. Не те масштабы... К такой трубке
как минимум ледокол нужен. Капитанский мостик. Руб­
ка. Да... Трубка — рубка... Улавливаешь рифму,
Лешка?
Рифму я уловил, а трубку вернул, и она благополуч­
но исчезла в объемистом кармане его кителя.
— Бросьте дурить и садитесь пить чай! — скомандо­
вала мама, уже накрывшая к тому времени стол парад­
ной скатертью и нарезавшая аппетитными ломтями торт,
принесенный Капитаном.
За столом, почти целиком пряча стакан с подстакан­
ником в своей лапище, он вернулся к этой щекотливой,
заинтересовавшей его теме:
— Куришь, значит? Видать, действительно — взрос­
лый мужик... А на какие шиши, любопытствую, табак
покупаешь?
Я дипломатично промолчал.
В самом деле, сказать: на мамины — было бы не­
честно, а на свои... Что ж он, не понимает, что ли, что
в шестом классе денег пока еще не платят?
55

— Ну, раз куришь.., Подымим-ка мы с тобой за
компанию! Ты не возражаешь?. — вежливо обратился он
за разрешением к маме.
И — о чудо! — мама разрешила!
Из другого кармана Капитан достал картонную ко­
робку с нарисованной на ней бело-голубой горой и чер­
ным силуэтом всадника на ее фоне. «Казбек»! — безоши­
бочно узнал я. Как говорили у нас во дворе заядлые
курильщики — «генеральские» папиросы! Самые доро­
гие!
Капитан вынул оттуда папиросу, постучал мундшту­
ком по коробочке, чтобы вытряхнуть табачные крошки,
вставил папиросу в отверстие между усами и бородой
и... протянул коробку мне!
— Закуривай, друг! — сказал он приветливым ба­
сом. — Раз мама не возражает...
Я был польщен неописуемо! Шутка ли: настоящий
морской капитан предлагает мне закурить «за компа­
нию» с ним, и не какой-то вонючий бычок, а генераль­
ский «Казбек», и не тайком, а в присутствии мамы, за
празднично накрытым столом! Да я... ух! Вот уж...
Мысли мои смешались окончательно, и я в полном
обалдении взял из открытой коробки туго набитую бе­
лую папиросину.
Капитан чиркнул спичкой и галантно первому поднес
мне огонька, после чего, откинувшись на спинку стула,
закурил сам...
Я неосторожно вдохнул крепкий дым слишком глу­
боко и закашлялся.

Признаться честно — курить я не умел. Так только —
попробовал раза два-три дотянуть замусоленный чужими
губами «бычок» после взрослых ребят у себя в дворовой
подворотне.
Но, видимо, когда мама целовала меня на ночь, чут­
56

кие ее ноздри уловили исходящий от меня холодный за­
пах табачного дыма.
А ведь она меня ни о чем не спросила тогда... Не
вздохнула, не заругалась, не рассердилась... Не закри­
чала, не затопала ногами... Не сказала, что я ее вгоняю
в могилу...
И вот сейчас только вроде бы даже с гордостью ска­
зала об этом старому другу отца. Морскому волку. На­
стоящему мужчине!
Первую папиросу, в общем, я стойко докурил до конца
и почти одновременно с Капитаном раздавил чинарик
в пепельнице, после чего победоносно посмотрел на сим­
патичного бородача. Однако он, прежде чем потушить
свой окурок, вынул его из бороды, достал новую папи­
росу и другой рукой приложил ее к еще тлеющему на
конце огоньку, словно бы сам себе давал прикурить.
Мне эта процедура ужасно понравилась!
Но этим дело не ограничилось: Капитан преподнес
раскрытую коробку и мне, снова предлагая:
— Закуривай, Лешка, закуривай!
Я — с некоторой опаской — взял вторую папиросу...
Мы окутались облаками блаженного дыма. Правда,
от него почему-то першило в носу, щипало в горле, а на
глаза набегали очень горькие слезы. Я уже знал краси­
вое слово: «нирвана». Но погружения в эту долгождан­
ную нирвану не происходило...
Наоборот, я с ужасом дезертира или клятвопреступ­
ника чувствовал, что мне курить не хочется, а хочется
только кашлять.
Я снова закашлялся, на этот раз надолго. Глаза —
мне казалось: я их теряю — были готовы выскочить от
натуги.
Капитан своей широченной мужской ладонью дру­
жески похлопал меня по спине, словно выколачивал пыль.
— Выпей чаю... — спокойно предложила мама, даже
не подозревавшая о том, какой сын у нее слабак.
57

я глотнул остывшего чаю..,
А мама, не обращая больше на меня никакого вни­
мания, подливала горячий чай в капитанский стакан
в серебряном отцовском подстаканнике, придвигала к не­
му варенье в высокой вазочке на длинной тонкой рахи­
тичной ножке и расспрашивала его обо всем на свете.
Оказывается, он тоже повоевал!
— Всю войну на Северном Ледовитом. Да, на про­
водке судов... А немцы — под боком: на Новой Зем­
ле— база подводных лодок. Один раз чуть на «Адми­
рала Шеера» не нарвались... Хорошо — туман прикрыл,
ушли мористее. А льды были тяжелые, еще немного —
и зажали бы...
Выяснилось, что он не капитан, а штурман дальнего
плавания, специалист по ледовой работе. Полярник. Но
какая разница — капитан или штурман?!
Мы курили...

— Э-э! Вот уж нет! Так дело не пойдет! — сердито
сказал он, взглянув на мой последний окурок, раздав­
ленный в мраморной пепельнице. — Ты чего это добро
переводишь? Табак — он нонче денег стоит... — Послед­
нюю фразу он сказал вроде бы шутливо, но таким уко­
ризненным тоном, что мне стало стыдно.
Парень я был совестливый и цену трудовой копейке
знал. Я стал докуривать папиросу до конца...
Кашель на какое-то время отступил, и я даже мог при­
слушаться к рассказу Капитана.
— .. .никак вывезти не смогли. Тяжелейшая ледовая
обстановка! Не пробиться. Собаки у них погибли. Не то
чума, не то еще что-то. Не в этом суть. Ну, сбросили им
продуктишек, боеприпасы, питание для рации. Медвежа­
тинкой они раздобылись. Тюленьего жира нагнали...
58

Освещались кое-как. Но взмолились по рации: мол, хоть
какого-нибудь чтива! Пришлось пошуровать по ближай­
шим станциям да поселкам, набрали, в общем, увесистую
библиотеку. Майн Рид, помню, Купер и собрание сочи­
нений Данилевского... А ты. сама знаешь, — говорил он,
обращаясь к маме, — что такое лишний год полярки. Да
еще вдвоем... На фронте и то порою легче! К Арктике
привыкнуть не каждый может. Настоящими «аркетиками» не родятся, а становятся...
И я помню, помню до сих пор его отрешенные глаза,
обращенные куда-то туда, за черное ночное окно, в рас­
пахнутые ледовые просторы, где только ночная вьюга
поет над страшными черными глубинами... 4
— Короче говоря, возненавидели они друг друга..,
И каким-то чудом завелась у них в зимовке муха..,
Что ж это мы? — спохватился он. — За разговором и за­
курить забыли? Закуривай, друг!
У меня еще не кончилась «казбечина», но Капитан
опять щедро раскрыл коробку...
— Спасибо, — сделал я робкую попытку. — Мне
больше не хочется...
— Что значит — не хочется? — загремел капитанский
голос. — Что такое — не хочется?! Мужчина ты или не
мужчина?!

Мама молчала. Ей, наверно, тоже было интересно:
мужчина ее сын или нет. Я с тайным вздохом и чуточ­
ку— самую чуточку! — дрожащими пальцами выудил из
коробки новую папиросу. Капитан зажег для меня оче­
редную спичку, сам прикурил свою папиросу о конец ста­
рой, выпустил струю дыма и продолжал.
Я вслушивался, но как-то уже урывками, стараясь,
с одной стороны, не уронить своего мужского достоин­
ства и показать, на что я способен, а с другой стороны —
не сильно втягивать дым и не кашлять.
59

Во что бы то ни стало — не кашлять!
Но Капитана было не так-то легко обмануть.
— Так на чем мы остановились?
— Муха... — заинтересованно подсказала мама.
— Да, вот именно. Муха... Откуда она залетела на
этот край света, бог весть, но настоящая муха — боль­
шая, зеленая... Они ее Лизаветой окрестили.
— Кого, муху?! — не понял я.
— Ну да... Она для них вроде друга стала. Вроде —
третий член семьи. Э-э-э, брат... — вдруг зорко посмо­
трел он на мою папиросу. — Кто же так курит? Так толь­
ко мальчишки сопливые смолят, даром табак портят!
Ты — затягивайся. Вот так, ну-ка, давай, покажи, на что
способен... Так. Еще разок, еще... Глубже, глубже
■втягивай. По-морскому! Вот. Курить, брат, тоже надо
уметь!
Я умоляюще взглянул на маму, но она в это вре­
мя увлеченно рассматривала прихваченные капитаном
фотографии острова Генриетты. Я закашлялся так,
что подпрыгнул на стуле и чуть не опрокинул чашку с
чаем.
Затяжной приступ мучительного, раздирающего вну­
тренности кашля, как у старого чахоточного деда, на­
долго вывел меня из строя. А взрослые, как будто бы так
и надо, не обращали на мой кашель ни малейшего вни­
мания.
— Что, не в то горло попало? — только и спросил ме­
жду двумя затяжками Капитан. — Кури, кури, не стес­
няйся. ..
Но главное: мама, которая — я это точно знал! — не
выносила табачного дыма, ничего не говорила этому мор­
скому волку! Боялась она его, что ли? Я курил, он тоже,
и продолжал рассказывать:
— И так они с этой мухой подружились — никто не
поверит просто. Крошки ей специально оставляли, сироп
■ сахарный в ложечке... Когда она на стол садилась—
60

дышать боялись. И с мухой разговаривали.,. Лизонька,
мол, пожужжи... Лизонька, мол, полетай...
Моя папироса погасла. Не прерывая нити повество­
вания, Капитан поднес к ней спичку и кивком предложил
докурить.
— Отстаешь, старик, отстаешь! — снова открыл он ко­
робку и точно так же, опять об окурок папиросы, зажег
новую. — Закуривай...
— Я больше не могу... — хриплым полушепотом по­
чти взмолился я на шестой или седьмой папиросе, крас­
ными воспаленными глазами уставившись на капитанское
лицо.
Но он был неумолим:
— Можешь... — твердо заверил он. — Что значит —
не могу? Я ведь — могу? Мужчина ты или окурок?
Он опять привычным способом зажег свежую «казбечину» и заставил меня чуть ли не силой взять новую
папиросу.
— Закуривай, брат, закуривай...
Я услышал глухие сильные толчки где-то в левой
стороне груди. Я не сразу догадался, что это стучит
мое собственное сердце, на которое я раньше как-то
никогда не обращал внимания, словно его у меня и не
было.
Язык как будто бы разбух и не умещался на привыч­
ном месте. Слюна была какой-то вязкой, словно чужой,
и наполняла всю полость рта ядовитым жжением. Не­
прерывно хотелось сплевывать, хоть прямо на пол, но
приходилось ее заглатывать.
Воздуха не хватало, я задыхался с широко открытым
ртом.
... — Закуривай, друг! — донеслось снова до меня
как будто бы издалека. Это мне?
61

Какие-либо слова на этот раз просто застряли у меня
где-то в гортани: я просто был не в состоянии протолк­
нуть их сквозь набухшее, осипшее горло.
Комната сначала медленно, потом все быстрее на­
чала плыть и покачиваться у меня перед глазами. Я смут­
но различал раскрасневшееся лицо мамы сквозь сизые
облачка табачного дыма, скапливающиеся вверху под
круглым оранжевым абажуром.
И словно бы сквозь вату, почти ничего уже не пони­
мая, я слышал голос Капитана:
— .. .а они за столом сидели. Один из них что-то вы­
черчивал, а второй, видимо, Майн Ридом или «Княжной
Таракановой» зачитался, про все на свете забыл... Раз
к -нему муха на лоб села, другой. Он отмахивался, отма­
хивался машинально, а третий раз хлоп себя нечаянно
по лбу... Ну, муха и лапки кверху. Первый, как это уви­
дел, вскочил, трясется весь. «Ты.— кричит,— Лизавету
убил! Лизавету!» А под рукой у него лежала тяжеленная
медная линейка с острым краем. Прямо — сабля. Ну, он
этой линейкой да товарища своего... Раскроил череп...
В ярости был, себя не помнил...
— А дальше? — спросила мама. — Что потом?
— С ума тронулся... Когда в эфир уже полная бре­
дятина пошла — меры приняли. Станция очень важная
была для наших подлодок да самолетов транспортных...
Нового метеоролога скинули на парашюте. Вот такие
дела... Эй, старик! Да что с тобой такое?
.. .Если ночью меня и мучили кошмары, содержание
их я не помню.
В школу утром я проспал. Но связь со школой чув­
ствовал: мне казалось, что из моего рта несло как из
школьной уборной.
И хоть форточка была распахнута настежь и шторы
62

подняты, комната казалась тусклой от тяжелого табач­
ного запаха.
Отвратительные пятна на ковре свидетельствовали
о моем вчерашнем позоре...
Мамы не было. Завтрака, слава богу, тоже: одно вос­
поминание о еде вызывало у меня тоску. Но к чайнику
был прислонен листок бумаги в клеточку с лаконичной
фразой в мамином стиле: «Убери за собой!»

Пошатываясь от слабости, я с трудом добрался до
крана. О собственном лице, которое я ненароком увидел
в зеркале, прикрепленном над кухонной раковиной, го­
ворить просто не хочется...
Намочив голову, я набрал в тазик воды. Каждый раз,
когда я наклонялся, чтобы выжать мокрую тряпку, я
испытывал приступы пустой тошноты и постанывал от
головной боли...
.. .После этого памятного случая я не курил ни­
когда.
Когда при мне приятели произносили формулу муж­
ского общения: «Закуривай, друг!» — липкий пот страха
и потрясения сразу же выступал у меня на лбу. И на ку­
рящих людей, особенно на женщин, я всю жизнь смотрю
с невольным отвращением.
Я давно уже не мальчик. У меня самого подрастает
сын Антон, пока еще — первоклассник.
До его первой папиросы, таким образом, у меня еще
есть время подумать...
Но до сих пор я не спрашивал свою маму, теперь
уж — Антошкину бабушку: сам Капитан тогда додумал­
ся до такого жестокого урока или они с мамой предва­
рительно сговорились?
63'

НАПРАСНАЯ КОМАНДИРОВКА

ет, мы больше в отпуск на Запад не
ездим! — сказал Володька, когда они
выпили уже, как полагается, за
встречу и закусили все тем же соб­
ственноручно засоленным хариусом.
Володька — надо же: довольный
встречей и рот до ушей! — все вре­
мя приговаривал:
— Ты ешь, старик, ешь... Наваливайся! У вас в Моск­
ве такой рыбки не бывает... А мы, брат, такие места за­
столбили. .. Нам же от Усть-Сестринска до Владивос­
тока в два раза ближе, чем в Крым. Там — до Дальне­
горска, а за ним... На катере рыбацком еще денька
два-три, по погоде смотря, поболтаешься — и наша за­
ветная бухточка. Марина!
Марине помогали две девочки, погодки, похожие, как
близнецы, и обе, как ни смешно, вылитый Володь­
ка. ..
Подумать только: Володька Ткачев, тихий работящий
студентик, Ткачик — стал миллионером! И это не гденибудь там, у них, а здесь — на Усть-Сестринской ГЭС!
Шутка сказать — миллионер...
Точнее говоря, его дополнение к проекту после обсче?
та сметчиками давало экономию минимум один миллион
семьсот тысяч рублей с мелочью.
Из министерства звонили в институт, где работал
Рытов. Взбешенный шеф — м^жду прочим, тоже «мисиец» старого выпуска — вызвал Рытова, как руководителя
отдела, гневно сопел носом и долго допрашивал о так
внезапно возникшей «местной инициативе». Эта самая
инициатива под победоносный звон оглушительных нулей
ставила под сомнение добросовестную работу всего от­
дела института «Спецгидропроект».
Рытов сам вызвался в длительную командировку, что64

бы на месте проревизовать ткачевское дополнение. Шеф,
разумеется, одобрил его решение и на прощание крепко
и со значением пожал руку своего сотрудника.
«Со-трудник... Со-мышленник...» — невесело раз­
мышлял Рытов по дороге на аэродром. Шеф так откро­
венно беспокоится за результат поездки, что дал свою
машину! Со-курсник... Со-бутыльник... Вот-вот! Ведь
он, Рытов, никогда ничего не имел против Ткачика. Ни­
когда он еще не стоял на его, рытовской, дороге! Даже
когда Марина неожиданно для всех вышла за него за­
муж и уехала по распределению на Усть-Сестринскую.
Тогда, пожалуй, если признаться честно, Рытов ощутил
острый укольчик самолюбия, но не больше того. Как
говорится — ему своего хватало... А теперь? Со-труд­
ник. .. Не может, да нет, точнее, не должен один че­
ловек— один! — оказаться умнее целого института!
И Володька не должен оказаться умнее Рытова! Не дол­
жен, пока это в моих руках... Да... Ничего не попи­
шешь— придется ломать хребет этой «местной инициа­
тиве». ..
«Со-трудники...
Со-временники...
Со-участни­
ки. ..»

И вот теперь Рытов сидит за одним столом с Володь­
кой и его женой. Да, Марина, за которой целых три года
безрезультатно ухаживал удачливый Рытов, — жена!
И две дочки. Одна уже повесила экран, другая заправила
пленку в проектор.
Рытову сразу понравилось, как были решены титры.
По яркому желтому песку вдоль кромки ослепительно
синего моря («Отличный колер!» — профессиональным
взглядом оценил Рытов) неуклюже шлепают жилистые
ноги в черных лягушачьих ластах. Вот они останавлива3

Л. Куклин

65

ются, и по желтому песку палочкой выписывается рель­
ефное название фильма: «В теплых глубинах далекого
моря»...
И — сразу же по глазам ударил буйный калейдоскоп
ежесекундно меняющихся красок!
Золотые, изумрудные, полосатые рыбки хороводи­
лись на экране и дружно, словно по команде оператора,
поворачивались одновременно всей стайкой, то одним, то
другим боком.
Оранжевые морские звезды немыслимых размеров и
конфигураций с ленивой грацией перемещались по дну
среди нервно пульсирующих настороженных ежей и зе­
леноватых русалочьих прядей водорослей, плавно сте­
лющихся по течению.
Крабы, приподнявшись на голенастых ногах, похожие
на детские модели козловых кранов, лупатили свои гля­
делки и на всякий случай угрожающе поматывали клеш­
нями.
И отменно были сняты подводные игры взрослых лю­
дей! Среди абстракционистских конструкций карминно­
красных кораллов, среди рыб, так похожих на птиц, они
парили в водной стихии празднично и освобожденно,
словно в состоянии полной физической и душевной неве­
сомости. .. И даже с экрана чувствовалось, что и они,
и кораллы, и рыбы, как музыкой, были переполнены всепронизывающим солнечным щедрым светом.
Солнечный свет казался плотным, осязаемым, чуть ли
не сгущенным, — ощущение, которого никогда не дает
рассеянная воздушная среда.
«Солнечный подводный дождь... — невольно восхи­
тился Рытов. — Надо же, на какую поэзию меня тянет!»
И вдруг через всю эту наполненную торжествующим
светом благодать косо просквозил неуклюжий безобраз­
ный мешок, словно подгоняемый колебаниями щупалец,
извивающихся сзади.
66

— Осьминог! — хором сказали девочки.
Гибкая человеческая фигура («Неужели — Мари­
на?» — успел-таки подумать Рытов) сделала рывок за
уходящим осьминогом, пытаясь коснуться пальцами кон­
чиков щупалец. Неожиданно голубое сияние экрана за­
полнило быстро расплывающееся чернильно-черное пятно.
— Ушел... — сказал Володька.—Маскирнулся и
ушел.
И фильм кончился.
— Превосходные съемки! — искренне и без всякой
задней мысли похвалил Рытов. — Просто великолепные,
редкие кадры!
Володька порозовел от удовольствия и захлопал по
привычке своими белыми ресницами. Марине похвала
Рытова тоже не была безразлична. И вообще Рытов глу­
боко спрятал свое состояние и здесь, среди людей, зара­
нее не ждущих от него ничего плохого, весь как-то подо­
брел и отмяк.
А вообще-то странно было сидеть в нормальной, ти­
пично московской трехкомнатной квартире, пить сухое
вино и разговаривать о добрых старых институтских днях,
перебирать однокурсников и комментировать всяческие
события.
Странно — и непривычно для Рытова! — было сидеть
в тепле и уюте счастливой семьи, для которой Рытов был
только маленьким, случайным эпизодом, а вся главная
жизнь которой текла незаметно и, главное, независимо
от него.
Рытов, как специалист, знал, что электроэнергию
стройка получает издалека, от другой ГЭС, на другой
реке. «Пока заемная, — сформулировал Рытов, — скоро
уже будет своя». И настроение его снова испортилось.
Выводил в проигрывателе свою лихую мелодию Арм­
стронг, иногда по-стариковски ворчливо вступал в разго*
67

вор холодильник, лампы горели ровным и уверенным све­
том, создавая атмосферу надежности и защищенности от
всех житейских бурь...
Но за окном была Сибирь...
— Кстати, я завтра под лед иду... — совершенно
обычным тоном сообщил Володька. Рытов даже подозри­
тельно посмотрел на него — не специально ли перед ним
тот выставляется. — Будем проверять отсыпку дамбы —
нет ли непредвиденного сноса. Пойдешь со мной посмо­
треть? По контрасту... — усмехнулся он.
— Кто же меня пустит? — всерьез испугался Рытов.
— Ну, не под воду... — успокоил его Ткачик. — На
майне постоишь...

С вертолета на облете створа плотины Рытов уже ви­
дел это — черт бы его подрал — зримое Володькино до­
полнение к его, рытовскому, проекту: пока небольшая на­
сыпь, четкий штришок на белом чертеже реки. Тем не
менее именно она, эта черточка, вызвала звонок мини­
стерства, гнев шефа и, самое главное, если и не перечер­
кивала рытовскую карьеру, то ставила под серьезный
удар его безупречную до сих пор репутацию как гидро­
строителя. ..
Вчера главный инженер строительства наотрез отка­
зался создать экспертную группу во главе с Рытовым для
проверки ткачевского предложения. Вдобавок этот Глав­
ный— всего на пять лет старше Рытова! — прекрасно все
понял. «Вам нужно, — твердо и недвусмысленно сказал
он, — вы и проверяйте. Вот ткачевское дополнение, мы из
него тайны не делаем, вот расчеты, вот стол... Мы сами
уже не раз проверили. Ваше прожектерское самолюбие
спрячьте в карман, мы все — за Ткачева. Имейте это
в виду! По его дополнению мы уже имеем в кармане
68

реальный миллион. И экономим по крайней мере полгода
в сроках. Ясно? И помните — мне интересы строительства
дороже, чем честь вашего личного мундира!»
Не очень коротко, зато очень ясно. Правда, разговор
шел, слава богу, наедине, поэтому Рытов постарался спря­
тать свое ущемленное самолюбие поглубже и придир­
чиво стал проверять расчеты.
Они, к несчастью, были просты и очевидны. И резуль­
тат был известен заранее... Рытов еще по опыту защиты
институтских курсовых работ и дипломов знал: все, что
сделал Ткачик, — железно.
И потом, все равно: вся стройка за него. За него — это
значит: все против Рытова!
Рытов еще и еще раз с откровенной завистью и удив­
лением проанализировал ясное, как картофелина со сня­
той кожурой, ткачевское дополнение. Суть его сводилась
к следующему.
Институтская проектная группа, с которой работал
Рытов, предложила классическую, неоднократно испы­
танную в аналогичных условиях схему отсыпки перемыч­
ки под котлован. Для подобной работы требовалось не­
померное количество грунта и камня. Вот этот-то камень
и стал поистине «камнем преткновения»!
По рытовскому проекту его предполагалось брать из
специализированного карьера в двух с лишним десятках
километров от тела плотины, с обычной в таких случаях
транспортной схемой, бечевником вдоль берега и про­
кладкой полотна дороги длиной в двадцать семь кило­
метров.
А Володька стопроцентно использовал местные усло­
вия. В полукилометре вверх по течению в реке образова­
лись два острова, один побольше, другой поменьше: Ло­
сиха и Лосенок. Породы, которые слагали Лосиху,
прекрасно годились для нужд строительства! Это дока­
зала серия взрывов, самостоятельно проведенных ребята­
ми здесь.
69

И Володька предложил остроумный и дерзкий пио­
нерный способ отсыпки: порода берется с верхнего конца
острова и перемещается от нижней оконечности его —
сама на себя! — по создаваемой таким образом дамбе,
вплоть до нужной отметки на ширине перемычки. И дам­
ба при этом используется как дорога!
Всего полкилометра — это вам не двадцать семь!
Более того — сам остров является защитой дороги от
размывов, прикрывая ее от всех неожиданностей ледо­
хода и паводка.
И на переброске грандиозной массы камня при таком
близком расстоянии набегает внушительная экономия на
транспорте. Тонно-километры — вот где был спрятан Во­
лодькин миллион! А забросить технику на остров по зим­
нему двух-трехметровому льду — дело пустяковое! Ни
малейшего риска.
.. .Утром было пятьдесят два градуса. Иногда в не­
подвижном звонком воздухе раздавался отдаленный, но
чистый, выстрелоподобный звук: лопался лед на реке.
Рытов в валенках и тулупе, предусмотрительно одол­
женных Володькой, то и дело яростно оттирал рукавицей
нос и дышал с опаской.
Дымки над трубами поселка — сколько раз он об этом
слышал и читал! — абсолютно неподвижными, физически
ощутимыми сталагмитами подпирали яркое небо.
На любую конструкцию из железа — будь то авто­
машина или мачты электропередачи — глазам было хо­
лодно смотреть...
По хорошо натоптанной дороге среди нагромождения
торосов они спустились на лед реки.
Рытов как-то втайне с опаской ждал, что Ткачик по­
лезет под лед в легководолазном снаряжении с аквалан­
гом, и от этого у него заранее отнималось дыхание... Но
когда он увидел приготовленный серый резиновый костюм
70 '

и тяжеленные ботинки на свинцовых подошвах, он понял,
что предстоящая Володьке работа отнюдь не похожа на
праздничные игры в теплых глубинах далекого моря..«
Снаряжение для Ткачева готовилось в большой па­
латке, поставленной над четырехугольной прорубью —■
майной. Скорее, эта прорубь напоминала колодец с ле­
дяными стенками. В палатке, согревая воздух, безостано­
вочно гудели три газовые горелки.
Володька, приплясывая на резиновом матине, быстро
натянул на себя две пары шерстяного белья и толстен­
ный мохнатый свитер верблюжьей шерсти.
С небольшим опережением сначала под воду ушел ’
водолаз-специалист, страхующий Ткачева. Дыхательный
шланг и кабель связи медленно втягивались за ним в про­
рубь. Володьке навинтили на воротник скафандра круг­
лый медный шлем, и он сквозь круглое окошечко на про­
щанье весело подмигнул Рытову.
И буднично, словно в домашний погреб за продукта­
ми, спустился по лесенке в черную, бурлящую где-то
внизу подо льдом воду Реки...
.. .Никто на строительстве гидростанции не звал реку
ее древним таежным именем: Унгара. Ее называли про­
сто и уважительно, с большой буквы: Река.
— Как там, на Реке? — это был обычный вопрос и
в кругу семьи, и на представительных оперативных сове­
щаниях, и так привычно он проталкивался сквозь сев­
шие от перенапряжения голосовые связки диспетчеров
селекторной связи:
— Как там Река?
Н-да... Река была для строителей большим, живым и
не вполне разгаданным существом — со своим норовом,
привычками, со своим характером. И не то чтобы спе­
циально злобным характером, как это бывает у людей
от сознательного желания напакостить, но все-таки...
Короче говоря — шутить с ней не следовало, тем более
71

что жертв, в том числе и человеческих, приносить ей ни­
кто не собирался...
Его Превосходительство — Прогноз? Река опроверга­
ла все прогнозы.
Его Сиятельство — Расчет? Река плевать хотела на
все расчеты!
Его Величество — Проект? Река перекраивала все
проекты. ..
В Реке для людей было все: их Работа, их Честь, их
Жизнь...
Через несколько дней, втайне проклиная Ткачика и
бесконечно завидуя ему самой черной завистью, Рытов
написал положительное заключение...
«Не черной, а, пожалуй, в полоску: гладкие цвета те­
перь не в моде», — по въевшейся привычке съязвил он
про себя самого.
Он, бессильный что-нибудь изменить в свою собствен­
ную пользу, понимал, что заключение могло быть только
бесспорным, ибо оно все равно никакого значения
задним числом уже не имело.
И обтекаемые формулировочки — ни за, ни против,
на которые в крайнем случае Рытов был такой непрев­
зойденный мастер (начальство знало, кого посылало!),
здесь тоже не годились: все равно стройка уже давно
работала по фактически существующему дополнению к
проекту. И это был ткачевский проект, а не его, рытовский. И никакие рытовские выверты не смогли бы пустить
вспять «МАЗы», под завязку груженные диабазом с Ло­
сихи. Ткачевский миллион семьсот тысяч стали грозной
реальной силой созидания.
И вообще Рытов понял, что вспять ничего повернуть
нельзя.
Ему до мельчайших деталей вспомнился тот, послед­
ний разговор с Мариной в мисийском коридоре, когда он
напрямик спросил, почему она вышла за Володьку.
72

— Он надежный... — коротко ответила она на пол­
ный удивления вопрос Рытова. — Как скальный фунда­
мент. А ты, Рытик, скользишь красиво...
— И конькобежцы увенчиваются лавровыми венка­
ми. .. — изящно ввернул Рытов.
Она спокойно взглянула тогда на него своими гла­
зами, похожими на дефицитные маслины, и так же спо­
койно и безжалостно врезала:
— .. .Красиво скользишь, пока под тобой ледок глад­
кий. ..

Главный инженер прочитал рытовское заключение и,
довольный, рассмеялся:
— Итак, как выражаются спортивные комментато­
ры,— победила дружба? Гм-гм... Передайте привет Ва­
силию Гермогеновичу. (Он имел в виду рытовского ше­
фа.) Мы с ним не раз сталкивались! Мужик он голова­
стый, с понятием. А это... — он поднял за уголок
пачечку сколотых листков. — Ничего, перебьетесь! Умнее
будете...
И опять, к счастью, разговор был наедине. Привет
Рытов, разумеется, передаст... «А может, остаться
здесь? — мелькнула вдруг шальная мысль. — Богатая
идея! Попрошусь к Володьке в расчетную группу, на
основные сооружения. Он, лопух, меня с радостью возь­
мет. .. Запросто через два года диссертацию сделаю!»
Но перед его глазами вдруг тускло замерцала тяже­
лая морозная вода Реки, глухо плещущая в проруби, и
оттуда пахнуло на Рытова таким космическим холодом,
что он невольно поежился, а по спине щекотно пробежа­
ли мурашки...
— Победный союз науки и практики! — нахально ска­
зал он Главному, убирая листки в свой «дипломат».
И добавил помягче: — Наука безусловно сделает соответ­
ствующие выводы...
73

Ткачевы провожали его всем семейством до самого
Усть-Сестринска. Володька с девчонками устроились
сзади, и они всю дорогу бузили там и хохотали во все
горло.
Марина шикарно выглядела за рулем собственной
«тройки». И вела машину она так же спокойно и четко,
как делала в жизни все. И на сидящего рядом Рытова
ни разу не взглянула даже искоса. Он ее интересовал
только как бывший институтский товарищ. Что-что, а та­
кие вещи Рытов ощущал безошибочно...
«И все-таки лопух Володька! — между прочим поду­
мал Рытов. — Водить машину так и не выучился!»
— Володя водит отлично! — сказала Марина так, что
он вздрогнул и с опаской заглянул в ее ничем не под­
веденные глаза: уж не читает ли она его мысли?
С нее станется! — Он водит все марки машин, какие есть
на строительстве. Даже «Магирус» и «Катерпил­
лер». .. Но все равно считает, что лучше его старого
«газика» ничего нет. А эту «троечку» он нам пода­
рил. .. К Восьмому марта, — гордо сообщила она. —
С премии...

В Усть-Сестринске Володьку, кажется, знали все, и
машину пропустили на летное поле, чуть ли не к самому
трапу самолета.
Рытов так расстроился, что в самолете забыл взять
у стюардессы пластиковый пакетик для своей загранич­
ной авторучки.
Когда самолет набрал высоту и погасли световые
табло, Рытов почувствовал липкий холодок слева на
груди. Авторучка протекла, запачкав подкладку пид­
жака. На светло-голубой джинсовой рубашке расплы­
лось большое чернильное пятно — мрачное, словно след
осьминога в теплых глубинах далекого моря...
74

/СЛУЧАЙ В АЭРОПОРТУ

ольшой сибирский аэровокзал —
этот современный постоялый двор из
бетона, стекла и алюминия — гудел и
волновался.
Над аэродромом, как подлинный
и таинственный «глаз тайфуна»,
стояло багровое холодное солнце, но
все местные линии были закрыты вот
уже третьи сутки. А учитывая, что «местные линии» по­
крывали территорию заметно побольше Франции, бес­
приютных, озабоченных и усталых пассажиров набралось-таки весьма изрядное количество.
Сильнейший мороз угадывался только по мохнато
заиндевевшим плоскостям огромных стекол да по плот­
ным облачкам пара, которые вырывались из дверей вме­
сте с входящими с улицы.
Но само сознание того, что этот грандиозный парал­
лелепипед, насыщенный горячими трубами отопления и
километрами электропроводки, отграничивает хрупкую
людскую плоть от мертвенного наружного пространства,
как-то согревало и невольно успокаивало. Транзитники
обживали кресла, знакомились и, по русскому обычаю
людей путешествующих, легко сходились и разговаривались.
Среди пассажиров, основательно ушедших в свои
кресла, заметно выделялся большого роста мужчина лет
сорока. Иногда он встряхивал головой, откидывая па­
дающие на лоб волосы, и тогда становился очень похож
на большую добрую лошадь, вскидывающую челкой.
Бывают, знаете, такие породистые лошади с нервными,
тонкими и благородными лицами...
Его крупные руки с чистыми пальцами и очень ко­
ротко остриженными ногтями постоянно были в каком-то
75

неуловимом напряжении. Они все время меняли поло­
жение и, если можно так выразиться, род занятий: то
тихо, подушечками пальцев, барабанили по ручке крес­
ла, то брали журнал, мяли его, перегибали цветной
обложкой внутрь, быстро листали, то складывали ворох
газет, то расстегивали и застегивали пуговицы на пид­
жаке и жилете (он был в добротной красивой и немного
старомодной «тройке»).
Но чаще других движений они, его руки, доставали
из жилетного кармашка плоские золотые часы на цепочке
и щелкали крышкой... Глаза его смотрели на цифер­
блат и на стрелки, но словно бы не запоминали времени,
потому что буквально через несколько минут повторялось
то же самое...
«Нервничает человек... — думали, должно быть,
о нем остальные, более или менее спокойные или более
привычные к аэрофлотовским задержкам пассажиры. —
Видимо, куда-то опаздывает. Спешит, переживает.. .»
А еще его большой, средний и указательный пальцы
обеих рук, сходясь вместе, совершали забавное и не
вполне понятное движение: быстро-быстро и мелко-мелко
словно бы вязали на ладони невидимые узелки...
Рядом с ним устроилась — как бы по специально
подобранному контрасту — маленькая, скорее даже ми­
ниатюрная женщина, похожая на киноактрису Янину
Жеймо. Она была из того типа женщин, которых сразу
же хочется назвать «уютными».
Она окружала своего крупного спутника вниманием
и какой-то ненавязчивой, но тем не менее постоянной
заботой: приносила ему свежезаваренный чай в термосе,
добывала газеты и журналы, доставала из своей сумки
яблоки или ходила в буфет покупать еду — и все это бы­
стро, легко и умело, по женской привычности.
На ее руке не было обручального кольца, и по ряду
признаков становилось понятно, что они не муж и жена,
но чувствовалось, однако, — люди далеко не чужие.
76

А может быть, даже и близкие, но близость эта была
какого-то особенного свойства.
Между ними оставалась какая-то дистанция: женщи­
на не только испытывала к своему спутнику явную чело­
веческую симпатию, но и оказывала ему несомненное,
поистине благоговейное уважение.
— Граждане пассажиры! — с позаимствованным у
московских теледикторов обаянием прямо-таки проворко­
вал по трансляции девичий голосок. — Вылет самоле­
тов. .. рейсами номер... задерживается по метеорологи­
ческим условиям на трассе полета. Повторяю...

.. .Из дверей ресторана на втором этаже громко вы­
валился молодой парень в черном расстегнутом тулупе
и без шапки. Скользя большими серыми валенками по
мраморным ступеням лестницы, он не то спустился, не то
скатился в зал ожидания и на несколько мгновений за­
стыл, придерживаясь одной рукой за перила. Его круглые
уши смешно торчали, словно крылышки, совершенно пер­
пендикулярно к приплюснутому черепу.
Утвердившись в относительном равновесии, он риск­
нул оторвать руку от перил. Согнувшись в пояснице, он
попытался в порыве своеобразного веселья покрутиться
на небольшом, свободном от людей пространстве, отчего
взлетели и распахнулись полы его тяжелого тулупа, но не
удержался и, покачнувшись, с трудом устоял на ногах.
Тогда он сделал попытку запеть. Тяжело закинув го­
лову, он несколько раз, как бы примеряясь и пробуя
силы, беззвучно хохотнул, а затем из его щербатого рта
вместе с брызгами слюны вылетели слова классической,
основополагающей в некотором смысле на дальних ши­
ротах песни: «Лежал впереди Магадан, столица Колым­
ского края...»
Потом снова покачнулся — и из него, подобно пене
из огнетушителя, хлынул поток самой похабной брани.
77

Проснулись и испуганно заплакали дети, нервно забеспокоились их матери, смущенно отвели глаза пожи­
лые благовоспитанные пассажиры,
В зал ожидания, чистый и прибранный, освещенный
зимним солнцем, в этот современный храм сервиса и
комфорта, словно бы ляпнулся откуда-то кусок дурно
пахнущей грязи. Но спасительного милиционера в этот
ранний час рядом не оказалось.. .
— Хр... Храмотные... — с ненавистью глядя на пас­
сажиров, хрипел парень. — Хр... Храмотные все? Я тоже,
может, магаданскую академию окончил! Пять лет откантовал ат звонка до звонка... А? Это как? — он пьяно
икнул.
Он обессиленно, словно тюк нестираного белья, опу­
стился на пол прямо посредине зала.
Воспользовавшись этой паузой, один из пассажиров,
пожалуй ровесник парня в тулупе, попытался уладить
назревающий у того конфликт с обществом, так сказать,
мирным путем.
— Пойдем, друг, — как можно более добродушно
сказал он сидящему на полу, пытаясь взять того под ло­
коть. — Пойдем прогуляемся...
— А ты — хто? .. Хто ты такой? — обиделся пья­
ный. — Вася? Вася, да? Ты, глядь, смотри у меня, — и он
быстро попытался ткнуть нагнувшегося к нему пассажира
в глаза воровски разведенными двумя пальцами.
Тот отшатнулся.
Парень в тулупе с неожиданной ловкостью вскочил
на ноги и стал куражиться:
— Я тебя, сопля, сейчас напополам расшибу... Во!
Он развеселился и обнаглел.
Нацелившись на гражданина в богатой пыжиковой
шапке, он вдруг цепко сорвал у того шапку с головы
78

и глумливо сделал вид, что хочет швырнуть ее на
пол и вытереть об нее ноги. Но вместо этого, ударив ва­
ленками об пол, он напялил пыжика на свою бугроватую
башку. Шапка оказалась ему велика и свалилась на'
глаза.
— Как вам не стыдно... — беспомощно и как-то
стыдливо пролепетал пожилой пассажир.
— Цыц! Ишь ты, чижик-пыжик... — и парень, скор­
чив гримасу, помотал растопыренной пятерней прямо
перед лицом побледневшего от негодования владельца
шапки.
Между прочим, стало понятней, почему тот так
шапкой дорожит: пассажир был лысый, и после того,
как шапку сдернули, в его безупречно гладкой, об­
ширной лысине зеркально отразились потолочные пла­
фоны. ..
— Немедленно верните шапку! — чуть не плача взмо­
лился он.
Парень, не снимая шапки, двинулся к очередной жерт­
ве.
Его глаза осмысленно остановились на золотой це­
почке, сбегавшей в жилетный карман высокого пасса­
жира в добротной серой «тройке».
— Ишь ты... золотишечко... — почти ласково про­
пел парень, и в мутном его взгляде блеснул жадный и
осторожный огонек. — Самородочек...
Его рука с крючковатым заскорузлым пальцем про­
тянулась было, чтобы подцепить заманчиво поблескиваю­
щую драгоценность...
Окружающие мужчину пассажиры затаили дыха­
ние. ..
Но крупный мужчина поднялся во весь свой немалый
рост так внушительно и грозно, что парень машинально
попятился. И тут... Маленькая женщина буквально всем
своим телом Повисла на руке у мужчины.
— Не надо... не надо вмешиваться, Павел Федо->
79

рыч...— умоляюще заклинала она своего огромного
спутника. — Вы же знаете... Не надо...
И... произошло невероятное: крупный, здоровый и
сильный мужчина, перед которым отступил было хулиган,
как-то обмяк и послушно опустился в кресло...
— Правильно, папаша... — снисходительно одобрил
его поступок парень, благоразумно ретируясь. — А то бы
я тебе роги пообломал бы...
Маленькая женщина успокаивающе гладила по рука­
ву своего спутника.
— Ну что, краля? — ошарашил парень молодую ми­
ловидную женщину в меховом беретике, кокетливо сдви­
нутом на бок.
Пока та растерянно соображала, как быть, он плюх­
нулся в кресло рядом и попытался ее облапить.
— Гражданин... — вся в малиновых пятнах от воз­
мущения, вскочила женщина в беретике. — Вы с ума со­
шли. .. Перестаньте немедленно хулиганить!
К счастью, в зале появился морской офицер, капитан
второго ранга, в форменной шинели и с небольшим чемо­
данчиком. Быстро и оперативно оценив обстановку, он
поставил на пол чемоданчик, подскочил к парню и за­
вернул ему руку за спину.
— А ну-ка пойдем, прогуляемся на свежий воз­
дух. .. — без всякой угрозы сказал он. — А то у меня бы­
стренько и по шее схлопочешь, да и новый срок зарабо­
таешь!
Парень, против ожидания, не сопротивлялся. Он сник,
всхлипнул и послушно, направляемый болью в руке, по­
влекся к выходу. Вытолкнув его на морозец, кавторанг
вернулся, подобрал чемоданчик и огляделся в поисках
места.
— Пьють, пьють и пьють... Откеда и берется... —■
вздохнула старушка в пуховом оренбургском платке, на
80

коленях которой лежала ■ светлая головенка внучки.—
И как только не устанут эту проклятущую потреблять?
А матерям-то каково?!
— А твой-то хорош... — сердито сказал, словно ком­
пенсируя свою недавнюю беспомощность, мужчина в вер­
нувшейся к нему пыжиковой шапке. Еще не остыв, он
обернулся к маленькой женщине. — Вон какой здоровый
мужик, а струсил... Моя, мол, хата с краю.
— Ничего он не струсил!
Маленькая уютная женщина вдруг стала похожей на
взъерошенную кошку, которая защищает своих котят.
Ударив крепким кулачком по подлокотнику, она букваль­
но выпрыгнула из кресла.
— Совсем он не струсил! Просто ему нельзя...
— Это почему же это другим можно, а твоему да и
нельзя? — язвительно спросил мужчина в пыжике.
— Он... Это же известный хирург... Павел Федо­
рович Блыпский. Заслуженный деятель науки... лау­
реат. ..
— Вы уж слишком... — по-детски сконфуженно
потянул ее тот, кого она защищала. — Неудобно, знае­
те. ..
— Нет... Пусть они... пусть они знают... — по­
сыпались короткие, как ее прерывистое дыхание,
фразы.
— Нина Николаевна!..
— Хирург... Он — первой категории хирург. Гастро­
энтеролог. .. Желудок и двенадцатиперстная... гастродуоденоанастомоз! Тончайшие операции! Отсечь, заме­
нить, вшить... Понимаете, — с горячностью, так неожи­
данно прорвавшейся в ней, продолжала она, — бывают
обстоятельства... обстоятельства. .. важнее случайной
пьяной драки! Мы, вернее, Павел Федорович, летит, ле­
тим на ответственнейшую операцию... Кроме него ни­
кто... никто сделать не сможет... А тут.,. Да еще эта
81

задержка! Там же все ждут, волнуются, переживают...
Я — операционная сестра, мыс Павел Федоровичем мно­
го лет вместе работаем. — Она запнулась.
Пассажиры в креслах притихли, завороженные этой
быстрой заклинательной речью. Хирург ласково бормо­
тал:
— Ниночка, да успокойтесь... Нина...
— А вы спрашиваете: почему... Почему он не всту­
пился? Руки... Ему же всего дороже — руки!.. А если бы
что-нибудь случилось? Хотя бы — пустяк, вывих... Вы
говорите — другим можно? Скрипачу, конечно, руки тоже
дороги. За границей, вы знаете, даже страхуют. Но скри­
пач. .. В крайнем случае концерт отложат... Пережи­
вем. .. переживем ведь, верно? А тут — жизнь... жизнь
человека...
И маленькое временное сообщество людей, именуе­
мых пассажирами, ощутило потрясение от представив­
шегося им так зримо разнообразия человеческого пред­
назначения. Этот красивый хирург — и пьяный парень в
черном тулупе... И тот, неизвестный и далекий, ожидаю­
щий помощи от другого человека... С надеждой на его
руки...
И на какой то момент они, транзитные пассажиры,
почувствовали себя чище, лучше и значительнее от со­
прикосновения с этим ощущением.
И все они — пусть ненадолго — прониклись друг к
другу чувством взаимного уважения и взаимного пони­
мания. И на небольшой остановке посредине своих зем­
ных дорог и тревог они испытали еще гордую радость
человеческой сопричастности к судьбам других людей,
к их заботам и их тревогам.
— Ну чего... Чего ты так вскинулась? Что мы, не
люди? Не понимаем? — смущенно и вроде бы за всех
проговорил пассажир в пыжике. — Всякое в жизни бы­
вает. .,
82

А еще некоторое время спустя все снова погрузились
в собственные мысли и собственные заботы...
Молодая женщина в меховом беретике, радостная и
возбужденная, вовсю флиртовала с кавторангом, так во­
время — как в добрых старых романах! — явившимся
к ней на помощь...
Пассажир в пыжиковой шапке... Впрочем, он спря­
тал свою шапку — от греха подальше! — куда-то в укром­
ное место и теперь, накрывшись газетой «Социали­
стическая индустрия», спокойно похрапывал в кре­
сле.
А самолета все не было...
— Граждане пассажиры! — снова с радужными от­
тенками сообщил девичий голос. — Вылет самолетов..,
рейсами номер... задерживается до восемнадцати нольноль. О посадке сообщим заблаговременно. Повторяю...

Руки хирурга, все такие же беспокойные, жили
своей напряженной жизнью, и по-прежнему его крупные
пальцы с коротко обрезанными ногтями быстро-быст­
ро и мелко-мелко словно бы вязали невидимые узелки...
БОГАТСТВО

огучий «Икарус» мчался сквозь ночь
с потушенными огнями в салоне. Не­
большая часть киносъемочной груп­
пы перебиралась на юг, в погоне за
уходящей натурой. Завтра их снова
ожидала работа, у кого какая, —
нервотрепка и взаимные обиды,
грим, декорации, соперничающие с
солнцем юпитеры, высоковольтное напряжение на съе­
мочной площадке, сухой треск хлопушки и голос пом­
режа: «Кадр такой-то, дубль третий!»
83

А пока все они спали, утонув в удобных креслах,
спали привычным сном людей, умеющих засыпать в лю­
бом месте и при любых самых невероятных обстоятель­
ствах.
Автобус был заполнен едва ли на треть, и я со своего
места в предпоследнем ряду не видел впередисидящих
за высокими спинками. Я не спал, а находился в очень
удобном в дороге состоянии полуяви-полудремоты, когда
вроде бы одним глазом, обращенным внутрь, можешь
подглядывать собственные сны, а другим — фиксировать
действительность...
А может быть, я не спал просто потому, что на шум­
ном, очень шумном прощальном «сабантуйчике» я выпил
меньше других. Видимо, сказывался и возраст, и давняя
привычка к самодисциплине.
За моей спиной вспыхнула зажигалка, на мгновенье
слабо высветив маленький уголок салона. В моем ряду,
у правого окна, смутно проступили очертания женской
головы и фигуры, закутанной в плед.
— Ты не спишь? — шепнул мужской голос сзади.
— Нет... Я жду, когда ты со мной заговоришь... —
тихо ответила она в прорезь между двумя креслами, по­
луобернувшись к невидимому мне собеседнику.
Женский голос я, пожалуй, не смог бы выделить из
многих десятков голосов, пестрым звуковым фоном
обычно сопровождающих процесс производства всякого
фильма.
«Кто она? — пытался припомнить я. — Гримерша?
Явно не актриса. Видно, из актерского окружения...»
А вот мужчину я узнал сразу. Это был очень хороший
и умный актер со странной судьбой. Почти все его роли
бывали отличными или даже — на взгляд людей глубо­
ких — выдающимися. Убедительность его работ была так
сильна, что казалась бесспорной. За это его не жало­
84

вали кинокритики, а за то, что он никогда не опускался
до дешевки, его не очень-то любили и зрители...
Нет, его не обходили званиями и международными
призами, но в глазах его (а у актера так редко можно
увидеть подлинное, свойственное именно им, а не нынеш­
ней роли выражение глаз!), в его глазах таилась сдер­
жанная, далеко упрятанная грусть.
Он был высок, вежлив, силен, в самых рискованных
ситуациях предпочитал обходиться без дублеров и, судя
по ряду трудноуловимых, но все же уловимых признаков,
был очень одинок в шумном показушном актерском мире.
Как легко в жизни бывает играть роль, и как, ока­
зывается, трудно просто быть самим собой!
Можно ли даже талантливому актеру играть самого
себя?
В его шепоте слышались такие удивительные неожи­
данные ноты, какие мне никогда не доводилось слышать
от него с экрана.
Но, видно, такова уж участь сценариста, творящего
правдоподобную копию реальной жизни — кинпкизнь!
Ему положено — для того чтобы заглянуть в людские ду­
ши — заглядывать, становясь на цыпочки, в незнакомые
окна, читать чужие письма, подслушивать не предназна­
ченные для его ушей тайные разговоры...
... — Иди ко мне, — с ласковой требовательностью
шепнул наконец мужской голос.
— Что ты... — усмехнулась она. — Неудобно...
— А завтра, как всегда, у нас с тобой не будет вре­
мени. ..
— Ты меня еще любишь? — недоверчиво спросила
она.
— А разве ты этого не чувствуешь?
Она, осторожно обогнув ручку кресла, скользнула
к нему на заднее сиденье...
85

Шоссе было великолепным. Я не видел его из
своего кресла, просто чувствовал, что у автобуса почти
не работают рессоры. Водитель гнал наш уютный микро­
мир со всей скоростью, на которую способен человек,
благоговеющий перед знаменитыми актерами.
За моей спиной слышались тихие, как полет ночных
бабочек, звуки поцелуев... Шорох... Счастливый тихий
смех... Странно: счастливый смех может быть совсем
беззвучным.. ..
Снова частые задыхающиеся поцелуи... Тяжелое,
слитное — мужское и женское — прерывистое дыхание...
И опять этот загадочный, почти беззвучный счастливый
смех!
— Почему же ты не приезжал?
— Ты же знаешь... Дела. Съемки. Год за грани­
цей. ..
— Да, я знаю. Читала... Трудная роль?
— Устал я от нее.
— А от меня? Меня дочка спрашивает: мама, ты же
такая молодая! Неужели ты себе ничего не позволяешь?
— А ты?
— Что я? Или — что отвечаю?
— М-м-м-м...
— Не поз-во-ля-ю! — гордо и раздельно сказала она
и чмокнула его не то в щеку, не то в ухо. Скорее, в ухо,
потому что последние слоги слова и особенно протяжный
звук «ю-у-у...» как-то мягко спрятались, словно в коро­
бочку. — Но знаешь... — усмехнулась она, — я ведь на
людей голодная... Боюсь, что очень уж долго не выдер­
жу. .. Приговорит меня какой-нибудь... гениальный!
— Не можешь без гениальных? — полюбопытство­
вал он.
— Ага... По тебе вот очень скучаю... — И вдруг
с классической женской непоследовательностью, меня
просто ошеломившей в такой момент: — Слушай, я не по­
полнела?
86

■— Ты же в старых джинсах? Застегиваются? Помню,
у тебя была тугая молния...
— Молнию я сменила... Неужели два года прошло?
Ты обещал бросить курить...
— Сколько же твоей Ленке?
— Тринадцать... Седьмой класс. Выше меня.
— А тебе?
— Ой, ты же не знаешь, сколько мне лет!
— А день рождения помню...
— Просто у меня удобный день рождения. Нас
много...
— Верно. Легко запомнить: Вера, Надежда, Лю­
бовь. ..
— И мать их — София... мудрость!
«Ну вот, — подумал я, — загадка: как же ее зовут?»
Последовала странная пауза, когда мы все — двое не­
видимых собеседников, и я, не подозреваемый ими тре­
тий,— думали о чем-то своем, вкладывая в привычные
женские имена их первоначальный символический смысл:
Вера. Надежда. Любовь. Мудрость...
— Я где-то стихи прочла:
Богатство и в силе, и в слабости,
Богатство и в горе, и в радости.
Не то что в прямом обладании,
А именно — в чередовании...

— Да... — после некоторого раздумья ответил он. —•
Пожалуй, верно: именно — в чередовании.
— Ау тебя сейчас — что?
— Какая полоса? — уточнил он.
— Знаю, что трудная. Чувствую... — за него сказа­
ла она. — Иначе ты бы меня не позвал. Можно — я у тебя
на плече подремлю? Не бойся, я недолго.
— Можно... — разрешил он. — Это еще, знаешь,
внешняя усталость. Счастливая. А вот когда изнутри
устаешь...
87

— Я помню, как Батанов — в гриме уже — сказал Ка­
заринову на съемочной: «Эх, Сережа! Золотая у нас была
бы жизнь! Особенно — если бы еще этих репетиций да
съемок не было!»
Я незаметно заснул.
А когда проснулся — толпа встречающих уже смеша­
лась с пассажирами ночного автобуса. И почти все жен­
щины были в джинсах и мужских рубашках, и я не стал
угадывать среди них ту, которая смеялась за моей спи­
ной этой ночью счастливым беззвучным смехом...
ЖЕНИХ

очь решила выйти замуж.
Ну, вы все — сами родители и
прекрасно понимаете, что этому сти­
хийному бедствию противостоять
ничто не может. Говорят, что с опре­
деленной долей вероятности научи­
лись уже предсказывать землетрясе­
ния и предупреждать жителей побе­
режий и бедных островитян о приближении цунами.
Кстати, вы не знаете, почему синоптики всего мира упор­
но продолжают нарекать тайфуны женскими именами?!

Итак, в одно прекрасное, как говорится в таких слу­
чаях, утро на семью обрушилось непредсказуемое стихий­
ное бедствие.
— Я выхожу замуж! — решительно заявила дочь.
— Наконец-то! Правильно делаешь!—дружелюбно
сказал отец. Он привык и не к таким переплетам... —
Жаль только, что немного поздновато... Двадцать лет —
как раз возраст, скорее подходящий для второго разво­
да. .. Моя шея могла бы уже годика три-четыре отды­
хать. ..
88

■— Надеюсь, ты покажешь нам своего избранника? —
так же невозмутимо осведомилась мать. — Ну, хотя бы
для того, чтоб нам не спутать его с другими гостями за
свадебным столом...
— Кстати, свадьба за ваш счет, — не то чтобы намек­
нула, но дала понять дочь. — Мой жених неимущий...
— Молодой инженер? — сочувственно спросил отец.
— Пенсионер нереспубликанского значения? — пред­
положила мать.
— Не пытайтесь меня разозлить! — отпарировала
дочь и непочтительно показала родителям язык. — Нор­
мальный студент, у которого все впереди...
— Где вы собираетесь жить? — поинтересовалась
мать, как более практичная сторона.
Дочь замялась.
— Понятно... — подытожил затянувшуюся паузу
отец. — Детскую кроватку вы можете пока поместить в
кабинете, а спать жениху придется в прихожей, на ков­
рике Рекса. ..
— Разумеется, вы не нуждаетесь в нашем благосло­
вении— у нас нет подходящей к случаю иконы. Ну, а на
бракосочетание вы нас пригласите? Мы с отцом сможем
прийти с цветами. ..
— Мамочка! Ну какая ты несовременная! — чмок­
нула ее дочь в щеку. — Кто же в наше время говорит
о браке?! И потом, ты же технолог, ты же должна пони­
мать, что хорошую вещь таким словом не называют...
Семейный совет сошелся на том, что было бы неплохо
взглянуть на жениха как бы со стороны, не давя на его
психику официальным приглашением в гости.
— Почему бы нам всем вместе не поехать на рыбал­
ку?— предложил отец.— Воскресенье обещает быть хоро­
шим. И если ты сообщишь избраннику своего сердца наш
маршрут, мы как бы случайно можем его прихватить.
На том и порешили.
89

Ранним воскресным утром на ступеньках станции
метро в назначенное время стоял высокий парень в май­
ке, украшенной надписями, и в вельветовых джинсах, ни­
чем не выделяющийся из толпы таких же молодых людей.
Только по тому факту, что дочь каким-то образом разли­
чила его в этой толпе и именно его наградила быстрым
поцелуем, отец и мать поняли, что это и есть жених...
— Типичный акселерат... — вздохнула мать.
— Да... — подтвердил отец. Они разглядывали мо­
лодую пару, не вылезая из машины. — Современная мо­
лодежь явно идет в ботву...
Дочь открыла дверцу.
— Мама! Папа! Это и есть — он!
Рекс радостно залаял, сунувшись своей огромной мох­
натой мордой ближе к незнакомцу. Тот невольно отшат­
нулся.
— Спокойно, Рекс! — скомандовала дочь. — Еще ра­
но рвать ему брюки. Пока он не собирается от меня сбе­
гать. ..
— Скажешь тоже... — насупился жених и заерзал
на заднем сиденье между собакой и девушкой, пытаясь
куда-нибудь пристроить свои мосластые ноги.
— Здравствуйте... — обернулся к нему от руля
отец. — Вашего соседа зовут Рекс. А вас?
— А она что, вам не сказала?
— Все как-то случая не было... — заступилась за
дочь мать.
— Евгений... — неохотно процедил жених.
— А по отчеству? — спросил отец.
— Вы не разрешите звать вас просто Женей? — спро­
сила мать.
Жених глотнул воздуха, кивнул головой — и семей­
ный экипаж благополучно тронулся.

На место — уединенное лесное озеро — прибыли часа
через два.
90

— Ну, вы пока разбейте палатку и разведите ко­
стер,— распорядился отец, — да сучьев приготовьте по­
больше, а мы с мамой пойдем напромышляем рыбки на
уху. Не возражаете?
ЛІолодые люди не возражали...
Когда отец с матерью вернулись, неся на кукане с де­
сяток окуней и две приличные — по килограмму каж­
дая— щучки, куча сырых сучьев, уложенных кое-как,
исходила горьким чадом. У обоих нареченных были крас­
ные, воспаленные от дыма глаза и лица, перемазанные
в золе и копоти, как при игре в чернокожих.
— Сучья сырые,— оправдывалась дочь.— Вчера, долж­
но быть, дождь шел...
— Все газеты извели... — пожаловался Евгений.
Отец, не говоря ни слова, сделал острым ножом «индейскую палочку», переложил костер шалашиком, снял
со старого пня ленту смолистой бересты — и костер охот­
но и весело разгорелся. Потом отец перебил колышки
слабо натянутой палатки и, так же ни слова не говоря,
принялся чистить картошку. На берегу ручья мать потро­
шила рыбу.
— Можно мне попробовать? — спросил жених, протя­
гивая руку к заветному отцовскому спиннингу.
— Попробовать? — брови отца поползли вверх.—
А что, раньше вы никогда не пробовали?!
— Как-то не приходилось... — весело сообщил же­
них.— Я в детстве фигурным катанием занимался...
— Зачем?! — посочувствовал ему отец. Жених выра­
зительно пожал плечами и направился к берегу.
Дочь с отцом дружно чистили картошку.. Из-под рук
обоих бежала тонкая, ровная, аккуратно срезанная спи­
раль розовой кожуры.
Минут через десять жених вернулся, неся на катушке
шведского спиннинга такую дремучую «бородищу», что
дочь вытаращила от изумления глаза.
— Вот... — только и сказал жених.
91

— Ничего, ничего, не волнуйтесь... — успокоил его
отец. — Скоро я выйду на пенсию, и у меня будет доста­
точно времени, чтобы все это распутать... Ну, а кар­
тошку вы когда-нибудь чистили?
— Можно попробовать! — смело ответил Евгений.
Раздался смех дочери: жених чистил картошку самым
рациональным из имеющихся на свете способов. Он де­
лал из каждой картофелины кубик или прямоугольник,
равнодушно отсекая от клубней все горбушки.
— Женя, да вот же как надо! — показала ему его
нареченная.
Он попытался последовать ее примеру — и тут же
глубоко рассадил палец. В автомобильной аптечке на­
шлось все необходимое, и жених, теперь уже на правах
раненого, развалился на надувном матрасе и на полную
мощность врубил кассетник.
— Слушай, а почему твой Онегин такой... молчали­
вый?— страшным шепотом допытывался отец у дочери,
когда они оба склонились над ведром, кроша картошку
в котелок для будущей ухи. — Ему что, с тобой скучно?
— Молчание — золото... — дочь неопределенно пома­
хала неразрезанной картофелиной.
— Только не на экзамене. .. — профессорским тоном
буркнул отец и снова принялся за картошку.

Скоро над полянкой потянуло ароматом лаврового
листа.
— Уха будет двойной! — торжественно объявил отец.
Он быстро вытянул из котелка окуней, счистил с них лег­
ко отстающую шкурку вместе с чешуей и, отделив от
хребтиков белую разваренную мякоть, ловко протер ее
большой деревянной ложкой через марлю. Снова поста­
вив котелок на огонь, он заложил в него крупно наре­
занные куски щук и вскочил на ноги: — Ну-ка, молодежь,
перед ушицей — водные процедуры! Быстренько, напере­
гонки — до островка и обратно!
92

Дочь мгновенно присоединилась к нему — она уже
была в купальнике, но Евгений чересчур замешкался.
— Ты чего же? — потянула его за руку девушка.
— Я не умею плавать... — смутился жених.
— Тогда следи за ухой! Закипит — крикнешь! — и
отец, мать и дочь быстрым согласным кролем понеслись
к маленькому островку метрах в ста от берега.
Отец отставил котелок в сторону, чтобы остудить.
Мать и дойь расстелили скатерть на траве и расставляли
миски. И тут тишину прорезал пронзительный вопль.
Вопил Евгений, прыгая на одной ноге. Прикуривая от
костра, он наступил босой подошвой на отскочивший в
траву зловредный уголек. Отпрыгнув еще раз назад, он
попал другой ногой прямо в котелок с драгоценной двой­
ной ухой...
— Хорошо еще, что я не предложил ему открыть кон­
сервы. .. — шепнул отец в сторону. Они с матерью сидели
на траве с неистощимым житейским спокойствием.
А дочь с жестокостью, свойственной молодости, каталась
по земле от смеха.
— Тебе не нужно сделать искусственное дыхание? —
участливо спросила мать. — И может быть, ты все же по­
можешь пострадавшему?
Вечером, отвезя хромающего на обе ноги жениха до­
мой, семья снова оказалась в сборе.
— Кажется, торжественный бал по случаю бракосо­
четания несколько откладывается? Боюсь, что твой жених
некоторое время не сможет пригласить тебя на свадеб­
ный вальс... — констатировала мать.
— Что же вы хотите сказать?! Что такие... прими­
тивные навыки... обязательны для семейного счастья? —
Исчерпав все свои доводы, дочь в отчаянной запальчи­
вости стукнула кулачком по креслу. — Физический
труд?! — фыркнула она.
— Почему же? Вовсе нет... — очень серьезно ответил
93

отец. Он был физиком и поэтому обычно приводил при­
меры из биографий своих великих коллег. — Вот, к при­
меру, Лев Ландау ничего не мог сделать руками, даже
проводки спаять. И говорят, от одного только присутствия
Паули в лабораториях взрывались приборы... Но зна­
ешь, дочь... Они... как бы это понятней выразиться...
брали другим, а?
— Ох, папка... — засмеялась вдруг дочь с каким-то
внезапным облегчением. — Ну и хитрющий же ты! Ты и
поездку эту подстроил нарочно, да?
— Ну что ты... — польщенно и чуть виновато протя­
нул отец. — Просто... удачное стечение обстоятельств...
— Все-таки одного-то мужчину на этом свете я безу­
словно люблю! — воскликнула дочь и повисла у отца на
шее. — Жаль только, что моя мама уже успела выско­
чить за него замуж!

Мать сидела в кресле и, закрыв глаза ладонью, без­
звучно смеялась.
— Да... — согласился отец спокойно. — Твоей маме
повезло...
ССОРА
Светлане

ернувшись домой под утро, инструк­
тор аэроклуба Дьяченко тихо от­
крыл дверь квартиры, снял ботинки
и, стараясь не разбудить жену и
дочку, на цыпочках прошел в кухню.
Он вымыл руки над кухонной ра­
ковиной и с надеждой взглянул на
стол. Обычного завтрака под сал­
феткой не оказалось. Вдруг он вздрогнул: засунутая под
резиновую обкладку дверцы холодильника и придержи­
94

ваемая ею, белела записка; «Между нами все кончено.
Живи, как знаешь, я так больше не могу. Не ищи меня,
Светку я забрала с собой».
Черт знает что! Дьяченко сразу стало жарко. И стыд­
но, как будто его обокрали. Он осторожно, по всегдаш­
ней привычке, приоткрыл дверь в детскую. Светки не
было. Кроватка еще хранила щемяще родной, теплый
детский запах, но дочки не было. Исчез и нелепого го­
лубого цвета потертый медвежонок с одншм глазом —
любимая Светкина игрушка.
Кровать в спальне была аккуратно застелена — ви­
димо, Антонина ие ложилась. Дьяченко взглянул на
часы: восемь двадцать две, сел и стал думать...
Тишина в пустой квартире казалась оглушительной.
Особенно оглушительной она казалась после непрерыв­
ного рева самолетных моторов, после всей деловитой су­
матохи ночных занятий с парашютистами.
Да... конечно, не надо было вчера на вечере так
много танцевать с этой заезжей певицей...
И певица-то, если честно признаться, так себе: не
Эдит Пиаф и не Эдита Пьеха. Но заводная и компаней­
ская, этого у нее не отнимешь. И ребятам она понрави­
лась. А Петька-то Лихонос, — как он около нее увивал­
ся! А? Ну, Петька вообще ходок... К тому же разведен­
ный. Ему по штату положено... А потом, после концерта,
когда все по-хорошему собрались в аэроклубовской сто­
ловой, она русские романсы под гитару пела не по служ­
бе, а для души... И хорошо-то как пела! Неудобно же
было ему так вот встать и уйти. Тем более все видели,
что на вальс она пригласила сама...
Правда, ерошить ему волосы и приговаривать: «Ты ж
мий чернявенький, ты ж мий гарненький...» — было во­
все необязательно, но и это понять можно: ну выпила
молодая женщина рюмку-другую, она ж незамужняя, что
с нее взять?
95

Хоть, конечно, он уже замечал, какие взгляды бро­
сала на него Антонина... Кстати говоря, цветы он пе­
вице поднес не от себя лично, а от всего аэроклуба, а то,
что ручку ей поцеловал... так что — каждый раз это
Лихоносу делать, что ли?!
Ну, Тоня-Антонина! Десять лет прошло, как они по­
женились, а ревнует она его чуть ли не к каждому встреч­
ному столбу... Дура баба... Никогда он на других не
смотрит. То есть, вернее говоря, смотрит, но ничего себе
не позволяет. На то и пенсионер...
Дьяченко покосился на зеркало. Оно честно отра­
зило румяное, широкое лицо и буйную черную шевелюру
без единого седого волоса. Надо признаться, полковник
в отставке слукавил, величая себя пенсионером. Правда,
ему было... шутка сказать — тридцать восемь лет и
свою полетную норму он уже вылетал. Так что формаль­
ное право выйти на пенсию (как у балеруна, — усмех­
нулся он) у него имелось...
Но он же — бывший летчик первого класса! Кто же
из них, «стариков», добровольно расстанется с небом, где
до сих пор горят следы их сверхзвуковиков?
Так... Восемь тридцать одна...
Внезапно Дьяченко понял, что откуда-то из подсо­
знания у него всплыли и вертятся в мозгу два слова:
«угол перехвата»... Вот о чем, оказывается, он думал!
Точка. Ясно: ссора не стоит выеденного яйца. Видимо,
Антонине забыли сообщить, что он выехал на ночные
занятия. Но это выясним позднее. А она, значит, поду­
мала, что он... И поэтому не пришел домой ночевать?!
Ох, Тоня-Антонина, неуемная твоя парашютная душа!
Самолюбивая Антонина, чтоб не отставать от Дьяченко,
тогда еще старшего лейтенанта, записалась на курсы
ДОСААФ и до рождения Светки успела стать инструкто­
ром парашютного спорта.
96

Именно это давало Дьяченко повод всегда считать
жену на одну звездочку выше себя по званию: когда он
был майором, он величал ее «товарищ подполковник»,
а теперь, в отставке, всегда говорил о ней: «мой гене­
рал». ..
Дьяченко нажал кнопку прямой связи.
— Макарыч? —узнал он по голосу дежурного по
аэродрому.— Как там «ПО-два» поживает? Ага... По­
нял. Расчехли и проверь заправку баков. Чтоб под за­
вязку! Нет, сам покатаюсь... — шутливо буркнул он в
трубку, ничего не объясняя давнему — еще по курсант­
ским годам — товарищу.
Итак — «угол перехвата»? Ничего себе, веселенькие
термины выскакивают, хмыкнул себе под нос Дьяченко.
И это для того, чтобы помириться с собственной женой!
Угол перехвата... Восемь тридцать семь...
Дьяченко был человеком быстрых решений. Конечно,
этому научила его современная авиация, где счет идет
на секунды. Да что там на секунды — иногда за какие-то
десятые доли ты должен успеть показать все, на что спо­
собен сам и машина вдобавок!
Но и раньше, в ПТУ, он любил все делать четко и
быстро. «Это у меня от предков, от запорожских сечеви­
ков»,— любил оправдываться он, бывало, когда его
упрекали, что он рубит сплеча.
— А как же! — горячился он.— Непременно — спле­
ча! Иначе и замах — хуже бабьего. А в жизни ведь ва­
жен не только замах, а направление удара. Конечная
цель!
Итак: конечная цель — перехватить поезд.
Решение было точным и оперативно правильным. Воз­
ражений нет? Принято единогласно...
.. .Ну-ка, еще разок прикинем. Если они уехали на
станцию последним автобусом... Значит, Антонина со
4

л. Куклин

97

Светкой могли выехать из райцентра только поездом
7.10 утра. Следующий поезд будет поздно вечером, он не
в счет. Так... Полтора часа опережения. Теперь у него:
дорога на аэродром, заправка, проверка машины... Кла­
дем еще тридцать пять минут. Два часа чистых. Сколько
пройдет поезд? Сто двадцать, от силы — сто сорок кило­
метров. Направление, слава богу, одно, гадать не при­
ходится: юго-запад — северо-восток. Другой ветки нет,
развилок на ближайшие пятьсот километров — тоже...
Перед ним раскинулась не карта с ее абстрактными
условными обозначениями, желтым и голубым цветом,
пунктиром пересыхающих речек и линией железной доро­
ги, проходящей через округ наискосок. Нет, он привычным
внутренним зрением летчика-профессионала видел не
карту, а всю землю, гораздо шире, чем с птичьего полета,
мысленно прикидывал в минутах и секундах расстояние
между населенными пунктами, отмечал знакомые ориен­
тиры.
Так, он четко видел маленький, словно из детского
игрушечного набора, только живой, состав, медленно вы­
ползающий из последнего туннеля предгорья на рав­
нину.
— Нет... — вслух размышлял он. — У Ясногорска не
выйдет. Рискованно. Могу не успеть... Значит, перехвачу
поезд в Элеваторном. Или — на Степной.
Внизу просигналил «газик».
Восемь сорок три...

Дьяченко быстро, одним привычным движением влез
в свитер и натянул старую заслуженную кожанку. Через
две минуты «газик», взревев двигателем, подпрыгнул,
выезжая на прямую бетонку к аэродрому.

98

Добрый, верный служака «ПО-2» стоял, как говорит­
ся, под парами и в полной боевой готовности.
— Как погодка? — спросил на ходу Дьяченко. — Над
хребтом как?
Все было в порядке, облачность высокая, ветерок три
балла, попутный.
Он влез в кабину и застегнул ремни.
— М-да... — вздохнул он. — На реактивном, конечно,
было бы побыстрее... — и запустил винт.
Маленький самолетик с неторопливой солидностью,
словно с чувством выполненного долга, оторвался от
земли.
Девять одиннадцать...

.. .Хребет был невысоким — последние отроги подне­
бесных гор вползали на великую степную равнину. Но
обычно над хребтом сильно качало, и Дьяченко поднялся
повыше.
Над цветущей, сияющей весенней свежестью степью
он снизился и пошел на высоте в полтора километра.
Обзор был великолепный. Чистый, промытый майскими
ливнями простор радовал душу. Степная равнина была
зеленой, но не плоской, как сукно бильярдного стола
у них в клубе, а красиво, как-то бережно всхолмленной.
Й по этим пологим холмам, по древним увалам взбегали
пламенеющие на свету маки. Внизу, под порывами ветра,
они то дружно сгибались все вместе, склоняли свои ча­
шечки,— и тогда степь в этом месте тускнела на глазах,
то так же дружно маковые стебельки упруго распрямля­
лись,— и маковое поле становилось похожим на раска­
ленную электроплитку...
Дьяченко летел по одной из сторон воображаемого,
почти равнобедренного треугольника, где в одном углу
*

99

был его аэродром, а в другом — райцентр, из которого
вышел поезд два с половиной часа назад.
А где он, кстати? Пора бы...
Девять сорок восемь...

«Вижу цель! — словно докладывая самому себе, рас­
смеялся Дьяченко. — Иду на сближение...»
Поезд втягивался на станцию Ясногорска.
Четкая крестообразная тень маленького мирного са­
молетика, ведомого любовью, пересекла путаницу же­
лезнодорожных путей и снова заскользила по степному
раздолью.
Дьяченко помнил, что у Элеваторного, буквально в
пятистах метрах от станции, находится хорошая утрам­
бованная площадка. Раньше, в первые годы целинной
страды, до постройки большого элеватора, который и дал
название поселку, там находился открытый ток для
зерна.
Дьяченко низко, совсем низко, чуть не касаясь коле­
сами башен элеватора, прошел над поселком, внима­
тельно осматривая будущую посадочную площадку.
Так и есть. Хорошее свободное поле. Слава богу —
ничем не завалили.
Дьяченко дал крутой вираж, напугав стоявших вни­
зу верблюдов, и над железнодорожным полотном пошел
навстречу поезду.

Девять пятьдесят шесть...

Он вовремя сообразил, что не знает, в каком вагоне
едут Тоня со Светкой. Если на станции идти по ваго­
нам — не хватит двух или трех минут стоянки...
И он решил рискнуть, рассчитывая на то, что любо­
пытная Светка непременно узнает свой любимый само­
100

летик, на котором папа так часто катал ее вместе со
смелым голубым мишкой...
Дьяченко снизился почти до уровня телеграфных стол­
бов и направил самолет вдоль правой стороны соста­
ва.
Второй раз он с ревом прошелся с левой стороны...
Машинист дал длинный отчаянный гудок. Дьяченко
с удовольствием успел заметить, как в окнах замелькали
лица пассажиров.
«.. .Был бы я сейчас на сверхзвуковом...— озорно
подумал Дьяченко, делая очередной разворот, — все бы
стекла в вагонах к чертям полопались...»
Для верности он прошелся еще раз, потом помахал
крыльями, дал свечу и повел верного своего летуна-рабо­
тягу на посадку.

На часах было десять ноль семь.
В купе маленькая Светка, прижимая к груди нераз­
лучного мишку, насупленно забилась в угол.
На ее нудные бесконечные вопросы: «А почему?..
А почему мы уехали? А почему мы уехали без па­
пы?..»— мама никак, ну никак не хотела отвечать
Светке. «Молчи... — говорила она. — Горе ты мое луко­
вое. .. Так надо».
Но Светка заявила, что она никакое не горе, и заме­
тила, что в маминых глазах то и дело появляются сле­
зинки, и поняла, что так не очень-то уж и надо...
— А я не хо-чу уезжать! — обратилась Светка за со­
ветом и помощью к своему голубому спутнику, но так,
чтобы мама слышала это и имела в виду. Во всяком слу­
чае, она — взрослый, шестилетний человек... — Мне
с моим папкой хо-ро-шо!
101

Когда раздался такой знакомый и привычный рев
самолетного мотора, Светка ничуть не удивилась. Она
выглянула в окно и совершенно спокойно сказала мишке:
— Вот видишь, Мишенька: папа за нами прилетел...
— Что? — вдруг забеспокоилась Антонина. — Что ты
там мелешь? Господи... — и кинулась в коридор вагона.
Самолет в это время делал второй заход.
Она узнала заслуженную учебную машину...
— Нет... не может быть... — счастливо и беспомощ­
но прошептала она, изо всей силы прижимая ладони
к вискам.
— Мама, ой, мамочка! — не выдержав, закричала
Светка. — Посмотри скорей! Это же папа! Это папа ле­
тит. Мама, ну, мама же!
— Отец, говоришь? — недоверчиво переспросил гундо­
сый попутчик с хрюкающим поросенком в мешке.—
Ишь ты, какие твой отец выкобясы выкаблучивает. Чи­
сто акробат в цирке!

Но мама почему-то засмеялась, схватила Светку в
охапку, стала ее тискать и целовать, потом опять запла­
кала, и глаза у нее — это Светка прекрасно видела —
были мокрые, большие, с текучими размазанными рес­
ницами, но счастливые-пресчастливые...

Испутанный начальник станции все никак не мог опо­
мниться.
Мало того, что чуть ли не на его голову в красной фу­
ражке свалился самолет...
Мало того, что перепуганный молодой машинист ма­
хал руками и, заикаясь, клялся и божился, и пытался
объяснить, что он чуть не столкнулся на рельсах — чушь
какая-то несусветная — на рельсах! — с этим самым са­
молетом. ..
102

Мимо него пробежал высокий чернявый человек в
теплой куртке на меху, — это в такую-то теплынь! — раз­
махивая летным кожаным шлемом... Он подскакивал на
бегу и что-то кричал.
А навстречу ему, этому сумасшедшему, из третьего
вагона, прямо с площадки, прыгнула девочка, одной ру­
кой прижимая к груди нелепого голубого мишку с одним
глазом...

УДОСТОВЕРЕНИЕ ЛИЧНОСТИ

акси описывало плавную неторопли­
вую дугу вдоль Рижского взморья.
Шофер в форменной фуражке, лад­
ный и подтянутый прибалт, небреж­
но придерживая руль, спокойно
курил: поездка предстояла дальняя.
Пассажир составлял редкостный
контраст со щеголеватым водителем.
Он трудно и с астматическим присвистом дышал, грузно
и немного боком привалясь к спинке сиденья. Из-под
расстегнутой куртки бывшего защитного цвета вызы­
вающе выглядывала тельняшка далеко не первой све­
жести. На голову его — несмотря на довольно еще теп­
лую осень — был нахлобучен старый потертый заячий
треух с полуоторванным левым ухом. Козырек шапки,
низко опущенный на лоб, прикрывал брови и переносицу.
Остающуюся видимой нижнюю часть лица занимала не
буйная борода, так часто украшающая мужчин в наше
время, а просто неприглядная дремучая щетина по край­
ней мере недельной давности.
Закрыв глаза, он не то глубоко задумался, не то про­
сто спал.
103

Перед Салацгривой шофер сбросил скорость и, не по­
вышая голоса, с мягким акцентом произнес;
— Попутчики просятся. Двое...
— Кто такие? — сразу же открыл глаза пассажир.
Немного впереди, у обочины дороги стояли два оди­
наковых силуэта в черных флотских шинелях, один из
них «голосовал».
— Моряки с базы отдыха, — определил шофер, подъ­
езжая ближе. — Прихватим?
— Давайте, — согласился пассажир и взглянул на
будущих попутчиков.
Это были лейтенантики, до удивления одинаковые, но­
венькие и блестящие, похожие друг на друга, словно
только что отчеканенные пятаки. Вдобавок и в руках
у них были одинаковые черные портфели, которые, как
казалось, весили одинаково, с точностью до грамма...
Поблагодарив, лейтенанты устроились сзади. Такси
тронулось, и усталый небритый пассажир снова закрыл
глаза.

Очнулся он от осторожного похлопыванья по плечу.
— Извините... — чуточку смущенно, как ему показа­
лось, сказал один из лейтенантов. — Вы не могли бы на
несколько минут остановиться в...— Он назвал один из
райцентров по дороге. — Буквально на несколько минут?
Когда машина остановилась на чистой улочке возле
универмага, один из лейтенантиков пулей выскочил из нее
и метнулся куда-то за угол, а второй, как-то сжавшись,
приткнулся в угол сиденья.
Лейтенантик, действительно, как и обещал, вернулся
через несколько минут, но не один: в кильватер за ним
следовал бравый милицейский сержант с красивыми бе­
локурыми усами.
Лейтенантик сам раскрыл переднюю дверцу:
— Вот!
104

— Ваши документы, гражданин, — козырнул сержант.
— Нет у меня документов, — растерянно похлопал
себя по карманам небритый пассажир. — А в чем, соб­
ственно говоря, дело?
— Ага! Что я говорил! — обрадовался один из лей­
тенантов, даже порозовев от благородного волнения.—
Он, точно он! Вылитый!
А второй, сидящий в машине, добавил:
— Его фотография у вокзала висит, знаете, на щите
«Их разыскивает милиция».
— Хотя впрочем... Вот один документ, — пассажир
сделал смещенное ударение, невольно подражая сержан­
ту,—один документ нашелся... — и он протянул мили­
ционеру маленький прямоугольничек, размером и цветом
своей обложки напоминающий детскую шоколадку.
— Членский билет... — внимательно прочитал сер­
жант, пристальным профессиональным взглядом пытаясь
сопоставить лицо этого непонятного человека с его ма­
леньким изображением на документе.
— Вроде не похож... — с сомнением протянул сер­
жант.
— Да... Может быть... Давняя фотография. Больше
двадцати лет прошло.
— Один момент! — и сержант обернулся за подтвер­
ждением к близнецам-лейтенантам, которые снова стояли
рядом.
И когда они так стояли, мужчине в треухе казалось,
что у него двоится в глазах.
«Вроде и не пил, а мерещится...» — мрачно сострил
он про себя.
— Липовая ксива! — щегольнул меж тем один из
лейтенантиков лихим приблатненным жаргоном. — Не
может, вы понимаете, не мо-жет такой сомнительный тип
быть известнейшим писателем! Да я его книги читал!
Просто блеск!
А другой тревожно добавил:
105

— Может, он писателя-то... того... А билет —
украл? А?
Милиционер, грозно ступая, снова подошел вплотную
к машине.
— Ау вас, гражданин, документ не фальшивый?
Что-то нам ваша личность не оказывает.
Ситуация становилась забавной.
— По-та-пов... Союз писателей... — раздельно и чет­
ко вслух читал сержант, изучая любопытный документ. —
Так, значит... Союз? А должность ваша, извините, ка­
кая?
— Там же написано: Союз писателей. Я — писатель.
Пишу книги.
— Понятно... Пишете книги в союзе с товарищами.
Ну, а работаете-то вы — кем?
— Вы что, действительно не понимаете? — начал го­
рячиться небритый мужчина в треухе. — Писать — это и
есть моя работа.
— Гражданин! — суровым трибунальным тоном обо­
рвал его милиционер. — Я вас спрашиваю: кем вы рабо­
таете? Это ж несерьезное дело получается: вы что — так
всю жизнь сидите и пишете? У нас, знаете, все грамот­
ные! Мне вон тоже иногда писать приходится. И пишу —
протоколы задержания или обследование места проис­
шествия. ..
Человек, именующий себя писателем, почувствовал,
что начинается сказка про. белого бычка... Как объяс­
нить суть своей нелегкой профессии этому здоровому, мо­
лодому и прямодушному сержанту? Как?!
И он вдруг с ужаснувшей душу ясностью понял, по­
чему именно мошенники и фальшивомонетчики, всяче­
ские аферисты и запудриватели мозгов обзаводятся пре­
жде всего первосортными документами, тратят огромные
деньги на липовые аттестаты и справки о наградах...
— Вы где проживаете?
— В Ленинграде, — ответил Потапов.
106

— Адресок можете сообщить?
Потапов продиктовал сержанту адрес.
— Что ж, запросим... А пока — придется вас задер­
жать, гражданин. До выяснения вашей личности. Осво­
бодите машину!
Потапову тоскливо вспомнился анекдотический слу­
чай со знакомым актером, которого задержали за не­
сколько шумноватое поведение в одном общественном
месте. «Ах, ты — артист? — снисходительно осведомился
старший патруля. — А ну изобрази Волка из «Ну по­
годи!».
А чем настоящий писатель может доказать, что он —
писатель?! Впрочем — стоп! Ну, сержант, погоди!
— Слушайте... — По голосу Потапова все поняли,
что ему пришла в голову идея. — Библиотека районная
здесь есть? Хорошая? Давайте подъедем!
— Зачем? — сразу становясь подозрительным госу­
дарственным человеком, спросил сержант.
— Видите ли... Там почти наверняка должны быть
мои последние книги. Они выходили большими тиражами.
С фотографиями! Вы сравните...
— А если нет? — засомневался сержант.
— Ну, тогда... — Потапов выразительно развел ру­
ками.
— Давайте
съездим... — неожиданно
поддержал
один из лейтенантиков, видимо чувствуя себя виноватым
в этой затянувшейся истории. — Тут совсем недалеко...
— Как же это вы такую неосновательную фотогра­
фию к роману приложили? Некачественную... — посо­
чувствовал сержант, когда лейтенантики быстро спусти­
лись вниз с толстой библиотечной книгой.
— Почему — некачественную? — заинтересовался По­
тапов.— Наоборот, очень четкая, выразительная фото­
графия. Я ведь похож, а? И вдобавок в этой спаситель­
107

ной шапке. Только ухо еще не успел оторвать... По­
хож?
— Похожи-то похожи... —т серьезно ответил сер­
жант,— Это я лично удостоверяю. Только как же.. . Ни­
какого внешнего вида... Без галстука там... На' вас же
вон, — сержант с неторопливой дотошностью взглянул
на выходные данные, — сто пятьдесят тыщ народу смо­
трит. А тут, извините, личность самая неподходящая...
— А какой, по-вашему, должна быть... э... личность
писателя? — без тени иронии спросил Потапов.
— Ну, обстоятельный... Седой, высокий... солидный
такой... Как Шолохов... — беспомощно залепетал сер­
жант, лицо которого по цвету стало напоминать клюк­
венный кисель. — Еще с тростью, с этим самым... — за­
бавное словцо отыскалось в закоулке мозговых храни­
лищ: — С набалдашником.
— Слоновой кости? — шутливо дополнил Потапов.—•
Или — накладного золота?
— Извините нас! — почти хором попросили лейтенан­
ты. («Двоится, двоится...» — пробормотал про себя По­
тапов.) — Честное слово, мы не хотели вас оскор­
бить. ..
— Что ж вы меня сами-то не задержали? — вдруг
спросил Потапов близнецов-лейтенантиков. — Вас же
все-таки двое...
Те переглянулись и по-мальчишески пожали плечами,
отчего погоны их одинаково и быстро взметнулись, слов­
но крылышки.
Ответа Потапов не дождался и резко добавил:
— Я в ваши годы «языка» брал один на один! И кста­
ти, вы мне должны. Я вас даром собирался подбросить,
а вы вон какую штуку со мной учинили. Так что гоните-ка
пять рублей. За такси. И за удостоверение личности!
И он сердито хлопнул дверцей машины.
108

СЕВЕРНОЕ СИЯНИЕ

олодой геолог Леонид Кулагин шел
на свидание напрямик через замерз­
шее озеро в рудничный поселок.
Мартовский наст был гладким, ров­
ным, как асфальт, и держал твердо.
Слегка припорошивший наст сверху
сухой снежок, неподатливо прими­
наясь, не скрипел под валенками,
а только слабо шуршал и рассыпался.
Луна светила в полный накал, но от ее яростного и
холодного света не становилось теплее. Крепкий морозец
пощипывал лицо, и Леонид, не останавливаясь, то и дело
потирал нос и щеки шерстяной варежкой.
Звезды мигали редко и ненавязчиво, словно были спо­
койно уверены в собственной необходимости. По дороге
попадались непонятные участки совершенно чистого
льда, голубые и прозрачные, и от ощущения того, что
там, внизу, своя жизнь, прикрытая только хрупкой ледя­
ной корочкой, было страшновато.
Угловатый камень, стоявший в устье речушки, кото­
рый летом, как маяк, отмечал узкий перешеек на озере,
стал похож на большую пуховую подушку в накрахма­
ленной наволочке. От камня ложилась на лед синяя
влажная тень.
Темный лес, в этом месте приблизившийся почти
вплотную, очерчивался волнистыми линиями, потому что
все острое, торчащее сглаживалось снежными толщин­
ками. Проходы и туннели меж деревьями, обрамленные
снежными арками, заманивали в гулкую морозную чер­
ную глубину. И вообще, лес стоял примолкший, погру­
женный в собственные тихие заботы и думы, и чудилось,
что он — себе на уме...
Дорога была дальней, еще спасибо, что по прямой,
благо наст позволял, — километров восемь, два часа хо­
109

рошего ходу, и у Кулагина тоже было время подумать.
Шел он на встречу с замужней женщиной, у которой
было двое детей, и от этого он ощущал чувство несво­
боды, которого раньше не возникало в его легких,
недавно еще студенческих отношениях с женщинами,
по большей части такими же свободными, как и он
сам.
Хотя разве он .виноват, разве теперь волен в своем
желании? И Кулагину до боли в сердце отчетливо вспо­
мнилось их первое — совсем недавнее знакомство.
Кулагин и Марта познакомились на праздничной пер­
вомайской вечеринке, устроенной в складчину еще и по
случаю выполнения производственного плана и получе­
ния премии. Все работники геологоразведки — и ИТР, и
рабочие, и буровики — собрались в старом бараке, уже
расползающемся от времени по швам, в большой ком­
нате, приспособленной под камералку.
Начиналась весна. Но — по северной привычке—в комнате, где по стенам висели цветные карты и гра­
фики и стояли полки с буровыми кернами и образчиками
: горных пород, было натоплено до истомы, до изнеможе­
ния, так, что, словно в деревенской, бане, капало с доща­
того потолка...
Марта выпила — немного, как и прочие женщины, и
поглядывала на Леонида светлыми любопытными голу­
быми глазами. Да и вся она была светлая, беленькая —
белые волосы, белые брови. Позже Леонид узнал, что это
порода такая — северная, карельская. Но она ему тоже
понравилась: маленькая, крепкая, как репка, свежая,
быстрая... «Настоящий колобок», — весело и с удоволь­
ствием подумал о ней Кулагин.
Она была в одном тонком платье и, танцуя, букваль­
но прилипла к Леониду всей своей женской статью, об­
жигающей даже сквозь одежду.
По очереди выходили на улицу — остыть и покурить.
Леонид не курил, но вышел за компанию — постоять, по­
1.10

трепаться на свежем воздухе. Марта не случайно, конеч­
но, как он сразу понял, столкнулась с ним в густой тем­
ноте сеней и, узнав на ощупь, выдохнула ему в ухо жар­
кий и жадный бабий шепот.
И это повергло не очень-то опытного в таких делах
Кулагина в смущение и вместе с тем наполнило его чув­
ством гордости, и несколько дней он ходил в смутном
стыдном томлении...
Ночи в лесном и озерном карельском краю близ са­
мого полярного круга были в июне не только томитель­
ными и бессонными, но они были белыми, прозрачными
до самого донышка, и, конечно, в поселке все было вид­
но как на ладони...
Только в августе, в самый звездопад, состоялась на­
конец их первая встреча. Перед глазами у Кулагина,
точнее, в его цепкой памяти, она все еще стояла, ви­
димая до мельчайших подробностей.
.. Ліарта еще в дверях встретила его нетерпеливым,
пахнущим луком поцелуем и прижалась к нему, обхватив
руками за шею. На ней, как догадался, обнимая ее, Ку­
лагин, была плюшевая жакетка.
— Детей-то я уложила, убаюкала... — шепнула Мар­
та, не отпуская его руку. — Пойдем в горницу, а то я
босая...
В темной комнате, где большим белым пятном угады­
валась печь, она сказала:
—• Я овчину разостлала. На ней тепло...
В темноте зашуршало и дернулось вверх ее платье.
В слабом свечении из незанавешенного окна он увидел
смутно белеющее до половины тело, и его обнесло от него
манящим, вкусным теплом.
— Ну, чего же ты? — выдохнула она и, привстав на
раскинутом тулупе, сильно потянула к себе.
111

• Даже сейчас, в морозную ночь на озере,. Кулагину
стало жарко от воспоминаний. На тулупе было, действи­
тельно, удобно... До сих пор его ноздри словно бы по­
щипывал кисловатый запах старой овчины, сливающийся
с чистым запахом молодой женщины.
Он отогнул угол своего полушубка, машинально
понюхал и смущенно отпустил: пахло только овчи­
ной. ..
Потом, в сентябре-ноябре, он работал на разведке са­
мого дальнего участка своей партии — хотелось закон­
чить работу до снега и морозов. Оттуда, за сорок-то ки­
лометров, из-за болот и бездорожья на свиданья не больно-то побегаешь... И вот теперь...
Стыдно признаться, но теперь Кулагин точно знал
расписание буровых смен, которыми раньше не слишком
интересовался: на то был старший мастер. Из-за этого,
ну и всего прочего, само собой, Леонид испытывал слож­
ный смешанный комплекс торжества и неловкости,
пожалуй даже — зябкое чувство вины перед мужем
Марты.
Муж ее — пьяница и дебошир по фамилии Дерюгин —
работал на разведочной буровой сменным мастером. Ма­
стер он был толковый, иначе Кулагин давно бы с ним
расстался, но в пьяном виде — два раза в месяц — пустой
и куражливый.
— Чего он пьет-то у тебя так? — осторожно спросил
Леонид Марту при случае. — Вроде у вас все хорошо.
И семья, и дети...
— Душа, говорит, горит... — невесело усмехнулась
Марта. — С авансу да с зарплаты у него душа завсегда
водки просит... У него, вишь ты, душа. ..Ау меня что —
паровое отопление?
— Любит он7 тебя?
— Лю-ю-у-бит? — с удивлением переспросила Мар­
та.— Лю-ю-ю-у-бит... — и повторила слово врастяж­
112

ку, словно внимательно вслушивалась в его затаенное
звучание. — Он и себя-то любит раз в год по обещанию.
А меня... Може, и любит, кто его поймет... Ыа меня да
на детей и в самом запьянцовском виде руки не подымал,
правда... А если и любит... Эх, тебя вот я люблю! —
лихо закончила Марта, ластясь к Леониду и просяще,
снизу заглядывая ему в глаза. — Умный ты... и ласко­
вый. Ненаглядненько-о-ой ты мой! — почти простонала
она и вдруг неожиданно затряслась от рыданий.
— На людей я жадная... — счастливо призналась она
позже. — Ух и жадная! Да не на мужиков, ты не думай...
Все и поговорить хочется, и порасспросить. Я и в Петровом-то (так она называла Петрозаводск) всего была два
раза... А так я-то сама — что я в жизни видела? Школу,
да детей, да работу, да мужа-пьяницу? Уж больно он
у меня к людям-то неприбойный... Я жить хочу — вот
как, наотлет да наотмашь! — и раскинула голые бе­
лые руки в стороны, словно и впрямь лететь собра­
лась.

Работала Марта в слюдцехе — щипала пластинки
слюды, добываемой рудником для всяких технических
нужд. Ящики с готовой слюдой зимой увозили по зим­
нику, летом — водным путем по озеру на катерах к
железной дороге. Вон они — окна слюдцеха... Све­
тятся.
Уже показалась и поселковая пристань, сейчас пере­
метенная снегом вровень с берегом. Она узнавалась, уга­
дывалась только по большой квадратной проруби, из ко­
торой в столовку да в близлежащие избы брали воду:
вода в озере была хорошая — мягкая, чистая. Ходила
сюда с ведрами и Марта. Вон и ее дом — пятый направо.
И тропинка набитая. Подойти и стукнуть в окошко — то,
которое боковое, а не с улицы...
113

Сподохи вспыхнули внезапно, будто их включили ру­
бильником. В темном углу неба, несмотря на луну тем­
ном и черном, мгновенно рожденные световые сгустки
округлой формы, словно бы чем-то испуганные, всполо­
шенные, родились и кинулись врассыпную во все сто­
роны, добегая, даже до другого конца неба, чтобы там —
за дальним лесом, за озером — бесследно угаснуть.
Леонид, впервые зимовавший в этих снежных краях,
понял, что началось северное сияние. Оно сразу охва­
тило полнеба, и лунный свет вдруг померк, съежился, по­
давленный и поглощенный новой световой мощью. Ку­
лагину пришло на ум, что и впрямь нет этому более точ­
ного определения, чем старинное выражение северных
жителей: сполохи играют.
Действительно, живые огни играли: по почти белому,
слабо светящемуся следу, словно бы от реактивного са­
молета, бежали одно за одним, касаясь друг друга, цвет­
ные пятна — желтые, зеленые, красные, синие, — подобно
лампочкам движущихся реклам, только пятна этого бе­
гущего цветного тумана были окрашены мягко, без гру­
бых переходов.
Затем из одной произвольной точки протянулся пучок
редких прямых расходящихся линий, похожих на лучи
прожекторов, светящихся и шарящих по небу за тонким
слоем облаков. Они как бы взаимно заходили друг за
друга, перемещались, менялись местами, переливались
полутонами и оттенками белого света (у белого света —
или цвета? — оказывается, бывают богатейшие оттенки!)-,
ясно различаемыми глазом, но неуловимыми и, должно
быть, непередаваемыми на языке живописи при всем ее
желании...
Кулагин понял, что никогда никому он не сможет
описать виденное, потому что передаче, закреплению в
словах, в красках поддаются только относительно ста­
114

тичные явления. А вся ускользающая прелесть этих блу­
ждающих огненных матовых облаков — именно в их веч­
ном движении, зарождении, беге и затухании. Не это ли,
подумалось ему, модель зарождения и умирания галак­
тик?
Пожалуй, больше всего северное сияние походило на
музыку, и не на музыку вообще, а на цветомузыку. Лео­
нид как-то был на исполнении скрябинского «Прометея»
с помощью новейшей преобразующей аппаратуры... Те­
перь он начинал понимать, что мучило композитора, ко­
гда он пытался соотнести звучание с цветом, и не это ли
колдовское впечатление от смещения световых пятен ста­
рался уловить в звуке и закрепить на своих полотнах
Чюрленис?
«Эк, размахнулся на ассоциации...» — с ироническим
уважением к самому себе отметил Кулагин.

И снова, совершенно неожиданно, повисла между зве­
здами и лесом гигантская колыхающаяся сеть, состоящая
из вертикальных цветных светящихся нитей, похожих на
бисерный абажур, трепещущий и звенящий от малейшего
ветерка. Эта сеть тоже не висела, не застывала на одном
месте, а, словно бы водимая чьей-то великанскою ру­
кой, волнообразной лентой непрерывно передвигалась по
небу...
В сухом прокаленном морозном воздухе дыхание за­
мерзало на лету, осыпаясь с характерным легким, почти
неуловимым шорохом, который полярники, не склонные,
в общем, к излишней поэтичности, называют «шепот
звезд».
И Леониду казалось, что он слышит и тонкий пере­
звон звезд, мерцающих там, в невообразимом далеке, и
звуки, рождаемые переливами холодного света, — мол­
чаливую симфонию прекрасного, которую воспринимаешь
не ушами, а всем своим существом, духом, сознанием и
115

подсознанием, каждой клеточкой тела, которая входит
в кровь, растворяется ее ферментами и становится частью
сущего, частью бытия и которая заставляет сердце силь­
ней и радостней биться, глаза — зорче смотреть, видеть
и удивляться, мозг — четче думать и глубже понимать,
а руки — без устали работать...

Кулагину не хотелось снимать нагретую изнутри ва­
режку, чтобы отогнуть рукав тулупа и взглянуть на
часы, но он понял, что отморозил щеки, — они совсем
одеревенели, и он принялся оттирать их снегом и шер­
стью, пока не почувствовал ток крови и боль ожившей
кожи...
А сияние над его головой раскалилось до ровного
красного цвета, поглотившего все другие оттенки и по­
ложившего на белый снег темно-вишневые тени. И этот
непонятный свет манил и завораживающе окутывал
своей чистой, недоступной неземной красотой.
«Прямо черт знает что... — потрясенно подумал Ку­
лагин.— Да при таком свете даже объявления о разво­
дах прочесть можно...» Поймав себя на этой более чем
неожиданно возникшей мысли, Леонид усмехнулся: он
не был женат. Однако ему припомнились дети Марты,
которых он видел: двое крепких белоголовых мальчи­
шек, настоящие боровички. Да, она еще говорила — ше­
сти лет и четырех. Шесть и четыре... И спят они теперь
здесь, в пяти шагах, рукой подать, за бревенчатыми сте­
нами, постанывающими от мороза, тепло укутанные, со­
пящие в своем неведении и этой красоты, и всей нашей
взрослой жизни...
Бывает так с мыслями: нахлынут, засветятся, заиск­
рятся, начнут сталкиваться, расходиться, переплетаться,
подобно нитям северного сияния,— в их быстром, неуло­
вимом и непредсказуемом движении еще трудно подме­
тить что-нибудь определенное, никогда не поймешь зара­
нее, к какому выводу придешь...
116

,. .Северное сияние, поднявшись в своем молчаливом
звучании до какой-то неистовой верхней ноты, погасло
сразу.
Потом еще два-три раза неуверенно вспыхнули от­
дельные рваные клочья белесой и голубоватой мути, по­
мигали — и утихли окончательно.
Луна, опустившись низко к горизонту, снова засияла
в полную силу.
Теперь она светила в спину человеку, который быстро
шел по гладкому чистому насту большого невозмутимого
озера в обратную сторону.
А его следы на берегу — круглые натоптанные лунки
неподалеку от избы с заветным окошком — наполнились
глубокой голубой тенью...

ИВАН-ЧАЙ

сю ночь сквозь светлый летний сон
меня неотвязно тревожил слабый за­
пах осенних яблок.
«Яблоки в июне? — дремотно до­
пытывалось мерцающее сознание.—
Откуда яблоки?»
И только утром я понял откуда:
из охапистого растрепанного букета
полевых цветов, поставленных женой в большом облив­
ном кувшине на подоконнике, с солнечной стороны вяло
свешивались потемневшие гроздья кипрея.
Но почти никогда в народе не встречалось его кра­
сивое книжное название: везде его зовут попросту иванчаем. А в моем детстве, на Архангелогородчине, где, слу­
чалось, за одну ночь возле северных рубленых изб вдруг
возникал трепетавший полотняными крыльями и брен­
117

чавший монистами шумливый табор, его, видимо, за не­
ожиданную броскость называли: «цыганский чай».
И действительно, странный это цветок, невесть от­
куда, словно бы из щедрых тропических зарослей, зане­
сенный в наше скромное и низкорослое северное разно­
травье.
И селится он не там, где, казалось бы, в первую оче­
редь положено расцветать ярким цветам, — не в ухожен­
ных садах, не на тучных заливных луговинах. Нет, буй­
ные его заросли занимают солнечные стороны старых
песчаных карьеров и отвалы заброшенных горных выра­
боток, растет он вдоль давно не ремонтированных отко­
сов и насыпей железных и шоссейных дорог, ухитряется
кипрей расти даже в трещинах гранитных массивов, за­
полненных не землей даже, а тонкой ветровой пылью,
где, кажется, и уцепиться-то не за что...
И еще: обступает иван-чай грустные фундаменты сго­
ревших или брошенных хозяевами усадеб.
Словно сама печальница Природа, сострадающая опу­
стевшим и оглохшим без человеческого говора сельби­
щам, специально рассаживает его на пустырях и пепе­
лищах былой жизни, чтоб как-то прикрыть, оживить,
украсить их.
Да, не терпит запустения природа...

Множество раз в своей жизни я разглядывал этот
цветок и удивлялся: сколько понаписано стихов и песен
о сирени и черемухе, розах и ландышах, васильках и ко­
локольчиках! А ведь и иван-чай заслуживает самого при­
стального внимания!
Странное, непонятное все-таки это растение: цветок,
который седеет. Седеет в своей старости, подобно чело­
веку. ..
Гордый, упругий его стебель, крепкий и гибкий, как
хороший ивовый хлыст, частенько воздымается выше ро­
118

ста доброго человека, быстро вымахивая порой на двух­
метровую высоту. Стремительно взбегают по красному
деревянистому стеблю узкие, тоже похожие на ивовые,
листья с одной жилкой посредине, и кончаются они близ­
ко к вершине, чтобы уступить место удивительной, рос­
кошной кисти, которой, словно драгоценным султаном,
могла бы в лучах прожекторов гордиться любая сказоч­
но красивая цирковая лошадь...
Да и султан-то этот состоит не из мелких цветочковкозявочек, нет. Кисть начинается снизу крупными четы­
рехлепестковыми цветами, сочетающими в себе все пере­
ходы розового и голубого, — неуловимые глазом оттенки,
которым нет названия, — темнее, чем сирень, но блед­
нее, чем шиповник.
И каждый такой цветок достоин по размеру и форме
того, чтобы на лугу в пору полного июньского разно­
цветья качаться на отдельном стебле!
Но короток век этого соцветия: на глазах сгорает оно,
служа как бы живой иллюстрацией, растущей диаграм­
мой нашей быстротекущей жизни.
Вот на самой-самой тонюсенькой верхушке гигант­
ского стебля едва розовеют с одного бочка крохотные
слабоворсистые нераспустившиеся бубенчики-бутоны,
чуть ниже — в полной зрелости расправляют тычинки
пахучие цветы, которые на глазах опадают, осыпают неж­
ные, словно крылья ночных бабочек, лепестки, ниже —
они дают жизнь длинным стручкам, а еще ниже — и ко­
робочки-стручки раскрылись, выбросили серебристые
нити-пушинки, окутался цветок поздней осенней седи­
ной. ..
На одном стебле — вроде бы все времена жизни сра­
зу: тут тебе детство, юность, зрелость и глубокая ста­
рость, и все это наглядно, и все это спрессовано не в семь­
десят положенных наших людских лет, а в какие-нибудь
полтора-два месяца...
119

Напрасное это желание: букет из цветов иван-чая.
Поставленный в воду, оторванный от скудной родной
почвы, вянет он быстро, через несколько часов, и чем
больше вянет — тем пахнет сильней. На закате солнца
обвиснут стебли, поникнут гроздья, потемнеют, сморщат;
ся лепестки. И повеет стойким ароматом кипрейного
меда — словно бы осенние яблоки пахнут, разрезанные
на четыре дольки для сушки...

Не знаю, как у людей курящих: мне все кажется, что
грубый никотиновый привкус отравляет им все разнооб­
разие земных ароматов, но для меня запах имеет власт­
ную, ни с чем не сравнимую привлекательность.
Колючий зеленый запах первой елки... Йодистый
привкус водорослей при первом потрясении от встречи
с морем... Запах кожи первого школьного портфеля и
тончайший оттенок ландышевой горечи у той девушки,
которую я впервые ждал на свидание...
О-о-о! Если есть прославленные книгохранилища, то
в моей — не знаю, как это назвать поточнее... но, ви­
димо, все же памяти, в особых ее уголках — хранится
редчайшая коллекция, богатейшая библиотека запа­
хов. ..
И этот запах — почти неуловимый, но упорный запах
от привядших лиловых цветов — напомнил мне историю
одной любви, свидетелем которой я был когда-то...

В нашей небольшой геолого-разведочной партии, в ко­
торой я работал геологом, появилась новая повариха по
имени Катя — тихая, даже, пожалуй, робкая блондиночка
лет восемнадцати, напоминавшая повадками добрую и
суетливую белую мышку.
При постоянных кочевьях и неустроенном быте в на­
ших партиях женатые пары — редкость, и накормить вечт
120

но голодную ораву холостых буровиков и поисковых ра­
бочих было делом непростым.
Катя оказалась поварихой расторопной и не ленивой,
как это нередко случалось раньше. Она умела состря­
пать из наших нехитрых казенных продуктов вполне снос­
ное варево, сделать кисель из морошки, а то и затеять
превосходный квас из остатков черного хлеба. Ну, а если
перепадала в партии добытая разбойным способом лося­
тина, то котлеты, которые Катя нажаривала на два де­
сятка мужиков, просто дыбом стояли на огромной «се­
мейной» неподъемной сковороде!
Ее скоро полюбили все и относились по-хорошему,
с легким оттенком покровительства, как к общей до­
чери.
Но тут на ее коротеньком жизненном пути появился
Васька Анциферов.
Да... в геологоразведку, да еще в партию, которая
постоянно находится на отшибе, редко удается набрать
рабочих по выбору. Отдел кадров посылает сюда, как
правило, народ с бору по сосенке, по принципу — бери,
боже, что нам негоже... На вид Васька был, как гово­
рится, парень что надо: высокий, ладный, розовощекий,
с вьющейся шевелюрой цвета спелого хлебного поля.
Волосы он носил длинные, зачесанные назад, они у
него топорщились, и от этого казалось, что у него на
голове укреплен небольшой снопик пшеничной соло­
мы. ..
Работник, честно признаю, был он неплохой и тол­
ковый, если бы не отличался угрюмой периодичностью
в запоях. Обычно он срывался два-три раза за полевой
сезон, как правило после получения хороших денег, и
тогда исчезал из партии на неделю или дней на десять.
Уезжал в нарядном костюме, с чемоданчиком, где ле­
жала пара новых модных рубашек, легкие туфли. Чаще
121

всего он уезжал в Мурманск, где некогда работал в тра­
ловом флоте, был старым «бичом» и поэтому считал себя
вправе по-свойски «гудеть» с рыбаками. А мог и про­
ще— сесть в вагон-ресторан поезда линии Север — Юг.
Результат был один: он приползал обратно синий, опух­
ший, в тельняшке с чужого плеча, в ватнике, пожертво­
ванном каким-нибудь сердобольным попутчиком, в опор­
ках или драных резиновых сапогах на босу ногу... Два
дня он беспробудно спал, с головой зашнуровавшись в
спальный мешок, а потом снова начинал вкалывать на
буровой. Ничего поделать с этим я не мог: в разгар се­
зона кадров все равно постоянно не хватало.
Ну, а по своей душевной сути...
Бывают, знаете, почти в каждом производственном
коллективе такие самовлюбленные типчики, громоглас­
ные остряки, берущие не столько юмором, сколько глот­
кой, способной по мощности перекрыть любой дина­
мик. ..
Василий наш тоже любил быть в центре общего вни­
мания, но это был отнюдь не Василий Теркин. Нет, он
представлял собой довольно распространенную разно­
видность. .. как бы это помягче выразиться... деревенско­
го сердцееда.
— А... Этих женщин я вдоль и поперек знаю... —
смачно разглагольствовал он в кругу почтительно вни­
мавшей ему желторотой молодежи.
И вот такой прости господи кадр, такой неотразимый,
по глубокому его собственному убеждению, хахаль чуть
ли не с самого первого дня стал преследовать Катю сво­
ими ухаживаниями.
Но неожиданно для всех и прежде всего для. само­
го Анциферова, Катюша оказалась орешком твер­
дым. Она даже — подумать только! — принародно под­
шучивала над Васькиным сердцеедством и высмеивала
его.
122

Правда, на всякий случай спать она стала не в па­
латке при летней кухоньке, а в крохотной комнатке се­
мейного барака, закутке, где едва помещалась койка, но
где тем не менее на ее защиту в неурочный час всегда
могли стать две замужние женщины. Этой особой соли­
дарности даже Васька побаивался, тем более что жена
бурмастера Маша Тихомирова крупностью своих форм
и мощью могла физически вполне противостоять ему.,.

Истекла вторая неделя, а дело так и не сдви­
галось с мертвой точки. Васькина слава как выдаю­
щегося обольстителя оказывалась под угрозой. Всеми
силами ему требовалось поддержать поколебленный ав­
торитет.
И он, видимо, решился пойти в открытую атаку.

.. .Несколько вечерних часов я неподвижно просидел
с удочкой в «грелке» — одноместной резиновой лодке,
приткнувшись к большому гранитному валуну, возле ко­
торого в удачные дни отменно брали крупные окуни-черноспинники. С берега меня не было видно, а каждый звук,
будь то негромкое всхрапыванье лошадей во временной
конюшне на краю болота или короткое звяканье дужки
ведра, отчетливо разносился над водой в безмятежнОіМ
безветренном мареве белой майской ночи.
Скрытый за каменным горбом валуна, как за тушей
кита, я не видел, но догадался, что Василий и Катя вы­
шли на маленькую полянку на берегу озера, окаймлен­
ную ивовыми кустами. Я был уверен, что это не было
заранее обговоренным свиданием в классическом смысле
этого слова. Скорее всего, Васька перехватил Катю, ко­
гда она с полной корзиной выполосканного белья шла от.
ручья, впадавшего в озеро поблизости.
123

— Да ты погоди... — срывающимся шепотом угова­
ривал ее Анциферов. — Ты не уходи. Что я тебе хочу ска­
зать... Это самое... — он явно путался в словах, торо­
пясь использовать подходящий момент.
— Прими руки, — коротко сказала Катя, когда он,
видимо, загородил ей дорогу.
— Ну, чего ты ломаешься, как тульский пряник?—
с появившейся нагловатой ленцой в голосе вопросил
Васька. — С другими будем еще поглядеть, а со мной...
Катя с силой, которую придает женщине отчаяние, и
со всей ненавистью, на которую только способна женщи­
на в самые черные минуты, громко, не стесняясь выра­
жений, выкрикнула:
— Да я лучше — вон, на березовом суку удавлюсь,
чем тебе дамся! Уйди с моих глаз, постылый ты че­
ловек!
Васька, ошарашенный таким отпором, замолчал. В ку­
стах прошелестело платье. Я с облегчением перевел дух.
Но тут до меня донесся другой мужской голос с харак­
терным акцентом:
— Немножко не спеши... Поговорить хочу...
Я вздрогнул от новой неожиданности: голос этот при­
надлежал Саше Сарояну.
Впрочем, Саша — это было нечто вроде литератур­
ного псевдонима. По документам у нового действующего
лица было великолепное царственное армянское имя Ар­
ташес, затерянное, как говорится, в смутной мгле веков.
Все в партии звали его запросто — Сашей, и он сам на­
зывал себя только так. И разумеется, он и не подозревал,
что на другом конце света живет его всемирно известный
однофамилец, пишущий талантливые и человеколюби­
вые книги. Арташес Сароян не читал книг Вильяма Са­
рояна. ..
А вздрогнул я невольно потому, что этот смуглый, не
очень красивый, рано полысевший армянин, добрый и
124

мягкий даже на первый взгляд человек (а таким он и
был в действительности), в свое время отбыл срок... за
убийство.
Думаю, что в ту пору Сарояну было лет под сорок.
Смолоду у себя в горной Армении был Арташес сельским
кузнецом. От своего деда и отца он унаследовал не толь­
ко фамильную профессию, но и фамильную мускулатуру.
Силой Сароян обладал прямо-таки феноменальной! Я сам
однажды был свидетелем того, как он на спор взял на
грудь ось с колесами от товарного вагона!
У нас в партии он работал буровым мастером, с лег­
костью ворочая обсадные трубы, играючи оттаскивая от
устья скважины тяжеленные штанги, свинченные в длин­
ные «свечи», шутя — с руки на руку — перекидывая пя­
тидесятикилограммовые ящики со стальной буровой
дробью...
А когда, взмокший после смены, он скидывал неуклю­
жую коробящуюся спецовку-брезентуху — безупречному
рельефу его мышц мог бы позавидовать сам небезызвест­
ный Геркулес, стоящий со своей могучей каменной дуби­
ной близ Адмиралтейства в Ленинграде...
Уверен, что при надлежащей подготовке из Сарояна
мог бы получиться выдающийся тяжелоатлет, если бы не
случившаяся с ним житейская трагедия...
Сколько уже лет прошло, как он подробно расска­
зывал мне об этом, и до сих пор я никак не могу при­
выкнуть и смириться с тем, какие нелепые, по
сути, случайности могут исковеркать человеческую
жизнь!

.. .Демобилизовавшись из армии, где он отслужил
в десантных войсках, молодой кузнец решил немного
125

встряхнуться после службы и возвратиться в родное село
через Ереван.
И тут произошло непредвиденное: на главной город­
ской площади столицы он встретил оставленную им в селе
нареченную, которая в нарушение клятвы верного ожи­
дания— шутка сказать! — гуляла под руку с довольно
симпатичным и незнакомым Сарояну молодым челове­
ком. Накаленная долгим ожиданием самолюбивая кровь
Арташеса сразу вскипела. Он, как истинный мужчина, не
снизошел до разговора с опозорившей его невестой, и,
перекинув чемоданчик в левую руку, только один раз
ударил ее спутника. Предполагаемый соперник Сарояна,
оказавшийся троюродным братом его невесты, с пролом­
ленной височной костью скончался по дороге в боль­
ницу. ..
Так и не вернулся кузнец Арташес Сароян к своей
огненной работе, так и не увидел свою маму, так и не
сыграл шумную свадьбу на всю округу. Ереванский суд
квалифицировал содеянное им преступление как убий­
ство по неосторожности. И прямо оттуда, из благословен­
ного южного края, пахнущего виноградной лозой, осенен­
ного величественным блеском Арарата, очутился Сароян
за Полярным кругом.
Освободили его, как работящего, дисциплинирован­
ного и полностью осознавшего свою вину, досрочно. Но
он не возвратился на родину, считая себя на всю жизнь
опозоренным убийством, и так—бобылем — вот уже с
десяток лет мотался по северным геологоразведкам.
С собой он возил несколько необычный багаж: не­
большой чемоданчик с бельем и... две гири-двухпу­
довки. ..
К водке Сароян не прикасался, и это вызывало одно­
временно и осуждение, и восхищение всех, кто его
знал.

126

И вот такой человек встал перед Васькой Анциферо­
вым, дешевым болтуном со странной кличкой Ляпа.
— Ты слушай... — вполне миролюбиво, но каким-то
очень тусклым и тяжелым голосом сказал Саша. — Я че­
ловека кулаком ударил, убил... Неосторожность, да?
Тебя я не ударю... Я осторожный теперь, понял? Кулак
жалко... Но если ты эту девушку еще раз тронешь —
будешь совсем бедный. Теперь иди, гуляй, хорошо ду­
май, да?

В геологических партиях, где наутро становятся из­
вестными даже твои собственные сны, тайн не бывает.
И рыцарское поведение Сарояна было молчаливо приня­
то к сведению каждым буровиком, каждым поисковым
рабочим...
А он сам продолжал работать как ни в чем не бы­
вало.
Только тихое лесное озеро, желтые кувшинки на нем
да я стали свидетелями выразительной сцены, которая
произошла несколько дней спустя.
Катя появилась на берегу, словно специально ждала,
когда Сароян придет с ночной смены и отправится на
озеро мыться. Опустив глаза с коротенькими белыми
ресничками, она тихо попросила:
— Дай я тебе простирну чего из одежи...
— Вот... — смущенно сказал голый по пояс Саро­
ян. — Рубашка есть...
Катя схватила рубашку и спрятала в ней сразу запы­
лавшее лицо...

А в конце июня, в самый разгар томительных белых
ночей Катя с Сарояном начали рубить дом.
127

Место они выбрали неподалеку от нашего лагеря, на
сухом взгорке, полого сбегающем к берегу озера. На
нем росло несколько березок, при виде которых у Ка­
ти сладко ныло сердце: так они напоминали ей родные
края...
Возведением семейного гнезда руководила Катя. Про­
рабом она оказалась сообразительным и энергичным.
Сароян, проведя годы заключения в лесном краю и до­
вольно помотавшись по геологоразведкам, умел делать
в сущности все. Вот уж где пригодилась его неизбывная
богатырская силушка!
Словно могучий трелевщик изделия Онежского трак­
торного завода, он выволакивал на себе свежесваленные
кряжи, благо делянка была под боком, расклинивал сос­
новые бревна на длинномерные половинки, выводил
венцы...
Попервоначалу у него не заладилось с рубкой кон­
цов «в лапу» — дело это тонкое и требует особой плот­
ницкой сноровки. И тут топор неожиданно для всех пере­
хватила Катя. Вологодская девчонка, при которой
сызмальства возводился не один сруб, научилась
этому рукомеслу, можно сказать, вприглядку. Она обла­
дала не только точным глазом, но и безошибочной ру­
кой: пазы у нее получались ровные, аккуратные, усядистые.
А ведь свою-то работу у них никто не отменял: и ва­
рить, и бурить надо было ежедневно! Они прихватывали
часы от сна, и часто можно было видеть уморительную
картину: потный от усилий Сароян в Катином фартуке
с половником в руке дежурил у плиты, помешивая ва­
рево для бригады, а Катя лихо орудовала мужским плот­
ничьим инструментом, подготавливая в дело очередные
венцы.
Катя щедро напластала белого ягеля на конопатку,
пол они соорудили из грубых сосновых плах, крышу по­
128

крыли только по жердяной обрешетке — и нехитрый до­
мик, размерами напоминающий почтовый ящик, с желез­
ной печуркой и единственным окном, был сооружен за
три недели.
Получилось не бог весть какое, но все же — семейное
отдельное жилье.
Я пытался сначала отговорить Катю от этой нелепой,
с моей точки зрения, затеи. Ведь переведут нас завтрапослезавтра в другое место, перебросят на другой объ­
ект разведки — все придется оставить. Так зачем, спра­
шивается, горбатиться понапрасну?
— И вы ведь, кажется, не расписаны?
— Зачем же мне ему руки-ноги связывать? — удиви­
лась моей мужской бестолковости Катя. — Он — человек
южный, вольный... Захочет со мной жить — я вся его, на
край света позовет — отца с матерью брошу, за ним уйду.
А если нет... — она со всхлипом вздохнула. — Если нет,
я ему не гиря пудовая, в омут не утяну. А дом-то...
до-о-ом...— протянула она, — у нас должен быть как
у людей.— И, словно поставив точку, она пристукнула
твердым кулачком о мозолистую ладошку. — Хоть день,
да мой! И буду всегда знать, что вот был у меня дом-то
свой, семейный... А я от Сарояна ребенка родить хо­
чу...— вдруг доверительно шепнула Катя. — Чернень­
кого. ..
Свадьбу отгрохали честь по чести. Напечено-нажарено, браги наварено и наготовлено тугого студня было на
всю нашу партию. Разумеется, тридцать с лишком чело­
век и в два этажа не смогли бы разместиться в крохот­
ной комнатке нового дома. Столы расставили неподалеку
от семейного жилья, а гости расселись на досках, поло­
женных на козлы и сосновые чурбачки.
— Эх, где бы ни сидеть, лишь бы не падать! — сказал
один из рабочих, и гулянье началось.
б

Л. Куклив

129

Роль тамады как-то стихийно взяла на себя Маша
Тихомирова.
Я уже упоминал, что это была могучая женщина
грандиозных размеров.
— Моя самоходная установка... — с некоторой гор­
достью говорил о ней ее муженек, скромных габаритов
мужичонка, спокойный и всегда в житейских делах пря­
чущийся за ее широченной спиной. Под напором Маши­
ных женских прелестей любая обнова через два-три дня
лопалась в самых неожиданных местах, и поэтому в тот
раз даже ее праздничное платье было заметано на жи­
вую нитку где-то в районе обширных, почти необозри­
мых ее бедер...
— Ну, с весельицем-новосельицем вас! — громко про­
пела она, вздымаясь над столом с граненым стаканом,
который в ее руке казался миниатюрной рюмочкой.—
Тут-ка, вон, гляди, пчел да шмелей на сладенькое потя­
нуло, а у меня в стакане... — она делала ударение на
последнем слоге, — у меня в стакане одна горечь невоз­
можная... Го-о-о-орько! — сиреноподобным басом взре­
вела она.
— Го-о-орько!—дружно и согласно подхватили го­
сти.
Машины слова о пчелах и меде не были, между про­
чим, поэтической абстрактной формулой, а являлись объ­
ективным отражением реальной жизни. Маленький, щед­
ро нагретый солнцем взгорок, где шел наш свадебный
пир, окружила дымчато-лиловым облаком целая куртина
иван-чая, и, словно ансамбль маленьких виолончелистов,
негромко и деловито гудели среди пышных пахучих ки­
стей шмели в своем медоносном азарте.
Большие букеты кипрея царственно стояли на накры­
том казенными простынями вместо скатертей свежесбитом столе в трехлитровых банках с несодранными этикет­
ками— из-под томатной пасты.
430.

Василий Анциферов — этот непобедимый словесный
боец, при полном параде, в галстуке и белой рубашке на
багрово-коричневой шее и с тщательно расчесанными
упрямыми мокрыми кудрями — сидел за столом тихий,
почти тверезый и какой-то пришибленный.
— Вася, да ты что это сегодня такой? — не вы­
держал наконец Мошкин. — Завернул бы что для
смеху...
Но Васька только покрутил головой, словно тесен ему
был воротничок рубашки, и по-прежнему странным взгля­
дом смотрел на молодоженов, переводя глаза с одного
на другого...

А Катя, выпив рюмку-другую, порозовевшая, так и
лучилась счастьем. С Машей Тихомировой они составили
необычный дуэт. Мне кажется, что пели они попевки соб­
ственного изготовления, — во всяком случае, нигде и ни­
когда после них я не слышал этих песен.
Начинала Маша. Скрестив руки под неохватной
грудью, сильным ровным голосом она выводила без вся­
кого выражения:
На Кавказе есть гора,
А с нее все видно.
Что ты смотришь на меня,
Как тебе не стыдно?

Высоким-высоким голоском, таким тоненьким, что ка­
залось— еще немного, и он порвется, как ниточка, отве­
чала ей Катя:
Ах, слюдень-гора,
Ты бесприютная!
У парней любовь —
Пятиминутная...

*

131

МанШ
На Кавказе есть гора,
Под горой — долина.
Что ты смотришь на меня,
Я ведь не картина.

Катя:
На столе стоит
Да каша манная.
У парней любовь
Да сплошь обманная!

И опять продолжала свою запевку Маша:
На Кавказе есть гора,
Под горою — вишня.
Что ты смотришь на меня,
Раз я замуж вышла?

И снова Кате было чем ей ответить:
На столе стоит
Да каша гречная.
У меня любовь,
Любовь навечная...

В этом своеобразном соревновании можно было усмо­
треть и местные намеки, и своеобразный драматизм, и
профессиональный колорит исполнительниц: Катя-то ведь
была поварихой...
А на другое утро Сароян, как всегда, явился к себе на
буровую в замасленной соляркой брезентухе и замурзан­
ной до черноты неизменной своей кепке. Он терпеливо и
снисходительно сносил неизбежные ехидноватые мужские
поздравления и подмигиванья... А за шнурок его заслу­
132

женной кёпочкй, под козырьком, Словно дерзкий сул­
танчик, была засунута нежно-лиловая веточка иванчая. ..
Ранней осенью, когда в березах появятся первые зо­
лотые накрапы, а в осинах — красные киноварные пятна,
полезет из стручков кипрея белый шелковистый пух —
словно весеннее буйство тополиного цветения повторится
в седеющем иван-чае...
Странный все-таки это цветок — цветок, который се­
деет, как человек.
И еще — сильный это цветок, сильный своей опорой
в земле, корнями своими. Цепляется он всей корневой
системой за скудные песчаные да подзолистые почвы, и
помогает ему выстоять и расцвести снова его неистреби­
мое жизнелюбие...

На этом, пожалуй, и можно бы закончить историю
простой любви бурмастера и поварихи.
Через несколько дней Василий Анциферов, он же
Ляпа, навсегда исчез из нашей партии и вообще из на­
ших краев. Казалось бы, при его самолюбивом характере
он должен был хотя бы поджечь дом своего удачливого
соперника. Нет, ничего подобного не случилось. Напро­
тив, Васька по каким-то не понятным никому законам
своеобычного благородства исчез незаметно, испарился,
никого не предупредив, не оставив никакого следа и
даже не получив причитающегося ему аванса. Он
не прихватил с собой ни одного чужого рубля, и еще дол­
гое время о нем вспоминали с чувством легкой и необид­
ной веселости.
А через год у Кати родился ребенок — черненький, как
она и хотела, похожий на Сарояна, словно их лица спе­
чатывали с одного негатива, и она уехала к себе на Во­
логодчину. За ней, как иголка за ниткой, потянулся и
верный Сароян.. .
133

ЭНЦЕФАЛИТНЫЙ КЛЕЩ

орога по всей своей длине была вы­
стлана тихо шелестящими денежны­
ми кредитками. Эту ненасытную та­
ежную трассу слоем в несколько
сантиметров, словно палые осенние
листья, покрывали бумажки: заса­
ленные оранжевые рублевки, весе­
лые зеленые трешницы, затертые «си­
ненькие» и сверкающие в лучах солнца, словно красные
шляпки, сыроежек, десятки.
Меж ними попадались и фиолетовые четвертные, и
новенькие, свежеотпечатанные, еще ни разу не сложен­
ные, редкие в рабочих карманах сотенные билеты...
На эти бумажки сыпался сухой снег и обрушивались
грозовые ливни, их вдавливали в болотистую почву лы­
сые протекторы рудничных самосвалов, весною их затоп­
ляла ржавая болотная жижа, снова и снова смывая и
унося их в колдобины, промоины и бездонные болота...
Конечно, бумажки эти были незримы. Неуклонно, ка­
ждый год, вместе с мутными глинистыми весенними по­
токами эти деньги — вместе с гравием и щебенкой, брев­
нами мостов и жердями лежневок — ухали в ненасытную
прорву, именуемую «временная эксплуатация».
Да... Сибирскому шоферу в те годы еще и не снились
могучие «Уралы» или вездеходные «Магирусы» невидан­
ной в тайге апельсиновой окраски, и вдобавок — с тремя
ведущими осями...

Шофер геологоразведки Васька Карась полностью от­
вечал своему прозвищу. Это был невысокий, плотный па­
рень с плечами чуть поуже платяного шкафа, толстыми,
ленивыми, как у рыбы, губами и вдобавок — рыжий. Его
густая шевелюра казалась скрученной из тонкой медной
134

проволоки. Водянистые глазки, спрятанные под рыжева­
тыми бровками, обладали необъяснимой способностью
казаться полусонными даже на третьей скорости.
От немого сородича отличало Карася одно обстоятель­
ство: он очень любил петь... Правда, голос его не годил­
ся даже для рудничной самодеятельности. Но Ваську и
не привлекали, так сказать, огни рампы. К тому же и
репертуар его не страдал чрезмерной перегруженностью.
Он знал только одну песню, в которой обычно не двигался
дальше второго куплета:
Есть по Чуйскому тракту дорога,
Много ездит по ней шоферов...

И обычно, когда его дребезжащий всеми частями
многострадальный «ГАЗ-51» вымахивал на последнюю
финишную прямую перед рудничной столовой, где дорога
общими усилиями была метров на шестьсот замощена
отвальной породой и можно было хоть ненадолго врубить
третью, из Васькиной кабины слышалось:
А один был отчаянный шофер,
Звали Колька его Снегирев...

Хриплый Васькин голос покрывал надсадное тарах­
тенье старого мотора. И белесым туманным утром, когда
на другой стороне дороги едва различались расплывча­
тые очертания изб, по этой песне рудничные бабы без­
ошибочно узнавали его и улыбались:
— Вон, покатил Карась, красно солнышко...

Дороги у нас оправдывали свое смысловое название
только пять-шесть месяцев в году. Когда дед-мороз —
этот стародавний и бессменный сапер — наводил с по­
мощью подручных средств и без лимитированных строй­
материалов устойчивые переправы —по намертво скд135

ванным болотам начинали двигаться тяжело груженные
машины со снятыми на всякий случай дверцами.
Большинство грузов старались забросить в поселок
зимой. Так было и выгодней, и надежней. Но существует
железное поквартальное планирование. И никто не знает
наперед — что еще потребуется в сложном рудничном
хозяйстве?
От поселка геологоразведки до маленькой станции на
краю великой железнодорожной магистрали считалось
пятьдесят семь километров. Зимой на эту дорогу нор­
мальный шофер тратил не больше часу, летом же елееле укладывался и в три... Словно и впрямь таежные
километры подчинялись школьным физическим законам:
от холода сжимались, а от тепла — расширялись... Имен­
но эта дорога и была выстлана рублями и обильно по­
лита шоферским потом.
Хуже всего было в половодье. Отовсюду наступали
на дорожное полотно темные насупленные болота. Из
жидкой снеговой каши вздымались осклизлые набухшие
жерди лежневок. Лес чавкал и пахнул застиранным
бельем...
Весна, весна — большая вода. ..Ау нас весна — бабья
скука, шоферская мука...
— Эх, дороги! — с расстановкой поминал слова по­
пулярной песни механик партии Смондарев, тоскливо
разглядывая треснувший карданный вал, задранный ци­
линдр или иную какую железячку, без которой, как из­
вестно, жить невозможно. — Тут же машина не пройдет,
лапоть только, да и то навряд...
- Но пригодная к публикации цитата на этом и обрыва­
лась. Сдвинув на лоб кепку с замурзанным соляркой
козырьком, механик Смондарев шел к Карасю, тяжело
храпевшему после двух ночных рейсов, и деликатно
толкад его в плечо;
136

Васенька, привези! Вася, Друг, выручай!
И Карась выручал. И Карась, не считаясь со врёмёнем и сволочным характером дороги бог весть какой ка­
тегории проходимости, привозил нужные позарез обсад­
ные трубы и коронки, дизельное масло и буровую дробь,
рудничные скобы и полетевший две недели назад торцо­
вый подшипник. И буровики спокойно уходили в ночную
смену, зная, что на станцию поехал Васька.
— Этот не подведет, — переговаривались они. — Этот
выплывет. Он слово такое знает, петушиное...
А начальник геолого-разведочной партии, затюканный
неурядицами добряк Иванищев, подымал кверху палец
и ронял многозначительно:
— О! Брыкин — это талант!
Да, за баранкой шофер третьего класса Василий Бры­
кин был первый человек.
— Эх, на целине бывало... — мечтательно тянул ино­
гда Васька, вытирая ветошью руки после очередного хи­
рургического копания в железных кишках своего «газо­
на».— Степ-то, она специально для водителя придумана.
Выедешь это ранним утречком на элеватор или в глубин­
ку, направление прикинешь на какую-нибудь сопочку —
и жми себе на всю железку. О баранке и думать забудь —
ни тебе обгонов, ни тебе разъездов. Хоть автопилота
включай! Толстенный роман прочесть можно... Разок
проехал — след, два проехал — дорога, а три — уже
спрашивают, куда шоссе ведет...
О городских водителях у Васьки было 'свое мнение.
— Был я недавно в Питере, — рассказывал он. — Се­
струху навещал, она на Балтийском разметчицей рабо­
тает. Познакомился там с одним, на экскурсию, вишь,
в Новгород ездили, на заводе бесплатно, конечно, путев­
ки дали. Так кореш этот экспресс водит Ленинград —
Новгород. Шикарный автобус, доложу вам, «Икарус»
называется. Венгры, понятное дело, выпускают. В каби­
не чистота-уют, сам в капроновой рубашечке, и гаврилка
137

болтается. А на Дверце пять ЗйеЗД наляпано, а, таё-моё
с бандуру, это значит — пятьсот тыщ без капремонту!
Чего скажешь? Да я такого хмыря болотного в упор не
вижу! Сюда бы его, на здешних лежневочках слезы по
роже размазывать! Посмотрел бы я на его пятьсот тыщ!
Тут тебе не по асфальту шоферить!.. Конечно, — снисходительно соглашался он, — может, и там раз в неделю
головой думать надо, ну а все же' это так, — службишка.
— А здесь, Вась?
— Здесь? — задумчиво переспросил Васька, вгляды­
ваясь в свои короткопалые бугристые ладони, словно не
узнавая их. — Здесь, братец ты мой ситный, не служба.
Здесь труд. Без всякой примеси. А где труд — там и ин­
терес. А без интересу зачем жить? Так, добро на дерьмо
переводить?

Но, признаться честно, было еще одно обстоятельство,
намертво припаявшее Ваську к нашей партии. Ни для
кого в поселке не было секретом, что Карась безоглядно
влюблен в коллекторшу Лизу Макарову — маленькую
бледную блондинку с острым и красноватым от вечного
насморка носиком, на котором сидели большие круглые
очки.
— И чего ты, Вася, к интеллигенции липнешь? — ча­
сто подтрунивала над ним до черноты прокопченная шо­
ферня в гараже. — Две доски сложивши... Худоба!
— И опять же, это сейчас у ей на носе очки, а ну-к
женишься, через пять-то лет — за ободок ее водить бу­
дешь?
Чаще всего Васька железобетонно молчал. Его заско­
рузлое шоферское сердце необъяснимо ныло по Лизе.
— А потом,— въедливо добавлял кто-нибудь, — она
как-никак техникум кончала, культурно-образованная,
значит, итээр, шоферюге не пара.
138

Это возражение Васька отметал начисто и вскиды­
вался.
— Тут уж бросьте! — яростно срывал он кепочку и
ерошил свои волосы, словно распутывая моток медной
проволоки. — Перед работой мы с ней на равных ходим.
Я— за баранкой, она — на буровой, тоже — чернорабо­
чая интеллигенция!

Критическая в их отношениях встреча произошла на
гнилой лежневке через страшные Вороньи болота.
По скользкой гати, осторожно, как кошка по забору,
двигалась Лиза в своем черном плюшевом жакете с не­
изменной полевой сумкой на боку. Она близоруко нащу­
пывала каждую жердину, мелко, перебирая маленькими
резиновыми сапожками. Вода пополам со снегом дохо­
дила ей чуть ли не до голенищ, неукоснительно выверну­
тых белым фетром наружу по непреходящей рудничной
моде...
А с другой стороны, разогнавшись на глинистом спу­
ске, на лежневку выплывал Васькин «ГАЗ». С натужным
ревом машина, словно какой-нибудь крейсер, разбрызги­
вала по сторонам мутные пенистые усы.
И, недолго думая, Карась великодушно крутанул ба­
ранку вправо. Машина уткнулась радиатором в пузыря­
щуюся снеговую кашу, захлебнулась и заглохла. Васька
с трудом вылез на подножку и шикарным жестом отки­
нул руку:
— Проходите, пожалуйста, Лизавета Михайловна!
Гордо вздернув красноватый носик, Лиза прошество­
вала мимо, будто так и надо было! И от этого она еще
больше понравилась Ваське! Некоторое время он сидел
в стоящем почти торчком, как поплавок, кузове, щербато
улыбался и орал на весь лес:
А один был отчаянный шофер..,
139

Засел он прочно. Вытащили его только на третий день
с помощью специально вызванного с лесоучастка треле­

вочного трактора и затейливого механизаторского мата —
неизменного рычага в подобных случаях...
...Ав один из майских дней, в блаженное время,
когда крылья у комаров еще не успели просохнуть, Лиза
и Василий, может, и случайно встретившись, — кто зна­
ет? — сидели на прогретой солнечной сопке за посел­
ком.
На похрустывающий мох была аккуратно постелена
старая заслуженная Васькина куртка, где потертостей
наблюдалось явно больше, нежели кожи...
Сняв очки, Лиза близоруко щурилась на неяркое еще
солнце, и от этого она казалась Ваське удивительно доб­
рой и беззащитной. Но язык Васьки был еще более за­
скорузлым, чем его ладони.
— И что ж это ты, Вася, все руками разговарива­
ешь?— в очередной раз убирая его руку со своего ко­
лена, негромко спросила Лиза. — Ты, часом, не глухоне­
мой?
А когда Лиза от тепла скинула свой плюшевый жа­
кет, Васька и вообще засопел и отодвинулся. Он ни за
что не решился бы тронуть своей пятерней ослепительно
белую хрусткую капроновую кофточку.
Но шоферы — народ не из тех, кто легко сдается.
А Васька не зря даже среди них слыл парнем изобрета­
тельным. ..
— Клещ... — вдруг прохрипел он каким-то новым
для себя и Лизы голосом.
— Какой, Васенька? — с ласковой ленцой размерен­
но спросила коллекторша.
— Ну, этот... центрофалитный.. —с трудом разгрыз
Васька страшное слово. — Вон, под кофточку залез...
— Энцефалитный? — с каким-то особым выражением
переспросила Лиза, и вдруг... Васька увидел, что ее неж­
140

ные плечи могут поспорить цветом с кофточкой, есліЬбы
не мелкие солнечные веснушки, буквально ослепившие
Ваську.
— Нашел? — тихо спросила Лиза, не поворачиваясь
к нему лицом.
— Нет еще... — в спину ей горячо и влажно выдохнул
Василий. — Пуговки тут...
Большая печальная лосиха с клочьями свалявшейся
за зиму бурой шерсти на боках, неслышно переступая
голенастыми ногами, вышла на прогалинку и застыла в
удивлении. Совсем рядом она усмотрела нечто похожее
на клочок голубого неба, зацепившееся за ветку моло­
денькой елочки. Но это, по-видимому, было несъедоб­
ным. ..
Лосиха постояла, пережевывая молодые горьковатые
побеги осинника и поводя по сторонам круглыми коровьи­
ми глазами. Потом она шумно вздохнула и, задумчиво
пошевелив серыми замшевыми губами, вежливо удали­
лась в сырую глубину мелколесья...

Молодых, вернувшихся на поезде из районного загса,
встретили долгими гудками четыре машины — весь на­
личный транспорт партии.
Напарник уступил Василию его законное место в ка­
бине, а сам перемахнул в кузов.
— Давай газуй! — сказал он, поздравив с законным
браком. — Больше газу — меньше ям!
Карась в белой рубахе, застегнутой до последней пу­
говицы, и негнущемся двубортном пиджаке сидел за ба­
ранкой неуклюже, словно бедный родственник на свадьбе.
Скорости переключались с жутким скрежетом, короб­
ка передач явно жаловалась Ваське: шестерни поизноси­
лись,. а новые где их было взять?
141

^/Йо вот и Вороньи болота. Васька разогнался и неволь­
но покосился на Лизу, сидевшую рядом в кабине.
«А про клеща-то выдумал, Васенька...» — не то спра­
шивая, не то утверждая, чуть вслух не проговорила Лиза,
но спохватилась и только тихо, про себя, засмеялась. Она
была девушка начитанная и твердо знала, что в данной
области энцефалитных клещей наукой не отмечается...
— Ты чего улыбаешься? — обалдело спросил Васи­
лий.
— Да так... ничего... — счастливо ответила Лиза и
теснее прижалась к его каменному неудобному плечу.

ДИНАМИТНЫЙ ПАТРОН

ошадь, видимо, погибла не сразу.
Когда мы, забыв о ней, в липком
поту вскачь бежали от начавшегося
камнепада, уши мои тонкой иглой
пронизывал ее визг, — не жалобное
ржание, не испуганный храп, а имен­
но— визг... Впрочем, кто знает, ка­
кие голоса вдруг открываются у нас
самих перед ужасом и неизбежностью нелепой смерти?
У нас на крик уже не хватало дыхания. Задыхаясь и
скользя по крошащемуся под ногами выветрелому скло­
ну, мы очумело неслись куда-то вбок. А перед глазами
неотступно прыгала мосластая нога с грязным копытом,
мертвым сухим деревом торчавшая из завала. И эта стер­
тая подкова на пяти гвоздях! Так и не успели переко­
вать. .. Подкова, не принесшая счастья...
— Сюда! — вдруг в упор выкрикнул, как выстре­
лил, Отар. Он был помоложе нас, этот желторотый дип­
ломник, и в естественном слепом стремлении уйти от
опасности оказался заметно впереди. Он махнул рукой,
142

и мы, не раздумывай, слоёно Зайцы в нору, юркйулй за
ним в черное отверстие.
\
Мы очутились в неширокой — метра два — сплюсну^
той пещере, быстро сужающейся кверху и в глубину?'
Строго говоря, это была просто межпластовая расщели­
на, параллельно слоям косо врезанная в глубь йзвестняі
ковой горы. Метрах в восьми от входа тускло отсвечивала
мокрая стенка с железистыми натеками. По ней, видимо»
когда-то сочилась вода, выщелачивая внутри не слишком-то монолитной скалы линзу более мягкой породы.
Может быть — гипса. Все это я отметил совершенно бес­
сознательно, по чисто профессиональной привычке, пока
мы переводили дух. В конце-то концов, плевать мы хо­
тели на происхождение этой щели! Главное, что природа
заботливо приготовила нам, венцу творения, какое-ника­
кое, а убежище!
Отар щелкнул зажигалкой. В сыром полусумраке пе­
щерки заметались наши покореженные, изуродованные
тени.
— Ну, козел... Силен ты бегать, Жора... — не то
ухмыляясь, не то с одобрением сказал Иван Макарович,
судорожно двигая кадыком. Он склонял голову набок,
вслушиваясь в шуршание и скрежет каменной лавины
над нами, и машинально поглаживал отполированную до
зеркальности рукоятку своего молотка. Геолог старой
формации, из практиков, институтов не кончавший, он
скорее бы умер, чем забыл свой знаменитый по всему
Большому Хребту нехитрый инструмент. Мы все не еди­
ножды слышали'историю создания этого молотка. И Ниж­
ний Тагил, и спецзаказ — в двух экземплярах! — по эски­
зу академика Воротилова из особой марки стали в бог
весть тридцать каком году — во все это верилось, когда
Смирнов поглаживал треснувшую и обмотанную изоля­
ционной лентой кизиловую ручку, прикасаясь к ней неж­
но, как музыкант к грифу драгоценной скрипки.,.
143

-^Стихает... — с надеждой сказал Отар, которого
партии упорно называли Жорой.
/ С верхнего угла, над входом, сыпалась тонкая струйка
песка и время от времени звонко стукались камешки
посолиднее... Но это было еще не все...
Отару-то, конечно, легко. Ему корить себя не в чем.
Ишь как картинно затягивается. Делает вид, что вол­
нуется. Мужчина... джигит! Виноваты-то мы с Иваном
Макаровичем, а я, как начальник отряда, больше всех.
И черт нас дернул одновременно запалить шпуры над
этой вонючей жилой! Однако стоп, Юрий Петрович! Легче
на поворотах! Давно ли жила стала вонючей? Разве она
,не манила вас явными следами редких элементов, а?
Казалось, вот-вот, и уцепитесь за хвостик открытия...
А хвостик ускользал из рук, как намыленный... Контак­
ты терялись в наносах. Захотелось поскорей расчистить,
поторопились... Заложили двойной заряд... А горы шу­
тить не любят! Погладили их против каменной шерсти.
Вот и результат: лошадь убило, тропу засыпало... Рас­
тяпа вы, малоуважаемый Юрий Петрович! Растяпа, хоть
и кандидат. Еще дешево отделались...
Вдруг гора глухо вздрогнула. И в почти затихшем
было шорохе уходящего камнепада послышались ка­
кие-то новые зловещие звуки: грохот, толчки, тяжелые
удары, скрежет гигантских жерновов, вхолостую елозя­
щих друг по другу.
— Крупняк пошел... — шепотом выдохнул Смирнов.
Мы невольно пригнули головы. Обвал нарастал пря­
мо над нами. И вот...
Клиновидная глыба, подобно великанскому топору,
с такой силой вонзилась в устье расщелины, что по стен­
кам ее брызнули тонкие паутинные трещинки...
Но это, кажется, было последним сюрпризом. Минут
через пятнадцать —двадцать все стихло.
144

— Юрий Петрович... — задыхаясь прогоёорил бтар,
первым ринувшийся было к выходу. — Здесь не про­
лезть. ..
— Давай сверху. Мы тебя подсадим.
В верхнее отверстие, над камнем, свободно проникал
свет. Мы поддерживали извивающиеся ноги Отара, пока
он пыхтел и ерзал по злосчастному обломку.
— Горы вижу, небо вижу... Голова пролезает...—
комментировал Отар. — Рука пролезает... Плечи... Пле­
чи не пролезают! — жалобно, с удивлением и обидой за­
кричал Отар. — Не пролезают...
Отар был самым худощавым из нас. Иван Макаро­
вич постучал по обломку своим молотком. Монолитная
глыба — видимо, это был обломок гранодиоритовой дай­
ки — отозвалась коротким тупым звуком. Мы втроем, со­
брав все свои силы, пытались раскачать ее. Это было все
равно как муравью пощекотать ее своими усиками...
Гранодиоритовый обломок заклинило намертво.
Мы трое были в мышеловке. Гора предательски пома­
нила нас, как огрызком сыра, видимостью спасения —
и дверца за нами захлопнулась...
Обессиленные не столько бесполезной работой, сколь­
ко пронзительным сознанием собственной беспомощно­
сти, мы сидели на каменном полу нашей камеры и стара­
лись не глядеть друг на друга.
— Это я виноват! Я виноват! — вдруг завопил, вска­
кивая, темпераментный Отар’. — Я вас сюда завел!
— Цыц! Пшла, ляжь! — довольно грубо оборвал его
Иван Макарович. — Оправдываться на суде будешь.
А сейчас — береги силы. Ждать придется долго...
Я молчал, со вкусом проклиная про себя происхож­
дение этого гранитного обломка. Я оскорбил всех его бли­
жайших родичей по классу изверженных пород. Я охаял
его состав и структуру, его твердость и его удельный вес.
Я подверг сомнению его способность к шлифовке и облил
145

Грязью Даже его великолепный густой темнО-розоВый
цвёт...
— Не понимаю, почему строители дворцов и мавзо­
леев так любили этот треклятый гранит? — словно прочи­
тав мои мысли, процедил Смирнов. — Есть же превосходи
ные мягкие камни на свете, — гипс например. Или — ракушнячок... А?
Но тут нас рассмешил — это в такой отчаянной ситуа­
ции!— невольно рассмешил неугомонный Отар. Ругаться
он вообще не любил и не умел, а его непреоборимый ак­
цент придавал самым страшным русским выражениям
комичное опереточное звучание.
Мы хохотали, втайне с ужасом сознавая всю непрохо­
димую глупость нашего смеха, но ничего не могли с со­
бой поделать!
В нелепом бессмысленном порыве отчаяния Отар бро­
сился к гранитной глыбе и стал молотить по ней кула­
ками, визжа на одной неистовой ноте. Видимо, он не чув­
ствовал боли. Иван Макарович молча схватил его сзади
за руки и с силой придавил к полу.
— Гору лбом не прошибешь, — тихо сказал Смирнов.
Сразу отрезвев, Жора уткнулся лицом в колени и за­
тих. ..
— Найдут... — словно бы про себя, рассуждал Иван
Макарович. — Никуда не денемся. Взрывы слышали,
камнепад заметили. Лошадь увидят и найдут...
— А сколько человек без воды может? — по-дет­
ски жалобно спросил Отар. — У нас же нет воды. Ни
грамма...
Ну, этого-то он мог и не говорить. Это мы со Смир­
новым знали не хуже его... Значит, в лучшем случае —
три дня... А если не найдут?
— А если не найдут? — не успокаивался Отар.
Смирнов не ответил.
Прощальный луч солнца прожекторно скользнул в
верхнее отверстие, и в нем отчетливо, как под микроско­
146

пом, долго — наверное, с минуту — сияли взвешенные в
вечернем воздухе пылинки. Потом луч шмыгнул за бли­
жайшую вершину, и сразу стало темно, как на засвечен­
ной пленке.
Через несколько минут я стал различать светящийся
циферблат часов с торопливо бегущей секундной стрел­
кой. Прошло, оказывается, всего пять часов... А мне уже
казалось... Я машинально завел часы, как всегда делал
это перед сном.
— А если не найдут? — снова тоскливо спросил Отар.
— Заткнись, Жора, — лениво бросил Смирнов. — Вот
пожевать бы чего-ничего...
И тут я нащупал под рубашкой то, что давно мне ме­
шало, тыкая в бок, но как-то не доходило до сознания.
Я вытащил нечто похожее на свечу, только потолще и
покороче, в вощаной бумажной обертке. Для еды это не­
что во всяком случае не годилось. Это был динамитный
патрон. Последний, который я не успел подорвать, когда
начался камнепад...
Я зажег фонарик, и рядом с патроном мы выложили
из карманов все, что в них нашлось, на плоскую камен­
ную плиту и критически осмотрели свое богатство: два
скомканных носовых платка весьма сомнительной белиз­
ны, зажигалку, коробок спичек, пачку сигарет «Джебел»,
три компаса, один из которых тяжелый, медный, еще геолкомовский, складной нож со штопором, две пикетажные
книжки, три карандаша, рулетку, моток тонкого мерного
шнура, бритвенное лезвие, шариковую авторучку, семь
ирисок «Тузик», обломок чурчхелы (это, конечно, из кар­
манов сладкоежки Отара) и — смешно сказать! — коло­
ду карт. Иван Макарович, заядлый преферансист, только
выразительно пожал плечами. Он привычно ссутулился
над этим разнокалиберным имуществом, как волейбо­
лист, стесняющийся своего высокого роста.
147

— Никаких документов... Наши хладные трупы оста­
нутся неопознанными... — мрачно пошутил он.
— Ай, зачем так говорить? — неожиданно закипятил­
ся Отар. — Я хочу еще долго жить, и кушать барашка,
и пить «Цинандали»...
Над его сочными южными губами лихо,топорщились
залихватские мушкетерские усики.
— Понимаешь, да? У нас дома все любят «Цинан­
дали»,— горячо убеждал он, словно боясь, что мы ему
не поверим.
— Съешь лучше конфетку, детка! — Смирнов сунул
ему в руку «Тузика».
— Я не хочу умирать! — Отар оттолкнул его руку и,
как гранату, схватил динамитный патрон. — Уж лучше
Сразу бух! — и все!
Я покачал головой.
— Во-первых, на всех его не хватит, Жора... А вовторых, как ты его взорвешь? Капсюль-детонаторы и
шнур остались во вьючном ящике. Эта палочка сейчас
безопасней детской соски...
— Ну а что, если нас не найдут?! — снова, уже на
пределе, закричал Отар. — Что тогда?!
— Что тогда? — с расстановкой переспросил Иван Ма­
карович.— Тогда...— и голос его сделался вдруг тусклым-тусклым. — Не знаю, как вы, а я вскрою себе вены...
Вот этим лезвием «Нева». Да, Нева... — уже совсем
другим голосом протянул он. — Кстати, вода у нас есть!
Дня три-четыре продержимся. Вот. На этой влажной
стенке расстелим нижние рубахи. Несколько ложек все­
гда сможем отжать...
А в верхнее отверстие холодно и неприступно, не ми­
гая, глядела какая-то звезда, еще более подчеркивая гу­
стую черноту нашего логова.
Мы прижались друг к другу, пытаясь согреться на
каменном ложе и заснуть. Долгое время меня качало
на грани полуяви-полусна.
148

.. .Неужели мы трое можем умереть? Не на войне —
в самый разгар мирного лета, трое здоровых сильных
мужиков, — загнемся от голода?
Мне припомнилась цифра в газете: целинные земли
в этом году дадут полтора миллиарда пудов зерна!
Сколько же нужно зерна — пусть не молотого, не хлеба,
не муки, — просто зерна, для трех человек на неделю?
Смешно — наверное, какую-нибудь миллиардную долю
от этого урожая... Хотя нет... Нам нужна еще вода...
немного воды, пусть по два стакана в день... Тогда мы
могли бы продержаться... Сколько мы сможем отжи­
мать себе в рот, выкручивая мокрые рубашки? Сейчас
август. В городе, если люди хотят пить, они покупают
газированную воду... Три копейки — с сиропом... Ко­
пейка— чистую. Из автоматов, красных и привлекатель­
ных. .. Ну почему я не пил воду каждый день? Три ко­
пейки стакан воды — холодной, пузырящейся... В1 лит­
ре— пять стаканов... А у меня примерно пять литров
крови... Интересно, можно ли обменять литр крови на
литр воды? «Вам с сиропом?» — спрашивает продавщи­
ца в белом халате, накрахмаленном до звонкого хруста,
и нацеживает в стакан немножко красной жидкости...
Белое и красное... А... говорят же — кровь с молоком...
Красиво? Ну, а молоко с кровью? Ах, это, вы говорите,
не кровь... Ну да, да, конечно... Вишневый сироп...
А собственно, зачем покупать воду? Можно просто
открыть кран над раковиной. И вода польется живой не­
иссякающей струей,—стакан, ведро, ванна... Говорят,
интеллигентный человек потребляет в день около трех­
сот литров воды... Ну пусть я не интеллигентный, пусть
я последний подонок, — хотя бы стакан воды... Из бо­
лота, из дождевой лужи, из коровьего копытца, из уни­
таза, наконец, черт с ним...
Наше тело почти целиком состоит из воды. Так, кол­
лоидные растворы под пиджаками и шляпами...
149

Мой отец умер в блокаду от водянки. Он был силь­
ным человеком, мой отец, — геолог, полярник. Одним из
первых зимовал на Новой Земле. Когда мы с ним по
утрам делали зарядку, я любил тыкать пальцем в тугие
бугры его бицепсов. Палец отскакивал, как от резино­
вого мяча. Он расставлял руки — и я мог карабкаться
на него, как на дерево. И с руки, как с трамплина, пры­
гал на диван...
А потом... Потом он лежал на этом самом диване,
и его сильные руки были спрятаны под грудой одеял и
ковров. Мама поила его с ложечки как будто волшебной
микстурой — пустой горячей водой... Да, вода... Тогда
ее не было в замерзшем кране, ее не было в нашем доме,
ее не было во всем городе. Она была только в Неве.
Мама привозила ее в двух ведрах на моих старых дет­
ских саночках с круглой спинкой.
Когда матери не было дома, я старался не подходить
к дивану. Я боялся смотреть на лицо отца. Мне было
страшно и непонятно — как может человек быть таким
худым? Мама говорила, что у него раздуло от воды
ноги... Водянка...
Я не видел, как отец умер. Только знаю из письма
матери, что он умер через две недели после того, как
меня вывезли по ледовой дороге через Ладогу. Машина,
шедшая перед нами, нырнула под лед. Мы видели эту
полынью — страшную, черную...
Я проснулся, словно меня кто-то подбросил. В' чер­
ном провале сна мне стало неотступно казаться, что мы
днем чего-то недоглядели, что где-то должна быть щель,
отверстие, выход на свободу. Это ощущение было на­
столько явственным, что я вскочил и судорожно нажал
на кнопку фонарика. Слепящий луч коротко ударил в
глухую стенку.
— Экономь фонарь, — не открывая глаз и не шеве­
150

лясь, четко сказал Иван Макарович. — Батарейка СЯ*
дет...
К утру мы закоченели. Ледяной ветер пробирался
снизу. На гранях гранитной глыбы матово- мерцал тон­
кий налет Инея. Трудно было пошевелить рукой. В'ставать не хотелось, да и к чему? Странно, но особенной
жажды я не испытывал, только слюны во рту скаплива­
лось больше, чем обычно... Смирнов выдал нам по
ириске.
— Сосите, — сказал он. — И старайтесь ни о чем не
думать.
Потом по очереди мы выжали друг другу в разинутые
рты, как в воронки, набухшие тяжелой влагой рубашки.
Действительно, ткань впитала в себя за ночь несколько
столовых ложек влаги...
В' пещеру залетела большая замысловатая муха. Ее
назойливое жужжание гулко отдавалось в тесном про­
странстве нашей каменной кельи.
Покружившись под нашими медленными и злыми
взглядами, она так же независимо вылетела обратно,—
только яркой искрой мелькнули ее крылышки в свете
солнечного утра.
Как мы завидовали ей! Трое здоровых людей зави­
довали этой вонючей мухе, стыдно даже признаться!
Мы лежали молча, время от времени впадая в тоск­
ливое забытье. В'.три часа дня Иван Макарович скоман­
довал: «Обед!» — и снова выдал нам по ириске. Пошли
вторые сутки. Мы ухитрились вытолкнуть наружу через
верхнюю отдушину красную шерстяную рубашку Отара,
привязав ее к мерному шнуру. На этот отчаянный при­
зыв к спасению, на этот алый безмолвный вопль «SOS!»
надежды было мало, но все-таки...
Язык постепенно становился деревянным, неповорот­
ливым и занимал во рту все больше места... Слюны к
вечеру стало совсем мало, и она приобретала отчетливый
горький привкус. Вечернюю ириску, нет, крошку чурчхе151

йы я положил За щёку. Сосать не Хотелось. О еде и ййтье
мы, не сговариваясь, не проронили ни слова...
Темнота спустилась так же быстро, и так же с моего
места виднелась одинокая немигающая звезда...
— Эх, если бы взорвать этот чертушкин камень! —
тоскливо выговорил Отар.
— Чем, пальцем? — зло оборвал его Смирнов, и мы
снова надолго затихли...
И вдруг... вдруг я вспомнил невесть откуда всплыв­
шую фразу с интонацией знакомого человеческого голо­
са: «А взрывчатку-то на пузе согревали, чтоб не за­
мерзла. ..»
— Иван Макарович, — затаив дыхание, осторожно
спросил я. — У нас динамит какой?
— Какой, какой... — ворчливо ответил тот. — Вместе
ведь на руднике выпрашивали, не помните, что ли? Ну,
шестидесятидвухпроцентный, обыкновенный...
На какую-то микроскопическую долю секунды мне
показалось, что в неразличимой мгле нашей расселины
стало светлее. И если темнота этой щели напоминала
тайные глубины человеческого мозга, мне стало физи­
чески ощутимо, почему о внезапной. мысли говорят:
блеснула...
— Товарищи, — судорожно глотая воздух, начал бор­
мотать я. — Понимаете, есть возможность... вернее, есть
некоторая вероятность, что этот патрон можно взо­
рвать. ..
— Любопытно... — буркнул под нос Смирнов. — Без
капсюля? Тысяча вторая ночь...- Сказки Шехеразады...
— Я вспоминаю, что у обыкновенного динамита тем­
пература замерзания где-то около нуля, даже, может,
два-три градуса плюса. От замерзания он становится не­
устойчивым, понимаете? Приобретает опасную способ­
ность к детонации от удара... А утро вчера было мо­
розное, помните — иней на обломке?
152

— Подождите... —вдруг сразу охрипнув, сказал
Смирнов. — Даже если он взорвется... предположим...
Накладным зарядом этот камень не разбить. Не хватит
двухсот граммов...
— И не надо разбивать камень... Он ведь упирается
одним боком в известняковую скалу. Подорвем этот бок,
глыба просядет, понимаете? И мы сможем выбраться
через верх. В крайнем случае — молотком разберем
ослабленную стенку. Наверняка пойдут трещины...
— А чем ударим по патрону? — уже деловито допы­
тывал Иван Макарович.
— Ну, не знаю... — замялся я. —Камнем, может...
— Убьет осколками... — задумчиво протянул Смир­
нов.
— Ну и пусть! Пусть убьет одного! — вскочил Отар.
Он был моложе нас, этот Отар Гогнидзе, дипломник из
Тбилиси, он был самым неопытным, но в жилах его тек­
ла горячая живая кровь. — Я ударю молотком, чтоб вер­
нее было. А вас заслоню...
— Ну-ка, держи фонарь, — вместо ответа приказал
ему Иван Макарович. — Свети.
Мы с ним внимательнейшим образом со всех сторон
осмотрели стенки, на которые опиралась заклинившаяся
глыба, и простучали их, сантиметр за сантиметром.
— Здесь, — тихо сказал Иван Макарович. — Лучше
не придумаешь. Сделаем шпур в этом выступе... Слава
богу, твердость не больше четырех по шкале Мооса. Ал­
мазных буров не потребуется...

При чахоточном свете тощающего фонарика, прыгав­
шего в руках Отара, Смирнов своим ножом ловко стал
долбить шпур в выступе известняковой стенки. Под его
точными размеренными ударами от нее отлетали 'неболь­
шие серовато-зеленые угловатые осколки. Они со слабым
стуком падали на каменный пол, отдаваясь в ушах.
153

словно негромкие удары маятника, отмерявшего се­
кунды.
Зримые обломки нашего уходящего времени...
Порой, когда у Смирнова затекали руки, я сменял его.
Но у меня дело клеилось плохо. Я нервничал и не все­
гда попадал узким лезвием ножа в круглое отверстие
шпура. Особенно тяжело давались последние сантимет­
ры. Через три с лишним часа, когда лучик фонарика
превратился в крохотную, еле тлеющую искорку, нож
ушел в шпур на всю свою длину.
И только тут мы почувствовали — нет, не усталость,
а прямо-таки звериный голод...
— Ну, теперь молитесь, чтоб ночь выпала похолод­
ней, — глухо сказал Иван Макарович, бережно опуская
патрон в шпур.
Патрон сел плотно, и из отверстия только немного
выступал краешек вощаной обертки.
— Без забивки придется,— добавил он, обминая и об­
нажая верх патрона. — Чтоб удар был вернее...
Самым тяжелым стало — дождаться утра.
— Не хочу приказывать... — в темноту сказал я, чув­
ствуя, что все равно никто не спит.
.— И не имеешь права, — быстро откликнулся Смир­
нов, неожиданно на «ты», чего он по старомодному вос­
питанию никогда не позволял себе раньше.
— Ну, как начальник отряда я имею право... — за­
икнулся было я.
— Какой вы нам сейчас начальник? — заволновался
Отар.— Это в партии вы были начальник. На тропе вы
были начальник. Сейчас мы все одинаковые. Я легкий,
меня ранит — легко нести будет. А Иван Макаровича
разве поднять, а? Он целую тонну весит, он больше тон­
ны весит, его на грузовике везти надо... Давайте я уда­
рю и вас заслоню, Юрий Петрович?
В' его тоне звучала необоримая убежденность моло­
дости. Заметьте, он не сказал «убьет», он сказал; «если
ІИ

меня ранит»... Мет, и Жора тоже нё верит, ни на мир
не может поверить, что мы можем умереть...
— Нет, негоже, — коротко отрезал Смирнов. — Тюкнуть-то я и сам могу. На самый худой конец. Но даже
помирать надо с толком, взвесив последние шансы. Так
что брось дурить...
— Тогда жребий, — упрямо сказал я. — Кому-то все
равно придется рискнуть.
— Очень правильно! — поддержал меня Отар.— Разы­
граем на спичках. — Он секунду подумал. — Так. Об­
ломанная — значит, тот взрывает патрон.
В темноте я протянул руку и нащупал в его кулаке
три спички. Немного поколебавшись, я вытянул сред­
нюю. Она была с головкой...
— Целая... — ровным голосом сообщил и Смирнов.
— У меня... обломанная у меня...— сказал Отар.
Что-то в его голосе заставило меня неожиданно для
него щелкнуть зажигалкой. Студент еще держал в руке
целую спичку, не успев заменить ее на сломанную, ко­
торую он засунул в карман ватника... Значит, у него для
нас были три безопасные спички! Ловко, ничего не ска­
жешь! Почти наверняка...
— Жульничаешь? — с добродушным удивлением спро­
сил Иван Макарович, быстро раскусив его нехитрую ком­
бинацию со жребием. — В1 герои лезешь? А нас что, за
людей не считаешь? Ладно! — вдруг лихо решил Смир­
нов.— Рискнем на картах. Кто младшую вытащит —
тому взрывать.
Наши руки сошлись над колодой, которую туго за­
жал Смирнов. Зашелестели вытаскиваемые карты.
— Давай! — скомандовал «банкомет», и я снова крут­
нул колесико зажигалки.
У меня в руках был туз треф.
— Казенный дом... — криво усмехнулся Смирнов,
державший за уголок червонную даму.
У Отара оказалась пиковая шестерка.
155

— Дальняя дорога, а, Жора?— не удержавшись, про­
комментировал Иван Макарович и добавил: — Значит,
тебе...
Мороз не подвел. Каменные плоскости к утру покры­
лись щетинкой инея. На торце патрона тоже выступили
крохотные кристаллики...
— В' порядке? — с надеждой спросил Смирнов.
Я молча пожал плечами. В' голове мутилось. По гор­
лу словно бы медленно водили рашпилем. А Отару при­
шла смелая конструктивная идея. Косноязычно, как и
положено это изобретателю, он изложил ее Ивану Ма­
каровичу, помогая себе отчаянной жестикуляцией. Тот
понял его с полужеста.
— Ага... — сообразил он. — Молот и наковальня...
Лишние две-три секунды... Лишний шанс...
После некоторых ухищрений в щель свода расселины
вбили карандаш и к нему шнуром привязали увесистый
осколок — так, что он повис в полуметре прямо над вы­
ступающим из шпура торцом патрона.
Вокруг шнура ниткой обмотали нечто вроде фитиль­
ка, намоченного в бензине из зажигалки.
— Понял? — втолковывал последние (действитель­
но— последние! — вяло усмехнулся я про себя) инструк­
ции Отару Иван Макарович. — Подожжешь фитилек—■
и сразу падай, головой от взрыва. Так вернее. Да не за­
будь рот открыть, а то уши порвет... Ну...
Он несколько раз глотнул воздух и побледнел до зе­
лени.
— Фу, язык как наждак... — тихо пожаловался он.
Рывком притянул к себе Отара и лег на землю рядом
со мной. — Натяни ватник на голову...
— Внимание! — каким-то специально бесшабашным
голосом сказал Отар и чиркнул спичкой о коробок. —
Есть! — и грохнулся нам на ноги.
Несколько мгновений стояла жуткая тишина. Я изо
всех сил зажмурил глаза, так что в голове поплыли жел156

Тые круги. Раздался сильный стук камня по камніб, но..,
взрыва не последовало.
Иван Макарович вскочил, остервенело матерясь. Ка­
мень ударил мимо патрона... Лицо у Отара было мок­
рым, как после хорошего дождя... Он прерывисто ды­
шал, и я всем нутром почувствовал, что никакие силы
не заставят его повторить неудавшийся взрыв еще раз.
Иван Макарович молча отбил своим заветным мо­
лотком уголок у гранитной глыбы, привязал его снова,
предварительно выверив, как отвес, и махнул рукой...
Отар не шевельнулся, я почувствовал, как Смирнов
глухо упал на землю.
На этот раз взрыв для меня, видимо, совпал с корот­
кой потерей сознания.
Я окончательно очнулся только от вопля Отара, в ко­
тором смешались боль и торжество.
Задыхаясь в едком дыму, от которого яростно пер­
шило в носу и непрерывно текли слезы, я подполз к нему.
— Рука... — сдавленно прошептал Отар.
На ощупь я понял, что у него раздроблено пред­
плечье. Видимо, шальной осколок срикошетил от стенки.
Иван Макарович шарил возле выхода.
— Пролезаем... — растерянно и как-то по-детски
пролепетал он. И, собрав все силы, заорал: —- Пролеза­
ем, провалиться мне на этом месте!
Обдирая кожу на руках и спине, мы выбрались в про­
каленный полдень и зажмурились от нестерпимого сол­
нечного света. Потом, шатаясь и поддерживая друг дру­
га, сделали несколько неуверенных шагов — только бы
подальше от треклятой расщелины. Отар свободной ру­
кой подстраховывал раненую.
Иван Макарович порыскал глазами по сторонам в
поисках материала для лубка, а потом... Потом, горест­
но вздохнув, расщепил ножом рукоятку своего велико­
лепного молотка...
157

— Идти можешь:1 — сделай перевязку, ласково спро­
сил он .Отара.
— Могу! Теперь я все могу! — чуть не приплясывая,
ответил лихой студент.

Я прислонился спиной к нагретому боку скалы. Му­
чительные спазмы раздирали внутренности. Меня вы­
рвало.
Смирнов поддерживал меня под мышки, чтобы я не
упал, а Отар гладил по спине как маленького:
— Ну что вы, Юрий Петрович... Успокойтесь, кацо.,,
Все хорошо кончилось, понимаешь, да?
Внизу блаженно шумела по камням речка.
А горы молча стояли вокруг и слепили вечным безу­
частным блеском.

КРУЖКА ЧАЯ И МНОГОЕ
ДРУГОЕ

Повесть о невезучем человеке,
рассказанная им самим
ет, что вы ни говорите, а человек я
потрясающе невезучий. Не везло
мне с самого детства. Тут уж,
как видно, на кого бог пошлет...
В доказательство этого тезиса мо­
гу свой левый бок показать. Там у
меня рябинки такие, вроде как бы
от оспы. Но не от оспы это,
а от поповского ружья...
У нас в селе Знаменском Архангельской области, где
я жил мальчишкой, у попа Орлова был большой ябло­
158

невый сад. И когда созревала антоновка, — отменные
были яблоки у попа!—мы считали долгом своей маль­
чишеской чести устраивать на его сад настоящие раз­
бойничьи налеты. Сказывалась, видимо, привычка к сти­
хийной справедливости и к экономическому перераспре­
делению продукта... Конечно, не столько мы с собой
уносили, сколько обтрясали... Но и поп был начеку и
караулил свои яблони, как нам хорошо было известно,
с берданкой, заряженной не дробью, а крупной серой
солью... Тут уж шла игра — кто кого перехитрит, кто
кого в дураках оставит...
Так вот, выставили мы, значит, дозорных, караулим
по очереди — когда поп бдительность потеряет, или перекусить в дом зайдет, или мало ли что. Забор у Орлова
был высокий, серьезный, на крепких столбах с желез­
ными оголовками. Штурмовали мы его, как древние елавяне стены крепости. Вот, значит, в темную августовскую
ночь, когда и звезд на небе не сыщешь и свою руку в тем­
ноте не разглядишь, дали наши караульщики условный
сигнал. И мы, как скворцы, обсели поповские яблони.
Только хруст стоит: яблоко-то сначала надо попробо­
вать, прежде чем пазуху набить!
Да караульщики-то не уследили, видно: поп не в
доме, а в малиннике густом подле дома спрятался. Он
как басом нас ошарашит: «Вот я вас сейчас всех пере­
ловлю!» Ребятня так с веток и посыпалась. Ну и нача­
лась игра в жмурки — в темноте-то не больно всех по­
хватаешь. Так вот, за кем-то из наших поп погнался, кто
попроворнее — сразу, с разбегу, через забор сиганул, а
я — хитрый! — затаился на большой старой яблоне воз­
ле стены сарая. Густая яблоня, раскидистая, в ней меня
и днем-то не сразу разглядишь, снизу меня и на спор не
видно, я не дышу, ветками не шебаршу, Орлов меня и
не приметил.
А в это самое время, ну как нарочно, луна в просвет
меж туч выглянула. А лунища-то августовская — огром159

ная, каленая, вроде прожектора, так засветила — в саду
каждую паутинку на ветках видно. Поп еще раз — при
лунном свете — все закоулки обшарил и уж к дому поішел, а в это самое время сук подо мною возьми и об­
ломись. Я, значит, с диким треском на землю и полетел.
Если бы долетел — так ведь мальчишка-то, он, как кош­
ка, на все четыре бы встал и удрать успел. Но я не успел.
Не долетел. За обломок сука штанами зацепился. Опять
же, при нормальном-то положении у нормального паца­
на штаны бы порвались — и все. Дома бы за порванные
штаны дали бы деру. Этим бы и кончилось. А у меня —
нет. Не повезло, я вам говорю: очень крепкая ткань по­
палась. Теперь такая ткань джинсовой называется, а в
мое время ее не в голубой, а в черный цвет красили, и
называлась она «чертовой кожей».
Я, стало быть, когда падать начал, штанами и заце­
пился — и повис.
Орлов оглянулся, да на шум и треск из ружья и вы­
палил. Он в меня, как в большой маятник, целился, в то
место, в которое солью стрелять было положено. Но
из-за моей раскачки на суку-то в это в казенное место не
попал, а весь заряд в бок и засадил... Хоть и при лун­
ном свете, а не рассчитал малость.
А соль крупная попалась, больно — не приведи гос­
подь, как говорится, но не при попе будь сказано. Я так
завопил, что на пожарной каланче, не разобравшись как
следует, подумали, что пожар начался, и полную пожар­
ную тревогу объявили.
И поп-то сам перепугался — думал, меня смертель­
но ранил. Сколько он по мальчишеским задницам солью
стрелял, все путем кончалось. А тут непутевый ему ка­
кой-то попался: висит на суку, качается, как кадило, и
орет благим матом...
Он мне сам слезть помог, потом мы с ним булавкой
при свете керосиновой лампы дробь эту самую, крупную
да серую, из меня выковыривали. Крупинку за крупин­
160

кой... Потом Орлов мне в рубашку полный подол отбор­
ной антоновки насыпал — и отпустил с миром. И еще
приходить велел. Да мне уж и яблоки были не в яблоки.
Так вот на всю жизнь след и остался!

И в школе из-за этой своей невезучести я учился
только на «отлично». Не понимаете? Могу объяснить.
У нормальных, везучих-то, ребят ведь как дело обстоит?
Не выучил урок — не спросят, пронесет. Контрольную —
сдуют за милую душу, а на экзамен идут — ни в зуб но­
гой, три билета из сорока знают — непременно один из
этих трех и попадется...
А у меня — все наоборот!
Стоило один раз в году в снежки заиграться, в «ка­
заки-разбойники» или просто на лыжах лишний часок
погонять, урок недозубрить — обязательно на следую­
щий день спросят и кол влепят. О том, чтобы списать
или там шпаргалку достать, и думать не моги: сразу за­
сыплешься. А уж на экзаменах...
Один-единственный билет из трех десятков доучить
не успеешь — именно он, на срам да на стыд, и попадет­
ся! Нет уж! Я уже где-то в классе пятом-шестом на себя
полностью рукой махнул. Учил, на всякий случай, все.
И все — сам. Так до конца школы одни пятерки и по­
лучал. От собственной невезучести...
Прямо обалдевал я от нее. На экзамен иду — и са­
мому противно: все знаю! Сам себе могу заранее пятер­
ку в табель поставить — разве это дело? И честное вот
благородное слово — всю жизнь, до седых волос мечтаю
получить незаслуженную пятерку. Ну, как подарок, как
личное одолжение судьбы: знать — на двойку, как боль­
шинство, а получить — пятерку. Ни за что, просто так..
Не-е-ет, куда там! Я и своей золотой медали-то не слиш-ком радовался, — и за что, мол, имею? Из-за невезу­
чести?
6

Л. Куклин

161

В' институте — я в Горном учился — тоже: ни разу на
лекции не проспал, и не оттого, что мне спать не хоте­
лось, а опять только из-за этой самой невезучести. Дело,
в том, что я заметил жуткую, прямо-таки железную за­
кономерность: трамвай, которого я жду, всегда прихо­
дит последним... У нормального, везучего студента как?
Выскочил, на одной ноге прыгаешь, другую в брючину
просовываешь, на ходу бутерброд дожевываешь, только
к остановке добежал запыханный — тут и твой номер
подкатывает. Как на заказ. И на подножке — местечко
свободное...
А у меня картина такая. Предположим, делают на
углу остановку шесть номеров: двойка, тройка, семерка
(я как раз на семерке в свой институт ездил, она тогда
по Невскому ходила на Васильевский остров), четырна­
дцатый, двадцать восьмой и тридцать второй. Ну так
вот: в любом порядке, как ни хитри, все трамваи прой­
дут, кроме того, который мне нужен. Тройка — по вто­
рому разу, четырнадцатый — три, а моего номера все нет
и нет. Да и то, когда, словно бы нехотя, из-за угла по­
явится, все больше в парк свернутъ норовит! Если же
мне не в институт, а, к примеру, в порт надо на четыр­
надцатом номере — пожалуйста: семерочка моя пять раз
проскочит, зато уж четырнадцатый — опять после всех...
Как я эти номера не обманывал! Вслух говорю: «По­
еду на двадцать восьмом», а сам. про двойку думаю —
ничего не выходит... Я трамваи уже, как охотник лису,
скрадывал, на ходу пытался сесть, маршруты менял —
ничего не помогало! И до сих пор мне приходится все­
гда и всюду выходить за час до намеченного времени:
с поправкой на невезучесть, тут уж в полном смысле —
трамвайном... не везет.
Так вот я и оказался прилежным студентом, как го­
ворили: настойчивым и целеустремленным... А это по­
тому, что мне и с палеонтологией не повезло. Должен
вам сказать, что из многих общих курсов, которые нам
162

читали, палеонтология для геолога — одна из основопо­
лагающих наук. Это учение о древних ископаемых остат­
ках организмов и растений, по большей части окамене­
лых, по которым ботаники и зоологи представляют бы­
лой растительный и животный мир, а мы, геологи,
датируем возраст осадочных пород. Там сложнейшая
классификация слоев, множество опорных организмов.
Трудная наука!
В общем, студенты с некоторым основанием полага­
ли, что поскольку дедушка бог сотворил мир, то именно
он и должен знать палеонтологию на пятерку, профес­
сор — на четверку, ну а остальным грешным довольно и
троечки... И черт меня дернул однажды в кабинете че­
ресчур громко заспорить. Ребята утверждали, что невоз­
можно все эти чертовы окаменелости выучитъ. Все
•равно, мол, потом в реальных условиях придется специ­
альными определениями пользоваться. А я кричу — ерун­
да, мол, и я к концу семестра всяких там ехидносферитусов и продуктусов смогу — на спор! — с завязанными
глазами, на ощупь определять...
А профессор наш, Черепанов Борис Васильевич, чи­
тавший нам курс этой самой палеонтологии, за моей
спиной остановился неслышно, бородку свою старомод­
ную по привычке пальцами перебрал и ехидно так го­
ворит:
— А дозволено ли мне будет принять практическое
участие в вашем прелюбопытном споре? Весьма похваль­
ное намерение, весьма! Вот мы его в конце года и про­
верим предложенным вами эффективным способом...
И думаете — забыл? Проверил! И еще как проверил!
Однокашники мои, конечно, такому цирку только рады
были: весь курс сбежался. Глаза мне косынкой завязали,
следят, чтобы все было в полном порядке. Ну, вы подоб­
ное видывали?!
Черепанов, значит, мне в руки первый образец вкла­
дывает. .. Стихли все. Я окаменелость ощупал, говорю:
*
163

— Все ясно... характернейшие бороздки... аммонит
«кардиоцерас», верхняя юра.
Во второй раз мне трилобит попался, каверзный об­
разчик. Трилобиты — это... как бы вам сказать... звери
вроде нынешних многоножек, только в десятки и сотни
раз покрупней. А этот, видите ли, свернулся клубочком
да так и окаменел...
— Азафус, — говорю. — Время жизни нижний си­
лур. ..
Борис Васильевич сам в азарт вошел: третий обра­
зец, пятый, десятый. .. Бородка чуть не дымится.
— А это что, милостивый государь? — кричит. — Из­
вольте ответить! А это?
— Факопс... Продуктус стриатус... Филлипсия... От­
мирает в пермских отложениях.
Ну, я же говорю: один я на всем курсе такой невезу­
чий оказался... И — ошибся: спирифер дизъюнктус при­
нял за спирифер аршиаци. Должен вам сказать — раз­
ница тонкая, тут и зрячий ошибется.
Черепанов и сказал торжествующе: «То-то!» Вот и
пропал, думаю...
А он требует:
— Вашу зачетку!
Длинная пауза была: он остальных студентов глаза­
ми обвел, ручку достал, колпачок снял...
— Великолепные знания! — буркнул. — Впервые в мо­
ей практике... Пятерка с плюсом!
И — не поверите! — подошел и руку мне пожал...

Это я к тому рассказываю, что он меня и рекомендо­
вал к своему однокашнику в экспедицию, на рабочее ме­
сто, коллектором... В:се люди как люди, на учебную
практику поехали кантоваться — в Крым, к ласковому
Черному морю, а я... И знаете, к кому угодил? К само­
му Киссельгофу Владимиру Рудольфовичу! Девятый том
164

«Геологии СССР» читали? Не читали? Прочтите! Инте­
реснейшее чтиво, поверьте! Его работа, кстати. Гигант­
ский был старик. Известнейший геолог и палеонтолог,
вообще — универсал старой школы, с широченным раз­
махом, член-корреспондент, а по происхождению — из
обрусевших немцев. Дед его — академик был, матема­
тик с мировым именем. Такая семейка...
Проверял тогда Киссельгоф на Большом Кавказском
хребте какую-то свою стратиграфическую концепцию,
которая мне по молодости лет и незрелости ума была
еще недоступна. Что-то связанное с проблемой выделе­
ния нефтеносных горизонтов по микрофауне. В1 общем,
чувствую, с таким научным руководителем не соскучишь­
ся, и мне еще крупно достанется... Только бы не осра­
миться!

Приехал я к нему на Васильевский остров в Нефтя­
ной институт знакомиться. Поджилки у меня трясутся,
но виду не подаю. Креплюсь...
Еле среди полок с образцами отыскал его, предста­
вился.
— Ага! — говорит. — Весьма приятно. Польщен! Мне
вас Борис Васильевич отменным образом рекомендовал,
как специалиста по фауне. Самым отменным образом!
И палец вверх поднял, и бородка его белая клиныш­
ком тоже кверху вздернулась. Сам Киссельгоф малень­
кий, сухонький, но, видно, жилистый мужичок и подвиж­
ный, словно жук-плавунец.
— Так... — и бородку карандашом почесал. — Опре­
делять вы умеете, а образцы заворачивать?
Ну, скажите, хитрое ли это дело образец, то есть об­
ломок каменный, в бумажку завернуть? Как двести
граммов колбасы в гастрономе... Я даже ответить чле­
нораздельно не удосужился, только как можно вырази­
тельнее плечами пожал — о чем, мол, собственно, речь?
Смешно даже...
165

— Отлично, — усмехается. — Отлично... Сейчас про­
верим. .. Ну-с, коллега, заверните-ка мне этого брахиоподеса надлежащим образом...
Я— раз-два-три — свернул не то пакетик, не то куле­
чек и ему подаю. Он образчик, не торопясь, разворачи­
вает и спокойно так мне врезает:.
— Этикеточки не вижу... Получить образец, отбить
его от массива еще недостаточно. Необходимо его класси-фи-ци-ро-вать! Название, место взятия, год, число,
номер маршрута, подпись ответственного лица. — И ехид­
но так добавил:—А это, ежели вам угодно,, коллега,—
всего-навсего собакит...
— Какой собакит?! — не понял я.
— Такими безымянными каменными обломкамщ ко­
торые под ногами валяться могут, только в собак ки­
дать! А у любого образца — по ведомству геологии, разу­
меется, — должен быть паспорт, сиречь — этикетка по
вышеупомянутому образцу. И требовать этого я буду неукоснительнейшим образом!
Голову набок склонил и опять палец вверх под­
нял:
— Дисциплинъ есть дисциплинъ!
Я сказал уже, что он — из обрусевших немцев. По­
русски, разумеется, говорил он безупречно, без малей­
шего акцента, но все-таки в этих его словах явно ощу­
щались твердые окончания. И сколько же раз потом я
от него слышал:
— Дисциплинъ есть дисциплинъ!
И все.

Ну, парень я был смышленый, с понятием. Написал
я этикетку по всей форме: «Место взятия — помещение
Нефтяного института, кабинет четырнадцать, третий
стеллаж, пятая полка сверху, по азимуту семьдесят гра­
дусов от стола профессора, расстояние шесть метров...»
166

Полную привязку дал! Год, месяц, число, подпись — кол­
лектор Орехов. Подпись разборчиво.
Снова образец завернул, вместе с этикеткой ему по­
даю. ..
А он образец схватил, со стула спрыгнул, к стене
подскочил — да ка-а-ак шмякнет образцом в стенку! Тот
и развернулся, образчик и этикетка из бумаги выпали.
Он этикетку поднял, прочел, головой кивнул.
— Настоящий коллектор должен заворачивать об­
разцы так, что ежели его три раза изо всей силы в стен­
ку кинуть — он не должен разворачиваться! А делать
это следует так... — и показал, как это следует делать.
— Теперь вы киньте...
Я замялся.
— Ничего-ничего... Ответственность я беру на себя.
Бросайте!
Я, сами понимаете, со злости чуть стену не прошиб.
Хорошо — старое здание попалось, нынешним не чета...
А образчик — в порядке. Я — второй раз... Нормально!
В третий раз пакетик уголком ударился, бумага чуть
прорвалась — но уцелел брахиопод проклятый, чтоб он
лопнул еще при своей древней жизни, не вывалился...
— Даю вам два дня на обучение, — сказал Влади­
мир Рудольфович. — Дисциплинъ есть дисциплинъ.
Есть, знаете, такие теоретики, особенно в научных
сферах: даже по поводу поросячьего хвостика может лек­
цию прочесть, почему он так закручивается, а не этак...
Ну, а тут — более чем наглядная демонстрация союза
науки и практики.
Иду я домой — чуть не плачу. Вот, думаю, влип.
Вот уж не повезло, так не повезло! Да он же меня живь­
ем съест со своей дисциплиной! Нет, надо рвать когти,
пока не поздно...
Но было уже, как вы сами догадываетесь, поздно.,.
167

Как раз через два дня мы уже загрузили багаж, поле­
вое оборудование и сидели в поезде Ленинград — Гроз­
ный.
Начали мы работу на Большом хребте со стороны
северных предгорий. Многодневные маршруты строили,
главным образом, по долинам горных рек. Горная до­
лина, иногда ущелье — дорога для передвижения не
больно удобная, в ту пору, да и теперь, я думаю, маши­
на далеко не везде могла пройти. Тогда мы проезжали
сколько могли, а уж дальше — пехом. Ведь хорошая до­
лина, каньон — это своеобразный пропил через горные
породы, наглядный разрез, весьма удобный для изу­
чения.
Владимир Рудольфович — быстрый, деятельный, кра­
сивый. На нем ковбойка, ' ботиночки австрийские гор­
ные— с триконями, цвета маринованной сливы, на го­
лове шляпа войлочная пастушья, блином. Росточка ма­
ленького, у Валентины нашей как раз бы под мышкой
поместился, но выносливый, словно муравей, который,
как известно, груз тянет в шесть раз больше собствен­
ного веса...
Маршруты мы начинали... как это на нотах пишут:
быстро, еще быстрее и еще как можно более быстро...
Так и мы — рано, еще раньше и еще как можно более
рано. Поварихи специально у нас в отряде не было, так
что готовили по очереди: Отар, я и Валентина. Но о ней
разговор еще будет особый... Дежурный раньше всех
встает, печь или костер разводит, еле успеваем кашу
проглотить да чаю глотнуть — ив дорогу. Мы с Ота­
ром— коллекторы, таскатели камней, вьючные живот­
ные. Да что там животные!
Рассказывали о начальнике одной соседней партии,
как тот в трест звонит, просит трех лошадей для сроч­
ной переброски грузов. Ему говорят: лошадей нет. Ну
ладно — соглашается тот, — тогда пришлите двух кол­
лекторов. ..
168

Вот мы и были этими двумя...
Но не в этом гвоздь. В1 конце концов, работа есть ра­
бота. я о другом. Вернее, все о том же — о собственной
невезучести...
Вот у Киссельгофа — все планово, все заранее из­
вестно, все по полочкам распределено. Прямо позави­
дуешь!
Работали мы в поле без выходных. Почему в поле и
откуда такое сельскохозяйственное выражение? Не могу
объяснить вам его происхождение, но у нас, геологов, —
все поле: и тайга, и степь, и горы, и Арктика. И сезон
экспедиционный оттого и называется «полевым». И день­
ги нам за работу платят не командировочные, а «поле­
вые». И застольный тост у нас свой, профессиональный.
Моряки — те пьют за тех, кто в море, а геологи — за тех,
кто в поле.
Но это я отвлекся. Вернемся, стало быть, к Влади­
миру Рудольфовичу и к его педантичности. В1 четверг
у него был банный день. Это, пожалуй, единственное,
в чем он проявлял подлинно академический размах: где
бы мы ни были, за ним присылали машину и везли в тот
пункт, где имелась или специально для него организо­
вывалась баня. И за все время я не помню случая, чтобы
он свой ритуал отменил, или машина сломалась, или
шофер запил. Не было такого, и все тут. Поневоле за­
видовать будешь!
Наконец выдался и у нас отдых...
В1 том городке или большом предгорном селе, назо­
вите как хотите, где мы свою перевалочную базу орга­
низовали, мне с самого начала не везло. У меня до сих
пор, только его название вспомню, так все тело чесаться
начинает. Идиосинкразия к воспоминаниям!
Дорога до места была долгая, пыльная. И я, — тоже
мне, чистоплюй выискался! — не разобравшись в мест­
169

ных условиях, с ходу, как говорится, под сероводород­
ный душ сунулся.. .
Там, понимаете, горячие источники повсюду. В земле
ванны сделаны, говорят — от ревматизма очень помога­
ет. А я увидел — желоб каменный, из него вода струй­
кой в такой бассейнчик льется, вроде чистая, сунул
руку — терпеть можно. Я и подставился... Чувствую —
запах... Ну ладно, думаю, полевые условия, где-нибудь
хлев рядом. Потом только догадался, что это вода та­
кая, специфическая, да было уж поздно... Пыль-то я
смыл, да сероводородом настолько напитался, до послед­
ней поры, что от меня два дня несло словно от тухлого
яйца...
Во-вторых, ночью меня какая-то нечисть в верхнюю
губу укусила. До сих пор не знаю, кто это был — кара­
курт, фаланга или обычная заблудившаяся оса, но толь­
ко к утру губу разнесло, как галошу, она мне нос на сто­
рону загнула... Представляете натюрморт?!
Валентина, когда увидела, чуть со стула от смеха не
свалилась. Да, я забыл сказать: Валентина — член на­
шего экипажа, техником-лаборанткой у нас в отряде ра­
ботала. Но о ней еще разговор будет особый... Правда,
потом, попозже, когда от смеха уже икать стала, она
надо мной сжалилась, принесла какую-то примочку. Ком­
пресс мне делает, а у самой руки дрожат, и она мне то
на лоб, то на нос лепит... Я целые сутки ни есть, ни пить
не мог. О том, чтобы на улицу выйти, и речи быть не
могло. Я в уборную-то по стенке пробирался... Боялся,
что местное население меня за снежного человека при­
мет. .. За йети.
Мне нормально разговаривать тоже трудно: я ведь
членораздельно ничего сказать не могу, больше мычу да
знаками объясняюсь, потому как губа у меня совершен­
но неуправляема... Настоящий галуб-яван!
А на третий день решил я в парикмахерскую сходить.
Подстричься. В те времена, знаете, мужчины не стара­
го

лпсь походить на женщин, длинные волосы были еще не
в моде, а я подзарос изрядно. Думаю, в горах-то неко­
гда снова будет, да и негде. Воспользуюсь последним
форпостом цивилизации...
Прикрылся носовым платком, словно у меня зубы бо­
лят,— ничего, сошло. Ну, да осетины — народ хладно­
кровный, выдержанный. Вижу — на улице никто не ша­
рахается. Ни люди, ни лошади. Я бочком-бочком —
и к парикмахерскому креслу. Пальцами показываю —
подстричь, мол, покороче... Мастер кивает понимающе,
я бы сказал — сочувственно даже, берется за машинку
и начинает, как положено, затылок обрабатывать.
А у меня рука затекла платок держать, и я переме­
нил руку... Только на мгновение, можно сказать, свою
красоту и приоткрыл. Вижу в зеркало — мастер на мой
платок смотрит, ровно кролик на удава, этак загипнотизированно, а машинка у него, как сенокосилка, все идет
по прямой.. .
Он и простриг мне пробор на всю ширину своего
агрегата... Да. ..Яс кресла вскочил, платок выронил...
Еле успел мастера схватить — он не то в обморок хотел
упасть, не то просто дать деру. Теперь уж и не пони­
маю— не то от моего облика в целом, не то от собствен­
ной оплошности. А ведь вроде — горец, осетин, закален­
ный невзгодами человек, джигит, одним словом...
Выпили мы с ним... воды из одного стакана.. Сна­
чала он, бедняга. Слышу — у него зубы о край стакана
стучат, а ничем помочь не могу — меня же с такой при­
ческой только до первой психиатрической больницы дер­
жать можно...
Пришлось махнуть рукой на свои волосы и постричь­
ся, как новобранцу, под ноль, оболваниться, короче го­
воря. Мастер посмотрел на меня, головой покачал, язы­
ком поцокал.
— Ничего, друг... — говорит. — Настоящий абрек.
171

Неверные должны от одного твоего вида аллаху душу
отдавать. И кинжала не надо...
До дверей проводил и даже денег не взял.
Возвращаюсь к себе — мне уже все равно. А у наших
в доме — полный сбор: обедают. Как меня увидели...
Нет, даже скучно описывать... У шофера нашего кусок
шашлыка, видно, большой попался, в горле застрял. Он,
бледный весь, воздух хватает, а вздохнуть не может. По­
том под стол свалился и только ногами дрыгает. Отар —
тот мелко-мелко хохочет, и изо рта у него кусочки зе­
лени, как из мясорубки, обратно выскакивают и на ска­
терть падают... Один Владимир Рудольфович сидит и
невозмутимо лысину вытирает. Это кто-то прыснул и его
всего красным вином забрызгал...
А Валентина — о ней, впрочем, подробный разговор
ниже будет — ко мне подходит осторожно... Ну, думаю,
сейчас начнет... И даже съежился. А у нее, видимо, уже
весь смех из-за меня еще раньше вышел. Она смеяться
просто физически не может — умереть боится. Да этих
женщин не поймешь: смотрит на меня так ласково, как
мама, когда я в школе двойки получал, и к голове тя­
нется.
— Бедненький... — говорит и меня по моей нулевке
погладила. — Это где ж тебя так?! Ты мне только адрес
этих душегубов скажи — я их по бревнышку раскатаю...
Отар Мамедов, старший коллектор, на Валентину
та-а-ак посмотрел... Отар был здешний, старшекурсник
из Грозненского горного института. И он не то чтобы
в Валентину был влюблен, а вот как у них в больших
семьях водится — относился к ней, словно старший брат.
Прямо скажу — по-рыцарски... И звал ее ласково «ку­
кушечка». ..
Фамилия у Валентины была хохлацкая. Зозуля. Это
по-украински и значит как раз «кукушка». Но на укра­
172

инку она совсем не походила, на чернобривую да тем­
ноокую дивчину. Разве что своей дородностью. Рос­
лая, крупная была девушка, с командирским зычным
голосом — прямо Марфа Посадница. Глазищи серые, и
коса — толщиной в руку, она ее кренделем вокруг голо­
вы укладывала. Настоящая льняная коса — я еще по­
мню, как моя бабка куделю льняную деревянным греб­
нем расчесывала до немыслимой чистоты да мягкости,—
вот такие же волосы были и у Валентины. Вечно она
жаловалась, что их не промыть и не расчесать, а поперек
всякой моды косу носила, не обрезала. В общем, под­
линная северная древнерусская богатырша, подруга
Ильи Муромца. Теперь и мужчин-то не найдешь ей под
пару!
Мы в отряде, честно говоря, ее просто побаивались,
хоть характер у нее был веселый и уживчивый. Но чуть
только что не по ней или какую-нибудь глупость сморо­
зишь — глазищи потемнеют, словно озеро Ильмень под
ветром, — ну, думаешь, все... Сейчас за шкирку нас
возьмет, лбами стукнет — и дух вон...
Так что я ничуть не удивился, что Отарчпк ее слова
всерьез принял — могла и парикмахерскую раскатать,
да и любого джигита загнать на дерево!
А уж везучая была — прямо на зависть! Из тех, что
могут выиграть сто тысяч по трамвайному билету...
Правда, и руки у нее росли откуда надо — все у нее
горело, все спорилось. Не мне чета. А уж мужчины...
На них нам с Отаром больно было смотреть, как они
маялись. Без преувеличения — табунами следом ходили,
косяками, у дома ошивались, под окнами стояли, она их
могла, штабелями, как дрова, складывать... Да оно и
понятно. Девушки на Кавказе сами знаете какие: под
сильным солнцем вроде ссыхаются. Маленькие все, то­
щенькие, чернявенькие, словно подгорелые. Настоящий
сухарный цех!
173

А тут идет-плывет королева — корона есть, шлейфа
ей только не хватает, большая, белая, пышная, вальяж­
ная. .. Прохладой речной от нее так и веет. Любой кав­
казец с ума сойдет. И сходили! Нам с Отаром деньги
предлагали, только чтобы помогли ее украсть. Но Отар
на родном языке поговорил — отстали на какое-то вре­
мя. Но ненадолго...
Вдруг — счастье привалило! Посылает нас Киссельгоф в Махачкалу, вроде как бы в научную командиров­
ку, на целых три дня. Повод у него серьезный: Вален­
тине какие-то анализы сделать срочные, микрофауну
определить, а мне — просмотреть местные фондовые ма­
териалы по специальному списку, сделать выборку. Но
это дело для нас так — тьфу! В город ведь большой едем,
в столицу республиканскую, а там — чистые простыни,
кафе с мороженым, Каспийское море... Хоть и озеро,
правда, но все равно — море!
С моря-то все и началось... Утром мы повкалывали
с ней, как звери, за троих. Пришли в обеденный пере­
рыв с Валентиной на пляж. Хороший пляж, ничего не
скажу, только почему-то — почти одни мужчины. А Ва­
лентина и одетая-то мужиков с ног сшибала, а тут...
Осталась она в купальнике, волосы распустила, как ру­
салка. По пляжу стон пронесся... Вокруг нас, словно
вокруг цирковой арены, вдруг довольно тесный зал об­
разовался. И все — в партере. А мы — в центре... Да...
Плюнул я и пошел купаться. Пусть, думаю, сама разби­
рается— мне-то что? Удивился еще, что в море — ну ни­
кого нет, никогошеньки. Ага, думаю, для аборигенов еще
холодно. В'ерно, ветерок с моря задувает довольно силь­
ный, свежий, но мне даже приятно. Смотрю — и мужчи­
ны местные головы подняли, что-то мне кричат, но посвоему, я не понимаю... Ладно, думаю, южане, смотри­
те на закаленного северного человека и завидуйте!
И нырнул... И поплыл...
174

Чувствую — вода, хоть и теплая,, но у нее привкус
странноватый, и не соленая онаг а запах — вроде бы ты
в деревенской керосиновой лавке возле прилавка плава­
ешь. Не понравилось мне в Каспийском море. Поплавалпоплавал я маленько, вылезаю...
Не случайно я цирк вспомнил. Подхожу к центру
арены, где Валентина загорает, мужики не на нее, а
на меня уставились — и такой взрыв хохота раздался,
я даже вздрогнул. Смеются прямо как от «солнечного
клоуна», от Олега Попова. Хохочут местные черноволо­
сые кавалеры, сердцееды знойные, по песку валяются в
изнеможении, боюсь — у них скоро колики желудочные
приключатся. Знаете, как у детей от смеха бывает.
А я ничего не понимаю. Чувствую — плавки на ме­
сте. ..
Тут и Валентина на меня внимание обратила, так и
ахнула. Зеркальце из сумочки достала и мне подает:
— Ты на себя посмотри...
Я и посмотрел... и все понял: у меня все лицо и го­
лова моя бритая — в густых жирных нефтяных разводь­
ях. Словно меня в асфальтовом котле варили, да недо­
варили и на прогулку выпустили...
Теперь-то до меня дошло, почему местные опытные
кадры в воду не суются, когда ветер с моря: он це­
лые поля нефти к берегу подгоняет... Об этом они
меня по-честному и предупреждали, да я, дурак, не по­
нял.
«Как же я теперь? — думаю. — Мне же за весь поле­
вой сезон не отмыться». Да хорошо — один парень при­
тащил канистру с бензином. Меня и оттерли общими уси­
лиями.
А на следующий день Валентине не повезло: у нее
волной босоножку унесло. Она туфли свои слишком
близко к воде оставила — вот волна одну и слизнула.
Как корова языком... с концами... Я, грешным делом,
про себя даже немного обрадовался. Не все же шишки
175

на меня. Но виду не показываю... Болельщики, конеч­
но, тут как тут. Такой случай!
Молодой мужчина подошел, лет тридцати пяти, все
почему-то перед ним расступились. И он по-русски с лег­
ким, приятным акцентом Валентину утешает:
— Не переживайте, пожалуйста... Вы — наша гость.
Я вам завтра еще лучше тапочки принесу. Вы где завтра
будете?
Здорово подъехал! Валентина— та ничуть не удиви­
лась, даже бровью, как говорится, не повела. Приняла
как должное.
— Здесь же... — отвечает. — На этом месте. После
работы. Только не забудьте — у меня нога крупная, три­
дцать седьмой размер!
— Как можно такую женщину забыть... — он уже
комплиментами сыплет. Но — без всякого хамства.
Я его по плечу хлопнул:
— Молодец! — говорю. — Тогда идем пиво пить.
Он — безропотно и с полной готовностью.
— Это ваш брат?—деликатно так Валентину обо
мне спрашивает, но с легким нажимом. Со значением...
— Нет... — спокойно отвечает она. — Жених... Но я
еще думаю...
Я так и подпрыгнул на месте, а он — ничего, вздох­
нул только, и мы втроем пошли пить пиво. Валенти­
на так и ковыляет в одной босоножке — и хоть бы
хны!
Три дня мы в командировке были, и три дня он с нами
встречался. Видно, тянуло его к нам, как кота на гряд­
ку. Вежливый такой, обходительный, неглупый, только
грустный почему-то. Тапочки он на следующий же день
принес. Валентине они совершенно впору пришлись, как
на заказ сделанные.
Но самое смешное — он тамошним дагестанским
начальником оказался! Не знаю уж, чем он там заведо­
вал, но все равно — директор! Звучит!
176

Я же говорил — везло Валентине самым неописуемым
образом!
Я ее после спрашиваю:
— Чего ж ты его отшила? И парень видный...
— Республика больно маленькая... Мне с моими фор­
мами здесь тесно будет — не развернешься...
И ей-богу, не поймешь — шутит она или на полном
серьезе о себе так воображает. А сама на меня так взгля­
нула, что у меня по спине мурашки забегали...
Гостиница наша была маленькая, глинобитная, а
двор — огромный, должно быть какой-нибудь старый
караван-сарай под нынешнее жилье приспособили. Во
дворе машины стоят, лошади сеном хрумкают, ишачки
бродят и умными человеческими глазами на нас с Валенти­
ной поглядывают. Мы с ней под большой чинарой сидим
на скамеечке, от жары остываем, разговариваем за жизнь.
А когда пришло время по своим общежитским койкам
расходиться, она меня с тихим смехом и спрашивает:
— Что, женишок мой названый... Так на ночь и не
поцелуешь?
У меня от возмущения даже уши вспыхнули:
— Ты что, — кричу,— чокнулась? Только этого мне не
хватало! И с какой стати? Была бы охота...
— Ах вот ты как?!
И так она это угрожающе сказала! Уши мои ладоня­
ми сдавила, к себе притянула, грудью притиснула — я ни
вздохнуть не могу, ни охнуть, да такой мне поцелуй вле­
пила— меня даже зашатало, я чуть сознание н€ поте­
рял. ..
А она «спокойной ночи» говорит. И добавляет:
— Завтра нам в партию возвращаться, так ты, Же­
нечка, уж, пожалуйста, от меня нос не вороти, не пугай­
ся и от меня не бегай...
И ушла, а меня до утра озноб бил — несмотря на то,
что ночь была теплая...
177

Я, можно сказать, из-за своей невезучести на профес­
сорской дочке не женился. А вернее, из-за Валентины.
И не то чтобы она по своей женской линии скандал ка­
кой закатила или специально меня отвадила — совсем
нет. Но все равно — способствовала. Чем? Выработкой
у нас всех, и у меня, в частности, одной дурной привыч­
ки... Да-да... Вообще ведь говоря, дурные привычки —
они к человеку легче прививаются, чем хорошие. Та­
кой уж парадокс заложен в человеческой натуре. Взять,
к примеру, курение или тягу к спиртному. Знаем, что
плохо, а тянемся... Диалектическое противоречие. По
себе знаю.
Да и привычка-то, кажется, пустяк, чисто полевое
дело: кружка с чаем. Ну что в этом деле — каким обра­
зом чай пить — может быть плохого?!
Чай мы пьем утром, пьем чай вечером... У костра
сидим, — особенно хорошо, если вечером. Киссельгоф,
как человек дисциплинированный, спит давно как сурок
в своем спальном мешке, шофер — сиденье из «газика»
достал, разложил прямо на земле, тоже улегся, а мы—
сидим втроем. Ноги после маршрута гудят, а мысли чет­
кие, ясные, разговариваем, на звезды смотрим. Таких
звезд, как в горах, нигде нет! Крупные, яркие, словно
речным песком надраенные, смотришь на них, как некий
Живой телескоп, и до того досмотришься — вся Вселен­
ная набекрень встанет, и кажется — сознание из своего
привычного стойла ушло... С трудом его обратно в че­
репную свою коробочку загонишь...
Но это я на лирику отвлекся. Значит, о чае? Дело
в том, что Валентина его прямо в кружках заварива­
ла, по китайскому методу. Верней, по-походному. Креп­
кий получается настой, ароматный. Попиваем его мы из
железных казенных кружек... А когда на дне заварки
останется немного, тут, чтобы кружку свою лишний
раз не мыть, раскрутишь ее, миленькую, за ручку — так,
178

что чаинки завьются вороночкой, и через плечо и выплес­
нешь прямо на землю. Просто и удобно...
И кому от этого какой вред, я вас спрашиваю?!
А был я влюблен тогда в Танечку Суворину. Такая
она вся из себя... трудно сказать... Воспитанная. И в са­
мом деле — профессорская дочка. Отец у нее был извест­
ный кораблестроитель, лауреат. Жили они в сером доме
на Карповке. Знаете, оригинальный такой дом подковой?
Библиотека у них первоклассная, и старик, Танин
отец, ко мне относился по-доброму. Я это и сам чувство­
вал, да и он всячески давал это понять. Любил я бывать в
их доме. Парень я был неглупый, общительный, а Татья­
на — фплологичка, всегда было о чем поговорить.
Вот я после экспедиции и разлетелся к ней, конечно,
сразу же. Волосы к тому времени у меня отросли, такой
ежик стал привлекательный, физиономия загорелая —
чистый Пржевальский, ей-богу! Ну и куча самонадеян­
ности, само собой...
Весь я в центре внимания, у Татьяны глаза блестят,
я тоже в раж вошел, рассказом увлекся, руками разма­
хиваю, пару поддаю, экзотики по мере сил подпу­
скаю. ..
И вижу — стакан-то с чаем у меня почти пустой, на
дне хрустальном только чаинки плавают. А мне в запале-то один черт, что стакан хрустальный в серебряном
подстаканнике, что кружка алюминиевая, экспедицион­
ная. ..
Я стакан-то, по укоренившейся привычке, за рученькуто поднял, раскрутил хорошенько... Ну и — через пле­
чо, да. прямо на персидский ковер все и вывалил — остат­
ки чая со стаканом вместе. Только подстаканник в руке
и остался...
Стакан, помню, тенькнул этак жалобно и на кусочки
развалился. Да...
Старик — тот от всей души расхохотался, как филин,
179

слезы от смеха утирает... А мне — хоть по-настоящему
плачь!
А профессорша будто окаменела — ни оха, ни вздоха,
ни полсловечушка. Губы в ниточку поджала и словно
моего позора не замечает. Я уж потом, бывалым чело­
веком, прочел в одной английской книжке о правилах
хорошего тона: «Быть воспитанным не в том, чтобы не
проливать вино на скатерть, а в том, чтобы не замечать,
как это делают другие...»
Ну, Элеонора свет Максимовна и действовала, зна­
чит, по правилам хорошего тона: уж так она моего про­
маха не замечала,так не замечала...
Поверьте, я — взрослый человек, у самого дочка за­
мужем, внучке четыре года, всякого в жизни повидал.
И суп из черепахового панциря хлебал, и соуса опро­
кидывал, и на дипломатических приемах водку
пил, а до сих пор от того случая уши горят, как
вспомню...
Татьяна-то при матушке и прыснуть не посмела. Си­
дит, словно в рот воды набрала, и ни-ни... Ну, рассмей­
ся ты или заступись — мне сразу бы полегчало!
Профессор — тот тоже, посмеялся-посмеялся, а потом
на него жена так глянула — он и затих, съежился.
— Извините, — лепечу. — Дурная привычка... У нас
в экспедиции...
Элеонора Максимовна тут губы разлепила и этак
снисходительно, как слабоумному:
— Странная, — говорит, — у вас привычка: хрусталь­
ные стаканы на пол бросать! На вас не напасешься...
Здесь же все-таки приличный дом, а не какая-то там,
извините, экс-педиция... Дурные манеры, знаете, весьма
заразительны... — и на Татьяну со значением погляды­
вает.
Я, как говорится, шапку в охапку и ходу. Несколько
улиц отмахал, пока опомнился...
180

Месяц, наверно, прошел. Выследил я профессора, ко­
гда он домой на машине подъехал. Звонить по телефону
я опасался — вдруг Элеонора трубку снимет?
— Ну что? — спрашиваю. — Как там Элеонора Ма­
ксимовна? Не отошла?
— А... не спрашивайте, — он рукой махнул и даже
нос от огорчения сморщил. — Она о вас и слышать не
может. С ней прямо-таки истерика делается. Дикарь,
кричит... Это она о вас так. И чтоб ноги его в нашем
доме больше не было! Чтобы этот троглодит и думать
о Танечке забыл... Надо же так... — старик погруст­
нел, вздохнул беспомощно. Мне и его стало жалко, и
себя.
А потом обиделся: ах, думаю, дикарь? Ах, я, значит,
троглодит пещерный, а вы — такие воспитанные?! На
старика я зла не имел, понимал, что он хоть и профес­
сор, а дома не он хозяин, — но сам уперся, как бык.
В' молодости, знаете, сплеча рубишь...
Черт с вами со всеми! Нужны вы мне, как богу —
пожарная лестница!
Хорошую привычку годами надо пестовать, в себе вы­
ращивать, волю проявлять — ух какую! А дурная при­
вычка— вроде бы сначала безобидная, веселая, а по­
том... Видели, как повернулось?! Не случайно говорят:
«Посеешь привычку — пожнешь характер». И продолже­
ние я знаю: «Посеешь характер — пожнешь судьбу...»
Вот я и посеял, и пожал!
Через несколько дней после этой истории с Вален­
тиной— случайно, конечно!—встречаюсь и обо всем
подробно, с деталями, рассказываю.
Жалуюсь на свою одинокую судьбу. Это, мол, ты ви­
новата. Твоя система заварки...
А она хохочет, заливается.
— Вот видишь, — заявляет. — Значит, и впрямь судь­
ба тебе на мне жениться. Теперь уж не отвертишься.
181

Берет меня буквально за руку — и мы едем к моей
маме.
' — Знаете, — с ходу признается Валентина,— я ва­
шего сына на себе женить хочу. А то он все как-то сам
не решается...
А мать у меня — человек крутой, с характером, ка-ак
на Валентину глянет!
— И правильно... — отвечает. — Давно пора. Ато он
совсем от рук отбился.
Никогда не думал, что мать у меня — и такая преда­
тельница!
Так вот, говорю, тут уж мне на всю жизнь не повезло!
А что вы думаете? Ведь уже двадцать семь лет мы с Ва­
лентиной. .. Степановной вместе, серебряную свадьбу
справили, одну дочь замуж выдали, сын институт кон­
чает... И за всю жизнь ни разу не ссорились, потому
что я с самого начала знал —все равно бесполезно. И до
сих пор я, профессор, завкафедрой, под башмаком у нее
нахожусь. Да что там под башмаком — под настоящим
горным ботинком!
Сижу — и не пикну... ■

КОРОЛЕВСКИЕ ТЮЛЬПАНЫ

юльпаны были воистину королев­
скими: безупречной классической
формы, крупные, гордые, высокие,
благородного алого цвета, — алого,
как плащ Беатриче в воспоминани­
ях Данте...
Они раздражающе пламенели
под давно не крашенной стеной не­
большой зеленой дачки и второй день не давали покоя
алчущей и тоскующей душе Сереги Шпакова. Он даже
182

раза три невольно замедлял шаг и разглядывал это чудо
сквозь железные прутья калитки. В округе жители раз­
водили привычные мелкотравчатые флоксы, ноготки,
анютины глазки и осенние астры — на продажу. А тут —
когда в темных ложках еще кое-где таился ноздреватый
сырой снег и не отошли подснежники — такая красо­
тища!
«Это же надо! — про себя восхищался Серега, раз­
глядывая тюльпаны. — Это же... Это же по трехе за
каждый! Да у вокзала такое с руками оторвут!»
Он, шевеля по привычке губами, с трудом множил
три на пять, ибо невиданных цветов было именно пять,
и у него в замутненном алкоголем мозгу вспыхивала ра­
дужная цифра...
«Что ж получается? — шептал он. — Это же три пол­
банки купить, и еще на лакировку останется...»
И Серега Шпаков, не в силах побороть искушения
перед конкретной ценой красоты, переступил черту.
Точнее говоря, он быстро и воровато просунул руку
между прутьями калитки, отпер щеколду и, пригнув­
шись, чтобы его не заметили из окон дачи, метнулся к
цветам...
Торопясь, тяжело дыша, он ломал сочные стебли. На
самом дне чашечек таился глубокий черный фон — чер­
ный, как ночь, как вечный траур по любимым. Со дна
одного из цветков сердито загудела пчела. Три тюльпа­
на выдернулись вместе с луковицами.
«Плевать, — решил Шпаков, — за воротами обчищу».
Но у калитки, когда он обернулся, чтобы исчезнуть,
его ждало нежелательное осложнение.

«Хозяин застукал!» — испуганно кольнуло у Сереги
где-то внутри и слева. Невысокий, крепко сбитый муж­
чина с седыми висками, в синем тренировочном костюме
неторопливо запирал калитку. Он безусловно заметил
183

Шпакова, скользнув по нему быстрым внимательным
взглядом, но ничем не показал этого, а Серега, глупо
осклабясь,'стоял перед ним на узкой дорожке с цветами
в руках. Тяжелые луковицы явно оттягивали руки.
Серегу смутило то обстоятельство, что стоявший у
калитки мужчина никак не реагировал на Серегино во­
ровство. Любой другой нормальный хозяин или хозяйка,
как это неоднократно случалось по другим поводам, раз­
разились бы криком, угрозами, по большей части бес­
сильными, взывали бы к совести или к соседям, на худой
конец — взахлеб бы ругались.
Но Серега был опытный и неуязвимый турнирный
боец. Он в ответ за словом в карман не полез бы и сам
натолкал любому полную пазуху матюгов, и это дало бы
ему возможность отступить в боевом порядке, если и не с
добычей, то во всяком случае без особенных последствий.
А тут...
— Да я... я... — неожиданно для себя самого жалко
залепетал Серега Шпаков. — Цветочки вот... Я куп­
лю!— осенила его блестящая идея. — Куплю, хозяин!
— Интересно было бы узнать ваше экспертное мне­
ние о цене... — как-то слишком вежливо и непонятно
проговорил хозяин й даже несколько склонил лысова­
тую голову набок, словно и впрямь готовился выслушать
предложение о цене.
— А... это... По целковому, уважаемый. По круг­
ляшу... Ну, по канарейчику, — торопясь, перечислял Се­
рега и, видя, что брови мужчины недоуменно поползли
вверх, попытался расшифровать ценностный жаргон, та­
кой привычный в кругу его дружков-собутыльников.—
То есть, это самое... По целковому... Ну, по рублю! —
наконец обрадовался Шпаков, обретя прочную коммер­
ческую почву под ногами.
И он в самом деле начал хлопать себя по карману,
словно ища там несуществующие деньги.
— Значит, пять рублей, — тем же ровным тоном
184

подытожил человек, стоящий у калитки. — Ну, а во
сколько вы оцените голландские луковицы?
— Луковицы? Какие луковицы? — засуетился было
Серега. — Ах, эти... Я не хотел... Луковицы! Я не заме­
тил. .. Они сами...
Хозяин дачи терпеливо ждал, пока Шпаков кончит
свои судорожные объяснения, и так же, непонятно по­
чему, ничего не предпринимал.
Именно это окончательно сбило Серегу с толку. Он
незаметно для себя успокоился.
«Ага...—соображал он. — Черт лысый. Луковицы
тебе подавай! Галанские... Сам ты... хрен галанский... Да подавись ты этими луковицами! Не кричит...
Не зовет никого... Видно, дачка-то пустая! А? И собаки
нет... Нет собаки? Ну и все... Ну и все, хозяин... Ты...
меня, стало быть, бояться должен... — Глаза Сереги
Шпакова зорко рыскали меж тем по сторонам. — Н-да...
Заборчик-то высокий, с ходу не перескочишь. А у калит­
ки этот хмырь торчит болотный.
Вот гад! — с удивительной логикой неработающего
паразита все больше сам себя распалял Шпаков.—
У него тут клубника, цветочки-розочки, а трудящему че­
ловеку опохмелиться не на что! Ну, я тебе сейчас набал­
дашник поправлю!»
И он сделал несколько шагов навстречу, переклады­
вая на ходу стебли тюльпанов в левую руку, и освобо­
дившейся правой размахнулся, чтобы своим корявым за­
дубевшим кулаком наотмашь съездить лысоватому по
уху. Странное дело: рука, описавшая полукруг, вместо
уха встретила пустоту, и все неповоротливое его тело
непредвиденно развернулось на пол-оборота.
Хозяин дачи спокойно отклонился — ни на сантиметр
дальше, чем следовало! — и сильно и коротко ударил
Шпакова ребром ладони по шее.
В1 глазах у вора померкло, ноги подогнулись, и созна­
ние его на какое-то время отключилось...
185

Очнулся он от странного ощущения холода внизу жи­
вота. К щеке Сереги прилип прошлогодний перепрелый
лист, а руки... Руки его же собственным ремнем были
крепко и ловко стянуты за спиной. Брюки без ремня,
разумеется, сползли, открыв всему миру и яркому весен­
нему солнцу то место, где спина, как говорится, уже
утратила свое благородное название...
— Я наблюдаю у вас несомненные пробелы в воспи­
тании, — все тем же ровным и спокойным голосом где-то
вверху произнес странный владелец дачи. — И посколь­
ку я человек занятой, мы с вами не станем тратить доро­
гое время и прибегать к помощи милиции. Я думаю, что
вам безусловно поможет доброе старое средство...
И он куда-то отошел.
— Хозяин... Хозяин! — подобострастно, со всей си­
лой мольбы, которая только могла прозвучать в осип­
шем голосе, забеспокоился Шпаков. — Ты что? Вы что
надумали? А... Не надо... Не надо!
Угроза лысоватого мужчины была непонятной и от
этого еще более страшной. Что он собирался сделать?!

Серега Шпаков судорожно извивался по земле, как
гигантский червяк, разумеется если только можно пред­
ставить себе червяка со спущенными штанами. Он ухит­
рился перекатиться на спину и собирался было сесть, но
в это время хозяин вернулся и с веселым любопытством
взглянул на обсопливленного вора.
В правой руке, на которой была надета рабочая бре­
зентовая рукавица, он держал... большой пучок доброт­
ной крапивы!
— Ай-ай-ай! — как нашкодивший мальчишка, тонким
голоском запищал тридцатисемилетний похмельный му­
жик. — Не хочу крапивой! Не хо-чу-у-у!
186

Слезы выступили на его глазах. Но хозяин дачи с не­
ожиданной в таком небольшом теле силой повернул Се­
регу снова ничком, придавил его ногой к земле, чтобы
тот не трепыхался, и...
Первый же шлепок жгучей молодой крапивой по го­
лому заду заставил Серегу взвыть по-настоящему.
Крапива, обо что ее ни хлещи, измочаливается до­
вольно быстро. Заслуженная экзекуция продолжалась
недолго, но тем не менее, привлеченные воплями Шпакова, над ягодными кустами ближайших домов появи­
лись головы болельщиков...
— Тьфу! — в сердцах сплюнула соседка слева Марья
Тимофеевна, пожилая учительница. — До чего мужик
противный! Жену совсем замордовал, сын от него вто­
рой раз сбегает... И тут на тебе! Такую красоту загу­
бил, злыдень!
— Кра-а-пи-и-вой! — присев на корточки и держась
от смеха за рейки ограды, хохотал с другой стороны от­
ставной полковник. Лицо его побагровело от приступа
неудержимого веселья. — Давно бы так стервеца — краа-пи-и-вой!
Словно бы распаренная, тыльная часть вора покрас­
нела и пошла волдырями.
— Б'от и жаль, что в детстве вовремя не отходили,.—
рассудила Марья Тимофеевна.— А то — что ему мили­
ция? Одна радость пятнадцать-то суток на казенных
харчах. И то вон наш участковый жалуется, что вроде
бы сажать его еще не за что, а житья от него уже нико­
му нет...
Наконец мужчина с седыми висками отбросил отра­
ботавший свое пучок воспитательного средства, рывком
поставил на ноги незадачливого и вконец обессилевше­
го от плача гостя.
187

— Прошу! — сказал он.
Потом все так же спокойно открыл калитку и вытолк­
нул Серегу на улицу.
Шпаков связанными сзади руками кое-как подце­
пил штаны вместе с падающими грязными кальсонами
и, придерживая их, вприпрыжку затрусил вдоль ули­
цы.
Из-за множества разнокалиберных заборов, из от­
крытых окон, где, словно в тумане, перед ним возника­
ли знакомые лица, он с ужасом слышал громкий смех.
Люди смеялись над ним, над его срамом, и этот смех
рос, перекатываясь из дома в дом его родного села Дубково. Люди смеялись над ним, над бывшей грозой по­
селка. И это было стыднее всего...

ОШИБКА

альков и Кочергин ехали в одном
купе и по одному делу. Кочергин —
рыхлый, задыхающийся, болезнен­
ный мужчина — собирался вскоро­
сти выходить на пенсию и загодя
вводил своего будущего преемника
на боевом посту, так сказать, в
курс. Он постепенно передавал
тому свои приемчики и связи, куда как небесполезные в снабженческом промысле, коим они оба занимались.
Кочергин, а за ним и Мальков называли себя «гутта­
перчевыми мальчиками», но совсем не потому, что
очень уж с детства запал им в душу известный рас­
сказ, — они принадлежали к системе так называемого
в те годы ГУТАПа. В расшифровке это означало Глав­
188

ное управление тракторно-автомобильной промышлен­
ности. Мальков впервые принимал участие в операции
по выбиванию дефицитных заготовок с крупного
периферийного завода, очень волновался и во всем при­
слушивался к авторитету своего многоопытного спут­
ника.
— Я этот город знаю, можно сказать, как облуплен­
ный,— разглагольствовал Кочергин в поезде, обглады­
вая куриную ногу и размахивая ею, словно своеобраз­
ной дирижерской палочкой. Он имел в виду Высокохолмск, тот город, куда они направлялись по служебной
надобности. — На шматье не рассчитывай, разве что ку­
старные промыслы — туески там да берестяные коробоч­
ки. Яблоки на рынке полтора рубля кило, зато огурцы,
доложу тебе, — пальчики оближешь. На руках и на
ногах... — добавил он. Он вообще шутил странно.—
Гостиница... Она прямо против рынка стоит... Так вот,
туда с нашей командировочной капустой не пробить­
ся. ..
— Какой капустой?—удивился наивный Мальков,
недавний выпускник экономического факультета. — Мы
же с вами не торгаши...
— Капуста, брат, это то, чего нам всегда не хвата­
ет... — хохотнул Кочергин. У него было какое-то недо­
деланное лицо, словно бы из сырой глины. Нижняя губа
его все время сваливалась на сторону, да так и остава­
лась, если он забывал вернуть ее на место. В уголках
губ скапливалась слюна, и если разговор становился
быстрым, то мелкие капельки ее брызгали на собесед­
ника. Он достал из кармана, заколотого большой булав­
кой, бумажник и похлопал по нему короткопалой ла­
донью, потом пошелестел червонцами. — Вот, брат ты
мой, что такое капуста... У вас в институте небось деньги
по-другому называли?
— Да... — вставил Мальков. — Рваненькие..,
189

— Ишь ты... рваненькие...— любовно повторил Ко­
чергин. — Смешно...
И продолжал втолковывать:
— Ты еще, Володя, специалист не настоящий, а мож­
но сказать — инкубаторный. Теория, братец ты мой, это
одно, а реальная практика жизни — это совершенно,
можно сказать, другое. Вот я начальнику планового от­
дела презент везу... Золотая голова, между прочим!
Пятьдесят шестой пробы. Но и у него свои слабости есть.
Ма-а-а-ленькие слабости, но их в нашей работе учиты­
вать надо! Видал: безынерционная спиннинговая катуш.ка, а самое-то главное — во, японская жилка ноль-три,
любой рыбак от зависти удавится... У них там, кстати,
полугодовой план сгорел, премии им не видать, а сейчас
начало нового квартала, обстановочка самая благопри­
ятная... Так что жизнь — это игра в крестики-нолики.
Кто кому чего доставит — тот тому чего и ставит: тебе —
нолик, а мне — плюсик... Учили вас в вашем институте
такой арифметике? То-то...

Поезд приходил в Высокохолмск вечером.
— А ты обрати внимание, кого чаще других в Мо­
скву, к примеру, в командировки посылают? А кто попронырливей, кто устроиться может, словом — у кого ка­
кая зацепка есть... Да ты не тушуйся, без ночлега не
останешься! Тебе еще повезло — ночи-то в июле темень
да теплынь, и на скамеечке в парке передремать мож­
но... А теперь послушай мой совет... Иди прямиком на
танцплощадку. Она тут, сразу у входа, по звуку най­
дешь. .. Выбери себе кралю поярче, ну, из тех... Намек­
ни только, что командировочный, ночевать, мол, негде...
Она тебя за милую душу к себе пригласит. И переночу­
ешь, и согреешься...
— Неудобно как-то... — промямлил покрасневший
Мальков.
190

— Ну, неудобно только спать на потолке, потому что
одеяло сваливается! — ответил Кочергин, и губа его опять
сползла набок.
— Это старая часть города, — объяснял Кочергин,
когда они вышли на небогато освещенном перроне Высокохолмска.— Тут все рядом, вон по этой улице гости­
ница, а за нею — городской парк. Так не забудь мой со­
вет, дело тебе говорю. Поллитра-то в портфеле есть? —
деловито спросил он.
— Не захватил... — ответил пристыженный Мальков.
— Салага!—хлопнул его по плечу Кочергин, порыл­
ся в своем бауле и вытянул бутылку коньяка. — Берибери, не стесняйся.. Потом отдашь...
— А вы?
— Видишь ли, я... У меня в заречной части баба... —
со значением признался Кочергин. — Зам главного бух­
галтера, но во всем остальном с понятием... Тебя с со­
бой не беру... — заговорщицки подмигнул он Малькову,
усаживаясь в машину подвернувшегося «левака». — По­
тому не беру, как сам понимаешь: в таком случае тре­
тий лишний... Завтра в конторе на заводе увидим­
ся!
Мальков остался один. Сначала он все же рискнул,
невзирая на предупреждение опытного Кочергина, отпра­
виться в гостиницу. В ней пряно пахло лавровым, ли­
стом и подкисшими помидорами. Дежурная админи­
страторша, сидевшая, как манекен, за стеклянной пере­
городкой, лениво взглянула на мальковское команди­
ровочное удостоверение и, даже не удосужившись
раскрыть рот, молча ткнула пальцем в плакатик «Мест
нет».
Пристроив тяжелый портфель в гостиничную камеру
хранения, Мальков вышел на улицу. Купола собора сем191

надцатого века, знаменитого своим малиновым звоном,
смутно угадывались на фоне облаков, подсвеченных ти­
хой ущербной луной. Зато на танцплощадке было молодо,
пьяно и весело. Наяривал во всю мощь своих усилите­
лей неизбежный доморощенный ВИА, и музыка, пропу­
щенная через мясорубку микрофона, становилась нераз­
борчивой и несъедобной, как сырой фарш... В'прочем,
никому это не мешало.
Первая девица, которую Мальков решился пригла­
сить, была с виду почти нормальной, во всяком случае
похожей на городских студенток: в брюках, цветастой
кофтенке-размахайке с тщательно вырисованными по
ткани заплатами и на тупых платформах, напоминаю­
щих коровьи копыта.
— Простите, вы свободны? Может быть, станцуем?
— Валяй... Только не старайся очень, а то вспоте­
ешь. ..
Позже он догадался, что это была разновидность
местного юмора...
Зато в другую девушку он сразу впился глазами.
О, это было именно то, что ему было надо: с яркими,
сочно накрашенными сиреневой помадой губами и в та­
ком облипающем тело коротком платье, что оно каза­
лось мокрым...
• Она танцевала самозабвенно, вызывающе меняя парт­
неров, и неизменно в самом центре танцплощадки по­
сверкивали в свете прожекторов ее распущенные враз­
лет по спине, отливающие сединой волосы, серебряные
туфли и огненный маникюр. «Впрочем, кажется, это на­
зывается педикюром?» — как-то неотчетливо сообра­
жал Мальков, стараясь попасть в такт стремительной
музыке и не отстать от партнерши: она танцевала
лихо,
192

Когда она поворачивалась, ее волосы теплой волной
задевали его лицо. Это касание было волнующим и.при­
ятным.
Вдобавок от Валентины — так звали девушку, Маль­
ков успел это узнать, — очень вкусно пахло. Не тягучи­
ми арабскими духами, нет. И не помадой... Вся она,
особенно волосы, была пропитана сладким стойким за­
пахом, который сразу воскрешал детство, мечты о даль-,
них неизведанных странах. «Что же это?» — допытывал­
ся про себя Мальков, жадно втягивая тревожащий
аромат какао, цикория, гвоздики... Он не удержался и
сказал ей об этом. Валентина раскатилась веселым
смехом:
— А я на кондитерской фабрике работаю! Вот и пах­
нет начинкой... Верите, нет, я когда работать поступи­
ла, так целый месяц почти один шоколад ела. И все
удивлялась, что надо мной старые работницы посмеива­
ются. А теперь я в цехе на конфеты и глядеть не могу...
Дочке, конечно, прихватишь чего-нибудь сладкого, а для
меня самое-то вкусное — картошка с селедкой да огур­
чик свежепросольный с укропчиком...
— И рюмочку... — с дальним прицелом ловко ввер­
нул Мальков.
— Можно и рюмочку! — охотно согласилась Валя, и
только тут Мальков оценил в полной мере циничную
предусмотрительность Кочергина. — Кстати, мне пора
уже... — слишком легко, как ему показалось, намекнула
она. — А то завтра в утреннюю смену...
— Я вас провожу? — предложил Мальков. — А по до­
роге коньяк прихватим. Такой номер получился — при­
ехал в командировку к вам из Ленинграда, а в гостинице
мест нет...
— Так вам, бедненькому, и ночевать негде? — сразу
подхватила она и свободно предложила: — Так идемте
ко мне, у нас и переночуете...
7

Л. Куклиа

193

«В’от и все... — отметил Мальков. — Очень все про­
сто и непринужденно получилось», — и похвалил се­
бя.
Они завернули в негостеприимную гостиницу, благо
это было по пути, и прихватили портфель. При этом
Мальков с тайной гордостью взглянул на все так же
фундаментально восседающую дежурную, и та окинула
его со спутницей понимающим взглядом...
Несколько смутило Малькова то, что Валя сняла
свои серебряные туфли, отчего сразу стала меньше ро­
стом, и, очень довольная, шла босиком по травянистой
обочине. Эта свобода и непринужденность как-то не
очень вязались с тем обликом, который уже сложился
у Малькова. ..Ик тому же было как-то неловко держать
под руку босоногую девушку, мягко ступающую своими
пятками по тропинке, — ему, идущему рядом при пол­
ном параде, в модном галстуке и с объемистым коман­
дировочным портфелем в руке...
— Коля! — громко закричала Валентина, едва они
переступили порог ее квартиры. — Смотри, какого я к
нам постояльца привела!
Из соседней комнаты прямо на Малькова двинулось
что-то темное и неправдоподобно большое. «Пропал...—
помутилось от страха в глазах у незадачливого кавале­
ра.— Заманила... Сейчас убьют и ограбят...» Но он
только скривился, охнул и присел, когда его руку стис­
нула могучая длань того, кого назвали Колей. В1 комна­
те, из которой тот вышел, заспанно щурясь от телеви­
зора, просто не горел свет. А при ближайшем рассмотре­
нии мысль о возможности убийства сразу же покинула
разгоряченный скоропалительным воображением мозг
Малькова: стоило только взглянуть на улыбающееся 'ши­
рокое лицо Николая, маленький добродушный нос ко­
194

торого прямо-таки терялся среди необозримой равнины
щек....
— Тоже из Ленинграда! — сообщила Валентина, ра­
дуясь сюрпризу. — Землячок твой!
Между тем она, подобно всем женщинам, начала хло­
потать, сразу делая множество дел.
— Поесть-то нашел? А Ленку накормил? Как ее за­
нятие? Ой, я вас еще не познакомила. В’ладимир — мой
муж Николай. Знаешь, на танцах выяснилось, что Во­
лодя к нам командированный и ему ночевать негде...
Я его и пригласила. Ох, натанцевалась же я сегодня! —
счастливо зажмурилась она. — Прямо до укачки! Спа­
сибо тебе! — И она, приподнявшись на цыпочки, обхва­
тила кольцом сплетенных рук крепкую шею мужа,
повисела на ней несколько секунд, поцеловала его в об­
ширную щеку и прошлепала в ванную отмывать после
прогулки свои напедикюренные доги...
— Вправду из Ленинграда? — пробасил Коля, все
больше напоминавший Малькову дрессированного мед­
ведя, сбежавшего из цирка и прикинувшегося человеком.
Мальков, набравший в рот воздуха и все еще забыв­
ший его выпустить, только кивнул... После чего, пере­
ведя наконец дыхание, так же молча нагнулся над порт­
фелем, достал заветную кочергинскую бутылку и поста­
вил ее на стол.
— Надеюсь, ради знакомства... — проговорил он.
— Сгодится... — согласился Коля. — А я раньше на
Кировском заводе работал, в слесарном цехе. Сюда вот
по обмену опытом направили, я с Валюхой познакомил­
ся, ну и все...
Гигант с восхищением покрутил головой, словно еще
раз быстрым мысленным взглядом переживая случив­
шееся. Ему было тесным все: и эта кухонька, и ворот­
ник рубашки, и синие, еле-еле до щиколотки, трениро­
вочные трикотажные брюки с оборванными штрипками.
Они чокнулись и выпили по первой.
*

195

— А потом Ленка появилась, я и осел здесь... Сго­
рел... Доволен — во! — И он таким ласковым взглядом
посмотрел на двери ванной, за которой слышался плеск
воды, что Мальков позавидовал явному в этом семействе
проявлению матриархата...
Валентина выскочила в домашнем халатике.
— Уже? — она кивнула на бутылку. — Чего же меня
не подождали? Сейчас я закусить соображу! Да идите,
идите вы в комнату! Ленка спит — ее теперь пушкой не
прошибешь...
Мужчины послушно перешли в комнату, где мирно
посапывала беленькая шестилетняя девчушка, очень по­
хожая на Валентину. Им было о чем поговорить...
«Какая же я, оказывается, сволочь!» — с оторопью
думал о себе Мальков, изо всех сил поддерживая раз­
говор.
«Ну и сволочь!» — удивленно и обрадованно даже
повторил он себе, усаживаясь за накрытый стол, весь
согретый радушием семейного дома, но на этот раз вро­
де бы определение это адресовалось и Кочергину...
— Эх, жаль, вы не слышали, как Коля на гитаре
играет! — сказала Валентина. — Прямо артист. Сейчасто поздно уже, а завтра, ежели что не так, приходите
снова...
Хозяйка постелила ему на большом старомодном ди­
ване, черная кожа которого была прохладной и скольз­
кой.
Спать на диване было неудобно: простыня все время
соскальзывала и приходилось подтыкать одеяло, но все
равно было уютно.
Уют шел изнутри, от какого-то душевного облегчения.
Мальков нашел удобное положение и заснул сладким
196

сном, как спал в детстве после долгих выплаканных слез,
с головой укрывшись одеялом и подогнув к подбородку
колени...

БАНКА КРАБОВ

енька Лежнева была веселой и бес­
печной студенткой Театрального ин­
ститута. Веселой — по характеру,
беспечной — потому, что все у нее
было хорошо и ее даже называли
талантливой. Ну... не талантливой.
Владимир Петрович, народный ар­
тист, ведущий мастерскую, был
строг и умен и слово «талантливый» употреблял очень
редко. Применительно к хорошим и даже очень хоро­
шим, известнейшим актерам, которыми Женька восхи­
щалась, он, склонив красивую, седую, коротко стрижен­
ную голову, говорил: «Работник!»
А Женьку называл способной. Способной! На втором
курсе это уже немало! Так что сами понимаете... И еще
сколько времени впереди! Могут и в кино пригласить...
Сергей возник на ее жизненном пути неожиданно,
как всегда неожиданно возникает мужчина на пути жен­
щины. Встретились они на шумной и беспорядочной ве­
черинке в разношерстной студенческой компании.
Ее внимание сразу же привлек этот... не парень, нет.
О нем нельзя было так сказать, хоть он и был ровесни­
ком всей пестрой ватаги. Единственный среди них не в
застиранных джинсах, а в строгом темном костюме, в ру­
башке спокойного тона, с галстуком в академическую
полоску... И на голове у него была не буйная длинно­
197

гривая растительность, как у большинства присутствую­
щих,— его темные волосы разделял аккуратный прямой
пробор на английский манер. Вдобавок он был не боро­
дат, а чисто выбрит!
«Странный тип... —успела подумать Женя. — Какойто ужасно... несовременный».
Среднего роста, с неторопливыми движениями, в ко­
торых тем не менее ощущалась хорошая спортивная шко­
ла, он с подчеркнутым объективизмом говорил о театре:
— А... это все баловство. Шекспира и Чехова я пред­
почитаю лишний раз прочитать сам, — зачем же мне
тратить дорогое время на посещение спектаклей, где
играют сомнительного качества актеры? И потом, книгу
я выбираю сам, пьесу мне уже навязывают...
Вот тут-то их и познакомили.

Узнав, что Женя — студентка Театрального институ­
та, будущая великая актриса (непременно — великая!),
он — заметно даже на глаз — огорчился. И, что самое
удивительное, даже не старался этого скрыть! Хотя бы
из вежливости...
— Жаль... — с обезоруживающей прямотой заявил
он, глядя ей прямо в глаза. — А на вид вы такая... — он
подыскивал слово. — В1 общем, мне кажется, что вы —
человек быстрого ума...
— Так вы что думаете? — вспыхнув, вскочила с ме­
ста Женька. — Вы думаете, что говорите? По-вашему,
в Театральный прут только дуры?!
— Нет, я думаю не совсем так, — твердо сказал Сер­
гей. — Но ведь быть актером — это значит не иметь сво­
его «я». Вы повторяете чужие слова. Их за вас написал
драматург. Вы питаетесь не вашими мыслями. Вы де­
лаете жесты и двигаетесь по сцене так, как вам предло­
жит режиссер. Даже одежду вы придумаете не сами, —
и это сделает за вас художник, специалист по костю­
мам. .. В' чем же тогда — вы?!
198

Этот неожиданный вывод поставил Женю в тупик.
Она не умела вести логический спор. Чувствовала, что
в чем-то ее собеседник не прав, вернее, не вполне прав,
а в чем? Ему нужно было это доказать, — собранному,
неторопливому внешне и такому уверенному внутренне.
Но как?! Как?
И она подавленно замолчала.
— В' данном случае, — сказал Сергей, — вопреки по­
словице, молчание у вас — знак несогласия?
Женька только кивнула.
— А вам не кажется, — продолжал он, поглядывая
на Женю с любопытством, — что для большинства актрис
оригинальность творчества начинается с подчеркивания
собственной внешности и кончается вместе с ее увяда­
нием?
— Вы... вы — просто эмоциональный тупица! — со
слезами отчаяния и бессилия выкрикнула Женя.
Кое-кто из присутствующих, прислушивающихся к их
спору, зааплодировал.
Но Сергей не отступил, не испугался, не оскорбился!
Он только внимательно — очень, о-о-очень внима­
тельно — посмотрел на ее гневное лицо...
— Эту интересную тему мы разовьем по дороге...—
После чего, как маленькую, он крепко взял Женю за
руку и не попросил разрешения, как к тому она привык­
ла, — мол, можно? — а таким утвердительным и не до­
пускающим возражения тоном сказал: «Я вас провожу»,
что Женя раскрыла рот и только свирепо задышала от
подобного нахальства...
И... и поняла, что она возненавидела этого человека
на всю, ну прямо-таки на всю свою длинную жизнь!
Женя снимала маленькую комнатку на улице Чехо­
ва, такую маленькую, что в ней еле-еле помещался сто­
лик, два стула и половина хозяйской кровати... Поло­
199.

вина эта, правда, была роскошной, полутораспалыюй,
с одним целым резным амуром. Со второй половиной и
со вторым амуром — братцем первого — по-прежнему не
расставалась одинокая хозяйка...
Но комнатка была недорогая, в центре, рядом с ин­
ститутом, и это — все, кроме амурчика — было очень
удобно.
И когда они от Садовой пошли по улице Пестеля,
Женя незаметно сделала так, что они свернули на Мо­
ховую.
У огромных сияющих окон своего института, прямо
возле вывески, Женя остановилась и мстительно сказа­
ла своему спутнику:
— Сюда, между прочим, огромный конкурс! Почти
сто человек на место...
— Знаю... — согласился Сергей. — Это потому, что в
Политехнический, например, рискнет пойти не каждый,
а только серьезно подготовленный. Ну а сюда...
— А вы знаете, что такое этюд? — перебила
Женька.
— Конечно. Это — набросок, подготовительная ста­
дия работы художника, проверка перед серьезной кар­
тиной. ..
— Я не это имела в виду... — в голосе Женьки по­
явились торжествующие нотки. — Что такое — сцениче­
ский этюд?
Сергей не отвечал, заинтересованно ожидая продол­
жения.
— Вот, например... Представьте себе: вы берете в
руки банку крабов... вскрываете ее, а там оказыва.ется...
— Живой краб, и он своей клешней хватает вас пря­
мо за нос! — быстро докончил Сергей.
— Подождите
хохмить! — отмахнулась Женя.—
Я предлагаю вам элементарный экзаменационный этюд.
200

Попробуйте представить себе ситуацию и сыграть вооб­
ражаемыми предметами в этих предполагаемых обстоя­
тельствах. Итак, повторяю задание: вы вскрываете бан­
ку с крабами, а оттуда появляется... змея! Ваша ре­
акция?

Сергей на секунду задумался... Потом быстро взял
в руку воображаемую банку, поставил ее на край вооб­
ражаемого стола, огляделся, словно в поисках консерв­
ного ножа, хлопнул себя по лбу, открыл воображаемый
ящик, достал оттуда воображаемый нож, задвинул ящик,
воткнул воображаемый консервный нож в воображае­
мую консервную банку, коротко и сильно ударив при
этом по воображаемой ручке, чтобы нож вошел по­
глубже. ..
Женька, широко раскрыв свои чуточку раскосые «та­
тарские» глаза, с откровенным восторгом и профессио­
нальным одобрением следила за его точными, безоши­
бочными и уверенными движениями.
«Интересно, а как же он сыграет воображаемое удив­
ление?» — всерьез заинтересовалась Женя.
Сергей прижал левой рукой воображаемую банку, а
правой стал воображаемо взрезать ее воображаемым
ножом, не забывая при этом аккуратно передвигать
руку по окружности банки. Но вот он открыл воображае­
мую крышку, заглянул туда...
Но вместо обычного возгласа «Ах!», испуга или удив­
ления— он сделал нечто совершенно для Женьки не­
ожиданное: отошел от воображаемого края стола, взял
в руки какой-то воображаемый предмет и поднес его к
губам.
И только когда теми же быстрыми и точными движе­
ниями пальцев он пробежал по воображаемым клапа­
нам,. Женя поняла, что он играл змее... на флейте, за­
клиная ее подобно индусским факирам!
201

Это было так остроумно, красиво и, главное, так не­
стандартно, что Женя захлопала в ладоши...
Сергей серьезно поклонился ей.
— Вы приняты... — сказала она.
— Спасибо. В этом году я кончаю биофак... — от­
ветил Сергей. — А актерство... Я думаю, что на него
способен любой, понимаете, Женя, любой неглу­
пый человек. Это не профессия, а скорее — состоя­
ние. ..
Женя опять рассердилась.
— Ну вот... — огорченно сказал Сергей и, пытаясь
заглянуть ей в глаза, шутливо отдул со лба ее вызы­
вающую, дерзкую, как у молодой лошадки, челку.— По­
чему же вы сердитесь за то, что я высказываю свое соб­
ственное мнение? Пусть оно не совпадает с вашим, но
оно же никому не мешает?

Женя приехала в Ленинград из Сибири, из неболь­
шого нового города с неуклюжим названием Нефтехимск, выросшего вокруг огромного нефтехимкомбина­
та. Город, в сущности, был его придатком. В Нефтехимске почти все знали друг друга или знали друг о друге,'
а сам городок был стандартным, скудным и некраси­
вым.
И если бы не великая сибирская река, на которой
он стоял и которую время от времени отравлял своим
существованием, о нем не стоило бы даже упоми­
нать.
Ленинград она полюбила сразу, как любят только
в ранней юности, сразу и на всю жизнь верной и без-.
оглядной любовью, не отдавая еще полностью отче-'
та в том, за что любишь, но уже связывая с предметом
любви все свои дальнейшие мечты, ожидания и надеж-.
ды.
Она присматривалась к нему — этому огромному ор202

ганпзму, живому, дышащему, пульсирующему. И город
присматривался к ней...
...Город, строгий и подтянутый, при рождении кото­
рого не пришепетывали повивальные деревенские бабки,
обязанный своим появлением на свет дерзкому царст­
венному мужскому уму и трезвому расчету геомет­
ра...
...Город, не бросающийся на шею первому встречно­
му со слезливой нежностью или шумным панибрат­
ством. ..
...Город, не кичащийся показной пышностью вычур­
ных купеческих особняков и псевдорусскими петушками
на циферблатах...
...Город законченного и ясного стиля, в простоте ко­
торого скрыта подлинная глубина...
...Город, корректный и вежливый, философски при­
нимающий свой отвратительный климат и берущий свое
в колдовские белые ночи...
...Город, от которого, как от близости любимого че­
ловека, начинает тихо кружиться голова...

И в конце концов Женя с удивлением стала замечать,
что именно Сергей как-то очень похож на свой город,
если только могут быть похожи друг на друга город и
человек...
И Сергей, и вместе с ним город открывались перед
Женькой с какой-то неожиданной стороны.
Да... видимо, Сергей действительно умел играть на
незримой воображаемой флейте...
Женьке надолго — да, наверное, до конца ее жиз­
ни! — запомнится одна из прогулок с Сергеем.
В разгар белой ночи («Какое слово странное...—
203

думалось Жене. — Разгар... Ночь — и вдруг разгар...»)
они вышли из тихой боковой улочки на Кировский про­
спект и медленно направились к Неве.
— Когда-то, в первые годы революции, этот проспект
назывался улицей Красных Зорь... — негромко, словно
боясь спугнуть ночную тишину, сообщил Сергей. — Прав­
да, очень точно?
Женька недавно — всего два года! — жила в Ленин­
граде и не знала этого. Но ее поразило в белую ночь
именно соответствие между алой зарей, стоявшей в кон­
це проспекта, и бывшим названием улицы. И еще ее по­
разило, что Сергей не сказал банального «очень краси­
во», а сухое — «очень точно».

Поэтическое название было именно — очень точным...
— Поторопимся... — предложил Сергей, — а то мост
скоро разведут....
Но торопиться не хотелось.
И чем ближе они подходили к мосту, стремительно
перебросившему влажную асфальтовую спину через реку,
тем шире и шире впереди них разгорались, словно под­
свечиваемые театральными прожекторами, сдержанно
розовые облака...
Именно — разгорались, и никакое другое слово не
подходило. Не было точным... Вот откуда оно — «разгар
ночи»...
И купол мечети, и окна верхних этажей на проспекте
освещались этим, побеждающим все другие оттенки, ро­
зовым сиянием... Как будто бы оно, это сияние, рожда­
лось именно здесь, изнутри этих домов, на этой улице
с ушедшим в прошлое и тем не менее живущим назва­
нием. .. •
204

По мосту они успели проскочить последними, за их
спинами уже ставили полосатые заградительные барье­
ры. А когда они прошли мимо памятника Суворову и
оглянулись — огромный пролет моста начал медленно,
с величественной и грозной неприступностью подни­
маться. ..
— Смотри, Женя... Правда, странно: на город никто
не собирается нападать, а он, как в черные осадные вре­
мена, подымает мост... на толстых цепях... над крепост­
ным рвом...
Женя никак не могла привыкнуть к его манере гово­
рить и пыталась понять, говорит ли он серьезно или шу­
тит так с непроницаемым серьезным видом...
— Бедные осажденные островитяне... — вздохнула
она.

И еще долго после той, самой первой прогулки банка
крабов, так произвольно выдуманная Женей («Ну поче­
му не корюшка в масле или что-нибудь еще в томатном
соусе?»), мучила ее своей неотвратимо существующей
реальностью.
Она стала своеобразным символом, эта банка. И во­
ображаемая дудочка...
— Ой, товарищи! — мечтательно сказала Женька на
одном из очередных сборищ, помогая хозяйке крошить
картошку в салат. — Мне почему-то так крабов хочет­
ся!
Она зажмурила глаза, сморщила для выразительно­
сти лицо и два раза взмахнула крепко сжатыми кулач­
ками.
— Ну просто все на свете отдала бы за банку на­
стоящих крабов! — Тут она лукаво и вызывающе взгля­
нула на Сергея.
205

Он занимался своим любимым делом: быстро и точно
резал хлеб на тонкие ломтики — «микротомы», как он
профессионально называл их. Он перехватил Женин
взгляд и быстро уточнил:
— Все-все?
— Да, Сереженька, все! — азартно засмеялась Жень­
ка. — Все, что захочешь...
— А луну с неба тебе не хочется? — сердито полюбо­
пытствовала хозяйка.— И с колбасой съедите за милую
душу...
— Нет... — очень серьезно ответила Женя и со зна­
чением добавила: — Луну... пока... не хочется...
Женя уехала первая.
Она успешно сдала экзамены, в том числе и самый
для нее страшный — по мастерству, и отправилась со
своими однокурсниками на БАМ.
— Ты понимаешь, мы театрализованную агитбрига­
ду организовали! — выпалила она Сергею новости.—
Назвали: «Скоморохи». Все сами — костюмы, декора­
ции, афиши... А я сама текст придумала, вот! Из-под
волос...
— Я очень рад за тебя, Женя, — серьезно отвечал
Сергей, и нельзя было понять, шутит ли он или одобряет
в самом деле ее затею. — Это может быть настоящей ра­
ботой. .. — и добавил загадочную и не вполне понятную
Женьке фразу:—Для людей, у которых еще нет ли­
чного отношения к искусству, всякий фрукт на бла-,
го...
— А ко мне у тебя есть личное отношение? — тихо
спросила Женя и сама испугалась вырвавшегося во­
проса.
Но Сергей не ответил, словно бы не расслышал. Но
Женька-то знала| что не расслышать он не мог...
206

— Ох я тебе еще покажу! — горячилась она. — А нам
вагон специальный выделяют. Мы его так разукрасим!
И проедем по всему ленинградскому участку...
— Это где же такой? — спросил Сергей. — Разве
БАМ — не общесоюзная стройка?
— Эх ты... «Ленинградским» называется участок от
станции Усть-Кут на Лене до Северо-Муйского тоннеля
и Уояна! Это Северная Бурятия, Прибайкалье. Красоти­
ща там, наверное! И к своим заеду! Там совсем рядыш­
ком. .. А ты?
— Посмотрим... — и Сергей сделал неопределенное
движение пальцами. — Я, Женя, человек суеверный. Го­
ворить о личных планах предпочитаю после того, как их
выполню...
— Ну, ни пуха ни пера? — с вызовом и немного во­
просительно сказала Женька.
— К черту...

И они даже не поцеловались на прощанье.
Об этом Женя со вздохом не раз вспоминала в само­
лете. ..

Когда Женька вернулась, счастливая и переполнен­
ная людьми и событиями, Сергея в городе еще не бы­
ло.
Женя сразу потускнела, посмурнела... И город был
скучный, насупленный, дождливый...
Она бродила одна под надоедливым непрерывным
дождем, словно бы не идущим сверху, а взвешенным в
воздухе, и злилась — на себя, на Сергея, на людей, на
погоду.
И нйгде не слышалось ей звуков волшебной вообра­
жаемой дудочки...
Сергей позвонил внезапно.
— Ты где пропадал? — рассердилась Женя.
207

— На краю света... Если решишься со мной туда
пойти, имей в виду: дорогу я разведал. Пойдешь?
— А по-серьезному?
— На Дальнем, очень Дальнем Востоке. И даже
чуть-чуть дальше.— И начал говорить медленным и нуд­
ным казенным голосом: — В экспедиции с таким назва­
нием: «Комплексная гидролого-биологическая экспеди­
ция Дальневосточного филиала Академии наук СССР
для изучения...»
— Ой, хватит! — засмеялась Женька. — А почему ты
ничего не писал?
— Боялся, что ответишь... — вдруг совсем другим то­
ном, серьезно и без трепотни, ответил Сергей. — А я не
выдержу, брошу все и приеду.
— А сейчас? Не боишься?
— Боюсь... только теперь уже встречи с тобой...
— Ага... — быстро сообразила Женя. — Давай за­
втра. В' восемь?
— Отлично. Значит — в восемь утра?
— Ты с ума сошел! — выпалила Женя и добавила не
совсем уверенно: — К тому же завтра в одиннадцать ре­
петиция. ..
— Нет, Женечка, уволь... На репетицию я не мо­
гу...
Женька, не выдержав, фыркнула в трубку. А Сергей
спокойно продолжал:
— И ты не можешь...
— Это еще почему?!
— Потому что завтра, в десять ноль-ноль утра, мы
с тобой уже отплываем...
— Куда?! — в отчаянии от его шуточек почти просто­
нала Женя.
— По-моему, ты давно хотела съездить в Таллин?
Так вот, я взял два билета на теплоход «Балтика». И по­
том, не все же мне одному качаться в море. Надо делить
208

тяготы пополам! — и, словно бы невзначай, добавил: —
Первый класс, каюты отдельные...
Женька чуть-чуть покраснела.
«Хорошо, что телефон — пока еще не видеофон! —
сердито подумала она. — Обо всем позаботился! Ой, как
в Таллин хочется!»
А вслух с вызовом спросила:
— А если я не поеду?
— Не делай этого, Женя... Если ты не поплывешь —
вся команда во главе с капитаном в отчаянии выбро­
сится за борт. И я — имей это в виду — тоже...
— Да... — протянула Женя. — Это серьезно. На это
я не согласна. У всех ведь дети... Эх, промотаю я одну
репетицию! И у нас будет целых три дня?! Ой, какой ты
умница!
— Жду тебя на морском вокзале, в порту, у трапа.
Ровно в девять! — и он повесил трубку.
А Женька еще какое-то время смотрела на мембра­
ну, слушала короткие гудки и чему-то мечтательно улы­
балась. ..
.. .Сергей помог ей донести вещи до каюты и куда-то
исчез...
Каюта оказалась довольно просторной, уютной, с
большим прямоугольным окном, а не с круглым иллю­
минатором, как это почему-то представлялось Жене.
А на маленьком столике, рядом с букетом алых гвоз­
дик, лежала... банка дальневосточных крабов!
Женя потрогала пальцем туго налившиеся цветы
(и когда только он успел!) и, еще ничего не понимая,
с недоумением взяла в руки банку. На этикетке — яркой
экспортной этикетке — распластался красный клешнястый краб и красовалась непонятная надпись: «снатка»...
Под банкой оказалась записка, написанная харак­
терным четким и правильным почерком Сергея: «Я убе­
209

жден, что ты, как порядочная женщина, выполнишь свое
обещание».
И тут Женя вспомнила свою давнюю — ой, неужели
четыре месяца прошло? — клятву...
«Да... — с нежностью подумала она. — Чудик... Ни­
чего себе... оригинальное объяснение в любви»...
Вечером она посмотрела на дверь и задумчиво по­
трогала защелку. Потом достала из чемоданчика люби­
мую ночную рубашку, погладила, приложила к груди
и сделала несколько танцевальных пируэтов по каю­
те. ..
«Кажется, Женечка, у тебя начинается свадебное пу­
тешествие?»
В зеркале отразились озорные, готовые на все глаза.
Женька показала своему отражению язык, счастливо за­
смеялась и стала раздеваться.
Дверь в каюту она оставила незапертой...

ОФИЦИАНТКА

маленькую столовую при большом
заводском поселке посетитель за­
шел в неурочный, необеденный час.
Некоторое количество стульев, еще
не вполне остывших от горячитель­
ного обеденного зуда, в этот тихий
час торчали вверх ногами на сто­
лах, а вялая уборщица в халате,
сквозь разнообразные пятна которого еле просвечивала
первоначальная белизна, лениво шаркала тряпкой по
квадратикам затертого линолеума.
Посетитель был плотным мужчиной лет этак сорока
210

четырех — сорока шести. На нем коробом стоял новый,
необношенный темно-синий двубортный костюм, а зеле­
ный, в узорах и разводах галстук охватывал багровую
шею, которая подчеркнуто контрастировала с его белы­
ми бровями. Он внимательно оглядел зал, где двое или
трое едоков сосредоточенно ковырялись в своих тарел­
ках, затем, поскрипывая ярко-рыжими ботинками, подо­
шел к буфетчице, читавшей за прилавком толстую по­
трепанную книгу. Он тяжело взглянул на нее белесыми
глазами (такими они казались из-за совершенно белых
бровей) и показал какое-то удостоверение.
— Перфильев... — с нажимом сказал он. — Прошу
обслужить.
— Чего выдумали? — кокетливо засмеялась буфетчи­
ца.— Да у нас же свободно! За любой столик садитесь,
обслужим в лучшем виде. Клава! — крикнула она в сто­
рону раздаточной. — Клава, клиент пришли.
Оттуда, куда она крикнула, через некоторое время
выплыла крупная и нестарая еще женщина со свежими
щеками и раздавшейся фигурой. На ее обширной талии
был туго натянут небольшой передничек с кружевными
сборками. Пришлепывая домашними туфлями со сбиты­
ми задниками, она приблизилась к буфетной стойке и на­
гнулась к буфетчице:
- Ну?
— Я говорю — клиент... — значительно сказала бу­
фетчица.— Такой солидный весь из себя, ты уж его
уважь, а? Удостоверение какое-то показывал, да я не
вникла. Мало ли чего...
Официантка оглядела посетителя и, видимо, оста­
лась довольна осмотром, потому что милостиво кив­
нула:
— Присаживайтесь...
Тот подошел к свободному столику и, словно бы
входя в дом с мороза, сильно потер руки одна о дру­
гую.
211

— Значится, так... — сказал тот, кто назвал себя
Перфильевым, для надежности несколько раз качнув­
шись на непрочном стуле. — Приступим к повестке дня...
Селедка есть?
— Есть, есть, — с готовностью откликнулась офици­
антка.— Иваси баночного посола. Идет с винегре­
том. ..
— А грибки в наличии имеются? — ткнул пальцем
в меню Перфильев. — Тут вот означено: ноль сорок
пять.
— И грибки принесу. Соленые. С луком.
— Борщ московский... с мясом. Полную порцию, —
диктовал посетитель, а официантка послушно и запоми­
нающе кивала. — Антрекот с пюре и соленым огурцом.
Нет... пожалуй, возьмем со сложным гарниром...
И компот из сухофруктов. Пиво какое? — строго спро­
сил он.
— У нас разливное бочковое. Жигулевское, местного
разлива... Свежее! — заторопилась официантка, словно
вдруг испугавшись, что посетитель, сделав такой обстоя­
тельный заказ, обидится, что пиво не свежее, и уйдет. —
В'ам сколько?
— Два бокала... — пожелал Перфильев.
— Как это? — не поняла официантка.
— Ну, две поллитры. Ежели в кружках... — снисхо­
дительно пояснил клиент. — При моей комплектности
норма... Я у вас тут время провожу. Никак не могу на
Самойлова выйти...
Официантка согласилась, что да, тогда конечно, мол,
и пошла пробивать заказ.
Пошушукалась с буфетчицей, раз или два оглянув­
шись на клиента, после чего надолго исчезла в глуби­
нах раздаточной.

212

Вернулась она не скоро, неся на руке поднос с тре­
буемым,— со всем сразу. И начала расставлять закуски,
тарелки, положила ложку и вилку и водрузила в центре
стола кувшин с пенящимся пивом.
— Вас только за смертью посылать.. . — недовольно
проворчал Перфильев, доедая кусок хлеба, густо нама­
занный горчицей и щедро присыпанный солью, — года
бы три лишних прожил...
— Извиняюсь, — вежливо сказала официантка.—
Надька ушедши, в магазин выскочила, там колготки фин­
ские теплые с узором завезли... На кооперативные та­
лоны. .. Ежели, значит, сельхозпродукты сдадены...
А она у нас по холодным закускам... Я вот грибочки
вам луком заправила... колечками. Как?
— Годится...— солидно сказал клиент.— Ну, за про­
изводственные успехи!
Пиво он пил медленно, делая следующий глоток не
раньше, чем предыдущая порция займет свое законное
местечко в желудке, и запрокидывал голову выше и вы­
ше, чтобы ни одной капли драгоценной влаги не оста­
лось на донышке.
Официантка, деликатно присев на краешек неустой­
чивого столовского стула и по-домашнему подперев ла­
донью подбородок, внимательно следила за этой про­
цедурой, оценивающе и с полным пониманием провожая
движением глаз каждый ход острого мужского кадыка
вниз-вверх...
— Люблю настоящему мужчине услужить... — не­
ожиданно призналась она. — Особливо ежели человек хо­
роший и с понятием...
Перфильев, дососав пиво, шумно выдохнул воздух, со
стуком поставил стакан на звонкий голубой пластик, по­
тряс в удовлетворении головой и вытер губы тыльной
стороной ладони.
После чего, словно бы не замечая этой паузы, кивнул
официантке.
213

— Меня Клавдией Егоровной величают... — сообщи­
ла официантка, поправляя наколку на своей вычурной
прическе, подобной городской сдобной плетенке, — произ­
ведении мощной фантазии местного парикмахера. — Вы
не стесняйтесь, ежели чего...
Перфильев поднял кверху вилку с насаженным на ней
бледным ошметком соленого гриба:
— Первое положение: мне все равно, Егоровна ли,
Титовна ли. Второе положение: как вы есть при испол­
нении служебных обязанностей, должны соответство­
вать!
— А как же? — соглашаясь с ним, поднялась офи­
циантка. — Мы беспременно... Еще пивка желаете?
— Повторим... — хохотнул Перфильев. — В той же
пропорции...

Когда официантка принесла вновь наполненный кув­
шин, посетитель хлебал первое, с присвистом вбирая в
рот каждую ложку.
Перфильев не торопился. Он тщательно обсосал и по­
ложил на край тарелки лавровый листик.
Официантка снова присела рядом.
— Добрый вам аппетит... Приятно смотреть, кото­
рый мужчина и покушать, и закусить любит...
Ее клиент, не отзываясь, продолжал неторопливо есть,
склонясь над тарелкой так, что его галстук почти касался
края тарелки.
— .. .Муж-то от меня давно ушедши, но алименты
на дочку платил, тут ничего плохого не скажу, платил,
сам-то никак не женимшись жил, а все то с одной, то с
другой. А я при таком-то деле... — она с намеком ука­
зала на еду, стоящую на столе перед мужчиной, — и
сама сыта, и дочка, и еще дом сама держу, мне его
алименты не больно то нужные, так раз ушел, ну и пла­
214

ти... А до восемнадцати-то все равно срок не вышел,
значит, выплаты, скончался...
Мужчина с белыми бровями, занятый едой, ловко
отделил пальцами оставшийся в тарелке небольшой ку­
сок мяса от белой вываренной пленки и, удерживая его
на вилке, принялся обкусывать целиком, обмакивая
после каждого откуса в баночку с горчицей.
— ... Я, как узнала, в больницу-то к нему пришла —
помер, говорят, от сотрясательства мозга... Дочень-то
в ПТУ поступила в хорошее, теперь на швейной фабрике,
и одета не хуже других, и обута... Я вот тоже, не смо­
трите, что сейчас в энтим, на ногах-то намаешься цель­
ный день подносы подносить, — и она выставила из-под
стола полную ногу, обтянутую узорным капроном, что­
бы посетитель обратил внимание, — а недавно в Ленин­
град ездила, купила сапоги за восемьдесят пять руб­
лей. ..
У Перфильева был перерыв. Посидел, поцыкал зу­
бом, потом полез пальцем в свою хромированную сто­
матологами челюсть и долго выковыривал застрявшие
меж зубов кусочки мяса. Каждый кусочек, подцепленный
его ногтем, он подносил к глазам и внимательно разгля­
дывал.
— .. .Опять же какая женщина попадется... Вот,
взять к случаю, племянник мой, сестры родной сынокто... — Она вдруг коротко всхлипнула, но быстро осек­
лась.
Взглянув на официантку, Перфильев деловито спро­
сил:
— Ножичка не найдется? Ко второму по штату пола­
гается. ..
— Сейчас, сейчас... У нас вообще-то не спрашива­
ют. .. — снова встала Клавдия Егоровна.
Нож нашелся довольно быстро. Официантка подала
его своему требовательному клиенту, демонстративно вы­
терев передником.
215

Перфильев взял нож, воткнул вилку вертикально в
поостывший уже кусок мяса и, держа ее зажатой в ку­
лаке, принялся пилить свой антрекот, пропуская всякий
раз нож между зубьями вилки. Располосовав свое пор­
ционное блюдо на аккуратные ломтики, он переложил
вилку в правую руку и затем стал каждую такую полоску
методично окунать в горчицу и одну за другой отправ­
лять в рот. ..
— .. .А она на аборт легла. Я, конечное дело, сове­
товать не стала, сказала только, хоть и племянник род­
ный, а приказывать не буду, а только грубая она и гуля­
щая, не скажу, конечно, как гулящая, но люди говорят...
Мне-то что? Будут они меж собой ладиться, не будут —
у меня свои деньги... Племянник-то у меня хороший...
В армию провожали — «Сонату» ей подарил за сорок
восемь рублей да фотоаппарат, всего, значит, на сто пять­
десят рублей, ты, мол, меня жди, и я вернусь, как отслу­
живши буду. Письма ей писал, а не мне с матерью...
А. она в быту, значит, окончательно разложимшись —
гулять от него стала. Да он-то бы ее в петлицу вдел заместо цветка!
Перфильев вытер соус на тарелке кусочком хлеба,
аппетитно облизал пальцы и приступил к компоту. Он
выпил жидкость и пытался подцепить вилкой черносли­
вину на дне стакана. Вилка соскальзывала. Тогда он, за­
пустив в стакан указательный и средний пальцы, ловко
ущемил ими черносливину, вытащил наружу и, разже­
вав, сочно выплюнул косточку на ладонь.
— .. .Ей-то что надо? Кажинный день ведро денег...
Племянник-то, вернувши, значит, и расписался с ей... То
да се... А к губам-то прилепиться — не к караваю, сыт
не будешь... Жили-то хорошо — сад большой, хороший
да дом двухэтажный хороший, обихоженный, шифером
крытый, корову держали, да кур, да гусей, теплица на
сорок квадратов — развитая была сестра, да двух поро­
216

сят, ничего не скажешь, хорошо жили, так она ему на
всякую гулянку двадцать пять рэ не жалела... Ну, он
и гулял.
Перфильев, покончив с компотом, сытый и раскрас­
невшийся, допивал пиво, лениво тыкая вилкой в скольз­
кую волнушку, чудом уцелевшую в своей круглой наив­
ной прелести. Она, словно живая, ускользала от наце­
ленной на нее вилки...
— И умер дурной смертью — напился раз, уж такой
закачуга стал, извините за выражение, конечно, а она
уехадши была тоже в гости, дом-то нетопленый, холо­
дрыга, его дружок домой притащил как раз под новый
год да и положил на кровать, раздемши, он и смерз
окончательно...
Перфильев вытряс последние капли пива из кувшина
в стакан, пришлепнул его по донышку, удовлетворенно
и звучно рыгнул и начал ковырять вилкой в зубах,
используя ее на манер зубочистки.
— Дружки-то утром зашли, значит, к нему — а тот
совсем мертвый... Так и написали в акте... На той не­
деле, значит, схоронила я племянничка-то своего... схо­
ронила. ..
— У вас все? — поднявшись и опершись двумя кула­
ками в край стола, официальным тоном спросил Пер­
фильев женщину в белой наколке.
Та непонимающе взглянула на него и, хватив ртом
воздуха, промолчала.
— Тогда на этом вопрос и закроем! — подвел итог по­
сетитель и, тяжело ступая, твердым шагом направился
к выходу.
— Господи! — почти простонала официантка и по­
смотрела ему вслед. — Вот люди! Ни с кем и поговорить
нельзя по-людски!
И вытерла мокрые глаза подолом своего несвежего
кружевного передничка.
217

спички
Рассказ сапера

аш хвостовой вагон довольно крепко
поматывало. Свежий ветер с легким
гудением врывался в открытое окно,
возле которого стояли мы с моим
случайным вагонным попутчиком.
Ветер приносил сильный запах цве­
тущих лугов и побеждал на какоето время запах нагретого металла и
дизельного выхлопа, тянущегося за тепловозом...
Он задул также чахлый огонек зажигалки. Я попро­
сил у своего спутника прикурить.
— А свои-то что же?
— Видно, бензин кончился. Сдохла зажигалка...
— А... — протянул он. — Несерьезное это дело... не­
надежное.
Он вынул из нагрудного кармана пиджака — там,
где обычно держат расческу или самописку, — коробок
спичек и дал мне.
Коробок оказался нестандартным, непривычно боль­
шого размера, почти квадратный по форме. На лицевой
его стороне несколькими мазками были красиво изобра­
жены стебли гнущегося бамбука. Спичка с крупной жел­
той головкой зажглась не сразу, — нужно было очень
сильно чиркнуть, почти ударить головкой по терке. И то­
гда она вспыхнула ярким, ровным, заметно окрашенным
в красное пламенем.
Я прикурил, но спичка горела еще долго, и я с любо­
пытством следил, как в пальцах у меня остается плот­
ный черный ее скелетик. Из интереса я чиркнул второй
спичкой и внимательно разглядывал коробок.
- - Японские... — на мой немой вопрос ответил спут­
ник,— Только я по стародавней привычке головки-то
218

в расплавленный воск окунаю. Видите — на них пленочка
тонкая, едва заметно? Потому они и зажигаются не
сразу. Зато никакая вода не страшна: непромокаемые...
Я предложил ему сигарету. Он отрицательно пока­
чал головой:
— Некурящий я. И вообще это дело не уважаю.
— Некурящий, а спички, да еще такие... подготов­
ленные. .. носите? — удивился я.
— Это привычка, если хотите, профессиональная.
С войны еще... — улыбнулся мой собеседник. — Если хо­
тите— расскажу...
.. .Призвали меня восемнадцатилетним пареньком в
мае сорок четвертого. Ну, сами знаете — война на пере­
лом пошла, на фронте дела пошли веселее.
И меня не в строевую часть, не на передовую посла­
ли, а в краткосрочное саперное училище.
Ну, мужичок я был деревенский, с-под Вологды...
Слышали, может, станция Коноша? Так вот, оттуда не­
далеко, верст двадцать наше село и есть...
Край лесной тогда был, дремучий. Но мы были с по­
нятием, и, короче говоря, топор у меня с малолетства
в руку сам вскакивал, и с какого конца топорищем щи
хлебать — это я знавал... Да и на лесозаготовках с на­
чала войны за взрослого мужика вкалывал за милую
душу. На лесоповале-то кто оставался? Старики да бабы,
да такие вот подростки, вроде меня, маломерки... А сне­
гу навалит — по шейку, одежонка худая, ну валенки там,
а то и просто опорки. Намаешься так да назябнешься —
руки-то не в силах топорище обнять. Ну, тут только и
остается — прямо на руки помочишься, отойдут вроде не­
надолго. ..
Так что мне училище, честно скажу, вроде кратко­
срочного отпуска показалось. Война где-то далеко погро­
мыхивает, а мы — молодые, кормежка ладная, — чем не
жизнь?
“219

И что, знаете, мне понравилось — учили нас боль­
ше не-разрушать, а строить. Ну там, ясное делю, пон­
тоны навести, плоты на скорую руку под пушки сварга­
нить, переправу обеспечить. К этому мы быстро приоб­
выкли.
Дальше — посерьезнее: мост навести для пехоты, а то
и для танков накат соорудить, вообще много было ра­
боты по плотницкой части.
А ведь лето вокруг, июль в разгаре, луга кругом цве­
тут нетронутые-некошеные, медом наносит — аж в носу
щемит... Мы в речке без гимнастерок и сапог плещем­
ся— вроде занятие самое мирное. Ну, напрочь на войну
непохоже...
Командиром у нас был майор Афанасьев Михаил Пет­
рович. Как сейчас помню — высокий, чернявый, у нас
на Вологодчине, где все белесые, как лен, таких цыга­
нятами дразнили.
Боевой офицер был Михаил Петрович, с наградами,
да... и без руки.. . без левой. На форсировании Днепра
под огнем противника, значит, лишился. А как он по
работе скучал! Китель свой скинет да одной рукой как
пойдет кряж обтесывать — после него хоть рубанком не
трогай: гладко, ровно и щепа, как лента транспортерная,
ползет, не рвется... Да... И топорик у него, конечно,
одно загляденье: легкий, ухватистый, топорище — с лебе­
диным выгибом...
Умел майор работать, ничего не скажешь! Как гово­
рится— заражал личным примером! И часто пригова­
ривал:
— Мы взрывали-навзрывали, а вам, ребята, восста­
навливать. .. На это ни сил, ни пота не жалко!
Взрывать, ясное дело, нас тоже обучали, куда ж без
этого саперу? Ну, минировать — это статья особая, о ней
я распространяться не буду. А вот, к примеру, простая,
220

кажется, вещь: мост подорвать. Понятно, вес заряда при­
кинуть полагается, чтоб взрывчатку напрасно не перево­
дить, расчетец иметь, само собой разумеется.
Учили нас и как капсюль-детонатор обжать аккурат­
ненько, и как бикфордов шнур на потребное время
горения отмерить, и как взрывпакет соорудить для
максимального эффекта, и как его приспособить, да в
каком месте к подлежащему взрыву сооружению. ..
Да...
И вот, значит, происходит у нас как бы зачет по
взрывподготовке в условиях, максимально приближенных
к боевым.
Вбили мы сваи поперек реки, помнится — пять штук,
словно бы быки моста. Опоры. И надо было скрытно
к ним на подручном средстве приблизиться, установить
взрывчатку, подорвать ее и успеть отойти на безопасное
расстояние.
Сами понимаете, один коленкор, когда в классе тео­
рией занимаешься или на полигоне: один делает, а все
смотрят. У тебя не вышло — товарищ пособил. А тут —
за спину не спрячешься, боевое задание, индивидуаль­
ное!
И контрольное время давалось: по достижении це­
ли — на установку и отход — пять минут.

Речонка у нас там была, слава богу, неширокая —
метров так двадцать. С небольшим. Мы, стало быть, друг
от друга должны были свои патроны устанавливать на
расстоянии в пять метров... Ладно. Да метры-то раз­
ные!
У левого берега — отмель, песочек белый, чистый,
промытый, так позагорать и тянет. Туда, значит, можно
и пехом пробраться, хоть ползком, но по берегу, а у пра­
вого— обрыв, и такая глубина приличная, как гово­
рится — с ручками.
221

Мне по жребию и досталась свая на самой быстри­
не— вторая справа. А крайняя справа, под обрывом, над
омутом,—.Сабиру, узбеку, из самой Ферганской долины,
А там, известное дело, арык — главная водная прегра­
да. .. Он, оказалось, и плавать-то не умеет! Побелел весь,
трясется, бежит от воды, как черт от ладана, — утону,
мол, и до фронта-то дожить не успею...
Но приказ есть приказ. Узбека мы решили на авто­
мобильную камеру от «ЗИСа» приспособить. Знаете, ко­
нечно, как это делается: мальчишки на них, как на боль­
ших спасательных кругах, плавают. Надули мы камеру,
в кустах тихонько спрятали... Только это, между про­
чим, Сабира не спасло.
А я сам-то решил просто вплавь к своей свае подо­
браться, а потом, думаю, сплыву вниз «плотиком», и
все...
Так... Выдали нам по одному взрывпатрону в двести
граммов, по два капсюль-детонатора и по мотку бикфор­
дова шнура. Команда:
— На .выполнение задания... Пошел!
Пошли... Я все хозяйство в гимнастерку завернул,
ремнем на голову прикрепил, подплываю... А сзади —
хохот. Ну, действительно и смех, и грех: Сабир-то
наш как на надутую камеру пузом лег, так, зажмурив
глаза, и поплыл вниз по течению. Не смотрит и к це­
ли не подгребает. В камеру вцепился, утонуть боит­
ся. ..
Его и протащило по стрежню мимо своей сваи... По­
том уже ниже по течению выловили...
А я, значит, этаким орликом, бесшумно, со свертком
на голове (а я его еще ветками прикрыл, вроде остро­
вок плавучий получился), к своей родимой нацелился.
Достиг, ногами обхватил да споро так и начал орудо­
вать: шнура пять метров по локтю отмерил — на пять
222

минут горения, стало быть, наискось срезал, остро, как
учили. Капсюль-детонатор приготовил, конец шнура в
него вставил, зубами обжал, патрон в щель.загнал, при­
мотал. ..
Теперь только поджечь осталось — и ходу!
И тут со мной такой конфуз вышел — хоть топись:
спичек-то у меня и не оказалось! Надо вам сказать, что
вышел я из староверческой семьи, никто в роду на моей
памяти у нас не курил, и спичек в заводе не было. Лежит
коробок в подпечке у баб для растопки — и всей семье
ладно.
И в армии, прямо скажу, где все вокруг дымили
прямо-таки немилосердно, курить я так и не выучился:
силен был отцов да дедов пример. Они табаку никогда
не смолили и мне заказали... И спичек потому я с собой
никогда не носил, не было у меня такой привычки, ну —
и тут я о них не вспомнил...
Задание не выполнить — такого у меня и в ум не
встряло. Малец я хоть бы и деревенский, но самолюби­
вый, настырный. «Ах, думаю, мать честная! Надо выкру­
чиваться!» Выкручиваться — а как?!
У майора Афанасьева прикурить ведь не попросишь,
с середины-то реки. Да и несерьезно это. Огляделся.
Справа от меня никого нет: Сабира-то мимо пронес­
ло. А вот слева вижу — голова торчит. Это отделенный
наш, Пашка Кислов, жердина порядочная, как моя бабка
говаривала — тощой да прогонистой...
Он на дне стоит, на приглубом месте, и двумя руками
гоношится. Вижу — свой шнур поджег, вот-вот отва­
лит. ..
— Паша, — шепчу ему, — дай прикурить... Свои-то
спички я намочил... — Боязно признаться, да и стыдно,
что я на боевое саперское задание без спичек, вишь, вы­
шел, олух царя небесного!
— Ты что, — хрипит Павел, — охмурел? Сейчас же
рвать будет...
223

— Ничего, — говорю, — успею...
Сиганул я рыбкой к нему, схватил коробок... В зубах
зажал, снова к своей злополучной свае подгреб, оседлал
ее. Чиркнул спичку...
А тут, ну как на грех, ветерок поднялся. Вот вроде
сегодняшнего. И ветер-то славный, медоносный, хоть на
куски его режь да на хлеб намазывай. А мне — плакать
впору: я спичку только зажгу — ее ветром тут же и заду­
вает. Понимаете, нет у меня, как у других курящих ребят,
сноровки на ветру прикуривать да спичку от ветра коро­
бочкой из ладоней прикрывать!
Одна спичка гаснет, вторая, третья... Осатанел я.
А с берега, из командного укрытия, майор Афанасьев
мне уже кричит:
— Никифоров, в воду!
Значит, срок горения ближайшего шнура уже выхо­
дит. И верно ведь — сейчас рванет...
«Ну, думаю, ладно... Накладной заряд-то убить не
убьет, только вот щепками красоту изрядно попортить
может. Всего покорябает!»
Тут слева ка-ак рванет! Меня на свае так и подбро­
сило. Нет, думаю, не дамся. И как раз тут я сразу две
спички к разрезу шнура прижал, чиркнул... Пламя побе­
жало — я только в воду успел нырнуть. И Пашкину сваю
рвануло. Хорошо, что над водой...
Вылез я на лужок невдалеке, лежу, на свою посма­
триваю— только успел вдох-выдох сделать — от моей
сваи щепки полетели... А пока я до своих дошел —
у меня и трясучка пропала. Подхожу, как встрепан­
ный, докладываю — так, мол, и так, задание выполне­
но...
— Отлично, Никифоров! — майор Афанасьев гово­
рит.— А за отчаянность и за точный расчет времени—•
хвалю!
'

224

Так вот мой конфуз и обернулся чуть ли не геройским
подвигом. В масштабе училища, конечно, да по нашим
еще полумирным нормам. Так за мной и тянулась репу­
тация храбреца и отчаюги.
А уж на фронте эту мою отчаянность невольную
словно бы оправдывать пришлось. Всякое, конечно, бы­
вало: и мосты подрывал, и переправы наводил, почти до
Берлина дошел — ну, тут и война кончилась.
Потрогал я себя, пощупал — руки-ноги целы, живойздоровый, только на ладонях мозоли горят, и вспомнил
я слова майора Афанасьева Михаила Петровича: «Мы
взрывали-навзрывали, а вам, ребятки, восстанавливать.
На это ни сил, ни пота не жалко...»
Да этого, ясное дело, после войны-то, после Победы,
мы и не жалели.
Восстанавливать надо было — батюшки светы, вспо­
мнить страшно! А старики саперы — те радовались боль­
ше нашего: обратно, мол, идем. Этот мост, к примеру, я
сам взрывал, я же его и восстанавливать буду собствен­
норучно. Теперь уж навсегда!
После войны я на новом Днепрогэсе работал, ну,а потом еще многое было. Но с той самой первой сваи
у меня уже железная привычка образовалась — без спи­
чек никуда.
Вот и сейчас — не рыбак я вроде бы такой уж заяд­
лый и не охотник, чтоб непременно спички иметь. Но
утром, перед работой, всегда по левому карману для
контроля похлопаю: стучит в коробке — значит, все в по­
рядке. ..
Воском — это уже меня позже зять-геолог научил по­
крывать. Действительно, удобно: хоть в воду их вы­
сыпь— собрал, встряхнул и огонек высек...
— А коробок-то, — протянул он мне яркую квадрат­
ную коробочку, — вы себе возьмите. На память...
Я взял.
8 л.

Куклин

225

ЛАВИНА

так, шансов не было. Ни одного!
Мовшович, конечно, не может ни со­
врать, ни ошибиться...
Смешно...
Все-таки
именно
Мовшовичу выпало первым из их
компании выполнить ту давнюю
клятву, данную еще в студенческие
годы...
Впрочем, почему это Мовшович? Ашот, Ашотик Мов­
сесян, друг дорогой и неизменный, с большими грустными
глазами, пергаментным оттенком кожи и нервным неисто­
вым лицом.
Прозвище у Мовсесяна появилось случайно, с лег­
кой руки великого Нагурского.
«Все великое — из Одессы», — любил повторять этот
хирург с короткопалыми руками мясника, поросшими ры­
жим волосом. «Или вы будете держать скальпель, или
навозный черпак!» — говорил он своим друзьям-акаде­
микам Юдину и. Куприянову, а студентам напоминал:
— Мы с Исааком Бабелем — соседи... И если бы я
не хотел стать доктором, то я пошел бы в налетчики
к Бене Крику...
Несколько раз за его длинную и очень разную жизнь
судьба прошлась по нему своим асфальтовым кат­
ком. ..
Он был очень умен, очень умен и чуток, этот врач
с мировым именем и неистощимым юмором.
Как-то в анатомичке, склонясь над свежеистерзанным
студентами заформалиненным трупом и разглядывая не­
ровный и неумелый разрез, сделанный Ашотом, Нагурский хмуро спросил:
226

■— Скажите, коллега, откуда у вас этот тремор, сиречь— дрожание рук, словно вы всю ночь воровали кур
на привозе? Или это — ранний похмельный синдром?
— Нет, всю эту ночь я разгружал ящики с овощными
консервами... Жутко тяжелые... — скорбно ответил
честный Мовсесян, глядя на Нагурского выпуклыми чер­
ными глазами. — На станции Ленинград-Сортировочная...
— За-пре-ща-ю! — раздельно, по слогам загремел ве­
ликий хирург. — Подрабатывать таким образом — запре-ща-ю! Что для хирурга главное? — он поднял кверху
указательный палец, и рыжие волоски на нем грозно
ощетинились в свете бестеневой лампы. — Что?!
— Го-ло-ва... — пародируя его манеру, так же по
слогам сказал кто-то сзади.
— Ру-ки!—мстительно игнорируя мелкий выпад, про­
изнес Нагурский. — Никакого бокса, волейбола и про­
чего рукоприкладства. Очень полезно играть на скрип­
ке. .. Руки у хирурга должны жить и думать самостоя­
тельно! Даже без головы! Ибо на этот орган у многих
из вас надежда плохая... — фыркнул он. А потом, успо­
коившись, добавил деловито: — В моей клинике не хва­
тает санитарок... И могу устроить двух-трех поздоровее
на «скорую». Таскать носилки. Правда, не так наваристо,
как ящики с консервами, но с голоду не помрете... Со­
гласны?
И вдруг заговорщицким тоном заинтересованно оша­
рашил Мовсесяна:
— С чем были консервы?
— Стеклянные банки...— растерянно ответил Ашот.—
С зеленым горошком и кабачковой икрой...
— Ай! — отмахнулся великий хирург. — Ну разве
где-нибудь умеют готовить кабачковую икру, кроме Одес­
сы?!

*

227

— За-пре-ща-ю! — именно так он, Нагурский, ректор
медицинского института, кричал — об этом свидетельст­
вовали очевидцы — на какого-то высокопоставленного чи­
новника, потребовавшего отправить всех студентов-стар­
шекурсников на срочную уборку картофеля. — Я учу
своих студентов беречь руки, подобно скрипачам-виртуо­
зам!— почти молитвенно гремел он. — И я не позволю
отправить их копаться в земле, подобно кротам! Не возра-жать! За-пре-ща-ю! Пусть едут санитарные врачи, ап­
текари, психиатры, наконец! Им — полезно! Но не мои
будущие хирурги! Если надо — они будут у меня дежу­
рить по ночам в больницах, безотказно выносить утки,
ворочать тяжелобольных и убирать за ними дерь-мо,
но разводить картофельную антисанитарию я не по­
зволю!
И не позволил.
Да, а прозвище Ашота произошло от честной и неча­
янной оговорки Нагурского:
— Скажите, Мов.. .шович, — спросил он однажды на
собеседовании,— в каких случаях противопоказано хи­
рургическое вмешательство...
Вежливый, но самолюбивый Ашот не дал ему закон­
чить вопрос:
— Извините, но я не Мовшович, — тихо, но твердо
поправил он великого Нагурского. — Я — Мовсесян. Ар­
мянин. .. по паспорту...
Кличка-фамилия «Мовшович» с той поры прочно и на­
всегда приклеилась к Ашоту Мовсесяну.
2

И вот сейчас... Седой и лысоватый Мовшович — как
все южане, он полысел рано — сидит у него, Степанова,
в ногах больничной койки... А коечка-то, увы, стоит
в онкологической клинике, в которой этот самый Мов228

шович, тьфу, Ашот Мовсесян, работает ведущим хирур­
гом... Да... И эту самую коечку в крохотной, но зато
отдельной палате, видимо бывшей кладовке, он сам и
устроил — по старому доброму знакомству...
— Старик, — в который раз начинает Мовшович,—
ты пойми...
Старик... Вот и получило слово его прямой смысл,
о котором они не задумывались четверть века назад...
Тогда, модным было это словечко: «старик»... Хорошо
быть «стариком», когда тебе восемнадцать — двадцать...
Ах, как хорошо... Да и в сорок девять — разве должно
это слово иметь для них буквальный смысл?! Сорок де­
вять. .. Разве это — возраст?!
— Пойми, тебя ведь сам шеф вскрывал... Я стру­
сил, не смог... У меня руки тряслись... Помнишь, как
тогда, в анатомичке? После ящиков? Еще при Нагурском? Не смог я, не смог... Я шефу только ассистировал.
Он, ты представить себе не можешь, как он разрез ве­
дет! Ни полсантиметра лишних, как лазером... Мне, я
думаю, скоро первую категорию дадут, но я так никогда
не смогу... Самые умные руки в городе! Ну, он вскрыл,
глянул... Мне показал. Старик, поверь мне: у тебя все
очень плохо... Поздний канцер... Метастазы легкое про­
шили насквозь и пошли в печень... Шеф только и ска­
зал: «Шейте сами...» — и перчатки скинул. А в ордина­
торскую вышел, на тетю Шуру рявкнул, как звероящер:
«Где моя мензурка?!» Это, старик, у него примета такая:
если безнадежно, если он уверен, что больного теряем, он
сто грамм спирта принимает. За успокой... Стресс после
операции снимает. Ты прости меня... — Ашот сглотнул,
и его острый кадык дернулся, как поршень, вниз —
вверх. — Ты сам ведь доктор, знаешь, что ни за что бы
тебе не сказал, но ведь клятва наша... будь она про­
клята!
— Ирина знает? — бесцветно спросил Степанов.
229

— Нет... Но женщины —они догадываются. Их не
обманешь. Она такая... помертвелая вся...
— Сколько ты мне даешь... времени? — собрав все
силы, трудно выговорил Степанов, втайне надеясь на
чудо и зная одновременно как врач, что чудес не бы­
вает. Он заклинал про себя, он почти гипнотизировал
Ашота: соври, соври, зная сам отчетливо, что не поверит
этому вранью...
Но Мовсесян врать не умел. И не захотел.
— Полгода. От силы — полгода... В самом лучшем
случае... — чуть не плача, пробормотал он, глядя в пол
и комкая в руках край застиранной До серого оттенка
больничной простыни с черным расплывшимся штам­
пом.
— И на том... спасибо... — криво усмехнулся Юрий
Николаевич. — Успею завещание написать. Все движи­
мое и недвижимое... Может, завещать скелет родному
институту? Все-таки оставлю реальный след в нау­
ке. ..
Никто из них троих, дававших эту наивную клятву,
не оставит следа в науке. Зря на них надеялся Нагурский! Не получилось... Ни он сам, Степанов, жалкий
кандидатишка, ни Генка Маслов, ни даже добряк Ашот.
Об Ашоте хоть вылеченные им больные — есть же у него
вылеченные больные?! — будут помнить. Правда, не­
долго. Только до собственной... до собственного ухо­
да. ..
Слово «смерть» произносить было страшно даже вну­
три себя. Оно возникало только глухим ощущением не­
избежности, мистическим символом, средневековым изо­
бражением: скелет с косой, словно собиралась деревен­
ская баба на сеноуборку... А вот боль была реальной,
жестокой, временами почти непереносимой. Но кри­
чать было стыдно. Черная мохнатая боль, шевеля ядо­
витыми челюстями и щупальцами, взбухала где-то
230

внутри, заполняя все пространство, отпущенное для
жизни.
Острый приступ боли снова скрутил Степанова. Он
старался не показать этой боли Мовшовичу, но опытный
врач все понял по тому, как напряглось его тело и стали
каменеть мускулы.
— Очень больно, старик? — спросил он.
— Грызет... — почти простонал Степанов. — Так вот
внутри и грызет. Выедает требуху...
— Подожди, я тебе сейчас сам укол сделаю... По­
терпи, а потом постарайся заснуть. Вечером я к тебе
опять зайду. У меня сегодня дежурство.
— А помнишь... остроту Михаила Светлова: «Прихо­
дите к нам... приходите к нам с пивом... а рачок у нас
свой»?—делая паузы, выговорил Степанов, и Мовсесян
вымученно улыбнулся...
3

Первый раз в своей жизни настоящую боль он, пожа­
луй, ощутил в добром старом Домбае, когда сломался.
Тогда в Домбае была одна довоенная деревянная база,
и почти все ходили на деревянных лыжах, а «Кнайсл»
или даже «Ярвинен» с тефлоновой скользящей поверх­
ностью были редкостью. Конструкция креплений была
потрясающе примитивна: ботинок рантом вставлялся
в щечки носковых скоб и наглухо прикручивался к лыже
ремнями. Веселенькое было время! Даже поверить в это
трудно. Катались кто в чем горазд — но катались...
Снег был мартовский, мокрый, тяжелый. Степанов
шел сверху, от Красной Поляны. В некоторых местах,
в тени от скал и сосен, сохранялся фирн, и на неболь­
шом крутячке он нерасчетливо увлекся, разогнался — и
на вираже, попав в снежную кашу, лыжи вдруг «не по­
шли».
231

Его крутануло, он услышал треск ломающихся ко­
стей раньше, чем от боли потерял сознание...
— Классический винтовой перелом обоих голеностопов, — радостно, как показалось Юрию Николаевичу,
сказал в Нальчике врач-кабардинец с необоримым зной­
ным акцентом. — Очень чистый перелом. Все хорошо бу­
дет, дорогой, все прекрасно будет, на следующий год
опять приезжай, пожалуйста...
В Ленинград его отправили поездом, ехать было даже
удобно, все с ним возились, а уже здесь, в травматологи­
ческом отделении, где он лежал на вытяжке, его неожи­
данно навестил сам Нагурский.
— Скажите... э-э, коллега, кто это вам так удачно
ухитрился переломать ноги? Ревнивый муж или вы сами,
когда пытались спуститься с балкона пятого этажа?
— Я просто помню ваши советы, профессор, — отшу­
тился Степанов. — Вы же не разрешали нам портить
руки...
— Почему бы вам не играть в теннис или хотя бы
в покер? — абсолютно серьезно спросил Нагурский.—
Вполне интеллигентная игра...
— Я подумаю, профессор! — весело пообещал Степа­
нов.
Старик оставил на тумбочке большой пакет.
— Лопайте... — проворчал он из-под своих щеголь­
ски подстриженных рыжеватых усов. — Здесь инжир и
финики. Весьма способствуют исцелению и заживлению
ран. Весьма! — и он церемонно откланялся и ушел, по­
стукивая тростью...
Была и другая боль: как-то после очередной поездки
в горы Юрия Николаевича прихватил отчаянный радику­
лит. Человеку, владеющему своим телом на самых голо­
вокружительных спусках и на самых бешеных скоростях,
было странно и смешно — да, да, именно смешно! — чув­
ствовать себя, беспомощным до слез в глазах. Степанов
232

тратил чуть ли не добрых полчаса, чтобы добраться до
уборной в своей малогабаритной квартирке, добраться,
цепляясь за стенки и шажок за шажком передвигая непо­
слушные ноги, причем от каждого шага крестец взры­
вался, точно в него всаживали пулю за пулей из крупно­
калиберного пистолета.
Потом, попозже, как говорится — с возрастом, были
два приступа почечных колик... Степанов по-собачьи
выл, катался по ковру и почти двое суток не вылезал из
ванны. «Ага... — приговаривала старая участковая, знав­
шая его еще студентом, — понял теперь, каково нам, ба­
бам? Камень родить — почти как ребенка рожать...
Мужские, так сказать, роды», — смеялась она, ловко и
неслышно всаживая ему в ягодицу пять кубиков баралгина.
И все-таки у тех болей была одна общая особен­
ность: сознание ясно и четко сигнализировало ему, что
боли эти — не смертельные. Больно, очень больно, еще
немного больше, чем очень больно,— и все же, все же
это была здоровая боль, защитная реакция борющегося
за жизнь организма.
Зато теперь...
Как же так, горячечно размышлял он, почему же ни­
каких шансов? Это ведь не покер, где прет негодная
карта (в который он, кстати сказать, играть так и не
научился), это ведь не неудачливый билет на экзаменах
в институт, не защита кандидатской... Даже в несчастной
любви, когда сердце — вдребезги, у человека есть наде­
жда на лучшие времена, может быть — минимум шансов,
но они всегда есть! Всегда!
Как же это может быть — никаких шансов на
Жизнь?!
И он просыпался по ночам от жуткого звериного
страха, от беззвучного своего вопля, который, казалось,
переполнял так по-идиотски устроенную Вселенную. Крик
его — бессильный и изматывающий — всегда был без­
233

звучным: да, вслух кричать было непереносимо стыд­
но. ..
И эта внезапно сорвавшаяся на него лавина боли и
ночных страхов едва не придавила его совсем.
— На похороны-то придешь? — спросил он Ашота,
когда тот его выписал после окончательного заживления
швов. — Редчайший случай в мировой практике: покой­
ник сам приглашает друзей на собственную крема­
цию!
— Перестань, Юра... — тихо попросил Ашот. — Это
как на фронте: не виноваты перед убитыми те, кто уце­
лели в атаке... — Он плакал и не стеснялся своих
слез.
— Ладно, старик, не тушуйся, — обнял его Степа­
нов. — Мы еще поживем. Полгода...
4

Дома, слава богу, ничего никому особенно объяснять
не пришлось. Он всегда, с детства, с ранней юности, был
длинным и тощим, поэтому то, что он похудел в больнице,
не особенно сказывалось на его облике.
Цвет лица вот только, пожалуй, был паршивый —
дальше некуда.
Еще в школе у него была странная кличка: «Выйди
из-за штыка!» Иногда она превращалась в короткое и
энергичное прозвище Штык. Но имелся в виду не его ха­
рактер — мол, вот парень-штык, как говорят «парень
гвоздь», а ребята имели в виду именно его фигуру: длин­
ную и узкую в плечах.
Ирина осторожно, как ребенка, привстав на цыпочки,
обняла его за эти плечи и проговорила: «Вот ты и до­
ма. .. А дома и стены лечат...»
Она ходила в больницу каждый день, иногда по два
раза. Это был второй брак Степанова и, пожалуй,
234

его первая, хоть и поздняя любовь. Очень поздняя..,
Даже общих фотографий у них с Ириной почти не бы­
ло. ..
Пожалуй, старик Мовшович прав: она знала, что он
обречен. Вернее, не знала, но предугадывала, предчув­
ствовала. .. Да... Все, кроме срока...
Итак, как говорили древние — предел своего земного
срока, отпущенный ему, Степанов знал. В отличие от мно­
гих, живущих рядом. Как же, дорогой Юрий Николаевич,
распорядимся мы оставшимся временем?
Боль внутри отдыхала, может быть, свернувшись клу­
бочком, подобно собаке, но отдыхала злобно и насторо­
женно, временно подобрав челюсти и клешни, гото­
вая каждую минуту проснуться, чтобы снова впиться
в его внутренности... Он-то ощущал, что это облегче­
ние ненадолго. А на память лезли пушкинские стро­
ки, только теперь поразившие его пронзительным
предчувствием собственной кончины. Почти прорица­
нием :
То ль чума меля подцепит,
То ль мороз окостснит,
То ль мне в лоб шлагбаум влепит
Непроворный инвалид...

«Какое потрясающе современное состояние психи­
ки!»— с удивлением прокомментировал он, медик, стро­
ки поэта, которые раньше воспринимал вскользь, просто
читателем...
Написать, что ли, письмо сыну? А зачем? Что он мо­
жет сказать своему двадцатипятилетнему потомку (сын
был от первого брака, капризный, балованный и озлоб­
ленный), живущему по своим, неприемлемым для Сте­
панова законам?
Дать совет? Зачем ему мои советы...
235

'• Напутствовать перед моим уходом? Плевать он хотел
на мое напутствие!
Попрощаться?
Страшно чувствовать себя на земле одиноким... И со­
знание того, что твой биологический род, даже фамилия
твоя — бессмертны, что часть тебя остается в наслед­
ственном генном фонде сына, внука, правнука, всего че­
ловечества, в данном случае не помогает. Нет, не помо­
гает!
Может, денег ему послать? Степанов усмехнулся. Это,
пожалуй, самое правильное в наш прагматический
век.
«Ничего...» — подумал Степанов. И раздельно, по
слогам, выговорил вслух:
— Ни-че-го...
Через три дня он оформил в своей клинике отпуск по
болезни, взял билет до Фрунзе и сказал Ирине, что чув­
ствует себя хорошо и хочет немного отдохнуть в горах
и походить на лыжах. Ирина испуганно взглянула на
него, но ничего не сказала.
А Степанов знал, на что он решился: поехать на ба­
зу в Кара-Су и пройти наконец-то, — пройти Южный
склон!
Он вдруг понял, что последние несколько дней, после
выхода из онкологического отделения, он говорит себе —
по известной формуле — правду, одну только правду и
ничего, кроме правды! В этом, между прочим, и состояла
их нехитрая клятва, которую они дали друг другу на по­
следнем курсе: Ашот Мовсесян, Генка Маслов и он, Юрка
Степанов. Они еще не представляли себе, как трудно она
выполнима, эта их наивная клятва: говорить друг другу
всегда и везде, всю жизнь только правду, в чем бы она
ни заключалась...
Традиционную и освященную веками клятву Гиппо­
крата они давали позже, после получения дипломов вра­
236

чей, в Большом актовом зале, в обстановке волнующей,
полной торжественности, а главное — молодого предвку­
шения интересной и нужной работы.
Но еще раньше, буквально накануне церемонии, Сте­
панов вдруг сказал:
— Ребята! А ведь «Гиппократ» — это и есть та «ло­
шадиная» фамилия, над которой мы так хохотали в шко­
ле! Помните рассказ Чехова?
— С чего ты взял? — спросил недоверчивый и осто­
рожный Генка.
— Ну как же: «гиппо» — это, собственно, лошадь.
«Гиппарх» — была такая должность у греков — началь­
ник конницы, «гипподром» — понятно, место, где лошадки
бегают, а вот еще «гиппопотам» — водяная или болотная
лошадь, так, кажется, его древние окрестили... Смеш­
но, а?
— Смешно... — охотно согласился Ашот.
— Чего смешного? — посмурнел Генка. — Теперь вот
во время клятвы расхохочешься, тебя в комитет комсо­
мола попрут. Значит, что же, выходит — мы «лошади­
ную» клятву даем? Товарища Лошадникова, а?
Но нет, врачебную свою клятву они, конечно, дали
всерьез, а вот свою собственную...
Генка Маслов, кстати, отвалил первым —пошел в
спортивные врачи. Вообще-то пристроился, — был у него
первый спортивный разряд по футболу. Ну, то да се, спе­
циалист... Ездил с футбольными командами, потом —
даже со сборной по заграницам, барахла всякого навез.
Ни одной путной операции за свою жизнь не сделал, ква­
лификацию сунул псу под хвост... Так, ерунда всякая —
ушибы, растяжения, переломы... Сидит теперь в своем
реабилитационном спортивном центре брюхатый, валь­
яжный, самодовольный...
Да и сам он хорош! Тоже ведь не нашел сил сказать
тогда Ашоту, что его Нинка... Все об этом знали, за
237

спиной посмеивались над добряком Ашотом, а Степа­
нов, мучившийся за Мовшовича, так и не решился от­
крыть тому глаза на собственную жену... Вот вам и
правда.
Потом Нинка ушла от Ашота с одним из своих оче­
редных хахалей, вылив на своего бывшего супруга ушат
грязи и вытребовав однокомнатную квартиру.
— Ты... ты знал? — робко спросил Ашот после все­
го, что случилось.
— Знал... — неохотно ответил Степанов. — Но не ве­
рил!
И Ашотик, этот работяга и умница, посмотрел на него,
вруна Степанова, с благодарностью!
Черт бы ее подрал, эту правду!
Южный склон — это тоже было правдой. Всю жизнь —
столько, сколько он помнил себя ходящим на горных лы­
жах, — Степанову хотелось пройти именно Южный склон!
Он никогда не решался на это.
— Квалификация не та... — признавался он. — Кура­
жу мало...
Он неотступно думал о Южном склоне, аккуратно и
методично собирая необходимые вещи и укладывая лыжи
в брезентовый чехол.
Зависть пижонов — прекрасные лыжи, которыми он
гордился, с трудом купленные всего два года назад за бе­
шеные деньги. Это были «Кнесли» — лыжи знаменитой
австрийской фирмы, марки «Стар» — «Звезда», но не «Бе­
лые звезды» и не «Красные», а так называемые на лыж­
ном жаргоне — «Разрезные звезды». Фокус рисунка был
в том, что он распределялся на две лыжи: половина на
левой плоскости и симметричная ей-половинка — на пра­
вой, и, только составленные вместе, лыжи образовывали
цельный символ — большую стремительную звезду, похо­
жую на реактивный перехватчик...
Лыжи-картинки, вдохновенный союз науки и искус­
238

ства! Конечно, французские «Россиньоли»—тоже вещь,
но и это были лыжки! Олимпийская модель, формула
«А». Под стать были и крепления: красные «Саломоны»
с пружпнчатыми усиками «ски-стопов» и коробчатыми
маркерами последней модели.
Да... последней модели... последней... последней
в его жизни!
5

Небольшая, но первоклассная база «Спартака» стоя­
ла на берегу7 говорливой, неумолчной речки. Отсюда, от
урочища Кара-Су, Южного склона не было видно. Он
находился по другую сторону горы, на которую взбира­
лись опоры канатно-кресельной дороги. Обычно здесь
тренировалась горно-лыжная сборная.
Подымаясь от автобуса к базе вместе с веселой и мно­
гокрасочной толпой туристов, Степанов жадно оглядывал
слепящую снежную белизну вершины и все цеплялся
взглядом за тоненькую ниточку верхнего буксировочного
подъемника на самом гребне.
Было хорошо видно, как вниз по Северному склону,
описывая плавные дуги, катились крохотные разноцвет­
ные фигурки лыжников.
Надо сказать, что он, Степанов, не был профессио­
нальным горнолыжником в спортивном смысле этого
слова. Нет, он предпочитал, как говорится, прекрасный
свободный полет, не связанный с. жесткой дисциплиной
сборов, выматывающими тренировками, постоянными
переездами — от снега к снегу — и частыми соревнова­
ниями. Нет, слава профессионала его никогда не при­
влекала! Он был любителем, но любителем высокого
класса. Всюду, где могли пройти мастера, мог пройти и
он... если хотел. Ну, может быть, на шесть-семь секунд
медленнее...
239

Но по Южному склону профессионалы не ходили...
Трасса эта была не то чтобы не оборудована — офици­
ально она вообще не существовала! Даже минимально
необходимая техника безопасности там отсутствовала
полностью, а по сложности... По сложности эта трасса
даже не включалась в перечень сложнейших горно-лыж­
ных трасс мира...
Ах, Южный склон, Южный склон, — манящий, притя­
гательный и недоступный, словно Южный полюс!
Но сейчас он мог рискнуть...
В своем тесном служебном кабинетике с одним боль­
шим окном, выходящим, конечно, в сторону гор, пере­
бирал бумаги начальник базы Александр Афанасьевич
Агарков. Многие звали его за глаза «А в кубе», и немно­
гие уже знали, что в прошлом он — знаменитый альпи­
нист, имеющий титул «снежного барса».
К этим горам Агаркова привязывало одно трагическое
обстоятельство. Примерно в километре от базы, возле
старинного горного кишлака, есть маленькое кладбище.
И там, на гранитной необработанной глыбе, высечены
были доброхотным скульптором его, Агаркова, фамилия
и даты: «1931 — 1952». И только имя было другим...
Имя — Сергей — принадлежало сыну Агаркова, студентуфизику, который погиб здесь, в этих горах, провалившись
в ледовую трещину.
Подволакивая давно сломанную ногу, старик двинул­
ся навстречу Юрию Николаевичу.
— Группу возьмешь? — спросил он вместо привет­
ствия, словно они со Степановым расстались только вче­
ра. — У меня с инструкторами — завал.,..
Его разноцветное лицо — обмороженное и обожжен­
ное высокогорным солнцем — производило странное впе­
чатление.
— Нет... — ответил Степанов. — Покататься хочу.
Кто из ребят здесь?
— Никого. Мыльников вот приезжал проветриться.
240

Потяжелел... Четыре дня назад уехал. А, да, — Грищен­
ко! Он в хижине, наверху...
— Чего делает?
— Пьет, наверное. У него, я слышал, дома неприят­
ности.
— Понятно... — кивнул Степанов.
— Гитару привез? — буркнул Агарков.
— Нет... — снова сказал Степанов.
— Значит, один хочешь побыть?
— Я возьму ключ от домика? — уклончиво ответил
Степанов.
— Ладно. Спальник прихвати у Хакима. Да попроси
радиатор. Сам знаешь — там не топят...
Агарков пристально вгляделся в лицо Юрия Никола­
евича— что-то задержало его внимание. Опытен был ста­
рик и чуток, еще бы — сколько раз, уходя в горы, он
отбирал себе партнеров по связке!
— Ты здоров, доктор? — грубовато поинтересовал­
ся он.
— Французы говорят так: если мужчина в пятьдесят
лет проснулся утром в своей кровати, один, и у него не
колет сердце, не ноет печень или хотя бы не ломит пояс­
ницу — значит, он мертв... — отшуТился Степанов.
В маленьком дощатом домике ему никто не мешал. По
ночам, когда боли были особенно пугающими, Степа­
нову мерещился Южный склон. Закрыв глаза, обострен­
ным внутренним видением он отчетливо, поэтапно пред­
ставлял себе этот Южный склон — весь четырехкиломет­
ровый спуск, который за все время существования базы
благополучно прошли трое: железный австриец Эрих
Кранц и двое наших ребят — Коля Арнаутов и Миша
Кохиани. Пятеро сломались. Их доставали вертолетом.
Один хороший парень —Жора Тальников — погиб: со­
рвался и замерз...
Вся штука заключалась в том, что проходимым —
241

в принципе — Южный склон бывал от силы две-три не«
дели в году.
Особенно опасным участком была своеобразная «пол­
ка» шириной всего метров тридцать и длиною метров во­
семьсот. По ней нужно было идти с ювелирной точ­
ностью — справа неудачника молчаливо сторожил отвес­
ный обрыв...
Выйти на «полку» можно было только с отчаянного
скального крутяка, снег на котором держался только
в феврале-марте, в зависимости от погоды, и то в склад­
ках, в задувах, когда подтаивал днем и его прихватывало
морозцем по ночам. Потом крутяк быстро обтаивал и
становился уже недоступным...
Нормально трудными были всего с полкилометра —
наледи и бугры, которые следовало тщательно «облизы­
вать».
Потом трасса ныряла в лес, лепящийся по склону, по
старому лавинному вывалу: лавины сходили по этому
пути почти каждый год.
— Вот здесь — игра! — рассказывал маленький и
крепкий, как сосновый корень, Кохиани. — Настоящий
слалом, только без флажков: то дерево, то камень, то
камень, то дерево...
В ритм рассказу он крутил своей загорелой шеей, а
руки его, словно обжатые темляками палок, ходили, как
на хорошо смазанных шарнирах.
И, наконец, «труба»...
— Это... это — желоб! Гладкий, как для бобслея! —
захлебывался от восторга Жора. — Чудо природы! Аэро­
динамическая труба! Летишь! Девяносто километров. Сто
километров! Сто десять километров, а? Сколько выдер­
жишь. ..
В общем, Южный склон для горнолыжника — это выс­
ший пилотаж. Личный рекорд в неофициальном зачете,
причем — без публики. Вот так-то, доктор Юра...
242

6

.. .Как-то вечером, проходя через многолюдный и
шумный холл главного корпуса, Степанов услышал хо­
рошо ему знакомую песню — про доктора Юру. Как ни
странно, это была песня... о нем!
«Ишь ты, — тепло и щекотно шевельнулось у него
В душе. — Помнят... До сих пор поют!»
Песня была написана каким-то самодеятельным авто­
ром лет пятнадцать назад. А отражала она, как это и слу­
чается в песнях и легендах, реальный факт...
Бородатый парень, слишком хорошо одетый для на­
стоящего горнолыжника, явный «чайник» — из начинаю­
щих, — играл на гитаре и выдавал, как он, конечно, ду­
мал, фольклор:
На Кавказе есть еще вершины.
На Кавказе сходят с гор лавины...
Ты двоих из-под завала вынес...
Доктор Юра, слышишь, — извини нас!
Мы готовы вновь на базе старой
Просидеть всю ночь с твоей гитарой,
Слушать под лихие переборы
Все про горы, и опять про горы...

«Ну что — подойти, — озорно подумал про себя Сте­
панов, — признаться? Не поверят... Ни за что не пове­
рят».
А ведь был, был в его биографии такой случай! Тогда,
после трудного разрыва и развода с первой женой, Сте­
панов два года проработал спасателем на Чегете. Когда
сошла та лавина, страшная и неожиданная, — девушку,
в сущности, он нашел сразу. Кто-то видел, как воздуш­
ной волной ее перебросило через дорогу и потом накрыло
лавинным языком, но уже на самом излете. Как же ее
звали? Да, верно — Фаина... У нее была сломана рука,
но в целом, если не считать обморочного испуга, она
оказалась в порядке..,
243

Ну а с парнем, может быть, ему просто повезло боль­
ше других. Искали его все. Часов пять или восемь, вре­
мени тогда никто не замечал. Степанов щупом зацепил
куртку, метрах на трех глубины, наверно. Парня отко­
пали, он сильно обморозился, но еще дышал. Степанов
сделал все грамотно, парень отделался только ампута­
цией двух пальцев на ногах...
«Да... — резанула его горькая мысль. — Живут...
Они — живут...»
Он спустился в бар и выпил две рюмки коньяку. Потом
подошел к бородачу и спокойно протянул руку к его ги­
таре:
— Дай-ка мне...
Начал он со своей любимой:
Сырая.тяжесть сапога,
Роса на карабине.
Кругом тайга, одна тайга,
И мы — посередине...

Потом пошли песни Визбора, заученные им с автор­
ского голоса тогда, в давние годы на Алибеке и в старом
Домбае:
Лыжи у печки стоят...

.. .Через полчаса в холл набилось почти все наличное
население турбазы. Даже молоденькие подавальщицы из
столовой застыли в дверях, не сняв своих белых хала­
тов.
Снежные флаги разлук
Вывесил старый Домбай...

Спел он и их, спасательскую, смешную и озорную пе­
сенку про японца:
Ну, что же ты, японец,Наладил стрекача?
Давай с тобой, японец,
Засадим спускача!
244

Спешат в снегу по пояс
Спасатели спасать...
Японец, ах японец!
Что маме написать?!

Нет, сидящие вокруг не знали многих песен, которые
знал он! Но сидели они с разгоревшимися лицами» и дев­
чонки — Степанов чувствовал это — поглядывали на него
любопытными сияющими глазами, недоумевая, кто же он,
этот худющий мужчина с землистыми впалыми щеками?
И так здорово поет!
«Чайники»...—весело оглядывал их Степанов.—
Симпатичные молодые «чайники»...»
На пенье и Агарков приковылял со своей сломан­
ной ногой, прислонился к стене, да так и стоял. «Ну
вот, — словно говорил он, — вот ты и с гитарой. Вот ты
и не один...»
И Юрий Николаевич пел еще и еще... Собравшиеся
вокруг него не аплодировали, но в паузах, когда он вы­
бирал, что петь, или негромко наигрывал, вспоминая под­
забытые мелодии, хранили почти священное молчание.
Под конец — уже далеко за полночь — Степанов спел
«Снежный вальс» Алика Городницкого:
Вот и окончился наш краткий ночлег...
Снег, снег, снег, снег...
Что тебе, милая, снится?
По берегам замерзающих рек
Снег, снег, снег...

— Все... — устало сказал он. А про себя добавил:
«Прощальная гастроль артиста. ..»
7

С неделю шел снег, тучи терлись своими клочкастыми
боками о вершины гор, крадучись, словно чего-то искали,
спускались в ущелье.
245

Наверху сильно задувало, и Степанов катался впол­
силы, прислушиваясь к своей боли, взнуздывая ее и
глуша таблетками.
Наконец погода наладилась. Солнце стояло высоко
над хребтом, и на снег ложились тени — резкие, четкие
и густые, словно старательно выведенные тушью на хру­
стящем чертежном ватмане.
Три солнечных дня подряд Степанов раскатывал, как
следует, делая пять — шесть хороших полных спусков,
привыкая к снегу, еще и еще раз пробуя себя. И всякий
раз перед стартом по привычной, налаженной трассе
с ребристыми следами заботливых «ратраков» по краям
он оглядывался на гребень, за которым начинался Юж­
ный склон...
Гребень перегораживал канат с красными флажками,
и предостерегающе торчал броский щит с крупными кри­
чащими буквами: «Лавиноопасно! Выход на склон кате­
горически запрещен!»
И наконец, в ясное и прозрачное утро Степанов с та­
кой же отчетливостью и ясностью понял: сегодня или
больше уже никогда... Сегодня!
На самом верху, отцепившись от буксировщика, он
тщательнее, чем обычно, проверил маркера и копейкой —
обычной медной копейкой — потуже подкрутил регули­
ровочные винты. Потом прикрепил каждую лыжу доба­
вочным страховочным ремешком. «Если на «полке» мар­
кер выстрелит и лыжа уйдет под обрыв — тогда все...
«Ски-стопы» могут не удержать. А так надежнее», — на
всякий случай решил он.
Несколько раз он дохнул на стекла очков, тщательно
протер их куском замши и, оттянув резинку, опустил све­
тофильтры. Застегнул до отказа «молнию» на спусковке
и, затягивая ремешок шлема, усмехнулся: «Мозг... Бере­
гу голову... Плохо только, если накатят приступ на
склоне».
Он подпрыгнул и оттолкнулся палками...
246

В динамике прогремел голос дежурного спасателя:
— Слаломист в красной куртке! Выход на Южный
склон смертельно опасен! Слаломист в красной куртке,
вернитесь немедленно!
Степанов сильнее стиснул палки и нырнул под огра­
ждающий канат...
Склон был очень крут, круче даже, чем он ожидал,
и он спускался, сильно кантуя лыжи, короткими и очень
резкими поворотами гася опасную, мгновенно нарастаю­
щую скорость.
На «полку» он попал удачно, сделав длинный косой
спуск. Свежий снег мягко проседал под лыжами.
«Хорошо иду! — стремительным голубоватым импуль­
сом празднично мелькнуло в его мозгу. — Просто отлич­
но!»
Бугристый участок давался неожиданно легко. Лыжи
пели. Чутко и послушно реагируя на каждый посыл ног,
они вели свой упругий победный след... На виражах,
в снежных всплесках, вырывавшихся из-под лыж, вспы­
хивали на мгновение маленькие радуги. Но Степанов их
не видел...
— А-а-а! — просто орал он, опьяненный скоростью,
почти свободным парением в прозрачном горном воздухе,
орал от последней радости, переполнявшей его и побе­
ждающей черную, отступающую перед этой радостью
боль...
За спиной раздался сильный, глухой, почти пушечный
удар...
Степанов собрался, спружинился, выгнул спину, вытя­
нул руки вперед и прижал палки к бокам.
— Ну, доктор, — успел сказать он, — засадим-ка спускача! — и перешел на отчаянный скоростной спуск.
Входя в «трубу», он уже знал, что произошло, чутьем
горного спасателя, спиной знал: где-то его лыжи подре­
зали еле-еле державшийся на крутяке пласт рыхлого, под­
таявшего снега — и тот двинулся..,
247

Лавина срывается с кручи со скоростью выстрела!
Страшного, безжалостного удара в спину Степанов
уже не почувствовал...
8

На сейсмостанции в урочище Кара-Су аккуратно за­
регистрировали толчок.
— Сошла-таки лавина на Южном, — удовлетворенно
и спокойно сказал оператор, считывая ленту самопис­
ца. — Почти по прогнозу. Вовремя их предупредили...

МОРСКИЕ УЗЛЫ
Виктору Конецкому — человеку
умеющему вязать морские узлы

от и все... — на удивление спокой­
но подумал Максимов, выглянув в
коридор и привычно защищаясь
створкой двери. — Влип... Не ус­
петь».
Вынырнув из дымного жерла ко­
ридора, мимо максимовского номе­
ра с болезненным воплем промча­
лось человекоподобное существо неопределенного пола
в тлеющей одежде и унеслось в дальний конец корпуса.
Дым плотно закупорил проход к лифтам. С той стороны
доносилось глухое хлопанье, похожее на приглушенные
выстрелы, бряцанье металла о металл, неразборчивые
крики. В коридоре еще можно было дышать, но сквозь
туго ворочающийся дым смутно виднелось багровое све­
чение, словно бы там находилась угрожающе открытая
топка пароходного котла. Видимо, горели лифтовые пло­
248

щадки. Максимов представил себе огонь, рвущийся по
гостиничным этажам через лифтовые и лестничные ко­
робки, и осторожно прикрыл дверь.
Машинально, повинуясь какому-то внутреннему им­
пульсу, он прошел в ванную и открыл оба крана. Вода
еще шла. Сильная струя хлынула из хромированного хо­
ботка и с тихим урчанием закрутилась воронкой. Он
заткнул сливное отверстие пробкой. Намочив большое
махровое полотенце, расстелил и тщательно умял его
вдоль порожка. Потом задумчиво поглядел на план по­
жарной эвакуации, четырьмя аккуратными шурупчиками
прикрепленный к стенке возле вешалки.
Типовая пожарная инструкция элегически советовала:
«.. .В случае пожара в Вашей комнате сохраняйте спо­
койствие; закройте дверь, не запирая ее на ключ, спусти­
тесь на первый этаж и сообщите о пожаре администра­
ции. ..»
Никогда раньше прямо-таки музейный образец ин­
структивного бюрократизма не вызывал у Максимова при­
ступов злого хохота. Максимов любил этот среднерусский
город на большой реке и часто приезжал сюда и по де­
лам, в командировки, да и просто так, если выпадало
время, — отдохнуть, пожить бездумно недельку-другую.
Вот как на этот раз...
Гостиница «Чайка» стояла на высоком правом бе­
регу с просторным видом на Заречье, развернувшись
фасадом вдоль зеленой набережной.
В плане гостиница, словно бы оправдывая свое птичье
название, напоминала большую птицу, готовую взлететь.
Центральная ее часть была высотной даже по столич­
ным меркам — двадцатидвухэтажной. К центральному
корпусу примыкали два других, пониже, по тринадцать
этажей каждый. Интуристов, впрочем, старались не се­
лить на тринадцатом этаже — среди них бывали люди
суеверные... Максимов живал и в левом, и в правом
крыле, поэтому хорошо представлял себе, что к пожар­
249

ной лестнице не добраться. Пожарная лестница была на­
ружной и располагалась с тыльной стороны главного
корпуса. Из крыльев к ней был проход только по кори­
дорам тринадцатых этажей. Или через крыши. А макси­
мовский номер был на одиннадцатом...
Взгляд скользнул по инструкции дальше: «.. .если ко­
ридоры и лестничные клетки задымлены и покинуть по­
мещение нельзя, оставайтесь в Вашем номере. Подойдите
к окну и просите о помощи...».
Максимов был внутренне человеком дисциплиниро­
ванным. Он подошел к окну. ..
Широкое окно номера, часть которого представляла
собой балконную дверь, выходило на внутренний двор —
с клумбами, подстриженными кустами и даже неким
подобием фонтана, покрытого пронзительно-голубой
масляной краской по бетону. Максимов перегнулся через
перильца балкона. Внизу было неожиданно тихо, хоть
запах гари доносился снизу совершенно отчетливо. Мак­
симов предположил, что главные действия разворачива­
ются со стороны бульвара, и ежели приехали пожарные
машины, то, конечно, с той стороны, обращенной к реке,
им маневрировать удобней.
Впрочем, нет, было не совсем тихо. Вот ниже тремячетырьмя этажами, как показалось Максимову, послы­
шался звон стекла и хриплый мужской голос: «Э-э-э-эй!
Я здесь, здесь я! Помогите!»
Кричать показалось Максимову стыдно. Он постоял
еще какое-то время на балконе, пытаясь помахать рукой
пробегающим по дворику женщинам... Но, видимо, они
еще не знали о пожаре, потому что ни одна из них не
подняла головы...

Максимов вернулся в номер. Красный сигнал опас­
ности еще не горел в его мозгу непрерывным тревожным
светом. Пожалуй, он только вспыхивал время от времени.
Страха не было. Максимов понимал, что пожарные при­
250

будут рано или поздно и начнется эвакуация отрезан­
ных гостиничных обитателей. Тем более, подумал он,
что особенной паники быть не должно: дневное время,
гостипица-то почти пустая... Командированные не заси­
живаются днем в номерах. Вот и его соседа по номеру,
главного инженера крупного металлургического завода,
тоже не было: мечется по кабинетам, увязывает, утрясает,
согласовывает поставки. В лучшем случае — совещается.
«Повезло... — вздохнул Максимов. — А тут попа­
лась, птичка, стой... Не уйдешь из сети... Из сети или
из клетки? Да, конечно же, из сети: не расстанемся с то­
бой ни за что на свете! А я бы вот с удовольствием рас­
стался с этой... клеткой на одиннадцатом этаже. — Он
обвел глазами гостиничный номер со стандартным набо­
ром штампованного уюта: письменным столом и рахи­
тичным журнальным столиком с расколотым стеклом,
двумя кроватями в нише, телевизором... —Из сети... из
сети... Из электросети? Нет, тут скрытая проводка. Ни
провода, ни шнура, ни веревочки.. .»
И вдруг он понял как бы со стороны, чем занимается
подсознательно: оказывается, он ищет, ищет выхода из
тупика! Ишь ты! Сеть — веревочка — шнур... Вот если
бы нейлоновый трос! Один бы хороший конец диаметром
в ноль-пять... Бухточку... Или буксирный канат...
Сколько они на швартовках мучились со стальными кана­
тами! Уйдет на дно, и налипнет на него всякой портовой
дряни... А нейлоновый канат — плавает. Чистенький...
Н-да, канат-канатик... Ну, а кстати, какой длины потре­
бен был бы вам, уважаемый Николай Николаевич, кана­
тик? Ну-ка прикинем. .. Одиннадцатый этаж... Потол­
ки... Он помнил свой рост — сто семьдесят три, поднял
руку, как бы касаясь кончиками пальцев носков беговых
лыж: так. Будем считать два шестьдесят. Перекрытия
сантиметров двадцать. Два восемьдесят, от силы—два
девяносто. Округлим. Тридцать три метра? Впрочем, по­
чему обязательно — канатик? История знает примеры ро­
251

мантических побегов из высотных средневековых башен
по веревочным лестницам, .запеченным, например, в пи­
рог. .. Кто бы мне сейчас принес такой пирожок, а? И Ма­
ксимов внятно и раздельно, по слогам, вслух произнес
решение, рискованное, но решение:
— Про-сты-ни!
Он быстро подошел к своей кровати, аккуратно и без
единой морщинки застеленной по флотской привычке, и
рывком сдернул тонкое покрывало.
«Два метра... — размышлял он. — Нельзя на три ча­
сти: белье стираное — поползет. Надо наверняка. Значит,
пополам? Половина-то уж выдержит мои шестьдесят де­
вять кэгэ! Выдержит!»
Он решительно разорвал простыню на две части и,
слегка перекрутив, связал получившиеся жгуты вместе.
Потом, сноровисто сделав два оборота вокруг батареи и
закрепив конец первого полотнища выбленочным узлом,
что есть силы потянул связку на себя, упершись ногою
в стену.
Связка не треснула, не поползла, казалась прочной
и надежной.
«Выдержала!—довольно
выдохнул Максимов.—
Так... — начал торопливо высчитывать он. —: Четыре про­
стыни по два куска — восемь полотнищ... Два покры­
вала. Их можно на три части. Еще шесть. Итого четыр­
надцать. На узлы... — он измерил пальцами сращенную
простыню, — оставим сантиметров по шестьдесят. С за­
пасом. ..»
И эти будничные, почти бухгалтерские подсчеты,
цифры, за которыми стояли жизнь и призрак смерти, воз­
никали в его мозгу не с лихорадочной поспешностью,
а словно бы с четким, характерным пощелкиваньем ариф­
мометра. Мозг работал, взвешивал, а руки тем временем
(Какое там время! Счет шел явно не в его пользу...)
сорвали с металлического карниза яркие цветастые
шторы.
252

«Два полотнища... Может, каждое — на четыре ча­
сти? Шторы красивые, похоже — льняные. С цветочка­
ми. .. — Он усмехнулся. —Астры, что ли? Или эти,.. как
их...»
Всплыло туманное воспоминание о дальневосточном
походе и великолепном острове Хонсю, но за полной не­
надобностью это воспоминание снова погрузилось в пота­
енный угол подсознания. А слово осталось — хризан­
темы.
«Да, конечно, японские хризантемы — это красиво.
Очень красиво, но сейчас это — не достоинство. Плевать
ему на цветочки-розочки, но ткань плотная, хорошо, что
не шелк, — узел был бы ненадежным, да и скользить по
шелку — удовольствие маленькое. Руки можно сжечь за­
просто. Вероятней всего, льняные эти шторы, с синтети­
кой. Сейчас во все добавляют синтетику. Значит, на че­
тыре части? Четырнадцать плюс восемь... Двадцать два
куска? Должно хватить...
А цокольный этаж? — спохватился Максимов. — Он
же не стандартный — шикарный вестибюль, просторный
холл, в холле люстра тонны на полторы, ресторан... Еще
метра два? Ладно... Немного не хватит — можно и спры­
гнуть! И вообще, что за паника? Решение есть — выпол­
няй! Со второго этажа ты бы спрыгнул, старик? — спро­
сил он самого себя и ответил тут же: — Запросто... Ну
что? Три-четыре метра риска? Больше, пожалуй, нель­
зя— ноги переломаешь. Ноги жалко, но не смертель­
но. ..»
Разорвать крепкую шторную ткань, хорошо простро­
ченную по краям, у Максимова не хватило силы. И он
ласково, почти с мальчишеской гордостью посмотрел на
свой любимый нож, с которым не расставался ни в одной
поездке вот уже добрых два десятка лет. Настоящий
охотничий нож — вывез, помнится, его из Бельгии, — со
стопорным устройством для лезвия. Стопор с секретом —
не зная, где нажать, не закроешь бритвенно заточенное
253

острие. Золингеновская сталь высшей марки: два чело­
вечка держатся за руки. Смешной такой символ на бое­
вой стали... Рукоятка ухватистая, из натурального оле­
ньего рога, не из какой-нибудь паршивой пластмассы.
И усики-экстракторы для извлечения патрона, если его,
не дай бог, заклинит в стволе, — под двенадцатый и шест­
надцатый калибр. В рукоятке еще четыре предмета, все
по делу. Не мелкие там ножнички или нелепые пилочки
для ногтей, нет: шило, отвертка и консервная вскрывалка. Да, еще штопор... А на ручке вдобавок еще кольцо.
И потертые кожаные ножны, застежка на тугой кнопке.
Максимов так и носил нож — с двойной страховкой:
в кольцо пропускал тонкую позолоченную цепочку, вроде
бы для карманных часов, а ножны, само собой, таскал
не открыто, а прятал в карман, пропустив предваритель­
но брючный ремень в петлю ножен.
Ах ты, нож-ножичек, неразлучный ты мой спутник
на охоте и рыбалке! Ну-ка давай, верный ты мой дру­
жок, поработай на хозяина всерьез. Выручай... Не все
тебе зайцев свежевать, щук потрошить да бутылки отку­
поривать.
.. .С легким треском распарывалась ткань в голубых
и розовых хризантемах. Или все-таки — это астры? Так...
Ровней, ровней, не закашивай! А то порвутся эти цве­
точки-цветики где-нибудь на уровне шестого этажа...
Восемь ярких цветных дорожек легли на пол гости­
ничного номера. Занятый делом, Максимов не видел, как
пожар с неразборчивой жадностью первобытной стихии
поглощал разнообразные детали великолепного совре­
менного интерьера. Огонь быстро и цепко двигался по
тесным гостиничным коридорам, немного задерживаясь
на лужайках коридорных холлов. Вдобавок кто-то не­
разумный или просто потерявший от страха голову вы­
бил стекла в торце здания, и ветер гудел в узком кори­
доре, словно в аэродинамической трубе.
254

Коробились и отскакивали планки паркета, ядовито
чадил и оплавленными каплями стекал по стенам изы­
сканных токов пластик, скрючивались, распадались и
превращались в грязную кашицу роскошные ворсистые
синтетические ковры, лопались электролампы в плафо­
нах, пузырились лаком, трещали и вспыхивали дверные
коробки, кресла и конторки дежурных... Но самое страш­
ное: чадили и неохотно загорались термоизоляционные
прокладки перекрытий. Плотное отравленное облако
ползло по коридору...

■ Вязать узлы было делом привычным. Максимову
вспомнилось, как боцман-сверхсрочник впервые выстро­
ил перед собой их, молочно-розовых курсантиков, еще
пахнущих теплом родительского дома, вгляделся в каж­
дого и вдруг спросил безразлично-серьезным голосом:
— Прошу ответить, как вы завязываете шнурки на
ботинках?
Все с некоторым ошеломлением посмотрели вниз, на
свои еще не сбитые скороходы казенного образца.
— Бантиком! — со смехом ответил один из балагу­
ров.
— Отставить! — отрубил боцман. — Забыть и на всю
жизнь отставить! Будем учиться матросской азбуке — вя­
зать узлы...
И всю свою дальнейшую жизнь Максимов автомати­
чески завязывал шнурки на ботинках — если, конечно,
таковые имелись — рифовым узлом.
Да, рифовый узел... Балансируя на рее над косо стоя­
щим морем, стоило только дернуть одной рукой за пень­
ковый конец этого узла — и освобожденный парус, точно
живой, вдруг расправлялся и в буквальном смысле слова
вдыхал полной своей грудью свежий ветер...
Пожалуй, наряду с колесом и долбленкой рифовый
узел был таким же древним, простым и гениальным изо­
бретением думающего человечества.
255

Рифовый узел, хранящий пряные ароматы великих
географических открытий и неистребимый запах много­
векового матросского пота...

.. .Максимов яростно, с каким-то веселым остервене­
нием вязал простые мертвые узлы, которые на флоте на­
зывают «бабьими». Он скручивал полотнище, а потом
всякий раз наступал на него, чтобы с максимальным
усилием затянуть узел под действием собственного
веса.
Где-то на втором десятке узлов он приостановился,
чтобы размять онемевшие от напряжения пальцы. И тут
понял, что уже давно — если считать время на минуты —
давно прислушивается к странным и непонятным звукам,
доносившимся явно из соседнего номера. Это были не
сильные, но следующие в определенном ритме удары в
стенку.
Когда до его сознания с ослепительной ясностью до­
шло, что в соседнем номере кто-то есть и, может быть,
нуждается в помощи, Максимов поежился. Он в отчая­
нии взглянул на недовязанные куски. Ведь это были не
просто отрезки материи, нет, — это были несколько по­
следних ступеней, отделявших его от гарантированного
спасения. Но тут послышался не то стон, не то вой, похо­
жий на тоскливый вой осиротевшей собаки, потерявшей
хозяина в стылую зимнюю ночь.
Максимов вскочил и схватился за ручку двери.
«Стоп! — остановил его отчетливый и требовательный
внутренний голос. — Отставить, кавторанг! Необходимый
риск должен быть сведен к минимуму...»
Максимов обмотал голову мокрым полотенцем, за­
щищающим порог, и, словно прячась за невидимый ко­
рабельный комингс, лег на пол и только после, этого
приоткрыл дверь. Горячий дым рванулся в комнату...
Максимов захлопнул створку.
256

«Руки... Только бы не обжечь руки...» — сопротив­
ляясь все возрастающему инстинкту самосохранения, по­
думал он и во всем, как был, сунулся в ванну. Драго­
ценная вода выплеснулась через край. Обмотать кисти
рук вафельным полотенцем, разрезанным на две части,
было делом мгновенным.
Максимов сделал несколько глубоких вдохов-выдохов
и, под конец набрав возможно больше воздуха, пригнул­
ся, как перед решающей схваткой в дзюдо, и бросился
к соседнему номеру.
Ведя одной рукой по стене, он вслепую нащупал руч­
ку соседней двери, дернул ее, потом потряс... Не пове­
рив самому себе, он, отшатнувшись, всем телом ударил
в дверь. Но она не поддавалась. Дверь была заперта из­
нутри.
Он больше не мог удерживать дыхание. Трудней всего
давалось не дышать. Но сделать вдох было нельзя: это
грозило потерей сознания. Так же по стене Максимов
проскользнул обратно к себе, передохнул, отдышался — и
повторил, попытку. На этот раз он замолотил в дверь но­
гой, надеясь, что тот, находящийся в номере, обратит
внимание на его стук. Нет... глухо.

.. .Максимов размотал с себя полотенце, черное от
хлопьев копоти, снова законопатил порожек, выжал мок­
рый костюм. Ему было неприятно и холодно, колотил
озноб не то от сырой одежды, не то от нервного напря­
жения. Омерзительно хлюпало в ботинках.
Оставляя мокрые следы на лаковом паркете, Макси­
мов вышел на балкон, почувствовав сопротивление воз­
духа, втягиваемого внутрь здания. «Раздувает...» —
вскользь отметил он и прикинул расстояние от своего
балкончика до окна соседнего номера. Балкона там не
было, но зато имелся довольно широкий и не покатый
подоконник. Да что толку? Край максимовского балкона
9 л.

Куклин

257

отделяла от этого треклятого подоконника пропасть мет-1
ра в два с половиной, никак не меньше. Не дотянуться,
не допрыгнуть. «И пытаться не стоит... — с каким-то вну­
тренним облегчением решил Максимов. — Безнадежное
дело... Впрочем... Если бы положить на перила балкона
широкую доску — други?л своим концом она отлично бы
уперлась в подоконник... Хотя бы двадцатку... — прищу­
рился Максимов. —Но я же не на складе строительных
материалов. Баста!»
Он сделал все с той же тщательностью еще несколько
узлов, но медленней, гораздо медленней, потому что все
время пытался уловить тот самый странный стук в стен­
ку. Стук больше не повторялся.
«А шкаф?! Встроенный шкаф с узкой и длинной, чуть
ли не до потолка, створкой, а? Если только она не из
полированной фанеры...»
Створка оказалась деревянной, и Максимов, уже не
теряя времени для отвертывания шурупов на второй пет­
ле, вырвал ее с мясом.
«Наношу ущерб гостиничному хозяйству... — вздох­
нул Максимов. — Интересно, сколько с меня за все это
взыщут?»
Уже вытащив створку на балкон, он остановился.
«А что, если доска не цельная, а из двух половинок
на шипах?»
Он положил дверцу между двумя стульями, чтобы она
провисла точно так же, как между краем балкона и подо­
конником, и осторожно сел на нее. Створка упруго и
послушно прогнулась. Тогда Максимов лег на створку во
весь рост, словно на молодой лед, и попробовал сколь­
зить по полированной ее стороне. Это получалось удобней
и надежней.
Доска легла хорошо, как надо: впритык к стеклу и
даже с небольшим запасом, зависая сантиметров на де­
сять за балконные перила.
258

Максимов снял пиджак, ботинки и носки, пошевелил
босыми пальцами...
«Обидно, если сорвусь... — спокойно и как-то вяло
подумал он, примеряясь животом на створку. — И всегото ничего, каких-нибудь пять-шесть узлов завязать оста­
лось. ..»
Он выматерился, качнулся назад, вбежал в номер,
.схватил с пола приготовленные и связанные куски, за­
крепил конец импровизированного каната восьмеркой на
двух железных прутьях балконной решетки, сделал на
себе страховочную петлю и медленно-медленно вытянул
руки вдоль доски, вцепившись пальцами в ее шершавые
закраинки. Потом так же осторожно, вбирая живот и
ощущая не слухом, а скорее именно животом каждый
звук под собой, заскользил над пропастью. Цветная
скрутка тянулась за ним, словно пуповина за новорожден­
ным младенцем.

.. .Максимов не смотрел вниз, лицо его было повер­
нуто к стене здания, но, весь обостренный до предела,
он скорее почувствовал, чем услышал короткий страшный
вскрик под собой и вслед за тем — отчетливый звук па­
дения чего-то тяжелого, мягкого на песчаную дорожку
дворика. Обезумевший мужчина выпрыгнул из окна...
Максимов закрыл глаза и еще раз подтянулся, кос­
нувшись на этот раз лбом прохладного стекла. Медленно
и плавно, словно в кадрах замедленной киносъемки, он
подтянул ноги и встал развернутыми босыми ступнями
на зернистую поверхность подоконника... До боли вце­
пившись в переплет рамы, он коленом высадил стекло,
обобрал осколки и просунул руку внутрь. Остальное было
проще.
На полу номера,' спиной к стене, сидела женщина.
У нее были бессмысленные, ничего не выражающие пу*
259

стые глаза, и Максимов вдруг понял, что за странный
стук он слышал: это она билась головой о стену.
Сейчас она не вопила, а стонала на одной ровной
ноте, вернее, на букве «и», которую она тянула сколько
хватало дыхания, как проигрыватель, застрявший на со­
рванной нитке пластинки.
«Она рехнулась... Бог ты мой, она же просто сошла
с ума!» — потрясенно сказал самому себе Максимов. За­
быв о страховке, он резко рванул связку, и та, дернув­
шись, одним из своих узлов зацепила доску за торец и
сорвала ее с перил балкона...
Пути назад не было.
Максимов проводил взглядом косо падающую доску
и заметил, как люди внизу разбежались, бросив что-то
четырехугольное и яркое, с крупным геометрическим ри­
сунком. «Ковер. ..— сообразил Максимов. — Большой ко­
вер из холла! Ишь ты, как грамотно...»
.. .Он сильно ударил женщину сначала по одной щеке,
потом по другой, затем схватил ее за плечи и потряс.
Она мотнулась в его руках, перестала тянуть свое «и-ии-и-и...», но тут же свалилась на пол. Шок не проходил.
Максимов кинулся в ванную, но это был не его номер:
ванна была сухой, а из крана не выжималось ни капли.
Графин на столике тоже был пуст.
В номере женщины было заметно жарче и явно при­
пахивало дымом: он располагался ближе к лифтам, а
значит, и к центру пожара... Дымок, синий и въедли­
вый, просачивался уже в щель у порога. Время было на
исходе, Максимов с сожалением представил свой балкон,
где была закреплена почти готовая связка. Здесь ее мож­
но было заново привязать только за батарею под окном.
Сколько потеряно!
.. .Четыре простыни, разорванные пополам торопливо
и неровно, дали Максимову еще метров двенадцать-три­
надцать. Он теперь не мог вспомнить, сколько узлов за­
вязал: двадцать один или двадцать три, но времени все
260

равно не оставалось. Огонь мог в любое мгновение взло­
мать дверь, и тогда — хана.
Максимов распахнул окно настежь, под мышки под­
тащил к нему женщину, сделал двойную петлю — под
грудью и через ногу и затянул ее беседочным узлом.
Потом, словно мешок с цементом, перевалил неподатли­
вое и безжизненное тело через подоконник... Внизу за­
кричали, но Максимову было уже все равно.
Потравливать одному примерно пятидесятикилограм­
мовый груз, и, в сущности, на руках, было очень тяжело.
Пропуская каждый узел вокруг трубы батареи, протал­
кивая его между трубой и стенкой, Максимов всякий раз
наступал босыми ногами на связку, всем своим телом
чувствуя натяг, и всякий раз боялся, что не выдержит.
Но еще больше он боялся ощутить, что веревка вдруг
ослабла...
Где-то на уровне пятого, судя по пройденным кускам,
этажа произошло совершенно непредвиденное: видимо,
от свежего воздуха женщина частично пришла в себя.
В ужасе от высоты, на которой она оказалась, она стала
извиваться в петле, не понимая, что происходит, и при
этом верещать отчаянным поросячьим визгом, тоненько
и противно:
— Пусти-и-и-и-и-те! Пусти-и-и-и-те ме-ня-а-а...
И самое глупое, чего никак не мог предположить
Максимов, она дергалась и крутилась, пытаясь сбросить
с себя петлю и во что бы то ни стало высвободить руки.
Правда, Максимов не опасался, что она выскольз­
нет,— беседочный узел женщине не развязать, но он бо­
ялся при очередном рывке не удержать ее и... Но об этом
лучше не думать!

.. .Последнее из подготовленных полотнищ Максимов
закрепил наглухо и с трудом заставил себя выпрямить­
ся. Пальцы больше не сжимались. Их сводило судорож­
261

ной дрожью. На левой ладони налился и лопнул крова­
вый волдырь, причинявший неимоверную боль. Нестер­
пимо ныла спина, и мелко-мелко тряслись мышцы на
ногах, в которые будто насыпали свинцовой дроби.
До земли не хватало метров четырех... Но сейчас
он не в силах даже разорвать оставшиеся покрывала.
Его охватило какое-то усталое равнодушие, в том числе
и к собственному спасению.
«Вот так, братишка... — ласково сказал Максимов
самому себе.—А времени у нас с тобой самая малость».
Он сделал несколько привычных упражнений, чтобы
стряхнуть, победить эту проклятую усталость, возродить
мышцы к новой работе.
Все тело отозвалось болью.
«Не хватает еще, чтобы именно сейчас меня хватил
радикулит...» — невесело пошутил Максимов и как заве­
денный поплелся в ванную, чтобы сунуть саднящие ла­
дони в воду. Опять он запамятовал, что не в своем но­
мере! Боль не утихала, и он почти бессознательно при­
ложил ладони к пластику двери, такому прохладному на
вид, и тут же отдернул руки: дверное полотно было
прямо-таки обжигающе горячим...

.. .Внизу, слава богу, догадались. К женщине, кото­
рая уже устала верещать и болталась гигантским об­
мякшим маятником, подогнали хлебный фургон. С крыши
фургона двое мужчин дотянулись до нее и не то развя­
зали, не то разрезали узел. Женщина плюхнулась им на
руки, и Максимов хотел было втянуть освобожденную
снасть наверх, чтобы нарастить недостающие метры. Но
один из мужчин удержал конец и, ободряюще замахав
рукой, закричал что есть духу:
— Обожди, друг, обожди-и-и-и! Сымут! Не спуска-аай-ся-а-а-а!
262

Максимов посмотрел на него и похолодел от мысли,
что этот доброхот в целях сохранения его, максимовской,
жизни, пожалуй, способен дернуть и порвать связку. Или
прицепит к машине и рванет... Он отпрянул от окна, не
в силах услышать, как рвется связка — с таким трудом
созданная из ничего ниточка от смерти к жизни. Но раз­
думывать больше было нельзя. Максимов упрямо мот­
нул головой и перекинул ногу через подоконник. Он
услышал сирену пожарной машины, но уже не видел, как
за его спиной лопнула дверь и огонь сразу охватил ко­
сяк. ..

ТЕТЯ ДУНЯ

репкотелая старуха с загорелыми по
плечи руками, в фартуке поверх про­
стецкого платья, подпоясанного ве­
ревкой, в белом платочке и старых,
разношенных китайских кедах ловко
ворошила сено.
— Здравствуйте, тетя Дуня! Не
помочь?
— Да какой с тебя помощник, с городского-то? А я —
первая косица была в колхозе-то. Теперь вот только мухи
обсидели...
— Сколько же вам годков, ежели не секрет?
— Да вот, что на витрине — то и в магазине. Сколь
на мне — столь и есть.—лукаво прищурилась она.—
А сколько дашь?
— Ну, раз на пенсии... Так что-нибудь под шесть­
десят?
Мы присели на нагретую солнцем пожню и пососедски слово за слово — разговорились. Вернее, гово­
рила одна тетя Дуня, а я слушал.
263

— Шестьдесят седьмой мне минул. Зажилась я.
Устала... В будущем году буду лапти в могилу соби­
рать. Пора уж, видать. Меня мужик-то вот уж восемна­
дцать годков к себе зовет. Поди, облежался один-то...
Как выходит — так и выходит, в сорок восемь лет овдо­
вела. .. Оставил меня ни молодой, ни старой... А поми­
рал— наказывал: взамуж снова не выходить. Говорит,
ты у меня больно самостоятельная, бить тебя будут. Я-то,
мол, облежусь как следовает, место нагрею, ты уж ко
мне под бок и ляжешь... Да вот уж третий раз его хо­
роню— все на новых местах. Все кладбища перетаски­
вают... Нет землице покою! Пятьдесят пять хозяину-то
было. По нонешней жизни, совсем молодой еще. Только
бы и жить! Печень у него больная была. Брат все угова­
ривал: тебе, мол, нельзя вина пить. А мой-то упирается:
не хочу, мол, под братову дудку плясать! Вот и допля­
сался. Сильно он болел, как с фронта пришел. А потом
и помер. А я ему шестерых сыновей наносила... Один-то
помер в малолетстве, троих на войне побили, двое живы,
да не при мне, — отрезанные ломти... Ну-ка, старший-то
мой с девятнадцатого года. Мне, девчонке, девятнадцать
сравнялось — он и народился. Да и тогда, помню, война
была... Сколь ему сейчас было бы? Сорок семь? Вот...
Был бы в силе наш Василий... Мужик в соку... А я — все
живу. Одна да одна. Совсем уж и с домом зашишкалась... Двое-то сынов навроде и есть... да ить как ска­
зать? В народе-то сказывают: один сын — не сын, два
сына — полсына, а вот три сына — сын... Ну, так у меня
та самая половина и есть... Первый-то по крестьянскому
делу совсем негож. Слабый... Внучка, правда, спасибо,
присылает на летнюю-то волю да на травку из города из
своего. Я для внучка-то вот и козочку держу. Корову
мне одной не осилить — так я козочку. Все вдвоем-то и
веселее, да я зимой ее и в избу беру — ночи коротать...
Да и внучок когда молочка козьего попьет. Козье-то, пар­
ное, силу оказывает, оно — пользительное!
264

— А второй что же? Он где?
— Тот в дальних краях... Камчатка — есть такая?
— Верно — далеко.
— Вот и выходит: Камчатка — земли кайма. В море
тихом, на корабле работает. На рыб охотится. Нешто
здесь, в России, рыбы-то мало? Жадный он... Ему для
денег любой карман узок, ему бы их вилами да на воз
накладывать...
— Хорошо, говорите, зарабатывает, а не помогает?
— Я ж и говорю: жадный он. Все копит, копит...
А куда копит? Мне вот невестка пришлет иной раз денег
от него тихомольным порядком... Да рази мне от них
деньги нужны? А внуков — двое у них, девочка да маль­
чик,— я и в глаза не видела. Мыслимое ли дело, при
живой-то матери?
— Что же, и не навещал ни разу?
— Навещал, как не навещал! Да уж лучше бы и не
навещал, сраму меньше бы от соседей было...
— Пил, наверно, сильно?
— Если б и пил, так оно разве в укор? Пьяный-то
проспится... Не-ет, тут другое было дело. Леторейных
билетов я купила — на рубель три. В нашем сельпе про­
давали на сдачу. Продавщица мне и скажи: бери, мол,
тетя Дуня, вдруг да телевизор выиграешь али холодиль­
ник. .. Это за тридцать-то копеек? Ну, хитрые же люди...
Я ей поверила да и купила, значит, три-то билета... По­
ложила да и забыла. А тираж вышел, мне в сельпе опять
и напомнили: как, мол, тетка Дуня, ковер не выиграла?
Ну, я очки, стало быть, нацепила да и стала номера смо­
треть. А у меня эти цифры-то, ровно муравьи, перед гла­
зами шевелятся, друг на дружку наскакивают, совсем
живые, мне никак их в толк не взять. Хорошо, сосед Иван
Андреевич помог разобраться что к чему. Да и сообщает:
ты, говорит, машину выиграла...
А я ему — зачем, мол, мне швейная-то машина? Шить
мне не из чего, да и ни к чему, а саван-то суседки и на
265

руках сметают. А он смеется: да нет, говорит, разрешите
вас поздравить: вы, говорит, выиграли крупный выиг­
рыш — автомашину «Запорожец». Стоимость тут озна­
чена: две тысячи двести рублей... Это за мои тридцатьто копеек? Батюшки светы, думаю, что же я с такенной
кучей денег делать-то буду? Куды дену?! По займам ни
разу в жизни бабка не выигрывала, а тут на тебе — сча­
стье привалило на четырех колесах, не было ни гроша,
да вдруг «Запорожец». В хлев я его, что ли, поставлю?!
Вот, думаю, сынки-то мои порадовались бы сейчас!
Такую им игрушку матерь приготовила... Наиграться-то
мои сыночки не успели, да и неженаты погибли все...
Може, и нецелованные... И так мне по бабьему-то делу,
по материнской склонности, девочку хотелось, а все сыны
шли. Тот, значит, что помер в голодный год, — с девят­
надцатого был. Второй — с двадцать первого, третий —
погодок, с двадцать второго, а четвертый — с двадцать
пятого. Тех и взяли. Первые по одному только письму
прислать и успели: прощай, мол, мама, на фронт едем,
да и не письма, а открыточки с дороги. А Мишеньку-то
мово сначала учиться послали в сорок третьем, а ученого
уже и убили в чужой стороне, за границей. Последнего
своего, Степана, я уж в тридцать втором годе принесла,
после коллективизации. Всю войну двое при мне были —
Сергунька да Степка, последыш.
В войну-то жили и голодные, и холодные. Младшие
в школу босиком, — обувки-то никакой, и взять негде...
А мне — горевать горюй, а с делом воюй. Цыплят я вы­
ращивала. Так около них скорну только на ящике, часа
три за сутки-то, и все. Тридцать семь пудов зерна пере­
малывала на жерновах на ручных своими руками. Да
семь гектар косила, да еще три — серпом убирала. А с
меня и налоги берут, да и с займом нажимают. Однажды
на подписке председательша наша, женщина по фами­
лии Одпнокова, и говорит: что вы, говорит, на нее нажи­
266

маете? У нее на фронте трое, ей бы надо еще дать, а не
с нее брать.
И верно — крыша худая, с мальчишками ее соломой
крыли, да и ту потом на корм весной стягивали...
Так и осталась я Орина мать солдатская. Теперь легко
иным жить, так судьба по головке и гладит, а мне за
всю жизнь отдохнуть денька не было... А тут — ма­
шина.
Иван Андреевич и разъяснил: имеете, мол, полное
свое право взять за данный предмет деньгами по пол­
ной стоимости. В сберкассе мой билет проверили — все
верно: выиграла.
Да не поверите: в газете нашей районной «Путь ком­
мунизма» так и было пропечатано, у меня и вырезка хра­
нится, потом покажу: «Колхозница села Хлебово Лунева
Авдотья Тихоновна, пенсионерка, выиграла по леторейному билету автомашину «Запорожец». Вот как! И — но­
мер. ..
Звону было — на всю ивановскую. Хоть в телевизер
меня показывай! Да не зря говорят — в копнах не сено,
в долгах — не деньги...
Ну, а тут сын мой, Степан который, на побывку при­
ехал в гости. Только женился, значит, — жену показать.
А как он газету-то прочел — аж с лица переменил­
ся!
«Не получала еще?» — спрашивает. «Лежат, — отве­
чаю.— Может, я еще те билеты впрок в кадушке засо­
лю. ..» — «А ты где облигации-то свои хранишь? — допы­
тывается. — В надежном ли месте? Как бы кто не поль­
стился. ..» — «Да вот, в божнице, — отвечаю. — Кто же в
деревне-то да у своих скрадет?!»
Ну, погостил еще сынок мой ненаглядный, с дружками
старыми попировал, которы остались да не разъехались,
и уехал благополучным порядком.
А мне вскорости понадобилось крышу на сарайке
267

перекрыть. И чего, думаю, я жаться буду — шиферу куп­
лю! Да отрез на платье, да кофту шерстяную теплую. Я ж
теперь — богачка! За выигрышем пойду!
Платок праздничный одела да ридикюль взяла —
у меня как-то дачница жила, так оставила, — кто их там
знает, сколь этих денег будет, не в корзине ж их назадто несть. Ну и народ, конечно, со мной увязался — соседи
да подруги, да Иван Андреич с хозяйкой. Всем интерес
выходит на такие-то деньги поглядеть...
И по всему селу шепоток: тетка, мол, Дуня за вы­
игрышем пошла! У сберкассы, значит, очередь, а меня
пропускают. Иван-то Андреич меня к окошечку подвел
да так торжественно, словно речь говорит на ноябрьских
праздниках, и заявляет в окошечко-то: желает, мол, граж­
данка такая-то получить всю сумму выигрыша налич­
ными деньгами! Я ему все три билета и даю, из рук в ру­
ки, помню, на одном — том самом — крестик я в углу
поставила, отмету сделала, чтоб не спутать. Я кассирше
и говорю: «Ты уж сама посмотри там, который с крести­
ком. ..» А она и говорит: «На этот раз ничего нет, тетя
Дуня!» Я так и присела, я так и ахнула! «Как, говорю,
нет, когда и номер мой в газете был пропечатан?» Кас­
сирша мне в ответ: «И правильно было напечатано, а это
вы принесли другие билеты». — «Как другие, когда эти са­
мые?! И крестик должен быть...»
А Нинка-кассирша, нашего же зампредсельсовета
дочка, я ее с малолетства знаю, сама чуть не плачет: «Не
те это билеты, тетя Дуня, и серии-то вовсе не из этой
пачки, что у нас в продаже были. Вон у меня из прошлыхто, мол, еще несколько штук осталось. Не было у нас в
районе таких номеров!»
Народ-то — шу-шу-шу да ха-ха-ха! Разлетелась, мол,
тетка Дуня... И тут меня как обухом по голове ударило:
один ведь Степан знал, где билеты-то лежали! Недаром,
значит, расспрашивал... Тут я губы сжала, чтобы не за­
плакать, да и говорю: «Ах я дура старая! Память-то со­
268

всем стала дырявая... Напрочь и запамятовала, что
билеты-то сыну Степану на обзаведенье с новой женой
подарила... Извините, мол, люди добрые, и ты, Ниночка,
за оплошку, а на том и вам всем спасибо!»
Не знаю уж, кто поверил, кто не поверил, что у меня
память отшибло, а дело прошлое: сынок-то мой, Степанушка-последышек, это, значит, билеты те подменил...
Подменил да не признамшись и уехал. Да разве ж я ему
так не дала, разве ж я для него этих бы денег да пожа­
лела? Да пропади они пропадом! От стыда только я го­
това была живой в землю закопаться. Не помню уж,,
как и до дому дошла...
Иван Андреич, он у нас с понятием, намекал опосля,
что, мол, через суд можно хоть половину обжаловать —
ведь и доказательства были, весь район газету-то читал,
номер видел... Да как же это мне и с родным своим
дитем судиться?!
— Да... История, конечно, противная... Ну, а тот
сын, что в городе осел?
— То-то и оно, что осел. Зовут к себе. А я не хочу на
чужие-то хлеба. Сердце у меня плохое стало. Думаю —
уж так и помру на своих. Хоть и черствое, да свое...
Устала я... Все думаю — лягу, посплю. А сна-то нет, из­
вертишься вся, хоть шею кусай. Ну, книжку возьму.
Теперь вот только и почитать. Да что это я так разгово­
рилась сегодня? Это как в Питере был извозчик. Сын
у него помер. Так он к каждому седоку с этим приставал:
вот, мол, барин! Сынок у меня помер. Ну, кто посочув­
ствует, кто и промолчит...
— Знаю этот рассказ. Писателя Чехова. Очень хоро­
ший. ..
— Вот... Так и все помрем. И больные, и здоровые,
и те, кто крадут, и те, у кого украли...
— Значит — уравниловка?
— Да, все в одну землю... Никто еще в небо-то не
269

взлетел. Так-то... Ну, пойду спрошу у Ивана Андреевича,
нельзя ли сенцо к нему на поженку пока сложить. А то
он у нас человек принципиальный..,

СТОГ СЕНА

ебят в семье было семеро...
И — случай куда как редкий в на­
шу пору, тем более с качественной
его стороны — все сыновья. Отец —
Василий Прохорович Никишин, сов­
хозный механизатор, шофер, трак­
торист, комбайнер и вообще мастер
на все руки — души в своих детях
не чаял. Никто на селе не упомнит, чтобы он дал комунибудь из своих сынов затрещину или зацепил грязным
словом. Словно бы мимоходом заметит иногда кому по­
старше:
— Сынок, ты... это самое... портки-то поберег бы...
Валентину-то на следующий бы год пригодились...
И — все.
Пожалуй, наблюдалась в семье этой одна странность,
вернее, не странность даже, а некая многозначительная
особенность: имена всех сыновей неукоснительно начи­
нались на букву «В». Ежели по порядку их поименования, то, выстраивая со старшего, выходило так: Влади­
мир, Виктор, Валентин, Вячеслав, Всеволод, Валериан
(именно что Валериан, а не Валерий! Как Куйбышев...)'
и, значит, напоследок — Василий, вернее — Васька-младший, потому как старшим был сам вышепомянутый отец
Василий Прохорович.
— Я вот все с железом да с железом вожусь... —
рассуждал он,— Шестерни там всякие да коленвалы. Вре­
270

мя, стало быть, такое — железное. Железо — оно' не на
ласку, оно на ум да на сноровку отзывается. А руки-то
у меня — по дереву скучают. Возьмешь вот в руки косье
или грабелище — оно ж в руках теплеет, тебе силу пере­
дает. .. Я вот в Кижи с экскурсией на пароходе плавал,
храм-то тот знаменитый осматривал. Сооружение, одно
слово! Уж я бы с теми плотниками поработал, уж и пора­
ботал бы!
И с удивлением разглядывал свои руки, пропахшие
соляром и в жестких, словно бы металлических, заусен­
цах возле больших выпуклых ногтей.
В селе о Василии Прохоровиче говорили с уважени­
ем, в котором сквозил оттенок восхищенного недоверия:
— Ты ему в нужном месте в землю только кол во­
ткни — он тебе вокруг того кола дом поставит, печь сло­
жит, окна застеклит, замок скует да на дверь повесит,
ключ тебе вручит — и на полбанки не спросит... От «А»
до «Я» — все работы произошел!
И сам Прохорович любил повторять принародно:
— Мы по дереву все могём, только вот лестницу не
могём, потому как долбежки невпроворот много... Ста­
меску ступишь...
И нельзя было понять, шутит ли он или говорит серь­
езно.

Жена его — с самым что ни на есть простецким име­
нем Марь Ванна — работала дояркой. Да не на компле­
ксе каком знаменитом, а на небольшой, на сто двадцать
голов, ферме. Профессия эта в селах с неполной, так
сказать, механизацией, сами знаете, не сахар. Но именно
к ней — плотно сбитой тридцатидевятилетней женщине,
с обширной тугой грудью и добрым, всегда веселым ли­
цом,— именно к ней, говорю я, это молочное занятие
очень подходило. Ставя вечером на семейный стол с пол­
новесным стуком ведро парного молока с неопавшей еще
пеной, она неизменно командовала:
271

— Ну, ребята-телята, на водопой!
Она еще исхитрялась бегать на танцы и на спевки
совхозного хора и порою после серьезных репетиций, не
чинясь и не церемонясь, хватив с подругами в буфете
Дома культуры рюмку-другую сладенького портвейна,
лихо твердила:
— Эх! Да я бы еще трех-четырех заделала бы, не
треснула, да боюсь — мужеських имен не хватит!
Старшему ее сыну Владимиру только-только сравня­
лось восемнадцать, и ему после успешного окончания
межрайонных курсов была доверена сияющая свежей го­
лубой краской «Беларусь». Осенью его ждал призыв в
армию, а пока он работал, прокладывая, так сказать,
свои борозды след в след за отцовскими...
Василий Прохорович всего один раз остановился
у кромки поля, где работал сын, посмотрел на его отвалы,
сунул руку в теплую борозду и, дождавшись, пока сын
кончит очередной прогон и обернется, только тогда пома­
хал рукой.
— Сынок... я тебе... это самое... так скажу... — по­
мялся отец и глянул немного в сторону, где на свежевспаханных угодьях дружно кормились черные нетороп­
ливые грачи и белоснежные суетливые чайки — Так, зна­
чит, скажу: раз вырулил на прямую дорогу, давай уж до
конца... это самое... без огрехов...
— Да ладно тебе, батя, — немногословно ответил
сын. — Сделаем...
И все.

А меж тем эту самую сохру — бывшую пойменную
целину, поросшую серым скучным ольшаником да, ближе
к воде, белой ивой, — никто не знал лучше, чем Василий
Прохорович.
.. .Тогда пришла из области грозная директива насчет
кукурузы. И печать местная тут же, конечно, в литавры
ударила! Мол, и не овощ она, кукуруза эта, а вроде бы
272

христово спасенье на водах. Тут вам и крахмал, и кор­
мовой белок, и нейлон, и силос, и целлюлоза, и тебе в ней
то, и тебе в ней другое — только что не чугун из нее вы­
плавлять. ..
Ну и выплавили... Сами небось помните, сколько
дров наломали с этой кукурузой.
Агроном наш, блаженной памяти Евграф Никифоро­
вич Крайнев, за голову схватился.
— Это в наших-то северных краях?! — кричит. — На
наших неудобях? При пятидесяти семи солнечных днях
в году?! В году! Эх, дурачье, толкай паровоз по пахо­
те. ..
Прямо так и застонал человек, словно бы зубы вдруг
заломило, да не один там и не два, а сразу — всю че­
люсть. ..
Мужик он был головастый, степенный, хоть и с граф­
ским именем, а коренной крестьянин, и неуступчивый.
Ох и неуступчивый!
На районном активе с выкладками выступил. Не счи­
таемся, мол, с природными условиями, игнорируем мно­
говековой опыт наших дедов и прадедов...
Ну, стало быть, как человек ученый и партийный, за­
гремел наш Евграф после того актива в самый дальний
угол с понижением в должности — за недопонимание го­
сударственной линии. Тогда на это дело было споро:
волевое решение...
Ну, сохру-то нашу взломали. Распахали, стало быть,
пойменные луга нашей красавицы речки Любавицы. Это
надо же, какое ей в народе имя было дадено — Любавица... Не зазря ведь... Секрет масла-то знаменитого, во­
логодского, думаешь он в молоке? Не-е-ет... В разно­
травье нашем, в луговых компонентах. Редкостное при­
родное, значит, сочетание... Ну, да отвлекся я. Намаялся
тогда с этой сохрой Василий, ох и намаялся! Земля-то на
первый взгляд жирная, да в ней и корни столетние, и
камни, и глины. А ну-ка попробуй какой валун да из
273

глины прибрежной выковырнуть... Наломаешься. Так и
пересаживался Василий с трактора да на бульдозер, вы*
правил поле — душе праздник.
А как узнал, что ему же надо это поле да кукурузой,
согласно директиве, засеять, — наотрез отказался. Небу*
ду, мол, землю зазря поганить...
Уперся мужик — и все тут. А председатель старый
взъярился, по столу кулаком и перевел, значит, Василия,
передового механизатора, за невыполнение распоряже­
ния в скотники. Не обидно ли? А Василий ничего, на
председателя только глянул, будто насквозь прожег, не
сказал ни полслова. Стал на ферме корма задавать да
навоз из-под коровьих хвостов подбирать. Такое дело...
А поле-то никитинское кое-как, с грехом пополам,
кукурузой засеяли. Лето, помню, дождливое выпало, бес­
солнечное. Сырость да холод... Уродилась кукуруза чах­
лая, низкорослая — по колено. Да и ту не успели до ума
довести — вся кукурузная, стало быть, поросль ушла
под снег...
Однако об уборке отрапортовали полностью, по всей
отчетной форме.
Гром грянул нежданно: телефонограммой известили,
что прибывает областная комиссия по проверке кукуруз­
ных обещаний. И колхоз-то был не из передовых, не очень
его гости жаловали, а тут — на тебе!
И надо было так случиться, что поля бедолажной кукурузенки — торчат себе бурой неопрятной щетиной!—'
располагались парадным строем вдоль дороги, ведущей
на центральную усадьбу. Любой комиссии в глаза бро­
сится!
И единственного моста через Любавицу опять же ко­
миссия никак миновать не могла. Тут уж по причине не
столько географической или саперной, а, так сказать, по
эстетической... Именно на этом аккуратном новом мо­
сту директор «Облсельхозтехники» Георгий Александро­
274

вич Попов всегда останавливал свою машину со всем
почетным эскортом, тяжело выбирался из нее (мужик он
был грузный, центнера на полтора), подходил к перилам,
снимал велюровую шляпу, втягивал ноздрями воздух и
восхищенно говорил сопровождающим:
— А?! Российские просторы...
Привычку эту знали, и избежать подобной остановки
на фоне близлежащей кукурузной промашки никакими
средствами было нельзя.
У старого председателя, который только-только об­
легченно вздохнул, отделавшись победным рапортом:
мол, столько-то скосили, столько-то... хе-хе... молочно­
восковой спелости... заложили на силос...— от подобного
горького побелели скулы. Тощал он прямо на глазах.
Один быстрый колхозный «умелец» — нет, упаси бог,
не Василий Прохорович! — придумал злое сельхозприспособление: к гусеничному тягачу приклепать укосины,
навроде крыльев, а на них пустить на тросах железнодо­
рожный рельс подлиннее — волоком, значит, по полю...
В самом деле — об уборке нельзя было и думать.. Да и не
успеть... А тут — враз пришибет, пригладит, все, что
торчком стоит, — собьет. И концы в воду...
Деликатное это дело решили поручить Василию Про­
хоровичу как рукастому механизатору, — и само, значит,
приспособление, да и работенку ту специальную.
Бывшего своего комбайнера, нынешнего скотника,
председатель застал с навозными вилами в руках... По­
играл он желваками, а шапку перед Никишиным сломал.
— Что, председатель? — поинтересовался тот. — Пе­
ред наземом никак шапку сымаешь? Оно и верно — кидай
зерно в грязь и будешь князь. Дерьмо — а пуще другого
какого средства кормит... Диалектика?
Председатель с готовностью подхватил и шутливый
тон (видать, христосик этот зла не помнит), и ученое
словцо.
275

— Оно вот какая диалектика выходит нынче, Василий
Прохорович... — в тон пропахшему навозом скотнику
завел руководитель. — Надо бы коллектив наш выру­
чить. .. На тебя надежда, как на передового механиза­
тора.
Он запнулся, невольно взглянув на вилы, как раз ко­
вырнувшие жирный пахучий пласт. Но Василий Прохо­
рович не перебивал. Он спокойно дослушал просьбу сво­
его председателя до конца, спокойно выдернул вилы из
кучи и так же спокойно ответил:
— Не думай, что я твою глупость руководящую при­
крывать буду. Ты не хозяин, ты на земле — чирей. Вали
отсюда, как пришел!

Кукурузу, однако, повалили. Нашелся прихвостень...
Ночью работал, тайком от односельчан.
Но не помогла показуха. То ли слушок просочился
наверх, то ли смелый человек нашелся, что все партий­
ному руководству обсказал — неизвестно. Но только лоп­
нул прежний председатель действительно как чирей.
Колхоз реорганизовали в совхоз. Новый председа­
тель— так меж собой продолжали звать нынешнего ди­
ректора,— можно сказать, свой оказался, не пришлый,
как раньше, да навязанный правлению сверху, а мест­
ный, из соседнего района. И повел он себя на первой поре
странно.
Собрал он руководителей совхозных теперь служб —
и агронома главного, и главного зоотехника, и главного
овощевода, и главного инженера, да и прочих нерядовых
лиц десятка два — и направился к дому Никишиных. На
дворе остановился.
— Василий Прохорович! — громко позвал он. — Сде­
лайте милость, выйдите к народу.
Любопытствующие, которыми обросло неожиданное
276

шествие, обсевшие забор, и члены делегации, обступив­
шие крыльцо, притихли. Что-то будет?
Василий Прохорович вышел на крыльцо в расстегну­
той нижней рубахе и домашних туфлях на босу ногу.
На коленях у него пристала мелкая стружка, светлая,
как солома, — мастерил чего-то по домашней надобности.
Остановился, держась за точеный фигурный столбик
(своя работа!), и ждал...
За ним, тоже не дыша, выстроились пятеро сынов,
а шестой (седьмой тогда еще не народился!) удобно
устроился на руках у Марии, с тревогой вглядывающей­
ся в лицо нового директора. Но за всей ее могучей фигу­
рой чувствовалась такая тыловая надежность, что за за­
бором зашумели, заулыбались и к крыльцу полетели
приглушенные голоса:
— Не боись, Марея... Бог не выдаст, свинья не съест.
Не дадим в обиду...
И тут новый председатель, директор то есть, шагнул
к крыльцу, остановился у нижней ступеньки... и отвесил
вроде бы всей никишпнской семье долгий поясной поклон.
— Низкое вам спасибо, Василий Прохорович, — разо­
гнувшись, громко проговорил он и повел рукою на ахнув­
ших от этого поклона сельчан. — Говорю общее наше
спасибо за совесть вашу хлеборобскую, за то, что не
уронили крестьянской чести. На таких, как вы, наша
земля и держится. Стояла и будет стоять!
Никишин покраснел, отшатнулся от столбика, но тут
все зааплодировали, ровно на концерте на каком... Это
надо же — вот уж отчудил зрелище директор! Вовлечен­
ные в общий душевный порыв, захлопали в ладоши и все
пятеро сыновей, и даже тот, тогда последний, не Вале­
рий, а Валериан (как Куйбышев...), всплеснул ручон­
ками. И загулъкал весело.
Тут и взрослый народ засмеялся с особой внутренней
освобожденностью. Понравилось...
277

А директор — председатель новый, — теперь уже по­
луобернувшись ко всем, боком к крыльцу, словно бы сам
с собой разговаривая, продолжал речь:
— Если бы раньше земледельца спросили по нынеш­
ней терминологии: ты кто по профессии? — он бы ответил
одно: крестьянин. Тяжко всегда давалась земля, оно и
верно — тяжко. Однако ношу свою по земле несли, тем и
возвышались. Землей возвышались и трудом на ней утвер­
ждались! Теперь вот говорят: спе-ци-а-ли-за-ция... Де­
ревню, мол, специализация спасет. А на селе да на земле
нашей одна должна быть специализация — хозяин... Вер­
но я говорю, Василий Прохорович?
— Куда уж вернее... — согласно выдохнул тот.
— Так вот, раз' верно... — засмеялся председатель.—
В гости пока не прошусь, хоть и завидно мне у вас в го­
стях побывать, Мария Ивановна... — обратился он к хо­
зяйке.— Не сдружились еще, а незваный гость... извест­
но, хуже кого! — он махнул рукой. — А вот насчет ва­
шего хозяина... — Он сделал паузу. — Насчет хозяина
вашего... Принародно, при всех перед ним извиниться
хочу. За прежние обиды прошу простить... — И он снова
склонил крупную умную голову в низком поклоне перед
крестьянским крыльцом. — Сами знаете, дураков и при
советской власти хватает! Не сеют их, не жнут, они сами
родятся... Не сорняки — враз не повыдергаешь... И ком­
байном не возьмешь!
— На советскую власть я обиды не держу... — тихо,
но внятно сказал Никишин.
— В хороших механизаторах у нас нехватка...—
как-то незаметно перейдя на деловой будничный тон,
сказал директор совхоза.— Вам уж, Василий Прохорович,
будьте так добры, помогите нам, — примите под начало
комплексную механизаторскую бригаду... Всем миром
просим... Так ведь? — хитро подмигнул директор окру­
жающим.
278

Те согласно и дружно зашумели.
- — Правильно! — закричали из толпы. — В самую
точку! Не отбрехивайся, Василий!
Василий Прохорович подождал, пока утих шум, а по­
том так же тихо, не повышая голоса, осведомился:
— Когда на работу выходить?
— А завтрева и начнем! — по-свойски ответил дирек­
тор — новый председатель.

И вот...
Так уж случилось, что Колька Крайнев, первокласс­
ник по прозвищу Краюшка, и Васька-младший подожгли
совхозный стог...
Ничего не скажешь, заманчивое это дело — проделать
в боку свежесметанного стога небольшой лаз, толькотолько чтобы головой вперед пролезть внутрь, а уж там
выковырять в душистом, щекочущем нос сене тесную тем­
новатую пещеру. Теперь останется только подобрать клоч­
ки и обтруски, осыпавшиеся у входа, и законопатить его.
Можно прикусить кисловатый, словно бы подвяленный
стебелек клевера и долго жевать его, перебирая зубами,
вдыхать неповторимый запах подвядшего разнотравья и
поверять друг другу заветные мальчишеские тайны...
Ежели немного покопаться, то приходился малолет­
ний Колька Крайнев недальним, родственником незабвен­
ных лет агронома нашего — Евграфа Никифоровича. Да
ежели правду сказать, так у нас в северных деревнях
почитай что все родственники. Фамилий немного, а уж
такие разветвленные! И целые деревни есть: и Крайновки, и Никифоровки, да и село Никишино тоже имеется.
Это — по определяющим, значит, фамилиям. Но это я
так, к слову пришлось. Не в фамилиях дело, бывает, и
яблочко от яблони-то во-о-он как далеконько укаты­
вается!
279

— Я, когда вырасту, шпиёном стану! — решительно
заявил Колька-Краюшка.
Васька в темноте пещеры отчетливо представил раз­
летевшиеся по Колькиной физиономии веснушки, отчего
тот был похож на кукушиное яичко, и крепко засомне­
вался.
— А почему — шпиёном?
— Я страсть как люблю за всеми следить. И в замоч­
ную скважину подглядывать! Я и за мамкой своей под­
глядываю, когда к ней гости приходят...
— Нет... Тогда неинтересно шпиёном быть, — рассу­
дил Васька-младший. — Лучше трактористом.
— Хе! Трактористом... — презрительно цыкнул сквозь
зубы невидимым плевком Краюшка. — Знаешь, сколь
шпиёны денег заколачивают? Ух ты! Как моряки в за­
гранке! И они тоже по всем заграницам ездиют запросто.
И едят... в этих... в ресторантах...
— А я парное молоко больше люблю... — твердо за­
явил Васька
— Это потому, что у тебя мать коров за сиськи дер­
гает!
— Она не дергает, она аппаратом доит! — авторитет­
но возразил Василий-младший.
Краюшка не вступил в бесплодный технический спор
и зашел совсем с другой стороны.
— Закурить хочешь? — важно спросил он. — Все шпи­
ёны в телеке курят!
— Ау тебя есть? — почему-то шепотом спросил Ва­
сек.
Вместо ответа Краюшка потряс невидимым короб­
ком. В нем, словно сухие горошины в созревшем стручке,
застрекотали спички.
— С фильтером! — хвастанул Колька и, достав неви­
димую сигарету, шоркнул невидимой спичкой по боко­
винке невидимого коробка... Спичка вспыхнула, слов­
280

но выстрелила. От неожиданности Краюшка выронил
спичку...
Сено занялось мгновенно. Обожженные ребята с воп­
лем вывалились из своей укромной пещеры.
Не думайте, что добротно сметанный, плотно убитый
стог сена горит быстро.
Горит он, правда, как спирт — ровно и без дыма, но
не весь стог враз. Огонь перебегает, словно бы выбирает
место посуше, поподатливее, то там займется, то здесь,
тлеет, или — как у нас говорят — шает, оставляет черные
проплешины. Обгрызает сено по бокам. А вот если ве­
терком потянет — тут пойдет калить, словно бы угли в
гигантском поддувале, вот уж подлинно — геенна огнен­
ная!
Смотреть на это издали — и то боязно, а подойти да
что-нибудь сделать — и вовсе мочи нет...
Народ-то собрался, конечно, подбежал кто с ведром,
кто с багром — а не подступишься. А мальцы-то, Колька
да Васька, и позадохлись чуток, пока выползали, да и
перепугались насмерть. Им бы скрыться с глаз долой,
пока взрослые поостынут, а у них от страха и ноги будто
отнялись. Стоят чумазые, не шелохнутся. И не плачут.
Вопила только бабка Кольки Крайнева — именно во­
пила, истошно, но как-то лениво, на одной пронзитель­
ной ноте: «И-и-и!»
Время от времени она останавливалась, переводила
дух, деловито давала затрещину Краюшке, зло взгляды­
вала на подходивших односельчан и заново начинала
причитать:
— Ну, каки дети пошли, а? Каки внуки? Что стар­
шой, что младшой — все едино — под ногтем раздавить
•не жалко...
Прибежали и Никишины — все, кроме отца. Сыновья
выстроились полукругом за спиной младшего братца,
а Марь Ванна, у которой был как раз перерыв на ферме,
в белом, подмокшем кой-где доильном халате, прижала
281 "

своего Ваську к уютно пахшему, молоком животу, при­
жала двумя руками, словно оберегая от пожара, и —
молчала...

Директорский «газик» подлетел, тормозами скрежет­
нул, вроде бы споткнулся, к нему ребят за руки подта­
щили:
— Вот, Иннокентий Федорович... Нашлись куриль­
щики!
Директор в них глазами вперился, голос строгий:
— И впрямь — курили? Что натворили-то, а?
А сам глаза отводит — в глазах и смех, и жалость: ну
какие, в самом-то деле, они курильщики? Несмышле­
ныши!
Но порядок есть порядок.
— Взыскать с родителей стоимость сена! — распоря­
дился директор. — Через совхозную кассу. По рыночной
стоимости. Поровну.
По справедливости рассудил и уехал.
>— Вот и аюшки, вот и аюшки... — забормотала, слов­
но над детской зыбкой, крайневская бабка. — Сделаемся
полюбовно, по-суседски...— и она стала задирать юбку,
словно и впрямь тут же хотела достать из потайного ме­
ста узелок с деньгами. Потом опустила подол и совсем
уже другим тоном, резким и злым, заметила: — Оно и
хорошо, что через кассу. Поровну? Ладно еще, что в суд
не потянут... Это по сколь же насчитают?
— У нас денег нет.,. — отчетливо сказал неожиданно
вошедший в кружок Василий Прохорович и оглядел сы­
новей.— А и те, что есть, уже на дело распределены.
Мы, значит, так сделаем...— Он на мгновение запнул­
ся.— Мы этот Васькин грех натурой покроем. Всей ар­
телью новый стожок поставим, по дальним местам на­
скребем. .. Верно, сынки?
282

Только дружный вздох был ему ответом, а Володька,
старший, проходя мимо внимательно — из-под материн­
ских рук — навострившего уши Васьки, беззлобно щелк­
нул того по носу:
— Эх ты, тютя-матютя!
И именно эти слова старшего брата показались В ась­
ку такими нестерпимо обидными, что он заревел..,
А все засмеялись...

.. .На следующее утро, только-только занялся над
заречными лугами свежий рассвет, по . сельской улице
прошагала сенокосная бригада Никишиных.
Братья, вооруженные косами, шли за отцом по росту,
как на своеобразной диаграмме: Владимир, Виктор, Ва­
лентин, Вячеслав, Всеволод, Валериан (именно что Ва­
лериан, а не Валерий! Как Куйбышев...). Шествие за­
мыкал серьезный, сосредоточенный Василий Никишинмладший. На остреньком своем плечишке он деловито
нес не косу, как старшие, а маленькие, специально натодельные грабельки — игрушечные на вид, но по сути
вполне настоящую рабочую снасть. Грабельки были лег­
кими и ухватистыми: Василий Прохорович плохо делать
не умел...
Да и косил, по правде сказать, он в большую охотку!
Выправленная, как опасная бритва золингеновской ста­
ли, коса его с влажным сабельным свистом широко под­
резала еще темную на низком солнце траву, и свежий
зеленый сок пахуче струился по стальному лезвию.
Мохнатые шмели и прочая мелкая летучая живность
с намокшими от росы крылышками, не в силах взлететь,
тяжелыми шариками скатывались с цветов наземь. В па­
зухах листьев копилась и вспыхивала на солнце драго­
ценным блеском и впрямь драгоценная росяная влага —
хоть пей ее с розеток!
283

В низинках, пролысинках меж кустами, на склонах
приречных овражков травостой был густой и духмяный.
Клеверок белый и красный, медуница, зверобой, зла­
тоцвет, лиловые колокольчики и алая полевая гвозди­
ка — каждый ведь пахнет наособицу, каждый старается...
Стебли немного перестоявшей, вымахавшей выше
братьев медвежьей дудки подрезались косами с сочным
чавком и обдавали росой с белых своих зонтиков чуть ли
не по пояс...
— Эх, ходи, коса, пока роса! — счастливо напевал
Василий Прохорович и, оборачиваясь, покрикивал на сы­
новей: — Давай, робяты, круши, не отставай!
В начале девятого часа он остановился, тщательно
очистил горячее лезвие косы пучком травы, потом чистой
тряпочкой, капнул из маленькой масленки несколько ка­
пель машинного масла, растер его подушечкой большого
пальца и только после всего насухо вытер свой инстру­
мент.
— За старшого оставляю Витюшку, — распорядился
он по-военному. — А нам с Володимером на мехдвор
надо. Своя работа ждать не будет! Как роса сойдет —
шабашьте. А ты, сынок, — обратился он отдельно к пых­
тящему Ваське, — ты начни-ка через часок-другой воро­
шить сенцо на первой нашей прогалинке. Да легко так
раструсывай, чтобы его ветерком да солнушком со всех
сторон охватило. А вечером все с граблями выдем. Мо­
жет, и мамку прихватим. Она у нас работница...
Надо сказать, и с погодой подвезло семейной бригаде:
семь дней погода стояла как по заказу, только облака
в белесовато-голубом, словно бы выгоревшем от солнца
небе взмахивались легкими высокими перышками... Вёд­
ро. .. Макушка лета...
Неделю, день за днем как надежно отлаженный мо­
тор, будто и впрямь побывавший в руках Никишина-стар­
284

шего, работала семья, сенокосила, ворошила сено, сме­
тывала в маленькие стожки в кустах да на опушках.
И сено сохло прямо на глазах.
Машине к мелким стожкам, разбросанным на круто­
горах, было, разумеется, не подобраться. Выручил гуже­
вой транспорт. Навили несколько больших возов, а стог
начали метать — тут и соседи подмогли — на том же са­
мом месте, где чернел еще круг от недавнего пожара.
Бабка Крайнева, неодобрительно поджав сухие бес­
кровные губы,буркнула:
— Опять ведь сожгут, охальники!
Но от нее отмахнулись, как от навозной мухи.
Ах, какая веселая работа творилась вокруг! Василий
Прохорович так и приплясывал наверху, уминая навилья, которые ему в азартном темпе подавали снизу.
Стог рос как на дрожжах.
Наконец, потный, с бурым лицом и такой же бурой,
открытой треугольником в вырезе ворота грудью, с при­
липшими к разгоряченному влажному телу травинками,
с клочьями сена в волосах и словно бы нарочно при­
шлепнутым прямо на небольшую проплешинку листком,
отец Никишин скатился вниз и закрутил сыновей в хват­
ких своих руках:
— Ну что, сынки? Ладный стожок вышел? Не тяже л о
было, а?
Старший, Владимир, только пожал широко — в от­
ца— развернутыми плечами. Вот, мол, дипломат отец!
Чего спрашивать? Дело сделано — и лады!
— Нет, батя... — степенно ответил Валентин. — Ко­
гда все вместе, совсем не тяжело...
— Ох и тяжело, папка! — обрадованно признался Василий-младший. — Руки от граблев так и саднит! — и по­
лизал языком прозрачные капельки свежих мозолек.
— Понимаю, сынок... — серьезно кивнул отец и по­
гладил малыша по непутевой его голове шершавой, как
285

кора, ладонью. — Поджигаться-то оно и впрямь легче
будет...
И улыбнулся.
И — все!

РАЗГОВОР НА БЕРЕГУ ОЗЕРА

деревеньку на берегу Чудского озе­
ра я добрался с превеликим трудом.
Дорога была, как говорится, не дай
бог и еще гораздо хуже, но и при­
ятель мой, вытащивший меня на сен­
тябрьский лов плотвы,, честно преду­
преждал об этом.
— Ты
рассуди, — обстоятельно
втолковывал он, — тут главный гвоздь в чем? Что нор­
мальный водитель туда не сунется. А после дождей туда
вообще не пробраться, на тракторе только. Зато я ры­
балку такую тебе гарантирую...
Далее — по подробной инструкции, данной мне при­
ятелем,— следовало поступить так. Я должен был найти,
согласно приметам, крайнюю избу, стоящую на самом
берегу. От этой избы начиналась свободная протока в
озеро.
— Хозяин там одноногий. Не спутаешь. Дашь ему
трояк, он позволит машину во двор загнать и брезент
даст прикрыть. Аяк вечеру за тобой на своей моторке
приеду.
Приятель мой в отпуске жил, по его описаниям, в ста­
рой рыбацкой избушке-развалюшке на небольшом мыске,
окруженном болотами. Пробраться к нему можно было
только по воде.
Описанный им дом в деревне я нашел сразу. Крашен­
ный в голубую пронзительную краску его фасад выходил
286

тремя окнами на единственную в деревеньке пыльную
улицу, поросшую по краям аптекарской ромашкой.
Две трети строения, изгибаясь слегка по склону, спу­
скались к берегу и были прикрыты общей шиферной
крышей. На берегу протоки, свободной от непролазных
камышей, лежала вытащенная наполовину из воды боль­
шая смоленка со стационарным движком.
Рыжая дворняга свернулась уютным клубочком возле
конуры, дружелюбно поматывала хвостом и изо всех сил
делала вид, что меня не замечает. В доме было тихо.
— Хозяин! — наугад крикнул я через изгородь. — Эй,
хозяин!
Из сараюшки выгреб, подпираясь костылями, невы­
сокий плотный мужичок в яркой полосатой рубахе.
Выглядел он лет на пятьдесят пять, но я мог и
ошибиться, потому что он был белобрыс, а в такой ше­
велюре седина незаметна. Его светлые — псковские—глазки, смотревшие на меня со спокойным прищуром,
напоминали маленькие лесные озерки, защищенные, слов­
но бы выгоревшей на солнце травой, такими же белыми
бровями. Лицо его — буроватое и обветренное, с обшелушившимся носом — походило на печенную в костре кар­
тофелину.
— Чего кличешь? — хрипловато спросил он. — Какая
надобность?
Столковались мы с ним быстро, и он поковылял отво­
рять боковые — для скотины — ворота во двор.
— А брезент-та сам, слышь, с сеновала возьми. Лест­
ница там... Мне, с моими граблями, туда лезть неспо­
собно. ..
Я пристроил машину, забрызганную свежей грязью
по самую крышу, в тенек за хлевом и прикрыл ее обшир­
ным куском старого, но еще прочного брезента, добытого
на сеновале... От него и пахло свежим сеном.
— Сегодня ты моторку не жди, и не думай. Ветер-та
вон какой свежий. Баллов восемь верняк будет. На «ка287

занке» под мотором в такую волну и думать нечего... —
уверенно сказал хозяин, узнав мои обстоятельства.
Чудское озеро, действительно, посмурнело. Сильный
западный ветер развел боковую волну, белые барашки
гуляли по взбаламученному водному пространству. Даже
в узкой протоке, прикрытой густой стеной камышей, вода
от порывов ветра каждый раз заметно вздрагивала.
— Ты на сеновале и устраивайся, — предложил хо­
зяин.— Там у меня парусина старая, постелю себе соору­
дишь. Там и духовито, и полезно.
— Спасибо, — сказал я. — У меня и мешок спальный
есть.
Измотанный городскими делами, я сладко заснул.
Свист ветра и шум листвы над головой убаюкивали, как
в детстве колыбельная. Проснулся я уже поздно, часы я
забыл завести, и они стояли, но солнце поднялось вы­
соко. Ветер дул с прежней силой, и все обширные камы­
шовые заросли были склонены в одну сторону. Я спу­
стился к протоке, умылся. Когда подымался обратно, на­
встречу мне попался хозяин. Он оказался прав: моторка
за мной так и не пробилась.
— А то, может, в баньку сходишь? — спросил он.—
Мы-та все попользовались уже, а жар там стоит. Стоит!
Баба моя крепко нажарила... И веничек дам...
Случай попариться в деревенской баньке, да еще с ве­
ничком, как вы сами понимаете; не часто выпадает на
долю городского жителя. Уговаривать меня долго не
пришлось, и я направился с веником под мышкой в кро­
хотную баньку, единственным своим подслеповатым око­
шечком глядевшую на разгулявшееся озеро.
Сам процесс или, вернее говоря, ритуал омовения на
выскобленном добела жарком деревянном полке, с рас­
каленной каменкой и распаренным до чайного аромата
веничком из дубовых веток заслуживает отдельного рас­
сказа, к которому я сейчас просто не готов.
288

Примерно через час, раскрасневшийся, усталый и
счастливо опустошенный, я сидел в затишке на ошкурен­
ном бревне, приготовленном для какой-то хозяйственной
надобности. Остывал.
Хозяин, поздравив меня, по хорошему и забываемому
теперь обычаю, с легким паром, устроился рядом, забот­
ливо уложив на бревне здоровую ногу. Вторая его шта­
нина была закатана и аккуратно перетянута возле самого
паха сыромятным ремешком, видимо от конской упряжи.
— Хозяин! — предложил я. — По стопке примешь?
— Отчего же? — охотно откликнулся он. — После
баньки-та сам бог велел, а профсоюз печать поставил...
Сейчас я заесть чего соображу.
И поманил меня за собой. Оказалось, за сарайкой,
между забором и зарослями обильно усыпанной ягодами
черноплодки, у него было сооружено нечто вроде летнего
кафе под открытым небом — уютный уголок для муж­
ских разговоров: и в стороне, и к дому близко, и от лиш­
них глаз укромно. Некоторым добавочным предлогом
для уединения выглядел еще и верстачок, приткнувший­
ся к стене, с приспособленными на нем тисками.
Подобие стола на четырех хлипких жердях изобра­
жал укрепленный вверх дном старый заслуженный ящик
из-под рыбы с въевшимся запахом рассола и намертво
присохшей к доскам жесткой крупной чешуей, похожей
на вырванные человеческие ногти. Четыре приземистых
сосновых чурбачка вполне сносно выполняли роль стуль­
ев. Над головой гнулась и влажно шумела тяжелой лист­
вой раскоряченная береза с тремя грачиными гнездами,
но самих грачей не было слышно: кормились где-нибудь
на недальних угодьях.
Хозяин довольно скоро вернулся. В подоле рубахи,
зажав подол в зубах, он принес и вывалил на стол све­
жую вареную картошку в тонкой, почти папиросной ро­
зовой шелухе, несколько крутых яиц, огурцы в зябких
10 Л, Куклин

289

пупырышках, десяток вяленых плотвиц размером чуть
покрупнее ладони и половину хлебного кирпича.
Потом, наклонясь над ближней грядкой, нарвал щед­
рый пучок зеленого луку, перья которого, чуть пожелтев­
шие на верхних тонких концах, снизу раздваивались уси­
ками и, выпуская прозрачный сок, источали острый
дразнящий запах. Но это было еще не все.
Снова направившись в сторону дома, через десяток
минут хозяин вернулся, неторопливо переваливаясь и
оставляя на мягкой тропинке четкие вдавлинки от своих
костылей. Прижимая к животу, он нес трехлитровую
банку, плотно замотанную марлей, с темно-коричневой,
пенящейся на свету жидкостью. Банка, видимо, храни­
лась в погребе или ледничке, ибо на воздухе сразу от­
потела, покрылась мельчайшими капельками.
— Пиво... — кивком указывая на аппетитно вспотев­
шую емкость, прокомментировал хозяин. — Домашней
выделки. У меня баба — первейшая в округе пивоварщица. За что и дёржим... — и, по-доброму хохотнув, под­
мигнул веселым голубым глазом.
Из-под ящика, который, как выяснилось, служил еще
и буфетом, из потайной его полости он достал и расста­
вил на столе сервировку: жестянку с солью, две майонез­
ные баночки и — для заливочных целей — два фужера
или бокала покрупнее, в виде пол-литровых банок из-под
варенья или чего иного.
Окинув стол и найдя, должно быть, все в порядке,
он наконец утвердился на своем чурбаке напротив ме­
ня.
— Ну-к, куда ба мне свои весла приспособить, чтоб
об них добрый человек не спотыкался? — шутливо спро­
сил он.
«Веслами», как я сразу догадался, он окрестил свои
костыли с потертыми до белизны кирзовыми подушеч­
ками на них.
— Как величать-то вас? — осведомился я.
290

—: Иваном.—усмехнулся он, открыв выщерблен­
ные, почти целиком металлические зубы. — Проще не бы­
вает.
:
— А по отчеству?
— Твой-то приятель... нелюбопытный. — Его голу­
бые, размытые дымкой глаза внимательно вгляделись в
меня. — Сколь через меня проезжал, останавливался,
а имем-отчеством не интересовался... Кореша с ним?
— Начальник... — уклончиво ответил я, доставая из
ведра с колодезной водой бутылку водки, охладившуюся
не хуже, чем в заправском холодильнике.
— Начальник начальнику — рознь... — мотнул голо­
вой хозяин избы. — А в деревне меня Никифоровичем
кличут. Ну, давай, что ли, разломим для доброго знаком­
ства.
Он подцепил заскорузлым корявым ногтем, похожим
на маленькое копытце, металлический колпачок на
горлышке бутылки и одним движением сковырнул
его.
Пиво оказалось неожиданно вкусным: холодным, гу­
стым и крепким. Мы захрустели тугими луковыми перья­
ми и завели долгое обсуждение перспектив предстоящей
рыбной ловли.
— Ну, по второй? — спросил Иван Никифорович, на­
ливая майонезные баночки до половины. — Чтоб ни че­
шуи, ни рыбы.

— Вы с какого года будете? — задал я ему вопрос,
обычный для людей, знакомящихся на ходу и впервые.
— Я-та? С двадцать восьмого... — медленно ответил
он, старательно облупливая вяленую плотвицу, от кото­
рой отлетали по ветру крохотные, взблескивающие на
косом солнце чешуйки.
— Где ж ногу потерял? — легко спросил я, высчитав
в уме и понимая, что воевать он не мог. Не успел.
$

291

Ожидал я чего угодно: несчастного случая на транс­
порте, хоть железнодорожном, хоть автомобильном, осо­
бенно по пьяному делу, неудачного выстрела на охоте,
оплошки на лесозаготовках, наконец. Мало ли что бывает
с работящими мужиками!
И тут, в ответ на мой нечаянно легкий вопрос, на бе­
регу древнего Чудского озера, с которого доносился толь­
ко шум ветра, над нехитрой снедью, разложенной на
деревянном ящике, над бутылкой самой современной
«Пшеничной», в которой еще оставалось немного, Иван
Никифорович поведал мне историю столь удивительную
и необычную, что до сих пор при воспоминании о том
вечере меня берет оторопь...
— ...В сорок третьем годе сравнялось мне пятна­
дцать годков. Тяжкое было времечко, голодуха. На од­
ной картови, можно сказать, на ёй одной и дёржались.
Ну, правда, рыба да грибы. На варёху да на хлёбово.
Иногда зайца в петлю добудешь. Мясца погложем. У ма­
тер и-та я один остался. Отец перед самой войной пото­
нул, двое старших на фронте были, да оттуда — ни-ни,
ни вести, ни павести. Какие вести, раз мы под немцем?
Деревню, правда, немец не спалил. Крыша над головой,
стало быть, имелась... Ну, а насчет живности — хоть
шаром покати, ни буренки, ни козленки, ни цыпленки.
Ничовинько не оставили. Выгребли подчистую...
Дороги у нас, сам вить видел, сурьезные... Так что
немцы у нас только на мотоциклах появлялись. Да и то
не часто. Но староста был, конечно. В соседней деревне,
это отсюда, если по прямой считать, километров шесть
наберется. Да вить лесные тропки — они с загогулинами.
Староста был из верующих, тихий, богобоязненный.
Но не столь он бога боялся, сколь нас, грешных. А вер­
нее сказать — служил и нашим, и вашим. Что немец под
дулом прикажет — то сполнит, а так сам лишний раз не
292

рыпался. А в деревне, ясное дело, кто оставался: бабы
да ребятишки, да немощные на печи. Чего не командо­
вать?
Но вот объявился в наших местах партизанский отряд.
Под командованием товарища Федота, бывшего, значит­
ся, секретаря райисполкома. У нас-та, прямо скажем,
коммуникаций особенных не считалось, но их, партизаны
которые, стало быть, с севера фашист карателями потес­
нил, они к нам в леса и подались...
Конечное дело, и тут стали немца тревожить: то офи­
цера с мотоциклета сволокут, то склад подорвут, то ли­
нию связи попортят... И как-то само собой получилось:
сделался я, невеликий парнишечка, у партизан связным.
Изба наша — не эта, что теперь, а в раньшую пору — на
краю деревни стояла. С одной стороны, с озера, — заливец вроде, тростником весь зарос, с другой стороны, сра­
зу за огородом, — лес. Первый раз, как в окно-та ночью
стукотнули, у меня, ровно у зайца, и сердце в пятки ука­
тилось. ..
— Боялись? — ощутив острый холодок, липко спу­
стившийся вдоль собственного хребта, спросил я.
— Так вить как? Не за грибами звали. А я, в свои-та
пятнадцать годков, не такой уж придурок был, не дере­
вянный по уши. Понимал, на что иду, на какое взрослое
дело, на какую казнь в случае чего... И клоп вон, считай,
сто лет живет — в щели да спокойненько. А выполз —
и раздавили. Да вить знаешь, как с людьми-та: одного
и мыши съедят... Одному-та чего делать: хрен смолить
да к стенке ставить? А тут у тебя за спиной, хотя и в ле­
су, конешно, и тайная, зато — сила. Наша, расейская!
Ну, умишком, значится, бог меня не совсем обидел,
а что росточком мал вышел — так это даже и на руку
оказалось. Малолеток, мол... И покатился колобок...
Стал я шастать, где с кузовком, где с удочкой, примечать,
где у немца что находится. И нашим сообщать. Ну и
293

сходить куда, что передать на словах —это тоже на мне
лежало. Да...
Дело за дельцем, делище за делишком — внть и блоху,
покуда не куснет, никто к ногтю не правит. Раз за ра­
зом— озлобились немцы. Там хутор спалят, там деда
столетнего за сочувствие, мол, бандитам — это нам, зна­
чит,— в петлю затянут... И в нашей деревне поставили
полицая.
Вот он-та мою ногу и сгрыз...
— Как... сгрыз?! — глупо вырвалось у меня.

Иван Никифорович немного поерзал, плотнее усажи­
ваясь на чурбачке и невольно оглаживая пустую шта­
нину.
— Ты что же, не куришь вовсе? — вдруг спросил он.
— Нет... — недоумевая неожиданному зигзагу в раз­
говоре, признался я. — В семье примера не было, куря­
щих не уважали, потом спортом занялся, так вот и не
привык... А на работе... как-то все времени нет.
— Значит, без перекуров вкалываешь? — таким то­
ном спросил хозяин, что я не понял, одобряет он или осу­
ждает эту практику — привычную работу с перекура­
ми. — Вот и спорт, опять же, дело хорошее... Мне вот не
пришлось. Не пришлось, да... Мы-та из староверов. На­
счет этого... — он подбородком указал на недопитость
в бутылке, — послабления имелись. Име-е-елись! — онко­
ротко хохотнул. — И самогонку гнали, и казенку потреб­
ляли, а насчет табачного зелья — строго. Ни-ни, ни синьпороху. Полный запрет дымокурам!
А вот полицай-та наш, не помню уж, как по фамилии,
Григорьич он был, да все в округе сразу его Горынычем
окрестили... За злобство. Не человек, а гнида, одно сло­
во. До взрослой-та вши еще не дорос, а кусался!
Собеседник мой покрутил шеей, словно пытаясь осво­
бодиться от невидимых рук, стиснувших ее.
294

— Так вот, полицай-та был дымокур просто отчаян­
ный, да не самокрутки крутил и не папиросы курил,
а эти... тьфу... коричневые такие... толстые, из листьев
табачных крученные...
— Сигары? — подсказал я.
— Во-во, они самые... У немцев стрелял, с этой си­
гарой он и спал вроде. Ни разу я его не смолящим не ви­
дывал. А то трубку в пасть вставит, и дымит, ровно бук­
сир уголек шурует. И не пил почти, и бабами не интере­
совался,— видно, был в нутре порченый.
А уж жадён был! Как сорока: что где блеснет, иль
ему только поблазнится — все приберет. Сказывали, что
из Пскова, из уголовников, — перед самой войной вроде
бы сел, потом не то бежал, не то на фронт отпросился —
живой кровью позор да вину перед Родиной, стало быть,
искупить... И уж оттуда, видать, дезертировал, — не
знали мы точно. Но пришелся он немцам в самый раз.
И душонка грязная, сгнилая, через рот дерьмом обносит,
а уж жадён, говорю, жадён!
За куст присядет — да и тут под себя оглянется: не
сгодится ли на квас? Маленький такой весь, кривоватый,
чернявый, зубы белые да острые, как у волка, руки за­
гребущие, длинные... Всю округу табачищем обвонял!
Всюду катается на своей мотоцикле, все вынюхивает.
Иной раз и середь ночи нагрянет, в подпечек заглянет,
в подпол.
— И риску, конечно, прибавилось? — не слишком впо­
пад вставил я.
— Риськ-та? — он произносил это слово по-своему,
наособипку, с мягким знаком в середине. — А как же без
риську? На глаза ему, понятно, лишний раз старался не
попадаться, но в лицо он всех знал. Глазки, как бурав­
чики, въедливые да цепкие, так и вопьются. Ну, шапчон­
ку сдернешь, поклонишься — мол, доброго вам здоровьичка, а про себя думаешь: эх, «шмайсером» бы тебя
веером от живота просечь ба!
295

Но до поры, как говорится, до времени мне мои дела
с рук сходили.
Засыпались мы, прямо скажу, по-глупому. Шли мы
с моим дружком, Федоркой Коноплевым, из лесу, с пар­
тизанской базы, в одну деревню насчет харчей выяснить
да насчет сена для лошадей партизанских. В той дерев­
не тоже полицай был, не наш, правда, но не зверь, а как
бы это сказать — нашим сочувствовал и всякие послаб­
ления оказывал. Мы шли, значит, и не слишком сторо­
жились. Утратили, стало быть, бдительность. У околицы,
помню, копна сена стояла. Федька в нее свой автомат и
сунул, чтобы в деревню-та без оружия взойти — с однима
грибами. Он меня старше был, партизан отрядный, а я и
так безо всего шел. С кошелкой. И надо же так слу­
читься, что у нашего-та полицая гости оказались! Другие
полицаи съехались и гулянку устроили,— в стороне и от
начальства на отшибе. Душу в пьянке отводили...
И как на беду — Горыныч среди них. Так-то он непью­
щий был, я говорил уж, а тут, видимо, пришлось — за
компанию. И охранение они выставили — для всякого
случая. Один солдат немецкий на чердаке караулил,
у окна, дорогу просматривал. А второй — за домом в мо­
тоцикле сидел. Верхний-та, с чердака, нам и закричал:
«Хальт!» — «стой», значит, ни с места. И Горыныч на
крыльцо вывалился, морда красная. «А, — говорит,—
старый знакомый! Ты чего ж это в чужую деревню по­
жаловал?! Партизанская разведка, а?»
Он-то шутнул вроде, не всерьез, и доказательств
у него — никаких. Да у Федорки, прямо скажу, нервы не
выдержали. Он как услыхал «разведка» — так и кинул­
ся бежать. А Горыныч — пьян-пьян, а с понятием! — пря­
мо, как лиса за зайцем, к солдату в мотоцикл — и за
Федькой. Я Федьке кричу сам: «Стой, стой, Федька!»
А он не слышит...
Может быть, и обошлось бы все: мальчишки, мол, и
мальчишки, из лесу, с дороги сбились, в другую сторону
296

вышли... А что один бежать бросился — испугался. От­
брехались бы!
А Федька... Федька метнулся к скирде, автомат свой
вытащил, очередь дал по мотоцикле — и к лесу. Думал
уйти. В мотоцикл-та он и попал, бак ему пробил или
еще что. Тот сковырнулся вместе с Горынычем, а солдат
немецкий выскочить успел — и по Федьке... Скосил его
очередью насмерть...
И так это быстро все! Я еще опомниться не успел —
а уж меня перед Горынычем поставили. Тот поцарапан­
ный, мундир в пылюке. Вижу — пьян он сильно, руки
трясутся, глаза, как у быка, налились. И — озверелый
весь. Хватает он карабин немецкий и кричит: «Я тебя,
соплю загребучую, сейчас пополам перешибу! Пулю вот
на тебя тратить жалко. Собственной рукой насквозь про­
порю!»— и коротко так размахнулся — и мне штыком в
живот...
Ну, боль — как будто под дисковую пилу попал. Я сознанку почти что потерял, чую — конец мне, кончаюсь.
Но успел-таки сообразить: он в меня сверху вниз ткнул,
да штык немецкий — он плоский, легкий, вроде ножа,
не то, что наш трехгранний. А у меня на ремне поверх
ватничка — бляха матросськая форменная, с якорьком,
баббитом еще изнутри залитая для тяжести... Вот он
штыком-та прямо по бляхе и угодил, да еще пьяный,
рука, стало быть, неверная — штык-та и скользнул наис­
кось. Не в кишки вошел, а в бедро, значит... Пропорол
ногу вдоль кости наскрозь... Ну, да я все едино — соп­
лями в землю ткнулся и стих...
Так в беспамятстве они меня и бросили прямо посе­
редь дороги. Уверились, что я — мертвяк...
Из меня, понятное дело, кровищи натекло! Пыль-та
наша деревенская в красную грязь обратилась. И опять,
я скажу, повезло мне: ночью морозец ударил. Легкий,
видать, я не смерз окончательно, а кровь-та у меня он и
297

загустил. Не истек я до полной пустоты. С пол-литра,
видать, осталось...
Трогать меня, ясное дело, боялись, пока полицаи по­
близости пировали. А как — по рассвету — они уехали,
меня бабка Прасковея Петровна к себе отволокла...
Иван Никифорович произносил не Прасковья, а имен­
но— Прасковея, ласково, певуче, по-особенному.
— Силенок у нее, стало быть, не хватало, чтобы меня
на загорбке снести, опять же — и лошаденки какой-ника­
кой захудящей не имелось, так она меня, значит, на по­
ловике домотканом по дороге и проволокла версты две
до своей хатенки... Святая бабка была Прасковея Пет­
ровна, земля ей пухом...
Я ее опосля спрашивал: как же ты, бабка, не убоя ,
лась партизана к себе везть? А она — бойко так! — ответ­
ствовала: все равно, мол, помирать, мои года-те вышли
все, а доброе дело и на том свете зачтется... У нее в под­
полье я и провалялся в бессознанке не знать сколь вре­
мени. Штык-та немецкий, видать, заразный был. Вот за­
раза в ногу и кинулась. Огневица у меня началась...
— Гангрена, что ли?
— Вот-вот, она вроде. Это уж сама бабка рассказы­
вала опосля, — нога-та, значит, вспухла, почернела вся,
мясо клочьями сползает... Бабка — к соседу Митричу.
Он в хорошие времена свинокол был знатный. Погляди,
мол, что присоветуешь... Тот пришел по-суседски, гля­
нул. «Рубить, говорит, надоть. А то гниль до сердца дой­
дет— и кранты. А так — он ишшо молодой, может, и вы­
стоит. ..»
Сходил Митрич за своим топором. Повернули они
меня, стало быть, как колоду беспамятную...
Прасковея-та Петровна рассказывала — кровь аж на
притолоку брызнула, как он мне ногу отхватил. «Ровно
окорок, — говорит, — единым взмахом...»
Ну, перетянули они меня, чем могли, чтобы кровь
перехватить. Бабка подорожников к культе наприклады298

вала. Отваром травяным пользовала. Что ж ты дума­
ешь — отобрала меня у смерти!
Очухался я, кричу: «Бабка! Нога-та моя где? Куда
дели?!» Ополоумел совсем...
Ногу мою она же и схоронила. По хрестьянскому обычаю. Человек не человек, а все, мол, плодь живая...
А как наши-та возвернулись в вёсну сорок четвертого,
бабка Прасковея мне место и показала. В углу, в ого­
роде дернинка горбиком — и крестик. Из лучинок сде­
ланный, ма-а-ахонький такой... Да ниткой суровой свя­
занный. Бабка сильно верующая была. Да камень при­
катила! Он для ей пригнётком служил, для огурцей да
капусты квашоной. Это, значит, привалила она на мою
захоронку, чтобы собаки не раскопали... Ну, постоял я,
поплакал, помню. Молоденек был! Ишшо вить и не на­
танцевался, не погулял, да... Ногу-та не пришьешь...
А жизня — она потом сама собой потянулась...
Иван Никифорович надолго замолчал, углубленный
в свои мысли, потом со свистом втянул в себя сильно
вытянутыми губами остатки пива из банки и сообщил
потрясающую подробность:
— Я, знаешь, в семьдесят пятом годе ногу-та свою
выкопал...
— Зачем... выкопал?! — поперхнувшись и закашляв­
шись, с трудом выговорил я.
— Да хорошенько-та и я себе не уясню... Видать,
любопытно стало на себя, на мертвого-та, взглянуть.
Ведь, по всем статьям, мне там, в земле, целому лежать
полагалось, как многим моим друзьям-товарищам... Тимоха Васильев, Степа Рожков, Федька Коноплев, Саня
Никифоров... Их могила, вишь, за селом, обелиск со
звездочкой. Пионеры приходят, цветочки кладут. И мне
бы там. С ними. Да вона как судьба обернулась... А кости-та... белая кость, гладкая, вроде и не моя... Да...
Кости у нас у всех — в одной земле.
299

Вот вить как, парень... — словно бы чуть удивляясь
собственным словам, продолжал он. — Все земля родная,
все от нее. Хоть и скудная она, хоть и небогатая, супесь ,
да суглинок, середка на половинку, — а без нее куда ж?ѵ
Я вить ее и потом своим досыта поил, и кровью своей уж
как полил... Считай, всю жизнь свою за ее положил.
Она, земля-та, выходит, мне жизнь обратно и возвернула...

В наступившей паузе мы оба прислушались: озеро
еще сильно шумело, но ветер почти совсем упал. Из при­
брежных камышей, по-летнему зеленых и звонких, под­
нялись две кряквы и потянули вдоль берега. Потом — на
какое-то мгновение, показавшееся мне долгим и вырази­
тельным, — обе утки четко отпечатались на фоне огром­
ного темно-красного солнечного диска, чуть сплющенного
у самой воды.
Знобящее и тревожное багровое свечение заката охва­
тило полнеба. Серая стена избы занялась кровавым пла­
менем далекого непотухающего пожара.
Я стиснул зубы...
КРАСОТА ЗЕМНАЯ

ндрей Феофилактович Епифанцев
осел в Клепневе на постоянное жи­
тельство неожиданно. Правда, те­
перь, оглядываясь на последние пять- ',
шесть лет своей жизни, он понимал,
что все к этому шло.
Он приезжал сюда, на Ярославщину, в эту деревеньку на высоком
правом берегу Волги, почти каждое лето вот уже семна­
дцать лет. Сначала он проводил здесь месяц-полтора
вместе с Машей, деля время между этюдами, рыбной
300

ловлей и грибалкой. «В старых поваренных книгах,—
любил сообщать он московским друзьям за рюмкой вод­
ки, нацепив на вилку маринованный цельный грибок,—
в старых поваренных книгах говорилось, что лучшие ры­
жики — архангельские и каргопольские, а лучшие белые
грибы — ярославские и северокавказские. Насчет послед­
них не знаю, собирать не приходилось, ничего не скажу,
а вот вам ярославские — хоть на вид, хоть на вкус...
Усекаете?»
Потом Маша заболела, у нее началось обострение со
щитовидкой, в московской квартире запахло лекарства­
ми. .. Он возил ее в санатории, проводя свое время рядом
с ней... Каждую свободную от работы минуту. Выясни­
лось, что этого ненужного времени слишком много. Но
все равно — и этого лишнего времени он не мог отдать
никому, никуда, чтобы хоть немного продлить Машину
жизнь... И теперь он приезжал в Клепнево один и на­
долго— сразу после ледохода и до первых прочных за­
морозков, до белых мух.
Останавливался он всякий раз у бабки Мани — не ска­
жешь, что старухи, хоть ей и было уже под восемь де­
сятков. Жила она одна, обособленно и независимо, делала
по хозяйству всю потребную работу, обихаживала про­
сторный дом, ходила за коровой и курями, и только дро­
вишки на зиму ей заготовлял сын, живущий поблизости,
в Рыбинске.
По всему чувствовалось, что в молодости была она
бабенкой лихой и бойкой, да и сейчас на ее изморщенном
лице весело взглядывали любопытные к жизни голубые
глазки, похожие на выцветшие к вечеру васильки, постав­
ленные в кувшин с водой...
К Епифанцеву она относилась по-свойски, по-род­
ственному даже, а после того, как он оживил ее люби­
мую, но темную и неразборчивую ликом икону Спаса
Нерукотворного, прямо-таки с оттенком благоговейного
301

уважения, как в довоенные годы относилась, должно
быть, к сельскому попу...
— Ну, богомаз-батюшка, идем щи хлебать... — при­
вычно звала она его, зная, что иначе он и поесть-то за­
будет.
Обедали они не у него, на чистой половине, а в кухне,
всегда жарко натопленной в любое время года, с тем
разве отличием, что летом в окно вставлялась марлевая
сетка от разнообразнейшего деревенского гнуса.
— Пожила я, хорошо пожила, грех жаловаться! — го­
варивала она, прихлебывая чай из глубокого блюдца, по
неистребимой привычке обходясь на каждую чашку чет­
вертинкой расщепленного старенькими щипцами кусочка
рафинада. — Хорошо... От мужика.свово шесть детей на
ноги поставила, да еще девятнадцать абортов сдела­
ла...— И смеялась лукавым молодым смехом, и чай в
блюдце тоже вздрагивал и собирался в морщинки, как
у нее на лице. — Мужик-то у меня плотник был, ходовой
работничек, ничего не скажу... Да только гулящой...
В деревне-то жить не любил, так только к сенокосу за­
вернет, ребенка мне заделает, да и опять — ищи его сви­
щи в чистом-то поле. Денег я от него не видывала, а люби­
ла. .. Любила, одно слово... А ты все бобылем, все наотличку? —допытывалась она. — Чего так? Ты же еще сбитой-крепкой, ровно хреновый корень! Дай-кось я за тебя
какую ни на есть молодку сосватаю, почище да при теле, а?
И оба смеялись, довольные друг другом.
— Ну, малевай, малевай...— всегда первая подыма­
лась она, строго относясь к его рабочему времени. — Покуль деньги-то за работу плотют? — строго спрашивала
она.
— Плотют, плотют... — охотно подтверждал Епифан­
цев.
— Вот и хорошо, раз плотют. Работа-то — она себя
всегда оказывает, хоть ты маляр, хоть ты плотник. Ве­
лики дела твои, ох, господи! — и она торопливо и быстро,
302

точно торговала из-под полы, крестилась на своего Спа­
са, отреставрированного постояльцем. ...
И уже потом, когда четыре года назад Епифанцев
купил себе собственную избу несколько на отшибе, по
утрам прибегали от нее ребятишки, принося с приветом
от бабки Мани то десяток свежеснесенных яичек, то би­
дон топленого молока с густой загорелой пенкой, кото­
рое он любил с детства.
— Бабка Маня' прислала... — выпаливали ребята и
исчезали со смехом.
А раза два в неделю и сама она подгребала, нетороп­
ливо, как груженая лодка, волоча по земле ногами в ва­
ляных опорках, в своем черном неизменном платке, дер­
жась одной рукой за натруженную поясницу, а другой
опираясь на суковатую увесистую клюку. Она без стука,
по-хозяйски входила в его пристройку, ревниво огляды­
вала последнюю работу, стоявшую на мольберте, и точ­
но так же, как и раньше, звала:
— Ну, кончай малевать, богомаз, я тебе щей свежих
наварила. Томятся в печке, пойдем-ка похлебаем... Маленькую-то приготовил? Нам с тобой это теперь по по­
годе в самый раз будет... Пользительно.

Отчества своего — Феофилактович — Епифанцев не
любил. Не за то, разумеется, что оно было связано с ка­
кими-то неприятными воспоминаниями об отце — сель­
ском дьячке, в общем-то дрянненьком и запьянцовском
человечке, — а исключительно в силу его неудобопроиз­
носимости. Обычно ни с первого, ни со второго раза
отчества его не могли запомнить: молодые невольно улы­
бались и, боясь обидеть, прятали улыбку, а люди пожи­
лые, приставив к уху ладонь коробочкой, переспрашива­
ли: «Как, извините? Как?»
Поэтому, представляясь, он старался выговаривать
свое отчество громче и отчетливее, чем требовалось, и это
многим казалось высокомерным.
303

А в деревне легко и как-то само собой его мудреное
отчество превратилось в «Филатыча», и так свободно его
стали звать все — от мала до велика. Это ему очень нра­
вилось, и не вызывало чувства неудобства. И к тому же
никто не лез к нему в душу.
С Москвой посл_е смерти жены его, в сущности, ни­
чего не связывало. Сын Егор был очень далеким от него
человеком, — неудачливый, куражливый актер, но кураж­
ливый не в цирковом, красивом смысле этого слова,
а грязно, по-купечески, и вдобавок — пьянчуга. «Горюшко-Егорушко»,— плача, говаривала покойница-жена, но
сам Епифанцев не был способен на такое всепрощение.
Они с Машей уже потеряли счет его разводам и бро­
шенным детям, среди которых так и не было настоящих
внуков... «Видимо, в деда», — с грустью думал о сыне
Епифанцев, смутно ощущая свою вину перед ним. Впро­
чем, в чем она, эта вина? Сам он, всю жизнь работав­
шей как грузчик, до изнеможения, до рези в глазах, до
ломотья в спине, не понимал сыновней пустой и легкой
жизни.
Нет, сын был отрезанный ломоть...
И в одну хорошую, ядреную осень, когда откурлыкали
над Рыбинским морем журавли и отгремела суматошная
последняя охота, Андрей Феофилактович вдруг ясно и
с удивлением понял, вернее, почувствовал всей душой и
телом, что ему не хочется возвращаться в свою москов­
скую квартиру и в свою мастерскую на восемнадцатом
этаже холодного и неуютного современного дома. Не за­
хотелось — и все тут!
Небольшой пенсии Епифанцеву хватало на краски и
на хлеб, — именно в такой последовательности! — кар­
тины порой покупали, особенно после того, как вышла о
нем неожиданная и богатая монография. Иногда вечера­
ми он, надев очки, словно бы тайком от самого себя, про­
листывал свою собственную жизнь, качал головой и улы­
бался. ..
304

Андрею Феофилактовичу сравнялось шестьдесят семь
лет. По утрам, бреясь перед зеркалом опасной бритвой
с. позолоченной инкрустированной ручкой, он видел перед
собой крепкий подбородок с несколькими оспинками,
внимательные и умные глаза («Как на автопортрете Гойи
в Прадо...» — иногда льстил он самому себе), небольшой
лоб без малейших залысин и белесые волосы, коротко
стриженные...
Он делал зарядку тщательно и не торопясь, разминал
кисти рук, дышал минут десять по системе йогов, после
чего чувствовал себя все еще молодым, полным энергии,
как хорошо заряженный аккумулятор.
Был он худощав, с походкой, стремительной не по
возрасту, — в общем, мужичок из тех, о ком говорится:
неладно скроен, да крепко сшит.
...Образцом Художника — именно так, только с боль­
шой буквы он даже мысленно называл свой идеал — был
для него Иванов.
На свидание, вернее, на поклонение к ивановскому
«Явлению Христа народу» он отправлялся' неукоснитель­
но каждый год, в одно и то же время, в марте, когда
воздух над московскими двориками становится влажным,
солнечным и бесконечным. Его, как перелетную птицу,
тянуло на простор, к работе, он садился в «Красную
стрелу» и утром был уже в Русском музее в Ленинграде.
Он надевал свой лучший костюм и белую сорочку с гал­
стуком, как на официальные церемонии, и брал с собой
складной брезентовый стульчик — из тех хлипких и не­
удобных сооружений, которыми, за неимением лучших,
пользуются туристы и рыболовы, — и проводил в зале,
стоя и сидя перед разными холстами, несколько часов.
Само собой разумеется, он появлялся в выходные дни,
когда музей был закрыт для экскурсантов, и не любил,
чтоб ему мешали. Работники музея — от директора до
дежурных-старушек — знали об этом его чудачестве, ста¡рались оставить его одного, не отвлекать художника в
305

его паломнической сосредоточенности, хоть про себя и
посмеивались безобидно.
Пожалуй, только под конец своей жизни он понял, по­
стиг, что его как профессионала поражала не столько
сама картина как конечный гениальный результат, но то
чудовищное количество промежуточной черновой рабо­
ты— подготовительных этюдов, выполненных с блеском
и в полную силу.
Сам он тоже работал регулярно, много и независимо
от модных течений. Больше всего любил Епифанцев пи­
сать портреты. Люди, которых он рисовал, для худож­
ника были далеко не простыми моделями, но холсты он
называл просто, даже, как он потом догадался, вызываю­
ще просто: «Дядя Вася», «Плотник Захар», «Печник»,
«Дуняшка»... На последней своей персональной выстав­
ке в Академии он показал почти двести таких портретов
и — по примеру своего великого Учителя — только три
итоговые крупные работы: «Сельская сходка», «Празд­
ник урожая» и «Свадьба».
Искусствоведы и. братцы-художнички дружно пожи­
мали плечами, но когда его выдвинули на Государствен­
ную премию и он ее получил — с кислыми лицами ошибшихся пророков спешили принести ему поздравления.
Маша слабеющим голосом успела его поздравить.
И самый черный день остался уже позади...
Дом, который он купил, был обычной деревенской из­
бой из дерева звонкого, но посеревшего от старости. На­
личники щедро изукрашивала кружевная резьба сель­
ского умельца, а в затейливой вязи над окном светелки
виднелась дата постройки: «1913».
Длинная и большая изба, где под одной связью со­
стояли хлевы, сарай и сеновал, была типичной для Ярославщины. Только в последние годы перекрытая шифе­
ром, а раньше стоявшая под дранью, возвышалась она
306

на некрутом угоре между волжским берегом и Саньки­
ным ручьем, впадавшим в Волгу неподалеку.
В устье ручья к пологому песчаному спуску приткну­
лась крохотная пристань. Два раза в день, следуя своим
рейсом сверху или снизу, к пристаньке, заглушив свои
ревущие двигатели, плавно притыкался «Метеор», и люди,
прибывшие в Клепнево или в другие деревни за ним,
непременно проходили по набитой тропке мимо епифанцевского дома.
У него сложилась привычка: садиться на скамеечку
возле дома, встречать новоприбывших пассажиров, здо­
роваться со знакомыми, разглядывать незнакомых, ста­
раясь угадать по их снасти и багажу — кто они и по ка­
кой надобности прибыли.
Волга в этом месте, перед самым впадением ее в рас­
ширение Рыбинского моря, текла необычно: почти строго
с запада на восток, и дом, получалось, вроде как бы
стрелка компаса, указывал на юг и север. Солнце гостило
в доме целый день, и только квадраты окон, разделенные
крестами оконных рам, передвигались по половицам
вслед за движением солнца.
Епифанцев вставал рано, вместе с солнцем, а теперь,
при стариковской бессоннице, и ложился поздно. Почти
каждое утро, ежели не хлестал по стеклам ливень, он
накидывал от росной сырости ватник и сидел на скамей­
ке, вознесенной над волжским простором, и смотрел...
Он не курил и, для стороннего наблюдателя, сидел
вроде бы без всякого видимого дела, но в действитель­
ности дело-то было, а важное оно или неважное — кому
судить? Он наблюдал никогда не повторяющиеся оттен­
ки восходов или закатов, а августовскими ночами, паху­
чими от цветов и щедрыми на звездопад, думал о про­
житой жизни и предстоящей смерти, о бесконечности
мира и о непостижимости этого явления слабым и конеч­
ным человеческим мозгом...
307

Всю заднюю часть дома, прежде предназначенную
для хозяйственных нужд, он приспособил под мастер­
скую. Настелил пол, поднял и перебрал потолки, прору­
бил по своему вкусу и застеклил большой фоцарь-веранду, отчего дом стал напоминать теплицу. И вот теперь
на том самом месте, где в стародавние годы теснились
свиньи и тяжело топталась корова, топтался он у своего
мольберта...
Работалось ему в то памятное лето мало и как-то
через пень-колоду, просто выполнял он привычную ра­
боту, без которой не мог жить. Сказывалось, конечно,
двустороннее воспаление легких, которым он переболел
весной. Егор за три недели лежания в больнице не наве­
стил его ни одного раза. Но главное — главное было в
другом.
.. .Слабый и желтый после больницы, он с усилием
поднялся от лифта по крутой лесенке к дверям своей
мастерской. Двери были искорежены взломом и шатко
держались на одной петле. Дурное предчувствие, словно
тошнота, подступило к горлу. Когда он вошел к себе,
в мастерской пахло остывшим дымом. Всюду — на сто­
лах, на мольберте, на стенах — виднелись следы пожара
и грязных рук.
Страшный разгром, который учинило неизвестное ху­
лиганье в его святая святых, никак не укладывался в нор­
мальное человеческое понятие. Прежде всего незваные
гости опустошили холодильник, в котором так, на всякий
случай, стояло несколько бутылок, после чего расколоти­
ли всю «никчемную» посуду о стенки. Синие в цветах
осколки кузнецовского фарфора усеяли пол...
Стены были покрыты матерными надписями, сделан­
ными масляными красками из тюбиков.
В центре мастерской был устроен костер. В него по­
бросали все, что придется: подрамники и загрунтованные
холсты, книги по искусству и ампирные стулья, отрестав­
рированные долгими стараниями, две картины сдарствен308

ними надписями, которым не было цены... Из трех десят­
ков работ его любимой серии «Арктика» осталось чудом
всего семь холстов. Она выставлялась целиком только
один раз, еще в конце тридцатых годов, когда он был сов­
сем молодым. С этих работ началась его известность.
Правда, они неоднократно репродуцировались, но разве
фотографии заменяют родителям убитых на фронте сыно­
вей?! В мастерской произошло убийство — именно убий­
ство, причем массовое. Сгорели и те несколько портретов,
которые отобрала Третьяковка. Уцелели лишь картины,
висевшие высоко, под потолком. Чтобы их сорвать, надо
было подставлять стремянку, а это, видимо, было делать
лень пьяным и разгулявшимся молодчикам...

Епифанцеву встречалось ранее выражение «безмотив­
ное преступление», при котором сотрудники уголовного
розыска разводили руками. Должно быть, ему было бы
легче, если бы картины украли. Тогда была бы надежда,
что они где-то есть, существуют, что на них хоть кто-то
смотрит..Сейчас такой надежды не было. Бессмыслен­
ность и дебильность содеянного так потрясли старого
художника, что от бессильной ярости, а главное от осо­
знания этого собственного бессилия и непоправимости
происшедшего Епифанцев упал в обморок на испоганен­
ный, обгоревший пол своей мастерской. Нашли его толь­
ко к вечеру и снова увезли в больницу, на этот раз с тя­
желым нервным расстройством...
Придя в себя, он уже не находил больше сил вер­
нуться в опохабленную мастерскую.
Вот тогда впервые и остался Епифанцев зимовать в
Клепневе. Один. Топил печку, варил в чугунке картошку
в мундире, сидел над лункой на Санькином ручье, дергая
жадных и голодных окунишек. А весной следил, как на­
бухает и темнеет лед на Волге, как отогревается земля,
сам незаметно отогревался...
309

В первых ростках свежей травы, в клейких березовых
почках, в гортанных криках грачей, вернувшихся в свои
гнезда, — во всем была независимая от человеческого
горя свежесть и сила.
. Как-то раз в жаркую послеполуденную пору Епифан­
цев пристроился к группе доярок, только что подоивших
своих коров и отдыхавших на прогретом солнечном при­
горке в ожидании машины. Он с охотой выпил кружку
парного молока и чуть-чуть в стороне набрасывал в аль­
боме женские лица. Со всеми он был знаком, и доярки
не стеснялись его присутствием, говорили о семейных
делах и честили, по обыкновению, начальство.
На одну, новенькую, Епифанцев, поглядывал при­
стально. Лет девятнадцати, рослая и красивая, она един­
ственная среди доярок была не в халате, а в брючках,
заправленных в высокие сапожки. Яркая желтая коф­
точка из гладкого, играющего на солнце материала от­
теняла ее темные не по-здешнему волосы, забранные
тоже желтой ленточкой. В разговоре она участия почти
не принимала, но охотно смеялась вместе с другими,
легко и беззаботно закидывая голову.
Епифанцева поразило, как она, оставив в литровой
банке больше половины недопитого молока, попросила
соседку: «Слей-ка мне...» — и, помыв руки, набрала мо­
лока в ладони и ополоснула лицо.
— Как же ты так? — удивился он. — Это же молоко...
— А, чего там! — отмахнулась , девушка.— Литрой
больше, литрой меньше. Кто его, молоко-то, меряет?
— Она, вишь, молочко доить, молочко пьеть и молоч­
ком умываитси... — пропела одна из доярок, Анна, по­
старше других, глухо повязанная по лбу и щекам белым
платком.
— До плана не хватит — все едино водой разба­
вят...— добавила ее подруга, и все согласно хохотнули.
— Клавдя у нас как кувалдочка... — сказала та, что
сливала ей на руки.
310

— Ничего... Взамуж вот выйдет, саму издоят быст­
ренько. Они, мужики, на это способные... — огрызнулась
еще одна доярка, изможденная и остроскулая, со злым
взглядом. — За мужиком не залежишься...
— Думаешь, что твой пьет изо дни в день, так и Клав­
кин пойдет туда же?
— А куды денисси, бабоньки?! — вздохнула Анна.—
. Прямо так вот своими руками и удавила бы тех, кто эту
водку придумал....
На Епифанцева они не обращали внимания точно так
же, как на корявую сосну у края выгона или на большой
замшелый валун, бог весть когда и почему оказавшийся
средь чистого поля. Он был вроде бы своим, привычным,
как деталь пейзажа, но из другого мира, и, как сосна,
как этот валун, как птицы, наконец, мог присутствовать,
но не мог — с их точки зрения, не мог — разделить их по­
вседневные житейские дела, их заботы и тревоги...
— Ну ладно, бабоньки... Вон и Серега катит... Явилси, не запылилси. Подмогни-ка мне, Клавдея, а то у меня
седни так в поясницу встряло...
И они, взявшись вдвоем за ручки молочного бидона,
понесли его к дороге, на которой фыркал и отплевывался
сизым дымком: совхозный грузовичок.

Примерно неделю спустя, ранним июньским утром,
гудящим от пчел, Епифанцев по привычке пошел побро­
дить с этюдником. Пробравшись сквозь плотные заросли
молодого березнячка, он вынырнул на аккуратную круг­
лую прогалинку и зажмурился от ударившего прямо в
глаза солнца.
— Ты чего же это, ровно молодой, за мной подгляды­
ваешь?!— вдруг раздался озорной голос, и художник
увидел Клаву, шутливо замахнувшуюся на него косой.
Действительно, он застал девушку врасплох. Она косила
на потайной полянке в лифчике и коротко подоткнутой
юбке, прикрыв голову от щедрого солнца косынкой.
311

— Вот напугала, дура-баба! — в тон ей огрызнулся
Епифанцев. — В самом деле зарежешь, разбойница.
— А я не баба. ..Все корят, что до сих пор в девках
хожу... — совершенно серьезно сказала Клавдия, не де­
лая ни малейших попыток прикрыться и обтирая обзелененное травяным соком лезвие косы.
— Чего ж так? — осведомился Епифанцев. — Или на
белом свете парней не осталось?
— Парней хватает... Плохих-то вон — навалом. Пя­
тачок пучок даже не в базарный день... А мне вот хо­
рошего хочется... Остальным бы только лапать да вон,
вроде тебя, подглядывать...
— Да не подглядывал я... Ей-богу... — залепетал
пристыженный художник. — Я через березнячок шел на­
прямую на Грибово. Вот на тебя и наскочил нечаянно.
А ты чего ж тогда не прикроешься? — не удержавшись,
съязвил он.
— А чего, от меня убудет? Смотрите — ну и смотри­
те!—дернула она плечом и снова принялась косить.
Епифанцев завороженно следил за вспыхивающей в
ее руках всякий раз на замахе косой, смотрел на белые
открытые плечи, чуть порозовевшие от загара. Мокрая от
пота спина ее тоже мягко отсвечивала на солнце.
Некоторое время Клава косила, не оборачиваясь. По­
том остановилась и вернулась к кустам, где в кошелке
у нее лежал брусок для точки. Сильными четкими уда­
рами она стала отбивать косу.
— Ну, все смотрите? — спросила она.
— Смотрю... — честно признался Епифанцев. — На
тебя смотрю... Красивая ты, Клава. Знаешь... — чуточку
смущенно хмыкнул он,— мне все это нарисовать хочется:
лужок этот в цветах и березнячок... Видишь, как лучи
в нем играют? Словно струны солнечные натянуты?
И тебя, конечно. Вот так как есть — с косой и с подо­
ткнутым подолом...
— Ишь чего захотели! — отмахнулась Клавдия.—
312

Трава-то, она ждать не будет... Как-нибудь другим ра­
зом!
И опять принялась за свое серьезное дело.
.. .Епифанцев пришел на тот самый взгорок, где
впервые увидел Клавдию, с уже почти готовым этюдом
к картине, которую про себя называл «Доярки обедают».
Тень и свет на этюде так хорошо контрастировали с бело­
черными живыми пятнами сонно, но безостановочно жую­
щих возле холста ярославок. Он освежил яркое желтое
пятно Клавиной кофточки на зеленом и прописывал небо.
Сегодня было оно хорошим — глубоким, с рельефно вы­
лепленными облаками. На той стороне Волги меж небом
и землей протянулась из лиловато-розовой тучи тонкая
кисея дождя.
Увлеченный работой, он не услышал, но обостренным
чутьем уловил, что за его спиной остановилась женщина.
На него пахнуло чистым запахом молодого тела, парного
молока и теплого навоза.
— Красиво-то как... — протяжным удивленным го­
лосом произнесла она совсем по-детски, и Епифанцев, не
оборачиваясь, понял, что это — Клава.
А она, движимая властно влекущим, но непонят­
ным ей самой чувством, протянула руку и бережно
притронулась к яркому желтому пятну кофточки на
холсте.
— А это? Да неужто — я?
— Осторожней, размажешь! — предупредил Епифан­
цев. — Краска совсем свежая.
Клавдия испуганно отдернула руку и медленно под­
несла к глазам палец, слегка, самую чуточку, запачкан­
ный краской, вроде того, как остается тончайший след от
пыльцы, если прикоснуться к крылу бабочки.
— Красиво... — утвердительно сказала она и вздох­
нула.
— Еще не готово... — объяснил Епифанцев. — Это
313

еще набросок, подготовка к настоящей картине. По-на­
шему называется — этюд.
— Этюд... — повторила, запоминая незнакомое сло­
во, Клавдия. — А картина когда будет?
— А вот еще материала наберу, тебя напишу покруп­
нее, подружек твоих. Лица, главное, закрепить мне надо,
а остальное — проще, по памяти доделаю, по другим
этюдам...
И Епифанцев, склонив голову набок, пригляделся
к собственной работе словно бы со стороны.
Темно-коричневая пашня и зеленая трава — это были
вечные краски земли, с вечным же куполом промытого
голубого неба, опрокинутого над нею, — вечные краски
той неповторимой пронзительной чистоты и силы, кото­
рые всю свою жизнь пытались постичь великие худож­
ники до него и будут стремиться постичь и закрепить на
холстах после... Да так и умирают, не постигнув...
А румяные щеки Клавдии, невесомое облачко ее теп­
лого молочного дыхания, солнечная желтизна ее коф­
точки— все это были краски молодости, так же вечно
вспыхивающей, уходящей и снова возвращающейся на
эту землю, чтобы было кому смотреть на эту красоту
земную, чтобы было кому ощущать тягу неистребимой
любви к жизни...

— .. .Время было голодное, но такое, Клава, знаешь,
веселое... — рассказывал Епифанцев. — Все надеждами
жили мир перевернуть. И художники тоже. Я, помню, на­
турщице своей мороженой брюквой один раз заплатил—1
больше ничего не было.
— Натурщице — это как? — наморщила лоб Клав­
дия.
— Ну, это чтобы лучше тело написать, приходят
к художникам люди по специальному договору, мужчина
там или женщина, и их в нужном положении, в позе по­
314

требной и рисуют. Непростая работа, особенно когда на­
тура обнаженная требуется.
— Обнаженная — это что, голяком? — угрожающе
спросила Клава.
— Да. Только тогда все мышцы хорошо видны, весь
рельеф тела.
— Голых рисуете — за деньги?!
— Ну, не всегда, не всегда, успокойся ты. Вон ху­
дожник Рембрандт свою жену Саскию рисовал или еще...
великий есть мастер — Сальвадор Дали. Так он на всех
картинах только одну Галю рисовал. С молодости — и до
конца.
— Чего ж... фамилия у него... иностранная, а жену
по-русски зовут? — поинтересовалась Клава.
— А она и есть русская. Сам-то он испанец, в Аме­
рике осел, а жена у него из Одессы, вывез где-то в два­
дцатых годах; кажется...
— Всю жизнь — и одну?! — недоверчиво переспро­
сила Клава.
— А тебе это кажется странным, что одна любовь—’
и на всю жизнь?
— Почему же... Вы вот спрашивали — про парней.
Да рази они на такую любовь способные? Какие-то они,
теперешние, прости господи, необразованные... А мне
любови, любови хочется! Вот такой, о которой в книгах
пишут да по телевидению показывают. Эх...
И она потянулась с хрустом всем своим сильным те­
лом так, что на кофточке на груди освобожденно отско­
чила и упала на траву пуговка.
— Вы вот человек старый, пожилый... Вам моей то­
ски не понять.
— Почему же не понять? — искренне удивился Епи­
фанцев. — Я ведь топке молодой был, и свою любовь
помню.
— И — рисовали? — затаив дыхание, девушка ждала
ответа.
315

— Рисовал...
— Всю как есть?!
— Как есть;.. Выставлял даже... — Епифанцев при­
помнил, как шумела художественная Москва, когда он
выставил ту картину, с Машей, — «Женщина в деревен­
ской баньке». — Всю как есть... — повторил художник. —
И вся Москва любовалась... — тихо добавил он. — Кра­
сота, Клава, это не стыдно.
— Сильно любили?
— Сильно... — улыбнулся девушке Епифанцев.—
С ума сходил, как сильно...

Клавдия пришла к Епифанцеву в дом незванно-негаданно.
— Отгул у меня... — буднично объяснила она свое
появление в неурочный трудовой час. — Вот, значит, где
вы работаете... Только вы не подумайте чего... — глядя
ему в глаза, выпалила она. — И рукам воли не давайте.
А то уйду. Я просто так пришла...
— Ну и хорошо, что просто так... — согласился Епи-,
фанцев. — Вот работу кончу, будем чай пить.
— Да это никак бабка Маня?! — ахнула девушка,
вглядевшись в его работу. — Она же старая! Чего же тут?
— И в старости, Клава, есть своя красота. Только ви­
дит ее не каждый. Бывают лица, как квашня. Не про­
пеклись, не устоялись. Там не до красоты. А вот писатель
Чехов... Знаешь такого?
— Проходили в школе... Юморной писатель, да? Че­
ловек в футляре...
— Так вот, Антон Павлович говорил своему другу
художнику Левитану: «Даже навозные кучи в пейзаже
играют весьма почтенную роль...» Понимал наше дело!
Писать надо человека, как цветы, как яблоню, как паш­
ню,— все будет человек! — и снова повернулся к холсту.
316

За его спиной зашуршало платье. Он обернулся. Кла­
ва., кинув снятое платье на топчан у стены, сделала шаг
к нему.
— .Красивая я, говоришь? — с долей веселого вызова
в голосе спросила она.
— Красивая... — с трудом выговорил художник.
— Скажешь, у меня стыда нет? А я себя перед тобой
ловчее чувствую, чем перед доктором городским. У тебя,
я сердцем чую, у тебя глаз чистый... Ты не думай че­
го...— строго добавила она. — Ты меня рисуй... Всю
рисуй, как есть. Ну?
.. .Она раздевалась, стоя к нему спиной, неторопли­
во, словно собираясь купаться в полном одиночестве на
песчаном волжском берегу. У нее была отличная спина,
крепкий, как репка, отчетливо вылепленный зад и длин­
ные красивые ноги с розовыми пятками...
Епифанцев, с пульсом, который все учащался и ста­
новился прямо-таки бешеным, следил за этим священно­
действием. В нем, мучительно продираясь сквозь тлен и
плесень, наросшие внутри, просыпалось большое жела­
ние Мастера — не мужчины, нет, не самца, а именно —
Мастера: желание схватить эту ускользающую красоту
и закрепить ее навечно на белом прямоугольнике холста.
Последним движением Клавдия тряхнула головой,
распустила свои нестриженые волосы и грациозным по­
воротом руки заправила их на бок и за спину.
— Стой! — приказал Епифанцев. — Так вот и застынь.
Руку не убирай!
Давно ему не работалось так легко и радостно. Паль­
цы рук горели, дышать было тяжело — он ловил воздух
короткими всхлипами, а на долгий вдох, казалось, не
было времени. Линии ложились на холст точные, уверен­
ные, лихие, с ходу. «Ах, молодчага, попал, попал в сход­
ство!» — почти пел он про себя.
— Ох, не могу больше! — простонала Клава, и Епи­
фанцев очнулся. — Ноги гудят... Доить — и то проще...
317

— Неужели же я — такая? — потрясенно спрашивала
девушка, разглядывая набросок. — Неужели?

Прикрытая шерстяным пледом, она плакала через не­
сколько минут на плече у Епифанцева.
— Мне от тебя ничего, ничего не надо... — всхлипы­
вая, твердила Клавдия. Потом, смахнув согнутым паль­
цем слезы со щек, счастливо вздохнула и несколько ми­
нут сидела на топчане не шевелясь. Дыхание ее стало
тихим и спокойным. В окно косо скользнул тяжелый
оранжевый луч закатного солнца.
— Ну, ложись... — вдруг прошептала она.
— Зачем? — испугался Епифанцев.
— Покоя у тебя внутри нет. Чую я — нет внутри по­
коя. Укачать тебя хочу...
Он послушно лег и прижался к ее горячему телу, как
ребенок к матери. Она притянула его голову к себе на
грудь и стала перебирать волосы, в которых седина была
незаметной. И он, убаюканный ее теплым голосом, по­
хожим на пенку от топленого молока, уснул впервые за
столько лет не одинокий, умиротворенный и счастливый..,

СОДЕРЖАНИЕ

Моя первая любовь....................................................................... 3
Торжество реализма..................................................................... 11
Ничего не случится!........................................................ .... . 23
Как я был карманником............................................................ 33
В жаркий полдень..................................................................... 40
Закуривай, друг!..................................................................... .51
Напрасная командировка............................................................ 64
Случай в аэропорту..................................................................... 75
Богатство........................................................................................ 84
Жених............................................................................................ 88
Ссора......................................................................................... .94
Удостоверение личности............................................................... 103
Северное сияние....................... ............................................. 109
Иван-чай.....................................
<117
Энцефалитный клещ.................................................................. 134
Динамитный патрон.................................................................... 142
Кружка чая и многое другое. Повесть о невезучем чело­
веке, рассказанная им самим........................................ 158
Королевские тюльпаны............................................................... 182
Ошибка...................................... ......................................... . . 188
Банка крабов.......................................................
197
Официантка................... ....
......................................... 210
Спички. Рассказ сапера ..........................................
218
Лавина....................................
22S
Морские узлы ............................................................................. 248
Тетя Дуня...................s........................................................... 263
Стог сена...................................................................................... 270
Разговор на берегу озера.......................................................... 286
Красота земная ...... ................................. ... 300

Куклин Л.

К 88

Динамитный патрон. — Рассказы. Л.: Сов. пи­
сатель, 1984 — 320 с.
Герои рассказов Льва Куклина — люди самых разных профессий:
Летчик и художник, врач и спортсмен, моряк и инженер-гидростро­
итель, физик и геолог. В рассказах идет разговор о вопросах, кото­
рые волнуют каждого, — о смысле жизни, о назначении человека, о
дорогах, которые мы выбираем, о любви и долге.

К

4702010200—160
083(02)—84
74-84

ББК 84.Р7

Лев Валерианович Куклин
ДИНАМИТНЫЙ ПАТРОН
Л. О. изд-ва «Советский писатель», 1934, 320 стр.
План выпуска 1984 г. № 74

Редактор Т. Д. Зубкова
Худож. редактор А. С. Орлов
Техн, редактор Г. В. Белькова
Корректор Е. Я. Лапинъ
ИБ № 4148

Сдано в набор 27.01.84. Подписано к печати 06.09.84. М 35229. Формат
70Х108Ѵз2. Бумага тип. № 1. Литературная гарнитура. Высокая печать.
Усл. печ. л. 14,0. Уч.-изд. л. 14,03. Тираж 30 000 экз. Заказ № 83. Цена
1 р. 10 к. Издательство «Советский писатель». Ленинградское отделение.
191186, Ленинград, Невский пр., 28. Ордена Трудового Красного Зна­
мени Ленинградская типография № 5 Союзполиграфпрома при Госу­
дарственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книж­
ной торговли. 190000, Ленинград, центр, Красная ул., 1/3.