Смерть

немецким

З А Л П Ы ГНЕВА
советских

Подвиги
артиллеристов

ВОЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
НАРОДНОГО КОМИССАРИАТА ОБОРОНЫ
19 4 3

онкупйнта.ѵі

Ч�|ьл

к . 7. Т и р . 100 тс.

Служебн.
№№

№ № вып.

Карт

един, соедин.

Таблиц

листов

В перепл.
Выпуск

Печати,

ИМЕЕТ:
Иллюстр.

КНИГА

М\
У
л

И.

Попов

СТАНЦИИ ХЛЕБНИКОВО
Д в а дня — первое и второе декабря 1941 года —
останутся незабываемыми в жизни комсомольца
Г. Шадунца, командира орудийного расчёта.
Это было в районе железнодорожной станции
Хлебниково, почти в пределах орудийной досягаемости окраин Москвы. Наши зенитные орудия
располагались на самом переднем крае обороны.
Позади них, вдоль шоссе, тянулась деревня Кио.
Сейчас же за деревней, параллельно линии
фронта, проходило полотно железной дороги, по
которому курсировал наш бронепоезд. Он поддерживал своим огнём те пункты фронта, которые
жазывались по ходу сражения наиболее угрожавши. Отступи здесь на шаг — и враг имел бы
зможность захватить станцию и перерезать
лезнодорожиую линию. Тогда наш бронепоезд 3

должен был бы уйти с линии боя, и фашистские
танки получили бы выход на шоссе.
Батарея заняла указанную ей огневую позицию
поздним вечером. Здесь бойцы узнали, что эта
позиция определена Верховным
командованием.
Глубокое чувство ответственности овладело всеми.
Артиллеристам казалось, что за их действиями
наблюдает сам великий полководец Сталин.
К полуночи батарейцы окончили окапывание.
У крайней избы собралась группа командиров и
красноармейцев. В поле выл ветер. Небо было
мглистое, тёмное. С пригорка был виден спуск
к овражку. А дальше, за оврагом, шоссе снова
поднималось наверх и направлялось к деревне
Горки. На правом фланге наших огневых позиций
овражек был превращен в длинный противотанковый ров; выше, на подъёме из овражка, чернели силуэты изб деревеньки Нестерихи. В Горках и Нестерихе засели немцы.
Собравшись вместе, бойцы и командиры долго
молчали. Все думы их были направлены к предстоящей схватке.
— Товарищи,— сказал Шадунц,— дадим друг
другу святое обещание выполнить приказ товарища Сталина и биться до последней капли крови.
В 5 часов утра, когда было ещё темно, завыли
первые мины. Немцы открыли огонь по всему
участку фронта. С каждой минутой огневая лава
становилась всё сильнее.
Рассвело. Огонь миномётов бушевал попрежнему.
На небо, затуманенное морозной мглой, подня4 лось тусклое декабрьское солнце. Оно успело

совершить свой короткий дневной путь и стало уже
склоняться к верхушкам леса за Нестерихой,
а немцы всё ещё не начинали атаки. Огонь миномётов не ослабевал. Только к четырём часам
дня, когда уже засинели ранние зимние сумерки,
из деревни Горки вышел на шоссе тяжёлый головной фашистский танк. Он был хорошо виден
с огневой позиции Шадунца. Расчёт насторожился.
З а головным танком вышли из деревни десять
средних. Они развернулись в два ряда и стали
спускаться вниз, к овражку, держа курс прямо на
наши позиции. Сопровождавшие танки миномётчики и автоматчики открыли стрельбу по нашим огневым точкам. Замолчали два наших орудия: их расчёты были выведены из строя. В третьем орудийном расчёте оставался боеспособным только один
человек — командир орудия к о м с о м олс ц Г ром ы шев.
Тяжёлый вражеский танк приближайся; его отделяло от орудия Шадунца не более 800 метров.
Орудие Громышева замолкло, но Шадунц всё
ещё выжидал. Сумеречное небо начинало темнеть.
Когда танк подошёл ещё ближе, Шадунц подал
команду. Выстрел. Фашистский танк сразу осел.
Немцы выскочили из кабины и бросились наутёк к деревне.
4
Вся группа танков повернула назад, стремясь
укрыться за домами. Бронебойный снаряд Шадунца разбил ещё один танк, который в сгущающемся сумраке вспыхнул ярким костром. Первая
танковая атака кончилась. Батарею отвели за деревню, чтобы привести орудия в боевую готовность. Закипела дружная работа, и в тот же 5
2

вечер орудия вернулись на свои позиции. Расчёты
изготовились к баю. Наступила
декабрьская
ночь: чистое небо, пылающие яркие звёзды.
Эта ночь под второе декабря оказалась не похожей на предыдущую. В начале первого часа
ночную тишину прорезал минный вой. Противник
начал огневую подготовку к атаке.
Н а переднем крае наших позиций два орудия —
расчёт Громышева и расчёт Шадунца, два других
расположились в глубине.
С полуночи до полудня, в течение полусуток,
огонь фашистских миномётов не прекращался и
не ослабевал. В полдень фашисты сосредоточили
свой огонь на орудиях Громышева и Шадунца.
Они пытались взять наши огневые позиции в пылающее кольцо разрывов. Три с лишним часа
длился обстрел. Наконец — было около 16 часов — появились танки. На этот раз они вышли
не из Горок, а из деревни Нестерихи, расположенной влево от батареи. Предстояло встретить
фланговую атаку.
Танки вышли из деревни густой колонной; они
были хорошо видны. Бойцы насчитали больше
двадцати машин. Тяжёлый головной командирский танк взял курс на шоссе. Часть танков,
пройдя небольшое расстояние, начала маневрировать, потом открыла сосредоточенный огонь по
нашим орудиям.
Головной танк продолжал ползти вперёд. Близко
за ним следовало основное ядро вражеской
танковой группы. Первым начало стрелять по
6 вражеским танкам орудие Громышева. Но враг

нащупал позицию этого орудия, и вскоре весь расчёт был выведен из строя. Снова, как и накануне,
орудие Шадунца осталось одиноким на переднем
крае обороны. Теперь основной огонь немцев
сосредоточился на нём.
Головной фашистский танк совсем уже близко,
Шадунц подал команду. Танковая башня взлетает и валится на снег.
К разбитой машине направились три средних
танка с очевидной целью вывести её из боя. Вот
они уже близко. Фашисты выпрыгивают из своих
машин, бросаются к подбитому танку. Шадунц
подаёт команду:
— По фашистам, гранатой, прицел восемь —
огонь!
Снаряд разрывается над немцами. Как ошпаренные, они бросаются в стороны и быстро удирают к своим машинам.
Н о неприятельские танки вновь двинулись вперёд. Орудие Шадунца усилило огонь. Ещё один
меткий выстрел — и ещё один разбитый немецкий
танк останавливается. Расчёт Шадунца окрылён
успехом. Наводчик ефрейтор Борис Баранов гордится точной наводкой.
Огонь врага был так силён, разрывы ложились
так близко около орудия, что казалось, расчёт
будет вынужден прекратить работу. Но Баранов
с полуслова понимал своего командира и безошибочно брал ту цель, которую кратко обозначал
Шадунц. Он на лету угадывал намерения командира и делал безукоризненно точную наводку.
7
2*

Четвёртому
номеру
расчёта бойцу Коневу
в этой бушующей, раскалённой атмосфере боя надо
было соблюдать особое хладнокровие. Он управлял совмещением орудийной стрелки со стрелкой
прицела. Шадунц стоял рядом с ним, тесно к нему
прижавшись, чтобы во-время уловить малейшую
неточность и тут же исправить её.
Неприятель направлял всё больше и больше
огня на нашу выдавшуюся вперёд огневую точку
и зажал героический расчёт в огненные тиски.
Разрывы снарядов всё ближе. Вот с воем разорвалась мина на бруствере. Упал убитый красноармеец
Панкратов. У Конева глаза и лицо залило кровью.
Кровь Конева на лице Шадунца — так близко
прижаты были их головы.
Раненный в голову, Конев отказался уйти на перевязку.
— А кто же будет за меня?
В самый острый момент боя к орудию подполз
комиссар батареи Сажнев, чтобы подбодрить боевых друзей. Увидев раненого Конева, он приказал
ему уйти в укрытие и сделать перевязку.
Когда Конев ушёл, Шадунц стал на его место
и сам стал вести совмещение стрелок. Н о ему
одновременно надо было и командовать, и указывать цели и корректировать огонь. Н а помощь
командиру пришёл красноармеец Волошин. Он
занял место раненого Конева.
Огневая атака врага становилась всё ожесточённее; танки наползали всё ближе. Шадунц дрожал
от нетерпения: вот она, близкая цель. Н о надо выждать и выбрать наиболее удачный момент для

выстрела. И момент выбран. Ещё один танк подбит. Линия атакующих машин снова ломается.
У врага замешательство: на протяжении нескольких минут у него выводится из строя машина за
машиной. Это уже третий танк, подбитый сегодня
орудием Шадунца. Наша оборонительная линия
усиливает огонь, и неприятельские танки поворачивают к Нестерихе. Враг, прикрывая отход своих машин, обрушивает шквалы огня на орудие Шадунца.
Подносить снаряды становилось всё труднее.
Приходилось доставлять их ползком. Командир
взвода управления лейтенант Земляков, оказавшийся рядом, взялся помогать шоферу Люлихину.
Они надели на плечи верёвочные лямки, прив'язывали к ним снаряды и ползком подтаскивали к
орудию.
Н о скоро даже передвижение ползком сделалось
невозможным. Тогда Люлихин распустил верёвочные лямки, связал их вместе в длинный канат.
Н а один конец каната Люлихин привязывал три
снаряда, а другой, свободный, метко бросал
с размаху в окоп лейтенанту Землякову. Земляков тянул к себе канат и подтаскивал снаряды.
Затем он перебрасывал верёвку обратно Люлихину. Так под жестоким свинцовым огнём работал
этот своеобразный боевой конвейер.
Отступив с поля боя, фашистские танки стали
за прикрытия и оттуда снова возобновили фланговый огонь по нашим позициям.
Шадунц пристально всматридадся, чтобы определить, откуда ведётся стрельба, и'скоро заметил
в Нестерихе за одной избой два немецких танка.
\

»

Д 'ТТ'

' У

Немцы, скрываясь за стеной, считали себя невидимыми и спокойно вели огонь по орудию. ІІІадунц отдал команду бить гранатой по избе.
С первого же выстрела изба развалилась и открыла тяжёлый и средний танки. Команда:
— Бронебойным по танкам!
Один, другой, третий выстрел — и тяжёлый
танк разваливается. Четвёртый танк, разбитый за
день орудийным расчётом Шадунца! Средний фашистский танк разворачивается, стараясь удрать
из поля видимости за какое-либо укрытие, но
удары неутомимого орудийного расчёта Шадунца
настигают и его; снаряд попадает в моторную
часть, машина воспламеняется. Пятый танк за
один боевой день! Немецкие танкисты пустились
наутёк. Пехоту, прикрывавшую отступление танков, расчёт Шадунца осыпал гранатами.
Наступил вечер. Бой смолкал. Фронт у станции
Хлебникове не дрогнул. Приказ товарища Сталина
был выполнен.
*
Ц.

Солодарь

ОРУДИЙНЫЙ РАСЧЁТ СЕРЖАНТА АЛЕКСЕЕВА
З а несколько недель до начала войны орудийный
расчёт сержанта Зосима Алексеева получил новое
орудие. Это была гаубица.
Алексееву и его наводчику ефрейтору Николаю
10 Ройку очень полюбилось новое тяжёлое орудие,

предназначенное для
стрельбы по вражеским
укреплениям, когда от артиллерии требуется особенно большая разрушительная сила.
В обоих артиллеристах была заложена страсть
к машинам, к механизмам. Алексеев до армии работал экскаваторщиком на бакинских новостройках, а Ройк — трактористом на Кубани. Любовно
поглаживая короткий и массивный ствол гаубицы,
Алексеев шутливо сказал Ройку:
— А знаете, что говорят старые, видавшие
виды артиллеристы? Пушка, говорят, это скаковой конь, а гаубица — ломовая лошадь.
— Ничего,— засмеялся Ройк,— и ломовую лошадь можно взнуздать и пришпорить.
Когда стало известно, что через несколько
дней -предстоят инспекторские стрельбы, командир
батареи сказал Алексееву и Ройку:
— Ну, комсомольцы, надеюсь, вы и с новым
орудием выйдете на первое место.
— Нам трудно отвыкать от пятёрки, товарищ
старший лейтенант,— ответил Алексеев.— Постараемся удержать первое место.
Н о началась война, и пятёрку они не успели получить. Алексеев и Ройк вспомнили об этом, когда батарея — впервые после долгодневных боёв —
получила кратковременную передышку.
Был полуденный час. Н а д лесом высоко стояло
солнце. Расчёт только что развернул гаубицу,
уже успевшую показать себя в боях на новой огневой позиции, накануне облюбованной Алексеевым. Грозное жерло орудия было нацелено на
шоссе у населённого пункта С., где враг прочно П

окопался. Соединённым штурмом нашей пехоты и
танков предстояло выбить оттуда немцев.
После сорокакилометрового отступления враг
решил всеми силами удержать за собой пункт С.
Фашисты надеялись, что им пособит в этом авиация. И только наши артиллеристы развернулись
на новых огневых рубежах, немецкие бомбардировщики стали бомбить старые позиции. Немцам
понадобилось полчаса, чтобы убедиться в бесполезности своей бомбёжки. Это ещё, более разъярило их. Они начали бомбить и обстреливать на
всякий случай весь лесной участок; они шарили
над лесами бреющим полётом, строчили из пулемётов по опушкам и просекам.
Артиллеристы, замаскировав орудия в густой
зелени, залегли в укрытиях и ничем не выдавали
своего присутствия.
Командир гаубичного взвода ушёл в штаб. Алексеев остался старшим над двумя расчётами.
Фашистские бомбардировщики продолжали метаться над лесом из стороны в сторону, бомбя и
обстреливая опушку, где были замаскированы
гаубицы Алексеева.
Вдруг справа донеслась миномётная и пушечная стрельба. Не медля ни секунды, Алексеев выскочил из окопа, взобрался на большое колесо гаубицы и намётанным взглядом определил: колонны немецких танков и мотоциклов под прикрытием миномётов пытаются с правого фланга перерезать наши расположения.
— Надо предупредить своих! Немцы идут к нашему штабу!

Алексеев бросился к телефону. Связи нет. Очевидно, осколок вражеской бомбы оборвал её. Выход один: принять бой с надвигающимся справа
противником и разгромить его.
Н о тяжёлые орудия направлены на другую цель.
— Взвод, к орудиям! — скомандовал сержант.
Бойцы бросились к орудиям. Они словно перестали слышать грохот не прекращающейся бомбёжки с воздуха.
Первым подбежал к орудию ефрейтор Николай
Ройк. Он увидел, что сошники глубоко увязли в
торфяном грунте, а станины ушли в землю, и вопросительно взглянул на Алексеева. Понимая, какое огромное напряжение потребуется, чтобы развернуть стальную громаду на новую цель, Алексеев приказал бойцам обоих расчётов развертывать вправо одно только первое орудие — то, где
наводчиком был Ройк.
Стрельба справа усиливалась. Танковая колонна
фашистов, поддерживаемая миномётным огнём,
приближалась. Надвигавшаяся опасность удесятерила силы артиллеристов.
Наконец, сошники вытащены. Станины повёрнуты. З а перелеском уже замелькали вереницы
вражеских мотоциклеток и танков. Из орудия,
предназначенного для стрельбы по заранее намеченным ориентирам, теперь предстояло бить прямой наводкой по живой, движущейся мишени.
Грянул первый залп. Тяжёлый снаряд угодил'
в гущу танковой колонны, и тотчас же полыхнуло
зарево загоревшегося танка.

Из-за сильной отдачи орудие вновь вкопалось в
землю.
— Первому расчёту вести огонь, второму — откапывать орудие!—скомандовал Алексеев.
Второй выстрел не дал прямого попадания.
— Горячимся, Андреич, горячимся! — крикнул
сержант ефрейтору.— Ведь на инспекторской это
же для нас была бы пара пустяков!
«Этот возглас Алексеева как-то сразу помог мне
собрать себя,— улыбаясь, рассказывал двадцатилетний ефрейтор.— Я видел: Алексеев спокоен.
Почему же я волнуюсь? И стал наводить сосредоточенно
и
хладнокровно,
как
на учебной
стрельбе».
Последующие пять выстрелов снова дали прямые попадания. Справа из лощины, откуда немцы
вели огонь, поднялось огромное зарево. Фашистские танки повернули назад. Миномётный огонь
стал затихать. От наступления противник перешёл
к обороне. В это время, как и намечалось по оперативному плану, с опушки на шоссе ринулись в
наступление наши танки.
...Пехотинцы, пошедшие в атаку на дрогнувшего
противника, к вечеру сообщили результаты огня
алексеевских расчётов: уничтожено 7 танков, 16 мотоциклов, броневик, миномётный взвод, 2 пулемётных расчёта, обращена в бегство колонна вражеских танков.
Смелые и быстрые действия Алексеева и его
расчёта помешали противнику перерезать расположение наших частей и выйти в тыл нашей пехоте.
І4 Это положило начало успешному штурму населён-

ного пункта С., который к ночи был оставлен противником.
Даже скромный Алексеев вынужден был признать, что такой стрельбой на инспекторской поверке можно было Заслужить только один балл —
пятёрку. А Николай Ройк не преминул напомнить
своему командиру их разговор о том, что и ломовую лошадь можно в случае нужды пришпорить.
Миновало несколько дней. Батарея продвигалась
вперёд по ухабистой просёлочной дороге. Орудие
Алексеева шло последним в колонне. На одном
из поворотов лопнул прицепной крюк, которым
гаубица была прикреплена к тягачу.
Алексеев знал, насколько важно для батареи
своевременно прибыть на новые позиции, поэтому
он не остановил колонны. Она 'ушла вперёд. С
орудием остались трое — Алексеев, Ройк и тракторист-водитель.
/Только они принялись налаживать сцепление,
как пуля, пущенная из засады, ранила тракториста. Из перелеска выскочил вражеский мотоциклист. Ему удалось огнём ручного пулемёта вывести из строя трактор.
Ройк оставил сцепление и из пистолета-пулемёта
уложил мотоциклиста. Появился второй. Его постигла та же участь.
Тем временем Алексеев разыскал на колхозном
дворе старенький трактор. Тогда ефрейтор передал сержанту пистолет-пулемёт, а сам взялся
за заводную ручку.
«Трактор, правду говоря, дышал на ладан,—
рассказывал Ройк.— Н о в своём колхозе я 15

-считался не последним трактористом. З а полчаса
удалось подтянуть и наладить трактор».
Точный рецепт горючего, которым Ройк заправил трактор, сейчас установить абсолютно не представляется возможным. Это была неимоверная
смесь керосина, бензина, мазута и других веществ. Трактор, скрипя и вздыхая, всё-таки по, шёл. Хиленький тягач, покорный воле опытного
водителя, потянул за собой многотонное орудие.
По дороге Ройку приходилось несколько раз
оставлять руль и вместе с Алексеевым отражать
нападение немецких мотоциклистов.
Орудие прибыло в расположение части в тог
момент, когда командир батареи инструктировал
людей, отправлявшихся на розыски отставшего
расчёта.
—

-к
К.

Миронов

СЕВАСТОПОЛЬЦЫ
Шысота, занимаемая огневой позицией зенитной батареи, господствовала над северной стороной Севастополя. Густо клали «юнкерсы» бомбы
по склонам этой высоты, а «мессершмитты» "не
раз пытались пикировать на батарею. Метким огнём зенитчики сбивали вражеские самолёты, нарушали их боевой курс, заставляя швырять бомбы
.|на свалку, что прилегала к подошве холма. Много
18 бомб потратили немцы на подавление батареи, но

длинные стволы пушек продолжали так же методически точно посылать снаряды и по вражеским
самолётам и по дальним наземным целям.
На рассвете 1 января 1942 г. немцы открыли
по высоте шквальный артиллерийский и миномётный огонь.
Бывший колхозный бригадир Степан Данич
первым подбежал к орудию. З а ним прибежали
Панченко, Николаец, Цикалов. Они быстро заняли свои боевые места и стали ждать. Сержант
Данич вскинул к глазам бинокль и сквозь предрассветную мглу увидел за пригорком трубы оптического прибора немецкого танка.
—• Ого! Це здорово! Раньше по самолётам палили, а сейчас попробуем и ио танкам.
Оптический прибор медленно вылезал из-за пригорка, и Данич явственно увидел башню тяжёлого
немёцкого танка.
З а танком двигалась немецкая пехота.
Показались ещё два танка.
— О, це гарно! Кучно ползут, это нам выгодно,— не выдержал Данич.— Вот гадюка! Погоди ж,
погоди!
Немецкие снаряды рвались уже почти рядом с
котлованом, осколки визжали над головами бойцов и шлёпались в мокрый снег. Длинная пулемётная очередь сразу же вывела из строя двух
бойцов орудийного расчёта. С глухим стоном опустился на землю Панченко, упал и Николаец. Степан оглянулся на них и сказал:
— Ползите на командный пункт, там перевяжут...— а сам стал у пушки.

В крестовине нитей прицельного прибора перед
глазами Данича ясно проектировался серо-грязный борт танка, короткое рыльце его пушки и трясущиеся пулемёты, извергающие смерть. Выстрел.
Пушка рванулась непривычно. И з неё били только
по воздушным целям, а сейчас она стреляла ниже
горизонта... Данич видел, как на броне танка вырос багровый столб пламени. Н о чудовище, непрерывно стреляя, продолжало медленно приближаться к батарее. Второй выстрел, третий, четвёртый... Все снаряды — по танку. Н о танк ползёт и
ползёт. Его броня настолько крепка, что шрапнельные снаряды пушки Данича не пробивали её и
скользили мимо или, взрываясь, только царапали
борта тяжёлого танка.
— Вот чортова машина!—выругался Степан.
Н о тут же д о б а в и л : — А всё-таки я тебя сковырну.
Тщательно прицелившись в основание башни,
Степан дал пятый выстрел. Снаряд разорвался
точно в том месте, где башня соединяется с корпусом. Сквозь рыжий клуб дыма было ясно видно,
как тяжёлая башня приподнялась и грузно свалилась в сторону. Танк остановился.
— Что, скушал?—крикнул Данич.
В это время ранило Цикалова. Осколок снаряда
попал ему в лоб. Хлынула кровь. Цикалов выхватил бинт из сумки противогаза, развернул его
и наложил на рану марлевую подушечку, но
кровь сочилась из-под пальцев, из-под марли, мешая видеть окружающее.
Сержант сказал Цикалову:
— Иди в лазарет, там перевяжут.

Н о Цикалов процедил сквозь зубы:
— Товарищ сержант, вы один остаётесь с пушкой, не могу уйти от вас.
Не отрываясь от прицельной трубки, Данич ответил:
— Ладно, поддерживай тогда меня из винтовки.
Один из танков пытался подползти к подбитой
•немецкой машине и взять её на буксир. Но снаряды Данича засверкали вокруг его гусениц, он
завертелся на месте и запылал ярким пламенем, роняя чёрную копоть на снег.
— Горит, горит фашистская гадина! — радостно
закричал Цикалов.
— А что же ты ему прикажешь делать, ежели
не гореть,— ответил Данич.
Чёрный дымный хвост медленно полз в сторону
немцев. Огненный факел был виден за несколько
километров. Третий фашистский танк был также
разбит метким выстрелом Данича, поэтому два
других, на мгновение высунувшиеся из-за пригорка, трусливо нырнули обратно. Данич вытер
вспотевший лоб.
— А здорово же мы их шарахнули, Цикалов, а?
Цикалов так увлёкся стрельбой, что забыл уже
про боль, про слабость от потери крови и стал
снова шутить, как шутил обычно во время
стрельбы по самолётам.
Данич бережёт снаряды. Если ползёт группа
немцев — он бьёт из пушки, если единичные солдаты показываются — стреляет из полуавтомата.
Вот ползут два немца, оба в белых халатах, оба
ясно видны на фоне чёрной воронки. Они залегли 19

*

и стреляют по батарее. Данич говорит Цикаловуі
— Видишь этих двух?
-—• Точно. Возьмите, товарищ сержант, правого,
а я левого стукну.
у
Два выстрела. Цикалов спрашивает:
— Мой готов, а-ваш, товарищ сержант?
-—• Тоже загнулся.
Так дрались в этот день зенитчики батареи
младшего лейтенанта Воробьёва, ныне Героя Советского Союза.
З а день они выдержали восемнадцать атак. К
ночи немцы отступили. Младший лейтенант Воробьёв вызвал к себе Степана Данича:
— Ну, как, товарищ сержант, повоевали сегодня?
— Д а ничего, вроде, товарищ младший лейтенант. Вот только гложет меня думка одна: снарядов многовато я расходовал по танкам. Вы, товарищ командир, извините меня, потому снаряды
наши шрапнельные, а танк-то броневой...
•
•
М. Котов, В.

Лясковский

* АТАМАНОВ КУРГАН
Т р и дороги скрещиваются у кургана, одиноко
возвышающегося в бескрайней донской степи. З о вётся этот курган Атамановым. В далёкие времена
удалой казацкий атаман Матвей Маныцков с небольшой ватагой казаков разбил здесь в грозной
сече целое войско супостатов. Костьми полегли тут
23 злые вороги. Так гласит предание.

В дни Великой отечественной войны горстке советских воинов также пришлось встретиться с врагом у этого древнего кургана. Шестнадцать изумительных храбрецов преградили путь пятидесяти
закованным в броню чудовищам. Шестнадцать
молодых артиллеристов — все, как на подбор, смелые, отважные, беззаветно преданные родине,
одно слово — огановцы.
—• Помните, что вы попали к огановцам,— говорили новичкам, прибывающим в батарею, —
здесь все комсомольцы. Честь свою мы бережём
больше жизни своей...
Командовал батареей лейтенант Сергей Оганов.
Он родился в горной Армении. Там, лазая по
ущельям, перебираясь через бурные пенистые потоки, воспитал он в себе ловкость, решимость, отвагу. И эти свои качества молодой лейтенант доказал в боях. Остальные были подстать своему
командиру. Не раз приходилось артиллеристам
выдерживать яростный натиск врага. Не раз вступали они в бой с противником, куда более сильным и числом и вооружением. И всякий раз добывали победу — мужеством, хитростью, стойкостью, уменьем.
В то ясное осеннее утро комсомольцы собрались
вокруг своего секретаря Федора Балесты. Ровная,
как скатерть, степь расстилалась вокруг. Ветер
доносил горький запах трав. И среди этой мирной тишины по батарее пронёсся предостерегающий сигнал наблюдателя:
— Немецкие та-а-нки-и-т..
21
3

Все насторожились. В степи слышался глухой,
зловещий рокот. Н а курган с нескольких сторон
двигались вражеские танки. В бинокль уже можно
было различить отвратительный знак свастики на
боках стальных чудовищ.
— Н а нас идут танки,— сказал ' Оганов, отрываясь
от
бинокля.— Пятьдесят
фашистских
танков...
Лязг машин с каждой минутой нарастал. Танки
приближались, наполняя воздух хаотическим грохотом.
Командир внимательно посмотрел на бойцов. Он
хотел проверить, не дрогнул ли кто перед опасностью. Н о как пристально ни вглядывался
командир в лица своих боевых друзей, он не заметил и тени смятения.
— Все снаряды поднести к батарее,— распорядился Оганов,.— Приготовиться! Будем биться до
конца.
Когда танки приблизились достаточно близко,
прозвучала команда открыть огонь. Раздался первый залп.
Снаряд угодил в гусеницу одной из машин.
Танк закружился на месте, словно ужаленный.
Ещё залп. Второй танк застопорился. Чёрные
клубы дыма окутали его.
Танки открыли огонь по кургану. Они посылали сюда снаряд за снарядом. Степь огласилась
гулом. Над головой с пронзительным свистом проносились снаряды, но люди, охваченные азартом
боя, казалось, не замечали опасности. Ловко и
2 2 чётко действовали заряжающие,, лихо орудовали

наводчики. Как огромные костры, пылали в степи
подожжённые вражеские машины.
Фашисты взбесились от ярости. Танки двигались с неумолимой стремительностью. В них били
прямой наводкой. Подбиты ещё три танка, две машины свернули в сторону. Новый взрыв необычайной силы потряс воздух. Н а минуту всё вок р у г почернело от взлетевшего столба земли.
••А когда пыль улеглась, Оганов увидел, что весь
расчёт — Шахвалиев, Абраменко и Гулян,— как
скошенный, лежал возле орудия.
Осколок снаряда насмерть сразил наводчика
Дениса Бахищева, тяжело был ранен Стефан Лазарев.
Танки двигались то большими группами, то
. вдруг колонна рассеивалась, и машины ползли,
, точно черви, поодиночке. Н о все попытки врага
прорвать линию обороны были тщетны. Машины
повернули и скрылись в степи.
Всем было ясно, однако, что это только временная передышка. Балеста созвал оставшихся в живых комсомольцев.
— Наши ряды редеют, товарищи. Погибли в
бою Мовсес и его друг Ткаченко. Убиты Абраменко и Бахищев, умирает Лазарев. Может быть,
и мы погибнем в бою. Н о мы не дрогнем, друзья,
мы не пропустим врага. Мы должны отомстить
з а погибших товарищей. Так дадим друг другу
слово биться до конца, пока жив хоть один из нас.
И все комсомольцы обменялись крепким рукопожатием. Это была клятва.
Битва разгорелась вскоре, суровая и жестокая.
3*

Взвыли моторы машин, загромыхали пушки. Стонала степь, содрогалась земля. Людей на кургане
оставалось всё меньше. Пал сражённый Велихан
Велнханов. Исмаил Мамедов стрелял теперь один
из двух пушек. Н о смерть вскоре настигла и его.
На его место стал Сурен Арутюнов. Взрыв, вихрь
земли — не стало и Арутюнова. Погиб младший
политрук Вавилов. Смерть оборвала и славную
жизнь лейтенанта Оганова.
Вновь наступает затишье. Временное, полное
угрозы затишье. Герои ждут нового натиска врага.
Немцы возобновили атаку, третью атаку за этот
день. Девять танков устремились к кургану. Три
человека нашли в себе силы вступить с ними в
борьбу.
Снаряды градом обрушились на курган. Бесстрашные воины подпускали танки совсем близко
и били по ним прямой наводкой.
Через несколько минут в живых остался только
один Федор Балеста. Крепко сжав в руке связку
гранат, он ринулся под бронированное брюхо
танка. Раздался взрыв...
Утреннее солнце залило степь, осветило недавнее поле сражения, исковерканные, изуродованные машины, изрытую снарядами землю, трупы
людей. Прибывшие на место боя командир и комиссар полка обходили полуразбитые орудия,
склонялись над погибшими, узнавали их.
В блиндаже, на земляном выступе лежал человек. Майор взял его за руку. Это был Аслан
24 Велиев.

— Мы сражались честно, товарищ командир,—
были первые слова мужественного бойца, когда он
пришёл в сознание. По отрывочным фразам командир узнал, как геройски дрались доблестные огановцы.
На вершине кургана, где похоронены беззаветные храбрецы, насыпан небольшой холмик. Вокруг
него уложены венки, сплетённые из поздних осенних цветов. На дощечке, прибитой к столбику посреди могильного холма, чьей-то рукой выведены
неровные буквы: «Здесь похоронены шестнадцать
воинов-богатырей. Вечная память героям!»Древний донской курган стал теперь святыней.
С замиранием сердца глядят на него люди и в
вечной благодарности склоняют свои головы. По
казачьим станицам, по хуторам из уст в уста передаётся быль о подвиге героев. Жизнь и смерть богатырей становится легендой.
—

—

*

И.

Осипов

ГААЗА БАТАРЕИ
А . ртиллерийский разведчик ефрейтор Капиш
Джолдасбеков находился, как всегда, впереди пехоты в тот момент, когда из немецких траншей выскочили пьяные солдаты и, повинуясь офицеру, размахивавшему пистолетом, шатаясь, побежали вперёд.
Лёжа в своём маленьком окопе, Джолдасбеков
сказал в трубку телефона:
— Арфа! Я — Кирка!

«Арфа» отозвалась немедленно. Связь батареи
с наблюдательным пунктом не прерывалась.
Ефрейтор сказал:
— Арфа! Вижу пьяную немецкую цепь. Вышли
• из траншеи, бегут сюда. Цель номер пять.
Его о чём-то переспросили, но он, не повышая
голоса, ещё раз сказал: «Цель номер пять, скорее
давайте несколько буханок». Батарея послала четыре осколочных «буханки» прямо под ноги немецким солдатам, и, когда рассеялся дым, Капиш
увидел, как несколько отрезвевших фрицев бегут,
пригибаясь, назад.
По сигналу ефрейтора батарея перенесла огонь
немного глубже, накрыв теперь немецкие окопы.
Джолдасбеков проследил за разрывами снарядов,
доложил «Арфе» — атака отбита — и занялся немецкими миномётами. Ради них-то, собственно говоря, он и сидит здесь, в пятидесяти метрах ст
немцев, вот уже почти двое суток.
Н а наблюдательном пункте батареи, стоявшей
в трёх километрах отсюда, сменяли друг друга
телефонисты. Передавая товарищу трубку, боец,
придерживая пальцем клапан, говорил: «Принимай
Джолдасбекова. Вторые сутки на проводе». Иногда командир батареи брал трубку и спрашивал
разведчика, как он там, всё ли у него в порядке.
Знакомый голос с мягким акцентом докладывал
командиру, что дела в полном порядке, и оттуда,
из окопа ефрейтора, доносились вместе со словами
неутомимого разведчика яростные голоса огневого
боя, визгливые разрывы мин, треск пулемётной и
20 винтовочной стрельбы.

Пришла еще одна, третья ночь бессменного наблюдения за огневыми точками врага. Одна миномётная батарея уже приказала долго жить, а
•Джолдасбеков настойчиво выслеживал вторую, з а прятанную где-то в развалинах на левом фланге.
Осенняя ночь текла медленно. Давно уже растаял
тонкий рог молодого месяца, а небо всё ещё оставалось бездонно-чёрным. Обильная роса просочилась под плащ-палатку. Рука, сжимавшая телефонную трубку,
совсем застыла.
Джолдасбеков
вздремнул. Разбудил его наш ночной бомбардировщик. Он прошёл с тихим рокотом над передним краем и повесил ракету. Медленно поплыла
она над землёй, оставляя белый дымчатый след, и
ефрейтор внимательно оглядел местность, озарённую яркой магниевой кометой. Он вынул из кармана шинели клочок картона и отметил карандашом два пулемётных гнезда на правом фланге немцев. Оттуда взлетали кверху, точно искры над невидимым костром, бледные огоньки трассирующих
пуль.
— Арфа!
Арфа! — позвал Джолдасбеков.—
Дайте пару буханок пятьдесят метров левее цели
№ 6. Вижу два пулемёта.
Снаряды просвистели низко над окопом.
— Ещё парочку чуть правее,— попросил ефрейтор и, проследив за разрывом снарядов, донёс на.
батарею:
— Цель накрыта.
Утром немцы ещё раз пошли в атаку. Теперь
они двигались под прикрытием танка. Буро-серый,
точно вымазанный грязью, он вылез из разбитого 21

сарая, помедлил секунду-другую и неторопливо,
будто примериваясь для прыжка, пополз к узкоколейке, за которой лежал Джолдасбеков. Ефрейтор прикинул глазом расстояние, отделявшее его
от танка, заглянул в свою схему и, точно фиксируя цель, хладнокровно передал на батарею
команду. Три снаряда упали почти одновременно.
Танк, не дошел до узкоколейки. Не дошла и группа
автоматчиков, следовавшая за ним. Глаза ефрейтора — глаза батареи — н е
утратили зоркости
после бессонных ночей. Там, позади, возле пушек,
хорошо замаскированных, люди жадно ловили каждое слово, доносившееся к ним отсюда, из маленького окопа с невысоким, прикрытым травой бруствером.
Разведчик батареи жил одной жизнью с наводчиками, заряжающими, подносчиками снарядов,
командирами орудий. Он был тут, возле них, вместе с ними стрелял он в немцев, и никто на батарее и не представлял себе, как можно было бы
обойтись без него. Когда утомлённый непрерывным наблюдением, ефрейтор смолкал и в течение
пяти-шести минут на батарее не слышали его голоса, телефонистов теребили:
—• Ну, как там Джолдасбеков?
Телефонисты вызывали его, спрашивали и успокаивающе заявляли:
— Жив, только промок, говорит, насквозь.
И каждый на батарее готов был в è-ту минуту
снять с себя шинель, укрыть своего ефрейтора, согреть его теплом своей души. Телефонист не пере28 давал ему ничего постороннего, не связанного с

ведением огня, но по тонкой ниточке провода
струилась к нему в окоп бодрящая душу поддержка товарищей, и он знал, что с него не сводят
глаз, что им гордятся друзья, что его ждут на батарее так, как могут ждать только на войне, —
всем сердцем, молча.
Немцы были близко. Он видел, как они перебегали по траншеям, согнув спины. Как хотелось
пустить пулю в эти согнутые спины! Н о выдержка
артиллерийского разведчика не изменяла ему. И он
продолжал наблюдать, ни разу не позволив себе
отвести душу метким выстрелом. Вторую миномётную батарею он засёк в тот момент, когда она, дав
залп, сменяла огневую позицию. Второй залп ей
уже не удалось сделать. «Накрыли»,— сказал он
«Арфе». И командир орудия отметил у себя в
графе «Миномётные батареи» ещё один успех ефрейтора из Алма-Ата.
Теперь можно было вернуться, приказ выполнен. Но надо ждать темноты. Не так-то просто и
ночью выйти незамеченным из-под носа у немцев.
Ефрейтор стал дожидаться вечера. Ему не терпелось поскорее добраться до батареи, съесть горячих щей, просушить портянки и завалиться спать.
Может быть, не стоит ждать? Попробовать сей-к
час перебежать вот эту мокрую полянку, авось, не
достанет немецкая пуля? Нет, он не будет зря рисковать. До вечера уже не так долго. А пока он
займётся ещё вот теми брёвнами, возле левого сарая. Что-то уж очень там тихо, травинка не шелохнётся. Да и брёвна почему-то лежат не там, где

им полагается, как будто их нарочно свалили
возле дороги, не довезя до сарая,
Джолдасбеков отложил в сторону телефонную
трубку, прикрыл бинокль пучком травы и впился
в подозрительные брёвна. Увлёкшись наблюдением, он не слышал нетерпеливых попискиваний
зуммера. Когда батарейный телефонист, не на
шутку обеспокоенный, стал пиликать изо всех сил,
ефрейтор, наконец, взял трубку.
— Ну, чего тебе?—вполголоса заворчал он.—
Него мешаешь? Погоди, кажется, есть цель.
Проклятые брёвна!
Неужели
он ошибся?,
А может быть, там тоже ждут темноты, боятся
обнаружить Огневую точку? Попробовать, что ли,
одним снарядом? Нет, не стоит з р я тратить. !
Лучше и мы
подождём до темноты,— решил
.ефрейтор и на всякий случай отметил на своей
схеме ещё одну огневую точку- немцев, поставив
возле неё знак вопроса. Затем он спрятал картон
;
<в карман и стал терпеливо ждать.— Я тебя перехитрю,— думал он, забыв теперь о том, что с наступлением темноты он хотел убираться отсюдаЕщё и ещё всматривался ефрейтор. Он изучил эти почерневшие, вынутые, видимо, из хаты
брёвна до последнего сучка, и если бы его заставили нарисовать, он мог бы это сделать
с предельной точностью, не упустив ни одной
чёрточки.
Стало темнеть. Ефрейтор
не сводил глаз со
своих брёвен. Н а батарее уже знали, что Джолдасбеков выслеживает новую огневую точку, и не
мешали ему.

Сумерки всё сгущались. Скоро уж совсем стемнеет. Никаких признаков жизни возле брёвен
ефрейтор не мог обнаружить. Ещё .несколько мин у т — и можно сказать себе: «Ну, Капиш, ты
сегодня ошибся». И вот в эти-то последние минуты произошло то, чего так терпеливо, так
настойчиво ждал упрямый наблюдатель. Из-за
выступа сарая ползком двинулись двое немцев.
Они тащили за собой какие-то ящики. Ну, так
и есть! Подползли к брёвнам. Что они туда
притащили? Наверное, пулемётные ленты. Проверим.
Джолдасбеков ждал недолго. Как только совсем стемнело, из-за брёвен — теперь в этом
нельзя уже было ошибиться — ударил станковый
пулемёт. Он прикрывал небольшую группу немцев, решивших выдвинуться вперёд и занять
оставленную накануне траншею возле сарая, где
прятался утром танк. Ефрейтор позвонил на батарею. Через минуту он увидел, как прямым попаданием снаряда разворотило брёвна.
Ночью Джолдасбеков вернулся на батарею.
Лучший кусок мяса, самый вкусный кусок приберёг ему повар. В блиндаже, на том месте, где
он оставил свой вещевой мешок, лежало сухое, пахучее сено.
— Отдохни, Капиш, — сказал ему командир.
И в одном этом слове заключено было больше
дружеской солдатской теплоты, чем в самой пылкой и длинной речи.
а

g|)

2018890113

К.

Симонов

ЕДИНОБОРСТВО

л^тот эпизод можно было бы ещё назвать
«Четырнадцать и одна».
Четырнадцать — это танки. Немецкие средние
танки, марки Т-3, образца 1939 г., 50-миллиметровая пушка, 2 пулемёта, 4 человека, команды.
Одна — это пушка. Русская, полуавтоматическая, 76-миллиметровая пушка. Когда мы говорим о пушке, это означает, что мы подразумеваем орудийный расчёт — семь бесценных бойцов
и их командира лейтенанта Илью Шуклина.
Биографию воина в наше суровое время принято начинать с первого подвига. Биография
Ильи Шуклина только что -началась. Н о если говорить о предистории её, то это будет обычный
рассказ р человеке, родившемся двадцать лет назад
в глухом алтайском селе Чёрный Ануд, о русском школьнике — сначала пионере, потом комсомольце, сначала зачинщике детских игр, потом
заядлом спортсмене. Это будет один из тысячи
рассказов, в которых нет ничего особенного до
той минуты, когда старый школьный учитель
вдруг вспоминает вихрастого паренька, сидевшего
на задней парте, и с гордостью говорит: «Да, он
учился у меня в классе».
Шуклин кончил десятилетку в первые дни
войны. Всю последнюю зиму ему хотелось скорее
кончить школу. Артиллерийская музыка звучала 4
32 в его ушах, чёрные петлицы с золотыми скрещён-

ными пушками волновали его юношеское воображение. В его семье любили артиллерию. В артиллерии служил его дядя Терентий Шуклин, в артиллерийской школе учился его брат Андрей.
Лучший его друг Иван Попугаев тоже скоро должен был стать лейтенантом артиллерии. В мае,
перед самой войной, Шуклин одновременно получил письма и от брата и от друга. «Давай к нам
в артиллерию»,— писали они, по-мальчишески
чувствуя себя уже матёрыми артиллеристами.
В первый же день войны, вернувшись из школы
после очередного экзамена, Шуклин сел за стол и
написал заявление, начинавшееся со слов: «Прошу
принять меня...».
Так началась военная учёба. Какой долгой она
казалась! Как мучительно было каждый день читать сводки с фронтов, а самому всё ещё ездить
на полигон и всё ещё стрелять учебными снарядами по условным мишеням. Если бы это зависело от Шуклина и курсантов выпускали по одному, он бы, кажется, спал через день, чтобы кончить училище вдвое быстрее.
Был весенний день, но снега ещё не стаяли.
Поезд шёл через снежную тайгу, через бесконечные сибирские станции и полустанки, всё. дальше
на запад. В одном из вагонов ехал молоденький,
.только что выпущенный из школы лейтенант
с двумя новенькими золотыми пушечками на чёрных петлицах.
Впереди была война.
Человеку дано высокое право в минуту тяжких
испытаний чувствовать себя особенно необходимым 33

родной земле, чувствовать, что именно его, лично
его присутствия нехватает там, где в крови и огне
решаются судьбы народа. Не поехать туда было бы
невыносимо. Именно с этим святым юношеским
чувством ехал ИІуклин на фронт. И мысль о бездействии была для него несравненно страшнее
мысли о смерти.
Сначала Шуклин попал на фронт в дивизию,
стоявшую во втором эшелоне. Это была для него
почти война, но всё ещё не война.
В первых числах июля фронт придвинулся. Шуклину пришлось получить боевое крещение в тяжёлые дни. Тяжело в двадцать лет, когда ты полон
романтики и юношеского пыла, начинать свой боевой путь С отступления. Правда, Д К Е И З И Я по нескольку раз в день переходила в яростные контратаки, правда, она отходила последней, пробиваясь
через вражье кольцо и сжигая немецкие танки, но
отступление всё-таки есть отступление, и Шуклину,
который в эти дни почернел от пыли и оброс,
первый раз в жизни было так тяжело.
Он вывел все свои пушки и всех людей, за исключением нескольких, павших на его глазах на
поле боя. В эти дни он дрался много и жестоко,
но в нём всё ещё не рождалось ощущение подвига,
чувство, что он делает именно то, о чём мечтал
в школе, к чему стремился, уезжая сюда, на войну.
Во второй половине июля дивизия твёрдо укрепилась на позициях и потом начала наступать.
Жить стало как-то сразу веселее. Если раньше, во
время отступления, командуя своей батареей, Шук34 лин чувствовал только ненависть, только ярость,

то теперь он впервые познал чувство упоения боем.
А проходя то место, по которому бил, он мог,
наконец, видеть результаты своей работы. Если
раньше, после боя, в короткие минуты, вырванные
для сна, он молча смыкал глаза и засыпал мгновенно, словно проваливался в бездонную чёрную
пропасть, то теперь, как бы он ни устал, ему всё
равно хотелось перед сном поговорить о только
что прошедшем дне, о вдруг вспомнившихся деталях боя.
И он замечал, что бойцы его тоже разделяли
такое чувство. Впервые за всё время они вечером,
сев в кружок, мурлыкали песни, а командир орудия, заводила и плясун Акиншин, голосом изображал музыку.
Орудия много работали, как никогда, и однажды
перед вечером явившиеся на батарею специалисты из полевой мастерской заявили, что без
срочного ремонта из орудий стрелять опасно,
а короче говоря,— нельзя. Командир ' дивизиона
приказал отвести орудия в рощицу, за ближайшую
деревню.
Всю ночь и всё утро ремонтировали пушки.
'А в двенадцать дня, в разгар ремонта, с передовых позиций стала слышаться всё более ожесточённая канонада. Помощник командира полка, подскакавший на взмыленном коне, ещё не слезая,
спросил, в каком состоянии орудия, можно ли из
них стрелять. Мастера сказали, что сейчас, в эту
минуту, можно стрелять лишь из одного орудия,
и то,— тут они покачали головами,— не исключена
возможность разрыва ствола.

— Ничего! — вдруг сорвался с места командир
орудия сержант Акиншин.— Ничего, моё орудие
не разорвётся, я его знаю. Поедемте, товарищ
лейтенант!
Но Шуклину уже не нужно было этого говорить. Он уже отдавал приказание о выезде на
позицию. Помощник командира полка сказал, что
немецкие танки, стремясь задержать наше наступление, пошли в контратаку, и под рукой сейчас нет
больше ни одного орудия, кроме этого.
Орудие прицепили к трактору, и трактор рванулся с места. Шуклина уже не было, он поскакал на коне вперёд, чтобы заранее выбрать позицию. С ним вместе поехал командир взвода лейтенант Мальцев. Шуклин. выбрал позицию в
густой ржи, на гребне холма, откуда расстилалась
широкая панорама и был хорошо виден гребень
соседнего холма, где, очевидно, и должны были
появиться немецкие танки.
Шуклин нетерпеливо ждал орудия. Наконец, оно
подъехало вместе с трактором, полным снарядов.
Лейтенант установил пушку на позицию и снова
- верхом выехал на самый гребень. Именно в эту
секунду он увидел на горизонте силуэты танков,
двигавшихся к лежавшей слева деревне. Сначала
он увидел десять, потом ещё и ещё. Всего он насчитал тридцать. Один за другим они появлялись
на гребне ближайшего холма. Это было очень заметное место — как раз на перекрестье отмеченных на карте дорог. Шуклин сверил эту точку на
местности и на карте, определил расстояние и
38 прицел и с. первого же снаряда зажёг танк.

Танки шли на него фронтально, огибая высотку.
Вслед за первым снарядом последовала целая серия. Сидя в двадца^ти метрах от орудия на коне,
он корректировал стрельбу и беспрерывно командовал: «Огонь!» Когда был подбит третий по
счёту танк, остальные экипажи, очевидно, засекли
расположение орудия и с хода открыли огонь.
Снаряды рвались кругом. Орудие по приказу
Шуклина мгновенно сменило позицию и снова
начало стрелять. Потеряв ещё несколько танков,
немцы снова нащупали орудие. Теперь снаряды
ложились совсем близко.
Шуклин продолжал корректировать огонь, не
сходя с коня. Рожь была высока, и видеть поле
боя как следует можно было только с коня. Н а
десятом танке снаряды стали подходить к концу.
Шуклин приказал водителю трактора Осадчему
ехать в тыл, за километр отсюда, подвезти снаряды. Трактор пошёл прямиком "через открытое
поле. Вокруг свистели осколки, но он тарахтел и
шёл. Значит, водитель был жив.
Тем временем Шуклин продолжал вести огонь.
Осколком ранило в бедро командира взвода Мальцева и тут же вслед за' ним наводчика Ромашёва.
Вместо него за панораму сел красноармеец Каюмсв. Снаряды были уже на исходе, когда вернулся
трактор с новым запасом. Осадчий вместе со связным красноармейцем Лончаковым стал подавать
снаряды, и в эту минуту его тоже ранило в бок,.
Впереди дымилось уже двенадцать танков. Остальные, развертываясь, стали уходить за бугор,
но два из них, оставшись на высотке, теперь 37

повели огонь уже не с хода, а с места. Надо было
менять позицию, но обессилевший водитель неподвижно лежал во ржи. Шуклин в первый раз за
всё время боя слез с лошади. Прицепив орудие
к трактору, он сам сел за руль и оттащил его
ещё за пятьдесят метров на новую позицию. В эту
секунду подскакал связной из штаба дивизии.
— Кто здесь ведёт огонь?—отрывисто спросил он.
— Я,— устало сказал Шуклин, вылезая из
трактора.
/
— Командир дивизии приказал передать, что
он благодарит!—крикнул связной.
Шуклин снова сел на коня, и опять загрохотали выстрелы. После нескольких удачных попаданий были подбиты ещё два танка. В последний,
четырнадцатый, попадание было особенно удачным, и он сразу вспыхнул.
Наступила минутная пауза. Потом, сбоку, из-за
холма, прямо изо ржи, выскочили пять немецких
машин с пехотой. Они обогнули овраг и пошли
прямо на орудие. Шуклин дал несколько снарядов,
разорвавшихся впереди, а потом приказал Акиншину сразу перенести огонь назад, на край оврага.
Испуганные первыми выстрелами, немцы развернулись и задержались у края оврага. Здесь их и
настигла целая серия снарядов. Только двум машинам удалось спуститься в овраг. Три, подожжённые прямыми попаданиями, загорелись на
месте.
Выстрел, которым была зажжена последняя ма38 шина, был последним выстрелом орудия. Пред-

сказания мастеров наполовину сбылись: отказала
полуавтоматика, перестал закрываться затвор.
Н о сзади, из-за перелеска, показались, наконец,
подходившие из тыла на помощь новые орудия.
Четырнадцать подбитых и зажжённых танков
были теперь хорошо видны на бугре. Одни ещё
дымились, другие просто темнели во ржи неподвижными чёрными пятнами.
*

*

*

Артиллеристы варят в котелках суп из молодой
картошки. Вкусный дымок поднимается над котелками. Немецкая дальнобойная артиллерия обстреливает рощицу и над свежими воронками тоже
поднимается ещё не рассеявшийся сизый пороховой дым. Мы сидим рядом с Шуклиным. У него
чёрные озорные глаза и весёлое, очень молодое
лицо. Н о оно вдруг делается по-мужски серьёзным, когда он. рассказывает о бое. В его лексиконе
нет слова «подвиг». Может быть, даже то, что
он сделал, он сам не считает подвигом, но по
счастливому выражению глаз чувствуется, что
этот бой был исполнением его желаний, самых
заветных и самых сильных. Он вспоминает о том,
ради чего ехал сюда, и его мальчишеское лицо
сразу становится вдохновенным лицом мужчины
и воина.
А потом, задумавшись, он вдруг начинает
вспоминать о событиях совсем недавних, не имевших отношения к войне,— о матери и отце, живущих в далёком городе Ойрот-Тура, о товарищах-комсомольцах из города Ойрот-Тура, где он 39

был членом бюро райкома комсомола, и о девушке
Вале Некрасовой, которая уехала на Дальний
Восток в Военно-Морской Флот и последнее
письмо прислала с дороги, из Новосибирска.
И мне хочется, чтобы, прочитав этот очерк,
отец и мать Шуклина были горды своим сыном,
чтобы комсомольцы Ойрот-Туры вспомнили своего товарища, на которого им нужно быть похожими, и чтобы девушка Валя Некрасова знала,
что ее любит настоящий хороший человек с верным глазом и крепкой рукой солдата.
•

•

И.

Кудреватых

УТРО ПОД СТАЛИНГРАДОМ
1

"5 тро над степью, запах сухой травы, синий
горизонт, пыль, поднятая машинами на фронтовой дороге. Камень цвета земли лежит в изголовье уральца Александра Алеканцева. Вот он,
фронт, тот самый передний край, который уже не
раз представлялся ему, когда он на учениях
выводил расчёт своего орудия на условный рубеж!
Алеканцев давно не спит. Да и спал ли он
в эту первую ночь в степи? В сумерки они притянули сюда
орудие, окопались,
разместили
в ямках яйщки со снарядами. И тут сразу наступил рассвет. Он здесь не такой, как на Урале.
•.Там — леса, лесные ^речушки вьются, как змеи,
А здесь пустынно кругом. Неуютно человеку
40 в степи, особенно в первый раз.

— Мамот, ты спишь?
— Какое там
сплю!—отозвался
Мамот.—
Разве уснёшь ?
— Не спишь, значит, думаешь!
Оказалось, что из расчёта немного подремал
только Саша Скороход. Фамилия не соответствовала натуре этого парня, спокойного, медлительного. Гриша Щанкин и Аким Пчёлкин долго прислушивались к размеренному дыханию Скорохода,
пытались уснуть, но не смогли.
— Вот, значит, и Волга,— сказал Гриша.—
Сталинград, значит!
— Выходит так,— ответил Аким Пчёлкин, занятый своими думами.
— Говорят, красивый Сталинград, асфальт на
улицах, внизу Волга течёт. Бывал, Аким, в
Сталинграде?
— Нет, не бывал.
Молодые, крепкие парни! Самому старшему из
них 22 года. К Волге они ехали с одной мыслью:
по-комсомольски стоять за Сталинград. И теперь
им, полку противотанковых орудий, выпала честь
в степи задержать, рассеять и уничтожить немецкую танковую дивизию, маршем шедшую на подкрепление фашистским войскам, которые наседали
на город, на его рабочие посёлки.
Орудие старшего сержанта Алеканцева, обслуживаемое комсомольским расчётом, было образцовым не только в батарее, но и в полку. В поезде и на
марше комсомольский расчёт служил примером
организованности и дисциплины.
Убедившись, что ребята всё равно не спят, 41

а солнце уже выползло из-за дальнего холма и
золотит степь, Алеканцев поднялся на ноги, вылез
из окопчика, потянулся и, проверяя своё предположение, спросил:
:— Густав, ты у нас всё знаешь! Где, по-твоему,
танки пойдут?
— По степи,— ответил тот.
— Степь широкая. Справа или слева от нас?
— В лоб пойдут, как раз на нас,— вступил
в разговор до тех пор молчавший Скороход.
Три часа батарейцы ждали колонны немецких
танков. И з штаба полка уже не раз передавали,
где танки движутся,
кому и как
развернуть орудия. Напряжение росло с каждой
минутой; люди часто свёртывали цыгарки. Пчёлкин сыпал остротами, стараясь скоротать часы
ожидания.
И вот скоро стали видны на горизонте густые
облака пыли. По степи разнёсся рокот моторов,
— Идут! — закричал подносчик снарядов Мамот.
А потом танки увидели все, кто стоял у орудий. Они шли по степи тремя колоннами. На батарею в лоб двигалось больше тридцати машин.
Их подпустили близко, так близко, что видны
уже были лица немецких офицеров, высунувшихся
из люков. И степь, молчаливо пропускавшая до
сих пор колонну врага, вдруг заухала, застонала.
Гулко раздались орудийные выстрелы.
Наводчик Густав Ф о ц после первого выстрела
сказал:
— Грянул бой, ребятки, великий бой!

Захлопнулись люки немецких танков, и чугунные жёрла их пушек изрыгнули ответный огонь.
.Три пушки и тридцать танков!
Алеканцеву и его друзьям некогда было наблюдать за тем, как вели огонь другие орудия. В эти
минуты они принадлежали бою, были поглощены им.
...Стрельба утихала постепенно. На склонах степного холма полыхали подбитые немецкие машины.
Их было много, больше десяти. Остальные метались по степи, стараясь укрыться от губительного
огня.
Только теперь Алеканцев заметил, что Пчёлкин
и Ф о ц возятся около Саши Скорохода, который
силится что-то сказать. Осколок снаряда глубоко
вошёл ему в грудь. Густав Фоц уложил руки на
груди умирающего товарища и поправил на его
гимнастёрке кимовский значок...
Вскоре расчёт узнал, что соседние — правое и
левое — орудия повреждены, а расчёты их прямым попаданием убиты или ранены. Теперь про-тив кургана осталось одно орудие — комсомольского расчёта Алеканцева. Ясно было, что немцы
соберут остатки сил и пойдут в атаку на уцелевшую пушку, чтобы уничтожить её.
Действительно, вскоре курган ожил. Из-за него
показались восемнадцать немецких танков.
Чтобы стрелять наверняка,Алеканцев приказал
выкатить орудие на бугорок.
— Будем бить прямой наводкой!

И начался поединок, о котооом армейский поэт
написал:
В степи под курганом и грохот, и дым,
И знамя родное алеет,
Пусть знают — боец не сдается живьш,
Герой никогда не робеет.

Первыми же выстрелами были остановлены три
немецких танка. Два загорелись, один, пробитый,
замер на месте. Немецкие снаряды рвались вокруг
орудия, землёй засыпая людей. Осколки стучали
о пустые гильзы. Один вражеский снаряд разорвался в нескольких метрах позади расчёта. Упали
подносчик снарядов Мамот, заряжающий 'Пчёлкин и Гриша Щанкин.
В крови батарейцы родные лежат,
И шепчет товарищ герою:
Смелей, А л е к а н ц е в ! Н и шагу н а з а д !
В степи стань гранитной горою.

Алеканцев со своим другом Фоцем подожгли
ещё три танка и два подбили. Один танк горел
в нескольких десятках метров от орудия. Фоц,
работавший теперь и за подносчика снарядов и
заряжающим, тоже вдруг упал. Голова его обагрилась кровью. Алеканцев наклонился над ним.
— Не пробьются!—сказал он, как бы утешая
друга, и потащил его в щель, в укрытие.
Теперь Алеканцев остался один у орудия. Восемь подбитых и сожжённых немецких танков замолкли на склоне кургана. Н о десять, перегруппировавшись, снова шли в атаку.
Думал ли на рассвете Алеканцев, что так сложится его первый бой? Предполагал ли он, что
ему придётся заменить весь расчёт и драться,

пока цело орудие, пока есть снаряды, пока в груди
бьётся сердце? Александр Алеканцев не испытывал
страха. Он горел одним желанием — удержать танки на этом рубеже, не пустить их к Сталинграду.
Новый снаряд, выпущенный орудием, ушёл
в сторону, но следующий попал в цель. Крайний
левый танк загорелся. Это ободрило Алеканцева.
Он ловко зарядил и Навёл орудие на центральный танк. Выстрел. Загорелась и эта машина.
Н о восемь танков всё ещё шли вперёд, осыпая
пулями и снарядами кусок степной земли, на котором стояла пушка.
Когда раздался восьмой выстрел орудия, Алеканцев почувствовал резкую боль: пуля впилась
в бедре. И в это же время третий немецкий танк,
подбитый снарядом Алеканцева, заметался на
месте. Не обращая внимания на струившуюся
кровь, старший сержант спокойно брал снаряд,
заряжал и громко командовал самому себе: «Огонь!»
Невиданный поединок продолжался уже более
часа. Запылал ещё один немецкий танк. Остальные били по орудию с места. Снаряд ударил
в ствол пушки, перебил его, и крупный осколок
ранил Алеканцева в ногу. Второе ранение. Казалось, теперь всё кончено, остаётся только спасать
себя, уходить подальше.
Н о за весь этот день Алеканцев не сделал ни
одного необдуманного шага. И сейчас он действовал неторопливо. Подорвал остатки своих снарядов, взвалил на плечи совершенно обессилевшего от потери крови Густава Ф о ц и пополз
по опалённой степной траве к штабу полка.

Алеканцева встретили на полпути, помогли
ему дотащить раненого друга, сказали:
— Ляг, отдохни, потом отправим тебя в госпиталь.
— А танки? — спросил Алеканцев.— Они придут сюда!
Танки в самом деле шли к блиндажу командования полка. Алеканцев вместе с другими встретил их гранатами и бутылками с горючим. И эта
танковая атака была отбита.
Когда вечернее небо спустилось над степью,
старшего сержанта, обессилевшего и находившегося в забытье, отправили в полевой пункт
первой помощи, а оттуда в тыловой госпиталь.
Имя Алеканцева стало нарицательным среди
артиллеристов-защитников Сталинграда. О подвиге уральского богатыря, сражавшегося в приволжской степи, сообщило всему миру Советское
информбюро. О нём говорят большие плакаты на
дорогах, ведущих к Сталинграду.
*
А.

Поляков

ПОД РЖЕВОМ
ПРОРЫВ

Е с л и бы немцы знали, что перед самым их
укреплённым районом четвёртый день ползает
майор Жигарёв со своими разведчиками, они, не
45 задумываясь ни на секунду, обрушили бы на него

огонь всех своих двухсот орудий, расставленных
в этом районе и повёрнутых дулами на восток. Н о
немцы не знали, что советская артиллерийская
разведка готовит мощный удар по их укреплённому району, прикрывавшему путь на Ржев.
Майор Жигарёв — широкоплечий, коренастый
35-летний командир-артиллерист. Он командует
тяжёлым артиллерийским полком, а сейчас и группой. У него открытое, энергичное русское лицо,
прямой нос и серые спокойные глаза.
Сумерки. После четырёх дней беспрерывной артиллерийской разведки группа в пять человек во
главе с майором добралась до ложбинки, поросшей полынным бурьяном.
— А ну-ка, друзья, присядем... Зайцев, Белых! — обратился майор к разведчикам.— Всё разместили в голове, что видели за это время?
•— Всё, товарищ майор, — ответил Зайцев.
— Поживём — увидим,
постреляем — проверим,— сказал Жигарёв.
Мрак окутал поле, когда артиллеристы-разведчики возвратилгісь в расположение полка.
Наблюдательный пункт майора Жигарёва расположен на высокой ёлке. Восемь ступенек лесенкой и шестнадцать — по сучкам.' Наверху площадка, которую любовно обвили со всех сторон
те же еловые сучья. Получилось гнездо. В гнезде — сам командир. По краям — разведчики.
Майор отрывается от прибора.
— Зайцев! Боевой порядок! — и перед майором
в одну секунду появляется планшет с расположением своих батарей и дивизионов.
47

—. Схему целей! — и планшет с наклеенным на
нём ватманом тут как тут. Н а нём миниатюрные
в синем и красном карандаше деревеньки, мосты,
станции^ Поверх картинок- — паучья сеть точек и
чёрточек — немецких дзотов, батарей, командных
пунктов.
И з кармана шинели майор достаёт готовальню,
берёт циркуль. Затем в его руках появляется
алюминиевая тригонометрическая линейка. Руки
майора быстро бегают по схемам.
...Четыре часа сорок пять минут — пятнадцать
минут до начала артогня. Легко представить себе,
что творится сейчас на батареях: перекрестьями
панорам наводчики уже впились в точки наводки.
Заряжающие сидят на корточках у лафетов орудий, поглаживают пальцами медные пояски стальных «огурчиков».
Четыре часа пятьдесят пять минут — пять минут до канонады. На батареи уже поданы все
команды, за исключением последней — «огонь».
Она будет дана с наблюдательного пункта майором Жигарёвым одновременно для всех, для общего артиллерийского залпа.
О чём думают в эти последние пять минут наивысшего напряжения и майор Жигарёв и его батарейцы у пушек?
Наводчики, верно, думают о том, как бы в последний момент какая-нибудь. из маскировочных
ёлок не свалилась на ствол пушки и не сбила линию наводки. Трудно, конечно, допустить, чтобы
жиденькая ёлочка, которая сама будет через пять
минут биться в лихорадке от первого выстрела,

смогла пошевельнуть огромный ствол пушки. Но
уж такая вещь эта линия н а в о д к и — з а неё всегда
дрожат. Молодые номера — артиллеристы, только
что пришедшие на батарею, часто попадаются на
шутку «стариков»: «Пойди сгони ворону с линии
наводки». И хотя никакой вороны, сидящей на
линии наводки,— а это всё равно, что на линии
взгляда,— нет й в помине, страх за «линию» сохранился и до сих пор. Шутка шуткой, а шевельни
на миллиметр орудие, и линия наводки, идущая
от перекрестия орудийной панорамы к шесту,
сбита. Снаряд пойдёт неточно.
Трудно сказать, о чём думал в эти последние минуты перед грандиозным залпом сам майор. Он
спокойно и строго смотрел в сторону противника.
Проводил ли он мысленно десяти- и двадцатикилометровые траектории от своих пушек к вражеским мостам и дзотам, которые через несколько
минут должны взлететь на воздух, или мысль его
чертила тысячекилометровую траекторию от Ржева
к далёкому Красноярску, где ждёт его трёхлетняя
дочка?..
Майор привстал. Широким жестом левой руки
откинул он в сторону полу зелёной плащ-палатки
и поглядел на часы. До начала канонады оставалась одна минута.
— Внимание! Натянуть шнуры!
Ровно пять. Блеснули обусловленным залпом
несколько миномётных батарей. Ещё звук выстрела не долетел до командира, как раздалась его
команда:
— Огонь!
49

Смерч огня осветил местность. А затем от грохота первого залпа затряслась земля. Гул, казалось, заполнил всё небо до самых звёзд.
— Зайцев, доложи, что видишь?—спросил
майор, не отрываясь от окуляров стереотрубы.
— Ориентир 3, Вправо 0-10. Новый дзот.
— Юденко, как цели? —спросил майор у командира дивизиона.
— Первая и третья батареи свои цели уничтожили!
— Отлично. Тогда возьми себе новый дзот.
— Товарищ майор,— доложил Зайцев,— из деревни Бельково уходят шесть танков.
— Юденко, почему, упускаешь танки? Догнать!
— Есть догнать танки!—Юденко уже приказывает одной батарее уничтожить дзот, другой —
перехватить на дороге танки.
Массированный налёт артиллерии был настолько
неожидан для немцев, что вызвал панику во всём
их укреплённом районе. В стереотрубе явственно
различимы немцы, выбегающие из блиндажей.
Сплошными вулканами взрывов заполнился горизонт.
Противник огрызается, но на его батареи обрушивается такой огонь, что они растерянно замолкают. Сигнал ракетой открывает атаку пехоты и
танков. Пехотинцы завязывают бой с остатками
автоматчиков на переднем крае, танки проносятся
в глубь вражеской обороны.
На наблюдательном пункте майора Жигарёва
идёт горячая работа — надо переносить огонь батарей, чтобы он был всё время впереди движу-

щейся пехоты, надо в то же время не отставать и
от бегущих немцев, опережать их, отрезать им
пути отхода, не допускать введения в бой вражеских резервов.
— Что ещё видишь, З а й ц е в ? — н е первый раз
спрашивает у разведчика командир.
— Вижу,— деревня Дешёвка занята нашей пехотой. Продвигаются дальше.
— Сам вижу. Ещё что?
— Наблюдательный пункт на высоте с вышкой
подавлен.
— Тоже вижу. Ещё что?
— Железнодорожный путь возле будки взорван.
— Да это же .по моей команде. Что ты мне докладываешь всё такое, на что/ мне уже смотреть
надоело,— раздражённо выкрикивает майор.
— Товарищ майор,— снова докладывает разведчик,— с запада появился немецкий бронепоезд.
—- Бронепоезд? Это хорошо. Покажи мне его.
Не отрываясь от стереотрубы, майор уже кричит со своей ёлки:
— Юденко!
— Слушаю, товарищ майор.
— Не видишь, кто на тебя едет?
— Открыл огонь, товарищ майор.
— По ком открыл?
-— По бронепоезду!..
Майор опять окликает умолкнувшего разведчика:
— Зайцев, уснул? Что мы там ещё имеем?
— Человек двести немцев имеем по дороге к нашему пункту.

— Как
немцев?—стремительно
уткнувшись
в трубу, говорит майор.— Что же ты молчал
раньше?
— Под конвоем, товарищ майор. Это пленные,— произносит смущённый Зайцев.
...Дивизионы самых дальнобойных или, как пехотинцы говорят, «длиннобойных» пушек ^ели
огонь по своим целям с помощью самолёта-корректировщика. Вот обрывки его сообщений, полученных по радио: «Цель № 17, север 4, восток 2...
Север 1... Верно. Беглый огонь. Переправа разрушена, не давайте восстановить».
«...Цель № 4 мост. Продолжайте огонь. Запад 1.
Верно. Продолжайте огонь. Дайте бетонобойный.
Верно.
Переходите
на
поражение.
Хорошо.
Испёкся. Иду на цель № 1».
Цель № 1 — аэродром противника. По нему Бел
огонь заместитель командира полка майор Черкасов. Он сразу же поджёг там, как сообщил корректировщик, два самолёта. Центр посадочной
площадки был превращен в такую яму, что первый же вернувшийся немецкий самолёт не решился сделать на нём посадку. Но самолёт, видимо, не имел больше горючего и вынужден был
садиться на поле рядом. В эфире пронеслись от
корректировщика только три слова: обозначение
координат и «самолёт». Черкасов быстро переносит огонь со старого аэродрома на «новый»,
и не успел экипаж покинуть своей машины, как
третий снаряд, угодивший прямо под машину,
разбил её вдребезги.
...Гремели выстрелы. Укреплённый район немец-

кого фронта был прорван. Наша пехота под прикрытием артиллерии продвинулась вперёд на пятнадцать километров.
Покидая командный пункт, майор Жигарёв, пряча в глазах улыбку, сказал разведчику Зайцеву:
— А ведь, действительно, неплохо разведали. Учись, учись — артиллеристом будешь!
КОНЕЦ

«БЕРТЫ»

Наши разведчики давно уже- заинтересовались"
этим весёлым местом. Они пробирались на много
километров в глубь от линии фронта к бывшему
дому отдыха, где теперь расположился притон
для фашистского офицерья. В живописный уголок,
неподалеку от озера Селигер, прибывали во фронтовой
«дом свиданий» офицеры,
получившие
кратковременный отпуск. Время от времени менялся и персонал дома — пара сотен проституток,
привезённых из самой Германии и других стран
Европы. Вырвавшись на несколько дней с передовых, офицеры предавались самому бесшабашному разгулу. Беспрерывно длились оргии. Далеко
вокруг разносились пьяные голоса, топот ног.
Часто вспыхивали скандалы.
В последнее время разведчик-артиллерист Зайцев, знавший немного немецкий язык, особенно
часто повадившийся в «гости» к отдыхающим
офицерам, заметил одну особенность в подслушиваемых разговорах.
— Послушаешь
фрицев,—- рассказывал
Зайцев, — и нет-нет, а скажут про какую-то Берту.
В первый раз думал, что так зовут девицу. Но

потом уже больно много «Берт» собралось здесь.
Не знал я, что и думать: или всех немок здешних Бертами зовут, или одна какая-то Берта обслуживает всех.
И, докладывая командиру полка майору Жигарёву результаты разведки, Зайце® неизменно говорил:
— Опять, товарищ майор, Берта...
Когда же майор задумчиво улыбался, он добавлял, осмелев:
— Может, это какая-нибудь немецкая знаменитость в ихней профессии.
Майор обычно отмалчивался. Он оживился
только, когда
Зайцев принёс из очередного
«рейса» офицерские документы.
Майор вызвал к себе командира разведывательного дивизиона капитана Николаева.
— В доме отдыха и вокруг него появилось
много артиллерийских офицеров. Установлено по
документам. Налицо какие-то новые части. Визуальную и звуковую разведку нацельте в этот
район и три раза в день докладывайте мне.
Дело оборачивалось серьёзно. По всем признакам немцы готовились на этом участке фронта
перейти в наступление. Но они не торопились,
стягивая пока что одну тяжёлую дальнобойную
артиллерию.
— Мы их опередим в этом. Ваши люди пусть
работают интенсивней,— сказал на прощанье майор
капитану Николаеву.— А в дом отдыха к этим
Бертам надо воздушного ухажёра подослать,—•
54 шутливо добавил он, обращаясь к комиссару.

— Есть смысл — согласился комиссар.— Давно
бы пора.
— Не хотел спугивать — это, во-первых, и, вовторых, пока ещё не смогу достать до них.
Майор вызвал по телефону лётчика Васильева,
замещавшего в эти дни командира корректировочного отряда.
Через некоторое время Васильев вместе со штурманом и лётчиком-наблюдателем сидели в блиндаже командира полка.
— Начиная с завтрашнего
дня,— пробасил
Жигарёв,— поближе крутитесь в районе озера,
привезите снимки. Попытайтесь уточнить, когда
отдыхают, когда гуляют, где гуляют... Подготовим данные для стрельбы, попробуем наведаться
к ним в гости. Ясно?
— Предельно ясно,— окончательно поняв задачу, заявил Васильев.
В последующие дни майор стал получать от
командира разведывательного дивизиона Николаева и командира отряда корректировщиков Васильева все интересующие его данные относительно цели. Сам он, в свою очередь, по ночам
подтягивал всё ближе к линии фронта два дивизиона дальнобойных пушек. Это было проделано
успешно. Батареи создали основные и запасные
огневые позиции. Подготовительных работ не заметил ни один немецкий наблюдатель.
Утро было ясное, с еле заметной дымкой. В десятом часу солнце уже начало припекать. В жидком кустарнике притаились передовые наблюда- 55

тели-артиллеристы
Жигарёва. Они
прильнули
к стереотрубам.
Сегодня воскресенье, и в районе «дома свиданий» отмечено необыкновенное оживление. Немцы
стекались отовсюду на луг, лежащий вдоль леса.
Разведчики без труда разглядели, что мужчины
были в пижамах, женщины — в шёлковых цветных
халатах, в ярких лёгких платьях. Собралось свыше
двухсот человек. На опушке леса разместился духовой оркестр. Начался офицерский бал на лоне
природы.
Майор Жигарёв на своём командном пункте получал короткие радиограммы. Последняя гласила:
«Скопище немцев увеличивается. Играет оркестр».
— Вот нас-то там и нехватает! — воскликнул
Жигарёв.— Сейчас накроем своим оркестром всё
фашистское отродье — и офицеров, и их Берт. ,
В батареи поданы команды по уже известному
рубежу. И в тот момент, когда на лугу был объявлен перерыв и около оркестра начались пляски,
Жигарёв так и крикнул в трубку: «По фашистскому отродью. Беглый огонь!»
Раздался первый страшный залп дальнобойных
пушек. Пять минут длился потом перекатывающийся грохот орудийных выстрелов. 150 тяжёлых
снарядов легли на небольшую площадь. И когда
всё стихло, место офицерского пикника было черно
и окутано дымом. Многое там было уничтожено.
Об этом свидетельствовал сделанный в тот же
день аэрофотоснимок.
У немцев, разумеется, поднялась страшная су56 матоха. Уже через несколько минут после нашего
j

залпа они открыли жиденький огонь своей лёгкой
артиллерии, что не причинило нашим боевым по-рядкам ни малейшего ущерба.
— Ну, с Бертами покончено,— сказал разведчик Зайцев.
Н о на самом деле это было только начало.
Артиллерийский огонь врага всё усиливался. На
третью ночь блиндаж командного пункта потрясло вдруг необычайно сильным взрывом, По-хоже было на авиабомбу. Выбежали посмотреть,
но самолётов не слышно было. Мелкие снаряды
продолжали рваться вокруг, изредка повторялся
сильный разрыв.
— Ага, заговорила, голубушка,— пробормотал
майор Жигарёв,— Ну, говори, говори, выскажись
перед смертью, госпожа Берта.
Он вызвал к телефону капитана Николаева:
— Т ы слышал что-нибудь, где твоя звукоразведка?
— Расшифровываем ленту. Пока известны разрывы и направление полёта разрядов. Звуки выстрела пока не засекли.
И з дивизиона майору вскоре донесли, что по нас
ведет методический огонь из глубины немецкой
обороны крупная пушка. Судя по осколкам, калибр её —- триста с лишним миллиметров, дальность огня — тридцать-сорок километров.
Тяжёлое немецкое орудие вело огонь всю ночь.
И всю ночь Жигарёв ругал разведчиков: почему
они не знают точно, где стоит это орудие. Три
дня Жигарёв разыскивал его всеми способами и
средствами. Он разогнал для этой же цели весь 57

корректировочный отряд. Лётчика Васильева, которого он вообще-то любил за отличную работу,
на этот раз выругал прямо по эфиру, а потом добавил ещё по телефону:
— Какой мне от вас толк? Что вы мне сделали?
— А вот помогли с курортом, с Бертами,—і
робко оправдывался Васильев.
— Да на кой мне чорт твои Берты. Разве я
тебя посылал только к ним? А про офицеров артиллерийских забыл, помнишь — я говорил?
— Верно, говорили, но ведь я не мог их рассмотреть!
— Да ты и Берт не рассмотрел. Самую-то главную Берту упустил.
— Какую, товарищ майор?
— А ту, что плюёт на нас сейчас каждую ночь
по полсотне снарядов. Немецкую тяжёлую пушку.
Сделав небольшую паузу, Жигарёв более спокойно, но резко добавил:
— Чтобы завтра Берта была найдена!
— Есть найти Берту!
Весь день рыскали корректировщики по району
предполагаемого местонахождения пушки. Не раз
подвергались они опасности быть сбитыми немецкими истребителями или зенитным огнём, но поиски не прекращались. Совместно с разведчикамизвуковиками лётчику Васильеву удалось, наконец,
под вечер обнаружить проклятую «Берту». Обрадованный, он радировал об этом немедленно,
майору.
58
— Проверь получше, — приказал майор. .

Через несколько минут корректировщик снова
докладывал:
—- Всё проверено, учтено, это «Берта». Передаю координаты.
Майор заторопился с подготовкой огня. В пылу
работы он не переставал приговаривать:
— Вот это молодец. Я всегда ценил в нём эту
хватку.
Весь полк расстреливал на предельно дальней
дистанции «Берту». Лётчики корректировали массированный огонь артиллерии. Наконец, Васильев
передал с воздуха последнюю команду: «Прекратить огонь. Прислуга и пушка уничтожены. Результат фиксировал снимком». Тяжёлая пушка,
привезённая на пятнадцати
железнодорожных
платформах в район Ржева и установленная на
специальной бетонной площадке, к которой была
подведена узкоколейка, перестала существовать...
Госпожа «Берта» скончалась.
НА

САМОЛЕТЕ-КОРРЕКТИРОВЩИКЕ

Итак, госпожа Берта перестала существовать.
Её кончина была триумфом лётчика-корректировщика Васильева. Он хорошо .«поухаживал» за
этой «стальной дамой».
С тех пор майор Жигарёв, обычно скупой на похвалы, удовлетворённо говорил о Васильеве:
— Каков кавалер, а? Смертельный!
Я увидел этого «кавалера» в группе лётчиков и
артиллеристов-корректировщиков на высоком резном крылечке стандартного домика в совхозе.
У них был час редкого на фронте досуга. 59

Протяжно вздыхала, гитара в руках белокурого
лётчика. Под аккомпанемент струн он с притворной томностью напевал пародийный самодельный
романс:
Ах, друзья, прошу вас, поверьте,
Н е могу позабыть я о «Берте»...

Трудно было поверить, что этот вот хрупкий и
скромный, со спадающей на висок непокорной
прядью волос лётчик и есть Васильев — гроза
всей немецкой артиллерии на нашем участке
фронта. Он носится над. вражескими огневыми позициями на своём самолёте-корректировщике, разыскивает новые цели, направляет на них- дальнобойный огонь. Этот «смертельный кавалер» умышленно врывается в самую опасную воздушную
зону и вызывает на себя огонь вражеских зениток, чтобы сфотографировать их.
Лётчики и артиллеристы корректировочного отряда, подчинённого майору Жигарёву,— смелые и
храбрые люди. «Не выполнить задания,— лучше
совсем домой не возвращаться». Таков внутренний суровый закон в отряде корректировщиков.
...Сегодня командир отряда Кудряшёв получил
от Жигарёва задание сфотографировать один из
участков вражеской обороны, где зарылось в
землю несколько миномётных и артиллерийских
батарей.
Приказание выполнить задачу получил Васильев.
Артиллеристом-корректировщиком полетит лейтенант Теса. Место штурмана буду занимать я.
На аэродроме старший техник Курбанов, техник

Пуляев и моторист Ольха уже опробовали самолёт.
— Машина готова! — доложил Курбанов командиру экипажа Васильеву.
Надеваем парашюты, шлемофоны и ларингофоны — прибор для внутренних переговоров во
время полёта.
Лётчик Васильев совсем преобразился. Недавний гитарист, с отстёгнутыми форменными ремнями и с непослушной шевелюрой, стоял сейчас
строгий, подтянутый, в синем комбинезоне и лётном шлеме, вобравшем в себя копну его волос.
— В машину! —- приказал он мне с Теса.
З а н я в свое место, я сразу обратил внимание на
свежие царапины и пробоины в доске приборов.
-—- Давно?—-спрашиваю у Теса.
— Десять дней назад. Н а этом месте убило
штурмана Тюльпанова.
Мне уже известен этот случай. Это был и день
радости и день скорби для отряда, радости потому, что нашими войсками была форсирована
Волга. А прикрывал переправу в это время майор
Жигарёв с помощью самолёта-корректировщика.
Тогда были целиком уничтожены четыре немецкие
наземные батареи и одна зенитная.
Но на самолёт напали два «мессершмитта».
Корректировщик яростно отстреливался, маневрировал, но снаряд авиапушки противника угодил
всё же в кабину штурмана. На наблюдательном
пункте Жигарёва мы получили тогда лаконичное
радиодонесение: «Боевое задание выполнено. В 61

экипаже потери — убит штурман Тюльпанов. Иду
на свой аэродром. Васильев».
...Самолёт помчался по большой, цветистой, как
ковёр, луговине, и через несколько секунд мы уже
плыли в необозримом воздушном море.
Надо до конца освоить свою кабину. Штурманские пулемёты?! Обращению с ними меня успели
познакомить ещё на аэродроме. Пулемёты — это
прежде всего. З а них держался своими руками
штурман Тюльпанов. И з них он в последний раз
отстреливался от врага и одновременно корректировкой обрушивал тонны снарядов на его позиции.
Н а этом боевом посту и погиб замечательный артиллерйст-авиатор.
Всё, что есть в кабине примечательного, легко
объединяется одним словом — лаборатория. В ней
множество различных приборов и агрегатов.
Внизу, за бортом машины, видны, как бы игрушечные, деревеньки, квадратики полей, верёвочки
дорог. Н о вот слева мелькнула серебряная лента.
Начало её было где-то под самолётом, а конец далёко на горизонте, откуда только что взошло
солнце. Это Волга. Прекрасный, чёткий ориентир
среди лесов, полей, болот, сливающихся в одну зелёную массу.
Слежу вверх по Волге — там Ржев. До него
всего несколько минут лёта. Вот уже "видны и его
окраины, громадное поле аэродрома, занятое нашими войсками, дымящийся военный городок,
в котором идут сейчас ожесточённые схватки. Жители, бежавшие из Ржева, рассказывали мне, что
62 немецкие бароны заняли в районе аэропорта

прекрасные особняки. Вот они-то и пылают сейчас
особенно ярко. Самый город затянут густой пеленой грязного дыма.
Васильев смело ведёт машину прямо на цель.
Она в стороне от города. Ожидая зенитного обстрела, лётчик применяет в всздухе противозенитные маневры. Пока всё идёт благополучно. В небе
спокойно. Корректировщик Теса погружён в свою
сложную работу. Жигарёв наверняка останется доволен фотоснимками.
Теса беспрерывно разговаривает с землёй, с
жигарёвским радистом-отличником Шульгой.
— Я сокол, я сокол, — выкрикивает Теса. —
Волга, принимай координаты, Волга, принимай
координаты.
Стальной сокол шлёт координаты целей артиллеристам на Волге. До чего замечательные у них
сегодня позывные!
Теса передаёт всё новые и новые данные. Жигарёв отвечает на них огнём.
— Север 4, восток 1,— всматриваясь в разрывы, сообщает Волге корректировщик.
— Север 1.
— Ю г 1.
— Верно. Беглый огонь!
Взрывы на земле участились. Самолёт делает
два круга над целью, и на Волгу летит новый
радиосигнал:
— Прекратить огонь. Батарея противника уничтожена!
— З а Тюльпанова! — слышу я гневный голос
Тесы в наушниках.— Пускай помнят, гады!..
63

Выполнив задание, самолёт взял курс на аэродром. У Васильева привычка: проходить домой
бреющим полетом над одним из жигарёвских дивизионов. Спикировав с большой высоты на район огневых позиций, он скользнул над батарейцами, радостно им улыбаясь и чуть ли не пожимая поднятые к нему с благодарностью сотни рук.
«Смертельный кавалер» возвратился на землю.
С воздуха он сегодня успешно поухаживал за несколькими «Бертами», пусть не такими большими,
как недавняя, и спустя полчаса с резного крылечка маленького домика снова донесся его голос:
А х , друзья, прошу вас, поверьте,
Н е могу позабыть я о «Берте»...
ИСТОРИЯ ОДНОГО

ОРУДИЯ

Слушайте, друзья, вот кончится война, тогда
отдайте мне эту пушку. Я отвезу её на Кавказ, в
свою школу, а?!..
Это сказал Шалва Бибилашвили — командир
орудия, бывший учитель грузинской школы. Он
среднего роста, с плотной атлетической фигурой.
Типичное лицо южанина, кремовый цвет которого
с успехом сохранился и среди калининских болот.
Это лицо было сейчас улыбающимся, с морщинками озабоченности поперёк лба. Сидя на болотной кочке, промокший от дождя, он любовно смотрел на свою пушку и говорил товарищам-артиллеристам:
— А жалко, не дадут мне её, наверно... Какое
было бы классное пособие для уроков по истории
64 войны...

1

И действительно, именно этому орудию — первому орудию четвёртой батареи полка Жирарёва —
обеспечено после войны почётное место даже не в
классе у Бибилашвили, а на какой-то большой
всесоюзной выставке оружия.
Орудие в полку стреляет точнее всех, интенсивнее всех и сделалось таким благодаря кипучей
энергии и уменью расчёта. В синей книжечке Бибилашвили ведёт боевую историю своей пушки,
аккуратно записывая и пройденный ею путь, и
количество сделанных выстрелов, и одержанные
победы.
В руки расчёта пушка впервые попала в прошлом году. С тех пор бессменный командир её —Бибилашвили. С первых же дней войны пушка
выехала на фронт и в июле стреляла в немцев под
Смоленском. С тех пор она успела побывать в окружении, благополучно вышла оттуда, затем участвовала в разгроме немцев под Москвой, в освобождении города Калинина и вот уже бьёт по
врагу здесь, в боях под Ржевом.
Командует батареей 25-летний капитан, украинец, по фамилии Дубина. Он души не чает в своём
первом орудии и его командире Шалве Бибилашвили.
— Эка пушечка — чудо природы! А что самое
главное в ней, знаете? Это голова её командира!..
Каждый день мы встречаемся на наблюдательном пункте с Дубиной.
— По блиндажу противника! — громко и раздельно чеканит слова молодой капитан.
И команда, в те же секунды схваченная телефо- 85

нистом прямо с губ командира, в той же интонации летит на огневую позицию,
— Гранатой! — продолжает Дубина.
— Гранатой!— почти одновременно повторяет
телефонист.
И так полная команда, до завершающей —
«огонь!»
— Выстрел! — сообщает телефонист то, что передано с огневой позиции.
Собственно, выстрела командир и не ждёт, звук
придёт по воздуху через несколько секунд — батарея в четырёх километрах позади. Н о вот на
цели сейчас сосредоточены и слух и зрение напряжённого каждым нервом командира. Надо
оценить в делениях угломера, насколько отклонился
снаряд от цели. Пока ещё в глазах висит столб
дыма, надо понять — перелёт или недолёт. Взрыв
заслонил собою цель — недолёт, значит надо прибавить прицел, поднять пушку немного вверх.
...Шёл дождь. Дубина продолжал оживлённо
командовать и распоряжаться на своём наблюдательном пункте, время от времени чуть повышая
голос то на разведчиков, то на топографов или
связистов — значит, кто-то работал недостаточно
расторопно. Дубина со своего мостика, укреплённого на дереве, властно дирижировал огнём тяжёлой батареи.
Жёсткое время, установленное командующим для
подготовки данных при открытии планового или
непланового огня, батарея сократила почти напо66 ловину.

'— Батарея готова! — обычно первым раздаётся
в трубке командира дивизиона доклад Дубины.
...К вечеру на наблюдательный пункт капитана
приехал сам командир полка Жигарёв. Он сказал
капитану:
— Эта четвёрка порядочно надоела и нам и
нашим соседям. Вы понимаете, о ком я говорю?
— О четырехорудийной немецкой батарее.
— Правильно! Мы потратили на неё уже не
один десяток снарядов, а она пока жива и невредима и продолжает действовать...
\
— Но ведь, товарищ майор, ваши звуковики и
мы каждую ночь её засекаем и только по этим
-данным открываем огонь.
— Плохие данные! Аналитика первоклассников,
а не взрослых артиллеристов,— сердито возразил
майор.— Не считайте их дураками. Пока что они
с успехом обманывают всех нас вместе со звуковиками. Целую ночь они демонстративно бьют одним орудием, и мы его с радостью засекаем. А в
это время три остальных орудия уже становятся
к утру на новую огневукѵ позицию, к ним же переезжает четвёртое. Нам только и остаётся, что
лупить по пустому, но зато «засечённому» месту...
Короче говоря, сегодня в ночь подойди как можно
ближе к немцам. Завтра с утра, как только четвёрка начнет свой огонь, пристреляй её так быстро, как ты умеешь,— поручи это
Бибилашвили,— а мы уж пристукнем Сё по твоим данным
сразу всем полком.
.— Задача ясна. Приступаю к выполнению,—

после нескольких дополнительных вопросов заявил
капитан Дубина.
Происходит маленький совет с ближайшими помощниками — лейтенантами Хлеменчуком и Печорским, вызван и Бибилашвили.
...В небе ещё темно, но это уже предрассветное
утро. На огневой позиции батареи капитана Дубины всё готово к выполнению боевой задачи.
Старший на батарее лейтенант Федоренко уже
который раз обходит орудия, сам заглядывая в
панорамы.
— Хорошо ли вгідите деления?—спрашивает
он отдельно наводчиков Сметанина, Давиденко,
Шматко.
— Отлично! — слышался ответ.
Расчёт первого орудия Бибилашвилц — Сметанин, Лоцан, Петухов, Кривцов, Чикунов, Теплов,
Плетнёв — вёл себя степенно, но очень настороженно. В одну секунду люди были готовы сорваться с ящиков из-под снарядов и очутиться на
своих местах. Шалва Бибилашвили переходил от
одного бойца к другому и говорил возбуждённо:
— Сегодня у нас именины, смотрите, чтобы
ѵ
угощение было на совесть — согласно законам восточного гостеприимства. Первый снаряд — имени
проспекта Шота Руставели в Тбилиси... Знаете
такой?
Бойцы довольно смеялись.
...Где-то далеко в стороне противника глухо рявкнула тяжёлая батарея.
— К орудиям!—раздалась, наконец, долгс68 жданная команда. И все бросились к орудиям,

сливаясь с ними в одну сплошную грозную массу,
— По батарее противника!..
— ...Стрелять первому!..
Наводчик первого — Сметании — мгновенно натянул шнур. Короткая пауза, а за ней резкая
команда — «огонь!»
Выстрел сотрясает всё вокруг — самый ранний
орудийный выстрел в районе наших позиций. Замковый Лоцан ловко вырвал из открытого им ствола
горячую стреляную
гильзу. Гильза, ударившись о лафет, покатилась по мокрой траве, шипя
и окутываясь облаком пара. А до чего ловок заряжающий Петухов! Настоящий атлет. Одним
движением он схватил очередной тяжёлый снаряд
и в ожидании команды легко переворачивал его в
руках, как котёнка.
Бибилашвили уже принимает и командует поправки. Бойцы работают сноровисто, и трудно
угнаться, проследить за их движениями даже намётанному глазу. Непонятно, когда это успел навести орудие Сметанин, уже воткнул очередной
«огурчик» в утробу пушки Петухов, и только лязг
закрытого затвора известил о том, что всё готово.
— Первое готово! — восклицает командир орудия.
— Огонь!
Второй выстрел. З а ним третий, четвёртый, пятый. Но вот уже Федоренко выкрикивает, повернувшись лицом к фронту пушек:
— Батарею, залпом, огонь!
Гри тяжёлых ствола рявкнули в один голос.
После третьего залпа телефонист на батарее как 69

услышал, так дословно и с особым напряжением
повторил: «Передать боевым расчётам: все орудия
бьют хорошо. Особая благодарность Бибилашвили.
Продолжаем огонь!» Это были слова капитана
Дубины, переданные им с наблюдательного пункта.
Следующие залпы батареи сливались уже с общей канонадой, открытой всеми орудиями полка.
Это длилось всего три-четыре минуты.
—- Стой, записать установки! — раздалась последняя команда.
Часом позже мы узнали точно: четырехорудийная батарея противника была уничтожена.
— Была батарея, нет батареи,— сказал сияющий Шалва Бибилашвили.

СОДЕРЖАНИЕ
Стр.

Й.
Ц.
К.
М.
И.
К.
Л.
А.

Попов. У станции Хлебникове
Солодарь.
Орудийный расчет сержанта Алексеева
Миронов. Севастопольцы
Котов, В. Лясковский.
Атаманов курган . . . . . .
Осипов. Глаза б а т а р е и
Симонов. Единоборство
Кудреватых. Утро под Сталинградом
Поляков. Под Ржевом

Редактор
Г-110118

3
10
16
20
25
32
40
46

Рамм Е- Р.

Подписано к печати 6.2.43 г.
У ч . - а в т . д. 2,45

Объем 2'/. п. л.
З а к а я 1046

Н а б р а н о в 1-й типографии Управления Воениздата Н К О
имени С . К. Тимошенко
Отпечатано в типографии „Красный Пролетарий" треста „ П о л и г р а ф к н в г а "

Цена 30 жоп.

К

*І I I Т

А Т К

Л

И

M

Издательство
просит присылать
па зт.у книгу по адресу:
Москва, Орликов пер., 3,
Воениздат

і

ft

3

л m (Vi

A r lb7: Л

отзывы