/
Author: Нифонтов А.С.
Tags: история россии революционное движение учпедгиз серия библиотека учителя русский царизм
Year: 1949
Text
А. С. H и Ф О Н Т О U
РОССИЯ
в 1848 ГОДУ
УЧПЕДГИЗ
1949
БИБЛИОТЕКА УЧИТЕЛЯ
А. С. НИФОНТОВ
РОССИЯ
в 1848 году
ГОСУДАРСТВЕННОЕ
УЧЕБНО-ПЕДАГОГИЧЕСКОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
МИНИСТЕРСТВА ПРОСВЕЩЕНИуте-ФОР...-.
Москва—1949 '
ПРЕДИСЛОВИЕ
При упоминании о России в период европейского револю-
ционного движения 1848—1849 гг. обычно прежде всего отме-
чается, что Россия выступала тогда в качестве палача револю-
ции. Если при этом разумеется контрреволюционная внешняя
политика правительства Николая I, то такое утверждение, ко-
нечно, правильно. Царизм являлся одним из важнейших оплотов
европейской реакции и в 1849 г. нанёс смертельный удар осво-
бодительной борьбе народов Европы.
Маркс и Энгельс неоднократно указывали на контрреволю-
ционную роль русского царизма в ходе европейских событий
1848—1849 гг. Подводя итоги внешнеполитическому курсу «Но-
вой Рейнской газеты» в те годы, Энгельс через 35 лет (в 1884 г.)
писал:
«Наша иностранная политика была проста: выступление в
пользу всех революционных народов, призыв ко всеобщей войне
революционной Европы против великой опоры европейской реак-
ции — России. С 24 февраля нам было ясно, что революция
имеет только одного действительно страшного* врага — Россию,
и что этот враг тем сильнее вынужден будет вмешаться в борьбу,
чем больше революция станет общеевропейской. Венские, ми-
ланские, берлинские события должны были задержать нападе-
ние России, но неизбежность этого нападения была тем досто-
вернее, чем ближе доходила; революция до России»
Разумеется, в 1^48—1849 гг. царская Россия была не един-
ственной опорой европейской контрреволюции. Маркс и Энгельс
и для той эпохи не раз отмечали ведущую контрреволюционную
роль буржуазной Англии. Они, например, придавали решающее
значение подавлению английским буржуазным правительством
чартистского выступления, считая апрельские события 1848 г.
1 Маркс и Энгельс, Соч., т. VI. стр. 9.
3
в Лондоне первым серьёзным ударом по общеевропейскому рево-
люционному движению:
«10 апреля—-в Лондоне, 15 мая и 25 июня — в Париже,
6 августа — в Милане, 1 ноября — в Вене, — вот четыре вели-
кие даты европейской контр-революции, четыре верстовых стол-
ба, отмечающих быстро пройденные этапы ее недавнего триум-
фального шествия.
В Лондоне 10 апреля была сломлена не только революцион-
ная мощь чартистов, но и революционизирующее влияние фев-
ральской победы...» 1
В новогоднем номере «Новой Рейнской газеты» за 1849 г.,
напомнив, что буржуазная Англия «однажды уже взяла на себя
расходы европейской реставрации», Маркс и Энгельс указывали
на определяющее реакционное влияние в Европе середины
XIX века английских капиталистов: "
«Переворот в экономических отношениях любой страны евро-
пейского континента или даже всего европейского континента
без Англии — только буря в стакане воды. Промышленные и тор-
говые отношения внутри каждой нации зависят от ее сношений
с другими нациями, они обусловлены ее отношением к мировому
рынку. Но Англия господствует над мировым рынком, а бур-
жуазия — над Англией» 1 2.
Но при всём этом классики марксизма-ленинизма считали
необходимым обращать особое внимание на контрреволюцион-
ную роль в ту эпоху русского царизма. Царизм тогда выступал
как наиболее агрессивная антиреволюционная сила, которую
использовала и буржуазия Англии:
«В период революции 1848—1849 гг. не только европейские
монархи, но и европейские буржуа находили в русском вмеша-
тельстве единственное спасение против только что собравше-
гося с силами пролетариата. Царя провозгласили главою евро-
пейской реакции» 3.
С первых дней революции 1848 г. на царскую Россию Нико-
лая I возлагали надежды все сторонники европейской контрре-
волюции, и основоположники марксизма-ленинизма, анализируя
международные отношения 1848—1849 гг. с учётом перспектив
развития революционного! движения, неоднократно подчёрки-
вали контрреволюционное значение в эти годы внешнеполити-
ческих мероприятий царизма.
«Как известно,—‘писал в 1916 г. В. И. Ленин, — Маркс
стоял за независимость Польши с точки зрения интересов евро-
пейской демократии в ее борьбе против силы и влияния — мож-
но сказать: против всесилия и преобладающего реакционного
влияния — царизма. Правильность этой точки зрения получила
самое наглядное и фактическое подтверждение в 1849 г., когда
1 Маркс и Энгельс, Соч., т. VII, стр. 90.
2 Т а м ж е, стр. 103.
3 Маркс и Энгельс, Соч., т. XV, стр. 601.
4
русское крепостное войско раздавило национально-освободи-
тельное и революционно-демократическое восстание в Венгрии»
И. В. Сталин тоже указывает, чТо в период революции 1848 года
царизм представлял «опаснейшего врага революционного дви-
жения в Европе» 1 2.
Совершенно очевидно, что когда К. Маркс, Ф. Энгельс,
В. И. Ленин и И. В. Сталин писали о контрреволюционной роли
России в период революции 1848—1849 гг., они имели в виду
внешнеполитические выступления реакционного царского прави-
тельства, олицетворявшего власть помещиков-крепостников.
Оценка ими России того времени как «жандарма Европы»
целиком относится лишь к царизму.
Таким образом, вопрос о России в революционную эпоху
1848 года отнюдь не может быть сведён к освещению только
контрреволюционной внешней политики Николая I в 1848—
1849 гг. Помимо официальной николаевской России существо-
вала подлинная Россия свободолюбивого народа, растущая во-
преки всем стараниям царского правительства задержать её
развитие! и активно боровшаяся за освобождение от самодер-
жавно-крепостнического гнёта. Это была Россия Белинского,
Герцена, Шевченко, Некрасова, Салтыкова, молодого тогда
Чернышевского, петрашевцев и их единомышленников и многих
других передовых представителей образованных людей 40-х го-
дов XIX века, защищавших народные интересы и тоже боров-
шихся с самодержавным режимом.
Царизм был смертельным врагом не только народов Европы,
но и народов самой России, угнетая их в первую очередь. Контр-
революционная внешняя политика Николая I в 1848—1849 гг.
наравне с его реакционной внутренней политикой в одинаковой
мере носила антинародный характер и шла вразрез с подлин-
ными интересами масс.
Отсюда следует, что при указанном выше узком понимании
темы остаются невыясненными как раз наиболее важные её сто-
роны: действительное место нашего народа и его лучших пред-
ставителей в ходе исторических событий революционной эпохи
1848—4849 гг., а также значение этих событий на переходном
этапе истории нашей родины.
Больше того, неясность в этих вопросах приводит к непол-
ному и подчас ошибочному освещению контрреволюционной роли
царизма в годы революции 1848 года, поскольку внешняя поли-
тика Николая I при этом обычно рассматривается вне всякой
связи с внутренней обстановкой в самой России, вопреки ясным
указаниям по этому вопросу основоположников марксизма.
Маркс и Энгельс не раз отмечали зависимость агрессивности
контрреволюционного царизма в 1848—1849 гг. от напряжённого
1 Ленин, Соч., изд. 3-е, т. XIX, стр. 256—257; см. также т. IV,
сгр. 63; т. XII, стр. 362; т. XVII, стр. 437 и т. XXIII, сгр. 267.
2 Сталин, Соч., т. 6, стр. 143.
5
положения в империи Николая I. Они тогда пристально следили
за нарастанием в ней внутреннего кризиса и, разумеется, не
случайно именно в 1848 г. (20 августа) считали нужным указать
и «Новой Рейнской газете», что:
«Великие земледельческие страны между Балтийским и Чер-
ным морями могут спасти себя от патриархально-феодального
варварства лишь путем аграрной революции, которая превра-
тила бы крепостных или тяглых крестьян в свободных земле-
владельцев, — революции, совершенно подобной той, что произо-
шла в 1789 году во французской деревне» *.
Основоположникам марксизма уже тогда было ясно, что
выступавшая от лица общеевропейской контрреволюции царская
Россия сама вступила в переходную стадию! своего историче-
ского развития — сделала заметный шаг от феодального к капи-
талистическому строю. Предреформенная Россия уже не явля-
лась столь надёжной опорой «старого порядка» в Европе, как
то было а годы французской буржуазной революции конца
XVIII века. Николай I поддерживал троны западноевропейских
феодальных монархий, в то время как его собственный самодер-
жаВно-крейостнический режим был обречён на ликвидацию.
Царизм спасал реакционные правительства на Западе, когда для
самой России становилась необходимой буржуазная революция.
Особое внимание Маркса и Энгельса к внутреннему положе-
нию России в 1848—1849 гг. определялось потребностью более
точного определения соотношения сил революции и общеевро-
пейской контрреволюции. От правильной оценки внутренней об-
становки в России в значительной степени зависело тогда уста-
новление степени реальной опасности и сроков военного вмеша-
тельства царизма во внутренние дела революционных стран
Европы.
Как видим, даже при обычной, ограниченной постановке во-
проса о месте царской России в ходе европейской революции се-
редины XIX века («русский царизм — жандарм Европы») изуче-
ние! внутренних событий в империи Николая I следует признать
совершенно необходимым. Только лишь в этом случае могут
быть вскрыты подлинные мотивы и действительный характер
известных нам воейно-дипломатических выступлений царизма
на разных этапах революции 1848 года.
Наряду со всем этим изучение внутреннего положения Рос-
сии в 1848—1849 гг. имеет для историков СССР самостоятельное
значение и должно быть признано особо важной задачей.
Обычные представления о том, что происходило в 1848—
1849 гг. внутри России, носят самый общий характер. Вопреки
утверждениям дореволюционной историографии сейчас нами
признаётся, что и в николаевской России тогда имело место на-
пряжённое внутреннее положение: наблюдался подъём массо-
1 Маркс и Энгельс, Соч., т. VI, стр. 383.
6
вого освободительного движения в крепостной деревне, нара-
стало брожение в городах, особенно острая обстановка сложи-
лась в Царстве Польском и в пограничных западных губерниях.
Наряду с этим отмечается повышенный интерес в России к про-
исходившим тогда за рубежом революционным событиям и ука-
зывается на решающее влияние их при формировании обще-
ственно-политических взглядов целого поколения русских совре-
менников (обычно называются в данном случае юноша
Н. Г. Чернышевский и петрашевцы). Наконец, особо подчёрки-
вается крайнее усиление с 1848 г. правительственной реакции,
наложившей особый отпечаток на весь конец царствования Ни-
колая I.
Эти верные сами по себе наблюдения обесцениваются тем,
что они не выводятся из предшествующего хода исторического
развития нашей родины и объясняются исключительно непо-
средственным воздействием, так сказать, «внешнего фактора»,
внешней силы — влиянием зарубежных революционных собы-
тий 1848—1849 гг. Влияние революционного Запада на крепост-
ную Россию Николая I в ту бурную эпоху несомненно. Но оно
определялось, как следует полагать, внутренней обстановкой
в стране, в первую очередь! вытекавшей из назревавшего в Рос-
сии кризиса самодержавно-крепостнического строя. Революцио-
низирующее влияние на николаевскую Россию этих зарубежных
событий, равно как и широкий отклик среди наиболее передовой
части русского общественного движения на революционные уче-
ния и теории Западной Европы, объясняется тем, что в то время
в России для этого имелись необходимые условия. Первоочеред-
ной задачей поэтому и следует признать изучение этих объек-
тивных условий, то-есть той конкретно исторической обстановки,
которая имела место в России в период революции 1848 года.
Иными словами, усиление классовых противоречий в 1848—
1849 гг. в России следует объяснять прежде всего нарастанием
кризиса внутри самой империи Николая I. Нашим исходным
положением должно быть установление конкретных форм про-
явления этого внутреннего кризиса й определение степени его
обострения. Лишь выяснив эти вопросы^ можно будет более
точно сказать, в какой мере зарубежные революционные собы-
тия повлияли на развитие классовой борьбы в самой России.
С другой стороны, переходя к общественному движению, не-
обходимо раньше всего вскрыть его связи с особенностями клас-
совых противоречий того времени в России, показав те измене-
ния, которые должны были\вызвать обострение этих противоре-
чий в отдельных направлениях общественного движения. Только
после этого нам станет ясным то сложное влияние, которое ока-
зали западноевропейские революционные события 1848—
1849 гг. на развитие русской общественной мысли в её различных
оттенках.
7 .
Наконец, касаясь правительственной политики Николая I
в 1848—1849 гг., следует исходить из определения степени на-
пряжённости тогдашнего положения в России в оценке самих
правящих кругов. При такой постановке вопроса нетрудно уста-
новить непосредственную связь и взаимозависимость между
контрреволюционной внешней политикой царизма в период ре-
волюции 1848 года и крайне реакционной внутренней политикой
правительства, особо последовательно проводившейся Николаем I
именно в рассматриваемый период.
Итак, особое изучение внутренней обстановки в России в пе-
риод революции 1848 года с учётом, прежде всего, общего про-
цесса исторического развития нашей родины в предреформенные
десятилетия следует признать неотложной задачей. Лишь после
этого, установив, какими способами, насколько полно и широко
проникали в империю Николая I сведения о заграничных рево-
люционных переворотах 1848—1849 гг., можно будет более точно
решить, в какой степени революция 1848 года действительно
оказала влияние на обострение политического положения и клас-
совых противоречий в крепостной России. Вместе с тем, следуя
таким путём, окажется возможным установить особенности обще-
ственного движения тех лет, что, в свою очередь, позволит уяснить
характер и силу влияния на него европейских революционных со-
бытий 1848—1849 гг. Наконец, лишь после выяснения этих вопро-
сов станет очевидной связь между внешней и внутренней полити-
кой царизма во время революции 1848 года, а тем самым уяснится
и действительное место народных масс крепостной России в ходе
общеевропейского революционного движения 1848—1849 гг.
Настоящая работа и является попыткой осветить эти вопросы.
Автор её сознаёт, что в настоящее время ещё нельзя дать на
эту тему исчерпывающего исследования. При данной постановке
темы многие её стороны могут быть предметом особых моногра-
фических работ. В частности, например, данная работа не мо-
жет, разумеется, претендовать на специальное изучение кризиса
самодержавно-крепостнического строя в николаевской России,
хотя всё построение её исходит из общепризнанного сейчас исто-
риками мнения о нарастании такого кризиса к середине прогй-
лого столетия. Для целей данной работы достаточно изучить
лишь конкретные формы обострения этого кризиса в предре-
форменной России в период революции 1848 года.
По тем же соображениям данная работа не может дать спе- .
циального освещения места царской России в сложной между-
народной обстановке 1848—1849 гг. Военно-дипломатические
выступления Николая I в 1848—1849 гг. в ней рассматриваются
лишь в особой заключительной части работы, в связи с напря-
женным внутренним положением в стране, как одно из проявле-
ний общего контрреволюционного политического курса царизма
в те годы, направленного на подавление революционного дви-
жения и в самой России.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ВНУТРЕННЕЕ ПОЛОЖЕНИЕ РОССИИ
Европейские революционные события 1848—1849 гг. проис-
ходили в период нарастания в дореформенной России кризиса
крепостнических отношений, связанного с общим ходом истори-
ческого развития нашей родины за первую половину XIX века.
Чрезвычайные обстоятельства 1848 года (неурожай, эпидемия
холеры, опустошительные пожары), имевшие характер социаль-
ных бедствий, усилили этот кризис и вызвали внутри страны
особенно напряжённое положение.
Разложение феодально-крепостнического строя в России про-
текало на протяжении первой половины XIX века и становилось
с каждым десятилетием всё очевиднее. В основе его лежало раз-
витие новых производительных сил вызревавшего в предре-
форменной России капиталистического строя. «Сила экономиче-
ского развития, втягивавшего Россию на путь капитализма» \
подрывала основы крепостнической экономики, обостряла классо-
вые противоречия в стране, усиливала массовое освободитель-
ное движение крепостных крестьян и являлась, таким обра-
зом, важнейшей причиной, которая в конце концов заставила
дворян-крепостников пойти на отмену крепостного права. Посте-
пенно складывавшиеся в крепостной России капиталистические
отношения расшатывали устои феодально-крепостнического строя,
и помещики-феодалы «не могли удержать старых, рушившихся
форм хозяйства» 2.
Социально-экономическая история России за первую поло-
вину прошлого столетия является особенно ярким примером
того, .что «возникновение новых производительных сил и соот-
ветствующих им производственных отношений происходит не
1 Ленин, Соч., т. XV, стр. 143. ।
2 Та м же, стр. 143.
9
отдельно от старого строя, не после исчезновения старого строя,
а в недрах старого строя, происходит не в результате предна-
меренной, сознательной деятельности людей, а стихийно, бес-
сознательно, независимо от воли людей» '.
Коренные изменения в экономике и социальных отношениях
крепостной России стали очевидны уже в 40-х годах XIX века.
Подчёркивая бесспорные успехи развития капитализма в само-
державно-крепостнической империи Николая I, Энгельс бук-
вально накануне революции 1848 г. писал: «В России промыш-
ленность развива'ется колоссальными шагами и превращает да-
же русских бояр все более и более в буржуа» 1 2. В конце же
1851 г., отмечая быстрое развитие русской хлопчатобумажной
индустрии, он сообщал Марксу: «Русские теперь уже не полу-
чают из Англии ни одного аршина бумазеи, очень мало готовых
хлопчатобумажных изделий, очень много сырого хлопка: 2 000—
3 000 кип в неделю, и несмотря на то, что пошлина на пряжу
понижена с 7 до 5 пенсов за фунт, ежедневно все еще возни-
кают новые прядильни» 3.
Специальные новейшие исследования, посвящённые этой
теме, приводят к таким же выводам. Изучая вопрос о переходе
русской промышленности к фабрично-заводскому производству,
академик С. Г. Струмилин свою работу заканчивает следую-
щими словами: «Победное начало машинной индустрии в Рос-
сии далеко не случайно совпадало у нас с бесславным концом
всего крепостного уклада в стране»4. А недавно умерший
, ленинградский историк М. Ф. Злотников в итоге многолетних ар-,
хивных изысканий счёл возможным утверждать: «С 30-х годов
XIX века мы и можем датировать начало промышленного пере-
ворота в России»5 (курсив мой. — А. И.).
Очевидные признаки кризиса крепостнической системы яв-
ляются для нас бесспорными и в области сельскохозяйственного
производства предреформенной России. В очерке, посвящён-
ном критике ошибочного понимания М. Н. Покровским разло-
жения феодально-крепостнической системы на протяжении пер-
вой половины XIX века, Н. М. Дружинин в 1939 г. писал: «При
разложении феодальной системы глубокие хозяйственные сдви-
ги одновременно происходят и‘в области промышленности, и в
сельском хозяйстве»6. Приведя классическое определение
В. И. Лениным четырёх условий существования барщинного, фео-
дально-крепостнического хозяйства, Н. М. Дружинин чётко на-
метил решение вопроса: «проследить процесс разложения фео-
дально-крепостнической системы — значит выяснить, как уничто-
1 История ВКП(б). Краткий курс, М. 1945, стр. 123.
2 Маркс и Энгельс, Соч., т. V, стр. 247.
3 Маркс и Энгельс, Соч., т. XXI, стр. 274.
4 С. Г. Струмилин, Промышленный переворот в России, М. 1944, стр. 48.
5 «Вопросы истории», 1946, № 11—12, стр. 41.
6 Сборник статей «Против исторической концепции М. Н. Покровского»,
ч. 1, М. — Л. 1939, стр. 342.
10
жаются самые условия её существования, другими словами, по-
казать вторжение в страну денежного хозяйства, начинающееся
открепление крестьянина от земли и лишение его средств
производства, смягчение и ликвидацию внеэкономического при-
нуждения, наконец, внедрение сельскохозяйственной техники»
В. И. Ленин прямо указывал: «Производство хлеба помещи-
ками на продажу, особенно развившееся в последнее время су-
ществования крепостного права, было уже предвестником рас-
падения старого режима» 1 2. Товарно-денежные отношения, хотя
и медленно, но неуклонно проникали и в дореформенное кре-
стьянское хозяйство, толкая его по пути капиталистического
развития. В своей новой монографии, освещающей положение
в крепостной деревне накануне реформы управления государ-
ственных крестьян, Н. М. Дружинин пришёл к выводу:
«В районах крупных мануфактур и мелкого деревенского ре-
месла открывалась возможность приложения торгового и
ростовщического капитала, происходил более интенсивный про-
цесс накопления, создавались в первую очередь предпосылки
для усиления и победы новой формации» 3 4.
Вызревание нового, капиталистического уклада в дорефор-
менной России должно было неизбежно вызвать заметные из-
менения в-общественных отношениях ещё до реформы 1861 г.
К середине прошлого столетия всё более чётко намечалось раз-
ложение основных классов отживавшего своё время феодаль-
ного общества — поместного дворянства и крепостного крестьян-
ства. Прогрессировал упадок дворянского землевладения, про-
исходил ускоренный процесс оскудения дворянства. Одновре-
менно с этим резко ухудшалось положение масс крепостных; всё
большая их часть обезземеливалась — лишалась средств про-
изводства, и вместе с тем из их среды выделялся тонкий слой
предпринимателей капиталистического типа.
В дореформенное же время наметились контуры основных
классов будущей капиталистической России — российской бур-
жуазии и рабочего класса. В. И. Ленин, как известно, особо
подчёркивал, что виднейшие русские капиталисты вышли из
крепостного крестьянства: «Может быть, одним из наиболее
рельефных проявлений тесной и непосредственной связи между
последовательными формами промышленности служит тот факт,
что целый ряд крупных и крупнейших фабрикантов сами были
мелкими из мелких промышленников и прошли через все сту-
пени от «народного производства» до «капитализма» V.Ещё до
реформы 1861 г. в состав гильдейского купечества начали
вливаться представители зажиточной прослойки крестьянства.
1 Сборник статей «Против исторической концепции М. Н. Покровского»,
ч. V, М. — Л. 1939, стр. 3421
2 Ленин, Соч., т. III, стр. 140.
3 Н. М. Дружинин, Государственные крестьяне и реформа П. Д. Ки-
селёва, М. —‘ Л. 1946, стр. 474.
4 Ленин, Соч., т. III, стр. 424.
11
I Вместе с отдельными предпринимателями из дворян, мещан и
других сословий обновлённое и численно возросшее купечество
образовывало растущий класс российской буржуазии.
К дореформенному же времени следует отнести и начало
формирования в России рабочего класса. Кадры его постепенно
складывались из крестьян-отходников, из года в год, нередко
из поколения в поколение работавших по найму на крупных
промышленных предприятиях. Это ещё не были пролетарии, но
именно из их'среды выделялся слой «потомственных» промыш-
ленных»рабочих, легче порывавших связи с деревенским хозяй-
ством после реформы 1861 г. Наряду с этим по мере развития
в некоторых отраслях промышленности фабрично-заводского
производства в состав наёмных рабочих вливалась всё более
заметная струя разорявшихся мелких производителей, лишённых
средств производства.
Наконец, к середине XIX века возросла прослойка разночин-
ной интеллигенции. Рост городов, развитие торгово-промышлен-
ного предпринимательства, увеличение государственного аппа-
рата — всё это повысило спрос на труд специалистов и лиц сво-
бодных профессий. Росло число учебных заведений, появился
более широкий спрос на печатную продукцию, в частности на
периодические издания, число которых в конце 40-х годов за-
метно умножилось (до 140 названий). Стали издаваться газеты
и журналы, требовавшие штата постоянных и многочисленных
сотрудников, что привело к созданию условий для появления
писателей и журналистов-профессионалов — и открыло доступ
в русскую журналистику разночинцам. К середине XIX века
только среди виднейших представителей русской культуры
можно без труда насчитать несколько десятков лиц, вышедших
из разночинской среды.
Коренные сдвиги в экономике предреформенных десятилетий
сопровождались, как видим, заметными изменениями и в обще-
ственных отношениях того времени. К концу первой половины
XIX века крепостная Россия, несомненно, переходила на капита-
листическую стадию развития. Этот процесс протекал неуклонно,
но крайне замедленным темпом, так как тормозился господ-
ством крепостного права, которое стояло на пути дальнейшего
исторического развития России. Оно ограничивало экономиче-
ский рост страны и задерживало вызревание буржуазных обще-
ственных отношений.
«Краткий курс истории ВКП(б)», признавая появление пер-
вых русских фабрик и заводов ещё в дореформенное время, ука-
зывает, что их было «очень мало», и прямо говорит: «При кре-
постном строе не могла по-настоящему развиваться промышлен-
ность» В. И. Ленин, отмечая социально-экономические сдвиги
в крепостной России Николая I, тоже подчёркивал, что веду-
1 «История ВКП(б). Краткий курс», М. 1945, стр. 5.
12
щими классовыми противоречиями в эту переходную эпоху,
вплоть до 60-х годов XIX века, продолжали оставаться основ-
ные противоречия феодального общественного строя, вытекаю-
щие из наличия крепостного права: «Нельзя забывать, что в ту
пору, когда писали просветители XVIII века (которых обще-
ственное мнение относит к вожакам буржуазии), когда писали
наши просветители от 40-х до 60-х годов, все общественные
вопросы сводились к борьбе с крепостным правом и его остат-
ками. Новые общественно-экономические отношения и их про-
тиворечия тогда были еще в зародышевом состоянии» *.
Эти положения дают чёткие указания для правильного ана-
лиза сложной конкретной действительности переходного этапа
в истории России середины XIX века, на который падает и
время революции 1848—1849 гг. Это был период, когда в силу5
неотвратимого хода исторического развития самодержавно-кре-;
постнический строй был обречён на ликвидацию, когда, по сло-
вам Маркса, для России становилась необходимой революция,;
«совершенно подобная» той, что произошла в конце XVIII века
во Франции, т. е. буржуазная революция.
К середине XIX века уже для многих современников стано-
вилось очевидным, что длительное существование крепостниче-
ского режима в России больше невозможно. Крепостное право
оказывалось не только невыгодным, но и опасным для самого
господствующего класса дворян-помещиков.
Массовое освободительное движение крепостных, как из-
вестно, неуклонно нарастало на протяжении всей второй чет-
верти прошлого столетия. С каждым десятилетием росло коли-
чество крестьянских выступлений, они принимали всё более
широкий и острый характер. Начальник III отделения и шеф кор-
пуса жандармов Бенкендорф откровенно писал в годовом от-
чёте уже за 1839 г.: «Вообще крепостное состояние есть поро-
ховой погреб под государством и тем опаснее, что войско соста-
влено из крестьян же и что ныне составилась огромная масса
беспоместных дворян из чиновников, которые будучи воспалены
честолюбием и не имея ничего терять, рады всякому расстрой-
ству» 2 (курсив мой. — А. Н.). А сменивший в 1844 г. Бенкен-
дорфа новый начальник тайной полиции Николая I граф
Орлов в отчёте за 1847 г., т. е. как раз в интересующий нас
период, особенно подчёркивал: «В течение прошедшего года
главным предметом рассуждений во всех обществах (имеются
в виду различные сословные группы населения. — А. Н.) была
непонятная уверенность, что вашему величеству непременно
угодно дать полную свободу крепостным людям»3 (курсив
мой. — А. Н.).
1 Ленин, Соч., т. II, стр. 315.
2 Центроархив. Крестьянское движение 1827—1869 гг., вып. 1, М. 1931,
стр. 31.
’Там же, стр. 79.
13
Антикрепостнический, характер носили и выступления кре-
постных «рабочих» на промышленных предприятиях, где приме-
нялся подневольный -труд. В отдельных случаях борьба этих
крепостных была глубоко осознанной и обосновывалась ссылкой
на свободный труд в буржуазных странах. Напомним, напри-
мер, что в воззвании группы служащих и учеников горнозавод-
ской школы одного из уральских заводов — Лазаревых, пытав-
шихся организовать в 1836 г. кружок «приверженцев свободы»,
говорилось: «Во всех известных странах света не видно таких
законов, чтобы граждане государства даны были в неотъемле-
мое' владение таковым же, как и они, людям». Воззвание это
заканчивалось призывом: «Благородные сограждане. Ниспро-
вергнем соединёнными силами невольничество, восстановим
свободу и через то заслужим благодарность потомства» *.
Первые случаи рабочего движения на крупных предприя-
тиях с наёмным трудом относились тоже к 30—40 годам
XIX века и даже вынудили правительство Николая I встать на
путь урегулирования отношений между фабрикантами и рабо-
чими (законы 1835 и 1845 гг.). Однако они носили эпизодиче-
ский характер, проявлялись обычно в форме стихийного протеста
против сурового режима на работе, против грубого произвола
фабричной администрации крепостнической эпохи и сопрово-
ждались иногда уничтожением машин и оборудования1 2.
Основным классовым противоречием предреформенной эпохи
вплоть до 60-х годов продолжали оставаться противоречия
между феодалами-помещиками и закрепощённым крестьян-
ством. «Когда было крепостное право, — писал В. И. Ленин, —
вся масса крестьян боролась со своими угнетателями, с классом
помещиков, который охраняло, защищало и поддерживало цар-
ское правительство» 3.
На фоне кризиса крепостного хозяйства, в условиях обострив-
шихся классовых противоречий феодального общества и зарож-
давшихся противоречий намечавшихся буржуазных отноше-
ний развернулось общественное движение 30—40-х годов
XIX века. Повседневная действительность ставила перед совре-
менниками множество сложных вопросов, от разрешения кото-
рых зависела практическая деятельность людей. В каком напра-
влении будет идти дальнейшее экономическое и общественное
развитие России? Обязателен ли для неё этап капиталистиче-
ского строя, недостатки и внутренние противоречия которого
к тому времени стали очевидны в ряде стран Западной Европы?
Как должен произойти переход к новому строю — путём ре-
форм или путём революционного переворота? Какова при этом
будет роль отдельных классов и групп населения?
1 А. В. Предтеченский, Волнения рабочих в крепостную эпоху,
М. 1934, стр. 108—109.
2 Т а м же, стр. 80.
3 Ленин, Соч., т. V, стр. 311.
14
Передовые русские люди того времени, сознавая неизбеж-
ность крушения в России «старого режима», проявляли широ-
кий интерес к жизни западноевропейских стран. Для них эти
страны являлись своеобразными лабораториями, в которых
можно было яснее наблюдать социальные процессы, намечав-
шиеся в России. Это обогащало их общественно-политические
знания, помогало более углублённо понимать окружавшую их
действительность и уясняло дальнейшие пути исторического раз-
вития нашей родины.
В. И. Ленин писал: «В течение около полувека, примерно
с 40-х и до 90-х годов прошлого века, передовая мысль в Рос-
сии, под гнетом невиданно дикого и реакционного царизма,
жадно искала правильной революционной теории, следя с уди-
вительным усердием и тщательностью за всяким и каждым «по-
следним словом» Европы и Америки в этой области»
Прогрессивная часть русской интеллигенции 40-х годов
XIX века была вооружена знанием передовых идей своего вре-
мени. Виднейшие её представители в лице В. Г. Белинского и
А. И. Герцена являлись выдающимися и вполне оригинальными
мыслителями, которые внесли крупный творческий вклад в раз-
витие общеевропейской культуры. Характеризуя Герцена,
В. И. Ленин, как известно, особенно подчёркивал:
«В крепостной России 40-х годов XIX века он сумел подняться
на такую высоту, что встал в уровень с величайшими мыслите-
лями своего времени. Он усвоил диалектику Гегеля. Он понял,
что она представляет из себя «алгебру революции». Он пошёл
дальше Гегеля, к материализму, вслед за Фейербахом... Герцен
вплотную подошел к диалектическому материализму и остано-
вился перед — историческим материализмом» 1 2.
А Н. Г. Чернышевский, подводя итоги развитию самостоя-
тельной творческой деятельности Белинского, пришёл к выводу:
«Вообще, надо признаться, Белинский, будучи значительнейшим из всех
наших критиков, был и одним из замечательнейших наших учёных. Это
факт, Неоспоримо доказываемый его сочинениями. Сомневаться в том значит
обнаруживать или недостаток научного образования в себе, или своё незна-
комство с сочинениями Белинского»3.
Обвинение Белинского и Герцена в простом заимствовании
ими западноевропейских идей абсолютно несостоятельно. С пре-
дельной ясностью опроверг его ещё в 1846 г. сам Белинский,
кбторый, признавая, что многие вопросы, остро интересовавшие
его современников, уже получили разрешение в капиталистиче-
ских странах, писал:
«Но это нисколько не должно отнимать у нас смелости и охоты зани-
маться решением таких вопросов, потому что пока ие решим мы их сами
собой и для самих себя, нам не будет никакой пользы в том, что они
1 Ленин, Соч., т. XXV, стр. 175.
2 Ленин, Соч., т. XV, стр. 464—465.
3 Н. Г. Ч е р н ы ш е в с к и й, Очерки гоголевского периода русской ли-
тературы, СПБ 1892, стр. 348.
15
решены в Европе. Перенесённые на почву нашей жизни, эти вопросы те же,
да не те, и требуют другого решения... У себя, вокруг себя, вот где должны
мы искать и вопросов, и их решений»
В той же статье Белинского мы читаем:
«Уже безвозвратно прошло то время, когда даже всякая посредственность
иностранная казалась выше всякого таланта русского. Умея отдавать спра-
ведливость чужому, русское общество уже умеет ценить и своё, равно чуж-
даясь как хвастливости, так и уничижения»1 2.
Западноевропейские философские системы и социальные уче-
ния воспринимались в дореформенной России через призму об-
щественно-политических стремлений разных классов и социаль-
ных групп. Решающее значение при этом имели конкретные
условия российской действительности и прежде всего классовые
противоречия переходной эпохи 30—40-х годов XIX века. Разно-
образие и богатство содержания русского общественного дви-
жения того времени определялось сложностью и остротой клас-
совых противоречий в предреформенные десятилетия. Интерес же
русских людей к Западной Европе .вызывался жгучей потреб-
ностью с их стороны разобраться в сложной обстановке внутри
России.
Отвечая на возрастающие запросы читателей, русские га-
зеты и журналы стали уделять зарубежным событиям, в частно-
сти освещению социальных проблем в Западной Европе, всё
большее внимание. Особенно заметно умножились такого рода
сообщения на страницах наиболее передовых журналов 40-х го-
дов XIX века — в «Отечественных записках» и в «Современни-
ке». Ещё до начала революционных событий 1848 г. читатели
этих журналов не только узнали имена Ламартина, Луи Блана,
Консидерана, Шарля Фурье, Сен-Симона, Роберта Оуэна и др.,
но и получили довольно полное представление об их взглядах
и деятельности, нередко в самом благожелательном освеще-
нии. | 1
Достаточно указать на работу молодого В. А. Милютина
«Пролетарии и пауперизм в Англии и во Франции», напечатан-
ную всего лишь за год до Февральской революции в первых четы-
рёх номерах «Отечественных записок» за 1847 г. В этой, в
сущности говоря, книге (четыре очерка Милютина занимают в
общей сложности 168 страниц большого формата) было дано
весьма подробное освещение внутренних противоречий капита-
листического общества и в систематическом виде довольно
полно и сравнительно точно излагалось учение социалистов-уто-
пистов 3.
1 В. Г. Белинский, Соч., т. IV, Киев 1901, стр. 128.
2 Там же, стр. 117.
3 Две первые части этой статьи включены в сборник экономических
работ В. А. Милютина, переизданных Госполитиздатом в 1946 г. См.
В. А. Милютин, Избранные произведения, М. 1946, стр. 158—273.
16
К 40-м же годам XIX века относится первое упоминание в f
русской печати о К. Марксе и Ф. Энгельсе. Как раз в 1848 г. h
вышел в свет одиннадцатый том «Справочного энциклопедиче-
ского словаря», где в статье «Философия современная» было
сказано: «Ни Маркс, ни Энгельс, которых, кажется, можно
принять за главнейших проповедников нового германского мате-
риализма, ши другие е!цё не обнародовали ничего, кроме част-
ных черт этого учения»
А видимо, первым, хотя и невольным популяризатором в
России взглядов молодого Ф. Энгельса ещё в 1843 г. оказался
В. П. Боткин. В январском номере «Отечественных записок» за
этот год за подписью «В. Б — н» им была напечатана статья
«Германская литература». Белинский откликнулся на неё в
письме к Боткину с горячим одобрением: «Твоя статья о «Не-
мецкой литературе» в № 1 мне чрезвычайно понравилась —
умно, дельно, ловко» 1 2.
В нашей печати уже было отмечено, что статья Боткина
являлась «почти буквальным переводом» незадолго перед тем
вышедшей в Лейпциге анонимной брошюры «Шеллинг и откро-
вение», автором которой был Ф. Энгельс3.
При ближайшем ознакомлении с этой статьёй видно, что
большая часть её текста представляет собой дословный перевод
вступительной части упомянутой работы Энгельса, посвящённой
общей характеристике гегелевской философии. Боткин при этом
передавал не только последовательность изложения мыслей
Энгельса, но совершенно точно воспроизводил малейшие от-
тенки его выражений:
Статья Боткина
(«Отечественные записки», 1843, № 1, отд. VII, стр. 2—3)
«Когда, в 1831 году, Тегель, умирая, завещал свою систему ученикам,
число их было очень невелико. Система была вылита в строгую, упругую,
отчасти тяжёлую форму, которая впоследствии была причиною стольких
порицаний. Но эта форма имела свою необходимость. Гегель, в гордой
доверенности к силе идеи, сам не сделал ничего для популярности своего
учения» (стр. 2).
«Настоящая, действительная жизнь гегелевой философии началась лишь
после смерти Гегеля. Издание его чтений имело необыкновенное действие.
Широкие врата открылись и доселе скрытому, дивному богатству» (стр. 2).
«Система его в своих основных чертах была окончена ещё до 1810 го-
да; взгляд Гегеля на современность заключился 1820 годом. Политические
его мнения, его понятие о государстве, за образец которого взял он Анг-
лию, носят иа себе очень ясную печать времени восстановления» (стр. 3).
«Его философия религии и философия права получили бы иной вид,
1 «Справочный энциклопедический словарь», под ред. Старчевского,
т. XI, СПБ 1848, стр. 139.
2 В. Г. Белинский, Письма, т. II, 1944, стр. 334.
3 В. Шульгин, Энгельс в русской легальной печати в 40—70 гг.,
«Исторический журнал», 1940, Ns 8, стр. 25.
2 Россия в 1848 г.
17
ёблиб он развил их из чистой мысли, не включая в неё положительных
элементов, лежавших в цивилизации его времени; ибо отсюда именно выте-
кают противоречия и неверные выводы, заключающиеся в его философии
религии и философии права. Принципы в них всегда независимы, свободны
и истинны, — заключения и выводы часто близоруки» (стр. 3).
Брошюра Энгельса
(Маркс и Энгельс, Соч., in. If, стр. 116—117)
«Когда Гегель, умирая в 1831 г., завещал своим последователям свою
систему, число последних было сравнительно невелико. Система имела ту
строгую, неподвижную, но и прочную форму, которую с тех пор так часто
порицали, но которая была не чем иным, как необходимостью. Сам Гегель,
в гордом уповании на силу идеи, мало сделал для популяризации своего
учения» (стр. 116).
«Однако, когда Гегель умер, его философия как раз и начала жить.
Издание полного собрания его сочинений и, в особенности, его лекций ока-
зало неизмеримое действие. Новые врата разверзлись скрытому чудесному
кладу, который покоился в молчаливых недрах горы и чей блеск мерцал
только для немногих» (стр. 116).
«Система в основных своих чертах была готова ещё до 1810 года,
к 1820 году миросозерцание Гегеля уже сложилось окончательно. Его по-
литические взгляды, его учение о государстве, складывавшиеся под влия-
нием английских учреждений, иосят явный отпечаток реставрации...»
(стр. 117).
«... его философия религии и его философия права безусловно полу-
чили бы совсем иное направление, .если бы ои больше абстрагировался от
тех позитивных элементов, которыми пропитана духовная атмосфера его
эпохи, ио зато сделал бы больше выводов из чистой идеи. Этим основным
грехом можно объяснить все непоследовательности, все противоречия у
Гегеля... Принципы всегда носят печать независимости и свободомыслия,
выводы же—этого никто не станет отрицать — нередко умеренны, даже кон-
сервативны» (стр. 117).
Столь полное совпадение приведённых параллельных тек-
стов не оставляет ни малейшего сомнения в том, что ряд су-
щественных положений одной из ранних работ Ф. Энгельса
стал известен русским читателям ещё в первой половине 40-х
годов XIX века.
После всего сказанного не покажется удивительным, что о
назревании во Франции революционного взрыва заранее был
осведомлён в России не только узкий круг лиц, получавших
иностранные газеты и журналы, но и читатели русской перио-
дики. Ещё в декабрьской книжке «Современника» за 1847 г.,
т. е. за 2—3 месяца до начала Февральской революции, в от-
деле «Смесь» была напечатана корреспонденция из Парижа,
где, между прочим, говорилось: «Последним происшествием в
истории политических обедов был раздор, оказавшийся в недрах
самых оппозиционных партий, за которым, вероятно, последуют
анархия и совершенное уничтожение меры, как это уже часто
здесь бывало» (курсив мой.—А. Н.).
Как видим, в результате нарастающего обострения внутрен-
него кризиса феодально-крепостнического строя обстановка в
России накануне революционных событий 1848—1849 гг. в За-
18
Ийдной Еврбпе становилась, Несомненно, напряженной. Чрезвы-
чайные бедствия, охватившие в 1848 г. очень многие губернии
России, резко сказались на экономике страны, ещё более ухуд-
шили положение народных масс и усилили классовые противо-
речия.
1848 год в России был годом серьёзных экономических труд-
ностей. Почти повсеместный неурожай, эпидемия холеры и опу-
стошительные пожары — всё это вызвало сокращение внутрен-
него товарооборота в стране и сказалось на общем положении
народного хозяйства. Резкое ухудшение хозяйственной конъюнк-
туры, упадок внешней торговли и чрезвычайные расходы Ни-
колая I на подготовку, а затем и на осуществление интервенции
в революционные страны Европы подорвали и без того неустой-
чивый государственный бюджет России и привели к крупным
финансовым затруднениям.
Неурожай 1848 г, в России был наиболее значительным на
протяжении всей второй четверти XIX века. Он охватил не-
сколько десятков губерний в самых различных частях страны —
в Поволжье, в Центрально-Чернозёмной полосе, на Украине и в
Причерноморье, в Промышленном центре и в Приуралье. По
официальным данным недород хлебов принял тогда характер
настоящего бедствия «в Екатеринославской, Херсонской, Сара-
товской и во многих других губерниях» *.
По данным министерства внутренних дел средний урожай
хлебных культур по всей империи в 1848 г. «был в общей слож-
ности не более как сам-друг с половиною» 1 2.
Некоторое реальное представление о размерах этого бедст-
вия дают имеющиеся сведения об урожайности ржи в 1848 г.
Оказывается, в отдельных губерниях урожай тогда вернул лишь
высеянные семена (Пензенская, Таврическая губернии), а ино-
гда был ещё более скуден (в Екатеринославской губернии со-
брана была лишь V3 семян, а в Саратовской — 7/ю)- В семи гу-
берниях он колебался в пределах сам-полтора и сам-два
(Воронежская губерния 1 : 1,4, Казанская— 1 : 1,5, Тамбов-
ская— 1 : 1,6, Новгородская— 1 : 1,7, Московская— 1 : 1,8, Ни-
жегородская и Оренбургская— 1 : 1,9) и во многих других был
лишь незначительно выше (Калужская — 1; 2, Курская — 1 : 2,1,
Рязанская, Полтавская, Тульская, Харьковская и Владимир-
ская — 1 : 2,3 и т. д.) 3 *.
В специальном очерке о статистике неурожаев в России
1848 год выделяется как исключительно неурожайный для всего
30-летнего царствования Николая I. Тогда одновременно не уро-
1 Журнал министерства государственных имуществ, 1848, кн. IX—XII,
и 1849, ки. 1.
2 ЦГИАЛ, фонд 1284. Приложение к делу № 10 2-го стола II отдела де-
партамента общих дед МВД, 1850, л. 35 об.
3А. Фортунатов, Урожай ржн в Европейской России, М. 1893,
стр. 233—234.
1.9
пились и хлеба, и кормовые травы в силу стечения ряда небла-
гоприятных обстоятельств:
«Неурожай 1848 года, — читаем мы там, — причинён был, так же, как
неурожай 1823 года, причинами сложными. Так, с начала весны вредила
хлебам засуха, названная некоторыми хозяевами ужасною; потом появи-
лась саранча и долгоносики, расплодившиеся в таком множестве в августе
месяце, что поедали не только хлеба, сжатые в то лето, но и прошлогод-
ние; вдобавок ко всему этому вредил хлебам ещё град» '.
Только в результате одного градобития, мельком отмеченного
выше в качестве дополнительной причины неурожая 1848 года,
посевы были уничтожены на площади в 165 тыс. десятин, что
увеличило потери на 1 млн. руб. По свидетельству современни-
ков, выпавший 6 июля в Керенском уезде Пензенской губернии
град был так обилен, что «пролежал на полях более двух дней».
А в Мосальском уезде Калужской губернии полосой града «усы-
палось пространство на 90 вёрст» 1 2.
Годовые отчёты губернаторов за 1848 год единодушно под-
чёркивали гибельные последствия неурожая для местного хо-
зяйства. Из Казанской губернии сообщалось: «Значительный
недостаток в 1848 году кормовых трав от неразлития весенних
вод и скудный урожай хлебов привели в упадок сельское хо-
зяйство. ..»3.
В Симбирской губернии создалось не менее тяжёлое поло-
жение: «Урожай в 1848 году был ржаного хлеба низший — со-
брано только четвёртая часть семян, высший — сам-друг, а
ярового низший — не собрано семян, а высший — сам-друг и
три четверти» 4.
В Саратовской губернии отмечался почти такой же недород
хлебов: «с большей части полей не собрано даже и семян» 5.
Из Пензенской губернии поступили сообщения тоже о значи-
тельном неурожае хлебных культур. И здесь особенно постра-
дали озимые посевы, вернувшие лишь семена. Урожай яровых
был сам с четвертью6.
В Рязанской губернии большая часть уездов тоже сильно по-
страдала от недорода. В годовом отчёте говорилось: «Вообще же
урожай в истекшем году в одной только трети губернии мог счи-
таться посредственным, а в двух третях совершенно скудным,
именно: родилось озимого с небольшим сам-полутор, а ярового
снято с небольшим одни семена, картофеля же менее, нежели
сам-полутор»7.
1 Словцов, Историческое и статистическое обозрение неурожаев в
России, «Сборник статистических сиедений о России», кн. III, СПБ 1858,
стр. 475, 480—481 и 483.
2 Журнал министерства внутренних дел, 1849, № 8, стр. 255—257.
3 ЦГИАЛ, фонд 1281, Совет департамента общих дел МВД, 1849,
д. 59, л. 34—35. . ; .
4 Т а м же, д. 27, л. 45 об.
5 Т а м же, д. 60, л. 36 об.
6 Та м же, д. 30, л. 108.
7 Т а м же, д. 54, л. 42 об.
20
Учитывая безвыходное положение крестьян тех местностей,
где неурожай принял характер подлинного бедствия, царское
правительство в конце 1848 г. вынуждено было облегчить воз-
можность ухода населения на заработки. Был издан 28 декабря
1848 г. особый указ «О выдаче безденежных паспортов жите-
лям неурожайных губерний», который распространялся на тер-
ритории Екатеринославской, Пензенской, Саратовской, Симбир-
ской, Херсонской, Таврической, Тамбовской, Курской, Рязан-
ской, Полтавской, Харьковской, Воронежской и Тульской гу-
берний *.
Весной же 1849 г. пять южных губерний (Херсонская, Тав-
рическая, Екатеринославская, Полтавская и Харьковская) по
той же причине были освобождены от призыва по очередному
набору в армию(. В указе 25 апреля 1849 г. это решение мотиви-
ровалось следующим образом: «Ныне представились затрудне-
ния к исполнению сей повинности в означенных Пяти губерниях,
по случаю неурбжая в оных хлеба и трав, происшедшего от того
скотского падежа и необыкновенного распространения между
жителями особенной болезненности» 1 2.
Тяжесть огромной беды — неурожая — совпала в России с
широкой и острей эпидемией холеры, охватившей в 1848 г.
почти все европейские губернии и даже некоторые районы
Сибири. Холера тогда «свирепствовала на всём пространстве
Европейской России вообще с необычайной, доселе небывалою
силою» 3.
Развитие этой эпидемии в 1848 г., по официальным материа-
лам специального обозрения, происходило следующим образом.
В начале года эпизодические заболевания холерой отмечались
лишь в двух местах: на р. Каме (в смежных уездах Казанской
и Оренбургской губерний) и в левобережном Приднепровье
(Черниговская и Полтавская губернии). Из этих очагов уже с
ранней весны страшная болезнь начала проникать в соседние
районы; ;в феврале она появилась в Нижегородской губернии,
к середине марта в Москве; со второй половины апреля в Ор-
ловской и Симбирской губерниях. После открытия навигации
эпидемия по речным путям стала распространяться шире — к
началу мая она захватила Владимирскую, Костромскую и Смо-
ленскую губернии.
Катастрофического размаха холерные заболевания достигли
к середине мая, чему крайне способствовало небывало жаркое
и раннее лето этого года. Заболевания начали возрастать «с не-
имоверной быстротой и вскоре достигли ужасающих размеров.
К 1 июля эпидемия не только занимала уже всю Европейскую
1 ПСЗ, второе издание, т. XXIII, 1848 г., № 22 869.
2 Там же, т. XXIV, 1849 г., № 23 198.
3 Журнал министерства внутренних дел, 1849, № 9, стр. 317,
21
Россию, но проникла даже за Урал и свирепствовала в То-
больске»
В 1848 г. холера уносила десятки тысяч жертв и в городах
и в сельских местностях. Особенно страдали от неё жители
крупнейших городов России — Петербурга и Москвы. В днев-
нике В. П. Быковой, наблюдавшей тогда жизнь столицы, мы чи-
таем:
«24 июня. И к нам, наконец, пожаловала давно жданная, но вовсе
нежеланная гостья, холера. Она появилась уже 3 июня и мастерски рабо-
тает: народ так и валится. Кладбища полны; по четыреста н по пятьсот
в день покидают землю... Большая часть гибнет из простого бедного люда...
В Петербурге народ очень приуныл. Молятся, служат молебны; духовен-
ство для ободрения ходит с крестами, а все вообще очень трусят, — особен-
но же те, которым здесь на земле хорошо и счастлизо жилось» 1 2.
О ходе и огромной опустошительности эпидемии в Петер-
бурге можно составить довольно точное представление по пись-
мам Николая I к Паскейичу. Эта переписка — весьма ценный
источник. Она велась систематически с марта 1848 г. по апрель
1849 г., достаточно обильна и, что самое главное, весьма откро-
венна. Паскевич был самым близким царю человеком, кото-
рому тот безгранично доверял и которого, не в пример про-
чим. своим сановникам, невидимому, искренно уважал. Возло-
жив в 1848 г. на Паскевича, наместника Царства Польского,
командование армиями, стянутыми к западной границе, Нико-
лай писал ему тогда в Варшаву почти еженедельно. В этих
письмах он с предельной откровенностью доверял «отцу-коман-
диру» все свои мысли и планы по поводу происходивших между-
народных событий и подробно делился с ним важнейшими све-
дениями о положении внутри страны3.
О начале эпидемии в столице Николаю I было доложено
9 июня; в письме к Паскевичу на следующий день он сообщал:
«Холера другой день, что пришла к нам (т. е. в Петербург.— А. Н.).
Буде воля божия; берём все меры, не пугаюсь. Боюсь, чтоб она не разо-
шлась по армии; в Москве заболевает до 250 человек в сутки, а умирает
до 90».
А через одиннадцать дней, 21 июня, он уже писал:
«Здесь у нас другая беда — холера в высшей степени, заболевает до 800,
умирает до 500 человек в день».
Наивысшего предела эпидемия в столице достигла, очевидно,
в период между 20 июня и 5 июля. Тот же источник сообщает,
что к 29 июня в городе заболевало 1 062 и умирало 680 чело-
век в день, а в последующие дни число заболеваний достигало
даже 1 086 человек за сутки. С конца июля среди петербург-
1 Журнал министерства внутренних дел, 1849, К» 9, стр. 316—317.
2 В. П. Быкова, Записки старой смолянки, СПБ 1898, стр. 175—176.
3 Письма Николая I в 1848—1849 гг. к Паскевичу опубликованы в ра-
боте Щер6470885 Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т, VI (придай
женин); gng
22
ского населения холера стала постепенно ослабевать, но упор-
но держалась до поздней осени 1848 г. и вновь дала вспышку
весной 1849 г. *.
Всего, по данным официальной статистики, в 1848 г. в Пе-
тербурге было свыше 22 тыс. холерных больных, из которых
умерло 12 228 человек, что в среднем давало 1 смертный случай
на каждых 36 жителей столицы и 1 заболевание на 20 человек..
По тому же источнику, за год в Москве заболело холерой 16 250
и умерло более 8 000 человек1 2.
Однако эти сведения, несомненно, преуменьшены и не дают
правильного представления о размерах холерной эпидемии в рус-
ских столицах 3. В основе их лежат заведомо неполные поли-
цейские донесения.
Среди массы городского населения тогда широко было рас-
пространено убеждение, что заболевших «травят» в больницах,
и множество случаев болезни поэтому от полиции было скрыто.
Затем эта статистика не учитывала жертв холеры в войсках
столичного гарнизона, а они, несомненно, исчислялись тыся-
чами. Писал же Николай I Паскевичу, что в 1848 г. уже к
5 июля только й гренадерских частях холерных больных насчи-
тывалось свыше 2 тыс., а умерших 600 человек. Следовательно,
в действительности общее число заболеваний холерой по Петер-
бургу в 1848 г. (едва ли было меньше 30 тыс. человек.
Неточно высчитан и процент смертности от холёры. Он взят
по отношению к постоянному населению столицы (445 тыс. че-
ловек), которое ) считается неизменным на протяжении всего
года. На самом же деле летом и в Петербурге, и в Москве чис-
ленность жителей резко сокращалась, примерно на */3 (уход на
полевые работы пришедших на заработки крестьян, вывод войск
в лагери, разъезд многих чиновников по дачным местностям, а
помещиков с дворовыми людьми в провинциальные усадьбы).
Летний же отлив из столицы в 1848 г. был особенно велик. По
свидетельству современников, народ буквально бежал из го-
рода, где бушевала эпидемия (об этом сказано ниже). Едва ли
будет поэтому преувеличением считать число жителей Петер-
бурга летом 1848 г., в разгар эпидемии, в пределах 250—
300 тыс. человек. А это значит, что холерным заболеваниям под-
вергался тогда в среднем 1 человек из каждого десятка людей,
проживавших в столице, а погибал от холеры (даже если исхо-
дить из официальной цифры умерших—12*/4 тыс. человек)
каждый двадцатый человек. Как видим, в столичных городах
1 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1899,
стр. 228, 229, 231, 238, 241, 244, 245, 257,-
2 Журнал министерства внутренних дел, 1849, № 9, стр. 319—328.
3 А. В. Никитенко, например, в своём «Дневнике» общее количество
умерших в столице от холеры уже к середине июля определяет в 15 тыс.
человек (А. В. Никитенко, Моя повесть о самом себе и о том, чему
свидетели был. Записки и дневник (1804—1877 гг.), СПб 1905, т, I, стр. 377).
83
холерная эпидемия 1848 г. была действительно грозным бед-
ствием.
Крайне смертоносной была эпидемия в провинциальных го-
родах. Во многих губернских городах от неё погибало, даже по
неточным, как мы видим, казённым сведениям, ещё более высо-
кое количество населения. В Новгороде, например, в 1848 г. от
холеры умирал в среднем один из девяти горожан, в Оренбур-
ге— один из двенадцати, в Смоленске — один из тринадцати,
в Твери — один из четырнадцати, в Тамбове — один из пятна-
дцати, в Пскове — один из шестнадцати и т. д. ’.
Мало известно также, что основная масса жертв холеры тог-
да падала на деревенское население России. Эта особенность
эпидемии 1848 г. сравнительно с 1830—1831 гг. бросалась в
глаза и современникам. Шевырёв об этом писал 14 июня По-
годину:
«Грустное время! В Москве болезнь слабеет, но по деревням рассказы-
вают ужасы. В первый раз (имеются в виду 30-е годы. — А. Н.) она так не
проникала в сёла и деревни. Они были от неё свободны, а теперь едва ли
там не сильнее. В народе страх и отчаяние»1 2.
А вот свидетельство А. В. Головнина, лично наблюдавшего
ужасы холерного лета 1848 г. в Рязанской губернии. В его
письме от 25 июля к Погодину мы читаем:
«Путешествие моё со времени выезда из Москвы ограничилось разными
уездами Рязанской губернии и походило на прогулку по, кладбищам более,
чем на поездку по деревням.Видел целые фабрики гробов. Ряды изб, в
которых остались в живых одни ребятишки, поля с хлебом, которого некому
убирать, потому что те, которые посеяли его, сами рассеяны по ниве бо-
жией. Народ в большом унынии и местами толковали об отравлении»3.
Эта страшная картина массового вымирания от холерной
эпидемии 1848 г. целых деревень и сёл отнюдь не преувеличена.
Больше того, смертность от холеры в Рязанской губернии срав-
нительно с другими губерниями, окружавшими Москву, была
ещё не так высока. В ней умирал тогда в среднем один на 97 че-
ловек деревенского населения, а в Московской губернии — один
на 58 человек, во Владимирской — 1 на 72 человека, в Смо-
лецской — 1 на 81 человек и т. д. Всего же в сельской местности
Московской и шести примыкавших к ней губерний за тот год
холерой болело свыше 217 тыс. человек и умерлоот неё 94 V2 тыс.
человек4.
К тому же Московский промышленный район не являлся
главным очагом эпидемии 1848 г. Холера в значительно большей
степени’ поражала деревенское население других частей России,
что ясно из следующей таблицы:
1 Журнал министерства внутренних дел, 1849, № 9, стр. 319—328.
2Н. Барсуков, Жизнь и труды М. П. Погодина, кн. 9, СПБ 1895,
стр. 322—323.
3 Т а м же, стр. 325.
* Журнад министерства внутренних дел, 1849, № 9, стр. 319—328,
24
Территория 1 '.| Общая чи- сленность деревен- ского на- селения Число хо- лерных заболева- ний Коли- чество смерт- ных случаев
Семь подмосковных губерний (Московская, Ка- лужская, Владимирская, Рязанская, Смоленская, Тверская и Тульская) 8 019 976 217 650 94 504
Пять центрально-чернозёмных губерний (Воро- нежская, Тамбовская, Курская, Орловская, Пен- зенская) 7 391 725 293 341 126 830
Шесть украинских губерний (Киевская, Во- лынская, Подольская, Полтавская, Харьковская, Черниговская) 9 032 615 487 865 181 117
Несмотря на неполноту этих официальных данных (учёт дей-
ствительного количества случаев заболеваний в деревне, есте-
ственно, был ещё менее точен, чем в городах), на оснований со-
отношения их по разным губерниям можно сделать бесспорный
вывод, что наибольшее число жертв в 1848 г. холера унесла в
чернозёмных земледельческих районах. На население этих наи-
более плодородных губерний тогда обрушились сразу два бед-
ствия — неурожай и эпидемия холеры.
Отчет III отделения за 1848 г. определяет общее количество
холерных заболеваний за тот год в России в 1 784 тыс. случаев,
из которых 707 тыс. случаев было со смертельным исходом
В годовом отчете министерства внутренних дел за следующий
год для 1848 года указывается 1 687 тыс. заболевших и 668 тыс.
умерших от холеры 2.
Даже эти заведомо ^еточн^е сведения дают яркое представ-
ление о том, каким огромным несчастьем для широких масс на-
селения России была холерная эпидемия 1848 г.
Необычайно жаркое лето 1848 г. сопровождалось повсемест-
ными грандиозными пожарами, буквально опустошившими не
только сёла и деревни, но и многие крупные города России. Это
обстоятельство до сего времени мало отмечалось. Для понима-
ния же конкретной исторической обстановки в России того вре-
мени учитывать его совершенно необходимо. В этом случае
имеющиеся данные казённой статистики, естественно, следует
признать более достоверными.
Для старой царской России и в XIX веке гибельные послед-
ствия пожаров являлись крупнейшим несчастьем, ежегодно ра-
зорявшим десятки тысяч семейств. Столь обычное в «деревян-
ной» тогда России бедствие (в середине прошлого столетия даже
1 Архив III отделения, I-я экспед., Отчёт о действиях III отделения за
1848 г., л. 72.
2 ЦГИАЛ, фонд 1284, Приложение к делу № 10 2-го стола II отдела
департамента общих дел МВД, 1850, л. 12.
25
в городах каменные здания составляли всего лишь 12% всех
домов), благодаря невиданно засушливой погоде, в 1848 г. при-
няло особенно широкие формы. За этот год в России произошло
10 322 пожара, что даёт увеличение по сравнению с предыдущим
годом на 25%. К тому же пожары 1848 г. отличались грандиоз-
ными размерами. В 322 случаях сгорало от 25 до 50 домов, в
160 случаях — от 50 до 100 домов, и каждый из особенно круп-
ных 80 пожаров истреблял больше ста, чаще всего несколько
сотен домов. В огне тогда погибло свыше 150 фабрик и заводов,
1133 лавки, 174 мельницы, 146 церквей и многие десятки ты-
сяч домов. Статистика бесстрастно отмечала, что в том году
пожары разорили 71 131 хозяйство1.
Особо следует отметить, что в 1848 г. погорело несколько
крупных губернских городов (Пенза, Херсон, Орёл, Самара,
Казань) и не один десяток уездных центров. О размерах этих
городских пожаров можно судить по тому, что только в указан-
ных пяти губернских городах пожар истребил свыше 2'/2 тыс.
домов. Орёл, например, выгорел тогда почти до тла — 26 апре-
ля в нём сгорел 1 241 дом; в Казани 14 августа огощь уничто-
жил 586 домов. Опустошительны были также пожары в Козлове
Тамбовской губернии (сгорело 436 домов), в Ельце Орловской
губернии (497 домов), в Ранненбурге Рязанской губернии (348
домов) и т. д.
Последствия этих преимущественно летних пожаров 1848 г.
(все’ крупнейшие пожары в городах произошли тогда в период
с 'конца апреля до середины августа) были чрезвычайно разо-
рительны. Помимо истребления крупных материальных цен-
ностей (сумма убытков исчислялась в 34V2 млн. руб., т. е. была
больше ]/6 доходной части государственного бюджета России
того времени) и гибели при этом 800 человек2, пожары унич-
тожили почти полностью или в значительной степени многие
десятки центров торгово-промышленной деятельности.
Влняйие'неурожая, холерной эпидемии и пожаров 1848 года
в крепостной России было особенно значительно потому, что они
произошли в отсталой аграрной стране, историческое развитие
которой насильственно задерживалось уже обречённым на лик-
видацию самодержавно-крепостническим режимом.
Эти бедствия мы не можем поэтому признать только стихий-
ными, хотя, казалось бы, все они были порождены в первую
очередь летней засухой 1848 г. Они получили широкий размах
в силу того, что налицо были соответствующие социальные усло-
вия, при которых угнетаемая и бесправная масса крепостного
крестьянства и городской бедноты не имела возможности с ними
бороться и не могла рассчитывать на действительную помощь от
самодержавной власти. Достаточно, например, указать, что в то
1 Журнал министерства внутренних дед, 1849, № 7, стр. 7—44,
’Там ж?, стр. 37 и 44.
26
время во всей николаевской империи с населением до 68 млн.
человек имелось всего лишь 7 954 врача «с полным правом на
лечебную практику», 132 окулиста и дантиста и 552 ветери-
нара >. Считал же возможным профессор Московского универси-
тета историк М. П. Погодин в связи с эпидемией холеры обра-
титься в 1848 г. к народу с таким издевательским «увещева-
нием»:
«Если сказать покороче и пояснее, пожалуй: Берегись. Занемог—иди
в больницу. Не хочешь — лечись дома. Боишься лечиться — по крайней мере
не дури. Не послушаешься, так и не пеняй, а окутывайся в саван и ложись
в гроб: и то сказать, на кладбище места много. Засим желаю вам здрав-
ствовать!» 2
И так как мы видим, 1848 год для России следует считать
действительно исключительно тяжёлым. Стечение на протяжении
одного этого года ряда таких бедствий, как исключительный
неурожай, невиданная по размаху холерная эпидемия и гран-
диозные пожары, безусловно должно было быстро отразиться
самым отрицательным образом на экономической жизни страны.
Прямую связь между этими явлениями Николай I отмечал
ещё 7 июня в одном из очередных писем к Паскевичу: «Сильные
и частые пожары (Орёл почти весь выгорел) везде пугают; в
Харькове урожай очень плох, и в торговле внутренней испуг от
пожаров»3 (курсив мой. — А. Н.). j
То же сопоставление применительно к Петербургу находим
мы и в мемуарах В. П. Быковой. В дневнике 4 июля она писала:
«Холера не прекращается. Хотя говорят, что смертных случаев меньше,
но это и неудивительно, когда все имеющие какую-нибудь возможность
уезжают из города: кто на дачи, кто в деревню. За последние рве недели
около ста тысяч жителей выбыло из Петербурга. Простой народ тоже расхо-
дится по деревням, а потому рабочие люди в столице дорожатся страшно.
Извозчиков почти нет. В городе пусто; в Гостином дворе многие лавки за-
перты,— совсем прекратилась торговля» (курсив мой. — А. Я.)4.
О сильном нарушении обычного хода хозяйственных дел со-
общал 57-летний С. Т. Аксаков своему сыну Ивану уже 5 июня
1848 г.: «Одним словом сказать, такое время вообще для всех
и в особенности для нас, по делам денежным, что я худшего и
не припомню3 (курсив мой. — А. Н.).
Эти впечатления современников подтверждаются многочис-
ленными фактами и свидетельством официальных документов.
1 ЦГИАЛ, фонд 1284, Приложение к делу № 10 2-го стола II отдела
департамента общих дел МВД, 1850, л. 21 об.
2 В таком виде Погодин кратко резюмировал текст составленного им
воззвания к народу, которое он в 1848 г. совершенно серьёзно рекомендовал
опубликовать генерал-губернатору Москвы А. А. Закревскому (Н. Барсу-
ков, Жизнь и труды М. П. Погодина, кн. 9, СПБ 1895, стр. 337).
3 1Цербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1899,
стр. 227.
4 В. П, Быкова, Записки старой смолянки, СПБ 1898, стр. 179—180.
5 Архив Института литературы Академии наук СССР в Ленинграде
(б. Пушкинский дам). Архив Аксаковых, фонд 3, опись 3, д. 20, д, 1 об.
27
Влияние засушливой погоды в 1848 г. прежде всего сказа-
лось на быстром вздорожании фуража и продуктов питания, в
первую очередь хлеба. Цены на фураж стали в некоторых мест-
ностях подниматься ещё в весенние месяцы. В Саратовском
уезде, например, сравнительно с зимой стоимость 1 пуда сена
возросла с 12 до 17% коп. '. Цены же на хлеб начали расти с
лета и, видимо, достигли высЩего предела зимой 1848—1849 г.,
продержавшись примерно на этом уровне до нового урожая.
При характеристике движения хлебных цен на внутреннем
рынке в целом на протяжении 1848 и 1849 гг. в годовом отчёте
министерства внутренних дел говорилось, что влияние удовле-
творительного урожая 1849 г. могло сказаться лишь к осени.
Объяснялось это тем, что цены на хлеб стояли высокие:
«.. .из дороговизны, произведённой предшествовавшей неурожайностью, не
могли понизиться раньше, как в последней половине минувшего (1849.—
А. Н.) года. Понижение это высказалось с особенною резкостью в хлебо-
родных губерниях, которые в предпрошлом году наиболее поражены были
неурожаем; к концу года (1849.— А. Н.) против его начала, цены удеше-
вились в них вдвое более. Например, в губ. Курской — куль ржаной муки
упал с 3 руб. 82 коп. до 1 руб. 40 коп.; в Пензенской—1 четверть овса с
2 pl. 36 коп. до 1 руб.; в Симбирской — пуд сена с 36 коп. до 5 коп. сер.»1 2
(курсив мой. — А. Н.)
Как видим, основной продукт питания для массы населе-
ния— хлеб — уже с лета 1848 г. повысился в цене на 100% и
больше и продержался на этом уровне до нового урожая, т. е.
до второй половины 1849 г. Следовательно, вскоре после начала
революционных событий в Западной Европе и до окончания цар-
ской интервенции в Венгрию повсеместная дороговизна на хлеб
была весьма значительна. Если учесть, что за это время, ко-
нечно, возросла стоимость и других продуктов питания, то рез-
кое ухудшение условий жизни для крестьянства и большинства
городского населения в 1848—1849 гг. следует признать несо-
мненным.
Наряду с этим за то же время цены на промышленные изде-
лия в среднем сохранялись на прежнем уровне или даже снизи-
лись — торговля ими резко сократилась. Вот что, например, было
сказано в отчёте московского губернатора о торговых оборотах в
1848 г. купцов Москвы, занимавших видное место во внутренней
торговле всей страны:
«Торговля Москвы и её губернии в 1848 году сравнительно с предше-
ствовавшими годами, вследствие свирепствовавшей во всей империи эпиде-
мии, бывших во многих городах пожаров и оказавшегося к осени неурожая
в южны'х и некоторых средних губерниях, значительно сократилась, а упа-
док цен на многие товары и излишнее накопление товаров имели самое не-
выгодное влияние на неё. Вместе с тем ход торговых дел на главнейших
ярмарках империи не только' не облегчал оборотов купечества, но напротив
1 ЦГИАЛ, фонд 1281, Совет департамента общих дел МВД, 1849, д. 60, л. 103.
2 ЦГИАЛ, фонд 1284. Приложение к делу № 10 2-го стола II отдела
департамента общих дел МВД, 1850, л. 37 об — 38.
28
того, ещё более способствовал их стеснению. Коренная ярмарка почти не
состоялась, на Нижегородской не было и половины той торговой деятель-
ности, которою она всегда отличалась; Харьковская ярмарка также не имела
желаемых успехов. Застой сбыта товаров и отпуск оных в кредит на отдалён-
ные сроки поставили здешнее купечество в самое затруднительное положе-
ние»1 (курсив мой. — А. Н.).
Упадок внутренней торговли в 1848 г. отмечался во многих гу-
берниях, причём, как и в отчёте московского губернатора, это объ-
яснялось неурожаем, холерой и пожарами1 2. Особенно ярко на-
рушение обычного в стране обмена выявилось на Нижегородской
ярмарке. В годовом отчёте департамента мануфактур и внуггрен-
ней торговли министерства финансов за 1848 г. отмечалось за-
тишье на этом всероссийском торжище:
«Количество привоза и сбыта товаров уступает 1847 году, ибо многие
торговцы и покупатели не прибыли на ярмарку по случаю свирепствовавшей
в государстве эпидемии... По сим соображениям Нижегородскую ярмарку
1848 года в общем обзоре её едва ли можно считать посредственною»3.
Объяснение затишья на крупнейшей ярмарке страны только
лишь холерной эпидемией 1848 г. недостаточно полно. Сокраще-
ние торговых оборотов на Нижегородской ярмарке, происходив-
шей, как известно, во второй половине лета, отразил» общую хо-
зяйственную конъюнктуру на внутреннем рынке России. К тому
времени выяснились очевидные перспективы почти повсеместного
неурожая, наметился разрыв цен между сельскохозяйственными
и промышленными товарами и покупательная способность насе-
ления заметно снизилась. Всё это нарушило обычный ход торгов-
ли, изменило условия кредита и поставило многих купцов в за-
труднительное положение. Уклонение их от выполнения обяза-
тельств, заключённых в предыдущем году, стало массовым явле-
нием.! '
Ещё Летом 1848 г. купечество подало министру финансов осо-
бую записку с ходатайством об отсрочке уплаты долгов Коммер-
ческому банку и его конторам «по векселям и обязательствам,
коим сроки наступят во время существования холеры». В запис-
ке говорилось «о стеснительном положении коммерческих дел
в настоящее время, по случаю господствования в городах Рос-
сии эпидемической холеры», в результате чего наблюдалось «об-
щее расстройство класса коммерческого, повсюду обнаружи-
вающееся». Особым указом 3 августа 1848 г. это прошение куп-
цов правительством было удовлетворено 4.
Наконец, о несомненном упадке внутренней торговли к началу
зимы 1848—1849 г. свидетельствовали неудовлетворительные
1 ЦГИАЛ, фонд 1281, Совет департамента общих дел МВД, 1849,
д. 67, л. 122 об — 123 об.
2 Т а м ж е, д. 60, Л!. 34; д. 30, л. 37; д. 54, л. 38 и др.
3 ЦГИАЛ, фонд 560, Общая канцелярия министра финансов, 1849,
д. 560, л. 123—123 об.
4 ПСЗ, второе издание, т. XXIII, 1848, № 22 483.
29
итоги хлебной торговли в Поволжье. Показателем её был завОЗ
хлеба из южных приволжских губерний в Рыбинск, откуда он
расходился по северным губерниям, направлялся в Петербург
и за границу. |И вот оказывается, что за навигацию 1848 г. дви-
жение судов к Рыбинску и от него по северным речным систе-
мам «многим уступало» 1847 г. — в обоих направлениях оно со-
кратилось примерно на 25®/oi (прибыло в Рыбинск судов ,2 977
вместо 4 131, как было в предшествующий год, и отбыло из
него 8 525 вместо 10 714) '.
Автор статьи, из которой заимствованы эти данные, сокра-
щение хлебной торговли по Волге объясняет неблагоприятными
условиями навигации 1848 года (мелководье в связи с засухой)
и упоминает «о существовавшей повсеместно эпидемической хо-
лере, которая наводила панический страх на судорабочих, от-
чего цены сплавов и вообще наём людей обходился выше обык-
новенного» 1 2. Но и в данном случае сказалась, разумеется, об-
щая хозяйственная обстановка в стране, связанная с наруше-
нием обычного торгового оборота.
Кроме того, на волжской хлебной торговле отразилось сокра-
щение экспорта русского хлеба за границу, особенно заметное
после необычно высокого уровня его вывоза именно через Петер-
бургский порт за 1847 г. Недаром в этой же статье отмечается
огромное количество хлебных грузов (свыше 2 млн. четвертей),
зазимовавших в Рыбинске: «Такой огромной складки, как нынеш-''
няя, еще не бывало в Рыбинске», — пишет ее автор 3.
Результатом стечения в 1848 г. чрезвычайных бедственных
обстоятельств, нарушивших внутреннюю торговлю, явился
упадок и промышленного производства. В отчёте московского
губернатора за 1848 г. указывалось: «Сильное распространение
эпидемической болезни холеры в прошедшем году (т. е. в
1848 г.; отчёт писался в начале следующего года.—А. Н.)
имело отчасти неблагоприятное влияние на промышленность,
заставив на некоторое время жителей уменьшить и оставить
свои занятия». О заметном свёртывании тогда крупной промыш-
ленности Москвы говорилось там особо: «Мануфактурная и за-
водская промышленность вследствие повсеместной эпидемии,
больших во многих городах пожаров и оказавшегося к осени не-
урожая, в южных и некоторых средних губерниях значительно
сократилась в 1848 году по всем почти отраслям...»4 (курсив,
мой.— А. И.).
Трудности для крупного промышленного производства в Рос-
сии за 1848 г. определялись рядом причин. Снижение спроса
на промышленные изделия со стороны массового потребителя
1 Журнал министерства внутренних дел, 1849, № 2, стр. 180.
2 Т а м ж е.
3 Т а м ж е, стр. 187.
4 ЦГИАЛ, фонд 1281, Совет департамента общих дел МВД, 1849, д. 67,
л. 126—126 об., 130—130 об.
30
приводило к падению рыночных цен, в то время как рабочий
руки и сырьё дорожали.
Скопление людей в промышленных центрах усиливало дей-
ствие эпидемии. На Глушаковской суконной мануфактуре, по-
ставлявшей до одной восьмой части сукна по казённым заказам
на армию, в 1848 г., например, от холеры умерло 800 человек
«почти лучших из мастерового народа» *. Неудивительно, что
тогда замечался широкий отлив наёмных рабочих из фабричных
центров в деревню. Об уходе рабочих из Петербурга упоминает
в своих (воспоминаниях В. П. Быкова. То же явление по Мо-
скве отмечается и в отчёте московского губернатора за 1848 год:
«В прошлом году многие из фабричных людей в губернии от бо-
язни сильно свирепствовавшей холеры желали оставить работы
до окончания срока условиям» 1 2. Нехватка рабочих стала столь
заметной, что, несмотря на общее сокращение1 промышленного
производства, вызвала почти повсеместное повышение оплаты
рабочей силы, о чём упоминалось в отчёте за 1848 г. департа-
мента мануфактур и внутренней торговли: «... задельная плата
почти всюду должна была возвыситься» 3. Об «ослаблении дея-
тельности рабочего класса и смертности по случаю холеры» го-
ворилось, наконец, и в отчёте за 1848 г. самого министра фи-
нансов 4. '
Некоторые же отрасли русской промышленности при всём
этом в 1848 г. столкнулись с усиленной конкуренцией иностран-
ных изделий.
«Привоз иностранных товаров в 1848 году вообще увеличился, особенно
колониальных, вследствие постоянного приращения их сбыта, частию же и
потому, что заграничные торговые домы, при стеснённом положении коммер-
ческих дел в других странах, отправляли многие товары в Рсссню на комис-
сию, в видах выгоднейшей их продажи»5.
Как видим, в результате чрезвычайного стечения бедствен-
ных обстоятельств в самой России экономика её в 1848 г. испы-
тывала сильные потрясения. Нарушение хода европейской тор-
говли революционными событиями 1848—1849 гг. усилило и
обострило этот внутренний экономический кризис России.
Предшествовавший революции 1848—1849 гг. экономический
кризис, равно как и революционные события, на европейской
торговле отразились самым отрицательным образом. Многие
крупные предприятия прекратили дела, другие же сократили их
до минимума, кредит испытывал большие колебания и сильно
упал; наконец, гражданская война и международные осложнения,
1 ЦГИАЛ, фонд 560, Общая канцелярия министра финансов, 1850,
д. 574, л. 34 об — 35.
2 ЦГИАЛ, фонд 1281, Совет департамента общих дел МВД, 1849,
д. 67, л. 132 об.
3 ЦГИАЛ, фонд 560, Общая канцелярия министра финансов, 1849,
д. 560, л. 46 об. I
4 Т а м же, д. 555, л. 3.
5 Т а м ж е, л. 38 об.
31
приведшие к открытому военному столкновению, нарушили
нормальный ход международного обмена.
Нарушение общеевропейских торговых связей должно было
неизбежно сказаться и на русской внешней > торговле уже в
1848 г. В официальном документе министерства финансов этот
вопрос в начале 1849 г. освещался таким образом:
«Последствия коммерческого кризиса, испытанного в 1847 ri. более или
менее почти во всей Западной Европе и особенно в Англии, были ещё ощу-
тительнее в 1848 г., когда Февральская революция во Франции и вскоре по-
том политические смуты в Германии и Италии произвели общее потрясение
в торговых делах и кредитных оборотах. Военные действия между Даниею
и Пруссиею и блокада германских портов, задерживая купеческое судоход-
ство на Балтийском и Немецком мордх, стесняли там торговлю. Наконец,
холера, свирепствовавшая В' России и других государствах, и принятые про-
тиву этой болезни в некоторых странах карантинные меры также затруд-
няли движение коммерции.
Естественным последствием упадка кредита, расстройства коммерческих
дел и промышленности в Западной Европе было уменьшение потребности в
наших продуктах. Ценность всего отпуска товаров в предыдущем году (т. е.
в 1848. — А. Н.) составляла 100 299 967 руб., менее противу 1847 года на
61 509 652 рубл.» *.
И действительно вся русская внешняя торговля, особенно
после исключительного 1847 г., испытывала крупные потрясения.
Прежде всего, торговля с иностранными , государствами в
1848 г. дала пассивный баланс. Сумма русского экспорта по
всем границам упала до 86,8 млн. руб., а импорт заграничных
товаров удержался на уровне 90 млн. руб.1 2. Затем, что особен-
но важно, в 1848 г. резко сократился вывоз русских товаров —
сразу на 60 млн. руб. по сравнению с предыдущим годом. По
трём экспортным статьям — по !хлебу, лесным материалам и
коже товаров было вывезено в 1848 г. только на 25,6 млн. руб.,
в то время как в 1846 г. их экспортировалось на сумму
34,6 млн. руб., а в 1847 г. — на 76,6 млн. руб. Всего лишь за
один год экспорт по этим товарам уменьшился в три раза3.
Наиболее ощутительны были потрясения в хлебной торговле
России. Общая оценка экспортированного в 1848 г. хлеба рав-
нялась 22 млн. руб., т. е. по сравнению с предыдущим 1847 г.
уменьшилась в 3,5 раза (с 71,3 млн. руб.) и не достигла даже
цифры 1846 г. (29 млн. руб.). Ещё ярче это снижение хлебного
экспорта по отдельным портам. В 40-х годах особенно быстрое
развитие получила хлебная торговля через Петербургский порт,
когда за! несколько лет (пять-шесть) вывоз хлеба возрос в
тысячу раз и достиг в 1847 г. значительной цифры в 2 379 тыс.
четвертей. В 1848 г. из Петербурга было вывезено всего 342 тыс.
четвертей, т. е. в семь раз меньше4. Экспорт хлеба здесь в
1 ЦГИАЛ, фонд 560, Общая канцелярия министра финансов, 1849,
д, 555, л. 37—37 об.
2 В. И. Покровский, Сборник сведений по истории и статистике
внешней торговли России, т. I, СПБ 1902, таблицы на стр. 62, 69, 171 и 175.
3 Т а м же, таблицы на стр. 58—62 и 63—69.
4 Данные взяты из «Коммерческой газеты», 1849, № 1.
32
1848 г. был вдвое меньше Даже цифры 1846 г., когда отпра-
влено было за границу 720 тыс. четвертей. Резким сокраще-
нием экспорта через Петербург преимущественно хлебных то-
варов из Поволжья и объяснялось отмеченное Выше необычай-
ное скопление их осенью 1848 г. на складах в Рыбинске. Не-
смотря на растущие в стране цены на хлеб, на хлебном рынке
создались 'серьёзные затруднения.
Уменьшение хлебного экспорта через Петербург не могло
быть компенсировано в 1848 г. вывозом через главный южный
порт — Одессу, где в этом году наблюдался кризис многих круп-
ных торговых фирм, связанных с заграничной торговлей. «Одес-
ский вестник» в фельетоне, напечатанном в сентябре 1848 г. (№ 72),
настроения местных финансовых кругов передавал такими сло-
вами:
«С самого начала лета толки о засухе, о неурожае заставляли призаду-
мываться многих. Невыносимый жар начался слишком рано, пыли было
вдоволь, а дождя почти ни капли... Потом разразились бури во Франции,
Германии, Италии. Сначала, как новость, это только развлекало нашу хло-
потливую Одессу; но потом некоторые не шутя повесили носы: каждая почта
при(носила из чужих краёв новые вести о банкротствах, которые прямо Или
косвенно задевали кого-нибудь из наших и заставляли вычеркнуть несколько
интересных цифр из кассовой книги» Доверие порядочно поколебалось; бир-
жевые спекуляции начали прихрамывать, а торговля зерновым хлебом бога-
тырски захрапела...»
Сокращение экспорта хлеба в 1848 г. через Одессу йидно из
следующей таблицы1:
Годы Вывезено хлеба в зерне Отдельно пшеницы
в четвертях
1844 1 468 106 1 263 036
1845 1 899734 1 777 087
1846 2 267 653 1 955 316
1847 3 240 784 2 798 183
1848 2020 787 1 958 283
Здесь, таким образом, происходило то же явление, но в осла-
бленных относительных цифрах, — экспорт хлеба сократился
более чем на одну треть. В общей сложности только по Петер-
бургу и Одессе вывоз русского хлеба за год уменьшился на
3,25 млн. четвертей, что при общем экспорте хлеба в 1848 г.
в 2,4 млн. четвертей даёт весьма значительное сокращение — бо-
лее чем на 50% по сравнению с 1847 г.
Затруднения в торговом мореплавании по Балтийскому морю
возникли ещё в апреле 1848 г., о чём вновь назначенный воен-
ный губернатор г. Риги Суворов извещал шефа жандармов * 3
1 «Московские ведомости», 1849, № 62.
3 Россия в 1848 г.
33
гр. Орлова. 20 Апреля Орлов сообщил об этом государственному
канцлеру Нессельроде. Приводим ответ последнего:
«Милостивый государь граф Алексей Фёдорович! В ответ на почтенней-
шее отношение вашего сиятельства от 26 апреля под № 773 спешу сообщить
вам, милостивый государь, что по получении первого уведомления о наложе-
нии Даниею амбарго На прусские купеческие суда наше правительство обра-
тило особое внимание на угрожающую при. сем случае опасность российским
подданным и торгующему при наших партах иностранному купечеству. Одна-
коже, так как мы не можем не признать, что при открытых против Дании
военных действиях некоторых государств Германского союза королевско-
датское правительство имело полное право на принятие означенной меры от-
носительно этих государств, то нам лишь оставалось вступить с датским
министерством в дружеское соглашение насчёт средств, какими возможно бу-
дет, при таковых обстоятельствах, охранить выгоды российской торговли.
Нашему посланнику в Копенгагене уже предписано объясниться по сему
предмету с тамошним министерством, о чём долгом поставлю уведомить ваше
сиятельство. Примите, милостивый государь, уверение в совершенном моём
почтении и преданности. Нессельроде. С.-Петербург. 1 мая 1848 г.»
Вообще положение и внешней, и внутренней торговли Рос-
сии в 1848 г. очень тревожило правительство. Уже |Ь конце
марта было дано распоряжение допускать французские торго-
вые суда в русские гавани. Несмотря на все антипатии к (фран-
цузской республике, Николай I принуждён был пойти под дав-
лением обстоятельств на компромисс. Русским консулам и аген-
там предписано было оставаться во Франции на местах, призна-
вались французские консулы в России и далее сообщалось:
«а французские купеческие суда допускаемы попрежнему в наши
порты, на основании существующего между Россией и Францией
трактата о торговле и мореплавании»1 2 3. На эту меру Николая
толкали крайне прозаические обстоятельства — интересы внеш-
ней торговли. Ведь в 40-х годах торговля с Францией дости-
гала довольно солидной цифры, хотя и не отличалась большим
разнообразием. Россия ввозила во Францию хлеб, лён, а взамен
получала главным образом виноградное вино и шёлковые изде-
лия. «В 40-х годах Россия выгодно помещает многие из своих
произведений во Францию, а в этом отношении особенно вы-
даётся 1847 г., когда ввоз во Францию из России достиг 107,7
млн., упавший затем в 1850 г. до 24,8 млн. франков»3.
Насколько остро реагировало правительство в то время на
вопросы торговли, свидетельствует любопытный рассказ, (барона
Корфа:
«Наконец, после обеда... (речь идёт об обеде во дворце. — А. Н.) Врон-
ченко, также с нами обедавший, рассказал мне, что в это же самое утро,
во время его доклада, при речи о каком-то благоприитном биржевом изве-
стии, государь вдруг запел густым своим басом,: «Спаси, Господи, люди
твоя», к чему присоединились тотчас присутствовавшие при докладе наслед-
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, дело 51, ч>. 4, л. 70.
2 «Северная пчела», 1848, № 71 от 30 марта.
3 Гулишамбаров, Всемирная торговля в XIX вейе и участие в ней
России, СПБ 1898.
34
пик цесаревич и великий князь Константин Николаевич, и таким образом
составилось прекрасное трио»
Катастрофическое сокращение русского экспорта сопровож-
далось в 1848 (г. падением кредитных операций и усилившимся
отливом за границу звонкой монеты. Золота в монетах и слит-
ках было в этом году вывезено из России на 13 млн. руб., а при-
везено всего лишь на 6 млн. руб. И то это соотношение было
достигнуто благодаря особым мерам русского правительства,
положившего предел утечке золота в другие страны. Специаль-
ным указом вывоз валюты был запрещён по сухопутной запад-
ной границе, а затем запрещение распространено было и на все
морские порты Балтики и Чёрного моря 1 2. Это ограничение в свою
очередь весьма неблагоприятно сказалось на операциях по за-
купке заграничного сырья для русских промышленных пред-
приятий. Генерал-губернатор прибалтийских губерний Суворов
уже в мае 1848 г. сообщал из Риги, что местные крупные пред-
приятия, иногда с числом рабочих более 1 000 человек, оказа-
лись благодаря отсутствию сырья в затруднительном положе-
нии 3.
К тому времени относится и падениё курса казначейских
билетов и усиленный размен их на звонкую монету. Последнее
стало обычным делом в пограничных губерниях, и первые све-
дения об этом 'относятся ещё к началу 1848 г. Об этом сообща-
лось в донесении жандармского офицера по Волынской губер-
нии ещё от 3 апреля:
«С некоторого времени в г. Бердичеве и даже Житомире курс золотой
и серебряной монеты начал значительно возвышаться, — весьма многие жи-
тели, в особенности евреи, заметно стремятся менять кредитные государ-
ственные билеты, курс коих так упал, что полуимпериал при обмене на кре-
дитный билет возвысился до 45 коп., при размене билета в 100 руб. на се-
ребро теряется около 2 руб. В покупке же товаров никакого изменения в
государственной монете не заметно» 4.
О том же говорит донесение по Волынской губернии от
23 марта:
«С некоторого времени, а тем более, как распространились слухи о по-
следних событиях в^руссии, здешние евреи, а в особенности менялы, сверх
</ыкповенного начали обращаться в казначейства о вымене кредитных биле-
ми ня звонкую монету, через что на золото повысился курс, а именно —
-1 полуимпериал дают п|ять рублей с полтиною, а за голландский червонец
но три рубля пять копеек серебром»5.
И таких случаев можно отметить несколько.
Крайне характерно, что уже 28 мая 1848 f. был издан указ
«Об отпуске всем действующим войскам жалованья звонкою
монетою». В мотивировочной части этого указа упоминалось
1 «Из записок» барона Корфа, «Русская старина», март 1900, стр. 575.
2 Указ 12 апреля 1848 г., «Сенатские ведомости», 1848, № 31. ПСЗ, изд.
2-е, т. XXIII, 1848, № 22, 182 и 22, 218.
3 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д'. 198.
4 Т а м ж е, д. 51, ч. 6, л. 15.
5 Т а м же, ч. 5, л. 32—32 об.
35
сообщение Паскевича, посланное в Петербург 22 мая, в котором
говорилось «о затруднениях, встреченных некоторыми войсками
при размене на звонкую монету государственных кредитных би-
летов»
Расстройство хозяйственной жизни страны и падение
внешней торговли, а с другой стороны, возросшие расходы на
чрезвычайные военно-административные мероприятия Николая I
в 1848 г. по предотвращению революционного движения в Рос-
сии и по подготовке интервенции в Западную Европу — всё это
сильно ухудшило состояние государственных финансов.
Доходная часть государственного бюджета в 1848 г. равня-
лась 196 566 тыс. руб., в то время как расход определялся в
204 266 тыс. руб., а фактически он достиг за этот год
228 541 695 руб., превысив, таким образом, доход на 32 млн. руб.
Расходы на армию по сравнению с предыдущими годами вы-
росли значительно. На военные нужды, кроме сметных ассигно-
ваний в размере 60 768 843 руб., в счёт кредитов 1849 г. было
отпущено авансом 13 355 906 руб., да мобилизации стоили Ни-
колаю 17 617 143 руб. Таким образом, всего на военные расходы
в 1848 г. ушло свыше 90 млн. руб...
В следующем 1849 году этого рода расходы продолжали уве-
личиваться. Кроме 61 854 507 руб., по смете на армию было дано
дополнительно, опять авансом (в счёт 1850 г.), 11 963 832 руб.,
военные действия потребовали особого расхода в 24 177 625 руб.,
да на морское министерство получено было 9 565 616 руб. и
авансом в счёт росписи 1850 г. — 2 507 727 руб. Всего, таким
образом, на армию и флот в 1849 г. была израсходована весьма
значительная сумма — 110 069 307 руб., составлявшая свыше
50% всех доходов государства за этот год1 2.
Напряжённое положение государственных финансов в 1848—
1849 гг. крайне заботило Николая I. Уже 22 марта. 1848 г. он
сообщал Паскевичу о необходимости строгой экономии: «Деньги
есть и будут, хотя тратить их должно расчётливо». К финан-
совому вопросу он вновь возвращается в письме к Паскевичу
от 10 мая: «Надеюсь, что финансовый твой комитет найдёт воз-
можность исправиться, ибо ежели торговля отчасти и страдает,
но зато мы много денег в крае тратим, и они должны возвра-
щаться в податях» 3.
Расчёты Николая I на усиленный приток в 1848 г. податей
были, конечно, совершенно не обоснованы. Объясняя .общее и
значительное сокращение за тот год государственных доходов,
министр финансов в годовом отчёте отмечал как раз обратное
явление:
1 ПСЗ, второе издание, 1848, т. ХХШ, № 22 309.
2 Б л и о х, Финансы России XIX ст., т. I, СПБ 1882, стр. 265—266 и
271—272.
3 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI. стр. 209,
223.
36
«Таковое неудовлетворительное в прошедшем году поступление доходов
произошло главнейше от распространившейся почти повсеместно эпидемиче-
ской болезни и от бывшего во многих губерниях чрезвычайного неурожая,
затруднившего взнос податей, особенно за вторую половину года» >.
Уже в августе 1848 г. правительство вынуждено было при-
бегнуть к выпуску новых казначейских билетов. В правитель-
ственном сообщении прямо указывалось, что эта чрезвычайная
мера вызвана современными политическими событиями. В речи
министра финансов, напечатанной 12 августа 1848 г. в «Русском
инвалиде» (№ 176), говорилось:
«Между тем продолжающиеся в Европе смутные обстоятельства требуют
безотлагательного выполнения чрезвычайных расходов, необходимых для
охранения безопасности империи. Посему для облегчения оборотов государ-
ственного казначейства издан вследствие мнения государственного совета
высочайший указ 30 июня сего года о выпуске пяти новых разрядов билетов
государственного казначейства на 15 млн. руб. серебром, из коих по двум
разрядам на 6 млн. руб. течение процентов назначено с 1 июля сего года;
к выпуску прочих имеет быть приступлено по мере настоятельной в том
надобности». '
Кроме т^ого, уже в 1848 г. царское) правительство вынуждено
было тронуть неприкосновенный валютный запас. Для покрытия
«усилившегося требования звонкой монеты, особенно серебряной,
для внутренних губерний» из него было взято на 3 090 тыс. руб.
золотой и на 6 000 тыс. руб. серебряной монеты, после чего
в «запасной кладовой» Петропавловской крепости осталось в мо-
нете и слитках всего лишь 105 588 595 руб. 19 коп.1 2. Только за
этот год золотой запас царской казны сразу уменьшился почти
на 100/».
Но и эти меры лишь несколько отсрочили финансовые за-
труднения казны. 12 октября 1848 г. Николай I с нескрываемой
тревогой извещал Паскевича: «Теперь скоро время к сметам, и
это меня сильно беспокоит; не знаю право как выпутаемся».
Продолжая переписку на эту тему, 4 ноября он почти в паниче-
ских тонах пишет: «Буду ждать твоих представлений по бюд-
жету; нахожу твои основания очень справедливыми; нам будет
будущий год весьма тягостен; я не знаю даже, как смету сведём,
придётся часть покрыть займом» (курсив мой. — А. Н.). А после
утверждения государственного бюджета на 1849 г. Николай I
с явным огорчением 2 января информировал своего «отца-
командира»: «Бюджет кончил, наш (государственная роспись. —
А. Н.) крайне тя&кёл, твой утвердил я, как ты мне представил;
но всё это очень тяжело3 (курсив мой. — А. Н.).
Для огорчения состоянием своих финансов у Николая Пав-
ловича имелись все основания. Всё из того же отчёта министра
1 ЦГИАЛ, фонд 560, Общая канцелярия министра финансов, 1849,
д. 555, л. 30.
2 Та м ж е, л. 62—62 об.
3 Щербатов, Генерал-фельдмаршал кцязь Цаскевич, Т- VI, СПБ 1899,
стр. 260, 262, 268,
37
финансов мы узнаём, что расходную часть бюджета на 1849 г.
пришлось увеличить более чем на 27 млн. руб.: «Таковое чрез-
вычайное увеличение расходов последовало главнейше, как от
вышеобъяснённых военных потребностей, так и от возвышения
цен на провиант и фураж, по случаю неурожая во многих хлебо-
роднейших губерниях» Вместе с тем при самых оптимистиче-
ских расчётах можно было надеяться на крайне незначительный
в предстоящем году рост доходов.
На 1849 год Николай I утверждал заведомо дефицитный
бюджет, по которому надлежало изыскать внебюджетные сред-
ства для покрытия не менее 28 600 тыс, руб. В предварительных
предположениях намечалось на 22 600 тыс, руб. сделать «заём из
кредитных установлений», а остальные 6 млн. руб. погасить вы-
пуском новых кредитных билетов и при помощи других финан-
совых операций 1 2.
Состояние государственных финансов продолжало ухудшать-
ся в-течение всего 1849 г. Доходы в казну до уборки нового
урожая поступали крайне слабо, aj расходы на подготовку и осу-
ществление интервенции намного превысили сметные предполо-
жения. На третий день после опубликования решения о «Венгер-
ском походе», 29 апреля 1849 г., Николай I дал распоряжение по
всем министерствам расходовать сметные средства лишь в са-
мых неотложных случаях, «отлагая всё прочее до' наступления
последней трети года» 3.
Предложения о займе 22 600 тыс. руб. из кредитных учреж-
дений осуществить тоже не удалось, «так как поступления сумм
в сии установления в течение 1849 года должны были сокра-
титься вследствие льгот, дарованных помещикам наиболее по-
страдавших от неурожая губерний» 4.
Царскому правительству пришлось пойти на дальнейший вы-
пуск кредитных билетов и на заключение внешнего займа. Обе
эти меры в официальных извещениях тоже объяснялись внешне-
политическими мероприятиями царизма. В указе 10 августа
1849 г. в связи с выпуском новых семи разрядов кредитных би-
летов говорилось: ।
«По случаю движения наши* войск за границу потребовались необходи-
мые чрезвычайные расходы, для покрытия которых признали мы нужныЫ,
согласно с представлением министерства финансов, в государственном совете
рассмотренном, разрешить новый выпуск билетов государственного казначей-
ства до семи разрядов (серий) —XX, XXI, XXII, XXIII, XXIV, XXV и XXVI,
в три миллиона рублей каждый, на основании утверждённого нами положения
о сих билетах, представив министру финансов на постоянный выпуск их, по
мере настоятельной в том надобности, испрашивать особые наши указы.
1 ЦГИАЛ, фонд 560, Общая канцелярия министра финансов, 1849,
д. 555, л. 32—32 об. - '
2 Т а м же, л. 34 об.
3 Т а м же, 1850, д. 569, л. 16.
4 Т а м ж е, л. 57 об.
33
Вследствие сего повелеваем правительствующему сенату к проведению в
исполнение препровождаемого при сем помянутого положения сделать над-
лежащее распоряжение» *.
Что же касается иностранного займа, то он был получен
только 9 декабря 1849 г. через лондонскую банкирскую контору
Беринг и К0 на сумму 5 млн. фунтов стерлингов (35,2 млн. руб.
серебром) и предназначался также на покрытие расходов по
Венгерскому походу1 2.
Помимо всего этого, Николаю I за 1849 г. пришлось ещё два
раза уменьшить свой «золотой запас». Для погашения загра-
ничных финансовых обязательств признано было выгодным оче-
редное погашение их произвести путём продажи за границей
250 пудов золота в слитках. От этой операции было выручено
через английский банк свыше 3V2 млн. руб. (556 098 фунтов
стерлингов)3. Кроме того, ещё раз было произведено изъятие из
неприкосновенного фонда на 4 120 тыс. руб. золотой и на
6 000 тыс. руб. серебряной монеты. В кладовых Петропавлов-
ской крепости осталось после того лишь 96'/4 млн. руб., к кото-
рым «серебристым золотом» было добавлено около 3 300 тыс.
руб.4. Таким образом, свои резервы драгоценного металла Нико-
лай I за 1848—1849 гг. вынужден был уменьшить почти на
20 млн. руб., т. е. на 17%.
Однако и после всех этих мероприятий финансовая база
царского правительства продолжала оставаться столь шаткой,
что действительное положение дел Николай I решил скрыть
даже от сановников государственного совета. Дело в том, что
при составлении бюджета на 1850 г. его удалось свести только
с дефицитом в Зв'/э млн. руб., и оглашение этого было признано
опасным: «Повторение сего дефицита на 1850 год и при том
на 19 млн. руб. более (сравнительно с 1849 г.—А. Н.), при не-
возможности сохранить это дело в совершенней и непроницае-
мой тайне, когда проект росписи будет рассматриваем в Государ-
ственном Совете, может иметь весьма невыгодные последствия...
и оглашение означенного дефицита могло бы повредить нашему
государственному кредиту и если не остановить, то затруднить
ход заграничного займа»5. Поэтому решено было расходы по
военному ведомству в смете показать не в действительно пред-
полагаемой сумме, достигавшей почти 99 млн. руб., а всего лишь
в размере бО'/г млн. руб. В таком фальсифицированном виде по
приказанию Николая I роспись 29 декабря 1849 г. и была вне-
сена на рассмотрение государственного совета 6.
1 Журнал мануфактур и торговли, 1849, № 9.
2 ПСЗ, второе издание, т. XXIV, 1849 г., № 23 715.
3 ЦГИАЛ, фонд 560, Общая канцелярия министра финансов, 1850,
д. 569 л. 53 об.
4 Там же, л. 67 об — 68.
5 Т а м ж е, л. 21 об.
6 Т а м ж е, л. 22—22 об.
39
За неустойчивым состоянием государственных финансов са-
модержавно-крепостнической России скрывалась внутренняя сла-
бость политического режима Николая I. Это соображение от-
мечалось в № 96 «Allgemeine Zeitung», где в корреспонденции из
Риги её жители жаловались на обесценение кредитных билетов
и указывали на возможность серьёзных последствий этого об-
стоятельства для существовавшего тогда в России общественно-
политического строя:
«,.. Денег у нас нет, но зато много бумаги! Бумаги в присутственных
местах, в канцеляриях, в кармане! Какое замешательство! Бедному земле-
дельцу, которому здесь и без того невероятно плохо, нельзя же за масло и
колбасу его сунуть в карман лоскуток бумаги! Если спросишь: есть ли у вас
деньги? то получишь в ответ: да, бумаги. Помещик рискует—бумагой. Бу-
мага здесь так тяжела, как свинец, т. е. она лежит, а серебро летит на Кав-
каз, в Неаполь, во Францию, в Австрию. Двуглавый орёл, вычеканенный
на нём, принесёт ли в когтях своих что-либо обратно в Россию? Едва ли!
К тому же огромные передвижения войск; это стоит денег, ведь солдат не
может же глотать бумагу. Неповоротливость бумаги приведёт в движение
умы. Верю. В Москве скрывается что-то. Москва центр, а солдаты стоят у
периферии» *.
Серьёзные перёбои в экономике крепостной России и крупные
финансовые затруднения царского правительства в 1848—1849 гг.
совершенно очевидны. Они были вызваны одновременным стече-
нием сразу нескольких бедствий (неурожай, холера, пожары),
которые привели к обострению затяжного кризиса самодержавно-
крепостнического строя. Ближайшим следствием всего этого яви-
лось усиление в стране основных классовых противоречий пред-
реформеиной эпохи, сказавшееся уже в 1848 г. подъёмом
массового антикрепостнического движения.
Крестьянское движение дореформенного времени изучено со-
вершенно недостаточно. Статистические сведения о численности
крестьянских выступлений за первую половину XIX века до сих
пор, например, берутся из сводных отчётов карательных органов
царизма, материалы которых отличаются заведомой случай-
ностью и неполнотой. Этим объясняется их взаимная противоре-
чивость, исключающая подчас возможность сравнительного
анализа1 2. i
Однако, несмотря на этот разнобой в сообщениях источников,
все они выделяют 1848 г. как год наивысшего подъёма крестьян-
ского движения в России на протяжении всего 30-летнего цар-
ствования Николая I.
В годовом отчёте III отделения за 1848 г. мы читаем: «При-
меры неповиновения крестьян их владельцам значительно увели-
чились против прежних лет... Всех случаев неповиновения
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 4, л. 50 об. — 51.
2 Центроархив, «Крестьянское движение 1827—1869 гг.» (подготовил к
печати Е. А. Мороховец), вып. I, М. 1931; Н. Варадинов. История мини-
стерства внутренних дел, ч. III, кн. 3, СПБ 1862 (в этом томе издания даны
сведения о крестьянском движении с 1843 по 1852 г.); «Материалы по исто-
рии крепостного права в России», Берлин, 1873.
40
крестьян в 1848 г. было 70, болёе против 1847 года 22-мя» 1 (кур-
сив мой. — А. Н.).
Стремясь сгладить отрицательное впечатление приведённых
данных (возможно, при этом их ещё и преуменьшив), состави-
тели отчёта резкое нарастание крестьянского движения в 1848 г.
объясняли частными причинами (злоупотреблениями властью со
стороны отдельных помещиков, неправильным толкованием кре-
стьянами некоторых законов, недоразумениями при введении в
западных губерн1иях инвентарей и т. д.).
В том же духе льстящего Николаю I официального оптимиз-
ма отчёт характеризовал «политическое состояние России и на-
родный дух» в 1848 г. Основная мысль этого обобщающего
вывода состояла в противопоставлении порядка и спокойствия,
якобы царившего тогда в России, бурным революционным пере-
воротам в странах Западной Европы:
«... все части внутреннего состава, как бы в противоположность общему
заграничному разрушению, ещё более обыкновенного соединяются между
собою, несмотря на то, что различные бедствия искушали в истекшем году
смирение низших классов народа, нбо во всех почти губерниях и в обеих
столицах свирепствовала холера, с которою вновь распространились слухи
об отравлении злоумышленниками пищи и воды; от продолжительной засухи,
неосторожности, частью же и от поджогов^ происходили опустошительные по-
жары не только в селениях, но и в значительных городах, которые вообще
приписывались злонамеренности. Сверх того во многих губерниях следствием
неурожая оказывался недостаток в хлебе. От важных этих причин случались
в некоторых местах волнения в народе, но они не имели политического ха-
рактера, и почти везде порядок восстановлен кроткими мерами»1 2 (курсив
мой. — А. Н.).
Тенденциозность выводов этого жандармского документа оче-
видна (написан он был кстати уже в 1849 г., когда острота поли-
тического напряжения несколько сгладилась). Россия в 1848 г.
меньше всего могла служить иллюстрацией идиллического един-
ства всего народа («всех частей внутреннего состава»), и «сми-
рению» крестьянских масс наступал конец.
Другой официальный документ, явно противореча предыду-
щему, более точно отражает действительное положение в России
того времени. В годовом отчёте на ту же тему, за тот же год,
по по министерству внутренних дел о крестьянском движении в
1848 г. сообщалось:
«Кроме увеличения в 1848 г. числа случаев неповиновения, отличительной
чертой их было необыкновенное упорство неповиновавшихся; в 2-х только
случаях беспорядки прекращены были внушениями местных властей...
В !3-ти имениях употреблено было исправительное наказание через местную
полицию. В других 30-ти имениях не подействовало на виновных и самое на-
казание, и порядок водворён был посредством воинской команды (из 100 до
200 человек); иногда же оказывалось необходимым личное присутствие на-
чальника губернии» 3.
1 Архив III отделения. 1-я экспед., Отчёты, 1849, Отчёт о действиях
III отделения за 1848 г., л. 82 об. и 91.
2 Т а м же, стр. 86.
3 Материалы по истории крепостного права, Берлин, 1870, стр. 187—188.
41
В другом месте того же отчёта дополнительно отмечались
многочисленные волнения крестьян в связи с эпидемией холеры:
«Кроме показанных выше общественных беспорядков, в минувшем году
(т. е. в 1848.—А. Н.) буйства крестьян возникали во многих местах от
распространившихся между ними, по случаю появления эпидемической болез-
ни холеры, нелепых толков, что их отравляют неблагонамеренные люди, а
преимущественно поляки»1 (курсив мой. — А. Н.).
Даже эти ведомственные обзорные источники дают возмож-
ность сделать, по крайней мере, два важных вывода: 1) в 1848 г.
численность крестьянских выступлений безусловно возросла
сверх обычного; 2) крестьянское движение за 1848 г. отличалось
повышенной активностью и упорством; подавление его, как пра-
вило, производилось не вотчинной администрацией, а полицей-
скими и даже военными властями с применением суровых нака-
заний. Эти особенности крестьянского движения для 1848 г. в
своё время отмечались и В. И. Семевским, который насчитал в
этом году крестьянские выступления в 54 помещичьих имениях,
расположенных в 27 разных губерниях1 2.
Приведённые общие сведения по данному вопросу могут быть
уточнены и детализированы на основании работы Н. Варадинова
(«История министерства внутренних! дел», ч. III, кн. 3, СПБ 1862)
и по не опубликованным ещё материалам, собранным И. И. Игна-
тович, которые она любезно разрешила использовать в настоя-
щей работе. , '
Прежде всего сейчас имеется возможность более точно опре-
делить для 1848 г. общее число крестьянских выступлений. Как
известно, публиковавшиеся об этом сведения разноречивы: в из-
данных извлечениях из отчётов по министерству внутренних дел
за этот год упоминается 41 случай «неповиновения» крепостных;
в работе В. И. Семевского говорится о волнениях в 54 поме-
щичьих имениях; в отчёте III отделения отмечается 70 крестьян-
ских выступлений. Подсчёты И. И. Игнатович, полученные в ре-
зультате разработки документов из архивных фондов министер-
ства внутренних дел, полностью совпадают с последней цифрой,
которую и следует признать сейчас наиболее вероятной.
Полностью подтверждается и широкий территориальный раз-
мах крестьянского движения в 1848 г. Варадинов указывал, что
«неповиновение» помещичьих крестьян тогда было отмечено в
22 губерниях и что, кроме того, ещё в трёх губерниях произошли
волнений казённых крестьян3. По материалам И. И. Игнатович,
выступления крепостных в помещичьих имениях-за 1848 г. на-
блюдались в 27 губерниях. Она дополнительно обнаружила та-
кие случаи в Новгородской, Подольской, Московской, Ярослав-
1 Материалы по истории крепостного права, Берлин, 1870, стр. 195.
2 В. И. Семевский, Крестьянский вопрос в России в XVIII в. и пер-
вой половине XIX века, т. II, СПБ 1868, стр. 594.
3 Н. Варадинов, История министерства внутренних дел, ч. III, кн. 3,
СПБ 1862, стр. 436—437.
42
ской, Черниговской и Таврической губерниях, но не нашла упо-
минаний о волнениях крепостных в этом году по Калужской
губернии. В этом вопросе получает полное подтверждение
итоговый вывод В. И. Семевского. Следовательно, в 1848 г. боль-
шая часть всех губерний Европейской России была захвачена
антикрепостническими выступлениями закабалённого крестьян-
ства.
Новые данные о крестьянском движении дают также возмож-
ность определить количество крестьянских выступлений в'1848г.
по отдельным губерниям. Наиболее многочисленны они были в
губерниях: Киевской (9 случаев), Смоленской (8 случаев).
Тульской (7 случаев), Тамбовской (5 случаев) и Рязанской
(4 случая). В подавляющем большинстве остальных губерний в
этом году произошло 1—2 выступления крепостных. Таким обра-
зом, почти половина (47%) всех случаев крестьянских выступле-
ний в 1848 г. падает на пять губерний; на первом месте стоят две
губернии «западной» полосы и три внутренние губернии, распо-
ложенные в центре страны.
Вопрос о территориальном распределении крестьянского дви-
жения в России для 1848 г. имеет особое значение. В отчёте
III отделения за 1848 г. отмечалось повышенное количество вы-
ступлений крепостных в «западных» губерниях: «Из этого числа
(70 случаев «неповиновения крестьян». — А. И.) 30 произошло
во внутренних губерниях, 5 в малороссийских и 35 в западных и
преимущественно в Киевской»
На первый взгляд эти сведения не подтверждаются материа-
лами И. И. Игнатович, так как она для 1848 г. насчитала в Киев -
ском и Виленском генерал-губернаторствах только 15 случаев
крестьянских выступлений. Однако, если под «западными» гу-
берниями разуметь принятое тогда в официальной переписке
деление всех губерний Европейской России на две полосы —
«западную» и «восточную» (такое деление обычно имелось в
виду при объявлениях о рекрутских наборах), то между подсчё-
тами III отделения и данными И. И. Игнатович обнаружится
совершенно точное совпадение. Из числа губерний, где в 1848 г.
наблюдалось крестьянское движение, в «западную» полосу вхо-
дили губернии: Новгородская (1 случай выступлений крестьян),
Псковская (1 случай), Тверская (2 случая), Смоленская (8 слу-
чаев), Виленская (2 случая), Витебская (1 случай), Киевская
(9 случаев), Подольская (1 случай), Волынская (2 случая),
Таврическая (1 случай), Курская (3 случая), Харьковская
(2 случая). Все эти губернии перечислены в манифесте 19 марта
1849 г. «О произведении 8-го частного очередного набора в гу-
берниях западной полосы государства» 1 2. Если сюда добавить
1 Архив III отделения, 1-я экспед., Отчёт о действиях III отделения
за 1848 г,, л. 92.
2 ПСЗ, второе издание, 1849, т. XXIV, № 23 108.
43
Екатеринославскую губернию (2 крестьянских выступления), то
в сумме это и даст 35 случаев выступлений крестьян.
Эти вероятные подсчёты подтверждают полноту и точность
новых данных И. И. Игнатович и в данном случае. Кроме того,
они помогают более правильно понять вывод отчёта III отделе-
ния о необычайно высоком подъёме в 1848 г. крестьянского
движения в «западных» губерниях.
О времени начала и окончания отдельных крестьянских вы-
ступлений в 1848 г. данные до сих пор ограничены. И. И. Игна-
тович удалось установить дату возникновения лишь 34 волнений
крепостных и дату окончания 33 волнений. Для сколько-нибудь
твёрдых выводов этих сведений недостаточно, но они дают всё
же возможность сделать некоторые интересные наблюдения.
Прежде всего крестьянские выступления в 1848 г. не преры-
вались до глубокой осени — они возникали в каждом следующем
месяце, и наибольшее их количество приходится, повидимому, на
май (11 случаев). Такова была обстановка в России в период
революционных переворотов в Западной Европе. Затем можно
как будто бы, заметить, что на первую половину 1848 г. падает
нё меньшее количество крестьянских выступлений, чем на вто-
рую половину (20 случаев до июля из общего количества в 34).
При этом до середины лета крестьянское движение, видимо,
интенсивнее было в губерниях «западной» полосы: из 17 волне-
ний, возникших с начала года по май включительно, на Киевскую
губернию, по подсчётам И. И. ИгНатович, приходится 2 случая,
на Смоленскую — 3, на Виленскую — 2, на Волынскую, Псков-
скую и Харьковскую — по одному. При равном распределении
числа крестьянских выступлений на весь год между «западной»
и «восточной» полосами за первые пять месяцев на долю первой
приходится 10 случаев из семнадцати.
Отсюда намечается предположительный вывод, что в 1848 г.
крестьянское движение раньше началось в западной половине
России, причём наивысший его подъём приходился, по всей ве-
роятности, на весенние месяцы. Крестьянское же движение в
центральных районах страны развернулось более широко с лета
1848 г., когда в «западной» полосе оно уже начало спадать. Это
предположение, в частности, подтверждается общей оценкой
обстановки в Литве, Белоруссии и Правобережной УКраине,
которая, как увидим, признавалась царской администрацией там
особенно напряжённой именно весной 1848 г. Что же касается
усиления крестьянских выступлений в центре страны с летнего
времени, то оно, несомненно, связывалось с нарастанием к тому
времени хозяйственных затруднений в стране, последствия кото-
рых, в первую очередь, испытали на себе народные массы.
Итак, революция 1848—1849 гг. происходила в Западной
Европе в период значительного усиления внутреннего кризиса в
44
самой России, являвшегося результатом всего предшествовавше-
го исторического развития нашей родины. В результате этого
создались крайне благоприятные условия для живых откликов в
России на зарубежные революционные события того времени.
ГЛАВА В ТОРА Я
ПУТИ ПРОНИКНОВЕНИЯ В РОССИЮ СВЕДЕНИЙ
О ЕВРОПЕЙСКИХ РЕВОЛЮЦИОННЫХ СОБЫТИЯХ
1848—1849 гг.
Первые вести о начале революции в Париже достигли Петер-
бурга 20 февраля (ст, стиля), в пятницу на масленице. В днев-
нике сына Николая I, молодого Константина, описание непрерыв-
ного на этой неделе придворного веселья прерывается следующей
записью:
«20 февраля. Был ddjeuner dansant у Папа наверху, весьма весёлый.
Пришло известие во время бала, что по случаю предполагавшегося банкета
оппозиционного в Париже, о котором толковали всю зиму, были в городе
беспокойства. Народ атаковал камеру депутатов и уже делали завалы на
улицах; но войско xopoinoi дралось и разогнало народ. Это было 10 (22) фев-
раля. На другой день драка в улицах увеличилась и стала ещё кровопролит-
нее. Тогда начальство Национальной Гвардии собралось к королю и объявило
ему, что оно не отвечает за верность гвардци, если министерство долее оста-
нется в руках Гизо. Король согласился и г-ну Молле приказано образовать
новое министерство».
Отражая острое беспокойство Николая и близких к нему лиц,
великий князь эту запись заканчивает такой фразой: «Я уверен,
что оно (т. е. новое министерство.—А. Н.) будет переходным, и
что будет ещё хуже» *.
Это предположение подтвердилось на следующий же день,
когда из официального извещения, поступившего на имя секре-
таря французского посольства в Петербурге Мерсие стало из-
вестно не только о падении кабинета Гизо, но и о низвержении
короля Людовика-Филиппа. Присутствовавший здесь тот же
Константин Николаевич описывает этот момент так:
«21 февраля. ...В 11 часов работал Папа с Нессельродом. Ничего осо-
бенно важного не было. Вдруг приносят с почты пакет к Нессельроде, в ко-
тором между многими не важными бумагами пакет с надписью — весьма
нужное. Он распечатал; это депеша от французского посланника в Париже
к г-ну Мерсие, около в следующих словах:
«12124 февраля. В Париже волнения продолжаются и усиливаются. Повсюду
баррикады, дерутся везде и кровь льётся. Национальная гвардия и народ не же-
лают слышать о министерстве Молле. Сообщение по Северной железной до-
роге прервано, вследствие чего н Вы и я долгое время останемся без новых
известий, к тому же погода дождливая и туманная и телеграф работает с
большими затруднениями.
1 ЦГИА, фонд 661, Дневник вел. кн. Константина Николаевича (с 26 ноября
1847 г. по апрель 1852 г.), л. 28 об.
45
Из дневника вед. кн. Константина Николаевича.
Получение первых сообщений в России о начале революции 1848 года.
(ЦГИА, фонд. 661, Дневник вел. кн. Константина Николаевича (1847—1852 гг.), л. 29).
“ 7 часов вечера.
Всё кончено! — король отрёкся, герцогиня Орлеанская объявлена реген-
том, Одиллон Барро — Президент Государственного совета. Молю бога за
Вас» I.
1 Текст этого сообщения приведён в оригинале на французском языке.
46
Падение Июльской монархии на участников этой сцены про-
извело потрясающее впечатление. Константин закончил её опи-
сание следующим образом:
«Нас всех как бы громом поразило, у Нессельроде выпала бумага из рук.
Что же будет теперь, это один бог знает, но для нас на горизонте видна одна
кровь. Папа послал меня, чтобы прочитать эту депешу Мама. Она тоже испуга-
лась. Вот доказательство, что то, что не от бога, то стоять не может, —
Лудвиг Филипп взошёл посредством революции на трон, обагрённый кровшо,
держался на нём 18 лет,так что все чуть-чуть что не на коленях перед ним стояли
и думали, что он силен и твёрд; и вот 2 дней достаточно, и он опять ничто! ..
Господи, храни твою Русь Святую, дабы она всегда оставалась тебе вер-
ною!»1 (курсив мой. — А. Н.).
Известие о революционном перевороте в Париже в тот же
день стало распространяться по Петербургу. Барон Корф пишет
в своих «Записках»:
«21 февраля в субботу той же масленицы, и в годовщину кончины князя
Васильчикова, к панихиде, совершавшейся в домовой его церкви, собралось
почти столько же людей, сколько бывало на панихидах погребальных. Но
при богослужении слух всех присутствовавших обращён был к словам лица,
редко занимавшего собою общее внимание, именно престарелого статс-
секретаря Лонгинова. Он приехал прямо от императрицы, которой докладывал
по делам её учебных заведений, и от него первого мы узнали о телеграфиче-
ской депеше из Варшавы, принёсшей весть, что после беспокойств в Париже,
уже известных нам по журналам, король Людовик-Филипп отказался от пре-
сто ча в пользу своего малолетнего внука графа Парижского, с назначением
регентства в лице матери последнего, вдовствующей герцогини Орлеанской.
Отсюда известие это разнеслось по городу, естественно, с быстротою молнии;
но никто не предугадывал, что так уже близка и окончательная ужасная раз-
вязка или, лучше сказать, что так близко начало грозной развязки»1 2.
На следующий день, в воскресенье, от русского посланника в
Берлине барона Мейендорфа была получена депеша и чрезвы-
чайные добавления к берлинской газете о последующих собы-
тиях в Париже. Сведения эти Николай I получил во время бала
у наследника. Именно к этому моменту относят приписываемые
ему слова: «Седлайте коней, господа! Во Франции объявлена
республика!» Заметим, что присутствовавший на балу Корф об
этой фразе в своих «Записках» не упоминает, а говорит о «не-
внятных для слушателей восклицаниях Николая о перевороте во
Франции, о бегстве короля из Парижа и т. п.» 3.
Свидетельство Корфа подтверждается и дневником Констан-
тина Николаевича. Продолжая его на следующий день, он запи-
сал:
«22 февраля. После обедни был развод, а после развода dejeuner dansant
у Сашн (т. е. у наследника Александра Николаевича. — А. Н.). Во время мазурки
пришёл Папа с новыми депешами из Парижа. Во Франции Республика, коро-
левская семья бежала неизвестно куда. Франция управляется Национальным
1 ЦГИА, фонд 661, Дневник вел. кн. Константина Николаевича
(с 26 ноября 1847 по апрель 1852 г.), л. 29—29 об.
2 Корф, «Записки», «Русская старина», 1900, март, стр. 555—556.
3 Т а м же.
47
собранием и кроме того советом из следующих лиц: Arago, Lamartine,
Armand Mar rat, Flocon (последние два издатели журналов Le National и
Le Constitutionel) et Albert ouvrierl»
Изложив подробности революционного переворота из полу-
ченных депеш (особо отметив, что «трон королевский был выта-
щен на улицу и сожжён!»), Константин продолжает:
«Вот до чего мы дожили! Повторение ужасное явлений конца прошедшего
века. Просто ушам не верится, волосы дыбом становятся! А что будет-то
ещё. Папа всегда говорил, что он срок даёт до первого марта. Ещё первого
марта нет, а уже всё вверх дном стоит.
Бал продолжался и после обеда и было довольно весело. Всюду один
разговор. Молодёжь же радуется потому, что есть надежда на войну» *.
Как видим, первое официальное извещение о революционном
перевороте в Париже было получено Николаем I 21 февраля,
т. е. на девятые сутки, а на другой день он уже знал о провоз-
глашении во Франции республики. Учитывая отсутствие тогда в
Европе современной телеграфной связи и ограниченность желез-
нодорожных сообщений, следует признать, что эти важнейшие
политические известия достигли Петербурга сравнительно быстро.
Это подтверждается тем, что в информации о падении Июль-
ской монархии своего представителя в Турции русский кабинет
на несколько дней опередил и англичан, и французов, несмотря
на отсутствие в России железнодорожного сообщения к югу от
столицы. В сообщении из Константинополя от 18 марта газета
«Allgemeine Zeitung» (№ 102) писала: «Русский посланник г. Ти-
тов первый из здешних дипломатов получил официальное изве-
щение о французском перевороте, а именно 12-го марта (т. е.
29 февраля по ст. стилю.—А. Н.) через курьера из Одессы...»
Последствия этого были весьма значительны. Газета сообщала:
«Русский посланник имел свободное поле для его деятельности, н он
воспользовался этим выгодным для него положением. С 12-го числа он
имел неоднократные совещания с великим визирем и всеми турецкими
министрами. Сейчас узнаю из вернейшего источника, что Высокая Порта
решилась не признавать Французской республики. Это подвиг г. Титова.
Важность союза с Турцией, на случай войны, понятна как в Англии, так и в
Константинополе»1 2.
Проявляя такую оперативность в извещении своих агентов
за границей, с информацией об этих событиях населения своей
империи Николай I спешить не считал необходимым. Сведен'ия
об обострении политического положения во Франции поступали,
как видно, в Зимний дворец непрерывно с 20 февраля, но ника-
кого официального сообщений правительства или откликов на них
в русских газетах не было до 25 числа.
Есть основания полагать, что в эти дни Николай I ещё не по-
терял надежды на поражение революции во Франции. Загранич-
ная почта передавала тогда самые противоречивые слухи, неред-
1 ЦГИА, фонд 661, Дневник вел. ки. Константина Николаевича, л. 29
об — 30. Собственные имена воспроизводятся в транскрипции мемуариста.
2 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 337, ч. 5, л. 1—1 об.
48
ко из вторых рук, официальная же связь действовала с перерыва-
ми. Во вторник Константин Николаевич писал в своём дневнике:
«24 февраля. Последние слухи уверяют, будто генерал Ламорисьер
собрал до 40 тыс. войска, взял обратно Париж после упорного боя и
восстановил регентство герцогини Орлеанской».
Наряду с этим он отмечал распространение революционных
событий на провинцию:
«Между тем отголосок республики раздался внутри Франции. Король,
кажется, в Англии, впрочем это не совсем верно» 1 (т. е. недостоверно. —
А. И.).
Однако эта надежда на реставрацию королевской власти в
Париже уже на следующий день окончательно рухнула. И вели-
кий князь в своём дневнике констатировал:
«25 февраля. Слухи об контрреволюции Ламорисьера несправедливы;
напротив того, Республика распространяется по всей Франции»2.
В тот же день Николай I, наконец, решился на первое офи-
циальное выступление] — огласил подписанный накануне (24-го
числа) манифест с распоряжением на имя военного министра
о мобилизации (текст этого документа приведён ниже, см.
стр. 69), широко опубликовав его в печати.
Таким образом, до 25-го числа крупнейшая политическая но-
вость была известна даже в Петербурге сравнительно узкому
кругу лиц. До этого о ней сообщалось по секрету, при соблюде-
нии большой осторожности. Именно к этому времени относится
следующее любопытное свидетельство Зотова:
«У нас провозглашение республики в Париже произвело ошеломляющее
действие, выразившееся, конечно, прежде всего в самых странных мерах.
Газеты наши, имевшие право говорить о политике 3, несколько дней не сооб-
щали ничего о происшествиях в Париже. В Петербурге о иих узнали, однако,
раньше получения немецких газет. Мне сообщил об этом в театре М. Невахо-
вич, имевший возможность раньше узнать эту новость от своего брата, фак-
тотума В. Ф. Адлерберга. Когда уже пришли из-за границы и печатные све-
дения, я вздумал также в театре обратиться с вопросом об них к моему близ-
кому соседу по креслам — полицмейстеру Трубачееву, очень любезному и обя-
зательному господину, всегда чрезвычайно внимательно относившемуся к
журналистам и театралам. Подойдя к нему в антракте, я сказал ему совер-
шенно спокойно, никак не воображая, что мои слова произведут сильное впе-
чатление: «А каковы французы-то! Что они натворили!» Трубачеев заметно
изменился в лице и отвечал почти шопотом: «Прошу вас не говорить об этом
ни слова ни мне, ни кому-либо из ваших знакомых, в которых вы не уверены,
а тем более — лицам посторонним. Полиция имеет приказание сообщать в
III отделение о тех, кто будет разговаривать о революции. Велено даже брать
тех, кто будет рассказывать подробности. Мне, как вашему хорошему знако-
мому, неприятно было бы отнести и вас к числу лиц, распространяющих дур-
ные слухи» 4.
1 ЦГИА, фонд 661. Дневник вел. кн, Константина Николаевича, л. 30 об.
2 Т а м же.
3 Отдел политической хроники был разрешён только некоторым периоди-
ческим изданиям. Наиболее полно сведения такого рода сообщались в «Рус-
ском инвалиде» и в «Северной пчеле». Из журналов лишь очень немногие
имели это право, например, «Сыи Отечества», дававший с 1847 г. политиче-
ские обзоры по странам Западной Европы.
4 Зотов, Из воспоминаний, «Исторический вестник», 1890, т. 40, стр. 305,
4 Россия в 1848 г. 49
Твёрдое указание мемуариста на то, что этот разговор про-
исходил в театре и связан с самым началом бурных европейских
событий 1848 г., даёт основание считать, что он имел место ещё
на масленице, вероятнее всего в воскресенье 22 февраля.
Однако уже в начале великого поста, с 23—24 февраля, эти
толки о революции во Франции приобрели в столице массовый
характер. Вот что об этом мы узнаём из «Записок» барона
Корфа, автор которых был своим человеком в ближайшем бю-
рократическом окружении Николая I и вполне свободен от по-
дозрения в раздувании и преувеличении откликов в России на
западноевропейские революционные события.
«На другой день, в чистый понедельник, было обычное заседание Госу-
дарственного совета, но и оно, как бал у цесаревича (на этом балу в воскре-
сенье было получено официальное подтверждение первых вестей о перевороте
в Париже от русского посла в Берлине.—А. И.) >, вовсе не имело обыкно\
венного своего характера. Никто не слушал предложенных дел, и топот с
соседями об известиях из Парижа становился почти громким разговором.
Вообще переход от масленицы к великому посту, который всегда знаменуется
у иас таким внезапным переломом бешеного веселья на совершенное затишье,
в 1848 г. прошёл почти совсем незамеченным. Общественное внимание так
сосредоточивалось на парижских происшествиях, все так были заняты выс-
шими интересами, так жаждали развязки грозной драмы, что почти не оста-
валось места ни другим разговорам, ни другим помыслам, и каждый очень
легко и скоро забыл о спектаклях, танцах, блинах, балаганах и балах. В пер-
вые дни великого поста весь город был, так сказать, на ногах; все скакали из
дома в дом с новыми вестями, осаждали газетную экспедицию и тем более
недоумевали и тревожились, что самые газеты, ожидаемые -с нетерпеливою-
жадностью, приносили одни противоречия, недомолвки или известия, мало
достоверные»® (в примечании сказано: «Вскоре затем вместо пяти дней в не-
делю, в которые до тех пор получалась в Петербурге заграничная почта,
установлен был приход её и в остальные два дня под названием эстафеты»).
Не менее интересно и другое место в тех же «Записках».
«По мере того как после известия о французской революции следоёали,,
одна за другою, вести о восстании в Германии, умы в Петербурге всё более
и более приходили в напряжённое состояние, хотя собственно в России всё,
благодаря бога, продолжало обстоять по-старому. При таком расположении
умов всё, казавшееся ещё за две недели до того предметом первостепенной
важности, отодвинулось вдруг на последний план и лишилось всякого зна-
чения. И интересы, и направления, и мысли, и оценка вещей — всё в эти
роковые две недели изменилось до такой степени, что настоящее предста-
влялось как бы тяжёлым сном, а близкое прошедшее — отдалившимся иа це-
лые годы. Все ходили озабоченные, в каком-то неопределённом страхе. Где
только сходились два человека, там непременно шла речь о современных
событиях на Западе. Публично слышался везде один лишь голос негодования
и омерзения (насколько это не соответствовало действительности будет сказано
ниже. — А. Н.). Войско одушевлено было превосходным духом, и все офи-
церы, вся молодёжь страстно желали одного — войны. Купечество горевало
об участи 50 млн. руб., за год перед тем вверенных нашим правительством
французскому. Говорили и кричали более всего в бюрократии, но в ней ни-
когда не было у нас ни единодушия, ни силы. В училищах явились разные
партии, между ними и партия красных, мечтавших о республике даже и для
России, но тут расправа была нетрудна. Всё это не представляло никаких.
1 Корф, Записки, «Русская старйна», 1900, март, стр. 556—575.
2 Т а м же, стр. 559.
30
серьёзных элементов для опасений, тем более что господствовавшие тогда
на Западе идеи — свобода книгопечатания, народное представительство,
национальное вооружение и пр. — составляли для девяти десятых нашего
населения один пустой, лишённый всякого смысла звук. Более других стра-
шился и, может статься, один имел повод страшиться класс помещиков
перед вечным пугалищем — крепостного нашего состояния» 1 (курсив везде
мой.'—А. И.).
Эти свидетельства Корфа весьма тенденциозны и требуют,
как мы увидим, ряда серьёзных поправок и уточнений. Но даже
они с предельной ясностью подчёркивают как характернейшую
черту для настроения многих представителей самых различных
классов и групп населения России в 1848 г. — исключительный и
широкий интерес к революционным переворотам, происходив-
шим тогда на Западе, хотя мотивы этого живого интереса были,
конечно, крайне различны.
Аналогичные настроения захватили жителей и Москвы, и
провинции. Уже в самом начале марта об этом, как о типичном
н всеобщем явлении, сообщал в лёгком фельетонном стиле «Вест-
ник московской городской полиции». В № 54 от 9 марта этой
газеты мы читаем:
«Предметом самых жарких прений, толков и пересудов служат у нас
в настоящее время трагикомические события во Франции. Общее внимание
и какое-то напряжённое любопытство, обращённое по преимуществу всегда на
Париж, ещё более теперь сосредоточено на этом новом Вавилоне, в
котором, говоря языком афиш, разыгрывается драма со сражениями, превра-
щениями и великолепным спектаклем. Прокламации и великолепные обеща-
ния временного правительства — этого собрания пуфистов, — украшенные
поэзией Ламартина, могут служить прекрасным материалом для новой коме-
дии Пуф. Прибытие заграничной почты есть решительно эпоха: битком на-
битые кондитерские (в кондитерских для посетителей выписывали газеты, в
том числе и заграничные. — А. И.) и деятельность в чтении страшная! Газеты
пожираются/, как устрицы, с алчностью невиданною! Их читают, перечиты-
вают и, увы, часто зачитывают! Даже враги всякого сознательного чтения,
которые, по словам Гоголя, любят только один процесс чтения, — и те, забыв
о ликёрах, шоколаде и других сладких утешениях, глубоко погружены в мир
политики, вероятио для того, чтобы не показаться отсталыми и при удобном
случае ввернуть взятое напрокат мнение».
Жадное внимание к зарубежным революционным событиям
не спадало в России на протяжении всего года. Оно было отме-
чено и в № 1 «Современника» за 1849 г. в «Письме иногороднего
подписчика;»:
«Прежде всего вы берётесь за политические журналы, чтобы узнать, что
делается в Европе. Странное дело! Огромный лист, который прежде бросали
вы, выхватив из него по кусочкам известия о главнейших событиях, прочтён
вами от доски до доски, прочтён без усилия; вам досадно, что нет другого
под рукою. Вы с удивлением замечаете, что мысли ваши стали яснее, вопросы
сделались понятнее, действователи как-то оригинальнее н интереснее. В иных
из них вы принимаете особенное участие, частности и подробности возникают
перед вами с разительною ясностью; вы строите предположения, придумы-
ваете, что бы вы сделали на месте того или другого лица... вы дополняете
прочитанное».
1 Корф, Записки, «Русская старина», 1900, март, стр. 561—562.
51
Сильно возросшая с конца февраля 1848 г. тяга в России к
информации о зарубежных событиях подтверждается прямыми
указаниями на требование её постоянными читателями периоди-
ческих изданий. Известно, например, что все номера «Северной
пчелы», одной из самых многотиражных русских газет того вре-
мени, за первые месяцы этого года разошлись полностью, о чём
редакция извещала в № 74. Подписчики журнала «Иллюстра-
ция» уже в марте 1848 г. обращались к его издателю со спе-
циальной просьбой давать в этом журнале раздел иностранной
хроники
Об этом же свидетельствует популярность именно в 1848—
1849 гг. среди столичной молодёжи кофеен и кондитерских, где
для посетителей выписывались русские, а иногда и иностранные
газеты. К этому же времени относится открытие в Москве кни-
гопродавцем Улитиным особого абонемента для чтения всех
русских газет и журналов за весьма умеренную плату. При
своей книжной лавке он устроил и читальню, в которой за не-
большую разовую плату можно было просмотреть все интере-
сующие посетителя издания. Кроме того, у Улитина можно было
получить «Journal de Debats» и «Hamburger unparteische Kor-
respondent», которые им тоже выписывались2.
Всё это приводит нас к выводу, что жадное внимание к за-
падноевропейским революционным: событиям 1848—1849 гг. на-
блюдалось в России и в столичных городах и в провинции, не
ослабевая на протяжении многих месяцев. И это,, разумеется, не
было случайным явлением.
В 40-х годах прошлого столетия налицо имелись весьма
благоприятные условия для особо обострённого интереса к поли-
тической жизни государств Запада со стороны широких слоёв
населения крепостной России. Многие помещики и нарождаю-
щийся класс российской буржуазии были кровно связаны с евро-
пейским рынком и внимательно следили за ходом внешней тор-
говли и влияющими на неё событиями. Растущие кадры русской
интеллигенции живо интересовались жизнью в зарубежных стра-
1 «Иллюстрация», 1848, № 13 от 3 апреля, Хроника, стр. 208.
2 Этот ловкий предприниматель, явно используя массовый спрос в 1848—
1849 гг. на газеты и журналы, писал в специальном объявлении: «Как книго-
продавец, пользующийся благосклонностью и доверенностью публики, я не
ищу здесь своих выгод, что докажут условия, на которых я предлагаю под-
писку на чтение всех выходящих в России на русском языке журналов и га-
зет. ..» За годовой абонемент Улитин установил плату в 20 рублей (при 5 руб.
залога). Журналы выдавались им на дом на 4—5 дней, газеты — на 1 сутки
через 2—3 дня после выхода. За чтение журналов и газет в магазине «в усло-
виях спокойного чтения» (имелась особая читальная комната) взималось
10 руб. в год. Единовременная плата за посещение читальни приезжими или
случайными посетителями «для получения справок» составляла 15 коп.
Если учесть, что подписка на каждый «толстый журнал» стоила тогда до
20 руб., то возможность чтения всех русских газет и журналов за такую же
цену весьма расширяла круг русских читателей. Особенно важна поразовая
оплата в 15 коп., делавшая доступной периодическую прессу малообеспечен-
ным посетителям улитинского предприятия.
32
нах, которые уже вступили на путь зрелых капиталистических
отношений и давали весьма ценные сведения для понимания
переходной эпохи в самой России.
Не могли оказаться безучастными к этим крупным междуна-
родным событиям и крестьянские массы крепостной России.
Упорная борьба крестьян за свободу с каждым десятилетием на-
растала, а слухи о странах, где нет крепостного права, распростра-
нялись не только среди городского населения и дворовых людей,
но, как мы видели, проникали даже в среду крепостных далёких
горных заводов Урала (см. стр. 14). К тому же агрессивная внеш-
няя политика Николая I, активно поддерживавшего в Европе
режим феодальных монархий, постоянно угрожала вовлечением
России в военные конфликты. Все же тяготы военных жертв, как
известно, падали в основном на податные сословия и в первую
очередь на крестьянство, так как именно оно страдало от усиле-
ния в военное время налоговых сборов и от дополнительных
рекрутских наборов.
Наконец, режим национального гнёта в царской России по-
рождал со стороны ряда угнетаемых народов жадное внимание
к подъёму в Западной Европе национально-освободительного
движения.
Вполне естественно, что такое выдающееся событие мировой
истории XIX века, как революция 1848—1849 гг., неизбежно
должно было найти достаточно широкий отклик в многомиллион-
ном населении России. Она нанесла сокрушительный удар фео-
дальным монархиям центральной Европы, возвестила лозунг на-
циональной независимости народов, выявила непримиримые
внутренние противоречия капиталистического общества и «про-
возгласила крушение буржуазного строя и освобождение рабо-
чих» \ привела к ряду острых международных конфликтов,
в которые Николай I втягивал и Россию, и резко нарушила ход
европейской торговли.
Какими же путями, насколько своевременно, полно и широко
доходили до России вести о революционных событиях
1848—1849 гг., происходивших в Западной Европе?
Главным источником наиболее полной и систематической
информации о них в первую очередь следует признать периоди-
ческую печать и, прежде всего, русские газеты и журналы.
Строго отобранное число иностранных повременных изданий
реакционного и умеренно-либерального направления продолжало
и тогда допускаться в николаевскую Россию. Из «Дневника»
молодого Чернышевского, учившегося в эти годы в Петербург-
ском университете, мы знаем, что он систематически читал па-
рижскую ежедневную газету «Jourtnal de Ddbats», отражавшую
после февральского переворота мнение сторонников «партии
порядка», а также отдельные номера «Gazette de France», «La
1 Маркс и Энгельс, Сеч., т. VI, стр. 47.
5.3
Presse», «Illustrierte Zeitung» и др. В своих мемуарах Б. Н. Чи-
черин, тогда студент Московского университета, сообщает, что
«Debats» они получали по подписке и «затем отсылали в де-
ревню» (т. е. в своё имение), а также, что до него доходили «и
немецкие газеты» *. Однако заграничные периодические издания
подвергались особенно тщательному цензурному просмотру,
сообщали лишь дополнительные подробности к известиям рус-
ской прессь! и были доступны сравнительно узкому кругу обра-
зованных людей. Отечественные же газеты и, журналы в значи-
тельном количестве имелись в столичных городах, в провинции
и попадали в руки массового читателя.
По мнению М. Лемке, русская журналистика реагировала на
события 1848 г. «почти так же, как и на Июльскую революцию
1830 г.» 1 2. Об отражении же в русской печати событий 1830 г. он
писал следующее:
«В 1830 г. читатель русских газет никак не мог догадаться, что во Фран-
ции подготовляются какие-то необыкновенные события. А когда буря раз-
разилась, то она была для него непонятною неожиданностью»3.
И в другом месте:
«Молодежь наша очень интересовалась всем происходившим на Западе,
вся же масса русского общества и до и после революции не знала, что де-
лается по ту сторону ее западной границы» 4.
Такое утверждение применительно к 1848—1849 гг. просто
неверно. О том, что события 1848 г. могли оказаться совершенно
неожиданными, говорить нельзя. Ведь даже статья В. Милютина
упоминала о «бунтах», «волнениях» и организованных выступле-
ниях современного пролетариата как о неизбежном в современ-
ных общественных условиях явлении. Он же вскользь бросил
фразу и о Лионском восстании 30-х годов. Затем напряжённое
положение во Франции в конце 1847 и в начале 1848 г. было
хорошо известно в России — ведь оно, как было указано, отме-
чалось даже в журналах — в «Отечественных записках» выска-
зывалось мнение о возможной во Франции «анархии».
В России было много лиц, интересующихся положением в
европейских странах, а особенно во Франции, и в этом отноше-
нии особенно ценно следующее место из письма Боткина к
Анненкову, написанного как раз накануне февральских собы-
тий:
«В счастливое время, друг мой, живёте в Париже, я хочу сказать — в
интересное время. Мы здесь (в Петербурге.—А. Н.) с нетерпением ждёмжур-
1 Воспоминания Б. Н. Чичерина, Москва сороковых годов, М. 1929,
стр. 75.
2 М. Л е м к е, Николаевские жандармы и литература, СПБ 1909, стр. 178.
3 Т а м же, стр. 52.
4 Т а м же, стр. 51.
54
налов: чем разрешится этот знаменитый обед оппозиций? В первый раз
лосле 1830 г. вопрос поставлен так твёрдо и конституционно...» J.
Что же касается содержания иностранной хроники в русской
журналистику за 1848—1849 гг., то оно отличалось сравнитель-
ной полнотой информации. Это становится совершенно очевид-
ным при просмотре комплектов таких наиболее распространённых
в то время газет, как «Северная пчела» и «Русский инвалид».
Как уже сказано, в течение первых дней русские газеты о
победе революции во Франции ничего не сообщали. В понедель-
ник, т. е. уже после получения известия о провозглашении
французской республики, в «Северной пчеле» даже писалось:
«Буря во Франции, повидимому, миновала» (№ 41). На следую-
щий день (во вторник) газета Булгарина, не касаясь этой темы,
не удержалась всё же от глухого намёка на волновавшую всех
политическую сенсацию. В ней было напечатано, что к моменту
выхода очередного номера известия из-за границы ещё не посту-
пили («почта опоздала») и потому де «публикуемое ныне имеет
лишь историческое значение» (№ 42).
Первое сообщение о низвержении Июльской монархии и об
образовании в Париже Временного правительства в петербург-
ских газетах появилось 25 февраля. Очень характерно, что и
в последующие дни некоторые русские периодические издания
упорно поддерживали слухи о возможности восстановления во
Франции королевской власти. Так, «Северная пчела», только
накануне приведя персональный состав нового правительства во
главе с Ламартином и известив читателей о прибытии Луи-Фи-
липпа в Англию, 26 февраля сообщала слух «о монархическом
перевороте» в Париже (.№ 44). Упорно отставал от жизни и жур-
нал «Сын отечества». Его очередная книжка (№ 3) попала
в руки читателей уже в начале марта, где в политическом обзоре
им впервые сообщалось о революции во Франции следующим
образом:
«Новейшие известия весьма важны. Министерство Гизо было распущено.
Попытка составить новый кабинет не имела успеха. Король Людовик-Филипп
отказался от короны в пользу внука своего графа Парижского при регентстве
герцогини Орлеанской; но посреди общего смятения и возникших беспоряд-
ков. регентство не могло утвердиться. Инсуррекция самовольно назначила
временное правление и нагло провозгласила республику. Король отправился
в Англию, но о прибытии туда его ещё нет положительного известия. По
коммерческим письмам нз Амстердама получено известие, что 27-го числа
Бюжо (иные говорят Ламорисьер) вступил в Париж с 40 тыс. войск и вос-
становил монархическое правление. Известие это поныне однакоже не
подтвердилось».
Нарастание революции во Франции уже к концу февраля
показало беспочвенность слухов о близкой реставрации. Рус-
___________S
1 «Анненков и его друзья», письмо от 7 февраля 1848 г., СПБ 1892, стр. 554.
55
ские газеты и журналы начали давать систематическую инфор-
мацию о ходе революционных событий на Западе.
Общий характер этой информации был, конечно, односторо-
нен. В основе её лежали сообщения иностранной реакционной
печати, которая злобно клеветала на революцию и особенно
много внимания уделяла подчас необоснованным, слухам, поро-
чившим политических деятелей революционных стран. Нередко
русские газеты были вынуждены в ближайших же своих
номерах отмечать неосновательность опубликованных ранее
сведений. Многие стороны революционных событий в русской
печати намеренно извращались, а чаще всего просто замалчи-
вались.
Образцом этого может служить приведённое выше сообще-
ние «Сына отечества» о начале Февральской революции или
любая корреспонденция в булгаринской «Пчеле». Объясняется
это не только реакционностью взглядов многих издателей и
журналистов, вроде Фаддея Булгарина, Н. Греча и др., но также
режимом суровых цензурных и полицейских гонений, с кото-
рыми, как мы увидим, самодержавие обрушилось в 1848 г. на пе-
чать и её деятелей. Рекомендовал же ещё 6 марта жандарм-
ский подполковник Васильев в его доносе III отделению на
периодическую печать («Записка о направлении газет русских и
иностранных»)1 такой порядок информации русских читателей
о революционных событиях за границей: «.. .статьи о событиях
во Франции должны отзываться сожалением к несчастью доб-
рых граждан Франции и презрением к безумству бунтовщиков;
должно выказывать благосостояние русского народа в сравне-
нии голого, голодного и обезумленного, зачумленного народа
парижского. Переводы должны быть не буквальны, а с досто-
инством переводчиков в монархическом государстве». Здесь
типично каждое слово, но особенно характерна по своей ци-
ничности последняя фраза, где признаком «достоинства пере-
водчиков в монархическом государстве» указана фальсифи-
кация.
И, например, Фаддей Булгарин в своей «Северной пчеле»
почти дословно выполнял этот совет подполковника Васильева
(Васильев за свои «соображения» удостоился благодарности
начальства). Недаром в «Пчеле» тогда можно было найти такое
исключительное по своей яркости место:
«Самые горестные события на Западе благоприятно отразились на свя-
той Руси. Негодование—общее чувство русского народа при вероломстве чу-
жеземном, расшевелило русские чувства: верность, преданность и любовь к
русскому царю и отечеству. Эти чувствования составляют гордость славян-
ского племени, и все мы гордимся, что самые верные слугн своего государя,,
защитники правды, чести, прав божеских и человеческих, австрийские гене-
ралы: граф Радецкий, князь Виндишгрец. кроатский бан (то же, что пан или
государь) Иеллашич — нашей славянской крови... Мир славянский, славян-
ская планета — это Россия! Видимо и ощутительно воскресение народного
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 25, ч. 4. л. 13—24 об.
об
чувства в русском народе, чувства, основанного на вере и верности! Господа
русские литераторы! Следуйте направлению и действуйте в народном духе.
Театр и книжные лавки ждут выражения русской народности!..»
Здесь что ни слово, то, мягко выражаясь, натяжка и искаже-
ние действительного положения дела. Что самому Булгарину
было прекрасно известно о напряжённом положении тогда
в России, свидетельствуют его доносы на русских передовых
людей того времени и на прогрессивные органы периодической
печати, которые он, как мы знаем, именно в 1848—1849 гг. не-
однократно подавал в III отделение. Дальше мы увидим, что тот
же Булгарин в панике писал Дубельту о нарастании крестьян-
ского движения в Прибалтике и даже советовал дать подобие
конституции Польше. И всё же совет жандармского подполков-
ника в своей газете он выполнял очень точно.
Тем удивительнее, что наша журналистика всё же давала
представление десяткам тысяч русских читателей о характере
заграничных революционных событий, информировала о них
довольно своевременно и в отдельных случаях, — вольно или не-
вольно, это другой вопрос, — освещала их неожиданно полно, а
подчас даже правильно.
Прежде всего читатели крупных петербургских газет полу-
чали сравнительно полное представление о размахе и росте
революционных потрясений в Западной Европе. Выходившие в
феврале и марте 1848 г. номера «Русского инвалида», например,
последовательно печатали вести: о революционном перевороте
в Париже (№ 43)>, о волнениях в Марселе и Амьене (№ 44),
о восстаниях в Лилле, Камбрэ и Велансьене (№ 45), о поддержке
республики во многих других городах Франции (№№ 46, 47),
о «некотором беспокойстве» в герцогстве Баденском (№ 48),
о начале волнений в Германии — «однакож неважные» (№ 49),
о волнениях в Кельне (№ 50), о восстании в княжестве Нейен-
бургском в Швейцарии (№ 51), о «беспорядках» во Франкфур-
те на Майне, где объявлено о свободе печати (№ 52), о нараста-
нии революционных событий в Германии, о волнениях в Лондоне
и, кроме того, о разгоне уличных толп в Глазго (№ 53), о напря-
жённом положении в Австрии и Пруссии (№ 54), об успехах
конституционных реформ в Германии и о мобилизации в Голлан-
дии и Испании (№ 55), о «беспорядках» в Англии (№ 56), о на-
чале вооружённых столкновений в Берлине (№ 57), о волнениях
в Гамбурге и о слухах об отставке Меттерниха (№ 58), о револю-
ционном перевороте в Австрии и Пруссии (№ 60), о «всеобщей
анархии» в Германии (№ 63), о дальнейшем развитии революции
в германских государствах (№ 64—66), о волнениях в Неаполе
(№ 67), о политическом перевороте в Венеции, о реформах в
Швеции и Дании (№ 68), о «беспорядках» в Мадриде (№ 74)
и т. д.
1 Из фельетона «Северной пчелы», № 268 от 27 ноября 1848 г.
' 5?
Этот далеко не полный перечень сообщений о развитии ре-
волюционных событий в Западной Европе напечатан был в «Рус-
ском инвалиде» в течение лишь месяца — с конца февраля до
первых чисел апреля (№ 74 газеты вышел 2 апреля). О нараста-
нии революции 1848 г., потрясавшей феодальный режим в Ев-
ропе, русские читатели информировались, как видим, вполне
своевременно.
Отдельные важнейшие революционные события в западно-
европейских странах освещались русской печатью подчас до-
вольно детально на протяжении всего 1848 г. Газеты сообщали
подробно о подготовке к выборам в Национальное собрание,
о ходе выборов и об их результате, причём подсчёт голосов
проводился ежедневно по мере поступления известий. «Русский
инвалид», например, давал крайне любопытные сведения о со-
ставе Национального собрания:
«Состав Национального собрания определяется так: в собрании нахо-
дятся 192 человека бывших депутатов, в том числе многие адвокаты; 87 адво-
катов, отправляющих своё дело, 62 чиновника, 36 землевладельцев, 39 комис-
саров правительства, 33 человека из военного звания, 29 врачей, 26 ремеслен-
ников, 21 земледелец, 17 публицистов, 83 человека купцов, нотариусов,
стряпчих, фабрикантов, учителей («категория» 83 лиц, как видим, пестрая.—
А. И.) н 217 человек неопределённого звания» *. «Один нз представителей
посвятил свой досуг сочинению статистики Национального собрания. Из
900 членов этого собрания 580 ежегодно платят по 500 ф. прежнего- ценза.
Поэтому сильное большинство членов собрания состоит из владельцев недви-
жимой собственности. Относительно возраста только 178 членам менее со-
рока лет» 1 2.
В № 100 газеты говорилось, что соотношение партий в На-
циональном собрании начинает «обрисовываться довольно ясно»:
«Вчера (4 мая) в одном из отделений законодательной палаты формально
-составилась партия отъявленных республиканцев под председательством
г-на Флокона. Секретарём её — г. Дюррье, и в числе ее членов находятся
Барбес и оба Арго (Эмануэль и Этьен). Эту партию поддерживают гг. Ледрю-
Роллен, Луи Блан, Альберт и т. д.» 3.
В той же газете отмечен огромный энтузиазм, с которым
было принято провозглашение республики Национальным собра-
нием-.
«Все члены собрания, предшествуемые временным правительством, оста-
вили залу и отправились на большую лестницу, где н последовало перед
собранными массами торжественное провозглашение республики при звуке
труб и громе пушек. Энтузиазму не было конца. О продолжении занятий в
этот день нельзя было и думать, и собрание разошлось в 6 часов вечера»4
(курсив везде мой.—-А. И.).
Не обходила молчанием русская периодика и острую поли-
тическую борьбу в странах, охваченных революцией. Она
1 «Русский инвалид», 1848, № 103 от 11 мая.
2 Там же, № 182 от 19 августа.
3 Т а м же, № 100 от 7 мая.
4 Т а м же, № 97 от 4 мая.
58
сообщала о всех основных фактах открытых классовых столк-
новений в 1848 г. в Западной Европе.
О первом проявлении обострения классовых противоречий во
Франции в марте (выступление национальных гвардейцев и де-
монстрация 5/17 марта) «Русский инвалид» передал сообщение
уже через 12,—-15 дней (№№ 61 и 64). О событиях в связи с де-
монстрацией рабочих 4/16 апреля сообщалось через 13 дней
(№ 83), причём организаторами и руководителями демонстрации
названы коммунисты (упомянуты имена Бланки и Кабэ), а опи-
сание этих событий завершалось уверенностью, что «коммунизму
нанесён удар»,, от которого он «не скоро оправится».
Вести о стихийном выступлении масс в Париже 3/15 мая до
читателей русских газет дошли даже на десятый день. Вначале
«Русский инвалид» (№ 106) информировал о провозглашении
«третьего Временного правительства» (в составе его были на-
званы Кабэ, Барбес, Гюбер, Прудон, Ледрю*-Ролл:ец, Бланки,
Пьер Леру и Распайль). Но в последующие дни газета сооб-
щала о предании Барбеса, Альберта и других суду (№ 107), об
аресте Ъ Париже 80 лиц, о закрытии революционных клубов и о
вводе в столицу Франции войск (№ 108).
Наконец, без особой задержки, довольно детально русские
газеты информировали об июньском восстании в Париже. «Пер-
вая великая битва между обоими классами, на которые распа-
дается современное общество» \ была описана в «Русском инва-
лиде» в ряде сообщений в двенадцати очередных номерах, выхо-
дивших с 24 июня по 10 июля. На протяжении целых двух недель
этот важнейший момент революции 1848 года привлекал к себе
внимание русских читателей.
Уже 24 июня в газете сообщалось о начале в Париже
11/23 числа «серьезных беспорядков», причём указывалось, что
поводом для этого явилось решение о закрытии национальных
мастерских (№ 138).
В том же номере объявлялось о введении осадного положе-
ния в столице Франции, о наделении Кавеньяка диктаторскими
полномочиями, и приводились час за часом такие утренние «по-
следние сообщения» за 12/24 июня:
«Приписка чрезвычайным путем: 5 часов утра. В Париже настало цар-
ство ужаса. Междоусобная война, начавшаяся вчера, продолжалась всю
ночь... Инсургенты занимают левый берег Сены и, в особенности, квар-
талы; Сен-Жак и Сен-Морсо; многие железные дороги разрушены. Нацио-
нальное собрание не расходится. Изданы разные прокламации. Невозможно
сказать, чем кончится все это. 7 часов утра. Знамя инсургентов — красное
республиканское знамя. Газеты этой партии заговорили сегодня грозным
тоном. В Сен-Антуанском и Сеи-Мартенском предместьях стоят еще бар-
рикады. 8 часов. Слышно, что баррикады Сен-Жакского предместья взяты;
ген. Кавеньяк пробился туда с 20 тыс. человек и вступил в рукопашный
бой с инсургентами».
1 Маркс и Энгельс, Соч., т. VIII, стр. 23.
59
На следующий день 25 июня, газета более детально описы-
вала весь ход событий с самого начала восстания, подчёркивая
его широкий размах 12/24 июня:
«Сражение продолжается в более отдаленных частях центра города и
на правом берегу СенЫ. Инсургенты в продолжение ночи опять настроили
баррикад... В улицах Матюрен-Сен-Жак и Пуаре Араго приказал разби-
вать баррикады ядрами. Число убитых и раненых, по слухам, очень велико...
Бой кипел всего сильнее на улице Сите: инсургенты держались там в про-
должение 10 часов».
Там же сообщалось о решении Временного правительства
о проведении поголовных обысков и об изъятии у всего граждан-
ского населения Парижа оружия, о закрытии «опасных клубов»,
об ограничении «свободы тиснения», (т. е. печати) и т. д. (№ 139).
В конце сообщений приводилась «телеграфическая депеша»
с официальным сообщением французского правительства 27 июня:
«Власть законов повсеместно восстановлена в Париже», которую
редакция «Русского инвалида» сопроводила ироническим заме-
чанием: «Посмотрим, надолго ли?»
В последующие дни главное внимание газеты попрежнему
было обращено на жгучие парижские события. Она сообщала об
отдельных эпизодах восстания, о прениях в Национальном собра-
нии по вопросу о расправе над захваченными, его участниками,
отмечая, что для многих из них Кавеньяк считает ссылку недо-
статочной и настаивает на массовых расстрелах (№ 140). Газета
подсчитывала количество активных баррикадных бойцов, опре-
деляя его в 45—50 тыс. человек (№ 142), и подробно писала
о числе убитых, арестованных правительственными войсками и
скрывающихся повстанцах в окрестностях города — лишь в Вен-
сенском лесу, по слухам, их насчитывалось до 8 тыс. человек
(№ 141).
Подробно сообщалось в «Русском инвалиде» и о смерти
парижского архиепископа. Сначала говорилось, что восставшие
рабочие, занимавшие баррикаду, «потребовали свидетельства, что
пуля, ударившая архиепископа, вылетела не из-за баррикады, а
из рядов национальной гвардии и линейных войск Ламорисьера
и Перрб» (№ 139). Однако через день уже писалось, что архи-
епископ погиб от случайного выстрела, произведенного неизвест-
ным лицом, но откуда-то сверху, видимо из окна (№ 140).
А вскоре виновниками его смерти прямо назывались «инсур-
генты» (№ 143).
Страницы русских газет обошла также грязная версия, ’
пущенная в ход европейскими контрреволюционерами, что уча-
стники июньского восстания были якобы подкуплены и сража-
лись на баррикадах как продавшиеся «наемники». В № 141
«Русского инвалида» говорилось, что у многих «инсургентов»
при аресте будто бы найдены значительные суммы денег.
Пущенная на Западе буржуазной печатью клевета на париж- .
ский пролетариат проникла, таким образом, и в Россию. Не-
60
мудрено после этого, что в стане русеких реакционеров широкое
хождение находили клеветнические контрреволюционные оценки
революционных событий 1848 г., получившие тогда распростра-
нение на Западе.
Наряду с этим русская журналистика много и подчас по-
дробно сообщала читателям о реформаторских мероприятиях
правительств революционных стран, не исключая и широкого
социального законодательства французского правительства в пер-
вые месяцы Февральской революции. Из текста «Русского инва-
лида», например, можно было узнать следующее:
«Временное правительство объявляет, что в его мыслях смертная казнь
за политические преступления отменена и что оно предложит это мнение На-
циональному собранию для окончательного утверждения»... «Как мы уже
.заметили, потребность удовлетворить пролетариев больше всего занимает
временное правительство. Вот новые декреты, запечатленные тем же духом:
будет назначена постоянная комиссия, под названием правительственной ко-
миссии для трудящихся, которая должна исключительно заниматься их
участью. Временное правительство повелевает немедленно учредить нацио-
нальные мастерские. По распоряжению министра публичных работ, все работы
по постройке судов и публичных зданий, предпринятые за счёт государства,
должны тотчас же возобновиться, за исключением работ в фортах. Королев-
ские резиденции будут проданы, а вырученные за них деньги употреблены на
пособие жертвам революции» >.
«Сегодня обнародован декрет, которым временное правительство уничто-
жает невольничество негров в колониях через два месяца после обнародова-
ния этого декрета. Решение вопроса о вознаграждении плантаторов предо-
ставлено Национальному собранию» 1 2
Больше того, в русской печати того времени давались ком-
ментарии к заграничным революционным событиям, иногда
содержательные и меткие, близко подводившие читателя к пра-
вильной оценке революции 1848 г. несмотря на контрреволюцион-
ную их окраску. Обычно это делалось в форме перепечатки сооб-
щений из заграничной прессы. Вот образцы таких комментариев:
«The Times» напечатало письмо из Парижа, содержащее в себе, между
прочим, следующее: «Повторяем, последняя революция имеет социальный,
а не политический характер. Народ очень мало заботится о форме правления,
и все его требования ограничиваются двумя словами: как можно больше
платы и как можно меньше работы... Это (скудость политических лозун-
гов.— Л. Н.) ещё раз доказывает, что в последних происшествиях политика
занимала лишь второстепенную роль и служила одним предлогом. Ещё заме-
чено, что народ, с небольшими исключениями, не грабил и поступал челове-
колюбиво. Это должно быть приписано отсутствию сильных страстей с его
стороны, чувству, что теперь народу принадлежит всё и что он может нало-
жить на. всё руку, когда захочет» 3 (курсив везде мой. — А. И.).
1 «Русский инвалид», 1848, № 48 от 2 марта.
2 Т а м же, № 94 от 1 мая.
3 Т ам ж е, № 53 от 7 марта.
67
Ещё резче об этом говорится в одном из следующих номеров
газеты. Здешний корреспондент «Всеобщей прусской газеты»
пишет:
«Я был в Париже в 1830 г., но нынешняя революция всем отличается от
революции тогдашней. Высшие и средние классы, умеренные люди и отъявлен-
ные противники Людовика-Филиппа, — все соединены теперь чувством страха,
возбуждённым в них низшими классами. Почти все говорят друг другу:
соединимся для поддержки теперешнего правительства, чтоб не дожить д>
чего-нибудь худшего. Словом, здесь неограниченно владычествует страх.
В 1830 г. было совсем иначе: между средними и низшими классами господ-
ствовало тогда совершенное согласие»1 (курсив мой. — А. Н.).
Нередко в 1848 г. наши газеты пускались даже в разбор и
’комментирование социальных учений того времени. Правда, как
правило, «оценка» их при этом сводилась к грубым и нелепым
издевательствам журналистов типа Булгарина над «либераль-
ными идеями», над «социализмом» и «коммунизмом». Но в еди-
ничных случаях встречаются своеобразные полемические статьи
иного типа. Так, уже в начале марта 1848 г. в «Русском инва-
лиде» помещены были развёрнутые возражения против лозунга
«право на труд», провозглашённого в революционной Франций.
Ссылаясь на перепечатку из парижского издания «L’Union»,
газета опровергала непримиримость классовых противоречий и
указывала, что проблема пролетариата якобы искусственно раз-
дута. Текст такой статьи в русской печати того времени звучит
весьма знаменательно.
«Вопрос о работе всего сильнее занимает теперь умы и потому предста-
вляет всего более опасностей. Между затруднениями, с какими сопряжено'
решение этой социальной задачи, есть одно, которое проистекает от стран-
ного заблуждения: полагают, что в обществе находится особый класс, на-
зываемый рабочими или трудящимися, и это-то мнение порождает недора-
зумение, зависть и гнев. Надо бы внушить миролюбивым людям, что мы
все не что иное, как трудящиеся под разными видами, и что между нами все
интересы общие, все обязанности одинаковы. Г-на Луи Блана очевидно дол-
жно назвать трудящимся; да и всякий, кто подобно ему возделывает поле
мысли, не трудящийся ли? .. Не трудимся ли мы все, пока существуем? Что
же значит эта категория рабочих, которою держат в недоумении целое об-
щество? .. Первую гарантию работы составляет доверие. К чему послужит
рабочим уменьшение рабочих часов дня, когда нет работы, когда мастерские
заперты, когда деньги скрыты? Некоторые сделали из организации труда ка-
кую-то утопию: эта утопия может превратиться в важнейшую из опасностей,
нашего общества»1 2 (курсив мой. — А. И.).
Наивность этих доводов была очевидна для многих передо-
вых русских людей 40-х годов, даже для многочисленных чита-
телей статей В. Милютина. Характерно то, что в русской газете
в разгар революционных событий 1848 г. с явной озабоченностью
писалось о крайней «опасности» проблемы «права на труд» и
без особых пояснений приводилось имя Луи Блана.
1 «Русский инвалид», 1848, № 60 от 16 марта.
2 Т ам же, № 51 от 5 марта.
62
Кстати сказать, не только имена либеральных политических
деятелей, но и радикалов, и утопистов-социалистов, и многих
революционеров-бланкистов упоминались тогда в русской перио-
дике ежедневно. Особенной «популярностью» пользовался Луи
Блан, имя которого за 1848 г. в ряде газет называлось много
десятков раз. Довольно часто на страницах газет сообщалось
о Бланки, Барбесе, Пьере Леру, Распайле, о Кабэ и Прудоне, не
говоря уже о Ламартине, Ледрю-Роллене и других членах Вре-
менного правительства Франции. И во всех этих случаях, начи-
ная с первого сообщения о начале революции 1848 г., о них пи-
салось в России как о величинах, для читателей известных без
особых пояснений.
Взгляды и действия всех сторонников и деятелей революции
обычно освещались в русской периодике в намеренно искажён-
ном виде, с явной целью опорочить или высмеять их. Но этот
тон газеты не всегда выдерживали. Так, например, «Русский,
инвалид», сообщив о предании Луи Блана суду (№ 187) и по-
дробно описав бегство его в Англию (№№ 188—192), иронически
добавлял, что теперь «едва ли кто-нибудь будет им заниматься,,
кроме него самого» (№ 197). Но и после того та же газета не
Только интересовалась судьбой этого политического эмигранта
(№№ 199, 202 и 256), но даже выступила... с реабилитацией и
его самого, и его учения, объявленного ранее ею же «важнейшей
из опасностей нашего общества». Вот текст этого сообщения,,
переданного редакцией без всяких комментариев:
«Луи Блан адресовал в редакцию газеты «The Times» письмо, в котором-
он формально опровергает уверение, будто бы временное правительство ис-
тратило огромные суммы на испытание его теорий. Он объявляет, что теория
его никогда не была испытана, и говорит: «Правда, нелепые национальные
мастерские пожрали много денег, но, повторяю, во Франции нет никого, кто-
восставал бы более меня против этих заведений. Учреждение и существова-
ние национальных мастерских во всех отношениях противоречили началам,
па коих оснвваны все сочинения и речи мои. Притом утверждаю и ссылаюсь
па отчёты временного правительства, что в моё распоряжение не было пре-
доставлено никаких сумм для организования работ и что я оставил Люксем-
бургский дворец, не получив ни сантима»
Даже из этого краткого обзора заграничных сообщений
в русской периодике совершенно ясно, что как источник поли-
тической информации газеты того времени обычно несправед-
ливо недооцениваются. Ведущие сТоличные издания, несмотря на
явно преднамеренную односторонность освещения ими загранич-
ных революционных событий, объективно оказывались важней-
шим каналом такой информации в крепостной России. Прежде
всего их читатели получали довольно полное представление
о бы ’ ’М гггщст. |гп1 в 1848 г. и широком размахе революцион-
ных потрясений на Западе. Сообщения об этом, учитывая тех-
нику международных сообщений того времени, поступали в Рос-
1 «Русский инвалид», 1848, № 251 от 12 ноября.
63
сию сравнительно быстро и становились известными уже на
десятый-двенадцатый день. Затем, сообщения эти были систе-
матическими, нередко детальными, а в отдельных случаях даже
содержательными. При этом особенно важно то, что русские
газеты являлись источником массовой информации. Они были
доступны любому грамотному человеку и охватывали десятки
тысяч русских людей (тираж таких органов, как «Русский инва-
лид» и «Северная пчела», в 1848 г. возрос, по всей вероятности,
до 10 тыс. экземпляров).
Наконец, нельзя забывать, что с этой точки зрения несом-
ненное значение имели также русские журналы и провинциаль-
ные газеты. Редкие из них с большей или меньшей полнотой не
откликались в 1848—1849 гг. на революционные события в За-
падной Европе и бесспорно служили своеобразным информаци-
онным источником о них в России.
Журнал «Сын отечества» в 1848 г. помещал ежемесячные
•политические обзоры, в которых много внимания уделял Запад-
ной Европе. Вслед за сообщением в мартовской книге (№ 3) о
«наглом провозглашении республики» во Франции (выдержка из
этого обзора приведена выше на стр. 55), в апреле журнал
«комментировал» развитие французской революции по материа-
лам реакционной европейской печати и писал «об анархии»
в Германии (№ 4); в мае сообщал сплетни реакционеров о па-
рижских политических деятелях, об отозвании русского посла из
Парижа и высмеивал выборы в Национальное собрание (№ 5);
в июне парижские события 15 мая изображал как «полную
.анархию» (№ 6); в июле давал пасквиль на июньское восстание
(№ 7) и т. д.
Остальные журналы касались злободневных заграничных со-
бытий в особых статьях, вроде «программного» произведения
перепуганного А. Краевского — «Россия и Запад в настоящую
минуту» («Отечественные записки» № 7 за 1848 г.). В этой статье
-беспринципный издатель «Отечественных записок*, спеша
оправдаться в глазах правительства Николая I, дал оценку
международной политической обстановке того времени в таком
реакционном освещении, что це без основания был обвинён
представителями идеологии «официальной народности» в пла-
гиате. Он писал:
«Европа представляет теперь .. зрелище беспримерное и чрезвычайно
•поучительное. В одной половине её — безначалие со всеми своими ужас-
ными последствиями; в Другой — мир и спокойствие со всеми своими бла-
гами. Определение и разделение здесь так верны, что никакие географи-
ческие границы не могут означать их лучше и вы уже назвали — Запад-
ную Европу и Россию...»
Статья заканчивалась льстивым прославлением самодержав-
но-крепостнического строя николаевской России:
«Россия! драгоценное наше отечество. Цвети и красуйся под сению
своих самодержавных монархов, более и более утверждаясь в основных
64
началах твоего могущества й величия. Внешние бури не испугают нас; мы
отделены от них несокрушимым оплотом своей православной веры и всего
нравственного и исторического своего образования».
Этот поступок дельца Краевского в образной форме оценил
Даль в письме к Погодину: «Если грозят закрыть и запечатать
фабрику, которая кормит, так, чай, запоёшь и не то» *.
Сам же Погодин был буквально взбешён изворотливостью
Краевского. Ознакомившись с его статьёй, он писал Шевыреву:
«Прочёл статью вчера в «Отечественных записках». Ты не можешь вообра-
зить омерзения, произведённого ею в душе: просто тошнота, что написали
подлецы, но прочти сам, достань книгу немедленно у кого-нибудь. А нашей
не посылаю: я пишу статью, ибо стерпеть и промолчать теперь нельзя. Я раз-
ражу их» 1 2.
Другие газеты и журналы Петербурга, не имея права по
утверждённой для каждого из них программе помещать полити-
ческие статьи, касались этих вопросов в литературно-критических
обзорах, в стихотворениях и баснях, написанных на злобу дня
с «охранительными» целями, или в беглых замечаниях и добавле-
ниях, мельком оброненных подчас по самому неожиданному
поводу.
Весьма типичны, например, отклики на зарубежные револю-
ционные перевороты в «Библиотеке для чтения». На страницах
этого журнала в 1848 г. встречается немало отдельных фраз
о «бедственном политическом перевороте», об «общественном
театре в Париже» (№ 3—4, отдел «Смесь»), в известиях из
Франкфурта — «о музыке в настоящее время нечего и думать»
(№ 6), о «таких временах, как теперь», и об эмиграции француз-
ских художников в Лондон (№ 7).
В № 10 мы находили более ясные места, — они так харак-
терны, что необходимо дать несколько выписок. В отделе мод мы
читаем;
«В Париже, которому нынче в модах уже ни одна земля не повинуется,
который через свои сумасбродства потерял всю свою власть вкуса и изяще-
ства над Европой, в Париже одна теперь главная великая всеобщая мода —
нищета»... «В истинно изящном свете все вообще новые парижские выдумки
возбуждают недоверчивость и даже открытое сопротивление. Новый фасон
шляпок, очень маленьких, очень срезанных и вогнутых над лбом, встречает
сильную оппозицию. Да и в самом деле, фасон, так сказать, безобразен:
шляпка изрядно походит на чепчик»... «На случай кровопролитных драк и
холеры, которые поминутно могут вспыхнуть в Париже или вдруг, или одна
вслед за другой, самые сметливые и предусмотрительные из тамошних мод-
ных магазинов выставили модели очень милых трауров. Невозможно пред-
ставить себе ничего печально кокетливее».
И, наконец, в № 11 того же журнала:
«Литературы, словесности, искусства, — книг, картин, статуй, музыки, —
нет больше в Европе; с февраля месяца эти благоуханные и нежные розы
мира, эти благодатные утешения человечества побиты политическими грозами,
занесены метелью диких страстей, погибли в крови и сумасбродствах Запад-
ной Европы».
1 Н. Барсуков, Жизнь и труды М. П. Погодина, т. IX, СПБ 1895,
стр. 302.
2 Т а м же, стр. 291.
5 Россия в 1848 г.
65
Как видим, политика проникла даже в отдел мод, — заодно
с пагубными французскими идеями осуждению предавались и
парижские туалеты.
От освещения революционных событий не могли уклониться
даже такие издания, как «Журнал для чтения воспитанникам
военно-учебных заведений» и «Чтение для солдат». Оба эти
журнала ставили своей задачей воспитание военной силы в духе
«самодержавия, православия и народности». Поэтому тем инте-
реснее их отклик на революцию 1848 г.
«Журнал для чтения воспитанникам военно-учебных заведе-
ний» в № 284 поместил «Манифест 14 марта», и «слово» Инно-
кентия, архиепископа херсонского и таврического, о котором
будет сказано особо. Таким образом, читатели журнала знали
о революции на Западе из официального источника. В следую-
щих номерах идёт ряд стихотворений, характер которых ясен из
заголовков. Напечатаны были: стихотворение Ф. Глинки «На
смуты Запада» (№ 287), стихотворение кн. Вяземского «Святая
Русь» (№ 288), стихотворение Кукольника «Сила России»
(№ 289), стихотворение рядового Алексея Соколова «Русский
солдат» (№ 292), стихотворение В. А. Жуковского «Утёс! среди
бурного моря» (№ 296) и т. д.
В этом же журнале помещено было «слово» священника
И. Рождественского к вновь произведённым офицерам, где
прямо говорится о необходимости открытой борьбы со «смутами
и мятежами» (№ 289). Наконец, с конца 1848 г. и в 1849 г. да-
валось освещение военных выступлений России сначала в при-
дунайских княжествах (1848 г., № 297), а потом в пределах
Австрии. Освещение событий в этом органе с официальной
точки зрения слишком очевидно, но важно указать, что сведе-
ния о революции, иногда даже в виде хроники,, систематически
появлялись в журнале, предназначавшемся для будущего офи-
церства.
Журнал «Чтение для солдат» слабее реагировал на события,
что вполне понятно. В нём, кроме «слова» Иннокентия (кн. 5),
помещены были лишь стихотворения в духе- казённого «патрио-
тизма», вроде следующего произведения майора Щепанского
(№ 6 за 1848 г.).
«Пусть тревожатся народа,
Иноземные породы!
А мы песню запоём,
Не туживши ни о чём.
Нас давно уж научил
Князь великий Михаил...
С нами добрый государь,
Православный белый царь!
Любит он своих сынов,
Неизменных храбрецов.
Ну, ребята! В супостата!
Друг за другом, как за брата!
Все долой с коней! В штыки!
Это дело вам с руки.
А ведь правдою служить,
Свою родину любить
Грянем быстро на врагов,
Пусть помянут удальцов!
Не робей, ие унывай —
С нами бог и Николай!
Ура! Ура! Ура!»
66
Слабее оповещали своих читателей о революционных собы-
тиях 1848 года в Европе русские газеты и журналы, издавав-
шиеся не в Петербурге. Однако некоторые из них, выходившие
в таких центрах, как Москва, Рига, Одесса и другие крупные
города, тоже являлись сравнительно широким источником доста-
точно своевременной и полной политической информации. Ряд
московских газет систематически перепечатывал многочисленные
заграничные сообщения из столичных изданий. В этой связи
московский генерал-губернатор кн. Щербатов уже 20 марта
1848 г. жаловался III отделению на своё затруднительное поло-
жение. Он писал, в частности ссылаясь на пример петербургских
газет, что «Московские ведомости», издававшиеся в тысячах
экземпляров и распространявшиеся «по всей России», дают чрез-
мерно обильное и детальное освещение западноевропейских ре-
волюционных переворотов. Щербаков просил сократить такого
рода сообщения в столичной прессе1.
Сравнительно подробный отдел текущей зарубежной полити-
ческой хроники имела и другая газета — «Одесский вестник»,
распространявшаяся в Южной России. В 1848—1849 гг. читатели
её могли иметь достаточно полное представление о развитии рево-
люции на Западе. Начиная с № 16 за 1848 г., вышедшего
25 февраля, эта газета в каждом номере давала освещение рево-
люционных событий в Европе, обращая, правда, особое внима-
ние на связь их с ходом европейской торговли. Но и в этом
издании печаталось о февральском перевороте во Франции
(№ 16—21), о мартовской революции в Германии и Австрии
(№ 24—26), об апрельских демонстрациях в Париже — сооб-
щалось о намерении заменить Временное правительство «началь-
никами коммунистов» — Бланки и Кабэ (№ 34), о попытке про-
возглашения «клубистами» в мае нового правительства во Фран-
ции в составе Кабэ, Барбеса, Гюбера, Прудона, Ледрю-Роллена,
Бланки, П. Леру, Распайля (№ 42), об июньском1 восстании
в Париже — говорилось о 72 часах «ужасной борьбы со стороны
массы заблудившихся работников» (№ 53 и 54) и т. д. Что же
касается «Губернских ведомостей», издававшихся тогда почти
в каждой губернии, то они, как правило, ограничивались публи-
кацией официальных сообщений, вроде манифеста 14 марта,
иногда печатали верноподданнические отклики на него (см. «Ка-
лужские губернские ведомости» за 1848 г. № 15 от 10 апреля) и
помещали тексты популярных тогда в правительственных кругах
проповедей церковников вроде «слова» архиепископа херсон-
ского и таврического Иннокентия, где разъяснялось содержание
манифеста Николая I.
Скупые сообщения о революции 1848 г. в провинциальной
русской прессе того времени вполне совпадали с основной тен-
денцией правительства по отношению к народу, с тенденцией
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 25, ч. 4, л. 27.
Сохранения «низов» на той низкой ступени просвещения, на ко-
торой они стояли. Последнее ни в какой мере не говорит против
утверждения, что русская печать 40-х годов относительно
полно и достаточно подробно информировала о европейских
событиях своих читателей, — ведь «Губернские ведомости» на-
ходились на особом положении, и потому их позиция в этом
деле особая. Больше того, одно помеще|ние| в них официальных
обращений правительства свидетельствует о том, что нужна была
борьба идеологическая, нужно было противоядие против «лже-
учений», проникновения которых в Россию так опасалось прави-
тельство и которые в эти годы цензурного террора сравнительно
широко освещались в наиболее влиятельных столичных изда-
ниях. Ведь почти вся провинциальная печать непосредственно
издавалась правительством; особо выделялись лишь частные га-
зеты крупных городов, вроде Одессы, где и позиция печати в этом
вопросе была иной.
Итак, следует признать, что русская периодическая печать
весьма живо реагировала на революционные события 1848—
1849 гг. в Западной Европе. Трудно было в эти годы найти
в России какое-нибудь неспециальное периодическое издание,
которое так или иначе не откликнулось бы на них.
Наибольшее информационное значение при этом имела, ко-
нечно, регулярно печатавшаяся в столичных газетах зарубежная
политическая хроника. Сообщаемые в ней сведения давали рус-
ским читателям всех категорий ясное представление о размахе
революции 1848 г. и о развитии революционного движения
в Европе.
Но значительную роль как источник политической информа-
ции сыграла в 1848—1849 гг. и журнальная литература и про-
винциальные газеты. Несмотря на несистематичность и очевид-
ную тенденциозность печатавшихся в них сообщений, именно
таким путём в печатном виде они проникали в далёкую провин-
цию и доходили до широких слоёв населения царской России.
Особым источником информации населения России о западно-
европейских событиях 1848—1849 гг. следует признать офици-
альные правительственные сообщения и комментарии к ним
в церковных проповедях.
В связи с этими событиями за подписью Николая I было ши-
роко опубликовано несколько манифестов, предписаний высшим
должностным лицам и сообщений о внешнеполитических шагах
правительства. Нередко в печати затем публиковались офици-
альные разъяснения к этим документам, а в церквах произно-
сились проповеди, комментировавшие некоторые правитель-
ственные сообщения.
Первым правительственным сообщением такого рода явилось
предписание Николая I на имя военного министра о мобилиза-
ции русской армии, подписанное 24 февраля 1848 г. и опублико-
ванное в столичных газетах, а затем и в провинциальной печати.
68
Этот шаг Николай I предпринял, как только ему стало очевид-
ным крушение Июльской монархии, и придал ему характер
своеобразного программного выступления, возвещавшего об его
отношении к революции во Франции.
Этот документ начинался так:
«Господину военному министру. На западе Европы последовали собы-
тия, обличающие злоумышление к ниспровержению властей законных. Дру-
жественные трактаты и договоры, связующие Россию с сопредельными дер-
жавами, поставляют нас в священную обязанность принять благовременные
меры для приведения в военное положение некоторой части войск наших
с тем, чтобы, в случае, если обстоятельства востребуют, противупоставип
надёжный оплот пагубному разливу безначалия» *.
Следует напомнить, что это официальное сообщение было
опубликовано одновременно с первыми сообщениями в русских
газетах о государственном перевороте в Париже. Появление
такого документа в печати, а он был помещён в ряде изданий,
должно было показать всем, что положение на Западе серьёзно
и что царизм в надвигающихся событиях предполагает играть
далеко не пассивную роль.
Спустя три недели, после того как революционные события
охватили другие европейские государства, в частности Герма-
нию и Австрию, Николай I издал знаменитый манифест 14 марта,
где в сумбурной форме определял свою позицию к происходя-
щим на Западе событиям.
Вот полный текст манифеста:
«После благословений долголетнего мира запад Европы внезапно взвол-
нован ныне смутами, грозящими ниспровержением законных властей и вся-
кого общественного устройства (курсив мой. — А. И.). Возникнув сперва во
Франции, мятеж и безначалие скоро сообщились сопредельной Германии, и,
разливаясь повсеместно с наглостию, возраставшею по мере уступчивости
правительств, разрушительный поток сей прикоснулся, наконец, и союзных
нам империй Австрийской и королевства Прусского. Теперь, не зная более
пределов, дерзость угрожает в безумии своём и нашей богом вверенной Рос-
сии. Но да не будет так! По заветному примеру наших православных пред-
ков, призвав на помощь бога всемогущего, мы готовы встретить врагов на-
ших, где бы они ни предстали и не щадя себя, будем в неразрывном союзе
со святою нашей Русью защищать честь имени русского и неприкосновен-
ность пределов наших. Мы удостоверены, что всякий русский, всякий верно-
подданный наш ответит радостно на призыв своего государя, что древний
наш возглас: за веру, царя и отечество, и ныне предукажет нам путь к по-
беде, и тогда в чувствах благоговейной признательности, как теперь в чув-
ствах святого на него упования, мы все вместе воскликнем: «С нами бог!
разумейте языцы и покоряйтеся, яко с нами бог»1 2. (Курсив мой. — А. Н.)
1 ПСЗ, второе издание, т. XXIII, № 22 017. Приказ о мобилизации был
напечатан в «Русском инвалиде» № 44, в «Сенатских ведомостях» № 19,
в «С.-Петербургских ведомостях» № 46, в «Северной пчеле» № 45, в «Ведо-
мостях московской городской полиции» № 49, в «Сыне отечества» № Зит.д.
2 ПСЗ, второе издание, г. XXIII, № 22 087. «Русский инвалид» № 60;
«Северная пчела» № 59; «С.-Петербургские ведомости» № 61; «Ведомости
московской городской полиции» № 63; «Сенатские ведомости» № 22; «Жур-
нал для чтения воспитанникам военно-учебных заведений» № 284; «Воло-
годские губернские ведомости» № 13; «Калужские губернские ведомости»
№ 12; «Одесский вестник» № 25; «Сын отечества» № 4 и др.
69
Этот манифест сыграл ответственную роль в дальнейшем,
поэтому он приводится целиком.
Здесь не место разбирать все официальные выступления пра-
вительства в 1848—1849 гг. — о главнейших из них будет ска-
зано ниже. Упомянем лишь наиболее важные из тех, которые
были опубликованы в русской печати и потому служили источ-
ником осведомления и о событиях на Западе и о международной
позиции России. К такого рода выступлениям относятся прежде
всего разъяснения к манифесту 14 марта ', затем уведомление
о наборе, рекрутов 1 2, разъяснения в «Journal de St.-Pdteirsbouilg»
к извещению о, вступлении русских войск в дунайские княже-
ства 3, манифест об «оказании помощи» Австрии в 1849 г.4 и
пространные разъяснения к этому манифесту5, манифест «о бла-
гополучном окончании войны в Венгри'и» 6.
Вот такими обращениями, приказами, манифестами и разъяс-
нениями к ним правительство Николая I определяло и уясняло
для русского читателя свою позицию к происходящим собы-
тиям. Они давали мало конкретного материала для понимания
революционной действительности Западной Европы, но, несом-
ненно, их роль даже в деле информации была значительна. Ведь
они являлись в «Губернских ведомостях» почти единственными
признаками «политических бурь» в Европе. Манифесты огла-
шались, кроме того, в церквах; следовательно, и неграмотная
масса населения захватывалась такого рода информацией. На-
конец, в делах III отделения есть упоминание о том, что мани-
фест 14 марта читался в Пскове исправником на площади три
раза 7.
Для современников такого рода сведения, да ещё исходящие
от имени императора, несомненно, имели болыцое значение, и
потому понятно, что некоторые лица считали такие «обращения»
Николая I к «верноподданным» излишними. Об этом говорил
начальник 2-го корпуса жандармов Перфильев в своём донесе-
нии из Москвы в III отделение:
1 «Русский инвалид» № 64; «С.-Петербургские ведомости» № 65; «Север-
ная пчела» № 64; «Ведомости московской городской полиции» № 67; «Сын
отечества» № 4 И др.
2 «Русский инвалид» № 159; «Северная пчела» № 163; «Сенатские ведо-
мости» № 59; «Ведомости московской городской полиции» № 162; «Вологод-
ские губернские ведомости» № 31; «Калужские губернские ведомости» № 31;
«Сын отечества» № 8.
3 «Русский инвалид» № 162; «Северная пчела» № 163; «Сын отечества»
№ 8.
4 «Московские ведомости», 1849, № 53; «Ведомости московской город-
ской полиции» № 96; «С.-Петербургские ведомости» № 93; «Сын отечества»
№ 5 и др.
6 «Московские ведомости», 1849, № 54; «Сын отечества» № 5 и др.
6 ПСЗ, второе издание 1849 г., т. XXIV, № 23, 458; «Русский инвалид»,
1849, № 184; «Ведомости московской городской полиции», 1849, № 188
и др.
7 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д, 67, д, 4. _ . / . l
70
«Насчёт манифеста рассуждают некоторые: что события, столь необыкно-
венные, должно было обнародовать, другие — что это может возбудить в на-
роде толки и интерес к событиям, к которым без того оставался бы равно-
душен— это более относят К внутренним губерниям. Некоторым образом
и здесь заметно, что при хорошем влиянии, которое произвёл манифест,
в народе толки и болтовня, хотя невредная, но более или менее нелепые
распространились и умножились...»1 (курсив мой. — Л. И.).
Близко к такого рода официальной информации примыкают
и проповеди с церковного амвона на тему о «безумствах» За-
пада. Огласив в церкви манифест, некоторые священники и
архиереи произносили «слово» по поводу прочтённого, в котором
разъясняли молящимся происходящие события. Наиболее ти-
пичны в этом отношении выступления упомянутого уже Инно-
кентия, архиепископа херсонского и таврического. Эти выступле-
ния в то время были очень распространены; они печатались
в столичных газетах, почти во всех губернских ведомостях и слу-
жили образцом для аналогичных выступлений других духовных
лиц. Вот типичные отрывки из проповеди этого Иннокентия,
произнесённой «по прочтении высочайшего манифеста 14 марта»:
«Вы слышали глас возлюбленного монарха нашего. Не без причины
раздаётся он по всем краям отечества. Среди всеобщего мира и тишины дух
злобы внезапно воздвиг бурю, которая свирепостью своею превосходит всё,
от чего страдали когда-либо царства и народы. На всём пространстве За-
пада уже нет почти ни одного из них, который бы не испытал над собою
ужасного превращения порядка общественного. Везде слёзы, кровь и пла-
мень! Одна богом возвеличенная и богом хранимая Россия, яко гора Сион,
стоит непоколебима средн всемирных треволнений... Докажем, наконец,
благодарность нашу монарху заграждением слуха и сердца нашего от всех
обаяний лжеименной мудрости иноземной. Новые враги наши, если могут
быть чем вредны для нас, то не числом их н оружием, а тлетворным духом
своим. Это люди, заражённые язвою крамолы, с коими самые отдалённые
сношения не безопасны. Подобаясь духам-нскусителям, они обыкновенно
представляются не врагами, а друзьями всех и каждого... Посему прилежно
заграждайте, братья мои, слух от всего, что отзывается духом мудрований
иноземных» 1 2 (курсив везде мой. — А. Н.).
Такие проповеди (а они все были построены по одному об-
разцу) прежде всего весьма определённо говорят о широком
интересе к событиям на Западе. Вести о революции интересо-
вали многих. Эти события, как увидим ниже, отразились и на
внутреннем положении России, и тем самым задевали многих
непосредственно. Вполне понятно поэтому обращение с церковной
кафедры ряда служителей церкви к своей пастве с призывом
«заграждать слух и сердце от всех обаяний лжеименной муд-
рости иноземной». В чём состояли эти «мудрствования» и что
именно происходило в Европе, из таких выступлений выяснить
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. № 219.
2 «Русский инвалид» № 80; «Северная пчела» № 79; «С.-Петербургские
ведомости» № 80; «Ведомости московской городской полиции» № 80; «Мо-
сковские губернские ведомости» (часть неофициальная) № 17; «Журнал для
чтения воспитанникам военно-учебных заведений» № 284; «Вологодские гу-
бернские ведомости» № 16; «Калужские губернские ведомости» № 167;
«Владимирские губернские ведомости» № 22; «Одесский вестник^ № 32 и т. д.
71
было нельзя. Важно лишь то, что таким путём люди, даже со-
всем с политикой незнакомые, народные массы, в большинстве
неграмотные или полуграмотные, оповещались о серьёзных со-
бытиях в европейских государствах, причём революция изобра-
жалась как дело «духа злобы», воздвигшего бурю, «которая
свирепостью своею превосходит всё, от чего страдали когда-
либо царства и народы».
Такая «информация», ориентирующаяся на верноподданниче-
ские и религиозные чувства, не могла иметь иных последствий,
нежели те, которые получались от опубликования манифестов.
Высочайшие манифесты и проповеди духовных лиц не только не
уясняли истинного положения вещей, а, наоборот, своими уклон-
чивыми формулировками способствовали развитию самых фан-
тастических слухов. Роль же манифестов и проповедей в про-
винции, как уже отмечалось, была ответственная.
Насколько такого рода проповеди были в то время распро-
странены, говорит то, что даже среди ограниченного количества
газет и журналов за 1848—1849 гг. можно указать несколько
аналогичных выступлений. Тот же Иннокентий, архиепископ
херсонский и таврический, на «Великий пяток» произнёс слово
с обычным призывом к повиновению воле монарха, попутно упо-
миная о «язвах» Запада1; митрополит московский Филарет
в проповеди в день тезоименитства Николая I говорил о «боже-
ственной природе» самодержавия и о смутах на Западе 1 2. Он же
позднее произнёс «слово» с восхвалением охранительной поли-
тики Николая 13. Ещё укажем на такого же рода выступления
протоиерея Терновского4, Евлампия вологодского5, Платона
ковенского6, настоятеля церкви Московского университета7 и
проповедь, обращённую к вновь произведённым офицерам8.
Здесь перечислены только напечатанные проповеди, да и то, не-
сомненно, не все. Общее их количество было, конечно, неизме-
римо больше.
Значительную роль в проникновении в Россию сведений о ре-
волюции 1848—1849 гг. играла информация из частных загра-
ничных источников. Она выражалась в форме рассказов при-
бывших из-за границы очевидцев и в виде письменных сообще-
ний частной переписки, поступавшей по почте или с оказиями.
1 «Русский инвалид» № 87; «Северная пчела» № 89; «С.-Петербургские
ведомости» № 90.
2 «Русский инвалид» № 155; «Ведомости московской городской полиции»
№ 145; «Московские губернские ведомости» № 29.
3 «Ведомости московской городской полиции» № 270; «Русский инвалид»
№ 278.
4 «Московские губернские ведомости» № 18.
6 «Вологодские губернские ведомости» № 28.
6 «Московские ведомости», № 10.
7 Там ж е, № 13.
8 «Северная пчела» № 141; «Журнал для чтения воспитанникам военно,-,
учебных заведений» № 289.
72
Как известно, с начала февральского переворота во Франции
за движением через западные и южные границы и в погранич-
ных районах было установлено особенно тщательное наблюде-
ние. В 1848 г. въезд иностранцам в Россию был закрыт, равно
как был запрещён выезд за границу для всех русских поддан-
ных. Всё это создаёт впечатление полной изоляции России от
Западной Европы, при которой частная информация из-за гра-
ницы, казалось бы, была совершенно неосуществима.
Однако такое представление далеко не соответствует дей-
ствительности. Въезд и выезд из России был ограничен, но ни-
когда не прерывался. По делопроизводству III отделения можно
установить сотни случаев, когда по особому ходатайству ино-
странные подданные всё же получали визу на въезд в Россию.
Выдача таких разрешений производилась через 3-ю экспедицию
этого учреждения, по которой только за один 1848 г. в связи
с этим вопросом было заведено до 1 000 особых дел. Большая
часть из них впоследствии при ведомственной чистке архива
была уничтожена, но ряд дел до нас сохранился. Нередко по
одному делу разрешался въезд в Россию сразу многим лицам.
Ходатайства на въезд через министерство иностранных дел по-
ступали в III отделение часто целыми списками. Это были ино-
странные купцы, квалифицированные специалисты, ремеслен-
ники, воспитатели в дворянских семьях и т. д. Беспрепятственно
же обычно допускались на родину русские подданные, вызван-
ные в 1848 г. особым распоряжением правительства из-за гра-
ницы.
В общей сложности количество лиц, лично наблюдавших за-
граничную жизнь в период революции 1848 г. и вполне легально
въехавших в Россию, исчислялось десятками тысяч. Только
в 1848 г. из Западной Европы прибыло, как увидим ниже, свыше
40 тыс. человек. Разумеется, «благонадёжность» их предвари-
тельно проверялась, за многими из них устанавливался полицей-
ский надзор. Но это были всё же живые очевидцы революцион-
ных событий, несомненно, переносившие сведения о них
в Россию.
Затем в отдельных пограничных районах некоторая часть
местных жителей без особых препятствий и тоже легально1 пе-
реходила русскую границу в обоих направлениях. Это' были по-
мещики и крестьяне тех имений, которые разрезались государ-
ственным рубежом на две части и, принадлежа одному вла-
дельцу, находились одновременно на территории двух госу-
дарств. Вот что писал об этом киевский военный генерал-губер-
натор Бибиков в своём рапорте от 4 мая 1848 г. на имя
Паскевича:
«В пограничных местах управляемых мною губерний есть такие обоюд-
ные помещики, имения коих пересекаются чертою границы. Крестьяне их,
на основании трактатов, имеют право свободного перехода с одной стороны
на другую для ежедневных полевых работ. В настоящее время, галицийские
; 73
крестьяне, как я доносил вашей светлости, освобождены от барщины, и как
получены мною донесения местного начальства, они, переходя сюда, для
обработки своих полей, рассказывают о том здешним крестьянам, которые
начали говорить: если бы бог дал дождаться и нам подобной свободы. Хотя
not настоящее время не возникает от сего никаких ещё последствий, но за
будущее ручаться нельзя» *.
Что подобные случаи были не единичными, свидетельствует
особое дело,, заведённое в 1848 г. III отделением по 3-й экспеди-
ции — «По отношению министра внутренних дел о разрешении
встреченных местным пограничным начальством недоразумений
в отношении переездов через границу жителей и помещиков име-
ний, пересекаемых австрийскою границею» 1 2.
Наконец, несмотря на все строгости чрезвычайного положе-
ния, введённого в губерниях, прилегавших к Турции, Австрии и
Пруссии (с марта 1848 г. в них тогда действовали суровые «пра-
вила 17 мая 1831 г.»), через русскую границу не прекращались
массовые нелегальные переходы. По далеко не полным данным
того же III отделения, Лишь за 1848 г. удалось бежать за гра-
ницу нескольким тысячам поляков, стремившихся попасть
в повстанческие польские войска, формировавшиеся тогда за
границей 3.
Тот же источник отмечает и обратную волну перебежчи-
ков— из австрийских владений в Россию. Такие случаи исчис-
лялись сотнями только в Волынской губернии и доставляли
местному начальству большие хлопоты.
Вот как об этом писал в своём рапорте от 10 июня 1848 г.
штаб-офицер из этой губернии в III отделение:
«В бытность мою по делам службы в городах Кременце й Владимире
обратил особенное внимание, что в тюремных замках в настоящее время со-
держатся за переход через границу галицийских подданных разного звания
более 60 человек, и численность их с каждым днём увеличивается; люди эти
без сомнения с намерением рассказывают между арестантами о случившихся
там беспорядках, о свободе, данной крестьянам, что будто бы в значитель-
ном Числе бежавшие из наших войск нижние чины прибыли в Лемберг и по
желанию вступили в состав национальной гвардии, что им дано большое жа-
лование и все удобства для жизни. Соблазнительный для порочных людей
рассказ этот из тюрьмы переходит в народ и может произвести влияние на
нижних чинов, расположенных близ границы, а в особенности на людей,
наклонных к побегам; поэтому осмелюсь полагать, что необходимо' принять
решительные меры к скорейшему решению участи сих людей и строгим на-
казанием пресечь дерзость переходить наши границы; мера эта тем более
необходима, что, быть может, между сими бродягами находятся эмиссары, но
обнаружйть их почти невозможно. По важности сего обстоятельства я имел
честь донести генерал-губернатору, г. генерал-адъютанту Бибикову и долгом
поставлю всё вышеизложенное почтительнейше представить на благосклон-
ное усмотрение вашего сиятельства» 4 (курсив мой. — А. Н.).
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 6, л. 79—79 об.
2 Там же, 3-я экспед., 1848, д. 218.
3 Т а м же, д. 216.
4 Там же, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 6, л. 105—106.
74
Как видим, свидетелей и очевидцев революционных событий
1848 г. на Западе насчитывалось в России значительное коли-
чество, определявшееся не единицами, а тысячами. И если во
внутренние губернии попадали даже вполне «благонамеренные»
лица, в кругу родных и близких знакомых они являлись живым
источником частной политической информации. Зарубежные же
крестьяне, освобождённые революцией от феодальной эксплоа-
тации, и перебежчики «без роду, без племени» в напряжённой
обстановке пограничных губерний могли оказаться носителями
опасной для правительства революционной агитации.
В отдельных же случаях приезжавшие в 1848—1849 гг. из-за
границы лица, в той или иной мере сочувствовавшие крушению
феодальных монархий и даже освободительной борьбе рабочих
на Западе, являлись в кругу своих близких знакомых живым
источником, подчас детальной и сравнительно подробной полити-
ческой информации. Известно, например, что Герцен в августе
1848 г. писал своим «московским друзьям» (Грановскому, Кет-
черу и Коршам) с возвращавшимся на родину А. А. Тучковым:
«Ал. Ал. для вас будет кладезем подробностей. Он много видел, и
хорошо видел, июньские дни отожгли у него последнее дикое
мясо, т. е. буржуазологию, он гораздо вернее оценил 15 мая» Ч
В начале сентября 1848 г. он же предупреждал в письме, отпра-
вленном тем же лицам с П. Анненковым, о необходимости крити-
ческой оценки парижских впечатлений последнего1 2. Через два
месяца, 5 ноября, Герцен сообщал тоже «московским друзьям»,
что взявшийся доставить им письмо: помещик И. В. Селиванов
правильнее Анненкова понимает наблюдавшиеся им в Париже
события' и даже выступал на.одном банкете 3. Наконец, в сентябре
1849 г. возвращался в Россию ещё один очевидец зарубежной
жизни, пользовавшийся доверием Герцена, и, видимо, предпола-
галось, что он будет в Москве4. Таким образом, в течение года
московские западники имели возможность, по крайней мере
четыре раза, откровенно беседовать с непосредственными наблю-
дателями событий в революционной Европе, безусловно, сообщав-
щими им' о взглядах и настроениях с1амого Герцена.
Несомненно, что в 1848—1849 гг. каналом довольно широкой
информации о жизни в революционных странах Западной Европы
служила и обычная почтовая переписка 0 заграницей. В напря-
жённой обстановке того времени она, естественно, должна была
несколько сократиться. Действительно, в официальных материа-
лах по почтовому департаменту отмечалось, что частная загра-
1 Н. М. Мендельсон, А. И. Герцен. Новые материалы. Труды
публичной библиотеки им. В. И. Ленина. М. 1927, стр. 47.
2 Герцен, Полное собрание сочинений, т. V, П. 1919, стр. 235—236.
3 Т а м же, стр. 244—245.
4 Там же, стр. 285. .........
75
ничная переписка в 1848 г. производилась «с меньшею живостью
против предшествовавшего года»
Мало, однако, известен тот факт, что даже в том году
в России только’ через почтовое ведомство на имя частных лиц
поступило без малого 400 000 почтовых отправлений и в том
числе почти 375 000 простых писем.
Весьма показательно территориальное распределение получе-
ния в России заграничной корреспонденции. Оказывается, что в
наибольшем количестве она поступала в столичные города
(свыше 148 тыс. писем доставлено было в Петербург и почти
31 тыс. в Москву). Из остальных губерний особенно обильно
частные почтовые отправления из стран Западной Европы посы-
лались жителям трёх прибалтийских губерний (до 23'/2 тыс.),
шести «западных» губерний (до 25V2 тыс.), трёх юго-западных
(24>/г тыс.) и трёх причерноморских губерний, включая и Одессу
(4б’/2 тыс. писем). Однако в 1848 г. заграничные письма не явля-
лись особой редкостью и во внутренних губерниях — в Харь-
ковскую губернию их поступило почти 1 300, в Тульскую — 233,
в Рязанскую— 108, в Казанскую — 233, в Саратовскую — 238 и
даже в Пермскую — 107.
Можно, наконец, установить, из каких стран поступал к нам
в 1848 г. этот довольно густой, как видим, поток частной пере-
писки. Из Австрии прислано было около 100 тыс. писем, из них
свыше 50 тыс. адресовано было' в юго-западные и южные губер-
нии, почти 11 тыс. в Петербург, свыше 5 тыс. в Москву и т. д.
Из Пруссии и через неё из других стран Западной Европы достав-
лено было свыше 250 тыс. писем, в том числе около 135 тыс.
в Петербург, до 26 тыс. в Москву, 22*/2 тыс. в прибалтийские
губернии, 23'/2 тыс. в литовские губернии и т. д. И не более 30—
40 тыс. писем адресовано было в Россию из Швеции и Турции.
Эти сухие статистические данные позволяют сделать довольно
ценные наблюдения. Прежде всего они свидетельствуют, что
в 1848 г. изоляция России от других европейских стран была
весьма условна — иностранная частная переписка между ними
продолжала оставаться весьма оживлённой. Достаточно ука-
зать., что в Петербург за этот год поступило в среднем одно за-
граничное письмо на каждых трёх жителей, а в Москве — на
каждых 12 человек. Затем совершенно ясно, что основная масса
зарубежной частной корреспонденции направлялась в крупней-
шие морские порты России (Петербург, Одесса, Рига) и в погра-
ничные западные губернии. Наряду с этим важно отметить
проникновение её во внутренние губернии. В каждую из них, не
исключая Поволжья и даже Урала, за один год прислано было
из-за границы несколько сотен писем от иностранных корреспон-
1 «Сборник статистических сведений о России», кн. 1, СПБ 1851, статья
Прянишникова Ф. И., Письменные сношения в России в 1848 году.
Приведённые далее статистические данные о заграничной переписке взяты
из этого источника.
76
Дентов. Наконец, подавляющее большинство заграничной пере-
писки в Россию, примерно до 90%, отсылалось из стран, где ре-
волюционное движение в 1848 г. приняло особенно широкий
размах.
При таком положении совершенно невероятно, чтобы частная
заграничная корреспонденция не являлась источником полити-
ческой информации. Конечно, учитывая разгул реакции в нико-
лаевской России, тон и содержание этой информации должны
были быть, как правило,, весьма умеренными. Но наличие её бес-
спорно, что находит себе прямое подтверждение в делах
III отделения.
Даже на основании, безусловно, отрывочных и случайных ма-
териалов, сохранившихся в некоторых делах III отделения,
можно с уверенностью говорить о крупном информационном зна-
чении в 1848 г. для России заграничной почты. В отдельных
случаях частные письма являлись для самой тайной полиции
источником осведомления о зарубежных событиях. Вот не-
сколько примеров.
В середине марта 1848 г. полицейским чиновником в Радзи-
виллове было получено письмо из Львова от одного знакомого
ему австрийского должностного лица. В этом письме, написан-
ном 11/23 марта, сообщалось, что во Львове и Галиции опасаются
«восстания и страшного кровопролития». Автор письма просил
приютить его семью на время в Радзивиллове. В конце он писал:
«Я должен уведомить тебя, в похвалу твоего государства, что
галициане опасаются вторжения вашего в их край». Это письмо
доставлено было его получателем по начальству и 16 марта
отослано Бибиковым в III отделение. На письме имеется по-
метка, что 25 марта его читал Николай I
В конце мая 1848 г. в Житомире было задержано письмо из
г. Липовца Киевской губернии, адресованное на имя Генриха
Козицкого в Галицию. В письме резко критиковалась отмена
крепостного права на территории Австрии и прославлялась
«мудрость и сила» правительства Николая I. Из текста письма
ясно, что автором его сведения об отмене в Галиции барщины
были ранее получены от Г. Козицкого по: почте и что письмо
является ответным. На этом документе имеется пометка гр. Ор-
лова: «Письмо то же самбе, которое передано сегодня же мне
г. императором»1 2, но не обращено внимания на полученные
ранее письма из Галиции.
Оба описанных случая частной информации из заграничного
источника относятся, видимо, к весьма распространённому в то
время явлению, не возбуждавшему подозрений в «благона-
дёжности» адресатов. В III отделение онП попали лишь потому,
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 6, л. 6 об.
2 Т а м ж е, л. 101—102.
77
что представляли определённый интерес для самого правитель-
ства.
Наряду с этим в письмах, поступавших в 1848 г. в Россию,
подчас сообщались и опасные для правительства сведения.
Двусмысленный характер носило, например, письмо из
г. Куровец на имя Флориана Высоцкого, полученное в Жито-
мире в апреле 1848 г. В нём, между прочим, сообщалось:
«Не знаем чего держаться: конституции ли такой, которую деспоты Мет-
терниховской школы желали бы уже ниспровергнуть, или российских кну-
тов, которых если рто не заслужит на них, то н не получит их; но зато, при
прямом, хотя и строгом системате тамошнего правительства, всякий спокоен
за себя и за свою собственность. Здесь же напротив: верх берёт то реакция
правительства, то народ, а которая одержит победу, богу известно» .
Такой непочтительный отзыв растерявшегося обывателя-соб-
ственника о самодержавии («российские кнуты») Николаю I, по
всей видимости, доложен не был. Но из дела не видно также,
чтобы он был признан и особо предосудительным. Расследова-
ния в связи с этим не производилось.
Образцами совершенно недопустимой с правительственной
точки зрения частной информации в России о заграничных ре-
волюционных событиях того времени являлись следующие
случаи.
В Таурогене 10—12 марта 1848 г. по почте на имя незадолго
до того умершего таможенного чиновника надворного советника
Крнницкого было прислано из Пруссии анонимное письмо такого
содержания:
«Удивительные теперь происходят в свете дела. Франция не долее одного
месяца провозглашена республикою; все уже королевства и герцогства сде-
лались, по желанию народа, конституционными, — и, наконец, Австрия и
Пруссия даровали своим областям свободные права и привилегии. Ты не
поверишь, какое господствует во всей Германии воспламенение умов к вос-
становлению Польши в прежних её границах, с целью отделить, сколь воз-
можно, от образованных государств Россию (курсив мой. — А. Я.), как пре-
пятствующую просвещению; для этого Австрия уже объявила, а здешний
король объявит завтра отречение от союза с Россиею. И так как прусский
король, следуя желанию своего народа, возвращает' полякам все области,
отторгнутые от Польши при нескольких разделениях оной, и это же самое де-
лает и Австрия, то ничего иет удивительного, что когда два отдают, то
третьего (Николая I.—А. Н.) спрашивать не будут, и что неизбежно должна
последовать европейская война, или война всей свободной и конституцион-
ной Европы с Россией, деспотическою, содержащею свой народ в неве-
жестве и рабстве»...1 2.
Далее автор приводит весьма любопытные соображения
о возможной коалиции против России всех её «исторических про-
тивников» (включая Турцию). Ниже мы увидим, что пер-
спектива войны с Россией, как с реакционной силой в европей-
ском масштабе, в то время оживлённо обсуждалась в загранич-
1 Архив Ш отделения, 1-я экспед., 1848, д. 337, ч. 2, л. 148—148 об.
2 Т а м же, д. 51, ч. 5, л. 45—45 об.
78
ной прессе и в этой именно плоскости и ставился вопрос о восста-
новлении Польши в её старых границах до первого раздела.
Письмо это заканчивалось практическим советом: «Мы, чи-
новники, должны теперь подумать, оставаться ли нам на месте,
или удалиться во внутрь империи».
В Киеве 8 апреля 1848 г. в почтовую контору поступило из
Галиции письмо (адресат в деле не назван), в котором по
пунктам перечисляются важнейшие заграничные политические
события и в связи с этим так оценивается роль царской России:
«О .суровости и силе России все знают, но не страшатся этого, ибо нрав-
ственные силы всей Европы и образованных народов сильнее сил физиче-
ских. Напротив, для ускорения ниспровержения деспотических правительств,’
все желают, чтобы Россия в середине Европы начала войну с каким-либо
свободным народом».
В конце текста выражалась уверенность, что «старый свет
разрушается, а новый восстаёт» '.
В киевской же почтовой конторе 27 апреля 1848 г. задер-
жано было письмо из Галиции же на имя некоего Чалковского.
В нём, несомненно молодым польским патриотом, с энтузиазмом
сообщалось о торжественном смотре 13/25 апреля во Львове
отрядам сформированной народной гвардии и дальше говорилось:
«С каждым днём количество эмигрантов увеличивается, но большая
часть их, до 2 000, осталась в Кракове. Ежедневно ожидают приезда Тео-
филя и Леона. Много говорят здесь о намерении, какие имеет всемилости-
вейший государь всероссийский относительно учреждения в Польше пред-
ставительного и конституционного управления»1 2. ,
Последний пример. В середине сентября 1848 г. в радзивил-
ловскую почтовую контору было доставлено из Австрии частное
письмо, в котором сообщалось между прочим следующее (в деле
III отделения эта выписка дана в русском переводе с польского
оригинала, без указания имени и автора и адресата):
«Прошу тебя, любезный брат, напиши ко мне, что там делается у вас
в России, — есть ли революция и бунт, потому я желал бы знать, правда ли,
что русский царь бежал из Петербурга и что будто была брльшая револю-
ция; у нас говорят, что у вас три дня был ночной мрак;, так что люди от
страха умирали. ЧТО касается польской конституции, дарованной импера-
тором, то ещё неизвестно, что будет с Галициею. Уже сформировалось не-
сколько сот тысяч (1? — А. И.) польской гвардии и много также конницы»3.
По своей содержательности, полноте и объективности, как
всякий индивидуальный человеческий документ, частная инфор-
мация в заграничных письмах, поступавших в Россию, была весь-
ма разнообразна и разноценна. Но в России как отражение
«злобы дня» и свежих впечатлений очевидцев она, несомненно,
имела большое значение, даже если касалась при описании
семейных дел или всевозможных деловых операций местных
1 Архив III отделения, 1-я экспед,, 1848, д. 337, ч. 2, л. 245 об — 248 об.
2 Т а м же, д. 337, ч. 6, л. 138 об.
3 Там же, д. 51, ч. 6, л. 131—131 об.
79
новостей или личных переживаний. Трудно допустить, чтобы
такие частные сведения не содержались в значительной части
375 тыс. писем, поступивших за 1848 г. в Россию.
В качестве, может быть, не очень типичного примера особенно
детальной информации этого рода,о развитии событий в револю-
ционной Франции за первые два месяца после начала револю-
ции могут служить письма А. Н. Карамзина, старшего сына
историографа. Февральская революция захватила его в Париже
во время ,'заграничного путешествия. Карамзин систематически
переписывался со своей матерью, жившей в Петербурге. С мо-
мента падения Июльской монархии и до отъезда в Россию
(3/15 апреля 1848 г.) он послал ей 13 пространных писем, где
очень подробно описывал жизнь в столице революционной Фран-
ции, сообщал политические новости, обсуждал складывавшуюся
международную обстановку и т. д.
Конечно, общий характер писем Карамзина был вполне «бла-
гонамеренный» (он состоял на службе в ведомстве III отделе-
ния), но сообщаемые им сведения явно выходили за границы
дозволенного освещения в подцензурной печати николаевской
России зарубежных политических событий. Он, например, ви-
новными в начале Февральской революции считал королевские
войска, начавшие стрелять в народ (он пишет о стрельбе по «мир-
ной толпе»), одобряет «благоразумные меры» Временного пра-
вительства по обеспечению порядка в .городе, отмечает, что
«победа народа не была омрачена до сих пор ни одним актом
грубой жестокости», упоминает «о чудесах деятельности и муже-
ства Временного правительства» (особенно Ламартина) и уси-
ленно подчёркивает, что чувствует себя в Париже в полнейшей
безопасности. Больше того, он буквально издевается над попыткой
петербургских реакционеров представить Париж чуть ли не при-
тоном уголовных преступников. Карамзин об этом 16/27 марта
писал:
«Мы до упаду смеялись при рассказе о глупых страхах Тютчева. Я так
смеялся, что потерял всякую возможность сердиться на'обиду против меня,
заключавшуюся в его подозрениях, будто я говорю неправду о спокойствии
и безопасности, которыми мы наслаждались в Париже. Передайте ему от
меня, пожалуйста, что я узнаю в нём одного из тех бесчисленных аларми-
стов и трусов, разглагольствования которых я слышу здесь во всех легити-
мистских гостиных или пожалуй ещё из той семьи трусливых умов, кото-
рым нравится только теория, которых пугает всякое действие и которые от-
ступают перед своей собственной идеей и отрицают её, как только с уст
невинных завсегдатаев парламентской болтовни она спускается в факты, в
практическую жизнь. К досаде г. Тютчева мы продолжаем пользоваться здесь
полнейшей безопасностью; что же касается спокойствия, то оно как-то не
восстанавливается» >.
Несмотря на всё это, все письма Карамзина, даже после цен-
зурного просмотра, доходили по назначению.
1 «Исторический сборник», Труды исторической комиссии Академии наук
СССР, Л. 1934, стр. 282, 283, 302.
80
Как видим, в 1§4§ году Частная заграничная корреспонден-
ция, безусловно, могла оказывать в России революционизирую-
щее влияние. Она давала более правильное освещение револю-
ционных событий и помогала осознавать контрреволюционную
роль царизма. По своему содержанию некоторые зарубежные
письма приближались к формам нелегальной информации.
Подобные случаи, надо полагать, не являлись исключитель-
ной редкостью. Обнаруживались они, чаще всего, довольно
случайно. III отделение о некоторых из них узнавало или от
самих получателей писем, или при исключительных обстоятель-
ствах (смерть адресата). Следовательно, цензурный просмотр
они благополучно миновали.
Отсутствие тщательного просмотра в 1848 г. почтовой коррес-
понденции полностью подтверждается тем, что, как увидим, по
почте же в Россию подчас пересылалась и явно нелегальная ли-
тература, нередко беспрепятственно достигавшая назначения.
Как источник информации о революции 1848 г. исключитель-
ный интерес представляют распространявшиеся тогда в России
нелегальные воззвания, обращения, записки и другие документы,
преследующие цель революционной агитации и пропаганды. Та-
кого рода документов, преимущественно за 1848 г., в делах
III отделения сохранилось несколько десятков. Если даже исклю-
чить территорию польских губерний, то их можно насчитать до 20.
(На территории Царства Польского содержание и формы рево-
люционной агитации и пропаганды отличались особым своеобра-
зием, изучение их тесно связано с прошлой историей русско-
польских отношений и выходит за рамки, намеченные для дан-
ной работы.)
Вопрос о революционной агитации и пропаганде в 1848—
1849 гг. в дитературе до сего времени освещён слабо, и на нём
следует, остановиться подробнее, приведя в ряде случаев текст
малоизвестных документов. Это необходимо не только для полу-
чения более полного представления о путях проникновения к нам
сведений о зарубежных революционных событиях, но и для
уяснения вопроса о степени и характере отражения этих событий
в некоторых частях России.
Агитационные воззвания и листовки в 1848 г. обнаружива-
лись главным образом в пограничных западных губерниях. По-
явились они уже с начала марта, сначала в Прибалтике
(в г. Риге), а с апреля — в Литве (Виленская и Ковенская гу-
бернии) и в юго-западных губерниях Украины (Подольская,
Волынская и отчасти Киевская губерния), где продолжали
упорно распространяться до конца года. Первые документы этого
рода были рукописными, встречались в единичных экземплярах,
явно исходили от отдельных лиц и иногда содержали лишь
кратко формулированные политические лозунги. Вот характерные
случаи.
в Россия в 1848 г.
81
Ё Риге рано утром 3 марта 1848 г. в крытом переходе ка-
федрального собора были приклеены две записки с таким тек-
стом: «Es lebe die Republik Livonia! Niederjnit dem Kaiser!» и на
другой — «Nieder mit dem, Kaiser! Es lebe die Republik» («Да
здравствует Ливонская республика! Долой царя!») L
В г. Ошмяны Виленской губернии 6 и 7 апреля 1848 г. на во-
ротах и дверях некоторых домов (в том числе на доме, где жил
городничий) неизвестными лицами были расклеен^ краткие ру-
кЬписные записки, в которых опровергалось утверждение Нико-
лая I (в манифесте 14 марта), что революция не сокрушит мо-
нархический строй в России.
Сообщая об этом в III отделение графу Орлову, начальник
4-го округа жандармов граф Буксгевден этот документ описывал
так:
«Бумага с надписью на оной большими буквами вроде печатных «хотя
Николай Романов объявил в Манифесте да будет не так; но будет так и должно
быть так». О, чём вашему сиятельству имеют честь покорнейше донести» 1 2.
С начала лета 1848 г., кроме рукописной, появляется уже пе-
чатная агитационная литература. Она распространялась обычно
в Подольской и Волынской губерниях, в уездах, примыкавших
к галицийской границе. Некоторые из этих печатных воззваний
(«Голос света к братьям руснакам») разбрасывались на дорогах
целыми пачками, до 30 штук в каждой, и обнаружены были в
40—50 километрах от границы. Видимо, это были те прокламации,
которые, по сведениям III отделения, печатались тогда в несколь-
ких сотнях экземпляров польскими эмигрантами в Константино-
поле: «одно на русском и французском языках к народу казаков
донских, а другое на малороссийском наречии» 3.
Большая часть всей нелегальной литературы поступала в
1848 г. в Россию, несомненно, из-за границы. В ряде случаев
имеются прямые указания на получение её отдельными лицами
в запечатанных конвертах с заграничной почтой. Таким путём
2 марта 1848 г. рижскому купцу Гарфу было доставлено из Ме-
меля анонимное воззвание «К остзейскому народу», которое он
Добровольно предъявил начальству. В донесении об этом жан-
дармский офицер выражал уверенность, «что не один только
Гарф..., но и некоторые другие в Риге, получали подобные воз-
звания» 4.
Видимо, в конце марта 1848 г. директор одного промышлен-
ного предприятия в м. Белая Церковь Киевской губернии, прус-
ский Подданный Леон Вадкевич, в конверте с частным письмом,
поступившим по почте от его племянника, проживавшего в Прус-
сии, обнаружил рукописное воззвание на немецком языке, обра-
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 4, л. 1 об.
2 Т а м ж е, ч. 5, л. 52.
3 Т а м же, д. 51, ч. 7.
4 Т а м же, ч. 4, л. 2—4. ,
82
1цённое к русскому народу. Вадкевичем это воззвание было сразу
же представлено местным властям — становому приставу *.
С заграничной почтой нескольким, жителям Киева в середине
мая 1848 г. было беспрепятственно переслано печатное воззва-
ние богемских славян от «прагского учёного Ганки» с приглаше-
нием на всеславянский конгресс в Праге, намеченный на 31 мая 1 2.
Воззвание это представили в полицию также сами его получа-
тели.
По почте в начале июня 1848 г. поступили из Берлина два
пространных документа через Тауроген россиенскому помещику
гр. Иринею Огинскому, которые были доставлены адресатом в
жандармское управление. Генерал-лейтенант корпуса жандармов
Миркович дал этим документам такую характеристику: «при-
мерной дерзости и безумства, с несомненною целью вселить де-
мократические понятия и возродить дух безначалия» 3.
Заграничное происхождение некоторой части воззваний под-
тверждается их текстом, который иногда содержит указание или
на место его составления, или на место отправки в Россию. Полу-
ченное в марте 1848 г. в Риге обращение «К курляндскому дво-
рянству» было послано из Данцига 4.
Печатный текст полученного по почте в середине того же
месяца членом Волынского депутатского собрания Шерстетом
обращения «жителей Галиции» к австрийскому императору
был датирован: «Лемберг, 18 (6) марта 1848 года»5 6. Воззвание
«К братьям Россианам», в начале мая 1848 г. переброшенное
сыном австрийского помещика Пейгарта через шлагбаум
у Гусятинской таможни в Подольской губернии, имело в конце
пометку: «Львов, 15 апреля 1848 г.». Тот же текст в июне
1848 г. был обнаружен, видимо, в другом месте (в рапорте
Бибикова к Паскевичу от 19 июня было сказано так: «на черте
границы Проскуровского уезда»), но на нём было помечено:
«Львов, 8 апреля» ®. Воззвание богемских славян, полученное
в мае 1848 г. некоторыми киевлянами, было отпечатано в Праге.
Две агитационные статьи, пересланные в начале июня 1848 г.
через’Тауроген, отправлены были, как уже сказано, из Берлина.
Наконец, пересылка в 1848 г. нелегальной литературы в Рос-
сию из-за границы подтверждается обстоятельствами, при кото-
рых она была найдена, и территорией её наибольшего распро-
странения. Как правило, она появлялась в приграничных мест-
ностях, нередко у самой границы. Были случаи, когда её обнару-
живали при лицах, переходивших через границу. Например,
24 сентября 1848 г. таможенная стража нашла «у еврейского
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 213, л. 19—21.
2 Т а м же, д. 337, ч. 2, л. 213—215 об.
’Таи же, д. 337, ч. 6, л. 86—95.
4 Там же, д. 51, ч. 4, л. 67—74 об.
5 Т а м же, д. 213., л. 7.
6 Т а м же, л. 74—75 и 114—117.
83
мальчика Бокса при переходе его Через грайицу из Австрии» две
записки на еврейском языке и четыре рисунка, пересланные затем
с другой нелегальной литературой из министерства финансов в
III отделение >.
В сентябре же 1848 г. при осмотре перешедшего границу
с Пруссией в Ковен1ской губернии Ш. Бермана у него были най-
дены «запрещённые прусские газеты и печатные листы с эпи-
граммами, карикатурами и разными политическими сочине-
ниями», предназначавшиеся для управляющего Кретингенской
таможней Шмидта 1 2.
Не раз упоминается о том, что агитационные воззвания за-
брасывались в Россию через пограничную линию. Так именно
попал на нашу территорию «Катехизис для солдат» (текст его
приведён ниже, стр. 96—97): он был привязан к камню, с которым
его и перебросили через протекавшую по черте границы р. Об-
руч 3. Не менее показательно, что большая часть выявленной
агитационной литературы обнаружена была пограничной стра-
жей или таможенными чиновниками.
Наряду с этим в значительно меньшем количестве встре-
чаются нелегальные документы безусловно местного происхо-
ждения. Все они исходят от отдельных лиц, выявить которых
органам полицейского надзора, как правило, не удавалось. К та-
ким случаям, кроме упомянутых выше записок, расклеенных в
начале марта 1848 г. в Риге и г. Ошмяны, относится анонимное
письмо, подброшенное в ночь на 23 апреля 1848 г. через разбитое
окно на квартиру поручика таможенного Устилужского отряда
Рубовского. В этом письме (оригинал его написан на польском
языке) говорилось:
«Милостивый государь! Почитая вас человеком опытным (благомысля-
щим), я вознамерился предложить вам следующее: по всей почти Европе
народ свергнул с себя иго деспотизма; неужели и у русских не достанет
смелости пожелать свободы?.. Теперь настало время... Вы имеете в Москве
родных, друзей; бросьте семя, которое ие замедлит принести плод и по пер-
вому обнаруженному вами стремлению' к свободе все народы поспешат к
вам на помощь. Время дорого: спешите же и вы распространять надежду
восстановления свободы на развалинах деспотизма.
Не старайтесь узнать, кто писал это письмо; тщетные поиски ваши мо-
гут только подвергнуть вас большой опасности. Если не желаешь свободы
и отвергаешь направленные к благу твоего отечества советы (которые мно-
гими приняты), сожги, не колеблясь, это письмо и ие мечтай открыть пре-
данных России друзей, которых может быть узнаешь при последнем издыха-
нии под ножом их...» 4.
Невидимому, в России составлено было и воззвание к жите-
лям Киева, распространявшееся в нескольких экземплярах в
этом городе на первых днях пасхи, т. е. в середине апреля 1848 г.
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 6, л. 150—150 об.
2 Т а м же, Доклады за 1848 г., т. II, л. 187—189.
3 Т а м же, д. 51, ч. 6, л. 108.
4 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 6, л. 56—56 об.
84
Оно было озаглавлено: «Русскому православному народу от бла-
гомыслящих соотечественников воззвание». Вот его текст:
«Наконец, и для нас настало время свободы, наконец, и для нас пробил
час мести над нашими притеснителями и тиранами. Все просвещённые на-
роды сбросили уже с себя тяжкое иго, теперь до нас доходит очередь сде-
латься, подобно им, свободными и счастливыми. Свобода и равенство, про-
поведуемые евангелием, водворились уже во всех государствах Европы, одна
только Русь теперь только думает о свершении этого святого дела. Мужай-
ся, великий народ! И ты в скором времени освободишься от цепей твоих;
собери только все силы твои и устремись на врагов с полной уверенностью и
святостью своего дела. Бог с тобою и никакая сила человеческая не в со-
стоянии противиться тебе. — Киевляне! к вам в особенности обращаем речь
нашу. Вы живёте в святом и благом граде, который впал в руки мерзкого
татарина Бибикова >. Ои с любимцем своим низким льстецом Писаревым
угнетает вас всеми мерами, он готов пить кровь вашу, если вы сами не’
образумитесь и не положите предела его дерзости. Не опасайтесь штыков и
пушек, которыми он грозить вам будет. Солдаты русские против русских же
соотечественников не станут; напротив, и они присоединятся к своему наро-
ду, и заодно с ним восстанут против общих врагов ртечества и веры. — Вои-
ны русские! Вас ведут против многочисленных народов единственно потому,
что эти народы желают вашего добра, вашей свободы. Поэтому не верьте
коварным обещаниям и не забудьте, что, сражаясь против них, вы готовите
только для себя самих новые цепи, новые притеснения» 1 2.
По поводу этой листовки Бибиков писал Орлову, шефу жан-
дармов, в отношёнии от 17 апреля № 461: «В первые дни свет-
лого праздника в г. Киеве найдено несколько подброшенных
записок, в которых заключалось воззвание к киевлянам о воз-
мущении. Копию с сего воззвания имею честь при сём предста-
вить. Об отыскании сочинителя сего делаются самые строжайшие
разыскания». Никаких результатов эти розыски не дали, и дело
было закончено. Все остальные попытки революционной агитации
при помощи нелегальных документов в пограничных местностях
России за 1848 г., видимо, связаны с распространением зарубеж-
ной литературы.
Несмотря на заграничное происхождение революционных воз-
званий и аналогичных нелегальных документов, текст их обычно
оригинален и некоторые из них написаны специально для распро-
странения внутри России. Составители их стремились информи-
ровать русское население о заграничных революционных собы-
тиях, агитировали за развязывание революционного движения в
самой России или пытались предотвратить вмешательство цариз-
ма во внутренние дела соседних стран, охваченных революцией.
Все эти черты ясно отражены в приведённом уже тексте воз-
звания к киевлянам. Но они в той или иной мере характерны
почти для всех остальных нелегальных документов такого рода
в 1848 г. Вот несколько примеров.
В воззвании «К остзейскому народу», полученном в Риге
частными лицами не позднее 2 марта 1848 г., по отзыву жандарм-
ского офицера, «говорится о новейших событиях в Пруссии, с
1 Бибиков был в то время генерал-губернатором Киевского округа.
2 Архцв III отделения, 1-я эксдед., 1848, д. 51, ч. 6, л. 36—37.
S-5
угрозой, чтобы Россия не дерзала вмешиваться в их дела, а иначе
будет дан сильный отпор». О поддержке царской Россией реак-
ции в Германии в воззвании сказано:
«Мы знаем её, эту державу, которая так охотно становится между ца-
рями и народами Германии, от ледяного дыхания которой коченеет жизнь,
дружба которой наносит более вреда, чем даже война... Всё это сделается,
страшною истиною в ту минуту, когда совет северного властелина в ушах
нашего короля заглушит голос народа».
Заканчивается текст такой фразой:
«Оружие в руках народов, и народы не обратят этого оружия против
самого себя в союзе с варварами» *.
В другом воззвании — «К курляндскому дворянству» (от чле-
нов общества «Германия»), полученном тоже в Риге, но в конце
марта 1848 г., речь идет об ограниченной якобы цели рево-
люции в Германии. По словам авторов этого документа, герман-
ская революция «не, следует коммунистическим направлениям
и не угрожает миру в Европе. Итак, положение Франции не
должно более тревожить мир, пусть она с соединёнными силами
отличных талантов разрешит трудную проблему «организация
работы». Мы, напротив, будем только иметь в виду развитие соб-
ственного нашего быта» 1 2. К этому документу мы ещё вернёмся
несколько ниже.
Воззвание к русскому народу, пересланное в марте 1848 г. из
Пруссии в м. Белая Церковь Киевской губернии, содержало при-
зыв к восстанию против царизма и сообщало об успехе револю-
ции в Западной Европе:
«Восстань от сна, народ русский! Обрати тот кнут, который доселе
тяготел над тобою, на твоих владык, и пользуйся мгновением, которое пред-
ставляется. Братья ваши, германцы, французы, итальянцы, австрийцы, ча-
стично датчане и бельгийцы, уже проложили себе дорогу; особенно Берлин,
столица Пруссии, ради свободы, много пролил крови. Мы свободны, сле-
дуйте нам, подумайте, что вы люди и что беднейший из вас тоже чело-
век; поступайте с ним, как с человеком; оставьте кнут, обратите его только
против высших н сильных; ибо настал день, в который владыкн должны
трепетать за их постыдные и беззаконные дела»3.
Документ заканчивался предложением способствовать осво-
бодительной борьбе европейских народов и предупреждал об
опасности для царизма вмешательства во внутренние дела стран
революционной Европы:
«Остерегайтесь, русские, быть помехою; будьте более пособниками;
бросьте ваше оружие; не проливайте бесполезно крови против ваших евро-
пейских братьев, которые должны быть свободны. Подумайте: не более как
в пять дней, кроме германцев, станут на ваши границы огромные полчища
французов, которых живейшее желание есть свобода, свобода в Германии, сво-
бода в Польше и самостоятельность государств. В Германии не только
каждый солдат, но и всякий гражданин, ремесленник и крестьянин, воору-
жены. Короли не смеют делать того, что хотят, но должны делать то, что
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 4, л. 7—8 об.
2 Т а м ж е, л. 67.
3 Т а м же, д. 213, л. 20—20 об.
§5
Народ требует; они стоят ниже народа; солдат тогда только может взять
своё оружие, когда прикажут народ или граждане» *.
Распространение на территории Волынской губернии в марте
1848 г. печатного текста обращения «жителей Галиции» к ав-
стрийскому правительству преследовало не только информа-
ционные, но и агитационные цели. В этом обширном документе
обосновывается необходимость национального самоопределения
народов и неотложность отмены феодальных порядков. В заклю-
чение формулируются тринадцать пунктов необходимых со-
циально-политических преобразований в Галиции, которые авто-
рами петиции ожидались от «мудрых распоряжений» император-
ского правительства. В тексте документа прямо указывалось, что
он подписан «помещиками и жителями г. Лемберга», объявляв-
шими себя таким образом представителями всего населения.
Обращение «жителей Галиции» (составлено было в крайне
умеренном тоне, в форме Ходатайства о буржуазных реформах,
так сказать, «сверху», и ясно отражало прежде всего настроения
галицийских помещиков, опасавшихся повторения событий
1846 г., и чаяния буржуазного правопорядка со стороны крупной
городской буржуазии.
В нём сказано, что «несчастные происшествия 1846 года
повлекли за собою такое разъединение между помещиками и
крестьянами, что оно грозит уже совершенным разрушением вся-
ких общественных связей». Та же мысль повторяется при обосно-
вании неотложности отмены феодальных отношений:
«После совершенного и внезапного разрыва в феврале 1846 года пат-
риархальных уз, связывавших помещиков с крестьянами,' сделалось неиз-
бежною необходимостью — уничтожение крестьянских повинностей и кре-
постного права, а также определение прав на недвижимые имущества»1 2.
(курсив мой.—А. Н.).
Именно в этом духе формулирован был и соответствующий
десятый пункт петиции:
«Совершенное уничтожение барщины и всех крестьянских повинностей —
что галицийские помещики приносят в дар своим крестьянам; как равно
совершенное уничтожение крепостного права и обязательств, существую-
щих доселе между крестьянами и владельцами, и самое точное определе-
ние прав на недвижимые имущества»3 (курсив мой. — А. И.).
Не менее характерна для обращения, критика существовав-
ших тогда в Австрийской империи феодальных институтов с по-
зиций осознающих своё нарастающее значение буржуа. В нём
указывалось, что старое судопроизводство .«есть главнейшая
причина упадка кредита», отмечалось, как «недостаточная пред-
ставительность народа имеет последствием незнание истинных
его нужд», говорилось об угрозе «процветанию городов», о гру-
бом произволе Чиновников 4 и т. д.
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 213, л. 20 об. — 21.
! Там же, л. 7 об. —8.
3 Т а м ж е, л. 9.
4 Т а м ж е, л. 1 об. — &
57
Ко всему этому следует добавить, что в документе ясно про-
глядывает намерение обеспечить в Галиции господство польского
меньшинства, представленного здесь в 'первую очередь феодалами-
землевладельцами. Не случайно во главе конкретных пожеланий,
перечисленных в тринадцати пунктах программы, предлагаемой
«жителями Галиции», было поставлено следующее требование:
«Обеспечение польской народности, а вместе с тем удаление всех пре-
пятствий, стоящих на пути развития ее; введение польского языка в учили-
щах, в судах и в государственных учреждениях»
Несмотря на ограниченность этого программного «обращения»
польских помещиков Галиции и львовской буржуазии, в усло-
виях пограничных западных губерний николаевской России оно,
безусловно, могло иметь агитационное значение. Его поло-
жения вполне соответствовали настроениям многих поляков-
помещиков, некоторые пункты общедемократических преобразо-
ваний совпадали с требованиями городского Шляхетства, а
открытая постановка вопроса об отмене крепостного права и
о ликвидации феодальной эксплоатации отвечала горячим 'на-
деждам крестьянских масс.
Именно с этой стороны появление ранней весной 1848 г.
петиции к австрийскому правительству на территории Волынской
губернии сразу было оценено царской администрацией. Киевский
генерал-губернатор Бибиков 17 марта 1848 г. в рапорте на имя
Паскевича писал:
«Посылка эта обнаруживает уже преступное намерение произвести влия-
ние на жителей управляемых мною губерний».
При этом он высказывал вполне вероятное предположение,
что текст этого печатного документа «прислан не к одному, а ко
многим полякам» 2.
Несомненно, информационные цели преследовало также воз-
звание «богемских славян», присланное в мае 1848 г. нескольким
лицам в Киеве. Вот выдержки из этого воззвания:
«Перелом настоящего времени освободил народы И свергнул с них нго,
под конм онн стенали, — перелом этот снял также бремя со многих из нас,
и мы теперь можем выразить словами то, что мы давно уже чувствовали,—
мы можем совещаться и разрешать предметы, долженствующие послужить
к нашему благоденствию...»
«. .. настало время, чтобы н нам славянам собраться, и сообщить друг
другу мысли свои. А потому мы, на основании дошедших до нас с разных
сторон славянских земель желаний, с радостью объявляем, что мы, как пред-
ставители всех славян Австрийской империи, приглашаем всех мужей, поль-
зующихся доверием в народе н принимающих живое участие в нашем пре-
успеянии, пожаловать в древнюю нашу Прагу к 31 мая с. Г. для общего
обсуждений того, что требует благо нашего народа, и как нам в настоящее
время должно действовать.
* Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 213, л. 8 <?б,
® Т а м ж е, л. 5 рб,
Если и прочие славяне, живущие за чертою нашей империи, пожелают
почтить нас своим присутствием, то они, как гости, сердечно нами будут
пр иветствуемы».
Под воззванием подписалось 20 человек, в том числе
гр. Иосиф Тун, гр. Войтех Дейм, Иван Нейберк, Павел Шафар-
жик, Карл Милиш, Вячеслав Ганка и др.
Резкую критику контрреволюционных планов Николая I со-
держал памфлет, пересланный в начале июня 1848 г. из Берлина
помещику Россиенского уезда графу Огинскому. Автор памфлета
Лейде Брандт в форме личного обращения к русскому царю об-
винял его в намерении «произвести с прусскими войсками второй
«калишский манёвр», вооружённой силой подавив революцию в
Пруссии. «Это будет забавная комедия, — продолжал Брандт, —
для потехи государей, которых троны от ветхости начинают ко-
лебаться. Это будет средство не только подавить республикан-
ское движение в Германии, но совершенно уничтожить его...»
Усматривая агрессивность намерений Николая I в таких фак-
тах, как совещание в Лондоне русского посла с прусским прин-
цем Людовиком-Филиппом и Меттернихом и в пребывании
прусских принцев в Познани, Брандт заканчивает своё письмо
следующим образом:
«Впрочем, вы хорошо знаете, что не для охранения своего государства, но
для спасения' прусского трона вы поставили ваших рабов, которых можете
поворачивать по вашему произволу, если только произвол свят так точно, как
ваше мнение, что на главы царей возлагаются короны «божиею милостью».
Но мы думаем об этом совершенно иначе; думаем, — что цари обязаны при-
обретению тронов своей силе, жестокости и тогдашней глупости наро-
дов. И то и другое теперь изменилось. Сила царей ослабла и глупость на-
родная исчезла; они существуют только в стране кнута, и повелитель этой
страны желает употребить то и другое на угнетение свободных наций. Про-
сим пожаловать, государь! Присылайте к нам только ваши бессмысленные
творения (ибо человек, допускающий до себя кнут, — есть скот). Мы будем
их принимать так, как они заслуживают: дубинами и штыками. Времена раб-
ства миновали!» 1 2.
Ряд агитационных документов в юго-западных украинских
губерниях в 1848 г, был посвящён прославлению независимости
Польши и предсказывал скорое её освобождение. Видимо, они
были рассчитаны на широкое распространение, так как написаны
в форме стихотворений, молитв и песен. В тексте одного из таких
стихотворений, найденного летом 1848 г. около границы в Про-
скуровском уезде Подольской губернии, имелась, между прочим,
такая строфа (перевод с польского):
«Но недолго, гордый царь!
Близок час, он ударит,
Тебя утащут адские духи,
Царство твоё воспылает!»3
1 Архив III отделения, 1-и экспед., 1848, д. 337, ч. 2, л. 213—215 об.
2 Т а м же, ч. 6, л. 86—95.
3 ТйМ Ж е, д. 51, ч. 6, д, Ц7,
89
Образцы печатных воззваний, распространявшихся в
1848 году на территории Подольской и Волынской губерний.
(Архив III отделения, 1-я экспед., 1848 дело № 51, часть 6, листы 147, 148,155, 157.)
Прославление свободной Польши, написанное в виде
молитвы, в начале мая 1848 г. было подброшено дворянином
Хенцинским на квартиру житомирского полицмейстера. Это был
редкий случай, когда полиции удалось установить конкретного
виновника распространения нелегальных документов. Но для
Хенцинского это дело закончилось, повидимому, без особых не-
приятностей. В деле III отделения сделана лишь пометка, что
он до того «ни в чём предосудительном не замечен» ’.
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 8, Л. 84—85.
Особо следует рассмотреть группу агитационных документов,
тоже связанных с вопросом о восстановлении Полыни, но более
сложных по своему содержанию. Составители их ставили перед
собою совершенно определённые тактические цели и приспосаб-
ливали тексты воззваний к особенностям классовых и националь-
ных противоречий, крайне обострённых в то время на Украине.
Уже с начала мая 1848 г. в Подольской губернии была сде-
лана попытка распространять воззвание «К братьям Россиянам»,
призывавшее всех русских к объединению с поляками для борь-
бы за свободу. Написано оно стихами на польском языке и за-
канчивается следующим обращением: «Кому это достанется, тот
пусть переводит на русский язык, — если он поляк и любит сво-
боду, братство и равенство, пусть распространяет между Рос-
сиянами». Вот отрывки из текста этого воззвания в русском пере-
воде, сделанном в III отделении:
«... Перестанем воевать с собой, Россиане, —
Два близкие народа, великие и благородные,
В вечное посмеяние потомства
Ведут между собою долголетний бой.
Братский народ! Мы ничего не желаем,
Кроме счастия себе и тебе взаимно,
Мы стремимся к счастию всех народов;
Их ради расстаёмся с отечественною страною...
... Поля Остроленки
Будут памятником славы нашего мужества;
Там польская рука с русскою схватилась
И обе пребыли одинаково стойкими.
О братья наши, должно ли же нам эту храбрость
Обращать к взаимному истреблению?
Лучше же свяжем ее единства узами,
Для взаимного счастия и спасения народов.
Обнимемся, братья Россиане,
Пусть нас по долгом и кровавом разладе,
Тем искреннейшая обнимет любовь,
Тем прочнее дружба заключит в своё лоио.
Как это? Ненависть, либо указ безумный,
Должны останавливать восстание новых времён,
К вечному согласию и защите народов
Вызываем вас, братья Россйаие!
Да здравствует свобода польская и российская!
Львов, 15 апреля 1848 г. >».
Призыв к русскому народу о совместной с польским народом
борьбе за общую свободу вполне понятен в напряжённой обста-
новке начала 1848 г. Он являлся существенной частью общего
плана восстановления независимой Польши, который был неосу-
ществим при сохранении самодержавно-крепостнического строя
в России и без поддержки русского народа, угнетаемого тогда
1 Архив Ш отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 6, л. 74—75,
91
царизмом. Не случайно, как уже выше отмечалось, текст той же
самой прокламации вновь был обнаружен на пограничной тер-
ритории России примерно через полтора месяца — в середине
июня 1848 г. Подобные обращения к русскому народу публикова-
лись в заграничной печати, ещё начиная с марта 1848 г. Так, на-
пример, в познанской газете «Газета польска», по крайней мере
за два месяца до проникновения в Россию рассмотренной выше
прокламации, было напечатано «Воззвание к братьям русским».
Авторы его призывали русских последовать примеру западно-
европейских народов и сбросить с себя иго монархии Николая I.
«Ужасный деспотизм разрывает внутренность вашего отечества, ужасный
деспотизм довёл вас до позорного мрака; он, наконец, покрыл вас позором
в глазах света и превратил знамя ваше в знамя отвращения в глазах запад-
ных народов. Слышали ли вы единогласный, через всю Европу раздавшийся
крик ненависти н презрения к вам? Нет, не к вам, русские, вас не знают!
Знают только бешеную сатанинскую власть, порабощающую вас; знают только
лёд Сибири, кнут ваших палачей, убийственные рудники Урала. Русские!
Сила и власть ваших тиранов, ваше бедствие, ваш позор — всё это следствие
вашей слепоты. Да прозрят ваши глаза, да востребует ваш народ свои пра-
ва— ив одно мгновение он разрушит дьявольское создание векового деспо-
тизма! Русские! Мы приглашаем вас сражаться вместе с нами за свободу,
за просвещение, за наше и ваше счастье! Да схороним мы навеки в степях
Сибири азиатский деспотизм» *.
Ближайшие месяцы, однако, показали, что при помощи ряда
чрезвычайных военных и полицейских мероприятий Николаю I
удалось укрепить самодержавную власть и подавить в стране
отдельные попытки поляков начать борьбу за свою национальную
независимость. Расчёты на революционный взрыв в самой Рос-
сии не оправдались. Этим, видимо, объясняется новая тактиче-
ская установка в прокламациях для революционной агитации в
России, намеченная польскими эмигрантами с осени 1848 г.
В конце сентября в сравнительно широких масштабах — сразу
на территории двух пограничных губерний (Подольской и Во-
лынской) — стало распространяться в десятках экземпляров пе-
чатное воззвание. Оно предназначалось только для украинского
крестьянства и отличалось совсем иным содержанием.
Новое воззвание озаглавлено «Голос света к братьям русна-
кам» 1 2 и напечатано «польскими буквами» на украинском языке.
Основная цель его заключалась в том, чтобы поднять на восста-
ние против самодержавного режима украинский народ и до-
биться восстановления Польши в границах 1772 г. Учитывая
классовые противоречия на Украине между массой крестьянства
и польскими помещиками, воззвание призывало «руснаков» к
сближению с поляками, объявляя украинский и польский народы
«детьми одной матери» и противопоставляя их русскому народу.
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 337, ч. 6, л. 42—43.
2 В делах III отделения заголовок этот иногда переводится не точно —
«Вселенский голос к братьям руснакам» (см. Архив III отделения, 1-яэдспед.,
1848, д. 51, ч. 6, л. 133),
92
Для доказательства этой мысли авторы прокламации риск-
нули пойти по пути явной фальсификации истории. Замалчивая
захват территорий русских княжесТв литовскими и польскими
феодалами в XIII—XVI веках, они «Великую Польшу» — «от
Чёрного до Белого (!) моря и от Днепра до Карпатских гор» —
объявляли искони существовавшим государством. По их утвер-
ждению, в Польше тогда якобы «не было ни барина, ни крепост-
ного,— не было рабства». Больше того, активных борцов против
свирепой феодальной эксплоатации украинского крестьянства
польскими помещиками — запорожских казаков и их вождей,
включая Дорошенко, они именовали «руснаками» и «братьями
поляков», которые будто бы «защищали мать Польщу». Жизнь
украинцев в панской Польше они рисовали как сплошную идил-
лию: по их словам, те же запорожцы «заседали в Сенате с
братьями поляками и вашими русскими архимандритами и сове-
щались о счастии наших поляков и руснаков».
Не менее тенденциозно в этом воззвании освещены причины
распада феодальной Польши и присоединения Украины к Рус-
скому государству. Искусственно сближая ход событий и обойдя
весь XVII век, составители прокламации пишут:
«Русские боялись, чтобы свобода, которою пользовались поляки и рус-
наки, не закралась и к ним. Царь и вельможи русские страшились, чтобы
их крепостные не пожелали быть свободными, как в Польше. ...Сам чорт
шепнул им в ухо, что следует для этого поссорить меж собою руснаков и
поляков, разделить их силы и потом завоевать... С того времени поляки и
руснаки живут в раздоре, с тех пор настали барщина и рабство... Москаль
наводнил войсками всю Польшу и Украину и наслал на нас заседателей,
исправников и разных чортовых ярышек...»
После столь сомнительных «экскурсов» в историю, тщательно
умалчивая при этом о классовых противоречиях в феодальной
Польше между польскими панами и крестьянами-«руснаками»,
воззвание вдруг начинает всячески обелять и оправдывать...
украинских помещиков, объявляя виновником крепостнического
гнёта на Украине исключительно лишь царское правительство:
«Крестьяне проклинали помещиков, а помещики царя и его чиновников,
потому что крестьянин видел только помещика, а не видел царских чинов-
ников, которые приказывали помещику терзать своих крестьян...»
Помещики на Украине (теперь воззвание их уже не называет
в тексте «братьями» крестьян-руснаков), оказывается, прямо го-
рят желанием... освободить своих крестьян, за что наиболее не-
терпеливых помещиков царь приказывает «заключать в оковы и
ссылать в Сибирь».
«Царь знает, — говорится далее в тексте,—что громада великий чело-
век! Он знает, что если помещики помирятся с крестьянами и восстанут
вместе, то загонят москаля за синее море и снова сделают Польшу великою
и свободною, где не будет ни помещика, ни крепостного, где все будут
равны».
В доказательство этого прокламация пишет:
«Солнце свободы уже взошло! Галицийские помещики освободили уже
своих крестьян от барщииы,—там нет уже рабства и все равны. Все поме-
93
Щйкиуже 20 лет как хотят даровать вам барщину (т. ё. Хотят отказаться
от неё. — А. Н.) и сделать свободными, но царь запрещает».
Отсюда делается вывод:
«Громада великий человек! Вы это знаете; подайте друг другу руки, со-
единитесь с помещиками и через месяц ни одного москаля не будет на ва-
шей земле, будете пользоваться свободой, какой наслаждается весь мир;
потому что в целом мире, исключая России, нет ни барщины, ни рабства.
Итак, к делу! Только дружно! Изгоним москаля и будем свободны!» '.
Воззвание к «руснакам» — любопытный нелегальный доку-
мент 1848 г. Рассчитанный на массовую агитацию, он не мог не
учитывать остроты классовой эксплоатации на Украине, ослож-
нённой существовавшим тогда национальным антагонизмом
между украинским крестьянством и помещиками-поляками.
Стремясь поднять массу крепостных крестьян на восстание,
авторы воззвания замалчивают непримиримость социальных про-
тиворечий на Украине и путём фальсификации прошлой истории
украинского народа и его положения к середине XIX века при-
дают всей прокламации заострённый «антирусский» характер.
Как увидим в следующей главе, почвы для подобной демагогиче-
ской агитации в 1848 г. на Украине не было. Зарубежные револю-
ционные события 1848—1849 гг. способствовали усилению основ-
ных классовых противоречий феодального общественного строя в
России, которые и определяли поведение и настроения как кре-
стьянских масс, так и класса помещиков-землевладельцев в целом.
Рассмотренный агитационный документ для взглядов зару-
бежной польской эмиграции был, однако, типичен. Тот же харак-
тер носила рукописная басня, озаглавленная «Ястреб и курицы»,
распространявшаяся в сентябре же 1848 г. в деревнях Подоль-
ской губернии. По словам чиновников III отделения, в этой
басне «под аллегорией ястреба, желающего возбудить раздор
между курами, чтобы легче их пожрать, представляются дей-
ствия правительства, желающего поссорить поляков и русинов,
чтобы легче (было) лишить свободы тех и других».
Характерно, что для широкой пропаганды, в сущности, тех же
взглядов, что и в воззвании «к руснакам», в данном случае при-
нята столь доходчивая форма, как текст басни. В конце её,
кстати, имелась следующая приписка: «Любезный Юлиан, рас-
пространяй эту басню, бог тебя за то наградит: в моих близ ле-
жащих деревнях она обращается уже в нескольких экземпля-
рах» 2 (курсив мой. — А. И.).
Своеобразие местных, отличительных особенностей социаль-
ных противоречий учитывалось в нелегальной литературе 1848 г. и
в! Прибалтике. Упоминавшееся ранее воззвание «К курляндскому ,
дворянству», пересланное в марте 1848 г. в Ригу из Данцига от
1 Архив III отделения, 1-яэкспед., 1848, д. 51, ч. 6, л. 133—136, 147—148 об.
5 Там же, л. 154—154 об.
94
общества «Германия», преследовало цёль не Только сообщений
остзейским немцам, что «умеренная» германская революция не
повинна в «коммунизме». Основной его задачей являлось разо-
блачение порочности ориентации прибалтийских помещиков на
царское самодержавие и разъяснение гибельности их узко клас-
совой- политики в отношениях с коренным населением — латы-
шами и эстонцами.
Воззвание прямо указывало: «В дворянстве преимущественно
за|ключено там германство, а дворянство стоит за Россию, коль
скоро она польстит ему» (курсив мой. — А. И.). «Доколе кре-
стьянин не приобрёл собственной наследственной почвы, и с тем
вместе родины, — каждый день доводит вас ближе к погибели».
Установив, что «остзейские провинции» не способны при таком
положении к нормальному развитию, и указав на бессмыслен-
ность борьбы революционной Германии «для их спасения», соста-
вители документа делали следующий вывод:
«.. .позднейшее потомство напишет в толстых фолиантах: «Если бы не-
мецкое дворянство в остзейских провинциях не было ослеплено русскою
ласкою и ошеломлено оцепенелым эгоизмом; если бы оно подало руку по-
мощи без вести пропавшим эстам и латышам; если бы оно из ревности ие
отделилось от горожан и если бы оно не почивало на ложе без ночного покоя,
то нынешние русские губернии Митава, Юрьев (Дерпт) и Ревель составляли
бы сильное, самостоятельное и свободное национальное единство» к
Как видим, это воззвание, несомненно, верно учитывало слож-
ную социальную среду в прибалтийских губерниях. Оно отме-
чало остроту классового антагонизма в Прибалтике, усиленного
различием в национальной принадлежности пришлого здесь
элемента — помещиков-немцев (потомков «псов-рыцарей», за-
хвативших ливонские земли) и исконных местных земледель-
цев — латышей и эстонцев, обезземеленных помещиками. Воззва-
ние правильно указывало, что остзейское немецкое дворянство
исключительно реакционно и служит царизму «не за страх, а за
совесть», находя со стороны царского самодержавия последова-
тельную защиту их классовых интересов.
Авторы воззвания, видимо, и не возлагали больших надежд
на своё обращение «К курляндскому дворянству» и сразу апел-
лировали «к суду истории». Они ограничились установлением
фактов и опорочили один из главных предлогов для возможного
тогда, казалось, вмешательства Николая I в германские события,
указав, что выступление извне за развитие революционного дви-
жения в Прибалтике бессмысленно. Для умеренных буржуазно-
конституционных кругов Германии такая позиция характерна,
как'характерно их обращение не к эксплоатируемому крестьян-
ству, а к реакционным остзейским помещикам. Ниже мы увидим,
что в 1848 г. Николай I явно усилил своё покровительство дво-
рянству Прибалтики.
* Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 4, л. 67—74 об.
95
Документ совершенно ийоГо типа ироний летом 1Й4§ г. в По-
граничную местность Литвы и Прибалтики. Это было револю-
ционное воззвание, написанное стихами на польском языке, при-
зывающее крестьян к беспощадному истреблению немцев. Вот
его русский перевод:
«Братья! немедленно вооружайтесь косами на войну, для освобождения
Польши от рабства; долее ждать мы не хотим, и потому собирайтесь толпа-
ми все, да низвергнем врага нашего,— немцев! Разбойничайте, расхищайте,
вешайте, жгите, — пусть враги наши умирают в жестоких муках, и того, кто
будет вешать немцев-собак, вознаградит господь! Я, пробст, с твёрдостию
обещаю вам царство небесное. Всякое прегрешение будет отпущено, даже
самое обдуманное убийство, тем, кто будет всюду содействовать свободе
Польши; но проклятие тому, кто будет у нас защищать Германию. Польша
должна существовать, папа и господь бог дали нам надежду; Россия (т. е.
царизм. — А. Н.) и Пруссия исчезнут. Да здравствует знамя Польши!..
Подписал пробст
Васалевский» ’.
Доносивший 8 июня 1848 г. о появлении этого документа жан-
дармский офицер сообщал, что текст его является копией весьма
распространённой тогда в Пруссии прокламации, которая была
напечатана и в газетах. Таким образом, в этом случае мы имеем
дело не с оригинальным текстом, написанным специально для
распространения в России. Однако отбор его из массы загранич-
ных прокламаций того времени следует признать довольно удач-
ным. В условиях засилия немецких помещиков в Прибалтике и
отчасти в Литве он мог получить сочувственный отклик со сто-
роны местного крестьянства.
Наконец, к числу тоже неоригинальных, видимо, документов
принадлежит «Катехизис для солдат», заброшенный, как уже
говорилось, летом 1848 г. через пограничную с Галицией р. Об-
руч. Текст его весьма любопытен, написан в оригинале на
«южно-русском наречии польскими буквами»; русский перевод
этого пространного документа даётся в отрывках.
«солдатский катехизис, почерпнутый из немецкого
сочинения, присланного из вены
Капитан приказал капралу испытать немецкого солдата, узнал ли он
основательно, служа уже несколько лет в войске, в чём состоит долг сол-
дата. Капрал этот испытывал солдата следующим образом:
Капрал. Можно ли назвать человеком того, кто рабски служит дру-
гому? , . , I II ! I ' sfij'l aid
Солдат. Нет, это не человек, а скотина...
Капрал. А как ты назовёшь народ, который не умеет устроиться, в
котором нет единства, который не слушает своих братьев, подающих хоро-
шие советы, а доносит об этом всё уничтожающему врагу?
Солдат. Такой народ называется стадом дурных скотин...
Капрал. Что такое императорское величество?
Солдат. Это предрассудок, посредством которого обманывают людей
угрозами, как скотов, сгоняют в одно место и обдирают. Величество же.
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 337, ч. 3, л. 74—74 об.
96
т. е. император, король, киязь, — это такой человек, которого нужно кормить
миллионами, собираемыми посредством податей, для того чтобы он лучше
мог обижать людей; из этого же он должен ещё содержать и кормить вой-
ско, для того чтобы иметь возможность повесить каждого, кто бы сопро-
тивлялся его злоупотреблениям. t
Капрал. Что же такое министры, генералы, губернаторы, старосты и
другие чиновники?
Солдат. Это императорские, за наши деньги, наёмники, которые по-
могают ему угнетать и без милосердия обдирать людей, а сами откармли-
ваются, как кабаны, и за то, что обдирают народ, требуют, чтобы их назы-
вали отцами народа и отечества.
Капрал. Что значат крестики и звёзды, которые носят на груди неко-
торые из этих палачей?
Солдат. Это значки за обиды, которые они или сами причинили наро-
ду, или к тому присоветовали.
Капрал. Ты основательно всё понимаешь, брат мой, дай мие руку для
сердечного пожатия. Но ты должен ещё сказать, что такое солдат?
Солдат. Этого я ещё твёрдо не знаю и должен подумать. Мне ка-
жется, что солдат тогда добрый человек, когда находится в своём отечестве,
потому что ему незачем быть в чужих краях, когда он охраняет спокойствие
и порядок, старается, чтобы право, установленное н учреждённое всеми
людьми, было свято соблюдаемо, выгоняет из отечества чуждого врага, ко-
торый пытается обижать людей и нарушать мир. В таком случае обязан к нему
почтением весь свет, который не забывает, что такой солдат жертво- .
вал для него своею жизнью, и потому воздаёт ему честь во время жизни и
после смерти; тот же солдат, который по приказу старших идёт в чужой
край, для того чтобы обижать невинных жителей и разграблять их имуще-
ство, или же помогать палачам собственных братьев в своём отечестве угне-
тать и обдирать, такой солдат называется разбойником и достоин висеть иа
высокой виселице.
Капрал. Славно сказано, сын мой. Объясни же мне, что ты должен
сделать, если тебе прикажут стрелять в чужой народ, который столько же
виновен перед тобою, сколько твой собственный?
Солдат. Каждый солдат должен в таком случае соединиться с наро-
дом и застрелить тех, которые дают ему постыдное приказание стрелять
в братьев...
Капрал. Как называется похвальное действие, посредством которого
народ, избавившись от палачей, делается свободным?
Солдат. Такое действие называется революциею.
Капрал. Тогда уж не будет никаких старших и чиновников?
Солдат. Будут, потому что без них не было бы порядка, но народ
для этого изберёт сам из среды себя честнейших людей; напишет для себя
и для них законы, которые все должны будут исполнясь. Если же кто из
избранных чиновников окажется неспособным, то народ изберёт другого.
Затем капрал и солдат обнялись, от всего сердца поцеловались и на-
чали кричать: «Да здравствует народ! Да здравствуют такие законы и такие
чиновники! Да здравствует народный совет н народная гвардия!»
В III отделение этот документ попал из двух источников. Пер-
вый его экземпляр доставлен 24 июня 1848 г. через департамент
внешней торговли министерства финансов и имеет карандашную
пометку самого гр. Орлова: «Катехизис для солдат стоит прочи-
тать, он доказывает, как стараются развратить армию в Ав-
стрии». Другой экземпляр его поступил от киевского генерал-
губернатора Бибикова значительно позднее (при отношении от
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 6, л. 108, 110—112,
124—128 об.
7 Россия в 1848 г.
97
29 июня). Этот список и был доложен Николаю I. При нём в
деле имеется карандашная записка гр. Орлова: «Не угодно ли
вашему величеству прочитать подброшенный на галицийской гра-
нице на берегу р. Обруча и найденный пограничной стражей с
камнем, к которому ой был привязан, переведённый с немецкого
из Вены на польский, а с польского на русский язык «Катехизис
для солдат». На этой записке Николай написал: «Достойно со-
чинителей».
Во всей этой переписке подчёркнуто лишь иностранное проис-
хождение этого документа и совсем не учтён его агитационный
характер.
К лету 1848 г. Николай I успел перебросить к западным гра-
ницам огромное количество войска, которое образовало сплош-
ной кордон от берегов Балтики до Чёрного моря и могло быть
двинуто на подавление революционного движения в пограничных
губерниях и готовилось по первому приказу силою подавить ре-
волюцию «в сопредельных дружественных державах».
Вполне естественной была мысль развернуть среди русских
войск революционную агитацию. Как мы видели, в «Воззвании
к киевлянам» выражалась уверенность, что «солдаты русские
против русских же соотечественников не станут; напротив, и они
присоединятся к своему народу и заодно с ним восстанут про-
тив общих врагов отечества и веры», и содержался прямой при-
зыв не участвовать в контрреволюционных походах против сво-
бодных народов.
В такой обстановке использование «Катехизиса для солдат»
как агитационного документа следует признать вполне возмож-
ным.
Ближайшее рассмотрение «Катехизиса» даёт основание пола-
гать, что если он и не специально изготовлен для агитационной
цели среди русских войск (тогда заголовок его надо признать
выдуманным), то во всяком случае он весьма удачно выбран из
массы аналогичных документов. В самом деле, в одном месте
там проводилась мысль о недопустимости наступательной войны
для «честного солдата». Это место при общем революционном
характере листовки весьма уместно и целесообразно в агитацион-
ном документе, предназначавшемся для русских солдат, собран-
ных по повелению императора, чтобы раздавить революцию. Уди-
вительно то, что на эту сторону не было обращено достаточного
внимания. Возможно, это объяснялось очень непрактичным спо-
собом распространения документа, так как обстановка, в кото-
рой он был обнаружен, исключает мысль о серьёзно поставлен-
ном деле агитации среди солдат в данном случае и носит харак- ч
тер индивидуального мероприятия, произведённого весьма не-
искусно.
При всём этом нет никаких оснований переоценивать агита-
ционное значение нелегальной литературы для России в 1848 г.
Во-первых, более или менее 'систематически она распространя-
ла
лась лишь в пограничных губерниях. Во-вторых, как правило,
она составлялась за рубежом и обычно не учитывала основных
классовых противоречий в крепостной России. В-третьих, рас-
пространялась она одиночками, не имеющими ни за границей,
ни, что особенно важно, в России организационного центра.
Но информационное значение этой нелегальной литературы
совершенно бесспорно. Она приносила живые и яркие вести о
заграничных революционных событиях, волновавших многих со-
временников в России, сообщения о которых тщательно контро-
лировались правительством. Она нередко касалась острых поли-
тических тем, строго запретных в условиях полицейского террора,
установленного Николаем I.
Как видим, даже сохранившаяся до нас нелегальная литера-
тура 1848 г. в пределах России довольно обильна и весьма раз-
нообразна. При этом следует иметь в виду, что в действитель-
ности она, конечно, была несравненно многочисленнее. До III от-
деления доходила лишь некоторая часть её, что признавалось
самими жандармскими чиновниками. Жандармский подполков-
ник Елчанинов из г. Каменец-Подольска 27 марта 1848 г. на это
прямо указывал, отмечая «стремление галициан распространить
у нас брошюры и разные письма, что, впрочем, неуловимо по
близости к нашей границе» '.
Характерно также, что в подавляющем большинстве случаев
агитационные документы становились известными агентам поли-
тического надзора или от солдат и чиновников, или от отдельных
гражданских лиц, по разным мотивам доставлявших полученные
или найденные документы в органы полиции. При желании по-
добные факты, видимо, легко было сохранить в тайне, даже если
нелегальные документы поступали по почте. Отсутствие в России
в 1848 г. систематического и тщательного цензурного просмотра
заграничной корреспонденции подтверждается и на этот раз мно-
гими случаями.
Подводя итоги по данной главе, можно сделать следующие
выводы.
Источники проникновения в Россию сведений о революции
1848 года были довольно разнообразны и обеспечивали нередко
сравнительно полное и подробное представление у русских лю-
дей о зарубежных революционных событиях. Реакционное осве-
щение этих событий в правительственных извещениях й в под-
цензурной печати отчасти исправлялось и дополнялось сведе-
ниями, получаемыми в частном порядке и даже нелегальной
информацией. К тому же некоторые столичные газеты подчас
давали своим читателям детальное представление о зарубежной
политической хронике. Недооценивать информационное значение
русской периодики того времени было бы ошибкой.
1 Архив III отделения, I-я экспед., 1848, д. 337, ч. 2, л. 40.
S>9
Известия о революции 1848 года имели в России широкое рас-
пространение. О самом факте революционных переворотов в
Западной Европе известно было повсюду. Об этом правитель-
ством сообщалось по случаю призыва в армию бессрочно-отпуск-
ных, в «воинственном» манифесте Николая I от 14 марта 1848 г.,
при объявлениях об очередных рекрутских наборах и при выпуске
новых серий кредитных билетов, наконец, в сообщениях об интер-
венции царизма в революционную Венгрию. Такого рода изве-
щейия, безусловно, привлекали к себе всеобщее внимание, спо-
собствуя проникновению и распространению вестей о револю-
ционных переворотах на Западе среди народных масс даже отда-
лённых внутренних губерний. ;
Особенной полнотой и разносторонностью отличались изве-
стия о революции 1848 года в крупных городах, прежде всего
в столицах. Жители Петербурга и Москвы имели сравнительно
большие возможности получать не только официальную, но и
частную политическую информацию. Здесь было легче достать
немногие иностранные периодические издания, допускавшиеся в
Россию. Крупнейшие русские газеты того времени издавались
также в столицах и, конечно, легче доходили до массы местного
городского населения. Столичные жители имели и более постоян-
ные связи с заграницей — в Москву и Петербург поступала
почти половина всей частной заграничной корреспонденции.
Несомненно полнее были сведения о зарубежных револю-
ционных событиях 1848—1849 гг. в западной части Европейской
России, особенно в пограничных губерниях. Исключительно боль-
шое значение при этом имели источники частных сообщений.
Здесь же наибольшее распространение получила и нелегальная
информация.
Известия о революции 1848 года в большей или меньшей сте-
пени доходили до всех классов и социальных групп населения
николаевской России. Наиболее полной информацией, разумеет-
ся, располагали представители господствующего класса, прежде
всего столичное дворянство, а также разночинная интеллигенция
Петербурга и Москвы. К тому же прогрессивная часть русской
интеллигенции была наиболее подготовлена для более правиль-
ного понимания происходивших в Западной Европе революцион-
ных событий и могла критически относиться к официальному
освещению их в правительственных выступлениях и в подцензур-
ной печати.
Представления о революции 1848 года в западноевропейских ,
странах среди крепостного крестьянства и в массах городской
бедноты обычно основывались на туманных извещениях прави-
тельства и ещё более затемнялись контрреволюционными разъяс-
нениями крепостников, чиновников и духовенства. При таком
положении неизбежно должны были в 1848—1849 гг. получить
распространение массовые толки и слухи, порождённые потреб-
200
ностью со стороны народа осознать доходившие до него смутные
известия.
Большей ясностью и конкретностью и в данном случае
должны были отличаться сведения о революции 1848 года в по-
граничных губерниях. Местные жители поддерживали здесь лич-
ные связи с населением соседних стран, охваченных революцией,
нередко сами переходили границу, часто встречались с прибывав-
шими в Россию очевидцами, непосредственно наблюдавшими
жизнь в революционной Европе. Могла оказывать здесь влияние
на население и нелегальная информация.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
КЛАССОВАЯ БОРЬБА В РОССИИ И РЕВОЛЮЦИЯ 1848 ГОДА
Переходя к вопросу об отражении западноевропейских рево-
люционных событий 1848—1849 гг. йа внутреннем положении
России, следует прежде всего остановиться на том, в какой мере
эти события могли сказаться на непрерывно нараставшем в нико-
лаевской России массовом освободительном движении крепостных
крестьян.
Косвенное указание на связь крестьянского движения в
1848 г. с революционными событиями в Западной Европе можно
усмотреть в его территориальном распространении. Оказывается,
из общего количества 70 случаев учтённых тогда в III отделении
крестьянских выступлений только 30 случаев относились к вну-
тренним губерниям, а остальные 40 падали на «западные губер-
нии».
Правда, на территории некоторых украинских, белорусских
и литовских губерний действовали тогда дополнительные вну-
тренние причины, вызывавшие усиленное крестьянское движение
ещё накануне 1848 г. Важнейшей из них было введение «инвен-
тарных правил». В сводной обзорной записке по 4-му округу
корпуса жандармов за 1847 г. сказано:
«.. .введение инвентарей, строгие следствия по жалобам крестьян заро-
дили в них дух какой-то самостоятельности, не совсем безопасной, если не
укротить его стремления в самом начале; поселили мысль, что всё это де-
лается в намерении скоро освободить их от крепостного состоянии и что
земля, лес и всё, чем ныне наделили их помещики, с того времени будет
их собственностью. Трудолюбивые крестьяне от ограничения самовластия с
ними помещиков сделались благополучнее; ио праздные, преданные пьянству
ещё беспечнее, ещё смелее и даже в нетрезвом виде ещё дерзче» К
В этой связи за 1847 г. по восьми губерниям 4-го жандарм-
ского округа было зарегистрировано 18 крестьянских выступле-
ний (по 4 случая в Подольской и Ковенской губерниях, по 2 в
Виленской, Волынской, Киевской и Минской и по 1 случаю в
Гродненской и Могилёвской) 1 2.
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. ПО, л. 8—8 об.
2 Т а м ж е, л. 2.
101
Однако для 1848 г. инвентарную реформу едва ли можно счи-
тать решающей причиной необычного подъёма крестьянского
движения в западных губерниях. В этом году волнения крестьян
по случаю введения инвентарей, видимо, начали спадать. Отчёт
министерства внутренних дел, например, считает, что в 1848 г.
инвентарные правила вызвали выступления крестьян только
в одиннадцати имениях, причём девять таких случаев приходи-
лись на одну Киевскую губернию *. Последнее, по материалам
специального расследования жандармских офицеров, объясня-
лось тем, что в этой губернии инвентари заметно ухудшили поло-
жение крепостных, в частности возложив на них «через меру
тягостные уроки барщины» 1 2. Следовательно, даже по официаль-
ным объяснениям, большая часть крестьянских выступлений
1848 года требует иного объяснения.
Ко всему этому следует добавить, что повышенная активность
выступлений крепостных в 1848 году против тягот инвентарных
обязательств в той же Киевской губернии могла быть вызвана
общим усилением, антикрепостнических 'настроений среди угне-
тённых народных масс николаевской России в условиях напря-
жённого внутреннего положения 1848—1849 гг.
Необходимо также учитывать крайне неблагоприятную обета-
новку для освободительного крестьянского движения в те годы
именно в западных губерниях. На их территории с весны 1848 г.
стали сосредоточиваться огромные массы царских войск и за на-
селением введён был" особенно суровый административно-поли-
цейский надзор. Есть основания полагать, что при обычном адми-
нистративном управлении крестьянские выступления в 1848 г.
В прибалтийских, литовских, белорусских и украинских губер-
ниях были бы ещё более значительными.
В самом деле, трудно предположить, чтобы заграничные ре-
волюционные события не привлекли внимания крепостных кре-
стьян России, особенно в западных губерниях. Вести об этих со-
бытиях доходили в России, как мы знаем, до широких народных
масс. Всенародное, хотя и неясное, оповещение давалось о них
в манифестах самого царя. Неоднократные призывы в армию
порождали упорные толки о непонятной войне (с каким именно
государством она наиболее вероятна, об этом долгое время
было неясно и самому Николаю I) и непосредственно косну-
лись многих семей. Панические настроения помещиков, как
1 увидим ниже, бросались в глаза. Чрезвычайные правительствен-
ные распоряжения по охране «порядка» и массовое передвиже-
ние войск возложили новые стеснительные Тяготы в первую оче-
редь на население пограничной полосы, которому было хорошо
известно об отмене крепостного права в соседних государствах.
1 В. И. Семевский, Крестьянский вопрос в России в XVIII и в пер-
вой половине XIX века, т. 2, СПБ 1888, стр. 499—500.
2 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 110, л. 73—73 об.
102
Необычные события неизбежно должны были найти отклик
со стороны црепостных людей, должны были истолковываться '*
прежде всего под углом зрения их горячего чаяния — добиться
желанной свободы, и не могли не повлиять на настроение и по-
ведение крестьянских масс в России.
И действительно, мы располагаем прямыми указаниями, что .
революционные события 1848 г. в Западной Европе подчас ока-
зывали непосредственное воздействие на усиление в России
борьбы крепостных крестьян за своё освобождение. Эти указания
имеются й в ряде официальных документов и в свидетельствах j
современников. !
Вот что, например, доносил 25 марта 1848 г. жандармский
полковник Романус из Смоленской губернии:
«Смуты и беспорядки на Западе в Европе, а здесь ожидание крестья- fj
нами освобождения из крепостного состояния, служат в настоящее время’/
предметом толков и1 суждений как в образованном классе, так и в народе; i
почему первые с любопытством пробегают столбцы иностранных журналов, >•
а последние в каком-то безотчётно тревожном состоянии ожидают исполне- 1
ния обещанного...» 1 (курсив мой.—А. Н.).
Отражение общего для крепостных крестьян ожидания в
1848 г. свободы можно найти даже в очередном годовом отчёте
гр. Орлова по III отделению. Упоминая о волнениях крестьян
при введении инвентарей, он проговаривается, явно противореча
оптимистической редакции всего отчёта: «обнаруживались неле-
пые толки об изменении помещичьей власти и непокорности не
только владельцам, но и местным > должностным чиновникам,
которых крестьяне обвиняли в пристрастии к дворянам» 1 2.
А в отчёте за 1849 г. тот же Орлов прямо писал: «Поводом
же происходивших между помещичьими крестьянами в разных
местах беспорядков большею частью было стремление их к сво-
боде, по неблагонамеренным наущениям»3. Последние слова
этой фразы, явно добавленные для смягчения сделанного вывода,
лишь подчёркивают необычайно возбуждённое состояние кре-
постных в 1848—1849 гг.
Прямая связь оживления надежды крепостных крестьян на /
скорое освобождение с вестями из охваченных революцией зару-/
бежных стран в наиболее яркой форме, естественно, проявлялась^
в пограничных местностях. Настроения и поведение здесь мест-]
ных крестьян внушали правительству серьёзные опасения.
Тревожные сообщения из прибалтийских губерний стали по-
ступать в Петербург уже в марте 1848 г. Рижский генерал-губер-
натор Головин 14 марта писал в III отделение гр. Орлову:
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д, 51, ч. 3, л. 3.
2 Там же, Отчёты. Отчёт о действиях III отделения за 1848 г.,
л. 83 об. — 84.
3 Там же, Отчёт о действиях III отделения за 1849 г., л. 130 об. — 131.
, 103
«Известия о происшествиях в Германии и Франции не прошли незаме-
ченными простым народом Балтийской губернии: в Риге газеты усердно чи-
таются рабочим классом, и почерпаемые там сведения служат предметом
разговоров на рынках. Сверх того даже в отдельных уездах, например
Якобштадском и Верроском, латыши и эсты, обыкновенно столь равнодуш-
ные к событиям заграничным, знают о современных происшествиях и тол-
куют о них» 1 (курсив мой. — А. Н.).
Головин, правда, указывал, что «толки эти доселе не обнару-
живают никакого сочувствия к преступным действиям». Но на-
ряду с этим он с несомненной тревогой подчёркивал необходи-
мость срочных мер по улучшению положения крестьянства в
Прибалтике. Он напоминал, что крестьяне знают об этом наме-
рении правительства ещё с 1840 г., но что, вопреки обещанию,
обезземеление их продолжается (за последние годы помещики
отобрали земельные участки у 100 тыс. латышей и эстонцев, при-
нявших православие). В заключение Головин высказывает своё
мнение: «Я смею думать, что было бы весьма полезно, если бы
меры по улучшению быта крестьян были ускорены»1 2 (курсив
мой. —А. Н.).
Явно угадывающиеся в этом сообщении опасения крестьян-
ских волнений в Прибалтике скоро подтвердились. В III отделе-
ние оттуда в изобилии начали поступать сообщения о брожении
среди крестьян, принимавшем острые формы.
Курляндский гражданский губернатор 18 марта доносил об
опасных настроениях крестьян казённых имений Гробинского
уезда, расположенных близ пограничного пункта Поланген 3.
Жандармский полковник Нотгафт 19 марта тоже рапортовал
из Митавы «о беспокойном духе и разных толках крестьян в име-
ниях Полангене и Руцау, близ границ Прусской и/ Ковенской
губ.». По его словам, «в некоторых местах толкует народ о войне
с французами на некоторых сельских ярмарках, куда приезжали
крестьяне из Ковенской губернии, продавали товары, а именно
лён, дешевле обыкновенной цены, уверяя, что им теперь нужнее
деньги как (чем? — А. Н.) товар, который в случае войны до-
стался бы неприятелю». Нотгафт считал, что «для отклонения
Могущих быть беспорядков необходимо к тем местам придвинуть
некоторое число войска» 4 (курсив мой.—А. Н.).
Новый генерал-губернатор прибалтийских губерний Суворов
в первом же своём сообщении из Риги 19 марта писал гр. Орлову
«о закупке жителями Самогиции в Меэделе пороха» 5.
Напряжённое положение в пограничных районах Курляндии
сохранилось до конца марта 1848 г. Посланный туда Суворовым
штабс-капитан Ганенфельд, ознакомившись с местной обстанов-
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 4, л. 11—11 об.
2 Т а м же, л. 12.
3 Т а м же, л. 20 об.
4 Там же, л. 14 об. .
8 Т а м ж е, л. 24.
104
кой, доносил: «При малейшем восстании в смежных литовских
губерниях беспорядки, неминуемо возникнут и здесь и полагаю,
что пограничные здешние жители, а в особенности Полангенские,
для водворения таковых только ожидают лишь сигнала извне...»
В доказательство своего предположения он приводит следующие
факты: «Многие крестьяне и люди рабочего класса здешних
мест» ст^ли усиленно брать свои вклады из сберегательных касс
в Либаве; «не только в 12 верстах от Полангена в м. Критингене
скрыто всякого рода оружия и пороха в большом количестве, но
что каждый пойти из здешних, то-есть полангенских, крестьян
запасся таковым»; подвыпившие крестьяне, несмотря на свою
обычную скрытность, «в присутствии посторонних проронили раз-
ные двусмысленные слова и выражения в отношении какой-то
предстоящей катастрофы» 1 (курсив мой. — А. Н.).
Примерно такие же сведения с прусской границы несколько
раньше поступили в III отделение от министра финансов. Ссы-
лаясь на донесения таможенной стражи Юрбургского таможен-
ного округа, Вронченко сообщал:
«Наши пограничные крестьяне начинают говорить с большею вольно-
стью, более предаются пьянству и стращают евреев приходом французов».
Здесь же упоминалось о стараниях крестьян приобрести себе
оружие:
«Крестингенский слесарный мастер Францен объявил ротному командиру
Виленской бригады пограничной стражи Моргенштерну, что уже несколько
раз приходили к нему незнакомые крестьяне узнавать, нет ли у него в про-
даже ружей, и не может ли он приделать к ружьям замки» 1 2
Не внушало доверия правительству крестьянское население
и в других частях Прибалтики. Жандармский подполковник
Щербачёв 31 марта 1848 г. рапортовал гр. Орлову из Дерпта:
«... самые неблагонадёжные — жители острова Эзель, вообще
все пригородные и близ Чудского озера поселённые, а также ла-
тышей считают за неблагонадёжных». По мнению Щёрбачёва,
восстание крестьян в Эстляндии против помещиков вполне воз-
можно «по личной к ним ненависти и в предположении, уничто-
жив их, иметь впоследствии во владении своём все земли; а при
настоящем случае, разграбить всё, что можно» 3.
Подводя итоги крестьянскому движению за 1848 г. в Прибал-
тике, годовой отчёт III отделения указывал:
«...в начале прошлого года (т. е. в 1848 г. — А. И.) взгляды прави-
тельства с недоверчивостью обращены были на остзейские губернии, вслед-
ствие замеченного в некоторых местах волнения между крестьянами и
появившихся из-за границы воззваний к дворянству с целью пробуждения в
оном чувства германской народности. Но . вскоре получено удостоверение,
что дух тамошних крестьян есть вообще самый благоприятный для прави-
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 4, л. 78—78 об.
2 Там же, д. 337, ч. 2, л. 28—28 об. (ср. л. 13—23).
8 Там же, Д. 51, ч. 4, л. 59 об. — 60.
105
тельства, за исключением небольшого числа имений в пограничной яерте с
Пруссией, где существуют, по воспрещённой торговле, тесные отношения
между обоюдными жителями» 1 (курсив мой. — А. Н.).
Отражение западноевропейских революционных событий в
крепостной деревне пограничных районов прибалтийских губер-
ний подчёркнуто здесь совершенно ясно. Массовый интерес к ре-
волюции в Западной Европе характерен был и для так называе-
мых «литовских» губерний. В сводке специальных полицейских
донесений виленский генерал-губернатор Миркович 25 марта
1848 г. сообщал в III отделение:
«Известия о происходящих в Европе переворотах, часто искажённые
и превратные, разносятся с быстротой в сопредельных с Пруссиею уездах,
и теперь все тамошние жители — крестьянин и помещик — только и заняты
рассуждениями о том, что делается за границей. К сожалению ни в одном
классе жителей события эти не произвели того впечатления, которое бы
соответствовало чувству верноподданнической преданности»1 2 (курсив мой. —
А. Н.).
Слух о готовящихся будто бы «беспорядках» в Литве ещё
13 марта 1848 г. сообщён был в III отделение русским консулом
в Мемеле 3. Примерно через неделю жандармский подполковник
Гольдебрандт из Риги извещал гр. Орлова, что слухи эти под-
тверждаются:
«Литовские крестьяне покупают тайком в Пруссии порох. По духу их
можно заключить, что они умышляют не против правительства, но против
помещиков. Полученные мною частные из Литвы сведения подтверждают,
что они питают скрытую вражду к своим владельцам»4.
20 марта подполковник Маньковский уже с очевидной озабо-
ченностью доносил из Ковно:
«По своему положению н по духу крестьян, имеющих сношения с жите-
лями Пруссии при водворении контрабанды и питающих негодование к вла-
дельцам, начала беспорядков, если оии произойти у нас могут, должно
ожидать именно от крестьян Россиенского и Тельшевского уездов... Без
сомнения крестьяне могут сперва оказать только неповиновение своим вла-
дельцам и излить всю злобу на них, но за последствия такого начала отве-
чать трудно...»5 (курсив мой. — А. Н.).
Через 2—3 дня из Литвы в III отделение были посланы ещё
более тревожные извещения. Потомственный почётный гражда-
нин Гальперин 22 марта писал из Белостока: «Дух народа здеш-
него края очень скверный, 1 а хуже всего у черни, казённых
крестьян и однодворцев, которых враги России успели обнадё-
живать, что всякая тревога заграницею происходит единственно
за религию и что именно по повелению римского Папы...» 6.
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, Отчёты. Отчёт о действиях III от-
деления за 1848 г., л. 136—136 об.
2 Там же, д. 212, л. 18 об.
3 Т а м ж е д. 51, ч. 5, л. 4.
4 Там же, д. 51, ч. 4, л. 35 об.—36.
6 Там же, ч. 5, л. 21 об. — 22.
6 Там же, л. 13,
106 9
А в жандармским донесении от 23 марта из Ковно говорилось
не только об ’обострённых отношениях между помещиками и кре-
постными крестьянами, но приводились случаи отказа казённых
крестьян платить подати:
«Помещики полагают, что в настоящее время должно последовать рас-
поряжение о наборе рекрут, и говорят, что в таком случае все люди, годные
в рекруты, разбегутся по лесам; а сверх невозможности поставить по этой
причине рекрут они опасаются ещё и сопротивления крестьян и больших
вообще беспорядков, которые по малочисленности войск, квартирующих в
Ковенской губ., могут, по их мнению, быть началом крайних бедствий. Ка-
зённые крестьяне перестают платить подати, по причине толков, что скоро
пройдут в Литву французские войска»1 (курсив мой. — А. Н.).
И уже совершенно панический характер носили два других
документа, тогда же направленные в III отделение. Они напи-
саны очевидцами событий и в Восточной Пруссии и в погранич-
ных районах Литвы, между которыми устанавливается прямая
зависимость.
Первый документ — информационное сообщение коллежского
асессора Шмидта, командированного ещё Головиным за границу
для секретного наблюдения, пересланное Суворовым Орлову
23 марта. После карикатурного описания «господства комму-
низма» в Пруссии («народ... мечтает, что ему не будет надоб-
ности трудиться», «всякий сапожник, едва умеющий писать, есть
уже писатель») и упоминания об активности за границей «поль-
ских эмиссаров» Шмидт продолжает:
«Продажа пороха н оружия безнаказанно производится преимуществен-
но водою из Мемеля в Литву... Открыто говорят, что если восстанут литовцы,
то жители восточной Пруссии, несомненно, примут в этом деле участие... По
всем признакам скоро ожидают возмущения в Литве; крестьяне всюду го-
ворят об этом; евреи стараются сбывать лён, за какую бы то ни было цену;
среднему классу придётся скрывать своё имущество; за крестьян, живущих
на границе с Пруссиею, нельзя ручаться; многие из них уже взяли свои
деньги из Либавской сберегательной кассы; то же сделали крестьяне, жи-
вущие между Либавою и Гессенпотом, н когда их спросили, для чего это де-
лают? — они дали двусмысленный ответ. При таком расположении умов мож-
но опасаться всего, и только немедленное увеличение числа войск может по-
давать предполагаемое восстание»1 2 (курсив мой. — А. Н.).
Текст этого сообщения 30 марта был доложен Николаю I,
который на нём сделал пометку: «Не весьма утешительно».
•Второй документ — письмо к гр. Орлову от подполковника
Зенгера из Литвы, написанное 22 марта после кратковременного
посещ|ения им Пруссии. Вот выдержки из него:
«В Тильзите, где я провёл два дня, нет более в продаже нн пороха, ни
пуль, всё это тайно закуплено для Литвы, и контрабандистами провозится
за границу, в Мемеле тоже; постоянно видишь множество литвин, без дела
бродящих по улицам и( как я узнал, собирающих сведения о положении
дел... Вообще в Литве дела плохи, и если не будет в готовности постоян-
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 5, л. 24.
2 Т а м же, д. 337, ч. 3, л. 22 об. — 23 об.
107
ного войска в малых городах, то может дойти до вспышки; ибо литвины
того и ждут, чтобы присоединиться к движению; беспрестанно шатаются
люди возбуждающие к мятежу... Вы не поверите, в каком дурном положе-
нии дела...
Я не вижу призраков и не трус, а потому в чём можете содействовать к
сохранению спокойствия и порядка, принимайте скорейшие меры; теперь
уже не 1830 год, когда можно было потушить волкан... Мы живём в бур-
ное время»1 (курсив мой.—>А. Н.). '
Напряжённое положение в Литве отмечалось Суворовым и во
второй половине апреля 1848 г. 18 числа он сообщал в III отде-
ление:
«Крестьяне Виленской губ. закупили в пограничных прусских местах
множество оружий (I? — А. Н.), пороху и свинцу, причём многократно го-
ворили, что при обнаружении волнений в Литве тамошние помещики очень
потерпят, потому что они, — крестьяне, — страдают от угнетений не прави-
тельства, в чём хотят их убедить их духовные и господа, но от них самих
(т. е. от помещиков. — А. И.), что они — крестьяне, убедились в том из того
обстоятельства, что казённые крестьяне в гораздо лучшем состоянии нахо-
дятся, платя оброк вместо тягостной барщины и управляюсь избранными из
среды своей судьями» 1 2 (курсив мой.—Л. И.).
И в этом сообщении особенно чётко выраженное обострение
противоречий между крепостными крестьянами и помещиками
непосредственно связывается с революцией 1848 года за рубе-
жам.
Официальные же документы подтверждают не только нали-
чие весной 1848 г. у крестьян в пограничных с Пруссией .местно-
стях значительного количества даже огнестрельного оружия, но
и очевидное нежелание населения сдавать его по распоряжению
царских властей. Только лишь в одном полангенском имении
графа Тышкевича при обыске в начале апреля у крестьян было
найдено до 50 ружей3. А крестьяне соседних имений, не желая
разоружаться, оказали агентам полиции даже открытое сопро-
тивление. Начальник I-го округа корпуса жандармов Полозов
22 апреля 1848 г. писал об этих случаях так:
«В имениях же Салантен и Ентелишках той же губернии, в недалёком
расстоянии от Полангена, крестьяне воспротивились обыску, который был,
однако, произведён при помощи командированной в эти имения роты пехоты,
и найденное оружие отобрано» 4.
Аналогичная обстановка сложилась к концу марта 1848 г.'так-
же и в юго-западных губерниях Украины, примыкавших к
австрийской границе. В первое время всё внимание местных по-
лицейских властей было направлено на поведение поляков, в
частности польских помещиков 5. Но вскоре и здесь -наметился
подъём крестьянского движения, представлявший наибольшую
опасность и для помещиков, и для правительства.
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848. д. 51, ч. 4, л. 43 об. — 45 об.
2 Там ж е, л. 87 об.
3 Т а м ж е, д. 212, л. 40.
4 Т а м же, л. 40 об.
6 Там же, д. 51, ч. 6, л. 4—4 об.
108
Уже 19 марта 1848 г. жандармский подполковник Аранда-
ренко доносил из Волынской губернии: «Во Владимирском
уезде, пограничном с австрийскими владениями, в имении графа
Браницкого, около 3 тыс. душ крестьян оказали неповиновение
к властям; но к приведению их в порядок приняты надлежащие
меры» (курсив мой. — А. И.). Арандаренко для предотвращения
дальнейшего развития крестьянского движения предлагал «заг
крыть границу» и усилить в пограничных местностях число
войск *.
В тот же день жандармский подполковник Белоусов сообщал
в III отделение о поступающих из ряда мест Киевской губернии
донесениях, что «крестьяне обнаруживают дух непокорности» и
что в шести имениях Черкасского, Звенигородского и Киевского
уездов крепостные отказываются выполнять барщинные работы,
предусмотренныё инвентарными правилами. Весьма характерно
в этом сообщении упоминание об ожидании губернскими вла-
стями ещё более широких крестьянских выступлений на Украине
под влиянием происходивших в Э(то время революционных пере-
воротов в Германии и Австрии. Белоусов Писал, что генерал от
кавалерии Никитин «по случаю происшедших в Берлине и Бре-
славле беспорядков предписал 1-й и 4-й лёгким кавалерийским
дивизиям быть в готовности на случай могущих произойти здесь
волнений» 1 2.
Волнения крестьян в пограничных украинских губерниях про-
должали нарастать. 3 апреля 1848 г. гот же подполковник Бе-
лоусов рапортовал шефу жандармов гр. Орлову о повальном
бегстве помещиков из волынских деревень в г. Житомир и вы-
ражал опасение, что «удаление помещиков из имений может про-
извести на крестьян нехорошее впечатление, в особенности в тех
местах, где крестьяне оказали уже некоторое неповиновение» 3
(курсив мой.!—А. Н.).
Возбуждающее влияние известий о заграничных революцион-
ных переворотах на крестьян пограничных районов Украины во
многих документах отражается не менее отчётливо, чем в При-
балтике и Литве. О ликвидации феодальной эксплоатации на со-
седних зарубежных территориях крестьяне западных уездов Во-
лынской и Подольской губерний знали нередко от очевидцев,
многие из них сами видели, что земледельческое население со-
седней Галиции получило землю и не зависит от произвола по-
мещиков. Сообщения об этом неизбежно должны были горячо
обсуждаться в среде крепостных крестьян и получали широкое
распространение и в более отдалённых от границы уездах.
Командированный Бибиковым в Кременецкий уезд Волынской
губернии капитан Краузе, ознакомившись с положением дел на
месте, установил ряд фактов, когда крестьяне часто беседовали
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. ПО, л. 13.
2 Т а м же, л. 15—16 об.
3 Т а м ж е, д. 51, ч. 6, л. 16 об.
109
в своей среде о новостях, поступавших из зарубежных госу-
дарств, охваченных революцией, В своём донесении от 8 апреля
1848 г. Краузе, между прочим, сообщал, как в одном селе о ре-
волюционных событиях в Бродах многим исповедающимся рас-
сказывал церковный пономарь. И Краузе пришёл к твёрдому
убеждению, чТо подобные явления носили массовый характер:
«Нет никакого сомнения, — пишет он, — что крестьяне вели между собою
такие толки и что они рассказывают слышанное более нли менее преувели-
чивая, но не сознаваясь в своих разговорах» >.
После всего этого неудивительно, что местная администрация,
даже сам генерал-губернатор, не исключала возможности широ-
ких и опа1сн)ых откликов в России на дальнейшее обострение ре-
волюционного движения в соседних странах. Тот же Бибиков
25 мая 1848 г. писал гр. Орлову из Киева: «Если бы беспорядки
возникли в Галиции, то следует ожидать, что они могут иметь
сильное влияние на жителей пограничных наших уездов» 1 2 3(кур*
сив мой. — А. Н.).
Приведённые документы, как видим, дают прямое указание
на несомненную связь подъёма крестьянского движения в 1848 г.
в пограничных губерниях с развитием революционных событий в
соседних западноевропейских странах. Чем ближе к границам
революционней Европы находилась та или иная территория, тем
отклики на зарубежные события в крестьянской среде были
яснее. Жандармский полковник Романус прямо подчёркивал:
«Со времени событий в Западной Европе, толки относительно освобо-
ждения. крестьян из крепостного состояния снова быстро распространяются
в Смоленской губ., и в особенности они сильны в уездах, лежащих к за-
паду» з (курсив мой. — А. И.).
Признаки отражения европейских революционных событий
Нетрудно обнаружить также в тех толках и слухах, на первый
взгляд, казалось бы, совершенно фантастических, которые полу-
чили в 1848 г. широкое распространение среди крестьян, нередко
даже в далёких внутренних губерниях России. В Ковенской гу-
бернии уже в марте 1848 г. среди казённых крестьян прошёл
слух, что «скоро придут в Литву французские войска» 4. В Смо-
ленской губернии тогда же крестьяне толковали о приходе фран-
; цузов в Россию «к Духову дню, но не воевать, а вешать поме-
щиков». Там же ожидали освобождения «через прибытие фран-
цузов, которые идут... будто бы с белыми арапами, дабы дать
вольность» 5. Даже в далёкой Симбирской губернии ещё в марте
1848Т. крестьяне уверяли, что французы уже явились в Москву6.
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 6, л. 25 об.
2 Там же, д. 337, ч. 2, л. 211.
3 Там ж е, д. 51, ч. 3, л. 18. 1
4 Т а м же, ч. 5, л. 24.
5 Там же, ч. 3, л. 3 и 9 об.
6Н. Барсуков, Жизнь и труды М. П. Погодина, кн. 9, СПБ 1895,
стр. 261.
110
В Тульской губернии по деревням ходила целая легенда, возник-
шая, несомненно, весной 1848 г.:
«Из моря, в которое каждый день опускается солнце, вышел антихрист с
железными ногами и пошёл на Восток; но как большая дорога от Запада до
Востока очень длинна и гориста, то антихрист оттопал себе ноги по колена и
уже кой-как на четвереньках дополз до местечка Парижа и там Ьастрял в
ожидании, не подрастут лн ноги» >.
Эги легендарные слухи отражали не только восприятие кре-
стьянами официальной версии об угрозе России «лжеименной ,
мудрости иноземной», возникшей во Франции и «разливавшейся»
с Запада «повсеместно» (толки о двигающемся на восток
антихристе, засевшем в Париже). Они раскрывали надежду кре-!
стьян на освобождение с помощью со стороны, причём эта вер-
сия о «французах-освободителях» резко противоречила всем
правительственным обращениям и свидетельствовала о критиче-
ском отношении народа к официальной пропаганде. Любопыт-
но, что в той же Смоленской губернии примерно через месяц!
после приведённых слухов толковали в деревнях уже о союзе
«пяти держав», которые идут на Россию, «чтобы дать вольность
крестьянам» 1 2.
Те же мотивы легко разгадать и в быстро распространяв-
шихся среди крестьян Слухах, связанных с именем умершего
ещё в 1831 г. царского брата Константина. Такие слухи возникли
на юге, в Одесском уезде, где( штабс-капитай Михайлов, обе-
щавший крестьянам покровительство, отставным солдатом По-
кровским был объявлен великим князем3. Отсюда эта весть
быстро разнеслась по соседним губерниям. Уже 28 марта 1848 г.
в Москве прошёл слух, что «Константин Павлович явился из .
своего заточения» 4, и в конце апреля 1848 г. достиг Смоленска,
где передавался уже в таком виде:
«В Бозе почивающий великий князь Константин Павлович ещё жив,
скрывается под чужим именем в разных местах и недавно его видели, будто
бы, в Одессе и Киеве, откуда цесаревич писал к брату государю импера-
тору, что он будет к iero величеству в гости, по какому случаю просит не
устилать дорогу шелками и коврами, а панскими головами...»5.
Царистская окраска этих толков для крестьянского движения
крепостнического периода весьма типична. Ведь рассказывали
крестьяне той же Смоленской губернии, и именно в 1848 г., что ,
«государь хотел сделать их свободными, но дворяне воспроти-!,
вились»6. Выбор же крестьянами в качестве защитника их •;
интересов специально «воскрешённого» по этому случаю кре-*
1 Н. Барсуков, Жизнь и труды М. П.. Погодина, кн. 9, СПБ 1895,
стр. 261—262.
2 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 3, л. 18—18 об.
3 Та м же, Всеподданнейшие доклады за 1848 г„ т. II, л. 97—99 об.
4 Чтения общества истории и древностей российских, М. 1892, кн. 1—2,
стр. 189. ' ’ ' ' .
5 Архив III отделения, I-я экспед., 1848, д. 51, ч. 3, л. 18—18 об.
6 Т а м ж е, л. 9—9 об.
111
стьянской молвой Константина Павловича тоже едва ли слу-
чайный. С именем этого незадачливого конкурента Николая I на
царский трон в 1825 г. в народной памяти, возможно, сохранились
неясные воспоминания о восстании декабристов. Выступление
Черниговского полка, продолжавшееся несколько дней, проис-
ходило как раз в районе распространения этих толков, и оче-
видцами его были, конечно, многие крестьяне Приднепровья.
В данном случае можно как будто подметить, что освободи-
тельные традиции, ведущие к дворянским революционерам
20-х годов XIX века, вновь ожили под несомненным влиянием
революционных событий 1848 года.
Итак, за самыми невероятными, казалось бы, легендами
крестьянской молвы в 1848 г. скрывались вполне конкретные
мысли крестьян о свободе. Эти слухи и толки непосредственно
связаны с революционными событиями тех лет в Западной Евро-
пе, оживившими и усилившими освободительную борьбу кре-
постных в николаевской России. Распространение же их среди
крестьянских масс не только западных, но и ряда центральных и
даже поволжских губерний указывает на широкий размах этого
своеобразного, по несомненного влияния революции 1848 года
на коренные массы населения царской России.
Напряжённое положение создалось в 1848 г. и во многих
городах России. Настроение городского Населения весьма тре-
вожило Николая I. Вопреки официальному утверждению, что
«язва пролетариатства чужда России», в действительности цар-
ское правительство в этом далеко не было уверено. Особенно
заботило его положение в столицах — Петербурге и Москве.
Петербург и Москва в середине XIX века являлись крупней-
шими городами дореформенной России, резко выделявшимися из
числа всех остальных городских поселений того времени. В об-
щей сложности в них проживало1 без малого I млн. человек, т. е.
примерно % часть всего населения, жившего в городах *. Они
сосредоточивали в себе до 30®/а предприятий русской крупной
промышленности (с количеством не менее 16 рабочих на ка-
ждом). Естественно, что как важнейшие административные,
культурные и торгово-промышленные центры страны Петербург
и Москва особенно наглядно отражали социальные противоречия
Той переходной эпохи. Население их прежде всего делилось на
две неравные части — на массу крепостных (сотни тысяч кре-
стьян-отходНиков и дворовых) и явное меньшинство, принадле-
жащее к господствующим сословиям. С другой стороны, в этих
крупных городах быстрее намечались классы и группы созревав-
шего буржуазного общества — предприниматели-капиталисты,
десятки тысяч наёмных рабочих, разночинная интеллигенция,
служилое чиновничество, деклассированная городская беднота.
1 Статистические таблицы о состоянии городов Российской империи,
СПБ 1852.
112
Сразу после опубликования первых известий о революцион-
ном перевороте в Париже III отделение чрезвычайно усилило
полицейский надзор за массой городского населения и прежде
всего в столичных городах. Особенно заботило правительство
поведение рабочих. Граф Орлов уже 22—23 февраля дал распо-
ряжение: «Написать к Лужину от меня, чтобы написал он мне
письмо, в каком нравственном положении находится Москва,
какой дух и какие толки между народом и между фабричными,
письмо это должно быть под секретом и неофициально и не
мало не медля. В том же смысле и Г. Перфильеву. В том же от
меня Кашинцеву» 1 (курсив мой. — А. Н.).
В самом Петербурге к политическому сыску за рабочими до-
полнительно к агентам тайной и явной полиции были привле-
чены сами владельцы промышленных предприятий. До нас до-
шла, например, записка всесильного начальника канцелярии
III отделения генерала Л. В. Дубельта, в которой он писал:
«Пригласить в III отделение г. Берда (владельца крупнейшего в столице
машиностроительного завода. — А. И.) и обратить его внимание на рабочих,
которые, читая газеты, рассуждают о французской революции».
Этот документ датирован 11 марта 1848 г. и имеет карандаш-
ную пометку: «Исполнено» 1 2. В тот же день гр. Орлов известил
канцлера Нессельроде, что по высочайшему повелению в русских
газетах и журналах запрещено писать «о рабочих людях во
Франции и других государствах, где происходили или могут про-
исходить (!? — А. Н.) политические беспорядки» 3.
Агентурные сообщения в III отделение за 1848—1849 гг. под-
тверждают широкое распространение среди городского населе-
ния слухов и толков, связанных с заграничными революцион-
ными переворотами. В самых ранних донесениях, несомненно по
предписанию начальства, особое внимание полицейского надзора
привлекали настроения городской массы («чёрного народа»).
В сводке их по Петербургу за 28 февраля 1848 г. было сказано:
«Сего числа жандармы, посланные переодетыми в партикулярное платье,
возвратясь, объявили: что собственно о республике во Франции особенно
толков и разговоров в народе нет; а говорят, будто предположен рекрутский
набор с 1 тыс. по 12 человек, который до того отяготит всех, что из семейств
потребуют отдавать последнего в солдаты; ещё говорят о выступлении гвар-
дии в поход по случаю междоусобной войны Франции с Англиею; все эти
разговоры слышны между чёрным народом»4.
1 Архив III отделения, 1-я экспед,, 1848, д. 51, ч. 2, л. 9. Лужин в то время
был полицмейстером г. Москвы; Перфильев — начальником 2-го корпуса жан-
дармов, в ведении которого находилась и Москва; Кашинцев — постоянный
агент-осведомитель III отделения — в архиве имеется ряд его доносов.
2 Т а м ж е, ч. 1, л. 6.
3 Т а м же, д. 25, ч. 4, л. 25.
4 Т а м ж е, д. 51, ч. 1, л. 1.
8 Россия в 1848 г.
113
Записка начальника канцелярии III отделения ген. Л. В. Дубельта об
установлении наблюдения за рабочими находившегося в Петербурге
завода, принадлежавшего Берду.
(Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 1, л. 6.)
Толки о предстоящей войне волновали городскую массу сто-
лиц в первую очередь. Агенты III отделения в Петербурге доно-
сили 10 марта: «... о республике во Франции никто не говорил»
но о выступлении войск в поход есть общая молва в народе» 1
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 1, л. 4.
11/
(курсив мой. — А. Н.). Те же настроения наблюдались и в Мо-
скве. КашинДев, сообщая оттуда 31 марта о верноподданниче-
ских чувствах дворянства и верхушки купечества, добавлял:
«Что же касается остальной его (купеческого сословия.—А. Н.) части
и до народа, то оно не принимает никакого участия в этом, или перетолко-
вывает только слухи о происшествиях без всякого относительного приложе-
ния и бессознательно' предвещает войну» *.
В письме,, посланном из Москвы накануне (30 марта), Ка-
шинцев наивно раскрывал основные мотивы народных толков
о войне. После беседы с видным московским купцом, фабрикан-
том Лепёшкиным, он сообщал: «Фабричные... думали, что будет
война, но боялись не французов и не войны, а больше рекрут-
ского набора»1 2 (курсив мой. — А. Н.).
Масса городского населения в целом имела смутное пред-
ставление о заграничных политических событиях, и народ, как
правило, не вдавался в их детальную оценку. Но, как и кре-
стьяне, жители городов знали о политических переворотах в за-
рубежных странах, несомненно, интересовались ими, истолко-
вывая доходящие до них сведения под углом зрения своих на-
сущных интересов.
Подавляющее большинство всех откликов на революционные
события 1848—1849 гг. в массе городских жителей России, судя
по агентурным донесениям, отличаются тем, что народ в них
даёт свою оценку внутреннего положения в России. Чаще всего
при этом отмечалось тяжёлое положение населения при крепост-
ном режиме и проявлялось весьма отрицательное отношение
к самодержавно-крепостническому строю.
Такого рода отклики выявились в середине марта 1848 г. и
являются своеобразным ответом народа на царский манифест
14 марта. Уже в донесении по Петербургу за 15 марта сообща-
лось:
«Сегодня слышали ропот бессрочно-отпускных на сбор их на службу;
многие из них продают на рынке последние свои вещи и вырученные деньги
употребляют на пьянство, говоря, что им не нужно ничего, ибо пойдут в по-
ход. В народе же есть молва о холере»3.
Видимо, на следующий день из очередной сводки наблюдений
агентов тайной полиции по Петербургу руководителям III отде-
ления стали известны следующие случаи: 1
«Годовой отпускной из Гренадерского кн. Суворова полка рядовой Але-
ксандр Иванов Филипов, будучи в питейном доме, где собравшись были и
другие бессрочно-отпускные, говорил, что хотя государь и просит нас по-
драться в штыки, но мы с ним сыграем штуку; на что другие отвечали —
так ему и надо, произнося все вместе ругательные слова».
«Второго морского экипажа Семён Ракетин... трактовал с разными
классами народа, собравшимися в толпе на рынке, что государь не так рас-
поряжается, много на крестьян кладёт налогов».
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 2, л. 12 об.
2 Т а м ж е, л. 13 об. — 14.
3 Там же, ч. 1, л. 9.
* 115
«Отставной солдат (Виноградов) говорил на толкучем рынке в толпе раз-
ных слушателей, что когда гвардия выступит в поход, будет холера и бунт,
и будут друг друга бить и певать»1 (курсив мой.—А. Н.).
В приведённых сообщениях характерна публичность этих
явно антиправительственных выступлений. Они имели место в
переполненном питейном доме или на рынках,'привлекая многих
слушателей (речь идёт «о толпе»), несомненно, сочувственно
настроенных. Затем, они в резкой форме касались вопросов, вол-
нЬвавших массу обездоленного люда, — войны, тяжёлых побо-
< ров с населения, холеры, и намекали на разрешение их насиль-
ственным способом. Наконец, в качестве своеобразных «агитато-
ров» во всех этих случаях выступали представители самого
народа.
Руководители III отделения попытались расследовать эти
происшествия, но сразу же пошли по ложному пути. Им, видимо,
казалось, что за стихийными, так сказать, агитаторами из народа
стояли «злонамеренные лица», чуть ли не революционные орга-
низации. По крайней мере, в деле по поводу сообщения, связан-
ного с именем отставного солдата Виноградова, гр. Орлов на
полях сделал отметку: «Сам не мог придумать. Кто научил?» 1 2.
Расследование это, как и следовало ожидать, никаких «соучаст-
ников» или «подстрекателей» названных выше лиц не выявило.
Филипов, по личному распоряжению Николая I, был сослан
«в арестантские роты бессрочно» 3. Судьба арестованных Раке-
тина и Виноградова неизвестна.
Отражение подлинно народных настроений в приведённых
случаях антиправительственных толков среди городской толпы
подтверждается донесениями тайных агентов III отделения на
протяжении следующих трёх дней. 17 марта офицер Семёнов-
ского полка нанимал извозчика, но, не сойдясь в цене, отошёл
от него. При этом извозчик вдогонку ему сказал: «Постойте вы,
каретники, дайте уйти гвардии, то мы сладим с вами». Точно
такие же случаи имели место 18 и 19 марта, причём лишь не-
сколько менялась реплика извозчиков: «Вот скоро будет тревога,
и мы начнём с этих карет» 4 (курсив мой. —А. Н.).
Эти, казалось бы, мелкие и разрозненные эпизоды дают воз-
можность сделать важный вывод. Все они произошли на протя-
жении 3—4 дней, вскоре после оглашения манифеста 14 марта, и
общей чертой для всех них является твёрдое убеждение о неиз-
бежности восстания в самой столице, сразу же после ухода из
неё гвардии. В этом устойчивом и широко распространённом в
1 Архив Ш отделения, 1-я экспед., 1848, д. 67, л. 5—5 об.
2 Т а м же, л. 12.
3 Т а м ж е, л. 28 и 169 об.
4 Т а м же, д. 51, ч. 1, л. 14—14 об. В 1848 году в столицах образовались
общества предпринимателей, организовавшие в каретах перевозку пассажиров
по определённым маршрутам за плату по таксе.
116
народе убеждении отразились надежды массы столичного насе-
ления на скорое улучшение своего положения.
Широкие слои населения столицы во второй половине марта
1848 г., несомненно, находились в возбуждённом состоянии. Это
подтверждается и тревожными слухами, распространявшимися
тогда по Петербургу.
Именно в эти дни (16—17 марта) в городе стали толковать
о массовых закупках горожанами оружия и прямо указывали,
что оно покупается «на Щукином и Апраксином дворах в боль-
шом количестве». При расследовании жандармский подполков-
ник Ракеев эти толки признал необоснованными, хотя его «сооб-
ражения» и нельзя признать особо доказательными. (Ракеев
лишь установил, что в двух лавках 18 марта в продаже имелось
всего только 50 ружей.) '.
Тогда же III отделению стало известно о сочувственном отно-
шении к революционному перевороту в Пруссии группы петер-
бургских студентов, которые об этом беседовали на улице.
В этом разговоре делались намёки на возможность таких же
событий и в России:
«Вчера на Невском проспекте студент Всеволожский, рассуждая со
своими товарищами о французской республике и о короле Прусском, ска-
зал: «Вот так и надо начинать!» 1 2.
В последних числах марта напряжённая обстановка в Петер-
бурге, казалось, разрядилась. 29 числа гр. Орлов, не явившийся
по болезни к царю с личным докладом, писал Николаю I: «Между
тем слава богу всё смирно и пустых толков никаких нет, как в
городе, так и в окрестностях» 3. Но образец новых «пустых тол-
ков» стал известен гр. Орлову в тот же день —в делах III отде-
ления тем же числом датирована следующая справка: «Графу
донесли, что какие-то два поляка говорили, что 12 мая русские
напляшутся» 4 (курсив мой.—А. Н.).
«Пустые толки», как называло их начальство, в массе сто-
личного населения, очевидно, в 1848 г. и не прекращались. При
ознакомлении с делами III отделения создаётся впечатление, что
до этого центра политического сыска и надзора доходила лишь
ничтожная часть распространявшихся в народе слухов. По край-
ней мере наиболее яркие и характерные из них в ведомстве
гр. Орлова становились известны чисто случайно, через осве-
домителей-добровольцев.
Из анонимного доноса, помеченного 8 апреля, мы узнаём, что
в Петербурге тогда вдруг широко стали толковать об отказе
целого полка повиноваться приказу начальства: «Вчера в боль-
шом кругу разнёсся слух, будто Гродненский гусарский полк не
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 1, л. 12.
2 Там же, л. 11.
3 Т а м ж е, л. 24.
4 Т а м ж е, л. 20.
117
\ хочет идти в поход и государь император посылает вел. князя
Михаила Павловича уговаривать их» *.
Также случайно, и тоже от добровольного информатора
III отделения стало известно, что в первых числах апреля
1848 г. в столичных книжных лавках наблюдался невиданный
Спрос на руководство по стенографии. В доносе говорилось;
«В два дня расхватали все издания, которые присланы были сюда из
Москвы, где какой-то француз даёт уроки по методе своего изобретения для
тайной переписки; продажа оной книжки публикована была в полицейских
газетах... На Невском проспекте в доме Петера-Кирхи у книгопродавца
- Дури вчера ещё покупали стенографию, но сегодня уже нет ни одного
экземпляра» 1 2.
Весьма любопытно, что, удостоверившись в правильности
этого сообщения, руководители III отделения ограничились рас-
следованием лишь того, при каких условиях в газетах могло
появиться объявление о продаже этой «крамольной» книги. На
торговлю книгами вообще и на выявление и изъятие из лавок
’ так называемой «запрещённой» литературы при этом не было
обращено никакого внимания. Генеральная ревизия книжных
лавок с этой целью была произведена, как увидим, больше чем
год спустя и дала поразительные результаты — «запретные»
книги были обнаружены в тысячах экземпляров. Это тем более
удивительно, что на такую меру обстоятельства, казалось бы, не
раз наталкивали Дубельта. Уже в мае 1848 г. в III отделение
был подан донос на владельца книжной лавки Липперта, у кото-
рого при обыске нашли 55 запрещённых изданий в 383 экземпля-
рах (в том числе сочинения Мицкевича, Лелевеля, Тьера и Ла-
мартина). Липперту удалось доказать, что все эти книги им
получены из-за границы лишь весной 1848 г. и что якобы ни
одна из них продана не была. Несмотря на это, его книжная
торговля по распоряжению Николая I была закрыта, а за Лип-
пертом был установлен «постоянный строгий надзор» 3.
Через несколько недель Дубельту стало известно о продаже
заграничных гравюр политического содержания в другом столич-
ном магазине. На особом листке «для памяти» он записал себе
летом 1848 г.: «Видел картину в магазине на Невском — Папа
Поднимает Италию в цепях. К нему простирают руки другие
народы нам сопредельные. Ангел держит сверху надпись: Рели-
гия, Свобода, Терпимость» 4.
Не совсем ясно, из какого источника узнал Дубельт о следую-
щем факте, записанном им тоже на отдельном листке бумаги:
«При церкви Николы Морского есть дьякон Пётр Васильев, ко-
торый дозволяет себе рассуждать о делах Западной Европы и
о том, что наше правительство не даёт народу отчёта в издерж-
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 1, л. 23 об.
3 Т а м ж е, л. 23—24.
3 Там же, Доклады за 1848 г., т. I, л. 109—112.
4 Т а м же, д. 51, ч. 1, л. 37.
118
ках. — «Вот здесь, Например, — говорит Васильев, — 16 дворцов,
а на что они? а какие миллионы стоят они?» — Надо этого гос-
подина выследить» *.
Наиболее напряжённое положение в Петербурге создалось
летом 1848 г. в связи с эпидемией холеры. Мы знаем, что холера
достигла столицы в первых числах июня и болезнь сразу при-
няла массовый характер. Каждый день в городе заболевало
свыше 1 тыс. человек, а умирали сотни людей. В первую очередь
от эпидемии страдал «простой народ» — городская беднота и
крестьяне-отходники.
Яркую картину тревожного настроения в столице летом
1848 г. рисует в своих воспоминаниях кн. Н. К. Имеретинский.
«Весною началась в Петербурге холера и в начале лета стала так сильно
свирепствовать, что навела всеобщую панику... Все, кто имел малейшие
средства, спешил выбраться из заражённого Петербурга в деревню или на
дачу. Никогда не забуду пустынный, унылый вид Невского проспекта, где
встречалось одно почти простонародье, особенно рабочие. Живо вспоминаю
разговор двух таких простолюдинов... «Ох, господи милостивый! Вот вре-
мечко настало!.. И город — пустырь-пустырём, только мёртвых вндать, а
живые-то где?.. Бывало проходу нет от господ... бары да барыни наряд-
ные прохаживались, прокатывались, а нашего брата отсель, бывало, — по
шеям! .. Мы туточки и остались, а господа-то куда все девались? .. Гляди и
с собаками не отыщешь!... А нашему брату деваться некуда, слоняйся тут
попрежнему... Как мухн мрёт народ-то... вишь как косит!»1 2.
Естественно, что в такой обстановке ещё с большей остротой,
чем в марте 1848 г., должен был проявиться стихийный протест
городских масс.
И, действительно, ,в начале второй половины июня в этой свя-
зи произошли в Петербурге народные волнения. Об этом Нико-
лай I писал Паскевичу 21 июня:
«Чуть было в городе не дошло до беспорядков от глупой мысли отравле-
ния. Я строго наказал первого зачинщика и, объехав город, увещевал быть
смиренными; покуда удалось»3.
О «сумятице» в холерное петербургское лето 1848 г. говорит в
одном из своих показаний и Буташевич-Петрашевский 4.
Некоторые детали об этих событиях можно извлечь из сто-
личных газет того времени. По распоряжению Николая I вскоре
(на 8-*-10-й день) было опубликовано неофициальное сообще-
ние, в котором населению доказывалась вздорность толков об
отраве и отравителях. Из этого сообщения мы узнаём, что холер-
ные волнения в Петербурге продолжались целых три дня — с 16
по 18 июня и происходили в разных частях города (на Горохо-
вой улице, на Сенной площади, у Семёновского моста, около
Андреевского рынка, на Васильевском острове).'
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 1, л. 36.
2 «Русская старина», 1893, февраль, стр. 335.
3 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI,
СПБ 1899, стр. 229.
4 «Дело петрашевцев», т. I, М.—Л. 1937, стр. 26.
119
Во всех этих случаях говорится о многочисленных толпах
горожан, которые на улицах и площадях хватали «подозритель-
ных» лиц и избивали их. В числе пострадавших названа сваха
Жигалова (у неё в корзине были найдены косметические при-
надлежности и испачканный мылом хлеб), приезжий крестья-
нин Петров и «сигарочный мастер» Нольде (у последнего в кар-
мане нашли клей в порошке, употреблявшийся при склейке па-
пирос). Народ при этом был крайне возбуждён. Разогнанные
полицией толпы вновь быстро собирались — слух о пойманных
«отравителях» распространялся молниеносно. Особенно широ-
кий размах приняли волнения 18 июня на Васильевском острове.
Толпа народа, избивавшая иностранца Нольде, категорически
отказалась передать его в полицию и продолжала бушевать.
Полицейским властям с большим трудом удалось уговорить народ
сдать этого «отравителя» самому царю. Масса народа от Анд-
реевского рынка дошла до Зимнего дворца
«Зачинщиками» этих волнений были объявлены схваченные
полицией рядовой Григорьев, крестьянин Андреев и мещанин
Павлов. По приказанию Николая I, «для примера» они были
подвергнуты публичному телесному наказанию, а затем сосланы
в арестантские роты. Но, разумеется, всех активных участников
этого стихийного движения среди городских масс ни выявить, ни
тем более арестовать было невозможно. Петрашевский, упоми-
ная в своих показаниях о холерных волнениях в столице, прямо
говорит: «Народ вёл на суд предполагаемых им отравителей» 1 2.
Естественно, что эти события вызвали серьёзную тревогу в пра-
вительственных кругах.
Из годового отчёта о деятельности III отделения за 1848 г. мы
узнаём, что в связи с летними холерными волнениями в столице
приняты были особые меры по охране «порядка». В отчёте ска-
зано:
«С появлением холеры в С.-Петербурге возобновились прежние толки
об отраве злоумышленниками воды и съестных припасов; вследствие чего
произведено даже толпою жителей Васильевской части самоуправство. По
поводу сего учреждены были жандармские разъезды в разных местах го-
рода и отделён отряд жандармов в распоряжение обер-полицмейстера».
Крайне озабочены были царские власти напряжённым поло-
жением на рабочих окраинах столицы. В том же документе
особо отмечались слухи о намерении рабочих Колпинского и
Александровского заводов учинить погромы:
«В Александровском, литейном и других частных заводах рабочие
негодовали на лечение холеры н выражались, что уничтожат больницу.
Назначенный туда отряд казаков сохранил спокойствие»3 (курсив мой. —
А. Н.).
1 «Русский инвалид», 1848, № 139 от 25 нюня.
4 «Дело петрашевцев», т. I, М.—Л. 1937, стр. 26.
3 Архив III отделения. Отчёты. Отчёт о действиях III отделения за
1848 г., л. 72 об.—74 об.
120
Лишь учитывая всё это, нам станут понятны явно панические
настроения в Петербурге летом 1848 г. Отзвуки этой паники
легко обнаружить, например, в следующем доносе добровольного
осведомителя III отделения капитана Машкова:
«Сегодня я слышал в трёх разных местах толки, которые довольно
основательно убеждают меня в переданном мне рассказе о назначенном
в нынешнее воскресенье бунте, где чёрный народ имеет намерение восстать
вооружённою силою. Цель, план возмущения и способы мне совершенно не-
известны. Слышно только, что мастеровые Берда и жители Ямской принимают
главное участие в возмущении...» 1 (курсив мой. — А. Н.).
Только напряжённой летней обстановкой 1848 г. можно объ-
яснить серьёзные предупредительные меры, принятые в столице
правительством в связи с сообщением Машкова.
Глухое брожение среди столичного населения сохранилось
до конца года и эпизодически выявлялось на протяжении
следующего, 1849 г. Вот что, например, доносил в III отделе-
ние опять-таки неизвестный «благонамеренный» осведомитель
о балаганных представлениях в Петербурге на масленице
1849 г.:
«В последние дни масленицы происходили у балаганов некоторые сцены,
о которых я обязан довести до вашего сведения: 1) На балконе балагана
эквилибристических штук вышел паяц с другим шутом. «Что так при-
уныл?» — спросил его паяц. «Ах, брат, как не горевать! Запрещено в лото
играть (в то время последовало запрещение играть в лото.—А. Н.). Бывало,
что стянешь, то и поставишь: выиграешь — ребятишкам на молочишко;
проиграешь — жену притаскаешь». «А что у тебя зубы подвязаны?» — «Эх,
брат, бежал от рекрутчины, то-то было прежде тяжёлое время! Возьмут,
бывало, с тысячи душ двух, да и тут, как заслышишь, зубы себе вырвешь,
да и прав. А теперь гораздо лучше, и любо и весело. Разом наедет суд, —
с пяти душ — шестерых возьмут, да н так скоро угонят, что н зубов не-
успеешь вырвать». 2) Мужичок показывал ручную панораму н говорил:
«Вот генерал Чернышёв (в то время военный министр. — А. Н.) смотрит на>
гору Арарат, там стоит комиссариат, да в нём так темно, что ничего не
видать». — «Вот идёт чиновник, он служит в винном департаменте, выстроил
себе дом на каменном фундаменте». — «А вот бывший генерал, он вид
замарал, говорят в управе что-то взял, а других запятнал». Сверх того смею-
спросить вашего превосходительства: известно ли вам, что все шарманщики
играют по улицам у нас «Marseillaise»? Конечно, некоторые слушают эту
музыку — не понимают, а которые понимают, то не слушают, но невольно
покачаешь головой» 1 2.
И в этом случае мы безусловно должны отметить отражение
настроений городских масс населения, поскольку именно на
вкусы массового посетителя ориентировались предприниматели
платных народных увеселений. А во всех описанных сценах не-
трудно видеть и осознание народом своего бесправного положе-
ния в крепостной России и явно критическое отношение к само-
державно-крепостническому строю. Остаётся лишь напомнить.
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 188, л. 8 об.
2 Т а м ж е, 1849, д. 23, ч. 3.
L2S
"что подобные настроения в столичной толпе легко мог наблю-
дать всякий желающий за. 2—3 месяца до ареста петра-
шевцев.
Вполне понятно, что даже весной 1849 г. среди чиновной
знати и дворянства в Петербурге широко были распространены
опасения за сохранение «общественного порядка» в столице в
том случае, если гарнизон её будет отправлен в объявленный
Николаем I венгерский поход. Барон Корф в своих мемуарах
об этом пишет так:
«Наконец, при усилившейся неурядице на Западе и при несомненности
Для всех домашнего заговора (речь идёт о деле петрашевцев.—А. Н.), опо-
зорившего землю русскую, немало было и таких, которые горевали о выступ-
лении гвардии из боязни о том, что станется с ними, остающимися на месте»
(курсив мой. — А. Н.).
Самому правительству такого рода опасения казались не
лишёнными основания, и Николай дал распоряжение оставить
солидный гарнизон в Петербурге для поддержания порядка.
Корф же об этом говорит:
«... опасение было, впрочем, напрасное. Государь не бросил своей сто-
лицы без защиты. В Петербурге оставлены были от каждого пехотного полка,
гвардейского и гренадерского корпусов по 4-му батальону, составленному
из собранных в 1848 г. бессрочно-отпускных, и от кавалерии запасные
эскадроны».1.
Бесспорные признаки брожения среди населения в 1848 г.
'можно обнаружить и в других городах России даже по отрывоч-
ным сведениям, попадавшим в III отделение. Так же как и в сель-
ских местностях, они обычно были выражены более ясно в го-
родах западных губерний, где информация о заграничных рево-
люционных событиях была полнее. Приведём несколько при-
меров.
Население г. Риги, крупнейшего административного и про-
мышленного центра Прибалтики, исчислявшееся почти в 60 тыс.
человек, в середине марта 1848 г. находилось явно в возбуждён-
ном состоянии под непосредственным впечатлением вестей об
успехах революции в Германии. В записке жандармского под-
полковника Гольдебрандта, посланной отсюда 12 марта, гово-
рится: «.. .рижане встревожены заграничными происшествиями,
толкуют о них много и разнообразно...» 1 2 (курсив мой. — А. Н.).
Через два дня тот же Гольдебрандт писал из Риги:
«Я осведомлён, что заграничные события нынешнего времени дошли
не только до простого класса народа в Риге, но даже проникли и в неко-
торые уезды Лифляндии. Толки, возбуждаемые сими происшествиями, не за-
ключают однако доселе ничего опасного общественному спокойствию»3
.(курсив мой. — А. Н.).
1 «Русская старина», 1900, апрель, стр. 42—43.
2 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 4, л. 2.
3 Т а м ж е, л. 9.
122
Летом 1848 г. в Риге имели место «беспорядки» в связи с хо-
лерой
Заметное возбуждение в мартовские дни 1848 г. наблюдалось
среди населения ряда городов Литвы. В донесении жандарм-
ского подполковника Прасолова от 15 марта из Гродно сооб-
щалось:
«Кроме газетных новостей, есть ещё частные слухи, скрытно передавае-
мые, о формирующемся в Париже из поляков-эмигрантов легионе и о при-
глашении к вступлению в тот легион патриотов польских в Пруссии н
в Царстве Польском. Есть также слухи о каком-то происшествии в Варшаве,
бывшем причиною, что расположенные там войска стоят, будто' бы, на
бивуаках на площадях и улицах... В народе идёт также молва о войне
с французами, но без страха и опасений»1 2 (курсив мой.—А. И.).
Неспокойно было тогда и в таком промышленном центре,
как г. Белосток. Полицмейстер этого города, в связи с переводом
оттуда в пределы Царства Польского Егерского полка, просил
об оставлении крупного воинского отряда, так как «в Гродно...
и в окрестностях оного находится до 3 000 человек фабричных
иностранцев, большею частию из Пруссии, которые, по случаю
распространившейся молвы о переменах, происходящих в на-
стоящее время в этом государстве, могут дозволить себе свое-
вольства» 3 (курсив мой. — А. Н.).
Население старинного столичного города Литвы — Вильно
в начале 20-х чисел марта было взволновано распространив-
шимся «из неизвестного источника» слухом «о предположении
будто бы злонамеренных людей сделать на город Вильно 24 и
25 сего, марта покушение, конечно, с целью произведения каких-
либо беспорядков». Доносивший об этом 23 марта подполковник
Кошевский извещал III отделение, что в связи с этими толками
военным губернатором дано распоряжение о патрулировании по
городу конных отрядов.
Через три дня Кошевский сообщал III отделению: «никакого
беспорядка в эти дни не произошло», но одновременно с этим
отмечал, что среди горожан «страх ещё существует» 4 (курсив
.мой. — А. Н.).
Неоднократно на протяжении 1848 г. напряжённая обста-
новка складывалась, наконец, в Киеве. На пасхальной неделе!,
в средине апреля, в народе широко распространились толки, что
в городе ожидаются волнения. Возможно, эти слухи связаны
были с распространявшимся тогда воззванием «К киевлянам»,
в котором содержался призыв к восстанию (см. выше, стр. 85).
Но Бибиков такого сопоставления не делает. Он сообщил
17 апреля в III отделение об этом следующим образом:
1 Архив III отделения, 1-я экспед., Отчёты. Отчёт о действиях III от-
деления за 1848 г., л. 75.
1 Там же, 1848, д. 51, ч. 5, л. 10—10 об.
3 Т а м ж е, л. 15—15 об.
4 Т а м ж е, л. 26 и 30 об.
12!
«В г. Киеве, в ночь на праздник Воскресения Христова, здешний мещанин
Чеботарёв рассказывал, что ночью имеет быть в Киеве или большое воровство
или пожар. Мещанин этот был тотчас же взят и объявил, что он слышал
о сём от чиновника киевской конторы Коммерческого банка Чернявского.
Чернявский же показал, что ему сказал о сём он, Чеботарёв, при разговоре
с ним по частному делу. Никаких последствий от сего не произошло»1
(курсив мой. — А. Н.).
Острая обстановка наблюдалась в Киеве и осенью 1848 г.
В специальном извещении, направленном Бибиковым гр. Орлову
от 9 октября, мы читаем:
«По поводу вновь возникших в Германии беспорядков, вследствие распо-
ряжения киевского коменданта, квартирующим в Киеве войскам розданы
боевые патроны, назначены сборные пункты и велено наблюдать за движе-
нием жителей» 1 2 (курсив мой. — А. И.).
Наряду с городами западных губерний, даже при заведомо
неполных сведениях, может быть назван ряд городских центров
во внутренних губерниях, где зарубежные революционные собы-
тия 1848 г. также получили несомненный отклик среди разных
слоёв населения.
25 марта жандармский полковник Романус из Смоленска до-
носил в III отделение уже о всеобщем возбуждении среди мест-
ных жителей:
«Вообще дух народа не тот, как был в 1812 г.; и вообще нельзя не за-
метить какого-то общего волнения и ожидания событий, распространения слу-
хов тревожных и принимаемого в оных участия людьми, не занимавшимися
никогда политикою»3 (курсив мой. — А. Н.).
Неспокойно было в 1848 г. и в Москве. Даже поверхностные
донесения московского осведомителя III отделения — Кашин-
цева упоминают о толках народа, в частности рабочих крупных
мануфактур, по случаю рекрутских наборов и ожидавшейся
в связи с манифестом 14 марта войной4. Из других источни-
ков мы узнаём о широком отклике среди населения Москвы
на зарубежные революционные события с первых чисел марта
1848 г.
В «дневных дозорных записях о московских раскольниках»
уже 8 марта сказано:
«Слухи о движении войск по случаю предстоящей войны достигли
Преображенского богадельного дома; подробности, с которыми наставники
пересказывают о событиях в Париже и смятении в Германии, весьма отчёт-
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 6, л. 30 об.—31, 26.
2 Т а м же, л. 123.
3 Т а м же, ч, 3, л. 9—9 об.
‘Там же, ч. 2, л. 12—12 об.
124
ливы. Пользуясь этим случаем, наставники начали проповедывать о близкой
кончине мира» 1 (курсив мой. — А. Н.).
Через три недели, 28 марта, в «записях» отмечалось:
«Проповедания наставников Преображенского богадельного дома — Егора
Гаврикова и Трофима Артемьева весьма занимают низший класс прихожан
кладбища. Они рассказывают, что наступило время смут народных и на-
пастей. .. Если правительству угодно будет стеснять истинную христианскую
веру федосеевцев, то восстанут смятения в народе, восстанет брат на
брата; а донские единоверцы наши и совсем отложатся, восстановят своё
древнее бытие. Приходит беда!»i 2 (курсив мой. — А. Н.).
И далее в непосредственной связи с упоминанием о «донских
единоверцах» говорится о чудесном появлении давно умершего
великого князя Константина Павловича.
Подобного рода толки и слухи в Москве не прекращались в
последующие месяцы3. Недаром летом 1848 г. А. С. Хомяков
оттуда писал:
«Жары смертельные, холера сильнее чем когда-либо, все перепуганы,
и даже те, которые к испугу не очень способны, тревожатся невольно от
беспредельных толков, от которых отбиться невозможно» 4 (курсив мой. —
А. Н.).
Напряжённая обстановка в Москве сохранялась и в конце
1848 г. Об этом Николаю I 30 ноября был представлен гр. Ор-
ловым специальный доклад, в котором сообщался слух о на-
мерении поджечь Москву и говорилось о мерах, принятых в этой
связи Закревским, — из Дорогомиловской и Даниловской сло-
бод им было выслано в другие губернии «беспаспортных и по-
дозрительных» 172 человека5.
Весьма показательно сообщение жандармского полковника
Шварца из Тулы от 31 марта 1848 г., дополняющее наши сведения
об откликах на революцию 1848—1849 гг. в Западной Европе
народных масс Подмосковья и, в частности, в самой Москве. Из
этого любопытного документа мы узнаём:
«Здесь рассеивается множество разнородных бестолковых и вредных
/слухов. Тула, как известно, лежит на большом проезжем и транзитном
тракте, й слухи эти большею частью, кажется, передаются из Москвы. Для
войска и иных сословий они ие опасны, но в ремесленном и простом народе,
особенно же между помещичьими крестьянами, которые всегда и везде верят
всему несбыточному и самым уродливым нелепостям, — слухи эти могут
быть чрезвычайно вредны» 6 (курсив мой. — А. Н.).
i «Чтения Общества истории и древностей российских», кн. 1—2,
М 1892, стр. 180.
2 Там же, стр. 186.
з Т а м ж е, стр. 188, 205, 207, 210 и др.
4 А. С. Хомяков, Полное собрание сочинений, т. VIII, Письма,
,М. 1904, стр. 171.
6 Архив III отделения, Доклады за 1848 г., т. III, л. 71.
6 Там же, 1-я экспед., 1848, д. 67, л. 73—73 об.
125
Здесь предельно ясно подчёркнут большой размах информа-
ции о зарубежных революционных событиях в народных массах
даже коренных губерний России. Наряду с этим невольно отме-
чено своеобразие откликов на эти события в народе, характерное
в то время Как для деревни, так и для города; истолкование на-
родной молвой зарубежных вестей прежде всего под углом зре-
ния кровных надежд и чаяний крепостного крестьянина. Напом-
ним, что именно в Тульской губернии тогда родилась легенда об
антихристе, идущем с Запада на Восток. Она безусловно связана
с отношением крестьянских масс к манифесту 14 марта, хотя
в глазах Шварца и являлась лишь образцом «уродливых неле-
постей».
Можно привести почти аналогичный документ, относящийся
к ещё более отдалённой внутренней губернии — к Владимир-
ской. Это письмо П. Донаурова, посланное в III отделение 9 ян-
варя 1849 г. Характеризуя положение в этой губернии почти
через год после начала революционных переворотов в Европе,
Донауров сообщает гр. Орлову:
«Средний и низший класс народа совершенно спокойны; хотя, до них и
доходят некоторые сведения о нынешних европейских делах, но они к ним
совершенно равнодушны, и только одно сильное подстрекательство злонаме-
ренных людей могло бы, и то весьма слабо, несколько поколебать беспреко-
словную покорность их правительству... но некоторые лица (имеются в виду
отдельные представители дворянства.—А. Н.)> сочувствуя нынешним евро-
пейским переворотам, легко могут быть увлечены, если не к действиям, то
по крайней мере к распространению превратных мыслей между молодым
поколением и дворовыми людьми и поколебать в них доверие к прави-
тельству. Конечно, благодаря врождённой сметливости русского ума, у нас
не должно опасаться никаких политических переворотов; но у нас может
быть другое зло, хотя в меньшей степени, но в состоянии породить беспо-
рядки. Это бессознательное недоверие к служебным лицам и неизбежные от
того последствия—неуважение к законам...»1 (курсив мой. — А. Н.).
Этот колоритнейший документ полностью; подтверждает
положение, что вести о революционных событиях в Западной
Европе получали в глазах народных масс России своеобразное
преломление, стимулируя обострение внутренних классовых
противоречий в стране. С другой стороны, он лишний раз сви-
детельствует об устойчивости и широте народных толков о рево-
люции 1848 года, продолжавших распространяться даже в отда-
лённой от границы Владимирской губернии и в 1849 г.
На обострение положения в то время и во внутренних губер-
ниях указывают серьёзные холерные волнения 1848 года и в горо-
дах и в сельских местностях. Наряду с холерными «беспорядками»
в Петербурге и Риге, годовой отчёт по III отделению за это
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 3, л. 28 об.—29.
126
время считает нужным упомянуть такие же народные волнения?
в Угличе, в Рыбинске и в торговых сёлах Владимирской губер-
нии. В нём отмечается «нелепая агитация» священника Петра,,
возбудившая жителей Углича. Говорится о «холерных беспо-
рядках» в Рыбинске, в результате которых «разбежалось
до 1 000 человек судорабочих». Приводятся факты массового
выступления на ярмарке в с. Верхнем-Ландихе, где 29 июня
было толпой убито два человека, объявленных «отравителями»,
причём полицией было задержано 38 виновников самосуда, и;
в с. Ильинском той же Владимирской губ., где толпой крестьян
был избит один крепостной, принятый за «поляка-отравителя»
Для оценки напряжённого внутреннего положения России1
могут быть, наконец, привлечены немногочисленные свидетель-
ства об упадке в 1848—1849 гг. воинской дисциплины в армии'?
Николая I. Они весьма отрывочны и случайны, но, несомненно,
также отражают настроения широких народных масс. |
Прежде всего нам известно, что в ряде городов при призывен
в армию бессрочно-отпускных очень многие из них являлись*
с большой неохотой. Об этом в III отделение поступали в 1848 г. |
многочисленные донесения с мест — из Москвы, Вологды, Тулы,
Смоленска, Калуги и т. д. Из Тулы, например, сообщалось. !
31 марта, что среди призываемых замечалась «какая-то уНы- ’
лость духа и совсем не то расположение, с каким собирались они
прежде на практические занятия»1 2. Из Смоленска полковник.
Романус 20 марта писал о «неудовольствии» семейных отпуск-
ных, а об остальных добавлял: «прочие же, хотя неудоволь-
ствия не имеют, но и рвения особенного к службе в них неза-
метно»3 (курсив мой. — А. Н.).
О недовольстве призывом со стороны бессрочно-отпускных
доносил 22 марта жандармский полковник Войцех и из Моги*
лёва: «многие из сих людей были недовольны..., а некоторые^
плакали» 4.
О том же говорилось в донесении от 10 апреля из Вологды,-
«Что же касается до нижних чинов, то долгом считаю донести вашей
светлости со всею откровенностью: — большая часть их, хотя и не изъяв-
ляли особенного неудовольствия к сбору, но все они более или менее не,-
обнаруживали большого желания встать в ряды свои» 5 (курсив мой. — А.Н.)'.-
В полном соответствии с этими сообщениями находится до-
несение потомственного почётного гражданина г. Белостока:
Гальперина об угнетённом наётроении в царских войсках, пере-
ходивших 22 марта 1848 г. границу Царства Польского. Галь-
перин писал в III отделение:
1 Архив III отделения, 1-я экспед., Годовой отчёт за 1848 г., л. 74 об.— 76 об,
2 Т а м ж е, д. 67, л. 72—72 об.
3 Там же, л. 51—51 об.
4 Т а м же, л. 46 об.
5 Т а м же, л. 111 об.
12?
«.. .быв сам при многих ополчениях, никогда ещё не заметил, дабы
храброе российское войско было в таком унынии, как ныне, что не только
солдаты, но и офицеры при переходе через границы обливаются слезами.
Они совершенно потеряли прежние свои неустрашимости».
На полях этого документа имеется карандашная пометка,
повидимому, гр. Орлова: «враньё, не могло быть» *. Наряду с при-
ведёнными выше фактами заметка Орлова звучит, однако, мало
убедительно.
Положение было довольно ясное. Бессрочно-отпускные сол-
даты не только неохотно являлись на призыв, но нередко не
скрывали своего отрицательного отношения «к царской службе».
И в этих широко распространённых фактах нашло отражение
общее возбуждённое состояние народных масс России
в 1848 году.
Явное обострение классовых противоречий в России под-
тверждается, наконец, необычайно тревожным настроением в
1848 г. среди господствующего класса дворян-помещиков.
Для массы русских помещиков-крепостников политические
катастрофы 1848 г. в Западной Европе явились полной и непо-
нятной неожиданностью. Весной 1848 г. М. А. Дмитриев из сво-
его симбирского имения писал в Москву к Погодину:
«Но вы, господа столичные, аристократы цивилизации! вы смотрите
на сцену и на ложи; а я в провинции сижу в райке! Здесь совсем не по-
нимают пьесы... Дворяне глядят на Европу, по немецкой пословице, как
корова на новые ворота, то-есть выпуча глаза и нисколько не понимая, что
это поделалось н из чего всё это?» 1 2.
Однако именно в дворянской среде революция 1848 года про-
извела настоящий переполох. Отстаивая официальную версию,
ПО' которой царская Россия в 1848—1849 гг. якобы напоминала
своей незыблемостью и спокойствием «утёс среди бурного моря»
(Жуковский), придворный мемуарист барон М. Корф всё же
оговаривался: «Более других страшился и, может статься, один
имел повод страшиться класс помещиков перед вечным пугали-
щем — крепостного нашего состояния» 3.
В обстановке нарастающего крестьянского движения в Рос-
сии революционный взрыв во Франции и падение феодальных
монархий в ряде стран Западной Европы в правительственных
сферах и в массе русских помещиков были приняты, прежде
всего, как прямая угроза крепостническим порядкам. Ведь пи-
сал же Николай I в своём манифесте 14 марта, что «мятеж и
безначалие», разливаясь по Европе, «угрожают в безумии своём
и нашей богом вверенной России».
Узко классовая оценка правительством и дворянами-поме-
щиками сложных западноевропейских событий 1848—1849 гг.
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 5, л. 14.
2Н. Барсуков, Жизнь и труды М. П. Погодина, кн. 9, СПБ 1895,
стр. 261.
3 «Русская старина», 1900 г., март, стр. 559.
128
привела к полному смешению в обывательском представлении
таких понятий, как «либерализм», «социализм» и «коммунизм».
Учёный статистик того времени К. Веселовский писал в своих
воспоминаниях:
«Коммунизм, перешедший из книг на улицу (имеются в виду события
1848 г. — А. Н.), стал лозунгом, под знаменем которого вербовались распо-
ряжавшиеся тогда судьбою Франции уличные массы, и очутился опасным
орудием в руках демагогов и честолюбцев. С этих-то пор слово «коммунизм»
получило у нас значение какого-то пугала, как обозначение чего-то страш-
ного, грозящего какими-то опасностями для государственного спокойствия,
и чем меньше понимали настоящий смысл этого термина, тем больший страх
внушался этим вокабулом» 1 (курсив мой. — А. Н.).
Видя очевидную тревогу в правительственных кругах, зная
о военных мероприятиях Николая I и о принятых им чрезвы-
чайных; мерах по охране «порядка» внутри страны, масса по-
мещиков была охвачена в 1848 г. паникой. Встревоженные
политическими событиями в Западной Европе, дворяне-земле-
владельцы опасались разгоравшегося крестьянского движения,
которое в данных обстоятельствах справедливо казалось им
особенно опасным. Вот как вспоминал об этом времени один
смоленский помещик:
«Жизнь наша в деревне текла обычным порядком, а между тем наступил
1848 год, который был уже отчасти эпохою в моей жизни и памятен мне по
многому. Прежде всего, почти в самом его начале стали носиться тревожные
слухи о том, что вся Европа бунтует, что королей прогоняют одного за
другим, что где-то недалеко от нас мужики режут помещиков и что нет ни-
чего невозможного, чего доброго и у иас скоро начнётся то же самое. Слухи
эти, конечно, передавались со всевозможною осторожностью, для того, чтобы
они не могли быть услышаны крепостными людьми, но доходили и до нас,
детей, и мы, вместе со старшими, находились в том же унылом настроении,
в котором были тогда все»1 2.
Панические настроения среди помещиков в 1848—1849 гг.
были характернейшим явлением. Особенно ярко они были вы-
ражены в западных губерниях, ближе лежавших к границе ре-
волюционной Европы — на всём протяжении от Балтийского
моря до Чёрного.
В Прибалтике классовый антагонизм осложнялся националь-
ным угнетением коренного населения немецким «остзейским»
дворянством. Из Дерпта уже 24 марта 1848 г. сообщалось:
«Все дворяне местные постоянно твердят, что для душевного своего
спокойствия они желали бы, чтобы расположили у них войско. Шибко по-
баиваются крестьян, особенно, говорят, весною могут пристать к берегу
мелкие суда, на которых прибудут бог знает что за люди и лестными обе-
щаниями возмутят крестьян» 3 (курсив мой. — А. Н.).
1 К. Веселовский, Отголоски старой памяти, «Русская старина»,
1899, октябрь, стр. 9.
2 «Воспоминания, мысли и признания человека, доживающего свой век
смоленского дворянина», «Русская старина», 1895, июль, стр. 117;
3 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 4, л. 33.
9 Россия в 1848 г.
129
К концу марта тревога прибалтийских дворян переросла в
настоящую панику. Из Дерпта 31 числа подполковник Щерба-
/чёв доносил:
«Дворянство здешнее объято каким-то паническим страхом, опасаясь за
возмущение крестьян своих, зная, что они к иим не только не расположены,
но даже питают вражду вековую, и потому при малейшем восстании они,
господа помещики, будут первыми жертвами, не имея никаких средств-
к своей защите, ибо и дворовая прислуга едва ли примет их сторону.
Господа владельцы говорят, что нужно лишь в одном имении вспыхнуть
восстанию, то это, как электричество, передастся по всей губернии; почему-
для предупреждения всякого зла искренне желали бы видеть в нынешнее
время в Лифляндии квартирующее войско...»1 (курсив мой.—А. Н.).
Через месяц (30 апреля) о положении в этом районе Ф. Бул-
гарин, владевший, кстати, в Лифляндии имением, писал Ду-
бельту следующее:
«Милостивый государь Леонтий Васильевич! Обязанностью моею почи-
таю известить ваше превосходительство, что здесь получено письмо из
Дерпта одним коротким моим приятелем и в этом письме извещают его, что
на днях в Дерпте была сильная тревога. Внезапно разнесен слух, что мужик»
намереваются ночью поджечь город. Часть жителей и студентов всю ночь
бодрствовали и расхаживали по улицам в виде патрулей, — и ничего не
случилось. Выдумали о поджоге или в самом деле подслушали угрозы
крестьян, бывших на рынке, — неизвестно. Сообщаю, что было (для нас
основательность этого слуха не столь уж важна, важно то, что рассказанный
случай свидетельствует о серьёзном положении в Лифляндии, так как
только при этом условии можно допустить, что слухи о поджоге были при-
няты совершенно серьёзно обитателями Дерпта. — Д. Н.). Полковник фон
Турнау, — продолжает Булгарин, — говорили мне, получил письмо от родных
с границ Курляндии й Литвы, что помещики там в сильном страхе от
распространяемых слухов об избиении помещиков мужиками. Несколько ли-
товцев и курляндцев получили письма в этом же роде. Точно ли это туч»
перед бурею или просто пары, исходящие из устрашённого воображения, —
не знаю, а о ненависти мужиков к помещикам в остзейских и западных
губерниях уже извещал вас»1 2 (курсив мой. — Д. Н.).
Аналогичные настроения среди помещиков наблюдались
тогда и в Литве. В донесении жандармского подполковника
Маньковского от 20 марта 1848 г. из Ковно сказано:
«С того времени, как в Ковенской губернии получены известия о бес-
порядках, происшедших во Франции и других государствах, между жите-
лями этой губернии замечается довольно сильное брожение умов. Высшее
дворянство, владельцы значительных имений, страшась, чтобы собственные
их крестьяне не обратились, прежде всего, против них самих, находятся
в крайних опасениях... 3 4.
А через несколько дней оттуда же сообщалось, что при про-
ведении объявленного рекрутского набора помещики
«опасаются ещё и сопротивления крестьян и больших вообще беспорядков»
которые по малочисленности войск, квартирующих в Ковенской губернии, могут,,
по их мнению, быть началом крайних бедствий»* (курсив мой. — А. Н.).
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 4, л. 59 об. — 60.
2 Т а м же, л. 99.
3 Т а м ж е, ч. 5, л. 18—18 об.
4 Т а м же, л. 24.
130
Ещё острее обстояло дело в юго-западных губерниях
Украины. На Волыни, опасаясь крестьянского восстания, поме-
щики массами покидали свои имения и переселялись в города.
В донесении оттуда от 3 апреля об этом писалось так:
«На Волыни повсеместно распространилась молва, что во время насту-
пающего Светлого праздника крестьяне будут резать помещиков, и эта не-
лепая молва произвела повсеместный страх; многие помещики предпочитают
жить в г. Житомире и для этого нанимают дома; в лучших обществах
исключительно только об этом идёт разговор, который без сомнения перехо-
дит к дворовым людям и даже йерни, между которой ничего к преступному
замыслу не заметно» *.
Оказавшийся здесь тогда капитан Краузе (по поручению
Бибикова он расследовал донос о том, что местные мастера якобы
изготовляют оружие) 8 апреля писал:
«Сами помещики увеличивают эти рассказы и тем наводят на себя ка-
кой-то панический страх и к тому же в своих разговорах как-нибудь разго-
варивая о заграничных событиях неосторожно при своих людях, которые
также всё это перетолковывают по-своему иначе. А как слышно, что поме-
щики опасаются за какие-либо происшествия со стороны крестьян, если не
будет войска»1 2 (курсив мой..— А. Н.).
Характерен также случай, когда графиня Е. Платер писала
16 апреля 1848 г. из Подольской губернии гр. Орлову, сообщая
о «всеобщем желании» (конечно, помещиков), «чтобы прислано
было войско на место полков, выступивших в поход». В этом же
письме попутно упоминалось, что «частые обыски, делаемые в
домах, беспокоят жителей Подольской губернии» 3.
Панические настроения среди помещиков в Киевском гене-
рал-губернаторстве упорно держались и в апреле, и в мае
1848 г. В рапорте Бибикова от 24 апреля мы читаем:
«В управляемых мною губерниях (Киевской, Подольской и Волынской)
распространяются следующие слухи: крестьяне будут резать поляков; сол-
даты будут резать крестьян; чиновники обязаны подписками поступить на
военную службу»4.
Виновниками этих слухов Бибиков также считал самих поме-
щиков, охваченных страхом. В его рапорте от 11 мая говорилось:
«. .слухи о намерении будто крестьяне будут резать помещиков всё
ещё продолжаются, хотя и в меньшей степени. По самым тщательным
разысканиям подтверждается, что крестьяне не имеют о сем никакого поня-
тия и всё это распускается самими помещиками...»5 (курсив мой. — А. Н.).
Подобные же настроения, подчас в столь же острой форме,
в 1848 г. наблюдались и во внутренних губерниях России. Об
«унылом настроении», в котором были тогда все помещики Смо-
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 6, л. 15 об.
2 Т а м ж е, л. 25 об. — 26.
3 Т а м ж е, л. 18—20.
4 Т а м ж е, л. 49—49 об.
5 Т а м же, л. 93.
*
131
ленской губернии, уже упоминалось (см. выше, стр. 129). Пол-
ковник Романус в одном из своих донесений (конец марта
1848 г.) прямо отмечал, что социальная пропасть между поме-
! щиками и крепостными этой губернии выявилась тогда особенно
’ ярко. Напряжённое положение в крепостной деревне он связы-
вал непосредственно со слухами о зарубежных революционных
: событиях и ответственность за распространение этих слухов воз-
I лагал на самих помещиков:
1 «В ослеплении своём дворяне вместо любви и преданности подданных
1 возбуждают в них ропот и ненависть, предаваясь предосудительному
мотовству, картёжной игре и разврату; их крестьяне томятся голодом и
всеми лишениями. При этом дворяне собственною неосторожностью, необду-
манными суждениями о событиях в присутствии полуобразованной дворни
дают повод к распространению вредных и опасных толков1...» *,
Многие дворяне-помещики Московской губернии, как уже
отмечалось, опубликование манифеста 14 марта считали опас-
ным, указывая, что его обнародование «может возбудить в на-
роде толки и интерес к событиям, к которым без того остался бы
равнодушен...» 1 2 (курсив мой. — А. Н.).
В отдалённых районах Поволжья в 1848 г. тоже наблюдалась
очевидная тревога помещиков, опасавшихся вспышки крестьян-
ского движения и озабоченно следивших за внутренним поло-
жением в стране. Из Саратова, например, в III отделение уже
в марте 1848 г. поступили сообщения о якобы ожидающемся там
в мае восстании крестьян. В ответ на запрос гр. Орлова, сара-
товский жандармский подполковник Есипов 30 марта сообщил,
что эти слухи не обоснованы, но одновременно отметил: «За-
метно, что умы всех сословий интересованы заграничными про-
исшествиями...»3 4 (курсив мой.—А. Н.). Нарушена была в
1848 г. апати'я сонного царства и симбирских помещиков. По
свидетельству современников, не разбираясь в заграничных со-
бытиях, «они больше наблюдают домашние, ближние интересы;
и в этом правы, по русской пословице: своя рубашка к телу
ближе. И потому не пропускают мимо ушей ни одного нового
постановления, хотя бы издали и косвенно до них касаю-
щихся» *.
Обострение классовых противоречий в России усилило1 в
1848 г. безоговорочно охранительные, верноподданнические чув-
ства подавляющего большинства дворян-землевладельцев.
Явное возбуждение в эти годы крепостного крестьянства и
напряжённое положение в городах представляли кровную опас-
ность для помещиков-дворян как господствующего класса кре-
постной России. Классовый инстинкт самосохранения определил
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 3, л. 9—9 об.
“Там же, д. 219.
3 Там же, д. 51, ч. 3, л. 2—2 об.
4 Н. Барсуков, Жизнь и труды М. П. Погодина, кн. 9, СПБ 1895,
стр. 261.
132
резко отрицательное отношение массы русского дворянства к
происходившим тогда революционным переворотам в Западной
Европе и вызвал с его стороны явное одобрение усиления реак-
ционной политики правительства в 1848—1849 гг.
Об этом свидетельствуют многочисленные дворянские адреса,
поступавшие в 1848 г. на имя Николая I из всех губерний. Они
нередко печатались в «Сефатских ведомостях», некоторые из них
публиковались и в «Северной пчеле» Булгарина. В адресах дво-
рянами выражалась полная солидарность с оценкой в манифесте
14 марта междун1ародных событий и давались заверения в пре-
данности самодержавной власти.
В качестве образца может быть указан адрес петербургского
дворянства, где, в частности, говорилось:
«Дворянство Санкт-Петербургской губернии единодушным порывом
изъявило желание повергнуть ныне к подножию престола выражение непо-
колебимой беспредельной своей преданности. Мы ведаем, государь возлюб-
ленный самодержец, что ты не сомневаешься в сих чувствах, ко в то время,
когда гибельные перевороты, совершаемые на западе Европы, когда разру-
шительные и тлетворные начала овладевают там умами, под личиною
совершенствований разрушают основы общества и ругаются всему, что свято
и чтимо на нашей родине. В такую минуту невольно всякое русское сердце
стремится вознести благодарение к Отцу Отечества, виновника нашего бла-
годенствия»1 (курсив мой. — А. Н.).
Известно, что 21 марта 1848 г. при приёме депутации сто-
личных дворян, вручавшей этот адрес, Николай I произнёс речь,
в которой выразил уверенность, что принятые им военные меры
обеспечивают Россию от внешнего вторжения, и подробно оста-
новился на ответственной в тот момент роли дворян. Указав на
необходимость объединения всех дворян вокруг царского пре-
стола («никакая сила земная нас не потревожит»), он просил
обратить внимание на настроение дворянской молодёжи и пре-
дупреждал быть особенно бдительными по отношению к дворо-
вым людям.
«У нас существует класс людей весьма дурной, — сказал Николай,—и
на который я прошу вас обратить особенное внимание — это дворовые
люди... Люди эти вообще развратны и опасны как для общества, так и для
господ своих. Я вас прошу быть крайне осторожными в отношении с ними.
Часто, за столом в вечерней беседе, вы рассуждаете о делах политических,
правительственных и других, забывая, что люди эти вас слушают и по необ-
разованности своей и глупости толкуют суждения ваши по-своему, то-есть
превратно. Кроме того, разговоры эти, невинные между людьми образован-
ными, часто вселяют вашим людям такие мысли, о которых без того они не
имели бы и понятия. Это очень вредно!» (курсив мой. — А. Н.).
Но центральным местом этого программного выступления
Николая I, несомненно, являлось его заявление о крепостном
йраве:
«Переходя к быту крестьян, скажу вам, что необходимо обратить осо-
бенное внимание на их благосостояние. Некоторые лица приписывали мне по
сему предмету самые нелепые и безрассудные мысли и намерения. Я их от-
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 1, л. 28—28 об.
133
вергаю с негодованием. Когда я издал указ об обязанных крестьянах, то
объявил, что вся без исключения земля принадлежит дворянину-помещику.
Это вещь святая и никто к ней прикасаться не может» 1.
В приведённых словах сквозит явное желание царя рассеять
некоторое недоверие к правительству в массе дворян-крепостни-
ков, появившееся в результате неоднократных попыток на про-
тяжении всей второй четверти XIX века законодательным путём
разрешить крестьянский вопрос. И не случайно для своеобраз-
ного «объяснения» с дворянами Николай I выбрал один из мар-
товских дней 1848 г. Грозно нарастающий ход революционных
событий по всей Западной Европе на фоне намечающегося тогда
в России брожения среди крепостных крестьян и массы город-
ского населения (в эти дни было, как мы знаем, особенно тре-
вожно и в столице) — всё это требовало полной ясности во
взаимоотношениях между самодержавной властью и её социаль-
ной базой — классом землевладельцев. Недаром царь закончил
эту речь демагогическим заявлением: «Господа! У меня полиции
нет (?! — А. Н.), я не люблю её: вы моя полиция», и прямо про-
возгласил себя «первым помещиком» среди российского дво-
рянства:
«Каждый из вас мой управляющий и должен для спокойствия государ-
ства доводить до моего сведения все дурные действия и поступки, какие он
заметит. Если и в моих имениях вы усмотрите притеснения и беспорядки, то
убедительно прошу вас, не жалея никого, немедленно мне о том доносить.
Будем идти дружною стопою, будем действовать единодушно, и мы будем
непобедимы» 1 2.
Именно так и было понято выступление Николая I россий-
ским дворянством. Слух об этой речи (текст её не был широко
опубликован) быстро достиг провинции, где иногда распростра-
нялась даже её запись. Один из списков такой записи весной
1848 г. оживлённо обсуждали, например, «в высшем кругу там-
бовского общества». Весьма характерно, что при передаче слов
Николая I эта запись ещё больше оттеняла декларативность вы-
сгупле|ния царя. Оно передавалось в таком варианте:
«Не скрыто опасение против врагов не столько внешних, сколько внутрен-
них. Преданы забвению недоразумения и может быть неудовольствия,
возникшие со стороны дворян. Выражена полная на них надежда в случае
крайности с уверением, что в настоящее время не настоит (!—А. Н.) ещё
нужды в их помощи. Упомянуто об эмансипации, как о мысли нелепой и
вместе с тем высочайше указано на манифест об обязанных крестьянах,
определительно (т. е. ясно — А. Н.) удостоверяющий, что зе.иля есть
собственность помещиков. В этой речи государь император повелевает го-
сподам предводителям надзирать за теми из дворян, которые требуют
исправления, по той причине, что на 50 человек 15 считается очень хороших,
25 посредственных и 10, как сказано буквально, негодных».
1 «Русская старина», 1883, сентябрь, стр. 594—596.
2 Та м же.
134
Царь якобы повелел «о всем им говорённом объявить всем
и каждому» (имеется в виду, конечно, дворянская среда). Изло-
жение речи 21 марта заканчивается припиской:
«Если это не совсем точные слова государя императора, то по крайней
«пере это был смысл и выражение» 1 (курсив мой. — А. И.).
Как видим, «смысл и выражение!» откровенной беседы царя
с депутатами столичного дворянства неизвестный представитель
ого уловил правильно, ещё более заострив ряд положений этой
речи в желательном для дворян-крепостников направлении.
В дворянской редакции этой декларации Николаю I прямо
приписываются большие опасения в условиях 1848 г. «внутрен-
них врагов». Затем совершенно открыто сказано о неудоволь-
ствии со стороны дворян даже робкими попытками правительства
коснуться крестьянского вопроса. Мысли о каком бы то ни было
изменении крепостного права («эмансипация») безоговорочно
объявлены нелепыми. Наконец, передано царское пожелание,
чтобы всё сказанное широко дошло до всей массы дворян.
Весьма любопытна, что в отдельных случаях дворянские
адреса прямо подчёркивают те же самые мысли помещиков-
крепостников, явно навеянные речью 21 марта. Так, в адресе
пензенских дворян, составленном 17 апреля, была выражена
благодарность за открытое заявление о незыблемости крепост-
ного права («при сохранении законных и справедливых отноше-
ний помещиков к крестьянам, сохранить в то же время непоко-
лебимо власть и права владельцев над сими последними» (кур-
сив мой. — А. Н.)..
В этом заявлении дворяне Пензы видели «новое подтвержде-
ние спасительного монаршего покровительства, (которое) ещё
сильнее оградило и укрепило их (права дворян.—А. Н.) и со-
вершенно уничтожило возможность всяческих недоразумений и
неуместных толков»2 (курсив мой. — А. Н.).
В грозные для последних феодальных монархий Европы дни,
21 марта 1848 г. в Петербурге произошла, таким образом, свое-
образная «встреча примирения» между Николаем I и предста-
вителями российского дворянства. Николай был назван встрево-
женными помещиками «отцом отечества» и со своей стороны
сделал явное заверение о твёрдом намерении незыблемо охра-
нять основы самодержавно-крепостнического строя. При этой
торжественной встрече, подобно своей бабке Екатерине II, на-
зывавшей себя во время крестьянского восстания под предводи-
тельством Емельяна Пугачёва «казанской помещицей», Николай
объявил себя тоже феодалом-землевладельцем, подчеркнув пол-
исе совпадение своих интересов с интересами всей массы поме-
щиков России. Эти мелкие деталей ещё йрче оттеняют предельно
1 Архив 1И отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 3, л. 22—23 об.
s Там ж>е, л. 12—12 об.
135
панические настроения в 1848 г. дворян-крепостников России,
в ряды которых тогда демонстративно встал сам «самодержец».
Благодарное дворянство, в свою очередь, заверяло в адресах
в самых высокопарных выражениях о готовности на безгранич-
ные жертвы «по одному мановению державной десницы» (из
адреса столичных дворян). На многих дворянских собраниях
принимались решения о добровольных пожертвованиях на
нужды армии, в пользу семей призванных на службу бессрочно-
отпускных солдат и т. д. Полтавские дворяне пожертвовали
Р/г тыс. волов1, черниговские —100 тыс. пудов муки1 2, ека-
теринославские — 20 тыс. четвертей зерна 3, херсонские —
400 лошадей4, лифляндские — 300 лошадей 5, воронежские —
56 волов с фурами6, тамбовские — 4 тыс. руб.7 и т. д.
Не обошлось при этом и без курьёзных случаев. Лифляндские
дворяне на обеде у гражданского губернатора сначала сгоряча
вызвались «поставить на свой счёт 1 000 лошадей для снаряже-
ния артиллерийского парка, а ассигнованные на то казной
48 тыс. руб. сер. передать инвалидам». А на деле ими было за-
куплено лишь 300 лошадей и собрано 9 400 руб.8. Ярославское
же дворянствю ограничилось в своём запоздавшем адресе (от
3 июня) наивным обращением к царю, в котором оно «умо-
ляло. .. о милостивом назначении ему какого-либо подвига (бук-
вально так! —А. Н.), или жертвы для блага отечества»9.
Рассматривая напряжённое положение внутри России в:
1848—1849 гг., нельзя обойти молчанием национальных проти-
воречий, несомненно обострившихся в западных губерниях. Бли-
зость этих мест к странам Западной Европы, где революция
1848 г. крайне остро поставила вопрос е национальной незави-
симости угнетённых народов, делала обстановку там особенно*
сложной. Недаром Корф, наряду с крестьянским вопросом, счи-
тал эту проблему главным уязвимым местом николаевского ре-
жима:
«Но для правительства существовали и другие предметы опасений:
наши западные1 губернии и Царство Польское, где революционные идеи;
при посредстве всемирной пропаганды и эмиссаров парижских, познанских,
галицийских находили для себя более приуготовленное поле» 10.
Национальная политика самодержавной России давала в
этих районах основания для самых* серьёзных опасений. Офи-
циальный источник, правда, может быть, в перспективе немного
1 «Русский инвалид», 1848, № 126.
2 «Северная пчела», 1848, № 151.
3 Т а м ж е, № 260. ;
4 «Сын отечества», 1848, № 10.
5 «Северная пчела», 1848, № 91.
6 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 67, л. 163.
7 «Дело петрашевцев», т. II, М.—Л*. 1941, стр. 248.
8 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 4, л. 9 об. и 82.
9 Т а м ж е, ч. 3, л. 26—27.
10 «Русская старина», 1900, март, стр. 562.
136
сгущая краски, прямо говорил, что лишь благодаря концентра-
ции войск в пограничных областях удалось избежать крупных:
волнений:
«В 1848 г. поляки с живейшим участием следили за политическими со-
бытиями на Западе и возлагали свои надежды на успехи заграничных рево-
люционеров. Общее тревожное настроение умов выразилось разными слухами-
и толками, хранением оружия и возмутительных сочинений, появлением:
прокламаций, отдельными случаями злоумышления и беспорядков, наконец,
бегством за границу, принявшим столь значительные размеры, что только»
в 1848 г. из одного Царства Польского бежало 1 500 человек. Если общее
спокойствие и не было нарушено, то единственно вследствие энергических
мер, своевременно принятых, и сосредоточения в крае достаточного числа-
войск» 1 (курсив мой. — А. Н.).
Польский вопрос в это время действительно встал остро. По
замыслам европейских политиков в 1848 г. Польша должна была,
служить буфером между народами Запада и самодержавной'
Россией. Эта мысль настойчиво проводилась в европейской пе-
чати:
«По нашему убеждению, — писала в № 90 «Allgemeine Zeitung» — есть,
только одно надёжное средство против наступательной войны; это средство'
в руках Пруссии и Австрии состоит в восстановлении Польши. Великие дер-
жавы Германии должны следовать примеру царя в быстром действии и со-
орудить живую оборонительную стену между собою и Россиею...» (курсив'
мой. — А. И.).
Эта линия международной политики совпала с давнишйими
чаяниями поляков, не перестававших мечтать о независимом от
царской России существовании. Об этом ясно сказано в годовом'
отчёте III отделения за 1848 г.:
«Ц. Польское, по нравственному его состоянию и по смежности откры-
тых его границ с Познанью и Галицией, не могло не возбудить в начале»
истекшего года некоторого опасения на счёт нарушения там спокойствия.
Поляки • следили с живым участием за каждым политическим событием,
занимая воображение своё мечтами, которые появлялись и исчезали по
мере успеЖв или неудач заграничной революционной пропаганды. Даже1
умеренный польские патриоты признавали, во время тревоги в Познани,
невозможным для России удержать за собою Царство Польское в тепе-
решнем его виде. Мнение это отчасти разделяли и пребывающие в Варшаве
иностранные консулы и другие лица, преданные российскому правитель-
ству, так, что доходившие в течение года сведения убеждают, что распо-
ложение умов жителей Царства Польского не было и не есть благона-
дёжно. Дворянство, не вмешиваясь в замыслы заграничных демократов,
смотрит на оные как на средство к достижению главной цели, и терпе-
ливо выжидает событий. Большая часть жителей среднего класса, в том-
числе второстепенное духовенство и мелкопоместная шляхта, как бы готовы,
при первой возможности, поднять знамя бунта, — одни протнву русских,
другие вообще противу законного порядка. Что же касается до крестьян,
то они столько получили благодеяний от правительства, что остаются благо-
дарными, но как католическое духовенство имеет на них сильное влияние
и как оказанная им в 1846 г. милость уменьшением некоторых дворовых
1 Из обзора деятельности III отделения за 50 лет, «Вестник Европы»,.
1917, № 3.
137'
работ не совершенно их удовлетворила, то они ожидают больших льгот,
«а кои указал им в будущем высочайший указ того же года, и потому
на их чистую преданность правительству положиться невозможно...»1 (кур-
сив мой. — А. И.).
Напряжённая обстановка в 1848 г. на территории Царства
Польского, как видим, совершенно бесспорна и в официальном
.документе в первую очередь объясняется развитием революцион-
ных 1событий того времени в Западной Европе. «Польский во-
прос» вновь остро был поставлен перед правительством Нико-
лая I в эпоху революции 1848—1849 гг., что должно было отра-
зиться и в соседних с царством губерниях.
Как известно, поляки составляли заметный процент населе-
ния. в Литве, Белоруссии и на Украине. В силу особенностей
исторического развития этих территорий, наибольший удельный
вес они имели среди господствующего класса дворян-помещиков
и среди мелкобуржуазных слоёв городского населения ряда гу-
берний, пограничных с Царством Польским. Подавляющее боль-
шинство непосредственных производителей в этих районах —
крепостного крестьянства — принадлежало к коренному мест-
ному населению и состояло в массе из украинцев, белорусов и
литовцев. Поэтому обострение здесь классовых противоречий
неизбежно должно было осложниться различием в национальной
принадлежности влиятельной части господствующего класса и
угнетаемых ими масс.
Сочувственное отношение живущих в западных губерниях
поляков к революционным событиям в Западной Европе под-
тверждается многими документами. Проживающие в городах
поляки и многие помещики с энтузиазмом встретили вести о ре-
волюции 1848 г. Жандармские сообщения с мест на протяже-
нии марта 1848 г. подтверждают это совершенно ясно.
Уже 15 марта в III отделение из Гродно было послано такое
.донесение:
«Газетные известия о последовавшем во Франции перевороте произвели
заметное, влияние на дворян Гродненской губ., из которых большая часть,
особенно молодые люди, не могут скрыть радости, написанной на их лицах,
по случаю этой революции. Будучи осторожны в публике и при русских, они,
как говорят, изъявляют между собою надежду, что перемена правления во
Франции поведёт к таким же переменам в Германии и Италии и будет иметь
влияние и на Польшу. Один молодой поляк, служащий в здешней Палате
государственных имуществ, рассуждая с жаром о заграничных происше-
ствиях, несмотря на присутствие при этом русского чиновника, сказал, что
вся Европа радуется этим событиям, а одни только русские боятся их...» 1 2
{курсив мой.—А. И.).
Текст аналогичной информации от 20 марта из Ковно при-
водился уже выше (см. стр. 130).
1 Архив III отделения, 1-я экспед., Отчёты. Годовой отчёт о действиях
ЯН отделения за 1848 г., л. 131 об. — 133 об.
2 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 5, л. 9—9 об.
J.38 )
В первой половине марта 1848 г. Романус со своей стороны
писал о поведении поляков в Смоленске таким образом:
«.. .служащие в Смоленске из поляков с жадностью читают иностранные
газеты, получаемые в здешнем клубе. Газетная комната преимущественно
наполнена ими, и трудно кроме их достигнуть прочитать газету в день полу-
чения её с почты,. Обстоятельство это, конечно, не могло, чтобы не обратить
внимание членов клуба, тем более, что поляк, прочитавший газету, судит
о читанном с своим земляком на родном языке хотя шопотом, но с жаром» '.
Особенно многочисленны такого рода сообщения из юго-
западных украинских губерний.
Ещё 12 марта жандармский офицер писал в III отделение из
Волынской губернии:
«... в Волынской губернии всё спокойно; но смею думать, что несмотря
на это спокойствие, войска наши постоянно должны находиться на Волыни
для удержания бесхарактерных здешних дворян в пределах благоразумия» 1 2
(курсив мой.1— А. Н.).
Начальник РадзВвилловского тамож;енного округа извещал
Бибикова 19 марта 1848 г.:
«Насчёт духа жителей я секретно разведал, что дворяне и шляхта в своих
суждениях о политических переменах в Австрии весьма осторожны, но неко-
торые из них предают себя в тесном кругу национальным надеждам и восхи-
щаются заграничными событиями»3 (курсив мой. — А. Н.).
А 27 марта Бибиков послал гр. Орлову по этому вопросу це-
лое сводное донесение по всем трём губерниям подчинённого ему
генерал-губернаторства:
«Поляки управляемых мною губерний, в пограничных уездах, с особен-
ною {скоростию и хорошо узнают, что делается в Галиции и Познани,—
польский вопрос крепко их интересует... В настоящее время они избрали
систему выжидания,—они боятся крестьян и духовенства и намерены
к Светлому празднику оставить имения и выехать в города, пока крестьяне
отпразднуют пасху. Всё это может быть только притворно, дабы бросить
тень на крестьян, которых сами готовы подстрекать к неповиновению...
В преданности крестьян к правительству нельзя сомневаться, но за чистоту
намерений между владельцами (т. е. между помещиками. — А. Н.) трудно
поручиться. Присутствие достаточного количества войск на границе ободрило
бы благомыслящих, колеблющихся укрепило бы в долге, и охранило бы
край от вредных лиц и распространения здесь возмутительных сочинений и
толков» 4 (курсив мой. — А. И.).
Приведённые сообщения показывают, что к концу марта
1848 г. надежды проживавших в западных губерниях поляков на
восстановление Польши весьма усилились и очень тревожили
правительство. Они казались тем более опасными, что как раз
в это время польские эмигранты мобилизовали за границей свои
силы и вели широкую агитацию за объединённое выступление
стран революционной Европы против России.
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 3, л. 3 об.
2 Там ж е, ч. 6, л. 4—4 об.
3 Т а м же, д. 337, ч_ 2, л1. 48 об.
* Там же, д. 51, ч. 6, л. 62 об. — 63 об.
139
Николай I писал 22 марта Паскевичу:
«... от Бибикова получил копии с того, что тебе писал (Бибиков рапорто-
вал о всех важнейших событиях Паскевичу, а копии рапорта отсылал в III от-
деление.— Л. Н.) насчёт опасений войны и происходящего в Галиции на>
вверенный ему край».
А на следующий день (письмо от 23 марта) он делился с Пас-
кевичем новостями о планах поляков за рубежом:
«Сообщение от Мейендорфа о приезде в Берлин А. Чарторийского и «де-
мократического общества», об ожидании польского легиона и о предполагае-
мом формировании войск польских в Познани»
При столь неопределённой международной обстановке и при
неясности реальных сил, поддерживающих польское движение
за независимость, и Николаю I и его сановникам «польский во-
прос» казался чреватым серьёзной в тот момент опасностью, а
поведение поляков в пограничных районах внушало особенно
сильные опасения. Характерно, например, что Бибиков до по-
следних чисел марта 1848 г. в своём генерал-губернаторстве
явно недооценивал силу крестьянских волнений.
Положение тогда казалось таким острым, что ряду лиц в
России, известных своей несомненной «благонамеренностью»,
казалось своевременном сделать полякам ряд серьёзных усту-
пок. К этому времени относится любопытнейший проект свое-
образной польской «конституции» принадлежащий Гречу, подан-
ный им в III отделение: через Булгарина около 20 марта 1848 г.
Записка Н. Греча вначале отмечает неизбежность при современ-
ном положении кровопролитной борьбы между поляками и Рос-
сией и затем даёт следующие практические предложения:
«Не лучше ли предупредить эти волнения, предупредить, когда никто,
нас к тому не принуждает, когда нельзя ещё сказать, что мы уступили
мятежной силе или чужим угрозам. Каким образом предупредить их,
не вредя чести и пользам России?»
Далее автор записки рекомендует такие меры для устроения
дел Царства Польского:
«Наименовать королём польским герцога Лихтенбергского. Он имеет
все необходимые для того качества: образованный ум, доброе сердце, крот-
кий снисходительный нрав; он молодец собою, зять Николая, внук Напо-
леона, католик. Ограничить царство нынешними его пределами. Не обещать
формально ничего (неисполнение обещаний сгубило короля Прусского) и
прямо сказать: «Не обещаем ничего, но сделаем всё, что можно будет, при
верном содействии и покорности народа». Оставить нынешний образ правле-
ния с некоторыми льготами, но не давать свободы тиснения в делах полити-
ческих. Восстановить польскую армию из польских уроженцев, находящихся
в армии русской. Наша армия оттого не ослабнет. Сила России увеличится
освобождением действующей армии от надзора за Царством Польским.
Объявить полную амнистию всем сосланным и изгнанным полякам.Это не
будет вредно для спокойствия страны; находящиеся в чужих краях выходцы
устарели и ослабли. Сибирь же будет освобождена от польских гувернёров »
учителей, которые там наносят большой вред распространением своих пра-
1 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI,
СПБ, 1899, стр. 210—211.
140
'вил. Под именем поляков разумею я здесь только подданных Царства
^Польского. Уроженцы западных губерний дело иное: с ними должно принять
другие меры, особенно усилить там распространение русского.духа и языка.
'Вывести русскую армию из Царства, оставив там достаточные гарнизоны в
крепостях на неопределённое время, до водворения совершенного спокой-
ствия. Восстановить польские побрякушки—кокарду, флаг, герб и т. п. и
занять все гражданские должности поляками. С Россиею заключить Польше
вечный оборонительный и наступательный трактаты, а в прочем быть ей коро-
левством самостоятельным. Поляки примут это преобразование с восторгом.
Не должно думать, чтобы они ненавидели Россию безотчётно; они ненавидят
австрийцев и пруссаков гораздо более. В 1846 г. жители Галиции громко
-объявляли, что сердцем и душою предаются русскому императору...»
На эту записку Дубельт ответил посреднику — Булгарину —
следующее:
«Граф Алексей Фёдорович Орлов поручил мне сообщить вам, мой любез-
•ный Фаддей Бенедиктович, что письмо Николая Ивановича Греча он оставил
в архиве III отделения, но никакого употребления из оного не сделает, а вас
яросит сообщить Николаю Ивановичу, что он, вероятно, забыв о силе
«России, писал к вам под влиянием страха, и чтобы воздерживался от рас-
суждений о делах, до него не относящихся. Искренно, душевно преданный
Л. Дубельт. 22 марта 1848 г.». 1
На этой заметке помечено: «Словесно объявить», и дальше:
«Объявлено г-ну Булгарину» \
Несмотря на грозный окрик начальства, примерно через месяц
Булгарин вновь обращается (на этот раз уже к Дубельту) с сове-
том о смягчении административных репрессий против поляков:
«Слышал я любопытный рассказ русского человека о провозе арестован-
ных поляков через Москву; слышал о подвигах Писарева в Киеве и Сторо-
.женки в Варшаве; но об этом почитаю излишним говорить, хотя готов, не
заикаясь, сказать перед священным престолом, что деликатностью и право-
судием более добро бы сделали в польских провинциях, чем подвигами
Писарева ef consortes. О себе скажу одно. Воздев руки к небу, я повторяю
слова Иисуса, распятого на кресте: «Отче мой, векую мя оставил еси».
С глубоким уважением и преданностью честь имею быть вашего превосхо-
дительства милостивый государь покорный слуга Ф. Булгарин. 30 апреля
1848 г. С.-Петербург»1 2.
Оба эти документа крайне характерны. Ни Н. Греча, ни
Ф. Булгарина ни в коем случае нельзя заподозрить даже в са-
мом умеренном либерализме. Это были верные, хотя и корыст-
ные слуги самодержавия. И если уже они советовали смягчить
режим, национальных преследований в западных губерниях, то это
является лучшим показателем напряжённого здесь положения.
Правительство отвергло советы Булгарина и Греча. К началу
апреля Николай успел кое-что сделать для предупреждения воз-
можных политических выступлений в пограничных районах. На
зап'адном, рубеже накапливались военные силы, войска из вну-
тренних губерний прибывали туда ежедневно и занимали обшир-
ную территорию. Кроме того, и это было, пожалуй, особенно
существенным, местные поляки-помещики под влиянием нара-
стающего страха перед разгорающимся крестьянским движением
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 210.
2 Там же, д, 51, ч. 4, л. 99. ;
141
в Галиции и в пограничных губерниях сами стали занимать бо-
лее умеренную позицию.
В Ковенской губернии зависимость политической позиции,
местных польских магнатов от обострения классовых противоре-
чий в крепостной деревне отмечалась уже 20 марта 1848 г. В до-
несении от этого числа жандармского подполковника Маньков-
ского говорилось:
«С того времени, как в Ковенской губ. получены известия о беспоряд-
ках, происшедших во Франции и других государствах, между жителями этой
губернии замечается довольно сильное брожение умов. Высшее дворянство,
владельцы, значительных имений', страшась, чтобы собственные их крестьяне
не обратились прежде всего против них самих, находятся в крайних опасе-
ниях, — и потому, по крайней мере доныне, они, повидимому, желают мира
или ждут окончания событий без их участия-» > (курсив мой. — А. Н.}.
Признаки подобного же явления можно подметить и в при-
ведённом выше сводном донесении от 27 марта по Киевскому
генерал-губернаторству. Ведь и Бибиков здесь указывал на
выжидательную линию поведения польских землевладельцев.
Он брал лишь под сомнение искренность их уверенности в реаль-
ности угрозы крестьянского выступления. Однако сомнения эти
не кажутся убедительными. Праздничная толпа крепостных без-
условно представляла для помещиков тогда вполне реальную
опасность. И весьма показательно, что, повторяя утверждение
Бибикова о притворном якобы испуге помещиков, съезжавшихся
в Житомир, жандармский подполковник Белоусов вместе с тем
3 апреля в своём донесении „писал о «некотором неповиновении»
крестьян в Волынской губернии. Характерно также в этом сооб-
щении Бе|лоусова следующее место: «На сих днях в г. Житомире
весьма секретно начали в обществе говорить, что в С.-Петер-
бурге брошены были возмутительные письма и что государь
император изволил быть в Москве и в то же время некоторые
лица подвергнуты аресту» 1 2. Бежавшие из своих имений в Жи-
томир поляки-помещики явно возлагали надежды на револю-
ционную вспышку внутри России.
Во 'Всех последующих апрельских донесениях из Киевского
генерал-губернаторства видно, как горячие надежды поляков-
по'мещиков на немедленное торжество польского движения по-
степенно затухают и одновременно с этим нарастает ярко выра-
женная боязнь крестьянской стихии.
В своём рапорте 16 апреля подполковник Арандаренко доно-
сил Бибикову из Волынской губернии:
«По настоящее время в духе помещиков к действию политическому ничего
предосудительного не замечено... Многие помещики в пограничных уездах
весьма были обрадованы прибытием кавалерийских полков, но полки эти в то
же время выступили в Царство Польское, и потому снова заметно какое-то
в чувствах их беспокойство»3 (курсив мой. — А. И.).
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 5, л. 18—18 об.
2 Т а м ж е, ч. 6, л. 16—16 об.
3 Т а м ж е, л. 52 об.
142
В рапорте Бибикова Паскевичу от 24 апреля речь идёт о го-
товности поляков нести военную службу: «Шляхта говорит, что
есть указ, призывающий их на службу — что придёт другой —-
и они пойдут; указа этого ждут с удовольствием...» Тут же со-
общается, что распространяемому заграничной печатью слуху о*
высылке поляков в возрасте от 18 до 35 лет из пограничных
уездов Волынской губернии внутрь России «никто не верит»,
хотя это «беспокоит всех» 1 (курсив мой. — А. Н.).
Рапорт Лрандаренко от 30 апреля, наблюдавшего за поль-
скими помещиками Волынской и Подольской губерний на трёх-
дневной ярмарке в Кульчине, отмечает ненадёжные настроения
лишь среди беспоместной шляхты:
«По словам многих предводителей уездных, «за дворян праздных, не-
имеющих собственности н ничего не теряющих, нельзя ручаться...» Что же
касается помещиков, то часть их, особенно в пограничных уездах, находи-
лась «в каком-то душевном беспокойстве, чго губерния эта оставалась неко-
торое время без войска»1 2 (курсив мой. — А. Н.). ,
Как видим, в западных губерниях на протяжении марта —
апреля 1848 г. в настроении польских помещиков произошёл ви-
димый перелом. Даже на основании отрывочных материалов:
официальных донесений можно заметить, как масса поляков-
землевладельцев после первого увлечения мыслью о независи-
мости Польши сначала занимает пассивно-выжидательную пози-
цию, а затем отдаётся под покровительство «порядка» самодер-
жавного строя Николая I. Решающую роль в этой эволюции,,
характерной для польских дворян-собственников, несомненно,
сыграло обострение классовых противоречий в 1848 г. Мечты их
о политической независимости в конкретных исторических усло-
виях ограничивались нарастанием в крепостной деревне классо-
вого антагонизма. Подъём в пограничных губерниях крестьян-
ского освободительного движения в 1848 г. в равной мере угро-
жал всем местным землевладельцам, без различия их нацио-
нальной принадлежности. Но для польских помещиков оно пред-
ставляло особую опасность, так как усиливалось борьбой кресть-
янских масс с национальными и религиозными преследованиями..
Фронт польского национального движения в западных губер-
ниях России тем самым был ослаблен. Очень скоро участниками:
его оказались лишь беспоместное шляхетство, горожане и уча-
щаяся молодёжь («ничего не теряющие»). Донесения из Ковен-
ской губернии об этом говорят совершенно определённо, проти-
вопоставляя эти настроения пассивной позиции высшего дворян-
ства: «.. .но между молодёжью, служащею по присутственным
местам, мелкими дворянами, слугами, шляхтичами, живущими:
односелянами по деревням и постоялым дворам, ходят толки а
войне, о восстановлении Польши и вообще о больших переменах,
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 6, л. 49 об:
2 Там же, л. 63 об.—64.
143-
!о приближении французских войск, о вступлении их уже в Авст-
рию и пр.» В сущности к такому же выводу приводит и итого-
вый обзор «нравственно-политического отчёта» по III отделению
за 1848 г. в западных губерниях:
«Западные губернии в отношении расположения умов жителей высшего
и среднего класса равномерно не вселяют к себе доверия; но крестьяне,
исповедующие православную веру и находящиеся, хотя в крепостном, но
в лучшем положении, нежели крестьяне Царства Польского, преданы пра-
вительству и внушают опасение помещикам... Впрочем, отчаянные польские
патриоты в западных губерниях не составляют большинства; даже между
дворянами есть довольно таких, которые сближаются с русскими, состоя
с ними под одними законами и пользуясь теми же правилами и преиму-
ществами»1 2 (курсив мой. — А. И.).
Таким образом, сталкиваясь с классовыми интересами кресть-
янских масс и поместного дворянства, движение за восстановле-
ние независимой Польши в 1848 г. захватило лишь часть поль-
ского населения в пограничных районах. Это обстоятельство
сразу укрепило позиции правительства Николая I и, в частности,
•облегчило его борьбу с национально-освободительным движе-
нием в юго-западных украинских губерниях.
В начале развития революции 1848 года на Западе прави-
тельство было сильно озабочено положением и в Прибалтике.
Здесь оно издавна вело борьбу с автономистскими тенденциями.
Особенно бурные события наблюдались в 30-х и 40-х годах,
когда в ответ на усиленные меры по руссификации этой части
империи население не раз переходило в открытое выступление.
, События 1848 г. не могли не оказать влияния на положение и
здесь. Слишком усердный в деле руссификации края Головин,
занимавший пост генерал-губернатора Риги, под давлением
.событий должен был быть смещён, и действительно уже в апреле
il848 г. на посту генерал-губернатора Риги его замещает князь
'Суворов, человек более гибкий и ещё не скомпрометировавший
себя усердием по угнетению национальных меньшинств.
Вот как откликнулась на эту замену газета «Allgemeine Zei-
tung'», поместившая в № 96 письмо из Риги следующего содер-
жания:
«Мы ожидаем нового генерал-губернатора, князя Суворова. Прежний,
Головин, отозван только по той причине, что он по чрезмерному усердию
слишком явно обнаруживал тайные инструкции с.-петербургского кабинета
касательно руссифнцирования остзейских провинций. Головин нисколько не
лишён милости своего государя, а только перемещён далее во внутрь Рос-
сии, где его усердие не встретит сопротивления немецкого духа. Головин
был Потемкин малый, т. е., по обычаю русских вельмож, он брал от купцов
всё возможное, не доставляя им ничего, кроме чести подносить его высоко-
превосходительству... С рижским епископом Головин действовал заду-
шевно в видах русифицирования. Они совещались о тесной связи политики
с церковью. Что нам ждать от Суворова? Будет ли он в последнем пункте
1 Это донесение от 20 марта. Архив III отделения, 1-я экспед., д. 51,
ч. 5, л. 18 об.
2 Архив III отделения, 1-я экспед. Отчёты. Годовой отчёт о действиях
JII отделения за 1848 г., л. 134 об. — 135.
.144
так Же свирепствовать, как Головин, это ещё закрыто. В первом же
пункте — если не последует других событий — он сделает больше зла, чем
его предшественник, потому что, согласно его инструкции, он должен
употребить наисокровеннейшие уловки в видах высокой цели русифициро-
вания. Мы же, сколько возможно в нашем положении, будем бодрствовать.
В Курляндии теперь идёт бурный ландтаг. Об этом, как о германских сим-
патиях в остзейских провинциях, — в будущем моём письме» (курсив
мой. — А. Н.).
< Письмо, как видим, красочное. Автор его — рижанин, до-
вольно верно понимал политику правительства, причём отмечен
им и религиозный вопрос, игравший в Прибалтике, как известно,
серьёзную роль.
Но и в Прибалтике националистическое движение лишено
было широкой социальной основы, и автор приведённой коррес-
понденции несомненно повинен в чрезмерном оптимизме. Более
трезво оценивали здесь обстановку авторы воззвания «К кур-
ляндскому дворянству», отмечавшие кровную связь местного
дворянства с российским самодержавием (см. выше, стр. 95).
Политическая линия остзейских баронов определялась неприми-
римыми противоречиями между ними и угнетаемым коренным
земледельческим населением — латышами и эстонцами, кото-
рые питали к ним «вражду вековую». Находя в царизме по-
следовательного защитника своих классовых интересов, местное
дворянство прочно связало свою судьбу с царским режимом
крепостной России. С самого начала революционных событий
1848 г. в Западной Европе оно безоговорочно заняло охрани-
тельные позиции.
Успокоительные сообщения об этом стали поступать в Пе-
тербург с середины марта 1848 г. Лифляндские дворяне одни
из первых объявили о своём желании оказать Николаю I мате-
риальную поддержку. Об их решении поставить на свой счёт
1 тыс. лошадей для артиллерии сообщалось из Риги уже 14 мар-
та. 18 марта из Дерпта подполковник Щербачёв доносил о го-
товности большинства дворян встать «в случае нужды... к за-
щите отечества» ’. Через неделю он же писал, что «все дво-
ряне местные постоянно твердят, что для душевного своего спо-
койствия они желали бы, чтобы расположили у них войска».
При этом Щербачёв добавляет: «Шибко побаиваются кре-
стьян»1 2 (курсив мой. — А. Н.). Эти настроения среди господ-
ствующих классов в прибалтийских губерниях, как уже отме-
чалось, характерны были и в последующие месяцы.
Следовательно, на преданность остзейских дворян прави-
тельство в 1848 г. могло рассчитывать твёрдо, хотя сочувствие к
зарубежным! революционным событиям в Прибалтике было, не-
сомненно. Но оно опять-таки свойственно было небольшому
кругу националистически настроенной мелкой буржуазии. От-
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 4, л. 31.
2 Т а м же, л. 33.
10 Россия в 1848 г.
145
клики на эти события в крестьянской массе и здесь выражались
в форме подъёма массового освободительного, антикрепостни-
ческого движения.
Итак, в 1848 г. в России безусловно имело место сильное обо-
стрение классовых противоречий. Особенно ясно оно проявля-
лось в крепостной деревне, но очевидные признаки его обнару-
живались и в городах. Подъём крестьянского освободительного
движения и возбуждённое состояние масс городского населения
были несомненны.
Коренную причину внутреннего напряжённого положения
России в 1848 г. следует усматривать прежде всего в обостре-
нии кризиса самодержавно-крепостнического строя. Непреодо-
лимая сила экономического развития, «втягивавшего Россию на
путь капитализма» (Ленин), приводила с каждым предрефор-
менным десятилетием к нарастающему разрыву между хозяй-
ственным развитием и крепостническими отношениями в стране,
что в свою очередь порождало усиление классовой борьбы.
Стечение чрезвычайных бедствий, обрушившихся в 1848 г. на
народные массы, ещё более углубило этот кризис и вызвало
острую вспышку массового народного движения.
Заграничные революционные события 1848 года в таких усло-
виях не могли не усилить развитие освободительной борьбы в
России. Наиболее ясно сказывалось это в западных губерниях,
особенно в пограничных местностях, где крепостным крестья-
нам нередко от очевидцев бывало известно даже об отмене в со-
седних странах (подчас в близлежащих имениях) феодальной
эксплоатации. Но и во внутренних губерниях со стороны
крестьянских масс в ряде случаев могут быть отмечены ясные
отклики на зарубежные события, тоже стимулировавшие освобо-
дительные настроения среди крепостных.
Однако при всём том ни характера, ни степени этого «внеш-
него», как говорится, воздействия на классовые противоречия
в России отнюдь не следует преувеличивать. Влияние западно-
европейских революций 1848—1849 гг. выразилось лишь в ещё
большем усилении обострившегося тогда внутреннего социально-
политического кризиса в России. Революция 1848 г. сыграла
роль своего рода катализатора, обострившего на определённый
момент социальные противоречия в самой России, которые по-
рождены были всем ходом её исторического развития.
В напряжённой обстановке того времени вековая мечта
крестьянства о долгожданной свободе вспыхнула с новой си-
лой. В народных массах деревни и города ожидали близкого
конца и своеволию бар-помещиков, и произволу царских чинов-
ников. Доходившие до народа зарубежные вести истолковыва-
лись именно в таком плане. Отражение этого обычно можно
установить даже в совершенно неправдоподобных на первый
взгляд слухах и толках, получавших тогда массовое распро-
странение.
146
Помещиков-дворян в массе волновала опасность всеобщего
крестьянского восстания, угрожавшего крушением всему само-
державно-крепостническому строю. Они с ужасом наблюдали,
как рушились в Западной Европе последние феодальные монар-
хии и воочию убеждались, сколь ненадёжны те устои, на ко-
торых в России покоилось их собственное существование. Все
многогранные оттенки западноевропейских революционных со-
бытий 1848—1849 гг. ускользали от их внимания и покрыва-
лись одним страшным, хотя и малопонятным словом — «комму-
низм». Крайне характерно, например, что при допросе петрашев-
цев Черносвитов, будучи человеком далеко не простоватым,
наивно и, видимо, вполне искренно признавался на следствии:
«О Фурье я имел ещё понятие, но коммунизм и до сих пор
остаётся для меня загадкою» *. А Ю. Ф. Самарин в одном из
своих писем отцу в 1848 г. особо отмечал: «Слово коммунизм
служит теперь пугалом для всех» 2.
Именно с того времени «коммунизм» в глазах представите-
лей господствующих классов России сменил старый жупел
XVIII века — «вольтерьянство», став синонимом всяческих
опасностей, угрожавших их классовому благополучию. Роди-
лось новое «пугающее понятие».
Ведущее значение в дореформенной России прежде всего
основной формы классового антагонизма отмиравшего феодаль-
ного строя (крепостной крестьянин — феодал-землевладелец)
в значительной мере объясняет в 1848 г. положение в запад-
ных национальных окраинах. Обострение отношений между кре-
постной крестьянской массой и дворянами-помещиками приве-
ло к тому, что подавляющее большинство и помещиков-поля-
ков, и помещиков-немцев стояло в стороне от национально-
освободительного движения. Крепостные же крестьяне в силу
тех же причин. оставались совершенно равнодушны к револю-
ционной пропаганде мелкобуржуазных националистов, по-
скольку она носила отвлечённый характер и подчас даже шла
вразрез с классовыми интересами угнетённого крестьянства.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
ОТРАЖЕНИЕ СОБЫТИЙ 1848 ГОДА В РАЗВИТИИ РУССКОГО
ОБЩЕСТВЕННОГО^ ДВИЖЕНИЯ
Оживленных откликов на революционные события 1848—
1849 гг. в Западной Европе естественно было ожидать и со сто-
роны русской интеллигенции. На Западе тогда ставились и ре-
шались многие из тех вопросов, которые горячо волновали обра-
зованных людей России в 40-х годах прошлого столетия. Очень
* «Дело петрашевцев», т. I, М.—Л. 1937, стр. 475.
а Сочинения Ю. Ф. Самарина, т. XII, М. 1911, стр, 329.
• 147
мйогие из Них пойиМали исторйЧескукУ обреченность феодальных
монархий в Европе и с напряженным вниманием следили за раз-
витием революционного движения в зарубежных странах. Од-
нако и в данном случае решающее значение имело', несомненно,
обострение в 1848—1849 гг. внутреннего положения в самой
России.
Отражая в тот переломный для России период интересы и от-
мирающих старых, и нарождающихся новых классов, участники
отдельных направлений русского общественного движения по-
разному оценивали важнейшие моменты в ходе революционных
событий «бешеного 1848 года» и на основании этого делали для
себя различные выводы.
Как известно, полемизируя в 1909 г. со взглядами авторов
сборника «Вехи», отражавших «идеологию контрреволюцион-
ного либерализма», В. И. Ленин иронически спрашивал: «Или,
может быть, по мнению наших умных и образованных авторов,
настроение Белинского в письме к Гоголю не зависело от на-
строения крепостных крестьян? История нашей публицистики
не зависела от возмущения народных масс остатками крепостни-
ческого гнета?» 1 Таким образом В. И. Ленин указывал, что
развитие русской общественной мысли в середине XIX века
обусловлено внутренними причинами — нарастанием классовых
противоречий в самой России. В связи с этим и отражение
западноевропейских революционных событий того времени в
русском общественном движении в первую очередь следует рас-
сматривать в непосредственной связи с напряжённой внутренней
обстановкой в самой России.
В славянофильских круцах февральский переворот во Фран-
ции явился полной неожиданностью и вызвал явное смятение.
Тревожные настроения того времени среди славянофилов осо-
бенно ярко переданы в письме С. Т. Аксакова.от 27 февраля
1848 г. к его сыну Григорию. Упомянув, что о падении Июль-
ской монархии Аксаковым стала известно «ранее многих» и что
это известие уже 26 февраля «разнеслось по всей Москве и це-
лый день продолжались о нем разговоры», Сергей Тимофеевич
продолжал:
«Погодин вчера приезжал к нам два раза, чтобы, собрав новые сведе-
ния, вновь потолковать о страшном событии, которое может изменить поря-
док вещей в целой Европе. Вот и теперь, сидя за чайным столом... сейчас
получили мы известие от Шепинга о новых подробностях Парижского
бунта... До чая получил письмо от Панаева. Он сообщает мне тоже полити-
ческие новости».
Отрицательное отношение славянофилов к революции в За-
падной Европе было очевидно с самого начала. В том же
письме С. Т. Аксаков о революционных массах Франции отзы-
вался так:
> Ленин,'Соч., т. XIV, стр. 219.
148
«Парижская чернь, la canaille, как они сами ее называют, не замедлила
явиться во всей своей отвратительности... Пожар разольется по всей Европе
и всякий будет занят у себя дома» >.
Отрицание славянофилами революции 1848 года вытекало из
их общей антиреволюционной концепции общественного разви-
тия. Революционные перевороты в западноевропейских странах
они считали ненормальным, уродливым порождением внутренне
порочного, по их мнению, общественно-политического строя на
Западе, которому они ошибочно противопоставляли Россию.
Наиболее полно эту мысль выразил И. С. Аксаков в своих отве-
тах на вопросы, предложенные ему в марте 1849 г. в III отделе-^-
нии. Он писал:
«По моему мнению, старый порядок вещей в Европе столь же ложен,
как и новый. Он уже ложен потому, что привёл к новому, как к логиче-
скому, непреложному своему последствию. (На полях Николай I написал:
«Совершенно справедливо». — А. Н.) Ложные начала исторической жизни
Запада должны были неминуемо увенчаться безверием, анархией, пролета-
риатством, эгоистическим устремлением всех помыслов на одни материаль-
ные блага и гордым, безумным упованием на одни человеческие силы, на
возможность заменить человеческими учреждениями божия постановления...
(Пометка Николая: «Святая истина». — А. Н.). Не такова Русь. Православие
спасло её и внесло в её жизнь совершенно другие начала, свято хранимые
народом» 1 2.
Несколько позднее (в 1852 г.) А. С. Хомяков в письме
к А. Н. Попову своё принципиально отрицательное отношение
к революции обосновывал такими рассуждениями:
«Есть против переворотов ненависть политическая, она может иметь
свою пользу; но она по-моему низка и бессильна, ибо она принадлежит только
богатым мира сего. У меня всегда была, как вы знаете, против тех же рево-
люций ненависть нравственная, которая не только благороднее, но и сильнее,
ибо она также возможна в бедном, как и в богатом» 3 (курсив мой.—А. Н.).
В отношении славянофилов к революции 1848 года выявилась
их классовая природа помещиков-дворян. В их среде сразу же
возникли опасения, что революция распространится «на всю
Европу» (письмо С. Т. Аксакова к сыну Григорию от 27 февраля
1848 г.). К. С. Аксаков в марте 1848 г. сообщал А. Н. Попову:
«Теперь настало, наконец, время, когда всякий должен понять, что нам,
русским, надо отделиться от Европы Западной, что верная порука тишины
и спокойствия есть наша народность» 4 (курсив мой.—А. Н.).
Не случайно в; семье Аксаковых передавались преувеличен-
ные слухи о летних холерных волнениях в столице и господ-
ствовал постоянный страх за свою судьбу:
1 Архив Института литературы Академии Наук СССР в Ленинграде
(б. Пушкинский Дом), Архив Аксаковых, фонд 3, опись 16, д. 28, л. 8 об.
2 «И. С. Аксаков в его письмах», т. II, ч. 1, М. 1888, стр. 151—152:
3 «Русский архив», 1884, кн. IV, стр. 319.
4 Архив Института литературы Академии Наук СССР в Ленинграде
(б. Пушкинский Дом), Архив Аксаковых, фонд 3, опись 8, д. 15, л. 12 об.
149
«Носятся слухи, что там (в Петербурге.—А. Я.) было неспокойно и что
двух докторов убили. Везде засухи, пожары и болезнь! Около нас тоже во
многих местах холера и мы живем в непрестанном опасении и беспокой-
стве» *. । |
Так писал из своего подмосковного имения 27 июля 1848 г.
С. Т. Аксаков сыну Ивану.
Чувство нескрываемой тревоги и какого-то уныния пронизы-
вает письма Аксаковых в 1848 г., когда они пишут о своей жизни
и своих настроениях. С. Т. Аксаков в письме от 5 июня, тоже
Ивану Сергеевичу, так характеризовал моральное состояние
членов своей семьи:
«Только и слышишь со всех сторон печальные известия, которые возму-
щают и лишают бодрости даже и меня, не говорю уже о Константине»1 2.
О ненормальном безразлично-апатическом настроении того
же Константина Сергеевича упоминается в письме С. Т. Акса-
кова 10 июля 1849 г:
«Он ничего не делает и я не знаю как этому помочь» 3.
Неудивительно, что при оценке развивавшихся тогда в За-
падной Европе политических событий славянофилы обнаружи-
вали полнейшее их непонимание и в своих суждениях не подни-
мались, как правило, выше уровня махровых реакционеров-кре-
постников, охотно веривших всякой клевете на революцию, на
революционных деятелей и на народы революционных стран
Европы.,
С. Т. Аксаков в письме к Г. С. Аксакову 12 марта 1848 г. вы-
ражал нетерпеливое желание, чтобы в революционной Франции
началась «резня»:
«Если б французы начали резаться между собою, то это ослабило бы
соблазнительность примера в глазах целой Европы...»4 (курсив мой. —
А. Я.).
Через несколько недель, 20 апреля, он же изображал сто-
лицу республиканской Франции в таком нелепом виде:
«По частным письмам из Парижа известно, что он представляет ужасное
зрелище, особенно ночью: город, в котором 1 600 тыс. жителей, почти везде
ие освещен, мостовые взломаны, ни прохожих, ни проезжих нет и шайки
воров и грабителей отправляют беспрепятственно свое ремесло: ни одна
газета не смеет говорить об этом» 5.
Не менее характерны и письма К. С. Аксакова. В них он
откровенно высказывал острую ненависть к народам револю-
1 Архив Института литературы Академии Наук СССР в Ленинграде
(б. Пушкинский Дом), Архив Аксаковых, фонд 3, опись 3, д. 10, л. 82.
2 Т а м же, опись 3, д. 20, л. 1 об. — 2.
’Там же, опись 3, д. 22, л. 22.
4 Там же, опись 16, д. 28, л. 12.
8 Там же, л. 16—16 об. ,
150
ционной Европы, лишь слегка маскируя ее «христианским смире-
нием». Видимо, осенью 1848 г. он писал брату Ивану:
«Право, при чтении газет иностранных чувство презрения беспричинно
(!!—А. И.) возникает в душе, презрения к этим Западным народам, и одно
христианское чувство останавливает еще такой взгляд»1 (курсив мой. —
А. Н.).
В том же письме он обнаруживает чудовищное непонимание
национально-освободительного движения в Западной Европе,
подходя к его оценке буквально с точки зрения «официальной
народности»:
«Но меня берет глубокое негодование именно за то, что они позорят
великое начало национальности, народности. Как пачкают эти Западные люди
народность! Во-первых: у них нет настоящей народности; их народность
искусственная, сочиненная, натянутая. Во-вторых: они марают народность
тем, что придают ей революционный характер, несовместный истинной народ-
ности. Народное начало есть, по существу своему, антиреволюционное на-
чало, начало консервативное. Такова народность Русская, народность истин-
ная».
Поясняя свою мысль, К. С. Аксаков добавляет:
«Фрак может быте революционером, а зипун—никогда. Россия по-моему
должна скинуть фрак и надеть зипун, — и внутренним и внешним образом» 1 2
(курсив мой. — А. Н.).
Несколько более сдержанны были в 1848 г. письма И. С. Ак-
сакова. Однако и он совершенно серьезно уверял 21 марта
Д. Н. Оболенского, повторяя грубую клевету на рабочий класс
революционных стран Европы, распространявшуюся тогда
контрреволюционной зарубежной печатью:
«Уничтожили они там себе аристократов и вообще праздный богатый
класс, а теперь, я сам читал в одной газете, взывают к богатым, чтобы они
продолжали свою роскошную, развратную жизнь, ибо иначе сотни тысяч ра-
ботников останутся без хлеба».
Это нелепое утверждение подкрепляется безапелляционным
выводом:
«Там, при развитии промышленности мануфактурной, нельзя иначе;..» 3.
Клеветническую оценку революционному рабочему движе-
нию в 1848 г. давал и Хомяков, объясняя непримиримость
классовых противоречий в буржуазном обществе узко эгоисти-
ческими якобы стремлениями пролетариата:
«Всеобщее стремление во всей Европе свидетельствует об одном, о
борьбе капитала и труда и о необходимости примирить этих двух соперников
или слить их выгоды. Стремление всеобщее и разумное встречает везде
неудачу; неудача же происходит не от какой-нибудь теоретической невоз-
1 Архив Института литературы Академии Наук СССР в Ленинграде
(б. Пушкинский Дом), Архив Аксаковых, фонд 3, опись 8, д, 15, л. 15.
2 Т а м же, л. 15 об. — 16.
3 Т а м же, опись 2, д. 30, л. 40.
151
можности, но от невозможности практической, именно от нравов рабочего
класса. Эти нравы — плод жизни, убившей всю старину с её. обычаями...,
не допускают ничего истинно-общего, ибо не хотят уступить ничего из прав
личного произвола» >.
Примерно в таких же тонах об «опасности коммунизма» в
Европе писал 29 августа 1849 г., т. е. спустя полтора года после
начала революции, и А. И. Кошелев:
«Во всей Европе пролетарии грозят броситься на людей, имеющих соб-
ственность. Коммунизм не побеждён: он всё более и более распространяется. Те-
перешнее спокойствие есть лишь станция... Пролетариат есть корень всех
зол материальных в Европе, как безверие есть источник бед нравственных» 1 2.
Страх перед «коммунизмом», — охвативший в 1848—1849 гг.
господствующие классы николаевской России, свойственен был
и славянофилам.
Столь же ошибочными оказались и надежды славянофилов
на близкое торжество их идей. В накалённой обстановке 1848—
1849 гг. даже славянофильство показалось Николаю I опасным
явлением. На объяснения И. С. Аксакова, что со стороны его
единомышленников «в их отношениях к западным славянам
было только одно сердечное участие к положению единокров-
ных и единоверных своих собратий», царь откликнулся раздра-
жённой припиской:
«Потому что под видом участия к мнимому утеснению славянских пле-
мён таится преступная мысль о восстании против законной власти соседних
и отчасти союзных государств п об общем соединении, которого ожидают
не от божьего произволения, а от возмущения, гибельного для России»3
(курсив мой. — А. Н.).
Правительством обращено было внимание даже на безобид-
ную приверженность славянофилов к «русскому платью». Рас-
поряжение об этом было сделано уже после личной беседы
Николая I с арестованным Ю. Ф. Самариным и после ознаком-
ления с откровенными показаниями И. С. Аксакова в III отде-
лений. Вот как об этом писал А. С. Хомяков весной 1849 г.
А. Н. Попову:
«Мы все ходим уже бритые. Аксаковы получили предписание от полиции,
но впрочем весьма вежливое. К. С. (Аксаков. — А. Н.) крайне некрасив без
бороды в>немецком платье. Трубников пишет очень забавно: «Велено бриться.
Что-ж? И бриться станем, коль в том общая польза...»4.
За этим, казалось бы, добродушным подтруниванием славя-
нофилов над своей уступчивостью в интересах «общей пользы»
нетрудно рассмотреть усиление в их среде за 1848—1849 гг.
контрреволюционных настроений толкавших многих из них к
1 «Русский архив», 1884, т. 4, стр. 268.
2 Там же, 1886, т. 1, стр. 352—353.
3 «И. С. Аксаков в его письмах», т. II, ч. 1. М. 1888, стр. 154.
4 А. С. Хомяков, Полное собрание сочинений, т. VIII, Письма,
М. 1904, стр. 191.
152
примирению с самодержавно-крепостническим строем. Сообщал
же из Москвы И. С. Аксаков в упомянутом письме к Оболен-
скому с очевидным одобрением и сочувствием, что манифест
14 марта «был здесь принят очень хорошо».
А брат его Константин, безусловно одобряя этот контррево-
люционный демарш царского правительства, проявил совершенно
восторженное отношение к опубликованным по этому случаю
разъяснениям Нессельроде. Об этом он тогда сообщал А. Н. По-
пову так:
«Вчера прочел я официальную статью о манифесте. Как хороша она!
Как смело и в то же время умеренно, с каким достоинством и благородством,
с какою твердостью написано. Я, брат Иван, Батюшка (С. Т. Аксаков —
А. И.) и все кого я видел из наших знакомых, в восхищении от статьи. Эта
статья, одним словом, согласна с достоинством России»1 (курсив мой. —
А. И.).
В условиях обострения политической ситуации того времени
славянофилы тщательно отмежёвывались от всяких выступле-
ний в области политики. Границы деятельности их Хомяков ещё
17 марта 1848 г. определял следующим образом:
«Перевоспитать общество, оторвать его совершенно от вопроса политиче-
ского и заставить его заняться самим собою... — вот дело истинного просве-
щения, которым наша Русская земля может и должна стать впереди других
народов»1 2 (курсив мой.—А. Н.).
И, разумеется, не случайно славянофилы были единодушны
в своём отрицательном отношении к «заговору» петрашевцев.
А. С. Хомяков весной 1849 г. писал из Москвы А. Н. Попову:
«О петербургском заговоре толкуют много, кто с негодованием,
а кто с сожалением». В одновременно написанном письме к
А. Д. Блудовой он касался этого вопроса подробнее: «Что вам
сказать про здешние толки о вашем северном коммунизме?
Слухи о намерении клубов внушают негодование, а молодость
клубистов внушает сострадание. Вообще рассказы очень темны,
и иные очень забавны». Пересказав наиболее нелепые из мо-
сковских обывательских толков по случаю ареста петрашевцев
(«планы» уничтожения ими «всех церквей», истребления «всех
русских до единого» и Т. д.), Хомяков со своей стороны причину
появления «столь опасного и вредного направления» среди мо-
лодёжи усматривал в существующей системе образования 3.
Ю. Ф. Самарин также давал отрицательную оценку петрашев-
цам. В переписке с А. О. Смирновой он тоже упоминал о преуве-
личенных в Москве слухах по поводу апрельских арестов в Пе-
тербурге и указывал, что поражён во всём этом не столько «не-
1 Архив Института литературы Академии Наук СССР в Ленинграде
(б. Пушкинский Дом), Архив Аксаковых, фонд 3, опись 8, д. 15, л. 10—10об.
2 А. С. Хомяков, Полное собрание сочинений, т. VIII, Письма,
М. 1904, стр. 170.
3 Т а м же, стр. 191 и 376.
153
лепостью возмутительной идеи коммунизма самой по себе», как
невероятностью предположения, что она проникла в Россию в
столь значительное количество «сердец и умов» *.
Отражая взгляды узкого круга помещичьей интеллигенции,
под влиянием бурного нарастания революционных событий на
Западе и перед реальной угрозой подъёма движения крепост-
ных крестьян, деятельность славянофилов утратила в 1848—
1849 гг. характер даже самого умеренного оппозиционного ,
общественного движения. Реакционные черты их противоречи-
вого мировоззрения выявились в эти годы особенно отчётливо.
Недаром ряд мыслей крупнейших представителей славянофиль-
ства получил весьма сочувственный отклик со стороны «рос-
сийского самодержца». Не менее характерно, что в то время за-
мечается несомненное сближение политических взглядов Аксако-
вых, Хомякова и других со взглядами Погодина и Шевырева.
В стане западников события 1848—1849 гг. нашли другую
оценку. Общественная и политическая жизнь в Западной Евро-
пе тщательно изучалась представителями западничества ещё
задолго до начала февральской революции. Некоторые из них
хорошо были знакомы не только с современными философ-
скими течениями, но и с либеральным движением и с учением
социалистов-утопистов, знали и о ранних работах К. Маркса и
Ф. Энгельса. Классовые противоречия в буржуазных странах
были им известны. Многие из них судили о жизни западно-
европейских государств не только по литературным источникам,
но и по личным впечатлениям — ряд западников подолгу жи-
вали за границей, а некоторых из них (Анненкова, Тургенева,
Герцена и др.) 1848 год захватил за рубежом. Знание западно-
европейского исторического развития помогало им более верно
судить о положении в самой России, вступившей на путь капи-
тализма ещё при крепостном праве. Таким образом, отражая
взгляды буржуазной и мелкобуржуазной интеллигенции, запад-
ники в целом были вполне подготовлены для правильного пони-
мания политических событий 1848 г.
Падение Июльской монархии было принято с горячим одобре-
нием, видимо, всеми западниками. Учащаяся молодёжь лико-
вала. Узнав об этих событиях ночью от зашедшего к нему това-
рища, Б. Н. Чичерин свои первые впечатления от них описы-
вал так:
«Я пришёл в неистовый восторг, влез на стол, драпировался в простыню
и начал кричать: «Vive la Republique!» На следующий день весь университет
знал уже об этой новости. Студенты с волнением и любопытством сообщали
её друг другу». 11 >
Сдержанный Грановский, по свидетельству Чичерина, также
весьма сочувственно отнесся к этому сообщению:
«После обеда, — пишет в своих воспоминаниях Чичерин, — я полетел к
1 Сочинения Ю. Ф. Самарина, т. XII, М. 1911, стр. 387—388.
154
ч
Грановскому, который, с своей стороны, приветствовал это событие, как но-
вый шаг по пути свободы и равенства» *.
Разумеется, не менее горячо революция 1848 года была
встречена и петербургскими западниками. Для Белинского это
было, по словам Тургенева, Торжеством ёго «любимых, заду-
шевных надежд». А его чаяния, как известно, разделялись ря-
дом единомышленников и пользовались широкой популярностью
в лагере передовых людей того времени.
- Вот как описывал в своих воспоминаниях молодой М. Е. Сал-
тыков первые впечатления от начала революции 1848 года среди
передовой молодёжи Петербурга:
«Я помню, это случилось на масляной 1848 года. Я был утром в италь-
янской опере, как вдруг, словно электрическая искра, всю публику про-
низала весть: министерство Гизо пало. Какое-то неясное, но жуткое чувство
внезапно овладело всеми. Именно всеми. Старики грозили очами, бряцали
холодным оружием, циркали и крутили усы; молодёжь едва сдерживала
бескорыстные восторги. Помнится, к концу спектакля пало уже и мини-
стерство Тьера (тогда подобного рода известия доходили до публики как-то
неправильно и по секрету). Затем, в течение каких-нибудь двух-трёх дней,
пало регентство, оказалось несостоятельным эфемерное министерство Одил-
лона Баро... и, в заключение, бежал сам Луи-Филипп. Провозглашена
была республика, с временным правительством во главе; полились речи,
как из рога изобилия. Но даже ламартиновское словесное распутство —
и то не претило среди этой массы крушений и нарождений. Громадность
события скрадывала фальшь отдельных подробностей и на всё набрасывала
покров волшебства, Франция казалась страною чудес.
Можно ли было, имея в груди молодое сердце, не пленяться этой
неистощимостью жизненного творчества, которое, вдобавок, отнюдь не со-
глашалось сосредоточиться в определённых границах, а рвалось захватить
всё дальше и дальше. И точно, мы не только пленялись, но даже ие осо-
бенно искусно скрывали свои восторги от глаз бодрствующего начальства» 1 2
Петрашевец Д. Д. Ахшарумов, вспоминая те дни, говорил:
«События 48 года, происходившие в Италии, Франции и Германии,
сильно интересовали меня»3 (курсив мой. — А. Н.).
О типичности таких настроений в 1848 г. среди передовой
столичной интеллигенции писал и А. Милюков:
«Чуть не каждая заграничная почта приносила известие о новых пра-
вах, даруемых волей или неволей народам, а между тем в русском обществе
ходили только слухи о новых ограничениях и стеснениях. Кто помнит то
время, тот знает, как все это отзывалось на умах интеллигентной молодежи» 4.
Время шло. Начавшаяся в феврале революция во Франции
углублялась. Революционный шквал распространился по всей
Западной Европе, нанося смертельные удары сохранившимся
1 «Воспоминания Б. Н. Чичерина. Москва сороковых годов», М. 1929,
стр. 74.
2 Н. Щ е д р и н (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. XIV,
За рубежом, Л. 1936, стр. 163.
3 Д. Ахшарумов, Из моих воспоминаний (1849—1851 г.), СПБ 1905,
стр. 14.
< А. Милюков, Литературные встречи и знакомства, СПБ 1890,стр. 171.
155
ещё до того времени феодальным монархиям. В Париже про-
изошло восстание доведённого до отчаяния пролетариата, бес-
пощадно подавленное Кавёньяком. Но революция не была ещё
задавлена. В Европе возникали другие очаги острой револю-
ционной борьбы. Собирался с новыми силами французский на-
род. С начала 1848 г. в России нарастала стихийная борьба
крестьянских масс за свободу; неспокойно было в городах;
весьма тревожное для правительства положение создалось в за-
падных губерниях, особенно в пограничных районах и в Царстве
Польском. Николай I фактически ввёл в стране чрезвычайное
положение. Начался свирепый разгул реакционного террора.
Даже малейшие волнения крестьян подавлялись беспощадно.
Были приняты особые меры по охране «порядка» в городах. До
предела был усилен цензурный гнёт над печатью и начались
гонения на науку и университеты. Территории Украины, Литвы,
Белоруссии, Прибалтики и Царства Польского объявлены были
на военном положении и наводнены правительственными вой-
сками.
Столь резкое обострение политической ситуации и в Запад-
ной Европе и в самой России привело к ускорению процесса раз-
межевания в лагере западников. Настроение и поведение мно-
гих из них на протяжении 1848—1849 гг. подтверждает это с пол-
ной очевидностью. Ряд видных участников этого общественно-
литературного направления за краткий период времени реши-
тельно отказался от многих своих прежних взглядов и убежде-
ний.
Начнём с П. В. Анне1нкова. Этот плодовитый и не всегда на- .
дёжный мемуарист, в середине 40-х годов познакомившийся с
К. Марксом, вступивший с ним в переписку и, видимо, хвалив-
шийся своими личными связями с революционерами Западной
Европы, в 1848- г. стал типичным умеренным либералом.
В июньские дни он вместе с И. С. Тургеневым трое суток отси-
живался в своей парижской квартире и, вернувшись осенью в
Россию, охотно рассказывал об «ужасах революции» как непо-
средственный наблюдатель. Встретивший его тогда Гоголь сооб-
щал в письме к А. С. Данилевскому:
«В Петербурге я успел видеть Анненкова, приехавшего на днях из-за
границы. Всё, что рассказывает он, как очевидец, о парижских происше-
ствиях, просто страх: совершенное разложение общества» .
Как видим, освещение Анненковым революционных собы-
тий в Париже вполне удовлетворило даже автора «Переписки
с друзьями» — Гоголя.
Некоторые подробности о поведении Анненкова в револю-
ционном Париже и об отношении его к революции 1848 года
даёт переписка Герцена с его «московскими друзьями». Уже
1 Н. Барсуков, Жизнь и труды М. П. Погодина, кн. 9, СПБ 1895,
стр. 270—271.
156
2—8 августа 1848 г. он сообщал в общем письме Грановскому,
Кетчеру, Коршам:
«Наш друг Поль (Анненков. — А. И.), который написал вам хронику
целую о всех происшествиях с 24-го февраля, не может никак стать обеими
ногами на революционной terrain, (т. е. на революционной почве.—А. Н.)...
А посему и советую, читая его историю, советую быть осторожными» ’.
Через месяц, отправляя с возвращавшимся в Россию Аннен-
ковым новое письмо от 6 сентября, он специально указывал
московским западникам, что к рассказам «друга Поля» как
очевидца политических событий во Франции необходимо отно-
ситься критически:
«При этом я серьёзно должен предупредить вас [покажите ему (Аннен-
кову— А. Н.) эти строки], чтоб вы были осторожны, слушая повествования
(Ан[ненкова. — А. Н.]). Он стал на какую-то странную точку безразличной и
маленькой справедливости, которая не допускает до него большую истину.
Какое-то резонёрство и отыскивание объяснений всему из начал необходи-
мых, благоразумных... Ан(ненков. — А. И.) был увлечён первым временем
после революции, он ещё до сих пор под влиянием его... Он до сих пор
защищает пошлую личность Ламартина, а я его ненавижу, ненавижу не как
злодея, а как молочную кашу, которая вздумала представлять из себя
жжёнку etc., etc.»1 2.
Наконец, характеризуя тоже отбывавшего из Парижа в конце
1848 г. в Россию И. В. Селиванова, тем же своим адресатам
Герцен 5—8 ноября писал:
«Селиванову обязуюсь дать аттестат, что вёл себя исправно, на трёх-
цветную не гнул и никакого ламартыжничества не чинил [всё это вместе —
шпилька Павлу Васильевичу Ан(ненкову.—А. //.)]» 3.
Характерно также, с какой предельно наивной самоуверен-
ностью Анненков пишет в своих воспоминаниях о причинах пре-
кращения его личного знакомства с Марксом:
«С возвращением моим в Россию, в октябре 1848 г., прекратились и мои
сношения с Марксом и уже не возобновлялись более. Время надежд, гаданий
и всяческих аспираций тогда уже прошло, а практическая деятельность,
выбранная затем Марксом, так далеко убегала от русской жизни вообще,
что, оставаясь на почве последней, нельзя было следить за первой иначе, как
издали, посредственно и неполно!, путём газет и журналов»4.
Как видим, время шло, «изменялся» К. Маркс, выбравший
«практическую деятельность» революционера якобы после
1848 г., и, при неизменном де направлении «деятельности»
П. В. Анненкова, — знакомство разошлось...
Разительная перемена произошла в том же 1848 г. и с Бот-
киным. Он в течение ряда лет был довольно близок к Белин-
1 Герцен, Полное собрание сочинений, т. V, П. 1919, стр. 230.
2 Т а м же, стр. 235—236.
3 Там же, стр. 245.
4 П. В. Анненков, Литературные воспоминания, Л. 1928,
стр. 487—488.
457
скому^ который подчас доверял ему свои сокровенные мысли.
Ещё в конце 1847 г. Боткин, продолжая дружеский спор с Бе-
линским об историческом значении буржуазии, писал:
«Я вовсе не поклонник буржуазии, и меня, не менее всякого другого,
возмущает и грубость её нравов и её сальный прозаизм, но в настоящем
случае для меня важен факт. Я скептик; видя в спорящих сторонах, в каж-
дой, столько же дельного, сколько пустого, я не в состоянии пристать ни
к одной, хотя в качестве угнетённого класса рабочий, без сомнения, имеет
все мои симпатии. А вместе с тем, не могу не прибавить: дай бог, чтобы
у нас была буржуазия»1.
Но вот прошло несколько месяцев, настал 1848 г., и «скеп-
тик» Боткин определил свой выбор между «борющимися сторо-
нами». Даже Анненков в своих воспоминаниях отметил, что ни-
кого так не испугала революция 1848 года, как Боткина1 2. А по
свидетельству Кавелина, незадолго до своей смерти Белинский
так отозвался о вернувшемся накануне 1848 г. из-за границы
Боткине: «Боткин съездил в Европу и познакомился с ней, как
скиф; заразился европейским развратом, а великие европейские
идеи пропустил мимо ушей». И от себя Кавелин добавил: «Бот-
кин действительно возвратился в моё время из-за границы сма-
кующим буржуем, падким до тонких наслаждений и закрытым
наглухо для социальных стремлений того времени» 3.
Не раз вспоминал в 1848 г. Герцен в своей переписке с
«московскими друзьями» и Боткина, тоже подчёркивая ограни-
ченность его политических взглядов. Осуждая поверхностность
впечатлений некоторых русских западников, побывавших в пред-
революционной Европе, он среди них называет Боткина и пишет:
«Как они могли так много не видеть? ..» (письмо от 2—8 августа
1848 г.). А после описания злодеяний французских буржуа в
июльские дни, он иронически спрашивал москвичей: «Защи-
щает ли Боткин буржуазию?» (письмо от 6 сентября 1848 г.) 4.
Такая быстрая перемена во взглядах и поведении Аннен-
кова, Боткина и ряда других западников в 1848—1849 гг. не
была, разумеется, случайностью. В период йаметившегося раз-
ложения феодально-крепостнического строя представители и
идеологи нарождающейся буржуазии иногда проявляли острое
любопытство к самым крайним направлениям общественной
мысли, которые были для них «чистейшее гурманство»5. По-
этому достаточно бывало обычно первого серьёзного испытания,
чтобы в условиях обостряющейся политической ситуации эти
увлечения уступили место «трезвой оценке действительности»,
в результате чего эти «гурманы» с большей или меньшей лёг-
костью определялись как умеренные буржуазные либералы.
1 «П. В. Анненков и его друзья», СПБ 1892, стр. 551.
2 П. В. Анненков, Литературные воспоминания, Л. 1928, стр. 532.
3 «В. Г. Белинский в воспоминаниях современников», Л. 1929, стр. 122.
4 Герцен, Полное собрание сочинений, т. V, П. 1919, стр. 236.
6 Маркс и Энгельс, Соч., т. XXV, стр. 534.
158
Это именно и произошло в 1848 г. с Анненковым, Боткиным, от-
части с Панаевым и с некоторыми другими представителями
западничества.
Влияние революционных событий 1848—1849 гг. в этом на-
правлении на формирование взглядов будущих видных русских
буржуазных либералов можно ясно видеть по мемуарам
Б. Н. Чичерина. Как уже отмечалось, в 1848 г., тогда 20-летний
студент Московского университета, Чичерин приветствовал на-
чало революции во Франции с энтузиазмом. Он «с жадностью
предался чтению журналов». Кроме «Debats», где печатались
все речи французских собраний, он систематически читал, полу-
чая от Грановского, немецкие газеты, публиковавшие прения во
Франкфуртском парламенте и в Прусском национальном собра-
нии. , ! ' . ; I -»
«Как двадцатилетний юноша, я, разумеется, сочувствовал
крайнему направлению...», пишет в своих воспоминаниях Чиче-
рин. Однако уже известие об июньском восстании парижского
пролетариата поколебало «крайнюю революционность» молодого
дворянина-помещика:
«Для меня громовым ударом были июньские дни, когда демократическая
масса, в которую я верил, вдруг выступила без всякого повода и без всякого
смысла, как разнузданная толпа, готовая ниспровергнуть те самые учрежде-
ния, которые были для них созданы. Когда мятеж был укрощён и водво-
рился Кавеньяк, я сделался умеренным республиканцем и думал, что респуб-
лика может утвердиться при этих условиях. Но выбор президента оконча-
тельно подорвал мою непосредственную веру в демократию. Достижение
этой цели представлялось мне уже в более или менее отдалённом буду-
щем. .. Разочаровавшись в жизненной силе демократии, я разочаровался и
в теоретическом значении социализма» *.
Здесь всё договорено Чичериным до конца с предельной от-
кровенностью. Ясно, что «непосредственная вера» его в демокра-
тию — это результат временного и поверхностного увлечения
«теоретическим значением» социализма со стороны 20-летнего
юноши из либерально-помещичьей среды. В его характеристике
вооружённого восстания рабочих масс («мятеж разнузданной
толпы, без всякого повода и без всякого смысла») легко угады-
ваются отзвуки дворянско-помещичьей оценки народных вос-
станий. Отсюда ясен и быстрый переход молодого Чичерина в
ряды поклонников «укротившего мятеж» Кавеньяка и призна-
ние им демократии делом «более или менее отдалённого буду-
щего». Классовая природа умеренного буржуазного либерала
Б. Н. Чичерина вскрыта была, как видим, ещё в 1848 г.
Невольно при этом напрашивается противопоставление в
1848—1849 гг. Б. Н. Чичерину — Н. Г. Чернышевского. Они
были сверстники, оба тогда учились в университете (Н. Г. Чер-
нышевский в начале 1848 г. был на втором курсе Петербург-
1 «Воспоминания Б. Н. Чичерина. Москва сороковых годов», М. 1929,
стр. 75—76.
159
cKoroi университета), одновременно жадно следили за ходом со-
временных политических событий, знакомясь с ними по одина-
ковым источникам. И под влиянием одних и тех же событий
Чичерин быстро отказывался от «увлечений молодости» и разо-
чаровался в «жизненной силе демократии», а разночинец Чер-
нышевский становился глубоко убеждённым революционным
демократом.
Переход на позиции буржуазного либерализма некоторых
западников выявился, как видим, уже в 1848—1849 гг. Однако
часть их продолжала сохранять в течение ряда лет «независимый
образ мыслей» (Герцен). К числу их, например, могут быть от-
несены «московские друзья» Герцена и прежде всего Т. Н. Гра-
новский.
Большой интерес Грановского к революционным событиям
1848 г. в Западной Европе подтверждается не только свидетель-
ством Чичерина:. Из частично сохранившейся переписки Гранов-
ского известно, что он продолжал внимательно следить за загра-
ничной политической хроникой. В письмах к жене летом 1848 г.
из Петербурга он не раз сообщал о последних зарубежных но-
востях и просил известить о них Корша и Фролова *. По свиде-
тельству его биографа, располагавшего более полными сведе-
ниями, чем нам теперь известно, Грановский так страстно
относился к событиям 1848 г., что «казалось, утратил спокой-
ствие и независимость исторического созерцания» 1 2.
Наши сведения об общественно-политических взглядах Гра-
новского в 1848—1849 гг. недостаточны. Он, конечно, не был ре-
волюционером, не разделял взглядов социалистов-утопистов, не
понимал, что впервые выступивший на историческую сцену в
1848 г. пролетариат порожден капиталистическим строем3. Но
при всем этом Грановский, видимо, относился сочувственно
к героической борьбе рабочего класса в период революции 1848—
1849 гг.
Не совсем надежным свидетельством этого считается письмо
его от 11 июля 1848 г. к Е. Б. Чичериной, оригинал которого был
утрачен уже к моменту публикации 4. Однако могут быть приве-
дены некоторые косвенные подтверждения Таких настроений у
Грановского. Прежде всего в надлежащей оценке героическая
борьба парижского пролетариата давалась в парижских письмах
Герцена к его «московским друзьям». И из уцелевшей части пе-
реписки Герцена с Грановским за это время не видно, чтобы
оценки Герцена возбуждали несогласие со стороны его коррес-
пондентов. Кроме того, известно, что даже несколько лет спустя
1 А. Станкевич, Т. Н. Грановский и его переписка, т. II, М. 1897,
стр. 292 и 294.
2 Станкевич А. В., Биографический очерк Т. Н. Грановского, М. 1914,
стр. 216.
3 Т а м ж е, стр. 116—117.
1 «Литературное наследство», 1933, № 7—8, стр. 53—55.
160
Грановский понимал неизбежность острой классовой борьбы
в капиталистических странах Европы и находил объективное
объяснение «жестокостям» революционных боев. В 1853 г. он
писал, например, Е. Б. Чичериной:
«Элементы революционные или, как называют их теперь, разрушитель-
ные не потеряли нисколько своей силы, и не нынче — завтра могут разра-
зиться с жестокостию, к несчастию вызванной крайностями реакции. Прови-
дение, кажется, осудило современные поколения на постоянное переходное
положение, на состояние в борьбе, которая будет бросать их из одной край-
ности в другую» 1 (курсив мой. — А. Н.).
Подобные суждения, разумеется, были чужды бывшему уче-
нику Грановского — Б. Чичерину. Достаточно напомнить яркую
характеристику последнего Герценом. В 1858 г. этот молодой
российский либерал поражал своей черствостью и сухостью:
«Он подходил не просто, — писал Герцен, — не юно (родился в 1828 году),
у него были камни за пазухой; свет его глаз был холоден, в тембре его го-
лоса был вызов и страшная, отталкивающая самоуверенность. С первых
слов я понял, что это не противник, а враг.. ,»1 2.
В лице 30-летнего буржуазного либерала Герцен сразу раз-
гадал непримиримого врага. А. Грановского он в 1848—1849 гг.
попрежнему считал одним из своих «московских друзей», к кото-
рым 5 цоября 1848 г. обращался с такой фразой:
«Лучше вас нет людей ии в России, ни в Европе, — будьте уверены; такие
же, может, найдутся, и то ведь сотню разве наберешь во всей планиде».
Несмотря на резкое письмо к нему Грановского в 1851 г.,
Герцен продолжал относиться к Грановскому с искренним ува-
жением. В той же работе, где давался портрет Чичерина, он
даже не без оттенка некоторого восхищения писал:
«Грановский сумел в мрачную годину гонений, от 1848 года до смерти
Николая, сохранить не только кафедру, но и свой независимый образ
мыслей»3 (курсив мой. — А. Н.).
Грановский, как и Герцен, тяжело переживал торжество
европейской реакции. Несмотря на различие мировоззрений, их
переписка проникнута взаимным пониманием. Получив весной
1849 г. с надежной оказией письмо Грановского, Герцен отклик-
нулся на него, как увидим ниже, с полным сочувствием, под-
черкнув, что истекший год и для него был годом серьезного
внутреннего кризиса.
Летом того же года с уезжавшим за, границу Кошелевым
Грановский снова писал Герцену. Он сообщал о невиданном
разгуле реакции в России: «Положение наше становится нестер-
пимее день ото дня». Описав вопиющие случаи гонения на про-
1 «Литературное наследство», 1933, № 7—8, стр. 220.
2 Герцен А. И., Полное собрание сочинений, т. XIII, ч. IV—V, П. 1919,
стр. 227.
3 Т а м же, стр. 109.
11 Россия в 1848 г.
161
свещение и литературу, Грановский делал вывод: «Деспотизм
громко говорит, что он не может ужиться с просвещением». Он
писал:
«Благо Белинскому, умершему во-время! — Много порядочных людей
впали в отчаяние и с тупым спокойствием смотрят на происходящее. Когда
же развалится этот мир?.. Слышен глухой общий ропот — но где силы для
оппозиции? — Тяжело, Герцен, а выхода нет живому... Я с внутреннею
боязнью осматриваюсь назад; точно на поле сражения: мертвые да изуро-
дованные. ..» 1 (курсив мой.—А. Н.).
Не будучи революционером, Грановский не видел выхода из
тупика свирепой николаевской реакции. Но при этом он не по-
ступался своими принципиальными убеждениями. Известно', на-
пример, что при представлении в 1850 г. заказанной ему началь-
ством программы учебника всеобщей истории, в объяснительной
записке он решительно возражал против тенденциозного^ искаже-
ния исторических событий и открыто указывал на необходимость
«честного и верного изложения науки» 1 2.
События бурного 1848 г. были серьезным испытанием для
Грановского. В 1849 г. оц говорил:
«Какой-нибудь поздний историк умно и интересно будет объяснять все,
что теперь совершается, но каково переживать это современникам»3.
И все же Грановский сохранил верность своим прежним убе-
ждениям.
Еще более яркое отражение революционной эпохи 1848—
1849 гг. следовало ожидать в среде передовой русской молодёжи,
воспитавшейся под влиянием идей революционного демократа
Белинского.
Накануне 1848 г. лучшие представители интеллигенции всё
острее и острее чувствовали невыносимый гнёт николаевского
режима. Белинский 15 июля 1847 г. в своём замечательном
письме к Гоголю отмечал, что в русском обществе «кипят и
рвутся наружу свежие силы, но сдавленные тяжёлым гнётом не
находят исхода, производят только уныние, тоску, апатию».
Бурный взрыв революции на Западе, признаки растерянности в
правительственных кругах и обострение внутреннего положения
в России — всё это, казалось, сулило долгожданный «исход» и
вселяло надежду на лучшее будущее.
Но для самого Белинского это время наступило слишком
поздно. Он был уже безнадёжно болен, и за последними днями
его жизни полиция Николая I неотступно следила. Белинский
мрачно острил по поводу производившегося тогда вооружения
Петропавловской крепости: «Это, — говорил он, — из боязни,
чтобы я её не взял» 4.
1 Сборник «Звенья», т. VI, 1936, стр. 359—361.
2 Станкевич А. В., Биографический очерк Т. Н. Грановского, М.
1914, стр. 230.
3 Т а м же, стр. 220.
4 «В. Г. Белинский в воспоминаниях современников», Л. 1929, стр. 122.
162
Посмертная гипсовая маска В. Г. Белин-
ского (работы скульптора Граиман)
Московский государственный исторический музей.
Белинский умер весной
1848 года. Но его ре-
волюционно - демократиче-
ские традиции получили
дальнейшее развитие сре-
ди наиболее прогрессивно
мыслящих современников.
Типичным примером этого
является деятельность в
1848—1849 гг. петрашев-
цев.
Говоря о петрашевцах,
обычно имеют в виду уз-
кую группу (23, человека),
осуждённых по так назы-
ваемому делу М. В. Бута-
шевича - Петрашевского ’,
участники которого, имену-
ющиеся «русскими фурье-
ристами»,ничего противоза-
конного на практике до аре-
ста совершить ещё не успе-
ли и сообщество которых
в недрах самого III отде-
ления называлось «заго-
вором идей». Позднее ши-
рокую известность это
«дело» получило главным
образом потому, что с ним
были связаны имена мно-
гих крупных впоследствии
писателей — Ф. М. До-
стоевского, М. Е. Салтыкова-Щедрина, А. Н. Плещеева и др.
При этом упускается из виду по крайней мере два важных
обстоятельства: 1) значительно более широкий круг людей, свя-
занных с этим «заговором идей», и 2) серьёзная опасность для
самодержавно-крепостнического режима тех настроений среди
служилого дворянства и разночинной интеллигенции, которые
вскрыты были на следствии по этому делу, в условиях острой по-
литической обстановки 1848—1849 гг.
В самом деле, если даже основываться только на официаль-
ных материалах делопроизводства III отделения, то и то коли-
чество лиц, подвергнутых по этому делу наказанию (включая
административные меры), -достигнет 65 человек, не считая не-
1 Официальное название этого дела в делопроизводстве III отделения
было таково: «По разысканию Липранди и донесениям Антонелли о Бута-
шевиче-Петрашевском и его сотоварищах» (Архив III отделения, 1-я экспед.,
1849, дело 214 в 145 частя!).
163
скольких десятков лиц, оставленных под секретным надзором.
Число же привлекавшихся по этому «делу» к дознанию было
более чем вдвое больше — в этой связи персональных дел
в III отделении было заведено около 150. Наконец, под подо-
зрением о связях с Буташевичем-Петрашевским и его сотовари-
щами только по Петербургу числилось свыше тысячи человек —
'общее число знакомых в столице лишь у крайне общительного
Петрашевского чиновниками III отделения определялось при-
мерно в 800 человек. К этому надо добавить, что, кроме раскры-
тых агентами министерства внутренних дел и тайной полицией
нескольких кружков петрашевцев в Петербурге, такие кружки,
как предполагал Липранди, существовали в ряде других горо-
дов (в Москве,• Ревеле, Ростове, Тамбове и др.). Следовательно,
материалы дела о петрашевцах связаны не с двумя-тремя десят-
ками, а по крайней мере с несколькими сотнями имён.
На какому же основании можно включать в круг петрашев-'
цев лиц, которые не внесены в окончательный текст обвинитель-
ного! заключения и не вошли в число 23 осуждённых? Ответ на
этот вопрос даёт порядок ведения этого «дела».
Арест первой партии подсудимых во главе с самим Буташе-
вичем-Петрашевским произведён был в ночь на 23 апреля 1849 г.
по личному распоряжению Николая I только на основании до-
несений провокатора Антонелли об их «неблагонамеренных» част-
ных беседах. Все решающие улики, определившие судьбу фор-
мально осуждённых по этому делу 23 человек, были получены
уже в процессе следствия. Поспешность с арестами была вызвана
тем, что Николай I был встревожен за состояние положения
в столице накануне намеченного им срока для начала Венгер-
ского похода (о нём было объявлено в манифесте 26 апреля
1849 г.). Следовательно, с самого начала привлечение к этому
«делу» того или иного лица в значительной мере определялось
случайностью. Ведь аресту за «неблагонадёжные мысли» и за
частные разговоры на политические темы могли подвергнуться
тогда несомненно очень многие.
Именно так и были поняты аресты петрашевцев рядом совре-
менников. В. П. Быкова в своих «Записках» об этом говорит
следующим образом:
«У многих наших молодых людей существует мода болтать всякий вздор
н казаться через то передовыми. Вот что случилось недавно, благодаря этой
моде. Молодёжь собиралась к Петрашевскому, обедала, кутила и болтала
всякие нелепости. До сих пор ещё неизвестно (запись эта сделана, видимо,
25 апреля 1849 г. — А. Н.), какого рода были те глупости, но, вероятно, они
перешли за пределы дозволенного, потому всю молодёжь, начиная с Петра-
шевского, отвезли ночью с 23-го на 24-е число в крепость. И сидят там
безумные «молодые» люди» '.
В процессе следствия были вызваны и арестованы десятки
новых лиц (всего свыше 200 человек), выяснилось наличие ряда
1 В. П. Быкова. Записки старой смолянки, СПБ 1898, стр. 183.
164
других кружков как в Петербурге, так и в провинциальных го-
родах; установлено было, что в России запрещённые загранич-
ные издания распространялись через книжные магазины в тыся-
чах экземпляров и т. д. Если бы следственная комиссия строила
свои обвинения только на основании этих улик, то начатое
«дело» могло разрастись до невероятных размеров. Прави-
тельство же отнюдь не было заинтересовано в широкой
огласке столь тревожных для него настроений, принявших, как
выяснилось, среди русской интеллигенции массовый характер.
Выход был найден в отборе «злоумышленников», казав-
шихся наиболее опасными, которых оказалось возможным обви-
нить в особо решительных намерениях, выявленных уже после
арестов. Так был составлен список на несколько десятков лиц,
официально получивших известность в качестве «петрашевцев».
При помощи этого приёма следствие формально было свёрнуто,
и «дело», грозившее охватить сотни лиц, было искусственно огра-
ничено.
Что это было именно так, в сущности подтверждает и
М. Корф. Отмечая трудности ведения следствия по этому «делу»,
он пишет:
«Чины следственной комиссии называли это заговором идей: ибо, если
можно обнаруживать факты, то как же уличать в мыслях, когда они не осу-
ществились ещё никаким проявлением, никаким переходом в действие?»
Для петрашевцев наиболее характерным было даже не
столько увлечение фурьеризмом, а прежде всего резко критиче-
ское отношение к самодержавно-крепостническому строю и явное
сочувствие некоторых из них революционным мерам борьбы
с этим строем. Поэтому, несомненно, имеются все основания счи-
тать петрашевцами таких лиц, как В. Милютин, М. Салтыков,
Н. Чернышевский, и многих других их единомышленников.
А о том, что для появления широкого слоя петрашевцев в то
время имелась соответствующая среда, свидетельствует быстрое
формирование во второй четверти XIX века мелкобуржуазной
разночинной интеллигенции, к которой примыкала известная
часть образованных служилых дворян, и то огромное влияние,
ка'ким пользовалось в этих кругах имя В. Г. Белинского.
О решающем значении взглядов Белинского на формирова-
ние мировоззрения многих петрашевцев имеются их собственные
признания. М. Е. Салтыков, вспоминая эпоху 40-х годов XIX века,
подчеркивал, что «воспитывался на статьях Белинского» 1 2. П. Се-
менов прямо указывал, что революционный демократ Белинский
1 «Русская старина», 1900 г., май, стр. 278—279. Кстати сказать, крыла-
тое наименование этого дела «заговором идей» принадлежит самому Бута-
шевичу-Петрашевскому. В своих показаниях, написанных 19—26 мая 1849 г.,
он отметил: «Вот может быть первый в России proces de tendences (суд над
идеями), где нет жертв» («Дело петрашевцев», т. I, М,—Л. 1937, стр. 20).
2 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений,
т. XIV, За рубежом, Л. 1936, стр. 161.
165
М. В. Буташевич-Петрашевский
(1821—1866)
Признаки этого можно обнаружить
шевцев.
В 1848—1849 гг., прежде всего,
| пользовался «высоким ува-
жением во всех кружках
сороковых годов» 1 (кур-
сив мой. — А. Н.).
Отрицательное отноше-
ние к самодержавно-крепо-
стническим порядкам рас-
пространено было среди
значительной части рус-
ских образованных людей
того времени,что в усло-
виях напряженного поло-
жения внутри страны пред-
ставляло для правитель-
ства Николая I серьёзную
опасность. Реальность этой
опасности видна из того,
что в 1848—1849 гг. ука-
занные настроения быстро
нарастали не только в сре-
де разночинской, но и дво-
рянской служилой интел-
лигенции, А в ряде слу-
чаев наиболее решитель-
ные люди из этой среды
именно в то время пыта-
лись начать активную борь-
бу с режимом Николая I.
и по материалам дела петра-
заметно оживилась деятель-
ность кружка самого Буташевича-Петрашевского (собрания
у него начались ещё с зимы 1844/45 г.) и возник ряд новых
кружков. Известные «пятницы» Петрашевского в первые годы
посещались, по его собственному признанию, слабо («были
малочисленны до 1848 года»). Лишь с 1848 г. они стали очень
многолюдными в результате появления десятков новых посети-
телей: из 48 «членов» этого кружка, понесших в связи с «делом
петрашевцев» то или иное наказание, до 26 человек стали бы-
вать на «пятницах» только после февральской революции. Кру-
жок Н. С. Кашкина стал тоже раз в неделю собираться с осени
1848 г. Зимой 1848/49 г. образован был кружок С. Ф. Дурова
и А. И. Пальма, собиравшийся по субботам. Тогда же несколько
раз у себя на квартире устраивал собрания А. Н. Плещеев.
В 1849 г., кроме регулярных заседаний этих кружков, несколько
1 П. П. С е м е н о в-Т я н-Ш а н с к и й, Мемуары, т. I, Детство и юность
(1827—1855 гг.), П. 1917, стр. 206.
166
собраний состоялось у бр, Дебу. Организованы были вечера та-
кого же характера у штабс-капитана генерального штаба
П. А. Кузьмина и Н. А. Спешнева и торжественно отмечена
память Шарля Фурье на обеде, устроенном у А. И. Европеуса.
Наконец, есть глухое упоминание об особом кружке А. В. Ха-
нЫкова и И. М. Дебу, о двух кружках отставного морского офи-
цера К. И Тимковского в Ревеле, о кружке В. И. Кайданова
в г. Ростове (Ярославской губ.) и о таких же кружках в Казани.
Этот перечень составлен только по материалам дела о пет-
рашевцах, и он, разумеется, далеко Не полон. Частные собра-
ния и вечера, где обсуждались современные политические собы-
тия, и даже кружки с определённым составом участников в
1848—1849 гг., конечно, были более многочисленны и в самом
Петербурге, имелись они и в Москве и в других городах.
Для примера можно указать на столичный кружок И. И. Вве-
денского (известного переводчика произведений Диккенса),
собрания которого носили до 1848 г. литературный характер.
После же начала революции 1848 года на Западе, по свиде-
тельству участника кружка Милюкова:
«События в Европе сделались главною, почти исключительною темою
бесед, как и в других кружках петербургской молодёжи. Иностранные га-
зеты, хотя сильно кастрируемые цензурой, читались с усердным любопыт-
ством. Реформы Пия IX и народное движение в Италии, а затем февраль-
ская революция в Париже и её отклики почти во всей Западной Европе
отодвинули литературные интересы на второй план и обратили общее внима-
ние на современные политические события. С этим связывались, конечно, и
вопросы социальные, и сочинения Прудона, Луи Блана, Пьера Леру нередко
вызывали обсуждения и споры. Впрочем горячих почитателей социализма
в этом кружке не было»1 (курсив мой.—А. Н.).
Такого же рода регулярные собрания молодёжи имели место
и в Москве. В воспоминаниях одного современника о видном чи-
новнике В. П. Зубкове, пользовавшемся среди московской интел-
лигенции 40-х годов XIX века известностью широко образованного
человека, говорится об еженедельно собиравшемся кружкё моло-
дёжи—правоведов, на котором в 1848—1849 гг. велись беседы
преимущественно на политические темы. Этот мемуарист пишет:
«Парижская революция 1848 года внесла новую смуту в умы н новые
интересы, и подняла новые толки в тихом дотоле московском обществе. Все
принялись с жадностью за чтение газет. Беседы нашего товарищеского
кружка (собиравшегося раз в неделю по субботам на квартире Старицкого
и Глебова на углу Хлебного переулка) оживились. В досужие часы нередко
забегали мы в кондитерскую Пеера (на Тверской, на углу дома бывшего
Благородного пансиона), где получалось множество иностранных газет, и
с жадностью просматривали затасканные по рукам листы франц, газет,
испещрённых в то время множеством цензурных пятен. Особенный интерес
возбуждали в то время статьи Эмиля Жирардена в газете «La Presse», и
многие из нас стали её выписывать, ознакомившись с нею у Зубкова. У него
1 Ч е ш и х и н-В е т р и н с к и й, Н. Г. Чернышевский, П. 1923 г., стр. 52;
А. Милюков, Литературные встречи и знакомства, СПБ 1890, стр. 171—172.
167
же в то время увидели мы прославленные сочинения того времени, считав-
шиеся запрещёнными, но возбуждавшие общий интерес (Луи Блана, Прудо-
на, Фурье, Ламартина «Историю жирондистов» и пр.)»
Таким образом, «пятницы» Буташевича-Петрашевского для
1848—1849 гг. не были исключительным явлением и в Петербурге
и в провинции.
Ещё более, однако, важно то, что в 1848—1849 гг. заметно
изменилось направление и характер этих собраний и кружков.
До 1848 г. они обычно преследовали общеобразовательные цели
или ставили задачей пропаганду теоретических взглядов, объеди-
нявших их посетителей. Известно, например, что кружок Буташе-
вича-Петрашевского приобретал вскладчину библиотеку, на соб-
раниях его читались доклады и рефераты о теориях социалистов-
утопистов, обсуждавшиеся в прениях. На квартире у Н. А. Мом-
белли в 1846—1847 гг. состоялись 22 литературных вечера, на
которых перебывало 43 человека 1 2. Начиная же с 1848 г. и на
«пятницах» Петрашевского и на собраниях других кружков стали
ставиться более злободневные вопросы, выступления иногда при-
нимали острый политический характер и отдельными лицами
стали всё чаще предлагаться практические меры для решитель-
ной борьбы с самодержавно-крепостническим режимом.
О такой перемене характера собраний на квартире Петрашев-
ского с 1848 г. не раз упоминается в показаниях петрашевцев.
В ответах на вопросы следственной комиссии 21—23 июня 1849 г.
Толь прямо признавался:
«Будучи занят службой в Финляндии, только редко приезжал в Петер-
бург и не мог часто бывать на вечерах его. С тех пор, как переведён
в Петербург, бывал сначала чаще, потом реже. Реже стал ездить потому,
что эти вечера стали принимать вид отчасти политический».
Обосновывая это утверждение, Толь дальше говорит:
«На вечерах Петрашевского в особенности испугали меня две речи Тим-
ковского, в которых он высказал желание возмущения; также выходка
Ястржембского против правительственных лиц, а именно: даваемые им
имена...»3 (курсив мой. — А. Н.).
Политическую окраску бесед на «пятницах» Петрашевского
подтверждает и Данилевский. На следствии 24 июня 1849 г. он
показал:
«Находясь в связи с людьми, которые не все были приверженцами уче-
ния Фурье, но выражали и другого рода идеи, касавшиеся изменений адми-
нистративных и социальных, я опасался скомпрометировать и себя, и учение
Фурье» 4 (курсив мой. — А. И.).
Q1 том же свидетельствовал уже в одном из своих первых
апрельских показаний Львов:
«Относительно последних пятниц, в одну из которых Петрашевский
говорил, что в движении гражданской жизни в России вопрос об устройстве
правильного и публичного судопроизводства гораздо важнее вопроса об
1 «Русский архив», 1904, т. 2, стр. 305.
2 «Дело петрашевцев», т. I, М.—Л. 1937, стр. 383—387.
3 Там же, т. II, М.—Л. 1941, стр. 180 и 187.
4 Т а м ж е, стр. 322.
168
освобождении крестьян, я, сколько помню, он основывал важность первого
вопроса на том, что в нём имеют нужду все, тогда как крестьян только
10 млн. (как кажется он сказал). На это ему возражал молодой человек, по
фамилии Головинский, что напротив того самая высшая несправедливость
есть крестьянское состояние, которое не имеет у себя никаких прав, и обе-
щался об этом говорить несколько подробнее в следующие раза...» >.
Дополнительные сведения об этом вечере сообщали и другие
петрашевцы. Из дел следственной комиссии мы узнаём:
«.. .при словесном распросе, Момбелли показал, что у Петрашевского
назначались президенты вечеров и что он, Момбелли, тоже был президентом
в тот вечер, когда разбирались вопросы о свободе книгопечатания, перемене
судопроизводства и освобождении крестьян; особенно резко говорили об
этих предметах Головинский и Петрашевский; последний из них сказал, что
вопросы эти должны решиться в один день, а при суждении о диктатуре
Петрашевский говорил, что убьёт диктатора»1 2.
По донесениям агентов министерства внутренних дел, следив-
ших за кружком Буташевича-Петрашевского, нам известен ха-
рактер его собраний почти за полтора месяца (с 11 марта по
22 апреля 1849 г.). И вот оказывается, что из семи состоявшихся
тогда заседаний только одно (8 апреля) носило теоретический ха-
рактер и посвящено было памяти Ш. Фурье, да и то это был тра-
диционный вечер в день его рождения, торжественно отмеченный
накануне на обеде у Европеуса. На всех же остальных «пятни-
цах» так называемых «русских фурьеристов» горячо обсуждалось
внутреннее положение bi России. При этом и в докладах, и в пре-
ния^ высказано было много резких суждений о самодержавно-
крепостническом строе, признавалась неотложная необходимость
ряда реформ (освобождение крестьян, реформа суда, свобода
книгопечатания, ограничение самодержавия — Николай I был на-
зван при этом «богдыханом» и т. д.), обсуждались вопросы
о революционной агитации и пропаганде и, видимо, ставился
вопрос о революционном свержении николаевского режима. Не-
даром 15 апреля после пылких выступлений по поводу прочитан-
ного на| кружке Ф. Достоевским известного письма Белинского
к Гоголю, сам Петрашевский произнёс речь, указав, что «нельзя
предпринимать никакого восстания, не будучи впредь уверенным
в совершенном успехе, и предлагал своё мнение к достижению
цели» 3.
В чём заключалось это особое мнение Петрашевского — неиз-
вестно. Но уже один факт обсуждения этого вопроса на собрании,
где присутствовали десятки лиц, для обстановки того времени
весьма характерен. Он говорит, что в кружках и на собраниях
передовой интеллигенции в 1848—1849 гг. несомненно всё настой-
чивее раздавались голоса, настаивающие на переходе к практиче-
ским мерам борьбы с режимом Николая I.
1 «Дело петрашевцев», т. I, М.—Л. 1937, стр. 400.
2 Т а м же, стр. 333.
3 «Доклад генерал-аудиториата по делу петрашевцев» («Петрашевцы»
Сборник материалов под ред. П. Е. Щеголева, т. Ill, М.—Л. 1928, стр. 5).
169
Это подтверждается рядом сведений. В эти годы отдельные
петрашевцы не раз предлагали перейти к массовой революцион-
ной агитации и пропаганде. Некоторые из них составляли осо-
бые записки и1 своеобразные памфлеты, рассчитанные на широкое
распространение. Чиновник министерства внутренних дел
А. П. Беклемишев ещё в 1848 г. читал на одной из «пятниц» свою
записку об освобождении крепостных. Bj 1849 г. он же огласил на
собрании у Н. А. Спешнева составленную им «Переписку двух
помещиков», где излагалась организация труда крестьян в соот-
ветствии с учением Ш. Фурье. Чиновник министерства иностран-
ных дел А. П. Баласогло предлагал в просветительных и пропа-
гандистских целях устройство общественного книжного склада и
библиотеки. На кружке С. Дурова обсуждалсй вопрос о приобре-
тении оборудования домашней литографии для распространения
докладов членов кружка. Поручик Конногвардейского полка
Н. П. Григорьев написал «Солдатскую беседу», где ярко осу-
ждался палочный режим в армии при Николае I, зачитал её на
обеде у Спешнева и раздавал ряду лиц. Известно, что группой
петрашевцев во главе со Спешневым было решено завести тай-
ную типографию, для чего студент П. Н. Филиппов как раз нака-
нуне первых арестов приобрёл часть необходимого оборудования
и доставил его Спешневу.
Наконец, те же цели большей активизации деятельности круж-
ков преследовало организационное предложение К. И. Тимков-
ского, о котором упоминает в показаниях Момбелли:
«Тимковский, как я понял, предлагал составлять отдельные кружки и
потом, чтобы хозяева тех кружков собирались бы в центральный кружок и
давали бы направление отдельным кружкам... Не либерализм его речи по-
разил присутствующих, а то, что он предлагал действовать» >.
Этот случай относится, видимо, к осени 1848 г., когда по-
стоянно живущий в Ревеле Тимковский был в столице и высту-
пал на одной из «пятниц» Петрашевского, т. е. при значительном
количестве лиц.
К индивидуальной устной пропаганде отдельные петрашевцы
прибегали ещё в 1848 г. Из донесений полицейского агента Анто-
нелли известно, например, что Ястржембский вёл разговор с из-
возчиком о податях и проводил неоднократные, видймо, беседы
с крестьянами в Белоруссии и! на Украине. Ястржембский, по его
словам, при этом убедился, что «простой народ принципом зла
непременно понимает государя». Это сообщение Ястржембского
на одной из «пятниц» у Петрашевского подтвердил в своих пока-
заниях Кузьмин П. А.1 2.
Любопытный эпизод имеется в показаниях Львова. Отвечая на
вопросы следствия 7—8 июня 1849 г., он проговаривается, что
среди петрашевцев велись беседы о необходимости революцион-
1 «Дело петрашевцев», т. I, М.—Л. 1937, стр. 344—345.
2 Там ж е, т. II, М.—Л. 1941, стр. 261 и 275.
170
ной пропаганды. По его словам Дуров, видимо, упрекал его
в пассивности: «Вы что проповедуете там с вашей химией?»,
спросил он иронически Львова, преподававшего этот предмет в
Павловском кадетском корпусе. Львов на это ответил:
«Случается иногда и в ней (т. е. в химии. — А. Н.) что-нибудь заметить;
вот когда разнёсся было слух, что хотят закрыть университеты, то сожигая
фосфор, когда воспитанники заметили, что после ослепительного света, кото-
рый он издавал при своём горении, свет от ламп казался тёмным, я заметил
мимоходом, «что мы только тогда понимаем всю яркость света, когда его ли-
шаемся; так точно с просвещением, мы только тогда чувствуем всю цену ему,
когда лишаемся средств получать его», и прибавил: «вот поговаривают, что
закроют университеты, теперь не учатся, а после будут жалеть об этом» (Это
действительно я сказал в 1 специальном классе, при конце класса, когда пока-
зывал опыты)» >.
Кроме того, из юношеского «Дневника» Н. Г. Чернышевского
мы знаем, что пропагандой занимались А. В. Ханыков и
И. М. Дебу. Ханыков обратил внимание на Чернышевского
в ноябре 1848 г., беседовал с ним о теориях социалистов-уто-
пистов и снабжал его их сочинениями из своей библиотеки. В на-
чале декабря на квартире Ханыкова Чернышевский встретился
с Дебу и под свежим впечатлением писал в своём «Дневнике»:
«Говорили о политике в радикальном смысле». А через неделю
Ханыков убеждённо доказывал Чернышевскому неизбежность
скорого наступления революции и в России. Об этой поразившей
его беседе Чернышевский записал так:
«Более всего говорили о возможности и близости у нас революции, и он
здесь показался мне умнее меня, показавши мне множество элементов воз-
мущения, например, раскольники, общинное устройство у удельных крестьян,
недовольство большей части служилого класса и пр., так что в самом деле
много я не замечал... Итак, по его словам, эта вещь, конечно, возможна
и которой, может быть, недолго дожидаться»®.
Уверенность в возможности близкой революции в России раз-
делялась рядом петрашевцев.
В своих первых пространных письменных показаниях 14 мая
1849 г. Баласогло писал:
«Я уже года четыре тому назад сознал ясно, что в России пошло всё
вверх дном, что в ней готовится какая-то катастрофа, что это уже ни для
кого не тайна». .
В самом ближайшем будущем он предвидел наступление
в России острого политического кризиса 3.
Признаки напряжённого положения в России Баласогло на-
блюдал, по его словам, повсюду. В ответах на вопросы след-
ственной комиссии он 22—23 июня 1849 г. написал:
«Я .миллион раз, даже из уст нижних чинов и простонародья, в разных
случаях, когда трудно определить, идучи по улице, за городом, стоя в ка-
рауле, словом сказать, всюду и всегда, слыхивал от всех сословий одно
выражение, в более или менее! разнообразных вариациях: «А как его-то, на-
1 «Дело петрашевцев», т. II, М.—Л. 1941, стр. 411.
2 Н. Г-. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. I, М. 1939,
стр. 188 и 196.
3 «Дело петрашевцев», т. II, М.—Л. 1941, стр. 89.
171
шего батюшку, мииистры-то обманывают, и бога они не боятся. Ну, уж
когда же нибудь они дождутся, что их господь покарает. Отольются волку
да овечьи слёзки...»1 (курсив мой. — А. //.).
Такого же убеждения держался и Момбелли. В его записной
тетради за 1847 г. мы читаем:
«.. .сыны Малороссии говорят, что стоит только расшевелить лентяев,
так уж трудно будет успокоить их, пока не доберутся до своего и исполнят,
что затеяли. С восстанием же Малороссии зашевелился бы и Дон, давно уже
недовольный мерами правительства. Поляки тоже воспользовались бы
случаем. Следовательно, весь юг и запад России взялся бы за оружие»®.
Ожидание в среде петрашевцев революционного взрыва в Рос-
сии с 1848 г. усилилось.
Беклемишев, видимо, накануне ещё февральского переворота
во Франции писал:
«Идея свободы, как электрическая искра, пробежала по деревням и
сёлам, умы крестьян в брожении, страсти разгораются, всякий понимает по-
своему эту ожидаемую свободу, и согласно с ожиданиями родятся несом-
ненно в скором времени и требования. Уже распускаются самые опасные
слухи в народе, толкуют даже будто вышел уже указ о свободе, который
будто бы скрывается помещиками. Общий крик: «Государь хочет иас
сделать свободными, а бояре ему мешают» 1 2 3.
В дневнике Кузьмина П. А., который он вёл во время коман-
дировки в Тамбовскую губернию, 8 июля 1848 г. записан итог бе-
седы его с местным образованным помещиком Я. И. Сабуровым:
«Сознание его (Сабурова.—А. И.) в необходимости изменений, убежде-
ние в том, что оно воспоследует, но путём не последовательным, а кризисом».
Комментируя по требованию следствия эту дневниковую за-
пись, Кузьмин 20—22 июня 1849 г. писал:
«В дневнике моём сделан только вывод разговора, которого сущность,
если могу припомнить, было рассуждение о причинах о воспоследовавшей
на Западе революции; её приписывали бывшим там злоупотреблениям и за-
ключили, что как злоупотребления бывают везде, следовательно и у нас, то
и выведено убеждение, прописанное в вопросе. А кризис предполагали дол-
женствующим произойти от крайности. Положительной же цели в разговоре
ие был!о»4.
В этом показании особенно любопытно суждение русских со-
временников о возможности революции в России («путём не по-
следовательным, а кризисом») по аналогии с революционными
переворотами, происходившими тогда в Западной Европе.
Сам Петрашевский в своём втором письменном показании
19—26 мая 1849 г. тоже указывал о напряжённом положении
в стране: «Не забудьте, что народ почти уже потерял совершенно
доверие и к администрации, и судам...»5. В письме к Кузьмину
от 27 ноября 1848 г. он отмечал: «Важнее всего, мне кажется,
известия, мне принесённые, что будто в смежных с Галицией
губерниях крестьяне весьма расположены вырезать помещиков» 6.
1 «Дело петрашевцев», т. II, М.—Л. 1941, стр. 129.
2 Т а м ж е, т. I, М.—Л. 1937, стр. 339.
0 Там ж е, т. II, М.—Л. 1941, стр. 394.
4 Там же, стр. 241 и 277.
5 Т а м ж е, т. I, М.—Л. 1937, стр. 26.
6 Т а м ж е, т. II, М.—Л. 1941, стр. 258.
172
Нарастание крестьянского движения в юго-западных губер-
ниях Украины несомненно известно было петрашевцам и через
Ястржембского, у которого в это время жил брат, приехавший
из Волынской губернии *.
Петрашевцы пристально следили за обострением внутренней
обстановки в 1848—1849 гг., и именно это обстоятельство опреде-
ляло усиление в их среде революционных настроений. Некоторые
из них решительно высказывали при многочисленных посетите-
лях «пятниц» Петрашевского свою готовность немедленно при-
ступить к революционным действиям против самодержавно-кре-
постнического режима. Толь на следствии 28 октября 1849 г. по-
казывал:
«Тимковский высказал, кажется, в течение своей речи, что все стара-
ния истинных поборников прогресса должны быть обращены на ускорение
возмущения, что ранее или позже оно должно произойти, но что он желал
бы видеть осуществление этого ещё до отъезда своего в Ревель, что он го-
тов выйти на площадь, и если нужно будет, принесёт себя в очистительную
жертву святому делу свободы, которого первое условие успеха заключается
в единодушии его поборников и прекращении всех споров о системах, а так-
же в установлении прочных правил пропаганды. В конце своей речи он
делал род воззвания к соединению в одно общество всех согласных с его
образом мыслей1 2 (курсив мой. — Л. Н.).
Лишь на фоне этих, как видим, довольно широко распростра-
нённых в среде петрашевцев революционных настроений, опреде-
лявшихся в первую очередь политической ситуацией, наблюдав-
шейся тогда внутри России, можно более правильно понять и
оценить далеко не случайный эпизод, связанный с именем сибир-
ского золотопромышленника Черносвитова.
Из материалов следственного дела видно, что после одного
собрания кружка петрашевцев в декабре 1848 г. произошёл пер-
вый разговор Петрашевского и Спешнева с Черносвитовым. По-
следний об этом в своих показаниях 23—27 июля 1849 г. писал
следующее: I
«...при прощанье хозяин (Петращевский.—А. Н.) просил меня
остаться, остался и Спешнев, и мы втроём сидели в кабинете более часу,
гораздо более, не помню, ио домой я приехал очень поздно; говорили, ка-
жется, о делах Европы, об отношении Европы к России, в подробностях ие
помню разговора; но помию, что он по новости своей для меня был весьма
занимателен. В это, кажется, время, если ие ошибаюсь, говорили мы о по-
следствиях, могущих произойти в случае войны соединённой Европы с Рос-
сией, и устоит ли Россия, как она есть теперь. Спешиев доказывал, что
Европа будет непременно действовать соединёнными силами, вместе защи-
щая общую республиканскую свободу. Петрашевский не совсем соглашался,
и слушал, пока не пришёл мой черёд рассказывать мои проекты о Си-
бири.3 (курсив мой. — А. И.).
Во время этой длительной ночной беседы шла, видимо, речь
о связи внешнеполитических событий 1848 г. с обстановкой вну-
три России. Собеседники обсуждали вопрос о возможности высту-
1 «Дело петрашевцев», т. II, М.—Л. 1941, стр. 205.
2 Т а м же, стр. 195—196.
3 Т а м ж е, т. I, М.—Л. 1937, стр. 446.
173
пления объединённых сил революционных стран Европы против
царизма, как оплота европейской реакции. При этом ими допу-
скалась мысль, что Россия «как она есть теперь», т. е. как само-
державно-крепостническая монархия, возможно, и «не устоит».
Разговор перешёл к острой политической проблеме — к оценке
напряжённого тогда внутреннего положения в России. Черно-
свитов подробно рассказал о восстании 1841—1842 гг. в Орен-
бургской и Пермской губерниях, подчеркнув серьёзную опас-
ность для правительства этого случая, так как в то время и в
Курганском округе Сибири «началось брожение сильное в на-
роде». Затем он упомянул о волнениях в минувшем 1847 г.
в Камышловском и Ирбитском уездах, указав, что «нельзя пору-
читься за спокойствие горных заводов, а недовольных везде
не нет!» 1 (были при этом упомянуты сибирские переселенцы и
сосланные на каторгу, работавшие на винокуренных заводах
Пермской и Тобольской губерний).
Именно тогда же Черносвитов выразил сомнение, «чтобы
в России не было тайного общества, доказывая это пожарами
1848 года и происшествиями в низовых губерниях» 1 2 (Черносви-
тов при этом имел, видимо, в виду частые тогда в Поволжье
народные волнения в связи с холерой, принявшие в Симбирской
губернии особенно широкие размеры)3.
По свидетельству Черносвитова, на его слова о серьёзности
народных волнений на Урале и в Сибири Спешнев бросил ре-
плику: «Вот где должна будет начаться будущая революция
России». Описание этого вечера он закончил так:
«Было поздно. По поводу этого разговора между Петрашевским и Спеш-
невым был спор, они не сходились в мнениях и разъехались. Тот же спор
повторился у меня в квартире между ними, но об этом будет ниже. В это,
вероятно, время я уехал вместе с Спешневым» 4 (курсив мой. — А. И.).
Неудивительно, что предположения Черносвитова весьма за-
интересовали активного Спешнева. Он поспешил к Черносви-
тову с визитом, несомненно с намерением продолжить эту беседу
откровенно, с глазу на глаз. По дошедшему до нас показанию
Спешнева следственной комиссии, разговор этот протекал сле-
дующим образом:
«Черносвитов расспрашивал его, Спешнева, не существует ли тайного
общества в Москве, и когда он отозвался утвердительно, то Черно-
свитов расспрашивал его о плане действия; по отзыву же его, Спешнева
что плана собственно ещё нет, что он зависит от случая и что теперь на
Волыни не так смирно, Черносвитов сказал, что восстания должно ожидать
не на Волыни, ибо там войска много, а на Пермских заводах, где 400 000 че-
ловек народу и оружие под рукою, и стал при этом излагать план восстания
1 «Дело петрашевцев», т. I, М.—Л. 1937, стр. 469.
2 Т а м же, стр. 90.
3 «Материалы по истории крепостного права в России», Берлин 1873,
цтр. 196.
4 «Дело петрашевцев», т. I, М.—Л. 1937, стр. 469—470.
174
в Восточной Сибири и на Урале... (Черносвитов полагал, что посланный
в Восточную Сибирь на подавление восстания корпус будет отрезан вос-
ставшими Уральцами; последние, бросившись затем на Дон, поднимут каза-
ков; всё это, по его мнению, ^заняло бы все военные силы Нико-
лая I. — А. Н.). План этот Черносвитов излагал, как лучший стратегический
план, прибавляя, что если восстание будет в Петербурге и Москве, тогда
всё кончено и революционная партия выиграла» 1 (курсив мой. — А. Н.).
Нарисованная Черносвитовым картина поразила Спешнева и
он воскликнул: «Да помилуйте, если весь Урал подкопан, то это
разрушение будет через несколько месяцев — чернь не удер-
жишь». Черносвитов ему ответил: «Ну нет, радо по крайней
мере год, чтобы подготовить всё к самому восстанию, да можно
ещё лет 5—6 продержаться в теперешнем положении» 1 2 (курсив
мой. — А. Н.).
Сообщение Спешнева об этой беседе подтверждается и пока-
заниями Черносвитова 27—28 июля 1849 г. Он лишь только
уточнял его, указав на более активное участие своего собесед-
ника в развитии этого плана общероссийского революционного
восстания.
План подготовки грандиозного восстания с участием населе-
ния Сибири, уральских крепостных рабочих, раскольников, дон-
ских казаков и не существующих ещё революционных организа-
ций в столицах на протяжении всего лишь одного года был,
разумеется, очевидной утопией. Но безусловно практически
неглупый Спешнев принял его совершенно всерьёз и привлёк
для дальнейших переговоров с Черносвитовым самого Петрашев-
ского.
В последовавшем в тот же день разговоре уже втроём Петра-
шевский сразу понял, что Черносвитов свой план восстания
симпровизировал, и твёрдо возражал «против бунта и восстания
черни». Между ним и Спешневым вспыхнул прежний спор, суть
которого уясняется показаниями Черносвитова. Последний в осо-
бой записке для следственной комиссии писал:
«Спешнйв, отобрав от меня все сведения по этому предмету, подроб-
ности которых не помню, впрочем они истекают из дела, — сказал, что это
единственный путь, каким должна начаться будущая революция России
(Спешнев, кажется, убеждён, что без революции государство не может
быть). Петоашевский возражал, что всего можно достичь, облекая действия
свои ь законную форму (Петрашевский вообще старается опереть на закон
всякие действия политические, это я заметил не раз), и тут они заговорили
довольно крупно, и Спешнев уехал» 3.
Приведённый эпизод чрезвычайно характерен. И Спешнев,
и Черносвитов друг друга явно мистифицировали, хотя и с
самыми благими намерениями. Оба он!и стремились к активным
действиям и искали конкретных форм для их проявления. Весьма
показательно, что тот и другой твёрдо ориентировались на народ-
ное восстание и близкую возможность его усматривали во
1 «Дело петрашевцев», т. I, М.—Л. 1937, стр. 488.
2 Т а м же, стр. 101—102.
’Там же, стр. 457.
175
Н. А. Спешнев (1821 — 1882).
внутреннем положении Рос-
сии — в возбужденном со-
стоянии народных масс в
1848 г. Спешнев говорил о
напряжённом положении
в юго-западных погранич-
ных губерниях, а Черносви-
тов учитывал общее обо-
стрение классовых про-
тиворечий в стране, уси-
лившееся под влиянием
холеры, неурожая и пожа-
ров.
sj' Черносвитов был свя-
зан с провинцией, в сто-
лице пробыл недолго и че-
рез некоторое время уехал
из Петербурга. Спешнев
же очень скоро уже перед
целой группой петрашев-
цев поставил вопрос о соз-
дании тайной революцион-
ной организации. Для этого
он использовал совещание
на своей квартире, собран-
ное в связи с предложе-
нием поручика Момбелли
об учреждении особого
товарищества «для взаим-
ного поддержания друг друга». Присутствовавшим при этом
Петрашевскому, Момбелли, К. Дебу и Львову Спешнев предло-
жил учредить тайное революционное общество и тут же набросал
проект его организации.
Момбелли показывал об этом на следствии так:
«Спешнев.... предлагал составление политического общества с целью
воспользоваться переворотом, который, по его мнению, должен был сам со-
бою произойти в России через несколько десятков лет, подобно, как это слу-
чилось в западных государствах» 1 (курсив мой. — А. И.).
В показаниях Петрашевского сообщался также схематический
план действий предполагаемого общества:
«.. .Спешнев у себя на собрании читал составленный им план тайного
общества, содержание которого заключалось в том, что есть три внеправи-
тельствеиные пути действия: иезуитская, пропагандистская и восстание;
каждое из них неверно и оттого больше шансов, если взять все три дороги,
что для этого надобно учредить один центральный комитет, которого заня-
1 «Дело петрашевцев», т. I, М.—Л. 1937, стр. 353.
176
тие будет состоять в создании частных: комитета товарищества, комитета для
устройства школ пропаганды фурьеристской, коммунистской и либераль-
ной и, наконец, комитета тайного общества на восстание»
Проект Спешнева обсуждался указанной группой петрашев-
цев неоднократно на протяжении января 1849 г. Момбелли сви-
детельствует, что для этого на квартире Спешнева было созвано
4—6 совещаний, последнее из которых состоялось в конце
января — в начале февраля того года1 2. Мнения участников
совещаний разделились, причём Петрашевский обнаружил на
этот раз склонность согласиться со Спешневым. Однако в резуль-
тате разногласий этот проект не был принят («мер никаких не
было принято», показывал Петрашевский). От проекта в бумагах
Спешнева уцелел лишь черновой набросок текста подписки,
которую предполагалось брать от вступающих в это неосуще-
ствлённое тайное общество.
Было бы, разумеется, преувеличением считать революционе-
ра|ми всех петрашевцев. Они не образовали замкнутых органи-
заций с твёрдым составом участников, связанных хотя бы каким-
нибудь предварительным программным документом или чётко
поставленной задачей. Петрашевцы составляли открытые кружки,
доступ в которые не ограничивался формальностями. Особенно
эта черта характерна для их самых многолюдных собраний на
«пятницах» Петрашевского. Не случайно; у некоторых его посети-
телей возникла потребность выделиться в особый кружок так
сказать «чистых фурьеристов».
Деятельность кружков русской молодёжи в 1848—1849 гг.,
равно как и их состав, изучены совершенно недостаточно. Спе-
циальное монографическое исследование «дела петрашевцев»^ не-
сомненно уяснит многие стороны этого важного1 этапа в развитии
передового общественного движения предреформенной России.
Однако уже сейчас можно считать ясным, что в числе участни-
ков этих кружков находились люди различных взглядов и убе-
ждений. Даже среди двух десятков лиц, упомянутых в приговоре
по делу Буташевича-Петрашевского, нетрудно обнаружить под-
час весьма значительные расхождения. Эти расхождения каса-
лись и решения теоретических вопросов, и оценки текущего поли-
тического момента, и суждений о дальнейшей деятельности
кружков. Из приведённых выше материалов, например, видно,
что острые разногласия существовали между двумя наиболее
яркими представителями кружка Петрашевского — между его
основателем и Спешневым.
Петрашевский являлся убеждённым фурьеристом, приро-
ждённым пропагандистом-просветителем. Момбелли писал:
«По моему мнению, Петрашевский не желал действия, а искал и желал
одних только рассуждений; хотя в нём и есть что-то, несколько похожее на
1 «Дело петрашевцев», т. I, М.—Л. 1937, стр. 109—110.
2 Т а м же, стр. 359.
12 Россия в 1848 г.
177
помешательство, ио он, кажется, нуждается в постоянных умственных упраж-
нениях: спорах, рассуждениях, чтении и пр.» >.
Петрашевский осуждал призыв к немедленной борьбе с са-
модержавным строем и резко реагировал на слова Головинского
о необходимости революционной диктатуры, заявив, что «убьёт
диктатора» (показания Момбелли). Взгляды и настроения
Петрашевского близки были, видимо, Данилевскому, Кашкину,
отчасти Толю и Момбелли.
Спешнев называл себя коммунистом, настаивал на необходи-
мости создания тайной политической организации и считал свое-
временным переходить к решительным революционным высту-
плениям против самодержавно-крепостнического режима Нико-
лая I. Момбелли 9 июня 1849 г. прямо противопоставлял взгляды
Спешнева Петрашевскому: «План Петрашевского состоял в осу-
ществлении фурьеризма, а Спешнев говорил, что он коммунист,
и предложил устройство чисто политического общества» 1 2. К убе-
ждениям Спешнева наиболее близки были Головинский, Тимков-
ский, отчасти Баласогло.
И несмотря на эти, казалось бы, непримиримые разногласия,
можно указать общие, крайне характерные и новые черты для
всех петрашевцев, а также подметить то направление, в котором
развивалась их деятельность. Подавляющее большинство петра-
шевцев состояло из разночинной интеллигенции и беспоместного
служилого дворянства. Их объединяла серьёзная внутренняя
потребность решения остро стоявших в конце 40-х годов XIX века
социальных проблем применительно к условиям российской
действительности. Им было свойственно решительное отрицание
самодержавно-крепостнического режима. На собраниях круж-
ков спорили о первоочерёдности той или иной из необходимых
реформ общественно-политического строя, существовавшего в
России. Расходились в оценке средств, при помощи которых
можно добиться улучшения положения всего народа. Но едва ли
раздавались на этих собраниях голоса в защиту феодальной
монархии Николая I, в защиту интересов дворян-помещиков или
даже буржуазии.
Следует также отметить несомненно подлинный патриотизм
петрашевцев. Он был свойственен, видимо, всем постоянным
посетителям «пятниц» Петрашевского. Сам Петрашевский во
время следствия последовательно объяснял свою деятельность
желанием помочь русскому народу найти выход из того тяжё-
лого положения, в котором народные массы находились.
Глубокая уверенность в жизненных силах и великом будущем
русского народа особенно ярко отразилась в записке А. П- Ба-
ласогло— «Проект учреждения книжного склада с библиотекой
и типографией». Этот пространный документ скорее напоминает
1 «Дело петрашевцев», т. I, М.—Л. 1937, стр. 368.
2 Т а м же, стр. 360.
178
не деловую записку, а публицистический трактат, обосновываю-
щий необходимость просвещения народных масс и защищающий
свободу печати. Многие его страницы проникнуты чувством
Твёрдо осознанной национальной гордости за свой народ. Не-
которые места из сочинения Баласогло невольно обращают на
себя внимание, тем более что это было написано в годы суро-
вого режима Николая I:
«.. .В России есть и должно быть всё... В ней-то и должны быть
люди, — нигде инде, как именно в ней. И они были, начиная с Петра до
второго русского Ломоносова, поэта-философа, прасола — Кольцова, умер-
шего в цвете лет на наших глазах. В России нет только вер’ы в Россию, и
скорее нет общежития, людскости, а не людей...»
«.. .Пора России понять своё будущее, своё призвание в человечестве;
пора являться в ней людям, а не одним степным лешим, привилегированным
старожилам Русской земли, или заезжим фокусникам просвещения, бродя-
щим по ее захолустьям и трущобам, с улыбкою пьяного презрения к челове-
честву России».
«.. .В ней, и только в ней сосредоточены все нити всемирной истории —
этого гордиева узла, который так храбро разрубают парижские александры,
не зная ничего, кроме Европы, и то плохо, и так хитро запутывают, вообра-
жая, что распутали, терпеливые труженики Германии—эти дикообразы
европейской мысли, с пастушескими нравами мечтательных тюленей. Пора
увидеть Россию, пора прозреть на неё созерцанием не одной её, как хотят
её литературные квасные медведи, угрюмо сосущие, ввиду недающегося
европейского мёду, «ses lapas», а всего окружающего её Мира, который, на-
конец, ворвался в неё со всех сторон и отовсюду и бродит в ней хаосом но-
вого общественного мироздания...»
Наконец, должна быть отмечена твердая уверенность многих
петрашевцев в правоте своих убеждений. Обычно в данном слу-
чае указывают лишь на самого Буташевича-Петрашевского, дер-
жавшего себя с полным достоинством перед лицом царских
следователей и не сломленного до конца жизни суровымц репрес-
сиями царизма. Мы лишены возможности проследить судьбу
Спешнева после его ареста — дело его, видимо, утрачено. Но
с этой точки зрения показательно поведение на следствии и неко-
торых рядовых петрашевцев. Момбелли, например, не только
не скрывал на следствии своих республиканских убеждений, но
и обосновывал их: t
«Примеры республик, древней и новейшей истории, тоже не увлекательны,
не заманчивы; однакож, несмотря на страшное противоречие фактов, в осо-
бенности новейших времён, я сочувствовал и идее республиканского образа
правления, как идеально более кроткого, более и скорее смягчающего
нравы»®.
Характерно также откровенное признание Баласогло в его
коммунистических взглядах, изложенное тоже в показаниях:
«... нисходя по мере ближайшей возможности, постигаемой моим
смыслом, я — коммунист, т. е. думаю, что некогда, может быть, через сотни
и более лет всякое образованное государство, не исключая и России, будет
1 «Дело петрашевцев», т. II, М.—Л. 1941, стр. 18—19, 41 и 42.
2 Там же, т. I, М.—Л. 1937, стр. 371.
179
жить не случайными и несчастными аггрегациями, столплениями людей,
грызущихся друг с другом за кусочки золота и зёрнышки хлеба, а полными
и круглыми общинами, где все будет общее, как обща всем и каждому ра-
зумная цель их соединения, как общ им всем всесвязующий их разум» *.
При всей пестроте состава петрашевцев, несмотря на разли-
чия в их взглядах и намерениях, можно всё же установить опре-
делённую тенденцию в их развитии на протяжении бурной эпохи
1848—1849 гг. Сторонники необходимости революционной борьбы,
несмотря на сопротивление правоверных фурьеристов, верив-
ших в преобразование общества через «фаланстеры» путём' мир-
ных реформ, приобретали в кружках всё большее влияние. Наи-
более решительные из них безусловно вносили практические
предложения о немедленной подготовке революционных высту-
плений. Видимо, это обстоятельство и заставило Буташевича-
Петрашевского выступить на собрании 15 апреля с предупрежде-
нием о недопустимости риска в подобном деле. Весьма харак-
терно, что, твёрдо высказавшись в беседе с Черносвитовым и
Спешневым за мирный путь преобразований путём реформ,
Петрашевский на этом собрании, т. е. через 3—4 месяца, пред-
лагал лишь с началом восстания не торопиться. За это время он
или сам изменил свою точку зрения, или, что более вероятно,
не решился в накалённой обстановке этого собрания, вызванной
горячими словами прочитанного письма Белинского, высказать
своё действительное мнение.
Характерно также то, что среди петрашевцев революцион-
ный путь свержения самодержавно-крепостнического строя рисо-
вался в форме народного восстания. Об этом говорил Чернышев-
скому Ханыков. Массовое революционное выступление лежало
в основе фантастического плана Черносвитова, который встре-
тил одобрение Спешнева. Сам Спешнев допускал в этой беседе
возможность крестьянского восстания на Волыни. В неосуще-
ствлённом плане его тайного общества предполагалось образо-
вание особого «комитета на восстание». Наконец, для широкой
массовой агитации предназначались такие документы, как «Сол-
датская беседа» Григорьева. Те же цели преследовал замысел
основания литографии в кружке Кашкина и тайной типографии
в группе Спешнева.
Следовательно, в отличие от декабристов революционно на-
строенная часть петрашевцев не только не исключала, а наобо-
рот, ориентировалась на активное участие народа и, прежде
всего, крестьянства, в борьбе со старым режимом.
Революционный переворот, по их мнению, должен был улуч-
шить положение подавляющего большинства населения России.
Классовая ограниченность «дворянских революционеров» им
была чужда. Поэтому, несмотря на отсутствие у петрашевцев
оформленной и революционной организации и разработанной
программы, некоторую часть их можно с полным основанием
1 «Дело петрашевцев», т. II, М.—Л. 1941, стр. 96.
180
считать революционными демократами. А поскольку револю-
ционно-демократические настроения их стали особенно ярко
оформляться в период революционных событий 1848—1849 гг.
на Западе и определялись напряжённым положением в нико-
лаевской России, первые признаки смены первого поколения
«дворянских революционеров» вторым поколением «революцио-
неров-разночинцев» мы можем отнести к периоду революции
1848 года.
Революционная эпоха 1848—1849 гг. имела также решающее
влияние и в жизни Н. Г. Чернышевского. Его студенческий днев-
ник за эти годы позволяет довольно подробно проследить, как
происходило формирование общественно-политических взглядов
этого великого революционного демократа 50—60-х годов.
Молодой Н. Г. Чернышевский, как уже указывалось, внима-
тельно следил за революционными событиями того времени в
Западной Европе, систематически знакомясь с ними по иностран-
ным газетам. Все симпатии 20-летнего юноши привлекали поли-
тические деятели крайнего революционного' направления. По
мере развития революционной борьбы на Западе он всё реши-
тельнее убеждался в правоте защитников интересов народных
масс.
Дошедший до нас «Дневник» студента ЧернышевскоТо со-
стоит из обзора некоторых событий его личной жизни в мае
1848 г., из подённых записей с 12 июля 1848 г. по 18 сен-
тября 1850 г. Дневник этот писался Чернышевским для самого
себя, он отличается предельной откровенностью и записи его
особенно детальны за вторую половину 1848 г. и за 1849 г. Этот
замечательный автобиографический документ даёт возможность
подробно проследить формирование мировоззрения революцион-
ного демократа из разночинской среды, на развитие общественно-
политических взглядов которого революционная эпоха 1848—
1849 гг. бесспорно оказала решающее влияние.
Вот на выдержку ряд последовательных записей в его
«Дневнике» за 1848 г.:
«28 июля. —.. .всё более утверждаюсь в правилах социалистов».
«2 августа. — Кажется я принадлежу к крайней партии, ультра;
Луи Блан особенно, после Леру увлекают меня, противников их я считаю
людьми ниже их во сто раз по понятиям, устаревшими, если не по летам, то
по взглядам, с которыми невозможно почти и спорить...»
«2 сентября — .. .мие показалось, что я террорист и последователь крас-
ной республики».
«12 сентября. — Весь день читал все «Debats». Странно, как я стал че-
ловеком крайней партии; мне кажется глуповаты и странны н смешны, ио
главное — жалки и пагубны для страны все эти мнения и речи господ при-
верженцев большинства в настоящем собрании».
«18 сентября. — Мне кажется, что я стал по убеждениям в конечной цели
человечества решительно партизаном социалистов и коммунистов и крайних
республиканцев, монтаньяр решительно...» '.
1 Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. I, М. 1939,
стр. 59, 66, 105, 115 и 122.
181
Формирование рево-
люционно -демократиче-
ских воззрений Черны-
шевского-студента про-
исходило в процессе
преодоления им многих
устарелых взглядов, при-
витых ему с раннего воз-
раста в патриархальной
среде провинциально-
го духовенства. Таковы
его религиозные взгля-
ды, с трудом изжива-
ющиеся на протяжении
всех студенческих лет1,
таково его отношение
к монархической форме
правления и т. д.
Привычные с дет-
ских лет идеалистиче-
ские представления о
надклассовой природе
абсолютной монархии
изживались молодым
Чернышевским весьма
своеобразно. В 1848 г.
он считал уже возмож-
ным наделить неограни-
ченную монархическую
Н. Г. Чернышевский в 1850 г. власть функциями рево-
люционной диктатуры®.
У юноши, переживавшего в то время глубокий внутренний кри-
зис, такие ошибки не только вполне объяснимы, но даже могут
быть признаны показателем роста его политического мировоз-
зрения. Об этом свидетельствует весь контекст рассуждений в
этом студенческом «Дневнике». Ведь буквально одновременно
с ними Чернышевский делал в нём поразительно глубокие для
своих лет и своего времени записи:
«7 августа. .. «droit du travail», над которыми так безжалостно смеются
и которое истинная причина переворотов (т. е. пауперизм)».
«7 сентября. Не люблю я этих господ, которые говорят свобода, сво-
бода— н эту свободу ограничивают тем, что сказали это слово, да
написали его в законах, а не вводят в жизнь, что уничтожают законы, гово-
рящие о неравенстве, а ие уничтожают социального порядка, при котором 1 2
1 Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. I, М. 1939,
стр. 66, 104, 116, 132—133, 188 н т. д.
2 Т а м же, стр. 121—122. . ,
182
s/io народа рабы и пролетарии; не в том дело, будет царь или нет, будет
конституция или нет, а в общественных отношениях, в том, чтобы один класс
не сосал кровь другого» }(курсив мой, — А. Н.).
Эти меткие замечания 20-летнего Чернышевского тем более
примечательны, что имеют вполне оригинальный характер.
С зарубежной политической жизнью до конца ноября 1848 г. он
знакомился совершенно самостоятельно и был свободен тогда от
влияния более зрелых в политическом отношении собеседников >
(первая беседа его с петрашевцем Ханыковым состоялась только
23 ноября, а знакомство с саратовцем И. И. Введенским он
возобновил в Петербурге лишь в декабре 1849 г.) 2.
Неудивительно, что наряду с такими глубокими мыслями
у Чернышевского тогда встречались недостаточно чёткие и про-
думанные, а подчас и противоречивые суждения и оценки. Ему,
например, далеко не сразу стало ясно, что бурные революцион-
ные события на Западе могут иметь прямое отношение и к самой
России. В своём «Дневнике» ещё летом 1848 г. он даже прямо
противопоставлял Россию революционной Западной Европе.
Подводя итоги своим взглядам, 2 августа 1848 г, он писал:
«Политика — уважение к западу и убеждение, что мы никак не идём
в сравнение с ними, они мужи, мы дети; наша история развивалась из других
начал, у нас борьбы классов ещё не было или только начинается; и их поли-
тические понятия не приложимы к нашему царству» 1 2 3.
Однако это неправильное суждение об исторической зрелости
России у студента Чернышевского было нестойким. За катего-
рической формулировкой скрывалась неуверенность в этом во-
просе. Он продолжал его обдумывать и через несколько недель
пришёл к существенно иным выводам. Уже в записи его’от
23 сентября мы читаем:
«Итак, Лермонтов и Гоголь доказывают, что пришло России время дей-
ствовать на умственном поприще, как действовали раньше её Франция, Гер-
мания, Англия, Италия»4 (курсив мой, — А. Н.).
Весьма любопытен при этом ход рассуждений Чернышев-
ского. Отметив, что произведения Лермонтова и Гоголя «совер-
шенно самостоятельны» и являются «самыми высшими, что
произвели последние годы в европейской литературе», он форму-
лирует следующее исходное положение:
«Только жизнь народа, степень его развития определяет значение поэта
для человечества, и если народ ещё не достиг мирового, общечеловеческого
значения, не будет в нём н писателей, которые должны быть общечелове-
ческими, имели бы общечеловеческое достоинство» (курсив мой.— А. Н.).
Затем следовал приведённый выше вывод. При этом Черны-
шевский прямо пишет, что основная предпосылка для этого
вывода заимствована им из статей о Державине, напечатанных
1 Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. I, М. 1939,
стр, 74 и ПО.
2 Там же, стр. 178, 340—341.
3 Т а м ж е. стр. 66.
4 Там же, стр. 127.
183
в «Отечественных записках». Автором же этих статей, как из-
вестно, являлся В. Г. Белинский и опубликованы они были ещё
в 1843—1845 гг. (см. «Отечественные записки», тт. 26, 27 и 42).
Приведённый случай даёт возможность указать, каким слож-
ным путём шло формирование революционно-демократического
мировоззрения Чернышевского в студенческие годы. Основы его
были заложены, как видим, ещё в Саратове, в значительной мере
под влиянием прогрессивной русской периодики того времени.
Восприятие революционных событий 1848 г. было подготовлено
самостоятельными размышлениями молодого Чернышевского в
предшествующие годы. Оно лишь усиливало и обогащало органи-
ческий процесс внутреннего роста будущего великого русского
ученого и революционера.
К беседам на политические темы с петрашевцами Ханыко-
вым и Дебу в конце 1848 г. Чернышевский был заранее подго-
товлен. На квартире у Ханыкова 3 декабря, когда они втроём
«говорили о политике в радикальном смысле», он со многим со-
глашался. На следующий день он записал в «Дневнике»: «всё
это так и я решительно согласен»-. Лишь по двум вопросам Чер-
нышевский отметил своё расхождение с собеседниками. Он не
признавал передачи воспитания детей государству (учитывая
действительность, «когда государство так глупо») и не одобрял
их антирелигиозных взглядов («на это я также не согласен»).
Критически отнёсся Чернышевский к ряду сторон и теории
фурьеризма. Прочитав тогда же 40 страниц из II тома сочинений
Фурье, данного ему Ханыковым, он свои впечатления излагал
следующим образом:
«Всё равно, как будто бы читаешь какую-нибудь мистическую книгу сред-
них веков или наших раскольников: множество (т. е. не множество, потому
что и всего-то немного, а просто несколько) здравых мыслей, но странностей
бездна» >.
Несмотря на всё это, встречи и разговоры с петрашевцами
в ноябре—декабре 1848 г. были важной вехой в развитии обще-
ственно-политических взглядов Чернышевского. Наибольшее
влияние на него произвели не отвлечённые теоретические рас-
суждения их в духе социалистов-утопистов, а твёрдо высказан-
ная мысль о возможности и необходимости революционной
борьбы с самодержавно-крепостническим строем в самом недалё-
кой будущем;
Выше уже отмечалось, что такую уверенность в 1848 г. стали
разделять многие петрашевцы. Неудивительно, что данного
вопроса при одной из очередных встреч с Чернышевским —
11 декабря — коснулся и Ханыков. Говорил он об этом, видимо,
со всем жаром прозелита, перечисляя конкретных носителей
«элементов возмущения» в царской России (названы были рас-
кольники, удельные крестьяне, служилый класс и т. д.). Его слова
* Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. I, М. 1939,
стрг 188.
184
произвели на Чернышевского необычайно сильное впечатление.
На страницах своего «Дневника» последний откровенно призна-
вался, как при этом он как бы почувствовал, что почва, в не-
сокрушимой твёрдости которой он был уверен, вдруг заколеба-
лась «как вода» Ч
Высказанное Ханыковым мнение упало на подготовленную
почву и сразу же, видимо, укоренилось во взглядах Чернышев-
ского. Меньше чем через два месяца, 3 февраля 1849 г., в дру-
жеской беседе с близким ему В. П. Лободовским он прямо гово-
рил «о революции и о хилости нашего правительства... и прочее
в этом роде». Описывая же вечером в «Дневнике» этот разговор,
он признавался, что «зародыш положил Ханыков» 2.
К моменту ареста петрашевцев это убеждение Чернышев-
ского ещё более окрепло. Узнав 25 апреля об арестах, он записал
в «Дневнике»: «Как легко попасть в историю, — я, например, сам
никогда не усумнился бы вмешаться в их обществом современем,
конечно, вмешался бы» 3. Любопытно, что вскоре после арестов
петрашевцев Чернышевский сделал первую попытку вести ре-
волюционную агитацию в народе — 28 июня он расспрашивал
случайно встретившегося ему на улице крестьянина о его жизни
и пытался «вливать революционные понятия в него». Попытка
эта была неудачна — Чернышевский прямо отмечает в своих за-
писях недовольство собой. Однако 15 февраля 1850 г. он ведёт
длительный разговор с извозчиком «об их положении как кре-
постных» и внушает мысль, что «надо силой требовать». А ещё
через три месяца обдумывает план поднять восстание путём рас-
сылки подложного манифеста с провозглашением освобождения
крестьян, отмены рекрутчины и т. д.4.
Как видим, за первую половину 1849 г. взгляды Чернышев-
ского на внутреннее положение России резко изменились. Летом
1849 г. он уже уверен в возможности революционного свержения
самодержавно-крепостнических порядков и твёрдо связывает
свою будущую деятельность с революционной борьбой. Так, под-
водя итоги своим политическим убеждениям в день совершенно-
летия, он 11 июля 1849 г. записал в своём «Дневнике»:
«Политика, а) Теория — красный республиканец и социалист; более при-
верженец попрежнему (более по преданию..5 и привычке, но нет — ка-
жется и по сочувствию) Луи Блана; если бы мне теперь власть в руки, тот-
час провозгласил бы освобождение крестьян, распустил более половины вой-
ска, если не сейчас, то весьма скоро; ограничил бы как можно более власть
административную и вообще правительственную, особенно мелких лиц (т. е.
провинциальных и уездных), как можно более просвещения, учения, школ.
Едва ли бы не постарался дать политические права женщинам!.
б) Практика — друг венгров, желаю поражения там русских и для этого
готов был бы многим пожертвовать».
1 Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. I, М. 1939,
стр. 196.
2 Т а м же, стр. 235—236.
3 Т а м ж е, стр. 274.
4 Т а м ж е, стр. 291, 362, 372—373.
6 Неразборчиво в рукописи. — А. Н.
L 185
Иначе теперь Чернышевский смотрел и на своё будущее на-
значение. В этой же записи он свои «надежды на будущее» фор-
мулирует в следующих, поистине пророческих словах:
«Через несколько лет я журналист и предводитель или одно из главных
лиц крайней левой стороны, нечто вроде Луи Блана...» *.
Нйчало посещения Чернышевским собраний по средам
у И. Введенского относится к декабрю 1849 г. На этих вечерах
до осени 1850 г. Чернышевский был десять раз. Описывая
в «Дневнике» свои впечатления от собраний, он дает характери-
стики других посетителей Введенского и не раз упоминает о раз-
говорах с ними на политические темы. Вот что, например, он за-
писал 28 декабря 1849 г., через неделю после публичной «казни»
петрашевцев:
«Вечером был у Ир. Ив. Введенского. Разговор был о заговорщиках...
Чумиков умнее всех остальных говорил о заговорщиках и решительно отвер-
гал все планы, которые приписываются им. Не Ханыков, а Пальм закричал:
«Да здравствует царь!»,—это меня порадовало. О них говорили так, что
думают, что они ие получат прощения, а докончат свой срок; о возможно-
сти восстания, которое бы освободило их, и не думают. После говорили и
о социализме и т. д. Чумиков, решительный приверженец новых учений,
и это меня радует, что есть такие люди и более, чем можно предполагать»1 2
(курсив мой. — А. И.).
А после десятого посещения собраний Введенского, 15 сен-
тября 1850 г., Чернышевский сделал в «Дневнике» такую
запись:
«У Ир. Ив. было много народу, одних мужчин 13 или 14 чел., да
3—4 дамы, и время прошло довольно хорошо (с начала вечера Минаев рас-
сказывал о жестокости и грубости царя и т. д. и говорил, как бы хорошо
было бы, если бы выискался какой-нибудь смельчак, который решился бы
пожертвовать своей жизнью, чтоб прекратить его). Под конец читали Искан-
дера»3 (курсив мой. — А. И ).
Чернышевский теперь уже изжил «монархические иллюзии»
и твердо убежден в необходимости революционных выступлений
против самодержавия. Он обрадован твердостью, проявленной
Ханыковым на Семеновской площади, и доволен, что его едино-
мышленников «более, чем можег показаться».
Таков был! общий итог развития общественно-политических
взглядов юного Чернышевского на протяжении 1848—1849 гг.,
т. е. всего за Р/г—2 года. Решающее значение при этом оказали
даже не зарубежные революционные события 1848—1849 гг.,
а осознание им возможности близкой революции и в России.
Говоря об отражении революционной эпохи 1848—1849 гг.
на развитии русского общественного движения, нельзя, разу-
меется забывать и о Герцене. Правда, Герцен в то время нахо-
дился в особых условиях, — он воспринимал происходившие на
Западе события как непосредственный их очевидец. Влияние
1 Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. I, М. 1939,
стр. 297—298.
2 Т а м ж е, стр. 346.
3 Т а м же, стр. 395.
186
тревожно-напряженной обстановки тех лет в России не могло
быть для него решающим. Однако в жизни Герцена эти годы
тоже были переломными и, поскольку его общественно-политиче-
ские взгляды сложились в условиях русской действительности
30—40-х годов XIX века, а его связи с русским общественным
движением не прерывались и в годы эмиграции, его отношение
к революции 1848 года не может быть обойдено и в данной
работе.
Начало европейской революции 1848 года застало Герцена
в Италии. Узнав о падении Июльской монархии, он поспешил
в Париж, куда приехал 5/17 мая 1848 г., пробыв там до середи-
ны июня 1849 г. В столице революционной Франции Герцен
вместе со своей семьёй прожил, таким образом, больше года и,
не являясь в русское посольство, вёл независимый образ жизни.
Он пристально следил за драматическим развитием революции
1848 года не только на основании случайных впечатлений обы-
вателя или туриста, и не только по парижской прессе. Герцен
активно наблюдал ход событий 1848—1849 гг., являясь одно-
временно их участником, — сближался с видными французскими
революционерами-демократами, с германскими эмигрантами, не-
редко оказывая нуждающимся из них материальную поддержку;
посещал политические клубы и собрания; участвовал, в массовых
политических демонстрациях; финансировал отдельные издания
радикальной печати и сотрудничал в ней, а после участия в де-
монстрации 13 июня 1849 г. (в рядах которой шёл и К. Маркс),
спасаясь от преследования реакционных властей, вынужден был
скрыться в Швейцарии.
О революционных связях Герцена в 1848—1849 гг. за грани-
цей знали даже недостаточно близкие ему соотечественники, про-
живавшие тогда в Париже. Уже 2/14 июня 1848 г. известный
фотограф С. Л. Левицкий писал в Россию А. В. Поленову: «Мне
горько, но становится ещё грустнее каждый раз, когда увижу
Александра Герцена, который опять прикатил сюда, вероятно,
привлечённый революциею; гуляет и кутит с демократами». При-
мерно через год из того же частного источника по почте сооб-
щалось, правда, недостаточно точно, об отъезде Герцена из
Франции и об оказании им и его матерью материальной помощи
«всем коммунистам и баррикадистам с целой Европы». Письма
Левицкого были задержаны цензурой, и благодаря этому, как
известно, царское правительство узнало о «неблагонамеренном
поведении» Герцена в Париже1.
Работы Герцена, посвящённые революции 1848 года, напи-
саны им под свежим впечатлением пережитых событий и яв-
ляются ярким проявлением передовой русской мысли конца
40-х годов XIX века. В статьях «С Того берега» и «Письмах из
Франции и Италии» он достиг предельной силы и выразитель-
ности и создал блестящие образцы; русской бесцензурной публи-
1 Герцен, Полное собрание сочинений, т. V, П. 1919, стр. 260—263.
181
А. И.' Герцен в конце 40-х годов.
(Из коллекции ИМЭЛ, литография неизвестного
художника).
цистики. Совершенно не
претендуя на освещение
сложного и мало изучен-
ного вопроса о Герцене в
период революции 1848 го-
да, коснёмся лишь неко-
торых его сторон, пред-
ставляющих в данном слу-
чае особый интерес.
Совершенно точное оп-
ределение рубежного зна-
чения революции 1848 го-
да в биографии Герцена
дано В. И. Лениным. Отме-
тив, что Герцен в разви-
тии своих общественных
взглядов остановился пе-
ред историческим материа-
лизмом, Ленин продол-
жает:
«Эта «остановка» и
вызвала духовный крах
Герцена после поражения
революции 1848 года. Гер-
цен покинул уже Россию
и наблюдал эту револю-
цию непосредственно. Он
был тогда демократом, ре-
волюционером, социали-
стом. Но его «социализм» принадлежал к числу тех бесчислен-
ных в эпоху 48-го года форм и разновидностей буржуазного и
мелко-буржуазного социализма, которые были окончательно
убиты июньскими днями... Духовный крах Герцена, его глубо-
кий скептицизм и пессимизм после 1848 года был крахом бур-
жуазных иллюзий в социализме. Духовная драма Герцена была
порождением и отражением той всемирноисторической эпохи,
когда революционность буржуазной демократии уже умирала
(в Европе), а революционность социалистического пролетариата
ещё не созрела» *.
Добившись в 1847 г. разрешения на поездку за границу, Гер.
цен прежде всего стремился попасть во Францию, в Париж. Он
писал:
«Видя как Франция смело ставит социальный вопрос, я предполагал, что
она хоть отчасти разрешит его, и оттого был, как тогда называли, западни-
ком. Париж в один год отрезвил меня — зато этот год был 1848 г....» (кур-
сив мой. —А. Н.).
1 Л е н в н, Соч., т. XV, стр. 465.
188
Революционные события 1848—1849 гг. во Франции, проте-
кавшие буквально на глазах Герцена, по его собственному при-
знанию, произвели на него исключительно глубокое впечатление.
Уже беспощадно-кровавое подавление КавеньяКом июньского
восстания парижских рабочих заставило его переоценить многие
коренные вопросы своего политического мировоззрения. В одном
из очерков «С того берега», написанном 27 июля 1848 г., Герцен
о себе говорит:
«Я не умер, но я состарился, я оправляюсь после июньских дней, как
после тяжкой болезни».
Там же он писал:
«После таких потрясений живой человек не останется по-старому» *.
По мере усиления реакции во Франции Герцена охватывало
настоящее отчаяние. Сообщая 17 октября 1848 г. Огарёву, что
после отъезда из Парижа А. А. Тучкова «здесь всё сделалось
хуже и отвратительнее», он продолжал:
«Я не могу выразить всей тяжести существования в этом очумелом,
издыхающем городе» 1 2.
Сообщив московским западникам в письме 5 ноября 1848 г.
несколько совершенно анекдотических рассказов, связанных с
выдвижением в президенты Франции кандидатуры Луи Напо-
леона, Герцен с подлинным трагизмом восклицает: «Да похохо-
чите же!» 3.
В ответном письме Грановскому 12 мая 1849 г. Герцен писал:
«Ты меня особенно утешил своим замечанием, что ты ещё был молод,
писавши эту статью год тому назад. Я расхохотался сквозь слёзы. Это так
верно, это я так испытываю на себе, что мочи иет. Давно ли же это я при-
ехал сюда из Рима, — и ведь я был шутом тогда. Нечего сказать, педагоги-
ческий год мы прожили!»4 (курсив мой. — А. И.).
В революционной Франции Герцен за несколько месяцев
действительно прошёл суровую политическую школу. Русский
«демократ, революционер и социалист» быстро понял, в каком
направлении развивались события 1848 г. в Париже. Уже учре-
ждение буржуазного временного правительства им было принято
как свидетельство того, что «победу украли у народа»? После
неудачной попытки парижского пролетариата разогнать 15 мая
Учредительное собрание Герцен считал: «революция побеждена;
скоро будет побеждена и республика... Собрание победило; мо-
нархический принцип победил». А через месяц после разгрома
июньского восстания он прямо отметил, что 800 депутатов Со-
брания действовали «как один злодей, как изверг».
Подводя итоги развернувшимся в Париже событиям за пер-
вую половину 1848 г., в переписке с «московскими друзьями»
27 сентября 1849 г. Герцен напоминал:
1 Герцен, Полное собрание сочинений, т. V, П. 1919, стр. 412, 414.
а «А. И. Герцен, Новые материалы». Труды Публичной библиотеки имени
В. И. Ленина, М. 1927, стр. 62.
3 Герцен, Полное собрание сочинений, т. V, П. 1919, стр. 245.
4 «А. И. Герцен, Новые материалы», М. 1927, стр. 64—65.
189
«Вы никогда с первого раза мне не верили, а между тем, я вам прокри-
чал первое «гись! гись!» после 15 мая 1848 г. Люди, стоявшие возле, не хотели
понять portee (значения. — А. Н.) 15 мая; июньские дни им подтвердили.
Республика была убита...»
Объясняя причины поражения революции, он в том же письме
говорит:
«Демократическая сторона, или сторона движения, была побеждена, по-
тому что она была недостойна победы, а недостойна победы, потому что
везде делала ошибки, везде боялась быть революционной до конца, везде
бросалась с яростью на порожний трон и царствовала по-своему... Пустым
людям, как Ледрю Роллену, Луи Блану, не может удасться революция» Б
В 1848 г. Герцен увидел подлинное лицо торжествующей бур-
жуазии. Его статьи и письма 1848—1849 гг. проникнуты жгучей
ненавистью к «осерчалым лавочникам». В письме 2—8 августа
1848 г., отправленном в Москву с надёжной оказией, мы читаем:
«Мещане победили. 8. 000 трупов и 10.000 арестантов их трофеи... Террор
гадкий, мелкий, — поймите, террор ретроградный, со всей тупостью француз-
ской буржуазии... Проклятье же, господа, буржуазии! Да не ошибитесь:
это почти вся Франция, — французские крестьяне и буржуа заодно»1 2.
Больше того, в 1848 г. Герцену стала совершенно ясна
лживость так называемых «буржуазных свобод». После июнь-
ских дней, в одной,из статей «С того берега» (27 июля 1848 г.)
у него вырывается страстная реплика:
«Мало ненавидеть (корону), надобно перестать уважать и фригийскую
шапку; мало не признавать преступлением (оскорбление величества), надобно
признавать преступным salus populi («благо народа». — А. Н.). Пора чело-
веку потребовать к суду республику, законодательство, представительство, все
понятия о гражданине и его отношениях к другим и к государству. Вся
Франция, вся Европа должны быть сейчас же призваны к ответу» 3.
Эту мысль он более спокойно развивает в письме от 27 сен-
тября 1848 г. к «московским друзьям» и приходит к обобщаю-
щему выводу:
«Мир оппозиции, мир парламентских драк, либеральных форм—тот же
падающий мир.'Есть различия: например, в Швейцарии гласность ие имеет
предела — печатай, что хочешь; в Англии есть ограждающие формы, но если
мы поднимемся несколько выше, то разница между Парижем, Лондоном и
Петербургом исчезнет, а останется один факт—раздавленное большинство
толпою образованной, но не свободной, именно потому, что она связана
с известной формой социального быта»4 (курсив мой.—А. Н.).
В. И. Ленин указывал, что Герцен «проклинал» буржуазный
либерализм, «не умея понять его классовой природы»5. Но Гер-
цену удалось в 1848 г. заглянуть далеко вперёд, -доказав зре-
лость политической мысли передовых русских людей 40-х годов
XIX века. В предисловии к изданию работы «С того берега» он
писал:
1 Герцен, Полное собрание сочинений, т. V, П. 19191, стр. 286.
2 «А. И. Герцен. Новые материалы», М. 1927, стр. 46—47.
3 Герцен, Полное собрание сочинений, т. V, 1919, стр. 416.
4 Т а м ж е, стр. 287.
5 Ленин, Соч., т. XV, стр. 465.
190
«Странная судьба русских — видеть дальше соседей, видеть мрачнее и
смело высказывать своё мнение, — русских, этих «немых», — как говорил
Мишле» *.
В разгар революционных событий 1848—1849 гг. его мысль
все чаще и чаще обращается к России и её будущему. Уже 2—
8 августа 1848 г. он писал в Москву:
«Я страшно люблю Россию и русских, — только они и имеют широкую,
натуру, ту широкую натуру, которую во всём блеске и; величии я видел во
французском работнике. Это два народа будущего, т. е. не французы, а ра-
ботники, оттого-то я не могу оторваться от Парижа» 1 2.
Несколько позднее, 6 сентября 1848 г., он утверждал в
письме к «московским друзьям»:
«Аминь, аминь, глаголю вам, если не будет со временем деятельности в
России, — здесь (т. е. в Западной Европе.—А. Н.) нечего ждать, жизнь
наша окончена...»3.
А в первом письме из Швейцарии 29 июня 1849 г. Герцен
делился с женой такими мыслями:
«Я часто думаю, если бы в России на одну йоту было бы лучше, нежели
теперь, то просто следовало бы ехать в Москву. Там тяжело родится буду-
щее, в Европе тяжело околевает прошедшее»4 (курсив мой. — А. Н.)
Придя к выводу, что после 1848—1849 гг. путь к возвраще-
нию в николаевскую Россию для него закрыт, Герцен принимает
решение остаться в эмиграции. Обращаясь в книге «С того бе-
рега» к своим друзьям в России, он подчёркивает:
«Я остаюсь здесь не только потому, что мне противно, переезжая через
границу, снова надеть колодки, но для того чтоб работать»5 (курсив
мой. — А. Н.).
Всю свою последующую жизнь в эмиграции Герцен посвятил
борьбе за освобождение своего, русского народа, как он писал,
о(т двух «прошедших» — «от до-петровской и после-петровской»
(письмо в Москву от 5 ноября 1849 г.). Он поставил себе задачу
ознакомить европейскую демократию с подлинной, народной Рос-
сией, о которой в! предисловии всё к тому же сборнику статей
1850—1851 гг. написаны им были слова подлинного патриота
своей родины:
«Пусть она (Европа—А. Н.) узнает ближе народ, которого отроческую
силу оиа оценила в бою, где он остался победителем; расскажем ей об этом
мощном и неразгаданном народе, который втихомолку образовал государ-
ство в шестьдесят миллионов, который так крепко, и удивительно разросся,
ие утратив общинного начала, и первый перенёс его через начальные пере-
вороты государственного развития; об народе, который как-то чудно умел
сохранить себя под игом монгольских орд и немецких бюрократов, под кап-
ральской палкой казарменной дисциплины и под позорным кнутом татарским,
1 Герцен, Полное собрание сочинений, т. V, П. 1919, стр. 384.
2 «А. И. Герцен. Новые материалы», М. 1927, стр. 45.
3 Герцен, Полное собрание сочинений, т. V, П. 1919, стр. 236.
4 Т а м же, стр. 276.
5 Т а м ж е, стр. 390.
191
который сохранил величавые черты, живой ум и широкий разгул богатой на-
туры под гнётом крепостного состояния и в ответ на царский приказ обра-
зоваться ответил через сто лет громадным явлением Пушкина. Пусть узнают
европейцы своего соседа; они его только боятся, — надобно им знать, чего
они боятся»
Герцен прошёл в 1848—1849 гг. особый путь в своём
внутреннем развитии. Революция '1848 года была в его жизни
важной переломной вехой. Но он и в эмиграции продолжал
оставаться революционером-патриотом. Передовые идеи, «выстра-
данные» (Ленин) лучшими русскими людьми 40-х годов
XIX века в тяжёлое лихолетье самодержавного режима Нико-
лая I, помогли Герцену преодолеть серьёзный внутренний кризис
и в конечном итоге привели этого последнего представителя по-
коления дворянских революционеров на путь революционной
демократии.
О силе и глубине отражения революционной эпохи 1848—
1849 гг. на передовой части русских образованных людей того
времени свидетельствует также то, что от него не уберёгся даже
П. Я. Чаадаев,.
Недавно стало известно, что в 1848 г. им был написан любо-
пытный документ в форме своеобразного воззвания к широким
массам крестьянства крепостной России. Вот его дословный текст:
«Братья любезные, братья горемычные, люди русские, православные,
дошла ли до вас весточка, весточка громогласная, что народы вступили, на-
роды крестьянские взволновались, всколебались, аки волны океана-моря,
моря синего! Дошёл ли до вас слух из земель далёких, что братья ваши,
разных племён, на своих царей-государей поднялись все, восстали все до
одного человека! Не хотим, говорят, своих царей и государей, не хотим их
слушаться. Долго они нас угнетали, порабощали, часто горькую чашу испи-
вать заставляли. Не хотим царя другого, окромя царя небесного»1 2.
Документ этот составлен был в первые месяцы после начала
революции 1848 г. и, видимо, остался неизвестным даже близ-
ким друзьям Чаадаева. Он хранился Чаадаевым в одной из книг
его библиотеки. В этом воззвании сквозит явное сочувствие на-
родам, поднявшимся на борьбу с феодальными монархиями,
облеченное в религиозную форму, характерную тогда для
Чаадаева. Роковой для дворянских революционеров вопрос об
участии в революционном перевороте народных масс едва ли слу-
чайно ещё раз встал перед Чаадаевым в бурные месяцы 1848 г.
Чаадаев видел остроту классовых противоречий в капитали-
стических странах и понимал сложный характер революции
1848 года. В одном из его «афоризмов», написанных несколько
позднее, он обращался к буржуазии со следующими словами:
«Бедняк, стремящийся к малой дозе достатка, которого вам девать некуда,
бывает иногда жесток, это верно, но никогда он не будет так жесток, как
жестоки были ваши отцы, — те именно, кто сделал из вас то, что вы есть;
кто наделил вас тем, чем вы владеете».
1 Герцен, Полное собрание сочинений, т. V, П. 1919, стр. 391.
2 «Литературное наследство» № 22/24, М. 1935, стр. 680—681.
192
В этих словах ясно видно оправдание революционной борьбы
пролетариата, хотя сам Чаадаев был далёк от увлечения социа-
лизмом: «Социализм победит, — писал он тогда же, — не потому,
что он прав, а потому, что неправы его противники»1.
Таким образом, признавая в новых исторических условиях
неизбежность массовых революционных выступлений, Чаадаев
должен был критически пересмотрегь старую декабристскую
тактику революции «без участия народа» и, видимо, осознал её
ошибочность.
Как видим, связь развития общественного движения в пред-
реформенной России с настроениями народных масс выражена
была в 1848—1849 гг. крайне отчётливо. Боязнь поднимающейся
крестьянской стихии в первую очередь определила растерян-
ность и панику в помещичьей среде, нашедшую своё отражение
и в стане славянофилов. Обострение классовых противоречий в
стране привело к ускорению размежевания и в лагере западни-
ков. При этом именно нарастание массовой освободительной
борьбы в России лежало в основе явно выраженного усиления
революционно-демократического течения среди передовой интел-
лигенции того времени.
Во всех известных нам случаях предположения и планы на-
сильственного свержения самодержавно-крепостнического строя
в это время основывались на многочисленных проявлениях
в 1848—1849 ;гг. необычного возбуждения народных масс в са-
мой России. Спешнев с волнением говорил: «черни не удер-
жишь». Вся его беседа с Черносвитовым отражает осознание
мысли, что развитие массового стихийного освободительного дви-
жения в стране опередило оформление революционных органи-
заций сторонников революции среди радикально настроенной
части передовой интеллигенции. Только при учёте внутренней
напряжённой обстановки в стране станут понятны многочислен-
ные и разнообразные попытки в ряде известных нам кружков
петрашевцев перейти к активной борьбе с самодержавным
строем. , ।
Мысли о близости революции в России ускорили вызревание
революционных убеждений у молодого Чернышевского, который
весной 1849 г. безоговорочно признавал возможность своего
вступления в ряды революционной организации и мечтал в буду-
щем стать революционером-профессионалом. Наконец, лишь
учитывая острое положение в крепостной деревне, мы поймём
мотивы, по которым П. Чаадаев написал в 1848 г. свой проект
воззвания к| народу.
Итак, 1848 год в развитии общественного движения России
следует признать важной вехой. На фоне сложной революцион-
ной обстановки в Европе, при явно обострившейся тогда внутрен-
1 Ф. Н. Б ер еле вич, П. Я. Чаадаев и революция 1848 года, Учёные
записки Московского государственного университета, вып. 61, История, т. 2,
М. 1940, стр. 75—76. . ,
13 Россия в 1848 г.
193
йей ситуации в сТрайе, в общественном движении Происходило
чёткое размежевание сил. В 1848—1849 гг. при явном процессе
сплочения вокруг царского трона класса дворян-землевладель-
цев усиливались консервативные настроения среди славяно-
фильских кругов. Уточнялись политические позиции в сложном
по составу лагере западников и отчётливо намечалось в их среде
течение российского буржуазного либерализма. Среди наиболее
передовых людей того времени получили углублённое и сравни-
тельно широкое развитие традиции Белинского, и в России наме-
тилось решительное усиление революционно-демократического
движения. Вывод В. И. Ленина, что революция 1848 года «во всех
странах показывает в действии разные классы общества» ', пол-
ностью применим, как видим, и к России.
1 Ленин, Соч., т. XVI, стр. 331.
1
Часть П
БОРЬБА ЦАРИЗМА
С РЕВОЛЮЦИОННЫМ
ДВИЖЕНИЕМ
В 1848^1849 ГГ.
ГЛАВА ПЯТАЯ
НИКОЛАЙ I И РЕВОЛЮЦИЯ 1848 ГОДА
Об отношении Николая I кг революции 1848 года в нашей
литературе установилось 1несколько схематичное представление.
Обычно отмечается, что с первого момента революции 1848 года
он непрерывно, на протяжении многих месяцев был одержим
горячим желанием раздавить её путём открытой интервенции.
Воинственные' намерения царя доказываются известным воскли-
цанием: «Седлайте,коней, господа! Во Франции объявлена рес-
публика!», якобы произнесённым им на придворном балу
22 февраля 1848 г., и последовавшим через... год с лишним вен-
герским походом *.
Основная линия политического курса Николая I в 1848—
1849 гг. характеризуется здесь верно. Но такая общая харак-
теристика оставляет многое неясным. Она окрашивает полутора-
двухлетний бурный период в один, так сказать, цвет и мешает
понять сложную ткань конкретной исторической действитель-
ности. Менялись ли контрреволюционные планы и намерения
царизма на; протяжении этого периода? Под влиянием каких
соображений царское правительство заняло многомесячную вы-
жидательную- позицию по отношению к западноевропейскому
революционному движению и в широких масштабах рискнуло
пойти на открытую интервенцию лишь почти через полтора
года — в начале лета 1849 г.? Что скрывалось за этим выжи-
данием: с трудом сдерживаемое нетерпение палача революции
1 Именно так, например, изложена борьба Николая I с революцией
1848 года в «Истории дипломатии». Примерно в таких же тонах написан
раздел «Революция 1848 г. и Николай I» в учебнике по Истории СССР для
средней школы («История дипломатии», т. I, М. 1941, стр. 426—427; «История
СССР», Учпедгиз, 1940, стр. 156—157).
195
или страх всеобщего вооружённого выступления революцион-
ных стран Европы против последней твердыни абсолютизма —
самодержавно-крепостнической России? Оказывало ли влияние
на внешнеполитические мероприятия царского правительства
в 1848—1849 гг. внутреннее положение в стране?
ЕЗа все эти, как и на многие другие важные вопросы, столь
суммарное изображение борьбы Николая I с революцией
1848 года ответов не даёт. Лишь при параллельном рассмотре-
нии направления и внутренней и внешней политики царского
правительства тех лет многое станет более ясным, даже при ис-
пользовании в основном известных материалов.
Прежде всего нельзя считать, что революционные потрясения
1848 г. для Николая I явилисы совершенно неожиданными. Его
царствование пришлось на переходный период утверждения бур-
жуазного строя в Европе, и он пристально следил за положе-
нием в западноевропейских странах, делая всё от него зави-
сящее для поддержания еще сохранившихся в Центральной
Европе феодальных монархий.
Напряжённая ситуация на Западе в канун революции
il848 года не ускользнул'а от внимания Николая I. Из донесений
своих представителей за границей и из переписки с правитель-
ствами других феодальных монархий Европы об этом он знал
ещё в самом начале 1848 года. Русским поверенным в делах
Н. Д. Киселёвым из Парижа уже 7/19 января того года сообща-
лось о возможности «революции 1848 года» ‘. Одновременно
с этим, 8/20 января, в обращении к царскому правительству
о предоставлении секретного займа для Австрийской империи
Меттерних доверительно писал в Петербург:
«Год, в который мы только что вступили, неминуемо будет ознаменован
великими событиями. Струны слишком натянуты, чтобы не лопнуть. Юг
Европы охвачен революцией, и в Италии неизбежно возникнет кризис, кото-
рый не остановят усилия серединной Европы, и которому английское пра-
вительство, в своей ненависти к этой серединной Европе, будет всячески со-
действовать» 1 2 (курсив мой. — А. Н.).
Непрерывно поступавшие в последующие недели сообщения
из Западной Европы подтверждали эти предположения, что
крайне тревожило Николая I. Складывающаяся напряжённая
обстановка в Европе являлась основной темой его личной пе-
реписки того времени и с прусским • королём, и с австрийским
канцлером. Он серьёзно думал о создании контрреволюционной
коалиции правительств феодальных монархий для борьбы с на-
двигающейся европейской революцией. В январе им была напи-
1 М а р т е н с Ф., Собрание трактатов и конвенций, т. XV, СПБ 1909,
стр. 224.
2 «Красный архив», 1938, № 4—5 (т. 89—90), стр. 164.
Iffff
сана специальная записка об острой международной ситуации
и намечались планы интервенции против стран, где революцион-
ное движение казалось ему особенно вероятным *.
Серьёзная .озабоченность Николая I положением дел в Евро-
пе с самого начала 1848 г. находит полное подтверждение и
в дневнике великого князя Константина Николаевича. Молодой
мемуарист оценивал международные события безусловно глаза-
ми своего отца. В его дневнике за 1848 г. мы находим такие записи:
«30 января. ... Теперь только что и разговоры о восстании в бедном
милом нашем Палермо».
«11 февраля. В Европе больно плохо. Вся Италия в огне и говорят, что
король Сардинский сделал открытое предложение Франции выгнать австрий-
цев из Италии, но что Франция в этом отказала. Везде ожидают общей
войны, и у нас об этом серьёзно думают»1 2 (курсив мой. — Л. Н.).
В той же записи от 13 февраля Константин очень подробно
излагал любопытную оценку Николаем I перспектив возмож-
ного, с его точки зрения, развития международных отношений.
Откровенные «соображения» на эту тему коронованного «жан-
дарма Европы», высказанные в узком кругу близких лиц за не-
делю до получения известий о падении Июльской монархии,
весьма примечательны.
По мнению Николая I, в недалёком будущем можно было
ожидать одного из следующих трёх вариантов хода европейских
событий:
1. Австрия вынуждена будет бросить свои войска в Италию
«для усмирения этого края». Тем самым австрийское правитель-
ство ослабит своё положение во внутренних частях' империи
(в «северных владениях»), «которые в нынешнее время столь же
шатки, как и южные».
2. Второй вариант предполагал распространение революцион-
ного движения из Италии на Центральную Европу. Николай
считал, что «революционной пропаганде» дали возможность
«утвердиться в Швейцарии» («с такой неимоверной глупостью и
неосторожностью»). Именно эта «пропаганда», по его мнению,
«взволновала уже всю Италию» и «скоро!подымет» всю северо-
западную, западную и северную Германию, «которая уже давно
Л этому подготовлена и только этого ждёт». Такой поворот евро-
пейских дел тоже не казался российскому самодержцу особенно
опасным. Видимо, он считал посильной задачей раздавить рево-
люцию । в Германии только своими собственными силами. По
крайней мере уверенность в этом сквозит в начале его рассуж-
дений о третьем из возможных случаев хода дальнейших событий.
1 Мартенс Ф., Собрание трактатов и конвенций, т. VIII, СПБ 1888,
стр. 368; т. IV, СПБ 1878, стр. 581; «Красный архив», 1938, № 4—5
(т. 89—90), стр. 160—164.
? ЦГЙА, фонд 661, Дневник Р.йЛ. кн. Доцстантцна Николаевича, л. 24 и 26.
197
3. Последний вариант предусматривал общеевропейский раз-
мах революционного движения и казался Николаю I особенно
опасным. Суть его дажц в изложении второго лица столь коло-
ритна, что заслуживает дословной передачи:
«Всё это будет ничего (речь идёт о революции в Германии. — А. Н.) и
легко будет с этим пламенем справиться и его погасить, если Франция оста-
нется в том положении, как теперь, на той стези умеренности и сохранения,
на которую её силою своей воли поставил Гизо. Но какое обеспечение, что
он не будет свергнут завтра же, когда оппозиция в камерах так сильна?
(Напомним, что в момент описываемого разговора это «завтра» во Франции
имело уже трёхдневную давность — кабинет Гизо пал 11/23 февраля.—
А. Н.). Если он с этого места сойдёт или, что ещё хуже, сам старик король
умрёт, то нет никакой вероятности, чтоб Франция осталась на том же пути.
Напротив того, гораздо вероятнее, что она опять заиграет сваю старую
роль, которую Судьба заставила ее играть в 1789 году с весьма небольшими
Исключениями. Тогда она тотчас явится в Германию и как враг и как союз-
ник, чтоб помочь ей поставить всё существующее вверх дном»1 (курсив
везде мой. — А. Н.).
Приведённый рассказ является Чрезвычайно ценным свиде-
тельством о тех настроениях Николая I, с которыми он встретил
революцию 1848 года. В точности передачи великим князем
Константином Николаевичем основного содержания этих рассуж-
дений его отца сомневаться нет оснований. Они подтвердились
всеми дальнейшими действиями Николая П в 1848—1849 гг.
Для нас является прежде всего бесспорным, что в начале
февраля 1848 г. Николай отдавал себе полный отчёт в назрева-
нии европейского политического кризиса. Во всех трёх случаях
предполагаемого им развития международных событий корень
их он усматривал в росте революционного движения. Причём в
каждом следующем варианте он допускал большую силу и более
широкий размах ненавистной ему революции.
У Николая I сложилось определённое представление о зрело-
сти условий для развития революции в крупнейших странах Ев-
ропы и создалась даже картина последовательного охвата ею
этих стран. Особенно напряжённым ему казалось положение в
Австро-Венгрии, и он вполне допускал близкий и серьёзный
кризис на всей территории этой многонациональной империи.
Наряду с этим Николай считал возможным революционный
взрыв в германских государствах. Наконец, он признавал не-
прочным положение и кабинета Гизо, полагая, что достаточно
небольшого толчка, чтобы Франция снова встала во главе рево-
люционной 'Европы. Итак, у Николая I созревала своеобразная
концепция территориального развития предстоящей европейской
революции: вслед за Австрией её следовало ожидать в Германии
и только затем во Франции.
Мало этого, Николай I заранее разрабатывал планы борьбы
с назревающей европейской революцией. ;
1 ЦГИА, фонд 661, Днещщк вел, КН- Константина Николаевича, л, 27—
27 об. ;
198 '
Уже 6/18 января 1848 г. в письме к прусскому королю, говоря
о возможности подъёма на Западе революционного движения,
он предсказывал наступление «страшных бедствий» в ближай-
шем будущем! и убеждал короля, что «не словами», а лишь «дей-
ствиями» можно «спасти Европу»
В начале же января он охотно откликнулся на предложение
Меттерниха учредить в Вене особый орган из представителей
Австрии, России и Пруссии — «центр соглашения», который дол-
жен был специально наблюдать за развитием событий в Ев-
ропе и, видимо, согласовывать общий план действий трёх фео-
дальных монархий. От России с этой целью в Вену был послан
генерал Берг* 2.
Затем, в составленном Николаем I январском обзоре между-
народного [положения выражено намерение царя использовать
русские войска для подавления при известных условиях револю-
ционно-освободительного движения в Италии:
«Если вспыхнет война между Австрией и Пьемонтом, нам нечего там де-
лать, по крайней мере, до тех пор, пока революционная Франция не нападёт
на Австрию, что представляется маловероятным и что привело бы ко всеобщ
щей войне»3 (курсив мой. — А. Н.).
В том же документе, уже как безусловная мера, намечалось
осуществление под руководством царизма интервенции в Гер-
мании, если революция начнётся в германских государствах:
«Но возможно, что в Германии внезапно вспыхнет революционный дух;
ободряемый тем, что достигнуто в Швейцарии, и тем, что происходит в Ита-
лии, и мало сдерживаемый слабыми или неспособными государями, он будет
охватывать одно государство за другим.. Очень боюсь, что в таком случае
мир в Германии будет нарушен, и если там начнётся борьба, то эта борьба
может оказаться на-руку революционерам. Тогда, во имя наших интересов,
придётся смело выступить против зла, которое будет угрожать нам самим, и
объединить под нашими знамёнами всё, что останется верным порядку. Эта
роль подходит для России, я её принимаю и с божьей помощью пойду на-
встречу опасности, опираясь на справедливость и уповая на бога»4 (курсив
мой. — А. Н.).
Агрессивные контрреволюционные планы Николая I в начале
февраля 1848 г. приняли более отчётливую форму, и о них он
уже официально уведомил Меттерниха через своего канцлера
Нессельроде. Если в январской записи царя ещё проглядывало
колебание при решении вопроса об осуществлении интервенции
в Италию силой царской армии («Послать же свои войска
в столь отдалённые страны, на это я никогда не пойду» 5, писал
тогда Николай I), то в письме Меттерниху от 7/19 февраля
Мартенс Ф., Собрание Трактатов и конвенций, т. VIII, СПБ 1888,
стр. 368.
2 Там же, т. IV, СПБ 1878, стр. 581.
3 «Красный архив», 1938, № 4—5 (т. 89—90), стр. 163-
4 Т а м же, стр. 163—164.
5 Там же, стр. 163,
199
1848 г. Нессельроде давал австрийскому правительству прямое
обещание военной помощи. В случае нападения на Австрию Сар-
динии в союзе с Францией, Нессельроде от имени царя заверял,
что «все наши силы будут готовы, чтобы поддержать вас» * *. До
этого крайнего случая, объяснял русский канцлер, военное вме-
шательство царской России «в итальянские дела» невозможно,
так как силы нужны для предотвращения «близкой опасности в
Польше и в Германии». На просьбу Меттерниха о денежной по-
мощи Николай I откликнулся незамедлительно — Австрии в сек-
ретном порядке был предоставлен заём на сумму в 6 млн. руб.
сер.2.
Следовательно, примерно за две недели до получения первых
известий о начале февральской революции Николай I намере-
вался прежде всего бросить свои войска на подавление ожидав-
шегося им революционного движения в Германии, которое он счи-
тал «близкой опасностью». Но даже при этом случае он находил
возможным твёрдо обещать Австрии свою военную помощь в
официальном документе.
К тому времени у Николая I сложился уже довольно ясный
и определённый план действий при всех возможных, как
ему казалось, вариантах оборота событий в Европе. Об этом мы
узнаём со слов великого князя Константина, записавшего
13 февраля 1848 г. в своём дневнике под свежим впечатлением
подробный разговор царя на эту тему в узком кругу близких
лиц.
Во время этой беседы Николай I откровенно указывал, что в
случае развития в западноевропейских странах революционного
движения царизм должен возглавить контрреволюционные силы
феодальных монархий и вооружённым путём раздавит^ револю-
цию. Он при этом совсем не склонен был переоценивать силы
своих предполагавшихся партнёров по интервенции и главную
роль в рисовавшемся ему карательном походе против револю-
ционных народов возлагал на свое крепостное войско.
По словам великого князя Константина, при распространении
революции на всю территорию Австрии охрану меттерниховского
режима он считал общим своим делом с Пруссией: «Тогда на
Пруссии и на нас будет лежать их (австрийских владений.—
А. Н.) оборона против какого-то бы ни было врага» 3. В случае
развития революционного движения в Германии подавление его
Николай I принимал на одного себя — эта задача не казалась
ему трудной («Всё это будет ничего, и легко будет с этим пламе-
нем справиться и его погасить...»). Силы австрийской монар-
хий он не брал в расчёт, так как по намечаемой им «схеме» раз-
•Мартенс Ф., Собрание трактатов и конвенций, т. IV, СПБ 1878,
стр. 581.
’Там же, стр. 581.
* ЦГИА, фонд 661, Дневник вел. кн. Константина Николаевича, д. 37.
200
вития европейской революции вспышка её в Германии должна
была последовать уже после падения кабинета Меттерниха.
Наконец, Николай I обдумывал варианты планов контррево-
люционной агрессии даже при общеевропейском размахе рево-
люционного движения, когда оно охватило бы не только монар-
хии Центральной Европы, но и Францию. Он говорил:
«Тогда нам представится два образа действия. Или не спросясь призыва
идти йрямо в Германию и всё задавить нашим иаводиеиием, и разом, не
давши развиться революции, заставить всё плясать по нашей дудке. Или
вооружёнными стоять на границе, ждать покуда это страшное чудовище, на-
зываемое революция, всё опрокинув, доберётся и вызовет нас на поединок!» 1
(курсив мой. — А. Н.).
Следует ещё раз подчеркнуть, что эти мысли были высказаны
царём уже 13 февраля 1848 г., ровно за неделю до получения в
Петербурге первых вестей'о падении кабинета Гизо. Николай I
на протяжении многих недель обдумывал тактику активной
борьбы с революцией. Он делился своими соображениями на эту
тему с близкими ему лицами, несомненно детально обсуждал их
с Паскевичем, который пользовался его особым доверием, и как
раз с 25 января по 29 февраля 1848'г. .находился в Петербурге.
Беседы эти не были общими разговорами и носили вполне кон-
кретный характер. В результате их принимались практические
решения по подготовке возможной переброски войск к западной
границе и разрабатывались планы проведения мобилизации
армии в масштабе военного времени. Об этом совершенно ясно
писал в своём дневнике великий князь Константин уже 13 фев-
раля 1848 г.: ,
«У нас все думают о возможности войны и для того, чтобы она ни в
коем случае нас ие застала врасплох, отменено на нынешний год передви-
жение войск для перемены квартир, потому что это была бы лишняя издерж-
ка. Начинают думать о том, как стянуть войска на границу и о заготовле-
нии провианта»2.
Все это не даёт никаких оснований сомневаться в том, что
Николай I считал, что по крайней мере с первых чисел января
1848 г. революционные потрясения в Европе почти неизбежны в
самом недалёком будущем. Он не видел неминуемости краха
феодально-монархического режима в европейских странах, не
понимал основных причин, порождавших грядущую революцию,
не разбирался в сложности классовых противоречий эпохи. Но
назревание острого политического кризиса в Европе для него
было очевидным.
И несмотря на всё это революционный переворот во Франции
несомненно поразил Николая I и привёл его в состояние расте-
рянности. Революция началась совсем не там и существенно
иным путём, чем ему рисовалось в предварительных прогнозах.
1 ЦГИА, фонд 661, Дневник вел. кн. ^онртантира Николаевича, л. 27—
27 об.
» Т а м л? е, д, 27.
201
Он ожидал её в первую очередь в «сопредельных союзных» стра-
нах и намеревался задавить её немедленно, ещё в зародыше.
А она вспыхнула на другом конце Европы, в далёкой Франции, и
от этого была ещё более опасной. Николай I был уверен, что
переворот в Париже вызовет неминуемые политические потрясе-
ния, во всей Западной Европе. Предотвратить же распростране-
ние революционного движения на Центральную Европу с Запада
для него было несомненно более трудной задачей.
Во всяком случае действительный ход событий не был пред-
усмотрен Николаем I. Все его заранее обдуманные варианты
контрреволюционной агрессии рушились. Следует также учиты-
вать, что развитие революции в Европе нарастало в крайне быст-
ром темпе и не давало времени для мобилизации сил европей-
ской реакции. Растерянность Николая I при таком положении
совершенно понятна.
Потрясающий эффект в сферах Зимнего дворца от падения
Июльской монархии ярко отражён в дневнике великого князя
Константина. По его откровенному признанию, «нас всех как бы
громом поразило». У явившегося к этому моменту 21 февраля
на доклад к царю канцлера Нессельроде от волнения сыпались
бумаги из рук. > У самого мемуариста вырывается реплика:
«Что же будет теперь, это один бог знает, но для нас на гори-
зонте видна одна кровь»; «Господи, храни твою Русь святую,
дабы она всегда оставалась тебе верною!» ’.
О буквально панических настроениях в эти дни среди цар-
ской семьи и высшей бюрократии пишет в своих «Записках»
и С. М. Соловьёв:
«Петербургское правительство перепугалось, перепугалось самым глу-
пым образом, как только оно одно могло перепугаться. Думали, что и у нас
сейчас же вспыхнет революция. Рассказывали, что императрица, возвратив-
шись с прогулки по петербургским улицам, с удовольствием говорила: «Кла-
няются! кланяются!» Она думала, что петербургские чиновники, вследствие
изгнания Людовика-Филиппа, перестанут снимать шляпы перед особами им-
ператорской фамилии. Но Петербурга ещё не так боялись, боялись особенно
Москвы; с часу на час ждали известий о московской революции» 1 2.
Панические настроения в петербургских сановных кругах
устойчиво держались в течение нескольких недель. Непрерывно
поступавшие заграничные известия о победоносном развитии
революции в германских государствах, в Австро-Венгрии и дру-
гих странах усиливали эту панику. Приехавшему к середине
марта 1848 г. в Петербург из Прибалтики П. А. Валуеву (он
был тогда губернатором в Лифляндии) эта растерянность в сто-
лице резко бросилась в глаза. В своём «Дневнике» он писал:
«16 марта... Третьего дня в 7 час. утра гр. Внельгорский привёз изве-
стие о Берлинской катастрофе. Вверху все в страшном смущении. Наши
псевдо-государственные мужи не знают за что взяться... В городе разно-
1 ЦГИА, фонд 661, Дневник вел. кн. Константина Николаевича, л. 29--
29 об.
2 «Запнсци Сергея Михайловича Соловьёва», п. б. Г., стр. 121,
2Q2
сят уже бесчисленные нелепости о дальних областях самой империи. Вчера
утверждали, что Тифлис и Варшава вспыхнули и что в Риге в каком-то
клубе из мебели строили баррикады...»
«Власти будто не могут ещё опомниться от изумления при виде бесси-
лия других властей и при ежедневных доказательствах ошибочности своих
предположений. Между сановниками и политиками одни в безмолвном стра-
хе... другие в озлоблении думают лишь о способах давить всё, что смеет
думать о них н не льстит им»1 (курсив мой.—А. Н.).
Зародившееся в придворных сферах Петербурга с 20-х чисел
февраля чувство ужаса перед «страшным чудовищем, называе-
мым революция», не только, как видим, не проходило, но про-
должало нарастать ещё и в середине марта 1848 г. Особенно
следует подчеркнуть, что для господствовавших тогда настрое-
ний среди помещичьей знати было типичным ожидание револю-
ционного взрыва в самой России; мысль об этом проходит крас-
ной чертой через все свидетельства современников. Безусловно
нервозная обстановка в ближайшем окружении императорского
трона не могла не отражать в какой-то мере настроений и са-
мого царя.
Великий князь и барон Корф описали сцену на балу у на-
следника 22 февраля, когда из Берлина пришли известия о па-
дении во Франции монархии, по случаю чего Николай I якобы
и произнёс свою громкую фразу («Седлайте коней, господа! Во
Франции объявлена республика!»). Ни у одного из этих непо-
средственных очевидцев при этом описании мы не находим и
намёка на свойственное Николаю I в минуты самообладания
позирование. Оба мемуариста не запомнили в этот момент фигуры
царя и не нашли ярких красок для описания его поведения.
Сомнительной кажется поэтому и приведённая выше крылатая
фраза, приписываемая Николаю Павловичу, хотя она и облетела
Европу уже летом 1848 г. (Эта фраза, как известно, упомина-
лась в № 64 «Новой Рейнской газеты» от 3 августа) 1 2. Кто-кто,
а царедворец Корф такой патетический царский возглас не пре-
минул бы увековечить в своих «Записках» и уж во всяком слу-
чае не заменил бы его глухим упоминанием «о невнятных для
слушателей восклицаниях». Напомним также, что автор офи-
циальной истории царствования Николая I — Шильдер Н. тоже
сомневается в правдоподобности этого традиционного рассказа
и сочинителем его считает Гримма, биографа императрицы Але-
ксандры Федоровны 3.
Но как бы то ни было, воинственные контрреволюционные
замыслы царя эта легендарная молва отражала правильно. Ни-
колай I непрерывно горел желанием сразить «гидру революции».
Утрата им под влиянием первоначального замешательства чув-
ства реальности сказалась в том, что он всерьёз намеревался
1 «Русская старина», 1891, апрель, стр. 172—173.
• 2 Маркс и Энгельс, Соч., т. VI, стр. 253.
3 Шильдер Н., Император Николай 1, т. II, Приложения и примеча-
ния, СПБ 1903, стр. 620.
203
Политические замыслы Николая I против революционной Франции
в начале революции 1848 года
(Литография Шам пз французского журнала Charivari, 1848 г.)
тогда предпринять интервенцию во... Францию для подавления
очага вспыхнувшей европейской революции.
Об этом пишет в своих «Записках» Корф:
«Граф Киселёв, к которому очень благоволил князь Варшавский, нахо-
дившийся в эту эпоху в Петербурге, рассказывал мне, что в фельдмаршале
явно отражались те же фазы, через которые прошёл и государь. Сперва он
дышал самым восторженном героическим духом и одною лишь войною.
«К весне, — говорил он, — мы можем выставить 370 тыс. войска, а с этим
пойдём и раздавим всю Европу»1 (курсив мой.—Л. Н.).
О том же свидетельствует следующий любопытный рассказ,
записанный В. И. Панаевым со слов 70-летнеГо' министра двора
кн. П. А. Волконского. После доклада у царя 23 февраля Вол-
конский казался необычайно взволнованным. На вопрос Панаева
о причине его возбуждённого состояния он ответил, что «поссо-
рился с государем», так как тот «хочет воевать... с францу-
зами» и говорит, «что через два месяца поставит на Рейн
300 000 войска». Помнивший ещё екатерининские времен^, Ста-
1 «Русская старица», 1900, март, стр. 562,
рый вельможа указал Николаю на несообразность этой затей:
«Я ему заметил, что у него не найдётся столько войска, чтобы
отделить на Рейн 300 000, а есть ли деньги, без которых нельзя
воевать?» Но собеседник его упорствовал, ссылался на пример
заграничных походов 1813—1815 гг. На это ему Волконский
в свою очередь возразил, что в то время Александр I пользо-
вался щедрыми субсидиями англичан, на которые в данных
условиях рассчитывать не приходится («а попробуйте-ка попро-
сить теперь — не дадут ни гроша»). Описание своего спора с
царём министр закончил так: «Ну, кажется, я прохладил его
жар, думаю, что отступится от своего намерения» *.
Однако убедить Николая I в неосуществимости его воин-
ственных намерений было не так просто. Военные приготовле-
ния в России продолжались и 23 февраля и в последующие дни
с лихорадочной поспешностью и о вероятности войны открыто
говорилось весьма высокопоставленными лицами. Как раз 23 фев-
раля великий князь Константин записал в «Дневнике»:
«У нас приготовления к войне идут с неимоверною деятельностью. Всё
кипит. Было у нас полковое учение в манеже. Я говорил о возможности
войны и везде одна радость переведаться с неприятелем»1 2.
Официальное распоряжение о проведении мобилизации было
подписано Николаем 24 февраля, и в нём ясно было сказано о
намерении охранять в силу «дружественных трактатов и догово-
ров» «сопредельные» державы от «пагубного разлива безна-
чалия».
Николай I продолжал готовиться к войне с революционной
Францией и 24 февраля излагал свой план в личном обращении
к прусскому королю Фридриху-Вильгельму. В этом письме
прежде всего отмечалась смертельная угроза, нависшая над
феодальными монархиями Европы:
«Момент в высшей степени серьёзен. Не будем создавать себе иллюзий
и постараемся признать, что нашему общему существованию грозит неминуе-
мая опасность. Мы погибли, если допустим малейший ложный шаг, если
обнаружим малейшую слабость. Наш первый долг единодушно отказаться
на этот раз признать новый строй, который французское правительство толь-
ко что установило,—это необходимо, — и порвать сношения с ним, немед-
ленно отозвав наши миссии».
Затем Николай I призывал короля Пруссии возглавить воен-
ные силы всех германских государств и расположить их на гра-
нице с Францией, обещая в недалёком будущем двинуть ему на
помощь свою 300-тысячную армию:
«Вы с вашими на севере, Ганновер, Саксония, Гессен... Вюртембергский
король с остальными и Баварией на юге. Через три месяца я буду за вами
с 300 тыс. человек, готовых по вашему зову вступить в общий строй между
вами и вюртембергским королём» 3.
1 Шильдер Н., Император Николай I, т. II, Примечания и приложе-
ния, СПБ 1903, стр. 623—624.
2 ЦГИА, фонд 561, Дневник вел. кн. Константина Николаевича, л. 30 об.
3 «Красный архив», 1938, № 4—5 (т. 89—90), стр. 169—170.
205
Николай I попрежнему предполагал двинуть свою огромную
армию на Рейн и занять центральные позиции в общем фронте
войск намечавшейся им реакционной коалиции. На силы Австрии,
как и в своих первоначальных планах, он не рассчитывал:
«Как видите, — писал ои, — я не называю Австрию. Её роль — охранять
Италию и наш левый фланг; в её теперешнем жалком положении этого для
неё достаточно» 1 (курсив мой. — А. Н.).
В заключение царь предостерегал короля от преждевремен-
ного активного военного выступления против революционной
Франции:
«Я не имею в виду агрессии с вашей стороны против Франции. Напро-
тив, я хотел бы оставить французов истреблять друг друга сколько им угод-
но; мы же должны ограничиться тем, чтобы мешать им распутаться и по-
давлять всякие попытки к революции в Германии. Вот пока Неё, дорогой
друг, что я хотел вам сказать» 1 2.
В тот же день, 24 февраля Нессельроде отправил особый
меморандум в Вену. В нём австрийскому правительству давался
совет обратить всё внимание на подавление революционного
движения в Италии. Со своей стороны царское правительство
обязывалось сосредоточить на галицийской границе армейский
корпус, «который войдёт в Галицию по первому требованию
австрийского кабинета, чтобы восстановить спокойствие в слу-
чае, если там начнётся революционное движение».
Одновременно с этим русский канцлер ещё раз заверил
Меттерниха, что в случае столкновения Австрии с Францией
«император, как он это уже заявил, был бы готов помочь ей
(Австрии, разумеется. — А. Н.) всеми своими силами». Мемо-
рандум заканчивался такой фразой:
«В этом смысле по нашей армии уже отдан приказ с тем, чтобы она
была в состоянии готовности, когда события этого потребуют»3.
Как видим, сначала Николай I верил в возможность монар-
хической коалиции в Европе и представлял себя её руководите-
лем и вождём. Ему казалась вполне осуществимой изоляция
революции в пределах Франции. Он стремился остановить её
распространение на страны Центральной Европы и при первом
удобном случае намеревался силою прежде всего своих войск
задушить главный очаг европейского революционного движе-
ния. Наспех намеченный им план действий явно недооценивал
мощь революции и переоценивал силы реакции.
Ошибочность расчётов Николая I выявилась очень скоро.
К 29 февраля он имел совсем неутешительное ответное письмо
из Берлина. Прусский король соглашался с необходимостью
объединённых действий против революции, но вместо немедлен-
ных военных мероприятий, рекомендованных ему из Зимнего
дворца, предполагал собрать всех германских монархов в Вене
1 «Красный архив», 1938, Ns 4—5 (т. 89—90), стр. 170.
2 Т а м ж е.
3 Там же, стр. 171—172.
206
«для преобразования Германского Союза». Таким путём ему
казалось возможным предотвратить народное движение в Гер-
мании за её объединение и тем самым ослабить силы назревав-
шей революции: «вырвать из рук наших демагогов опасное и
фатальное оружие германской национальности» \ Агрессивные
планы интервенции против Франции поддержки со стороны
прусского правительства не получили.
Отвечая королю 29 февраля, Николай I приветствовал его
намерение бороться с развитием революционного движения в
Пруссии и одобрял принятые с этой целью военные меры.
К проекту объединения Германии в результате совещания
в Вене он отнёсся скептически. Со своей стороны он извещал,
что проводит военную подготовку в широких масштабах и
в июле сможет «выступить в поход» с 350-тысячной действую-
щей армией, имея до 250 тыс. человек в резерве. В заключение
он предостерегал, что Франция, видимо, выжидает и, маски-
руясь миролюбивыми заявлениями, намерена вести «против
нас скрытую войну, ещё более ужасную, чем открытая», и при-
зывал короля «подавлять все покушения нарушить порядок,
основанный на международных соглашениях» 1 2.
Тревожные сообщения стали поступать в Петербург и от’
русского посланника в Лондоне бар. Бруннова. Без участия
английского кабинета намеченный Николаем I план изоляции
республиканской Франции был обречён на неудачу. Ещё в пер-
вом письме к прусскому королю 24 февраля он откровенно при-
знавался: ।
«Я с большим беспокойством жду решений Англии. Дай бог, чтобы она
ие торопилась признать республику... Её отсутствие в наших рядах было бы
прискорбно, хотя это ни в чём не должно изменить наше решение» 3.
Бруннов в Лондоне прилагал все усилия, чтобы не допустить
признания Англией республиканского строя во Франции. Как
известно, сразу же после получения сообщения о падении
Июльской монархии он явился к Пальмерстону в парламент и
настойчиво советовал ему согласовать действия кабинета в этом
вопросе с «союзными державами». В ночь на 14/26 февраля он
написал английскому премьеру специальное письмо, где доказы-
вал необходимость совместного выступления Англии, России,
Австрии и Пруссии «в отношении революционной Франции» 4.
Однако в своих первых донесениях из Лондона Бруннов не
мог сообщить Николаю I ничего утешительного. По мнению
Р.. Пиля, к которому царский дипломат обратился за поддерж-
1 Мартенс Ф., Собрание трактатов и конвенций, т. VIII, СПБ 1888,
стр. 372.
2 Sehlemann Th., Geschicbte Russlands unter Kaiser Nicolaus I. В. IV,
S. 392.
.3 «Красный архив», 1938, Xs 4—5 (т. 89—90), стр. 179.
4 Мартенс Ф., Собрание трактатов и конвенций, т. XII, СПБ 1898,
стр. 245—246.
207
кои, официальное прйзнайиё английским кабинетом нового строя
во Франции было вполне вероятно. Пиль советовал «не начи-
нать с Франциею войны из-за принципов», но ограничиваться
сохранением неприкосновенности территориального состава евро-
пейских государств и силе противопоставлять силу же. По его
мнению, во внутренние дела Франции не следовало вмеши-
ваться «ни в коем случае» '.
Первоначальные замыслы Николая I отпадали. Мечты его
о едином фронте крупнейших государств Европы для борьбы
с республиканской Францией оказались необоснованными.
Больше того, революция, которую он хотел разгромить при по-
мощи войск феодальных монархий, с каждым днём ширилась
и распространялась с запада на восток. Николай I стремился
изолировать революционную Францию, а действительный ход
политических событий стал угрожать изоляцией самой царской
России.
Царизм уже к началу марта 1848-г. оказался перед лицом
самого опасного для него варианта развития революции в За-
падной Европе. Ею была охвачена Италия, она победила во
Франции и начала захватывать государства Центральной
Европы. В этих условиях неосуществимость контрреволюцион-
ного похода на берега Рейна стала очевидной даже для Нико-
лая I. В складывающейся обстановке интервенция во Францию
оказывалась совершенно неудобоисполнимой и политически явно
бессмысленной. Всего несколько дней тому назад она лежала
в основе военных планов Николая I, о которых он вёл довери-
тельную переписку и с Берлином, и с Веной. В последних же
числах февраля, ещё до отъезда Паскевича из Петербурга, во-
прос о ней был снят. Сообщив о проводах фельдмаршала в Вар-
шаву, великий князь Константин 29 февраля отмечает в «Днев-
нике»: «В Германии всюду беспокойству и главная опасность
в ней» * 2.
Победоносная революция быстро распространялась по всей
Европе. Вопреки своим первоначальным намерениям, Николай I
вынужден был наскоро договориться со своим главнокомандую-
щим о временно выжидательной тактике действий, предусматри-
вавшей военную помощь силам реакции лишь в соседних «союз-
ных державах», да и то только в самом крайнем случае.
Последовавшие в первых числах марта революционные пере-
вороты в Германии и Австро-Венгрии заставили Николая I за-
нять ещё более осторожную позицию. Феодальные режимы в
Центральной Европе падали один за другим, и становилось всё
более очевидным, что российский абсолютизм оказывается лицом
к лицу со всей революционной Европой. Из дневника великого
'Мартенс Ф., Собрание трактатов и конвенций, т. XII, СПБ 1898,
стр, 247.
2 ЦГИА, фонд 661, Дневник вел. кн. Константина Николаевича, л. 32.
208
князя Константина ясно видно, что правящие круги царской
России сознавали нарастание этой политической изоляции.
«2 марта. Покуда я 3 часа учился в манеже, пришли препоганые изве-
стия из Неметчины. Всюду беспокойства, всюду беспорядки ft готовятся к
общему перевороту, а государи сидят сложа руки, смотрят и ничего реши-
тельно не делают... В Мюнхене король право почти с ума сошёл».
«3 марта. .. .Вот голубчик! вот молодец! To-есть его просто бы надобно
было расстрелять» (так писал он о наследном принце в Мюнхене, заявив-
шем в печати о своём сочувствии конституционному движению.—А. Н.).
«6 марта. Предурные известия из Неметчины, всюду распространяется
революционная зараза...»
«7 марта. После обеда пришло телеграфическое известие из Вены, что
там тоже были беспокойства и что вследствие того вся Австрийская империя
получила конституцию! Итак, мы теперь стоим одни в целом мире и одна
надежда на бога».
«11 марта. Из Берлина известно, что там 5 дней сряду беспокойства и
дерутся...»
«13 марта. Всё кончилось в Европе и мы теперь совершенно одни (кур-
сир мой. — А. Н.). В Берлине дрались дней пять. Бунт с каждым днём ста-
новился сильнее, появились завалы, да такие, что их надо было разбивать
артиллериею. Войско вело себя превосходно, дралось с остервенением, всюду
имело верх, всюду разгоняло толпы народа, утвердилось на всех площадях
и на всех улицах, одним словом совершенно и всюду победило—и король
согласился на все требования народа, дал свободу книгопечатания и переме-
нил своё министерство! Как это объяснить? Этот переворот для меня непо-
нятнее всех других» *.
Сам Николай I продолжал и в это время бряцать оружием.
В письмах Паскевичу он продолжал высказывать намерение
вторгнуться в Германию и Австрию и силою своих войск пода-
вить революцию:
«2 марта... ежели король прусский будет сильно действовать, всё будет
ещё возможно спасти; в противном случае придётся нам вступить в дело».
«10 марта. ...ежели король сдастся тоже, тогда в Германии всё потеряно
и нам одним придётся стоять грудью против анархии, призвав бога на по-
мощь. .. При новом австрийском правлении они дадут волю революции, за-
поют что-либо против нас в Галиции; в таком случае, не дав сему развиться,
но именем самого императора Фердинанда займу край и задушу замыслы» 1 2
(курсив мой.—А. И.).
Однако и на этот раз военного выступления со стороны цар-
ской России не последовало, хотя и король прусский капитули-
ровал перед революцией, и в Галиции, как и на всей террито-
рии Австрийской империи, утвердились новые порядки. Вопреки
своим первоначальным намерениям Николай Павлович выну-
жден был удовольствоваться, как известно, опубликованием
лишь декларативного документа, так называемого «манифеста
14 марта», громкие фразы которого не совсем удачно маскиро-
вали его отказ от немедленного вмешательства во внутренние
дела соседних революционных стран. Крайне характерно, что к
1 ЦГИА, фонд 661, Дневник вел. кн. Константина Николаевича,
лл. 32 об; — 35.
2 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1899,
стр. 199—200.
14 Россия в 1848 г.
209
такому решению после трёхнедельных колебаний Николай при-
шёл только лишь после падения абсолютистского режима в
Пруссии. Упомянутый манифест, как видно из «Записок» барона
Корфа, был составлен самим царём (Корфом он был лишь
слегка отредактирован) и подписан им 13 марта В «Дневнике»
великого князя Константина текст манифеста тщательно пере-
писан тоже 13 марта, до записи следующего дня1 2. Видимо, из
суеверной боязни «дурного числа» на этом документе была про-
ставлена дата следующего дня.
Сам Николай I цель своего публичного выступления в письме
Паскевичу 15 марта определял так:
«Вчера издал я манифест свой; он указывает всем, н нашим, и врагам,
что я хочу не трогать других, но и не дозволяя трогать себя; в этом вся моя
задача»3.
Более полно истинные мотивы этой сумбурной публичной
декларации вскрывает барон Корф, на глазах которого данные
события протекали. Поясняя действительный смысл этого жеста
царя, в своих «Записках» льстивый царедворец писал:
«А между тем для людей, ближе знавших императора Николая, как по-
нятно, как легко объяснимо было побуждение или внутреннее влечение, ис-
торгнувшее у него этот акт, полный энергии, огня, силы. Ему хотелось дей-
ствовать, разить, мощною своею рукою водворить снова везде порядок; ему,
так сказать, стыдно н совестно было за прочих монархов; а так как не от-
крылось ещё ни поля, нн прямых предметов действия, то его невольно вле-
кло по крайней мере высказаться» 4.
Это авторитетное свидетельство следует признать если и не
совсем полным, то во всяком случае достаточно откровенным.
Корф здесь сказал явно больше того, что приличествует при-
дворному мемуаристу. В его изображении рельефно подчёркнута
агрессивность намерений российского самодержца, рвущегося
на помощь феодальной монархии Европы. Наряду с этим ясно
показано его бессилие в сложившихся условиях предпринять
реальные меры для подавления революции даже в соседних и
«союзных» державах.
Под влиянием характерного для защитника феодальных по-
рядков в Европе условного рефлекса Николай I сначала
всерьёз собирался осуществить интервенцию на другом краю
материка — во Франции. Но когда торжествующая революция
подошла вплотную к пределам его собственных владений, он
вынужден был отказаться от своих агрессивных планов. Хотя
казалось бы, что при всех прочих равных условиях расправа
с более опасной для него революцией в соседней Германии была
1 «Русская старина», 1900, март, стр. 564—567.
2 ЦГИА, фонд 661, Дневник вел. кн. Константина Николаевича, л. 35 об.
3 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1899,
стр. 204.
4 «Русская старина», 1900, март, стр. 568—569.
210
несравненно доступнее, чем контрреволюционный поход в от-
далённую Францию.
Совершенно ясно, что Николай I уже к середине марта
1848 г. принужден был отступить от первоначальны^ агрессив-
ных планов, о чём он в достаточно неловкой форме извещал
в манифесте 14, марта. В другом месте своих мемуаров эту вы-
нужденную уступку контрреволюционного агрессора Корф пы-
тался представить актом политической прозорливости царя.
«Благоразумие н государственная предусмотрительность, — писал Корф, —
одержали в нём верх над этими порывами личного мужества» >.
В действительности же дело обстояло значительно проще.
Николай был серьёзно напуган мощным валом революционного
движения, неожиданно быстро подступившим вплотную к его
территории. И для такого испуга имелись реальные основания.
Мощь революции безусловно превосходила силы, которые в тот
момент он мог бы ей противопоставить. В апреле 1849 г. Маркс
и Энгельс подчёркивали военную слабость царской России ,в пер-
вые месяцы революции 1848 г.: «Год тому назад Россия не была
подготовлена к войне; тогда, когда ещё был свеж панический
ужас перед стихией революции, было легко вышибить из
Польши расположенные в ней 30—40 тысяч русских войск...» 1 2
Бросить открытый вызов революционной Европе в момент
подъёма революционного движения почти во всех западноевро-
пейских странах Николай 1 был не в состоянии. Весной 1848 г.
он прежде всего не располагал нужными для того военными
силами.
Для мобилизации армии царскому правительству необходим
был срок в несколько месяцев. Первоначальные намерения даже
«к весне... выставить 370 тыс. человек» (слова Паскевича) и
«через два месяца поставить на Рейн 300 тыс. войска» (раз-
говор царя с Волконским) были явно нереальными. Уже в обра-
щении к прусскому королю 24 февраля Николай I для мобилиза-
ции армии, как мы видели, называл срок в три месяца. А в письме
к нему же от 29 февраля, взвесив реальные возможности при
уточнении плана военных мероприятий, разработанных совместно
с Паскевичем, он увеличивал этот срок до 4—5 месяцев. И дей-
ствительно, из переписки царя с фельдмаршалом мы знаем, что
сосредоточить армии около западной границы удалось лишь в
середине лета 1848 г. Только в письме от 24 июля Николай I
с явным облегчением отметил: «Теперь по движению войск всё
пришло в порядок» 3.
Это беспомощное положение коронованного вождя европей-
ской контрреволюции ясно было и русским современникам. На-
1 «Русская старина», 1900, март, стр. 562.
2 Маркс и Энгельс, Соч., т. VII, стр. 347.
3 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевнч, т. VI, СПБ 1899,
стр. 243.
211
Годившийся тогда в Париже А. Н. Карамзин (сын историо-
графа) уже 3/15 марта писал в Петербург своей матери:
«.. .судя по обороту, который принимают дела в этой милой Германии,
которую1 вы так любите, война слава богу невозможна».
Ещё яснее об этом сказано в его письме от 9/21 марта:
«Вчера здесь распространился слух, что в Берлине с монархией всё по-
кончено. .. Хотя эти события, значительно приблизившиеся к нашим грани-
цам, угрожают как будто и нам, однако я думаю, что они имеют для нас хо-
рошую сторону — именно сделать невозможной самую мысль о вмешатель-
стве нашем в Европе для поддержания дела, которое даже представители
его малодушно предают или защищают его без всякого воодушевления».
Особенно выразительно эта мысль формулирована А. Н. Ка-
рамзиным уже после победы революции в Австрии и Германии.
В письме матери от 16/28 марта он рассуждал следующим обра-
зом:
«...Какая разница между возможностью отдалённой войны, которую мо-
жет нам принести столкновение в Ломбдрдии, и близкой опасностью, кото-
рая фактически угрожает нашим границам, и той изолированностью, в кото-
рой мы теперь находимся перед лицом всей Европы, охваченной против иас
восстанием. Впрочем, со времени моего последнего письма я размышлял об
этом и полагаю, что наше положение может оказаться очень хорошим, даже
лучше прежнего, но это уже — общие соображения, которым не место в пись-
ме и которые откладываю до будущего, чтобы развить их в семейном кругу
в уютном уголке малиновой гостиной у камина, где я вскоре надеюсь занять
своё место»1 (курсив мой. — А, Н.)_
Карамзину тоже было очевидно, что в момент революцион-
ного подъёма на Западе Николай I бессилен начать свой контрре-
волюционный поход. Хорошо представляя действительное поло-
жение на родине (по своей службе в III отделении), он явно
намекал на опасность вмешательства царизма во внутренние
дела соседних стран, справедливо полагая, что такое вмеша-
тельство угрожало бы существованию самодержавно-крепост-
нического строя в самой России. Более ясно об этом писать он не
решался, так как знал, что его переписка подвергается цен-
зуре 1 2, и обещал родным своими соображениями по затрону-
тому вопросу поделиться в беседе уже при личном свидании.
Зависимость внешнеполитического курса царизма в 1848—
1849 гг. от внутреннего положения в России до сего времени
учитывалась совершенно1 недостаточно. При оценке внешней
политики Николая I в 1848—1849 гг. нельзя забывать, что
самодержавно-крепостнический режим и в России не отличался
прочностью. В марте 1848 г. через III отделение до царя стали
доходить многочисленные сообщения о безусловно тревожном
состоянии внутри его собственной империи, особенно в погра-
ничных местностях. Панические ожидания в придворных сферах
восстаний в национальных окраинах (см. свидетельства Валуева)
1 «Исторический сборник», Труды Исторической комиссии Академии наук
СССР, кн. 3, Л. 1934, стр. 296, 298—299 и 302.
2 Т а м ж е, стр. 297—298.
212
стали казаться реальной опасностью. О волнениях крепостных
крестьян писали в Петербург и из внутренних губерний. Броже-
ние среди городских масс отмечалось в самой столице. Отзвуки
его наблюдались в возбуждённых настроениях призываемых по
мобилизации бессрочно-отпускных.
Революция бушевала в Западной Европе, но и внутри самой
России назревала сложная и опасная для царизма обстановка.
Это обстоятельство кстати отмечалось тогда и классиками мар-
ксизма ’. Собираясь тушить революционный пожар в других
странах, Николай рисковал при этом просмотреть его в своём
собственном тылу. Внимание его явно раздваивалось. В конце
концов под влиянием и международной обстановки и напря-
жённого положения внутри страны он должен был отложить
свои намерения «всё задавить нашим наводнением» до более
благоприятного момента.
Итак, уже через три недели после падения Июльской монар-
хии заранее продуманные Николаем I планы быстрого пода-
вления европейской революции оказались несостоятельными.
К середине марта при окончательном выборе между тактикой
немедленной агрессии и тактикой выжидания для подготовки и
осуществления открытой интервенции в будущем после явных
колебаний он склонился ко второму варианту. Прежде чем на-
чать борьбу с революцией в Западной Европе, Николай признал
необходимым предпринять чрезвычайные меры по предотвраще-
нию её в самой России.
В ходе борьбы Николая I с революцией 1848 года можно
наметить несколько этапов, отражавших не только соотношение
сил европейской революции и международной контрреволюции,
но и степень обостренности политической обстановки в самой
России. Первый этап (до июньских дн1ей) охватывал период
победоносного развития революции J848 года в западноевропей-
ских странах и особенно шаткого положения самого царского
правительства, когда Николай I вынужден был, в первую очередь
принимать меры для предотвращения, казалось, возможного ре-
волюционного взрыва в пределах своей собственной империи.
Второй этап (лето — зима 1848 г.) приходится на период посте-
пенного укрепления европейской контрреволюции после раз-
грома июньского восстания и совпадает с подавлением массовых
крестьянских выступлений в России, в результате чего Николай I
предпринял первые попытки вооружённого подавления револю-
ции в зарубежных странах. Третий этап (весна — лето 1849 г.)
характеризуется перенесением главного центра европейского
революционного движения в Венгрию и относительной стабили-
зацией внутреннего положения в России, что дало возможность
царизму осуществить план широкой интервенции для подавле-
ния важнейшего очага революции в Западной Европе.
1 Маркс и Энгельс, Соч,, т. VI, стр. 256, и т. VIII, стр. 204.
213
Предлагаемая периодизация политического курса Николая 1
в 1848—1849 гг., разумеется, условна и несколько схематична.
Но для целей данной работы она вполне пригодна. Используя
её, есть возможность более правильно понять значение отдель-
ных мероприятий правительства по борьбе с революцией и
установить между ними взаимную связь. Кроме того, она помо-
гает полнее оценить общее направление реакционной политики
царизма, в частности, установить несомненную зависимость в те
годы внешней политики Николая I от внутреннего положения
в России.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
УСИЛЕНИЕ РЕАКЦИИ В РОССИИ
И ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКАЯ ИЗОЛЯЦИЯ ЦАРИЗМА
В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ 1848 ГОДА
В первые месяцы революции 1848 года международная об-
становка^ и внутреннее положение в стране отличались большой
сложностью. Нарастание революционных событий в Западной
Европе совпало с усилением классовых противоречий внутри
России, что представляло для русского царизма серьёзную
опасность.
Резкое изменение политического положения в Европе после
распространения революции на территории Австрии и Германии
образно подчёркивал 23 марта’(4 апреля) в депеше из Лондона
и Бруннов:
«Мощное потрясение повернуло политический мир вокруг его оси. Мо-
нархическая Европа, защищаясь на Рейне, имела своим опорным пунктом
Россию; Европа демократическая оказывает сопротивление на Висле, рас-
считывая на поддержку Франции. Этот поворот, совершившийся в течение
месяца-, является чем-то таким неслыханным, что мы должны зорким гла-
зом оценить размеры той опасности, с которой нам предстоит бороться для
того, чтобы, сообразив с ней наши силы, отразить нападение, которому мы
подверглись»1 (курсив мой.—А. И.).
Оценка политического момента правящими кругами царской
России нашла тогда отражение в известной записке Ф. И. Тютче-
ва — «Россия и революция», написанной в первой половине апре-
ля 1848 г. (в конце её стоит дата — 12 апреля 1848 г.). В этом
документе революция объявляется смертельным врагом России:
«Давно уже в Европе существуют только две действительные силы —
Революция н Россия. Эти две силы теперь противопоставлены одна другой,
и может быть завтра они вступят в борьбу. Между ними никакие пере-
говоры, никакие трактаты невозможны, — существование одной из них равно-
сильно смерти другой»1 2.
1 «Красный архив», 1931, № 4—5 (т. 47—48), стр. 13—14.
2 «Русский архив», 1873, кн. 5, стр. 912.
214
Противопоставляя России всю революционную Европу, Тют-
чев обосновывает своё положение «антихристианской природой»
революции, которая де чужда русскому народу. Отражу точку
зрения крепостников, Тютчев рисует русский народ оплотом
самодержавно-крепостнического строя. Он подчёркивает, что «не
только в силу православия своих убеждений, но ещё благодаря
чему-то более задушевному, чем убеждения», крепостному
крестьянству якобы свойственны прежде всего «самоотверже-
ние и самопожертвование» ’. Клевеща на борющиеся за свободу
крепостные массы крестьян, Тютчев искажает и суть револю-
ционной борьбы, объявляя её проявлением человеческого
эгоизма.
С этих реакционных позиций в записке даётся краткий об-
зор политического положения в Европе после Венского кон-
гресса и отмечается, что лишь один Николай I предвидел «па-
губные» последствия конституционных преобразований. Харак-
терно, что большая часть текста записки посвящена оценке по-
ложения в Германии. В случае провозглашения объединения
её и утверждения в ней республики, «крестовый поход» рево-
люционного Запада против России Тютчев признаёт неизбеж-
ным, указывая, что «полем сражения будет Польша». При этом
он предостерегал германские страны, напоминая о тяготении
австрийских славян к России, что при сложившейся обстановке
славянству будет оказана помощь и Германия получит урок от
«близкого соседа».
Во всех этих пространных рассуждениях Тютчева, как и в
донесении Бруннова, в первую очередь видна боязнь политиче-
ского кризиса в самой России, угрожавшего существованию
самодержавно-крепостнического строя.
В самом деле, события в Западной Европе стали принимать для
Николая I весьма грозный оборот. После быстрой победы рево-
люции в крупнейших западноевропейских странах буржуазный
конституционный строй успешно утверждался на развалинах
феодальных монархий от побережья Атлантики до границ Рос-
сии. Во многих из этих стран наблюдался подъём революционно-
демократического движения, а в некоторых из них, и в первую
очередь во Франции, проводилось широкое социальное законо-
дательство и, в частности, ставился рабочий вопрос. Во всей
Европе отмечалось усиление национально-освободительного
движения и с особой остротой выдвигалась мысль о восстановле-
нии независимой Польши.
Последнее обстоятельство уже непосредственно задевало
интересы царизма и угрожало ему военным конфликтом с ре-
волюционной Европой. В восточных районах Пруссии со всей
Европы собирались польские эмигранты, подготовлявшиеся к
вторжению в Россию. В жандармском донесении И марта
1 «Русский архив», 1873, кн. 5, стр. 913.
2/5
1848 г. из Варшавы сообщалось, что в Восточной Пруссии поля-
ки носят польские кокарды и «на пограничных столб&х повесили
польские орлы», «значительное число людей, вооружённых в
косы, стоят под границею». Об этом сообщении было доложено
Николаю I
Ещё более тревожные сведения были посланы в Петербург
23 марта Суворовым из Риги:
«Польские эмиссары наполняют страну и грозят Варшаве возмущением.
В Пруссии опасаются всеобщего польского восстания, в котором ныне будут
действовать не дворяне, а народ, ибо дворянство бежит из имений в города»
(курсив мой. — А. Н.; на этом донесении Николай I сделал пометку: «Не
весьма утешительно») 1 2.
Напряжённое положение, как уже отмечалось, создалось в
весенние месяцы 1848 г. и в России. Напомним, что сообщения
о революционных событиях в Западной Европе дошли до широ-
ких масс русского крестьянства и городского населения, оказав
заметное влияние на дальнейший рост антикрепостнического
движения. Особенно возбуждённое состояние крепостных наблю-
далось в пограничных губерниях Прибалтики, Литвы, Белорус-
сии и Украины. Отсюда в марте — апреле 1848 г. хлынул в Пе-
тербург поток официальных полицейских донесений и частных
писем, сообщавших о множестве весьма тревожных явлений в
крепостной деревне. Среди помещиков господствовали букваль-
но панические настроения. Необычайное возбуждение отмеча-
лось в это время и среди городского населения, что также
весьма заботило правительство. Николай I ежедневно требовал
от начальника III отделения гр. Орлова подробных докладов о
настроении народных масс, обычно во всех сколько-нибудь
серьёзных случаях давая при этом личные указания и распоря-
жения.
Весьма характерно, что, не желая вызывать особенно силь-
ного беспокойства царя, Орлов нередко смягчал в своих докла-
дах остроту антиправительственных выступлений и замалчивал
их массовый характер. Ленивый царедворец намеренно вводил
своего патрона в заблуждение, находя это для себя более удоб-
ным.
Вот несколько примеров.
Резкое публичное заявление призванного по мобилизации
рядового Филипова, демонстративно объявившего в связи с
изданием манифеста 14 марта о нежелании воевать по приказу
Николая, Орлов изобразил как единичный случай индивидуаль-
ного настроения и предложил Дубельту в этом духе составить
докладную записку для царя 3. По агентурным же донесениям
нам хорошо известно, что слова Филипова были встречены го-
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 337, ч. 3, л. 6—8.
2 Там ж е, л. 13—22.
3 Т а м же, д. 67, л. 6.
216
рячим одобрением целой группы слушавших его- бессрочно-от-
пускных.
Напрасно мы стали бы искать в делах III отделений указа-
ния и на то, что гр. Орлов докладывал самому Николаю об
угнетённом состоянии войск, передвигавшихся к западной гра-
нице, о чём в марте 1848 г. сообщал из Белостока потомствен-
ный почётный гражданин Гальперин.
И всё же, несмотря на старания начальника тайной полиции,
напряжённое положение внутри России Николаю I было извест-
но довольно хорошо. Систематические, хотя и стилизованные
доклады Орлова создавали в целом весьма неутешительную
картину и дополнялись информацией других ведомств, перепис-
кой с Паскевичем и сообщениями иностранной печати.
Внутреннему положению в России заграничная печать уде-
ляла тогда м*ного внимания. В ней на протяжении именно пер-
вых месяцев революции 1848 года неоднократно высказывалось
мнение, что царский режим крайне непрочен и что в России
можно ожидать революционного переворота в самом недалёком
будущем. Все сообщения на эту тему подбирались, в частности,
и в ведомстве гр. Нессельроде и в III отделении особенно тща-
тельно и, как правило, докладывались Николаю.
В № 93 прусской газеты «Allgemeine Zeitung» в сообщении
из Берлина от 29 марта 1848 г., например, было напечатано:
«Войны с Россией мы не боимся: она будет пагубна только для начи-
нающего. .. Что сделал бы Кавказ? Что Лифляндия и Курляндия? Да, мы
спрашиваем далее, что сделала бы Москва, даже С.-Петербург? После собы-
тий в Вене многое, что прежде отсылалось в область баснословных мечта-
ний, теперь можно причислить к возможному, вероятному» ’.
Ещё большее внимание Николая I должна была привлечь в
№ 97 той же газеты корреспонденция из Парижа от 2 апреля,
где было сказано:
«В журнале «Commence» напечатан протест многих русских, находя-
щихся в Париже. В этом протесте, отправленном, будто бы, к императору
Николаю, сказано между прочим: «Россия не имеет никакого интереса вое-
вать с Западом. Дворянство и народ России будут смотреть на эту войну
с отчаянием. Этою войною Россия объявит себя непримиримым врагом вся-
кой свободы, всякого просвещения. Стремясь к просвещению, русские стали
детьми Запада и принадлежат Европе; они не хотят быть вытесненными
в число азиатских народов!. Да услышит император потребности своего на-
рода! Народ везде, как и в Париже 22 и 23 февраля, требует реформ. Соци-
альной реформы, освобождения 35 миллионов крепостных, 64 миллионов
рабов! Административной реформы! Реформы всякого рода! Политической
реформы! Россия была вооружённой рукой Священного Союза. Священный
Союз пал вместе с Меттернихом. Царь не может вызваться в защитники
низверженных государей, или, как странствующий рыцарь, восстановлять
обрушенные (!—Л. Н.) троны»1 2.
1 Архив III отделения, 1-я экспед. 1848, д. 337, ч. 6, л. 30—30 об.
2 Там ж е, л. 33—33 об.
217
Наконец, весьма любопытна статья «Чего желает и что мо-
жет совершить Россия», опубликованная весной 1848 г. всё в
той же газете. В ней между прочим было сказано:
«А как герметический затвор невозможен, то либеральный спирт испа-
ряется капля за каплей через границу в Польшу и Россию, пробуждает и
раздувает тихий огонь в умах, и Петербург, Москва, Одесса, Варшава не
освободятся от медлейиого, но верного движения просвещённых голов... Мы
знаем со времени восшествия императора Николая, что в России уже из-
давна существовало довольно элементов брожения, для насильственного
низвержения настоящего образа правления: в продолжении истекшей затем
четверти столетия, когда все нации сделали исполинские успехи в либераль-
ных идеях, влечение к либеральным учреждениям в России не уменьшилось,
напротив, сильно увеличилось в тайне. Когда подавляющий их гнёт сни-
мется, эти идеи обнаружатся. Этот гнёт заключается в 300 тысячах саблях,
которыми располагает правительство; но коль скоро они будут отозваны и
парализованы германскими или французскими армиями, то конец настоящему
порядку дел в России, который тогда не может удержаться ни одного дня. ..
Война России с европейским Западом... не усмирила бы мнимое волнение
умов, напротив^ она посеяла бы в России семена этого волнения, которое в
огромном этом царстве распространилось бы всюду и навсегда» *.
Приведённые выписки рисовали, как видим, для царизма
весьма опасные перспективы. Заграничная пресса безусловно
грешила при этом некоторым оптимизмом, но она правильно от-
мечала серьёзность внутренних затруднений царского прави-
тельства, которые исключали возможность немедленного воору-
жённого вмешательства Николая I во внутренние дела зарубеж-
ных стран.
Для осуществления насильственного подавления ненавистной
ему европейской революции у Николая ранней весной 1848 г.
просто не было необходимых сил. Несмотря на заблаговременно
разработанные планы, русские войска на границе и в западных
губерниях были малочисленны, а для проведения мобилизации
и сосредоточения войск почти при полном отсутствии железных
дорог требовался длительный срок. Даже частичный призыв в
армию из запаса по приказу 24 февраля должен был закон-
читься лишь к 1 апреля 1848 г.1 2. Но что особенно важно, Ни-
колай I не мог решиться на интервенцию до тех пор, пока не
уверился в достаточной прочности своего тыла, состояние кото-
рого в весенние месяцы 1848 г. внушало ему серьёзные и вполне
оправданные опасения.
Только лишь учитывая эти обстоятельства, мы сможем бо-
лее правильно понять особое внимание Николая I именно в этот
период к внутреннему положению в России, а также значение
усиленного административно-полицейского надзора в стране и
введение особого сурового режима чрезвычайной охраны в за-
падных губерниях. Наряду с этим станут яснее и задачи концен-
трации войск в пограничных районах и действительный смысл
внешнеполитических выступлений царизма в первой половине
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 337, ч. 6, л. 72 об. — 74 об.
2 ПСЗ, второе издание, т. XXIII, № 22017.
,?/8
Оценка внутреннего положения в России весной 1848 г. в па-
рижской печати. Реплика Николая I: „Теперь настала и моя
очередь — вот уже мои казаки строят баррикады. Пора паковать
чемоданы».
(Литография Шам из французского журнала Charivari, 1848 г.)
1848 г. Когда рухнули в 1848 г. казавшиеся довольно прочными
феодальные монархии в Пруссии и Австрии, Николай, естест-
венно, с особой настороженностью прежде всего стал присма-
триваться к положению, образно говоря, в своём собственном
доме. Первые впечатления его оказались мало утешительными.
Уже в конце февраля 1848 г. ему стала приходить мысль, что
серьёзная опасность угрожает царизму не только извне, — от
революционной Европы, но также изнутри в результате напря-
женной обстановки в самой России. По авторитетному свиде-
тельству гр. Киселёва, Паскевич ещё в Петербурге, т. е. до
1 .марта, в узком кругу высших сановников «начал говорить о
219
бесполезности внешних с нашей стороны действий, о большей не-
обходимости охранять внутреннее спокойствие и пр.» '. А как из-
вестно, Паскевич пользовался большим влиянием на царя и, вы-
ступая с такой оценкой текущего момента, несомненно отражал
мнение и Николая I.
Мысль, высказанная Паскевичем, вскоре превратилась в
твёрдое убеждение Николая I. Обоснованность его подтверж-
далась непрерывно поступавшими в марте и апреле 1848 г. до-
несениями с мест о нарастании крестьянских волнений и в связи
с этим о панических настроениях среди помещиков, о возбуж-
дённом состоянии горожан, об оживлении польского освободи-
тельного движения и т. д.
Серьёзные опасения Николая I за внутреннее положение в
его империи подтверждаются рядом современников. В воспоми-
наниях А. О. Смирновой, например, передаются его слова, об-
ращённые к императрице Александре Фёдоровне, крайне болез-
ненно принявшей известие о капитуляции её брата — короля
Пруссии перед революцией:
«Нечего говорить о вашем трусоватом брате, когда всё рушится в
Европе, когда она вся в огне, н в России тоже могут наступить потрясения
(et que la Russie poutrait aussi etre bouleverse^)» 1 2 (курсив мой.—A. H.).
О том же говорит в своих мемуарах и Г. И. Филипсон. При
описании своего доклада в Зимнем дворце 15 апреля 1848 г. он
приводит такую фразу Николая I:
«Что меня пугают, что придётся упразднить Ставропольскую губернию?
Ну, да, упразднить! Очень рад! Это у меня самая подлая губерния в Рос-
сии, где ни один порядочный человек не мог ужиться. Меня пугают ещё
бунтом крестьян; надеюсь, что там есть кому образумить дураков!» 3 (кур-
сив мой.—А. Н.).
Осознание реальной возможности революционного выступ-
ления в самой России, проходит красной нитью через переписку
Николая с Паскевичем на протяжении всего 1848 г. Но наиболее
часто и упорно этот вывод повторяется именно в весенние ме-
сяцы. Причём из контекста писем ясно, что такие мысли поро-
__ждались конкретными сообщениями о крайне обострённом поло-
жении внутри России.
Подводя итоги последним европейским событиям, Николай I
16 марта 1848 г., например, писал Паскевичу:
«Итак, мы должны оставаться в оборонительном» почти кордонном по-
ложении, sur le qui vive, обращая самое бдительное внимание на собствен-
ный край, дабы все попытки дома укрощать в самом начале. Для того необ-
ходимо, чтоб Литва и Самогиция (наименование граничившей с Пруссией за-
падной части Ковенской губернии. — Д. Н.) были сильно заняты... Повто-
1 «Русская старнна», 1900, март, стр. 563.
2 «Русский архив», 1895, кн. 9, стр. 84.
3 Там же, 1884, кн. 3, стр. 116.
220
ряю, продовольствие и укрощение всех попыток к мятежу важнее всего...»•
(курсив мой. — А. Н.).
Упоминание о продовольствии здесь тоже не случайно. Па-
скевич предлагал при заготовке продовольствия для войск при-
бегнуть к реквизиции, но Николай решительно возражал против
этого, опасаясь озлобить население пограничных районов. Об
этом он прямо говорит в следующих письмах.
Через шесть дней, 22 марта, в очередном письме к фельд-
маршалу Николай вновь возвращается к той же теме:
«Повторяю, войны всё ещё нельзя предвидеть, а будут набеги, попытка
к бунтам и что гораздо хуже — тайная война на умы войск и края. Против
сего нельзя быть нам довольно осторожными».
И в этом письме, не соглашаясь на реквизицию продоволь-
ствия, царь предлагал покупать его за наличный расчёт:
«Деньги есть и будут, хотя тратить их должно расчетливо. Реквизи-
ции же разоряют край и восстановят против нас, чего боже упаси!»1 2.
В конце того же письма сообщалось о принятых мерах про-
тив дальнейшего развития крестьянского движения в Прибал-
тике, в Литве и на Украине:
«Суворов пишет мне, что мужики в Самогиции в волнении тайном. Я по-
слал туда Анрепа с тем, чтобы с начала унять: для того и нельзя совершенно
оголить сей угол, ни Либаву, куда позднее пошлю эскадру. Сегодня же от
Бибикова получил копии с того, что тебе писал насчёт опасений войны и
происходящего в Галиции на вверенный ему край3. Жаль, что дело инвен-
тарей не могло быть кончено. Ускоряю его сколь можно; внутри края не
спят, да и войск, в особенности кавалерии, довольно, чтоб всякий зародыш
сейчас заглушить» 4 (курсив везде мой. — А. Н.).
В письме царя от 20 марта опять отмечалось:
«По сл|ухам, действительно в Самогиции, куда послал Анрепа и, жду
ответа, и иа Волыни народ в волнении против помещиков... На это вели
обращать строгое внимание всем губернаторам, в случае нужды и действо-
вать оружием».
И далее:
«Сегодня получил хорошие сведения из Галиции; но Маркович боится
за Литву; жду, что мне донесёт Анреп, которого послал объехать Самогн-
цию; впрочем, мудрено им что затеять, довольно там войска; потому и
не надо оголять этот угол» (курсив мой. — А. Н.).
Наряду с этим тут же отмечалось, что прибывший в Берлин
А. Чарторийский «унимает поляков... надеясь на смуты у нас
от мужиков» 5 6.
1 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1899,
стр. 206—207.
2 Т а м же, стр. 209.
3 Военные генерал-губернаторы западных округов свои донесения на-
правляли в Варшаву, к Паскевичу, которому они непосредственно подчиня-
лись как*главнокомандующему. Копии же донесений направлялись ими в
Петербург.
4 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1899,
стр. 210.
6 Т а м же, стр. 213.
221
/
На следующий день, 30 марта, Николай I снова пишет Па-
скевичу:
«Повторяю, следить надо только строго за порядком у мужиков на
Волыни, в Подолии и Киеве и не шутить. Кроме того, ничего не предвижу
пока дурного».
Это письмо заканчивается крайне пессимистической тирадой:
«Вообще ничего нельзя предвидеть, один только бог спасти нас может
от общей гибели! На него вся надежда н твёрдое мое упование. Буди его
воля» 1 (курсив мой. — А. Н.).
Наконец, подводя итоги истекшим трём месяцам весны
1848 г., Николай в письме от 29 мая приходит к следующим
выводам:
«Ежели тишина есть, то мы сему обязаны строгим и благоразумным
твоим мерам, присутствию войск и разве ещё сравнением с соседней гибелью,
наверное не иному»1 2 (курсив мой.— А. Н.).
Эти откровенные признания Николая не оставляют ни ма-
лейшего сомнения в том, что по крайней мере до лета 1848 г.
он больше всего боялся «мужика». Призрак крестьянского вос-
стания преследовал его в течение всего царствования, и в пер-
вые месяцы революции 1848 г. восстание крепостных казалось
ему вполне реальной опасностью. Бывали моменты, когда Нико-
лая Павловича охватывала настоящая паника, и он довери-
тельно признавался своему «отцу-командиру», что лишь только
чудо может их спасти «от общей гибели».
Отсюда понятно, что наряду с военными мероприятиями в
1848 г. Николай I уделял огромное внимание деятельности кара-
тельных органов царизма. При помощи ряда специальных мер
он пытался полностью изолировать Россию от революционной
Европы. Внутри же империи он не только жестоко подавлял от-
крытые выступления против самодержавно-крепостнического
режима, но и систематически преследовал за малейшую, даже
вполне легальную его критику. Для достижения этих целей,
помимо огромного административно-полицейского аппарата са-
модержавия, Использовались регулярные войска. Следовательно,
даже мобилизация в армию в 1848 г. проводилась Николаем I
в значительной мере для выполнения «внутренней (главной)»
функции феодального государства: «держать эксплуатируемое
большинство в узде» 3.
При рассмотрении конкретных мер борьбы Николая I с нара-
станием в 1848 г. революционного движения внутри России
бросается в глаза их чрезвычайный характер. Они поражают
своей крайней необычностью даже в условиях известного* своей
реакционностью николаевского царствования.
1 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1899,
стр. 214.
а Там же, стр. 224.
3 Сталии И. В., Отчётный доклад на XVIII съезде партии о работе
ЦК ВКП(б), 1939, стр. 55.
222
Прежде всего Николай 1 сразу же попытался прекратить
всякую связь между своей империей и революционными стра-
нами Западной Европы. В первых числах марта 1848 г. он ещё
более ограничил и без того стеснённый проезд через западную
границу. В официальном отчёте о деятельности III отделения
об этом говорится так: «Запрещён был въезд в Россию первона-
чально французам, а вскоре и прочим европейцам, за весьма
немногими исключениями; русским подданным выезд за границу
разрешался не иначе, как по особо важным исключительным
причинам» ’. Об этом своём решении Николай сообщал Паске-
вичу уже 10 марта 1848 г.: «Выезды за границу я вовсе за-
претил, сделай то же у себя; въезд к нам только за личной от-
ветственностью наших министров и с моего предварительного
разрешения. Вели то же и по Польше; и в особенности, прекрати
свободный въезд по железной дороге»1 2. Как известно, полной
изоляции России от Западной Европы Николай таким путём не
добился (см. стр. 73—75). Но по сравнению с 1847 г. въезд ино-
странцев в 1848 г. сократился почти с 22 тыс. до 10 тыс., а
отъезд русских за границу — с 39 тыс. до 33 тыс. человек 3.
Ту же цель преследовало распоряжение Николая о срочном
вызове в Россию всех находившихся тогда в Западной Европе
русских подданных. Подробные поимённые списки их затребо-
ваны были от русских дипломатических представителей за гра-
ницей и содержат краткие политические характеристики всех
поименованных в них лиц. Особое дело III отделения с этими
списками за 1849 г. охватывает 464 листа 4.
Отказ от немедленного возвращения на родину из револю-
ционной Европы навлекал подозрения в «неблагонамеренности».
Весьма характерно, что по этому поводу серьёзную тревогу об-
наруживал в своих письмах к наследнику даже В. А. Жуков-
ский, захваченный революционными событиями в Германии, от-
куда он не мог быстро выехать по семейным обстоятельствам 5.
В отдельных же случаях скомпрометировавшие себя в поли-
тическом отношении объявлялись изгнанниками, лишались рус-
ского подданства и гражданских прав, а имения их отбирались
в казну.
В этой свядд, например, наложен был секвестр на имения
Герцена, Сазонова и ряда других лиц, не пожелавших вернуться
в николаевскую Россию. В архиве III отделения имеется дело
«О Николае Сазонове, живущем за границей, участвующем
в революционных происках», из первого документа которого мы
1 «Обзор по III отделению за 50 лет его существования», «Вестник
Европы», 1917, № 3.
2 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI,
СПБ 1899, стр. 201—202.
3 «Государственная внешняя торговля в разных её видах» за 1847 и
1848 гг. (Ведомость о проехавших за границу).
4 Архив III отделения, 1-я экспед., 1849, д. 458.
6 «Русский архив», 1885, кн. 2, стр. 242, н кн. 4, стр. 526.
223
узнаём о решении Николая I наложить запрещение на имения
не только Герцена, но и Сазонова. Сообщая Киселёву в Париж
через министерство иностранных дел о категорическом требова-
нии возвращения Сазонова, гр. Орлов 3 ноября 1849 г. писал:
«По содержанию заключавшегося в упомянутой депеше сведения на счёт
проживающего в Париже русского подданного Сазонова, который вместе
с надворным советником Герценом пишет статьи для демократического жур-
нала и участвует в революционных происках, его величество высочайше по-
велеть соизволил, подобно сделанному насчёт Герцена распоряжения, поло-
жить на имение Сазонова запрещение, а ему самому объявить, дабы
немедленно возвратился в Россию»1 (курсив мой. — А. Н.).
Из копии находящейся в деле доверенности на управле-
ние его имением, выданной на имя Д. М. Щепкина, видно, что
Сазонов имел в пяти уездах Рязанской губернии несколько де-
ревень, в которых насчитывалось до пятисот душ 1 2.
Любопытно также дело «О виленском помещике Юлие
Андржейковиче, имевшем преступную переписку с Бакуниным».
Андржейкович проживал за границей с 1845 г. и, хотя имел
разрешение оставаться там до июля 1849 г., просил новой от-
срочки ещё на год. В III отделении к тому времени стало из-
вестно, что Андржейкович находился в переписке с Бакуниным
(в архиве последнего были обнаружены его подлинные письма).
Чтобы заполучить этого бакунинского корреспондента в своё .
распоряжение, Дубельт предложил ответить ему принципиаль-
ным согласием на его просьбу, но при непременном условии
немедленного возвращения просителя в Россию. Одновременно
на границу должно было быть дано распоряжение об аресте
Андржейковича и о доставке его со всеми его бумагами в III от-
деление. Это предложение получило полное одобрение Нико-
лая I, наложившего на докладной записке резолюцию:
«Дельно» 3. Чем это дело закончилось, по материалам III отде-
ления неизвестно.
Однако все перечисленные кары дали весьма сомнительные
результаты. В 1848 г. из-за границы вернулось в Робсию меньше
33 тыс. человек, в то время как обычный возврат русских на
родину быд значительно большим и в 1847 г., например, превы-
сил 38’/г тыс. человек. Возвращение в Россию заметно усили-
лось лишь в 1849 г., когда из-за рубежа прибыло свыше 49 тыс.
русских подданных. Правда, в 1849 г. отъезд по западной гра-
нице тоже несколько возрос — до 36 тыс. человек 4.
Приняты были меры и по ограничению почтовой связи с За-
падной Европой: введена была строгая цензура частной загра-
ничной переписки и пересылавшейся в Россию иностранной ли-
тературы. Перлюстрация почтовой корреспонденции в царской
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1849, д. 425, л. 1.
2 Т а м ж е, л. 8.
3 Т а м ж е, д. 364.
4 «Государственная внешняя торговля в разных её видах» за 1848 и
1849 гг. (Ведомость о проехавших за границу).
224
России всегда была заурядным явлением. Йо прбиЗйодиЛась ойа
обычно небрежно и прежде всего касалась корреспонденции
лишь отдельных лиц, обративших на себя внимание николаев-
ских жандармов. В 1848 г. политический контроль частной пе-
реписки был резко усилен и весьма расширен. На задержку его
парижских писем к матери еще в марте жаловался даже состояв-
ший на службе органов III отделения А. Н. Карамзин. В письме
его от 9/21 марта 1848 г. сказано:
«Я прекрасно знал наперёд, что мои письма будут читаться на почте,
но я не понимаю, почему их читали настолько медленно, что доставка по
адресу замедлялась на 3 или 4 дня; вы получили моё письмо от 23 февраля
н. ст. только 25 февраля ст. ст.— 14 дней: это неприлично!»1 (курсив
мой.—А. И.).
В архиве III отделения имеется немало частных писем, пере-
хваченных в 1848—1849 гг. цензурой. На основании некоторых
из них заведены были даже личные дела, по которым произво-
дились подробные расследования.
Но и это мероприятие не обеспечило полной изоляции Рос-
сии от революционного Запада. Заграничная корреспонденция
продолжала поступать в столь значительном количестве, что
наладить её тщательный контроль оказывалось, видимо, невоз-
можным. Как уже сказано, подавляющее большинство поступав-
ших в Россию по почте на имя частных лиц документов и писем,
преследовавших прямую цель революционной пропаганды, до-
ставлялись в III отделение не почтовой цензурой, а самими
адресатами или становились известными полиции совершенно
случайно.
Дополнительно ко всему этому пограничная охрана усили-
валась сосредоточением на границах Пруссии и Австрии быстро
возрастающего количества войск. Спешно направляемые сюда
воинские части образовали вдоль всего западного рубежа
сплошной кордон. Территории Царства Польского, Прибал-
тики, Литвы, значительной части Белоруссии и Украины факти-
чески были превращены весной 1848 г. в военный лагерь.
«Allgemeine Zeitung» публиковала сообщение из Познани от
28 марта, в котором говорилось:
«Вчера получено здесь официальное известие, что в городке Слупце,
близ прусской границы, в сию минуту раскинут большой лагерь для 60—
70 тысяч русских войск, ожидаемых в непродолжительное время; Пргра-
ничная линия уже совершенно занята егерями и казаками, так что Царство
Польское совершенно загорожено... Нам теперь достоверно известно, что
собранная в Польше русская армия уже составляет 120 тысяч человек и
увеличивается ежедневно вновь прибывающими полками»1 2 (курсив мой. —
А. И.).
Через несколько дней в той же газете сообщалось:
«С галицийской границы, 3 апреля. По достоверным известиям, в Поль-
ше теперь несколько корпусов, каждый из 40 тысяч человек... Хотя в, Вар-
1 «Исторический сборник» № 3, Труды Исторической комиссии Академии
наук СССР, Л. 1934, стр. 298.
2 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 337, ч. 6, л. 31—31 об.
15 Россия в 1848 г.
226
шаве между жителями заметно волнение, однако нигде ещё не дошло до
взрыва; войска расположены бивуаками на улицах, и приняты столь стро-
гие меры, что нет и следов общественной жизни» *.
При помощи всех этих чрезвычайных мероприятий Николай I
намеревался прервать всяческое сообщение своей империи с мя-
тежным Западом. Он невольно при этом следовал ироническому
совету автора упомянутой выше статьи «Чего желает и что мо-
жет совершить Россия», который писал:
«Для господствующего класса в России есть только одно средство к за-
клийанню внутренней бури и удержанию её, может быть, ещё на полстоле-
тие, и это средство состоит в отражении, с японскою строгостью, всякого со-
прикосновения со светом, н в стережении каждой норы на границе гла-
зами аргуса» 1 2
Пытаясь на границе блокировать влияние европейской рево-
люции, Николай I одновременно принимал совершенно исклю-
чительные меры по охране самодержавного строя внутри импе-
рии. Он, как мы знаем, отдавал себе полный отчёт, что, помимо
зарубежных очагов революции, для неё имелось достаточно и
своего горючего материала в самой России.
Исключительная активность в 1848—1849 гг. органов поли-
тического сыска и надзора на всей территории России общеиз-
вестна. Особенно характерно, что и III отделение, и министер-
ство внутренних дел сразу же обратили самое пристальное вни-
мание на настроения и поведение народных масс. С конца фев-
раля 1848 г. в Петербурге по городу посылались переодетые
в гражданское платье агенты полиции, доносившие о положении
в столице. Запрашивая такого! же рода сведения по Москве,
гр. Орлов особенно интересовался тем, «какой дух и какие
толки между народом и между фабричными» 3. Несомненно, по
распоряжению Николая I уже 5 марта 1848 г. всем начальникам
жандармских округов было предписано установить наблюдение
за призываемыми по мобилизации бессрочно-отпускными
С особой же настороженностью следила в это время цар-
ская администрация, тайные агенты, жандармы и полиция мини-
стерства внутренних дел за массой крепостного крестьянства.
Материалы, приведённые в третьей главе, служат к тому луч-
шим подтверждением, хотя они дают представление лишь
о небольшой части такого рода сведений и заимствованы только
из делопроизводства III отделения. Такие донесения из всех
губерний регулярно поступали и в министерство внутренних дел.
Специальное распоряжение о непрерывном надзоре за кре-
постными и о беспощадном преследовании даже малейшего
с их стороны неповиновения помещикам и царским чиновникам
сделано было Николаем I уже в марте 1848 г. Об этом мы
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 337, ч. 6, л. 35—35 об.
2 Т а м ж е, Л|. 74.
3 Т ам же, д. 51, ч. 2, л. 9.
‘Там же, д. 67, л. 3—3 об. ,
226
узнаём из секретного циркуляра министра внутренних дел
Л. А. Перовского, который был разослан всем губернаторам
24 марта:
«Во избежание всяких недоразумений н неуместных толков, государь
император высочайше повелеть соизволил: объявить через гг. начальников
губерний гг. губернским предводителям дворянства, для постановления о
том в известность всего дворянства, что непременная воля е. и. в. состоит
в том, что при охранении законных и справедливых отношений помещиков
к крестьянам, сохранить в то же время непоколебимо власть и права вла-
дельцев над снми последними; почему государь император соизволил пове-
леть мне предписать гг. начальникам губерний, чтобы они совместно с
гг. предводителями дворянства всемерно заботились о поддержании закон-
ной власти помещиков и о непременном повиновении крестьян, с тем, чтобы
при малейшем нарушении сего порядка, было на это обращено строжайшее
внимание и, в случае нужды, без упущения приняты были необходимые
меры для приведения крестьян в должное повиновение. О подобных же про-
исшествиях, если бы они имели где-либо место, доносить е. и. в. О высочай-
шей воле сей имею честь объявить вашему превосходительству для непре-
менного исполнения» 1 (курсив мой. — А. И.).
В «циркулярном дополнении», разосланном на места через три
дня, губернаторам было предписано это распоряжение сохра-
нить в тайне1 2. В 1848 г. Николай I взял под своё личное наблю-
дение все, даже «малейшие» случаи антикрепостнических высту-
плений крестьян, тщательно скрывая от народных масс своё
беспокойство за внутреннее положение в стране.
Усилен был в 1848—1849 гг. полицейский надзор и за
иностранцами в России. Ещё в конце февраля 1848 г. Николай!
приказал предупредить всех иноземных подданных, проживав-
ших в Петербурге, Москве и Одессе, что за любое политическое
выступление, даже за частную переписку о революционных
событиях в Европе, они будут привлечены к суровой ответствен-
ности 3. В результате этой меры лишь за один год из пределов
России был выслан 31 человек, при этом в двух случаях по
личному распоряжению самого царя 4. Нередко для такой вы-
сылки достаточно бывало простого подозрения в сочувствии
революционным переворотам на Западе 5 6.
Что же касается русских подданных, то подобное сочувствен-
ное отношение к революционному движению в зарубежных стра-
нах, даже если оно выражалось в частных отношениях с близ-
кими людьми, в 1848 г. давало Николаю I повод для суровых
карательных репрессий. Известны десятки случаев, когда лишь
за хранение запрещённых изданий и нелегальной литературы
отдельные лица подвергались административно-полицейским пре-
1 ЦГИАЛ, фонд 1286 ДПИ, 1848, д. 652, л. 2—2 об.
2 Т а м же, л. 3.
3 «Красный архив», 1925 г., ки,. 1 (т. 8), стр. 240; Архив III отделения,
1-я экспед., Отчёт о действиях III отделения за 1848 г., л. 107—109.
4 Архив III отделения, 1-я экспед., Отчёт о действиях III отделения за
1848 г., л. ПО.
6 Там же, Доклады за 1848 г., т. I, л. 90—91 об., 96—97 и др.
227
следованиям. Так, например, в июне 1848 г. на этом оснований
были арестованы студенты столичного университета Крупенский,
Полубинский, Балицкий и дворянин Гржималло1. Таким же
репрессиям подверглись в 1848 г. виленский помещик Ренигер,
дворянин Подольской губернии Грудзицкий, дворянин Киев-
ской губернии Галецкий и т. д.1 2. Ученик же Ровенской гимназии
Шалая за хранение стихотворения «преступного содержания»
был заключён в крепость, а автор этого произведения, его това-
рищ Валецкий (тоже гимназист), был сослан рядовым в Сибир-
ский бадальон 3.
Ещё более сурово преследовались в 1848 г. царским прави-
тельством малейшие попытки вести революционную пропаганду
и агитацию; Достаточно было одного лишь подозрения в подоб-
ных действиях, чтобы оговоренные лица были не только аресто-
ваны, на и подверглись ссылке. В апреле 1848 г., например,
в Петербурге были арестованы два прапорщика Инженерного
училища, 17-летний дворянин Антоневич и подпоручик Украин-
ского егерского полка Ружицйий, «Которые дозволяли себе рас-
суждения о политических смятениях в иностранных государствах
и о могущем случиться восстании в наших западных губер-
ниях» 4. Юноша Антоневич, обвинявшийся в распространении
сообщений о напряжённом положении в Витебской губернии,
после ареста был сослан рядовым на Кавказ. В мае 1848 г. по
недоказанному обвинению в распространении «возмутительного
воззвания» студенты Киевского университета Чайковский и
Беляковский были переведены в Казань с запрещением после
окончания там университетского образования возвращаться
в «западные» губернии в течение трёх лет5.
Особый интерес представляет дело Ф. Рудевича и помещи-
ков Смоленской губ. А. Жеребцова, Эссена, бр. Энгельгардт,
Ковалёва и Балакшина. Оно возникло в связи с арестом летом
Г848" г."’в'~Чёрййговской губ. поповича Рудевича, "задержанного
при попытке вести антиправительственную беседу с одним
местным чиновником. Рудевич при этом сразу указал, что выска-
занное им мнение о бедственном положении народа и о напря-
жённой обстановке в России оп часто слышал в доме Жереб-
цова, у которого проживал всю первую половину 1848 г. По его
показаниям, как Жеребцов, так и упомянутые его соседи по име-
нию приветствовали революцию на Западе и наступление её в Рос-
сии считали неизбежным. Они находились в близком знакомстве,
нередко собирались вместе, ещё до 1848 г. приобретали запре-
1 Архив Ш отделения, Отчёт о действиях III отделения за 1848 г., л. 14—
16. Доклады за 1848 г., т. II, л. 30—39.
2 Там же, л. 7 оф — 8, 11—12, 25.
3 Т а м ж е, л. 10 об. — 11.
4 Т а м ж е, л. 23 об. — 24 об.
6 Т а м же, л. 13—13 об.
228
щённые книги и обменивались ими друг с другом и откровенно!
осуждали самодержавно-крепостнический режим Николая I
Показания Рудевича вызвали тем большее опасение в Петер-
бурге, что А. Жеребцов, находившийся, кстати, в родстве с са-
мим гр. Орловым, уже давно состоял на подозрении у царских
властей. Он служил адъютантом при Витгенштейне, и, по показа-
ниям Рудевича, в 1825 г. сопровождал в Петербург Пестеля и >
Барятинского, «знал об их замыслах».., Позднее он жил за:
границей, женился на иностранке и сына своего от этого брака j
записал в швейцарское подданство. На родину Жеребцов был j
вызван «за вольнодумство» и с тех пор проживал в своём !
смоленском имении.
Николай I распорядился о немедленном аресте Жеребцова, j
Эссена и братьев Энгельгардт, а следствие поручил гр. Черны- j
шеву, поэтому ход следствия по этому делу не нашел отражения
в делах III отделения. Известно лишь, что Рудевич был отдан
в Оренбургские арестантские роты, а Жеребцов был сослан
в Вологду йод надзор полиции1 2. ............ '
Не случайно с 1848 г. Николай I усилил также надзор за пе-
чатью и просвещением. Именно с того времени в николаевской
России началась полоса самой суровой правительственной реак-
ции в области культуры, за которой прочно утвердилось крыла-
тое прозвище, данное М. Лемке, — «эпоха цензурного террора».
Усиление цензурных преследований, гонения на науку и про-
свещение составляли в 1848—1849 гг. неотъемлемую часть об-
щего плана борьбы царизма за предотвращение в России рево-
люции. 1 1 i
Чрезвычайные мероприятия по надзору за печатью введены
бы*ли правительством Николая I немедленно же по получении
вестей о начале революции в Европе. Гр. Орлов уже 23 февраля
представил Николаю I специальный доклад о необходимости
усиления цензурного надзора за русской периодикой, особенно
за «Современником» и за «Отечественными записками». В докладе
характеристика этих двух передовых органов русской журна-
листики 40-х годов дана по материалам имевшихся доносов3.
В тот же день барон Корф передал наследнику записку о необхо-
димости ревизии издававшихся в России газет и журналов, по-
ступившую к Николаю I утром 24 февраля. Тогда же подал свою
записку по этому вопросу и Строганов.
Получив одновременно ряд напоминаний о печати, Нико-
лай I решил принять экстраординарные меры. 27 февраля он на-
значил секретный комитет под председательством А. С. Менши-
кова для генеральной проверки цензуры всех издававшихся в
1 Архив III отделения, Доклады за 1848 г., т, II, л. 108—115 об.
2 Т а м же, Отчёт о действиях III отделения за 1848 г., л. 20—21 об.
3 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 25, ч. 2, л. 18—25 об.
Текст этого доклада напечатан в работе М. Лемке, Николаевские жан-
дармы и литература 1826—1855 гг., СПБ 1909, стр. 175—177.
229
столице газет и журналов. После окончания работ комитета
Николай I учредил тоже секретный, но уже постоянный «Комитет
2 апреля» (чаще известный по имени первого председателя как
«Бутурлинский комитет»), на который возложил дополнительный
цензурный надзор за всей выходившей в России литературой. По
словам Корфа, являвшегося членом обоих чрезвычайных цен-
зурных комитетов, Николай I, давая инструкции Бутурлину,
сказал: «.. .Цензурные установления остаются все, как были,
но вы будете — я, то-есть как самому мне некогда читать все
произведения нашей литературы, то вы станете делать это за
меня и доносить мне о ваших замечаниях, а потом уже моё дело
будет расправиться с виновными» *. Делопроизводство этих выс-
ших цензурных органов за 1848—1849 гг. сохранилось, и имеется
полная возможность установить характер репрессий, обрушив-
шихся в те годы на русскую печйть 1 2.
Новые и совершенно необычные цензурные ограничения были
введены Николаем I в 1848 г. с определенной политической
целью — взять под строгий правительственный контроль все
печатные издания, выходившие в России, и предупредить тем
самым возможность опасного для царизма влияния печати на
население. Крайне показательно, что в первую очередь в пра-
вящих сферах было обращено внимание на периодическую
печать, имеющую сравнительно более широкое распространение.
Первый чрезвычайный комитет, учреждённый в 1848 г., должен
был проверить действовавший цензурный надзор только за сто-
личными газетами и журналами. Уже на первом его заседании
4 марта эта мера обосновывалась тем, что книги попадают
обычно в частные библиотеки состоятельных лиц и доступны
узкому кругу читателей, в то время как «газеты и журналы пе-
реходят в трактиры и передние».
Тот же вопрос ставился и жандармским подполковником Ва-
сильевым, представившим 6 марта в III отделение специальную
докладную записку «О направлении газет русских и иностран-
ных». Васильев неотложность самой строгой цензуры русских
периодических изданий прямо обосновывал полицейскими сооб-
ражениями — необходимостью решительного пресечения проник-
новения в народные массы «опасных» известий о революцион-
1 «Русская старина», 1900, март, стр. 573.
2 В архиве III отделения хранится дело «О рассмотрении в особом ко-
митете действий цензуры периодических изданий» (содержит протоколы за-
седаний так называемого Меншяковского комитета и материалы к ним), a
также «Журналы и доклады комитета, высочайше учреждённого во 2-й день
апреля 1848 г.» (с протоколами так называемого Бутурлинского комитета и
с поступавшими в него материалами). Кроме того, в фонде III отделения за
1848 г. имеется дело «Об учреждении комитета для суждения о «Современ-
нике» и «Отечественных записках» (1-я эксп., д. 25, ч. 2), уясняющее обстоя-
тельства возникновения комитета под председательством Меншикова и ха-
рактеризующие его текущую работу. Там же хранится дело «Об учреждении
Бутурлинского комитета 2-го апреля» (1-я экспед., д. 149).
230
ных событиях на Западе. По его мнению, внутреннее положение
в России было крайне напряжённым. Он утверждал, что Нико-
лая I его приближённые обманывают, так как в народе неспо-
койно и наблюдается явное брожение среди «разжившихся ме-
щан, ремесленников, фабричных и главным образом расколь-
ников». Васильев указывал, что народ волновали в течение ряда
лет «надеждою уничтожить помещиков (т. е. отменить крепост-
ное право. — А. Н.), а теперь самым неосторожным, самым не-
внимательным к духу народа объяснением передают ему сведе-
ния о происшествиях в Париже». Русские газеты, подчёркивал
автор записки, читаются именно народом («высшие классы пред-
почитают иностранные издания»), а в газетах сообщаются све-
дения, крайне опасные для «внутреннего спокойствия» ’.
Та же мысль ещё раз была подчёркнута и в заключительном
протоколе Меншиковского комитета, когда 29 марта он подво-
дил итоги своей деятельности по ревизии русской периодики.
Комитет счёл необходимым особо указать цензорам, что, разре-
шая для опубликования ту или иную статью, следует прежде
всего учитывать круг читателей данного издания. В протоколе
сказано:
«Например, из иностранных газет, пропущенных цензурою, перешло в
газеты русские известие о тайном обществе, составившемся в Париже до
февральской революции. В иностранных газетах, доступных небольшому
числу читателей, известие это могло быть в числе других пропущено, но в
русских оно было неуместно, не представляя ничего исторического, поучи-
тельного, но знакомя низший полуграмотный класс читателей с понятиями
о тайных обществах и их организацией».
Отсюда комитет делал заключение, что разрешение цензурой
статьи для одного издания не даёт права другому печатному
органу на простую перепечатку «вследствие различия самого
класса читателей того или другого издания»1 2 (курсив мой. —
А. Н.).
Боязнь распространения через печать массовой политической
информации в 1848 г. для царского правительства крайне ха-
рактерна. Она ясно выражена в деятельности и постоянного чрез-
вычайного цензурного комитета — Бутурлинского. Пристально
следил Бутурлинский комитет в 1848 г. и за непериодическими
изданиями, предназначенными для народного чтения. На его
заседании 3 июня признана была безусловно вредной вышедшая
в Москве дешёвая книга «для низшего класса», где проводилась
мысль о незаслуженности богатства, получаемого по наследству,
и о несправедливости материальных лишений и бедности для
способных людей. В протоколе комитета от 25 июня решено было
подвергать цензуре издававшиеся тогда в значительном коли-
честве лубочные картинки, ч рассчитанные на вкусы массового
1 Архив III отделения, 1 экспед., 1848, д. 51, ч. 4, л. 13—24 об.
2 Подлинник последнего протокола заседаний Меншиковского комитета
был передан в III отделение и хранится в д, 25, ч. 2, за 1848 г. по 1-й экспе-
диции, л. 107—130 об.
231
покупателя. Несколько позднее, в конце 1848 г., комитет обратил
внимание на издание в Москве сборника народных песен, где
между прочим был напечатан распространённый стихотворный
текст, озаглавленный «Кузнецы» («Богач золотом гордится и не
терпит бедняка, а бедняк день-ночь трудится из насущного
куска. Тук, тук! В десять рук приударим, братцы, вдруг!»
и т. д.). В протоколе сказано:
«Кроме того, что стихи сии выражают и нелепую мысль и совершенно
несвойственное народному нашему характеру чувство, комитет находит, что
изъявление подобных понятий, как могущих возбудить неприязненное и даже
завистливое чувство в низшем классе к людям более значительным, ни в
коем случае нельзя дозволять к печати, а тем менее следовало пропускать
приведённую песню в книжке, а именно для низшего сословия предназначен-
ную; почему и полагал бы предоставить министру народного просвещения
(обычная цензура была ему непосредственно подчинена. — А. Н.) сделать
рассматривающему её цензору соответствующее вразумление» (курсив
мой. — А. Н.).
Это решение Николай I нашёл «совершенно справедливым» *.
Как видим, высшие цензурные инстанции, учреждённые в
1848 г. и действовавшие от лица самого Николая I (помимо
существовавших тогда органов обычной цензуры, ведомствен-
ной цензуры и общего политического надзора за печатью, осу-
ществлявшегося III отделением), постоянно держали в поле
своего зрения массовые печатные издания, несомненно отражая
серьёзные опасения со стороны царского правительства подъёма
народного освободительного движения и в России.
Царизм оказывал в 1848 г. на печать ничем не прикрытое
грубое административное давление в широких масштабах. Уже
Меншиковский комитет на первом же своём заседании (4 марта)
принял решение вызвать в III отделение всех редакторов сто-
личных газет и журналов для строгого предупреждения об их
личной ответственности за политическое направление их изда-
ний. Согласившись с этой мерой, Николай I по настоянию
гр. Орлова осуществление её возложил на Меншиковский коми-
тет. Председатель комитета А. С. Меншиков об этом в своем
дневнике писал: «Поручение это возложено на мой комитет.
Причиною того гр. Орлов, который не хотел принять на свою
часть этого поручения и с таким сердцем, что государь ему
уступил» 1 2. Начальник III отделения и шеф корпуса жандармов
гр. Орлов в эти дни, видимо, считал себя переобременённым
множеством нахлынувших на него дел и явно нервничал.
Для более сильного впечатления вначале предполагалось
редакторов вызвать к Меншикову поздно ночью. В черновом
проекте Приглашения их в Адмиралтейство было сказано: «Для
выслушания высочайшего повеления, состоявшегося по особо
1 Архив III отделения — «Журналы и доклады комитета, высочайше
учреждённого во 2-й день апреля 1848 г.».
2 Шильдер Н., Император Николай I, т. II, Приложения, СПБ 1903,
стр. 634.
232
НОНЫ, Ml/
Sl,l.
Кеши; eissii) /i:rii>si,cesir'sis'/s's
,C24t', У/~ e^o i&etfSt'M*'', <rt'fctsn.fysbi.', in/OiA.t
^'^ЛХЛ1>^1 ЦОШМШ/ ЧЛ/..- Qiyylnr..'s.<S^lsSy ХышгЛ/.
y&i&b&xttj Л -Наши.
/ЛЫПЯ' -//ИСЧ /Ж ^’Ht^MUsUl/: erX'l
^цЗ/ЛПе/'/Г/Ч/^/Ч sc. j./^irSJSJ^SSSll> ^ir-
„Ubfa аилтл/л/ /ч^^-^мЛ ^1/и*таШ
Текст первоначального проекта приглашения редакторов столичных
газет в ^чрезвычайный цензурный комитет под председательством
А. С. Меншикова.
(Архив III отделения, 1848 г., — „Дело о рассмотрении в особом комитете действий цензуры
периодических изданий").
высочайше учреждённому комитету, редактор журнала г-н. ...
приглашается в комитет сей сего 11 марта, в четверг, в 12'/г ча-
сов пополуночи». Затем слово «пополуночи» подчёркнуто, на по-
лях поставлен вопросительный и два восклицательных знака и
написано — «после переменено: в час пополудни» ‘.
Собравшимся 11 марта редакторам на очередном заседании
комитета был зачитан текст «внушения», в котором от имени
самого Николая I указывалось на недопустимость в периодиче-
ских изданиях «политических намёков» на действия царской
администрации, распространяющих «идеи и выражения, против-
ные нравственности и общественному порядку». Затем редакто-
рам объявлялось, что «долг их не только отклонять все статьи
предосудительного направления, но содействовать своими жур-
налами правительству в охранении публики от заражения
идеями, вредными нравственности и общественному порядку».
В заключении текста говорилось:
'Архив III отделения, 1-я экспед., 1848 — «Дело о рассмотрении в осо-
бом комитете действий цензуры периодических изданий».
233
«Его императорское величество повелел предупредить редакторов, что
за всякое дурное нaпpaвлteниe статей их журналов, хотя бы оно выразилось
косвенными намёками, они лично подвергнутся строгой ответственности, не-
зависимо от ответственности цензуры» 1 11 (курсив мой. — А. Н.).
Такова была первая знаменательная встреча представителей
русской прессы с первым чрезвычайным комитетом по делам
печати, учреждённым в 1848 г. Над ними нависла серьёзная
угроза беспощадной расправы со стороны карательных органов
царизма даже за малейший намёк на отклонение от «охранитель-
ного» политического курса Николая I.
Ясно, что особенно сильные удары правительственной реак-
ции в области печати были направлены на прогрессивные издания
того времени — на «Современник» и на «Отечественные записки».
Тот же Меншиковский комитет в своих итоговых выводах
(см. протокол заседания от 2*9 марта 1848 г.) признал оба эти
журнала наиболее «неблагонадёжными». В «Современнике» им
была особо отмечена статья Белинского (№ 1 за 1848 г.), где
определение слова «прогресс» в общем контексте выходило, по
мнению комитета, за пределы литературной сферы. Затем отме-
чалось, что в журнале имеются и другие статьи, хотя и менее
резкие, «но сомнительного направления». Отзыв об «Отечествен-
ных записках» был значительно подробнее. В начале его да-
вался ряд выписок из текста журнала, возбудивших подозрение
членов комитета, и среди них выделялся отрывок из статьи об
иностранной литературе (№ 1 за 1848 г.), где «изложены раз-
ные философские догматы, описано направление истории
Луи Блана и истории французской революции, с присоединением
мыслей редактора, что реформы общественные требуют содей-
ствия масс, что переворот является в будущем как натуральная
развязка и необходимый результат». Особо же недопустимой
признавалась повесть Салтыкова «Запутанное дело».
Комитет при этом указывал, что при известности «Отече-
ственных записок» публике (отмечался тираж журнала, превы-
шавший то/гда 4 тыс. экземпляров) закрытие его нежелательно,
так как это не только нанесёт ущерб подписчикам, но и при-
влечёт внимание к вышедшим книгам издания. Поэтому предла-
галось вызвать обоих редакторов этих журналов для особо
строгого предупреждения, пригрозив при повторении публикации
чего-либо «предосудительного» или «двусмысленного» отстране-
нием от редакторства и строгим взысканием.
Как видим, Меншиковский комитет в первую очередь обру-
шился на два наиболее передовых журнала того времени —
руководители их должны были быть впредь крайне осторожны,
так как их органы взяты были на особое подозрение.
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848,— «Дело о рассмотрении в осо-
бом комитете действий цензуры периодических изданий», протокол комитета о г
11 марта 1848 г.
234
Среди первых жертв
«цензурного террора» в
1848 г. оказались писа-
тели— молодой М. Е.
Салтыков и В. И. Даль.
Повесть Салтыкова «За-
путанное дело», как уже
сказано, обратила на
себя особое внимание
Меншиковского коми-
тета. В ней изобра-
жалась тяжёлая судьба
одного молодого чело-
века из ^мелкопоместных
дворян, неудачно пытав-
шегося найти себе служ-
бу в Петербурге и умер-
шего в крайней нищете.
Наиболее подозритель-
ным комитету показа-
лось то место повести,
где описывался пред-
смертный сон её ге-
роя. Ему приснилась
грандиозная пирамида,
составленная из живых
людей. В нижних ее яру-
сах от давящего на них
гнёта люди почти уже
утратили человеческое
подобие и среди них
он увидел самого себя
М. Е. Салтыков-Щедрин (1860).
и своих знакомых. И чем выше стояли люди в этой пирамиде, тем
внешний облик их становился лучше. Ознакомившись с этим
произведением, члены комитета пришли к заключению, «что
в этом сне нельзя не видеть дерзкого умысла — изобразить
в аллегорической форме Россию и что о повести Салтыкова
должно быть внесено в изготовленный доклад о вредных напра-
влениях журналов» *.
В фондах III отделения сохранилось дело «Об отправлении
титулярного советника Салтыкова на службу в Вятку». В нём
имеется справка, что повесть «Запутанное дело» сочинил Ми-
хаил Евграфович Салтыков, «служащий в канцелярии военного
министра и квартирующий в 1-м квартале 2-й Адмиралтейской
части в доме Жадимеровского, ^около Конюшенного моста». Там
же подшит отзыв о Салтыкове военного министра Чернышёва:
1 «Русская старина», 1899, октябрь, стр. 15—17.
235
«Титулярный советник Салтыков, в противность существующих узаконе-
ний, позволил себе помещать в периодических изданиях литературные свои
произведения без дозволения и ведома начальства, Bi том числе и две повести
под заглавием «Противоречия» и «Запутанное дело». По рассмотрении оказа-
лось, что как самое содержание, так и всё изложение сих повестей обнаружи-
вают вредный образ мыслей и пагубное стремление к распространению идей,
потрясших уже всю Западную Европу и ниспровергших власти и обществен-
ное спокойствие» >.
Быструю расправу с М. Е. Салтыковым описывает в своём
дневнике чиновник особых поручений при военном министре
Н. В. Кукольник, который был назначен делопроизводителем
следственной комиссии, образованной по этому делу министром
Чернышёвым.
«21 апреля. Среда. Ночью. Неприятная история. Получил от Н. Н.
(Анненков—директор канцелярии военного министра) экстренную записку.
Приказано арестовать чиновника Салтыкова за какое-то сочинение, напечатан-
ное без ведома начальства, в котором сказалось вредное направление и
стремление к распространению революционных идей, потрясших всю Зап.
Европу. Это слова государя князю Чернышёву, который ничего подобного
не подозревал у себя в канцелярии. Князь требует к себе зайти в 12 ча-
сов. ,.»
«22 апреля. Четверг... Был у князя, ужасно возмущён, взбешен; гово-
рит, дам я ему проповедывать, в солдаты да иа Кавказ упеку. Назначает
следственную комиссию, а меня делопроизводителем.,.»
«23 апреля. Пятница. Прочёл «Запутанное дело»; тоже и «Противоречия»
просмотрел; в этой ровно ничего. А в «Запутанном деле» заметно некоторое
увлечение коммунистическими и западными революционными идеями. Но
тоже нивесть как страшно. С летами взгляд может отрезвиться. Но виден
несомненный талант».
«25 апреля. Воскресенье. Князь Чернышёв неумолим... Разгневан на
следственную комиссию. G заключением её ие согласен: не допускает сни-
схождения. В солдаты, однако, не разжалуют, но доложит сегодня госу-
дарю об увольнении из канцелярии и о высылке иа службу в Вятку. Мне при-
казано заготовить в этом смысле бумагу в форме письма шефу жандармов
гр. Орлову» 3.
Как известно, М. Е. Салтыков 28 апреля 1848 г. в админи-
стративном порядке был выслан в Вятку.
В том же году серьёзные неприятности имел В. И. Даль в
связи с опубликованной им в журнале «Москвитянин» (№ 10)
повестью «Ворожейка». Даль в этой повести обмолвился фразой,
что потерпевшие от воровки «заявили начальству — тем, разу-
меется, дело кончилось». Даже такая мелочь привлекла внима-
ние членов Бутурлинского Комитета и о ней было доложено
Николаю I. Приведённое выражение писателя сочли за намёк
на бездействие властей и усмотрели нарушение им категориче-
ского запрещения критиковать правительственные учреждения.
В протоколе комитета от 19 сентября 1848 г. (№ 32) было ука-
зано, что нет оснований обвинять служащего в министерстве
внутренних дел статского советника Даля в политической небла-
гонадёжности (отмечалось «одно увлечение к неуместной
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 169.
2 «Литературное наследство», т. 13/14, М. 1934, стр. 489—490.
236
остроте»), но вместе с тем предлагалось автору Сделать замеча-
ние, а цензору — строгое замечание. Николай I откликнулся на
это решение комитета такой резолюцией:
«Справедливо, а г. Далю сделать строгий выговор, ибо ежели подобное
не дозволяется никому, то лицу должностному и в таком месте службы ещё
менее простительно» К
К 1848 г. относится и введение систематического секрет-
ного полицейского надзора за теми литераторами, сочинения
которых не были пропущены цензурой. Этот вопрос предвари-
тельно обсуждался Бутурлиным совместно с Орловым и 6 мая
последний представил Николаю I докладную записку, где излагал
мнение председателя комитета от 2 апреля следующим образом:
«.. .принимая во внимание, что действия цензоров ограничиваются един-
ственно тем, что они возвращают писателям преступные сочинения или уни-
чтожают в них некоторые места, а сами писатели остаются не только без
взыскания, но даже в неизвестности правительству, тогда как многие из
иих в сочинениях своих обнаруживают самый вредный образ мыслей, пола-
гает, что было бы полезно, дабы цензоры те из запрещённых ими сочинений,
которые доказывают в писателе особенно вредное в политическом или нрав-
ственном отношении направление, представляли негласным образом в III от-
деление собственной е. и. в. канцелярии с тем, чтобы последнее, смотря по
обстоятельствам, или принимало меры к предупреждению вреда, могущего
происходить от такого писателя, или учреждало за ним наблюдение».
Предложение Орлова было Николаем I одобрено, и уже
10 мая 1848 г. из III отделения министру Уварову, ведавшему
цензурой, было направлено соответствующее секретное отно-
шение 1 2.
Само собой разумеется, что в 1848 г. был крайне усилен
контроль правительственных чиновников за привозившейся в
Россию заграничной литературой. Уже 14 марта особым указом
при рижской почтовой конторе была утверждена должность
цензора иностранных газет и журналов 3 (такие цензоры на пе-
тербургском почтамте имелись и раньше). А 20 мая последовал
указ об организации в Риге же временного цензурного коми-
тета 4. Для ограничения поступления в Россию книг и журналов
из Западной Европы с 14 июня 1848 г. введена была на них
повышенная пошлина: 5 коп. сер. с каждого тома и 5 коп. сер.
с 1 фунта веса периодических изданий; помимо того, за романы
и повести взимался Дополнительный сбор в 5 коп. сер.5.
Перечисленные меры уже очень скоро должны были при-
вести к заметному снижению привоза в Россию заграничных
изданий и вызвали резкое сокращение книжной торговли в та-
1 Архив III отделения — «Журналы и доклады Комитета, высочайше
учреждённого во 2-й день апреля 1848 года».
2 Там же, 1-я экспед., Доклады 1848 г., т. I, л. 105—106.
3 ПСЗ, второе издание, т. XXIII, № 22 090.
4 Т а м ж е, № 22 280.
s Т а м ж е, № 22 367.
237
ких местах, как Прибалтика. В корреспонденции из Риги от
1 июня 1848 г., напечатанной в № 165 «Allgemeine Zeitufng»,
сообщалось:
«Все вопиют против этого варварства; но мы жалуемся на ограниченный
взгляд государственных мужей, которые думают, что можно отражать мысли
посредством таможни, и не понимают, что превратные распоряжения, подоб-
ные приведённым, останавливают развитие образованности, но в то же время
нисколько не удержат могущий родиться дух свободы».
Усиление реакции в 1848 г. в области просвещения вытекало
из общего политического курса Николая I и серьёзно тревожило
многих современников. Узнав о начале революционных событий
во Франции, (С. М. Соловьёв сразу сказал: «Нам, русским учё-
ным, достанется за эту революцию!» '1
Крайне насторожённое отношение в правительственных сфе-
рах к высшей и средней школе замечалось с первых дней после
получения сообщений о революционных переворотах в Западной
Европе. П. А. Валуев, записывая 16 марта 1848 г. в дневнике
свежие столичные впечатления, отметил: «Д. П. Бутурлин, на-
пример, советует закрыть все университеты и гимназии»1 2.
В «Записках» барона Корфа, тоже применительно к весне 1848 г.,
даже говорилось следующее: «В училищах появились разные
партии, между ними и партия красных, мечтавших о республике
даже и для России, но тут расправа была не трудна» 3. Разу-
меется, Корф здесь преувеличивал — ни о каких «партиях»
тогда в России не могло быть и речи, равно как сомнительно
его упоминание о республиканском заговоре «партии красных».
Но такое мнение в кругах сановной бюрократии об «училищах»
для тех напряжённых месяцев весьма характерно.
За поведением профессуры и студенчества сразу же был уси-
лен административно-полицейский надзор. В частности прави-
тельство обращало особое внимание на столичных студентов,
уроженцев западных губерний и поляков, а также на поведе-
ние учащейся молодёжи в пограничных районах. Уже в начале
апреля до III отделения дошли слухи о стремлении поляков,
обучавшихся в Петербургском университете, уехать на родину.
В ответ на посланный об этом запрос, Мусин-Пушкин 15 апреля
сообщал, что все студенты — «уроженцы Польши» налицо и го-
товятся к экзаменам; он заверял, что дошедшее до гр. Орлова
известие «неосновательно» 4. В пограничных губерниях, в связи
с массовым нелегальным уходом за границу польской моло-
дёжи, за учащимися было установлено крайне тщательное на-
блюдение. Известно, например, что после побега за рубеж трёх
гимназистов, в г. Кременец в середине апреля 1848 г. жандар-
мами был произведён повальный обыск в общежитии 154 уче-
1 «Записки С. М. Соловьёва», П. б. г., стр. 115.
2 «Русская старина», 1891, апрель, стр. 172.
3 Там же, 1900, март, стр. 561.
4 Архив III отделения, 1-я,экспед., 1848, д. 51, ч. 1, л. 30—30 об.
238
Пиков местной гймназйи Стеснительный режим для студентов
был введён в 1848 г. и во внутренних губерниях. Б. Н. Чичерин,
обучавшийся тогда в Московском университете, об этом прямо
говорит в своих воспоминаниях:
«В университете установился совершенно новый строй. Прежняя свобода
исчезла. Студентам запрещено было ходить в кондитерские читать газеты» 1 2.
Широкий поход на университеты и среднюю школу Николай I,
как увидим, начал в следующем, 1849 году. Но усиление реакции
в области науки и просвещения ясно наметилось уже с первой
половины 1848 года. Решающее влияние в данном случае имело
напряжённое внутреннее положение в стране, которым опреде-
лялась целая система чрезвычайных реакционных мероприятий
царизма, направленных на укрепление самодержавно-крепостни-
ческого режима.
При проведении жёсткого курса борьбы с революционным
движением Николай I пересмотрел состав своих полномочных
представителей на местах и признал необходимым возглавить
административный аппарат в центральном московском районе и
в Прибалтике новыми доверенными лицами. Уже вейной 1848 г.
он решил назначить начальником московского генерал-губерна-
торства старого служаку, бывшего министра внутренних дел
А. А. Закревского и поручил управление прибалтийскими губер-
ниями А. А. Суворову. Подлинный смысл этих новых: назначе-
ний сразу же получил яркую оценку современников.
Б. Н. Чичерин в своих воспоминаниях пишет про Закревского:
«В 1848 году (он) явился в Москву настоящим типом николаевского гене-
рала, олицетворением всей наглости грубой, невежественной и ничем не сдер-
жанной власти. Он хотел, чтобы всё перед ним трепетало... Закревский всюду
видел злоумышленников; в особенности либералы были предметом зоркого
наблюдения; шпионство было организовано в обширных размерах. Из не-
давно опубликованных официальных его донесений видно, что он против са-
мых невинных лиц ставил отметку: «готовый на всё» 3.
Исключительное доверие в 1848—1849 гг. царя к этому гру-
бому бюрократу весьма показательно. Именно на таких заведо-
мых реакционеров опирался тогда Николай I, предоставляя им
чрезвычайные полномочия. Характерно, например, что на основа-
нии специальных царских указов весной же 1848 г. Закревский
получил по должности исключительные привилегии 4. Неудиви-
тельно, что в Москве он держал себя как полновластный вре-
менщик.
Сложная обстановка в Прибалтике требовала более тонкой
политики лавирования. При укреплении там администрации Ни-
колай I остановил свой выбор на хитром и беспринципном карье-
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 6, л. 46—46 об.
2 «Воспоминания Б. Н. Чичерина. Москва сороковых годов», М. 1929,
стр. 81.
3 Т а м же, стр. 78—79.
4 ПСЗ, второе издание, т. XXIII, № 22 293, 22 329.
239
ристе Суворове. Подлинные намерения царизма при этом тоже
были быстро разгаданы современниками. С их разоблачениями
в марте 1848 г. выступила немецкая газета «Aljgemejn.e Zeitung»,
напечатавшая на эту тему специальную корреспонденцию из
Риги (см. выше, стр. 144—145). Суворов, как увидим, действи-
тельно получил специальные указания, в которых учитывались
местные условия классовых и национальных противоречий в При-
балтике.
Положение в западных национальных окраинах России в наи-
большей степени страшило как самого Николая, так и его
доверенных сановников. Киевский военный генерал-губернатор
Бибиков, сообщая в особо секретном порядке подчинённым ему
губернаторам слух о революционном перевороте в Париже (он
узнал об этом 26 февраля 1848 г. через банкиров г. Бердичева),
предписывал, «чтобы они, сохраняя его до получения официаль-
ных предписаний в совершенной тайне, приняли бы все меры
осторожности, строжайшего надзора и наблюдения в политиче-
ском отношении, в ожидании тех распоряжений, которые после-
дуют по сему предмету» 1 (курсив мой. — А. Н.). Распоряжения
по этому случаю не замедлили последовать, и во всех западных
окраинах введён был исключительно суровый режим админи-
стративно-полицейских и военных репрессий.
Передвигая войска в Царство Польское и в другие погранич-
ные местности, Николай I оставлял большие гарнизоны в круп-
ных административных центрах Прибалтики, Литвы, Белоруссии
и Украины. В приведённых выше выдержках из его переписки с
Паскевичем ясно видно, что эти воинские части предназначались
для подавления там массового революционного движения. При
этом особенно подчёркивалась необходимость действовать реши-
тельно, используя войска в широких масштабах, не колеблясь
применять оружие.
Наряду с этим в начале марта были приняты меры для широ-
кого изъятия у местного населения не только огнестрельного,
но и холодного оружия. Об этом в «Allgemeine Zeitung» (№ 90)
было помещено сообщение с силезско-польской границы, поме-
ченное 18 марта 1848 г.:
«В Царстве Польском отобрано оружие у всех, имевших особенное дозво-
ление пользоваться им, а также истребованы все ножи длиннее '/< локтя.
Сверх того все кузнецы обязаны присягой не изготовлять ни ножей, ни копьев,
могущих служить к вооружению» 2.
Эта мера распространена была вскоре на все пограничные
районы, в связи с чем в III отделении заведено особое дело «Об
отобрании оружия и пороха у жителей западных губерний» 3.
Обыски при этом приняли поголовный характер, что крайне тре-
вожило и возбуждало жителей 4.
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 337, ч. 1, л. 27—27 об.
2 Там ж е, ч. 6, л. 21.
3 Там же, д, 212.
4 Т а м ж е, д. 51, ч. 6, л. 18—20. ,. , . ..
240
Однако все эти мероприятия царским властям на Местах ка-
зались недостаточными. Военный генерал-губернатор Литвы
Маркович уже к 20 марта на свой страх и риск предписал губер-
наторам подведомственных ему губерний «возобновить все те
меры предосторожности, какие приняты были в 1846 году (в свя-
зи с Краковским восстанием. — А. Н.), усилив наблюдение мест-
ных полицейских властей вообще за духом жителей и обратив
в особенности внимание на лиц подозрительных»1 (курсив
мой. — А. Н.).
Действия Мирковича вполне отвечали намерениям Николая I,
который как раз накануне дал приказ о введении в Виленской,
Гродненской, Ковенской, Минской, Киевской, Подольской и Во-
лынской губерниях ещё более сурового «положения 1831 года».
(На следующий день, 20 марта 1848 г. оно было распространено
на Новороссийский край и Бессарабию.)
Этот документ содержал развёрнутую программу действий
для высшей администрации на местах и является не только луч-
шей иллюстрацией острой ситуации, сложившейся в западных
губерниях весной 1848 г., но и ярким показателем того чрезвы-
чайного режима, при помощи которого Николай I боролся с на-
растанием революционного движения в России. Вот главные
пункты этого положения:
«По поводу возникших в сопредельных империи нашей державах —
Австрии и Пруссии беспорядков и мятежей, стремящихся к ниспровержению
законных властей и всякого (1? — А. Н.) общественного устройства, на слу-
чай, если бы, сверх ожидания нашего, кто-либо из обывателей вверенного
вам края обнаружил действия, противные долгу присяги и совести, предо-
ставляем вам принимать все необходимые к охранению общественной
безопасности меры, не испрашивая на то особых разрешений и, признавая
нужным облечь вас властью отдельного корпусного командира, в военное
время присвоенною, уполномочиваем вас: 1) Применяясь к утверждённым нами
17 июля 1831 г. правилам для следственных комиссий, кои учреждены были
во вверенных вам губерниях по делам виновных в мятеже того года, раз-
делять и ныне тех лиц, кои бы на новое злоумышление противу правитель-
ства покуситься дерзнули, на три разряда. В первый долженствуют быть по-
мещены предводители бунта; во второй — участвовавшие в действиях про-
тив войск н вообще против законной власти, а в третий — подписавшие воз-
мутительные акты, хотя деятельного и непосредственного участия в. оном не
принимавшие. 2) Лиц, ко всем этим разрядам причисленных по степени уча-
стия их преступных замыслов, предавать военному суду, на правилах Поле-
вого уголовного уложения. 3) Судебные приговоры над мятежниками пер-
вого разряда, т. е. зачинщиками и предводителями буита, не представляя
на утверждение наше, окончательно конфирмировать вам самим и приводить
в исполнение силою настоящего нашего повеления, руководствуясь статья-
ми 595 и 596 книги 1 Военного уголовного устава;..1 2 6) Вместе с преданием
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 51, ч. 5, Д. 3—3 об.
2 Для большей ясности приводим текст упомянутых статей:
Ст. 595: «Явное неповиновение или бунт жителей мест и областей,
армиею занимаемых, истребление её продовольствия и всякое злонамерен-
ное препятствие её движению и успехам наказывается смертью».
Ст. 596: «Склонение к бунту и неповиновению жителей земель, армиею
занимаемых, хотя бы и ие произвело возмущения, наказывается смертью»
(Свод военных постановлений, часть V, Устав военно-уголовный).
16 Россия в 1848 г.
241
суду лиц, К упомянутым трем разрядам отнесённых, в То же время имения,
принадлежащие всем им, подвергать секвестру, а преступников первых двух
разрядов и немедленной конфискации... 8) Если бы в пределах вверенных вам
губерний появились заграничные эмиссары, то тех из них, которые будут
взяты с оружием в руках, судить по Полевому уголовному уложению и су-
дебные приговоры о них представлять на окончательное утверждение глав-
нокомандующего действующею армией и приводить в исполнение по его
предписаниям... 9) Наконец, что касается до тех лиц, кои хотя и не будут изо-
бличены участниками в мятеже, но навлекут на себя подозрение образом
мыслей или какими-либо непозволительными сношениями, то вы не оста-
вите принять зависящие от вас меры к учреждению строгого над ними над-
зора, к отнятию от них всех способов к дальнейшим во вред правитель-
ству действиям» '.
Как видим, царь наделял представителей власти на местах
огромными полномочиями для немедленной расправы с ожидав-
шейся им революционной вспышкой. Детальность этого распоря-
жения и суровость предписанных репрессий не оставляют сомне-
ния в том, что сам Николай дальнейшее нарастание революцион-
ного движения в западных районах считал более чем вероятным.
К начальным словам документа о якобы малой возможности
такого поворота событий следует поэтому относиться лишь как
к проявлению официального оптимизма.
Используя свои широкие полномочия, военные генерал-губер-
наторы на территориях перечисленных выше губерний беспо-
щадно подавляли разрозненные вспышки крестьянских волне-
ний 1 2, революционные выступления ремесленников и разночин-
ной интеллигенции3 и польское освободительное движение,
ослабленное обострением коренных классовых противоречий
между крестьянами и помещиками.
Тех же целей, примерно такими же способами добивалось
царское правительство и в Прибалтике. Туда тоже были двинуты
войска, и Николай в письмах Паскевичу особенно упорно, как
мы видели, напоминал, что «этот угол» должен быть прочно за-
нят кру/пными войсковыми соединениями. Дополнительно он
намеревался сразу после открытия навигации послать в Либаву
ещё и балтийский военный флот.
«Положение 1831 года» на Рижское генерал-губернаторство
распространено не было. Николай не сделал этого, видимо, по-
тому, что весьма скоро увидел в остзейских немцах надёжную
опору самодержавия. Нелишне напомнить цитированное выше
обращение зарубежного общества «Германия» к курляндскому
дворянству,, в котором подчёркивалось преобладание среди мест-
ных дворян немцев, в результате чего «дворянство стоит за Рос-
сию, как скоро она польстит ему».
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 214.
2 Там же, д. ПО — «О волнении помещичьих крестьян в Западных
губерниях по случаю введения инвентарных правил».
3 Там же, 1849, д. 119 — «О заговоре, составленном в Вильно реме-
сленниками и др. лицами к восстанию для освобождения литовских губер-
ний от России». \
242
В 1848 г. царизм здесь, бесспорно, твёрдо опирался на ост-
зейских помещиков, которые со-своей стороны видели в нём
защитника их классовых интересов и были кровно заинтересо-
ваны в сохранении самодержавного режима. Вероятнее всего
в этой ориентации на немецкую часть населения Прибалтики и
заключалась главная директива царя новому риекскому генерал-
губернатору — Суворову.
Находившийся тогда на службе в Риге Ю. Ф. Самарин с воз-
мущением писал в апреле 1848 г. Погодину, что Суворов демон-
стративно подчёркивал своё расположение к немцам с первых
же дней вступления в свою новую должность:
«На границе Рижского уезда он был встречен орднунгс-рихтером, или
капитаном-исправником, который начал рапортовать ему по-русски, но князь
Суворов прервал его упрёком: зачем он не говорит с ним на своём родном
наречии» *.
Далее Самарин приводит ещё более интересный факт:
«В одном из первых разговоров своих по приезде в Ригу, князь Суво-
ров в порыве откровенности сказал: «Признаюсь, не понимаю, к чему эта
заботливость о православии, о распространении здесь русской народности.
Остзейцы преданы государю — к чему же более?»1 2 (курсив мой. — А. И.).
За этими словами сановного бюрократа легко угадывается
директива, полученная им от самого царя.
Личное расположение Николая Павловича к Суворову в риж-
ский период его деятельности подчёркивает в своих «Записках»
и сенатор К. Н. Лебедев:
«Много рассмотрел дел Остзейского края и странное получилось впе-
чатление. Князь человек общественный (т. е. светский.—А. Н.), делами не
занимается, законов не знает, подчиняется влиянию первого докладчика и
готов делать всё, опираясь на любовь государя... Он поддерживает местные
права, вовсе не имея о Них точного понятия» 3. <
Итак, первый этап борьбы Николая I с революцией (при-
мерно до середины 1848 г.) характеризуется в первую очередь
исключительно жестокими контрреволюционными репрессиями
внутри страны. Мобилизовав весь громоздкий административно-
полицейский аппарат и огромную военную силу, при помощи
совершенно исключительных репрессивных мероприятий, царю
удалось сохранить самодержавно-крепостнический строй в России
в самый грозный для европейских феодальных монархий момент.
Разгоравшиеся очаги освободительного крестьянского движения
в западных губерниях, представлявшего для царизма наиболь-
шую опасность, были изолированы и задавлены.
После всего сказанного несколько в ином виде рисуются и
военно-дипломатические мероприятия Николая I на протяжении
первой половины 1848 г. Специальное исследование внешней по-
1 Барсуков Н., Жизнь и труды М. П. Погодина, да. 10, СПБ 1896,
стр. 32.
2 Т а м же, стр. 36—37. ’
3 «Русский архив», 1888, да. 4, стр. 617.
243
Литики царизма в период революции 1848 г. выходит за пределы,
намеченные для данной работы. Вопрос этот до сих пор моно-
графически изучен совершенно недостаточно, требует огромной
подготовительной работы над почти необработанными архив-
ными фондами по истории международных отношений за первую
половину XIX века и должен составить сюжет, может быть, не
одного капитального исследования *. В данном случае военно-
дипломатические выступления Николая I затрагиваются лишь в
аспекте их связи с внутренней его политикой того времени. Для
такой более общей постановки вопроса даже опубликованных
материалов вполне достаточно.
После первых же известий о падении Июльской монархии Ни-
колай I начал лихорадочно готовиться к переводу своей армии
на военное положение. «У нас приготовления к войне идут с не-
имоверной деятельностью. Всё кипит», читаем в «Дневнике» Кон-
стантина (запись от 23 февраля). И уже на следующий день,
т. е. во вторник 24 февраля, Николаем был подписан указ о мо-
билизации (начало текста его приведено выше, стр. 69). На осно-
вании этого указа военный 'министр должен был немедленно
приступить к формированию резервных воинских частей, призвав
для этого на действительную службу всех рядовых солдат из
бессрочных и годовых отпусков 1 2.
Через пять дней последовал новый указ «О призыве на
службу некоторой части бессрочно-отпускных нижних чинов мор-
ского ведомства». Срок окончания сбора указывался такой же,
как и для призыва в армию— 1 апреля 1848 г.3.
Таким образом, уже в феврале 1848 г. Николай I приступил
к широкой мобилизации и армии и флота. Любопытно, что вто-
рой указ не распространялся на Черноморский флот. На этом
этапе развития европейских революционных событий Николаю
Павловичу ещё неясен был их дальнейший ход, а в своих агрес-
сивных тогда военных планах для военных эскадр Чёрного моря
он места не находил. Указ о призыве бессрочно-отпускных «ниж-
них чинов» Черноморского флота последовал лишь 18 апреля
1848 г., когда было предписано вызвать на действительную
службу матросов, приписанных к Николаевскому, Севастополь-
скому и Дунайским портам 4. Военный флот на южных морях
решено было привести в боевую готовность, несомненно, в связи
1 Среди немногочисленной литературы по этому вопросу могут быть ука-
заны: работа Р. Авербух, Царская интервенция в борьбе с венгерской
революцией, М. 1935; соответствующие разделы в «Истории дипломатии»,
т. 1, М. 1941; экскурсы в монографии академика Е. В. Т а р л е, Крымская
война, т. I, М.—Л. 1944. См. также Ф. М а р т е н с, Собрание трактатов и кон-
венций, т. IV, СПБ 1878; т. VIII, СПБ 1888; т. XII, СПБ 1898, и т. XV, СПБ 1909;
«Красный архив», 1931, № 4—5 (т. 47—48), и 1938, № 4—5 (т. 89—90).
2 ПСЗ, второе издание, т. XXIII, № 22 017.
3 Т а м ж е, № 22 031.
4 Т а м ж е, № 22 195.
244
с развитием революционного движения у юго-западных рубежей
России, в частности в Дунайских княжествах. Возможные ослож-
нения при этом русско-турецких отношений указанную меру де-
лали необходимой.
При проведении широкой мобилизации Николай I, видимо,
скоро столкнулся с нехваткой командного состава. Указ 24 фев-
раля призывал на действительную службу только «нижних чи-
нов», но по архивным материалам видно, что в марте по этому
призыву должны были явиться и офицеры. Вскоре, однако, вы-
яснилось, что списочный состав запасных офицеров николаевской
армии не соответствует действительности. По донесениям с мест
из ряда губерний отмечалась сравнительно полная явка по при-
зыву рядовых солдат и совершенно неудовлетворительная явка
офицеров. Многие из них просто не явились, а другие ограничи-
лись письменными сообщениями, что прибудут в свои части на
марше. Особенно колоритно донесение об этом из Московской
губернии. Сообщая в III отделение о ходе призыва, жандармский
полковник Верстовский 20 марта 1848 г. писал из Москвы:
«На счёт отпускных офицеров заметно, что они особенно большею частью
люди с состоянием, находясь в отпуску для одного лишь мундира, а семей-
ные по домашним обстоятельствам обленились, отстали от подвижности и
потому не с большим желанием собираются на пункты назначения. Этот
слух основывается ещё на том, что иные сожалеют, что не успели выйти в
отставку»1 (курсив мой. — А. Н.).
Для пополнения командного состава армии правительство
было вынуждено уже в начале лета произвести ускоренный вы-
пуск офицеров из военных училищ — к 1 июня 1848 г. Весьма
показательно, что в торжественном обращении к выпускникам
священник Н. Рождественский прямо призывал их к борьбе «со
смутами». Не менее характерно и то, что текст этого обращения
был напечатан в «Журнале для чтения воспитанникам военно-
учебных заведений» (№ 289 за 1848 г.). К ускоренным выпускам
из военных школ на протяжении 1848—1849 гг. Николай I при-
бегал неоднократно. Видимо, накануне венгерского похода при
одном из таких выпусков начальник штаба Я. И. Ростовцев про-
изнёс «воинственную речь», которую закончил так:
«Враги закона и порядка восстали на австрийского императора. Честь и
благоразумие обязуют нашего государя братски помочь австрийцам и про-
учить бунтовщиков по-нашему, по-русски»1 2.
Массовые переброски войск в западные губернии, в Царство
Польское и в пограничные районы производились в течение всей
весны 1848 г. В начале марта Николай I располагал на западной
границе очень небольшими военными силами. Сообщая 2 марта
Паскевичу о просьбе прусского короля демонстративно сосредо-
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 67, л. 34 об. — 35.
2 «Русский вестник», 1887, кн. IX, стр. 254.
‘ 245
точить на Познанской границе русские войска он уполномочи-
вал своего главнокомандующего передвинуть к этой части гра-
ницы всего лишь «бригаду или что удобно будет»
Явная нехватка численности армии, несомненно, имела место
и в середине марта. 15 числа Николай в очередном письме Пас-
кевичу, обсуждая передвижку войск, ведёт счёт отдельным пол-
кам и принимает во внимание только что ещё намеченные к
отправке из внутренних губерний резервные батальоны:
«Полагаю, что в нынешних обстоятельствах очень нужно быть осторож-
ными в Самогиции и хорошо будет там иметь один казачий полк. Вероятно,
ты скоро потребуешь передвижения второго корпуса к себе в Царство.
Тогда придётся, думаю я, первый корпус передвинуть на Литву, на место
второго, кроме занятия крепостей по Двине; резервные батальоны, которые
формированы, послать полагаю скоро»2,
Следует подчеркнуть, что такими скромными военными ресур-
сами Николай I располагал у западных границ именно в тот
момент, когда опубликовал свой знаменитый манифест 14 марта.
Кстати сказать, об этом манифесте он извещал Паскевича именно
в том же письме.
В марте 1848 г. основную часть своей полевой армии Нико-
лай I передвигал к границам Германии. Территория Восточной
Пруссии, вдававшаяся глубоким клином между Царством Поль-
ским и Прибалтикой, граничившая и с Литвой, имела решающее
стратегическое значение при любом варианте возможных воен-
ных действий у западных границ. К тому же, именно в марте из
северо-западных окраин России поступали в Петербург наиболее
тревожные сведения о крестьянских волнениях. Не меньшее зна-
чение имела и территория Царства Польского. Сконцентрирован-
ные на ней войска обеспечивали царизму широкую манёврен-
ность в случае военного столкновения и с Пруссией и с Австрией.
Кроме того, в Познани накапливались силы польских эмигран-
тов, которые считались тогда особенно опасными. Наконец, в
самом Царстве Польском в первые месяцы 1848 г. положение
было крайне напряжённое, и Николай стремился по возможности
быстро заполнить его войсками. На австрийской границе в марте
обстановка казалась ему не столь угрожающей, и в юго-запад-
ные пограничные местности направлялся всего лишь один корпус.
Что именно таков был план Николая, свидетельствует его
письмо Паскевичу от 16 марта 1848 г., в котором даётся ясная
картина расположения наличных тогда войск вдоль всей евро-
пейской границы и намечавшиеся передвижки их в ближайшем
будущем. Николай писал:
«Чтобы освободить часть второго корпуса от дальних гарнизонов, я се-
годня же велел перевести 2-ю гренадерскую дивизию в Динабург; а лейб-
1 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1899,
стр. 198.
8 Там же, стр. 204,
246
гвардии казачий полк посылаю тоже занять от Динабурга шоссе до Ковно,
дабы обеспечить сообщение до прихода донских полков.
Затем полагал бы полезным, дав первому корпусу привести себя в воен-
ное положение, не теряя времени сменить второй корпус в его теперешнем
расположении, кроме Динабурга и Риги, где резервные батальоны.
Тогда тебе притянуть весь второй корпус к себе и будешь иметь тогда
второй и третий корпуса у себя в Польше, и бригаду 2-й дивизии, которую
уже взял, первый корпус будет занимать Литву, а четвертый корпус — Во-
лынь и границу Подолии. Между тем гренадеры пойдут к Пскову и Двине,
а резервные батальоны будут подходить к своим гарнизонам: к Риге, Дииа-
бургу, Вильне, Гродие, Бобруйску, Бресту и Киеву'. Кажется мне этого до-
вольно».
Далее в письме по пунктам указывается Паскевичу, что пред-
стоит сделать в ближайшее время:
«1. Привести армию в военное во всём положение—строго наблю-
дать, чтобы всё было исправно исполнено 1 2.
2. Сформировать 1-ю линию резерв,—это идёт быстро и с большим
утешительным усердием.
3. Приводить крепости в оборонительное положение, включая провиант
и прочие потребности, и ознакомить начальников и гарнизоны с их обязан-
ностями в обороне 3.
4. Считаю очень полезным подумать о мостах на Висле и может быть
в Варшаве перевести мост под цитадель.
5. По приведении войск в военное положение, перевести их на те места,
где мы их поставить должны, то-есть, первый корпус двинуть вправо в
Литву, на смену второго, присоединив его кавалерийскую дивизию, 2-ю кава-
лерийскую дивизию к её корпусу там, где он будет, и подвинуть 3-й резерв-
ный кавалерийский корпус в Малороссию.
6. Наконец, привести 1-ю линию резервов на назначенные им места.
7. Гренадерского корпуса голова следует иа Двину, а его лёгкая дивизия
и гвардейские казаки за Двину в Вилькомир и окрестности 4.
8. Казаки с Дона идут и к 5 июня будут 7 полков у тебя, а пять за ними
при резервах 5 6. Вот что предстоит исполнить. Другого ничего» в.
1 Пометка Паскевича: «Пришли».
2 «Дать предписание NB». (Это, как. и следующие три подстрочных при-
мечания, тоже принадлежит Паскевичу. — А. Н.).
3 «Отвечать насчёт хлебов крепостных».
4 «Проверить».
5 «Что значит — «у тебя». Предложить куда как кого направить. Сколь-
ко мне кажется, то геи.-губ. Марковичу два полка для его четырёх губерний,
ген. Бибикову для трёх губерний два Нолка. Остаётся 8 полков, из которых
3 полка в Царство, а 5 полков оставить в последние 4-й или I-й кавалерий-
ской дивизии, ибо места очистятся».
6 Военно-исторический архив. Папка № 5 343, л. 75—80. Цитирую по
работе Р. Авербух, Царская интервенция в борьбе с венгерской револю-
цией, М. 1935, Приложения, стр. 305—307. Р. Авербух датирует эта письмо
июлем 1849 г., ссылаясь на публикацию Щербатова. Это явная ошибка.
У Щербатова письмо датировано 16 марта 1848 г., что подтверждается ря-
дом соображений. По всему контексту данное письмо является продолже-
нием письма от 15 марта 1848 г. В нём прямо указывается, что прихода дон-
ских казаков следует ожидать 5 июня (не в 1850 же году?). Там же гово-
рится ещё только о намерении Николая послать в Либаву военную эскадру.
Упоминание в письме о крестьянских волнениях в Прибалтике характерно
также именно для марта 1848 г. Наконец, Авербух в тексте своей работы
все распоряжения Николая I в этом письме относит к мероприятиям, кото-
рые он проводил сразу же после падения Июльской монархии во Франции
(см. стр. 33).
247
Приведённая выписка подтверждает прежде всего полную
неподготовленность царизма к сколько-нибудь широким актив-
ным военным операциям на западной границе даже спустя
месяц йосле начала европейской революции: войска туда ещё
только начинали прибывать, на военное положение не были пе-
реведены, далеко ещё не заняли намеченных для них позиций,
а основные резервы ожидались в сравнительно отдалённом бу-
дущем (донские казаки лишь к лету). Затем, совершенно оче-
видно главное внимание царского правительства к положению
на границе с Пруссией; в направлении её предполагалось сосре-
доточить большую часть армии — три корпуса из четырёх, кото-
рыми тогда мог располагать Паскевич.
Наконец, в директиве Николая I явно подразумевалось, что
значительная часть мобилизованной военной силы должна быть
использована в качестве полицейской силы как раз в тех местно-
стях, где намечался подъём крестьянского движения. В этом был
смысл его указаний на непрерывное замещение в Литве уходив-
ших в Царство Польское войск новыми частями. Те же цели
преследовало расположение резервных батальонов в крупнейших
городах Литвы, Белоруссии и Украины. Паскевич в пометках на
этом письме царя указывал на необходимость специально выде-
лить три казачьих полка в непосредственное распоряжение Мир-
ковича, военного генерал-губернатора так называемых «литов-
ских» губерний, и двух полков в распоряжение военного Генерал-
губернатора Киевского округа — Бибикова.
Спустя примерно две недели Николай 1 начал проявлять
большее внимание к усилению своих сил и на австрийской гра-
нице. К тому времени центр тяжести крестьянского движения
из Прибалтики и Литвы стал перемещаться в юго-западные
украинские губернии. Кроме того, после разгрома пруссаками
поляков в Познани главным очагом формирования польских от-
рядов сделалась Австро-Венгрия, в частности Галиция, и допол-
нительно к этому началось освободительное движение в Дунай-
ских княжествах. Уже 6 апреля Николай известил Паскевича о
своём приказе расположить 15-ю дивизию в Бессарабии и
20 числа того же месяца предлагал ему готовить там оператив-
ную группировку войск под командованием Герштенцвейга *.
Совершенно естественно, что при затянувшейся мобилизации
Николай и в марте, и в апреле не имел никакой реальной воз-
можности предпринимать каких-либо крупных военных операций
за пределами России. В то время собиравшихся к западной гра-
нице войск, не обеспеченных резервами, хватало лишь для заня-
тия Царства Польского и других пограничных территорий, при
помощи чего удалось там приостановить развитие революцион-
ного движения. Но их было совершенно недостаточно для осу-
1 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1899,
стр. 215 и 218.
248
ществления интервенции даже в «сопредельных» странах, охва-
ченных революцией.
Военная неподготовленность царизма и необходимость дер-
жать наличные войска для выполнения фактически полицейских
функций на огромных территориях (Прибалтика, Царство Поль-
ское, Литва, часть Белоруссии и Украины) — всё это заставило
Николая I не только отказаться от агрессивных планов немед-
ленной борьбы с европейской революцией, но и принудило его
занять на ряд месяцев выжидательно-оборонительную позицию.
Относящиеся к первой половине 1848 г. письма царя Паске-
вичу буквально пестрят такими выражениями: «покуда не с кем
драться» (письмо 10/Ш), «про войну ничего нового не знаю»
(L5/III), «войны... теперь не предвижу» (16/Ш), «войны ещё
нельзя предвидеть» (22/Ш), «нет вероятия покуда к войне»
(29/Ш), «не вижу ещё повода к войне» (20/IV), «покуда нам
должно выжидать... Бог укажет, что далее нам возможно»
(10/V) 1 и т. д.
Это свидетельствует, что весной 1848 г. Николай I отнюдь не
стремился брать на себя инициативу военного конфликта с За-
падом. Подчас он не скрывал перед Паскевичем своего желания,
чтобы в те месяцы дело не дошло до столкн|овения с соседними
державами. В письме от 30 марта, сообщив, что от прусского
короля с курьером получены вести «самые положительные»
(«они отнюдь не хотят войны с нами»), царь в тот момент несом-
ненно искренно добавлял:
«Радуюсь сему, желаю верить, — но буду вооружаться попрежнему, ибо
не полагаюсь на эти уверения»1 2 (курсив мой. — А. Н.).
В приведенных словах, при всей постоянности агрессивных,
контрреволюционных настроений Николая I, явно угадывается
его стремление уклониться в тот момент от военного столкно-
вения. Здесь ясно видна плохо скрытая боязнь активного высту-
пления против царской России революционной Европы, которое
тогда безусловно представляло для царизма серьезную опасность.
Всё это приводит к выводу, что при сложившихся весной
1848 г. обстоятельствах (в первую очередь в самой России) Ни-
колай Павлович действительно боялся нападения со стороны
Пруссии, Австрии и даже Франции. Для доказательства этого
достаточно обратиться к той же переписке его с Паскевичем, где
царь высказывал свои затаённые мысли с несомненной откровен-
ностью.
Уже 13 марта, т. е. в тот день, когда Николай I подписал
свой воинственный «манифест 14 марта», он советовал фельдмар-
шалу:
«Нё мешало бы подумать привести Ивангород (одна нз важнейших опор-
ных крепостей, расположенная на Висле, к k>.-k>.-Bi. от Варшавы, в 80 км от
1 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1899,
стр. 201, 204, 207, 209, 212, 218, 222—223.
2 Т а м ж е, стр. 213.
249
австрийской и в 180 км от прусской границ.—А. Н.) во временное оборо-
нительное положение и сделать полевыми укреплениями тет-де-пон».
А через день, в письме от 15 марта, сообщив об издании
манифеста, он давал такие же указания о'всех крепостях («Не
пора ли приводить крепости в оборонительное положение? В та-
ком случае надо Брест палисидировать») и дальше писал:
«Впрочем, хлопот в самой Германии столько, во Франции всё в таком
положении, что не могу понять, чтоб им достало сил на какое-либо предприя-
тие против нас» 1 (курсив мой. — А. Н.).
Это рассуждение, разумеется, отнюдь не свидетельствовало
об уверенности Николая, что опасности наступательной револю-
ционной войны со стороны Запада не существует. Возвращаясь к
тому же вопросу через две недели, он серьёзно предупреждал
29 марта своего главнокомандующего о необходимости обеспе-
чить крепости «всеми запасами» и добавлял при этом:
«Поздно будет о сем думать, когда неприятель будет на носу и хотя нет
вероятия покуда к войне, но быть готовыми ко всему требует строгая осто-
рожность» 1 2.
И уже никакого сомнения в этом не оставляет директивная
записка Николая I, составленная им 29 апреля и пересланная
Паскевичу спустя два месяца, при письме от 29 июня 1848 г.
В этом документе царь писал о возможности разрыва с Пруссией
(в связи с ультимативным требованием царя об отводе прусских
войск из Ютландии, занятой ими во время происходившего
в 1848 г. прусско-датского военного конфликта. — А. Н.), но при
этом указывал: «Мы не должны искать завоеваний, но ограни-
читься действиями, которые бы только усилили наше оборони-
тельное положение». Развивая далее вероятный, по его мнению,
ход военных действий, он предусматривал оборонительную так-
тику русских армий и допускал вторжение «неприятеля» в пре-
делы России:
«При оборонительной войне, по всем вероятиям, ежели не будем иметь
успеха с самого начала действий разбитием неприятеля, значительный отпор
наш будет на берегах Вислы. (Забота о приведении в полную готовность
крепостей при таком варианте войны, конечно, была совершенно Оправ-
дана.—А. Н.) Но когда разрыв с Пруссией откроет нам свободу действий,
часть невыгод нашего географического расположения может быть исправлена
немедленным занятием восточной Пруссии по Вислу» 3 (курсив везде мой. —
А. Н.).
Очень характерно упоминание здесь о «невыгоде географиче-
ского расположения», которое становится понятным лишь в том
случае, если инициатива военных операций принадлежит против-
нику. Следовательно, даже в конце апреля 1848 г., предъявляя
Пруссии ультиматум, Николай Павлович далеко не был уверен
1 Щербатов, Генерал-фельдмаршал книзь Паскевич, кн. VI, СПБ 1899,
стр. 203 и 204—205.
2 Т а м же, стр. 212.
3 Т а м же, стр. 231—232.
250
в военном превосходстве имеющихся у него тогда армий над си-
лами возможного противника.
Как же примиряется эта оборонительная позиция Николая I
по отношению к соседним революционным странам весной 1848 г.
с воинственными репликами царя в тех же самых письмах
к Паскевичу? Такие реплики действительно имели место одновре-
менно со всеми приведёнными выше высказываниями царя. Они
встречаются и в первых письмах к Паскевичу в Варшаву (см. вы-
ше, стр. 209), их можно найти в переписке и за вторую половину
марта, и в апреле, и в мае.
Однако при несомненной агрессивности они выражались во
всех без исключения случаях в условной форме и ни разу не
дают основания считать, что Николай имел тогда готовый и
обеспеченный достаточными военными ресурсами агрессивный
план действий, который мог быть осуществлён немедленно.
В этих случаях скорее проявлялись, конечно, неизменные
контрреволюционные настроения самого Николая I, непре-
рывно мечтавЩего о подавлении европейской революций. Но они
шли вразрез с его вынужденной обстоятельствами тактикой вы-
жидания более благоприятного момента для осуществления
интервенции, тактикй, характерной на протяжении всего первого
полугодия 1848 г.
Отмеченное противоречие между широкими интервенционист-
скими намерениями Николая I в 1848 г. и очень ограниченными
его реальными возможностями для активных военных действий
весной этого года наложило ясный отпечаток и на дипломатиче-
ские выступления царизма в первые месяцы после крушения
феодальных монархий в Европе.
Это столкновение агрессивной генеральной линии царя по
отношению к европейской революции с вынужденной (силою об-
стоятельств, от него не зависящих) его позицией наблюдателя
нараставших революционных событий за рубежом, к тому же
крайне озабоченного их предупреждением внутри России, сказа-
лось, как мы видели, и на содержании первой широкой прави-
тельственной декларации в 1848 г. — на манифесте 14 марта.
Манифест царя, содержавший неловкую фразу о борьбе с
«врагами», «где бы они ни предстали», принят был и в России, и
за границей как открытый вызов революции на Западе, за кото-
рым Неминуемо должна была последовать война. Корф в своих
«Записках» откровенно признавался:
«Манифест 14 марта не способствовал к успокоению умов. Одни видели
в нём воззвание к войне, следственно начало войны, другие — начало беспо-
койств и смут уже и внутри самой России, многие же признавали его во вся-
ком случае преждевременным» ’.
1 «Русская старина», 1900, март, стр. 56S.
251
Не менее тягостное впечатление от манифеста создалось и за
рубежом. Иностранная печать не без основания усматривала в
этой декларации царя провозглашение похода на Запад. Многие
западноевропейские газеты открыто писали о неизбежности близ-
кого военного столкновения революционной Европы с царской
Россией. Последняя была провозглашена агрессором, единствен-
ным оплотом феодального режима в Европе, что вызвало волну
негодования в революционных странах и широкую кампанию за
выступление против царизма общим фронтом,.
Оценивая последствия одиозного дипломатического демарша
Николая, В. И. Панаев прямо указывал, что этот грозный мани-
фест произвёл на Западе «самое неприятное и враждебное для
нас впечатление»:
«Думаю, что государь поступил бы осмотрительнее, если бы вместо барона
Корфа потребовал к себе старика князя Волконского. Может быть тогда
манифест этот остался бы неизданным, и мы имели бы менее врагов за гра-
ницей» 1 (курсив мой. — А. И.).
Как видим, Николай Павлович «высказался» (выражение
Корфа)’ весьма неудачно и крайне несвоевременно. Он восстано-
вил против себя общественное мнение почти всех стран в Запад-
ной Европе в наиболее опасный для себя момент. На такой
эффект своего выступления он явно не рассчитывал и поставил
себя не только в затруднительное, по, как мы уже знаем, в очень
рискованное положение. Военный конфликт с революционной
Европой в тот момент был чреват для царизма большой опас-
ностью.
Дипломатический провал Николая был столь очевиден, что
канцлеру Нессельроде пришлось уже 20 марта опубликовать
к манифесту официальные комментарии. Он разъяснял, что мани-
фест де является ответом на враждебные выпады в Западной
Европе против царской России (о мотивах мобилизации, упомя-
нутых в приказе от 24 февраля, при этом благоразумно умалчи-
валось), и заверял, что «ни в Германии, ни во Франции Россия
не намерена вмешиваться в правительственные преобразования,
которые уже совершились или же могли бы ещё последовать.
Россия не помышляет о нападении: она желает мира, нужного
ей, чтобы спокойно заниматься постепенным развитием вну-
треннего своего благосостояния» 1 2.
Выступление Нессельроде, разумеется, не могло улучшить
создавшееся' положение. Уж слишком разителен был контраст
между воинственным жестом царя и миролюбивыми заверениями
его канцлера. Последним никто серьёзно не верил ни в России,
ни за рубежом. Поступавшие в течение марта и апреля на имя
1 Шильдер Н., Император Николай I, Примечания и приложения
по 2-му тому, стр. 629.
2 Эти комментарии были уже 20 марта напечатаны в ряде столичных
газет: «Русский инвалид», № 64; «С.-Петербургские ведомости», № 65; «Се-
верная пчела», Ns 64; «Ведомости московской городской полиции», № 67 и т. д.
232
Николая из разных губерний верноподданнические адреса дво-
рян обычно содержали полное одобрение мыслям, выраженным
в манифесте. А в специальной статье «Калужских губернских
ведомостей», посвящённой царскому выступлению и опублико-
ванной уже после разъяснений Нессельроде (№ 15), имелась
откровенная фраза о развевающемся над Парижем русском зна-
мени.
Весьма примечательно, что когда экземпляр данной статьи
был представлен Николаю, он на нём написал: «Прекрасно», и
разрешил статью перепечатать в «Русском инвалиде» *, где она
и появилась 7 апреля 1848 г. (№ 78). Российский самодержец
дезавуировал таким образом официальные миролюбивые заве-
рения своего собственного министра иностранных дел. Появление
подобной статьи в официальной столичной газете не могло, разу-
меется, способствовать исправлению грубой неловкости, допу-
щенной изданием манифеста 14 марта. Кстати сказать, в своих
последующих публичных декларациях по внешнеполитическим
вопросам Николай I не раз демонстративно ссылался на свой
первый мартовский манифест.
После неудачи первого дебюта царское правительство до се-
редины' лета 1848 г. воздерживалось от широких выступлений на
международной арене. На протяжении ряда месяцев Николай I
ограничивался активной поддержкой контрреволюционных сил в
Европе при помощи своих частных писем и путём текущих дипло-
матических сношений через русских представителей ва грани-
цей. Лишь в исключительных случаях он рисковал оказывать
прямое давление на политику соседних стран, охваченных рево-
люцией.
Очень характерно, например, его вмешательство в конфликт
между Пруссией и Данией. Как известно, начавшиеся в 1848 г.
волнения в датских герцогствах Шлезвиг и Гольштейн сопро-
вождались вступлением туда 25 марта ст. ст. прусских войск.
Опасаясь усиления Пруссии и заинтересованный в беспрепят-
ственном судоходстве через датские проливы, Николай I горел
желанием оказать помощь «законному» королю Дании. Но в на-
чале апреля он не решался выступить против Пруссии в оди-
ночку:
«Датские эпизоды постыдны для Пруссии, — писал ои 9 апреля Паске-
вичу, — но помочь датчанам мне мудрено; разве вместе с Англией, которая,
кажется, хочет быть нейтральной» 1 2 (курсив мой.—А. Н.).
Лишь в конце апреля, найдя союзника в этом вопросе в лйце
Швеции, НикЬлай I предъявил Пруссии ультимативные требо-
вания о выводе её войск из оккупированной пруссаками Ютлан-
дии. Шведы перебросили на помощь королю Дании 15 тыс.
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1848, д. 25, ч. 4, л. 32.
2 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1899,
стр. 217.
253
войска, а царь направил к ее берегам свою эскадру. В послед-
них числах апреля Николай начал также сосредоточивать на
прусской границе кавалерийскую дивизию:
«Сие необходимо, — говорится в его письме Паскевичу от 28 апреля
1848 г., — дабы в случае войны мы могли наводнить восточную Пруссию
кавалерией, дабы не дать им очнуться и собраться»1.
В начале мая создалась в связи с этим крайне напряжённая
обстановка. Из дневника великого князя Константина Николае-
вича мы узнаём (запись 7 мая 1848 г.):
«Теперь со дня на день ожидают из Берлина ответа, который должен
решить судьбу мира, война или мир. Пруссаки в своей безрассудной войне
с Данией не удовольствовались вмешательством в неправое дело бунтовщи-
ков и предателей. Оии вошли и в самую Ютлаидию и стоят перед островом
Фюнен. Дания к нам обращалась несколько раз с просьбой о помощи. Мы
и объявили пруссакам, что ежели они тотчас не выведут своих войск из
Ютландии, мы входим сами в прусские владения; стало быть, из этого воз-
горится общая европейская война» 1 2.
Но война, как мы знаем, не «возгорелась». Пруссия выпол-
нила ультимативные требования и отвала свои войска из Ютлан-
дии, на что Николай I, видимо, и рассчитывал. Предпринятый им
до середины 1848 г. первый серьёзный демарш прежде всего был
рассчитан на запугивание Пруссии. Явный намёк на это мы на-
ходим в позднейших письмах царя Паскевичу, когда он после
срыва датско-прусских переговоров по вине Дании 7 июня 1848 г.
писал:
«Датское дело снова запуталось от несчастного недоразумения и, право,
не знаю чем кончится; стращать же опять не могу, ибо не хочу быть ком-
прометированным бестолковостью датчан» 3 (курсив мой. — А. И.).
Следовательно, этот единственный случай, когда Николай I
на протяжении всей весны 1848 г. выступал с открытым вмеша-
тельством в дела государств революционной Европы, в действи-
тельности был связан с минимальным риском для царской Рос-
сии военного конфликта. Неслучайно военная помощь его Дании
на деле свелась лишь к демонстративному походу русской
эскадры. А разработанный тогда на всякий случай план мало-
вероятной войны с Пруссией в упомянутой записке Николая I
от 29 апреля совсем не был рассчитан, как мы знаем, на быстрый
успех., Недаром о существовании этого плана царь уведомил
своего главнокома|ндующего лишь через два месяца.
Итак, основной чертой политического курса Николая I на
первом этапе — весной 1848 г. являлись суровые репрессии для
1 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1899,
стр. 219.
2 ЦГИА, фонд 661, Диевиик вел. кн. Константина Николаевича, л. 47 об.
3 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1899,
стр. 226. i- • .
254
подавления наметившегося подъема революционного движения
внутри России. Безусловно агрессивные контрреволюционные
внешнеполитические выступления его в эти месяцы в значитель-
ной степени ограничивались напряжённым внутренним положе-
нием в самой империи.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
АКТИВИЗАЦИЯ ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ НИКОЛАЯ I
С СЕРЕДИНЫ 1848 г.
Существенно в иных условиях Николай I проводил свой
контрреволюционный политический курс со второй половины
1848 г.
В Западной Европе после июньских дней усиливалась реак-
ция. Во Франции господствовала «партия порядка», нашедшая
вождя в лице палача парижских пролетариев генерала Кавень-
яка, и подготовлялось торжество диктатуры Луи Бонапарта.
В германских государствах и в Австрии в результате разгрома
разрозненных рабочих восстаний (в Берлине, во Франкфурте,
в Вене и т. д.) приходили к власти реакционные министерства.
В России, одновременно с усилением международной контрре-
волюции, укреплялись позиции царизма. Николаю I удалось пода-
вить очаги разгоревшегося весной крестьянского движения в за-
падных генерал-губернаторствах. При помощи невиданного по-
лицейского террора он приостановил развитие революционного
движения среди городских масс. Опираясь на войска и применяя
положение чрезвычайной охраны, он предотвратил восстание в
национальных окраинах, назревавшее весной в первую очередь
в Царстве Польском.
Ко всему этому Николай I имел время, чтобы отмобилизовать
свою армию. Теперь он располагал значительной военной силой,
собранной на западной границе и обеспеченной резервами. Ле-
том 1848 г. была объявлена очередная мобилизация, вторично
пополнившая живую силу армии. В изданном по этому случаю
манифесте и этот призыв на действительную службу связы-
вался с политическими событиями в Западной Европе. Напомнив,
что население об этих событиях было извещено манифестом
14 марта и что в этой связи был проведён призыв бессрочно-
отпускных (в действительности, как известно, манифест Ммар^а
был опубликован через две с лишком недели после указа воен-
ному министру о первой мобилизации), Николай теперь с удо-
влетворением заявлял:
«Учреждение сие... (т. е. мобилизация. — А. Н.) предоставило возмож-
ность, при совершении столь необычных событий, привести военные силы
наши в состояние, соответствующее настоящим обстоятельствам и достоин-
ству империи»। I
1 ПСЗ, второе издание, т. XXIII, № 22 447.
255
По этому манифесту в губерниях «восточной полосы» пред-
писывалось представить по 7 рекрут с 1 000 душ. Одновременно
изданный указ устанавливал норму этого призыва для однодвор-
цев и граждан «западных» губерний в 10 рекрут с 1 000 душ '.
В военном отношении силы Николая 1 летом 1848 г. были
несравнимы с теми, которыми он располагал в марте — апреле
того же года. Теперь он имел готовой к активным боевым дей-
ствиям по крайней мере 250-тысячную армию; сосредоточенную
на границах Пруссии и Австрии. Только во втором и третьем
корпусах в конце августа насчитывалось почти 140 тыс. войска,
и 23 августа царь сообщал Паскевичу, что намерен их держать
«в полном военном положении» до тех пор, «покуда Европа не
утихнет» 1 2. В письме к прусскому королю ещё 3/15 июля 1848 г.
Николай I писал даже, что успел мобилизовать армию в 420 тыс.
человек, при резерве в 100 тыс. человек3. К тому же следует
иметь в виду, что полевые войска тогда уже были свободны от
функций по охране внутреннего «порядка» в западных губер-
ниях. Для карательных экзекуций в помощь местной полиции
достаточно было укомплектованных резервных частей.
Помимо увеличения численности войск, Николай I успел за
это время кое-что предпринять и для улучшения их вооружения.
Он уже тогда стал отдавать себе отчёт в отсталости военной тех-
ники царской России сравнительно с государствами Западной
Европы и с очевидной озабоченностью 11 июля 1848 г. предупре-
ждал Паскевича: «Нельзя тоже терять нам из виду, что мы одни
остались с кремневыми ружьями и драться будем (запомним это
категорическое утверждение. — А. Н.) с войсками, кои все имеют
ружья ударные, и потому вся выгода в сем отношении будет на
стороне противника». В заключение Николай с сокрушением кон-
статировал: «Скоро переменить ружья не можем»4 (курсив
мой.— Л. Н.).
Особым указом 5 марта 1848 г. в стрелковых батальонах
вместо круглых были введены остроконечные пули (цилиндро-
конические), что улучшило дальнобойность и меткость стрель-
бы 5. Эта новинка военной техники была впервые с успехом при-
менена во время прусско-датской войны и получила быстрое рас-
пространение во воёх странах 6.
Принимались усиленные меры и по введению в стрелковых
батальонах усовершенствованных ружей. В конце мая 1848 г. на-
резными штуцерами было вооружено в четырнадцати гвардей-
1 ПСЗ, второе издание, т. XXIII, № 22 449.
2 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1889,
стр. 248.
3 Мартенс Ф., Собрание трактатов и конвенций, т. VIII, СПБ 1899,
стр. 374.
4 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1899,
стр. 248.
5 ПСЗ, второе издание, т. XXIII, № 22 053.
6 Фёдоров В., Эволюция стрелкового оружия, М. 1938, ч. 1, стр. 43.
256
СКйх полках и в образцовом Пехотном 1 180 человек й в шести
егерских полках третьего пехотного корпуса до 600 человек
Дополнительно к этому в сентябре было доставлено из-за гра-
ницы в Варшаву 1 228 так называемых «литтихских» штуцеров
для остальных егерских полков, а в феврале 1849 г. поступила
их ещё одна партия—1 152 ружья1 2. Наконец, к 1848 г. отно-
сится введение в русской армии штуцеров Гартунга3, которые
изготовлялись в России путём переделки драгунских ружей (в ка-
нале ствола их разделывались два нареза), что дало возмож-
ность сравнительна дешёвым способом обеспечить нарезным ору-
жием значительно большее количество стрелков 4.
Из всего этого, разумеется, не следует, что летом 1848 г. Ни-
колай I уже избавился от угрожавшей ему опасности револю-
ционного движения внутри России и получил свободу действий
во внешней политике.
Внутреннее положение в стране продолжало оставаться на-
пряжённым. В летние месяцы 1848 г. холерная эпидемия достигла
в России наибольшего размаха, выяснились гибельные послед-
ствия засухи для урожая, пожары приняли грандиозные размеры.
Положение народных масс резко ухудшилось. Начались холер-
ные волнения. Центр крестьянского движения переместился
с лета 1848 г. в центральные и восточные губернии Европей-
ской России. Наблюдался упадок торговли и промышленности.
Сообщая о всех этих затруднениях, царь 21 июня 1848 г. писал
Паскевичу:
«Неурожай угрожает многим губерниям, н наконец пожары поглощают
город за городом и много сёл и деревень; словом, хлопот много»5 (курсив
мой. — А. Н.).
Далеко не всё благополучно обстояло и в армии. Холера
быстро перекинулась из внутренних губерний на западные
районы страны и собранные там огромные массы войск несли от
эпидемии весьма большие потери. Николай I с тревогой писал
1 сентября 1848 г.:
«Крайне меня сокрушает распространение холеры по всей армии и мно-
жество жертв, ею поглощаемых; но будет воля божия»6 (курсив мой. —
А. И.).
Большие трудности имелись и со снабжением армии. Заго-
товки провианта, несмотря на неохотно данное Николаем I раз-
решение прибегнуть к реквизициям, протекали неудовлетвори-
тельно и продовольствие для войск поступало с перебоями.
«Доходят до меня сведения, — извещал царь 24 июля Паскевича, — что
войска в Литве терпят крайний недостаток в приварке, по бедности края;
1 ПСЗ, второе издание, т. XXIII, № 22 310.
® Т а м же, т. XXIII, № 22 600, и т. XXIV, № 22 990.
з Там же, т. XXIII, № 22 310.
4 Фёдоров В., Эволюция стрелкового оружия, М. 1938, ч. 1, стр. 38.
5 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1899,
стр. 229.
6 Т а м ж е, стр. 249.
17 Россия в 1848 г.
257
йадо сему помочь и Жду только йреДс+авлёйия, что Нужно Для сёго» • (Кур-
сив мой. — А. Н.).
Вооружение мобилизованной армии продолжало быть отста-
лым. Основная масса войск имела кремнёвые гладкоствольные
ружья, что, как понимал и Николай, резко снижало их боевую
силу. К (тому же осенью 1848 г. выяснилось низкое качество по-
сылаемой в армию новой артиллерии. Царь об этом с раздраже-
нием писал 22 сентября в Варшаву: «Слышу про ломку новых
мортир и посылаю Г. М. Яфимовича на следствие: или непрости-
тельная оплошность в арсенале, или плутовство. Здесь вся новая
артиллерия в самом отличном виде. Срам!»1 2 (курсив мой.—
А. Н.). Органически свойственные самодержавно-крепостниче-
ской империи Николая I недостатки — неповоротливость громозд-
кого бюрократического аппарата, систематическое казнокрадство
и продажность военных и гражданских чиновников — в 1848 г.
выявились с особенной ясностью.
Итак, внутренняя обстановка в России и летом 1848 г. про-
должала оставаться весьма напряжённой. Однако сравнительнох
с весной острота положения несомненно снизилась. Николаю I
удалось осуществить первоочередную для него задачу — моби-
лизовать все свои силы. Паника в правительственных кругах
постепенно проходила. Укрепляя свой тыл, Николай сумел
подготовить за это время значительную военную силу, рассчиты-
вая на которую начал проводить более агрессивную политику по
отношению к революционным странам Европы. Усиление обще-
европейской реакции создавало для этого благоприятные усло-
вия.
Во второй половине 1848 г. не могло быть уже и речи о полной
изоляции России от Западной Европы. К тому времени не только
были установлены дипломатические отношения с Францией, но
наметилось даже явное сближение между республикой Кавень-
яка и царской монархией. Кроме того, укреплялись политиче-
ские связи и с другими западноевропейскими государствами, в
особенности со Швецией и Данией.
Как известно, несмотря на открытую ненависть Николая I
к республике во Франции и вопреки его предписанию об отзыве
гр. Киселёва из Парижа, франко-русские дипломатичейкие связи
в 1848 г. фактически не прерывались. -
Ещё до получения директив из Петербурга Киселёв решил
покинуть Париж и вернуться в Россию. Но прекращение желез-
нодорожного сообщения во Франции в первые дни революции
вынудило его задержаться. Перебои же в доставке дипломати-
ческой переписки привели к тому, что ответ на свой запрос о
директивах, посланный из Петербурга 3/15 марта, он получил
лишь 13/25 марта.
1 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1899,
сгр. 243.
2 Та м же, стр. 255.
258
За э+и полторы йеДеЛй изменилось Многое. Революция охва-
тила Германию и Австрию, в результате чего отъезд из Франции
по техническим причинам продолжал оставаться неудобоисполни-
мым. К тому же при ближайшем наблюдении для Киселёва стало
очевидным, что временное правительство Ламартина отнюдь не
представляет большой опасности, в то время как его (Киселёва)
пребывание в Париже, в связи с попытками польских эмигрантов
заручиться поддержкой французской республики, может ока-
заться небесполезным. С такого рода объяснениями своей задерж-
ки во Франции он и отослал депешу в Петербург 15 марта (ст. ст.).
Новый тур этой переписки занял тоже примерно т'ри недели —
благожелательный ответ на запрос Киселёва был отослан из
России только 27 марта. А за два дня до того — 25 марта Ки-
селёв на свой страх и риск побывал у Ламартина и был принят
последним «самым любезным образом». Глава республиканского
правительства заверил представителя царской России о своих
миролюбивых планах, пренебрежительно отозвался о польском
движении за независимость и высказал мнение о желательности
союза между Россией и Францией. Вместо разрыва с «очагом»
европейской революции, с ним наметились союзные отношения.
Об этом Киселёв поспешил уведомить своё правительство и до-
полнительно 2/14 апреля отправил сведения о численности и со-
ставе армии возможного союзника России.
Несмотря на очевидный интерес, проявленный в Петербурге
к сообщениям Киселёва (вопрос о союзнике при неопределённом
положении дел в Германии и Австрии Николая Павловича
крайне заботил), ббльшее сближение с Францией, чем устано'-
вление формальных дипломатических отношений, тогда было
невозможно. Царское правительство согласилось принять к себе
представителя временного правительства Французской респу-
блики, но особого доверия к кабинету Ламартина не питало, так
как не верило в его долговечность, рассчитывая на полное пора-
ж,енйе революции.
Еще более близкие отношения сложились у Николая Павло-
вича с правительством Кавеньяка. Сразу же после разгрома
последним июньского восстания царь поспешил передать через
Киселёва фактическому диктатору Франции свои поздравления.
Теперь он мог примириться и с Французской республикой. Сооб-
щая Паскевичу 8 сентября 1848 г. о приезде представителя Ка-
веньяка, Николай писал:
«Приехал от Кавеньяка г. Ле-Фло, говорят, человек очень хороший.
Там покуда дела в строгих руках и повидимому всё в порядке...» 1 (кур-
сив мой. —А. И.).
Николай I видел в режиме Кавеньяка надёжный оплот против
революции. Недаром о возможной победе на президентских выбо-
1 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т, VI, СПБ 1899,
стр. 252.
259
pax Луи Наполеона он писал й конце 1848 г. своему постоянному
корреспонденту в такой форме;
«Кажется, во Франции Луи Наполеон будет президентом; ежели только
держаться будет в политике правил, соблюдавшихся Кавеньяком, — то нам
всё равно и признать его можем»1 (курсив мой.—А. Н.).
Сближение Николая I в 1848 г. со скандинавскими государ-
ствами определялось общим опасением этих стран усиления
Пруссии. Выше было сказано, что во время прусско-датской
войны Швеция и царская Россия выступали согласованно, оказав
прямое давление на Пруссию. Для закрепления тесного контакта
с королевским правительством Швеции, в начале мая 1848 г. Ни-
колай I послал в Стокгольм своего сына Константина. В дневнике
последнего 10 мая записано мнение шведского короля о необхо-
димости совместной борьбы с революцией. Король говорил;
«Сколь теперь полезно и необходимо нам, Северным державам, дер-
жаться в тесном союзе, чтобы, наконец, противупоставить оплот этому
неимоверному излиянию революций, и теперь ещё бестолкового германского
духа, выбравшего в жертву эту несчастную Данию». (И от себя Константин
добавлял: «Он говорил весьма здраво и хорошо, так что это было почти
повторение тех же речей, которые я так часто слышу у нас на дому»1 2 —
курсив мой. — А. Н.).
Международные позиции царизма укреплялись с каждым ме-
сяцем. К лету 1848 г. во взаимоотношениях с рядом государств
Западной Европы Николай I обрёл под ногами твёрдую почву.
А после «июньских дней» он начал уже иронизировать над поло-
жением в отдельных странах, охваченных революцией. Крайне,
например, характерно, что, упоминая в письме Паскевичу 7 июля
о государствах Центральной Европы, царь разрешил себе плос-
кую армейскую остроту:
«Повторяю, теперь мне Германия ничуть не страшна, она слишком жи-
вотом больна. Но положение в Австрии для меня гораздо серьёзнее» 3.
Соотношение в Европе сил революции . и контрреволюции
к середине 1848 г. стало существенно иным, чем; было 3—4 ме-
сяца назад. Предметным доказательством этого для Николая I
явился несколько неожиданный для него самого успех насиль-
ственного подавления русскими войсками! революционного дви-
жения в Дунайских княжествах.
Дунайские княжества (Молдавия и Валахия) номинально
считались турецкими владениями, но в действительности зави-
сели от царской России, которая рассматривала их как плацдарм
своего влияния на Балканах. Начало освободительного движе-
ния в Молдавии и Валахии в 1848 г. относится ещё к марту, но
тогда его удалось подавить. Для наблюдения за положением в
1 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1899,
стр. 265.
2 ЦГИА, фонд 661, Дневник вел. кн. Константина Николаевича, л. 49 об.
3 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1899,
стр. 238.
260
княжествах Николай I направил туда генерала Дюгамеля и в
апреле 1848 г., как уже отмечалось, на всякий случай стал гото-
вить в Бессарабии экспедиционный отряд под командованием
Герштенцвейга. Летом 1848 г. в Валахии снова началось силь-
ное движение за независимость. Объявление там 9/21 июня кон-
ституции сопровождалось бегством русского представителя и
самого господаря Валахии. Дюгамель, имея от Николая I широ-
кие полномочия, приказал Герштенцвейгу вступить в Дунайские
княжества. Русский отряд, численностью в 12 тыс. человек,
16/28 июня перешёл границу, занял Яссы и восстановил в кня-
жествах старый порядок.
Крайне любопытно, что на этот путь открытой интервенции
в июне Николай I вступал с явными колебаниями и опасениями.
Делясь 10 июня по этому поводу своими сомнениями с Паскеви-
чем и упомянув о данном им Дюгамелю разрешении оккупиро-
вать Молдавию, он добавлял: «мне этого очень не хочется». По-
лучив же донесение от Дюгамеля о принятом им решении дви-
нуть отряд Герштенцве'йга за границу, царь 21 июня писал:
«Крайне мне прискорбно, что Дюгамель, испуганный смутами в Валахии,
решился сам от себя предложить Герценцвейгу вступить в Молдавию. Не
убежден я в сей необходимости и опасаюсь больших затруднений-» 1 (курсив
мой. —А. Н.).
Что это было именно так, видно из не оставляющего никакого
сомнения свидетельства самого Дюгамеля. Подробно описывая
этот ответственный момент в своей биографии, Дюгамель прямо
говорит о нерешительности и колебаниях, проявленных тогда
Николаем Павловичем. Прежде всего он подчёркивает широкие
полномочия, 'полученные им для самостоятельных действий в
княжествах:
«Вскоре после моего прибытия в Бухарест, фельдъегерь привёз мне изве-
стие, что отряд войск сосредоточивался в Леове на Пруте под начальством
ген. Герштенцвейга, а в случае, если бы положение дел сделалось серьёзным
и не допускающим отлагательства, мне предоставлялось право пригласить
ген. Герштенцвейга перейти Прут и приступить к военному занятию кня-
жеств».
Указав затем, что ГернГгенцвейг согласился ввести войска
в княжества по его указанию «без всяких затруднений», Дюга-
мель сообщает, что об этом решении он уведомил военного мини-
стра, а «через несколько дней» известил его же о состоявшемся
переходе царских войск через Прут. Таким образом, в Петер-
бург от Дюгамеля поскакали два курьера, один вслед за другим,
И вот, оказывается, что в ответ на сообщение о намерении Дю-
гамеля двинуть корпус Герштенцвейга за границу, Николай Iспеш-
но распорядился приостановить исполнение принятого решения:
1 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскецич, т. VI. СПб 1899,
ртр, 228 и 229, । .
26!
Карикатура на политическое положение европейских стран в период
революции 1848 г.: „Столкновение русского царя с султаном грозит нару-
шить европейское равновесие".
(Литография Шам из французского журнала Charivari, 1848 г.)
«При получении первой из этих депеш, — пишет Дюгамель, — в уме им-
ператора возникли колебания, и к ген. Герштенцвейгу был отправлен
фельдъегерь с приказанием приостановиться военным занятием страны до
новых распоряжений... Вое мои доводы и все мои мольбы остались бес-
плодными: ген. Герштенцвейг упорно стоял на своём и перевёл войска
обратно за Прут...» (курсив мой. — А. И.).
Но тут подоспел новый фельдъегерь из Петербурга, с которым
был послан совершенно противоположный приказ Николая Г.
«Прибыл второй фельдъегерь, наскоро отправленный из Петербурга с
новыми инструкциями, в которых ген. Герштенцвейгу давали знать, что так
как русские войска уже вступили в Молдавию, то они и должны там оста-
ваться. Это был громовой удар для старика, без того обременённого неду-
гами. Вообразив, что он запятнал свою репутацию и впал в немилость у им-
ператора, в припадке отчаяния ои застрелился»'.
Николай видимо опасался международных осложнений в
Связи с этим вопросом. Реставрация старого порядка в Молда-
вии была произведена без согласования с турецким правитель-
ством, которое формально признало введение в княжествах
конституционного строя. Оккупация Молдавии могла вызвать
1 «Русский архив», 1885, кн. 7, стр. 373—376.
262
военный конфликт с Турцией, что в данный момент для царизма
было крайне нежелательно. Кроме того, неясно было, как к
этому отнесётся Англия, ревниво следившая за усилением влия-
ния царской России на Балканах.
Вот почему, продолжая на эту темуjпереписку с Паскевичем,
Николай даже в письме от 5 июля 1848 г. попрежнему был не
уверен в удаче сделанного шага:
«Вполне ценю твоё мнение, что Дюгамель крайне неосторожно по-
ступил, заставив иас перешагнуть границу; ежели действительно турецкий
отряд должен к нам примкнуть, то дело примет несколько лучший оборот;
во всяком случае, укротив мятежи в Молдавии, я хочу воротить войска свои
п ни в каком случае не переходить Серет и вступать в Валахию» 1 (курсив
мой. —А. Н.).
Однако опасения Николая I не оправдались. Английское пра-
вительство в это время было озабочено подъёмом рабочего
движения в самой Англии и обострением положения дел в Ир-
ландии. Недаром, вернувшись в переписке с Пальмерстоном к
вопросу об оккупации царскими войсками Молдавии и Валахии
несколько позднее, Бруннов в письме от 7/19 сентября 1848 г.
защищал курс Николая I на восстановление «законного поряд-
ка» в княжествах ссылкой на то, что те же цели преследовал
и английский кабинет, увеличивая тогда же I число констэблей
только в одном Лондоне н!а 100 тыс. человек и отправляя в Ир-
ландию 50-тысячную! дрмию. Отметив при этом, что султан при-
знал реформы в княжествах под давлением англич'ан, Бруннов
писал о праве царского правительства при таком положении
действовать «не через турок, но для турок и без турок» 1 2.
Кроме того, подавление революционного движения в Ду-
найских княжествах изолировало революционную Венгрию и
укрепляло тем самым положение Австрии, которую Англия рас-
сматривала как своего союзника в борьбе с русским влиянием
на Ближнем Востоке. В силу этого Англия заняла по отноше-
нию к интервенции царизма в княжествах даже благожелатель-
ную позицию. Пальмерстон лишь настаивал, чтобы русское пра-
вительство официально объявило «вступление русских войск в
Дунайские княжества временной мерой, не противоречащей ни
пра/вам султана, ни обязательствам, взятым на себя императо-
ром на основе договоров»3. Позиция Англии учтена была
турецким правительством, принявшим контрреволюционный пе-
реворот в княжествах как совершившийся факт.
Первый шаг по пути к осуществлению широких планов ин-
тервенции для царизма оказался удачным/ В юбилейном отчёте
1 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1899,
стр. 237.
2 М а р т е и с Ф., Собрание трактатов и конвенций, т. ХП, СПБ 1898,
стр. 252.
3 Авербух Р Царская интервенция в борьбе с венгерской револю-
цией, М. 1935, стр < 60.
263
о деятельности министерства иностранных дел к 25-летию цар-
ствования Николая I этот эпизод был описан канцлером Нес-
сельроде уже как заранее обдуманное мероприятие:
«Вы благоразумно избегали возбуждать страсти бесплодными вызовами
(речь идёт как раз о 1848 г. — А. Н.), но в то же время вы действовали энер-
гично всякий раз, как. представлялась к тому возможность, поражая револю-
ционную анархию везде, где ей мог быть нанесён удар. Таким образом, во-
преки желанию Англии, вопреки самой Порте, заблуждавшейся насчёт соб-
ственных интересов, вы подавили силою оружия восстание в Валахии, на-
правленное будто бы против нас, но в действительности угрожавшее безопас-
ности Турецкой империи...»1 (курсив мой. — А. Н.).
Читая подобный документ, трудно даже заподозрить, что это
выступление царского правительства всего лишь за три года до
того возбуждало столь сильное беспокойство царя и доставило
немало хлопот самому Нессельроде.
Первое открытое выступление царизма в 1848 г. против ре-
волюции в других странах последовало сразу же за разгромом
июньского восстания парижских рабочих, после которого контр-
революция усилилась во всей Европе. На царскую Россию,
устоявшую в период крушения других европейских феодальных
монархий, реакционеры соседних стран стали возлагать особые
надежды. Николай Павлович 11 июля 1848 г. об этом сообщал
Паскевичу с очевидным удовольствием: «Король (разумеется
король Пруссий — А. Н.) пишет... что ежели со стороны Гер-
мании ему будет угрожать опасность-, то надеется на нас». По
его словам и Виндишгрец в Австрии «уже предвидит, что Наста-
нет время, когда он прибегнет к нашей помощи» 2. А через 9 дней
он 0 нескрываемой радостью писал: «С Лондоном мы в ладах,
не помешало даже наше вступление в Молдавию» 3.
При новом повороте событий в Европе, сравнительно неболь-
шой и для самого Николая I, как видим, неожиданный успех
контрреволюционного выступления царизма превратил царскую
Россию в активный оплот европейской реакции. Николай I с
этого времени поверил в свои силы и это нашло отражение
в депеше, которую его канцлер 19 июля 1848 г. отправил своим
представителям за границей, с предписанием о её содержании
«довести- до сведения правительств и публики в Европе».
В документе этом было сказано:
«Положение Дунайских княжеств, спокойствию которых угрожало в те-
чение нескольких месяцев буйное меньшинство, вдруг приняло такой сомни-
тельный оборот, что его величество не мог не обратить на то своего внима-
ния. Вам известны происшествия, случившиеся в Валахии: покушение на
Жизнь господаря, отречение и бегство его, учреждение временного прави-
тельства и правила, провозглашённые этою новою властью, возникшею из
Мятежа, вопреки верховной власти, принадлежащей Порте Оттоманской, и в
явное сопротивление покровительству России... В таких обстоятельствах
1 Сборник императорского русского исторического общества, т. 98, 1896.
2 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. У1,СПВ 1899,
стр. 239.
? Там же, стр. 242, ,
264
нам нельзя было колебаться. Порта со своей стороны увидела, что дело идёт
о её существовании. Вследствие сего обе державы, которым на основании
существующих трактатов одним принадлежит право управления бытом этих
двух областей, условились о восстановлении в них порядка, ими установлен-
ного, н для достижения этой цели войска их вступили туда, чтобы действовать
совокупно».
Здесь всё время подчёркивается, что события в княжествах
касались лишь Турции и что вмешательство России произведе-
но в полном согласии с турецким султаном. Но этого мало, в де-
neiiie имеется ещё следующее:'
«Государь император решился на принятие столь важной меры по зре-
лом обсуждении её и не без искреннего сожаления. В нынешнем состоянии
Европы, при теперешнем расположении умов, его величеству гораздо
приятнее было бы не выходить из своего настоящего положения...»
И дальше уже идёт прямое оправдание агрессивной политики
России вопреки дипломатическим уверениям.
«Мы действительно объявляли, что не хотим вмешиваться в различные
изменения, которые соседственные с нами государства желали бы произ-
вести во внутреннем своём устройстве. Но очевидно, что подобное обяза-
тельство может быть применено только к государствам европейским, имею-
щим с нами сношения в качестве равных, независимых владений, в ко-
торых общественное устройство не имеет никакой связи с политическими
трактатами, определяющими их границы. В отношении к этим владениям,
признаёмся, мы не имеем ни права, ни притязания на какое бы то ни было
покровительство или влияние. Другое дело княжества, которые не суть
владения признанные, а просто Провинции, составляющие принадлежность
империи, данники своего государства, управляемые временно князьями, ко-
торых выбор имеет надобность в утверждении и которые •в отношении к
России существуют политически толью в силу трактатов, заключённых
между Портой Оттоманской и нами и не имеющих ни малейшей связи с об-
щими договорами, на которых основано общественное право Европы...»1
(курсив везде мой. — А. Н.).
Словом, Николай I в лице своего министра иностранных дел
разъяснял европейским государствам,, что занятие Дунайских
княжеств, да ещё в полном согласии с Турцией, не есть нару-
шение взятых им на себя ещё в марте обязательств хранись
нейтралитет, й ещё раз подтверждал, что от всякого вмешатель-
ства во внутренние дела самостоятельных европейских держав
Россия воздержится и в будущем. Как известно, это дипломати-
ческое выступление царского правительства получило должную
оценку на страницах «Новой Рейнской газеты».
Маркс и Энгельс в 1848 г. пристально следили за успехами
революционного движения во всех странах Европы и постоянно
указывали, что главная опасность для европейской революции
угрожает со стороны царизма. Подводя итоги этому периоду
их деятельности в статье «Маркс и «Новая Рейнская газета»,
Энгельс в 1884 г. особо подчёркивал: «С 24 февраля нам было
ясно, что революция имеет только одного действительно стращт
ного врага — Россию, и что этот враг тем сильнее вынужден
1 Напечатано в «Русском инвалиде» № 16?, 8 «Северной ПНеде»
Я? в «Сыне отечества» № 8 И др.
2S5
будет вмещаться в борьбу, чем больше революция станет обще-
европейской» *.
Уже в одном из первых номеров «Новой Рейнской газеты»
(№ 7 от 7 июня 1848 г.) основоположники марксизма прямо
указывали: «.. .Многочисленные войска, которые Россия стяги-
вает у Буга и Немана, не имеют другой цели, как возможно ско-
рее освободить «дружественную» Германию от ужасов револю-
ции» * 2. Вполне естественно, что дипломатическому выступлению
Николая I, преследовавшему цель не только оправдать интер-
венцию в Дунайских княжествах, но и усыпить бдительность на-
родов революционной Европы, Маркс и Энгельс посвятили спе-
циальную статью — «Русская нота», напечатанную 3 августа
(22 июля ст. ст.) 1848 г. в «Новой Рейнской газете» (№ 64).
Эта статья является блестящим примером весьма углублён-
ной и тщательно обоснованной оценки реакционной роли цариз-
ма в революции , 1848 года. В ней даётся конкретный анализ
действительной сути демарша царской дипломатии, направлен-
ного против европейских революционных стран. С уничтожаю-
щей иронией показывается лицемерность заверений русского
канцлера о якобы миролюбивом отношении русского царизма в
1848 г. к Германии: (
«Несмотря на огромные передвижения войск, имевшие место
в России, начиная с марта, г. Нессельроде настолько наивен, что
говорит нам: русские войска все это время «неподвижно остава-
лись на своих местах». Несмотря на классическое «Теперь,
друзья, на коней!», несмотря на скрытую нелюбовь к немецкому
народу и раздражение против него у министра полиции Абра-
мовича в Варшаве, несмотря или — вернее — благодаря угро-
жающим и богатым последствиями нотам из Петербурга, русское
правительство продолжает воодушевляться стремлением к «миру
и примирению». Россия продолжает быть «искренне миролюби-
вой и лишь обороняющейся». В циркуляре Нессельроде Рос-
сия—само терпение и благочестие, постоянно оскорбляемая и
провоцируемая невинность» 3.
Последние действия царского правительства в Дунайских кня-
жествах представляются при этом в их подлинном свете, как
открытое вмешательство во внутренние дела других государств:
«Валахи свергают старое правительство и на его место ставят
временно новое правительство. Они хотят изменить всю свою
старую систему и управляться по примеру цивилизованных на-
родов. «Дабы предоставить им полную возможность свободно
производить политические и общественные эксперименты», в
страну врывается Корпус русских войск» 4.
, > Маркс и Энгельс, Соч., т. VI, стр. 9.
2 Там же, стр. 146
3 Т а м же, стр. 253.
4 Там же, стр. 255.
266
В статье) вскрыта замаскированная тенденция ноты Нессель-
роде — обеспечить царизму свободу действия в случае, если
дальнейший ход событий в Германии сохранит нежелательное
для Николая I направление: «Моральное единство Германии
Россия допускает, как можно видеть из приведенного, с удо-
вольствием, только не материальное единство, только не вы-
теснение существовавшего до сих пор Союзного сейма властью,
основанной на суверенитете народа, не только кажущейся, а
действительной и твёрдо управляющей. Какое великодушие!» ’.
Вся статья приводит читателя к неизбежному выводу, что
царизм! с первых дней революции 1848 года являлся смертель-
ным врагом революционной Европы, который выжидает лишь
благоприятных условий для решительного выступления: «Эти
чувства выражаются пока в «пассивной и выжидательной си-
стеме», в которой Россия, без сомнения, достигла большой
виртуозности. Она умеет ждать, пока ей не покажется, чТО насту-
пил подходящий момент» 1 2.
При анализе причин, мешавших до сего времени Николаю I
осуществить открытую интервенцию в европейском масштабе,
авторы статьи обнаруживают, как увидим ниже, исключитель-
ную осведомлённость не только о международных отношениях
того времени, но и о внутреннем положении в России.
Маркс и Энгельс дали поразительно точную оценку действи-
тельных намерений русского царя в 1848 г., которые для нас
теперь совершенно ясны даже из его вполне доверительной
переписки с Паскевичем.
Оживление агрессивных планов царизма по отношению к ре-
волюционной Европе во второй половине 1848 г. совершенно
бесспорно. В отличие от предыдущих месяцев того года, когда
Николай серьёзно опасался вторжения в Россию революцион-
ных войск с Запада, теперь он с увлечением разрабатывает
различные варианты .наступательных военных операций для по-
давления революции и в Пруссии, и в Австрии.
Безусловно не случайно, как раз в то время, когда стало
известно о подавлении Кавеньяком июньского восстания, он со-
ставил особую записку (она датирована 29 июня ст. ст.), в кото-
рой намечал программу совместных действий с силами прусской
реакции против революции в Германии. В этой записке, в част-
ности, говорилось: «Итак, наступательной войны от Пруссии
ожидать ныне нет никакого повода». Для осуществления откры-
той интервенции в Германии царь считал достаточным один из
следующих двух поводов: 1) низложение королевской династии
в Пруссии и «установление всеобщей республики» и 2) призыв
королём русских войск на помощь. Последний случай казался
ему более вероятным. В Пруссию намечалось двинуть второй и
1 Маркс и Энгельс, Соч., т. VI, стр. 25S.
2 Там же, стр. 253.
267
первый корпуса и «направить вслед за ними гренадер и гвар-
дию» *.
Не менее характерно изложение Николаем I его переписки
с прусским королём, относившейся к середине сентября 1848 г.
«Король прусский в своём письме делает ужасную картину своего поло-
жения (Кто виноват?) и весьма правильно излагает, что ему предстоит, но
уверяя (а я не верю), что решился действовать со всей силой и натиском.
В случае неудачи просит меня о помощи в трёх случаях: 1) ежелн не сла-
дит в Берлине, 2) ежеЛи сладит в Берлине, но восстание будет общее в Гер-
мании и на него обратится, 3) ежели и Франция на него обратится.
На всё это я ему отвечал, что Россия была давно готова идти ему на
помощь, доколь была старая Пруссия... Что ежели будет ему неудача,
власть королевская рушится и заменится республикой, тогда долг мой
будет, обязанность России, что может быть ринусь восстановлять Пруссию,
не ту, которую король сотворил на свою погибель, но прежнюю, под зако-
нами, под которыми процветала под предками короля и ему сдана нашим
любимым покойным королём и под сим условием рад буду, ежели бог нас
сподобит, ввести его обратно в его столицу»®.
Вооружённое подавление революции по крайней мере в со-
седних странах и восстановление там феодальных монархий Ни-
колай считал тогда неизбежным. Именно об .интервенции в Гер-
мании и Австрии он думал 11 июля 1848 г., когда писал Паске-
вичу о*предстоящей войне («драться будем») с технически более
оснащёнными противниками. Эту задачу он имел в виду и в
письме от 23'ноября 1848 г., где было сказано:
«Будем держать нашу славную армию в строгом порядке; приложим
старания, поддерживать её славный дух, усовершенствовать то, что ещё,
может быть, того требует, и когда настанет время, тогда, перекрестясь,
скажу тебе — с богом; и грянем ангелами мира и устройства. Вот наша
цель»1 * 3 (курсив мой. — А. Н.).
Что же во второй половине 1848 г удерживало Николая от
немедленное осуществления столь для него желанной интер-
венции?
Прямолинейное мышление царя («с кругозором ротного
командира», как писал Энгельс 4), не давало ему возможности со-
ставить в те месяцы достаточно ясное представление о действи-
тельном соотношении сил революции и контрреволюции в Европе.
В частности, допущение мысли о политике лавирования со сто-
роны прусского короля казалось ему Маловероятным. «В Прус-
сии я ничего не понимаю, — признавался он Паскевичу 15 де-
кабря 1848 г., — что быть может, разве данная конституция одна
игранная фарса, дабы выиграть время и потом сбросить личи-
ну! —'Достойно ли это государственной власти?» И в том же
письме, упомянув о возможности избрания президентом Фран-
1 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т, VI, СПБ 189^,
стр. 234—235.
8 Там же, стр. 253—254.
3 Там же, стр. 263.
♦Марк? и Э и г g fl ь с, СОТ,, т, XVI, Ч. 2, стр. 24,
Ж
Ции Луи Наполеона, он уже тогда писал: «Но. СЖеЛи за сим
будет он искать короны или завоеваний, мы его не признаем и
может быть война» *.
Не отдавая себе ясного отчёта в том, что действительно
происходило тогда в Западной Европе, Николай I до весны
1849 г. предпочитал занимать выжидательную позицию:
«Нам в их дела вмешиваться не время, — констатировал он 23 ноября, —
вступим тогда, когда воля России сделается законом Германии, к их сча-
стью» 1 2.
Несомненное влияние на курс внешней политики царизма и
на этом этапе продолжали оказывать также серьёзные внутрен-
ние затруднения в стране. Наличие их выше уже отмечалось.
Эти трудности не носили такого острого характера, как весною,
но были всё же весьма серьёзны и крайне заботили Николая I.
- «Слухи о новом заговоре на бунт не первые и не последние», —
пророчествовал он 12 августа 1848 г. в переписке с Паскеви-
чем 3 (курсив мой. — А. Н.). А подводя итоги истекшему 1848г.,
он в первую очередь подчёркивал «благополучное» положение
в России и спасение своей монархии объявлял чудом: «Мы более
других обязаны бога благодарить за то, что спас нас от гибели,
постигшей других»4 (письмо от 2 января 1849 г.) (курсив
мой. — 'А. Н.).
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
ПОДГОТОВКА И ОСУЩЕСТВЛЕНИЕ ИНТЕРВЕНЦИИ
В РЕВОЛЮЦИОННОЙ ВЕНГРИИ
Тактическая линия Николая I с весны 1849 г., т. е. на третьем
этапе по намеченной выше периодизации политического курса
царизма в период революции 1848—1849 гг., более известна и
в основном совпадает с нашим общим представлением об актив-
ной контрреволюционной роли царской России в международных
отношениях того времени.
Отличительной особенностью европейской революции с 1849 г.
было перемещение главного центра её в Венгрию. Маркс и
Энгельс в самом начале этого года предупреждали в «Новой
Рейнской газете» (№ 194 от 1/13 января 1849 г.): «Дело мадьяр
далеко не так плохо, как хочет нас уверить подкупленный чёрно-
жёлтый энтузиазм. Они ещё не побеждены». В той же статье
приводились слова вождя венгерской революции: «Если мы не
разобьем императорские войска на Лейте, то разобьем их на
Рабнице; если не на Рабнице, то разобьем их у Пешта; если не
у Пешта, то на Тиссе, но, во всяком Случае, мы их разобьём». —
1 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1899,
стр. 265.
2 Т а м же, стр. 263.
3 Т а м же, стр. 245.
4 Та м же, стр. 267.
269
«Так сказал Кошут, — продолжала газета, — >й он Делает асе
возможное, чтобы сдержать своё слово» Ч
Прогноз основоположников марксизма очень скоро оправ-
дался и на этот раз. Всего лишь ч<ерез четыре месяца в той же
«Новой Рейнской газете» (№ 301 от 7/19 мая 1849 г.) они могли
подвести блестящие итоги решительных побед венгерских ре-
волюционных войск: «Словом, ещё несколько дней, и победо-
носная мадьярская армия, гоня перед собой осколки австрий-
ской армии, с триумфом вступила бы в Вену и навсегда уничто-
жила бы австрийскую монархию» 1 2.
Маркс и Энгельс подчёркивали, что эта «мадьярская война
очень скоро потеряла свой вначале чисто национальный харак-
тер». Они указывали, что 14 апреля было объявлено о независи-
мости Венгрии от Австрии. Ещё в феврале, 1849 г. был заключён
открытый союз с Польшей, скреплённый вступлением в венгер-
скую армию 20 000—30 000 поляков. Окреп сохранившийся
с осени 1848 г. союз венйров с австрийскими немцами, легионеры
которых влились в ряды повстанческих, войск.
Для монархий Центральной и Восточной Европы наступил
критический момент: «Независимая Венгрия, восстановленная
Польша, немецкая Австрия в кач!естве революционного центра
Германии, Ломбардия и Италия, ставшие независимыми сами по
себе, — с проведением этих планов была бы разрушена вся
восточно-европейская система государств»3. Маркс и Энгельс
имели все основания считать, что победоносное венгерское вос-
стание приняло «европейский характер».
План интервенции в Венгрию стал созревать у Николая I
сравнительно поздно, не ранее марта 1849 г. Серьёзная опас-
ность революционных событий в Венгрии им была понята да-
леко не сразу. Правда, получив 5 января 1849 г. от Паскевича
сообщение о появлении на территории Венгрии одного из вождей
польского восстания 1830 г. — Иосифа Бема, Николай I приказал
принять меры к уничтожению его отрядов и разрешил для этого
даже перейти границу. Но вместе с тем он предписал «не трогать
резервов без крайней нужды» и категорически указывал на необ-
ходимость немедленного возвращения войск по окончании этой
операции на территорию России:. «Само собою разумеется, что,
уничтожив Бема и подобных, сей же час налево кругом и домой» 4.
В начале 1849 г. Николай ещё не отдавал себе ясного от-
чёта, что наступает один из поворотных моментов для евро-
пейского революционного движения. Появление в Венгрии поль-
ских отрядов он рассматривал как серьёзный, но всё же част-
ный эпизод, не имеющий крупного значения для исхода общего
1 Маркс и Энгельс, Соч., т. VII, стр. 281—282.
“Там же, стр. 291.
3 Т а м же.
4 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1899,
стр. 270. >
270
Политического кризиса в Европе. Но всяком случае персиектийЛ
ближайшего хода событий на Западе для него в то время
попрежнему была неясна. На основании переписки царя с Паске-
вичем в первые месяцы 1849 г. получается определённое впе-
чатление, что он ещё не разбирался в серьёзном значении на-
растающих успехов венгерской революции. Николай жаловался
на «неопределённость заграничных дел» в письмах от 18 и
31 января 1849 г., 7 февраля выражал надежду, что до 1/13 мая
«дела объяснятся» и даже 7 марта с видимой неохотой согла-
шался оставить русский 10-тысячный оТряд в Трансильвании,
помогавший австрийскому генералу Пухнеру в борьбе с Бемом ’.
Грозный размах быстро развивавшихся событий в Венгрии
' стал понятен Николаю самому только лишь после ряда тревож-
ных депеш, непрерывно начавших поступать в Петербург
от главы австрийского кабинета в марте 1849 г. Правительство
Франца-Иосифа теперь настойчиво просило от царя военной
помощи, но настаивало в первую очередь на оккупации русскими
войсками Трансильвании. Крайне характерно, что, желая до-
биться согласия Николая на посылку военной силы именно в
Трансильванию, австрийцы представляли её центром польского
освободительного движения, которое, по их заверениям, поддер-
живали англичане. В частности, они сообщали: «Имеются сведе-
ния, что Бем по прибытии в Германштадт не преминул завязать
связь с одним английским консульским агентом в Бухаресте» 1 2.
Им казалось, что после таких «аргументов» царь не устоит и
русские войска ринутся в Трансильванию.
Но Николай I явно не спешил, на опыте зная цену соглаше-
ния с Австрией. Узкие рамки действия, которые ему отводились
в австрийских проектах, не давали ему возможности нанести
решающий удар по главным силам революции.
«На новое противоречащее желание австрийцев отвечаю, — писал царь
Паскевичу 24 марта 1849 г., — что мы давно готовы, но отнюдь не клоч-
ками действовать, а всеми соединёнными силами»3.
Ещё более выразительно его письмо от 8 апреля, где сказано:
«Вчера же вечером получил я твоё письмо от 2/14, с бессмысленным
австрийским планом кампании. Мы с тобой одних мыслей, любезный отец-
командир, нахожу тоже, что план их верх безумия. Ежели сами сладить не
могут и хотят нашей помощи, то предоставь они мне судить, как эту помощь
подать. Наше вмешательство должно быть решительным, всё ниспровергаю-
щим, а не частное... По примеру прежнего — предвижу одну зависть,
злость и неблагодарность и верно не вмешался бы, ежели б своя рубашка
не была ближе к телу, то-есть, ежели бы не видел в Беме и прочих
1 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1899,
стр. 271, 272, 273 и 275.
2 Донесение русского посла в Австрии от 11/23 марта 1849 г.
(Р. Авербух, Царская интервенция в борьбе с венгерской революцией,
М. 1935 г., стр. 111).
3 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1899,
стр. 277—278.
271
Мошенникам в Венгрии йё Одним врагов Австрии, Но б/>йгов всемирного
порядка и спокойствия... которых истребить надо для нашего же спокой-
ствия»1 (курсив мой. — А. Н.).
В приведённых словах выражено явное нежелание в интере-
сах австрийцев «жа(р загребать» (выражение царя в предыду-
щем письме). Николай задумал план разгрома революции в
Европе, а ему хотели навязать карательную экспедицию в одну
из «провинций» Австрии, да к тому же ещё чуть ли не под кон-
тролем австрийского командования. Намечавшееся выступление
против революционной Венгрии он рассматривал не только как
меру по сохранению 'австрийской империи (эта задача теперь
ему кажется слишком узкой — «не вмешался бы»), а прежде
всего как сокрушительный удар по силам, олицетворявшим
европейскую революцию. Царю рисовались агрессивные опера-
ции широкого размаха. Недаром во второй половине марта 1849 г.
он предписал досрочно произвести очередной набор рекрутов
в губерниях «западной полосы государства» (включая Также
С.-Петербургскую, Новгородскую, Псковскую, Тверскую, Смо-
ленскую, Харьковскую и Курскую губернии) 1 2.
Выдвинутые австрийцами условия были отклонены. Но к на-
чалу апреля положение Австрии стало отчаянным, и правитель-
ство Франца-Иосифа согласилось на военное вмешательство цар-
ской России уже без всяких ограничений. 13 апреля 1849 г.
находившийся в Москве Николай I, отмечая, что «теперь Австрия
предоставляет мне совершенно образ и меру помощи», дал
условный приказ своему главнокомандующему: «буде австрий-
цы повторят просьбу начать, призвав бога на помощь — разре-
шаю тебе вступать» 3. Вопрос об интервенции был решён.
Уверен ли был Николай I в том, что внутренняя обстановка
в стране допускала осуществление широкого плана интервенции
в 1849 г.? Казалось бы, что, поскольку он действительно пред-
принял интервенцию в Венгрии, на это возможен лишь положи-
тельный ответ. Но вопрос был, видимо, более сложен. На осно-
вании даже отрывочных сведений можно отметить очевидное
беспокойство Николая за положение внутри России и в это
время. Оно сказывалось в усилении полицейского сыска и над-
зора в стране как раз с марта 1849 г., а также в особых мерах
предосторожности по охране внутреннего «порядка» после
опубликования манифеста о походе в Венгрию.
Примером крайней настороженности Николая именно на-
кануне принятия решения об интервенции может служить его
личное участие в 'расследовании взглядов и деятельности сла-
вянофилов. Участники этого вполне легального и крайне уме-
ренного по своим политическим убеждениям общественно-лите-
1 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1899,
стр. 282.
2 ПСЗ, второе издание, т. XXIV, №№ 23 108 и 23 НО.
3 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1899,
стр. 285.
272
„Размышления юного австрийского императора*.
Николай I. Смотри, малыш, вот ешб коробка гренадеров-гвар-
дейцев.
Фраи ц-И о с и ф. Хоть я и беру их на достигнутых условиях,
но боюсь, что когда они надоедят, вы не захотите их взять обратно,
да ещё, пожалуй, обрушитесь на меня со всей вашей лавочкой.
(Карикатура Шам на русско-австрийские отношения в 1849 г., ив
французского журнала Charivari).
ратурного направления вряд ли случайно заинтересовали 111 от-
деление и самого царя как раз в это время. Венгерская револю-
ция с особой остротой тогда поставила вопрос о национально-
освободительном движении. На фоне кризиса многонациональной
австрийской империи толки о славянофильстве в России при-
обретали политический оттенок.
Арест Ю. Ф. Самарина и его 12-дневное заключение в кре-
пости падают как раз на первую половину марта 1849 г.!.
И. С. Аксакова арестовали 18 марта, и он был выпущен из
1 Сочинения Ю. Ф. Самарина, т. XII, М. 1911, стр. 338—339.
18 Россия в 1848 г.
273
Ill отделения йа четвертые сутки. Оба видные представители
славянофильства были задержаны органами тайной полиции по
частным поводам. Самарину вменялось в вину распространение
написанных им «Рижских писем» (в письме к отцу 27 февраля
он заверял, что свою рукопись читал только «близким приятелям
и знакомым», «но по рукам она не ходила, ибо только три лица:
Строганов, Ермолов и митрополит имели её в руках») *. Подо-
зрение на Аксакова навлекла его частная переписка с отцом и
братом, перехваченная жандармами.
Однако и в личной беседе Самарина с царём и в простран-
ных вопросах, заданных Аксакову в III отделении, главный ин-
терес властей возбуждали панславистские взгляды славянофи-
лов. Недаром именно эти места письменных показаний Аксакова,
судя по пометкам читавшего их Николая I, вызвали особенно при-
стальное внимание последнего. Характерно,, например, замечание
царя на следующее место показаний. Аксаков писал:
«Признаюсь, меня гораздо более всех славян занимает Русь, а брата
моего Константина даже упрекают в совершеннейшем равнодушии ко всем
славянам, кроме России, и то даже ие всей, а собственно Великороссии».
Пометка Николая:
«И дельно, потому что всё прочее мечта; одни бог может определить,
что готовится в дальнейшем будущем; но ежели бы стечения обстоятельств
и привели к этому соединению, то оно будет на гибель России» 1 2 (курсив
мой. — А. Н.).
Царь боялся освободительного движения угнетённых славян-
ских народов. При существовании царизма борьба славян за
независимое существование была обречена на неудачу.
В полном соответствии со взглядами Николая I находились
мысли, выраженные его канцлером в особой записке, составлен-
ной 11 сентября 1848 г., специально посвящённой опровержению
идеи самоопределения народов. Нессельроде с откровенным ци-
низмом указывал, что независимость народов приведёт к кру-
шению сговоров феодальных монархов, оформленных соглаше-
ниями правительств господствующих классов:
«Но если когда-либо любовь народов должна будет браться в рас-
чёт в комбинациях высшей политики, то сколько понадобится территориаль-
ных уступок и разделов. Этого достаточно будет, чтобы всё поставить
в Европе вверх дном. Я предпочитаю принять за основание всякой политиче-
ской системы трактаты и установленные ими территориальные разграничения».
На этот абзац записки Николай I откликнулся пометкой:
«Это вполне справедливо и согласно с моими убеждениями»3 (курсив
мой. — А. Н.).
Политическая заострённость замечания царя на слова Акса-
кова, равно как и оба случая с арестом с|лавянофилов в период,
когда Николай I решался на венгерский поход, нельзя признать
1 Сочинения Ю. Ф. Самарина, т. XII, М. 1911, сто. 335.
2 «И. С. Аксаков в его письмах», т. II, ч. I, М. 1888, стр. 160.
3 Мартенс Ф„ Собрание трактатов и конвенций, т. XII, СПБ 1898, стр. 251.
274
Случайными явлениями. Они могут быть праййльно поняты лишь
в обстановке повышенной насторожённости царя к внутреннему
положению в России ранней весной 1849 г. Готовясь в это время
к решительному подавлению народного движения в многонацио-
нальной австрийской империи, в котором видную роль играли
западные славяне — поляки, Николай также не прошёл мимо
и славянофильства, внушавшего ему в связи со всем этим не-
сомненные подозрения. Близкая встреча царя с двумя видными
славянофилами закончилась для них в общем благополучно. Ни-
колай убедился, что славянофилы не представляют влиятельной
силы. Колоритен, например, следующий рассказ очевидца, отно-
сящийся как раз к тому времени:
«Во дворце, на вечере у государя, за чаем, к которому были пригла-
шены немногие, в том числе Д. Н. Блудов, императрица Александра Фёдо^
ровна спросила: «Что такое славянофилы? Я бы желала увидеть их».—
«Вашему величеству ие следует их видеть», заметил граф Строганов: «эти
люди опасны». — «Ну, опасность-то не очень велика», заметил гр. Блудов, «так
как все они могли бы поместиться на одном этом диване». Разговор шёл при
государе...» 1 (курсив мой. — А. И.).
Кстати сказать, свой нарастающий в 1848—1849 гг. отрыв от
широкой струи русского общественного движения сознавали и
сами славянофилы. В одном из писем к Попову Хомяков с оче-
видной горечью констатировал:
«Воспитание 'общества только что начинается, а покуда оно не продви-
нулось сколько-нибудь, никакого пути ни в чём быть не может. Из наших
многие начинают сомневаться в успехе самого этого воспитания: они гово-
рят и, повидимому, справедливо, что число западников растёт не по дням,
а по часам, а наши приобретения ничтожны».
Хомякову оставалось утешаться, что «старая западная мысль
сделалась нарядом всего горничного мира» и что «мы много вы-
играли места в душевной аристократии...» 1 2. Но подозрительное
отношение у Николая I к славянофильству, видимо, сохранилось.
11 апреля 1849 г. он обращал особое внимание Паскевича на
движение славян:
«Дело славянское развивается, оно важно по замыслам в будущем и
кажется что захвачено в начале, оно продолжается и строго; шутить не
будем»3 (курсив мой. — А. Н.).
Это письмо написано Николаем I в Москве. Отдельные слова
в приведённой выписке («захвачено в начале») как будто дают
основание подозревать здесь намёк на недавние аресты Сама-
рина и Аксакова. О славянофилах как раз в это время много го-
ворили в ближайшем окружении царя. Об этом не забыл упо-
мянуть в своей позднейшей обзорной записи, сделанной лишь
1 января 1852 г., и великий князь Константин:
1 «Русский архив», 1884, кн. 4, стр. 304—305.
3 Та м же, стр. 307.
3 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1899,
стр. 283.
275
«Зима 1848—1849 гг. прошла в Зимнем дворце. В это время история
Самарина и Аксакова с их влиянием на меня. Весною поездка в Москву
к пасхе, на освящение нового дворца. Странные чувства в Москве после
Самаринской истории. Там в вечер большого маскарада (7 апрели 1849 г.? —
А. Н.) решился венгерский поход» *.
Отражением подозрительного отношения к славянофилам яв-
ляется отданное как раз в апреле 1849 г. распоряжение царя о
запрещении дворянам носить бороды и «русский костюм» 1 2.
Показателем несомненного опасения в правящих сферах за
внутреннее положение в России весной 1849 г. является также
мероприятие по сокращению количества рабочих в крупнейшем
индустриальном центре страны — в Москве. Именно к тому вре-
мени относится специальная докладная записка московского ге-
нерал-губернатора Закревского, касающаяся этого вопроса, по-
данная, видимо, в период того же пребывания в Москве царской
семьи. В этой записке мы читаем:
«Имея в виду неусыпно всеми мерами охранять тишину и благоден-
ствие, коими в наше время под державою вашего величества наслаждается
одна Россия, в пример другим державам, я счёл необходимым отстранить
всякое скопление в столице бездомных и большей частью безнравственных
людей, которые легко пристают к каждому движению, нарушающему
общественное и частное спокойствие. Руководствуясь этой мыслью, сообраз-
ной с настоящим временем, я осмелился повергнуть на высочайшее воззрение
вашего величества всеподданнейшее моё ходатайство о недозволении от-
крывать в Москве новые заводы и фабрики, число коих в последнее время
значительно усилилось, занимая более 36 000 фабричных, которые состоят
в знакомстве, приязни и даже часто в родстве с 37 000 временно-цеховых,
вольноотпущенников и дворовых людей, не отличающихся особенно своей
нравственностью». «... Чтобы этим воспрещением не остановить развития рус-
ской нашей индустрии, я предположил дозволить открытие фабрик и заво-
дов в 40 или 60 верстах от столицы, но не ближе»3 (курсив мой.—А. И.).
На эту чисто полицейскую меру Николай I откликнулся с жи-
вым вниманием. Необходимость предложенных Закревским мер
ему казалась несомненной, что видно и из его резолюции: «Весь-
ма важно, сообразить в комитете министров» 4.
Несмотря на смятение среди московских мануфактуристов и
фабрикантов и вопреки энергичным настояниям, министра финан-
сов, политические соображения бюрократических верхов,, отра-
жавших волю самого царя, одержали быструю победу. Комитет
министров «сообразил» решение по этому вопросу в срочном по-
рядке, и уже 28 июня 1849 г. был издан закон «О ограничении
числа фабрик и заводов,, вновь учреждаемых в Москве и уезде
1 ЦГИА, фонд 661, Дневник вел. кн. Константина Николаевича, л. 56—
56 об. 1
* Барсуков Н., Жизнь и труды М. П. Погодина, кн. 10, М. 1896,
стр. 250—251.
3 Гос. библиотека имени Салтыкова-Щедрина. Рукоп. отд. Бумаги
Ф. Корнилова, папка № 3, Черновик, 1849 г. Видимо, март—апрель 1849 г.
(Цитирую по работе Е. В. Тар ле, Крымская война, М.—Л. 1944, т. 1,
стр. 18).
«Туган-Бараиозский, Русская фабрика, СПБ 1900, стр. 179.
276
её» Чисто административным путём царское правительство на-
меревалось избавиться от казавшегося ему крайне опасным
роста в Москве количества наёмных рабочих.
Опасаясь при подготовке интервенции 1849 г. массового на-
родного движения, Николай I не останавливался перед тем,
чтобы искусственно, при помощи прямого административного
произвола задержать развитие важнейшего центра крупной обра-
батывающей промышленности России.
Теми же мотивами руководствовалось царское правитель-
ство, не ослабляя и в 1849 г. свою реакционную политику в об-
ласти культуры и просвещения.
Высший цензурный «Комитет 2 апреля» продолжал придир-
чиво следить за всеми выходившими в России печатными изда-
ниями. Предметом его особого внимания, как и раньше, оста-
вались издания, имевшие массовое распространение, — газеты,
журналы, дешёвая литература. Комитет именно в .1849 г. расши-
рил действия царской цензуры на все произведения печати,
включая даже текст объяснений к детским играм. По этому реше-
нию помимо цензуры из типографии могли выходить лишь мел-
кие частные заказы — извещения и приглашения, визитные кар-
точки и другие типографские изделия, по красочному выраже-
нию комитета, «не заключающие в себе ни мыслей, ни рассужде-
ний» 2. Тогда же последовало специальное запрещение прода-
вать портреты революционных деятелей Западной Европы. Ока-
зывается, до того времени во многих магазинах Петербурга со-
вершенно открыто шла торговля портретами Ледрю-Роллена,
Барбеса, Распайля и др.
Ещё большие стеснения были введены в 1849 г. для приво-
зившихся в Россию заграничных книг и журналов. Через день
после публичного оглашения манифеста о так называемом вен-
герском походе, 28 апреля, был издай новый указ, сразу повы-
шавший вдвое пошлинный сбор на иностранные издания 3. О по-
следствиях этой меры рижский генерал-губернатор Суворов в
дружеском письме к фактическому главе III отделения Л. В. Ду-
бельту сообщал совершенно анекдотический случай:
«Я на днях был в бане и мой парильщик, простой мужик, просил меня
выписать для него азбуку, жалуясь, что во всей Лифляндин не продают
ни одной печатной тетради, а у него два мальчика, которые учатся гра-
моте зимою, а летом работают»4.
Только в 1849 г., в связи с делом петрашевцев, была произве-
дена генеральная проверка всей книжной торговли. При обысках
в книжных магазинах Петербурга, а затем в других крупнейших
> ПСЗ, второе издание, 1849, т. XXIV, № 23 358. См. также «Журнал
мануфактур и торговли» за 1849 г., № 9.
0 Архив III отделения, 1-я экспед., 1849 г., д. 18, ч. 2.
3 ПСЗ, второе издание, т. XXIV, № 23 214.
4 Архив III отделения, 1-я экспед., 1849, д. 245.
277
городах была обнаружена запрещённая литература в крайне
значительном количестве. Дело III отделения прямо отмечает:
«Распространение в нашем отечестве иностранных книг, исполненных
лжеучений, особенно ныне, оказывает своё гибельное действие. Открытия,
сделанные в последнее время по случаю производства следствия над Пет-
рашевским и его соумышленниками, показали, как велика нравственная
зараза, внесённая вредными произведениями иностранной словесности в умы
и сердца молодых людей. Недавно найдено у петербургского книгопродавца
Лури 2 581 том запрещённых книг, и при том было обнаружено, что и в преж-
ние годы такие книги им продавались. В рижских книжных лавках и библиоте-
ках для чтения ныне оказалось налицо 2 035 томов книг, не одобренных цен-
зурой, а в дерптских 1 105 томов. Ещё прежде были открыты следы, что во
многих городах империи (в Q-Петербурге, Москве, Риге, Дерпте, Митаве,
Либаве, Киеве, Харькове, Вильне и Одессе) книгопродавцы также торговали
запрещёнными иностранными сочинениями и что подобные книги нередко'
обращались в руках нашей читающей публики»
При осмотре книжных лавок выяснилось, что существующий
порядок выписки из-за границы книг допускает совершенно сво-
бодное проникновение в Россию запрещённых изданий. В резуль-
тате такого запоздалого открытия было произведено специальное
расследование этого вопроса, и в III отделении возникло особое
дело (1849 г,, 1-я экспед, дело 426), носящее заголовок «О по-
становлении новых правил к предупреждению ввоза в Россию
иностранных запрещённых книг». В этом деле обращает на себя
внимание докладная записка III отделения и министерства вну-
тренних дел, где даётся подробная характеристика существую-
щего порядка привоза в Россию иностранной литературы.
При обсуждении нового положения одним из главных пунк-
тов разногласий явился вопрос о свободном получении загра-
ничной литературы для научных занятий как учёными учрежде-
ниями, так и работающими в них сотрудниками. До того време-
ни эти лица и учреждения имели право выписывать из-за грани-
цы любую книгу, но в 1848/49 г. правительству такое положение
казалось недопустимым, и предположено было ввести в сущест-
вующий порядок ряд ограничений.
Характерна позиция и(гр. Орлова, который в ответ на доводы
противников этой меры отвечал: «Наша цель более политиче-
ская».
Этот вопрос в конце концов дошёл до Государственного сове-
та, и дело разрешилось, конечно, в желательном для правитель-
ства направлении.
Как видим, в 1849 г. печать подвергалась со стороны цар-
ского правительства всё бблыпим стеснениям. Николай I про-
должал в ней видеть не только широкий канал распространения
революционных идей в России, но и возможное орудие массовой
революционной агитации, казавшейся ему и тогда особенно
опасной.
* Архив Ш отделения, 1-я экспед., 1849, д. 426.
278
Крайне усилилась в 1849 г. правительственная реакция и в
области просвещения, приняв систематический характер. Толки
о закрытии университетов снова начали упорно распростра-
няться ещё в начале нового года. Никитенко 7 января 1849 г.
в своём дневнике .записал:
«В городе невероятные слухи о закрытии университета. Проект этот
приписывают (Я. И.) Ростовцеву, который будто бы подал государю записку
о преобразовании всего воспитания, образования и самой науки в России, и
где он предполагает на место университета учредить в Петербурге и Москве
два большие высшие корпуса, где науки преподавались бы специально
только людям высшего сословия, готовящимся к службе... Увидим, как
пройдёт это любопытное событие. В России много происходило и происходит
такого, чего нет, не было и не будет нигде на свете. Почему же не быть и
этому?»'.
Ту же новость 1 февраля сообщал своим родителям в Сара-
тов и Н. Г. Че1рнышевский: «здесь (т. е. в Петербурге. — А. Н.)
носятся слухи, что все университеты, кроме здешнего и москов-
ского, будут закрыты»1 2. В марте 1849 г. разговоры о возмож-
ности закрытия университетов приняли широкий характер в свя-
зи с появлением в очередном номере «Современника» анонимной
статьи, прямо упоминавшей об этих слухах. Статья называлась
«О назначении русских университетов и участии их в обществен-
ном образовании» и доказывала необходимость университетской
науки в России, исходя из самых «благонамеренных» позиций.
Автором статьи являлся И. И. Давыдов, близкий человек к Ува-
рову, выступавший в данном случае с полного одобрения мини-
стра просвещения.
Уварову пришлось писать Николаю I специальный доклад, в
котором он признавался, что читал статью в рукописи и согласен
с ней. Он указывал на невозможность существования поло-
жения, когда наряду с установленными по закону инстанциями
учреждений министерства над ними существует особый «Комитет
2 апреля» («вне министерства и без сношения с оным»). На эти
объяснения:последовала резкая резолюция царя:
«Не вижу никакой уважительной причины изменять существующий ныне
порядок; нахожу статью, пропущенную в «Современнике», неприличною, ибо
ни хвалить, ни бранить наши правительственные учреждения, для ответа на
пустые толки, не согласно ии с достоинством правительства, ни с порядком,
у иас, к счастью, существующим. Должно повиноваться, а рассуждения
свои держать при себе...» э.
Николай I объявлял, следовательно, слухи о закрытии универ-
ситетов «пустыми толками», в то время как сам действительно
имел такое намерение. Это подтверждается как замаскирован-
ным публич'ным выступлением в защиту университетов самого
1 Никитенко А. В., Мои повесть о самом себе, т. I, СПБ 1905,
стр. 384.
2 Ч ернышевский Н. Г., Литературное наследство, т. II, Письма,
М. 1928, стр. 134.
3 Барсуков Н„ Жизнь и труды М. П. Погодина, т. X, стр. 532—538.
279
Министра просвещения Уварова, так и несдержанностью, «высо-
чайшего» окрика на попытку критиковать проекты «российского
самодержца». В конце концов о том же свидетельствует даже
Корф, отмечавший в своих мемуарах, что политика правитель-
ства по отношению к университетам не обсуждалась ни в Госу-
дарственном совете, ни в комитете министров ,и что «по умозак-
лючениям ставили её в связь с западными происшествиями, а
инициативу последовавшего о ней повеления приписывали собст-
венной мысли государя»
От ликвидации русских университетов Николай 1 в конце
Концов воздержался. Но, отправляясь в Варшаву для руководства
организацией интервенции, он дал распоряжение о резком сокра-
щении количества студентов — до 300 человек на каждый уни-
верситет, не считая при этом казённых и ведомственных стипен-
диатов. Об этом Мусин-Пушкин извещал Дубельта уже 31 мая2.
После такой меры новые приёмы студентов на первый курс были
фактически прекращены, о чём вскоре й появились газетные
объявления от администрации обоих столичных университетов3.
В письме к родителям от 29 августа 1849 г. Чернышевский сооб-
щал, что в Петербургский университет вновь принято лишь 12 че-
ловек — по одному человеку от каждой гимназии столичного
округа и 3—5 человек по протекции через наследника или по
родственным связям:
«Первый курс составился из 15—15 человек, и оии разбрелись на шесть
факультетов по двое н по трое на факультет. На наш факультет поступило1
двое — это ещё ничего, ио странно, я думаю, профессорам, привыкшим к
сотне или больше слушателей, как Неволин, Калмыков и другие юристы,
видеть перед собою троих»*.
Последствия такой политики Николая I даже для некоторых
цррвинциальных университетских центров были катастрофиче-
ские. Вот что, например, писал 29 июня в III отделение Булгарин
о старейшем Юрьевском университете:
«Приехал я в Дерпт 23 мая, в тот самый день, когда пришло высочай-
шее повеление о том, чтоб в университетах было не более 300 вольных или
своекоштных студентов и чтоб в студенты принимать преимущественно юно-
шей, посвятивших себя медицине. Если бы сильный неприятель угрожал го-
роду штурмом и всеконечным истреблением, или если бы посреди города
открылась внезапно огнедышащая сопка, то жители верно не были
столько изумлены, как этою мерою. Вот целый месяц прислушиваюсь к тол-
кам, к выражению различных ощущений и мыслей—и молчу. Молчу, как
стена, ибо мне, как человеку в некотором смысле нравственному (!!—А. И.),
которому правительство доверило издавать газету, неприлично перед частными
людьми критиковать меры правительства, а в защиту этой меры, признаюсь,
со всегдашнею моею откровенностью, ничего придумать я не мог. Скажу вам
1 «Русская старина», 1900, апрель, стр. 44.
2 Архив III отделения, 1-я экспед., 1849, д. 209.
3 «Русский инвалид», 1848, № ИЗ; «Московские ведомости», 1849, № 67
и 70. 1
* Чернышевский Н. Г., Литературное наследство, т. II, Письма,
М. 1928, стр. 135—136.
280
истинно н могу подтвердить фактами, те люди, которые далн бы сёбя изрубить
на куски за государя и самодержавие, — явно отпали! Эта мера их ошело-
мила. .. При осуществлении этой меры город Дерпт падёт без восстания. До
основания университета в городе было всего 3 тыс. жителей, а теперь нх до
15 тыс. Всё это живёт и дышит н питается университетом. Плач, вопли, ры-
дание и отчаяние!» (курсив мой.—А. И.).
Кончается это письмо такой колоритной тирадой:
«Только одно отчаяние и притом самое сильное могло внушить сме-
лость к напечатанию, что подданные царя во время мира трепещут от страха
за будущую судьбу города и университета! Где же угрожающий 'им враг?
И самые скромные люди могут сбеситься» 1.
В конце октября 1849 г. Николай I принял отставку идеолога
реакционной теории «официальной народности» — Уварова и ми-
нистром просвещения назначил заведомого реакционера Ширин-
ского-Шихматова. С. М. Соловьёв о новом министре писал: «Че-
ловек ограниченный, без образования; писатель, т. е. фразёр,
бездарный, Ширинский славился своим благочестием, набож-
ностью» А В начале ноября положен был конец университетской
автономии — выборы ректоров из среды профессорской корпо-
рации отменялись и должность эта стала замещаться по назна-
чению правительства.
Осенью же по всем юридическим и философским факульте-
там было разослано особое «Наставление», в котором давались
директивные указания о преподавании гуманитарных дисциплин
в соответствии «с видами правительства». Текст этого докумен-
та публиковался, и из него особенно ясно видна прямая связь
реакционной политики царского правительства в области про-
свещения с революционной эпохой 1848—1849 гг. В «Наставле-
нии», в частности, предлагалось:
«Следя внимательно за развитием столь гибельного и по несчастью пре-
успевающего мнения bi Европе (выше речь идёт о социализме и коммунизме),
ректор и деканы будут тщательно отсекать в рассматриваемых ныне програм-
мах н воспрещать в устном преподавании с кафедр всё, что может даже кос-
венно содействовать к распространению у нас этих разрушительных начал
или служить им некоторою опорою»1 2 3.
Наступление реакции в 1849 г. на печать и просвещение при-
няло особо широкий и даже планомерный характер, выдавая бес-
спорные опасения наиболее реакционной части правящих кругов
царской России во главе с самим Николаем I за прочность само-
державно-крепостнического строя.
Озабоченное внимание Николая I в марте—апреле 1849 г.
к внутреннему положению в стране видно также из его поспеш-
ного распоряжения об аресте петрашевцев ещё до того, как были
выявлены конкретные факты их антиправительственных намере-
ний и действий, сформулированных в окончательном приговоре.
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1849, д. 209.
2 «Записки С, М. Соловьёва», П. б. г., стр. 128.
3 Скабичевский А. М., Очерки истории русской цензуры (1700—
1863 гг.), СПБ 1892, стр. 342.
281
О регулярных собраниях молодёжи на квартире у Буташевича-
Петрашевского ему стало известно сравнительно поздно,
20—21 апреля 1849 г., когда вопрос об интервенции в Венгрию
был уже давно решён.
На основании доклада «О чиновнике Буташевиче-Петрашев-
ском и его сообщниках», поданного гр. Орловым 21 апреля 1849 г.,
можно видеть, как было представлено это «дело» Николаю I и
по каким мотивам он дал приказ о немедленном аресте упомя-
нутых в нём лиц.
Прежде всего в докладной записке начальника III отделения
безапелляционно утверждался факт существования в столице
особой политической организации — «общества» Буташевича-
Петрашевского. После краткой справки о самом Буташевиче
(наряду с «дерзостью его характера» и «вольнодумством» ещё с
лицейских лет отмечалось, что в университете он «учился отлич-
но и с большою охотою») прямо было сказано: «имея большой
круг знакомства, около 800 человек, он избрал некоторых и со-
ставил общество» 1 (курсив мой. — А. Н.)- При этом приводится
поимённый состав «членов общества» в количестве до 40 чело-
век, которые агентом-провокатором были замечены на собра-
ниях по пятницам с 11 марта 1849 г. В этом первом списке
петрашевцев мы не находим фамилий восьми лиц из 28 чело-
век, после следствия отданных под суд (в нём не упомянуты
Ханыков, Черносвитов, К. Тимковский, А. Европеус, Н. Данилев-
ский, Е. Есаков, Е. Ващенко и А. Беклемишев). И наоборот,
из арестованных по данному списку 40 человек во время след-
ствия было освобождено 18, за некоторыми из них (Кузь-
мин А. А., Достоевский М. М., Ольдекоп, Утин и Толстов) не
было установлено даже полицейского надзора.
Отменив «чисто учёно-политический» характер собраний у
Петрашевского («где в одно и то же время и образуются люди
и рассуждается о политических вопросах»), «цели общества Пе-
трашевского», гр. Орлов формулировал буквально следующим
образом:
«Перемена ныне существующего в России порядка вещей; образовать
людей, совершенно сходных в своих идеях и взглядах на предметы, чтобы
на случай какой-либо перемены в правлении или мятежа нашлись тотчас
люди, согласные в своих началах, в первом случае готовые занять правитель-
ственные места, а во втором начальство над массами»2 (курсив мой. — А.Н.).
В докладе утверждалось, что «общество Петрашевского»
проводит широкую пропаганду и революционную агитацию в на-
родных массах:
«Действуют собрания Петрашевского: во-первых через учителей, на буду-
щее поколение, во-вторых через служащих людей, чтобы представлять все
действия административные в чёрном виде, подлыми и неправильными — иа
* Архив III отделения, 1-я экспед., Доклады за 1849 г., т. I, л. 147—147 об.
2 Там же, л. 149—149 об.
282
Массы, и таким образом приучая массу ненавидеть лиц, имеющих в руках
какую-нибудь административную власть, вооружать её против самой власти» 1
(курсив мой. — А. Н.).
Первая официальная версия этого дела представляла, та-
ким образом, петрашевцев отнюдь не только теоретическими про-
тивниками самодержавно-крепостнического строя, которые лишь
сочувствовали «западноевропейским лжеучениям» или даже
пропагандировали свои революционные убеждения. В докладе
гр. Орлова они рисовались организованной и довольно много-
численной группой решительно настроенных революционеров,
опиравшихся на сочувствующую им широкую среду (800 человек
знакомых только у одного Петрашевского) и устанавливавших
прямую связь с народным освободительным движением. Нико-
лаю I доложено было не о «заговоре идей», как полуофициально
говорилось позднее, а о разработанном плане действий крупной
политической организации, активно готовящейся к свержению
самодержавного строя.
Поступление донесения о петрашевцах в столь заострённом
освещении, да ещё во время усиленной подготовки к интервен-
ции, должно было, естественно, придать этому делу в глазах
Николая I особенно важное значение и неизбежно вызвало
с его стороны особенно острую реакцию. Он вполне согласился
с предложением Орлова о немедленном аресте петрашевцев и
написал:
«Я всё прочёл: дело важно, ибо ежели было только одно враньё, то и
оио в высшей степени преступно и нетерпимо. Приступить к арестованию,
как ты полагаешь, точно лучше, ежели только не будет разгласки от такого
большого числа лиц иа то нужных. Набокова (коменданта Петропавловской
крепости. — А. Н.) впредь не уведомляй, а гораздо лучше тогда ему дать
знать, прямо от меня, что и сделай. Кропотова (дежурный офицер 1-го ка-
детского корпуса, посещавший с 1848 г. «пятницы» Петрашевского. — А. Н.)
я вытребую от тебя, когда уже все будут взяты. С богом! Да будет воля
его!»®.
А когда от Орлова поступило извещение, что намеченные
аресты произведены «с большой тишиной,, без всякой огласки и
с наивеличайшей аккуратностью», Николай I ответил:
«Слава богу! Теперь ждать буду, какое последствие имело над ними
сие арестование, и что при первом свидании с главным ты от них узнаешь» 1 * 3.
Все эти детали показывают, насколько был встревожен и
озабочен Николай I, узнав о «заговоре» петрашевцев. Спешка
с их арестами имела непосредственную связь с решением царя
издать манифест 26 апреля, объявляющий о «Венгерском по-
ходе». Предпринимая интервенцию в революционную Венгрию,
царское правительство принимало срочные меры для укрепления
своего тыла. Быстрая и суровая расправа с петрашевцами
1 Архив III отделения, 1-я экспед., Доклады за 1849 г., 1т. I, л. 149 об.
в «Былое», февраль, 1906, стр. 247.
3 Там же, стр, 248.
283
£ ЭКСПЕДИЦШ
ИГ отдьллпя
СШШИИ
ЕГО И1ШРАТ0РСКАГ0 ВЕЛИЧЕСТВА
КАНЦЕА ЯР II
I
'SbuM&t
Обложка дел о петрашевцах.
(Архив III отделения. 1-я экспедиция, 1849 г.'д. 214).
должна была, по мнению Николая I, не только обезвредить рас-
крытую группу «заговорщиков», но и устрашить не обнаружен-
ных властями их единомышленников.
Этой цели Николай I безусловно достиг. Многочисленные
аресты, разнообразные административные репрессии и жестокий
приговор по этому делу нанесли сильный удар по значительной
части передовой столичной интеллигенции. Масса петрашевцев
состояла из служилых дворян и разночинцев, со значительной
прослойкой писателей, журналистов, учителей и студентов.
Только среди первой партии арестованных по докладу гр. Ор-
лова насчитывалось сем,ь. Человек, занимавшихся литературным
Трудом, в числе которых имелись и известные имена (А. Пле-
щеев, Ф. Достоевский, М. Достоевский, С. Дуров, Н. Момбелли,
А. Пальм и сам Буташевич-Петрашевский). Кроме того, в про-
цессе следствия к делу были привлечены А.Майков, Н. Ахша-
румов, В. Зотов и В. Толбин. Если учесть, что только ссылка в
1848 г. избавила молодого М. Е. Салтыкова от более суровой
расправы Николая 1 по делу петрашевцев и что этой участи из-
бежал В. Г. Белинский лишь благодаря смерти весной 1848 г.,
то следует признать данный политический процесс не менее
серьёзным ударом по русской культуре, чем дело дейабристов.
Не случайно в своём отклике на дело петрашевцев Некрасов
упомянул о событиях 1825 года:
«Помню я Петрашевского дело,
Нас оно поразило, как гром,
Даже старцы ходили несмело,
Говорили не громко о нём.
Молодёжь оно сильно пугнуло,
Поседели иные с тех пор,
И декабрьским террором пахнуло
На людей, переживших террор» *.
Беспощадные репрессии по отношению к ряду представите-
лей прогрессивной части русской интеллигенции 40-х годов на со-
временников действительно произвели потрясающее впечатление.
Анненков вспоминал, что о жестокой судьбе петрашевцев он
«узнал на квартире очень испуганного Некрасова», и суровость
расправы над ними прямо объяснял усилением политических
преследований со стороны царизма в революционную эпоху
1848—1849 гг..- «Приговор состоялся под ужасом февральской ре-
волюции, с которой начинается царство мрака в России» 1 2 (кур-
сив мой. — А. Н.). П. Семёнов в мемуарах пишет о панике, охва-
тившей семью Милютйных, так как при обыске у В. А. Милюти-
на была взята секретная записка о положении помещичьих кре-
стьян, написанная Заблоцким-Десятовским 3.
1 Некрасов Н. А., Полное собрание сочинений, т. 1, 1934, стр. IX.
2 «Былое», 1922, № 18, стр. 6.
3 Мемуары П. П. Сёмёнова-Тян-Шанского, т. 1, Детство и юность
(1.827—1855), П. 1917, стр. 206—207.
285
Про себя лично ой Сообщал:
«Потрясающее на меня впечатление произвело присуждение к смертной
казни целой группы лиц, вырванных почти случайно из кружка, в действиях
и даже убеждениях которых я не мог по совести найти ничего преступного» 1
(курсив мой. — А. Н.).
Аналогичные свидетельства современников немногочисленны,
и косвенным путём это тоже подтверждает опустошительные
последствия николаевского террора в 1849 г. Весной 1849 г. под
непосредственным впечатлением арестов петрашевцев многие их
единомышленники несомненно производили генеральный пере-
смотр своих личных архивов и уничтожили всё, что могло "пока-
заться подозрительным царским властям. Так погибли ценней-
шие материалы, дававшие особенно важное для нас освещение
эпохи 1848—1849 гг. в России в оценке передовых людей того
времени.
Суровыми карами Николай I пресек деятельность петрашев-
цев, но и после их арестов он далеко не был уверен в прочности
своего режима. Именно в это время он предпринимал дополнитель-
ные административно-полицейские мероприятия по предотвраще-
нию революционного движения в своей I собственной империи.
В апреле 1849 г., двигая в поход гвардию, он приказал оставить в
столице по одному батальону от каждого полка * 2. Тогда же через
министерство внутренних дел было дано секретное предписание
всем начальникам губерний «о строжайшем наблюдении за всеми
частными собраниями, дабы не могли образоваться злоумышлен-
ные общества...» При упоминании об этой мере в отчёте по
этому ведомству за 1849 г. прямо указывалось, что она последо-
вала в связи с обнаруженной деятельностью петрашевцев 3.
Особенно настороженное внимание весной 1849 г. проявляло
царское правительство к положению в западных генерал-губер-
наторствах и в Царстве Польском. Опасаясь усиления там рево-
люционного движения после ухода основной части войск в по-
ход, Николай I в письмах к Паскевичу давал особые указания
о беспощадном подавлении малейших антиправительственных.,
выступлений. «Кажется 4-х пехотных дивизий, а буде нужно и
6-ти, с тремя кавалерийскими дивизиями должно быть достаточно
для удержания порядка в Польше, имея сверх .того не менее
трёх донских полков и двух гвардейских казачьих» 4, писал он
23 апреля, в день ареста петрашевцев. А через четыре дня,
27 числа, впервые сообщая Паскевичу об арестах в столице
(«Здесь мы шайку наших арестовали, следствие идёт и объяс-
* Мемуары П. П. Семёнова-Тян-Шанского, т. I, Детство и юность
(1827—1855), П. 1917, стр. 215.
12 «Русская старина», апрель, 1900, стр. 42—43.
3 ЦГИАЛ, фонд 1284, Приложение к делу 10 за 1850 г. 2 стола II отдела
департамента общих дел МВД, л. 82.
4 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1899,
стр. 289.
286
йит нам многое»),—он предлагает усилить бдительность адми-
нистрации в «литовских» губерниях и в Киевском генерал-губер-
наторстве: «Подтверди Мирковичу и Бибикову строже надо смо-
треть за всем и не спускать ничего» t1. Предстоящий уход армии
из западных пограничных губерний по тем же соображениям
сильно тревожил и местную администрацию. Об этом Бибиков
откровенно писал в своём донесении 25 апреля 1849 г.:
«С выступлением за границу 4-го пехотного корпуса в Волынской гу-
бернии останутся только два батальона в Житомире, а в Подольской кавале-
рийские поселённые войска, отдалённые от границы, — таким образом,
пограничные места будут вовсе без войск, а самая граница при одной тамо-
женной страже, которая не вполне достаточна и для обыкновенного надзора
за границей,—но как в настоящее время заграничные злоумышленники вы-
сылают эмиссаров для возбуждения беспорядков, рассылают возмутительные
сочинения и стараются войти в сношения со всеми поляками, то необходимо
иметь самый строжайший и достаточный надзор по границе, дабы предупре-
дить всякую возможность проникновения сюда злу и водворить здесь
беспорядок».
Отмечая затем, что в Киевском генерал-губернаторстве пока
что «Совершенно спокойно», Бибиков добавлял с явным опасе-
нием:
«Нельзя предвидеть и вполне поручиться, чтобы при перемене обстоя-
тельств (т. е. после ухода войск в поход. — А. Н.) не возникло какого-
либо движения, в особенности близ границ и без войск...» 1 2 (курсив мой. —
А. И.).
Как видим, к моменту начала вторжения царских войск в
Венгрию внутренняя обстановка в России казалась Николаю I и
его ближайшим сановникам достаточно напряжённой.
О своём решении предпринять открытое вмешательство в де-
ла революционной Европы Николай оповестил население в мани-
фесте 26 апреля 1849 г., который был озаглавлен: ।«О движении
армий наших для содействия императору австрийскому на поту-
шение мятежа в Венгрии и Трансильвании» 3.
В начале этого правительственного выступления полностью
повторялось положение манифеста 14 марта 1848 г. «о бед-
ствиях, постигших Европу» и приводилась, со ссылкой на тот ма-
нифест, прежняя угроза Николая: «встретить врагов наших, где
бы они ни предстали».
Затем сообщалось о развитии революции на Западе и за-
одно уже оправдывались контрреволюционные действия царизма
в Дунайских княжествах:
«Преступные обольщения, увлекающие легкомысленную толпу обманчи-
выми призраками такого благоденствия, которое никогда не может быть
плодом своеволия и самоуправства, .'проложили себе путь и иа восток, в со-
предельные нам, подвластные турецкому правительству княжества Мол-
давское и Валахское. Одно присутствие войск наших совместно с турецкими
восстановило и удерживает тут порядок».
1 Щербатов!, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI,
СПБ 1899, стр. 291.
2 Архив III отделения, 1-я экспед., 1849, д. 149, л. 14—15.
3 ПСЗ, второе издание, т. XXIV, № 23 200.
287
Как видим, весной 1849 г. Николай уже полностью оправ-
дывал «поспешные действия» генерала Дюгамеля, доставившие
ему в середине 1848 г. немало волнений. Вмешательство же во
внутренние дела княжеств теперь он уж4 прямо представлял как
мероприятие, согласованное с Турцией. Переходя к современному
положению в Австрии, царь извещал:
«Но в Венгрии и Трансильвании усилия австрийского правительства,
разрозненные другою ещё войною — с врагами внешними и внутренними —
в Италии, не могли доселе восторжествовать над мятежом; напротив,
укрепясь скопищем наших польских изменников 1831 года, и других разно-
племённых пришельцев, изгнанников, беглых и бродяг, бунт развился там
в самых грозных размерах».
Наконец, следовало сообщение о принятом царём решении:
«Среди сих пагубных ^событий император австрийский обратился к нам
с желанием нашего содействия против общих наших врагов. Мы в нём
не откажем.
Призвав на помощь правому делу всевышнего вождя браней и господа
побед, мы повелели разным армиям нашим двинуться на потушение мятежа
и уничтожение дерзких злоумышленников, покушающихся потрясти спокой-
ствие и наших областей. Да будет с нами бог, и никто же на ны!» (кур-
сив мой. — А. Н.).
В заключение выражалась уверенность, что манифест найдёт
полную поддержку в широких массах населения царекой 1,России:
«Так — мы в этом уверены — чувствует, так уповает, так отзовётся,
в богом хранимой державе нашей, каждый русский, каждый наш вернопод-
данный, и Россия исполнит святое своё призвание!».
Нетрудно видеть, что манифест 26 апреля 1849 г. прежде
всего предназначался для целей внутренней политики царизма.
Он являлся своеобразным продолжением манифеста 14 марта
1848 (г., ссылки на который не случайны. Между этими двумя до-
кументами имеется несомненное преемство. Оба они рисуют ре-
волюционную Европу очагом «смут и мятежей», противопоста-
вляют ей самодержавно-крепостническую Россию и пытаются
представить контрреволюционные замыслы царизма чуть ли не
национальным делом русского народа.
В конечном итоге тенденциозная правительственная инфор-
мация в обоих этих документах предусматривала достижение
главной задачи — предотвратить развитие революционного дви-
жения в самой России. Такой оборот событий в марте 1848 г.
Николаю I казался вероятным. Такую опасность он не исключал,
видимо, и в, апреле 1849 г. Ведь манифест 26 апреля составлялся
и подписывался царём под свежим впечатлением от раскрытого
«заговора» петрашевцев, расследование которого, как он думал,
«объяснит многое». По свидетельству современников, в эти дни
ему рисовалась возможность повторения событий 14 дека-
бря 1825 г. *.
С точки зрения внешнеполитических отношений повторная
агрессивная декларация русского царя, содержавшая к тому же
1 «Русская старина», 1900, апрель, стр. 39.
288
извещение о его конкретном решении предпринять интервенцию
в революционную Венгрию, являлась очередной неловкостью.
Министерство иностранных дел вынуждено было одновременно с
манифестом опубликовать дополнительно к нему разъяснительные
комментарии. Канцлеру Нессельроде пришлось снова выступать
с оправданиями на этот раз уже явно агрессивной политики ца-
ризма, вопреки его же собственным заверениям. Разъяснения его>
были опубликованы в органе министерства иностранных дел, а
затем перепечатаны некоторыми другими газетами и журналами.
В начале этого документа излагались причины русского вме-
шательства — «нравственный долг» царизма в соответствии с
трактатами (намёк на соглашение 1837 г.), угроза революцион-
ного движения для Россгщ («теперь оно стало наполовину поль-
ским»). Затем указывалось, что Николай I целый год был верен
своему обещанию соблюдать полное невмешательство в европей-
ские события, но в то же время предусматривал случай, когда
военное выступление будет неизбежно (угроза «порядку» внутри
страны). Венгерское восстание и является-де таким случаем —
оно угрожает спокойствию и целостности империи, а потому на
принятую меру правительство якобы имеет всяческие основания.
«Посему императорское правительство нашлось принуждённым принять
меры против предвиденных им возможных событий, а нынешнее положение
может произвести такие последствия, что оно должно' подавить их в самом
начале. Предупредить их, ускорив своим содействием союзнику потушение
пожара, который грозит разлиться от Дуная до Вислы и содержит в беспре-
рывном движении все народы, населяющие это обширное пространство, Рос-
сия не только пользуется неоспоримым правом, которое даёт ей необходимость
самосохранения, но и действует, по её мнению, сообразно с выгодами всех
держав, истинно любящих мир, и споспешествует сохранению общественного
спокойствия, равно как и равновесия в Европе» *.
Наибольшие опасения царского правительства вызывало неяс-
ное отношение к задуманной Николаем I интервенции (со сторо-
ны Англии. Ещё в конце апреля 1849 г. из Лондона поступали
тревожные сообщения. Бруннов 23 апреля (5 мая) извещал
Нессельроде, что Пальмерстон «избегал до сих пор касаться
этого вопроса». Сообщая о настороженном внимании англий-
ского кабинета к событиям в Венгрии, Бруннов высказывал
всё же предположение, что едва ли интервенция «будет встречена
британским правительством с удовлетворением», и допускал воз-
можность в этой связи дипломатического демарша со стороны
Англии, возможно даже совместного с Францией1 2.
Однако уже в первых числах мая позиция английского ка-
бинета в этом вопросе для Петербурга разъяснилась. В депеше
Бруннова от 29 апреля (11 мая) был описан разговор с Пальмер-
стоном, в котором последний, выслушав сообщение о достигнутом
1 «Московские ведомости», 1849, № 54; «Сын отечества» № 5.
2 Авербух Р., Царская интервенция в борьбе с венгерской рево-
люцией, М. 1935, стр. 287—289.
19 Россия в 1848 г.
289
соглашении с Австрией об интервенции как о совершившемся
факте, произнёс: «Кончайте с этим поскорее». Комментируя
эту фразу, повторенную, кстати, в депеше три раза, Бруннов пи-
сал : । '
«Я рассматриваю эти слова, как настоящее выражение мнения английского
кабинета. Если наше энергичное и быстрое действие будет сопровождаться
решительным и скорым результатом, то Англия примет факты такими, как
они есть, если не без сожаления, то по крайней мере без спора» ‘.
В новой депеше 2/14 мая Бруннов подтверждал, что Паль-
мерстон продолжает держаться сделанного им заявления. Из
его реплики — «Венгры не смогут сопротивляться такой силе»,
было ясно даже молчаливое одобрение царской интервенции * 2.
Подлинные мотивы такого отношения английского кабинета
к интервенции царизма в Венгрию раскрываются в письме Паль-
мерстона к Дж. Росселю, написанном ещё 28 марта (9 апреля)
1849 г.:
«Австрия держится в настоящую минуту за Россию как плохой пловец
за хорошего... Мы не можем помешать России в этом деле, и никакие
красноречивые слова наши не пересилят превосходных войск самодержца...
Большое несчастие для Австрии и для Европы, что австрийское правитель-
ство вынуждено стать в такое положение зависимости от России... Но не-
смотря на это, мы должны надеяться на лучшее; и если Англия и Франция
пребудут тверды, то я не сомневаюсь, что мы выживем русских из княжеств» 3
(курсив мой.—А. Н.).
В эпоху революции 1848—1849 гг. буржуазная Англия, наря-
ду с самодержавной Россией Николая I, являлась оплотом
контрреволюции. «.. .Англия кажется скалою, о которую разби-
ваются революционные волны, которая хочет уморить голодом
новое общество ещё в чреве матери», писали основоположники
марксизма в новогоднем номере «Новой Рейнской газеты» за
1849 год4. Стоявшая в Англии у власти буржуазия оценивала
международную обстановку с позиций обеспечения её моно-
польного положения на мировом рынке. Пальмерстон рассма-
тривал Австрию как противовес русскому влиянию в «восточном
вопросе» и готов был принять любые средства, обеспечивающие
целостность австрийской империи. В сложившихся условиях та-
ким средством являлась царская интервенция, которая и прини-
малась им как опасная, но неизбежная мера. Отсюда вытекало
и решение главы англййского Кабинета — не препятствовать
контрреволюционным намерениям царизма в Венгрии.
Этим же, кстати, объясняется «нескрываемая радость» ан-
глийских министров при получении в августе 1849 г. извещения
о выводе по окончании интервенции царским правительством
своих войск из Венгрии. В письме к Нессельроде от 3/15 сен-
’ Авербух Р., Царская интервенция в борьбе с венгерской револю-
цией, М. 1935, Стр. 289—291.
2 Там же, стр. 292.
’Татищев С. С., Внешняя политика императора Николая Первого,
СПБ 1887, стр. 87.
4 Маркс и Энгельс, Соч., т. VII, стр. 103.
290
тября 1849 г. Пальмерстон говорил: «Ваш государь заслужил
великую славу не успехами своего оружия, ибо каждый знает,
чего стоят русские войска, но умеренностью и великодушием,
показанными им после победы». Поясняя значение этой фразы,
Мартенс в своей работе писал: «По английской практике ни-
когда не возвращается земля, раз она фактически занята ан-
глийским оружием...»
Весной 1849 г. международная обстановка не препятствовала
осуществлению широких контрреволюционных планов царизма
по подавлению европейской революции.
На контрреволюционный характер венгерского похода ясно
указывает опубликованное в печати приветственное «слово» по
случаю возвращения гвардейского корпуса в Петербург:
«.. .Недолго бушевала гроза по вступлении русской армии в Венгрию:
штыком-громоотводом своим она уничтожила грозу почти в самом начале,
и мятежные толпы положили перед нею оружие. «Велик русский бог!» —
восклицала ликующая Россия... Не в первый уже раз являлась она в годы
бедствий и смут посредницею и защитницею европейских престолов; не
в первый раз карательные громы русского оружия- усмиряли неистовые
страсти заблудших народов...»1 2 (курсив мой.—А. Н.).
Ещё откровеннее язык III отделения, в делопроизводстве ко-
торого имеется за 1849 г. по 1-й экспедиции дело 149 под заго-
ловком «О письмах, толках и донесениях по случаю войны Рос-
сии на защиту законных властей Западной Европы».
Наконец, в таких же тонах на решение Николая I дать ре-
шительный бой европейской революции откликнулась и «охра-
нительная» печать. В «Северной пчеле» 7 мая (№ 100 за 1849 г.)
был напечатан, например, очередной фельетон Фаддея Булга-
рина под традиционным названием «Журнальная всякая вся-
чина». В нём было без обиняков сказано:
«Нынешняя война, в полном смысле — священная, предпринятая за свя-
тость веры Христовой, попираемой безбожниками, для охранения челове-
чества от развратного, пагубного учения лжемудрецов, война для избавления
народов от уничтожения и разорения..
Видимо, именно это булгаринское «произведение» получило
нелестную оценку и А. С. Хомякова, который в письме к А. Н. По-
пову как раз в это время сообщал о московских откликах на
апрельский манифест:
«К несчастью, изложение причин в толковании на манифест очень
неудовлетворительно (имеются в виду разъяснения к манифесту Нессель-
роде.— А. Н.), а статья в «Северной пчеле» из рук вон плоха и неловка»3.
1 Мартенс Ф., Собрание трактатов и конвенций, т. XII, СПБ 1898,
стр. 255.
2 «Журнал для чтения воспитанникам военно-учебных заведений»,
№ 321, 1849.
3 Хомяков А. С., Полное собрание сочинений, т. VIII, Письма,
М. 1904, стр. 191.
291
Крайне характерен также стихотворный «экспромт» Михаила
Половцева, напечатанный той же «Пчелой» несколько раньше
(№ 96 от 3 мая 1849 г.) и громко озаглавленный «Глагол вре-
мён»:
«К властям непочтение и тысячи зол
Змий древний на Запад злодейски навёл...
Поможем и всюду престол утвердим,
И в счастье народов веиец свой узрим...
Коль ратные люди уйдут все в поход,
Любите, счастливьте простой вы народ!
Нечистая сила средь западных стран
Повеяла язвой, взвила ураган...
Хвала тебе, боже! Что выбрал ты нас
Спасать целый Запад от явных зараз.
Спасая соседей, себя сохраним
И вражии ковы все в прах обратим.
Счастливый наш, верный, покорный народ
Единый надёжный Европе оплот».
Приведённый образец казённого «ура-патриотизма» любопы-
тен тем, что подтверждает серьёзную тревогу в помещичье-
крепостнической среде за внутреннее положение в стране как
раз в это время. Иначе будет совершенно непонятен призыв
«любить и счастливить... простой народ» именно тогда, когда
«ратные люди уйдут все в поход». И уже пределом откровен-
ного цинизма-в условиях николаевского режима звучат эпитеты:
«счастливый наш, верный, покорный народ».
Касаясь вопроса, связанного с интервенцией царизма в
Венгрию, необходимо напомнить, что хотя открытое вмешатель-
ство Николая I в ход революционных событий на территории
Австрии дало решительный перевес силам контрреволюции и
привело в период революций 1848—1849 гг. к подавлению
освободительной борьбы венгерского народа, за свою независи-
мость, но оно не сопровождалось военным разгромом венгер-
ских революционных армий.
Накануне вторжения царских войск в Венгрию силы венгер-
ских армий значительно превосходили силы австрийских пра-
вительственных войск. По венгерским источникам, под коман-
дованием Гергея, Бема и других военачальников революцион-
ного правительства Венгрии тогда насчитывалось не менее
170 тыс. вполне боеспособных войск, не считая резервов, опол-
чения и гарнизонов крепостей. Императорские же войска ис-
числялись в количестве 120 тыс. человек, тоже исключая
ополчениеЧ Ещё более значительный перевес военных сил
венгров отмечался русскими источниками. Численность венгер-
ских армий ими определялась в 210 тыс. человек при 1 800 ору-
1 Авербух Р., Царская интервенция в борьбе с венгерской револю-
цией, М. 1935, стр. 122—123.
292
днях (в гом числе до 1 350 крепостных), а австрийских только
в 107 тыс. человек при 501 орудии 1.
Следует также учитывать безусловное превосходство мо-
рального состояния революционных войск венгров, воодуше-
влённых достигнутыми ими действительно разительными успе-
хами. Австрийская же армия, как в письме к Паскевичу при-
знавался сам Шварценберг, «была расстроена последними не-
удачами» * 2.
Соотношение сил резко изменилось после вступления в
Венгрию армий Николая I. Интервенция задумана была цар-
ским правительством в широких масштабах. Из Галиции с
севера несколькими колоннами двинулась 100-тысячная армия
под командованием Паскевича и с востока в Трансильванию
вошёл 40-тысячный корпус под начальством Лидерса. Общее
же число царских войск с первых чисел июня 1849 г., при-
нявших участие в подавлении венгерской революции, превысило
150 тыс. человек (Ореус называет цифру 161 тыс. человек) 3.
Таким образом, с самого начала царской интервенции против
170—210 тыс. бойцов революционных армий сразу выступило до
270 тыс. солдат Франца-Иосифа и Николая I. *
Решающее значение наступившего после этого перевеса сил
контрреволюции ясно было и современникам. Участник, как
раньше говорили, «венгерского похода» Лихутин М. Д. позднее
прямо писал:
«Наша армия, действительно, одним своим появлением на театре войны
решила участь Венгрии...» 4.
Реальное соотношение сил определило и военные планы бо-
рющихся сторон. Паскевич намеревался проникнуть со своими
основными силами в глубь Венгрии и отрезать путь отступления
на юг армии Гергея. Его план был рассчитан на разгром Гер-
гея в начале кампании соединёнными сил'ами австрийских и
царских войск: «80-тысячная русская армия стала бы им на-
перерез в движении их к Пешту, между тем как австрийская
армия преследовала бы их в тылу» 5. Командование же рево-
люционных армий, разбросанных по окраинам страны, избегая
столкновений с намного превосходящим их по численности
противником, начало отводить свои войска из угрожавшего им
охвата силами контрреволюционной коалиции.
Несмотря на решающее военное превосходство сил контрре-
волюции, Паскевич, как известно, не смог осуществить своих на-
мерений. Гергей, умело маневрируя, вышел из-под двойного
удара австрийских и царских войск и пробился на юг, сохранив
. 1 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1899,
стр. 76—79.
f Там же, стр. 63.
3 Ореус И., Описание Венгерской войны 1849 г., СПБ 1880, стр. 71.
4 Л и х у т и и М. Д., Записки о походе в Венгрию в 1849 г., М. 1875, стр. 258.
6 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1899,
стр. 109.
293
свою армию, соединившуюся с другими венгерскими отрядами
в центре страны. Молниеносный военный разгром революцион-
ной Венгрии Николаю I не удался. Военные действия затяну-
лись на два месяца и закончились капитуляцией вполне способ-
ных к продолжению борьбы венгерских армий в результате
лишь предательства Гергея Ч
При объяснении своих очевидных неудач Паскевич ссылался
на объективные трудности этого похода для своих войск, а так-
же на нарушение австрийским командованием заранее согла-
сованного плана военных действий.
При всём этом основной причиной военных неудач Паскевичз
в 1849 г. следует признать коренные недостатки, свойственные
организации армии Николая I, и прежде всего бездарность
царских генералов того времени. Именно так объясняли мно-
гие непосредственные наблюдатели беспомощность русского
командования при попытке осуществить заранее намеченный
план кампании.
М. Д. Лихутин, подчёркивая отсутствие инициативы у бли-
жайших подчинённых Паскевича, признавал это типичным
явлением для дореформенной армии: «При тогдашних понятиях
о достоинствах военного человека и отношениях начальствую-
щих лиц, нельзя было ожидать от второстепенных начальников
самостоятельных действий, а всё^ более чем когда-либо, зависело
от общих распоряжений армиею» 1 2.
Серьёзные промахи русского командования в 1849 г. при-
знавались и другими современниками. Барон Николаи, имевший
возможность по своему положению наблюдать многое (он сна-
чала состоял при штабе Паскевича, а затем был флигель-адъю-
тантом великого князя Константина Николаевича:, находивше-
гося тогда в действующей армии), не раз касался этого вопроса
в своём дневнике. Уже в начале военных действий он отмечал
плохо поставленную в царской армии разведку, благодаря чему
отступающим венгерским частям удавалось «исчезать бесслед-
но»: «Нельзя не сожалеть и не покраснеть за то, — читаем мы
в дневниковой записи 17 июня, — что, располагая такою много-
численною кавалериею, мы так оплошно потеряли следы не-
приятеля» 3. Касаясь непонятной пассивности Паскевича 4 июля
при Вайцене, когда оказавшаяся между русскими и австрийски-
ми войсками 40-тысячная армия Гергея беспрепятственно ушла
в горы, Николаи в тот же день сделал запись: «Я несколько
удивляюсь этой медлительности в такую решительную минуту,
в которую мог готовиться значительный удар, имевший поре-
1 А в е р б у х Р., Царская интервенция в борьбе с венгерской рево-
люцией, М. 1935, стр. 159—180.
2 Лихутин М. Д., Записки о походе в Венгрию в 1849 г. М. 1875»
стр. 220.
3 «Русская старина», 1877, сентябрь — декабрь, стр. 119.
294
шить кампанию...»1 Упоминая об уходе Гергея за Тиссу, он
опять отметил в дневнике: «Итак, Гергей успел уйти! — Очень
жаль! Успех кампании, быть может, отложен опять на неопре-
делённое время»1 2. Наконец, о третьем решительном моменте
военных действий в Венгрии — о сражении у Дебречина — Ни-
колаи 21 июля писал: «Так кончилось это дело, которому, неви-
димому, желают придать большое значение, но которое, по
моему мнению, заслуживает более порицания, чем похвалы» 3.
В своём бессилии нанести быстрое поражение армии Гергея
признавался в переписке с Николаем I и сам Паскевич. В письме
15/27 июля он сообщал:
«Гергей великий генерал. Он ведёт войну необыкновенно. Он ставит
всю свою артиллерию в начале дела; вот отчего все сии дела похожи на
баталии; н едва ои находит сопротивление — тотчас ночью уходит, оставя
на сведение неприятеля свой авангард, который почти всегда, по горному
местоположению, уходит. Он, видно, хорошо вытвердил кампанию Напо-
леона I в 1814 году»4. 1
Объясняя свою третью неудачу — при Дебречине, Паскевич
в письме от 23 июля (4 августа) наивно оправдывался:
«Конечно горько, что Гергей ушёл; но он должен был (?! — А. Н.)
уйти, ибо он нигде не хотел мне дать сражения... Второй корпус задержан
был три дня, в которое время неприятель ушёл, на столько же дней при-
ближаясь к Токаю. Гергей, если я пошлю один корпус, останавливается
и с одним своим корпусом останавливает наш корпус, выбирая всегда хо-
рошую позицию»5. ।
Рутинность военной мысли высшего генералитета при Нико-
лае I в саморазоблачении Паскевича выражена с предельной
ясностью. Потребовался полуторамесячный опыт борьбы с вой-
сками революционной Венгрии, чтобы руководитель царской ин-
тервенции, наконец, понял ошибочность своих первоначальных
расчётов на разгром Гергея лишь в открытом сражении, пола-
гаясь только на численный перевес своих сил. Теперь он писал:
«Гергей знает войну, и его можно только уничтожить маневрируя, а
не сражаясь»6. 1
На эти оправдания фельдмаршала Николай I откликнулся
письмом 29 июля (10 августа), в котором говорилось:
«Жалею очень, что Гергей с армией своей ушёл, и пойму только совер-
шенно тогда, когда ты мне лично объяснишь то, что здесь редко понять
можно. Само собой разумеется, что теперь помышлять нельзя о возвращении
какой-либо' части армии; напротив, нужно, чтобы ты имел все от нас завися-
щие средства кончить кампанию славно, в чём я не сомневаюсь... Теперь
1 «Русская старина», 1877, сентябрь — декабрь, стр. 223.
2 Т а м же, стр. 235.
3 Там, же, стр. 249—250.
4 Ореус И., Описание Венгерской войны 1849 г., СПБ 1880, стр. 101.
5 Т а м же, стр. 102.
6 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI,
СПБ 1899, стр. 150.
295
надо желать, чтоб военные действия могли ведены быть как возможно
быстрее и настойчивее, чтоб кончить до дурной погоды и дурных дорог» >.
Приведённые строки написаны были буквально за день до
объявления Гергеем о капитуляции. Но Паскевич и Николай I
не видели столь близкого конца военных действий. Главно-
командующий, видимо, на этот раз решился «маневрировать», а
царь торопил его закончить кампанию «славно» до наступления
осенней распутицы, т. е. не позднее чем через 1 — Р/г месяца.
Таким образом, сообщение Гергея, подписанное 30 июля
(11 августа) 1849 г., о его решении сложить оружие для воен-
ного руководства интервенцией было совершенно неожидан^
ным.
«Неожиданность» окончания военных действий в Венгрии
лишний раз подчёркивает неуверенность царского правительства
в своих силах, несмотря на то, что ему было давно известно о
склонности Гергея капитулировать по тайному сговору с рус-
ским командованием1 2. «Славная победа» сил контрреволюци-
онной коалиции над революционной Венгрией отнюдь не яви-
лась результатом военных успехов царизма.
Вопреки всему этому Николай I приложил все усилия, чтобы
представить интервенцию в Венгрию как военный триумф. Он
дал распоряжение торжественно отпраздновать «победу» уже
6 августа. В этот день были отслужены «благодарственные мо-
лебны при войсках». В Варшаве же и Петербурге, кроме того,
произведён был пушечный салют, а вечером устроена иллюми-
нация 3 4. Многие руководители венгерского похода получили
щедрые награды. Паскевичу было присвоено право на высшие
военные почести, которыми пользовался только император. Ни-
колай I сообщил об этом своему «отцу-командиру» 4/16 августа,
сразу же после получения сообщения о капитуляции Гергея:
«В знак моей признательности, благодарности перед Россией и той армией,
которую ты вёл на новую славу, я приказываю тебе отдавать везде и в моём
присутствии все те почести военные, которые уставом определены моему
лицу» *.
Стремясь особенно подчеркнуть военный характер успехов ин-
тервенции, в следующем письме 7/19 августа он давал Паске-
вичу такие указания: «Из всех трофеев, буде есть знамёна или
штандарты, пришли их сюда, прочее всё следует* возвратить хо-
зяину, императору» 5. В приказе же, отданном 22 августа (3 сен-
тября) по армиям, Николай I ещё раз упоминал о военных тро-
1 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI,
СПБ 1899, стр. 321—323. , , ? ,
2 Авербух Р., Царская интервенция в борьбе с венгерской револю-
цией, М. 1935, стр. 156—159, 166—169, 175.
3 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1899,
стр. 330; «Исторический вестник», 1890, т. VI, стр. 547.
4 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI, СПБ 1899,
стр. 329.
5 Т а м же, стр. 331.
296
феях минувшего похода, перечисляя до 150 знамён и штандартов,,
до 400 орудий и- 80 тыс. войск, сдавшихся по капитуляции ’.
В победных тонах составлен был и манифест «О благополуч-
ном окончании войны в Венгрии», подписанный Николаем I
17/29 августа 1849 г. Напоминая своё,намерение в манифесте
26 апреля (8 мая) «усмирять мятеж в Венгрии и восстановить
в оной законную власть её государя», царь извещал, что «бо-
жьим милосердием так и совершилось». Далее в манифесте под-
чёркивалось, что в краткий период времени («не прошло и 2-х
месяцев»), после «многих блистательных побед» царские войска
прошйи по всей Венгрии «везде торжествуя» и, наконец, сооб-
щалось о капитуляции «полчищ мятежников». Текст этого доку-
мента заканчивался традиционной для деклараций Николая I
в 1848—1849 гг. формулой:
«С благодарным сердцем к подателю всех благ от глубины души вос-
кликнем: да, воистину с нами бог, разумейте языцы и покоряйтеся, яко
с нами бог» 2.
Однако эта официальная оценка результатов интервенции ца-
ризма в Венгрии совершенно несоответствовала отношению к
ней в действующей армии. При ознакомлении с опубликованными
воспоминаниями участников интервенции бросается в глаза ши-
роко распространённое в армии осуждение вмешательства цар-
ской России во внутренние дела сос'едних стран. Как правило, в.
них ярко выражено уважение к военной доблести венгерских
революционных войск, сочувствие к их освободительной борьбе
и даже сожаление об их неудаче. Наряду/с этим через почти все
мемуары русских офицеров красной нитью проходит недоброже-
лательное отношение к австрийским войскам и к австрийскому
командованию.
В воспоминаниях А. Алексеенко подчёркивается «отчаянная
храбрость и примерный порядок» венгерских гусаров при атаке
их на каре русских егерей 3. Л. Николаи в своём дневнике даёт
высокую оценку блестящим манёврам армии Гергея: «Нельзя не
отдать Гергею справедливости, что он показал себя весьма
искусным начальником, который сумел отлично воспользоваться
ошибками своего противника». После капитуляции Гергея он до-
бавляет: «Весьма замечательно то сочувствие, которое повсюду
возникает между нашими военными людьми и венгерцами...» 4.
А. Берниковский описывает даже «овацию Гергею нашими офи-
церами», когда после уже окончания военных действий его под
конвоем провозили через Нишау 5. Н. Богдановский вспоминал,
что «во время Венгерской кампании между нами и неприятелями
нашими всегда проглядывали радушные отношения...» ®. М. Ли-
1 «Русский инвалид», 27 августа, 1849, Ks 185.
2 ПСЗ, второе издание, 1849, т. XXIV, № 23 458.
3 «Русский архив», 1890, кн. 10, стр. 178. !
4 «Русская старина», 1877', сентябрь — декабрь, стр. 242, 399.
6 «Русский архив», 1885, кн. 12, стр. 530.
* «Русская старина», 1893, январь — апрель, стр. 244.
Зак. 1581
297
хутин пишет о «дружбе с венгерцами» и о «симпатии» к ним рус-
ских офицеров
Особенно выразительны воспоминания офицера Фатеева. О
своих мыслях перед сражением у Дебречина он писал следую-
щее:
«О чём я думал в эту минуту? До сих пор помню это совершенно ясно.
Во-первых, моему национальному самолюбию льстило и втайне радовало
меня, что эта кровопролитная и ненужная война скоро кончится. Но преоб-
ладающим чувством в душе моей было сожаление об унижении не-
приятеля. Я не только не чувствовал к нему в душе никакой ненависти, на-
против, я ощущал к нему уважение и искреннюю симпатию, а к австрийцам
равное этому отвращение»2 (курсив мой.—А. Н.).
На сообщение о капитуляции Гергея Фатеев откликнулся так:
«1 августа (ст. стиля) 1849 года было несчастным днём для венгерцев:
шестимиллионный храбрый и благородный народ потерял в этот день на-
долго, если не навсегда, надежду отстоять с оружием в руках свою сво-
боду против деспотической власти Австрии».
А присутствуя при операции по разоружению венгерских
войск, он особенно отмечал угнетающее впечатление, которое
произвела эта сцена на русские войска:
«В этой церемонии было нечто чрезвычайно тяжёлое не для одних
венгерцев... Дело в том, что все солдаты и офицеры русской армии, без
различия, словно чувстйовали сожаление по поводу того, что они были
сообщниками в великом несчастии, постигшем венгерцев; потому мы были
печальны и удручены» 3.
Отмеченное Фатеевым сочувственное отношение к венграм
рядовых солдат русской армии подтверждается и другими участ-
никами похода. П. Алабин вспоминает, как со стороны солдат-
ской массы быстро выявилось «доброе расположение к венгерцам,
с которыми наши солдаты охотно братались, ходили обнявшись
•и вместе тянули вино и водку в кабаках» 4.
Нельзя обойти молчанием и такие случаи, когда русские офи-
церы, несомненно без ведома высшего начальства, способство-
вали возвращению на родину поляков, боровшихся в рядах ре-
волюционных войск. А. Алексеенко рассказывает, что после ка-
питуляции Гергея «на ночлегах к нам начали являться венгер-
ские офицеры, родом галицийские поляки, с просьбами провести
их домой под видом наших денщиков, на что мы охотно согла-
шались» 5 (курсив мой. — А. И.).
Несомненно, широко распространённое в русских войсках со-
чувственно-доброжелательное отношение к венграм ещё более
рельефно оттенялось резко выраженной антипатией русских офи-
церов и солдат к австрийцам. П. Алабин пишет «об общей явной
1 Лнхутин М. Д., Записки о походе в Венгрию в 1849 г. М. 1875,
<стр. 247.
2 «Русская старина», 1912, май, стр. 401.
3 Т а м же, стр. 400 и 402.
4 Там же, 1882, июль, стр. 102.
6 «Русский архив», 1890, кн. 10, стр. 196.
298
«ашей антипатии» к австрийским офицерам, в которых «дей-
ствительно много самохвальства, чванства, напыщенности какой-
то,/ качества, которые наши равнодушно выносить не могут».
По его мнению, от офицеров эта антипатия «перешла к нашим
солдатам». Он приводит очень образную реплику одного русского
солдата, сказавшего, что задача прихода царских войск в Вен-
грию— «немцев за уши из грязи вытаскивать»1.
С наибольшей обстоятельностью и этот вопрос освещён в
•«Записках» М. Лихутина. Отметив, что между русскими и
австрийскими офицерами во время похода в Венгрию «сближения
«е было и случались ссоры», Лихутин указывает на парадоксаль-
ность сложившихся тогда отношений между русскими, австрий-
цами и венграми:
«Мы пришли помогать австрийцам и помогли им, — и вдруг наши сим-
яатни оказались, повидимому, на стороне тех, во вред которым мы дей-
ствовали».
Пытаясь найти объяснение такому явлению, он продолжает:
«Причины этому' были разнообразны: отчасти великодушие, сожаление
к побеждённому, но выказавшему нам расположение неприятелю, которого
•общественное мнение как бы хотело вознаградить за наше вмешательство,
•в несправедливости и вреде которого многие были убеждены, — молчаливый
протест против того, что сами исполнили, — отчасти заносчивость австрийских
офицеров, или, может быть, отчасти напускной либерализм, и проч.»2
«(курсив мой. — А. Н.).
В приведённом мнении нетрудно заметить уже ясную поли-
тическую оценку интервенции царизма в Венгрию русским ря-
довым офицерством 40-х годов XIX века. Лихутин утверждает,
что среди командного состава царских войск сравнительно ши-
роко была распространена отрицательная оценка интервенции
{«многие были убеждены»). В другом месте своей работы он
ещё раз пишет о распространённости тогда в России мнения,
что «мы сделали в 1849 году ошибку вмешательством в австрий-
ские дела» 3. Любопытна также мысль о «молчаливом протесте»
офицерства против интервенционистской политики царизма.
Свидетельство Лихутина не является одиночным. Оно нахо-
дит подтверждение со стороны нескольких мемуаристов, лично
наблюдавших русских военных людей во время венгерского по-
хода. А. Берниковский свидетельствует, чТо «между офицера-
ми нередко можно было слышать вопросы, зачем мы идём спйсать
фальшивых австрийцев?» 4 (курсив мой — А. Н.). Военный юрист
Докудовский в своих мемуарах пишет: «Во имя бедственного
для России «Священного Союза» мы явились защитниками ве-
роломной Австрии против народного движения», и, как очевидец
событий 1848—1849 гг., подтверждает:
1 «Русская «тарииа», 1882, июль, стр. 102—103.
’Лихутин М. Д., Записки о походе в Венгрию в 1849 г„ М. 1875,
стр. 247.
3 Т а м же, стр. 261.
4 «Русский архив», 1885, кн. 12, стр. 512.
299
«Большая часть военных, даже высших чинов (сам Докудовский в 1849 г.,
был уже генералом.—А. Н.), сильно осуждали наше вмешательство и от-
правлялись в поход крайне неохотно» 1 (курсив мой. — А. Н.).
В приведённых случаях несомненно довольно широко распро-
странённого в 1849 г. среди офицерства действующей армии
осуждения не только агрессивной внешней политики царизма,,
но даже и контрреволюционного ’ её характера, нельзя, разу-
меется, усматривать созревших и оформившихся революционных,
настроений русской военной молодёжи. Но признаки таких на-
строений в отдельных случаях всё же могут быть отмечены.
Заграничный поход в революционную Европу безусловно рас-
ширил политический кругозор его участников. Наиболее вдум-
чивые из них находили за границей обильный материал для срав-
нительной оценки мрачной действительности в самодержавно-
крепостнической России. В «Записках» того же М. Лихутина об
этом сказано совершенно откровенно:
«Вообще Галиция показалась нам, русским, несравненно богаче, устроен-
нее и красивее наших соседних губерний... Крестьяне одеты чище и,
видимо, зажиточнее, чем у нас. Всё это производило странное впечатление-
и невольно являлся вопрос, — отчего у нас хуже?»1 2
Во всяком случае заграничный поход в революционную Вен-
грию несомненно способствовал проникновению в царские вой-
ска революционных настроений. В нашей литературе уже отме-
чалось, что военно-судные дела полевого аудиториата действую-
щей армии дают возможность установить р'яд случаев побегов:
солдат с целью не только остаться совсем за границей, но даже
чтобы сражаться в одних рядах с венграми 3. Недаром Николай Г
особо предупреждал 7/19 августа 1849 г. Паскевича, чтобы он
Не допускал близкого общения между русскими военными и
сдавшимися венграми — «ибо легко от этого сближения и наша
молодёжь заразиться может»4 * 6. А ровно через три месяца, 7/19*
ноября, касаясь того же вопроса, царь писал:
«В Венгрии под разными предлогами осталось много наших офице-
ров...» «Легко может быть, — говорится дальше в письме, — что через этих
молодцов к нам заносится зараза, и стыдно нам этого не предупредить.
Повторяю, мне это крайне неприятно и считаю возможным для чести нашей
и для безопасности духа армии и прошу это унять» 8 (курсив мой. — А.Н.).
Интервенция в революционную Венгрию, вопреки уверен-
ности, выраженной Николаем I в манифесте 26 апреля 1849 г.ь
1 Труды Рязанской учёной архивной комиссии, 1898, т. XIII, вып. Ц
Рязань, стр. 1.
2 Лихутин М. Д., Записки о походе в Венгрию в 1849 г., М. 1875 г.,,
стр. 19.
3 Авербух Р., Царская интервенция в борьбе с венгерской револю-
цией, М. 1935, стр. 142—143.
4 Щербатов, Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, т. VI.,
СПБ 1899, стр. 331.
6 Т а м же, стр. 348—349.
300
получила различную оценку и внутри России. Далеко не едино-
душно было её одобрение даже среди столичного дворянства и
чиновной бюрократии. Корф об этом свидетельствует так:
«Впечатление, произведённое этим актом на жителей Петербурга, было
грустное... Говорили, что нам нет причины вступаться за других, когда
у самих горит (слухи о нашем заговоре были в первое время чрезвычайно
преувеличены молвою) и когда от Австрии, которой вероломная политика до.
вольно известна по истории, в случае взаимной нужды, конечно, не придёт
кнам помощь»1 (курсив мой. — А. Н.)-
Весьма неблагоприятные для царского правительства сужде-
ния о манифесте 26 апреля 1849 г. наблюдались и в Москве.
Хомяков прямо писал своему постоянному корреспонденту: «Об
венгерской войне толки в обществе весьма невыгодные» 1 2. По
свидетельству одного долго жившего в России иностранного
представителя, «в Москве объявление войны вызвало явное не-
одобрение»3 (курсив мой. — А. И.).
Среди отдельных документов, осуждающих интервенцию ца-
ризма в Венгрию, особый интерес представляет анонимное
письмо, пересланное в III отделение Закревским как раз из
Москвы. Автором его считали А. П. Ермолова, жившего тогда
в Москве (на письме имеется пометка карандашом: «Полагают,
чГО писано Ермоловым», и надпись: «Г()(аф) Орлов приказал
хранить»). Вот выдержка из текста этого документа:
«Не входя в разбирательство европейских запутанностей, которые должны
развязаться кровавыми междоусобиями, скажу лишь несколько слов об опа-
сении вмешательства в борьбу враждующих германских и других провинций
Австрии. Занятие войсками нашими Галиции н других провинций Австрии,
в этот момент нравственного растления Запада, может иметь последствием не
только ослабление дисциплины, но и потрясение хорошего духа в рядах хри-
столюбивого нашего воинства... Наступательные действия наши служить
будут сигналом сближения всех разъединённых племён и раздирающих их пар-
тий. Обессиленные германские владетели вскоре после вступления войск на-
ших будут окончательно ниспровергнуты и республики провозглашены
повсеместно.
Наполеон боролси десятки лет безуспешно в Германии при восстании
народа, он оставил там лучшее своё войско... Горсть демагогов могла и может
ещё некоторое время потрясать все правительственные и, гражданственные
начала, но она бессильна, чтобы сознждить что-либо прочное. Тосканцы безо
всякого иноземного вмешательства свергли иго демагогов и вызвали обратно
герцога Леопольда. В Германии борьба губительных начал с теми началами,
которые выставить должно прежнее благоустройство, будет продолжительна.
Тени Гусса и Лютера мутить ещё будут долго умы германские»4.
Вмешательство Николая I в дела революционной Европы
считал ошибочным даже начальник канцелярии III отделения,
ближайший помощник гр. Орлова — Л. В. Дубельт. В своих за-
метках он писал:
1 «Русская старина», 1900, апрель, стр. 42.
2 X о м я к о в А. С., Полное собрание сочинений, Т. VIII, Письма,
М. 1904, стр. 191.
3 Лемке М., Николаевские жандармы и литература 1826—1855 гг.,
СПБ 1909, стр. 197.
4 Архив III отделения, 1-я экспед., 1849, д. 149. (
Зак. 1581 301
«Вот и тут не моё дело судить, а жаль, что государь вступается за
австрийцев... Стоит ли эта дрянь, чтобы за неё текла драгоценная русская
кровь?.. Даже страшно, чтобы это вмешательство не распространило по-
жара и у нас, как потому, что отсутствие государя может быть вредно для
России, так и по той причине, что этот поход произведёт некоторые колебания
и толки в народе, всегда опасные во время политических переворотов. Притом
наши солдаты увидят мятеж на месте, — почём знать, не привьются ли к ним
мятежные мысли! Возвратясь домой, они станут сообщать о своих наблюде-
ниях вправо и влево, станут толковать по-своему, и наша святая, чистая,
девственная Русь может заразиться ядовитым духом западных народов»1
(курсив мой. — А. Н.).
В тревожные апрельские дни 1849 г. происходило, видимо,
глухое брожение и среди столичного гарнизона. В архиве III от-
деления сохранилось анонимное письмо, адресованное министру
внутренних дел Перовскому и написанное 27 апреля 1849 г.
В нём говорилось:
«Господин министр! Сейчас я слышал разговор солдат Семёновского
полка о вчерашнем манифесте. Весь полк недоволен и ожесточён против го-
сударя императора. — Они открыто говорят, что государь не воротится из
предпринятого им вояжа и что они его искрошат в куски. — Неудовольствие
их заключается в том, что они вместо 15 служат по 20 лет, и что им не дают
отдохнуть перед объявленным походом. Как верный сын отечества и престола,
о слышанном извещаю вас, как главного начальника вверенной вам тайной
полиции и осмеливаюсь присовокупить своё мнение, что солдаты едва ли ре-
шились говорить столь открыто о своём законном государе, если бы сие не вну-
шено им было от ближайшего их начальства, и что я опасаюсь, не имеют ли они
намерения начать свои преступные замыслы во время завтрашнего парада» 1 2.
На поданной при письме докладной записке гр. Орлова
имеется пометка Николая I: «Подобные доносы бывали и будут,
я им верить никогда не буду, и готов лучше голову положить;
буди воля божия»3. Повидимому, особого расследования по
этому доносу не производилось, так как в нём даже не указыва-
лось, при каких‘условиях переданный разговор семёновцев стал
автору письма известен. Вероятность же подобных толков среди
солдат тогда вполне возможна. Они живо напоминают стихийные
антиправительственные аысТупления среди бессрочно-отпускных
в середине марта 1848 г. По свидетельству же современников,
войска в 1849 it отправлялись в поход «крайне неохотно» и про-
возглашённую Николаем I интервенцию осуждала, как уже го-
ворилось, «большая часть военных» 4.
Безусловно, отрицательное отношение к намерению царского
правительства подавить революцию в Венгрии широко было рас-
пространено среди передовой русской интеллигенции. Примером
этого может служить студенческий «Дневник» Н. Г. Чернышев-
ского, в котором резко осуждалась контрреволюционная внеш-
няя политика Николая I и выражалось горячее сочувствие вен-
1 «Голос минувшего», 1913, № 3, стр. 162.
2 Архив III отделения, 1-я экспед., 1849, д. 149, л. 2а — 26.
3 Т а м ж е, л. 3.
4 Труды Рязанской учёной архивной комиссии, 1898, т. XIII, часть 1,
Рязань, стр. 1.
302
герскому народу. Мы узнаём, что 4 мая 1849 г. на квартире у
проф. Срезневского, в присутствии приезжего датчанина Гас-
фельда, Чернышевский принимал участие в разговоре «о Дании
и Франкфурте и Шлезвиге и венграх». Приведя резкую реплику
Срезневского о Кошуте и венгерских революционерах, он от-
мечает: «Я защищал, насколько, казалось мне, позволяло прили-
чие, а может быть, и более, и, может быть понравился Срезнев-
скому, потому что он, когда я'уходил, подал мне руку с какою-
то сердечностью»
Наедине с самим собою Чернышевский выражал ещё более
откровенные мысли. Уже после начала интервенции, 13 июня
1849 г., он мечтал о выступлении всей революционной Европы
против царской России: «Эх, если б с альпийской армиею Ледрю
Роллен пошёл на Париж — а война против нас, Германия к
Франции приступила бы, и нас назад, — эх, это бы хорошо!» * 2
(курсив мой. — А. Н.).
Подводя итоги своим убеждениям, И июля 1849 г. (нака-
нуне дня рождения), в разделе, посвящённом политическим
взглядам, Чернышевский записал: «Практика — друг венгров,
желаю поражения там русских и для этого готов был бы многим
пожертвовать». А узнав о капитуляции Гергея, 7 августа 1849 г.
он с горечью отметил: «Победа над венграми прискорбна. Сна-
чала поверил, после несколько не поверил, после снова поверил,
теперь более ве!рю, чем нет, чТо Гергей в самом деле сложил
оружие» 3.
Подобные суждения были несомненно!характерны для много-
численных единомышленников петрашевцев. О широком же со-
чувствии среди передовой столичной интеллигенции к арестован-
ным в апреле посетителям «пятниц» Буташевича-Петрашевского
свидетельствует судьба Антонелли. Этот провокатор, явивший-
ся непосредственным виновником апрельских арестов и разгрома
многих столичных кружков молодёжи, заклеймен был всеобщим
презрением. Уже в июле 1849 г. учитель 1-го кадетского корпуса
П. Белецкий, освобождённый следственной комиссией 'по делу
петрашевцев после 2'/а месяцев пребывания в крепости, встре-
тив Антонелли на улице, «укорял его за донос и оскорбил
обидными выражениями», как деликатно выражался, гр. Орлов,
докладывая об этом Николаю 14.
Несмотря на меры, принятые III отделением для защиты «по-
лезного агента» (Белецкий по указанию царя был выслан в
Вологду под надзор полиции), общественное преследование
агента-провокатора продолжалось. Об этом прямо говорится в
Чернышевский Н. Г., Полное собрание сочинений, т. I,
М. 1939, стр. 277.
2 Т а м же, стр. 287. I
3 Т а м ж е, стр. 297 и 307.
4 Архив III отделения, 1-я экспед., Доклады за 1849 г., т. II, л. 75—78.
303
одном из позднейших,Докладов гр. Орлова по случаю обращения
Антонелли к правительству за материальной поддержкой. По
словам Орлова, Антонелли «сделался жертвою своего усердия:
ибо на него с неудовольствием смотрят и знакомые и товарищи
по службе, он лишился прежних своих доходов, по части кор-
ректуры, переводов и уроков, так что не смеет идти ни к кому
бы то ни было просить работы, боясь встретить презрительный
отказ; наконец, молва, что он шпион, достигла до такой степени,
что ему делались даже угрозы»1 (курсив мой. — А. Н.). Из
этого доклада мы узнаём, кстати, что за предательство петра-
шевцев Антонелли получал денежную «всемилостивейшуЬо на-
граду» в размере I 500 руб. серебром.
Несомненно, ярко выраженное отрицательное отношение к
венгерскому походу наблюдалось со стороны широких слоёв на-
селения в западных губерниях. На местное население в погра-
ничных районах легли дополнительные тяготы по обеспечению
огромной массы проходящих войск постоем, провиантом, фураж-
ными и транспортными средствами. Начальник 4-го корпуса жан-
дармов Буксгевден доносил в мае 1849 г. гр. Орлову:
«Теперь ожидают в Каменец-Подольской губ. вступления драгунского
корпуса. Там решительно нет ни овса, ни сена, ни соломы. Многие помещики
и крестьяне лишились от сего своего скота. Казённых запасов в губернии
также нет, а евреи сохранившееся у них незначительное количество фуража
продают по неимоверной цене, как то: сено по 80 коп. серебром за пуд, а овёс
По 4 р. 50 к. за четверть; новый же фураж, на урожай которого хотя и есть
до сей поры надежды, ещё поспеет—сено ие ранее половины июля, а овёс —
половины августа».
Кончается это донесение соображением о том, что надо осла-
бить тяготы, падающие на местное население в связи с пребыва-
нием в крае войск, «к соблюдению нужного в теперешних об-
стоятельствах доброго расположения к правительству крестьян
и жителей» (курсив мой. — А. Н.).
• Насколько тяжело было положение населения в связи с по-
стоем войск, говорится в начале того же донесения. Буксгевден
уверяет, что вдоль большой дороги приходилось «продовольство-
вать не менее 50 человек на каждого обывателя»:
«В течение месяца (в небольшом городке Дубно) квартировало 4 Гене-
рала, 175 штаб- и обер-офицеров, 1084 человека нижних чинов, а переходя-
щего войска было более 20 тыс. человек. Все получали от жителей приварок.
Если даже допустить (очень характерно это допущение! —А. Н.), что им
отпускался на то назначенный для солдат провиант, то и в таком случае от-
даваемая войскам мука никак не может вознаградить расходы приварка, осо-
бенно такого жителя, который, как еврей, не имеет никаких запасов»®.
В западных генерал-губернаторствах более широкое и более
резко выраженное осуждение интервенции царизма в Венгрию 1 2
1 Архив III отделения, 1-я экспед., Доклады за 1849 г., т. III, л. 1—5 об.
2 Архив 111 отделения, 1-я экспед., 1849, д. 149, л. 25—26 об.
.304
объяснялось также несомненным сочувствием со стороны значи-
тельной части польского населения освободительной борьбе венг-
ров, с которой в это время поляки связывали свои надежды на
восстановление независимой Польши.
Ещё до начала интервенции, в середине мая 1849 г., жан-
дармские офицеры в Волынской губернии отмечали живое вни-
мание «однодворцев шляхты и неслужилых молодых праздных
дворян» к начавшемуся передвижению войск:
«При выступлении войск из Волыни, жителей занимает любопытство,
скоро ли прибудут в неё другие полки; особенно озабочивает (это умы
праздной молодёжи» >.
С июня 1849 г. на территории западных губерний возникли
слухи о поражении царских войск в Венгрии. Характерно, что рас-
пространителями этих известий в донесениях жандармов из
Вильно назывались «кондуктора варшавских дилижансов, кан-
целяристы брестских присутственных мест, большею частью без-
нравственные и без всякого состояния молодые люди» 2 (курсив
мой. — А. Н.).
Во второй половине того же месяца в районах, граничивших
с Галицией, стали передавать о намерении польских войск из
Венгрии прорваться через Галицию в область Кракова, в Си-
лезию, Познань и Царство Польское, где поляки якобы «надеют-
ся найти полное сочувствие, способы к продовольствию и нако-
нец соединиться со всеми демократами Пруссии и Германии».
В том же донесении сообщалось, что многие женщины Львова,
носившие до того траур, после занятия Буды венграми надели
белые платья «с лентами национального цвета». При этом упо-
миналось о беспрепятственной продаже «во всех книжных лав-
ках Лемберга» издающихся в Европе брошюр, «коими распро-
страняется пропаганда и ненависть к России» 1 2 3.
К середине августа 1849 г. в Волынской губернии опять стали
т^олковать о военных неудачах Паскевича. Буксгевден об этом
доносил в III отделение 13 августа:
«С Волыни мне пишут, что тамошние жители находят особенное удо-
вольствие в распространении слухов о неблагоприятном будто бы действии
нашего в Венгрии оружия». ; i
Затем он сообщал о подозрительной новой моде:
«Начали носить к часам стальные цепочки, имеющие какое-то значе-
ние, сохраняемое в глубокой тайне; также употребляют трубки с коротень-
ким чубуком, и трубки эти имеют название «Бемок»4 s.
Буксгевден добавлял, что «слухи о поражении наших войск
были жителями распространяемы ещё до положения оружия
Гёргеем».
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1849, д. 149, л. 19—21 об.
2 Т а м ж е, л. 29.
3 Там же, л. 32 об. — 33.
4 Т а м ж е, л. 43.
s/j20 Россия в 1848 г.
305
Показателен также бросавшийся в глаза недружелюбный
приём населением литовских губерний возвращавшихся в столицу
гвардейских частей. В донесении Буксгевдена 16 августа 1849 г.
говорилось:
«Со вступлением в Виленское Генерал-губернаторство вся забота мест-
ного начальства о гвардии вдруг, как бы по чьей-либо к ней немилости,
прекратилась: наступили всякого рода затруднения, которые устранялись
неохотно, с необыкновенною и непозволительною в сем случае медлитель-
ностью» '. _
Следует, наконец, отметить, что как раз во время подавле-
ния царизмом революции в Венгрии на территории западных
губерний подготовлялись активные выступления против само-
державного режима Николая I. Летом 1849 г. в Вильно была
раскрыта довольно многочисленная организация, состоявшая
преимущественно из ремесленников и учащейся молодёжи, ко-
торая ставила целью «восстание для освобождения литовских
губерний от России»1 2. Принимавший участие в расследовании
этого дела военный юрист Докудовский писал: «Сущность дела
заключалась в безумном заговоре в Вильне и Минске произвести
резню квартировавших там русских солдат и ниспровергнуть
правительство...» 3. Имеется также упоминание, видимо, о дру-
гом революционном заговоре, в Белоруссии, в какой-то мере
связанном с освободительной борьбой венгерского народа.
В результате разгрома этой тайной организации сем,ъ его
участников во главе с русским офицером Алексеем Гусевым
16 августа 1849 г. были казнены в Минске4.
Отрицательное отношение к интервенции, предпринятой
Николаем! в Венгрию, как видим, было довольно характерным для
различных социальных групп населения и внутренних губер-
ний, и пограничных районов. Явное недовольство венгерским
походом наблюдалось со стороны многих дворян-помещиков и
даже среди высшей бюрократии. Представители господствующе-
го класса в царской России опасались, что в условиях военного
времени правительство Николая не сможет предотвратить рево-
люционного взрыва внутри страны. К тому же 'Они допускали
возможность проникновения при заграничных походах револю-
ционных настроений и в армию.
Особенно враждебное отношение к интервенции со стороны
передовых представителей русских образованных людей того
времени совершенно понятно и в пояснениях не нуждается. На-
конец, безусловно несочувственно отнеслись к этой непонятной
1 Архив III отделения, 1-я экспед., 1849, д. 149, Л. 44 об.
® Т а м ж е, д. 119. I
® Труды Рязанской учёной архивной комиссии, 1898, т. XIII, вып. I,
Рязань, стр. 17.
4 Леонов Л., Венгерская весна («Правда» от 31 марта 1948 г., № 91).
По свидетельству Л. М. Леонова, этот факт им заимствован из венгерских
изданий, вышедших к столетию революции 1848 года.
306
им войне народные массы России. Война сопровождалась до-
полнительными тяготами военного времени, гнёт которых в ос-
новном ложился , на крепостных крестьян. Доказательством
этого является отмеченное выше угнетённое настроение призы-
ваемых в 1848—1849 гг. по мобилизации бессрочно-отпускных, ко-
торое признавалось весьма типичным во многих губерниях.
Несомненно, отрицательное отношение в России к агрессивной
контрреволюционной внешней политике Николая I в 1849 г.
следует признать, таким образом, сравнительно распространён-
ным и типичным явлением. Оно захватывало значительные массы
населения и являлось, в сущности, проявлением народных высту-
плений и общественного движения против самодержавно-кре-
постнического строя в России, обострившихся и усилившихся в
революционную эпоху 1848—1849 гг В основе его ясно угады-
ваются непримиримые противоречия самодержавно-крепостниче-
ской империи Николая I, вступившей к середине XIX века в пе-
риод глубокого внутреннего кризиса.
Не следует забывать, что крестьянское освободительное дви-
жение продолжалось и в 1849 г. За этрт год в отчёте по мини-
стерству внутренних дел выступления крепостных были отмечены
в 26 помещичьих и в 4 казённых имениях, с общим количеством
участников движения более 16 000 человек1. По материалам
И. И. Игнатович за 1849 г. насчитывается даже 34 случая кре-
стьянских волнений.
В том же отчёте подчёркивается острый характер крестьян-
ских выступлений в 1849 г. Только в двух имениях они были пре-
кращены без применения силы. В семи имениях для подавления
крестьянского движения потребовалось «полицейское наказание»,
а в семнадцати случаях для этого были вызваны «воинские
команды». Крайнее упорство крестьянских выступлений в 1849 г.
подтверждается также тем, что для их подавления царское пра-
вительство не раз было вынуждено использовать регулярные
войска:
«Всего же, во всех случаях, употреблено для сей цели регулярного
войска — 4 роты пехоты и 6 эскадронов кавалерии, да 1 600 человек ниж-
них чинов внутренней стражи» 1 2.
Характерно также, что в отличие от 1848 г. крестьянское
движение наибольшего подъёма достигло теперь во второй трети
года. Из 22 крестьянских выступлений, начало которых известно,
до мая произошла лишь 3 случая, в мае их отмечено 3 случая,
в июне — 4, в июле — 2 и в августе — 6. Всего же на время с мая
по август включительно приходится 15 крестьянских выступле-
ний, т. е. примерно 70% их общего годового количества. Следо-
1 ЦГИАЛ, фонд 1284. Приложения к делу № 10 за 1850 г., 2 стол
II отдела департамента общих дел МВД, л. 67 об., 68—68 об.
2 Т а м ж е, л. 69.
307
вательно, наиболее напряжённым периодом в крепостной деревне
за 1849 г. были как раз те месяцы, когда Николай I осуще-
ствлял интервенцию в революционной Венгрии.
Характеризуя тактическую линию Николая I в борьбе с ре-
волюцией 1848—1849 гг., классики марксизма связывали;её с из-
менениями общего соотношения в Европе сил революции и
контрреволюции. Они уже 21 апреля 1849 г. указывали, что ца-
ризм становился агрессивнее, учитывая постепенное усиление
европейской реакции: «Русские, сперва лишь охранявшие свои
границы, стали по мере развития контр-революции переходить
в наступление. Июньская победа в Париже привела их в Яссы
и Бухарест; падение Вены и Пешта — в Германштадт и Крон-
штадт»1.
Вместе с тем Маркс и Энгельс настойчиво подчёркивали за-
висимость внешнеполитических агрессивных планов царизма в
1848 г. от обострения внутреннего положения в самой России.
В августе 1848 г. они писали: «Положение дел внутри России —
свирепствующая холера, мелкие восстания в отдельных губер-
ниях, подготовлявшаяся в Петербурге, но во-время предотвра-
щенная революция, заговор в варшавской цитадели, вулканиче-
ская почва1 в Царстве Польском, — всё это, во всяком случае,
обстоятельства, способствующие как благожелательным, так и
«бескорыстным» намерениям России по отношению к Германии» * 2,
В этом тексте, написанном ещё летом 1848 г., видна острая
наблюдательность и точная осведомлённость Маркса и Энгельса
о действительно крайне напряжённой обстановке в царской Рос-
сии. Они уже тогда указывали, что на первом этапе развития
революции 1848 года царизм был бессилен предпринять широкое
наступление на революционную Европу, поскольку его останав-
ливали серьёзные опасения за собственный тыл. Это глубокое
замечание'классиков марксизма помогает нам более правильно
понять всю остроту ситуации, сложившейся в России в 1848 г.
и в значительной степени, как мы видели, определявшей общую
Тактику Николая I в борьбе с революцией.
В первой половине 1848 г. царизм особенно активно борется
с усилившимся революционным движением внутри страны.
И лишь только предотвратив революционную опасность в своей
собственной империи и подготовив к тому времени значительное
количество войск, Николай I приступил к осуществлению широ-
ких планов интервенции.
•Маркс и Энгельс, Соч., т. VII, стр. 347.
2 Т а м ж е, т. VI, стр. 256.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
За границей в 1848 г. получила распространение карикатура,
символически изображавшая политическое положение в крупней-
ших странах Европы следующим образом. Франция предоставля-
лась в виде бутылки шампанского — пробка из неё вылетела и
в искристом фонтане на воздух взлетали корона, трон, монархи-
ческая конституция, король, принцы, министры... Германия
олицетворялась флягой с чёрным густым пивом, из мутной влаги
которого выдавливались короли, гросс-герцоги, герцоги и пр.
А Россия рисовалась в форме бутылки с пенником, крепко затя-
нутой бечёвкой, припечатанной казённой печатью с орлом.
Такое образное сравнение революционных стран Западной
Европы с Россией, несмотря на его подкупающую колоритность,
для 1848 г. следует признать весьма условным.
В действительности внутреннее политическое! положение в
России в те годы было весьма острым. Николай I использовал все
имевшиеся в его распоряжении средства, чтобы сохранить в Рос-
сии самодержавно-крепостнический режим.
1848 г. был в России весьма напряжённым. В силу стечения
чрезвычайных обстоятельств, внутренний кризис самодержавно-
крепостнического строя, сильно расшатанного вызреванием в его
недрах новой, капиталистической формации, достиг особой
остроты. Положение народных масс, несущих на себе гнёт суро-
вой эксплоатации, сразу же ещё более ухудшилось. Огромные
жертвы в связи с крупнейшим неурожаем, опустошительной хо-
лерой и грандиозными пожарами в первую очередь обрушились
на крепостное крестьянство и городскую бедноту. Десятки тысяч
хозяйств были окончательно разорены. Помимо этого, на народ
дополнительно были возложены тяготы военных мероприятий
Николая I — усиленные неоднократные поставки рекрутов,
реквизиции фуража и продовольствия, обеспечение войск транс-
портом и постоем и т. д. Вполне естественно, что народные мас-
сы в 1848 г. были крайне возбуждены, проявлением чего явилось
усиление антикрепостнических выступлений и в деревне и в горо-
дах.
• Сообщения о революционных переворотах на Западе нашли
в 1848 г. в России подготовленную почву. Этим и объясняется
повышенный к ним интерес, а также широкое и повсеместное их
распространение. О революции в Западной Европе скоро узнали
не только в городах, но и в отдалённых сельских местностях
внутренних губерний. Благодаря скудности и тенденциозности
309
правительственной информации, об европейских революционных
событиях в народе обычно имелось довольно смутное представле- z
ние. Народные слухи и толки в связи с этим носили нередко со-
вершенно неправдоподобный характер. Но за ними подчас видно
явное недоверие к правительственным сообщениям и почти
всегда угадывается своеобразное истолкование народом мало-
понятных, но тревожных вестей о зарубежных событиях под
углом зрения вековых народных чаяний желанной свободы. Эти
вести ещё более возбуждали народ и усиливали антикрепостни-
ческое движение даже во внутренних губерниях.
Наиболее отчётливо всё это выявлялось в пограничных
местностях. Классовые противоречия здесь были крайне обост-
рены и обычно ещё более усиливались национальным угнете-
нием коренного населения. Сообщения о зарубежных револю-
ционных событиях поступали сюда подчас непрерывно, иногда
в форме живого рассказа очевидцев, в отдельных случаях о них
узнавали из нелегальных листовок и воззваний. Сообщения эти
отличались сравнительно большей полнотой и конкретностью,
причём крестьянам иногда прямо становилось известным об от-
мене в соседних странах феодального гнёта.
Совершенно естественно, что в пограничных губерниях При-
балтики, ЛиТвы, Белоруссии и Украины непрекращавшаяся
крестьянская борьба с крепостнической эксплоатацией получила
в 1848 г. ещё больший размах. При этом в ряде случаев есть
возможность установить прямую связь усиления крестьянского
антикрепостнического движения в пограничных территориях
России с революционными событиями, происходившими в сосед-
них странах.
Следовательно, западноевропейские революционные перево-
роты по времени совпали с необычным усилением коренных клас-
совых противоречий в самой дореформенной России^ которые
определялись внутренними причинами. В 1848 г. политический
кризис назревал в России в силу общего хода исторического раз-
вития нашей 'родины. Широкий размах в это время революции
в зарубежных странах, особенно в соседних государствах Цент-
ральной Европы, способствовал лишь усилению и обострению
этого внутреннего кризиса.
В период революции 1848—1849 гг. наибольший подъём мас-
совых антикрепостнических выступлений в России падает на
весну и лето 1848 г., но напряжённое положение в стране на-
блюдалось до конца года и в 1849 г. Тогда в николаевской Рос-
сии наблюдалось не только повышение активности крестьянских
выступлений, но также возбуждённое настроение массы населен
ния в крупнейших городах и подъём национально-освободитель-
ной борьбы поляков на территории Царства Польского, Литвы и
в западных губерниях Белоруссии и Украины. Эти явления наи-
более ярко были выражены также в первой половине 1848 г. На-
конец, к тому же времени относятся совершенно панические
310
настроения в среде помещиков-дворян и явная растерянность
в кругах высшей сановной бюрократии.
Революционная эпоха 1848—1849 гг. наложила отпечаток и
на характер русского общественного движения того времени.
В стане славянофилов безусловно усиливались консерватив-
ные настроения. Умеренная легальная дворянская оппозиция в
их лице отказывалась от каких бы то ни было политических вы-
ступлений, одобряла все контрреволюционные мероприятия
Николая I в борьбе с европейской'революцией и в некоторых
случаях шла даже на сближение с царизмом.
В рядах западников окончательно выявилось намечавшееся
' ещё ранее буржуазно-либеральное течение, решительно отмеже-
вывающееся от революционного пути борьбы с самодержавием
и возлагавшее надежды на постепенный переход от феодально-
крепостнического строя к буржуазному при помощи правитель-
ственных реформ «сверху».
И в то же самое время наиболее передовая часть русской
интеллигенции, продолжая развивать революционные традиции
Белинского и Герцена, переходит к попыткам активной борьбы
с самодержавным режимом. Революционно-демократическое дви-
жение крепло и расширялось, захватывая всё более значитель-
ную часть передовой молодёжи, среди которой уже видное место
стали занимать рВзнойинцы.
Ускорение процесса размежевания в русском общественном
движении 40-х годов XIX века находится в непосредственной
связи с революционной обстановкой 1848—1849 гг. Революция
1848 года в Западной Европе дала толчок развитию в России
политической борьбы с самодержавием, выявив 'слабость евро-
пейских феодальных монархий и указав реальную возможность
их ликвидации. Революционные перевороты 1848—1849 гг. весьма
заметно расширяли- кругозор русских современников, давали им
огромный материал для понимания не только зарубежных собы-
тий, но и внутреннего положения в самой России и ускоряли
оформление ИХ общественно-политических взглядов.
Однако решающее значение при этом несомненно имела внут-
ренняя обстановка 1848—1849 гг. в России. Более чёткая рас-
становка сил в русском общественном движении того времени
вызвана была прежде всего обострением классовых противоре-
чий в недрах самого феодально-крепостнического общества. На-
пряжённое положение в стране делало неотложной задачей не-
медленное решение вопроса об отношении к этому строю.
Этот вопрос перестал быть сюжетом теоретических
дискуссий в кругах сравнительно узких общественно-литератур-
ных группировок. На фоне бурных революционных переворотов
в Западной Европе, при очевидной для всех острой Тревоге в
правительственных сферах, он встал и в России как перво-
очередная проблема сегодняшнего дня. От чёткого ответа на этот
вопрос зависело практическое поведение людей в реальной дей-
311
ствительности. Серьёзность внутреннего политического положе-
ния в стране тогда осознавалась не только правительством, но и
всеми дворянами-помещиками, как господствующим классом.
Развитие классовых противоречий в 1848—1849 гг. внутри
России опередило, так сказать, теоретическое разрешение вопро-
са *о [дальнейших путях развития нашей родины и до известной
степени захватило представителей общественного движения
врасплох. Легальную дворянскую оппозицию самодержавному
режиму в лице славянофилов это толкнуло в сторону отказа в
это время от всякой самостоятельной политической линии.
В среде западников это привело к наметившемуся оформлению
буржуазного либерализма, представители которого заняли пас-
сивно-выжидательную позицию, примирившись с отсрочкой осу-
ществления их основных программных чаяний, поскольку они
принимали их лишь в форме правительственных реформ.
Непосредственная связ[ь русского общественного движения в
1848—1849 гг. с обострением внутри России политической ситуа-
ции особенно ярко выявилась в усилении революционно-демо-
кратического движения того времени, представленного в кружках
петрашевцев. Они отражали настроения передовой образованной
молодёжи, решительно отрицавшей самодержавно-крепостниче-
ские порядки и пытавшейся в 1848—1849 гг. встать на путь
активной борьбы с режимом Николая I. С 1848 г. существо-
вавшие литературные и общеобразовательные кружки утратили
свой сравнительно замкнутый характер. Вместо собеседований
по общим теоретическим вопросам на их заседаниях стали
обсуждаться политические события в революционной Европе и
главным образом положение в самой России. Вновь возникавшие
регулярные собрания передовой молодёжи сразу принимали по-
литическую окраску. В среде петрашевцев обсуждались планы
объединения отдельных кружков в единую организацию, наме-
чалась широкая агитационно-пропагандистская деятельности, а
наиболее решительно настроенная их часть ставила вопрос об
открытом революционном выступлении против царизма.
Особенно характерно, что безусловная активизация деятель-
ностиэтих кружков была связана с убеждением ряда петрашев-
цев о неизбежности революции и в России. Они знали о напря-
жённом положении в Царстве Польском и в западных погра-
ничных губерниях, о возбуждённом состоянии крепостных кре-
стьян Поволжья и Урала, о холерных волнениях, о брожении
среди городского .населения, учитывали даже настроения рас-
кольников. Некоторые же петрашевцы прямо связывали свой пе-
реход к революционной деятельности с народным освободитель-
ным движением, ставя своей задачей усилить это движение и
направить его на скорейшее свержение царизма.
Первые революционеры-демократы, в отличие от «дворянских
революционеров», в 1848—1849 гг. несомненно «видели» народ,
312
поднимавшийся в России на борьбу за свободу от крепостного
права. Они отнюдь не боялись революции с участием народа.
Более того, именно на народную революцию были рассчитаны
планы наиболее активной части петрашевцев. Характерно так-
же, что лишь только осознав наличие внутренних «элементов
брожения», молодой Чернышевский в 1849 г. пришёл к выводу
.о «хилости нашего правительства» и о возможности революции
в России в недалёком будущем. Недаром в начале 1850 г. в раз-
говоре с извозчиком он давал совет — «надо силою требовать».
Решающая роль народных масс в борьбе за свержение
самодержавно-крепостнического строя в России конца 40-х го-
дов XIX века была столь очевидной, что об этом, видимо, серьёзно
думал в 1848 г. и Чаадаев.
Революционного взрыва в России в 1848—1849 гг. не после-
довало в силу ряда причин. Несмотря на несомненное усиление
тогда различных видов антикрепостнических выступлений (подъ-
ём и обострение крестьянской борьбы за свободу, волнения в
городах, оживление польского освободительного движения, рост
революционных настроений среди передовой интеллигенции), эти
выступления были разрознены, происходили в разное время, ли-
шены были руководящей силы и организационного руководства.
Царизму удалось при помощи предпринятых суровых кара-
тельных мер подавить очаги массового освободительного движе-
ния в стране. В первой половине 1848 г. эта задача для царского
правительства казалась несомненно первоочередной, и для её
решения Николай I использовал все имевшиеся в его распоряже-
нии средства. Лишь только предотвратив главную опасность, угро-
жавшую изнутри, он смог предпринять шаги к осуществлению
своих широких планов подавления европейской революции.
Потенциальная агрессивность Николая I по отношению к ре-
волюционному движению в Западной Европе на протяжении все-
го периода 1848—1849 гг. бесспорна. Проекты насильственного
подавления революции в западноевропейских странах обдумы-
вались им ещё до февральского переворота в Париже. Подго-
товку к интервенции он начал проводить сразу же после полу-
чения сведений о провозглашении во Франции республики. Од-
нако быстрое нарастание революционных событий на Западе и
обострение политической ситуации внутри России заставили его
отказаться на ряд месяцев от немедленного вмешательства во
внутренние дела револ'юционных стран Европы.
Несмотря на всю его агрессивность, царизм до второй поло-
вины 1848 г. был бессилен предпринять решительные шаги для
подавления революции в других странах. Николай I вначале
просто не располагал необходимыми для того силами. Наличных
войск весной 1848 г. ему едва хватало для предотвращения
подъёма, революционного движения в самой России.
313
Значительное количество войск на западной границе царскому
правительству удалось собрать лишь в середине лета 1848 г.
К тому времени наметилось и усиление европейской реакции,
что создавало благоприятные, казалось бы, условия для осуще-
ствления задуманной Николаем I интервенции. Но, несмотря на
всё это, в течение 1848 г. он ограничился лишь оккупацией Ду-
найских княжеств, а к выполнению широких интервенционист-
ских планов рискнул приступить только весной 1849 г., т. е.
более чем через год после начала европейской революции. И в
этот период времени (с середины 1848 г. до марта 1849 г.) не-
сомненно заметное сдерживающее влияние на агрессивную
внешнюю политику царизма оказывало внутреннее положение в
России, продолжавшее оставаться напряжённым.
Николай I предпринял открытое вмешательство во внутрен-
ние дела революционных стран Европы в форме интервенции
в Венгрию лишь После того, как уверился в невозможности в тот
момент массового революционного движения в России, после
ряда чрезвычайных мер, предпринятых для его предупреждения.
Эта интервенция ему удалась только потому, что он в 1848 г.
приостановил нарастание антикрепостнической борьбы в своей
собственной империи. В. И. Ленин прямо указывал, что когда
«крепостные войска» Николая I «шли душить венгерскую рево-
люцию, это могло им сойти, потому что эти войска были кре-.
постными...» И эта мысль им подчёркивалась неоднократно 1 2.
Зависимость реакционного курса внешней политики царизма в
период революции 1848 года .от напряжённого положения в самой
России отмечалась в своё время и основоположниками мар-
ксизма. В международном обзоре за 1850 г. они писали: «Успехи’
контр-революции и растущая с каждым днем сила революцион-
ных партий в Западной Европе, внутреннее положение в самой
России и плохое состояние её финансов принуждают её к быст-
рым действиям» 3.
Всё это даёт нам основание более полно оценить значение
событий 1848 г. в России не только для последующего внутрен-
него развития нашей родины, но и для хода европейской истории
в середине XIX века.
В 1848—1849 гг. со всей очевидностью вскрылась острота
внутреннего кризиса самодержавно-крепостнического строя, до-
живавшего последние годы. В обстановке очевидного усиления
классовых противоречий в России Николай I решительно отка-
зался от своих многолетних попыток укрепить этот строй путём
компромиссных полуреформ и, по выражению Маркса, «сделал-
ся ярым приверженцем консерватизма» 4. Однако установленный
1 Ленин, Соч., т. XXIII, стр. 267.
2 Т а м же, т. XVII, стр. 437, и т. XIX, стр. 257.
3 Маркс и Энгельс, Соч., т. VIII, стр. 204.
4 Там же, т. XI, ч. 1, стр. 530.
314
им в России с 1848 г. режим особо суровой реакции, основанный
на голом насилии, мог отсрочить окончательный крах самодер-
жавной монархии лишь на самое короткое время. При первом
-же 1серьёзном 'испытании в годы Крымской войны несостоятель-
ность этого режима стала настолько очевидной, что само цар-
ское правительство в лице не менее реакционного по его взгля-
дам Александра II поспешило провести буржуазные реформы
«сверху». События 1848—1849 гг. в конечном счёте способство-
вали ускорению более решительных шагов царизма в сторону
буржуазной монархии. "
Велико было значение 1848—1849 гг. в дальнейшем развитии
общественного движения в России. В это бурное время сильно
расширился общественно-политический кругозор современников.
Вопреки усилиям правительственной реакции, с 1848 г. сильное
распространение получили передовые идеи, ставшие «серьёзней-
шей силой, облегчающей разрешение новых задач, поставленных
развитием материальной жизни общества, облегчающей продви-
жение общества вперёд» В те годы оформилось мировоззрение
целой плеяды видных деятелей различных направлений русского
общественного движения 50—60-х годов XIX века. В частности,
уже тогда наметилось зарождение российского либерализма,
представители которого выступали с полной поддержкой реформ
60—70-х годов, проводившихся крепостниками. Одновременно
с этйм тогда же сложились взгляды великрго революционера-
демократа Н. Г. Чернышевского!, посл|едовательно и неустанно
защищавшего в 1850—1860 гг. подлинные интересы народа и
разоблачавшего классовую сущность политики царизма и помо-
гавших последнему буржуазных либералов.
Наконец, внутренние события 1848—1849 гг. в России ока-
зали несомненное влияние на сроки интервенции Николая I
в страны революционной Европы. Они связывали действия
русского царизма, выполнявшего тогда «функции европейской
жандармерии» * 2, и предотвратили решительный удар по револю-
ции более чем на год.
Народные массы и лучшие представители русской интелли-
генции 40-х годов XIX века усилением борьбы с самодержавно-
крепостническим режимом Николая I в 1848—1849 гг. активно
участвовали в общем революционйо-освободительном движении
народов Европы, укрепляя силы революции. Они сорвали за-
мыслы немедленного подавления европейского революционного
движения при его зарождении коалицией феодальных монархов
и надолго задержали осуществление контрреволюционной интер-
венции царизма.
' История ВКП(б). Краткий курс, М. 1945, стр. 111.
2 Ленин, Соч., т. IV, стр. 127.
315
©S'<2°
СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие............................... 3
Часть первая
РОССИЯ И РЕВОЛЮЦИЯ 1848 г.
Глава I. Внутреннее положение России..... 9
Глава И. Пути проникновения в Россию сведе-
ний о европейских революционных
событиях 1848—1849 гг.................... 45
Глава III. Классовая борьба в России и револю-
ция 1848 года................... 101
Глава IV. Отражение событий 1848 года в раз-
витии русского общественного дви-
жения .................................. 147
Часть вторая
БОРЬБА ЦАРИЗМА С РЕВОЛЮЦИОННЫМ ДВИЖЕНИЕМ
в 1848—1849 гг.
Глава V. Николай I и революция 1848 года . 195
Глава VI. Усиление реакции в России и внешне-
политическая изоляция царизма
в первой половине 1848 года .... 214
Глава VII. Активизация внешней политики Ни-
колая I с середины 1848 года .... 255
Глава VIII. Подготовка и осуществление интер-
венции в революционной Венгрии . 269
Заключение.............................. 399
Редактор Н. Казаков
Техн, редактор А. Ф, Федотова
★
Подписано к печати 4/ХП 1948 г, А-11565. Тираж 25 тыс, экз.
Печ. л. 19,75. Уч.-изд. л. 22,75. Заказ № 1581.
★
2-я типография «Печатный Двор» ин. А. М. Горького треста
«Полиграфкиига» ОГИЗа при Совете Министров СССР.
Ленинград, Гатчинская, 26.
СПИСОК ЗАМЕЧЕННЫХ ОПЕЧАТОК
Стра- ница Строка Напечатано Следует читать
27 13-я сверху И так как мы видим, Итак, как мы видим,
85 Ю-11 „ с полной уверенностью и святостью своего дела. с полной уверенностью в святость своего дела.
89 19-я с прусским принцем Людовиком-Филиппом с прусским принцем, Людовиком-Филиппом
120 2-я строка в сноске 4 „Дело петрашевцев", 2 „Дело петрашевцев",
282 13-я снизу „цели общества Петра- шевского", гр. Орлов „цели общества Петра- шевского" гр. Орлов
Зак. 1581