ИНСТИТУТ МИРОВОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ИМЕНИ А.М. ГОРЬКОГО РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК
ВСЕВОЛОД ИВАНОВ
«БРОНЕПОЕЗД 14-69»: КОНТЕКСТЫ ЭПОХИ
Москва ИМЛИ РАН 2018


ББК 83.3(2Рос-Рус)
Издание осуществлено при финансовой поддержке РФФИ, проект № 17-84-0 Ю02-ОГН «Классическое произведение о Гражданской войне — “Бронепоезд 14-69” Всеволода Иванова: исторический и литературный контексты».
Не подлежит продаже
Ответственный редактор — Н.В. Корниенко Составитель — Е.А. Папкова
Рецензенты: к.ф.н. Г.Н. Воронцова к.ф.н. О.В. Быстрова
На обложке использована иллюстрация из издания повести «Бронепоезд 14-69» Всеволода Иванова 1938 г.
Всеволод Иванов. «Бронепоезд 14-69»: Контексты эпохи. — М.: ИМЛИ РАН, 2018. — 736 с., с илл.
В настоящем издании представлены классическое произведение русской литературы о Гражданской войне «Бронепоезд 14-69» Всеволода Иванова, выполненное в жанрах повести (1921), пьесы (1927) и литературного сценария (1963), которые печатались в основном в искаженном цензурной правкой виде, а также неизвестные ранее военные очерки и политические статьи Иванова 1919 года. Публикуемые тексты сопровождены реальным комментарием и аналитическими статьями, в которых на основе новых исторических документов, сибирской периодики, поэзии Белого Омска, воспоминаний, писем и других материалов рассказывается о Гражданской войне в крупнейшем регионе России— Сибири. Большая часть материалов печатается впервые.
Издание снабжено редкими фотографиями.
ISBN 978-5-9208-0573-7
©ИМЛИРАН, 2018 © Коллектив авторов, 2018


ОТ РЕДАКЦИИ
На протяжении практически всего XX века «Бронепоезд 14-69» Всеволода Иванова шел «под революционным флагом», а искаженные цензурной, редакторской, режиссерской правкой тексты его представляли Гражданскую войну в Сибири односторонне, только с точки зрения победившей, «красной», стороны. Столь же односторонне виделся ранний сибирский период жизни его автора — писателя Всеволода Иванова: «участие в коммунистических заговорах» (автобиография 1922 г.), служба в Красной армии (так представлял его В.И. Ленину в 1922 г. А.К. Воронский), партизанщина. Настоящее издание, в котором печатаются первые редакции повести, пьесы и литературного сценария знаменитого «Бронепоезда» и сделана попытка воссоздать подлинную сибирскую биографию Иванова, расскажет о нем по-другому.
Выявленные лишь в последние несколько лет вехи биографии молодого Иванова 1917— начала 1921 гг., нашедшие отражение в «Бронепоезде 14-69», разнородны. Член партий эсеров, социал-демократов, меньшевиков-интернационалистов. Служба в Красной гвардии. Литературно-художественный кружок «Единая Россия». Сотрудничество в газетах «Земля и труд», «Вперед!», «Сибирский казак». «Белый» фронт. Встречи и общение с представителями различных социальных слоев (мужиками- солдатами, казаками, интеллигенцией), партий и политических направлений— от участников большевистского подполья до областников и убежденных сторонников «белой идеи». На протяжении ряда лет Иванов не просто являлся свидетелем и участником Гражданской войны, но видел «правду» и заблуждения разных противостоящих друг другу сил и постарался передать их в «Бронепоезде 14-69». Это делает его уникальным произведением литературы XX в., где противоборствующие силы художественно представлены практически с равной степенью глубины и полноты.
Изучение социальных катаклизмов 1917-1920-х гг. в России, в том числе и в Сибири, началось противостоящими сторонами еще в ходе Гражданской войны (см.: Турунов А.Н., Вегман В.Д. Революция и гражданская война в Сибири: Указатель книг и журнальных статей. Новосибирск, 1928; Arans D. How we lost the civil war: Bibliography of Russian emerge memoirs 1917-1922. Newtonwille, 1988). В эмиграции появились исследовательские центры, в 1920-е гг. и позднее занимавшиеся сбором и публикацией документов, воспоминаний и исследований по истории Гражданской войны в Сибири (сборники «Вольная Сибирь», «Сибирский архив»; Прага). Однако после конца 1920-х гг. эмигрантская литература стала практически недоступной, да и нежелательной для советских историков. В СССР события Гражданской войны вплоть до конца 1980-х гг. изучались прежде всего в ключе интересов победившей стороны, хотя, безусловно, были серьезные комплексные исследования, не потерявшие своей научной ценности и в настоящее время (см., напр.: Победа Великого Октября в Сибири / под ред. И.М. Разгона. Ч. 1,2. Томск, 1987 и др.). Начиная с 1990-х гг. историографическая ситуация изменилась: резко сократилось количество публикаций, посвященных деятельности большевистской партии в описываемый период, напротив, изучение антисоветских сил, понемногу начатое в 1960-е гг., было активно продолжено. Предметом научного внимания все более становились и продолжают являться «белые силы» (см., напр., материалы трех конференций 1995-1999 гг. в Кемерово и
3


изданный там же указатель: Литература последних лет по истории белой Сибири: библиографический указатель. Кемерово, 1999). Отметим также усиление внимания к персоналиям «белого движения» (работы, посвященные жизни и деятельности генералов А.А. Деникина, П.Я. Врангеля, Л.Г. Корнилова, адмирала А.В. Колчака и др.), а также к деятельности антибольшевистских партий: кадетов, эсеров, областников, анархистов (работы М.В. Шиловского, В.И. Шишкина, А.А. Штырбула и др.), отдельных социальных сил (напр., Сибирского казачьего войска; исследования В.А. Шул- дякова). На протяжении конца XX - начала XXI вв. были опубликованы многочисленные документы и мемуары, посвященные событиям Гражданской войны, которые представили ее по преимуществу со стороны побежденных, т.е. сил, противостоявших Советской власти.
На современном этапе, в сравнении с 1990 - началом 2000-х гг., количество научных исследований по проблеме истории Гражданской войны в России, и конкретно — в Сибири, в целом несколько уменьшилось. Приоритетным по-прежнему остается изучение проигравшей («белой») стороны (см.: Лосунов А.М. Омский адрес Верховного Правителя. Омск, 2011; История Белой Сибири / под ред. Е.С. Гениной. Кемерово, 2011; Ципкин Ю.Н. Гражданская война на Дальнем Востоке России: формирование антибольшевистских режимов и их крушение (1917-1922 гг.). Хабаровск, 2012; Гольцев В.А. Сибирская Вандея / судьба атамана Анненкова. М., 2014; монографии Бандурки В.Б., Марковчин В.В., Раковой А.П., Бучко Н.П., Звягина С.П., сборники документов под ред. Шишкина В.И.), хотя появляются и работы противоположной направленности (см.: Семыкин В.А. Основные направления деятельности политических органов и партийных организаций РКП(б) действующей армии в период фронтовой Гражданской войны в России. [1918-1920]. Самара, 2015), а также носящие комплексный характер (Гражданская война и иностранная интервенция на российском Дальнем Востоке: уроки истории. Программа и тезисы докладов Второй международной научной конференции, посвященной 90-летию окончания Гражданской войны и иностранной интервенции / под ред. С.М. Дударенок. Владивосток, 2012). К 100-летию такого масштабного трагического события, как Гражданская война в России, очевидно, назрела необходимость отойти от односторонних политических пристрастий и установок.
В подготовке книги «Всеволод Иванов “Бронепоезд 14-69”: Контексты эпохи» участвовали историки, филологи и краеведы из Москвы и двух городов Сибири, с которыми связан сибирский период биографии писателя, — Омска и Новосибирска. Изучались документальные материалы в фондах ГАРФ, РГАЛИ, НИОР РГБ, Государственного исторического архива Омской области, Центра изучения истории Гражданской войны (Омск), Государственного архива Новосибирской области, Городского центра истории Новосибирской книги, семейного архива Вс. Иванова; в РГБ, РНБ, Омской государственной областной научной библиотеке имени А.С. Пушкина обследовалась региональная периодика.
Результатом проведенной работы стало настоящее издание. Первый раздел книги составили подготовленные к печати тексты «Бронепоезда 14-69», не искаженные цензурной, редакторской, режиссерской и вынужденной авторской правкой, — тексты разных жанров, написанные в разное время. Это повесть, впервые опубликованная в 1922 г. и ставшая одним из первых произведений русской литературы о Гражданской войне, получившая признание и у советских критиков, и, что немаловажно, у критиков русской эмиграции, среди которых были и участники этой войны на стороне «белых». Текст повести послужил основой для пьесы, в которой нашло отражение понимание Гражданской войны, как оно сложилось у Иванова в год 10-летия рево¬
4


люции. Написанная в 1927 г. пьеса «Бронепоезд 14-69» в своей первой редакции никогда не ставилась на сцене и печаталась только один раз— в 1931 г. Наконец, третий текст— сценарий «Бронепоезд 14-69» для неснятого фильма,— совершенно неизвестный зрителям и хранящийся в РГАЛИ в фонде киностудии «Мосфильм», писался Ивановым в последние месяцы его жизни и стал своего рода художественным завещанием писателя. Иванов широко ввел в сценарий автобиографические моменты: сотрудничество во фронтовой газете, стихи известного ему по Омску 1919 г. поэта Г. Маслова и др. — и укрупнил исторические проблемы, звучавшие в повести и пьесе приглушенно, в частности включил свои размышления о роли иностранных государств— «союзников» Белого движения в Гражданской войне, роли и вине интеллигенции в событиях 1917-1920 гг., религиозном факторе в ходе войны (создание «Дружин Святого Креста»).
Второй раздел издания «Из литературного наследия Всеволода Иванова 1919— 1925 гг.» включает три группы текстов: очерки Иванова 1919 г., среди которых центральное место занимают «Очерки фронта. У черты»: их молодой писатель, находившийся в поезде фронтовой газеты «Вперед» в действующей армии, посылал в народную газету «Сибирский казак». Подраздел «Корреспонденции» составили неизвестные ранее тексты, напечатанные Ивановым в газете «Вперед» летом и осенью 1919 г. (номера хранятся в ГАРФ). Это стихотворение в прозе «Петропавловск» и три статьи, посвященные политическим вопросам, в частности попыткам демократизировать режим Российского Правительства А.В. Колчака и роли «союзников» в Гражданской войне. Завершает раздел группа текстов под общим заглавием «Фрагменты повести “Фарфоровая избушка”». Утраченная на сегодняшний момент повесть была создана Ивановым в 1920 г. в Сибири и, как полагает исследователь М.В. Минокин, который впервые поставил вопрос о «предыстории» «Бронепоезда», также рассматривала события Гражданской войны в Омске. Часть публикуемых материалов хранится в ГИАОО и в научный оборот вводится впервые.
Рассматривая события Гражданской войны в Сибири сквозь призму одной писательской биографии, подготовители книги стремились с максимально возможной на сегодняшний день полнотой рассказать о жизни Вс. Иванова периода 1917-1921 гг. На это нацелен третий раздел подготовленного издания. Здесь печатаются биографические документы: анкета Иванова 1920 г., автобиографии, дневниковые записи, письма, воспоминания самого Иванова, а также воспоминания о нем сибирских писателей и политических деятелей. Большая часть материалов раздела также печатается впервые. Представляя по-разному главные моменты сибирской биографии Иванова: членство в партиях, участие в обороне Омска во время мятежа Чехословацкого корпуса летом 1918 г., сотрудничество в газете «Вперед», поддерживающей правительство А.В. Колчака, эвакуацию и отъезд на восток в ноябре 1919 г., — все эти материалы, поставленные рядом и подкрепленные реальным комментарием, образуют достаточно объемную картину жизни Омска советского, Омска как столицы Автономной Сибири и как столицы «белой» России в течение 1917-1921 гг.
В отдельный раздел «Приложения» вошли аналитические статьи, каждая из которых раскрывает определенный аспект создания и бытования в истории литературы «Бронепоезда 14-69» Вс. Иванова.
Завершает издание «Хроника основных политических событий и фактов биографии Вс. Иванова 1917-1921 гг.».
Все вошедшие в издание тексты печатаются по современной орфографии и пунктуации, с сохранением особенностей словоупотребления автора, в том числе своеобразия речи жителей народов Сибири. Диалектные слова разъясняются в примечаниях.
5


Составители книги выражают глубокую благодарность директору РГАЛИ Т.М. Горяевой, директору ГАРФ Л. А. Роговой, заведующей РО ИР ЛИ (Пушкинского Дома) Т.С. Царьковой, заведующей ОР ИМЛИ Д.С. Московской, директору ГИАОО Л.А. Чекалиной, директору ГАНО В.М. Широкову, руководителю Центра изучения истории Гражданской войны (Омск) Г.Ю. Бородиной, заведующей Центром истории Новосибирской книги НИ. Левченко и сотрудникам этих организации, сотруднику Томского государственного университета Е.А. Макаровой и сотрудникам Научной библиотеки ТГУ, а также наследникам Вс. Иванова за помощь в работе над изданием и предоставленные бесценные материалы.
Отдельная признательность — В.В. Нехотину (Москва), прочитавшему книгу в рукописи и высказавшему ценные соображения и рекомендации.


I. 	«Странна твоя дорога, бронепоезд 14-69...»
Вступительная статья, подготовка текстов Е.А. Папковой, комментарии Ю.П. Зародовой, И.Е. Лощилова, Е.А. Папковой,
А.А. Штырбула
«Для людей моего поколения он остался водителем “Бронепоезда”»1, — писал о Всеволоде Иванове французский писатель Л. Арагон. Думается, что для себя Иванов на протяжении своей биографии во многом был если не водителем, то пассажиром того фронтового поезда Гражданской войны, путь которого начинался в Сибири в 1919 г. Не случайно долгие годы, вплоть до смерти в 1963 г., писатель возвращался к тексту «Бронепоезда». Повесть, напечатанная в журнале «Красная новь» в начале 1922 г., по свежим впечатлениям от событий военного времени, не раз редактировалась сначала автором, а потом идеологически бдительными редакторами. В 1927 г. на основе ее Иванов написал пьесу, с огромным успехом шедшую на сценах советских и зарубежных театров. Пьеса имела свои редакции и варианты. Наконец, с середины 1950-х гг. началась работа над сценарием «Бронепоезд 14-69» для разных киностудий: в 1955 г. — для киностудии им. А.М. Горького (фильм снят не был), а в 1963 г. — для киностудии «Мосфильм» (фильм также снят не был).
Вяч.Вс. Иванов, сын писателя, считал, что «Бронепоезд» как бы «заслонил» собой остальное творчество Иванова: «Одну его вещь <...> продолжали переиздавать <...>, ставить в театре <...>, оставляли в школьных и университетских программах для изучения»2. Это и верно, и неверно. Неверно потому, что сам Иванов на разных этапах жизни возвращался к этому знаковому произведению, вкладывая в него свое изменяющееся с годами понимание масштабных событий в истории России XX в. — революции и Гражданской войны. Как показывают разыскания последних лет в сибирских архивах и региональной периодике 1917-1919 гг., выявленные новые факты сибирской биографии Иванова, «Бронепоезд» имеет очень значительную автобиографическую основу. Причем с течением времени, перерабатывая текст, писатель все более вносил в него факты и детали своей сибирской биографии.
Проследить «дорогу» «Бронепоезда 14-69» — это значит во многом понять историю русской революции и Гражданской войны, своеобразно преломившуюся в одном, ставшем классическим для литературы XX в. произведении. Именно с этой точки зрения мы будем рассматривать историю текста «Бронепоезда», обращая внимание не столько на работу писателя и редакторов над его языком и стилем3, сколько на содержательную правку, анализ которой позволит
1 Большой художник, певец революции. Зарубежные друзья о Всеволоде Иванове / подг. Л. Копелевым // Интернациональная литература. 1963. № 10. С. 271.
2 Иванов Вяч.Вс. Вместо вступительной статьи // НВИ. С. 3.
3 Об этой работе писателя см.: Крученых А. Заумный язык у Сейфуллиной, Вс. Иванова, Леонова, Бабеля, И. Сельвинского, А. Веселого и др.: Кн. 127-я. М., 1925. С. 18-25; Великая Н.И. Повесть Вс. Иванова «Бронепоезд 14-69» и проблема мировоззрения, художествен¬
7


показать, как постепенно воссоздавались Ивановым отдельные факты и штрихи многообразной исторической картины, включавшей социальные, национальные, субэтнические, социо-культурные, партийные и морально-психологические конфликты.
Большая дорога «Бронепоезда 14-69» в русской литературе XX в. началась с публикации повести в марте 1922 г. в № 1 первого «толстого» литературного журнала Советской России «Красная новь». Появление «Бронепоезда» приветствовали ведущие политические деятели, писатели и литературные критики. «“Бронепоезд” расценивается среди коммунистов очень высоко. Скоро появится ряд рецензий. В восторге Сталин и прочая именитая публика. <...> Да, это не “лампадка”»4, — сообщал редактор «Красной нови» А.К. Воронский Иванову 22 марта 1922 г. «Молодой писатель Всеволод Иванов дал прекрасную повесть “Бронепоезд 14,69”, — отмечал один из ведущих партийных критиков
В. 	Полянский. — Эстетическую критику мы оставляем в стороне. Нас интересует идеологическая сторона. Мы прежде всего ценим и глубоко ценим стремление писателя дать коллективную психологию, психологию массы, связанной единым стремлением; массы, в которой каждый человек необходим, как камушек в мозаике. <...> И эта масса наша, трудовая, рабоче-крестьянская»5. Журнал «Бюллетень книги» советовал: «Некоторые страницы должны стать хорошо известными каждому читающему, войдут во все школьные хрестоматии; таковы сцены с “человеком чужой земли”, смерть китайца Син-Бин-У, картина митинга у партизан. <...> “Бронепоезд 14,69” должен быть во всех библиотеках, читаться во всех школах. Революция 17 г. начинает находить своих подлинных художников»6. «Мы уже привыкли от Всев. Иванова получать одну прекрасную вещь за другой: “Бронепоезд 14,69” — одно из его лучших творений, — восхищался Д. Фурманов. — Этот бронепоезд у белых; его задача курсировать на определенном участке, сокрушать красных партизан... Но пришло и ему время — партизаны осилили бронепоезд: обрызгали его своею кровью и мозгами, а все-таки взяли... Эпизоды в повести неподражаемы, особенно один— с американцем, попавшим в руки партизан.<...> Сцена великолепная»7.
Однако было в произведении нечто, что с самого начала его, казалось бы, триумфального шествия останавливало восторженные голоса советских критиков. Комментируя статью П. Пильского в рижской «белогвардейской» газете, И. Садофьев отмечал, что тот ругает всех советских писателей, кроме Иванова: «Иванов Пильскому любезнее потому, что “он остерегся от слишком явных
ного метода и стиля // Всеволод Иванов. Труды межвузовской конференции, поев. 70-летию со дня рождения писателя. Март 1965 г. Омск, 1970. С. 69-70; Минокин М.В. О раннем варианте повести Вс. Иванова «Бронепоезд 14-69» // Русская литература. 1970. № 1. С. 153-157; Тимина С.И. Проблема жанровых трансформаций в рамках единой творческой истории // Жанры в советской литературе. Л., 1973. С. 3-32; Краснощекова Е.А. Художественный мир Всеволода Иванова. М., 1980; Цейтлин ЕЛ. «Бронепоезд 14-69» на дорогах времени // Сибирские огни. 1981. № 1. С. 169-177.
4 Серапионовы братья в зеркалах переписки. М., 2004. С. 27.
5 Полянский В. Заметки о журнале «Красная новь». № 4 и № 5 // Печать и революция. 1922. № 2. С. 381. Номер бронепоезда в заглавии повести вплоть до конца 1920-х гг. писался через запятую.
6 Бюллетень книги. 1922. № 5-6. С. 49.
7 Политработник. 1922. № 3. С. [115] Подп.: Пай.
8


проявлений своей вражды к белому капитану Незеласову, начальнику колчаковского бронепоезда № 14-69”. А это для Пильских самое главное. Вс. Иванов больше всего, разумеется, заслужил себе у Пильского <...> снисхождения и внимания <...>. Что же, — ласковый теленок двух маток сосет»8. Действительно, критик русского зарубежья П. Пильский в рецензии на номера 1-2 журнала «Красная новь», давая характеристику «лучшим рассказам»: «Недавние дни»
А. 	Аросева, «Бронепоезд 14-69» Вс. Иванова, «Голый год» Б. Пильняка, — особо выделял «объективность» Иванова: «Как ни вуалирует автор (Аросев. — Е.П.) своих симпатий к чекисту Бертеневу, они угадываются. Как ни старается он быть объективным, это не достигается... В искусстве есть нечто более сильное, чем воля и намерение, и эта сила— искренность. <...> Вс. Иванов — тоньше. <...> Он и объективней. <...> ...он умеет быть экономным, остерегаясь неосторожной грубости, тщась остаться только живописующим наблюдателем. <...> Точно так же остерегся он от слишком явных проявлений и к этому белому капитану Незеласову, начальнику колчаковского бронепоезда № 14-69. <...> Во всех рассказах <...> вопреки желанию, целям, даже основным темам, слышится надрыв. Больное. Надлом. Упадочность. <,..> У Всев. Иванова она говорит всеми фигурами белого бронепоезда, но проступает и в “товарище Пеклеванове”, начальнике подпольного революционного комитета, и в деревенском парне Ваське»9. Отметим, что Пильский, а впоследствии Роман Гуль обратили внимание на общую для всех персонажей ивановской повести «тоску» и «упадочность». Гуль, в составе Добровольческой армии сражавшийся на фронтах Гражданской войны, участвовавший в Ледяном походе генерала Корнилова, в то время еще не знакомый с Ивановым, отмечал: «Изумительно верно и тонко передал Иванов тоску этой войны и в капитане Незеласове, и в Никите Вершинине, в Обабе, в солдатике “в голубых обмотках”, в беженке, “подпоясанной бечевкой”. Кто жил в ней, — знает, как сладко “сосет под ложечкой”, когда медленно останавливаются каждые полчаса и вот-вот совсем оборвутся... Кто не знает, прочтя, поймет...»10
Стремление Иванова в художественном изображении столкновения разных сил в Гражданской войне «оставаться только живописующим наблюдателем», которое он сохранял, создавая новые редакции и варианты «Бронепоезда», более всего раздражало и редакторов, и режиссеров, и театральных цензоров, и работников киностудий, которые по мере своих сил и возможностей, в разное время по-разному, старались сделать текст более однозначным, четко расставляя политические оппозиции: «свой»/«чужой», «красный»/«белый», «идеологически грамотный»/«идеологически заблуждающийся». Правка «Бронепоезда» в этом направлении определила его судьбу на протяжении более сорока лет.
История текста «Бронепоезда 14-69» включает несколько этапов.
За редактирование своей повести Иванов берется практически сразу после выхода «Красной нови», готовя «Бронепоезд» к первому отдельному изданию (М.: Госиздат, 1922); по нему повесть и печатается в настоящем издании. 24 февраля 1922 г. (в день своего рождения) он пишет А.К. Воронскому: «Не
g
Садофъев И. Пролетарская литература в обстановке нэпа // Красная газета. 1922. 9 сент.
С. 3.
о
Пильский П. Пегая новь // Сегодня. Рига, 1922. 10 авг. С. 2.
10 	Гуль Ром. Вс. Иванов. Бронепоезд № 14,69. Повесть [Рецензия] // Новая русская книга. 1922. № Ц-12. С. 11.
9


хочет ли московский Госиздат издать мой Бронепоезд... Но только не по журналу, а по рукописи, которую я пришлю, — я его переделал»11. А уже 10 марта сообщает ему: «Посылаю исправленный экземпляр Бронепоезда»12.
Рукописи первой, 1921 г., редакции повести не сохранились. Автограф лишь одной из глав — «Чужой земли» — отложился в архиве ленинградского коллекционера Ф.В. Грошикова13. О работе писателя над текстом при подготовке отдельного издания 1922 г. мы можем судить на основании сопоставления его с журнальным вариантом. Прежде всего обращает на себя внимание измененный вариант экспозиции повести. Приведем начальный фрагмент в динамической транскрипции: курсивом обозначен текст «Красной нови», полужирно— текст издания 1922 г., обычным шрифтом— текст, оставшийся без изменений:
[.Бронепоезд «Полярный» под № 14-69 охранял железнодорожную линию от партизанов.
Остатки колчаковской армии отступали от Байкала: в Манчжурию, по Амуру, на Владивосток.]
Цифры блестели перед глазом: 85,64 и еще 000... как снежные четки... На дверях купе, на рамах окна, на ремне — кобуре револьвера. И точно огромная мясистая цифра — 8, на койке, упадая коротко стриженной головой в огромные — как степные дороги — плечи: прапорщик Обаб, помощник капитана Незеласова.
[Капитан Незеласов, начальник бронепоезда, сидел у себя в купе вагона и одну за другой курил манчжурские сигареты, стряхивая пепел в живот расколотого чугунного китайского божка.]
Даже на сигаретах, которые одну за другой курил капитан и пепел которых мягко таял в животе расколотого чугунного китайского божка: тоже цифры и английские поджарые — словно галеты — буквы.
[Капитан Незеласов сказал:
— Мы стекаем... как гной из раны... на окраины, а? Затем в море, что ли?]
— Что ж?.. Стекаем: гной из раны... на окраины... Мы!.. Все— и беженцы, и утонувшие в снегу правительства. Но-о!.. Я ж говорю вам, прапорщик? Потом куда? В море.
[Прапорщик] Обаб наискось оглядел [- наискось — скривившееся лицо Незеласова,] искривившиеся лицевые мускулы капитана [медленно ответил:]. Узловато ответил:
— Вам лечиться надо. Да!14 (с. 75/3)
Исследователи неоднократно писали о работе Иванова над стилем первых фраз повести, «...снимая повествовательность, он боролся за экспрессивность стиля, образную насыщенность слова»15, — указывала Е.А. Краснощекова. Но, возможно, мы имеем дело не со стилевой, а со смысловой правкой. Легко заметить, что присутствовавшие в начале журнального варианта некоторые сухость и упрощенность речи совершенно исчезают после нескольких первых абзацев
11 СС-3. Т. 8. С. 585.
12 НВИ. С. 685.
13 См.: Muhokuh М.В. О раннем варианте повести Вс. Иванова «Бронепоезд 14-69» // Русская литература. 1970. № 1. С. 153-157.
14 Текст цитируется по: Красная новь. 1922. № 1 (5) С. 75-124 и Иванов Вс. Бронепоезд № 14,69. М., 1922. 79 с. Далее при цитировании страницы указываются в виде дроби: в числителе — страницы «Красной нови», в знаменателе — страницы издания 1922 г.
15 СС-З. T. 1.С. 611.
10


текста, для которого в целом характерны и образность, и экспрессия. Поэтому можно высказать предположение, что начало повести, возможно, было, по согласованию с автором, сознательно изменено главным редактором и видным партийцем Воронским, чтобы с первых строк ввести актуальную тему борьбы партизан с белой армией.
Готовя текст к отдельному изданию, Иванов дает названия главам (в журнале они были обозначены цифрами), переставляет некоторые (третью и четвертую) местами, много работает над языком. Отметим важную для нашей темы смысловую правку, более всего направленную на уточнение и расширение характеристики тех сил, которые противостояли друг другу в Гражданской войне. Главной революционной силой в «Бронепоезде», как и до этого в повести «Партизаны» (1921), были мужики, сибирские крестьяне. Это отметили и политики, и писатели, и литературные критики. Не случайно Иванов, как и Б. Пильняк, С. Есенин, Н. Клюев и некоторые «серапионовы братья», был назван главным идеологом страны Л.Д. Троцким всего лишь «художественным попутчиком» революции. Согласно Троцкому, революция у Иванова — «мужицкая, окраинная, чолдонская», «мужицкий мятеж», который «вспыхивает внезапно, от мелкой искры, разрозненно, нередко жестокий в своей беспощадности, — и не видать, почему он вспыхнул, куда ведет?»16 «Как и Антон Селезнев из “Партизанов”, Вершинин тоже земляной человек, гнев его лезет из земли, которую японцы могут отнять, дальше пахоты мысли его не развертываются,— писал в 1923 г. писатель А.С. Неверов.— Создается впечатление, что главная пружина мужицкого движения только земля, только интересы собственников. Если же это так, то к чему тут Октябрь, большевики?»17 «Мужицкую» линию Иванов в отдельном издании еще усиливает по сравнению с журнальным вариантом: в конец подглавки X третьей главы «В городе», где матрос и Знобов обсуждают подготовку восстания в городе, писатель вставляет образную характеристику Вершинина, указывающую на значимость его роли в происходящих событиях:
— <.. .> Придется нам, однако, в город наступать.
[-Надо.]
— Валяйте. Вершинин как мыслит?
— Вершинин — туча, куда ветер — там и он с дождем. Куда мужики — значит, и Вершинин (с. 93/26).
Добавлена автором фраза, характеризующая работу председателя подпольного ревкома Пеклеванова. К весьма ироничной его характеристике в главе шестой «Рельсы», где герой, как гоголевский Подколесин, готов лезть в окно, так как жена не пускает его на митинг, в главу седьмую вставлено предложение: «Партизаны отступили. На рассвете приехал Пеклеванов»18 (87), из которой следует, что во время сражения за взятие белого бронепоезда он находится рядом с партизанами. Правда, ни о каком его руководстве речь не идет.
По сравнению с журнальным вариантом в первом издании усилена роль союзников Российского правительства адмирала А.В. Колчака в Гражданской
16 Троцкий Л.Д. Литература и революция. М.; Пг., 1923. С. 52.
17 Неверов А. В кругу заколдованном // Корабль. 1923. № 7-8. С. 3.
18 Далее повесть «Бронепоезд № 14-69» в редакции 1922 г. цитируется в статье по настоящему изданию с указанием страниц в скобках.
11


войне: помимо общих сообщений об участии в событиях японцев и американцев, в подглавку III главы первой введены как самостоятельные персонажи японский поручик Танако Муццо (впоследствии в первой редакции одноименной пьесы— Танака Муцци), выкрикивающий «Уничтожит!.. Уничтожит!..» (47), и чиркающий карандашом американский корреспондент, который появится и в заключительной главе. Имя японца, вероятнее всего, Иванов взял из сибирской реальности 1919 г. (см. с. 211 в наст. изд.). Вставлена также фраза о главных врагах народа: «Японец да американка все может. Погибель наша явилась, Егорыч, — говорит старик в деревне. — Народ-то, как урожай под дождем, гниет...» (52).
С первой публикации «Бронепоезда» в тексте можно заметить нарушение хронологии исторических событий.
«Бронепоезд 14-69» — это художественное произведение, хотя написанное на конкретном историческом материале, но включающее в себя, как любое литературное явление, творческий вымысел автора. В поздних мемуарах, «История моих книг» (1957), Иванов подчеркивал это. Рассказывая о реальном бронепоезде, увиденном им— якобы впервые— весной 1921 г. на пригородной станции под Петроградом, писатель вспоминал:
Уход бронепоезда окрылил мою фантазию.
Ведь война с интервентами-белогвардейцами, оконченная в Западной Сибири, еще продолжалась на Дальнем Востоке. Вот туда-то и следует перенести действие!
Пусть оно задумано происходящим в Западной Сибири, где-то возле Красноярска, — не беда! Действие проиграет в точности, рождаемой личными наблюдениями, — я никогда не был на Дальнем Востоке, — зато выиграет, во-первых, в ширине и размахе: море, корабли интервентов, полный разгром белогвардейщины, во-вторых, в актуальности. <...> захват бронепоезда партизанами решал судьбу приморского города и порта, помогал восстанию рабочих, руководимых большевистской партией, восстанию, благодаря успеху которого свалилось белогвардейское правительство, а интервенты, поддерживающие это правитель- ство, покинули пределы Советской страны !
В реальности названные писателем события происходили в разное время: иностранные войска ушли из Советской России только в октябре 1922 г., Российское правительство адмирала А.В. Колчака пало в январе 1920 г., а Временное Приамурское (меркуловское) правительство существовало до 1922 г. Временная разноголосица характерна для всех редакций «Бронепоезда» и имеет не одно конкретное объяснение.
В журнальном варианте было четко обозначено время описанных в повести событий: отступление «остатков колчаковской армии» от Байкала могло проходить только после середины ноября 1919 г., когда Верховный Правитель покинул Омск и началось отступление действительно «остатков» армии. Вместе с тем в тексте дано и другое указание на время. В подглавке XXIII главы шестой Пе- клеванов читает следующий текст: «По постановлению Совета народных Комиссаров Сибири — восстание назначено на 12 часов дня 16 сентября 1919 года»19  20. Реально в течение сентября 1919 г. происходит контрнаступление белых (как оказалось, последнее) на Восточном фронте, Москва кажется уже совсем близко,
19
Иванов Вс. История моих книг // Наш современник. 1957. № 3. С. 144.
20 Красная новь. 1922. № 1 (5). С. 105.
12


поэтому ни о каких «остатках» армии Колчака не может быть и речи. В тексте отдельного издания повести упоминание об «остатках колчаковской армии» автором снято и оставлена только дата 16 сентября 1919 г. (75-76), отсылающая к реальным историческим событиям. Однако если считать, что город в «Броне- поезде»— это Владивосток (а никакой другой город на Дальнем Востоке в конце 1910-х гг. не мог быть охарактеризован как «огромный приморский город»), то победоносное антиколчаковское восстание не могло произойти в 1919 г.: это случится лишь в конце января 1920 г.21 В первой редакции пьесы «Бронепоезд 14-69», в отличие от одноименной повести, есть, правда, авторское указание на то, что восстание еще не завершено, и, строго говоря, неизвестно, станет ли оно победоносным. Картина вторая четвертого действия представляет «Предместье города. Костры», и матрос Знобов говорит Вершинину: «Никита Егорыч, генералы и юнкера вдоль моря пошли! Распорядись на Ольгинскую бухту. Подле бухты будет главный бой...» (138). Время действия «Эпилога» — «Ночь перед сражением в Ольгинской бухте» (139). Только в отредактированном тексте пьесы, который печатался, начиная с 1934 г., а также в сценарии 1963 г. финал указывал на окончательную победу восстания.
Следующая группа смысловых поправок, внесенных в текст повести, относится ко второй половине 1920-х гг. Иванов, как автор книги «Тайное тайных», уже назван советскими критиками разных лагерей «крупнейшим из наших молодых писателей», который наделен «великим талантом» и который сумел «подойти вплотную к “вечным”, к “проклятым” вопросам: о жизни и смерти, о судьбе человека, о месте его в космосе» (А. Воронский)22; и одновременно писателем, «не верящим в путь города, т.е. в путь пролетариата», создавшим книгу, где звучит «довольно отчетливое осуждение всего нового» (А. Зонин)23  24. Характеризуя период 1924-1926 гг. в творчестве Иванова, критик русского зарубежья Марк Слоним отмечал:
В то самое время, когда критики провозглашали его одним из лучших изобразителей той болыпевицкой динамичности, которая пришла на смену прежней интеллигентской расхлябанности, в молодом писателе наметился резкий перелом. <...> Он вдруг почувствовал то, в чем упрекали его наиболее вдумчивые критики за рубежом: он изобразил человека без души. <...> ...все действующие лица его новых творений оказались отравленными тоской и раздумием. Иванова стали интересовать не победители с крепкими мускулами и безошибочными рефлексами, а мечтатели, раздавленные историей, или же люди действия, усомнившиеся в необходимости и смысле своих усилий. В рассказах сборника «Тайное тайных» и многих других мелких и крупных вещах, появившихся между 1926 и 1932 г., явственно звучала тревога и ощущение «страшного мира».
Точно тень упала на творчество Иванова, и он заговорил о том, что жизнь, за которую шли умирать и убивать его могучие партизаны, не заслуживает ни восторгов, ни под-
24
вигов .
21 Подробнее об историческом контексте «Бронепоезда» см. статью А.А. Штырбула в настоящем издании, с. 514-576, а также с. 206-231.
22 Воронский А.К. О книге Всеволода Иванова «Тайное тайных» // Ленинградская правда. 1926. 5 дек. С. 3.
23 Зонин А. На перепутье // На литературном посту. 1927. № 4. С. 13.
24 Слоним М. Всеволод Иванов // Слоним М. Портреты советских писателей. Paris, 1933. С. 71.
13


Именно в это время Иванов готовит повесть «Бронепоезд 14-69» для первого тома собрания сочинений (том вышел в 1928 г.). Может быть, прав был Слоним и писатель действительно вспомнил слова критика Р. Гуля: «Есть одно темное, совсем несделанное место в этой яркой книжке. Говорю о конце, о смерти капитана Незеласова. Перо Иванова здесь ослабло. <...> Смерти Незе- ласова не чувствуешь, она художественно не передана. И не плохо было бы “серапиону” вспомнить здесь каренинскую “сумочку”. Яркий во всем крестьянско-бытовом, Иванов с психологическим моментом не справился»25, а может быть, сказалась работа писателя над пьесой «Бронепоезд 14-69», которая велась в 1927 г. Так или иначе, более всего авторской правке подвергается эпизод смерти капитана Незеласова, куда Иванов включает текст, направленный на раскрытие его внутреннего мира. Если в журнальном варианте и издании 1922 г. белый офицер Незеласов вспоминает перед смертью лишь «котлеты из свиного мяса» в ресторане Олимпия, то в результате авторской правки после слов о ресторане появляются слова: «Благодарю тебя, Россия... мир... все славянство... за тишину...»26
Отредактирована была заключительная фраза, касающаяся второстепенного, а на самом деле очень важного для «Бронепоезда» персонажа — «солдатика в голубых обмотках и английских бутсах»: «И было [ему] солдатику непонятно стыдно не то за себя, не то за американца, не то за Россию, не то за Европу»27.
Еще в начале 1920-х гг. критик В. Правдухин осудил «поразительно безвкусный <...> конец о тщедушном солдатике»28. Пересматривая после выхода «упаднической» книги Иванова «Тайное тайных» его раннее творчество, М. Гельфанд через несколько лет уже увидел в солдатике «отчаянное сопротивление биологического человека неумолимым требованиям социальной обстановки»: «Вспомним хотя бы <...> композиционно второстепенный, но сам по себе весьма значительный образ “тщедушного солдатика в голубых обмотках”, который во всей этой катавасии только и делает, что пассивно, но радостно ощущает свое бытие и наивно улыбается всяким житейским пустякам, никак не осмысливая происходящих на его глазах грозных событий». И в «Бронепоезде» критик справедливо усмотрел «местами нотки скептического отношения к смыслу события»: «...характерна концовка повести. Тщедушный солдатик несет караульную службу в очищенном от белых городе. Кругом еще кипит борьба, на улицах медленно высыхает свежепролитая кровь, в календарь революции внесен еще один значительный факт, но у солдатика, как мы видели, своя позиция: “...И было солдатику непонятно стыдно, не то за себя, не то за американца, не то за Россию, не то за Европу”» (курсив М. Гельфанда)29.
Уже после первой публикации повести А.К. Воронский высказал предположение, что солдатик — образ автобиографический: «В. Иванов в своих вещах очень напоминает этого солдатика. Он как будто в стороне, ко всему присмат¬
25 Гуль Ром. Вс. Иванов. Бронепоезд № 14,69. С. 12.
26 CC-L T. 1.С. 88.
27 Там же. С. 99.
28
Всеволод Иванов. Сборник. Критическая серия. М., 1927. С. 100.
29 	Гельфанд М. От «Партизан» к «Особняку»: К характеристике одной писательской эволюции // Революция и культура. 1928. № 22. Цит. по: Папкова Е.А. Книга Всеволода Иванова «Тайное тайных»: на перекрестке советской идеологии и национальной традиции. М., 2012. С. 474^175.
14


ривается, но читатель как будто чувствует, что каждой написанной своей страницей автор говорит любовно и со скрытой радостью: “Житьишко!”...»30. По воспоминаниям брата Алхимика (В.А. Каверина), сам Иванов приходил к сера- пионам в солдатских английских ботинках с зелеными обмотками31. Слова солдатика: «Земли я прошел много и народу всякого видел много...»32— также совпадают с фактами биографии Иванова. Ни один из критиков не обратил внимания на то, что солдатик изначально — «белый»: во второй главке повести он отдает честь капитану бронепоезда Незеласову. Судя по тексту, «он устал и привык к манифестациям»33, как и Иванов, за короткий срок пережив много смен правительств в Сибири: Советскую власть, Временное Сибирское правительство, Временное Российское правительство (Директорию), Омское Правительство адмирала Колчака и вновь Советскую власть.
Тщедушный солдатик в американских бутсах, видя труп белого генерала, в новом варианте текста повести «сентиментально» думает, что «хорошо б красной подкладкой шинели прикрыть труп героя. Но герои закопаны в гао- лянах»34. Впервые в революционном «Бронепоезде» прозвучала мысль, усиленная в дальнейшем в пьесе и особенно в киносценарии: среди «белых» тоже могут быть герои.
*
Одновременно с подготовкой повести для собрания сочинений писатель создает по мотивам ее пьесу. Сохранилось несколько писем Иванова, посвященных этой работе. 17 июня 1927 г. он пишет в Сибирь писателю Г.А. Вяткину: «Я совершенно замотался, написал пьесу “Бронепоезд”, которая пойдет в Художественном к 10-летию Октября. Писание пьесы и переделки, требуемые режиссерами, измотали. Кроме того, готовлю собрание сочинений (80 печ. листов), из которых — по здравом размышлении — необходимо переписать и переделать листов 5О»35. О двойственном отношении Иванова к своей пьесе свидетельствуют его признания в письмах А.М. Горькому: «Главрепертком запретил пьесу как недостаточно революционную, что им еще революционнее может быть — Бог их знает»36 (6 сентября 1927); «Я боюсь только одного, чтоб это не было настолько патриотично и фальшиво, что через год и смотреть будет невозможно»37 (28 октября 1927). «На пьесе моей, “Бронепоезде”, люди зело умилялись и плакали, и я сам был растроган, а теперь присмотрелся — и оказывается, пьеса еле-еле скроена и надо было б ее переписать заново, а нет желания и времени нет. Так, видно, и пойдет»38 (10 января 1928 г.).
30 Воронский А.К. Всеволод Иванов // Всеволод Иванов. Сборник. Критическая серия. М., 1927. С. 14.
31 Всеволод Иванов — писатель и человек. С. 29.
32 СС-1. T. 1.С. 96.
33 Там же. С. 101.
34 Там же. С. 97.
35
Газетчик. Пособие для журналистов. Новосибирск. 1927. 15 июля. С. 2. Разыскание И. Лощилова.
36 ТТ. 2012. С. 338.
37 Там же. С. 339.
38 Там же. С. 342.
15


Автограф пьесы «Бронепоезд 14-69» на настоящий момент не выявлен. Из воспоминаний самого Иванова и режиссеров МХАТ П.А. Маркова и И.Я. Суда- кова известно, что в конце 1926 г. писатель принес в театр, искавший в это время революционную пьесу к 10-летию Октября, две картины— «Колокольню» и «Насыпь», написанные на основе повести «Бронепоезд 14-69»; после «огорашивающего— по новизне материала, и по блеску языка и силе образов» — впечатления39 еще несколько картин, а затем и пьесу целиком. Существует целый ряд воспоминаний о том, как после запрещения пьесы Главреперт- комом в августе 1927 г. Судаков в отсутствие автора, бывшего тогда за границей, вносил изменения в текст, усиливая «роль партии в партизанском движении на Дальнем Востоке»40. Однако, судя по неавторизованному машинописному экземпляру текста пьесы, который был отдан театром в Главреперт- ком и датирован 20 июня 1927 г. (хранится в РГАЛИ), изменения в этом направлении вносились еще раньше, и кем — неизвестно.
По свидетельству самого Иванова, наиболее соответствует его первоначальному замыслу тот текст пьесы, который напечатан в подготовленном писателем шестом томе Собрания сочинений, вышедшем в 1931 г.41. Этот текст является первой редакцией «Бронепоезда 14-69», никогда не ставившейся на сцене и сохранившей представление о Гражданской войне, которое сформировалось у писателя к 1927 г. Он и публикуется в настоящем издании. В центре внимания по-прежнему оставалась мужицкая армия Вершинина, а тема земли, за которую она сражается, была даже еще более подчеркнута; весьма незначительно усилена была линия подпольного ревкома, но самые большие изменения претерпел «лагерь контрреволюции». По сути, с пьесы «Бронепоезд 14-69» начинаются раздумья Иванова над темой роли и судьбы интеллигенции в Гражданской войне. И хотя внесенные уже в 1927 г. режиссерами, цензорами и редакторами изменения были весьма существенны, основные авторские идеи были прочитаны и поняты и театральными критиками, и зрителями конца 1920-х гг.
Премьера прошла с успехом во МХАТе в дни празднования 10-летия Октябрьской революции— 8 ноября 1927 г. Рецензии на мхатовский спектакль в целом были восторженные (Правда. 1927. 18нояб.; Рабочая Москва. 1927. 19 нояб.; Вечерняя Москва. 1927. 26 нояб. и др.), но встречались и иные. «Октябрьских спектаклей» в Москве поставили немало— около двадцати: «Разлом» Б. Лавренева (Театр Вахтангова), инсценировки повестей А. Гладкова «Цемент» («Реалистический театр») и Д. Фурманова «Мятеж» (Театр МГСПС); «1917 год» Н.Н. Суханова и И.С. Платонова (Малый театр), «Окно в деревню» Р. Акулыпина (Театр Мейерхольда) и другие. И хотя многими театральными критиками отмечалось, что «в серии <...> октябрьских постановок— “Бронепоезд” является одной из самых больших и глубоких»42, — с пьесой Иванова все оказалось далеко не просто. Так, например, критик В. Павлов в статье «Два поколения», сопоставляя «Разлом» и «Бронепоезд», указывал, что в Театре Вахтангова «активные строители пролетарской культуры рассматривают старое с точки зрения победившего класса, а старый МХАТ <...> упорно стремится
39 Всеволод Иванов — писатель и человек. С. 150.
40 Там же. С. 156.
41 Иванов Вс. Почему и как появился «Бронепоезд 14-69» // Театр и драматургия. 1934. № 3. С. 27.
42 Волков Н. «Бронепоезд 14,69» в МХАТе // Новый мир. 1928. № 1. С. 269.
16


выразить в своем творчестве <...> то, что упирается в тупик, беспомощно барахтается и отмирает»43. К 10-летию Октябрьской революции тем, что «барахтается и отмирает», оказались крестьянство и интеллигенция.
Список действующих лиц первой редакции открывался именами «стариков Вершининых», Егора Иваныча и Лукитишны, — родителей будущего командира партизанской армии; включал также его жену Настасьюшку (в повести героиня была безымянной), Михаила — друга Вершинина, крестьянина деревни Смолиной и его жену. Отметим, что уже в июне 1927 г. при редактировании текста режиссерами из этих введенных персонажей-крестьян уцелела одна На- стасьюшка. И хотя состав членов ревкома был расширен за счет Филонова, матроса Семенова и двух безымянных рабочих, непосредственно в событиях они по-прежнему участвовали мало. Председатель ревкома Пеклеванов появлялся в картине 2 первого действия: после получения известия о его бегстве из крепости член ревкома Знобов уговаривал хозяйственного мужика Вершинина спрятать его в тайге и слышал в ответ: «Не пойду я на вашу войну, никого прятать не буду. И не жалко мне вас, гибните, пропадайте, если против генеральской и японской власти идете. Не знаешь ты нашу душу крестьянскую. <...> Если мимо заимки бродяга какой пойдет или странник божий, пожалею, пущу, кормить и жалеть буду»44 (111). Лишь узнав о том, что его дом сожгли японцы, а дети погибли, сам став «странником, боговым человеком», Вершинин понимает неизбежность и собственного непосредственного участия в Гражданской войне. Через несколько лет, в 1936 г., постановщика пьесы А.В. Турцевича в Красноярском краевом театре драмы имени А.С. Пушкина, и, видимо, не его одного, будет смущать как раз случайность «прихода» Вершинина «в революцию»45.
В городе Пеклеванов и ревком, вооруженные «наукой о том, как делать революцию и как побеждать помещиков и буржуазию» (113), готовят восстание, но не оно является смысловым и композиционным центром пьесы. «Сейчас нам необходима ваша помощь»,— обращается Пеклеванов к Вершинину (113), и именно борьба мужиков-партизан за захват белого бронепоезда более всего показана автором.
Третье действие начинается с того, как из разных волостей который день идут к Вершинину крестьяне: «Тысяч пятнадцать, поди, пришло», «Не меньше, как миллион» (125). И хотя, казалось бы, перед ними с призывом: «В городе, товарищи, восстание. Крой!» (125) — выступает член подпольного ревкома матрос Знобов, в дальнейшем ни ревком, ни рабочие в действии пьесы не участвуют. Остановку и захват белого бронепоезда осуществляет мужицкая армия, лишь в конце последнего, четвертого действия труп председателя ревкома Пеклеванова несут к бронепоезду (в повести герой оставался жив). «Братцы, броневик в город уйдет, — призывает Вершинин. — Весь путь человечьим мясом заградить, чтобы в крестьянском мясе броневик спутался. Эх, не хватит народу, мало волостей вызвал, Никита Егорыч! Не хватит ведь крестьянско¬
43 Павлов В.А. Два поколения («Бронепоезд 14-69» в МХАТ-1 и «Разлом» в Театре им. Вахтангова) // Новый зритель. 1927. № 47 (202). С. 4-6.
44 тг V.
Далее текст первой редакции пьесы цитируется по наст. изд. с указанием страниц в скобках.
45 Всеволод Иванов. Бронепоезд 14-69. К постановке в Красноярском краевом театре драмы имени А.С. Пушкина. Красноярск, 7 ноября 1936 г. С. 17.
17


го тела. Господи ты, Боже мой, как я перед городом отвечу... А надо остановить. Ну, качай, мужики, к насыпи! Митинг закрываем — помирать пора» (131). Как и в повести, Вершинина в пьесе мучают сомнения в оправданности «страданий», которые «народ принимает»: «Миру побьют много. <...> Кабы настоящие ключи были... а вдруг, паря, не тем ключом дверь-то открыть надо» (127).
Крестьяне-партизаны и рабочие во главе с ревкомом вроде бы составляют в пьесе одно целое, однако интересы и цели их существенно отличаются. Мужики воюют за землю против тех, кто ее отнимает, — прежде всего японцев: «— За чем идешь? — Землю жалко, японец отымет» (127); «Главное, не давай, мужики, землю японцам» (127). «Землехранителями» иронически называет Зно- бов партизан. В эпилоге пьесы Вершинин высказывает ту горькую мысль, которая уже после окончания Гражданской войны мучила вернувшихся в свои деревни крестьян — «упадочных» героев книги «Тайное тайных» и ее автора: «...другая стала земля. Не песня, а мука. <...> Крови-то сколько я выпил, и своей и чужой, из-за этой земли» (141).
В свою очередь рабочие борются за «свержение власти генералов и помещиков» (117). В первой редакции пьесы объединения интересов сторон так и не происходит. Слова о «большевистской правде», пролетариате и Ленине, которые произносил рабочий владивостокских доков Знобов в знаменитой сцене «упропагандирования», в отличие от повести, в пьесе доверены партизану Ваське Окороку, что должно, видимо, свидетельствовать о возросшем политическом сознании крестьянской армии. Однако в эпилоге по-прежнему акценты были сдвинуты в сторону земли и покушающихся на нее интервентов: «В войне— главное генералы и японцы. Японец замучил— вот и встал мужик...» (138) — говорит отец Вершинина.
Эпилог, действие которого происходило в крестьянской избе, сохранился только в первой редакции. Ни рабочие, ни члены ревкома в этой сцене не участвовали, а разговор шел между Вершининым, его родителями, женой и мужиками. И не ревком благодарил Вершинин за помощь, а родителей: «Спасибо! Родили, вскормили, доволен я вами, лучшую жизнь где бы я прожил...». Завершалась же пьеса вполне определенной репликой отца, Егора Иваныча: «Не давай, главна, землю, Никита!» (141).
В июне 1927 г., как показывают материалы, отложившиеся в РГАЛИ в фонде Главреперткома, театр передает туда текст «Бронепоезда» уже с другим финалом и другими акцентами. Разговор Вершинина с родителями перенесен в сцену 8, и приведенные выше реплики отчеркнуты на полях красным46. Далее в этом варианте следует сцена 9 «У ворот депо», отсутствовавшая у Иванова и представляющая восставших рабочих. Заканчивался новый вариант пьесы словами Вершинина перед трупом Пеклеванова: «Грозно ты меня встретил, Илья Герасимович <...> А я тебе огромные земли привез... Занавес»47. Однако и этот вариант вызвал возмущение Главреперткома. Ф.Н. Михальский, инспектор МХАТ, 11 августа 1927 г. сообщал К.С. Станиславскому: «Вот новости из Реперткома: “Турбины” категорически не допускаются. В “Бронепоезде” необходимы поправки во всех действиях и полная переработка последнего акта.
46 РГАЛИ. Ф. 656. On. 1. Ед. хр. 1264. Л. 54.
47 Там же. Л. 64.
18


В нашей же редакции его не пропускают»48. В итоге в финале цензурованного экземпляра пьесы, разрешенной к постановке только в МХАТе49 и датированной 13 августа 1927 г., после слов Вершинина о землях говорил ревкомовец Знобов: «Товарищи. Город занимаем. Пеклеванов здесь? Пеклеванов первым в город войдет. <...> Толпа обнажает головы. Поднимают труп Пеклевано- ва. Траурный марш. Распахиваются ворота депо. Виден город. Толпа идет в ворота»50.
Материалы истории МХАТа сохранили факты борьбы Иванова за текст своей пьесы, который менялся непосредственно в ходе репетиций: сокращались части картин, отдельные сцены, герои, писались новые слова персонажам. На репетиции 27 сентября Станиславский внес существенные предложения по переработке последней картины: «...очень хорошо, если выбросить беженцев. Оставим рабочих депо. И сцену, когда приносят убитого Пеклеванова. Беженцев — вон! <...> Смерть начальника штаба Пеклеванова — вот что здесь самое главное»51. Вспоминая эти репетиции, Иванов комментировал: «На моем лице, по-видимому, отразилось отчаяние»52. 31 октября 1927 г. состоялся общественный показ пьесы, на котором присутствовали представители Главреперткома, театральной общественности, члены правительства. Видимо, вследствие замечаний, за четыре дня до премьеры финал вновь изменили: теперь «под звуки “Интернационала” выезжал вперед бронепоезд»53.
Далеко не всех зрителей убедил новый финал пьесы. Сравнивая «прекрасную повесть Иванова, очень эпичную и революционно стихийную», и мхатовский спектакль, театральный критик Павлов недоумевал: «...непонятно, почему председатель ревкома Пеклеванов превращен в вождя?! В то время как в повести Вс. Иванова он только эпизодическая фигура, один из помощников Вершинина»54. Критик Волков, сопоставив разных персонажей пьесы: партизан, рабочих, белых, беженцев, — делал вывод с полным пониманием авторского замысла: «Все это дает основание говорить о “Бронепоезде” как пьесе крестьянской с установкой на апологию партизанщины»55.
Рядом с этими двумя силами, крестьянами и рабочими во главе с ревкомом, практически с той же глубиной представленная, дана писателем и третья, противостоящая им сила. В пьесе «Бронепоезд 14-69» это не генералы и не солдаты «белой» армии, а интеллигенция, изображая которую Иванов вводит в текст реалии эпохи: персонажи говорят об Учредительном собрании, Дружинах Святого Креста, надеждах на поддержку союзников. О будущем этой интеллигенции в тексте размышляет капитан Незеласов, читая «энциклопедический словарь для справок о том, что думали о жизни российские интеллигенты» (107): «Евганеи — племя, обитавшее в глубокой древности в северо-восточной части
48
Виноградская И. Жизнь и творчество К.С. Станиславского. Летопись: в 4 т. Т. 6. М.; Л., 1931. С. 558.
49 Музей МХАТ. Ф. 1. Оп. 93. Ед. хр. 1179. Л. 1.
50 Там же. Л. 51.
51 Виноградская И. Жизнь и творчество К.С. Станиславского. С. 565.
52 Иванов Вс. Почему и как появился «Бронепоезд 14-69». С. 29.
53 Виноградская И. Жизнь и творчество К.С. Станиславского. С. 580.
54 Павлов В.А. Два поколения («Бронепоезд 14,69» в МХАТ-1 и «Разлом» в Театре им. Вахтангова»). С. 4-6.
55 Волков Н. «Бронепоезд 14,69» в МХАТ-е. С. 270.
19


Апеннинского полуострова и вытесненное оттуда венетами» (101). Слова о ев- ганеях повторены в пьесе дважды. Переходя от символики к реальности, капитан скажет проще: «Мы одиноки, Обаб, не нужны России» (122).
Относительно выведенного на сцене «лагеря контрреволюции» в критике также высказывались большие сомнения. Так, критик Павлов отмечал, что симпатии зрителей в постановке неминуемо должны были вызвать «чистенькие», «интеллигентные», «истеричные, но обаятельные белые», очень напоминающие героев пьесы М.А. Булгакова «Дни Турбиных», а не «типичный Сусанин»— народный вождь Вершинин, «расслабленный, старый студент» — председатель ревкома Пеклеванов и прочие «красные» персонажи56. Первый акт, где представлена семья капитана Незеласова, как считал критик, «взят напрокат» из «Трех сестер» и «Дней Турбиных», а Незеласов «даже гримом напоминает Алексея Турбина»57. К такому же мнению пришли и зрители. «Пруд- кин — Незеласов — все тот же Алеша Турбин, только Алеша в некотором роде герой, мученик, а Незеласов слякоть, кокаинист, но суть у них одна»58, — утверждал клубный работник тов. Панин.
Вс. Иванов знал пьесу Булгакова «Дни Турбиных», видимо, присутствовал на открытом общественном просмотре 23 сентября 1926 г., после которого писал А.М. Горькому: «“Белую гвардию” разрешили. Я полагаю, пройдет она месяца два-три, а потом ее снимут. Пьеса бередит совесть, а это жестоко. <...> Естественно, что коммунисты Булгакова не любят. Да и то сказать — если я на войне убил отца и мне будут каждый день твердить об этом, приятно ли это?»59. Но, думается, основные источники линии «белых» в «Бронепоезде» были не литературные, а реальные, сибирские60.
В пьесе показаны различные представители «белой» интеллигенции. Кроме капитана Незеласова, героя повести, на сцене появляются его мать Надежда Львовна, невеста Варя, ее брат Сережа и дальний родственник Семен Семенович. Картина 1 первого действия показывает дом Незеласовых в городе — в бывшем цветочном магазине. На первый взгляд кажется, что Незеласов и его семейное окружение противопоставлены. Молодые люди, Варя и Сережа, воодушевленные идеей создания Дружины Святого креста, говорят о спасении России, поют: «Марш вперед! Россия ждет / Счастья и отрады. / Марш вперед, трубят в поход. / Красным нет пощады!» (104), — при этом практически одновременно обсуждают и новое платье у мадам Фанни, и задачи «доблестной армии». Они находятся постоянно в гостях у генерала Спасского, судя по ироническим репликам Незеласова («Вчера ангорского кота с хивинской кошкой спаривали <...>. А генерал <...> переплетами увлекается, книжки сшивает. И это тогда, когда тайга наполнена партизанами поезда с беженцам спускаются под откосы, обещанная американцами и японцами помощь не идет...»— 102),— человека пустого и не понимающего происходящих событий. На этом фоне Незеласов выглядит гораздо сдержанней, к новым крестоносцам относится скептически: «...пейте чай, молитесь с епископом Макарием о здравии христолюбивого воинства» (104), однако его реплика: «Я могу вскочить в город, объя¬
56 Павлов В.А. Два поколения. С. 6.
57 Там же. С. 5.
58
Отзывы зрителей // Современный театр. 1927. № 12 (23 нояб.). С. 13.
59 ТТ. 2012. С. 332.
60 См. об этом статью И.Е. Лощилова и Ю.П. Зародовой в наст. изд. С. 577-614.
20


вить себя диктатором и спасти Россию» (124) — показывает, что и ему не чужды мысли о «спасении» Родины.
В первой редакции пьесы Незеласову 30 лет, как и в повести, хотя в повести он кажется взрослее: там у него уже есть сын Валька. Перерабатывая повесть в пьесу, Иванов делает героя как бы моложе: вводит образы невесты и матери, которая зовет его «Сашенька». Одновременно автор убирает из текста естественно возникающее при чтении повести уничижительное сравнение капитана с визжащим беспомощным щенком: «Щенок тихо взвизгнул, неуверенно перебирая серыми лапками по полу. <.. .> — Вот бедный, — проговорил Не- зеласов. <...> Он заплакал» (71); «...солдатам казалось, что визжит не щенок, а капитан. И не удивляло то, что визжит капитан» (83) и т. п. В пьесе этот мотив приглушен, и Незеласов представлен просто молодым человеком, который свистит домашней собаке: «Марсик, Марсик! Куда проклятый щенок скрылся!.. {Убегает.)» (109). Автор вводит в пьесу другой символический образ — щепы. Незеласов рассказывает о ней невесте: «Варя, я сейчас был у моря, оно кидалось к моим ногам, ревело, и в тот момент, когда я думал о тебе, ты знаешь, что оно выбросило к моим ногам?— Щепу» (106). Образ беспомощной щепки в волнах водоворота, передающей положение людей в вихре эпохи, появится не в одном произведении Иванова. «Щепа» — заглавие рассказа, вошедшего в книгу Иванова «Тайное тайных» под названием «Жизнь Смокотинина» (1925), в первой его публикации в журнале «Пламя» (Харьков. 1926. № 5-6. С. 4-5); со щепой сравнивает свою жизнь накануне гибели император Павел I в пьесе «Двенадцать молодцев из табакерки» (1935) и др.
Центральный «белый» персонаж «Бронепоезда 14-69» капитан Незеласов по мере работы автора над текстом претерпел существенные изменения разного характера. В «Истории моих книг» (1956) Иванов писал, что командиром бронепоезда в повести «поставил <...> умного, влиятельного, волевого, хотя и измученного войной белогвардейца»61. Уже в повести критики отметили «колоритную фигуру затронутого разъедающим анализом сомнения в правоте своего дела, смятенного душой командира бронепоезда»62. Начиная с пьесы «Бронепоезд 14-69» этот образ укрупняется, приобретает символические черты.
С одной стороны, в речевой характеристике и поведении Незеласова и его близких подчеркнуты качества, сближающие их с теми представителями русской интеллигенции в Омске 1919 г., которых молодой Иванов мог встречать в литературно-художественном кружке «Единая Россия» или в редакциях «белых» газет. Они чувствовали себя возможными «спасителями России», и это сознание в них поддерживалось и поощрялось. Показательно воззвание «К русской интеллигенции», напечатанное в сибирской периодике в апреле 1919 г. от имени Главного управления по делам вероисповедания. В «годину тяжелого лихолетья», когда «Россия еще на одре тяжелой болезни», когда, кажется, «забыты и отброшены все высшие ценности жизни: религия и право, нация и государство», когда вокруг «голод, террор, гражданская война, потоки братской крови», интеллигенции предстоит «новая созидательная работа». «Священная обязанность перед государством, культурой настоящего и будущего»— это, как говорится в Воззвании, победить «болезнь духовную, нравственную», ко¬
61 Иванов Вс. История моих книг // Наш современник. 1957. № 3. С. 144.
62 Огни: Литературно-художественный двухнедельник. Краснодар, 1923. Кн. 2. С. 18. Б.п.
21


торая «захватила собой народные массы», поверившие в большевистскую материалистическую проповедь «земного рая как царства сытого самодовольства и мещанского благополучия», и «по мере сил содействовать народу удовлетворить <...> голод души, “взыскующей Града”, насущным “хлебом духовным”»63. Однако с течением времени все чаще в периодике звучали упреки в адрес не выполняющей своего долга интеллигенции, представители которой, «не испытавшие страданий, не выпившие до дна чаши большевистского гнета», «все еще не могут снять с своих глаз старой повязки». Раскрывая «религиозный характер борьбы, которую ведет наша армия», генерал М.К. Дитерихс именно интеллигенции адресовал негодующие слова: «Как будто не грянул гром, как будто ничего не случилось. Эта интеллигенция в ответ на религиозное толкование борьбы с большевиками, способна лишь сделать ироническую гримаску и бормотать затасканные интеллигентские слова <...>. Она бессильна вникнуть глубоко в смысл событий»64.
В то же время образ Незеласова отсылает к разным персонажам русской литературы и истории, представляющим собой власть, которая пытается стать законной, опираясь на поддержку сил вне страны, и, возможно вследствие этого, терпит поражение, — от пушкинского Димитрия Самозванца до Верховного правителя России адмирала А.В. Колчака. Редактируя текст, Иванов придавал все большую значимость этому образу, вводя дополнительные детали и как бы укрупняя его. В первой редакции пьесы на высокий статус героя намекает уже цитированная выше реплика: «Я могу вскочить в город, объявить себя диктатором и спасти Россию» (124). В сценарии 1963 г., как будет показано далее, эта линия еще усилена.
Говоря о реальных источниках образа капитана Незеласова, обратим внимание на сюжетный поворот в тексте первой редакции, не включенный в последующие редакции и, возможно, отсылающий к политической биографии Верховного Правителя России А.В. Колчака— его взаимоотношениям с союзниками России в Гражданской войне. Среди действующих лиц пьесы присутствовал «представитель японского командования», по имени Танака Муцци (100). Прототипом героя, возможно, являлся адмирал Котаро Танака, о котором сохранились записи в дневнике последнего премьера Омского правительства
В.Н. Пепеляева. 28 января 1919 г. он записывал: «К Верховному Правителю едет из Японии адмирал [Танака], его личный знакомый. На этот визит смотрят как на начало нового периода в русско-японских отношениях»65. Танака упоминается и в записи от 26 февраля: «Сегодня вместе с Министрами был на встрече Верховного Правителя, возвратившегося с фронта. Были французы, англичане и японцы. В числе последних и адмирал Танака. Адмирал Колчак его выделил большим вниманием»66.
В первом действии пьесы Танака, полный «любви к русскому народу», сообщал Незеласову, что японцы отомстили красным партизанам за гибель своего отряда и сожгли крестьянские селения. Но, как правильно понимает Незеласов, японское командование боится партизан и под предлогом «предотвратить пролитие лишней крови», хочет направить его бронепоезд против них, «чтобы
63 Наш долг. Петропавловск, 1919. 20 апреля. С. 3.
64 Сибирская речь. 1919. 16 сент. С. 2.
65 Дневник Виктора Николаевича Пепеляева // Окрест Колчака. С. 67.
66 Там же. С. 68.
22


безопасно вывезти генералов». Незеласов не соглашается: «Мой бронепоезд защищает семью...». В ответ Танака обещает: «Японско-американское командование берет вашу семью под свою защиту...» (107-108) — хотя руки Незела- сову при прощании не подает. По ходу действия пьесы — во время сражений с партизанами — никакой поддержки ни японское, ни американское командование не оказывает. В последнем действии, уже после смерти Незеласова и перехода бронепоезда к красным, тот же представитель японского командования, упоминая о своей любви к русской литературе, заявляет командиру партизан Вершинину, что «в борьбе русских армий за овладевание городом оно решило соблюдать нейтралитет...». Вершинин удивлен, партизан Васька Окорок запевает известную частушку о Колчаке: «Табак английский, / Мундир российский, / Погон японский, / Правитель омский...» (138). В реальности, как известно, сложные взаимоотношения Колчака и «союзников» завершились трагически67.
При непосредственном представлении на сцене разных политических сил Иванову, возможно, уже не нужна была фигура наблюдающего со стороны и дающего комментарий солдатика. Его нет в пьесе. На смену ему введен иной персонаж — играющий на флейте на протяжении всего действия пьесы студент Миша, имя которого, как обозначение Жандарма— персонажа, символизирующего «царскую расправу» в «Ревизоре» Н.В. Гоголя, отсутствовало в списке действующих лиц первой редакции. Миша ни за что не сражается и находится как бы в стороне от идущей схватки разных правд и стремлений. «Непри- строенным» называет его Вершинин, слыша краткие реплики Миши: «Конечно, тоска», «Конечно, тяжело» (114) и т.п. Все, что он делает: идет в тайгу с партизанской армией, рассказывает, как остановить бронепоезд «по железнодорожной инструкции», ведет захваченный партизанами бронепоезд: ведь «в техническом учился», — в сущности, происходит случайно. Для сравнения отметим, что в изданной в 1934 г. отредактированной пьесе, как и в отредактированной в 1932 г. повести, тот же самый Миша в финале запевает: «Вы жертвою пали в борьбе роковой.. .»68
В пьесе, как и в повести, присутствует временная разноголосица. Дата начала восстания 16 сентября 1919 г. сохранится, описанный город станет некоторыми историческими деталями напоминать Омск, где в 1919 г. находился Иванов (будут, например, названы созданные в Омске Дружины Святого Креста, в одну из которых вступит брат невесты Незеласова Вари юный Сережа), но появятся слова Пеклеванова о смерти в паровозной топке товарища С. Лазо, а это случится лишь в мае 1920 г. Благодаря этой реплике Пеклеванова в текст «Бронепоезда» вводится отсылка к антиколчаковскому восстанию 1920 г. на Дальнем Востоке. 26 января восстал егерский батальон, который охранял генерала С.Н. Розанова — командующего войсками и главного начальника Приамурского края. Однако Военно-революционный штаб во главе с большевиком
С.Г. Лазо посчитал выступление преждевременным и не поддержал его. В ночь с 30 на 21 января 1920 г. власть во Владивостоке почти бескровно перешла в руки Приморской областной земской управы, которую поддержали большевики, чехи и американцы. Порядок обеспечивали революционные войска и международная милиция под американским контролем. Японцы объявили нейтра¬
67 Подробнее см. с. 251-254, 715 в наст. изд.
68 Иванов Вс. Бронепоезд 14-69. В 4 действиях. М., 1934. С. 40.
23


литет, но не ушли из Приморья а новая власть — коалиция просоветских и земско-эсеровских сил — не имела возможности изгнать их69. Эта победа была не окончательной. На Учредительном съезде трудящихся и партизан Прибайкалья, который проходил с 28 марта по 8 апреля 1920 г., был образован «розовый буфер» — Дальневосточная буржуазно-демократическая республика. А 4-5 апреля произошло нападение японских интервентов на революционные войска и организации Приморья в разных городах, в том числе и во Владивостоке. В результате зверской расправы над советскими лидерами погибли С.Г. Лазо, А.Н. Луц- кий и В.М. Сибирцев (сожжены живыми в паровозной топке).
На это восстание указывают авторские характеристики его организаторов, сохранившиеся только в повести и пьесе «Бронепоезд 14-69» 1920-х гг. В подглавке XXIII повести идет спор между ревкомом во главе с Пеклевановым и «бритым коротконогим человеком», который говорит от имени некоего «Совета Союзов», называет «выступление преждевременным», обвиняет Пеклева- нова в том, что ревком «не считается с моментом» (75), но при этом выражает готовность действовать сообща: «Совет Союзов, товарищи, зла не желает, можно бы обождать...». В ответ Пеклеванов читает «Постановление Совета Народных Комиссаров Сибири» (75-76), этот же Совет присутствует и в первой редакции одноименной пьесы. Пеклеванов говорит о нем иронически, но является именно его членом: «Совет народных комиссаров Сибири! Что за декламация!.. Еще бы Верховный совет! Пышнее бы получилось... А в Совете-то всего три человека, да к тому же один из них— я» (117). В реальной истории Гражданской войны на Дальнем Востоке организации с такими названиями неизвестны, но Иванов вполне мог назвать «Советом Союзов» представителей земско-эсеровской оппозиции, действовавших вместе с большевиками, а «Советом народных комиссаров Сибири» — объединенный Совет социалистических партий. После 1930-х гг. все эти реалии, указывающие на то, что у большевистского ревкома были союзники из других партий, уйдут из «Бронепоезда», а организаторами и деятельными участниками событий останутся только большевики во главе с Пеклевановым.
*
Редакторская, режиссерская, цензурная правка текстов повести и пьесы Иванова началась уже в 1920-е гг., но в наибольшей степени развернулась со второй половины 1930-х гг. «Когда я думаю о смерти, то самое приятное — думать, что уже никакие редакторы не будут тебе досаждать, не потребуют переделки, не нужно будет записывать какую-то чепуху, которую они тебе говорят, и не нужно дописывать»70, — с горькой иронией признавался Иванов (запись в дневнике от 20 октября 1939 г.). С этого времени и до конца жизни писателя первые редакции «Бронепоезда» все более уходили на второй план, а читатели и зрители узнавали о произведении из новых, в основном не автором исправленных текстов. Как вспоминала вдова писателя Т.В. Иванова, особенностью его творческой работы было то, что он не мог вносить в текст какие- либо, даже небольшие изменения. Садясь править, Иванов в 1930-1950-е гг.
69 См.: Ципкин Ю.Н. Гражданская война на Дальнем Востоке: формирование антибольшевистских режимов и их крушение (1917-1922). Хабаровск, 2012. С. 144.
70 Дневники. С. 48.
24


просто переписывал заново все произведение, учитывая многочисленные требования, предъявляемые временем, издательством, театром. Тамара Владимировна рассказывала:
Часто я спрашивала Всеволода:
— Зачем ты сам, своею рукой, портишь то, что тобою создано?
Он отвечал мне в зависимости от настроения. Чаще всего он был уверен в тот момент, что не портит, а улучшает. Но бывало и так, что с уверенностью говорил:
— Первый-то вариант останется. Потом разберутся.
Он был убежден, что это потом настанет71.
Подтверждая, что Иванов «считал первые варианты, не подвергавшиеся редактуре, единственными достойными воспроизведения», Т.В. Иванова приводит фрагмент из его письма 1963 г. сибирскому писателю и другу В.Г. Никонову: «...слава Богу — хоть это вышло после всех манипуляций редакторов. Надеюсь, у Вас сохранился первый вариант, который и будет напечатан когда- нибудь...»72
Публикуя в настоящем издании первые редакции повести, пьесы и сценария «Бронепоезд 14-69» (1963), мы все же остановимся кратко на отдельных текстах, искаженных редакторской и вынужденной авторской правкой, опять- таки не касаясь стилистической правки, а обращая внимание на смысловую.
Десять лет повесть печаталась по тексту первого издания (1922).
В 1932 г. в издательстве «Молодая гвардия» вышел «Бронепоезд 14-69» с подзаголовком: «Повесть переработана автором для юношества». Насколько правка в повести действительно была авторской, судить трудно: ни рукописи, ни машинописи не сохранились. Советской молодежи предлагался текст, упрощенный и стилистически, и идеологически. Приведем начало и конец этой редакции:
Бронепоезд «Полярный» № 14,69 остановился в тайге на станции Никольской, неподалеку от города Тбищенска, связь с которым была прервана. Бронепоезду было дано задание: рассеять партизанские шайки под командой Вершинина73.
<...>
На автомобиле впереди ехал Вершинин. Рядом с шофером сидел Пеклеванов. Лицо у него было озабоченное, он раздумывал: «Куда же вместить эту огромную мужицкую массу? Город и без того перенаселен». А к манифестациям и к крикам толпы он привык; он понимал, что это все важно, но есть другое, еще более важное: это то, чтобы уметь направлять эту манифестацию и быть самому направленным с ней и не сбиться с настоящего пути. Думая обо всем этом, он даже не расслышал слов Вершинина, сказавшего: «Сидеть мне завсегда в городе и быть мне завсегда при городе, Знобов. Полезно или нет, как ты думаешь, товарищ Пеклеванов?» <.. .>
А к концу 1920 года вся, за исключением южной части, Приморская область была очищена от белогвардейцев и японцев. Почетную роль в этом сыграл бронепоезд «Полярный» 14,69 под командой Никиты Вершинина, и по настоящее время стоит он, всегда приготовленный к бою и защите СССР74.
71 Иванова Т.В. Мои современники, какими я их знала. Очерки. М., 1984. С. 48.
72 Там же. С. 183.
73 Иванов Вс. Бронепоезд № 14,69. Повесть, переработанная для юношества. М.; Л., 1932. С. 3-4.
74 Там же. С. 102-103.
25


В этом издании из текста «Бронепоезда» уходит временная несогласованность: восстание в городе, который назван точно — Владивосток75, назначается на 16 апреля 1920 года76. Отметим, что еще в издании 1931 г. дата начала восстания была— 16 сентября 1919 года77, что дало основание Г.Ю. Феддерсу в сопроводительной статье датировать события: «Действие повести “Бронепоезд 14-69” происходит в конце лета 1919 года, в приморской дальневосточной области. В это время вся Сибирь была под властью “верховного правителя России” адмирала Колчака и его приверженцев и помощников...»78
В очередной раз повесть была отредактирована автором в 1934 г. Это было сделано «под знаком тех требований к языку художественной литературы, которые с убедительностью прозвучали в выступлении М. Горького во время дискуссии о языке на страницах советской печати в начале 30-х гг.»79, — комментировала Е.А. Краснощекова.
Наиболее серьезная смысловая правка была внесена автором в 1957 г. при подготовке очередного издания. Исправленный текст вошел в сборник «Повести великих лет» (М.: Сов. Россия, 1958), по которому печатался во втором собрании сочинений в восьми томах (СС-2. T. 1. М.: Худ. лит., 1958) и других изданиях 1950-х гг.
В контексте темы Гражданской войны скажем несколько слов об этой редакции повести. Тема земли не только по-прежнему занимала в ней центральное место, но вышла на первый план и как бы обрамляла действие. В начале повести Вершинин говорил о пашне: «Пахать бы да пахать <...>, боронить бы да боронить, сеять бы да сеять»80 (СС-2. 552), и к этой мысли возвращался после успеха восстания, в финале: «...повторяя слово “благодать”, которое ему в последнее время очень полюбилось, сказал, что, пожалуй, можно еще успеть вспахать и посеять озимые...» (СС-2. 708). Правда, вводится новый для Иванова мотив о необходимости «исправить землю», которая «попорчена» богатыми (СС-2. 554) В новой редакции Вершинина также мучают сомнения, но другие: в отличие от первой редакции, где герой размышлял, «теми ли ключами двери открыть надо», здесь он уверен в том, что «победим», но «боится того, как мы такой страной будем править». «Научимся», — отвечает ему член ревкома Семенов (СС-2. 623). В этом контексте представлена и дальнейшая судьба Вершинина: он уезжает учиться, как постановил ревком, в составе «первой же дальневосточной делегации к Ленину» (СС-2. 662).
Четко обозначенные и в новой редакции «Бронепоезда» цели участников боевых действий по-прежнему различны, как и в редакции 1922 г. Пеклеванов (заметим, в этой редакции — в прошлом гимназист и офицер) мечтает о «великом мире труда и социализма», который «придет через большие битвы» (СС-2. 562), в то время как Вершинин стремится к другому: «За землю буду стоять, за Расею» (СС-2. 582).
Там же. С. 65.
76 Там же. С. 67.
77
Иванов Вс. Бронепоезд 14-69. Ред., примеч. и сопр. статья Г.Ю. Феддерса. М.; Л., 1931.
С. 68.
78 Там же. С. 104.
79 СС-3. T. 1. С. 611-612.
80
Далее издание повести «Бронепоезд 14-69» в СС-2. T. 1 цитируется в тексте статьи с указанием страниц в скобках.
26


Лагерь «белой» интеллигенции в редакции 1957 г. еще более расширен по сравнению с пьесой 1927 г. Герои много говорят о России, но по-разному. Среди действующих лиц появляется отец Маши, будущей жены Пеклеванова, городской врач Сотин, который сочувствует революционерам: «Я горжусь Пеклевано- вым. Он — действительно за Россию. Все политические партии, кроме большевиков, лижут сапоги интервентам» (СС-2. 580), в то время как жена его готова проклясть и мужа, и дочь за связь с «беглым каторжником». О России думают и невеста Незеласова Варя («Власть должна быть в руках истинно русских людей» — СС-2. 686), и юнкер Сережа — крестоносец, готовый спасать ее от большевиков. Несмотря на то что в целом «белгвардия» представлена в этой редакции в негативном ключе: и жестокий генерал Сахаров (в текст Иванов вводит реальное историческое лицо), и комендант крепости Катин, готовый заживо сжечь арестованных, так как патронов не хватит, чтобы их расстрелять, и другие, — автор наделяет некоторых ее представителей чувством чести. При известии о том, что «высшее командование предало <...> и убежало» и «союзники на помощь не идут» (СС-2. 704), юнкера и многие офицеры сдаются, но пятеро офицеров стреляются, перед смертью поднимая трехцветное знамя.
Незеласов (в этой редакции он полковник) здесь воплощает собой едва ли не верховную власть («Я диктатор! Я спасаю Россию! Я!»— СС-2. 641), но не такую, как показал ее автор в пьесе 1927 г. Это безнравственный человек (распускает слух о том, что Вершинин предал Пеклеванова), готовый на предательство: «Вы проспали Россию, — я отдам ее американцам, японцам, тому, кто дороже заплатит» (СС-2. 682).
Солдатик в голубых обмотках в этой редакции появится ближе к финалу. Теперь он поэт, но так как во время Гражданской войны «свободного времени было <...> мало», то написал немного. Заключительная фраза повести по- прежнему о нем, но как она изменилась!
Смотрел он на американца поверх проходивших людей и пытался удержать американца в памяти. Но тот был гладок, скользок и неуловим, как рыба в воде, и это раздражало солдатика — он был поэт, и ему страстно хотелось запомнить все удивительное и высокое, что произошло в эти дни (СС-2. 709).
При публикации повести «Бронепоезд 14-69» в Собрании сочинений 1970-х гг. подготовителями было принято решение печатать не первую и не последнюю редакции, а редакцию 1934 г., потому что она «являет собой результат наиболее последовательной и доведенной до конца работы автора над стилем»81. В этой редакции повесть публиковалась и в посмертных изданиях.
Похожая судьба ожидала и пьесу «Бронепоезд 14-69». В 1930-1940-е гг. текст воспроизводился по изданию: Иванов Вс. Бронепоезд 14-69. М.: Цедрам, 1934. Он существенно отличался от текста, вошедшего в собрание сочинений в 1931 г. Здесь уже не было ни родителей Вершинина, ни представителя японско- американского командования Танака Муцци, а финал выглядел так:
Вершинин. Ну, вали, мужики, к крепости. Хватай, пахота-беднота, все крепости на земле. Правильно, Илья Герасимович. Заснуло твое сердце... Не слышит, не чувствует, как
81СС-3. T. 1.С. 613.
27


мы в тебя веруем. Пущай Илья Герасимович первым в крепость войдет. Перед собой на руках его понесем. Как знамя наше боевое. (К Знобову.) Командуй, распоряжайся! Броневик — к бою!
Миша (запевает). «Вы жертвою пали в борьбе роковой...»
Оркестр подхватывает. Шум. Тревога. Несут носилки с трупом Пеклеванова82.
Принципиально новая редакция пьесы «Бронепоезд 14-69» появляется в 1952 г. Здесь акценты расставлены предельно просто. Партизаны о земле особо не вспоминают, на реплику Вершинина: «Как же я Россией-то управлять буду? <...> Кто меня поведет?»— Знобов отвечает: «Партия. Большевики»83. Бьются «товарищи партизаны» вместе с рабочим классом Дальнего Востока «за вольный народ, за Советскую власть»84. Пеклеванов (вовсе не гимназист и не бывший офицер) живет «по указаниям партии, по указаниям Ленина», даже с «дорогой, замечательной» женой он беседует о том, что «всегда нужно помнить о Ленине»85. Никакой «белой гвардии» здесь нет, а присутствует семья Незеласова, впечатление о которой можно составить уже по началу первой картины. Если в редакции 1927 г. героев окружали цветы: «Веранда цветочного магазина, дверь внутрь открыта, видны громады цветов, пальмы», звучали «радостный звон колоколов» и солдатская песня «Соловей, соловей, пташечка...» (101), то в редакции 1952 г. цветы отсутствуют, а вдоль стен стоят «широкие пустые полки, на которых везде валяются вставленные один в другой цветочные горшки с продырявленными донышками. <...> Изредка у витрины кто-нибудь остановится, посмотрит тупыми мертвыми глазами и затрусит дальше»86— которые, видимо, призваны подчеркнуть образ «ничтожных и никчемных <...> людей, еще пытающихся быть хозяевами жизни», «беснующегося стада, которое метла революции мела и сбросила в море...»87. Так о них напишет в режиссерском комментарии И. Судаков. Эти люди не беспомощные щепки (Варя: «Я— щепа? <...> вы скоро услышите, что щепа-то эта строит вам дом и счастье»88), а злобные враги, с самого начала готовые на предательство. В первой же картине Варя говорит Незеласову: «Саша! Ты на пороге счастья! Союзники вспомнили твои подвиги. Разве генерал Спасский посылает тебя в тайгу? Американцы. Сибирь будет принадлежать не генералу Спасскому, а им. Помоги им раздавить партизан...»89. В итоге это и происходит, и, в отличие от первой редакции пьесы, где союзники предают Незеласова, не выполняя своих обещаний, здесь предателем становится он сам: «...я отдаю Россию американцам в колонию! Нет больше России! И не нужна она никому! <...> А сейчас я открою дверь, и во тьме и в тишине проберусь по насыпи к американцам»90. Напомним, что в первой редакции пьесы о России герой говорил иначе. После истерических слов о спасении Родины: «Мы недоступны! Мы разгромим...» — капитан хватался за голову и опускался на скамейку.
82 Иванов Вс. Бронепоезд 14-69. В 4 действиях. М., 1934. С. 40.
83 Иванов Вс. Бронепоезд 14-69. Пьеса в 4 действиях. Новая редакция. М., 1952. С. 37.
84 Там же. С. 36.
85 Там же. С. 55.
86 Там же. С. 5.
87 Там же. С. 76.
88 Там же. С. 12.
89 Там же. С. 13.
90 Там же. С. 50.
28


А в ответ на реплику Обаба: «Лечиться надо, Александр Николаевич...» — отвечал: «Сталь не лечат. Я всю жизнь убежден был! И ошибся, оказывается. А об ошибке-то хорошо перед смертью, в старости догадаться...» (124). В редакции 1952 г. слова об ошибке отсутствуют.
Издание сопровождалось режиссерским комментарием, написанным Судаковым. Характеризуя действующих лиц, режиссер указывал:
Пеклевано в. <...> большевик, профессиональный революционер, человек, по слову Вершинина, яркий, как молния. Опыт подпольной работы выковал в нем целеустремленность, самообладание, собранность, решительность и смелость. Человек по внешнему виду глубоко штатский (близорук, носит очки), он по существу настоящий воин, стратег, наделенный ясным умом и непреклонной волей. <...>
Вершинин. Крестьянин-середняк, охотник и рыбак. <..> Хозяин земли и жизни, он под влиянием большевика Пеклеванова поднимается до понимания общих народных интересов и осознания своего места в революционной борьбе за народное счастье. <...>
Капитан Незеласов. <...> озлобленный враг народа. Главная черта его характера — честолюбие. Внутренне опустошенный, растленный человек, он лишен самого святого — чувства Родины. <...> Обуреваемый мечтой сделать с помощью американцев большую карьеру, он уходит на бронепоезде в тайгу91.
В этой редакции пьеса и шла в театрах Советского Союза и за рубежом, начиная с 1950-х гг.
Стоит добавить, что на всем протяжении 1930-1950-х гг. постановщики, режиссеры и актеры, в соответствии с идеологическими установками времени, также вносили в печатный текст свои коррективы. Приведем лишь один пример. 7 ноября 1936 г. состоялась премьера «Бронепоезда» в Красноярском краевом театре драмы имени А.С. Пушкина. Постановщик, главный режиссер краевого театра А.В. Турцевич, разъяснял в специально изданной к премьере брошюре свое видение произведения Вс. Иванова и указывал «на те опасности», которые театр «старался предотвратить»:
Наиболее трудным для правильного раскрытия перед зрителями является образ центрального героя спектакля — вожака партизан Вершинина. При неправильной подаче этого образа может создаться впечатление, что перед нами настоящий кулак-собственник, которого только потеря его благосостояния и гибель детей толкнули в революцию. На самом деле это далеко не так. При внимательном анализе текста мы видим, во-первых, что Вершинин не кулак, а типичный середняк, а во-вторых, что налицо не неожиданное перерождение, а только логическое завершение определенного социального и психологического процесса, в котором гибель детей и имущества сыграли роль не причины, а повода, толчка, только ускорившего неизбежное. <.. .> Выявить это и является задачей театра92.
В логике политических процессов 1935-1936 гг. разъяснял свое понимание роли капитана Незеласова артист Красноярского краевого театра Б.П. Зубов:
За девятнадцать лет революции многое изменилось в нашей стране. Но враг еще существует. Недавно еще прозвучал выстрел в тов. С.М. Кирова и совсем недавно перед нашими глазами прошел процесс банды троцкистов-зиновьевцев, совершавших гнуснейшие престу-
91 Там же. С. 73-75.
92
Всеволод Иванов. Бронепоезд 14-69. К постановке в Красноярском краевом театре драмы имени А.С. Пушкина. Красноярск, 7 ноября 1936 г. С. 17.
29


пленил против революции. И за рубежом идут жестокие классовые бои. Пролетариат Испании героически борется за свободу против фашистско-белогвардейской своры.
Весь мир делится на два лагеря. Умирающий класс буржуазии отчаянно, по-волчьи, отстаивает свое право на привольную жизнь, на эксплуатацию чужого труда, отчаянно борется за свое существование.
Так и капитан Незеласов в пьесе «Бронепоезд», потерявший после революции право на привольную жизнь, на эксплуатацию чужого труда, отчаянно борется за свое существование.
93
Он враг жесткий, хищный, который не останавливается ни перед чем .
Последний включенный в настоящее издание текст — литературный сценарий «Бронепоезд 14-69», написанный в 1963 г. для киностудии «Мосфильм». Это не первая работа Иванова для советского кино.
20 января 1955 г. Вс. Иванов и директор Киностудии имени А.М. Горького Г.И. Бритиков подписывают договор, срок сдачи сценария — не позднее 15 мая 1955 г. В предваряющем работу письме на киностудию, датированном 7 декабря 1954 г., Иванов рассказывал о будущей работе:
1921-22 годы на Д<альнем> / Востоке, американская интервенция и яростная борьба советского народа с интервентами — вот тема «Бронепоезда», вот та общественно-политическая почва, на которой мог проявиться подвиг крестьян и рабочих, чрезвычайно плохо вооруженных, голодных, босых, и, однако же, можно сказать, «голой рукой» взявших бронепоезд белых, снабженный всеми техническими средствами вооружения, которыми мог снабдить его заморский враг — интервент93  94.
Обратим внимание на авторское изменение датировки «Бронепоезда», по сравнению с ранними редакциями повести и пьесы. Известно, что японские войска покинули Владивосток 24 октября 1922 г., на следующий день части Народной революционной армии (HPА) Дальневосточной республики (ДВР) вступили в город. 14 ноября Народное собрание ДВР приняло решение о самоликвидации республики, а 15 октября— ВЦИК РСФСР включил территорию Дальнего Востока в состав Советской России95. В тексте сценария упоминаются представители власти, не называвшиеся ни в одной из редакций «Бронепоезда»: Министр земледелия приморского правительства, скотопромышленник Пименов, атаман Малашин, купец Валяев, и задача партизан — сбросить их и интервентов и забрать землю96. Именно 1922 год становится временем действия в фильме «И на Тихом океане...» (режиссер Ю. Чулюкин, авторы сценария А. Горохов, Т. Иванова, Ю. Чулюкин), снятом на киностудии «Мосфильм» по мотивам пьесы «Бронепоезд 14-69» уже после смерти писателя, в 1973 г. Названы «буферное» государство ДВР, низложенное правительство братьев Меркуловых, пришедший ему на смену правитель генерал М.К. Дитерихс, бои под Спасском и др. Однако в конце 1921 — начале 1922 г., когда готовилась к публикации в «Красной нови» повесть «Бронепоезд 14-69», Иванов еще ничего об
93 Там же. С. 29.
9АРГАЛИ. Ф. 2468. Оп. 2. Ед. хр. 1088. Л. 3-4.
95 См.: Штырбул А.А. Покушение на Колчака. Историческое расследование. Омск, 2012. С. 367.
96 Там же. Л. 24.
30


этом знать не мог. В феврале шли ожесточенные бои НРА ДВР и белых под Волочаевкой (западнее Хабаровска) — знаменитые «Волочаевские дни», в марте началось повстанческое восстание в Якутии97. Гражданская война продолжалась.
Текст этого сценария, представленный автором 13 ноября, не раз дорабатывался, но экранизирован не был. В архивном деле, хранящемся в РГАЛИ, никаких документов, разъясняющих причину остановки работы над фильмом, не сохранилось. Читая первый авторский вариант сценария, можно высказать некоторые предположения о том, почему фильм не был снят. За основу Иванов взял редакцию повести, опубликованную впервые в 1958 г. Трудно сказать, что было написано первым — сценарий или новая редакция повести. В сценарии также акцентирована тема земли. Текст, представленный автором на киностудию, начинался и заканчивался сценами на поле. Вершинин разминает в руках комок земли, идет неспешная беседа:
— Благодать, — говорит жена, тоже разминая землю.
— Благодать-то благодать, да дадут ли попахать98?
Финал этой редакции сценария напоминает заключительную сцену повести Иванова «Цветные ветра» (1922) и также акцентирует тему земли:
Легкий туман стелется над полями.
Он открывает поле, вспаханное и взбороненное. По полю, с лукошком зерна, идет Вершинин. На груди его два ордена. Ноги босы, штаны высоко закатаны. Лицо его счастливо. Он разбрасывает широко золотые зерна.
— Благодать — шепчет Вершинин99.
Трудно представить себе советский фильм 1955 г. о Гражданской войне с подобным финалом.
Проходит почти десять лет, и Иванов, уже для киностудии Мосфильм, создает совершенно непохожий сценарий. Текст его хранится в РГАЛИ в фонде киностудии «Мосфильм». За четыре месяца до смерти, в апреле 1963 г., в несколько переработанном виде Иванов отослал сценарий в журнал «Простор» (Алма-Ата). Напечатан посмертно, с подзаголовком «киноповесть» (Простор. 1965. №3. С,. 3-43).
История неосуществившейся постановки этого фильма весьма показательна. Когда в феврале 1963 г. киностудия «Мосфильм» предложила Иванову экранизацию «Бронепоезда», он откликнулся сразу: «...думаю, что нужно написать новый сценарий, по-творчески, по-новому отнесясь к повести <...> как к делам давно минувшим, — в свете дня нынешнего»100 (2509, 58). Заключается договор на «исполненный романтики фильм», который «будет напоминать о героических традициях коммунистической партии, руководившей народом в борьбе за осуществление социалистической революции» (из аннотации от 8 марта 1963 г. — 2509, 56). Тема весьма актуальная для начала 1960-х годов,
97 Там же. С. 366.
98 РГАЛИ; Ф. 2468. Оп. 2. Ед. хр. 1086. Л. 2.
99 Там же. Л. 89.
100 РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Ед. хр. 2509. Л. 58. Здесь и далее материалы фонда цитируются в статье в скобках, с указанием номера единицы хранения и листа.
31


когда в противовес осужденному культу личности Сталина акцентировалось возвращение к ленинскому идеалу партийной жизни: «Наша кинематография обязана <...> рассказать о героическом прошлом партии и страны, о коммунистах-ленинцах— борцах за великое дело»101. Картина была включена в Государственный план 1963 г.
24 	апреля Иванов передает на киностудию готовый сценарий, в ответ получает письмо, подписанное художественными руководителями VI-го творческого объединения А.А. Аловым и В.Н. Наумовым и его директором П.М. Да- нильянцем. Оценив высокие достоинства сценария: «...много новых интересных эпизодов, таких как бегство Пеклеванова, пожар в тайге (колокола), белогвардейский бал и т.д.», — авторы письма замечают: «Однако <...> рукопись <...> не соответствует требованиям, предъявляемым к киносценарию. <...> Перед нами, в сущности говоря, прозаическое произведение высокого качества...». Одной из главных причин несоответствия назван большой объем: 127 страниц вместо положенных 70-80 и 109 отдельных сцен и эпизодов вместо нужных 30, что удорожает стоимость фильма (2509, 36-37). Однако, судя по дальнейшим действиям киноработников, возникшие затруднения были связаны отнюдь не с объемом сценария, а с его содержанием. Без согласования с автором к работе над текстом привлечен литературный консультант М.Ю. Блейман, с ним заключен договор — как впоследствии признавались режиссеры, незаконный (2509, 16). Под предлогом, что Иванову «не удалось преодолеть трудности экранизации своего же произведения» (2500, II), Блейман пишет свой сценарий, вставляя в текст новые сцены и убирая авторские. Начинаться фильм о Гражданской войне должен был, например, с разговора двух пьяных проституток: «Американцы не то, что японцы, они до баб охочие» (2500, 1). Отношения капитана бронепоезда Незеласова и его невесты, крайне сдержанные у Иванова, раскрывались у Блеймана в следующей сцене:
Варя и Незеласов на постели. <...>
НЕЗЕЛАСОВ. Закрой занавеску, весь город на тебя голую смотрит.
ВАРЯ. Ревнуешь? <.. .> А невеста в одной постели с женихом спит.
НЕЗЕЛАСОВ. Бывает, что и в двух, и с женихом, и с его начальником — генералом (2500, 17).
Таким способом, вероятно, привлекалось внимание к историко-революционной тематике зрителей, уже привыкших за несколько лет к зарубежным фильмам. Вспомним, что в конце 1950 — начале 1960-х гг. в стране отмечается мощный интерес к практически неизвестному в течение нескольких десятилетий западному кино. В 1959 г. в Москве проходит 1-й Международный кинофестиваль, собравший представителей из 37 стран, в 1961 — второй, куда прибывают гости уже из 44 стран. И хотя неприятие буржуазной идеологии по-прежнему остается, тенденции зарубежного кино вызывают все больший интерес.
Главное же в будущем фильме, по Блейману, полнота изображения работы партийного ревкома, в отличие от авторского образа «гражданской, преимущественно крестьянской войны». Линия ревкома усилена новыми эпизодами и персонажами. По сценарию Блеймана А.М. Файнциммер делает режиссерский сценарий. Однако Иванов его не принимает. Оскорбленный Блейман, не полу-
101 	Луков Л. За новизну против модничанья // Искусство кино. 1963. № 3. С. 3.
32


чивший положенных ему выплат, заваливает киностудию письмами с обвинениями и требованием денег. Опасаясь скандала, сотрудники «Мосфильма» поручают Файнциммеру вернуться к авторскому варианту, над которым работает тяжело больной Иванов. Наконец, в июне сценарий одобрен автором, утвержден и начинаются съемки, которые ровно через месяц останавливаются приказом Генерального директора киностудии «Мосфильм» В. Сурина: «Работа <...> была непозволительно затянута <...>. Привлечение <...> литературного консультанта без согласования с автором сценария привело к осложнениям <...> нереально сдать картину в 1963 г.» Данильянцу и Файнциммеру объявлены выговоры, съемочная группа временно расформировывается (2509, 67). Предполагается возвращение к съемкам в ноябре, но 15 августа умирает Иванов, а его вдова выдвигает «категорический протест <...> против того, чтобы режиссер-постановщик А. Файнциммер продолжал работу над фильмом <...>, а также против приглашения каких-либо авторов для доработки литературного материала, представленного покойным Вс. Ивановым». Все работы по фильму прекращаются (2509, 2).
Почему же не был снят фильм по сценарию Вс. Иванова? Отчасти ответ кроется в оттепельной установке на подачу историко-революционного материала в искусстве. Характеризуя фильм-трилогию о Максиме Г. Козинцева и Л. Трауберга, М. Блейман особенно отмечал фильм «Выборгская сторона», который, в отличие от большинства фильмов об Октябре, завершающихся моментом взятия власти, рассказывает о дальнейшем «рождении пролетарского государства»: «Ему мешают <...> и учредительное собрание, вокруг которого группируются силы контрреволюции, и военные заговорщики, <...>, и бандиты...»102. Мало того, что «силы контрреволюции», верящие в Учредительное собрание, в сценарии Иванова оказались на первом плане, они еще и представлены были не так, как того требовали идеологические установки времени.
Центральная сюжетная линия «Бронепоезда» — захват крестьянской армией белого бронепоезда — в сценарии не изменилась, однако автор сократил количество персонажей — членов партийного Ревкома и ввел новых — представителей интеллигенции, среди которых были не только корыстные «бандиты», но и настоящие русские офицеры, имевшие свою «правду», пусть и опровергнутую историей. Это Блак, Кемизов и Пылеев — «офицеры, друзья Незеласова» (144). По-другому, чем в пьесе, показано и религиозное движение— создание дружин Святого Креста, на которое летом и осенью 1919 г. адмирал Колчак возлагал большие надежды. В текст сценария введен образ священника Серафима Полонского, «зачисленного в дружину святого креста» и обязанного отправиться в город», но желающего, вместо этого, остаться в действующей армии, «сражаться, а равно наставлять молодых крестоносцев» (174). Наконец, вводится еще один новый мотив. Отец невесты Незеласова Вари становится редактором газеты «Белое знамя» (ни в одной из предшествующих редакций «Бронепоезда» ни о какой газете речь не шла), а сама Варя — секретарем редакции и поэтессой.
Действие этого сценария, за исключением финала, вновь возвращается в знакомый автору 1919 год, а прототипами новых героев становятся реальные люди, с которыми Иванов общался в «белом» Омске в это время.
102
Блейман М. Революционное прошлое живет. Заметки кинодраматурга // Искусство кино. 1963. № 6. С. 23.
33


В тексте сценария Варя дважды читает свои новые стихи: «Скорбно сдвинут ротик маленький, / Вы молчите, взор потупя, — / Не идут вам эти валенки / И не ловки вы в тулупе. // Да, теперь вы только беженка, / И вас путь измучил долгий. / А какой когда-то неженкой / Были вы на милой Волге!..» (146), — в которых узнаются строки петербургского, а затем омского поэта Г.В. Маслова, посвященные В.М. Кремковой и написанные на станции Кривощеково (ныне железнодорожная станция «Новосибирск Западный») 1 декабря 1919 г.103 Маслов был убежденным сторонником «белой» идеи, поступил рядовым в армию Верховного Правителя России А.В. Колчака, много печатался в омских газетах и журналах. Умер от тифа во время отступления белых на восток104. Иванов общался с Масловым, высоко ценил его поэзию. В воспоминаниях 1950-х гг. есть фрагмент о встрече с ним при отступлении: «Окликнули из теплушки беженцев. Перепуганные, впавшие большие глаза глядели на меня неподвижно. Я узнал поэта Георгия Маслова, автора “Авроры”. Без жалоб и уныния, а сказав только, что “кажется, у меня начался тиф”, он пригласил в теплушку и стал читать главы своего романа “Ангел без лица” <...> Поезд тронулся. Оставив Маслову мешок с углем, я выскочил из теплушки, а через месяц узнал, что тиф скосил Маслова...» (386-387)105.
По свидетельству писателя Б.Д. Четверикова, стихи Маслова также читал художник Е.Д. Спасский, как и Иванов, и сам Четвериков, сотрудничавший в военной газете «Вперед»106, которая, очевидно, и появилась в сценарии в качестве газеты «Белое знамя».
Живя в Омске, мог Иванов видеть и формирование дружин Святого Креста летом 1919 г., начавшееся по инициативе профессора Д.В. Болдырева. Это нашло отражение, в частности, в воспоминаниях К.Н. Урманова «Наша юность». Хотя Урманов приводит иронические реплики своего товарища по поводу крестоносцев, цитируемое в мемуарах стихотворение Иванова о «чудотворной иконе» (417, 418) — известно, что в сентябре 1919 г. в Омск привозят Абалак- скую икону Божией Матери — позволяет думать о более серьезном его отношении к происходящему.
«Белая» интеллигенция в сценарии по-прежнему неоднородна. Есть командующий, генерал Спасский, для которого «истинные сыны России» (176) — малопонятные слова, лавирующий между союзниками и «неудобным» капитаном Незеласовым и при известии о победе восстания в городе торопящийся на пароход в Иокогаму. Есть лже-крестоносцы, не желающие участвовать в атаке, грабящие богатого «гуся» и мечтающие часть денег отдать «папе и маме», другую — «епископу Макарию на дружины святого креста», а третью потратить на «кутежи, когда займем Москву» (188). Но есть и наивные юноши, вроде брата Вари Сережи, с воодушевлением поющего вместе с другими: «Смело мы в бой пойдем / За Русь святую / И как один прольем / Кровь молодую» (151) — и погибающие за нее, как читатель узнает из текста сценария.
103 Третья столица. Омск 1918-1919. Изобразительное искусство. Литература / под ред. И.Г. Девятьяровой. Омск: Омскбланкиздат, 2011. С. 102.
104 Там же. С. 99.
105 Иванов Вс. История моих книг // Наш современник. 1957. № 3. С. 140-141. Подробнее
см. с. 599 в наст. изд.
106 Четвериков Б. Навстречу солнцу. М.: Воениздат, 1967. С. 223. >
34


Образ Незеласова автором усложнен в сравнении с пьесой. Капитан не лишен стремления «поцарствовать»: «Снится ему Москва, Василий Блаженный, Красная площадь и он сам, Незеласов, увешанный орденами, на белом коне. <...> А на земле лежат ничком московские люди, — только затылки поблескивают» (156), что, как и в первой редакции пьесы намекало на его высокий статус: журналист и писатель Вс.Н. Иванов вспоминал, как сибирские газеты «писали в высокоторжественных тонах и предрекали в самом скором времени торжественный благовест во всех сорока сороках церквей, когда адмирал Колчак будет въезжать в Москву на белом коне»107. При этом он один из немногих, кто «не развращен» (155), как говорит о нем Варя, и, главное, наделен и мужеством, и любовью к России, за «освобождение» которой сражается и погибает (193). Это подчеркивают введенные Ивановым в сценарий новые эпизоды: разговор Незеласова с провинившимися «крестоносцами» («...я позволяю искупить свою вину, участвуя в атаке. Вперед!» — 193); награждение орденом Святого Георгия отца Серафима («Награждаю вас орденом, святой отец! Георгием третьей степени. Почему, собственно, мне дали ордена третьей степени и не дали ни одного первой? Мы недостаточно героичны, что ли?» — 201) и др. При этом Незеласов понимает относительность этого героизма во время Гражданской войны: «Варя, неужели ты и впрямь считаешь подвигом сжигать села беззащитных крестьян...» (145). В душе капитана Незеласова «непорядок», вызванный прежде всего необходимостью определить свое отношение к «союзникам» — представителям Англии, Франции, Америки и Японии, оказывавшим военную поддержку правительству А.В. Колчака. «Если даже я и вздумаю взять власть, я ничего не добьюсь без помощи союзников! Значит? Но...» (152) — этой реплике Незеласова противопоставлено его понимание реальной роли «союзников» в Гражданской войне: «Не союзники, Варя, а волки. Стадо оставлено пастухами. Волки и набежали, рвут» (146). Линия неприятия поведения «союзников» проведена в тексте последовательно благодаря введенным новым эпизодам, например описанию «Комитета содействия американо-японских войск», который угрожает населению взрывом адских машин в порту и в финале осуществляет эту угрозу. Некоторые сцены были сокращены Ивановым, возможно из-за их очевидной антиамериканской направленности, отсылающей к Карибскому кризису осени 1962 г., и остались в черновиках. На фоне лишь недавно звучавших со страниц центральной печати обвинений: «Американским пиратам не будет позволено заниматься разбоем!»108  109 и др. — подобные эпизоды сам автор, возможно, посчитал политической риторикой. Например, эпизод, где русский генерал ведет американских и японских офицеров через тоннель в горе к складу со снарядами. На слова генерала: «Едва ли нужно разъяснять, что иноземец впервые допущен нами сюда» — американец возражает: «Какие же мы иноземцы? Мы — братья», и его реплику комментирует русский офицер: «Для врагов. <...> Для всяких, кто покусится на целость и независимость нашей ро-
109
ДИНЫ...»
Рядом с Незеласовым— его друзья, офицеры Блак, Кемизов и Пылеев, «кому не нравятся ни японцы, ни американцы», ни «генералы, которые не ду¬
107
Иванов Вс.Н. Исход; повествование о времени и о себе // Дальний Восток. Хабаровск,
1994. № 12. С. 7-8.
108
Литературная газета. 1962. 25 октября. С. 1. Б.п.
109 	НИОРРГБ. Ф. 673. К. 21. Ед. хр. 7. Л. 71.
35


мают о России, а только подлизываются то к американцам, то к японцам» (156). «Белое знамя» для этих людей — знамя чести, не случайно, понимая, что восстание в городе победило, они стреляются сами и убивают генерала Спасского, не давая ему возможности бежать с «союзниками» в Японию, что покрыло бы русскую армию «несмываемым позором» (204).
На вагонах бронепоезда «старинные русские восьмиконечные белые кресты» (201), те же «восьмиконечные кресты на шапках и на груди» были осенью 1919 г. у отправляющихся добровольцами в армию крестоносцев110.
Те, против кого они воюют, — крестьянская армия Вершинина, рабочие и ревком во главе с Пеклевановым — в этой редакции «Бронепоезда» тоже русские люди, и это подчеркнуто автором. По-иному, чем в предыдущих редакциях представлен в сценарии «Бронепоезд 14-69» образ Пеклеванова. Прежде всего отметим, что он абсолютно лишен авторской иронии. Впервые Пеклева- нов назван «народным комиссаром» (так о нем говорят партизаны), реально действующим (агитирует солдат в крепости). Мотивы его деятельности обозначены очень конкретно: слова о «великом мире труда и коммунизма», к которому надо стремиться, сохранены Ивановым, но первые серьезные слова героя при его появлении в тексте — о другом: «Воевать надо, иначе родину отнимут» (159). В его речи, адресованной солдатам крепости, слова «Октябрь», «Россия» и «родина» стоят рядом: «Я пришел для того, чтоб вы могли помочь приближению Октября, помочь уничтожению интервентов и буржуазии! Помочь и словом и делом России, вашей родине» (172). Думается, здесь сказалось то понимание преемственной связи исторической России с Советским Союзом, к которому пришел Иванов во время Великой Отечественной войны и о котором писал в рассказах и повестях книги «На Бородинском поле» (1943) и в статье «Русский народ— опора славянства», опубликованной в журнале Всеславянского комитета «Славяне». Рассматривая события истории XIII в. — неудавшийся «объединенный план татар и тевтонов <...> уничтожить русских», приводя высказывания чеха Яна Коллара, словака Людвига Штура и других славянских историков и философов, Иванов приходит к выводу: «Новая, Советская Русь приняла на себя и все те благородные и высокие задачи, которые несла Россия в лице ее лучших сынов и мыслителей, в лице ее лучших воинов и героев. И не только приняла, но и приумножила»111. Мысль о преемственной связи исторической России и Советского Союза в сценарии 1963 г. как бы заслоняет собой центральную для «Бронепоезда» 1920-х гг. идею «мужицкой революции». И хотя белый бронепоезд по-прежнему остановлен «всем мужичьим телом, всеми волостями, уездами, селами» (202), власть земли здесь показана иначе, чем в повести и пьесе. Родная земля в сценарии— это не только мужицкое поле, но вся Россия, которую защищает и крестьянский богатырь Вершинин (введенная в текст новая сцена, где Вершинин на руках переносит через реку испугавшегося коня, еще больше подчеркивает его былинную силу), и член ревкома матрос Хмаренко («...вон их сколько, разных-то народов сюда понаехало. Думают, Расея муравейник, пхнем солдатским сапогом, она и рассыплется. Разевай рот шире» — 158), и вся народная армия.
110 Смотр дружинам Святого Креста // Наша газета. 1919. 21 сент. С. 2.
111 Славяне. М, 1944. № 6. С. 3-5.
36


Авторский голос в тексте сценария и наиболее значимые мысли, вложенные в уста разных персонажей, по замыслу Иванова, должны были передаваться «дикторским текстом». Так даны, например, не произнесенные вслух размышления Незеласова о союзниках, мечты Вершинина о встрече с семьей и важным для него человеком — Пеклевановым, сомнения генерала Спасского и его попытки понять, кто же такие «истинные сыны России», и др. Ближе к финалу — авторские слова о международной солидарности трудящихся, о легендарной храбрости Пеклеванова. На фоне последних, исполненных восхищения и веры в «светозарный восход», некоторым диссонансом звучит невеселая дикторская реплика об идущей Гражданской войне и своеобразном символе ее— бронепоезде 14-69 (обозначена полужирным шрифтом):
На бронепоезде — красный флаг.
На стенах вагонов намалеваны старинные русские восьмиконечные белые кресты.
А внутри крики:
— Сдавайся, белая сволочь!
— Иди к черту, красная скотина!
<...> Идет он уже от станции к станции, прямо к городу, и все вокруг дивятся, хотя немало дивного уже видывали за последние месяцы. Флаг — алый, кресты — белые, а внутри — пальба и смерть, потому что время от времени из окон выбрасывают трупы, а то вдруг вылетит шальная граната и разорвется на путях.
Странна твоя дорога, бронепоезд 14-69! (202)
Еще один персонаж, как нам представляется, высказывает в сценарии авторские раздумья. Это невеста Незеласова Варя. Вначале она наделена легкомыслием, ее стремление послужить «белому делу», поймав жену Пеклеванова — бывшую соученицу по гимназии, — выглядит несерьезно. В то же время именно ей Иванов доверил и стихи близкого ему Маслова, и верность России (в ответ на слова Спасского, предлагающего ей бежать в Японию: «Что сделается России. Мы попутешествуем, она постоит, подумает, и мы вернемся», — Варя дает ему пощечину и остается — 202), и муки совести: «Да. Вы правы, я убийца, и сама на себя гляжу теперь с ужасом. <...> Убийца, хотя прямо никого и не убила; но косвенно-то, косвенно, не на моей ли совести тысячи смертей, и среди них брат Сережа и жених мой Незеласов...» (203).
Мысль об ответственности интеллигенции за трагические события русской революции и Гражданской войны, высказанная Ивановым в сценарии «Бронепоезд 14-69» — одном из последних его произведений, звучала и в самых первых пореволюционных повестях и рассказах писателя. Так, в рассказе «Утро» капитан Шипов, готовясь к сражению с партизанами, размышлял вслух: «Я и японской войны хватил, и германскую всю вынес, а никак не могу привыкнуть убивать на своей земле». Возможную смерть он считает заслуженной: «Но раз вы, как я, заговорили о возмездии, то ведь за войну кто отвечает: те ли мужики, которые сидят сейчас в камнях, или же мы... остатки тех, которые сказали им: иди и убивай...»112
Эта вина, видимо, мучила писателя еще тогда, в 1919 г. Об этом шла речь и на заседаниях литературно-художественного кружка «Единая Россия», который посещали и Иванов, и Маслов и где в сентябре 1919 г. произносились речи
112 	Иванов Вс. Утро // Красный журнал. 1925. № 8. С. 2.
37


о 	«грехах русской интеллигенции»113. Об этом писали на страницах омской народной газеты «Сибирский казак», где бывший член партий эсеров и социал- демократов интернационалистов Всеволод Иванов печатал свои «очерки фронта». Сравнивая интеллигенцию с персонажем известной сказки «Голый король», некий автор, скрывшийся за инициалами «Е.Ф.Б.», размышлял, и, к сожалению, надо признать, что его слова спустя почти 100 лет не потеряли своей актуальности:
Одеваясь в это модное платье интернационализма и космополитизма, прикрывая свою умственную наготу партийными лозунгами, мы не замечали, что ходим голыми среди людей, одетых в <...> одежды, которые мы признавали за стыд носить на себе, <...> забывая, в погоне за чужими идеалами, свой русский народ. <...> Мы стремились к революции и совершили ее. И опять пришли к народу и сказали ему: «Теперь твоя воля, строй государство через Учредительное собрание. Лучше этого ничего не выдумаешь». Но народ не пошел в Учредительное собрание. В него пришли все те же интернационалисты, социалисты, коммунисты, и одна часть разогнала другую именем народа, а народ остался в стороне и продолжал жить своей жизнью, ибо видел, что перед ним вертятся только голые люди... <...> Ре- волюцию-то мы сделали, а дороги к сердцу народному не нашли и стоим теперь на развалинах старого здания, не умея ни делать кирпичей, ни класть их в стены114.
Надо ли говорить, что все названные образы и размышления интеллигенции были сняты при редактировании сценария или переделаны. Незеласов в сценарии Блеймана предает родину американцам и японцам: «Пусть владеют Россиею. Нет ее больше, и не нужна она никому» (2500, 90). Варя уезжает с американцем на корабле «союзников». В режиссерском сценарии отношение к родине представителей русской интеллигенции столь же оскорбительное: Варе Файнциммером передоверены цитированные выше циничные слова о России генерала Спасского (2501, 106), а к реплике Незеласова еще добавлено: «Забирайте ее!.. Американцы, японцы! И вы, красная шваль!..» (2501, 89-90).
Рассматривая финал сценария «Бронепоезд 14-69», можно дать ответ на вопрос, который в 1922 г. поставил А.К. Воронский в связи с повестью «Бронепоезд 14-69»: «...почему мы, большевики, оказались победителями в Гражданской войне?»115 Ответ содержится в авторских словах, которые должны были прозвучать дикторским текстом: «Почему покидают порт корабли интервентов? Советские войска и партизанские отряды так потрепали их, что им невмоготу стало на захваченной земле» (204).
«Исход противостояния в гражданской войне, — комментирует современный историк М.В. Шиловский, — был связан с факторами глобального характера, обусловленными геополитической ситуацией. <...> в начале 1919 г. Антанта не хотела участия России в послевоенном устройстве Европы, обсуждаемом на Парижской мирной конференции, как и выполнения обязательств в отношении ее, взятых во время Первой мировой войны. Другими словами, Европе не нужна была сильная Россия»116. Писатель Вс. Иванов в сценарии «Бронепоезд 14-69», ставшем как бы его художественным завещанием, предлагает
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Ед. хр. 429. Л. 1.
114 Сибирский казак. 1919. 29 окт. С. 1. Поди.: Е.Ф.Б.
115 Воронский А.К. Всеволод Иванов // Всеволод Иванов. Сборник. С. 19.
116 Шиловский М.В. Политические процессы в Сибири в период социальных катаклизмов 1917-1920 гг. Новосибирск, 2003. С. 344.
38


свою версию победы народа в Гражданской войне, во многом связанную с темой роли союзников. Не случайно сценарий открывается сценой, где «алеют корабли союзников в порту» (144), и завершается тем, что «корабли союзников покидают порт» (204). Однако писатель расставляет акценты иначе, чем историк. По мысли Иванова, мужицкая армия Вершинина и городской ревком, который возглавляет Пеклеванов, побеждают, потому что сражаются за родную землю, причем не только с буржуями и белыми генералами, но прежде всего с интервентами: «Как-никак, нам ведь супротив двух держав идти — Америка и Япония. Им ведь войну-то объявлять» (166). В условиях Сибири было особенно очевидно, что победа красных в Гражданской войне оказалась возможной потому, что сама война стала в большой степени войной за родину, которую стремились захватить иностранные державы. А в таких войнах русские всегда побеждали.
В контексте установки на приоритет классового над национальным, заданной Н.С. Хрущевым в докладе на Пленуме ЦК КПСС 29 июня 1963 г.117  118, фильм с такими смысловыми акцентами, очевидно, не мог быть показан на советских экранах.
Начиная в феврале 1963 г. работу над очередной редакцией «Бронепоезда 14-69», Вс. Иванов как будто знал, что она будет последней. 19 апреля 1963 г. датирована запись в его дневнике:
Пробую писать Бронепоезд, пробую, преодолевая не то чтоб усталость, а нехотенье. Все-таки в нашей работе самое главное — ожидание, а тут теперь чего ждать? И раныне-то не ахти сколько перепадало, а теперь... Хотя, исторически, это хорошо: путь должен где-то кончаться. Позвонили из Киностудии: директор Грибанов желает со мной говорить. Причины? Предполагаю — меняют режиссера. Или режиссер познакомил их с моими черновиками, и черновики не понравились, что, впрочем, заметно было и по молчанию режиссера, или, наконец, третье, чего я и предвидеть не могу, и это, последнее, вернее всего11 .
Высказанные в сценарии «Бронепоезд 14-69» 1963 г. мысли Иванова о преемственности исторической и современной России, о Гражданской войне, трагедия которой была в том, что одни русские люди по-разному, но искренне стремились защитить будущее России, а другие, часто тоже русские люди, в это же время думали о своей выгоде и смотрели за ее пределы; об ответственности, которая лежцт на интеллигенции, виновной в развязывании Гражданской войны; о причинах победы Советской власти и народной армии, которая воевала за свою землю-страну против интервентов, стали неким итогом его творческого пути. Пути, совпавшего с одним из самых трагических периодов русской истории XX века.
Повесть «Бронепоезд 14-69» печатается по первому отдельному изданию: Иванов Вс. Бронепоезд № 14,69. Повесть. М.: ГИЗ, 1922. 78 с.
Пьеса «Бронепоезд 14-69» печатается по изданию: Иванов Вс. Собр. соч.: в 7 т. Т. 6. Бронепоезд 14,69. Блокада. Пьесы. М.; Л.: Госиздат, 1931. С. 7-74.
Сценарий «Бронепоезд 14-69» печатается по авторизованной машинописи: РГАЛИ. Ф. 2468. On. 1. Ед. хр. 2509. Л. 1-124.
117
Литературная газета. 1963. 29 июня. С. 2.
118 Дневники. С. 454.
39


Всеволод Иванов. 1920-е гг. Семейный архив. Москва


БРОНЕПОЕЗД № 14,69
Повесть


Глава первая
«ПАРТИЗАНЫ У РЕЛЬС!»
I
Цифры блестели перед глазом: 85,64 и еще 0000... как снежные чётки... На дверях купе, на рамах окна, на ремне — кобуре револьвера. И точно огромная мясистая цифра— 8, на койке, упадая коротко стриженной головой в огромные — как степные дороги — плечи: прапорщик Обаб, помощник капитана Не- зеласова.
Даже на сигаретах, которые одну за другой испепелял капитан и пепел которых мягко таял в животе расколотого чугунного китайского божка: тоже цифры и английские поджарые — словно галеты — буквы.
— Что ж?.. Стекаем: гной из раны... на окраины... Мы!.. Все — и беженцы, и утонувшие в снегу правительства. Но-о!.. Я ж говорю вам, прапорщик? Потом куда? В море.
Обаб наискось оглядел искривившиеся лицевые мускулы капитана. Узловато ответил:
— Вам лечиться надо. Да!
Был прапорщик Обаб из выслужившихся добровольцев колчаковской армии. О всех кадровых офицерах говорил: «Сплошь болезня».
Капитана Незеласова уважал, потому повторил:
— Без леченья плохо. Вам.
Незеласов торопливо выдернул сигаретку:
— Заклёпаны вы наглухо, Обаб... ничего до вас не дойдет!.. — И, быстро отряхивая пепел, визгливо заговорил: — Как вам стронуться хоть немного... Ведь тоска, Обаб, тоска! Родина нас... вышвырнула! Думали всё— нужны, очень нужны, до зарезу нужны, а вдруг ра-а-ссчет получайте... И не расчет даже, а в шею... в шею!., в шею!!
И капитан, кашляя, брызгая слюной и дымом, возвышал голос:
— О, рабы нерадивые и глупые!
Обаб протянул длинную руку навстречу сгибающемуся капитану. Точно поддерживая валящееся дерево, сказал с усилием:
— Сволочь бунтует. А ее стрелять надо. А которая глупее — пороть.
— Нельзя так, Обаб, нельзя...
— Болезнь. У вас. Вот атаман Семенов. Не мозгует. Бьет.
— Внутри высохло... водка не катится, не идет... От табаку, слякоть, вонь... В голове, как наседка, да у ней триста яиц... Высиживает. Э-эх!.. Теплынь, пар!., копошится теплое, слизкое, того гляди... вылезет. Преодолеть что-то надо, а что, не знаю и не могу...
— Женщину вам надо. Давно женщину имели? — Обаб тупо посмотрел на капитана. — Непременно женщину. В такой работе — каждомесячно. Я здоровый, — каждые две недели. Лучше хины.
— Может быть, может быть... попробую. Почему мне не попробовать...
— Можно быстро, здесь беженок много... Цветки!
Незеласов поднял окно.
Запахло каменным углем и горячей землей. Как банка с червями, потела
42


плотно набитая людьми станция. Мокро блестели ее стены, распахнутые окна и близ дверей маленький колокол.
На людях клеймо бегства.
Шел, похожий на новое стальное перо, чистенький учитель, и на плече у него трепалась грязная тряпица. Барышни нечесаные и одна щека измятая, розовато-серая: должно быть, жестки подушки, а может быть, и нет подушек — мешок под головой.
«Портятся люди», — подумал Обаб. Ему захотелось жениться. Он сплюнул в платок и сказал:
— Ерунда!
Незеласов теребил серую рыхлую бумагу телеграммы. Как везде, на телеграмме — цифры. Как всегда, мутнеет потом пухлое веко Обаба. Слюняв хлюпающий голос:
— Опять?
— Что опять?.. В чем дело?
Обаб взглянул в окно. Незеласов — через его плечо.
Беженцы смущенно рассматривали стальную броню вагонов. На платформах орудия и еще что-то, за глазом, их— Обаба и Незеласова... всегда, казалось, рассматривают его голого. Голый Незеласов — костляв, похож на смятую жестянку из-под консервов — углы и серая гладкая кожа.
Он едко сказал в плечо Обабу:
— За спасителей нас считают... Еру сланы! В телеграмме пишут: у рельс Вершининский отряд показался... в городе...
Обаб грузно отодвинулся от окна:
— Жиды, капитан. И в городе — жиды, и у Вершинина — жиды. Дайте сигарету. Придут японцы... еще кто-то. Прикажите воду набирать... непременно... сейчас.
— В появлении? Опять! Неймется.
Обаб ударил себя по ляжкам длинными и ровными, как веревка, руками.
— Люблю.
Заметив на себе рыхлый зрачок Незеласова, прапорщик сказал:
— Не насчет смерти. А чтоб двигалось. Спокой когда, — мясо ржавеет...
Обаб степенно вздохнул. Вздохнули потные острые скулы, похожие на обломки ржаного сухаря, — вздохом медленным, крестьянским.
— У нас сейчас— в Барнаульском... уезде— уборка. Рука по вожже зу- дится...
Незеласов, вскакивая, торопливо спросил:
— Прапорщик... кто наше начальство?.. Кто непосредственное начальство?
— Генерал Смирнов.
— Ага? А где он?..
— Партизаны повесили.
— Ага?.. Так. Значит, следующий. Кто?
— Следующий?
— Вас спрашивают...
— Генерал-лейтенант Сахаров.
— Ага?.. Он где, где!..
— Не могу знать.
— А... где командующий армией?
— Не могу знать.
43


Капитан затянул ремень и хотел резко прокричать: «Ну, и не рассуждать — исполняйте приказания», — а вместо этого отвернулся и, скучно царапая пальцем краску рамы, спросил тихонько:
— Кого нам, прапорщик, слушаться?.. Ага? Кого мы с вами по телеграмме... Постойте.
Обаб шлепнул по животу чугунного кумирчика, попытался поймать в мозгу какую-то мысль, но соскользнул.
— Не знаю... Раз воду, так воду... Стрелять, будем стрелять, — очень просто.
И, как гусь неотросшими крыльями, колыхая галифе, Обаб шел по коридору вагона и бормотал:
— Не моя обязанность... думать... я что... лента, обойма... Очень нужно... Где?..
II
Торопливо отдал честь тщедушный солдатик в голубых французских обмотках и больших бутсах.
Незеласову не хотелось толкаться по перрону и, обогнув обшитые стальными лентами вагоны бронепоезда, он брел среди теплушек эвакуируемых беженцев.
«Ненужная Россия, — подумал он со стыдом и покраснел, вспомнив, — и ты в этой России».
Нарумяненная женщина с толстым задом, напоминающим два мешка, выпадающих из-под юбки, — всколыхнула в теле предложение Обаба. Капитан сказал громко:
— Дурак.
Женщина оглянулась: печальные потускневшие глаза и маленький лоб в глубоких морщинах.
Незеласов отвернулся.
Теплушки обиты побуревшим тесом. В пазах торчал выцветший мох. Хлопали двери с ремнями, заменявшими ручки. На гвоздях у дверей в плетеных мешках — мясо, битая птица, рыба. Над некоторыми дверьми — пихтовые ветки, и в таких вагонах слышался молодой женский голос. А в одном вагоне играли на рояле.
Пахло из теплушек больным потом, пеленками, и подле рельс пахли аммиаком растоптанные испражнения. Еще у одной теплушки на корточках дрожал солдат и сквозь желтые зубы выл:
— О-о-о-ё-ё-ё...
«Дизентерия, — подумал, закуривая, капитан. — Значит, капут».
Ощущение стыда и далекой, где-то в ногах таящейся злости не остывало.
Плоскоспинный старик, утомленно подымая тяжелый колун, рубил полусгнившую шпалу.
— Издалека? — спросил Незеласов.
Старик ответил:
— А из Сызрани.
— Куда едешь?
Он опустил колун и, шаркая босой ногой с серыми потрескавшимися ногтями, уныло ответил:
44


— Куда повезут.
Кадык у него, покрытый дряблыми морщинами, большой, с детский кулак, и при разговоре расправлялись и видны были чистые белые полоски кожи.
«Редко, видно, говорить-то приходится»,—подумал Незеласов.
— У меня в Сызрани-то земля, — любовно проговорил старик, — атлич- нейший чернозем. Прямо золото, а не земля — чекань монету... А вот поди же ты — бросил.
— Жалко?
— Известно жалко. А бросил. Придется обратно. Обратно идти далеко... очень...
Старик, не опуская колуна, чуть-чуть пошевелил затылком. Как-то плечами — остро и со свистом — вздохнул:
— Далеко. Говорят, на путях-то, вашблаго, Вершинин явился.
— Неправда. Никого нет.
— Ну? Значит, врут! — Старик оживленно взмахнул колуном. — А говорят, идет и режет. Беспощадно, даже скот. Одна, говорят, надежа на бронипоез- ду. Только. Ишь ты... Значит, нету?
— Никого нет...
— Совсем, вашеблаго, прекрасно. Може, и до Владивостоку доберешься... Проживем. Куды я обрать попрусь, скажи-ка ты мне?..
— Не выдержишь... Ты не беспокойся... Да.
— И то говорю — умрешь еще дорогой.
— Не нравится здесь?
— Народ не наш. У нас народ все ласковый, а здесь и говорить не умеют. Китаец, так тот совсем языка русского не понимат. И как живет, Бог его знает! Фальшиво живет. Зачирвивешь тут. А коли лучше обратно пойти? Бросить все и пойти? Чать, и большевики люди, а?
— Не знаю, — ответил капитан.
III
Вечером на станцию нанесло дым.
Горел лес.
Дым был легкий, теплый и кругом запахло смолой.
Кирпичные домики станции, похожая на глиняную кружку водокачка; китайские фанзы и желтые поля гаоляна закурились голубоватой пеной, и люди сразу побледнели.
Прапорщик Обаб хохотал:
— Чревовещатели-и!.. Не трусь!..
И, точно ловя смех, жадно прыгали в воздухе его длинные руки.
Чахоточная беженка с землистым лицом в каштановом манто, подпоясанном бечевкой, которой перевязывают сахарные головы, мелкими шажками бегала по станции и шепотом говорила:
— Партизаны... партизаны... тайгу подожгли... и расстреливают... Вершинин подходит...
Ее видели сразу во всех двенадцати эшелонах. Бархатное манго покрылось пеплом, вдавленные виски вспотели, и все чувствовали тоскливое томление, похожее на голод.
45


Комендант станции — солдаты звали его «четырехэтажным» — большеголовый, с седыми, прозрачными, как ледяные сосульки, усами, успокаивал:
— А вы целомудрие наблюдайте душевное. Не волнуйтесь.
— Чита взята!.. Во Владивостоке — большевики!
— Ничего подобного. Уши у вас чрезмернейшие. Сообщение с Читой имеем. Сейчас по телеграфу няньку генерала Нокса разыскивали.
И втыкая в глотку непочтительный смешок, четко говорил:
— Няньку генерал Нокс потерял. Ищет. Награду обещали. Дипломатическая нянька, черт подери, и вдруг какой-нибудь партизан изнасилует!
Белокурый курчавый парень, похожий на цветущую черемуху, расклеил по теплушкам плакаты и оперативные сводки штабверха. И хотя никто не знал, где этот штабверх и кто бьется с большевиками, но все ободрились.
Теплые струи воды торопливо потекли на землю. Ударил гром. Зашумела тайга.
Дым ушел. Но когда ливень кончился и поднялась радуга, снова нахлынули клубы голубоватого дыма и снова стало жарко и тяжело дышать. Липкая грязь приклеивала ноги к земле.
Пахло сырыми пашнями, и за фанзами с тихим звенением шумели мокрые гаоляны.
Вдруг на платформу двое казаков принесли из-за водокачки труп солдата- фельдфебеля. Лоб фельдфебеля был разбит, и на носу, и на рыжеватых усах со свернувшимися темно-красными сгустками крови тряслось, похожее на густой студень, серое вещество мозга.
— Партизаны... его...— зашептала беженка в манто, подпоясанная бечевкой.
В коричневых теплушках эшелонов зашевелились и зашептали:
— Партизаны... партизаны...
Капитан Незеласов прошел по своему поезду.
У площадки одного вагона стояла беженка в каштановом манто и поспешно спрашивала у солдат:
— Ваш поезд нас не бросит?
— Не мешайте, — сказал ей Незеласов, вдруг возненавидев эту тонконосую женщину.
— Нельзя разговаривать!
— Они нас вырежут, капитан!.. Вы же знаете!..
Капитан Незеласов хлопнул дверью, закричал:
— Убирайтесь вы к черту!
Опять принесли телеграмму. Кто-то, неразборчиво и непременно припутывая цифры, приказывал разогнать банды Вершинина, собирающиеся по линии железной дороги. И в конце говорилось о каких-то японцах, итальянцах...
— Телеграмма № 12541, видите!.. Приказ, прапорщик, приказ, говорю... А кто там, кто смеет приказывать... Кто есть.
Добродушный толстый паровоз, облегченно вздыхая, подтащил к перрону шесть вагонов японских солдат. За ним — другой. Маленькие чистенькие люди, похожие на желтоголовых птичек, порхали по перрону.
Капитана Незеласова нашел японский офицер в паровозе бронепоезда. Поглаживая кобуру револьвера и чуть шевеля локтями, японец мягко говорил по- русски, стараясь ясно выговаривать букву «р»:
46


— А этта... Я... есть пол-рр-лючик Танако Муццо... Тя. Я есть ко-ман-н- тил-л-рр-лован вместе... — И внезапно повышая голос, выкрикнул, очевидно, твердо заученное: — Уничтожит!.. Уничтожит!
Рядом с ним стоял американский корреспондент — во френче с блестящими зелеными пуговицами и в полосатых чулках. Он быстро, тоже заученно, оглядывал станцию и, торопливо чиркая карандашом, спрашивал:
— А этта?.. а этта?.. Ш-ш-то?..
Обаб и еще какой-то офицер, потея и кашляя, объясняли.
— Хорошо, — сказал Незеласов. — Прикажите, Обаб, прицепить вагоны... с японцами.
Он захлопнул тяжелую стальную дверь.
— Пошел, пошел!..— визгливо кричал он, матерной руганью обертывая приказания. И где-то внутри росло желание увидеть, ощупать руками тоску, переходящую с эшелонов беженцев на бронепоезд под № 14-69.
Капитан Незеласов бегал внутри поезда, грозил револьвером, и ему хотелось закричать громче, чтобы крик прорвал обитые кошмой и сталью стенки вагонов... Дальше он не понимал, для чего понадобился бы ему тогда его крик.
Грязные солдаты вытягивались, морозили в лед четырехугольные лица. Ненужные тряпки одежд стесняли движения. Около стальных орудий хотелось их видеть голыми и не хотелось чувствовать тлеющих в страхе душ.
Прапорщик Обаб быстро и молчаливо шагал вслед за капитаном.
Лязгнули буфера. Непонятно коротко просвистел кондуктор, загрохотало с лавки железное ведро, и, пригибая рельсы к земле, разбрасывая позади себя станции, избушки стрелочников, прикрытый дымом лес и граниты сопок, облитые теплым и влажным ветром, — падали и не могли упасть, летели в тьму тяжелые стальные коробки вагонов, несущих в себе сотни человеческих тел, наполненных тоской и злобой.
IV
А в это время китаец Син-Бин-У лежал на траве в тени пробкового дерева и, закрыв раскосые глаза, пел о том, как красный Дракон напал на девушку Чен-Хуа.
Лицо у девушки было цвета корня женьшеня, и пища ее была: у-вэй-цзы — петушьи гребешки; ма-жу— грибы величиною со зрачок; чжен-цзай-цай. Весьма было много всего этого, и весьма все это было вкусно.
Но красный Дракон взял у девушки Чен-Хуа ворота жизни, и тогда родился бунтующий русский.
Партизаны сидели поодаль, и Пентефлий Знобов, радостно прорывая чрез подпрыгивающие зубы налитые незыблемою верою слова, кричал:
— Бегут, братцы мои, бегут! В недуг души ударило, оземь бьются, трепыхают!
А наше дело — не уснуть, а город-то, он у-ух!.. силен. Все возьмет!
Пахло камнем, морем. О пески шипели сухие травы.
47


Глава вторая
ЧЕЛОВЕК ЧУЖИХ ЗЕМЕЛЬ
V
«Объединенным русско-японским отрядом, при поддержке бронепоезда № 14,69, партизанские шайки Вершинина рассеяны.
С нашей стороны убитых 42, раненых 115. Боевая выдержка союзников выше всяких похвал. Преследование противника в сопках продолжается. Нач- бронепоезда № 14,69 капитан Незеласов. № 8701.-7.19».
VI
И вот.
Шестой день тело ощущало жаркий камень, изнывающие в духоте деревья, хрустящие, спелые травы и вялый ветер.
И тело у них было, как граниты сопок, как деревья, как травы; катилось горячее, сухое, по узко выкопанным горным тропам.
От ружей, давивших плечи, туго болели поясницы.
Ноги ныли, словно опущенные в студеную воду, а в голове, как в мертвом тростнике, — пустота, бессочье.
Шестой день партизаны уходили в сопки.
Казачьи разъезды изредка нападали на дозоры. Слышались тогда выстрелы, похожие на треск лопающихся бобовых стручьев.
А позади — по линии железной дороги — и глубже: в полях и лесах — атамановцы, чехи, японцы и еще люди незнаемых земель жгли мужицкие деревни и топтали пашни.
Шестой день с короткими отдыхами, похожими на молитву, две сотни партизан, прикрывая уходящие вперед обозы с семействами и утварью, устало шли черными тропами. Им надоел путь, и они, часто сворачивая с троп, среди камня, ломая кустарник, шли напрямик к сопкам, напоминавшим огромные муравьиные гнезда.
VII
Китаец Син-Бин-У, прижимаясь к скале, пропускал мимо себя отряд и каждому мужику со злостью говорил:
— Японса била надо... у-у-ух, как била!
И, широко разводя руками, показывал, как надо бить японца.
Вершинин остановился и сказал Ваське Окороку:
— Японец для нас хуже барсу. Барс-от допреж, чем манзу жрать, лопотину с него сдерет. Дескать, пусть проветрится, а японец-то разбираться не будет — вместе с усями слопает.
Китаец обрадовался разговору о себе и пошел с ними рядом.
Никита Вершинин, председатель партизанского революционного штаба, шел с казначеем Васькой Окороком позади отряда. Широкие— с мучной куль — синие плисовые шаровары плотно обтянулись на больших, как конское копыто, коленях, а лицо его, в пятнах морского обветрия, хмурилось.
48


Васька Окорок, устало и мечтательно глядя Вершинину в бороду, протянул, словно говоря об отдыхе:
— В Рассеи-то, Никита Егорыч, беспременно Вавилонскую башню строить будут. Иразгонют нас, как ястреб цыплят, беспременно! Чтоб друг друга не узнавали. Я тебе это скажу: Никита Егорыч, самогонки хошь? А ты тала-бала, по-японски мне выкусишь! А Син-Бин-У-то, разъязви его в нос, на русском языке запоет. А?..
Работал раньше Васька на приисках и говорит всегда так, будто самородок нашел и не верит ни себе, ни другим. Голова у него рыжая, кудрявая; лениво мотает он ею. Она словно плавится в теплом усталом ветре, дующем с моря, в жарких, наполненных тоской запахах земли и деревьев.
Вершинин перебросил винтовку на правое плечо и ответил:
— Охота тебе, Васька. И так мало рази страдали?
Окорок вдруг торопливо, пересиливая усталость, захохотал.
— Не нравится!
— Свое добро рушишь. Пашню там, хлеба, дома. А это дарма не пройдет. За это непременно пострадать придется.
— Японца, Никита Егорыч, турнуть здорово надо. Набил им брюхо землей — ив море.
— Японец народ маленький, а с маленького спрос какой? Дешевый народ. Так, вроде папироски — будто и курево, и дым идет, а так — баловство. Трубка, скажем, дело другое.
В леса и сопки, клокоча, с тихими усталыми храпами вливались в русла троп ручьи людей, скота, телег и железа. Наверху в скалах сумрачно темнели кедры. Сердца, как надломленные сучья, сушила жара, а ноги не могли найти места, словно на пожаре.
Опять позади раздались выстрелы.
Несколько партизан отстали от отряда и приготовились отстреливаться.
Окорок разливчато улыбнулся:
— Нонче в обоз ездил. Патеха-а!..
— Ну?
— Петух орет. Птицу, лешаки, в сопки везут. Я им баю, жрите, мол, а то все равно бросите.
— Нельзя. Без животины человеку никак нельзя. Всю тяжесть он потеряет без животины. С души-то, тяжесть...
Син-Бин-У сказал громко:
— Казаки цхау-жа! Нипонса куна, мадама бери мала-мала. Нехао, казаки нехао! Кыраснарусска...
Он, скосив губы, швыркнул слюной сквозь зубы, и лицо его, цвета песка золотых россыпей, с узенькими, как семечки дыни, разрезами глаз, радостно заулыбалось.
— Шанго!
Син-Бин-У в знак одобрения поднял кверху большой палец руки.
Но не слыша, как всегда, хохота партизан, китаец уныло сказал:
— Пылыоха-о.
И тоскливо оглянулся.
Партизаны, как стадо кабанов от лесного пожара, кинув логовище, в смятении и злобе рвались в горы.
49


А родная земля сладостно прижимала своих сынов — идти было тяжело. В обозах лошади оглядывались назад и тонко, с плачем, ржали. Молчаливо бежали собаки, отучившиеся лаять. От колес телег отлетала последняя пыль и последний деготь родных мест.
Направо в падях темнел дуб, бледнел ясень.
Налево — от него никак не могли уйти — спокойное, темно-зеленое, пахнущее песками и водорослями море.
Лес был, как море, и море, как лес, только лес чуть темнее, почти синий.
Партизаны упорно глядели на запад, а на западе отсвечивали золотом розоватые граниты сопок, и мужики через просветы деревьев плыли глазами туда, а потом вздыхали, и от этих вздохов лошади обозов поводили ушами и передергивались телом, точно чуя волка.
А китайцу Син-Бин-У казалось, что мужики за розовыми гранитами на западе желают увидеть иное, ожидаемое.
Китайцу хотелось петь.
* * *
Никита Вершинин был рыбак больших поколений.
Тосковал он без моря— и жизнь для него была вода, а пять пальцев — мелкие ячейки сети: все что-нибудь да и попадет.
Баба попалась жирная и мягкая, как налим. Детей она принесла пятерых — из года в год, пять осеней — когда шла сельдь, и не потому ли ребятишки росли светловолосые — среброчешуйники.
В рыбалках ему везло, на весь округ шел послух про его, вершининское, счастье, и когда волость решила идти на японцев и атамановцев, председателем ревштаба выбрали Никиту Егорыча.
От волости уцелели телеги, увозящие в сопки ребятишек и баб. Жизнь нужно было тесать, как избы, неизвестно еще когда, —г заново, как тесали прадеды, приехавшие сюда из пермских земель, на дикую землю.
Многое было непонятно — и жена, как в молодости, не желала иметь ребенка.
Думать было тяжело, хотелось повернуть назад и стрелять в японцев, американцев, атамановцев, в это сытое море, присылающее со своих островов людей, умеющих только убивать.
У пришиби яра бомы прервали дорогу и к утесу был приделан висячий, балконом, плетеный мост. Матёра рвались на бом, а ниже в камнях билась, как в падучей, белая пена стрежи потока.
Перейдя подвесной мост, Вершинин спросил:
— Привал, что ли?
Мужики остановились, закурили.
Привал решили не делать. Пройти Давью деревню, а там в сопки близко и ночью можно отдыхать в сопках.
У поскотины Давьей деревни босоногий мужик с головой, перевязанной тряпицей, подогнал охлябью игренюю лошадь и сказал:
— Битва у нас тут была, Никита Егорыч.
— С кем битва-то?
50


— В поселке. Японец с нашими дрался. Дивно народу положено. Японец-то ушел — отбили, а, чаем, придет завтра. Ну, вот мы барахлишко-то свое скла- дывам, да в сопки с вами думам.
— Кто — наши-то?
— Не знаю, парень. Не вашей волости, должно. Хрисьяне тоже. Пулеметы у них, хорошие пулеметы. Так и строгат. Из сопок тоже.
— Увидимся!
На широкой поселковой улице валялись трупы людей, скота и телег.
Японец, проткнутый штыком в горло, лежал на русском. У русского вытек на щеку длинный синий глаз. На гимнастерке, залитой кровью, ползали мухи.
Четыре японца лежали у заплота ниц лицом, точно стыдясь. Затылки у них были раздроблены. Куски кожи с жесткими черными волосами прилипли на спины опрятных мундирчиков, и желтые гетры были тщательно начищены, точно японцы сбирались гулять по владивостокским улицам.
— Зарыть бы их, — сказал Окорок,— срамота.
Жители складывали пожитки в телеги. Мальчишки выгоняли скот. Лица у всех были такие же, как и всегда — спокойно-деловитые.
Только от двора ко двору среди трупов кольцами кружилась сошедшая с ума беленькая собачонка.
Подошел к партизанам старик с лицом, похожим на вытершуюся серую овчину. Где выпали клоки шерсти, там краснела кожа щек и лба.
— Воюете? — спросил он плаксивым голосом у Вершинина.
— Приходится, дедушка.
— И то смотрю — тошнота с народом. Николды такой никудышной войны не было. Сё царь скликал, а теперь, — на, чемёр тебя дери, сами промеж себя дерутся.
— Все равно, что ехали-ехали, дедушка, а телега-то— трах! Оказыватся, сгнила давно, нову приходится делать.
— А?
Старик наклонил голову к земле и, словно прислушиваясь к шуму под ногами, повторял:
— Не пойму я... А?..
— Телега, мол, изломалась!
Старик, будто стряхивая с рук воду, отошел бормоча:
— Ну, ну... каки нонче телеги! Антихрист родился— хороших телег не жди.
Вершинин потер ноющую поясницу и огляделся.
Собачонка не переставала визжать.
Один из партизан снял карабин и выстрелил. Собачонка свернулась клубком, потом вытянулась всем телом, точно просыпаясь и потягиваясь. Издохла.
Старик беспокойно поцарапался:
— Ишь и собака с тоски сдохла, Никита Егорыч. А человек терпит.
— Терпит?
— Терпит, Егорыч. Брандепояс-то в сопки пойдет, бают. Изничтожит все и опять-таки пожгет.
— Народу не говори зря. Надо в горы — рельсы. .
Старик злобно сплюнул:
51


— Без рельсы пойдет. Раз они с японцем связались. Японец да американка все может. Погибель наша явилась, Егорыч. Прямо погибель. Народ-то, как урожай под дождем, гниет... А капитан-то этот с брандепояса из царских родов будет?..
— Будет тебе зря-то?..
— Зол уж и росту, бают, выше сажени и борода...
VIII
Мужик с перевязанной головой бешено выгнал обратно из переулка свою игренюю лошадь.
Тело его влипло в плоскую лошадиную спину, лицо танцевало, тряслись кулаки, и радостно орала глотка:
— Мериканца пымали, братцы-ы!..
Окорок закричал:
— Ого-го-го!..
Трое мужиков с винтовками показались в переулке.
Посреди них шел, слегка прихрамывая, одетый в летнюю фланелевую форму американский солдат.
Лицо у него было бритое, молодое. Испуганно дрожали его открытые зубы на правой щеке, у скулы прыгал мускул.
Длинноногий седой мужик, сопровождавший американца, спросил:
— Кто у вас старшой?
— По какому делу? — отозвался Вершинин.
— Он старшой-то, он! — закричал Окорок. — Никита Егорыч Вершинин! А ты рассказывай, как пымали-то?
Мужик сплюнул и, похлопывая американского солдата по плечу так, точно тот сам явился, со стариковской охотливостью стал рассказывать:
— Привел его к тебе, Никита Егорыч. Вознесенской мы волости. Отряд-от наш за японцем пошел далеко-о!
— А деревень-то каких?
— Селом мы воюем. Пенино село слышал, может?
— Пожгли его, бают?
— Сволочь народ! Как есть все село, паря-батюшка, попалили, вот и ушли мы в сопки!
Партизаны собрались вокруг, заговорили:
— Одну муку принимам! Понятно!
Седой мужик продолжал:
— Ехали они двое, мериканцы-то! На трашпанке в жестянках молоко везли! Дурной народ, воевать приехали, а молоко жрут с щиколадом. Одного-то мы сняли, а этот руки задрал. Ну и повели. Хотели старосте отдать, а тут ишь — целая компания!
Американец стоял, выпрямившись по-солдатски, и, как с судьи, не спускал глаз с Вершинина.
Мужики сгрудились.
На американца запахло табаком и крепким мужицким хлебом.
От плотно сбившихся тел шла мутившая голову теплота и поднималась с ног до головы сухая знобящая злость.
Мужики загалдели:
52


— Чего-то!
— Пристрелить его, стерву!
— Крой его!
— Кончать!..
— И никаких!
Американский солдат слегка сгорбился и боязливо втянул голову в плечи, и от этого движения еще сильнее захлестнула тело злоба.
— Жгут, сволочи!
— Распоряжаются!
— Будто у себя!
— Ишь забрались!
— Просили их!
Кто-то пронзительно завизжал.
— Бе-ей!..
В это время Пентефлий Знобов, работавший раньше на владивостокских доках, залез на телегу и, точно указывая на потерянное, закричал:
— Обо-ждь!..
И добавил:
— Товарищи!
Партизаны посмотрели на его лохматые, как лисий хвост, усы, на растег- нувшуюся прореху штанов, через которую виднелось темное тело, и замолчали:
— Убить завсегда можно! Очень просто. Дешевое дело— убить. Вон их сколь на улице-то наваляли. А по-моему, товарищи, — распропагандировать его и пустить. Пущай болыыецкую правду понюхат. А я так полагаю!..
Вдруг мужики густо, как пшено из мешка, высыпали хохот:
— Хо-хо-ха!..
— Хе-кхе!..
— Хо-о!..
— Прореху-то застегни, черт!
— Валяй, Пентя, запузыривай!..
— Втемяшь ему!
— Чать тоже человек...
— На камне и то выдолбить можно.
— Лупи!!.
Крепкотелая Авдотья Стещенкова, подобрав палевые юбки, наклонилась и толкнула американца плечом:
— Ты вникай, дурень, тебе же добра хочут.
Американский солдат оглядывал волосатые красно-бронзовые лица мужиков, расстегнутую прореху штанов Знобова, слушал непонятный говор и вежливо мял в улыбке бритое лицо.
Мужики возбужденно ходили вокруг него, передвигая его в толпе, как лист по воде, громко, как глухому, кричали.
Американец, часто мигая, точно от дыма, глазами, поднимая кверху голову, улыбался и ничего не понимал.
Окорок закричал американцу во весь голос:
— Ты им там разъясни. Подробно. Не хорошо, мол.
— Зачем нам мешать!
— Против свово брата заставляют идти!
53


Вершинин степенно сказал:
— Люди все хорошие, должны понять. Такие ж крестьяне, как и мы, скажем, пашете и все такое. Японец, он што — рис жрет, для него по-другому говорить надо!
Знобов тяжело затоптался перед американцем и, приглаживая усы, сказал:
— Мы разбоем не занимаемся, мы порядок наводим. У вас, поди, этого не знают за морем-то, далеко, да и опять и душа-то у тебя чужой земли...
Голоса повышались, густели.
Американец, беспомощно оглянулся и проговорил:
— I dont understand!..
Мужики враз смолкли.
Васька Окорок сказал;
— Не вникат. По-русски-то не знат, бедность!
Мужики отошли от американца.
Вершинин почувствовал смущенье.
— Отправить его в обоз, что тут с ним чертомелиться, — сказал он Зно- бову.
Знобов не соглашался, упорно твердя:
— Он поймет!.. Тут только надо!.. Он поймет!..
Знобов думал.
Американец, все припадая на ногу, слегка покачиваясь, стоял. Чуть заметно, как ветерок стога сена, ворошила его лицо тоска.
Син-бин-У лег на землю подле американца, закрыв ладонью глаза, тянул пронзительную китайскую песню.
— Мука мученическая, — сказал тоскливо Вершинин.
Васька Окорок нехотя предложил:
— Рази книжку каку?
Найденные книжки были все русские.
— Только на раскурку и годны, — сказал Знобов, — кабы с картинками. Авдотья пошла вперед, к возам, стоявшим у поскотины, долго рылась в
сундуках, наконец принесла истрепанный, с оборванными углами учебник Закона Божия для сельских школ.
— Може, по закону? — спросила она.
Знобов открыл книжку и сказал недоумевающе:
— Картинки-то божественны! Нам его не перекрещивать. Не попы.
— А ты попробуй, — предложил Васька.
— Как его? Не поймет, поди!
— Может, поймет. Валяй!
Знобов подозвал американца:
— Эй, товарищ, иди-ка сюда.
Американец подошел.
Мужики опять собрались, опять задышали хлебом, табаком.
— Ленин, — сказал твердо и громко Знобов и как-то нечаянно, словно ос- тупясь, улыбнулся.
Американец вздрогнул всем телом, блеснул глазами и радостно ответил:
— There’s a chap!
Знобов стукнул себя кулаком в грудь и, похлопывая ладонью мужиков по плечам и спинам, почему-то ломаным языком прокричал:
54


— Советска республика!
Американец протянул руки к мужикам, щеки у него запрыгали, и он возбужденно закричал:
— What is pretty indeed!
Мужики радостно захохотали.
— Понимает, стерва.
— Вот сволочь, а!
— А Пентя-то, Пентя-то по-американски кроет!
— Ты ихних-то буржуев по матушке, Пентя!
Знобов торопливо раскинул учебник Закона Божия и, тыча пальцами в картинку, где Авраам приносил в жертву Исаака, а вверху на облаках висел Бог, стал разъяснять:
— Этот с ножом-то — буржуй. Ишь брюхо-то выпустил, часы с цапочкой только. А здесь, на бревнах-то, пролетариат лежит, понял? Про-ле-та-ри-ат.
Американец указал себе рукой на грудь и, протяжно и радостно заикаясь, гордо проговорил:
— Про-ле-та-ри-ат!.. We!
Мужики обнимали американца, щупали его одежду и изо всей силы жали его руки, плечи.
Васька Окорок, схватив его за голову и заглядывая в глаза, восторженно орал:
— Парень, ты скажи та-ам! За морями-то...
— Будет тебе, ветрень, — говорил любовно Вершинин.
Знобов продолжал:
— Лежит он — пролетариат, на бревнах, а буржуй его режет. А на облаках- то — японец, американка, англичанка — вся эта сволочь, империализма самая сидит.
Американец сорвал с головы фуражку и завопил:
— Империализм! Awy!
Знобов с ожесточением швырнул фуражку оземь.
— Империализм с буржуями — к чертям!
Син-Бин-У подскочил к американцу и, подтягивая спадающие штаны, торопливо проговорил:
— Русики ресыпубылика-а. Кытайси ресыпубылика-а. Мериканысы ресы- пубылика-а пухао. Нипонсы, пухао, надо, надо ресыпубылика-а. Кыра-а-сна ресыпубылика нада, нада...
И, оглядевшись крутом, встал на цыпочки и, медленно подымая большой палец руки кверху, проговорил:
— Шанго.
Вершинин приказал:
— Накормить его надо. А потом вывести на дорогу и пустить.
Старик-конвоир спросил:
— Глаза-то завязать, как поведем? Не приведет сюда?
Мужики решили:
— Не надо. Не выдаст.
IX
Партизаны с хохотом, свистом вскинули ружья на плечи.
55


Окорок закрутил курчавой рыжей головой, вдруг тонким, как паутина, голоском затянул:
Я рассею грусть-тоску по зеленому лужку.
Уродись моя тоска мелкой травкой-муравой.
Ты не сохни, ты не блекни, цветами расцвети...
И какой-то быстрый и веселый голос ударил вслед за Васькой.
Я рассеявши пошел, во зеленый сад вошел —
Много в саду вишенья, винограду, грушенья.
И тут сотня хриплых, порывистых, похожих на морской ветер мужицких голосов подняла и понесла в тропы, в лес, в горы:
Я рассеявши пошел.
Во зеленый сад вошел.
— Э-э-эх...
— Сью-ю-ю...
Партизаны, как на свадьбе, шли с ревом, гиканьем, свистом в сопку. Шестой день увядал.
Томительно и радостно пахли вечерние деревья.
Глава третья В ГОРОДЕ
X
На широких, плетенных из гаоляна циновках лежали кучи камбалы, похожие на мокрые веревки угри, толстые пласты наваги, сазаны и зубатки. В чешую рыб ныряло небо, камни домов. Плавники хранили еще нежные цвета моря — сапфирно-золотистые, ярко-желтые и густо-оранжевые.
Китайцы безучастно, как на землю, глядели на груды мяса и пронзительно, точно рожая, кричали:
— Тле-епенга-а!.. Капитана луска! Кла-аба!.. Тлепанга-а!.. Покупайло, еси?.. А-а?..
Пентефлий Знобов, избрызганный желтой грязью, пахнущий илом, сидел в лодке у ступенек набережной и говорил с неудовольствием:
— Орет китай, а всего только рыбу предлагает.
— Предлагай, парень, ты.
— Наше дело — рушить все! Рушь да рушь, надоело. Когда строить-то будем? Эх, кабы японца грамотного найти!
Матрос спустил ноги к воде, играя подошвами у бороды волны, спросил:
— На што тебе японца?
56


У матроса была круглая, гладкая, как яйцо, голова и торчащие грязные уши. Весь он плескался, как море у лодки — рубаха, широчайшие штаны, гибкие рукава. Плескалась и плыла набережная, город...
«Веселый человек», — подумал Знобов.
— Японца — я могу. Найду. Японца здесь много!
Знобов вышел из лодки, наклонился к матросу и, глядя поверх плеча на пеструю, как одеяло из лоскутьев, толпу, звенящие вагоны трамваев и бесстрастные голубовато-желтые короткие кофты-курмы китайцев, проговорил шепотом:
— Японца надо особенного, не здешнего. Прокламацию пустить чтоб. Напечатать и расклеить по городу. Получай! Можно по войскам ихним.
Он представил себе желтый листик бумаги, упечатанный непонятными знаками, и ласково улыбнулся:
— Они поймут! Мы, парень, одного американца до слезы проняли: прямо чисто бак лопнул... плачет...
— Может, и со страху плакал?
— Не сикельди. Главное, разъяснить надо жизнь человеку. Без разъяснения что с него спросишь, олово?
— Трудно такого японца найти.
— Я и то говорю. Не иначе, как только наткнешься.
Матрос привстал на цыпочки. Глянул в толпу:
— Ишь, сколь народу! Может, и есть здесь хороший японец, а как его найдешь?
Знобов вздохнул:
— Найти трудно. Особенно мне: совсем людей не вижу. У меня в голове-то сейчас совсем как в церкви клирос. Свои войдут, поют, а остальная публика только слушай. Пелена в глазах.
— Таких теперь много.
— Иначе нельзя. По тропке идешь, в одну точку смотри, а то закружится голова — ухнешь в падь! Суши там кости. Кайся.
Опрятно одетые канадцы проходили с громким смехом. Молчаливо шли японцы, похожие на вырезанные из брюквы фигурки. Пели шпорами сереброгалунные атамановцы.
В гранит устало упиралось море. Влажный, как пена, ветер, пахнущий рыбой, трепал волосы. В бухте, как цветы, тканные на ситце, пестрели серо-лиловые корабли, белоголовые китайские шкуны, лодки рыбаков.
— Кабак, а не Рассея!
Матрос подпрыгнул упруго. Рассмеялся:
— Подожди, — мы им холку натрем.
— Пошли? — спросил Знобов.
— Айда, посуда!
Они подымались в гору Пекинской улицей.
Из дверей домов пахло жареным мясом, чесноком, маслом.
Два китайца-разносчика, поправляя на плечах кипы материй, туго перетянутых ремнями, глядя на русских, нагло хохотали.
Знобов сказал:
— Хохочут, черти! А у меня в брюхе-то как новый дом строют. Да и ухнул он взял! Дал бы нормально по носу, суки!..
Матрос повел телом под скорлупой рубахи и кашлянул.
57


— Кому как!
Похоже было — огромный приморский город жил своей привычной жизнью.
Но уже томительная тоска поражений наложила язвы на лица людей, на животных, дома. Даже на море.
Видно было, как за блестящими стеклами кафе затянутые во френчи офицеры за маленькими столиками пили торопливо, точно укалывая себя рюмками, коньяк. Плечи у них были устало искривлены. Часто опускались на глаза тощие, точно задыхающиеся веки.
Худые, как осиновый хворост, изморенные отступлением лошади, расслабленно хромая, тащили наполненные грязным бельем телеги. Его эвакуировали из Омска по ошибке, вместо снарядов и орудий. И всем казалось, что белье это с трупов.
Ели глаза, как раствор мыла, пятна домов, полуразрушенных во время восстания. Их было совсем немного, но все почему-то видели — весь город развален снарядами. А что если это не так, значит, только заклеено бумагой, как заклеивают рамы окон вместо стекла.
И другое, инаколикое, чем всегда, плескалось море.
И по-иному, из-за далекой овиди — тонкой и звенящей, как стальная проволока, — задевал крылом по городу зеленый океанский ветер.
Матрос неторопливо и немного франтовато козырял:
— Не боишься шпиков-то? — спросил он Знобова.
Знобов думал об японцах и, вычесывая западающие глубоко мысли, ответил немного торопливо:
— А нет. У меня друго на сердце. Сначалу боялся, а потом привык. Теперь большевиков ждут, мести боятся, знакомые-то потому и не выдают. — Он ухмыльнулся:
— Сколь мы страху человекам нагнали. В десять лет не изживут.
— И сами тоже хватили!
— Да-а!.. У вас арестов нету?
— Троих взяли.
— Да-а... Иди к нам в сопки.
— Камень, лес. Не люблю... скучно.
— Это верно. Домов из такого камню хороших можно набухать. Прямо Америка. Валяется без толку, ни жрать, ни под голову. Мужику ничего, а мне тоже скучно. Придется нам, однако, в город наступать.
— Валяйте. Вершинин как мыслит?
Вершинин — туча, куда ветер — там и он с дождем. Куда мужики — значит, и Вершинин...
XI
Председатель подпольного революционного комитета товарищ Пеклева- нов, маленький, веснушчатый человек, в черепаховых очках, очинял ножичком карандаш. На стеклах очков остро, как лезвие ножичка, играло солнце и будто очиняло глаза, и они блестели по-новому:
— Вы часто приходите, товарищ Знобов, — сказал Пеклеванов.
Знобов положил потрескавшиеся от ветра и воды пальцы на стол и туго проговорил:
58


— Народ робить хочет.
— Ну?
— А робить не дают. Объяростел. Гонют. Мне и то неловко, будто невесту богатую уговариваю.
— Мы вас известим.
— Ждать надоело. Хуже рвоты. Стреляй по поездам, жги, казаков бей... Бронепоезд тут. Японец чисто огонь — не разбират.
— Пройдет.
— Знаем. Кабы не прошло, за что умирать. Мост взорвать хочут.
— Прекрасно. Инициативу нужно, нужно. Чудесно.
— Снаряду надо и человека со снарядами тоже. Динамитного человека надо.
— Пошлем. И человека, и динамит. Действуйте.
Помолчали. Пеклеванов жарко, истощенно дышал:
— Дисциплины в вас нет.
— Промеж себя?
— Нет, внутри.
— Ну-у, такой дисцаплины теперь ни у кого нету...
Председатель ревкома поцарапал зачесавшийся острый локоть. Кожа у него на щеках нездоровая, как будто не спал всю жизнь, но глубоко где-то хлещет радость, и толчки ее, как ребенок в чреве роженицы, пятнами румянят щеки.
Матрос протянул ему руку, пожал, будто сок выжимая. Вышел.
Знобов придвинулся поближе и тихо спросил:
— Мужики все насчет восстанья, ка-ак?.. Случай чего, тыщи три из деревни дадим сюда. Германского бою, стары солдаты. План-то имеется?
Он раздвинул руки, точно охватывая стол, и устало зашептал:
— А вы на японца-то прокламацию пустите. Чтоб ему сердце-то насквозь прожечь... Мы тут американца одного — до слезы...
У Пеклеванова впалая грудь, говорит слабым голосом, глаз тихий — в очках:
— Как же, думаем... Меры принимаем.
Знобову вдруг стало его жалко.
«Хороший ты человек, а начальник... того», — подумал он, и ему захотелось увидеть начальником здорового бритого человека и почему-то с лысиной во всю голову.
На столе валялась большая газета, а на ней хмурый, черный хлеб, мелко нарезанные ломтики колбасы, а поодаль, на синем блюдечке, две картошки и подле блюдечка кусочек сахару.
«Птичья еда», — подумал с неудовольствием Знобов.
Пеклеванов, потирая плечом небритую щеку снизу вверх, говорил:
— В назначенный час восстанья на трамваях, со всех концов города появляются восставшие рабочие и присоединившиеся к ним солдаты. Перерезают телеграфные провода и захватывают учреждения.
Пеклеванов говорил, точно читая телеграмму, и Знобову было радостно. Он потряс усами и заторопил:
— Ну-у!.. А не сорвется опять. Вы вертите уже...
— Все остальное сделает ревком. В дальнейшем он будет руководить операциями.
59


Знобов опустил на стол томящиеся силой руки и спросил:
— Все?
— Пока да.
— А мало этого, товарищ... Ей-богу, мало... Ну, возьми...
Пальцы Пеклеванова побежали среди пуговиц пиджака, веснушчатое лицо покрылось пятнами. Он словно обиделся.
Знобов бормотал:
— Мужиков-то тоже так бросить нельзя. Надо позвать. Выходит, мы в соп- ках-то зря сидели, как кура на испорченных яйцах. Нас, товарищ, многа... тыс- чи...
— Японцев — сорок. Сорок тысяч.
— Это верна, как вшей могут сдавить. А только пойдет.
— Кто?
— Мир. Мужик хочет.
— Эсеровщины в вас много, товарищ Знобов. Землей от вас несет.
— А от вас — колбасой.
Пеклеванов захохотал каким-то пестрым смехом.
— Водкой поподчую, хотите? — предложил он. — Только долго не сидите и правительство не ругайте. Следят.
— Мы втихомолку.
Выпив стакан водки, Знобов вспотел и, вытирая лицо полотенцем, сказал, хмельно икая:
— Ты, парень, не сердись — прохлаждайся. А поначалу не понравился ты мне, что хошь.
— Прошло?
— Теперь ничего. Мы, брат, мост взорвем, а потом броневик там такой есть.
— Где?
Знобов распустил руки:
— По линии... ходит. Четырнадцать там, и еще цифры. Зовут. Народу много погубил. Может, мильон народу срезал. Так мы ево... тово...
— В воду?
— Зачем в воду? Мы по справедливости. Добро казенное, мы так возьмем.
— Орудия на нем.
— Опять ничего не значит. Постольку, поскольку выходит и на какого черта...
Знобов вяло качнул головой:
— Водка у тебя крепкая. Тело у меня, как земля, — не слухат человечьего говору. Свое прет.
Он поднял ногу на порог и сказал:
— Прощай. Предыдущий ты человек, ей-богу.
Пеклеванов отрезал кусочек колбасы, выпил водки и, глядя на засиженную мухами стену, сказал:
— Да-а!.. Предыдущий...
Он, весело ухмыльнувшись, достал лист бумаги и, сильно скрипя пером, стал писать инструкцию восставшим военным частям.
60


XII
На улице Знобов увидал у палисадника японского солдата.
Солдат в фуражке с красным околышем и в желтых крагах нес длинную эмалированную миску. У японца был жесткий маленький рот и редкие, как стрекозьи крылышки, усики.
— Обожди-ка! — сказал Знобов, взяв его за рукав.
Японец резко отдернул руку и строго крикнул:
— Ню? Сиво лезиш?
Знобов скривил лицо и передразнил:
— Хрю! Чушка ты, едрена вошь. К тебе с добром, а ты с хрю-ю! В Бога веруешь?
Японец призакрыл глаза и из-под загнутых, как углы крыш пагоды, ресниц, оглядел поперек Знобова — от плеча к плечу, потом оглядел сапоги и, заметив на них засохшую желтую грязь, сморщил рот и хрипло сказал:
— Лусика сюполочь. Ню?..
И, прижимая к ребрам миску, неторопливо отошел.
Знобов поглядел вслед на задорно блестевшие бляшки пояса. Сказал с сожалением:
— Дурак ты, я тебе скажу!..
Глава четвертая КИТАЕЦ СИН-БИН-У
XIII
Через три дня в отряд Вершинина, разламывая телом плетенную из тростника тележку, примчался матрос Анисимов.
Лоб у него горел волдырями, одна щека тонула в ссадине, а на груди болтался красный бант.
Матрос кричал с трашпанки:
— В городе, товариш-ши, восстаньи!.. Крой... Броневик капитану Незела- сову приказано туда в два счета пригнать... Чтоб немедленно. Рабочие бастуют, одним словом— крой и никаких гвоздей!.. А броневик вам, значит, вручам... А я милицыю организую.
И ускакал в сопки веселый матрос.
Облако над сопками словно красная лента.
XIV
Эта история длинная, как Син-Бин-У возненавидел японцев. У Син-Бин-У была жена из фамилии Е, крепкая манза, в манзе крашеный теплый кан и за манзой желтые поля гаоляна и чумизы.
А в один день, когда гуси улетели на юг, все исчезло.
Только щека оказалась проколота штыком.
Сии-Бин-У читал Ши-цзинь, плел циновки в город, но бросил Ши-цзинь в колодец, забыл циновки и ушел с русскими по дороге Хуан-ци-цзе.
61


Сии-Бин-У отдыхал на песке, у моря. Снизу тепло, сверху тепло, словно сквозь тело прожигает и калит песок солнце.
Ноги плещутся в море, и, когда теплая, как парное молоко, волна лезет под рубаху и штаны, Син-Бин-У задирает ноги и ругается.
— Цхау-неа!..
Сии-Бин-У не слушал, что говорит густоусый и высоконосый русский. Сии-Бин-У убил трех японцев, и, пока китайцу ничего не надо, он доволен.
От солнца, от влажного ветра бороды мужиков желтовато-зеленые, спутанные, как болотная тина, и пахнут мужики скотом и травами.
У телег пулеметы со щитами, похожими на зеленые тарелки; пулеметные ленты, винтовки.
На телеге с низким передком, прикрытый рваным брезентом, метался раненый. Авдотья Сещенкова поила его из деревянной чашки и уговаривала:
— А ты не стони, пройдет!
Потная толпа плотно набилась между телег. И телеги, казалось, тоже вспотели, стиснутые бушующим человечьим мясом. Выросшие из бород мутнокрасными полосками губы блестели на солнце слюной.
— О-о-о-у-у-у!..
Вершинин с болью во всем теле, точно его подкидывал на штыки этот бес- словный рев, оглушая себя нутряным криком, орал:
— Не давай землю японсу-у!.. Все отымем! Не давай!
И никак не мог закрыть глотку. Все ему казалось мало. Иные слова не приходили:
— Не да-ва-й!..
Толпа тянула за ним:
— А-а-а!..
И вот, на мгновенье, стихла. Вздохнула.
Ветер отнес кислый запах пота.
Партизаны митинговали.
Лицо Васьки Окорока рыжее, как подсолнечник, буйно металось в толпе, и потрескавшиеся от жары губы шептали:
— На-ароду-то... Народу-то, милены, товарищи!..
Высокий, мясистый, похожий на вздыбленную лошадь, Никита Вершинин орал с пня:
— Главна: не давай-й!.. Придет суда скора армия... советска, а ты не давай... старик!..
Как рыба, попавшая в невод, тупо бросается в мотню, так кинулись все на одно слово:
— Не-е да-а-авай! !.
И казалось, вот-вот обрушится слово, переломится и появится что-то непонятное, злобное, как тайфун.
В это время корявый мужичонко в шелковой малиновой рубахе, прижимая руки к животу, пронзительным голоском подтвердил:
— А верю, ведь, верна!..
— Потому за нас Питер... ници... нал!., и все чужие земли! Бояться нечего... Японец — что, японец — легок... Кисея!..
— Верна, парень, верна! — визжал мужичонко.
Густая потная тысячная толпа топтала его визг:
62


XV
— Верна-а...
— Не да-а-ай!..
— На-а!..
— О-о-о-у-у-у! ! !
— О-о!!!
После митинга Никита Вершинин выпил ковш самогонки и пошел к морю. Он сел на камень подле китайца, сказал:
— Подбери ноги, штаны измочишь. Пошто на митингу не шел, Сенька?
— Нисиво, — проговорил китаец, — мне ни нада... Мне так зынаю — зы- наю псе... шанго.
— Ноги-то подбери!
— Нисиво. Солнышко тепыло, еси. Нисиво — а!..
Вершинин насупился и строго, глядя куда-то подле китайца, с расстановкой сказал:
— Беспорядку много. Народу сколь тратится, а все в туман... У меня, Сенька, душа пищит, как котенка на морозе бросили... да-а... Мост вот взорвем, строить придется.
Вершинин подобрал живот, так что ребра натянулись под рубахой, как ивняк под засохшим илом и, наклонившись к китайцу, с потемневшим лицом вы- пытывающе спросил:
— А ты... как думаешь... А? Пошто эта, а?..
Син-Бин-У, торопливо натягивая петли на деревянные пуговицы кофты, оробело отполз.
— Ни зынаю, Кита. Гори-гори... Ни зынаю!..
Вершинин, склонившись над отползающим китайцем, глубоко оседая в песке тяжелыми сапогами, как у идола, тоскливо и не надеясь на ответ, спрашивал:
— Зря, что ль, молчишь-то?.. Ну?..
Китайцу показалось, что вставать никак нельзя, он залепетал:
— Нисиво!.. нисиво ни зынаю!.
Вершинин почувствовал ослабление тела, сел на камень.
— Ну вас к черту!.. Никто не знат, не понимат... Разбудили, побежали, а дале что?..
И осев плотно на камне, как леший, устало сказал подходившему Окороку:
— Не то народ умом оскудел, не то я...
— Чего? — спросил тот.
— На смерть лезет народ.
— Куда?
— Броневик-то брать. Миру побьют много. И то в смерть, как снег в полынью, несет людей.
Окорок, свистнув, оттопырил нижнюю губу.
— Жалко тебе?
Подошел Знобов; под мышкой у него была прижата шапка с бумагами.
— Подписать приказы!
63


Вершинин густо начертал на бумаге букву В, а подле нее длинную жирную черту.
— Ране то пыхтел-потел, еле-еле фамилию напишешь, спасибо, догадь взяла, поставил одну букву с палкой — и ладно... знают.
Окорок повторил:
— Жалко тебе?
— Чего? — спросил Знобов.
— Люди мрут.
Знобов сунул бумажки в папку и сказал:
— Пустяковину все мелешь? Чего народу жалеть? Новой вырастет.
Вершинин сипло ответил:
— Кабы настоящи ключи были. А вдруг, паре, не теми ключьми двери-то открыть надо.
— Зачем идешь?
— Землю жалко. Японец отымет.
Окорок беспутно захохотал.
— Эх, вы, землехранители, ядрена-зелена!
— Чего ржешь? — с тугой злостью проговорил Вершинин. — Кому море, а кому — земля. Земля-то, парень, тверже. Я сам рыбацкого роду...
— Ну, пророк!
— Рыбалку брошу теперь.
— Пошто?
— Зря я мучился, чтоб опять в море идти. Пахотой займусь. Город-от только омманыват, пузырь мыльнай, в карман не сунешь.
Знобов вспомнил город, председателя ревкома, яркие пятна на пристани — людей, трамвай, дома, — и сказал с неудовольствием:
— Земли твоей нам не надо. Мы, тюря, по всем планетам землю отымем и трудящемся массам — расписывайся!..
Окорок растянулся на песке рядом с китайцем и, взрывая ногами песок, сказал:
— Японскова мидако колды расстреливать будут, вот завизжит курва. Па- теха-а!.. Не ждет поди, а, Сенька? Как ты думашь, Егорыч?
— Им виднее, — нехотя ответил Вершинин.
Над песками — берега-скалы, дальше горы. Дуб. Лиственница.
Высоко на скале человек, в желтом— как кусочек смолы на стволе сосны — часовой.
Вершинин, грузно ступая, пошел между телегами.
Син-Бин-У сказал:
— Серысе похудел-похудел немынога... а?
— Пройдет, — успокоил Окорок, закуривая папироску.
Си-Бин-У согласился:
— Нисиво.
XVI
Корявый мужичонко в малиновой рубахе поймал Вершинина за полу пиджака и, отходя в сторону, таинственно зашептал:
— Я тебя понимаю. Ты полагашь, я балда-балдой. Ты им вбей в голову, по- верют и пойдут!.. Само главно — в человека поверить... А интернасынал-то?
64


Он подмигнул и еще тихо сказал:
— Я ведь знаю — там ничего нету. За таким мудреным словом никогда доброго не найдешь. Слово должно быть простое, скажем — пашня... Хорошее слово.
— Надоели мне хорошие слова.
— Брешешь. Только говорил и говорить будешь. Ты вбей им в голову. А потом лишнее спрятать можно... Это завсегда так делается. Ведь которому человеку агромаднейшая мера надобна, такое племя... Он тебе вершком, стерва, мерить не хочет, а верста. И пусь, пусь, мерят... Ты-то свою меру знашь... Хе- хе-хе!..
Мужичонко по-свойски хлопнул Вершинина в плечо.
Тело у Вершинина сжималось и горело. Лег под телегу, пробовал уснуть и не мог.
Вскочил, туго перетянул живот ремнем, умылся из чугунного рукомойника согревшейся водой и пошел сбирать молодых парней.
— На ученье, айда. Жива-а!..
Парни с зыбкими и неясными, как студень, лицами, сбирались послушно.
Вершинин выстроил их в линию и скомандовал:
— Смирна-а...
И от крика этого почувствовал себя солдатом и подвластным машинкам, похожим на людей.
— Равнение на-право-о...
Вершинин до позднего вечера гонял парней.
Парни потели, злобно проделывая упражнения, посматривая на солнце.
— Полуоборот на-алева-а!.. Смотри. К японцу пойдем!
Один из парней жалостно улыбнулся.
— Чего ты?
Парень, моргая выцветшими от морской соли ресницами, сказал робко:
— Где к японсу? Свово б не упустить. У японса-то, бают, мо-оря... А вода их горячая, хрисьянину пить нельзя.
— Таки же люди, колдобоина!
— А пошто они желты? С воды горячей, бают?
Парни захохотали.
Вершинин прошел по строю и строго скомандовал:
— Рота-а, пли-и!..
Парни щелкнули затворами.
Лежавший под телегой мужик поднял голову и сказал:
— Учит. Обстоятельный мужик. Вершинин-то...
Другой ответил ему полусонно:
— Камень, скаля... Балыним камиссаром будет.
— Он-то? Обязательна.
65


Глава пятая
ПРАПОРЩИК ОБАБ
XVII
Казак изнеможенно ответил:
— Так точно... с документами...
Мужик стоял, откинув туловище, и похожая на рыжий платок борода плотно прижималась к груди.
Казак, подавая конверт, сказал:
— За голяшками нашли!
Молодой крупноглазый комендант станции, обессиленно опираясь на низкий столик, стал допрашивать партизана:
— Ты... какой банды... Вершининской?..
Капитан Незеласов, вдавливая раздражение, гладил ладонями грязно пахнущую, как солдатская портянка, скамью комендантской и зябко вздрагивал. Ему хотелось уйти, но постукивавший в соседней комнате аппарат телеграфа не пускал:
— «Может... приказ... может...»
Комендант, передвигая тускло блестевшие четырехугольники бумажек, изнуренным голосом спросил:
— Какое количество. Что?.. Где?..
Со стен, когда стучали входной дверью, откалывалась штукатурка. Незела- сову казалось, что комендант притворяется спокойным.
«Угодить хочет... бронепоезд... дескать, наши...»
А у самого внутри такая боль, какая бывает, когда медведь проглатывает ледяшку с вмороженной спиралью китового уса.
Ледяшка тает, пружина распрямляется, рвет внутренности — сначала одну кишку, потом другую...
Мужик говорил закоснелым смертным говором и только при словах:
— Город-то, бают, узяли наши.
Строго огляделся, но, опять обволоклый тоской, спрятал глаза.
Румяное женское лицо показалось в окошечке:
— Господин комендант, из города не отвечают.
Комендант сказал:
— Говорят, не расстреливают — палками...
— Что? — спросило румяное лицо.
— Работайте, вам-то что! Вы слышали, капитан?
— Может... все может... Но ведь, я думаю...
— Как?
— Партизаны перерезали провода. Да, перерезали, только...
— Нет, не думаю. Хотя!..
Когда капитан вышел на платформу, комендант, изнуренно кладя на подоконник свое тело, сказал громко:
— Арестованного прихватите.
Рыжебородый мужик сидел в поезде неподвижно. Кровь ушла внутрь, лицо и руки ослизли, как мокрая серая глина.
66


Когда в него стреляли, солдатам казалось, что они стреляют в труп. Поэтому, наверное, один солдат приказал до расстрела:
— А ты сапоги-то сейчас сними, а то потом возись.
Обыклым движением мужик сдернул сапоги.
Противно было видеть потом, как из раны туго ударила кровь.
Обаб принес в купе щенка — маленький сверточек слабого тела. Сверточек неуверенно переполз с широкой ладони прапорщика на кровать и заскулил.
— Зачем вам? — спросил Незеласов.
Обаб как-то не по-своему ухмыльнулся:
— Живость. В деревне у нас — скотина. Я уезда Барнаульского.
— Зря... да, напрасно, прапорщик.
— Чего?
— Кому здесь нужен ваш уезд?.. Вы... вот... прапорщик Обаб, да золотопогонник и... враг революции. Никаких.
— Ну? — жестоко проговорил Обаб.
И, точно отплескивая чуть заметное наслаждение, капитан проговорил:
— Как таковой... враг революции... выходит, подлежит уничтожению.
Обаб мутно посмотрел на свои колени, широкие и узловатые пальцы рук,
напоминавшие сухие корни, и мутным, тягучим голосом проговорил:
— Ерунда. Мы их в лапшу искрошим!
На ходу в бронепоезде было изнурительно душно. Тело исходило потом, руки липли к стенам, скамейкам.
Только когда выводили и расстреливали мужика с рыжей бородой, в вагон слабо вошел хилый больной ветер и слегка освежил лица. Мелькнул кусок стального неба, клочья изорванных немощных листьев с кленов.
Тоскливо пищал щенок.
Капитан Незеласов ходил торопливо по вагонам и визгливо по-женски ругался. У солдат были вялые длинные лица, и капитан брызгал словами:
— Молчать, гниды. Не разговаривать, молчать!..
Солдаты еще более выпячивали скулы и пугались своих воспаленных мыслей. Им при окриках капитана казалось, что кто-то, не признававший дисциплины, тихо скулит у пулеметов, у орудий.
Они торопливо оглядывались.
Стальные листы, покрывавшие хрупкие деревянные доски, несло по ровным, как спички, рельсам — к востоку, к городу, к морю.
XVIII
Син-Бин-У направили разведчиком.
В плетенную из ивовых прутьев корзинку он насыпал жареных семечек, на дно положил револьвер и, продавая семечки, хитро и радостно улыбался.
Офицер в черных галифе с серебряными двуполосыми галунами, заметив радостно изнемогающее лицо китайца, наклонился к его лицу и торопливо спросил:
— Кокаин, что, есть?
Син-Бин-У плотно сжал колпачки тонких, как шелк, век и, точно сожалея, ответил:
— Нетю!
Офицер строго выпрямился.
67


— А что есть?
— Семечки еси.
— Жидам продались, — сказал офицер, отходя. — Вешать вас надо!
Тонкогрудный солдатик в голубых обмотках и в шинели, похожей на грязный больничный халат, сидел рядом с китайцем и рассказывал:
— У нас, в Семипалатинской губернии, брат китаеза, арбуз совсем особенный — китайскому арбузу далеко.
— Шанго, — согласился китаец.
— Домой охота, а меня к морю везут.
— Сытупай.
— Куда?
— Домой.
— Устал я. Повезут, поеду, а самому идти — сил нету.
— Семичика мынога.
— Чего?
Китаец встряхнул корзинку. Семечки сухо зашуршали, запахло золой от
них.
— Семичяки мынога у русика башку? У-ух... Шибиршиты...
— Что шебуршит?
— Семичика, зелена-а...
— А тебе что же, камень надо, чтоб в голове-то лежал?
Китаец, одобрительно повел губами и, указывая на проходившего широкого, но плоского офицера в сером френче, спросил:
— Кто?
— Капитан Незеласов, китаеза, начальник бронепоезда. В город требуют поезд, уходит. Перережут тут нас партизаны-то, а?
— Шанго.
— Для тебя все шанго, а мы кумекай тут!
Русоглазый парень с мешком, из которого торчал жидкий птичий пух, остановился против китайца и весело крикнул:
— Наторговал?
Китаец вскочил торопливо и пошел за парнем.
Бронепоезд вышел на первый путь. Беженцы жадно и тоскливо посмотрели на него с перрона и зашептались испуганно.
Изнеможенно прошли казаки. Седой длиннобородый старик рыдал возле кипяточного крана и, когда он вытирал слезы, видно было — руки у него маленькие и чистенькие.
Солдатик прошел мимо с любопытством и скрытой радостью, оглядываясь, посмотрел в бочку, наполненную гнило пахнущей, похожей на ржавую медь водой.
— Житьишко! — сказал он любовно.
XIX
Ночью стало совсем душно. Духота густыми непреодолимыми волнами рвалась с мрачных чугунно-темных полей, с лесов — и, как теплую воду, ее ощущали губы, и с каждым вздохом грудь наполнялась тяжелой, как мокрая глина, тоской.
68


Сумерки здесь коротки, как мысль помешанного. Сразу — тьма. Небо в искрах. Искры бегут за паровозом, паровоз рвет рельсы, тьму и беспомощно жалко ревет.
А сзади наскакивают горы, лес. Наскочут и раздавят, как овца жука.
Прапорщик Обаб всегда в такие минуты ел. Торопливо хватал из холщового мешка яйца; срывал скорлупу, втискивал в рот хлеб, масло, мясо. Мясо любил полусырое и жевал его передними зубами, роняя липкую, как мед, слюну на одеяло. Но внутри по-прежнему был жар и голод.
Солдат-денщик разводил чаем спирт, на остановках приносил корзины провизии, недоумело докладывая:
— С городом, господин прапорщик, сообщения нет.
Обаб молчал, хватая корзину, и узловатыми пальцами вырывал хлеб и, если не мог больше его съесть, сладострастно тискал и мял, отшвыривая затем прочь.
Спустив щенка на пол и следя за ним мутным медленным взглядом, Обаб лежал неподвижно. Выступала на теле испарина. Особенно неприятно было, когда потели волосы.
Щенок, тоже потный, визжал. Визжали буксы. Грохотала сталь— точно заклепывали...
У себя в купе, жалко и быстро вспыхивая, как спичка на ветру, бормотал Незеласов:
— Прорвемся... к черту!.. Нам никаких командований... Нам плевать!..
Но так же, как и вчера, версту за верстой, как Обаб пищу, торопливо и жадно хватал бронепоезд— и не насыщался. Так же мелькали будки стрелочников, и так же забитый полями, ветром и морем — жил на том конце рельс непонятный и страшный в молчании город.
— Прорвемся, — выхаркивал капитан и бежал к машинисту.
Машинист, лицом черный, порывистый, махая всем своим телом, кричал
Незеласову:
— Уходите!.. Уходите!..
Капитан, незаметно гримасничая, обволакивал машиниста словами:
— Вы не беспокойтесь... партизан здесь нет... А мы прорвемся, да, обязательно... А вы скорей... А... Мы все-таки...
Машинист был доброволец из Уфы, и ему было стыдно своей трусости.
Кочегар, тыча пальцем в тьму, говорил:
— У красной черты... Видите?..
Капитан глядел на закоптелый глаз машиниста и воспаленно думал о «красной черте». За ней паровоз взорвется, сойдет с ума.
— Все мы... да... в паровоза...
Нехорошо пахло углем и маслом. Вспоминались бунтующие рабочие.
Незеласов внезапно выскакивал из паровоза и бежал по вагонам, крича:
— Стреляй!..
Для чего-то подтянув ремни, солдаты становились у пулеметов и выпускали в тьму пули. От знакомой работы аппаратов тошнило.
Являлся Обаб. Губы жирные, лицо потно блестело, и он спрашивал одно и то же:
— Обстреливают? Обстреливают?
Капитан приказывал:
69


— Отставь!
— Усните, капитан!
Все в поезде бегало и кричало — вещи и люди. И серый щенок в купе прапорщика Обаба тоже пищал.
Капитан торопился закурить сигарету:
— Уйдите... к черту!.. Жрите... все, что хотите... Без вас обойдемся.
И визгливо тянул:
— Праа-апорщик!..
— Слушаю, — сказал прапорщик. — Вы-то что? Ищете?
— Прорвемся... я говорю — прорвемся!..
— Ясно. Всего хватает.
Капитан снизил голос:
— Ничего. Потеряли!.. Коромысло есть... Нет ни чашек... ни гирь... Кого и чем мы вешать будем?..
— Да я их... мать!
Капитан пошел в свое купе, бормоча на ходу:
— А. Земля здесь вот... за окнами... Как вы... вот... пока— она вас... проклинает, а?..
— Что вы глисту тянете? Не люблю. Короче.
— Мы, прапорщик, трупы... завтрашнего дня. Ия, и вы, и все в поезде — прах... Сегодня мы закопали человека, а завтра... для нас лопата... да.
— Лечиться надо.
Капитан подошел к Обабу и, быстро впивая в себя воздух, прошептал:
— Сталь не лечат, переливать надо... Это ту... движется если... работает... А если заржавела... Я всю жизнь, на всю жизнь убежден был в чем-то, а... Ошибся, оказывается... Ошибку хорошо при смерти... догадаться. А мне тридцать ле-ет, Обаб. Тридцать, и у меня ребеночек — Ва-а-алька... И ногти у него розовые, Обаб?
Тупые, как носок американского сапога, мысли Обаба разошлись в непонятные стороны. Он отстал, вернулся к себе, взял папироску и тут, не куря еще, начал плевать — сначала на пол, потом в закрытое окно, в стены и на одеяло и, когда во рту пересохло, сел на кровать и мутно воззрился на мокрый живой сверточек, пищавший на полу:
— Глиста!..
XX
На рассвете капитан вбежал в купе Обаба.
Обаб лежал вниз лицом, подняв плечи, словно прикрывая ими голову.
— Послушайте, — нерешительно сказал капитал, потянув Обаба за рукав. Обаб перевернулся, поспешно убирая спину, как убирают рваную подкладку платья.
— Стреляют? Партизаны?
— Да нет... Послушайте!..
Веки у Обаба были вздутые и влажные от духоты, и мутно и обтрепанно глядели глаза, похожие на прорехи в платье.
— Но, нет мне разве места... в людях, Обаб?... Поймите... я письмо хочу... получить. Из дома, ну!..
Обаб сипло сказал:
70


— Спать надо, отстаньте!
— Я хочу... получить из дома... А мне не пишут!.. Я ничего не знаю. Напишите хоть вы мне его... прапорщик!..
Капитан стыдливо хихикнул:
— А. Незаметно этак, бывает... а.
Обаб вскочил, натянул дрожащими руками большие сапоги, а затем хрипло закричал:
— Вы мне по службе, да! А так мне говорить не смей! У меня у самого... в Барнаульском уезде...
Прапорщик вытянулся, как на параде.
— Орудия, может, не чищены? Может, приказать? Солдаты пьяны, а тут ты... Не имеешь права...
Он замахал руками и, подбирая живот, говорил:
— Какое до тебя мне дело? Не желаю я жалеть тебя, не желаю!
— Тоска, прапорщик... А вы... все-таки!..
— Жизненка твоя паршивая. Сам паршивый... Онанизмом в детстве-то, а... Ишь, ласки захотел...
— Вы поймите... Обаб.
— Не по службе-то.
— Я прошу...
Прапорщик закричал:
— Не хо-очу-у!..
И он повторил несколько раз это слово, и с каждым повторением оно теряло свою окраску; из горла вырывалось что-то огромное, хриплое и страшное, похожее на бегущую армию:
— О-о-а-е-гггы!..
Они, не слушая друг друга, исступленно кричали до хрипоты, до того пока не высох голос.
Капитан устало сел на койку и, взяв щенка на колени, сказал с горечью:
— Я думал... камень. Про вас-то?.. А тут — леденец... в жару распустился!
Обаб распахнул окно и, подскочив к капитану, резко схватил щенка за
гривку.
Капитан повис у него на руке и закричал:
— Не сметь!.. Не сметь бросать!
Щенок завизжал.
— Пу-у!.. — густо и жалобно протянул Обаб. — Пу-усти и...
— Не пущу, я тебе говорю!..
— Пу-усти-и!..
— Бро-ось!.. Я!..
Обаб убрал руку и, словно намеренно тяжело ступая, вышел.
Щенок тихо взвизгивал, неуверенно перебирая серыми лапками по полу, по серому одеялу. Похоже было на мокрое, ползущее пятно.
— Вот, бедный, — проговорил Незеласов, и вдруг в горле у него заклокотало, в носу ощутилась вязкая сырость. Он заплакал.
XXI
В купе звенел звонок — машинист бронепоезда требовал к себе.
Незеласов устало позвал.
71


— Обаб?
Обаб шел позади и был недоволен мелкими шажками капитана.
Обаб сказал:
— Мостов здесь порванных нету. Что у них? Шпалы разобрали... Партизаны... А из города ничего. Ерунда!
Незеласов виновато сказал:
— Чудесно... мы живем, да-а?.. Я до сего момента... не знаю, как имя... отчество ваше, а... Обаб и Обаб?.. Извините, прямо... как собачья кличка...
— Имя мое — Семен Авдеич. Хозяйственное имя.
Машинист, как всегда, стоял у рычагов. Сухой, жилистый, с медными усами и словно закоптелыми глазами.
Указывая вперед, он проговорил:
— Человек лежит.
Незеласов не понял. Машинист повторил:
— Человек на пути!
Обаб высунулся. Машинист быстро передвинул какие-то рычаги. Ветер рванул волосы Обаба.
— На рельсах, господин капитан, человек!
Незеласова раздражал спокойный голос прапорщика, и он резко сказал:
— Остановите поезд!
— Не могу, — сказал машинист.
— Я приказываю!
— Нельзя, — повторил машинист. — Поздно вы пришли. Перережем, тогда остановимся.
— Человек ведь!
— По инструкции не могу остановить. Крушенье иначе будет.
Обаб расхохотался.
— Совсем останавливаться не к чему. Мало мы людей перебили. Если из- за каждого стоять, мы бы дальше Ново-Николаевска не ушли.
Капитан раздраженно сказал:
— Прошу не указывать. Остановить после перереза.
— Слушаюсь, господин капитан, — ответил Обаб.
Ответ этот, грубый и торопливый, еще больше озлил капитана, и он сказал:
— А вы, прапорщик Обаб, идете немедленно, и чтобы мне рапорт, что за труп на пути.
— Слушаю, — ответил Обаб.
Машинист еще увеличил ход.
Вагоны напряженно вздрогнули. Пронзительно залился гудок.
Человек на рельсах лежал неподвижно. Уже было видно на желтых шпалах синее пятно его рубахи.
Вагоны передернули железными лопатками площадок.
— Кончено, — сказал машинист. — Сейчас остановлю и посмотрим.
Обаб, расстегивая ворот рубахи, чтобы потное тело опахнуло ветром, соскочил с верхней площадки прямо на землю. Машинист спрыгнул за ним.
Солдаты показались в дверях. Незеласов надел фуражку и тоже пошел к выходу.
Но в это время толкнул бронепоезд лес — гулким ружейным залпом. И немного спустя еще один заблудившийся выстрел.
72


Прапорщик Обаб вытянул вперед руки, как будто приготовляясь к нырянию в воду, и вдруг тяжело покатился по откосу насыпи.
Машинист запнулся и, как мешок с воза, грузно упал у колеса вагона. На шее выступила кровь, и его медные усы точно сразу побелели.
— Назад!.. Назад!.. — пронзительно закричал Незеласов.
Дверцы вагонов хлопнули, заглушая выстрелы. Мимо вагонов пробежал забытый в суматохе солдат. У четвертого вагона его убило.
Застучали пулеметы.
Глава шестая РЕЛЬСЫ
XXII
Похоже — не мог найти сапог по ноге и потому бегал босиком. Ступни у лисолицего были огромные, как лыжи, а тело, как у овцы — маленькое и слабое.
Бегал лисолицый торопливо и кричал, глядя себе под ноги, словно сгоняя цыплят":
— Шавялись. Шавялись. Ждут...
И, для чего-то зажмурившись, опрашивал проходившие отряды:
— Сколько народу?
Открывая глаза, залихватски выкрикивал стоявшему на холме Вершинину:
— Гришатински, Никита Егорыч!
У подола горы редел лес, и на россыпях цвел голый камень. За камнем, на восток, на полверсты — реденький кустарник, за кустарником — желтая насыпь железной дороги, похожая на одну бесконечную могилу без крестов.
— Мутьевка, Никита Егорыч! — кричал лисолицый.
Темный, в желтеющих, измятых травах, стоял Вершинин. Было у него лохмоволосое, звериное лицо, иссушенный долгими переходами взгляд и изнуренные руки. Привыкшему к машинам Пентефлию Знобову было спокойно и весело стоять близ него. Знобов сказал:
— Народу идет много.
И протянул вперед руку, словно хватаясь за рычаг исправной и готовой к ходу машины.
— Анисимовски! Сосновски!
Васька Окорок, рыжеголовый на золотошерстном коротконогом иноходце подскакал к холму и, щекоча сапогами шею у лошади, заорал:
— Иду-ут! Тыщ, поди, пять будет!
— Боле,— отозвался уверенно лисолицый с россыпи. — Кабы я грамотной, я бы тебе усю риестру разложил. Мильен!
Он яростно закричал проходившим:
— А ты каких волостей?..
У низкорослых монгольских лошадок и людей были приторочены длинные крестьянские мешки с сухарями. В гривах лошадей и людей торчали спелые осенние травы, и голоса были протяжные, но жесткие, как у перелетных осенних птиц.
73


— Открывать, что ли? — закричал лисолицый. — Жду-ут...
И хотя знали все — в городе восстание, на помощь белым идет бронепоезд № 14-69. Если не задержать, восстание подавят японцы. Все же нужно было собраться, и чтоб один сказал и все подтвердили:
— Идти...
— Японец больше воевать не хочет, — добавил Вершинин, слезая с ходка.
Син-Бин-У влез на ходок и долго, будто выпуская изо рта цветную и непонятно шебурчащую бумажную ленту, говорил, почему нужно сегодня задержать бронепоезд.
Между выкрашенных под золото и красную медь осенних деревьев натянулось грязное, пахнущее землей полотно из мужицких тел. Полотно гудело. И было непонятно — не то сердито, не то радостно гудит оно, от слов человечков, говорящих с телеги.
— Голосовать, что ли? — спросил толстый секретарь штаба.
Вершинин ответил:
— Обожди. Не орали еще.
Зеленобородый старик с выцветшими, распаренными глазами, расправляя рубаху на животе, словно к его животу хотели прикладываться, шипел исступленно Вершинину:
— А ты от Бога куда идешь, а?
— Окстись ты, дед!
— Бога ведь рушишь. Я знаю! Никола Угодник являлся— больше, грит, рыбы в море не будет. Не даст. Аты пошто народ бушуешь?.. Мне избу надо ладить, а ты у меня всех работников забрал.
— Сожгет японец избу-то!
— Японца я знаю, — торопливо, обливая слюной бороду, бормотал старик, — японец хочет, чтоб в его веру перешли. Ну а народ-то — пень: не пони- мат. А нам от греха дальше, взять да согласиться, черт с ним — втишь-то можно... свому Богу... Никола-то свому не простит, а японца завсегда надуть мож- на...
Старик тряс головой, будто пробивая какую-то темную стену, и слова, которые он говорил, видно было, тяжело рождены им, а Вершинину они были не нужны.
А он, выливая через слабые губы, как через проржавленное ведро влагу, опять начал бормотать свое.
— Уйди!— сказал грубо Вершинин. — Чего лезешь в ноздрю с богами своими? Подумаешь... Абы жизнь была — богов выдумают...
— Ты не хулись, ирод, не хулись!..
Окорок сказал со злобою:
— Дай ему, Егорыч, стерве, в зубы! Провокатёры тиковые!
Вскочив на ходок, Окорок закричал, разглаживая слова:
— Ну, так вы как, товарищи?.. Галисовать, что ли?
— Голосуй! — отвечал кто-то робко из толпы.
Мужики загудели:
— Валяй!..
— Чаво мыслить-то!..
— Жарь, Васька!
74


Когда проголосовали уже, решив идти на броневик, влево, далеко над лесом, послышался неровный гул, похожий на срыв в падь скалы. Мохнатым, громадным веником выбросило в небо дым.
Толстый секретарь снял шапку и по-протокольному сказал мужикам:
— Это штаб постановил— через Мукленку мост наши взорвали. Поезд, значит, все равно не выскочит к городу. Наши-то сгибли, поди, пятеро...
Мужики сняли шапки, перекрестились за упокой. Пошли через лес к железнодорожной насыпи, окапываться.
Вершинин пошел по кустарнику к насыпи, поднялся кверху и, крепко поставив, будто пришив ноги между шпал на землю, долго глядел в даль блестящих стальных полос, на запад.
— Чего ты? — спросил Знобов.
Вершинин отвернулся и, спускаясь с насыпи, сказал:
— Будут же после нас люди хорошо жить?
— Ну?
— Вот и все.
Знобов развел пальцами усы и сказал с удовольствием:
— Это их дело.
XXIII
Бритый, коротконогий человек лег грудью на стол — похоже, что ноги его не держат, — и хрипло говорил:
— Нельзя так, товарищ Пеклеванов: ваш ревком совершенно не считается с мнением Совета Союзов. Выступление преждевременно.
Один из сидевших в углу на стуле рабочий сказал желчно:
— Японцы объявили о сохранении ими нейтралитета. Не будем же мы ждать, когда они на острова уберутся. Власть должна быть в наших руках, тогда они скорее уйдут.
Коротконогий человек доказывал:
— Совет Союзов, товарищи, зла не желает, можно бы обождать...
— Когда японцы выдвинут еще кого-нибудь.
— Пойдут опять усмирять мужиков?
— Ждали достаточно!
Собрание волновалось. Пеклеванов, отхлебывая чай, успокаивал:
— А вы тише, товарищи.
Коротконогий представитель Совета Союзов протестовал:
— Вы не считаетесь с моментом. Правда, крестьяне настроены фанатично, но... Вы уже послали агитаторов по уезду, крестьяне идут на город, японцы нейтралитетствуют... Правда!.. Вершинин пусть даже бронепоезд задержит, и все же восстания у нас не будет.
— Покажите ему!
— Это — демагогия!..
— Прошу слова!
— Товарищи!
Пеклеванов поднялся, вытащил из портфеля бумажку и, краснея, прочитал:
— Разрешите огласить следующее: «По постановлению Совета Народных Комиссаров Сибири — восстание назначено на 12 часов дня 16 сентября 1919 го¬
75


да. Начальный пункт восстания— казармы Артиллерийского дивизиона... По сигналу... Совет Народных...»
Уходя, коротконогий человек сказал Пеклеванову:
— За нами следят! Вы осторожнее... И матроса напрасно в уезд командировали.
— А что?
— Взболтанный человек: бог знает чего может наговорить! Надо людей сейчас осмотрительно выбирать.
— Мужиков он знает хорошо, — сказал Пеклеванов.
— Мужиков никто не знает. Человек он воздушный, а воздушность на них, правда, действует здорово. Все же... На митинг поедете?
— Куда?
— Судостроительный завод. Рабочие хотят вас видеть.
Пеклеванов покраснел.
Коротконогий подошел к нему вплотную и тихо в лицо сказал:
— Мне вас жалко. А без вас они выступать не хотят. Не верят они словам, в человека уверить хотят. Следят... контрразведка... Расстреляют при поимке, — а видеть хотят. Дескать, с нами ли? Напрасно затеваете.
Пеклеванов вытер потный, веснушчатый лоб, сунул маленькие руки в карманы короткополого пиджака и прошелся по комнате. Коротконогий следил за ним из-под выпуклых очков.
— Сентиментальность, — сказал Пеклеванов, — ничего не будет!
Коротконогий вздохнул:
— Как хотите. Значит, заехать за вами?
— Когда?
Пеклеванов покраснел сильнее и подумал: «А он за себя трусит».
И от этой мысли совсем растерялся, даже руки задрожали.
— А хотя мне все равно. Когда хотите!
Вечером коротконогий подъехал к палисаднику и ждал... Через кустарник видна была его соломенная шляпа и усы, желтоватые, подстриженные, похожие на зубную щеточку. Фыркала лошадь.
Жена Пеклеванова плакала. У ней были острые зубы и очень румяное лицо. Слезы на нем были не нужны, неприятно их было видеть на розовых щеках и мягком подбородке.
— Измотал ты меня. Каждый день жду— арестуют... Бог знает потом... Хоть бы одно!.. Не ходи!..
Она бегала по комнате, потом подскочила -к двери и ухватилась за ручку, голосила:
— Не пущу... Кто мне потом тебя возвратит, когда расстреляют? Партия? Ревком? Наплевать мне на их всех, идиотов.
— Маня! Ждет же Семенов.
— Мерзавец он, и больше никто. Не пущу, тебе говорят, не хочу! Ну-у?..
Пеклеванов оглянулся, подошел к двери. Жена изогнулась туловищем, как
тесина под ветром; на согнутой руке, под мокрой кожей, натянулись сухожилия.
Пеклеванов смущенно отошел к окну.
— Не понимаю я вас!..
— Не любишь ты никого... Ни меня, ни себя, Васенька? Не ходи!..
76


Коротконогий хрипло проговорил с пролетки:
— Василий Максимыч, скоро? А то стемнеет, магазины запрут.
Пеклеванов тихо сказал:
— Позор, Маня. Что мне, как Подколесину, в окошко выпрыгнуть? Не могу же я отказаться — струсил, скажут.
— На смерть ведь. Не пущу.
Пеклеванов пригладил низенькие, жидкие волосенки.
— Придется...
Пошарив в карманах короткополого пиджака и криво улыбаясь, стал залезать на подоконник.
— Ерунда какая... Нельзя же так...
Жена закрыла лицо руками и громко, будто нарочно плача, выбежала из комнаты.
— Поехали? — спросил коротконогий. Вздохнул.
Пеклеванов подумал, что он слушал плач в домишке. Неловко сунулся в карман, но портсигара не оказалось. Возвращаться же было стыдно.
— Папирос у вас нету? — спросил он.
XXIV
Никита Вершинин верхом на брюхастой, мохнатошерстой, как меделянская собака, лошади, объезжал кустарники железнодорожной насыпи.
Мужики лежали в кустах, курили, приготовлялись ждать долго и спорно. Пестрые пятна рубах — десятками, сотнями росли с обеих сторон насыпи, между разъездами — почти на десять верст.
Лошадь — ленивая, вместо седла — мешок. Ноги Вершинина болтались, и через плохо обернутую портянку сапог больно тер пятку.
— Баб чтоб не было, — говорил он.
Начальники отрядов вытягивались по-солдатски и бойко, точно успокаивая себя военной выправкой, спрашивали:
— Из городу, Никита Егорыч, ничего не слышно?
— Восстание там.
— А успехи-то как? Ваенны?
Вершинин бил каблуком лошадь в живот и, чувствуя в теле сонную усталость, отъезжал.
— Успехи, парень, хорошие. Главно, — нам не подгадить!
Мужики, как на покосе, выстроились вдоль насыпи. Ждали.
Непонятно — незнакомо пустела насыпь. Последние дни, один за другим,
уходили на восток эшелоны с беженцами, солдатами — японскими, американскими и русскими.
Где-то перервалась нить, и людей отбросило в другую сторону. Говорили, что беженцев грабят приехавшие из сопок мужики, и было завидно. Бронепоезд № 14-69 носился один между станциями и не давал солдатам бросить все и бежать.
Партизанский штаб заседал в будке стрелочника. Стрелочник тоскливо стоял у трубки телефона и спрашивал станцию:
— Бронепоезд скоро?
Около него сидел со спокойным лицом партизан с револьвером, глядя в рот стрелочнику.
77


Васька Окорок подсмеивался над стрелочником:
— Мы тебя кашеваром сделаем. Ты не трусь!
И, указывая на телефон, сказал:
— С луной, бают, в Питере-то большевики учены переговаривают?
— Ничо не поделашь, коли правда.
Мужики вздохнули, поглядели на насыпь.
— Правда-то, она и на звезды влезет.
Штаб ждал бронепоезда. Направили к мосту пятьсот мужиков, к насыпи на длинных российских телегах привезли бревна, чтоб бронепоезд не ушел обратно. У шпал валялись ломы — разобрать рельсы.
Знобов сказал недовольно:
— Все правда, да, правда! А к чему и сами не знаем. Тебе с луною-то, Васька, для чего говорить?
— А все-таки чудно! Может, захочем на луне-то мужика построить.
Мужики захохотали.
— Ботало.
— Окурок!
— Надо, чтоб народу лишнего не расходовать, а он тут про луну. Как бронепоезд возьмем, дьявол?
— Возьмем!
— Это тебе не белка, с сосны снять!
В эго время приехал Вершинин. Вошел, тяжело дыша, грузно положил фуражку на стол и сказал Знобову.
— Скоро ль?
Стрелочник сказал у телефона:
— Не отвечают.
Мужики сидели молча. Один начал рассказывать про охоту. Знобов вспомнил про председателя ревкома в городе.
— Этот, белобрысый-то? — спросил мужик, рассказывавший про охоту, и тут же начал врать про Пеклеванова, что у него лицо белее крупчатки, и что бабы за ним, как лягушки за болотом, и что американский министр предлагал семьсот мильярдов за то, чтоб Пеклеванов перешел в американскую веру, а Пеклеванов гордо ответил: «Мы вас в свою — даром не возьмем».
— Вот стерва, — восторгались мужики.
Знобову было почему-то приятно слушать это вранье и хотелось рассказать самому. Вершинин снял сапоги и начал переобуваться. Стрелочник вдруг робко спросил:
— Во сколько? Пять двадцать?
Обернувшись к мужикам, сказал:
— Идет!
И точно, поезд был уже у будки, — все выбежали и, вскинув ружья, залезли на телеги и поехали на восток к взорванному мосту.
— Успеем! — говорил Окорок.
Вперед послали нарочного.
Глядели на рельсы, тускло блестевшие среди деревьев.
— Разобрать бы и только.
С соседней телеги отвечали:
— Нельзя. А кто собирать будет.
78


— Мы, брат, прямо на поезде!
— В город вкатим!
— А тут собирай.
Окорок крикнул:
— Братцы, а ведь у них люди-то есть!
— Где?
— У Незеласовых-то? Которые рельсы ремонтируют — есть-то люди?
— Дурной, Васыпа, а как мы их перебьем? Всех? — И, разохотившись на работу, согласились:
— Все можна... Перебьем!..
— Нет, шпалы некому собирать.
Все время оглядывались назад — не идет ли бронепоезд. Прятались в лес, потому — люди теперь по линии необычны, — поезд несется и стреляет в них.
Стучали боязливо сердца, били по лошадям, гнали, точно у моста их ждало прикрытие.
Верстах в двух от домика стрелочника, на насыпи увидали верхового человека.
— Свой! — закричал Знобов.
Васька взял на прицел.
— Снять ево?
— Какой черт свой, кабы свой — не цеплялся б!
Син-Бин-У, сидевший рядом с Васькой, удержал:
— Пасытой, Васика-а!..
— Обождь! — закричал Знобов.
Человек на лошади подогнал ближе. Это был мужик с перевязанной щекой, приведший американца.
— Никита Егорыч здеся?
— Ну?
Мужик, радуясь, закричал:
— Пришли мы туда, а там — казаки. Около мосту-то! Постреляли мы, да и обратно.
— Откуда?
Вершинин подъехал к мужику и, оглядывая его, спросил:
— Всех убили?
— Усех, Никита Егорыч. Пятеро — царство небесное!..
— А казаки откуда?
Мужик хлопнул лошадь по гриве.
— Да ведь мост-от, Никита Егорыч, не подняли.
Мужики заорали:
— Чего там?
— Правокатер!
— Дай ему в харю !
Мужичонко торопливо закрестился.
— Вот те крест — не подняли. У камня, саженях в триста, сами себя взорвали. Должно, динамит пробовать удумали. Только штанину одну с мясом нашли, а все остальное... Пропали...
Мужики молчали. Поехали вперед. Но вдруг остановились. Васька с перекосившимся лицом закричал:
79


— Братцы, а ведь уйдет броневик-то! В город! Братцы!..
Из лесу ввалилась посланная вперед толпа мужиков.
Один из них сказал:
— Там бревна, Никита Егорыч, у моста навалены, на насыпь-то. Отстреливаются от казаков. Ну, их немного.
— Туда к мосту идти? — спросил Знобов.
Здесь все разом почему-то оглянулись. Над лесом тонко стлался дымок.
— Идет! — сказал Окорок.
Знобов повторил, ударяя яростно лошадь кнутом:
— Идет...
Мужики повторили:
— Идет.
— Товарищи! — звенел Окорок. — Остановить надо!..
Сорвались с телеги. Схватив винтовки, кинулись на насыпь. Лошади ушли в травы и, помахивая уздечками, щипали.
Мужики добежали до насыпи. Легли на шпалы. Вставили обоймы. Приготовились.
Тихо стонали рельсы — шел бронепоезд.
Знобов тихо сказал:
— Перережет — и все. Стрелять не будет даже зря!
И вдруг, почувствовав это, тихо сползли все в кустарники, опять обнажив насыпь.
Дым густел, его рвал ветер, но он упорно полз над лесом.
— Идет!., идет!.. — с криком бежали к Вершинину мужики.
Вершинин и весь штаб, мокрые, стыдливо лежали в кустарниках. Васька Окорок злобно бил кулаком по земле. Китаец сидел на корточках и срывал траву.
Знобов торопливо, испуганно сказал:
— Кабы мертвой!
— Для чего?
— А вишь по закону — как мертвого перережут, поезд-то останавливается. Чтоб протокол составить... свидетельство и все там!..
— Ну?
— Вот кабы трупу. Положил бы ево. Перережут и остановятся, а тут машиниста, когда он выйдет, — пристрелить. Можно взять.
Дым густел. Раздался гудок.
Вершинин вскочил и закричал:
— Кто хочет, товарищи, на рельсы чтоб, и перережет!.. Все равно поды- хать-то. Ну?.. А мы тут машиниста с поезда снимем! А только вернее, что остановится, не дойдет до человека.
Мужики подняли тела, взглянули на насыпь, похожую на могильный холм.
— Товарищи! — закричал Вершинин.
Мужики молчали.
Васька отбросил ружье и полез на насыпь.
— Куда?! — крикнул Знобов.
Васька злобно огрызнулся:
— А ну вас к...! Стервы...
И, вытянув руки вдоль тела, лег поперек рельс.
80


Уже дышали, гукая, деревья, и, как пена, над ними оторвался и прыгал по верхушкам желто-багровый дым.
Васька повернулся вниз животом. Смолисто пахли шпалы. Васька насыпал на шпалу горсть песка и лег на него щекой.
Неразборчиво, как ветер по листве, говорили в кустах мужики. Гудела в лесу земля...
Васька поднял голову и тихо бросил в кусты:
— Самогонки нету? Горит!..
Палевобородый мужик, на четвереньках, приполз с ковшом самогонки.
Васька выпил и положил ковш рядом.
Потом поднял голову и, стряхивая рукой со щеки песок, посмотрел на гул: голубые гудели деревья, голубые звенели шпалы.
Приподнялся на локтях. Лицо стянулось в одну желтую морщину, глаза как две алые слезы...
— Не могу-у!.. душа-а!..
Мужики молчали.
Китаец откинул винтовку и пополз вверх:
— Куда? — спросил Знобов.
Син-Бин-У, не оборачиваясь, сказал:
— Сыкмуучна-а!.. Васикьа!
И лег с Васькой рядом.
Морщилось, темнело, как осенний лист, лицо желтое. Шпала плакала. Человек ли отползал вниз по откосу, кусты ли кого принимали — не знал, не видел Син-Бин-У...
— Не могу-у!.. братани-и!.. — плакал Васька, отползая вниз.
Слюнявилась трава, слюнявилось небо...
Син-Бин-У был один.
Плоская изумрудноглазая, как у кобры, голова пощупала шпалы, оторвалась от них и, качаясь, поднялась над рельсами... Оглянулась.
Подняли кусты молчаливые мужицкие головы со ждущими голодными глазами.
Син-Бин-У опять лег.
И еще потянулась изумрудноглазая кобра— вверх, и еще несколько сот голов зашевелили кустами и взглянули на него.
Китаец лег опять.
Корявый палевобородый мужичонко крикнул ему:
— Ковш тот брось суды, манза!.. Да и ливорвер-то бы оставил. Куды тебе ево?.. Ей!.. А мне сгодится!..
Син-Бин-У вынул револьвер, не поднимая головы, махнул рукой, будто желая кинуть в кусты, и вдруг выстрелил себе в затылок.
Тело китайца тесно прижалось к рельсам.
Сосны выкинули бронепоезд. Был он серый, квадратный, и злобно багрово блестели зрачки паровоза. Серой плесенью подернулось небо, как голубое сукно были деревья...
И труп китайца Син-Бин-У, плотно прижавшийся к земле, слушал гулкий перезвон рельс...
81


Глава седьмая
СМЕРТЬ КАПИТАНА НЕЗЕЛАСОВА
XXV
Прапорщик Обаб остался лежать у насыпи, в травах.
Капитан Незеласов был в купе, в паровозе, по вагонам. И всем казалось, что он не торопится, хоть и говорил, проглатывая слова:
— Пошел!., пошел!..
На смену прибежал помощник машиниста. Мешаясь в рычагах, обтирая о замасленную куртку руки, сказал:
— Сичас... нельзя так... смотреть!..
Закипели водопроводные краны.
Разыскивая в паровозном инструменте зубило, узкогорлый зашиб голову и вдруг не от боли закричал.
Незеласов, пригибаясь, побежал прочь:
— Ну вас к черту... к черту! !
Поезд торопился к мосту, но там на рельсах за три версты лежали бревна, огромная лиственница. И мост почему-то казался взорванным.
Бронепоезд, лязгая буферами, отпрыгнул обратно и с визгом понесся к станции. Но на повороте в лес, где убили Обаба, были разобраны шпалы...
И на прямом пути стремительно взад и вперед — от моста до будки стрелочника было шесть верст, — как огромный маятник, метался взад и вперед капитан Незеласов.
Били пулеметы, били вагоны пулеметами, пулеметы были горячие, как кровь... Как кровь...
Видно было, как из кустарников подпрыгивали кверху тяжело раненные партизаны. Они теперь не боялись показаться лицом.
Но тех, что были живы, не было видно, так же гнулся золотисто-серый кустарник и глубоко темнел кедр. Временами казалось, что бьет только один бронепоезд.
Незеласов не мог отличить лиц солдат в поезде. Темнели лампы, и лица казались светлее желтых фителей.
Тело Незеласова покорно слушалось, звонко, немного резко кричала глотка, и левая рука тискала что-то в воздухе. Он хотел прокричать солдатам какие- то утешения, но подумал:
— Сами знают!
И тут опять почувствовал злость на прапорщика Обаба.
Ночью партизаны зажгли костры. Они горели огромным молочно-желтым пламенем, и так как подходить и подбрасывать дров в костер было опасно, то кидали издали, и будто костры были широкие, величиной с крестьянские избы.
Бронепоезд бежал среди этих костров и на пламя усиливал огонь пулеметов и орудий.
Так по обеим сторонам дороги горели костры, и не видно было людей, а выстрелы из тайги походили на треск горевших сырых поленьев.
Капитану казалось, что его тело, тяжелое, перетягивает один конец поезда, и он бежал на середину и думал, что машинист уйдет к партизанам, а в будке машиниста, что позади, отцепляют солдаты вагоны на ходу.
82


Капитан, стараясь казаться строгим, говорил:
— Патронов... того... не жалеть!..
И, утешая самого себя, кричал машинисту:
— Я говорю... не слышите, вам говорят!., не жалеть патронов!
И, отвернувшись, тихо смеялся за дверями и тряс левой рукой.
— Главное, капитан... стереотипные фразы... «патронов не жалеть!..»
Капитан схватил винтовку и попробовал сам стрелять в темноту, но вспомнил, что начальник нужен как распорядитель, а не как боевая единица. Пощупал бритый подбородок и подумал торопливо: «А на что я нужен?»
Но тут:
— Хорошо бы капитану влюбиться... бороду в пол-аршина! Генеральская дочь... карьера... Не смей!..
Капитан побежал на середину поезда.
— Не смей без приказания!
Бронепоезд без приказаний капитана метался от моста — маленького деревянного мостика через речонку, которого почему-то не могли взорвать партизаны — и за будку стрелочника, но уже все ближе, навстречу — как плоскости двух винтов ползли бревна по рельсам, а за бревнами мужики.
В бревна били пули, навстречу им стреляли мужики.
Бронепоезд, слепой, боясь оступиться, шел грудью на пули, а за стенками из стали уже перебегали из вагона в вагон солдаты, менялись местами, работая не у своих аппаратов, вытирая потные груди и говорили:
— Прости ты, Господи!
Незеласову было страшно показаться к машинисту. И как за стальными стенками перебегали с места на место мысли, и, когда нужно было говорить что-нибудь нужное, капитан кричал:
— Сволочи!..
И долго билось нужное слово в ногах, в локтях рук, покрытых гусиной кожей.
Капитан прибежал в свое купе. Коричневый щенок спал клубком на кровати.
Капитан замахал рукой:
— Говорил... ни снарядов!., ни жалости!.. А тут сволочи... сволочи!..
Он потоптался на одном месте, хлопнул ладонью по подушке, щенок отскочил, раскрыл рот и запищал тихо. Капитан наклонился к нему и послушал.
— И-и-и!.. — пикал щенок.
Капитан схватил его и сунул под мышку и с ним побежал по вагонам.
Солдаты не оглядывались на капитана. Его знакомая, широкая, но плоская фигура, бывшая сейчас какой-то прозрачной, как плохая курительная бумага, пробегала с тихим визгом. И солдатам казалось, что визжит не щенок, а капитан. И не удивляло то, что визжит капитан.
Но визжал щенок, слабо царапая мягкими лапами френч капитана.
Так же не утихая, седьмой час подряд били пулеметы в траву, в деревья, в темноту, в отражавшиеся у костров камни, и непонятно было, почему партизаны стреляют в стальную броню вагонов, зная, что не пробьет ее пулей.
Капитан чувствовал усталость, когда дотрагивался до головы. Тесно жали ноги сухие и жесткие, точно из дерева, сапоги.
83


Крутился потолок, гнулись стены, пахло горелым мясом — откуда, почему? И гудел не переставая паровоз:
— А-у-о-е-е-е-и.
XXVI
Мужики прибывали и прибывали. Они оставляли в лесу телеги с женами и по тропам выходили с ружьями на плечах на опушку. Отсюда ползли к насыпи и окапывались.
Бабы, причитая, встречали раненых и увозили их домой. Раненые, которые посильнее, ругали баб матерной бранью, а тяжело раненные, подпрыгивая на корнях, раскрывали воздуху и опадающему желтому листу свои полые куски мяса. Листы присыхали к крови выпачканных телег.
Рябая маленькая старуха с ковшом святой воды ходила по опушке и с уголька обрызгивала идущих. Они ползли, сворачивали к ней и проползали тихо, похожие на стадо сытых возвращающихся с поля овец.
Вершинин на телеге за будкой стрелочника слушал донесения, которые читал ему толстый секретарь.
Васька Окорок шепнул боязливо:
— Страшно, Никита Егорыч?
— Чего? — хрипло спросил Вершинин.
— Народу-то темень!
— Тебе что, — ты не конокрад. Известно — мир!..
Васька после смерти китайца ходил съежившись, и глядел всем в лицо с вялой виноватой улыбочкой.
— Тихо идут-то, Никита Егорыч, у меня внутри неладно.
— А ты молчи, и пройдет!
Знобов сказал:
— Кою ночь не спим, а ты, Васька, рыжий, а рыжая-то, парень, с перьями.
Васька тихо вздохнул:
— В какой-то стране, бают, рыжих в солдаты не берут. А я царю-то, почесть, семь лет служил — четыре года на действительной да три войны германской.
— Хорошо мост-то не подняли... — сказал Знобов.
— Чего? — спросил Васька.
— Как бы повели на город бронепоезд-то? Даже шпал не хотели разбирать, а тут тебе мост. Омраченье!..
Васька уткнул курчавую голову в плечи и поднял воротник.
— Жалко мне, Знобов, китайца-то! А, думаю, в рай он уйдет— за крестьянскую веру пострадал.
— А дурак ты, Васька.
— Чего?
— В Бога веруешь.
— А ты нет?
— Никаких!..
— Стерва ты, Знобов. А, впрочем, дела твои, братан. Ноне свобода — кого хошь, того и лижи. Только мне без веры нельзя — у меня вся семья из веку кержацкая, раскольной веры.
— Вери-ители!..
84


Знобов рассмеялся. Васька тоскливо вздохнул:
— Пусти ты меня, Никита Егорыч, — постреляю хоть!
— Нельзя. Раз ты штаб, значит, и сиди в штабной квартире.
— Телеги-то!
Задребезжало и с мягким звоном упало стекло в стрелочной. Снаряд упал рядом.
Вершинин вдруг озлился и столкнул секретаря:
— Сиди тут. А ночь, как придет — пушшай костер палят. А не то слезут с поезда-то и в лес удерут, либо, черт их знат, што им в голову придет.
Вершинин погнал лошадь вдоль линии железной дороги вслед убегающему бронепоезду:
— Не уйдешь, курва!
Лохматая, как собака, лошаденка трясла большим, как бочка, животом. Телега подпрыгивала. Вершинин встал на ноги, натянул вожжи:
— Ну-у!..
Лошаденка натянула ноги, закрутила хвостом и понесла. Знобов, подскакивая грузным телом, крепко держался за грядку телеги, уговаривая Вершинина.
— А ты не гони, не догонишь! А убить-то тебя за дешеву монету убьют.
— Никуда он не убежит. Но-о, пошел...
Он хлестнул лошадь кнутом по потной спине.
Васька закричал:
— Гони! Весь штаб делат смотр войскам! А на капитана етова с поездом его плевать. Гони, Егорыч!.. Пошел!
Телеги бежали мимо окопавшихся мужиков. Мужики подымались на колени и молча провожали глазами стоящего на телеге, потом клали винтовки на руки и ждали проносящийся мимо поезд, чтобы стрелять.
Бронепоезд с грохотом и выстрелами несся навстречу.
Васька зажмурился.
— Высоко берет, — сказал Знобов, — вишь не хватат. Они там, должно, очумели, ни черта не видят!
— Ни лишева! — яростно заорал Васька и, схватив прут, начал стегать лошадь.
Вершинин был огромный, брови рвались по мокрому лицу.
— Не выдавай, товарищи!
— Крой! — орал Васька.
Телега дребезжала, об колеса билась лягушка, из-под сиденья валилось на землю выбрасываемое толчками сено. Мужики в кустарниках не по-солдатски отвечали:
— Ничего!..
И это казалось крепким и своим, и даже Знобов вскочил на колени и, махая винтовкой, закричал:
— А дуй, паря, пропадать, так пропадать!
Опять навстречу мчался уже не страшный бронепоезд, и Васька грозил кулаком:
— Доберемся!
Среди огней молчаливых костров стремительно в темноте серые коробки вагонов с грохотом носились взад и вперед.
85


А волосатый человек на телеге приказывал. Мужики подтаскивали бревна на насыпи и, медленно подталкивая их впереди себя, ползли. Бронепоезд подходил и бил в упор.
Бревна были как трупы, и трупы как бревна, — хрустели ветки и руки, и молодое и здоровое тело было у деревьев и людей.
Небо было темное и тяжелое, выкованное из чугуна, и ревело сверху гулким паровозным ревом.
Мужики крестились, заряжали винтовки и подталкивали бревна. Пахло от бревен смолой, а от мужиков потом.
Пихты были как пики и хрупко ломались о броню подходившего поезда.
Васька, изгибаясь по телеге, хохотал:
— Не пьешь, стерва. Мы, брат, до тебя доберемся. Не ускочишь. Задарма мы тебе китайца отдали.
Знобов высчитывал:
— Завтра у них вода выдет. Возьмем. Это обязательно.
Вершинин сказал:
— Надо в город-то на подмогу идти.
Как спелые плоды от ветра, падали люди и целовали смертельным последним поцелуем землю.
Руки уже не упирались, а мягко падало все тело и не ушибалось больше — земля жалела. Сначала их были десятки. Тихо плакали за опушкою, на просеке бабы. Потом сотни — и выше и выше подымался вой. Носить их стало некому, и трупы мешали подтаскивать бревна
Мужики все лезли и лезли.
Броневик продолжал жевать, не уставая и точно теряя путь от дыма пустующих костров, все меньше и меньше делал свои шаги от будки стрелочника до деревянного мостика через речонку.
Потом остановился.
Тогда-то далеко еще до крика Вершинина:
— Пашел!.. Та-ва-ри-щи!..
Мужики повели наступление.
Падали, отрываясь от стальных стенок, кусочки свинца и меди в тела, рвали груди, пробивая насквозь, застегивая навсегда со смертью в одну петлю.
Мужики ревели:
— О-а-а-а-о!!
Травы ползли по груди, животу. О сучья кустарников цеплялись лица, путались и рвались бороды, и из потного мокрого волоса лезли наружу губы:
— О-а-а а-о-о!!!
Костры остались за спиной, а тут недалеко стояли темные, похожие на амбары вагоны, и не было пути к людям, боязливо спрятавшимся за стальными стенками.
Партизан бросил бомбу к колесам. Она разорвалась, стукнувшись у каждого в груди.
Мужики отступили.
Светало.
Когда при свете увидели трупы, заорали, точно им сразу сцарапнули со спины кожу, и опять полезли на вагоны.
86


Вершинин снял сапоги и шел босиком. Знобов, часто приседая, почти на четвереньках, осторожно и почему-то обходя кусты, полз. Васька Окорок восторженно глядел на Вершинина и кричал:
— А ты, Никита Егорыч, Еруслан!
Лицо у Васьки было веселое, и только на глазах блестели слезы.
Броневик гудел.
— Заткни ему глотку-то! — закричал пронзительно Окорок и вдруг поднялся с колен и, схватившись за грудь, проговорил тоненьким голоском, каким говорят обиженные дети:
— Господи... и меня!..
Упал.
Партизаны, не глядя на Ваську, лезли к насыпи, высокой, желтой, похожей на огромную могилу.
Васька судорожно дрыгал всем телом, торопясь куда-то, умер.
Партизаны опять отступили.
На рассвете приехал Пеклеванов.
XXVII
Мокрые от пота солдаты, громыхая бидонами, охлаждали у бойниц пулеметы, были у них робко торопливые и словно стыдливые движения исцарапанных рук.
Поезд трясся сыпучей дрожью и был весь горячий, как больной в тифозном бреду.
Темно-багровый мрак трепещущими сгустками заполнял голову капитана Незеласова. От висков колючим треугольником — тупым концом вниз шла и оседала у сердца коробящая тело жаркая, зябкая дрожь.
— Мерзавцы! — кричал капитан.
В руках у него был неизвестно как попавший кавалерийский карабин, и затвор его был удивительно тепел и мягок. Незеласов, задевая прикладом за двери, бегал по вагонам.
— Мерзавцы! — кричал он визгливо. — Мерзавцы!..
Было обидно, что не мог подыскать такого слова, которое было б похоже на приказание, и ругань ему казалась наиболее подходящей и наиболее легко вспоминаемой.
Мужики вели наступление на поезд.
Через просветы бойниц среди кустарников, похожих на свалявшуюся желтую шерсть, видно было, как пробегали горбатые спины и сбоку их мелькали винтовки, похожие на дощечки.
За кустарниками леса и всегда неожиданно толстые, темно-зеленые сопки, похожие на груди. Но страшнее огромных сопок были эти торопливо перебегающие по кустарникам спины, похожие на куски коры.
И солдаты чувствовали этот страх и, чтоб заглушить непонятно хриплый рев из кустарников, заглушали его пулеметами.
Неустанно, несравнимо ни с чем, ни с кем — бил по кустарникам пулемет.
Капитан Незеласов несколько раз пробежал мимо своего купе. Зайти туда было почему-то страшно, через дверку виден был литографированный портрет Колчака, план театра европейской войны и чугунный божок, заменявший пе¬
87


пельницу. Капитан чувствовал, что, попав в купе, он заплачет и не выйдет, забившись куда-нибудь в угол, как этот непонятно где визжавший щенок.
Мужики наступали.
Стыдно было сознаться, но он не знал, сколько было наступлений, а спросить было нельзя у солдат, такой злобой были наполнены их глаза. Их не подымали с затворов винтовок и пулеметных лент, и нельзя было эти глаза оторвать безнаказанно — убьют. Капитан бегал среди них, и карабин, бивший его по голенищу сапога, был легок, как камышовая трость.
Уже уходил бронепоезд в ночь и тьма неохотно пускала тяжелые стальные коробки. Обрывками капитану думалось, что если он услышит шум ветра в лесу... Солдаты угрюмо били из ружей и пулеметов в тьму. Пулеметы словно резали огромное, яростно кричащее тело.
Какой-то бледноволосый солдат наливал керосин в лампу. Керосин давно уже тек у него по коленям, и капитан, остановившись подле, ощутил легкий запах яблок.
— Щенка надо... напоить, — сказал Незеласов торопливо.
Бледноволосый послушно вытянул губы и позвал:
— Н...ах...н, пх...н, ах!..
Другой, с тонкими, но страшно короткими руками, переобувал сапоги и, подымая портянку, долго нюхал и сказал очень спокойно капитану:
— Керосин, ваше благородие. У нас в поселке керосин по керенке фунт...
* * *
...Их было много, много... И всем почему-то нужно было умирать и лежать вблизи бронепоезда в кустарниках, похожих на желтую свалявшуюся шерсть.
Зажгли костры. Они горели, как свечи, ровно, чуть вздрагивая, и не видно было, кто подбрасывал дров. Горели сопки.
— Камень не горит!
— Горит!..
— Горит!..
Опять наступление.
Кто-то бежит к поезду и падает. Отбегает обратно и опять бежит.
— Это наступление?
Ерунда.
Они полежат — эти в кустарниках, встанут, отбегут и опять.
...Побежали!..
* * *
Через пулеметы, мимо звонких маленьких жерл, пронесся и пал в вагоны каменный густой рев:
— Оо-у-ое!..
И тонко, тонко:
— Ой... Ой!..
Солдат со впавшими серыми щеками сказал:
— Причитают... там, в тайге, бабы по ним!..
И осел на скамью.
Пуля попала ему в ухо и на другой стороне головы прорвала дыру в кулак.
— Почему видно все во тьме? — сказал Незеласов.
88


Там костры, а тут должно быть темно.
Костры во тьме, за ними рев баб. А может быть, сопки ревут?..
— Ерунда!.. Сопки горят!..
— Нет, тоже ерунда, это горят костры!
Пулеметчик обжег бок и заплакал по-мальчишески.
Старый, бородатый, как поп, доброволец пристрелил его из нагана.
Капитан хотел закричать, но почему-то смолчал и только потрогал свои сухие, как бумага, и тонкие веки.
* * *
Карабин становился тяжелей, но надо для чего-то таскать его с собой.
У капитана Незеласова белая мягкая кожа и на ней, как цветок на шелку, — глаза.
Уже проходит ночь. Скоро взойдет солнце.
Бледноволосый солдатик спал у пулемета, а тот стрелял сонный. Хотя, быть может, стрелял и не его пулемет, а соседа. Или у соседа спал пулемет, а сосед кричал:
— Туды вашу!, туды вашу!..
* * *
От горла к подбородку тянулась боль, словно гвоздем сцарапывала кожу. И тут увидал Незеласов у своего лица: трясутся худые руки с грязными длинными ногтями.
Потом забыл об этом. Многое забыл в эту ночь... Что-то нужно забывать, а то тяжело все нести... тяжело...
И вдруг тишина...
Там, за порогами вагонов, в кустарниках.
Нужно уснуть. Кажется, утро, а может быть, вечер. Не нужно помнить все
дни.
Не стреляют там, в сопках. У насыпи лежат спокойные, выпачкавшиеся в крови мужики. Лежать им, конечно, неудобно.
А здесь на глаза — тьма. Ослеп капитан.
— Это от тишины...
И глазами, и душой ослеп. Показалось даже весело.
Но тут все почувствовали, сначала слегка, а потом точно обжигаясь, — тишину терпеть нельзя.
Бледноволосый солдат, поднимая руки, побежал к дверям.
Тьма. В тьме не видно его поднятых рук.
И капитан сразу почувствовал: сейчас из всех семи вагонов бросились к дверям люди. По песку легче держаться и можно куда-то убежать...
На мгновение стошнило. Тошнота не только в животе, но и в ногах, в руках, в плече. Но плечо вдруг ослабло, а под ногой капитан почувствовал траву, и колени скосились.
Впереди себя увидел капитан бородатую рубаху, на штыке погон и кусок мяса...
...Его, капитана Незеласова, мясо...
Котлеты из свиного мяса... Ресторан «Олимпия»... Мексиканский негр дирижирует румынским... Осина... Осень...
89


* * *
Поезда на насыпи нет. Значит — ночь. Пощупал под рукой — волос человеческий в поту. Половина оторванного уха, как суконка, прореха, гвоздем разорвал...
...Кустарник в руке, а другой руки не чувствует. Кустарник можно отломить спокойно и даже сунуть в рот. Это не ухо.
А на сапоге карабин, значит, тоже из поезда ушел.
Незеласов обрадовался. Не мог вспомнить, откуда очутился пояс с патронами поверх френча.
Чему-то поверил.
Рассмеялся и, может быть, захохотал.
Вязко пахнул кустарник теплой кровью. Из сопок дул черный, колючий ветер, дул ветвями длинными и мокрыми. Может" быть, мокрые в крови...
Дальше прополз Обаб со щенком под мышкой. Его галифе было похоже на колеса телеги.
Вытянулся бледноволосый, доложил тихо:
— Прикажите выезжать?
— Пошел к черту!
Беженка в коричневом манто зашептала в ухо:
— Идут! идут!..
Капитан Незеласов и сам знал, что идут. Ему нужно занять удобную позицию. Он пополз на холм, поднял карабин и выстрелил.
Но одной руки, оказывается, не хватает. Одной рукой неудобно. Но можно на колено. С колена мушки не видать... Почему не стрелял в поезде, а здесь...
Здесь один, а ползет, ишь их сколько, бородатые, сволочь, в землю попадают, а то бы...
Так стрелял торопливо капитан Незеласов во тьму до тех пор, пока не расстрелял все патроны.
Потом отложил карабин, сполз с холма в куст и, уткнув лицо в траву, умер.
Глава восьмая ПЕНА
XXVIII
В жирных темных полях сытно шумели гаоляны.
Медный китайский дракон желтыми звенящими кольцами бьется в лесу. А в кольцах перекатываются, звенят, грохочут квадратные серые коробки...
На желтый чешуе дракона — дым, пепел, искры...
Сталь по стали звенит, кует!..
Дым. Искры. Гаоляны. Тучные поля.
Может быть, дракон китайский из сопок, может быть, леса... Желтые листья, желтое небо, желтая насыпь.
Гаоляны!..
90


* * *
У дверцы купе лысолицый старикашка, примеряя широчайшие синие галифе прапорщика Обаба, мальчишески задорным голосом кричал:
— Вот халипа!.. Чисто юбка, а коленко-то голым-голо: огурец!..
Пепел на столике. В окна врывается дым.
Окна настежь. Двери настежь. Сундуки настежь.
Китайский чугунный божок на полу, заплеван, ухмыляется жалобно. Смешной чудачок...
За насыпью — другой бог ползет из сопок, желтый, литыми кольцами звенит...
Жирные гаоляны, черные!
Взгляд жирный у человека, сытый и довольный.
— О-хо-хо!
— Конец чертям!..
— Бу-де-е!..
На паровозе уцепились мужики, ерзают по стали горячими хмельными телами.
Один в красной рубахе, кулаком грозит:
— Мы тебе покажем!
Кому, кто?
Неизвестно!
А грозить всегда надо!
Красная рубаха, красный бант на серой шинели.
Бант!
О-о-о-о!..
— Тяни, Гаврила-а!..
— А-а-а!..
Бант.
Бронепоезд «Полярный» за № 14,69 под красным флагом.
Бант!..
На рыжем драконе из сопок — на рыжем — бант!..
* * *
Здесь было колесо — через минуту за две версты. Молчат рельсы, не гудят, напуганы.
Ага?
Тщедушный солдатик в голубых французских обмотках, с бебутом.
— Дыня на Иртыше плохо родится... больше подсолнух и арбуз. А народ ни злой, ни ласковый... Не знаю — какой народ.
— Про народ кто знат?
— Сам Бог рукой махнул...
— О-о!..
— Ну вас, грит, к едреной матери!..
— О-о!
Литографированный Колчак в клозете, на полу. Приказы на полу, газеты на полу...
Люди пола не замечают, ходят — не чувствуют.
91


— А-а-а!..
«Полярный» под красным флагом... Ага?
Огромный, важный — по ветру плывет поезд — лоскут красной материи. Кровяной, живой, орущий:
— О-о-о!..
У Пеклеванова очки на нос пытаются прыгнуть, не удается; сам куда-то пытается прыгнуть и телом, и словами:
— В Америке — со дня на день!
Орет Знобов:
— Знаю... Сам с американским буржуем пропаганду вел!..
— Изучили!..
— В Англии товарищи!
Вставай проклятьем заклейменай
— О-о-о!!
Очки на нос вспрыгнули. Увидели глаза: дым, табак, пулеметы на полу, винтовки, патроны, как зерна, мужицкий волос, глаза жирные, хмельные.
— Ревком, товарищи, имея задачей!
— Знаем!..
— Буде... Сам орать хочу!..
Салавей, салавей, пташечка,
Канареючка-а!..
На кровати — Вершинин: дышит глубоко и мерно, лишь внутри горит — от дыханья его тяжело в купе. Хоть двери и настежь. Земляной воздух, тяжелый, мужицкий.
Рядом — баба. Откуда пришла — поддалась грудями вперед вся, трепыхает.
Орет Знобов:
— Нашла? Он парень добрай!..
За дверцами кто-то плачет пьяно:
— Ваську-то... сволочи, Ваську — убили... Я им за Ваську пятерым брюхо вспорю — за Ваську и за китайца... Сволочи...
— Ну их к... Собаки...
— Я их... за Ваську-то!..
XXIX
Ночью опять пришла жена, задышала-запыхалась, замерла. Видно было при месяце ее белые зубы — холодные и охлаждающие тело и то же тело, как зубы, но теплое и вздрагивающее.
Говорила слова прежние, детские, и было в ней детское, а в руках сила не своя, чужая — земляная.
И в ногах — тоже...
— Ата-та-та!.. — Ах... —Ах!..
Это бронепоезд — к городу, к морю.
Люди тоже идут.
92


Может быть, туда же, может быть, еще дальше...
Им надо идти дальше, на то они и люди...
— Я говорю, я:
Зверем мы рождаемся ночью, зверем!!
Знаю — и радуюсь... Верю...
Пахнет земля — из-за стали слышно, хоть и двери настежь, души настежь. Пахнет она травами осенними, тонко, радостно и благословляюще.
Леса нежные, ночные идут к человеку, дрожат и радуются — он господин.
Знаю!
Верю!
Человек дрожит — он тоже лист на дереве огромном и прекрасном. Его небо и его земля, и он — небо и земля.
Тьма густая и синяя, душа густая и синяя, земля радостная и опьяненная.
Хорошо, хорошо — всем верить, все знать и любить. Все так надо и так будет — всегда и в каждом сердце.
— О-о-о!
— Сенька, Степка!.. Кикимора-а!..
-Ну-у!..
Рев жирный у этих людей — они в стальных одеждах; радуются им, что ли, гнутся стальные листья: содрогается огромный паровоз, и тьма масляным гулом расползается:
— У-о-у-а... у-у-у!..
Бронепоезд «Полярный»...
Вся линия знает, город знает, вся Россия... На Байкале небойсь и на Оби...
Ага!..
Станция.
Японский офицер вышел из тьмы и ровной, чужой походкой подошел к бронепоезду. Чувствовалась за ним чужая, спрятавшаяся в темноте сила, и потому, должно быть, было весело, холодновато и страшновато.
Навстречу пошел Знобов. Сначала была толпа Знобовых — лохматых, густоволосых, а потом отделился один.
Быстро и ловко протянул офицер руку и сказал по-русски, нарочно коверкая слова: .
— Мий — нитралитеты!..
И, повышая голос, заговорил звонко и повелительно по-японски. Было у него в голосе презрение и какая-то непонятная скука. И сказал Знобов:
— Нитралитет — эта ладно, а только много вас?..
— Двасать тысись...— сказал японец и, повернувшись по-военному, какой-то ненужный и опять весь чужой, ушел.
Постоял Знобов, тоже повернулся и сказал про себя шепотом:
— А нас — мильон, сволочь ты!..
А партизанам объяснил:
— Трусют. Нитралитет, грит, и желам на острова ехать — рис разводить... Нам черт с тобой — поезжай.
И в ладонь свою зло плюнул:
— Еще руку трясет, стерва!..
— Одно — вешать их! — решили партизаны.
93


* * *
Плачущего, с девичьим розовым личиком, вели офицера. Плакал он тоже по-девичьи глазами и губами.
Хромой, с пустым грязным мешком, перекинутым через руку, мужик подошел к офицеру и свободной рукой ударил его в переносицу.
— Не пой!..
Тогда конвойный, точно вспомнив что-то, размахнулся и, подскочив, как на ученье, всадил штык офицеру между лопаток.
Станция.
Желтый фонарь, желтые лица и черная земля.
Ночь.
* * *
Ночь.
На койке в купе женщина. Подле черные одежды.
Поднялся Вершинин и пошел в канцелярию.
Толстому писарю объяснил:
— Запиши!..
Был пьян писарь и не понял:
— Чего?
Да и сам Вершинин не знал, что нужно записать. Постоял, подумал. Нужно что-то сделать, кому-то, как-то...
— Запиши...
И пьяный писарь толстым, как он сам, почерком, написал:
— Приказ. По постановлению...
— Не надо, — сказал Вершинин. — Не надо, парень.
Согласился писарь и уснул, положив толстую голову на тоненький столик.
* * *
Тщедушный солдатик в голубых обмотках рассказывал:
— Земли я прошел много и народу всякого видел много...
У Знобова золотые усы и глаза золотые — жадные и ласковые. Говорят:
— Откуда ты?
Повел веселый рассказ солдатик, и не верили ему, и он сам не верил. Но было всем хорошо.
Пулеметные ленты на полу. Патроны, как зерна, и на пулеметах сушатся партизанские штаны. На дулах засохшая кровь, похожая на истлевший бордовый шелк.
— А то раз по Туркестанским землям персидский шах путешествовал, и встречается ему английская королева...
XXX
Город встретил их спокойно.
Еще на разъезде сторож говорил испуганно:
— Никаких восстаний не слышно. А мобыть, и есть — наше дело железнодорожное. Жалованье маленькое, ну и...
94


Борода у него была седоватая, как истлевший навоз, и пахло от него курятником.
На вокзале испуганно метались в комендантской офицеры, срывая погоны. У перрона радостно кричали с грузовиков шоферы. Из депо шли рабочие.
Около Вершинина суетился Пеклеванов.
— Нам придется начинать, Никита Егорыч.
Из вагонов выскакивали с пулеметами, с винтовками партизаны. Были они почти все без шапок и с пьяными узкими глазами.
— Нича нету?..
— Ставь пулемету...
— Машину давай, чернай!
Подходили грузовики. В комендантской звенели стекла и револьверные выстрелы. Какие-то бледные барышни ставили в буфете первого класса разорванное красное знамя.
Рабочие кричали «ура». Знобов что-то неразборчиво кричал. Пеклеванов сидел в грузовике и неясно сквозь очки улыбался. На телеге привезли убитых.
Какая-то старуха в розовом платке плакала. Провели арестованного попа. Поп весело рассказывал, конвойные хохотали.
На кучу шпал вскочил бритоусый американец и щелкнул подряд несколько раз «кодаком».
* * *
В штабе генерала Сомова ничего не знали.
Пышноволосые девушки стучали на машинках.
Офицеры с желтыми лампасами бегали по лестницам и по звонким, как скрипка, коридорам. В прихожей пела в клетке канарейка, и на деревянном диване отдыхал дневальный.
Сразу из-за угла выскочили грузовики. Глухо ухнула толпа, кидаясь в ворота. Зазвенели трамваи, загудели гудки автомобилей, и по лестницам кверху побежали партизаны.
На полу — опять бумаги, машинки, испорченные, может быть, убитые люди.
По лестнице провели седенького, с розовыми ушками генерала. Убили его на последней'ступеньке и оттащили к дивану, где дремал дневальный.
Бежал по лестнице партизан, поддерживая рукой живот. Лицо у него было серое, и, не пробежав половины лестницы, он закричал пронзительно и вдруг сморщился. Завизжала женщина.
Канарейка в клетке все раскатисто насвистывала. Провели толпу офицеров в подвал, ни один из них не заметил лежавший у лестницы труп генерала.
* * *
Солдатик в голубых обмотках стоял на часах у входа в подвал, где были заперты арестованные офицеры.
В руках у него была английская бомба— было приказано: «В случае чего, крой туда бомбу — черт с ними».
В дверях подвала синело четырехугольное окошечко, и в нем угловатая, покрытая черным волосом челюсть с мокрым, часто моргающим глазом. За дверью часто неразборчиво бормотали, словно молились...
95


Солдатик устало думал:
— А ведь когда буду бомбу бросать, отскочит от окна или не отскочит?..
* * *
Не звенели трамваи. Не звенела на панели толпа. Желтая и густая, как дыхание тайфуна, томила город жара. И, как камни сопок, неподвижно и хмуро стояли вокруг бухты дома.
А в бухте, легко и свободно покачиваясь, на зеленовато-синей воде молчал японский миноносец.
В прихожей штаба тонко и разливчиво пела канарейка, и где-то, как всегда, плакали.
Полный секретарь ревштаба, улыбаясь одной щекой, писал приказ на скамейке, хотя столы были все свободны.
Тихо возбужденно переговариваясь, пробегали четверо партизан. Запахло мокрой кожей, дегтем...
Секретарь ревштаба отыскивал печать, но с печатью уехал Вершинин; секретарь поднял чернилку и хотел позвать кого-то...
...Далеко с окраины выстрелили. Выстрел был гулкий и точно не из винтовки — огромный и тяжелый, потрясающий все тело...
Потом глубже к главным улицам, разрезая радостью сердце, ударили улицы пулеметами, винтовками, трамваями... заревела верфь...
Началось восстание...
И еще — через два часа подул с моря теплый и влажный темно-зеленый ветер.
* * *
...Проходили в широких плисовых шароварах и синих дабовых рубахах — приисковые. Были у них костлявые лица с серым, похожим на мох, волосом. И только непонятно, как неведомые руды, блестели у них округленные, привыкшие к камню глаза...
Проходили длиннорукие, ниже колен— до икр, рыбаки с Зейских озер. Были на них штаны из налимьих шкур и длинные, густые, как весенние травы, пахнущие рыбами, волосы...
И еще— шли закаленным каменным шагом пастухи с хребта Сихоте- Алинь с китаеподобными узкоглазыми лицами и с длинностволыми прадедовскими винтовками.
Еще тонкогубые с реки Хора, грудастые, привыкшие к морским ветрам, задыхающиеся в тростниках материка рыбаки с залива Святой Ольги...
И еще, и еще равнинные темнолицые крестьяне с одинаковым ровным, как у усталого стада, шагом.
На автомобиле впереди ехал Вершинин с женой. Горело у жены под платьем сильное и большое тело, завернутое в яркие ткани. Кровянились потрескавшиеся губы, и выпячивался, подымая платье, крепкий живот. Сидели они неподвижно, не оглядываясь по сторонам, и только шевелил платье такой же, как и в сопках, тугой, пахнущий морем, камнями и морскими травами, ветер...
На тумбе, прислонившись к фонарному столбу, черча в маленькой записной книжке, стоял американский корреспондент. Был он чистый и гладкий, быстро, по-мышиному оглядывавший манифестацию.
96


А напротив, через улицу, стоял тщедушный солдатик в шинели, похожей на больничный халат, голубых обмотках и английских бутсах. Смотрел он на американца поверх проходивших (он устал и привык к манифестациям) и пытался удержать американца в памяти. Но был тот гладок, скользок и неуловим, как рыба в воде.
...И было ему непонятно стыдно не то за себя, не то за американца, не то за Россию, не то за Европу.
<1921 г>


Исполнители главных ролей в спектакле МХАТ «Бронепоезд 14-69». 1927, 8 нояб. Народный артист СССР В.И. Качалов — Вершинин. Народный артист СССР Н.П. Хмелев Пеклеванов. Народный артист РСФСР М.И. Прудкин — Незеласов. Народный артист РСФСР В.Я. Станицын — Обаб.
Воспр. по: Иванов Вс. Бронепоезд 14-69. Пьеса в 4-х действиях. М.; Л., 1940. С. 73, 82


БРОНЕПОЕЗД 14,69
Пьеса


действующие лица
Егор Иваныч ~1
Лукитишна J — старики Вершинины.
Никита Егорыч Вершинин — рыбак, позже — командующий партизанской армией.
Настасьюшка — его жена.
Пеклевано в, Илья Герасимыч — председатель ревкома города N.
Маша — его жена.
Капитан Незеласов, Александр Николаевич — командир «Бронепоезда 14,69».
Прапорщик О б а б .
Надежда Львовна — мать Незеласова.
Варя — его невеста, дальняя родственница Незеласовых.
Сережа — ее брат.
Семен Семеныч — дальний родственник Незеласовых.
Поручик Танака Муцци — представитель японского командования.
3 н о б о в Филонов
Первый рабочий ^ — члены подпольного ревкома города N.
Второй рабочий Матрос Семенов Син Бин-у Васька Окорок Ку б д я
Крив ощеков Федотов Петров
Михал Михалыч — друг Никиты Вершинина в деревне Смолиной.
Агриппина Павловна — его жена.
Никифоров — машинист бронепоезда.
Начальник станции.
Американский солдат.
Мужики, японские солдаты, юнкера, беженцы.
- члены штаба партизанской армии
100


ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ КАРТИНА ПЕРВАЯ
Веранда цветочного магазина, дверь внутрь открыта, видны громады цветов, пальмы. Направо — порт и море, налево — узкая улочка. Радостный звон колоколов, крики, а затем солдатская песня: «Соловей, соловей, пташечка»... Капитан Незеласов с книгой в руке. Денщик втаскивает тюк. Входят Надежда Львовна и Семен Семеныч.
Надежда Львовна (денщику). Тише, пожалуйста, горшки уроните, цветы можете повредить. И когда от нас эти цветы возьмут? Тут кругом сражения, а мы ходи и цветы поливай. Сашенька, ты бы сказал владельцу...
Незеласов. Скажу, маменька. Все будет устроено, успокойся.
Надежда Львовна. И прогулялся бы. На площади парады, девушки...
Незеласов (прерывает). Да, да, я знаю, я пойду!.. Я пойду...
Надежда Львовна. Только, пожалуйста, не кричи.
Незеласов устало машет рукой и садится в углу. Читает.
Надежда Львовна (осматривается). Ну, теперь, кажется, все принесли. Сашеньке полку для книг сделали, теперь Вареньке ширму — и полный порядок. Вот посуду достанем...
Семен Семеныч. Говорят — нет храбрецов! Встречаю сегодня Преображенского, Трофима Ефимовича. Совершенно бесстрашный человек. На собственной, говорит, тройке от большевиков бежал и проехал на этой тройке от Самары до Иркутска и только в Иркутске на поезд пересел. Общительный, сигарой угостил...
Надежда Львовна. А, оказывается, овощи здесь такие же, как и в Самаре. Редиску нашла.
Семен Семеныч. Действительно, редиска.
Незеласов. Мама, Варя где?
Надежда Львовна. Сейчас придет. Нас здесь, Семен Семеныч, самарских, не любят.
Семен Семеныч. А самарские, между тем, люди храбрые.
Надежда Львовна. А все-таки можно обосноваться. Эсеры, говорят, Учредительное открыли. (Тихо Семену Семенычу.) Сашеньке не нравится, когда об Учредительном говорят...
Семен Семеныч. Яс Александром Николаевичем сегодня серьезно беседовать хочу. На правах дальнего родственника и друга отца, а также дяди невесты его и, с другой стороны, — патриота.
Надежда Львовна. Лучше не говорить, лучше не говорить... Последние дни он такой смутный. (Громко.) Семен Семеныч, помогите тюк развязать.
Незеласов (хватая том словаря, читает на ходу). «Евганеи — племя, обитавшее в глубокой древности в северо-восточной части Апеннинского полуострова и вытесненное оттуда венетами». Вытесненное! Мама, где же, я спрашиваю, Варя?
Надежда Львовна. Где же ей быть? К Спасским обедать пошла.
Незеласов. Опять к Спасским? По-моему, бывать каждый день у Спасских — унизительно.
Надежда Львовна. Он же ей родственник.
101


Незеласов. Родственник он ей никакой.
Семен Семеныч. Как же не родственник?..
Незеласов (обрывает). Вас, Семен Семеныч... мама просит помочь.
Семен Семеныч (вспыхивая). Я с вами, Александр Николаевич, как патриот и слуга...
Незеласов. Что вы хотите сказать?
Семен Семеныч (спокойнее). Я понимаю — в городе многие растерялись. Обещали мне, Александр Николаевич, в одном месте службу. Похвалили: голос, говорят, у вас звучный. Голос, действительно, звучный, но почему голос, когда это не опера и не храм, а интендантское управление?
Незеласов. Итак?..
К ним подходит торопливо Надежда Львовна.
Надежда Львовна. А я говорю — все устроится. Вот уже и обедают вовремя и до моря добежали. Дальше бежать некуда, а прибывают еще беженцы, теснота, а к городу еще, говорят, поезда идут и идут. И слава богу, что мы в цветочном магазине поселились! Другие совершенно в неприличных местах живут.
Незеласов. Как можно целый день торчать у Спасских? Генеральша — помешанная на попах и на кошках дура. Вчера ангорского кота с хивинской кошкой спаривали. Чудо получится! Ждут! А генерал, дядя Вяча, господин Спасский, переплетами увлекается, книжки сшивает. И это тогда, когда тайга наполнена партизанами, поезда с беженцами спускаются под откосы, обещанная японская и американская помощь не идет, а в городе за месяц было три восстания, и Пеклеванов бежал из-под ареста...
Семен Семеныч. Большевик Пеклеванов бежал?
Надежда Львовна. Господи, помилуй... Сашенька, но у тебя же бронепоезд, и мы спасемся.
Незеласов. Мама, тебе все тюки перенесли? Может, еще солдата прислать?
Семен Семеныч. Генерал Спасский — необыкновенный человек. Идем мы прошлый раз с Варей, он нас встретил, я его, было, о настроениях и, вообще, храбрости, а он вдруг спрашивает так озабоченно: «Почему у вас, Семен Семенович, борода такая ровная?» Я растерялся, покраснел и говорю, как гимназист: «Не могу знать, Вячеслав Алексеевич».
Надежда Львовна. А мы, Семен Семеныч, не тот тюк распаковали. Посуда-то в другом тюке. Дутченко, тащи тюк в комнаты...
Идут.
Семен Семеныч.Я ему о храбрости, а он: «Почему борода»? ! !
Уходят.
О б а б быстро подходит к веранде. Денщик вносит стол, скатерть, устанавливает стулья.
Слышно пение солдат. Трезвон колокольный.
О 	б а б. Господин капитан!
Незеласов. Почему ж вы не на параде, Обаб? Ах, у вас нет ордена, вам нечем похвастаться!
102


О 	б а б. Я вас сегодня целый день ищу, господин капитан. На бронепоезде три раза был. Вследствие приказа начштаба Восточного фронта генерала Спасского сего числа я назначен в ваше распоряжение...
Незеласов. Как, Обаб, вас назначили ко мне на бронепоезд?
О 	б а б (обрадованно). Так точно, господин капитан.
Незеласов. Присядьте, Обаб. Возможно, что разговор со мной вас огорчит. Так! Значит, вас направили ко мне на бронепоезд?
Обаб. Так точно.
Незеласов. Вам, конечно, известно, что обо мне ходят слухи — капитан Незеласов боится идти в тайгу. Боится и в то же время не хочет сдавать командование бронепоездом другому офицеру... Капитан Незеласов, говорят, поставил бронепоезд в порт, неподалеку от дома, от цветочного магазина, в котором живет его семья и его невеста. Он хочет защищать семью и невесту... И рабочие в городе оценивают, черт возьми, значение бронепоезда капитана Незеласова. Вам это известно?
Обаб. Так точно.
Незеласов. Ага, известно! А, может быть, вам известно также, что бронепоезд 14,69 — самодельный, кустарный, что его облиндировали полтора месяца тому назад в Иркутске, что оси его едва выдерживают тяжесть стальных щитов... Словом, если бы мы вздумали долго стрелять, он взорвется, сгорит, он застрянет в тайге наконец, понимаете вы, Обаб?
Обаб. Так точно.
Незеласов. Вот почему я не хочу идти в тайгу и не пойду. В городе я единственный твердый человек. Мой бронепоезд стоит, как вечное приказание над городом, над портом, над крепостью. В крепости девятьсот арестованных большевиков, и Пеклеванов бежал...
Обаб. Поймают.
Незеласов. Я его могу поймать. Я... И еще, может быть, японцы.
Обаб. Японцы — народ твердый...
Незеласов. Но обещанные японцами пароходы со снаряжением и людьми где?.. А генералы Спасские трусят, они ждут, когда я исчезну, а затем удерут в Америку, в Японию, на тихоокеанские острова садить цветочки... Яне пойду в тайгу!
Обаб. Что вы, Александр Николаевич?
Незеласов. Стекаем, как гной из раны. Родина вас вышвырнула... А меня не вышвырнешь... Я... (Устало опускается на стул.) Внутри ЧТО-ТО ВЫСОХЛО... и томит...
Обаб. Женщину вам надо — лучше хины. Уверяю.
Незеласов. Может быть, может быть...
Пауза.
Обаб. В районе Лбищенска, господин капитан, показались партизаны. Они могут выйти на линию.
Незеласов. Знаю. Мне об этом намекал Спасский.
Обаб. Необходимо применить вооруженную силу.
Незеласов. Генерал Спасский пошлет, прапорщик Обаб.
Обаб. Генерал Спасский говорит: «Я требую с капитана Незеласова подробный отчет».
103


Незеласов. Вам, не правда ли, нужен орден, Обаб?
О б а б. Так точно, господин капитан.
Незеласов. В таком случае, скажите генералу Спасскому — переведите, господин генерал, меня в другую часть, так как капитан Незеласов отчета не дает и ордена с ним заработать невозможно.
Обаб. Слушаюсь... (Пауза.) Я, Александр Николаевич, сапоги заказать думаю, а на сапоги нормально надо месяц сроку и ждать тут...
Незеласов. Я буду ждать. Я в тайгу не пойду! Закажите сапоги, новый мундир, квартиру, пейте чай, молитесь с епископом Макарием о здравии христолюбивого воинства.
Обаб. Не будет ли каких распоряжений по бронепоезду, господин капитан?
Незеласов. Купите два фунта конфект.
Обаб. Слушаю, господин капитан. Какого сорта?
Незеласов. Генеральского... Во всем городе я нашел одну очередь — за конфектами.
Обаб уходит. У крыльца он встречает Варю и Сережу.
В ар я. А, здравствуйте, Обаб. Вы куда?
Обаб. Вследствие распоряжения — за конфектами.
Варя. Отлично, чай приходите пить. (К Незеласову.) Саша, я сегодня веселая. Тетя Надя!
Входят Надежда Львовна и Семен Семеныч.
А Я К цветам — цветы. (Подает цветы Надежде Львовне. Смех.) ГОСПОДа, В городе идет сейчас сбор пожертвований на дружины «Святого креста». Да, вы знаете? Поздравьте Сережу, он вступил в дружину к епископу Макарию. Вы знаете, дядя Вяча, генерал Спасский последнее серебро, честное слово, последнее столовое серебро пожертвовал.
С е р е ж а. А епископ Макарий — крест, осыпанный бриллиантами!
В ар я. Я тоже не вытерпела и отдала свое последнее бриллиантовое кольцо.
Незеласов. Разве у тебя было два кольца? Какое ж у тебя на пальце?
Варя. То есть, я хотела отдать, но еще не отдала. Я вечером отдам непременно.
Варя и Сережа (поют).
Марш вперед! Россия ждет
Счастья и отрады.
Марш вперед, трубят в поход.
Красным нет пощады!
Сережа. Епископ Макарий сам будет командовать дружинами.
Варя. Вы представляете, когда он оденет огромные охотничьи сапоги и сядет на лошадь... Это внушительно!
Сережа. Необыкновенно!
В ар я. Об этом сегодня у Спасских весь обед говорили.
(Поет.)
Марш вперед! Россия ждет
Счастья и отрады.
Марш вперед, трубят в поход...
104


Семен Семеныч. А любопытно, что у Спасских на обеде было? Здесь едят совершенно удивительные вещи. Например, я читал: соус Веже.
Варя. Соуса Веже быть не может. Такого слова даже нет. Я— ученая, я все языки знаю... Нет такого слова...
Семен Семеныч. Тем более удивительно!
Варя (поет). Красным нет пощады!
Варя и Сережа (поют).
Вы слышали, дети,
Война началась?
Бросай свое дело!
В поход собирайся.
Смело мы в бой пойдем За Русь святую И как один прольем Кровь молодую.
Варя. Тетя Надя, вы знаете, у кого я буду новое платье шить? У мадам Фанни.
Надежда Львовна. Как, она здесь?
Варя. Здесь, я ее сейчас встретила.
Надежда Львовна. Ты адрес взяла?
Варя. Взяла.
Незеласов. Об этом тоже на обеде у Спасских говорили?
Варя. Вы не беспокойтесь, пожалуйста, капитан Незеласов, я не такая глупая, чтобы на обеде о платьях говорить. Я говорила о родине, о России, о вас...
Незеласов. Обо мне?
Варя. Да, о вас, капитан!
Незеласов. Спасибо за память.
В ар я. Я вас очень хвалила. И все соглашались со мной, что — да, Незеласов храбрый и исполнительный. Отступать некуда, мы стоим спиной к морю и теперь обязаны, собрав силы, идти в глубь России. Теперь волноваться уж нельзя, а надо работать и работать. Марш вперед! Россия ждет счастья и отрады... И ты не волнуйся, Саша, на тебя все надеются, и тетя Спасская тоже...
Незеласов (иронически). Тогда я спокоен.
В ар я. На площади было страшно торжественно, играли три оркестра и говорились очень хорошие речи. Дядя Вяча прекрасную речь сказал. Он говорил, что раньше Россия не была в крестоносцах, то есть не ходила ко гробу Господ- ню, а теперь гроб Господень перенесен в Москву... Одним словом, это будет крестовый поход.
Незеласов. Ну, и глупо сказал.
Варя. Что?
Незеласов. Глупо сказал.
Варя. То есть я могла перепутать, но он говорил очень и очень умно. Ему много хлопали штатские, а войска кричали «ура»! По-моему, достаточно убедительно.
Семен Семеныч. Там, где обещали мне службу, комната большая, светлая, итальянское окно, но форточки все закрыты, а посредине комнаты сейсмограф, чтобы землетрясение мерить... Почему?
105


Варя. Как, Семен Семеныч? Вы всегда странные истории любите рассказывать.
Семен Семеныч. Нет, тут какой-нибудь смысл есть. Возможно, при общей растерянности и трусости...
Незеласов. Варя, я сейчас был у моря, оно кидалось к моим ногам, ревело, и в тот момент, когда я думал о тебе, ты знаешь, что оно выбросило к моим ногам? — Щепу.
Варя. Щепу?
Незеласов. Я захватил ее с собой тебе.
Варя. Ты чудак. А что, мебельщики еще не приходили? Тетя Надя, мебельщики не приходили?
Надежда Львовна. Они сегодня придут. Я хочу все стены обить китайским шелком. И когда мы сделаем перегородку...
Входит Сережа с крестом на груди.
Семен Семеныч. Это что же, форма такая?
Сережа. Да, да, все будут так одеты.
Семен Семеныч. И сзади тоже?
Сережа. Нет, сзади не будут. Саша, ты не поверишь как приятно быть крестоносцем.
Входит О б а б.
О б а б. Здравия желаю.
Все. Здравствуйте, Обаб.
Сережа. Знаете, Обаб, есть предположение, что мы будем с крестами.
Обаб (медленно соображая). С какими это крестами?
С е р е ж а. А так — форма. На груди огромные кресты. Мне плакать хочется от радости...
Варя и Сережа (поют).
Вы слышали, дети,
Война началась...
Сережа. И уж говорят, что партизаны грозят нам резать кресты из кожи на груди...
О б а б. Из кожи человеческой кресты резать нельзя. Неприятно и длинно.
Сережа и Варя (поют).
Смело мы в бой пойдем За Русь святую И как один прольем...
Незеласов (подходит к столу). «Евганеи... Племя, обитавшее на Апеннинском полуострове и вытесненное оттуда венетами».
Семен Семеныч. Удивительно, как мало я наблюдаю храбрецов. Как патриот и слуга...
Варя. Вы это кому, Семен Семеныч?
Семен Семеныч. Извините, вообще.
Варя. Да... А вот Сережа поступил правильно и смело. Он — мальчик, но он отважен. Так нужно поступать всем в момент, когда напряжены все силы страны и когда доблестная армия...
Незеласов. Чьими ты словами говоришь, Варя?
106


Варя. Ах, не твоими, конечно. Хотя на тебя надеются, но ты... Я где-то слышала, что твой бронепоезд будет еще месяц стоять? Да? В ремонте? Тебе все завидуют. Тебя задерживают? Да? Кто тебя задерживает?
Незеласов. Варя! Я только из-за тебя, только ради тебя... Ты мне скажи только одно слово, и я все брошу... мы с тобой уедем отсюда... Если нужно — в Америку, в Австралию... Я жду от тебя этого слова...
Варя. Сейчас, сейчас. Тетя, милая, чтобы не забыть: дядя Вячапросил вам передать— решено ставить любительские спектакли в пользу крестоносцев. Мы соберем большие суммы на дело «Святого креста».
Незеласов. Дружина «Святого креста», крестоносцы! Пять тысяч верст вы бежали сюда для того, чтобы выдумать дружину «Святого креста».
Варя. Аты разве, капитан Незеласов, не бежал с нами? Ты что, герой, упал с неба и начал нас обличать.
Незеласов. Варя...
В ар я. Нет, я скажу все, все... Трус!
Семен Семеныч (встает). Помолчи, Варвара. Я вначале должен сказать, Александр Николаевич, как друг вашего отца и как человек, уважающий русскую армию, как патриот!
У крыльца появляется японский офицер Танака Муцци в сопровождении солдата.
Танака Муцци. Я могу видеть господина капитана Незеласова?
Незеласов. Я вас слушаю, господин поручик. Поднимитесь сюда, здесь чай и цветы, и семейные разговоры.
Танака (поднимается на веранду). Я люблю семью, господин капитан. Я рад познакомиться с вашей уважаемой семьей. (Кланяется.)
Незеласов. Вы желаете разговаривать со мной наедине?
Танака. О, нам известно, сколь вы любите вашу семью, господин капитан, сколь у вас нет от нее тайн. Японское командование и генерал Спасский приказали мне разговаривать с вами, господин капитан. Вас ждали на параде.
Незеласов. Мне надоели парады.
Т а н а к а. О, я вас понимаю, вы — великий воин...
Незеласов. Чего хотят от меня японское командование и генерал Спасский?
Танака. Простите, я плохо говорю по-русски.
Незеласов. Вы говорите отлично.
Семен Семеныч. Отлично говорите, действительно...
Танака и Незеласов отходят в сторону.
Танака. Я много читал русской литературы. Какой ваш любимый писатель?
Незеласов. Я не люблю книг. И это только энциклопедический словарь для справок о том, что думали о жизни российские интеллигенты. (Толкает ногами книги.)
Танака. В районе Лбищенска партизаны напали на японский отряд. Комиссар Пеклеванов бежал из крепости. Наши корабли покинули Нагасаки и вышли в море. Наши корабли приближаются,
О б а б. Вот мне генерал Спасский и говорит...
107


Незеласов. Выслушаем господина поручика, Обаб.
О баб отходит.
Танака. Пожалуйста, пожалуйста, я не спешу. (Пауза.) Итак, я продолжаю. Убитые отмщены, мы приказали сжечь крестьянские селения. Но с бегством Пеклеванова угроза крестьянского восстания возросла. Наши отряды малочисленны, и пока придут корабли, крестьянское восстание может дойти до города...
Незеласов. Простите, я вас перебиваю. Я должен понять, что японское командование желает предотвратить крестьянское восстание. Японцы имеют возможность держать в страхе только город, японцы боятся тайги и пустыни...
Танака (с гордостью). Японское командование никого не боится. Но японское командование, полное любви к русскому народу, желая предотвратить пролитие лишней крови, и так как Пеклеванов бежал в тайгу...
Незеласов. То оно хочет отправить туда капитана Незеласова, чтобы безопасно вывести генералов... У меня семья. Мой бронепоезд защищает семью...
Варя подходит к Незеласов у.
Танака. Японско-американское командование берет вашу семью под свою защиту...
Варя. Вот видишь, как все хорошо устраивается, Саша.
Танака. Что мне ответить своему командованию, господин капитан?
Незеласов (протягивает ему руку). До свидания, господин поручик.
Танака (не подавая руки). Прощайте, господин капитан. (Резко поворачивается и уходит.)
Незеласов (смотрит ему вслед). Да... Они правы... Я вооружен. Я, видите ли, на бронепоезде. Обаб, скажите, мой бронепоезд в полной исправности и боеспособен?
О б а б. Так точно, господин капитан.
Незеласов. Ах, вот как! Вам, я вижу, очень хочется получить орден... Конечно, вы правы, господа. Я трус! Я должен думать иначе... Спасский — хороший старик, он искренно заботится о моей карьере. Он заботится о моем счастье искренно, по-отцовски, о да, по-отцовски любит Варю. Имама хорошо делает, что устраивается. Надо же наконец жить спокойно и тихо. Мещанство! Нас постоянно пугали мещанством, а разве не может быть, что и они — пугавшие — и мы... ошибались. А может быть, это так называемое мещанство и есть то истинное и полное наслаждение покоем, к которому должен стремиться человек... Может быть, канарейка-то в клетке — вот эта гаденькая и заплеванная канарейка, которой десятилетия упрекали нас, и есть тот дух «в виде голуби- не», ради которого мы должны бороться и который должны защищать. Да, да, да... Так оно и есть, так оно и есть! Я трус!.. Прапорщик Обаб!
Обаб. Слушаю, господин капитан!
Незеласов. Я решил: мы выступаем. Мы— герои, на нас надеются японские самураи и американские офицеры, потомки Колумба и Вашингтона. Сегодня же на Лбищенск!
Обаб. Слушаю, господин капитан. Приказ только...
Незеласов. О-о, господин Спасский не задержит нас с приказом.
108


О б а б (обрадованно). Александр Николаевич, а сапоги-то к черту значит!.. Незеласов. К черту сапоги. (Свистит.) Марсик, Марсик! Куда проклятый щенок скрылся!.. (Убегает.)
Надежда Львовна. Слава тебе, господи. Не напрасно мы надеялись на Сашеньку.
Все уходят. Пусто, тихо. Из переулка выходит Филонов со свертком в руке. У крыльца он встречается со 3 н о б о в ы м.
3 н о б о в (тихо). Ты куда, Филонов?
Филонов. Проходи мимо. Я сыну в крепость передачу несу. Не хочу я с нелегальными разговаривать.
3 н о б о в (еще тише). Пеклеванов бежал.
Филонов. Мне до Пеклеванова дела нет. Три раза мы выходили с винтовками, а какой толк. Мастерские и порт больше не пойдут.
3 н о б о в. Ну, хорошо. Лихой тупик знаешь?
Филонов. Знаю, ну?
3 н о б о в. Третья фанза с краю, розовое окно, завтра в девять часов там все представители будут.
Филонов. Кроме меня.
3 н о б о в. Ребята еще не разошлись из мастерских?
Филонов пытается ему что-то сказать, 3 н о б о в его отталкивает.
Я с ребятами буду разговаривать, как они постановят. Я и в порт пойду и в мастерские. Прощай...
Филонов (стоит и смотрит на сверток). Мне сыну передачу нести надо...
КАРТИНА ВТОРАЯ
Берег моря. Входят первый и второй рыбаки.
Второй рыбак. Патрули!
Оба уходят. Входит 3 н о б о в. Навстречу ему О б а б.
О б а б. Ты что ночью шляешься?
3 н о б о в. Виноват, ваше благородие.
О б а б. Доложи своему командиру: под ружье.
3 н о б о в. Слушаю, ваше благородие!
О б а б (к Мише). Прошу не играть в порту. Воешь тут. Воют и воют все. Входит Вершинин с женой.
Вершинин. Гляди, баба, земляка-то вспоминаешь? Здорово живете, Иван Аристархович...
О баб. Здравствуйте... Вершинин.
Вершинин. В дорогу отъезжаешь?
О б а б. Да, с бронепоездом... выступаем. По каким делам?
Вершинин. Ну, а мне почудилось: по каким тропам. Нынче тропки в разные стороны бегут. Запутались. И люди запутались, Иван Аристархович.
109


Настасьюшка. И саблю же вы получили, Иван Аристархович, справную саблю, хозяйственную! Девки-то, поди, льнут?
Вершинин. Сабля?.. Одного я мужика знал. Справный был мужик. Отец его хозяйство хорошо вел. И удумалось тому мужику, как отец-то его помер, удумалось в город пойти, торговать. А тут война, торговать нельзя. Попал тот мужик в фельдфебеля. Одного со мной села мужик-то был. А теперь офицером стал, Иван Аристархович. В поручики из фельдфебелей попал?
О б а б fc гордостью). Пока прапорщик.
Вершинин. Ну, ну, не привык я звездочки считать даже и в небе, а не то что у свово брата, крестьянина. Так, так, прапорщик, Иван Аристархович. К какому месту назначение имеете? К кавалерии?
О б а б. В бронепоезде.
Вершинин. А по-моему, в кавалерии почетнее.
О б а б. Ну, мне пора.
Вершинин. И нам идти.
Настасьюшка. И то, Никита Егорыч, надо. Видно, не явился знакомец- то. А как просил, как звал...
Вершинин. А не помнишь, Иван Аристархович, как я тебя за скирдами порол? Курицу ты тогда палкой зашиб. И по сие время за курицу эту деньги не уплачены.
О баб. За курицу? Сколько тебе за курицу? (Кричит.) Цыц! С кем разговариваешь?
Вершинин. Не научился ты орать-то. Плохо орешь, плохо! Ну, ладно, ладно, иди своим путем, не надо мне за курицу.
О баб. Ну, то-то. К Лбищенску ваши мужики, Вершинин, собираются. Смотрите, а то ведь я могу.
Настасьюшка. Уж лучше нам пойти, Никита Егорыч, на постоялый.
Вершинин. Немного ты сможешь, Иван Аристархович. Мыслей у тебя на многое не хватит. Вот и шашка у тебя есть, и рука, может, сто пудов подымает, а я стою перед тобой и не разрублен.
О баб. Очень мне надо тебя рубить. И без тебя хлопот... Вот выступаем с бронепоездом. (Уходит.)
По лестнице спускается 3 н о б о в.
3 н о б о в. Я думал, вы не придете, Никита Егорыч.
Вершинин. Старые знакомые, как не прийти. Посидим. Нам в городе скучно. Вот бы рыбу продать, да поскорей уехать. Дела у меня по волости. Народ теперь смутный, ему без делового мужика скучно. Самогон начинает со скуки гнать.
3 н о б о в. Неприятность есть, Никита Егорыч.
Вершинин. Аты знаешь что: ты меня в свои неприятности не мешай, господин Знобов. Ты меня в приятности введи, а то неприятностей у меня и без того по волости много. Наша жизнь крестьянская медленная должна быть. Мы вот народ неученый, неграмотный, а хозяйство у меня большое, жена, ребят двое — Митька да Сашка.
Настасьюшка. И то уж и ребята! Такие в жизни справные.
Вершинин. Ребята обходительные, веселые. Заимка у меня в тайге, на
110


лугах стога, вокруг домов скирда, а вокруг скирдов ребята. Вот тут неграмотный-то и разберись.
3 н о б о в. Ваше хозяйство известное, Никита Егорыч. Я, охотившись, много вашего хозяйства насмотрелся.
Вершинин. Так вот, ты меня в войну не тяни.
3 н о б о в. Война мимо вас пройдет, Никита Егорыч, видно, такое ваше счастье. Я только слыхал, на вашу волость посланы японцы. Слух есть, что восстанье, что ль?
Вершинин. Какое там восстанье? Никакого восстанья не было. Двух милиционеров по пьяному делу кокнули. Ты мне душу не расстраивай, господин Знобов. Вот воевать кончишь, на охоту приезжай опять.
3 н о б о в. Приеду! (Пауза.) Никита Егорыч!
Вершинин. Не могу я, пойми ты, ради Христа. Не могу. Шибко ты прекрасный человек, но не имею права я тебя слушать.
Знобов. Брата у меня убили, Никита Егорыч!
Вершинин. Павлушу?
Знобов. Павлушу.
Вершинин. Фу ты, господи! Ну, царство небесное! (Пауза.) Опять восстанье подымали в городе?
Знобов. Подымали.
Вершинин. И опять прахом? (Пауза.) Загубили парня. Так. В городе воевать трудно.
Знобов. Нам бы только сейчас немного продержаться, Никита Егорыч. Мы поправим! Первое дело, — Пеклеванова, председателя нашего, надо спрятать. Тридцать тысяч за поимку назначили. Может, на заимку, в тайгу спрячешь?
Вершинин. Не пойду я на вашу войну, никого прятать не буду. И не жалко мне вас, гибните, пропадайте, если против генеральской и японской власти идете. Не знаешь ты нашу душу крестьянскую.
Настасьюшка. Наша душа хрестьянская хозяйственная, господин.
Вершинин. Ну, кого я буду прятать? Никого я не буду прятать. Одно дело... Если мимо заимки бродяга какой пойдет или странник божий, пожалею, пущу, кормить и жалеть буду. Неизвестного не пущу, а вот проходит, скажем, сейчас, мимо нас странник, я на него посмотрел мельком, а там он мне в тайге встретится. Как такого странника не пустить? Понял, что ли?
Знобов. Что ж, проходят странники иногда. Может пройти странник. (Уходит.)
Вершинин. Ох, и сердце во мне мягкое.
Входят первый и второй рыбаки.
Гляди, наши деревенские. Чего в городе, ребята, делаете?
Второй рыбак (смущенно). Да вот беженец играл, Никита Егорыч.
Первый рыбак. И жалобно, Никита Егорыч. А верно, жизнь тяжелая. А ты как в городе-то, Никита Егорыч? Ты ведь на заимке был?
Второй рыбак. Говорил я тебе, нету Никиты Егорыча на заимке, а то бы для такого горя сразу приехал.
Настасьюшка. Для горя, мужики?
111


Вершинин. Чего приехал? Куда приехал? На какое горе? Ребята, да вы ж четвертого дня меня в город провожали! Ребята!
Первый рыбак. Вот говорил я, придет он к морю.
Второй рыбак. Будя! К морю! к морю! Сдохну с тобой! Беда, Никита Егорыч! Прямо тебе скажу, великая беда. Вот и волость послала за тобой. Поезжай, говорит, за Никитой Егорычем. Воевать надо.
Вершинин. Волость? Ну, коли волость послала, значит— плохо. Волость зря не пойдет.
Первый рыбак. Окружили наше село японцы, наставили пулеметы. А под вечер мы с пашни возвращаемся, нас, значит, пулеметами и встретили. И в старого и в малого.
Настасьюшка. Ив малого, говоришь?
Первый рыбак. И в малого.
Вершинин. Немалого? Ох! По ком панихиду служили, из моих-то? Которого?
Первый рыбак. Когда мы поехали, ваш тятенька, Егор Иванович, по детям вашим в сопках панихиду служили. И Митю, значит, и Сашеньку поминали.
Настасьюшка. Мамынька... Панихиду по Митеньке... Мамынька, милая...
Вершинин. И Митю, говоришь, и Сашеньку? Обех?
Первый рыбак. Обех. (Пауза.) Скирда-то горели, так, прямо сказать, будто с плачем. Двое суток зарево стояло, из сопок видно. Мы это всей волостью стоим в сопках и смотрим. А они горят, горят. Ветер подул и в нашу сторону дым несет. Дым-то, Никита Егорыч, хлебом пахнет.
Второй рыбак. Разорвешь ты всем сердце своими жалобностями.
Вершинин. Уведите Настасью-то.
Настасьюшка. Детушки мои милые, такие все были обходительные, такие были в жизни справные...
Рыбаки уводят ее.
Вершинин. Лодку-то где оставили? Ну, знаю, знаю, где оставили. Сейчас приду. Спасибо волости-то. Идите. (Пауза.) А ты вот рыбу привез продавать, Никита Егорыч. Обновы покупать. Дудку ребятишкам хотел купить. (Смотрит на Мишу.) Ишь, воет дудка.
Входят Знобов и Пеклевано в.
Пеклевано в. Это Вершинин?
Знобов. Да. Я обращаю ваше внимание, товарищ Пеклеванов, что под его влиянием находится огромный Лбищенский уезд, районы волостей...
Пеклеванов. Студентик этот шпик?
Знобов. Да, знаете, пожалуй,
Пеклеванов. Запомните, что шпики так хорошо не играют. Он несчастный. Мне много говорили хорошего о вас, Никита Егорыч. Извините, нам нужно спешить. Я буду откровенен и краток. Я, Никита Егорыч, председатель революционного комитета...
Знобов. Товарищ Пеклеванов, тише. Могут патрули...
112


Пеклеванов. Революционного комитета, то есть той организации, которая руководила недавним восстанием в городе. Многих из наших товарищей убили, многим временно надо скрыться из города. Таково последнее постановление ревкома.
3 н о б о в. Товарищ Пеклеванов тоже покидает город, Никита Егорыч.
Пеклеванов. Наука о том, как делать революцию и как побеждать помещиков и буржуазию — очень тяжелая наука. Никита Егорыч. Я понятно говорю? Здесь много нужно знать и много запомнить. Вот у вас, Никита Егорыч, влияние на целую волость или уезд. А ведь возможно, что таблицу умножения вы не знаете.
Вершинин. Не знаю, брат. Угадал.
Пеклеванов. А ее надо знать. С восьми, с семи лет. Детьми надо знать.
Вершинин. Детьми?.. Вот мои бы дети... они бы...
Пеклеванов. И надо еще понять и выучить в тысячу раз больше, чем эта таблица умножения. Ну, я буду краток. Одним словом, Никита Егорыч, сейчас нам необходима ваша помощь. Мы можем, если хотите, пройти перед вами странниками... неизвестными...
Вершинин. Были страннички, да все кончились. И сети были на три версты, по морю сети шли. Третьего дня были сети целы, и хозяйство было цело, а вчера моими скирдами японцы небо освещали. Дым хлебом моим дышал да хлебом ли одним — детей моих сожгли вместе с хлебом. По сынам в сопках панихида отслужена. Сам я странником стал, боговым человеком. Сам я могу теперь перед вами странником пройти. Бежал я от войны, думал — спасся, а она пришла и скирды мои и детей моих в небо дымом...
Пауза.
Пеклеванов. Я вас понимаю, Никита Егорыч. (Пауза.) Конечно, теперь вопрос о том, чтобы к вам в тайгу приехали скрывающиеся, отпадает! Папиросы всегда дома забываю... Я уже слышал, что в тайгу послано несколько добровольческих частей и крестьяне им сопротивляются. Я беру на себя ответственность сказать, Никита Егорыч, что выступление вашего уезда будет толчком для нового восстания рабочих в городе. Понятно, Никита Егорыч?
3 н о б о в. Патрули, идут.
Пеклеванов. Я остаюсь в городе.
Вершинин. Остаешься?
3 н о б о в. Как же так, товарищ Пеклеванов? Вас же ищут...
Пеклеванов. Вот, револьвер взял вместо портсигара. Возьмите, может, сгодится. Возьмите как наше удостоверение или, фигурально выражаясь, мандат. Идите и не сомневайтесь. Самое страшное в нашем деле сомнение. Желаю счастья.
3 н о б о в. Патрули.
Знобов и Пеклеванов уходят. Мимо, не замечая Вершинина, всё смотрящего на револьвер, проходит Незеласов,с денщиками, с вещами и со щенком.
Вершинин поднимает револьвер. Миша растерянно хватается за флейту и начинает насвистывать. Незеласов уходит.
Вершинин. Вот и не знаю... разрядить в него эту штуку? Упудить или обождать? Ишь, воет студент. Скучно. И ему скучно. Эй ты, тоска!
113


Миша. Конечно, тоска!
Вершинин. Скучно тебе?
Миша. Конечно, тяжело.
Вершинин. Тяжело, студент, тяжело. А таблицу умножения знаешь?
Миша. Конечно, знаю.
Вершинин. А кличут как?
Миша. Конечно, Миша.
Вершинин. Непристроенный ты, я вижу. Ну, вот что, Миша, пойдешь?
Миша. Куда?
Вершинин (показывает револьвер). В тайгу, белок снимать вот этой штукой.
Миша. Конечно, пошли.
Вершинин. Пошли, Миша, пошли.
Идут.
Юнкера (выскакивают). Кто идет?
Вершинин. Мужик идет.
Юнкер. Стой!
Вершинин (издалека). Поздно, парень, поздно!
Занавес.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ КАРТИНА ПЕРВАЯ
Фанза на окраине города. Стол, заваленный бумажными цветами. Корзины. По стенам развешаны гирлянды бумажных фонарей. Пеклевано в, Филонов, Знобов, первый и второй рабочие.
Филонов. К сыну передачу понес в крепость. Не пускают. Почему? Может, его живого нету.
Знобов. Предупреждаю... прошу быть осторожными. Против восстания не возражают, а только все устали.
Первый рабочий. Ослабели, действительно. Да и как не ослабеть.
Пеклевано в. Мы собрались не для жалоб, товарищи. Я бы мог то же сказать, что совершенно болен, не переношу сырости. (Сморкается.) По всему кварталу постоянно трескотня, визги... голова болит. Итак, все на боевых местах?
3 н о б о в. Я предлагаю развернуть события в тайге, а в городе обождать...
Второй рабочий. В городе хорошо бы передохнуть и побольше.
Пеклевано в. Данный момент я и ревком считаем самым удобным. Капитан Незеласов в тайге. Похоже на то, что генералы Незеласова боятся и чувствуют за ним какую-то тайну. Как бы и к вам, товарищи, не перешло подобное отношение к Незеласову, и вы не потому ли хотите направить меня в тайгу?
3 н о б о в. Я из осторожности.
Пеклевано в. Незеласов в город не вернется.
114


Первый рабочий. Генералы-то к морю самую свою усталость принесли. Вот и мы, глядя на них, ослабели.
Пеклеванов (удивленно). Я так понимаю — рабочие железнодорожных мастерских отказываются выступать.
3 н о б о в. Могут и отказаться. Вам бы самому, товарищ Пеклеванов, перед ними выступить. А как вам на улицу показаться? Я и так думаю, что скоро не будут верить, что здесь мастерская бумажных цветов...
Первый рабочий. Семенов приедет сейчас из депо.
Второй рабочий (задумчиво). Конечно, товарищ Пеклеванов...
Пеклеванов (резко). Идет моя жена! Я должен сказать вам перед ее приходом следующее. (К рабочим.) Я приду, живой или мертвый, в железнодорожное депо. Если собрание откладывает выступление, ревком складывает с себя полномочия...
Все машут руками возмущенно.
Итак, приготовить в депо оружие. Не исключена возможность моей смерти. Но и появление меня мертвого должно служить призывом к восстанию. Сегодняшнее восстание должно удаться. Генералы побегут вдоль берега моря, надеясь на то, что там их подберут японские пароходы. (КЗнобову.) Я предлагаю вам направиться к Вершинину.
3 н о б о в. Так точно.
Пеклеванов. Постольку, поскольку остальные члены ревкома не возражают, вы скажете Вершинину — восстание началось. (Пауза. Пеклеванов садится, шарит в карманах.) Опять папирос нету! (Вздыхает.) Мне очень трудно говорить возвышенно. (Закуривает.) Вопрос исчерпан? Закрываю заседание.
3 н о б о в. Согласен.
Знобов и рабочие, простившись сПеклевановым, уходят.
Филонов остался.
Пеклеванов. Чего ж ты не идешь, Филонов?
Филонов подходит к нему близко.
Хотя из комнаты лучше выходить поодиночке. Я вас понимаю, Филонов. Вы должны пожертвовать вашим сыном. Возможно, мы успеем захватить крепость, а возможно — его убьют, когда юнкера будут убивать заключенных...
Филонов (откладывает узелок). Подожду... передачу... Сыну... Илья Герасимыч... Человек ты высокий.
Пеклеванов (жмет ему руку). Сейчас приеду. Скажи ребятам, приеду сейчас в депо, с докладом.
Филонов уходит. В дверях он сталкивается с женой Пеклеванова.
Жена. В городе опять тревожно, Илья. Опять расклеены афишки. Всюду обещают деньги за тебя.
Пеклеванов. Не волнуйся, Маша. Все обойдется. Опять дождь идет? У меня горло заложило и третий день насморк. Вот и платки носовые китайцы делать не умеют. Не платок, а будто солнце в океан уходит. Платок должен быть скромный.
115


Жена. Измотали вы меня. Каждый час ареста жду. Пошла булки покупать, а против нашего дома — японец с корзинкой бумажных цветов. А одет — словно не бумажные цветы, а шелк продает.
Пеклевано в. Значит, шпик. Ну, ну... Шпиков много, авось не поймают. Ты не волнуйся, Машенька... У тебя сердце слабое...
Ж е н а. Не могу, не могу... И к тому же матрос Семенов каждый день сюда является. А у тебя на столе бумаги, револьвер... Что же это такое?
Пеклевано в. Да, неосторожно... Револьвер бы, действительно, надо спрятать. (Кладет револьвер в карман.) Опять же и следят и рассказывают, одного товарища...
Жена. Что одного товарища? Что такое? Опять?
Пеклевано в. Так, глупости... Нет, Маша, не глупости, а страшное, бесчеловечное преступление, и о нем надо сказать простыми словами. И ты, Машенька, должна о нем знать: в паровозной топке японцы сожгли товарища Лазо!..
Стук извозчичьей пролетки.
Жена. Кто-то едет?
Входят матрос Семенов и партизан Петров.
Семенов. Где товарищ Пеклеванов?
Пеклевано в. Водки хотите?
Семенов. Почему водки?
Пеклеванов. При волнении иногда помогает. Барометр не заметили? Какая погода будет?
Семенов. Вы о какой погоде, Илья Герасимович?
Пеклеванов. Вёдро ожидается или дождь? Успокоились?
Семенов. Илья Г ерасимович!
Пеклеванов. Маша, чайничек бы согрела.
Семенов. Некогда, товарищ.
Пеклеванов. Не может быть такого случая в жизни, чтобы нельзя было чаю напиться... (Подходит к Петрову.) А вы, товарищ, кто будете?
С е м е н о в. Он Вершининым послан.
Пеклеванов. Вершининым? Хорошо работает Вершинин. Благодарите, товарищ, Вершинина. Присядьте пока. (Семенову.) Итак, какая численность гарнизона в крепости?
Семенов. На первом и втором форту...
Пеклеванов. Короче. Всего сколько?
Семенов. Считая охрану арестованных, у них тысяча девятьсот человек, при четырехстах винтовках, шестнадцати пулеметах и орудиях...
Пеклеванов. Об орудиях можно не говорить. Крепость без орудий не бывает, но при восстании таковые редко применяются. Какой запас патронов в цейхгаузе крепостной тюрьмы?
Семенов. Патронов у них много...
Пеклеванов. Значит неограниченный запас? Плохо для нас. Какова территория, занимаемая крепостью?
Семенов. Справа к городу по деревянной ограде, шестьсот сажен...
Пеклеванов. Короче. Вы хотите сказать обширная территория? Деревянные заборы? В крепости деревянные заборы?
116


Семенов. Так точно.
Пеклеванов. Ворота какие? Деревянные ворота есть?
Семенов. Так точно. И калитка с западной стороны.
Пеклеванов. Сколько?
Семенов. Три калитки.
Пеклеванов. Территория обширная... Деревянные ворота... Это нам поможет. Каково настроение гарнизона?
Семенов. Рота Барабинского полка на нашей стороне, уж избран комиссар роты...
Пеклеванов. Напрасно. Спешите, товарищ, с выборами. (К Петрову.) А как мыслит Вершинин?
Петров. Вершинин — туча. Куда ветер, туда и он с дождем. Куда мужики, значит, туда и Вершинин. Никита Егорыч сильно вам кланяется и просит город начинать восстание. Мы — какая сила у нас ни на есть, — а поможем. В случае чего тысячи три дадим из деревни. Германского бою, старые солдаты.
Пеклеванов. Прекрасно! Вот, Семенов, огласите прокламацию ревкома.
Семенов (читает.) «По постановлению Совета народных комиссаров Сибири восстание назначено на семь часов вечера шестнадцатого сентября 1919 года. Цель восстания— захват крепости и обстрел пароходов интервентов, приближающихся к городу. Начальный пункт восстания: казармы артиллерийского дивизиона и ремонтные мастерские депо. Совет народных комиссаров, призывая к свержению власти генералов и помещиков, заявляет, что по сигналу, по гудку ремонтных мастерских...»
Пеклев анов. Хватит! Дайте-ка сюда нашу бумажку! (Просматривает.) Совет народных комиссаров Сибири! Что за декламация!.. Еще бы Верховный совет! Пышнее бы получилось... А в Совете-то всего три человека, да к тому же один из них — я. Папирос у вас нет?
Семенов. Пожалуйста.
Пеклеванов. Опять американские сигаретки? И чего ради вы такую мерзость курите? Русские табаки — самые лучшие в мире.
Петров. Вот мужики говорят — и табаку нет... и о табаке, говорят, скажи ему...
Пеклеванов. Ничего, ничего, товарищ, и о табаке позаботимся... Который час?
Семенов. Без четверти пять.
Пеклеванов. Поздно приехали. Через два часа начинать. (КПетрову.) Мы вас тоже с собой, товарищ, захватим в депо!
Петров. Никита Егорыч говорит— содействуй. А на японца-то вы ему прокламации пустите, чтоб ему сердце-то насквозь прожечь. Мы, парень, одного американца до слез проняли, прямо чисто бак лопнул — плачет.
Пеклеванов. Превосходно. Да поздно, Семенов, вы приехали. И гудок тоже зря. К чему реветь без толку, да и кто услышит в этой суматохе наш гудок? Сильно мы все, я вижу, пышность любим!
Семенов. Товарищ Пеклеванов, у вас как насчет безопасности? Потому что как ваш квартал наполнен шпиками... и...
Пеклеванов. Так что ж вы думаете — если я с вами не поеду, они меня постесняются арестовать? Вот вы на извозчике прикатили, а извозчик-то, вероятно, отличнейший лихач? Да и лихач-то, наверное, из присяжных поверенных.
117


Как после таких конспирантов меня не выследить? Хе-хе-хе... Все сентименты, товарищ, разводите, а дело-то... Одним словом, если нам удастся проехать через шпиков на этом вашем превосходном лихаче.
Семенов. Так точно. Если даже нас и обстреляют...
Жена (вскакивает). Ах...
Пеклевано в. Слова-то все у вас какие... Вот, товарищ Семенов, храбрый вы человек и делу очень преданы, а, между нами говоря, — вы основательный дурак! Да! Подите и обождите меня в пролетке!
Петров иСеменов уходят.
Бывают, видно, случаи, когда перед делом и чаю попить некогда. А ты бы все-таки, налила мне, Маша, стаканчик покрепче.
Жена (прикрывая своим телом дверь). Не пущу! Кто мне тебя вернет, если тебя расстреляют? Партия? Ревком? Не пущу! (Запирает дверь, прячет ключ в карман.)
Пеклевано в. Семенов всегда декламирует. У них нет никакой бдительности... Нам главное взять штаб и комендатуру... Тем более, что есть сведения, что бронепоезд незеласовский.
Жена. Не пущу! Тебе говорят — не пущу! У меня ребенок скоро! Я больная... У меня сердце...
Пеклевано в. И все — этот Семенов.
Жена. Семенов твой мерзавец — и больше ничего.
Пеклевано в. Напрасно ты так говоришь! Семенов, как все — порядком глуп, порядком умен, а вот твоего настроения я не понимаю.
Жена. Ия тебя совершенно не понимаю. Ты не любишь никого, ни себя, ни меня. Ильюшенька, Ильюшенька, не ходи...
Пеклевано в. Но все совершенно безопасно...
Голос Семенова (сулицы). Илья Герасимович, скоро? А то темнеет — рестораны запрут!
Пеклевано в. Ну, и голова! Ну, и конспиратор! Рестораны запрут... Темнеет... Почему в семь часов должны рестораны запирать?
Ж е н а. И вот с такими людьми ты идешь на смерть? Не хочу я, чтобы ты у них факелом был.
Пеклевано в. Ты слушай, Маша. Мы захватим город без единого выстрела. Тем более, что главные силы белых оттянуты тайгой.
Жена. А я знаю, что это— смерть. Это ты уж меня из гроба утешаешь! Илья!.. Не хочу я, не хочу! Мне тебя живого надо!
Пеклеванов. Позор, Маша! Что же мне, как гоголевскому Подколесину, в окошко выпрыгнуть? Ведь и подумать... подумать нельзя, чтоб я отказался. Слышишь ли? И ты должна это понять. Должна. Слышишь?
Жена (вынимает из кармана ключ, отдает). Иди!
П еклеванов (отпирает дверь, выходит. Сейчас же быстро возвращается. Запирает дверь). Ерунда какая! (Лезет в окно.)
Жена. Илья! Илья!
В дверь стучат, ручка двери двигается.
Кто ЭТО? Кто ЭТО? (Открывает дверь.)
Входит японец с корзиной цветов, ставит корзину на пол.
118


Японец. Нисиво.
Жена. Что вы хотите?
Японец. Нисиво.
Жена. Что вам нужно?
Слышен стук удаляющихся копыт.
Японец. НИСИВО. (Подскакивает к окну, смотрит, затем поспешно выскакивает на улицу через дверь.)
Жена. Послушайте, а корзинка?.. (Смотрит в окно.) Туда... За ними... Илья!..
Выстрел, другой. Темнота.
КАРТИНА ВТОРАЯ
Станция в тайге.
Дама в манто. Почему остановился бронепоезд?
Первый беженец. На двенадцатой версте разобран путь.
Второй беженец. Ау нас отцепили паровоз.
Учитель. Господа, соблюдайте душевное равновесие. Поезд все равно раньше вечера не пойдет.
Входит начальник станции.
Дама в манто. Господин начальник станции, почему остановился бронепоезд?
Начальник станции. Позвольте мне пройти.
Дама в манто. Может быть, партизаны?
Начал ьник станции. Отстаньте вы от меня. (Уходит.)
Старушка. Что это? Дымом пахнет? Это не иначе, Вершинин поджег тайгу. Куда ж теперь деваться?
Старичок. Говорил я вам, Анна Петровна, останемся. Всех нас партизаны перебьют.
Дама в манто. Почему не двигается наш поезд? Когда он пойдет? Ну, ясно, Вершинин! Конец!
Учитель. Что для родины требуется доказать— это нашу выдержанность. Вершинина не существует. Думайте, что он абстракция.
Старушка. Надо требовать, чтобы двинули наш состав, а вы только чай пьете, только чай пьете.
Входит О б а б.
О б а б. Эй вы, чревовещатели! Марш по теплушкам!
Входит Незеласов.
Незеласов. Обаб, полчаса назад как я уже распорядился, чтоб трогался наш бронепоезд. Почему мы стоим? Какие сведения про Лбищенск?
Обаб. Лбищенск не отвечает. Посланные по линии казаки сообщили: провода перерезаны. Я думаю — партизаны.
119


Незеласов. «Я думаю, я думаю»! Надо говорить— я знаю. Вам везде чудятся партизаны. Немедленно составьте ремонтную группу рабочих. Если на Лбищенск пути разобраны, чтоб немедленно восстанавливали. Рабочих под усиленным конвоем, под казачьим конвоем поместить в соседний с паровозом вагон.
О б а б. Извольте корреспонденцию, господин капитан. (Передает телеграммы.)
Незеласов. Да... Набрать воды, угля... И быстро, быстро, Обаб.
Начальник станции. Беженцы требуют, чтоб вперед... а мне неизвестно... Совершенная...
Незеласов. Совершенная каша... у вас в голове! Запросите город, порт, океан, черт возьми! (Читает депеши, потом опускает щенка и играет с ним.) Ней... Ни черта не понимает, а глаза умные.
Вошел Обаб.
Казаки мужиков на линии не замечали?
Обаб. Настроение мужиков враждебное.
Незеласов. Я вас не о настроениях спрашиваю! Какое мне дело до ваших настроений. Вам, может быть, угодно предаваться настроениям... Сообщите Лбищенск срочно, что к нам идут на помощь русские и— черт возьми! — иностранные части.
Обаб. Иностранные?
Незеласов. Да-с! Японцы!..
Начальник станции. Иностранные части самые спокойные.
Обаб. Господин капитан, казаки спрашивают, не ехать ли им охранять мост на двухсотой версте?
Незеласов. Я не командую казаками, у них есть свои офицеры... И пусть запросят город.
О б а б. У них уже нет офицеров, перебиты партизанами.
Незеласов. Какое мне дело до моста на двухсотой версте, когда я иду на Лбищенск. На Лбищенск немедленно! (Ушел.)
Обаб (начальнику станции). СрОЧНО добейтесь Лбищенска. (Уходит.)
Начальник станции (телеграфисту). Срочно добейтесь Лбищенска.
Входят первый и второй рыбаки и Син Бин-у.
Син Бин-у. Жалобный люда, шибко жалобный люда. Я седь. Где мое место?
Первый рыбак. Вот здесь твое место. Сюда садись, Китай, да дороже торгуй, чтоб Никите Егорычу убытка не было.
Син Бин-у. Ладно.
Второй рыбак. Катись, ребята, а то увидят.
Син Бин-у. Ладно. Семичка ести, шибко хороший семичка ести. Семичка.
Никифоров (подходит к китайцу). Сыпь. Два стакана. Патент есть?
Син Бин-у. Патента? Семичка много.
Никифоров. Чего?
Син Бин-у. Семичка много у русски голова... У-ух... шибаршиты...
Никифоров. Чего шебаршит?
Син Бин-у. Семичка зелена, гнилой!
Никифоров. А тебе что же, камень, чтобы в голове лежал?
120


Голос Незеласова. Старшего фейерверкера ко мне в вагон! Живо!
Син Бин-у. Эта кто есть?
Никифоров. Капитан Незеласов, командир бронепоезда. Понял? Он вашего брата вне всякого закона может...
Син Бин-у. Да, может... Шибко много ходит, как ветел ходит. Поезда много, солдата поезда много есть? Семичка много покупай есть?
Никифоров (передразнивая). Всю корзину покупай. Жадности у тебя сколько. Из крестьян в прифронтовой полосе никто без разрешения торговать не осмелится...
Син Бин-у. Японца... фанза моя... сжигала... Жена и дети... убивала... я одна остался... Семичка толгую...
Н икифоров. Жалко, чтоб и тебя не прикокошили.
Син Бин-у. Жалко... Жалко... Поезд солдат много есть, семички покупай? Пятьдесят стаканов покупаит?..
Никифоров. Сто стаканов покупай есть.
Начальник станции (выбегает). Господин прапорщик! Просили Лби- щенск к аппарату!
Пробегает О б а б.
Син Бин-у. Это кто ести? Это втолой капитан ести? Тоже шибко ходит, много. Еще капитан ести там или нету больше?
Никифоров. Чего тебе от капитана? Ноешь тоже...
Син Бин-у. Шибко жалко капитана, значит...
Входит начальник станции.
Никифоров. Вы почему, ежели начальник станции, без фуражки? Раз закон — носи фуражку.
Начальник станции. Благодарю вас. Действительно, жара. Я уж предпочитаю без фуражки.
Входят беженцы.
Колокол кто у меня упер? Как мне жить без колокола? Вы меня замотали. Вот сейчас опять депеши идут. Уж лучше бы вы увели бронепоезд, господин Никифоров!
Входят еще беженцы.
Дама в манто. Господа, вы знаете, оказывается, тайгу действительно подожгли партизаны. Расстреливают, расстреливают... Вершинин подходит...
Начальник станции. А вы целомудрие соблюдайте душевное. Не волнуйтесь!
Беженцы. Чита взята! Во Владивостоке большевики.
Начальник станции. Ничего подобного. Уши у вас чрезмернейшие. Сообщение с Читой имеем. Сейчас по телеграфу няньку генерала Нокса разыскивали. Няньку английский генерал потерял, ищет, награду обещал.
Беженцы. Совершенно ничего понять нельзя. Словно мы без билетов. Говорят — довезут. Не знаешь, кому верить.
Никифоров. Закону надо верить.
О б а б (вбегает с телеграммами). Господин капитан! Господин капитан!
Входит Незеласов.
121


Вот! (Протягивает депешу.) Срочно! Лбищенск занят! Сообщение прервано.
Никифоров. Кем занят? К нам идут на помощь канадцы, японцы... Я получил телеграмму от поручика Танака Муцци, представителя японского командования...
О б а б. Лбищенск занят, господин капитан.
Незеласов (вырывает телеграмму). Лбищенск занят! Лбищенск занят! (Читает. Пауза.) Лбищенск занят... Я послан на Лбищенск в распоряжение генерала Голованова. Прапорщик, кто у нас теперь начальство? Наше непосредственное начальство?
О б а б. Генерал Голованов.
Незеласов. Где же он?
О баб (роясь в депешах, которые держит Незеласов). Вот, тут... В Лбищенске... партизаны повесили...
Незеласов (читает). Генерал Голованов повешен. Ага! Так... Тогда следующий? Кто следующий?
О б а б. Следующий?
Незеласов. Вас спрашивают, черт возьми?
О б а б. Генерал-лейтенант Спасский — следующий.
Незеласов. А где он находится?
О б а б. Не знаю. Не могу знать.
Незеласов. Я тоже не знаю. Пропустим Спасского! Где же командующий российской армией — адмирал Колчак?
О б а б. Тоже не знаю. Не могу знать.
Незеласов. Мы одиноки, Обаб. Не нужны России. Направить казаков к мосту на двухсотой версте! Охранять мост всемерно! На версту не допускать! Пулемет поставить! Я принимаю команду над казаками.
Обаб. Слушаю-с.
Незеласов. Прапорщик, но охрана моста еще не значит, что мы возвращаемся к океану. Наш путь на Лбищенск, по-прежнему. Я приказал: немедленно составьте ремонтную группу рабочих. Где рабочие?
Обаб. Распоряжение сделано, господин капитан!
Незеласов. Кого нам, прапорщик слушаться, а?
Обаб. Не моя обязанность думать, господин капитан. Я— что лента, обойма. (Уходит.)
Нез ел ас о в. Кого мы с вами... по телеграмме... (Собирает клочки брошенных телеграмм.)
Дама в манто. Нас-то все еще не отправляют, господин капитан. Ведь здесь опасно. Ваш бронепоезд нас не покинет? Сюда, говорят, приближается Вершинин.
Незеласов. Где Вершинин? Какой Вершинин? Чего вы болтаете? Уйдите вы, ради бога, отсюда.
Дама в манто. Но Вершинин нас перережет.
Незеласов. Вон! Убирайтесь к черту! Я вас охраню! Я всех охраню!
Дама в манто. Но ведь на вас вся наша надежда.
Незеласов. Молчать, гниды! Марш по теплушкам!
Выстрел.
Обаб (кричит). Стой! Стой, тебе говорят!
122


Обаб и два солдата втаскивают мужичонку.
Где Вершинин? Кто провода перерезал?
Мужичонка. А как же мне знать, ваше благородие, я же сторонний.
Незеласов. Кто этот мужик?
О б а б. За водокачкой двое подозрительных. Стой говорю, а он...
Незеласов. Партизан?
Обаб. По-моему, партизан, господин капитан!
Незеласов. Ко мне в вагон, допросить. Я распорядился, чтобы немедленно составили ремонтную группу рабочих. Что же рабочие?
Обаб. Рабочих на станции нет, господин капитан. Бежали. Ремонтную группу составить нельзя.
Незеласов. Бежали? Ремонтную группу... составить нельзя? Прапорщик Обаб, сжечь у тех, которые убежали, дома. Немедленно! Расстрелять партизана! (Уходит.)
Мужичонко. Ваше благородие, как же со мной-то? Как же?..
О б а б. А так с тобой, что идем. Другие бы тебе жилы вымотали. Благодари Бога, что перед смертью порядочных офицеров встретил.
Солдат. Ты бы, дядя, синий горох, сапоги сейчас снял. Возись с тобой, с мертвым.
Мужичонко судорожно стягивает сапоги.
Обаб. Живо!
Солдат помогает сдернуть сапоги.
Солдат. Вот и будешь теперь, как их благородие говорит, лежать ты не надруганный.
Уводят м у ж и ч о н к у. За сценой выстрел. Вбегают беженцы. Беженцы. Что такое происходит? Что такое?
Далекие выстрелы.
Старичок. Скажите, пожалуйста, что это такое?
Беженец (залез на кипятильник). Тысячи, тысячи, исчислить невозможно... Начальник станции. Что такое? В чем дело?
Солдат (проходя). Казак приехал. Партизаны наступают к мосту...
Дама в манто (вбегает). Вот и достоялись... Партизаны наступают к мосту! Партизаны взяли Лбищенск!
Учитель. Нам же нужно ехать к океану...
Обаб. Марш отсюда! Господин капитан!
Незеласов (входит). Обаб, надо бы допросить партизана о Лбищенске. Обаб. Партизан израсходован, господин капитан. Казак, прибывший из охраны, сообщил, что к мосту заметно продвижение, и казаки не уверены... Незеласов. К мосту? Введите сюда немедленно казака...
О б а б. В беспамятстве... Ранение в щеку.
Начальник станции. Простите, но подозреваю, как бы мост не взорвали.
Обаб. Возможно, господин капитан, что партизаны, овладев...
123


Незеласов. Мост взорвут? Да, они могут взорвать, они сильны, они взяли Лбищенск... Но тогда, Обаб, тогда мы отрезаны от океана. Прапорщик Обаб! Никифоров! Никифоров!
Обаб. Никифоров!
Вбегает Никифоров.
Незеласов. Никифоров! Я вам поручаю исполнить геройский приказ. Мы немедленно идем в город. Нас окружают партизаны, но мы должны прорваться. Мы прорвемся.
Никифоров. Так точно.
Незеласов. Вы, Обаб, и вы, Никифоров, представлены к Георгию.
Никифоров. Я, как будучи уральский, и как наше хозяйство разгромлено, и как рад стараться!.. Я закон чту больше Бога, ваше благородие...
Незеласов. Здесь закон — я!
Никифоров. У меня душа болит за закон... раньше, как через полчаса... воды не было, только воду начали лить...
Незеласов. Полчаса? Полчаса? Я вам говорю — немедленно! (Хватается за револьвер.) Вперед!
Обаб (схватывает его за руку). Господин капитан, машинист у нас один... ПОМОЩНИК неопытный, угробит нас. (Усаживает Незеласова и прогоняет машиниста.)
Незеласов. Полчаса еще ждать! Полчаса! Взорвут! Взорвут! О, достопочтенный вождь, убеленный сединами, господин Спасский! Вы можете наслаждаться, ваш план исполнен. Капитан Незеласов и его бронепоезд в тайге, в пустыне. Замкнули капитана Незеласова и рады. Но нет, нет, нет, нет... Мне наплевать на вас. Я могу вскочить в город, объявить себя диктатором и спасти Россию.
Обаб. Господин капитан, как же с охраной моста?
Незеласов. Я возьму, и вскочу! А защитника, генерала Спасского, к стенке, к стенке! Прапорщик Обаб, пять пулеметов к мосту. Мы закованы в сталь. Мы недоступны! Мы разгромим! (Хватается за голову и опускается на скамейку.)
Обаб. Сейчас схлынет, господин капитан! Успокойтесь, господин капитан. (Тихо.) Как-то я тебя начинаю понимать.
Незеласов. Все пропало! Мы, прапорщик, трупы... С завтрашнего дня и я, и вы, и все в поезде трупы... Завтра для всех нас лопата...
Обаб. Лечиться надо, Александр Николаевич...
Незеласов. Сталь не лечат. Я всю жизнь убежден был! И ошибся, оказывается. А об ошибке-то хорошо перед смертью, в старости, догадаться... А мне только тридцать лет, Обаб... (Видит китайца.) Видите, сидит... Хотя бы кокаином, Обаб...
Обаб (подходит к китайцу). Кокаин, ходя, есть?
Син Бин-у. Нетю.
О б а б. А что есть?
Син Бин-у. Многа есть толгую. Семичка есть толгую.
Обаб. Торгуете? Жидам продались? Вешать вас необходимо.
Никифоров (входит). Господин капитан, паровоз готов.
Незеласов. Ну, бронепоезд 14-69 по последнему слову российской техники, вперед! (Уходят.)
Занавес.
124


ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ КАРТИНА ПЕРВАЯ
Колокольня.
Старик. Шевелись! Собирайся! Гришатинска волость пришла, Никита Егорыч! Мутьевска волость идет. Онисимовска показалась. Сосновка... Сколько народу-то поднял! Идут! Третий день идут. Тысяч пятнадцать, поди, пришло.
О к о р о к. Не меньше, как миллион. (Подскакивает к перилам.) А вы каких во- лостей?
Голоса. Митрофаньевского уезда Онисимовских волостей. Ура!..
Старик. Открывать, что ль, собрание, Никита Егорыч?
Вершинин. Постой. Китайца все нет. Цел ли?
С т а р е ц (к Вершинину). Ты от Бога куда идешь, а?
Вершинин. Окстись ты, дед.
Старец. Ты за дитёв своих на Бога наступаешь? Бога рушить хочешь? Что с храмом Божьим сделали? Я знаю... Никола угодник являлся, грит, рыбы в море больше не будет. Не даст. А ты пошто народ бунтуешь?
Вершинин. Уйди. Чего лезешь с богами своими? Сейчас мост взорвут, — оглохнешь. Подумаешь! Абы жизнь была, а за Богом дело не станет.
Старец. Ты не хулись, ирод, не хулись.
Окорок. И кто его сюды допустил? Дать, Егорыч, этой стерве в зубы? Провокаторы тиковые.
Старец скрывается вниз по лестнице.
Вершинин. Вот... Твой Бог ехидный. Все село дал спалить, а себе колокольню не забыл оставить. Нам такого Бога не надо. Бог...
Окорок. Лбищенск взяли, а ты, Никита Егорыч, все невеселый!
Вершинин. Трижды семь — двадцать один. Вот это верно. А то — Бог... А девятью девять — сколько? Вот это бог его знает... когда помню, а когда забываю.
Окорок. Ребята, вы каких волостей?
Голоса. Митрофаньевского уезда Мутьевских волостей. Ура!..
Вершинин. Будут же после нас люди хорошо жить.
Окорок. Какие?
Вершинин. Всякие. Люди на земле.
Окорок. Это их дело — хорошо или плохо жить. Однако, по-моему, хорошо обязаны жить, сволочи...
Вершинин. Есть у меня верный человек — Пеклеванов, Илья Герасимо- вич. Он говорит... не сомневайся.
Окорок. Никита Егорыч, китаец Син Бин-у вернулся.
Вершинин. Давай его сюда.
Окорок. Вот... Вон... Китай! Живо! Сюда.
Входит Син Бин-у.
Вершинин. Ну, что принес, Син Бин-у! Какова твоя разведка?
125


Син Бин-у. Станция капитана есть. Шибко нехолоший капитана. Капитана голод ехать надо. Шибко около блонепоезда голод ехать надо.
Вершинин. В город? Зачем ему в город? Сведения, что ли, какие получены?
Син Бин-у. Плохо сведения, голода плохо сведения.
Вершинин. Правильно мы сделали, что послали мост на двухсотой версте взорвать. (Смотрит вдаль.) Успеют ли? Взорвут ли? Ну как броневик в город проскочит?
Окорок. Ребята не пустят, взорвут.
Вершинин. А кто спорил, что мост взрывать не надо?
Окорок. Мы о Боге спорили, Никита Егорыч, а не о мосте.
Син Бин-у. Там капитана сполить есть. Тута мужики сполить есть. Я сполить нет. Я воевать есть. Вся земля воевать есть. За класный Москва!..
Взрыв.
Вершинин. Покончили с мостом, успели товарищи крестьяне. Перво- наперво, вечная память нашим братьям, которые сейчас погибли при взрыве, потому что штаб наш постановил взорвать мост через Мукленку, чтобы броневик к городу не проскочил. Наших, поди, при взрыве погибло человек пять, да может, и больше. Одним словом — кто погиб за наше дело, вечная тому память.
Колокольчик вдали. Голоса.
Окорок. Никита Егорыч, матрос на тарашпанке.
Голос. Матрос из ревкому.
Вершинин. Давай его сюда.
Появляется 3 н о б о в.
3 н о б о в. Здорово, Никита Егорыч!
Окорок. Знобов!
Знобов. Васька! Васька! Васька! Здорово! С самого фронта не видались. Никита Егорыч, командирован я по распоряжению ревкома для общего руководства и связи по деревням. А ну, бей в колокол, сзывай народ.
Вершинин. Василий, вдарь!
Окорок бьет в колокол.
Товарищи крестьяне, предоставляю слово члену ревкома, товарищу Знобову.
Знобов. Товарищи. В городе, товарищи, восстание. Крой! Товарищи, генерал Спасский капитану Незеласову приказал броневик тудыть в два счета пригнать, чтоб немедленно, товарищи. Рабочие в городе бастуют. Одним словом, крой и никаких гвоздей. А броневик... броневик, товарищи, вам препоручает, чтоб его задержать немедленно. Есть, товарищи? Ну вот, за этим я к вам и заехал, товарищи. Белые, белые, братцы мои, бегут, бегут... В недуг души вдарило. Оземь бьются, трепыхаются. А наше дело, товарищи, не уснуть. А город- то, он силен, он все возьмет. Ура!..
Гул.
Толпа. Ура!..
Вершинин. Кубдя, иди сюда!
126


Первый рыбак. Кубдя, к штабу!
Окорок. Кубдя, сюда!
Кубдя. Здесь, Никита Егорыч.
Вершинин. Ну, вот, Кубдя, поедешь ты в город, к морю. Убьют тебя по дороге, завтра другого комиссара пошлю. Того убьют— третий поедет. Найдешь ты там Пеклеванова, Илью Герасимовича... Васька!
Окорок. Так точно, Никита Егорыч.
Вершинин. Вот это — Васька, адъютант нашего революционного штаба. Васька, объясни комиссару Кубде, как ему в городе найти Пеклеванова, Илью Герасимыча. Напиши ему письмо. Аты устно сообщи, Кубдя, что приказание ревкома от товарища Знобова получили, что наша армия к морю идет, мост взорвали, бронепоезд господина Незеласова заперли, Лбищенск взяли, три уезда подняли — лупи в городе, Илья Герасимыч. Верно, мужики? Лупи, говорю, в городе генералов, Илья Герасимыч. Катай, Кубдя!
Рев толпы. Кубдя и Окорок уходят.
Миша, отложи дудку. Ты, Миша, ученый? Поди, с почетом героев встреть, которые мост взрывали и которые уцелели. Будя, поиграл, учись человеком быть.
Миша уходит.
И вот, товарищи крестьяне, волостей на объявление войны много явилось, поди, так излишек имеется.
Старик. Нету излишка! Японцев много, ну, и мужиков хватит. Главное, не давай, мужики, землю японцам.
Толпа. Гони японцев!
Старик. Главное, мужики, землю не давай. Аты не пускай, Никита Егорыч, японца. Придут сюда из других уездов скоро армии.
Т о л п а. Не пускай, Никита Егорыч.
Окорок. Едва Петров через народ пробирается, вот наволок ты народу, Никита Егорыч, и все ухобаки, товарищи.
Вершинин. Шуму много, сколько народу тратится— и все в туман. У меня, Знобов, душа пищит. Как котенка на мороз бросили. Не понимат. Мост вот взорвали, новый строить придется, пошто так? С родителями вот своими я не простился...
Знобов. Чего пошто?
Вершинин. На смерть лезет народ.
Знобов. Куда?
Вершинин. Броневик-то брать. Миру побьют много, как снег в полынью, несет народ <в> смерть.
Знобов. Жалко тебе? Пустяковину говоришь, Никита Егорыч! Чего народ жалеть? Новый вырастет.
Вершинин. Кабы настоящие ключи были... а вдруг, паря, не тем ключом дверь-то открыть надо.
3 н о б о в. За чем идешь?
Вершинин. Землю жалко, японец отымет.
Знобов. Эх, вы, землехранители! Ядрена— зелена. Нам твоей земли не надо. Мы, паря, по всем планетам землю отымем и трудящимся массам — расписывайся.
127


Син Б и н - у. Я есть много веселый люда вижу. Я есть флонт вижу. Москва вижу!
Вершинин. Душа горит.
Окорок. А я, Никита Егорыч, ради такого случая всю землю согласен сжечь.
Вершинин. Сожгешь. А на сожгенном-то месте японец цветов этих... херзантемов насадит. Вот такие, вроде тебя, поджигатели и замотали мне голову.
3 н о б о в. Ну, прощайте, я дале погнал. Счастливо.
Старик. Потому что за нас Питер... Интернационал. Ивее другие земли за нас. Так японца ли нам не спалить?..
3 н о б о в уезжает, его провожают.
Баба. Православные! Православные! Наши-то мужики мериканцев пымали.
Суматоха. Мужики и американец. Американец в легкой фланелевой форме.
Мужик, сопровождающий американца. Стой! Стой! Никита Егорыч который?
Вершинин. По какому делу?
Окорок. Он, он, Никита Егорыч-то, ерой, воин. А ты рассказывай поскорей, как пымали-то. Сюды его!
Американца подводят к перилам.
Мужик сопровождающий. Привел его к тебе, Никита Егорыч, как значит о справедливости твоей слава. Так-с. Наш отряд-то из Вознесенской волости состоит. Ну, и пошел отряд-то наш японца крушить...
Окорок. Сам ты какой деревни?
Мужик сопровождающий. Кто?
О к о р о к. Т ы.
Мужик сопровождающий. Я?
Окорок. Да.
Мужик сопровождающий. Я-то? Мы вместе с нашим селом воюем. Пепино село слышал?
Окорок. Пожгли, сказывают?
Мужик сопровождающий. Пожгли. Ну, и сволочь же, просто сволочь, а не нация. Вот как у вас. У вас хоть колокольня. А у нас как есть все село спалили. И пошли мы тогда в сопки. Так-с.
Второй рыбак. Одну муку принимаем, понятно?
Мужик сопровождающий. Ну, ехали они двое. Мериканцы-то... на траншпанках, в жестяных ведерках молоко везли. Ишь, чудной народ, как посмотрю: воевать приехали, а молоко жрут с шоколадом. Ну, одного-то мы насмерть упулили, а этот в ту пору руки задрал. Вот и привели — судите.
Мужики. Чего там. Пристрелить его! Кончать, и никаких. Жгут, сволочи, распоряжаются. Ишь, забрались, будто у себя... Просили их! Кидай его сюда!
Окорок. Обождь! Убить? Убить завсегда можно. Очень просто — плевое дело убить. Вон их сколько по нашим деревенским улицам убитых-то валяется. А сегодня у нас, братцы, счастье: мы мост взорвали, броневику в город не попасть. Мы вот пообедаем, самогону выпьем. Мы его тогда голой рукой заберем, броневик-то. А по-моему... надо, по-моему, братцы, упропагандировать эту
128


курву. Пущай болыпевицкую правду понюхает. А коли не проймет его наша душа, вот тогда можно и кокнуть.
Толпа. Хо-хо! Хо-хо! Прореху-то застегни, Васька.
— Вася, втемяшь ему.
— Валяй. Васька, запузыривай!
— И то ведь верно, тоже человек...
— На камне и то долбят, а этот — как ни на есть мериканец...
— Лупи!
Б а б а. А ты вникай, вникай, парень, тебе лучшего хочут.
Окорок (американцу). Парень... парень, ты им разъясни... подробно... Нехорошо, мол, нашу землю жечь.
Толпа. Вот.
— Зачем нам мешать?
— Против своего брата заставляешь итти.
Старик. И верно. Люди вы образованные — должны понять. Может, такие крестьяне, как и мы. Пашете и все такое... Мы разбоем не занимаемся, мы землю в порядок приводим. У вас, поди, этого не знают. За морями-то далеко, не только слово и мысль-то не долетит. Опять и душа-то у тебя чужой земли. И чем вы пашете свою землю, нам даже неизвестно. А какими сетями в море ходите — и подавно.
Толпа. Верно! Верно!
Американец. Камрад. Я донт эндерстенд.
Окорок. По-русски не знает — вот бедность.
То л па. Не вникает!..
— Пустой...
Вершинин. Ну, и отправим его в обоз, чего тут с ним чертомелиться?
О к о р о к. Он поймет... Тут только надо... Он поймет... Вот, кабы книжки...
Баба. Книжки-то все русские, да и те покурены.
Окорок. Так-TO. (Пауза. Вдруг радостно взмахивает руками, подзывает к себе американца и в лицо в упор кричит ему.) Эх, ты... парень... слухай... Ленин... Ле-нин...
Американец. Ленин... Ура!..
Окорок (стучит себя в грудь). Мы, сволочь ты, советская республика.
Американец. Республика... Ура!..
Толпа. Понимает... понимает — ля-ля...
— А Васька-то, Васька, по-американски кроет!..
— Ты ихних-то буржуев по матушке, двинь, Васька...
Баба. А вот рази по картинке... Она хоть и святая, да и тут святое дело. Помрет иначе паренек-то... Жалко ведь...
Окорок. Святая? Мы и по святой. (Читает надпись на иконе.) «Авраам приносит в жертву Исаака». Очень хорошо. Слушай. Вот этот с ножом-то — это буржуй... Ишь, брюхо-то распустил... Часы бы ему с цепочкой только на такое брюхо. А вот тут на бревнах-то связанный вьюноща — пролетариат лежит. Понял? Пролетариат...
Американец. Пролетариат... Ура!..
Толпа (радостно кричит). Ура!..
Окорок (восторженно схватив американца за голову и заглядывая ему в глаза). Парень, ты скажи им там... за морями-то... что... Эх... сгорит ради добра наша Россия, и прах с ней... Слухай. Ну вот лежит наш пролетариат на бревнах, а
129


буржуй-то его режет. А на облаках-то в виде Бога японец, американка, англичанка, вся эта сволочь империализма вся сидит...
Американец. Империализмтолой!
Толпа. Верно!
— Так их!..
Син Бин-у. Нету лусски леспублика, ушла! Нету китайска леспублика, нету. Нету амеликанска леспублика, нету... Есть одна класна леспублика... одна класна республика... Шанго.
Окорок. Вот и все, Никита Егорыч, готово. Упропагандировал.
Вершинин. Накормите его теперь, а накормивши, вывести на дорогу и отпустить.
Мужик сопровождающий. Так-с... справедливо...
Толпа. Пускай идет.
Второй рыбак. Братцы, пущай он нашей махорки покурит.
Окорок. Разъяснить всем можно, надо только сердце иметь. (Запевает, толпа подхватывает.)
Табак английский,
Мундир российский,
Погон японский,
Правитель Омский...
Эх, шарабан мой, американка,
А я девчонка да шарлатанка...
Табак скурился,
Мундир сносился,
Погон свалился,
Правитель скрылся...
Эх, шарабан мой, американка...
Шум, бег, крики, врывается Миша, с ним мужик с перевязанной щекой.
Миша. Стойте!.. Вот видите...
Мужик. Никита Егорыч...
Вершинин. Ну?
Мужик. От моста я, Никита Егорыч. Подходим мы взрывать, а вокруг моста — казаки. Подступа нам нет. Стреляли мы в них и вернулись. А только моста-то мы, Никита Егорыч, не взорвали.
Вздох толпы. Пауза.
В ер ш и н и н. Так... Не взорвали, говоришь? Грохот-то откуда произошел?
Мужик. Динамит несли обратно, Никита Егорыч. А ребята малоопытные, пробовали, что ли. Я впереди шел, далеко. Ну, и вышло так, что сами себя взорвали. Я подбежал. Кровь одна да шапка... Пятеро их... Один только я и уцелел, Никита Егорыч...
Вершинин. Уцелел ЛИ?.. (Стреляет.)
Мужик падает.
Окорок (вставляет в карабин обойму). Мериканца тоже кокнуть?
Вершинин. Мериканец ни при чем. Пускай учится, как со сволочью и трусами поступать надо. Пустить его!
130


Второй рыбак. Глаза-то завязать, когда поведем?
Вершинин. Кому глаза завязать? Никому глаза завязывать не надо. Братцы, броневик в город уйдет. К путям надо идти. Весь путь собой заграждать. Весь путь человечьим мясом заградить, чтобы в крестьянском мясе броневик спутался. Эх, не хватит народу, мало волостей вызвал, Никита Егорыч! Не хватит ведь крестьянского тела. Господи, ты Боже мой, как я перед городом отвечу... А надо остановить. Ну, качай, мужики, к насыпи! Митинг закрываем — помирать пора.
Звонят в колокол. Мужики бегут. Занавес.
КАРТИНА ВТОРАЯ
Насыпь.
Вершинин. Стой!
Голоса. Стой! Стой.
Вершинин. Не слыхать и не видать. Небось, спит капитан Незеласов и об невесте думает. Васька, есть у тебя невеста?
Окорок. Нету, Никита Егорыч.
Вершинин. Ау тебя, Миша?
Миша. Ну, конечно, есть.
Второй рыбак. Тссс!..
Все слушают.
Нет. Из города, Никита Егорыч, радости не слышно.
Вершинин. В городе генералы вашего брата вешают. Вот вам и вся радость.
Первый рыбак. Подавятся на ком-нибудь, всех не перевешают.
Второй рыбак. Всех не перевешаешь никак. А не слышишь, гудет?
Вершинин. Где гудет? (Наклоняется к земле.) Верно, гудет.
О к о р о к. И весело ж гудет, сука!
Вершинин. Мужики! Мост цел, мужики! Надо ему целому и быть. И броневик должен целым быть. Обязаны вы, мужики, на этом бронепоезде в город. Должны вы его взять. Ну, загораживай бревнами путь! Руби тайгу!
Старик. Стой! Куда уж нам его брать? Сталь одна. Своротить рельсы, да под откос.
Молодой мужик. Верно. Под откос. Куды в город да на нем? Неученым.
Старик. Легко сказать: поездим.
М у ж и к. Где там в город? Он как изо всех пушек...
Молодой мужик. Под откос бы его... И то слава богу...
Син Бин-у. Нет, нет. Я ести в голот!..
Вершинин. Подожди. Ты потом скажешь. Значит, под откос?.. Не хотите, мужички православные, брать его голыми руками? Зря, значит, я вас согнал? Поворачиваю я в тайгу. Трус я. Васька, кидай пулемет! Дуй в тайгу, мужики! Беги, пока целы.
131


Окорок. Чтобы я да в тайгу побежал? Я? Не кину я пулемета, Никита Егорыч.
Син Б и н - у. Не кидай.
О к о р о к. Во! Китаец — бессловесная тварь, и та не дает пулемета. Мужики, зачем вы хотите путь портить? Взорвешь, искарежишь рельсы, а чем собирать будем. Инструмента у нас никакого нет. А на бронепоезде в город надо, правильно!..
Второй рыбак. Бери, мужики, пока не поздно. Бери Незеласова.
Первый р ы б а к. А ты поори еще! Людей тебе не жалко?
Второй рыбак. Замолчи! Не пускай Никиту Егорыча.
Вершинин. Беги, мужики, беги!
Старик. Буде смеяться. На город — так на город.
Толпа. Кати на нем в город! Беги, мужики, лезь!
Первый р ы б а к. Ты вот всегда такой, жалобный.
С т а р и к. И верно, как возьмешь?
Мужичонко. Кому же знать?
Окорок. Остановить его, а чем его остановить? Бревнами?
Все. Бревнами.
Окорок. Размечет. Ведь руками их держать не будешь. И сам не ляжешь. Да и пилить когда? Гудет. Пролетит мимо. А рельсы взрывать нельзя.
М и ш а. Я, видите ли, в техническом учился. Мне очень не нравится, когда разбирают рельсы.
Окорок. В техническом? А нет у тебя такого способа, чтобы на ходу остановить поезд?
Миша. Конечно, такого способа нет.
О к о р о к. Так на кой же мне ляд твое техническое? Эх, ты, слюна!
Второй рыбак. Идет.
Первый рыбак. И поет же! И гудет же!
Второй рыбак. Ну, и гудет! А где наши головы будут? Идет! Идет! Идет!..
Вершинин. Ложись на рельсы.
Все ложатся на рельсы.
Пущай в крестьянском мясе броневик спутается.
Гудок. Мужики лежат некоторое время, потом вскакивают и бегут с насыпи.
Стой! Куда?
Первый рыбак. И выстрелить не успеешь. Перережет, как траву. Никита Егорыч, жалко же себя.
Миша. Вот извините, вы сказали: ложись. А если бы мертвая?..
Окорок. Кто у тебя, Миша, мертвая?
Миша. Видите, по железнодорожной инструкции, машинист должен остановить поезд, если он увидит на рельсах... Если издалека... А если близко, он должен поезд разогнать, дабы с безопасностью ее перерезать, а затем остановиться все же... Я говорю, если б мертвая туша, так как здесь машинисты с товарных составов, то и...
Окорок. Ну, а если труп?
Миша. Конечно, и труп. Но я же быка вам предлагаю, пустой вы человек.
132


Окорок. Нету здесь быков, Миша. Пойми — война.
Вершинин. Ребята, у них, у бронепоезда закон старый. Они под старым законом ходят. Ну, так вот, по старому закону полагается... что если кто из машинистов труп увидит на рельсах, то должен остановить поезд. И вот... Кто пойдет, товарищи, на рельсы, чтоб... Пущай знает: страху много... Бронепоезд разогнан. А все равно нам подыхать. Но только, по-моему, успеет машинист остановить. А как только остановится, голову высунет посмотреть, — я машинисту тому, как белке, в глаз пулю. А вернее, что остановится, не разрезать ему человека. Ну, товарищи?
Молчание.
Второй рыбак. Зарежет.
Первый рыбак. А пошто ему не зарезать? Кого ему жалко?
Второй рыбак. Молчи.
Вершинин. Товарищи!
Голос. Сам ложись...
Вершинин. Сам? Ну, я-то лягу. (Снимает озям.)
Т о л п а. Не пускай Никиту Егорыча!
Вершинин. А кто же, кто же, как не я?
Окорок сталкивает Вершинина и ложится спиной на рельсы.
Вершинин. Васька, песня, куда?
Окорок. А ну их! С таким народом жить. Не хочется мне перед смертью позорить их. Однако дураки и стервы! Вот и все.
Вершинин. Страданья сколько народ принимает. Скорей бы поезд... Ишь колесами-то звенит...
Пауза.
Васька, самогону хочешь?
О к о р о к. А есть самогон? Дай, горит...
Первый рыбак ползет к нему, дает кружку.
Душа, Митя, у меня отяжелелая... Ты хоть рядом побудь...
Первый рыбак. Ты, Васька, прости, мне тебя жалко, а кружку отнести надо...
Окорок. Ну, неси, неси...
Первый рыбак уползает.
Пауза.
Окорок приподнимается на локте.
Мужики, не могу. Родные, душа у меня томится... Пристрелите, что ли, не могу под машиной я давиться...
Син Бин-у ползет на насыпь.
Вершинин. Ты еще куда, китай?
Син Бин-у. Васькасыкучна... Шибкасыкучна... Та-а...
Вершинин. Пущай ложится. Он за свою землю лежит.
133


Син Бин-у. О, ты... О, ты... настоящий человек. О, да! Если приду сюда опять, сыкажу дыолга, какой ты ести человек. Да. (Ползет, ложится рядом с Васькой.) Ты Васька, сытупай.
Окорок. Братани... Не могу... (Плачет.) Сердца не хватает... (Сползает вниз и ложится рядом с Вершининым.) Простите меня, машина же, Господи, поймите!..
Гул растет.
Вершинин. А ты, Васька, плачешь? И верно — страшно и душно по земле ходить, Васька...
Син Бин-у подымает голову.
Первый рыбак. Лежи... Лежи, милый...
Син Бин-у ложится на спину и вытянувшись лежит.
Темнота, грохот, выстрел.
Занавес.
ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ КАРТИНА ПЕРВАЯ
Башня бронепоезда. Два орудийных выстрела.
О б а б. До каких же пор нам посреди поля стоять? Третью ночь не спим. Я бы эту сволочь машиниста, кабы партизаны ему лба не прострелили, я бы ему прострелил...
Незеласов. Орудия! Первое, второе, к бою... По пулеметному гнезду... Прицел 35. Трубка 35. Огонь.
Слышны два орудийных выстрела.
По-моему, попали. Молодцы! Снарядов не жалеть!
О б а б. Я ничего не могу разглядеть, господин капитан. Куда попали?
Незеласов. По кавалерии 25. Картечь ! Огонь !
Два выстрела.
О баб. Где вы видите кавалерию, господин капитан? Там темнота, ничего не видать.
Незеласов. Не мешайте, не мешайте. Неужели никто не может управлять паровозом?
О баб. Я вам говорил, господин капитан, что машиниста убили, а из добровольцев спрашивал — никто не может.
Незеласов. Чудовищно болит голова... (Пьет воду.) Мне кажется, что я не спал целое столетие. А в городе сейчас ужинают, затем сядут играть в преферанс. Варя ляжет на диван и будет читать. Что можно читать в такую бешеную ночь?
О б а б. Люди сильно устали. До каких же пор мы будем стрелять? Я б этого машиниста...
134


Незеласов. Поздно, поздно. Первое, второе, к бою! По тачанкам 19, трубка 18!
О б а б. Извините, господин капитан, я не замечаю ни тачанок, ни пулеметов. И партизаны не отвечают.
Незеласов. Это оттого, что вы спите. Вы уже засыпаете. Как вам не стыдно, Обаб! Третья ночь только, а вы уж спите. Солдаты же не спят.
О б а б. Не спят... А вы посмотрите на них.
Незеласов.И вы — спать. Ну-ну-ну! {Бьет сапогом солдат.)
Первый артиллерист. Ваше благородие, третьи сутки не спим...
Незеласов подходит к другому солдату.
Второй артиллерист. И воды... воды надо для орудий.
Незеласов. А? Что? Орудия горячие?
Второй артиллерист. Так точно. Дула раскалились. Стрелять опасно, господин капитан.
Незеласов. Ага! Обаб, пощупайте стену. Горяча. Первое, второе, к бою!.. По цепи — 12! Картечь. Они ползут, Обаб, видите...
Обаб. Никак нет, не вижу... И вы ничего не видите... И партизаны не отвечают.
Незеласов. Огонь!
Обаб. Огонь! (Показывает на спящих солдат.) Видел ВОТ — ОГОНЬ.
Незеласов. Устали... Я сам мучительно устал, прапорщик Обаб. А я должен попасть в город. Мне нужно в город, Обаб. Распорядитесь на город, вперед.
Обаб. Я уже имел честь докладывать, господин капитан, что паровозная прислуга перебита, машиниста убили, а из добровольцев, находящихся в поезде, ни один не может...
Незеласов. Да, я знаю...
О б а б. А знаешь, так молчи!
Незеласов. Зачем же кричать, Обаб!.. Поймите... Я письмо хочу получить... Из дома... Ну... я хочу... получить из дома... а мне не пишут... Я ничего не знал. Напишите хоть вы мне его, прапорщик...
Обаб. Отстаньте!
Незеласов. А... незаметно это... бывает... А?..
Обаб. Вы мне по службе, да?.. А так мне говорить не смей. У меня у самого в Барнаульском уезде... Какое до тебя мне дело! Не желаю я жалеть тебя, не желаю!
Незеласов. Тоска, прапорщик... А вы... все-таки... человек...
Обаб. Жизненка твоя паршивая... Сам паршивый. Ишь, ласки захотел...
Незеласов. Вы поймите. Обаб...
Обаб (кричит). Не по службе!
Незеласов (кричит). Я прошу вас, я вас пожалуйста прошу...
Обаб (несколько раз дико кричит). Не хочу, не хочу ! Я тебя понимаю, на тебя в городе, на сумасшедшего, надеялись, здоровый, мол, их не спасет, у сумасшедшего, может, какие новые мысли явятся... Я тебя еще на станции понял.
В бойницу врывается клуб дыма.
135


Незеласов (подбегает к бойнице). Видите, дым! Мужики разложили вокруг нашего бронепоезда костры и выгоняют нас дымом... Комаров, комаров так...
Еще клуб дыма.
О б а б. Ваше благородие, господин капитан, я вам верю... Я вам верю...
Артиллерист. Ваше благородие... (Падает.)
Незеласов. Он ранен?
О баб. Нет, спит. (Пауза.) Господин капитан...
Незеласов. Да, я вас слушаю, Обаб. (Пауза.) Да?
О б а б. Прикажите открыть огонь.
Незеласов. Огонь? По кому огонь? Вы же никого не видели, Обаб? Их видел я...
Обаб. Больно тихо. Боязно.
Незеласов. Люди... Люди и должны бояться. Всего должны бояться. Бога, родины, своих ближних, самих себя. И темноты, темноты тоже...
Обаб (после паузы). Прикажите открыть огонь.
Незеласов. Вы видите, Обаб. Они ползут ближе. Вы видите, в траве сверкают штыки их винтовок. Штыки блестят от травы. Вы видите?..
Обаб. Так точно. (Хрипло. Пятится от амбразуры.) В морду, ГОСПОДИН капитан! В морду им картечь!
Незеласов (хватает трубку телефона). Алло! Орудия, к бою!.. Второе... по цепи... Картечью... Огонь...
Молчание.
Огонь, черт возьми!
Обаб (хватает трубку). Второе, к бою, картечью в морду, огонь!..
Незеласов (в трубку). Огонь, говорю!.. (Кидает трубку.)
Обаб. Александр Николаевич, разрешите... Я сам поведу поезд...
Незеласов (подходит к нему вплотную). Вы поведете... Вы?.. Ведите, ведите, Обаб. Послушайте, Обаб, но вы весь тоже в жару... Пощупайте стену, а затем свою голову. (Кричит.) И какую книгу можно читать в эту ночь?..
О б а б. Не сметь кричать, не сметь!..
Незеласов. Ага!.. Ага!.. Я вам говорил. Я говорил... Не выкидывайте моего щенка в окно... А вы, Обаб, выкинули... Вот и тишина... Щенка за окно выкинули — и наступила тишина. (Становится на колени.) Встань, со мной рядом, прапорщик Обаб. Поблагодарим за тишину... Низко...
Стук в дверь.
Кто там? Я приказал — тишина. Кто смеет ослушаться? (Хватает карабин, подбегает к двери, открывает ее.)
Выстрел. Он падает.
Обаб. Каюк... И вышло — ордена мне не получить. Не знаете вы мужика, а я сам, слава богу... Вот первому мужику и влеплю...
Ползет к двери.
Вершинин (входит). Опусти наган! Не твой черед теперь палить. Прапорщик Обаб, Иван Аристархович. Привел Господь, таки встретились... Опусти наган, да и глаза рукой закрой, а то вот перед смертью плюну тебе в глаза... за
136


всех мужиков... за всю землю... плюну... Ступай наружу к мужикам или к своим землякам, они тебя встретят... Ступай... Ну!
О б а б уходит. Выстрелы за сценой.
Окорок. Готов. (Увидел лежащего Незеласова.) Никита Егорыч! Незеласов.
Вершинин. Жив еще?
Окорок. Готов.
Вершинин. Выкидывай эту падаль! Очищай помещение!
Окорок. Никита Егорыч, здесь солдаты.
Вершинин. Солдаты спят. Пущай отсыпаются. Солдаты — свои люди. С ними посчитаемся, объяснимся. Долго ходили по нашей земле, господа офицеры. Загостились. Наше! Все наше! Ишь, гранат напасено, на вас, мужиков, гранаты припасены. А вот теперь поглядим, в кого они попадут. Ну, братцы, броневик одолели, и я тоску мою одолел... а вот таблицу умножения не могу одолеть. Вот еще китайца нашего не могу забыть, так и стоит перед глазами. Вечна память, китай, Син Бин-у милый, родной...
Миша (входит). Никита Егорыч, паровоз в исправности, я осмотрел. Едем, что ли?
Вершинин. А кто же повезет?
Миша .Я повезу.
Вершинин. А можешь?
Миша. Конечно, могу. Ведь я в техническом учился.
Вершинин. Вези, Миша. С песнями, с гудками, с визгом, с воем... Никита Егорыч в город здоровкаться... едет... Через могилы своих сынов к народу, к Илье Герасимычу, в ревком... Пой, пляши, самогону поднеси!..
Старик (вбегает). Никита Егорыч, слышишь?
Паровозный гудок.
Вершинин. Это еще кто?
Старик. Горе, Никита Егорыч. Японцы, с орудиями, с пулеметами подошли. Японский офицер с тобой говорить хочет. Армия их...
Вершинин. Ну, что ж поделать, поговорим перед смертью. Веди сюда японского офицера. Хотели они, видно, Незеласова повидать, а увидят Вершинина. И им и мне радости мало.
Старик скрывается.
Окорок. Что же будет-то, Никита Егорыч? Приготовлять орудия бы...
Вершинин. Поздно артиллеристов собирать. Будем револьверами разговаривать.
Входит японский офицер Танака Муцци.
Танака Муцци. Я хочу видеть командира партизанской армии господина Вершинина.
Вершинин. Вот я буду Вершинин.
Танака Муцци. Я буду говорить по приказанию командования японских отрядов. Японское командование заявляет, что в борьбе русских армий за овладевание городом оно решило соблюдать нейтралитет...
Вершинин (удивленно). Не-йтра-ли-тет?..
137


Танака Муцци. Так точно, господин командующий, нейтралитет. Вы простите, говорю я по-русски плохо.
Вершинин. Говоришь ты хорошо...
Танака Муцци. Я много читал русской литературы. (Продолжаяречь.) И в знак своего нейтралитета поезд с японским отрядом сводится с центральной магистрали в тупик. Такое же приказание отдано по всей железнодорожной линии. Всего доброго, ГОСПОДИН командующий! (Щелкает шпорами, уходит.)
Оторопелое молчание.
Окорок. Никита Егорыч, японцы-то струсили... (Кидается к бойнице.) Поворачивают поезд... В тупик... Верно, в тупик и пошли...
Вершинин. И верно — повернули...
Поезд трогается. Гудок. Все прислушиваются.
Все. Едем, едем, едем!..
Вершинин. Поехали...
Васька Окорок( запевает).
Табак английский,
Мундир российский,
Погон японский,
Правитель омский...
Эх, шарабан мой...
Поезд пошел.
Занавес.
КАРТИНА ВТОРАЯ
Предместье города. Костры. Носилки с трупом Пеклеванова, Жена Пеклеванова, Кубдя, Петров, Филонов, Семенов, рабочие
и стрелочник.
Кубдя. Идет, идет! Прожектор...
Стрелочник. Поднимать фонарь...
Кубдя. Поднимай!
Красный фонарь стрелочника. Гудок. Марш партизан. Подходит бронепоезд.
Семенов. Вершинин идет!
Петров. Смирно-о...
Вершинин (подходит). Где Илья Герасимович-то? (У трупа.) Грозно ты меня встретил, Илья Герасимович, а я тебе огромные земли навоевал и привез.
Знобов (вбегает). Никита Егорыч, генералы и юнкера вдоль моря пошли! Распорядись на Ольгинскую бухту. Подле бухты будет главный бой... Вершинин. КомиссараКубдю сюда.
Подходит Кубдя.
На Ольгинскую бухту направляемся. Собирай полки. Артиллерии прикажи через горы выйти, а кавалеристам — в эшелоны. И передай всем — Пеклеванов
138


с нами едет. Идем, Илья Герасимыч, в мой вагон, во-о... Генералы-то перед нами побегут...
Марш. Труп Пеклеванова несут к бронепоезду. Прожектор. Рев гудка. Бронепоезд уходит.
Занавес.
Эпилог
«Ночь пред сражением в Ольгинской бухте».
Изба Михал Михалыча в деревне Смолиной. Темно. На дворе — луна. Михал Михалыч, Настасьюшка, Агриппина Павловна.
Михал Михалыч (высунув в окно громадную подзорную трубу). Сейчас туча кончится, сейчас. Не зря пуд муки за трубу беженцу отдал. Хорошая труба. Одной меди — на самовар. Командиры полков что ж не идут чай пить?
Настасьюшка. А вдруг Никита Егорыч смотр вздумает. Командеры полки приготовляют.
Слышен колоколец.
К у б д я (входит). Настасья Семеновна, родители Никиты Егорыча приехали. Може, желаете встретить?
Настасьюшка. Лампу надо зажечь.
Михал Михалыч. Обожди лампу зажигать — луну посмотрю. Старики Вершинины-то и так почти слепцы. Поленьев в печь подкинь, полковник Куб- дя. И полковники и богатств навоевано, смотреть тошно.
К у б д я подкидывает поленья в печь.
Агриппина Павловна. Все люди, как люди — и граммофон, и ковры, и люстры завоевали, а ты, Михал Михалыч...
Михал Михалыч. Иди к лешему, я мыслить хочу...
Входят старики Вершинины.
Егор Иваныч. Здорово живете, православные. (Раздевается.) Никита Егорыч скоро обещали быть?
Настасьюшка. Скоро. Они на собственном паровозе едут. Нам по телефону говорили.
Егор Иваныч. Как? По кому говорили?..
Настасьюшка. Телеграмму получили, сообщенье: верст десять или пять осталось. На всех парах катят. Полки у станции строятся, кавалерию нагнали. Музыка, а там, говорят, и на город двинутся, мужики-то... Мне так это и дивно и страшно... генералов идут истреблять.
Егор Иваныч. Ничего страшного нету. В войне главное — генералы и японцы. Японец замучил, вот и встал мужик...
Входят Федотов и Кривощеко в.
Егор Иваныч. В девятьсот четвертом году этот японец тоже на нашу землю шел. Царь, сказывают, плохой был: картежник и на коне, почесть, ездить не мог, все падал. Штрапнелью мне ногу просадило тогда...
139


Федотов. Я тебя, Егор Иваныч, попросить хочу.
Егор И в а н ы ч. Проси.
Федотов. Скажи ты сыну-то, Никите Егорычу, пожалуйста, чтобы он от- ряд-то мой на генералов в первую голову послал.
Егор Иваныч (милостиво). Скажу. Никита Егорыч на какой лошади ездит, масти-то какой?
Кривощеко в. Не на лошади, а на поезде.
Лукитишна. Он и на лошади-то не хуже генерала может ездить. Много ты знаешь!
Кривощеков.Ия вот тебе, Лукитишна, тоже кланяюсь. Чтоб и мой полк тоже первым пустил. Одному Федотову, что ли, итти первому.
Лукитишна (обидчиво). Добра, значит, много набрал, подвод не хватает, вот он и едет на поезде. Ты тоже небось на поезде хочешь... В первую голову. Непочтительный больно. Могу и не попросить. Полковник тоже!..
Настасьюшка. А я, Павловна, на станцию...
Слышен оркестр, крики.
Агриппина Павловна. Не годится тебе на станцию бежать. Его мужики в полном вооружении встречают, а ты со слезами.
Настас Ь Ю Ш К а. И ТО СО слезами. (Всхлипывает.)
Топот. Крики приветствий.
Кубдя (вбегает). Черти, так вы Никиту Егорыча, командующего армией, без света встречаете? Лейте керосину в печку-то, что ли! Лампа-то где?
Михал Михалыч. Лампа рядом со мной была, да я ее, чтобы смущенья не было, сапогом раздавил. На луну мешает смотреть...
Кубдя. Кидай поленья! Как же без лампы...
Входит Вершинин и за ним Окорок.
Вершинин. Ничего, Кубдя, свету и у меня самого много. Глаза ноют с такого света. Здравствуй, батя! Мать, здорово! Иду, батя, на генералов. Помереть обязаны. Вот, батя, проститься с вами хочу. Если убьют...
Лукитишна. Эстолько не убили, а тут как убьют, Никита Егорыч.
Вершинин. Сказывают, корабли идут японские к бухте. (Идет к Михал Михалычу.)
Егор Иваныч (Лукитишне). Как ему сказать о просьбе-то! Ты говори вначале, ты ведь мать. Надо же за своих, деревенских полковников хлопотать...
Лукитишна. Хоть и мать, а страшно. Лучше уж ты говори... У меня Кривощеков-то — непочтительный полковник... На поезде, говорит...
Вершинин. Еду, броневик гремит, а вокруг на всех станциях мужики. Все при оружии — на город, на генералов идут. И телеги мы все обгоняем, и на телегах — мужики, и при них пулеметы. Поезд-то летит, а с деревьев листья сыплются. Осень.
Михал Михалыч. А смотрю я, Никита, на луну. И на луне горы, сопки, беспорядок. И похоже — больше беспорядку у них, чем у нас.
Вершинин. Понимаю, Михал Михалыч, не зря на луну начал смотреть. Тошно тебе. Глядишь, — тошнее мово... Даю полк, хочешь?..
140


Настасьюшка (подходит к ним). Сейчас я, Никита Егорыч, пельмешки тебе сварю. Я тут без тебя-то много справила, Никита Егорыч. Бревна сегодня на избу привезла, имущество насбирала. Вот лампу дадут — увидишь. Дом-то пятистенный, на горе, а под горой — пасека, ульи, а там опять ребятишки пойдут; земля-то округ чернозем, как песня, земля. Уж ты похозяйничаешь...
Вершинин (берет жену за плечи). Настасья, другая стала земля. Не песня, а мука. Непонятная стала земля. Вот, если помру, так и не придется ее устраивать, а если не помру... Крови-то сколько я выпил, и своей и чужой, из-за этой земли.
Настасьюшка. Как же хозяйство-то?
Вершинин. Хозяйство?.. Не знаю, буду ли держать я хозяйство. Был у меня человек в городе... Э, не стоит тебе говорить, Настасья, не поймешь.
Настасьюшка. Ваша воля, Никита Егорыч.
Вершинин. Знамо, моя воля. Лампу мне...
Окорок (кричит в сени). Лампу Никите Егорычу!
Голос Кривощекова (из сеней на улицу). Лампу Никите Егорычу!
Голос Федотова (наплощади). Лампу Никите Егорычу!
Отблески лучей, рыскающих по площади, а затем через двери и окна изба заливается светом прожектора. Ковры, на печи керманшаль, на рояли — горшки, прикрытые
книгами, три граммофона.
Вершинин (осматривается). Ишь навоевали! И ковры, и граммофоны... Жалко, небось, Настасья, отказываться? Откажись. Расстанься. (Падает на колени перед родителями.) Прости, Егор Иваныч, и ты, Аграфена Лукитишна, прости. Обижал, каюсь. Непочтительный был, сердце у меня мало понятное. Помру — худым словом не поминайте. Спасибо! Родили, вскормили, доволен я вами, лучшую жизнь где бы я прожил... Большую я жизнь встретил...
Егор Иваныч. Ты, Никита, прощай, а я тебя попрошу. (Вдруг, надрываясь, выкрикивает.) Воевать, так воевать! Землю-то, главное, не давай генералам и японцам!..
Лукитишна. Есть тут полковники, так вот... (Смотрит на старика.) И то верно — не давай землю, Никитушка...
Вершинин. Отставь трубу, Михал Михалыч, пошли.
Михал-Михалыч. Уж больно сразу, неясно все.
Настасьюшка. А пельмени-то как же, Никита Егорыч?..
Вершинин. Бери пельмени, Михал Михалыч, всех бери. Подводу давай. Друга хочу на поезде к крестьянскому бронепоезду вести. Прощенья просим... Подводу!..
Голоса: «Подводу Никите Егорычу»! Еще дальше: «Подводу!». Мишина флейта, затем ревет оркестр. Вершинин и другие уходят. Гаснет прожектор. В печи догорают угли.
Очень ясно в лунном свете видна на окне труба. Пауза.
Егор Иваныч (вздыхает устало, бормочет). Попросить-то, старуха, за наших полковников деревенских так и не осмелились. (Еще тише.) Не давай, главна, землю, Никита!
Вдали канонада. Занавес.
<1927>


Всеволод Иванов. Начало 1960-х гг. Гравюра на мелованной бумаге, художник Е. Зайцев. ГЦИНК


БРОНЕПОЕЗД 14-69
Сценарий


ОСНОВНЫЕ ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
1. ВЕРШИНИН, Никита Егорович
2. НАСТАСЬЮШКА, его жена
3. ПЕКЛЕВАНОВ, Илья Герасимович
4. МАША, его жена
5. НЕЗЕЛАСОВ, Александр Николаевич, капитан
6. НАДЕЖДА ЛЬВОВНА, его мать
7. СЕМЕН СЕМЕНОВИЧ, редактор газеты «Белое знамя»
8. ВАРЯ, его дочь
9. СЕРЕЖА, его сын, гимназист
10. ОБАБ, прапорщик
11. ВАСЬКА ОКОРОК
12. СИН БИН-У
13. СПАССКИЙ, генерал
14. БЛАК
21. ГЕЛЫЙ
22. Отец СЕРАФИМ, священник
23. МИША, студент
24. ХМАРЕНКО, матрос
Партизаны, беженцы, рабочие, солдаты крепости, американские и японские офицеры и солдаты, железнодорожники
Червонный, дрожащий закат льется на море, пышно бьющее в набережную. Алеют корабли «союзников» в порту. Алеют стены и окна города, взбегающего на высокие холмы. Кое-где окна выбиты, кое-где стены повреждены: это следы недавнего восстания красных; восстания, по-видимому, довольно бурного, потому что люди спешат по набережной с напряженными и немыми лицами, прижав к телу сумки, чемоданы, корзинки, — словно их в этом городе теперь и поставить некуда.
Острой позолотой льется закат по флейте Миши-студента, тихо и горько играющего на набережной. Вряд ли кто слышит музыку студента. Вот остановился матрос Знобов, но и он тоже не ради музыки. Тихо спросил:
— Лодки курсируют, Миша?
— Как обычно.
Миша поиграл, поиграл и поплелся дальше. Мимо прошел Сережа, восторженный и подвижный гимназист. Прошел, но, вспомнив что-то, вернулся:
— Вы откуда?
15. КЕМИЗОВ
16. ПЫЛЕЕВ
17. ЗНОБОВ, матрос
18. СЕМЕНОВ, рабочий железнодорожного депо
19. ТАЛЬ
20. КАМЕНСКИЙ
1.
144


— Самарский, — ответил Миша. — Технолог. Миша.
— А я — Сережа. Вы, Миша, в оркестре могли бы?
— Если понадобится.
— Выпуск кадетского корпуса. Почти все кадеты вступают в «Дружины святого креста». Подъем необыкновенный. Бал. Нужен оркестр. Вот я и составляю. Ваш адрес, Миша?
Сережа, размахивая бумажкой, куда он записал адрес Миши, вбегает в магазин с вывеской «Цветы». Здесь поселились семейство Незеласовых и Семен Семенович с детьми. Уже довольно уютно, накрыт чайный стол, за который Надежда Львовна усаживает гостя, генерала Спасского. Расставляют угощенье, денщик тащит самовар.
— Необыкновенные новости! — кричит Сережа.
— Да и у нас тоже, — самодовольно отзывается Семен Семенович.
2.
По набережной гуляют капитан Незеласов и Варя, дочь Семена Семеновича. Варя недовольно говорит:
— Саша, ты ставишь нас в неловкое положение перед Спасским. Ведь генерал родственник нам...
— Родственник он вам, положим, никакой.
— Ну так же, как и ты, Саша!
— Ты хочешь сказать, что генерал в тебя тоже влюблен?
Варя пожимает плечиками:
— Не увиливай от разговора, Саша. Отказываясь идти в тайгу со своим бронепоездом, ты ведь тем самым не выполняешь приказа генерала Спасского.
— Увы, не выполняю.
— Но ты же герой, Саша! Благодаря тебе подавили восстание красных, арестовали Пеклеванова и его штаб...
— Да, все благодаря мне.
— Почему же теперь-то ты отказываешься?
— Ты понимаешь, Варя, зачем меня посылают в тайгу?
— Совершать подвиги.
Незеласов криво ухмыляется:
— Варя, неужели ты и впрямь считаешь подвигом сжигать села беззащитных крестьян...
Варя всплескивает руками:
— Хороши беззащитные! Эти «беззащитные» чуть не разрушили нашего города, загнали нас в подвалы, и если б не твой бронепоезд и не корабли союзников, которые как раз подоспели вовремя, — у нас была бы уже советская власть. Беззащитные. Благодарю покорно!
— Крестьяне совершенно беззащитны, и они не желают участвовать в гражданской войне. Рабочие и Пеклеванов — дело другое.
Варя всматривается в хмурое лицо Незеласова:
— «Не желают!» Это мужики-то не желают?.. А кто же тогда гнал нас от Волги до Тихого океана?
Незеласов молчит.
145


— Нет, тут что-то другое, Саша. Может быть, тебе противно охранять на линии железной дороги американские и японские части? Они ведь направляются в тайгу? Хотят и сами попробовать, а?
«Она догадлива, — думает Незеласов. — Но, боже мой, как ей объяснить, что мне стыдно за Россию, стыдно?! Стекаем, как гной из раны. И эти разбегающиеся войска, и эти меняющиеся каждый день правительства».
— Неужели, противно, Саша? Союзники же...
— Не союзники, Варя, а волки. Стадо оставлено пастухами. Волки и набежали, рвут.
Она смотрит на Незеласова почти с ужасом.
— Какие волки? Господи! Это мы, что ли, волки-то?— Он, ухмыльнувшись, спрашивает уже о другом:
— Правда ли, Варя, что Спасский предложил твоему отцу редактировать газету «Белое знамя»?
— Да. Я буду секретарем редакции. Хочешь, прочту свои новые стихи?
У Вари лукавый взгляд, несколько медлительные движения, но она вся преображается, когда читает стихи. Теперь она грациозна, голос ее звучит пленительно и гордо, лицо приобретает светло-радостное выражение. Незеласов уже не раздражен, он любуется ею и восторгается ее стихами:
Скорбно сдвинут ротик маленький,
Вы молчите, взор потупя, —
Не идут вам эти валенки И не ловки вы в тулупе.
Да, теперь вы только беженка,
И вас путь измучил долгий.
А какой когда-то неженкой Были вы на милой Волге!..
3.
Флейта поет глухо и грустно.
Кажется, никто ее не слышит, также не слышат ни Варя, ни Незеласов, которые проходят мимо, увлеченные разговором и стихами.
И только, словно вслушиваясь в эту песню, рассказывающую о многом, густеют краски заката, алеет море, порт.
— С минуты на минуту жди Вершинина, Миша, — бросает, проходя, матрос Знобов.
— Жду, — отвечает Миша, на мгновение отрываясь от флейты.
Миша снова бредет по набережной.
Остановился, кинул на землю фуражку.
В толпе появляется с мешком за плечами Вершинин. Быть может, он единственный, кто здесь понимает песню студента. Послушал Мишу, покачал головой:
— С голоду, что ли, воешь, студент?
— И с голоду. И — вообще.
— А как кличут-то?
— Вообще-то, Миша.
За Вершининым, издали, наблюдает матрос Знобов.
146


Вершинин достал из мешка калач, положил в Мишину фуражку. Пошарил — и прибавил еще три печеных яйца.
Мимо идет прапорщик Обаб. На ходу величественно бросил студенту:
— Военное положение. Прекратить нытье, ну!
Раздается насмешливый голос Вершинина:
— А, Обаб, прапорщик, ваше благородие! Важный-то какой! — Ухмыляясь, оглядел прапорщика. — Деревенских-то, поди, не узнаешь, ха-ха?!
— А, Вершинин! Ты у меня смотри...
— На кого смотреть-то? Не на тебя ли? А помнишь, прапорщик, как я тебя за гумном-то порол? В огород ты ко мне залез, ха-ха!
Обаб ошеломлен дерзостью мужика:
— Бунтуете, дьяволы! Восстанье подымаете!
— Да какой там бунт, прапорщик. Просто одного полицейского по пьяному делу кокнули. Ха-ха-ха!..
Появляется, козырнув Обабу, проходящий мимо матрос Знобов.
— Разойдись! — кричит Обаб, ткнув рукой в направлении студента Миши. Злобно плюнув, Обаб удаляется.
И опять плывет толпа.
И опять неспокойная песня флейты.
И опять бредет по набережной Миша.
Услышали флейту два американских солдата. Остановились, посмотрели друг на друга: «Странны русские мотивы, не правда ли?» Один из солдат достал бутылочку с каким-то напитком и положил в Мишину фуражку. Миша, глядя на море и словно вызывая кого-то оттуда, продолжает играть.
А закат все меняет краски. Шаги прохожих ускоряются.
Поравнялся с Мишей японский офицер, спросил:
— Японски иглаит ты?
Миша не ответил.
— Японски сколро, сколро учится!
И на это Миша промолчал.
4.
Цветочный магазин. Возле прилавка, у кассы, задрапированной бумагой, красуется новенькая вывеска «Редакция ежедневной газеты “Белое знамя”». Семен Семенович нет-нет да ею и полюбуется.
Входят Варя и капитан Незеласов. Чаепитие прерывается радостными возгласами. Семен Семенович, указывая на вывеску, кричит:
— Саша, удивительные новости!
— И у меня! Потрясающие!— вопит Сережа, вскакивая. Его куртка на груди украшена большим зеленым крестом. — Саша, я вступил в «Дружину святого креста» к епископу Макарию.
— Полгорода вступило! — подхватывает Семен Семенович.
Незеласов вяло садится, вяло берет чашку, только когда он глядит на генерала Спасского, насмешливый огонек поблескивает в его глазах.
Генерал Спасский явно молодится и явно кокетничает своей снисходительностью к младшим по чину. Кивнув на Обаба, который вытянулся у стола, генерал обращается к Незеласову:
147


— Капитан, окажите любезность: предложите своему подчиненному, Оба- бу, сесть за стол. Нас он не слушается, ха-ха!
Незеласов, не глядя на Обаба, сухо говорит:
— Господин генерал, прапорщик Обаб мне не подчинен.
Обаб отчеканивает:
— Сего числа я его превосходительством командующим армией назначен на бронепоезд 14-69 — в ваше распоряжение, господин капитан!
Генерал очень доволен. «Таких отличных офицеров ему даю, чего еще надо?» Незеласов в ответ только бровями поводит. «Боже мой, да отвяжитесь вы от меня! — говорит его взгляд. — И не трусы вы, а просто ни к чему не способны. Презираю. И ради вашей карьеры — в тайгу не желаю!» Надо бы все это сказать вслух, — но не за чайным же столом, при этом новом счастливом редакторе газеты, новом секретаре-поэтессе, гостях... капитан молчит, и это молчание ему тягостно, да и остальным тоже.
Постукивая мундштуком по стакану, Незеласов, наконец, выдавливает:
— Офицеры в бронепоезде стойкие. Солдаты же... что вам, господа, сказать о солдатах! Именно из этих солдат Пеклеванов вербует себе помощников.
— Пеклеванова завтра повесим, — бросает генерал. — Отвербовал...
— Евганеи.
— Что-о, простите, не расслышал?
Незеласов берет с прилавка том словаря — видимо, приготовленного для редакции новой газеты — и читает:
— «Евганеи. Племя, обитавшее в северо-западной части Апеннинского полуострова и вытесненное оттуда венетами». Видите, как повторяется история? Вытесненное! А вы— крестоносцы?! Ха-ха! Пять тысяч верст вы бежали сюда. Зачем? Чтоб выдумать какие-то дурацкие дружины святого креста?!
Все возмущены:
— Невыносимо!
— Издевательство!
Варя, чтоб предотвратить неизбежную ссору, поднимается со стаканом в руке. Сделав то выражение лица, которое ей кажется наиболее поэтичным, она говорит генералу протяжно, в той манере, в какой тогда было модно читать стихи:
— Вячеслав Алексеевич! Забудем быт, войну, страхи. Я прочту вам новое свое двенадцатистишие.
Августовский вечер, помните?
Кажется, то — наш последний.
Мы сидели в нашей комнате,
Вышивала мать в соседней...
Война вместо стихов предпочитает взрывы. Перекатчатый, тяжелый залп потрясает стены, окна: дрожат чашки и даже самовар. Женщины взвизгивают. Семен Семенович бросается к своей вывеске. Незеласов спокойно перелистывает словарь, а генерал, взглянув на часы, говорит:
— Это, господа, союзные корабли упражняются в ночной стрельбе. С такой артиллерией, капитан, любой солдат приобретет мужество.
— Нет. Солдаты мне отвратительны. Предадут. Я не пойду с ними в тайгу.
148


5.
Генерал Спасский в автомобиле объезжает площадь, где идут приготовления для парада, в котором вместе с белой гвардией будут участвовать и войска «союзников». По одну сторону генерала сидит американский офицер, по другую — японский. Солдаты расставляют по площади флажки, символизирующие воинские части. Неподалеку от городского собора саперы копают ямы для столбов. Генерал, небрежно кивнув на ямы, бросает:
— Виселицы для Пеклеванова и его штаба.
Миновав железнодорожную станцию, автомобиль идет вдоль путей и задерживается возле бронепоезда.
Булькает по шлангу вода в тендер паровоза. Маляры красят в пятнистозеленый цвет стальные плиты. Где-то с силой стучит молоток. Артиллеристы выгружают с телег ящики со снарядами.
Адъютант генерала, курчавый и веселый поручик Блак, звонко зовет:
— Капитан Незеласов!
— Зде-есь...
Меж колес вагона виден капитан Незеласов. Он выпачкан машинным маслом, в руке тяжелый молоток, из кармана торчит гаечный ключ.
— Почему сами ремонтируете, капитан?
— Тороплюсь, пока слесаря не разбежались, господин генерал. К тому же, кое-что понимаю в этом деле.
Генерал медленно вылезает из автомобиля. Он одет далеко не роскошно, но в сравнении с капитаном производит впечатление позолоченного пышного идола. Ласково взяв капитана под руку, Спасский отводит его в сторону и, стараясь придать ласковость своему бездушному голосу, говорит:
— Устал я, голубчик. Несчастная Россия! Хамы вокруг, хищники, мошенники! Одно утешение — поговорить с интеллигентным человеком, вроде вас.
Незеласов, криво ухмыльнувшись, наклоняет голову. «Небось союзники требуют, чтобы я непременно сопровождал их в тайгу? Одни-то побаиваются? А мне на них наплевать!»
6.
Крепость. Артиллерийские склады, врытые наполовину в холм, мало заметные. Зато крепостная тюрьма, с боковыми вышками и с железными воротами, очень заметна, даже подчеркнуто заметна: никакая, дескать, крепость без тюрьмы не крепка. Накрапывает дождь, слякотно. Очертания крепостных зданий, море — все тонет в дождевой мгле, но тюрьму, ее никакой дождь не скроет.
Мимо тюремных ворот тянется обоз со снарядами для бронепоезда. Когда он поравнялся с воротами, те с лязгом, распахиваются, и большая телега, крытая брезентом, почти сталкивается с обозом. Возчики переглянулись, перекрестились, сплюнули:
— Не к добру такая встреча, ребята!
— А чего? — спрашивает молодой возчик.
— Да ты вглядись.
149


Молодой возчик вглядывается:
— Може, гроба-то пустые?
— В тюрьму — пустые, а из тюрьмы — зачем их пустые вывозить?
Обоз замешкался, тюремный возчик тоже замешкался— возчик, кстати сказать, похож на Знобова, — и телеги разъехались. Обоз со снарядами направился к бронепоезду, тюремная телега с гробами — к морю.
На тюремной, кроме возчика, два солдата с винтовками.
Телега спустилась по обрыву. Налево— остатки старинной крепостной стены: торчат полусгнившие бревна, дикий камень, между ними кустарник. Направо — море, большая лодка, в ней спят матросы. Телега останавливается.
— Чего ты? Двигай, двигай! — торопит солдат.
Возчик, вернее Знобов, переодетый возчиком, спрыгнул, подошел вплотную к солдатам:
— А може, покурим?
— Нашел время курить!
— А може, все-таки?..
Возчик-Знобов что-то уж чересчур угрожающе настойчив. Он берет за рукав сперва одного солдата, потом другого. Те смотрят ему на руки: по- видимому, в руках у возчика находится нечто внушительное. Солдаты, испуганно переглянувшись, слезают с телеги и отходят шагов на пять в сторону.
— Вы, братки, от ветра, от ветра, чтоб не дуло: закурить иначе трудно.
И все трое становятся спиной к возу.
Из лодки выпрыгивают матросы. Бегут к телеге. Тащат в лодку какой-то длинный ящик, второй, третий. Возчик тем временем говорит солдатам:
— Затягивайтесь, братки, не торопитесь. Гробы есть гробы, что им сделается, а вы — люди, вам свою жизнь беречь надо.
Лодка отплывает. Возчик насмешливо отпускает солдат:
— Покурили, братки? Ну, и слава богу. Тро-нули-и! И, милые!..
Воз, по-прежнему прикрытый брезентом, едет вдоль обрыва.
7.
Кадеты старшего выпуска — «крестоносцы» и гимназистки украшают гирляндами зелени и искусственными цветами актовый зал Кадетского корпуса. На эстраде оркестр репетирует вальс. Сережа появляется то в оркестре, то среди украшающих зал, подбегает к окну:
— Смотрите, не привезли ли угощение и не разворовали ли его по дороге?
Рыжий кадетик Таль бродит по залу, украшения его не занимают, болтливые гимназистки тоже: он игрок и даже отчасти шулер; ему хочется поиграть. Он подходит то к одному кадету, то к другому:
— Орел? Решка? Сколько очков?
Вынет медную монету или шашку домино.
Гимназистки зовут Сережу:
— Сережа, так красиво? Сережа, помоги, у нас не выходит! Сережа!
А одна, глазастая, жгучая и буйная, отвела в сторону:
— Когда завтра повесят Пеклеванова?
— После парада, часов в двенадцать.
— Ты меня любишь, Сережа?
150


-Да.
— И ты ради меня принял ношу крестоносца?
— Во-первых, ради тебя, а во-вторых, ради России.
— Ты ради меня сделаешь все. Я верю, Сережа. Сергей! Ты мне должен достать хотя бы два вершка веревки.
— Какой веревки?
Она говорит мрачно и тихо:
— Два вершка веревки повешенного. У нас большие семейные неприятности, и мы не можем уладить их без веревки!
Гимназистки бегут все вместе к Сереже:
— Сережа, Сережа, Таль утверждает, что ты точно знаешь место, где Незе- ласов захватил Пеклеванова!
— Боже мой, какой смельчак!
— Кто, Пеклеванов?
— Капитан Незеласов, арестовавший Пеклеванова.
— Так тот же был тяжело ранен!
Подвал. Струится через разбитое окно вода. Вбегают гимназистки и кадеты. Замерли у порога. Сережа выходит на средину подвала.
— Здесь.
— Господа! — кричит кривенький кадет Каменский. — Предлагаю в честь торжества добродетели и храбрости свершить патриотический долг: всем поцеловаться.
— Ему только бы целоваться!
— Сережа, а Незеласов будет на балу?
— Предлагаю спеть в его честь кантату и поцеловаться, — настаивает на своем Каменский.
— Да, да! Петь, но не целоваться.
— Как только он покажется в зале, тут же и запоем?
— Прорепетировать, прорепетировать!
— Вполголоса, вполголоса, чтоб никто и не догадался.
И они тихо, почти шепотом поют:
Смело мы в бой пойдем
За Русь святую
И как один прольем
Кровь молодую.
— Воодушевления, воодушевления прибавьте!— размахивая руками, вопит кадет Гелый. — Такой случай в вашей жизни ведь не повторится.
8.
Внутри бронепоезда. Адъютант Блак водит союзников, показывая им орудия, связь, склад снарядов, купе Незеласова.
— Прекрасно, хорошо, — говорит американец. — Я бы не прочь наградить героя Незеласова орденом. Американским.
— У нас принято награждать после завершения операции,— отвечает адъютант.
— Незеласов — мой друг. Он — храбрец из храбрецов.
151


А снаружи бронепоезда генерал Спасский самым задушевным голосом продолжает беседу с Незеласовым.
— От благорасположения союзников зависит теперь участь всей России. Я уже не говорю о нас с вами. Мы приняли крест. Но наши семьи...
— Они тоже приняли крест.
— По-видимому, не слишком тяжелый. Капитан! Спасая союзников, вы спасаете Надежду Львовну, Семена Семеновича, Варю, наконец...
— Варю предпочли бы спасти вы, господин генерал?
Пауза. Генерал говорит решительно:
— Да. Но ради России, союзников и вообще счастья всех людей, которые хотят окончить эту братоубийственную войну, я отказываюсь от Вари. Отказываюсь. Отныне — ее для меня не существует.
«Вот уж, действительно, черт его поймет, а не я» — думает Незеласов, глядя на генерала. — И на самом деле: что мы сделаем без союзников? Если даже я и вздумал бы взять власть, я ничего не добьюсь без помощи союзников! Значит?.. Но...».
И он торопливо говорит:
— Никуда не годны солдаты!
— Возьмите других.
— Где?
— Боже мой, в нашем распоряжении целая армия.
— Вы же сами утверждаете, господин генерал, что без союзных пушек она непременно разбежится.
Из бронепоезда вместе с союзными офицерами выходит адъютант Блак.
— Союзники в восторге от бронепоезда, господин генерал!
9.
Солнце скрылось. Синеватая мгла прикрыла город, порт, корабли и горы. По улицам и на набережной изредка слышны оклики патрульных, да из кабаков доносится пьяный гул. Засыпают казармы, бараки, тухнут огоньки в домах.
Лишь на городской площади горит всеми огнями Кадетский корпус. Огни освещают старинный собор и виселицы с приготовленными веревками, которые слегка покачивает ветер. Съезжающиеся на бал смотрят на эти виселицы без особого содрогания: если виселицы помогут спокойствию страны, почему бы и не водружать виселиц?
Оркестр уже приготовился, и распорядитель бала — Сережа — готов дать сигнал к танцам. Уже вдоль стен зала, как это водилось в дореволюционной России, сидят мамы, с умилением глядя на своих детей. И уже девушки в нарядных платьях ждут кавалеров. И уже в буфетной закусывает генерал Спасский и возле него — союзные офицеры, на лицах которых полное уважение и даже, если хотите, умиление. Они так рады, что им привелось побывать в России, так рады способствовать ее счастью и благополучию! Конечно, если подойти к окну, то можно увидеть и виселицы, но, боже мой, кто думает на бале о виселицах?
Никто.
Никто не обращает внимания на то, что потолки в зале кое-где текут и вдоль стен стоят замаскированные зеленью тазы, куда стекает вода; окна в
152


верхних этажах не вставлены, а в подвалах— того менее, особенно в том, где был арестован предводитель недавнего восстания Пеклеванов... Кто обо всем этом думает? Никто!
— Внимание, господа, внимание!— слышен взволнованный голос Сережи. — Танцы! Бал открывается! Танцы!
— Ах, как все это приятно!
Мамаши умилены до слез. И как не прослезиться «при звуках старинного вальса» — до сих пор люди умиляются! — как не забыть вьюги, тысячи километров, которые проехали мамы, дочки и сыновья в теплушках, на лошадях или даже прошли пешком? Как не вспомнить Волгу, Москву, Петербург, Неву, а некоторым даже и родовые имения, не говоря уже о магазинах?..
Вальс. Кадеты подпархивают к дамам. Умилительно! Восхитительно!
Сережу дергают за рукав.
— Генерал, — многозначительно шепчет ему поручик Таль.
10.
Над цветочным магазином на чердаке — одинокий огонек. Это — комнатка Незеласова. Он читает. Стук в наружную дверь. Незеласов поднимает голову. Слышен шум автомобиля. Незеласов закладывает книгу ножом и спускается по скрипучей лестнице вниз. На прилавках и на полу — рулоны газетной бумаги, в беспорядке сдвинуты шведские бюро, много стульев — явные приготовления для будущей редакции, да и вывеска прибита уже снаружи.
Незеласов открывает дверь.
— А, Сережа, почему не танцуете? — спрашивает он вяло.
— Командующий приглашает вас на бал, Александр Николаевич.
— Надоел мне, Сереженька, ваш командующий...
И не закончив фразы, он пристально смотрит на грудь Сережи.
— Что с вами, Александр Николаевич? У меня какой-нибудь непорядок?
— Не у вас, а у меня в голове непорядок, Сережа. Пошли.
И они садятся в автомобиль.
11.
Танцующие пары. Вальс. Снова распоряжается Сережа.
Среди танцующих проносится:
— Незеласов приехал, Незеласов.
— Вы готовы?
Шепчутся гимназистки и кадеты.
— Мы-то — да, а вы?
Незеласов проходит через буфетную. Генерал любезнейше с ним здоровается.
— Весьма рад, капитан, весьма рад.
Незеласов смотрит на него, хочет что-то сказать, но молча проходит мимо, прямо в зал.
Лишь только Незеласов появился в зале, танцы прервались. Аплодисменты.
153


Незеласов окружен кадетами и гимназистками. Та самая остроглазая, что требовала от Сережи веревку повешенного, подносит Незеласову цветы. Хор с большим воодушевлением грянул:
Марш вперед, Россия ждет Счастья и отрады...
Незеласов, закинув руки за спину, медленно скользит взглядом по возбужденным лицам крестоносцев.
Вдруг он вскидывает руку и четким громким голосом, заглушая пение, на весь зал провозглашает:
— Господа крестоносцы! Россия, действительно, ждет вас. Я зову вас на освобождение России— в команду бронепоезда 14-69. Вы молоды, недостаточно опытны, быть может, но вдохновение заменит вам солдатский опыт. Вперед!
Оцепенелая тишина.
А в буфетной, где шутят, пьют, закусывают, где не интересны ни танцы, ни Незеласов, адъютант Блак, наклонившись к уху генерала Спасского, шепчет:
— Крайне неприятная весть, генерал. Из тюрьмы бежал Пеклеванов
12.
Набережная. Мраморно-белый туман плотно укутал город. Слышна флейта Миши. Идут навстречу друг другу двое прохожих: закинув руки назад, задумчиво опустив голову, Незеласов и, четко печатая шаги, матрос Знобов. Встретились. Незеласов не поднял головы. Разошлись. Незеласову навстречу — Вершинин. Незеласов и тут не поднял головы.
Откуда-то из тумана голос Вершинина:
— Миша, студент, пошли?
Миша с полной готовностью отвечает:
— Пошли. А то как же.
Из тумана же раздается вопрошающий голос Знобова:
— Так как же, Никита Егорыч?
И ответ Вершинина:
— Не могу я, Знобов, ну, не могу, пойми. Хороший ты человек — а не могу. Зачем мне война? Не хочу я на войну, не хочу. И не пойду.
13.
Дощатый забор. Расклейщик афиш клеит объявление с большим портретом Пеклеванова: «...бежал... за поимку 30000...» Наклеил одно, второе, рядом третье, четвертое, — подумал и наклеил еще несколько. Накрапывает мелкий дождь. Прохожие идут мимо. Остановился, закуривая, Незеласов:
— Евганеи! Смоет дождем!
— Пять смоет, одна останется: и то радость — деньги большие.
— Да, деньги большие, да умы маленькие,— говорит, отходя, Незеласов.
154


14.
Редакция «Белого знамени». На первой странице газеты— объявление о Пеклеванове. Редакция пуста. За своим бюро, рассматривая газету, Варя. Перед нею лист бумаги. Она пишет, зачеркивает. Услышала шаги Незеласова и, показывая на портрет Пеклеванова, спросила:
— Где, по-твоему, он скрывается?
— В тайге. Правда, и город тоже непроходим. Полная каша: беженцы, безработные, раненые, дезертиры. Полиция— бессильна. Жандармерия— бессильна и к тому же перепугана.
— Тридцать тысяч — деньги не малые.
Незеласов криво ухмыляется:
— Попробую их получить.
— Серьезно, Саша, что бы ты на них сделал?
— А ты? — говорит он, указывая на бумажку, что лежит перед Варей.
— Да я убеждена, что Пеклеванов в городе. И я его поймаю. И получу тридцать тысяч. Это тебе— не стихи писать! Тридцать тысяч! Доллары. Я бы съездила, прежде всего, в Японию. Меня всегда удивляло — Япония рядом, а я ее не видела.
— Сама себе ты еще ближе, а видишь ли себя?
— А куда бы ты девал эти тридцать тысяч, Саша? Пожертвовал бы дружинам святого креста?
— Может быть, и дружинам. Дружинники — милые мальчики. Некоторые из них развращены, но, боже мой, кто в наше время не развращен?
Варя на полном серьезе отвечает:
— Ты, Саша.
Он пожимает плечами:
— Грустно, если так. Я буду за это жестоко наказан.
Она говорит еще более серьезно:
— Только меня не наказывай.
— За что?
— За ту сильную любовь, которой я тебя начинаю любить.
Он молча смотрит в пол. Молча, не поднимая головы, проходит мимо нее. Она судорожно пишет. Звонит. Вбегает метранпаж.
— Объявление. Не в первую колонку, а малозаметно, среди прочих.
Базар. Газетный киоск. Раскупают «Белое знамя». Вероятно, мало кто обратит внимание на объявление, данное Варей: «Приморское землячество. Гимназисток Первой гимназии, выпуска 1913 года, просят обратиться в редакцию “Белого знамени”, к секретарю». Но все же кое-кто и читает это объявление.
15.
Зеленовато-серо-желтые клубы тумана трепетно укутывают мерно дышащее море. Лодка покачивается плавно. Пеклеванов бреется, сидя на длинном ящике, в котором еще недавно лежал. Знобов, сидя неподалеку, зорко следит за морем. Тишина. Неслышно опускаются весла. Знобов шепчет:
— Конечно, вы, Илья Герасимович, нужны в городе. До зарезу, можно сказать, нужны. А все же, пока надо скрыться.
155


— Куда?
— Скажем, в тайгу. Мы тут и таежного человека подобрали. О Вершинине слышали? Кооператор. И, вообще, сознательный. С влиянием...
— А что, Знобов, самое главное в вооруженной борьбе?
— Организация сил, Илья Герасимович.
— А затем?
Молчание.
— Затем внезапность нападения. Какое же к черту внезапное нападение, если вооруженные отряды — здесь, а командование — за сотню верст? В тайге?
— Мы так признали, что — в тайгу или в городе: на ваше решение, Илья Герасимович.
Опять молчание. Лодка медленно двигается. Какие-то сигналы — приглушенный возглас, огонек.
— Сколько этому Вершинину лет?
— Да не старик: тридцати пяти нет...
16.
За столом, у себя на чердаке, спит, положив голову на руки, капитан Незе- ласов. Снится ему Москва, Василий Блаженный, Красная площадь и он сам, Незеласов, увешанный орденами, на белом коне. А возле седла — бегут крестоносцы, Варя, генерал Спасский, бегут, заглядывая ему в глаза. А на земле лежат ничком московские люди,— только затылки поблескивают.
Утро. За окном, с улицы, слышен голос Блака, зовущий капитана; к нему присоединяется второй зовущий голос, потом третий. Капитан поднимает голову, протирает глаза, смотрит на чадящую лампу. Распахивает окно.
На улице, перед редакцией «Белого знамени», прохаживаются три офицера— Блак, адъютант генерала Спасского, Кемизов, стройный, величавый, с седеющими висками, и Пылеев, сутулый, высокий, в серебряных очках.
— Генералу недужится, — говорит Блак, подавая Незеласову небольшую шкатулку, — он посылает со мной. Будешь раздавать по мере надобности.
Незеласов раскрыл шкатулку. Ордена, Георгии?! Перебирая кресты, вздыхает:
— Капитан, и вдруг будет награждать Георгиями? Я?!
— Ну, к тому времени, ты будешь уже полковником, — отвечает многозначительно Блак. — А, может быть, и генералом.
— Ты, Блак, сегодня какой-то колкий.
— Обстоятельства колются.
Офицеры, переглядываясь, улыбаются. Блак, понизив голос, продолжает:
— Помни, там, в тайге, — мало таких, как мы.
— Каких же это?
Блак не отвечает. Отвечает другой, Кемизов:
— Таких, кому не нравятся ни японцы, ни американцы.
Мысль заканчивает сутулый Пылеев:
— И того более, генералы, которые не думают о России, а только подлизываются то к американцам, то к японцам. Нам без тебя будет тяжело, Саша.
— Поймаю Пеклеванова, расстреляю и вернусь, — говорит Незеласов, заглядывая через окно в парикмахерскую. Там ждут очереди несколько военных
156


и штатских. Мастера-китайцы бреют легко и быстро. Незеласов, кланяясь, проходит между стульев:
— Кто последний? Я за вами.
— Мы вас знаем, господин капитан,— говорит один из ожидающих, — мы уступаем вам очередь.
— Нет, я подожду.
Дальнейшее свершается крайне быстро. Весело входят два американских офицера. За ними — два японских. Освободилось кресло у парикмахера. Очередь тому офицеру, который предлагал свое место Незеласову. Офицер приподнялся было, но, не обращая на него внимания, в кресло легко и свободно опускается американец. «Но это же неуважение к хозяевам», — почти беззвучно шепчет обиженный офицер.
Незеласов, постукивая ногой о пол, ждет. Освободилось еще кресло. Опять приподнялся все тот же офицер, но опять вспархивает и плюхается американец. Американец подставляет щеку под кисть парикмахера. Но в это время Незеласов спокойно берет американца за талию, приподнимает и опускает на стул, на котором только что сидел сам.
— Можно брить, — говорит он любезно китайцу, с удобством рассаживаясь в кресле.
Американцы и японцы возбужденно вскочили.
— That’s all right, gentelmen (Тихо, господа),— говорит курчавый Блак, поигрывая пистолетом.
И другие офицеры тоже поигрывают пистолетами.
17.
Дыша жаром и пламенем, погрохатывая на стыках, выходит из пределов города бронепоезд. Обаб раскладывает в купе вещи. Незеласов ставит перед собой на столик портрет Вари. Крестоносцы играют в домино. Кто-то из них читает. Солдаты-артиллеристы дремлют. Кадет Каменский старательно вырезает из газеты портрет Пеклеванова. Незеласов идет по вагонам. Остановился у двери купе, смотрит, что делает Каменский.
— А зачем вам Пеклеванов?
— Чтоб не ошибиться, господин капитан. Крестоносцу тоже приятно иметь в кармане тридцать тысяч.
— А зачем они вам?— думая совсем о другом, спрашивает Незеласов.
Глядя на капитана нагло, с кривой усмешкой, Каменский отвечает:
— А я бы торговлю иконами открыл, господин капитан. Я богобоязненный.
18.
По-прежнему туманно море. И кажется оно оттого плоским необычайно, а лодки необычайно подвижными. В лодке Вершинина два рыбака-крестьянина, помогающие ему вытягивать сеть. Улов не велик. Вершинин не спеша вынимает из сети рыб и бросает их в корзину. Неслышно подходит лодка Хмаренко, члена ревкома. Вершинин поздоровался, кивнул и опять за свое дело. А затем, не спеша, спросил:
157


— Бежал, слыхать, Пеклеванов-то? Прямо из крепости? Да не один, а со всем своим выводком, а?
— Бежал, Никита Егорыч.
— Голова! Я всегда говорил, что голова. Два аль три раза восстанье поднимал, — его бьют, а ему все неймется. Голова!
— Ловят его, Никита Егорыч. Деньги большие за поимку назначены.
— А как не назначить? Голова золотая. Вот за золото золотом и платят. У них золота много — вон их сколько, разных-то народов, сюда понаехало. Думают, Расея муравейник, пхнем солдатским сапогом, она и рассыплется. Разевай рот шире!
— Помогаем укрыть его, Никита Егорыч.
— И то верно. Грузди и те укрываем, а тут ведь голова.
— В тайгу дума есть.
Вершинин молчит.
— Помог бы ты нам, Никита Егорыч, а? Оружия тебе дадим, гранаты, винтовки, патроны.
Вершинин, держа в руке рыбу, говорит:
— Да господь с тобой, Хмаренко! Я и дружку твоему Знобову говорил и тебе скажу: как я могу в вашу войну ввязываться? Мы — рыбари, мужики, хре- стьяне, соху, землю, море да сети только и знаем. Не-е, не гожусь! Люди мы неученые, малограмотные. И семья у меня крупная. Мешат, понимаешь? Не считая стариков — жена, свояченицы, племяши, да своих робят двое: Митька да Сашка.
Один из храбрецов хрипловатым баском подхватывает:
— И ведь сказать — робята! Такие к жизни справные...
— Робята ничего, — шепчет Вершинин, — обходительные, веселые. Вот я им дудки да лошадку картонную купил. Не-ет, где мне в войну, да еще с гранатой?...
Пауза. Сеть просмотрена, свернута. Гребцы, подняв весла, вопросительно смотрят на Вершинина. Хмаренко говорит:
— А у меня, Никита Егорыч, беляки позавчера брата расстреляли.
— Павлушу?
Вершинин снимает шапку, крестится и, не покрывая головы, думает:
— Нет, куда уж мне с гранатами-то?.. А вот, скажем... пройди мимо меня в тайге человек... ну, такой, какого, скажем, я сейчас бы посмотрел. Пройдет — такого я пожалею. Пущу. Кормить и беречь буду. И хоть мильён за него обещай — не выдам. Понял, что ли?
— Да как не понять, Никита Егорыч!
19.
Море. Туман. Две лодки, в одной — Вершинин, в другой — Пеклеванов, плывут рядом. Опять сигналы, огоньки. Оплывают один камень, другой. Видна впереди еще лодка, в которой плывет и сигналит время от времени Хмаренко.
— Я еще в тюрьме о вас слышал, Никита Егорыч,— говорит Пеклеванов. — Хвалили вас. Крупный, по всем словам получалось, человек. Да и кооператор. Одно удивительно — влияние на весь уезд, а, сказывают, таблицы умножения не знаете.
158


— Угадал. Не знаю. Слышал о ней, а чтоб изучить — некогда. Да и некому учить-то. Село наше, верно, крупное, а учителей на германской побили. Приказчики в кооперативе сами малограмотны. Опять же и некогда. Река, охота, пашня. Книжку бы когда почитал, а где книжки возьмешь, чтоб справедливые?
— Книг я вам справедливых, Никита Егорыч, пришлю из города.
— Ну, за книжками возвращаться не стоит.
— Все равно возвращаться надо.
— Как так — все равно? Тебя ж в тайгу собирают?
— Нельзя мне, Никита Егорыч, в тайге отдыхать. Воевать надо, иначе родину отнимут. Воевать надо нам всем. И немедленно.
— Ну, уж и всем!
— Обязательно всем. Такой срок пришел.
— Всем?! Вот, скажем, мне? Ну, какой я вояка, Илья Герасимович, когда не хочу и не могу я воевать. Я — мирный. Меня-то война минует.
— В разное время, по-разному все мы подчинены гражданской войне, Никита Егорыч. Вот вы почитаете мои книжки и увидите, Никита Егорыч, что мы, большевики, правы. Мир нужен всей земле, всей планете. Но этот мир — великий мир труда и коммунизма— придет к нам через большие битвы, через большую войну, которую мы сейчас и начали и которой никому не миновать.
— Ну, уж и никому!
— К сожалению, никому. Прощайте, Никита Егорыч. Мы еще увидимся, мы еще будем воевать вместе. Рабочему без крестьянина никак не обойтись. А и крестьянин без рабочего — куда? Да-а, Никита Егорыч. Наука как побеждать интервентов, помещиков и буржуазию — трудная наука, но вы ее, верю, изучите. И, дай бог, чтоб полегче была для вас эта наука.
Лодка Пеклеванова начинает отходить от лодки Вершинина.
— Постой, подожди, Илья Герасимович.
— Туман, Никита Егорыч. Надо в тумане успеть высадиться в городе.
— Да ты ж в тайгу хотел?!
— Было такое пожелание, но обстоятельства изменились. Увидимся, даю вам слово, Никита Егорыч, что увидимся.
И лодка Пеклеванова уходит в туман.
— Тсс...
Лодка Пеклеванова замерла.
Вдали в тумане— подвижной и острый стук мотора. Неясные голоса. Гребцы пеклевановской лодки достают оружие. Сам Пеклеванов, сняв пальто, берет гранату. Лодка готова к сопротивлению.
Но стук мотора замирает. Катер прошел где-то неподалеку.
— Валяй дальше, — шепчет Знобов.
Весла неслышно опускаются в воду.
20.
Покатый песчаный берег реки. Слегка отступая от берега, раскинулась тайга, а вдали, за холмами, поросшими лесом, село, родина Вершинина. К нему ведет утоптанная дорога. Но над тем местом, где раскинулось село, стоит какая-то странная мгла. Да и дымом попахивает. Вершинин оживленно спрашивает:
159


— Пожар таежный, что ли, робята?
— Да когда плыли, не видно было, Никита Егорыч.
— А туда смотрите-ка! Где село-то? Нету его. Мутно.
— Мутновато, Никита Егорыч.
Вершинин доволен, что наконец-то он дома, что скоро встретит жену, детишек, односельчан, расскажет о городе, о порте, об иностранных кораблях и солдатах и, быть может, о наиболее близком — о встрече с Пеклевановым.
— Хорошо у нас, робята. Просторно. Тихо. А мне говорят: войны не миновать! «Хочешь, обвооружим тебя, Никита Егорыч?» Нет, не хочу. Минует. Это, робята, бабы печи топят. Пироги пекут, — он смотрит на дорогу с недоумением. — Только чо это, подвод нету? На себе рыбу и покупки тащить, что ли?
Взор его падает на Мишу, что с узелочком и флейтой переминается с ноги на ногу, хлопая себя ладонью то по лицу, то по затылку. И Вершинин опять повеселел:
— Комар, Миша? Ничего, привыкнешь. Тут хорошо. Вижу я, на набережной студент в дудку разным дуракам играет. Дело ли? Студент других учить должен. Вот от Пеклеванова книги привезут, и будешь нас учить. Глядь-ка, робята, кто бежит-то? Наши! Рыбаки. Вы чего, мужики, без лошадей-то?
Рыбаки, подбежав, не могут и слова вымолвить от ужаса. Тяжело дышат, машут руками.
— Никита Егорыч, тебя ждем... — почти обессилев, говорит один.
— Для горя... — добавляет другой. — Волость послала, беда!
— Для горя, мужики? Для какого горя? — спрашивает Вершинин. — Волость послала? Значит, плохо?
— Плохо, Никита Егорыч. Окружили наше село японцы, пулеметы наставили...
21.
Село пылает. Клубы душного дыма застилают дома, стоят плотной стеной перед поскотиной, куда подбегает Вершинин и сопровождающие его крестьяне.
Вдали, по холмам, тоже в клубах дыма, правда редеющих, уходит японский отряд, сделавший свое дело: село сожжено, жители почти поголовно перебиты.
— Настасья! Митя! Сашенька! — кричит, озирая клубы дыма, Вершинин.
Побежал бы спасать, но — куда, в которую сторону? Он не знает — где теперь пепелище его дома, где волостное правление, кооператив? Перед ним волнистое, багрово-синее, густо разросшееся пламя — больше ничего.
И повторяет упавшим голосом:
— Настасья... Митя... Сашенька... Тятя!.. Господи ты боже мой, да что же это такое, откудова?
Треск горящих изб, дым, отдаленные вопли.
И среди воплей он начинает различать жалобный голос, полузаглушенный рыданиями:
— Никитушка... Никита...
Ослепленная ужасом, дымом, огнем, простирая вперед обгоревшие руки, выходит из дымной тьмы Настасьюшка, жена Вершинина.
— Никитушка... подожгли они и из пулеметов... и в старого и в малого...
160


— Ив малого, говоришь? — тяжело переводя дух, шипящим голосом спросил Вершинин. — Из моих-то... которого?
— Обех, Никитушка... обех, он, мамонька родненькая моя, обех!. Детоньки мои миленькие... такие были оба справные...
Пока Настасьюшка, припав к его ногам, причитает, Вершинин стоит неподвижно, устремив глаза на неистовые и злобные клубы дыма, слушая визгливый треск горящего дерева.
— Божья воля, — глухо говорит он, — Бог дал, Бог взял. Он, милостивец, знает, что делает.
И он, крестясь, падает на колени.
Стоит так мгновение. Но вдруг лицо его искажается. Он поднимает вверх кулаки. И еще не вставая с колен, яростно кричит:
— Не согласен! Не верю, чтоб Бог с пулеметами прислал японцев. Пожечь неповинное село! Спит, что ли, Бог-то? Глухой он? Мертвый? Где он? Люто у меня к нему сердце, яро! Оружье давай, ты, Бог, ты — ясный, седовласый, мудрый!..
Вершинин бежит от села, по холмам, к реке, бежит так поспешно и гневно, что все отстали от него.
Перебежал холм, ложбину, какой-то ручей перепрыгнул. Упал. Встал.
Опять бежит.
— Илья Герасимыч! Слышь? Оружья хочу!...
И уже слышны плески реки и голоса двух рыбаков, которые возятся возле лодки. Они издали слышат голос Вершинина: «Оружья!» — и замирают.
Вершинин подбегает к лодкам. Лицо его мокро от пота, волосы взлохмачены, неистово открыт рот и зловеще сверкают глаза:
— Оружье где, которое Пеклеванов давал?
Рыбак отвечает:
— Да ведь ты же отказался от оружья, Никита Егорыч.
— Отказался?.. — бормочет Вершинин, даже и смутно не понимая, что говорит. — Отказался?.. Это когда же отказался?
22.
Тайга. Железнодорожная насыпь. Мелькают поляны. Мчится бронепоезд 14-69 к месту своего назначения.
Мчится довольно беспечно, уверенный, чрезмерно, быть может, даже уверенный в легкой победе. Жарко. Открыты тяжелые блиндированные двери вагонов. Видны белые флаги. Трое кадетов-крестоносцев, сидя на ящиках из-под снарядов, играют в карты.
— Семнадцать, — объявляет один.
— Очко, — показывает карты другой.
Стрелочник, хмурый, насупленный, недвижим возле своей будки.
Развеваются в бронепоезде белые флаги. Стрелочник зло и насмешливо кричит вслед:
— Махай, махай белым флагом, су-ука! Тайга тебя перекрасит.
161


23.
«Святителю, отче Миколае,
Моли бога о нас...»
Песчаная таежная поляна. Ее пересекает проселок. Из-за сосен— гудки паровоза: недалеко железнодорожная станция. Оттуда движется обоз с винтовками и патронами, которые прикрыты рогожами. Передний воз, запряженный парой лошадей, увяз в песке. Солдаты, с винтовками за плечами, толкают тщетно телегу, а кони тщетно напрягаются. Казачий конвой лениво смотрит, покуривая, на работу солдат. Сотник командует:
— Нажми! Правые нажми! А ну — ра-аз, два, нажали!..
Воз ни с места.
Казаки всматриваются вперед, вслушиваются. Солдаты тоже приостановились. Угрюмое пение приближается:
«Святителю, отче Миколае,
Моли бога о нас...»
— А, старики на погорелое собирают.
— Мужик он дурак, — отзывается один из солдат. — Нашли время собирать. С кого? Уся Русь пылает!
К обозу подходят пять рослых мужиков, без шапок, босиком, с огромными жестяными кружками на груди. Лица их бесстрастны, глаза точно слепы. Первым, широко и мерно шагая, с палкой в руке, идет Вершинин. И он будто сйеп — не видит ни казаков, ни обоза, ни солдат. Хрипло и протяжно тянет:
— Подайте, служивые, на построение храма!..
— От ветра сгорели али от чьей руки? — лениво спрашивает сотник, свертывая цигарку.
— От злой руки, служивый, — отвечает Вершинин, вытирая лоб. — До станции-то далеко?
— Да версты три. Ослабели, что ли? — посмеивается от скуки сотник. — И до чего слаб мужик пошел, как посмотрю! Мы его и плетью и шашкой подбадриваем, а он еле ноги волочит.
— Ну, и мужики слабы не все, — нехотя говорит Вершинин. — А твой солдат силен, что ль? Смотри-ка — из песка колес вытащить не могут!
— А ну-у, наддай! — кричит сотник.
— Раз, два, три, наддали! — подхватывают солдаты.
А воз еще глубже увязает в песок.
— Э-эх вы, солдатушки! А еще Расею собираетесь от красных воевать, — говорит Вершинин. — Ну, расступись, дай место.
Он подходит к телеге, упирается. Мужики, пришедшие с Вершининым, неистово свистят. Кони шарахнулись, рванули, — и телега, скрипя, вышла из песка. Сотники и казаки замерли от удивления.
— А счас мы, — продолжает Вершинин, схватывая с телеги слегу, — вас всех подбодрим.
И он, рассекая воздух, крутит слегой над головами казаков.
Кони вздыбились.
Мужики хватают их под уздцы.
Вершинин, размахивая слегой, бежит к сгрудившимся солдатам, которые от испуга роняют винтовки...
162


24.
Обоз, сопровождаемый мужиками верхом на казачьих конях, идет узкой таежной дорогой. Еле-еле слышны паровозные гудки. На переднем возу — Вершинин. Он зевает, крестя рот:
— Колыпа, — говорит он, — шагай-ка ты первым, а я пока сосну. На винтовках что-то мне дремлется.
— А не догонят, Никита Егорыч?
— Смерть они свою догонят, а не нас.
И он, привязав вожжи к грядке телеги, укладывается спать.
25.
Глухая ночь. Костер. Вокруг угольщики. Над костром кипит, булькая, каша. Среди угольщиков, охватив колени руками, сидит Васька Окорок. Он ведет рассказ и, судя по мрачным лицам угольщиков, рассказ не веселый.
— Ды-ть, что ж это такое, братцы? Возил я почту ямщиком...
— Вид у тебя конскай, — говорит один из угольщиков. — Из цыган, поди?
— Цыган не цыган, а вроде. Война. Гусар я. С Георгием. Очень хорошо! Кончаем войну. Штыки и шашки в землю, генералов на сук. Поступаю опять- таки на почту. Невесту нашел, — говорит он растроганным голосом. — Невеста... с пятью парнями вел из-за нее рукопашный бой! И всех уложил. Хорошо. Еду на тройке. Смотрю — японцы, отряд. Объезжаю. Они — под уздцы. «Стой! Кони конфискованы». Откуда? Куда? «Слезай!». Да еще в морду лезут. Вернулся я на станок пешки. Хозяин не верит: каки японцы, пропил коней, цыган, а почту в реку! А?! И— под суд. Отец невесты, понятно, отказал. Что я ему теперь за жених! Я к невесте: «Груня». А она: «Как тятя и мама, так и я».
Пожилой угольщик, вздохнув, попробовал кашу. Упрела. Он составил котелок, налил туда постного масла и протянул кусок хлеба и ложку Окороку. Васька схватил ломоть, затем с отчаянием угольщикам:
— Нет, не могу я есть вашей каши, братцы!
И разрыдался. Обводя взором мрачные лица угольщиков, крикнул:
— Не идет мне ложка ваша в рот! Сердце у меня взбешено: на коня хочет, с японцем биться!...
И держа наотмашь ломоть, Васька Окорок большими шагами уходит во тьму. Видна только его рубаха ярко-кирпичного цвета, но вот и она исчезла. Угольщики молча хлебают кашу. Старший угольщик говорит, глядя на ложку:
— Жалко парня, из него б добрый угольщик вышел.
26.
Песчаная поляна в тайге, на которой недавно Вершинин захватил обоз с винтовками. Утро. Три японских солдата, поставив у сосны винтовки, возле китайца Син Бин-у, у которого связаны руки, — собираются завтракать. Они аккуратно расстелили на траве скатерть, поставили чашечки, чайничек: все это не спеша, почти с наслаждением.
На китайца они и не смотрят. Участь его решена, это ясно.
163


И китаец тоже превосходно понимает свою участь. В смертельной истоме глядит он в землю.
Внезапно из таежной чащи — топот, свист, дикий протяжный крик, гиканье, словно на поляну врывается огромный отряд. Японцы мечутся растерянно, не находя винтовок.
Пыль. Крики. Стон.
Пыль улеглась. Поперек дороги лежит японец с раздробленной головой, другой — уткнувшись в траву, а третий — на спине, с кляпом во рту.
27.
Мчатся двое верхом на одном коне: Окорок и китаец. Обгоняют длинный мужицкий обоз.
— Куда-а, православные?
Возница не отвечает, а только указывает кнутом на тайгу.
— Куда-а? — спрашивает Окорок у другого.
— А к Вершинину.
Проехали болото, горную речку. Дорога вьется в гору.
Опять обгоняют новый обоз:
— Нек Вершинину ли, мужики?
— К нему-у... — отвечают с обоза.
Обоз остался позади. Дорога все круче и круче. Окорок оборачивается к китайцу:
— Как тебя кличут-то?
— Син Бин-у.
— Ты кто?
— Моя китайза.
— Вижу, что не американец. Откуда, спрашиваю? Из Китая али с империалистической? Воевал? Али окопы рыл по найму?
— Снасяла Китай зил. Русски опицела приезжай. Деньги сулил: война окоп копать надо. Фронта, а? Гилманская фронта, а? Моя поехал, капай, капай, деньга нетю.
— В этом я с тобой одинаков. Я тоже воююй, воююй. Ни денег, ни дома, ни невесты.
— Нисиво нетю?
— Ничего. Покурить вот даже нету. И на одной кляче вдвоем едем, да и та скоро сдохнет. А какой, брат, я гусар был, какой кузнец! Какая невеста у меня была, ух! У тебя баба есть?
— Фанза был, зена был, детиска был. Японза все зажигала. Моя сильно селдитый есть: моя воевать надо.
— Без коней — какая война!
Едут некоторое время молча.
Окорок прислушивается. Повернулся к китайцу, зажал тому рот — и круто остановил коня.
Едут прямо через чащу — с величайшей осторожностью.
Скала. Привязали коня к сосне, поползли вверх.
Внизу — видна поляна, речка, пасется табун коней.
164


— Смотри-ка, китай, смотри. Ух, и кони!
Кони, действительно, хороши.
— Я, брат, сразу узнал, что одичавшие, брошенные. Пастухов видишь?
— Нету.
— Мы пустим к ним нашего коня. Пока они снюхиваются, мы к ним — по кустикам, по кустикам. С петлей! Ну, брат, теперь мы через всю Сибирь проскачем на таких конях.
Ползут по кустам.
Возле кустов мирно пасутся кони.
Падает петля на одного, другого.
Васька и китаец выскакивают из кустов, держат коней:
— Ну и кони!
А через мгновение оба: и китаец, и Васька лежат на земле, опутанные петлей.
Стоят связанные перед Вершининым.
— Кто такие? Откуда? — спрашивает Вершинин. — Конокрады?
Одноглазый мужик подает Вершинину истрепанную книжку и, указывая на
Ваську, говорит:
— За пазухой нашли. Шпиён, поди?
Вершинин медленно читает:
— «Песенник». Твое?
— Спеть, что ли, Никита Егорыч?
Вершинин кивнул. Васька, закинув голову, поет — «Славное море священный Байкал». Вершинин слушает.
— Из Вознесенского? Кузнец? Проезжал я как-то мимо твоей кузницы, — одноглазому: — Развязать и причислить к обозу. А там видно будет.
28.
Горная долина в тайге. Стога сена, скот, шалаши, воза с поднятыми вверх оглоблями, в наскоро сколоченном станке — конь, которого подковывает Васька Окорок. Китаец с обрыва ловит рыбу в речке. Неподалеку — под лиственницей — лежит Миша, наигрывая на дудке. Горы вокруг кажутся недоступными, и оттого настроение у партизан веселое: даже Мишина флейта звучит как-то особенно бодро.
Зимовье — низкая большая комната с нарами и с каменкой, печью, которая топится «по-черному». Но сейчас каменка покрыта пылью, а топится в сенях железная печка, на ней стряпает Настасьюшка. Отовсюду к зимовью идут выборные партизаны. Они рассаживаются за столом. На нарах, починяя сапоги- бродни, сидит с шилом и дратвой Вершинин.
— Все?
— Рубишкина нету, караулы проверяет, Никита Егорыч, подойдет.
— Ну как, посоветовались, старики? — спрашивает Вершинин.
— Посоветовались, — слышны ответы.
— Со всеми советовались: со старыми, малыми, с бабами? Ну и что люди бают? Хотят мобилизацию по всем уездам объявлять? Или хотят поглубже в тайгу уйти, отсиживаться?
165


— Что ж, в тайгу, глубже? И здесь далеко сидим. Не достать, — уклончиво, после некоторого молчания, говорит один из стариков. Остальные одобрительно кивают головами. Старик продолжает:
— Обвооруженья мало, Никита Егорыч. Пищи. А мобилизуем, тогда народу много, войска значит, двигаться нам будет труднее, а японцу или белым там — нападать легче.
Вершинин спускается с нар. Поигрывая сапогами-броднями, он подходит к столу, насмешливо говорит:
— Значит, пускай один Пеклеванов воюет? Нас война не касается? Мы залезли в горы, будем отсиживаться?
Насмешливый тон вершининской речи злит собравшихся. Вспыхнул было молодой, хотел встать, но его удержал старик. Щуря глаза, старик сказал:
— Никита Егорыч, не горячись. Как никак, нам ведь супротив двух держав идти— Америка и Япония. Им ведь войну-то объявлять! Я в русско-японску был пленным, видал. Большая держава, сурьезная. С ней воевать надо подумавши.
— А я ходил матросом, — говорит второй партизан, — в Америку. Чикаво видел, Кило-дельфию. Путно живут. Нас по трем уездам, конечно, народу много соберется, если мобилизовать. Однако... главно, обворуженья мало. И ни одного пулемета!
— Да-а...— задумчиво тянет Вершинин, оглядывая стариков.— Обвору- женье обворуженьем, а и рук надо побольше. Тысяч бы нам десять.
— Махнул!
— А как же иначе с двумя державами воевать? Да еще и беляки.
Он открывает окно и кричит:
— Васька, кузнец! Син Бин-у! Полдничать. Настасьюшка, готово?
— Сичас, сичас, Микитушка.
Вершинин бьет себя по шее.
— Гнус, проклятый, одолел. Комар. Что он? Чепуха, ежели вглядеться. А человека заедает насмерть. Медведя, лося в болото гонит. Вот и нам, старики, надо их по-комариному...
— Ковой-та, Никита Егорыч?
— Да этих, — и он выговаривает с усилием, — ампералистов. Из тайги. Отсюда их, на сжиг! Оттеля — вжиг! Там — винтовку, там — ливорверт, там, глядишь, и пулемет забрали. Пока мы — комары, а, бог даст, придет времечко — волчьей стаей наскочим, только шерсть от них заклубится!
Из сеней слышно:
— Щербу нести, ичоли, Никита Егорыч?
— Сидим, ждем.
Входят Окорок и Син Бин-у, останавливаются вежливо у притолоки.
— Садитесь с командирами полдничать, — говорит им Вершинин, — в полдник — главная пища.
— Правильно.
— Чем правильно? — спрашивает у старика Вершинин.
— Да, сказывают древни люди, быдто в полдник богатыри-то не дрались.
Вершинин режет по огромному ломтю каждому. Настасьюшка вносит миску щей. Берут ложки и ждут, когда Вершинин первым опустит ложку в щи.
166


— Господи, благослови, — крестясь, говорит Вершинин, — принимайтесь, православные.
Тягучий и томительный визг снаряда, проносящегося над зимовьем. Разрыв. Крики. Топот. С поляны несется истошный женский голос, причитание. Вершинин говорит скорбно:
— Вот тебе и богатыри. Вот тебе и полдник. Вот тебе и ушли в недоступную тайгу. Не-ет, мужики, враг силен и цепок. Бегите, старики, по своим отрядам, а ты, Васька, и ты, китай, всю кавалерию в тыл пушкам. Да. гранаты с собой захватите, гранаты.
Он тоже берет гранату. Зимовье опустело. Только в сенях — Настасьюшка, да старик, который спорил с Вершининым о мобилизации, стоит перед ним, скорбно опустив руки:
— Однако, Никита Егорыч, мобилизацию придется... прав ты!
Вершинин смотрит на него без укоризны.
Выбегают на поляну.
Снаряды продолжают рваться. Суматоха, вопли.
— Немо чтоб! — командует Вершинин. — И по своим местам, сразу все!..
29.
Оружейный склад возле какой-то железнодорожной станции. Раннее утро. Партизаны напали на склад, перебили охрану. На колючей проволоке, лицом вверх, лежит, раскинув руки, убитый офицер. У дороги несколько убитых солдат.
Васька Окорок командует партизанами, грузящими вьюки с винтовками и патронами на верховых коней. С высокой наблюдательной вышки слышен голос партизана:
— Васька-а, из-за бору, никак, бронепоезд!
Над лесом клубы дыма и слышен шум приближающегося бронепоезда.
— Ну, тогда в лес, братцы!
Линия железной дороги в тайге. Вагоны, спущенные под откос.
Партизаны тащат из вагонов винтовки.
И опять гудение бронепоезда.
— Эка, стерва, увязчива! — ругается партизан.
Горный поток.
Прямо по потоку, раздвигая нависающие над ним ветви и ведя под уздцы коней, навьюченных винтовками и патронами, поднимаются вверх против течения партизаны. Встречает их Вершинин:
— Орудья достали? Нет? Орудье б нам! Хоть одно.
30.
Город под вечер. Со стороны порта, в узкую улочку китайского квартала, который извилисто поднимается вверх по холму, медленно въезжают два ломовика, груженных домашним скарбом, довольно-таки ветхим. Ломовики идут рядом, держа вожжи в руке. На возу сидит, укутавшись в шаль, Маша, жена Пеклеванова. Он сам где-то внутри воза, прикрытый матрацем и корзиной. Несколько поодаль от возов шагает Знобов, время от времени поглядывая назад — не проследили ли, не заметили ли? Иногда он равняется с возом и бросает:
167


— Все благополучно.
Серая и, по-видимому, очень тихая фанза; на углу ее— вывеска по- китайски и по-русски — «Пеку хлеб». Кривые, поломанные ворота, которые не без труда открывает благодушный китаец. Знобов спрашивает у него:
— Чужих на улице нету?
— Никого нетю, — отвечает китаец, — вся улиса своя.
Пеклеванов и благодушный китаец перебрасываются несколькими китайскими фразами. Пеклеванов спрашивает: не встречал ли он обещанных знакомых на американских и японских кораблях? Китаец отвечает, что встретил и что доложит об этом позже, подробнее. Связался он также и с артиллеристами в крепости.
— Вот это — очень хорошо. До зарезу нужно оружие. Спасибо вам, товарищ Ван. Вижу, тут довольно безопасно?
— Сиди дома, безопасно. Мы — охраняй будем.
— Да, да, — оживившись, говорит Пеклеванов, — раз будете охранять, значит мне легче и в крепость пробраться.
Знобов озабоченно прислушивается к этому разговору. «Не успел уйти в подполье, а уж в крепость собирается?» Тем временем ломовики вносят в дом шкафы, стулья, железные кровати, чемоданы. Уходя, один из ломовиков тихо бросает Пеклеванову:
— В случае чего, мы — через два квартала. Дежурим.
— Превосходно! И с этой стороны подходы обеспечены?
В фанзу вошли — Пеклеванов, его жена Маша, Знобов, Хмаренко. Пеклеванов отбирает из чемодана несколько книг и передает их Знобову:
— Отправьте, пожалуйста, Вершинину. И письмо.
— Будет сделано.
— Ну, раз можно книги отправить, отправьте ему также и оружия. Пулеметы там, две-три полевых пушки, снаряды.
— У нас нет пушек, Илья Герасимович!— с недоумением говорит Знобов.— Вы ж знаете.
— А там?
— Где?
— В крепости, в артиллерийских складах.
— Туда надо еще попасть.
Пеклеванов твердо говорит:
— Примите меры, чтоб я попал туда. И — немедленно. Я сам поговорю с артиллеристами. Вершинин должен получить орудия, раз они есть в нашем городе. Мы еще только организуем восстание, а он уже ведет бой с японцами. Мы должны помочь. Не мешкать. Не мешкать.
31.
Редакция «Белого знамени». Возле шведского бюро, разговаривая с секретарем редакции, сидят две молодых, по-видимому, очень глупых женщины. В руках у них газета «Белое знамя» с объявлением «Приморского землячества». На встречу с такими Варя и рассчитывала, давая свое объявление. Им будет лестно, что они в редакции, лестно поговорить с поэтессой — и они скажут все, что пожелает узнать у них Варя.
168


В глубине комнаты — рельефная карта области, взятая, по-видимому, в местном музее. Над нею, пытаясь понять по сводке, где действуют войска «союзников», разговаривают сотрудники газеты. Слышны отдельные слова: «Река Мукленка, американские части, японские, бронепоезд, партизаны, Вершинин... Да нет у партизан оружия: их военное значение ничтожно!».
— Да, да, подруги интересуются всеми, и в том числе Машей Авсеенко, — говорит своим собеседницам Варя, — где она, кстати?
— Машу Авсеенко найти трудно. Говорят, она превратилась в большевичку. И даже вышла замуж за какого-то комиссара?!
— Как будто, — шепчет вторая собеседница, — как будто за самого Пек- леванова!
— А, значит, ушла с ним в тайгу? Ну, поставим на Маше Авсеенко крест,— говорит Варя, хотя ей как раз меньше всего хочется «ставить крест на Маше». — Вечер обойдется и без нее. А, может быть, враки, что она с Пеклевано- вым? Нет ли у вас ее фотографии? В группе или отдельно?
Получив фотографии и записав адреса собеседниц, Варя любезно провожает их до двери, закуривает и смотрит им вслед, размышляя вслух:
— Ну, а дальше? Фотографии есть. «Любила маковые тянучки». Боже мой, какие глупые бабы! «Любила маковые тянучки».
32.
Небольшая кондитерская фабричка, специальностью которой, между прочим, является изготовление маковых тянучек. На прилавок выносят несколько ящиков этих тянучек. Заведующий фабрикой говорит старшему продавцу:
— Маковые тянучки отпустите только кондитерской Горбунова. Вникли? Только Горбунову. Таково распоряжение свыше.
— Как изволили сказать?
— Я сказал — свыше! Вникли?
33.
Ветер дует с моря — затейливый и цепкий ветер.
Овевает ветер спящую крепость и казармы артиллеристов. Крутит ветер среди разрушенных стен крепости, холмов, поросших кустарником, налетает иногда на эти кустарники с дождем. Ну, и пусть! Кому он мешает? Пусть крутит.
Мешать не мешает, а быть может, и помогает, заглушая шаги.
Несколько фигур, крадучись, перебегают от холмика к холмику, от одного мокрого куста к другому, скользят овражком возле столбов с колючей проволокой, возле часовых, которые дремлют на своих постах, — а возможно, что делают вид, будто дремлют, кто знает?
Собачий лай возле казармы, робкий, почти щенячий, еле слышный.
Вышел из казармы разводящий. Лай ему кажется подозрительным, даже на корточки присел, чтоб вслушаться. И вдруг, вместо того чтоб сообщить дежурному офицеру о своих подозрениях, — сам залаял, и тоже не очень-то умело. Затем спросил в тьму и ветер:
— Ты-ы, что-о-ль?
Из тьмы, сутулясь, выскочил Знобов.
169


— Неужели, сам? Сам? — переспрашивает разводящий.
— Увидишь.
— Да мне страшно, Знобов.
— А мне не страшно. Н а д о. И сам так приказал.
Знобов делает жест. Некоторое время спустя из тьмы, не спеша, выходит Пеклеванов. Он жмет руку разводящему, снимает сапоги, и в одних носках медленно и осторожно, держа пистолет в руке, начинает подниматься по широкой чугунной лестнице казармы.
34.
Ночь. Бронепоезд мчится. Большинство кадетов-крестоносцев спит, только двое, самых азартных, Таль и Каменский, играют в «носы», с наслаждением ударяя друг друга картами по носу, да Белый читает толстую книгу. Он откладывает книгу и говорит, прислушиваясь к стуку колес:
— Жутковато. Мчимся, торопимся, а куда?
— К реке Мукленке, откуда японцы и американцы поведут наступление против партизан. Это известно.
— Ну, а если раньше того мы сойдем с рельсов?
— Вот тебе и на! Почему?
— Партизаны. Вершинин.
— Для того и наступление, чтоб партизаны не вышли к железной дороге. Вообще, не трусь, Белый, относись к жизни поспешно. Да, да! — возбужденным шепотом продолжает Таль: — Я, друзья, в наше прошлое посещение Мук- ленки, у тупика, в вагонах беженцев, такого гуся выследил... ух! Весь в златокованой броне.
— Не понимаю,— несколько брезгливо говорит Белый.— Опять какие- нибудь твои гнусные махинации с барышнями. Я возмущен. Мы — крестоносцы. Мы должны быть чисты и святы.
— Босподи! Кто тебе мешает, Белый? Чистись и святись,— говорит Каменский и торопит Таля: — Ну, ну, чем золотится гусь?
— Тысяч, пожалуй, на пятьдесят. Бумажек и золота. Пеклеванов еще в тайге, а тут — в руки сами скользят.
Белый вскакивает:
— Вы с ума сошли?! Брабить?!
— Знаешь, Белый, тебе полезнее спать. Крестоносцы когда-то весь цветущий Константинополь ограбили, а мы только одного г у с я, да и то незаметно.
Белый в негодовании покидает купе. Таль смотрит ему вслед:
— А вдруг донесет капитану?
— Если пуля дура, так нож молодец, как говорил Суворов.
35.
Ночь. Шалаш в лесу. Окорок рассматривает книги. Вершинин читает медленно, шевеля губами, письмо Пеклеванова:
— Бликось, Никита Егорыч, книжка-то с картинками!
170


— Не мешай, Вась. «Непременно вам нужно иметь два-три полевых орудия и несколько пулеметов... все меры...» Ишь, ты! Обещает достать, Вась, Пекле- ванов-то.
— Не опоздал бы. Что-то возле Мукленки японцы с американцами группируются.
— Пеклеванов не опоздат. Ты вот что, Вась. Ты счас же иди по отрядам, артиллеристов, которы в германску сражались, собирай ко мне.
— До утра, поди, подождать?
— Сейчас же, — категорически приказывает Вершинин.
К шалашу идут партизаны.
36.
Крепость. Казарма. Солдаты лежат на койках. Койки уходят в глубину казармы, куда не достигает свет ночника.
— Товарищи солдаты!— шепотом начинает Пеклеванов с одной из коек. — Я — Пеклеванов, председатель революционного подпольного комитета. Вышел из подполья, чтоб сказать вам несколько слов. Тайга полна партизан. В городе готовится восстание. Обстановка раскалена, и белые, и интервенты: американцы и японцы — превосходно это понимают. На западе грозной тучей стоит Красная Армия, Москва, — и видит все это зорко Ленин, вождь мирового пролетариата и непобедимой советской революции!
От койки к койке проносится шепот: солдаты повторяют друг другу слова Пеклеванова, от одного к другому передают дальше.
— Октябрь приближается к Приморью. Уже во многих местах горят костры Октября, которые никому и никогда не погасить! Дело наше молодое, товарищи солдаты, верное...
Из коридора босой солдат бежит к телефону, чтоб телефонист передал другим то, что они не имеют возможности слышать сейчас сами.
— Записывай... али запомнишь?
— Запомню. Говори, да скорей, как бы офицер не проснулся.
— Слуша-ай...
И по всем этажам, по подвалам, чердакам — всюду, где улеглись спать в этой обширной казарме солдаты, — передаются слова Пеклеванова:
— И не только для того...
Что-то кажется неладным дежурному офицеру. Он дремал за столиком. Очнулся, прислушался. Нет, совсем неладно! Он прибавил огня в лампе, закурил и пошел проверить.
Офицер идет по коридору.
Тихо, необыкновенно тихо в спальнях, и в коридорах, и на лестнице. «Что их усыпили, что ли? С чего бы это им спать так беспробудно?» — думает офицер, заглядывая в спальни.
Спят солдаты крепко-крепко.
Офицер подошел к спальне, в которой говорил Пеклеванов.
Спят. Он прошелся по спальне. Подошел к койке, на которой лежит — на боку, лицом к стене, — Пеклеванов. Мельком взглянул на фигуру солдата, которая на мгновение показалась ему незнакомой... но мало ли что покажется поздней ночью, в два часа, когда и самому хочется спать.
171


И офицер вернулся в дежурку. Убавил фитиль в лампе. Удобно уселся в кресле, задремал.
37.
И опять шепот Пеклеванова:
— И не только для того, чтоб сообщить вам о приближающейся победе, пришел я сюда, рискуя и вашими жизнями и своей. Я пришел для того, чтоб вы могли помочь приближению Октября, помочь уничтожению интервентов и буржуазии! Помочь и словом и делом России, вашей родине. Как, спросите вы, помочь?
Напряженные лица слушающих.
Офицер опять проснулся в дежурке, поднял голову, послушал. «Нет, ничего не слышно». И опять опустил голову, опять спит.
— Партизаны в тайге и рабочие здесь, в городе, нуждаются в оружии. Помогите, чем можете! Винтовками, патронами, пулеметами... я знаю, все это на полу не валяется, все это за тридцатью замками, но мы же — революционеры, мы — дети Октября и неужели мы не достанем для своих братьев оружие?! Кто хочет сказать по этому поводу?
— Я могу сказать... — слышно с одной койки.
— Дайте-ка мне сказать! — слышно с другой стороны.
А где-то на чердаке, возле дымовой трубы, шепчет в телефонную трубку третий голос:
— Могу кое-что устроить с оружием. Главное, железнодорожники с нами...
Глухая ночь, спящий город. Спящий крепко, несмотря на лукавый и серебристый ветер с моря — а может быть, благодаря этому ветру?
Светает.
Мы видим, как у своих покосившихся ворот просыпается благодушный китаец, сторожащий фанзу, где живет Пеклеванов.
Просыпается генерал Спасский в своем особняке, зевает, закуривает и берется за сводки, которые лежат на маленьком столике возле кровати.
Просыпается Варя— на чердаке, в бывшей комнате Незеласова, хватает тетрадь, перо, пишет: «Поэма», — подчеркнуто это слово два раза.
Из типографии выбегают мальчишки со свежими газетами.
От кораблей отчаливают шлюпки, направляющиеся за свежими продуктами в город.
38.
Светает и в тайге. Бронепоезд приближается к реке Мукленке. Уже виден железнодорожный мост. Многие в бронепоезде спят, но кое-кто и проснулся. Обаб наводит глянец на сапоги и набивает портсигар папиросами. Незеласов ходит по коридору своего вагона. Крестоносцы Таль и Каменский возбужденно шепчутся, а Гелый стоит в дверях купе и раздосадованно слушает.
— В саквояж вместо монет насуем патронов. Он взволнован— японцы, американцы, бронепоезд. Гусь есть гусь. А тем временем наш бронепоезд с его монетами — тю-тю!
— Гнусно! — бормочет Гелый дрожащим голосом. — Отвратительно!
172


Не обращая на него внимания, Таль продолжает решительно:
— Сразу же. Не отставай от меня ни на шаг.
— А кто он, г у с ь - т о этот?
— Загадка жизни. Либо спекулянт, либо грабитель. В общем, именно нам, молодежи, предуготовлено восстанавливать социальную справедливость.
— Вы позорите имя крестоносцев!
Таль подходит к Гелому с угрожающим видом. Тот пятится и поспешно пропускает его. Бронепоезд миновал мост и остановился. Раскрылись люки. Из дверей выскакивают крестоносцы и солдаты, немного погодя — офицеры. Подальше — тупик, вагоны и теплушки с беженцами, которые влезли на крыши и размахивают платками, флагами, кто чем может.
Зрелище для людей, еще не привыкших к гражданской войне, необыкновенное. Из длинных вагонов и с платформ выгружаются японские и американские солдаты, тащат орудия, ящики со снарядами, подводят лошадей. Тут же суетятся фотографы из «Белого знамени», торговцы продуктами. С крыш беженских вагонов слышны радостные возгласы:
— Слава тебе, господи!
— Ну, теперь они наведут порядок!
— От Вершинина одна пыль останется.
— Да и той не будет!
— Незеласов, Незеласов идет к американцам!..
На крайней крыше теплушки, той, что ближе всех к станции, стоит длинный, тощий, очень заметный священник, отец Серафим, с большим крестом в руке, которым он, издали, благословляет войска союзников. Особенно учащаются его благословения, когда Незеласов жмет руки: сперва американскому офицеру, а затем — японскому. Стоявший рядом со священником плотный господин, с напряженным лицом, восклицает:
— Выше крест, отец Серафим, выше! Японцы— язычники, их особенно сильно нужно благословлять.
Таль кивает Каменскому на плотного господина:
— Гусь. Задержи его, Паша, и догоняй меня.
Таль бежит к теплушкам, а Каменский обращается к плотному господину:
— Простите, можно вас на минуточку? — И когда господин опускается с крыши теплушки, Таль таинственно шепчет: — Вас японский офицер желал бы видеть.
— Зачем я ему? — озабоченно спрашивает плотный господин.
— Ну, вы что-то насчет Японии кричали. По-видимому, заинтересовался.
— Но я в смысле того, что они — язычники, не просвещенные духом христианства и им-де святой крест полезен...
— Вот вы ему все это, многоуважаемый, и объясните. Вон он стоит, тот, что с синей повязкой на рукаве.
39.
Плотный господин спешит отыскать синюю повязку, а Таль и Каменский с беспечным равнодушным видом направляются к теплушкам. Гелый кричит им вслед со слезами: «Последний раз предупреждаю!» — «Идиот, — пренебрежительно бросает Таль. — Десятку сунем, и замолчит».
173


Теплушка. Огляделись, дернули дверь, влезли. Купе, заваленное вещами. Таль уверенно лезет под сиденье, вытаскивает тяжелый саквояж. Оба крестоносца выкидывают из-за пазухи коробки патронов, на их место запихивают пачки бумажных денег, мешочки с монетами. Насмешливо перемигиваются, суют саквояж, набитый патронами, под сиденье и неторопливо возвращаются к бронепоезду.
Гелый встречает их.
— Ограбили?! — шепчет он помертвевшими губами.
Таль отвечает гордо и невозмутимо:
— Впервые в жизни, и, надо сказать, ощущение прекрасное. Теперь и на все другое у меня рука не дрогнет: в том числе и доносчика убить. Расслышал?
К Незеласову подходит отец Серафим.
— Господин капитан! Разрешите представиться. Зачисленный в дружину святого креста и направляющийся в город священник Серафим Полонский. Имею желание, вместо того чтобы явиться по назначению в город, имею желание поступить в ваше распоряжение, сражаться, а равно наставлять молодых крестоносцев.
Незеласов смотрит на восторженное лицо, горящие глаза, дрожащие руки священника и холодно бросает:
— Имейте в виду, отец, у меня в бронепоезде жарко. И в буквальном смысле и в переносном.
— Спасающий от жары адской побоится ли жары земной?
— Тогда благословите меня принять решение.
Священник благословляет капитана. Незеласов целует ему руку и деловито говорит:
— В моем вагоне займите, пожалуйста, четвертое купе, отец Серафим.
40.
На железнодорожных путях товарной станции. Три офицера— приятели Незеласова: Блак, Кемизов, Пылеев — идут вдоль путей, разговаривая между собой, словно и не имея отношения к происходящему. А происходящее тревожно. Уже было тронулся товарный поезд, но вдруг— свистки, сигналы, вдоль путей бегут с винтовками наперевес солдаты. Поезд вздрогнул, остановился. К офицерам, с очень решительным видом подходит сопровождаемый фельдфебелем седой железнодорожник. Блак смотрит на него в упор:
— Вы — старший, или, как это там называется, поездной бригады?
— Так точно, господин поручик.
— Чем гружен этот белый вагон?
— Пуст, господин поручик. Направляется за льдом в горы для союзного командования.
— Совершенно пустой? — сдерживая бешенство, спрашивает Блак. — Стар, сед... и не стыдно врать. Открывай.
Железнодорожник поспешно отшатывается. Блак, кивая на солдат:
— Бежать уже поздно, старик! Открывай.
Солдаты распахивают дверь. В вагоне ящики для льда. Фельдфебель свистит, солдаты вспрыгивают в вагон, отбрасывают ящики. Отбросить их легко — это, в сущности, доски, закрывающие три полевых пушки, и снаряды.
174


— Пуст? — презрительно обращается к седому железнодорожнику Блак. — Три пушки. А четвертая где?
Железнодорожник медлит ответом:
— Четвертая, спрашиваю, где пушка? Пулеметов сколько украли?
— Пять, — спокойно отвечает железнодорожник. — И что б вам, господин поручик, опоздать часика на три!
— Тогда б твой Вершинин в петлю опоздал бы?
— Зато вы б попали вовремя, господин поручик.
Блак хохочет.
— Люблю смелых. К Богу пойдешь первым. Он тоже любит смелых.
41.
Кабинет генерала Спасского в его штабе. Генерал несколько взволнован. Ему хочется позвонить Варе, но он сдерживает себя, то подойдет к телефону, поднимет трубку, то положит ее обратно. «Ну, не мальчишка же я, в самом деле! Но и не старик? В обращении с хорошенькими женщинами должно быть нечто среднее. А что именно?» — спрашивает он сам себя, несколько суетясь. Тем временем приходят его подчиненные, он подписывает какие-то бумаги.
— А где решение суда? — спрашивает он томного адъютанта, совсем не похожего на Блака.
— Через пять минут, господин генерал.
— Я же просил решение суда!
42.
Варя в кондитерской, на всех окнах которой вывешены объявления — «Только у нас—маковые тянучки». Она за столом, пишет, прихлебывая кофе, — вообще занята размышлениями. В противоположной стороне комнаты, в углу, незаметная женщина; если вглядеться, то можно узнать ту, что приходила к секретарю редакции по объявлению.
Она чувствует себя невесело, ей не по душе то, на что она согласилась, — но мало ли какие обстоятельства заставляют вас соглашаться на то, что иногда совсем вам не по душе? А кроме того, Варя долго и убедительно говорила ей о каком-то коммерческом деле, которое так и осталось совершенно ей непонятным, но все же утешительно, что хоть и без того надоевшая политика тут ни при чем.
Телефонный звонок. Варя поднимает голову: «Не меня ли?» Кассирша, которая подняла трубку, успокаивает: «Нет, не вас».
В кондитерскую приходит какой-то мужчина, берет фунт «маковых».
Старушка покупает полфунта: «Неужели — это теперь такая редкость, что нужно делать специальные объявления?»— Продавец пожимает плечами: «Война-с, сами понимаете. Все-с, как есть, — редкость!».
43.
Генерал Спасский то присядет, то пробежится по комнате, вся его фигура изображает глубокое разочарование. «Все шло так хорошо, а тут вдруг капри¬
175


зы, выскакивает, как черт из бутылки, все тот же Незеласов. А в сущности, кто он такой? Маргаритка в штанах — и больше ничего».
Жизнь через несколько минут убедит генерала, что иные маргаритки бывают пышнее самых пышных магнолий.
Входят три офицера — Блак, Кемизов, Пылеев — и одновременно появляется томный адъютант, подающий бумагу:
— Приговор суда, господин командующий.
Генерал с суровой радостью показывает бумагу Блаку и затем размашисто подписывает:
— Эти уже не выскочат, как Пеклеванов. Завтра утром их приподнимут несколько над землей. — Он возвращает приговор томному адъютанту, который выходит, с достойной осторожностью неся бумагу. Генерал обращается к офицерам:
— Чертовски восхищен вами!
И не соображая от возбуждения, что говорит, бормочет:
— Откуда у вас, господа, такие способности? Как вы это догадались? Ведь есть же контрразведка. Она обязана... И, кроме того, полиция, жандармы... как вы догадались?
Блак говорит едва ли не насмешливо:
— Догадались, потому что у нас есть то, чего у вашей полиции и контрразведки нет, господин генерал.
— А именно?
Генерал уставил на Блака беспросветно глупые круглые глаза.
Блак отвечает:
— Вера в истинных сынов России.
«А, собственно, что это такое— истинные сыны России? Туманно и выспренне. Почему я, например, ни за что не мог бы догадаться, кто похитил орудия? Что же — я не истинный сын России?» Размышления эти утомительны для генерала, и, кроме того, именно сейчас ему мучительно хочется поговорить с Варей. «Уж лучше стихи, чем эти нахальные идиоты!» Чтобы как-нибудь успокоить свое волнение, генерал ловит Блака за рукав. Но — генерал есть генерал, и генералу трагическое всегда к лицу. Он простирает вперед руки и восклицает:
— Я рад за Россию! Мы их накажем. Я приказал, знаете, повесить их в мешках. Разумеется — вверху отверстие, чтоб пропустить веревку, а на мешке нашита красная звезда, вот таких размеров. Благодарю вас, господа. Вы все представлены к орденам и внеочередному повышению в чинах. Собственно, хорошо бы написать в газетах, но ведь орудия-то похитили у нас, а не у них?! Еще раз благодарю.
Офицеры кланяются. Генерал смотрит таким взором, который подразумевает, что подчиненный должен покинуть кабинет. Офицеры же стоят в почтительных, но твердых позах. «Боже мой, какие безжалостные рожи! — думает генерал. — Спасение лишь в любви. Варя! Да, что это я, господи?» То есть, другими словами, генерал растерян, значит, не так уж он глуп, как кажется?
Томный адъютант, уходя, плотно прикрыл за собой дверь, но генерал тщательно проверяет, закрыты ли окна. Генералу не хочется вести с офицерами конфиденциального разговора, который, кто знает, чем может кончиться, но избежать его явно нельзя. Спасский возвращается к столу, делая вид, что погружен в серьезные размышления:
176


— Блак! Есть еще какие-нибудь подозрения? Кто, где?
— Подозреваем, за всем кроются действия Пеклеванова, — решительно отвечает Блак — Он, несомненно, в городе, а не в тайге.
— Признались эти, которых завтра?..
И — жест вокруг головы.
— Нет, они ничего не сказали. Но совершенно ясно, что похищением орудий со склада руководил Пеклеванов.
— Немедленно поймать его! — торжественно произносит генерал.
— Но как, господин командующий?
Генерал недоуменно разводит руками.
— Незеласов — вот кто способен поймать Пеклеванова... единственно Не- зеласов...
— Он— в тайге... он нравится «союзникам», будь они неладны! Но есть договоренность... мы обязаны, обязаны...
Генерал от волнения не договаривает фраз, но офицеры и без того знают все, что он может им сказать. Они смотрят на него несколько презрительно, и Блак поясняет:
— Либо верните Незеласова, либо не видать вам Пеклеванова, господин генерал. Ведь орудия-то похищены со складов, охраняемых самой верной вам дивизией, господин генерал...
Спасский разражается бранью. Кричит он нараспев, подражая чтению Вари, — офицеры не могут не заметить этого, и это заставляет их еще раз презрительно улыбнуться.
— Подлецы! Продажные твари! Мерзавцы! Расстреляю каждого десятого, десятого!..
Но понимая, что криком в этом разговоре немногого добьешься, генерал меняет тон и говорит возможно проще:
— Клянусь душой, невозможно, господа! То есть— возвращение Незеласова невозможно. Я понимаю, вам хочется покутить с ним, повеселиться, я вас знаю, знаю, вы — шутники...
— Мы — шутники? — побледнев, возражает Блак.
— Да, да! Шутники. Быть может, сами того не сознавая. А что касается Пеклеванова, я сам его поймаю. Японскую полицию приглашу, в крайнем случае.
— А вы что же полагаете, господин командующий? Японская полиция и без того не занимается поисками Пеклеванова?
Генерал оторопел. «Они, что же, уж и с японцами столковались? И, может быть, с Варей? Но японцы — и со мной ласковы? Тогда как же все это понять?»
— Очень хорошо! — кричит генерал, оглушительно, точно на параде.
Офицеры вышли. Генерал метнулся к двери и, держась за ручку, точно боясь, что офицеры вернутся, подумал: «Нет, нет! О японцах нужно разузнать в точности». Кинулся к телефону.
44.
Кондитерская. Варя пишет. Входят люди, покупают конфеты и пирожные. Кассирша шепчет Варе, что ее зовут к телефону. Варя берет трубку:
177


— Да, пишу, пишу. Что поделаешь? Чем изящнее работа, тем больше она требует труда. Название «Капитан Н.» Что подразумевается? Подразумевается капитан Немо и «Таинственный остров», только и всего. Что вы, что вы! Нет, мне встречаться с вами некогда. Во всяком случае, д о напечатания поэмы. Советуете не печатать? Тогда мы с вами никогда не встретимся...
Варя смотрит в окно. Прошла какая-то женщина. Лицо ее бескровно, истерзано заботами. «Почти неузнаваемо. Вернее сказать, неузнаваемо для того, кто о нем не думает беспрестанно. А я — думаю. И мне нет нужды сличать с фотографией». Все же достает и смотрит. «Она?!» Женщина вернулась. Что-то в объявлении показалось ей странным, она перечитывает его. «Маковые тянучки...» И улыбается. Вспомнилось детство, гимназия. Именно в этой кондитерской она покупала тянучки, собственно, то было единственное баловство, которое она себе позволяла. А теперь почти забыла вкус тянучек, да и удивительного ничего нет в том, что забыла. Быть может, купить?
Женщина светло улыбнулась, когда просила отвесить полфунта тянучек, — и именно по этой улыбке окончательно узнали ее Варя и та простоватая, запуганная особа, что сидит в темном углу кондитерской.
И когда отвешивали тянучки, все вдруг показалось покупательнице подозрительным и она с трудом расслышала, сколько ей надо заплатить.
На улице ее догоняет молчаливо сидевшая в углу кондитерской женщина:
— Простите, вы ведь, кажется, Маша Авсеенко?
— Ошибаетесь, я не Маша, а Ольга Темирович, что вам угодно?
Зачем так долго говорить? Достаточно было помотать головой.
45.
Четыре коня и человек пятнадцать мужиков с трудом тащат вдоль горного потока, через камни и поваленные деревья, полевое орудие. За ними следом другие мужики тащат на себе снаряды. Дорога беспросветно и бесприветно тяжела. Хмаренко распоряжается перевозкой. Мужики устали, дышат хрипло, сил нет, но никто не жалуется.
— Сколько верст до позиций-то, мужики, осталось?
Один из мужиков, нерешительно глядя вверх, говорит:
— Да вот, поднимемся на горку — верст, поди, с десяток останется.
— Слышь, выдели кого-нибудь, чтоб бежал скорее вперед к Вершинину, — идем, мол, близко, не опоздаем!
— Да троих уж спосылали!
— Пошли четвертого. Тех могли перехватить.
От группы отделяется мужик, целуется с остальными и бежит вперед.
Поднялись на горку. Хмаренко кричит:
— Передых, мужики. Сто-ой!..
Остановились. Хмаренко осмотрелся. Скалы, пропасти. Упаси, господи, какие невеселые дебри! «А что это? Никак орудие-то на самом крае тропы остановилось? Али, катится? Что это?»
— Держи, мужики, держи! Руби постромки, руби!
Где там удержать?
Орудие покатилось. Постромки не успели обрубить.
Вопль.
178


Орудие катится в пропасть, увлекая за собой коней.
Мгла ложится на тайгу. Из пропасти доносятся какие-то неразборчивые и отчаянные крики. Горят костры. Бегут люди к пропасти, прыгают туда.
Рассвет. Партизаны вкатывают на тропу орудие. Коней нет, впряглись сами.
— А ну, разик рванули, ра-аз... — тянут они. — А ну, братцы, разик рванули, ра-аз... — И орудие очень медленно ползет в гору.
Горестно оглядывается Хмаренко:
— Ой, никак опоздали, мужики?
— Только бы десяточек снарядов по японцу выпустить... как тайга-то бы загудела, они бы и загалдели! — поясняет один из мужиков.
— Ой, не опоздать бы!..
46.
На кучке битого кирпича, возле полуразвалившихся ворот фанзы, присел Пеклеванов. Голова его опущена на грудь. Против него, закрыв лицо руками, сидит Хмаренко. С улицы входит озабоченная, если не сказать испуганная Маша, жена Пеклеванова. Угрюмо она подходит к мужу:
— Илья...
Он поднимает на нее лицо. Глаза заплаканы, слезы продолжают литься.
— Илья, что с тобой? Я тебя никогда не видела таким!
— Ужасно, Маша. Они— опоздали. Пойми, опоздали... — вытирая слезы, запинаясь, говорит Пеклеванов. — Столько жертв, столько погибло смелых людей... и мы опоздали...
— Виноват, Илья Герасимович, — бормочет Хмаренко.
— Ах, не вы, Хмаренко, виноваты. Я, я! Мне самому б надо было отвезти орудия... я и дорогу изучил... а мне хотелось здесь... Ты что-то хотела сказать, Маша?
— Кажется, меня выследили, Илья.
— Возможно, возможно. Тут шныряют.
Со стороны улицы появляется благодушный китаец. Он отводит Пеклеванова в сторону, они о чем-то разговаривают. Маша говорит Хмаренко:
— Вот так всегда. Именно тогда, когда надо спешить, он не спешит.
— Выбирает тропинку, которая верней.
Возвращается Пеклеванов:
— Маша, переходим в другую фанзу, по другую сторону города. И поскольку переходим, мы, по дороге, завернем тут к одним американским знакомым... — И быстро повернувшись к Хмаренко. — А вы дорогу к Вершинину найдете? Подождите, подождите. Мне самому к нему ехать, мне!
47.
У моста через Мукленку. Бронепоезд вернулся на прежнее свое место.
Быстрое течение несет разбитые телеги, бочки, развороченный снарядами плот-мост из бревен; на нем трупы партизан, убитые кони. Можно понять, что и у моста, и на мосту происходило ожесточенное сражение между японцами и
179


партизанами. Ясно также, что партизаны отступили. Беженцам кажется, что партизаны не только отступили, но и совершенно уничтожены. Слышны вдалеке залпы орудий— только лишнее доказательство того, что уничтожаются, вернее, добиваются последние части партизан. Беженцы ликуют. Кадеты- «крестоносцы» тоже в чрезвычайном возбуждении. Они бегут к реке с винтовками. Голоса их перемежаются с голосами беженцев:
— Мост, мост плывет деревянный!
— А как же теперь переправятся японцы?
— У американцев есть понтоны.
— Смотрите, смотрите, шевелится!
— Где, где?
— Партизан, крестоносцы! — Партизан шевелится.
— Вон, между соломой, рука. Голова.
— Какая это голова, это миска!
— Миска?! По миске — пли!
Выстрел. Голова скрывается в воде. Беженцы аплодируют. Таль раскланивается. Гелый, без винтовки, заложив за спину руки:
— Мне все это меньше и меньше нравится.
К Незеласову подскакал от станции верховой. Капитан читает записку.
— У союзников не хватает врачей, — говорит он Обабу, пожимая плечами. — Спрашивают: не можем ли помочь? Действительно, страшно, что у нас в поезде нет врача. Так мы здоровы, да? Приготовьте паровоз, Обаб. Возможно, мы будем конвоировать лазарет союзников. — Кивает в сторону выстрелов: — В кого это они, Обаб?
— Течением какого-то раненого партизана волочит. Ну, вот и достреливают.
— Бесчеловечно.
— Ничего, — закуривая, говорит Обаб. — Пускай обучаются.
48.
В гору по тропе, у края пропасти, куда свалилось орудие, едет верхом сопровождаемый Хмаренко Пеклеванов. Хмаренко останавливается. Сверху, с горы, показываются двое верховых.
— Никак, наши? От Вершинина, должно, встречают.
— Значит, здесь? — спрашивает, глядя в пропасть, Пеклеванов.
— Здесь, Илья Герасимович.
— Вспотели?
— Да нет, сейчас ведь не жарко.
— Я спрашиваю: тогда-то вспотели?
— Тогда? Еще как! Будто в реку окунулись.
— Вот, вспотевши, и не заметили, должно быть, что тут тропа поката — пушка и пошла сама собой.
Подъезжают два партизана, один из них — рыбак Колына.
— Здравия желаю, товарищ народный комиссар!
— Это вы меня...— отвечает, улыбаясь, Пеклеванов.— Здравствуйте. Только прошу вас больше меня не величать народным комиссаром.
180


— У нас все вас так, — говорит Колына добродушно. — Однако, товарищ народный комиссар, другой дорогой вас поведу.
— Что так?
— По стратегическим соображеньям, товарищ народный комиссар. Штаб у нас теперь верст за тридцать умахал. Горка там така, ну и церквушка уцелела.
Он хохочет:
— Бог-то теперь тоже с норовом. Все село спалил — с американцами, знать, снюхался, — а себе церковь-то оставил. Ну, туда и мы. Оттуда видней.
— Да и союзникам тоже вас видней, артиллеристам прицел даете.
— Не-е! Мы ее, церковь-то, лапами.
— Хвоей прикрыли, — поясняет Хмаренко.
— Да и топи вокруг, болота. Дожди, сами видите.
Действительно, накрапывает дождь.
Кони медленно поднимаются в гору по скользкой тропе.
49.
Покачивается вагон бронепоезда. Незеласов чуть приоткрывает смотровую щель, смотрит. За окном проливной дождь. Рядом, у орудия, Обаб.
— Немедленно по прибытии на станцию, Обаб, — говорит Незеласов, — свяжитесь с американским командиром... я хочу с ним говорить! Если японцы не понимают, может быть, американец поймет? Он же должен понять, Обаб?
— Должен, господин капитан,— повторил Обаб без всякого выражения. — А только вы зря волнуетесь. Вершинин не такого ума человек. Сейчас он бежит без оглядки...
— А я утверждаю: заманивает! Заманивает в тайгу, Обаб. Боже мой! — Взяв Обаба за руку, восклицает Незеласов: — И вы ничего не понимаете! Заклепаны вы наглухо, Обаб. Заманивает, поймите, заманивает.
Незеласов поднимается и мрачно смотрит на Обаба:
— Ну, что же, значит, судьба, раз никто не понимает самой простой вещи. А все же американскому командованию доложите.
— Слушаюсь, господин капитан.
50.
Комната начальника станции. За столом — американский офицер, против него — Незеласов. Видимо, американский офицер, не совсем хорошо усвоивший русский язык, долго слушал Незеласова и утомился. Полузакрыв глаза, он кивает головой:
— Очень хорошо. Я понял вас. Пожар. Нужно — прочь?
— Вот именно. Таежные пожары ужасны.
— Но был дождь, долго, две недели.
— Почва — торф, быстро впитывает воду. — В глазах Незеласова — и раздражение, и скрытая ненависть. Американский офицер говорит спокойно и повелительно, точно он способен в одно мановение ока погасить любой лесной пожар:
181


— О, да! Все будет хорошо. Вам будет скучно, если мы уйдем глубоко в тайгу? Будем присылать вести. Благодарю вас за добрые советы.
51.
Холмик и проселочная дорога к нему. По проселку едут верхом Вершинин, Окорок, Син Бин-у и еще несколько партизан. Позади слышны далекие выстрелы орудий. Вершинин поднялся на холм. Под холмом неширокий, но многоводный ручей, поляна, а за поляной редкий лес, залитый водой — результат последних дождей. Вершинин покачивает головой:
— Ух, и топь-матушка!
— Зато уж к нам никому не добраться, Никита Егорыч.
— Это верно, ежели, скажем, американец или японец пожелает. То-опь!
Он медленно спускается к ручью, чтоб первым перейти его, не потому, что
он указывает дорогу или ему важно идти здесь первому, он просто привык ехать впереди.
К его удивлению, его серый конь неподвижно застыл у ручья — только ушами поводит.
— Серко! Чё это с ним, мужики? Остолбенел, гляди-кось.
Он бьет коня, а тот ни с места;
— Да он степной конь, Никита Егорыч, боится глубокой воды, — говорит Окорок.
— Впервой такого вижу.
— Бывают такие, что убей, а не пойдет.
— Понимат, — говорит китаец.
Вершинин оборачивается к китайцу:
— Ничего он не понимат. Его поучить, так он поймет, — и Вершинин слезает с коня.
— Мою плетку возьми! — кричит Окорок.
— Моя потяжелей.
— Ничего, я его и без плетки поучу.
Вершинин подводит коня к ручью и говорит ему:
— Понимаешь: вода перед нами, а за нами — ампереилисты. Выбирай! Ну, мы — в воду, ищи нас там по топям-то. А ты — стоишь, мешаешь нашим делам, голова!..
Партизаны, посмеиваясь, наблюдают. Сибирский малорослый конек мохнат, видимо, смышлен, но по молодости трусоват, он поводит ушами и как бы виновато возражает: «Понимаю, да, видишь ли, жутко в воду-то входить!»
Вершинин, кивая головой, подходит вплотную к коню и, вдруг наклонившись, подлезает под него. «Их, Никола угодник!»,— кряхтит он и, подняв на плечи, тащит коня через ручей.
— Мать троеручица! — слышится возглас седого партизана... — Коня-то...
— Ну и сила!
— А конь-то, конь, не шевельнется, аж обалдел от страха!
Вершинин уже на том берегу. Опустил коня, тот стоит, пошатываясь от испуга и неожиданности. Вершинин хохочет:
— Ну, теперь он в любую воду пойдет. Ха- ха! Иначе — стыдно!
182


Ночь. Лагерь партизан. Костры. Среди партизан идет возбужденный, полный веры в человеческую мощь, разговор о Вершинине:
— Целу роту, грит, перетащил через реку. По одному!
— Батальёён!
— Вот это — му-ужик!
— На такого положиться можно: не сдаст.
— При таком — спи спокойно!
52.
Невысокая горка, однако расположенная так, что с нее видно далеко округ: долину, тайгу, темнеющую линию железной дороги, две-три станции. Когда-то горка была лесиста, но сейчас лес вырублен, остались лишь толстые пни, среди которых раскинуты шалаши партизан. Под горкой — выгоревшее селение, от которого уцелели только одни колодцы. На горке — остатки кирпичной церкви, кое-как прикрытые сосновыми сучьями с пожухлой хвоей. В церкви — партизанский штаб. У паперти — полевое орудие, над исправлением которого довольно тщетно трудится студент Миша. На стволе орудия флейта: когда ремонт орудия совсем не двигается, Миша берет флейту и играет свою любимую грустную мелодию. Партизаны, ухмыляясь, переглядываются.
Неподалеку от церкви, в том месте, где начинаются шалаши партизан, — шалаш Никиты Егорыча. Возле шалаша — бревна, на них сушится одежда, посуда, а еще подальше тлеют остатки костра. Из шалаша слышны стоны. На- стасьюшка усердно растирает деревянным маслом спину своему мужу. Вершинин лежит на животе, уткнувшись лицом в землю.
— Да ты, Настасья, ладоней не жалей, три. Выше, выше, к крыльцам.
— Больно?
— О-ох! Ничего, три. Эка напасть, откуда?
— Откуда? Ты б еще колокольню, вон, поднял. Слышала, будто едет сюда Пеклеванов. Он тебе вот загривок-то намылит!
— Подумаешь, проступок: коня поднял.
— Не коня, а отступили!
— Ну, и отступили. Две амперии — американская да японская накинулись на нас, да еще белый генерал впридачу. Тут отступишь. Благодари Бога, что спину мне трешь, а не вокруг моей виселицы ходишь.
Настасьюшка говорит, всхлипывая:
— Нашел чем хвастать! Еще нахожусь.
— Чего орешь-то, дура? Ведь армию-то я увел целиком.
— А ежли тебя Пеклеванов в город возьмет?
— Вот те и на! Зачем это я ему в городе?
— Ты везде нужен.
У Вершинина, кажется, и боль стихла. Он переворачивается на спину, садится и, натягивая рубаху, мечтательно говорит:
— А в город бы куда как хорошо! Народ там сознательный, все понимает, до всего доходит. Скажешь: завод строй, ребята! — выстроят. Скажешь: корабль требуется для республики,— сейчас готово. Хорошо! А тут долбишь, долбишь, аж зубы ноют. Вот, скажем, побили нас американцы да японцы. Так
183


ты что думаешь? Я кричу мужикам: «Отступай!» А они зубы сжали— ни с места. «На месте, говорят, помрем, а не уйдем». Уговариваю. Никуда. Ору. Еще хуже. Хоть на колени перед ними становись! Начали японцы прямой наводкой из орудий по ним бить, тогда поняли, наконец, что такое манёвр. А в городе славно! Я бы там в гимназию поступил али в реальное — в старшие бы приказчики, глядишь, вышел, а то, глядишь, в заведующие магазином. Раскрыл бы я газеты, чай прихлебываю и тебе: «Настя, туфли!»
Острая боль пронзает его. Он отчаянно кричит:
— Окорок! Васька!
— Здесь, Никита Егорыч, мигом! — слышится голос Васьки, и он бежит из церкви, захватив по дороге Мишу.
— Три, Васька. Оба трите. Так болит, что мочи нет: а заору от боли — позор на всю партизанскую армию.
53.
Внутренность церкви. Церковь обгорела только снаружи, внутри она почти не повреждена. Иконостас — чтоб не подумали, будто партизаны хотят «надругаться», — завешен рогожами, на иконы по бокам накинуты мешки. Окна, разумеется, выбиты, стекол нет, и, значит, ветер ходит свободно. Возле места церковного старосты, похожего на кафедру, идет вдоль стены полка для книжек-поминаний «за здравие и упокой», — длинный стол из досок, за ним заседает партизанский штаб. Вопрос стоит серьезный: о сене. Партизанская армия ушла в такие топи, где и сена, и травы мало.
Лысый глухой старик кричит:
— Икспидицию надо посылать за сеном! Без сена ведь наш скот падет.
— На станциях для беляков прессованное сено заготовлено, — раздается голос из толпы крестьян, что сидят на корточках вдоль стены.
— Ну, и что?
— А то, что надо забирать станции. Вот и будет тебе сено.
— Не знаю: на станциях аль где, а без сена— конец! — орет все тот же глухой старик. — Лучше нам самим подыхать, чем скотине дать издохнуть!
В окне, выходящем в лес, а не на площадь, показывается баба в розовом платке. Она орет восхищенно и свирепо:
— Православные! Наши-то мужики мериканца поймали.
54.
Огибая церковь, на площадь выходит странная процессия. Впереди рябой мужик с берданкой, за ним — молодой американский солдат, довольно испуганный и, во всяком случае, ничего не понимающий. Вокруг — стая ребятишек, бабы. Из шалашей выбегают мужики. Проходят мимо шалаша Вершинина, где по-прежнему Миша и Окорок трут Никите Егоровичу спину. Он отстраняет их:
— Обождите. До крови протерли. Вась, пойди-ка в штаб, понаблюдай. Я отдышусь, да и сам приду.
184


55.
Американца вводят в церковь, которая постепенно наполняется народом. Штаб, ничего не замечая, продолжает спорить о сене. Рябой мужик подводит американца, к лысому старику, который невольно внушает ему почтение, и говорит:
— Привели мы его к тебе, Никита Егорыч, как, значит, о справедливости твоей слава. Судите.
Входит Окорок. Он спрашивает рябого:
— Сам-то ты какой деревни?
— Кто?
— Ты, говорю.
— Я-то? Мы вместе с нашим селом воюем... Пепино село, слышал?
— Пожгли его, сказывают?
— Пожгли. Вот у вас хоть колокольня осталась, а у нас все село спалили. Ух, ты!
Рябой кидается с кулаками на американца. Васька хватает мужика за руку:
— Ты скажи лучше, как его забрали-то?
— Ехали они, мериканцы-то... В жестяных ведерках молоко везли... чудный народ, как посмотрю! Завоевывать нас приехали, а молоко жрут со щеко- ладом. Ишь, нахмурился!
Рябой мужик опять бросается на американца, опять Васька удерживает рябого за руку, но тут гнев охватывает всех, и они начинают кричать:
— Дай ему в морду и — с колокольни!
— Еще судить его? Пристрелить — и вся недолга!
— Наехали, распоряжаются!
— Жгут!
— Просили мы таких хозяев?!
Народ уже тесно набился в церковь. В толпе проносится — сначала шепотом, а потом все громче и громче:
— Убить!
— Убить его и — никаких!
— Васька, не заслоняй. Ненароком и тебя заденем!
Ваську испугать трудно. Американец, чувствуя недоброе, прижался к нему, и Васька с раздражением спрашивает у толпы:
— Убить? Убить человека завсегда можно. Вон их сколько убитых-то на наших улицах валяется. А нонче у нас, мужики, размышленья. Вроде, скажем, сочельник на святой: как и что? Едет Пеклеванов. Как ему отчитаемся, что скажем? Ведь за всю страну в ответе! Вот и выходит, что... Надо нам, братцы, упропагандировать эту американскую курву!
56.
— Упрогандировать!
От слов Васьки мужики развеселились, захохотали. Какой-то бровастый мужик, брызжа слюной, кричит Ваське:
— Да ты хоть прореху-то застегни, Васька.
185


— Валяй, Вась, запузыривай!
А между тем на паперти и на площади, через которую, опираясь на палочку, неторопливо идет в церковь Вершинин, мужики и бабы обсуждают происшествие с американцем:
— Васька любому втемяшит.
— На камне и то слова долбят, а это, как-никак, человек.
К американцу тем временем пробился китаец Син Бин-у, он стоит важно, рядом с Васькой, и говорит:
— Уникай.
— Вникай, — поправляет баба в розовом платке.
Васька Окорок бойко обращается к американцу:
— Слухай, парень! Ты своим-то разъясни: Расея— одно, Америка— другое.
Мужики подхватывают:
— Чего вам в Расею лезть?
— Чем не люба советска власть?
— Чего вы нам мирной жизни не даете?
— Мы не разбоем занимаемся, — степенно обращается мужик в валенках к американцу, — мы землю свою в порядок приводим.
Син Бин-у подхватывает:
— Своя земля в полядок, а? Моя Китай тоже в полядок нада, а? Нам твоя полядрк не надо, а?!
— Верно, верно, китай!
Американец, плохо соображая, в унылом возбуждении оглядывается и поспешно говорит в толпу:
— Ай донт андерстенд, комредс! (Не понимаю, товарищи).
Мужики совсем не ждали таких странных для них и непонятных им слов. Они, глубоко разочарованные, переглядываются. Васька Окорок, опешив, отступил назад.
Выражая общее сожаление, старик с длинными волосами говорит нараспев:
— И по-русски-то не понимат! Вот бедность.
Васька твердит:
— Нет, он должен нас понять. Тут надо слова найти... Эх, кабы книжку!
— Книжки-то все русские, — говорит баба в розовом платке, — да и те покурены.
— Ишь, ты...— задумчиво говорит Васька, глядя на американца. И, помолчав, он вдруг закричал: — Стой-ой-те-ка!..
Васька, радостно взмахнув руками, притягивает к себе американца и в упор вопит:
— Ты, парень, меня слухай!
Окорок раздельно, все более и более возвышая голос, так что его слышно теперь и на площади, и даже среди шалашей, кричит:
— Слу-ухай! Ле-е-ени-ин... Ленин. ЛЕНИН!
Это слово несется над папертью, шалашами, над площадью, падает в лес и, кажется, достигает самых отдаленных караулов в тайге, где стоят партизаны. Мужики, бабы, дети подняли головы вверх, высунулись из шалашей, замерли на конях, в телегах, в лодках, на соснах, откуда они выглядывают врага.
186


— Ленин!
— ЛЕНИН!..
— Ленин? — тихо, еще не совсем уверенный, что достаточно ясно понял этого мохнатого парня в красной рубахе и голубой фуражке, спрашивает американец. И, мотнув головой, уже громче выговаривает отчетливо: — Ленин — ура!
Васька Окорок в полном восторге, самодовольно и с важностью, стучит себе кулаком в грудь:
— Мы, пес ты гладкий, советская республика!
— Республик? Совет? — говорит американец просто и мягко. — Ура.
В толпе веселые возгласы, хохот:
— Понимат!
— А Васька-то, Васька-то, по-мерикански кроет!
— Васька, ты ихних-то буржуев-то — по матушке!
— Хо-хо-хо!..
— Никита Егорыч, — обращается мужик в валенках, — а ты ведь, помнишь, верно говорил. Надо так отступать, чтобы всегда уперед идти! Идем! Плачет ведь мериканец-то.
Вершинин, любуясь Васькой, опираясь на палочку, говорит:
— Ну, и ладно. Чего с ним чертомелиться, пускай...
— Не, нет! — кричит Окорок. — Надо до конца.
Сквозь толпу баба в розовом платке тащит картинку, наклеенную на картон, которую она взяла с полки возле места церковного старосты. Картинка, должно быть, поясняет один из эпизодов библейской истории. Размахивая картинкой, баба говорит Ваське:
— Вот, разве по иконе? Она хоть и святая, да и тут святое ведь дело.
Васька берет картинку, сдувает с нее пыль и смотрит недоуменно. Послюнявив палец, он отчищает надпись. Читает, медленно, ведя пальцем по надписи:
— Авраам приносит в жертву Исаака. Очень хорошо! Слухай! Вот этот наверху, с ножом, буржуй. Ишь, брюхо-то распустил. Часы б ему с цапочкой на такое брюхо. А вот тут, на бревнах-то... связанный вьюноша— пролетариат лежит. Понял? Пролетариат.
— Пролетариат? Ай эм уоркер фром Детройт отомобиль уоркс (Я — рабочий детройтских автомобильных заводов). Работчи я... работчи... — Американец показывает, как он водит автомобиль. — Отомобиль.
Васька крутится вокруг:
— О, каки дела-то! Вникли? Рабочий он. Насильно его буржуи мобилизовали, он, может, здесь как на каторге был?!
И Васька снова обращается к американцу:
— Смотри на икону-то. Ну, вот лежит наш пролетариат на бревнах, а буржуй его режет. Не бунтуй. Не трогай капиталу, во! А тут вот, на облаках-то, в виде Бога, американцы, японцы, англичане, вся эта сволочь империализма сидит и войной распоряжается. Против нас война — вник?
— Империализм? — спрашивает американец. — Империализм долой!
— Верно! — подхватывает толпа.
— Гони их!
Васька, чрезвычайно возбужденный, обращается к Вершинину:
187


— Разъяснить всем можно. Надо только сердце иметь. Упрогандировал я его, Никита Егорыч! Что с ним теперь-то делать?
— А чо? Вывести поближе к позициям ихним, да и пустить.
Между тем Васька вертится в толпе. Возбуждение еще не покинуло его Он то угостит американца табаком, то достанет ему самогона, то вдруг, с плясом, пустится в песню:
Табак английский,
Мундир российский,
Погон японский.
Правитель омский...
Эх, шарабан мой, американка...
А я девчонка, да, шарлатанка!..
57.
Поле за сгоревшей деревней. Американец ушел уже далеко. Он пьян и от самогона, и от счастья, что цел и, быть может, вернется домой. Он шатается, и лицо его плывет в улыбке. Остановившись, он говорит:
— Те тел-ю-втрюф — ай донт андестенд. (А сказать по правде, я все-таки ничего не понимаю...)
Издалека, очень издалека слышна песня:
Табак скурился,
Мундир сносился.
Погон свалился,
Правитель скрылся...
Эх, шарабан мой, американка...
А я девчонка, да, шарлатанка!..
58.
Ночь. Купе в бррнепоезде. Таль и Каменский у саквояжа с деньгами, захваченными у гуся.
— Ты, как хочешь, Каменский, а я свою долю делю на трое. Одну долю — папе и маме. Одну — епископу Макарию на дружины святого креста от «неизвестного». И, наконец, третью — на кутежи, когда займем Москву.
— А я, Таль, не хочу в Москву. Я хочу в Патагонию.
— Ха-ха! Он еще не забыл «Дети капитана Гранта», ха-ха!
— Тогда как у вас есть другой капитан, получше, капитан Незеласов, — слышится суровый голос отца Серафима.
Крестоносцы и не заметили, как вошел священник. Рядом с ним — крестоносец Гелый.
В левой руке священник держит крест, а правой, размахнувшись, бьет Таля:
— Где украл саквояж, мерзавец? Где?
Таль падает. Поднимается. Священник повторяет вопрос и бьет крестоносца. Тот снова падает. Тогда Каменский, перекрестившись и плюнув в руку: —Гос¬
188


поди, благослови и прости, — бьет наотмашь отца Серафима, и тот валится в коридор.
По коридору бегут Обаб и Незеласов.
59.
Паперть перед церковью. Наскоро сколоченная трибуна. Стол, за которым сидят Вершинин и члены его штаба. «Все как у людей», то есть на столе — скатерть, чернильница, ручка и даже бумага. Васька пытается вести протокол. Вершинин сидит, облокотившись на стол, чутко вслушиваясь в каждое слово Пеклеванова, глаза Никиты Егоровича влажны. Время от времени он смотрит на толпу — она напряжена, молчалива, чувствуется, что многие высокие мысли, что лишь смутно бродили в умах людей, теперь, во время речи Пеклеванова, прояснились.
— Не говоря о внутренней, — продолжает Пеклеванов, — и международная обстановка складывается в нашу пользу. Во всех портах, из которых направляются на нашу страну интервенты, — забастовки и волнения. Рабочие отказываются грузить суда интервентов. Да и команды тех судов, которые приходят в наш портовый город, настроены тревожно и не очень-то желают воевать. Американские и даже японские солдаты говорят нам: «Если вы, то есть рабочие города, забастуете или восстанете,— мы поддержим вас!» Слышите? Поддержим. Кто это говорит? Американские солдаты. Японские солдаты. Кто же они? Американские рабочие. Японские рабочие и крестьяне — вот кто. И они не обманут. Верю. Верите ли и вы?
Этот вопрос, обращенный к толпе, потрясает ее. Она задумалась, молчит.
И все, наклонившись вперед, вслушиваются, вдумываются. Удивительные минуты! Деревня, оторванная от жизни кипучего города, деревня, затерянная в лесах и выгнанная оттуда пожаром войны, деревня, задумавшаяся над смыслом жизни, — эта деревня должна ответить на основной интернациональный вопрос современности: с кем быть, в кого верить, как верить?
И вдруг могучий ответ молодого голоса:
— Верим!
— А как же не верить-то?
— Люди ведь!
— Чувствуют!..
Вершинин, обрадованный, кланяется толпе:
— Спасибо, товарищи, за доверие. Теперь мы добьемся дела.
Пеклеванов улыбается:
— Я сам слышал слова поддержки от тех, кто, казалось, приехал сюда нас завоевывать. Вы спросите — «где»? Когда мы захватим с вами город и порт, я вам расскажу— где и от кого. Приветствую и поздравляю вас, товарищи партизаны! Победа наша близка.
Восторженные крики. Мужичок в валенках пробирается через толпу, вскакивает на трибуну, обнимает Пеклеванова, но этого ему, видимо, мало: он влезает на стол, всплескивает руками:
— Эка народу-то собралось! Дыть, ведь тут встань против нас уся буржуазия, со всего, скажу, свету, — мы устоим. Мы, значит, даже и...
189


Чувств в нем много, но слов, как это часто бывает, не хватает. Мужичонка машет руками, словно ловя эти слова, задыхается и, наконец, выкрикнув: — Да здравствует, одним словом!.. — спрыгивает на землю, но тут, словно внезапно обретя нехватающие слова, опять появляется на столе и вдруг просто, сердечно говорит собравшимся:
— Я ведь, мужики, робкай, хоть и фамиль моя — Языков. Мне б вам никогда ничего этого не сказать, а тут, чую, поди, найдутся еще и робчей меня? Тогда— как же? Тогда, ведь, товарищ народный комиссар, ты об нашей душе и не узнаешь? Нельзя. Никак нельзя. Ия так, Илья Герасимыч, понимаю, что к городу мы пойдем. Усю дорогу телами нашими уложим, а дойдем. Да здравствует, одним словом!..
Пеклеванов и Вершинин идут к полевому лазарету, где работает Маша, жена Пеклеванова, уехавшая сюда раньше. Пеклеванов отвечает на вопрос:
— Как я попал к интервентам?
— Неужто сам? Опасно ведь больно!
— Что поделаешь? Надо. Обстоятельства, правда, помогли. Не знаю, говорил ли я вам, что в 1912, работая техником на Ленских приисках, принимал я там участие в забастовке. Ну, сами понимаете, пришлось скрыться. Попал я затем в Ригу. Там опять забастовка. Опять скрывайся. Скрывался, скрывался, да и очутился в Америке.
— Эк, занесло-то!
— Мало Америки — в Японию перекинуло. Ну, работал там — на заводах, фермах, в порту, где придется, — и языки, таким образом, ихние изучил.
— И японский даже?
— И японский. Язык как язык. Теперь здесь и встретился кое с кем: не то чтоб со знакомыми, но которые могут быть знакомыми. То есть люди общих с нами мыслей, и даже действий. А-а?
— Дух захватывает!
Говорит это Вершинин, еще не совсем веря, но уже с надеждой. Дело не малое: поверить в международную солидарность трудящихся. Понимая его, Пеклеванов кивает головой:
— Конечно, захватывает дух, потому что они помогут нам и помогут сильно.
От лазарета бежит Маша. Пеклеванов обнимает ее.
— Невероятно рад видеть тебя, Маша. — Целует ее и, держа руки у нее на плечах, обращается к Вершинину: — Она думала, что я отсылаю ее из города, опасаясь за ее жизнь. И это, конечно, было, но главное — здесь вам нужны до зарезу медицинские работники. Теперь лазарет наладили. Ты можешь вернуться в город, Маша. Мы там соскучились по тебе.
Пеклеванов и Вершинин поднимаются на колокольню по узкой и шаткой лестнице. Остановились у единственного большого колокола.
— Простор-то какой! — восклицает Пеклеванов, оглядываясь.
Вершинин думает о своем:
— Ты, Илья Герасимыч, вдумался в то, что сказал мужичонко тот, в валенках?
— Да, а что?
— Мои он мысли сказал. Погнали нас японцы и американцы от линии. Далеко в тайгу угнали. Сюда вот. Глубоко. Ну, объявил я после ихней победы мо¬
190


билизацию. Проверю, думаю, как народ думает. Може, мы ему и не нужны? А пришло втрое больше, чем рассчитывал.
— Замечательно!
— Замечательно, да не совсем. Тайга, глубь, пищу подвозить трудно.
— Дай оружие...
Молчание. Вершинин пытливо смотрит на Пеклеванова:
— Выходит, мужичонка-то в валенках прав? К городу нам идти надо. Вперед. В наступление. Сила есть — народу, значит, много поднялось.
— А оружие? — повторяет свой вопрос Пеклеванов.
— Оружие?..
И опять молчание. Вершинин пальцем постукивает в большой колокол, который издает слабый, еле слышный звук.
— Видишь, Илья Герасимыч, перекладины? И след от железа?
— Вижу.
— Колокола висели, поменьше.
— Вижу.
— А где они?
— Ну, полагаю, разбили для какой нужды.
— Нет, не разбили. Сняли мы их. И по тайге развесили.
— Зачем?
— А вот ударишь ты в этот колокол три раза — и откликнутся другие колокола в тайге. Набат. И начнут передавать друг другу. Набат. «Зажигай тайгу. Наступление. Пожар. Враг должен бежать из тайги, бросая все свое обворуже- ние. Вперед, мужики!»
Пауза.
— А бросит он оружие?
— Непременно бросит. Пушки непременно оставит, где там вывозить пушки, когда пламя тебе в лицо! Да и винтовки, и патроны побросают они непременно! А мы их в пламени найдем. Ветер в лицо дует, Илья Герасимыч, пламя на врага пойдет — бей в колокол, давай сигнал.
Пеклеванов решительно сбрасывает кепку, плюет в ладони, хватается за веревку и начинает раскачивать тяжелый язык колокола.
Один удар. Другой. Третий.
Среди шалашей все замерли. Тишина. Все поднимают головы вверх.
И ответно из тайги несется один удар, второй, третий.
60.
Бронепоезд. Ночь. Купе Незеласова. Обаб запечатывает пломбой саквояж. Незеласов пишет протокол. Тут же стоят крестоносцы и священник Серафим. Незеласов говорит с чрезвычайным раздражением:
— Я имею право, господа крестоносцы, расстрелять вас за грабеж. Но ввиду улучшившихся военных обстоятельств — разгрома союзниками партизан и ухода их глубоко в тайгу, а значит, и возможности возвращения бронепоезда в город, я ограничусь двухнедельным арестом. До чего же стыдно сидеть в каталажке, когда ваши братья будут сражаться с врагом, господа! Стыдно, стыдно... И, главное, почему вы не сознаетесь — кого ограбили? Кого?
Молчание.
191


— Кого, я спрашиваю, вы ограбили?
Таль пожимает плечами.
— Да никого, господин капитан. Мы нашли саквояж на путях.
— Крестоносец Гелый, вы первый сообщили о наличии у них саквояжа. Кого они ограбили?
— Ничего не знаю, господин капитан, — отвечает Гелый, не желающий окончательно уничтожать друзей.
— Мне кажется, этот саквояж с деньгами принадлежит теперь дружинам святого креста.
— Да, да. Несомненно, дружинам. Я вручу деньги епископу Макарию, — поспешно говорит Незеласов. — Уведите арестованных, Обаб. Вы, Гелый, останьтесь.
В купе Гелый и Незеласов. Капитан закуривает, протягивая портсигар Ге- лому. Тот отказывается.
— Садитесь, Гелый. Собственно, что, собственно, вы имели в виду, сказав, что эти деньги принадлежат дружинам святого креста? Кстати, передайте мое приказание — на всех вагонах поместить изображение креста. Итак?
— Решительно ничего, господин капитан, кроме того, что сказал.
Незеласов наклоняется к нему:
— Вы, что, подозреваете — я их присвою?
— Бог с вами, господин капитан!
Станция маленькая и селений поблизости нет: тайга. В тендер наливают воду. Слышно бульканье воды, и вдруг сквозь эти звуки доносится далекий звон колокола. Незеласов и Гелый машинально крестятся, затем в недоумении переглядываются: почудилось, что ли? Входит священник Серафим.
— Господин капитан, слышали? Колокольный перезвон.
-Да.
Прислушиваются. Бьют колокола.
— Где-нибудь недалеко церковь.
— Ближайшая церковь в пятидесяти верстах, господин капитан.
— Так что же это значит? Чудится нам? Вы все слышите?
— Все, господин капитан.
Идут по коридору. Подходят к дверям. Колокола слышны еще сильнее.
— И вчера было слышно, господин капитан, и позавчера.
— Но вы — священник! Вы должны найти объяснение!
— Зарево.
— Над тайгой, господин капитан.
— Ну, горит какое-нибудь село, вот и бьют в набат. Все ясно.
— К сожалению, господин капитан, — говорит тихо священник, — совсем ничего не ясно.
Подходит Обаб и подает депеши. Незеласов, привыкший к телеграммам — то от союзников, то от беженцев, то от железнодорожников, — просматривает их с привычной скукой, да и мысли о непонятном колокольном звоне мешают. Вдруг на лице его появляется тяжелая озабоченность. Он перечитывает телеграмму и обращается к Обабу:
— Обаб, мы должны разместить в бронепоезде полк солдат и крестоносцев, прибывающий из города.
— На какой случай, господин капитан?
192


— По-видимому, на случай атак.
— Чьих атак?
Незеласов пожимает плечами.
— Да как же мы вместим полк, господин капитан. Если плечо к плечу, то и то не войдут! У нас же укомплектованная команда, орудия, снаряды!
— Вместим, сколько вместим, остальные — поедут в теплушках.
61.
Ночь. Бронепоезд мчится. Свисток паровоза, остановка. Голоса снаружи — и недовольный голос Обаба. Незеласов стоит в своем купе перед столиком, на котором шкатулка с орденами. Он глядит на ордена, охватив лицо руками, словно прикрывая отчаяние. Входит Обаб. Незеласов спрашивает:
— Наступают?
— На станцию Башкину, господин капитан.
— Приготовить солдат к контратаке. Прожектора. Орудия к бою. Выстроить вперед крестоносцев. Я некоторых из них награжу орденами.
— Слушаюсь, господин капитан.
— И вас, Обаб.
Обаб, очень довольный, улыбается. Он хочет выйти, но Незеласов берет его за рукав:
— Вы теперь понимаете, откуда зарево, Обаб?
— Никак нет, господин капитан.
— Вершинин зажег тайгу. Союзники отступают, бросая оружие. Партизаны, вооружась, наступают на линию. Боюсь, как бы они не захватили пушки у союзников. Чувствуете, что происходит?
— Никак нет, господин капитан.
Незеласов шепотом:
— Катастрофа. Американцы и японцы не выдержали ужасов тайги. И только мы с вами, Обаб, можем вдохнуть в них дух победы. Мы твердо стоим на линии железной дороги! Скажите Талю и Каменскому, что я позволяю им искупить свою вину, участвуя в атаке. Вперед!
Обаб идет из вагона в вагон, минуя солдат с винтовками, которые стоят плечо к плечу. Бронепоезд все набирает скорость. Гудок паровоза.
Станция. Прожектора освещают какие-то домики и тайгу за ними. Над тайгой зарево пожара, охватившее полнеба. С бледными лицами выстроились на перроне солдаты и впереди их — крестоносцы. Незеласов награждает их орденами, тихо говоря каждому:
— Вперед, за Россию, вперед, господа!
62.
Булочная. Очередь. Из булочной выходит хозяин, толпа бросается к дверям, думая, что привезли хлеб. Вместо хлеба булочник вешает на двери картонку с надписью: «Ввиду забастовки хлеб продаваться не будет». В толпе возмущенные крики.
Совещание «отцов города» у генерала Спасского. Почтенные, сытые люди явно встревожены. Поодаль — не столь встревоженные, достаточно цинич¬
193


ные— журналисты; среди них— Семен Семеныч и Варя. Генерал Спасский говорит:
— Господа, я буду поступать решительно. Забастовщикам — расстрел.
Почтенные люди аплодируют. Варя встает:
— Позвольте задать вопрос, господин командующий?
— Спрашивайте.
— Ну, а если забастуют союзники?
— Какие союзники? — недоуменно спрашивает генерал.
— Вы изволили ознакомиться с воззванием Комитета содействия?
— Какого Комитета?
— Подписано — Комитет содействия американо-японских войск.
Варя несет через комнату прокламацию, напечатанную на двух языках — английском и японском. Показывает подпись:
— Кроме забастовки, господин генерал, Комитет угрожает взрывом адских машин. Для начала — в порту, а далее... бог их знает, где они взорвут их.
У дверей бывшего магазина «Цветы». Из редакции выходит метранпаж и вешает картонную надпись, к которой бросаются мальчишки-газетчики, думая, что будет выпущен экстренный выпуск газеты. Надпись: «Ввиду забастовки типографских рабочих газета “Белое знамя” не выйдет».
У генерала Спасского продолжается заседание. Он говорит:
— ...Пеклеванова захватит Незеласов, который успешно действует вдоль всей линии железной дороги, контролируемой союзными войсками.
Варя встает. Генерал кричит с раздражением:
— Чего вы хотите?
— Доказать вам, что Пеклеванов и его ревком не в тайге, а здесь, в городе. Именно они-то и руководят забастовкой.
63.
Пасмурный дождливый вечер. В фанзу на окраине города незаметно, один за другим, пробираются члены ревкома. Никто не заметил, что за ними следят, и, войдя в комнату, где возле чайничка хлопочет Пеклеванов, они чувствуют себя уверенно.
— Сейчас Маша придет, — говорит Пеклеванов, — быть может, закуски какой достала. А вы пока согрейтесь, на дворе изморось, а чай горячий. Новости, по-видимому, хорошие.
По улочке, к фанзе, идет, не спеша и внимательно осматриваясь по сторонам, Маша. На углу на крыльце какого-то домика примостился продавец бумажных цветов. «Прежде всего странно, — думает привычно Маша, осмысливая все состояние улицы, — что он с цветами. Зачем и кому они сейчас нужны? Ну, если бы еще китаец, а то ведь явно не китаец. И не русский. Значит, японец. А зачем японцу сюда, в дождь, на эту бедную окраину с цветами? Шпик? Но почему так подчеркнуто, что — шпик? Именно потому, что подчеркнуто, никто и не догадается, а будут думать невесть что... но что именно?»
Маша приостановилась, словно бы поправила прическу. Достала зеркальце, приподняла его, чтоб, не оборачиваясь, видеть происходящее сзади, за ее спиной странная, подозрительная женская фигура крадется позади. «Не та ли это девушка, что сидела в кондитерской, когда бывшая соученица спросила: “Не вы
194


ли Маша Авсеенко?...”— Пройти мимо, не заходя в фанзу? Крикнуть в окно, предупредить? Но это ведь значит— все обнаружить! А может быть, я и ошибаюсь. Может быть, лучше проверить сообща? Может быть, мне удастся удрать — на дворе клетушки, постройки, кухня выходит в другой переулочек».
Маша входит в фанзу.
— Илья, на улице, по-моему, плохо. Меня опять выследили.
64.
Церковь. Васька Окорок расставляет горшки на полке, что возле места церковного старосты. То и дело вбегают вестовые, командиры, просящие помощи или приехавшие за снарядами. Васька всем важно говорит: «Обождите, позиции осматривает. Скоро вернется». Приехавшие, думая, что Вершинин где-то в поле, в тайге, на передовых, садятся на корточки вдоль стены и терпеливо ждут.
Вершинин вверху, на колокольне. Перегнувшись через перила, он всматривается туда, где за деревьями чуть-чуть поблескивает линия железной дороги и откуда доносится уханье орудий и изредка залпы винтовок. Позади него, по- прежнему охватив полнеба, пылает, клубится тайга. Вершинин, взяв палочку и опираясь на нее, медленно спускается по лестнице.
Церковь. Вершинин идет по церкви. Командиры почтительно вытягиваются. Окорок по-прежнему расставляет горшки.
— Чего это ты, Вась?
— А это у меня станции, Никита Егорыч.
— Какие станции?
— А меж которыми бронепоезд мечется. Вот эта крайняя — «Восток», она самая близкая к городу. А тут, через две за ней — «Прибор», она возле реки Мукленки и моста. Тута, с края, «Письменная». Между «Востоком», значит, и «Письменной» почесть двести верст, — вот он и мечется. Ха-ха! Охраняет, чтоб партизаны не захватили которую-нибудь, ха-ха! Ну, конечно, кой-какие станции наши уже захватили. Теперь уж бронепоезду ходу не двести, а всего сто. Вот смотри, Никита Егорыч!
Подходят заинтересованные выдумкой Окорока командиры, но Вершинину она не нравитря.
— Да зачем мне это, Вась? Я и без того знаю эти станции. Сиживал там, поездов ожидая.
— Не, не, Никита Егорыч! Это у нас вроде карты будет.
Вершинин говорит сурово:
— В карты нам играть не положено.
— Все командующие, Никита Егорыч, с картами.
— Какой я командующий, Вася? — Всматривается в одного из приехавших: — Щепкин? Ты откуда, братец? Ты почему не у позиций? Ты почему «Стольную» не взял? Возишься возле нее, как баба с куличом. Немедля на место, и чтоб к утру «Стольная» была взята. А то тебя и мамаша родная не найдет. Эй, дьяволы!
Он вылетает из церкви, прыгает на коня и мчится к лесу, вдоль которого тянется отряд партизан. Остановившись перед отрядом, он кричит:
— Где командир Фафанов? Ты? Почему не той дорогой идешь? Я велел на помощь, чтоб «Стольную» атаковывать, а ты? Поворачивай!
195


Увидел обоз, возвращаясь к церкви:
— Кому снаряды?
— Да под «Восток».
— Переменить. Идите на Мукленку. Василий! Василий, тебя кричу!
Окорок не отзывается. Вершинин в бешенстве вбегает. Окорок все еще возится с горшками. Вершинин удивленно всплескивает руками:
— Дитё!
Подскакивает к полке, бьет горшки своей палкой и кричит Окороку:
— Китайца сюда. — Окорок убежал. Вершинин с сокрушением рассматривает осколки горшков. — Хорошие горшки, жалко. — Вбежавшему Син Бин-у и Окороку: — Вы оба на Мукленку. Взорвать! Только, упаси боже, не мост, а насыпь. Тебе, китай, поручаю задержать бронепоезд, если к Мукленке потянется. Все меры применишь, но задержи. Сам ложись на рельсы, но чтобы они насыпь успели взорвать. — Громко, как глухому, Ваське:
— Насыпь взорвешь, понял? Понял? Насыпь. Чтоб бронепоезд у моста замер, понял?
Притянув к себе обоих, шепчет им на ухо:
— Хочу его живьем взять. И на нем — в город. Сгодится ведь он там, а, мужики? Ха- ха-ха!
— Еще бы.
— Ха-ха-ха!!!
65.
Сумерки. Но видно все еще отчетливо. Вдоль перрона станции, у бронепоезда, ходит, заложив руки за спину, Незеласов. К вагонам подкатывает тележка с пищей. Распахивается дверь, показывается фельдфебель.
— Ужин. На скольких тебе?
Ответ, по-видимому, такой, что раздающий горестно удивился. Он удрученно качает головой.
— Бьют метко. Ну, сдавай миски.
Незеласов кончиком глаза наблюдает, как в тележку сыплются миски убитых солдат. Вздыхает. У следующего вагона такая же сцена. Незеласов обращается к подошедшему Обабу:
— Солдаты в резерве еще есть?
— Одна рота, господин капитан.
— Пускай подойдет.
— А вот она, двигается.
Рота грузится в вагоны. Обаб присоединяется к паровозной бригаде и прыгает в паровоз.
— К Мукленке, — коротко приказывает он машинисту.
Бронепоезд отходит.
66.
За Мукленкой, метрах в ста от железнодорожного моста, выскакивают на насыпь партизаны под предводительством Окорока. Поспешно роют, подтаскивают взрывчатку, ведут шнур. Окорок говорит китайцу:
196


— А ты вперед, за мост. Когда увидишь взрыв — пропускай бронепоезд. Иначе — ни-ни. Понял? Пу-ух! Взорвется, дым в небо, земля — вот тогда и пропустишь. Иначе...
— Ни-ни, — говорит китаец, ласково улыбаясь. — Моя понимай есть. Ни-ни.
Китаец плывет через Мукленку на челноке. Пробирается по кустам. Видит
перед собой высокую насыпь, пересекающую топь. Стоит подле насыпи, покачивая головой и размышляя: где бы удобнее примоститься, чтоб его заметили с бронепоезда. Наконец выбирает место, лезет на насыпь. Достает красный флажок, садится, с наслаждением закуривает. Кусаются комары, он их с ожесточением бьет. Тихо. В топи, на тонкой веточке, раскачивается птичка. Китаец любуется ею, одновременно прислушиваясь — не идет ли бронепоезд. Но вот какие-то очень отдаленные звуки кажутся ему похожими на ход поезда. Он прикладывает ухо к рельсам, слушает:
— Ни, ни.
Паровозная будка. Машинист посматривает в смотровую щель. Обаб сидит на табуретке и курит. Обращается к машинисту:
— Ты там осторожней, Никифоров! Они, мужики-то, охотники, привыкли белку в глаз бить. Как бы и ты за белку не сошел.
— Мы тоже люди привычные, господин прапорщик.
Пауза. Машинист спрашивает:
— А сколько у нас территории-то осталось, господин Обаб?
— Где?
— Да здесь, на линии.
— Ничего, тебе на могилу хватит.
Обаб хохочет. Затем добавляет:
— Да наших с тобой верст еще семьдесят есть.
Машинист осторожно спрашивает:
— А как союзники?
— Подходят еще.
Машинист впился в щель. Обаб вскочил:
— Чего там?
— Вроде человек на рельсах.
Обаб отодвигает от щели машиниста:
— Верно, человек.
— Пьяный, должно. Придется прибавить ходу и перерезать.
— Стой! А если чучело, гранатами начиненное? Взлетим ведь!
— Нельзя останавливаться, господин прапорщик. Партизаны нас перебьют!
— Я один выйду — взгляну.
Обаб выскакивает из паровоза. К нему присоединяется один из крестоносцев, и они бегут к Син Бин-у, который лежит боком, на рельсах, держа в руке красный флажок. Колеса паровоза подкатились к нему вплотную.
67.
Незеласов наблюдает действия Обаба: они ему кажутся легкомысленными. Он приказывает по телефону:
— Всю местность вокруг прочистить пулеметами. Снести огнем стог.
197


Взлетает вверх стог. Всюду, по воде, окружающей насыпь и вплотную подходящей к мосту, ложатся пули. Тем временем Обаб, пихая ногой китайца, орет:
— Ты чего тут, косоглазый, разлегся?
Садясь, китаец невозмутимо отвечает:
— Моя тут лежать надо.
— Зачем?
— Блонепоезда говолила надо.
— Чего говорить-то, собака?
Китаец, посматривая в сторону моста:
— Лазное говолила надо. Генелала говолить надо.
— Какого генерала? Чего ты мелешь?
— Большой генелала говолить надо.
Крестоносец Гелый высказывает предположение:
— Быть может, он о генерале Спасском хочет сказать?
— Да, да! — оживляется китаец. — Много говолила генелала Спасский.
— Ты, что ль, с ним говорил? — спрашивает Обаб.
— Говолила.
— Виделся с ним, что ли?
— Видел, видел.
— Где?
Китаец неопределенно разводит руками и качает головой. Обаб взбешен.
— Да, говори ты, будь ты проклят!
— Моя много говолила есть.
— Ну?!
На насыпи за мостом через речку Мукленку раздается сильный взрыв. Пласты земли, шпалы, рельсы летят в воздух. Поднимается столб дыма и пыли. Обаб и крестоносец замерли от испуга. Китаец хохочет:
— Твоя тепеля можно ехать. Твоя ступай дальше. Вот как моя говолила.
Обаб хватает китайца за шиворот и волочит за собой в паровоз. Машинист,
все время соблюдавший осторожность, услышав взрыв, потерял голову, он высунулся и спрашивает:
— Мост, что ли, взорвали?
Вокруг пустынное водяное пространство. И все-таки откуда-то, из-за какого-то гнилого пня, раздается выстрел, другой. Машинист упал. Свалился его помощник. «Ух, дело дрянь!» — думает Обаб и, плохо соображая, что делает, все еще таща за собой китайца, он бросается к капитану Незеласову:
— Машиниста убили. Помощника ранили...
— А паровоз-то, паровоз вы закрыли? — кричит Незеласов, и по лицу Оба- ба понимает, что произошла еще большая беда. — Боже мой, что вы наделали, Обаб, что вы наделали!
Поздно. Когда они добежали до тендера — паровоз и тендер оказались забаррикадированными. Их встретили револьверными выстрелами.
Окорок восторженно смотрит на пролом, образовавшийся в насыпи, — и словно налюбоваться им не может. Подбегает партизан — рыбак Колыпа:
— Никита Егорыч в паровоз зовет.
— Взяли?
— Он те вот покажет — взяли.
198


Вершинин хмуро сидит в паровозе. Не поднимая головы, он говорит Окороку:
— Разворотили насыпь-то?
— Разворотили, Никита Егорыч.
— Теперь, поди, ее лет пять починять надо? Ну и соображение! Зачем ты столько динамиту вбухал?
— Люди мы маловопытные...
— Других бы спросил. Мишу, скажем. Как там, Миша?
— Паровоз в исправности, — говорит Миша, — ехать, что ли?
— А можешь?
— Я же в техническом обучался.
— Та-ак... а через насыпь?
— Насыпь придется засыпать, Никита Егорыч.
— Засыпать? — Решительно: — Ну, вот что, Василий, расставь вокруг бронепоезда людей. Чтоб — смотрели! Ни одного чтоб не вышло. Посидят-посидят да сдадутся. Собрать всех, кто есть в округе. Тысячи будут — тысячи веди. Но чтоб к утру насыпь была готова, и бронепоезд чтоб шел. Живо!
68.
Обабу теперь не до китайца. Обаб и не заметил, как во время его разговора с Незеласовым китаец незаметно выскочил и исчез. Куда? В бронепоезде полутьма, толкотня, много солдат, которых мало кто знает в лицо; есть среди солдат и буряты, так что не трудно китайца принять за бурята. Обаб вспомнил о китайце гораздо позже, когда, собственно, и не стоило вспоминать.
Незеласов мечется по купе, бежит по коридору в сторону тендера, возвращается, размахивает руками и кричит то Обабу, то крестоносцам:
— Соберите ударную группу, ударную! Нужно их выбить из паровоза немедленно.
Хватается за голову:
— Какой позор, какой несмываемый позор!
Гелый долго наблюдал за капитаном, а затем сказал Талю:
— Пожалуй, ты и прав.
— В чем именно?
— Да насчет саквояжа.
Таль ухмыляется:
— Саквояж ведь у капитана.
Каменский тянет их в крайнее купе, к окну, и тут, ощупывая их не только взором, но и руками, не договаривая ни слов ни фраз, бормочет:
— Бегает, бегает... проскользнет... дверь наружу... и к черту! Раз с Богом не ужились — к черту!
Таль с важностью поясняет:
— С такими деньгами не только в город, — ив Америку не трудно добраться.
Крестоносцы выжидают, когда Незеласов, собрав команду и вооружив ее, направляется к тендеру, стремясь пробиться к паровозу. Молодые люди со смехом, впрочем, довольно натянутым, уговаривают друг друга не трусить, на цы¬
199


почках подбираются они к купе Незеласова, открывают дверь, толкаются, выжидая, кто войдет первым. Первым входит Таль, остальные так и не посмели.
Таль возвращается с саквояжем.
Молча, пряча друг за друга саквояж, пробираются они в крайний вагон. Солдаты оттуда ушли. Караульные же, как и должно в такой серьезный момент, спят мертвым сном; они с радостью проснулись бы, приди в вагон партизаны — «мы-де люди сторонние, мобилизованные». Крестоносцы, смазав затворы, открывают наружную дверь — чуть-чуть, только чтоб мог проскользнуть боком один человек. Первым решили пропихнуть Гелого: тут, поди, не предаст! В вагоне такого позади себя оставлять не стоит. Гелый спрыгивает на насыпь и сдавленным голосом шепчет:
— Давай саквояж.
Саквояж в руках у Каменского. Он протягивает его в щель. Но вдруг саквояж подпрыгивает, мимо крестоносцев мелькает чья-то незнакомая им фигурка — и тут же исчезает. Это китаец Син Бин-у.
А затем раздается голос. А так как крестоносцы с испуга не отвечают, — то и выстрел Окорока:
— Лучше не шевелись!
В вагон впрыгивает Окорок, за ним еще три партизана и немного погодя китаец.
Так начинается бой и в конце бронепоезда.
Партизаны связывают крестоносцев. Караульные солдаты сами им сдаются. Баррикадируют дверь в следующий вагон.
69.
Ночь. Горят костры. И странен их огонь на фоне таежного пожара, зарево которого все больше и больше охватывает небо.
Та сторона, где стоит бронепоезд, на котором светятся огромные белые кресты на стенах вагонов, погружена во тьму. И людей там не видно. Лишь изредка доносится выстрел, иногда стрельнет орудие, снаряд из которого выпустит обезумевший Незеласов, — и опять все тихо, неподвижно, словно там и нет никого.
Зато в другой стороне— костры, крики, ржание лошадей, скрип телег, сверкание лопат. Вся насыпь на большом расстоянии усеяна работающими крестьянами, и удивительно выглядят люди, роющие ночью землю, засыпающие пробоину.
— Сюда, сюда, у кого лошадка свободна!
— Эй, вы, отдыхаете? А ну, ближе ко мне. Тут у меня не соскучаешься.
Осенняя ночка длинна, а того длинней она, когда такая трудная и спешная
работа, когда того гляди нагрянут японцы с орудиями, пулеметами!
— Как бы не трахнули по нас!
— Не, японец отхлынул от линии. Он трактом пошел.
— И американец за ним следом.
— Неужто все обворуженье в тайге побросали?
— А это чтоб нашим внукам играть было чем.
— Поменьше разговоров, побольше дела, православные.
— Какие мы тебе православные, дед? Мы — советские.
200


— Мы для советского бронепоезда дорогу строим.
К утру, когда чуть-чуть посветлело, насыпь сравнялась с теми рельсами, которые отметнуло и исковеркало взрывом.
Начали стелить шпалы.
Но бока насыпи еще рыхлы, и, чтобы их укрепить, партизаны разобрали барак, который недавно выстроили возле дороги для своих солдат американские инженеры. Пошли в дело балки, стропила, бревна. Видны при неясном еще свете солнца стены бараков с портретами кинозвезд, вырезанными из журналов и любовно наклеенными солдатами. Утренний ветерок играет прелестями американских див, но некому теперь на них любоваться.
А в бронепоезде уже разгорелся бой. Капитан Незеласов со своими крестоносцами и даже священником Серафимом — стремятся к тендеру и паровозу. Незеласов мечется по вагонам, размахивая руками, и кричит:
— Вот, вот оно Божье испытание! Что ж не поете молитвы, отец Серафим?
— Я помолюсь еще, господин капитан, помолюсь.
— Награждаю вас орденом, святой отец! Георгием третьей степени. Почему, собственно, мне дали ордена третьей степени и не дали ни одного первой? Мы недостаточно героичны, что ли? Огонь!
Медленно и неуклонно двигается из занятого им заднего вагона Васька Окорок со своими друзьями, вот они проходят один вагон, второй, третий. Подкрепленья Окороку прислали мало, оттого он и медлителен. Но патронов у него достаточно, и хотя в вагонах дым и вонь от выстрелов, он быстро находит и цель, и место укрытия.
— За ящики! — кричит он. — Гранату, Ванька, гранату в них, сукиных детей!..
— Сдавайсь!
Окорок орет не потому, что верит, будто белые сдадутся от его крика, а потому, что ему приятно кричать — так победа виднее и ближе. И паровоз, захваченный Никитой Егоровичем, тоже кажется тогда ближе.
Сигнал. Паровоз загудел, выбросил красный флаг, клуб дыма — и двинулся через Мукленку.
— Не может быть, не верю, бред! — восклицает капитан Незеласов, ощутив толчки паровоза. — Неужели наш машинист очнулся? Вперед!
Но куда там вперед? Баррикада из стальных плит и бревен непробиваема. Паровоз медленно-медленно идет дальше, мелькают пролеты моста, и вот уже близок участок взорванной насыпи.
Там тоже сигналят. Паровоз останавливается.
Тысячи мужиков и баб собрались возле насыпи и подпирают своими телами бревна, доски, слеги и стропила — чтоб насыпь не дрогнула. С огромным удивлением смотрят они на бронепоезд.
— Да что там такое?
— Гуляют, поди, от радости!
— Какое гуляют, когда пальба.
— Дерутся, что ль? Да кто с кем?
На бронепоезде — красный флаг.
На стенах вагонов намалеваны старинные русские восьмиконечные белые кресты.
А внутри крики:
201


— Сдавайсь, белая сволочь!
— Иди к черту, красная скотина!
Чуть-чуть передвигая колеса, идет бронепоезд. Идет, идет, — но вдруг насыпь начинает ползти, трещит дерево:
— Держи, мужики!
— Налегай, налегай!
— Эй, задний ход. Миш-а!..
И бронепоезд пятится.
Опять подсунули бревна, подбросили земли. Опять налегли всем мужичьим телом, всеми волостями, уездами, селами, всем жильем, которое теснится вдоль линии железной дороги, которое стремится к речкам и океану.
— Теперь строго держи, мужики.
— Их, бабоньки, милые, не сдавай, крепко!
— Крепко!..
И опять двинулся бронепоезд. И опять осела земля, и опять поползла.
Тяжело. Даже слезы в глазах у многих. Приказ Никитой Егорычем дан «немедленно», а какое ж немедленно, когда уже солнце на полдне и во рту пересохло:
— Держи насыпь, мужики-и! ! !
— Де-р-жи-и!..
Идет бронепоезд по насыпи, а внутри его яростно сражаются.
Идет он уже от станции к станции, прямо к городу, и все вокруг дивятся, хотя немало дивного уже видывали за последние месяцы. Флаг— алый, кресты — белые, а внутри — пальба и смерть, потому что время от времени из окон выбрасывают трупы, а то вдруг вылетит шальная граната и разорвется на путях.
Странна твоя дорога, бронепоезд 14-69!
70.
Варя сидит в опустевшей комнате редакции газеты, где еще совсем недавно печатала свои стихи — и даже поэму! Никого из родных нет, и даже сам редактор газеты скрылся неизвестно куда. С улицы входит Спасский. Варя, подняв голову, вяло говорит:
— А, это вы? Благородство решили показать.
— Я за вами, Варя.
— Куда?
— На пароход. Он — в Иокогаму.
— Вот как!
— Но вы же хотели посмотреть Японию, — бурчит он.
Варя подходит к генералу и резко спрашивает:
— А Россия?
— Что сделается России. Мы попутешествуем, она постоит, подумает, и мы вернемся.
— Вот как!
Она размахивается и дает ему пощечину:
— Можете ехать теперь в свою Иокогаму.
Она садится.
202


— Варя!
— Мне некогда, а, кроме того, вас ждут, генерал.
— Кто меня может ждать?
У дверей цветочного магазина генерала действительно ждут офицеры: Блак, Кемизов, Пылеев. Блак резко распахивает дверцы автомобиля. Генерал садится.
— Позвольте, господа, вы куда же? — взволнованно спрашивает он.
Офицеры молчат. Автомобиль направляется к крепости. Варя некоторое
время неподвижно сидит за своим бюро, потом решительным шагом выходит на улицу.
Возле дверей типографии выстраиваются люди с винтовками, подъезжает подвода, появляются грузчики. Остановилась извозчичья пролетка: в ней Пек- леванов. Он очень бледен, его поддерживают Маша и матрос Знобов.
Бросив взгляд на Пеклеванова, Варя остолбенело останавливается и говорит:
— Вы, я вижу, Пеклеванов. Вас-то я и искала. Но теперь вы мне не нужны. А ведь я могла получить за вас большие деньги! Хотя, собственно, зачем мне они? Нет, нет, вы мне теперь абсолютно не нужны.
— Но и вы нам тоже не нужны, проходите, — говорит гневно Маша.
Между тем, из типографии выносят и раздают оружие. Неодолимое любопытство влечет Варю. Глядя в лицо бледнеющего все отчетливей Пеклеванова, она спрашивает:
— Он сильно ранен?
— Уходите. Мне неприятно на вас смотреть,— говорит Маша.
— А знаете, чем он победил? — спрашивает, указывая на Пеклеванова.
— Уйдите, — повторяет Маша.— Ведь вы потенциально убийца. Я вас узнала — это вы меня выслеживали.
— Да. Вы правы, я убийца, и сама на себя гляжу теперь с ужасом.
Варя идет по набережной. Группы рабочих и солдат спешат к крепости, где слышны выстрелы. Иностранные корабли отошли от причалов. Варя ничего не замечает. Она мрачно шагает, глядя себе под ноги.
— Убийца, хотя прямо никого и не убила; но косвенно-то, косвенно, не на моей ли совести тысячи смертей, и среди них брат Сережа и жених мой Незела- сов... — с мрачной покорностью шепчет она.
71.
Окорок пробился уже через многие вагоны. Но вот, наконец, он в том, где Незеласов. Окорок кричит:
— Сдавайсь!
Незеласов выходит из-за груды ящиков. Руки его не подняты. Он смотрит в улыбающееся лицо Окорока, который повторяет:
— Сдавайсь!
— Ну, чему радуешься, дурак? — говорит сдержанно Незеласов, незаметно направляя на Окорока дуло пистолета.
На что, на что, а на оружие Окорок зорок. Незеласов не успел и пальцем пошевелить, как Окорок выстрелил. Незеласов падает.
203


72.
Крепость. К воротам крепости, полуразрушенным и, в сущности, представляющим груду кирпича, подъехала машина с офицерами и генералом. У ворот крепости выстроилась группа офицеров. Генерал выходит из машины первым, Блак докладывает ему:
— Некоторые офицеры, господин генерал, решили перейти к красным. А остальные, надеюсь, вместе с вами последуют дальше.
— Куда это, поручик?
— Вдумайтесь, господин генерал! Тайга, пожар, на город наступает Вершинин. А в городе восстание — Пеклеванов. Он будет здесь минут через пятнадцать. Нам всем, господин генерал, один путь.
— Куда это, поручик?
Блак указывает на небо.
— Позвольте, но союзники?!
— Бежать с ними, покрывая нас несмываемым позором, мы вам не дадим.
Гигантский взрыв потрясает порт и крепость.
— Союзники немножко замешкались, и Комитет содействия американояпонских войск, видно, привел свою угрозу в действие, — говорит Кемизов. — Смотрите, как спешат удрать из порта корабли!
Блак подходит к генералу и в упор стреляет в него.
— Простите, господин генерал, но вы сами назвали нас шутниками.
Пять выстрелов одновременно. Пять офицеров падают. Остальные, положив возле них белое знамя и отдав честь, уходят.
73.
За воротами крепости, возле орудий, нацеленных в море, лежит на носилках Пеклеванов. Перед ним, на коленях, стоит жена. Он говорит еле слышно:
— Я что-то плохо вижу, Маша. Ослабел.
— Ты потерял много крови, милый.
— Да, да. Но слух у меня отличный. Я слышу, приближается бронепоезд.
— Да, да...
Она смотрит на железнодорожные пути, которые идут от станции прямо в крепость. Пути свободны. Никого и ничего на них не видно.
— Да, да, мне тоже кажется, что он идет сюда, к нам.
— И ты видишь, как уходят корабли интервентов?
— Это мы все отчетливо видим.
Продолговатые, темно-серые, тускло поблескивающие суда интервентов медленно, один за другим, покидают порт. Почему покидают порт корабли интервентов? Советские войска и партизанские отряды так потрепали их, что им невмоготу стало на захваченной земле. Однако на Дальнем Востоке, в особенности среди партизан, склонны приписать не только другие подвиги, но и угон кораблей союзников Пекпеванову. О Пекпеванове и его соратниках слагают легенды.
Бронепоезд прибывает в крепость.
204


Вершинин склоняется к Пеклеванову:
— Помните, Никита Егорыч, — шепчет Пеклеванов, закрыв глаза, — помните, мы плыли в тумане... и, казалось, плохо видели, что впереди. А теперь? Глаза у меня закрываются, я вроде засыпаю от слабости,— и все-таки вижу восход солнца... восход, светозарный восход...
И солнце, действительно, пылает над океаном, портом, крепостью.
1963 г. Апрель.


КОММЕНТАРИИ
БРОНЕПОЕЗД № 14,69. Повесть (с. 41) — Впервые в этой редакции: Красная новь. 1922. № 1 (5). С. 75-124; в переработанном виде: Иванов Вс. Бронепоезд № 14,69. Повесть. М.: ГИЗ, 1922. 78 с. Печаталась: Иванов Вс. Бронепоезд № 14,69. М.: «Кр. Новь», 1923. 102 с.; Иванов Вс. Сопки. Партизанские повести. М.; Пг.: Госиздат, 1923. С. 7-101; То же. Том первый. Изд. 2-е. М.: Мосполиграф, 1924.
С. 	9-86; Иванов Вс. Бронепоезд № 14,69. Екатеринбург: Уралкнига, 1924. 86 с. То же. М.: Гудок, 1925. 30 с.; То же. М.: Госиздат, 1925. Б-ка для рабочих и крестьян «Изба-читальня». 106 с.; То же. Л.; М.: Госиздат, 1925. 94 с.; Иванов Вс. Сопки. Изд. 3-е. «Бронепоезд № 14,69» — «Партизаны» — «Цветные ветра». М.; Л.: Госуд. изд., тип. Печатный двор в Лгр., 1927. С. 9-99; Иванов Вс. Собр. соч.: В 7 т. T. 1. М.; Л.: Госиздат, 1928. С. 7-99; Иванов Вс. Бронепоезд № 14,69. Партизаны. Повести. М.; Л.: Госиздат, 1929. С. 3-99; То же. Изд. 2-е. М.; Л.: Госиздат, 1930. С. 3-99; Иванов Вс. Избранные сочинения 1920-1930 гг. М.; Л.: Гос. изд-во худ. лит., 1931. С. 3-83. Отрывки печатались: Чужой земли // Жизнь искусства. 1922. 7 февр.; Рельсы // Красная газета. 1922. 19 февр.
Датируется 1921 г.
Печатается по: Иванов Вс. Бронепоезд № 14,69. Повесть. М.: ГИЗ, 1922. С. 1-78.
С. 41. Бронепоезд— бронированный и вооруженный подвижной железнодорожный состав, предназначенный для ведения боевых действий в полосе железной дороги. Первые бронепоезда простой конструкции в Европе появились в середине XIX в. В России бронепоезда разрабатывались и строились с 1913 г. Применялись во время Гражданской войны и белыми, и красными. С марта 1918 г. включены в состав броневых сил Красной армии. Во время Гражданской войны использовались старые, действовавшие во время Первой мировой войны бронепоезда и изготовлялись новые: с 1918 по 1921 г. на советских заводах было изготовлено 75 типовых бронепоездов. Количество бронепоездов у белых в разные периоды войны различалось: примерно от 50 до 80. В 1919 г. в Сибири был сформирован бронепоезд «Адмирал Колчак». В 1919 г. сотрудники фронтовой газеты «Вперед» не раз видели бронепоезда, о чем свидетельствует очерк Иванова «Уральцы» (Сибирский казак. 1919. 21 сент.) (272), а также стихотворение Б. Четверикова «Песни войны. Броневик» (Вперед. 1919. 4 июня) (626-627).
С. 42. Стекаем: гной из раны... на окраины... Мы!.. Все— и беженцы, и утонувшие в снегу правительства. — Видимо, речь идет о сменявших друг друга на территории Сибири в течение 1917-1919 гг. правительствах: Временном Сибирском, Всероссийском временном (Директории) и, наконец, Российском («Омском») колчаковском правительстве (подробнее см. Хронику, с. 704-707 наст. изд.).
Был прапорщик Обаб из выслужившихся добровольцев колчаковской армии. — Речь идет о практике воспроизводства низшего офицерского состава военного времени, когда способных или отличившихся солдат направляли на краткосрочные офицерские курсы и присваивали младший офицерский чин — прапорщика, который сопоставим с современным званием младшего лейтенанта, а отнюдь не современного прапорщика.
Родина нас... вышвырнула! Думали всё — нужны, очень нужны, до зарезу нужны, а вдруг ра-а-ссчет получайте... — В словах Незеласова отражено настроение многих участников Белого движения, прежде всего представителей интеллигенции,
206


считавших, что они спасали Россию, и в конце концов потрясенных тем, что большинство населения страны их спасителями не считает и отвергает. Осенью 1919 г. сибирские газеты писали о роли интеллигенции в период революции и Гражданской войны: «Русская интеллигенция много виновата перед своим народом. Об этом много говорят и много пишут. Это она влила яд разложения в народную душу. <...> Казалось, через эту интеллигенцию должно прийти и выздоровление. Интеллигенция, прежде всех других классов населения, на собственной шкуре испытавшая все прелести созданного естественным ходом нашей революции режима, первая бросилась искать новых выходов из создавшегося положения. Но народ быстро опередил свою интеллигенцию и в деле восстановления утраченной было целостности народного духа», — писал К. Ларский в газете «Сибирская речь», отмечая «подъем религиозных и патриотических чувств среди населения», большое число «добровольцев в дружинах Святого Креста», «от 18-летних юношей до 60-70- летних стариков». К сожалению, констатировал автор статьи, «число записавшихся интеллигентов-добровольцев не особенно велико». Интеллигенция «ведет “культурно-просветительную” работу “в кавычках”», которая выражается в печатании «плесневело-серых» брошюр для агитации на фронте, где вновь и вновь муссируются одни и те же понятия: «Учредительное собрание», «Национализация земли», «Программы политических партий». «Это ли нужно теперь России? На этих ли брошюрах воссоздастся здание единой и сильной национально-религиозной Руси? Неужели нашей интеллигенции это до сих пор не ясно? Неужели она не способна стать подлинным мозгом страны и будет плестись своей спотыкающейся, жалкой походкой в хвосте родного народа?» — вопрошал Ларский и отвечал: — «Печально, но, кажется, это будет так» {Ларский Конст. В хвосте народа // Сибирская речь. 1919. 7 сент. С. 4).
...атаман Семенов. Не мозгует. Бьет. — Одним из наиболее ярких, упорных и последовательных в своих антисоветских действиях лидеров Белого движения являлся атаман Григорий Михайлович Семенов (1890-1946), известный также своей личной жестокостью по отношению к сторонникам Советов. Именно Семенова А.В. Колчак в условиях краха своего режима (несмотря на давнишний конфликт и личную неприязнь) сначала назначил главнокомандующим на Дальнем Востоке с особыми полномочиями (24 декабря 1919 г.), а 4 января 1920 г., передав верховную власть в «Белой» России А.И. Деникину, — правителем «Восточной окраины России».
С. 43. За,спасителей нас считают... Ерусланы!— Имеется в виду нарицательное имя, символизирующее русскую богатырскую силу. Образовано от имени героя древнерусской книжной сказочной повести «Сказка о славном и могучем богатыре Еруслане Лазаревиче», дошедшей до нас в записи XVII в. Сказка, повествующая о многочисленных воинских подвигах и любовных приключениях молодого и прекрасного богатыря, перейдя на лубок, была широко распространена в народе.
И в городе — жиды, и у Вершинина — жиды. — Распространенная в пореволюционные годы точка зрения, которую поддерживали и поощряли сибирские газеты 1919 г. Подчеркивая религиозный характер борьбы, которую ведет русская армия, они обращали внимание читателей на национальную (нерусскую) принадлежность большевиков. См., напр., Приказ Начальника штаба Верховного Главнокомандующего от 10 сент. 1919 г., подписанный генералом М.К. Дитерихсом: «Все в ужасе видят бесовский поход еврея Бронштейна <наст. фам. председателя Реввоенсовета, наркома по военным и морским делам Л.Д. Троцкого. — Е.П.> и его соплеменников вместе с китайцами, латышами и другими насильниками — палачами русской веры, русского народа» (Сибирская речь. 1919. 16 сент. С. 1-2).
207


У нас сейчас— в Барнаульском... уезде — уборка. — Действие повести в первоначальной ее редакции происходит осенью 1919 г.
С. 43-44. ...кто наше начальство?.. Кто непосредственное начальство? — Генерал Смирнов. —Ага? А где он?.. —Партизаны повесили. —Ага?.. Так. Значит, следующий. Кто?— <...> Генерал-лейтенант Сахаров. — Ага?.. Он где, где!..— Не могу знать. — А... где командующий армией? — Не могу знать. <... > Кого нам, прапорщик, слушаться? — Данный диалог ярко отражает обстановку военнополитической неразберихи в условиях краха армии А.В. Колчака и его режима в последние месяцы 1919 г. и в начале 1920 г. Генерал Смирнов— персонаж вымышленный: генерала с такой фамилией в русской армии не было; известны Михаил Иванович Смирнов (1880-1940)— морской офицер, контр-адмирал, управляющий морским министерством в правительстве Колчака, и Яков Яковлевич Смирнов (1890 — после 1960) — полковник колчаковской армии.
Сахаров Константин Вячеславович (1881-1941)— реальное историческое лицо. Генерал-лейтенант с 1919 г. В январе— мае 1919 г. представитель генерала А.И. Деникина в Ставке адмирала А.В. Колчака; с 29 марта — генерал для поручений при Верховном Главнокомандующем. С 20 мая 1919 г. начальник штаба Западной армии, с 22 июня — командующий этой армией, а также, с 14 июля, — 3-й армией. 4 ноября 1919 г. назначен Главнокомандующим армиями Восточного фронта. 9 декабря на станции Тайга арестован и смещен с должности братьями В.Н. и А.Н. Пепеляевыми за сдачу Омска. Участник сибирского Ледяного похода. Освобожден от ареста генералом В.Ю. Каппелем и назначен главнокомандующим отступающими в Забайкалье частями 3-й армии. В марте 1920 г. эмигрировал в Японию, затем, в октябре 1920 г., в Германию (См.: С Колчаком— против Колчака. С. 129-130).
Здесь и далее в речи представителей белой армии и беженцев постоянно упоминаются «партизаны». В 1919 г. в сибирской периодике это слово никогда не применялось по отношению к красным. Напротив, партизанами назывались нерегулярные отряды, борющиеся с ними. См., напр., корреспонденции из Николаевского уезда Самарской обл.: «Деньги и одежда с убитых <...> давала возможность вместе с отобранным оружием не только формировать новые отряды, но и помогать живущим по чужим людям семьям партизанов» (Андимиров В. Партизаны // Наша газета. 1919. 3 сент. С. 3), из Шадринского уезда: «На нашем фронте в тылу у красных начинают появляться партизанские отряды, нападающие на обозы противника» (Партизаны // Наша газета. 1919. 16 окт. С. 3. Б. п.). Отметим также, что «партизанской дивизией» именовалась армия атамана Б.В. Анненкова, созданная в 1918 г. Те, кто в «Бронепоезде 14-69» названы партизанами, в реальности и в сибирской периодике именовались «большевистскими бандами», «красными бандами», «разбойничьими бандами»: «В последнее время бродящие разбойничьи банды, подкупленные агитаторами и шпионами, в некоторых местах смущают крестьян нелепыми слухами о падении правительства, о взятии Омска и прочее. Пытаются насилием и угрозами вводить советскую власть, убивают священников, мировых судей, милицию и всех им не повинующихся, грабя и разоряя беззащитных и нарушая спокойную жизнь. <...> Большевистские вооруженные банды приказываю уничтожать беспощадно» (Командующий войсками генерал Малиновский. Приказ войскам Омского военного округа. 24 сент. 1919 // Сибирский казак. 1919. 1 окт. С. 1).
С. 44. ...солдатик в голубых французских обмотках и больших бутсах. — Характерная картина сборной формы военной одежды военнослужащих Русской (колчаковской) армии в 1919 г.
208


«Дизентерия, — подумал, закуривая, капитан. — Значит, капут». — Осенью 1919 г., особенно во время октябрьского отступления, а также «Ледяного похода» ноября 1919— февраля 1920 гг. в отступающих частях Русской (колчаковской) армии и среди массы беженцев начались вспышки различных инфекционных заболеваний, о чем нередко сообщалось в периодике: «Главной причиной развития эпидемий является война, с ее последствиями. Страшная скученность населения, недостаток продуктов, плохое питание <...>— вот основные причины развития эпидемий, бороться с которыми и земства и города совершенно бессильны, даже при значительной помощи государства». В условиях войны «невозможны ни профилактика, ни лечение», «дезинфекция в городе и на железной дороге почти не достигает цели», отсутствуют больницы, медикаменты (Емельянов П. К эпидемии сыпного и возвратного тифа // Сибирская речь. 1919. 3 окт. С. 2).
Колун... — тяжелый топор для колки дров.
С. 45. У меня в Сызрани-то земля <...> А вот поди же ты — бросил. — Сызрань — город в Самарской области. Среди отступающих беженцев было немало жителей Центральной России, Поволжья, Урала.
.. .Вершинин явился... ~ говорят, идет и режет. — Типичное для того времени и для любой из борющихся сторон восприятие на обыденном уровне образа военно-политического противника. О «зверствах» красных банд по отношению к мирному населению: убийствах, грабежах крестьянских домов и волостных органов, поджоге деревень, сожжении мостов и станций и т.п. — постоянно сообщалось в печати. «Красноармейские банды» «творили страшное дело»: «Грабежи <...> распространялись не только на отдельные крестянские хозяйства, но сплошь и рядом поджигались церкви, школы, портились общественные сельскохозяйственные орудия. <...> Цветущие села, жизнь которых два-три года назад била ключом, теперь мертвы. Почтовые отделения, разграбленные большевиками, не функционируют, медицинских и ветеринарных пунктов нет. Фельдшера или убиты разгулявшейся чернью, или убежали из города» (В Амурской области // Сибирский казак. 1919. 25 окт. Б.п.). Особенно свирепствовали «банды, образованные из голытьбы», по отношению к сельской интеллигенции, которая «планомерно и зверски избивалась»: «В числе жертв имеются мировые судьи, священники, местные учителя и т.д.» (Разгул большевиков // Сибирский казак. 1919. 23 окт. С. 4. Б.п.).
Чать, и большевики люди, а? — Несмотря на то, что колчаковская пропаганда изображала большевиков совершенными нелюдями и палачами, по мере приближения краха колчаковщины среди различных слоев населения Сибири и Дальнего Востока, в том числе среди крестьян, стали распространяться слухи, что большевики изменились в лучшую сторону и что с ними можно вполне ужиться. Объясняя причины влияния большевиков в деревне и зачастую симпатию к ним и поддержку их крестьянами, газеты писали: «На самом деле вопрос не в большевиках, а в общей неурядице и отсутствии порядка, который трудно наладить в условиях Гражданской войны, если не прибегнуть к помощи самого народа. В деревне сейчас нет ни мануфактуры, ни сахару, ни земледельческих орудий, даже гвоздей и тех нет... Это с одной стороны, а с другой... порядку нет. Милиции мало, она не обучена как следует, попадаются среди нее всякие типы, с которыми само начальство иногда справиться не может. Наконец, идет рознь между старожилами и новоселами, новоселами и казаками из-за того, что новоселы не устроены в земельном отношении. Все эти обстоятельства и создают почву для недовольства, которым искусно пользуются большевики» (Головачев М. Деревня и большевизм // Сибирский казак. 1919. 17 сент. С. 2). Впоследствии, уже после победы советской власти, выдвигалась и такая причина симпатии к большевикам: «Но любопытнее всего то, что даже
209


городское мещанство, мелкая буржуазия и даже кое-кто из буржуазии с нетерпением ждали красных. Колчаковщина настолько стала ненавистной и невыносимой, что предпочтение Советам отдавалось безо всяких колебаний. Вдобавок среди мелкой буржуазии почему-то распространились слухи, что Советы значительно поправели, что отказались от “крайностей”, т.е. они [якобы] прониклись психологией и интересами мелкой буржуазии» {Рид. 4 года борьбы на территории Сибири // Рабочий путь. Омск, 1921. 13 нояб.). Не случайно в буржуазно-интеллигентской среде Омска, Томска, Иркутска осенью 1919 г. зародятся первые ростки той идеологии, которую вскоре назовут сменовеховством; несколько позднее, в эмиграции, в русле «примиренческих» по отношению к Советской власти настроений появится евразийство.
...китайские фанзы и желтые поля гаоляна... — Фанза — род традиционного жилища у китайцев и корейцев. Гаолян — многолетнее злаковое растение, вид сорго, хлебный, кормовой злак с высокими стеблями, покрытыми листвой, на вид напоминает кукурузу; листья и побеги идут на корм лошадям, из семян делают муку, водку и употребляют в пищу.
С. 46. Генерал Нокс — Нокс Альфред Уильям Фортескью (Alfred William Fortescue Knox, 1870-1964) — британский генерал-майор, в 1911-1918 гг. — военный атташе Великобритании в России, в годы Первой мировой войны находился в действующей Русской армии. Глава британской миссии на Востоке России во время Гражданской войны. В ноябре 1918 г. являлся одним из организаторов установления диктатуры адмирала А.В. Колчака, ведал поступающим из Великобритании снабжением для Восточного фронта Русской армии, создал школу с британскими инструкторами для подготовки офицерского состава. После краха правительства Колчака вернулся в Англию. Автор воспоминаний «Вместе с русской армией. Дневник военного атташе. 1914-1917» (1921). В начале октября 1919 г., после поездки на фронт, Нокс с восхищением высказался о русской армии: «Я преклоняюсь перед горсткой крепких духом офицеров», — но при этом отметил, что «армия нуждается в теплых вещах, чае, сахаре», «солдат должен чувствовать, что о нем заботятся». Русские, сказал Нокс, «должны отложить политику в сторону, объединиться вокруг Сильного Человека, который борется за спасение Родины. <...> Мы послали офицеров, сотни тысяч винтовок, тысячи пулеметов. <...> Мы сделали, что могли. Вы должны сами победить большевиков и сами, без иностранных штыков, установить правительство в Москве. У вас великое прошлое — будущее должно быть еще величавее» (Нокс про русских // Наша газета. 1919. 9 окт. С. 1).
...расклеил по теплушкам плакаты и оперативные сводки штабверха. — Судя по сибирской периодике, плакаты и листовки периода Гражданской войны были посвящены, с одной стороны, патриотической борьбе Русской Армии и народа и сопровождались подписями: «За Единую Россию!», «За Белое Дело!» и т.п., с другой — жертвам большевизма, с подписями: «Что несет народу большевизм», «Все на борьбу с большевизмом!» и т.п. Распространен был плакат (листовка; автор текста Г. Вяткин), предлагавший сравнить обещания большевиков и реальность:
Что большевики обещали и что дали.
Обещали:
Мир
Хлеб
Дали:
Такую войну, какая никому и не снилась. Картофельную шелуху, гнилую овсянку, мякину, конину, собачину, говядину с сапом да пулеметный горох
Тюрьму, виселицу, расстрелы без всякого суда, повсеместный грабеж и мордобойство
Волю
210


Крестьянам — землю
По три аршина на человека в вечное владение Ложись в нее и владей Рабочим — фабрики Безработицу, голод, холод, комиссарский кулак
и заводы под нос да пару мадьяр или китайцев по бокам
Как видите, большевики дали много, гораздо больше, чем обещали. Кланяйся им, народ русский, поблагодари за угощение да хорошенько, пулеметного гороха им в глотку (Сибирская речь. 1919. 13 сент. С. 3).
Несколько измененный вариант этого плаката 1919 г. приводит В. Зазубрин в романе «Два мира»:
Что большевики обещали и что дали:
Обещали: Дали:
Мир Гражданскую войну. Натравили рабочих на крестьян
Волю Двуединую монархию Ленина и Троцкого
Хлеб Г олод
Большевики обманули. Мы не обманем. Мы все дадим.
Стремясь обеспечить крестьян землей на началах законных и справедливых, Правительство с полной решительностью заявляет, что впредь никакие самовольные захваты ни казенных, ни общественных, ни частновладельческих земель допускаться не будут и все нарушители чужих земельных прав будут предаваться законному суду (Зазубрин В. Два мира. Л., 2012. С. 180).
Достаточно популярны были плакаты с изображениями «предателей Родины Ленина и Троцкого»: «...лубочный плакат с изображением главных вождей большевизма: Ленина и Троцкого-Бронштейна, причем оба они увенчаны пятилучевой звездой, ясно напоминающей еврейскую нацию и государственную эмблему Щита Давида» (Сибирская речь. 1919. 16 окт. С. 2).
Штабверх — Штаверх — Штаб Верховного главнокомандующего. В газетах регулярно печатались сводки Штаверха с фронтов.
С. 47. Я... есть пол-рр-лючик Танако Муццо... — Имя персонажа восходит к именам двух реальных политических деятелей. Танака Гиити (1863-1929) — японский военный и государственный деятель, барон, генерал. В 1918-1922 и 1923— 1924 гг. военный атташе в России, один из организаторов японской интервенции на Дальнем Востоке. Котаро Танака (1868-1939)— японский адмирал, о прибытии которого в Омск в феврале 1919 г. сообщала газета «Сибирская речь» (см.: Сорокин. 2011. С. 108-109). Газета «Вперед» также называла имя адмирала Танака, присутствовавшего на французском вечере 1 мая в ложе японской военной миссии (Вперед. 191'9. 3 мая. С. 1). Котаро Танака упоминается в автобиографической книге А.С. Сорокина «Тридцать три скандала Колчаку» как покровительствовавший писателю японский консул Танака, а также в его памфлете «От корыта до устриц и шампанского» (393-396).
...пел о том, как красный Дракон напал на девушку Чен-Ху а. ~ и тогда родился бунтующий русский. — Дракон — один из важных персонажей китайской мифологии, повелевающий дождем, грозой, водными стихиями и связанный с хтонически- ми силами мира. «Общим для всех мифологий, в которых дракон выступает в качестве отдельного персонажа, является миф об убийстве дракона героем (или божеством), который тем самым освобождает проглоченную драконом воду, охраняемое сокровище или похищенных людей (чаще всего девушку)» {Иванов В.В. Дракон // Мифы народов мира. Энциклопедия. T. 1. A-К. М., 1987. С. 394). В китайских легендах и сказках чаще всего появляются черный и белый драконы: «В то время в омуте жил черный, как ворон, дракон, злой и коварный. Раз в три года <.. .> дракон начинал бушевать, нагоняя страх на всех, кто был поблизости. Он вылезал из омута и летал по небу. А это вызывало бурю и ливень, молнии и гром, наводнения и зем¬
211


летрясения, ломались мосты и рушились дома, плодородные земли превращались в песчаные пустыни» (Белый дракон (Предание народности бай) // Глаз дракона. Легенды и сказки народов Китая. М., 1959. С. 49-50).
С. 48. Сопки — покрытые травой горы (Дальний Восток), но часто в Восточной и Западной Сибири сопками называются вообще горы, вызвышенности (примеч. в издании 1922 г.).
.. .атамановцы, чехи, японцы и еще люди незнаемых земель жгли мужицкие деревни и топтали пашни. — Атамановцы, атаманцы — своеобразная казачья гвардия, чаще всего личный почетный конвой какого-либо казачьего командира- атамана. В военной интервенции на Дальнем Востоке в том или ином масштабе принимали участие японцы, американцы, британцы (англичане, канадцы), чехи и словаки, французы, итальянцы, китайцы. С осени 1918 г. весь Дальний Восток находился под контролем интервентов. Наиболее многочисленными были японцы: с августа 1918 по октябрь 1919 гг. Япония использовала для оккупации края 120 тысяч военнослужащих. Общая численность интервентов на Дальнем Востоке в начале 1919 г. — более 150 тыс. человек. По американским данным, на 15 сентября 1919 г. силы интервентов насчитывали: японцев — более 60 тысяч; американцев — 9 тыс., англичан — 1500; итальянцев — 1500; французов — 1100; чехов и словаков — 60 тыс. Кроме того, имелись китайские, румынские и польские части (подробнее см.: Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия. М., 1987. С. 229- 231).
Барс — тигр {примеч. в издании 1922 г.).
Манза — китаец (обл.) (там же).
Лопотина — одежда {там же).
У си — род китайской обуви {там же).
Никита Вершинин, председатель партизанского революционного штаба. — Партизанские штабы (сельские, волостные, окружные) — наиболее распространенная в партизанском движении Сибири и Дальнего Востока форма военнополитического руководства и командования.
С. 49. В Рассеи-то, Никита Егорович, беспременно Вавилонскую башню строить будут. Иразгонют нас, как ястреб цыплят, беспременно! Чтоб друг друга не узнавали. — Строительство Вавилонской башни — важнейший эпизод из рассказа о древнейшем человечестве в Библии (Быт. 11. 1-9). Согласно библейскому повествованию, потомки Ноя говорили на одном языке и поселились в долине Сеннаар. Здесь они начали строительство города и башни, «высотою до небес», сделаем себе имя, — говорили они, — прежде нежели [в МТ «чтобы не»] рассеемся по лицу всей земли» (Быт. 11. 4). Однако строительство было пресечено Господом, Который «смешал языки». Люди, переставшие понимать друг друга, прекратили строительство и рассеялись по земле (Быт. 11. 8). Город получил название «Вавилон» (Православная энциклопедия. М., 2003. Т. 6. С. 479). Впервые в русской пореволюционной литературе образ Вавилонской башни до небес как символа гордыни человека, стремящегося стать выше Бога, гордыни, чреватой катастрофами для всего человечества, появляется в рассказе Л.М. Леонова «Калафат» (1922) (по свидетельству Н.Л. Леоновой, в 1916 г. писателем было создано одноименное стихотворение, вероятно уничтоженное автором). Звездочет говорит царскому сыну Калафату: «...чужую кровь пролей, — себя тем прославишь, людям заклятье дашь... А поко- ренных-то людей, сгони их в Мамур, да и заставь башню, до небес высокую, строить.. . И тогда взыдь на небе-то да и погляди, кака-така земля сверху вниз будет...». Встретив «Божьего мужичка», Калафат рассказывает ему о своем замысле: «А я буду башню строить до неба!... Вытопчут мои люди... нивы праведного царствия... Меня проклинать будут. А я бичом склоню их под пяту мою и по выям их взыду на
212


небо!» — ив ответ слышит: «Черным словом изувечит тебя господь! Иди, Всегуби- тель, иди...» Пророчество «Божьего мужичка» исполняется: построив башню, Ка- лафат ринулся «побеждать небо» — «...и вдруг завыл, смертно завыл... Нет никакой башни, стоит Калафат на голой земле... и на землю пал и землю ногтями рвал» (цит. по: Леонова Н.Л. Притча о Калафате // Поэтика Леонида Леонова и художественная картина мира в XX веке. СПб., 2002. С. 11-12). Рассказ должен был выйти отдельным изданием, но в августе 1922 г. был запрещен цензурой. В переработанном осенью 1923 г. виде, сокращенный почти в 10 раз, вошел в текст романа Леонова «Барсуки» (1924) (Там же. С. 10).
Лешаки — лешак, леший — в русской народной мифологии человекообразное существо, живущее в лесу и враждебное по отношению к человеку; дух леса. Здесь: сибирское полуругательное.
Казаки цхау-жа! Нипонса куна, мадама бери мала-мала. Нехао, казаки нехао! Кыраснарусска... — Казаки плохи. Японец — подлец, женщина берет... Нехорошо. Казаки плохи... (примеч. в издании 1922 г.).
Шанго — хорошо {там же).
Пылыоха-о — плохо {там же).
Пришибъ — подножье яра — крутой скалистый берег {там же).
Бомы — камни, преграждающие течение потока {там же).
Матера — главная сила струи потока {там же).
Стрежъ — сильнейшие струи матеры {там же).
Поскотина — ограда вокруг деревни, в которой пасется скот {там же).
С. 50. ...подогнал охлябъю игренюю лошадь... — Охлябью— без седла. Игреняя (игреневая) — конская масть: рыжая со светлой гривой и хвостом.
С. 50-51. Битва у нас тут была... ~ В поселке. Японец с нашими дрался. — Японские оккупационные войска на Дальнем Востоке неоднократно принимали непосредственное участие в карательных акциях против партизанско-повстанческих отрядов и поддерживавших эти отряды деревень. В Приамурье белогвардейцы совместно с интервентами уничтожили 7 тысяч человек. В Амурской области в 1919 г. под предлогом борьбы с партизанами белогвардейцы совместно с японцами сожгли не менее 25 сел. В марте 1919 г. японские интервенты сожгли село Ивановку в Амурской области, а жителей села, в том числе и малолетних детей, расстреляли из пулеметов. При этом японское командование заявило, что такая же участь постигнет все население области, если оно будет оказывать неповиновение интервентам и белогвардейским властям (см.: Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия. С. 230; История Гражданской войны в СССР. М., 1959. Т. 4. С. 66-67).
С. 51. Заплот — забор, деревянная сплошная ограда, из досок или бревен.
Антихрист родился... — Антихрист— в христианском вероучении главный и последний враг Христа, который явится перед концом мира и будет побежден Христом. С рождением Антихриста в христианской традиции связано учение о конце света. Здесь попытка на уровне обыденного сознания объяснить феномен Гражданской войны; характерное для переломных эпох проявление эсхатологических настроений. В белом стане с Антихристом отождествлялись коммунисты, захватившие власть: «Говоря о благе Единой Великой России, генерал Дитерихс называет врага ее, большевика, — Антихристом» (Сибирская речь. 1919. 16 сент. С. 1).
С. 52. Трашпанка — здесь: род легкой конной брички.
...воевать приехали, а молоко жрут с щиколадом. — Видимо, речь идет о кофе.
С. 53. ...работавшийраньше на владивостокских доках... — Доки {англ. Dock) —
213


специальные погрузочно-разгрузочные и ремонтные причалы-стоянки для кораблей. Владивостокский порт — один из крупнейших портов того времени.
С. 54. — I don’t understand!.. — Я не понимаю (англ.). В издание 1922 г. вошло искаженное написание «А don’t...» В наст. изд. исправлено публикаторами по варианту повести, напечатанному в журнале «Красная новь».
— There's a charp! — Правильный парень! (англ.).
— What is pretty indeed! — Да что же это такое в самом деле? (англ.). В варианте «Красной нови» было: «That is...»
...учебник Закона Божия— Предмет «Закон Божий» до революции являлся обязательным в учебном курсе всех начальных и средних учебных заведений.
С. 55. ...картинку, где Авраам приносил в жертву Исаака, а вверху на облаках висел Бог... — Имеется в виду библейский рассказ из Книги Бытия (22:1-19). Бог Яхве, испытывая Авраама, приказывает ему принести в жертву единственного сына. Когда Исаак уже лежал на жертвеннике, ангел, посланный Богом, остановил занесенную руку отца. Вместо Исаака в жертву был принесен баран (агнец). В награду за веру и покорность Господь подтвердил данные им ранее обетования о благословении и умножении потомства Авраама. (Православная энциклопедия. T. 1.С. 149).
— Про-ле-та-ри-ат! We! — Пролетариат — мы! (англ.).
— Империализм! Away! — Империализм — прочь! (англ.).
С. 56. Я рассею грусть-тоску - цветами расцвети...- Я рассеявши пошел - винограду, грушенья. — «Я рассею грусть-тоску...»— первый куплет русской народной «проголосной» песни. (См.: Потанин Г.Н. Юго-Западная часть Томской губернии в этнографическом отношении // Этнографический сборник, издаваемый Императорским русским географическим обществом. Выпуск VI. СПб. 1864. С. 85- 86).
С. 57. Кофты-курмы китайцев — национальная мужская одежда в Китае.
Опрятно одетые канадцы проходили с громким смехом. - Пели шпорами сереброгалунные атамановцы. — В состав британских оккупационных войск входили также и солдаты Канады — доминиона Великобритании. Галуны — тесьма, расшитая золотом, серебром, цветной мишурой и т.п. В армейских и, особенно, казачьих частях использовалась в качестве нашивок на военной форме (одежде и головных уборах) в целях украшения и в качестве знаков различия.
С. 58. ...из-за далекой овиди... — Овидь — огляд, кругозор, озор, окраина земли или волн, горизонт.
Председатель подпольного революционного комитета товарищ Пеклева- нов... — Подпольный революционный комитет, ревком — типичный руководящий орган партии на этапе подготовки и проведения восстания.
С. 59. Германского бою, стары солдаты. — То есть ветераны, участники Первой мировой («Германской») войны.
С. 60. Эсеровщины в вас много, товарищ Знобов. Землей от вас несет. — Партия социалистов-революционеров (ПСР), или, в разговорном обиходе, партия эсеров, позиционировала себя как партия прежде всего крестьянская.
С. 61. Краги — род кожаной обуви.
Манза — хижина {примеч. в издании 1922 г.).
Кан — деревянные нары, заменяющие кровать {там же).
Чумиза — род китайского проса, употребляемого в пищу {там же).
Ши-цзинь — книга стихов, чтение которой указывает на хорошую грамотность {там же). Ши Цзин, Шицзин («Книга песен», «Книга стихов», «Канон стихов») — древнейший китайский литературный памятник. Представляет собой свод народнопоэтических произведений — трудовых песен, заклинаний, календарно-обрядовой
214


поэзии, эпических песен, датируемых 11-6 вв. до н. э. Составление и редактирование сборника приписыватся Конфуцию.
...по дорогеХуан-ци-цзе. — Дорога Красного Знамени, восстаний (там же).
С. 62. Придет суда скора армия... советска, а ты не давай... старик!.. — Намек на то, что Советская власть в России к этому времени уже продемонстрировала свою жесткую политику в отношении крестьянства. Сибирские газеты по-своему комментировали ленинский Декрет о земле. Так, передавая свой разговор в теплушке с крестьянином-сибиряком о коммунах в Пензенской, Саратовской и Тамбовской губерниях, корреспондент газеты «Сибирский казак» рассказывал о «новой идее» большевиков: они «стали вселять в бывшие поместья московских и питерских рабочих с семьями. Отбиралась обратно земля, частью уже засеянная крестьянами, отбирался помещичий скот и всякое другое имущество». Рабочие, не знающие крестьянского труда, резали скот, требовали хлеба у крестьян, заставляли их под пулеметами работать, убивали (Большевики и крестьяне // Сибирский казак. 1919. 18 сент. С. 4. Б.п.).
С. 64. Город-от только омманыват, пузырь мыльнай... — Распространенное в крестьянском представлении мнение о паразитической сущности города в отношении деревни, выражение своеобразного стихийного крестьянского анархизма, базировавшегося на мнении, что государство и город живут за счет деревни, за счет мужика-крестьянина.
Японский микадо — император Японии.
С. 66. А у самого внутри такая боль, какая бывает, когда медведь проглатывает ледяшку с вмороженной спиралью китового уса. — Китовый ус — роговые пластины на верхней челюсти у беззубых китов — использовался эскимосами для охоты на белого медведя: острую полоску китового уса свертывали спиралью, заливали тюленьим жиром, затем замораживали. Когда эту приманку съедал медведь, то жир растапливался, китовый ус распрямлялся и разрывал внутренности животного.
С. 67. ...прапорщик Обаб, да золотопогонник и... враг революции. — Золотопогонник (народное выражение того времени)— офицер-белогвардеец, сторонник старого режима.
С. 73. Тыщ, поди, пять будет! ~ Мильен!— Современные историки Гражданской войны приводят следующие данные о количестве участников партизанской войны на Дальнем Востоке: «В Приморской области образовалась партизанская армия Приморья (командующий — С. Лазо, состав — 5 тыс. бойцов); в Приамурье — партизанская армия (командующий Г.С. Дрогошевский, затем — И.Г. Безродный, состав— около 12 тыс.); партизанская армия Нижнего Амура (руководитель — Д.И. Бойко-Павлов, состав — более 20 отрядов); партизанская армия Восточного Забайкалья (командующий— П.И. Журавлев, состав— 13 полков); партизанская армия Западного Забайкалья (командующий — Е.К. Лебедев, численность — до 6 тыс. бойцов). На западе от Байкала действовали еще более мощные партизанские соединения: в Иркутской губернии— Восточно-Сибирская советская армия (командующий— Д.Е. Зверев, численность— около 16 тыс.); в Енисейской губернии — Южно-Енисейская армия (командующий — А.Д. Кравченко, помощник — П.Е. Щетинкин, состав — около 25 тыс.); Северо-Енисейская армия (руководитель — В.Г. Яковенко, состав— до 8 тыс. человек); в Томской губернии— 1-я Томская дивизия (начальник В.П. Шевелев-Лубков, состав— около 18 тыс.); на Алтае — Западно-Сибирская армия (командующий — Е.М. Мамонтов, численность — до 50 тыс.); 1-я Горно-Алтайская дивизия (начальник — И.Я. Третьяк, состав — около 18 тыс.); 1-я Чумышская дивизия (начальник — М.И. Ворожцов, состав — до 10 тыс. человек). В целом партизанские соединения в конце 1919 г. — начале 1920 г. на¬
215


считывали на Дальнем Востоке около 50 тыс.; в Сибири— до 140 тыс. бойцов» {Окрест Колчака. С. 18).
С. 75. ...ваги ревком совершенно не считается с мнением Совета Союзов. Выступление преждевременно. — На заключительном этапе борьбы с колчаковщиной на Дальнем Востоке коммунисты иногда действовали в контакте с антиколчаков- ской земско-эсеровской оппозицией, поддерживаемой американцами. Союз Союзов мог быть одним из руководящих органов данной оппозиции и координировать свои действия с Ревкомом.
Японцы объявили о сохранении ими нейтралитета. ~ Власть должна быть в наших руках, тогда они скорее уйдут. — Во время победоносного и почти бескровного восстания во Владивостоке в конце января 1920 г. против последнего «осколка» колчаковщины — режима генерала Розанова, к власти в Приморье пришла коалиция просоветских и земско-эсеровских сил. В этих условиях японцы, не имея сил противостоять смене власти, объявили нейтралитет, но уходить из Приморья не спешили, а новая власть, в свою очередь, не имела сил изгнать их немедленно. Хотя действие повести Иванова, в том числе и победоносное восстание во Владивостоке, по сюжетному замыслу происходит осенью 1919 г., в основе литературного сюжета повести — именно это Владивостокское восстание конца января 1920 г., наряду, конечно, с партизанским движением, начавшимся на Дальнем Востоке гораздо раньше.
С. 75-76. «По постановлению Совета Народных комиссаров Сибири — восстание назначено на 12 часов дня 16 сентября 1919 года. Начальный пункт восстания — казармы Артиллерийского дивизиона...» — В реальности ни Совета Народных комиссаров Сибири, ни назначения им даты восстания на 16 сентября 1919 г. не было. В середине сентября 1919 г., по данным колчаковской контрразведки, во Владивостоке действительно планировалось восстание земско-эсеровских антиколчаковских сил во главе с генералом Р. Гайдой, но сроки его начала постоянно сдвигались, и оно произошло только 17 ноября 1919 г., было поддержано частью рабочих и коммунистов Владивостока, но потерпело поражение. Однако дата 16 сентября, видимо, появилась у Иванова не случайно. 17 сентября 1919 г. В.Н. Пепеляев записывал в дневнике: «В городе чешские и казачьи круги распространяют слухи о свершившемся будто бы во Владивостоке образовании нового Правительства. Слухи эти смакуются любителями. Я отправил ген[ералу] Розанову телеграмму с требованием [доклада] обстановки...» (Дневник Виктора Николаевича Пепеляева цит. по: Окрест Колчака. С. 103). Попытка переворота была предпринята «в ночь на 19 сентября, но расстроена вводом во Владивосток верных, войск» (запись от 23 сентября. Там же. С. 104). Подробнее см. с. 557-560 в наст. изд.
С. 77. Что мне, как Подколесину, в окошко выпрыгнуть? — Отсылка к пьесе Н.В. Гоголя «Женитьба» (1841).
Меделянская собака — одна из самых крупных пород, похожа на бульдога. Название произошло от имени города Mediolanus (Милан). {Чудинов А.Н. Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. СПб., 1894. С. 509-510).
С. 78. Ботало — колокольчик на шее у коровы; в переносном смысле — болтливый человек, болтун, трепач.
...американский министр предлагал семьсот милъярдов за то, чтоб Пеклева- нов перешел в американскую веру, а Пеклеванов гордо ответил: «Мы вас в свою — даром не возьмем». — Отражение политических контактов американских интервентов с коммунистами Дальнего Востока на заключительном этапе краха колчаковщины; в свою очередь, местные коммунисты в это время пытались играть на противоречиях между японскими и американскими интервентами, поддерживая эпизодические политические контакты с представителями последних.
216


С. 84. ...мне без веры нельзя —у меня вся семья из веку кержацкая, раскольной веры. — Кержаками в Сибири называли раскольников-старообрядцев, поток которых из России в глухие места Сибири начался в период церковного раскола, значительно усилился в годы царствования Петра Великого и практически в том или ином объеме не прекращался последующие полтора века. Кержаки, как правило, старались селиться в отдаленных, глухих и труднодоступных районах Сибири с целью исключить любой контакт с властями и «погаными» (то есть с представителями любой другой веры, особенно официального православия); отличались значительной, иногда до фанатизма доходящей набожностью и праведным образом жизни (не курили, не употребляли спиртного, не допускали в разговоре бранных слов и т.п.).
С. 87. ...виден был литографированный портрет Колчака, план театра европейской войны... — Колчак Александр Васильевич (1874-1920) — военный и политический деятель, ученый, океанолог, полярный исследователь, адмирал (с 1918). Участник русско-японской и Первой мировой войн. В 1916-1917 гг. командующий Черноморским флотом. В ноябре 1918 г. назначен военным и морским министром в Совет Министров Уфимской Директории. Один из организаторов белого движения во время Гражданской войны. С 18 ноября 1918 г. по 4 янв. 1920 г. — Верховный Правитель Российского государства, Верховный главнокомандующий Русской армией.
Главное агитационно-пропагандистское ведомство колчаковского режима — Осведверх — стремилось распространять портреты А.В. Колчака на всей подконтрольной режиму территории. См., напр., стихотворение А. Вощакина «Омску»: «Так едешь долго до вокзала, / Пыхтят, ревут, трещат машины, / А всюду в окнах, на витринах / Видны портреты Адмирала» (Наша газета. 1919. 17 сент. С. 3) (Полный текст стихотворения см. на с. 655).
С. 88. У нас в поселке керосин по керенке фунт... — Керенки — денежные знаки, появившиеся в России в 1917 г. после Февральской революции и имевшие хождение на протяжении Гражданской войны практически на всей территории страны, вне зависимости от тех властей и режимов, которые в том или ином регионе правили.
С. 91. Халипа — (халепа) — беда, хлопоты, склока.
Бебут — боевой нож, кинжал, штык-нож.
С. 92. В Америке — со дня на день! <...> В Англии, товарищи!.. — Весьма характерное для того времени ожидание коммунистами, передовыми рабочими, партизанами и повстанцами скорой победы «мировой революции» или «революции в мировом масштабе», в том числе в странах Антанты. Опасения по поводу возможной «мировой революции» высказывались и в правительственных кругах европейских стран и США. 18 сентября «Сибирская речь» комментировала речь Президента США г. Вильсона: «Мы должны дать себе ясный отчет в том, что весь мир охвачен революцией. Я не хочу сказать, что везде идет революция, но направление умов во всех странах таково, что может вызвать падение правительств, если мы не успокоим мир. <...> Каждый день мое сердце обливается кровью, когда я думаю о том, что делается в России. Та же опасность грозит всему миру» (Речь г. Вильсона // Сибирская речь. 1919. 18 сент. С. 2). В октябре сибирские газеты сообщали о железнодорожной забастовке в Англии, в которой приняли участие «более 1 миллиона человек». Вслед за железной дорогой, «остановлена работа на сталелитейных заводах. Закрываются угольные копи» (Наша газета. 1919. 7 окт. С. 1). Со ссылкой на «английскую буржуазную газету» «Время» газета «Беднота» информировала: «...в Америке не прекращаются забастовки. К бастующим готовы присоединиться также горнорабочие» (Забастовки в Америке // Беднота. 1919. 15 окт. С. 1. Б.п.);
217


«Вследствие забастовки, снабжение столицы Северной Америки Нью-Йорка продовольствием находится под серьезной угрозой, потому что подвоз продовольствия прекратится» (Столицу Америки ждет голод // Там же. 1919. 19 окт. С. 1). Естественно, что в интерпретации «белой» прессы все события такого рода оценивались как бедствие для людей: «В газетах, лозунгах, плакатах, песнях, на митингах — везде и всюду большевики кричат о грядущей всемирной революции, похожей на свою собственную. <...> Революция в Германии, революция во Франции, в Англии, Венгрии, Болгарии, Сербии, Чехии, Америке— везде, всюду, у всех...» Однако произошедшая «кровавая» революция в Германии «оттолкнула» всех, даже рабочих, и заставила думать о большевистской революции по-другому: «Никогда она не придет на их кровавый пир» (Всемирная революция // Наша газета. 1919. 23 сент. С. 4. Подп.: М.К.).
Вставай, проклятьем заклейменай... — первые слова международного пролетарского гимна «Интернационал» в народном исполнении. Текст создан французским поэтом, членом 1-го Интернационала и Парижской коммуны Э. Потье в 1871 г.; первоначально гимн пелся на мотив «Марсельезы», впоследствии, в 1888 г., П. Дегейтером была написана музыка. Перевод на русский язык осуществлен в 1902 г., переводчик А.Я. Коц. Стал общепризнанным партийным гимном революционной демократии, в 1918 г. — государственным гимном РСФСР.
Салавей, салавей, пташечка... — слова русской народной строевой солдатской песни, родившейся еще в царские времена.
С. 93. Мий — нитралитеты!.. ~ много вас?.. —Двасатъ тысись... — В конце 1919 г., в условиях краха колчаковщины и успехов партизанско-повстанческого движении, многие интервенты на российском Дальнем Востоке (чехи и словаки, американцы и даже японцы) стали объявлять нейтралитет по отношению к борющимся сторонам — красным и белым. Для белых это было, конечно, ударом, а для красных создавало дополнительные возможности и увеличивало свободу действий против белых. Заявления против участия Японии в русских делах высказывались внутри страны с осени 1919 г. В октябре «Сибирская речь» опубликовала высказывание виконта Като о японской политике в России. Указав, что общее количество японских войск в Сибири, которые были посланы с «благородной целью» — «для совместной деятельности с союзниками и помощи антибольшевистскому правительству», достигает 30 тысяч, Като назвал реальные проблемы этой политики. Во- первых, «между союзниками часто возникали несогласия, что вредно отражалось на общем деле и в результате поставило даже в опасное положение само Омское правительство». Во-вторых, «японские войска рассеяны в настоящее время небольшими группами в Сибири и постоянно встречают сопротивление местного, большевистски настроенного населения, чаще всего просто шаек грабителей». «Какими будут дальнейшие действия? — задавал вопрос Като и не видел ответа: — Для восстановления порядка в Сибири японских войск слишком мало», для «охраны живущих в Сибири японцев» — много. К тому же, «японской армии и казне все это дорого стоит» (Виконт Като о японской политике в России // Сибирская речь. 1919. 19 окт. С. 3).
С. 95. Генерал Сомов — персонаж вымышленный.
С. 96. ...Проходили в широких плисовых шароварах и синих дабовыхрубахах — приисковые. ~ рыбаки с Зейских озер. ~ пастухи с хребта Сихоте-Алинъ ~ тонкогубые с реки Хора ~ рыбаки с залива Святой Ольги... — Перечислен ряд местностей Приморья и Приамурья, население которых наиболее твердо и последовательно поддерживало Советскую власть. Дабовые (дабинные) рубахи— сшитые из дабы— китайской ткани. Залив Святой Ольги— залив Японского моря на юго- востоке Приморского края, северо-восточнее Владивостока.
218


БРОНЕПОЕЗД 14,69. Пьеса (с. 99)— Впервые в этой редакции: Иванов Вс. Собр. соч.: в 7 т. Т. 6. Бронепоезд 14,69. Блокада. Пьесы. М.; Л.: Госиздат, 1931. С. 7-74.
Датируется осенью 1927 г.
Печатается по первой публикации.
С. 101. ...солдатская песня «Соловей, соловей, пташечка....... — См. с. 218 в
наст. изд.
Нас здесь, Семен Семеныч, самарских, не любят. — Белогвардейская промонархическая часть антисоветского лагеря, в особенности офицерство и верхи казачества, с недоверием и презрением относились к эсерам; Самара являлась символом эсеровского движения за Учредительное собрание, так как именно там возникло и существовало эсеровское правительство — Комитет членов Учредительного собрания (КомУч; Комуч; КОМУЧ), которое белогвардейцы поначалу, пока не окрепли, вынуждены были терпеть и поддерживать.
Эсеры, говорят, Учредительное открыли. ~ Сашеньке не нравится, когда об Учредительном говорят... — Учредительное собрание было выбрано в декабре 1917 г. при большевиках, но почву для его созыва подготовило Временное правительство. Предполагалось, что это будет высший орган государственной власти России, долженствующий определить выбор формы государственного развития страны. В январе 1918 г. оно было разогнано отрядом матроса-анархиста Железняка (А.Г. Железнякова) после отказа большей части выполнять волю большевиков. Значительная часть его членов с лета 1918 г. объединилась в эсеровскую группу — Комитет членов Учредительного Собрания. После создания Уфимской Директории Комуч был переименован в Съезд членов Учредительного Собрания, арестованный в ноябре 1918г., после переворота Колчака, и окончательно упраздненный им 3 декабря 1918 г. В условиях краха колчаковского режима эсеры, в том числе сибирские, попытались реанимировать идею воссоздания Учредительного собрания: сибирскими эсерами осенью 1919 г. был выдвинут вариант созыва Сибирского Учредительного собрания на территории, пока еще не занятой Красной армией.
Одновременно сам А.В. Колчак с момента своего прихода к власти постоянно подчеркивал ее «временный, переходный» характер (См.: Допросы А.В. Колчака. Протоколы заседаний Чрезвычайной следственной комиссии 21 января— 6 февраля 1920 г. // Окрест Колчака. С. 467) и утверждал: «В день окончательного разгрома большевиков моей первой заботой будет назначение выборов Учредительного собрания. <...> Я передам ему всю власть, дабы оно свободным решением определило будущее устройство государства. В этом мною была принята присяга перед высшим Российским судом...» Россия, по утверждению Колчака, будет «государством демократическим», в котором «не может быть возврата к режиму, существовавшему <...> до февраля 1917 г.» (Ответ Верховного Правителя на ноту союзников // Вперед. 1919. 2 июля. С. 1). Осенью 1919 г., когда происходит действие пьесы, позиция Колчака не изменилась и сибирские газеты продолжали печатать его слова: «Вперед на народных комиссаров! К Учредительному Собранию!» (Сибирский казак. 1919. 20 сент. С. 2). Однако это должно было быть другое Учредительное собрание. В «Ответе на ноту союзников» Верховный Правитель объяснял свое нежелание восстанавливать Учредительное собрание 1917 г., «избрание в которое происходило под большевистским режимом насилия и большая часть членов коего находится ныне в руках большевиков» (Вперед. 1919. 2 июля. С. 1). Будущее Учредительное собрание, судя по материалам омской периодики, имело даже несколько измененное название. В интервью, данном РТА А.С. Белоруссовым, он сам назывался «председателем комиссии по разработке вопросов о Всероссийском Предста¬
219


вительном Собрании учредительного характера», но утверждал, что оно будет «не чем иным, как полномочным Учредительным Собранием с неограниченной компетенцией по BonpocäM политическим и социально-экономическим. Оно будет призвано установить государственный и социальный порядок в новой России, ввести обновленное государство Российское в мировую семью народов в качестве равноправного члена». Белоруссов сообщал, что пока «состоялось лишь одно заседание, посвященное предварительному обмену мнений» (Вперед. 1919. 8 июня. С. 1).
«Евганеи — племя, обитавшее в глубокой древности в северо-восточной части Апеннинского полуострова и вытесненное оттуда венетами». — Неточная цитата из Энциклопедического словаря Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона. См.: «Евганеи (Euganei) — племя, может быть, родственное этрускам, обитавшее в глубокой древности в северо-восточной части Апеннинского полуострова, между Альпами и Адриатическим морем, и вытесненное оттуда, по Ливию, пришедшими из-под Трои енетами. По их имени называются и доныне небольшие горы близ Падуи» {Брокгауз Ф.А., Ефрон И.А. Энциклопедический словарь. Т. 21. СПб., 1803. Репринтное воспроизведение издания 1890 г. М., 1991. С. 410).
С. 102. ...прибывают еще беженцы, теснота, а к городу еще, говорят, поезда идут и идут. — Типичная ситуация для многих городов Восточной Сибири и Дальнего Востока в конце 1919 — начале 1920 гг., которые оказались перегружены беженцами, спасавшимися от победоносного наступления Красной армии. О жизни беженцев рассказывали омские газеты: «На помощь женщинам и детям беженцам отпущено 15 миллионов. Их по пути насчитано 300 000 душ» (Крестный путь беженцев // Наша газета. 1919. 26 авг. С. 2. Б. п.); «...лагерь беженцев, расположенный по берегу Иртыша в двух верстах от города. Множество повозок, наскоро построенных палаток, целый подвижной городок с населением, бежавшим с Камы, Урала и части Западной Сибири от власти, именующей себя рабоче-крестьянской...» (У беженцев // Сибирская речь. 1919. 4 сент. С. 4. Подп.: Он); «На пристани при ст. Куломзино на 3 сент. оставалось беженцев 1 500 человек, каковое количество осталось без изменения и на 4 сент., т.к. ни прибытия, ни отправления не было» (Движение беженцев // Сибирская речь. 1919. 5 сент. С. 4. Б.п.) и т.п.
И это тогда, когда тайга наполнена партизанами, поезда с беженцами спускаются под откосы, обещанная японская и американская помогцъ не идет... — Отражение резкого всплеска партизанско-повстанческого движения в условиях кризиса колчаковского режима и реальной ситуации, когда японцы, американцы, а также англичане, получив из «золотого запаса» А.В. Колчака предоплату за военные поставки, всячески затягивали их и не торопились осуществлять в полной мере. Недоумение и возмущение в печати по поводу отсутствия помощи союзников к осени 1919 г. нарастало: «...американская политика по отношению к России имела очень неопределенный характер. Президент Вильсон посылал приветствия съезду советов. Потом в публичной речи порицал большевиков и обещал поддерживать Россию так же, “как мы поддерживаем Францию”. Это говорилось в то время, когда во Францию спешно посылались войска. Легко было сделать вывод, что значит и в Россию пошлют американских солдат. Но президент как-то иначе, по-своему понимает помощь России. Американцы как будто боялись выступить против Советского Правительства...» {Тырнова А. Союзники и Россия // Сибирская речь. 1919. 3 сент. С. 2-3); «В последнее время в прессе начинает все сильнее и сильнее, настойчивее и настойчивее высказываться мысль о взаимоотношениях России и союзников, конечно, в связи с вопросом о том, что помощь, оказываемая последними, <...> недостаточна» (Христианская политика (к вопросу о союзниках) // Сибирская речь. 1919. 13 сент. С. 3. Подп.: Стародум).
220


...в городе за месяц было три восстания... — Творческий вымысел автора: ни во Владивостоке, который в пьесе является основным прообразом города N, ни в каком другом городе Приморья в течение какого-то одного месяца не было трех восстаний.
С. 103. Вследствие приказа начгитаба Восточного фронта генерала Спасского... — Спасский — собирательный образ белогвардейского генерала; в нем можно рассмотреть черты некоторых реальных белогвардейских генералов в Сибири и на Дальнем Востоке, в частности, К.В. Сахарова (см. о нем с. 208 в наст, изд.), С.Н. Розанова, М.К. Дитерихса.
Розанов Сергей Николаевич (1869-1937)— один из наиболее реакционных колчаковских генералов. Весной 1919 г. «прославился» жесточайшим подавлением партизанско-повстанческого движения в Енисейской губернии, практиковал, кроме всего прочего, расстрелы заложников. В июле 1919 — январе 1920 гг. — глава колчаковской администрации Приморского края. С февраля 1920 г. в эмиграции (в Японии, Китае, во Франции). Начальник штаба Верховного Главнокомандующего в период с 25 сент. по 18 нояб. 1918 г.
Дитерихс Михаил Константинович (1874-1937)— генерал-лейтенант (1919), один из руководителей контрреволюции в Сибири и на Дальнем Востоке. В июле 1919 г. командующий Сибирской армией, затем до начала ноября 1919 г. командующий колчаковским Восточным фронтом. В августе 1919 г. являлся военным министром колчаковского правительства. С разгромом колчаковщины убыл на Дальний Восток. В июне 1922 г. в Приморье на «Земском соборе» избран «воеводой земской рати» — фактически диктатором и главнокомандующим остатков белогвардейцев. С октября 1922 г. в эмиграции (Китай). Дитерихс являлся начальником штаба Верховного Главнокомандующего в период с 10 августа по октябрь 1919 г.
Облиндироватъ — здесь: создать защиту от огня противника с помощью стальных щитов.
...обещанные японцами пароходы со снаряжением и людьми где? — Ср.: «Рассматривая отношение победителей-союзников к нашей России, мы не можем не ставить и себе, и громко перед всем миром вопрос: да не заглохло ли в отношении нашей родины совершенно всякое чувство права и справедливости? <...> Где торжественные обещания, ей данные, обязательства, перед нею принятые? <...> Увы, нет на это ответа. <...> Горе, если после своего возрождения Россия должна будет вспомнить, что в минуту несчастья ее друзья думали не о том, как ей помочь, а о том, как за ее счет поживиться» (Союзники и Россия. Письмо в редакцию газеты «Сын Отечества» — орган Русского крестьянского союза в Америке от 20 июля с.г. // Сибирская речь. 1919. 10 сент. С. 2-3).
В районе Лбищенска, господин капитан, показались партизаны. — Вероятно, наименование данного места действия— творческий вымысел автора. Реальный Лбищенск (ныне — Чапаево, место трагической гибели 5 сентября 1919 г. прославленного красного комдива В.И. Чапаева) расположен на Южном Урале.
С. 104. ...молитесь с епископом Макарием о здравии христолюбивого воинства. <...> ...в городе идет сейчас сбор пожертвований на дружины «Святого креста». Да, вы знаете? Поздравьте Сережу, он вступил в дружину к епископу Макарию. — Под общим руководством омского архиепископа Сильвестра и патронатом английского генерала Нокса в Сибири в 1919 г. в составе Русской (колчаковской) армии стали создаваться добровольческие вооруженные формирования с религиозной окраской: дружины Святого Креста, полки Иисуса, полки Богородицы и т.п. формирования, руководство и костяк которых составляли священнослужители и наиболее фанатичные верующие. Последний крупный всплеск создания таких фор¬
221


мирований— осень 1919 г. Иванов в это время в Омске был очевидцем кампании по формированию дружин Святого Креста. Практически одновременно она проходила и в других городах и районах Сибири и Дальнего Востока. В основу описания данной кампании во Владивостоке легли, прежде всего, омские впечатления автора.
Епископ Макарий, по сюжету вдохновитель дружин Святого Креста, реально, кажется, не существовал. В основе литературного образа Владивостокского епископа Макария, вероятно, — Омский архиепископ Сильвестр (Ольшевский), неизменный сторонник и идейный вдохновитель всех контрреволюционных мероприятий в 1918-1919 гг., в том числе и дружин Святого Креста. Деятельность Сильвестра Иванов мог близко и подробно наблюдать в Омске, что нашло отражение в тексте пьесы. См., напр., подписанное Председателем высшего Церковного Управления архиепископом Омским и Павлодарским Сильвестром «Слово к русским людям. От Высшего Временного Церковного Управления к Православным русским людям!»: «Одушевляемое верою в Бога, с оружием в руках двинулось христолюбивое воинство наше против богохульников, убийц и предателей Родины, именуемых большевиками». Перечислив преступления против христианской веры, творимые большевиками: в Москве— расстрел Кремлевских храмов, в Петербурге— расстрел крестного хода и насилие над Лаврой, в Сибири — удаление священников из школ, запрещение обучения детей Закону Божию, архиепископ призывал: «...нам подобает мечом и всяким оружием устранить этих сквернителей земли святорусской» (Сибирская речь. 1919. 8 окт. С. 3).
Реально Владивостокской епархией с 1918 по 1922 гг. управлял епископ Самарский Михаил (Богданов). По другим данным, епископ Михаил управлял епархией с 1918 по 1920 гг., а с 1920 по 1922 гг. епископом Владивостокским был Марк (Баландин) (Владивостокская и Приморская епархия // wow.pravostok.ru).
Марш вперед! Россия ждет ~ Красным нет пощады! — Вероятно, одна из многочисленных переделок походного марша «черных гусар»— 5-го гусарского Александрийского Ее Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны полка, написанного задолго до революционных событий 1917 г. Автор слов Е. Бернет (наст, фамилия А.К. Жуковский). Автор музыки неизвестен. Ср. у В .Я. Зазубрина в романе «Два мира»: «Мотовилов восстанавливал в памяти пародию на песню гусар: “Марш вперед, трубят в поход, / Вольные солдаты. / Звук лихой зовет нас в бой, — / Не пойдем, ребяты”» (Зазубрин В. Два мира. Л., 2012. С. 170).
Епископ Макарий сам будет командовать дружинами. ~ Это внушительно! Необыкновенно! — Судя по сообщениям в печати, командовали дружинами не священнослужители, а профессиональные военные. Так, рассказывая о первом смотре дружин Святого Креста 18 сентября 1919 г., «Наша газета» сообщала, что «формирование дружин поручено генерал-лейтенанту Голицыну» (Наша газета. 1919. 21 сент. С. 2). В реальности служба дружин Святого Креста проходила далеко не так романтично, как это представляли себе юные герои Иванова. Случалось так, что созданную в столице дружину на фронте или даже раньше расформировывали. Очевидец событий в Омске и главный редактор «Нашей газеты» Вс.Н. Иванов вспоминал: «О эти крестоносцы из православных! <...> Что с ними сделали! Во- первых, их разбрасывали по разным тыловым службам, в охрану, например, в конвой Колчака. На фронте их вливали в другие части, где над их обрядами, верой подтрунивали все, даже офицеры. И люди теряли уверенность в себе. Им выдавали новенькие американские винтовки, те самые, у которых затвор отказывал после нескольких выстрелов, не выбрасывая гильз. По линии снабжения этих верующих людей обрядили в широчайшие китайские ватные стеганые штаны, без прорех, без поясов... Словно кто-то умышленно издевался над святыми дружинами» {Ива¬
222


нов Вс.Н. Исход; повествование о времени и о себе // Дальний Восток. Хабаровск, 1994. № 12. С. 24-25).
С. 105. Вы слышали, дети... ~ Кровь молодую. — Одна из переделок популярной песни добровольческой армии времен Первой мировой войны «Слышали, деды, война началася...». Известно множество вариантов текста песни под разными заглавиями: «Добровольческая песня», «Слышали, деды, война началася...», «Мы смело в бой пойдем!». Имела как «белый», так и «красный» вариант. На основе этой песни создана популярная красноармейская песня «Смело мы в бой пойдем за власть Советов...» Мелодия куплетов заимствована у романса «Белая акация», припев повторяет мелодию гусарской мазурки. Автор слов неизвестен (Ларионов В. Последние юнкера. Франкфурт-на-Майне, 1984. С. 223-224).
На площади было страшно торжественно, играли три оркестра и говорились очень хорошие речи. Дядя Вяча прекрасную речь сказал. Он говорил, что раньше Россия не была в крестоносцах, то есть не ходила ко гробу Господню, а теперь гроб Господень перенесен в Москву... — В августе — начале сентября 1919 г., когда шло формирование дружин Святого Креста, в храмах и на площадях Омска шли молебствия, службы, произносились речи. См., напр., сообщения в «Нашей газете»: «9-19 августа во всех храмах г. Омска во время литургии и после ее на площадях будут произнесены проповеди как священниками, так и мирянами с призывом стать на защиту веры Христовой и записываться тут же в храмах добровольцами в дружины Святого Креста» (Что такое дружины Святого Креста // Наша газета. 1919. 19 авг. С. 4. Б. п.); «18 сентября на площади всенародное молебствие и служба. Служили два архиепископа— Сильвестр Омский и Павлодарский и Вениамин Симбирский и Сызранский» (Наша газета. 1919. 21 сент. С. 1. Б. п.). Слова героя Иванова близки содержанию реальных речей, которое можно восстановить из публикаций в периодике. См., напр.: «Во 2-м отделении проф. Д.В. Болдыревым была сказана очень сильная и зажигающая речь на тему, что большевизм и социализм — это непримиримые и беспощадные враги какой бы то ни было религии» (Патриотический концерт-митинг. Духовный концерт // Сибирская речь. 1919. 2 сент. С. 2. Б.п.). Передавая речь о. П. Рождественского на духовном концерте Русского Бюро Печати 6 ноября в театре «Гигант», газета «Сибирская речь» подчеркивала, что лозунг «За Святой Крест Христов» — это единственный сейчас возможный лозунг для русской армии. Все другие: «За Учредительное Собрание», «За Единую Россию» и т.п. — используются социалистами, даже большевики говорят о «Единой Российской рабоче-крестьянской республике» (Сибирская речь. 1919. 7 нояб. С. 3. Б.п.).
С. 106. Это что же, форма такая? — См.: «Так эти дружины называются потому, что вступающие в них, в строю, носят нашивной крест на груди, показывая этим, что они борются не за власть, а за веру, за христианство, против вероотступников...» (Что такое дружины Святого Креста // Наша газета. 1919. 19 авг. С. 4. Б.п.).
С. 107. ...решено ставить любительские спектакли в пользу крестоносцев. Мы соберем большие суммы на дело «Святого креста». — В газетах Омска отложилась по преимуществу информация о проводившихся духовных концертах, сборы от которых шли на содержание дружин. Такой концерт-митинг состоялся, например, 31 августа в помещении Летнего театра при саде «Аквариум», исполнялись песнопения «С нами Бог» — соч. М. Зиновьева, «Возведи очи мои» — соч. Бортнянского и др. Перед началом концерта прот. О. Рождественский «призывал всех способных носить оружие записываться в дружины Святого Креста» (Сибирская речь 1919. 2 сент. С. 4).
С. 108. Японско-американское командование— в рельности такого объединения не было, скорее, наоборот, между японцами и американцами существовали неприязненные отношения, о которых нередко писали сибирские газеты: «Коррес¬
223


пондент “Майничн” сообщает: возвращающиеся в последнее время с Дальнего Востока американцы проникнуты крайним японофобством и критикуют агрессивную политику Японии в отношении Кореи и Китая. В западной Америке антияпон- ское движение растет стихийно» (Америка и Япония. Японофобское движение // Сибирская речь. 1919. 17 сент. С. 3. Сообщение РТА); объясняя появление американской эскадры в японских водах, «генерал-майор Маккандрю, начштаба американских экспедиционных войск, указал военной комиссии сената, что оборонительные сооружения Гавайских островов и Панамского канала должны быть доведены до чрезвычайной силы с целью охраны Тихоокеанского побережья от японцев» (Америка и Япония // Сибирская речь. 1919. 11 окт. С. 2. Сообщение РТА).
А может быть, это так называемое мещанство и есть то истинное и полное наслаждение покоем, к которому должен стремиться человек... Может быть, канарейка-то в клетке — вот эта гаденькая и заплеванная канарейка, которой десятилетия упрекали нас, и есть тот дух «в виде голубине», ради которого мы должны бороться и который должны защищать. — В первом десятилетии XX в. в среде русских философов, писателей и публицистов с новой силой развернулась полемика о мещанстве, формально вызванная пьесой М. Горького «Мещане» (1901) и усиленная опубликованными им же в 1905 г. «Заметками о мещанстве». Канарейка считалась одним из символов мещанской жизни. Дух «в виде голубине» (Тропарь Крещению Господню, глас 1-й)— в христианском вероучении— Бог, третья ипостась Святой Троицы. В Новозаветной истории рассказано о сошествии Святого Духа на крещаемого в водах Иордана Христа в виде горлицы (греческое слово «голубь») (Лк. 3: 22).
С. 109. ...потомки Колумба и Вашингтона. — Имеются в виду американцы, ведущие свою историю от Христофора Колумба (1451-1506)— итальянского мореплавателя, открывшего в 1492 г. для европейцев Америку, и Джорджа Вашингтона (1732-1799)— первого президента США, избранного народом и считающегося одним из основателей государства.
С. 110. Народ теперь смутный, ему без делового мужика скучно. Самогон начинает со скуки гнать. — В период Гражданской войны самогон в России стал своеобразной валютой.
С. 111. ...на вашу волость посланы японцы. Слух есть, что восстанье, что ль? ~ Какое там восстанье? Никакого восстанья не было. Двух милиционеров по пьяному делу кокнули. — Типичное начало многих крестьянских восстаний в Сибири и на Дальнем Востоке. Примерно так же начинается восстание в сибирском селе в повести Вс. Иванова «Партизаны» (1921). Один из лидеров сибирских коммунистов
А.А. Масленников в октябре 1918 г. сообщал в ЦК РКП(б): «К сожалению, [крестьянские] восстания начинаются без нашего руководства» (Цит. по: Спирин Л.М. Классы и партии в гражданской войне в России. М., 1968. С. 270), имея в виду, судя по всему, отсутствие централизованного руководства, а не отсутствие коммунистического руководства вообще. Однако некоторые крестьянские восстания начинались вообще без какого-либо политического руководства, на почве местных локальных конфликтов с представителями белогвардейской власти.
Заимка — поселение в Сибири, обычно однодворное, возникшее в результате занятия никому не принадлежащей земли.
С. 114. Похоже на то, что генералы Незеласова боятся и чувствуют за ним какую-то тайну. — Отражение типичного для Гражданской войны межличностного конфликта между официальным командованием и так называемыми полевыми командирами. В образе белогвардейского капитана Незеласова просматриваются черты именно такого решительного и самостоятельного полевого командира, которого и побаиваются вышестоящие генеральские чины.
224


С. 116. ...в паровозной топке японцы сожгли товарища Лазо!.. — Лазо Сергей Георгиевич (1894-1920) родился в 1894 г. в Молдавии (Бессарабской губернии) в дворянской семье. Учился в Московском университете, во время Первой мировой войны — офицер Красноярского гарнизона, в 1917 г. один из лидеров левых эсеров Красноярска, активный сторонник и участник установления Советской власти в городе и губернии. В 1918 г. член Центрального исполнительного комитета Советов Сибири и Сибвоенкомата, командующий войсками Забайкальского фронта против войск атамана Г.М. Семенова. В августе 1918 г., накануне падения первой Советской власти в Сибири, вступил в РКП(б). Один из главных организаторов и руководителей партизанского движения в Восточной Сибири и Приморье, член Дальневосточного областного комитета РКП(б). С конца января 1920 г., после свержения колчаковской власти в Приморье, заместитель председателя Военного Совета демократического Временного правительства Приморской Областной земской управы, начальник Объединенного оперативного штаба военно-революционных организаций Приморья, член Дальневосточного бюро РКП(б). В результате контрреволюционных событий в Приморье 5 апреля 1920 г. арестован японцами во Владивостоке. В конце мая С.Г. Лазо и его соратники А.Н. Луцкий и В.М. Сибирцев на станции Муравьево-Амурская (ныне называется Лазо) были заживо сожжены белогвардейцами в паровозной топке.
С. 117. Рота Барабинского полка на нашей стороне, уж избран комиссар роты... — Типичная для конца 1919 г. ситуация, когда целые колчаковские части переходили на сторону восставших. Здесь — отзвуки реальных событий 6-7 декабря 1919 г. в Новониколаевске (ныне Новосибирск), когда против колчаковского режима восстал Барабинский полк во главе с командиром, молодым полковником А.В. Ивакиным. Восстание было подавлено, Ивакин и многие другие участники восстания из числа военнослужащих и примкнувших к восстанию рабочих погибли.
«По постановлению Совета народных комиссаров Сибири восстание назначено на семь часов вечера шестнадцатого сентября 1919 года. — См. примеч. к повести «Бронепоезд 14-69», с. 216 в наст. изд.
С. 120. Я не командую казаками, у них есть свои офицеры. — После переворота в Омске в июне 1918 г., когда Сибирское казачье войско выступило против советской власти, «конфедерация восставших станиц создает временные органы войскового самоуправления, а затем 4-й чрезвычайный войсковой круг (июль 1918 г.) избирает постоянное войсковое правительство (управу и штаб)» (.Шулдяков В.А. Гибель Сибирского казачьего войска. 1917-1920. Кн. 1. М., 2004. С. 17).
С. 121. Фейерверкер— унтер-офицерский чин в артиллерийских частях Русской императорской и Русской колчаковской армий.
Сейчас по телеграфу няньку генерала Нокса разыскивали. Няньку английский генерал потерял... — Английский генерал Альфред Нокс— глава Британской военной миссии на Востоке России во время Гражданской войны, один из главных инициаторов выдвижения А.В. Колчака и приведения его к власти. См. о нем с. 46 в наст. изд.
С. 122. Генерал Голованов— персонаж вымышленный. Среди высшего командования в Русской (колчаковской) армии был известен генерал-лейтенант Генерального штаба Головин Николай Николаевич (1875-1944). Участвовавший в переговорах с союзниками в Париже и Лондоне об оказании помощи белым армиям, он летом 1919У- прибыл в Омск. По разработанному им плану провел в сентябре — октябре 1919 г. Тобольскую наступательную операцию и в составе ее — Петропавловскую армейскую наступательную операцию (см.: С Колчаком — против Колчака. С. 45).
225


Где же командующий российской армией — адмирал Колчак? — Колчак А.В. См. с. 217 в наст. изд.
С. 124. Вы, Обаб, и вы, Никифоров, представлены к Георгию. — Орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия (Георгиевский крест) — высшая в Русской армии награда за храбрость и доблесть. Учрежден императрицей Екатериной II в 1769 г. После Октябрьской революции упразднен в Советской России. Во время Гражданской войны на Восточном фронте и в Северной армии белых практиковалось награждение Георгиевским крестом, за исключением высших степеней отличия — 1-й и 2-й (см.: Дуров В.А. Ордена Российской империи. М., 2009. С. 51- 89).
Хотя бы кокаином, Обаб... — Кокаин— одно из наиболее распространенных во время Гражданской войны наркотических средств.
Кокаин, ходя, есть? — Ходя— китайское слово, равнозначное нашему «земляк». На Дальнем Востоке оно широко вошло в обиход как пренебрежительная кличка (см.: Окрест Колчака. С. 502).
С. 125. Гришатинска волость, Мутьевска волость, Онисимовска, Сосновка — названия волостей, вероятно, вымышлены автором.
С. 126. ...штаб наш постановил взорвать мост через Мукленку... — Данное название реки, вероятно, является вымыслом автора.
Кубдя — персонаж повести Вс. Иванова «Партизаны».
С. 127. ...ухобаки... — Ухобака (диал.)— отчаянный человек, который ничего не боится.
С. 130. Табак английский... ~ Эх, шарабан мой, американка... — Один из вариантов шансонной песни «Шарабан», популярной у разных воюющих сторон на Восточном фронте Гражданской войны. Авторы музыки и слов неизвестны. Существует предположение, что этот вариант возник в эсеровской среде Омска (см.: Вишневский Вс. Красный флот в песнях (Героическая поэма-оратория) // Вишневский Вс. Собр. соч.: В 5 т. T. 1. М., 1954. С. 72-73. Записан Вс. Вишневским в начале 1920-х гг.). Еще один вариант текста приводится в романе В. Зазубрина «Два мира»: «Костюм английский, / Погон российский, / Табак японский, / Правитель омский...» {Зазубрин В. Два мира. С. 23).
С. 137. Японское командование заявляет, что в борьбе русских армий за овла- девание городом оно решило соблюдать нейтралитет... — См. примеч. к повести «Бронепоезд 14-69», с. 218 в наст. изд.
С. 138. Распорядиесь на Ольгинскую бухту. Подле бухты будет главный бой... — Имеется в виду залив святой Ольги. См. с. 218 в наст. изд.
С. 139. В девятьсот четвертом году этот японец тоже на нашу землю шел. — Речь идет о русско-японской войне 1904-1905 гг.
С. 141. Керманшаль— керманская шаль; из города Керман в Персии (ныне Иран), который славился производством ковров и шалей.
БРОНЕПОЕЗД 14-69. Сценарий (с. 143) — Впервые: Простор. 1963. № 11. С. 3- 45. С подзаголовком: «Киноповесть». В сокращении.
Датируется апрелем 1963 г.
Печатается по авторизованной машинописи с правкой {РГАЛИ. Ф. 2468. On. 1. Ед. хр. 2509. Л. 1-124).
Машинопись сценария хранится в РГАЛИ, в фонде киностудии «Мосфильм»,
1-го творческого объединения. На л. 1 помета с неразборчивой подписью: «Сдан 24/IV-63 г.». В текст внесены автором уточнения: на л. 93 в подглавке 59 после
226


слов «Пеклеванов и Вершинин идут к полевому лазарету, где работает Маша, жена Пеклеванова, уехавшая сюда раньше» — приписка Иванова: «(Об этом будет Вставка. Автор.)». На л. 5 сноска автора к выделенному тексту: «Здесь и далее мысли действующих лиц и некоторые авторские ремарки, поставленные в скобки //, даются дикторским текстом». Далее в машинописи к выделенным фрагментам везде автором даны сноски: «Дикторский текст». Сноски зачеркнуты редактором. В настоящем издании дикторский текст набран шрифтом Arial. На л. 28 текст на английском языке: “That’s all right, gentelmen”, — вписан черной шариковой ручкой. На л. 65 рядом со словами: «Все шло так хорошо ~ Маргаритка в штанах — и больше ничего», — запись простым карандашом: «В режиссер<ском сценарии?> эти слова относятся к генералу».
При публикации в журнале «Простор» изменено жанровое определение текста: вместо «сценарий» дан подзаголовок «Киноповесть». Снят список действующих лиц, убраны пометы, обозначающие дикторский текст. Публикации предшествовала врезка — письмо Вс. Иванова главному редактору журнала «Простор» И.П. Шухову:
Уважаемый Иван Петрович!
Предлагаю Вашему вниманию мой сценарий «Бронепоезд 14-69». По нему в Мосфильме ставится фильм, который будет выпущен на экраны в начале 1964 года.
Возможно, что и тема— Гражданская Война, — и специфика места действия: Дальний Восток — будут неподходящи для Вашего журнала, трактующего проблемы Казахстана. В таком случае прошу вернуть сценарий по адресу: Москва, Лаврушинский пер., д. 17, кв. 42.
К осени, по-видимому, напишу Вам об М. Ауэзове, а может быть, и повесть о южном Казахстане.
Привет!
Всев. Иванов
23 апр. 1963 г. (Простор. 1963. № 11. С. 2).
Членом редколлегии журнала был друг Иванова Н.И. Анов. Вероятно, при его содействии текст и был опубликован.
С. 144. ...редактор газеты «Белое знамя». — Газета с таким названием в Сибири не издавалась. Вероятно, прообразом этого издания стала фронтовая газета «Вперед», где сотрудничал Иванов (см. об этом с. 349-352 в наст. изд.).
С. 145. Почти все кадеты вступают в <<Дружины святого креста». — См. с. 221-223 в йаст. изд.
Варя, неужели ты и впрямъ считаешь подвигом сжигать села беззащитных крестьян... — Несмотря на печатавшиеся в газетах приказы А.В. Колчака: «Войска должны вести себя так, чтобы население относилось к ним с уважением и благодарностью, видя в каждом офицере и солдате защитника; войска и население должны видеть друг в друге братьев», долженствующие обеспечить «бережное отношение к имуществу» и «личную неприкосновенность» населения (Приказ Верховного Правителя от 6 мая // Приложение к газете Сибирская речь. 1919. 21 окт. С. 1), в Русской армии практиковались грабежи и насилие по отношению к мирным жителям. Осенью газеты печатали телеграмму Колчаку генерала Дитерихса от 12 октября: «Не допускать незаконного и несправедливого отношения к мирному населению— насилий, жестокостей и нарушения имущественных прав его» (Там же), однако ситуация в армии принципиально не изменилась.
Крестьяне совершенно беззащитны, и они не желают участвовать в гражданской войне. Рабочие и Пеклеванов — дело другое. — Отражение бытовавшего в среде офицерства представления. См., напр., в дневнике В.Н. Пепеляева: «Народ
227


бунтовать не хочет. Он сильно раскачался, не может сразу остановиться. Беспорядки носят бандитско-большевистский характер» (запись датируется мартом 1919 г.) (<Окрест Колчака. С. 69).
С. 146. Скорбно сдвинут ротик маленький... ~ А какой когда-то неженкой / Были вы на милой Волге!.. — Два первых четверостишия из стихотворения Г.В. Маслова с посвящением В.М. Кремковой из цикла «Путь во мраке. (Дорога Омск— Красноярск. Январь-февраль 1920 года)». Написано 1 декабря 1919 г. на станции Краснощеково. Впервые цикл был опубликован в 1979 г. в издании: Струве Г.П. К истории русской поэзии 1910-х— начала 1920-х годов (Арион. Сборник стихов (1918); Георгий Маслов. Аврора, с предисловием Ю.Н. Тынянова (1922); Несобранные произведения Г.В. Маслова. Вступительная статья и комментарий Г.П. Струве). Berkeley: Berkeley Slavic specialties, 1979 (Modem Russian Literature and culture. Vol. 1). C. 175-176. См. также: Тынянов Ю.Н. Поэтика. История литературы. Кино / Отв. ред. В.А. Каверин, А.С. Мясников; изд. подгот. Е.А. Тоддес,
A. 	П. Чудаков, М.О. Чудакова. М.: Наука, 1977. С. 453). Откуда Вс. Иванов знал эти стихи, точно не известно. Он мог слышать их либо от самого Маслова при их последней встрече в Красноярске, либо от тех, кто долгие годы сохранял автографы:
B. 	М. Кремковой, Е.М. Тагер, Ю.Г. Оксмана. Также стихи могли распространяться подпольно среди причастных к истории Маслова лиц. Полный текст стихотворения Маслова см. с. 625-626 наст. изд.
С. 	148. Августовский вечер, помните? ~ Вышивала мать в соседней... — Третья строфа стихотворения Г.В. Маслова.
С. 149. ...идут приготовления для парада, в котором вместе с белой гвардией будут участвовать и войска «союзников». — Парады в Омской столице проводились часто и носили торжественный характер. См., напр.: «Вчера, 12 сент., в день Святого и Великого князя Александра Невского, Высокопреосвященством Архиепископом Сильвестром в Кафедральном соборе по случаю дня Ангела Верховного Правителя была совершена Божественная Литургия, а затем на площади, за зданием судебных установлений торжественный молебен. После окончания молебна состоялся парад войск Омского гарнизона, на котором присутствовали высшие начальствующие лица, представители союзных держав и многочисленная публика» (Сибирская речь. 1919. 13 сент. С. 3).
С. 153. ...«при звуках старинного вальса»... — Источник цитаты не выявлен.
Вдруг он вскидывает руку и четким громким голосом... на весь зал провозглашает... Оцепенелая тишина. — Возможно, отражение реальных событий в Омске, свидетелем которых мог быть Иванов осенью 1919 г.: «В большом соборе в чудесный осенний день выступал с проповедью сам профессор Болдырев. Был он в английском солдатском обмундировании с белым крестом на груди; поверх формы был надет церковный стихарь, зеленый, с галунами. Он говорил о том, что большевизм есть сила диавола и одолеть ее можно только крестом. На оратора, стоявшего на амвоне, глядели многочисленные смущенные, недоумевающие или ироничски настроенные слушатели... Ведь профессор звал их под ружье!» (Иванов Вс.Н. Исход. С. 19).
С. 156. ...мало таких, как мы. ~ Таких, кому не нравятся ни японцы, ни американцы. — Отражение реальной ситуации в высших кругах Русской армии. См. в дневнике В.Н. Пепеляева: «У меня был ген[ерал] Романовский и Дитерихс. <...> Романовский весьма правильно подходит к “ориентации”. Мы не должны быть <ни> японофилами, ни американофилами. Мы должны пользоваться всеми — это русская ориентация» (Окрест Колчака. С. 73).
И того более, генералы, которые не думают о России, а только подлизываются то к американцам, то к японцам. — Речь идет о лихорадочном поиске и вы¬
228


боре военно-политической ориентации и опоры белогвардейскими лидерами в условиях прогрессирующего краха колчаковского режима и, кроме того, в условиях определенного политического соперничества и даже вражды между двумя основными интервенционистскими силами на Дальнем Востоке— японцами и американцами.
С. 161. Спит, что ли, Бог-то? Глухой он? Мертвый? Где он? — Мотив богоос- тавленности часто появлялся в произведениях Вс. Иванова 1920-х гг. См., напр. в повести «Плодородие» (1925): «Мартын в бога не верил, и ему казалось, что все верующие притворяются, но сейчас он обидчиво сказал: — Видно, и бог-то тоже спит. У одного меня, што ли, сердце-то ныть обязано...» (ТТ. 2012. С. 43).
С. 162. «Святителю, отче Миколае, / Моли бога о нас...» — Молитва святителю Николаю Чудотворцу о помощи.
Слега — толстая жердь, брус.
С. 165. «Славное море священный Байкал» — русская народная песня, в основу которой были положены стихи сибирского поэта Д.П. Давыдова «Думы беглеца на Байкале» (1848). В середине 1850-х гг. появились первые переложения текста, сильно сокращенного и измененного, на музыку.
Сапоги-бродни — мягкие кожаные сапоги на помочах с длинными, закрывающими бедро голенищами; бахилы.
С. 166. Щерба — горячая похлебка, уха из мелкой, нечищеной рыбы.
Ичоли — что ли.
С. 170. Мы — крестоносцы. Мы должны быть чисты и святы. — В дружинах Святого Креста предусматривались «особые порядки»: «Брань, пьянство, нечестность не могут иметь место среди тех, которые приняли на себя крест. Не должно быть и грубых отношений между начальниками и подчиненными. ... Отношения только братские» (Что такое дружины Святого Креста // Наша газета. 1919. 19 авг. С. 4. Б.п.).
Крестоносцы когда-то весь цветущий Константинополь ограбили... — В результате Четвертого Крестового похода западных рыцарей, организованного папой римским Иннокентием III, крестоносцы в 1204 г. взяли Константинополь — столицу Христианской Византийской империи, — жестоко разграбив богатейший город.
Если пуля дура, так нож молодец, как говорил Суворов. — Перефразированное выражение А.В. Суворова из его книги «Наука побеждать» (1806): «Пуля— дура, штык — молодец».
С. 178. ...капитан Немо и «Таинственный остров»... — Капитан Немо— инженер, изобретатель, ученый-океанолог— персонаж приключенческих романов французского писателя Жюля Верна (1828-1905): «Двадцать тысяч лье под водой» (1870), «Таинственный остров» (1874) и «Дети капитана Гранта» (1867), составляющих трилогию.
С. 180. Здравия желаю, товарищ народный комиссар! ~ Здравствуйте. Только прошу вас больше меня не величать народным комиссаром. — Народный комиссар — должность или, правильнее, государственный пост в Советской России, соответствующий по уровню и значению посту министра правительства в других странах.
С. 188. А я, Таль, не хочу в Москву. Я хочу в Патагонию. — Ха-ха! Он еще не забыл «Дети капитана Гранта», ха-ха!— «Дети капитана Гранта» (1867) — приключенческий роман Ж. Верна о путешествии главных героев вокруг Земли по Южной Америке через Патагонию, по Австралии и Новой Зеландии.
С. 189. ...и международная обстановка складывается в нашу пользу. Во всех портах, из которых направляются на нашу страну интервенты, — забастовки и волнения. Рабочие отказываются грузить суда интервентов. ~ Американские и
229


даже японские солдаты говорят нам: «Если вы, то есть рабочие города, забастуете или восстанете, — мы поддержим вас!» — В словах Пеклеванова, обращенных к партизанам, отражена вера коммунистов Советской России в скорую победу Всемирной социалистической революции и в то, что русская революция уже стала заразительным примером для трудящихся других стран, которые всемерно поддерживают ее. В период Гражданской войны советские газеты нередко публиковали материалы, свидетельствующие об этой поддержке: «На конгрессе (съезд) профессиональных союзов в Англии принята резолюция, требующая <...> прекращения производства военных материалов для борьбы с Советской Россией» (Беднота. 1920. 17 июля. С. 1); «Съезд английских профессиональных союзов в Лондоне (столица) принял подавляющим большинством резолюцию, в которой требует прекращение производства всех военных материалов, предназначенных для борьбы с Ирландией и Россией. Если правительство откажется исполнить эти требования, съезд предлагает объявить всеобщую забастовку и призывает все профессиональные союзы провести в жизнь это решение» (Там же. 21 июля. С. 1).
С. 190. Не знаю, говорил ли я вам, что в 1912, работая техником на Ленских приисках, принимал я там участие в забастовке. — Массовая забастовка на предприятиях промышленной компании «Лензолото» происходила с конца февраля до начала апреля 1912 г. К середине марта бастовало 5600 человек. Требования забастовщиков были справедливыми, однако владельцы компании на уступки не пошли и, более того, совместно с властями подготовили силовой вариант преодоления конфликта. 4 апреля 1912 г. произошел «Ленский расстрел»— вооруженная расправа представителей «Лензолота» и властей над мирным шествием рабочих. В результате было убито и ранено около 520 человек (погибло, с учетом умерших от ран, 303 человека). Под влиянием этих событий произошел резкий рост забастовочного движения во многих местностях Российской империи (см.: Аксенов Ю.С. Ленские события 1912 года. М., 1960. С. 123).
С. 194. Комитет содействия американо-японских войск. — Организации с таким названием не существовало.
С. 195. «Восток», «Прибор», «Письменная», «Стольная»— названия станций на железнодорожном направлении вымышленные.
С. 201. Георгием третьей степени.— Орден Святого Георгия Победоносца имел несколько степеней отличия. Награждение высшими — 1-й и 2-й степени — в Гражданскую войну не практиковалось. Однако и орден 3-й степени был достаточно высокой наградой: во время Первой мировой войны его получили более 60 человек, среди которых были известные генералы: А.А. Брусилов, Л.Г. Корнилов, А.М. Каледин, Н.Н. Юденич, А.И. Деникин.
На стенах вагонов намалеваны старинные русские восьмиконечные белые кресты. — Восьмиконечный христианский крест, или крест Святого Лазаря, — символ православной церкви в Восточной Европе и в России (см.: Православная энциклопедия / под ред. Патриарха Московского и всея Руси Кирилла. T. XXXVIII. М., 2015. С. 546-547). Белые восьмиконечные кресты носили в 1919 г. члены дружин Святого Креста.


II. 	Из литературного наследия Всеволода Иванова
1919-1925 гг.
Вступительная статья, подготовка текстов и комментарии Е.А. Папковой
При осмыслении процесса работы Всеволода Иванова над текстом «Бронепоезда 14-69» — повестью, пьесой и сценарием — неизбежно встает вопрос о его истоках и источниках. Опубликованная в 1921 г. повесть «Бронепоезд 14-69», принесшая славу Иванову, родилась не сразу. Генетическое досье этого произведения, то есть «совокупность всех черновых материалов и промежуточных печатных изданий, участвовавших в создании текста и классифицированных в соответствии с хронологическим, жанровым, содержательным, формальным и иными принципами»1, включает целый ряд текстов, написанных в течение 1919-1920 гг., в которых уже происходило творческое осмысление писателем событий Гражданской войны.
Многое в изучении источников «Бронепоезда» сделано исследователями творчества Иванова— М.В. Минокиным и Е.Л. Цейтлиным. Именно Минокин впервые заговорил о ранней повести писателя, под заглавием «Фарфоровая избушка», которая была написана, скорее всего, в 1920 г. и в печати не появлялась2. Рукопись повести до настоящего времени не обнаружена, однако сохранились письма Иванова, свидетельствующие о том, что работа над ней была практически завершена. Оповести Иванов сообщал А.М. Горькому 16 января 1921 г. из Омска: «Окончил недавно и теперь отделываю большую повесть (величиной в 200-300 страниц) “из современной жизни”, как говорят — “Фарфоровая избушка”»3. Повесть упоминается и в письмах сибирскому писателю
A. 	С. Сорокину: «...“Фарфоровую избушку” придется, наверное, в исправленном виде печатать за границей»4 (22 марта 1921 г.). Друг Иванова художник
B. 	И. Уфимцев, в 1920 г. живший в Омске, тоже вспоминал о существовании повести: «Однажды в 1921 году у меня в студии, в кругу друзей, Всеволод прочитал свою “Фарфоровую избушку”. Я не помню содержания этого рассказа. Помню только, что автора очень хвалили, находили очень талантливым и кто- то даже сказал: “Не хуже Достоевского”. Вскоре мы проводили Всеволода в Питер»5.
На основании архивных материалов фонда Сорокина в Омске, Минокин попытался восстановить фрагменты этого утраченного текста Иванова, о котором речь пойдет ниже.
Генетическая критика во Франции. Антология / под ред. А.Д. Михайлова. М., 1999.
С. 	284.
2 См.: Минокин М. К предыстории повести Вс. Иванова «Бронепоезд 14-69» // Русская литература. 1966. № 1. С. 192-196.
3 СС-3. Т. 8. С. 536.
4 ПисьмаВс.В. Иванова// ОЛМ. 2015. С. 135. Публ. Ю.П. Зародовой.
5 Всеволод Иванов — писатель и человек. С. 81.
231


Думается, однако, что предыстория «Бронепоезда» началась на год раньше, в 1919 г., еще во время Гражданской войны, когда в периодической печати Омска и Кургана стали появляться тексты молодого писателя. Чаще всего они были написаны в жанре автобиографических очерков, но встречались статьи, памфлеты, даже стихотворение в прозе. В них еще не было глубокого осмысления событий этого времени, оно придет позднее. Короткие яркие зарисовки, в которых узнаются будущие эпизоды и персонажи «Бронепоезда 14-69», фиксировали отдельные факты действительности, увиденной Ивановым весной- осенью 1919 гг. Можно выделить несколько групп таких текстов. Прежде всего это омские очерки: «Моль» (Заря. Омск, 1919. 23 февр. С. 3) и «Письма из Омска» (Земля и труд. Курган, 1919. 22 марта. С. З)6,— подписанные сибирским псевдонимом Иванова, «Всеволод Тараканов», а также недавно обнаруженный нами очерк «Господин Мартынов» (Вперед. Омск, 1919. 27 июля. С. 2. Подпись: Иван Лыков). Они передают отдельные черты жизни «Третьей столицы». К этим документальным произведениям Иванова примыкает с 1919 г. не печатавшийся текст, озаглавленный «Атаман Вершинин (Из Иртышских казачьих сказаний)» (Единая Россия. Омск, 1919. № 6. С. 1—4. Подпись: Г. Тасин), который соединяет в себе типологические черты очерка и рассказа. Военные очерки — «У черты. Очерки фронта» (Сибирский казак. Омск, 1919. 13 сент.-5 нояб.), также подписанные «Вс. Тараканов» или «В. Тараканов», — передают события Петропавловской военной кампании осени 1919 г. и восприятие Гражданской войны солдатами и офицерами Сибирского казачьего войска. Назовем, наконец, еще очерк «Из рабочих недр» (Советская Сибирь. Омск, 1921. 1 февр. С. 2. Подп.:
B. Изюмов), описывающий встречу автобиографического героя-рассказчика с типографским рабочим, после Гражданской войны принявшим коммунистическую «веру».
Очерки Иванова, как это часто свойственно этому жанру документальной прозы, имеют автобиографический характер, автор в них «выступает и как лирический герой, и одновременно как герой-рассказчик, личность, которая объединяет разрозненные звенья живой действительности, наблюдаемой им»7. Молодой писатель и журналист, военный корреспондент, передает поведение во время Гражданской войны представителей разных социальных групп: интеллигенции, городских обывателей, «союзников», беженцев, крестьян, казаков, рабочих, — их рассказы, разговоры, оценки происходящих событий, иногда с короткими комментариями. Автор-повествователь — фигура в целом пассивная: он слушатель и наблюдатель, редко высказывающий свое мнение.
На улице сибирской столицы рассказчик, по имени Всеволод, встречает «талантливого поэта» М., с которым не виделся лет пять. Бывший знакомый получает прозвище «Моль», давшее заглавие очерку. Это один из тех «интеллигентов», которые ярче всего будут выведены в сценарии «Бронепоезд 14-69» как кадеты-крестоносцы Таль и Каменский— корыстные, алчные, беспринципные. Война изменила поэта: в новые времена, «когда жизнь человеческая оценивается в один ружейный патрон», он занимается спекуляцией, оправдывая себя тем, что ею сейчас занимаются все: «семеновцы» — армия генерал- лейтенанта Г.М. Семенова — «порют, пьянствуют», «торгуют железнодорож-  * 16 	Републикованы: НВИ. С. 127-130.
1 Журбина Е.И Теория и практика художественных публицистических жанров. М., 1969.
C. 41.
232


ными билетами»; жители станции Маньчжурия за большие деньги предоставляют ночлег беженцам из России, у которых остались деньги: «В комнате спит, сколько влезет, спят на полу и на полатях». Не упускают своего и американские и японские коммерсанты: деньги «увозят за границу вагонами» (260). В сценарии капитан Незеласов, не принимающий бесчестного поведения крестоносцев, тщетно пытается пристыдить их. Автобиографический герой очерка, не закончив беседы, поворачивается и уходит.
Рукопись очерка «Письма из Омска» Иванов, вероятно, послал своему другу К.К. Худякову, крестьянскому поэту, члену партии эсеров, секретарю курганской газеты «Земля и труд». Напечатали очерк с купюрой: от слов «...диктатура пролетариата» до «И временами кажется...» в газете пропуск текста. К статье давалось примечание: «Продолжение следует». Однако, скорее всего, редакция газеты не предполагала в дальнейшем сотрудничать с Ивановым: следующее «Письмо из Омска», подписанное «НИК», написано другим автором, и акценты в этом очерке расставлены иначе. «Вы выходите утром на Любинский проспект, главную улицу молодой сибирской столицы. Какое движение! Подняв воротники, спешат в свои департаменты и министерства чиновники. Проходят, отбивая, отряды солдат. Мчатся автомобили со “знатными иностранцами”»8, — это описание столичной жизни отличается от картины, представленной Ивановым: персонажи практически те же, а эпитеты другие. Канадцы, «с любопытными огоньками в глазах», спекулянты, с «хищнической, спокойной походкой», «холодные, неподвижные лица шоферов», «приезжий элемент», который «откровенно, до цинизма», «танцует, пьянствует, флиртует», — этот «кипящий жизнью Омск» (263) во многом стал прообразом города, в котором происходит действие сценария «Бронепоезда», не случайно, кстати, в тексте упомянута Проломная улица— та, где жил в 1918 г. сам Иванов. Описание «квартирной нужды» в столице, где бежавший из центральной России писатель понимает «прелесть теплой кухни», становится реальной основой для рассказа Надежды Львовны, матери Незеласова, в пьесе «Бронепоезд 14-69»: «Дальше бежать некуда, а прибывают еще беженцы, теснота, а к городу еще, говорят, поезда идут и идут. И слава богу, что мы в цветочном магазине поселились! Другие совершенно в неприличных местах живут» (102). С иронией охарактеризованы в очерке разнообразные омские газеты. Не вошедший в текст сценария диалог секретаря газеты «Белое знамя» и офицера Иванов, вероятно, писал, вспоминая и о них:
— Варя! Мне знакомы все официальные сводки, но у вас, наверное, есть сведения со стороны?
— Есть, — отвечает Варя, — наши на самом деле нанесли партизанам серьезное поражение. Первый и последний раз наша газета не соврала»9.
Авторское отношение к упомянутой в очерке Советской России понять сложно (эпитетом «кошмарная» награждают ее беженцы), но, судя по отсутствию продолжения, редакции газеты «Земля и труд» оно близко не было.
Подобных Мартынову (очерк «Господин Мартынов») господ, красиво говорящих о «любви к родине», ее «возрождении», одновременно собирающихся в Японию, но представляющих свое бегство как некое самопожертвование («Что
8 Земля и труд. 1919. 13 апреля. С. 2.
9 НИОРРГБ. Ф. 673. К. 21. Ед. хр. 7. Л. 39.
233


придется претерпеть — я не знаю» — 264), Иванов опишет в сценарии «Бронепоезд 14-69». В сравнении с ранее написанными вариантами и редакциями «Бронепоезда», в сценарии 1963 г. существенно расширена «городская» часть: выведены в качестве действующих лиц и генерал Спасский, и офицеры — товарищи капитана Незеласова, и молодые кадеты-крестоносцы. «Мы приняли крест», — воодушевленно говорит Спасский Незеласову, а затем, как и Мартынов, думая, что «все потеряно», собирается на пароходе союзников в Иокогаму. На вопрос: «А Россия?» — генерал цинично отвечает: «Что сделается России. Мы попутешествуем, она постоит, подумает, и мы вернемся» (202). В реальности, как гласил приказ Верховного Правителя адмирала Колчака от 25 июля, «создателям и распространителям ложных слухов» грозили «полевой суд и смертная казнь, как за измену»10. Персонажи сценария, офицеры «белой гвардии», понимая, что бесчестный поступок Спасского недостоин русского генерала, предлагают ему застрелиться: «Бежать с ними (союзниками. — Е.П.), покрывая нас несмываемым позором, мы не дадим» (204). В очерке Иванова ситуация решена в ироническом ключе: автор-повествователь, проводив Мартынова на вокзал, садится к столу и пишет следующее: «Предлагаю каждодневно извещать, что красные взяли Омск, Новониколаевск, Томск и т.д. Каждый день по одному городу. Желающие пусть спасаются бегством. Отправить их всех во Владивосток и на особых плотах двинуть в море. Пусть собственными силами поучатся. Немедленно по проведении сей меры результаты оздоровления будут налицо» (264). Однако газета не печатает текст: то ли по причине того, что редактор носит ту же фамилию, то ли понимая, что желающих спастись бегством окажется слишком много.
Если следовать хронологии, то, видимо, тогда же, летом, был написан текст «Атаман Вершинин (Из Иртышских казачьих сказаний)». О рассказе «Атаман Вершинин», подписанном псевдонимом «Г. Тасин» и опубликованном в журнале «Россия» (Омск, 1919. № 6), впервые заговорил в 1960-е гг. исследователь творчества Иванова Минокин, по понятным причинам изменив реальное название журнала «Единая Россия» на нейтральное «Россия» и прокомментировав текст в духе времени: «Легенда о казачьем атамане Вершинине, который бросил богатую и спокойную жизнь, и о его знаменитом предшественнике атамане Селезневе, ставших с оружием в руках защищать трудовой народ, изложена писателем в форме сказа»11.
Еженедельный военно-литературный иллюстрированный журнал «Единая Россия» выходил в Омске в 1919 г. Издавало его военно-экономическое общество, редактором являлся генерал-лейтенант С.А. Зубов. Печатался в Типолитографии Штаба Верховного Главнокомандующего. В журнале принимали участие профессор Академии Генерального штаба генерал-майор А.И. Андог- ский, профессор Б.П. Денике, Н.В. Устрялов, военный инженер генерал-майор Г.И. Болбот, профессор Д.В. Болдырев, поэты С.А. Ауслендер, Г.А. Вяткин и др. Многие авторы использовали псевдонимы, криптонимы12. Из близких Вс. Иванову поэтов в журнале сотрудничали Г.В. Маслов и Б.Д. Четвериков. Как было заявлено создателями журнала «Единая Россия», стремлением редак¬
10 Сибирская речь. 1919. 27 июля. С. 2.
11 Минокин М. К предыстории повести Вс. Иванова «Бронепоезд 14-69». С. 196.
12 Сообщено Зав. Сектором редких книг Омской государственной областной научной библиотеки имени А.С. Пушкина Л.Н. Старовойтовой.
234


ции являлось «в тех произведениях, где это по характеру таковых возможно и уместно, дать своим читателям материал, проникнутый здоровой русской национальной государственной идеей»13. Текст «Атаман Вершинин», имевший подзаголовок «Из иртышских казачьих сказаний», открывал шестой— казачий— номер журнала, вышедший не ранее начала сентября 1919 г. Рассказу предшествовало слово редактора: «Всем известно, как велики заслуги казачества в борьбе за возрождение нашей Родины. Казаки различных войск, соперничая одни перед другими в доблести, неутомимости, подвигах, уже два года бьются за честь и величие России, стремясь вновь собрать воедино нашу необъятную Родину, ввергнутую в пучину горя, отчаяния и раздробления. Редакция “Единой России” сочла своим долгом, ввиду всего сказанного выше, посвятить номер журнала полностью казачеству и предоставила свои страницы казакам писателям и поэтам, отдавая дань исторической роли казачества в судьбах Родины»14.
Вс. Иванов в «Единой России» напечатал только одно произведение, «Атаман Вершинин», псевдоним, под которым текст был опубликован, больше никогда не использовал15. Однако стиль молодого автора узнаваем.
Композиционно «Атаман Вершинин» представляет собой, как и некоторые другие произведения Иванова 1916-1917 гг., например «Рао», «Золото», «Сны осени» и др., рассказ в рассказе. Исследователи ранних произведений писателя возводили их проблематику и стилистику к Горькому16. От Горького, как было принято считать, шел и основной композиционный прием — рассказ в рассказе. Изучение региональной периодики 1910-х гг. показывает типичность такой композиции для многих писателей Сибири: в произведениях И. Тараканова «Баян-Сулу (В киргизских степях)» (Сибирские записки. 1916. № 1), К. Турум- баева «Зар-Тау» (Сибирские записки. 1917. № 4), Степняка-Кравчинского (псевдоним К. Худякова) «Степные огни» (Земля и труд. 1919. 18 июня) мудрые аксакалы рассказывали киргизские (казахские) легенды. Поэма М. Плотникова «Янгал-Маа» (работа автора над текстом велась с 1913 г., отдельные песни печатались в «Сибирских записках» в 1918-1919 гг.), в основу которой положен эпос народа манси, строится как рассказ шамана Куксы о «позабытом народе». И т.п. Думается, что произведения Иванова берут истоки именно в региональной традиции.
Повествование ведется, как это часто у Иванова сибирского периода, от первого лица. Романтически настроенный юноша, странник, слышит от своего собеседника, старого казака, историю об атаманах-разбойниках Селезне и Вершинине. В финале старик досказывает, что на том самом утесе «Вершинин бык», где атаман бросился в Иртыш, и его собственный сын, которого «сбили с толку бергалы — ребята молодые» и «позарившийся на чужое добро», «покончил с собой, с тоски да с горя» (270). Рассказ идет неторопливо, широко используются диалектные слова и обороты речи, которые в тексте сразу же и разъясняются:
13 Единая Россия. 1919. № 2. С. 1.
14 Единая Россия. 1919. № 6. С. 1.
15 Подпись «Г. Тасин» стоит под статьей «Духа не угашайте» // Сибирский казак. 1919. 17 сент. С. 1. Однако текст не принадлежит Иванову.
16 См.: Минокин М.В. Путь Всеволода Иванова к роману (20-е годы). Орел, 1966. С. 3-15; Беленький Е. На всю жизнь // Судьбы, связанные с Омском. Омск, 1979. С. 177-210; Пудало- ваЛ.А. Проза Всеволода Иванова и фольклор. Томск, 1984. С. 21, 29, 40.
235


— Поезжайте сюда, гривой! — закричал рыбак. — Тут дорожка есть.
Мы поехали гривой, то есть самым гребнем хребта и действительно наткнулись на тропинку, которой осторожно спустились к берегу.
Рыбак стоял на корме, во весь рост, крепко упираясь шестом в речное дно и удерживая лодку, уткнувшуюся носом в прибрежные гольцы, то есть мелкие, отшлифованные течением камни, которыми покрыто все русло горной реки (266).
Рамочная часть текста достаточно объемна, в отличие от названных рассказов, напоминает путевые заметки или этнографический очерк и, возможно, имеет истоки в реальной биографии Иванова, много лет проведшего в странствиях по Сибири. Выскажем предположение, что встреченный рассказчиком опытный рыбак, движения которого «обличали большую физическую силу», с уважением говорящий о хозяйстве и рассказывающий историю атамана Вершинина, послужил прообразом «рыбака больших поколений» (50), хозяйственного мужика Никиты Вершинина в повести «Бронепоезд 14-69». Описания сибирской природы, носящие в «Атамане Вершинине» подробный, достаточно традиционный характер, можно увидеть также в раннем варианте главы «Чужой земли», обнаруженной Минокиным в архиве ленинградского коллекционера Ф.В. Грошикова— заместителя редактора журнала «Красный командир», куда в мае или начале июня 1921 г. Иванов принес рукопись повести17. Сравним описание партизанского лагеря из этого текста:
...Крутые обнаженные скалы гранитов. В глубоких и узких падях темнели дубы, желтел орех и совсем по-осеннему прозрачно блестел листвой ясень.
Далеко, внизу, на узенькой, отсвечивающей почему-то плесенью тропе куча людей.
<...> Кругом сопки— горы, похожие на муравьиные кучи. На подолах их дикая яблонь, бархатное дерево, выше — береза, липа, а на вершинах — лиственница, сосна18.
Здесь представлен такой же, как в «Атамане Вершинине», принцип употребления диалектных слов — разъяснение их в самом тексте. В журнальном варианте повести и впоследствии в отдельных изданиях значения многочисленных диалектизмов даны в постраничных примечаниях.
Минокин писал, что «в ранней редакции картина партизанского лагеря была совершенно лишена динамики», и делал справедливый вывод: «В опубликованном варианте партизанская масса находится в движении»19. . Это изменение повествовательной манеры Иванова становится еще более очевидным при сравнении рассказа «Атаман Вершинин» с повестью «Бронепоезд 14-69». Прежде всего изменятся ритм и интонация повествования: из эпически спокойной, воскрешающей старинное предание, она станет взвихренной, стремительной:
Мужик с перевязанной головой бешено выгнал обратно из переулка свою игренюю лошадь.
Тело его влипло в плоскую лошадиную спину, лицо танцевало, тряслись кулаки и радостно орала глотка (52).
17 См. об этом: Минокин М.В. О раннем варианте повести Вс. Иванова «Бронепоезд 14-69» // Русская литература. 1970. № 1. С. 153-157.
18 Цит. по: Минокин М.В. О раннем варианте повести Иванова «Бронепоезд 14-69». С. 154-155.
19 Там же. С. 155.
236


Эксперименты Иванова в прозе и его «стилистические нововведения» Вяч.Вс. Иванов связывал с увлечением писателя в начале 1920-х гг. «авангардом, особенно футуристическим»20, к которому он был близок в Омске, общаясь с художниками группы «Червонная тройка», в частности В. Уфимцевым, на долгое время ставшим его другом.
Заканчивается «Атаман Вершинин» пейзажной зарисовкой:
Туман клубился и поднимался все выше и выше. Мы были еще на вершине горы, но ни острова, ни Иртыша, ни утеса атамана Вершинина уже не было видно. Все потонуло в молочной белой мгле утреннего тумана (270).
Смутное ощущение остается по прочтении у читателя. С одной стороны, автор-рассказчик, подобно героям молодого Горького, восхищается гордой фигурой Вершинина, его мятежной душой, его стремлением к воле. Однако рыбак-рассказчик иначе трактует «вольное житье», вспоминая своего погибшего сына: «Захотелось ему тоже вольное житье испытать, да не те ноне времена. Не чаял я греха, чтобы мой Степан на такое дело пошел. <...> Упокой, Господи, его душу грешную» (270).
Символический образ тумана появляется и в повести «Бронепоезд 14-69» 1921 г. в словах Вершинина:
— Беспорядку много. Народу сколь тратится, а все в туман... У меня, Сенька, душа пищит, как котенка на мороз бросили... да-а... Мост вот взорвем, строить придется. <.. .> Ну вас к черту!.. Никто не знат, не понимат... Разбудили, побежали, а дале что?.. (63).
В пьесе реплика Вершинина немного отредактирована, но смысл ее сохранен:
— Шуму много, сколько народу тратится — и все в туман. У меня, Знобов, душа пищит. Как котенка на мороз бросили. Не понимат. Мост вот взорвали, новый строить придется, пошто так? С родителями вот своими я не простился... (127).
Образ тумана переходит и в сценарий и вроде бы разъясняется в заключительной реплике Пеклеванова, но читателю по-прежнему есть о чем задуматься:
— Помните, Никита Егорыч, — шепчет Пеклеванов, закрыв глаза, — помните, мы плыли в тумане... и казалось, плохо видели, что впереди. А теперь? Глаза у меня закрываются, я вроде засыпаю от слабости, — и все-таки вижу восход солнца... восход, светозарный восход... (205).
В жанре очерка, также от первого лица, осенью 1919 г. будут написаны Ивановым и тексты, которые до 2012 г. не были известны ни семье писателя, ни исследователям его творчества, — «очерки фронта» «У черты», печатавшиеся в сентябре-начале ноября в омской газете «Сибирский казак» под тем же псевдонимом «Вс. Тараканов», что и большая часть сибирских произведений писателя.
Газета «Сибирский казак» издавалась в Омске Осведомительным отделом Сибирского казачьего войска с 10 сентября по 12 ноября 1919 г. Редакционная статья первого номера газеты содержала обращение «К нашим читателям» —
20 	Иванов Вяч. Вс. Всеволод Иванов — неведомый, полузабытый и известный // НВИ. С. 717.
237


«родным станичникам» и «братьям-крестьянам»21: «Мы начинаем выпускать в свет свою казачью газету <...>, давая вам правильные и правдивые сведения о том, что происходит сейчас на русской земле и как идет наша великая и святая борьба с врагами нашими и вашими на всем русском фронте» (Юсент.). В разделах казачьей газеты: «На фронте», «Казачья жизнь», «Из жизни деревни», «В большевистском раю» и др. — печатались статьи, очерки, песни, частушки, листовки, подписанные как именами известных сибирских литераторов (Г. Вяткин, Т. Баженова и др.), так и псевдонимами («Русский», «Сибирский казак», «Старый казак», «Дед Еремей» и др.), и просто инициалами.
По основным политическим направлениям газета поддерживала Правительство А.В. Колчака. «Взаимоотношения между Колчаком и лидерами белоказаков Сибирского войска сложились далеко не сразу и не были безоблачными, — отмечает исследователь истории сибирского казачества В.А. Шул- дяков. — У сибирцев сначала имелся свой кандидат в диктаторы: войсковой атаман Иванов-Ринов. И в последующем эти отношения не всегда были ровными. Весной 1919 г., в период высоких надежд <...>, они были почти идиллическими. Позже, во время поражений, белоказаки позволяли себе достаточно резко критиковать курс Омского правительства. <...> Но, несмотря на все шероховатости, сделав в ноябре 1918 г. ставку на адмирала, Сибирское казачье войско — в лице своих руководителей — более уже не колебалось и до самого конца являлось одной из основных опор колчаковского режима»22. Сибирские коммунисты осенью 1919 г. не скрывали, что «единственная опора Колчака — казаки», а не союзники-иностранцы, и на практически полной «исчерпанности» этой силы строили свои планы: «Все условия на Восточном фронте таковы, что разгром Колчака неизбежен и обеспечен. Если нам удастся прогнать колчаковскую армию за Иртыш, вся его живая сила будет разгромлена. За Иртышом кончается казачья полоса, черпать новые силы, кого бы то ни было мобилизовать Колчаку не удастся»23.
Почему Иванов никогда ни в воспоминаниях, ни в автобиографиях не упоминал газету «Сибирский казак»? Ответ может быть не один. Возможно, молчание писателя связано с дальнейшей судьбой издателя газеты — двадцатишестилетнего учителя В.И. Ильина, — отличавшейся от судьбы редактора газеты «Вперед» В.Г. Янчевецкого, с которой связана биография Иванова 1919 г. Служивший в Сибирском казачьем войске до 1917 г., Ильин, как и Иванов, вступил в феврале в партию эсеров, после провала идеи Учредительного собрания — в партию кадетов. В 1917-1918 гг. работал в Омске в Совете рабочих и солдатских депутатов, «при Колчаке был заведующим отделом хроники в газете “Заря” (беспартийная кооперативная газета, выражавшая взгляды правых эсеров, партии “Единство”, части правых меньшевиков и кооператоров), потом — газеты “Русь”, а с момента создания газеты “Сибирский казак” возглавил ее». В ноябре 1919 г. он не захотел уезжать из Омска и вернулся к своей прежней профессии учителя. 17 ноября начинает свою работу Сибирский революционный комитет, а ровно через месяц, 17 декабря, СибЧК постановляет за сотруд¬
21 	Сибирский казак. 1919. 10 сент. Далее очерки Иванова и другие публикации издания цитируются в тексте статьи с указанием в скобках даты выхода номера газеты.
2 Шулдяков В.А. Гибель Сибирского казачьего войска. 1917-1920. Кн. 1. М., 2004. С.272-273.
23
Беседа с членом Сибревкома // Правда. 1919. 25 окт. С. 1. Б.п.
238


ничество в белой прессе подвергнуть Ильина высшей мере наказания24. Каким образом очерки Иванова появились в газете «Сибирский казак» — это еще подлежит документированному исследованию. О судьбе Ильина Иванов, скорее всего, знал. Во всяком случае, ему было известно, что 2 декабря 1919 г. приказом № 1 Сибревкома было расформировано и уничтожено Сибирское казачье войско.
В опубликованных очерках, охватывающих период с середины сентября до начала ноября, описана заключительная, перед обороной столицы Верховного Правителя, военная операция, в советской историографии названная «Петропавловской», или «тобольской кадрилью». Весеннее наступление колчаковских армий в марте — апреле 1919 г., вселившее надежды на успех «белого дела» в целом, сменилось контрнаступлением красных: в начале августа войска Восточного советского фронта вступили в пределы Западной Сибири. 28 августа в «Правде» было опубликовано обращение В.И. Ленина «Письмо рабочим и крестьянам по поводу победы над Колчаком». Период с 1 по 30 сентября — это последнее контрнаступление белых на Восточном фронте (3-й армии под командованием генерала К.В. Сахарова), после которого удача им изменила. «Войска Восточного советского фронта, в ходе упорных сентябрьских и октябрьских боев разгромив колчаковцев в междуречье Ишима и Тобола, перешли в наступление и 22 октября повторно взяли Тобольск, 1 ноября — Петропавловск и 4 ноября — Ишим. Двухмесячная “тобольская кадриль” закончилась в пользу красных. <...> К концу октября 1919 г. в Омске стало известно о разгроме армий Деникина под Орлом и Кромами. Рухнула надежда на успехи Вооруженных сил Юга России и их победу, а ведь во многом именно на этой надежде строились <...> дальнейшие перспективы Колчакии»25, — так комментирует омский историк А.А. Штырбул ситуацию на фронте в то время, когда там находится будущий автор «Бронепоезда 14-69». 14 октября Красная армия заняла Омск. Спустя несколько дней в одном из первых номеров «Известий Омского революционного комитета» командующий 5-й советской армией М.Н. Тухачевский писал: «В январе этого года, при ближайшей помощи Антанты, Колчак громадными силами обрушился на Красные Армии и оттеснил их почти до берегов Волги. Контрреволюция уже провозглашала себя победительницей, но дружное наступление войск Советской России нанесло решительное поражение Колчаку, не рассчитавшему вопросов тыла и истощившему на них свою армию. <...> После этого поражения армия Колчака, неотступно преследуемая нашими войсками, не могла оправиться. Напрасны были ее усилия на р. Белой, Каме, на подступах к Златоусту и Челябинску. Только между Курганом и Петропавловском и на подступах к Ишиму белая гвардия, получив подкрепления, временно принудила Красную Армию к отступлению. Но последняя, отойдя частью за р. Тобол, очень быстро оправилась, пополнилась сибиряками и наголову разбила временно торжествующего врага. Левый фланг его был обойден, его главные силы были отрезаны от пути отступления на Петропавловск и самый город был захвачен нашими доблестными войсками»26.
24 .
См.: Якушин Ю. Ответственный редактор // Забвению не подлежит. Книга памяти жертв политических репрессий Омской области. (Т. 3) Д — И. Омск, 2001. С. 435-437.
25 Штырбул А.А. Дожить до сентября: судьба поэта Юрия Сопова. Омск, 2015. С. 220-221.
Тухачевский М. Разгром // Известия Омского революционного комитета. Омск, 1919. № 2. 19 нояб. С. 1.
239


Вс. Иванов, хотя и упоминает в очерках Златоуст, Челябинск, Петропавловск, Ишим, дает свою, скорее художественную, чем публицистическую, версию событий на фронте. В отличие от военных и историков, его, как писателя, интересует не столько продвижение армий, сколько состояние и настроение людей.
Как это свойственно периоду военных действий, периодическая печать и красных, и белых, осенью 1919 г. освещая Петропавловскую операцию, допускала и неточности, и преувеличения, и откровенную ложь. Так, в середине сентября, когда Красная армия находилась еще далеко от Петропавловска, газета «Беднота» — издание ЦК РКП(б), широко распространявшееся на территории Сибири, — сообщала: «Конец Колчака близок. <...> В районе Петропавловска Советскими войсками разбиты два полка колчаковцев, захвачено 7 орудий и масса пленных, число коих выясняется»27. Показательны заголовки статей и репортажей «Бедноты» и «Правды»: «Колчак распродает Сибирь» (Беднота. 7 сент.); «Восстал весь тыл Колчака» (Там же. 11 сент.) и т.п. Столь же яркие заголовки имели публикации, отражающие «зверства казаков» (Правда. 10 окт.): «Деникинцы сжигают пленных» (Беднота. 11 сент.), «Неслыханная жестокость» (Там же. 16 сент.) и т.п. Сибирские газеты в этом отношении отличались немногим: «Мы все прекрасно знаем, что дни большевиков сочтены, это вопрос только во времени» (Русская армия. 24 окт.; это печатается после того, как 14- 19 октября произошло поражение белых в Тобольском сражении и их отступление); «Кровавым ужасом веет от тех зверств, которые натворили большевики» (18 сент.). В этом смысле очерк Иванова о страшной расправе китайцев над казаком (27 сент.) был написан в общем русле текущей периодики. Можно отметить, однако, что народная газета «Сибирский казак», где печатались публикуемые очерки Иванова, несколько отличалась от правительственных газет. Например, после упомянутых «зверств большевиков» неизвестный корреспондент сообщал: «Участвовали и крестьяне» — и задавался вопросом: «Как они, православные, могли это сделать?» (18 сент.). Как подтверждают опубликованные документы и воспоминания участников Гражданской войны, в отношении проявлений жестокости газеты обеих сторон вряд ли сильно преувеличивали. В повести «Возвращение Будды» (1922), во многом написанной Ивановым под впечатлением от увиденного на фронте, он не противопоставит белых и красных: «Будет же что-нибудь выдвинуто в противовес этой неорганизованной тьме, этому мраку и буре. Неужели же кровь и смерть? Неужели такое же убийство, как и у них? Генералы будут вешать, расстреливать, грабить коммунистов? Коммунисты будут восставать и расстреливать генералов, и колокола будут звонить все меньше и меньше, буфера вагонов занесет снег.. ,»28
Однако в очерках 1919 г., а впоследствии в прозе, написанной под впечатлением от увиденного, внимание Иванова приковывали отнюдь не «генералы», то есть не военные руководители. Только в первом очерке (от 13 сент.) названы «красные диктаторы Ленин и Троцкий», а в очерке от 23 сентября — философствующий о Ленине капитан. Показательно, что в текстах нет упоминаний ни о Верховном Правителе Колчаке, ни об известных казачьих атаманах (П.П. Ива- нове-Ринове, Б.А. Анненкове, И.Н. Красильникове и др.). Никакого отражения
Беднота. 1919. 12 сент. С. 1.
28 СС-1. T. 1.С. 566.
240


в очерках фронта не находят «притязания» сибирского (восточного) казачества «на особую роль в государственном управлении», столь мешавшие, по мнению генерала А.И. Деникина, как и требования южного казачества, необходимому объединению сил29. Имя Деникина звучит в разговорах дважды: первый раз с надеждой, второй — с тоской о непроизошедшей победе (23 сент.). Персонажами очерков Иванова становятся труженики войны: казаки (главным образом, в первых очерках), «солдатики», крестьяне (коннице Сибирского казачьего войска помогала пехота, состоявшая из крестьян-добровольцев30); беженцы — русские и татары, раненые, учитель, священник, торгующие бабы. Больше всего внимания автор уделяет солдатам, что понятно, однако описания их отличаются от сибирской периодики того времени. Сравним: «Известный журналист Ауслендер с района военных действий сообщает: спокойно, твердо и бодро армия творит великое дело победы.<...> Труднейшее испытание отступления не подорвало ни физических сил, ни духа армии» (17 сент.). И у Иванова: «Петропавловск. <...> ...нет хлеба. Плохой, недопеченный— торговцы продают по 2 ф. в руки <...>. Но и того нет. <...> шинели, гимнастерки... все поношенное, вытертое; на одежде и лицах — следы военной страды» (23 сент.). Еще более не похожи описания «красных товарищей». Типичными являлись очерки и заметки, подобные сообщению из села Аксениха Каменского уезда под заглавием «Кровавая драма»: «В полдень появились “товарищи”, убит священник о. Тете- рин, над шестью его воспитанницами учинено насилие» (2 нояб.). В очерках «У черты» встречаются и похожие «товарищи», рвущиеся «в Сибирь за хлебом» (7 окт.), но есть и другие, «оборванные, грязные», вызывающие у белых солдат жалость (30 сент.).
В стремлении правдиво передать настроения казаков, крестьян и беженцев Иванов старается услышать именно их голос, и это видно из сравнения первого очерка с последующими. В первом молодой корреспондент, глядя на кажущихся ему «беззаботных» людей, утверждает: «Если бы думали они о семье, об доме, хозяйстве, разве бы с легким сердцем и так охотно, как сейчас, пошли бы они против красных» — и заканчивает очерк на торжественной, приподнятой ноте: «Осень нынешнего года — это Весна Новой, Свободной России» (13 сент.). В очерке, опубликованном после недели пребывания автора на фронте, пожилой казак скажет о своих мечтах по-другому: «— У нас <.. .> степи-то, батенька мой — ух! Глядишь — и Бог знает почто — самого себя жалко становится. Такой ты, дескать, человек грешный и дикий и такая тебе благодать дадена Создателем. <...> Урождает земля, скажу тебе, никто и роптать не мыслит. Чисто манна небесная. <...> Вспомнишь... Эх!.. Када, думаешь, придет такое время, что работать без беспокойств можно? Без этой болыневизии, которая на нашу землю прет. Захватить хочет, а мы — дудки, матушка, не получишь» (21 сент.)
О настоящем и будущем пореволюционной России не без риторики говорят капитан (23 сент.), молодой поэт Ч. (5 нояб.), но записанные корреспондентом слова простого солдата и проще, и — сложнее: «Я говорю: товарищи, — в Сибири хлеба, верно, сколько хошь и никому не откажут — и крови лить не надо. Бросай винтовки и иди — ал и мы брата свово бить будем. Бери хлеба, ешь, а только коммунизму нам не надо...» (7 окт.). Автор как будто учится у
29
Деникин А.И. Вооруженные силы Юга России. М., 2013. С. 123.
30 См.: Клич сибирских казаков к сибирским крестьянам // Сибирский казак. 1919. 8 окт. С. 1.
241


своих героев подлинному, непартийному пониманию революции и Гражданской войны. Не случайно вслед за чьими-то словами о «манифестации ненависти к большевизму» следует замечание Иванова: «Да, манифестация. Вместо флагов — лохмотья, вместо музыки — слезы. Из теплушек вынимают больных и за неимением места спускают их на землю» (7 окт.).
В наибольшей степени увиденное и понятое Ивановым «у черты» воплотится в повести «Бронепоезд 14-69». На первый взгляд кажется парадоксальным, что Иванов использовал «белый» личный опыт для создания произведения о «красных» партизанах. Однако писатель нигде не «перекрашивал» белых в красных, как обвинял его в своих письмах-доносах 1920-х гг. сибирский писатель А.С. Сорокин: «...все впечатления от бронепоезда получены в поезде газеты “Вперед”, субсидируемой французской миссией...»31; «Иванов не может забыть шоколада и вина за свои писания и мечтает о белогвардейцах, пишет повести “Фарфоровая избушка” и другие, из которых после перекрашивания получились “Партизаны” и “Бронепоезд”»32 и т.п. Отдельные зарисовки, портреты солдат и офицеров и их высказывания из «очерков фронта» действительно были использованы Ивановым при работе над «белыми» персонажами повести «Бронепоезд 14-69». Но не только это. При сопоставлении текстов нельзя не обратить внимания, что и символика, и мотивы, и характеры крестьян, и вся атмосфера гражданской войны в «Бронепоезде» во многом также восходят к публицистическим опытам Иванова 1919 г., которые в процессе трансформации документальной прозы в художественную, естественно, претерпели существенные изменения.
«Очерки фронта» сгруппированы вокруг железной дороги: по ней идет поезд, где находится автор-повествователь. Железная дорога — символический центр повести «Бронепоезд 14-69»: по ней движется белый бронепоезд, на остановках около него теснятся беженцы, вокруг — в полях и лесах — скрываются партизаны, атамановцы, чехи, японцы. Описание железной дороги похоже в художественном и публицистических текстах и устойчиво связано со смертью. В «Броне- поезде»: «За камнем, <...> за кустарником — желтая насыпь железной дороги, похожая на одну бесконечную могилу без крестов» (73); герои «...смотрят на насыпь, похожую на могильный холм» (80). В очерках: «У полотна, в трех саженях, в тощем березнячке новые сосновые крестики. — Наши могилы. А вон красные. <...> Не видите, вон две березки переплетены на холмике»,— говорит солдат. «Креста нет»,— комментирует повествователь, «...видны следы боев. Окопы, могилы, растормошенные стога сена» (4 нояб.). Усатый капитан, описанный в одном из очерков, говорит: «...умирать едем» (23 сент.), об этом же думает автор-повествователь: «Неужели, — думаю, — сюда едут люди со всей Сибири умирать» (30 сент.). В повести «Бронепоезд 14-69» о мужиках- партизанах Иванов напишет: «Их было много, много... И всем почему-то нужно было умирать и лежать вблизи бронепоезда...» (88).
Время действия в очерках четко обозначено. Это реальная осень — сентябрь-ноябрь 1919 г. «Осень» — озаглавлен первый из опубликованных в газете текстов. Прилагательное «осенний» присутствует в описаниях, например: «Пахло с логов запахом осенней земли— густо и бодро» (21 сент.). Казалось
31 РГАЛИ. Ф. 1785. Оп. 2. Ед. хр. 101. Л. 17.
32 ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 368. Л. 4.
242


бы, в повести другое указание на время года: отчет Незеласова о том, что партизанские шайки рассеяны, датирован июлем 1919 г. Однако в самом тексте устойчиво проходит осень: в пейзажных зарисовках: «Между выкрашенных под золото и красную медь осенних деревьев натянулось грязное, пахнущее землей, полотно из мужицких тел» (74); в предсмертных мыслях капитана: «Осина... Осень...» (89); в лирических отступлениях: «Пахнет земля— из-за стали слышно, хоть и двери настежь, душа настежь. Пахнет она травами осенними, тонко, радостно и благословляюще» (93).
Характерные для прозы Иванова начала 1920-х гг. лирические отступления, в которых использовано местоимение «я», вводят в повесть мотивы, звучащие в очерках. Повесть: «Люди тоже идут. Может быть, туда же, может быть, еще дальше... Им надо идти дальше, на то они и люди... — Я говорю, я: Зверем мы рождаемся ночью, зверем! Знаю— и радуюсь... Верю...» (93). Описание обоза беженцев включает те же образы: люди, напоминающие зверей, радость, рождающаяся в страданиях. «Беженцы — крестьяне. Запыленные, в армяках и самодельных громадных сапогах. Все старики. — Где молодежь? — спрашиваю. <...> Эти беженцы напоминают удивительных зверей, которых гонит из лесу все уничтожающий пожар. Такие же тела, пахнущие землей, и такие странно дикие взгляды на незнакомых. И даже от манеры держать чуть вниз голову — веет чем-то древним и радостно-дорогим» (4 окт.). Мужики-партизаны в повести тоже «пахнут скотом и травами» (62).
Общая атмосфера и очерков «У черты», и повести «Бронепоезд 14-69» — необычное сочетание тоски и радости. Тоской больны не только капитан Незе- ласов и беженцы, она в природе — «в жарких, наполненных тоской, запахах земли и деревьев» (49); о ней поет Васька Окорок: «Я рассею грусть-тоску по зеленому лужку. / Уродись моя тоска мелкой травкой-муравой» (56); партизанский вожак Вершинин чувствует «ослабление тела», говорит «тоскливо и не надеясь на ответ» (63). Очерки, как и положено корреспонденциям с фронта, которые должны вселять веру в победу читателям военной газеты, полны побасенок, шуток, однако и они насыщены горечью и тоской, звучащей и в настроениях казаков: «Солдат плюется и с тоской глядит в землю» (30 сент.), — ив размышлениях автора: «Опять беженцы. Угнетают душу невыносимо эти громадные, на версты, обозы» (7 окт.). А рядом с тоской и в очерках, и в повести— «шутки, хохот. Опасного положения словно не было» (19 сент.); «вдруг мужики густо, как пшено из мешка, высыпали хохот» (53).
Многие персонажи очерков перейдут в повесть «Бронепоезд 14-69». Так, образ прапорщика Обаба своими чертами восходит к реальному казаку — персонажу очерка от 7 октября. Корреспондент разговаривает с ним на пороге теплушки. «Пожилой, лет сорок, солдат» из Томской губернии Барнаульского уезда, попал в колчаковскую армию не добровольцем — мобилизован. В повести Обаб, хотя и назван добровольцем, но нигде не высказывает своей преданности Верховному Правителю. Со «вздохом медленным, крестьянским» он произносит: «У нас сейчас — в Барнаульском... уезде — уборка. Рука по вожже зудит- ся... <...> Не моя обязанность думать... я что... лента, обойма...» (43-44). На коленях у солдата из очерка — котенок, «серенький, востроглазый», наученный подниматься на лапках. В повести серый котенок заменен на серого щенка — «меленький сверточек слабого тела». «Зачем вам? — спросил Незеласов. Обаб как-то не по-своему ухмыльнулся: — Живость. В деревне у нас — скотина. Я уезда Барнаульского» (67).
243


Еще один персонаж, общий для очерков и повести, это старая женщина, жалеющая раненых мужиков. В «Бронепоезде» появляется «рябая маленькая старуха с ковшом святой воды», которая «ходила по опушке и с уголька обрызгивала идущих» (84). В очерках дано увиденное Ивановым в реальной жизни, которое, возможно, и послужило основой для художественного текста: «Больные стонут. Какая-то старушка в дубленом полушубке подходит и стоит, крестя одного из беженцев. — Знакомый? — спрашиваю я. Старушка всматривается в подол фартука и отвечает: — Быдто бы знакомый, да кто знат — они, больны- то, все на одно лико» (7 окт.).
Внутренне близки персонажи очерков и «Бронепоезда» и своими речевыми оборотами, и отдельными словами («халепы», «парнята» и др.), и темами разговора, подчас неожиданными. Например, в очерках предметом разговора вдруг становится арбуз: «И думал я во все время этой перепалки о том, что хорошо бы поесть сейчас арбузов» (30 сент.), — который попадет и в повесть: «У нас в Семипалатинской губернии, брат китаеза, арбуз совсем особенный» (68), — говорит солдатик в голубых обмотках, наблюдающий за происходящим. Он же в другом разговоре произносит: «Дыня на Иртыше плохо родится... больше подсолнух или арбуз» (91).
То, о чем в очерках говорится прямо: и красные, и белые солдаты — это мужики, бывает, что из одной и той же деревни, оторванные от земли и в равной степени не желающие воевать, в повести «Бронепоезд 14-69» и в других произведениях Иванова 1920-х гг. (например, рассказе «Анрейша», повести «Гибель Железной», где по покосам будут тосковать «бандиты»), подчеркнуто писателем описанием одной мечты, которой будут томиться все воюющие крестьяне. Это стремление вернуться домой, на землю. «— У меня в Сызрани-то земля — скажет старик, персонаж «Бронепоезда». — А вот поди же ты — бросил. — Жалко? — Известно жалко. А бросил. Придется обратно... Обратно идти далеко... очень...» (45). В очерках есть похожие слова солдата: «Устаешь только, а радости мало. Ведь это потом опять надо проходить. Вспомнишь, что такую даль идти — такая злость возьмет, на себя» (30 сент.). Он же дает оценку идущей Гражданской войне: «Гнилой мы народ, хилый. Разве так воевать можно. Наши к красным бегут, а красные к нам» (там же). Старик из Давьей деревни в повести практически повторит мысль персонажа очерков: «И то смотрю — тошнота с народом. Никогда такой никудышной войны не было. Сё царь скликал, а теперь, — на, чемёр тебя дери, сами промеж себя дерутся» (51).
И, возможно, главное, что понимает «у черты» молодой писатель, — это не находящие ответов сомнения мужиков-солдат в правильности того пути, по которому ведут страну различные партии и правительства. В очерках много сказано о неприятии «болыневизии», но нигде нет и веры в «белое дело». Есть тоска, непонимание: «...бунтует народ. Окно ищет. <...> Темень одолела» (7 окт.). Это знание Иванов перенесет в свою, казалось бы, самую революционную повесть— «Бронепоезд 14-69». Рабочий Знобов в одном из наиболее известных эпизодов «упропагандирования» партизанами американского солдата будет говорить о Ленине, пролетариате и утверждать: «Империализм с буржуями — к чертям» (55). Но в словах крестьянского вожака Вершинина, который в споре со Знобовым жалеет, что «люди мрут», нет никакой уверенности: «Ну вас к черту!.. Никто не знат, не понимат... Разбудили, побежали, а дале что?.. <...> Кабы настоящи ключи были. А вдруг, паре, не теми ключьми две¬
244


ри-то открыть надо» (64). Вполне понятно, что в повести, предназначенной для издания в Советской России в начале 1920-х гг., эти сомнения были приглушены автором за счет введения образов рабочих и членов ревкома, во главе с председателем Пеклевановым. Однако Иванов не откажется от важной для него мысли, но передаст ее персонажу, вызвавшему понятное противодействие критики, — «тщедушному солдатику в шинели, <...> голубых обмотках и английских бутсах» (44). Истоки образа «солдатика» также находим в очерках 1919 г.
Роль автора-рассказчика в разных очерках не одинакова. В первом очерке, жанр которого можно определить как «военный», «батальный», рассказчик, как и дядя его, и сводный брат, выступает в поход против «красных» (13 сент.). Кажется, что и он несется «обвалом злобы» вместе со знакомыми казаками. В очерке «Болтушка» автор также как будто находится среди казаков, переловивших красных, «как щенят» (19 сент.). Однако уже начиная с третьего очерка и до конца публикации автор выступает только как наблюдатель и слушатель, сам не участвующий в боевых действиях, а передающий рассказываемые ему истории об атаке на красный бронепоезд (21 сент.), о встрече двух солдат, белого и красного, из одной деревни (23 сент.), о жуткой расправе китайцев из интернациональных частей над пленным казаком (27 сент.) и другие. Практически везде автор только просит солдат или офицеров рассказать ему подробнее о том или ином событии, иногда задает вопросы, лишь изредка встречаются его реплики, передающие отношение к происходящему, например сомнения в победе («...сломим мы их к октябрю. — Я высказываю сомнение» — 30 сент.). Чувства его чаще всего двойственны. Так, от встречи с беженцами «веет чем-то древним и радостно-дорогим», но это чувство сразу сменяется другим. Садится солнце, «на серые лица беженцев ложатся красные пятна, и вскипевший котел бурлит алой, точно кровь, водой. “Россия — ты!” — мелькает мысль, и больной щипок хватает сердце» (4 окт.). Двойственное отношение повествователя передает и последний из опубликованных очерков, где описаны молодые офицеры сибирской армии, напоминающие «парней посмышленнее и храбрее» из солдат: «... с недоумением, и почему-то жалостью, смотришь на эти в большинстве безбородые лица. Все они простые... <...> В этой близости их к народу, верится, наше счастье» (5 нояб.).
«Очерки фронта», как и «Бронепоезд 14-69», демонстрируют размытость традиционной для военной документалистики оппозиции «свой / чужой». В очерках, открывающихся ярким противопоставлением «наших» и «красных», образы последних постепенно трансформируются, «...ранили, брат, ногу черт один рубанул. — Красный? — А то что? Да ведь наш, сызранский. Вот он» (23 сент.), — рассказывает автору «знакомый солдатик». «Оборванные», «худые да сухие» красные при встрече на расстоянии десяти шагов вызывают жалость казаков: «Господи! Плюнули мы да и разъехались, так никого и не потрогав» (30 сент.). Автор замечает, что и не все крестьяне настроены враждебно к красным: «Судя по с. Омутинскому, красные еще не смогли внушить здесь к себе ненависти населения. Говорят о них спокойно, и хотя не хвалят, но и не бранят» (4 нояб.). В повести, где оппозиция «свой / чужой» усилена: представлены партизаны, рабочие и ревком, с одной стороны, и команда белого бронепоезда, с другой, — неочевидность противопоставления подчеркивается другими художественными средствами33.
33 	См. об этом с. 14-15 в наст. изд.
245


Отметим еще моменты, демонстрирующие отличия повести от очерков. Критики 1920-х гг. на родине и за границей, хваля и порицая автора повести «Бронепоезд 14-69», сходились в одном: «...лучшие страницы Иванова — страницы о земле, от которой отрывает огонь восстаний. Вот эту-то тоску по земледельческой стихии Иванов звучнее всего передает» (Л.М. Клейнборт)34. Об этом же, но с осуждением писал В. Правдухин: «Мужик, земля и стихийная сила— вот где центр всех революционных событий, хочет нас уверить Иванов»35. Тема «власти земли» появляется у Иванова только в партизанских повестях, в очерках она отнюдь не ведущая и звучит лишь один раз: «Урождает земля, скажу тебе, никто и роптать не мыслит. Чисто манна небесная... <...> Эх!.. Када, думаешь, придет такое время, что работать без беспокойств можно? Без этой болыневизии... <...> На пакость землю жалко отдавать» (21 сент.). В «Бронепоезде» усиление звучания темы идет по нескольким направлениям. Кроме прямых авторских слов («Как спелые плоды от ветра, падали люди и целовали смертельным последним поцелуем землю. <...> мягко падало все тело и не ушибалось больше — земля жалела» — 86) и высказываний персонажей («А интернасынал-то? <...> За таким мудреным словом никогда доброго не найдешь. Слово должно быть простое, скажем — пашня» — 65), отметим изменение художественной образности повести по сравнению с очерками.
Повесть «Бронепоезд 14-69», как и другие произведения Иванова начала 1920-х гг., насыщена образными средствами, что не раз отмечали критики. М. Слоним, характеризуя стиль раннего Иванова, писал: «Иванов больше всего любит яркость, все цветное и броское. Он хочет, чтоб и слово было таким же ударным и ослепительным, как и эта буйная жизнь, которую оно описывает. Он постоянно прибегает к ядреным, крепким сравнениям <...>. Его язык так же полнокровен, как и его герои. В нем дышит такое же изобилие, а порою и бьющий через край лирический восторг. <...> Его любимый прием — ослепить читателя красками, необыкновенным сюжетом, толчеей людей среди вещей. Порою даже в глазах рябило от этой живописной игры, соединенной с игрой словесной...»36. Не случайно критики круга «серапионовых братьев» называли Иванова среди писателей-«орнаменталистов»37. Однако «очерки фронта», как и большая часть сибирских прозаических произведений раннего Иванова, в целом лишены этой орнаментальное™. Сравнений, например, в очерках немного, они безыскусны и незамысловаты: «Озерко точно из синей бумазеи» (30 сент.); «Трава такая осенне-сочная, точно зеленый рипс» (4 окт.) и т.п., хотя сам автор указывает на близость ему именно этого тропа: «...вдруг тишину прорезал пулемет. <...> И мозг уже подыскивает сравнение. Но с чем можно сравнить машину, которая убивает людей» (30 сент.). Отметим, кстати, эту мысль и в повести: «Неустанно, несравнимо ни с чем, ни с кем — бил по кустарникам пулемет» (87). Повесть «Бронепоезд 14-69» изобилует яркими образными средствами, большая часть которых связана именно с землей, с крестьянским хозяйством: «народ-то, как урожай под дождем, гниет...» (52), «мужики густо, как просо
34 Всеволод Иванов. Критическая серия. Сб. С. 78-80.
35 Там же. С. 92.
36 Слоним М. Портреты советских писателей. Paris, 1933. Цит. по: Папкова Е.А. Книга Всеволода Иванова «Тайное тайных»: На перекрестке советской идеологии и национальной традиции. М., 2012. С. 568.
37 См., напр.: Шкловский В.Б. О теории прозы. М., 1929. С. 216.
246


из мешка, высыпали хохот» (53), «тело у меня, как земля, — не слухат человечьего говору» (60), «мужики, как на покосе, выстроились вдоль насыпи» (77), «патроны, как зерна» (94) и др. Эту особенность поэтики Иванова («ограниченность» сравнений «деревенским бытием») отметил Вяч. Полонский, выводя из нее «крестьянское, деревенское мироощущение нашего автора». «Земля является, собственно, главным героем его партизанских повестей, — резюмировал критик. — Из-за нее происходит борьба, она воодушевляет на борьбу»38.
Сопоставляя сдержанную стилевую манеру ранних ивановских рассказов и очерков 1916-1919 гг. (кроме «Легенд об ушедшей Сибири» и киргизских сказок) и орнаментализм его прозы начала 1920-х гг., можно выдвинуть разные предположения о причинах изменения поэтики писателя. «Очерки фронта» дают возможность предложить еще одну. Живущие в Сибири крестьяне-переселенцы и казаки — персонажи очерков — в большинстве своем владели землей. Во многом поэтому для сибирского сознания борьба за землю, которую обещали крестьянам большевики, не была определяющей. Не случайно в очерках большевики лишь мешают вернуться на пашню, «работать без беспокойств» (21 сент.). Сибиряки готовы и хлебом делиться: «...в Сибири хлеба, верно, сколько хошь...<...> и крови лить не надо. Бросай винтовки и иди— али мы брата свово бить будем» (7 окт.). Однако в партизанских повестях, с которыми Иванов в Петрограде в 1921 г. вступает в большую русскую литературу, он стремится передать уже не региональное сознание, а чаяния мужиков всей России. Возможно, этим объясняется усиление в произведениях Иванова 1920-х гг. именно «земляных мотивов», давших возможность молодому писателю, в то время, как отмечал Полонский, «не имевшему конкурентов», «развернуть перед глазами читателя картины крестьянской революции», создать произведения, ставшие «образцовой крестьянской революционной прозой»39.
Очерк «Из рабочих недр» (Советская Сибирь. 1921. 1 февр. Подпись: В. Изюмов), который также входит в генетическое досье «Бронепоезда», стал одним из последних документальных произведений, написанных Ивановым в Сибири. На этот раз автор-повествователь передает свои впечатления от встречи с молодым рабочим Ванькой, с которым когда-то вместе служил в типографии, ныне — коммунистом. В этом тексте, как впоследствии во всех редакциях «Бронепоезда», революция представлена автором как «новая вера»:
Главное, вера! Как потеряет человек веру, крышка, пропал! Коли в себя не веруешь, так хоть в черта верь, а держись. А мы, Васька, веруем. И пусть мне теперь кишки по одной вытянут, а я, брат, пропал ни за што (288).
За понимание революции как новой народной веры Иванову в 1922 г. досталось от критика П. Когана: «Иванов не знает и не хочет или не способен узнать, что этот уклад, что эти темные искания правды, что эти смутные представления о революции как о новой вере, <...> что все это будет рассеяно про¬
38 Полонский Вяч. Очерки современной литературы. О творчестве Всеволода Иванова // Новый мир. 1929. № 1. Цит. по: Папкова Е.А. Книга Всеволода Иванова «Тайное тайных». С. 496, 501-502.
39 Там же. С. 500.
247


летариатом и его идеологией»40. Можно понять критика, если вспомнить, что знаменитое «упропагандирование» американца во всех редакциях «Бронепоезда» происходит на «святых книгах». В повести 1921 г. это «Учебник Закона Божия для сельских школ». На божественных картинах — принесение Авраамом в жертву Исаака — Знобов и разъясняет понятия «пролетариат», «буржуй» и др. (55). В пьесе добавлена реплика Бабы о картине: «Она хоть и святая, да и тут святое дело» (129). Фраза без изменения перенесена автором в сценарий.
Назовем еще один символический образ, который перейдет из очерка в текст «Бронепоезда». «Есть такие дураки, которые обижаются: вот, мол, комиссары на автомобилях раскатывают да папиросы курят, — говорит Васька. — А, по-моему, плевать! Это ведь так — пришло, покипит — пена похлещет, да и в сторонку. А потом придут времена, что на автомобиле всякий катайся... (288).
В заключительной главе повести «Бронепоезд 14-69», названной «Пена», описана победа восстания в городе. Горячее, хмельное, ликующее настроение охватывает всех. Председатель ревкома Пеклеванов, уже предвидя мировую революцию, «куда-то пытается прыгнуть и телом, и словами: — В Америке — со дня на день!» (92). Партизаны захватили огромный стальной бронепоезд — и теперь «вся линия знает, город знает, вся Россия... <...> Ага!» (93). По улицам идет манифестация, а на автомобиле впереди пастухов, рыбаков и крестьян, с «ровным, как у усталого стада шагом», едет Вершинин с женой: «Горело у жены под платьем сильное и большое тело, завернутое в яркие ткани. Кровяни- лись потрескавшиеся губы и выпячивался, подымая платье, крепкий живот. Сидели они неподвижно, не оглядываясь по сторонам...» На шествие смотрит «чистый и гладкий» американский корреспондент. Вопреки общему радостному возбуждению, наблюдающий за всеми тщедушный солдатик испытывает странное чувство: «...И было ему непонятно стыдно не то за себя, не то за американца, не то за Россию, не то за Европу» (97). Финалу повести сложно дать однозначную трактовку. Слова Иванова о солдатике, который «устал и привык к манифестациям», парадоксально перекликаются с репликой капитана Незела- сова: «Стекаем: гной из раны... на окраины... Мы! Все— и беженцы, и утонувшие в снегу правительства»— в начале повести. На смену Временному правительству, первой Советской власти, Временному Сибирскому правительству, Всероссийскому Временному правительству (Директории), Российскому правительству адмирала Колчака, которые видели и персонажи повести, и ее автор, торжествуя, приходит еще одно. Какова будет его судьба? Станет ли оно истинно народным? Возможно, об этом заставляет задуматься финальная глава повести — «Пена».
Очерки 1919-1921 гг. выделены нами в первую группу текстов данного раздела настоящего издания, представляющего источники «Бронепоезда 14-69». Вторую группу, условно названную «Корреспонденции», составляют тексты, опубликованные молодым писателем во фронтовой газете «Вперед». Всего на настоящий момент известно двадцать таких текстов Иванова, печатавшихся под разными псевдонимами (см. Хронику, с. 711-714 в наст. изд.). Среди них
40 	Коган П. Литературные заметки. О международной махновщине и Вс. Иванове // Красная газета. 1922. 7 окт. (у). С. 6.
248


очерки, публицистические статьи, рассказы, в том числе фантастические, сатирические сказки, фельетоны. Далеко не все они входят в «генетическое досье» «Бронепоезда 14-69». Для настоящего издания были отобраны четыре текста. Два из них— «Земское совещание» (Вперед. 1919. 21 сент. С. 1) и «Узы дружбы» (Там же. 26 сент. С. 1), подписанные «Вс. Тараканов»,— в жанровом отношении представляют собой небольшие статьи на злободневные политические темы, текст «“Ходи” и “капитана”» (Вперед. 1919. 16 окт. Подпись: Лыков Иван), помещенный в раздел «Маленький фельетон», скорее, написан в жанре политического памфлета. Открывает раздел текст «Петропавловск», опубликованный с подзаголовком: «Стихотворение в прозе» (Вперед. 1919. 22 авг. С. 1. Подпись: Вс. Иванов), тематически и стилистически близкий очерку «Осень», но отличающийся от него отсутствием автобиографического героя-рассказчика. По вопросу авторства его нет единой точки зрения.
Известно, что в Омске летом 1919 г. находилось два Всеволода Иванова: Вс.Вяч. Иванов и Всеволод Никанорович Иванов (1888-1971) — прозаик, поэт, журналист, философ, культуролог, рассказавший об этом периоде своей жизни в книге «В гражданской войне: из записок омского журналиста» (Харбин, 1921) и др. Выпускник историко-философского факультета Санкт-Петербургского университета, участвовавший в Первой мировой войне, он приезжает в Омск в мае 1919 г. из Перми, вместе с Н.В. Устряловым и Д.В. Болдыревым и активно включается в культурную жизнь колчаковской столицы: становится заведующим газетным отделом в Русском бюро печати, главным редактором «Нашей газеты» — органа партии кадетов, печатается в омских периодических изданиях. В ноябре 1919 г. уезжает на восток, долгое время живет в Харбине. Если верить автобиографии Вс.В. Иванова 1922 г., путаница с фамилиями едва не стоила ему жизни зимой 1919 г. (363). Путаница продолжалась и после смерти писателя, о чем писал в своем докладе 1972 г. Н.И. Анов (см. с. 442 наст, изд.), опровергая факт из воспоминаний Г.Ф. Дружинина, где Вс.В. Иванов назывался в числе людей, сопровождавших адмирала Колчака на фронт осенью 1919 г. и опубликовавших очерк об этой поездке. Анов категорически утверждал, что «Всеволод Вячеславович — ни в коем случае» не «мог быть автором очерка»: «любая охрана не допустила бы его на пароход, на котором Колчак отправлялся в инспекционную поездку». Напротив, «Всеволод Никанорович Иванов, в то время возглавлявший Прессбюро Верховного правителя, по долгу службы был обязан освещать поездку Колчака на фронт» (443). Современные исследователи истории литературы периода Гражданской войны не столь категоричны в противопоставлении двух Ивановых. Так, С.И. Якимова пишет об общении писателей в Омске в 1919 г., «несмотря на разницу формировавшихся тогда их общественно-политических позиций» . Теперь, когда нам известны военные публикации Вс.В. Иванова в газетах «Сибирский казак» и «Вперед», становится очевидно, что разница эта не была так уж велика. Стихотворение в прозе «Петропавловск» Якимова в своей монографии рассматривает как произведение Вс.Н. Иванова, отмечая «метафорический смысл» эпитета «серый»: «Серые тучи, серая пыль, серая борода ветра, серые глаза людей — один эпитет “обнимает” целый мир, вбирая его в себя. Мироздание, истинные человеческие ценности заволокло туманом, мглою, покрыло серостью. Люди утратили ориентиры в жизни <...>  4141 	Якимова С.И. Всеволод Никанорович Иванов: писатель, мыслитель, журналист. Хабаровск, 2013. С. 44.
249


И только природа не изменяет себе, законам своего естества, по-прежнему помнит о высоком»42, указывая на созвучие его стихотворению А. Ахматовой «Все расхищено, предано, продано...» (1920).
Думается, однако, нельзя однозначно утверждать, что «Петропавловск» принадлежит перу именно Вс.Н. Иванова. Вс.В. Иванов, живя в Сибири, самые первые свои произведения 1916-1917 гг., написанные еще в Кургане, подписывал «Вс. Иванов» или «Всев. Иванов». В 1919 г., о котором идет речь, он поставил свое настоящее имя только под статьями «Жизнь и смерть» (Вперед. 1919. 27 авг. С. 1) и «Глухомань» (Вперед. 1919. 3 сент. С. 1), а в основном использовал или псевдоним «Вс. Тараканов», или соединял фамилию и псевдоним — «Вс. Иванов-Тараканов» (см. рассказы «Анделушкино счастье», очерк «Отверни лицо свое», печатавшиеся в газете «Заря», и др.). Вс.Н. Иванов, насколько можно судить по сибирской периодике 1919 г., вообще не подписывал свои произведения «Вс. Иванов» — а именно так подписан «Петропавловск», — а ставил только первую букву имени: «В. Иванов». Так подписаны его публикации в газете «Сибирская речь» августа-сентября 1919 г.: «Политические чис- тюльки» (14 авг.), «Мирное житие» (17 авг.), «О Горькой истине» (26 авг.), «Вошь» (6 сент.), «Похвала филистерам» (11 сент.), «Дешевка» (25 сент.) и др. С газетой «Вперед» Вс.Н. Иванов не сотрудничал, произведений своих в ней не печатал. Отметим также, что стихотворение в прозе «Петропавловск», судя по его содержанию, написано человеком, находящимся на фронте и реально наблюдающим, как едут на маленьких конях казаки с шашками, как подпрыгивает таратайка извозчика. Именно Вс.В. Иванов, сотрудник газеты «Вперед», находился в это время в Петропавловске, куда «Вперед» выехала из Омска, судя по документам, 19 августа43; 23 августа датирована телеграмма ее редактора В.Г. Янчевецкого в Русское телеграфное агентство из Петропавловска44. Тематика текста военная, в то время как содержание указанных публикаций Вс.Н. Иванова этого периода ничем не подтверждает, что автор находится на фронте. Статьи Вс.Н. Иванова показывают широкое гуманитарное образование автора— историка, философа, некоторое время учившегося в Германии и знакомого с европейской культурой. Он цитирует стихи А.А. Блока, комедию «Ревизор» Н.В. Гоголя, эпиграмму Ф. Шиллера на кантианцев, его «Песню о колоколе» и другие стихотворения, басню И.А. Крылова и пьесу А.Н. Островского «Гроза», немецкие газеты, упоминает «краткую, но выразительную формулу» императора Вильгельма 1900 г., «Русскую Марсельезу», включает в тексты слова на немецком языке и т.п. Ничего подобного нет в стихотворении «Петропавловск». На авторство Вс.В. Иванова указывает, наконец, прямое совпадение в текстах стихотворения в прозе «Петропавловск» и очерка «Осень». Сравним. «Петропавловск»: «Видишь: ртутью брызнули в небо шашки — солнце целует сталь» (289). «Осень»: «Точно ртутью в небо брызнуло! Это шашки» (271). Однозначно признать авторство Вс.В. Иванова мешает, пожалуй, только лирическая часть текста, включающая образы, не типичные для этого писателя: «Каким плачем плакать мне, о Господи! Прекраснейшему цветку моему как поклонюсь? Как расскажу о его муках, о его страданиях — не могу» (289). Тем не
42 Там же. С. 43.
43 ГАРФ. Ф. Р952. On. 1. Ед. хр. 245. Л. 10.
44 Там же. Л. 9.
250


менее, хотя и с оговорками, мы также называем стихотворение в прозе «Петропавловск» среди источников «Бронепоезда 14-69».
После публикации в 2001 г. письма Вс.В. Иванова И.В. Сталину от октября 1939 г., где автор упоминает о напечатанных во «Вперед» «нескольких статьях, антисоветских»45, исследователями делались попытки выявить эти статьи, но безуспешно. С.Н. Поварцов предполагал, что они находились в утраченных номерах газеты. Недавно, уже в процессе подготовки настоящего издания, статьи были обнаружены нами в ГАРФ. Они также могут считаться источниками «Бронепоезда», так как поднятые в статьях политические проблемы, особенно одна, касающаяся роли союзников России в Гражданской войне, найдут свое воплощение в повести, пьесе и сценарии.
Статья «Земское совещание» (Вперед. 1919. 21 сент. С. 1. Подпись: Вс. Тараканов) отражает надежды сибирской демократической интеллигенции на возможность какой-либо формы народного представительства во время диктатуры Верховного правителя. После длительного периода весны — лета 1919 г., когда центристские силы, поддерживавшие А.В. Колчака, ратовали за привлечение к власти представителей из народа и созыв государственного органа, который решил бы этот вопрос, центральные газеты омской столицы печатают Грамоту Верховного Правителя от 16 сентября, посвященную вопросу Земского совещания (см. с. 329 наст. изд.). Статья Иванова, опубликованная через несколько дней после этого, включает необходимую для военной газеты политическую риторику («...общество принимает в свои руки тяжелую секиру, которой вырубится новая Россия и которой будет размозжена голова большевизму»), и, думается, отражает надежды редактора газеты Янчевецкого и самого автора на возможную демократизацию диктатуры Колчака, неизбежной в условиях Гражданской войны. В статье высказано пожелание «мыслящей части общества», что созывом Земского Совещания будет решена «задача превратить интересы минуты, интересы личности в интересы государства», и тогда «широкая народная масса вздохнет свободно». Земское совещание, по словам автора статьи, «служит порукой» тому, что «Русская армия борется не за старый режим, а за Учредительное Собрание» (291). Персонажи «Бронепоезда 14-69», русские интеллигенты, как известно, ни на какую демократическую власть уже не надеялись, но речь об Учредительном собрании и двойственном отношении к нему заходит не раз:
Надежда Львовна. А все-таки можно обосноваться. Эсеры, говорят, Учредительное открыли. (Тихо Семену Семенычу.) Сашеньке не нравится, когда об Учредительном говорят... (101).
Вторая статья, «Узы дружбы» (Вперед. 1919. 26 сент. Ç. 1. Подпись: Вс. Тараканов), посвящена вопросам взаимоотношений России и союзных держав: Англии, Франции, Америки — в период Гражданской войны. Эти дружеские отношения, пишет Иванов, сложились «на полях Галиции и Польши в течение нескольких лет германской войны», еще сильнее скрепили их «коммунистические фокусы, разыгранные под германскую музыку». В статье, где представлена популярная в 1917-1919 гг. точка зрения, в соответствии с которой Ленин и Троцкий— германские шпионы, а октябрьская революция совершена на не¬
45 Дневники. С. 340.
251


мецкие деньги, «большевистско-немецкие армии», воюющие во имя «материальных завоевательных интересов Германии», противопоставлены России и союзникам, защищающим «интересы закона, права и свободы». В целом дух статьи Вс.В. Иванова соответствовал отношению русской интеллигенции к союзникам, о которых позднее вспоминал Вс.Ник. Иванов:
...все тогда, особенно мы, прапорщики первой мировой войны, очень долго и очень крепко держались за лозунг: «Верность союзникам!» Нам <...> все «европейское» казалось сияющее светлым, необычайно честным и непоколебимым в деле отстаивания культурных принципов.
<...> И вот в Омске мы вдруг увидели европейцев во всей их волчьей натуре. ... Нам становилось смешно, досадно на самих себя за то, что мы думали, что эти «союзнички» будут нас почему-то спасать, помогать нам... <...> мы, белые офицеры, политики, культурные работники, деловые люди, верили в Европу, в европейцев тогда так, что просто счастье, что правящие группы европейских государств того времени не воспользовались этим нашим увлечением. <.. .> они взяли бы <.. .> всю нашу страну голыми руками. .. .46
Летом и осенью 1919 г., с горечью комментирует Вс.Н. Иванов, «развертывался исторический урок колоссальной впечатляющей силы»47.
Проходит меньше месяца, и в газете «Вперед» от 17 октября, где сотрудничает Вс.В. Иванов, описывается инцидент, который В. Янчевецкий в передовой статье определяет как «хороший урок, который не нужно забывать» нам, «русским людям»48. Весь номер газеты посвящен антиправительственному «заговору во Владивостоке» во 2-й половине сентября, организатором которого стала находящаяся в подполье партия социал-революционеров при поддержке «таинственных иностранных сил». Выдвинутая эсерами формула «против реакции большевиков и против реакции Колчака и Деникина» косвенно работала на большевиков, во власть которым, по плану заговорщиков, образованное «правительство эсеров» собиралось «передать Сибирь». Газета писала о «заграничной агентуре» с центром в Париже, называла имена А.Ф. Керенского, Н.Д. Авксентьева — бывшего главы Директории и др. Упоминался «руководитель заговора — Сибирский комитет членов Учредительного Собрания», в июле выпустивший «воззвание, в котором заключался призыв к вооруженной борьбе с существующим законным Правительством», сообщалось, что «содействие иностранцев этой авантюре предполагалось купить путем отказа от прав России на Владивосток и превращения последнего в международный город». Восстание было намечено на 19 сентября, но планы заговорщиков «были опрокинуты командующим войсками Приамурского военного округа генералом С.Н. Розановым». Произошли «столкновения между военнослужащими союзными и нашими», которые «дали повод» 26 сентября общесоюзному Комитету военных представителей «в ультимативной форме потребовать» от Розанова, чтобы «русские войска были выведены из русской крепости Владивосток к 12 часам дня 28 сентября». Возмущенный Розанов отправил телеграмму Верховному Правителю, поддержавшему его и «приказавшему <...> сохранять честь и национальное достоинство России, не останавливаясь ни перед чем». «С глубокой печалью, — писал автор статьи, — мы слышали в числе особенно активно действующих в
Иванов Вс.Н. Исход. С. 26.
47 Там же.
48
Вперед. 1919. 17 окт. С. 1. Подпись: В.Я. Без заглавия.
252


этом инциденте представителей родственного нам народа и американского командования»49. Редактор В.Янчевецкий комментировал: «Предложение вывести русские войска из крепости Владивосток является не то загадкой, не то просто наглостью местных гостей, забывших, что они в нашем доме только потому, что сейчас русский хозяин занят другим делом и бьется не на жизнь, а на смерть за свою свободу, за свое будущее»50. Среди авторов безымянных заметок (с подписью «В.Я.» дана только статья Янчевецкого) в номере газеты вполне мог быть и сотрудник Вс.В. Иванов, через два года откликнувшийся на эти события в повести, а затем и пьесе «Бронепоезд 14-69».
Некоторые другие омские издания, хотя не все, также писали о событиях во Владивостоке, «которые в конечном счете сводились к оккупации города иностранцами»51, впрочем, не в столь резкой форме, как «Вперед». Так, газета «Русь» сообщала: «Российское правительство, ознакомившись с этим недопустимым вмешательством в наши “внутренние дела”, от чего так открещивалась европейская и американская дипломатия, предписало генералу Розанову отвергнуть требование в самой категоричной форме»52, но, вспоминая «реальную помощь» союзников, высказывала надежду на «прекращение этих шероховатостей в отношениях», дабы «Россия не была брошена <.. .> в руки Германии»53.
О заговоре много написано и в мемуарах участников белого движения, и в трудах современных историков Гражданской войны54. Г.К. Гинс, правая рука А.В. Колчака, отмечал, что с конца лета «отношения адмирала с союзниками ухудшались. Он перестал им верить»55. Цитируя телеграмму атамана Уссурийского казачьего войска Калмыкова о «полном попирании всего русского» со стороны американцев: «Освободившись от гнета совдепии, Уссурийское казачье войско, твердо стоящее на страже упрочения русской государственности, неоднократно в течение года наталкивалось на новую непонятную преграду <...>— американские кольты и штыки, предшествуемые работой так называемых американских солдат, наличие коих неоднократно обнаруживалось в рядах красных банд»56, — и другие документы, рассказывающие об инцидентах с союзниками, в том числе и касающиеся «попытки переворота» во Владивостоке, Гинс раскрывает их двойственное поведение, вызывающее внутри страны «взрыв национальных чувств»57.
Отголоски событий нашли отражение в первых редакциях повести и пьесы «Бронепоезд 14-69». Время предполагаемого антиколчаковского восстания в
49
Заговор во Владивостоке // Вперед. 1919. 17 окт. С. 1. Б.п.
50 Вперед. 1919. 17 окт. С. 1. Без загл. Подпись: В.Я.
51 Русь. 1919. 16 (3) окт. С. 1. Без загл. Б.п.
52 Там же.
53 Там же. 18 (5 окт.). Б.п.
54 См. об этом статью А.А. Штырбула на с. 557-560 наст. изд. См. также: Бучко Н.П. Военная элита Белого движения в Сибири и на Дальнем Востоке: идеология, программа, политика. Хабаровск, 2009. С. 124-127; Ципкин Ю.Н. Гражданская война на Дальнем Востоке: формирование антибольшевистских режимов и их крушение. 1917-1922 гг. Хабаровск, 2012. С. 138-139.
55 Гинс Г.К. Сибирь, союзники и Колчак. Поворотный момент русской истории 1918— 1920 гг. Воспоминания и мысли члена Омского правительства. М., 2008. С. 440.
56 Там же. С. 441.
57 Там же. С. 441-444.
253


городе, в котором без труда узнается Владивосток,— 12 часов 16 сентября 1919 г. Призыв к восстанию исходит не только от большевистского ревкома, а от некоего «Совета народных комиссаров Сибири», который ведет переговоры с неким «Советом Союзов» (75). Только акценты в художественных произведениях, готовящихся к публикации уже в Советской России, оказались расставленными по-другому. В последующих вариантах и редакциях эти факты отсутствуют.
Как бы предваряя публикацию во «Вперед» о заговоре во Владивостоке, 16 октября 1919 г. Иванов печатает там же под псевдонимом «Иван Лыков» памфлет «“Ходи” и “капитана”», заглавие которому дали слова одного китайца, прочитанные автором в газете: «— Раньше мы были — ходи, а вы — капитана. Теперь вы — ходи, мы — капитана». Об униженном положении России, ее позоре в октябре с горечью писала газета «Вперед»: «Русский народ самый многочисленный из всех славянских народов», — так начиналась статья с показательным заглавием «Наш позор», автор которой вспоминал о некогда «могучем государстве», «сохранившем свою независимость» от разного рода захватчиков, и сравнивал прошлое с настоящим: — «Теперь не то. Не стало великого государства, не стало мощного русского народа. <...> Мы дали возможность одурачить себя шайке проходимцев — предателей Родины, которые прельстили народ сладкими речами о всеобщем братстве и достатке, а теперь режут русский народ и набивают свои карманы русским добром. <...> Мы все забыли: и наше великое славное прошлое, и тяжкий кровавый труд предков. Мы, как нищие, стоим и протягиваем теперь руки за подаянием ко всем народам: “Спасите нас! Придите к нам! Устройте нас!” — взываем мы... Стыд и позор»58.
В памфлете Иванова раскрываются мотивы поведения союзников и трудности положения России, ставшей чем-то «вроде международной плевательницы»: «прекрасная дама из Версаля» ухмыляется: «Ага, Россия! Да, была такая, но теперь в бегах и роптать <на> плевки Вильгельма и прочих <нрзб> не имеет права». Ей приходится в одиночку вести борьбу с двумя внешними противниками: большевиками, имеющими поддержку вненациональных сил и с криком «Да здравствует Интернационала!» «вспарывающими животы нашим солдатам и крестьянам», и союзниками, вопреки декларациям о дружбе, защищающими свои материальные интересы. Автор статьи утверждает необходимость консолидации национальных сил России, а в завершение обращается к «почтенным капитана, так любящим доллары и так не любящим бедных приятелей»: «Скоро придет наша очередь стать капитана, а может быть, и генерала. Поэтому приготовьтесь встретить Россию, которой не к лицу и не в привычку быть “ходей”! Мы поняли, что нужно не только доброе честное сердце, но и крепкие руки, способные отвоевать свое место на земле» (293).
В повести, пьесе и сценарии «Бронепоезд 14-69» важная для периода Гражданской войны и для Иванова тема союзников Российского правительства раскрывается по-разному. Повесть представляла союзников скорее иронически. В начале текста, например, Незеласов читал телеграфное сообщение из Читы, где сообщалось, что «разыскивают няньку генерала Нокса»: «Награду обещали. Дипломатическая нянька, черт подери, и вдруг какой-нибудь партизан изнасилует» (46). Однако с течением времени авторская ирония уходит из текста, и,
58 	Вперед. 1919. 16 окт. С. 1.
254


напротив, усиливается драматизм повествования. В тексте повести был лишь намечен сюжетный поворот, связанный с предательским поведением поручика Танака Муцци по отношению к капитану Незеласову, в пьесе он получает свое развитие (см. об этом с. 22-23 в наст. изд.). В сценарии «Бронепоезд 14-69» линия союзников трансформируется: Иванов убирает мотив предательского поведения японского и американского командования; неприятие поведения союзников проведено иными художественными средствами, но столь же последовательно (см. об этом с. 35 в наст. изд.).
*
Кроме очерка «Из рабочих недр», все названные выше тексты написаны Ивановым до заключительного этапа Гражданской войны в Сибири, свидетелем которого он оказался, — эвакуации Омска и отступления колчаковской армии на восток в ноябре — декабре 1919 г. Существует ряд текстов, опубликованных и неопубликованных, в которых отражено именно это время. Как предполагал М.В. Минокин, они являются сохранившимися фрагментами утраченной повести Иванова «Фарфоровая избушка», над которой тот работал в 1920 г. Не разысканной на сегодняшней день повести посвящены несколько трудов исследователя, где он обосновывает свою концепцию. В статье «К предыстории повести Вс. Иванова “Бронепоезд 14-69”» (Русская литература. 1966. № 1) и монографии «Путь Всеволода Иванова к роману. 20-е годы» (Орел, 1966) «кусками одного и того же произведения» Минокин называет напечатанный в издании «Наш журнал» (1921. № 1) и впоследствии при жизни не переиздававшийся рассказ Иванова «В снегу», несколько раз напечатанную в разных изданиях в 1925-1927 гг. и позднее тоже не переиздававшуюся его повесть «Происшествие на реке Тун», а также выявленные в фонде А.С. Сорокина в ГИАОО и им подписанные два рассказа-фрагмента «По-прежнему стоял поезд» и «Вагон № 12442»: «...в архиве хранится рукопись рассказа “По-прежнему стоял поезд” (ед. хр. 205), также подписанная Сорокиным. По своему содержанию и стилю рассказ этот близок “Вагону № 12442”. О том, что он принадлежит Вс. Иванову, также свидетельствует использование одного из эпизодов в рассказе “В снегу”. <...> Все три куска — “По-прежнему стоял поезд”, “Вагон № 12442” и “Происшествие на реке Тун” — связаны между собой не только тематически и стилистически, но и авторской оценкой изображаемого. Это, несомненно, части одного и того же произведения — неопубликованной повести “Фарфоровая избушка”»59. В другой, более поздней и, видимо, неопубликованной своей работе (хранится в фонде литературоведа Н.Н. Яновского в ГАНО) Минокин называет в качестве фрагмента «Фарфоровой избушки» еще один рассказ Иванова— «Как создаются курганы» (1926): «...Сорокин иногда путает “Бронепоезд 14-69” с “Фарфоровой избушкой”, и в то же время утверждает, что отрывки последней появились в печати. Так как нам известна тема утраченной повести, то есть основание предполагать, что речь идет прежде всего о рассказе “Происшествие на реке Тун”, а также о рассказах “В снегу” и “Как создаются курганы”. Все они в свое время печатались, хотя и не принадлежат к самым известным ивановским произведениям. Но после смерти писателя найдены и другие отрывки из повести, перера¬
59 	Минокин М.В. К предыстории повести Всеволода Иванова «Бронепоезд 14-69» // Русская литература. 1966. № 1. С. 193-194.
255


ботанные также в рассказы»60. Тогда же, в 1960-е гг., с изменением заглавия архивного текста «Вагон № 203125» на «Вагон № 14.442», эти фрагменты были напечатаны Минокиным в сибирских газетах «Молодой Сибиряк» (Омск) и «Забайкальский рабочий» (Чита) в 1965 г., к 70-летию Иванова, хотя ни один из них не подписан именем писателя или его псевдонимом. Републикован Минокиным был и рассказ «В снегу» («Молодой сибиряк». 1965. № 135, 136).
Аргументы исследователя и его выводы не всегда убедительны. Так, в монографии Минокин утверждает, видимо на основании письма Иванова Горькому о «повести в 200-300 страниц», что Иванов «оставил один экземпляр своей большой повести, насчитывающей около 300 страниц», Сорокину61. Может оказаться случайным и совпадение имен персонажей в пьесе «Бронепоезд 14-69» и повести «Происшествие на реке Тун», на основании которого Минокин делает свои выводы: «Первоначальные картины и образы беженцев из повести “Фарфоровая избушка” органически вошли в повесть и пьесу “Бронепоезд 14-69”. В рассказе “Происшествие на реке Тун” упоминается невеста героя Варя и его отец Елисей Семеныч, имя невесты затем переходит в повесть “Бронепоезд 14-69”, а в пьесе возникает уже целая картина, в которой наряду с Незеласовым появляются Варя, Семен Семеныч и Мария Львовна»62. Отметим, кстати, что в повести 1921 г. этих имен нет, они появляются в более поздних редакциях ее, где на текст повести оказала влияние одноименная пьеса.
Реконструируя по найденным фрагментам содержание «Фарфоровой избушки», М. Минокин, а впоследствии Е. Цейтлин сходились в одном: «Очевидно, в “Фарфоровой избушке” звучала лишь одна тема будущего “Бронепоезда 14-69”. Тема мечущегося в отчаянии интеллигента: вместе с колчаковской армией он обреченно движется в бездну. В рассказе “Вагон 203125” мы слышим голос белого офицера и, кажется, узнаем в нем капитана Незеласова. Офицер лежит в дальнем углу вагона, рядом с трупами людей <....>; у него тиф, он кричит “вдохновенно громко”: “Еще смелее, еще смелее, мы победим, смотрите, там стоит сама великая Россия в боярском костюме, с мечом в руках, она зовет нас...”»63 «Становится понятным и название этого произведения: интеллигенция, которая вольно или невольно связала свою судьбу с Учредительным собранием, а потом с омским “правительством”, переживает разочарование, разделяет с армией ужасы отступления, а с беженцами — все мытарства дороги и кошмары теплушек. <...> Революция безжалостно разрушает интеллигентские иллюзии, своим мощным потоком сносит хрупкий “фарфоровый домик”»64, — комментировал Минокин «размышления» Иванова об «интеллигенции, которая не нашла в себе сил порвать с колчаковщиной, бредовыми идеями “Великой России”»65. На основании напечатанных текстов и архивных документов, которыми мы располагаем, трудно однозначно сказать, что это была повесть об интеллигенции и вообще, что мы имеем дело с одним произведением. К сожалению, материал повести «Фарфоровая избушка», которым мы располагаем, и слишком незначителен по объему, и вызывает много чисто тексто-
60 ГАНО. Ф. P-272. On. 1. Д. 202. Л. 23-24.
61 Минокин М.В. Путь Всеволода Иванова к роману. С. 26.
62 Минокин М.В. К предыстории повести Вс. Иванова «Бронепоезд 14-69». С. 195.
63 Цейтлин Е.Л. Сколько дорог у «Бронепоезда 14-69»? М.: Книга, 1982. С. 19.
64 Минокин М. К предыстории повести Вс. Иванова «Бронепоезд 14-69». С. 195.
65 Там же. С. 196.
256


логических вопросов, поэтому на сегодняшний день вряд ли можно строить какие-либо концепции содержания этого утраченного произведения.
Тем не менее мы сочли необходимым включить в настоящее издание рассмотренные исследователем тексты, объединив их общим условным заглавием «Фрагменты повести “Фарфоровая избушка”» и руководствуясь следующими соображениями. Все они посвящены тому же периоду истории Гражданской войны, что и «Бронепоезд 14-69», — последним дням омской власти и отступлению армии на восток, свидетелем которых был Иванов. Три из них — «В снегу», «Как создаются курганы» и «Происшествие на реке Тун» были в 1920-е гг. опубликованы под именем Иванова. Вопрос об авторстве других текстов, разысканных Минокиным, остается открытым. Скорее всего, Минокин прав в том, что Сорокин использовал черновую рукопись повести «Фарфоровая избушка» Вс. Иванова, оставленную ему (см. письмо Иванова Сорокину из Петрограда от 26 марта 1921 г.: «Вы, поди, мою “Фарфоровую избушку” искромсали. Но Бог с Вами, я человек мирной»66), отредактировав ее по-своему и, возможно, собираясь частично печатать под своим именем. Сорокин, известный как человек, склонный к литературным мистификациям и присваивающий себе чужие произведения67, вполне мог это сделать.
Не уезжавший из Омска Сорокин, видевший, в отличие от Иванова, только эвакуацию колчаковской столицы, в 1924-1926 гг. задумает не одно произведение на сюжет отступления: «Поезд с золотом», «Наполеон 1919 года», «Гибель годовалого царства (трагедия о Колчаке)», «Глаза страха». Законченные и незаконченные тексты их хранятся в архиве писателя. Ни одно из них не увидело света. Хотя, возможно, Иванов, по крайней мере в 1921 г., не возражал против публикации сорокинских текстов, пусть и с использованием фрагментов его собственных рукописей. Не исключено, что о подобном издании идет речь в письме Иванова Урманову от 28 декабря 1921 г.: «А. Сорокин— мерзавец и жулик.<...> Но я человек не злой и серьезно могу напечатать книжку его рассказов на 5-6 листов. Если они про революцию (хотя бы и контрреволюционны). Скажи и отбери вместе с ним рассказы»68.
Вставки из рукописей Иванова в сорокинских текстах выделить можно. И в машинописи, и в рукописи не принадлежащими Иванову являются слова, тематически относящиеся к сфере живописного искусства (например, сравнение с «графикой Обри Бердслея» — 293): Сорокин был художником. Стиль Иванова отличается от повествовательной манеры Сорокина, или излишне подробной, полной растянутых диалогов, или близкой к сатирической публицистике. Эта стилевая манера, имитирующая балаганный стиль рассказов скандалиста и связанная с «эстетикой искусно конструируемого примитива эпохи модерна», наиболее полно воплотилась в итоговой книге писателя «Тридцать три скандала Колчаку» (1928)69. Так написана, например, повесть А. Сорокина «Ресторан
66 Молодой сибиряк. Омск, 1965. 10 февраля. С. 4. Публикация Е. Беленького.
67 Настолько успешно, что неточность проникла и в современные издания. Рассказ Вс. Иванова «Две гранки» (1917 или 1918), который, как и некоторые другие ранние рассказы писателя, хранится в омском архиве в фонде Сорокина, включен в самодельный сборник его рассказов (.ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 512) и в сборнике произведений Сорокина «Хохот желтого дьявола» (Иркутск, 1987) напечатан под его именем.
68 ТТ. 2015. С. 339.
69 Лощилов И., Рапопорт А. «Это не литература, это вне литературы. Тем хуже для нее...» // Сорокин. 2011. С. 15.
257


Модерн» (Д. 30. Л. 3-42; Д. 39. Л. 1-11; Д. 105. Л. 34-45. Б.д.). Перед нами вновь поезд, идущий зимой 1919 г. на Восток из Омска. Пассажиры вагона первого класса— чешский генерал Р. Гайда, министр внутренних дел, впоследствии — Премьер-министр Омского правительства В.Н. Пепеляев, ехавший в одном поезде с Колчаком и расстрелянный вместе с ним; умерший во время эвакуации от тифа в 1920 г. поэт Г.В. Маслов, редактор газеты «Вперед» В.Г. Янчевецкий, писатель Б.Д. Четвериков и — Всеволод Иванов — в реальности никак не могли бы оказаться вместе. «В вагоне первого класса, в салоне за столом сидят, закусывают, пьют вино, едят шоколад, разговаривают, как будто ничего не случилось. Георгий Маслов читал свои стихи. Книжка была куплена Янчевецким для издания. Потом Всеволод Иванов прочитал отрывки из повести “Бронепоезд”, которая потом была перекрашенная в “Красной нови”. Поэт Валерий Язвицкий прочитал свои стихи. Сам Янчевецкий, немного пьяный, хлопал Всеволода Иванова по плечу и говорил: — Не унывайте. И вас, и Четверикова издадим в Японии. Очень хорошо! От чернозема вы! Как вы болыневиков-то русскими сочными матерными словами жарите! Так и нужно. За все будет заплачено»70. Отметим, что, в отличие от Сорокина, активно вводившего в повествование фигуры реальных современных писателей, политических и военных деятелей периода 1917-1919 гг., Иванов подобным приемом никогда не пользовался.
Судьба «Фарфоровой избушки» показательна. В конце 1920— начале 1921 гг. Иванов, если судить по его письмам Сорокину и Горькому, предполагал, что его творчество будет развиваться в этом русле: впечатлений, полученных им от увиденного в третьей столице и по пути на восток, могло бы хватить надолго. Никто, в том числе и Сорокин, не помешал бы ему напечатать ту же «Фарфоровую избушку» или «Вагон № 12.442». В 1921 г. это было можно сделать и в Советской России, и за ее пределами, что Иванов, видимо, считал более реальным. Однако довольно скоро Иванов принимает другое решение. Об этом свидетельствует письмо Урманову от 30 марта 1921 г.: «Повесть пока отложил — не буду ни печатать, ни читать нигде. Нужно многое переделать. Это про “Фарф<оровую> избушку”»71.
В результате дебютирует Иванов в Петрограде другими повестями — партизанскими, среди которых наибольшую известность получает «Бронепоезд 14-69», видимо понимая, что односторонняя картина такого масштабного исторического события, каким стала Гражданская война в России, будет неверной. Приведенные нами очерки и другие тексты, дающие представление об историческом, литературном и биографическом контексте рождения «Бронепоезда», его истоках и источниках, позволяют воссоздать путь писателя к постижению глубины и трагических противоречий этого периода русской истории.
70ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 105. Л. 15.
71 ТТ. 2015. С. 303.
258


ОЧЕРКИ
МОЛЬ
Вчера шел Атаманской. Вдруг за спиной радостный возглас:
— Всеволод!
И в мою грудь упирается лайковая перчатка.
— Ты ли?
Вглядываюсь и узнаю — М., талантливый поэт.
— Я, — отвечаю.
— Бесконечно рад. Ты свободен? Да если и не свободен — пойдем ко мне. С М. я не виделся лет пять.
— Пойдем, — соглашаюсь.
Дорогой, в минуту перерыва его бешеных вопросов обо мне, спрашиваю:
— Пишешь?
М. как-то странно сбоку взглянул на меня и улыбнулся:
— Пишу.
— Прочтешь? Я и сейчас помню твои эти строчки:
Уйди из серых, робких мест!
Мы так печальны, так убоги мы —
Не по плечам Твой тяжкий крест...
— Да... да... — с некоторой торопливостью прервал М. — Сюда.
Богато обставленная комната. Дорогая мебель, ковры.
— Давно здесь и надолго?
— Уезжаю сегодня же. Хорошо, что встретились, — отвечал М., доставая из саквояжа бутылку коньяку. — Первым долгом — по единой. Потом будем разговаривать.
— Не пью.
— Брось ты дурака ломать. Это прежде имело смысл, а теперь, когда жизнь человеческая оценивается в один ружейный патрон...
— Все равно не пью.
— Честное слово?
-Да. .
— Коньяк испанский, имей в виду.
— Хоть с луны.
— Ты или идиот, или из-за границы приехал. Я один выпью.
Он налил полстакана и выпил.
— Ну хоть шоколад есть будешь?
— Буду.
Он пододвинул ко мне коробку шоколада и закурил сигару с каким-то острым запахом.
— А помнишь, — сказал я, — в монастырь с голодухи обедать бегали.
М. вынул золотые часы, поглядел и сказал:
— Будем беседовать. До поезда пять часов. Выпей, слушай. Про монастырь нечего вспоминать, о другом чем.
— Чем же ты сейчас занимаешься?
— Занимаюсь ненормальным наращением прибыли, или, проще, спекуляцией.
259


И, видя мое удивление, снисходительно рассмеялся.
— Брось ты институтку корчить. Нужно запомнить твердо — стихами ничего, кроме неврастений, не забьешь. А жить нужно — путешествовать, много читать, даже работать.
— Стихи?
— Хоть и стихи. Или ты уверен, что поэт обязательно должен быть честен и не спекулянт. Ерунда. Поэт прежде всего должен быть богат, а честность ему совершенно не нужна.
— Откуда вы сейчас.
— Ты «вы» брось, а то я не буду разговаривать, а послушать меня интересно.
— Откуда ты сейчас.
— Сейчас со станции Манчжурия.
— Что делает там Семенов?
— Фу, какие ты задаешь стереотипные вопросы. Словно хроникер. Семенов, вернее «семеновцы», порют, пьянствуют. Торгуют железнодорожными билетами и прочее. Я тебе расскажу про иное, про спекуляцию, это много интереснее.
— Расскажи, как ты начал...
— «Как дошла ты до жизни такой...» — М. рассмеялся и хлебнул из стакана. — Это будет дальше. Несколько слов об станции Манчжурия. Небольшая, с маленький уездный городок. В каждом, помни, каждом, доме — лавка, магазин. Две улицы домов терпимости. Жители станции свои квартиры приспособили под постоялые дворы, берут за ночлег десять — пятнадцать рублей. В комнате спит, сколько влезет, спят на полу и на полатях. Каждый день приходит два поезда вагонов. Вагоны, как мешки с зерном, полны людьми... Серые лица (не умываются по две-три недели, спят на ногах), грязные одежды с запахом пота и каменного угля...
— Почему угля?
— Не знаю... Кажется, потому что теплушки топят углем, уголь сыпется по полу, на нем и спят. И у всех деньги, деньги. Много денег. Деньги наши американские и японские коммерсанты увозят за границу вагонами. Начинается пьянство. Водка — полтора рубля бутылка, коньяк — пять рублей. Разговаривают только о торговле, только о деньгах. Платят, не спрашивая цены. В карты проигрываются десятки тысяч.
— Так в одной Манчжурии?
— Нет, и в других «спекулятивных» центрах тоже, но не в таком широком размахе. Из других центров путь лежит через три таможни, а из Манчжурии — две. Где выгода?
— Дальше...
— Дальше... Про Клондайк?
— Это не Клондайк, а гробокопания.
— Как хотишь — я не обижусь. Буду рассказывать дальше. Мелкие спекулянты промышляют сигаретами. Например, кладут кусок чесучи, раскладывают рядами по чесуче сигареты, покрывают новым рядом чесучи и прошивают нитками. А потом обматывают вокруг талии.
— И что же?
— Великолепно провозят... Чуть пополнее. Даже незаметно, из пяти — семи кусков бязи платье на женщин шьют. Везут спирт. Везут все, что могут. Ба¬
260


гаж разрешается при себе иметь тридцать фунтов — при входе в вагон кондуктору «на зубок» керенку и готово. Иначе в багаж.
— А багажом что же?
— Багаж идет месяц, два, три, а то и совсем не приходит. Крупные спекулянты, как, например, я, действуют не так. Отправить требуется, скажем, вагон. Сейчас — начальнику станции — десять тысяч. Вагон пошел. Но ты думаешь, этим все кончено. Далеко нет. Если ты дал только начальнику станции, то через две версты на вагон наклеивает смазчик вот экую бумажку...
Он показал ладонь.
— Экую красную бумажку, на коей написано, что за сгоранием... уже не помню чего... вагон отцеплен... И вагон может простоять до морковкина заговенья. Необходимо смазать смазчика и прочих. И вот идешь и рельсы мажешь ассигнациями.
— Потом?
— Потом пригонишь сюда и деньги на бочку. А отсюда беру опий...
— Опий? Откуда в Омске опий?
— В Омске многое такое есть, что ты, милый, и не подозреваешь... Здесь опий— три сотни фунт, а там— тысяча... Смысл существования— лови за рога, иначе жизнь эти рога впустит тебе во внутренность. И берем, здорово берем — слышно даже, как дышит жизнь, как она, злая, трясется и смотрит на тебя черным загадочным зрачком...
Было грустно-грустно. Хотелось хватить себя чем-нибудь тяжелым по голове, чтобы забыть эту встречу, хотелось сказать что-то, но этот маленький, черненький, бритый говорил, говорил, словно обкладывал ватой, словно вталкивал в какой-то душный, грязный мешок.
— Обрати внимание еще на новую породу спекулянтов... эти...
Я встал и ушел.
<Не позднее 23 февраля 1919 г.>
ПИСЬМА ИЗ ОМСКА
Я помню Омск — три-четыре года назад.
Скучный, серый, пыльный. Кривые улицы, плоские домики — ближе к центру, в крепости, типа XVIII века. По-старомодному подслеповатые, неудобные.
Жизнь в нем текла чиновным регламентом. По-провинциальному тупо — обеды, убойные ужины, дикие попойки. На окраинах — гармошка, поножовщина, хулиган, лежащий в пыли на улице.
А теперь.
В кривые улицы, скучные неудобные домики влилась сочная, яркая жизнь. Город сыт жителями, можно сказать, не только по горло, но и выше. Жителей, по свидетелям, около восьмисот тысяч.
Квартирная нужда такая, что трудно и представить. Мне помнятся слова одного бежавшего из центральной России писателя, после трехмесячных поисков нашедшего свободную кухню:
— Ах, теперь я понял прелесть теплой кухни!
И в чаду от кухонной плиты с увлечением читал мне свои тонкие, нежные стихи.
261


Штабной вагон литерного поезда главнокомандующего Союзными войсками в Сибири и на Дальнем Востоке генерала Мориса Жанена. Омск, 1918-1919 гг. Центральный Музей современной истории России. Фотокопия в фондах Омского государственного историко-краеведческого музея. Воспр. по: Третья столица. Омск 1918-1919. Музыка. Театр. Историческая хроника / под ред. И.Г. Девятьяровой.
Омск: Омскбланкиздат, 2011. С. 104
Торжественный смотр войск с участием А.В. Колчака. Омск, Сенатская пл., 1919, апрель. Воспр. по: Поэзия Белой столицы. Стихи поэтов Омска 1918-1919.
Тобольск, 2016. С. 207
262


На улицах много автомобилей. Мелькают чешские, японские, американские флажки. Хриплые свистки. Запах спирта. Холодные, неподвижные лица шоферов.
Улицы полны народом. Много солдат. В толпе бродят с любопытными огоньками в глазах канадцы. Хищнической, спокойной походкой мелькают спекулянты — богато одетые, бритые, с сигарами в руках и с такими взглядами, которые спрашивают:
— Сколько стоит?
Кафе, театры, танцевальные зала— переполнены. Преобладает приезжий элемент. Танцует, пьянствует, флиртует. Откровенно, до цинизма.
Мне кажется— это потому, <что> хотят забыть кошмарную Советскую Россию — ибо бежавшие преимущественно торговопромышленники, чиновен- ство и пр. Те, кто более всех пострадал, страдает от диктатуры пролетариата.
И временамй кажется, что только о насыщении желудка, о плотном кармане думает кипящий жизнью Омск.
Журналы, правда немногие, правда неинтересные, казенно-трафаретные, не читают.
Из всех газет идет лучше, должно быть, «Наша заря» — неразборчивая в средствах, похожая на большой анекдот. «Заря» — академично-строга, проникнута от столбца до столбца кооперативным духом и обывателю скучна. «Сибирская речь» — орган омских кадет, ведется умело, знает вкус обывателя, но успехом почему-то не пользуется. Между прочим, в «Сиб<ирской> речи» беллетрист С. Ауслендер печатает свой роман «Видения жизни» — роман с оттенком саморекламы во вкусе Антона Сорокина. Или С. Ауслендера пленили лавры «Сибирского гения»?
Но за столбцами газет, за этой толпой, в серых, скучных зданиях еще более ярким, чем на улицах, ключом бьет жизнь. Жизнь, двигающая рычагами той машины, которая нажимает стальную перчатку на Советскую Россию. Эта жизнь вдвое интереснее жизни толпы, и взглянуть на нее поближе необходимо.
<Не позднее 22 марта 1919 г>
ГОСПОДИН МАРТЫНОВ I
— Слышали? — спросил меня господин Мартынов.
— Слышал, — с грустью ответил я.
Мартынов испуганно подскочил.
— Значит, правда!
— Правда, увы.
Мартынов, побледнев, шепнул:
— Вы бежите?
— Я не лошадь.
— Будет шутить. Собрались?
— Куда?
— В Японию
— Мне и в Сибири хорошо.
— Не страшно?
263


— А разве я говорил, что это страшно?
Мартынов, пощупав мои мускулы, с уважением сказал:
— Сильный! Поэтому и не боитесь. А я вот бегу, катар у меня — слабый, хилый.
— Скатертью дорога.
— Может, Вы?
— Не люблю путешествовать.
II
Мартынов, указывая пальцем на газетную статью, убеждал меня:
— Видите: уговаривают, не бегите, мол, в панику не ударяйтесь.
— Верно.
— Ничего верного нет, значит, действительно, все потеряно.
Я пристально взглянул на него и глубоко убежденным голосом сказал:
— Поезжайте-ка Вы, в самом деле...
— Куда? Во Владивосток?
— Нет, дальше.
— Да ну-у... Опасно! Куда?
— К черту на кулички. Там свой катар сразу того... вылечите.
III
Я помогал Мартынову тащить его вещи на вокзал.
— Прощайте, — грустно сказал Мартынов, — уезжаю, не поминайте лихом. Что придется претерпеть — я не знаю.
— Да-а...
— Вам-то хоть хорошо, вы остаетесь.
— И вас, извините, никто не поджигал.
— Все-таки, знаете, любовь к родине... Возрождение...
— Звонок, вон, подают.
— Ах, заговорился я! Маня! Варя! Петя!.. Где вы?
IV
Дома я сел к столу и написал следующее:
«Предлагаю каждодневно извещать, что красные взяли Омск, Новоникола- евск, Томск и т. д. Каждый день по одному городу. Желающие пусть спасаются бегством. Отправить их всех во Владивосток и на особых плотах двинуть в море. Пусть собственными силами поучатся. Немедленно по проведении сей меры результаты будут налицо».
Историю с Мартыновым и проект решил огласить.
V
Никто моего проекта не напечатал.
— Почему? — спросил я.
Мне ответили:
— Редактор-то у нас однофамилец с героем вашим, Мартыновым. Тоись Мартынов-с. Обижаются.
<Июль 1919 г>
264


Обложка журнала «Единая Россия». 1919. № 6. ГИАОО
265


АТАМАН ВЕРШИНИН (Из иртышских казачьих сказаний)
Как-то раз, скитаясь в горах, в сопровождении киргиза-охотника, в окрестностях города Усть-Каменогорска, я увлекся охотой на горных коз, и ночь застала нас в глухом лесу, который протянулся на несколько десятков верст, по лесному берегу реки Иртыш.
Дело было осенью, в половине сентября: на наше несчастье, погода стояла ненастная, мы промокли и прозябли, а жилья поблизости никакого не было.
— Бай (господин), — сказал мне киргиз, — недалеко отсюда на острове рыбаки есть, поедем туда.
Я согласился. Пробираясь наудачу без дороги прямо к Иртышу, мы к часам девяти вечера, измученные, иззябшие и голодные, взобрались на вершину хребта, крутые склоны которого спускались прямо к реке. Иртыш белесоватой полосой виднелся внизу, и почти на середине его темным пятном виднелся небольшой островок, и сквозь кусты тальника полыхало пламя одинокого костра. Очевидно, на острове были рыбаки, которые в эту пору ставят самоловы на стерлядей.
Спуститься прямо к берегу по крутому, почти отвесному склону не было никакой возможности. Я стал кричать и просить подать лодку. Немного погодя послышался ответный крик:
— Чичас!..
Стуча окованным шестом по каменистому дну, рыбак опытной рукой погнал лодку наперерез быстрому течению реки, и минут через десять лодка ударилась в берег где-то выше нас по течению.
— Поезжайте сюда, гривой, — закричал рыбак, — тут дорожка есть.
Мы поехали гривой, то есть самым гребнем хребта, и действительно наткнулись на тропинку, которой осторожно спустились к берегу.
Рыбак стоял на корме во весь рост, крепко упираясь шестом в речное дно и удерживая лодку, уткнувшуюся носом в прибрежные гольцы, то есть мелкие, отшлифованные течением камни, которыми покрыто все русло горной реки.
— Откуда будете? — коротко спросил рыбак.
— Городские охотники,— отвечал я,— вот заплутали в лесу до ночи... Нельзя ли у тебя ночевать, да пообогреться.
— Мошно, почему нельзя... — расседлывайте коней-то.
Мы расседлали лошадей, седла, вьюки и оружие сложили в лодку, а сами, поместившись в ее носовой части, взяли лошадей в повода и таким образом, пустив их вплавь, перебрались на остров. Протока, отделявшая остров от берега, была довольно широкая и быстрая, но привычные кони переплывают легко Иртыш, даже во время разлива.
Едва мы вошли на берег и направились к рыбачьему шалашу, как на нас с лаем и визгом бросилась дрянная лохматая собачонка, но, заслышав окрик хозяина, конфузливо смолкла и улеглась у костра, над которым висел на треножнике чугунный котелок.
— Сенька, — крикнул рыбак, — подь-ка, достань из садка свежую стерлядку... — Шшербы, поди, не желаете покушать? — закончил он, обращаясь ко мне.
— Хорошо бы, — отозвался я, — да и чайку не мешало бы, продрогли мы.
266


— Мошно и чайку. Чайник чичас скипитим.
Мальчуган лет двенадцати вышел из шалаша на зов рыбака и бегом пустился к реке.
. — Сын твой, что ли? — спросил я.
— Внук будет, от покойного сына остался сиротой. Отец-то вот уже второй год как помер, а мать замуж вышла, за вдовца в другую станицу. Ну я и взял парнишку-то, у вотчима-то свои дети, какое уж житье пасынку...
— Отчего же сын-то у тебя умер, хворал что ли?
— Знать Божья воля на то была... — неопределенно отвечал рыбак и замолчал, видимо не желая говорить об этом.
Я не стал расспрашивать и, расположившись у костра, на обсохшем камне, закурил папиросу. Рыбак вытащил из кармана кисет с табаком и трубку, выколотил ее о толстый деревянный обрубок, заменявший ему стул, и тоже закурил, поймав голой рукой уголек из костра.
При свете огня я мог разглядеть своего собеседника. Это был высокий старик, худощавый и жилистый, с окладистой бородой, сильно поседевший. На вид ему можно было дать лет шестьдесят, но он держался прямо, и все его движения обличали большую физическую силу. Густые волосы, тоже с проседью, были подстрижены по-казачьи: он был без шапки, в армяке киргизского покроя и в черках, то есть мягких кожаных башмаках с холщовыми голенищами, как обыкновенно обуваются рыбаки.
— Ты здесь давно рыбачишь? — спросил я, чтобы возобновить разговор.
— Да годов с десяток будет. Арендуем это место у войска с торгов, да еще в станицу платим...
— И хорошо добываете?
— Всяко бывает, год на год не приходится, но между прочим, ничего кормимся. .. Раныне-то я с сыном работал, а теперь вот внучек помогает.
— А хозяйство-то как?
— Хозяйству свое время, а рыбалке свое. Без подспорья и хозяйству нельзя. У кого пасека, у кого лесной промысел, а мы вот, спокон веку, рыбачим; еще мальчиком с отцом моим я к этому делу привык. Да теперь какое у меня хозяйство... Сам-то я вдовый, один сын в полку, а другой помер, больше никого нету. Что рыбалкой добудем, тем и живем: за скотиной дома ходить некому, так я которую продал, а которую сыну выделил; сын-то в полку, а сноха одна управляется, с работником-киргизом, сын как женился, так и на отдел ушел, со стариком жить не захотел.
Старик встал, подбросил в костер сухого хворосту и хотел было снова раскурить трубку, как вдруг налетел порыв ветра, пламя ярко вспыхнуло, и в то же время откуда-то издали донесся странный воющий и жалобный звук, точно стон погибающей души. Я невольно вздрогнул...
— Эх его, — сказал рыбак и набожно перекрестился.
— Что это такое? — спросил я.
— Вершинин бык ревет... Утес есть там повыше: Вершининым быком прозывается, так это он и кричит. Ведь другой раз так застонет, что даже боязно станет, ровно бы человек... У нас бабы говорят, что это душа его стонет, на том месте, где он погиб.
— Чья душа? Кто погиб?
— Да Вершинин-то атаман, не слыхали разве.
267


— Какой атаман Вершинин, расскажи, пожалуйста...
Но рыбак вдруг замолчал, и мне показалось, что какое-то облако грусти затуманило его лицо. В это время Сенька принес большую стерлядь.
— Насилу разыскал, дедушка, садок-от. Вода-то прибыла, место-то не гладко, так я ближе к берегу его подтащил.
— Ну ладно, давай рыбу-то.
Рыбак положил рыбу на импровизированный стол из большого плоского камня, распластал ее, вытащил вязигу, разрезал рыбу на куски, посолил и бросил в котел. Все это заняло у него не более десяти минут времени.
— А чайник-то скипел, — сказал Сенька.
Я разбудил мирно спавшего киргиза-охотника, велел ему принести мой вьючный чемодан и заварил чай. Киргиз достал хлеб, сахар, круглые чашки, на манер китайских, и все расставил на том же камне, подостлав предварительно салфетку.
Когда чай был готов, я пригласил рыбака. Он охотно принял мое приглашение, а когда я достал бутылку рому, то он даже повеселел. После двух чашек с ромом лицо его окончательно прояснилось, и я повторил свой вопрос об атамане Вершинине.
— Было это давно, — начал старик после неоднократной моей просьбы рассказать историю Вершинина. — Не так чтобы очень давно, а все-таки очень много времени прошло с тех пор. Отец мой, царство ему небесное, был тогда еще мальчиком, вроде, так сказать, бороноволока, а то и поменьше. В те поры проживал у нас в горах беглый, по прозвищу Селезень, и грабил он на трахту купцов, приискателей, а то и горных чиновников, коли попадут в глухом месте.
Несколько раз этого Селезня ловили, да он всегда уходил: либо от конвойных убежит, либо из острога уйдет, так что никто его и не заметит. У нас в станицах, да и у соседних бергилов до сих пор про него рассказывают, что он-де, как поймают его, попросит воды напиться и как только к воде подойдет, либо в ковше ему воды поднесут, то чичас обернется селезнем и улетит.
Казаков-то Селезень не беспокоил, а потому хоть и посылали нас когда на облаву, чтобы разбойничков изловить, то как-то все-таки выходило, что назад все возвращались, никого не поймавши, а кто и не с пустыми руками, с подарками, да хмельной головой. Надо правду говорить: охоты Селезня поймать ни у кого не было, а поймаешь его, либо кого из разбойников, врагов наживешь, и того гляди красного петуха подпустят.
Только раз получается в станице бумага, что ежели кто Селезня изловит, тому награда будет рублей двести, а может, и больше. В те поры был в станице молодой казак Вершинин. Как его по имени звать, я запамятовал. Был Вершинин парень удалый, из себя — красовитой, и жил один как перст. Хозяйства у него не водилось, промышлял, чем придется... То на медвежью охоту ходит, то на приисках служит, или наймется к купцам караваны сопровождать в степи, за что ему хорошие деньги платили. С Вершининым купцы и разбойников не боялись, одно слово — лихой удалец был.
Вот и говорит Вершинин: «А ну-ка, пойду я Селезня изловлю, будет ему тут царствовать, зазнался очень, пора уж ему на покой: острог-то по нем давно плачет». Сколько ни уговаривали его не связываться с Селезнем, никого не слушал. Сказано — сделано, сел на коня, да и был таков.
268


Много времени прошло, а назад он не вертается. Только вдруг слух пошел, что Селезень в остроге сидит, а наместо его Вершинин орудует, и не только что на трахту, а и за Иртышом, по степным дорогам ни купцам, ни приискателям проезду не стало. Без военного конвоя ни почта, ни чиновники не ездили, а золото с приисков возили только с целым отрядом казаков и пехоты.
Началась тут на Вершинина целая охота. И по горам, и по лесам рыскала стража, облавы устаивали, весь народ на облавы сгоняли, а Вершинина и следа нету. Ну, думают, ушел значит куда-нибудь в другое место. Только успокоятся маленько, а он вдруг и объявится каким-нибудь делом. Напоследки до того осмелел, что в станицах стал появляться, молодых казаков водкой угощать, а девкам всяких сластей и подарков привозить.
— Знаю, говорит, что не выдадите меня, чем я хуже Селезня.
Года два либо три гулял так-то Вершинин, а все-таки пришел ему конец. Известное дело, без бабы тут не обошлось. Недаром говорят, что где черт не сможет, туда бабу пошлет.
Слюбился Вершинин с казачкой из той же станицы. Добро бы девка была, а то мужняя жена. Говорят, сватался он за нее еще раньше, да родители не хотели за голыша отдать: из-за этого, может быть, Вершинин и в разбойники-то пошел. У мужа-то, должно быть, подозрение было, потому что слышали, как он говорил один раз Вершинину:
— Ты бы, парень, мимо нас почаще, не ровен час, как бы головы не решиться.
Так оно и вышло. Выкрал Вершинин бабу, да и увез к себе в степь. А муж- то, должно быть, выследил, где он скрывается, и стали после того ходить к нему какие-то люди, должно быть, из Вершининской шайки. Поил он их водкой и, должно быть, уговорил выдать атамана, а награбленное добро поделить. И то сказать надо, что из-за бабы у атамана с молодцами раздор шел, а тут уж добра не жди.
Вот раз и заявился в станицу отряд стражников, человек в двадцать: казаков тоже собрали, киргиз и бергил прихватили и пошли облавой, прямо через лес, к этому самому утесу. Утес-то прямо в Иртыш уперся, с другой стороны Бухтарма его подперла, и всего выход один. Ежели его загородить, то деваться некуда, прямо в воду бросайся.
Ночью, перед светом, на облаву вышли, а как заря занялась, уж на месте были и захватили добра молодца. Остальные-то разбойники, да и баба с ними, в ноги упали, а Вершинин во хмелю был: спал, ничего не слышал, один оказался, и конь его тут привязанный на выстойке стоял. Откуда-то с разгулки, видно, прибыл Вершинин ночью.
Услыхал он, что идет облава, вскочил, как встрепанный, шашку выхватил и пал на коня. Да не тут-то было, некуда бежать, кругом народ. Повернул он коня и прямо на Иртыш, да как крикнет:
— Берите меня мертвым, коль найдете, а живым я вам не дамся.
Вытянул коня нагайкой, да и бух, прямо в реку. А утес-то сажень десять
вышиной, внизу, в воде, камни бурят агромадные, тут и костей не соберешь... Эх, пропала удалая головушка...
— Что, хороша сказка-то? — спросил старик, немного помолчав и раскуривая трубку.
— Сказка не сказка, а быль, — ответил я. — Этим все дело и кончилось?
269


— Нет, не этим, доскажу уж, только вот шшерба, поди что, готова. Закусить малость. Сенька, давай ложки. Тарелок, извините, нету, из котелка похлебаем.
Сенька принес деревянные ложки, и мы принялись за еду. Я подал старику стаканчик рому.
— Ну, досказывай, — напомнил я, когда трапеза была окончена.
— Досказывать-то немного, да и не стоит. Мое тут горе... Ну да уж дослушайте, коли так.
— На этом самом утесе Вершинином быке и мой сын жизнь свою покончил. Захотелось ему тоже вольное житье испытать, да не те ноне времена. Не чаял я греха, чтобы мой Степан на такое дело пошел. Сбили с толку бергалы — ребята молодые, и позарился он на чужое добро, ограбили проезжего торговца, а и денег-то всего полтыщи оказалось. Дозналося начальство, и должны были арестовать Степана, да успел он сюда убежать. До осени тут скрывался, а осенью и покончил с собой, с тоски да с горя. Утопился в Иртыше, около Вершинина быка, и на утесе всю одежду оставил: в одной рубахе в воду бросился... Упокой, Господи, его душу грешную.
Старик умолк, и я тоже не знал, что сказать, и, сославшись на усталость, ушел спать в шалаш, остальные ночевали под открытым небом. Ночь прояснилась, показались звезды, и начинало сильно холодать. Утро обещало быть хорошее.
Рано утром киргиз разбудил меня. Мы наскоро напились чаю и тем же порядком переправились обратно через реку. Солнце всходило, когда мы стали подниматься в гору. По реке расстилался густой туман, а вверху было светло, и Вершинин бык резко возвышался над рекой своими острыми гребнями. Я невольно представил себе гордую фигуру атамана Вершинина, стоящего на утесе, в напряженной позе, готового совершить последний прыжок.
«Лучше смерть, чем тюрьма и неволя». И плачет и воет в бурю-непогоду его мятежная душа над этой водной могилой...
Туман клубился и поднимался все выше и выше. Мы были еще на вершине горы, но ни острова, ни Иртыша, ни утеса атамана Вершинина уже не было видно. Все потонуло в молочной белой мгле утреннего тумана.
<Лето 1919 г>
У ЧЕРТЫ. ОЧЕРКИ ФРОНТА 1
ОСЕНЬ
Степь.
Желтые пески. Синее, точно вылинявший ситец, небо. Ветер, холодный и резкий — без запахов — не как летом.
По степи в старых бешметах, с винтовками едут люди. Маленькие киргизские лошадки бегут, точно играют.
На лицах — беззаботность.
А лица все знакомые. Вот дядя мой, Петр Иванович, с которым недавно еще ездили мы в степь, к кунаку-киргизу; вот сродный брат — третьего лета жили на кордоне, охотились, и много их, много.
270


А все беззаботные.
В этой безмятежности, верю я, — наше счастье. Если бы думали они о семье, об доме, хозяйстве, разве бы с легким сердцем и так охотно, как сейчас, пошли бы они против красных.
Худая, костлявая степная осень несет смерть красным.
Маленькие лохматые лошадки торопятся, везут эту страшную им и радостную многомиллионному народу смерть.
Точно ртутью в небо брызнуло!
Это шашки.
Быстрее, быстрее.
Обвалом злобы несутся казаки, сметая красные гнилые листья интернационального дерева, взращенного на русской почве. Падет дерево. Обвал злобы несет волю, взлелеянную многими годами борьбы: эту Волю не смогли удавить красные Диктаторы Ленин и Троцкий.
Осень нынешнего года — это Весна Новой, Свободной России.
<Не позднее 13 сентября 1919 г. >
2
БОЛТУШКА
Произошло это совсем недавно. Недели две назад.
Наступают красные.
Казаки, группа человек в пятнадцать, отстали от своих и заблудились.
Что делать?
Смотрят — деревушка. Подъехали ближе — пустая, ни души.
Должно быть, жители от красных бежали. Только у одного двора ревет позабытая корова.
— Куда пойдешь, — говорит один. — Давай корову подоим да болтушку сварим, мука у меня есть.
— Все равно, пропадать, так пропадать, — говорит другой.
Привязали коней, разложили костерок, подоили корову.
Варят болтушку.
В ожидании приятного, напомнившего дом обеда, пошли шутки, хохот. Опасного положения словно не было.
Один песню предложил запеть, но отговорили.
Вдруг — выстрел.
Ближайший конь у костра склонился на ноги и упал, сделал прыжок, мертвый, прямо на огонь. Котелок с болтушкой опрокинулся...
Схватились за винтовки, ждут...
Никого.
Минут через пятнадцать выходят на поляну человек тридцать конных красных, как раз перед деревушкой. Машут руками, кричат.
— Сдавайся!
Савицкий, самый старый, со злостью сказал:
— Али сдаваться? Не пойду, у меня последний обед отняли, да еще кричат «сдавайся». Ну чо, парнята, айда, пошли на них.
«Парнята» решили — пойти.
Вскочили — и к красным
271


Не успели двух десятков шагов пробежать, те уже наутек. А дорожки по лесу узкие, и много их; красные, чтобы скорее скрыться, по разным дорожкам и разбежались.
Здесь их, как щенят, и переловили.
Оказались разведчики, и про наши части уже пронюхали, где стоят. Рассказали.
Так и возвратились станичники с пленными благополучно в свою часть.
Только с грустью вспоминали:
— Болтушка на диво доспелась хорошая.
<Не позднее 19 сентября 1919 г. >
3
УРАЛЬЦЫ
Рассказывал мне это пожилой, с сединой на висках казак.
Вечерело. Гасла тоненькая ленточка зари. Пахло с логов запахом осенней земли — густо и бодро.
— У нас, — говорил он, набивая трубку, — степи-то, батенька мой — ух! Глядишь — и Бог знает почто — самого себя жалко становится. Такой ты, дескать, человек грешный и дикий, и такая тебе благодать дадена Создателем. Ковыль — прямо борода седая, в рост человечий, а колонки по нему березовы — чисто звезды на небе, да куды лучше — зеленые. Урождает земля, скажу тебе, никто и роптать не мыслит. Чисто манна небесная...
Голос у него умиленно дрогнул:
— Вспомнишь... Эх!.. Када, думаешь, придет такое время, что работать без беспокойств можно? Без этой болыневизии, которая на нашу землю прет. Захватить хочет, а мы — дудки, матушка, не получишь.
— Бьемся! Выдергай ты у меня жилы по одной— не сдамся. На пакость землю жалко отдавать...
— Прут они, черти, по степи, по железной дороге. А места тут волнистые, холмами. Наши за холмами сидят, а красные в теплушках едут. Бревнами внутри стены обшиты, мешки с песком, чтобы, значит, пуля не брала. Сидят, отстреливаются. Наши выскочат, давай да к теплушкам. Те, конечно, потрусят, руки дрожат— стрелять не могут. Да как их оттуда вынешь? Порубят наши шашками, порубят, а обратно...
— Только один паренек надумал. Взяли это они по бутылке керосина, подъедут — горлышком об стенку ударят, а потом — спичку. Ну, теплушка не ледяная — в пламя! Пышет!..
Мокрые, как из бани, вылазят красноармейцы. Берем их живыми, амуницию забираем, а поезд сожгем. ..Дав степь.
Он тихо рассмеялся:
— Теперь так не ездят— отучили. Броневики стали употреблять, да мало их, так что толку много не выходит. Мы за <нрзб>, а они <нрзб>. Народное добро тратят зря...
<Не позднее 21 сентября 1919 г>
272


Газета «Сибирский казак». 1919. № 47. 5 нояб. С. 2. РГБ
273


4
У ЧЕРТЫ (Очерки фронта)
Темно и душно. Вагон наш полон людьми — словно душа обывателя страхами.
А в двери стучатся еще и еще.
— Пустите! — кричит какой-то офицер, — ей-Богу спешная командировка! Хоть в умывальную, что ли.
— Полно! — сообщают из умывальной.
А усатый седой капитан, сметая с верхней полки вершковый слой пыли, философствует:
— Спешная! У всех спешное — хоть и умирать едем.
И, подложив под голову портфель, блаженно потягивается.
— Вывоевал все-таки. ! Думал, придется на вагоне, но при таком ветре да дожде — не совсем удобно.
— Как осенью холодно.
— То-то и есть. А я своих солдат потерял— были где-то двое и скрылись — не найдешь в такой суматохе. И багаж у них.
Понемногу все успокаиваются. Начинаются разговоры и, конечно, о фронте.
— Деникин Николаев взял, — сообщает кто-то.
Капитан говорит:
— Скоро в Самару поедем.
— Поедем ли, — недоверчиво тянут в ответ.
Капитан затягивается папироской. Огонек скачет в его серых глазах, и, кажется, такой же огонек играет в душе.
— Я вам говорю — поедем. И раньше, чем вы думаете.
— Почему?
— А это уж позвольте нам знать! Говорю — поедем.
Голос его полнеет от глубокой веры, и слово — «поедем!» — приобретает скрытый смысл.
В дверь втискивается высокая фигура:
— Господа! Позвольте проехать казаку — еду в Петропавловск, на призыв.
— Некуда!
— Как-нибудь, хоть багаж поставить.
— Идите к коменданту поезда. Рядом.
Через минуту приходит наш комендант.
— Господа! Не поместим ли казака... Надо бы... — Казака куда-то помещают.
Капитан рассказывает о восстании рабочих в Челябинске.
— Напрасно они, — опять философствует капитан. — Не научились жить. Или рабочие России глупее челябинских, когда восстают против большевиков. Ведь нужно рабочим идти против большевиков не потому, что режим большевиков — кровавый режим, а потому что именем рабочих людей будущего творится такая дикая вещь, которой Россия никогда не забудет и не простит. И если рабочие будут поддерживать «режим мошенников», по словам Ленина, то не будут ли остальные классы России смотреть на рабочих, как... Тьфу!
274


* * *
Утром весь поезд заинтригован: бык — огромный бурый бык.
Дело произошло так.
Стоим на разъезде.
Мимо полным ходом поезд. Ряд вагонов с рогатым скотом. Эвакуируют, должно быть.
И вдруг — один бык, ничтоже сумняшеся, чрез перегородку — хвать из вагона.
Выпругнул.
Ткнулся головой в насыпь, перекувырнулся, пошел прочь от насыпи. Остановился на полянке щипать травку.
— Ого!
— Вот дак бык!
— Акробат! — посыпались возгласы.
Быком восхищались все.
— Это человек не проделат, а он смотри — хоть бы что.
— Травку щипет, леший.
А капитан ввернул сентенцию:
— Так вот и Россия на полном ходу поезда революции спрыгнет — и ничего.
— Хорошо ничего, когда от России кожа да кости остались.
— Так, пожалуй, спрыгнет, что не скоро и оправится.
Капитан сознался:
— Да — сравнение не совсем удачное.
* * *
Много встречных поездов. Есть беженцы — преимущественно из Кургана и его уезда.
На теплушки навалены в беспорядке сундуки, одежда, утварь.
Лица унылые, в разговоры вступают неохотно.
— Едем, знаем, не для радости. Встречать нас небось неохотно будут?
И таинственно добавляют:
— Ходит упорный слух, что уральцы взяли Челябинск и Златоуст.
— Не слышал.
— Курьер, говорят, приехал.
— Слухи...
— Да видели люди. С Деникиным соединились и разбили. Скоро домой поедем...
Разубеждать — жалко.
* * *
Петропавловск.
Маленький степной городишко, рассказывают, несколько дней тому назад был набит беженцами. Теперь — пуст. На улицах солдаты, офицеры и их семьи. Изредка — татары, «быздыке, — говорят они, — же равно пропадать, от родной миста не хочу ихать».
275


Первое— нет хлеба. Плохой, недопеченный— торговцы продают по 2 ф<унта> в руки — 3 р<убля> 50 к<опеек> фунт. Но и того нет.
Когда мы приехали, хлеба совсем не было. Обежали весь город и — увы.
Мой сотоварищ решил:
— Продам я Свод Законов — хотел купить сапоги, а теперь куплю пирожного.
И купил сотню пирожных:
— Съем Свод законов.
Нет газет. Никаких, ни омских, ни петропавловских.
За телеграммами, которые выпускаются один раз в день— очередь на квартал.
Свежей называют газету на неделю назад.
На заборах весьма много воззваний, но все они весьма тщательно вырваны, даже выскоблены ножом.
Это, конечно, работают те, которые сочувствуют идущим с Урала..
Город, в общем, имеет вид крепости — шинели, гимнастерки и опять шинели, гимнастерки... все поношенное, вытертое; на одежде и лицах— следы военной страды.
* * *
Встречаю знакомого солдатика.
— Ты что ж хромаешь? — спрашиваю.
— Да ранили, брат, ногу черт один рубанул.
— Красный?
— А то что? Да ведь наш, сызранский. Вон он.
И указывает пальцем.
Подходит другой солдат, тоже хромает, улыбается.
— Вы его? — спрашиваю.
— Я. А потом на другу неделю в плен к ним попал, он мне взял — столько же ноги-то и отрубил. На, говорит, как и у меня. Хромам оба теперь.
И хохочут.
— А сейчас мы в одной роте. Он ведь мобилизованный. Восхотел к нам пойти.
— А как же — тогда-то?
— Ранил-то? Ослепленный, умирать не хочется — ну, в сражень и тикнул. Он мне врет: «Степка!» — а я его — раз! А потом смотрю — наш, сызранский.
— Эта что, — прерывает Степка, — у нас один брат своего расстрелял.
— Как так?
— А так. Попали в плен красные, пошли ребята смотреть, ну, а один видит, среди красных брат его.
— Родной?
— Родной. Этот ему и говорит: выходи, мол. Вывел его одного из всех и убил.
— Не может быть!
— Нет, брат, бывает. Он у его, брат-то, в каком-то карательном отряде состоял в Сызрани и больно лют, говорит, был.
<Не позднее 23 сентября 1919 г. >
276


5
У ЧЕРТЫ (Очерки фронта)
Вечером, совсем неожиданно, встретил знакомого, казака одной станицы, расположенной по Иртышу, Максима Б. В прошлом году он возил меня из казачьих станиц в Павлодар, теперь, встретившись, он оживился и стал вспоминать о поездках.
— Каково живется? — спросил я Максима.
— На позицыи, что ли? — характерным сибирским говорком сказал он, густо и ласково улыбаясь.
-Да.
— А, ладно! Вша только берет, да отдух от ее есть— в баню. Как заберешься на полок, наздаваш — прямо ржать по-лошадиному хочется.
— Откуда бани?
— Бани-то. По пути идешь, ну и попадают. Истопишь и — пошел душу отводить.
Максим сдвинул фуражку на затылок. Ветерок взметнул чуб выцветших русых волос над лбом. Он закурил.
— Покурим, паря?
Мы присели.
Здесь он рассказал мне жуткую, напоминающую средние века картину. Передаю этот рассказ по-своему, короче, так как повествование Максима изобиловало различными отступлениями и пояснениями, только затемнявшими смысл.
Под давлением красных наши оставили село Г.
Отошли в арьергарды.
Село обрекалось красным.
Выехала и последняя группа казаков. За околицей стали осматриваться...
Одного нет.
— Куда он делся? — спрашивают друг друга.
Выяснили, что заехал к знакомому крестьянину молоко пить и не возвратился.
Хотели вернуться, но из колка, где они стояли, были видны входящие в село части красных.
Перекрестились за его спасение и отъехали.
А с оставшимся казаком вот что было.
По умыслу ли, по ошибке ли, только хозяин-крестьянин казака задержал.
— Успеешь, — говорит. — У меня парнишка красных в десяти верстах еще видел. Не скоро. Чикалдыкнем по баночке, у меня в казенке николаевка спрятана.
Выпили.
И разговорились.
Только минут через пять сынишка хозяйский вбегает в избу с криком:
— Тятя! Петухи пришли!
Петухами крестьяне зовут красноармейцев.
— Где?
— В ограду въехали.
277


А вслед за парнишкой входят в избу пятеро красноармейцев.
Увидев казака, они с криком:
— А, лампасник!
Кинулись на него и связали.
Один из красноармейцев сказал:
— Мы тебя не потрогам. У нас для вашего брата китайцы есть.
Поставили одного караулить, а сами ушли.
Явились китайцы. Два старика в кожаных тужурках и один молодой в синей шелковой рубахе.
Фуражки у всех были сшиты из священнических риз. У одного из китайцев, неизвестно для чего, на кисти руки болтался маленький золотой крестик на серебряной цепочке.
Китайцы велели поставить самовар и приступили к работе.
Казака раздели догола.
— Покуса еси! — сказал один из китайцев, вынимая нож.
Размахнулся и отрезал казаку ухо.
Другой китаец вставил в рану кусок ваты, смоченный бензином, и поджег. Но бензин не горел — все залило кровью.
Отрезал кончик носа. Из груди вырезал какой-то мудреный китайский узор.
— Матли, нету, — воскликнул китаец, пальцем выдавливая глаз.
Глаз вытек.
Другой глаз вытянул ножом, а потом казака оскальпировали, то есть сняли с головы кожу вместе с волосами.
Все это проделалось с самым холодным видом — точно какая-то работа, кем-то заказанная.
Потом труп бросили в ограду. Здесь он провалялся день, а на другой день какой-то сердобольный человек закопал его в огороде.
Наши части, занявшие село Г., узнали об участи отставшего казака от присутствовавшего на казни хозяйского сынишки.
Я спросил кончившего рассказывать Максима:
— Что ты об этом думаешь?
Максим подумал немного и ответил:
— Не знаю, паря. Уж здорово народ-то одичал, аж жить страшно. Какую ты казнь им бы придумал?
— Кому?
— А хоть вот этим китайцам.
И ответил сам себе:
— Никакой не придумаешь. Пусь душой казнятся.
И спросил меня задумчиво:
— А какая душа у этих самых китайцев? Проймет их добро или нет?
— Кто знает.
— Это верно — кто знает.
<Не позднее 27 сентября 1919 г.>
278


6
У ЧЕРТЫ (Очерки фронта)
Тяжело охают орудия.
А сегодня по заре было тихо-тихо, и вдруг тишину прорезал пулемет:
— Та-та-та.
И мозг уже подыскивает сравнение. Но с чем можно сравнить машину, которая убивает людей.
Смотрю внимательно на окружающих.
Серенькое небо. Березовый колок. Озерко, точно из синей бумазеи. И сочной зелени — бакчи.
Так же, как и везде.
«Неужели, — думаю, — сюда идут люди со всей Сибири умирать. Это та черта — излом которой значит гибель России или гибель большевизма?»
Солдаты на двух кирпичах установили ведро с водой. Варят чай.
Офицер с красными лампасами чинит порванную рубашку. Тонкая игла неумело ходит в грубых пальцах.
Я спрашиваю:
— Далеко красные?
Офицер отвечает:
— Верст десять — пятнадцать. А может быть, дальше. Боитесь?
Я откровенно говорю:
— Неприятно знать, что за десятью верстами твоя смерть.
Офицер щурится и гладит усы. Они у него такие светлые, и так он их, должно быть, любит. Он медленно говорит мне:
— А мы привыкли. Ни о чем не думаешь, и в самые серьезные моменты — такие пустяки ползут в голову. Например, на днях пришлось быть при смерти.
— Расскажите подробнее.
— Не знаю, сумею ли. Послали разведку — нас троих. И влопались мы к ним...
«Они» здесь называют красных.
— Влопались и пришлось убегать. За нами гналось их десятка полтора. Палят, что называется, изо всей души. Но стреляют они плохо, да и кони усталые. После часовой скачки — мы убежали.
Отставая, красные перестали стрелять и долго виртуозно ругались. Потом спешились и открыли стрельбу. У самого леса убили мою лошадь. Мы тоже спешились и давай «играть».
«Играть» — это тоже из словаря войны и значит «стрелять».
— Одна пуля попала в березу. Над самой головой, еще бы пониже вершка три и готово! Отправился бы к праотцам. И думал я во все время этой перепалки о том, что хорошо бы поесть сейчас арбузов.
Он долго хохочет.
Подхожу к солдатам. Они разговаривают о газетах.
— Получаете газету? — спрашиваю.
— Никаких газет нет здесь. Из тыла которые приезжают, привозят. Да когда на красных наступаем — можно взять.
279


— Они тоже насчет газет молодцы, — вставляет другой солдат, — одну деревню мы три раза брали и три раза отдавали, и каждый раз, как ни возьмешь, смотришь, на улицах пуки газет валяются. И все новые, от нового числа.
— А прокламации? Мы когда отступаем— изредка кое-где бросаешь. А они — выйдешь на поле — бело аж от бумаги. Все успеют.
Я спрашиваю:
— Интересные у красных газеты?
— Ничего интересного нет. Видно, что от фронта далеко печатаны. Пишут в одном месте про какого-то красноармейца, который залез на дерево и трубил в рог. И будто бы стрелять в него перестали... Ерунда какая-то.
Солдаты садятся пить чай.
— Скучно? — спрашиваю.
Молоденький солдатик весело отзывается:
— Сейчас хорошо, а вот как будет октябрь — беда! Грязь да холод, да сломим мы их к октябрю.
Я высказываю сомнение.
Солдатик силится мне доказать, размахивает руками и зажимает рукой кружку с чаем.
Кружка падает, чай проливается.
Хохот.
— Этот сломат!
— Может!..
— Ха-ха-ха!..
Другой солдат добавляет:
— Со скуки в карты жарим. Двадцать одно до первого боя.
— Как?
— До первого боя. Ну, значит, как сядем, так и лупим, пока бой не начнется. А потом собирай манатки да за винтовку.
Я спрашиваю:
— Не приходилось вам в штыковую атаку ходить и сходиться с красными?
— Мне не пришлось.
Солдат в синей диагональной гимнастерке и почему-то в папахе, говорит:
— А мне раз пришлось нос в нос с ними, с красными, столкнуться.
— Как?
— На разведку нас послали. Выезжаем мы на елань одну — смотрим — навстречу их штук десять, да и нас столько. Мы к ним, они к нам. Шагах в десяти стоим друг к дружке и ни шагу дальше. Немного погодя кричат они нам: «Товарищи! Не стреляйте». Мы и так не стреляем. А они оборваны, батюшки ты мои, — глядеть жалко, не то что стрелять. Худые да сухие — Господи! Плюнули мы да и разъехались, так никого не потрогав.
— И они ничего?
— Ничего. Повернули обратно.
Солдат смеется.
— А то еще такой случай был. Вздумали наши сибирские, человек пятьдесят, в плен к красным перейти. Увидели их да к ним бегут. «Товарищи, к вам, — кричат, — к вам!» А те думают, наступают — да от них. Так и догоняли красных верст пять.
— Догнали?
280


— Догнали. Говорят им — так, мол, и так, сдаваться хотим. А те, красные- то, мобилизованы. Отговаривают: «Не стоит, дескать, не ходите, лучше мы к вам пойдем». Ну и пошли. И привели их наши.
Солдаты рассказов не слушают, но рассказывают сами очень охотно.
Все настойчиво повторяют: «Почему нет газет». И непременно хотят видеть газету, где про их пропечатают.
Я спросил об отступлении.
— Устаешь только, а радости мало. Ведь это потом опять надо проходить. Вспомнишь, что такую даль идти — такая злость возьмет, на себя.
— На себя?
— Гнилой мы народ, хилый. Разве так воевать можно. Наши к красным бегут, а красные к нам.
Солдат плюется и с тоской глядит в землю.
— Разве так можно?
<Не позднее 30 сентября 1919 г.>
1
У ЧЕРТЫ. Очерки с фронта
У березового леска — обоз беженцев.
Трава такая осенне-сочная, точно зеленый рипс. Ручеек течет медленно, подле него несколько костров. Поодаль пасутся кони.
Беженцы — крестьяне. Запыленные, в армяках и самодельных громадных сапогах. Все старики.
— Где молодежь? — спрашиваю.
Молча машут на Запад.
«Умирают», — думаю я.
Телеги и коробки превращены в кибитки — изогнуты березовые жерди в виде громадных дуг, и на них натянуты палатки, а за неимением — дерюги, половики, мешки.
Тощие, с торчащими ребрами лошаденки.
Голобрюхие, бронзовые татарята выбегают из-за телег и, засунув грязные пальцы в рот, удивленно смотрят на нас.
— Откуда? — спрашиваю.
— Златоустовский уезда, — отвечает один татарин, смазывавший телегу.
— Давно едете?
— Давно. У-ух!..
— А сколько?
— Читыре недели, да еще денька есть.
Эти беженцы напоминают удивительных зверей, которых гонит из лесу все уничтожающий пожар. Такие же тела, пахнущие землей, и такие странно дикие взгляды на незнакомых. И даже от манеры держать чуть вниз голову — веет чем-то древним и радостно-дорогим. Точно сказка в детстве.
Поезд отъезжает.
На западе сквозь синюю разорванную тучу выглянуло налившееся кровью око солнца.
Закат.
281


Око багровеет, багровеет.
На серые лица беженцев ложатся красные пятна, и вскипевший котел бурлит алой, точно кровь, водой.
«Россия — ты!» — мелькает мысль, и больной щипок хватает сердце.
<Не позднее 4 октября 1919 г. >
У ЧЕРТЫ (Очерки с фронта)
Пожилой, лет сорок, солдат сидит на пороге теплушки. Шапка у него надвинута на брови, в губах — соломинка...
— Ти-ри... би-ри. Ми-ди-ри... Чум!.. — бормочет он, грозя пальцем.
На коленях у его — котенок. Серенький, востроглазый.
— Бум! — вскрикивает грозно он.
Котенок, с неподражаемой кошачьей грацией, сначала мотает головой, затем подымается на ноги.
Служит.
Солдат беззвучно хохочет.
Подхожу.
— Скажите, — спрашиваю, — как вы его научили? Котят трудно учить. Солдат отвечает:
— Не знают, как учить. Зверям человеческого языка знать нельзя. Они в его не верят. Надо чо-нибудь непонятное, от духовения земнова.
Разговорились. Солдат оказался Томской губернии Барнаульского уезда. Места мне знакомые.
— Восстания, — говорю я, — у вас там.
— Знаю, — отвечает, — бунтует народ. Окно ищет.
— Какое окно?
— Темень одолела. Окно надо — хоть вылезть.
— В окно не лазят.
— Знаю, пословица есть. Ну, а нашему брату, хотя по первости в окно. Сказка вон есть: царь какой-то окно из Москвы к англичанке просек.
— Петр Великий. Это стихи, выдумка, сам он, конечно, и не говорил.
— Может? Может, и курица не несется? Кто знат — нам это поп на туманных картинах читал... Во-от глотка, и-и...
Я прерываю его:
— На фронте был?
— Где? Против немцев?
— Да.
— Был. И вот сюда попал.
— Добровольцем?
— Не-е... В Златоусте работал — мобилизовали.
— Что о красных думаешь?
— Дураки. Вечно воевать нельзя. А никто под болыпевицкое начало не пойдет. Ружья бросить им надо. Я им один раз сказал...
— Когда?
— Недели три будет.
282


Я прошу его рассказать. Он сует котенка за пазуху шинели и рассказывает:
— Поймали они нас обхватом — вроде как бы в дугу взяли. Ну, сдались мы, на рожон не попрешь. После того призывают нас в штаб, выходит этакой ловкий, лягавый брякало и давай: «Товарищи! Так, мол, и эдак против староре- жимников — в Сибирь, за хлебом». После того — слова дают. Я и выхожу. Я говорю: товарищи, — в Сибири хлеба, верно, сколько хошь и никому не откажут — и крови лить не надо. Бросай винтовки и иди — али мы брата свово бить будем. Бери хлеба, ешь, а только коммунизму нам не надо... Как эти большевики загалдят, как галки под вечер. Контрреволюционер, говорят, и к стенке!
Посадили меня. А тюрьма-то паршивая — бывший арестантский дом, это что по этапу гоняли. А сторожа из воронежских будут — ни черта не понимают. Уснули ночью — я и убег.
...Мимо проходит поезд со следами битв и несчастий. Автомобиль с отвороченным боком; вагон третьего класса со сшибленной площадкой, похожей на сломанный козырек фуражки.
Перехожу путь, иду к ларьку, где торгуют бабы.
Продают ягоды — костянику. 1 рубль стакан. Много беженок — заметно по разговору. Одна другой, пользуясь отсутствием покупателей, рассказывает:
— Пришли в нашу деревню красные, митингу собрали. Наши думали, добро, да шли, а они всех мужиков в красну армию...
Везде и всюду — они. Красная армия. Все мысли сосредоточены на ней.
...Один офицер, молодой, юркий, как ящерица, в зеленой гимнастерке, разговорился со мной:
— Ездил я на три дня в Омск. И что вы думаете — жутко стало. Большинство сосредоточило свои мысли не на том, чтобы идти вперед, а как бы бежать назад, на запад. Похоже на то, что голова хочет идти, а ноги отпадают.
— Паралич легонький.
— Нет, по-моему, судороги.
Офицер — бывший учитель. Он с большой любовью вспоминал своих учеников и с блестящими глазами говорил:
— Война кончится, по новой системе обучать буду. У меня выработана.
Опять беженцы. Угнетают душу невыносимо эти громадные, на версты,
обозы.
Обоз мы снимали на кинематографическую фильму. Шли мимо крестьяне — старики и старушки. Вот священник с попадьей и детишками. Какой-то старикашка несет на руках ребенка.
— Какая странная манифестация, — говорит кто-то.
— Манифестация ненависти.
— К большевизму.
Да, манифестация. Вместо флагов — лохмотья, вместо музыки — слезы.
Из теплушек вынимают больных и за неимением места спускают их на землю. Больные стонут, а один, с повязкой на лбу, кричит в бреду:
— Не бей! Не бей!
У окружающих вырываются возгласы сочувствия:
— Бедняги!
— Тиф, что ли?
— Не, должно, простуда? — <1 нрзб>.
283


Кто-то из толпы сообщает:
— В Петропавловске на тифозную больницу в шестьсот больных — девять сестер милосердия.
А солдат, большеголовый и грязный татарин, говорит:
— Люди нету! Устала — все спать хочут...
Окружающие смеются:
— Философ!..
— Спать, говорит, хочут...
— И верно, спать.
Расходятся. Больные стонут. Какая-то старушка в дубленом полушубке подходит и стоит, крестя одного из беженцев.
— Знакомый? — спрашиваю я.
Старушка всматривается в подол фартука и отвечает:
— Быдто бы знакомый, да кто знат — они, больны-то, все на одно лико. <3 нрзб>
Размахивая руками, у <3 нрзб> сундучка стоит человек в брезентовом плаще и рассказывает оживленно что-то двум солдатам.
Подхожу.
— Жарят, парняги, в автомобиле, по хорошей дороге, как ветер.
— Слышь, — спрашивает один, — автомобильный спирт, говорят, пить можно.
— Пьют. Я вам сейчас одну побасенку, со мной бывшую, расскажу. Ехали мы трое — капитан С., прапор О-в и я — в деревню одну, где, значит, стоял полковник С. с солдатами. Жарим себе спокойнехонько до деревни верст семь. Вдруг— стой! Выскакивает патруль: «Куда?» А мы сдуру и брякни: «К полковнику С.» «Ага, — говорит, — вам к полковнику. Сейчас покажем». Смотрю я это — а у них на фуражках пятиконечные звезды. Красные. Я это кричу: «Товарищи! Слава Богу — поймали, они меня под револьверами заставляли возить их, мерзавцы». Это на офицеров-то...
— А сам доброволец?
— Ты постой, не мешай. Те, верно, поверили— у офицеров оружие отобрали, а у меня нет, не заметили, а был у меня — за спиной, в отделении, наган. «Поезжай, — говорят, — в деревню». Ну, поехали. Дорогой потихоньку вынимаю я наган да одного из стражей — бух! А было их двое. Повернули мы обратно да мимо патруля — с треском! Пробежали. Стреляли они, в руку прапору попали. Зато пленного привезли. А потом оказалось, полковник-то в сторону отошел и были в деревне красные.
— Черт, ты — восторженно восклицает один из слушателей.
<Не позднее 7 октября 1919 г.>
9
У ЧЕРТЫ (Очерк фронта)
От Голышманово на Вагай пришлось ехать на площадке вагона.
Дул холодный осенний ветер. Проехали два разъезда, а на третьем вошла в тело зыбкая дрожь.
— Замерзли? — спросил меня спутник.
284


— Немножко.
— Дальше хуже будет. Курите?
— Нет.
— Закурите.
Я закурил.
У полотна, в трех саженях, в тощем березнячке новые сосновые крестики.
— Наши могилы. А вон красные.
Я не мог найти.
Спутник махнул рукой.
— Ах! Не видите, вон две березки переплетены на холмике.
— Креста нет.
— Еще ожидайте что-нибудь.
И когда всматриваешься, видны следы боев. Окопы, могилы, растормошенные стога сена.
Не доезжая до Омутинской, взорванный мост.
Поезд обходит мимо по только что выстроенному, деревянному.
Один конец глубокого железного моста, словно лист бумаги, разорван в мелкие кусочки. И как-то нелепо и жалко погружен в воду. Вокруг глубокие окопы и на березовых кольях намотана колючая проволока— проволочные заграждения.
И далеко на северо-запад, огибая деревню, уходят белые нити проволочных заграждений.
Поезд, сказали, будет стоять долго, и мы пошли в деревню.
— Долго, — спросил я у крестьян, — были здесь красные?
— Три недели, паря.
— Ну, как?
— А ничо...
Судя по с. Омутинскому, красные еще не смогли внушить здесь к себе ненависти населения. Говорят о них спокойно, и хотя не хвалят, но и не бранят.
В волостном правлении села у них был установлен станок, печатавший деньги. Здесь же читал лектор лекции о Социалистической республике.
— Какие части против нас, не знаете? — спросил я.
— Полки «Красных Орлов» и Первая петроградская дивизия «Стальная». Об этих «Красных Орлах» мне пришлось услышать вечером кое-что.
<Не позднее 4 ноября 1919 г.>
10
У ЧЕРТЫ (Очерки фронта)
Ишим. Маленький, грязный уездный городишко.
Когда проходишь его грязные кривые улицы — тоска охватывает душу. Невольно вспоминается печальное творчество Антона Чехова, его нервные, кислые герои.
Думаешь:
<Конец листа газеты оборван. Утрачена одна фраза. — Е.П>
Мы ставили солдатский спектакль для 0-00 Егерьского полка.
В 7 часов было назначено начало, а в 6 — театр был полон.
285


Шла небольшая на современную тему пьеска В.Г. Янчевецкого — «Митрий Комиссар».
Бывает иногда так. Упадет слово, фраза на сердце — и кажется, ключом откроется вся душа и выпорхнет наружу. Разольется по лицу, блеснет в глазах и сделает движения человека такими быстрыми и неожиданными.
В нитях разговора, потом уловленного, в немногих репликах из зала, сказанных чуть слышно, а потом в гуле большой толпы, стоящей в темной чаще сада, можно было понять более ясно это.
— Ишь, халипы!
— Вот они, красные!
А один, такой звонкий и решительный голос настаивал:
— Ты мне, Сенюша, будешь говорить, што газеты брешут?..
А Сенюша отшучивался:
— Ну и говорил. Что пристал?
— Ага, говорил, и тут што тако, тоже брешут?
— Иди ты к черту!
— Нет, ты мне скажи!..
А мимо, круг, ходят и разговаривают офицеры.
Все они были несколько раз на фронте и сейчас отдыхают. Сколько раз смерть подходила близко к ним и заглядывала в лицо. Прошли мимо, и с недоумением, и почему-то жалостью, смотришь на эти в большинстве безбородые лица.
Все они простые, без того надлома фигуры, так характеризовавшего офицеров старого режима. Нет вычурности ни в одежде, ни в голосе. Кажется, взяли несколько парней посмышленнее, храбрее из того зала, что рядом, — и сделали офицерами.
В этой близости их к народу, верится, наше счастье.
Когда мы ехали обратно на станцию, — было по-осеннему холодно, траш- панка сильно подскакивала на кочках, ямщик чмокал губами и покрикивал:
— Но, но, не дремли!..
— Не задремлешь, — сказал мой сосед, поеживаясь, — вон как подбрасывает.
С соседней трашпанки молодой поэт Ч., услышав нас, крикнул:
— Всех подбрасывает, не ворчите!
Всю Россию...
<Не позднее 5 ноября 1919 г. >
ИЗ РАБОЧИХ НЕДР
На углу меня остановил возглас:
— Васька! Здорово!
Знакомое лицо. Рыжеватые усы под рассеченной губой, грязная лоснящаяся физиономия. Припоминаю.
— Ванька?
— Я, товарищ, он самый. Hie узнал, зазнался.
Теперь вспомнил. И как я мог забыть! Правда, прошло два огромных года.
С Ванькой вместе служили в типографии, он там вертел колесо у машины, и прозвали его тогда рабочие за хромоту (он прихрамывал на одну ногу) —
286


«метлой». Тот же немного наивный взгляд серых глаз, торопливая речь и косая усмешка, когда он спрашивал:
— А не знаете ди, братцы, как народ в Португалии живет? Неужто по- нашему?
И видно было: ему приятно знать, что есть такая страна, и смеялся он над своим незнанием, как живут там люди.
Теперь этот Ванька стоял передо мной, немного приналегая на правую здоровую ногу; блестящий от жира полушубок и черная шапка так приятно темнели на падающем голубоватом снегу. Глаза его остро смотрели мне в лицо. И я заметил в них что-то новое — примесь строгости к их прежнему наивному блеску.
— Ну, как ты? — спросил я его
Ванька скоса взглянул на меня и ухмыльнулся.
— Я-то ничего, крою. Ты-то как?
— Ничего.
В этих осторожных нащупываниях Ванька увидел, должно быть, что-то общее своим думам, так как вдруг сказал полурадостно:
— А я ведь коммунист.
— Ну?
Самое слово «коммунист» доставило ему, должно быть, большое удовольствие. Он повторил:
— Коммунист... Вот как. А ты что думаешь?
— Я? Думаю — как ты попал?
Я вспомнил прежнего, смешного немного «метлу» и улыбнулся. Он понял и тоже улыбнулся.
— Как «мятла»-то в коммунисты. Оченно просто!
Он вынул из-за пазухи кусок хлеба и положил его в рот. И тогда глухим голосом спросил:
— Ты куда идешь-то?
— К ветке.
— Ну, айда! Я тебя провожу. Мне на пароход надо, я на пароходе служу. Смазчиком.
Мы пошли. Ванька жевал хлеб и в то же время говорил:
— По-моему, на свете зря жить стыдно. На свое брюхо прожить и всякая сволочь сумеет, а ты вот на чужое попробуй. Выходит, трудишься для себя и для других. Однако! У меня семья. Пять человек ребятишек— в два года да и больше. Али они будут такой же свиньей, как и отец? Чепуха. Не желаем мы таких фортов, а чтоб дети жили, как им следовало, да чтоб отцов не ругали, как мы своих. Буде ерундой брюхо и башку набивать — пусть хоть душу немножко продуло вольным ветром. Та-ак. Какую ахинею ни придумывал, а кроме коммуны, братенек, ни черта не придумаешь. Или пан, или пропал. Ну, решил я так и еще бросил себе в уме — а как я, человек с пустой, можно сказать, головой, пойду и такую тяжесть на себя возьму! Противно подумал. Вернее, противно, потому как я буду другими управлять, когда вот собой не могу управиться, к примеру сказать, и сейчас водочки выпить хочется.
Он весело взглянул на меня и, мягко ступая расползшимися валенками по робко похрустывающему снегу, глубоко вздохнул всей грудью.
— Все мы человеки!.. А потому и всему научиться можем. Пару-другую
287


лет тому не знал, где какие народы живут, и думал, земля на трех китах держится, а теперь никаких! Заодно все, знаю и там и здесь!..
Он грубо и с гневом сказал последние слова и резким движением руки подчеркнул «здесь».
— Что ж ты делаешь?
— Делаю, брат, не много. В ячейке у себя состою, в квартальном комитете орудую, ну а больше ничего, а главное-то не тут.
Он указал на промчавшийся автомобиль мимо нас, наполненный какими-то людьми с желтыми портфелями.
— А тут!..
Он стукнул себя в грудь по грязному полушубку.
— Вот оно, главное-то, где. Здесь все и больше никаких. Есть такие дураки, которые обижаются: вот, мол, комиссары на автомобилях раскатывают да папиросы курят. А по-моему, плевать! Это ведь так— пришло, покипит— пена похлещет, да и в сторонку. А потом придут времена, что на автомобиле всякий катайся, кому охота, потому их много будет. Работу еще ценить не научились, вот и ругаемся.
Он передохнул, запыхавшись от хода и от торопливой прямой речи.
— Главное, вера! Как потеряет человек веру, крышка, пропал! Коли в себя не веруешь, так хоть в черта верь, а держись. А мы, Васька, веруем. И пусть мне теперь кишки по одной вытянут, а я, брат, пропал ни за што. Оно тяжело и страшно, когда и думаешь: «За каким ляхом втерся», а нельзя. Жизнь коротка, а коли ее еще проспать или, того хуже, на Сибтолкучке проспекулировать, так лучше бы не родиться на свет тому человеку.
Он замолчал и, должно быть, устал от непривычки высказывать свои мысли — так мы дошли до берега Омки.
— А ты что делаешь? — спросил он меня.
Я объяснил.
— Пишешь? Ну, валяй, всякому свое, кому молоток, кому песни.
Но, должно быть, жалко ему меня было, потому что он сказал немного спустя, пожимая на прощанье руку:
— А ты брось. Когда пожар в доме, нешто петуху надо про солнышко кукарекать.
— Пусть его!
— А конечно, пусть кукарекат. Никому не мешат.
И он легкими привычными прыжками сбежал под гору.
— Приходи к нам в Игнатовку, в гости, чай пить!.. — крикнул он, оборачиваясь.
И его черная фигура в перетянутом ремнем полушубке резко тонула в мерцающем голубоватом снегу. Теплый, лохматый ветер трогал уши шапки, и мне было непонятно весело, и грудь заполняла такая же теплая и большая гордость, как и этот неизвестно откуда набежавший ветер.
<Январъ 1921 г>
288


КОРРЕСПОНДЕНЦИИ
ПЕТРОПАВЛОВСК (Стихотворение в прозе)
На небе серые тучи, на платье — серая пыль. И ветер седую бороду свою по земле волочет и к низеньким заборчикам прижимается — дикий ветер степной. Не сыны ли твои из степей едут? Видишь: маленькие кони гривы разметали; серые острые глаза хозяев смотрят сердито на запад. Видишь: ртутью брызнули в небо шашки — солнце целует сталь. Они! Они, сыны твои идут, степной ветер! Кровью своею, телами своими залечат алые кровоточащие раны Родины.
Шепчешь ты, ветер степной: «Да, залечат...»
На небе серые тучи, на платье серая пыль.
Подпрыгивает таратайка извозчика, а в ней измученное лицо в бледно- зеленой гимнастерке, на погоне звездочка... Каким плачем плакать мне, о Господи? Прекраснейшему цветку моему как поклонюсь? Как расскажу о его муках, о его страданиях — не могу. Взгляни на его лицо — оно все тебе скажет.
Шепчешь ты, ветер степной — о прекрасном, но кричат: «Молчи...»
Дождик накрапывает. Серая пыль к земле прижалась. Из окон выглядывают обыватели, в их глазах ты читаешь страх: «Идут красные!»
А на белой стене магазина кричит плакат:
— Все на борьбу с большевизмом!..
Дальше, дальше, ветер степной: чрез болота, реки, равнины, горы —
На восток.
Громом пронесись:
— Все на борьбу с большевизмом!
И чтоб немного, на неделю, на месяц забыли все о себе — вспомнили сто миллионов умирающего от голода народа.
— Все на борьбу!..
Алеют пламенем, пышут пожарища на Уральском хребте — красный флаг русского позора.
— Все на борьбу!
Длинной змеей кирпичного цвета ползут к Уралу поезда, и сотни и тысячи людей гибнет...
Шепчет ветер степной: «Все на борьбу!»
И вот он уходит, уходит, уходит... на восток, на восток. И гул, гул слышен вдали и молнии чертят в темных тучах:
— Все на борьбу!..
<Август 1919 г>
289


Газета «Вперед». 1919. № 155. 22 авг. С. 1. РГБ
290


ЗЕМСКОЕ СОВЕЩАНИЕ
Интересом для газет служит созыв Государственного Земского Совещания. Лучшая, мыслящая часть общества с газетных столбцов приветствует этот акт.
Мы с гордостью можем сказать нашим врагам: Русская армия борется не за старый режим, а за Учредительное Собрание. А порукой этому — Земское Совещание.
Созыв Земского Совещания вышибает из рук большевиков крапленые карты, которыми они обыгрывали верующих им людей, летят прочь эти лозунги: «В Сибири куется трон для старого режима».
И страдающая под пятой красных широкая народная масса вздохнет свободно и с верой в светлое будущее России, будет смотреть вперед и работать, подготовляя почву к приходу наших армий, несущих освобождение.
Пред обществом созывом Земского Совещания кладется новая задача — превратить интересы минуты, интересы личности в интересы государства. Как общество встряхнулось в последние дни и понесло свои пожертвования, свои жизни — добровольцами, так теперь это общество принимает в свои руки тяжелую секиру, которой вырубится новая Россия и которой будет размозжена голова большевизму.
Армия же, всегда честно и доблестно исполнявшая свой долг перед Родиной— своею кровью поливая предгорья Урала, тем самым уже благодарит Общество за работу по возрождению Новой, Единой России.
<Не ранее 16 — не позднее 21 сент. 1919 г>
УЗЫ ДРУЖБЫ
На полях Галиции и Польши в течение нескольких лет германской войны укреплялась дружба между союзниками и Россией. Крепкие узы, скрепленные кровью лучших сынов России, не могли порвать германские наймиты-шпионы, и узы эти еще сильнее скрепили коммунистические фокусы, разыгранные под германскую музыку.
«Горести являются другом, который советует доброе», — говорит Гете.
Горести, перенесенные Россией от большевизма, указали нам на тот путь, которому мы всегда оставались верны, — союзники.
Когда в короткий срок армии, развращенные интернациональными агитаторами, кинули оружие и ушли с поля битвы, лучшая часть русского общества — мозг русской нации — громко сказала: «Нет! Мы же с вами!» И тогда из рук германских друзей — большевиков — посыпались на интеллигенцию громы. Сначала заточения, затем — расстрелы. А потом, как следствие протеста — вспыхнули восстания, заканчивающиеся сейчас разгромом большевистско- немецких армий, склеенных «лошадиной» дружбой ради защиты материальных завоевательных интересов Германии, в противовес интересам закона, права и свободы, которые защищают Россия и союзники.
Интересы кулака всемирной диктатуры лопаются, как мыльный пузырь. Так как, по справедливому выражению Гете, «поистине несчастен человек, который не делает того, что он может, и борется за то, чего он не понимает. Не удивительно поэтому, что он погибает!»
291


Известие, что союзники решили увеличить свою помощь армиям — друзьям своим в деле борьбы с Германией, чрез своих наймитов-коммунистов,— наполняет наши сердца энтузиазмом дружбы— залогом нашего будущего. Ибо, кто в своей жизни не был энтузиастом, не воспламенялся на прекрасное, доброе, истинное, чтобы возвыситься над обыденными интересами жизни, кого величественные явления так же мало трогают, как и самые обыкновенные, кто не увлекается идеями Отечества, славы, бессмертия и свободы — тот глупый и недалекий человек.
И когда прерывается последняя ниточка, которая связывала лошадиную дружбу советских комиссаров с Германией, мы словами древней римской пословицы можем сказать: «Отвернитесь, у нее нет друзей!»
<Сентябрь 1919 г>
«ХОДИ» И «КАПИТАНА»
Одна из газет сообщает такие слова китайца:
— Раньше мы были — ходи, а вы — капитана. Теперь вы — ходи, мы — капитана.
Почтенный желтолицый джентльмен, увы, прав.
Только, пожалуй, мы не «ходи».
А — «ходиненки».
Нечто вроде международной плевательницы.
Вначале Вильгельм П-й плюнул — Лениным.
С его почтенного плевка и началось.
Столь много появилось плевков, что лица русского не стало видно.
И в конце концов прекрасная дама из Версаля снизошла до «ходиненков». Не плюнула.
(Совсем неприлично!)
А так, ухмыльнулась.
И сказала:
— Ага, Россия! Да, была такая, но теперь в бегах и роптать <на> плевки Вильгельма и прочих требовать, <1 нрзб> не имеет права...
Ходиненки, по своей невежливости, не поблагодарили, а браниться стали:
— Да мы живы ведь. Что вы?
Но так как они были ходиненки, то на них и внимания обращено не было. Только китайский «капитана», поднимая в очередь цену своего доллара, сказал:
— Шибко смелай ходи!..
А с другой стороны, другой капитана вместе с другом своим мадьяром вспарывал живот нашим солдатам и крестьянам, крича:
— Да здравствует Интернасинала!
Но...
Надоело нам быть ходями, и уже слышно:
— Почтенная капитана!
Скоро придет наша очередь стать капитана, а может быть, и генерала. Поэтому приготовьтесь встретить Россию, которой не к лицу и не в привычку быть «ходей»!
292


Мы поняли, что нужно не только доброе честное сердце, но и крепкие руки, способные отвоевать свое место на земле.
— Почтенная капитана, так любящая доллары и так не любящая бедных приятелей!
Да не в гневе вам будет сказано.
Однако...
Уже видны на вашем лице следы появления вас в роли
— Ходи!
<Октябръ 1919 г.>
ФРАГМЕНТЫ ПОВЕСТИ «ФАРФОРОВАЯ ИЗБУШКА»
ПО-ПРЕЖНЕМУ СТОЯЛ ПОЕЗД
Ветер... холодно. Поезд стоит в степи. В маленькие щелки вагонов- теплушек врывается со свистом ветер. Топлива нет, в вагонах холодно.
Под полушубками, скорчившись, лежат люди. Особенно замерзшие вскакивают, переминаются с ноги на ногу, стучат замороженными сапогами, и по всему составу поезда несется дробный стук. Эта музыка со свистом холодного ветра непередаваема ни словами, ни нотами.
По дороге скрипят обозы бегущей в панике армии Колчака. Длинной четкой лентой, без конца тянется среди белого снега четкая узорная змея, графикой Обри Бердслея.
У вагона первого класса сидит компания, весело смеются, угощают машиниста коньяком, ромом, уговаривают ехать дальше.
Все боятся смерти, но страх стараются загримировать весельем и смехом. Убеждают ехать. Говорят через переводчика:
— Это едет французская и японская миссия и часть русских генералов.
Машинист, хитрый ярославец, немного опьяневший, почти соглашается...
Как же не согласиться, доводы убедительны... Так или иначе поезд уйдет с
другим машинистом, подойдет какой-нибудь поезд, а таких сзади много, и, чтобы протолкнуть пробку, этот поезд доведут до разъезда...
Машинист и сам знает, что дальше куражиться нечего, хотя он и сочувствует большевикам и желает гибели всех контрреволюционеров, но жизнью своей дорожит и знает, что его могут убить, а кто знает, где еще красная армия... А тут дадут денег, чистым золотом.
И сделка состоялась. Пока считают золото, машинист сказал кочегару подать свисток, обрадовать так долго ждущих отъезда. Кочегар наливает коньяк в стакан, опрокидывает, крякает, как охрипшая утка, и вытирает рукавом губы. Идет, ему дают горсть золотых. Он идет довольный, и скоро слышится пронзительный долгий свист паровоза.
Радость пробегает по всем вагонам, и кажется, становится людям теплее и не так безнадежно тоскливо.
Машинист опрокидывает еще стакан коньяку, встает, пошатываясь, загребает своими получерными руками золото и смеется смехом жадности.
— Вот Феклуша-то будет рада, обнов-то сколько накуплю.
И вот встает один и через переводчика говорит:
— Я пожимаю вашу честную руку...
293


И своей выхоленной маленькой пухлой рукой, украшенной кольцами с рубинами и бриллиантами, жмет большую мозолистую руку машиниста.
— От лица всей миссии, как представитель французской нации, я жалую вас орденом. Этот орден — почетный орден. Когда вы умрете, ваше тело должны увезти во Францию...
Действие этих слов было поразительно.
— А ты такой орден имеешь право дать?
— Да... я имею...
— Так скажи ему, — говорит машинист, — что я желаю быть похороненным в Ярославле, а за то, что он меня хочет во Францию везти, так я ему, стерве, покажу...
И заскрежетав зубами, пьяный машинист прижал к вагонному стеклу представителя миссии и стал душить. Бросились отнимать.
В общей свалке ничего нельзя было разобрать. Неслись крики, и отчетливо слышались слова машиниста:
— Посмотрим, как тебя, стерву, отвезут во Францию...
Раздался выстрел. В упор выстрелил японец в машиниста. Смерть была моментальная. Но цепкие руки машиниста не выпустили шеи представителя миссии. Он остался лежать с выпученными глазами и высунутым языком.
По-прежнему стоял поезд, по-прежнему заглядывал ветер в маленькие щелки вагонов, и из многих вагонов выбрасывали трупы замерзших... Скрюченные, они падали на снег. Стук сапогов казался каким-то молотком судьбы, заколачивающим гигантский гроб, а вой ветра панихидой по умершим.
<1920 г>
ВАГОН №203125
Это был обычный пассажирский вагон № 203125 первого класса. В нем ехали главари, ехали те, кто мечтал возродить великую Россию: авантюра не удалась, приходилось зимой, в ноябре, бежать... Эвакуация происходила при таких невероятно тяжелых условиях, что можно было удивляться выносливости человека; по снежным сугробам длинной четкой черной лентой тянулись на сотни верст солдаты и обозы, путь свой отмечали трупами людей и лошадей. На сотни верст медленно двигались вагоны, набитые людьми: Иногда из этих вагонов выбрасывали умерших.
Те, кто ехал в вагоне первого класса за № 203125, казалось, не считали себя виновниками, говорили, словно все, что происходило, их не касалось. Пили вино, ром, играли в карты. И иногда кто-либо из них подходил к окну и говорил:
— Какие негодяи, смотрите, сколько их, обречены на гибель, если бы они сражались, не было <бы> столько жертв. Сами виноваты, негодяи!
Впереди ехал броневик. Медленно тянулись вагоны, скрипели тяжелые колеса, хрустел снег, и в вагонах было холодно, были случаи, когда из вагонов выбрасывали замерзших.
Все тревожнее и тревожнее приходили сообщения в вагон № 203125, и там не знали, что предпринять. Распоряжения, выходившие из этого вагона, были дики и необдуманны. Разве можно было слушать людей, которые не умели распоряжаться в лучшей обстановке?
294


На одном разъезде произошло столкновение чешских войск и польских легионеров. Распространилась весть, что окружены большевистскими войсками, и произошла отвратительная драка. Убитых насчитать можно было тысячами, а распоряжения из вагона № 203125 были еще более дики. Было приказано выбросить на снег всех тифозных и на свободные места поместить из других теплушек, это распоряжение было совершенно дикое, и выполнить его оказалось не так легко, больные с повышенной температурой, едва живые, последними остатками, невоспаленными мыслями поняли, что их хотят выбросить на мороз, и им казалось, быть может, это бредом, так они привыкли к кошмарным видениям, и пришедшие солдаты с винтовками казались им призраками. Цепляясь за руки, за ружья, за нары, они не хотели, чтобы их выбрасывали; были случаи, когда на коленях умоляли оставить их. И вот началась война, необычная, еще небывалая война здоровых и больных тифозных.
С первого взгляда казалось бы, что победа должна бы остаться на стороне здоровых, но почти во всех вагонах больные завладели оружием и выталкивали солдат. Много было убитых, но все-таки больные сыпным тифом радовались, они победили.
Когда об этом было сообщено в вагон № 203125, там возмутились и отдали приказ поджечь все вагоны с тифозными: во-первых, не нужно было кормить, и необходимо избавиться от заразы.
А там, в вагонах с тифозными, сестры милосердия перевязывали раны; шатаясь из стороны в сторону, больные помогали.
И темной ночью, во время остановки, около вагона ходили люди и протягивали шнуры, пропитанные керосином, и подожгли. Скоро темная ночь замигала красным огнем-полымем, и среди яркого света четким силуэтом выделялись колеса вагонов.
В вагоне № 203125 были довольны, пили пиво, смеялись и говорили друг другу:
— Нужно быть решительными, момент слишком серьезен.
Но вот как будто судьба обратила внимание на вагон № 203125 — и туда заглянул сыпной тиф. Пятеро уже бредили, трое умерли, доктора ничего не могли сделать.
И ночью самые главные инициаторы эвакуации сели на лошадей и уехали. Никто не стал слушаться, и зараженный вагон № 203125, прежде теплый, уютный, теперь представлял жалкое зрелище — в нем было так же холодно — на койках лежали трупы, примерзшие к мягким бархатным диванам. И только в самом дальнем углу несколько человек были живы, и один из них вдохновенно громко, как будто здоровый, кричал:
— Еще смелее, еще смелее, мы победим! Смотрите, там стоит сама великая Россия в боярском костюме, с мечом в руках, она зовет нас...
Но холодом дышал воздух и замораживал мысли вагона. И эти когда-то живые, не понимающие страданий других и делавшие распоряжения об убийстве, теперь мертвые были такими же жалкими, как и те четкие черные трупы на белом снегу, как мухи на белой сметане.
<1920 г.>
295


В СНЕГУ
С Парамонова дня, на Андреев заря была багряна, аж резала глаза. Старик Панкрат, отец Корнила, вошел в избу и у порога, обдирая с усов сосульки, сказал:
— И солнышко, ребята, с ушами — к морозу. И заря быдто руда — к ветрам...
Ему никто не ответил.
Панкрат, снимая пимы, спросил у Корнила:
— Ты чего не баской такой?
Корнил из переднего угла прошел к печке и взял там узду. И по тому, как он шел — слегка сутулясь и делая серьезный, мерный шаг, и как у этого — сере- довиной годами еще, мужика была в проседь борода, и как он при ходьбе казался почти высоким, — видно было уверенного и знающего себе цену человека.
Панкрат оглядел грязный пол и, не зная к чему, сказал:
— Вымыть бы хоромину-то.
Старуха с печки резким голосом отвечала:
— Сам мой, надо — так... То и дело солдаты лезут, а тут мой бесперемене. Не намоешься. Ты только указывать умешь, а сам-то что сдеял. Я вот мочиться ходила, мотрю, на тебе, баурник с пригона увезли... Камыш так и треплет вет- рище-то.
Панкрат вспомнил, что действительно жердь для пригнета увезли, должно быть, а подыскать другую старик не догадался. Он строго сказал:
— Начнет брезгать, а не мутит. Бытто овца поротая...
Корнилу надоело слушать стариковскую брань, да эту ночь почти всю не спал — постель заняли офицеры, и Корнил с женой спали на полу.
Корнил надернул тулуп и вышел за ворота. Окаемок неба прятался в лесу. Направо в лес уходила линия, а налево — станция. Там кричали попеременно паровозы, из оснеженных вагонов шел дым, и по платформе бегали с винтовками солдаты, офицеры, женщины.
Две недели отступала колчаковская армия. Омск был давно сдан, и красных ждали с минуты на минуту.
Две недели — и утром, и днем, и ночью — шли по двум линиям поезда. Промежутки между ними были не больше пятидесяти саженей, и казалось, что тянут две длинные ленты красных и желтых коробочек. В этих коробочках сидели люди — солдаты, офицеры, беженцы. На станциях искали кипятка, воровали на дрова шпалы, ломали сараи, а злобные на колчаковскую власть железнодорожники замораживали паровозы. Лента эшелонов укорачивалась.
А по правую и по левую сторону линии, по дороге, в три-четыре ряда, обгоняя друг друга, в кошевках, розвальнях, верхами ехали солдаты, офицеры, казаки. Часто ломалась кошева или издыхала лошадь, тогда багаж перебрасывали на другие подводы или оставляли на разграбление, и из снега торчали оглобли саней, рогожа кошевок, и рядом с валявшимися трупами людей лежали толстобрюхие, с тонкими ногами, издохшие лошади, и шерсть их на солнце казалась бронзовой.
Лошади, загнанные, часто издыхали — в обозах их не хватало, и тогда стали отнимать лошадей у крестьян, сначала неуверенно, затем смелее. Крестьяне угоняли лошадей в бор, и солдаты полезли к ним в сундуки.
— Все равно красные отымут, — говорили они.
296


И среди крестьян росла злоба. Часто за поселком находили скрючившиеся трупы солдат — большей частью из офицерских частей — со следами пальцев на шее.
— Большевики, — говорили между собой солдаты, и им становилось страшно.
У Корнила угнали четыре скотины и в овсе нашли спрятанную сбрую. Тоже взяли. Сбруя была новая, ирбитская.
Ночью он уходил потолковать с мужиками о том, что не пора ли вытащить из сугроба два спрятанных там пулемета.
— Успеем, — говорили мужики.
Из-за переулка показались две кошевы, запряженных парами. Офицер в желтом башлыке указывал рукой на дома, коротконогий солдат подскакивал перед ним.
Корнил вошел в ограду, чтобы не заметили и не повернули к нему. Прошел в пригон к старой загнанной кляче, оставленной взамен угнанных лошадей, бросил охапку сена. Ему тосковалось, и он вяло думал о том, когда кончится отход и можно будет спокойно спать.
На дворе послышались голоса.
«Увидели, стервы», — подумал Корнил и лениво вышел из пригона.
Молодой, высокий, с усатым лицом офицер спросил ласково:
— Можно переночевать?
Корнил угрюмо ответил:
— Ночуй надо — так...
Офицер вспомнил совет своего приятеля — «здесь лаской не возьмешь, построжей надо». Он оттянул нижнюю губу и, против воли, закричал:
— Не разговаривать!.. Есть люди в избе или нету?
— Нету.
— Распрягай, Ерменев.
Ерменев, коротконогий солдат, быстро распустил супонь и выкинул дугу. Тут только Корнил заметил в другой кошеве двух женщин в тулупах, повязанных пуховыми платками. Одна из них, — должно быть, жена, — откинула закуржавевший воротник и весело глядела на офицера. Лицо у ней было круглое, чистое и румяное.
«Мороз-то лучше бодяги разрумянит», — подумал Корнил и пошел в избу. Офицер наклонился в кошеву и тащил длинный, узкий мешок.
Но вот тут-то и началось — оно...
Сначала как будто тявкнул кто в медное горло:
— Ррык... рык...
Один раз, два.
Корнил по германской знал этот звук. Но он промолчал. Женщина тревожно спросила:
— Что это?
— Рры-ык... рры-ык, — опять протянулось нерешительно, и потом, немного спустя, уверенно заговорил: — Та-та-та... та-та... та...
— Пулемет, — сказал офицер и вдруг почему-то часто заморгал длинными и тоже закуржавелыми ресницами.
Он скинул тулуп, остался в желтом, некрашеном полушубке и побежал к воротам. За ним побежали две женщины, солдат с седелкой и позади Корнил.
297


Пулемет обстреливал станцию, это было видно по тому, что у колес лежали, скорчившись, люди, а один солдат, с ведром воды, вдруг запнулся, упал, вода потекла под него, а он не подымался.
— Красные! — закричала женщина визгливо.
Офицер махнул на нее рукой, мускулы щек у него передернулись, и он, словно воруя, нетвердо побежал к выпряженным лошадям, виновато схватил одну из них под узду, вскочил на нее, и, как только вскочил, лицо у него загорелось, он закричал дико:
— Э-эй!
Лошадь забила копытами в плотный снег и понесла за ворота, а оттуда в переулок.
— Вася!.. — взголосила женщина.
Солдат кинул прочь седелку и пошел в избу, снимая по дороге патронташ с патронами.
А у Корнила словно что развязали внутри. Сразу, как берестовая кора, сгорело томление, а взамен — всего от пят до головы — обдало жаром:
— Канец!..
На мгновенье в ногах почувствовал истому, а потом клубом пронеслось: «Скатана... четыр... баурник... вот... ага... да... четыре-е».
— Канец!..
И эту пену, бьющуюся через край, нужно было схлынуть.
Корнил невзначай взглянул на женщину и вспомнил:
— А, б..., бежать!..
Он подскочил к лошади, покорно подставившей спину, схватил с облучка черемуховый кнут. Сорвал хомут со шлеей и сел охлябь.
Женщина подбежала к нему:
— Вы куда?..
— Брысь...— хрипло заорал Корнил и ткнул изо всей силы лошадь черенком кнута в ребра.
В переулке увидал Корнил офицера — он был уже на конце деревни. И то, что он бил свою лошадь ногами, особенно врезалось в мозг Корнила.
— Бе-жа-ть!..— заорал он, хлеща изо всей силы лошадь и по бокам и по голове.
Скользнула церковь с двумя колокольнями, школа, поповский дом.
Начинался лес. Поля. Волнистые, скамейками, снега.
«Волна... к урожаю», — промелькнула где-то там, на задворках, мысль.
Лошади под собой не чувствовал. Так бил по пустому месту— не то по мешку, не то по бревну. А бежал сам. Но тихо.
— А-а...
Откуда-то ветер в лицо — дышать тяжело, а отвернуться нельзя, тот, в серой ловкой шинели, с черным кусочком железа в руке, ускользает.
— А-а...
«Не догнать ведь... запыхается».
Пулемет замолчал. И немного спустя спокойнее почувствовал себя Корнил.
— Взяли.
Офицер, не оглядываясь, гнал лошадь. Лошадь — коренник из кошевой — видно, была крепка, но устала.
«Догоню», — подумал Корнил и, подумав так, крикнул:
298


— Сто-ой!
Офицер взглянул, увидел в трех десятках саженей скачущего с палкой в руке мужика, хрипло и зло оравшего:
— Сто-ой!..
И все это — желтостволые березы, жесткая, утоптанная дорога, лопнувший под мышкой полушубок и вдруг потяжелевший наган — как-то зарезало в глазах, отдало в мозг, и сердце заныло.
«Смерть...» — подумал человек с револьвером и тут только вспомнил брошенную жену: «Подлец!.. Смерть...»
Он оглянулся назад и, не зная для чего, выстрелил.
Лошадь подпрыгнула, и человек почувствовал под собой ее кости.
Мужик же Корнил, увидев огонек и услышав гул выстрела, тоже подумал о смерти: «Кабала тебе... Кабала...».
И словно ему выстрелом разрешили убийство, сказал вслух:
— Каюк... понял?
Отбежали от станции версты три. Лошади бежали все медленнее и медленнее, как их ни били эти два человека. Среди сосен резко раздавался лошадиный храп.
«Возьму», — думал Корнил, и мысль, что офицер может убить его, Корни- ла, из револьвера, никак не приходила в голову.
Еще пробежали версты полторы-две. Передняя лошадь запнулась, и человек с револьвером упал. При падении он ушиб колено и когда вскочил, то сильная боль в чашечке заставила его вскрикнуть.
— Давай револьверт-то! — крикнул Корнил.
Человек вспомнил про револьвер и, с трудом подняв руки, выстрелил в Корнила.
Корнил подумал: «В лошадь не попал бы». Он соскочил в снег и, ударив кнутом лошадь, крикнул опять:
— Давай, говорю.
И, крикнув, упал на землю, так как знал, что в лежачего пуля хуже идет. Офицер выстрелил еще раз и, решив — «убил», — торопливо пошел по дороге, вслед за убежавшей лошадью. Корнил вскочил и кинулся за ним. Офицер, услышав скрип снега за собой и вдруг свернув с дороги, в снег, побежал в лес.
Снег был глубокий, попадал за голенища и холодными струйками скатывался к пяткам.
Корнил был недалеко.
Офицер, не целясь, выстрелил. Мимо. Еще. Мимо. И вдруг он не поверил, что из этого оружия можно убивать. Он тонко закричал и, поднимая револьвер над головой, полез через мягкие сугробы глубже в лес.
Корнил, молча и глубоко дыша, шагал за ним, вытянув вперед руки и сделав два шага, хрипло с досадой выговаривал:
— Давай!.. Давай!..
— О-о-а! — только кричал человек с оружием. В висках буйно билась кровь, губы ссыхались, хотелось пить, из глаз текли слезы. Из горла же — самому себе страшный крик: о-о-а!
Снегу не видно края. От сосны до сосны — сугробы, глубокие — по пояс — мягкие. Ноги уже не могут... И тот сзади отстает.
299


Болели плечи, тонкие ребра дрожали испуганно под ударами сердца. А внутри — туман, снег, сугробы.
— О-о-о!
Корнил тоже устал, да и мешал тулуп. Никак нельзя прибавить шагу — догнать бы. Вот он — на расстоянии одних саней. Тот оглядывается. На желтом лице мутные слезящиеся глаза, заиндевевшие усы, и на шапке рука с револьвером. Вынимает ногу, шаг сделает, утонет в снегу и кричит:
— О-о-а!
А за ним идет Корнил, и тоже тонет, молчит и тянется руками.
Упал.
Два шага сделал Корнил. Навалился коленами на грудь, захрипел тот, а с груди колено на горло. И пальцами еще. У того рука с револьвером Корнил а по лицу — раз. Тихо, словно шутя, и опустилась.
— Царство небесное! — сказал, вставая, Корнил. Снял шапку, два раза перекрестился и потом сплюнул.
<1921 г.>
ПРОИСШЕСТВИЕ НА РЕКЕ ТУН I
Санитар с необыкновенно прямыми, точно изо льда, твердыми ногами, покрытый от мороза половиком сверх шинели, принес Хабиеву письмо. Голубое пространство бумаги наполнило меня дрожью.
— Каков урожай? — спросил я у него быстро, хотя он не успел, конечно, прочесть и трех строчек письма.
— Оно от Вари. Она сначала так и пишет: зайцев, говорит в этом году непредвиденное количество. Деревья обглоданные, голые, как колья.
Хабиев задержал чтение, подумал. Я знал, что он теперь заговорит об общественных убытках.
— Какой же урон государству от зайцев? Ведь, считая на каждого...
— Мне она кланяется? — прервал я.
— Прочитаю дальше, — сказал Хабиев.
Санитар понял скуку, зависть и любовь, бывшую во мне. Для утешения или смеха он наклонился и, чтобы не мешать комиссару Хабиеву радоваться, сказал таким звенящим шепотом, будто во рту у него были ледяные сосульки.
— Школу сегодня же очищали от белых раненых. Потрясли для дезинфекции одежду ихнюю, конечно. И что же вы полагаете, товарищ? Свесили посля дезинфекции: одиннадцать фунтов.
— Чего одиннадцать фунтов?
— Не масла же, товарищ. Вшей же!
Хабиев из жалости не стал перечитывать письмо. Он протянул его было мне, но какое-то сложное чувство удержало его руку. Он, заметил я с радостью, не совсем ей верил, иначе разве он сказал бы мне:
— По-видимому, любит по-прежнему. Пишет, что мамаша связала для меня, как намеченного жениха, варежки. Как, говорит, движение поездов наладится, пришлю тебе эти варежки. Не верит в казенное обмундирование.
300


— Будешь же ему верить, как же! — вставил санитар.
Но он понимал многое. Понимал, какие разговоры нужно нам вести, если получили письмо из Самары под Байкалом, на речушке Тун. В тупиках у нас стоят шестнадцать эшелонов с пленными и беженцами; неизвестно, куда ушли колчаковские генералы, что делает Восточная Сибирь; и что отряд наш весь числом в сто девяносто четыре человека, не считая, конечно, его, многое понимающего санитара.
Но, оставшись одни, мы молчали.
Когда теплушку печка нагрела дымом от сырых дров, печка и мы пропахли берестой; морковный чай научил нас откровенности. Хабиев сказал:
— Люблю я ее, братишка, по-видимому, бесконечно.
Я и тогда понимал цену словам. Я завистливо промолчал и только спросил:
— Из дому твоего ей ничего неизвестно?
— Какой мне дом, когда революция?! Одна только любовь изредка согревает мне душу.
Надо признаться, что Хабиев по-русски говорил отвратительно. Себя он считал татарским поэтом, писал стихи по-татарски и иногда, когда мы, плотно накушавшись, говорили об литературе, он садился на корточки и нараспев тянул длинные гортанные строфы. Я не просил его переводить их мне, и он не очень обижался.
Родителей своих он называл мещанами, жили они у него на каком-то хуторе под Самарой. Он не писал домой, и, мне думается, его тоже не любили.
Допив последнюю чашку, он выполоскал чайник, повесил его на крюк, на котором висела его шинель, а шинель резко, как и все он делал, натянул на плечи.
— Зайцы зимой белые. Там белые деревья портят, а здесь — людей. Я, братишка, обойду посты, осмотрю, а ты спи.
Шел он осматривать посты от своего довольства. Мне же так и не сказал: кланяется ли Варя или нет. Иногда мне представлялось: умей я сказать ей так же просто и глупо, как говорит Хабиев про любовь, — не получил ли бы тогда я эти строки о зайцах, обглодавших деревья.
Я укутался было тулупом, но вспомнил об одиннадцати фунтах, скинул душные овчины, потом подумал: «Одна могила».
Где-то необычайно резко лязгнули буфера.
— Куда ведешь? — весело закричал далеко Хабиев. — Веди в станцию.
Опять, наверное, обмороженные и израненные пленные, опять поспешный
допрос, раскаяние и слезы белых.
«А ведь с времен Ермака и еще назад пятьсот лет, — это первая война, — и я в ней участвую», — вспомнил я и, неожиданно обрадовавшись чему-то огромному, заснул.
II
Среди ночи меня вдруг словно подняли за волосы к потолку. Свет ничтожной коптилки, похожий на огонек спички, показался мне молнией. Узкие глаза Хабиева заполнили всю темноту, их маслянистый неморгающий взгляд заставил меня шепотом спросить:
— Нападение?..
Хабиев лежал на скамейке, крепко уперевшись локтями в подушку. Ему,
301


видимо, нестерпимо хотелось спать, и спал он с трудом, как иногда спят люди, стоя.
Наклоняясь к моим волосам, он визгливо прокричал:
— Мне снилась, товарищ, последняя революция. У меня ноги ноют и начался, должно быть, тиф. Поскольку это может оказаться последней беседой с вами, товарищ, я расскажу.
Я не помню начала. Не то мы скакали с вами на каких-то необыкновенно длинногривых лошадях. Гривы их были окрашены в красный цвет, и опаловые глаза с огромными ресницами часто оборачивались ко мне.
Началось то, что я хочу вам рассказать... В каком-то громадном, в форме пирамиды, здании, в зале... Своды его были из светящегося металла, и высоко, нужно бы рассматривать в бинокль, я разглядел, что некоторые балки свода не светились и на них, похожие на тараканов, по величине, рабочие в коричневых балахонах переползали взад вперед, видимо починяя потолок.
Громадный коридор, в котором бы разъехались четыре тройки, шел направо. Он тоже весь был скреплен таким же светящимся металлом. Несколько рабочих в оранжевых балахонах, по-видимому санитары, потому что у одного из них я видел нашивку, отдаленно похожую на крест, убирали в этом коридоре трупы. Высокий человек ходил от трупа к трупу, слушал сердце аппаратом, похожим на трость, вместо набалдашника которой у него у него было нечто вроде часов. Врач делал знак, и узкая струя огня, выпущенная из кишки, начинала пожирать труп, как огонь, например, — лист бумаги. Дым и смрад над трупом всасывала другая труба, похожая на граммофонную.
Мы с вами были, по-видимому, какие-то важные люди: оранжевые балахоны почтительно посторонились перед нами, и один из них необычайно бледной рукой с квадратными ногтями подал мне план коридора.
Я вам забыл сказать, как сжалось мое сердце, когда я увидел коридор. На мгновение даже какой-то сизый угар наполнил мою голову, но я выпрямился и поспешил догнать вас.
У стен лежали трупы в плотно, как купальные костюмы, обтягивающих тело одеждах. На лицах некоторых из них были тонкие, будто бы шелковые, маски. Лица у всех были радостно-тощи. По середине пола шла большая светящаяся труба, наверное служившая рельсами, потому что я видел нечто вроде стеклянной вагонетки, наполненной плотно трупами. Над вагонеткой реял еще громадный, голубовато-белый шелковый, но с металлическим звоном шарф. Помню, несмотря на тоску, мне очень хотелось его пощупать, но вы торопили меня.
Позже нам встретились наши солдаты в серых одеждах, на месте сердца у них были нашиты пурпуровые, красные звезды. Одежда солдат так же, как и наших врагов, «белых», плотно облегала тела. Звезды на груди солдат колыхались от быстрого дыханья. Они шли усталым гимнастическим шагом и, поравнявшись с нами, издали короткий, радостный клич.
Хабиев положил голову на подушку, но потом, видимо, через силу, поднялся.
— Мы видели также аппараты, которыми уничтожали наших врагов. Это были неуклюжие, слонообразные или, вернее, утюгообразные машины, кончающиеся хоботом. Вы еще жестко сказали мне, что напрасно такую мерзость, как наши враги, уничтожают так гуманно. Насколько я понял, вы говорили о веселящем газе, дающем какую-то «розовую» смерть.
302


Глухая, невыносимая усталость все более и более овладевала мной. Я смутно помню впереди себя ваш лиловый развевающийся плащ и своеобразные взмахи вашей короткой левой руки.
Коридор оканчивался громадным сводом. Прямо перед нами был ров. Глубоко внизу шипел со страшной силой поток. За рвом была скала, за ней громадное, наверное, в сотни этажей, серое здание. Меня поразили окна в этом здании.
Налево ров быстро оканчивался, и я увидал море. Оно было мертвенно спокойно, кое-где покрытое зелеными судами, похожими на плоты. Мост через ров был узок и напоминал сетчатую трубу. Я еще боялся на него вступить. Мне казалось, что сетка не выдержит меня — порвется. Но вы обернулись, закинули правую полу плаща на левую руку. Лиловое пламя материи закрыло вашу сжатую кисть...
— Ну, а дальше! — вскричал я.
Но Хабиев уже спал.
Не знаю для чего, я взглянул на часы. Было полвторого. Нигде даже не скрипел снег.
Утром Хабиев чувствовал себя хорошо. Ему было, по-видимому, стыдно за свою болтовню. Целый день он составлял с каптенармусом отряда «ведомость на довольствие беженцев», посылал телеграммы в Иркутск с просьбой о хлебе, а вечером допоздна молча играл в шашки. Запер мою дамку и, видимо, был очень доволен.
III
Иногда Хабиев шутил. Однажды, например: два трупа белых офицеров. В чемоданах у них: у одного лежало царское — романовское знамя, у другого — сибирское, национальное — бело-зеленое. Он поставил два трупа в сугроб, трупы стояли, обнявшись, и у одного в руке было романовское, у другого — сибирское знамя. Что было написано на веселом плакате, привязанном им на спину, — я не помню.
«Мороз, теплушки, снега и скука, — думал я, — заставили его подшутить над своим старым товарищем». Особенно убеждали меня в этом какие-то наигранные фразы его рассказа.
Однако ровно в час ночи я проснулся, и утренние мысли мои рассеялись. Смуглое скуластое лицо Хабиева горело напряженным румянцем, который можно было разглядеть даже при убогом свете коптилки. И острый блеск узких глаз поднял меня с койки. Я быстро спросил:
— Была ли там, при последней революции, у нас с вами любовь? То есть, может быть, мы любили одну женщину?
Мне показалось, что Хабиев не засыпал. Но, с другой стороны, трудно было поверить, что мог он рассказывать с таким страданием вчерашний сон.
— Любовь, спрашиваете вы? Уверенно могу сказать вам — никакой любви у меня не было. Происходили последние, почему-то особенно важные бои, и в силу каких-то особенно глубоких причин я необычайно тяжело волновался за исход этих боев. Нет, женщины между нами не было. И все же я чувствовал — от вас шло какое-то недоверие, и даже будто бы вы что-то знали, очень постыдное для меня.
303


Мы очень нервно перешли мост, напоминавший сетчатую трубу. Плоское серое здание во всю сотню своих этажей встало перед нами. Толстые стекла его окон (из чего я заключаю, что событие происходило на севере, да, на севере — я припоминаю...) Итак, толстые стекла его окон были сплошь выбиты. Изможденные, заросшие лица с жадностью смотрели на нас из всех доступных им щелей. Казалось, дом был наполнен людьми, как амбар — зерном.
Они не кричали о пощаде, по-видимому, из боязни криком вызвать смерть, таящуюся в сжатых кулаках ваших рук. Но с непонятным состраданием я смотрел на их полуоткрытые рты.
Вы долго смотрели в окна. Вы без радости и без жалости думали об этих последних остатках поработителей народов. Вы уже знали, что они должны умереть все. Но вы, казалось, размышляли, — не уничтожить ли вместе с ними этот нелепый, плоский, серый дом. Вы сказали к этому:
— Много нужно трудов для его исправления. Нам такие здания не нужны.
Вы отошли ко рву. Бешено клубящиеся волны мчались беззвучно, и, помню, глядя на ваше склоненное к водам лицо, длинные волосы, скользившие с плеч, плотно обтянутых резино-шелковой одеждой, — помню, на одно мгновение я подумал: «Какой странный сон».
— Долго вы так размышляли?
— Теперь мне думается: долго. Это потому, что я хочу убедить себя в том, что тогда я действительно подумал: «Какой странный сон». Впрочем, это не важно.
Вы быстро подняли камень и кинули в ров.
А пока вы кидали камень, пока наклонялись, произошло следующее.
Легкий стон послышался в одном из окон. И все лица мгновенно повернулись к этому окну. Человеческие лица походили теперь на спицы, а окно на ось.
Я разглядел высокого человека, настолько высокого, что я мог только видеть лопатки, необыкновенно тощие, легкую, бледную лысину и торчащие из бороды (лицо я не мог разглядеть) скрюченные ревматизмом, очевидно, пальцы.
Но я его узнал.
Я не помню, когда, где... Возможно, он спас мне жизнь на Крайнем севере. Одно мгновенье в моем мозгу мелькает длинная его фигура, мчащаяся по льдине к полынье. Не помню, где, но я был обязан ему жизнью.
Эти тощие пальцы вытащили меня...
Нет, мне не припомнить.
Так вот человек, которому я был обязан жизнью, — застонал.
Осужденные, как и все в этом доме, должны были молчать. В те дни мы очень ценили слово. Даже не слово, а звуки. Я объясню позже почему. Все вокруг происходило почти беззвучно. Беззвучная борьба, беззвучная смерть.
За стон я обязан был убить его немедленно.
Я этого не сделал.
Мало того. Человек выпрямился и тощими своими пальцами с необыкновенной силой выворотил прочь раму. Руки его окрасились от напряжения кровью, и тощие ревматические пальцы дрожали.
Его окно было в первом этаже. Ничего не понимая, я сделал два шага к нему, и тогда он отошел от окна.
Два грязных человеческих детеныша подкатились к моим ногам. Липкая испарина страха покрыла мои щеки.
304


Я их не убил, я их накрыл своим плащом. И один из них, кажется, благодарно лизал мой сапог.
Здесь вы обернулись.
Лиловые сумерки закрывали первые этажи. Высоко в закат уходили последние.
Солдаты с утюгообразными машинами показались на сетчатом мосту. Мы их пропустили мимо себя.
— Идемте обратно, — сказали вы устало. — Здание уничтожить вместе с людьми. Вы не противитесь?
— Нет, — ответил я шепотом.
Моя широкая одежда закрывала детенышей высокого человека. Вы шли далеко впереди меня, и мне нетрудно было провести их к мосту.
В каком-то углу, в ворохе необычайно жесткой соломы я поспешно ткнул детей и догнал вас.
Вы продолжали думать о громадном здании. Глубокое сожаление прозвучало в ваших словах, когда вы почувствовали мои шаги рядом с вашими:
— Нелепая стройка. Единственно: можно было бы взять стекла, но и те выбиты. Вам не жаль такой громады?
— Нет, — ответил я все так же шепотом. — Мне жаль другого.
Но вы не расслышали или не захотели спросить: «Чего?»
IV
Широкое блюдечко, наполненное жидким чаем, дрожало в его руке.
— Маслом несет, — сказал Хабиев, с отвращением сплевывая. — У вас термометра нету? Должно быть, у меня по-настоящему тиф. Ноги ноют.
— Вы не помните, о чем вы говорили ночью? — жестко спросил я его.
Хабиев раздраженно выплеснул чай.
— А? Бред!.. — проговорил он устало.
— Не было ли у вас человека знакомого с тощими ревматическими пальцами? Очень высокого.
Хабиев засмеялся, и, казалось, дальше ему трудно было закрыть рот. Он уже дошел до дверей. Хилое утро метнуло к его валенкам снег. Тепло выходило из теплушки, надо было крикнуть, <чтобы> он захлопнул дверь, а я с жалостью и каким-то непонятным негодованием смотрел на его вязкую желтоватую слюну, ползущую на поле его полушубка.
— Нашли редкость: очень высокого! Ха! Очень высокие сплошь хорошие хозяева, отчего и процветает Англия.
Он, на ходу медленно стягивая полушубок, вернулся к постели. Положил руку на лоб, и тут только я разглядел, какие у него грязные и длинные ногти, словно приклеенные.
— Обойдите там... У меня совершенный тиф. Голова будто сплошь камнем заросла.
Мне хотя и тяжело было, но я вышел. Ясно, что Хабиев, придумав нелепый рассказ, не мог найти ему конца и потому выдумал тиф. Если сегодня ночью он опять будет продолжать рассказ! Подумав так, я еще больше разозлился. Беллетристику хорошо придумывать в теплоте, за ровным столом, сытому. А тут валенки починить некому. Затасканные портянки торчат у меня из-под пятки, вошь закрыла все рубцы рубахи.
305


Санитар с необычайно прямыми ногами показался подле паровоза. Мне надоели его рассказы, похожие на прокисшую кашу. Я вскочил на тормозную площадку.
Предо мной был беженский эшелон.
Закаты снежных сибирских дней, чаще опирающиеся на трупы этих трусов, бросивших дома и думавших в сундуках унести свою короткую жизнь! Дорожные канавы, не глубже беженских сундуков, великодушно согласившиеся быть могилами! Тишина степных волков, уже забывшая стоны!
Эшелоны, бесчисленные, трусливые и холодные эшелоны!..
Солдат в длинном тулупе прохрипел мне со скукой:
— Проходи левей, тут арестованы...
Дверь, измазанная дегтем и известкой, вдруг распахнулась, и тощая, необычайно длинная рука качала медный помятый котелок. Я не расслышал, о чем крикнул этот человек, я даже не разглядел его лица, да и показывалось ли оно, не помню. Но, должно быть, дурацкий рассказ Хабиева, его частые повторения, но эти трясущиеся по проволоке ревматические пальцы, эти казанки, похожие на бородавки, изогнутая кисть, похожая на мост. Эту руку словно мне положили на сердце. «Фу ты, черт, да, может, бред-то со мной», — подумал я.
— Иди ты, захлопнись, гнида... — со скукой прохрипел солдат и стукнул слегка прикладом в дверь. Я опять вспрыгнул на площадку.
Хабиев словно ждал меня. Лицо у него стало мягче и будто удлинилось.
— Накройте меня еще чем-нибудь. Мешок бы какой-нибудь пятипудовый...
Он одним глазом взглянул на меня, наверное, хотел сказать о могильном покрове, но поцарапал плечо и попросил закурить. Папироску он так и оставил, не зажигая, и говорил одной половиной рта. Мне думается, что днем ему говорить было стыдно.
— Какая, должно быть, думаете вы, несложная жизнёнка у этого человека, если он три ночи подряд рассказывает один и тот же сон. Хоть, правда, третья ночь еще не начиналась. А мне вот хочется верить, будто и на вторую ночь я видел его продолжение и сегодня увижу. А происходит же все проще. Я, впрочем, не знаю как. Помните, как я из-под своего плаща — он, вернее, походил на шерстяное одеяло, вытащил двух ребят и сунул их в ворох жесткой соломы, громко трещавшей под моими ногами, как рассохшиеся половицы. Или я с вами мало говорил, или мое лицо было не таким, как всегда, но вы весь вечер молчали и рано ушли к себе. Громадные коридоры ярко блестели от светящегося металла; десяток аэростатов странной четырехугольной формы промчался к югу, приветственными ракетами поздравляя нас с новой победой; солдаты подле большого экрана читали последние новости вселенной. А я, прижимая к боку кусок пищи, утаенной с обеда, прокрался к углу, где оставил детенышей. Они, прижавшись еще теснее, безмолвно вырвали у меня пищу и, глядя друг другу в рот, уползли еще глубже в солому. Глаза у них были припухшие и воспаленные, я полагаю, от мелкой соломенной пыли.
Когда я возвращался, я встретил вас.
— Они уже веселятся в том доме, — сказали вы без улыбки, глядя мне в лоб. — Один из них, высокий, с ревматическими пальцами с приплюснутой ноздрей на сухом лице, похожей на шрам, — хотя где ему, трусливейшему и наглейшему тунеядцу, приобрести шрам (шрамы наше достояние и наша гор¬
306


дость!), — он, один из них, выкрикнул ваше имя, и я приказал «развеселить» его первым. Кто он такой и почему он знает вас?
— Он мне неизвестен, — быстро ответил я.
— Сейчас они уже мертвы. Утром уничтожат дом... И ничего не останется на этом проклятом месте.
— Они мне все неизвестны, — повторил я быстро, — мне не о чем жалеть...
Но я не мог спросить, когда же мы летим обратно.
Долгая дружба связывала нас. Как было б хорошо, когда б ее не было и вы не понимали бы меня.
И вот вы жестоко и мелко начинаете следить за мной. Вы читаете со мной книги, вы приходите в мою спальню, вы меня водите по всем собраниям и заседаниям, — и нигде не спрашиваете совета. Вы приглашаете новых знакомых, чтобы не оставаться со мной наедине. Я принужден лгать, притворяться больным. Лучшие врачи армии ничего не находят во мне и не соглашаются прописать мне одиночества.
А детеныши человека, спрятанные в соломе, ждут пищи. Солому, надо думать, скоро уберут, их найдут и, конечно, уничтожат. На одном из заседаний я неистово отстаиваю предложение какого-то престарелого идиота вывести на фронт солдат, находящихся в коридорах. Я необычайно обрадован, когда мое предложение принимается.
И все из-за соломы!
Вы озлобили, ожесточили и замучили меня. Я устал следить за собой, устал воровать пищу, и, когда ночью неприятельские дирижабли, прилетавшие с далекого юга, начали обстрел нашего здания, я как будто обрадовался. Один за другим гасли светящиеся мосты металла. Голые, сгорбившиеся, сразу потерявшие всякую величавость люди метались среди обломков и щеп.
Вот когда в этом городе появились звуки! Стотонные бомбы пробили стеклянные крыши. Зловонный зеленый газ устремился по стенам!
Тогда-то я выкрал аэроплан, вытащил из соломы детенышей и низко над потолком, влево от разрушенного здания, помчался на север.
— Всё?
Хабиев зажег спичку, тускло поглядел на ее огонек и вдруг отбросил папиросу.
— Жарко, братишка. Кофе бы, что ли, где достать? Негде, поди?
— Попытаюсь.
— Достань. А сон мой весь тут... Достал машинку и дезертировал. Предал, братишка, революцию.
Он тоскливо поглядел на дверь. Я торопливо натянул ушастую шапку.
V
Раздражение, вызванное рассказом Хабиева; его полупризнание, что сон он видел один раз; его какая-то неуловимая насмешка надо мной — все это заставило меня сделать поступок, в котором мне теперь стыдно и больно сознаться. Вместо разыскивания кофе, я направился к теплушке, от которой так недавно убежал.
Там уже стоял другой часовой, но в такой же длинной шубе. Он по выговору был пермяк и, как все пермяки, очень общителен. Любезно, в пять минут,
307


выкурив три моих папиросы и рассказав про свое трехлошадное хозяйство, он согласился впустить меня в теплушку.
Пахло здесь пеленками, не стиранными недели по две. Узкое оконце было забито промерзшей кошмой. На двух нарах вповалку спали беженцы. Маленькая железная печка свистела и дымила.
И вдруг огромный, на две головы выше меня, человек упал с нар и, должно быть, дабы не унижать меня своим ростом, пополз ко мне враскоряку.
Я опять увидел эти длинные ревматические пальцы, изогнутую кисть, похожую на мост, и явственно разглядел я — тупое громадное лицо с узкой ноздрей, похожей на шрам.
— Вам что? — закричал я.
Дверь полуоткрыли, и услужливый пермяк мягким, как березовый опенок, говорком кинул:
— Тут вас опять-таки, братик, зо-овут... односмутники...
Твердоногий санитар звенящим шепотом отозвал меня в сторону:
— Сердце, доктор говорит, у Хабиева дюже шваль. Бред, однако же, начался, и без кофеину — конец. А кофеину, коли нет, где же искать кофе. Искать надо же... Вот я вас и ищу.
Я зря обозвал санитара незаслуженными словами. Зря я мотался по эшелонам. На станции буфетчик с красной жестяной бляхой на груди, выдававший раз в сутки на полторы тысячи человек ведро кипятку, сказал со злорадством:
— У машиниста кофеин был, а машинист тот десять минут назад поезд воинский увел.
Теперь я думаю — врал о машинисте буфетчик. Но тогда я едва не прострелил ему его лицемерную жестяную бляху.
Хабиева перетащили ближе к свету. Перепуганный толстобородый буфетчик поздно прислал фунт кофе и даже крынку молока.
Хабиев все еще морщил половину рта, будто держал папироску.
— Идите вы к черту — сказал он вяло доктору. — Надо было раньше, теперь мне и так легче. И ты иди... считай вшей...
Санитар обиженно выпрямил и без того прямые ноги.
— А ты насомнился, тяжело? Я сейчас — отдохну, спать буду.
Он слегка прикрыл вздрагивающие веки, длинный его ноготь пополз к виску.
— Как закрою глаза, так одно и то же...
— Слушай-ка, — прервал я его, — там...
Но он вдруг почему-то раздраженно приподнялся на локте и, торопливо сплевывая слюну, заговорил:
— Нет, ты меня дослушай, — я ведь тебе не все рассказал. Я пока... Ты бегал, искал. Увидал все.
Крылья аэроплана дрожат над моей головой. Густой снег, точно мы мчимся в сугробе, сыплется мне на голову, за шею. Я и сейчас ощущаю эту слизость меж лопаток.
В кабинете, среди пищи, консервных банок, платья, спрятаны двое детенышей. Они, наверное, грызут что-то, потому что визжат от радости. Они отлично научились за свою короткую жизнь понимать, когда им можно визжать.
Я удаляюсь все дальше к Северу, ближе к какой-то неизвестной мне стране.
Пространство свистит позади меня.
Снег мельче. Солнце — чужое солнце необычайных размеров — встает из-за моря.
308


Но чувство одиночества все больше и больше овладевает мной. Оно заставляет прижимать рычаг руля к самому сердцу.
Невиданные краски мутят мою кровь. Я боюсь обернуться назад, к окну кабины, боюсь, что я, истомленный одиночеством, поползу туда, или, покинув руль, ринусь к морю. Мне тошно и жарко.
Тогда-то ваш черный мотор догнал меня, и странное оружие, похожее на небольшой рупор, показалось в ваших руках. Если б это был «веселый газ»! Вы навсегда остались жестоким человеком, ваша левая короткая рука с таким жестом, с каким вы указали некогда на серое здание, указала механику на меня...
Утихшая было злость опять плеснулась в моих жилах, и я торопливо сказал:
— Выпей ты кофе!
— Не прерывай...
Он ничего не добавил нового. Он опять твердил о бегстве, о его преследовании и о том, как он задыхался в аэроплане. Он бредил. Временами он кричал о Варе, называя ее бесстыдными именами, рассказывал ей, как он себя поведет в первую ночь. Мне было больно и стыдно его слушать.
Звонкий снег точился у наших дверей. Санитар спал, никак нельзя было его разбудить, чтобы растопить печь, согреть кофе, а мне было страшно дотронуться до топора и временами казалось, что я действительно могу убить Хабиева.
Он, не приходя в сознание, умер через две ночи.
VI
Опять случилась весна. Речушка Тун покрылась лопухами и молодыми утятами, очень похожими на цветки кувшинки. Свисающие с высокого яра в воду коренья осолодки лениво трепались, как начесанные волосы, и пахли человеческим телом.
Все это я видел и чуял из окна вагона, когда мчался мимо, с востока, домой.
Где мне теперь в полях найти могилу Хабиева, когда поезд стоит на станции пятнадцать минут и когда нельзя опростать плечо, тесно прижатое к другому плечу отпускного солдата. Опростаешь — и другое плечо займет твое место, чтобы спешить на родину.
Дом мой очутился в Самаре. Не здесь я, правда, родился, — но разве желание умереть здесь не создает второй родины, краше первой?
И вот я сижу на венском скрипучем стуле подле подоконника. Ивовый волжский ветер шелестит ситцевые занавески, и я рассказываю Варе о весне на речушке Тун, что подле Саян, в тайге, в дебрях.
Я молчу о зиме, все мое сердце давно привыкло молчать о зиме. Я неожиданно (как мне было б легко, если б я знал это тогда, зимой) весел, глуп и умею говорить с ней так же, как покойный Хабиев. Много девушек может полюбить за такие разговоры.
— Когда он умер? — спрашивает она.
— Он умер, как герой, — отвечаю я, — редкий и правдивый герой, сознающий все свои ошибки.
Она пытливо смотрит на меня.
— Какие у него были ошибки?
Разве я сказал про какие-нибудь ошибки? И как можно говорить о героях, ошибающихся?
— Вы меня не поняли!
309


Она берет свою руку прочь, и, кажется, у нее давно было такое желание. Я буду строг к себе и не буду хвастать: ее рука больше никогда не дотрагивалась до моей, хотя встретила бы так же, как встретила руку Хабиева, и мою.
Мы окончили этот разговор позже на лугу. Революция научила ее быть практичной, она вначале сказала:
— Мне думается, что Хабиеву... — она быстро поправилась, — товарищу Хабиеву довелось умереть от пули, а не от тифа. Ему было б больше к лицу.
Не содрогнувшись от такой глупой фразы и даже посмотрев на меня, отодвинувшись, словно это я, я убил Хабиева, — она добавила то, к чему приучила ее революция:
— У них под Самарой был хутор. Торговля еще была, но торговлю отняли, а хутор оставили, довольно удобным наследником был бы. Родные перемерли, и хутор достался какому-то дальнему родственнику, торгашу с толкучки.
Ясно мне — жаль ей хутора. А мой хутор — прожженная солдатская ши- нелишка.
Что ж, менять, видно, опять родину! И с отчаянием и скукой спрашиваю я:
— Вот, допустим, вы хорошо знали Хабиева? Не можете ли сказать — не было ли у него знакомого: высокого, ревматические длинные пальцы, узкая ноздря, похожая на шрам... и, возможно, имел двух детей.
Она наклоняется сорвать какой-то приторно-желтый цветок. Со злостью в первый раз замечаю ее нелепо раскормленный зад, приготовившийся к хуторам и к широким кроватям. Я отворачиваюсь, а она говорит просто:
— Как будто не было. Впрочем... Господи, что же это я! Двое детей и на щеке, как шрам! Так ведь детишки-то там и погибли, тоже в Сибири. С ним...
— С высоким?
— Ну, да. С Елисеем Семенычем. Как покинули хутор. Как пошли в беженцы, — так потом знакомые и сказали нам: померли там...
Она внимательно посмотрела в мое лицо и с некоторой жалостью ко мне сказала:
— Отец его... товарища Хабиева...
<1925>
КАК СОЗДАЮТСЯ КУРГАНЫ
Утром я видал, как в порту грузили пароходы тяжелым мужицким зерном. Палубы были огромные, пологие, усыпанные зерном, как веснушками, и чужеземные матросы сходили на берег ненужно-опрятные.
А вечером предо мной была степь, и лиловый густовесенний ветер трогал меня в плечо, а мой друг, Петр Жаткин, археолог и поэт, утром еще рассказывавший о максимальной нагрузке порта, экспорте, импорте, снял шапку, и рано поредевшие волосы отливали сединой. Курган, куда мы поднялись, имел еще запахи прошедшей осени, о которой кто-нибудь да будет плакать, — и земля по-весеннему была радостно пустой.
Мой приятель, много медленнее утреннего, заговорил о скифах, здесь обитавших, о тяжелых бронзовых удилах и стременах их седел, о наивном курганном искусстве и вспомнил еще — как в Керчи, в ясную погоду в море видны колоннады поглощенного греческого города, а море выкидывает амфоры, наполненные истлевшим черным зерном.
310


Земля чернела, солнце закатывалось; земля походила на черное истлевшее зерно. Оставшиеся запахи осени имели вкус тления.
И здесь я вспомнил о кургане, созданном некогда при мне и мной.
Зимой девятнадцатого года я проезжал мимо станции Татарка. У меня был тиф, мне чудилось: Колчак не расстрелян, вернулся— огромные эшелоны с солдатами опять идут к Омску, и опять китайцы торгуют шелком. И зеленым горячим шелком обернуты мои ноги, и ногти, хотя тверды, как нефрит, а я не могу прорвать жидкую ткань.
В Омске, когда я спускался, ноги мои непослушны, мне хочется есть, а гу- бисполком выдвинул мою кандидатуру в заведующие Отделом внешкольного образования.
Я люблю Шекспира, а тогда, после тифа, он особенно радостен был мне, может быть трехсотлетним торжеством своим. После назначения заведующим я просидел всю ночь, мне даже не хотелось есть — я составлял доклад. Я доказывал, что театральное просвещение масс надо начинать сверху, с Шекспира. На улице сорок градусов мороза, водопровод застыл, и тощие мужичьи кони вязли с дровами в сугробах. Город был в тифу и холоде.
Актеры боялись Чека, все они играли в патриотических колчаковских спектаклях. У меня на голове был послетифозный пух вместо волос; глаза отекшие и тощая монгольская бороденка. Они не глядели на меня и быстро согласились играть Шекспира. Я реквизировал весь шелк, бархат и картон, и через десять дней все театры, народные дома и клубы играли Шекспира.
Я ходил из театра в театр в полушубке, в обмотках и бутсах, и везде, приятные моему сердцу, встречались пышнообразные и пышноодежные герои великого англичанина.
Тем временем из Москвы шли инструкции, и скоро губисполком понял, что Шекспир необязателен, когда есть Луначарский, и что вообще нужно ввести революционный репертуар. А при подсчете оказалось, что всю материю, краски и картон я истратил на Шекспира и революционные пьесы ставить не в чем, и нет костюмов. Тут же выяснилось, что до сего времени я не член РКП и, вообще, ничего не понимаю.
Мои друзья из губисполкома были очень удивлены, но по деликатности в РКП вписываться мне не предлагали, а я (возможно в послетифозной радости) не понимал, зйчем мне партия, когда у меня есть такие хорошие приятели.
Однако мне предписали сдать дела по отделу другому, и я это сделал охотно, точно выяснив, что Шекспира мне ставить больше нельзя.
— Иди теперь в газету и пиши, — сказали мне в губисполкоме.
— А если я не хочу?
— Тогда поезжай по губернии инструктором.
И я согласился ехать.
А на другой день меня призвали в губисполком и объяснили:
— На станции Татарка, двести верст отсюда, выяснилось — свалено восемь тысяч трупов. Чтоб не загружать губернских узлов, трупы свозились в Татарку со стороны Новониколаевска и Омска.
Пакгаузы станции загружены, трупы лежат на путях, приближается весна, и их нужно похоронить в трехнедельный срок, иначе начнется разложение, грозящее чумой или другой эпидемией.
Голос у секретаря был точный, телеграфный: он был в валенках и рваной шинели с заштопанным воротником. Самым чистым на нем был револьвер.
311


— Что ж имеет предложить губисполком? — спросил я.
— Губисполком дает вам, товарищ Иванов, неограниченные полномочия на Татарский уезд, трех подрывников, динамит, секретаря и машинистку, а также отдельный вагон. Поезжайте и хороните.
— А если начнут разлагаться?
— Ну, и что ж, товарищ.
— На такой предмет надо спирту.
Секретарь задушевным тенорком протянул:
— Если немного — можно. Только ты там не брякай очень. Поезжай! Какого черта ты шарашишься, писатель, ведь тебе все видеть надо.
— Разве отказываюсь, — ответил я.
Часовой был в заячьей шапке, очень белой и очень новой. Он был чрезвычайно чем-то доволен, и, когда я к нему подошел, он сказал совсем радостно о другом, близком мне.
— Курить на пороховых складах нельзя, а тут ведь мясо, не взорвется.
И он показал свою мурманскую трубку.
А трупы лежали штабелями. Через две сажени в землю были вбиты высокие колья и между ними — трупы. Свозили их сюда на платформах, было много заледеневших, покрытых седоватой пленкой, точно жидким блинным тестом. Часто пишут о мертвых глазах, а по-моему тяжелее всего смотреть на руки, а, возможно, это оттого, что мы видим мертвых одетыми, а там они были голые, с пепельным налетом на остро выпиравших костях. У меня теперь умиротворенная радость, когда я вижу кости, освобожденные от мяса. Там тела лежали неровно, скрюченно и к кольям спиной.
Когда я шел к своему вагону, мимо в снега бежала собака, похожая на лисицу. В зубах у нее — голень с выеденной до кости, промерзшей икрой. Мягкая морозная тошнота на секунду овладела мной в вагоне. Машинистка печатала уже приказ о мобилизации подвод, по-весеннему солнце нагревало клавиши машинки.
И вот через три дня голубые полозья мужицких подвод охватили станцию. Десятские бегали к моему вагону и кричали: «Куда везти?» А ни я, ни исполком не знали, куда везти трупы, подрывники пробовали взорвать динамитом яму, чтоб превратить ее в могилу. Почва — глина и пластами песок — вилась жгутом, ползла, как грязь, и шла только в ширину. Копать со всего четырехтысячного населения городка набралось три сотни работоспособных людей с лопатами, — ничего они вырыть не могли. Могила должна быть огромной, а земля, глина промерзла в этот год жутко — между пластами глины лежал почти теплый, словно в мешках насыпанный песок.
Мужики ждали три дня и разъехались молча, потому что они уже знали предложение предуисполкома Медведева (он был железнодорожный рабочий, сутулый и твердогубый, — кровно ненавидевший деревню) разверстать трупы по селам: «Воевали с Колчаком, пускай за ним и в землю идут руками родных». А уезд на пятьсот верст, и некогда мужикам развезти трупы, когда есть продразверстка.
Так я остался опять один в вагоне, сочинять приказы. В полдень, когда больше всего грело солнце, лица трупов чернели, на каланче пожарный бил двенадцать, а часовые со злости (на чуму) стреляли в собак.
312


В один из таких полдней, когда мне показалось, что на станции пахнет разложением и умышленно быстро редеют редкие поезда, — я собрал подрывников, и мы решили взорвать лед на реке Татарке и пустить все трупы под лед.
Речка была таежная, деревья по ней почти не росли.
Подрывники схватили шнуры и динамит. Толстокопытые лошаденки, словно кувыркаясь, мчались вниз по спуску, и паровозные гудки, казалось мне, ревели менее хрипло.
От реки, словно в половодье, слышался треск, комендант станции подвинул мой вагон ближе к штабелям трупов, секретарь опять объявил мобилизацию подвод.
А тут вошел красноармеец; он был огромен, с кулаками, словно кованными из железа, и от страха, должно быть, звали его все Егорушкой.
— Там к тебе какой-то гусь пришел, пустить его, што ль?
Маленький человек в козьем полушубке, пахнущем сеном, низко, по- старообрядчески поклонился мне.
— Слышать не изволили? — сказал он нараспев, точно выравнивая слова. — Подрядчик Глушкин. Раньше при старом режиме школы строил, а теперь к трудовой повинности приставлен. Очень обидно-с. Сколько просветить народу пришлось, а тут какая благодарность?
Подрядчик сел спиной к окну, борода его медленно начала таять, рыжеть. Еще больше запахло сеном.
— Реку, слышал, засорить хотите, вместо чумы-то холера может произойти. Тут надо кроки уметь снимать.
— Чего? — спросил я.
— Кроки, в топографии полей употребляются, иначе краткосрочные планы. Кто же в реку людей хоронит? Поди так — все крещеные. Хоронить надо в могилу, а если не умеешь, то и убивать не берись.
Треск на реке усиливался. «Что они, всю реку взорвать хотят?» — подумал я со злостью.
— Вы, собственно, зачем?
— Мы зря к военным людям не ходим, господин комиссар, мысль имею хорошую.
— Подряд хотите?
Глушкин улыбнулся как-то волосами.
— Нонче подряды не сдают, все своими силами хочут, а если вы бойкий и за своей ответственностью — похоронить можем, безо всяких жестокостей.
— Чего надо?
Подрядчик распустил опояску, сходил к порогу и, тщательно обтерев пимы, снял шапку, и волосы у него вдруг оказались рыжими, веселыми и курчавыми. Я как будто немного понял его волосяную улыбочку.
— Разверстками замучили, гражданин-товарищ, скотину — две коровы отобрали, лошаденки тоже для собственной нужды были, овец восемь штук...
— Пишите в уисполком и упродком отношение, — сказал я секретарю, — выдать немедленно...
— Муки отняли опять, а без муки как мне мыслить, а у меня мысль когда однажды в две недели бывает и того реже. Две недели я должен через силу есть, мысль-то она тугим брюхом ищется, да-а...
— Два куля муки... бочонок масла...
313


— Совершенно верно, и опять обносились. Я про ребятишек не говорю — они с голым брюхом могут на печи сидеть...
Волосы у меня тогда отросли в дикие лохмы, очки треснули и были на лице, как бородавки, у меня зябли руки, и я носил огромные перчатки шоферов. Вид я тогда являл страшный. Я отстегнул кобуру и спросил подрядчика:
— А ты знаешь, что у меня неограниченные полномочия?
Подрядчик вдруг густо вспотел, и даже сквозь рыжий его волос я разглядел синеватую бледность, идущую от шеи. «Кончится еще раньше срока», — подумал я, но мне хотелось устрашить его за какое-то мое унижение.
— Знаешь? Так вот, если ты в трех словах и через три минуты не скажешь мне, в чем дело, я прикажу тебя сейчас же вот у подножки вагона расстрелять, раздеть и прибавить к восьми тысячам.
Очень жалко было смотреть на его веселые кудри и новый полушубок. Шесть минут смотрел я.
— Тут яма,— сказал Глушкин скорее полушубком, чем губами,— яма есть, тройка въезжает, а глубиной с каланчу, там песок самый лучший для кирпичей, вот в яму ту... Там снег сейчас, если очистить... А ничего мне не надо, господин, пустите только домой!
И точно, хотя снега были тяжелые и густые, как льды, но легко вывозили тяжелые глыбы таежные лошаденки. Обнажались желтые края, бока ямы, и, чем глубже, тем темнели гуще глины, и черный могильный зев открыла земля.
А подрядчик Глушкин носился легонько, точно облупливал яйцо, а не землю. Легонький, пуховый говорок у него и легонькие сдобненькие мысли.
— Их ты, может, и они за легкий сон боролись, надо им, хозяин-комиссар, добрую обитель рубить. Давай подводочки, давай, вывози.
— Руби, — говорил я, — руби, Глушкин.
И, когда яма опросталась во всю свою трехэтажную глубину, когда снег казался в ней не льдом, а пушинками— из исправдома привели заключенную буржуазию, от станции длинной цепью пошли подводы с трупами.
А были еще холода, трупы звенели, как металл или сухое дерево, земля была точно металл, и от этого взаимного звона, сталкивания, — отскакивали у трупов пальцы, ноги, легкие младенческие головы. Тогда я познал хрупкость и весь восторг живого человеческого тела.
Уже протаивали сквозь снега былинки в степи, и тепло на щеке было тонкое, словно былинка.
Трупами наполнили три четверти ямы, засыпали глиной, песком, перемешанным со снегом, из двух бревен сколотили огромный черный крест — и я уехал.
А через три недели в Омск на мое имя от уисполкома пришла телеграмма: «Треснула, срочно выезжайте».
И вот я опять в этом городишке, где люди непонятные, неуклюжие, точно тесовые. Вызвали они меня не оттого, что не могли сделать, а оттого, что очень нелепо все и по-нелепому страшно.
Засыпали мы тогда могилу пополам — снег с песком, трупы от весны осели, потом взбухли, земля лопнула — и смрадное гниение облепило город. Сажен за сто нельзя было подъехать к могиле. Крест скатился, серая, гнойная жижа текла из желто-черной щели.
А когда забили слегка, грузовик, нагруженный кирпичами (чтоб был тяжелей), промчался по могиле. И, как первый лед под первым пешеходом, — так
314


колебалась земля. Опять прибавили глины, и так бегал грузовик, пока не стал твердо стоять, как на простой земле.
Тогда вновь на холм вкопали крест из бревен.
Подрядчик Глушкин выгнал в степь пасти коров, возвращенных упродко- мом. Я вернулся в Омск, и в степи осталось вкопанное черное бревно.
Бревно это скоро упадет, сгинет, — будет сначала сидеть на нем коршун, — а затем на гнилушке оранжевая бабочка, называемая у нас могильницей. Курган зарастет ковылем, а облака по вечерам — и тогда и сейчас — будут мелкие, сухие и оранжевые, как пыль с крыльев бабочки. И какой-нибудь молодой археолог и поэт через тысячу зим раскопает курган и — ничего не поймет.
<1925 г.>


КОММЕНТАРИИ
ОЧЕРКИ
МОЛЬ (с. 259) — Впервые: газ. «Заря». 1919. 23 февр. С. 4. Подпись: Всев. Тараканов.
Датируется условно: не позднее 23 февр. 1919 г.
Печатается по первой публикации.
С. 260. Вчера шел Атаманской. — Имеется в виду Атамановская улица, находившаяся в начале Казачьего форштада, рядом с Никольским казачьим собором, в настоящее время — часть улицы Ленина.
Сейчас со станции Манчжурия. — Что делает там Семенов? — Семенов Г.М. — см. с. 207 в наст. изд. В 1918-1920 гг. атаман Семенов возглавлял мятеж против Советской власти в Забайкалье. Станция Маньчжурия Восточно- Китайской железной дороги в 1918-1919 гг. была базой «семеновцев». После переворота 18 ноября 1918 г. Семенов отказался признать Колчака Верховным правителем, прервал телеграфную связь Омска с востоком и задерживал грузы, идущие в Омск. В январе 1919 г. образовал правительство «Независимой Монголо-Бурятской республики». Когда Колчак послал войска против него из Иркутска, военным действиям воспротивилось японское командование, поддерживавшее Семенова и снабжавшее его вооружением. Только весной 1919 г., в период успехов большевиков, Семенов признал свое подчинение Колчаку.
ПИСЬМА ИЗ ОМСКА (с. 261) — Впервые: газ. «Земля и труд».1919. 22 марта. С. 3. Подпись: Всеволод Тараканов.
Датируется условно: не позднее 22 марта 1919 г.
Печатается по первой публикации.
С. 263. «Наша заря»— ежедневная газета, орган демократической государственной мысли. Выходила в Омске в 1918-1919 гг.
«Заря» — общественно-политическая и литературная газета, орган объединенной социалистической мысли, с № 23 (1919 г.) — орган демократической и кооперативной мысли, издаваемый Советом Всесибирских кооперативных съездов, Союзом сибирских маслодельных артелей и Союзом сибирских кредитных союзов; выходила в 1917-1919 гг.
«Сибирская речь» — газета Омского комитета партии «Народной свободы», выходила в 1917-1919 гг. в Омске под редакцией Е.К. Татаровой.
Ауслендер— Ауслендер Сергей Абрамович (1886-1937, репрессирован, расстрелян)— прозаик, поэт, драматург, театральный и литературный критик; племянник поэта и прозаика М.А. Кузмина. Первая книга — сборник рассказов «Золотые яблоки» (1908). В Сибири был в 1918-1919 гг., печатался в газете «Сибирская речь» (Омск), где опубликовал роман «Видения жизни» (1919). Автор биографии А.В. Колчака «Адмирал Колчак» (1919). В кругу омских писателей, куда входил Вс. Иванов, к Ауслендеру относились с недоверием. О его деятельности в Омске К.Н. Урманов писал: «Появились в городе новые для Сибири литературные имена. Столичный поэт Сергей Ауслендер, которого А. Сорокин называл “придворным”, написал биографию Колчака, и, по словам Сорокина, Колчак, в знак особой признательности, накинул на плечи стихотворца соболью шубу» (416).
316


Антон Сорокин — Сорокин Антон Семенович (1884-1928) — омский писатель, поэт, художник. Печататься начал в 1910-е гг. в сибирских газетах и журналах. Наиболее известные произведения: монодрама «Золото» (1911), антивоенный роман-памфлет «Хохот желтого дьявола» (1914), сборник рассказов «Тююн-Боот» (1918). Покровитель молодых писателей и поэтов. Во 2-й половине 1910-х гг. дом Сорокина в Омске на ул. Лермонтова, 28 являлся литературным центром города, здесь собирались писатели, поэты, художники, политические деятели. Называвший себя «гением Сибири», «гордостью Сибири», «королем сибирских писателей», Сорокин отличался эксцентричным поведением, имел репутацию графомана и сумасшедшего, с его именем были связаны многие мистификации и скандалы. С момента переезда из Кургана в Омск в 1917 г. Иванов стал частым гостем в доме Сорокина, участвовал в его мистификациях: например, печатал бумажные деньги, на которых значилось «Король писателей Антон Сорокин, директор Государственного банка Всеволод Иванов» и т.п. (см.: Иванов Вс. Антон Сорокин // СС-3. Т. 8. С. 286-290). По воспоминаниям А. Оленича-Гнененко, Иванов «не без влияния Антона Сорокина, проявлял (хотя это было свойственно и ему самому еще до знакомства с Сорокиным) в своем творчестве элементы мистификации, нарочитой парадоксальности, а в манере вести себя и в своей внешности оригинальничанья» (400). Совместно с Сорокиным Иванов пытался осуществить в Сибири издательские проекты: газета «Согры» (1918, вышел один номер), журнал «Словосвет» (1919, вышел один номер) и др. См. также с. 374, 391-393, 579-583 в наст. изд.
ГОСПОДИН МАРТЫНОВ (с. 263)— Впервые: газ. «Вперед». 1919. 27 июля. С. 2. Подпись: Иван Лыков.
Датируется условно июлем 1919 г.
Печатается по первой публикации.
С. 264. ...не бегите, мол, в панику не ударяйтесь. — В очерке отражен период начавшейся в Омской столице паники: весеннее наступление колчаковских армий в марте — апреле 1919 г., вселившее надежды на успех «белого дела» в целом, сменилось контрнаступлением красных: 9 июня они заняли Уфу, 1 июля взяли Пермь и Кунгур, 13 июля— Златоуст, 14 июля— Екатеринбург, 24 июля— Челябинск. 25 июля вышел приказ Верховного правителя адмирала Колчака: «Отход наших армий на уральском фронте вызвал <...> ложные и тревожные слухи об армии и правительстве: <...> В среде тех граждан, которые никогда ни о чем не думали, кроме наживы за счет государственного бедствия, и утратили всякие представления о долге и чести, <...> создалась животная трусливая паника. Появились отвратительные явления беженства здоровых сильных физически людей, неспособных с оружием в руках отстаивать даже себя <...>, и уклонения под разными предлогами от величайшего долга перед Родиной— военной службы» (Сибирская речь. 1919. 27 июля. С. 2).
АТАМАН ВЕРШИНИН (с. 266) — Впервые: журн. «Единая Россия». 1919. № 6. С. 1-5.
Датируется условно летом 1919 г.
Печатается по первой публикации.
С. 266. Могино — казаки, а в особенности женщины, говорят «мошно» вместо можно (примем. в журн. публикации).
317


С. 267. Армяк — старинная крестьянская верхняя распашная долгополая одежда из грубой шерстяной ткани, изначально — из верблюжьей шерсти.
С. 268. Вязига— визига— употребляемые в пищу сухожилия, связки, расположенные вдоль хребта у осетровых рыб — стерляди, севрюги и др.
Бороноволок— парнишка лет 10-15, погонщик, правящий лошадью при бороньбе.
Бергылы — имеются в виду бергалы — крепостные рабочие и приписанные к рудникам крестьяне, в XVIII — первой половине XIX вв. добывавшие руду в Ко- лывно-Воскресенском (Алтайском) горном округе. Слово «бергал» происходит от немецкого Berghauer — забойщик по породе, горнорабочий, рудокоп. В официальных бумагах того времени писалось «бергайер».
...то чичас обернется селезнем и улетит. — «Здесь речь, очевидно, об известном разбойнике Афанасии Селезневе, о котором упоминает С. Максимов в своей книге “Народные преступления и несчастья”. Селезнев жил около Бухтармы, в ущелье горной речки, которая и доныне называется Селезневой. “Бергелы”, то есть горонозаводские рабочие (немец. Бергауор), говорят, что в вершине этой реки где- то зарыт клад, принадлежащий Селезневу. На кладе лежит заклятье, и потому его никто найти не может. Селезнев жил в начале 40-х годов 19 века» (примеч. в журн. публикаций).
Исследование С.В. Максимова «Народные преступления и несчастья» печаталось в журнале «Отечественные записки» в 1869 г. О Селезневе речь идет во второй части труда: «...около того же времени, когда заселяли омскую линию и населяли Алтай, вышел на удалые подвиги разбоя Афанасий Селезнев, руководивший из Бухтармы несколькими шайками, разбивавшими русские и бухарские караваны и производившими баранты (угонявшими табуны лошадей и гурты скота и овец). Многие урочища и речка, до сих пор нося его имя, сохраняют память о нем» (Отечественные записки. 1869. № 8. Т. 183. С. 97).
«У ЧЕРТЫ». ОЧЕРКИ ФРОНТА (с. 270) — В публикацию вошли очерки Вс. Иванова, опубликованные осенью 1919 г. в газете «Сибирский казак» под псевдонимом Вс. Тараканов или «В. Тараканов» (в газете от 27 сент.). Рукописи очерков, которые посылались Ивановым в газету с линии фронта, не сохранились, поэтому нельзя однозначно ответить на вопрос, подвергались ли они редактуре в духе военного времени и общей направленности издания.
Датируются условно по первой публикации.
Печатаются по первой публикации.
1. 	ОСЕНЬ (с. 270) — Впервые: Сибирский казак. 1919. 13 сент. С. 2-3.
С. 270. Бешмет — стеганое татарское полукафтанье; простой суконный кафтан с кожаной оторочкой, обшитый на рукавах, у кисти и в других местах.
Вот дядя мой, Петр Иванович ~ сродный брат... — Вс. Иванов родился в с. Лебяжьем Павлодарского уезда Семипалатинской губернии, которое находилось на Горькой линии — так назывался район казачьих поселков и станиц, основанных в XVIII в. вдоль Иртыша, отделявший русских от местного населения, главным образом казахов. Связь происхождения родителей Иванова с казаками не очень ясна: сам писатель в своих многочисленных автобиографиях писал об этом по-разному. В автобиографии, опубликованной в 1922 г.: «Отец — Вячеслав Алексеевич — был из приисковых рабочих, самоучкой сдал на учителя сельской школы. <...> Мать, Ирина Семеновна, казачка, и сейчас живет в поселке, через дядю пишет— неграмотна...»
318


(364). То же и в автобиографии 1925 г.: «Родился в казачьем поселке Лебяжьем <...>, мать— казачка и до сих пор неграмотная» (367). Однако Вяч.Вс. Иванов, сын писателя, пишет, что Ирина Семеновна «была дочерью местной жительницы из казахской семьи польского каторжанина» (.НВИ. С. 716). В автобиографии 1927 г. Иванов казаком называет отца: «Родился <...> в поселке сибирских казаков <...>. Отец— казак, сельский учитель» (368). Реально, вероятнее всего, родители имели родственные связи с казаками. В письме К.А. Федину Иванов рассказывал: «...меня тянет к историческому роману о своих родственниках — сибирских казаках» (6 мая 1942 г. // НВИ. С. 707). Себя в письмах начала 1920-х г. Иванов называл казаком: «Я ведь казак, лентяй...» (письмо А.Н. Толстому от 17 июля 1922 г. // Вопросы литературы. 2007. № 2. С. 343. Публикация Е.И. Погорельской), возможно, создавая определенный образ.
Скорее всего, имя дяди вымышленное.
С. 271. ...листья интернационального дерева, взращенного на русской почве. ~ эту Волю не смогли удавить красные Диктаторы Ленин и Троцкий. — Руководители белого движения в качестве весомого аргумента против власти партии большевиков использовали нерусское происхождение большой части ее лидеров и их связи с заграницей. См., напр., воспоминания генерала К.В. Сахарова: «Была осень 1918 г. По всей шири Руси от Карпат и до Тихого океана вспыхнули восстания против большевиков. Самые разнообразные слои, классы и национальности русского народа поднялись против угнетателей и кровавых тиранов, захвативших власть в стране именем народа и для народа. Национальная Русь восстала против интернационала» (Сахаров К.В. Белая Сибирь // Восточный фронт адмирала Колчака / под ред. С.В. Волкова. М., 2004. С. 60-61).
Ленин (Ульянов) Владимир Ильич (1870-1924)— основатель и руководитель Советского государства. Троцкий Лев Давидович (наст, имя — Лейба Бронштейн, 1879-1940) — член Политбюро ВКП(б), с марта 1918 г. по январь 1925 г. нарком по военным делам, Председатель Высшего военного совета (Реввоенсовета) Советской России. Сибирские газеты с конца 1918 г. печатали лозунги, часто основанные на словах Верховного Правителя, призывающие к борьбе с интернациональной властью, с Лениным и Троцким: «Владимир Ульянов-Ленин — братоубийца и предатель родины» (Вперед. 1919. 3 мая. С. 2. Подпись под портретом В.И. Ленина); «Телеграмма в Москву Ленину и Троцкому»: «.. .Привет отчизне, сном объятой, / И пожеланья, чтобы ей / Не жить умом чужих князей, / С чего мы начали когда-то» (Там же); «За родину против интернационала» (Правительственный вестник. 1919. 17 сент. С. 2); «Ленин и Троцкий, конечно, способны <...> предложить мир <...> не нам, не русскому народу, а иностранцам, чтобы в момент окончательного поражения найти себе убежище и скрыться от законного возмездия...» (Голос армии. 1919. 4 октября. С. 4. Официальный отдел).
Осень нынешнего года — это Весна Новой, Свободной России. — Идею Новой России правительство А.В. Колчака декларировало с самого начала его прихода к власти и вплоть до осени 1919 г., когда армия отступала: «Новое смутное время! Один из периодов, когда на карту ставится будущее народа. Испытания, труд и борьба с врагами Государства Российского. Смелее, дружнее по этому суровому пути! В часы рождения новой Великой России» (Голос армии. 1919. 8 окт. С. 1. Б.п.).
2. 	БОЛТУШКА (с. 271) — Впервые: Сибирский казак. 1919. 19 сент. С. 1.
С. 271. Болтушка — здесь: мучная каша.
Савицкий — Иванов использует девичью фамилию матери — Савицкая.
319


Парнята — парни.
Доспеласъ — здесь: сделалась, поспела.
3. УРАЛЬЦЫ (с. 272) — Впервые: Сибирский казак. 1919. 21 сент. С. 2.
С. 272. Уральцы — казаки Уральского казачьего войска, отдельные части которого входили в армию Колчака. В сибирской периодике Уральское казачье войско часто упоминалось наряду с Сибирским. См.: «300 человек доблестных Уральских казаков партизанского отряда атамана Бородина» были задействованы «для постоянной связи между Сибирским войском и Героическим Уральским казачьим войском» (Вперед. 1919. 29 июня. С. 1). В сентябре 1919 г. «Уральский корпус (две дивизии) перебрасывался скрытно вверх по р. Ишим на крайний левый фланг белых, откуда предполагалось вывести их большим кружным путем в тыл красным и тем закончить их окружение» (см.: Сахаров К.В. Белая Сибирь // Восточный фронт адмирала Колчака. С. 176-177).
Колонки — от «колок» — небольшой лес среди поля, пашни. На территории Сибирского казачьего войска такие леса обычно были березовые, реже осиновые (Шулдяков В.А. Гибель Сибирского казачьего войска. 1917-1920. М., 2004. С. 678).
Урождает земля ~ Без этой болыиевизии, которая на нашу землю прет. Захватить хочет... — Газеты, выходившие на территории, подчинявшейся власти А.В. Колчака, всячески подчеркивали ужасы большевистской власти и необходимость борьбы с ней: «Наш долг — уничтожить большевизм — эту грязную накипь революции» (Наш долг. Петропавловск, 1919. 23 сент. С. 1); «Встречаются иногда наивные люди, которые до сих пор не знают, что такое большевики. <...> Сообщаем из занятых недавно большевиками местностей. Большевики принесли туда обычные ужасы красноармейщины: отбирают хлеб, деньги, лошадей, насильно мобилизуют в красную армию, издеваются над верой...» (Голос армии. Омск, 1919. 1 окт. С. 1). Особенно отмечалось стремление большевиков разными способами отобрать у крестьян право на землю: «Для большинства русского народа, для каждого русского крестьянина был, есть и будет главным вопросом — вопрос о земле. <...> И все, кто мечтали повести русский народ за собой, прежде всего заманивали его именно землею. Так делали эсеры. Так сделали большевики. И действительно, землю они дали крестьянам. Но плоды тяжелого крестьянского труда отобрали. Моя работа, мой хлеб. Немудрено потому, что теперь советская власть самого непримиримого врага своего видит именно в крестьянах. А потому и самого горячего своего сторонника и покровителя крестьянство должно видеть в правительстве адмирала Колчака». Автор статьи ссылается на «летнее обращение Колчака к крестьянам и солдатам», по которому им будет дано «и право на землю, и священное право собственности на свой труд и продукты своего труда» (Наш долг. Петропавловск, 1919. 25 окт. С. 1.Б.П.).
Теплушка — товарный вагон, приспособленный для перевозки людей, оборудованный нарами и железной печкой, которая давала тепло.
4. У ЧЕРТЫ (ОЧЕРКИ ФРОНТА) (с. 274) — Впервые: Сибирский казак. 1919. 23 сент. С. 2-3.
С. 274. Деникин Николаев взял... — Деникин Антон Иванович (1872-1947) — один из главных лидеров Белого движения, военачальник. С октября 1918 г. главнокомандующий Добровольческой армией, с января 1919— главнокомандующий Вооруженными Силами Юга России (ВСЮР). Приказом от 30 мая 1919 г. Деникин заявлял: «...отдавая свою жизнь служению горячо любимой Родине и ставя превы-
320


ше всего ее счастье, я подчиняюсь адмиралу Колчаку как Верховному Правителю Русского Государства и Верховному Главнокомандующему Русских Армий. Да благословит Господь его крестный путь и да дарует спасение России» (Деникин А.И. Вооруженные силы юга России. М., 2013. С. 26). 4 января 1920 г. указом Колчака о передаче «верховной всероссийской власти» был объявлен Верховным Правителем России. В конце сентября, когда идет разговор в вагоне, Добровольческая армия под командованием Деникина вела успешное наступление по направлению Курск- Орел-Тула-Москва, начатое 3 июля. В течение летних месяцев войска Деникина заняли Донбасс, Крым, часть Украины. Николаев был взят 18 августа. В начале октября войска Деникина заняли Воронеж (6 окт.), Орел (13 окт.), подходили к Туле. Сибирские газеты, иногда неточно, сообщали информацию о взятых Добровольческой армией городах: «Деникин взял Курск» (Наш долг. Петропавловск, 1919. 23 сент. С. 1); «Деникин взял Чернигов» (Там же. 16 окт.); «Деникин взял Орел» (Там же. 17 окт.). В разделе «На фронте» газеты «Сибирский казак» был подраздел — «Радио генерала Деникина», где печатались сводки с фронта Добровольческой армии. Однако эти сведения давались далеко не в каждом номере газеты.
Скоро в Самару поедем. — Возможно, связь с созданным в Самаре в июне 1918 г. Комитетом членов Учредительного собрания (КОМУЧ), органом власти на территории Среднего Поволжья и Приуралья. См. с. 219 в наст. изд.
...еду в Петропавловск, на призыв. — 28-29 июля приказом войскового атамана Сибирского казачьего войска была объявлена тотальная мобилизация. Призывались наряды 1900-1913 гг., т.е. казаки от 27 до 40 лет, всего более 12 тыс. человек. В августе призывались дополнительно наряды 1895-1899 гг. и 1921-1922 гг., т.е. все от 18 до 45 лет. По официальным сообщениям, мобилизация казаков была закончена 4 сентября, однако реально продолжалась гораздо дольше. Снаряжение казака требовало немалых средств, которые далеко не во всех семьях имелись. Адмирал Колчак, «вслед за Ивановым-Риновым, уверовав в спасительную силу поднявшегося на борьбу Сибирского войска, приказал всячески содействовать снаряжению казаков, удовлетворяя их запросы вне очереди». Формирование частей в основном шло в Омске. Возможно, что один пластунский батальон формировался в Петропавловске (см.: Шулдяков В.А. Гибель Сибирского казачьего войска. 1917-1920. Кн. 1. С. 359-381). Показательны сообщения о мобилизации казаков в советских газетах: «Колчак напрягает последние усилия, чтобы удержать Омск. Для этого он в районе Иртыша мобилизовал всех казаков от 17 до 55 лет. На призыв о мобилизации почти никто не отозвался» (Беднота. 1919. 8 окт. С. 1. Б.п.).
...рассказывает о восстании рабочих в Челябинске. — Речь идет о восстании челябинских рабочих и угольных копей Копейска против Колчака, успех которого способствовал наступательной операции советской 5-й Армии 24-29 июля и взятию красными Челябинска. По призыву Челябинского ревкома и политотдела 27 стрелковой дивизии 8 тыс. рабочих влились в регулярные части, были сформированы рабочие отряды (4,5 тыс. человек).
Или рабочие России глупее челябинских, когда восстают против большевиков. — Сибирские газеты регулярно печатали сообщения об антибольшевистских восстаниях на заводах. Со ссылкой на омские издания, газета «Наш долг» сообщала: «Население уральских заводов то в одном, то в другом заводе, поднимает восстания против советской власти»; рабочие Нязепетровского завода «захватили железную дорогу от станции Ургал до станции Дружинино» (Наш долг. 1919. 17 окт. С. 2. Б.п.). В этой же газете публиковались «Ответ генерала Деникина екатерино- славским рабочим»: «Да будет проклят тот, кто разделит русский народ на рабочих и буржуев! Да будем мы все русскими, одинаково любящими свою родину — великую Россию» (Там же. 16 окт. С. 3) и «Песня петроградских рабочих»: «...Отре¬
321


чемся от подлых декретов, / Отряхнем красный прах с наших ног. / Нам не надо кровавых “советов”, / Ненавистен нам Ленин чертог!» (Наш долг. 1919. 19 окт. С. 2). Реально крупнейшими из таких восстаний стали антибольшевистское восстание рабочих Ижевского завода (состоял из двух отделений — оружейного и сталелитейного) 7-8 августа 1918г. и Камско-Воткинского судостроительного завода — 17 августа. Поводом к восстанию послужила объявленная советской властью мобилизация рабочих для участия в военных действиях против Народной Армии — одного из первых белых объединений на востоке России, в Казани. Руководители восстания собрали под свои знамена до 25 тыс. человек, сформировали из них части (Ижевская и Боткинская Народные Армии) и сражались в окружении 100 дней. В конце ноября ижевцы и воткинцы соединились с Народной Армией. О восстании ижевцев и воткинцев Вс. Иванов подробно пишет в очерке «Живая легенда» (Вперед. 1919. 24 авг. С. 2. Разыскание И.Е. Лощилова), упоминает в рассказе «Зверье» (1926).
С. 275. ...беженцы ~ из Кургана и его уезда. — Курган был взят красными 14 августа.
Ходит упорный слух, что уральцы взяли Челябинск и Златоуст. ~ С Деникиным соединились и разбили. — После взятия красными Златоуста (13 июля 1919 г.) и Челябинска (в конце июля 1919 г.) эти города уже не переходили к белым. В начале августа войска Восточного советского фронта вступили в пределы Западной Сибири. О соединении армий адмирала Колчака с армией генерала Деникина речь среди командующих белыми армиями шла неоднократно. В январе 1919 г. «намечена была переброска армии на царицынское направление <...> для установления связи с армиями адмирала Колчака» {Деникин А.И. Вооруженные силы Юга России. С. 3). 20 июня в Царицыне Деникин отдает директиву: «...Имея конечной целью захват сердца России— Москвы, приказываю: <...> направить отряды для связи с Уральской армией и для очищения нижнего плеса Волги» (Там же. С. 41). Реально это не осуществилось по разным причинам. После победы уральских казаков под Лбищенском, временного взятия ими города (5 сентября) и гибели В.И. Чапаева «настроение казаков на некоторое время поднялось, но усиление эпидемии сыпного тифа <...> разрежало и без того негустые ряды казачьих полков. <...> Печальные новости с фронтов адмирала Колчака и генерала Деникина, полная самоликвидация Оренбургской армии, обнажившая правый фланг Уральской отдельной армии, создали для уральцев обстановку исключительно тяжелую. В половине октября красные, получив подкрепления и новое начальство (вместо Чапаева) <...> повели наступление на юг» (Дорошин Н. Уральское казачье войско // Восточный фронт адмирала Колчака. С. 556-568).
Из-за недостатка информации о реальном положении на фронтах, о победах и поражениях распространялись слухи, рождаемые неточными или намеренно ложными сводками, публикуемыми как в белых, так и в красных газетах. 25 октября газета «Сибирский казак», со ссылкой на газеты Омска, информировала: «Генералы Деникин и Юденич взяли Киев и Петроград. Красный Петроград пал» (Сибирский казак. 1919. 25 окт. С. 1). Советская газета «Беднота» сообщала 11 сентября 1919 г., в то время, когда происходило контрнаступление Русской (колчаковской) армии: «Колчак удирает. Колчака в Омске нет. Ходят упорные слухи о его бегстве в Иркутск» (Беднота. 1919. 11 сент. С. 1). «Восстал весь тыл Колчака» (Там же). 23 сентября «Правда» публиковала лозунги: «Рабочие! Казаки-разбойники и волчьи стаи Деникина делают отчаянные усилия прорваться к нашим центрам. <...> На часы, пролетарии!» (Правда. 1919. 23 сент. С. 1)— и информировала: «В то время как наши части на туркестанском направлении разбили вдребезги южную армию Кол¬
322


чака и взяли в плен 18 полков в полном вооружении, <...> Деникин ведет свои банды на центральные губернии республики» (Там же).
Петропавловск— в предстоящих осенью маневрах белых району Петропавловска, прикрывающему подступы к столице, предназначалась важная роль. Начальник штаба П. Петров вспоминал, что после назначения главнокомандующим Восточного фронта генерала М.К. Дитерихса (20 июня) «стало слышно, что будет отведена в район Тобольска — Ялуторовска Сибирская армия и что в районе Петропавловска будут сосредоточиваться как части Западной армии, отводимые с фронта, так и подводимые из Сибири» {Петров П. От Волги до Тихого океана в рядах белых // Восточный фронт адмирала Колчака. С. 39). После взятия Петропавловска советские газеты писали: «Доблестные красные войска под командованием тов. Тухачевского 30 октября заняли г. Петропавловск (на пути к Омску, последнему оплоту колчаковцев) и <...> вышли к реке Ишиму» (Беднота. 1919. 1 нояб. С. 1. Б.п.).
С. 276. Свод Законов — полное собрание законодательных актов Российской империи, расположенных в тематическом порядке, которое было подготовлено в 1832 г. (том 1) под руководством М.Н. Сперанского. Дополнялось и переиздавалось вплоть до революции.
Нет газет. Никаких, ни омских, ни петропавловских. — Омские газеты: «Правительственный вестник», «Сибирская речь», «Русь», «Русская армия», «Голос армии», «Наша армия», «Сибирский казак» и др. — выходили до начала ноября 1919 г. (10 ноября были эвакуированы правительственные учреждения). Петропавловские газеты: «Приишимье», «Единство» и др., перестали выходить уже в октябре 1919 г., последний номер газеты «Наш долг» вышел 25 октября. На с. 1 номера от 24 октября был напечатан приказ об эвакуации Петропавловска. Из-за сложности военной обстановки снабжение армии газетами было нерегулярным.
5. 	У ЧЕРТЫ (ОЧЕРКИ ФРОНТА) (с. 277) — Впервые: Сибирский казак. 1919. 27 сент. С. 2-3.
С. 277. Как заберешься на полок, наздаваш... — Полок — помост со ступенями в банях, на котором парятся; насдавать — подать пару в бане.
Казенка— каморка, отгороженный уголок, перегородка в избе, откуда нет топки; деревянный пристрой к печи в избе.
Николаевка — здесь: название водки времени царствования Николая II.
С. 278. Лампасник— здесь: казак; от «лампас»— одна или две полосы из цветного сукна, нашитые вдоль наружного шва брюк. В русской армии введены однорядные для казаков в 1801 г., широкие, двухрядные — генеральские — в 1814. В казачьих войсках были присвоены всем военным чинам (см.: Шулдяков В. Гибель Сибирского казачьего войска. 1920-1922. Кн. 2. С. 682).
У нас для вашего брата китайцы есть. — В составе Красной армии имелись сформированные по национальному принципу (из латышей, китайцев, венгров) части, не имевшие связи с коренным населением страны и зачастую отличавшиеся жестокостью. Комментируя структуру Красной армии, генерал Сахаров отмечал: «При каждой бригаде была еще четвертая часть, интернациональный отряд, состоявший из латышей, мадьяр, евреев, китайцев и небольшого числа русских, фана- тиков-коммунистов. <...> Служили для специальной цели усмирения всякого неповиновения или восстания да чтобы подгонять свои войска вперед, в атаку. Они расправлялись беспощадно...» (Восточный фронт адмирала Колчака. С. 195). Сибирские газеты информировали: «Ленин и Троцкий призвали 30 тысяч красных китайцев» (Вперед. 1919. 13 июня. С. 1).
323


6. У ЧЕРТЫ (ОЧЕРКИ ФРОНТА) (с. 279) — Впервые: Сибирский казак. 1919.
30 сент. С. 2-3.
С. 280. Они тоже насчет газет молодцы ~ бело аж от бумаги. — Распространением советских газет среди населения в период Гражданской войны занималась Центропечать (создана в ноябре 1918 г., общее руководство В.Д. Бонч-Бруевича). В 1919 г. на территории РСФСР действовало 65 губернских отделений, 570 уездных, около 2 000 волостных агентств и 470 агитпунктов Центропечати, располагавшихся на железнодорожных станциях. Из газет главным образом доставлялись «Правда» и «Известия ВЦИК». По деревням — газета «Беднота». Большая часть газет шла в армию. За 2-е полугодие 1919 г. в Красную армию и военные округа ежедневно отправлялось 520 674 экземпляров газет для распространения среди красноармейцев и населения прифронтовой полосы {Молчанов Л.А. Газетная пресса России в годы революции и гражданской войны. М., 2002. С. 136-137). Распространялись также листовки с антивоенными призывами и заверениями в неприкосновенности личности, казачьих юртовых наделов и всего уклада (см.: Шулдя- ковВ.А. Гибель Сибирского казачьего войска. 1917-1920. Кн. 1. С. 497). Сибирские газеты писали о советской прессе: «Большинство советских изданий похоже одно на другое как две капли воды. Общее и постоянное начало советского газетного творчества — это беспощадная борьба не только со старым государственным и общественным строем <...>, но и со всякими построениями и программами, не согласными с большевистскими утопиями. Главная цель <...>— полное обнажение русского народа от всех заветов прошлого, превращение всех национальных духовных ценностей в прах и пепел» (Пореев А. Советская пресса // Русская армия. 1919. 5 ноября. С. 3).
Елань — обширная прогалина, голая, открытая равнина, поляна.
Вздумали наши сибирские, человек пятьдесят, в плен к красным перейти. ~ И привели их наши. — И белые, и красные газеты постоянно печатали сообщения о сдавшихся в плен и перешедших на сторону противника солдатах. О «перебежчиках от Колчака» писали, естественно, советские издания: «При взятии советскими войсками ст. Саксаульской (Ташкентской ж.д.) на нашу сторону перешли целиком 1-й Туркестанский и 42-й Троицкий полки, железнодорожный батальон и телеграфная рота» (Беднота. 1919. 13 сент. С. 1. Б.п.); «За последнее время участились случаи перехода на нашу сторону младших офицеров колчаковской армии» (Там же. 18 сент. С. 1. Б.п.). Сибирские газеты, в свою очередь, писали о готовности мобилизованных красноармейцев сдаться в плен. Описывая встречу поезда с пленными на небольшой станции, корреспондент газеты «Вперед» передает диалог между «едущими на фронт нашими солдатами» и пленными: «А красные наши, мобилизованы которые, те только глядят, как бы, значит, поудобнее да поскорее сдаться» {Четвериков Б. Наброски с натуры. Пленные // Вперед. 1919. 17 июня. С. 2). «Верьте не им, а нам!» — призывал мобилизованных в Красную армию крестьян корреспондент газеты «Сибирский казак» и комментировал: — «...большевики запугивают мобилизованных крестьян тем, что- будто бы сибирская армия уничтожает и расстреливает всех, сдающихся нам в плен. <...> Верховный правитель уже не раз заявлял в своих приказах о том, что сдающиеся нам в плен русские люди будут приняты здесь, в Сибири, как братья. И мы, казаки, сумеем отличить русских крестьян от интернациональной черни, которая гонит русский народ на убой. <...> ведь это гонится на убой Сермяжная Русь, ведь это поильцы и кормильцы русской земли. <...> Мы не дадим вам большевистского рая, с голодом и холодом, но дадим вам право на честный труд, на землю, на свое гражданство. <...> Рая не будет, но
324


будет честная жизнь всем честным русским людям» (Тасин Е. Верьте не им, а нам // Сибирский казак. 1919. 2 окт. С. 1).
7. У ЧЕРТЫ. ОЧЕРКИ С ФРОНТА (с. 281) — Впервые: Сибирский казак. 1919. 4 окт. С. 2.
С. 281. Рипс— устар. От «репс»— шелковая или шерстяная рубчатая ткань вроде бархата.
...Златоустовский уезда... — О происходящем в захваченных красными Златоустовском и близлежащих уездах сообщала сибирская печать: «В уездах сосредоточены карательные коммунистические отряды, повальными обысками отбирающие оружие, грабящие ценности и бесчинствующие. Крайне терроризировано башкирское население. Златоустовские заводы стоят» (Голос армии. 1919. 4 окт. С. 4).
8. У ЧЕРТЫ (ОЧЕРКИ С ФРОНТА) (с. 282) — Впервые: Сибирский казак. 1919. № 23. 7 окт. С. 2-3.
С. 282. Солдат оказался Томской губернии Барнаульского уезда. ~ Восстания ~ у вас там. — Крестьянское восстание против власти Верховного Правителя в Барнаульском уезде началось в мае 1919 г., в июне перешло на территорию Славгород- ского уезда, к июлю охватило часть Змеиногорского уезда. А. Будберг отмечал в дневнике: «В Барнаульском районе начались крупные восстания — результат хозяйничанья разных карательных экспедиций и отрядов особого назначения...» {Барон Будберг А. Дневник белогвардейца (Колчаковская эпопея) // Дневник белогвардейца. Сб. Новосибирск, 1991. С. 289). В ответ на стихийные крестьянские бунты в уездах Алтайской, Томской и Тобольской губерний туда были направлены войска. Со ссылкой на газету «Сибирская жизнь» газета «Сибирский казак» сообщала о крестьянских восстаниях в Алтайской губернии: «Голытьба, отбросы деревни, пристала к большевикам. <...> Старожилы относятся к восстанию отрицательно, новоселы выжидательно-сочувственно» (Сибирский казак. 1919. 23 окт. С. 4). Одновременно сообщалось о «пробуждении деревни» от большевистского дурмана: в Алтайской губернии Каменского уезда «170 человек крестьян поддержали призыв к самозащите от большевистских банд» (Там же. 29 окт. С. 4).
Окно ищет. ~ Сказка вон есть: царь какой-то окно из Москвы к англичанке просек. ~ Это стихи, выдумка... — Имеется в виду вступление к поэме А.С. Пушкина «Медный всадник»: «...Природой здесь нам суждено / В Европу прорубить окно...»
С. 283. «Товарищи! ~ в Сибирь за хлебом». — Сибирские газеты на разные лады комментировали этот лозунг: «В Кургане в настоящее время находится Троцкий. <...> Он открыто заявляет, что в России их дело окончательно проиграно. Сибирь — спасение. И лозунг “В Сибирь за хлебом” продолжает оставаться главнейшим в речах пресловутого комиссародержца» (Наш долг. 1919. 25 окт. С. 4). В качестве перепечатки из газеты «Беднота» газета «Русская армия» представляла следующую информацию: «Сибиряки-крестьяне народ поголовно богатый, потому и не желают давать Советской России ни одной крошки хлеба... <...> О казаках говорить не приходится. <...> Красные войска должны идти в Сибирь и отобрать у крестьян и казаков хлеб по твердым ценам или бесплатно. <...> если сие не увенчается успехом, то Советская власть должна погибнуть, а сибиряки заплывут жиром», — и комментировала: «Большевики <...> идут в Сибирь не для установления социалистического рая в ней, а исключительно с целью пограбить и поживиться» (Русская армия. 1919. 25 окт. С. 1. Б.п.). Публикации в советских газетах, которые красноар¬
325


мейцы распространяли на захваченных территориях, в целом не противоречили этому. «Беднота» сообщала: «Колчаковские банды при отступлении сжигали весь крестьянский хлеб, сложенный в скирды. <...> От Челябинска до Петропавловска тянется полоса сгоревшего хлеба. В огне погибло около 200 миллионов пудов сибирской пшеницы. По заявлению товарищей, хлеба все же в Сибири огромные запасы, могущие прокормить всю советскую республику» (Беднота. 1919. 23 окт. С. 1. Б.п.). Один из членов Сибревкома (фамилия не указана), отвечая на вопрос о перспективах по продовольственной заготовке в Сибири после разгрома Колчака, говорил: «Хлеба много. Хлеб пойдет самотеком» (Беседа с членом Сибирского ревкома//Правда. 1919. 25 октября. С. 1. Б.п.).
...коммунизму нам не надо... — В сибирских газетах этого времени слово «коммунизм» употреблялось редко, чаще использовалось, видимо, как более понятное, словосочетание «большевистский рай». В газете «Сибирский казак» существовал даже раздел «В большевистском раю», где рассказывалось, например, о земельных коммунах: фабричные рабочие, ничего не понимающие в крестьянском хозяйстве, зарезали весь согнанный со всех дворов скот. А когда есть стало нечего, «коммунисты стали отбирать нужное силой, силой наряжать крестьян для работы на бывшей помещичьей земле. <...> Сулили рай на земле, а вместо этого вновь ввели крепостную зависимость» (О земельных коммунах // Сибирский казак. 1919. 12 сент. С. 4. Подпись: С.А.).
Ездил я на три дня в Омск. ~ бежать назад, на запад. — Генерал Сахаров вспоминал: «Я провел три дня в Омске. И то, что я увидел там, тогда же наполнило сознание мыслью, что положение почти безнадежное. Историческая столица Омского правительства показалась болотом после свежести и деловой обстановки армии. Большой город кишел толпой здоровых, молодых чиновников, барахтался в кучах бумажного перепроизводства и совершенно не понимал того опасного и критического положения, к которому мы подошли». Главнокомандующий Дитерикс, по свидетельству Сахарова, думал не о помощи армии, которую она безуспешно ждала от тыла, а о том, чтобы «продержаться до конца октября, когда Деникин возьмет Москву» и «до этого времени сохранить Верховного Правителя и министров». Армия «с надеждой смотрела на запад, где теперь армии генерала Деникина были на пути к Москве» (Восточный фронт адмирала Колчака. С. 190-197).
Обоз мы снимали на кинематографическую фильму. — Культурно-просветительный отдел Осведфронта осенью 1919 г. объявил «конкурс на составление сценариев для кинематографических картин. Требования: а) содержание, отвечающее агитационно-просветительной цели, б) возможная художественность формы, занимательность сюжета, сценичность» (Сибирский казак. 1919. 6 нояб. С. 1).
С. 284. В Петропавловске на тифозную больницу в шестьсот больных — девять сестер милосердия. — Раненым отступавшей армии Колчака катастрофически не хватало медицинской помощи. Если в Омске, особенно в сентябре, в период наступления, по сообщениям газет, «быстрая и организованная работа Всероссийского Союза Городов, встречавшего санитарный поезд и распределявшего раненых по лазаретам», вызвала благодарность адмирала Колчака (Голос армии. 1919. 4 окт. С. 1. Приказ Верховного Правителя от 24 сентября), то в последующие месяцы положение резко ухудшилось. 22 октября корреспондент газеты «Сибирский казак» описывал «ужасную картину положения больных воинов в эшелонах» на станции Куломзино: «В некоторых вагонах больные валяются “вповалку” на полу, среди грязи и испражнений, которые даже не убираются, потому что “нет веников”. Медицинский персонал разводит руками и говорит, что нет ниоткуда помощи. А между тем все это совершается под боком шумной столицы, в центре организации по¬
326


мощи больным и раненым воинам» (К. В-в. Неотложное дело // Сибирский казак. 1919. 22 окт. С. 1).
9. 	У ЧЕРТЫ (ОЧЕРК ФРОНТА) (с. 284) — Впервые: Сибирский казак. 1919. № 46. 4 нояб. С. 3.
С. 284. Голышманово— поселок в Тобольской губернии, около железной дороги Тюмень-Омск.
Вагай — название реки и станции недалеко от г. Ялуторовска.
С. 285. Судя по с. Омутинскому, красные еще не смогли внушить здесь к себе ненависти населения. ~ лекции о Социалистической республике. — Генерал-полков- ник Голиков, в то время девятнадцатилетний красноармеец, воевавший в полку «Красные орлы», рассказывал в дневнике о просветительской работе красноармейцев в сибирских деревнях. См., напр., запись от 23 августа 1919 г. в селе Тугулым (недалеко от Тюмени): «В подвале большого каменного дома лавка общества потребителей “Крестьянин”. <...> на бревнах сидят мужики. Уставились в землю и не спеша о чем-то толкуют. Подошел, поздоровался. Разговор знакомый: война, трудная жизнь, разорение. Я принялся рассказывать, как Советская власть помогает трудовому крестьянству. Слушают, не перебивая. Одни — с надеждой, другие — с сомнением. Но всем хочется верить, что я прав, верить в лучшее будущее. <...> Что такое Колчак, они знают, испытали на собственном горбу. Но и к Советам еще относятся с опаской, помнят ошибки, допускавшиеся на местах в восемнадцатом году. Я доказываю, что теперь у Советской власти больше опыта, да и мужики за этот год лучше поняли, кто им враг, кто друг. — Дай-то бог, — сказал один из стариков. Мужики хотят во всем разобраться, доискаться до причин. <...> Они понимают, что без трудностей, без жертв не обойтись. От нас, от нашего поведения зависит, пойдет ли за Советами сермяжная Сибирь». 24 августа: «...с половины первого началось большое общеволостное собрание. Его тема — “Что такое Советская власть и как она строится”. С четырех до шести читал лекцию “Программа РКП(б)”. На всех собраниях полно народу. Интерес небывалый». Запись от 4 сентября, деревня Боровые Вырубки: «Позавчера ночью читал лекцию о Программе РКП(б)» (Голиков Ф.И. Красные орлы. Из дневника 1918-1920. М., 1959. С. 275-276, 282).
Полки «Красных орлов» и Первая петроградская дивизия «Стальная» — Полк «Красные орлы», 253-й стрелковый (Добровольческий первый крестьянский коммунистический стрелковый полк), был создан в Зауралье в 1918 г. В июле 1918 г., после мятежа чехов, полковым приказом Северо-Урало-Сибирского фронта был включен в состав Восточной стрелковой дивизии. Командир полка — Ф.Е. Акулов. Осенью 1919 г. воевал на Восточном фронте в составе 29 дивизии.
Первая петроградская пехотная дивизия, не называвшаяся «Стальная», начала формироваться в мае 1918 г. комиссариатом по военным делам из частей районов Петрограда. В августе 1918 г. части дивизии были отправлены на Восточный фронт. «Стальной» называлась другая дивизия, созданная в марте 1918 г. и воевавшая на Южном фронте — на Северном Кавказе и под Царицыном. С октября 1918 г. командовал ею прославившийся в Красной армии командир Д.П. Жлоба. После героического сражения под Царицыном слава «Стальной дивизии» стала угасать. Троцкий считал ее, как и всю 10-ю армию, «партизанским сбродом». В ноябре 1918 г. Жлоба был арестован, поставлен новый командир Ф.Д. Гореленко. В начале февраля 1919 г. «Стальную дивизию» свели в бригаду, а затем пополнили ею другие части (См.: Катречко Т. Командир Стальной дивизии. Донецк, 1963. С. 46-54).
327


10. У ЧЕРТЫ (ОЧЕРКИ ФРОНТА) (с. 285) — Впервые: Сибирский казак. 1919.
5 нояб. С. 2.
С. 285. Ишим— город был оставлен белыми 5 ноября: «Ишим. <...> Взорван железнодорожный мост. Бои с красными» (Правительственный вестник. 1919. 8 нояб. С. 1).
Чехов Антон Павлович (1860-1904)— писатель. Вс. Иванов любил Чехова, считал его одним из своих учителей в литературе, переписывал от руки его произведения, чтобы научиться мастерству {Иванов Вс. История моих книг // Наш современник. 1958. № 1. С. 188).
Мы ставили солдатский спектакль для 0-00 Егерьского полка. — Газета «Вперед» сообщала об этом мероприятии: «20 октября с.г. в Городском театре состоялся вечер, устроенный Осведомительным Отделом Штаба 1 Сибирской Армии в пользу Егерской бригады. Силами драматического кружка прифронтовой газеты “Вперед” была поставлена пьеса В. Янчевецкого-Кременец “Митрий комиссар” и шарж в 1 действии Б. Четверикова “Демон”. Хорошая агитационная пьеса г. В. Янчевец- кого шла второй раз и имела большой успех у публики. Нужно отметить игру г-жи Таракановой, сумевшей овладеть зрительным залом, а также г. Спасского...» (Ишим // Вперед. 1919. 30 окт. С. 2. Б.п.).
С. 286. ...пьеска В.Г. Янчевецкого — «Митрий Комиссар». — Янчевецкий (псевд. — Ян) Василий Григорьевич (1875-1954) — писатель. В 1919 г. главный редактор газеты «Вперед» (см. о нем с. 350-355 в наст. изд.). Сочинение Янчевецкого «Митрий—комиссар (Драматическая пьеса)» упомянуто в числе других вышедших из печати изданий военной газеты «Вперед»: посмертно изданной книги произведений Ю. Сопова «Егерь» и оперетты Б. Четверикова «Красный бантик» (Вперед. 1919. 16 окт. С. 1).
С. 287. Трашпанка — повозка.
...молодой поэт Ч. ...— видимо, Четвериков Борис Дмитриевич (псевд.— Д. Четвериков, 1896-1981)— поэт, писатель. В 1919 г. печатался в газетах Омска, сотрудник газеты «Вперед». Впоследствии— автор книг повестей и рассказов «Сытая земля» (1924), «Жестяной ангел» (1926), романа «Синяя говядина» (1927), книги воспоминаний «Всего бывало на веку». Во вступлении к неопубликованной автобиографической повести «Стежки-дорожки» Четвериков описывал свою «сибирскую эпопею»: «...приезд в Томск для поступления в университет, где и застал меня Октябрь семнадцатого и вся заварившаяся каша кровавой бойни... Неожиданное гастрольное турне по уральским и сибирским городам с футуристом Давидом Бурлюком... пребывание у Янчевецкого (впоследствии писатель В. Ян) в его редакции на колесах... дружба со Всеволодом Ивановым, начавшаяся там, в этой редакции и продолжавшаяся многие годы... <...> Гражданская война <...> Разброд в Омске, когда Колчак покинул свою столицу... <...> Нескончаемая вереница эшелонов, которыми были забиты все железнодорожные пути Сибири. И наш поезд с типографским вагоном, набитым рабочими, медленно, метр за метром двигающийся в этой веренице. <...> Тиф... Стрельба... Груды мертвецов вокруг... Голод и холод... И в этом кромешном аду— мы со Всеволодом Ивановым. Между жизнью и смертью. <...> вместе мы пережили в Сибири страшный 1919 год и часть 1920-го, а затем были неразлучны в городе Татарске, работая во внешкольном отделе Уот- наробраза и сообща создавая городской клуб и театр» (Клио. Журнал для ученых. СПб., 2000. № 1(10). С. 262). См. также фрагмент из воспоминаний Четверикова: с. 441-451 в наст. изд.
328


ИЗ РАБОЧИХ НЕДР (с. 286)— Впервые: Советская Сибирь. 1921. 1 февр. Подпись: В. Изюмов.
Датируется условно январем 1921 г.
Печатается по первой публикации.
С. 286. С Ванькой вместе служили в типографии... — Автобиографическая деталь: Иванов работал наборщиком, затем метранпажем в типографии А.И. Коче- шева в Кургане, в типографии «Земля и Воля» в Омске и др.
С. 288. Игнатовка— поселок около Омска, располагался в районе современных улиц Ремесленных.
КОРРЕСПОНДЕНЦИИ
ПЕТРОПАВЛОВСК (с. 289)— Впервые: Вперед. 1919. 22 авг. С. 1. Подпись: Вс. Иванов.
Датируется условно августом 1919 г.
Печатается по первой публикации.
С. 289. Таратайка — легкая, обычно двухколесная повозка.
...плакат: — Все на борьбу с большевизмом! — В сибирской печати 1919 г. постоянно утверждалась необходимость объединения усилий всего русского народа, направленных против большевиков: «Нужно объединиться всем честным людям, потому что разбойники большевики уже объединились в одну коммунистическую красную армию. С ней нельзя бороться в одиночку, а необходимо сознательно собраться в еще большую крепкую силу, связанную любовью к правде, к родной земле и к счастью всего русского народа» (Вперед. 1919. 19 июня. С. 1. Подп.: В.Я.). В двадцатых числах августа эти слова приобрели еще более конкретный характер: была объявлена всеобщая мобилизация: «Наступило время, когда каждый из нас, русских, должен встать на защиту России. Правительство зовет нас под знамена в армию. Призыв городского населения от 18 до 43 лет объявлен» (Всеобщая мобилизация // Вперед. 1919. 22 авг. С. 2. Б.п.).
...пожарища на Уральском хребте — красный флаг русского позора. — Имеется в виду контрнаступление красных в июне — июле 1919 г. и отход армий адмирала Колчака. В августе бои шли уже на территории Сибири. По официальной сводке Штаверха за 5 августа, «на Екатеринбургском направлении наши части под давлением противника отошли на линию 40-50 вер<ст> западнее Тюмени. <...> На Челябинском направлении наши части, нанеся большие потери противнику короткими ударами, отводятся на линию разъезда Ципкино. <...> Верхне-Уральск занят противником» (Вперед. 1919. 7 авг. С. 2).
ЗЕМСКОЕ СОВЕЩАНИЕ (с. 291)— Впервые: Вперед. 1919. 21 сент. С. 1. Подпись: Вс. Тараканов.
Датируется условно: не ранее 16 — не позднее 21 сентября 1919 г.
Печатается по первой публикации.
С. 291. Государственное Земское Совещание— форма народного представительства при Российском Правительстве адмирала Колчака, создание которой обсуждалось в сибирской печати осенью 1919 г. Вопросам Земского совещания была посвящена «Грамота Верховного Правителя» от 16 сентября: «Государственное
329


Земское Совещание должно далее помочь Правительству в переходе от неизбежно суровых начал военного правления, свойственных гражданской войне, к новым началам жизни мирной, основанной на бдительной охране законности и твердых гарантиях гражданских свобод и благ личных и имущественных. Тяжкие последствия продолжительной гражданской войны всего сильнее испытывают на себе широкие массы населения, представляемые крестьянством и казачеством. <...> Государственное Земское Совещание, составленное из людей, близких земле, должно будет также озаботиться укреплением благосостояния народного» (Сибирский казак. 1919. 18 сент. С. 1). Насколько тщетными были надежды на народное представительство, показывает периодика осени 1919 г. Работа по созыву Земского совещания велась неторопливо, а будущий состав его, судя по социальной принадлежности организаторов, не предполагал участия народа. В статье «Казачество и подготовка работы по созыву Земского Совещания» безымянный автор высказывает удивление по поводу того факта, что в «смешанную комиссию, в которую входят представители Совета Министров и Государственного экономического совещания», не вошли казаки, о которых шла речь в «Грамоте Верховного Правителя»: «...казалось бы необходимым привлечь его <казачества. — Е.П> представителей и к обсуждению условий работы этого органа» (Сибирский казак. 1919. 30 сент. С. 1). Принимались многочисленные изменения в проекте, работали комиссии и подкомиссии, созыв Земского совещания, как сообщали газеты, должен был «вероятно, последовать не ранее половины ноября» (Там же. 11 окт. С. 3), но ничто уже не могло спасти сибирскую власть от последовавшей катастрофы.
...Русская армия борется не за старый режим, а за Учредительное Собрание. — Будущая Россия, по утверждению А.В. Колчака, будет «государством демократическим», в котором «не может быть возврата к режиму, существовавшему <...> до февраля 1917 г.» (Ответ Верховного Правителя на ноту союзников // Вперед. 1919. 2 июля. С. 1); «Возврата к старому нет! Слова Верховного Правителя» (Сибирский казак. 1919. 2 окт.). См. также с. 219.
...работу по возрождению Новой, Единой России. — Часто встречающееся в сибирской периодике, наряду с Единой Великой Россией, Новой Свободной Россией обозначение будущего государства. См., напр., распространявшийся в виде листовки осенью 1919 г. «Призыв к борцам за возрождение России. От войскового Осведомительного отдела Сибирского казачьего войска»: «Время последней борьбы пришло. Каждый должен быть бойцом. <...> Цель— святая— мир и благоденствие Единой Великой России»; воззвание «Граждане! Все наши стремления — Единая, Сильная и Святая Россия!» (Сибирский казак. 1919. 26 сент. С. 1); слова генерала П.П. Иванова-Ринова о «строительстве Новой России на развалинах разрушенной руками германо-болыпевиков» (Вперед. 1919. 12 июня. С. 1) и т.п. См. также с. 334.
УЗЫ ДРУЖБЫ (с. 291)— Впервые: Вперед. 1919. 26 сент. С. 1. Подпись: Всев. Тараканов.
Датируется условно сентябрем 1919 г.
Печатается по первой публикации.
С. 291. На полях Галиции и Польши в течение нескольких лет германской войны укреплялась дружба между союзниками и Россией. — Имеются в виду отношения между странами Антанты, то есть Англией, Францией, Америкой, Италией, и Россией, сложившиеся к моменту начала и в период Первой мировой войны. Первым шагом создания Антанты стало подписание англо-французского соглашения в
330


1904 г., в 1907 г. было заключено русско-английское соглашение. С началом Первой мировой войны сотрудничество стало более тесным. В сентябре 1914 г. Великобритания, Франция и Россия подписали в Лондоне декларацию о незаключении сепаратного мира с Германией и ее союзниками. В мае 1915 г. на сторону Антанты перешла Италия. В апреле 1917 г. в мировую войну на стороне стран Антанты вступили Соединенные Штаты Америки. В 1918-1919 гг. деятельность союзных держав, наряду с антигерманской, приобрела также антисоветскую направленность.
...коммунистические фокусы, разыгранные под германскую музыку. — В сибирской печати 1919 г. постоянно муссировался факт, что Октябрьская революция и вся подготовительная работа к ней, проводимая Лениным, Троцким и др., делались на немецкие деньги и по распоряжениям из Германии: «...немецкий главный штаб давал большевикам приказания и инструкции, как развалить то “глупое славянское стадо быков”, которое так сильно долбит немецкий фронт. И Ленин, Радек, Раковский и прочая интернациональная грязь, прилипшая к русской власти, послушно выполняла преступные приказания из Берлина» (Вперед. 1919. 12 июля. С. 1.Б.П.).
«Горести являются другом, который советует доброе», — говорит Гете. — Гете Иоганн Вольфганг (1749-1832)— немецкий поэт, мыслитель, государственный деятель, естествоиспытатель. Среди афоризмов Гете такое высказывание не выявлено.
...болъшевистско-немецких армий... — Типичная для сибирской публицистики периода Гражданской войны словообразовательная модель. См., напр., определение, данное советской власти атаманом Сибирского казачьего войска П.П. Ивано- вым-Риновым: «...советская власть германо-болыневиков...» (Вперед. 1919. 12 июня. С. 1).
...по справедливому выражению Гете, «поистине несчастен человек, который не делает того, что он может, и борется за то, чего он не понимает. Не удивительно поэтому, что он погибает!» — Иванов неточно, возможно, в соответствии с политическим моментом, цитирует афоризм И.-В. Гете: Несчастен человек, который не делает того, что он может, и берется за то, чего он не понимает» (Гете И.-В. Афоризмы и мысли / сост. Е.Г. Федоров. Сумы, 2005. С. 64).
С. 292. Известие, что союзники решили увеличить свою помощь армиям... — После «Ответа адмирала Колчака на ноту союзников» от 26 мая 1919 г., который последние посчитали «вполне удовлетворительным», было сообщено, что «союзники готовы продолжать свою поддержку Российскому Правительству оружием и продовольствием, оказывая всякое прочего рода содействие» (Вперед. 1919. 1 июля. С. 2). Впоследствии в сибирской печати появлялись сообщения об увеличении помощи союзников. 18 сентября 1919 г. газеты сообщали о решении Парижского Верховного Совета: «Решение это, по сведениям дипломатических кругов, касается разделения помощи, которую союзники должны оказывать России. Англия и Франция поддержат армию Деникина, причем Англия, кроме материальной помощи, посылает на фронт еще и военную силу из добровольцев; Америка же и Япония будут помогать правительству Адмирала Колчака и сибирской армии». Япония, как отмечалось в издании, давно «высказалась за признание правительства Адмирала Колчака» и «выражала желание оказывать сибирской армии активную поддержку, но некоторые трения между Японией и Америкой помешали этому делу. <...> Теперь эти трения, по-видимому, устранены и мы вправе предполагать, что обе державы не ограничатся только материальной помощью» (Поддержка союзников // Сибирский казак. 1919. 21 сент. С. 1 Б.п.)
...словами древней римской пословицы можем сказать: «Отвернитесь, у нее нет друзей!» — Такая пословица неизвестна.
331


«ХОДИ» И «КАПИТАНА» (с. 292)— Впервые: Вперед. 1919. 16 окт. С. 2. Подпись: Иван Лыков.
Датируется условно октябрем 1919 г.
Печатается по первой публикации.
С. 292. «Ходи» и «капитана» — заглавие памфлета представляет собой выражение, достаточно широко использовавшееся на Дальнем Востоке. См. один из ответов А.В. Колчака на допросе: «Что же касается наших милицейских, то они были большей частью распущенные, пьяные люди, абсолютно не знакомые ни с какими полицейскими обязанностями. Китайцы очень часто (мне самому приходилось это видеть) их избивали, приговаривая: “Мы теперь капитана, вы теперь ходя”» (Окрест Колчака. С. 412). Ходя— см. с. 226 в наст. изд. Капитана— искаженное русское слово, означало: чиновник, власть, господин, по преимуществу представитель чужой нации (Там же. С. 502).
Вначале Вильгельм П-й плюнул — Лениным. — Озвучивается появившаяся в 1917 г. точка зрения, в соответствии с которой Германия инициировала революцию в России: «Был старый режим. <...> Но вот в революцию захотелось народу из-под отцовской опеки выйти и по своему уму жить; и старую соху забросить, а новым плугом американским пахать <.. .> пока мы в пьяном виде доламываем неповинную соху, Вильгельм нам прислал Ленина, Троцкого, латыша, мадьяра, немца и всякую шушеру, которая стала Россией править и насильно мобилизовать крестьян...» (Вперед. 1919. 16 окт. С. 1. Подпись: В.Я.).
...прекрасная дама из Версаля... — Имеется в виду Франция как союзная России держава. К октябрю 1919 г. отношения между Российским правительством и Францией осложнились. Со ссылкой на парижский журнал «Тан», газета «Вперед» сообщала: «Царство большевиков приходит к концу. К сожалению, знамя союзников не в руках Франции. Франция не занимает в России подобающего места. <...> Отчего Англия освобождает Петроград, а Франция не смогла спасти Одессы?» — и передавала недовольство русских правительственных кругов: — «В переговорах по поводу признания Омского правительства Франция должна играть особо активную роль, которая не заключалась бы в диктовании внутренней политики адмиралу Колчаку, — ибо какую программу можно навязывать людям, борющимся в гражданской войне и отделенным от нее целым континентом...» (Отчего молчит Франция // Вперед. 1919. 17 окт. С. 1-2. Б.п.).
ФРАГМЕНТЫ ПОВЕСТИ «ФАРФОРОВАЯ ИЗБУШКА»
ПО-ПРЕЖНЕМУ СТОЯЛ ПОЕЗД (с. 293) — Впервые: Забайкальский рабочий. Чита, 1965. 31 окт. С. 2 / публ. М.В. Минокина; Молодой сибиряк. Омск, 1965. 7 нояб. С. 2 / публ. М.В. Минокина.
Источники текста:
неполная рукопись с правкой, без подписи (.ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 205. Л. 1); машинопись с правкой (Там же. Л. 1об.-4).
Датируется условно 1920 г.
Печатается по машинописи.
Возможно, мистифицируя предполагаемых исследователей и читателей, А.С. Сорокин, которому, уезжая в начале 1921 г. в Петроград, Иванов оставил черновой вариант повести «Фарфоровая избушка», с целью подтверждения собственного авторства, сначала переписал фрагмент его черновой рукописи, внося в нее свою правку (курсивом обозначен зачеркнутый текст, полужирно — вставленный):
332


Ветер. Поезд стоит в степи. Топлива нет, в вагонах холодно. В маленькие щелки вагонов- теплушек врывается со свистом ветер.
В вагонах под полушубками <1 нрзб>, скорчившись, лежат люди. Они берегут запас [своего] тепла своего тела и стараются не шевелиться. Но они мерзнут. Особенно замерзшие не выдерживают, вскакивают, начинают переминаться с ноги на ногу, стучат замороженными сапогами. По всему составу поезда несется дробный стук. Этот стук со свистом холодного ветра — музыка, не передаваемая ни словами, ни нотами.
Рядом по дороге, обгоняя поезд, [бегут] скрипят обозы бегущей в панике армии Колчака. Без конца тянется по белому снегу четкая узорная линия этих обозов [по белому снегу]. Из окон [офицерского] международного вагона эта четкая змея на белом снегу кажется ожившей графикой Обри Бердслея.
Предположительно следующим этапом работы «автора» стал текст машинописи, подписанной А.С. Сорокиным и датированной «11 мая 1921г. Омск» (в это время Иванов был уже в Петрограде) (Л. 1). Из сопоставления рукописного и машинописного текстов видно, что в рукопись при перепечатке внесены сокращения, переставлены местами слова. В верхней части первого листа машинописи написано: «А. Сорокин. Из книги “Сказок революции”». На обороте листа 2 от руки дано заглавие: «По-прежнему стоял поезд». В машинописный текст зелеными и красными чернилами внесена правка. Последняя (красными чернилами), судя по характеру, принадлежит редактору: текст разделен на абзацы, зачеркнуто вступление Сорокина о книге «Сказки революции» и большой фрагмент текста — до диалога. В правом верхнем углу на первой странице машинописи, похоже, что рукой Вс. Иванова, который в конце 1921 г. вошел в редколлегию журнала «Грядущее», написано простым карандашом: «Рассказ пойдет, если выбросить случай с Орденом почетного легиона <нрзб>. “Поезд с золотом”». Однако под заглавием «Поезд с золотом» в архиве Сорокина хранится другой, его собственный текст — повесть, датированная 13 января 1926 г., куда включен переделанный и сильно расширенный сюжет рассказа «По-прежнему стоял поезд»: во время отступления колчаковской армии французский генерал предлагает машинисту, бывшему ярославскому крестьянину, золото и Орден почетного легиона, если тот поведет поезд дальше. В первоначальном тексте, возможно написанном на основе рукописи Иванова, машинист на предложение получить орден, дающий право быть похороненным во Франции, отвечает: «Так скажи ему, что я желаю быть похороненным в Ярославле» (текст, вписанный зелеными чернилами: «...я не желаю быть похороненным во Франции») — и начинает душить генерала. Представитель японской миссии в упор стреляет в машиниста; и он, и французский генерал умирают. У Сорокина машинист соглашается вести поезд, все персонажи остаются живы, а глава заканчивается так:
— Нельзя ли мою жену и дочь заложниками не брать...
— Нельзя... таков приказ.
Тяжело вздохнул машинист Туманов (ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 83. Л. 8).
Названия глав в повести Сорокина: «Глава 1, в которой говорится, что такое эвакуация»; «Глава 2. О Колчаке, о золотом запасе и о благодетелях иностранцах», стилизованы им под заголовки глав повести Иванова «Возвращение Будды»: например, «Глава седьмая. Все о том же металле, благоухающем спокойствием».
С. 295. Колчак — см. с. 217.
...графикой Обри Бердслея. — Обри Винсент Бёрдсли (Бердслей) (1872-1898) — английский художник, график, иллюстратор, декоратор, поэт.
333


ВАГОН № 203125 (с. 294)— Впервые: Колчаковщина. Сборник / отв. ред. А.А. Ансон. Новосибирск: Зап.-Сиб. краев, изд-во, 1935. С. 196-197. Подпись: А. Сорокин; Молодой сибиряк. Омск, 1965. 7 нояб. С. 2 / публ. М.В. Минокина.
Датируется условно 1920 г.
Печатается по машинописи: ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 270. Л. 1-3.
Машинопись с заглавием «Вагон № 203125», подписанная Сорокиным и датированная «4 мая 1921 г. Омск» (в это время Иванов был в Петрограде), вероятно, была сделана Сорокиным с рукописи Иванова, или вовсе не редактированной автором, или редактированной самим Сорокиным.
Предположение, что этот текст принадлежит Иванову и является или фрагментом «Фарфоровой избушки», или самостоятельным произведением писателя, основано на его письмах А.С. Сорокину и К.Н. Урманову. Оба письма датированы 15 апреля 1921 г. Сорокину: «Рассказ мой новый “Вагон № 12442”, который будет напечатан в сборнике молодых писателей в Берлине и выйдет через месяца два — два с половиной, я, с Вашего разрешения, посвящаю Вам, милейший Вы человек» {ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 373. Л. 59). Урманову: «И еще один рассказ “Вагон № 14.442” будет напечатан в Берлине месяца через 2-2 Vz» {ТТ. 2015. С. 313).
Ситуация, близкая описанной в рассказе, приводится в воспоминаниях Вс.Н. Иванова, который также уезжал на восток из Омска зимой 1919 г.: «Страшны были эти огромные, печальные эшелоны, где метались в жару брошенные больные. Там скоро исчезали и запасы продовольствия. Слабые, уже выздоравливающие люди погибали от голода и жажды, замерзали в нетопленных вагонах. Число мертвецов в вагонах росло. Проходя по невероятно загаженным путям, мы постоянно видели торчавшие с площадок, из дверей вагонов белые, как бумага, ноги покойников. Обувь, конечно, уносили живые. Потом покойниками стали загружать железнодорожные платформы, набивали ими целые вагоны. На какой-то станции я видел, как с одной такой платформы выгружали в дровни мерзлые трупы. От ударов о дровни отлетали пальцы, кисти рук покойников и оставались лежать между рельс. Чем дальше на восток, тем больше становилось трупов» {Иванов Вс.Н. Исход. С. 39).
С. 294. ...кто мечтал возродить великую Россию... — О возрождении прежнего величия страны, попранного большевиками, высказывались все лидеры Белого движения. Адмирал Колчак в своем обращении к офицерам и солдатам русской армии писал: «...я от имени нашей святой Родины приношу глубокую благодарность главнокомандующим и командующим армиями, офицерам, солдатам, казакам и преклоняюсь перед их великими трудами, страданиями и кровью, пролитой во имя ее блага и счастья. С непоколебимой верой в светлое и славное будущее России, народа русского и армии русской продолжайте свой великий подвиг служения Родине, помятуя, что только полное уничтожение позорного большевизма, его правительства и вооруженных его сил позволит нашей измученной родине и русскому народу устроить свою судьбу по своей воле, даст мир и возможность России занять достойное ее место среди великих народов. Господу Богу да угодно будет благословить воинскую работу и труды ваши конечным успехом и увенчать их созданием единой, нераздельной и великой Родины нашей» (Вперед. 1919. 1 июля. С. 1).
С. 295. ...столкновение чешских войск и польских легионеров. — Возможно, имеется в виду ситуация, возникшая на железной дороге при отступлении армии Колчака зимой 1919 г.: «Если до станции Татарская составы еще двигались кое-как, помаленьку, несмотря на то, что и паровозы замерзли, и воды станции не давали, что здесь на магистраль выходили польские эшелоны с боковой ветки и занимали прочно нечетный путь, по которому шли и санитарные поезда» {Иванов Вс.Ник. Исход. С. 39).
334


В СНЕГУ (с. 296) — Впервые: Наш журнал. 1921. № 1. С. 3-5.
Датируется условно 1921 г.
Печатается по первой публикации.
Описанное в рассказе Вс.В. Иванова перекликается с рассказом о тех же событиях Вс.Н. Иванова, представленных, правда, с точки зрения отступающего офицера: «В деревнях на нашем пути исчезало население: специально командированные, земские и советские, ездили повсюду и предупреждали мужиков о нашем движении, не жалея ярких красок: грабежи, насилия, издевательства, порка — вот-де что несли мы с собой. Жители пугались, прятали продовольствие, угоняли в лес лошадей и скот. <...> Для отступавшего воинства это означало беду: мы вынуждены были менять наших уставших лошадей на свежих, а таких нигде не было. Дурно это было или хорошо— другой вопрос. Нам нужны были лошади. Нет коня — смерть! Да и крестьяне почти ничего не теряли — оставленные лошади быстро поправлялись на обильном овсе и сене и зачастую оказывались не хуже и даже лучше уведенных. Поэтому пришлось по ночам делать в тайге облавы» {Иванов Вс.Н. Исход. С. 60-61).
С. 296. С Парамонова дня на Андреев... — В Парамонов день, 12 декабря (29 ноября), Православная Церковь почитает память святого Мученика Парамона и с ним триста семьдесят мучеников, пострадавших за веру. Андреев день— 13 декабря (30 ноября), в этот день почитают память святого Андрея Первозванного — брата апостола Петра.
И солнышко, ребята, с ушами — к морозу. И заря быдто руда — к ветрам... — По старому календарю Парамонов день приходился на конец ноября, и по нему гадали о декабрьской погоде: морозное и ясное утро предвещало такую же погоду на следующий месяц, а если на Парамонов день с утра шел снег, то быть метели целую неделю. Солнышко с ушами — с горизонтальными пучками лучей — предвещало мороз. В этот день смотрели на утреннюю зарю: если заря багряна — к ветрам.
Баской — здесь: приветливый.
Хоромина — большой богатый дом.
Баурник — тонкая жердь, прижимающая к кровле солому.
Пригон — сарай для скота.
Две недели отступала колчаковская армия. Омск был давно сдан, и красных ждали с минуты на минуту. — Красная армия вошла в Омск 14 ноября 1919 г.
Кошева — легкие сани для выезда.
С. 297. Ирбитская сбруя — хорошая сбруя для лошади, делавшаяся в городе Ирбите, в районе Екатеринбурга.
Супонь — ремень для стягивания хомута под брюхом лошади.
Закуржаветь — покрыться инеем, заиндеветь.
Бодяга (бадяга) — растение, пресноводная губка. Из него изготовлялось традиционное народное лекарственное средство от синяков и ушибов.
Седелка — часть лошадиной упряжи, используемая для распределения давления на спину коня и создания смягчающего эффекта при быстрой езде.
С. 298. «Волна... к урожаю»— народная примета: если снег на полях лежит волнами, будет урожай.
ПРОИСШЕСТВИЕ НА РЕКЕ ТУН (с. 300)— Впервые: 30 дней. 1925. № 7. С. 40-54. Печатался: Шквал. Одесса, 1925. № 24. С. 4-5, 8-9. Под заглавием: «При¬
335


ключение»; в сб.: Иванов Вс. Происшествие на реке Тун. М.; Л.: Госиздат, 1926. С. 3-39; Иванов Вс. Происшествие на реке Тун. М.; Л.: Госиздат, 1927. С. 3-29.
Датируется условно 1925 г.
Печатается по авторизованной машинописи: ОР ИМЛИ РАН. Ф. 100. On. 1. Ед. хр. 7. Л. 1-22.
Машинопись показывает, что первоначально речь в реальной, не фантастической части рассказа шла об эшелоне с беженцами, где «пахнет нестираными пеленками», однако на этапе публикации в журнале «30 дней» и впоследствии в сборниках акценты были смещены и введены упоминания об «арестантах». Так, в главе IV в предложение «Дверь теплушки, измазанная дегтем и известкой, вдруг распахнулась...» было добавлено определение: «арестантской» теплушки; в начало главы V вставлено: «...я направился к арестантской теплушке...», в предложении «На двух нарах вповалку спали беженцы» слово «беженцы было заменено на «арестанты», в конец той же главы добавлена фраза: «Арестантскую теплушку угнали, когда кончился его бред».
В журнале «30 дней» публикации рассказа предшествовала врезка: «Всеволод Иванов, рассказывая в автобиографии о своей “дороге смертной”, восклицает: “Тому, что жив, радуюсь!” С 1917 года до наступления годов мирного строительства смерть не отходила от него: “Я видел: мерзлые поленницы трупов... Тупики, забитые поездами с тифозными, и сам я в тифу, и меня хотят соседи выбросить из вагона... И так, в бреду, семь суток лежал с револьвером и кричал: — ‘не подходи, убью!..’ ” Отзвуком этих “тяжелых дней” и является новый рассказ “Происшествие на реке Тун”, написанный со свойственной этому превосходному писателю художественной силой» (30 дней. 1925. № 7. С. 40).
В журнале «Шквал» рассказ напечатан в сокращении: в третьей главе от слов: «Мы нервно перешли мост, напомнивший сетчатую трубу»— и до конца главы сокращен значительный фрагмент текста о сером здании с пленными. Судя по тому, что далее повествование о нем продолжается, сокращение сделано не преднамеренно, а случайно.
При публикации в сборниках рассказов вместо римских цифр, которыми были обозначены главы, введены: «Глава первая», «Глава вторая» и т.п.
Образ бредящего в тифу поэта Хабиева отчасти автобиографический — в декабре сам Иванов заболевает тифом, но, скорее всего, имеет еще один конкретный источник и навеян встречей Иванова в декабре 1919 г. на каком-то сибирском полустанке с петербургским поэтом, недолго жившим в «белой столице», — Г.В. Масловым (см.: «История моих книг» — с. 386-387 в наст. изд.).
Впервые гротескная картина страшного будущего, наступившего после «Всемирной гражданской войны» и «десяти лет Всемирной Коммуны, повлекшей за собой гибель культуры и крушение цивилизации», представлена Ивановым в рассказе «Одичавшие» (Вперед. 1919. 9, 10 сент. С. 2. Подп.: Всев. Тараканов).
С. 300. Река Тун — видимо, река Туна — приток Илима, впадающего в Ангару.
С. 303. Каптенармус— унтер-офицерский чин, должностное лицо в роте (батарее, эскадроне), отвечающее за учет и хранение оружия и имущества в ротном складе.
...знамя, у другого— сибирское, национальное— бело-зеленое. — Национальное знамя Сибири, полотнище белого и зеленого цветов. Появилось впервые в 1853 г. в качестве флага Сибирского студенческого землячества Казанского университета, основателем и лидером землячества был Г.Н. Потанин. На конференции общественных организаций Сибири, созванной областниками 5 августа 1917 г.,
336


бело-зеленый флаг был утвержден как национальный сибирский флаг. Под белозеленым знаменем в 1918 г. выступали военные и политические представители Временного Сибирского Правительства. Во время Гражданской войны стал знаменем Сибирской армии генерала-майора А.Н. Гришина-Алмазова, а также Сибирского казачьего войска, под командованием атамана П.П. Иванова-Ринова.
С. 308. Односмутники— возможно, аллюзия к книге А.А. Деникина о Гражданской войне «Очерки русской смуты» (1921-1922).
КАК СОЗДАЮТСЯ КУРГАНЫ (с. 310) — Впервые: Иванов Вс. Как создаются курганы. Рассказы. Л.: Прибой, 1926. С. 3-13. Рассказ включен Ивановым в первое собрание сочинений: СС-1. Т. 2. Экзотические рассказы. М.-Л.: Госиздат, 1928. С. 89-97.
Датируется условно 1925 г.
Печатается по первой публикации.
При подготовке текста для Собрания сочинений в него была внесена правка. Конкретные географические обозначения: Омск, Новониколаевск, Татарка — были заменены на условные: города О. и Н., станция Тат; однако изменения не были проведены последовательно, и ближе к концу рассказа остались прежние названия. Некоторые фразы первого издания в Собрании сочинений были сокращены (обозначены курсивом). Например: «...на остро выпирающих костях. [У меня теперь умиротворенная радость, когда я вижу кости, освобожденные от мяса. Там] [т]Тела лежали неровно, скрюченно и к кольям спиной»; «...три сотни работоспособных людей с лопатами [, — ничего они вырыть не могли. Могила должна быть огромной, а земля, глина промерзла в тот год жутко — между пластами глины лежал почти теплый, словно в мешках насыпанный песок]. Мы беспомощно вздыхали». В публикации Собрания сочинений добавлена реальная подробность захоронения: «Крест скатился, серая, гнойная жижа текла из желто-черной щели. И опять из тюрьмы привели буржуазию. Зажимая рты, подошла буржуазия к могиле — лопаты дрожали в руках, у нас дрожали винтовки. Земля посыпалась в щель, — и [А когда забили слегка] когда глина забила щель, грузовик, нагруженный кирпичами (чтоб было тяжелей), промчался по могиле».
С. 310. ...Петр Жаткин, археолог и поэт... — Жаткин Петр Лазаревич (1894— 1968)— писатель, археолог. Познакомился с Вс. Ивановым в 1923 г. в Ялте, общался тесно с ним в 1920-е гг. Автор воспоминаний «Плюсквамперфектум»: Всеволод Иванов — писатель и человек. С. 102—117.
С. 311. Станция Татарка — железнодорожная станция Татарская, на ветке между Омском и Новосибирском, создана в 1894 г.; в 1911 г. образован г. Татарск в результате объединения поселков Старая Татарка и Станционный. До 1919 г. Татарск находился в составе Томской губернии, в 1919 г. стал центром Татарского уезда Омской губернии.
...Колчак не расстрелян, вернулся... — А.В. Колчак был расстрелян 7 февраля 1920 г. на окраине Иркутска по решению Чрезвычайной следственной комиссии по делу А.В. Колчака, после девяти допросов.
...губисполком выдвинул мою кандидатуру в заведующие Отделом внешкольного образования. — Губисполком— губернский исполнительный комитет. Автобиографическая деталь: Иванов работал в Татарске в отделе внешкольного образования (458).
337


...все они играли в патриотических колчаковских спектаклях. — Собственно в Татарске в 1919 г. театров не было, первый драматический театр был создан в 1948 г. и просуществовал несколько лет, до 1952 г. Возможно, имеются в виду любительские спектакли города или тот факт, что в 1919 г. в Татарске могли оказаться омские актеры, уехавшие из колчаковской столицы вслед за армией. В период расцвета культурной жизни «Третьей столицы», то есть зимой 1918 — осенью 1919 гг., в Омске кроме труппы Городского театра (Омский государственный академический театр драмы, основан в 1874 г., старейший театр Сибири) находилось еще несколько театральных коллективов, которые давали представления в помещениях Коммерческого клуба, Общественного собрания, Военного собрания, в кинотеатрах «Кристалл-Палас» и «Гигант». В летний период спектакли устраивались в летнем саду «Аквариум» и в Саду Увечных воинов. Интимный театр миниатюр предлагал вниманию публики все разнообразие сценических жанров: драму, комедию, оперу и оперетту, скетчи, фарсы и аттракционы. Было в Омске и свое кабаре «Летучая мышь». Кроме того, в город продолжали приезжать гастролирующие труппы. Ставились пьесы как классического репертуара («Свадьба Кречинского» А.В. Сухово- Кобылина, «Смерть Иоанна Грозного» А.К. Толстого, «Идиот» Ф.М. Достоевского, «Ревизор» Н.В. Гоголя, пьесы А.Н. Островского), так и современных авторов: «Дни нашей жизни» Л.Н. Андреева, «Касатка» А.Н. Толстого, «Джентльмен» А. Сумбатова-Южина, «Вторая молодость» П. Невежина, «Осенние скрипки» И. Сургучева и др. Помимо спектаклей, проводились драматические и музыкальные вечера, концерты, сборы от которых шли на нужды армии. Так, 6 сентября 1919 г. в Городском театре проходили «проводы-концерт» «Счастливый путь Славному Сибирскому казачьему войску!» с участием певицы М.А. Каринской, писателей и артистов А.В. Белоусова, Г.А. Вяткина, Дагмаровой, Аристова, Добошинской, Грибанова. Играл Чехословацкий оркестр. (Сибирская речь. 1919. 4 сент.). 11 и 12 октября были объявлены днями сбора в пользу корпуса генерала В. Каппеля, по этому случаю в театре «Гигант» шла «Художественная программа Русской золотой серии» и драма в трех частях «Запрягу я в тройку борзых» (Там же. 11 октября). После падения белого Омска большая часть актеров отправилась вместе с беженцами на Восток.
...скоро губисполком понял, что Шекспир необязателен, когда есть Луначарский... — Луначарский Анатолий Васильевич (1875-1933)— революционер, государственный деятель, писатель, переводчик, искусствовед. К моменту действия событий в рассказе (1920 г.) были написаны и поставлены его пьесы «Королевский брадобрей» (1906), «Пять фарсов для любителей» («Сверхчеловек», «Еще скверный анекдот», «Беглый политик», «Бомба», «Общество малой скорости») (1907), «Фауст и город» (1916), а в пореволюционное время— комедии «Вавилонская палочка», «Три путника и Оно», «Король-художник», «Юный Леонардо» (1918). В Омском городском театре в 1922 г. шла пьеса Луначарского «Королевский брадобрей» (Рабочий путь. 1922. 10 окт.).
...я не член РКП... — Автобиографическая деталь: Иванов не вступал в Российскую Коммунистическую партию (см. с. 344-346, 465 в наст. изд.).
С. 312. Продразверстка— система заготовок сельскохозяйственных продуктов, которая заключалась в обязательной сдаче государству крестьянами по конкретным ценам так называемых излишков (сверх установленных норм на личные и хозяйственные нужды) хлеба и других продуктов. Применялась в период Гражданской войны и военного коммунизма в 1918-1920 гг. В соответствии с постановлением Наркомпрода от 13 января 1919 г. о порядке разверстки государственные плановые задания исчислялись на основе погубернских данных о размерах посевных площадей, урожайности, запасов прошлых лет. Сбор продуктов осуществляли орга¬
338


ны Наркомпрода, продотряды, создававшиеся преимущественно из рабочих. Вначале продразверстка распространялась на хлеб и зернофураж; в заготовительную кампанию 1919-1920 гг. она охватила также картофель и мясо, а к концу 1920 г. почти все сельхозпродукты. В марте 1921 г. решением X съезда РКП(б) продразверстка была заменена продналогом.
С. 313. У исполком — уездный исполнительный комитет.
Упродком — уездный продовольственный комитет.
С. 314. ...из исправдома привели заключенную буржуазию... — В соответствии с декретом «О лагерях принудительных работ», принятым в апреле 1919 г. ВЦИК РСФСР, в этих исправительных учреждениях проходила «перековка» представителей эксплуататорских классов. Организация таких лагерей была возложена на губернские ЧК. Название «исправдом», или «трудом», появилось позднее: в 1922- 1933 гг. так называлась тюрьма для осужденных к лишению свободы на срок более чем 6 месяцев, в которой использовались исправительно-трудовые работы заключенных.


III. 	Материалы к биографии Всеволода Иванова
1917-1920 гг.
Вступительная статья Е.А. Папковой, подготовка текстов Е.А. Папковой, И.Е. Лощилова, комментарии Ю. Зародовой, И.Е. Лощилова, Е.А. Папковой,
А.А. Штырбула
Период жизни Всеволода Иванова 1917-1920 гг. наиболее важен для понимания его прозы о Гражданской войне, и прежде всего — классического произведения об этой войне — повести (а также пьесы и сценария) «Бронепоезд 14-69». Он же, в силу ряда причин, представляет наибольшие трудности для исследователей. Судя по противоречиям и несовпадениям в тех эго-документах и документах, которыми мы располагаем на сегодняшний день, после 1920 г. ни сам Иванов, ни те его современники, которые были с ним рядом в это время в Сибири и оставили воспоминания, не дали, да и не стремились дать объективной картины жизни писателя в то время, когда власть в регионе постоянно менялась и в целом было непонятно, какое правительство в итоге установится и по каким законам придется жить. А самостоятельная жизнь, в том числе профессиональная, у Иванова и близко знавших его тогда людей только начиналась: в 1917 г. Всеволоду Вячеславовичу было 23 года.
Вспоминая в 1950-е гг. историю создания повести «Бронепоезд 14-69», Иванов представил очень конкретную версию происхождения ее замысла: как едва ли не впервые он увидел настоящий бронепоезд весной 1921 г. на пригородной станции, куда приехал в качестве члена Петроградского Пролеткульта читать лекцию о Л.Н. Толстом. Этот бронепоезд во время Гражданской войны действовал на Украине. Второй факт, который способствовал рождению замысла, — вспомнившийся «номер сибирской дивизионной красноармейской газеты», где он читал «о подвиге партизан» — «что-то короткое и вместе с тем потрясающе героическое» (388). Вероятно, в реальности эти факты существовали, но, как показывают документальные материалы, далеко не они стали определяющими в создании повести.
Думается, можно утверждать, что той базой, на основе которой вырос замысел центрального в жизни писателя произведения, явилось все увиденное и пережитое Ивановым в Сибири в 1917-1920 гг. Попытаемся представить главные вехи этого пути на основании имеющихся в нашем распоряжении источников, как хорошо известных, так и выявленных недавно и вводимых в литературный оборот впервые.
Весь комплекс источников можно классифицировать по группам, каждая из которых будет иметь свои особенности.
1. 	Анкета.
Размышляя о сибирской биографии Вс. Иванова, замечательный исследователь С.Н. Поварцов писал: «...подлинники личных документов эпохи Гражданской войны сохранились далеко не у всех российских граждан. Жестокость классовой борьбы обострила инстинкт выживания, вынуждая людей жить под чужой фамилией, стыдиться родственников, скрывать истинное лицо и свою
340


социальную принадлежность»1. В сущности, мы располагаем лишь одним документом — анкетой из личного дела Вс. Иванова, которую можно предположительно датировать осенью 1920 г., но, как будет показано ниже, названные в ней «факты» весьма далеки от реальности.
2. Автобиографии Всеволода Иванова.
Их существует большое количество, и они очень часто совершенно непохожи друг на друга. Как вспоминала вдова писателя, Т.В. Иванова, Всеволоду Вячеславовичу было скучно писать одно и то же, и он вносил в этот, казалось бы, претендующий на точность жанр изрядную долю фантазии2. Хотя, думается, различия в автобиографиях Иванова чаще определялись причинами не творческого, а социального характера.
3. Письма.
В семейном архиве хранится машинописная копия письма (первый экземпляр), написанного Вс. Ивановым 21 октября 1939 г. и адресованного И.В. Сталину. Скорее всего, оно отправлено не было. В письме Иванов подробно описывает некоторые факты своей жизни в Омске в 1919 г.
4. Воспоминания Всеволода Иванова.
Несколько раз Иванов приштшлся писать воспоминания, в которых обращался к периоду Гражданской войны. В семейном архиве сохранились подробный план и наброски к первой главе текста, который Иванов предполагал озаглавить «По тропинке бедствий. 25 лет. Воспоминания» (1942). Были написаны и изданы мемуары «История моих книг» (1957)— более подробный журнальный вариант и текст с сокращениями, вошедший в первый том второго Собрания сочинений писателя (М.: Худ. лит., 1958), а также два портрета из цикла «Портреты моих друзей» (начало 1960-х гг., напечатаны посмертно). В настоящем издании печатаются фрагменты из названных воспоминаний, посвященные интересующей нас эпохе, т.е. периоду 1917-1921 гг.
5. Воспоминания о Всеволоде Иванове.
Хронологически первыми в этой группе являются многочисленные тексты, жанр которых можно определить как памфлеты-доносы, написанные в 1920-е гг. сибирским писателем А.С. Сорокиным. Большая часть их отложилась в архивах Омска (ГИАОО) и Москвы (РГАЛИ). Обиженный на своего недостойного, забывшего его ученика— Иванова, Сорокин с конца 1921 г. посылал и ему самому, и в литературные организации Петрограда и Москвы, и в печатные органы письма и пасквили: «От корыта до устриц и шампанского», «Тайное тайных», «Семь берегов», «Шантрапа», «О Вовочке и Манечке» и др., где варьируется один и тот же сюжет, связанный с фронтовой «газетой “Вперед”, субсидируемой французской военной миссией, одного из главных помощников Колчака Янчевецкого»3, в этой газете сотрудничал Иванов в 1919 г. Мемуарные очерки других сибирских писателей, друзей и знакомых Иванова, частью были напечатаны в региональной периодике сразу после его смерти (воспоминания Г.Ф. Дружинина и К.Н. Урманова в журналах «Простор» и «Сибирские огни»), вызвав полемический отклик писателя Н.И. Анова (Иванова). В 1971 г. он писал
1 Поварцов С.Н. К биографии Всеволода Иванова // Поварцов С.Н. Теплое течение. Омск, 2014. С. 140.
Иванова Т.В. Вечности заложник. С. 64 (неопубликованная рукопись хранится в семейном архиве).
3 	Сорокин А. Семь берегов II РГАЛИ. Ф. 1785. Оп. 2. Ед. хр. 101. Л. 17.
341


литературоведу Н.Н. Яновскому: «У Всеволода Иванова крупное литературное имя, надо очистить его от небылиц, которые пятнают имя писателя. Вот я и хочу с Вами посоветоваться, как это сделать. Письмом в редакцию “Сибирских огней” и “Простора”? А может быть, лучше статьей “Сколько было Всеволодов Ивановых?” Посоветуйте»4. Статью Анов не написал, но доклад с таким заглавием им был подготовлен для научной конференции в Семипалатинске и сохранился в ГАНО (включен в настоящее издание). Когда в конце 1960-х гг. Т.В. Иванова составляла сборник «Всеволод Иванов — писатель и человек. Воспоминания современников», ни в первое (1970), ни во второе, дополненное издание (1975) она не включила мемуарные очерки Урманова и Дружинина. Поведение Тамары Владимировны понятно: время воскрешать «белое прошлое» Иванова еще не пришло. В результате в сборник вошли только те тексты, где раскрывалась «красная» часть сибирской биографии Иванова: воспоминания Г.И. Петрова «Незабываемые дни» и самого Н.И. Анова «Старый друг». Фрагменты их включены в настоящее издание. Поэт и издательский работник А.П. Оленич-Гнененко в своих опубликованных воспоминаниях (Суровые дни // Сибирские огни. 1958. № 12) лишь упоминает Иванова, который в 1919 г. навещал его, занимавшегося в колчаковской столице подпольной работой, в омском «комиссарском» концлагере. Мы располагаем неопубликованными и недатированными его воспоминаниями «Всеволод Иванов и Антон Сорокин», хранящимися в ГАНО и также включенными в настоящее издание. Наконец, в 1970-е гг. еще один сибирский писатель, бывший рядом с Ивановым в Омске в 1919 г., Б.Д. Четвериков создает свою мемуарную книгу «Стежки-дорожки», отрывки из которой печатаются наследниками только в 1990-2000-е гг. (рукопись передана в РО ИР ЛИ РАН). Опубликованные в издании «Клио. Журнал для ученых» (1999. № 3 (9) и 2000. № 1 (10)) тексты отличаются от рукописного автографа и представляют собой, видимо, отредактированный вариант. В настоящем издании фрагмент воспоминаний Четверикова, где речь идет о Вс. Иванове, печатается по автографу.
Публикуя и анализируя с точки зрения исторической достоверности имеющиеся в нашем распоряжении эго-документы, надо иметь в виду целый комплекс обстоятельств. Прежде всего — цели создания этих текстов, которые могут быть связаны со стремлением авторов скрыть одни факты и придать большую яркость другим, что вполне понятно, когда речь идет о событиях Гражданской войны. Необходимо учитывать не только «стремление мемуариста создать собственный положительный образ перед читателем, утвердить свою правоту перед лицом истории»5, но и нежелание бросить тень на другого человека в жестких условиях политического размежевания. Возможны, естественно, и неизбежные сбои памяти, и влияние одних текстов на другие. Во всех этих случаях степень независимости суждений и мнений авторов и степень достоверности приводимых ими фактов могут быть подвергнуты сомнению.
4 Яновский Н.Н. Верность: Портреты, статьи, воспоминания. Новосибирск, 1984. С. 288- 289. Подр. см.: Лощилов НЕ. Николай Анов об Андрее Платонове и Всеволодах Ивановых // Литературно-краеведческие Ивановские чтения. 2015-2016. Статьи, материалы, сообщения. Новосибирск, 2017. С. 28-53.
5 Мажара П.Ю. Мемуарй и дневники участников Белого движения как источник по истории Гражданской войны на Северо-Западе России (1918-1920). Автореферат дисс. ... канд. ист. наук. СПб.: Институт истории РАН, 2013. С. 7.
342


В подтверждение реальности таких ситуаций приведем фрагмент из воспоминаний Б.Д. Четверикова, касающийся автобиографии Вс. Иванова 1922 г. Приехавшему в Петроград в конце 1921 г. другу Иванов дает почитать свою автобиографию, напечатанную, как и автобиографии других серапионов, в журнале «Литературные записки»:
— Почитай еще на сон грядущий. Автобиография. Я тут малость приврал, но, по- моему, иногда полезно приукрасить, а то и читать не будут.
Я прочитал сразу же. Читал и веселился. Это была совсем не автобиография. Это был забавный детектив, увлекательно написанный рассказ — с невероятными казусами, приключениями героев, очень характерный именно для Всеволода. Чего тут нет! И выстрелы, и обыски, и — как полагается — блестящие колчаковские офицеры. ..<...> Уж о чем о чем, а о том страшном времени, когда мы только случайно уцелели и когда я жил в одном вагоне, а затем в одном маленьком сибирском городке со Всеволодом, я могу говорить со всей достоверностью. <...> И я от души смеялся, читая о невероятных приключениях моего факира и глотателя шпаг. Как он, будучи в полусознании, в тифозном жару и бреду, отбивался от типографских рабочих, угрожая им наганом и чуть ли не отстреливаясь... Как в вагон вбежал «безусый прапорщик», колчаковский офицер, и отобрал у Всеволода «шинелишку» (значит, Всеволод был военный?)... Как прапорщик дал Всеволоду взамен «бобровую шинель» (что- то я ни на ком не видел бобровых шинелей). <.. .>
Автобиографического здесь было мало. Может быть, совсем не было. Очень, правда, увлекательно, но все, конечно, чистейший вымысел, творчество, кстати, мало отражающее события в Сибири в дни колчаковщины. <...> Но у Всеволода, очевидно, не было выбора: читатель ждал новых и новых произведений нового, «своего» писателя. <...> Словом, захотелось ли Всеволоду позабавиться или был чей-то издательский или читательский заказ, но факт тот, что «Автобиография» была написана и издана. Неправдоподобно, не так, как было с ним в жизни. Но — забавно, весело, лихо6.
Справедливости ради отметим, что почти то же самое можно сказать о воспоминаниях самого Четверикова, где речь идет о газете «Вперед», например.
На основании этих материалов, некоторых других, ранее введенных в научный оборот, а также трудов современных исследователей этого периода жизни Сибири — историков, филологов, краеведов, историков искусства С.Н. По- варцова, И.Е. Лощилова, А.А. Штырбула, И.Г. Девятьяровой, Ю.П. Зародо- вой— мы попытаемся восстановить основные вехи биографии Вс. Иванова периода Гражданской войны. В первую очередь уточнения потребуют факты, которые вызывают более всего вопросов и по поводу которых существует очевидный разнобой в имеющихся в нашем распоряжении эго-документах. Это служба Иванова в Красной гвардии в мае — июне 1918 г.; участие его в «подпольной ячейке» товарища Афанасия, изготовлявшей фальшивые паспорта, весной 1919г.; сотрудничество в военной газете «Вперед» весной (?) — осенью 1919г.; поездка на фронт в сентябре — ноябре 1919 г. и публикации, отразившие ее; отъезд вместе с отступающей армией А.В. Колчака на восток; общение с красными партизанами.
*
Первый опыт участия Вс. Иванова в революции и Гражданской войне связан с Красной гвардией. Во всех опубликованных в 1920-е гг. автобиографиях и
6 	РО ИРЛИ. Ф. 847. Не разобран.
343


в воспоминаниях «История моих книг» Иванов писал о том, как он защищал Омск в составе Красной гвардии от наступающих чехов. «С 1917 года участвовал в революции. После взятия чехами Омска (был я тогда в красной гвардии), когда одношапочников моих перестреляли и перевешали, — бежал я в Голод- ную степь...» (364),— рассказывал Иванов в автобиографии 1922 г. Видимо, именно этим рассказом Иванова рождена была та характеристика, которую известный советский критик и партийный работник А.К. Воронский дал ему в своем письме к В.И. Ленину в апреле 1922 г.: «В противовес “старикам”, почти сплошь белогвардейцам и нытикам, я задался целью “вывести в свет” группу молодых беллетристов наших и близких нам. Такая молодежь есть. Кое-каких результатов я уже добился. Дал Всеволода Иванова — это уже целое литературное событие, ибо он крупный талант и наш. <.. .> Все они из Красной Армии, из подлинных низов, с красноармейскими звездами»7. Неопубликованная автобиография Иванова представляет этот сюжет иначе: «Участие мое в революции было совершенно случайным, многое произошло от любопытства» (367).
В этой и других автобиографиях рассказ о Красной гвардии достаточно сдержан, в мемуарах он более подробен и окрашен возвышенными эпитетами: Иванов вспоминает охрану складов у Омска, свою «старательную» учебу, первый бой, раненых и убитых товарищей, отступление, караульную службу в Омской крепости и разочарование при известии о том, что «чехи и белоказаки уже в городе», красногвардейцы уплывают на белом пароходе «Андрей Первозванный», а их, защитников крепости, попросту забыли (379). В воспоминаниях сибирских писателей, друзей Иванова, картина столь же героическая. «Настали грозные октябрьские дни. Всеволод Вячеславович одним из первых вступил в ряды Красной гвардии и после победы Октября был избран в члены рабочего комитета типографии. С оружием в руках он в дни чехо-эсеровского мятежа защищал Советскую власть, и после захвата Омска белогвардейцами бежал из города в станицу Лебяжье, где жил его отец, при этом он увез с собой, разобрав и завернув в одеяло, и свою боевую винтовку» (400), — таков был первоначальный текст в воспоминаниях А.П. Оленича-Гнененко, впоследствии вычеркнутый автором. О своем разговоре с Оленичем, видимо, в конце 1920-х гг. вспоминает Н.И. Анов и передает его слова об общем друге:
Уж не помню, в связи с чем я сказал, что Всеволод был в семнадцатом году интернационалистом.
— Откуда вы взяли?
— Всеволод сам говорил.
— Неверно. Он был тогда коммунистом. Когда я командовал пулеметным отрядом, мои красногвардейцы все до одного были коммунистами. И среди них был Всеволод Иванов. Это-то я хорошо знаю! (434).
На партийной принадлежности Иванова, в связи с которой более понятным становится его участие в Красной гвардии, стоит остановиться. Большая часть друзей Иванова, зная его характер, утверждала, что «Всеволод вообще не годился быть в чьих бы то ни было рядах, он не умел шагать в ногу»8. В автобиографию Иванова 1925 г. и в воспоминания вошла версия, которой он впоследствии придерживался: «К моменту революции я политически был совер¬
у
Воронский А.К. Искусство видеть мир. М., 1987. С. 356-357.
8 Четвериков Б.Д. Стежки-дорожки. РО ИРЛИ. Ф. 847.
344


шенно безграмотен: например, в марте семнадцатого я долго не мог выбрать, кто лучше — меньшевики или эсеры — и сразу записался в обе партии» (367). В письме к И.В. Сталину он назовет еще одну партию — «с.-д. интернационалистов (группа Новая жизнь)» и именно об этом периоде напишет: «...в 1918 году, при наступлении чехов, я вступил вместе с членами с<оциал>-д<е- мократов>-интернационалистов в Красную гвардию и сражался до отхода советских войск из Омска» (369). Слова Оленича-Гнененко об Иванове-комму- нисте никак не соответствуют действительности. Более того, во второй половине 1917 и в первой половине 1918 г. партия, в которой он состоял, скорее находится в оппозиции к большевикам.
Фракция меныневиков-интернационалистов Омской организации РСДРП была наиболее влиятельной в Сибири весной-осенью 1917 г. В ноябре-декабре четко обозначилось идейно-политическое кредо ее значительной части: «отрицание социалистического характера Октябрьской революции, отрицание пролетарского классового характера советской власти, <...> отстаивание идеи однородного социалистического правительства, <...> идеи созыва Учредительного собрания, критика деятельности Совнаркома и местных (сибирских) Советов». Постепенное «левение» сибирских организаций, групп и отдельных сторонников РСДРП (и) началось лишь с января 1918 г.9 В Омском Совете рабочих и солдатских (военных) депутатов, созданном в марте 1917 г., меньшевики-интернационалисты и эсеры более полугода составляли большинство. Документы передают настроения членов партии, в которой состоял молодой Иванов. Резолюция Омского Совета от 22 марта 1917 г.: «...предоставить товарищам делегатам свободу действий на Петроградском совещании, поручив лишь им отстаивать мысль о скорейшем созыве Учредительного Собрания»10. Из письма Иванова А. Неверову известно, что еще во время Директории, т.е. летом 1918 г., он «мечтал об Учредительном собрании для русского народа»11. Протокол № 27 общего собрания Омского Совета от 22 июля 1917 г. о декрете, восстанавливающем смертную казнь: «Принять резолюцию: <...> принцип смертной казни непримирим с народовластием. <...> Омский Совет рабочих и солдатских депутатов выражает уверенность, что среди сознательной демократии новой России не найдется ни судей, способных выносить смертные приговоры, ни палачей для их исполнения»12. Резолюция Общего собрания Омского Совета от 2 сентября 1917 г.: «...контрреволюционное восстание генерала Корнилова— угроза революции. <...> в настоящий критический момент революции не может быть иной власти как в центре, в лице Временного Правительства, так и на местах, кроме однородной власти революционной демократии, опирающейся на органы — Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов»13.
Политические взгляды Иванова как члена РСДРП (и) группы «Новая жизнь» в 1918 г. можно, вероятно, отчасти представить себе по материалам общественно-литературной социал-демократической газеты «Новая жизнь», в которой в 1918 г., как известно, печатались очерки А.М. Горького «Несвоевре¬
9 См.: Штырбул А. А. Политическая культура Сибири: опыт провинциальной многопартийности (конец XIX — первая треть XX века). Омск, 2008. С. 256-257, 259.
10 ГИАОО. Ф. P-622. On. 1. Д. 1. Л. 52.
11 СС-3. Т. 8. М., 1978. С. 583.
12 ГИАОО. Ф. P-622. On. 1. Д. 18. Л. 27.
13 ГИАОО. Ф. P-622. On. 1. Д. 1. Л. 20, 52 об.
345


менные мысли», а также газеты Омского комитета социал-демократов-интерна- ционалистов «Пролетарий». Это сибирское издание носило в целом антибольшевистский характер: «Всем известно, что с очень давних пор обещали большевики, а именно: мир, хлеб и свободу и в виде бесплатного приложения ко всему этому ни больше ни меньше, как социализм. Мир заключен. <...> Но вырвался ли хоть у одного сознательного рабочего <...> вздох облегчения по поводу прекращения бойни? Нет, каждый знает, чем этот мир пахнет... Полную экономическую кабалу революционной страны — вот что дает действительно позорный и действительно несчастный мир. Хлеб? <...> Целые губернии голодают, во многих местах вспыхивают голодные бунты. <...> Свобода? <...> Она ютится на задворках. <...> Печать удушается. Социализм? Смешно говорить о социализме, <...> когда мы должны платить восьмимиллиардную контрибуцию, когда руда <...> будет беспошлинно переправляться в Германию, когда <...> хлеб <...> пойдет в Берлин... Неужели мы предали интересы рабочего класса и революции, <.. .> выдаем нашу страну <.. .> на поток и разграбление?..»14
К маю 1918 г. отношение к большевикам еще ухудшается: «Большевистские лозунги: хлеба, мира, свободы, хотя и упрощенные до крайней степени, тем не менее выражали истинные стремления широких масс демократии и пролетариата. <...> И вот волею пролетариата и крестьянства большевики получают в свои руки бразды правления. Это была весна большевизма, <...> дальше была уже трагедия революции. Брест, голод, разложение, единое хозяйственное целое превратилось в клочья, разрушение промышленности. <...> когда подводишь итоги деятельности советской, по существу же, коммунистическо-большевистской власти, приходишь к выводу, что уже большевизм потерял всякую связь с октябрьской революцией, что большевизм вырождается в какие-то чрезвычайно уродливые формы политического ублюдка. Создается бюрократический “советизм”, а антонов огонь продолжает пожирать одну отрасль хозяйства за другой...»15
Лишь при известии о мятеже чехословацкого корпуса и под угрозой свержения советской власти партийные разногласия отходят на второй план. «В боях, начавшихся в конце мая и продолжившихся в Западной Сибири в июне — июле <...> 1918 г. левые— большевики, левые эсеры, эсеры-максималисты, анархисты-коммунисты, беспартийный советский актив, значительная часть левых социал-демократов— выступили единым фронтом. <...> В условиях военного положения и непосредственной опасности в некоторых районах имели место партийные мобилизации...»16— комментирует А.А. Штырбул. Отметим, что именно слово «мобилизация» использует Иванов в своих воспоминаниях, как неопубликованных («Приход чехов. <...> Меня мобилизуют, и я охраняю арт<иллерийские> пороховые склады»— 371), так и опубликованных («Красногвардейцы мобилизованы! В казармы! <...> К Омску двигаются бело-че- хи» — 377) — и, видимо, оно и соответствует истине. Так что, скорее всего, в реальности имело место не героическое участие молодого коммуниста в защите советской власти, а мобилизация члена партии социал-демократов-интернацио-
14 Т-снов А. О врагах и предателях // Пролетарий. 1918. 22 марта. С. 2.
15 Тверской А. Октябрьская революция и большевистский коммунизм // Там же. 1-5 мая. С. 2.
16 Штырбул А.А. Политическая культура Сибири: Опыт провинциальной многопартийности (конец XIX — первая треть XX века). Омск, 2008. С. 322-323.
346


налистов под угрозой падения этой власти. Вносимые уточнения вовсе не отменяют мужества молодого Иванова, но несколько иначе представляют мотивы его поведения.
*
Вторую половину и конец 1918 г. Вс. Иванов в автобиографиях, в воспоминаниях «История моих книг» и в упоминавшемся уже письме его И.В. Сталину описывает примерно одинаково: после сдачи Омска чехам 7 июля он уезжает в родное село Лебяжье. Слабоумный брат Палладий из винтовки случайно убивает отца, и Иванов, так как о нем известно, что он красногвардеец, а отец — монархист, вынужден бежать из Лебяжьего. Какое-то время он прячется на острове на Иртыше, затем семья — мать, Палладий и Всеволод — воссоединяется в Омске, где Иванов начинает работать в типографии. Зимой брат заболевает холерой и умирает. Ирина Семеновна возвращается в родные места, а Всеволод остается в Омске.
В плане воспоминаний 1942 г. существует не очень понятная запись, из которой следует, что где-то в конце 1918 или начале 1919 г. Иванов попадает на Дальний Восток: «Поездка на Д<альний> В<осток> — 50 000 золотом и корабли в “Золотом Роге”» (372). В автобиографии 1925 г. тоже упомянут Владивосток: «Я наблюдал колчаковщину со дня ея зарождения на всем протяжении Сибири, от Кургана до Владивостока» (367). Если это так, то более понятным становится яркое описание приморского города, по некоторым деталям текста— Владивостока, в «Бронепоезде 14-69». К сожалению, никакими другими фактами, могущими подтвердить или опровергнуть этот факт биографии писателя, мы не располагаем. В автобиографии 1927 г. имеется косвенное указание на него: «Я видел и прибой Тихого океана, встреченный партизанами, и монгольские степи, покрытые трупами мадьяр и атамановцев. В горе Шара-Хадату, в гротах у изображений Будды я видел трупы расстрелянных, высохшие, с судорожно зажатыми гранатами в руках. Каменные расщелины гротов украшены неподражаемой для резьбы и живописи ажурной работой. В глубине гротов пещеры, дно которых из камня подобно чистейшему лаку, а потолок и стены белизной уподобляются нефриту» (368), — но весь текст автобиографии слишком красочен, чтобы быть правдоподобным.
Когда в связи с темой Гражданской войны в «Бронепоезде 14-69» вставал вопрос о прототипах персонажей, которые представляют противостоящие друг другу стороны, в частности о прототипе председателя ревкома Пеклеванова, исследователи творчества писателя вспоминали диалог, описанный Н. Ановым в воспоминаниях: «— Большевик Пеклеванов — это, конечно, Афанасий? — спросил я. — Не совсем. В какой-то степени. Разумеется, я много о нем думал, когда создавал образ Пеклеванова» (433). В воспоминаниях Анова, Петрова, Четверикова подробно рассказано об участии Иванова весной 1919 г. в «настоящей подпольной организации»: «Сборы для заключенных и на побеги их, забота об их “паспортизации”, распространение правдивой информации о жизни Советской России, о поездах смерти и других зверствах белогвардейцев — вот чем мы занимались в то время» (436), и о «товарище Афанасии» — рево- люционере-болыпевике А.А. Назарове (Наумове), являвшемся чуть ли не «парторгом» этой небольшой «ячейки».
347


Удивительно, но эта страница биографии Иванова не нашла никакого отражения в его собственных воспоминаниях и автобиографиях, где автор довольно иронически представлял себя то участником «коммунистических заговоров» (364), то, вместе с тем же Ановым и поэтом В. Рябовым-Бельским, мечтателями, которые или собираются «уйти к партизанам», или «готовятся к ограблению колчаковской типографии», или «хотят связаться с подпольем, чтобы быть в курсе дел восстания», представляющегося им «неизбежным и близким» (382). Почему Иванов никогда не акцентировал свое «подпольное прошлое», особенно в 1923 г., когда возникла угроза разоблачения прошлого «белого», — ответа на этот вопрос мы не знаем. Судьбы всех участников той «ячейки» сложились трагически, но в 1920-е гг. никто еще не мог знать об этом. Н.И. Анов был арестован в 1932 г. по делу «Сибирской бригады»17. «Г.И. Петров, бывший редактор “Красной Кабарды”, в 1937 году был приговорен к расстрелу, 70 суток просидел в камере смертников, потом заменили 25 годами, был в Воркуте, через 8 лет его сактировали, вынесли на носилках. Для лагерной работы он уже не годился. Сейчас живет в Нальчике, персональный пенсионер, орденоносец. Афанасия Назарова расстреляли в 1937 году, когда он занимал высокий пост заместителя председателя Якутского ЦИК. Сейчас на родине его именем называют училища, улицы, переименовывают поселки»18, — рассказывал уже в 1970-е гг. Анов К.Н. Урманову.
Возможно, что нежелание Иванова вспоминать «подпольное прошлое» связано с его изначальным недоверчивым отношением к «ячейке», которого Анов не скрывает в своих мемуарах, приводя, например, слова друга о фальшивых паспортах: «Пусть Георгий Иванович <Петров. — Е.П> передаст сам. Нас в это дело не путает», и комментируя: «Изготовленная продукция шла в руки товарища Афанасия, а как она реализовывалась, мы не имели понятия и старались этой стороной дела не интересоваться» (431).
Могли быть и другие причины, которых мы не знаем, как не знаем самой ситуации. Воспоминания эти писались в определенное, сложное в политическом отношении время, с определенной целью — защитить доброе имя Иванова, поэтому, думается, и в них, и в других приводимых нами текстах могут быть сознательные отступления от фактов. Такая особенность присуща мемуарной литературе в целом. В связи с нашей темой назовем лишь одно из приведенных Ановым объяснений поступков Иванова, которое не выдерживает проверки реальностью. Например, в докладе «Сколько было Всеволодов Ивановых?» Анов возражает Урманову, удивленному холодностью встречи с давним другом Ивановым в колчаковском Омске:
«Холодность» встречи объясняется просто: Всеволод состоял в конспиративной группе полиграфистов большевика Афанасия Назарова, которая занималась изготовлением фальшивых документов для дезертиров, не желавших служить у Колчака, партизан, для бежавших из лагерей. Естественно, он избегал говорить о политике да еще на самом многолюдном проспекте. Кондратий Урманов ничего не знал об этом, а Всеволод держался замкнуто, истинную причину своей сдержанности не мог раскрыть даже близкому другу (444).
17 См.: Куняев С.С. Огонь под пеплом («Дело» Сибирской бригады 1932 год) // Куняев С.Ю., Куняев С.С. Растерзанные тени: Избранные страницы из «дел» 1920-1930-х годов.
М., 1995. С. 59-97.
18
Письмо Н.И. Анова К.Н. Урманову <1972> // Цит. по: Лощилов И. Н.И. Анов об Андрее Платонове и Всеволодах Ивановых. С. 53.
348


Однако встреча Урманова и Иванова происходит в сентябре 1919 г. — именно тогда в Омск привезли Абалацкую (Абалакскую) икону Божией Матери, о которой они беседуют, — а подпольная работа, как вспоминал сам Анов, закончилась уже весной 1919 г.
Так или иначе, но в воспоминаниях самого Иванова фигурируют отнюдь не большевики-подпольщики, а представители той части жителей Омска, которых отличало скорее служение, в той или иной форме, «белой идее»: поэт Г.В. Маслов, встреча с которым при бегстве из Омска зимой 1919 г. подробно описана в «Истории моих книг»; поэт Юрий (Петр) Сопов, служивший в охране Колчака и трагически погибший при взрыве в его резиденции19 (очерк «Кондратий Худяков»), и — сам адмирал А.В. Колчак (очерк «Антон Сорокин). Показательно сравнение воспоминаний Г.Ф. Дружинина, передающих отношение Иванова к адмиралу, и собственно ивановских. Дружинин пишет:
Неподалеку от кадетского корпуса, фасадом к Иртышу, находилась и личная резиденция адмирала Колчака, строгое серое здание, надежно охраняемое, мимо которого как-то жутковато было и проходить.
Однажды, уже не помню по какому случаю, занесло нас сюда с Вс. Ивановым. Быстро мы шли берегом реки под зорким оглядом охранников.
— Сатрап! — злобно прошептал Вс. Иванов, озираясь на окна адмирала. — Когда только черт унесет его отсюда! Вот с кем не хотел бы свидеться! (407).
Встреча, если верить мемуарному очерку Иванова, происходит в 1919 г. в доме Антона Сорокина, но никакой «злобы» в повествовании не ощущается. Без комментариев Иванов описывает внешность Верховного Правителя, его манеру слушать и говорить, свою беседу с ним о возможной судьбе А.М. Горького и А.А. Блока: если белые возьмут Москву, повесят обоих. Автор здесь выступает как наблюдатель, причем заинтересованный, который прикрывает свою растерянность от неожиданной встречи «веселыми и самоуверенными словами» (392). И не важно, был ли у Сорокина в гостях сам Верховный Правитель, или, как предполагал поэт Л.Н. Мартынов, «это был один из сорокинских трюков»20. Важны неподдельный интерес Иванова и его стремление увидеть непредвзятыми глазами того человека, который в то время во многом определял историю России.
«...многое произошло от любопытства. Я наблюдал колчаковщину со дня ея зарождения на всем протяжении Сибири...» (367) — характеризовал Иванов в автобиографии 1925 г. свое «участие в революции» и, добавим, в Гражданской войне. Думается, чтобы понять результаты этих наблюдений в художественном творчестве Иванова, и прежде всего — в «Бронепоезде 14-69», мы должны довериться словам писателя, не приписывая ему однозначных политических пристрастий и симпатий.
*
Вероятно, самый значимый эпизод биографии Вс. Иванова 1919 г.— его работа в типографии военной газеты «Вперед». Этот факт в эго-документах и документах представлен по-разному.
19 Подр. см.: Штырбул А.А. Дожить до сентября: судьба поэта Юрия Сопова. Омск, 2015.
20 Мартынов Леонид. История одной вражды // Всеволод Иванов — писатель и человек. С. 178.
349


Передвижная фронтовая газета «Вперед» («Вперед!») выходила с 4 марта 1919 г. под девизами: «Верьте в Россию!», «Все для спасения Родины!», «Честь бойцам, смерть врагам» и др. Это был поезд, в разных вагонах которого помещалась типография и жили редактор, В.Г. Янчевецкий, с семьей, а также сотрудники, военные корреспонденты и наборщики. Печаталась, как явствует из издания, то в Омске, то в Екатеринбурге, то в Петропавловске. В советских и зарубежных библиотеках (РГБ, РНБ) и архивах (ГАРФ, Архиве министерства внутренних дел в Праге21) сохранился неполный комплект номеров за 1919 г. — только газеты за апрель — середину октября. Начиная с 17 октября и до первой декады ноября, когда газета перестала выходить (14 ноября в Омск вошли красные войска), номера «Вперед» не выявлены.
О направленности издания можно судить по редакционным статьям, печатавшимся на первой странице без подписи или с подписью «В.Я.» (Василий Янчевецкий). Приведем несколько примеров. «Растерявшемуся обывателю, озирающемуся, за чью фалду ухватиться, ищущему повсюду варягов, которые бы им руководили, конечно, кажется слишком энергичным тон того русского, который желает стоять на собственных ногах. <...> Не бойтесь быть русскими и заявлять это». «Тот русский» здесь— это адмирал Колчак, который в издании сопоставлен с «великими подвижниками и патриотами земли русской: Иваном Калитой, Дмитрием Донским, Александром Невским, Петром Великим, Столыпиным, Корниловым»22. «Сила воскресающей России — в национальном самосознании, в чувстве любви ко всему русскому, поруганному и оскорбленному бандами большевиков и их приспешников в эти трагические для Родины дни»23. «Большевики — болезнь русского народа, выросшая на русском невежестве, отсутствии государственной обязательной школы, отсутствии семейных крепких основ, при упадке веры и необязательности нравственности и честности и при нездоровых экономических условиях. Всем этим и воспользовались и фанатики социализма, и демагоги, и преступники, и просто жулики, выплывшие на поверхность взбаламученного революцией русского моря»24. «Мы зовем “вперед” — не только на большевиков, разоряющих нашу страну, но и вперед к лучшему новому строю жизни государства. Мы не позволим никакого презрения по отношению к старому строю, созданному могучей рукой императорского самодержавия и дошедшему до перелома, как сын, вставший на ноги, достигший зрелости, не позволит никакого упрека или неуважения к своему отцу... Но сын вырос, у него крепкие руки и смелая голова на плечах. Он хочет начать свою новую самостоятельную жизнь. <...> Так молодой русский народ, перешагнув через ужасы революции, еще израненный, и с своей молодой женой— бесприданницей свободой, залитый кровью, поет— вперед — к новой жизни, к восходящему солнцу»25.
В номере от 21 июня было напечатано открытое «Письмо на фронт солдату Андрею Березину», подписанное: «Твой любящий тебя бывший твой учитель В. Янчевецкий», которое раскрывает тогдашнее понимание его автором рус¬
21
См.: Библиография газетных собраний русского исторического архива за годы 1917— 1921. В. 1. New York, 1994. С. 15.
22 Вперед. 1919. 3 мая. С. 1.
23 Там же. 8 мая. С. 1.
24 Там же. 18 июня. С. 1.
25 Там же. 27 июля. С. 1.
350


ской революции: «...наша великая страна, где мы родились и живем, наша родина Россия нуждается <...> в братстве ее граждан, которые сами должны защищать родину от врагов — большевиков с их латышами, мадьярами и китайцами, которые делают одни беспорядки, грабежи и убийства. Сами граждане должны созвать Учредительное Собрание, которое решит, как устроить нашу жизнь по-новому. <...> Почему мы сами должны это сделать? Потому что после революции у нас начался новый строй — раньше граждан не было, был твой отец Иван Березин, крестьянин, или Семен Петров, мещанин, и другие сословия. И всякий должен был делать только свое дело — как управлялась страна, куда расходовались казенные деньги — это его не касалось. <...> А теперь должно пойти по-другому, по-лучшему»26. И еще о революции, отчасти отсылающее к «Интеллигенции и революции» А.А. Блока: «Напрасно приписывать все ужасы русской революции, все ее жертвы и жестокости тому, что русский народ дик, зол, жесток по своей природе. Революция всюду и во все века одна и та же. <...> Она может повернуть колесо истории и двинуть народ по широкому пути прогресса и культуры, и она же может его бросить в ад страданий, грабежей, убийств...»27
Долгое время не было ответа на вопрос, была ли газета «Вперед» «махрово-белогвардейской», как характеризовал ее впоследствии большевик и поэт А.П. Оленич-Гнененко28, или сотрудничество ее редактора с адмиралом было вынужденным, а «симпатии к сибирскому революционному подполью искренними»29. С.Н. Поварцов, автор наиболее аргументированной статьи о сибирской биографии Вс. Иванова, выдвигал такую версию: «Интеллигент и писатель, полковник Янчевецкий оставался верен долгу офицера, он был военным агентом, выполнявшим за границей поручения российского МИДа и VII отдела Ге- нерального штаба под “крышей” аккредитованного журналиста СИТА <Санкт- Петербургского телеграфного агентства.— Е.П.>. В 1918-1919 годах исход борьбы, победа той или другой стороны оставались проблематичными. Но военная агентура обязана была сохранить себя на будущее вопреки всем жизненным испытаниям. <...> К началу 1920 года финал борьбы стал очевиден, и Янчевецкий полностью посвятил себя общественной работе и литературному творчеству»30. Сын Янчевецкого вспоминал, что отец, купив у «одного чудака, одинокого сибирского купца» типографскую машину, найдя вагон и преданных людей, собирался издавать независимую газету. Осенью 1918 г. он оказался в Омске у Колчака, принял должность начальника типографии и редактора фронтовой газеты «Вперед». Янчевецкий «видел авантюру Колчака» и впоследствии собирался написать о ней трагедию «Колчак». В конце 1919 г. при взрыве и пожаре «погиб эшелон с походной типографией. Направиться дальше на восток вместе с откатывающимися другими эшелонами отец отказался: “Надо быть со своим народом. А народ — за Советскую власть. Останемся со своими на родине”». Через пять лет Иванов подарил Янчевецкому том своих «Партизанских повестей» с надписью: «В память сибирских наших дней»31.
Там же. 21 июня. С. 3.
27 Там же. 14 марта. С. 1.
28 Оленич-Гнененко А. Суровые дни // Сибирские огни. 1958. № 12. С. 123.
29 Воспоминания сына В. Янчевецкого, М. Янчевецкого, цит. по: Поварцов С. К биографии Всеволода Иванова. С. 145-146.
Там же.
31 	Янчевецкий М.В. Писатель-историк В. Ян. Очерк творчества. М., 1977. С. 37-39.
351


В изданной в 2016 г. монографии «10 жизней Василия Яна: Белогвардеец, которого наградил Сталин» И. Просветов на основе анализа материалов газет «Республиканец» и «Вперед», которые издавал в 1917-1919 гг. В.Г. Янчевец- кий, и архивных документов из ГАРФ и Российского государственного военно- го-исторического архива (РГВИА) убедительно доказал, что Янчевецкий «поступил на службу к Колчаку добровольно», получил от него благодарность; средства на расходы по изданию газеты «Вперед» выделялись из Особой канцелярии штаба Верховного Главнокомандующего32. Цитируя статьи Янчевец- кого из «Вперед», дневники и мемуары полковника И. Ильина («Мы с ним [Ян- чевецким] много говорили о Колчаке, которому он очень симпатизировал, но на положение смотрел мрачно. Очень критически говорил о чехах, которые, по его мнению, играют в руку большевиков, и не менее критически отзывался о союзниках...»33) и другие документы, автор монографии стремится реконструировать изменение взглядов Янчевецкого на ситуацию в армии и в стране в целом, его постепенное разочарование в возможности осуществления «идеи, которую декларировал Колчак, — строительство новой государственной жизни на началах свободного участия всего народа, всех классов и сословий...»34
Понятно, что в своих автобиографиях Вс. Иванов не упоминал газету «Вперед». В тексте 1922 г. он рассказывал, что в 1919 г., когда «удалось мобилизовать, его прикомандировали как наборщика, к передвижной типографии Штаверха» (364). Эта информация попала в первую биографическую книгу об Иванове, написанную Л.А. Гладковской (1972). В автобиографиях последующих лет ни о какой типографии речь не шла. Важные данные дает план воспоминаний «По тропинке бедствий»:
<...> ...искусство. Я начал в 1918 г.— не вышло. Через год, в 1919 г. я начал по- другому, — это принесло мне необычайные несчастья, от которых я не избавился и поныне. <...> Я написал роман исторический— «Пархоменко». <...> Я пытался быть общественником, — но грех 19 года влек меня на дно.
III
<...> Восстание. Смерть провокатора. Я боюсь разоблачений, и иду за помощью к Ант<ону> Сорокину. Он направляет меня к полк<овнику> редактору «Вперед».
IV
«Вперед» — и назад.
Отступление. Бегство. Моя жена и Спасский.
Наши статьи. Ее (?) стихи. «Рогульки» (371-372).
Не все реалии в этом тексте удается откомментировать. Какое восстание имеется в виду, уточнено в «Истории моих книг», где также идет речь о газете «Вперед». «Вскоре после неудачи восстания, которое тогда называлось Кулом- зинским, так как оно началось на железнодорожной станции Куломзино», Иванов встречает в Омске журналиста Татаринова из газеты «Курганский вестник» (на самом деле — «Курганское свободное слово»). Тот, помня о разгроме типо-
32 Просветов И. Десять жизней Василия Яна. Белогвардеец, которого наградил Сталин. Б.м., 2016. С. 130-135.
33 Там же. С. 142.
34 Там же. С. 144-178.
352


графин издания, учиненном молодыми работниками профсоюза печати, в том числе и Ивановым, угрожает ему разоблачениями, после чего последний и идет за помощью к Сорокину (384). Куломзинским называлось Омское восстание, охватившее левобережный железнодорожный район-пригород Омска Куломзи- но и произошедшее 22-23 декабря 1918 г. Из этой записи следует, что работать во «Вперед» Иванов начинает весной 1919 г.
Упоминание в воспоминаниях «По тропинке будствий» имени Спасского также указывает на весну 1919 г. Художник Е.Д. Спасский участвовал с Д.Д. Бур- люком и молодым поэтом Четвериковым в футуристическом турне по Востоку России и Сибири (1918-1919). В Омске был призван в армию, служил в типографии военной газеты «Вперед»35. По сообщениям в омских газетах, лекция Бурлюка о футуризме в помещении Омского политехнического института была назначена на 2 марта, 4 марта предполагался поэзовечер36. Март Бурлюк провел в Омске, где познакомился с А.С. Сорокиным, в котором увидел «крупное литературное дарование», а в апреле 1919 г. был уже в Томске37. Исходя из этих фактов, стоит подвергнуть сомнению даты в воспоминаниях Четверикова о начале его работы во «Вперед»: он пишет, что 11 июня 1919 г., пытаясь избежать мобилизации в армию Колчака, обратился за помощью к Бурлюку, тот отказался, а «спас» Четверикова встреченный им случайно на выставке картин В.Г. Янче- вецкий. Придя к поезду «Вперед», Четвериков знакомится там с сотрудниками и наборщиками, в том числе с Вс. Ивановым. Так как в июне эти события никак не могли происходить: Бурлюка уже давно не было в Омске, приходится признать, что Четвериков работал во «Вперед» с марта 1919 г., о чем, кстати, свидетельствуют публикации его (статьи, очерки, стихи, собранные антибольшевистские частушки) в издании, начиная с апреля (первая выявленная нами публикация— стихотворение «Великая пашня»: Вперед. 1919. 13 апр. С. 1. Подпись: Борис Четвериков). А в газете от 26 апреля стихотворение «Два старика» подписано: «Воен. корресп. газ “Вперед” Борис Четвериков». Если это так, то, возможно, и Иванов сотрудничает во «Вперед» с весны 1919 г. Если же допустить, что Четвериков познакомился с Ивановым в поезде «Вперед» позднее, то можно датировать начало работы последнего в издании летом 1919 г.: первые публикации Иванова во «Вперед» — июль 1919 г.
Сам Иванов, однако, в письме к И.В. Сталину от 21 октября 1939 г. называет началом этого сотрудничества осень 1919 г. Запись в воспоминаниях о «грехе 19 года», стоящая рядом с записью о романе «Пархоменко» (1938) и «попытке быть общественником», видимо, отсылает именно к этому письму. Написание его было вызвано тем, что в октябре 1939 г. при заполнении в парткоме Союза писателей анкеты для выбора в Моссовет Иванов указал, что «в 1918 году <...> был членом партии с<оциал>-д<емократов>-интернационалистов (группа “Новая жизнь”) в гор<оде> Омске» (369), после чего на него подозрительно посмотрели и больше разговаривать не стали. Далее Иванов повествует о событиях 1919 г. и о газете «Вперед»:
35 Третья столица. Омск. 1918-1919 годы: [Кн. 1]. Изобразительное искусство. Литература / отв. ред. И.Г. Девятьярова. Омск, 2011. С. 31.
36 Заря. Омск, 1919. 28 февр. С. 3.
37 См.: Бурлюк Д.Д. Художественная жизнь Сибири (письмо первое) // Театр и искусство. Чита, 1919. № 34. С. 35-36. Цит. по: Третья столица. Омск. 1918-1919 годы: [Кн. 1]. Изобразительное искусство. Литература. С. 33-42.
353


Однажды, уже осенью 1919 года, ровно, пожалуй, двадцать лет назад, меня на улице Омска встретил типографщик и редактор кадетской газеты в Кургане Татаринов, у которого я когда-то конфисковал типографию, схватил меня за руку и кликнул полицейского. Я ударил его слегка по уху, он упал. Я скрылся. Я пошел к своему знакомому, сибирскому писателю А. Сорокину, и тот предложил мне поступить в типографию «Вперед», выпускавшую такую же, под таким же названием, колчаковскую газетку. Я поступил туда, будучи представлен редактору как писатель-наборщик. <...> редактор попросил написать ему рассказ, затем статью. Я не хотел показывать ему, что не хочу или что я бывший красный, да и по совести говоря, я устал и замучился. К тому же и семейная моя жизнь была не сладка. Словом, я написал в эту газетку несколько статей, антисоветских, и один или два рассказа. Позже, в этой же типографии, я сам набрал и напечатал книжку своих рассказов...» (370).
Происхождение указанного здесь времени начала работы во «Вперед» — осень — можно объяснить: если работал с осени, то всего один или два месяца, т.к. в середине ноября Колчак и его правительство уже покинули Омск. Все остальное точно. На первой книге Иванова «Рогульки» стоит: «Тип<ография> газеты “Вперед”. Д<ействующая> армия. Вагоны № 216 и 521. 1919»38. Выявлены и рассказы, опубликованные во «Вперед»— «Господин Мартынов» (27 июля), «Клуа-Лао (китайский бог зла)» (30 июля. Сообщено С.Н. Поварцо- вым), «Четыре подвига. Живые картины» (6 сент. Разыскание И.Е. Лощилова), «Одичавшие» (9, 10 сент. Разыскание И.Е. Лощилова) и антисоветские статьи — «Жизнь и смерть» (27 авг. Разыскание И.Е. Лощилова), «Земское совещание» (21 сент.), «Узы дружбы» (26 сент.), «“Ходи” и “капитана”» (16 окт.) и др. Имени редактора в письме Сталину Иванов не называет, как не называет его и в «Истории моих книг», указывая лишь, что, по словам Сорокина, «начальник типографии полковник — человек либеральный, журналист, любящий литературу и охотно принимающий литераторов, которым почему-либо не нравится мобилизация. “С Колчаком они на ножах”. Туда, в его типографию, уже поступило несколько омских литераторов, да и сам Антон Сорокин, если возникнет опасность мобилизации, тоже поступит в типографию “Вперед” корректором» (385). Статьи А.С. Сорокина также печатались во «Вперед» (Флаг земли русской (Из легенд алтайских староверов) // Вперед. 1919. 14 марта и др.), реальное отношение Янчевецкого к Колчаку больше передают цитировавшиеся выше его собственные статьи.
Дополнительную информацию дает еще один эго-документ— запись из дневника Вс. Иванова от 23 июля 1942 г.: «Сегодня вспомнил, что перед падением Колчака полковник Янчевецкий, в поезде коего “Вперед” и газете такого же названия я работал наборщиком и писал статьи, представил меня к “Георгию третьей степени”»39. Комментируя эту запись, И. Просветов отмечает: «Янчевецкий мог ходатайствовать о награждении своего сотрудника солдатским Георгиевским крестом только за военный подвиг (что именно случилось при отступлении типографии вместе с армией — можно только гадать)»40.
По свидетельству Вяч.Вс. Иванова, отец часто в довоенные и послевоенные годы встречался с Янчевецким, они подолгу разговаривали41. Многое сближало
38
Хранится в семейном архиве.
39 Дневники. С. 117.
40 Просветов И. Десять жизней Василия Яна. С. 197.
41 См. об этом: Иванов Вяч.Вс. Проблема отношения к партиям и другим объединениям в биографиях начинающих писателей революционного времени (Пример Всеволода Иванова) // Русская революция 1917 г. в литературных источниках и документах. М., 2017. С. 316-317.
354


этих людей. Молодой Янчевецкий, окончив историко-филологический факультет Петербургского университета, как и молодой Иванов, «отправился бродить пешком по России, изучая фольклор, быт, язык и нравы народа». Путь его лежал на Восток, через Хиву и Бухару, «до границ Индии»42  43. Примерно тем же маршрутом шел к вожделенной Индии Иванов в 1913-1915 гг. Судя по словам Вяч.Вс. Иванова, его отец разделял и некоторые политические взгляды Янче- вецкого, особенно в отношении России. С цитированными выше статьями из «Вперед» перекликаются собранные М.В. Янчевецким размышления «из дневников и записей» отца (не датированы):
Россия окружена врагами, которые ведут войну постоянно. <...> Война идет ежедневная и незаметная на первый взгляд — война экономическая. Если бы не страх перед нашей миллионной армией, если бы Россия была бы так же дезорганизована, как Индия или Китай, Россию залили бы всевозможные иностранные полчища, предприниматели, промышленники, колонисты, рудокопы, и, конечно, при нынешнем образовании русского юношества —
русским людям пришлось бы сделаться только батраками у победоносных западных завое- ~43
вателеи .
О газете «Вперед» оставили свои воспоминания разные сибирские писатели. В мемуарах тех, которые сотрудничали в издании, в том числе и Иванова, прослеживается стремление представить его как несерьезное, бутафорское. Сам Иванов с иронией рассказывает, что и на фронт-то газета не выезжала, а стояла в Омске в тупике, и солдаты-то ее не получали, т.к. все пачки он сам обнаружил в глубине пакгауза товарной станции, и т.п. Типографские рабочие, в том числе и он, там «отдыхали от войны», под звуки рояля, доносившиеся из салон- вагона (385). Б.Д. Четвериков в мемуарах «Стежки-дорожки», а также в автобиографическом романе «Навстречу солнцу» (1967) в том же ключе описывает дружную «молодежную компанию», в которую входили художник Спасский, жена Иванова Маруся Синицына, молодые наборщики, дочь Янчевецкого Женя. Все «пели, шутили, смеялись» на свежем воздухе, влюблялись, прогуливались по полям вплоть до самого начала отступления, когда «стало опасным даже выходить из вагона» (450). Автобиографический роман «Навстречу солнцу» представляет тех же персонажей, кроме Иванова— под измененными фамилиями: В.Г. Янчевецкий — Василий Георгиевич Ступальский, Е.Д. Спасский — Аркадий Покровский, Мария Николаевна (Синицына) — Валерия Гавриловна и др. Редактор газеты, которая здесь названа «Верный путь», отнюдь не поддерживает Колчака: он «устанавливает связи с подпольем», «втайне надеется застрять на какой-нибудь прифронтовой станции и таким образом оказаться по ту сторону фронта»44. По мемуарам Четверикова, сотрудничал в газете и Н.И. Анов, занимавший высокую должность «начальника фронтовой типографии» и «укативший на Восток» вместе с Янчевецким и его семьей в разгар отступления.
Сам Анов нигде об этом не сообщает, о газете высказывается столь же иронически: «Фронтовая типография газеты “Вперед”, верная своему названию, и во время бегства торопилась, чтобы ее не обогнали», — а роль ее в судьбе Иванова представляет как спасительную:
42 Янчевецкий В. Творческая автобиография (1953) // РГАЛИ. Ф. 2557. On. 1. Ед. хр. 585. Л. 4-5.
43 Из дневников и записей. Янчевецкий о России // Там же. Л. 10.
44 Четвериков Б. Навстречу солнцу. М., 1967. С. 442-443.
355


О том, как Всеволод попал во фронтовую типографию газеты «Вперед», он подробно рассказал в «Истории моих книг» (Собрание сочинений, Москва, 1958. Стр. 40-42). Устроил его Антон Сорокин. Фронтовая типография была самым надежным местом, куда не заглядывала контрразведка. Здесь он чувствовал себя в безопасности. <.. .>
Весь этот эпизод с фронтовой типографией «Вперед» в жизни Всеволода Иванова близкие друзья, хорошо знавшие все привходящие обстоятельства тех опасных дней, считают для него особенно счастливым.
Антон Сорокин совершил благое дело, за что ему должна быть благодарна советская литература. Всеволод висел на волоске от неминуемого ареста со всеми вытекающими отсюда последствиями (444-445).
Текст Анова полемически заострен против воспоминаний еще одного сибирского писателя. К.Н. Урманов крайне неодобрительно отнесся к сотрудничеству Иванова во «Вперед», о которой, кстати, писал как о действительно «передвижном» издании, ездившем по фронтам, а не стоявшем в тупике:
Мне было непонятно это сближение: Всеволод и колчаковская фронтовая газета «Вперед». О чем ты будешь петь, мой друг, в хоре людей, потерявших веру и в себя и в свою родину? Кому нужна эта жертва? Сумеешь ли ты заронить хотя бы одно слово правды в головы солдат, насильственно взятых в армию ненавистной властью? (420-421).
Наконец, Антон Сорокин представлял и издание, и спасенного им Иванова в самых черных красках:
...я устраиваю Иванова в передвижную газету, и в ту же газету Четверикова устраивает Давид Бурлюк. Нужно упомянуть, что редактор передвижной газеты на самом деле был главным фактическим помощником Колчака, и в его вагоне собирались весь махровый цвет контрреволюции, разные Дутовы, Анненковы, Красильниковы, Гайды и прочие, все посланники и представители иностранных миссий. Там я разговаривал с Танакой, Жаненом, профессором Устряловым, Ключниковым, Ноксом и один раз с Колчаком, где мне удалось взять помилование художнику Эттелю, приговоренному к расстрелу.
Конечно, Иванова вначале, как наборщика, не пускали в этот вагон, но вскоре талантливые рассказы против пролетариата внушили доверие. Печатались эти рассказы под псевдонимом Тараканова, Лыкова, Изюмова, Анриуса и за подписью Всеволода Иванова. Клеветы было достаточно. В статье «Глухомань» Иванов советовал не давать болыневикам-зверям солдат. К столетию Коммуны пишет повесть, где все люди оборачиваются в зверей и питаются человечиной (394-395).
Из приведенных нами эго-документов складывается достаточно противоречивая картина. Видимо, имели место и песни, и влюбленности, и серьезная политика, вопросам которой посвящены упомянутые в письме Сталину и дневнике статьи Вс. Иванова, печатавшиеся во «Вперед» и недавно нами обнаруженные (см. об этом с. 248-249 в наст. изд.).
Сведения из воспоминаний Иванова и Четверикова о том, что газета «Вперед» на фронт не выезжала, опровергаются документами. В ГАРФ отложились материалы переписки редакции газеты о высылке информации РТА (Российского телеграфного агентства), указывающие маршруты передвижения поезда «Вперед», из которых следует, что 25 мая 1919 г. газета-поезд выехала из Омска в Екатеринбург, куда должна была прибыть 1 июня45. 14 июля Янчевецкий
45 	ГАРФ. Ф. Р 952. On. 1. Ед. хр. 245. Л. 1.
356


телеграфирует в Омск: «Типографию “Вперед” перевожу в Томск временно для разгрузки пути. Прошу посылать <в> Тюмень телеграммы Осведверха. Прошу передать телеграмму агентству РТА <об> отправке их телеграмм для “Вперед” <в> Тюмень»46. 24 июля газета возвращается в Омск47, а 19 августа выезжает в Петропавловск48, где и находится с 23 по 31 августа, после чего вновь отправляется в Омск49. Какой-то период времени она выходит в Омске, а номера от 16 и 17 октября печатаются с указанием места выхода «Действующая армия». В это время Вс. Иванов находится в поезде, наблюдает за ходом военных действий — Петропавловской военной кампанией, печатает в газете от 22 августа стихотворение в прозе «Петропавловск». А в сентябре — ноябре в другом периодическом издании — народной газете «Сибирский казак» — публикуются его «очерки фронта» «У черты». Из последнего, от 5 ноября, явствует, что во время написания их Иванов находится в поезде «Вперед»: рядом с ним «молодой поэт Ч.» — Борис Четвериков, а ставят в Ишиме пьесу В. Янчевецкого «Митрий-комиссар»,— эта «драматическая пьеса» упоминается в номере от 16 октября в составе «Библиотечки “Вперед”».
О пребывании на фронте в мемуарах самого Иванова ничего не сказано. В воспоминаниях его друзей-сибиряков: К. Урманова, Г. Дружинина и Н. Ано- ва — речь о фронте идет, но по-разному. Урманов связывал эту поездку с газетой «Вперед»:
Я плохо верил в то, что предстоящая его поездка на фронт — писательская прогулка по местам боевых действий и что редактор газеты не попытается извлечь из нее свою выгоду.
За какие же труды, Всеволод, тебе будут выписывать гонорар? Ведь ты едешь не наборщиком, а литературным сотрудником? <...> Никакого литературного багажа Всеволод не привез с фронта. События развивались быстро, и газета не нужна была фронту: армии Колчака отступали, а впереди их лавиною катились беженцы (421).
Г. Дружинин, наоборот, писал о публикации Иванова по результатам поездки:
Летом 1919 года адмирал Колчак собрался в инспекционную поездку на пароходе в низовья Иртыша, где Красная Армия все более теснила белых <...>. Поездка адмирала была обставлена помпезно, в ней приняли участие и представители интервентов, штабисты ставки Колчака, журналисты.
Не знаю, какими судьбами, кто его упросил, но Вс. Иванов оказался в числе журналистов, сопровождавших Колчака в этом вояже.
И вот в результате этой поездки в одной из газет Омска вскоре появился очерк Вс. Иванова о положении на фронте войны с большевиками. Надо сказать, что очерк произвел впечатление грома среди ясного неба. Во всяком случае власти предержащие ждали от Вс. Иванова другого: картин мужества и отваги со стороны освободителей России от «красных захватчиков», описания патриотических чувств и самопожертвования населения, которое, мол, ждет, не дождется часа, когда большевики окончательно будут разгромлены и наступит если не старое доброе время, то хотя бы какое-то успокоение разбушевавшейся революционной волны.
А тут — правда, тонко и как бы мимоходом в оброненных скупо фразах — рассказывалось о гуманизме красных, проявленном ими в районах, где они успели побывать, когда эти
46 Там же. Л. 4 об.
47 Там же. Л. 6.
48 Там же. Л. 10.
49 Там же. Л. 9, 7.
357


места переходили из рук в руки, о том теплом приеме, который оказывали при этом им сибиряки. <...> Очень хотелось, чтобы будущий биограф Вс. Иванова, порывшись в омских архивах, восстановил этот эпизод из жизни писателя, дополнил и поправил меня, рассказавшего о факте лишь по памяти, спустя много лет (408-409).
Н. Анов в докладе «Сколько было Всеволодов Ивановых» дает третью версию событий: на фронт ездил не Всеволод Вячеславович Иванов, а его литературный двойник — Всеволод Никанорович Иванов, глубоко чтивший Колчака, и очерк принадлежал именно ему:
...сопоставляя два любопытных факта, логически можно установить, кто мог быть автором очерка.
Всеволод Вячеславович — ни в коем случае, хотя бы по той простой причине, что любая охрана не допустила бы его на пароход, на котором Колчак отправлялся в инспекционную поездку. У Всеволода была единственная замызганная суконная рубашка. В ней он ходил на работу в типографию и, как говорится, в люди.
Всеволод Никанорович Иванов, в то время возглавлявший Прессбюро Верховного правителя, по долгу службы был обязан освещать поездку Колчака на фронт. Следовательно, автором мог быть только он (443).
Реально очередная поездка А.В. Колчака на фронт состоялась с 7 по 14 октября 1919 г. В это же время на фронте находился сотрудник газеты «Вперед» Вс. Иванов, о чем свидетельствуют «очерки фронта» «У черты»50.
*
Увиденное на фронте дало Вс. Иванову тот необходимый личный опыт, который помог молодому писателю в создании образов мужиков-партизан в повести «Бронепоезд 14-69». Этот опыт советские критики, а вслед за ними и исследователи творчества посчитали полученным в партизанском отряде.
Каким же было реальное общение Иванова с партизанами. Здесь мы вновь имеем дело с противоречащими друг другу эго-документами.
В автобиографии Иванова 1922 г. партизаны зимой 1919 г. останавливают некий поезд (известно, что это та часть эшелона «Вперед», где была типография и ехали сотрудники и наборщики, Янчевецкого с семьей там уже не было51) и действуют весьма решительно: старика генерала убивают у вагона, добровольцев, человек тридцать, расстреливают, да и Иванова, в офицерских погонах, тоже собираются. Останавливает партизан спор о Боге и принесенные Ивановым мешок муки и бочонок масла. В итоге партизан Селезнев (эту фамилию имеет один из героев повести «Партизаны») пьет с пленным Ивановым всю ночь, «спорит о Боге и треперстном кресте» и отпускает его. Партизаны у Иванова весьма колоритны: «в белых халатах — чтоб на снегу не заметно» (364).
В своих поздних воспоминаниях о встрече с партизанами после скитаний по колчаковской Сибири осенью 1919 г. Иванов напишет один абзац:
На станции Ояш мы наконец встретили партизан.
Ночью я сидел среди мужиков в жарко натопленной избе, за столом, возле самовара. Передо мной лежали листы бумаги, которые мы принесли из типографии «Вперед». Мужики
50 См. с. 275-286 в наст. изд.
51 См.: Просветов К Десять жизней Василия Яна. С. 151.
358


устали. День был трудный, и где-то на правом фланге крепко сопротивлялись колчаковцы. Время от времени скрипела дверь, мохнатая и узкая, вбегал мужик и, жалуясь на то, что никто никому не помогает, просил подкрепления у командира отряда. Командир вздыхал, ворчал, поворачивался ко мне и начинал, запинаясь на каждом слове и прикрывая рот рукой, диктовать приказ (387).
Дальше сразу идет следующая глава, которая начинается фразой: «Я приехал в Петроград из Омска в самом начале 1921 года». В другой части «Истории моих книг» есть столь же живописный рассказ о пребывании у партизан, где упоминаются «мои друзья, поэт Д. Четвериков и актриса М. Столицына» — под таким именем выведена жена, М.Н. Синицына. Сам Иванов уже болен тифом, хотя утверждает, что «прекрасно помнит эти дни»: «...рассказы партизан, длинные ночи в лесных избушках и бураны, угрюмые, ненасытные бураны за маленькими, забитыми снегом окнами» (390).
Однако в воспоминаниях Четверикова, оказавшегося на станции Ояш вместе с Ивановым, «партизаны» выглядят далеко не так поэтично: первая группа, из пяти вооруженных людей, конфискует все те же обнаруженные муку и масло, а еще один встретившийся им человек — «всадник, вдрызг пьяный, чудом державшийся в седле, но полный отваги, размахивающий наганом», — угрожает типографщикам расстрелом. «Это, конечно, был не партизан, — замечает Четвериков. — Просто несколько сельчан из близлежащего селения решили, что и они могут сделать свой взнос, истребляя буржуазию. Вскоре в Ояш пришел передовой отряд красноармейцев и навел порядок»: часть вагонов поезда красноармейцы повернули обратно, в сторону Челябинска, а в Новониколаевке, куда беженцы «в конце концов все-таки добрались», их «зарегистрировали в профсоюзе печатников» (453-454).
В докладе Н.И. Анова о той же встрече сказано и без поэзии, и без иронии: «Всеволод Иванов <...> добрался с наборщиками до станции Ояш (неподалеку от Новосибирска), где наконец смог покинуть типографию и уйти к партизанам» (445), но его сообщение вряд ли соответствует действительности. Поезд, в котором уезжали из Омска вслед за бегущей колчаковской армией Иванов, его жена М.Н. Синицына и писатель Б. Четвериков, представители Советской власти останавливают не ранее начала декабря 1919 г. Даже если предположить, что Иванов к дому времени выздоровел от тифа, о котором пишут и он сам, и Четвериков, общение с партизанами не могло быть продолжительным. 11 декабря 1919 г. РВСР издает специальный приказ о мерах борьбы с партизанщиной в Красной армии, в соответствии с которым «категорически запрещено существование партизанских отрядов, оказавшихся на освобожденной от белых территории, как самостоятельных боевых единиц. Не подчинившиеся отряды предписывалось подвергать беспощадной каре, особенно их командный состав и кулацкие верхи»52.
Что в действительности произошло зимой 1919 г. на станции Ояш в Сибири, сказать трудно. Известно лишь, что в 1920 г. Иванов и Четвериков уже работают в Уотнаробразе в небольшом городе Татарске, а на освобожденной Красной Армией территории Сибири вспыхивают восстания бывших партизан против советской власти53. Думается, не следует забывать признание самого
52 Цит. по: Штырбул А.А. Покушение на Колчака: историческое расследование. С. 352.
53 См.: Сибирская Вандея: в 2-х книгах / сост. В.И. Шишкин. Кн. 1. 1919-1920. М., 2000.
359


Иванов в автобиографии 1925 г., предусмотрительно вычеркнутое кем-то при ее редактировании: «Легенды о моей партизанской деятельности надо оставить: партизан я видел мало, много записывал рассказов о них среди крестьян» (367).
*
Передавая красочный рассказ о партизанах в автобиографии и воспоминаниях, Иванов, в сущности, обходит вопрос о том, почему он в декабре 1919 г. оказывается в поезде «Вперед», а не дожидается, как, например, К. Урманов, конца «колчаковской авантюры» и прихода Красной армии. Эго-документы представляют этот сюжет также по-разному.
В очерке-портрете «Кондратий Худяков» Иванов «возвращался из Новосибирска в Омск в поезде и по дороге захворал тифом». Речь идет как будто о совершенно обыкновенной поездке в сопровождении «известного теперь ленинградского писателя Д. Четверикова» (391). «История моих книг» повествует о том, как «типографщики», много раз собиравшиеся «спрыгнуть с тамбура», «затеряться среди людей», а затем «пробраться к партизанам», не делали этого, опасаясь расстрела (386). Расстрела они, «обездоленные, сдуру попавшие под колеса истории», боятся и в воспоминаниях Четверикова. «Буржуи», в числе которых оказались и Янчевецкий с Ановым, «давно укатили в суперэкспрессах», а эти бедняги, то есть сам Четвериков, Иванов и другие типографские рабочие, у которых «не было никаких шансов выжить», «щепки» в водовороте истории, мечтали только о еде и о том, как бы унести ноги. Друг Четверикова Всеволод в этой части воспоминаний болен тифом, а, начав выздоравливать, он ничего не понимает и лишь «по-младенчески бессмысленно улыбается» (451-456).
Совершенно другую картину дает план неопубликованных воспоминаний Иванова «По тропинке бедствий»: «Бегство. Зима. Первый приговор. Новони- колаевск. Второй приговор» (372). То же слово «бегство» употребляет и А. Сорокин:
И вот приходят Иванов, Четвериков и говорят: «Антон Семенович, бежим, иначе Вас расстреляют». На что я ответил, что кровожадных рассказов я не писал, соблюдал нейтралитет и никуда не поеду.
Результаты бегства Иванова и Четверикова более чем печальны. Около Новониколаев- ска их начальство село в автомобиль с Ивановым-Риновым и укатило, оставив на произвол свой поезд (395).
Наконец, третий вариант отъезда дает К. Урманов: Иванов и его жена, вероятно, под действием «общего психоза», собираются на Восток, хотя их «никто не преследовал», садятся в отдельное двухместное купе классного вагона с надписью «Редакция газеты “Вперед”» — значит, не с типографскими рабочими, а с «начальством» — и уезжают в неизвестность. На вокзале «идет открытый торг местами», поезд стоит долго, и друзья успевают поговорить о литературе и о причинах отъезда. В опубликованном в журнале «Сибирские огни» тексте они самые нелепые: «охота к перемене мест». В черновике мемуарной статьи, хранящемся в архиве Урманова в ГЦИНК, другая версия:
— Ну, куда вы едете? — спрашиваю. — Когда птицы летят на юг, они знают — там будет корм, там будет тепло. А что ждет вас на востоке?.. И далеко ли уедете?..
— Путешественники намечают только маршрут, а что случается с ними, люди узнают после, когда будут написаны мемории... Колчак сказал: «Я буду отступать с армией...»
360


— Но ведь ты же не Колчак. Ты отвечаешь только за себя и за свою жену... Куда и зачем бежать?...
— Я не люблю долго сидеть на одном месте...
— Нов этой поездке ты можешь найти место вечного успокоения. Может, и до Востока не доберешься...
— А «где мне смерть пошлет судьбина» — не все ль равно?...54
Трудно сказать, какие слова в действительности произносил перед отъездом Иванов, но, судя по этим мемуарам, уезжал он в поезде «Вперед» добровольно. В точности воспоминаний Урманова заставляет усомниться одна деталь. «День был жаркий. Будто и солнце неяркое было, а палило нестерпимо» (421),— фиксирует автор и описывает легкую одежду Всеволода и его жены. Между тем поезд «Вперед», как предполагает И. Просветов, покинул Омск в ночь на 13 ноября, тогда же, когда уезжает адмирал Колчак со штабом. 14 ноября в город вошли красные55. А представленная Урмановым картина совсем не похожа на происходящую в середине ноября. Возможно, здесь имеет место сбой памяти, соединившей два различных по времени события: эвакуацию жителей столицы в ноябре 1919 г. и очередной отъезд поезда «Вперед» (и Иванова с женой в их семейном купе-доме) на фронт, который происходит, если ориентироваться по указанию на место выхода газеты на ее номерах, в самом конце сентября. В ГАРФ сохранились экземпляры газеты от 21 и 26 сентября, набранные в Омске, на следующих уцелевших номерах, от 16 и 17 октября, стоит: «Действ<ую- щая> армия. Ваг<оны> № 521 и 216». Судя по местам, названным в текстах «очерков фронта» «У черты», военная газета «Вперед» проезжала Петропавловск, Голышманово, Ишим, возвращаясь в Омск.
Видимо, в Новониколаевске возникает угроза «второго приговора», от которого Иванова и Четверикова спасает либо комиссар, бывший «наборщик Николаев» (автобиография 1922 г.), либо уставший расстреливать некий «военный человек» (воспоминания Б. Четверикова). Друзьям выдают удостоверения и определяют в работники печати.
Конец Гражданской войны в Сибири Вс. Иванов встречает в Татарске, в должности Заведующего театральной секцией Татарского унаробраза, о чем свидетельствует помещенный в настоящем издании документ (363). Вернувшись в Омск, видимо осенью 1920 г., при поступлении на службу, возможно, в редакцию газеты «Рабочий путь», куда его приглашает А.П. Оленич-Гнененко, он заполняет анкету — документ, сведения в котором, по понятным причинам, столь же сознательно неточные, как и в ряде описанных нами эго-документов. Например, местом рождения Иванов называет г. Семипалатинск, а не казачье село Лебяжье, наличие родственников отрицает, хотя еще жива мать-казачка И.С. Савицкая. Ответ на вопрос: «Где находились на службе или в какой должности до прихода Советских войск» — Иванов пишет неразборчиво: «Та- тарск<ий> отд<ег[> Центр<нрзб> и тип<ография> Центросоюза». Пункт: «Какую должность и где занимал во время октябрьской революции» — заполняет так: «Тип<ография> Центросоюза— метранпаж», а пункт: «Перечислите, на каких должностях и где служили с октября 1917 г. и до поступления на должность данного учреждения»— «там же и в Татарском агитпропе». Рядом с
54 ГЦИНК. КУ-РДА-1. Д. 208.
55 См.: Просветов И. Десять жизней Василия Яна. С. 150.
361


пунктом: «К какой политической партии принадлежит, если не принадлежит, то какой сочувствует» — написано: «РКП». На вопрос: «Если не принадлежит какой-нибудь, то почему» — ответ не дан; пункт «Если принадлежит какой политической партии, в какой, и с какого времени, и где, № партийного билета и организации» — заполнен: «билета не имею» (362-363). Судя по тому, что Иванов приступает к работе в советском издании, редактора Оленича-Гнененко, знавшего омский период жизни друга, все это не смущает.
Рассматривая биографию Вс.. Иванова сложного периода 1917-1920 гг., можно привести еще много примеров несовпадений эго-документов, документов и реальности, причем сделанных сознательно. «Пафос Анова находится в некотором противоречии с фактической стороной вопроса», но «заслуживает быть отмеченным— как знак сибирского товарищества писателей, знак искреннего желания “очистить его” Всеволода Иванова от фактов, которые могли бы бросить на него тень в жестких условиях литературной политики советских десятилетий»,56 — комментировал И. Лощилов мемуары Анова и его слова применимы не только к ним. Это не означает, что подобные материалы нельзя использовать в качестве источников для написания научной биографии Иванова. Думается, необходимо соблюдать крайнюю осторожность в работе с ними, сопоставляя, проверяя и перепроверяя факты и источники информации, учитывая цели создания эго-документов, подчас самые благие. Только при таком условии будет достигнута какая-то, причем далеко не максимальная, историческая достоверность.
1. 	АНКЕТА
1. Фамилия, имя, отчество
2. Возраст или год рождения
3. Какой губ., уезда, волости, села или деревни
4. Семейное положение подробно: отец, мать, сестра, брат, сын, дочь и т.д.
5. Какое получил образование, точное название училища, где и когда
6. Каким языком владеет
7. Основная профессия
8. Род занятия Ваших родителей и постоянное местожительство
9. Занимаемая должность
10. Ваш месячный заработок
11. Где находились на службе или в какой должности до прихода Советских войск
12. Служили ли в старой армии
13. Какой чин занимали в старой армии, указать точно какой части
Иванов Всеволод Вячеслав<ович> 1895
г. Семипалатинск
с<ельско>-х<озяйственная> школа
русским
литератор
Зав<едующий> инф<ормационной> частью Инфо<рмационно>-инст<рук- торского> подотдела.
Татарск<ий> отд<ел> Центр<нрзб> и
тип<ография> Центросоюза
нет
нет
56 	Лощилов И.Е. Николай Анов об Андрее Платонове и Всеволодах Ивановых. С. 34.
362


14. Какие должности занимали и где по 1914 г., а в 1914 г. по 1917 г.
15. Какие должности занимал с февраля 1917 г. по октябрь 1917 г.
16. Какую должность и где занимал во время октябрьской революции
17. Перечислите, на каких должностях и где служили с октября 1917 г. и до поступления на должность данного учреждения IS. Есть ли у Вас родственники или собственники (так!), которые состояли в командной должности Красной армии или воен. учрежден., указать точно фамилию, имя и отчество и где служит
19. Есть ли у Вас родственники или свойственники, занимавшие команд, должности в старой армии, имя, отчество и фамилия, указать, где служили
20. Привлекались ли к суду или следствию, подвергался ли наказаниям в исправительном или судебном порядке, где, когда и за что
21. Кто из родственников находился у белых и где находится до сего времени, фамилия, имя и отчество
22. Ваше социальное положение (классовое), имеет ли движимое или недвижимое имущество
23. К какой политической партии принадлежит, если не принадлежит, то какой сочувствует
24. Если не принадлежит какой-нибудь, то почему
25. Если принадлежит какой политической партии, в какой, и с какого времени, и где, № партийного билета и организации
26. Подвергался ли репрессиям за политические идеи, где и когда
21. Какую ответственную должность занимал в партии или советских учреждениях
28. Состоял, состоит ли членом какого- нибудь профессионального союза, занимал ли ответственную должность в союзе, где и когда
29. Ваше отношение к Советской власти
30. С каким декретом Советской власти не согласен
В союзе Сиб<ирских> масл<одель- ных> арт<елей>. Редакция. Редакц<ия> Изв<естий> Кург<анско- го> Сов<ета> Р<абочих> и С<олдат- ских> Деп<утатов>.
Тип<ография> Центросоюза — метранпаж
там же и в Татарском агитпропе
нет
нет
нет
нет
рабочий
Р<оссийской> К<оммунистической> П<артии>
билета не имею
был под судом Колчака в г. Кургане, июне м<еся>це 1919 г.
Зав<едующий> Театр<альной> секцией Татарского унаробраза Членом союза Р<аботников> П<ечат- ного> Д<ела>, был секретарем Зап<ад- но>-Сиб<ирского> Бюро Р<аботников> П<ечатного> Д<ела> сочув<ствую>
363


31. Кто Вас рекомендовал или рекомендует на настоящую службу
32. Примечание Ул. Лермонтова, 40
Подпись В. Иванов
<Неранее 20 июля — не позднее 24 авг. 1920 г.>
2. 	АВТОБИОГРАФИИ
ВСЕВОЛОД ИВАНОВ
Рожден в поселке Лебяжьем, Семипалатинской области. Отец — Вячеслав Алексеевич — был из приисковых рабочих, самоучкой сдал на учителя сельской школы. Но учил, особенно меня, мало, все больше по монастырям и по бабам ходил. От водки сошел с ума, немного оправился, не видал я его семь лет, в 1919 г. приехал повидать, а на третий день брат мой Палладий нечаянно его застрелил из дробовика (сам Палладий через год умер). Мать, Ирина Семеновна, казачка, и сейчас живет в поселке, через дядю пишет — неграмотна — «приезжай, приготовила пуд масла и насушила боярки»...
Знаю: в поселке спеет боярышник, стерляди идут густо и над солонцами, как спелые ягоды, утки. А я сижу в Петербурге и пишу романы.
Учился в сельской школе и — полгода — в сельско-хозяйственной. С 14 лет начал шляться. Был пять лет типографским наборщиком, матросом, клоуном и факиром— «дервиш Бен-Али-Бей» (глотал шпаги, прокалывался булавками, прыгал через ножи и факелы, фокусы показывал); ходил по Томску с шарманкой; актерствовал в ярмарочных балаганах, куплетистом в цирках, даже борцом.
С 1917 года участвовал в революции. После взятия чехами Омска (был я тогда в красной гвардии), когда одношапочников моих перестреляли и перевешали, — бежал я в Голодную Степь и, после смерти отца (казаки думали: я его убил— отец был царелюб, хотели меня усамосудить), дальше за Семипалатинск к Монголии.
Ловили меня изрядно, потому что приходилось мне участвовать в коммунистических заговорах. Так от Урала до Читы всю колчаковщину и скитался, а когда удалось мобилизовать, то прикомандировали меня, как наборщика, к передвижной типографии Штаверха. Паспорт у меня был фальшивый: «Евгений Тарасов».
Дальше два случая:
Когда поезд окружили партизаны, комендант поезда прапорщик Малиновский сказал мне:
— Давай свою шинелишку, а сам мою бобровую шинель возьми. Я побегу, тут в сторону дорога открыта.
Я отдал. Прапорщик не убежал, и в полуверсте его зарубили. Подошли партизаны (в белых халатах — чтоб на снегу не заметно), старичка генерала какого-то пристрелили у вагонов, мичмана с отмороженным ухом, человек тридцать добровольцев, выданных железнодорожниками.
— А когда вечером совсем трупы поубрали, пристыла кровь (кровь на снегу как линялый, изъеденный молью бархат), удумал я прогуляться. Накинул на
364


плечи шинель и вышел. А на снегах — ночь как лед морской. Проезжают мимо поезда верховые двое, мельком оглянулись и дальше. И вдруг — чувствую: лошадиная морда в плечо. Спрашиваю: чего?
Отвечают спокойно и трезво:
— Из-за вас седни товарища Суменина порешили! Становись на коленки, Богу молись, я тебя сейчас на тот свет.
И в седле закачался, потом из-под тулупа в каждую руку наган. Оказывается — погоны офицерские я забыл снять. Попробовал сказать, что рабочий, — матерятся. Тогда говорю со злостью:
— Нет, мол, на колени не стану и молиться твоему Богу не буду — не верю. Стреляй.
Наклонился он с седла, под шапку мне смотрит— широкобородый, как кедр, пьян (по духу чую) страшно:
— Ка-ак, ты, б... экая, без Бога смеш жить?
И пошел у нас тут спор о вере — старожил оказался кержак-раскольник. Веру я мужицкую знаю крепко. Наганы спрятал, говорит:
— Эвон, огонь видишь: неси туды моим приказанием мешок муки и бочонок масла.
— У меня нет.
— Казенный на складе иметься?
— За замком, ломать не могу, хоть бы имелось.
— А ты не ломай, ты пленный, законно не имеш прав ломать. А я сломать могу. Покаж.
Три версты тащил я ему из слома того вагона куль крупчатки и впереди себя катил бочонок масла. А в избе баба с широким — как телега — задом. По скамьям куски ситцев, на полатях барские сундуки, картина какая-то, проткнутая штыком, граммофон гудит. На столе в ведре самогона ковш. Пили мы всю ночь, ширококостая баба пекла блины и спорили мы о Боге и треперстном кресте.
— Приезжай, — говорил, обнимая меня, Селезнев. — Приезжай ко мне на лето, Сиволот. Больно ты матеряться можешь и в Бога не веруешь, весело, приезжай.
А на другой день увезли нас в Новониколаевск. В городе мороз и ветер. Тиф. Трупы валялись у насыпей, и когда я шел к станции железной дороги, видел: собака тащила человечью ногу с выеденной до кости икрой. Из Чека меня направили еще куда-то. Там порылись в бумажках и переспросили:
— Ваша настоящая фамилия Иванов?
— Да, Всеволод Иванов, а по «очкам» — Евгений Тарасов.
Еще подумал некий во френче, написал записочку в какое [-то] передвижное Чека, а там порылись опять и сказали торопливо:
— Раз вы Всеволод Иванов, значит вы арестованы.
Арестованных и колчаковских пленных тогда было тысяч десять. Поездами привозили с разъездов трупы замерзших — на кого мне теперь сердиться? Оказывается: был еще у Колчака Всеволод Иванов, редактировал в Омске газетку и писал патриотические стишки. В камере помещалось нас семнадцать человек, наутро пришел солдат и сказал:
— Одевайтесь, на улку айда! Барахла можно не брать.
— Куда?
— «На колчаковску ярманку».
365


Повели нас всех за город. В испуге я забыл надеть шапку, волосы у меня тогда были до плеч,— ветер на улице — так и вздыбил. Конвойный обернулся:
— Ты пошто без шапки?
Объясняю. Без шапки, говорит, нельзя. Останови отряд. Утро было уже большое. Служащие шли в учреждения. Взошел конвойный на тротуар и с какого-то буржуя сдернул хорошую меховую шапку:
— Ну, теперь пошли.
Тем временем столпились. Слышу, кричат:
— Товарищ Иванов!
Смотрю: наборщик Николаев, в семнадцатом году вместе на конференции печатников были. Рука на перевязи и на груди красноармейские значки. Комиссар, видимо. Объясняет конвойному, почему меня нельзя расстреливать, ибо я совсем большевик. Солдату, должно быть, надоело слушать, докурил папироску и сказал:
— Наше дело разве судить? А раз тебе его надо — бери.
Николаев вывел меня из толпы под руку, а остальных увели за город.
Через час мне дали временное удостоверение и пропуск из города.
Это, конечно, не все — так как идет с 1917 года одна моя дорога— смертная. И тому, что жив, — радуюсь.
Видел растянувшиеся на сотни сажен мерзлые поленницы трупов. В снегах — разрушенные поезда, эшелоны с замерзшими ранеными. Видел, как партизаны жгли трупы (закапывать не хватало сил) — один ряд трупов, другой ряд бревен из изб, и так на двухэтажную высоту. И от человечьего дыма небо было словно копченое. Тупики, забитые поездами с тифозными, и сам я в тифу, и меня хотят соседи выбросить из вагона (боятся заразиться, а у меня под подушкой револьвер, и я никого не подпускаю к себе: выбросят — замерзнешь, а наш вагон все же кто-то топил). И так в бреду семь суток лежал я с револьвером и кричал:
— Не подходи, убью!
А по бокам дороги в крестьянских хлевах награбленные штуки материй. Ветер словно камни, и простые, как огонь, смерти. И мохноногие мужики, учившие меня — не знать страха:
— Коли ты в Бога не веруешь, дави кулаком на сердце и главно — дыши, парень, поглубже, чтоб пропотеть. Раз вспотеешь — все можно сделать.
В Татарском уезде, в тайге, был инструктором по внешкольному делу. Там за открытие школы и избы-читальни в поселке Брусничном подарил мне сход два мамонтовых клыка, найденных в те дни в Урмане.
В Омске был на газете выпускающим и корректором, из Омска помог мне выбраться Алексей Максимович и Г. Устинов — друг вечный. В Петербург прибрел в январе 1921 года, здесь и стал питаться близ Дома ученых и писать, что было давно надумано. В мае попал к «Серапионам» — братом Алеутом.
Пишу я с 1916 года, но мало печатал. Всю революцию не писал, разве статьи (очень глупые). Напечатаны книжка рассказов «Лога», повести: «Цветные ветра»; «Партизаны»; «Бронепоезд 14-69». Печатается книга рассказов «Седьмой берег», в «Красной нови»— роман «Голубые пески» и кончаю роман «Ситцевый зверь».
Приблизительно — все.
<1922>
366


АВТОБИОГРАФИЯ
Родился в казачьем поселке Лебяжьем, Семипалатинской области — на реке Иртыше. Отец был сельский учитель, мать — казачка и до сих дней неграмотная. Окончил двухклассную сельскую школу, затем один год учился в сельскохозяйственной школе. Работать там приходилось много — мы сами варили, стирали [что было не так тяжело, как обидно], сеяли и убирали пашню. Кормили плохо, а заведующий — вор и мечтатель: толстел. Я на все это обиделся и ушел. Дальше — приказчиком ездил по Голодной степи покупать у киргиз масло. Надувать я их не умел — хозяин прогнал меня. Я пошел в цирк. Здесь немного работал на турниках, но итальянец — мой учитель — сказал, что во мне сонная кровь, и к тому же выяснилось, что в раннем детстве у меня была сломана рука. Я поступил в типографию учеником. Гришка Заботин— наборщик из Семипалатинска — научил меня своему ремеслу в три месяца. Когда хозяин назначил мне жалованье (пять рублей в месяц), я устроил Гришке выпивку. Он сказал: «Жизненка твоя, Сиволот, теперь устроена, а я направляюсь на Кавказ. Говорят, какие-то там духоборы есть. Посмотрим». С<1>910по <19>17 год я был типографским наборщиком. Водку я не пил, много читал по искусству, по литературе. Летом в типографии работать трудно: я уходил в цирк, в бродячие труппы актеров. Был фокусником, глотал шпаги и огонь, на ремонте железных дорог работал, в монастыре жил— и многое другое. Воспитывать себя мне приходилось [памятуя тяжелое детство и воспоминания об отце] самому. Плохо то, что у меня совершенно не было руководителей: я читал без разбору. Об искусстве я читал, потому что тянуло, а про себя думал — будет из меня астроном. Не смейтесь: я основательно выучил небо и на скопленные в течение двух лет выписал из Германии трубу за семьдесят пять рублей.
К моменту революции я политически был совершенно безграмотен: например, в марте семнадцатого я долго не мог выбрать, кто лучше — меньшевики или эсеры, — и сразу записался в обе партии. Участие мое в революции было совершенно случайным, многое произошло от любопытства. Я наблюдал колчаковщину со дня ея зарождения на всем протяжении Сибири, от Кургана до Владивостока. [Легенды о моей партизанской деятельности [пора] надо оставить: партизан я видел мало, много записывал рассказов о них среди крестьян]. Был в Красной гвардии и за участие в обороне Омска против чехов — мне пришлось долго и упорно скрываться от белых. [Было большое горе: приехал к отцу, отдохнуть, на третий день приезда брат мой Палладий случайно убил из дробовика отца.] На литературную работу меня вдохновил М. Горький. Благодаря его письму в конце <19>20-го я смог выбраться в Питер. Здесь я не умер от голоду и не повесился тоже благодаря Горькому: было очень голодно, а мне скучно и не могу я заботиться о хлебе. Я ем мало и как придется и воспитал себя на том, что забота о хлебе — ерунда. Петербург же был огромный, голодный. [В феврале <19>21 при «Доме Искусств» в холодной комнатке М. Слонимского организовались «Серапионовы братья». Это была моя настоящая школа, и всем, чего я достиг, я обязан Серапионам.] С <19>21 года мною написано: один роман «Голубые пески», две книги повестей и три книги рассказов. Почти все книги мои переведены на <иностранные. — Вставлено при редактировании документам языки, обо мне пишут за границей, а я убеждаюсь все более и более, что искусство быть писателем необычайно тяжелое
367


искусство и быть довольным собой (как, например, я был доволен, когда был хорошим наборщиком) не только нельзя, но и невозможно.
Москва. Ноябрь, <1>925 г.
ВСЕВОЛОД ИВАНОВ (Автобиография, написанная для бюллетеня)
Родился я в 1895 году в поселке сибирских казаков Лебяжьем, Семипалатинской области. Отец казак, сельский учитель. Учился в сельской школе, а затем убежал из дому с цирком. В цирке вначале учился работать на турниках, но искусства этого преодолеть не мог: мешала сломанная в детстве рука. Покинув цирк, поступил в типографию учеником, наборщиком. В типографии с перерывами для работы в цирках, служил наборщиком семь лет, затем окончательно покинул эту службу и поступил в цирк, затем в кафе-шантан. В цирке китаец Син-Бинь-У научил меня искусству факира, на афишах я именовался так: факир и дервиш Бен-Али-Бей. Я прокалывал грудь огромными иглами, вешал на них гири, глотал шпаги и огонь. Ремесло это было утомительное и невеселое, и я покинул его, пробыв в звании факира около двух лет. Я стал писать стихи, куплеты на злобу дня и выступал с этими куплетами в бродячих цирках. Меня пригласили в шантан, на амплуа «автора-куплетиста», это было в Екатеринбурге, вскоре перед мировой войной. Куплетистом я был неудачным, в шантане я успеха не имел, — я вернулся в типографию.
Друзья советовали мне писать прозу, говоря, что я видел и встречал многое и о многом могу написать. Я попробовал писать в газету — меня напечатали. Я послал свои работы М. Горькому — Горький меня одобрил и советовал учиться. Учиться я не умел, а учиться стать писателем самое трудное.
Я мучился, читал бессмысленно много, бессистемно, — меня выручила революция. Я решил, что писателя из меня не выйдет, что у меня мало прилежания и много гонору, и я стал провинциальным, уездным политиком. Я говорил речи, разоружал солдат, заведовал милицией— преступники бежали из арестантских домов, которыми я заведовал, конференции, на которых я присутствовал, были бесполезны для общества и революции, но я верил в себя. Говорил речи и носил оружие.
При наступлении чехов на Омск я был в красной гвардии, защищал пороховые склады и присутствовал на сражениях. Было пыльно, жарко, люди умирали геройски. Степь неподвижная и розовая от солнца лежала перед нами. И нам пришлось бежать. Я скитался по Сибири весь период колчаковщины. Я видел и прибой Тихого океана, встреченный партизанами, и монгольские степи, покрытые трупами мадьяр и атамановцев. В горе Шара-Хадату, в гротах у изображений Будды я видел трупы расстрелянных, высохшие, с судорожно зажатыми гранатами в руках. Каменные расщелины гротов украшены неподражаемой для резьбы и живописи ажурной работой. В глубине гротов пещеры, дно которых из камня подобно чистейшему лаку, а потолок и стены белизной уподобляются нефриту.
Я приехал в Петроград в 1921 году. Тогда же я написал повесть «Партизаны». Мною написано три тома повестей, два тома рассказов, роман «Васька Запус» («Голубые пески»), пьеса «Бронепоезд», идущая к 10-летию Советской
368


власти в Московском Художественном театре. Собрание моих сочинений выходит в Государственном издательстве в семи томах.
<1927>
3. 	ПИСЬМА
Вс. Иванов — И.В. Сталину Москва, 21 октября 1939 г.
Уважаемый Иосиф Виссарионович.
Обращаюсь к Вам как к руководителю коммунистической партии со следующим заявлением:
Сегодня, 21 окт<ября>, меня призвали в Партком Союза писателей к писателю Гладкову. Вместе со мной приехал писатель К. Тренев.
Ф.В. Гладков обратился к нам и сказал:
— Извините, что вызвал вас и оторвал от работы. Дело в том, что надо заполнить анкеты, так как ваши кандидатуры выставлены в Моссовет. Прошу Вас обратиться к члену райкома, Петровой.
Мы пришли к Петровой. Здесь уже были писатель К. Федин и В. Бахметьев, заполнявшие анкеты. Выдали анкету и Треневу, а меня член райкома Петрова начала расспрашивать, поглядывая в анкету, которую я когда-то, года три назад, заполнял для Союза писателей:
— Давно ли вы в партии.
— Я, — отвечаю ей, — не состою в партии.
— Но тут написано, что вы были в партии меньшевиков.
— Точно, был, в 1917 году, и был исключен из нее за выступление против войны...
И начинает читать дальше, и вопросов больше не задает, подозрительно хмыкая и поглядывая на меня. Затем, прочтя всю анкету, говорит:
— Вы свободны.
Так я и ушел, — и, собственно, почему мне сказал Ф.В. Гладков, что я выдвинут в члены Моссовета и что мне надо заполнить анкету, так бы и было тайной, если б я не знал, что написано в анкете.
А написано в анкете, да я и никогда не скрывал этого, следующее: в 1918 году я был членом партии с<оциал>-д<емократов>-интернационалистов (группа «Новая жизнь») в гор<оде> Омске, будучи одновременно рабочим-набор- щиком. Политическое мое развитие тогда стояло на чрезвычайно низком уровне, достаточно сказать, что в марте 1917 года, когда произошел переворот, представители двух партий, меньшевики и эсеры, в гор<оде> Кургане предложили мне вступить в партию, то я, чтобы не обидеть знакомых, сразу вступил в обе партии, не видя между ними никакой разницы. Теперь это может прозвучать остроумно, но тогда я не острил. Итак, в 1918 году, при наступлении чехов, я вступил вместе с членами с<оциал>-д<емократов>-интернационалистов в Красную гвардию и сражался до отхода советских войск из Омска. Меня забыли на охране пороховых складов. Я уехал в поселок, но вынужден был оттуда бежать, так как мой брат, случайно, убил отца, и казаки обвиняли меня в убийстве, так как мой отец был монархист, а про меня они знали, что я бывший
369


красногвардеец. Я вернулся в Омск и поступил в типографию. Я долго мучался, ожидая ареста. Однажды, уже осенью 1919 года, ровно, пожалуй, двадцать лет назад, меня на улице Омска встретил типографщик и редактор кадетской газеты в Кургане Татаринов, у которого я когда-то конфисковал типографию, схватил меня за руку и кликнул полицейского. Я ударил его слегка по уху, он упал. Я скрылся. Я пошел к своему знакомому, сибирскому писателю А. Сорокину, и тот предложил мне поступить в типографию «Вперед», выпускавшую такую же, под таким же названием, колчаковскую газетку. Я поступил туда, будучи представлен редактору как писатель-наборщик. Газета выходила в количестве 500 экземп<ляров>. Не подумайте, что я малым тиражом пытаюсь снизить свою вину. Она так же громадна и так же мучит меня эти двадцать лет, как если б я писал в «Тан» или «Таймс». Словом, редактор попросил написать ему рассказ, затем статью. Я не хотел показывать ему, что не хочу или что я бывший красный, да и по совести говоря, я устал и замучился. К тому же и семейная моя жизнь была не сладка. Словом, я написал в эту газетку несколько статей, антисоветских, и один или два рассказа. Позже, в этой же типографии, я сам набрал и напечатал книжку своих рассказов, но ни одной статьи и рассказа из тех, о которых я говорю, я не включил. Это легко проверить, так как эта книжка у меня имеется. И опять-таки я не хочу этим снижать своей вины, а просто указываю на то, что я и тогда чувствовал свое паденье. Больше за мной никаких антисоветских поступков не числится.
Вот об этом обо всем и написано было в моей анкете. Я полагал, что я не скрывал своего преступления и если за него следовало судить, то можно было судить давно. Я полагал также, что свое преступление я загладил честной и неустанной работой для советской власти и коммунистического общества — работой, начатой в 1921 году. Я полагал также, что если мне позволяют выступать в печати, со страниц «Правды» и «Известий», или выступать с приветствием от русских писателей перед армянским народом, как это было недавно на пленуме ССП «Давид Салунский», то я имею на это полное право. Да и наконец, я член Моссовета уже четыре года, — так почему же меня не выгнали прочь — и почему сейчас нужно плевать мне в лицо, в присутствии, словно нарочно выбранных в свидетели, писателей К. Тренева, К. Федина и Бахметьева, писателей, которые лучше всех относятся ко мне, а некоторых из них я даже называю своими друзьями. Я не понимаю. И я, не скрою, очень удручен и я предпочел бы заключение, суд и все что нужно, если меня считают преступником, чем такое издевательство.
Извините, что пишу так спутанно, но я полагаю, что лучше говорить сгоряча, чем думать над точностью выражений.
21 окт<ября> 1939 г.
4. 	ВОСПОМИНАНИЯ ВСЕВОЛОДА ИВАНОВА
ПО ТРОПИНКЕ БЕДСТВИЙ
Несколько раз я пытался устроить свою жизнь, но это не удавалось.
Мне нравилось любить, но ни одна из жен не была мне по нутру, пока я не плюнул на это все и примирился с тем, что не выйдет
370


Мне казалось, что я найду счастье в вине, так как оно делает меня более смелым в писательском обществе, которое на меня наводило страх, и те остроумные ответы, которые я придумывал, обычно появлялись у меня дня через три. Водка и вино причиняли мне неприятности, вплоть до 15 октября 1942 года, когда, если б я не пил вина, я бы остался в Москве. Ликер «Колизей» погубил меня. Бутылки одеянием своим походили на испанку.
Наконец, искусство. Я начал в 1918 г. — не вышло. Через год, в 1919 г., я начал по-другому — это принесло мне необычайные несчастья, от которых я не избавился и поныне. Я начал в 1921 году, очень удачно, но свихнулся из-за того, что хотел написать лучше всех. — В 1927 году я перешел на драму — «Бронепоезд», и после этого решил переделать театр, но ничего с этим не вышло. — Я написал роман исторический — «Пархоменко». Любезность к Минцу погубила меня. — Я пытался быть общественником, но грех 19 года влек меня на дно.— Я захотел стать публицистом и героем— меня 15 октября 1942 года увезли в Куйбышев.
Тропинки окончились. Передо мной — пропасть, — откуда не возвращаются. И очень хорошо, что не возвращаются. Хватит.
Тропинка бедствий окончилась. Я подошел к пропасти — к той бездонной пропасти, откуда, как говорят, не возвращаются.
И хорошо, что не возвращаются из этой пропасти.
Потому что возвращаться пришлось бы все по той же тропинке бедствий.
25 	лет (воспоминания)
Так как я предполагаю закончить «Похождения факира» 1917-18 годами — но когда закончу, не знаю, и сейчас к окончанию рука не лежит, то я выскажу кое-что из своей жизни в 1918-42 гг.
1
Нападение чехов. Моя газета и моя жена. Как я женился на М<арии>. Н<иколаевне>. С<инициной> (ее последнее выступление).
Красная Гвардия. Оборона Омска от чехов. На пороховом складе. Крысы. Моя жена. Я хожу по улицам. Офицеры — любители драматического искусства на Проломной улице. — В<асилий>. Запус и архиерей.
Приход чехов. Атаман Анненков. Меня мобилизуют, и я охраняю арт<ил- лерийские> пороховые склады. — Бегство.
II
Павлодар. Рыбинск. Бегство в Лебяжье.
Смерть отца. Я хочу пройти старым путем. Моя жена едет в Омск, а я через степь на Туркестан.
Встреча в степи чехов и венгров.
Я возвращаюсь. Мое кольцо.
III
Жизнь в Омске. А. Сорокин и Г. Вяткин.
Встреча с Татариновым. Бегство. Холера. Смерть брата, мать уезжает в Павлодар.
371


Поездка на Д<альний> В<осток>. — 50 000 золотом и корабли в «Золотом Роге».
Восстание. Смерть провокатора. Я боюсь разоблачений и иду за помощью к Ант<ону>. Сорокину. Он направляет меня к полк<овнику>, редактору «Впе- реда».
IV
«Вперед» — и назад.
Отступление. Бегство. Моя жена и Спасский. Наши статьи. Ее (?) стихи. «Рогульки». Прелестны свежие рогульки,
А степь и воля сладкий яд.
Пусть обывателя от пульки,
А гимназиста от танцульки,
Они скорее исцелят.
Но, псевдоним ваш неудачен, Недальновидность в нем видна,
Ведь скоро может так случиться,
Что таракан-то превратится В литературного слона.
Слоном я не стал, но...
V
Бегство. Зима.
Первый приговор.
Ново-Николаевск. Второй приговор.
VI
«Как создаются курганы»
Я засадил на воскреснике не ту площадь.
VII
Омск зимой 1919 г. Моя первая пьеса под псевдонимом— это Б. Четвериков.
Поездка в Петроград.
VIII
Пашка Словохотов.
М. Горький — «Сентиментальная трилогия».
IX
Серапионы. Пролеткульт. «Партизаны».<...>
Я в Самаре. 1918 г. Отвезти письма через фронт. Приехал. Но мне не хотелось доставлять недовольства ни себе, ни другим. Я отдал эти письма полковнику Федосееву. Много думал о них: сбросил ли он их в ящик, когда пришли красные, или его сбросили в ту щель вечного почтового стиксового ящика, ко¬
372


торый зовется Волгой. Мне было неприятно, но дело в том, что энтузиаст писем, человек, влюбленный в письма и поющий поэму об эпистолярном искусстве, которое всемерно, — сам писем не умел писать. Он не дал мне денег, кроме как на жел<езно>дор<ожный> билет, — «вам оплатят те», — но я не без основания думал, что «те» не дадут мне ничего, как по шее. Я их не доставил, и он брал за письмо по 10 р., я их вез штук 500, — во все города России. Боже мой! Какой я был дурак! Какое количество людей я бы мог увидеть, а я, идиот, не дописал даже адреса, чтобы узнать у них сейчас — и что получали в письмах. Когда я встречал человека, который мне нравился, я боялся спросить — «получил ли он письма, и есть ли у него родственники, в Сибири», и весьма радовался, когда мне сообщали, что нет.
Глава первая
Правду о своей судьбе и о своем характере я узнал при следующих обстоятельствах.
Летом 1918 года я переехал в город Омск в качестве наборщика типографии «Земля и воля», будучи в то же время избранником типографщиков — секретарем Западно-Сибирского Бюро рабочих Печатного дела. В качестве первого я набирал эсеровскую газету, а в качестве второго — председательствовал на собраниях и судил конфликты между предпринимателями и рабочими, одновременно с этим разбирая вопросы: бастовать или нет. В большинстве случаев я решал за забастовку. Они удавались, и я приписывал это своей мудрости, не зная еще, что такое время.
Вместе со мной переехала и моя жена — актриса бродячих трупп М.Н. Синицына. Это было забавнейшее существо, и женился я на этом существе самым забавнейшим образом год назад.
Заметки к автобиографии»
Я мучился «Впередом» к примеру, и м.б. моя излишняя мрачность «Тайного тайных» происходила отсюда. <...>
<Не ранее октября 1942>
ИСТОРИЯ моих книг
ГАЗЕТА «СОГРЫ» И МОЯ СОЦИАЛЬНАЯ ДРАМА «ЧЕРНЫЙ ЗАНАВЕС»
Повышения заработной платы и уменьшения десятичасового рабочего дня мы добились еще и до Октябрьского переворота, так что как будто после Октября не свершилось ничего особенного. Мы жили по-прежнему бедно, по- прежнему в тех же лачугах и углах, что и раньше, по-прежнему ходили каждое утро покупать на базар картошку, которая все дорожала и дорожала, и по- прежнему я обедал на толкучке в так называемом обжорном ряду.
Да, внешне мы переменились очень мало. Мы ходили в тех же заплатанных пальто и рубашках, в которых мы проходили всю войну. Но внутренне измени¬
373


лось чрезвычайно многое: все глядевшие на нас видели, казалось мне, что лица наши дышат необычайным счастьем. Честное слово, мне временами думалось, что от меня разбегаются лучи, что шаги мои сверкают. Мы были глубоко и торжественно убеждены, что справедливость восторжествовала навсегда, что так легко побежденный враг никогда не оправится. Мы очень верили в людей. Уныние и скорбь исчезли от нас навсегда. Даже капиталисты скоро признают нашу правоту и в дальнейшем будут помогать нам, а не мешать.
Я передаю вам не слова, которые мы говорили, а чувства, владевшие нами, молодежью типографий, заводов, казарм. Мы, разумеется, часто восклицали о бдительности, о страшном капитализме, который не скоро сдаст своих позиций и с которым нам предстоят битвы, но в душе мы были надменно уверены, что со всем темным прошлым покончено, что оно никогда не возвратится. Как же вернется тьма, если перед нами свет?
Надменность надменностью, но омские литераторы повергли меня в прах. Какие таланты! Антон Сорокин не только интересный прозаик, он еще писал картины и что-то изобретал в области печатного дела, не говоря уже о том, что придумал особую бухгалтерию, которую успешно применял в Управлении железной дороги, где он служил. Павел Дорохов, кроме писания рассказов, был еще вдобавок известным землемером и даже имел собственный кабинетик, где и выслушивал снисходительно мои сочинения. Поэт А.П. Оленич-Гнененко печатал замысловатые красивые стихи, ходил вг студенческой фуражке, был возвышенно весел и так обаятельно ласков со мной, что эта ласковость казалась намеренной.
Поэтов вообще было много. Петербуржец Георгий Маслов поражал нас тонким своим классицизмом. Он читал нам отрывки своей поэмы «Аврора», которая лет семь спустя вышла в Петрограде с предисловием Ю. Тынянова. Другой поэт, бывший рабочий Ярославских мануфактур, Иван Малютин, из политических ссыльных, удивлял редким знанием книг и умением достать любую книгу. Эгофутурист Игорь Славнин, маленький, остроглазый, бормотал, шепелявя и краснея, свои странные стихи. Басил розовощекий Юрий Сопов, суровый, саркастический, безвременно и бесцельно погибший талант. Он печатался в местных «Известиях». После прихода белогвардейщины он попал по мобилизации в юнкерское училище, а еще позже — в охрану Колчака. Как-то, находясь вместе с другими офицерами в передней адмирала, он вздумал поиграть ручной гранатой. Граната зашипела у него в руках. С испугу, вместо того чтобы бросить гранату на двор или того лучше в кабинет Колчака, он швырнул ее в ящик, где хранились другие гранаты. Присутствовавшие в передней офицеры, кроме двух тяжелораненых, были убиты. Среди убитых нашли Юрия Со- пова. Колчак, к сожалению, уцелел.
Встречи писателей происходили обыкновенно у Антона Сорокина, который умел без изысканной любезности, без натянутости, а с мягкой проницательностью сближать людей искусства. Войдя к нему в комнату, вам хотелось читать красивые рассказы, слушать стихи, говорить о живописи. Хотя, повторяю, у Антона Сорокина я видел достаточно писателей, но, в сущности, ни с одним из них не дружил. Пожалуй, ближе всех был мне поэт А. Оленич- Гнененко. Но и он казался мне чересчур начитанным, чересчур знающим. Мне трудно было с ним разговаривать по душам. Словом, я чувствовал себя связанным, а мне хотелось действовать на полной свободе. Казалось, мне дают «оригиналы», написанные чужой рукой, и я должен беспрекословно набирать их.
374


Познакомился я на заседании местного Совета с шахтером Саницыным, человеком, не лишенным, пожалуй, способностей. Сообща мы придумали организовать «Цех пролетарских писателей». Нашли двух поэтов: один был слесарь небольшой механической мастерской, а другой, как ни странно, — гробовщик, по фамилии Березин, писавший малопонятные, туманные «стихотворения в прозе»: профессия, по-видимому, действовала на него удручающе.
Весной 1918 года наш цех начал свою работу. Мы решили выпускать еженедельно литературную газету «Согры». Сограми называется в Западной Сибири поросль, вырастающая на болоте. Название газеты, как видите, было и возвышенное и глубокомысленное. Насмешники, правда, расшифровали его проще: Союз омских графоманов.
Мы купили в складчину бумаги. Я набрал, прокорректировал всю газету, состоявшую из четырех довольно больших полос, которые в основном были заполнены моими произведениями. И передовицу, очень восхваляющую Советскую власть, тоже написал я.
Да, раз действовать, то действуй возможно шире и смелей!
<...> Казаки в станицах волновались. Эсеры и сибирские сепаратисты подготовляли восстание. Между Волгой и Иртышом сосредоточивались эшелоны бело-чехов. И в это время появляется какой-то самозваный «Цех писателей», не зарегистрированный ни в одной советской организации. Естественно, «цех» этот возбудил подозрение. Вместо ожидаемой благожелательной рецензии на газету «Согры» и на социальную драму «Черный занавес» в одно из следующих воскресений в местных «Известиях» я прочел статью, содержание которой будет вам понятно по эпиграфу к этой статье:
Ходит птичка весело по тропинке бедствий,
Не предвидя от сего никаких последствий.
Крайне обидно, что рецензию эту подписал Юрий Сопов, тот самый Юрий Сопов, который за неделю перед этим принес мне для второго номера «Согр» стихи. Стихи мне понравились. Они казались мне программными, и я предполагал их напечатать вместо передовой. Я помню только часть их, по-видимому, потому, что эта часть была наиболее программной, «согрианской»:
Время черные крылья раскроет,
Деревьями станут ростки,
От далеких и юных героев Останутся гнилые куски:
Их растопчут забвенья копыта,
И согры будут забыты.
Да, высосав соки смерти,
Пала искупительной жертвой Цвета зеленой кобры Бурная поросль согры!
Товарищи по цеху предлагали пойти для объяснений с «Известиями». Что? Нам? И я всем авторитетом руководителя подавил это предложение. Кстати сказать, статья «Известий» была мне немножко и на руку. Нам не на что было продолжать издание «Согр». Первый номер газеты почти целиком вернули из киосков. Таким образом, я мог ссылаться, что наша литературная деятельность подавлена «Известиями».
375


Газета «Согры». 1918. № 1, 15 апр. С. 1. ГАНО. Ф. P-272. On. 1. Д. 211. Л. 15
376


Нас можно разорвать, но нельзя уничтожить наш творческий дух!
В несколько дней я написал двухактную пьесу «Шаман Амо». <...>
«Шаман Амо» шел под псевдонимом «В. Таежный». Псевдонимы в те времена были модны, а, кроме того, мне было неприятно думать, что в следующей статье «Известий» повторится мое имя, уже опозоренное заметкой о «Черном занавесе». Успех «Шамана Амо» окрылил меня. «Когда напишу или поставлю десятую или пятнадцатую пьесу, — думал я,— дело пойдет совсем хорошо!» Наверное, написал бы я и пятнадцать пьес, но драматическая моя деятельность прервалась на третьей.
Однажды, когда я писал эту третью пьесу, ко мне на Проломную прибежал шахтер Саницын: «Красногвардейцы мобилизованы! В казармы! Казаки многих станиц восстали. К Омску двигаются бело-чехи».
Сначала я охранял какие-то склады за городом, возле дороги на Каинск, между острогом и кладбищем. Одновременно мы учились стрельбе из пулемета. Пытливо и гордо слушал я пояснения длинного и гибкого инструктора, недавно служившего мичманом на Дальне-Восточном флоте. Он часто говорил, неподвижно глядя на пулемет: «Не привыкать штормовать мне. И вы привыкайте». Сердце трепетало в светлой тревоге. Сны были ясны и возвышенны, а холодок утра казался небывало приятным.
Жара! Дней через десять нас сняли с охраны складов, погрузили в теплушки и переправили по горячему железнодорожному мосту через Иртыш. Километрах в тридцати от города мы приняли бой. Многих из нас убили и ранили. Перенеся раненых в теплушки, мы отступили к мосту.
Здесь мы стояли еще дня четыре, а затем снова приняли бой, потому что бело-чехи и казаки ворвались в железнодорожный поселок. И снова были раненые и убитые, и снова мы отступили.
Поезд наш тянулся к Омску по раскаленному мосту. Где-то рядом рвались снаряды. Осколки их звенели уныло и пронзительно среди ферм моста. Мы бледнели и поднимались. На Иртыше дымили пароходы, и, глядя на красивый белый пароход «Андрей Первозванный», никак не думалось, что этот пароход вскоре причинит мне горчайшее разочарование, когда-либо испытанное.
Нас не направляли в бой, а перевели на караул в крепость. Красногвардейцев посчитали отважными, но малоопытными бойцами. «Учитесь, учитесь!» — строго говорил перед нашим строем командарм в хрустящей кожанке и голубом суконном шлеме с малиновой звездой. Командарм был высок, строг и, мне казалось, совершенно несправедлив. Лет шесть-семь спустя я снова встретился с ним: это был писатель Р.П. Эйдеман. Мы вспомнили нашу встречу на Иртыше. Его тогдашний выговор казался мне теперь совершенно справедливым, но ему, наверное, моя критика его сочинений казалась несправедливой; впрочем, я не был очень-то строг.
Учились мы старательно, и в силу этой старательности ряды наши редели: все чаще и чаще отправляли кого-нибудь из нас на опасный участок фронта. Мне приходилось стоять на часах подряд четверо суток и более.
Тревожная и острая жара, точеные линии песка вдоль Иртыша, беленый известью вход в подземный склад оружия. Где-то гневно ухают пушки. Вздрогнешь, вытянешь лицо, прислушаешься, но в конце концов и к этому можно привыкнуть. Я прислонял винтовку к дверям склада, садился на бревнышко, доставал тетрадку и писал последний акт своей третьей пьесы — «Защита Омска».
377


Бой у станции Марьяновка 25 мая 1918 г. Фотография картины омского художника Д.И. Логачева
Омск в дни Марьяновских боев, начало июня 1918 г. Омский историко-краеведческий музей
Начинается она с того, что белоказаки крадут из собора знамя Ермака. Красногвардейцы обнаруживают эту кражу. На паперти собора между белоказаками и красногвардейцами происходит горячий спор. «У вас нет подлинной любви к родине, — упрекают красногвардейцев казаки, — вы интернационалисты, знамя Ермака вам не нужно». Красногвардейцы отвечают: «Да, мы интернационалисты. Но мы рождены Россией. Ермак — русский, и это ли забудем мы?..»
Я писал и с увлечением и с беспокойством. Что-то долго, часов, пожалуй, десять, не сменяли меня.
Вдруг карандаш задрожал в моей руке. Я взволнованно вскочил, не веря своим глазам. Мимо крепости, выпуская густые клубы дыма, плыл вниз по течению «Андрей Первозванный», сопровождаемый буксирными пароходами. На палубах толпились красногвардейцы, последний буксирик строчил из пулемета
378


по железнодорожному мосту, а из капитанской будки «Андрея Первозванного» высокий командарм в кожанке что-то кричал через рупор.
Минут пятнадцать погодя прибежал шахтер Саницын и, еле переводя дух, смущенно сказал:
— Чего ты тут сидишь? Чехи и белоказаки уже в городе.
И я увидел железный мост, по которому двигались грузовики с бело- чехами, и казаки гарцевали, размахивая трехцветным знаменем.
Отводя глаза от моста и глядя в пространство, я тихо спросил:
— Почему же нас не известили, что отступают?
— Провода перерезали. Ну, прощай.
Я водил рукой по лицу, вздрагивал, выпрямлялся и снова горбился, пробовал напевать, презрительно фыркать, но горькая тоска разочарования не исчезала. Как же это можно оставить меня? Как же это можно без меня отступать?
Законы войны не обращают никакого внимания на страдания отдельного человека, даже если он считает себя чрезвычайно нужным и ценным. И я начал испытывать этот закон на себе. Жизнь, как бы вторя мне, кивала головой и одновременно, предоставив действовать другим силам, небрежно закрыла двери в мир, который я так любил.
Пулеметная лента пересекала мою грудь. Я швырнул ленту вслед за винтовкой в Иртыш и смущенно отправился на Проломную. «Ишь, косматый, — хрипел мне вслед какой-то мещанин, — жив еще!» «За патлы бы его да башкой о заплот!» — послышался другой сердитый голос.
Решив, что мне нужно снять длинные, по тогдашней революционной моде, почти до плеч волосы, я завернул в парикмахерскую. Там же я снял очки, и мне показалось, что всего этого довольно для того, чтобы меня никто не узнал.
Сомнительные молодые люди, еще недавно игравшие в моих пьесах, сидели вокруг самовара, в садике, во дворе. Они громко говорили между собой и, когда я вошел, посмотрели на меня с улыбкой и отвернулись. На плечах их были погоны, а черноусый сапожник, разливавший им водку в рюмки, оказался полковником!
Волнение мое внезапно улеглось. Расстреляют? Очень хорошо! Я плотно прикрыл за собой калитку и твердыми шагами прошел мимо садика.
Я сел на горбыли, служившие мне кроватью, и задумался. Что мне делать? Куда пойти? Я поднял глаза и увидел через окно садик, офицеров, хозяйскую дочь, которая улыбалась им, грозя пальцем. Я поднял глаза еще выше и, глядя вверх над деревьями, заплакал, жадно дыша всей грудью. Мне почему-то особенно жаль было мою неоконченную пьесу «Защита Омска», которую я забыл возле бревна, у входа в склад оружия. Посоветоваться, что ли, с товарищами?
Типография молчала, словно ничего и не произошло. Я взял оригинал — отчет какого-то предприятия, входившего в систему Омского совнархоза. Сейчас это предприятие уже принадлежит капиталисту, и отчет набирать нет смысла. Однако я продолжал набирать его. К вечеру, когда рабочие собирались домой, я сказал заведующему, что, пожалуй, мне надо окончить набор. Он посмотрел на меня понимающими глазами и оставил меня работать на всю ночь.
Утром заведующий пришел раньше всех, выдал мне месячный оклад и сказал, многозначительно глядя на улицу:
— Вам бы отдохнуть, Иванов.
Опять в садике пили чай офицеры, опять, когда я проходил мимо, они отвернулись от меня, и опять мне не сиделось в моей комнате. Я взял несколько
379


книг и вышел во двор. Черноусый полковник, которому, по-видимому, надоело отворачиваться, подошел ко мне, тяжело дыша и вытирая багровое разгневанное лицо.
— Вы что — полоумный? Сейчас же убирайтесь отсюда! Вас же убьют.
Я вздрогнул и нерешительно спросил:
— Куда мне убраться?
Он сердито вскинул на меня глаза:
— Вот записка коменданту. Он даст пропуск.
Часа через три я действительно получил у коменданта города пропуск и, все еще не веря, что спасен, недоумевая, весь трепеща и тупо глядя на толпу, прошел через Любинский проспект к пароходным пристаням. Возле театрика, у железного моста, я увидел еще не смытые дождем остатки моей афиши, сообщающей о премьере социальной драмы «Черный занавес». Я с трудом отделился от этой афиши.
ПЕРВАЯ КНИЖКА РАССКАЗОВ «РОГУЛЬКИ»
Летом 1919 года, когда я набирал «Рогульки», мне иногда казалось, что нет, пожалуй, более страшного и вместе с тем более возвышенного, более полного веры в человека и его искусство предисловия, чем то, которое могло бы быть написано к этой тощей книжке с ее шестьдесят двумя страницами текста и ее тиражом в тридцать экземпляров. Но тогда мне ли его писать? И не только потому, что это было б нескромно, а и потому, что сам не так-то уж ясно понимал весь смысл свершающегося вокруг.
Вот это предисловие.
Приблизительно за месяц до переворота я сообщал павлодарским своим родственникам, что нахожусь в Красной Гвардии. Похвастаться, наверное, захотел. Сообщил и, конечно, сразу же забыл. А родственники, получив письмо, в свою очередь похвастались — и, таким образом, я из обыкновенного рядового Красной Гвардии превратился чуть ли не в командарма.
Когда явился сам командарм к своим родственникам, они страшно перепугались. «Всему Павлодару известно, кто ты такой! Тебя немедля расстреляют!» Они достали мне лодку, я бежал, переплыл Иртыш и поселился на Трех Островах. Отец мой тогда учительствовал в станице Талицкой. Мне, собственно, ехать бы туда, но ведь отцу тоже сообщено, что я в Красной Гвардии!
Из Омска привезен одноствольный дробовичок, патроны, порох и дробь. Я стрелял диких уток, ловил на переметы стерлядь и язя. Рыба шла хорошо, и я продавал ее на павлодарском базаре. Я загорел, был грязен, оборван, стало быть, имел все основания думать, что вряд ли кто примет меня теперь за командарма. Так оно и было. Базар считал меня за босяка, занимающегося рыбалкой. Это внушило беспечность, и я думал: «Вдруг отец никому не рассказал о моем письме, и вдруг вся станица Талицкая — красная?»
И я покинул Три Острова.
За годы войны возле Талицкой развелось много дикой птицы. Я стрелял уток, мой брат Палладий ощипывал их, мать жарила, отец занимал меня разговорами. Отца моего в Талицкой сильно уважали, и поэтому то, что я служил в Красной Гвардии, считалось как бы продолжением образования, которое, в своих туманных и возвышенных целях давал мне отец. «Служил? Значит, так и
380


надо. Вячеславу Алексеевичу виднее», — говорили казаки. Однако отец мой, имея широкие взгляды на жизнь, все же с трудом понимал меня:
— Рабочим — управлять государством? Как же они могут управлять, да еще государством, если они люди без высшего образования?
— Для управления, — возражал я ему, — более важно понимать справедливость, чем иметь высшее образование.
— Справедливость хороша только в суде, а чтоб управлять людьми, нужны сперва знания, и притом большие!
— А как же в древности? На Руси великие князья и те были неграмотными.
— Оттого-то вся русская древность и исчезла, — говорил мой отец.
Однажды утром я отправился на охоту. Кем-то напуганная дичь близко не
подпускала, пришлось много ходить. От усталости, по-видимому, я, забыв вынуть из ружья патрон, войдя в дом, поставил ружье в углу классной комнаты, где отец, сидя ко мне спиной, давал урок французского языка гимназисту, сыну станичного атамана. Затем я пошел на крыльцо умыться.
Мой брат Палладий, изнуренный частыми припадками малярии и потому не все ясно соображавший, почему-то решил, что щелк курка испугает и моего отца и гимназиста. Шутя он поднял ружье — и выстрелил. Весь заряд попал моему отцу в шею. По странной случайности сидевший рядом гимназист не был ранен. Когда я прибежал со двора, мой отец был уже мертв.
Несмотря на показания гимназиста, что меня при выстреле в комнате не было, что стрелял Палладий, все же станичники, вспомнив мою службу в Красной Гвардии, споры с отцом, объявили меня убийцей и заперли в станичном правлении с тем, чтобы отправить на суд в Семипалатинск. Сторож казах Та- кынбай, считавший себя «тоже балшевик», помог мне бежать. Ища красногвардейские отряды, которые якобы где-то неподалеку, мы скакали по степи.
Такынбай был спутник доброжелательный, но бестолковый. Ему плохо верили в аулах, а я, забыв казахский язык, не мог объясниться. Поэтому мой спутник то радовался, что мы скоро попадем в Красную Гвардию и он превратится в знаменитого воина, то вдруг, остановив своего коня стремя в стремя с моим и переходя на трагический тон, спрашивал:
— А если Красную Гвардию не найдем? Если она вся'ушла в Москву? Кто похоронит, когда пристрелят нас белые?
— Орлы, :— отвечал я, смеясь.
Он испуганно отшатывался.
— Таким богатырям и лежать, как падаль? Над нами курган надо вышиной с версту!
Поскитавшись по степи недели две, окончательно проевшись, превратив своих коней в скелеты, мы повернули в Павлодар, куда тем временем приехали моя мать и брат. Вместе с ними мы уплыли на пароходе в Омск, где мой спутник-богатырь поступил на мельницу грузчиком, а я, поморщившись и решив, что Омску не до меня, опять в типографию.
Мы поселились в пригороде, в так называемой Нахаловке. Мне приходилось каждый день делать через пустыри и овраги по осенним лужам километров десять. Ветры были холодные, одет я был в лохмотья, но мучила меня не стужа, а то, что лохмотья мешают мне встретиться со своими знакомыми — литераторами. Мне так хотелось поговорить об искусстве!
Брат мой часто хворал, лечение стоило дорого, и мне приходилось почти каждый день работать сверхурочно. Да и провизия дорожала. Поэтому Антона
381


Сорокина я видел редко. А он вел себя бесстрашно: устроил несколько «скандалов» адмиралу Колчаку, заставив говорить о них весь город, и писал рассказы о том, как при Советской власти было хорошо. Рассказы эти, конечно, никто не печатал, но говорили о них так же, как о его «скандалах», много.
Утешало знакомство с петербургским прозаиком Н. Ановым и поэтом Вл. Рябовым-Бельским. Оба, заболев в столице от голода, приехали в Омск «подкормиться», и, разумеется, с семьей, и, разумеется, застряли. Теперь они работали корректорами в типографии. Н. Анов жил, как и я, на окраине, в избенке, похожей на курятник, в глубине двора, который почему-то был загроможден навозными кучами; хозяин избенки, седой высокий баптист, занимал большой деревянный, крикливо раскрашенный дом и по всему обещал быть безжалостным. Мы чувствовали эту приближающуюся безжалостность и, оставаясь на ночную работу в типографии, часто мечтали. То мы собирались уйти к партизанам, то готовились к ограблению колчаковской типографии, где печатались деньги, то хотели связаться с подпольем, чтобы быть в курсе дел восстания, которое, казалось нам, неизбежным и близким.
Мечты мечтами, но зима была на редкость постылая и подколодная. В середине зимы появились слухи, что в городе обнаружены случаи чумы и холеры. Признаться, мы не верили слухам. Зимой, в сорокаградусные морозы? Но однажды, возвращаясь из типографии, я встретил сани, на которых возвышались черные гробы, далеко несло карболкой и дегтем, а рядом шли люди в полушубках, поверх которых накинуты широкие брезентовые плащи с капюшонами, вымазанные дегтем. Люди держали в руках железные крючья. Встречные с криками «чума!» шарахнулись от саней. Шарахнулся и я.
Несколько дней спустя мой брат Палладий почувствовал себя совсем плохо. У меня не было денег на частного врача, и я сказал матери, что пойду в больницу. Мать, боясь, что брата увезут в чумной или холерный барак, умоляла не ходить в больницу. Я все же пошел. Долго убеждал я больничного врача, что у моего брата малярия и что на почве малярии — расширение селезенки и что нет у него никаких признаков ни чумы, ни холеры. Врач, преодолевая одышку, сказал, что вполне понял меня. Тогда я спокойно отправился в типографию.
Когда я вернулся, домик наш был пуст, а на дверях висела записка. Я еле узнал почерк брата. Он писал, что у него все-таки нашли холеру и увезли в холерные бараки и что мать поехала вместе с ним. Холерные бараки находились далеко, как раз возле того кладбища, где когда-то с отрядом красногвардейцев я охранял город. Я побежал туда.
Длинный барак, крытый почему-то соломой, отапливался железными печками. Серебристый иней блестел на соломе. Сторожей не было, всякий мог свободно войти в барак, но шел туда не всякий. Почерневший труп моего брата лежал на полу. Мать, крестясь, положила ему на грудь образок и сказала, поднимаясь с колен:
— Его, видишь, хотят положить в братскую могилу, а я отдала его валенки могильщику, и тот согласился похоронить его отдельно. Не отвезешь ли туда на салазках? Ведь коня-то нам никто не даст. А на плечах где унести?
— Врач действительно признал холеру?
— Кто знает! Врача не было. Пришли санитары, бросили на сани, а с саней на пол — коек-то нет. Ну, он и не дождался обхода докторского: не то от холода, не то сам по себе умер...
382


Виноватыми шажками вынесли мы труп брата и положили на санки. Наступила уже поздняя ночь, поднялась метель. Я тащил санки к кладбищу не по большой дороге, а переулком, где нельзя ожидать встречных. И действительно мы встретили только один казачий патруль. Казаки прошли было мимо, но потом вернулись и остановили нас.
— Куда это поздней ночью с трупом?
— Сказывают, человечьим мясом торгуете на толкучке?
Когда я стал возражать, что болтовня, вздор, что нет никакой торговли человечьим мясом, мое поведение показалось казакам еще более подозрительным. Тогда мать проговорила плачуще:
— Да вы понюхайте! Деготь, карболка. Из холерного барака.
Казаки, махнув рукой и поеживаясь, оставили нас и скрылись в метели. А на кладбище нас встретил могильщик. Это был гробовщик Березин, тот самый поэт, что сотрудничал со мною в «Сограх». Его хозяин разорился — доски стали дороги, гвоздей достать нельзя, — и Березин превратился в могильщика. Засыпая гроб моего брата, Березин читал мне свои стихи.
День ото дня Омск — рабочий, мужицкий, то есть солдатский, мобилизованный — становился все более зол и сердит, а другой Омск — помещичий, чиновничий, белоказачий — делался все более сумрачным и жестоким.
Да, трудновато жить среди этих низкоэтажных, деревянных, бледных и хриплых улиц! Черная, унылая тоска терзала меня. Но временами я все же думал: «Так ли уж надо подчиняться этой тоске?»
И как-то, вернувшись из типографии, я сел в изнеможении за стол, усмехнулся и вдруг написал несколько сказок, наполненных неодолимым и неистовым славословием жизни. А Сорокин помог напечатать эти сказки в кооперативном журнальчике, я получил небольшой гонорар, и так как мать моя уверяла, что в Павлодаре, среди родных, ей будет жить легче, я отдал ей этот гонорар, она уехала, и мне стало еще тяжелее. Я переехал к петербуржцу Н. Анову. «Столичные люди и сдержаннее и умнее, — думал я, — с ними легче жить».
Н. Анову жилось тоже плохо. Хозяин-баптист, по каким-то неизвестным признакам открыв, что его постоялец «почти большевик», страстно хотел изгнать квартиранта. Но, с другой стороны, и опасно. Колчаковцы терпят поражение, красные, того гляди, вернутся. И он боролся с нами своеобразно. Сугробы наметало в уровень крыши нашей избушки. Затопим мы печь, а хозяин заберется по сугробам на крышу и давай бросать в трубу кирпичи, чтобы выморить нас дымом. Особенно плохо приходилось мне: я спал на кухоньке, на запасенных дровах, и дым из трубы — сырой, гадкий и какой-то хмельной — весь валил на меня.
В одну из обычных сверхурочных ночей, под утро, меня поманил в корректорскую печатник, — забыл, к сожалению, его фамилию. Печатник сказал: «Против Колчака восстание!» Он был бледен. Я тоже побледнел и ждал. Он шепнул, что поведет меня в казармы, находящиеся недалеко. Надо поднять не то роту, не то батальон мобилизованных мужиков, а он, печатник, не очень надеется на свои ораторские способности!
Никаких ораторских способностей и не понадобилось. Нас сразу пропустили в казарму. Солдаты были вооружены и готовы к выступлению. Беда только в том, что у них нет ни сапог, ни валенок. Офицерам сообщили по телефону о
383


начавшемся восстании, и они убежали, увезя с собою солдатскую обувь. А на улице мороз. Солдаты, босые, с винтовками в руках, глядели на нас глазами, полными слез.
Мы покинули казармы, ища командование восставших и распоряжений. Но мы не нашли ни того, ни другого. Восстание было уже подавлено. Только где- то за Иртышом, в Куломзине, слышалась перестрелка; через час и она затихла.
Надо идти домой. Работа в типографии могла показаться колчаковцам подозрительной. Но дорогу к Нахаловке перекрывали патрули. Тогда я спустился к речке Омке и пополз вдоль берега по льду, среди барж, поставленных здесь на зимовку. Полз я долго, прячась среди сугробов от патрулей, которые подходили к берегу, но на лед почему-то не решились спускаться.
Беда, говорят, не бывает одинокой. Я испытал эту коварную поговорку на себе. Вскоре после неудачи восстания, которое тогда называлось Куломзин- ским, так как оно началось на железнодорожной станции Куломзино, по ту сторону Иртыша, я встретил на Любинском проспекте журналиста Татаринова, того самого, который бежал от нас в окно, когда мы пришли конфисковывать типографию «Курганского вестника».
— Господин Иванов, кажется?
-Да.
— Здесь?! Боже мой, какая жалость! Вам же в Москве бы красоваться, народным комиссаром...
Злобно тараща на меня глаза, вытянув лицо, прерывисто дыша, Татаринов злорадствовал:
— Ага! Вы — нас конфисковывать? И что же много от вас осталось? Награбили вы массу, да что толку? Где обещанное вами народу счастье?
И вдруг почему-то хлопая в ладоши, охваченный ужасом и радостью, закричал:
— Воры! Разбойники! Насильники! Подлецы!
Сначала от неожиданности я попятился и стал пугливо коситься в переулок. Затем, по мере того как брань Татаринова усиливалась, что-то тяжелое и злое заворочалось во мне, ноги словно приросли к твердому снегу, голова закружилась, дыхание сперло.
Не берусь настойчиво утверждать— может быть, это мне померещилось, — но, кажется, я слегка смазал Татаринова по его красивому и потному лицу. Во всяком случае помню, что когда он люто закричал на меня, то заслонил своей фигурой какую-то узенькую дверь с медной ручкой. Теперь эта дверь целиком стояла передо мной. Ручка ее блестела. Татаринов, крича, поднимался со снега. Вокруг собиралась толпа.
Я наклонился, как бы доставая из-за голенища нож. Толпа отхлынула. Татаринов опять упал. Я скрылся.
Препротивнёйшая встреча! Татаринов, конечно, сообщил кому нужно; того гляди, арестуют, а тут еще в типографию принесли набирать приказ о мобилизации нескольких возрастов. День мобилизации не обозначен, но среди возрастов и мой. Я пошел советоваться к Антону Сорокину.
Он хотя и писал символические мелодрамы и жил странно (я расскажу об этом как-нибудь позже), но в жизненных вопросах, особенно в тех, которые прямо не относились к нему, был большим реалистом. Выслушав меня, Сорокин поморщился, крякнул и вздохнул:
384


— Мобилизация — пустяки: вы близоруки и будете служить в какой-нибудь тыловой части. Татаринов — серьезно. Он вас упечет в тюрьму, если не на каторгу.
— Что же делать?
— Придется идти вам во «Вперед».
Я не понял его и уныло сказал:
— Да я и так, сколь могу, иду вперед.
Он объяснил, что «Вперед» — колчаковская типография, находящаяся в вагонах и печатающая фронтовую газету. Начальник типографии полковник — человек либеральный, журналист, любящий литературу и охотно принимающий литераторов, которым почему-либо не нравится мобилизация. «С Колчаком он на ножах». Туда, в его типографию, уже поступило несколько омских литераторов, да и сам Антон Сорокин, если возникнет опасность мобилизации, тоже поступит в типографию «Вперед» корректором.
Так я стал наборщиком типографии «Вперед».
Странная была эта «фронтовая» типография и газета!
Если верить названию, то фронт находился самое большое в пяти километрах от Омска, потому что типография «Вперед» не выезжала дальше тупика возле Атамановского хутора, откуда отлично виден Омск. Но к типографии приходили за интервью американские и французские журналисты, кинооператоры снимали солдат, которые везут якобы газету на велосипедах к фронту.
Утром, получив пачку телеграмм и статей, мы торопливо набирали их, верстали и пускали в машину. Это был завтрашний номер газеты, который печатался тиражом в три тысячи. Напечатав, мы связывали газету в аккуратные пачки и везли на товарную станцию, где получали аккуратно написанную квитанцию в приеме. Газета уходила на фронт!
Когда через месяц я случайно заглянул в глубь пакгауза товарной станции, я увидал в отдаленном углу все наши пачки. Так они там, наверное, и лежали до тех пор, пока Красная Армия не вошла в Омск, а может быть, несколько раньше сторожа пакгауза продали их лавочникам на обертки.
В свободное время, а его было много, я стал набирать книжку своих рассказов, которые когда-то, в 1916 году, напечатала газета «Приишимье». Мне и в голову не приходило, что эта книжка сможет появиться на свет. Просто рассказы казались мне полными жизни, целомудренными, ясными и, так сказать, краснощекими. Они утешали меня. Я беззастенчиво относил их к тонким и лучшим произведениям среди всего, что писалось тогда в Сибири! Я отдыхал от войны.
Мимо, в глубь Сибири мчались с фронта поезда, наполненные стонущими ранеными, а в другую сторону, неся смерть, медленно тянулись составы снарядов, орудий, винтовок.
И вряд ли так уж долго будет стоять «Вперед» в своем тупике, вряд ли долго будут посмеиваться типографщики и из салон-вагона будут доноситься спокойные, круглые и, в сущности, неприличные здесь звуки рояля.
Однажды печатник Поленин, седой и суровый, ходивший постоянно в длинной синей сатинетовой рубахе, подпоясанной кожаным ремнем, прочитав оттиск моего рассказа «Рогульки» — добродушную историю двух мальчиков, бедного и богатого, разговорившихся на пароходе, — одобрил его и спросил:
— А почему бы тебе, Всеволод, не тиснуть книжку?
385


Я протяжно зашептал:
— Надо идти в военную цензуру, показывать, доставать разрешение, да и где возьму бумагу?
— На разрешение плевать, бумагу мы упрем, а книжку я тебе тисну в неурочное время: будет все-таки о По Ленине тебе память.
И печатник оттиснул мне тридцать экземпляров книжки моей «Рогульки».
Может быть, один или два экземпляра ее сохранились где-нибудь в Сибири, один экземпляр по приезде в Петроград я подарил М. Горькому, один — К. Федину и два есть у меня. Вот и все, что осталось от моей первой книжки.
Затем пришла та всесокрушающая зима 1919 года, которая будет вечно памятна гибелью огромной колчаковской армии.
Типография «Вперед» покинула свой так хорошо обжитой тупик и попятилась назад. А фронт, точно сердясь на ее название «фронтовая», преследовал ее.
На сотни километров, с промежутком самое большее в пятьсот метров, тащатся вереницы поездов — товарных, пассажирских, санитарных. А по обеим сторонам насыпи едут, идут, ползут те, которым почему-либо не удалось сесть в поезд или которые не верят, что можно куда-либо доехать в поезде: они, впрочем, правы.
Выйдешь в тамбур в своем заношенном донельзя, засаленном и рваном пальтишке, откроешь тяжелую дверь и стоишь часами, глядя на тракт или на станцию. По широченному тракту, обгоняя друг друга, увязая в снегу, скачут тройки, ползут обозы, на которых колчаковцы увозят свои семейства и имущество. Дыхание коней и человека сталкивается, оседает инеем, который отливает изумрудом. Воздух прозрачен и неподвижен. Пахнет снегом.
Тащится пешком офицер с женой. По-видимому, кони его пали и он бросил свою кошевку. Оба машут тройкам, которые скачут мимо, и оглядывают их ненавидящим взором. Напряжение сил у этой пары кончилось. Сначала падает он, роняя в снег продолговатый кожаный саквояж. Жена берет саквояж, проходит несколько шагов и тоже падает.
Стоишь в тамбуре, прижимая локтем зашитые под подкладкой пальто два письма М. Горького и четыре книжки «Рогулек». Гудит паровоз поезда с бешенством, и в реве его слышится испуг, гнев и трепет. С могильно затхлым выражением лица бегут мимо тамбура люди к поезду. Ах, какой страх наполняет их сердца, когда в поле начинают лязгать буфера поезда! Ведь это означает, что поезд может остановиться: кончилась вода или уголь.
Много раз собирались мы, типографщики, спрыгнуть с тамбура, чтобы затеряться среди людей, наполнявших станцию, а затем пробраться к партизанам. Но на станциях всюду охрана, тракта тоже не пересечешь: колчаковцы сразу догадаются, куда бегут эти оборванцы. Суд короток. Можно, конечно, ночью остаться в деревне и затем... Но мужики за ночлег и пищу денег не берут, а требуют мануфактуру. Какая у нас мануфактура!
На каком-то полустанке, недалеко от станции Ояш, я нес мешок добытого с трудом угля, чтобы согреть наш вагон. Окликнули из теплушки беженцев. Перепуганные, впавшие большие глаза глядели на меня неподвижно. Я узнал поэта Георгия Маслова, автора «Авроры». Без жалоб и уныния, а сказав только, что «кажется, у меня начался тиф», он пригласил в теплушку и стал читать главы своего романа «Ангел без лица». Роман, подобно «Шагреневой коже» Бальзака, начинался в антикварном магазине. Магазин описан был чрезвычайно подроб-
386


Станция Ояш Мошковского района Новосибирской области. Современный вид. ГЦИНК
но, словно для автора это было самое лучшее в жизни, что он видел. Но нет! Возникла у героя большая любовь, и он... Я не дослушал, что случилось дальше с героем. Поезд тронулся. Оставив Маслову мешок с углем, я выскочил из теплушки, а через месяц узнал, что тиф скосил Маслова и рукопись романа пропала.
На станции Ояш мы наконец встретили партизан.
Ночью я сидел среди мужиков в жарко натопленной избе, за столом, возле самовара. Передо мной лежали листы бумаги, которые мы принесли из типографии «Вперед». Мужики устали. День был трудный, и где-то на правом фланге крепко сопротивлялись колчаковцы. Время от времени скрипела дверь, мохнатая и узкая, вбегал мужик и, жалуясь на то, что никто никому не помогает, просил подкрепления у командира отряда. Командир вздыхал, ворчал, поворачивался ко мне и начинал, запинаясь на каждом слове и прикрывая рот рукой, диктовать приказ. За ситцевым пологом спали ребятишки; жена, стряхивая с рук муку, готовила блины, и от березовых дров, сваленных возле печки, пахло сочно и весело.
КАК БЫЛА НАПИСАНА ПОВЕСТЬ «БРОНЕПОЕЗД 14-69»
Я приехал в Петроград из Омска в самом начале 1921 года. Поэт Иван Ерошин, знакомый по Сибири, ввел меня в петроградский Пролеткульт — организацию писателей, художников, актеров из рабочего класса. Организация эта, по замыслу основателей, должна создавать особую пролетарскую культуру. Сказать по правде, увидев Пролеткульт в действии, я был несколько разочарован. Студии и театр посещались плохо, и в чем заключалась сущность пролетарской культуры мы понимали слабо. <...>
387


Однажды весной 1921 года я приехал на пригородную станцию, чтобы прочитать очередную лекцию о Льве Толстом команде бронепоезда. Не знаю, видел ли я прежде когда-либо бронепоезд. Во всяком случае эта громада, окрашенная в защитный цвет и стоявшая в тупике, поразила меня.
Я вообще читал лекции плохо, и эта лекция в блиндированном агитвагоне была, по-видимому, из плохих самой плохой. Я смущался. Я думал: «Боже, как у меня мало знаний!» — а знаний у меня действительно было маловато. Затем всплывала другая мысль: «Боже, как я молод и как мало внушаю почтения!» — а я действительно был молод и, наверное, действительно не внушал никакого почтения.
Тем не менее лекцию слушали внимательно. Командир бронепоезда, пожилой умный матрос, сразу понял мое настроение. Представляя меня слушателям, он, подхваченный волной вдохновения, которого так мало было у меня, сказал:
— Это молодой писатель, который знал лично Льва Толстого, как он знает лично сейчас Максима Горького, и он прочтет лекцию по личным впечатлениям.
Я сказал, что я действительно знаю лично М. Горького, но Л. Толстого лично не знал, но всякий, кто прочтет и правильно поймет его великие книги, будет чувствовать себя так, словно виделся с Львом Толстым лично. Как же правильно понимать книги Толстого и что в них правильно?
Когда лекция окончилась, командир завел речь не о творчестве Льва Толстого, а о том, как действовал на Украине бронепоезд во время гражданской войны. Речь его вызвала воспоминания среди бойцов, и, когда я вернулся на перрон вокзала, стало понятно, почему с таким потрясенным сердцем я глядел недавно на бронепоезд.
Вспомнился номер сибирской дивизионной красноармейской газеты — две крошечные страницы желтовато-бурой оберточной бумаги. Здесь я впервые прочел о бронепоезде 14-69. Я не утверждаю, что бронепоезд шел именно под этими цифрами, — может быть, цифры паровоза были совсем другими, может быть, даже, он назывался «Гремящий», «Полярный», «Разящий». И не помню, было ли в газете официальное сообщение о подвиге партизан, очерк или просто отчет о митинге — помню, было что-то короткое и вместе с тем потрясающе героическое!
Судите сами.
Отряд сибирских партизан, вооруженный берданками и винтовками, захватил блиндированный бронепоезд белых вместе с его орудиями, пулеметами, гранатами и опытной командой! Для того чтобы хоть на мгновение остановить мчащийся бронепоезд, партизан Син-Бин-У, один из тех кули, которых царское правительство во множестве наняло и увозило на фронт для окопных работ, — китаец лег на рельсы и был раздавлен бронепоездом. Машинист на секунду высунулся из паровоза, чтобы взглянуть на рельсы, на которых лежал китаец, и тотчас же был застрелен партизанами! Бронепоезд— один в тайге. Партизаны разобрали вокруг него рельсы и дымом «йыкурили» команду.
Мне вспомнились одна за другой подробности захвата бронепоезда, которые я слышал от раненых красноармейцев и партизан.
И решил вновь писать о западно-сибирских партизанах!
Я стал часто ездить на пригородную станцию в бронепоезд, чтобы читать лекции. Одновременно я узнавал специальное — термины, команду, я ведь никогда не служил в армии, а несколько недель моего пребывания в Красной Гвардии не сделали меня таким уж большим знатоком военного дела.
388


Броневик, сделанный рабочими Омских главных железнодорожных мастерских в мае 1918 г. Фотоматериалы Омского обкома КПСС к 70-летию революционных событий. Омск, 1987
Слушателей собиралось все меньше и меньше.
Зато повесть явственно вырисовывалась передо мной.
Вдруг говорят: «Бронепоезд получил назначение на Дальний Восток». Именно в тот момент, когда казалось, после двух-трех лекций повесть окончательно бы созрела! Я жалел, думая, что уход бронепоезда помешает осуществлению моего замысла.
Получилось наоборот.
Уход бронепоезда окрылил мою фантазию.
Ведь война с интервентами-белогвардейцами, оконченная в Западной Сибири, еще продолжалась на Дальнем Востоке. Вот туда-то и следует перенести действие!
Пусть оно задумано происходящим в Западной Сибири, где-то возле Красноярска, — не беда! Действие проиграет в точности, рождаемой личными наблюдениями, — я никогда не был на Дальнем Востоке, — зато выиграет, во- первых, в ширине и размахе: море, корабли интервентов, полный разгром бело- гвардейщины, во-вторых, в актуальности. Влияние моих друзей-пролеткультов- цев помогло мне сделать повесть политически актуальной. Влияние «Серапио- новых братьев», любивших в литературе фантазию и остроту формы, помогло перенести действие повести на Дальний Восток, написать ее стремительно, большими мазками, возвышенно.
Может быть, никогда в моей литературной жизни не было более удачного воздействия на творчество сочетания дружества, поэзии, политики и, разумеется, молодости, чем во время работы над «Бронепоездом 14-69».
389


Я постарался ввести в действие большие народные массы: я вооружил бронепоезд не только хорошими орудиями и пулеметами, но и поставил командиром его умного, влиятельного, волевого, хотя и измученного войной белогвардейца. Тем самым захват бронепоезда партизанами решал судьбу приморского города и порта, помогал восстанию рабочих, руководимых большевистской партией, восстанию, благодаря успеху которого свалилось белогвардейское правительство, а интервенты, поддерживающие это правительство, покинули пределы Советской страны!
Мне много пришлось работать над этой темой, часто возвращаться. Одно из таких возвращений создало пьесу «Бронепоезд 14-69», которая в свое время ставилась в Московском Художественном театре и в других театрах нашей страны, а также за границей.
Повесть принесла мне много творческих радостей, разбавленных, как это, впрочем, часто бывает в жизни, и горестями.
<...> Зимой 1919 года я попал к партизанам. Пробыл я там недолго. Страшная болезнь уже владела мною, и я томился восторженным и в то же время печальным предчувствием ее. И все же я превосходно помню эти дни.
Мы ехали на дровнях лесными дорогами, останавливались в деревнях, к нам присоединялись красноармейцы, отставшие из-за буранов от своих частей, вокруг этих красноармейцев сразу образовывались отряды мужиков, и красноармейцы, сопровождаемые мужиками, шли догонять свои части.
Помню я и рассказы партизан, длинные ночи в лесных избушках, и бураны, угрюмые, ненасытные бураны за маленькими, забитыми снегом окнами. А затем я попал в Новосибирск, и здесь-то сыпняк, давно томивший меня, овладел мною целиком.
Мои друзья, поэт Дм. Четвериков и актриса М. Столицына, ухаживали за мной чрезвычайно заботливо, и так как жили мы в каком-то заброшенном сарае, а сарай не отапливали и стояли сильные холода, они предпочли перенести меня, больного, в поезд, который шел к Омску.
Удача, доброта и друзья сопутствовали мне. Даже измученные войной пассажиры без спора пустили в вагон тифозного! Поезд шел настолько медленно, что, не доезжая Омска, у станции Татарка, я почувствовал себя выздоровевшим. Я испытывал томящее невыразимое счастье, и солнце румяно дробилось у меня в слезах, то и дело выступавших на глаза. Казалось, что здесь, в Татарке, ждут какие-то необыкновенные события, встречи и еще много нежно-кротких людей.
Из вагона вывели меня под руки. Сладостно сверкал снег, а вокруг на загрязненных путях торчали грязные, потрескавшиеся, побитые снарядами и обгорелые вагоны. В стороне от пути, на твердом и блестящем снегу — штабеля трупов.
Много людей идет мимо, и никто не обращает внимания на слабого, голодного человека, которого Четвериков и Столицына умело поддерживают. Почему мы здесь? Билеты и пропуск у нас до Омска. Не хватило хлеба, а продавать нечего: все наше имущество — связка книг, которую несет Четвериков.
Я оглядывал встречных с беспокойством и боязливой грустью. Я шел, охваченный смертельным полусном. Голова шумела, дышалось трудно. Ивее же ожидание счастья не покидало меня — и не обмануло.
1956г.
390


КОНДРАТИЙ ХУДЯКОВ
<...> В мои времена в Сибири было немало талантливых поэтов: Ю. Сопов, В. Пруссак, Г. Маслов. Некоторые из них, наверное, были бы прекрасными поэтами впоследствии. Но Юрий Сопов, будучи мобилизован во времена колчаковщины, как человек со средним образованием, попал в юнкера, а затем уже офицером — в охрану Колчака. Ю. Сопов до переворота печатал свои стихи в омских «Известиях», и, когда я перед бегством из Омска, имея на руках фальшивый паспорт, предложил ему устроить такой же, он печально улыбнулся и сказал:
— Может быть, нам не нужно бежать, а это наваждение само убежит от
нас?
Наваждение убежало. Но оно унесло с собой и превосходный, очень оригинальный талант Сопова. Хотя он и печатался в кадетской газете, не помню, как ее называли, но он не выступал с политическими стихами, или, во всяком случае, с малым их количеством. Мне кажется, что его мировоззрение молодого человека, печатавшегося в «Известиях», не изменилось. Рядом с кабинетом Колчака, где находились его адъютанты (у нас поговаривали, что Сопов попал туда не случайно), произошел взрыв ящика с гранатами и Колчак уцелел чудом. Большинство его адъютантов погибло, и в том числе поэт Юрий Сопов. <...>
После того как колчаковщина была разгромлена, я очутился в небольшом городке Татарске. Очутился я тут случайно. Я возвращался из Новосибирска в Омск поездом и по дороге захворал тифом. Со мной ехал известный теперь ленинградский писатель Д. Четвериков. Когда я впал в беспамятство, он почувствовал, что моя болезнь в поезде может окончиться плохо. Вагоны, конечно, не топили, было тесно, да и пассажиры не очень радовались тому, что на полке с ними рядом едет сыпнотифозный больной. Четвериков высадил меня на станции Татарск и сам остался здесь вместе со мною. Благодаря его заботливости и уходу я выздоровел. Болезнь была настолько тяжела, что, когда я стал поправляться, выяснилось, что я забыл грамоту и мне приходится снова учить ее.
После выздоровления я поехал инструктором по внешкольному образованию по Татарскому уезду. <.. .>
<1963 г.>
АНТОН СОРОКИН
<.. .> Кстати о правителе.
Это было в начале 1919 года. Я довольно часто приходил к Антону Сорокину, хотя путь к нему был очень длинный. Я жил на окраине города, в доме какого-то торговца на толкучке. Этот торговец не пустил бы меня на квартиру, но его только что ограбили, причем бандиты пытали его, загоняя под ногти щепочки. Они допытывались, где у него спрятаны только что полученные сорок тысяч рублей. Он отрицал получение. Пытали они его всю ночь. Деньги у него были закопаны в подполе, как раз под тем местом, где его пытали, — и Лыков не сказал. Вот она сила денег! Пустить-то он меня пустил вместе с матерью и моим братом, которого мучила малярия, но меня очень боялся. Наверное, я был действительно страшен: оборванный, в шубенке, из которой ползла вата, в рва¬
391


ных ботинках, грязный. Торговец, ложась спать, припирал дверь сначала болтом, а потом большим чурбаном.
Я переходил Омку, долго шел по улицам, по тропинкам, среди сугробов снега и, придя к Сорокину, с удовольствием грелся у него чаем. Надо сказать, что он очень хорошо вспоминал советскую власть и утверждал, что, если бы она продержалась, он бы много уже напечатал своих книг. И вот однажды вскоре после моего прихода к нему на второй этаж, где комната служила одновременно столовой и спальней: он кровать смонтировал так, что она помещалась в платяной шкаф, а платяной шкаф, вернее сказать, дно кровати, служило ему складом одежды, — пришла молодая женщина, слегка широколицая, с большими веселыми глазами и слегка полная. По ее разговору я понял сразу, что она актриса. Но мне не удалось разговориться с нею: послышался звонок, и в комнату вошел небольшого роста седеющий человек, подстриженный бобриком, в черном мундире. Он поздоровался с актрисой, затем с женой Сорокина, поцеловал им руки, а затем Сорокин представил меня военному, сказав, что это, мол, молодой гений, сибирский прозаик, с которым переписывается М. Горький. Военный, пожав мне руку своей маленькой рукой, как-то небрежно проговорил:
— Колчак.
После этого мы сели пить чай. Разумеется, вовсе не ожидая увидеть у Сорокина сибирского правителя, я растерялся, но, с другой стороны, не желая показывать своей растерянности, я подбирал веселые и самоуверенные слова, и, разумеется, не мог подобрать. Антон Сорокин говорил о литературе: вместо того чтобы печатать прокламации, которые никто не читает, или газеты, которые повторяют все одну и ту же ложь, нужно открыть несколько иллюстрированных журналов, потому что писатели для этого имеются. Они расскажут правду, а народ сам разберется в этой правде. Колчак слушал небрежно, глазами приглашая актрису встать и уйти: это была его жена. Впрочем, на допросе он отрицал это. Актриса не торопилась и вообще обращалась с грозным правителем довольно небрежно. Антона Сорокина он, как и большинство мещан, по- видимому, принимал за юродивого и, быть может, то, что этот юродивый говорит ему суровую правду, льстило ему: у него есть такой же юродивый, какие были у всех московских государей. Я думаю, что это так. Другим невозможно объяснить те скандалы, которые устраивал Сорокин Колчаку и которые далеко до того времени, когда Сорокин напечатал их, передавались из уст в уста омскими жителями.
Чай Колчаку подали в серебряном подстаканнике, в котором обычно пил его сам Антон Сорокин. Помешивая чай ложечкой, Колчак посмотрел на меня и спросил, думая, должно быть, не обо мне, а о чем-то другом:
— Итак, с вами переписывается Горький?
— Он написал мне два письма, — ответил я.
Колчак помолчал, помешал ложечкой, а затем сказал задумчиво:
— И Горький— опять, чуть помолчав, он добавил:— И в особенности Блок — талантливы.
Затем, слегка вздохнув, он глотнул чаю и сказал:
— И все же их обоих, когда возьмем Москву, придется повесить.
И он опять вздохнул, словно сожалея, что вот, мол, хорошие люди, но придется вешать, чтоб не распложать большевиков. Он опять вздохнул и добавил:
392


— Очень, очень талантливы.
Затем, снова поцеловав руку супруге Сорокина, Колчак ушел, ведя под руку свою даму. <...>
<1963 г.>
5. 	ВОСПОМИНАНИЯ О ВСЕВОЛОДЕ ИВАНОВЕ
А. Сорокин
ОТ КОРЫТА ДО УСТРИЦ И ШАМПАНСКОГО
Вы хотите знать настоящую биографию Всеволода Иванова? То, что пишет о себе Иванов, не соответствует действительности, его автобиография — беллетристика, то, что я буду писать, строго соответствует действительности и может быть напечатано за моей ответственностью, так как на все у меня имеются или печатные материалы, или знание, где эти материалы достать, год и название печатного органа или же подлинные письма Иванова, так что опасаться нечего.
Отец Всеволода Иванова, незаконнорожденный сын инженера, приехавшего на постройку железной дороги в Сибирь, воспитание и образование отец Иванова получил в семье генерала Иванова, который и усыновил отца Иванова. Отец Иванова с образованием, со знанием восточных языков, благодаря разным обстоятельствам делается сельским учителем, скучая о другой жизни, иногда выпивает, пишет рассказы, которые никто нигде, конечно, не печатает. У меня имеются его рукописи, написаны довольно талантливо...
Кроме Всеволода, у него еще был сын Палладий, идиот на тонких ногах, с большим животом и зелеными глазами. Впоследствии Палладий убил своего отца, при небрежности Всеволода к огнестрельному оружию, но об этом печальном деле позже.
Итак, Всеволод, покинув Лебяжье, делается клоуном и бродячим артистом, это время описано Ивановым в рассказах «Шантрапа», «Американский трюк» и в рукописях, имеющихся у меня, «Из кубка скитаний».
В то время Иванов производил отталкивающее впечатление: вшивый, грязный, в заплатах. Склонный к низкому обману и воровству из-за куска хлеба. Падение было таково, что Иванов ел в цирках вместе со зверями (это мною опубликовано). Из-за подачки в пять копеек Иванов пел арии из опер, таскал шарманку и, конечно, погиб бы, как гибнут многие русские талантливые самородки, но его литературный талант заметил я. В то время Сибирская литература разбивалась на два лагеря. Во главе с Вяткиным стояли лучшие сибирские писатели, которые после стали известными: Исаак Гольдберг, Бахметьев, Шишков, Гребенщиков и др. Мой литературный заработок был значителен, и я стал составлять в противовес свою литературную компанию. Купленные мною на деньги и предназначенные для прославления имени Антона Сорокина, нужно сознаться, были все хулиганы и шантрапа. Не получая денег, эти литераторы покидали литературу, но все-таки среди этих голодных людей мне удалось найти талантливых, которые, конечно, подражали Антону Сорокину, среди них были и бескорыстные, наивные подражатели, как, например, Тупиков, впоследствии Урманов, по моему желанию он переехал в Омск, и я его устроил счетоводом на железную дорогу.
393


Был поэт, Игорь Славнин, вор-рецидивист, его стихи я оплачивал дорогой ценой; склонный к плагиату, Славнин продавал мне стихи, например, Верлена. Попавши в Москву и печатаясь в «Красной нови», и там напечатал плагиат.
Мною был применен новый способ в литературе. Имея известное имя, я отдавал это имя неизвестным писателям для того, чтобы они могли поместить свое произведение и получить деньги, конечно, не было секретом, что среди многочисленных произведений — часть коллективное творчество. Партия Вяткина начала кампанию против Антона Сорокина, против рекламной его деятельности. В это время я уже работал совместно со Всеволодом Ивановым, обдумывал сюжеты, Иванов писал на мои заданные темы, причем старался подражать стилю Сорокина, что он делал поразительно мастерски. Так же легко Иванов мог подражать любому писателю или поэту.
В это время Иванов стал печататься и за своим именем. Первый пролетарский сборник рассказов Иванова и в газетах.
В 1914 году мною был помещен мой портрет с надписью «Сибирский писатель, Антон Сорокин, покончивший жизнь самоубийством в Гамбурге». Мне был объявлен бойкот и мне пришлось поступить на службу, счетоводом на железную дорогу.
При первой Советской власти в Сибири Антон Сорокин и Всеволод Иванов вновь появились на первом плане. Всеволод Иванов и Антон Сорокин составляют цех сибирских пролетарских писателей. От имени двадцати несуществующих писателей издают газету «Согры», журнал «Бим-Бом», «Сибиряк» и др. Михельсон и Найман дают театр «Прогресс», и там идут и готовятся пьесы Иванова и Антона Сорокина.
После представления драмы Иванова «Черный занавес» за контрреволюцию выручка конфискуется, газета закрывается, и драма Антона Сорокина, уже отрепетированная, «Чашу с плевками пригубьте», отменяется. По моему совету тогда Иванов делает то же, что и Антон Сорокин, то есть работает под псевдонимом. После долгого обдумывания Антон Сорокин говорит: «От имени много зависит, есть талантливый и малопечатающийся писатель Тараканов, вот и возьми его псевдоним».
Так Иванов и сделал.
По приходе чехов Иванов уезжает к отцу и, вернувшись, сообщает об убийстве отца идиотом Палладием. Об этом печальном деле я заявил Иванову опубликовать, что он мастерски и сделал в известном рассказе «О самом себе». Но участие Иванова в убийстве отца, хотя и косвенное — неоспоримо, но об этом после, об отношении к матери, когда Иванов стал известностью.
Теперь самая интересная часть биографии Иванова, давшая возможность стать Иванову известностью. Иванов боялся преследования белых, так как в Кургане был короткое время комиссаром. Тогда я устраиваю Иванова в передвижную газету, и в ту же газету Четверикова устраивает Давид Бурлюк. Нужно упомянуть, что редактор передвижной газеты на самом деле был главным фактическим помощником Колчака, и в его вагоне собирались весь махровый цвет контрреволюции, разные Дутовы, Анненковы, Красильниковы, Гайды и прочие, все посланники и представители иностранных миссий. Там я разговаривал с Танакой, Жаненом, профессором Устряловым, Ключниковым, Ноксом и один раз с Колчаком, где мне удалось взять помилование художнику Эттелю, приговоренному к расстрелу.
394


Конечно, Иванова вначале, как наборщика, не пускали в этот вагон, но вскоре талантливые рассказы против пролетариата внушили доверие. Печатались эти рассказы под псевдонимом Тараканова, Лыкова, Изюмова, Анриуса и за подписью Всеволода Иванова. Клеветы было достаточно. В статье «Глухомань» Иванов советовал не давать болыпевикам-зверям солдат. К столетию Коммуны пишет повесть, где все люди оборачиваются в зверей и питаются человечиной.
В эту же газету я устраиваю, спасая от расстрела, дезертира с Тарского фронта против партизан Николая Иванова, убежденного РКП, он убеждает бросить Иванова позорную работу, но Иванов, жравший шоколад Миньон и пивший вино, конечно, уже этого сделать не мог.
И вот печатается моя знаменитая «Симфония революции», в это же время напечатана книжка Тараканова «Рогульки», рассказы которой Иванов теперь перепечатывает в «Огоньке». И вот приходят Иванов, Четвериков и говорят: «Антон Семенович, бежим, иначе Вас расстреляют». На что я ответил, что кровожадных рассказов я не писал, соблюдал нейтралитет и никуда не поеду.
Результаты бегства Иванова и Четверикова более чем печальны. Около Но- вониколаевска их начальство село в автомобиль с Ивановым-Риновым и укатило, оставив на произвол свой поезд.
И вот, Иванов поджег знаменитую «Симфонию революции», киноленту и всю литературу и начал работать в Татарске в клубе. Иванов писал трусливые письма, боясь, что ему влетит от Соввласти, в это время 1921 год. Поэт Оленич- Гнененко набирал редакцию для газеты «Рабочий путь», и я посоветовал выписать Иванова и Четверикова, гарантируя им безопасность. И вот Иванов вызван повторной телеграммой и стал выпускающим газеты, в это время Четвериков пишет пьесу «Антанта», а Иванов отдает ее на конкурс, где пьеса премируется первой премией и издается как ивановская, под псевдонимом «Изюмов». Писатель Вяткин, бывший министр книжной торговли при Колчаке, часто приходит к Иванову и, так как Вяткину вынесено общественное презрение, то он, конечно, нигде не может печататься, и тут, вспомнив, как группа Вяткина гнала Антона Сорокина и заставляла прятаться под псевдонимами, я предложил Вяткину давать материал через Иванова, что он и делает, скрываясь под псевдонимом «Безуглый». И два бывших врага, теперь друзья, мечтают об эмиграции, пишут вместе драму. «Когда разбиваются цепи», драма бракуется. Иванов не может забыть шоколада и вина за свои писания и мечтает о белогвардейцах, пишет повести «Фарфоровая избушка» и другие, из которых после перекрашивания получились «Партизаны» и «Бронепоезд». По моему совету Иванов едет на приглашение Горького, которому он написал письмо в Петроград, и дальнейшая судьба Иванова известна.
Белогвардейцы дали глиновку лицемерия и подлости Иванову, Антон Сорокин дал литературную выучку и научил втирать очки, так что там Иванов, в Петрограде, быстро выдвинулся.
На поклон поехал Тупиков, но приехал, ругая Иванова. Иванов вместо того чтобы печатать Туликова, использовал его материал. Антону Сорокину Иванов написал письмо: «...с Вами, Антон Семенович, я прекращаю переписку, теперь я знаменит, у меня такие писатели (имена) я раньше и не думал видеть — теперь у меня на побегушках. Вы, с Вашей перепиской, отнимаете только время. О совместной работе не может быть и речи. Ваше творчество беспомощно, к печати непригодно, и Вы оставьте меня в покое».
395


На это было отвечено, что «да, действительно, творчество Антона Сорокина беспомощно, так как он обходился без помощи других, шел своим самостоятельным путем и в дальнейшем думает делать так же». И вот по редакциям я посылаю произведения Иванова, напечатанные в колчаковских газетах, и даю поправки его автобиографии: никогда он не был красноармейцем и не сражался с колчаковцами, а сидел в поезде передвижной газеты.
Вызванный на объяснения, Иванов дает объяснения: «Антон Сорокин — человек ненормальный, а это писал другой Иванов, однофамилец», — но письмом обещает избить меня. Письмо посылается в редакцию, совместно с письмом, где Иванов пишет: «Работаю по Вашему способу, жру пельмени, плюю в потолок, а “Голубые пески” отмахивает Четвериков. Поработал, будет, на Вас, пусть другие работают на меня».
Я добиваюсь, что окончание «Голубых песков» пишет сам Иванов, но пишет, что записано у меня о Букейханове.
Пишет на мою тему «Возвращение Будды». Я настойчиво рассылаю материалы об Иванове, хотя они и не получают широкой огласки, но уже Иванов теряет доверие. В это время у меня украдена часть рукописей Иванова, и Иванов предлагает заключить мир.
Мои условия Ивановым не были выполнены, а я как раз получил письмо матери Иванова, которая бедствует, у которой украли табак, результат всей летней работы: поливка ежедневная, сто ведер поднимается на гору, это при 78 годах. Она просит помощи 20 рублей. Опять полетели письма Воронскому, Луначарскому, в «Огонек»: «Приказываю прекратить авансы Всеволоду Иванову, пока не поможет матери, перед которой виноват, косвенно лишив ее мужа». Результат — Иванов пишет: «Я получаю аванс, еду в Италию, за матерью пошлю своего секретаря».
Я, Антон Сорокин, не покинувший своих земель тихих, сибирских степей, писавший о подлости богачей, полным сочным плевком настоящим плюю в глаза всех зазнавшихся.
Антон Сорокин.
Г. Омск, Лермонтовская, 28.
1 января 1926 г.
А. Оленич-Гнененко
ВСЕВОЛОД ИВАНОВ И АНТОН СОРОКИН (Воспоминания)
Впервые в Омск я приехал из Харькова в 1909 году вместе с семьей отца, Павла Павловича Оленич-Гнененко, по основной профессии — литератора. Он печатал в харьковских газетах: сначала в «Южном крае», а затем в «Харьковском утре» — рассказы из жизни рабочих и крестьян и вел в газете «Харьковское утро» фельетон — «Со дна житейского моря» из жизни городской бедноты, подписывая его псевдонимом «Ерш». Большая семья заставила отца поступить на службу в Переселенческое управление ревизором переселенческого движения в Сибири.
396


В Омске окончил гимназию, а потом, до революции, работал конторщиком и статистиком (служба пути Омской железной дороги, городская управа и другие учреждения и организации). Одновременно я печатался как поэт в петербургских и сибирских журналах и газетах и сдавал экстерном экзамены в харьковском университете (юридический факультет, полный курс которого я прослушал в 1916 году, но государственных экзаменов не сдавал).
С Всеволодом Вячеславовичем Ивановым я первый раз познакомился в Омске в августе 1917 года, в дни корниловщины. Всеволод Вячеславович был делегатом, насколько я помню, от Татарска, Западно-сибирской областной конференции рабочих полиграфической промышленности, или, как тогда это коротко называли, печатником. Всеволод Вячеславович был членом президиума этой конференции.
Я, как член Омского городского Совета рабочих и солдатских депутатов 1-го созыва и Западно-сибирского военного совета (военно-революционный орган, созданный для вооруженного подавления корниловщины), делал на конференции доклад по текущему моменту. За предложенную мною резолюцию, призывавшую к решительной борьбе с корниловщиной и поддерживавшей ее буржуазией и казачьей верхушкой, голосовало подавляющее большинство рядовых участников конференции, а из членов президиума — только Всеволод Вячеславович, так как большинство членов президиума составляли меньшевики и махрово-правые эсеры. Это заставило меня обратить внимание на очень скромного и застенчивого, но с умными глазами и улыбкой на широковатом, несколько монгольского типа лице молодого печатника.
Я познакомился с Всеволодом Вячеславовичем и узнал от него, что он пробует свои силы в литературе. Он мне тогда же показал и подарил свою крошечную книжку — она называлась «Рогульки», — написанную, набранную и отпечатанную самим автором в Татарске, в типографии, где он работал наборщиком.
Содержание и художественная выразительность помещенных в ней миниатюр просто поразили меня. Я убедил Всеволода Вячеславовича в необходимости для его дальнейшего литературного роста переехать в Омск и устроил его на работу в одну из местных типографий.
Первое время по переезде в Омск Всеволод Вячеславович жил на квартире моего отца. Мы встречались с ним тогда ежедневно. В этот же период Всеволод Вячеславович познакомился и близко сошелся с омским писателем Антоном Сорокиным.
Когда я в 1914 году впервые встретился в Омске с Антоном Семеновичем Сорокиным, ему было лет тридцать. Уже сама внешность Сорокина производила оригинальное, запоминающееся впечатление. Всегда одетый в черную пиджачную пару, в крахмальном белом воротничке и манжетах, в пенсне на шелковом черном шнуре, сухощавый, с медленными, размеренными движениями и тихой речью, он на первый взгляд походил на врача или ученого. С лицом смугловатой бледности, оттененным темными, почти черными волосами на пробор и такими же темными, подстриженными на английский лад усами под прямым носом, но постоянная ироничная сдержанная усмешка на тонких губах и острые искорки в неулыбающихся глазах за стеклами пенсне рисовали уже совсем другой образ — умного и злого скептика.
Приглядевшись дальше, вы видели азиатскую жестковатость темных волос, косой разлет бровей и слегка выдающиеся скулы — перед вами был человек
397


Востока. И вдруг вы замечали мальчишески воинственный и трогательный вихор на его макушке. Знакомясь с вами, Антон Семенович совершенно по-детски произносил, глотая букву «р» (он заметно картавил): «Соекин», — и протягивал, не сгибая, нежную и маленькую ладонь.
Антон Сорокин был в высшей степени своеобразный писатель-прозаик и драматург, и художник-график и художник-фотограф. Он писал и печатал в местных газетах и альманахах великолепные маленькие рассказы, такие, например, как «Тунду-Тунта» — трава стона и «Коплянто-чукча анадырский», посвященные защите угнетенных царизмом народностей — казахов (тогда киргиз), чукчей, и антикапиталистические, антиимпериалистические, разоблачавшие культ золотого тельца и войну (он ухитрялся печатать их даже в разгар Первой мировой войны!), острые памфлеты: «Хохот желтого дьявола» и другие. Больше того. Антон Сорокин был единственным русским писателем, который во время восстания казахов в 1916 году печатал в омских газетах рассказы в их защиту от кровавой расправы царизма. Совершенно необычными по форме были его полные острой философской мысли драматургические произведения, также посвященные разоблачению звериной сущности и фарисейского лицемерия капиталистического общества. Таковы, например, монодрамы (с одним действующим лицом), действие одной из пьес развертывалось в голове человека. Столь же необычны были его графика и художественные фото: на одном из его фото был изображен человеческий череп и змея, выползающая из пустой глазницы. На одном из его рисунков черной тушью (он прекрасно рисовал — всегда самопишущей ручкой волнообразными, тесно примыкающими друг к другу линиями) было изображено неподвижное болото, покрытое ненюфарами, и над мертвою гладью болота, аллегории «мертвого царства», человеческая рука пытается судорожно ухватиться за ненюфару...
За свои фото Антон Сорокин получил на Всемирной выставке в Париже золотую медаль.
Выходец из павлодарской купеческой семьи, наполовину старообрядческой — «кержацкой», тесно связанной с казахами, Антон Семенович был великолепно знаком со староверческим и казахским фольклором, бытом сибирского купечества и казахов. Он хорошо знал казахский язык и исключительно тепло писал о казахских (киргизских) батраках-джетаках.
Помню, как Антон Семенович напевал приглушенным тенорком над постелью своей маленькой, вскоре безвременно умершей единственной дочери Вали казахскую колыбельную:
Айналаин Карагым,
Айналаин Кирагин...
В идейном отношении для Антона Семеновича было характерно сочетание своеобразного толстовства с сектантством молоканского толка и активно непримиримым отношением к «желтому дьяволу» — золоту — капиталистическому стяжательству во всех его проявлениях, к угнетению и истреблению человека человеком. Сорокин не только посвящал этим темам свои художественные произведения. Он посылал из Омска письма выдающимся писателям своего времени — русским и зарубежным, общественным и государственным деятелям и даже королям и императорам. Антон Семенович показывал мне, среди прочих, письма-ответы от имени английского короля и абиссинского негуса...
398


Антон Семенович не терпел и зло высмеивал буржуазных либералов и эстетствующих народников, зато и для них имя Антона Сорокина было все равно, что красное для быка: при одном его упоминании они приходили в неистовство и разражались самой свирепой бранью.
Именно с этим, несомненно, связана еще одна черта Антона Семеновича — его склонность к мистификации и своеобычная «самореклама», а вернее — необычный способ распространения и пропагандирования своих произведений, что в этой филистерской среде создало ему славу опасного чудака, почти сумасшедшего маниака.
Так как тогда большинство сколько-нибудь солидных изданий в Сибири и России вообще находилось в руках либеральствующих групп, то двери туда Антону Семеновичу были накрепко закрыты: подписанные им произведения шли в мусорный ящик или получали отказ в ругательной форме. И вот Антон Семенович нашел «выход» из положения: он или подписывал свои рассказы вымышленными именами и, таким образом, обманывал бдительность редакционных аргусов (так, один из его рассказов, подписанный взятой у Чехова фамилией «Треплев», появился в одном из толстых журналов, и Антон Семенович потом в письме в редакцию зло высмеял своих одураченных противников), или он сам печатал и всяческими путями распространял свои творения, благо обычно они были очень невелики по объему. Для этого он придумал марку издательства — «Словосвет».
При публичных чтениях на литературных вечерах Антона Семеновича Сорокина перед ним всегда стояла большая зажженная свеча, вдоль которой, в форме стекающих струек расплавленного стеарина или воска, были искусно вылеплены слова: «Антон Сорокин».
По поводу своей саморекламы Сорокин с самым серьезным видом, но, конечно, внутренне смеясь (кстати, часто нельзя было понять, серьезно говорит он или мистифицирует), говаривал мне:
— И Бернард Шоу добился славы только благодаря саморекламе и сознательным чудачествам. Мещане на это падки!
Но, будучи плодовитым писателем, хлеб свой, как и все тогдашние омские литераторы, Антон Семенович зарабатывал службой — в управлении Омской железной дороги в качестве счетовода.
Человек многосторонне талантливый, большого сердца, Антон Семенович всюду неустанно искал и объединял вокруг себя в маленькой комнате, в пристройке на втором этаже отцовского дома на Лермонтовской улице, талантливых людей литературы и искусства, особенно молодежь.
В этой комнатке— первой из двух, составлявших более чем скромную квартиру писателя — у стены стоял шкаф, дверцы которого на ночь превращались в постель с откидным столиком для чтения, а на шкафу виднелась глиняная скульптура работы скульптора-самородка Пожарского— выразительное изображение Желтого дьявола, возвышавшегося на троне над мешком, набитым золотом.
Вот в этой-то комнатке и произошло в 1917 году первое знакомство Всеволода Вячеславовича с Антоном Сорокиным, когда я однажды привел сюда Всеволода Иванова по просьбе Сорокина. С тех пор они тесно сблизились и встречались очень часто.
Работая в типографии наборщиком, Всеволод Вячеславович одновременно занимался творческим трудом. Он также выпускал время от времени литера¬
399


турно-художественную газету «Согры», будучи, в одном лице, наборщиком, метранпажем, печатником, издателем, редактором и единственным автором.
В это время Всеволод Вячеславович, несомненно, не без влияния Антона Сорокина, проявлял (хотя это было свойственно и ему самому еще до знакомства с Сорокиным) в своем творчестве элементы мистификации, нарочитой парадоксальности, а в манере вести себя и в своей внешности — оригинальничанья. Например, (правда, несколько позже) он носил свободную блузу с широким отложным воротником, на котором было намалевано масляной краской что-то вроде пестрой змеи. Говорить в этот период Всеволод Вячеславович старался загадочно и несколько заумно, отрывистыми фразами, многозначительными полунамеками, с непроницаемой, неподвижной улыбкой мудрого йога, постигшего тайное тайных, скрытое от простых смертных.
Свои новые рассказы Всеволод Вячеславович читал на квартире Сорокина. Они изумляли меня обилием красок, причудливым калейдоскопом оттенков всех цветов в импрессионистской манере, какой-то первородной весомостью, емкостью каждого слова. До сих пор помню «свинцово-серые, тяжелые, как улей, капли дождя» в одном из его маленьких рассказов, прочитанных в комнатке Сорокина. Обладая безусловным драматургическим и сценическим дарованием, Всеволод Вячеславович, кроме того, писал небольшие скетчи и разыгрывал их вдвоем со своей первой женой-артисткой на клубной сцене и в цирке.
[...Настали грозные октябрьские дни. Всеволод Вячеславович одним из первых вступил в ряды Красной гвардии и после победы Октября был избран в члены рабочего комитета типографии.
С оружием в руках он в дни чехо-эсеровского мятежа защищал Советскую власть, и после захвата Омска белогвардейцами бежал из города в станицу Лебяжье, где жил его отец, при этом он увез с собой, разобрав и завернув в одеяло, и свою боевую винтовку.]
До побега из Омска он вместе со мной и некоторыми другими советскими работниками с неделю скрывался на квартире Антона Сорокина. Вот в этой же комнатке после контрреволюционного переворота в июне 1918 года скрывались некоторое время я, писатель Всеволод Иванов и другие советские работники. Бесстрашно, ни минуты не колеблясь, с обычным своим невозмутимым видом, словно дело шло об очередной литературной вечеринке, Антон Семенович предложил приют, хотя уже белогвардейской комендатурой города был издан и расклеен всюду на стенах домов и заборах приказ о выдаче всех скрывающихся большевиков, грозивший виновным в укрывательстве и недонесении расстрелом на месте без суда.
...Антон Семенович Сорокин никогда не выезжал за пределы Сибири и очень редко — из Омска. В первый и последний раз в жизни он, не зная, что уже безнадежно болен туберкулезом, выехал в 1928 году для лечения в Москву, где и умер. Он похоронен на Ваганьковском кладбище. На его могиле, как он завещал, лежит каменная плита со скромной надписью: «Сибирский писатель Антон Сорокин». Хоронили Антона Семеновича верный спутник его жизни, жена Валентина Михайловна, и его земляк Всеволод Вячеславович Иванов.
В кровавые дни колчаковщины Антон Семенович, оставаясь в Омске, боролся против нее своим оружием писателя и «скандалиста». Кажется, в журнале «Сибирские огни», а может быть, в другом сибирском журнале «Настоящее» были в свое время опубликованы воспоминания — «Сто скандалов Колчаку».
400


Об этом писал также Сергей Марков в московской газете «Читатель и писатель» («Чип») и статье-воспоминаниях «Кем он был».
Сразу же после восстановления Советской власти в Сибири Емельян Ярославский упоминал об Антоне Сорокине в одной из передовых в газете Сиббю- ро ЦК РКП(б) и Сибревкома «Советская Сибирь» как о ярком явлении в жизни Омска. В той же «Советской Сибири» после кончины Антона Сорокина была напечатана о нем моя статья-некролог и фотография, изображающая Антона Семеновича во время публичного чтения. Перед ним горит та самая свеча, о которой я уже упоминал...
У Всеволода Вячеславовича было много родственного с Антоном Сорокиным. Это прежде всего блестящее знание кондовой, коренной Сибири, бескрайней казахской ковыльной и песчано-солончаковой степи— легендарной «сары-акры», быта, нравов и языка казахского народа.
Оба они необычайно тонко чувствовали первозданную свежесть слов, образов-красок, оба были проникнуты неприятием буржуазно-капиталистической действительности, ее волчьих законов и каким-то своеобразным мистификаторско-ироническим отношением к людям и событиям, в своей сути то человечносострадающим, то по-эзоповски прикрыто клеймящим. Правда, в те времена эзоповский, «косвенный» язык был необходим для обхода цензуры.
Для меня нет никаких сомнений, что, благодаря этому сродству, Антон Сорокин, в то время вполне зрелый мастер, оказал глубокое влияние на дальнейшее развитие художественной манеры Всеволода Вячеславовича. Однако, что касается последнего, это было не ученичеством и подражанием, но творческим соревнованием начинающего писателя со зрелым мастером и нахождением себя. «Толчок», данный Антоном Сорокиным, явился как бы катализатором художнического своеобразия и больших возможностей Всеволода Иванова. Что дело обстояло так, свидетельствует, например, роман «Голубые пески» и некоторые другие более ранние произведения Всеволода Иванова.
...Всеволоду Вячеславовичу в период колчаковщины привелось снова вернуться в Омск. Я уже был тогда захвачен во время подпольной работы чехо- эсеровской контрразведкой и сначала находился на пересыльной гауптвахте 19 полка и гарнизонной гауптвахте, а затем был заключен в 1-й омский концентрационный лагерь в 10 барак, так называемый комиссарский. Всеволод Вячеславович дважды навещал меня в заключении. Первый раз — на пересыльной гауптвахте № 2 и второй — в концентрационном лагере. Во второе посещение он принес мне изрядный запас желтого, как огонь, душистого турецкого самосада с огорода своего отца.
После побега из концлагеря, уже при Колчаке, в январе 1919 года, подпольной работы в Семипалатинске и перехода фронта я вновь возвратился в Омск с 62-й дивизией Красной Армии. В конце 1920 года я был избран членом президиума и ответственным секретарем Омского губисполкома 1-го созыва, и вскоре мне пришлось стать одновременно организатором и первым редактором губернской газеты «Рабочий путь».
Начали мы выпускать газету буквально вдвоем с бывшим секретарем «Омского вестника» Дительсоном. Газете до зарезу нужны были постоянные сотрудники. Случайно от кого-то из общих знакомых, кажется Сорокина, я узнал, что Всеволод Вячеславович работает в Татарске инструктором УОНО. Поздней осенью я написал ему туда, предложил заведовать в «Рабочем пути» отделом
401


местной информации. Связь в то время была плохая, а кроме того, возможно, Всеволода Вячеславовича не очень-то привлекала работа в аппарате газеты. Во всяком случае я долго не получал ответа.
Однажды, уже зимой, когда я сидел в своем исполкомовском кабинете (он заодно на первых порах организации газеты служил и помещением редакции), отворилась дверь, и на пороге появился, смущенно улыбаясь, Всеволод Вячеславович; приземистый, круглолицый, красный с мороза, он был в пышной белой заячьей шапке с длинными ушами, на манер пыжиковой, в коротком желтом полушубке и по-сибирски расшитых цветным гарусом пимах. Ну прямо- таки деревенский парень из тайги!
Мы поздоровались. Я подвел Всеволода Иванова к солидному дубовому столу, за которым стояло такое же не менее солидное кресло.
— Вот ваше место. Оно больше месяца ждет не дождется хозяина.
Всеволод Вячеславович, вздохнув, сел в кресло и погрузился в кипу лежавших на столе корреспонденций.
Работая в отделе, Всеволод Вячеславович написал на материалах, рабкоровских и селькоровских заметках ряд рассказов. Помню, что один из них назывался «Глиняная шуба».
Так Всеволод Вячеславович вновь вернулся в литературу.
Постепенно он начал печататься в «Советской Сибири» под псевдонимом «Изюмов». И скоро с помощью Емельяна Ярославского совсем перешел туда литературным сотрудником.
В 1921 году я организовал в Омске литературно-художественный журнал «Искусство», в котором были отделы литературы, театра и изобразительных искусств. В первом номере этого журнала был помещен цикл своеобразных стихов Всеволода Вячеславовича — «Самокладки киргизские», присланных им уже из Петрограда, куда в конце зимы 1920-1921 года, списавшись с А.М. Горьким, он уехал и где Алексей Максимович его тепло принял и приютил у себя.
Очень быстро в Петрограде, в издательстве «Эпоха», вышла его первая книжка «Партизанские повести» с теплым посвящением мне.
Более года я получал от Всеволода Вячеславовича почтой через нашего общего знакомого писателя-сибиряка Николая Анова все, что он за это время опубликовал или отдельными книгами, или в журналах и газетах.
Но как-то я получил от него сразу рассказ «Полая Арапия» и повесть «Тайное тайных». Оба эти произведения вызвали у меня резко отрицательную реакцию, и я со всей прямотой и страстью написал об этом Всеволоду Вячеславовичу. Я писал ему, что люблю всей душой Всеволода Иванова — автора повестей «Партизаны» и «Бронепоезд», но что «Полая Арапия» и особенно «Тайное тайных» — это тяжелый срыв, путь — «в никуда». После этого моего письма наша дружеская связь оборвалась на двенадцать лет.
Только в 1934 году, во время 1-го съезда советских писателей, после своего глубоко партийного выступления на съезде Всеволод Вячеславович направил ко мне, целиком по своему почину, в подмосковный санаторий, где я лечился, «вестника мира» в лице нашего общего друга— сибирского писателя, ныне покойного, Николая Васильевича Феоктистова, с приглашением навестить его.
Мы снова дружески встретились со Всеволодом Вячеславовичем, обнялись, расцеловались и помирились— я убежден— навсегда. Знак примирения — «трубка мира», подаренная мне Всеволодом Вячеславовичем, была со мной на
402


фронте Великой Отечественной войны, но при переодевании меня в эвакогоспитале, к глубокому огорчению, потерялась...
Примечательной я считаю одну из своих последних встреч с Всеволодом Вячеславовичем — весной 1942 года в Ташкенте, куда я приехал из Лениногор- ска (Риддера) Восточно-Казахстанской области после лечения в тамошнем госпитале на комиссию при Средне-Азиатском военном округе. Мне удалось провести несколько часов на его квартире, беседуя по душам.
Был один из самых трудных моментов Отечественной войны, но Всеволод Вячеславович ни на секунду не сомневался в нашей безусловной окончательной победе. Он ощущал ее настолько реальной и близкой, что уже теперь с мучительным волнением думал о своем месте как советского писателя после войны. И вот тут-то я увидел, как, в свете этого грозного испытания, он с суровой, беспощадной требовательностью к себе критически «переоценивает ценности» — пересматривает весь свой прошлый писательский труд, чтобы быть готовым к решению новых творческих задач, когда кончится война.
<1942 г.>
Г. Дружинин
ЕГО МОЛОДОСТЬ
Из воспоминаний о Всеволоде Иванове
Прежде чем начать воспоминания тех лет я горько задумываюсь: как летит время! Сорок шесть лет отсчитала наша планета с той поры, как Октябрь запламенел над Россией, озарив собою весь мир. Не за горами и его славное пятидесятилетие! И вот уже нет в живых многих из сверстников, с которыми ты встречал революцию.
...Не стало Всеволода Иванова.
Это о нем так прочувствованно и хорошо сказал в своем слове Константин Федин: «Он был первым прозаиком на восходе нашей (советской) литературы, первым в ее молодости, первым в ее надеждах».
Его молодость, первые пробные шаги в литературе прошли на моих глазах. Это были 1916-1921 годы в Омске, где оба тогда мы жили, встречались, чаще всего — у старого, чудаковатого писателя Антона Сорокина, около которого кружила в то время литературная молодежь города.
Именно в те годы выявилась и все активнее начала себя проявлять в Омске кучка, молодых прозаиков и поэтов. Шумная, пестрая ватага! Некоторых из них талант и терпеливый труд вывели в большую литературу и искусство, их имена теперь хорошо знакомы. Это прежде всего прозаик Всеволод Иванов, поэт Леонид Мартынов, известный композитор Виссарион Шебалин. Последний, начав со стихов, быстро нашел свое настоящее призвание в музыке. Так, одаренный юноша Сергей Орлов вскоре сменил лиру поэта на... рясу. Хорошо начинавший поэт-лирик Вадим Берников позже с головой ушел в сельское хозяйство, стал инженером-механизатором и, кажется, забросил поэзию. Многие вообще сникли. Как не вспомнить вновь слова мудрого Саади о том, что не всякая раковина беременна жемчужиной. Горькая, но непреложная истина!
403


Грустно знать, что уже нет многих из тех, с кем свела тебя судьба в молодости. Давно ушли из жизни хорошие сибирские поэты Г. Вяткин и П. Драверт, душевный человек А. Сорокин. Не стало старого болыневика-подполыцика А. Оленича-Гнененко, умер композитор В. Шебалин. Все чаще слышишь новые имена ушедших.
И вот — Всеволод Иванов.
Жил он одно время в какой-то заброшенной халупе над самым крутояром мутной Омки, в которой каждое лето тонуло много ребят. Не жилье у него было, а чулан. Низкие крошечные окна, голые стены, из мебели— стул, стол, кровать. Большой город лежал ниже, при слиянии Омки с могучим Иртышом. Здесь же была рабочая слободка, а рядом с нею — городские бойни.
Был Иванов широкоплечим, статным юношей, но с бледным, испитым лицом. Одет плохо. Бог знает, на что он в то время жил и как питался. Но, черт возьми! — голову с властным взглядом молодой Всеволод Иванов всегда держал высоко, шаг у него был крупный, твердый. Ходил без шапки, что по тем временам было необычным и заставляло коситься на него прохожих. Бунтарского обличья паренек!
Уже тогда он много писал, целые дни проводил за дощатым ненакрытым столом.
— Надо писать быстро, — говорил он, отрывая воспаленные глаза от бумаги. — Слова должны торопить друг друга, как вода в ручье, и — как вода под солнцем, должны сверкать светом мысли, бурля и прорываясь в манящую даль.
Сам он писал скоро, торопясь, любовно складывая написанное в стопки. Поверх он клал речной голыш — чтоб не унесло листки ветром, дувшим в раскрытое окно. Он любил ветер, подставляя его дуновению свое бледное строгое лицо.
Они были удивительны по своему содержанию, эти его первые рассказы- миниатюры, скорее — сказки-причуды, плод его необузданного воображения. Фантаст, он быстро набрасывал их на бумагу, торопил свою сильную руку, сам улыбаясь их яркой, слепящей ткани. Все в них было молодо, свежо, феерично!
Едва ли сохранились листы этой пробы сил юного таланта. Знаю, он не берег их. Да и время, суматошное время той поры, не способствовало тому, чтоб они уцелели. Молодой В. Иванов мало сидел на одном месте.
Но бесспорно, что многое из тех первоначальных набросков вошло затем в его первые — да и только ли первые! — рассказы и повести, такие как «Цветные ветра», «Рассказы о себе», «Похождения факира» и другие. У него была хорошая память. Я посетил его в Москве в 1941 году, перед самой войной, и он так памятливо и ярко вспоминал те далекие годы своей молодости, Сибирь и Омск, родное Лебяжье на побережье Иртыша, где рос мальчишкой. Фантаст и жизнелюб, как молодо выглядел он в то раннее московское утро!
— Хотите послушать рассказ о лягушонке? — улыбнулся он насмешливо. — Хотите? Забавно? — И начал читать своим глуховатым негромким голосом, все убыстряя, увлеченно и радостно.
Конечно, трудно теперь, спустя полвека, восстановить по памяти живую акварель Иванова тех лет. Но рассказ о лягушонке почему-то особенно запомнился мне, как помнятся, например, почти слово в слово некоторые сказки Андерсена.
404


Простая штука. Глухое, подернутое зеленой мутью болотце в окружении смиренных трепетных осин и тонких белотелых березок. Сонь и ярь летнего дня. Пропасть солнца и синего неба над головой. На рыжей кочке, как изваяние из меди, — лягушонок. Он подставил лобастую и глазастую голову и лимоннояркое брюшко под горячие, обжигающие лучи солнца. Онемело застыл в этой, должно быть, сладостной для него позе. Готов часами сидеть тут наедине с солнцем и тишиной. Так, примерно, говорилось в этом рассказе.
К чему бы эта красочная картина? Всеволод Иванов перехватывает мой недоуменный взгляд. Почти сердито шепчет:
— Но он же о чем-то задумался на своей рыжей кочке, этот лягушонок? А?.. Не может быть, чтобы живое существо не умело думать. В такие благодатные минуты! Пусть как-то по-своему, по-лягушачьи, что ли, но не может он не думать, сидя на своей кочке в эти райские для него минуты. Вот и хочется об этом написать. — И написал рассказ о думающем лягушонке. Много было у него и других причуд хмельной фантазии. Играл ими, как играют мячом дети.
Как-то довольно быстро Вс. Иванов написал десятка два небольших рассказов и послал их Максиму Горькому. И терпеливо, молча, ждал ответа. Ходил хмурый, с желтым лицом, заложив руки за поясок, из угла в угол в темной комнатушке. Терзали, видимо, его сомнения. Быть или не быть? Ответ Горького решал судьбу начинающего писателя. Суровый и добрый друг молодых талантов забраковал эти рассказы, одобрив, впрочем, с большими оговорками один из них. Но он не угасил, а раздул пламя надежды в сердце молодого автора, внушив ему веру в себя. Окрыленный Вс. Иванов написал потом первую в нашей литературе повесть о партизанах, она так и называлась. А в 1922 году появилась в первом номере нового журнала «Красная новь», редактируемого М. Горьким, его знаменитая повесть «Бронепоезд 14-69». Он стал признанным «поэтом партизан», одним из пионеров социалистического реализма в нашей литературе.
Насколько я знаю, Вс. Иванов никогда не писал стихов. Он сам говорил, что законы стиха, размер и рифма связывали его, он хотел вольного разбега для своего пера. Но хорошие и свежие стихи любил. Тот факт, что он любовно хранил у себя всю жизнь стихи и другие материалы столь своеобразного и вольного поэта, каким был Велимир Хлебников, уже говорит о пристрастии Вс. Иванова к поэзии.
В этой связи мне вспоминается один случай.
В конце Первой мировой войны в Омск зачастили известные у нас в ту пору поэты: Константин Бальмонт, Федор Сологуб, позднее — заумный футурист Давид Бурлюк, кое-кто из окружения Сергея Есенина.
Молодежь города, интеллигенция охотно посещали их выступления.
Символист Ф. Сологуб читал нам свои стихи о «Недотыкомке серой». Высокий и бледный старик, сам какой-то весь серый, как и его стихи, он был непонятен и скучен, не находил путей к сердцу слушателей. Его провожали молчанием.
Другое дело Константин Бальмонт. С золотистой обильной шевелюрой, ниспадающей на плечи, элегантно одетый и надменный, он производил впечатление избалованного вниманием признанного мэтра. Читал он свои звучные, как музыка, стихи умело, с пафосом и нараспев, чаруя слух. Только что вышел тогда из печати сборник его стихов «Будем, как солнце». Он читал из него мно¬
405


гое. Слова «тонко» и «ребенка», аллитерации и ассонансы пели у него, словно флейта.
Его восторженно слушали.
Потом он рассказывал нам самовлюбленно:
— Существует мнение, что, когда говорят пушки, молчат музы. Я не убежден в этом. Напротив, когда я на Западном фронте читал французским солдатам в окопах мои стихи, конечно, на их родном языке, они забывали о пулях и очарованно слушали меня. Моя муза покоряла их. Поэзия нужна народу!
Прошло некоторое время, победила революция, шел 1918 год. Раз кто-то из нас, будучи у Антона Сорокина, с которым крепко дружил Вс. Иванов, вспомнил в разговоре о Бальмонте, повторил его слова о поэзии, о тяге народа к искусству.
Вс. Иванов с сердцем возразил:
— Но какая поэзия, какие стихи нужны народу?.. «Двенадцать» Блока — да! Я только что читал их в газете. А ваш Бальмонт — шелуха, пусть золотая и звонкая! Вы добирались когда-либо, пробовали добраться до смысла в его стихах? Нет?.. Ну вот видите. А поете ему дифирамбы!
Кто теперь помнит стихи Бальмонта? И где в конце концов оказался Бальмонт? По ту сторону баррикад, вдали от народа.
Когда рассказы и очерки Вс. Иванова уже стали появляться в газетах и журналах Сибири, он переменил квартиру и поселился, помнится, на Проломной улице, в хорошем деревянном доме с большими окнами на солнце. Он был воодушевлен успехом, энергия била в нем ключом, он даже несколько потолстел, стал более разговорчив. Силы его не замыкались в одном только творчестве. Ему хотелось по примеру М. Горького, первым «увидевшего» его самого, помочь «выйти в люди» тем из молодежи, кто тянулся к литературе, собрать вокруг себя все талантливое, с «искрой божьей» в душе.
И вот, к своему удивлению, я застал его однажды за правкой свежих корректурных оттисков. Он весь ушел в эту работу.
— Что такое? — спрашиваю. — Не готовите ли вы уже к выпуску первый свой сборник?
— Да нет, — устало улыбнулся он. — Рановато мне с этим... Затеяли мы тут, пока вы пропадали где-то в районе, выпустить альманах молодых поэтов и писателей города. Подбил Антон Сорокин. Отобрали кое-что... Я ведь, знаете, немного и типограф и корректор... Думаю, тиснем книжонку. Вот только названия никак не подберем. Хорошо бы назвать «Багульник», сибирское словечко, да, кажется, в Иркутске уже есть журнал с таким названием.
«Мы» — было сказано из скромности. Редактором-издателем, как оказалось, наборщиком и корректором задуманного альманаха был, собственно, Вс. Иванов. Помнится, что альманах так и не вышел, по крайней мере я его не видел, но для энергии молодого прозаика это была прекрасная отдушина. Кроме того, он узнал поближе юных литераторов Омска: кто чем дышит.
Что в своей молодости Вс. Иванов познал немало профессий, порой тяжких и необычных, — хорошо известно. Он брался иногда за любую работу ради заработка или из желания больше знать и уметь. Бывали и любопытные вещи.
Как-то ранним летним утром он прибежал ко мне взволнованный и взъерошенный, торопливо заговорил:
— Есть у вас акварельные краски и тушь, вы же землемер? Очень нужно. Есть?.. Вот и хорошо. Давайте их сюда.
406


— Да на что они понадобились вам?
— Еду с циркачами в Татарку и, может, еще куда. Хорошие ребята! Заработаем деньгу, и, вообще, занятная штука.
— Вы, с циркачами?
— Да, да! Говорю — это же интересно. И потом, я ведь тоже могу позабавить публику... эксцентриком в клоунаде. Надо же развивать свою речь, быть находчивым.
— Да, но зачем акварельные краски?
— Надо. Сделаю яркую цветную афишу. Это привлечет зрителя... Вообще, цвета — радость. Надо видеть, любить их во всем.
Кто теперь не знает, читая повести и рассказы Вс. Иванова, как цвета и цветение органично входят в ткань его произведений. Как радостны и светлы многие страницы его вещей. «Цветные ветра» — так прямо и назвал он одну из своих ранних книг. Полны цветения и жизнеутверждающего звучания и строки его последней лебединой песни — поэмы в прозе «Хмель, или навстречу осенним птицам».
Город Омск в 1918-1919 годах переживал трагическое время. Он стал центром колчаковщины, познакомился и с войсками интервентов. Кого только здесь тогда не было! По улицам шатались белочехи, французские, итальянские, английские солдаты и офицеры. В самом городе хозяйничал адмирал Красильников, рыжебородый верзила, его побаивался и сам Колчак. Заняв с казаками кадетский корпус, самое большое по тому времени здание в Омске, огороженное высокой каменной стеной, он обратил его в свою цитадель, куда не смел сунуть носа никто другой. Подвалы корпуса были обращены в камеры пыток. Редко кто, попав туда, выходил обратно.
Неподалеку от кадетского корпуса, фасадом к Иртышу, находилась и личная резиденция адмирала Колчака, строгое серое здание, надежно охраняемое, мимо которого как-то жутковато было и проходить.
Однажды, уже не помню по какому случаю, занесло нас сюда с Вс. Ивановым. Быстро мы шли берегом реки под зорким оглядом охранников.
— Сатрап! — злобно прошептал Вс. Иванов, озираясь на окна адмирала. — Когда только черт унесет его отсюда! Вот с кем не хотел бы свидеться!
И все же по иронии судьбы Вс. Иванову пришлось «свидеться» с адмиралом Колчаком.
А было это так.
Но прежде несколько слов о жизни Омска в период, когда он числился столицей «верховного правителя России».
С первых дней революции — и особенно во время колчаковщины — в Омске бурно развернули свою деятельность разные партии и организации, о которых до этого омичи были мало наслышаны. «Октябристы», как и полагается партии торгово-промышленной буржуазии, заняли большое торговое помещение в центре города. «Кадеты», присвоившие себе звание партии «народной свободы», разместились не менее комфортабельно и, так сказать, «на виду» у общественности города. Эсеры приютились в закоулке в помещении бывшего ресторана «Золотой лев», заменив его вывеску своей— «Земля и воля». Не помню уж, где обосновались меньшевики. Объявились и «патриоты» Сибири, которые, по-видимому, по наущению интервентов ратовали за отделение ее от России. Любопытно, что прием в некоторые из этих партий принял тогда не
407


Резиденция Колчака в 1918-1919 гг. Особняк купца К.А. Батюшкина, построен в 1902 г., архитектор И.Г. Хворинов (предположительно). Адрес: Омск. Иртышская наб., д. 9
Фото А.Н. Озерова
совсем красивый характер, открылось своего рода соревнование, кто больше привлечет к себе публики, пусть даже и случайных людей, лишь бы блеснуть «массовостью». На дверях помещений правых партий можно было видеть крупные объявления вроде такого: «Прием в члены партии свободный (в такие- то часы). Спешите стать в наши ряды. Спасение России в ваших руках, граждане!» А зазывалы чуть ли не за руки хватали прохожих, расписывали перед ними те блага, которыми, к примеру, партия «народной свободы» думает осчастливить родину, если власть окажется в ее руках.
Лишь большевики и рабочие организации были загнаны в подполье и портили кровь Колчаку и интервентам.
Выходило тогда в Омске и много разных газет, такие, как «Заря», «Новая заря», «Речь», «Степной край» и другие, названий которых уже не помню.
Молодой Вс. Иванов, если не ошибаюсь, не принадлежал тогда к какой- либо партии, но демократические убеждения его были очевидны. Он был с революцией, с Октябрем и, часто бывая у Антона Сорокина, несомненно, встречался там с коммунистом-подполыциком А. Оленичем-Гнененко да, вероятно, и со старым большевиком писателем и журналистом Н. Феоктистовым, работавшим до революции в газете «Омский телеграф». С ним многие из нас были знакомы еще до Октября.
Летом 1919 года адмирал Колчак собрался в инспекционную поездку на пароходе в низовья Иртыша, где Красная Армия все более теснила белых; не давали им покоя и таежные красные партизаны. Поездка адмирала была обставлена помпезно, в ней приняли участие и представители интервентов, штабисты ставки Колчака, журналисты.
408


Не знаю, какими судьбами, кто его упросил, но Вс. Иванов оказался в числе журналистов, сопровождавших Колчака в этом вояже.
И вот в результате этой поездки в одной из газет Омска вскоре появился очерк Вс. Иванова о положении на фронте войны с большевиками. Надо сказать, что очерк произвел впечатление грома среди ясного неба. Во всяком случае власти предержащие ждали от Вс. Иванова другого: картин мужества и отваги со стороны освободителей России от «красных захватчиков», описания патриотических чувств и самопожертвования населения, которое, мол, ждет, не дождется часа, когда большевики окончательно будут разгромлены и наступит если не старое доброе время, то хотя бы какое-то успокоение разбушевавшейся революционной волны.
А тут — правда, тонко и как бы мимоходом в оброненных скупо фразах — рассказывалось о гуманизме красных, проявленном ими в районах, где они успели побывать, когда эти места переходили из рук в руки, о том теплом приеме, который оказывали при этом им сибиряки. Таежные красные партизаны оказывались не каким-то отпетым сбродом, как трубила об этом правая печать. Они были грозны и беспощадны с карателями и предателями революции, но ведь их «развратили большевистские агитаторы». Что тут поделаешь!
Можете себе представить, какой злобный вой подняли меньшевики (именно они), ознакомившись с очерком Вс. Иванова после его публикации. Какие только камни не полетели на голову Вс. Иванова! «Иудушка» (хорошо помню это словечко), «изменник делу освобождения родины от большевизма», «перебежчик», и прочее, и прочее.
Надо было обладать громадным душевным мужеством, волей и силой характера, чтобы решиться пойти против течения. Ведь после этого очерка легко было очутиться в застенках атамана Красильникова, откуда возврата не было. К счастью, все обошлось благополучно и Вс. Иванов не пострадал. Очень хотелось, чтобы будущий биограф Вс. Иванова, порывшись в омских архивах, восстановил этот эпизод из жизни писателя, дополнил и поправил меня, рассказавшего о факте лишь по памяти, спустя много лет.
В 1921 году Вс. Иванов уезжал в голодный и холодный тогда Петроград, к М. Горькому. За несколько дней до этого я встретил его на главной улице города, называвшейся в то время Любинским проспектом. Он шел крупным и крепким шагом, с непокрытой, как обычно, головой. Ветер трепал его белесую легкую шевелюру. Та же, еще, может быть, более кипучая энергия светилась в его прямом зорком взгляде. Простились коротко и быстро; он спешил завершить свои дела в городе.
Как много сделал он со дня своего отъезда из Омска! В большой и славной советской литературе он навсегда занял свое место, прожил большую и славную жизнь. Но об этом периоде шире и лучше знают другие. И, несомненно, расскажут.
<1963 г.>
409


К. Урманов
НАША ЮНОСТЬ
Страницы воспоминаний
На последних фотографиях Всеволод выглядел больным, за стеклами очков — мутноватые усталые глаза.
Не хотелось верить, что это приближение конца. Мне казалось, его не сломят никакие бури, что он одолеет всякие болезни.
И вот— «15 августа, на 68 году жизни, скончался замечательный мастер слова, один из зачинателей советской литературы— Всеволод Вячеславович Иванов...»
Скончался... Мастер... Зачинатель...
Так писали друзья полтора года назад.
Время летит неудержимо. Человек оставляет после себя дела рук своих, плоды ума и таланта своего, а сам уходит в вечность.
С этим непреложным законом не легко примириться и ... память уводит меня к истокам тех далеких дней, когда мы впервые встретились со Всеволодом и на страницах сибирских газет, и в жизни...
СТРАНИЦА ПЕРВАЯ
В те далекие годы — перед первой мировой войной — в Сибири было мало литературных сил. В Томске жили Г. Вяткин и Ив. Тачалов, в Барнауле — Г. Гребенщиков и Ст. Исаков, в Красноярске— Ст. Байкалов, в Иркутске — Ис. Гольдберг.
Самая значительная группа писателей жила в Омске: А. Новоселов, Ф. Березовский, Ан. Сорокин, Артем Ершов, Н. Феоктистов. Изредка на страницах областных газет мелькали новые фамилии, мелькали и исчезали. Не было литературного журнала, который мог бы объединить писателей, жили они разобщенно и часто знали друг о друге только по газетам.
Большой известностью — и не только в Омске — пользовался Антон Семенович Сорокин. У него уже были книги — «Смертельно раненные» и монодрама «Золото». Часто коротенькие новеллы печатались в газетах. Он имел письма от Л. Толстого, Л. Андреева, М. Арцыбашева и др.
В канун войны с немцами (1914 г.) А. Сорокин начал печатать в газете «Омский вестник» свою стилизованную повесть «Хохот желтого дьявола», напоминавшую «Красный смех» Л. Андреева.
С появлением этой повести читатели, казалось, простили А. Сорокину многие чудачества и саморекламу. В те годы он украшал своими рисунками и заборы улиц, и столбы на мосту через реку Омь — везде били в глаза слова «Гений Сибири Антон Сорокин». Было даже такое: в «Синем журнале» появился его портрет и краткое сообщение, что Антон Семенович Сорокин покончил жизнь самоубийством, не в силах примириться с мещанством, и еще что-то.
Повесть «Хохот желтого дьявола» была написана своеобразно и не всем нравилась. Ясно было одно — она направлена против войны. Мы тогда еще не знали — когда будет война, какие размеры она примет и каков будет ее конец, но приветствовали это произведение своего земляка. Издатели «Омского вест-
410


ника» только под конец (когда началась война) разглядели ее суть и стали печатать с пробелами. А. Сорокин сам сшивал, склеивал отдельные оттиски и рассылал знакомым и редакциям газет.
Редкие газеты в Омске предоставляли свои страницы для рассказов и стихов. Отличалась от других петропавловская газета «Приишимье», она в воскресные дни давала «литературные страницы».
Редактором газеты «Приишимье» был Леонид Степанович Ушаков. Он глубоко любил художественную литературу и, конечно же, стремился передать ее людям через свою газету, объединить вокруг нее пишущих. Так, он «вывел в люди» молодого поэта Николая Янкова. (Позднее он издал книжку стихов — «Накануне».) В газете печатались рассказы А. Сорокина, В. Дарагана, только что вернувшегося из Туруханской ссылки, Ипполита Серикова, Семена С. (Савельева) и других.
Я долго скитался по Сибири, и груз впечатлений давил меня. Нужно было разрядиться. Антон Сорокин, с которым я уже был знаком, говорил мне:
— Садитесь и пишите, вы сразу станете знаменитостью...
Я с грустью качал головой и говорил, что есть нечего... Куда уж тут до знаменитости...
...Была война...
Я поневоле все лето скитался по Тобольской губернии: плавал на пароходах, ходил пешком, работал на покосах. Как-то в одном из сел Ялуторовского уезда я был свидетелем загадочной трагедии: свекор и сноха убили друг друга ночью, и к утру в маленькой избушке был слышен только детский плач. Пришли соседи и увидели: на полу в луже крови ползает ребенок, а рядом, возле кровати, лежит мать с окровавленной грудью; у двери — старик с проломленной головой.
Как это произошло — никто не знал.
Рассказывали: спор возникал всегда во время получения пособия от правительства. (Семьи, у которых на войну были взяты кормильцы, получали грошовое пособие.)
Старик будто бы говорил снохе: «Мой сын, и мои денежки...»
А сноха отвечала: «Мой муж, и нам с сыном эти денежки дает государь...»
В этом селе об этой истории я написал свой первый рассказ «Кто виноват?»
Я сам не мог бы ответить на поставленный вопрос, но мне казалось, что я близок к истине: виновата война, виновато правительство.
Рассказ я послал в Якутск, в журнал «Ленские волны».
Рассказ был напечатан, но цензор, усмотрев «крамолу», приказал забить текст разнородным шрифтом и поперек страниц поставить два тяжелых слова: «Не дозволено цензурой».
Меня это и обрадовало, и огорчило.
«А-а, — мысленно грозил я незримым врагам своим, — не любите правды?.. Подождите, вы еще получите по заслугам...»
У меня не было постоянной работы, верного куска хлеба. Я каждый день бегал по городу, искал случайные заработки. Мне некогда было присесть, чтобы подумать, сделать набросок. Маленькие заметки в газетах не оплачивались, только тешили самолюбие.
Я тогда жил под братской церковью («Утоли моя печали»), там было так же шумно, как и в ночлежке. Наверху совершалось богослужение, а внизу, в
411


подвале, где были устроены номера для приезжего духовенства, затевались пьянства и шли бесконечные споры по религиозным вопросам.
Очень трудно было что-нибудь делать в этой обстановке. Но отчаяние не пригибало к земле, не туманило глаз. Я видел: люди живут по-разному — есть хозяева и есть рабы. И еще были обездоленные. Мне тогда казалось, что доля рождалась вместе с человеком и с ним уходила из жизни...
Умерла знакомая девушка. Всю короткую жизнь она боролась: днем работала, а ночь проводила за учебниками. Она мне казалась прекрасной, как цветок на восходе солнца, когда роса крохотными алмазами еще горит на его лепестках. Ей хотелось скорее вырваться из тисков нищеты: она верила — настоящая жизнь придет потом... Но раньше пришла чахотка и свела ее в могилу...
В память об этой девушке я тогда написал сказку «Божий цветок». Вот ее содержание.
На огороде, у плетня, много лет лежала конская голова. От времени кость стала белой, чернели только провалы глазниц. Здесь было царство лопухов, крапивы, полыни и дурнопьяна. Ни один цветок не украшал это темное царство, все было мрачно и сыро. Летом конская голова закрывалась большими листьями трав, а осенью череп оголялся и пустыми глазницами укоризненно смотрел в бездонную синеву неба.
Как-то весной, когда все начинало зеленеть, из глазного отверстия черепа появился цветок да такой красоты, что все окружающие травы повернулись к нему— так он был красив! Развернувшийся бутон прикрыл мертвую голову и сиял радужной прелестью, какой не сияет ни один цветок на земле.
И у плетня началась новая, дотоле неведомая жизнь. Каждое утро все травы, просыпаясь, приветствовали чудесный цветок. Он стоял на тонкой ножке и всем кланялся. Казалось, пришли последние дни сумрачной жизни: зацвела белыми, с темной каемкой цветами белена, а крапива с полынью день и ночь курили фимиамы прекрасному созданию природы.
И вот однажды в огород зашла свинья. Увидела у плетня необычный цветок, подошла, копнула своим жестким носом белый конский череп и срезала цветок.
И будто солнце погасло, пасмурно стало на огороде, холодом потянуло от мертвой головы и безжизненного цветка...
Сказка появилась в газете «Приишимье», а немного позднее (а может быть, раньше?) в этой же газете был напечатан рассказ «Сны осени», а под ним стояла подпись: Всеволод Иванов.
Всеволод жил тогда в городе Кургане Тобольской губернии и работал в типографии газеты «Курганский вестник» наборщиком и метранпажем.
Наша первая встреча произошла в Омске в квартире Антона Сорокина той же осенью.
В памяти остался широкоплечий, среднего роста молодой человек, с густой русой шевелюрой, с лицом круглым и бледным, за стеклами пружинного пенсне поблескивали пытливые монгольские глаза. Он был в черной суконной блузе с отложным воротником и нагрудными карманами, из которых торчали какие- то бумажки и коричневый толстый карандаш.
Сорокин показывал нам напечатанные рассказы, письма известных писателей, множество своих рисунков и беспрестанно твердил:
412


— Писать надо каждый день; всякую свободную минуту присаживаться к столу...
— Это относится к тем, у кого есть стол, — смеялся Всеволод, — и у кого есть что на зуб положить...
— Но ведь вы же работаете?! — удивился Сорокин.
Всеволод махнул рукой и все кружил по комнате, словно не мог найти себе места или старался навсегда запомнить бедную обстановку «короля шестой державы», как именовал себя Сорокин.
Встреча была короткой, Всеволод уезжал в свой Курган, а я провожал его до городской железнодорожной ветки.
По дороге он рассказывал мне о талантливом человеке Кондратии Худякове — маляре и поэте.
— Отличные пишет стихи, но боится на люди показываться — грамоты мало... Я как-нибудь пошлю...
С особой радостью Всеволод сообщил мне: послал несколько рассказов М. Горькому и получил ободряющий ответ.
— Может, не все, но что-то напечатает...
Почему-то Всеволод не сказал об этом Сорокину. Может, не хотел пустословия? Может, побоялся попасть в сорокинские памфлеты, о которых уже знала вся Сибирь?
Я не стал допытываться.
У Всеволода было отличное настроение, он мурлыкал себе под нос какие- то стихи, смотрел на все влюбленными глазами, и мне казалось, он приближался к той лестнице, которая поведет его к славе...
Мы обменялись адресами, пообещали писать друг другу.
СТРАНИЦА ВТОРАЯ
Вскоре Антон Сорокин использовал мою сказку в борьбе со своими противниками — писателями и издателями. Как из рога изобилия посыпались его письма и памфлеты:
«Божий цветок, — писал он, — это гений Сибири Антон Сорокин, а свинья — сибирская пресса. Вы, банкроты мысли, хотите заглушить мой голос, но это вам не удастся...»
Перед этим он напечатал в молодом журнале «Сибирские записки», издававшемся в Красноярске, рассказ «Чукча Каплянто Анадырский» и под ним поставил подпись: Константин Треплев — имя популярного чеховского героя. Он разыграл издателя журнала В. Крутовского не только тем, что проник в журнал, но и тем, что рассказ принадлежал не ему, а В. Тану-Богоразу.
Поднялся шум, мне писали и говорили, зачем я способствую сорокинской саморекламе. Из Красноярска спрашивал Крутовский:
— Правда ли?
Потом я как-то встретил на улице Новоселова.
— Ну-ка, зайдемте ко мне, я допрошу вас с пристрастием...
Я рассказал Александру Ефремовичу, откуда появилась у меня тема этой сказки.
— Мы сами своими разговорами толкаем Сорокина на рекламу, — сказал он.
413


Впервые я увидел у Новоселова горьковскую «Летопись» с рассказом Александра Ефремовича — «Жабья жизнь».
На этом история с моей сказкой «Божий цветок» не кончилась. Сорокин попросил художника В. Эттель графически изобразить содержание сказки, чтобы этим рисунком открыть первую страницу своей книги. Рисунок получился великолепный, только конский череп был заменен человечьим, и из глазницы поднималась крупная роза, а не мифический цветок.
Поэт А.П. Оленич-Гнененко написал к рисунку стихи «Тююн-Боот» с посвящением «Антону Сорокину»:
В глухом лесу, где трав бледнеют лица,
На берегу заржавленных болот,
Взращенный тленьем горестно томится Бесплодья знак — цветок Тююн-Боот.
Ему дана из рода в дальний род Смертельная и влажная теплица.
Кочует зверь, шныряет в небе птица,
Но в землю врос цветок Тююн-Боот.
Огромные коричневые корни Вонзились вглубь, как лапы паука,
И жизнь зовут тем жестче и упорней,
Чем ниже склон поблекшего цветка,
Отравленного ядом влаги черной,
В котором гнев, безумье и тоска...
Я долго не был в городе, ездил в родное село помогать старикам родителям в их небольшом хозяйстве. Вернувшись в Омск, я сразу же посетил Антона Семеновича.
Он, как всегда, приветливо, щедро делится новостями, показывает свои новые рассказы и рисунки.
Особенной новостью, сообщенной Сорокиным, для меня было переселение Всеволода Вячеславовича из Кургана в Омск.
— Здесь больше возможностей и работать, и печататься, — говорил Сорокин. — Вот посмотрите, какое предисловие написал он к моей книжке «Тююн- Боот»...
Я взял небрежно склеенные оттиски новой книги.
Тот же рисунок Вл. Эттель украшал первую страницу, который уже раньше я видел у Сорокина. За грядой камней, в безмерное пространство, как бы на покой, опускалось солнце; свет хорошо освещает череп с развернувшимся цветком розы. Под рисунком то же самое стихотворение А.П. Оленич-Гнененко, а дальше на двух страницах напечатано «Вступление Всеволода Иванова», которое мне хочется привести почти целиком, сохраняя стиль и некоторые небрежности языка:
Давно когда-то, бродя по тайге у истоков Оби, мне часто на берегах болот попадались крепкие и сильные на вид оранжевые цветы. Но когда я пробовал сорвать их — лепестки опадали и от них несло трупно-вялым запахом. Эти цветы мои товарищи-инородцы называли Тююн-Боот — шаги смерти.
На днях я заезжал к Антону Сорокину — сибирскому писателю, тому Антону Сорокину, который именует себя кандидатом на премию Нобеля, гордостью Сибири, но от которого,
414


открещивается почти вся сибирская пресса. Антон Сорокин невнятным, тихим голосом, немного нараспев, читал отрывки из повести “Хохот желтого дьявола”. Длинные и гибкие фразы едкими больными клочьями тумана вились по комнате, опутывая сознание...
Я смотрел на его хищный нос, резкие, острые глаза, и передо мною вставала большая, покрытая пеной пасть издыхающего степного волка...
Я с глубоким вниманием и уважением смотрел и слушал его. Потому что я люблю силу — мощный стебель и крупные корни Тююн-Боота, а если цветок слаб и гнил — кого винить? В его лице — Сибирь хищников, ушкуйников, хитрая, знающая маленькие тропы (там, где вязнут другие), идущая с маленьким ножом на медведя, смелая и крепкая; и ничего нет удивительного — в том, что и разбойник рассказывает, как убивал, как грабил, или как ему кого-нибудь жалко... И в литературу сибирскую, пожалуй, даже мировую литературу, пришел такой разбойник, который вздумал рассказывать о делах своих предков, и разбойник этот — Антон Сорокин.
Вот почему мирные люди не выносят литературы разбойника старой Сибири, потому что произведения его, дикие, своеобразные, как цветок Тююн-Боот, пахнут мертвечиной, и тяжело бывает, когда отойдешь от них. Когда посторонний человек плачет над умирающим — хорошо и радостно видеть, но когда рыдает убийца над теплым еще трупом — серые пальцы ужаса ползут в душу.
Цветок Тююн-Боот станет мифом.
И где были топи — мы вырастим пышные газоны, а где были норы волков — построим храмы славы.
Пути твои, Сибирь, свободны!..
Всеволод Иванов.
Непонятно, как Антон Семенович решился включить это «вступление» Вс. Иванова в свою во многом интересную и своеобразную книгу?.. Сорокин представлялся ему в образе издыхающего волка. А этот «издыхающий волк» еще в юности зашивал свои рассказы о киргизах в мешки с солью (отец занимался соляным промыслом) и посылал людям. Он протестовал против эксплуатации бедных пастухов, не имеющих своих стад.
СТРАНИЦА ТРЕТЬЯ
Было лето 1919 года.
После кратковременных побед на Волге Колчак и весь сонм собравшихся в Омске чиновников, купцов, офицеров, духовенства готовы были поверить в «божие соизволение» — Москва была близко.
Духовенство служило во всех церквах города благодарственные молебны в честь храброго воинства, а по ресторанам и кафешантанам пьяное офицерство, не стесняясь, орало: «Боже, царя храни...»
И хотя царь вместе со своим семейством был расстрелян в Екатеринбурге (Свердловске), где побывала уже не одна комиссия, изучая обстоятельства гибели «помазанника божия», — ходили слухи, что наследник Алексей остался в живых, спасенный «божьим промыслом»...
И вот на Алтае досужими людьми был обнаружен этот «наследник» в лице молоденького телеграфиста. К нему началось настоящее паломничество. Верили даже выдумке, так хотелось «бывшим» вернуться к прежней, спокойной, устоявшейся, обеспеченной жизни.
История, однако, пошла иными путями: красные накопили силы и погнали колчаковцев с Волги, Камы, Белой. В городах Красной Армии помогали рабочие, в сельских местностях — партизаны.
415


Хотя Амантайский партизанский отряд, действовавший в моих родных местах, был разгромлен колчаковцами, в неравной схватке погибли многие его бойцы, но оставшиеся в живых понесли по селам и городам свою ненависть к врагам и свою надежду на победу.
Я пробрался в Омск. Здесь во многолюдстве легче было укрыться от преследований.
С помощью друзей я устроился на работу в Управлении Омской железной дороги и первый визит сделал Антону Сорокину. Он неизменно жил в своем высоком «гнезде» на улице Лермонтова, 28. Для многих из нас его квартира была по существу явочной.
Антон Семенович не обрадовал меня: два офицера прошлой осенью убили в Загородной роще Александра Новоселова. Из всей группы писателей-омичей Александр Ефремович был самым талантливым. Его высоко ценил А.М. Горький и печатал в своем журнале «Летопись».
Оленич-Гнененко долго сидел в концентрационном лагере, потом бежал, и неизвестно где скрывался. Исчезли Феоктист Березовский и Артем Ершов, а старый ссыльный Митрич (Соколов) ходил в школу прапорщиков преподавать русский язык.
Появились в городе новые для Сибири литературные имена. Столичный поэт Сергей Ауслендер, которого А. Сорокин называл «придворным», написал биографию Колчака, и, по словам Сорокина, Колчак, в знак особой признательности, накинул на плечи стихотворца соболью шубу.
На короткое время задержался в городе Давид Бурлюк, но ему не поглянулся омский «климат», он уехал во Владивосток, а затем перебрался в Америку.
Приходил к Сорокину молодой солдат Юрий Сопов. Его стихи печатались во многих газетах, но в них я не видел ни одного похвального слова сибирскому диктатору. Одет он был по-солдатски: френч защитного цвета, на ногах башмаки с обмотками — подарок английского правительства солдатам Колчака. Голос у него был тихий и мягкий. Юра служил в команде, охранявшей дом Колчака. Эта служба охраняла его от фронта.
Вскоре я услышал: Юрий Сопов погиб от взрыва гранаты в самом караульном помещении. Одни говорили, что он готовил взрыв дома Колчака, и видели в нем большевика, другие утверждали, что взрыв был случайностью. Мы знали, что Юра не был связан ни с одной партией.
После похорон Юрия Сопова решено было провести вечер воспоминаний, хотя вспоминать, собственно, нечего было — он появился в Омске недавно и мало что знал. Организатором вечера был «сам» Сергей Ауслендер.
В Доме государственных установлений, как тогда назывался дом против городского театра, собралось немного людей, главным образом из интеллигенции.
После короткой биографической справки о покойном Ауслендер сказал:
— Молодой поэт, у которого все было впереди, погиб в годину битвы за единую, неделимую... За светлое будущее России...
В непосредственной близости к трибуне сидел Антон Сорокин. Он всегда искал возможности столкнуться с «придворным поэтом» и сейчас не дал ему договорить фразы:
— А почему вы, Сергей Ауслендер, не берете в руки гранаты, не идете бороться за «светлое будущее» России, а сидите в тылу, под охраной войск правительства и толкаете вперед таких молодых и талантливых юношей, которые гибнут по молодости своей и незнанию оружия?..
416


— Я протестую!.. — завопил Ауслендер. — Избавьте меня от этого скандалиста. ..
Он растерянно простер руки в зал, словно бы искал защиты.
А Сорокин уже подходил к трибуне. Кто-то догадался погасить свет, надеясь этим остановить Сорокина. Но это не помогло.
— Свет правды погасить нельзя!..— крикнул Антон Семенович, стоя на трибуне, достал из кармана свечу и зажег ее.
Поднялся шум, многие кинулись к дверям, словно в зале начинался пожар. В этой сутолоке незаметно исчез и «придворный поэт».
Об этом скандале в газетах не появилось ни строчки; заметка в хронике сообщала: «Ю. Сопов погиб при исполнении служебных обязанностей...»
В эти дни я встретил Всеволода.
Появлявшиеся изредка миниатюры Всеволода Иванова, признаться, сбивали меня с толку: я не знал, как относиться к этим «пробам пера» товарища. И хотя в содержании эскизов я не находил ничего предосудительного, мне казалось, что сотрудничать в белых газетах зазорно, непростительно перед памятью тех, кто погиб в борьбе с колчаковщиной.
После долгой разлуки мы встретились у городского театра. Всеволод давно уже покинул Курган и работал в одной из типографий города Омска.
Я рад был встрече. Я взволнованно рассказал ему об Амантайской трагедии, где колчаковцы расстреляли около двух тысяч безоружных людей, не щадя ни стариков, ни детей. В этом восстании погиб мой младший брат, да и сам я еле убежал из-под ареста. Для меня Амантайская трагедия как незаживающая рана. А Всеволод сказал суховато:
— Драка идет большая...
— Только драка? — спрашиваю.
У Всеволода подпрыгивает правая бровь; он не отвечает и рассказывает мне, как два офицера увели Новоселова в Загородную рощу, там убили его и сбросили в овраг...
— И все это видел лесник, — добавляю я.
Он смотрит на меня и так же коротко сообщает о восстании в Куломзино.
Я чувствую себя растерянно. Он кажется мне слишком рассудительным и холодным.
Я уже знал всю горькую правду о гибели многих лучших сынов рабочего класса Омска. Дважды они поднимались против колчаковщины и оба раза понесли большие потери.
— Но нет же такой силы, которая могла бы выстоять против народа... — говорю я в запальчивости.
Всеволод улыбается. Ему не нравятся эти разговоры, быть может, потому, что мы идем по шумному Любинскому проспекту, что нас окружают люди.
— Прислушайся к трезвону, — говорит он. — В город съехалось больше десяти архиереев, привезли откуда-то с Урала икону Абалакской Божией матери и поднимают дух верующих... Видел дружину «Святого креста и полумесяца»?
— Я прочитал о них в «Правительственном вестнике». Это сынки чиновников, глупые дети своих отцов. Вчера они дефилировали против управления дороги и пели: «Нас в поле двинули не силой, мы встали грозною толпой...» Слушай, Всеволод, кто пишет для них такие стишки?
417


Омск. Любинский проспект. 1919 г. Из личной коллекции А.П. Сорокина
— По-видимому, в цехе Ауслендера есть и такие, которые могут писать оды и гимны верховному правителю.
Любинский проспект шумел веселыми голосами гулящих девиц и пьяных офицеров, из тех, которые крепко держались за штабы и не хотели «нюхать большевистский порох». На этих не действовали ни призывы церкви, ни угрозы начальства.
Под шум людской и звон колоколов Всеволод читал нараспев:
По улицам пыль да ветер,
Да плач колокольного звона.
Никто почти не заметил,
Как пронесли чудотворную икону.
Две старушки, перекрестясь,
Оправили полушалки...
Город — ламанчский князь —
Смотрит уныло и жалко...
В стихах ощущалось дыхание тогдашнего Омска, но я не помню — была ли у них концевая строфа и какая она была?
Я знал, Всеволод изредка «баловался» стихами, и не стал расспрашивать, кому принадлежат эти строки. Так я до сих пор не знаю, чьи это стихи...
СТРАНИЦА ЧЕТВЕРТАЯ
День выдался тихий, солнечный, словно по заказу. Перед этим низовой ветер гнал крутую волну Иртыша и с шумом и грохотом разбивал ее вдребезги о крутой берег у крепости. Серые тучи, клубясь, плыли над городом, задевая ост-
418


рую иглу радиостанции у дома Колчака. Вихри поднимали столбы пыли на кафедральной площади и бросали ее на город, забивая глаза прохожим. На пристани пароходы молча дымили, как бы раздумывая: что делать? куда пойти?
«Столица» «верховного правителя» жила в чаду унылых настроений. Призывы первых дней — «В Москву! В Москву!» — стали уже немодными, многие стремились под разными предлогами удрать на Восток. Шла бойкая торговля вагонами, спекулянты выбрасывали на рынки залежалый товар, с утра до поздней ночи шумели рестораны и кафе. Угнетали фронтовые сводки, обыватели и вся эта шатия не знали, куда себя девать от тоски, от предчувствия приближающегося «рокового» дня. Не все же могли уехать на Восток.
И вот наступила теплынь, яркое солнце и осеннее умиротворение в природе; затихли ветры, и синий колпак неба опустился над городом, словно защищая его от всяких напастей.
Сегодня воскресный день, город ожил с раннего утра: от пристани, вниз по Иртышу, пошли пароходы с гуляющими. Пароходы украшены бесчисленным количеством разноцветных тряпиц; на палубах, сверкая медью, гремели духовые оркестры. И благословляя праздник, на высоких колокольнях гудели колокола.
Все было направлено к тому, чтобы поднять дух обывателя.
А причин к веселью — не было, на фронте шло отступление.
Еще с вечера мы со Всеволодом сговорились навестить Сорокина, он обещал показать свои новые рисунки, познакомить с интересными людьми.
Казалось, ради этого светлого дня Всеволод надел белую блузу с широким воротником, на котором искусно была вышита зеленая змея: она извивалась по всему воротнику и, казалось, вот-вот заползет к нему за пазуху. Некоторые прохожие таращили глаза и говорили вслед нам:
— Футурист какой-то...
А мне нравилось, что Всеволод сбросил, наконец, свою черную робу, пропахшую типографскими красками. Он не слышал этих замечаний, шел и твердил строчки стихов, только что полученных им от Кондратия Худякова из Кургана:
Как хорошо на зыби сонной,
На сонной зыби сонных вод,
. Там... Где сиреною влюбленной Тоскует белый пароход...
Поэт проездом был в Омске, видел пароходы на Иртыше, чего нельзя увидеть ни в Кургане, ни в Петропавловске, — и написал стихи.
Мы перешли мост через Омку и не торопясь шагали вверх по Дворцовой. Нас обгоняли и двигались навстречу шумные ватаги молодежи, скрипучие пролетки извозчиков с празднично одетыми людьми.
У гостиницы «Европа» толпился народ. Так бывает на базарах, когда появляется фокусник. Иногда самый глупый фокус собирает людей. Но странно было то, что люди смотрели не на двери, не на окна гостиницы, а куда-то вниз, на забор. Зрители теснились, и через них ничего нельзя было разглядеть.
— Что там за чудо? — громко спросил Всеволод.
Ему никто не ответил, но, когда толпа несколько поредела, мы, наконец, увидели на заборе широкий аншлаг длиною чуть не в три метра: «Выставка картин Антона Сорокина».
419


Забор был низкий, и всю выставку можно было увидеть, только пробравшись на край тротуара. На выставке было не менее сотни картин разных размеров. Тут и масло, и акварель, и графика. Под каждой картиной или эскизом — соответствующая подпись, разъясняющая содержание.
Мы остолбенели. Когда все это сделано? И под силу ли такая большая кропотливая работа одному человеку? Позднее мы разглядели, что все картины размещены на щитах, значит автор мог это сделать дома, а после прибить к забору гвоздями.
На выставке были: «Восхождение на Голгофу»— человек несет тяжелый крест, а из-под ног у него обваливаются камни и летят в пропасть; «Омут» — над черным омутом склонился цветок, а чья-то рука захватила его и тянет в пучину; «Любовь и смерть» — смеющийся человеческий череп и вонзающийся в его висок кинжал. Тут был и барельефный портрет Сорокина, сделанный скульптором А. Пожарским, и образы, навеянные музыкой Эдварда Грига к «Пер Гюнту», и тонкие акварельные переходы от мрака к свету — это музыка П.И. Чайковского. Тут и вездесущая свеча, со словами «Гений Сибири Антон Сорокин».
Экспонатов было много, и сейчас нет возможности все их припомнить и перечислить.
Люди подходили, смотрели — и одни удалялись молча, а другие ворчали:
— Делать ему нечего, вот он и малюет на заборах...
— А ты попробуй, намалюй так... — вступился за художника Всеволод. — Это же просто гениально!..
Разгорелся спор. Кто-то исступленно кричал:
— Знаем мы этого гения Сибири! Его бы на фронт, голубчика, отправить, чтобы не болтался зря...
Я стоял, слушал перебранку и не заметил, как к Всеволоду подошел маленький человек в черном костюме, с бегающими, неспокойными глазами. Я сразу почему-то подумал: контрразведчик. А с этой публикой мне не хотелось встречаться. Только попади к ним, а там попробуй выбраться из их сетей...
Он попытался взять Всеволода за руку.
— В чем дело? — Всеволод отдернул руку.
— Пройдемтесь...
— Куда? — Всеволод вглядывался в лицо незнакомца.
— Прошу вас... Не сопротивляйтесь...
Ничего не оставалось делать — мы пошли. Не доходя до костела, Всеволод спросил:
— Объясните мне, в чем дело?..
— Вы — Сорокин?..
Мы рассмеялись и предъявили свои документы.
Человек в черном пожал плечами, извинился:
— Увидел у вас на воротнике змею... я подумал, что вы автор этой выставки...
Как после выяснилось, к самому Сорокину контрразведчики не осмелились
явиться...
СТРАНИЦА ПЯТАЯ
Мне было непонятно это сближение: Всеволод и колчаковская фронтовая газета «Вперед». О чем ты будешь петь, мой друг, в хоре людей, потерявших веру и в себя и в свою родину? Кому нужна эта жертва? Сумеешь ли ты заро¬
420


нить хотя бы одно слово правды в головы солдат, насильственно взятых в армию ненавистной властью?
Я плохо верил в то, что предстоящая его поездка на фронт — писательская прогулка по местам боевых действий и что редактор газеты не попытается извлечь из нее свою выгоду.
За какие же труды, Всеволод, тебе будут выписывать гонорар? Ведь ты едешь не наборщиком, а литературным сотрудником?
Я не пошел на вокзал. На душе у меня было тяжко.
СТРАНИЦА ШЕСТАЯ
Никакого литературного багажа Всеволод не привез с фронта. События развивались быстро, и газета не нужна была фронту: армии Колчака отступали, а впереди их лавиною катились беженцы.
Общий психоз, должно быть, подействовал и на Всеволода. Он тоже стал собираться на Восток. Его никто не гнал, не преследовал, да и там, у Тихого океана, его никто не ждал. Кому из них первому пришла эта сумасбродная мысль— Всеволоду или его маленькой жене Марии Николаевне? Бог весть! Собрались они быстро, потому что никакого «барахла», по словам Всеволода, еще не успели накопить. Связали в один узел постель и белье, перевязали худенький чемоданчик веревочкой — и на вокзал.
День был жаркий. Будто и солнце неяркое было, а палило нестерпимо. Особенно душно было на железнодорожных путях, среди вагонов пышущих жаром паровозов; тяжелые запахи горелого угля и мазута, разлитого по всем путям, наполняли воздух, и трудно было дышать не только в вагоне, но и на перроне.
Во всю длину зеленого классного вагона— крупная надпись белилами: «Редакция газеты “Вперед”».
У Всеволода двухместное купе, вагон старенький, но в купе чисто — вагон только что вымыли. Вещички мы забросили на вторую полку, а нижняя была вся свободна. Мария Николаевна сейчас же переоделась в легкое полосатое платье, а Всеволод так и сидел в своей бессменной черной блузе.
— Когда тронемся — и я переоденусь, — говорил он невесело.
Я смотрел на своих сумасбродных друзей, решивших ринуться в самую круговерть крушения и распада власти самозваного правителя, и чувство тревоги охватывало меня.
— Ну, куда вы едете? — спрашивал я в смятении. — Конец колчаковской авантюры уже виден. Красная Армия приближается к Омску. Разваливается все. Люди бегут, как от чумы... Одумайтесь!
— Я не люблю долго сидеть на одном месте, — отзывается Всеволод, — хотя отец у меня был учителем и не ходил в дальние путешествия...
— А меня, как цыганку, тянет к перемене мест, я же из бродячей труппы, — поддержала Мария Николаевна своего мужа.
Нет, мне не удастся отрезвить этих людей. Я пытаюсь за стеклами пенсне разглядеть в глазах друга некую взволнованность перед большой и нелегкой поездкой. Но стекла зеркалят, и мне не видно выражения глаз.
Поезд стоит долго, у вагонов споры, шум. Начальник поезда пытается кого-то устроить, кого-то не пускают в вагон; взлетают чемоданы, портпледы, идет открытый торг местами.
421


Всеволод, чтобы отвлечься от неприятного для него разговора, читает мне первый набросок рассказа «Рогульки». Рассказ производит на меня большое впечатление, в нем все — от далеких детских лет самого автора, и я уже не говорю, а кричу:
— Не езди никуда, Всеволод! Сиди и пиши вот такие рассказы!..
Нет, его не сговорить, и я только попросил:
— Оставь мне рассказ, а то потеряешь где-нибудь...
Он коротко ответил:
— Это — мой хлеб...
...Только вечером, когда сумерки опустились на скопища вагонов, зажглись фонари на стрелках, а перрон осветился белыми шарами — мы простились...
Мне казалось — поезд ринулся в ночь, как с обрыва в пустоту вселенной, и навсегда унес от меня моего молодого талантливого друга.
Я не мог представить, где и когда мы встретимся и встретимся ли вообще?
СТРАНИЦА СЕДЬМАЯ
В тифу, в горячке металась освобождающаяся Сибирь. Враги уходили с поля боя и оставляли после себя не менее страшного врага — тифозную вошь. Она переползала из сел в города, из вагона в вагон, из дома в дом — и наповал валила людей. У каждого поселка и у каждого города росли кладбища. Умиравших в пути выбрасывали из вагонов в снег — пурга до весны прикроет. А на железнодорожных тупиках копились десятки вагонов, набитых доверху мертвецами.
Омск хоронил замученных колчаковцами.
Сто пятьдесят красных гробов несли на своих плечах рабочие к дому Советов (бывший дом губернатора — ныне музей), а в головном гробу, усыпанном цветами, лежала женщина с ребенком.
На размятый, смешанный с землею снег роняли женщины слезы о матери и малютке, о ста пятидесяти революционных бойцах, уложенных в красные гробы, а может быть, о тех тысячах, что уснули в снежных просторах Сибири под свист пуль и шум пурги.
У братской могилы я стоял в кругу незнакомых людей и думал: «Где же сейчас ползет по транссибирской магистрали маленький поезд с зелеными вагонами, на одном из которых большими буквами написано: «Редакция газеты “Вперед”»?.. Где сейчас Всеволод и его маленькая подруга? Может быть, и они уснули под свист пуль и шум пурги, под звонкую хрустальную песню мороза?..»
Когда над Омском заалели красные флаги, а заводские гудки стали звать по утрам людей к труду, меня послали в родной Кокчетав: собрать осиротевших детей партизан, одеть и накормить. Я получил несколько тысяч метров мануфактуры и на лошадях, напрямки, из Омска отправился в Кокчетав. Нужно было во что бы то ни стало сохранить до вершка этот драгоценный подарок Советской власти обездоленным детям. Я ехал через казахские степи триста километров, ехал и днем и ночью, и в мороз и в пургу. Мало ли кто мог встретиться на пути? Еще бродили в степи раздробленные банды колчаковцев.
Не знаю, как обо мне узнали в городе, но вышли встречать не только руководители, но и много простых людей, особенно женщин.
422


А утром уже во многих домах трещали швейные машинки— девочкам шились платьица, мальчикам — штанишки и рубашки.
Мне не довелось видеть ребячьей радости, тиф свалил меня, и я долго пролежал в больнице на горе Кок-ше-тау.
А летом, еще не окрепший после болезни, был назначен редактором местной газеты «Красный пахарь». Работать приходилось много: я был и редактором, и заведующим типографией, и в своем лице представлял коллектив сотрудников газеты. Все приходилось делать самому.
Первое письмо из Омска пришло от Антона Сорокина. Он писал: «На вашем месте я бы всю газету заполнял своими произведениями». Он не догадывался, что мне поневоле приходилось подписываться разными именами под многими корреспонденциями.
Потом пришло письмо от Всеволода:
«Ну, что ты сидишь в своем Кокчетаве? Бросай все и приезжай, в Омске становится жить интересно. Я работаю в газете “Советская Сибирь”. Появилось много литературной молодежи. Вернулся А.П. Оленич-Гнененко, устраиваем вечера при Сиброста...»
Я несказанно был обрадован — Всеволод жив! Вернулся в Омск!
Конечно, мне страстно хотелось в Омск, в большой город, к большому делу, но оставить газету, хотя бы и маленькую, было невозможно.
Только спустя несколько месяцев, в ноябре, я вырвался в Москву и на обратном пути заехал в Омск.
СТРАНИЦА ВОСЬМАЯ
В Омске меня задержали, предложили работу секретарем редакции журнала губкома партии «Красный путь». Журнал вышел всего одним номером — не хватило бумаги и материала, и он закрылся.
За короткое время я вошел в литературную среду, встречался с Е.М. Ярославским, А. Ширямовым, К. Поповым, А. Оленичем-Гнененко, Г. Вяткиным. Среди литературной молодежи Омска тогда выделялся своими стихами Л. Мартынов, с частями Пятой Красной Армии пришел в Сибирь Иван Ерошин, к которому особенно тепло относился Емельян Ярославский.
Всеволод Иванов работал выпускающим в «Советской Сибири», а его Мария Николаевна выступала на малых сценах, среди рабочих и красноармейцев.
Как-то в воскресный день мы долго засиделись за ячменным кофе. Всеволод рассказывал о своих скитаниях. Как и следовало ожидать, они уехали недалеко. Где-то у станции Татарской их догнала фронтовая вошь, и Всеволод долго болел тифом. Только оправившись окончательно, они вернулись в Омск.
Он подарил мне маленькую книжечку рассказов без обложки, которую после болезни собственноручно набрал и отпечатал в железнодорожной типографии. Книжечка открывалась рассказом «Рогульки», так взволновавшим меня при памятном расставании.
Прочитав рассказы, я тогда же понял — Всеволод вступил уже одной ногой в тот мир, который называется литературой, вступил уверенно, как на свое пожизненное поприще.
А через два дня он подал мне теперь известное письмо М. Горького из Петрограда, в котором Алексей Максимович спрашивал Всеволода:
423


«Но что я должен сделать для того, чтобы Вы перебрались сюда? Сообщите об этом, и я начну действовать. Спешите!»
В жизни и судьбе Всеволода наступил резкий перелом. Ем. Ярославский подписал бумажку, в которой говорилось: «Вс. Иванов командируется в распоряжение Горького».
Все сотрудники редакции газеты с утра поспешили засвидетельствовать Всеволоду свое почтение, и даже надоедливая скрипка заведующего редакцией Черемных в это утро молчала.
Мне было предложено заменить Всеволода на выпуске газеты, и я переселился в его комнату в гостинице «Деловой двор» (на Мокром). По вечерам мы ходили в типографию на Лермонтовской улице, где печаталась газета, а все дни посвящали предстоящему отъезду.
Сборы, по тем временам, оказались недолгими— по удостоверению мы получили большую круглую буханку хлеба, а из запасов столовой Сиброста завхоз выдал пару ржавых селедок да кусок желтого сала.
Эти дни перед отъездом Всеволод «изобразил» в тетрадке, которая осталась на его столе и перешла ко мне со всей недвижимостью гостиничного номера. Вот странички из этой тетрадки, исписанные вдоль и поперек карандашом:
Желая ехать в Петроград,
Не пожалел я, брат, затрат:
На Сибтолкучке продал мигом,
Оставив три-четыре книги, —
Почти свое все барахло.
Жену в конце объяло зло:
— Ты настоящий спекулянт (Мне льстил сей доблести талант).
Затем я бегал в сотни «сибов»,
Стал мягче соленого гриба —
Потом кричал, опять потел (Чтоб эти «сибы» черт бы съел).
И на вагон международный Достал талончик я свободный.
С любовью гладил я бумажку:
— Шалишь, не задержать милашку.
В окно «кассира» тысяч 5-ть,
— Прошу билет, любезный, дать.
Но сытый, гладенький кассир Талон и деньги возвратил.
Мол, на вагон, прошу прощенья,
От «сиба» нету разрешенья...
Опять по «сибам», «губам», «комам», —
Свое я сердце в тряпку скомкал...
Решил — поеду-ка в простом,
И порешивши так на том —
Себе я пропуск достаю,
А коли сяду — как в раю,
В теплушке буду наслаждаться —
Лишь бы до Питера добраться!..
424


В таком духе и стиле заполнено еще несколько страниц тетрадки и под многими подпись: В. Тараканов — псевдоним, которым изредка Всеволод подписывался в газетах.
И он действительно скоро уехал.
Он уехал в холодную февральскую заметь, когда коммунисты и рабочие Омска уходили на подавление петропавловско-ишимского кулацкого восстания.
...А в холодном Петрограде Всеволода отечески ласково встретил добрый и мудрый гений — Алексей Максимович Горький, поднявший многие молодые таланты на творческое служение великому советскому народу.
<1965 г >
Н. Анов
СТАРЫЙ ДРУГ
С Всеволодом Вячеславовичем меня познакомил мой питерский земляк — поэт и артист Владимир Павлович Рябов-Бельский. Он приехал из голодной столицы в Омск раньше меня, еще при первой советской власти, и поместил несколько стихотворений в местных «Известиях». Во время мятежа белочехов Рябова-Бельского посадили в тюрьму и отправили в лагерь. По счастливой случайности его не расстреляли сразу, а через месяца два выпустили на свободу, глухого на левое ухо: конвойный дал чересчур тяжелую затрещину.
Мы работали корректорами в типографии. Рябов-Бельский представил мне на улице Всеволода Иванова и трагическим шепотом, каким говорят старые актеры, сказал:
— Тоже пролетарский поэт! Артист! Как я ! —Ив мою сторону: — А это, познакомьтесь, мой питерский земляк. Прозаик.
У меня было напечатано четыре рассказика в довоенной «Правде», один из них вошел в «Первый сборник пролетарских писателей», изданный «Прибоем» в 1914 году. Я с гордостью не замедлил сообщить это новому знакомцу, добавив, что сборник составлен «самим» Максимом Горьким и вышел с его предисловием.
— А мой рассказ «На Иртыше», — ответил Всеволод Вячеславович, — Алексей Максимович поместил во втором сборнике. Он вышел в издательстве «Парус».
Так началось наше знакомство. Всеволод рассказал, что он получил от Горького личное письмо. Я смотрел на него с уважением, Молодой наборщик переписывается со знаменитым писателем! Это мне казалось невероятным!
Всеволод Вячеславович поинтересовался, знаю ли я омских литераторов. Я ответил отрицательно.
— Я вас познакомлю. Сейчас в Сибирь приехали писатели из Петрограда. На Гасфортовской улице образовался литературный клуб. Там собираются довольно часто. Сходим как-нибудь вместе.
Недели через три мы отправились на писательское собрание. Пришли с опозданием. Какой-то поэт с длинными волосами замогильным голосом читал стихи.
Всеволод стал перечислять присутствующих:
425


— Сергей Ауслендер... Георгий Маслов... Из Петрограда. А это Георгий Вяткин. Наш, сибиряк... А рядом с ним в студенческой тужурке Юрий Сопов... А вон Антон Сорокин, с маленькими усиками, в очках. Я вас с ним познакомлю. Любопытный человек, с большими странностями. Писатели и редакторы его недолюбливают. А эта жгучая брюнетка— поэтесса Подгоричани. Говорит, грузинская графиня. Я думаю, врет...
Литературное собрание, как ему и положено, шло своим порядком. Поэты декламировали стихи, кто-то прочитал коротенький рассказ, кто-то с надрывом в голосе заговорил о растоптанной большевиками родине. Среди присутствующих находились люди с различными политическими воззрениями.
— Сорокин сейчас будет выступать! — шепнул мне Всеволод и загадочно добавил: — Увидите, скучно не будет.
Чинно сидевшие литераторы сразу оживились.
— Опять начнется балаган! — прозвучал недовольный голос.
Сутулый, худощавый человек с черными усиками на желтом лице, сверкая стеклами очков, шел к трибуне с бумажкой в руке.
— Это у него манифест. Сейчас начнется!
Большинство участников собрания смотрели враждебно, меньшинство злорадно улыбалось.
Человек с усиками, ничуть не смущаясь и даже, видимо, довольный, сел за стол.
— Сейчас я оглашу манифест Антона Сорокина!
В эту минуту кто-то выключил свет, и в комнате стало темно.
— Нарочно погасили! — громко сказал Всеволод и шепнул мне: — С ним не так просто справиться. Вот увидите!
Антон Сорокин достал из кармана толстую восковую свечу, зажег ее, поставил на столе возле себя и приступил к чтению своего манифеста. Суть его сводилась к следующему: Россия раскололась надвое. Идет кровопролитная гражданская война. Уничтожается мозг страны— интеллигенция, писатели, художники. Антон Сорокин не может молчать! Писателей нужно спасать от фронта всеми мерами! На худой конец, они могут служить военными писарями и спокойно отсидеться в канцеляриях до конца войны. Напрасно талантливый писатель Александр Новоселов поспешил стать бездарным министром. Он поплатился за свою оплошность. Новоселов решил быть политическим деятелем, а его пристрелили, как собаку. В Сибири писателей мало, их надо беречь. Наше общество не представляет, в каких невыносимых условиях они живут. Сибирский писатель Иван Тачалов служил вышибалой в публичном доме. Поэт Игорь Славнин сидел в тюрьме за воровство. Талантливый писатель, будущий Горький, Всеволод Иванов ходил с шарманкой, зарабатывая кусок хлеба, чтобы не умереть с голоду.
— Шут гороховый! — донеслось из задних рядов.
Всеволод незаметно поднялся и включил свет. Антон Сорокин потушил свечку. Он успел дочитать свой манифест и с гордо поднятой головой проследовал к своему стулу.
Еще кто-то читал отрывок из поэмы. Собрание кончилось, и мы вышли на улицу. Всеволод познакомил меня с Сорокиным. Антон Семенович пригласил заходить к нему.
Когда мы остались вдвоем с Всеволодом, он рассказал мне о гибели писателя Новоселова, убитого белогвардейцами примерно месяц назад.
426


— Новоселов талантливейший писатель, — говорил Всеволод, — но я никак не пойму, зачем он полез в министры. Скромный учитель, работал в сельской школе, крестьяне его любили и уважали. Горький в «Летописи» напечатал его блестящую повесть «Беловодье». Путь в литературу ему был открыт широкий. А он все это променял на политическую карьеру. Жалко его страшно, человек был отличный. Мы с ним дружили...
— Ну, а насчет шарманки — это, конечно, преувеличение?
— Почему?! Мне в жизни пришлось много испытать. Я и в балагане работал, факиром был, актером, пьесы за Шекспира сочинял. Жизнь наборщика в провинции тяжелая. Весна наступит— шило в карман и шагай на все четыре стороны. Придешь угол снимать, договоришься с хозяйкой, она спрашивает: «А вещи ваши где?» Воткнешь шило в стену, пиджак повесишь и объяснишь: «Вот и все мои вещи!» Зачастую тут же от ворот поворот: «Иди, иди, миленький! Нам не подходишь!» А потом я пустой чемодан завел, и тоже большого доверия не было. За актера принимали. А это народ такой, вроде наборщиков, особой любовью не пользовался. Поневоле с шарманкой пойдешь... И подручным у торгаша работал. Возили в степь галантерею и меняли на масло. И просто бродяжить приходилось. Голодно, но весело. Все испытал и пришел к выводу, что для писателя такая жизнь необходима. Многое посмотреть пришлось!
К Сорокину мы отправились в первое же воскресенье днем. Когда поднимались по крутой лестнице, Антон Семенович таинственно шепнул мне на ухо:
— Сейчас я вас познакомлю с очаровательнейшей писательницей.
Мы вошли в комнату, где за обеденным столом сидели два гостя. Никакой писательницы не было. Один из гостей, пожилой, привлекал невольное внимание длинными с проседью усами. Он что-то говорил с сильным украинским акцентом. Другой, средних лет, сверкал лысиной и очками в золотой оправе, слушая рассеянно своего собеседника.
— Рекомендую, Принцесса Греза! — Сорокин представил меня лысому господину с помятым лицом.
Тот приветливо улыбнулся, показав сильно испорченные зубы, и отрекомендовался:
— Громов. Литератор. Из Петрограда.
Всеволод как-то стушевался, увидев «принцессу», сухо протянул ему руку и сел рядом с усатым украинцем.
Посидели мы недолго. Всеволод сказал, что мы зашли только на одну минуту, предупредить Антона Семеновича и его жену Валентину Михайловну о лекции профессора, едущего во Владивосток, что нам надо еще куда-то поспеть, и стал прощаться.
Сорокин не стал задерживать, он о чем-то догадался.
— Ну что же! Заходите, всегда рад!
Мы вышли на улицу. Всеволод сказал недовольно:
— Не мог предупредить на лестнице. Антона Семеновича хлебом не корми, любит подзавести. Потом издеваться станет: «Как я вас ловко одурачил...»
— Но при чем тут принцесса?
— А вы «Женский журнал» когда-нибудь читали?
— Не приходилось.
427


— Ну так вот, на самом деле она, или, точнее, он, действительно «Принцесса Греза». Это псевдоним журналиста Громова, с которым вас познакомил Сорокин. Он вел в «Женском журнале» постоянный отдел «Переписка с читательницами». Давал бабам советы по самым интимным вопросам любви, а дуры даже не подозревали, что «принцесса» ходит в штанах. В Омск он приехал из центра по путевке комиссара печати и стал сразу редактировать в «Известиях Совета», а после переворота начал праветь. Вообще говоря, редкая сволочь. От него надо держаться подальше. Я поэтому и поспешил уйти.
— Ну, а второй? С длинными усами?
— Это Оленич-Гнененко. Военный фельдшер. Сочиняет плохие стишки. Сын у него замечательный, Александр Павлович. Большевик. Чудом унес ноги из Омска во время переворота. В отличие от отца, талантливый поэт.
И Всеволод продекламировал:
Шли калики перехожие От двора и до двора.
Золотые и погожие Половели вечера.
По местам, где ели скошены,
Бродят сутемень и мгла.
Смрадным ивнем запорошены Замшавелые луга.
Во время переворота мы с Оленичем и живыми-то остались благодаря Антону Семеновичу. Когда белогвардейцы искали «красных» и расправлялись с ними на улицах, мы нашли убежище в квартире Сорокина.
Так постепенно Всеволод открывал мне одну за одной страницы своего участия в революционных событиях Омска. По его словам, он был социал- демократом интернационалистом. Вероятно, тут сказалось влияние Горького, к которому он относился с чувством нежного обожания. Газета «Новая жизнь», созданная Алексеем Максимовичем, печатала фельетоны редактора «Несвоевременные мысли», она-то и формировала мировоззрение Всеволода. Но когда потребовалось дать отпор белочехам, Всеволод пошел в Красную гвардию и, лежа за пулеметом, защищал Омск.
Моя дружба со Всеволодом завязывалась все крепче и крепче. Вошло в привычку по вечерам бродить по городу. Постоянные прогулки объяснялись просто. Я жил в самой непривлекательной лачуге, а у Всеволода жилищные условия были еще хуже моих. Он снимал крохотную каморку, в ней двоим повернуться было невозможно. Едва втиснуты туда койка, микроскопический столик, колченогая табуретка. Под койкой находилась корзинка с книгами и — единственное богатство! — словарь Даля. По нему Всеволод учил незнакомые слова.
Я сижу на койке рядом с ним, а он делится своими мечтами:
— Вот бы купить словарь Брокгауза и Ефрона! Замечательная вещь! Если прочитать от корки до корки, вполне заменит любой университет. Сейчас беженцы спекулируют сахарином, бриллиантами, мехами, кокаином. Книгами никто не спекулирует. Они никому не нужны. Была возможность приобрести Брокгауза за пятьсот рублей. Шести томов, правда, не хватало, но это неважно. Самое обидное — никто денег в ту минуту не давал в долг. Так и уплыл Брокгауз.
428


Всеволод достает толстую тетрадь в клеенчатой обложке. В ней наклеены газетные вырезки — стихи, напечатанные в курганской газете. Он вспоминает редактора Ушакова, который в 1915-1916 годах охотно помещал его патриотические частушки, разумеется, без всякой подписи автора.
Всеволод похвастал:
— Какой-то московский профессор, фольклорист, даже в своей статье их отметил как яркое проявление народного творчества в дни войны. Ушаков был в восторге — ходил именинником!
Напечатанные, а тем более ненапечатанные стихи Всеволода мне казались футуристическими и были непонятны. Он с восторгом говорил о Давиде Бур- люке, с которым успел познакомиться на концерте в Омске.
Вообще Всеволод не пропускал ни одного концерта, ни одной лекции, которые, проездом через сибирскую столицу, устраивали «знаменитости», пробиравшиеся из Советской России на Восток.
Помню, однажды утром, в воскресенье, Всеволод пришел ко мне какой-то особенно радостный. Был мороз, он ходил в драной, плохо согревавшей шубе, из которой вылезала вата. Вытирая запотевшие стекла очков, без которых глаза его сразу казались косыми, он торопливо заговорил:
— Хочу вам прочитать рассказ... «Рогульки».
Через год он сам набрал этот и другие рассказы, получилась книжечка под общим названием «Рогульки».
Всеволод подарил мне «Рогульки» с дружеской надписью. Книжка находилась в моей библиотеке, но все мои книги попали потом в чужие руки. Сейчас «Рогульки» представляют собой библиографическую редкость.
Политическая обстановка в Омске накалялась. Все больше и больше давали о себе знать монархически настроенные офицеры, посадившие Колчака на трон Верховного правителя. Контрразведка вела себя нагло. По ночам на улицах Омска раздавались винтовочные выстрелы. Так втихомолку убирали подозреваемых и неугодных граждан «свободной» Сибири.
Как-то вечером ко мне пришел взволнованный Всеволод.
— Прямо хоть из Омска уезжай! — говорил он. — Иду по улице и почти у самого дома вижу знакомую рожу. Вспомнил: да ведь мы с ним в Кургане встречались. Я помогал организовывать Совет рабочих депутатов, а он яростно выступал на собрании против большевиков. Пришлось его выгнать. А теперь он мой сосед, живем на одной улице. Надо квартиру срочно менять. Выдаст, негодяй! Вы меня пустите к себе временно пожить. Хотя бы кухонным квартирантом. А постепенно я найду себе жилье.
В тот же день, поздно вечером, Всеволод перебрался ко мне. Мы отправились к нему за вещами. Он вынес на улицу легкий узелок — в нем было белье — и тяжелую корзинку, в которой лежали книги.
Всеволод собирался пожить у меня «временно», но в столице Колчака невозможно было найти жилье. В газетах того времени пестрели объявления:
«300 рублей дам тому, кто укажет свободную комнату».
«500 рублей заплачу указавшему свободную квартиру».
429


Омский академический театр драмы. 1904 г. Архитектор И.Г. Хворинов
В то время служащие получали в месяц ЗОО^ЮО рублей и рабочие зарабатывали не больше.
Моя встреча с другом моего детства студентом Лесного института Часов- никовым была не совсем обычной. Я сидел в бане с намыленной головой, когда кто-то осторожно дотронулся до моей спины.
— Гога! — воскликнул я и ощутил, как его пальцы впились в мое плечо.
— Тише... Адрес? Адрес? Где живешь?
Я назвал Мещанскую улицу и номер дома. Пока я смывал мыльную пену с головы, мой друг исчез. Меня тревожили сомнения— правильно ли он расслышал мой адрес? Но когда я вернулся домой, мой друг уже сидел у меня. У него не было никаких документов, он числился дезертиром, чувствовал, что его разыскивают, и, самое главное, у него не было надежного пристанища.
Вечером пришел Всеволод, он сходил к председателю квартального комитета, принес две бутылки водки. В Омске казенок не было, и водкой торговали квартальные комитеты, выполняя единственно уцелевшую демократическую функцию.
До поздней ночи мы на радостях выпивали. Когда на нашей улице гремел выстрел, мой друг детства вздрагивал и бледнел, а Всеволод успокаивал:
— Ничего, ничего! Не иначе, кого-то шлепнули.
В эту ночь мы решили, что студент Гога Часовников будет жить у меня, на улицу выходить не станет, дабы не привлечь внимания любопытных соседей, а Всеволод раздобудет для него какой-нибудь фальшивый документ.
Через несколько дней Всеволод принес два бланка удостоверения, выдаваемого милицией. Один — чистый, другой — взятый на время у знакомого.
430


Студента Часовникова перекрестили в Георгия Ивановича Петрова. Я заполнил бланк и подделал две подписи.
Появившийся на белый свет Георгий Петров долго сравнивал два удостоверения и восхитился:
— Ура! Завтра я выйду на улицу!
Если мне не изменяет память, именно с этого и началась наша «подпольная ячейка». Георгий Иванович Петров (я так его называю потому, что под этой фамилией он живет и сейчас в Нальчике) встретился с большевиком «товарищем Афанасием», показал ему «новый вид на жительство». Товарищ Афанасий попросил и его снабдить «очками» (так назывались фальшивые документы). Всеволод достал новый бланк, я его заполнил, а Георгий Иванович передал по назначению вполне благонадежный паспорт.
Товарищ Афанасий заходил к нам редко. Внешне он производил впечатление рабочего, но, несомненно, был интеллигентом. Он заговорил о том, что из лагерей бегут люди, но, не имея на руках документов, частенько снова попадают за колючую проволоку, а то и в Могильную волость.
— Иногда простая бумажка, любая справка может спасти человека, — убеждал товарищ Афанасий. — Не обязательно паспорт!
Всеволод хмурил брови, видимо раздумывая. Правда, прежде чем привести к нам товарища Афанасия, Георгий Иванович клятвенно ручался за него. Но время было суровое, и Всеволод не дал никакого ответа.
Товарищ Афанасий ушел с Георгием Ивановичем. Я почувствовал, что Всеволод не доверяет незнакомому человеку, и не стал ему задавать никаких вопросов. Но через два дня Всеволод принес штук десять бланков с печатями и сказал:
— Пусть Георгий Иванович передаст сам. Нас в это дело не путает.
Сознание, что листок бумаги с круглой печатью может дать человеку свободу и даже сохранить жизнь, заставляло забывать об опасности. После десяти бланков последовало еще десять.
Спрос на фальшивые документы был большой, особенно когда стало расти дезертирство из колчаковской армии. Занимались подделкой фальшивых документов мы втроем — Всеволод, Петров и я. Изготовленная продукция шла в руки товарища Афанасия, а как она реализовалась, мы не имели понятия и старались этой стороной дела не интересоваться. Рябов-Бельский и анархист Неклюдов, вернувшийся после эмиграции в Россию, тоже оказывали нам небольшую помощь.
В 1956 году меня вызвали в областную милицию и спросили:
— Вы знали Петрова? Он был арестован, а сейчас освобожден.
— Знал.
Капитан милиции положил передо мной три фотокарточки.
— Покажите, который он?
Несмотря на то что с нашего последнего свидания в 1931 году, в редакции журнала «Красная новь», прошло четверть века, я сразу узнал своего друга детства.
— Вот этот!
— Хорошо. А который здесь Часовников?
— Он же.
431


— А Рогожин?
— Тоже он.
— Почему же у него три фамилии?!
Я объяснил:
— Настоящая фамилия — Часовников. В годы колчаковщины писатель Всеволод Иванов принес бланк паспорта, а я сам написал в нем фамилию Петрова. Рогожин — его литературный псевдоним. Вот меня вы пригласили повесткой на имя Анова, а моя настоящая фамилия Иванов.
Через год я был в Нальчике. Мы встретились с Георгием Ивановичем, и я рассказал ему о вызове в милицию.
Георгий Иванович вздохнул:
— Мне эти три фамилии чуть не вышли боком. Похоже, что это было единственное обвинение против меня. Когда я сидел, я часто вспоминал Всеволода и тебя. И тот день, когда вы меня перекрестили в Петрова.
Мы ходили по парку с Георгием Ивановичем и его другом Хассетом Калмыковым. Они мне показали место, где республика решила воздвигнуть памятник знаменитому сыну кабардинского народа Беталу Калмыкову. Хассет был родным братом Бетала, а Петров — помощником и другом, он редактировал газету «Красная Кабарда». Георгий Иванович рассказывал, как Всеволод помог ему восстановиться в партии и добиться полной реабилитации. Вспомнив суровые дни колчаковщины, он сказал:
— А ты помнишь Афанасия? По существу говоря, он был парторгом нашей ячейки.
...Мне сейчас трудно вспомнить, когда прекратилась наша деятельность по изготовлению «очков», но весной 1919 года Всеволод покинул мое жилище, где он прожил четыре с лишним месяца.
Появление фальшивых документов вызвало чье-то пристальное внимание. Естественно, подозрение пало на полиграфистов. Администрация в типографиях стала строже и зорче следить за наборщиками, особенно работающими в акцидентных отделениях.
Однажды Всеволод пришел с работы расстроенным.
— Ко мне сегодня в типографию пришел «Принцесса Греза». Говорит: «’’Брачная газета” замышляет литературный отдел. Хочу вас привлечь на постоянную работу!» И смотрит, подлец, куда-то в сторону.
Я вспомнил лысого журналиста в очках— А.М. Громова— и не понял сразу причины расстройства моего кухонного квартиранта.
— Ну и что же из этого?
— Я ни одному слову его не верю. «Брачная газета» — только предлог.
Через неделю Всеволод пришел еще более встревоженным.
— «Принцесса Греза» опять приходил и снова завел разговор насчет «Брачной газеты». Я категорически отказался. Извинился, тороплюсь, мол, работа срочная. А он, негодяй, отвечает с улыбкой: «Все понимаю! Я к ним обязательно зайду домой и надеюсь, что уговорю». Спросил адрес. Я, конечно, не дал.
Всеволод весь вечер чувствовал себя неспокойно. Я не понимал тогда его волнения. И только в 1958 году, когда я прочитал воспоминания А. Оленича- Гнененко «Суровые дни», опубликованные в «Сибирских огнях», мне стало все понятно. Оленич-Гнененко прямо называет «Принцессу Грезу» доносчиком, ко¬
432


торый выдавал контрразведке прежних товарищей. До прихода белочехов в Омск он сотрудничал в советских газетах, а после переворота писал фельетоны о советских работниках, уже очутившихся за колючей проволокой в лагере. Подписывался он разными псевдонимами: А. Матвеев, А. Матвеевич, Аргус.
«Принцесса Греза» оставил Всеволода в покое, но спустя некоторое время появился новый «любознательный товарищ». В воскресенье рано утром к нам неожиданно пришел юноша,— с ним у Всеволода было когда-то шапочное знакомство. Не помню его фамилии, но звали его Жуазелем. Он выдавал себя за полуфранцуза, полуартиста и полупоэта. Жуазель завел разговор про Оленича- Гнененко, восхищался его стихами. Всеволод отвечал ему неохотно. Когда юноша, посидев полчаса, ушел, Всеволод сказал:
— Это шпик! Надо уничтожить все, что может вызвать подозрение.
В тот же день Всеволод покинул мой дом. Мы решили временно прекратить свою деятельность, но вернуться к ней нам уже не привелось.
Летом 1919 года красные войска пошли в наступление. Колчак объявлял одну мобилизацию за другой. Колчаковская армия разваливалась. Осенью Всеволод при помощи Антона Сорокина устроился наборщиком в походную типографию. Мы с Георгием Ивановичем перешли на положение дезертиров, а на другой день после прихода Красной Армии в Омск мы уже выпускали «Известия Омского ревкома».
«Известия ревкома» просуществовали недолго. Из Петропавловска приехала редакция «Советской Сибири» во главе с Ем. Ярославским. Я стал работать там выпускающим.
Через месяц я свалился от сыпного тифа, и мое место выпускающего «Советской Сибири» занял Всеволод Иванов.
Мы расстались со Всеволодом Вячеславовичем в Сибири в 1920 году. <...>
В ноябре 1927 года я переезжал из Алма-Аты в Новосибирск — работать в редакции «Сибирских огней».
В Москве, как обычно, зашел к Всеволоду Вячеславовичу. Он уже мне писал, что к десятой годовщине Октября МХАТ ставит «Бронепоезд 14-69». Сам К. Станиславский поставил спектакль. Билет в театр достать было немыслимо, но сам автор мне устроил пропуск. Нужно ли говорить, что «Бронепоезд 14-69» потряс меня, я был взволнован успехом артистов и успехом моего друга.
До поздней ночи мы разговаривали с Всеволодом о спектакле, огромном событии в театральной жизни того времени. Впервые со сцены МХАТа зазвучали новые голоса героев гражданской войны — партизан.
— Большевик Пеклеванов — это, конечно, Афанасий? — спросил я.
— Не совсем. В какой-то степени. Разумеется, я много о нем думал, когда создавал образ Пеклеванова. Афанасий был загадочный человек. В его жилах текла холодная кровь. Я бы сказал, рассудочная кровь отважного человека. Он был настоящий конспиратор, мало говорил, но делал много. Во всяком случае, несравненно больше, чем мы могли тогда предполагать...
Этот разговор с Всеволодом мне вспомнился теперь, спустя сорок лет. Хочется сказать несколько слов о судьбе товарища Афанасия.
433


Совсем случайно мы встретились, если не ошибаюсь, в 1937 году с Афанасием Алексеевичем в здании Московского телеграфа на улице Горького. Он остановил меня, и я обрадовался неожиданной встрече. Время было суровое, и, вероятно, этим объяснялись задумчивость и рассеянность Афанасия. Он куда- то торопился, мимоходом сказал, что работает в Якутии, приехал в срочную командировку. Вспомнил Петрова, Всеволода, Рябова-Бельского, Неклюдова.
— Хотел бы я повидать Всеволода Иванова, — сказал он. — Большой, умный писатель, все книги его прочитал. Но на этот раз времени нет. Тороплюсь. Уже билет в кармане.
Афанасий не сказал мне, что он занимает высокий пост. Человек был скромный.
И совсем недавно Г.И. Петров написал мне из Нальчика, что Якутская республика отпраздновала 80-летие со дня рождения революционера-болыневика Афанасия Алексеевича Назарова-Наумова...
На другой день мы расстались с Всеволодом Вячеславовичем.
— Я напишу письмо Оленичу, — сказал он. — Александр Павлович заведует отделом печати Сибкрайкома. Зайдите к нему. Человек он прекрасный и, если потребуется, всегда вам поможет.
Всеволод Вячеславович написал несколько строк.
Я привез письмо Оленичу-Гнененко. Мы с ним один раз встречались в Омске. С тех пор прошло семь лет. Александр Павлович почти не изменился. Мы просидели целый вечер. Я рассказал о постановке пьесы «Бронепоезд 14-69» на мхатовской сцене. Оленич жадно слушал и вспоминал семнадцатый год в Омске, Всеволода, тюрьму, лагерь, Антона Сорокина.
Уже не помню, в связи с чем я сказал, что Всеволод был в семнадцатом году интернационалистом.
— Откуда вы взяли?
— Всеволод сам говорил.
— Неверно. Он был тогда коммунистом. Когда я командовал пулеметным отрядом, мои красногвардейцы все до одного были коммунистами. И среди них был Всеволод Иванов. Это-то я хорошо знаю! <...>
1964-1974
Г. Петров
В НЕЗАБЫВАЕМЫЕ ДНИ
Это было в февральские дни незабываемого девятнадцатого года, в Омске.
В те боевые и страшные дни меня познакомил с Всеволодом Вячеславовичем Ивановым— другой Иванов, Николай Иванович (Н. Анов), друг моего детства, с которым мы неожиданно встретились в Омске.
Всеволод Вячеславович был одет не по сезону. В трескучие морозы на нем было очень ветхое и рваное пальто. Но весь он дышал здоровьем и силой.
Н. Анов рассказал ему обо мне.
— Любопытно, любопытно, — улыбаясь, произнес он. И его слова, какие-то круглые, теплые и приятные, почему-то напоминали мне сибирские шанежки.
434


Между тем в моем положении не было ничего приятного и любопытного. Я бежал от расправы колчаковцев, скрывался у омского портного Шабалина, куда меня приводил каждый вечер его сын Ганя, я сгорал от стыда, что беспокою этих добрых людей и подвергаю их опасности пострадать из-за меня. Но выхода пока никакого не было. Мой старший товарищ, с которым мы были неразлучны с дней совместной работы в Выборгском районе Петрограда в 1917 году, теперь сам был на нелегальном положении. Вместе с ним мы пробирались на его родину, в далекую Якутию, но застряли в Омске. Воспитанник ссыльных, с юных лет ушедший в революционную работу, он неутомимо работал в омском большевистском подполье, среди рабочих и служащих фабрики Близорукова, и в то же время участвовал в партизанском движении в Татарском уезде и в селе Калачинском.
Это был впоследствии видный деятель Советской Якутии Афанасий Алексеевич Назаров-Наумов. До преследования колчаковцами мы жили с ним на Кирпичной улице, в доме № 25. Сюда часто приносили ему номера самарской газеты «Коммуна» для распространения, и здесь он занимался «паспортизацией» бывших фронтовиков, спасая их от службы в колчаковских войсках и по возможности направляя их в партизанские отряды. Я помогал ему в этой очень необходимой тогда работе.
Всеволод Вячеславович заинтересовался моим другом из Якутии, равно как и тот проявил не меньший интерес к молодому писателю, работавшему в типографии наборщиком. Я познакомил их. Но это произошло позже, а пока друг мой был в отъезде, у меня не было ни документов, ни работы, ни жилья.
А Всеволод Иванов улыбался:
— Это пустяки. Мы с Николаем Ивановичем устроим вас на работу корректором, достанем паспорт, а пока будете жить у нас.
Не прошло и недели, как Всеволод Вячеславович принес паспортные бланки, а Николай Иванович своим замечательным почерком вписал в них необходимые данные и поставил необходимые подписи. Паспорт благополучно прошел настоящую прописку. Меня устроили в двух местах: Н.И. Анов — на ночную работу в железнодорожную типографию, а В.В. Иванов — на дневную в типографию Центросоюза, где работали они сами, Всеволод Вячеславович — метранпажем, а Николай Иванович — корректором.
Я усиленно обучался типографскому делу, стал разбираться в шрифтовых тонкостях и подбирать шрифты для печатей и штампов. Наборщик А.Н. Оло- вянников подарил нам стандартный царский герб, который белогвардейцы употребляли на своих печатях, и вскоре многие из наших друзей и знакомых получили «отсрочки» от призыва в колчаковскую армию, и многие из них ушли к партизанам.
Через болыневика-подполыцика А.А. Назарова-Наумова мы были связаны с омской подпольной организацией и успешно выполняли ее заказы на «документацию». У Всеволода Вячеславовича, оказывается, в запасе было немало паспортных бланков. Бланки эти по просьбе Всеволода Вячеславовича на глазах у целого отряда колчаковцев отпечатал мастер Колокольцев — друг В.В. Иванова. Отряд оцепил типографию. Главарь отряда следил за малейшим движением печатника. Когда же весь тираж был отпечатан, дважды пересчитан, когда была сорвана приправка с барабана и рассыпан весь набор, а белогвардейцы ушли из типографии, мастер Колокольцев сказал:
435


— Там, под приправой, на барабане, остались еще два листа бланков... Возьми себе один, Всеволод!
В. Иванов и Н. Анов жили необычайно дружно в маленькой, тесной времянке, перегороженной печкой. Анов смастерил у окна «пролетарский кабинет» из деревянного щитка с подпоркой, и у этого хрупкого сооружения усаживался довольно массивный Всеволод Вячеславович и писал. Больше всего просиживал он тогда над толстенной общей тетрадью в черном клеенчатом переплете. Туда выписывал он мельчайшими буквами слова, незнакомые ему, как он объяснял, из словаря Даля. Он говорил, что это у него лишь выжимки из пяти вот таких же толстых тетрадей и что в первый раз приходилось выписывать каждое пятое слово...
С огромным терпением и настойчивостью учился тогда этот щедро одаренный человек писательскому мастерству. И оно легко давалось ему.
В типографии Центросоюза, где мы работали, выходили «Известия потребительской кооперации». Верстая кооперативные циркуляры, Всеволод Вячеславович уговорил редактора дать место литературному отделу, и вскоре я корректировал его «Мысли, как цветы». Он набирал их прямо в верстку, без оригинала, «из головы», как говорили наборщики. То были небольшие рассказики о природе и людях. Запомнился заголовок одного из них: «Когда расцветает сосна». Корректировать их приходилось по своему разумению...
У нас тогда сформировалась настоящая подпольная организация, куда входили Вс. Иванов, петербургский поэт В.П. Рябов-Бельский и еще несколько человек. Сборы для заключенных и на побеги их, забота об их «паспортизации», распространение правдивой информации о жизни Советской России, о поездах смерти и других зверствах белогвардейцев — вот чем мы занимались в то время.
В те дни Всеволод Вячеславович и у верстального талера, и дома напевал из «Двенадцати» А. Блока:
Мы на горе всем буржуям Мировой пожар раздуем,
Мировой пожар в крови,
Господи, благослови.
Иногда ему казалось, что писательство — это не настоящая работа. Он говорил тогда:
— Всякий грамотный при желании может стать писателем. Вот возьмите и выдумайте какой-нибудь рассказ... И, глядишь, его напечатают.
Через несколько дней я передал Всеволоду Вячеславовичу свой первый (и единственный) рассказ «Митька» — о мальчике, который вместе с семьей попал из голодного Питера в сытую Сибирь, но из-за безработицы семья голодает, мальчик, полубосой, продает газеты, валится от тифа и в бреду видит страшную жизнь Сибири.
— Кооператоры это не напечатают... Но у меня есть один друг в Кургане, Кондратий Худяков, он возьмет, — обнадежил меня Всеволод Вячеславович.
Прошло немного дней, и он торжественно вручил мне номер курганской газеты, где был напечатан мой «Митька» с подписью под ним «Гр. Рогожин» (псевдоним мне придумал Вс. Вяч.).
436


Вид комнаты, где изготовлялись паспорта в 1918-1919 гг. (Омск, 4-я Ремесленная, № 55).
ГИАОО. Фотофонд. Ед. хр. 022227
Наш «парторг» А.А. Назаров направил дальнейшее мое писательство в ином направлении, и я с помощью Вс. Иванова и Н. Анова стал писать короткие фельетоны на злободневные темы: «Лапти — ваши, солдаты — наши» — о массовом переходе колчаковских солдат на сторону Красной Армии, «Во славу господню»— о попах-«крестоносцах», которые в первом же бою сдаются в плен, и на подобные темы. Всеволод Вячеславович через Антона Сорокина и других своих друзей широко распространял эти фельетоны.
В те дни Красная Армия уже двигалась по сибирским просторам к Петропавловску и Кургану. Колчаковцы свирепствовали и в отчаянии стали призывать в свою армию шестнадцати-семнадцатилетних зеленых юнцов. А так как при «паспортизации» в марте и Всеволод Вячеславович и Николай Иванович никак не предполагали, что в июле Колчак возьмется за юнцов, и весьма неосторожно сделали меня семнадцатилетним, то я и угодил снова под призыв. В типографии мне дали расчет. В этот же день Всеволод Вячеславович взял месячный отпуск, и мы пошли с ним на Иртыш. Его тоже призывали в колчаковскую армию.
— Сивало-о-д! — кто-то кричал с огромного плота, груженного известью.
Встретились старые знакомые, плотовщики. Они предложили купить у них лодку. Я долго хранил расписку плотовщика:
«Продана лотка Сив. Иванову».
437


И на этой лодке вздумали мы бежать от колчаковщины. Несколько дней поднимались вверх по реке Омь. Ловили рыбу, жгли костры и чувствовали себя превосходно. Всеволод Вячеславович много рассказывал мне о своей удивительной жизни.
Мы сами переживали тогда нечто неправдоподобное, и потому рассказы Всеволода Иванова о его необычайных приключениях и скитаниях вместе с бродячими труппами, по типографиям, циркам и дорогам Сибири, Урала и Средней Азии воспринимались мною как нечто вполне реальное, естественное и само собою разумеющееся.
О чем только не переговорили мы с Всеволодом Вячеславовичем за время нашего десятидневного путешествия и жизни на берегу реки Омь! И о том, как скоро освободит нас Красная Армия, и какие вести мы получим о нашем маршруте, и о красных партизанах, и о нашем друге Афанасии Назарове, которого Всеволод звал «Якут».
Месяц тому назад вместе с Всеволодом Вячеславовичем мы посетили Афанасия Алексеевича, который нашел комнату в домике латыша, корректора областной типографии Каспарова (так смутно помнится его фамилия), на Новой улице, в доме № 62. Здесь я был прописан по паспорту, как я уже говорил, искусно заполненному Н.И. Ановым на бланке, который раздобыл Всеволод Вячеславович. И сюда же перенесли мои вещи — три ящика, из которых составлялась «топчан-кровать». Здесь я изредка ночевал.
Наша комната была проходной, в соседнюю, более просторную, дверь была приоткрыта.
— Кто там живет?
Назаров открыл дверь и пригласил зайти. Никого. И — огромная, во всю комнату, карта, усеянная флажками. Шнурком обозначалась линия фронта.
— Здесь живет — не пугайтесь — офицер колчаковского штаба, топограф, давний знакомый хозяина. Комнату оставляет открытой и разрешает знакомиться с картой в его отсутствие...
И тут, показывая на карте, Афанасий Алексеевич начал рассказывать о том, как недавно на реке Таре, руководимые легендарным «Тарским дедушкой» (в том краю партизанские отряды возглавлялись преимущественно «дедушками»), красные партизаны разбили направленный против них большой карательный отряд.
Вспоминая эту встречу с А.А. Назаровым, Всеволод Вячеславович поражался глубокому знакомству моего петроградского друга с партизанским делом.
— Уж больно подробно описал этот якут Тарскую операцию — как будто он сам все видел своими глазами и участвовал в ней... И заметьте, как уверенно говорил он, что теперь везде у нас есть свои люди... (Топограф, как помнится — Алексеев, не отступал с колчаковцами и был зачислен в Красную Армию).
Я рассказывал Всеволоду Иванову о Назарове, с которым мы работали контролерами в Выборгском районе на смежных участках с июня 1917 года. В дни Октября по его просьбе я принял на себя его участок, ибо в канун Октября, как член партии большевиков, он был назначен комиссаром связи подрайона. Я сдружился с этим энергичным, жизнерадостным человеком, и когда его направили на работу в Сибирь, на его родину, я с радостью принял предложение старшего товарища и вместе с ним выехал в феврале 1918 года. Это было в
438


дни демобилизации армии, все вагоны были забиты солдатами, и мы едва нашли место на крыше. На станции Званка солдаты поместили нас, полузамерз- ших, в вагон. Добрались до Омска, где нам дали работу в продуправе. В мае я заболел и несколько месяцев не мог двигаться, находился на попечении Афанасия Алексеевича, который в дни наступления белочехов был оставлен в Омске для работы с рабочими фабрики Близорукова и продуправы. Среди них было много фронтовиков, и в задачу Назарова входило освобождать их от призыва в белую армию, а наиболее преданных и надежных направлять в помощь партизанскому движению, в котором Назаров принимал активное участие. Когда Всеволод Вячеславович ознакомился с химическим методом «паспортизации» моего друга, он решительно забраковал такую кустарщину и предложил более совершенную типографскую технику и свое личное участие в ее реализации для этого подпольного «военкомата» в логове Колчака.
Имя А.А. Назарова вошло в советское время в историю Якутской АССР как имя видного партийного и государственного деятеля и участника знаменитой Амгинской обороны (в январе-мае 1922 года) и увековечено на его родине.
Немало спорили мы тогда и о личности «сибирского национального гения и короля писателей», как он себя именовал, — Антона Сорокина. Всеволод Вячеславович однажды привел меня к Сорокину. Он и его жена гостеприимно встретили нас, угощали чаем с вареньем и разными вкусными вещами, а хозяин, Антон Семенович, рассказывал о своей особой, комбинированной мебели и о своем изобретении фотогравюр на самодельной фотобумаге. Он демонстрировал раскрашенные цветной тушью неясные фотографии. Одна из них изображала Антона Сорокина распятым на кресте, у подножия которого лежит нагая женщина. Распятый же расположился на кресте в костюме, ботинках, при галстуке и белом воротничке. Он подарил мне эту «фотографику» формата почтовой открытки. Провожая нас, Сорокин подошел ко мне и, как-то странно меняясь в лице, таинственно произнес:
— А я знаю, кто вы...
Потом Вс. Иванов рассказал мне, что Сорокин решил, что я Ефим Зозуля, и всем хвалился своим знакомством с известным писателем.
Оба мы с Всеволодом Вячеславовичем были согласны, что Антон Сорокин человек буйной фантазии, мастер всяческих розыгрышей, мистификации и саморекламы, но Всеволод не соглашался со мной в том, что у Сорокина неладно с психикой.
Прожили мы на берегу Оми дней десять. Началось осеннее ненастье. У нас кончился хлеб.
Но самым неприятным было любопытство хозяев из ближних заимок. Они допытывались — откуда и зачем. Как-то увидели мы казачий разъезд, но всадники промчались мимо.
Нас разыскала мать Всеволода Вячеславовича — тихая, задумчивая женщина. Она передала от Анова записку с советом поскорее вернуться и воспользоваться возможностью выехать из Омска.
Мы быстро спустились вниз по течению и бросили нашу лодку.
Вскоре Всеволод Вячеславович и Николай Иванович устроили меня на работу в пекарню Омского общества потребителей, а сами покинули Омск.
Я работал в пекарне «мальчиком» (так называлась должность чернорабо¬
439


чего, чтобы меньше оплачивать), по воскресеньям ходил к В.П. Рябову-Бельскому, где узнавал последние новости.
Весной 1920 года снова встретился я с Всеволодом Вячеславовичем. По ночам работал я на выпуске газеты «Советская Сибирь», а днем собирал информацию для газеты. <.. .>
1964-1974 гг.
Н. Анов
СКОЛЬКО БЫЛО ВСЕВОЛОДОВ ИВАНОВЫХ
События, о которых я хочу рассказать, относятся к 1918 году. Нас от них отделяет более полувека. Мне кажется, среди участников настоящей конференции многих в то время не было на свете. Людям этого возраста трудно, а пожалуй, и невозможно понять психологию и поведение дореволюционных литераторов, очутившихся в круговороте политических событий гражданской войны.
Вот два конкретных примера из той эпохи.
В Омск из Москвы приехал литератор А.М. Громов. В поисках привычного труда он устроился на постоянную работу в редакции газеты «Известия». Талантливый журналист часто выступал с боевыми статьями.
Накануне падения советской власти, когда красные войска отступили от города, а белые еще не вошли, все, кому грозила опасность стать жертвами самосуда, искали надежные убежища. А когда белые заняли Омск, тотчас же был опубликован приказ, грозивший расстрелом без суда за укрывательство большевиков, красноармейцев, красногвардейцев и за недонесение.
В эти тревожные дни, в один и тот же час, не сговариваясь, встретились в гостеприимном доме Антона Сорокина три литератора. Поэт Оленич-Гнененко в воспоминаниях «Суровые дни» пишет:
...За столом с чайным прибором я увидел Всеволода Иванова, тогда начинающего писателя, состоявшего в эти дни, подобно мне, в Красной гвардии, и А.М. Громова — литератора, редактора «Известий исполкома Западно-Сибирского Совета», недавно приехавшего в Омск из центра по путевке комиссара печати Серафимовича.
До революции Громов был широко известен среди читательниц «Журнала для женщин» под романтическим псевдонимом «Принцесса Греза».
Несмотря на приветственные улыбки и радостные возгласы, которыми я был встречен, вид у обоих был не совсем тот, что прежде: чувствовалась обеспокоенность и какая-то принужденность.
Без всяких просьб с нашей стороны, прямо и просто, словно речь шла об обыкновенном невинном гостеприимстве, Антон Семенович Сорокин предложил нам скрываться у него, пока мы не подыщем лучшего места. Сам он поселится во второй комнате с женой Валентиной Михайловной и маленькой дочерью Валей.
Нам оставалось только с сердечной благодарностью принять его предложение: другого выхода сейчас не было...
Через несколько дней Всеволоду Иванову удалось уехать из города к отцу в станицу Лебяжье. Исчез неизвестно куда и Громов. У Сорокина остался только я» (Сибирские огни. 1958. № 11. С. 132-133).
440


О последующей судьбе журналиста А.М. Громова рассказывает дальше в своих воспоминаниях тот же А. Оленич-Гнененко:
Однажды — это было до восстания — читая газеты, я наткнулся на грязные фельетоны, в которых издевательски описывались советские работники, сидевшие в тюрьме. Фельетоны по существу, доносили контрразведке о тех, кто еще не был расстрелян. Фельетоны были подписаны разными псевдонимами: А. Матвеев, А. Матвеевич, Агрус, но стиль и беспримерная злобность их были одного уровня. Через товарищей с воли я выяснил, что автором этих фельетонов был один и тот же человек: А.М. Громов — в дореволюционном прошлом «Принцесса Греза» из «Журнала для женщин». Вот где сыскался, наконец, след Громова после того, как он ушел с квартиры Антона Сорокина, на которой день или два скрывался вместе со мной и Всеволодом Ивановым. За тридцать сребреников он продавал и вел на плаху своих прежних товарищей» (Там же. № 12. С. 123).
Вот история литератора Громова, которого я встречал в доме Антона Сорокина. Теперь я расскажу о другом литераторе, поэте и актере Владимире Павловиче Рябове-Бельском. Так же, как и Громов, он приехал, только не из Москвы, а из Петрограда. Ему тоже пришлось искать кусок хлеба, и он тоже отправился в советские «Известия». Статей писать он не умел, написал стихотворение, сугубо агитационное. Подали его нарядно, на первой странице, а через несколько дней произошел переворот. Гонорар он получить не успел, соседи выдали его как главного большевистского агитатора. И он оказался в концлагере. Жена Рябова-Бельского, Мария Яковлевна, начала хлопотать. Она пробилась на прием к главному прокурору. Тот затребовал «дело». Принесли тощую папку. Там была подшита единственная вырезка из «Известий» с пламенными агитационными стихами. Больше никаких компрометирующих материалов не было.
— Такие стихи мог сочинить только убежденный большевик! — сухо объявил прокурор. — Лучшего доказательства для обвинения не требуется! Понятно вам?
Но Мария Яковлевна ничего не поняла и продолжала обивать пороги высокого начальства. В конце концов она все-таки добилась освобождения мужа из лагеря.
Я с Рябовым-Бельским встретился в железнодорожной типографии, где он работал корректором. Мне удалось устроиться подчитчиком, но когда я возымел желание уйти, меня уравняли в должности и зарплате с Владимиром Павловичем. Мы с ним быстро подружились. Он рассказал мне историю со злополучным стихотворением. Владимир Павлович плохо слышал: в лагере тюремщик ударил его по уху и повредил барабанную перепонку.
Когда белых прогнали, мы работали с Рябовым-Бельским в «Советской Сибири». Он печатал отличные стихотворные фельетоны в омской газете «Сельская жизнь» и быстро снискал себе славу сибирского Демьяна Бедного.
Я рассказал о двух литераторах, с которыми судьба столкнула Всеволода Иванова, но ведь журналистов съехалось в Омск в годы колчаковщины из Москвы, Петрограда и других городов несколько десятков, и большинство из них кроме основной своей профессии другой не владели. Естественно, они приспосабливались то к одной власти, то к другой, в зависимости от политической погоды.
Крайне правой газетой в период колчаковщины (не считая «Русской Армии») была кадетская «Сибирская речь», издаваемая адвокатом Жардецким. Он
441


охотно привечал черносотенных журналистов, изливавших в своих статьях потоки грязной клеветы на большевиков. Не удивительно, что Жардецкого расстреляли почти сразу после казни Колчака.
«Левой» газетой считалась «Заря». Ее издавали кооператоры. В ней иногда печатались литераторы, оппозиционно настроенные к Колчаку. В «Заре» Всеволод Иванов опубликовал свой рассказ «Рогульки» и помещал миниатюры.
В других изданиях, насколько мне известно, он не печатался. Поэтому самое серьезное недоумение среди поклонников таланта Всеволода Вячеславовича Иванова вызвали воспоминания Г. Дружинина, опубликованные в журнале «Простор» в номере 11 за 1963 год.
Летом 1919 года адмирал Колчак собрался в инспекционную поездку на пароходе в низовья Иртыша, где Красная Армия все более теснила белых; не давали им покоя и таежные красные партизаны. Поездка адмирала была обставлена помпезно, в ней приняли участие и представители интервентов, штабисты ставки Колчака, журналисты.
Не знаю, какими судьбами, кто его упросил, но Вс. Иванов оказался в числе журналистов, сопровождавших Колчака в этом вояже.
И вот в результате этой поездки в одной из газет Омска вскоре появился очерк Вс. Иванова о положении на фронте войны с большевиками. Надо сказать, что очерк произвел впечатление грома среди ясного неба...
...Можете себе представить, какой злобный вой подняли меньшевики (именно они), ознакомившись с очерком Вс. Иванова после его публикации. Какие только камни не полетели на голову Вс. Иванова! «Иудушка» (хорошо помню это словечко), «изменник делу освобождения родины от большевизма», «перебежчик», и прочее, и прочее (Простор. 1963. №11. С. 49).
Мой друг и друг Всеволода Вячеславовича— Георгий Иванович Петров, бывший редактор газеты «Красная Кабарда», ныне персональный пенсионер, старый большевик, орденоносец, прочитав воспоминания Г. Дружинина, прислал мне письмо, в котором писал: «Ты член редколлегии журнала “Простор”, как ты не запротестовал против помещения материалов, к которым Всеволод никакого отношения не имел. Это писал не Всеволод Вячеславович Иванов, а Всеволод Никанорович Иванов. Нет ли смысла нам с тобой вмешаться и восстановить истину?»
Рукопись воспоминаний Г. Дружинина «Его молодость» я не. видел. Очевидно, был в отъезде, когда решался вопрос о ее напечатании. Обычно в летнее время месяца на три-четыре я покидал жаркую Алма-Ату. Когда я вернулся домой, вскоре вышла книжка с воспоминаниями Г. Дружинина.
Всеволод Никанорович Иванов, старый журналист, начал печататься в 1909 году. Попал в Сибирь с потоком петроградских беженцев. Беллетристикой не занимался. Покинул Омск в дни падения Колчака. Белый эмигрант. С 1922 по 1945 годы жил в Китае. Советское гражданство получил в 1931 году. Работник ТАСС. В Москве начал печататься с 1956 года.
Советская власть зачеркнула белоэмигрантское прошлое В.Н. Иванова и широко открыла перед ним двери советских издательств. Талантливый писатель, он стал честно служить своему народу, оставив интересные исторические романы.
И вот получилась довольно сложная и нехорошая ситуация. Белогвардейский очерк, написанный живым преуспевающим литератором Всеволодом Ни-
442


каноровичем Ивановым, приписывается только что скончавшемуся Всеволоду Вячеславовичу Иванову.
Глубоко уверен, писатель Гавриил Федорович Дружинин не хотел своими воспоминаниями оскорбить память Всеволода Вячеславовича Иванова. Думаю также, что Всеволод Никанорович Иванов, узнав, что его очерк по недоразумению приписан в «Просторе» Всеволоду Вячеславовичу, вряд ли обрадовался, что одним грехом у него стало меньше, тем более что основные грехи были начисто списаны советской властью. (Иначе ему не предоставили бы советское гражданство и не доверили работу корреспондента ТАСС за границей.)
Любое наше письмо в редакцию, мое и Г.И. Петрова, имело бы булгарин- ский привкус «указующего перста». Повредить Всеволоду Никаноровичу оно, разумеется, не могло, но большой радости, надо думать, не принесло бы. Мы решили воздержаться от всякой шумихи.
Прямых доказательств у нас не было, кстати сказать, нет и сейчас. Но сопоставляя два любопытных факта, логически можно установить, кто мог быть автором очерка.
Всеволод Вячеславович — ни в коем случае, хотя бы по той простой причине, что любая охрана не допустила бы его на пароход, на котором Колчак отправлялся в инспекционную поездку. У Всеволода была единственная замызганная суконная рубашка. В ней он ходил на работу в типографию и, как говорится, в люди.
Всеволод Никанорович Иванов, в то время возглавлявший Прессбюро Верховного правителя, по долгу службы был обязан освещать поездку Колчака на фронт. Следовательно, автором мог быть только он.
Сейчас, когда оба Всеволода Иванова ушли из жизни, вполне закономерно внести академическую ясность, кто действительно написал очерк, упоминаемый Г. Дружининым. Это задача исследователей, которые сумеют точно установить авторство.
Кроме воспоминаний Гавриила Федоровича Дружинина, я хочу остановиться на воспоминаниях Кондратия Никифоровича Урманова. Оба они старые друзья Всеволода Вячеславовича, знали его раньше меня и, вероятно, лучше.
И оба, без всякого, разумеется, умысла, посеяли в душах литературоведов большие сомнения. Я получал письма, в которых исследователи творчества Всеволода ставили, между прочим, и такие вопросы:
«Как В. Иванов вел себя во время колчаковщины?»
На этот вопрос я ответил в своих воспоминаниях «Старый друг», опубликованных в сборнике «Всеволод Иванов — писатель и человек» («Советский писатель», 1970 г.). Думаю, присутствующим здесь участникам конференции этот сборник знаком.
«Мне хочется узнать Ваше мнение о воспоминаниях К. Урманова, напечатанных в 1965 году в “Сибирских огнях”».
Кондратий Урманов — давнишний друг Всеволода Иванова так же, как и мой, я его знаю с 1924 года. До сих пор, почти полвека, мы с ним переписываемся. В его воспоминаниях «Наша юность» нет ни одного фальшивого слова о Всеволоде. Он правильно рассказывает о всех встречах со своим другом летом девятнадцатого года, не скрывая горечи, что первая встреча его сильно разочаровала. И это понятно — политические единомышленники так холодно не встречаются.
443


После долгой разлуки, — пишет Урманов, — мы встретились у городского театра. Всеволод давно уже покинул Курган и работал в одной из типографий города Омска.
Я рад был встрече. Я взволнованно рассказал ему об Амантайской трагедии, где колчаковцы расстреляли около двух тысяч безоружных людей, не щадя ни стариков, ни детей. В этом восстании погиб мой младший брат, да и сам я еле убежал из-под ареста. Для меня Амантайская трагедия как незаживающая рана. А Всеволод сказал суховато:
— Драка идет большая...
— Только драка? — спрашиваю.
У Всеволода подпрыгивает правая бровь; он не отвечает...
.. .Он смотрит на меня и так же коротко сообщает о восстании в Куломзино.
Я чувствую себя растерянно. Он кажется мне слишком рассудительным и холодным...
— Но нет же такой силы, которая могла бы выстоять против народа... — говорю я в запальчивости.
Всеволод улыбается. Ему не нравятся эти разговоры, быть может, потому, что мы идем по шумному Любинскому проспекту, что нас окружают люди (Сибирские огни. 1965. № 2. С. 165-166).
«Холодность» встречи объясняется просто: Всеволод состоял в конспиративной группе полиграфистов большевика Афанасия Назарова, которая занималась изготовлением фальшивых документов для дезертиров, не желавших служить у Колчака, партизан, для бежавших из лагерей. Естественно, он избегал говорить о политике да еще на самом многолюдном проспекте. Кондратий Урманов ничего не знал об этом, а Всеволод держался замкнуто, истинную причину своей сдержанности не смог раскрыть даже близкому другу.
Приведу еще несколько отрывков из упомянутого очерка.
Появлявшиеся изредка миниатюры Всеволода Иванова, признаться, сбивали меня с толку, я не знал, как относиться к этим «пробам пера» товарища. И хотя в содержании эскизов я не находил ничего предосудительного, мне казалось, что сотрудничать в белых газетах зазорно, непростительно перед памятью тех, кто погиб в борьбе с колчаковщиной (Там же. С. 165).
Мне было непонятно это сближение: Всеволод и колчаковская фронтовая газета «Вперед». О чем ты будешь петь, мой друг, в хоре людей, потерявших веру и в себя и в свою родину? Кому нужна эта жертва? Сумеешь ли ты заронить хотя бы одно слово правды в головы солдат, насильственно взятых в армию ненавистной властью?
Я плохо верил в то, что предстоящая его поездка на фронт — писательская прогулка по местам боевых действий и что редактор газеты не попытается извлечь из нее свою выгоду.
За какие же труды, Всеволод, тебе будут выписывать гонорар? Ведь ты едешь не наборщиком, а литературным сотрудником?
О том, как Всеволод попал во фронтовую типографию газеты «Вперед», он подробно рассказал в «Истории моих книг» (Собрание сочинений, Москва, 1958. Стр. 40-42). Устроил его Антон Сорокин. Фронтовая типография была самым надежным местом, куда не заглядывала контрразведка. Здесь он чувствовал себя в безопасности.
Разбитая колчаковская армия отступала.
Общий психоз, должно быть, подействовал и на Всеволода. Он тоже стал собираться на Восток. Его никто не гнал, не преследовал, да и там, у Тихого океана, его никто не ждал.
444


Кому из них первому пришла эта сумасбродная мысль — Всеволоду или его маленькой жене Марии Николаевне? Бог весть! Собрались они быстро, потому что никакого «барахла», по словам Всеволода еще не успели накопить. Связали в один узел постель и белье, перевязали худенький чемоданчик веревочкой — и на вокзал (Там же. С. 168).
Фронтовая типография газеты «Вперед», верная своему названию, и во время бегства торопилась, чтобы ее не обогнали.
Всеволод Иванов, похоронив по пути поэта Георгия Маслова, умершего от сыпного тифа, добрался с наборщиками до станции Ояш (неподалеку от Новосибирска), где наконец смог покинуть типографию и уйти к партизанам. Кондратам Урманов в это время работал в Кокчетаве в местной газете. Он не знал, где его друг Всеволод, и удивился, когда от него пришло письмо.
«Ну, что ты сидишь в своем Кокчетаве? Бросай все и приезжай, в Омске становится жить интересно. Я работаю в газете “Советская Сибирь”». Я несказанно был обрадован — Всеволод жив! Вернулся в Омск!
Только спустя несколько месяцев, в ноябре, я вырвался в Москву и на обратном пути заехал в Омск (Там же. С. 170).
Здесь Кондратий Урманов стал работать в газете «Советская Сибирь», в которой Всеволод был выпускающим.
В жизни и судьбе Всеволода наступил резкий перелом. Ем. Ярославский подписал бумажку, в которой говорилось: «Вс. Иванов командируется в распоряжение Горького».
Все сотрудники редакции газеты с утра поспешили засвидетельствовать Всеволоду свое почтение...
Мне было предложено заменить Всеволода на выпуске газеты, и я переселился в его комнату в гостинице «Деловой двор»... (Там же. С. 171).
Весь этот эпизод с фронтовой типографией «Вперед» в жизни Всеволода Иванова близкие друзья, хорошо знавшие все привходящие обстоятельства тех опасных дней, считают для него особенно счастливым.
Антон Сорокин совершил благое дело, за что ему должна быть благодарна советская литература. Всеволод висел на волоске от неминуемого ареста со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Я рассказал о двух Всеволодах Ивановых. Неожиданно обнаружился третий. Кандидат филологических наук Павел Петрович Ширмаков, работающий в Ленинграде в Институте русской литературы Академии наук СССР, прислал мне письмо следующего содержания:
Уважаемый Николай Иванович!
Обращаюсь к Вам по совету Тамары Владимировны Ивановой, которая сообщила мне, что Вы знали ее мужа Всеволода Вячеславовича Иванова по Омску (1919-1920 годы).
Дело вот в чем. В 1920 году в выходившей в Иваново-Вознесенске газете «Рабочий край» появились корреспонденции с польского фронта, подписанные «В. Иванов», «Вс. Иванов» и даже «Всеволод Иванов». Затем в 1925 году в Кинешме вышла книга Вс. Иванова «По следам битв» — библиографы приписывают ее безоговорочно Всеволоду Вячеславовичу Иванову. В книге имеются такие главы: «Река Соша», «Даешь Варшаву!» (перепечатка из «Рабочего края») и «У Нарвы».
445


Последняя главка примечательна. В 1920 году, помнится, что непосредственно перед приездом Вс. Иванова в Петроград, в газете «Боевая правда», органе 7-й армии, воевавшей с Юденичем, которая выходила в Петрограде, также появлялись корреспонденции из-под Нарвы, подписанные «Вс. Иванов», — я это выяснил, занимаясь творчеством К. Федина. Было это в 1950-1952 годах, кое-что за давностью я мог напутать.
Вот и возникает у меня главный вопрос: где был Вс. Иванов в 1920 году? Не на фронте ли? В его автобиографиях и в писаниях его биографов 1920 год выпал — ничего о нем неизвестно. Почему? Есть о 1919 годе в Омске. Есть о начале 1921 года в Петрограде, 1920 год — пуст. В чем тут дело?
Если не трудно, сообщите мне обо всем, что Вы знаете о Вс. Иванове за 1919-1920 годы. Вы, как писала Тамара Владимировна, единственный, кто может помочь мне в этом. Еще она мне назвала Г.И. Петрова, журналиста из Нальчика. Нет ли у Вас его адреса? Он тоже знал Вс. Иванова по Омску.
Я ответил на это письмо: сообщил, что он был в Сибири и никуда не уезжал.
У Всеволода Иванова крупное литературное имя. Надо очистить его от небылиц, которые пятнают имя покойного писателя. Вот почему, пользуясь случаем, я хочу ответить на последний вопрос.
Не помню имени автора письма, пожелавшего написать биографию Всеволода Вячеславовича. Он заинтересовался, действительно ли Всеволод Иванов, в бытность свою наборщиком, ходил к адмиралу Колчаку. Это письмо я отправил своему другу Георгию Ивановичу Петрову. Он мне ответил:
...Надо только, чтобы биографы не путали Всеволода Вячеславовича с Костей Ивановым, который ходил на прием к Колчаку с ходатайством — отдать на поруки союзу печатников арестованного наборщика Шевелева (или Шевырева). Помнишь ли ты его? Когда мы верстали «Советскую Сибирь», веселый метранпаж Володя Куршев всегда по адресу «дяди Кости» отпускал ядовитые словечки о его неудавшейся миссии «профсоюзного ходока».
Последний раз я видел Всеволода Вячеславовича в 1959 году в Москве. Мы бродили вечером по улицам Переделкина, носящим имена умерших писателей, и вспоминали осень 1918 года, когда погиб Новоселов, вспомнили его большого друга Оленича-Гнененко, Афанасия Назарова, Георгия Ивановича Петрова, поэта Юрия Сопова.
— Я сейчас пишу воспоминания о своих старых друзьях, — сказал Всеволод. — Меня очень заинтересовал Юрий Сопов. Вы ведь его хорошо знали?
— По-моему, столько же, сколько и вы.
— Недавно мне пришлось разговаривать со старым чекистом, — продолжал Всеволод. — Он уверяет, что студент Юрий Сопов был большевиком. И взрыв ящика с гранатами в приемной Колчака не был простой случайностью. Тогда погибло несколько адъютантов, а вместе с ними и Юрий Сопов — он стоял в карауле. Интересное было время, и люди были интересные. Помните Владимира Павловича Рябова-Бельского? Одно время он страшно нуждался, заработка не было, ходил с шапкой по вагонам, читал стихи. Мы с Феоктистом Березовским помогли ему добиться персональной пенсии. А когда началась блокада Ленинграда, Владимир Павлович вновь воспрянул как поэт-патриот. Он выступал по радио, призывал ленинградцев дать отпор фашистам. Умер он от голода.
Мы расстались у ворот Дома творчества.
В тот вечер у меня родилась мысль написать «Интервенцию Омска», пока¬
446


зать не только героические усилия свергнуть власть Колчака путем восстания, но и деятельность литераторов, оказавшихся в дни Колчаковщины в Омске.
Тяжелая болезнь, превратившая меня в инвалида, выбила надолго из рабочей колеи. Только в конце прошлого года я смог засесть за рукопись.
«Интервенция Омска» (название условное) явится продолжением романа «Выборгская сторона». И конечно, одним из главных героев романа будет Всеволод Вячеславович Иванов.
20 октября 1972 г.
Алма-Ата.
Б. Четвериков СТЕЖКИ-ДОРОЖКИ
<...> Именно днем, именно по безлюдным улицам, погруженный в какие- то свои думы, шел я в тот роковой день без определенного плана, все равно куда. И вот в каком-то закоулке я заметил огромный белый лист, наклеенный на заборе. Я обратил-то внимание на лист по той причине, что неодобрительно подумал, что вот на какие-то дурацкие объявления тратят такую хорошую бумагу. .. Однако я разобрал на листе слова, сразу заострившие мое внимание.
Приказ...
Уже опасное слово! Приказ! Мне всегда делается тошно при упоминании этого слова.
Приказ о призыве в ряды армии...
Интересно, кого можно призывать в стране, которая не подчиняется никаким приказам... Ведь только линия железнодорожной магистрали захвачена Колчаком. Остальное в руках партизан.
Тут я внимательнее стал изучать белый лист, причем меня убивал длинный перечень годов. Это что же? Все эти возрасты хотят загнать в казармы? Интересно!.. И машинально проглядывая ряды цифр, я нашел... что я нашел? Я нашел год моего рождения. Но позвольте, я то тут причем? Я тут посторонний. Я совершаю дурне... Нет, милейший, ты больше не будешь совершать турне, вот внизу строчка: «Явиться... призывные пункты... Уклоняющиеся объявляются дезертирами... вплоть до расстрела...» Перед глазами у меня вставал туман, и я с трудом сквозь туман различал строки. Но вот я встряхнулся, стал спокойнее, внимательнее, заново перечитал все напечатанное от слова «Приказ» до слова «расстрелом». Теперь я не удивлялся, не сомневался, мысли стали острыми, стремительными. Я не думал о том, где эти призывные пункты. Для меня не существовало нескольких решений. Было одно — как скрываться, что предпринять? <.. .>
Я почему-то сохранял слабую и нелепую надежду, что Бурлюк предложит безотлагательно отправиться дальше на гастроли... И вообще, мне привычно представлялось, что он старше меня, он — взрослый и он, конечно, что-то посоветует. Я застал его в нашей комнате, которую нам предоставил бесплатно некий поклонник талантов и поэзии.
Бурлюк завтракал, развернув газетный лист на стуле и разложив тут хлеб, соль, огурец и сосиски. Я довольно сбивчиво рассказал ему о мобилизации. Он
447


нахмурился и сразу, чтобы не оставлять во мне сомнений и надежд, заявил, что мне ехать дальше гастролировать нельзя, не придется. Дальше он поедет один.
— Вы сами понимаете: вас зацапают как дезертира, а меня заберут как укрывателя.
Я еще до разговора с ним предвидел именно такое решение вопроса. И я вышел из комнаты, тем более, что меня подташнивало и запах порезанного огурца и горячих сосисок действовали на меня ободряюще. В то же время я считал, что в такой смертельно опасный трагический момент было бы пошло заняться сосисками.
Не раздумывая зачем, я направился на выставку картин. У меня не было никакого плана. Я пока что представлял одно, что настанет ночь и я уйду из города. Куда? Никуда. Буду идти до встречи с людьми. И кто-то найдется, кто подскажет, куда мне держать направление, я от многих слышал, что партизанский край расположен совсем близко и что туда не сунется ни один колчаковец, если ему не надоело жить.
Но эти конкретные в какой-то степени решения у меня еще не сложились в голове. Они где-то роились, не найдя еще осмысленного воплощения в слова, а из слов — в поступки.
Я злился на себя: нельзя так распускаться. Предстоит многое, что именно — неизвестно, известно только, что трудное. И пока надо отвлечься. Просто ничего не думать, не думать.
В выставочных залах было довольно пусто. Бродили три девчонки, фыркающие от конфуза и невольного смущения при виде нарисованных голых женщин. Во втором зале медленно переходил от одного полотна к другому серьезный сосредоточенный Янчевецкий.
Он очень обрадовался мне. Глазами показывая на картины, он спросил:
— Собачья чушь. Вы не согласны?
— Согласен.
— А почему вы такой расстроенный? Что-то случилось?
— Да, — сказал я неожиданно охрипшим голосом. — Случилось. — Помолчал и, видя на лице Янчевецкого искреннее участие, вдруг взял да и рассказал ему о моей беде.
Янчевецкий внимательно слушал. Меня поразили его глаза — острые, проникающие и добрые. Я это сразу почувствовал: добрые, человеческие. Вот с кем я могу посоветоваться, куда мне уходить, как скрываться, как при всем том быть осторожным...
Янчевецкий продолжал смотреть на меня. А затем участливо и как-то успокоительно произнес:
— Вон те что. Вот какая история. Это действительно тово — плохо. И без всякой поэзии. Что ж, надо выручать. Не возражаете, если я с завтрашнего числа... Нет, зачем с завтрашнего. Надо сделать, что вы давно уже числитесь. У нас сегодня что? Одиннадцатое? Одиннадцатое июня? Значит так: не возражаете, если с одиннадцатого апреля этого года, то есть еще до призыва в армию, вы состоите на должности корректора фронтовой газеты?
Я сначала не понял. Какой корректор? Кто числится? Какая фронтовая газета? Не подшучивает ли он в такой острый для меня момент?
Но Янчевецкий не думал шутить и спокойно, внятно пояснил мне, как найти вагоны, в которых помещается эта самая фронтовая газета, и кого там спросить.
448


Я походил, вероятно, на человека, только что спрыгнувшего с крыши высокого дома и все еще не верящего, что не разбился вдребезги, даже не насадил себе царапин и синяков. Янчевецкий понял мое душевное состояние, испугался, что я стану благодарить, произносить <1 нрзб>, хотя и неизбежные в таких случаях путаные фразы, излияния восторга и много раз повторяемое «спасибо», которые ему было бы трудно слушать.
А мне до страсти хотелось все это произнести. Можно понять мое состояние. Но Янчевецкий уже скрылся, слова благодарности остались непроизнесенными и давили мне горло. Вообще я был в этот момент как помешанный. Во мне еще топорщилось желание уйти, скрываться. А выходит! Не надо никуда ходить, не надо скрываться. Все само собой, без моего участия, вдруг образовалось. Случайно, неизвестно зачем, просто от невыносимой тоски вошел я в залы выставки... случайно там оказался Янчевецкий, поймите, ведь в самом деле случайно. Но и его присутствие ничего еще не изменяло. А его искреннее сочувствие, его большая доброта, его добрые глаза толкнули меня на откровенность, хотя вообще-то я никак не склонен к откровенности и редко перекладываю на других бремя моего горя. Янчевецкий сам заметил, что со мной творится что-то неладное... и сам протянул мне руку. И что удивительнее всего: ведь Янчевецкий был единственным человеком во всем мире, который мог мне действительно помочь. Единственным! Много нашлось бы людей, которые мне бы посочувствовали, даже погоревали со мной. Даже дали полезные советы. А Янчевецкий — единственный из всех — мог меня спасти. И он оказался здесь, на выставке. Я стоял посреди зала — ошеломленный, растерянный, все еще никак не способный освоить и оценить толчки судьбы. Сначала к гибели, потом — к спасению, и все это в течение какого-то одного часа. Согласитесь, что даже для самого крепкого человека это многовато. <...>
Я приехал на другой день на вокзал, как было условлено. Нашел на дальних путях вагоны — один был классный, в нем находилась редакция, бухгалтерия, касса — словом, весь аппарат, представленный в одном лице жены Янче- вецкого, Марии Антоновны, благожелательной и в то же время деловой, распорядительной женщины. В этом вагоне они и жили: Василий Григорьевич с женой, дочь их Евгения. Одно купе было предоставлено начальнику фронтовой типографии Николаю Ивановичу Иванову, молодому грустному человеку. В других вагонах жили типографские рабочие, был еще вагон-типография и два-три товарных вагона, где помещались рулоны газетной бумаги. Потребовалось несколько минут на мое оформление. Мне вручили удостоверение, где значилось, что я, имя-рек, корректор фронтовой газеты. И никаких. Удостоверение было напечатано на роскошной бумаге, на большом, солидно шуршащем листе. Никогда у меня не было такого убедительного доказательства, что меня нельзя ни трогать, ни хватать, ни расстреливать, ни включать в черные списки. <...>
Поместился я в большом, бурого цвета вагоне четвертого класса. Это был еще не телятник, но и не из шикарных, наоборот, из самых захудалых, какие только водились на железных дорогах Российской империи. Предназначались такие вагоны для простонародья. Вагон делился на несколько секций, каждая отделялась фанерной перегородкой, с дверью. Полок для пассажиров было три яруса, причем у верхнего можно было откинуть доску, и тогда получались нары.
449


В этом вместительном вагонище помещался весь штат фронтовой газеты. И когда я немного освоился и пригляделся, я увидел, что все это — дезертиры, все это такие же, как я, люди, не желающие сражаться за Колчака, за Жанена, за разбойников с большой дороги, именуемых почему-то банкирами.
Да, да, я видел, что тут большею частью все народ призывного возраста — и метранпаж Горячев, и крутильщик Мишка Черепанов, и наборщики, в том числе и Всеволод Иванов, с которым мы как-то сразу подружились.
Всеволод занимал один из секторов, занавешенный с трех сторон простынями. Такие самодельные купе были у всех семейных. Холостежь размещалась где попало, и многие спали даже без подстилок. У семейных была какая-то видимость уюта. Они пили чай у себя за занавесками, некоторые жены что-то стряпали на чугунной круглой печке.
Всеволод познакомил меня с женой, маленькой и крайне подвижной женщиной, бывшей циркачкой. Никто не называл ее Марией Николаевной, все называли Марусей или по фамилии — Синицыной. Маруся включилась в нашу молодежную компанию и даже приходила к нам вечерами, когда мы собирались где-нибудь в уголке, а чаще всего на свежем воздухе около вагона. Мы пели, шутили, смеялись, в нашем кругу были художник Евгений Спасский, мальчишка Буреев, двое-трое наборщиков, а потом стала к нам приходить дочь Янчевецкого Женя, славная девушка с пышными густыми волосами, такими же, как у отца, вдумчивыми глазами, как бы изучающими мир.
Вполне естественно, что эти глаза останавливались и на мне, вызывая мое смущение. Когда мы ближе узнали друг друга, мы стали прогуливаться по полям с убранными в копны хлебами, по кустистому берегу Иртыша, а то так и по другому берегу, возле поселка Куломзино. <.. .>
Стало опасным даже выходить из вагона. Не дай Бог наткнуться на пьяного или нанюхавшегося кокаина какого-нибудь поручика или капитана. В нашем вагоне все были нахмурены, говорили шепотом, женщины не зажигали свет.
Всеволод Иванов давно уже посвятил меня в свою тайну: он состоял в группе, изготовлявшей фальшивые паспорта для действовавшей в Омске подпольной организации. Да я и сам видел, как на пустырях, на запасных путях железной дороги встречаются со Всеволодом какие-то люди. С некоторыми из них Всеволод меня познакомил. Антона Сорокина я еще раньше знал. Понравился мне Александр Павлович Оленич-Гнененко, хладнокровный бесстрашный чекист, в какой-то мере припомнившийся мне, когда я писал роман «Навстречу солнцу» и рассказывал о работе чекиста Чебырева в тылу колчаковского края.
Однажды Всеволод пригласил меня побродить на свежем воздухе. Когда мы очутились между товарными вагонами в совершенно безлюдном месте, Всеволод достал с десяток отлично сфабрикованных паспортов и предложил мне выбрать подходящий. Слов нет, такой паспорт мог очень пригодиться. Подержал я в руках эти паспорта, подумал-подумал и вернул их Всеволоду.
— Ты не обижайся, Всеволод... как бы это тебе объяснить... Я очень ценю, я растроган, я счастлив, что у меня такой верный друг... Но... понимаешь, я никого не убил, никого не ограбил, даже как будто бы не обидел никого. И не злодей, и никому не хочу влезать в доверие, подкрасться под чужой личиной и кому-нибудь подсыпать яд... Ведь так, Всеволод? Ну, так зачем же мне менять имя, надевать маску? Ну, зачем? Так что сам понимаешь, а?
Он рассмеялся и сказал:
450


— Я так и думал, что не возьмешь. Отчаянный ты. Ну, ладно, коли так. Мне это нравится в тебе, забубенная ты головушка.
Посмеялись мы, тем и кончился наш разговор. А вскоре нам было уже не до смеху. Военная клика воевала не столько с победно наступавшей 5-й армией, сколько с мирными жителями. По селам рыскали карательные отряды и чинили расправы над безоружными, чем вызывали всеобщую ненависть и рост партизанской армии. В Омске хватали первого встречного и поперечного: «Вы все — большевики!» Пьяные. Придет блажь — пристрелят. А то упрячут в страшную тюрьму на колесах — в поезда смерти. На вокзале суматоха. Бегут люди. Бегут без оглядки. На магистрали два рельсовых пути. Один путь не занимают, по нему происходит движение в обе стороны. А второй путь забит эшелонами с грузами, не важно даже какими. Тут же прицеплены вагоны с какими-то неизвестно куда едущими бабами с ребятишками, подушками, ведерными жестяными чайниками. Откуда взялись эти бабы и зачем они очутились в вагонах — одному Богу известно. Тут нет ни одного недорезанного буржуя, ни одного мукомола, ни одного банкира или даже просто состоятельного человека. Эти давно укатили в супер-экспрессах. А куда девать этих обездоленных, этих сдуру попавших под колеса Истории? Высадить их? Тогда придется или кормить, или выселять. Прицепят к любому составу, и гони, гони эти составы, давно уже настигшие друг друга и теперь шаг за шагом передвигающиеся по снежной пустыне без всякой надежды когда-нибудь куда-нибудь приехать. Еды нет, откуда быть еде? Буфетов давно не существует на железнодорожных станциях. Вообще ничего нет. Для отопления воруют уголь с тендера паровоза. В вагонах грязь, теснота, света, конечно, тоже нет, едут в темноте, никто для них ни свечей, ни ламп не приготовил. Много отставших, потерявших свой эшелон. На станциях все стены оклеены наивными в своей беспомощности записочками: «Коля! Мы проехали дальше, будем ждать тебя на станции Тайга». «Ниночка! Мама умерла, меня приняли в чей-то вагон. Добирайся до Иркутска, дальше не поедем». «Сергей, мы в 704 эшелоне, но ты нас не ищи, бесполезно, постарайся доехать до Красноярска, там живет тетя Клава, если еще живет. Люся...»
Ну, где тут искать тетю Клаву... или 704-ый эшелон? Начиналась самая страшная полоса для всех этих Сергеев, Ниночек, для старух, снявшихся с места, потому что говорили, что большевики расстреливают... <.. .>
...Настал день, когда омские железнодорожники, составляя очередной эшелон для разгрузки Омска, воткнули и наши вагоны в эшелон, состоявший из неизвестно чем нагруженных, запломбированных товарняков. Вероятно, мы мешали при маневрировании, нас и прицепили сюда, дескать, не все равно, где этим типографщикам помирать. Кстати, к этому моменту повсюду были расклеены приказы: за попытку отстать от своего вагона, за попытку высадиться на одной из станций, надеясь дождаться там прихода красных, — расстрел. В Омске это еще понятно, здесь есть кому осуществить угрозу и расстрелять. А кто будет расстреливать на безлюдных разъездах? На снежных безмолвных равнинах, где редко увидишь след чьих-то саней? И кому придет в голову из вагона, где все-таки есть люди, высадиться, и высадиться на стужу, на пронизывающий ветер, на верную смерть? Мы сидели <1 нрзб>. Облегченно вздохнули, когда наш эшелон тронулся и загрохотал, увозя нас на безвестные муки. Один несомненный успех у нас был: нас не расстреляли хотя бы за то, что мы ни в чем не виноваты. Да! Я забыл упомянуть, что классный вагон с Янчевец-
451


ким5 с сероглазой Женечкой, с мрачным Николаем Ивановичем Ивановым и еще кое с кем из нашего вагона, их исчезновения мы в этой обстановке и не заметили, — классный вагон внезапно исчез, очевидно, его прицепили к одному из экспрессов. И еще одно происшествие я забыл упомянуть: в самый развал, в самое паническое время, когда наш вагон был уже прицеплен для отправки, появилась — кто бы вы думали? — моя супруга, которую я давным-давно перестал считать супругой... <.. .>
Всеволод Иванов в пути заболел сыпным тифом. Еле мы с Марусей уговорили не выкидывать его из вагона. Мы предложили выделить для него крайнюю секцию, так что у него и ухаживающей за ним Маруси будет отдельный выход из вагона, а у всех остальных, отгороженных от тифозного перегородкой с наглухо запертой внутренней дверью, будет свой выход из вагона на противоположной стороне.
Надо сказать, что независимо ни от каких других опасностей, которые нас подстерегали, мы неминуемо должны были умереть от голода, самого обыкновенного вульгарного голода: ведь никаких припасов ни у кого в нашем вагоне не было, а что можно достать? Ничего. Буфеты на станциях для нас не приготовлены, к тому же мы почти все время стоим просто посреди поля, даже волков не видно: пустыня. Единственно, что мы можем добыть, это воду — достаточно натолкать снегу в чайник и поставить чайник на раскаленную печку. А каменного угля мы запасли, хватит до лета.
И вот, поняв наше отчаянное положение, мы, несколько более подвижных и отчаянных людей, пошли искать добычи и обследовали весь наш эшелон, почти сплошь состоявший из товарняка. Мы без раздумья сбивали пломбы с опечатанных вагонов и — о, чудо! — набрели на вагон, наполненный мешками с мукой, вроде бы даже крупчаткой, пошли дальше — и это было совсем уже здорово: отыскали несколько вагонов, наполненных бочками... со сливочным маслом... Это были именно бочки, а не ящики и не другая упаковка. При таком количестве масла можно бы накормить блинами целый город. Мы не жадничали, да и силы у нас было не так много. Но один мешок муки доволокли до нашего вагона и бочку масла прикатили. Мы рассуждали так: в эшелоне, кроме нашего вагона, нет пассажиров. Никого. Следовательно, если понадобится, мы в любой момент можем пополнить запасы.
Эта находка спасла нас. Воды можно было натаять сколько.угодно, а питались мы теперь лепешками, поджаренными на масле, причем каждый мог пожарить сколько угодно лепешек, не приходилось ни делить, ни выдавать пайки, ешь, сколько влезет. Чад шел от пригорелого масла, ничего, терпели. Сначала- то все очень навалились. Женщины давали практические советы, вскоре все научились готовить подрумяненные, смачные лепешки. Через несколько дней лепешки осточертели. Но другой еды не было. Ели. Был еще кипяток. Чаю тоже не было. Стали заваривать пригорелым тестом. Очень бедовали с солью.
Однажды в вагон вошли пятеро вооруженных. Брови, усы, бороды у всех заиндевели, но одеты тепло.
— Далеко ли едете? — с насмешкой спросили они.
Пожилые типографы растолковали им, кто мы такие и что везут нас под угрозой расстрела.
— Та-ак... — неопределенно отозвался один.
Другой сунул палец в мешок и удивленно промолвил:
452


— Мука.
— Да тут и маслицем лакомятся, — добавил другой, ядовито хихикнув.
Однако и по говору, и по нашему облику они чувствовали, что в вагоне ни
великих князей, ни богатых помещиков нет. Видели и то, что взять у нас нечего, голь перекатная.
— А там что? — показали на запертую дверь.
— Тифозный.
Проверять не стали. Коротко объявили:
— Масло и муку конфискуем.
— Да мы и сами-то ее конфисковали, — вдруг развеселился Мишка Черепанов и вдруг расхохотался.
— А ты помалкивай, — осадили его. — Заткнись, одним словом.
И опять взяли спокойствием и солидностью пожилые рабочие — прежде всего старый наборщик Потемкин и метранпаж Горячев. Они веско, не тушуясь, объяснили насчет Черепанова, что парень не шутки шутит — правду говорит. И рассказали, как нам пришла всем хана, готовились с голоду помирать и как расстарались насчет мучицы и масла.
Тут пришельцы оживились, перешли на простой разговор без подковырок и без начальнического тона, который им вовсе не шел.
Их повели показывать вагон с мукой и вагоны с маслом.
— Во-он там,— показал их старшой Потемкину,— крыши видать! Наш штаб. Доставить пять мешков муки, пять бочек масла. Ясно? Тебя назначаю ответственным. Григорий, — воскликнул он, — и ты, Ваня. Оставляю вас для содействия, а то я вижу, народ тут клеклый.
Хотя и Григорий, и Ваня, два молодых удальца, легко ворочали мешки, но попыхтели и они, и Черепанов, и все, кто помоложе, пока кто-то не сгонял в деревушку и не приволок на себе просторные розвальни. Бочки же с маслом катились под откос сами, только направляй и подталкивай.
— А вам на весь вагон не подкинуть, поскольку там женщины и даже больные? — расщедрился Ваня, разрумянившийся от всей этой возни.
— Пока хватает, благодарствуйте! — ответил за всех Потемкин.
В другом месте к нашему вагону прискакал всадник, вдрызг пьяный, чудом державшийся в седле, но полный отваги, размахивая наганом:
— Мужск пол, вых-ходи! — скомандовал он.
И как все это было ни нелепо, мы стали прощаться с женщинами и готовы были спрыгнуть с подножки вагона. Но пока мы топтались да говорили какие- то прощальные слова, те же Потемкин и Горячев, стоя на площадке между вагонами, не умоляли, не упрашивали, а всячески честили разгоряченного и спиртом, и отвагой всадника.
— Ты чо, сдурел, паря? Это как это так выходи? Это ты с кем воюешь, с нашим братом— мастеровым? Постыдился бы! Глаза-то разинь, паря, на кого ты замахнулся? Та власть была и эта туда же?
Они так его пропекли, что до него и сквозь спиртной угар дошло что-то из их объяснений. Он качнулся в седле, виртуозно выругался, хлестанул конягу и ускакал.
Все это произошло на станции Ояш, не доезжая до станции Тайга.
Это, конечно, был не партизан. Просто несколько сельчан из близлежащего селения решили, что и они могут сделать свой взнос, истребляя буржуазию. Вскоре в Ояш пришел передовой отряд красноармейцев и навел порядок. На¬
453


чальник этого отряда зашел и к нам потолковать и тут же распорядился выдать нам винтовки:
— Будете охранять революционный порядок, — объявил он, — а нам недосуг, нам надо дальше.
Конечно, что я? Мальчишкой был, мне немного было надо, чтобы возликовать, возгордиться. Я не мог насмотреться на выданную мне винтовку. Доверили! Признали своим! Вот она — винтовочка! Моя! Не знаю, бывает ли так счастлив человек, получивший высокую правительственную награду.
В Новониколаевске мы зарегистрировались как работники печати.
— Расстрелять бы вас надо, а не записывать в работники печати, — беззлобно и, так сказать, не агрессивно, а больше для порядка произнес усталый и, видимо, не спавший много ночей, коротко стриженный бобриком, вообще, видимо, военный человек, пришлепывая на наши удостоверения печати.
— Хватит уже, — показал в сторону вокзала Потемкин. — Наколотили. Кого-то и уберечь надо, авось сгодятся.
Человек, ставивший печати, заинтересованно посмотрел на Потемкина, на его изъеденное типографской краской лицо, на его черные, со свинцовым отблеском руки.
— Это-то так. Уберечь, говоришь? Ишь ты! Думаешь, сгодитесь? Ну-ну, валяйте. Кроме удостоверений, помочь пока ничем не могу.
Какое-то подобие улыбки промелькнуло на его измученном лице. И мы пошли гурьбой обратно к вокзалу.
Удостоверения удостоверениями, печати печатями, а положение наше по- прежнему было отчаянное. Невиданное зрелище представляла узловая станция Новониколаевск. Скопище вагонов. Свалка вагонов. Даже разыскать наш состав было крайне затруднительно. Мы выбились из сил, подныривая под вагоны, шагая в бесконечных коридорах, образованных составами поездов.
— Ну как? — встретили нас, ожидая, что теперь все разрешится и все пойдет на лад.
— Никак. Сама нечистая сила не разберется в этой свалке.
— А что решили относительно нас?
Потемкин только отмахнулся.
— Нас! Разве мы одни?— почему-то вдруг обозлился Горячев.— Тут, браток, ме-льёны. Решили! Капут нам— вот что и решили. И заметьте, никто не виноват. Все правы. Ситуация.
Все замолчали. И долго так молчали. Мы походили на пассажиров, вцепившихся в обломки корабля, потерпевшего крушение...
<...> Мы были в центре всего происходящего. И мы ничего не знали. Мы были в гуще событий. Но эти события, как разгулявшиеся обезумевшие волны, <2 нрзб>, вовлекая нас в водоворот. Да, мы были щепки. Полуживые, изголодавшиеся, измученные, полумертвецы — мы уже не способны были ни на какие действия, хотя бы для спасения жизни. Что свершалось? Что происходило? И происходило ли? Откуда нам было знать. Между тем именно в эти дни вели Колчака под конвоем в Иркутске, в эти дни иностранные представители, подстрекатели подумывали об одном — как бы выбраться живыми из этой свистопляски. В эти дни генерал Каппель умирал где-то на полпути к спасению, а генерал Войцеховский все еще надеялся на штыки, на авантюры, на помощь иностранцев. Какое там! Вся затея рухнула. Они уже поняли, что ни Сибири, ни
454


Урала, ни золотых россыпей, ни новых прибылей им не видать: удалось бы выбраться хотя бы за Байкал! Удалось бы унести ноги!
У нас не было никаких шансов выжить. И мы смирились с этим. Нас охватило — нет, не спокойствие, скорее одеревенение. Мы давно уже томились. Силы иссякли. Мы безнадежно застряли в какой-то гуще, каше вагонов, паровозов, платформ со взорванными котлами, пустых пассажирских вагонов с выбитыми стеклами окон и пробитыми снарядами крышами. Наш вагон стоял жалкий, затерянный среди разгула разрушения. Мы тупо, без интереса смотрели на этот хаос. Смотрели просто потому, что у нас есть глаза. Мы ни на кого не сердились, никого не винили. Даже не жалели себя. А другим было не до нас. Мы ошалели от радости, воскресли из мертвых, когда ощутили толчок, потом еще толчок... Так и есть! Подали паровоз! Невероятно, но факт. Едем! Сердце-то как колотится! Едем! Рывок. Примерзли что ли? Ничего. Сдвинулись. И поплыли мимо нас сначала семафоры, склады, потом начался — снег. Какую скорость развил паровозик! Ну, еще! Ну, быстрей! Ночью почувствовали, что стоим, и прочно стоим. Утром проверили: паровоз исчез, эшелон загнали в тупик на какой-то станции. Что такое? Что случилось? А впрочем, кому он нужен— наш состав? Какие-то вагоны со сбитыми пломбами... Какие-то платформы с непонятными частями не то машин, не то разобранного моста... И наш разнесчастный вагон с типографскими рабочими, — как засунули нас в этот состав в Омске — впопыхах, просто, чтобы убрать с дороги, чтобы мы не мешали, так и гоняют со станции на станцию, а теперь и вовсе дело плохо — загнали в тупик. А кругом — снег, снег. Никого. Полное безлюдье, как будто вымерло все человечество.
Теперь-то я понимаю, что нас просто выбросили на одну из ближайших станций, чтобы разгрузить до невозможности забитый вагонами Новоникола- евск. Но тогда нам было все непонятно, очень обидно и страшно. Начальник станции, какой-то пришибленный и несчастный, начал храбро и решительно сообщать, что «сегодня ночью отправим, не волноваться, граждане, спокойненько», потом менее уверенно отвечал, что «на днях отправим, согласовываю с Омском». И потом он просто отмахивался от нас, как от назойливых мух: «Видите сами, какая кувыркколлегия».
Решили на всякий случай пополнить наши скудные запасы пищи и отправились малой артелью к обнаруженным нами вагонам с мукой и маслом. Не верили своим глазам — вот тут они были, с мукой пятый вагон от нас, с маслом — двенадцатый. Но вагонов не было, вагоны исчезли. Это-то несомненно. И это предвещало нам гибель. Ведь болыне-то не на что рассчитывать. Откуда взять еду? И станция-то на станцию не похожа: пустырь.
И тогда мы решили сделать вылазку, поразведать, что там за поселок виднеется примерно в километре от станции, нельзя ли что-нибудь там промыслить: голодной куме все хлеб на уме.
Отправились с утра я, Мишка Черепанов и Потемкин. Как у нас сердце не надорвалось от потрясения? Все мы могли предположить, только не это. Мы еще не опомнились от ужасов всего виденного и пережитого, в глазах у нас стояли поленницы трупов, длинный нескончаемый эшелон мертвецов, вероятно с полсотни товарных вагонов, все двери настежь, и все вагоны до самого потолка набиты мерзлыми трупами. Откуда они взялись? Кто их нагружал? Зачем нагружал? Непонятно. Этот страшный эшелон то и дело катали перед нашим
455


составом, маневрировали. А мы смотрели... Еще что запомнилось? Шел бой, и наш вагон оказался между двумя фронтами... а еще— очень тявкал пулемет, обстреливали станцию, а мы безучастно ждали, заденет нас или не заденет...
И вдруг — увидели базар! Есть от чего сойти с ума. Да, да, самый настоящий сибирский базар. Как будто бы не было никаких войн. Не было никаких расстрелов, никаких эшелонов мертвецов не существовало. Как будто ну вот ничего, совершенно ничего такого не было.
Вы только подумайте: куры! сметана! Самая настоящая сметана, а мы стали и название ее забывать. Сметана! Круги замороженного молока! Нет, вы только поймите: молока. Караваи хлеба! Розвальни, и в них рядно лежит, знаете, рядно, этакое, полосочкой? Деревенское...
Я оглянулся, а Мишка Черепанов плачет. Такой-то здоровила. Никогда не думал, что он умеет плакать.
— Ты чего?
— Сено! — всхлипнул он по-мальчишески. — Сено! И у папани было сено, и корова была.
И опять плачет. И размазывает слезы рукавом.
Деревенские бородачи! В пимах, в полушубках, перевязанных веревкой, в бараньих шапках. Господи помилуй, так значит — все есть! И Россия?., и бабы в шалях?., и лошади с заиндевелыми мордами?..
Что-нибудь купить нам было не на что. Но даже видеть — какая же это радость!
Больше у нас не оставалось сомнений — остаемся, остаемся и никаких, вот здесь, прямо на базарной площади и разместимся. Оказывается, это даже не поселок, это город, называется он Татарск. Никогда не слышали такого названия. Срам какой: стоит город, базары по средам и воскресеньям, а мы не слыхали. Вот и отлично! Поселимся в этом самом Татарске, небось запомним и название. Раз город, значит и почта должна тут быть? Например, послать письмо: «Город Татарск, до востребования». Здорово получается?
Вернулись мы в вагон и рассказать ничего не можем, все враз говорим, да и говорим чистый вздор — что сено, что сметана, все только плечами пожимали, от нас только отмахивались: какие-то чумные.
Не откладывая до завтра, тут же засобирались. И почему-то очень торопились. Всеволод был еще совсем слаб, не окреп после тифа, по-младенчески бессмысленно улыбался, послушно стал подниматься с постели, не смог и опять повалился. Мы его почти вынесли из вагона. Мишка Черепанов где-то раздобыл салазки, едва ли честным путем. Погрузили на салазки Всеволода, на этих салазках Всеволод и въехал торжественно, как Иисус в Иерусалим, в город Татарск, кажется, состоявший из одной длинной улицы.
Как нас приветливо, даже ласково и участливо встретили хозяева города, только что назначенные сюда начальники, заведующие, секретари, видимо немножко растерявшиеся перед нахлынувшими на них заботами и обязанностями. Особенно мы подружились с председателем профсоюзной организации Вороновым, бесхитростным, с открытой душой человеком. Настоящим, в самом хорошем смысле слова, интеллигентом был бывший сельский учитель, а теперь заведующий Отделом народного образования Дук, страшно высокий и страшно худой человек, сама ходячая деликатность. Как мне хорошо было работать в одном с ним учреждении, куда меня назначили заведующим внешкольным
456


подотделом. Он с интересом наблюдал за моей кипучей деятельностью, видимо, одобрял, никогда не делал замечаний, но ходил на спектакли нашего драматического кружка и, конечно, сидел в первом ряду <...>.
Всеволода мы усиленно подкармливали, в основном печенкой. Весь город ел печенку. Были конфискованы в застрявшем на станции эшелоне три вагона замороженной печенки, у которой не было адреса назначения и которая была неизвестно кем нагружена, являлась, так сказать, военным трофеем. С жадностью мы набросились на это лакомство. Городская столовая жарила ее и варила, сначала выдавала порционно, а по мере приближения весны порции увеличивала и, наконец, разрешила желающим брать с собой без ограничения.
Вскоре эта печенка надоела нам смертельно, как когда-то лепешки. Но все равно ели, болыпе-то никаких деликатесов нам не предлагали. Этой-то печенкой мы и питали Всеволода. Вскоре я его взял к себе, инструктором Внешкольного подотдела. А еще спустя некоторое время мы поставили силами Драмкружка «Женитьбу» Гоголя. Всеволоду поручили роль Подколесина, я был Кочкаревым. Декорации писал я при самой усердной помощи Миши Черепанова. Мы очень гордились этой постановкой. И в городе о ней было много толков. Впрочем, «Ихтиозавры» тоже прошли на ура, и я стал именинником.
Когда я сейчас вспоминаю о маленьком сибирском городке Татарске, я те- перь-то, издалека, вижу всю нашу дружную семью, дружную бригаду, как в капле воды отражающую все устремления и чаяния страны. Пролетел ураган, свирепый, яростный. Сгинула вся нечисть, прискакавшая отовсюду за поживой,— все эти Жанены, Гревсы, Гайды, Пепеляевы, Дитерихсы, приготовившиеся руками Колчака загребать жар. Посвирепствовали вволю палачи и каратели, тюремщики и вешатели. Пожал обильную жатву грозный Тиф. Жгли, вешали, истязали... Там полыхали пожары, тут с треском и лязгом взлетал в воздух взорванный железнодорожный мост.
Славная непобедимая Красная армия вымела железной метлой весь мусор. Настала тишина, наступило время залечивать раны, восстанавливать мосты, налаживать новую жизнь. Как мы представляли ее? Мы были невзыскательны, мы были не избалованы ни роскошью, ни излишествами. Будущее нам рисовалось розовым. Мы верили: все будет хорошо. Ну, прежде всего, будет мир, будет мирная трудовая жизнь. Будет изобилие, достаток. Но и тут наши представления не шли дальше мясных пирогов, светлого жилища и театральных зрелищ.
Дружно, согласно жили мы в городе Татарске, работали с увлечением, с выдумкой, с задором. <...>
<1970-е — 1981 гг.>


КОММЕНТАРИИ
1. 	АНКЕТА (с. 362) — публикуется впервые.
Датируется не ранее 20 июля. — не позднее 24 августа 1920 г.
Печатается по архивной копии (ГИАОО. Ф. 26. On. 1. Д. 293. Л. 1-1 об.).
С. 362. Зав<едующий> инф<ормационной> частью Инфо<рмационно>-ин- ст<рукторского> подотдела. — Указанный факт биографии Иванова подтверждается следующими документами:
УДОСТОВЕРЕНИЕ.
Дано сие тов. Иванову Всеволоду в том, что он состоит Заведывающим Информационным отделом «Красный путь» органа Омского Губревкома и Губбюро РКП(б).
21 июля 1920 Заведывающий Губернским отделом управления
№ 8217 Подпись
СГИАОО. Ф. 26. On. 1. Д. 293. Л. 2)
ПРИКАЗ № 41
По Губернскому Отделу Управления Гор. Омск 5 августа с.г.
4.
Иванов Всеволод Вячеславович назначается заместителем Заведывающего Губернским Информационно-Инструкторского п/отдела с 20 июля с.г.
Заведывающий Губернским Отделом Управления В. Илютович Секретарь Мурашко
(ГИАОО. Ф. 26. On. 1. Д. 293. Л. 4)
ПРИКАЗ № 47
По Губернскому Отделу Управления.
Гор. Омск 24 августа с.г.
1.
Зам. Заведывающего Губернским Информационно-Инструкторским П/отделом тов. Иванов откомандировывается в распоряжение редакции газеты «Советская Сибирь» с 24 августа с.г. Заведывающий Губернским Отделом Управления В. Илютович.
Секретарь Мурашко.
СГИАОО. Ф. 26. On. 1. Д. 293. Л. 5) Татарск<ий> отд<ел> Центр <нрзб> и тип<ография> Центросоюза. — См.:
16/VII1920
УДОСТОВЕРЕНИЕ
Дано сие тов. Иванову Всеволоду в том, что он служит в Отделе Народного Образования Татарского уезда в подотделе внешкольном инструктором по секции Народных Домов и клубов с 10-го февраля по 15-е июля 1920.
Подпись.
СНИОРРГБ. Ф. 673. К. 1. Ед. хр. 7. Л. 23)
Центросоюз— кооперативно-потребительский союз. Создан в 1896 г. в Нижнем Новгороде как кооперативно-кустарная секция, с 1898 г. — Московский союз
458


Потребительских обществ— первое всероссийское объединение кооператоров. После Февральской революции 1917 г. — Всероссийский центральный союз потребительских обществ (Центросоюз), с 1918 г. в него включены все союзы потребительской кооперации.
С. 363. Союз Сибирских маслодельных артелей— крупнейший интегральный союз в Западной Сибири с центром в Кургане. Создан в 1902 г. А.Н. Балакшиным. В 1917 г. Союз насчитывал 1 300 маслодельных артелей с 1 050 потребительскими лавками, с балансом свыше ста миллионов рублей. Имел конторы не только во всех городах Западной Сибири, но и за границей — в Лондоне и Берлине, куда вывозились сельскохозяйственные продукты, главным образом масло (см.: С Колчаком — против Колчака. С. 302).
Известия Курганского Совета рабочих и солдатских депутатов — орган Курганского Совета рабочих и солдатских депутатов, газета выходила с весны 1917 до начала июня 1918 г. Редакция издания размещалась в доме А.И. Кочешева, в типографии которого до начала 1917 г. работал Вс. Иванов. Редактор— большевик И.Я. Пуриц.
Метранпаж— старший наборщик или руководитель группы наборщиков, верстающих полосы (страницы) набора или контролирующий эту операцию в типографии.
Агитпроп — Отдел агитации и пропаганды при комитетах РКП(б) и местных советах.
...был под судом Колчака в г. Кургане, июне м<еся>це 1919 г. — Информацией об этом факте биографии Иванова не располагаем.
Отнаробраз — Отдел народного образования, унаробраз — уездный Отдел народного образования.
Союз работников печатного дела — первый профессиональный союз в России, создан 16 апреля 1905 г. в Санкт-Петербурге.
...был секретарем Зап<адно>-Сиб<ирского> Бюро Р<аботников> П<ечат- ного> Д<ела>. — На проходившей в сентябре 1917 г. Западно-Сибирской областной конференции рабочих полиграфической промышленности, куда Иванов приехал делегатом из Кургана, он был избран секретарем. В семейном архиве сохранилась общая тетрадь, в черной обложке, видимо выданная Иванову на конференции, где его рукой сделаны записи: список делегатов от городов Екатеринбурга, Ново- николаевска, Барнаула, Омска и др., конспекты выступлений делегатов, с цифрами, и др. Впоследствии эта тетрадь стала первым самодельным сборником произведений писателя. С другой стороны на Л. 2 сделана запись: «Всеволод Иванов-Тараканов. Зеленое пламя. Рассказы и сказки. 1916-1917 г. Курган— Омск»— и вклеены газетные вырезки с рассказами Иванова: «Золото», «Рао», «Сны осени», «Ненависть», «Северные марева», «Нио», «Хромоногий», «Писатель», «Сын человеческий», «Сон Ермака», «По Иртышу», «Черт», «Над Ледовитым океаном», «На горе Иык» и др. О своем участии в конференции Иванов вспоминал: «Просматривая сейчас тетрадку, куда сорок лет назад были вклеены узкие газетные столбики моих первых рассказов, я обнаружил протокол заседания конференции, написанный моей рукой. Конференция избрала меня секретарем Западно-Сибирского бюро рабочих печатного дела. Почему? Наверное, потому, что писатель и ему пишет Горький: делегатов на конференции было не более пятнадцати, и я, конечно, похвастался письмами Горького и читал делегатам свои рассказы» {Иванов Вс. История моих книг // Наш современник. 1957. № 3. С. 127).
459


2. 	АВТОБИОГРАФИИ
ВСЕВОЛОД ИВАНОВ (с. 364) — Впервые: Литературные записки. 1922. № 3. С. 26-27.
Датируется условно 1922 г.
Печатается по первой публикации.
С. 364. Вячеслав Алексеевич— Иванов Вячеслав Алексеевич (7-1919)— отец Вс. Иванова, учитель. Закончил Лазаревский институт, знал несколько восточных языков. Вяч.Вс. Иванов, названный в честь деда, писал, объясняя появление в ранних прозаических опытах Вс. Иванова «мотивов мусульманского западно- и южносибирского, алтайского и среднеазиатского фольклора»: «Эта область интересов у начинающего писателя возникает как продолжение любительских занятий его отца. Вячеслав Алексеевич Иванов служил учителем в селе, где часть жителей была мусульманами (казахами по теперешним обозначениям, киргизами в этнических названиях тех лет). Отец писателя подружился с муллами настолько, что те обучили его арабскому языку, а потом и персидскому. Он сдал соответствующие экзамены в Московском Лазаревском институте и получил право носить его форму. Написанные его каллиграфическим почерком арабские и персидские тексты хранились в архиве писателя. Один русский текст в духе переложения мусульманского источника писатель и его отец пробовали написать вместе» (.НВИ. С. 716).
Ирина Семеновна — Иванова (урожд. Савицкая) Ирина Семеновна (7-1939) — мать Вс. Иванова.
...через дядю пишет... — Письма И.С. Ивановой хранятся в семейном архиве.
Учился в сельской школе и — полгода — в сельско-хозяйственной. — Иванов учился сначала в сельской школе села Лебяжье, затем в церковноприходской школе села Волчиха на Алтае, где одним из учителей был отец. В 1907 или 1908 г. он приезжает в Павлодар, в течение 1908-1909 гг. обучается в Павлодарском низшем сельско-хозяйственном училище. Не окончив его, отправляется с бродячим цирком Коромыслова странствовать по Сибири.
Был пять лет типографским наборщиком, матросом, клоуном и факиром — «дервиш Бен-Али-Бей»... — Работать в типографии Иванов начинает в Павлодаре, видимо не ранее 1912 г. Здание типографии сохранилось. В Кургане работает в типографии А.И. Кочешева в 1913(?)—1917 гг. Судя по воспоминаниям писателя, в типографии он работал с осени до весны, а летом отправлялся с бродячим цирком, участвуя в представлениях. События эти нашли отражение в рассказах «Американский трюк» («В степи») (1918), «Дуэн-Хэ — борец из Тибета» (1919). Переработанные эпизоды из этих ранних произведений вошли в более поздние рассказы «Чудо актера Смирнова» (1924), «Последнее выступление факира» (1925) и роман «Похождения факира» (1935).
...когда удалось мобилизовать, то прикомандировали меня, как наборщика, к передвижной типографии Штаверха. — Вместо реальной типографии передвижной газеты «Вперед», где он работал, Иванов называет столь же реально существовавшую типо-литографию Штаба Верховного Главнокомандующего, где, в частности, печатался журнал «Единая Россия». Данными о работе Иванова в этой типолитографии не располагаем, но известно, что и он, и его друзья, Г.В. Маслов, Ю. Сопов, Б.Д. Четвериков, в журнале сотрудничали.
С. 365. ...был еще у Колчака Всеволод Иванов, редактировал в Омске газетку и писал патриотические стишки. — Иванов Всеволод Никанорович (1888-1971) — прозаик, поэт, публицист. Участник Первой мировой войны. В июне 1919 года был вызван в Омск и стал работать в «Русском бюро печати» — пропагандистском ор¬
460


гане Омского правительства, редактировал «Нашу газету». С 1922 по 1945 гг. жил в Китае. В 1931 г. получил советское гражданство, сотрудничал с ТАСС. См. о нем также с. 249-250 в наст. изд.
С. 366. ...в семнадцатом году вместе на конференции печатников были. — См. с. 459 в наст. изд.
В Татарском уезде, в тайге, был инструктором по внешкольному делу. — См. с. 458 в наст. изд.
В Омске был на газете выпускающим и корректором, из Омска помог мне выбраться Алексей Максимович и Г. Устинов.... — Речь идет о газете «Советская Сибирь», которая выходила с 1 октября 1919 г. как газета Сибревкома и Сибирского бюро ЦК РКП(б), первоначально в Челябинске, под названием «Степная коммуна». С 26 ноября 1919 по 12 июня 1921 г. издавалась в Омске.
Горький Максим (наст. фам. и имя Пешков Алексей Максимович, 1868-1936) — писатель, общественный деятель. Сыграл большую роль в творческой судьбе Вс. Иванова: способствовал его приезду в Петроград из Сибири в начале 1921 г., организовал публикацию произведений, ввел в содружество «Серапионовы братья». Начиная с 1916 г., когда молодой Иванов отправил Горькому первое письмо с рассказом, и до 1936 г. между писателями существовали теплые, но не простые отношения (подробнее см.: Суматохина Л.В. А.М. Горький и писатели Сибири. М., 2012. С. 70-92).
В архиве писателя до последних дней его жизни хранился документ, с которым он уезжал к Горькому:
Редакция и контора газеты «Советская Сибирь» — орган Сибирского Ревкома,
Сиб. обл. бюро РКП УДОСТОВЕРЕНИЕ
Предъявитель сего, сотрудник газеты «Советская Сибирь» т. Всеволод Иванов с женой Марией Николаевной откомандировывается с 15 января 1921 г. в г. Петербург в распоряжение зав. Лит. Отделом Наркомпроса т. М. Горького.
Подпись.
(.НИОРРГБ. Ф. 673. К. 1. Ед. хр. 7. Л. 24).
Устинов Георгий Феофанович (1882-1932)— прозаик, журналист. Участник Первого Всероссийского съезда пролетарских писателей. Наиболее известные произведения: «В коммуне. Очерки» (1918), «Трибун революции. [Л.Д. Троцкий]» (1920), «Пропащие годы. Рассказы» (1926), «Черный ветер. Роман» (1926).
Дом ученых— общественно-культурный центр, открыт 31 января 1920 г. решением Петроградского Совета по инициативе петроградской комиссии по улучшению быта ученых (председатель— А.М. Горький) в бывшем дворце Великого князя Владимира Александровича. В 1920-е гг. в Доме ученых еженедельно читали научные доклады, общедоступные лекции, проводили диспуты, концерты.
В мае попал к «Серапионам» — братом Алеутом. — Речь идет о членах группы «Серапионовы братья»: писателях М.М. Зощенко, К.А. Федине, Н.Н. Никитине, М.Л. Слонимском, Л.Н. Лунце, В.А. Каверине (Зильбере), Е.Г. Полонской, Н.А. Тихонове, И.А. Груздеве, — знакомство Иванова с которыми произошло в мае 1921 г. Брат Алеут — прозвище Иванова.
Напечатаны книжка рассказов «Лога», повести: «Цветные ветра»; «Партизаны»; «Бронепоезд 14-69». Печатается книга рассказов «Седьмой берег», в «Красной нови» — роман «Голубые пески» и кончаю роман «Ситцевый зверь». — Речь идет о следующих изданиях. Иванов Вс. Лога. Рассказы (Пг.: Эпоха, 1922), куда вошли рассказы «Дите» и «Лога». В рецензии на книгу В. Князев, сопоставляя Ива¬
461


нова с Р. Киплингом и Д. Лондоном, писал: «Звериная душа Вс. Иванова делает его великим художником первобытных звереобразных стран», но «нисколько не мешает <...> быть человечески мудрым в достижении художественных эффектов. Ни одного чужбинного образа, ни одного сравнения, взятого на стороне, не сыщете вы в его картинах» (.Князев В. Звериная душа // Петроградская правда. 1922. 30 апр. С. 3).
Повесть «Цветные ветра» (Пг. : Эпоха, 1922) вызвала противоречивые отклики в печати. В целом преобладали восторженные рецензии: «Цветные ветра» — «это самое лучшее, яркое, живое, из всего, написанного писателем до сих пор» (Петроградская правда. 1922. 30 апр. С. 3); главный герой Каллистрат стал «большим художественным обобщением писателя» (Воронский А.К. Литературные силуэты: Всеволод Иванов // Красная новь. 1922. № 5. С. 266); «Цветные ветра» Иванова— «одно из лучших творческих его достижений. <...> В повести есть и внутренний стержень, душа что ли, скрытый символ: тугая страсть мужицкая к матери-земле. <...> Язык Иванова еще довольно неряшлив, неточен, <...> зато какая лепка фигур!» (Дроздов А. [Иванов Вс. Цветные ветра] // Новая русская книга. Берлин, 1922. № 11-12. С. 12-13). Однако для ряда критиков повесть оказалась неприемлемой и с точки зрения формы, и с точки зрения идеологии. Не отрицая своей любви к творчеству Иванова, критик П. Коган видел в его произведениях тенденцию, против которой возражал: «...Вс. Иванов всей своей душой чувствует крепость старого быта, <...> “веру мужицкую знает крепко”, <.. .> в его повестях нет пролетариата, <.. .> Иванов не знает и не хочет или не способен узнать, что этот уклад, что эти темные искания правды, что эти смутные представления о большевизме как о новой вере, этот неестественный союз революции и суеверий, что все это обречено на умирание и будет рассеяно окончательно <...> пролетариатом и его идеологией» (Коган 77. О международной махновщине и Всеволоде Иванове // Красная газета. 1922. 7 окт. С. 6).
Повесть Вс. Иванова «Партизаны» открывала № 1 за 1921 г. (вышел в июне) первого советского «толстого» литературно-художественного и научно-публицистического журнала «Красная новь» (М., 1921-1942), издававшегося Главполитпросветом. Отдельным изданием повесть вышла в Москве в издательстве «Кос- мист» в ноябре 1921 г. Об этом сообщалось в «Летописи Дома Литераторов» от 1 декабря 1921 г. В следующем номере от 20 декабря была напечатана развернутая рецензия А. Горнфельда, заканчивающаяся словами: «Это победа, и если автор начинающий, то она заставляет ждать дальнейших» (Летопись Дома Литераторов. 1921. №4. С. 9).
«Седьмой берег» — сборник рассказов Вс. Иванова: М.; Пг.: Круг, 1922.
«Голубые пески»— роман Вс. Иванова. Впервые: Красная новь. 1922. № 3-6; 1923. № 1,3.
«Ситцевый зверь» — роман с таким заглавием написан не был.
АВТОБИОГРАФИЯ (с. 367) — публикуется впервые.
Датируется ноябрем 1925 г.
Печатается по автографу (РГАЛИ. Ф. 2118. On. 1. Ед. хр. 92. Л. 1-2).
С. 367. Гришка Заботин — возможно, прототип героя рассказа Иванова «Гришка Маленький» (1925).
...в марте семнадцатого я долго не мог выбрать, кто лучше— меньшевики или эсеры, — и сразу записался в обе партии. — Иронические по отношению к себе слова Иванова имеют вполне серьезный реальный контекст. В начале 1917 г. в Кургане существовали партия социал-революционеров (печатный орган — газета
462


«Земля и воля»), одним из членов которой был друг Иванова К.К. Худяков, и партия социал-демократов (печатный орган — «Известия Курганского совета рабочих и солдатских депутатов», затем «Новый мир»). Во время выборов в Курганскую городскую думу в мае 1917 г. две партии выступают как «Группа объединенных социалистов», и одним из кандидатов в списке числится Вс.Вяч. Иванов (№ 25) — «типографский рабочий». Под № 32 выдвигается в Думу и К.К. Худяков — «ремесленник, живописец» (ГАКО. Ф. р852. On. 1. Д. 18. Л. 25 (об)). На выборах 1 июля 1917 г. оба кандидата проходят и становятся гласными Курганской городской думы. В программе «объединенных социалистов», помимо «самодержавия народа» взамен царского самодержавия, большое место занимал вопрос о земле. См. также с. 517 в наст. изд.
С. 367. В феврале <19>21 при «Доме искусств» в холодной комнатке М. Слонимского организовались «Серапионовы братья». — Дом Искусств — общественная организация писателей, создана по инициативе группы писателей во главе с Горьким. Открылся осенью 1919 г. в бывшем доме купцов Елисеевых на Невском просп., 15 / наб. р. Мойки, 59. Управлялся Высшим Советом, включавшим сотрудников литературного отдела (А.М. Горький— председатель, А. Блок, Н. Гумилев, Е. Замятин, В. Азов, А. Кауфман, А. Левенсон, В. Немирович-Данченко, С. Ольденбург, А. Тихонов, К. Чуковский), а также музыкального и хозяйственного. Дом Искусств стал центром творческой жизни Петрограда: здесь проводились вечера современной поэзии (по понедельникам) и вечера прозы (по пятницам), выставки произведений современных художников, вечера и концерты. В Доме Искусств жили А. Грин, Н. Гумилев, М. Зощенко, Л. Лунц, О. Мандельштам, М. Слонимский, О. Форш, М. Шагинян и др. В комнате писателя Михаила Леонидовича Слонимского (1897-1972) собирались члены литературной группы «Серапионовы братья».
Почти все книги мои переведены на <иностранные. — Вставлено при редактировании документа.> языки, обо мне пишут за границей. — К 1925 г. переведена на немецкий язык и издана была повесть «Бронепоезд 14-69» (Hamburg, 1923), повесть «Возвращение Будды» и роман «Голубые пески» вышли также в 1923 г. в Германии (Берлин: Кн. изд-во пис. в Берлине) на русском языке. В 1922-1923 гг., при поддержке А.М. Горького, планировались издания за границей произведений «Серапионовых братьев», в том числе и Иванова. Летом 1922 г. Горький писал М. Слонимскому, Л. Лунцу и Вс. Иванову из Герингсдорфа: «...Выговорю вам гонорары за право перевода на иностранные языки. Особенно рекомендую Всев. Иванову издать книгу его рассказов. Сообщите, сколько вы хотели бы получить гонорара и затем— сколько тысяч экземпляров послать вам в Россию на продажу?» (Цит. по: НВИ. С. 690). Сборник Иванова «Седьмой берег» был издан в Берлине в 1923 г. В начале 1920-х гг. повести и рассказы Вс. Иванова вызвали за границей большой интерес. О нем много писали, прежде всего — критики русской эмиграции: А. Ященко, Р. Гуль, А. Дроздов, Г. Адамович, Д. Святополк-Мирский и др. (подр. см.: Московская Д.С. Вс. Иванов: отношение к революции (В оценках зарубежной критики) // Русская революция 1917 года в литературных источниках и документах. С. 365-373).
ВСЕВОЛОД ИВАНОВ (Автобиография, написанная для бюллетеня) (с. 368) — Впервые: Информационный бюллетень ВОКС. 1927. № 28-29. С. 7.
Датируется условно 1927 г.
Печатается по первой публикации.
Автобиографии Вс. Иванова и Л. Никулина печатались под общим заголовком «Поездка советских писателей за границу» и предварялись кратким вступлением:
463


«Писатели Всеволод Иванов и Лев Никулин отправляются в большую заграничную поездку по Европе и предполагают быть в Северной и Южной Америке. В связи с поездкой писателей приводим здесь их краткие биографии» (Информационный бюллетень ВОКС. 1927. № 28-29. С. 7). О поездке см.: Никулин Л. О мятежной и гордой молодости (Всеволод Иванов — писатель и человек. С. 161-174).
С. 368. ...китаец Син-Бинъ-У научил меня искусству факира... — Информацией о реальном человеке с таким именем не располагаем. Персонаж Син Бин-у (Син- Бин-У) появится в повести (пьесе, сценарии) «Бронепоезд 14-69», а также в романе «Иприт» (1925), написанном Ивановым совместно с В.Б. Шкловским.
Я попробовал писать в газету, — меня напечатали. — Первые публикации Иванова с конца 1915 г. появлялись в сибирских газетах. Это были стихотворения (Зимой // Приишимье. Петропавловск, 1915. 29 нояб. С. 2; На Урале // Там же. 1916. 7 февр. С. 2 и др.), рассказы (Защитник и подсудимый // День служащих. Курган, 1916. 19 февр. С. 5; Хромоногий // Приишимье, 1916. 25 дек. С. 3 и др.), сказки, основанные на фольклоре народов Сибири (Рао // Приишимье, 1916. 9 окт. С. 1-2, Нио // Степная речь. Петропавловск, 1916. 25 дек. С. 2-3 и др.), очерки жизни Кургана и родного села Лебяжье (По краю // Приишимье, 1916. 9 янв. С. 3; 6 апр. С. 2; 5 мая. С. 2 и др.).
Собрание моих сочинений выходит в Государственном издательстве в семи томах. —Иванов Вс. Собрание сочинений: в 7 т. М.; Л.: Гос. изд-во, 1928-1931.
3. 	ПИСЬМА
ВС. ИВАНОВ — И.В. СТАЛИНУ. 21 октября 1939 г. Москва (с. 369) — Впервые: Дневники. С. 339-340.
Датируется 21 октября 1939 г.
Печатается по авторизованной машинописи с правкой (СА).
Судя по тому, что в архиве хранится первый экземпляр машинописи, письмо не было отправлено И.В. Сталину.
С. 369. Гладков — Гладков Федор Васильевич (1883-1958) — писатель. В 1939 г. член правления СП СССР.
Тренев — Тренев Константин Андреевич (1876-1948) — писатель, драматург.
Петрова — неустановленное лицо.
Федин— Федин Константин Александрович (1892-1977)— писатель, член группы «Серапионовы братья». Иванова и Федина с 1922 г. связывали дружеские отношения, см.: Письма Вс. Иванова К.А. Федину / вступ. статья, подг. текста Е.А. Маза- новой // НВИ. С. 692-714; Письма К.А. Федина Вс.В. Иванову / вступ. статья, подг. текста, коммент. Е.А. Папковой // Константин Федин и его современники. Из литературного наследия XX века. Книга 1. М., 2016. С. 272-330.
Бахметьев— Бахметьев Владимир Матвеевич (1885-1963)— прозаик, публицист, литературный критик. В 1908 г. сослан в Сибирь за революционную работу. Первые произведения появились в 1910-е гг. в сибирских газетах и журналах. Сотрудничал в ряде сибирских изданий, с 1912 г. редактор журнала «Сибирская новь». Первые очерки Бахметьева «В горах Алтая» (1916) получили высокую оценку А.М. Горького. С 1921 г. жил в Москве. Наиболее известные произведения: «На земле» (1924), роман «Преступление Мартына» (1927).
...вы были в партии меньшевиков. — См. с. 345-347 в наст. изд.
464


...в 1918 году я был членом партии с<оциал>-д<емократов>-интернационалистов (группа «Новая жизнь») в гор<оде> Омске... — Летом 1917 г. в Омской РСДРП возникла фракция меныпевиков-интернационалистов, через некоторое время выделившаяся в самостоятельную партию: «При расколе Омской объединенной <...> организации РСДРП некоторые большевики (т.н. большевики “старого закала” или болыневики-“новожизненцы”) в возникшую организацию РСДРП(б) не пошли, войдя вместе с левыми меньшевиками в образовавшуюся организацию РСДРП(и)» (Штырбул А.А. Политическая культура Сибири: Опыт провинциальной многопартийности (конец— первая треть XX века). С. 596). Печатным органом Омского комитета РСДРП(и) стала газета «Пролетарий» (выходила с янв. по май 1918 г.), ориентировавшаяся на созданную А.М. Горьким в Петрограде общественно-литературную социал-демократическую газету «Новая жизнь» и нередко перепечатывавшая статьи из нее (см., напр.: «Первое мая в Петрограде (По “Новой жизни”)» // Пролетарий. 1918. 12 мая. С. 2. Б.п.; «Движение петроградских рабочих (По “Новой жизни”)» // Там же. 25 мая. С. 2. Б.п.). Позиция РСДРП(и) по основным политическим вопросам: необходимость созыва Учредительного собрания, осуждение событий 25 октября, спровоцировавших Гражданскую войну; Брестского мира, разрушения единого хозяйственного целого страны, приведшее к голоду, и др. — совпадала с горьковской «Новой жизнью». См. также с. 345-347, 520-524 в наст. изд.
...представители двух партий, меньшевики и эсеры в гор<оде> Кургане предложили мне вступить в партию... — См. об этом с. 462-463 в наст. изд.
...вступил вместе с членами с<оциал>-д<емократов>-интернационалистов в Красную гвардию... — См. об этом с. 346, 533-536 в наст. изд.
...встретил типографщик и редактор кадетской газеты в Кургане Татаринов, у которого я когда-то конфисковал типографию... — Имеется в виду общественно-политическая беспартийная газета «Курганское свободное слово», выходившая с 20 мая по 11 ноября 1917 г. в Кургане. 30 апреля 1917 г. ее редактором был избран Г.В. Татаринов. Называясь беспартийной, газета имела тем не менее свою программу, которая выражала интересы курганской «Партии народной свободы» и предусматривала «всемерную охрану нового свободного строя, войну до победного конца в тесном единении с союзниками, скорейший созыв Учредительного собрания и учреждение в России демократической республики на широких автономных началах, беспристрастное освещение общественно-политической жизни России, защиту справедливых интересов как трудящихся масс, так и всех отдельных групп и классов населения свободной России» (Курганское свободное слово. 1917. 23 мая. С. 1). 22 августа 1917 г. в газете появилось, со ссылкой на № 1 газеты «Земля и Воля» (от 20 августа), следующее сообщение: «Курганский совет раб. и солд. деп. постановил: за контрреволюционное направление бойкотировать газету “Курганское свободное слово”, ее типографию, сотрудников, служащих и рабочих и требовать удаления с государственной службы ее редактора Татаринова». Татаринов дал свой комментарий к постановлению Совета: «И в какое время вы сводите личные счеты? Когда родина на краю гибели, когда и правительство и разум, и долг, и совесть зовут всех граждан к единению...<...> Да будет вам стыдно. Ваших угроз мы не боимся, а Вашу злобу, лицемерие и беспринципность презираем» (Там же. 22 авг. С. 1). После «грубой полицейской расправы, совершенной над изданием», в газете появилось воззвание «Ко всем общественным организациям и всем гражданам Кургана», подписанное Г. Татариновым, Б. Рыжковым, Ю. Анфиловым: «Предъявив бессмысленное обвинение в контрреволюционном направлении, некоторые из руководителей местных социалистических кругов добились в Совете раб. и солд. депутатов объявления нашей газете бойкота, а затем, запугав рабочих нашей типографии весьма недвусмысленными угрозами, заставили их отказаться от
465


печатания газеты. <...> Граждане, спасайте свободу печати!» (Там же. 23 авг. С. 1). 24 августа в Исполкоме Совета состоялось обсуждение вопроса о разгроме типографии, была «вынесена резолюция, осуждающая насилие» (Там же. 27 авг. С. 1). За участие в инциденте с «контрреволюционной газетой» Иванов был исключен из Правления членов профсоюза (Земля и воля. Курган, 1917. 26 авг. С. 3.).
С. 370. А. Сорокин — Сорокин А.С., см. о нем с. 317 в наст. изд.
Газета выходила в количестве 500 экз<емпляров>. — Тираж газеты «Вперед» не установлен. В воспоминаниях «История моих книг» Иванов пишет о тираже в три тысячи экземпляров (см. с. 385 в наст. изд.).
«Тан» — «Le temps» (фр.) — время. Ежедневная французская газета, выходила с 1861 до 1942 г. Считалась газетой интеллектуальной элиты, одним из самых престижных французских периодических изданий.
«Таймс» — «The Times» {англ.) — время. Ежедневная газета в Великобритании, издается с 1785 г. Одна из самых известных мировых газет.
...написал в эту газетку несколько статей, антисоветских, и один или два рассказа. — См. с. 249 в наст. изд.
...книжку своих рассказов... — Тараканов Вс. «Рогульки». На обложке стоит: «Омск. Тип. Газеты “Вперед”. Д. Армия. Вагоны № 216 и 521. 1919». В издание вошли рассказы: «Рогульки», «Купоросный Федот», «Джут», «Три копейки», Шантрапа», «Клуа-Лао», «Духмяные степи», «Алхимед. Из рассказов об ушедшей Сибири». Хранится в СА.
Вероятно, сборник вышел в серии «Библиотечка “Вперед!”» (см. примеч. о «Симфонии революции» А.С. Сорокина, с. 482 в наст. изд.). Газета извещала читателей: «В редакции газеты “Вперед” вышли следующие книги библиотечки “Вперед”: № 10. А. Сорокин. Симфония революции. Ц. 3 р.; № 11. Борис Четвериков. Песни войны. Ц. 5 р.; № 12. Железнодорожник (сборник). Ц. 1 руб.» (Вперед. 1919. 17 сент. С. 1); «Библиотечка “ВПЕРЕД”. Вышли из печати следующие издания военной газеты “Вперед”: № 13. Юрий Сопов. Егерь (поем, произв.). Ц. 3 р.; № 14. Таисия Баженова. Песни казачки. Ц. 3 р.; № 15. Борис Четвериков. Красный бантик (оперетта). Ц. 5 р.; № 16. Владимир Менестрель. Смотрите на Восток. Ц. 3 р.; № 18. Николай Рогушин. Пуд муки (сцены). Ц. 3 р.; № 19. В.Г. Янчевецкий. Митрий- комиссар (драматич. пьеса). Ц. 3 р.» (Вперед. 1919. 16 окт. С. 1). Эти брошюры (кроме № 10) не разысканы. Из разных источников известно и о других изданиях, в выходных данных которых указана походная типография газеты «Вперед» (лишь первая в списке доступна для просмотра de visu): Демидов В., свящ. Иисус из Назарета. Омск, 1919; Без подписи. Как Кузька-лодырь в начальство попал; Сорокин А. Большевистский суд; Скарятин П. Методы борьбы с большевиками; Ульянов И. Показания большевиков перед смертью. Три великих грешника; Янчевецкий В. Возрождение России и помощь союзников; Янчевецкая М. Наши союзники. А.С. Сорокин вспоминал о вышедшей там же книжке Н. Иванова (Анова) «Полпуда крупчатки» (возможно, «Пуд муки», подписанный Николай Рогушин) и о сборнике стихотворений Б. Четверикова {Сорокин. 2011. С. 78-79).
На пленуме ССП «Давид Сасунский»... — В сентябре 1939 г. в Москве прошел пленум ССП, посвященный 1000-летию армянского народного эпоса «Давид Сасунский».
4. 	ВОСПОМИНАНИЯ ВСЕВОЛОДА ИВАНОВА
ПО ТРОПИНКЕ БЕДСТВИЙ (с. 370) — публикуется впервые.
Датируется условно: не ранее октября 1942 г.
466


Печатается по авторизованной машинописи (С А).
С. 370. «По тропинке бедствий» — название воспоминаний взято Ивановым из рецензии на газету «Согры» «Под чужим флагом» (.Югович М. Под чужим флагом // Известия Зап.-Сиб. и Ом. обл. исполн. ком. Советов крестьян., рабочих и солдат, депутатов. Омск, 1918. 21 апр.; подр. см. с. 529 в наст, изд.), эпиграфом к которой автор поставил шутливо-ироническое стихотворение неизвестного автора
2-й половины XIX в.: «Ходит птичка весело по тропинке бедствий, / Не предвидя от сего никаких последствий».
...ни одна из жен... — Первой женой Иванова стала цирковая актриса Мария Николаевна Синицына. Биографических сведений о ней сохранилось мало. Сибирские друзья Иванова в своих воспоминаниях тепло отзывались о «маленькой жене» Всеволода, выходившей его от тифа зимой 1919 г. при отступлении колчаковской армии из Омска (см., напр.: Урманов К.Н. Наша юность. С. 421 в наст. изд.). Видимо, М.Н. Синицына была прототипом неунывающей актрисы — жены автобиографического героя в рассказе Иванова «Гривенник» (1919).
Расставшись в Петрограде в 1921 г. с Синициной, Иванов женился в 1922 г. на Анне Павловне Весниной (1892-1972)— писательнице, журналистке. В 1916 г. уроженка Барнаула А. Веснина приехала по рекомендации писателя Г. Гребенщикова, редактора газеты «Жизнь Алтая», где печатались ее очерки и рассказы под псевдонимом «Осенина», в Петроград; стала членом Петроградского Пролеткульта. Рассказы ее публиковались в журнале «Грядущее», где, видимо, и состоялось знакомство с Вс. Ивановым, посвятившим ей роман «Голубые пески» (подробнее см.: Папкова Е.А. Муза автора «Тайное тайных» // Текстологический временник. Вопросы текстологии и источниковедения. Кн. 2. М., 2012. С. 670-699).
В 1927 г. женой Иванова стала Тамара Владимировна Каширина (1900-1995) — актриса, автор мемуаров «Мои современники, какими я их знала» (1980).
С. 371. Я начал в 1918 г.— Писать и печататься в региональной периодике Иванов начинает с конца 1915 г.
Через год, в 1919 г., я начал по-другому — это принесло мне необычайные несчастья... — Видимо, имеются в виду публикации в 1919 г. в «белой» прессе, в том числе и газете «Вперед».
В 1927 году я перешел на драму — «Бронепоезд»... — См. с. 15-24 в наст. изд.
...роман исторический— «Пархоменко». Любезность к Минцу погубила меня. — Речь идет о романе «Пархоменко» (Впервые: Молодая гвардия. 1938. № 9, 11, 12; 1939. № 1, 2-3), посященном событиям Гражданской войны на Украине (обороне Царицына). К первой части романа было дано примечание Иванова: «Роман написан по заданию и материалам главной редакции “Истории Гражданской войны”» (Молодая гвардия. 1938. № 9. С. 18). Однако главная редакция серии, возглавляемая историком Исааком Израилевичем Минцем (1896-1991), не признала роман «своим»: в журнале «Молодая гвардия» было дано опровержение: «Члены Главной редакции “История гражданской войны” доводят до сведения читателей, что им об этом задании ничего не известно» (Там же. 1939. № 2-3. С. 263). «Главная редакция Гражданской войны обругала меня печатно подлецом (то есть иносказательно), а в редакции как-никак Сталин, Молотов, Ворошилов» {Дневники. С. 67), — записывал в дневнике Иванов. Судя по фразе о «любезности к Минцу», примечание было написано Ивановым, возможно, для того, чтобы загладить свою вину за задержку работы над материалом, предназначенным для сборника с рабочим названием «Немецкая оккупация на Украине», который готовился к изданию в той же серии (подробнее см.: Быстрова О.В. Участие Всеволода Иванова в горьковском проекте «История гражданской войны» (по материалам Российского государственного ар¬
467


хива социально-политической истории) // Русская революция 1917 года в литературных источниках и документах. С. 394-396).
...предполагаю закончить «Похождения факира» 1917-18 годами... — Имеется в виду автобиографический роман Вс. Иванова «Похождения факира» (Впервые: Новый мир. 1934. № 4-10; 1935. 1-6; Ч. 1-3). Роман подвергся острой критике за «формализм» и остался незавершенным. События третьей части датируются началом Первой мировой выйны. О предполагаемом финале писатель рассказывал сыну: «...Иванов не дописал эту автобиографическую книгу, в первом напечатанном варианте остающуюся одной из его удач в том слегка насмешливом и откровенном стиле повествования, который он к тому времени выработал. Но в основе и этой вещи отца были пластические образы. Именно они были на первом плане, когда он мне рассказывал о недовоплощенном замысле четвертой и пятой частей книги. Главной фигурой был отец. В конце книги герой-факир после скитаний в цирке возвращался к отцу и к дому. Отец, как в воспоминаниях о детстве, сапогом раздувал самовар, Всеволод видел его над обрывом, поднимаясь к нему снизу. Этим должна была кончаться книга» {Иванов Вяч.Вс. «И мир опять предстанет странным...» (К 100-летию со дня рождения Всеволода Иванова, 24 февраля 1895 г.) // ТТ. 2015. С. 17).
Красная гвардия — см. с. 346, 533-536 в наст. изд.
В<асилий> Запус— в «Истории моих книг» Вс. Иванов вспоминал о своем знакомстве с Запусом: «В Омске, будучи еще красногвардейцем, я познакомился с командиром отряда, направленного из Москвы на Дальний Восток. <...> Командир отряда — Василий Запус, красивый и необычайно веселый человек, даже о каторге вспоминал со смехом. <...> ...в Павлодаре о нем остались только рассказы, носившие легендарный характер. И позже о нем рассказывали лишь легенды. То говорили, что он ушел в Синьцзянскую провинцию Китая и составляет там армию, то де скрывается в алтайских горах, где кует ружья необычайной меткости, а заодно и пушки, то будто бы стал под чужим паспортом учителем гимназии и, отбив у городского главы Семипалатинска жену, поплыл с нею на лодке вниз по Иртышу и погиб во время бури. После прихода красных говорили, что он спустился со своим отрядом с Алтайских гор, но потом поссорился с семипалатинской властью, пошел на Омск, по дороге превратился в “зеленого” и был убит при стычке» (Наш современник. 1957. № 3. С. 146-147). Запус стал центральным героем романа Вс. Иванова «Голубые пески» (1922-1923), рассказа «Человек за бортом» из цикла «Рассказы об Октябре» (1924), повести «Бегствующий остров» (1925). Возможно, прообразом Василия Запуса в творчестве и мемуарах Иванова являлся реальный, комиссар, командир матросского красногвардейского отряда из Петрограда М.А. Запкус, который прибыл в Сибирь (сначала в Тюмень) в начале 1918 г. и весной этого года с частью своего отряда некоторое время находился в Омске.
Атаман Анненков— Анненков Борис Владимирович (1889-1927)— атаман Сибирского казачьего войска, генерал-майор, участник Первой мировой и Гражданской войны, один из лидеров белого движения в Сибири. Отряды Анненкова отличались особой жестокостью по отношению к мирному населению.
Встреча в степи чехов и венгров. — Потрясший Иванова факт нашел отражение в автобиографическом рассказе «Егорка Хвощ» (1925). Оказавшиеся одни в степи красноармейцы, рассказчик и Егорка Хвощ, становятся свидетелями жуткого побоища между белочехами и мадьярами, воюющими за красных. Однако сражаются противники отнюдь не за классовые интересы, в основе взаимной ненависти, как понимает автобиографический герой, лежит давняя национальная вражда. Критик Г.Е. Горбачев комментировал рассказ Иванова: «...мадьяры и чехи <...> дерутся до полного уничтожения одной из сторон голыми руками, отбросив в ослепле¬
468


нии злобы оружие, сводя национальные вековые счеты под чуждыми знаменами мировой революции и русской реакции» {Горбачев Г. Современная русская литература. Л., 1928. С. 230).
Вяткин— Вяткин Георгий Андреевич (1885-1938, репрессирован, расстрелян) — прозаик, поэт, литератор, сотрудник многих сибирских газет и журналов. Начал печататься с 1900 г., публиковался в столичных журналах «Вестник Европы», «Летопись», «Ежемесячный журнал», «Русская мысль», «Русское богатство», «Современник» и др. Во время Первой мировой войны служил в составе санитарных отрядов Всероссийского Союза городов. Деятельный участник литературной жизни Сибири, входил в редколлегии журналов «Искусство», «Сибирские огни», «Товарищ», «Сибирь» и «Сибирской советской энциклопедии». Автор 15 книг стихов и прозы («Грезы Севера» (Томск, 1909), «Под северным солнцем» (Томск, 1912), «Золотые листья» (Петроград, 1917), «Опечаленная радость» (Петроград, 1917), «Алтай» (Омск, 1917), «Раненая Россия» (Екатеринбург, 1919), «Чаша любви» (Новониколаевск, 1923) и др. См. также с. 583-592 в наст. изд.
Татаринов — см. с. 465 в наст. изд.
С. 372. Поездка наД<алъний> В<осток> — см. с. 347 в наст. изд.
...к полк<овнику> редактору «Впереда». — Имеется в виду В.Г. Янчевецкий. Подробнее о Янчевецком и «Вперед» см. с. 349-357 в наст. изд.
Спасский — Спасский Евгений Дмитриевич (1900-1985) — художник, в 1918— 1919 гг. участвовал в поездке Д.Д. Бурлюка по Сибири и Дальнему Востоку, в Омске был мобилизован и служил писарем в штабе. По доносу попал в тюрьму, бежал, по приглашению В.Г. Янчевецкого поступил на службу иллюстратором в газету «Вперед». Работал художником-декоратором в Омском оперном театре, потом в театре Вахтангова. Впоследствии занимался преимущественно религиозной живописью (стенная роспись, икона). Автор воспоминаний: Спасский Е. Нелицеприятие («Русская жизнь». 2008. № 23).
Наши статьи — см. с. 248-249 в наст. изд.
«Рогульки» — см. с. 466 в наст. изд.
«Как создаются курганы» — рассказ Вс. Иванова (1925). См. с. 310-315 в наст.
изд.
Моя первая пьеса под псевдонимом — это Б. Четвериков. — Четвериков Борис Дмитриевич (псевд.: Д. Четвериков, 1896-1981) — поэт, писатель, публицист. Весной 1919 г. приехал в Омск вместе с Д. Бурлюком. С 1922 г. жил в Петрограде (Ленинграде). В 1945 г. был арестован, 11 лет провел в лагерях. Автор книг: «Сытая земля» (1924), «Атава» (1924), «Малиновые дни» (1927), «Солнечные рассказы» (1929), «Бурьян» (1925), «Заиграй овражки» (1928), «Синяя говядина» (1929), романов «Голубая река» (1933), «Деловые люди» (1938), «Котовский» (1961—1964), трилогии «Утро», «Навстречу солнцу» (оба— 1967), «Во славу жизни» (1971), книги воспоминаний «Всего бывало на веку».
Пьеса Б.Д. Четверикова «Антанта», изданная под псевдонимом «В. Изюмов», получила в 1920 г. первую премию на литературном конкурсе в Омске. (См.: Четверикова Н. Великий труженик и жизнелюб... // Четвериков Б.Д. Всего бывало на веку / предисл. и подгот. текста Н.Б. Четвериковой. Л., 1991. С. 5-6). Очевидно, опасаясь при только что установившейся советской власти печататься под своей фамилией, Четвериков воспользовался псевдонимом Вс. Иванова.
Пашка Словохотов — матрос, в 1920 г. учился в Омске на выпускающего в газете «Советская Сибирь». Персонаж романа Вс. Иванова и В. Шкловского «Иприт» (1925).
М. Горький — «Сентиментальная трилогия». — Имеются в виду воспомина¬
469


ния Иванова об А.М. Горьком «Сентиментальная трилогия» (Впервые: Красная новь. 1928. №3. С. 233-235).
Серапионы — см. с. 461 в наст. изд.
Пролеткульт — культурно-просветительная и литературно-художественная организация, ставившая задачу создания новой, пролетарской культуры, 1917-1932 гг. Теоретики Пролеткульта: А.А. Богданов, П.И. Лебедев-Полянский, В.Ф. Плетнев и др. — доказывали, что пролетариат может создать свою культуру без использования опыта и достижений культуры предшествовавшей. Вс. Иванов в начале 1921 г., по приезде в Петроград, вступает в Пролеткульт как в близкую ему организацию. Подробнее см.: ТУ. 2015. С. 306-353.
«Партизаны» — см. с. 462 в наст. изд.
С. 373. Летом 1918 года я переехал в город Омск... — Ошибка мемуариста: речь идет о лете 1917 г.
...мрачность «Тайного тайных»... — После выхода книги Иванова «Тайное тайных» (М.; Л., 1926) в печати разгорелась полемика и появились статьи, авторы которых обвиняли писателя в пессимистическом отношении к современности и к сущности человека вообще: «Примитивно-биологическое отношение к жизни, сплетенное с фатализмом, и довольно отчетливое осуждение всего нового, неверие в это новое — пронизывают все рассказы в Тайное тайных. Убивать, насиловать, увечить и ненавидеть — этот якобы закон человеческой природы Иванов иллюстрирует не только на примере темных крестьян, но и активных работников революции...» {Зонин А. На перепутье // На литературном посту. 1927. № 4. С. 13); в «Тайное тайных» представлена «нелепая, бестолковая, трагическая жизнь в ее обнаженной бедности, непонятности, ужасе. Не извне смотрит на все читатель, а вводится внутрь, и если героям страшно, скучно, то и он должен испытывать их настроения» {Горбачев Г. Современная русская литература. Л., 1928. С. 231).
ИСТОРИЯ МОИХ КНИГ (с. 373) — Впервые: Наш современник. 1957. № 3. С. 127-141; 1958. № 1. С. 142-176. В сокращении: СС-2. T. 1. М., 1958. С. 7-125.
Датируется 1956 г.
Печатается по первой публикации, в сокращении.
С. 373. «Согры» — имеется в виду издание еженедельной литературной газеты «Согры», которое предприняли в апреле 1918 г. Вс. Иванов и А. Сорокин. В «Сограх» было объявлено о создании группы «Цех пролетарских писателей, и художников Сибири», изложены его цель и задачи, заключавшиеся в объединении творческих сил для строительства новой пролетарской культуры. В первом и единственном номере от 15 апреля были опубликованы рассказы («Чайник», «Шантрапа», «Ангел мира. Юмореска», «Алешкина кооперация», «Мысли как цветы (Сибирские сказки)») и статьи (редакционная статья и, возможно, статья «Новая религия»), написанные Ивановым под разными псевдонимами (Макс Жеекард, Вакула Кедров, Никон Шатунов и др.), а также рассказ Сорокина «Смех угрюмого человека», стихи К. Худякова и А. Добролюбова. В архивном фонде Н.Н. Яновского сохранилась полная фотокопия впоследствии утраченного экземпляра газеты, принадлежащего омскому краеведу А.Ф. Палашенкову {ГАНО. Ф. P-272. On. 1. Д. 211. Л. 15-18).
Драма «Черный занавес» — рукопись пьесы не сохранилась.
С. 374. Антон Сорокин не только интересный прозаик, он еще писал картины и что-то изобретал в области печатного дела, не говоря уже о том, что придумал особую бухгалтерию, которую успешно применял в Управлении железной дороги, где он служил. — Сорокин А.С. (см. о нем с. 317 в наст, изд.) служил счето¬
470


водом в Дорздраве (по линии врачебно-санитарного отдела) Омского управления железной дороги с 15.09.1915 по 11.02.1927 г. (ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 227. Л. 124. Д. 361. Л. 13 об.). Об изобретениях Сорокина информацией не располагаем.
Павел Дорохов, кроме писания рассказов, был известным землемером... — Дорохов Павел Николаевич (1886-1942)— журналист, писатель, общественный деятель, член партии эсеров. В 1910-е гг. печатал в сибирских журналах рассказы и очерки о крестьянской жизни. Один из омских эсеровских лидеров, умеренный противник советской власти. При белых работал в Омском земстве, был в оппозиции режиму А.В. Колчака, после падения его правительства признал советскую власть. Автор романа-хроники «Колчаковщина» (1923). Пал жерствой сталинских репрессий.
А.П. Оленич-Гнененко— Оленич-Гнененко Александр Павлович (1893-1963) — прозаик, поэт, переводчик, общественный деятель. В предреволюционный период был в Омске членом литературного кружка, в который входили А.Е. Новоселов, Ф.А. Березовский, А.И. Ершов и др. После Февральской революции посещал кружок А.С. Сорокина, где познакомился с Вс. Ивановым. Активный участник революционных событий в Омске. В 1917 г. вместе с З.И. Лобковым, К.А. Поповым и др. являлся членом революционного комитета. Будучи левым эсером, принимал действенное участие в создании красногвардейских отрядов в Омске. После падения советской власти остался в городе, некоторое время скрывался на квартире Сорокина. В августе 1918 г. был арестован чешской контрразведкой и заключен в концентрационный лагерь, из которого бежал в январе 1919 г. Участвовал в подпольной работе в Семипалатинске, на Алтае, в Новониколаевске. В 1919 г. вступил в РКП(б) с установлением стажа с марта 1918 г. В Омск вернулся в конце 1919 г. политработником 62-й Стрелковой дивизии 3-й Армии. В 1920 г. участвовал в боях с белоповстанцами на Алтае. Работал в советских органах ответственным секретарем и заместителем председателя губисполкома, продолжал заниматься литературой. С 1921 г. — редактор газеты «Рабочий путь». Один из создателей и ответственный редактор журнала «Искусство», два номера которого вышли в Омске в 1921— 1922 гг. В 1922 г. переезжает в Новосибирск. С 1931 г. жил в Ростове-на-Дону, занимался переводами Л. Кэрролла, Э. По и др. Написал воспоминания о революционных событиях в Омске «Суровые дни» (1958). См. о нем также с. 606-610 в наст. изд.
Георгий Маслов— Маслов Георгий Владимирович (1895-1920) — поэт, филолог. До революции печатал стихи в журналах «Рудин», «Богема», в сборнике «Восемьдесят восемь современных стихотворений, избранных З.Н. Гиппиус» (П., 1917), в 1918 г. — в сборнике «Арион». В 1918 г. приехал в Омск, служил рядовым в армии Колчака. В 1919 г. печатает стихи и статьи в газетах «Сибирская речь», «Заря», «Наша заря», «Наша газета» и журнале «Отечество». Умер в Красноярске от тифа 15 марта (по старому стилю) 1920 г. См. также с. 597-601 в наст. изд.
...отрывки своей поэмы «Аврора», которая лет семь спустя вышла в Петрограде с предисловием Ю. Тынянова. — Имеется в виду издание: Маслов Г.В. Аврора. Поэма / вст. статья Ю. Тынянова. Пб.: [Картонный домик], 1922.
Другой поэт, бывший рабочий Ярославских мануфактур, Иван Малютин... — Малютин Иван Петрович (1867-1962)— поэт-самоучка из крестьян, книголюб и книжный пропагандист. Иванов и Малютин познакомились в Кургане, очевидно в литературном кружке поэта К.К. Худякова. Близкие отношения Иванова с Малютиным сохранялись вплоть до 1962 г., подтверждением чему служит их многолетняя переписка. В письме от 16 января 1952 г. Малютин вспоминал «бушевавшие колчаковские волны, которыми забрасывало “Сиволота” на остров Иртыша в густые тальники <...> И словно какой-то вран, как Илье-пророку в пустыню приносила ему пищу туда М<ария> Н<иколаевна>, и этот вран после каждого посещения
471


бывал у нас и сообщал о житии и самочувствии пустынножителя» (.НИОР РГБ. Ф. 673. К. 44. Ед. хр. 31. Л. 9 об.).
Эгофутурист Игорь Славнин— Славнин Игорь Кронидович (1898-1925) — поэт. До колчаковского переворота много печатался на страницах омских «Известий», затем в «белой» периодике, был близок к эгофутуризму. В конце 1918 г. был арестован, сидел в тюрьме за кражу. После восстановления советской власти в Сибири работал в политуправлении 5-й Армии, в 1920-1921 гг. возглавлял литературный отдел газеты «Красный стрелок». Участвовал в иркутском литобъединении «Барка поэтов» (1920-1922), в Чите сблизился с футуристами из группы «Творчество». С 1923 г. жил в Ленинграде и Москве, печатался в журналах «Молодая гвардия», «Октябрь», «Красная новь» и др. Редактировал журнал «Пролетарий связи». Летом 1925 г. утонул на отдыхе в Самарской губернии. В 1970 г. в Иркутске издана единственная книга стихов Славнина «Перекличка», где он представлен как поэт революции. В фонде А.С. Сорокина (ГИАОО) сохранился большой объем рукописных текстов Славнина, которые дают о нем представление как о поэте модернистского направления. См. также с. 610-614 в наст. изд.
Юрий Сотое — Сопов Петр Иванович (литературное имя — Юрий Сопов; 1897— 1919), поэт. См. о нем: Штырбул А. А. Дожить до сентября: судьба поэта Юрия Со- пова. Омск: ОмГПУ, 2015. См. также с. 593-597 в наст. изд.
...с шахтером Саницыным... — Скорее всего, персонаж вымышленный.
С. 375. Сообща мы придумали организовать «Цех пролетарских писателей». — Главной задачей «Цеха пролетарских писателей и художников Сибири» было «объединить тружеников пера и кисти для тесной и сплоченной работы и помочь им в исполнении просветительской работы» (Согры. Омск, 1918. 5 апр. С. 4 // ГАНО. Ф. P-272. On. 1. Д. 212. Л. 18). Показательна выписка из «Устава Цеха»:
О задачах Цеха:
1) 	. Дать возможность пролетарским писателям сорганизоваться совместно с художниками Сибири для более тесного сплочения сил.
2) 	. Организовать при цехе «Согры» библиотеку книг и читальню пролетарских писателей. <.. .>
4). Организовать издание журналов, газет и вообще трудов пролетарских писателей. <.. .>
6). Открыть кассу взаимопомощи нуждающимся писателям и художникам (Там же).
...гробовщик, по фамилии Березин... — Информацией о нем не располагаем. В газете «Согры» имя Березина не упоминается.
«Ходит птичка весело по тропинке бедствий, / Не предвидя от сего никаких последствий». — См. с. 467 в наст. изд.
Крайне обидно, что рецензию эту подписал Юрий Сопов... — Ошибка мемуариста. Автором рецензии был К. Молотов — главный редактор «Известий Западно- Сибирского областного исполкома Советов и Омского Совета». Подр. см. с. 529- 533 в наст. изд.
С. 377. ...я написал двухактную пьесу «Шаман Амо». — Рукопись пьесы не сохранилась. Опубликована не была.
...это был писатель Р.П. Эйдеман. — Эйдеман Роберт Петрович (1895-1937, репрессирован, расстрелян) — советский военный деятель и писатель. Во время революции и в начале Гражданской войны— левый эсер-максималист, позднее — член РКП(б). С октября 1917 г. — зам. председателя Центросибири— ЦИК Советов Сибири, образованного на Съезде Советов Сибири в Иркутске. С мая 1918 г. в районе Омска командовал красноармейскими отрядами против бело-чехов. См. о нем также с. 535 в наст. изд.
С. 378. ...белоказаки крадут из собора знамя Ермака. — Знамя Ермака, хранившееся в Омском Свято-Никольском казачьем соборе, в 1918 г. было вынесено
472


атаманом Анненковым, затем, во время правления Колчака, возвращено обратно; после победы Красной армии бесследно исчезло (см.: Шулдякое В. Знамя Ермака. Две тайны бесценной реликвии Сибирского казачьего войска // Тобольск и вся Сибирь. Альманах. Книга 10. Тобольск, 2008. С. 151-158).
Горбыль — крайняя доска при продольной распилке бревна, с одной стороны выпуклая.
С. 380. Первая книга рассказов «Рогульки» — см. с. 466 в наст. изд.
С. 381. Нахаловка — пригород Омска. См. с. 538 в наст. изд.
С. 382. ...знакомство с петербургским прозаиком Н. Ановым и поэтом Вл. Рябовым-Бельским.— Иванов Николай Иванович (псевд. Н.И. Анов, 1891-1980) — прозаик, драматург. Печататься начал с 1914 г. Участник Первой мировой войны и Октябрьской революции 1917 г. Работал корректором в большевистском издательстве. Во время Гражданской войны жил в Омске, работал корректором в колчаковской газете «Вперед», затем в советских изданиях. В 1920-е гг. в Казахстане принимал участие в создании профессионального театра и советской печати. В 1927— 1928 гг. работал в журнале «Сибирские огни». В 1930-е гг. жил в Москве, работал ответственным секретарем журнала «Красная новь», вокруг которого собрал группу сибирских литераторов. 16 марта 1932 г. был арестован ОГПУ по сфабрикованному делу «Сибирской бригады», обвинен в антисоветской деятельности, приговорен к высылке на Север на три года (подр. см.: Куняев С.С. Дело «Сибирской бригады» // Куняев Cm., Куняев С. Растерзанные тени. С. 59-76). После Великой Отечественной войны жил в Казахстане. Написал автобиографическую трилогию «Юность моя» (1964), «Выборгская сторона» (1970), «Интервенция в Омске» (1979). См. также с. 425-434 в наст. изд.
Рябов-Бельский Владимир Павлович (1880-1943)— поэт, драматург, журналист. Печатался до революции, играл на сцене, в 1918 г. сотрудничал в «Известиях Омского ревкома», журнале «Искусство», газете «Советская Сибирь». Умер в блокаду Ленинграда.
С. 383. ...вдруг написал несколько сказок, наполненных неодолимым и неистовым славословием жизни. А Сорокин помог напечатать эти сказки в кооперативном журнальчике... — Речь идет об «алтайских сказках»: «Кургамыш— зеленый бог», «Как Аянгул согрешил», «Когда расцветает сосна», «Кызымиль— зеленая река», напечатанных под общим заглавием «Мысли как цветы» в журнале «Возрождение» (Омск, 1919. № 5-6. С. 14-17). Впоследстии опубликованы, якобы впервые: Красная новь. 1921. № 2. С. 3-11.
Против Колчака восстание!— Восстание, вошедшее в историю как Кулом- зинское, произошло с 21 на 22 декабря 1919 г. По предварительному плану, по сигналу предполагалось одновременное выступление в разных частях города с захватом резиденции Колчака, Главного штаба, вокзала, складов с оружием, тюрьмы и лагеря, где содержались пленные красноармейцы и мадьяры. Воставшие должны были взять под свой контроль мост и отрезать Омск от фронта. Общее число восставших должно было составить 20 тысяч человек. Однако накануне, 21 декабря, контрразведка захватила явочную квартиру с оружием и группу рабочих. Хотя руководители восстания арестованы не были, они решили отменить выступление. Но предупреждены были не все. В ночь на 22 декабря взбунтовались две роты Омского гарнизона, захватили тюрьму и выпустили 205 человек, большинство из которых были политзаключенные. Попытка же захватить концлагерь провалилась, и повстанцы отступили на станцию Куломзино. 22 декабря в Куломзино рабочие дружины и солдаты разоружили железнодорожную милицию и захватили станцию, депо и весь поселок. Против них были двинуты войска с пулеметами и артиллерией. К вечеру восстание было подавлено. По официальным данным, в Омске и Кулом-
473


зино было расстреляно 166 человек, убито при подавлении мятежа— около 300 (с течением времени в работах историков называлось гораздо большее количество жертв). Среди убитых оказались известные люди, прежде всего, член Учредительного собрания, видный сибирский кооператор Н.В. Фомин и редактор челябинской газеты «Власть народа» Е. Маевский (Н.В. Гутовский). Разразился скандал, события стали известны за границей. И хотя сам А.В. Колчак во время восстания лежал с воспалением легких, с температурой за сорок градусов и активного участия в его подавлении не принимал, это был сильнейший удар по его репутации. Позднее Колчак так оценивал эти события: «...Это был акт, направленный против меня, совершенный такими кругами, которые меня начали обвинять в том, что я вхожу в соглашение с социалистическими группами. Я считал, что это было сделано для дискредитации моей власти перед иностранцами, перед теми кругами, которые незадолго до этого выражали и обещали мне помощь» (см.: Брычков 77. Омская мозаика. Очерки по истории края и города. Изд. 2-е, испр. и доп. Омск, 2011. С. 398- 400).
С. 384. ...встретил на Любинском проспекте журналиста Татаринова ~ пришли конфисковывать типографию «Курганского вестника». — См. с. 465 в наст, изд. Газета «Курганский вестник» (1906-1915, гл. ред. А.И. Кочешев) здесь названа ошибочно: ее издание было прекращено 23 августа 1915 г. «вследствие призыва на войну главного сотрудника редакции, а также недостатка в рабочих руках в типографии и недостатка в бумаге» (Курганский вестник. 1915. 23 авг. С. 1).
С. 385. ...я стал набирать книжку своих рассказов, которые когда-то, в 1916 году, напечатала газета «Приишимъе».— Неточность Иванова: набранную книгу «Рогульки» составили рассказы 1919 г., печатавшиеся в «белых» изданиях. Рассказы 1916 г. вошли в первый самодельный сборник писателя «Зеленое пламя. Рассказы и сказки. 1916-1917 г. Курган — Омск».
С. 386. ...один экземпляр по приезде в Петроград я подарил М. Горькому, один — К. Федину, и два есть у меня. — Экземпляры книги Иванова хранятся в Музее А.М. Горького ИМЛИ РАН, Государственном музее К.А. Федина в Саратове и в семейном архиве.
...недалеко от станции Ояш... — Станция Ояш находится в Новосибирской области, Мошковском районе, на полпути между Новосибирском и узловой станцией Тайга. Упоминается также в воспоминаниях Б. Четверикова «Стежки-дорожки» (см. с. 453 в наст. изд.).
...главы своего романа «Ангел без лица». — Данными о романе не располагаем.
...подобно «Шагреневой коже» Бальзака... — Оноре де Бальзак (1799-1850) — французский писатель, один из основоположников реализма в европейской литра- туре. «Шагреневая кожа» (1830) — роман Бальзака.
С. 387. Поэт Иван Брошин, знакомый по Сибири, ввел меня в петроградский Пролеткульт...— Ерошин Иван Евдокимович (1894-1965)— поэт-самоучка из крестьян, уроженец села Ново-Алексеевское Рязанской губернии. В 1907 г. с семьей и бедняками-односельчанами уехал в Сибирь на поиски свободной, изобильной земли. Через год семья вернулась, но ставший поэтом юноша более чем через 10 лет вновь оказался в Сибири. С Брошиным Иванов, как и Урманов, познакомился в Омске в 1920 г., куда тот пришел с частями Пятой Красной армии, все они работали в редакции газеты «Советская Сибирь». В рецензии на первый стихотворный сборник Ерошина «Переклик» (1922) была отмечена его близость к лирике новокрестьянских поэтов— Н. Клюева и С. Есенина: «...любовь ко всему, что от земли, к простому, примитивному— основной мотив творчества Ерошина» (Сибирские огни. 1922. № 3. С. 217. Подп.: Ю. К). Сборник открывался программным
474


стихотворением, посвященным поэту И.П. Малютину: «Внимать в ночи созвучьям тайным, / В лесу искать по звездам след, / Для песен брать простор бескрайний / И избяной певучий свет» (Ерогиин И. Переклик. Новониколаевск, 1922. С. 6). Иванов писал в шутливом тексте «Перед отъездом в Питер», в главе «Достопримечательности»: «Поэты: И-в-а-н Е-р-о-ш-и-н. <...> душу имеет из земли, а мозги из овса, пахнущие ковылем» (ГЦИНК. ПФ-КУ. Оп. 11. Ед. хр. 1. Л. 2). Когда Иванов приехал в феврале 1921 г. в Петроград, именно Ерошин привел его в Петроградский Пролеткульт, с поэтами и организаторами которого, в частности с Я. Бердниковым, вместе работал в 1913-1914 гг. в редакции газеты «Правда».
С. 388. ...я приехал на пригородную станцию, чтобы прочитать очередную лекцию о Льве Толстом... — Иванов вспоминал, что серапионов брат И.А. Груздев, известный биограф Горького, имевший тогда отношение к Культпросвету Петроградского военного округа, устроил его там лектором (Наш современник. 1957. № 3. С. 144).
Вспомнился номер сибирской дивизионной красноармейской газеты ~ ...что-то короткое и вместе с тем потрясающе героическое! — Источник этой публикации не установлен.
КОНДРАТИИ ХУДЯКОВ (с. 391) — Впервые: Звезда Прииртышья. Павлодар, 1964. 4, 5, 7 и 8 февраля.
Датируется условно 1963 г.
Печатается по: СС-3. Т. 8. М.: Худ. лит., 1978. С. 270-282. В сокращении.
С. 391. Кондратий Худяков— Худяков Кондратий Кузьмич (1886-1920) — крестьянский поэт-самоучка. Начиная с 1910 г. печатался в сибирских газетах и журналах. См. о нем с. 463 в наст. изд.
Ю. Сопов — см. с. 472 в наст. изд.
В. 	Пруссак— Пруссак Владимир Федорович (1898-1918)— поэт. Петербургским гимназистом был сослан в Сибирь за революционную деятельность. Печатался в сибирских газетах и журналах.
Г. Маслов — Маслов Г.В., см. о нем с. 471 в наст.изд.
АНТОН СОРОКИН (с. 391) — Впервые: Звезда Прииртышья. Павлодар, 1964. 25, 28, 29, 31 января и 4 февраля.
Датируется условно 1963 г.
Печатается по СС-3. Т. 8. М.: Худ. лит., 1978. С. 283-297. В сокращении.
С. 	492. ...это была его жена. Впрочем, на допросе он отрицал это. — Имеется в виду Тимирева Анна Васильевна (урожд. Сафонова; 1893-1975) — художница и поэтесса. В августе 1918 г. постановлением Владивостокской консистории она была официально разведена с мужем, С.Н. Тимиревым, и после этого считала себя женой А.В. Колчака. В протоколе заседаний Чрезвычайной следственной комиссии по делу Колчака (заседание 21 января 1920 г.) зафиксировано:
Попов. Здесь добровольно арестовалась госпожа Тимирева. Какое она имеет отношение к
Вам?
Колчак. Она — моя давнишняя хорошая знакомая; она находилась в Омске, где работала в моей мастерской по шитью белья и по раздаче его воинским чинам — больным и раненым. Она оставалась в Омске до последних дней, и затем, когда я должен был уехать по военным обстоя¬
475


тельствам, она поехала со мной в поезде. В этом поезде она доехала сюда до того времени, когда я был задержан чехами. Когда я ехал сюда, она захотела разделить участь со мною.
Попов. Скажите, адмирал, она не является Вашей гражданской женой? Мы не имеем права зафиксировать этого?
Колчак. Нет.
Алексеевский. Скажите нам фамилию Вашей жены.
Колчак. Софья Федоровна Омирова (Окрест Колчака. С. 275-276).
С. 492. ...скандалы, которые устраивал Сорокин Колчаку и которые далеко до того времени, когда Сорокин напечатал их, передавались из уст в уста омскими жителями. — Во второй половине 1920-х гг. Сорокин работал над книгой под названием «Тридцать три скандала Колчаку». Впервые фрагмент книги опубликован: Сорокин А. Семь скандалов Колчаку // Настоящее. Новосибирск, 1928. № 1, 3. В более полном виде книга была опубликована позднее: Сорокин А. Напевы ветра. Новосибирск: Западно-Сибирское кн. изд-во, 1967; Сорокин А. Запах родины. Омск: Омское кн. изд-во, 1987. Полное издание: Сорокин А.С. Тридцать три скандала Колчаку. Подготовка текста, примечания и предисловие И.Е. Лощилова и А.Г. Раппопорта. Санкт-Петербург: Красный матрос, 2011.
...с вами переписывается Горький? — К моменту разговора в 1919 г., о котором вспоминает Иванов, он получил от А.М. Горького два письма. Первое стало ответом Горького на письмо Иванова осени 1916 г. из Кургана, в котором начинающий писатель рассказывал о себе, посылал рассказ «Степная царевна» и книгу стихов К.К. Худякова «Сибирь». В ответном письме от 17 октября 1916 г. Горький советовал Иванову «серьезно учиться», «развивать» свое «литературное дарование». На посланные молодым писателем «рядовые рассказы» Горький в письме, датирующемся около 3 февраля 1917 г., сообщал: «Два Ваших рассказа будут напечатаны в “Сборнике произведений пролетарских писателей” и уже сданы в типографию», а также настойчиво указывал Иванову на «необходимость заняться самообразованием», читать, писать «поменьше, да—получше» (см.: Иванов Вс. Переписка с А.М. Горьким. Из дневников и записных книжек. М., 1985. С. 6-10).
Блок — Блок Александр Александрович (1880-1921) — поэт.
5. ВОСПОМИНАНИЯ О ВСЕВОЛОДЕ ИВАНОВЕ
А.С. СОРОКИН. ОТ КОРЫТА ДО УСТРИЦ И ШАМПАНСКОГО (с. 393) — Публикуется впервые.
Датируется 1 января 1926 г.
Печатается по авторизованной машинописи (ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 355. Л. 1-5).
Антон Семенович Сорокин (1884-1928) — писатель, поэт, художник.
С. 393. Отец Всеволода Иванова, незаконнорожденный сын инженера... — Вяч.А. Иванов — см. с. 460 в наст. изд. Сведения в тексте Сорокина — вымысел, рожденный, возможно, самим Вс. Ивановым, который в своих устных рассказах и художественных произведениях, в частности в романе «Похождения факира» (1935), нередко выдумывал факты своей биографии, а также биографии своих родных. О своем деде по отцовской линии он в романе писал: «Мать его, Дарья Бундо- ва, по ее словам, служила в экономках у знаменитого генерала Кауфмана, “завоевателя Туркестана”. Есть все основания полагать, хотя бы из того, каким мой отец был наездником-джигитом, — у бабки Дарьи случился грех с кучером. Но так как
476


отец мой был “незаконнорожденный”, то бабка рассказывала, что грех этот от Кауфмана» {Иванов Вс. Похождения факира. М., 1990. С. 25).
Отец Иванова с образованием, со знанием восточных языков, благодаря разным обстоятельствам делается сельским учителем, скучая о другой жизни, иногда выпивает, пишет рассказы, которые никто нигде, конечно, не печатает. У меня имеются его рукописи, написаны довольно талантливо... — Вяч.А. Иванов занимался переложением народных сказаний. Один из таких текстов— «Халиф Гезед (перевод с арабского)», датированный 2 марта 1917 г., хранится в фонде А.С. Сорокина в ГИАОО (Ф. 1073. Д. 352. Л. 1-5). История о коварстве багдадского халифа и гибели любимого народом полковника Гафы, написанная изысканным восточным стилем, с характерными цветистыми афоризмами: «Жизнь дороже всех других сокровищ, — желудок подо мной, а не надо мной, а потому, друзья, веселитесь, жизнь дана для веселья», возможно, послужила основой для поздней повести Иванова «Эдесская святыня» (1946).
...это время описано Ивановым в рассказах «Шантрапа», «Американский трюк» и в рукописях, имеющихся у меня, «Из кубка скитаний». — Рукописи с такими названиями в фонде Сорокина в ГИАОО не обнаружены. Рассказы были напечатаны Ивановым. «Шантрапа»— впервые: «Согры». 1918. № 1. С. 3. В сокращении; полностью в книге «Рогульки» (Омск, 1919); «Американский трюк»— впервые: Возрождение. Омск, 1919. № 5-6. С. 17-20. Подзаголовок: «По блоку. Листки воспоминаний».
Во главе с Вяткиным стояли лучшие сибирские писатели, которые после стали известными: Исаак Гольдберг, Бахметьев, Шишков, Гребенщиков и др. — Вяткин Г.А. — см. с. 469 в наст. изд.
Гребенщиков Георгий Дмитриевич (1884-1964)— прозаик. При его участии организованы литературно-художественные журналы «Молодая Сибирь» и «Сибирская новь», где он активно публиковался. Издавал газеты «Жизнь Алтая» (Барнаул), «Омское слово». Сотрудничал в журнале М. Горького «Летопись». С 1920 г. в эмиграции (Франция, США). Автор романа-эпопеи «Чураевы» (Париж, Нью- Йорк, 1922-1937).
Гольдберг Исаак Григорьевич (1884-1938, репрессирован, расстрелян) — прозаик, критик, литератор и политический деятель. Сотрудничал со многими периодическими изданиями Сибири. В 1918 г. редактировал томскую газету «Голос народа». В 1917-1920 гг. был гласным Иркутской городской думы. Входил в редколлегию журналов «Будущая Сибирь» и «Новая Сибирь», сотрудничал с журналом «Сибирские огни», сыграл значительную роль в формировании писательской организации в Иркутской области. Автор книг «Тунгусские рассказы» (1914), «Большая смерть» (1919), «Закон тайги» (1923), «Бабья печаль» (1925), «Путь, не отмеченный на карте» (1927), «Поэма о фарфоровой чашке» (1931), «Повести» (1934).
Шишков Вячеслав Яковлевич (1873-1945)— писатель, прозаик. С 1894 по 1915 гг. работал в Сибири инженером путей сообщения. Начал печататься в Томске с 1908 г. С 1915 г. жил в Петрограде (Ленинграде). Автор романов «Ватага» (1923), «Угрюм-река» (1933), «Емельян Пугачев» (1938-1945).
Бахметьев В.М. — см. с. 464 в наст. изд.
...Тупиков, впоследствии Урманов, по моему желанию он переехал в Омск... — Урманов (наст, фамилия Тупиков) Кондратий Никифорович (1894-1976)— прозаик. Начал печататься с 1915 г. Жил в Омске с перерывами с 1913 по 1921 гг., затем переехал в Новосибирск. О знакомстве с Вс. Ивановым и А.С. Сорокиным рассказал в своих воспоминаниях «Наша юность» (см. с. 410-425 в наст. изд.).
477


С. 394. ...Игорь Славнин, вор-рецидивист, его стихия оплачивал дорогой ценой; склонный к плагиату, Славнин продавал мне стихи, например, Верлена. Попавши в Москву и печатаясь в «Красной нови», и там напечатал плагиат. — Славнин И.К. в 1918 г. сидел в тюрьме «за кражу из чьей-то передней двух пальто» {Березовский Ф. В плену // «Сибирские огни». 1935. № 5. С. 10). Впоследствии также обвинялся в кражах. По воспоминаниям современников, страдал клептоманией. (См.: Скуратов М. Мой наставник— поэт Игорь Славнин // Сибирь. 1976. № 5. С. 101— 104. Военком Организупрарма Чукаев. Не честная смерть, а дезертирство // Красный стрелок (Иркутск). 1921. 16 дек.)
Известны случаи, когда Сорокин вставлял стихотворения Славнина в свои произведения. Платил ли Сорокин молодым поэтам деньги за их стихи, доподлинно не известно. В одном из дел сорокинского архива есть автограф стихотворения Л.Н. Мартынова с такой подписью: «Антону Сорокину в полную собственность с правом печатанья под именем Антона Сор<окина>. Гонорар получил. 14.V-23 год. Леон<ид> Март<ынов>. Черновик обязуюсь у себя уничтожить. Стих<отворение> забыть в памяти» (ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 628. Л. 248). Возможно, это была только шутка.
О случае с плагиатом Славнина рассказал Л.Н. Мартынов в новелле «Падшие ангелы» {Мартынов Л. Дар будущему. Стихи и воспоминания / сост. Г.А. Сухова- Мартынова, Л.В. Сухова. М., 2008. С. 405). В стихотворении Славнина «Память о 1919-м», напечатанном в № 5 журнала «Красная новь» за 1924 год, первая строфа совпадает со строчками из поэтического цикла Мартынова «Moulin Rouge» («Искусство», 1922. № 2. С. 14).
Верлен Поль Мари (Paul Marie Verlaine) (1844-1896)— французский поэт- символист.
«Красная новь» — см. с. 462 в наст. изд.
В это время Иванов стал печататься и за своим именем. Первый пролетарский сборник рассказов Иванова и в газетах. — Первые рассказы, стихи и очерки Иванова с конца 1915 г. публиковались в региональной печати: Зимой. Стихи (Приишимье. Петропавловск, 1915. 29 нояб.); В святую ночь. Рассказ (Народная газета. Курган, 1915, 26 дек.); По краю. Курган (Приишимье, 1916. 5, 30 янв., 5 мая, 30 июля, 26 авг.) и др. Рассказы «По Иртышу» и «Дед Антон» были опубликованы А.М. Горьким: Сборник пролетарских писателей. Пг., 1917. С. 95-107.
В 1914 году мною был помещен мой портрет с надписью «Сибирский писатель, Антон Сорокин, покончивший жизнь самоубийством в Гамбурге». Мне был объявлен бойкот и мне пришлось поступить на службу, счетоводом на железную дорогу. — Портреты А.С. Сорокина в траурной рамке и объявления о его самоубийстве были опубликованы в журнале «Огонек» (1915. № 10. 13 марта) и в «Синем журнале» (1915. № 11. 14 марта). Омские писатели во главе с А.Е. Новоселовым не одобряли «рекламную деятельность» Сорокина. Выходка с некрологом, очевидно, переполнила чашу терпения. «Кружок писателей, группировавшийся около Новоселова, переменил ко мне отношение, мне не стали подавать руки, и я был исключен из сотрудников многих сибирских изданий» {Сорокин А.С. О смерти и жизни писателя // ОЛМ. 2015. С. 38). О работе на железной дороге см. с. 470-471 в наст, изд.).
Всеволод Иванов и Антон Сорокин составляют цех сибирских пролетарских писателей. От имени двадцати несуществующих писателей издают газету «Со- гры», журнал «Бим-Бом», «Сибиряк» и др. Михельсон и Найман дают театр «Прогресс», и там идут и готовятся пьесы Иванова и Антона Сорокина.
После представления драмы Иванова «Черный занавес» за контрреволюцию выручка конфискуется, газета закрывается, и драма Антона Сорокина, уже от¬
478


репетированная, «Чашу с плевками пригубьте», отменяется. — «Согры» — см. с. 470 в наст. изд. Журнал «Сибиряк», выпущенный в свет 10 февр. 1919 г., уже в период правления А.В. Колчака, так же, как и «Согры», был представлен лишь одним номером. В выходных данных единственного известного выпуска издания «Бим-Бом: Еженедельный юмористический журнал» значится: Февраль 1919. На страницах журнала нет достоверно известных подписей Вс. Иванова и А. Сорокина. В качестве редактора и издателя обоих журналов указаны имена неких С. Ры- балкина и А. Парфентьева.
Михельсон и Найман — представители советской власти в Омске.
События, связанные с постановкой пьесы Иванова «Черный занавес», вероятнее всего, выдуманы Сорокиным (Ср.: Иванов Вс. История моих книг. С. 528-529 в наст. изд.).
Рукопись драмы Сорокина «Чашу с плевками пригубьте», датированная 1922 г., хранится в фонде писателя (ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 93).
...писатель Тараканов... — Имеется в виду сибирский писатель Иван Тараканов, на сегодняшний день известна лишь одна его публикация: Баян-Сулу (В киргизских степях) (Сибирские записки. 1916. № 1).
«О самом себе» — рассказ Вс. Иванова, опубл.: Грядущее. Пг., 1921. № 9-12. С. 49-52. Под загл.: «В дни бегства»; Рабочий путь. Омск, 1922. 1 окт. Под загл.: «Рассказ о себе».
...в Кургане был короткое время комиссаром. — Вымысел Сорокина.
Тогда я устраиваю Иванова в передвижную газету, и в ту же газету Четверикова устраивает Давид Бурлюк. Нужно упомянуть, что редактор передвижной газеты на самом деле был главным фактическим помощником Колчака, и в его вагоне собирались весь махровый цвет контрреволюции, разные Дутовы, Анненковы, Красильниковы, Гайды и прочие, все посланники и представители иностранных миссий. Там я разговаривал с Танакой, Жаненом, профессором Устряловым, Ключниковым, Ноксом и один раз с Колчаком, где мне удалось взять помилование художнику Эттелю, приговоренному к расстрелу. — Вымысел Сорокина. Все указанные исторические личности действительно в 1919 г. находились в Омске, но вряд ли могли собираться в вагоне передвижной газеты. Такой же прием Сорокин использует в «Тридцати трех скандалах Колчаку» (скандал 14) и в очерке «Ресторан Модерн»: «Он <Сорокин. — ред.> скопом усаживает в один вагон всех литераторов, сотрудничавших в колчаковской прессе: поэтов Г. Маслова и В. Язвицкого, самого В. Янчевецкого и, разумеется, Вс. Иванова. <...> Сорокин густо смешивал факты с фантазиями, правду с клеветой, и разобраться в этом вареве не так-то просто. В одном из писем, отправленных в Москву, с гордостью заявлял: “Я не скрываю — я авантюрист от литературы и тому же выучил и своего ученика Всеволода Иванова”» (.Поварцов С.Н. К биографии Всеволода Иванова // Поварцов С.Н. Теплое течение. С. 159-160).
Имеется в виду фронтовая ежедневная газета «Вперед» (1919), редактором которой был В.Г. Янчевецкий. Подр. см. с. 349-357 в наст. изд.
Четвериков Б.Д. — см. о нем с. 328 в наст. изд. В своих воспоминаниях «Стежки-дорожки» Четвериков пишет, что Бурлюк, узнав о мобилизации, отказался помочь ему, а устроиться в газету «Вперед» предложил сам В.Г. Янчевецкий (см. с. 447- 449 в наст. изд.).
Бурлюк Давид Давидович (1882-1967) — поэт и художник, один из основоположников русского футуризма. В 1918-1920 гг. гастролировал по Уралу, Сибири, Дальнему Востоку с лекциями, концертами и художественными выставками. С 1920 г. в эмиграции. В марте 1919 г. жил в Омске. Первая полоса газеты «Наша заря» была отведена программе выступлений Бурлюка, в которую входили «грандиозно-экстра¬
479


ординарные лекции, поэзо-концерты, лекции-футур»: «Сегодня в 8 Vi час. вечера состоится грандиозно-экстраординарная лекция— ВЕЧЕР ГРАНДИОЗАР. Часть сбора пойдет на сооружение в Омске худож<ественной> школы имени М. Врубеля. Выступят поэты и поэтессы. Состоится диспут о новой жизни и новом искусстве. Эстрада: всем известный художник и поэт — отец Российского Футуризма знаменитый Давид Бурлюк, Б. Четвериков, Е. Спасский и другие. II. Поэзо-концерт. В программе: Игорь Северянин — поэзы. В. Маяковский — сказки. В. Каменский — разбойничьи песни и др. звукография. Обилечиваться следует заблаговременно. Зд<а- ние> Политехн<ического> института от 11-30 ч. и 6 до конца. Почтите память Врубеля. Ознакомьтесь с душой века— футуризмом» (Наша заря. 1919. 4 марта). Футуристические диспуты о новом искусстве вызвали большой интерес местной публики. В здании Политехнического музея была устроена выставка московских и петроградских художников. Организуя выставку в очередном городе, Бурлюк включал в ее состав местных художников. В Омске были выставлены работы
В.Г. Янчевецкого и А.С. Сорокина, с которыми Бурлюк подружился и стал бывать в доме последнего. В своих заметках он отметил его оригинальный талант и вспомнил о писателях сорокинского круга: «В Омске я встретил “короля писательского” Антона Сорокина. В нем не только юродивость, но и несомненное крупное литературное дарование. В Антоне Сорокине — природный футурист, в нем все особое, оригинальное. <...> В Сорокине Сибирь имеет оригинального художника-графика, фантаста. <...> А. Сорокин был центральной фигурой кружка местных поэтов, среди которых были: Иван Тачалов, Всеволод Иванов, Игорь Слав<н>ин, в описываемое время находившийся в тюрьме, и Петр Сидоров» {Бурлюк Д Литература и художество в Сибири и на Дальнем Востоке (1919-22 г.) (заметки и характеристики очевидца) // Новая русская книга. 1922. № 2. С. 45-46). Подробнее о «большом сибирском турне» Бурлюка см.: Крусанов А.В. Русский авангард. Т. 2. Кн. 2: Футуристическая революция. 1917-1922. М., 2003. С. 356-377. О литературно-художественном авангарде в Омске см.: Там же. С. 378-389.
Дутов Александр Ильич (1879-1921)— атаман Оренбургского казачьего войска в составе армии Колчака, генерал-лейтенант, участник Русско-Японской, Первой мировой и Гражданской войн на стороне белого движения.
Анненков Б.В. См. о нем с. 468 в наст. изд.
Красильников Иван Николаевич (1888-1920)— есаул, казачий атаман, генерал-майор, участник Первой мировой и Гражданской войн. С июня 1918 г. — командир белоказачьего отдельного партизанского отряда. Один из главных участников государственного переворота в Омске 18 ноября 1918 г. В своих карательных мероприятиях проявлял крайнюю жестокость.
Гайда Радола (наст, имя и фамилия Рудольф Гейдль; 1892-1948)— генерал- лейтенант, участник Первой мировой войны, австро-венгерский военнопленный. Принимал активное участие в ликвидации советской власти в Сибири в мае 1918 г. Способствовал установлению диктатуры адмирала А.В. Колчака, командовал Сибирской армией. Летом 1919 г. был снят с должности и разжалован. После этого возглавил антиколчаковский эсеровский мятеж во Владивостоке 17 ноября 1919 г. Был арестован и передан чехословацкому командованию, 29 ноября 1919 г. выехал из России в Чехословакию, где вел активную политическую деятельность. Подробнее о нем см. с. 557-560 в наст. изд.
Танака Гиити (1863-1929)— японский военный и государственный деятель, барон, генерал. См. о нем с. 211 в наст. изд.
Жанен Пьер Шарль Морис (1862-1946) — дивизионный генерал Французской армии. В 1916-1917 гг.— начальник французской военной миссии при Ставке Верховного главнокомандующего Русской армии. Принимал участие в формирова-
480


нии Чехословацкого корпуса в России. В 1919-1920 гг. занимал должность главнокомандующего союзническими войсками в Сибири, глава французской миссии при Колчаке. Один из главных участников выдачи Колчака Политцентру. После возвращения во Францию в 1921-1924 гг. командовал корпусом.
Устрялов Николай Васильевич (псевд. П. Сурмин; 1890-1937, репрессирован, расстрелян)— философ, юрист, в 1916-1918 гг.— приват-доцент Московского и Пермского университетов. Юрисконсульт при Управлении делами Верховного правителя России, а затем директор пресс-бюро отдела печати колчаковского правительства, издатель газеты «Русское дело». По политическим взглядам— кадет, один из идеологов «сменовеховства». В 1920 г. эмигрировал в Китай. В 1935 г. возвратился в Москву. Находясь в изгнании, подготовил к публикации рукопись «Белый Омск», издать которую не успел.
Ключников Юрий Вениаминович (1886-1938, репрессирован, расстрелян) — профессор Московского университета, специалист по международному праву, кадет, консультант и товарищ министра Уфимской директории, управляющий министерством иностранных дел Всероссийского правительства адмирала А.В. Колчака. С 1919 г. в эмиграции, входил в парижский комитет кадетской партии. Активно участвовал в издании сборника «Смена вех», редактировал газету «Накануне». В 1922 г. в качестве эксперта советской делегации приглашен на Генуэзскую конференцию. В 1923 г. возвратился в Советскую Россию. Занимался научно-педагогической работой.
Нокс Альфред Уильям Фортескью— британский генерал-майор. См. о нем с. 210 в наст. изд.
Эттель (Динин-Эттель) Владимир Константинович (1894-?)— художник- график, артист, иллюстратор. До революции жил в Киеве, сотрудничал в издательстве, возглавляемом Г.В. Шварцем, автором предисловия «Монодрама» к первому изданию пьесы Сорокина «Золото». Иллюстрировал некоторые издания Сорокина, с которым познакомился заочно по переписке. В 1917 г. окончил школу прапорщиков при Александровском военном училище, участвовал в военных действиях на фронте в составе Шадринского офицерского отряда, в войсках Временного Сибирского правительства. В 1917-1919 гг. жил в Тюмени, сотрудничал в газете «Свободное слово», выступал на сцене. В 1919 г. в Тюмени подвергся суду по обвинению в сочувствии большевикам и активной деятельности по их поддержке, был приговорен к шести годам каторжных работ. После письменных обращений Эттеля к А.В. Колчаку с просьбой отправить его на фронт, приговор был отменен. В 1920 г. находился в Омгубчека как белый офицер, в декабре был освобожден. Уехал в Вильно осенью 1922 г.
Рассказы Сорокина о своих выступлениях в защиту Эттеля, вероятнее всего, выдуманы. В нескольких текстах Сорокин по-разному рассказывает об этом. Так, в «Тридцати трех скандалах Колчаку» (скандал 21-й) Сорокин сообщает о том, что Эттель был приговорен к расстрелу. Разговор Сорокина с Колчаком о спасении художника происходит на квартире Верховного правителя в присутствии Анны Ти- миревой (Сорокин. 2011. С. 75-76). А в неопубликованном обращении «Писателям всей Сибири» представляется совсем другая картина, уже без личного участия Колчака: «Когда за большевизм арестовали гениального художника Владимира Эттеля, когда ему грозили расстрелом, я, Антон Сорокин, обивал пороги колчаковских министров. Скандалил, ругался, в литературном обществе публично с кафедры обратился к министру Вологодскому и говорил: “Нельзя убить Эттеля”» (.ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д.410. Л. 2-3).
С. 	395. Печатались эти рассказы под псевдонимом Тараканова, Лыкова, Изюмова, Анриуса... —Чаще всего Иванов в Сибири использовал псевдоним «Вс. Тара¬
481


канов», им подписаны очерки «Письма из Омска» (Земля и труд. Курган, 1919. 22 марта), «Очерки фронта. У черты» (Сибирский казак. Омск, 1919. 13 сент. - 5 нояб.) и др. Под псевдонимом «Иван Лыков» публиковались очерки и статьи в газете «Вперед» (см. с. 712-714 в наст. изд.). Псевдонимом «Обри Анриус» подписан рассказ «Как я сотрудничал в “Женском журнале”» (Дело Сибири. Омск, 1919. 1 сент.).
В статье «Глухомань»... — Опубл.: Вперед. 1919. 3 сент. С. 1. Подп.: Всев. Иванов. Статья посвящена настроениям сибирских крестьян пореволюционного времени, их мечтам о «новом правительстве, крестьянском».
К столетию Коммуны пишет повесть... — Видимо, речь идет о рассказе «Одичавшие» (Вперед. 1919. 9, 10 сент. С. 2. Подп.: Всев. Тараканов), где представлена страшная картина будущего, наступившего после «десяти лет Всемирной Коммуны».
...Николая Иванова, убежденного РКП... — Анов (Иванов) Н.И. См. о нем с. 473 в наст. изд.
...моя знаменитая «Симфония революции»... — Имеется в виду поэма в прозе, изданная А.С. Сорокиным в августе 1919 г.: Сорокин Л. Симфония Революции. 1919-й год: Поэма. Омск: Передвижная типография «Вперед» (Вагоны № 216, 521), 1919 («Библиотечка “Вперед!” № 10»). При советской власти это сочинение стало смертельно опасным, и автор приложил все усилия, чтобы уничтожить тираж. Поэма была выпущена скромным тиражом, не превышавшим, как и в случае «Рогулек» Вс. Иванова (Вс. Тараканова), нескольких десятков экземпляров. До недавнего времени текст «Симфонии...» было принято считать утраченным. Экземпляр брошюры с дарительной надписью автора был обнаружен А.Б. Устиновым в архиве Музея Русской Культуры (Сан-Франциско) в фонде поэтессы и журналистки Т.А. Баженовой (1900-1978). Надпись простым карандашом на обложке, вверху: «Поэтессе Таисии Баженовой / от Короля писательского / Антона / Сорокина / и Шута Бенецо / 1919 г. / Омск». См.: Лощилов И.Е., Устинов А.Б. Уничтоженная книга Антона Сорокина // Wiener Slawistisches Jahrbuch. Neue Folge [Vienna Slavic Yearbook. New Series]. 2016. Vol. 4 / Ed. by Stefan Michael Newerkla and Fedor B. Poljakov. Wien; Wiesbaden: Harrassowitz Verlag. S. 155-176.). Название поэмы без труда могло прочитываться как прославление революции, и именно в этом качестве Сорокин неоднократно упоминал «Симфонию...» впоследствии. Между тем, поэма была далека от апологии русской революции и ее вождей: «А в овраге за публичным домом сидит на коряге диавол, хохочет, радуется: “Не хотите ли нового Керенского или Ленина?” И толпа кричит: “Всем хватит, три тысячи восемьдесят два пуда”» (Сорокин А. Симфония Революции... С. 11-12). Через месяц после публикации поэмы Сорокин написал «Завещание Антона Сорокина», где говорил, что ему угрожают за нее физической расправой (см.: Басов М. Антон Сорокин (1884-1928) // Сибирские огни. 1928. №4. С. 217-219).
...книжка Тараканова «Рогульки», рассказы которой Иванов теперь перепечатывает в «Огоньке». — Имеются в виду рассказы «Клуа-Лао» (Огонек. 1924. № 47 (86). 16 нояб. С. 12-15. Под загл.: «Клуа-Лао, дух родины») и «Духмяные степи» (Огонек. 1925. № 33. 9 авг. С. 8-9. Под загл.: «Родная земля»).
Около Новониколаевска их начальство село в автомобиль с Ивановым-Рино- вым и укатило, оставив на произвол свой поезд. — Иванов-Ринов Павел Павлович (1869 - после 1927) — полковник, участник Первой мировой войны, деятель белого движения в Сибири и на Дальнем Востоке в 1918-1922 гг. В 1917 г. — начальник Отдела Сибирской казачьей бригады Российской армии. Один из организаторов и руководитель антибольшевистского движения на востоке России. Весной 1918 г. руководил антибольшевистским подпольем в Петропавловске и Омске. С 7 июня по 5 сентября 1918 г. — командир II Степного Сибирского корпуса; 15 июля 1918 г.
482


избран войсковым атаманом Сибирского казачьего войска. С 6 сентября — командующий Сибирской армией и по совместительству (до 2 ноября) управляющий военг ным министерством Временного Сибирского правительства. В декабре 1918- мае 1919 г. занимал должность помощника Верховного уполномоченного на Дальнем Востоке по военной части с исполняющим обязанности командующего войсками Приамурского военного округа. С августа 1919 г. — командир Сибирского казачьего корпуса. В ноябре - декабре 1919г. — помощник главнокомандующего Восточным фронтом. В 1921 г.— начальник штаба всех казачьих войск при атамане Г.М. Семенове. Эмигрировал в Китай; сотрудничал с советской разведкой. После разоблачения прежними соратниками по антибольшевистской борьбе в 1925 г. выехал в СССР. Дальнейшая судьба неизвестна.
В.Г. Янчевецкий с семьей покинул Омск в поезде Верховного правителя, а типография с остальными сотрудниками ехала отдельно. (Подр. см.: Просветов И. «Десять жизней Василия Яна. Белогвардеец, которого наградил Сталин. С. 79.)
Поэт Оленич-Гчененко набирал редакцию для газеты «Рабочий путь»... — Оле- нич-Гнененко А.П. — см. о нем с. 471 в наст. изд. Газета «Рабочий путь» — орган Омского губисполкома и губкома РКП(б) — выходила с июня 1921 г., в 1934 г. переименована в «Омскую правду».
...Четвериков пишет пьесу «Антанта», а Иванов отдает ее на конкурс, где пьеса премируется первой премией и издается как ивановская, под псевдонимом «Р1зюмов». — См. об этом с. 469 в наст. изд.
Писатель Вяткин, бывший министр книжной торговли при Колчаке, часто приходит к Иванову и, так как Вяткину вынесено общественное презрение, то он, конечно, нигде не может печататься, и тут, вспомнив, как группа Вяткина гнала Антона Сорокина и заставляла прятаться под псевдонимами, я предложил Вяткину давать материал через Иванова, что он и делает, скрываясь под псевдонимом «Безуглый».— Вяткин Г.А. в июне 1918 г. в Омске занимал должность помощника директора информационного бюро Временного Сибирского правительства, руководил бюро обзоров печати. После установления диктатуры А.В. Колчака сохранил занимаемый пост, а в марте 1919 г. назначен директором бюро обзоров повременной печати. Много печатался в газетах и журналах как поэт и публицист, участвовал в подготовке антибольшевистских агитационных материалов, автор напечатанной большим тиражом листовки «Что большевики обещали народу и что дали». В начале октября 1919 г. во время поездки Верховного правителя на Тобольский фронт был включен в состав сопровождавших Колчака лиц. По результатам в газете «Русь» опубликовал цикл статей «Поездка на Тобольский фронт». Эвакуировался из Омска вместе с бюро печати в Иркутск. После установления советской власти исполнял обязанности заведующего информационным подотделом Иркутского губпродкома, сотрудничал в газетах «Красная армия», «Красноармейская правда». По доносу был арестован, отправлен в Омск, где 5 августа 1920 г. осужден революционным трибуналом и лишен избирательных прав на три года. После освобождения начинает работать по линии губполитпросвета в ЛИТО-секции, с 1921 г.— заведующим отделом хроники газеты «Рабочий путь», входил в состав президиума «Омской артели поэтов и писателей», принимал участие в создании журнала «Искусство». Активно печатался под своей фамилией и псевдонимами «Г. Андреевич», «Г.В.», «Ю.В.», «Красная шапочка», псевдоним «Безуглый» не использовал. С 1925 г. жил в Новосибирске, работал в редакциях журнала «Сибирские огни» и «Сибирской советской энциклопедии».
...драму «Когда разбиваются цепи»... — Драма с таким названием неизвестна.
...пишет повести «Фарфоровая избушка» и другие... — См. об этом с. 255- 258 в наст. изд.
483


На поклон поехал Тупиков ~ Я прекращаю переписку...» — В письмах Вс. Иванова К.Н. Урманову (ТТ. 2015. С. 303-395) информация об этом конфликте писателей отсутствует. Возможно, с упомянутыми фактами связаны слова Урманова об Иванове в недатированном письме к Сорокину: «Всеволод не пишет месяца 4 или пять. Я его выругал, и он теперь порвал со мной переписку и черт с ним — не жалко. Встречусь, так еще больше выругаю — мерзавец он после тех проделок, какие со мной устроил» (ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 373. Л. 93-94).
С. 396. И вот по редакциям я посылаю произведения Иванова, напечатанные в колчаковских газетах, и даю поправки его автобиографии: никогда он не был красноармейцем и не сражался с колчаковцами, а сидел в поезде передвижной газеты. — Вскоре после отъезда Иванова в Петроград А.С. Сорокин, позавидовав разгорающейся славе писателя и обидевшись на непочтение своего недавнего друга и «ученика», развернул против него разоблачительную кампанию. В редакции сибирских и столичных газет и журналов он отправлял многочисленные письма в жанре пасквиля и даже доноса, в которых обвинял Иванова в различных грехах — от плагиата до сотрудничества в колчаковских изданиях. Несколько таких писем в разных вариантах сохранилось в фонде Сорокина в ГИАОО. Публикуемый текст также относится к этому ряду. «Кляузную и низкую вражду» остроумного и талантливого Сорокина к Иванову, вызванную тем, что «рухнула мечта Антона Семеновича срочно издать с помощью Всеволода Иванова собрание своих сочинений», вспоминал Л. Мартынов, которому Сорокин сам говорил о написанных им гневных письмах {Мартынов Л. История одной вражды // Всеволод Иванов — писатель и человек. С. 75-76). В фонде писателя и партийного работника, стоявшего у истоков журнала «Сибирские огни», Ф.А. Березовского сохранилась «литературная сплетня- памфлет» А. Сорокина «Шантрапа» (б.г.), где приведен сюжет, повторяющийся во всех известных нам письмах и статьях Сорокина против Иванова («От корыта до устриц и шампанского», «О Вовочке и Манечке», «Тайное тайных», «Семь берегов» и др.; копии хранятся в ГИАОО, в фонде Сорокина, памфлет «Семь берегов» был опубликован в газете «Рабочий путь» в мае 1927 г.): «...все впечатления от бронепоезда <«Бронепоезд № 14-69». —Е.П> получены в поезде газеты “Вперед”, субсидируемой французской миссией, одного из главных помощников Колчака Янчевецкого» {РГАЛИ. Ф. 1785. Оп. 2. Ед. хр. 101. Л. 17). Одно из писем Сорокина о работе Иванова в «белобандитском гнезде» и «перекрашивании старых белобандитских рассказов» было адресовано критику и партийному работнику Н. Осинскому, сотруднику «Правды» {РГАЛИ. Ед. хр. 382. Л. 37-37 об. Б.д.).
«Голубые пески» — см. с. 462 в наст. изд.
Четвериков — Четвериков Б.Д. См. с. 328 в наст. изд.
Букейханов — Букейханов Алихан Нурмухаммедович (1866-1937, расстрелян) — казахский общественный деятель, этнограф, журналист. В 1917 г. — Комиссар Временного Правительства по Казахстану. В декабре 1917 г. по инициативе Букейха- нова на II Всеказахском учредительном курултае была провозглашена Алаш-Орда, т.е. автономия казахов. Председатель Алашской автономии с 1917 по 1920 гг.
«Возвращение Будды» — повесть Вс. Иванова (1922). Впервые: альманах «Наши дни». М.; Пг., 1923. В. 3. С. 35-98.
Я настойчиво рассылаю материалы об Иванове, хотя они и не получают широкой огласки, но уже Иванов теряет доверие. — Исследователь творчества Иванова М. Минокин в неопубликованной статье «Встречи и переписка со Всеволодом Ивановым» высказал предположение, что «все эти материалы сыграли свою роль при исключении Иванова из ВАПП» (Фонды Омского государственного музея им. Ф.М. Достоевского. ОЛМ. Ф. 29/21. Л. 21).
484


В это время у меня украдена часть рукописей Иванова... — В фонде Сорокина в ГИАОО имеются только рукописные фрагменты прозаических текстов и несколько автографов стихотворений Вс. Иванова.
Опять полетели письма Воронскому, Луначарскому... — Воронский Александр Константинович (1884-1937, расстрелян)— партийный деятель, писатель, литературный критик, теоретик искусства. В 1921 г. возглавил первый в Советской России «толстый» литературный журнал «Красная новь».
Луначарский А.В. — см. с. 338 в наст. изд.
О получении писем Сорокина Воронским и Луначарским информацией не располагаем,
...еду в Италию... — Поездка Иванова в Италию не состоялась.
А.П. ОЛЕНИЧ-ГНЕНЕНКО. ВСЕВОЛОД ИВАНОВ И АНТОН СОРОКИН (ВОСПОМИНАНИЯ) (с. 396) — Публикуется впервые.
Датируется условно 1942 г.
Печатается по авторизованной машинописи с правкой (ГАНО. Ф. P-272. On. 1. Ед. хр. 197. Л. 24-36. Сокращенный автором текст обозначен курсивом.
Александр Павлович Оленич-Гнененко (1893-1963)— прозаик, поэт, переводчик, общественный деятель.
С. 396. Впервые в Омск я приехал из Харькова в 1909 году вместе с семьей отца, Павла Павловича Оленич-Гнененко, по основной профессии — литератора. Он печатал в харьковских газетах: сначала в «Южном крае», а затем в «Харьковском утре» —рассказы из жизни рабочих и крестьян и вел в газете «Харьковское утро» фельетон — «Со дня житейского моря» из жизни городской бедноты, подписывая его псевдонимом «Ерш». — Оленич-Гнененко Павел Павлович (1867-1942) — поэт и журналист, в 1916 г. в Омске издал сборник стихов «Война. Мир. Отклики сердца». В 1919 г. печатался в газете «Вперед».
«Южный край» — одна из крупнейших провинциальных газет в России. Выходила с 1880 по 1918 г. в Харькове на русском языке.
«Харьковское утро» — политическая, общественная, литературная и экономическая газета «Утро» издавалась в Харькове с 1906 до 1916 г.
С. 397. ...печатался как поэт в петербургских и сибирских журналах и газетах... — До революции А.П. Оленич публиковался в петербургском журнале
В.С. Миролюбова «Ежемесячный журнал литературы, науки и общественной жизни», в журналах «Енисейский альманах» (Красноярск), «Сибирский студент» (Томск), «Багульник» (Иркутск), газетах «Жизнь Алтая» (Барнаул), «Приишимье» (Петропавловск).
...познакомился в Омске в августе 1917 года, в дни корниловщины. — Речь идет о мятеже генерала Лавра Георгиевича Корнилова (1870-1918) с 25 по 30 августа 1917 г.
...был делегатом, насколько я помню, от Татарска... — Ошибка мемуариста: Иванов был делегатом от Кургана.
...крошечную книжечку— она называлась «Рогульки»— написанную, набранную и отпечатанную самим автором в Татарске... — Неверные данные: книжка «Рогульки» была набрана Ивановым в типографии газеты «Вперед» в 1919 г. в Омске.
В этот же период Всеволод Вячеславович познакомился и близко сошелся с омским писателем Антоном Сорокиным. — По воспоминаниям Иванова, эпистолярное знакомство с Сорокиным произошло раньше, в 1916 г.: «Я напечатал в газе¬
485


те “Приишимье” два или три рассказа и вскоре после этого получил открытку, подписанную очень оригинально: “Король писателей Антон Сорокин”» (СС-3. Т. 8.
С. 	283).
С. 398. ...писал и печатал в местных газетах и альманахах великолепные маленькие рассказы, такие, например, как «Тунду-Тунта» — трава стона и «Коплян- то-чукча анадырский», посвященные защите угнетенных царизмом народностей — казахов (тогда киргиз), чукчей, и антикапиталистические, антиимпериалистические, разоблачавшие культ золотого тельца и войну (он ухитрялся печатать их даже в разгар Первой мировой войны!), острые памфлеты: «Хохот желтого дьявола» и другие. Больше того. Антон Сорокин был единственным русским писателем, который во время восстания казахов в 1916 году печатал в омских газетах рассказы в их защиту от кровавой расправы царизма. <...> За свои фото Антон Сорокин получил на Всемирной выставке в Париже золотую медаль. — Рассказ «Тынду-Тунта» впервые напечатан в 1914 г. в газете «Ленские волны» (Якутск), затем опубликован в издании «Жертвам войны. Первый омский литературный альманах» (Омск, 1915) под названием «Тынду-тунда— трава стона». В оглавлении сборника название рассказа указано так: «Тынду-тунда— трава стона», однако внутри сборника в заглавии и тексте рассказа везде пишется «тынду-тунта...» Рассказ «Чукча Коплянто Анадырский» публиковался под псевдонимом Константин Треплев в «Сибирских записках» (Красноярск, 1916. № 3. С. 51-54) и в «Северных записках» (Петроград, 1916. № 10. С. 79-82).
Казахов до 1925 г. называли киргизами.
Антивоенная повесть-памфлет Сорокина «Хохот желтого дьявола» опубликована в семи номерах газеты «Омский вестник» накануне начала Первой мировой войны, с 11 мая по 29 июля 1914 г. В военные годы рассказы Сорокина печатались в альманахе «Жертвам войны», журнале «Сибирский студент», газетах «Ленские волны», «Омский вестник», «Омский день».
Речь идет о среднеазиатском восстании 1916 г. против объявленной царским правительством мобилизации мужского населения Средней Азии и Казахстана на тыловые работы в связи с участием Российской империи в Первой мировой войне. Восстание было жестоко подавлено. Рассказы Сорокина, в которых затрагивается тема среднеазиатского восстания («Бесекей» (1917), «Плевок в глаза Дутову» (1927), «Что знает только Аделькан о Ленине» (1927)), были опубликованы после 1916 г.
В фонде Сорокина сохранилось несколько десятков рукописей драматических произведений, в том числе монодрам. При жизни писателя опубликована была только монодрама «Золото», выходившая отдельным изданием трижды: Сорокин А. С. Золото: Стилизованная моно драма-примитив в 3-х актах / со вступительной статьей Григория Шварца. Киев: Издание газеты «Южная копейка», 1911; Сорокин А. С. Золото: Монодрама / со вступительной статьей автора «Монодрама и драма-схема, или полидрама». М.: Кн. изд-во «Звезда» Н. Орфенова, 1912 (Серия «Популярная библиотека» № 106); Сорокин А. С. Золото: Моно драма / со вступительной статьей автора «Монодрама и драма-схема, или полидрама». М.: кн. изд-во «Звезда», 1912.
О художественном творчестве Сорокина см.: Девятъярова И.Г. Художественная жизнь Омска XIX - первой четверти XX века. Омск: Издательство «Лео», 2000.
Сорокин увлекался фотографией с юности, изготавливал фотопортреты и фотоколлажи. В 1906 г. по итогам выставки, устроенной Казанским фотографическим обществом, ему был присужден диплом первой степени. (ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 373. Л. 32.) О выставке работ Сорокина в Париже информацией не располагаем.
Он посылал из Омска письма выдающимся писателям своего времени — русским и зарубежным, общественным и государственным деятелям и даже королям
486


и императорам. Антон Семенович показывал мне, среди прочих, письма-ответы от имени английского короля и абиссинского негуса... — Известны письма Сорокина к Л.Н. Толстому (:Толстой Л.Н. ПСС. В 90 тт. Т. 76. М.: ГИХЛ, 1956. С. 164-165; Т. 77. М.: ГИХЛ, 1956. С. 264), В.С. Миролюбову, И.К. Пархоменко, Г.Н. Потанину, Ф.А. Березовскому (См.: ОЛМ. 2015. С. 82-83). В фонде писателя в ГИАОО имеются письма к нему от И.С. Рукавишникова, И.Ф. Наживина, В.Д. Бонч-Бруевича, Г.В. Шварца, А.П. Плетнева, Б.А. Рославлева, М.И. Волкова, М.П. Арцыбашева, С.А. Венгерова, Н.Н. Карпова, И. Попова. Письмо Л.Н. Толстого, датированное 16 марта 1909 г., в котором содержится отзыв на повесть Сорокина «Хохот желтого дьявола» {ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 434. Л. 1), признано мистификацией. В деле содержится отзыв специалистов Московского государственного музея Л.Н. Толстого относительно подлинности письма и истории переписки .Толстого с Сорокиным. (См.: Беленький Е. Из сибирской тетради. Очерки и портреты. Новосибирск, 1978. С. 139-140.) Также мистификацией, вероятнее всего, являются письмо М.А. Волошина и автограф А.П. Чехова. {ГИАОО. Ф. 1973. On. 1. Д. 371. Л. 44.)
Письма от королевских особ в архиве не обнаружены. Многие мемуаристы слышали из уст самого Сорокина историю о том, как он решил сам себя выдвинуть на Нобелевскую премию. Посчитав себя гением, предсказавшим в «Хохоте желтого дьявола» начало Первой мировой войны, он разослал экземпляры повести монархам мировых держав. Ответил ему только король Сиама, но в письме говорилось, что книга не может быть прочитана из-за отсутствия переводчика с русского языка {Сорокин А. Напевы ветра. Новосибирск: Западно-Сибирское кн. изд., 1967. С. 31,43).
С. 399. ...один из его рассказов, подписанный взятой у Чехова фамилией «Треплев», появился в одном из толстых журналов, и Антон Семенович потом в письме в редакцию зло высмеял своих одураченных противников), или он сам печатал и всяческими путями распространял свои творения, благо обычно они были очень невелики по объему. Для этого он придумал марку издательства— «Слово- свет». — В 1916 г. Сорокин отправил в редакцию журнала «Сибирские записки» рассказ «Чукча Коплянто Анадырский», подписанный «К. Треплев» (герой пьесы А.П. Чехова «Чайка»), а после публикации объявил о своем авторстве и обвинил редактора В.М. Крутовского в невежестве. Скандал привлек внимание этнографа и писателя В.Г. Богораза (Тана), который узнал в сорокинском рассказе искаженный текст своего очерка «Коплянто застрелился». После этого Крутовский в отместку назвал Сорокина литературным мародером.
Сорокин активно распространял рекламу издательства «Словосвет», используя имена сибирских писателей без их ведома. Журналист и поэт Н. Янков упрекал Сорокина в одном из писем: «Ваше “издательство”, насколько мне кажется, лишь повод к тому, чтобы дать возможность лишний раз сказать миру о самом себе, приписав за компанию и нас, ни в чем не повинных людей — а также — причинить хоть небольшой укол самолюбию Ваших заядлых недругов— Артема и Новоселова. Я не боюсь того, если обо мне из-за Вас влетит лишнее нелестное для меня словечко в сибирской газете, — Бог с ними, пусть ругают, но мне неприятна Ваша “уверенность” в том, что я непременно дам согласие на издание моей книжки... В этом Вы быть может и не ошиблись бы, если бы своевременно оповестили меня о своем намерении» {ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 373. Л. 105). Под маркой издательства вышло только одно издание. См. с. 493 в наст. изд.
Бернард Шоу — Джордж Бернард Шоу (George Bernard Shaw) (1856-1950) — выдающийся ирландский драматург и романист, общественный деятель.
...неустанно искал и объединял вокруг себя в маленькой комнате, в пристройке на втором этаже отцовского дома на Лермонтовской улице, талантливых людей литературы и искусства, особенно молодежь. — Дом А.С. Сорокина (совре¬
487


менный адрес: ул. Лермонтова, 28а) в 1910-1920-х гг. был своеобразным литературным клубом, а его хозяин обладал талантом организатора культурной жизни Омска. Здесь собирались не только местные литераторы и художники, в гости к Сорокину тотчас приглашался каждый творческий человек, прибывший в город. Так, поэт В. Каменский, оказавшись в Омске, получил открытку следующего содержания: «Если Вас интересует сибирская литература, узнать многое интересное можно только у Антона Сорокина. Омск Лермонтовская № 28 (постучать в окно у нового Белого дома). А. Сорокин». (.РГАЛИ. Ф. 1497. Оп. 2. Ед. хр. 51.) Здесь бывали П.П. и А.П. Оленич-Гнененко, И.С. Голошубин, П.Л. Драверт, Г.А. Вяткин, Ф.А. Березовский, А.Е. Новоселов, Д.Д. Бурлюк, Г.Ф. Дружинин, И.К. Славнин, П.И. Со- пов, Вс.В. Иванов, П. Дорохов, К.Н. Урманов, Г.В. Маслов, Н.М. Подгоричани, Б.Д. Четвериков, А.М. Громов, В. Язвицкий, Л.Н. и Н.Н. Мартыновы, С.Н. Марков, П.Н. Васильев, Е.Н. Забелин, В.Я. Шебалин, В.И. Уфимцев, Н.А. Мамонтов, Б.С. Шабль-Табулевич, Н.А. Калмыков, С.М. Орлов, М.А. Никитин, Н.И. Анов и др. Вс. Иванов вспоминал: «Встречи писателей происходили обыкновенно у Антона Сорокина, который умел без изысканной любезности, без натянутости, а с мягкой проницательностью сближать людей искусства. Войдя к нему в комнату, вам хотелось читать красивые рассказы, слушать стихи, говорить о живописи» (374).
...глиняная скульптура работы скульптора-самородка Пожарского— выразительное изображение Желтого дьявола, возвышавшегося на троне над мешком, набитым золотом. — Пожарский А.С. — скульптор-самоучка. Как отмечает искусствовед И.Г. Девятьярова, Сорокин активно популяризировал творчество Пожарского и помогал ему. В знак благодарности скульптор не раз обращался к образу своего покровителя и персонажам его литературных сочинений. Пожарский не имел мастерской, и потому многие его произведения Сорокин хранил в своем доме. И.Г. Девятьярова указывает: «В собрании Сорокина, поступившем в Западно-Сибирский Краевой музей в 1935 году, значились 24 работы Пожарского, среди них “Сфинкс”, “Скелет”, “Всадник на коне”, “Символическая голова”, “Драконообразное существо” и др., а также бюст Сорокина, его сидящая на пьедестале фигура, блюдо из папье-маше с его портретом». {Девятьярова И.Г. Художественная жизнь Омска XIX - первой четверти XX века. С. 78.)
С. 399-400. ...выпускал время от времени литературно-художественную газету «Согры»... — Первый и единственный номер газеты «Согры» вышел 15 апреля 1918 г.
С. 400. ...со своей первой женой-артисткой... — Речь идет о М.Н. Синицыной.
...вступил в ряды Красной гвардии ~ в дни чехо-эсеровского мятежа защигцал Советскую власть... — См. об этом с. 346 в наст. изд.
В первый и последний раз в жизни он, не зная, что уже безнадежно болен туберкулезом, выехал в 1928 году для лечения в Москву, где и умер. Он похоронен на Ваганьковском кладбище. На его могиле, как он завещал, лежит каменная плита со скромной надписью: «Сибирский писатель Антон Сорокин». Хоронили Антона Семеновича верный спутник его жизни, жена Валентина Михайловна, и его земляк Всеволод Вячеславович Иванов. — По воспоминаниям жены писателя В.М. Сорокиной (1890-1935), зимой 1928 г. Сорокин сильно простудился и был помещен в клинику с обострением туберкулеза, болезнь достигла третьей стадии. Для лечения Сорокину была выделена путевка в крымский санаторий. 21 марта 1928 г. они с женой прибыли в Севастополь, но санаторий принять тяжелобольного отказался. (ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 377. Л. 51.) На обратном пути Сорокину стало хуже, в Москве его поместили в больницу им. Остроухова, где 24 марта он скончался. Похороны Сорокина состоялись на Ваганьковском кладбище 27 марта. Кроме жены и Вс. Иванова Сорокина провожали в последний путь писатель Ф.А. Березовский и
488


библиограф Н.В. Здобнов. (См.: Известия. 1928. 27 марта. С. 5; Иванов Вс. Портреты моих друзей: Антон Сорокин // Огонек. 1964. № 10. С. 18-21; Лощилов И.Е. Из заметок о литературе и литературной жизни 1920-х годов: две гипотезы // Культура и текст. Барнаул. 2013. С. 96-103.)
В кровавые дни колчаковщины Антон Семенович, оставаясь в Омске, боролся против нее своим оружием писателя и «скандалиста». Кажется, в журнале «Сибирские огни», а может быть, в другом сибирском журнале «Настоящее» были в свое время опубликованы воспоминания — «Сто скандалов Колчаку». Об этом писал также Сергей Марков в московской газете «Читатель и писатель» («Чип») и статъе-воспоминаниях «Кем он был». — О книге Сорокина «Тридцать три скандала Колчаку» см. с. 476 в наст. изд. Статья С.Н. Маркова «Кем же был он? Памяти Антона Сорокина» опубликована: Читатель и писатель. 1928. № 15. 14 апреля. С. 7.
С. 401. Сразу же после восстановления Советской власти в Сибири Емельян Ярославский упоминал об Антоне Сорокине в одной из передовых в газете Сиббюро ЦК РКП (б) и Сибревкома «Советская Сибирь» как о ярком явлении в жизни Омска. — Ярославский Емельян Михайлович (наст, имя и фам. Миней Израилевич Губельман; 1878-1943), советский партийный деятель. Вначале 1920-х гг. жил в Сибири, в Омске вошел в состав редколлегии газеты «Советская Сибирь», редактировал газету «Рабочий путь». Считается одним из инициаторов создания журнала «Сибирские огни». Покровительствовал Сорокину и молодым писателям, заступался в печати за художников-футуристов, в передовой статье писал: «У нас имеется могучее средство агитации и просвещения — искусство. Но горе нам, если как рабы ленивые и лукавые, жрецы искусства подсунут нам в такие дни то, что они подсунули в дни октября! Прямо стыдно! Думаешь: да ведь заборные выставки омских озорников во главе с Антоном Сорокиным с его пылающими клизмами более талантливы, чем то, что дали нам Омские художники для октябрьской годовщины». {Ярославский Е. Несколько слов об искусстве7/ Советская Сибирь. 1920. 10 нояб. С. 1. См. также об этом: Мартынов Л.М. Воздушные фрегаты. М., 1974. С. 92.)
«Советская Сибирь» — политический печатный орган Сибревкома и Сиббюро ЦК РКП(б), выходила с 1 октября 1919 г. в Омске, с июня 1921 г. — в Новоникола- евске; выходит по настоящее время, с 1991 г. — независимое общественно-политическое издание Новосибирской области, областная газета.
В той же «Советской Сибири» после кончины Антона Сорокина была напечатана о нем моя статья-некролог... — Некролог Оленича-Гнененко «Умер писатель Антон Сорокин» был опубликован в газете «Советская Сибирь» за 27 марта 1928 г.
Поздней осенью я написал ему туда... — Письмо не сохранилось.
С. 402. ...назывался «Глиняная шуба». — Рассказ Вс. Иванова «Глиняная шуба», впервые: Грядущее. 1921. № 7-8. С. 82-97.
...начал печататься в «Советской Сибири» под псевдонимом Изюмов. — Известен только рассказ «Из рабочих недр» (Советская Сибирь. 1921. 1 февр.). См. с. 286-288 в наст. изд.
В 1921 году я организовал в Омске литературно-художественный журнал «Искусство» ~ «Самокладки киргизские»... — Имеется в виду журнал искусств, литературы и техники «Искусство. Временник гублито секции и Сибирского художественно-промышленного практического института», № 1 вышел в Омске в 1921 г. В нем были напечатаны «Самокладки киргизские» Вс. Иванова— стихотворные импровизации его в духе казахских сказителей (Искусство. 1921. № 1. С. 10-12).
489


Очень быстро в Петрограде, в издательстве «Эпоха», вышла его первая книжка «Партизанские повести» с теплым посвящением мне. — Ошибка мемуариста. В издательстве «Эпоха» были опубликованы книги Иванова: «Глухой мак. Рассказы» (1922), «Дите. Лога. Рассказы» (1922), «Цветные ветра. Повесть» (1922). Подзаголовок «Партизанские повести» имело издание «Сопки» (М.; Пг.: Госиздат, 1923). Посвящения А.П. Оленичу-Гнененко в этих изданиях не было. Ему была посвящена повесть «Партизаны», опубликованная в журнале «Красная новь» (1921. № 1). Экземпляр журнала Иванов в начале 1921 г. выслал Оленичу, о чем писал 15 апреля А.С. Сорокину: «Получил ли Александр Павлович мое письмо и посылку с журналами? Я рассказ “Партизаны” (ок<оло> 10 страниц— не более, пожалуй) посвятил ему» (ОЛМ. 2014. С. 137).
...получил от него сразу рассказ «Полая Арапия» и повесть «Тайное тайных». — Рассказ «Полая Арапия» (впервые: Правда. 1922. 5 апр. С. 4) был посвящен голоду 1922 г. в Поволжье, с 1932 г. не переиздавался. Несмотря на многократные попытки автора переиздать «Полую Арапию» в последующие годы, ни одна из них успехом не увенчалась. В «Заключении об “Избранном” Вс. Вяч. Иванова», готовящемся в Гослитиздате в 1946 г., разъяснялось, почему рассказ «Полая Арапия», как и рассказы книги «Тайное тайных», «нельзя рекомендовать к изданию»: «Вся картина предельно натуралистична, отвратительна...» (.РГАЛИ'. Ф. 613. Оп. 10. Ед. хр. 1380. Л. 178). Рассказ никогда не переиздавался и после смерти писателя. Впервые «Полая Арапия» была опубликована в 2012 г. (ТТ. 2012. С. 177— 185). Иванов писал в «Истории моих книг» (фрагмент не вошел в опубликованный текст): «В 1921 г. по предложению М.И. Ульяновой, работавшей тогда в “Правде”, я ездил в Поволжье, чтобы писать о голоде. Очерки у меня не получились. Я написал рассказ “Полая Арапия”, о голоде. Рассказ этот, даже после напечатания его в “Правде”, издатели брали [печатали — здесь и далее курсивом в скобках обозначен зачеркнутый автором текст] неохотно. Приукрашение действительности, столь свойственное редакторам и издателям, начинало действовать. Отдавая должное художественным достоинствам рассказа, они каждый раз считали печатание его “несвоевременным”, словно мы будем казаться сильнее от того, если будем замалчивать [утверждать] то, что после гражданской войны у нас не было ни голода, ни разрухи [не было случаев людоедства]» (СА). Действие рассказа происходило в Советской России в 1921 г. В результате засухи и неурожая 1921 г., охвативших около 40% посевных площадей, особенно район Поволжья, голодало более 33% населения. Катастрофическое увеличение числа голодающих можно проследить по цифрам в центральных газетах того времени: по данным газеты «Известия», в октябре 1921 г. голодающих насчитывалось 21 073 000 человек (из них 8 700 000 детей); в декабре 1921 г. — 23 227 000 человек. Весной 1922 г. количество голодающих достигло 30 миллионов человек. В июле 1921 г. организован Помгол— Центральная комиссия помощи голодающим при ВЦИК (председатель — М.И. Калинин), которая занималась изысканием государственных, общественных, собранных за границей средств для борьбы с голодом.
Видимо, имеются в виду либо рассказ «Тайное тайных» (Красная газета. 1926. 14 марта. С. 2), либо, скорее всего, книга Иванова «Тайное тайных» (М.; Л.: Госиздат, 1926).
...во время 1-го съезда советских писателей... — Иванов был делегатом первого съезда советских писателей, проходившего с 17 августа по 1 сентября 1934 г.
...Николая Васильевича Феоктистова... — Феоктистов Николай Васильевич (1884-1950)— журналист, поэт, литератор. С 1906 г. на литературной работе в газетах «Семипалатинский листок», «Омский телеграф», «Сибирская жизнь». В 1913 г. в Омске вышла первая и единственная поэтическая книга Феоктистова
490


«Стихи». Во время Гражданской войны работал в омской газете «Революционная мысль», был редактором органа Совета казачьих депутатов «Вольный казак». В 1918 г. арестован за большевистскую направленность газеты и приговорен к расстрелу, бежал. В мае 1920 г. вступил в РКП(б). Обладал яркими организаторскими способностями, участвовал в создании писательских организаций, вокруг него собирались молодые поэты Л. Мартынов, П. Васильев, Е. Забелин, С. Марков, В. Ка- зин, И. Ерошин. Состоял в литературной группе сибиряков «Памир» («Сибирская бригада»), хотя в 1932 г. к уголовной ответственности по делу группы не привлекался. (См.: Куняев С. Огонь под пеплом. Дело «Сибирской бригады» // Наш современник. 1992. № 7. С. 149-159. Мартынов Л. Потерянная рукопись // Мартынов Л.Н. Дар будущему. М., 2008. С. 452^-61.) Своим первым редактором называли Феоктистова писатели С. Марков, К. Урманов, Н. Анов.
С. 403. ...одну из своих последних встреч с Всеволодом Вячеславовичем — весной 1942 г. в Ташкенте... — Вс. Иванов был в эвакуации в Ташкенте с декабря 1941 до конца октября 1942 г.
Г.Ф. ДРУЖИНИН. ЕГО МОЛОДОСТЬ. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ О ВСЕВОЛОДЕ ИВАНОВЕ (с. 403) — Впервые: Простор. Алма-Ата, 1963. № 11. С. 146-149.
Датируется условно 1963 г.
Печатается по первой публикации.
Гавриил Федорович Дружинин (1893 - после 1968) — поэт, прозаик, журналист.
С. 403. ...сказал в своем слове Константин Федин ~ первым в ее надеждах». — Слова из воспоминаний К.А. Федина «Всеволод» {Всеволод Иванов — писатель и человек. С. 6).
...у старого чудаковатого писателя Антона Сорокина... — Сорокин А.С. См. о нем с. 317 в наст. изд.
...поэт Леонид Мартынов, известный композитор Виссарион Шебалин. Последний, начав со стихов, быстро нашел свое настоящее призвание в музыке. Так, одаренный юноша Сергей Орлов вскоре сменил лиру поэта на... рясу. Хорошо начинавший поэт-лирик Вадим Берников позже с головой ушел в сельское хозяйство, стал инженером-механизатором и, кажется, забросил поэзию. Многие вообъце сникли. — Мартынов Леонид Николаевич (1905-1980) — известный советский поэт. Печататься начал в 1921 г. в журнале «Искусство» (Омск). Участник омских литературных объединений начала 1920-х гг.: Лито, Омской артели поэтов и писателей, группы футуристов «Червонная тройка», ОРНАЛИС. Воспоминания о литературной жизни этого периода см. в книгах Л.Н. Мартынова «Воздушные фрегаты» (1974), «Черты сходства» (1982), «Дар будущему. Стихи и воспоминания» (2008).
Шебалин Виссарион Яковлевич (1902-1963) — выдающийся советский композитор, народный артист РСФСР. В 1921-1923 гг. учился в Омском музыкальном училище. Входил в Омскую артель поэтов и писателей и футуристическую литературно-художественную группу «Червонная тройка» (1921-1922), писал стихи под псевдонимом В. Тепляков. Сочинением стихов занимался на протяжении всей жизни, но никогда не публиковал свои произведения. Автографы стихотворений Шебалина сохранились в семейном архиве и фонде А.С. Сорокина. В 1928 г. окончил Московскую государственную консерваторию имени П.И. Чайковского и был ее директором в 1942—1948 гг.; снят с должности после постановления о борьбе с формализмом, впоследствии вернулся в консерваторию и работал на кафедре композиции.
491


Орлов Сергей Михайлович (1902-?)— сын священника, поэт. Участник литературной жизни Омска начала 1920-х гг. Печатался в журнале «Искусство» (1922. № 2). Был секретарем Омской артели поэтов и писателей. Входил в литературнохудожественную группу «Червонная тройка», писал футуристические стихи. Автографы сохранились в фонде А.С. Сорокина. По воспоминаниям Л.Н. Мартынова, в 1923 г. принял церковный сан и уехал из Омска в Читу. (См. «Теорема бытия» // Мартынов Л. Воздушные фрегаты. М., 1974. С. 131-136.) Дальнейшая судьба неизвестна.
Берников Вадим Венедиктович (1896-1989)— доктор сельскохозяйственных наук, профессор Омского сельскохозяйственного института. Правнук поэта П.П. Ершова. В 1925 г. окончил Сибирский институт сельского хозяйства и лесоводства. В 1920-е гг. участвовал в работе объединения омских литераторов — Омской артели поэтов и писателей. Публиковал стихи в журнале «Сибирские огни», газете «Рабочий путь». Является автором 100 научных работ, которые посвящены теоретическим вопросам почвоведения, географии почв, лесоводству и др.
Саади — Абу Мухаммад ад-Дин ибн Абд Аллах Саади Ширази (ок. 1212-1291) — знаменитый персидский поэт.
С. 404. ...77. Драверт... — Драверт Петр Людовикович (1879-1945)— ученый (геолог, минералог, метеоритолог), поэт, путешественник, исследователь Сибири, Урала, Казахстана. Автор более 700 научных работ. Печататься начал в 1904 г., публиковался во многих сибирских газетах и журналах. Автор поэтических сборников «Ряды мгновений» (1908), «Под небом Якутского края» (1911), «Стихотворения» (1913), «Сибирь» (1923).
...эти его первые рассказы-миниатюры, скорее— сказки-причуды... — Имеются в виду, видимо, произведения Иванова «Рао», «Сны осени», «Нио», «Мысли как цветы» и др. См. с. 464 в наст. изд.
«Цветные ветра» — см. с. 462 в наст. изд.
«Рассказы о себе» — см. с. 479 в наст. изд.
«Похождения факира» — см. с. 468 в наст. изд.
...сказки Андерсена. — Ганс Христиан Андерсен (Hans Christian Andersen) (1805-1875) — датский прозаик и поэт, автор всемирно известных сказок для детей и взрослых: «Гадкий утенок», «Стойкий оловянный солдатик», «Снежная королева», «Новое платье короля», «Дюймовочка» и др.
С. 405. А в 1922 году появилась ~ повесть «Бронепоезд 14-69». — См. с. 8-15 в наст. изд.
Велимир Хлебников — Велимир (наст, имя Виктор) Владимирович Хлебников (1885- 1922) — поэт, родоначальник русского футуризма.
В конце Первой мировой войны в Омск зачастили известные у нас в ту пору поэты: Константин Бальмонт, Федор Сологуб, позднее — заумный футурист Давид Бурлюк, кое-кто из окружения Сергея Есенина.
Молодежь города, интеллигенция охотно посещали их выступления.
Символист Ф. Сологуб читал нам свои стихи о «Недотыкомке серой». — В первой четверти XX в. русские поэты нередко гастролировали по России с чтением своих произведений и лекций. Бальмонт Константин Дмитриевич (1867-1942) — поэт-символист, переводчик и эссеист, один из виднейших представителей русской поэзии Серебряного века. Осенью 1915 г., после выступлений в Тифлисе с чтением переводов из поэмы Ш. Руставели «Витязь в тигровой шкуре», отправился в поездку по Сибири. В крупных российских городах на пути от Вологды до Иркутска выступал с лекциями «Поэзия как волшебство» и «Океания». В Омск прибыл 20 ноября и остановился в гостинице «Россия». Выступал 20 и 21 ноября в здании Общественного собрания. Следующий день провел в семье своего брата — Михаила Дмитрие¬
492


вича Бальмонта, служившего в Омске мировым судьей. В письме к переводчице Е.К. Цветковской Бальмонт писал об Омске: «Здесь глушь, снег, киргизы, верблюды. Публика в аудитории вежливо слушала и мало понимала. Но зала была людная, и рукоплескали, а стихи о войне вовсе обрадовали генералов и других офицеров» (цит. по: Поварцов С. Праздник солнца и огня // Поварцов С.Н. Омская стрелка. Омск, 2003. С. 29). Выступление в Омске вдохновило Л.Н. Мартынова на создание поэмы «Поэзия как волшебство» (1939), где главным героем выступает Бальмонт (см.: Мартынов Л.М. Собрание сочинений: В 3 т. Т. 2. Стихотворения. Поэмы. М., 1977. С. 647-656).
Сологуб Федор (наст, имя и фам. Федор Кузьмич Тетерников; 1863-1927) — поэт и писатель, драматург, публицист, один из виднейших представителей символизма. В Омске 6 октября 1916 г. выступил с лекцией «Россия в мечтах и ожиданиях» в зале Общественного собрания. Лекция «привлекла многочисленную публику, переполнившую зрительный зал». (Омский телеграф. 1916. 8 октября.) Стихотворение «Недотыкомка серая...» написано 1 октября 1899 г. Образ Недотыкомки станет центральным в романе Сологуба «Мелкий бес» (1905).
Бурлюк — Бурлюк Д.Д. — см. с. 479-480 в наст. изд.
Имеется в виду Вениамин Михайлович Левин (1892-1953) — поэт, литературный критик, мемуарист. Будучи знакомым с С.А. Есениным с 1917 г., Левин — сотрудник и редактор газет «Знамя труда» и «Голос трудового крестьянства» — печатал там стихи поэта. В 1918 г. уехал в Сибирь, через Иркутск и Читу— в эмиграцию. Первый сборник стихотворений «Песнь о Пекине. Первая книга стихов» (Пекин, Нью-Йорк, 1927). Сообщено С.И. Субботиным.
...вышел тогда из печати сборник его стихов «Будем, как солнце». — Поэтический сборник К.Д. Бальмонта «Будем как солнце» (М., 1903).
С. 406. Затеяли мы тут, пока вы пропадали где-то в районе, выпустить альманах молодых поэтов и писателей города. Подбил Антон Сорокин. Отобрали кое- что... Я ведь, знаете, немного и типограф и корректор... Думаю, тиснем книжонку. Вот только названия никак не подберем. Хорошо бы назвать «Багульник», сибирское словечко, да, кажется, в Иркутске уже есть журнал с таким названием. — В 1918-1919 гг. у Иванова было много издательских планов. Возможно, имеется в виду ежемесячный журнал сибирских писателей «Словосвет», информационная заметка о выходе которого была помещена в номере газеты «Согры». Журнал вышел в мае 1918 г., но на деле оказался очередным трюком Сорокина. Под обложкой был помещен текст вступительного слова о судьбе сибирских писателей, написанный Сорокиным, а основной корпус журнала составил рассказ крестьянина Г.П. Трохина «Среди баши-бузуков», изданный в 1909 г. в типографии И.Д. Сытина. Умелый мистификатор, Сорокин просто поменял сытинскую обложку на свою. Известно, что в целях экономии Сорокин использовал для своих писаний казенную бумагу, чаще всего бланки Дорздрава Омской железной дороги. Сохранилось также несколько рукописей, выполненных на обороте обложек вышеназванного издания Г.П. Трохина. В феврале 1919 г. Сорокин и Иванов издали один номер общественно-литературного журнала «Сибиряк» (под псевдонимами: издатель С. Рыбалкин, редактор А. Парфентьев), куда вошли произведения К. Худякова, И. Славнина, рассказы самого Сорокина. Возможно, Сорокин издал журнал самостоятельно, без участия Иванова, т.к. в номере не было напечатано ни одного произведения последнего.
Литературно-общественный журнал «Багульник» издавался в Иркутске в 1916— 1917 гг., всего вышло пять номеров. Редактор-издатель — А.И. Миталь.
С. 407. Красильников — Красильников И.Н., см. о нем с. 480 в наст. изд.
493


Неподалеку от кадетского корпуса, фасадом к Иртышу, находилась и личная резиденция адмирала Колчака, строгое серое здание, надежно охраняемое... — Речь идет о доме купца Батюшкина, расположенном по адресу: улица Береговая, 9.
«Октябристы», как и полагается партии торгово-промышленной буржуазии, заняли большое торговое помещение в центре города. «Кадеты», присвоившие себе звание партии «народной свободы», разместились не менее комфортабельно и, так сказать, «на виду» у общественности города. Эсеры приютились в закоулке в помещении бывшего ресторана «Золотой лев», заменив его вывеску своей — «Земля и воля». Не помню уж, где обосновались меньшевики. — В течение марта 1917 — января 1918 гг. в Омске действовали парторганизации РСДРП (единой), РСДРП (меньшевиков), РСДРП (интернационалистов), РСДРП (большевиков), ПСР, Партии левых социалистов-революционеров (ПЛСР), Союза социалистов-революционе- ров максималистов (ССРМ), Трудовой народно-социалистической партии (ТНСП), Партии народной свободы (кадеты), Киргизской (казахской) социалистической партии «Уш-Жуз», Еврейского рабочего союза (Бунд), а также группа правых меньшевиков «Единство», группа правых эсеров «Воля народа», областники (группа Сибирского областного союза), сионисты. В период власти А.В. Колчака из левых организаций в Омске остались только большевики, но они оказались в глубоком подполье, контрразведка устроила на них настоящую охоту. Эсеры (ПСР) и меньшевики (РСДРП) работали полулегально, и иногда подвергались репрессиям, впрочем, сравнительно мягким. Свобода деятельности была в это время в Омске только у парторганизаций, твердо поддерживавших колчаковскую власть: монархистов, конституционных демократов (Партия народной свободы), правого крыла сибирских областников, народных социалистов, а также небольших партгрупп крайне правых эсеров «Воля народа» и крайне правых меньшевиков «Единство». Что касается упомянутых «октябристов» (партия «Союз 17 октября»), то сторонники данной партии в Омске в период колчаковского режима имелись, но их оформленной парторганизации не было.
Объявились и «патриоты» Сибири, которые, по-видимому, по наущению интервентов, ратовали за отделение ее от России. — Речь, видимо, идет о членах Сибирского областного союза — сибирских областниках. Но автор здесь исторически не точен: подавляющее большинство сибирских областников не были сепаратистами, они являлись всего лишь автономистами, их лозунг в 1918-1919 гг.: «Через свободную Сибирь — к возрождению России». Лишь осенью 1919 г., в условиях прогрессирующего краха колчаковского режима, часть областников совместно с эсерами, при поддержке интервентов Антанты выдвинули идею создания в Сибири и на Дальнем Востоке независимого демократического буферного государства с целью недопущения сюда Красной армии и советской власти.
С. 408. «Заря», «Новая заря», «Речь», «Степной край» — газеты, выходившие в Омске в 1917-1919 гг. В 1917-начале 1918 г. в Омске выходило не менее двадцати газет, из которых выделялись «Дело Сибири», «Сибирская речь», «Вольный казак», «Пролетарий», «Заря», «Вечерняя заря», «Известия Омского Совета», «Известия Омского коалиционного комитета», «Омская Земля и Воля», «Революционная мысль», «Рабочий», «Солдатская мысль», «Слово трудового крестьянства». В конце 1918 и в 1919 г., в период власти А.В. Колчака, наиболее заметные и значимые газеты в Омске — «Заря», «Наша заря», «Сибирская речь», «Русь», «Русская Армия». О газетах «Заря», «Новая заря» и «Сибирская речь» см. с. 316 в наст. изд.
«Степной край» — общественно-политическая и литературная газета, выходила в Омске в 1893-1905 гг. Радикальное издание, созданное по инициативе политического ссыльного, бывшего народовольца Л.К. Чермака.
494


С. 408. ...со старым большевиком писателем и журналистом Н. Феоктистовым, работавшим до революции в газете «Омский телеграф». — Феоктистов Н.В., см. о нем с. 490-491 в наст. изд.
Газета «Омский телеграф» — орган свободной печати, выходила ежедневно в 1907-1917 гг. Редактор-издатель — кадет И.М. Познер.
Летом 1919 года адмирал Колчак собрался в инспекционную поездку на пароходе в низовья Иртыша, где Красная Армия все более теснила белых ~ вскоре появился очерк Вс. Иванова о положении на фронте войны с большевиками. — Ошибка мемуариста. Видимо, имеется в виду поездка Колчака на фронт, которая состоялась с 7 по 14 октября 1919г., сопровождали Верховного Правителя морской министр, контр-адмирал Смирев, главный управляющий делами Правительства Г.К. Гинс и высшие чины походного штаба. Вс. Иванов в ней участия не принимал. Очерк «Поездка на Тобольский фронт» был написан писателем Г. Вяткиным и напечатан в газете «Русь» 22 и 23 октября 1919 г.
К.Н. УРМАНОВ. НАША ЮНОСТЬ. СТРАНИЦЫ ВОСПОМИНАНИИ (с. 410) — Впервые: Сибирские огни. 1965. № 2. С. 159-171.
Датируется условно 1965 г.
Печатается по первой публикации.
Кондратий Никифорович Урманов (наст, фамилия — Тупиков, 1894-1976) — прозаик.
С. 410. ...перед первой мировой войной— в Сибири было мало литературных сил. В Томске жили Г. Вяткин и Ив. Тачалов, в Барнауле — Г. Гребенщиков и Cm. Исаков, в Красноярске — Cm. Байкалов, в Иркутске — Ис. Гольдберг.
Самая значительная группа писателей жила в Омске: А. Новоселов, Ф. Березовский, Ан. Сорокин, Артем Ершов, Н. Феоктистов. Изредка на страницах областных газет мелькали новые фамилии, мелькали и исчезали. Не было литературного журнала, который мог бы объединить писателей, жили они разобщенно и часто знали друг о друге только по газетам. — Исследователи сибирской литературы несколько иначе оценивают этот период ее истории. Эпохой «сибирского литературного Ренессанса» называет Б.А. Чмыхало начало XX века. (Чмыхало Б.А. Молодая Сибирь: регионализм в истории русской литературы. Красноярск: КГПУ, 1992. С. 107.) В результате экономического подъема, связанного со строительством Транссибирской железнодорожной магистрали, наблюдается оживление литературного процесса в Сибири: «Новое литературное движение в Сибири развивается стремительно и приобретает общерусскую известность. Многие писатели печатают свои произведения в лучших центральных журналах того времени. С годами эти выступления сибиряков приобретают все более устойчивый характер в столичной прессе, что и дает повод русской критике объединить их в группу “Молодая литература Сибири”, хотя в самом крае организационного объединения под этим названием как такового не было» (Очерки русской литературы Сибири. Новосибирск, 1982. T. 1. С. 510). Еще с 1886 г. сначала в Петербурге, а потом в Иркутске под редакцией Н.М. Ядринцева выходил «Сибирский сборник» — первый литературный журнал в Сибири. В 1906 г. в Томске был издан «Первый литературный сборник сибиряков», ав 1915 г. в Омске — сборник «Жертвам войны».
Вяткин Г.А. — см. с. 469, 583-592 в наст. изд.
Тачалов Иван Иванович (1879-1929) — поэт-самоучка, начал писать в 1904 г. Автор популярной в период первой русской революции «Казачьей марсельезы» и поэмы «Егорка» (1905), распространявшейся в списках и изустно. Переписывался с
495


А.М. Горьким, который в одной из статей назвал Тачалова «человеком страшной жизни» (см.: Горький М. Собрание сочинений. В 30 т. Т. 24. М., 1953. С. 123-124). Первая книга стихов «Аккорды мысли» (1910) была издана при содействии Горького. После революции жил в Москве, выпустил авторское издание сатирической поэмы «Дурацкая карусель» (1927), собирал рабочий фольклор, работал над автобиографией «Мрачная повесть» (вышла с предисловием М. Горького в 1929 г.).
Гребенщиков Г.Д. — см. с. 477 в наст. изд.
Исаков Степан Ильич (1884-1921)— писатель, журналист, литератор. Печататься начал с 1912 г. в сибирских и центральных изданиях. В 1919 г. был редактором журналов «Алтайский крестьянин», «Сибирский рассвет» (Барнаул). Принимал участие в издании массовой библиотеки «Сибирского рассвета», где вышла единственная прижизненная книга Исакова «Там, в горных долинах» (1918).
Байкалов Степан (наст, фамилия Петр Захарович Озерных; 1886-1919) — поэт, прозаик, печатался с 1905 г. в сибирских изданиях. Сотрудничал как журналист в ряде газет Иркутска и Красноярска. Редактировал журнал «Сибирская неделя».
Гольдберг И.Г. — см. с. 477 в наст, изд.'
Новоселов Александр Ефремович (1884-1918)— прозаик, политический деятель. Начал печататься с 1903 г. в газетах «Степной край», «Омский вестник», «Жизнь Алтая», «Сибирская жизнь», «Омский день» и др., в журналах «Сибирская неделя», «Сибирские записки», «Жертвам войны», «Летопись». Известен и как ученый-этнограф, проявлявший особый интерес к истории старообрядчества. Действительный член Русского географического общества, Новоселов совершил несколько научных экспедиций на Алтай и в Казахстан, в районы старообрядческих селений, изучал старинные архивы раскольников, записывал русский и казахский фольклор, выступал в печати со статьями и очерками этнографического характера. В годы революции занимался политической деятельностью, был назначен министром внутренних дел Сибирского Временного правительства. Убит 21 октября 1918 г. в Омске. Автор повестей «Мирская» (1916), «Беловодье» (1917), книги этнографических очерков «Лицо моей родины» (1916, изданы посмертно).
Березовский Феоктист Алексеевич (1877-1952), прозаик, участник революционного движения в Сибири, общественный и литературный деятель. Печататься начал с 1900 г. в сибирских изданиях. Летом 1918 г. в Омске был арестован захватившими власть чехословаками и заключен в тюрьму. Освобожден 22 декабря 1918 г. участниками Куломзинского восстания. Редактировал газеты «Красноярский рабочий» и «Советская Сибирь», в 1922 г. стал одним из организаторов журнала «Сибирские огни». С 1924 г. жил в Москве. Автор повестей «В степных просторах» (1924), «Мать» (1925), романа «Бабьи тропы» (1928).
Сорокин А.С. — см. с. 317 в наст. изд.
Ершов Артемий Ильич (1887-1943)— прозаик. Печататься начал с 1908 г. в сибирской периодике. Переписывался с А.М. Горьким. Автор книг «В поисках родины» (1918), «Бабья запятая» (1924), «Тимкино счастье» (1942).
Феоктистов Н.В. — см. с. 490-491 в наст. изд.
...напоминавшую «Красный смех» Л. Андреева. — Имеется в виду повесть писателя Леонида Николаевича Андреева (1871-1919) «Красный смех» (1904).
...в «Синем журнале» появился его портрет и краткое сообщение, что Антон Семенович Сорокин покончил жизнь самоубийством, не в силах примириться с мещанством, и еще что-то. — См. с. 478 в наст. изд.
С. 411. Редкие газеты в Омске предоставляли свои страницы для рассказов и стихов. Отличалась от других петропавловская газета «Приишимье», она в воскресные дни давала «литературные страницы».
496


Редактором газеты «Приишимъе» был Леонид Степанович Ушаков. — В начале XX в. омские литераторы печатали свои произведения в газетах «Омское слово», «Степной край», «Омский телеграф», «Омский вестник», «Иртыш». В этих изданиях литературные страницы традиционно давались в канун больших праздников — Рождества и Пасхи.
Политическая и общественно-литературная газета «Приишимье» издавалась в Петропавловске (Акмолинская обл.) с 1913 по 1919 гг. Редакторы: Т.В. Тючкалова, в 1918 г. —Л.С. Ушаков.
...он «вывел в люди» молодого поэта Николая Янкова. (Позднее он издал книжку стихов — «Накануне»). В газете печатались рассказы А. Сорокина, В. Да- рагана, только что вернувшегося из Туруханской ссылки, Ипполита Серикова, Семена С. (Савельева) и других. — Янков Николай Ефимович (1896-ок. 1937) — поэт, сотрудничал в газетах «Курганский вестник», «Приишимье», «Тихоокеанская звезда» (Хабаровск). Печатался в журналах «Ленские волны» (Якутск), «Сибирский студент» (Томск). Сборник стихов Янкова «Накануне» вышел в Омске в 1915 г. по инициативе и с предисловием А.С. Сорокина.
Дараган В.А. — журналист, сотрудник газеты «Приишимье» (1914), где напечатан его очерк о жизни новоселов «Трагедия ведьмы».
Сериков Ипполит — сотрудник газеты «Приишимье».
Савельев Семен Кириллович (1886-7)— беллетрист, сотрудник газет «Приишимье», «Степная речь», «Голос свободы», «Знамя революции» и др., а также журналов «Сибирь», «Смехач».
Рассказ я послал в Якутск, в журнал «Ленские волны». — Ежемесячный литературно-политический журнал «Ленские волны» издавался в Якутске в 1913-1915 гг. под редакцией и издательством Е.Г. Олейниковой.
С. 412. Сказка появилась в газете «Приишимъе», а немного позднее (а может быть, раньше?) в этой же газете был напечатан рассказ «Сны осени», а под ним стояла подпись: Всеволод Иванов. — Рассказ Иванова «Сны осени» был опубликован в газете «Приишимье» 25 сентября 1916 г. (С. 1-2).
С. 413. ...о талантливом человеке Кондратии Худякове... — Худяков К.К. — см. о нем с. 375 в наст. изд.
...Антон Сорокин использовал мою сказку в борьбе со своими противниками — писателями и издателями. Как из рога изобилия посыпались его письма и памфлеты. — Информацией об этом не располагаем.
Перед этим он напечатал ~ Из Красноярска спрашивал Крутовский: — Правда ли? — См. об этом с. 487 в наст. изд.
С. 414. ...горьковскую «Летопись» с рассказом Александра Ефремовича — «Жабья жизнь». — Рассказ А.Е. Новоселова «Жабья жизнь» опубликован в № 11 журнала «Летопись» за 1916 год.
Сорокин попросил художника В. Эттелъ графически изобразить содержание сказки, чтобы этим рисунком открыть первую страницу своей книги. Рисунок получился великолепный, только конский череп был заменен человечьим и из глазницы поднималась крупная роза, а не мифический цветок. — Книга рассказов А.С. Сорокина «Тююн-Боот» с рисунком В. Эттеля и одноименным стихотворением А.П. Оленича-Гнененко издана в Тюмени в 1918 г. (См.: Мандрика Ю. Книга Антона Сорокина «Тююн-Боот» издана в Тюмени // Большое городище. 2016. №3. С. 338-344).
Поэт А.П. Оленич-Гнененко написал к рисунку стихи «Тююн-Боот» с посвящением «Антону Сорокину»... — В фонде Сорокина в ГИАОО сохранился автограф этого стихотворения Оленича-Гнененко, датированный 23 сентября 1917 г. (Ф. 1073. On. 1. Д. 367. Л. 28а).
497


С. 415. И хотя царь вместе со своим семейством был расстрелян в Екатеринбурге... — Император Николай II и все члены царской семьи были расстреляны в Екатеринбурге в доме Ипатьева в ночь с 16 на 17 июля 1918 г. во исполнение постановления исполкома Уральского областного Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов.
И вот на Алтае досужими людьми был обнаружен этот «наследник» в лице молоденького телеграфиста. К нему началось настоящее паломничество. — О мифическом «наследнике» есть запись в дневнике В.Н. Пепеляева от 15 октября 1919 г.: «Первый самозванец: в Кош-Агаче объявился “Цесаревич Алексей” — это почтово-телеграфный чиновник Пуцято. Переписка о нем уже у меня. Он арестован контрразведкой и находится в Бийске. К месту, где он арестован, собираются толпы любопытных. Управляющий губернией телеграфирует, что в него уже верят» {Окрест Колчака. С. 107).
С. 416. ...убили в Загородной роще Александра Новоселова. — Новоселов А.Е. См. с. 496 в наст. изд. В ночь на 21 сентября 1918 г. был арестован по распоряжению начальника Омского гарнизона В.И. Волкова, предотвращавшего эсеровский переворот. Дело об аресте Новоселова было направлено прокурору Омской судебной палаты. 23 сентября 1918 г. прокурор подписал распоряжение о заключении Новоселова в тюрьму, но в тот же день он был убит в Загородной роще выстрелом в затылок. Дело о его убийстве так и не было раскрыто.
Исчезли Феоктист Березовский и Артем Ершов, а старый ссыльный Митрич (Соколов) ходил в школу прапорщиков преподавать русский язык. — Березовский Ф.А. — см. с. 496 в наст, изд.; Ершов А.И. — см. с. 496 в наст. изд.
Соколов Владимир Дмитриевич (1859-1916)— печатался под псевдонимом Митрич В., журналист, поэт, издатель, организатор газеты «Степной край» (Омск), сотрудник газет «Сибирская жизнь», «Омский вестник», «Сибирский день» и др.
Появились в городе новые для Сибири литературные имена. Столичный поэт Сергей Ауслендер, которого А. Сорокин называл «придворным», написал биографию Колчака, и, по словам Сорокина, Колчак, в знак особой признательности, накинул на плечи стихотворца соболью шубу. — Писатель-беллетрист С.А. Ауслендер, племянник поэта М.А. Кузмина, учился на историко-филологическом факультете Петербургского университета. Печататься начал в 1905 г. С 1906 г. сотрудничал в модернистских журналах «Золотое руно», «Весы», с 1909— в «Аполлоне». Был военным корреспондентом в Белой армии, в 1918-1919 гг. жил и работал в Омске, автор многочисленных антибольшевистских статей и апологетических брошюр о Колчаке. В 1920-1922 гг. работал в детдоме под Томском. В 1922 г. вернулся в Москву, работал заведующим литературной частью в ТЮЗе, писал историко-революционную беллетристику для юношества.
Сорокин называл С.А. Ауслендера «придворным писателем» в книге «Тридцать три скандала Колчаку». (См.: Сорокин А.С. Тридцать три скандала Колчаку. СПб., 2011. С. 49.) Ауслендер был наиболее близок к окружению Колчака, сопровождал его в поездках на фронт, написал его биографию: Ауслендер С. Верховный правитель адмирал А.В. Колчак. Омск, [1919]. 33 с. (См.: Журавлев В.В. Образ А.В. Колчака в публикациях С.А. Ауслендера // Власть и общество в Сибири в XX веке. Сборник научных статей. В. 3 / науч. ред. В.И. Шишкин. Новосибирск: Параллель, 2012. С. 102-111.) В заметке В. Виленского «Писатели-перебежчики», опубликованной в газете «Известия ЦИК» от 22 июня 1919 г., об Ауслендере иронично сказано, что он «пожалован званием лейб-писателя при особе “его величества” Колчака». По Омску гуляли легенды о том, что Ауслендер был автором текстов официальных выступлений Верховного правителя и о подаренной писателю за верную службу собольей шубе с адмиральского плеча. Н.И. Анов в романе «Интервенция в Омске»
498


писал: «Злые языки уверяли, что все выступления Колчака в печати писал за адмирала не кто иной, как Сергей Абрамович. Именно за хороший, патриотический стиль адмирал наградил его собольей шубой со своего плеча!» (АновН.И. Интервенция в Омске. Алма-Ата: Жазушы, 1979. С. 99).
На короткое время задержался в городе Давид Бурлюк, но ему не поглянулся омский «климат», он уехал во Владивосток, а затем перебрался в Америку. — Бурлюк Д.Д. — см. с. 479-480 в наст. изд.
После похорон Юрия Сопова решено было провести вечер воспоминаний... — Вечер состоялся 31 августа 1919 г. Газета «Сибирская речь» сообщала: «В воскресенье редакцией журнала “Единая Россия” и местным Литературно-художественным кружком был устроен вечер памяти погибшего при взрыве 26 августа поэта Юрия Сопова. Вечер был открыт профессором Б.П. Денике, выступали г. Маслов, молодой поэт А.М. Вощакин. С.А. Ауслендер, не останавливаясь на отдельных событиях жизни и произведениях поэта, отметил как красивый и трагический эпизод — смерть поэта среди страшных дней, которые мы переживаем». Были прочитаны произведения Ю. Сопова, особенно запомнились поэма «Артюр Рембо», стихи «Безмятежные танки», «Письмо» из цикла «Зимние дети» (Сибирская речь. 1919. 3 сент. С. 4).
С. 417. Появлявшиеся изредка миниатюры Всеволода Иванова... — Под общим заглавием «Миниатюры» были напечатаны небольшие рассказы Иванова «Похороны» и «Шимпанзе» (Земля и труд. Курган, 1919. 24 февр. С. 3). Вероятно, Урманов имеет в виду вообще произведения Иванова, публиковавшиеся в «белой» прессе.
...об Амантайской трагедии... — Речь идет о жестоко подавленном весной 1919 г. Мариинском (Амантайском) восстании против белогвардейцев в Атбасар- ском уезде Акмолинской (Омской) губернии. Урманов был участником восстания, получил в бою ранение и чудом спасся от расправы (см.: Горшенин А. От Туликова до Урманова // Тупиков К. Начало. Проза, поэзия, письма, документы, фотографии. Новосибирск: Новосибирский миниатюрист, 2016. С. 43).
...сообщает о восстании в Куломзино. — См. с. 473-474 в наст. изд.
В город съехалось больше десяти архиереев, привезли откуда-то с Урала икону Абалакской Божией Матери и поднимают дух верующих... — Абалацкая икона «Знамение» Божией Матери — самая почитаемая в Сибири икона Богоматери. Написана в 1637 г. при Тобольском архиепископе Нектарии протодиаконом кафедрального собора Матфеем. Празднование 20 июля и 27 ноября. В 1783 г. был основан мужской Абалацкий монастырь в честь иконы. По общепринятой версии, в сентябре 1919 г. епископ Мефодий с адмиралом Колчаком увезли ее на теплоходе из Тобольска в Омск, затем через Дальний Восток в Шанхай. Далее след ее теряется.
Видел дружину «Святого креста и полумесяца»? — См. с. 221-223 в наст. изд.
Я прочитал о них в «Правительственном вестнике». — Газета «Правительственный вестник» выходила с июля 1918 по ноябрь 1919 г., гл. ред. — В.А. Кудрявцев. В ней печатались официальные документы Правительства: грамоты, указы, распоряжения и др. Сообщения о дружинах Святого Креста публиковались в издании в незначительном количестве. Гораздо чаще такие сообщения и статьи появлялись в изданиях «Сибирская речь» и «Наша газета».
«Нас в поле двинули не силой, мы встали грозною толпой...» Слушай, Всеволод, кто пишет для них такие стишки? — Автор данного текста не установлен. В сибирской печати изредка публиковались стихи, посвященные дружинам Святого Креста, см., напр.: «За народ, за Русь святую, / Под призывный барабан, / Собери семью родную / Крестоносцев-ополчан. // Неприятель грабит села, / Бьет он женщин и детей; / Не щадит ни лет, ни пола, / Ни Господних алтарей» (Старинная песня // Наша газета. 1919. 23 авг. С. 4). См. также с. 638, 645, 648 в наст. изд.
499


С. 418. ...в цехе Ауслендера есть и такие, которые могут писать оды и гимны верховному правителю. — Ауслендер С.А. — см. с. 316, 498 в наст. изд. В сибирских газетах в конце 1918-1919 гг. практически не печатались стихи, посвященные лично Верховному Правителю А.В. Колчаку и восхваляющие его. Нами разыскан лишь один текст подобного рода — акростих на буквы слов ВЕРХОВНЫЙ ПРАВИТЕЛЬ АДМИРАЛ КОЛЧАК: «В тяжелый миг он выступил вперед; / Его давно Россия намечала, / Разбитая людьми под маскою свобод, / Хиревшая без сил и идеала... / Он скромно взял Верховной Власти Крест...» (Акростих // Наша газета. 1919. 24 сент. С. 2. Подп.: Внепартийный). О тематике поэзии «белого» Омска см. с. 586-601, 612-614 в наст. изд. и Приложение на с. 618-675.
По улицам пыль да ветер ~ Так я до сих пор не знаю, чьи это стихи. — См. запись в дневнике Иванова от 3 марта 1943 г.: «...я вспомнил свои юношеские стихи. Написаны они под Блока, напечатаны были в одном номере газеты, единожды в жизни моей редактируемой, номере, который я сам набрал, сам весь написал и сам продавал (очень плохо), номере, не уцелевшем совсем! Пожалуй, запишу эти стихи из газеты “Согры”, а то опять забуду:
На улице пыль и ветер,
И треск колокольного звона.
Одно только я заметил —
Пронесли Чудотворную икону.
Две старушки, перекрестясь,
Оправили полушалки.
Город наш — нищенский князь, —
Смотрит печально и жалко.
Мне ли в краю чужом Верить вчерашнему сну?
Я же давно пробужден.
Я же противлюсь ему!» {Дневники. С. 278).
Комментируя публикацию фрагментов из дневника Иванова, Л.А. Гладковская уточняет: «В единственном вышедшем из печати номере газеты “Согры” этих стихов не было. Возможно, что Вс. Иванову изменила память, а может быть, эти стихи предназначались для последующих “Согр”, которые не увидели света» (СС-3. Т. 8. С. 725).
С. 419. ...строчки стихов, только что полученных им от Кондратия Худякова из Кургана... — Худяков К.К. — см. с. 475 в наст. изд.
...мы, наконец, увидели на заборе широкий аншлаг длиною чуть не в три метра: «Выставка картин Антона Сорокина». — Весной 1919 г. Сорокин устроил свою знаменитую «заборную» выставку. Сам Вс. Иванов рассказал об этих событиях, намеренно сместив время действия на «послеколчаковское», так: «Если идти по Любинскому проспекту через железный мост, то как раз напротив губернаторского дворца, строился какой-то дом, начатый еще при Колчаке и обнесенный плотным дощатым забором. Мы всю ночь трудились, прибивая на этот забор картины Антона Сорокина, написанные на листовом железе или на больших листах картона. Поверх этих картин, прямо на заборе, мы написали “Выставка картин короля сибирских писателей Антона Сорокина”. Надо сказать, что выставка наша имела большой успех, и прибили мы эти картины так крепко, что оторвать их от забора было невозможно. Антон Сорокин благоразумно не появился на вернисаже этой выставки, а я пошел туда в обеденный перерыв, надев чистую белую рубашку “апаш”. Должно быть, для того, чтобы рубашка соответствовала краскам выставки, я нарисовал на воротнике акварелью змею, которая опускалась ко мне на грудь и жалила меня в самое сердце.
500


Возле выставки стояла толпа народа. Минут через пятнадцать после моего появления ко мне подошел агент Чека и отозвал меня в сторону.
— Это вы возобновляете королей в Советской республике? — спросил он меня и повел.
По дороге, впрочем, посмотрев мои документы и расспросив об адресе Антона Сорокина, которого я ему не сказал, заявив, что я хотя футурист, но Антона Сорокина не знаю, агент отпустил меня». (Иванов Вс. Портреты моих друзей. Антон Сорокин // Огонек. 1964. № 10 (1 марта). С. 18-21.)
С. 420. ...навеянные музыкой Эдварда Грига к «Пер Гюнту», и тонкие акварельные переходы от мрака к свету — это музыка П.И. Чайковского. — Эдвард Хагеруп Григ (Edvard Hagerup Grieg, 1843-1907)— норвежский композитор. Музыка к пьесе Г. Ибсена «Пер Гюнт» (1867) написана Григом в 1875, 1888, 1891 гг. Чайковский Петр Ильич (1840-1893) — русский композитор.
...колчаковская фронтовая газета «Вперед». — См. с. 349-357 в наст. изд.
С. 421. ...его маленькой жене Марии Николаевне. — М.Н. Синицына.
...первый набросок рассказа «Рогульки». — См. с. 466 в наст. изд.
С. 422. Когда над Омском заалели красные флаги, а заводские гудки стали звать по утрам людей к труду... — Советская власть в Омске была восстановлена 14 ноября 1919 года.
С. 423. ...был назначен редактором местной газеты «Красный пахарь». — К. Урманов стал первым редактором газеты «Красный пахарь» — органа Кокчетав- ского уездного организационного бюро РКП(б) и ревкома. Первый номер вышел 1 июля 1920 г., газета издавалась малым тиражом, на оберточной бумаге. Впоследствии несколько раз меняла свое название, с мая 1963 г. выходит как «Степной маяк».
Я работаю в газете «Советская Сибирь». — См. с. 489 в наст. изд.
Сиброста — Сибирское Российское телеграфное агентство.
...с Е.М. Ярославским, А. Ширямовым, К. Поповым, А. Оленичем-Гнененко, Г. Вяткиным. Среди литературной молодежи Омска тогда выделялся своими стихами Л. Мартынов, с частями Пятой Красной Армии пришел в Сибирь Иван Еро- шин, к которому особенно тепло относился Емельян Ярославский.
Ярославский Е.М. — см. с. 489 в наст. изд.
Ширямов Александр Александрович (1883-1955) — партийный работник, журналист. В 1919-1920 гг. председатель нелегального Сибирского комитета РКП(б). Печатался в газете «Советская Сибирь», журнале «Сибирские огни».
Попов Константин Андреевич (1876-1949)— профессиональный революционер, партийный деятель, историк, редактор литературного журнала «Думы» (Омск). Являлся председателем чрезвычайной следственной комиссии, которая вела допрос
А.В. Колчака и премьер-министра Белого правительства В.Н. Пепеляева. Редактор книги «Допрос Колчака» (1925).
Оленич-Гнененко А.П. — см. с. 471, 606-610 в наст. изд.
Вяткин Г.А. — см. с. 469, 583-592 в наст. изд.
Мартынов Л.Н. — см. с. 491 в наст. изд.
Ерошин И.Е. — см. с. 474-475 в наст. изд.
Всеволод Иванов работал выпускающим в «Советской Сибири»... — См. с. 402 в наст. изд.
С. 424. Эти дни перед отъездом Всеволод «изобразил» в тетрадке, которая осталась на его столе и перешла ко мне... — Тетрадь Вс. Иванова с шутливыми прозаическими и стихотворными текстами под общим заглавием «Перед отъездом в Питер» хранится в фонде К.Н. Урманова в Городском Центре истории Новосибирской книги (ГЦИНК. Персональный фонд К.Н. Урманова (ПФ-КУ). On. 1. Ед. хр. 1. Л. 4). Датировка относится к концу января 1921 г., когда Иванов жил в омской
501


гостинице «Деловой двор» при редакции газеты «Советская Сибирь». В писаниях, героем которых является Вс. Тараканов (сибирский псевдоним Иванова), в иронической форме представлена история его отъезда в Петроград.
Н.И. АНОВ. СТАРЫЙ ДРУГ (с. 425) — Впервые: Всеволод Иванов — писатель и человек. Воспоминания современников. М.: Сов. пис., 1970. С. 45-63.
Датируется 1964-1969 гг. Для второго, дополненного издания воспоминания были отредактированы автором. После текста в издании стоит дата: Алма-Ата, 1964-1974.
Печатается по: Всеволод Иванов — писатель и человек. С. 42-60. В сокращении.
Николай Иванович Иванов (псевд. — Анов, 1891-1980) — прозаик, драматург.
С. 425. ...поэт и артист Владимир Павлович Рябов-Бельский. ~ конвойный дал чересчур тяжелую затрещину. — См. с. 473 в наст. изд.
У меня было напечатано четыре рассказика в довоенной «Правде», один из них вошел в «Первый сборник пролетарских писателей», изданный «Прибоем» в 1914 году. Я с гордостью не замедлил сообщить это новому знакомцу, добавив, что сборник составлен «самим» Максимом Горьким и вышел с его предисловием.
— А мой рассказ «На Иртыше», — ответил Всеволод Вячеславович, — Алексей Максимович поместил во втором сборнике. Он вышел в издательстве «Парус». — «Прибой» — легальное марксистское издательство, созданное в ноябре 1912 г.; по предложению В.И. Ленина на совещании в Поронино было признано партийным издательством. Книги начали выходить с января 1913 г. Во главе издательства стояли М.С. Ольминский, А.И. Елизарова, М.А. Савельев, Ф.И. Драбкина и другие видные партийные литераторы. Идейное руководство издательством осуществлял ЦК РСДРП. В 1914 г. в издательстве «Прибой» под редакцией М. Горького вышел первый «Сборник пролетарских писателей». Инициатива этого издания принадлежала газете «Правда». В сборнике был опубликован рассказ Н.И. Анова «Смерть Агаши».
Рассказ «На Иртыше» имел первоначальное заглавие «По Иртышу», впервые: Степная речь. Петропавловск, 1917. 2 февр. С. 2-3. Среди многих других был послан Ивановым из Сибири А.М. Горькому. Опубликован вместе с рассказом «Дед Антон» в «Сборнике пролетарских писателей» под ред. А.М. Горького, А. Сереброва, А.П. Чапыгина. Пг., 1917. С. 95-107. Под заглавием «На Иртыше».
Издательство «Парус» было основано М. Горьким в 1915 г. в Петрограде. Во время Первой мировой войны вело антимилитаристскую, антиимпериалистическую, антинационалистическую пропаганду, защищая пролетарские, интернациональные интересы. Открывала серию книга В.И. Ленина «Империализм, как новейший этап капитализма» (1917). Задумывая создать «широкое демократическое издательство», Горький стремился объединить в нем наряду с известными писателями-демокра- тами пролетарских писателей, малоизвестных провинциальных авторов, писателей национальных меньшинств. В 1916 г. были изданы: «Сборник армянской литературы», «Сборник латышской литературы», в 1917— второй «Сборник пролетарских писателей», где были напечатаны рассказы Вс. Иванова, и «Сборник финляндской литературы». В издательстве вышли поэмы В.В. Маяковского «Простое как мычание» (1916), «Война и мир» (1917), а также произведения М. Горького «Статьи, 1905-1916» (1917, 1918), «В людях» (1918), «Ералаш и другие рассказы» (1918). Издавались сочинения зарубежных писателей, направленные против войны, научно-популярные книги и книги для детей. В 1918 г. издательство было закрыто.
502


Сейчас в Сибирь приехали писатели из Петрограда. На Гасфортовской улице образовался литературный клуб. Там собираются довольно часто. — В конце 1918 — начале 1919 г. в Омск, ставший столицей белой России, приезжало много представителей интеллигенции из разных городов страны. В их числе были писатели и поэты С.А. Ауслендер, Г.В. Маслов, Д.Д. Бурлюк, Л.В. Лесная (Шперлинг),
В.Г. Янчевецкий, А.М. Вощакин, Н.Я. Шестаков, В.И. Язвицкий и др. В декабре 1918 г. в Омске при местном отделе Союза возрождения России был основан «Кружок литературы и искусства» (литературно-художественный кружок), который приглашал к участию всех, кто имеет отношение к литературе, живописи, музыке, театру. Инициаторами-учредителями кружка выступили журналисты Л.В. и В.В. Кирьяковы, историк искусства Б.П. Денике, В.В. Куликов, литератор Г.А. Вяткин. Заседания кружка проходили еженедельно по воскресеньям в здании Союза кооперативных объединений Западной Сибири «Центросибирь» на Гасфортовской улице (сейчас — ул. К. Либкнехта). На собраниях участники кружка представляли свои произведения и доклады на темы истории живописи, театра, литературы, музыкального искусства.
С. 	426. Сергей Ауслендер... Георгий Маслов... Из Петрограда. А это Георгий Вяткин. Наш, сибиряк... А рядом с ним в студенческой тужурке Юрий Сопов... А вон Антон Сорокин, с маленькими усиками, в очках. Я вас с ним познакомлю. Любопытный человек, с большими странностями. Писатели и редакторы его недолюбливают. А эта жгучая брюнетка — поэтесса Подгоричани. Говорит, грузинская графиня. Я думаю, врет... — Ауслендер С.А. — см. с. 316, 498 в наст. изд.
Маслов Г.В. — см. с. 471, 597-601 в наст. изд.
Вяткин Г.А. — см. с. 469, 583-592 в наст. изд.
Сопов Ю. — см. с. 472, 593-597 в наст. изд.
Сорокин А.С. — см. с. 317, 579-582 в наст. изд.
Подгоричани— Подгоричани-Петрович Нина Михайловна (1889-1964)— поэтесса, переводчик, шахматистка. Принадлежала к графскому роду, происходящему из Далмации. Дочь председателя Омского окружного суда (в 1912-1919) М.А. Под- горичани-Петровича. Дореволюционные публикации подписывала псевдонимом Георгий Эрард. Печаталась в сборнике «Жатва» (Москва). В 1918-1919 гг. — в омских газетах и журналах «Отечество», «Сибирская речь» и др. В 1920-1926 гг. жила в Иркутске (под фамилией Подгоричани-Горина), участвовала в собраниях объединения «Барка поэтов» (1920-1923). С 1927 г. — в Москве. Член Московского горкома писателей. Работала в кукольном театре, писала для него пьесы, публиковалась как детский поэт. Занималась переводами с английского, французского и др. языков. В 1934 г. перевела для издательства «Academia» Я. Райниса, Дж. Байрона, Р. Браунинга. Автор многочисленных «шахматных» стихотворений. Печаталась в «Шахматной Москве», в бюллетенях Центрального шахматного клуба. Была репрессирована в 1938. Провела в лагерях и ссылках 17 лет, реабилитирована в 1955 г. См.: Подгоричани Н.М. Четки из ладана: Стихи / сост., подгот. Текста и примеч.
А.Р. Кентлера и В.В. Нехотина. М., 2015.
Это у него манифест. — В 1919 г. склонный к эксцентрическим поступкам А.С. Сорокин объявил себя «Королем шестой державы Антоном первым». Об этом он заявил в своем манифесте, который неоднократно исполнял на публике. Король писателей предстает в образе «шута Бенецо», кувыркающегося на «подмостках жизни». Текст манифеста был издан только после смерти Сорокина (см.: Сорокин А.С. Запах родины. Омск, 1984. С. 78-79.)
Суть его сводилась к следующему ~ Всеволод Иванов ходил с шарманкой, зарабатывая кусок хлеба, чтобы не умереть с голоду. — Ошибка мемуариста. Через все творчество Сорокина проходит несколько постоянных тем, в том числе тема
503


трагической судьбы писателей. Об этом он писал в памфлете «Таланты Сибири и золото» (1917), в заметках «О смерти и жизни писателя» и др. В тексте «Манифеста» рассуждения на эту тему отсутствуют.
Тачалов И.И. — см. с. 495-496 в наст. изд.
Новоселов А.Е. — см. с. 496, 498 в наст. изд.
Славнин И.К. — см. с. 472, 610-614 в наст. изд.
С. 427. Скромный учитель, работал в сельской школе, крестьяне его любили и уважали. — Новоселов А.Е. — см. с. 496, 498 в наст. изд. Работал учителем в школе на Алтае.
С. 427-428. Принцесса Греза!— Имеется в виду Громов Алексей Матвеевич (1888-1937) — журналист, прозаик, художник-график. Начал печататься в 1905 г. в журналах «Оса» и «Пулемет». Позже печатался и сотрудничал в газетах и журналах «Новый путь» «Женский журнал» (под псевдонимом Принцесса Греза), «Наша жизнь». Весной 1918 г. работал в Омске литературным редактором «Известий исполкома Западно-Сибирского Совета». Был арестован белочехами, выпущен на свободу, сотрудничал с колчаковскими изданиями. С 1920 г. работал в советских органах пропаганды, в 1923 г. вернулся в Москву. В 1937 г. репрессирован, расстрелян. См.: Блинкина О.Е. Громов Алексей Михайлович // Русские писатели. 1800-1917. Биографический словарь. Т. 2. Г-К / главный ред. П.А. Николаев. М., 1992. С. 47- 48; Девятьярова И.Г. Возвращение «Принцессы Грезы». А.М. Громов— журналист, прозаик, художник // 70 лет ООМИИ. Из истории формирования коллекций. Атрибуции. Омск, 1995. С. 71-76. См. также с. 440-441 в наст. изд.
...предупредить Антона Семеновича и его жену Валентину Михайловну... — Сорокина В.М. — см. с. 488 в наст. изд.
С. 428. Это Оленич-Гнененко. Военный фельдшер. Сочиняет плохие стишки. Сын у него замечательный, Александр Павлович. Большевик. Чудом унес ноги из Омска во время переворота. В отличие от отца, талантливый поэт. — Имеются в виду отец и сын: Оленич-Гнененко П.П. и Оленич-Гнененко А.П. — см. с. 606-610 в наст. изд.
Шли калики перехожие ~ Смрадным ивнем запорошены / Замшавелые луга. — Неточная цитата из стихотворения А.П. Оленича-Гнененко «Калики перехожие» (Ежемесячный журнал. 1917. № 5-6. С. 36):
По лесам, где ели скошены,
Бродит сутемень да мга.
Смрадным углем запорошены Почернелые луга.
Во время переворота мы с Оленичем и живыми-mo остались благодаря Антону Семеновичу. Когда белогвардейцы искали «красных» и расправлялись с ними на улицах, мы нашли убежище в квартире Сорокина. — В конце 1950-х гг. А.П. Оленич-Гнененко опубликовал свои воспоминания об этих событиях, где рассказал о том, как они со Вс. Ивановым скрывались на квартире А.С. Сорокина. См.: Оленич- Гнененко А.П. Суровые дни // Сибирские огни. 1958. № 11. С. 132-134.
...он был социал-демократом-интернационалистом. Вероятно, тут сказалось влияние Горького, к которому он относился с чувством нежного обожания. Газета «Новая жизнь», созданная Алексеем Максимовичем, печатала фельетоны редактора «Несвоевременные мысли», она-то и формировала мировоззрение Всеволода. — Вспоминая рассказы отца, Вяч.Вс. Иванов отмечал: «Для Иванова особенно значима была позиция М. Горького, с чем связано вхождение в горьковскую (по мнению Всеволода Иванова) партию меныпевиков-интернационалистов» {Иванов Вяч.Вс. Проблема отношения к партиям и другим объединениям в биографиях
504


писателей революционного времени (Пример Всеволода Иванова) // Русская революция 1917 года в литературных источниках и документах. С. 314). Сам Иванов в письме к И.В. Сталину (см. с. 369 в наст, изд.) упоминал о членстве в 1918 г. в группе «Новая жизнь», входящей в состав омской партии социал-демократов- интернационалистов и ориентированной на горьковскую газету «Новая жизнь». См. об этом с. 465 в наст. изд.
«Новая жизнь» — общественно-литературная социал-демократическая газета, издавалась в Петрограде с 18 апр. (1 мая) 1917 до июля 1918 г.; в феврале и июне 1917 г. на несколько дней была временно закрыта большевиками. Выходила под редакцией А.М. Горького, при ближайшем участии А.Н. Тихонова, Н.Н. Суханова,
В.А. Базарова, В.А. Десницкого. Основана была на деньги, полученные от банкира Э.К. Груббе, владельца газеты «Приазовский край» в Ростове-на-Дону Б.А. Гордона и издателя А.Е. Розинера, а также на личные средства Горького, которые он в качестве гонорара получил от издательства «Нива» (подр. см.: Коростелев С.Г. Журнал «Летопись» (1915-1917) и газета «Новая жизнь» (1917-1918) в историко-культурном контексте. СПб., 2015. С. 192-224). С первого номера газета объявила своей программой борьбу за «прекращение империалистической войны», «доведение демократической революции до конца, до упрочения за рабочей и крестьянской демократией всех тех социальных и политических завоеваний, какие осуществимы при наличном соотношении классовых сил <...> общества», за «создание единой социалистической партии» (цит. по: Коростелев С.Г. Указ. соч. С. 198-201). После Октябрьской революции «Новая жизнь», по сути, встала в оппозицию к власти большевиков: см., напр., опубликованное в газете 29 окт. (11 нояб.) 1917 г. «Воззвание к рабочим, солдатам и крестьянам»:
Правительство, созданное частью Съезда Советов на почве уже совершенного в Петрограде переворота, является чисто большевистским; оно не может встретить поддержки во всей организованной демократии и, признанное только одной партией, лишено достаточной опоры в стране. <.. .>
Гражданская война, грозящая стране неслыханными потрясениями и кровопролитиями, ведет к обессилению демократии и к гибели революции.
В этих условиях справиться с хозяйственной разрухой, привести страну к миру, разрешить вопрос о земле и обеспечить созыв Учредительного собрания может только революционно-демократическая власть, созданная и признанная всеми частями организованной демократии (цит. по: Коростелев С.Г. Указ. соч. С. 209).
Ср. воззвание ЦК омской РСДРП(и), членом которой был Вс. Иванов: «Для решения стоящей перед страной главной задачи — планомерной организации народного хозяйства— недостаточно сил одного российского пролетариата, а тем более одной партии. Для этого наш пролетариат слаб численно... <...> Только вся революционная демократия при дружной работе и величайшем напряжении сил и воли может <...> справиться <...> с трудной задачей» (Пролетарий. Омск, 1918. 25 мая. С. 4).
«Несвоевременные мысли» — цикл из 58 статей А.М. Горького, печатавшихся в газете «Новая жизнь» с 18 апреля (1 мая) 1917 г. по 20 мая (2 июня) 1918 г. и посвященных вопросам политики и культуры. Помимо политических положений, высказанных Горьким в «Несвоевременных мыслях», Иванову, очевидно, были близки его размышления о необходимости «культурной работы», о «хорошей честной книге— лучшем орудии культуры» (Новая жизнь. 1917. 31 мая (13 июня). С. 1). См., например, задачи «Цеха пролетарских писателей и художников Сибири», созданного Ивановым в 1918г., — «объединить тружеников пера и кисти для тесной и сплоченной работы и помочь им в исполнении просветительской работы» (Согры.
505


1918. 15 апр. С. 1 II ГАНО. Ф. P-272. On. 1. Ед. хр. 212. Л. 16). Уже в 1950-е гг. исследователь М. Минокин со слов Иванова записал, что «о выходе газеты был поставлен в известность М. Горький. Вс. Иванов выслал ему экземпляр “Согр”, и в петроградской газете “Новая жизнь” появилась информация: “По инициативе известных сибирских писателей Всеволода Иванова и Антона Сорокина основан ‘Цех пролетарских писателей’ в Омске”» (см.: Минокин М.В. Всеволод Иванов и Сибирь // Простор. 1965. № 2. С. 111). Информация не подтверждена.
С. 	428. ...у Всеволода жилищные условия были еще хуже моих. Он снимал крохотную каморку... — В Омске Вс. Иванов снимал небольшую комнату в доме 119 на улице Проломной (ныне улица Яковлева).
...словарь Даля. По нему Всеволод учил незнакомые слова. — «Толковый словарь живого великорусского языка Владимира Даля»— словарь, составленный писателем, этнографом, собирателем фольклора Владимиром Ивановичем Далем (1801— 1872) в середине XIX в. Один из крупнейших словарей русского языка. Содержит около 200 000 слов и 30 000 пословиц, поговорок, загадок и присловий, служащих для пояснения смысла приводимых слов. Словарь дает информацию не только о языке, но и о народном быте, поверьях, приметах и другие этнографические сведения.
...словарь Брокгауза и Ефрона!— «Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона» — универсальная энциклопедия на русском языке. Выпущена акционерным издательским обществом Ф.А. Брокгауз— И.А. Ефрон (Петербург) в 1890- 1907 гг. Содержит 121 240 статей, 7800 иллюстраций и 235 карт.
С. 429. Всеволод достает толстую тетрадь в клеенчатой обложке. В ней наклеены газетные вырезки... — Таких тетрадей в архиве Иванова сохранилось две: «Зеленое пламя. Рассказы и сказки. 1916-1917 гг. Курган— Омск» (см. с. 459 в наст, изд.) и самодельный сборник «Всев. Тараканов. Рассказы. Омск, 1919 год», куда вошли рассказы «Купоросный Федот», «Анделушкино счастье», «Американский трюк», «Дуэн-Хэ — борец из Тибета», «Гривенник». Републикованы: НВИ. С. 29-80.
Он вспоминал редактора Ушакова, который в 1915-1916 годах охотно помещал его патриотические частушки, разумеется, без всякой подписи автора. — Частушки Иванова в газете «Приишимье», которую редактировал Л.С. Ушаков, не выявлены. Известна статья Иванова «Война и отражение ее в частушках» (Степная речь. Петропавловск, 1917. 23 февр. С. 3), где автор в подтверждение своей мысли: «Из бездны страдания пытаются окрылиться при помощи хотя этой музыкальной силы, как частушка», цитирует частушки (возможно, собственного сочинения, созданные на фольклорной основе), не носившие, однако, патриотического характера. См.: «Ты, Матанечка, во полюшке / Не встретила меня. / Ты не знаешь мово горюшка — / Забритый еду я» и т.п.
...стихи Всеволода мне казались футуристическими и были непонятны. Он с восторгом говорил о Давиде Бурлюке, с которым успел познакомиться на концерте в Омске. — Стихи Вс. Иванов начал писать в юности, печатались они в курганской газете «День служащих», затем в газете «Приишимье» (Петропавловск). В поздних воспоминаниях поэта Л.Н. Мартынова, также начинавшего свой путь в Сибири, есть высказвание о «Самокладках киргизских», опубликованных в журнале «Искусство» (Омск, 1921. № 1): «...будущий маститый прозаик останется навсегда в моей памяти и как автор многих, многих неповторимо прекрасных стихотворений» (Мартынов Л.Н. Черты сходства: новеллы. М., 1982. С. 109). Необычный подход к строфике и ритмике позволил Иванову в 1919 г. в Омске сблизиться с футуристами, правда не столько с поэтами, сколько с художниками, в частности, с В.И. Уфим- цевым— одним из участников литературно-художественной группы «Червонная тройка». В фонде А.С. Сорокина сохранились автографы стихотворений Иванова,
506


написанных в футуристической манере. (ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 628. Л. 92; Д. 282. Л. 30; Д. 380 (II). Л. 284, 328.)
Бурлюк Д.Д. — см. с. 479-480 в наст. изд.
...не пропускал пи одного концерта, ни одной лекции, которые, проездом через сибирскую столицу, устраивали «знаменитости», пробиравшиеся из Советской России на Восток. — После свержения советской власти в июне 1918 г. в Омск начали приезжать известные деятели культуры и искусства. На театральных сценах, в клубах и ресторанах постоянно устраивались представления, концерты, выставки, лекции. В исполнении баронессы А.И. Таубе, певицы Петроградской оперы, звучали произведения итальянских композиторов. Приезжали пианист Леонид Грабовский и польская певица Регина Юшкевич, давал концерты классической музыки виолончелист, профессор Киевской консерватории С.М. Козолупов, концерты с пением романсов устраивали Н.В. Плевицкая и М.А. Каринская. С лекциями выступали известный историк и искусствовед Б.П. Денике, художник и скульптор И.Д. Шадр, в марте 1919 г. представляли свои «грандиозно-экстраординарные» лекции футуристы во главе с Д.Д. Бурлюком.
...рассказ... «Рогульки». Через год он сам набрал этот и другие рассказы, получилась книжечка под общим названием «Рогульки». — См. с. 466 в наст. изд.
Вспомнил: да ведь мы с ним в Кургане встречались. — Татаринов Г.В. См. о нем с. 465 в наст. изд.
С. 431. Студента Часовникова перекрестили в Георгия Ивановича Петрова. — Георгий Иванович Петров (наст. фам. Часовников, 1899-1979) — журналист, писатель, организатор и первый редактор газеты «Красная Кабарда» (г. Нальчик), где работал с перерывами в 1921-1923, 1928-1930, 1935-1937 гг. В 1924 г. восстанавливал местную печать в Новороссийске, поднимал тираж газеты «Красное Черно- морье». В марте 1925 г. назначен заведующим отделом внешней информации газеты «Советский Юг» в Ростове-на-Дону. В 1930-1935 гг. занимал редакторские должности в ряде других изданий Северо-Казахстанского края. В 1937 г. Петрова арестовали, предъявив обвинение в том, что он являлся руководителем контрреволюционной группы, действовавшей в республиканской газете. Почти восемь лет провел в воркутинских лагерях. В 1970 г. издал сборник «Соратники В.И. Ленина в Кабардино-Балкарии». Автор воспоминаний о Вс. Иванове «В незабываемые дни» (434-440).
...встретился с большевиком «товарищем Афанасием»... — Имеется в виду Назаров Афанасий Алексеевич (Наумов; 1887-1939)— революционер, государственный деятель. Расстрелян в Якутске 21 октября 1939. Подробнее см. с. 546 в наст. изд.
...анархист Неклюдов, вернувшийся после эмиграции в Россию... — Неустановленное лицо.
С. 432. Бетал Калмыков— Калмыков Бетал Эдыкович (1893-1940)— общественный и государственный деятель Кабардино-Балкарии.
...«Брачная газета» замышляет литературный отдел. Хочу вас привлечь на постоянную работу!» — Газета, которую издавал А.М. Громов, называлась «Женский журнал». Своей работе в этом издании Вс. Иванов посвятил фельетон «Как я сотрудничал в “Женском журнале”» (Дело Сибири. Омск, 1918. 1 сент. С. 2-3. Ре- публикован: НВИ. С. 123-125).
С. 432^-33. ...в 1958 году, когда я прочитал воспоминания А. Оленича-Гне- ненко «Суровые дни», опубликованные в «Сибирских огнях», мне стало все понятно. Оленич-Гнененко прямо называет «Принцессу Грезу» доносчиком, который выдавал контрразведке прежних товарищей. До прихода белочехов в Омск он сотрудничал в советских газетах, а после переворота писал фельетоны о советских работниках, уже очутившихся за колючей проволокой в лагере. Подписывался он
507


разными псевдонимами: А. Матвеев, А. Матвеевич, Аргус. — Имеется в виду Громов А.М. См. с. 504 в наст. изд. О воспоминаниях А.П. Оленича-Гнененко см. с. 509 в наст. изд.
С. 433. ...юноша, — с ним у Всеволода было когда-то шапочное знакомство. Не помню его фамилии, но звали его Жуазелем. Он выдавал себя за полуфранцуза, полуартиста и полупоэта. Жуазелъ завел разговор про Оленича-Гнененко, восхищался его стихами. — Информацией об этом человеке не располагаем.
... на другой день после прихода Красной армии в Омск мы уже выпускали «Известия Омского ревкома». — Газета «Известия Омского ревкома» выходила с 18 ноября 1919 г.
Из Петропавловска приехала редакция «Советской Сибири» во главе с Ем. Ярославским. Я стал работать там выпускающим. — Ярославский Е.М. — см. с. 489 в наст. изд.
«Советская Сибирь» — см. с. 489 в наст. изд.
...работать в редакции «Сибирских огней». — «Сибирские огни» — старейший литературный журнал, издается в Новосибирске с 1922 г. Н.И. Анов работал в редакции журнала в 1927-1928 гг.
Г.И. ПЕТРОВ. В НЕЗАБЫВАЕМЫЕ ДНИ (с. 434) — Впервые: Всеволод Иванов— писатель и человек. Воспоминания современников. М.: Сов. пис., 1970. С. 64-71.
Датируется 1964-1969 гг. Для второго, дополненного издания воспоминания были отредактированы автором. После текста в издании стоит дата: Алма-Ата, 1964-1974.
Печатается по: Всеволод Иванов— писатель и человек. С. 61-71. В сокращении.
Георгий Иванович Петров (1899-1979) — прозаик, журналист.
С. 435. Мой старший товарищ... — А.А. Назаров (Наумов). См. о нем с. 546 в наст. изд.
С. 436. В типографии Центросоюза, где мы работали, выходили «Известия потребительской кооперации». — Правоэсеровская газета, орган одного из ведущих кооперативных объединений — Центросоюза.
Рябов-Бельский — Рябов-Бельский В.П. См. с. 473 в наст. изд.
...напевал из «Двенадцати» А. Блока... — «Двенадцать» — поэма А.А. Блока (1918).
...номер курганской газеты, где был напечатан мой «Митька» с подписью под ним «Гр. Рогожин» (псевдоним мне придумал Вс. Вяч.). — Рассказ Петрова был напечатан в газете «Земля и труд», с которой сотрудничал К. Худяков. (См.: Письмо Вс. Иванова К.К. Худякову / Статья и коммент. М. Минокина // Литературное наследство Сибири. Т. 3. Новосибирск, 1974. С. 298-311; Минокин М.В. О публикации рассказа Вс. Иванова «Гривенник» // Байкал. 1973. № 6. С. 128).
С. 437. ...«Лапти— ваши, солдаты— наши»— о массовом переходе колчаковских солдат на сторону Красной Армии, «Во славу господню» — о попах-«кре- стоносцах», которые в первом же бою сдаются в плен, и на подобные темы. Всеволод Вячеславович через Антона Сорокина и других своих друзей широко распространял эти фельетоны. — О названных фельетонах информацией не располагаем.
С. 439. ...о своем изобретении фотогравюр на самодельной фотобумаге. Он демонстрировал раскрашенные цветной тушью неясные фотографии. Одна из них изображала Антона Сорокина распятым на кресте, у подножия которого лежит
508


нагая женщина. Распятый же расположился на кресте в костюме, ботинках, при галстуке и белом воротничке. — Об увлечении А.С. Сорокина фотографией см. с. 486 в наст. изд. Тема распятия или сожжения в художественном творчестве Сорокина была одной из самых популярных. Сохранилось несколько вариантов рисунков за авторством как самого Сорокина, так и других художников, изображавших «короля писательского» на кресте. Картина Д.Д. Бурлюка «Распятие Антона Сорокина» хранится в Иркутском областном художественном музее им. В.П. Сукачева, рисунок А.М. Громова «Сорокин, связанный на кресте»— в Омском областном музее изобразительных искусств им. А.М. Врубеля. О рисунках Сорокина см.: Омские озорники. Графика 1910-х годов из собрания Омского областного музея изобразительных искусств им. М.А. Врубеля: по материалам выставки к 100-летию со дня рождения поэта Леонида Мартынова. Альбом-каталог / авт.-сост. И.Г. Девятья- рова, Т.В. Еременко. Омск, 2010.
Ефим Зозуля— Зозуля Ефим Давидович (1891-1941)— прозаик, журналист, военный корреспондент.
H. АНОВ. СКОЛЬКО БЫЛО ВСЕВОЛОДОВ ИВАНОВЫХ (с. 440) — Впервые: III - IV Литературно-краеведческие Ивановские чтения. 2015-2016. Статьи, материалы, сообщения / сост. Н.И. Левченко. Новосибирск: Изд-во «Наука», 2017. С. 28-51. Публикация И.Е. Лощилова.
Датируется 20 октября 1972 г.
Печатается по авторизованной машинописи: ГАНО. Ф. P-272. On. 1. Ед. хр. 210. Л. 1-12.
С. 504. ...литератор А.М. Громов. — См. с. 440 в наст. изд.
Оленич-Гнененко в воспоминаниях «Суровые дни»... — Воспоминания печатались в трех выпусках журнала: Оленич-Гнененко А.П. Суровые дни // Сибирские огни. 1958. №10. С. 134-149; № 11. С. 131-148; №12. С. 114-127.
...по путевке комиссара печати Серафимовича. — Серафимович Александр Серафимович (наст. фам. Попов, 1863-1949)— писатель. Во время Гражданской войны являлся военным корреспондентом газеты «Правда». Комиссаром печати Серафимович не был.
...с женой Валентиной Михайловной... — Сорокина В.М. — см. с. 488 в наст, издании.
С. 441. ...поэте и актере Владимире Павловиче Рябове-Бельском. — См. о нем с. 473 в наст. изд.
...славу сибирского Демьяна Бедного. — Бедный Демьян (наст, имя и фам. Ефим Алексеевич Придворов, 1883-1945) — поэт, публицист, общественный деятель.
...кадетская «Сибирская речь», издаваемая адвокатом Жардецким. — Газета «Сибирская речь» — орган Омского комитета Партии народной свободы, издавалась в 1917-1919 гг.
Жардецкий Валентин Александрович (1884-1920)— поэт, журналист, юрист, глава Омского отделения Партии народной свободы.
С. 442. В «Заре» Всеволод Иванов опубликовал свой рассказ «Рогульки» и помещал миниатюры. — «Заря» — см. с. 316 в наст. изд. Рассказы и очерки Вс. Иванова печатались в газете с подписью «Вс. Тараканов». Рассказ «Рогульки» впервые был напечатан не в «Заре», а в курганской газете «Земля и труд» (1919. 20 апр. С. 2).
.. .воспоминания Г. Дружинина, опубликованные в журнале «Простор» в номере 11 за 1963 год. — См.: Дружинин Г. Его молодость: Из воспоминаний о Всеволоде Иванове // Простор. 1963. № 11. С. 46-49. Печатаются в наст, изд., с. 403-409.
509


Георгий Иванович Петров — см. о нем с. 507 в наст. изд.
Всеволод Никанорович Иванов — см. с. 460 в наст. изд.
С. 443. ...воспоминаниях Кондратия Никифоровича Урманова. — См. с. 410— 425 в наст. изд.
«Всеволод Иванов — писатель и человек». («Советский писатель», 1970 г.) — См.: Анов Н.И Старый друг // Всеволод Иванов — писатель и человек. М.: Советский писатель, 1970. С. 45-63. Печатаются в наст, изд., с. 425-434.
С. 444. ...рассказал ему об Амантайской трагедии... — См. с. 499 в наст. изд.
...большевика Афанасия Назарова...— Назаров (Наумов) А.А. См. с. 546 в наст. изд.
...в “Истории моих книг” (Собрание сочинений, Москва, 1958, стр. 40-42). — См.: Иванов Вс. История моих книг // Иванов Вс. Собр. соч.: В 8 т. T. 1. М.: ГИХЛ. С. 7-126.
С. 445. ...похоронив по пути поэта Георгия Маслова... — Сведений о том, что Г.В. Маслова «хоронил» Вс. Иванов, нет; известно, что при кончине поэта присутствовали Е.Ф. Иванов и В.М. Кремкова. Вероятно, Анов имеет в виду воспоминания Иванова о его последней встрече с Масловым зимой 1919 г. См. с. 386-387 в наст. изд.
Павел Петрович Ширмаков— Ширмаков Павел Петрович (1919-1994)— литературовед. В 1955 году защитил кандидатскую диссертацию «Творчество К.А. Федина в период гражданской войны и восстановления народного хозяйства (1918— 1924)».
...Тамары Владимировны Ивановой... — См. с. 467 в наст. изд.
...книга Вс. Иванова «По следам, битв»... — См.: Иванов В. По следам битв: [Очерки]. Кинешма: Изд. «Приволжская Правда», 1925 (Сер. «Библиотечка нового быта»). Насколько нам известно, автор этой книжки действительно не имеет никакого отношения к сибирским Ивановым.
С. 446. ...поэтаЮрия Сопова. — См. о нем с. 472 в наст. изд.
...с Феоктистом Березовским... — Березовский Ф.А. — см. с. 496 в наст. изд.
С. 447. «Интервенция Омска» — Речь идет о книге, завершившей трилогию романов, первыми из которых были «Юность моя» (1964), «Выборгская сторона» (1970): Анов Н.И. Интервенция в Омске. Алма-Ата: Жазушы, 1978.
Б. ЧЕТВЕРИКОВ. СТЕЖКИ-ДОРОЖКИ (с. 447) — публикуется впервые.
Датируется условно 1970-1981 гг.
Печатается по автографу (.РО ИРЛИ. Ф. 847. Не разобран. С. 1-5, 37-69, без номера), в сокращении.
В другой редакции опубл.: Клио. Журнал для ученых. СПб., 1999. № 3 (9). С. 318- 326). Публикации, приуроченной к юбилею В.Г. Яна (Янчевецкого), предпослано обращение вдовы писателя Н. Четвериковой «К читателям “Клио”», посвященное книге «Стежки-дорожки». Она была задумана автором «в семи томах», из которых третий — «Девятый вал» — посвящен «годам революции и гражданской войны». Работа велась с начала 1970-х гг. до конца жизни писателя. Тома были подготовлены к печати, но не изданы. Для журнальной публикации Н. Четвериковой были выбраны «фрагменты из разных мест главы “Между жизнью и смертью” и скомпонованы в единое целое» (Клио. 1999. № 3 (9). С. 309). Полный текст книги «Стежки-дорожки», с подзаголовком «Повесть о человеке XX века», журнал «Клио» начал печатать в 2006 г. Жанр произведения был обозначен редактором как «автобиографическая повесть» (Клио. 2006. № 1 (10). С. 259).
510


Для настоящего издания был выбран ^отредактированный автограф главы из мемуарной книги «Стежки-дорожки». В отличие от журнальных публикаций, в нем сохранено подлинное название фронтовой газеты, где Четвериков познакомился с Ивановым, — «Вперед». В автобиографической повести оно, как и впоследствии в автобиографическом романе «Навстречу солнцу» (1967), изменено на «Верный путь».
Борис Дмитриевич Четвериков (псевд. — Д. Четвериков, 1896-1981) — прозаик, поэт, публицист.
С. 447. Ведь только линия железнодорожной магистрали захвачена Колчаком. Остальное в руках партизан. — Если дата 11 июня 1919 г., когда, по словам автора, происходит действие мемуаров, верна, то данное утверждение не соответствует исторической реальности (см. Хронику, с. 711 в наст. изд.).
Я совершаю турне.... — Четвериков приехал в Омск в составе участников «Большого сибирского турне» Д.Д. Бурлюка, к которому он присоединился в январе 1919 г. в Златоусте. 2 марта он присутствовал на лекции Д.Д. Бурлюка о футуризме в помещении омского Политехнического института, 4 марта принимал участие в поэзовечере, организованном Д. Бурлюком там же. «Спасский поет Северянина... После его пения поднимается рахитичный Четвериков, и что-то бормочет, о “бизе” (так. — Ред.), о новом меню (?), об Адаме и разных духах, задувающих свечи, что он и показывает наглядно трижды... После бормотания Четверикова Бур- люк декламирует Маяковского и Каменского...»— писал о выступлении футуристов А.М. Громов. (Аргус. Грандиозар // Сибирская речь. 1919. 6 марта. С. 4.)
С. 448. ...сосредоточенный Янчевецкий. — Янчевецкий Василий Григорьевич (псевд. В. Ян; 1874/1875-1954)— географ, путешественник, издатель, журналист, писатель, известный как автор исторических повестей «Финикийский корабль» (1931), «Огни на курганах» (1932) и романов «Спартак» (1933), «Чингиз-хан» (1939), «Батый» (1942), «К последнему морю» (1955). Лауреат Сталинской премии первой степени (1942). В 1919 г. редактор фронтовой ежедневной газеты «Вперед».
...с одиннадцатого апреля этого года, то есть еще до призыва в армию, вы состоите на должности корректора фронтовой газеты? — Имеется в виду фронтовая газета «Вперед», см. с. 349-357 в наст. изд.
С. 449. ...в одном лице жены Янчевецкого, Марии Антоновны... — Мария Алексеевна Маслова (1891-1939) была третьей женой В.Г. Янчевецкого. С 1909 г. она служила секретарем Янчевецкого, занималась воспитанием его детей. Публиковала статьи в газете «Вперед»; см., напр.: «Союзники и Россия. Французы» (Вперед. 1919. 5 июня. С. 1. Подп.: М.Я.).
...дочь их Евгения. Одно купе было предоставлено начальнику фронтовой типографии Николаю Ивановичу Иванову, молодому грустному человеку. — Евгения Васильевна Янчевецкая (в замужестве Можаровская, Романенко; 1900-1973) — приемная дочь Янчевецкого от первой жены Марии Бурмантовой. Окончила Литературный институт и аспирантуру в ГИТИСе, работала переводчиком на курсах иностранных языков им. Чичерина, во Всесоюзном радиокомитете.
Иванов Николай Иванович — Анов Н.И., см. с. 473 в наст. изд. В газете «Вперед» он исполнял должность корректора.
С. 450. ...художник Евгений Спасский, мальчишка Буреев... — Спасский Е.Д., см. о нем с. 469 в наст. изд.
Буреев — неустановленное лицо.
Александр Павлович Оленич-Гнененко, хладнокровный бесстрашный чекист, в какой-то мере припомнившийся мне, когда я писал роман «Навстречу солнцу» и рассказывал о работе чекиста Чебырева в тылу колчаковского края. — Оленич- Гнененко А.П. — см. с. 471, 606-610 в наст. изд.
511


Роман Четверикова является частью трилогии о событиях Гражданской войны: «Утро» (1967), «Навстречу солнцу» (1967), «Во славу жизни» (1971).
С. 451. ...с победно наступавшей 5-й армией... — Наступательные операции на Восточном фронте (командующий фронтом— В.А. Ольдерогге) осенью 1919 г. велись 5-й и 3-й армиями. После успешного окончания Петропавловской военной операции армии начали наступление на Омск, который практически без боев был взят в ночь с 13 на 14 ноября. Командующий 5-й армией — М.Н. Тухачевский.
С. 452. ...моя супруга... — В книге «Стежки-дорожки» Четвериков нигде не дает полного имени своей «гимназической супруги», называя ее «Шура Александровна».
С. 454. Между тем именно в эти дни вели Колчака под конвоем в Иркутске... — Адмирал А.В. Колчак был выдан эсеровскому Политическому центру представителями Чехословацкого корпуса с санкции командующего войсками союзников в Сибири генерала М. Жанена 15 января 1920 г. на станции Иннокентьевская под Иркутском, а затем передан Иркутскому революционному комитету большевиков. Видимо, Четвериков имеет в виду допросы, которые проводились Чрезвычайной следственной комиссией с 21 января по 6 февраля и на которые Колчака водили под конвоем из одиночного корпуса Иркутской тюрьмы.
...генерал Каппелъ умирал где-то на полпути к спасению, а генерал Войцехов- ский все еще надеялся на штыки... — Каппель Владимир Оскарович (1883-1920) — участник Первой мировой войны, генерал-лейтенант (4 нояб. 1919 г.). Известен своей храбростью. За отличия в боях в 1915-1916 гг. был награжден орденами Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом, Святой Анны 2-й степени с мечами и Святого Станислава 2-й степени с мечами, Святой Анны 4-й степени с надписью «За храбрость». С января 1919 г. командующий Западной армией колчаковских войск. С 4 ноября 1919 г. командующий Московской группой армий и 3-й армией Восточного фронта, с 14 ноября— заместитель Главнокомандующего войсками Восточного фронта. 11 декабря 1919 г. во время Сибирского Ледяного похода был назначен Главнокомандующим войсками Восточного фронта. Во время перехода войск по р. Кан провалился в полынью и сильно простудился. 22 января 1920 г. на совещании в Нижнеудинске было решено форсировать движение к Иркутску двумя колоннами, взять его, освободить А.В. Колчака и захватить Золотой запас. Колонны должны были соединиться в районе станции Зима. Но Каппель уже был тяжело болен и 26 января умер в румынском эшелоне от воспаления легких недалеко от разъезда Утай под Тулоном (см.: С Колчаком — против Колчака. С. 72-73).
Войцеховский Сергей Николаевич (1883-1951)— участник Первой мировой войны, подполковник (1917). Был назначен в Чехословацкий корпус, начальник штаба его 1-й дивизии по июнь 1918 г. Командир 3-го Чехословацкого полка. В Чите в мае 1920 г. передал командование Дальневосточной белой армией Лохвицкому и уехал во Владивосток, присоединившись к войскам чехов и словаков. С сентября 1920 по 1930 г. в эмиграции в Маньчжурии (С Колчком — против Колчака. С. 32).
С. 455. Видите сами, какая кувыркколлегия. — Кувырколёгия, кувырколегии (из кувырк-коллегия) {прост., шутл.)— беспорядок, безалаберщина, постоянные перемены, смены в составе какого-нибудь учреждения.
С. 457. ...«Женитьбу» Гоголя. Всеволоду поручили роль Подколесина, я был Кочкаревым. — Подколесин и Кочкарев— персонажи комедии Н.В. Гоголя «Женитьба» (1833). Возможно, этот факт биографии Иванова нашел отражение в тексте «Бронепоезда 14-69», где Пеклеванов, вылезая в окно, сравнивает себя с Подколе- синым.
...«Ихтиозавры» тоже прошли на ура, и я стал именинником. — Пьеса Б. Четверикова «Ихтиозавры» упоминается в письме Вс. Иванова к К.К. Худякову, от-
512


правленном 28 марта 1920 г. из Татарска: «Недавно ставили здесь пьесу Б. Четверикова “Ихтиозавры”. Пьеса имела успех. Сейчас он заведует внешкольным подотделом Отдела народного образования, а я — секцией народных театров и клубов» (СС-3. Т. 8. С. 582).
Сгинула вся нечисть, прискакавшая отовсюду за поживой, — все эти Жанены, Гревсы, Гайды, Пепеляевы, Дитерихсы, приготовившиеся руками Колчака загребать жар. — Жанен М. — см. с. 480-481 в наст. изд.
Гревс— Грейвс Уильям Сидней (Graves William Sidney, 1865-1940)— Дальневосточный представитель США, негативно относился к Временному Сибирскому и Омскому правительствам. В 1919 г. — генерал, с марта по октябрь 1919 г. — командующий американским экспедиционным корпусом в Сибири. Автор воспоминаний об интервенции американцев в Сибири и на Дальнем Востоке. Осенью 1919 г. участвовал в заговоре Гайды против Колчака, осуществлял связь эсеров с чехословаками (С Колчаком — против Колчака. С. 49).
Гайда Р. — см. с. 480 в наст. изд.
Пепеляев Анатолий Николаевич (1891-1938, расстрелян)— генерал. Возглавил успешное восстание против советской власти в Томске в мае 1918 г. С августа
1918 по июль 1919 г.— командующий Среднесибирским корпусом в Сибирской армии. Командующий 1-й Сибирской армией Восточного фронта с июля по декабрь
1919 г. Во время болезни Колчака в декабре 1918 г. рассматривался как возможный его преемник на посту Верховного Правителя. Готовил со своим братом В.Н. Пепеляевым переворот против Колчака, но в последний момент отказался от этого. Армия Пепеляева была разгромлена красными при взятии 22 декабря 1919 г. Томска. В начале 1920 г., будучи тифозным больным, перевезен в чехословацком эшелоне в Читу. Эмигрировал в Харбин. Вошел в контакт с правительством Дитерихса в июне 1922 г., приехал во Владивосток и приступил к формированию Сибирской добровольческой дружины. Участвовал в антисоветском восстании в Якутии. В 1924 г. приговорен к расстрелу, с 1933 по 1936 г. отбывал наказание в тюрьме. В декабре 1937 г. вновь приговорен к расстрелу (С Колчаком — против Колчака. С. 112-113).
Пепеляев Виктор Николаевич (1884-1920) — последний премьер Правительства Колчака. После Октябрьской революции встал в ряды противников большевизма. 9 ноября 1918 г. избран в Омске председателем Восточного отдела ЦК партии кадетов. Был противником образования эсеро-меньшевистской Директории. Вечером 18 ноября как один из организаторов колчаковского переворота предложил партийной конференции кадетов приветствовать новую власть. Стал директором департамента полиции и госохраны при Омском правительстве. С весны 1919 г. министр внутренних дел. 10 ноября 1919 г. бежал от наступающих красных войск в сторону Иркутска. 26 декабря 1919 г. поезд с Колчаком и Пепеляевым был задержан союзниками. 15 января 1920 г. был передан Политцентру, затем большевикам. Так же, как и Колчак, подвергался допросам, но, в отличие от Колчака, просил пощады и высказывал готовность сотрудничать с советской властью. Расстрелян вместе с Колчаком (Там же. С. 113-115).
Дитерихс М.К. — см. с. 221 в наст. изд.


IV. 	ПРИЛОЖЕНИЯ
АЛ. Штырбул
ВРЕМЯ, ОТРАЖЕННОЕ В ТВОРЧЕСТВЕ Исторический контекст повести Вс. Иванова «Бронепоезд 14-69»
К 1921 году, когда Всеволодом Вячеславовичем Ивановым была создана повесть «Бронепоезд 14-69», сделавшая его знаменитым, он, несмотря на свой еще довольно молодой возраст (а было ему тогда 26 лет), имел уже огромный жизненный и определенный литературный опыт, который и был властно востребован временем и с успехом реализован автором.
Насыщенность и калейдоскопичность всего, происшедшего с Вс. Ивановым в бурный период 1917-1921 гг., вне сомнения, повлияли на него, как писателя. Именно опыт этих лет явился одной из главных составляющих в истоках его художественного творчества и несомненного мастерства. Интересно и важно, что этих четыре незабываемых для него года полностью приходятся на Сибирь, в том числе более трех из них — на Омск.
В настоящей статье предпринята попытка показать, как этот опыт, главным образом опыт 1917-1920 гг., наложенный на бурный исторический фон того непростого времени, сказался на дальнейшем творчестве Иванова и, особенно, на вызревании замысла повести «Бронепоезд 14-69» — одного из первых художественных произведений советской литературы о Гражданской войне.
*
Омск и примыкающая к нему часть Западной Сибири и Степного края в 1917-1921 гг. жили в условиях калейдоскопической и почти фантастической смены событий, властей и режимов: монархия (до февраля 1917 г. включительно), буржуазно-демократическая республика в форме двоевластия и многовластия (март— ноябрь 1917 г.), «первая» Советская власть (в Омске— с 30 ноября 1917 до 7 июня 1918 г.), Западно-Сибирский комиссариат, (июнь 1918 г.), Временное Сибирское правительство (30 июня — 4 ноября 1918 г.), Всероссийское временное правительство (Директория) (4-17 ноября 1918 г.), колчаковское Российское правительство (18 ноября 1918 г. — ноябрь 1919 г.), «вторая» Советская власть (с ноября 1919 г.). Омск в этот период последовательно являлся административным центром Акмолинской области и Степного генерал- губернаторства, военно-политическим центром Западной Сибири и Степного края, столицей белой Сибири («Сибирской республики»), столицей белой России («Колчакии»1), столицей Советской Сибири, центром Омской губернии. Пожалуй, только Киев и Одесса обошли Омск в этом отношении, что, кстати, в Киеве тоже отразилось на творчестве другого известного и признанного художника слова — Михаила Булгакова.
1 	Один из распространенных в Советской России вариантов наименования белогвардейской, колчаковской территории на востоке страны.
514


Ни один автор не смог бы выдумать таких сюжетов, какие преподносила в те дни и годы сама жизнь.
В вихре революции: время демократии (февраль — октябрь 1917 г.)
Всеволод Иванов встретил Февральскую революцию 1917 г. в Кургане в возрасте 22-х лет. К этому времени он уже немало для такого возраста повидал и пережил. В детстве, вместе с семьей, переезжающей по инициативе отца с места на место, он повидал многие уголки обширной Томской губернии, в том числе Колывань, приобскую тайгу, Томск, Алтай2, пока семья не осела в Степном Прииртышье, в районе Павлодара. Затем, пустившись в самостоятельное странствие по жизни, в течение нескольких лет, с 1911 по 1916 г., он успел побывать в разных местах обширного Прииртышья, в Степном крае, Семиречье, Туркестане, Бухарском эмирате, на Урале. Позади уже были: родное Лебяжье, Павлодар, Семипалатинск, Урлютюп, первое знакомство с Омском и первое же пребывание в Кургане, Ташкент, Бухара, Екатеринбург, Челябинск. Позднее эти скитания лягут в основу двух автобиографических романов — «Похождения факира» и «Мы идем в Индию», где Иванов сумеет глубоко, живо и реалистично отобразить необычайно насыщенную жизненную атмосферу Средней Азии, Казахской степи и юга Западной Сибири накануне Первой мировой войны и Национального восстания народов российской Внутренней Азии 1916г., один из очагов которого— Тургайский, к югу от Кургана, будет полыхать дольше других — до конца февраля — начала марта 1917 г.
Отмечая значение скитаний в жизни и творчестве Вс. Иванова до появления его в Петрограде, Виктор Шкловский писал: «Был у него большой жизненный опыт. Знал он сибирские леса, потерянные в этих лесах железные дороги, маленькие группы людей, ищущие свои тропинки в жизни; были у него литературные знакомства, совсем другие, чем у нас, свои навыки, своя река Иртыш и фантастические рассказы об отце-казаке, который, изучив арабский язык, поступил в Лазаревский институт восточных языков для того, чтобы удивить деревню студенческим мундиром»3.
В эти годы скитаний Вс. Иванов кем только не был: учащийся сельскохозяйственной школы, помощник приказчика («мальчик» на побегушках) в магазине, матрос речного пароходства, ученик наборщика, служка в буфете Духовного подворья, кассир и, затем, артист бродячего цирка, горнорабочий, землекоп на железной дороге, продавец лотерейных билетов, просто бродяга и, наконец, с начала 1915 г. — наборщик в Курганской газете Сибирского масло- дельческого кооператива. Все эти скитания, приключения и злоключения необычайно расширили кругозор и обогатили опыт будущего писателя.
«Зимой, в начале 1915 года, — вспоминал позднее Вс. Иванов, — я пришел пешком из Челябинска в Курган. В городе открылась новая типография, печатавшая унылый, подслеповатый журнальчик “Народная газета”, обсуждавший вопросы сибирской кооперации и маслоделия. Типография принадлежала огромному и очень богатому кооперативу — Союзу сибирских маслодельных артелей.
2 До лета 1917 г. Алтай входил в Томскую губернию, после чего был выделен в самостоятельную Алтайскую губернию.
3 Шкловский В. Всеволод Иванов // Всеволод Иванов — писатель и человек. С. 14.
515


Вс. Иванов с работниками типографии А.И. Кочешева А.М. Рихтером и А.Л. Жулистовым. Курган. Около 1916-1917 гг. Семейный архив
516


Наборщиков туда брали охотно, так как многие рабочие были мобилизованы, а меня освободила от войны сильная близорукость»4. Здесь, в Кургане, он написал и напечатал (в основном, в петропавловской газете «Приишимье») свои первые произведения: рассказы «Сын осени», «Рао», «Золото», «Ненависть». «Северные марева», «Нио», «Хромоногий», «Писатель», «Сын человеческий», «Сон Ермака», «Черт», «Над Ледовитым океаном», «На горе Иык», «Две гранки», «На Иртыше». Последний был отправлен А.М. Горькому, который ответил благожелательным письмом и обещал рассказ напечатать (он вышел во «Втором сборнике пролетарских писателей» в Петрограде, в 1917 г.)5.
Известия о Февральской революции и свержении царизма Вс. Иванов встретил восторженно. Группа наборщиков, в том числе и он, решили печатать взрывные телеграммы из Петрограда, на что никто, кроме них, в первые дни марта в Кургане не решился. «Набирая без разрешения начальства телеграммы, мы чувствовали себя революционерами...», — вспоминал позднее Всеволод6.
Я плохо был подготовлен к политической деятельности, так как интересовался главным образом искусством, однако меня сразу же после февральской революции выдвинули на несколько «постов»: в Курганский комитет общественной безопасности7  8, в городскую думу, в Совет рабочих и солдатских депутатов, в профессиональный союз печатников. Большинство грамотных рабочих было в армии, в городах осталась совсем незрелая молодежь, и хотя я был политически мало образован — на теперешний взгляд даже до странного мало, — все же среди курганских рабочих я считался, по-видимому, сравнительно культурным .
Действительно, от блока «Группа объединенных социалистов» (ПСР и РСДРП) молодой Иванов избирается гласным (депутатом) в Курганскую городскую думу (см. с. 463 в наст, изд.), а это в те времена (как, впрочем, подобная должность и в наши), — очень серьезный пост, недаром депутатов муниципалитета называют «отцами города».
Если я смущался в городской думе, то среди своих товарищей печатников я чувствовал себя свободнее. Заработок был чрезвычайно низок, и хотя нам всем, военнообязанным, грозили солдатчиной, мы устроили забастовку и добились повышения заработной платы. Устроили мы что-то вроде клуба, выпустили к 1 Мая «Газету печатников» и так далее. Короче говоря, типографщики вскоре избрали меня депутатом на конференцию рабочих печатного дела Западной Сибири.
Перед отъездом в Омск я собрал всех типографщиков вместе с активом Курганского Совета и уговорил их совершить акт, который, конечно, мы считали абсолютно законным. За контрреволюционное направление мы закрыли газету «Курганский вестник»9 и конфисковали в пользу государства типографию Кочешева.
К этому нелишне добавить, что в дни мартовской эйфории Иванов, по собственному признанию, вступил сразу в две партии: РСДРП и ПСР. Позднее он объяснял это тем, что сначала не понимал «разницы» между эсерами и социал- демократами (369).
4 Иванов Вс. История моих книг // СС-2. T. 1. М., 1958. С. 13.
5 Там же. С. 15.
6 Там же. С. 17.
п
Местный орган власти Временного правительства.
8 Иванов Вс. История моих книг. С. 18.
9 В реальности — «Курганское свободное слово», см. об этом с. 465 в наст. изд.
517


Революционный митинг у Дома Республики, в центре Омска, июнь 1917. Омский государственный историко-краеведческий музей
Демонстрация солдат и рабочих Омска. Август 1917 г. Омский государственный историко-краеведческий музей
518


*
Итак, Вс. Иванов прибыл в Омск летом 1917 г. в качестве делегата Западно-Сибирской конференции работников печатного дела. Однако данная конференция состоялась в сентябре10 (именно на этом основании М.В. Минокин ошибочно сообщает, что Вс. Иванов прибыл осенью, накануне Октябрьской революции11). О своем знакомстве с Ивановым именно на сентябрьской профконфе- ренции печатников Западной Сибири сообщает А.П. Оленич-Гнененко (398), а другой, более ранней подобной конференции в Омске вроде бы не было. Вероятно, Иванова командировали из Кургана в Омск как представителя профсоюза печатников еще до конференции, и он, по согласованию с курганскими товарищами, осел в Омске. В почти документальном эпилоге («Последняя глава последней части») автобиографического романа «Похождения факира» он сообщает: «В июне 1917 года я переехал в Омск, занялся профсоюзной и журналистской работой...»12. В рукописном наброске воспоминаний «По тропинке бедствий» Вс. Иванов сообщает: «Летом 1918 г. <ошибка: речь, несомненно, идет о лете 1917 г. — А.Ш.> я переехал в город Омск в качестве наборщика типографии “Земля и воля”, будучи в то же время избранником типографщиков — секретарем Западно-Сибирского Бюро рабочих Печатного дела» (373). Он прибыл в Омск, чтобы прожить здесь, с двумя небольшими, в несколько месяцев, перерывами до января 1921 г.
«Меня оставили в Омске, — вспоминал он. — Я работал наборщиком в эсеровской типографии “Земля и воля”, вел заседания бюро печатников, где занимал самые левые позиции, то есть “болыпевиковал”, как довольно неуклюже говаривали тогда. Ну, и, разумеется, я рассылал “по местам” профсоюзную информацию о забастовках, работе касс взаимопомощи и даже— какая самонадеянность! —редактировал печатные бюллетени бюро».
«Вместе со мной приехала и моя жена — актриса бродячих трупп М<ария> Н<иколаевна> Синицина, — сообщает Вс. Иванов в своих воспоминаниях. — Это было забавнейшее существо, и женился я на этом существе самым забавнейшим образом год назад» (373). Поселились они в съемной комнатке окнами в небольшой дворовый садик в доме № 19 на улице Проломной13 (ныне улица Яковлева, почти центр города, но тогда, в 1917 г. это, скорее, «окраина центра»), где на год обрели нечто похожее на жизненный уют.
Омск в это время— бурлящий город с населением 140 тыс. человек14 не считая гарнизона, который в 1917— начале 1918 г. насчитывал несколько десятков тысяч военнослужащих. Благоприятное и важное стратегическое положение Омска, а также известная его экономическая роль, обеспечили городу в 1917— первой половине 1918 гг., в условиях политического революционного кризиса и определенной социально-политической дезинтеграции России, место военно-политического центра обширного региона — Западной Сибири и Степ-
10 Съезды, конференции и совещания социально-классовых, политических, религиозных, национальных организаций в Акмолинской области (март 1917 — ноябрь 1918 гг.). Томск, 1992. С. 110.
11 Минокин М.В. Путь Всеволода Иванова к роману (20-е годы). Орел, 1966. С. 10.
12 СС-2. Т. 6. М., 1960. С. 629.
13 ГИАОО. Ф. 2200. Он. 2. Д. 764. Л. 25 об., 26.
14 Спирин Л.М. Классы и партии в гражданской войне в России. М., 1968. С. 247.
519


ного края. В территорию Западно-Сибирского объединения Советов, центром которого весной 1917 г. стал Омск, вошли Тобольская и Томская губернии (летом из южных уездов Томской губернии оформилась и выделилась Алтайская губерния), а также Акмолинская (Омская) и Семипалатинская области, то есть вся Западная Сибирь и Степной край, так хорошо уже знакомые Всеволоду по его странствованиям в 1912-1916 гг. В военно-окружном делении данная территория совпадала с границами Омского военного округа, военно-революционный комитет (ВОКом) и штаб которого находились в Омске. В территорию Западно-Сибирского объединения Советов входили и земли Сибирского казачьего войска, а в Омске размещались Войсковой штаб, Совет казачьих депутатов и другие войсковые органы. На этой значительной территории (почти вся Западная Сибирь и Степной край), сравнимой с территорией такого региона, как, например, Западная Европа, проживало 8,5 млн. человек15, что по европейским меркам совсем немного, но для сибирских реалий того времени не так уж и мало. В течение 1917 — начала 1918 гг. Омск являлся местом работы трех съездов Советов рабочих и солдатских депутатов и трех съездов Советов крестьянских депутатов Западной Сибири (и Степного края). В городе постоянно находились исполкомы этих съездов. В Омске же проходили съезды рабочих и солдатских депутатов и съезды крестьянских депутатов Акмолинской (Омской) области, постоянно работали их исполкомы. Кроме того, в Омске находились крупнейший в Сибири Военно-промышленный комитет, правление Западно-Сибирского союза кооперативов, Акмолинский областной земельный комитет и Акмолинская областная продовольственная управа.
В 1917 г. в Омске представлен практически весь партийно-политический спектр (за исключением монархистов, которые в это время были в России вне закона, и анархистов, так и не сумевших воссоздать в Омске в 1917 г. свою организацию). В течение марта 1917— января 1918 гг. в городе действовали парторганизации РСДРП [единой], РСДРП (меньшевиков), РСДРП (интернационалистов), РСДРП (большевиков), ПСР, Партии левых социалистов-револю- ционеров (ПЛСР), Союза социалистов-революционеров максималистов (ССРМ), Трудовой народно-социалистической партии (ТНСП), Партии народной свободы (кадеты), Киргизской [казахской] социалистической партии «Уш-Жуз», Еврейского рабочего союза (Бунд), а также группа правых меньшевиков «Единство», группа правых эсеров «Воля народа», областники (группа Сибирского областного союза), сионисты16.
Из множества общественно-политических органов печати в 1917 — начале 1918 г. выделялись газеты «Дело Сибири», «Сибирская речь», «Вольный казак», «Пролетарий», «Заря», «Вечерняя заря», «Известия Омского Совета», «Известия Омского коалиционного комитета», «Омская Земля и Воля», «Революционная мысль», «Рабочий», «Солдатская мысль», «Слово трудового крестьянства»17.
Май-июнь 1917 г. — первые трения в революционной среде Омска: в ожесточенных спорах в Совете, многочисленных комитетах и в городской думе об¬
15 Подсчитано автором по: Великая Октябрьская социалистическая революция: энциклопедия. М., 1987. С. 362, 524, 526-527.
16 Подробнее см.: Штырбул А.А. Политическая культура Омска и Омского Прииртышья первой четверти XX века // Вестник Омского университета. 2015. № 2. С. 149.
17 Периодическая печать Сибири: Указатель газет и журналов (март 1917 — май 1918 гг.). Томск, 1990. С. 20-25.
520


суждаются вопросы о дальнейшем существовании буржуазного Коалиционного комитета, о войне и «Займе свободы». Растут антивоенные настроения. В среде эсеров и социал-демократов выделяются, обособляются и растут антивоенные, интернационалистические элементы. Среди них особенно активны (хотя в Омске еще малочисленны) большевики.
Все лето 1917 г. Омск сотрясали политические скандалы— неизменный атрибут буржуазной демократии. Особенно это коснулось непомерно разбухшей за счет так называемого «мартовского пополнения» Омской организации эсеров. То кого-то заподозрят в былом сотрудничестве с царской охранкой. У кого-то (уже избранного гласным — депутатом Городской думы) всплывает уголовное прошлое. Украшение Омской эсеровской организации— «мартовский эсер» генерал Григорьев, оказалось, при царизме, будучи председателем военно-полевого суда, отправлял на казнь революционных солдат, в том числе и членов ПСР. Другой мартовский эсер, журналист Буланов, до революции был черносотенцем и помещал в газетах соответствующие материалы. Один из лидеров организации ПСР, П.Я. Дербер, заняв множество должностей, ведет себя с подчиненными как деспот, да еще защищает от гнева общественности своего кума — того самого Буланова18.
Из двух партий — ПСР и РСДРП — Вс. Иванов склоняется все же к последней. Постепенно включившись в ее работу, он примыкает к крылу интернационалистов, которые, в отличие от меныиевиков-оборонцев, выступали вместе с большевиками за прекращение войны, но не разделяли при этом большевистский лозунг превращения войны империалистической в войну гражданскую. Весной и летом 1917 г. Омская организация была объединенной и включала в себя меныпевиков-оборонцев, интернационалистов и большевиков.
Его статус в организации — между рядовым членом и низовым активистом. На большее он и не претендовал, так как его приоритетом неизменно оставалось литературное творчество. Интересно, что одним из активных деятелей в рядах меныневиков-интернационалистов объединенной РСДРП был А.М. Горький, редактировавший в это время в Петрограде одну из самых читаемых в России того времени газет — «Новая жизнь», в которой уже весной 1917 г. начали появляться его знаменитые «Несвоевременные мысли».
Ситуация в социал-демократической среде весной — осенью 1917 г. была непростой, и уже в середине 1917 г. обнаруживала все признаки кризиса социал- демократического движения как в России, так и в Сибири, что было отражением общего революционного кризиса в обществе. Омск в этом отношении не являлся исключением. В связи с этим нелишним будет привести здесь небольшую историческую справку о процессах в РСДРП 1917 г., которая потому еще важна, что некоторые недоброжелатели Вс. Иванова пытались спекулировать на его «меньшевистском» прошлом.
После Февраля 1917 г. легальные социал-демократические организации в Сибири оформились как объединенные, а вернее — как единые: в них входили меньшевики разных направлений и большевики. Объединенные организации и входившие в них большевики не признавали Центральный комитет большевиков, газету «Правда»— в качестве центрального органа партии, не вносили партийные взносы в большевистскую партию. Правда, формально они не при-
18
Штырбул А.А. Политическая культура Омска и Омского Прииртышья первой четверти XX века. С. 149.
521


Лидер Омской организации РСДРП(и) К.А. Попов. Начало 1920-х гг. Омский государственный историко-краеведческий музей
знавали в качестве центра и меньшевистский Организационный комитет, а после Объединительного съезда и ЦК объединенных меньшевиков. В объединенных организациях Сибири кое-где были созданы фракционные группы (меньшевики-оборонцы, меньшевики-интернационалисты, большевики), шла внутренняя идейно-политическая борьба19.
Из всех интернационалистских организаций в Сибири наиболее влиятельной весной - осенью 1917 г. была фракция интернационалистов Омской организации РСДРП (в эту фракцию и вошел Вс. Иванов). Данная фракция на протяжении весны —лета 1917 г. определяла политическое лицо всей организации. В образованный в начале марта 1917 г. Омский Совет рабочих и военных (с мая — солдатских) депутатов вошло немало омских меныдевиков-интернационалис- тов, в том числе несколько (Попов, Загайный, Михельсон, Сулимов и др.) в его Исполнительный комитет. Председателем Омского Совета стал лидер омских социал-демократов, интернационалист К.А. Попов, находившийся на должности главы Совета до ноября 1917 г.20 Интернационалисты меньшевиками себя не считали, хотя их часто именовали меныпевиками-интернационалистами.
Обладая определенной и немалой властью, омские интернационалисты на первых порах пытались балансировать между требованиями масс и правительством. Так, на общем собрании Омского Совета 10 июня, несмотря на нарастание антивоенных настроений, было принято, согласно телеграмме военного министра А.Ф. Керенского, решение отправить на фронт 8 воинских эшелонов (в составе которых убыл на фронт и один из лидеров интернационалистской фракции К.В. Кузнецов)21.
19
Разгон КМ. Об объединенных организациях РСДРП в Сибири в 1917 году // Вопросы истории общественно-политической жизни Сибири периода Октября и гражданской войны. Томск, 1982. С. 33.
20ГИАОО. Ф. 662. On. 1. Д. 13. Л. 1.
21 ГИАОО — ЦДНИОО. Ф. 19. On. 1. Д. 135. Л. 3.
522


Однако после этой уступки революционному оборончеству омские меньшевики-интернационалисты, обладающие значительными позициями в Омском Совете и входившие в Омский (Западно-Сибирский) Военно-Окружной комитет (ВОКом) (первый состав ВОКома возглавлял меньшевик-интернационалист И.П. Азаров) совместно с большевиками и левым крылом эсеровской организации, заняли в отношении военных распоряжений правительства более жесткую позицию: самовольно распустили значительную часть солдат Омского военного округа на полевые работы и отказались посылать на фронт солдат округа. Такая перемена произошла после провала июньского наступления и трагических июльских событий в Петрограде. Но еще до этого, 11 июня 1917 г., из объединенной Омской организации РСДРП дружными усилиями большевиков и меныневиков-интернационалистов была вытеснена фракция меныневиков- оборонцев22.
Вопреки искреннему желанию интернационалистов сохранить объединенные (пусть и без наиболее правых оборонцев) организации РСДРП, большевики Сибири, как и всей страны, исходя из логики развития событий и из своего видения политического процесса, повели дело к образованию на местах самостоятельных организаций РСДРП(б). Первыми в Сибири, как известно, стали красноярские большевики, которые 30 мая 1917 г. вышли из состава единой организации РСДРП и образовали самостоятельную большевистскую организацию, а 25 июня 1917 г. на общем собрании Красноярской организации РСДРП сумели увлечь и увести за собой интернационалистов. В октябре 1917 г. в Сибири уже существовали 4 губернских — Томская, Алтайская, Енисейская, Иркутская — организации большевиков, 1 областное — Средне-Сибирское — объединение и около 28 крупных самостоятельных большевистских организаций23. В то же время осенью 1917 г. в Сибири уже было не менее 30 меньшевистских организаций.
Что в этих условиях оставалось делать интернационалистам? Часть их летом - осенью 1917 г. вошла в большевистские организации, признав своим руководящим центром ЦК РСДРП(б) (красноярские, бийские интернационалисты). Другая часть интернационалистов, после образования в их населенных пунктах самостоятельных большевистских организаций, остались в рядах так называемой РСДРП(объединенной) вместе с меныневиками-оборонцами на правах самостоятельных интернационалистских фракций (Томск, Ново-Нико- лаевск24, Иркутск и некоторые другие). И наконец, наиболее последовательная и решительная часть интернационалистов осенью 1917 г. стала образовывать свои самостоятельные партийные организации социал-демократов-интернацио- налистов, которые в дальнейшем, в российском масштабе, объединились в Российскую социал-демократическую рабочую партию (интернационалистов) — РСДРП(и). Осенью 1917 г. такая ситуация сложилась в Омске, Забайкалье и, отчасти, на Алтае.
В начале 1918 г. организации и группы РСДРП(и) Сибири действовали в 30 населенных пунктах (главным образом в Забайкалье, Среднем Прииртышье и на Алтае). Для сравнения: большевистских организаций в Сибири в это время
22 Омские большевики в период Октябрьской революции и упрочения Советской власти (март 1917 г. — март 1918 г.): сб. документов и материалов. Омск, 1958. С. 13, 54-55.
3 Китаев М.А. Областные бюро — полномочные органы Центрального комитета партии (1904-1934 гг.). М., 1982. С. 10.
24 	С 1926 г. — Новосибирск.
523


было не менее 6925. В отличие от РСДРП(меныпевиков), РСДРП(и) поддерживала, хотя и с оговорками, переход всей полноты власти Советам и являлась, таким образом, союзником РСДРП(б). Таким образом, РСДРП(и) отнюдь не являлась меньшевистской партией. Характерно, что меньшевики, правые эсеры и белогвардейцы называли членов РСДРП(и) «полуболыневиками». Правда, большевики иногда полушутя именовали их «полуменыпевиками»26.
12 	октября 1917 г., в связи с переходом большей части Омской организации РСДРП на позиции ЦК РСДРП(б), омские меньшевики-интернационалисты в количестве около 100 человек оформились в самостоятельную партийную организацию социал-демократов-интернационалистов, не пожелав встать на большевистскую платформу: настораживал крайний радикализм большевиков. К Омской организации РСДРП(и) примкнул и Вс. Иванов. К началу 1918 г. численность данной организации достигла 250 человек27. Это был пик ее численности. В ней, кстати, состоял известный в будущем советский писатель Феоктист Березовский. Так что меньшевиком в классическом значении этого слова Вс. Иванов не был.
РСДРП(и) начала свое строительство и фактически существовала с сентября 1917 г.; организационно оформилась на Учредительном съезде в Петрограде 14-20 января 1918 г.; одним из признанных лидеров РСДРП(и) и членом руководства с самого начала ее существования стал сибиряк, лидер омских левых социал-демократов К.А. Попов. РСДРП(и) сразу же заявила о своем полном и окончательном организационном и идейном разрыве с меньшевизмом.
Несколько забегая вперед, отметим: в 1920 г. специальным постановлением ЦК РКП(б) бывшим социал-демократам интернационалистам было предложено вступить в РКП(б) с зачетом в партийный стаж периода пребывания в РСДРП(и)28. Добавим: в ряды РКП(б) их принимали с готовностью, можно сказать, как родных.
Но все это для Иванова — не главное. Больше и больше его увлекает творческая деятельность — проза и, вскоре, драматургия. С поэзией Всеволод Вячеславович заметно осторожнее: после первых, по его мнению неудачных, поэтических опытов, он, по собственному признанию, еще в Кургане стал стесняться своих стихов29.
Заметное явление в культурной жизни Омска 1917 года— неформальный литературный кружок Антона Сорокина30, начавший формироваться еще до революции. В течение 1917 г. кружок уже вполне определился по составу: П. Оленич-Гнененко, А. Оленич-Гнененко, Вс. Иванов, Ю. Сопов, И. Славнин, П. Дорохов, Г. Вяткин и ряд других, пока еще неизвестных писателей — в основном, совсем зеленой и начинающей творческой молодежи.
25 Шорников М.М. Большевики Сибири в борьбе за победу Октябрьской революции. Новосибирск, 1963. С. 566-581.
26 Подробнее см.: Штырбул А. А. Александр Сергеевич Сливко: Первый ректор ОмГПИ. Омск, 2009. С. 22.
27 РГАСПИ. Ф. 444. Он. 1. Д. 1. Л. 18-18 об.
28 Советская Сибирь (Омск). 1920. 24 января.
29 Иванов Вс. История моих книг. С. 14.
30 Сорокин А.С. — см. с. 317 в наст. изд. В середине 1920-х гг. Сорокин настойчиво именовал себя «Первоисточником творчества Всеволода Иванова», выпускал свои фотографии- открытки с такой надписью (.ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 630. Л. 151, 155, 202).
524


А тем временем в воздухе чувствуется нарастание грозовых событий и приближение чего-то тревожного, необычного и эпохального.
Писатель и «первая» советская власть (ноябрь 1917 — июнь 1918 гг.)
Весть об Октябрьском вооруженном восстании в Петрограде пришла в Омск в ночь с 25 на 26 октября. На экстренном заседании Объединенного комитета революционной демократии Западной Сибири, в котором ведущую роль играли социал-демократы-интернационалисты, а председателем являлся их лидер К.А. Попов, большинством голосов было принято решение поддержать восстание. Немногочисленных большевиков в комитете поддержали эсдеки-интернационалисты и левые эсеры, и так складывается «левый блок», без которого вряд ли была бы возможна победа революции. Решение Комитета, правда, еще не означало установления советской власти в Омске, но все же...
В ноябре ситуация в омской революционной среде несколько меняется: в рядах сил «социалистического выбора» начинаются трения по поводу дальнейшего развития революции. И если эсеры-максималисты и левые эсеры спорят с большевиками пока еще только по мелочам, то позиция социал- демократов-интернационалистов более жесткая: они рассчитывали, что в результате победы Октябрьского восстания установится советская власть в виде многопартийного и однородного социалистического правительства, но Совет народных комиссаров во главе с В.И. Лениным состоит только из большевиков (правда, в конце ноября в него вошли и левые эсеры).
Весь ноябрь и декабрь 1917 г. омские эсдеки-интернационалисты критикуют местных большевиков, но в ряды контрреволюции при этом не переходят и советскую власть в целом поддерживают. Остаются революционерами, левыми. «Самые правые среди левых», — появляется тогда у них такая шутливая и глубокомысленная характеристика. В январе начинается сближение омских эсдеков- интернационалистов с большевиками: они активно включаются в работу Омского Совета и его исполкома, различных комиссий. В марте 1918 г. — новое обострение: из-за Брестского мирного договора. Интернационалисты такой тяжелый мир осуждают и отвергают. Но в мае 1918 г. их сближает с большевиками новая опасность: первые сполохи Гражданской войны31. Такие вот непростые, но все же союзнические отношения.
По свидетельству писателя и революционного деятеля А.П. Оленича-Гне- ненко, подтверждающемуся другими многочисленными фактами, лидеры омских большевиков положительно отзывались о деятельности омских социал- демократов-интернационалистов. Председатель Омского Совета В.М. Косарев вспоминал об омских социал-демократах-интернационалистах и их лидере К.А. Попове так: «В относительно “мирные” периоды они нападали на больше^ виков с истерической интеллигентской критикой, но в моменты острой угрозы со стороны контрреволюции честно выступали против нее вместе с большевиками». В том же ключе отзывался о социал-демократах-интернационалистах и другой известный большевистский деятель Омска и Сибири А.А. Звездов32.
31 См. подробнее: Штырбул А.А. Левый меньшевизм в Сибири: В поисках «золотой середины» (1905-1920 гг.) // Проблемы историографии и истории. Омск, 2002. С. 191-197.
32 ГИАОО-ЦДНИОО. Ф. 626. On. 1. Д. 14. Л. 19.
525


*
В течение 1917 - начала 1918 г. Вс. Иванов, человек по своей природе общительный и коммуникабельный, не теряет связей и с местными эсерами, — в основном это представители эсеровской и околоэсеровской творческой интеллигенции. Этому способствует и его работа в эсеровской типографии «Земля и Воля», которая служит основным источником существования. Всеволод продолжает общение с известными и яркими творческими личностями эсеровской среды — А.П. Оленичем-Гнененко, П.Н. Дороховым, А.Е. Новоселовым. Все трое — журналисты и писатели.
В конце 1917 - начале 1918 г. омские эсеры окончательно делятся на крайне правых, умеренно-правых (или центристов) и левых. Иванов поддерживает отношения как с эсерами-центристами (П.Н. Дорохов), так и с левыми (А.П. Оле- нич-Гнененко). Центриста А.Е. Новоселова в это время (весной 1918 г.) в Омске нет, и не будет до сентября 1918 г.
В марте 1918 г. эсеровская типография «Земля и Воля», в которой трудился наборщиком Иванов, переходит в подчинение экономического отдела Омского Совета — Омского Совнархоза. В прессе появляется следующая информация:
Объявление
Настоящим доводится до сведения граждан города Омска, что типография «Земля и Воля» группы партии соц<иалистов>-рев<олюционеров> национализирована и поступила в распоряжение Омского совета Городского Хозяйства, а потому по делам типографии и по уплате по счетам просят обращаться в Коллегию по управлению типографии, к председателю ее В.А. Шевелеву.
зз
Комиссар Тронин .
Но этот факт никак не отражается на Иванове: он как работал в этой типографии, так и работает. И все больше и больше отдается творчеству.
В первые месяцы после Октябрьского переворота позитив революции преобладал над ее негативом. Реализовывался пока еще первый, «мягкий», революционно-демократический вариант советской власти. «Первая советская власть» — это и многопартийность, и гуманный, относительно демократический режим, и внимание культуре. Первые месяцы после Октября советская власть в ряде регионов России, в том числе, местами, и в Сибирщ чем-то похожа на Парижскую Коммуну. Позднее активный участник борьбы за власть Советов в Сибири Д.С. Шилов характеризовал первую советскую весну 1918 г. так: «Революция была молода, мужественна и восторженна. После она посуровела в тяжких боях, трудах и лишениях»33  34.
Демократическая часть интеллигенции не могла не оценить положительно эту первоначальную мягкость советского режима. «В результате продуманной
33 Известия Западно-Сибирского и Омского областных исполнительных комитетов Советов крестьянских, рабочих и солдатских депутатов и Омского совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Омск, 1918. 29 марта.
34Цит. по: Познанский В. С. Очерки истории вооруженной борьбы Советов Сибири с контрреволюцией в 1917-1918 гг. Новосибирск, 1973. С. 73.
526


политики Советской власти, накопления и критической переоценки собственного политического опыта <весной 1918 г. —А.Ш> претерпели изменения позиции различных групп интеллигенции»35, — считают ведущие исследователи сибирской интеллигенции В.Л. Соскин и С.А. Красильников.
В Омске в это время появляются леводемократические объединения, союзы и группы интеллигенции, в той или иной мере симпатизирующие советской власти и ее, эту власть, поддерживающие. Так, небольшая группа однопартий- цев Иванова — учителей-интернационалистов во главе с А.С. Сливко, выйдя в середине декабря 1917 г. из официального Омского учительского общества в знак протеста против участия данного Общества в антисоветском саботаже, поддержала советскую власть. Другая часть, выступив против антисоветского правления Общества, заявила о неучастии в саботаже и своем политическом нейтралитете. В начале 1918 г. в Омске возникает леводемократическое молодежное периодическое (двухнедельное) издание «Юность» — «Литературнонаучный общественный журнал общеученической организации г. Омска» (выходил в первой половине 1918г. в Омске). Ив «Организации», и в журнале участвуют как сторонники советской власти, так и «нейтралы», и даже отдельные антисоветски настроенные личности. По отношению к советской власти и «Общеученическая организация», и журнал занимают в целом позицию «дружественного нейтралитета», а власти пока большего от них и не надо, — как говорится, и на том спасибо. Организована демократическая Омская автономная группа сценических деятелей «Оспад».
Весной 1918 г. в Омске активизирует свою деятельность общество международного языка «Эсперанто», возникшее здесь еще осенью 1917 г. «Преграды, воздвигнутые империализмом между народами, — говорилось в начале мая 1918 г. в воззвании «Комитета Омского общества “Эсперанто”»,— начинают трещать и валиться под напором трудящихся. Наша обязанность принять самое активное участие в этой титанической работе: только у нас имеется цемент, которым можно спаять распыленные массы трудящихся всех народов в могучую солидарную армию, стремящуюся к освобождению человечества от рабства, эгоизма и вековых предрассудков, — невозможна дружная работа без взаимного понимания — пока у народов нет общего, всем понятного языка, будут тщетны их усилия в борьбе за светлые идеалы свободы, равенства и братства народов, за уничтожение войн, классового и экономического неравенства, — за идеалы социализма»36.
Весна 1918 г. в Омске— один из самых бурных и знаковых периодов в творчестве Вс. Иванова. Позднее в «Истории моих книг» он ярко отразил то неповторимое приподнято-романтическое и восторженное настроение, которое царило тогда (в том числе и накануне падения советской власти) в молодежной творческой и околотворческой среде:
...все глядевшие на нас видели, казалось мне, что лица наши дышат необычайным счастьем. Честное слово, мне временами думалось, что от меня разбегаются лучи, что шаги мои сверкают. Мы были глубоко и торжественно убеждены, что справедливость восторжествовала навсегда, что так легко побежденный враг никогда не оправится. Мы очень верили в
35
Красильников С.А., Соскин В.Л. Интеллигенция Сибири в период борьбы за победу и утверждение Советской власти (1917 - лето 1918). Новосибирск, 1985. С. 222.
36 Известия... Омск, 1918. 10 мая.
527


людей. Уныние и скорбь исчезли от нас навсегда. Даже капиталисты скоро признают нашу правоту и в дальнейшем будут помогать нам, а не мешать. <...> Мы, разумеется, часто восклицали о бдительности, о страшном капитализме, который не скоро сдаст свои позиции и с которым нам предстоят битвы, но в душе мы были надменно уверены, что со всем темным прошлым покончено, что оно никогда не возвратится. Как же вернется тьма, если перед нами свет? (374).
Весна 1918 года в культурной жизни Омска — это еще и громкая «эпопея» Вс. Иванова и А. Сорокина, связанная с организацией ими «Цеха пролетарских писателей и художников Сибири», и двумя яркими дебютами этого цеха — газетой «Согры» (идея Иванова и Сорокина) и спектаклем «Черный занавес», сценаристом и режиссером которого был Иванов. Последний в это время переживал,' судя по всему, необыкновенный творческий подъем и очень стремился стать драматургом. Проявив огромную энергию (хотя так и не достав черного занавеса, а заменив его зеленым), Вс. Иванов очень постарался представить свою театральную премьеру должным образом.
Из анонсов омских газет «Дело Сибири» и «Согры»:
«С О Г Р ы»
Цех пролетарских писателей и художников Сибири
В понедельник 15 апр[еля] выйдет 1-й № газеты «СОГРЫ»
Цена 40 к. Продажа в киосках и у газетчиков
о
Во вторник, 16 апреля, в Малом Городском Театре (т[еатр] Свободного Народа) спектакль “Согры”
О 	«ЧЕРНЫЙ ЗАНАВЕС» О
Драма в 3 действиях] Вс. Иванова Цены местам от 4 р. 50 к. до 1 р. 50 к.37
Согры
Еженедельник
Цеха пролетарских писателей и художников Сибири Выходит по понедельникам
Цех пролетарских писателей и художников Сибири «С о г р ы»
Спектакль первый
Новая пьеса времен русской революции 1917 г.
Черный Занавес Драма в 3-х актах Вс. Иванова38
Однако действительность внесла некоторые неприятные коррективы в грандиозные планы и восторженные ожидания Вс. Иванова. Позднее он вспоминал:
Увы, все мои ухищрения насчет зеленоватых тонов черного занавеса оказались напрасными. Зрители не пришли на мою премьеру. Профсоюзы отказались купить билеты, и на
37
Дело Сибири. Омск, 1918. 14 апреля.
38 Согры. Омск, 1918. 15 апреля. С. 1.
528


Газета «Дело Сибири». Омск, 1917. № 21. 25 окт. С. 1. ГИАОО
спектакль наш явились только посетители квартиры Антона Сорокина: Сопов, Оленич-Гне- ненко, Дорохов, Славнин и еще два-три писателя. Несмотря на то, что они хлопали усердно, и зеленый занавес казался им черным, зрительный зал был удручающе печален, и унылая тоска наполняла мое сердце.
Но, веря в справедливость, я надеялся на мнение прессы. Я еще не знал, что легкомыслие в этом мире наказывается более часто, чем мы думаем.
Казаки в станицах волновались. Эсеры и сибирские сепаратисты подготовляли восстание. Между Волгой и Иртышом сосредоточивались эшелоны бело-чехов. И в это время появляется какой-то самозваный «Цех писателей», не зарегистрированный ни в одной советской организации. Естественно, «цех» этот возбудил подозрение. Вместо ожидаемой благожелательной рецензии на газету «Согры» и на социальную драму «Черный занавес» в одно из следующих воскресений в местных «Известиях» я прочел статью, содержание которой будет вам понятно по эпиграфу к этой статье:
Ходит птичка весело по тропинке бедствий,
Не предвидя от сего никаких последствий.
Крайне обидно, что рецензию подписал Юрий Сопов, тот самый Юрий Сопов, который за неделю перед этим принес мне для второго номера «Согр» стихи. Стихи мне понравились. Они казались мне программными, и я предполагал их напечатать вместо передовой. Я помню только часть их, по-видимому потому, что эта часть была наиболее программной, «со- грианской»:
Время черные крылья раскроет, Деревьями станут ростки,
От далеких и юных героев Останутся гнилые куски:
529


Их растопчут забвенья копыта,
И согры будут забыты.
Да, высосав соки смерти,
Пала искупительной жертвой Цвета зеленой кобры Бурная поросль согры!
Товарищи по цеху предлагали пойти для объяснений с «Известиями». Что? Нам? И я всем авторитетом руководителя подавил это предложение (375).
Однако данный отрывок воспоминаний нуждается в серьезном уточнении. Действительно, вскоре последовала жесткая критика в советской печати: разгромная статья «Под чужим флагом» за подписью «М. Югович». Долгие годы традиционно считалось (с подачи Иванова, из его воспоминаний «История моих книг»), что эту статью написал молодой поэт Юрий Сопов. Однако в методологии источниковедения давно известно, что в мемуарной литературе, создаваемой через годы после событий, авторов иногда невольно подводит память. В случае с определением авторства рецензии «Под чужим флагом» подвела она, память, и Иванова, что, в свою очередь, ввело в заблуждение (и вводит до сих пор) многих исследователей его творчества. Да, писатель в данном случае ошибочно (и совершенно безосновательно) приписал авторство критической статьи «Под чужим флагом» молодому талантливому поэту и своему товарищу Юрию Сопову, не имеющему к этой статье ровно никакого отношения.
Прежде чем детально обосновать данное мнение, считаем нелишним привести полный текст этой по-своему довольно оригинальной, и в чем-то исторически знаковой статьи (орфография и пунктуация подлинника):
Под чужим флагом
(Цех пролетарских писателей и буржуев Сибири)
Ходит птичка весело По тропинке бедствий Не предвидя от сего Никаких последствий.
Недавно с легкой руки «знаменитого Сибирского писателя» — Антона Сорокина, в Омске образовался «цех» пролетарских писателей и художников Сибири под довольно странным названием «Согры». Целью которого является объединение всех «художественных и литературных сил Сибирского пролетариата для создания новой народной культуры».
«Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается» — говорит народная пословица. А вот «Согры» очевидно думают иначе. Созвали общее собрание, выработали устав, сдали объявления в «Дело Сибири», да в «Омский вестник», и сразу «всех пролетарских писателей объединили», а потом и давай «строить новую культуру».
«Скрипки и ноты» были, а «как сесть», решали общим собранием. В итоге вместо гигантского храма нового художественного творчества, воздвигнутого на гранитном фундаменте— Горького, Успенского, Толстого,— получился маленький наскоро сколоченный балаганчик...39 А дальше уж совсем, как в дешевых лавочках— заходите к нам, пожалуйста! Все, что вашей душе угодно! Вот пролетарский ежегодник «Согры»! А вот— новая драма времен русской революции— «Черный занавес»! «Очень интересно»! Отсюда ясно: «новую культуру построили»! (Несогласные могут явиться в цех «Согры» для словесного
39
Здесь и далее — многоточие источника.
530


диспута). Мощный, влекущий призыв Максима Горького, поющего песню безумству храбрых, и гениально-массивное творчество Льва Толстого остались где-то там позади, а вместо них ярким огнецветным цветом распустились «Согры».
Передо мной первый номер еженедельника... Старые боги умерли, нужно создавать новых — гордо заявляет передовица, и мимоходом, окрестив русскую революцию «высыхающим болотом», — поражает буржуазное искусство — «новой, лишенной мещанской пошлости, культурой»!
А за передовицей в качестве «страшных гранитов», — для постройки храма новой литературы идет бледная — вялая статья Верженцова40 «Новая религия», в которой о «новой религии» нигде, кроме заглавия, не упоминается. Следующий «гранит», или даже вернее, «обломок мрамора» [-] это написанное невозможным языком стихотворение «Третий интернационал» — Сибиряка Тобольского41.
За ним идет нагло-рекламный рассказ Антона Сорокина, в котором автор с первых же строк заявляет: «Я стал угрюмым с тех пор, как стал знаменитым писателем, а как только я стал знаменитым писателем, я стал писать хуже». Впрочем, в середине рассказа Антон Сорокин уже раскаивается в своем опрометчивом поступке и с болью в сердце заявляет, что он опять будет «есть картошку и покупать обрезки колбасы, ходить в балаганы и дешевые цирки для народа»...
(И для того, чтоб исполнить последнее обещание, Сорокин записался в члены цеха «Согры»).
А дальше идут уже истинные шедевры: масленичный рассказ — «Чайник» какого-то никому не ведомого В акулы Кедрова; рифмованное стихотворение Кондратия Худякова; «Очень интересная» юмореска Макса Жеекард42  43, который все время стремится подделываться под тон Аркадия Бухова; два стихотворения ужаса Тулупова; «очень смешной» рассказ «Алешкина кооперация» Марка Ступина и две довольно неуклюжих сказки Никона Шатукова.
Более приличное впечатление производит начало рассказа «Шантропа» Вс. Иванова, хотя и его портит вычурность описаний, «степь», которая «распростирается»; бродяга, «вращающий» свою голову; слесарь, который «натачивает» чай и т.д. Остальное в том же роде. И становится невольно жалко действительно талантливого Ал. Добролюбова, маленькое стихотворение которого втиснуто (несомненно с рекламной целью) в среду этой «болотной растительности».
Такое же безотрадное впечатление произвел и первый спектакль новой организации, устроенный 16 апреля, устроенный] в помещении Малого театра. Тусклое, безжизненное «слово» Антона Сорокина; ходульная, деланная, совершенно несценичная драма «Черный занавес», вяло прошедшая под жидкие аплодисменты зевающей публики.
Приветствие цеху от имени слушателей агитационных курсов, прочтенное каким-то заикавшимся субъектом; ответная речь Вс. Иванова, благодарившего за что-то ни в чем не повинную Российскую Коммунистическую партию и предлагавшего ей «свою руку» — все было достаточно скучно.
Не далеко уплывут по бурному морю народных настроений жалкие самозванцы, поднявшие на своем маленьком, грязном суденышке гордый флаг нового пролетарского творчества, мощной созидательной работы.
М. ЮговичАЪ
40 Вероятно, опечатка подлинника, статья в «Сограх» имеет подпись: Керженцев.
41 Худяков К.К. — см. с. 475 в наст. изд.
42 Один из псевдонимов Вс. Иванова.
43
Известия Западно-Сибирского и Омского областных исполнительных комитетов Советов крестьянских, рабочих и солдатских депутатов и Омского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Омск, 1918. 21 апреля. С. 3.
531


Данная статья, авторство которой Иванов ошибочно относит к Юрию Со- пову, написана другим человеком. Утверждаем: статья и псевдоним принадлежат Константину Молотову44, главному редактору «Известий Западно-Сибирского областного исполкома Советов и Омского Совета». На чем основывается данный вывод?
Сохранились отнюдь не все номера этой живой и необычайно насыщенной газеты, а некоторые из тех номеров, что сохранились, находятся далеко не в лучшем состоянии. И все же детальная работа с материалами издания позволила выявить немало интересного, в том числе и истинную персональную принадлежность псевдонима «М. [Михаил] Югович». В № 92 от 12 мая 1918 г. за подписью «Михаил Югович» помещена статья-этюд «Нет того, кто бы мог» о всемирно известном бельгийском поэте Эмиле Верхарне (Берхарне), умершем незадолго до этого (материал начинается словами: «...Я сидел в вагоне...», из чего следует, что автор находился в поездке; это важно еще и потому, что известно: часть мая 1918 г. К. Молотов пробыл в Томске). Вторая статья — «Эмиль Берхарн. Очерк. (Окончание)» помещена в № 107 от 31 мая 1918 г. уже за подписью «Конст. Молотов» и с данными: «Томск, май 1918 г.». Добавим к этому, что не только тематика, но и стиль, логика, пафос обоих материалов о Верхарне вполне совпадают. Их написал один и тот же человек: Константин Молотов, он же — «Михаил Югович».
Но, даже и без этих, выявленных нами и приведенных выше данных, а только лишь по стилю, по контент-анализу текста, уже достаточно ясно, что статья «Под чужим флагом», во всяком случае, не может принадлежать Ю. Со- пову: разгромный и неуважительный по отношению к Антону Сорокину текст статьи просто не мог бы выйти из-под пера Юрия, а если бы (допустим на секунду) вышел, то никакого дружеского, доверительного, заботливого и покровительственного отношения у Антона Сорокина к Юрию Сопову после такого выпада быть не могло и не было бы; между тем хорошо известно, что вплоть до самой трагической гибели поэта Сорокин почти отечески опекал Юрия и заботливо «вел» его ко все новым и новым ступеням мастерства.
Ошибке Иванова в данном конкретном случае могли способствовать несколько обстоятельств. Во-первых, подобные (фактические, хронологические) сбои (неточности) в воспоминаниях — явление, которое иногда, к сожалению, встречается, оно связанно с особенностями механизмов памяти. Во-вторых, Молотов и Сопов — почти ровесники (К. Молотов старше Ю. Сопова лишь на
44 	Молотов Константин Михайлович (1894-?)— журналист, художественный (литературный и театральный) критик. Член РКП(б), член Западно-Сибирского областного и Омского городского Советов, весной 1918 г. — главный редактор советской газеты Омских и Западно-Сибирских «Известий». В 1918-1920 гг. участник борьбы с белогвардейцами и интервентами, активный подпольщик. На состоявшейся 18-20 августа 1918 г. в Томске Первой Сибирской нелегальной конференции РКП(б) избран председателем Сибирского областного комитета РКП(б) первого состава. После Гражданской войны — работник печати, исследователь. В 1930-е гг. репрессирован (Сибирское бюро РКП(б) в 1918-1920 гг.: Сб. документов. Новосибирск, 1978. С. 52, 282; Познанский В.С. Ленин и Советы Сибири (1917-1918). Новосибирск, 1977. С. 299).
Публикация текста данной статьи, а также подробное обоснование вывода о реальном авторстве статьи «Под чужим флагом» впервые были сделаны автором в работе: Штыр- бул А.А. Из омских лет Всеволода Иванова: К вопросу об авторстве статьи «Под чужим флагом» // Русская революция 1917 года в литературных источниках и документах. С. 322-329.
532


три года). В-третьих, оба — интеллигенты, художественные интеллектуалы, и оба помещали в Омских «Известиях» свои материалы.
Крайне прискорбно, что у омских большевиков и, в первую очередь, у одного из ведущих левых интеллектуалов города и региона К. Молотова, не нашлось такта и слов поддержки в отношении творческого порыва группы Сорокина — Иванова. Возможно, большевиков насторожило и оттолкнуло от мероприятия то, что в своем проекте группа «Согры» и «Цех» опирались, в том числе, и на некоторое содействие антисоветской Омской организации ПСР, а именно на одного из ее лидеров П.Н. Дорохова, (поддержавшего «Цех» и его начинания), и на ее газету «Дело Сибири», напечатавшую на своих страницах объявления-анонсы о «Сограх» и «Черном занавесе».
Но эти неудачи не особенно смущают Иванова и Сорокина: вскоре, в мае, они издают в Омске подготовленный ими первый номер журнала с оптимистическим и жизнеутверждающим названием «Словосвет».
*
А тем временем политические события стремительно развивались, и над «первой советской властью» постепенно сгущались грозовые тучи. В апреле — мае 1918 г. пронеслась цепь волнений, беспорядков и мятежей в Среднем Прииртышье и рядом с ним (Калачинск, Ишим, Славгород, Петропавловск, Павлодар, Бийск), а также в других районах Сибири. В Омске и его окрестностях шло формирование белогвардейского подполья; этот процесс молодая советская власть, в том числе и только что образованная ЧК, пока еще неопытная, вовремя не сумели разглядеть и пресечь. В Омске в конце апреля - начале мая 1918 г. активизировались меньшевики и, особенно, эсеры: на первомайскую демонстрацию они вышли отдельной колонной с лозунгом «Да здравствует Учредительное собрание». Вновь стали распространяться эсеровские листовки. В Прииртышье, под знаменем Ермака, захваченным во время ночного налета 18 февраля 1918 г. на Омский казачий Никольский собор, рыскает и внезапно может появиться где угодно отряд атамана Анненкова, убивая сельских активистов и наводя страх на трудовых крестьян — сторонников советской власти. Добавим, что все эти события происходили на фоне охлаждения отношений определенной части населения, прежде всего крестьянства (в том числе, отчасти, трудового — из-за установления твердых государственных цен на хлеб) к советской власти. Но опасность, хотя и ощущалась, еще не представлялась сторонникам советской власти, в том числе и Иванову, такой серьезной, какой была на самом деле. Гром грянул почти внезапно.
24 мая 1918 г. начался мятеж растянутого по Транссибу Чехословацкого корпуса, ставший сигналом для выступления всех контрреволюционных организаций и сил на востоке России. 25 мая произошел первый бой омских красногвардейцев с чехословаками на восточной окраине Марьяновки (в районе бывшего железнодорожного переезда). Бой продолжался несколько часов. Еще неопытные, красногвардейцы понесли тяжелые потери — до 140 человек убитыми и несколько десятков пленными. В самом начале боя погиб командир отряда — первый начальник Омской советской милиции, ветеран Первой мировой войны П.С. Успенский.
Добровольно вступивший в Красную гвардию вместе со своими товарища- ми-печатниками еще раньше, Вс. Иванов с началом данных чрезвычайных со¬
533


бытий, встал, возможно с некоторыми колебаниями, под ружье и пошел защищать советскую власть. О своем участии в обороне Омска от белых он вспоминает несколько путано и сбивчиво (см. с. 377-379 в наст, изд.), но ясно одно: в течение двух недель он был в гуще бурных событий и не раз в эти дни рисковал жизнью.
29 мая похороны погибших в бою под Марьяновкой красногвардейцев вылились в скорбную и решительную демонстрацию всех революционных сил Омска. Город уже был в кольце наступавших белогвардейцев. Местные эсеры и белогвардейцы-подпольщики готовили вооруженный мятеж в городе. Между прочим, среди контрреволюционных мятежников оказались и соседи Вс. Иванова с Проломной, — подозрительные молодые люди, занимавшиеся спекуляцией, которых он, судя по «Истории моих книг», полтора месяца назад до того сумел привлечь к участию в массовке «Черного занавеса».
В эти дни эсеры и меньшевики попытались провалить (хотя и безуспешно) конференцию профсоюзов Омска, а в сельской местности эсеры и кулаки сумели сорвать мобилизацию крестьян нескольких призывных возрастов, объявленную Советами. Перемирие, заключенное с белочехами, длилось неделю; 4 июня бои в районе Марьяновки возобновились.
К вечеру 6 июня 1918 г., после почти непрерывных трехдневных боев, на западном омском «марьяновском фронте» произошел перелом в пользу белоче- хов и белоказаков. В ночь на 7 июня, под напором превосходящих сил белых, красные были выбиты с их выгодных боевых позиций западнее Марьяновки и, неся значительные потери погибшими, ранеными и пленными, в беспорядке отступили к Омску. У Западно-Сибирского военно-оперативного штаба, находившегося в Омске, и Омского военно-революционного штаба оставался еще шанс не впустить белых в Омск, остановив их на подступах — либо в левобережном железнодорожном пригороде Куломзино (ныне Старый Кировск), либо на правом берегу, не дав белым преодолеть серьезную естественную преграду — Иртыш. Несмотря на тяжелое поражение под Марьяновкой, для защитников советского Омска было еще не все потеряно: на омском «восточном фронте» красные успешно наступали в сторону Новониколаевска; кроме того, жила надежда, что обещанные Л.Д. Троцким бронепоезда со значительными силами прибудут в Сибирь. Однако день 7 июня 1918 г. стал последним днем «первой» советской власти в Омске и первым днем новой, эсеро-белогвардейской власти.
В ночь на 7 июня, как только стало известно о поражений красных под Марьяновкой, в городе началось антисоветское восстание подпольной офицерско-монархической организации во главе с полковником П.П. Ивановым (Рино- вым), а также боевой дружины омской парторганизации эсеров и находившегося под влиянием эсеров и офицеров-заговорщиков «Союза фронтовиков». Эсерам удалось вовлечь в ряды повстанцев и несколько сот омских рабочих. Восставшие действовали в «Атамановском хуторе» — отстоящем тогда в трех верстах к югу от Омска железнодорожном районе (ныне Ленинский район города), лишив красных возможности контролировать вход в Омск по железнодорожному мосту. Отдельные группы восставших появились и в самом городе. Утром 7 июня красному командованию и советскому руководству стало ясно, что Омск не удержать; вопрос состоял лишь в том, как и в каком направлении отступить из города.
Из нескольких вариантов отступления красные выбрали единственно в этой ситуации возможный, хотя и довольно опасный: пароходами вниз по Иртышу
534


Советский Омск в кольце фронтов. Конец мая - начало июня 1918 г. Фотоматериалы Омского обкома КПСС к 70-летию революционных событий. Омск, 1987
до Тобольска и затем к Тюмени. Часть красных отрядов на окраинах Омска в суматохе не получила приказа об отступлении. Советские руководители и красногвардейцы, сосредоточенные у Дома Республики, где размещался Омский Совет (ныне здание Омского музея изобразительных искусств), с утра начали эвакуацию, заполняя пароходы на городской пристани (район нынешнего Речного вокзала и Прогулочной пристани). Погрузка и отправка шла несколько часов в условиях, когда часть города уже перешла под контроль восставших. Первый пароход отошел от пристани в 12 часов дня или чуть раньше. На нем отправили женщин и детей. В 4 часа дня отошли еще три парохода во главе с «Андреем Первозванным». Из хранилищ банков было взято с собой 270 млн. рублей. Затем остатки красногвардейских отрядов в количестве 1000 человек отплыли на пароходах «Русь», «Комета», «Тобольск» и других45.
Всеволод Иванов вспоминал, как он, стоя на посту у военного склада в глухом уединенном уголке на территории Крепости и сочиняя почти с натуры свою новую пьесу «Защита Омска», вдруг увидел: из Оми в Иртыш выворачивает и проплывает мимо пароход «Андрей Первозванный» с покидающими город красногвардейцами во главе со знакомым ему «высоким командармом в кожанке»46.
45 Колесников А.Д. Подвиг защитников Омска. Омск, 1988. С. 38-39.
46 Речь идет о Роберте Петровиче Эйдемане, будущем известном советском военачальнике, с которым Вс. Иванов познакомился в конце мая 1918 г. в Омске. См. с. 472 в наст, изд. Малоизвестный факт: Р.П. Эйдеман тоже пытался заниматься литературным творчеством. В 1937 г. этот заслуженный человек был осужден и расстрелян по так называемому «Делу военных» («Дело Тухачевского»).
535


Минут пятнадцать погодя прибежал шахтер Саницын и, еле переводя дух, смущенно сказал:
— Чего ты тут сидишь? Чехи и белоказаки уже в городе.
И я увидел железный мост47, по которому двигались грузовики с белочехами, и казаки гарцевали, размахивая трехцветным знаменем.
Отводя глаза от моста и глядя в пространство, я тихо спросил:
— Почему же нас не известили, что отступают?
— Провода перерезали. Ну, прощай (379).
В эти дни жизнь, бурлившая яркими и необыкновенными событиями, тесно переплелась у Иванова с творческими планами, но поражение революционных сил в Омске и Сибири внесло в эти планы свои мрачные коррективы.
Горький опыт поражений (июнь — ноябрь 1918 г.)
Вспоминая в «Истории моих книг» этот драматический день — 7 июня 1918 г., Иванов признается, что при виде уплывающего парохода «Андрей Первозванный» почувствовал горчайшее «разочарование», когда либо испытанное (379). «Законы войны не обращают никакого внимания на страдания отдельного человека, даже если он считает себя чрезвычайно нужным и ценным. Ия начал испытывать этот закон на себе» (379), — с горечью пишет он спустя много лет.
В те дни ему повезло несколько раз. Отступая из Омска в спешке, красное командование не успело снять посты в ряде мест города, и некоторые часовые были убиты мятежниками на месте48; такая участь могла постичь и его, но судьба уберегла. Далее, избавившись от винтовки и патронов, он не решился идти домой, а пошел к Антону Сорокину, в доме которого скрывался несколько дней вместе с А.П. Оленичем-Гнененко и А.М. Громовым («Принцесса Греза»). Не рискуя и дальше подвергать опасности хозяина (так как вышел приказ о расстреле всех, кто скрывает у себя советских деятелей, о чем они узнали из газет), все трое, один за другим, покинули дом Сорокина49.
Иванов все же рискнул явиться в свое жилище на Проломной, но оказалось, что его сомнительные молодые соседи, обеспечившие массовку в «Черном занавесе» — победители-юнкера, уже щеголяющие в погонах, а пожилой сапожник— их командир, полковник (379). И судьба уберегла его снова: полковник разгневанно и, одновременно, сочувственно обратился к Всеволоду:
— Вы что — полоумный? Сейчас же убирайтесь отсюда! Вас же убьют. <.. .>
— Куда мне убираться?
Он сердито вскинул на меня глаза:
— Вот записка коменданту. Он даст пропуск.
Часа через три я действительно получил у коменданта города пропуск и, все еще не веря, что спасен, недоумевая, весь трепеща и тупо глядя на толпу, прошел через Любинский проспект к пароходным пристаням (380).
С.
47 Ныне (с 1967 г.) на его месте — Юбилейный мост.
48 В огне революции и гражданской войны: Воспоминания участников. Омск, 1959.
145-146.
49 Оленич-Гнененко А.П. Суровые дни // Сибирские огни. 1958. № 11. С. 132-133.
536


Между прочим, перед бегством из Омска, он случайно встретился с Ю. Со- повым:
...когда я перед бегством из Омска, имея на руках фальшивый паспорт, предложил ему устроить такой же, он печально улыбнулся и сказал:
— Может быть, нам и не нужно бежать, а это наваждение само убежит от нас?
Наваждение убежало. Но оно унесло с собой и превосходный, очень оригинальный талант Сопова (391).
*
Во второй половине июня 1918 г. Иванов прибыл в родные края, но и тут, в Павлодарском уезде, не было гарантии спасения: приблизительно за месяц до белого переворота он успел с гордостью сообщить в письме родственником о том, что служит в Красной гвардии. Новость, как водится, разошлась по округе, а слухи превратили Всеволода из рядового красногвардейца в командира или, как с иронией вспоминал он, «чуть ли не в командарма». Когда он появился в Павлодаре, перепуганные родственники посоветовали ему на время скрыться в окрестной глуши, где заняться пока охотой и рыбалкой. Так он прожил почти до конца лета, изредка появляясь с рыбой и дичью на павлодарском базаре, где его, обросшего и грязного, уже никто не узнавал. Иногда он появлялся в станице Талицкой, где в это время жила его семья (380).
Во время пребывания Иванова в Талицкой произошла трагедия: младший брат Всеволода, Палладий, будучи больным и находясь в неадекватном состоянии, убил отца, играючи выстрелив из охотничьего ружья и надеясь, что оно не заряжено (381).
По многочисленным свидетельствам Вс. Иванова, разбросанным в автобиографических произведениях и воспоминаниях, его отец, учитель церковной приходской школы, по происхождению сибирский казак, был простым, но незауряднейшим для того времени человеком из самой гущи народа, очень серьезно повлиявшим с раннего детства Иванова на его характер, интеллектуальные наклонности и, как следствие, на его будущее литературное творчество. Гибель отца Всеволод пережил очень тяжело, тем более, что считал себя косвенным виновником его гибели, и, видимо, переживал это всю оставшуюся жизнь.
Поскольку орудие убийства принадлежало Всеволоду, станичники, несмотря на четкие и ясные показания свидетеля, присутствовавшего при убийстве, обвинили во всем «красного смутьяна» и заключили его под стражу, но ему с помощью казаха-бедняка удалось бежать. Вдвоем они бродили по степи, охотились, скрывались от белогвардейских разъездов и надеялись встретить красногвардейцев.
В это время в Прииртышье активно действовали отряды кровавого белогвардейского атамана Анненкова: они рыскали по селам и станицам, выявляя сторонников советской власти и, часто тут же, на месте расправлялись с ними. Скрываться в степи далее было опасно, тем более приближалась осень. Красную гвардию беглецам встретить так и не удалось (она была к этому времени в тех краях разгромлена), и Всеволод принимает новое отчаянное решение.
В начале осени 1918 г. Вс. Иванов вновь прибыл в Омск. С ним были мать и брат, а немного позднее приехала и жена. Иванов решился вернуться в Омск в
537


надежде, что здесь ему, как лицу для новой власти неблагонадежному, будет проще затеряться в условиях большого города и легче найти работу, легче выжить. Но на этот раз условия жизни оказались значительно тяжелее, чем в
1917 — первой половине 1918 г.
«Мы поселились в пригороде, в так называемой Нахаловке, — вспоминал позднее Иванов. — Мне приходилось каждый день делать через пустыри и овраги по осенним лужам километров десять. Ветры были холодные, одет я был в лохмотья, но мучила меня не стужа, а то, что лохмотья мешают мне встретиться со своими знакомыми — литераторами. Мне так хотелось поговорить об искусстве» (381). Если улица Проломная, на которой Иванов жил с июня 1917 по июнь 1918 г., только своим восточным крылом выходила к Нахаловке и была как бы «окраиной центра города», то собственно Нахаловка была уже настоящей окраиной.
Омская Нахаловка! Еще и сегодня, в начале XXI века, омские старожилы помнят этот необычный, поистине экзотический жилой массив, который почти в неизменном виде просуществовал до 80-х гг. XX в. Расцвет же Нахаловки пришелся на 1880-е — 1950-е гг., а уж в бурные 1917-1919 гг. она переживала, если можно так сказать, «расцвет расцвета». Расположенная на надпойменных террасах правого, северного берега реки Оми, она представляла собой значительный и, по-своему, живописный район самовольной беспорядочной («нахальной») застройки преимущественно из небольших домиков, в большинстве — настоящих халуп, с редкими вкраплениями каменных и деревянных лавочек, магазинчиков, кустарных мастерских, постоялых («заезжих») и хозяйственных (заводских) дворов, купеческих особняков, чайных, трактиров, гостиниц, «веселых домов». Все это располагалось ветвистой сетью застроенных как попало улочек, переулков, спусков по склонам коренных надпойменных террас, мостов и мостиков. Пейзаж дополняли несколько небольших кладбищ50.
«Жил он одно время в какой-то заброшенной халупе над самым крутояром мутной Омки, в которой каждое лето тонуло много ребят, — вспоминал Г.Ф. Дружинин. — Не жилье у него было, а чулан. Низкие крошечные окна, голые стены, из мебели — стул, стол, кровать. Большой город лежал ниже, при слиянии Омки с могучим Иртышом. Здесь же была рабочая слободка, а рядом с нею — городские бойни» (404).
Многие из знакомых Иванова по революционным будням 1917 — начала
1918 гг. либо покинули Омск во время отступления красных, либо находились в тюрьме. Организация РСДРП(и) к этому времени была практически полностью разгромлена. В тюрьмах оказались такие известные ее деятели, как Попов, Полюдов, Богданов, Березовский, Михельсон, Скалепов. Отдельные активные деятели РСДРП(и), сумевшие избежать ареста, влились в большевистское подполье. Вот тут-то и пригодилось мимолетное членство Всеволода в ПСР весной 1917 г., работа наборщиком в типографии «Земля и Воля» и тесное общение с эсеровской и околоэсеровской творческой интеллигенцией. Иванов вновь сближается с эсерами. Ему удалось устроиться метранпажем в типографию правоэсеровской газеты «Известия потребительской кооперации» одного из ведущих сибирских кооперативных объединений — Центрсоюза (363).
50 	Милищенко О.А. Омская Нахаловка — «деревня в городе»: место, сохранившее артефакты поселения XVIII-XIX // Наш край: Четвертый конкурс исследовательских краеведческих работ, посвященный памяти М.Е. Бударина: Сб. докладов. Омск, 2017. С. 182.
538


Сибирские и омские эсеры в это время еще обладали призрачной властью, но, чем дальше, тем больше даже и эта власть от них ускользала, и они постепенно оттеснялись на политическую обочину силами реакции— торгово- промышленными кругами и военщиной, на сторону которых твердо встало Временное Сибирское правительство (ВСП), состоявшее из крайне правых эсеров, превратившихся к этому времени в форменных политических ренегатов. Ортодоксальные эсеры в лице Омской организации ПСР слабо противостояли им, все больше и больше превращаясь из партии проправительственной в вялооппозиционную или, как выразился один левый журналист, в «Дон-Кихотов контрреволюции»51.
Одним из мотивов сближения Вс. Иванова с эсерами могла стать надежда на материальную поддержку его творчества и морально-политическую опору в чужом и враждебном тогда городе. Его адрес «до востребования» для переписки с друзьями в это время — Омск, типография «Земля и Воля»52. В письме в Курган своему другу К.К. Худякову (сентябрь 1918 г.) он сообщает: «Пишу по делу, почти официально: здесь группа местных и приезжих из центров писателей из народа организует кооперативное издательское т[оварищест]во писате- лей-рабочих. Желаешь ли вступить в сие т[оварищест]во? Деньги не нужны, ибо мы их думаем получить от ЦК партии, кооперативных] организаций] и пр. Скоро появится по сему вопросу несколько статей в газетах. Пришлю»53. Здесь необходимы некоторые пояснения: поэт и писатель К.К. Худяков — известный курганский эсер, и по контексту Иванов пишет ему почти как товарищу по партии; кроме того, упоминание Иванова о ЦК, от которого ожидаются деньги на издательскую деятельность, — это именно о ЦК Партии социали- стов-революционеров.
В омской эсеровской демократической прессе Иванов активно пропагандирует идею трудовой творческой кооперации. Так, в газете омских эсеров «Дело Сибири» в номере от 26 сентября 1918 г. под псевдонимом «Вс. Тараканов» появляется его статья «О кооперативном издательстве писателей-рабочих». В ней, в частности, говорится: «Поднимающая голову реакция пускает на смену здоровой печати при помощи своих наемников А. Матвеевых54 бульварные “Искры”, “Словосветы”55 и “Женские жизни”». Вместо этой халтуры, утверждает автор, должна быть создана новая литература. «Более всего необходима
51 Рабочий путь. Омск, 1922. 31 мая.
52 СС-2. Т. 8. С. 577.
53 Там же.
54 А. Матвеев — журналист А.М. Громов. См. с. 504 в наст. изд. Известен также под дореволюционным и периода колчаковщины псевдонимом «Принцесса Греза». Прибыл в Омск из Москвы весной 1918 г. с мандатом за подписью А.С. Серафимовича и стал литературным редактором «Известий» Западно-Сибирского и Омского Советов. Переждав в июне 1918 г. смену власти в Омске (в это время его укрывал в своем доме, рискуя жизнью, А.С. Сорокин), подвизался писать в белогвардейские газеты антисоветские фельетоны (псевдонимы: А. Матвеев, А. Матвеевич, Аргус) и сотрудничать с контрразведкой в выявлении сторонников советской власти. — Оленич-Гнененко А.П. Суровые дни // Сибирские огни. 1958. № 12. С. 123; Анов А. На литературных перекрестках. Воспоминания. Алма-Ата. 1974. С. 49.
55 Первый номер «Словосвета» был выпущен А. Сорокиным и Вс. Ивановым еще при «первой» советской власти; в данном же случае речь идет определенно о последующих номерах, когда журнал с этим названием издавался уже другим авторским коллективом.
539


книга — демократии. Группа писателей-рабочих, организующая кооперативное издательство, становится на верный путь»56.
Чуть позднее (1921 г.) в письме народническому писателю А.С. Неверову, близкому в 1918 г. к эсерам, Вс. Иванов, вспоминая осень 1918 г. в Омске, признавался: «...Я тогда писал в газетах омских и тоже хлопотал об Учредительном собрании для русского народа»57.
Однако Всеволоду Вячеславовичу предстояло новое политическое и жизненное разочарование. Сравнивая творчество Вс. Иванова и А. Неверова, В.П. Скобелев между прочим замечает: «Оба они после 1918 года пережили гибель своих надежд на партию социалистов-революционеров»58.
*
Летом-осенью 1918 г. одним из главных стержней внутриполитической жизни «Сибирской республики» стал нарастающий конфликт между правым большинством ВСП, взявшим твердый курс на усиление реакции и установление военной диктатуры, и левоцентристской «демократической» Сибоблдумой (СОД). В конце августа ситуация стала заметно меняться не в пользу «демократов» (эсеров и меньшевиков) и их политики, поэтому оппозиционные настроения в сибирских организациях ПСР и РСДРП(м) продолжали расти. Решение ВСП создать явно антидемократический Административный совет (24 августа), нарастание нападок на Сибоблдуму, введение смертной казни (середина сентября), усиление репрессий против трудящихся, жестокое подавление крестьянских (в ответ на политику ВСП) волнений и восстаний, — все это заставило ПСР усилить критику ВСП.
А тем временем недовольство трудящихся Омска и Среднего Прииртышья, в т.ч. даже и тех из них, кто принял участие в июньском антисоветском перевороте, постепенно нарастало. Уже через неделю после переворота, 13 июня, состоялся антиправительственный митинг на Омской городской почте59, немало служащих которой находилось под влиянием эсеров и некоторые участвовали в перевороте. Характеризуя ситуацию конца лета— начала осени 1918 г. в Омске и Западной Сибири, левый эсер, а затем большевик А.П. Оленич-Гнененко60
56 Приводится по: Литературное наследство Сибири. Новосибирск, 1974. Т. 3. С. 304.
57 СС-3. Т. 8. С. 583.
58
Скобелев В.П. «Партизанские повести» Вс. Иванова и повести А. Неверова (к вопросу о поэтизации стихийного начала в революции) // Всеволод Иванов: Труды межвузовской конференции, посвященной 70-летию со дня рождения писателя (март 1965). Омск, 1970. С. 119.
59 Молотов В. Большевики Сибири в период гражданской войны (1918-1919 гг.). Омск, 1949. С. 62-63.
60 В литературоведческих исследованиях и воспоминаниях (у Л. Мартынова, Е. Беленького, В. Трушкина, П. Косенко) А.П. Оленич-Гнененко почти неизменно подается как большевистский деятель Омска, и это, в общем, верно, но необходимо небольшое уточнение: в 1917 г. он состоял в местной организации партии эсеров, осенью того же года перешел на позиции левых эсеров, участвовал в установлении Советской власти в Омске, являлся одним из лидеров левоэсеровского крыла, и в марте 1918 г. вошел в «Автономную группу эсеров- интернационалистов», активно поддерживавшую Советы. В конце мая - начале июня 1918 г. с оружием в руках защищал Советскую власть от белых, в августе 1918 г. был арестован и пробыл в заключении до января 1919 г. Чудом вырвавшись на свободу, скрывался, работал в большевистском подполье Семипалатинска и Новониколаевска, с важной информацией по заданию подполья летом 1919 г. перешел Восточный фронт, и вернулся в Сибирь уже в ка¬
540


писал: «Давно уже были разоружены фронтовики и рабочие, на первых порах втянутые эсерами и меньшевиками в вооруженную борьбу против Советской власти. Их арестовывали, пороли в контрразведке и расстреливали»61. В начале августа в Омске был арестован бывший лидер омских эсеров (и бывший городской голова) В.В. Паскевич (правда, через пару дней отпущен на свободу)62.
В Сибири в августе - сентябре 1918 г., в ответ на мобилизацию, объявленную ВСП, пронеслась цепь почти стихийных крестьянских восстаний. В Прииртышье их три: Тюкалинское (самое ближнее к Омску, на расстоянии от 160 до 100 км северо-западнее столицы «Сибирской республики»), Славгородское (Чернодольское) и Змеиногорское (Шемонаихинское). Все три были подавлены с неимоверной жестокостью.
Собирало силы омское просоветское подполье (большевики, левые эсеры, эсеры-максималисты, левые социал-демократы). Росло сопротивление городских рабочих. Готовилась всеобщая политическая забастовка: она грянет в середине октября 1918 г. и будет жестоко подавлена карательным отрядом атамана Красильникова. Под покровом темноты то в одном, то в другом конце города происходят нападения на офицеров. Напряженности и страха добавил загадочный мощный взрыв 1 августа 1918 г. в городской черте Омска, на обходных путях, напротив здания Управления железной дороги63: взорвался поезд со снарядами, погибли десятки человек. Официальная версия — случайность64, но есть данные о том, что это была диверсия большевистского подполья65.
*
Осенью 1918 г. в Омске Иванов познакомился с Николаем Ановым, рабо- чим-печатником, молодым пролетарским писателем, которого вихрь революции летом 1918 г. занес из Петрограда в Омск. Завязалась дружба, которой суждено было выдержать проверку всей последующей жизнью. «Моя дружба с Всеволодом, — вспоминал Н. Анов, — завязывалась все крепче и крепче. Вошло в привычку по вечерам бродить по городу. Постоянные прогулки объяснялись просто. Я жил в самой непривлекательной лачуге, а у Всеволода жилищные условия были еще хуже моих. Он снимал крохотную каморку, в ней двоим повернуться было невозможно. Едва втиснуты туда койка, микроскопический столик, колченогая табуретка. Под койкой помещалась корзинка с книгами и — единственное богатство! — словарь Даля. По нему Всеволод учил незнакомые слова»66.
Тем временем ситуация для эсеров в Омске и вообще в Сибири становилась все более неблагоприятной: остатки власти продолжали ускользать из их
честве политработника Красной армии. Именно в 1919 г. он был принят в РКП(б) с зачетом партстажа с марта 1918 г. — ГИАОО-ЦДНИОО. Ф. 626. On. 1. Д. 1. Л. 1-1 об. (Из личного листка по учёту кадров).
61 Оленич-Гнененко А.П. Суровые дни // Сибирские огни. 1958. №. 11. С. 143.
62 Дело Сибири. 1918. 8 авг. С. 3; 9 авг.
63 Ныне — главный корпус Омского госуниверситета путей сообщения. По заключению предварительного следствия, взрыв произошел из-за неосторожного обращения грузчиков (военнопленных австрийцев) с ящиками боеприпасов. — Заря. Омск, 1918. 3 авг. С. 3.
64 Заря. 1918. 3 авг.
65 В огне революции и гражданской войны: Воспоминания участников. Омск, 1959. С. 100.
66 Анов Н. На литературных перекрестках: Воспоминания. Алма-Ата, 1974. С. 42.
541


рук. Серьезным этапом в развитии политической ситуации в Сибири стали трагические «Омские события» 19-23 сентября 1918 г. В эти дни сибирские эсеры- сторонники СОД в лице министров Шатилова, Крутовского, Новоселова и председателя СОД Якушева попытались в Омске обуздать реакционную часть ВСП, но потерпели неудачу, более того, реакционерами был убит А.Е. Новоселов, — левый областник, министр внутренних дел Временного правительства Автономной Сибири (ВПАС), один из лидеров Омской организации ПСР, известный сибирский писатель67, с которым Вс. Иванов был лично знаком68.
Шатилова и Крутовского под угрозой расстрела принудили подписать прошение об отставке, и затем они вместе с Якушевым были отпущены, точнее, выдворены из Омска. Новоселова задержали по обвинению в подготовке государственного переворота и связях с большевиками69. В ночь на 23 сентября на северной окраине Омска (в Загородной роще) А.Е. Новоселов был убит сопровождавшими его офицерами якобы при попытке к бегству. Притязаниям сибирских эсеров и Сибоблдумы на контроль над ВСП был дан со стороны правых жестокий отпор.
Эсеры пытались протестовать. 24 сентября от имени Акмолинского (Омского) Губернского и Омского городского комитетов ПСР они обратились в Административный совет Временного Сибирского правительства с открытым письмом. С гневом и мужеством обреченных они писали:
Убит Александр Ефремович Е1овоселов, казак по происхождению, член нашей партии, министр-избранник Сибирской Областной Думы, один из честнейших и благороднейших сынов Сибири.
67 Новоселов А.С. — см. с. 496 в наст. изд. Сибирский писатель, общественный деятель. Родился в семье казака Сибирского войска. До Февральской революции учитель, воспитатель в Омском казачьем пансионе. В 1909-1910 гг. сотрудничал в журналах «Сибирские вопросы», «Сибирская неделя», «Сибирские записки». Автор повести «Беловодье», сборника рассказов и очерков «Лицо моей родины», рассказов из жизни сибирского крестьянства. В марте 1917 г. вступил в ПСР, избран в Омский коалиционный комитет, редактор газеты «Известия коалиционного комитета», гласный Омской городской думы. После событий конца августа 1917 г. в Омске (смещение ряда представителей буржуазной власти, в том числе и правительственного комиссара области Н.И. Лепко) — правительственный комиссар Акмолинской (Омской) области. В эсеровской организации и на посту комиссара занимал центристскую позицию. Член бюро по воссозданию Омской группы ПСР, временно распавшейся в ноябре 1917 г. Отказался участвовать в контрреволюционном мятеже 1-2 ноября в Омске, чем снискал вражду со стороны контрреволюционеров-корниловцев. В конце 1917 — начале 1918 г. принял участие в антисоветском саботаже. Кандидат в депутаты Учредительного собрания по списку ПСР и трудового казачества. Член Сибирского областного совета, министр внутренних дел ВПАС. В сентябре 1918 г. прибыл с Дальнего Востока в Омск с целью войти в ВСП и усилить в нем эсеровское крыло. В ночь на 23 сентября убит офицерами- монархистами (.ГИАОО. Ф. 661. On. 1. Д. 32. Л. 3, 78; Дело Сибири. Омск, 1917. 3, 25 ноября; Известия... 1918. 21, 22 февраля; Сибирская советская энциклопедия. Т. 3. С. 777-778; Гармиза В.В. Крушение эсеровских правительств. М., 1970. С. ИЗ; Яновский Н. Александр Новоселов // Прииртышье мое. Омск, 1988. С. 200-218; Шулдяков В., Луговская В. Убийство в Загородной роще // Вечерний Омск. 1990. 19, 20 марта; Шиловский М.И. Новоселов Александр Ефремович // История «белой» Сибири в лицах. СПб., 1996. С. 35-36).
68 Анов Н. На литературных перекрестках. С. 40.
69 Как установлено сибирскими историками, обвинение А.Е. Новоселова в связях с большевиками — совершенно безосновательное.
542


<...>
Мы, его товарищи по партии, именем этой партии требуем назвать убийц Александра Ефремовича и их вдохновителей перед всей Сибирью, перед всей Россией. Убийцы и их вдохновители не могут быть неизвестными Административному Совету и прокурору.
Мы не в силах молчать и просим все партии, все организации, всех лиц и все учреждения, где работал Александр Ефремович, поддержать нас в нашем требовании.
Быть может, нас ждет участь Александра Ефремовича, но мы не можем отказаться от нашего требования — назовите же имена убийц благороднейшего сына Сибири, отдавшего жизнь в борьбе за ее свободу.
Назовите вдохновителей этих убийц и их руководителей в этом кошмарном, позорном 70
деле .
Однако данное обращение так и осталось без ответа и без результатов: должного расследования по факту убийства Новоселова проведено не было. Прощание с Новоселовым превратилось в небольшую, опасную и рискованную политическую массовку скорбного и бессильного протеста демократических (эсеровских, меньшевистских и левообластнических) сил города, прошедшую под «дамокловым мечом» распоясавшейся реакции. Возможно, в этом небольшом митинге участвовал и Вс. Иванов, хотя далеко не все, кто бы мог, решились в тех условиях принять участие в панихиде.
Сентябрьские события знаменовали собой практически полный крах центристской (эсеровской и меньшевистской) политики, но у эсеров и меньшевиков оставалась еще одна призрачная надежда — на Всероссийское Временное правительство — Директорию, сформированную в Уфе в конце сентября 1918 г. и намеревавшуюся перебраться в Омск.
9 октября Директория прибыла в Омск. Хотя ей и была оказана торжественная встреча — речи, парад, цветы, молебен70  71 — но для нее не нашлось здания, и она осталась в вагоне. В городе пошла гулять едкая шутка: «В вагоне Директория, под вагоном территория». Казачьи атаманы зловеще острили: «Вот оно, воробьиное правительство на “ветке”, дунешь — и улетит»72.
Демократические круги Омска и Сибири возлагали на Директорию определенные надежды и питали в отношении ее прибытия некоторые оптимистические иллюзии, но она, прибыв в Омск, сама оказалась в «омской ловушке» и не сумела закрепить свою власть: реальным хозяином в городе во время ее пребывания оставалось ВСП и стоящие за ним реакционные военные и финансовые круги, державшие курс на установление открытой военной диктатуры. Наивная тактика «демократического обволакивания» в отношении этих реакционных сил, исповедуемая эсеровскими деятелями Директории Н.Д. Авксентьевым, В.М. Зен- зиновым и А.А. Аргуновым, а также частью ЦК ПСР, стала давать сбои с первых же дней пребывания Директории в Омске.
В период пребывания Директории обстановка в Омске для демократов — местных и приезжих— продолжала складываться все более неблагоприятно. В сентябре 1918 г. они потерпели серьезное поражение на выборах в Городскую думу. В октябре, уже в условиях Директории, по решению ВСП за критические материалы была закрыта газета Омской организации ПСР «Дело Сиби¬
70 Дело Сибири. 1918. 25 сент.
71 Сибирский вестник. Омск, 1918. 11 окт.
72 Спирин Л.М. Классы и партии в гражданской войне в России. С. 274.
543


ри», в которой время от времени печатался и Иванов73. В городе царил моральный террор реакционных кругов против эсеровских лидеров, порой перераставший в террор открытый. Выражение «мексиканская атмосфера Омска» стало в те дни почти крылатым.
13 	октября произошло еще одно, на первый взгляд непримечательное событие, но оно вскоре повлекло за собой очень серьезные последствия: в этот день в Омск, следуя с Дальнего Востока, прибыл вице-адмирал А.В. Колчак, которого местная реакция и представители Антанты определили как главного кандидата на роль будущего диктатора России и уговорили согласиться на эту роль.
К середине октября 1918 г., вскоре после прибытия Директории в Омск, здесь активизировалась враждебная ей военно-монархическая организация, поставившая себе целью, в первую очередь, уничтожение членов Учредительного собрания. 23 октября (по другим данным, 24 октября) этой тайной организацией («офицерской бандой», по терминологии эсеров) в центре Омска был захвачен секретарь «Съезда членов Учредительного собрания», ветеран ПСР Б.Н. Моисеенко, которого доставили на конспиративную квартиру, где подвергли жестоким пыткам, добиваясь, видимо, выдачи им кассы Учредительного собрания (около 2,5, по другим данным, 3,0 млн. рублей). Но расчеты грабителей не оправдались: деньги находились в поезде под вооруженной охраной. Труп Моисеенко был брошен в Иртыш74.
Бледно-розовая демократия стремительно испарялась, уступая место черной реакции. Население и, в том числе, часть интеллигенции, все чаще добрым словом стало вспоминать советскую власть. В 1924 г. в своей литературной «Автобиографии», вспоминая то время и ту обстановку в Сибири, Вс. Иванов напишет: «Советская Россия чудилась мне раем...»75. Демократически настроенные, проэсеровские и променыпевистские круги интеллигенции переходили в оппозицию Временному Сибирскому правительству, которое воспринималось ими не иначе, как воплощение реакции. Кто-то продолжал наивно надеяться на беспомощную Директорию. Они еще не знали, что впереди их ждут новые, более суровые испытания.
В эпицентре сибирской реакции (ноябрь 1918 — ноябрь 1919 г.)
Вечером 17 ноября штаб заговорщиков в составе полковников В.И. Волкова и А.Д. Сыромятникова, войсковых старшин И.Н. Красильникова и А.В. Катанаева, министра И.А. Михайлова, лидера кадетов В.Н. Пепеляева, генералов Д.А. Лебедева и А.И. Андогского, английского офицера связи капитана Л. Сте- вени и др. решил произвести переворот в ночь на 18 ноября. Через несколько часов казаки Красильникова окружили квартиру товарища министра внутренних дел Директории Е.Ф. Роговского, где в это время находились также эсеров-
73 См., например: Тараканов Всеволод. О кооперативном издательстве писателей-рабо- чих // Дело Сибири. 1918. 26 сент. С. 1.
74 Болдырев В.Г. Директория. Колчак. Интервенты. Новосибирск, 1925. С. 527. (Примечание); Раков Д.Ф. В застенках Колчака // Гражданская война в Сибири. Колчаковщина. Иркутск, 1991. С. 32-34.
5 Иванов Вс. Автобиография // СС-3. Т. 8. С. 11.
544


ские лидеры Директории Н.Д. Авксентьев и В.М. Зензинов. Все трое были арестованы и отправлены в штаб Красильникова на окраине города76  77.
Рано утром 18 ноября собрался Совет министров Директории, который первым делом произвел А.В. Колчака в полные адмиралы. После этого, в связи с создавшейся политической ситуацией, Совет министров принял на себя всю полноту власти и тут же вручил ее Колчаку. Затем Колчак назначил себя Верховным главнокомандующим всеми сухопутными и морскими силами белой Рос- 77
сии .
Несмотря на торжественные и стройные декларации, режим с самого начала обернулся разнузданным террором против всех недовольных, и отнюдь не только против большевиков. Партия эсеров также оказалась вне закона, а часть ее деятелей, в том числе и несколько депутатов Учредительного собрания от нее, оказалась в Омской тюрьме.
*
Зимой 1918/1919 гг. Всеволод и его родные — жена, брат Палладий и мать, — особенно сильно бедствовали, как и большинство рабочих семей Омска. Они по-прежнему ютились в Нахаловке, не имея никаких перспектив изменить жизнь хоть немного к лучшему. Огромная масса трудового населения в это время все более впадала в нищету. Прожиточный минимум с каждым месяцем все возрастал. В столичном Омске он в октябре 1918 г. составлял 269 руб. 55 коп., в марте 1919 г. — 492 руб. 10 коп., в августе 1919 г. — 678 руб. 36 коп. При этом заработная плата рабочих Омска была ниже прожиточного минимума, не превышая в среднем 450 руб. в месяц. Положение рабочих особенно стало ухудшаться с весны 1919 г. с развитием безудержной спекуляции, достигшей небывалых размеров78. Основным содержанием жизни Иванова в эти месяцы стало выживание в тяжелейших условиях. По воспоминаниям Анова, в это время «у Всеволода была единственная замызганная суконная рубашка. В ней он ходил на работу в типографию и, как говорится, в люди» (443). Но, будучи главою семьи, он старался стоически переносить трудности и не падать духом. Вспоминая свою первую встречу с Ивановым в феврале 1919 г., Г.И. Петров свидетельствовал: «Всеволод Вячеславович был одет не по сезону. В трескучие морозы на нем было очень ветхое и рваное пальто. Но весь он дышал здоровьем и силой» (434).
В разгар зимы умер младший брат Всеволода — Палладий. Вскоре после его похорон мать Всеволода решила перебраться к родственникам в Павлодар, посчитав, что там ей будет легче. Надеясь забрать мать снова к себе, как только жизнь у него наладится, Всеволод простился с ней, отдав скудный гонорар, полученный от публикации с помощью Сорокина нескольких сказок в кооперативной газете (см. с. 473 в наст. изд.).
Беда не приходит одна: вскоре на Любинском проспекте Всеволод столкнулся с контрреволюционным журналистом Татариновым, который помнил Иванова
76 Спирин Л.М. Разгром армии Колчака. М., 1957. С. 14-15; Иоффе Г.З. Колчаковская авантюра и ее крах. М., 1983. С. 135-136.
77 Государственный переворот адмирала Колчака в Омске 18 ноября 1918 года: сб. документов / собрал и издал В. Зензинов. Париж, 1919. С. 9-11.
78 Наумов М.В. Омские большевики в авангарде борьбы против белогвардейцев и интервентов (июнь 1918-1919 годы). Омск, 1960. С. 61.
545


по Кургану весны-лета 1917 г. как «бунтовщика» и «красного смутьяна». Поскольку Татаринов устроил шум и вокруг тут же собралась толпа, Всеволод едва не был арестован, и лишь чудом сумел скрыться79.
К тому же вскоре выяснилось: Татаринов проживает недалеко от пристанища Всеволода, и тот, опасаясь встретиться с ним вновь, временно переселился с женой к Анову на Мещанскую улицу (на левобережной окраине у реки Оми, в районе Слободского рынка) и несколько месяцев жил у него: кроме прочего, отсюда было ближе до типографии80.
*
Зимой 1918/1919 гг. сложилась небольшая «творческая группа»: Всеволод Иванов, Николай Анов, Георгий Петров, Владимир Рябов-Бельский. Все они являлись типографскими работниками, увлекались литературным творчеством и все, кроме Иванова, были питерцы, занесенные в Омск вихрем революции и Гражданской войны. Местом их общения стала квартирка Анова на Мещанской, где в это время жил и Иванов.
Всеволод продолжал трудиться в типографии, когда через своего знакомого по Петрограду Г.И. Петрова представитель омского большевистского подполья «товарищ Афанасий»81 предложил «творческой группе» заняться изготовлением фальшивых паспортов — «очков», на которые в Омске в те дни был большой спрос. При этом он взял на себя роль их реализации. Важная и опасная роль — добыча чистых спецбланков — легла на плечи Иванова, и он, рискуя жизнью, начал эту роль выполнять.
Деятельность по изготовлению «очков», по свидетельству Анова, продолжалась несколько месяцев, она приходится, в основном, на очень тяжелые и тревожные зимние месяцы 1918/1919 гг. «У нас тогда сформировалась настоящая подпольная организация», — вспоминал позднее Петров (436). Он же сообщает, что «через болыневика-подполыцика А.А. Назарова-Наумова <он же — «товарищ Афанасий». —А.Ш> мы были связаны с омской подпольной организацией и успешно выполняли ее заказы на “документацию”» (435). За это время Ивановым были похищены из типографии десятки спецбланков, по которым изготовлены фальшивые документы. С помощью этих «очков» были спасены многие бежавшие из тюрьмы и лагеря революционеры, дезертиры колчаковской армии, а также другие нелегальные.
79 Там же. G. 40-41; Анов Н. На литературных перекрестках. С. 45.
80 Анов Н. На литературных перекрестках. С. 45.
81 «Товарищ Афанасий» — подпольная кличка Афанасия Алексеевича Назарова-Наумова (1887-1939, по др. данным 1886-1940), большевика, видного деятеля омского большевистского подполья. Родом из Якутии, революционную деятельность начал во время учебы в реальном училище города Якутска, член нелегального кружка. В 1917 г. принимал активное участие в революционных событиях и в установлении советской власти в Петрограде. В 1918 г. во время следования из Петербурга в Якутию оказался в Омске, где его застал контрреволюционный переворот. Впоследствии — видный деятель Советской Якутии, нарком земледелия ЯАССР (1922-1926), затем зампред ЦИК ЯАССР, преподаватель и заведующий Совпартшколы в Якутске, глава Архивного управления республики. Пал жертвой сталинских репрессий (Петров Г.И. В незабываемые дни // Всеволод Иванов — писатель и человек. С. 61-62, 66-67; Анов И. На литературных перекрестках. С. 53; Бочоева Л.С. История села Вестях // bestyah.sakha.gov.ru (дата обращения: 10.08.2017); Назаров Афанасий Алексеевич (Наумов) // http://www.gulagmuseum.org/showObject.do?object=498670&language=l
546


«Сознание, что листок бумаги с круглой печатью может дать человеку свободу и даже сохранить жизнь, заставляло забыть об опасности, — вспоминал Анов. — <...> Спрос на фальшивые документы был большой, особенно когда стало расти дезертирство из колчаковской армии. Занимались подделкой фальшивых документов мы втроем — Всеволод, Петров и я. Изготовленная продукция шла в руки товарища Афанасия, а как она реализовывалась, мы не имели понятия и старались этой стороной дела не интересоваться. Рябов-Бельский и анархист Неклюдов, вернувшийся после эмиграции в Россию, тоже оказывали нам небольшую помощь» (431). Кроме того, ячейка распространяла информацию, главным образом, устную, о ситуации в Советской России, на фронте, об антиколчаковском сопротивлении в тылу (436). Вспоминая эти, по существу, подпольные будни зимы 1918/1919 гг., Г. Петров, по свидетельству Н. Анова, говорил ему, что, «по существу говоря, он <«товарищ Афанасий». —А.Ш.> был парторгом нашей ячейки», и Анов с этим мнением вполне солидарен.
Продавали «очки» и случайным людям, так как, во-первых, изготовители хронически нуждались в деньгах и, во-вторых, это была своеобразная «декорация» на случай провала: дескать, мы — обыкновенные мошенники. Но, в целом, данная деятельность — реальный вклад Иванова и его товарищей в антиколча- ковскую борьбу и свидетельство о причастности (хотя и временной) Вс. Иванова к большевистскому подполью. Весной 1919 г., в обстановке катастрофических и трагических провалов омского подполья и в условиях ужесточения внутреннего режима в омских типографиях, эта работа, по свидетельству Н. Анова, была прекращена82. Интересно, что на 3-й Сибирской подпольной конференции РКП(б) (Омск, 20-26 марта 1919 г.), проходившей в условиях строжайшей конспирации незадолго до начала этих провалов, в докладе представителя Омского комитета РКП(б) сообщалось о наличии при нем паспортного отдела и отмечалось, что «паспортный отдел поставлен хорошо»83. И в этом, несомненно, была немалая заслуга «товарища Афанасия» и «творческой группы», в том числе, конечно, и Вс. Иванова.
По мнению исследователя Е.Л. Цейтлина, А.А. Назаров-Наумов, он же «товарищ Афанасий», «...бесспорно, стал одним из прототипов председателя ревкома Пеклеванова в “Бронепоезде 14-69”». «Вглядимся сейчас,— пишет Е.Л. Цейтлин, — в портрет этого человека, запечатленный современниками. “Внешне он производил впечатление рабочего, но, несомненно, был интеллигентом” (Н. Анов). Как и Пеклеванов, Назаров спокоен и уравновешен. Как и Пеклеванов, он вездесущ: ведет агитацию среди рабочих кондитерской фабрики Близорукова, бывает у партизан в Тарском уезде и в селе Калачинском... Одна из его задач в Омске — освобождение бывших фронтовиков, враждебно относящихся к Колчаку, от призыва в белую армию, а затем переправка их к партизанам. Г.И. Петров, которого первым “паспортизировали” Вс. Иванов и Н. Анов, вспомнит: будущего автора “Бронепоезда 14-69” многое поразило в Назарове»84. В 1927 г., после премьеры пьесы «Бронепоезд 14-69» во МХАТ, Иванов признается Алову, что в образе Пеклеванова присутствуют черты А.А. Назарова-Наумова: «Разумеется, я много о нем думал, когда создавал образ Пек-
82 Там же.
83 Сибирское бюро ЦК РКП(б). 1918-1920 гг.: Сб. документов. Ч. I. Новосибирск, 1978. С. 114.
84
Цейтлин Е.Л. Сколько дорог у «Бронепоезда 14-69»? С. 14.
547


леванова. Афанасий был загадочный человек. В его жилах текла холодная кровь. Я бы сказал, рассудочная кровь отважного человека. Он был настоящий конспиратор, мало говорил, но делал много. Во всяком случае, несравненно больше, чем мы могли тогда предполагать...» (433).
*
22 декабря 1918 г. в столице «белой» России произошло вооруженное восстание, подготовленное большевистским подпольем. Однако, по ряду причин, это восстание началось крайне неудачно и оказалось обречено на поражение.
По причине недостаточной конспиративной опытности подпольщиков, а также по причине довольно неплохой работы колчаковской контрразведки, накануне вооруженного выступления оказались «проваленными» две конспиративные квартиры с оружием и уже готовыми к выступлению десятками боевиков (по адресам: 2-я Линия, 103 и Красноярская, 105). В этих условиях Городской штаб проявил некоторую растерянность, и всего за несколько часов до планируемого выступления дал команду отменить восстание. Однако этот приказ вовремя дошел не до всех, и несколько боевых групп все-таки выступили. Так, в Центральном районе в ночь с 21 на 22 декабря группа восставших захватила тюрьму (причем солдатская охрана к ним присоединилась), и выпустила около 200 политзаключенных — большевиков, левых социал-демократов и беспартийных, обвиняемых в большевизме, а также нескольких эсеров и меньшевиков — членов Учредительного собрания, арестованных в начале декабря 1918 г. по приказу Колчака85.
Приказ Городского революционного штаба не был доставлен и в Левобережный железнодорожный район Куломзино. Здесь в ночь на 22 декабря произошло массовое вооруженное выступление рабочих, в результате которого к утру практически весь район оказался в руках восставших, а чехословацкая воинская часть (до 400 чел.), заявила о нейтралитете и даже начала сдавать оружие. Однако утром 22 декабря там завязался жестокий бой: колчаковцы продвигались через Железнодорожный мост (сначала восставшие приняли их за своих, идущих на соединение), и внезапно для рабочих открыли по ним стрельбу. Одновременно отряды казаков наступали на Куломзино по льду Иртыша (со стороны Атамановского хутора и поселка Порт-Артур) и с севера (со стороны деревни Чукреевка). Бой шел весь день, до самого позднего вечера. Восставшим рабочим, к которым присоединилась часть только что прибывших на станцию бывших русских военнопленных Первой мировой войны, отступить было практически некуда: за пригородом лежала заснеженная лесостепь, в небольших колках которой даже летом было бы сложно укрыться от преследования...
В ходе подавления восстания в Омске 22 декабря правительственные войска проявили чудовищную жестокость, а начальник Омского гарнизона генерал-майор Бржезовский, по распоряжению Колчака, немедленно издал приказ: «...всех, принимавших участие в беспорядках или причастных к ним, предавать военно-полевому суду». В приказе предлагалось «открыть действия [военно-полевого суда] сегодня <23 декабря. —А.Ш> и закончить в трехдневный срок»86.
85 ГИАОО-ЦДНИОО. Ф. 19. On. 1. Д. 307. Л. 1, 2 об.
86 Бродский И.Е. К вопросу о военных преступлениях в Омске в 1918-1919 гг. // Научные сообщества историков и архивистов: интеллектуальные диалоги со временем и миром: материалы регион, науч.-практ. конф. Омск, 2006. С. 206-207.
548


Этот суд не занимался разбором дел. Он выносил только один приговор: расстрел. Приговоренных участников восстания расстреливали на льду Иртыша, у железнодорожного полотна и в левобережном пригороде Омска — Куломзино. Около 100 человек— бежавших из Куломзино рабочих и местных жителей, в том числе несколько женщин, — было уничтожено в пригородном селе Нижний Карбуш. В самом городе основными местами казней были Загородная роща (ныне— район между городком Водников и Судоремонтным заводом) и окраины Атаманского хутора (район Железнодорожного вокзала). Арестованных рабочих расстреливали и рубили шашками без всякого суда. По всему городу проводились повальные обыски. Ночью действовал комендантский час. Но и днем свирепствовал белогвардейский патруль, на улицу было опасно выйти: хватали ни в чем не повинных людей — стариков, женщин, детей. Их приводили в здание, где заседал суд, записывали имя и фамилию, затем выводили во двор и убивали. Это были самые страшные и самые кровавые дни в истории Омска. Было загублено около тысячи жизней. Трупы людей несколько дней лежали на ледяных полях Иртыша и Оми и на свалках возле берегов. Между тем в приказе Верховного Правителя от 23 декабря 1918 г. выражалась благодарность офицерам, солдатам и казакам, отличившимся при наведении порядка. В ходе «наведения порядка» в Омске за трое суток (22-24 декабря) было уничтожено не менее 1000 человек— повстанцев и непричастных к восстанию жителей, попавших победителям «под горячую руку»87.
В числе погибших— 10 известных демократов (эсеров и меньшевиков), в том числе 7 депутатов Учредительного собрания, освобожденных из тюрьмы восставшими, но вернувшихся туда по приказу военных властей и зверски убитых 22-23 декабря распоясавшимися офицерами-монархистами88.
«Омск просто замер от ужаса, — писал в своих воспоминаниях член ЦК ПСР Д.Ф. Раков. — Боялись выходить на улицу, встречаться друг с другом. Естественно, что добиться каких-либо сведений об убитых товарищах при таких условиях представлялось делом почти невозможным»89. Вероятно, именно об этих днях кто-то из омских поэтов (не исключено, что Юрий Сопов или же Игорь Славнин, — в данном случае по почерку рукописи, хранящейся в фонде А. Сорокина, авторство установить трудно) напишет стихотворение «Облака заплетались...»90, в котором об Омске будут такие вот мрачные строки:
Страшно ходить по улицам города,
Над которым тоскует смерть.
В «Истории моих книг» Иванов напишет несколько строк о своем спонтанном и эпизодическом, «минутном» участии в восстании, но это участие, скорее всего, имело место лишь в его воображении, хотя, может быть, приводимый им эпизод отчасти и реален: общий антиколчаковский настрой и революционный порыв у трудящихся Омска были в те дни довольно высоки, особенно в сочетании с полной уверенностью в быстрой победе, и восстание готовы были под¬
87 Колмогоров Н. Восстание омских рабочих против Колчака 22 декабря 1918 г. Омск, 1957. С. 27-30; Палашенков А.Ф. Памятники и памятные места Омска и Омской области. Омск, 1967. С. 127-132; Бродский И. Указ. соч. С. 206-207.
88 Подробнее см.: Штырбул А.А. Покушение на Колчака. С. 159-160.
89 Раков Д. В застенках Колчака. С. 26.
90 Рукопись стихотворения без подписи автора. Хранится в ГИАОО, в фонде А. Сорокина.
549


держать многие. И тем тяжелее были отчаяние и разочарование, охватившие многих участников и сторонников восстания после его поражения.
В колчаковском Омске Иванов неоднократно был близок к отчаянию91. Вокруг царили террор, страх, бедность, голод, безысходность. Главной задачей в этих условиях стало физическое выживание и забота о родных. После смерти брата мать, которую Всеволод пока не мог прокормить, уехала к родственникам в Павлодар. По причине всего этого у Иванова, видимо, произошел какой-то психологический и эмоциональный надлом. «Разгром восстания в Куломзино, в рабочем поселке под Омском, гибель и аресты многих товарищей на время вызвали у молодого писателя неуверенность и сомнения в победе», — считает исследователь М.В. Минокин92, и с этим выводом, как ни печально, следует в целом согласиться.
*
Выжить и выстоять Иванову помогло творчество. Великий русский (и, позднее, американский) социолог П.А. Сорокин, сам переживший революцию, Гражданскую войну, голод и скитания, писал, что люди, ориентированные на духовные ценности, в том числе на творчество, в периоды кризисов и тяжелых жизненных испытаний психологически более устойчивы и более способны к преодолению трудностей93.
Несмотря на то, что в это время вовсю «говорили пушки», музы отнюдь не молчали. В крупных сибирских городах и, особенно, в столичном Омске, пульсировала заметная культурная жизнь. Издавалось множество газет и журналов (к началу 1919 г., по данным отдела печати при Совете министров Российского правительства, выходили 157 периодических изданий, в том числе 96 газет и 61 журнал, в которых, наряду с политическими материалами и общественной хроникой, появлялись стихи, рассказы, художественные очерки и фельетоны). Только ежедневных газет было 74, в том числе 22 «демократических», 7 «социалистических», 2 рабочих. В одном только Омске выходили 6 газет и 10 журналов. Однако периодическая печать, особенно склонная к оппозиционности, подвергалась многообразной цензуре (военной, гражданской, иностранной союзной), и большинство сибирских газет выходили со зримыми свидетельствами работы цензоров — белыми пятнами снятых материалов94.
Популярными, пронизанными художественными творческими исканиями являлись в 1919 г. литературно-общественные журналы «Сибирский рассвет» (Барнаул), «Сибирские записки» (Красноярск), «Единая Россия» (Омск). В этих и в других, газетных и журнальных, изданиях Сибири встречаются фамилии литературных авторов и малоизвестных, и довольно маститых (уже в то время
91
Цейтлин Е. «...Разве есть другие пути» // Иванов Вс. По Иртышу. Рассказы. Повести. Воспоминания. Омск, 1982. С. 380.
92
Минокин М.В. Путь Всеволода Иванова к роману (20-е годы). С. 10.
93 Сорокин П.А. Дальняя дорога: Автобиография / пер. с англ. М., 1992. С. 204-205. Интересно, что Питирим Александрович Сорокин, будучи непримиримым противником советской власти и большевиков, в конце 1918 г. признал необходимость всемерной поддержки большевиков в борьбе против белогвардейских режимов.
94 Мелъгунов С.П. Трагедия адмирала Колчака. Кн. вторая. С. 239-240; Звягин С.П. Цензура в условиях «белой» Сибири // Вопросы истории Сибири XX века. Новосибирск, 1998. С. 68, 69, 75.
550


или же ставших известными позднее): Борис Несмелов, П. Устюгов, Михаил Плотников, П. Драверт, А.С. Новиков-Прибой, Е. Хвощинская, Андрей Бурмакин, Лидия Лесная (Л.В. Шперлинг), Сергей Ауслендер, В.Г. Янчевецкий (позднее известен как Василий Ян), А. Ванин-Морозов, Исаак Гольдберг, П.А. Казанский, К. Худяков, Александр Булдеев, Василий Лезин, Нина Подгоричани, Вс.В. Иванов, Вс.Н. Иванов, Николай Анов, Николай Калмыков, К. Тупиков (Урманов), Антон Сорокин, Г. Маслов, П. Драверт, А. Громов, Г.А. Вяткин, П.Н. Дорохов, П.Г. Низовой, Н. Олигер, В. Рябов-Бельский, С.С. Кондурушкин, В. Язвицкий, Б. Четвериков, Ю.В. Ревердатто, М. Моравская, А.И. Жиляков, А.А. Грызов (А. Чаир), Юрий Сопов.
Активно проводились различные вечера и празднования в честь тех или иных знаменательных событий или просто на благотворительные цели. Военные, религиозные, общественные организации и ведомства устраивали концерты, музыкальные вечера, танцы, спектакли. Был отмечен в Литературнонаучном кружке Тургеневский юбилей, проходили вечера былин, «вечер о России»; отмечали день Георгиевских кавалеров с парадом, обедом и спектаклем; 25 января 1919 г. был отмечен Татьянин день. 7 июня парадом союзных и русских войск, торжественными заседаниями и концертами была отмечена годовщина освобождения Омска от советской власти. На этих вечерах собирался цвет омской общественности, интеллигенции, правительство, союзные представители, офицерство95.
Характеризуя противоречивую ситуацию в области культуры периода колчаковщины, современный историк делает вывод: «Застоя не было. Культура развивалась. Но развитие это сохраняло старые традиции и тенденции, ростки нового пробивались с трудом. Город жил одним днем, чувствовалась временность положения, суета. Общество и власть медленно шли по пути преобразования к новой жизни...»96. С этим мнением, кажется, в целом, следует согласиться.
Вс. Иванов в это время — неизменный участник кружка Антона Сорокина. Кроме того, постоянно голодая, он время от времени заходил к нему «на чай». «Я довольно часто приходил к Антону Сорокину, хотя путь к нему был очень длинный» (391), — вспоминал Иванов. Между прочим, именно в один из таких визитов Иванов пообщался с Верховным Правителем (см. с. 392 в наст. изд.). Эта история известна из рассказа самого Иванова, и, заметим, в ней нет ничего такого уж невероятного, поэтому несколько неуклюже выглядит мнение Леонида Мартынова о том, что «это был один из сорокинских трюков». «Полагаю, — размышляет в своих воспоминаниях Л. Мартынов, — что Антон Семенович, издеваясь над Всеволодом Вячеславовичем, выдал какого-нибудь шутника за адмирала Колчака»97. Всеволод Вячеславович вспоминает, что это было в начале 1919 года, и в гостях у Антона Сорокина в тот день присутствовала А.В. Тимирева, певица, поэтесса, за которой и зашел тогда в дом Сорокиных А.В. Колчак. Анна Васильевна Тимирева, действительно, прибыла в Омск незадолго до этого (4 ноября 1918 г., по другим данным — в конце декабря 1918 г.98) и, будучи женщиной, неравнодушной к искусству, могла быстро попасть в круг
95 Жеребенков С.В. Культура Омска при А. В. Колчаке (конец 1918-1919 гг.) // Россия и Восток: История культуры. Омск, 1997. С. 303-304.
96 Там же. С. 305.
97
Мартынов Л. Воздушные фрегаты. С. 112-113.
98 Белый Омск. 1918-1919 гг.: [Фотоальбом с комментариями]. [Омск], 2011. Фото № 10.
551


знакомых А.С. Сорокина. Факт встречи и общения Иванова с А.В. Колчаком, таким образом, вполне правдоподобен и возможен.
Наряду с Всеволодом Ивановым, в неформальный кружок Антона Сорокина в это время входили Юрий Сопов, Игорь Славнин, Георгий Маслов, Николай Калмыков, молодой и начинающий Леонид Мартынов. Иногда «на огонек» приходили Георгий Вяткин, Василий Янчевецкий и другие.
Под крылом Омского Союза возрождения России, разместившегося в здании регионального кооперативного союза «Центросибирь» (ул. Гасфортовская; в советское время — ул. К. Либкнехта, здание Городского роддома № 1), возник другой, уже вполне официальный литературно-художественный кружок «Единая Россия», заседания которого проходили здесь же. Там собирались писатели и поэты Г. Вяткин, графиня Н. Подгоричани, Г. Маслов, И. Славнин, Ю. Сопов, В. Язвицкий, Б. Четвериков, приходил, иногда, Вс. Иванов".
Строго говоря, это название присвоено кружку некоторыми современными омскими историками совсем недавно и на том основании, что кружок сложился и функционировал в 1919 г. вокруг омского журнала «Единая Россия», редакция которого находилась в этом здании. Но в омских газетах «Заря» и «Сибирская речь», где в 1919 г. печатались сообщения о заседании кружка, он нигде «Единой Россией» не называется.
В начале XXI в. на здании появилась памятная доска, на которой сообщается:
ТРЕТЬЯ СТОЛИЦА В этом здании находилась штаб-квартира Омского отдела Союза Возрождения России, Отдела печати при совете министров Российского правительства, проходили заседания литературнохудожественного кружка «Единая Россия» с участием видных деятелей культуры
1918-ОМСК-1919
Руководил кружком Сергей Абрамович Ауслендер, в недавнем прошлом сотрудник петроградского журнала «Аполлон», а в Омске— «придворный» писатель, квартировавший, в отличие от своих собратьев по перу, не в вагончике-теплушке, а в одной из лучших омских гостиниц — «Россия» (в советское время — «Октябрь»). Ауслендер писал рассказы и повести с мистическим налетом, был признан блестящим стилистом и весьма угодил Колчаку, написав о нем биографическую книгу, изданную в Омске летом 1919 г. (за что получил от Александра Васильевича подарок: шубу «с адмиральского плеча»). Именно Ауслендер на одном из заседаний познакомил любителей поэзии с последней поэмой А.А. Блока «Двенадцать», назвав ее гениальным изображением нашей смятенной эпохи. Дискуссию вызвала последняя строка: «В белом венчике из роз // Впереди— Исус Христос». После бурных дебатов пришли к единому мнению: Христос приведет Россию к своей вечной правде100. Впрочем, данный, относительно элитарный кружок Вс. Иванов посещал, видимо, редко. Как он сам с горечью признавался, — стеснялся своих лохмотьев (381).
Девятьярова И. Здесь мечтали о Единой России // Вечерний Омск. 1992. 3 марта. Там же
552


Ул. Гасфортовская (ныне ул. К. Либкнехта). Справа - здание Товарищества Российско- Американской резиновой мануфактуры «Треугольник», в котором размещалось кооперативное объединение «Центросибирь» и проходили заседания литературно-художественного кружка. Омск, зима 1919 г. Омский государственный историко-краеведческий музей
Похороны белого офицера. Омск, Лермонтовская ул. 1919, май.
Воспр. по: Поэзия Белой столицы. Стихи поэтов Омска 1918-1919. Тобольск, 2016. С. 164
553


Весной 1919 г., в период пребывания в Омске группы футуристов во главе с Давидом Бурлюком, следовавших из Советской России через Сибирь в США, Иванов не побоялся вступить с ними в открытый спор. Л. Мартынов вспоминал, как «впервые увидел Всеволода Иванова, который под фамилией Тараканов вступил в полемику не с каким-нибудь чудаком Шуазелем, а с настоящим матерым футуристом, заезжим Давидом Бурлюком, на диспуте в Техническом училище»101.
«Магия творчества и жадный интерес к искусству в то смутное, тревожное время отмечаются всеми мемуаристами, — замечает известный омский краевед И. Девятьярова. — Обзор художественных событий, отраженных в газетах и архивных материалах, опровергает бытовавшее несколько лет назад102 мнение о пресловутых “тисках режима” в культуре Омска 1918-1919 годов»103.
Вывод спорный, хотя и не лишенный некоторых оснований. Однако не забудем, что к этому времени уже нет в живых поэта Ф. Лыткина и писателя А. Новоселова (обоих убили белогвардейцы еще до установления колчаковского режима), а в тюремном или лагерном заключении периода колчаковщины по политическим мотивам пребывали и ждали своей участи такие художники слова, как Павел Бажов, Феоктист Березовский, Александр Оленич-Гнененко, Артемий Ершов, Карой Лигети, Сакен Сейфуллин...
В течение всего периода белой власти опасался ареста Вс. Иванов. «...Всю колчаковщину, — признавался он в 1924 г. в своей «Автобиографии», — я жил под мыслью — придут сейчас, узнают и убьют»104. Склонный иногда к некоторой мистификации и преувеличению своей роли в омских и даже сибирских событиях 1917-1920 гг., тут он как раз отнюдь не преувеличивает: под безразмерную статью «Принадлежность к большевизму», которая, напомним, означала, кроме всего прочего, любое участие в советской работе периода «первой» советской власти, его былое членство в просоветской РСДРП(и) и, особенно, участие в Красной гвардии в конце мая — начале июня 1918 г. подходили «как нельзя лучше». Один из эсеровских лидеров, Д. Раков, прошедший колчаковские застенки, в своих воспоминаниях приводит факты, когда людей в Омске арестовывали и уничтожали и за гораздо меньшие «провинности»105. Органы контрразведки не только выискивали в столице, каковой теперь являлся 600-тысячный Омск, подпольщиков, но и выявляли также всех тех, кто проявлял хотя бы малейшее недовольство колчаковским режимом, хоть немного симпатизировал советской власти, или же имел к ней в прошлом хоть какое-то отношение.
*
Весной 1919 г. (точнее, видимо — на исходе весны. — А.Ш.) Вс. Иванов с супругой переселились из квартиры Н. Анова в комнатушку, которую удалось снять поблизости, в трех - четырех кварталах от Мещанской. Они поселились «в конце Кирпичной улицы, в заброшенной халупе над самым крутояром мут¬
101 Мартынов Л.Н. Воздушные фрегаты. С. 83.
102 Имеются в виду годы советского периода истории.
103 Девятьярова И. Указ. соч.
104 СС-3. Т. 8. С. 11.
105 Раков Д. Указ. соч. С. 32-34.
554


ной реки [Оми]. Низкие маленькие окна, голые стены, из мебели в его жилище были стул, стол, кровать»106.
Об условиях жизни там Иванов сообщал в письме своему другу К.К. Худякову следующее: «Квартиру занимаю убогую, тесную. Когда жена затопляет плиту — дым наводняет комнату, и мы бежим вон, изрыгая брань.
Писать приспособляюсь на колене (у себя, конечно), так что половина вдохновения уходит в пол.
Я уже не надеюсь иметь когда-либо в Омске сносную квартиру — примирился. По-толстовски — непротивление злу»107.
Однако Иванова ждал новый, довольно крутой, поворот судьбы. Летом 1919 г., в условиях неумолимого продвижения Красной армии на восток и в преддверии готовящегося колчаковского контрнаступления, в Русскую (колчаковскую) армию власти попытались мобилизовать всех, кого только было можно, в том числе и так называемых «условно годных». Под мобилизацию попал и Иванов, признанный с его крайне слабым зрением годным к нестроевой службе.
Г.И. Петров вспоминает, как в июле 1919 г., после начала очередной мобилизации, под которую и он, и Всеволод подпадали, они решили дезертировать, раздобыли лодку и несколько дней плыли вверх по Оми, но, натолкнувшись на подозрительность со стороны обитателей богатых крестьянских заимок, а также увидев издалека казачий разъезд, приняли решение отказаться от намеченного плана и вернулись в Омск108.
В колчаковском Омске находился в это время и тоже посещал иногда кружок А. Сорокина военный журналист В.Г. Янчевецкий (знаменитый в дальнейшем, в советское время В. Ян, автор признанных и любимых читателями исторических романов «Чингиз-хан», «К последнему морю» и других). В советских изданиях факт пребывания В. Яна в Омске периода колчаковщины, как правило, не афишировался, и упоминался лишь вскользь. Так, в предисловии к четырехтомному собранию сочинений писателя — лишь три неполных и совершенно малоинформативных строчки об этой странице его биографии: «Буря гражданской войны стремительно пронесла его через Бессарабию и Украину, Самару, Урал и Сибирь. После войны — Ачинск, Тува, Минусинск...»109. Однако омский поэт и писатель А.П. Оленич-Гнененко в своих воспоминаниях более информативен и критичен: «Редакция махрово-белогвардейской газеты “Вперед” вместе с походной типографией занимала целый поезд. Газета-поезд разъезжала по всем белым фронтам, пытаясь отравить своим ядом души насильно мобилизованных молодых солдат. Редактировал ее матерый царский контрразведчик полковник Янчевецкий»110. Наряду с С.А. Ауслендером и А.И. Булдеевым, В.Г. Янчевецкий входил в ту небольшую группу творческих деятелей, которая, в отличие от большинства их собратьев по творчеству, была близка ко «Двору» А.В. Колчака.
Вот в эту-то газету «Вперед», в ее походную типографию, и помог Всеволоду попасть наборщиком Антон Сорокин. По воспоминаниям Иванова, между ними состоялся такой диалог:
ГИАОО. Ф. 2200. Оп. 2. Д. 764. Л. 10.
107 СС-3. Т. 8. С. 581.
108 Петров Г.И. Указ. соч. С. 65, 67-68.
109 Оскоцкш В. Уроки мастера. Творческий путь Василия Яна (В.Г. Янчевецкого) // Ян В. Собрание сочинений: в 4 т. T. 1. М., 1989. С. 10.
10 Оленич-Гнененко А.П. Суровые дни // Сибирские огни. 1958. № 12. С. 123.
555


— Придется идти вам во «Вперед».
Я не понял его и уныло сказал:
— Да я и так, сколь могу, иду вперед.
Он объяснил, что «Вперед» — колчаковская типография, находящаяся в вагонах и печатающая фронтовую газету. Начальник типографии111 полковник — человек либеральный, журналист, любящий литературу и охотно принимающий литераторов, которым почему- либо не нравится мобилизация. «С Колчаком он на ножах». Туда, в его типографию, уже поступило несколько омских литераторов, да и сам Антон Сорокин, если возникнет опасность мобилизации, тоже поступит в типографию «Вперед» корректором.
Так я стал наборщиком типографии «Вперед» (385).
Началась работа в типографии, а потом и редакции газеты «Вперед», а также эпизодическое сотрудничество в еще одной белогвардейской газете «Сибирский казак», — то, чем он позднее, в советское время, по собственному признанию, тяготился: «Я мучился “Впередом” к примеру, и, м[ожет] б[ыть], моя излишняя мрачность “Тайного тайных” происходила отсюда» (373).
Но тогда, в августе - сентябре 1919 г., впервые после многих предшествующих месяцев неустроенности, голода, неблагополучия и отчаяния, он, попав в условия редакции военной газеты и ощутив что-то вроде уюта, вероятно, увидел хоть какую-то жизненную и творческую перспективу, чем и можно объяснить его кратковременный, но все же отход от революции. Но данная перспектива оказалась призрачной, и это выяснится для него уже скоро, не пройдет и двух месяцев.
Ободренный этим небольшим жизненным успехом, позволившим избежать отправки непосредственно в действующую армию, он решается на издание своей первой книги, которую сам же набирает и редактирует. Эта небольшая книга — сборник рассказов под названием «Рогульки» под псевдонимом «Всеволод Тараканов»— вышла в свет осенью 1919 г. здесь же, в походной типографии, тиражом в несколько десятков экземпляров (в «Истории моих книг» Вс. Иванов пишет о 30 экземплярах (386), а в письме А.М. Горькому от 2 февраля 1920 г. о 75112), которые он потом раздарил самым близким и дорогим ему людям, в том числе Янчевецкому, Горькому, Федину. В письме Горькому он также поясняет, почему издал книгу под псевдонимом: «Псевдоним поставить меня заставило то, что тогда, во время Колчака, если бы узнали (я был тогда мобилизован), что я пишу, мне бы пришлось плохо»113. В этом же письме он пояснял причину такого небольшого тиража: «...На большее не хватило бумаги, вернее, средств на покупку ее»114.
По мнению литературоведа Е.Л. Цейтлина, «“Рогульки” были “генеральной репетицией” перед теми книгами Вс. Иванова, которые совсем скоро уже разойдутся огромными тиражами по всей стране. И не случайно потом исследователи не раз протянут нити от “Рогулек” к другим произведениям писателя. В герое рассказа “Купоросный Федот” разглядят черты упорных в своей мечте, бесстрашных мужиков из “Партизанских повестей” (Л. Пудалова). В “драматической фигуре умирающего в степи рыбака-китайца Ван-Ли” из рассказа “Клуа-
111 Правильнее — начальник редакции, речь идет о В.Г. Янчевецком. —А.Ш.
112 СС-3. Т. 8. С. 534.
113 Там же.
114 Там же.
556


Лао” узнают прототипа знаменитого Син Бин-у в “Бронепоезде 14-69” (Еф. Беленький)»115.
В сентябре 1919 г., впервые после февральско-мартовских успехов, в антисоветском лагере Омска и Сибири вновь наблюдался общественный подъем в связи с начавшимся 1 сентября контрнаступлением и некоторыми успехами белых в его начале. Из песни слова не выкинешь: поддался этому настроению и Вс. Иванов, хотя не надолго и не оголтело. Свидетельство тому— его сентябрьские публикации в газете «Вперед», довольно реалистические и даже, отчасти, критические, насколько это позволяли военные условия.
Редакция колчаковского «агитпоезда» курсирует в это время по прифронтовой зоне, главным образом, в районе Петропавловска и Ишима, и периодически возвращается в Омск, «отстаиваясь» в вокзальном тупике, обрабатывая собранный материал и издавая очередные номера газеты.
*
В сентябре - ноябре 1919 г. у многих в «Колчакии» на слуху — чрезвычайные события в Приморье и Владивостоке. Данным событиям посвящает свои страницы и газета «Вперед». Работники походной редакции и типографии, в том числе и Вс. Иванов, — всегда в курсе происходящего, и часто знают значительно больше, чем многие другие. Подоплека и основная канва приморских и владивостокских событий осени 1919 г. весьма любопытна, в том числе и в контексте будущей повести (и пьесы) Вс. Иванова «Бронепоезд 14-69».
К исходу весны 1919 г., после первых серьезных неудач на фронте, в «Колчакии» не замедлили дать о себе знать первые признаки «кризиса верхов». В мае 1919 г. командующий Сибирской армией генерал Р. Гайда116 выступил с критикой Колчака и его правительства. Эта критика содержалась в докладной записке «Итоги весеннего наступления», составленной начальником политот¬
115 Цейтлин Е.Л. Сколько дорог у «Бронепоезда 14-69»? С. 16.
116 Гайда (Гейдль) Рудольф (Радола)— р. в 1892 г., унтер-офицер, затем офицер австрийской армии, военный фельдшер, участник Первой мировой войны, в 1915 г. перешел на сторону Черногории, в 1917 г. оказался в России. Один из руководителей чехословацкого корпуса, активный участник свержения советской власти летом 1918 г. Осенью 1918 г. перешел на русскую службу (в Белую армию), в октябре-декабре 1918 г. командующий Екатеринбургской группой войск, генерал-майор, с января по июль 1919 г. командующий Сибирской армией, с 17 января 1919 г. генерал-лейтенант. С июля 1919 г. в отставке, перешел в оппозицию к Колчаку. После антиколчаковского мятежа во Владивостоке выслан из России (ноябрь 1919), один из руководителей армии Чехословакии, в 1926 г. возглавил ее штаб, но в декабре 1927 г. лишен чина и заключен в тюрьму за попытку государственного (правого) переворота и по обвинению в шпионаже в пользу СССР. Сторонник, участник и один из лидеров национального фашистского движения в Чехословакии; политическими кумирами Гайды в это время являлись Муссолини и Пилсудский. Во время «мюнхенского кризиса» (1939) выступал за вооружение народа и военный отпор гитлеровцам. Во время гитлеровской оккупации жил как частное лицо, с оккупантами не сотрудничал. Арестован в 1945 г. при народной власти в Праге, умер в 1948 г. в Чехословакии после заключения, будучи освобожден по причине тяжелой болезни (по другим данным казнен в 1948 г. по приговору суда) (см.: Восточный фронт адмирала Колчака. С. 609; Гражданская война и военная интервенция в СССР. С. 139; Новиков С.В. Иосип Броз Тито и Рудольф Гейдль— два портрета времен классовой борьбы // Революция и контрреволюция в Сибири (1917-1922 гг.). Омск, 2009. С. 7-9).
557


дела штаба Сибирской армии капитаном Н.С. Калашниковым (эсер-правоцентрист). В июле 1919 г. Гайда подал в отставку и, следуя на Дальний Восток через Омск, имел неприятное объяснение с Колчаком.
15 августа 1919 г. колчаковская контрразведка доносила, что прибывший во Владивосток Гайда провел совещание высшего командного состава Чехословацкого корпуса. Обвиняя правительство Колчака в реакционности, выступая в защиту позиции правых эсеров, он призывал готовить восстание для свержения Колчака. Датой восстания сначала было намечено 19 августа. Доклад начальника контрразведки ставки Колчака содержал список 65 человек руководящей головки заговорщиков, причем отмечалось, что в заседании групп принимают участие также американцы, а некоторые видные эсеры, опасаясь ареста, ночуют на американском судне. В донесении от 15 сентября говорилось, что во Владивосток съезжаются видные эсеры, что идут конспиративные совещания с Гайдой и что имеется полная уверенность в поддержке восстания чешским полком, расквартированным в Никольск-Уссурийске и опиравшимся на американцев. Материалы о заговоре поступали в Омск не только из Владивостока, но также и из других мест— сомнений в наличии его уже не оставалось117.
По данным контрразведки, «с приездом Гайды [во Владивосток] его поезд стал настоящим осиным гнездом, около него группировалось много старых видных эсеров. Организация в поезде именовала себя “Центральным Бюро Военных Организаций Сибири”. В поезде, а также на Нагорной улице, под охраной чехов, происходили совещания с участием представителей от чехов, американцев, эсеров, анархистов, максималистов, местных представителей большевистских организаций, представителей офицерства и партизанов с Сучана, Ольги и Уссури. Организация располагала очень крупными суммами денег. Вся работа этой организации, определенно установленная агентурой, была вне досягаемости русских властей»118. Так было, по данным из того же источника, с убийством агента военного контроля (контрразведки), проникшего в гайдов- скую среду и случайно «провалившегося»: после разоблачения он был в этом поезде расстрелян. Так было и с политической «Грамотой Якушева», которая, родившись в поезде, пошла из него гулять сначала по Владивостоку, а затем и по всей Сибири119.
Интересно, что почти в это же время контрразведка фиксировала концентрацию партизанских сил (в том числе и просачивающихся из мятежного Тарского уезда) в относительной и даже непосредственной близости от Омска: в 40-90 верстах (сводки от 19 и 23 августа)120. Начальник контрразведки при штабе Верховного главнокомандующего полковник Злобин в августе 1919 г. (в докладе от 28 августа 1919 г.) сообщал, что «в районе города Омска подготовлен большевистский отряд численностью 10 000 человек, которые и могут восстать при первой возможности»121 (речь шла, видимо, о совокупном количестве партизан в Омской губернии, в основном, к северу от Омска, и в сопредельных
117 ЭйхеГ.Х. Опрокинутый тыл. М., 1968. С. 327-328.
118 ГИАОО-ЦДНИОО. Ф. 19. On. 1. Д. 375. Л. 5.
119 Там же.
120
В борьбе с контрреволюцией: Сб. документальных материалов (1918-1919 гг.). Омск, 1959. С. 144-145, 147.
121 	Там же. С. 148.
558


местностях). И хотя эсеровского влияния в среде данных партизан практически не наблюдалось, но единство их действий с эсерами в общем антиколчаковском выступлении вполне могло быть возможно.
И именно в это время омское эсеровское подполье готовило покушение на Колчака, вылившееся, в результате случайного и досадного для подпольщиков стечения обстоятельств, в страшный взрыв 25 августа 1919 г. в Омской резиденции Верховного Правителя по адресу Береговая-9. Напомним, что в результате этого взрыва, унесшего жизни 6 военнослужащих122  123, погиб друг Вс. Иванова — поэт Юрий Сопов, который, будучи мобилизованным и окончив краткосрочные курсы офицеров военной поры — прапорщиков, служил в составе Почетного конвоя. Колчак, находившийся в это время вне резиденции, не по-
123
страдал .
Тем временем во Владивостоке Гайда с группой эсеров завершал подготовку переворота. В октябре во Владивостоке оформился Комитет содействия созыву Земского собора, который вошел в контакт с Гайдой и активно подключился к общей работе124. В середине ноября авантюрист счел благоприятной обстановку для нового витка своей карьеры. К этому времени в его поезде, по- прежнему находившемся на владивостокском вокзале, собралась весьма разношерстная публика — от эсеров и областников до уголовников, спекулянтов и дам легкого поведения. Центральное бюро эсеровских военных организаций (Калашников, Кашкадамов, Солодовников и др.) тешило себя надеждой, что опальный генерал полностью находится под его политическим влиянием. В то же время Бюро считало, что при своей известной всем антисоветской репутации Гайда будет служить «громоотводом» от подозрений эсеровских заговорщиков в большевизме со стороны союзников. Не имея сколько-нибудь значительных собственных вооруженных сил и какого-либо влияния в трудовых массах, эсеры из штаба Гайды попытались привлечь к участию в антиколчаковском выступлении части местного гарнизона, профсоюзные организации моряков, грузчиков, железнодорожников и окрестные партизанские отряды, находившиеся под влиянием большевиков125. В гайдовском поезде «наготове» находилось сформированное правительство в лице И.А. Якушева, А.А. Краковецкого и В.И. Моравского126.
Сказочная неприкосновенность заговорщиков, действовавших во Владивостоке почти открыто в течение трех месяцев, объяснялась довольно просто. Колчаковский наместник генерал С.Н. Розанов и его контрразведка хотя и были хорошо информированы о планах Гайды и его окружения, не могли ничего предпринять без согласия союзников, фактически хозяйничавших во Владивостоке. А союзники, за исключением японцев, не только сочувственно относились к
122 Шишкин В.И. Взрыв в усадьбе Верховного правителя 25 августа 1919 года // Гражданская война в Сибири: Материалы Всероссийской заочной научно-практической конференции. Омск, 2013. С. 170.
123 Подробнее об этом см.: Штырбул А.А. Покушение на Колчака: Историческое расследование. Омск, 2012.
124 Моравский В.И, Моравский Н.В. Из воспоминаний. Томск, 2006. С. 87-88.
125 Клеванский А.Х. Чехословацкие интернационалисты и проданный корпус. М., 1965. С. 345; Болдырев В.Г. Указ. соч. С. 274.
126 Гинс Г.К. Сибирь, союзники и Колчак. Поворотный момент русской истории 1918— 1919 гг. С. 518.
559


правоэсеровским элементам, готовившимся захватить власть на Дальнем Востоке, но и прямо помогали им деньгами и оружием127. Подобное двурушническое поведение союзников Иванов несколькими выразительными штрихами позднее отразит в своем «Бронепоезде» — ив повести, и в пьесе, и в киносценарии.
Восстание, сроки которого неоднократно переносились, началось 17 ноября 1919 г., но генерал Розанов, заранее зная о планах мятежников, сумел подтянуть во Владивосток из других гарнизонов верные войска, а также военные корабли. Уже в ходе восстания из штаба Гайды было распространено воззвание за подписью большевистской организации с призывом принять участие в нем. По сведению контрразведки, воззвание было выпущено гайдовцами, а не большевиками, но дело было сделано: часть рабочих Владивостока была введена в заблуждение и, не зная сути происходящего, приняла участие в вооруженной борьбе. Крайком же не принял мер для удержания рабочих дружин (в частности, грузчиков) от участия в генеральско-эсеровской авантюре. Тем временем союзное командование, напуганное активностью рабочих и сведениями об образовании Совета, воздержалось от помощи гайдовцам, а генерал Розанов совместно с японцами жестоко подавил восстание128. 18 ноября все было кончено.
Именно об этом восстании, по логике вещей, говорит литературный капитан Незеласов в самом начале действия повести «Бронепоезд 14-69» (редакция 1952 г.) поручику фон-Кюну: «...Вы пьянствуете, а я изучил город и знаю его как своих пять пальцев. Кто подавил восстание? Вы? Я!»129. И именно в результате поражения данного восстания (опять же, если следовать логике исторических событий) попадает во Владивостокскую тюрьму, а затем, в начале действия повести, накануне нового восстания, пытается из нее бежать знаменитый ивановский комиссар Илья Герасимович Пеклеванов.
Многие участники восстания, в первую очередь рабочие и солдаты, поплатились жизнью (в ходе подавления восстания и после было уничтожено более 500 человек130), а эсеровские заговорщики скрылись. Якушев, Краковецкий и Моравский укрылись в американской миссии131. Сам же Гайда, будучи арестованным, отделался высылкой из России в Европу.
Напряженный общественный интерес к осенним событиям 1919 г. на Дальнем Востоке, возможно, и явится одной из причин того, что именно Приморье и окрестности Владивостока станут у Иванова местом действия повести (а затем и пьесы) «Бронепоезд 14-69».
Невольный участник «ледяного похода» (ноябрь — декабрь 1919 г.)
К концу сентября — началу октября 1919 г. общественный подъем, связанный с первоначальными успехами контрнаступления, резко пошел на убыль.
«Ведь если подсчитать весь наш актив и пассив, — с грустью сетовал 23 сентября в своем дневнике А.П. Будберг, — то получается самый мрачный вывод “every item dead against you”; за нас офицеры, да и то не все, ибо среди молоде¬
Клеванскии А.Х. Указ. соч. С. 345.
128 тл
Там же.
тСС-2. T. 1.М., 1958. С. 550.
130 Мельгунов С.П. Трагедия адмирала Колчака: Книга вторая. М., 2004. С. 336-337.
131 ГинсГ.К. Указ. соч. С. 519.
560


жи много неуравновешенных, колеблющихся и честолюбивых, готовых поискать счастье в любом перевороте и выскочить наверх, на манер многих это уже проделавших; за нас состоятельная буржуазия, спекулянты, купечество, ибо мы защищаем их материальные блага; но от их сочувствия мало реальной пользы, ибо никакой материальной и физической помощи от него нет. Все остальное против нас, частью по настроению, частью активно. // Даже союзники — кроме японцев — от нас как-то отошли; чехи же определенно настроены против нас настолько, что ничто не гарантирует возможности их активной помощи эсеровскому перевороту, вопреки всяким гарантиям Жанэна и приказам Масарика»132.
Между тем войска Восточного советского фронта, в ходе сентябрьских и октябрьских боев разгромив колчаковцев в междуречье Ишима и Тобола, перешли в наступление и 22 октября повторно взяли Тобольск, 1 ноября Петропавловск и 4 ноября Ишим. Двухмесячная «тобольская кадриль» закончилась в пользу красных. Почти в это же время, к концу октября, в Омске стало известно о разгроме армий генерала А.И. Деникина под Орлом и Кромами и о начале их отступления. Рухнула надежда на успехи деникинских Вооруженных Сил Юга России (В СЮР) и их победу, а ведь именно на этой надежде строились в конце лета — начале осени 1919 г. дальнейшие перспективы «Колчакии»...
Из Омска ежедневно в восточном направлении отправлялись поезда. Всего было отправлено почти 300 эшелонов. Около половины из них было заполнено материальными ценностями, остальные — семьями офицеров. Судьба многих из них оказалась трагической: в пути зимой 1919-1920 гг. их ожидала гибель от голода, холода, сыпного тифа. Гибель эшелонов с семьями нанесла огромный морально-психологический удар офицерству и была одной из главных причин быстрого и окончательного разложения большей части войск133.
Вскоре началось новое наступление красных войск— Омская операция 4-16 ноября 1919 г.,— одна из самых блестящих наступательных операций времен Гражданской войны. В ходе стремительного наступления войска 5-й и
3-й армий красных утром 14 ноября вступили в Омск с южной и северной его окраин, и в течение нескольких часов заняли столицу «Колчакии».
Фактически именно от Омска начнется во всей своей трагической полноте печально знаменитый «великой отход» или «ледяной поход» белогвардейских войск и части гражданского населения на восток (ноябрь 1919 — март 1920), до завершения которого доживут далеко не все его участники. «А поезда колчаковцев ушли, нагруженные ценным имуществом, — писал об этом исходе Антон Сорокин. — Это великое отступление колчаковской армии было более ужасным, чем наполеоновское отступление: бежали люди, которые боялись смерти, а смерть гналась за ними. То, что происходило в поездах, не опишет никакой Достоевский, никакой Эдгар По»134.
Среди этих многочисленных составов следовал на восток, теперь уже фактически в неизвестность, поезд с вагонами редакции газеты «Вперед», незадолго до этого вернувшийся с фронта в Омск.
В воспоминаниях известного сибирского писателя К. Урманова135 довольно
132 БудбергА. Дневник И Гуль Р. (и др.). Указ. соч. С. 317.
133 Дворянов Н., Дворянов В. В тылу у Колчака. М., 1966. С. 200-201.
134 Сорокин А.С. Отступление // Иртыш. Омск, 1994. № 1. С. 123.
135 Урманов (наст, фамилия Тупиков) Кондратий Никифорович — известный сибирский советский писатель, родился в 1994 г. в селе Васильевском Кокчетавского уезда Акмолин¬
561


странным выглядит утверждение о том, что Вс. Иванов покинул Омск добровольно:
Общий психоз, должно быть, подействовал и на Всеволода. Он тоже стал собираться на Восток. Его никто не гнал, не преследовал, да и там, у Тихого океана, его никто не ждал. Кому из них первому пришла эта сумасбродная мысль — Всеволоду или его маленькой жене Марии Николаевне? Бог весть! Собрались они быстро, потому что никакого «барахла», по словам Всеволода, еще не успели нажить. Связали в один узел постель и белье, перевязали худенький чемоданчик веревочкой — и на вокзал (421).
Однако заметим, что Вс. Иванов являлся в это время военнослужащим, а по действовавшим тогда в Русской армии законам военного времени задержание военнослужащего без соответствующих документов уже в километре от позиций его части влекло расстрел на месте. На самом деле Иванов мог, конечно, остаться в Омске, но только в качестве дезертира, на что не решился из-за большого риска. Конечно, при большом желании, его можно упрекнуть именно в этом. Но утверждать, что он совершенно добровольно ушел с белыми в «ледяной поход», нет никаких оснований. Невольно создается впечатление, что Урманов как бы между прочим пытается бросить тень на Всеволода (заметим, что это, к сожалению, не единственный в его воспоминаниях подобный момент: к другому факту мы обратимся ниже).
Отступление колчаковской армии на восток шло в чрезвычайно тяжелых условиях сибирской зимы. Трескучие морозы и бешеные бураны, заносящие железнодорожный путь, довольно низкая пропускная способность магистрали и, поэтому, чрезвычайно медленное продвижение поездов, «дышащих друг другу в затылок», — все это до предела осложняло ситуацию. К этому добавились постоянные наскоки партизанских отрядов, постоянные конфликты отрядов интервентов и колчаковцев на станциях за очередность движения поездов и за паровозы, которых стало не хватать (на станции Красноярск, например, чехи едва не отобрали паровоз у поезда Верховного Правителя!136). И, в дополнение ко всему,— сыпной тиф, который, зародившись в рядах измотанной отступающей армии, пошел гулять по всей Сибири. «Только части войск продолжали сохранять относительный вид своей первоначальной организации, — вспоминал начальник Осведверха Г.И. Клерже, — но что касается других учреждений и не принадлежащих к ним составов, то там уже с половины пути между Ново-Николаевском и Красноярском образовалась из них сплошная “каша”...137»138.
ской (Омской) области в бедной многодетной крестьянской семье. 1909-1910 гг. — учеба в Атбасарском сельскохозяйственном училище. Впервые опубликовался в 1915 г. В 1917 г. стал народным учителем. Во время колчаковщины принимал участие в партизанско-повстанческом движении на территории Атбасарского уезда, участвовал в Мариинском (Амантай- ском) крестьянском восстании, был ранен, чудом сумел избежать расправы. Перебрался в Омск, где до прихода Красной армии находился на полулегальном положении. Довольно талантливый писатель, он оказался менее успешным, чем Вс.В. Иванов, и о его творчестве по-настоящему заговорили лишь в 1950-е гг. Широкую известность ему принесли произведения о Гражданской войне в Сибири.
136 Кладт А., Кондратьев В. Быль о золотом эшелоне. М., 1966. С. 58.
137 Многоточие источника.
138
Клерже Г.И. Революция и гражданская война: личные воспоминания. Новосибирск, 2012. С. 261.
562


Но нарастало разложение и в войсковых частях. В ноябре-декабре 1919 г. с колчаковщиной порвали такие известные в то время или же позднее люди, как Л.А. Говоров (колчаковский офицер, будущий маршал Советского Союза), молодой полковник А.В. Ивакин (возглавит антиколчаковское восстание в Ново- николаевске 7 декабря 1919 г. и будет расстрелян белыми), капитан Решетин (в конце декабря 1919 г. со своими подчиненными присоединится к восстанию в Иркутске), начальник Красноярского гарнизона генерал Б.М. Зиневич, обеспечивший победу антиколчаковского переворота в Красноярске под земско-эсеровскими лозунгами. И десятки, если не сотни других офицеров, не говоря уже о солдатах — их были десятки тысяч. Русская (колчаковская) армия, двигавшаяся к Красноярску и растянувшаяся в декабре 1919 г. между Новониколаевском и Красноярском, в условиях суровой сибирской зимы, прогрессирующего морально-психологического кризиса и начавшегося тифа была обречена.
Вс. Иванов вспоминал, как в эти дни со своими товарищами по типографии намеревался дезертировать: «Много раз собирались мы, типографщики, спрыгнуть с тамбура, чтобы затеряться среди людей, наполнявших станцию, а затем пробраться к партизанам. Но на станции всюду охрана, тракта тоже не пересечешь: колчаковцы сразу догадаются, куда бегут эти оборванцы. Суд короток» (386).
Поезд с редакцией газеты «Вперед», в котором следовал на восток Иванов, застрял на станции Ояш, на половине пути между Новониколаевском и узловой железнодорожной станцией Тайга. И, если верить его воспоминаниям, на одном из полустанков он встретил изможденного и уже заболевшего тифом поэта Георгия Маслова (386-387).
К концу декабря 1919 г. в колчаковской армии, безнадежно застрявшей теперь между Томском, станцией Тайга и Красноярском, завершился великий раскол: меньшинство (первоначальная численность — 25-30 тыс.) пошло на восток, за генералом В.О. Каппелем, и именовались они отныне именно каппе- левцами (а не колчаковцами), а подавляющее большинство, до 60 тысяч, либо сдавались партизанам, либо заявили о поддержке Политцентра и его Красноярского филиала — Комитета общественной безопасности, и бок о бок с коммунистами выступили против каппелевцев, преградив им путь на Красноярск. Именно в это время и произошел интересующий нас реальный факт захвата бронепоезда партизанами, легший в основу повести Вс. Иванова.
Факт штурма и захвата бронепоезда, ставший основой повести, не был единственным в Сибири. Известно несколько реальных случаев захвата партизанами (самостоятельно или при поддержке передовых частей Красной армии) бронепоездов в Западной Сибири и примыкающих к ней местностях Восточной Сибири в декабре 1919 г. Еще 28 ноября Реввоенсовет 5-й армии поставил перед партизанской армией А.Д. Кравченко — П.Е. Щетинкина задачу парализовать железнодорожное сообщение к востоку и западу от Красноярска. Выполняя эту директиву, партизанские полки двинулись к железнодорожной магистрали и вступили в бои с противником, в том числе и с его бронепоездами139. Юго-западнее, на железнодорожной линии между Новониколаевском и Барнаулом, где действовали партизаны соединений Е.М. Мамонтова и Г.Ф. Рогова, в начале декабря были захвачены два белогвардейских бронепоезда: «Степняк» и
139 	Стишов М.И. Большевистское подполье и партизанское движение в Сибири в годы гражданской войны (1918-1920 гг.). М., 1962. С. 325.
563


«Сокол»140. 23 декабря под станцией Тайга, то есть недалеко от станции Ояш, где в это время находился Вс. Иванов, произошел бой партизан и подоспевших авангардных частей Красной армии с белогвардейцами и интервентами (польскими легионерами). У белых здесь были значительные силы, в том числе более 20 орудий и два бронепоезда. В результате стремительной атаки партизан и красноармейцев белые были разбиты, а пушки и оба бронепоезда захвачены141  142. И, в довершение всего, разгромив в конце декабря 1919 — начале января 1920 г. основные силы колчаковской армии под Красноярском, партизаны и красноармейцы, в числе прочих многочисленных трофеев, захватили еще четыре броне- 142
поезда .
Захват одного из именно этих четырех бронепоездов в районе Красноярска, скорее всего, и явился прообразом литературной истории с бронепоездом под номером «14-69». Может быть, сама фактическая история с захватом и не была столь драматична, как это изображено в повести, но, тем не менее, как говорится, факт имел место. Нам не удалось разыскать ту газетную заметку, на которую ссылается Иванов, но ряд других данных, приведенных выше, убедительно свидетельствует о совершенной и безусловной реальности подобного события.
В эти дни решилась и судьба Вс. Иванова: «На станции Ояш, — сообщает он в своих воспоминаниях, — мы наконец встретили партизан». «Ночью я сидел среди мужиков в жарко натопленной избе, за столом, возле самовара, — вспоминал он свои кратковременные «партизанские будни». — Передо мной лежали листы бумаги, которые мы принесли из типографии “Вперед”. Мужики устали. День был трудный, и где-то на правом фланге крепко сопротивлялись колчаковцы. Время от времени скрипела дверь, мохнатая и узкая, вбегал партизан и, жалуясь на то, что никто никому не помогает, просил подкрепления у командира отряда. Командир вздыхал, ворчал, поворачивался ко мне и начинал, запинаясь на каждом слове и прикрывая рот рукой, диктовать приказ» (387).
Между тем вдоль железной дороги уже вовсю свирепствовал тиф, проникая из станций в близлежащие села. В тупиках, а иногда и прямо на пути стояли целые эшелоны с больными белогвардейцами. Один из потрясающих фактов «ледяного похода»: когда партизаны, а затем передовые части Красной армии заняли Ояш, то обнаружили там большой состав, в котором все вагоны были заперты на замки. Когда сломали запоры, то оказалось, что в вагонах были одни трупы. «Мертвецы лежали, сидели, валялись, скорчившись, на полу. Здесь были люди в военной и гражданской одежде»143. Другой жуткий факт приводит в своих воспоминаниях Б.Д. Четвериков. На станции Татарск он и его товарищи увидели огромное количество мерзлых трупов тифозных больных: «...в глазах у нас стояли поленницы трупов, длинный нескончаемый эшелон мертвецов, вероятно с полсотни товарных вагонов, все двери настежь, и все вагоны до самого потолка набиты мерзлыми трупами» (455).
Тиф не миновал и Всеволода, но судьба уже в который раз уберегла его от, казалось бы, неминуемой смерти. Вспоминая о пребывании у партизан, он отмечал, что по причине начавшейся болезни находился у них недолго:
140 Спирин Л.М. Разгром армии Колчака. С. 258.
141 Там же. С. 263-264.
142 Очерки истории Красноярской краевой организации КПСС. (1895-1980 гг.). Красноярск, 1982. С. 216.
143 Спирин Л.М\ Разгром армии Колчака. С. 259.
564


...Страшная болезнь уже владела мною, и я томился восторженным и в то же время печальным предчувствием ее. И все же я превосходно помню эти дни.
Мы ехали на дровнях лесными дорогами, останавливались в деревнях, к нам присоединялись красноармейцы, отставшие из-за буранов от своих частей, вокруг этих красноармейцев сразу образовывались отряды мужиков, и красноармейцы, сопровождаемые мужиками, шли догонять свои части.
Помню я и рассказы партизан, длинные ночи в лесных избушках, и бураны, угрюмые, ненасытные бураны за маленькими, забитыми снегом окнами. А затем я попал в Новосибирск144, и здесь-то сыпняк, давно томивший меня, овладел мною целиком (390).
Партизаны отнеслись к Всеволоду с великодушием победителей и даже по- братски, как и ко многим колчаковцам, выступившим в эти дни против войск генерала Каппеля, или хотя бы порвавшим с белыми. У партизан он пробудет всего несколько дней, может быть, неделю — две, но именно у них многое почерпнет для своих будущих «партизанских повестей». Он, вероятно, пробыл бы у них и несколько дольше, если бы не тиф. Но даже и это кратковременное пребывание сыграло большую роль в его дальнейшей судьбе и творчестве: именно здесь он впервые услышал и узнал историю о захвате партизанами белого бронепоезда, реальные время и место которой — декабрь 1919 г., восток Западной Сибири, между Томском и Красноярском (389). И именно нахождение в рядах партизан, пусть и очень кратковременное, даст ему потом основание говорить, вернее, намекать на свое участие в партизанском движении, — правда, только уже в Петрограде, в 1921 г., так как в Омске в 1920 г., по возвращении, на такие разговоры и намеки он, по понятным причинам, не решался: они могли вызвать лишь повышенное внимание к его недавнему прошлому, а это, как мы увидим далее, было в тех условиях для него отнюдь не безопасно.
Хмурое утро (1920 г.)
В Новониколаевске, а затем в Татарске и Омске, на Всеволода обрушились серьезные неприятности, связанные не столько со службой по мобилизации в колчаковской Русской армии, сколько в связи с тем, что на него легло пятно обвинения в активном идейно-политическом сотрудничестве с колчаковским режимом. Едва не сыграло роковую роль совпадение фамилии и имени с другим Всеволодом Ивановым — колчаковским журналистом и одним из идеологов режима, богатое антисоветское публицистическое творчество которого с ходу приписали Всеволоду Вячеславовичу. Позднее он так вспоминал о начале своих мытарств в Новониколаевске:
Из Чека меня направили еще куда-то. Там порылись в бумажках и переспросили:
— Ваша настоящая фамилия Иванов?
— Да, Всеволод Иванов, а по «очкам» — Евгений Тарасов.
Еще подумал некий во френче, написал записочку в какое [-то] передвижное Чека, а там порылись опять и сказали торопливо:
— Раз вы Всеволод Иванов, значит вы арестованы.
<...> Оказывается: был еще у Колчака Всеволод Иванов, редактировал в Омске газетку и писал патриотические стишки (365).
144 	В то время — Новониколаевск.
565


«Второй Вс. Иванов»— Иванов Всеволод Никанорович, талантливый и убежденный колчаковский журналист и пропагандист, — действительно существовал, и судьба у него тоже была не простая145. Но в данном случае отметим другое: Вс.Н. Иванов, который в это время уже успел укрыться от красных на Дальнем Востоке, едва не стал, пусть и невольно, причиной возможной гибели Вс.В. Иванова146. Какой-то злой рок преследовал Вс. Иванова с этим другим Вс. Ивановым, сокрушался Н. Анов. Кстати, именно он, Николай Анов, первым обоснованно поставил вопрос об этой, ставшей многолетней, путанице и попытался, наконец, «развести» двух Всеволодов Ивановых. Он сделал это в 60-е гг., уже после смерти Вс.В. Иванова (но еще при жизни Вс.Н. Иванова), когда накопилось достаточно большое количество фактов данной путаницы. Особо нужно отметить, что при этом Анов, отведя от Вс.В. Иванова ряд приписанных ему явно антисоветских действий и произведений Вс.Н. Иванова, высказался тактично и деликатно, чтобы лишний раз не бросить тень на еще здравствующего и к тому времени тоже заслуженного советского писателя Вс.Н. Иванова (442^43).
Но вернемся в начало 1920 года. Когда в ЧК с «двойником» все, наконец, выяснилось, это сразу же переменило отношение чекистов к Всеволоду Вячеславовичу в положительную сторону, и там уже не стали особо уточнять, в чем же согрешил именно он. Спасло и то, что почти все свои немногочисленные статьи в белых газетах он подписывал, как правило, псевдонимами: «Тараканов», «Лыков» и др. Конечно, помогло заступничество (а, возможно, и поручительство) А.П. Оленича-Гнененко и других, знавших Всеволода по 1917-1918 гг. Позднее в своих воспоминаниях Иванов отмечал, что А.П. Оленич-Гнененко сделал для него «очень много»147. В общем, разобравшись и взвесив все «за» и «против», чекисты оставили Вс.В. Иванова в покое.
145 Иванов Всеволод Никанорович (1888-1971)— журналист, прозаик, поэт. В 1912 г. окончил историко-философский факультет Санкт-Петербургского университета. Участник Первой мировой войны, офицер в чине подпоручика. В 1918 г. преподаватель в Пермском отделении Санкт-Петербургского университета. В 1919 г. в Омске — вице-директор Русского бюро печати, входил в ближайший интеллектуальный круг А.В. Колчака. Ушел с каппе- левцами на Дальний Восток, в 1922-1945 гг. в эмиграции (Корее, Японии, Китае). С 1925 г. поддерживал связи с СССР, сотрудничал с ТАСС, в эмигрантской печати проводил просоветскую линию. В 1931 г. получил советское гражданство. В феврале 1945 г. перебрался в СССР. С августа 1945 г. постоянно жил в Хабаровске, вступил в Союз писателей и всецело посвятил себя литературному труду, создав ряд романов на темы исторического прошлого России (см.: Симовский С.Л. Иванов Всеволод Никанорович // Краткая историческая энциклопедия. М., 1966. С. 37-38; Лепехин М.П. Иванов Всеволод Никанорович // Русские писатели XX века: Биографический словарь. М., 1998. T. 1. С. 546-549).
146 Данная путаница продолжалась десятилетиями (ее проявления встречаем у Г.Ф. Дружинина, Е.И. Беленького и других авторов). Продолжается она, к сожалению, и до сих пор. Так, в приложении к сборнику материалов научной конференции «Революция и контрреволюция в Сибири (1917-1922 гг.)» (Омск, 2009) цитируется материал Вс.Н. Иванова о его неудачной попытке в конце ноября 1919 г. в Новониколаевске попасть на прием к Колчаку и о обсуждении с генералом А.А. Мартьяновым (начальником канцелярии Верховного Правителя) ситуации в отступающей армии; наличествует ссылка на авторство: «Вс. Иванов», при этом отсутствуют какие либо комментарии. У рядового и неосведомленного российского читателя, хоть немного знакомого с творчеством Вс.В. Иванова по школьной программе, естественным образом складывается мнение, что речь идет именно о нем.
147 СС-З. Т. 8. С. 293.
566


Весной 1920 г. (а точнее, с февраля по июль148) он жил с женой в Татарске и работал там сначала в местной типографии149, а затем в отделе народного образования уездного исполкома и даже временно являлся чрезвычайным комиссаром по ликвидации последствий эпидемии тифа и по захоронению огромного количества трупов в районе Татарска. После ужасов «ледяного похода», недавно перенесенной тяжелой болезни и благополучного завершения следствия (едва не окончившегося для него трагически), он чувствовал теперь необыкновенный душевный подъем и прилив сил. О его настроении в это время свидетельствуют строки из письма в Курган К. Худякову:
Чувствую бодрость и веру в том, что возможность творчества новых, хотя бы малоценных произведений духа возвратится. А вместе с нею цена жизни увеличится. Те уроки жизни, которые вкушаешь сейчас, — принесут, я думаю, колоссальную пользу. Кругозор расширяется с каждым днем. Учишься сам и других учишь. И книга теперь является советчиком в вопросах жизни, а не самоцелью, как было раньше. Ей-слово! Я приемлю жизнь теперь с неожиданной для себя верой, с верою, что теперь под звон оружия, где-то внутри, в сгустках крови рождается и крепнет новая мысль, которая толкнет и поведет к новым возможностям150.
В июле 1920 г. Всеволод Иванов перебрался из Татарска в Омск151 и с помощью друзей устроился в типографию редакции газеты «Советская Сибирь» вторым выпускающим. Редакция «Советской Сибири» помещалась в бывшей гостинице «Деловой двор». Там работало много старых литераторов и опытных журналистов. Все жили тут же, в номерах, и, по свидетельству Г.И. Петрова, были очень дружны. Никогда не было пусто в маленькой комнате у Вс. Иванова. Здесь постоянно бывали поэт Иван Ерошин, матрос Павел Словохотов (его учили на выпускающего). Часто приходили Антон Сорокин и Георгий Вяткин. В соседних номерах жили такие легендарные люди, как секретарь Сиббюро ЦК и редактор «Советской Сибири» Емельян Ярославский, старый большевик-подпольщик В.Н. Соколов, профессор Гойхбарг— член редколлегии и председатель суда над колчаковскими министрами, участники Уральской тройки, решившие судьбу Николая Второго и его семьи, матрос Евгений Бахметьев, и другие. «И типографы, с которыми он был в рядах Красной гвардии, и ветераны Колокольцев, Константин Иванов, и милые девушки-наборщицы Тая Климач- кова и сестры Поляковы, и другие, — вспоминал Г.И. Петров, — любили Всеволода за его дружеское отношение к ним, за его готовность всегда прийти на помощь товарищу по труду, за его щедро одаренную натуру и высокую моральную чистоту. Я не слышал от него бранного слова, чем почти все щеголяли тогда. Светлее становилось вокруг и легче делалось на сердце от его спокойного, жизнерадостного вида, несущего ту “радость о человеке”, которую, по свидетельству М. Горького, “так редко испытывают люди, а ведь это величайшая радость на земле”»152.
Общая творческая обстановка в Омске в это время положительно подействовала на Иванова, хотя художественно-литературная среда была уже несколько иная, чем в 1917-1918 гг. И если литературный кружок Антона Сорокина неиз¬
148
Литературное наследство Сибири. Т. 3. С. 310.
149 СС-З. Т. 8. С. 534, 535.
150 Там же. С. 582-583.
151 Литературное наследство Сибири. Т. 3. С. 310.
152 Петров Г.И. В незабываемые дни // Всеволод Иванов — писатель и человек. С. 69.
567


менно продолжал действовать, то его состав заметно изменился. Леонид Мартынов вспоминал: «Кого только не было среди нас в этой “шайке”, от которой такие серьезные люди, как Александр Павлович Оленич-Гнененко или даже молодой тогда Всеволод Иванов, держались в стороне. “Антон спятил с вами, ребята!” — говорил Всеволод Иванов, который, избежав всяких неприятностей колчаковщины, теперь мирно жил в общежитии редакции “Советской Сибири” и ожидал от Горького вызова в Петроград»153.
Виктор Уфимцев вспоминал, как в начале 1921 г. в кругу друзей Всеволод Иванов прочитал свою новую повесть «Фарфоровая избушка» (вероятно, речь шла о фрагментах создаваемой повести. —А.Ш.), и слушатели очень хвалили и это произведение, и его автора, в частности звучало: «Не хуже Достоевского»154. Повесть эта, к сожалению, была утеряна, но некоторые ее мотивы позднее легли в канву «Партизанских повестей» и двух— трех рассказов (см. с. 255-258 в наст. изд.).
*
В конце января 1921г. Иванов уезжает в Петроград. В воспоминаниях К. Урманова по этому поводу сказано следующее: «Он уехал в холодную февральскую заметь, когда коммунисты и рабочие Омска уходили на подавление петропавловско-ишимского кулацкого восстания» (425). И здесь Урманов вновь как бы между делом бросает тень на Вс. Иванова: как же, тот покинул Омск в трудные для советской власти дни! Но и в этом случае необходимо серьезное уточнение. Грандиозный Западно-Сибирский (Ишимско-Петропавловский) мятеж вспыхнул 31 января (а по другим данным, 4 февраля) 1921 г. почти внезапно, при этом стал известной неожиданностью для советских органов Сибири, что косвенно признавал даже полномочный представитель ВЧК по Сибири И. Павлуновский155. Интенсивные боевые действия развернулись в первых числах февраля 1921 г., когда Вс. Иванов был уже в Петрограде (одно из его самых ранних петроградских писем к А.М. Горькому в Москву датировано 5 февраля, — то есть он выехал из Омска не менее чем за неделю до этого и, значит, покинул Омск до начала мятежа). И, конечно, знать о том, что мятеж начнется, он тоже не мог. Кроме того, если бы поезд, на котором убыл Вс. Иванов, выехал из Омска уже после начала мятежа, то вряд ли бы этот поезд сумел покинуть пределы Западной Сибири: в начале февраля 1921 г. железнодорожное сообщение между столицей Советской Сибири и Европейской Россией было прервано на три недели. Поэтому прозрачный намек Урманова на чуть ли не дезертирство Иванова в условиях начавшегося мятежа из советского Омска совершенно несостоятелен.
Рождение шедевра
«Из Омска Вс. Иванов убыл в Петроград по необычной командировке Сибирского ревкома, подписанной Ем. Ярославским: “Командируется в распоря¬
153 Мартынов Л.Н. Воздушные фрегаты. С. 101.
154 Уфимцев В. С моим другом Всеволодом Ивановым (1919-1961) // Всеволод Иванов — писатель и человек. С. 81.
155 Павлуновский И. Обзор бандитского движения по Сибири с декабря 1920 по январь 1922 г. // Земля Сибирь. Новосибирск, 1992. № 3. С. 64, 65.
568


жение Горького”»156. «Здесь, — вспоминал Иванов в одной из своих литературных автобиографий, — вначале я едва не умер с голоду (Горький находился в Москве, а я приехал в пустой для меня город)...»157. Однако вскоре все более- менее наладилось: Всеволоду удалось устроиться в Петроградское отделение Пролеткульта, получить там жилье и паек. Вскоре в Петроград вернулся Горький, который взял над молодым писателем литературное и, на первых порах, даже бытовое шефство. Жизнь постепенно входила в благоприятное русло.
Сначала в среде пролеткультовцев, а затем и «Серапионовых братьев» распространились слухи о сибирском партизане, воевавшем против Колчака и командированном Сибирским ревкомом «в Петроград учиться на писателя»158. Эти слухи он поначалу не опровергал, однако позднее, когда подобные разговоры зашли очень далеко, Иванов счел нужным в одной из своих литературных автобиографий (1925 г.) уточнить: «Легенды о моей партизанской деятельности надо оставить. Партизан я видел мало, много записывал рассказов о них среди крестьян» (367).
В отличие, например, от А. Фадеева, который «прежде стал революционером, чем писателем, и когда взялся за перо, был уже сформировавшимся большевиком», перед Ивановым революция распахнулась неожиданно, вначале он не был достаточно подготовлен к ее осмыслению и воспринял ее с радостью, но эмпирически. «Когда я писал первые свои вещи, — признавался он, — у меня было огромное поле наблюдений, то, что я видел, происходящее в Сибири, гражданская война. Все это дало мне огромный запас знаний, чисто эмпирически принятых и эмпирически претворенных»159. Впрочем, восприятие и осмысление окружающего мира у художников и политиков, как правило, значительно отличается.
Всеволод Иванов изначально проявил себя как мастер небольшого рассказа, но, при этом, у него почти в самом начале творчества обозначилась и никогда не пропадала тяга к масштабному и эпическому, поэтому к «партизанским повестям» он пришел совсем не случайно. По собственному признанию, он, стоя на посту в день падения советской власти в Омске 7 июня 1918 г., набрасывал пьесу «Защита Омска», в художественной форме пытаясь передать те реальные драматические и масштабные события, свидетелем и участником которых в течение двух недель был он, при этом ни ситуацию, ни конфликты, ни действующих лиц ему не надо было выдумывать160. А по свидетельству Н. Алова, Иванов еще в 1919 г. признавался ему: «Как мне хочется написать об интервенции в Сибири! Как только представится возможность, обязательно напишу первую же повесть»161.
156 Цейтлин Е. «...И был очень влюблён в искусство» // Омская правда. 1971. 22 августа; ГИАОО-ЦДНИОО. Ф. 626. On. 1. Л. 10. Л. 8.
157 СС-3. Т. 8. С. 11.
158 Слонимский М. «Сибирский мамонт» // Всеволод Иванов — писатель и человек. С. 89; Полонская Е. Как и тридцать лет назад... // Там же. С. 96.
159 Цит. по: Великая Н.И. Повесть Вс. Иванова «Бронепоезд 14-69» и проблема мировоззрения, художественного метода и стиля // Всеволод Иванов: Труды межвузовской конференции, посвященной 70-летию со дня рождения писателя (март 1965). Омск, 1970. С. 60.
160 Кстати, до сих пор никто художественно так и не отобразил эти две бурные и насыщенные событиями недели, и лишь в воспоминаниях А.П. Оленича-Гнененко драматизм и трагизм этих событий отчасти передан.
161 Анов Н. На литературных перекрестках. С. 44.
569


В этой связи небезынтересно следующее свидетельство писателя Петра Жат- кина, относящееся ко времени 20-х-30-х гг.: «Всеволод Иванов любил историю, в его руках я не раз видел томики Соловьева, Ключевского, Платонова, Мельгунова, Покровского, проповеди Тихона Задонского. Он увлекался летописями и былинами, дневниками и воспоминаниями, собирал старинные книги»162.
*
Непосредственным творческим толчком к созданию повести, по собственному признанию автора, послужил пробудивший воспоминания красный бронепоезд в окрестностях Петрограда, команде которого Иванов по направлению Пролеткульта читал весной 1921 г. лекции о литературе и искусстве. Озарение наступило после первой, по признанию Иванова, не очень удачной лекции:
Когда лекция окончилась, командир [бронепоезда] завел речь не о творчестве Льва Толстого, а о том, как действовал на Украине бронепоезд во время гражданской войны. Речь его вызвала воспоминания среди бойцов, и, когда я вернулся на перрон вокзала, стало понятно, почему с таким потрясенным сердцем я глядел недавно на бронепоезд.
Вспомнился номер сибирской дивизионной красноармейской газеты — две крошечные страницы желтовато-бурой оберточной бумаги. Здесь я впервые прочел о бронепоезде 14-69. Я не утверждаю, что бронепоезд шел именно под этими цифрами, — может быть, цифры паровоза были совсем другими, может быть даже, он назывался «Гремящий», «Полярный», «Разящий». И не помню, было ли в газете официальное сообщение о подвиге партизан, очерк или просто отчет о митинге — помню, было что-то короткое и вместе с тем потрясающе героическое!
<...>
Мне вспоминались одна за другой подробности захвата бронепоезда, которые я слышал от раненых красноармейцев и партизан.
И я решил вновь писать о западно-сибирских партизанах! (388).
И вдруг внезапно (но отнюдь не случайно!) Вс. Иванов решает перенести эту историю в своей повести на Дальний Восток. Вот как он сам это объясняет:
Я стал часто ездить на пригородную станцию в бронепоезд, чтобы читать лекции. Одновременно я узнавал специальное — термины, команду, я ведь никогда не служил в армии, а несколько недель моего пребывания в Красной Гвардии не сделали меня таким уж большим знатоком военного дела.
Слушателей собиралось все меньше и меньше.
Зато повесть явственно вырисовывалась передо мной.
Вдруг говорят: «Бронепоезд получил назначение на Дальний Восток». Именно в тот момент, когда казалось, после двух-трех лекций повесть окончательно бы созрела! Я жалел, думая, что уход бронепоезда помешает осуществлению моего замысла.
Получилось наоборот.
Уход бронепоезда окрылил мою фантазию.
Ведь война с интервентами-белогвардейцами, оконченная в Западной Сибири, еще продолжалась на Дальнем Востоке. Вот туда-то и следует перенести действие!
Пусть оно задумано происходящим в Западной Сибири, где-то возле Красноярска, — не беда! Действие проиграет в точности, рождаемой личными наблюдениями, — я никогда не был на Дальнем Востоке, — зато выиграет, во-первых, в ширине и размахе: море, корабли интервентов, полный разгром белогвардейщины, во-вторых, в актуальности. Влияние моих друзей пролеткультовцев помогло мне сделать повесть политически актуальной (388-389).
162 	Жаткин 77. Плюсквамперфектум // Всеволод Иванов — писатель и человек. С. 115.
570


Действительно, к январю 1921 г. Советская Россия уже несколько месяцев живет в условиях мира, но на Дальнем Востоке Гражданская война все еще продолжается— там происходит своеобразное «историческое дежавю». Для Советской России Гражданская война уже история, на Дальнем Востоке — современность. И вот на стыке истории и современности получилась повесть (а затем и пьеса), встреченная на ура, тем более, что это было одно из первых полновесных произведений советской литературы. И, конечно же, сыграло роль растущее художественное мастерство автора.
События Гражданской войны на Дальнем Востоке традиционно волновали советских писателей, в том числе первых. В 1920-1930-е гг. вышло немало произведений о Гражданской войне на Дальнем Востоке: «Разгром» А. Фадеева, «По ту сторону» В. Кина, «Забайкальцы» В. Балябина, «Даурия» К. Седых, «Сердце Бонивура» Д. Нагишкина. И «Бронепоезд 14-69» Вс. Иванова стал в этом ряду первым.
Ко всему добавилась еще и чрезвычайная актуальность. Многие трудящиеся Советской России в это время с замиранием сердца следили за тем, что происходит в Дальневосточной республике (ДВР), — что-то похожее спустя пятнадцать лет будет с восприятием событий в Испании (а сегодня кто-то из уважаемых читателей старшего поколения, может быть, еще вспомнит сопереживание советских людей 60-70-х гг. в связи с событиями на Кубе, во Вьетнаме, Чили, Никарагуа, Афганистане). Вс. Иванов сумел уловить подобное внимание, неравнодушие и сопереживание и перенес действие событий с захватом бронепоезда с декабря 1919 г. фактически на январь 1920 г. (хотя время действия, по замыслу и желанию автора повести— осень 1919 г.), и из Енисейской губернии— в Приморье, туда, где даже в 1921 г., когда писалась повесть, все еще шла Гражданская война.
Вообще же время действия повести и, затем, пьесы — вопрос особый. На хронологические противоречия в первой редакции повести (события осени 1919 и, здесь же факты из 1920 г.), которые автор попытался устранить в дальнейших вариантах (полностью перенеся действие повести в начало 1920 г.), указывалось, например, в примечаниях ко второму изданию собрания сочинений163.
Между прочим, в тексте пьесы упоминается трагическое событие, относящееся к маю 1920 г.: «...B паровозной топке японцы сожгли товарища Лазо!..» (116). Данное упоминание очередной раз свидетельствует об относительной художественной условности времени действия пьесы (и повести) в рамках 1919— 1920 гг. (а в киносценарии — так и до самой осени 1922 г.), а также о литературной условности даты изображаемого в пьесе восстания в городе N — 16 сентября 1919 г., вобравшего в себя черты нескольких реальных восстаний и событий 1919-1920 гг. во Владивостоке и Приморье.
Как писатель, он имел полное право на художественную интерпретацию реальных событий и данным правом воспользовался, подкрепив все это еще и своим талантом164. И он не ошибся. «Бронепоезд» был встречен и принят читателями, тем более, что это было одно из первых произведений советской лите¬
СС-2. T. I. С. 716.
164 В знаменитой повести Н. Гоголя «Тарас Бульба», например, упоминаемые там реальные исторические события, в которых, по замыслу автора, участвуют литературные герои повести, происходят в конце XVI и в 30-е гг. XVII вв. одновременно, и никто из критиков в вину Г оголю этого, кажется, не ставил.
571


ратуры, и рассказывало оно как о прошлом, так и о событиях, которые все еще продолжались в реальности на окраине страны.
Это ощущение «дежавю», вместе с классическим и типическим характером фабулы повести, позволило авторам фильма «И на Тихом океане...» (1973 г., «Мосфильм», режиссер Ю. Чулюкин), созданного по мотивам повести и пьесы, перенести время действия в фильме вообще на осень 1922 г., и, более того, сделать победу партизан над бронепоездом (в сочетании со вторым и окончательным освобождением Владивостока от белых в конце октября 1922 г.) символом окончания Гражданской войны в России.
Видимо, из желания придать дополнительную документальность и жизненность основе сюжета, Иванов позднее в статье-фрагменте «От “Сцены на колокольне” — к “Бронепоезду 14-69”» как бы между прочим пытается отнести реальные события, связанные с захватом бронепоезда, уже на Дальний Восток, как минимум, в Забайкалье. Вспоминая свою работу в Татарске в начале 1920 г., он так интерпретировал возникновение своего творческого замысла:
Однажды на полустанке, в санитарном поезде, раненые бойцы показали мне номера газеты советской дивизии, к тому времени воевавшей где-то под Иркутском. Несмотря на скромные размеры и тусклую печать, газета читалась хорошо, а одна из заметок — о том, как дальневосточные партизаны захватили у противника бронепоезд, — просто поразила меня своей силой, лаконичностью, пафосом165.
Но Красная армия, как таковая, восточнее Иркутска ни в декабре 1919 г., ни в январе 1920 г. не воевала (она вошла в Иркутск 7 марта 1920 г.) и, более того, дальше на восток она вообще тогда не двинулась: в связи с тяжелой внешнеполитической ситуацией Советская Россия пошла на своеобразный «дальневосточный “Брестский мир”» с Японией — создание демократического буферного государства (Дальневосточной республики), частично оккупированного японцами; это государство обошлось без Советов (вместо них были Земства) и Красной армии (вместо нее — Народно-революционная армия, в которую, наряду с отдельными бывшими частями Красной армии и партизанскими отрядами, вошло немало бывших колчаковцев, в том числе офицеров). Вероятно, отсюда же — упоминание как бы вскользь о его, Всеволода Вячеславовича, скорее всего мифическом пребывании во Владивостоке зимой 1918/1919 г. в набросках его то ли воспоминаний, то ли нового «почти автобиографического» романа «По тропинке бедствий» (см. с. 372 в наст. изд.). Хотя желание Вс. Иванова свести воедино реальное и литературное место действия своего любимого и главного произведения по-человечески вполне понятно и простительно.
*
Итак, события и повести, и пьесы, и киносценария Вс. Иванова происходят осенью (правда, разных годов — 1919, 1920 и даже 1922), но реальные события, перекликающиеся с отраженными в повести (и в будущей одноименной пьесе, но не в более позднем одноименном киносценарии), по исторической логике — конец января 1920 г. Именно в эти дни во Владивостоке произошло новое анти- колчаковское восстание, на этот раз победоносное и почти бескровное. Однако советская власть во Владивостоке тогда установлена не была: в городе все еще
165 сс з т g с 234
572


оставались японцы (правда, объявившие нейтралитет, но...), и победители колчаковщины в этих непростых условиях нашли мудрый политический выход: власть перешла к «Временному правительству — Приморской областной земской управе», состоявшей из эсеров и меньшевиков при поддержке коммунистов. Образовался так называемый «розовый буфер» в Приморье, который вскоре стал частью Дальневосточной республики, но просуществовал только до мая 1921 г., когда в Приморье с помощью японцев произошел контрреволюционный белогвардейский переворот, и к власти пришло правительство капиталистов братьев Меркуловых. Так в Приморье возник на это раз уже «черный буфер», который при поддержке японцев продержится в течение полутора лет, до конца октября 1922 г.166 Знаменитые «Штурмовые ночи Спасска» и «Волочаев- ские дни» — это как раз оттуда.
Но еще раньше, в конце 1919- начале 1920 гг. судьбы бывших колчаковцев (как офицеров, так и солдат) окончательно разошлись. Одни сдались (и часть их вступила в Красную и Народно-революционную армии), а другие, взяв гордое наименование «каппелевцев», усиленное и освященное трагической гибелью В.О. Каппеля в конце января 1920 г., продолжали ожесточенное сопротивление и пробились на Дальний Восток — к семеновцам и японцам. Один из основных персонажей пьесы «Бронепоезд 14-69» капитан Незеласов — из рядов тех самых каппелевцев (в одноименной повести он — просто колчаковец).
Принципиально важно, что и в декабре 1919 г. под Красноярском реально, и в январе 1920 г. (а также и далее, вплоть до ноября 1922 г.), в Приморье действуют именно каппелевцы, то есть самые непримиримые колчаковцы. В конце января 1920 г., к коему времени можно отнести реальное время действия отображенных в повести событий, практически решена судьба А.В. Колчака (капитан Незеласов в одном из вариантов повести спрашивает: «А где сейчас Колчак?». Такой вопрос мог прозвучать и в конце декабря 1919 года под Красноярском, и в конце января 1920 года под Владивостоком).
«В образе Незеласова, — справедливо считает М.В. Минокин, — переплавились размышления автора “Фарфоровой избушки” о той русской интеллигенции, которая не нашла в себе сил порвать с колчаковщиной, бредовыми идеями “великой России” (“Родина нас... вышвырнула!”, “Мы... трупы завтрашнего дня”). Трагические нотки в монологах Незеласова — героя повести связаны с изображением в ней беженцев. В одном месте повести прямо сказано: “И где-то внутри росло желание увидеть, ощупать руками тоску, переходящую с эшелонов беженцев на бронепоезд под № 14-69”»1 .
На другом «полюсе» повести — революционная героика, подчинение народной стихии воле партии. С одной стороны, как замечает В.П. Скобелев, — богатырская фигура Вершинина с лицом «в пятнах морского обветрия», а «шаровары плотно обтянулись на больших, как конское копыто, коленях», с другой — довольно сдержанно нарисованный образ Пеклеванова, «маленький, веснушчатый человек, в черепаховых очках», у него «впалая грудь», «кожа... нездоровая», «низенькие жидкие волосенки»168. Но оба они, несмотря на всю их непохожесть и даже контрастность, — несомненные вожди, оба обладают, вы¬
166 Болдырев В.Г. Директория. Колчак. Интервенты. Новониколаевск, 1925. С. 305-311; Гражданская война и военная интервенция в СССР. С. 435-436.
167 Минокин М.В. Путь Всеволода Иванова к роману. С. 31.
168 Скобелев В.П. Указ. соч. С. 122-123.
573


ражаясь категориями психологии, харизмой, и, при этом, как бы дополняют друг друга.
Главный герой повести и пьесы, Никита Егорович Вершинин,— собирательный образ, у которого было немало реальных прообразов. Заметим, что значительное большинство партизанских вождей и командиров в Сибири были беспартийными169, и это означало отнюдь не их аполитичность, а являлось тем, что В.И. Ленин, очень высоко оценивая, называл именно «беспартийной революционностью»170. Наиболее известные из таких партизанских вождей в Сибири — П.К. Лубков, Г.Ф. Рогов, Е.М. Мамонтов. Общее для большинства этих реальных прообразов Вершинина — тип авторитетного и рассудительного крестья- нина-середняка, часто ветерана Первой мировой войны и, при этом, как правило, беспартийного. «Могучей и реалистической кистью написанного образа крестьянского вожака Вершинина из “Бронепоезда” достаточно было бы для писательского бессмертия!» — полагал писатель Алексей Югов171.
И еще одна литературная заслуга Всеволода Вячеславовича: он одним из первых художников слова попытался показать роль революционных масс в Гражданской войне. «Я постарался ввести в действие большие народные массы; я вооружил бронепоезд не только хорошими орудиями и пулеметами, но и поставил командиром его умного, влиятельного, волевого, хотя и измученного войной белогвардейца, — делился писатель. — <...> захват бронепоезда партизанами решал судьбу приморского города и порта, помогал восстанию рабочих, руководимых большевистской партией, восстанию, благодаря успеху которого сваливалось белогвардейское правительство, а интервенты, поддерживающие это правительство, покинули пределы Советской страны!» (390).
Литературовед М.А. Щеглов обращает особое внимание читателей на то, что Вс. Иванов видит в восставших сибирских крестьянах не только стихийный гнев, но и напряженную мысль, духовные искания: «Ивановские мужики — стихийная, во многом слепая и привязанная к земле сила, однако они осознают уже необходимость своей крестьянской власти, и эта “хрестьянская власть” однозначна в их душах с властью советской»172.
«Всеволоду Иванову, — полагал А. Югов, — все “далось”: и тончайшее, бесстрашное проникновение в “тайное тайных”, в сокровенное души человеческой (вспомните хотя бы “Жизнь Смокотинина”!), и поистине эпическое — народная война, движение неисчислимых масс <...> ...Если бы от времен гражданской войны в Сибири ничего не уцелело ни в архивах, ни в книгохранилищах, а только “Голубые пески”, “Бронепоезд” да “Возвращение Будды”, — то все равно увидали бы и отдаленнейшие потомки, что происходило тогда на Русской земле»173.
«Революционная Сибирь, — свидетельствовал Михаил Слонимский, — заговорила в произведениях Всеволода Иванова своим щедро богатым языком. Картины революционной борьбы, перевернувшей жизнь России, никак не укладывались в прежние литературные рамки, и со всей неизбежностью Всеволод
169 Подробнее об этом см.: Штырбул А. А. Политическая культура Сибири: Опыт провинциальной многопартийности (конец XIX — первая треть XX в.). С. 407-408.
170 Ленин В.И. Социализм и анархизм // Ленин В.И Поли. собр. соч. (изд. 5-е). М., 1976. Т. 12. С. 130.
171 Югов А. Он был учителем и защитой // Всеволод Иванов —писатель и человек. С. 143.
172 Цит. по: Скобелев В.П. Указ. соч. С. 121.
113 Югов А. Указ. соч. С. 143.
574


ломал устоявшиеся формы рассказа, негодные для изображения народного восстания. Это было естественно и необходимо. Даже бурнопламенный пропагандист всего нового Виктор Шкловский был побежден и восхищен Всеволодом Ивановым. “Партизаны” и “Бронепоезд” стали вершиной первого периода в творчестве Всеволода. Когда он читал нам “Бронепоезд”, то мы, уже познавшие силу многоцветного потока его рассказов и повестей, все-таки были взволнованы, взбудоражены, потрясены так же, как и при первом знакомстве»174. Как отмечал М. Слонимский, «Всеволод Иванов шел в жизни и литературе трудной дорогой пионера, первопроходца»175.
Следуя путем первопроходца, Всеволод Иванов, как мастер слова, старался привнести в отечественную литературу что-то свое, новое и неповторимое. В этой связи небезынтересно следующее наблюдение Вениамина Каверина: «Без сомнения, уже тогда <начало 1920-х гг. — А.Ш> Иванова больше всего интересовала та неожиданная, явившаяся как бы непроизвольной, фантастическая сторона революции и гражданской войны, которая никем еще тогда не ощущалась в литературе. Он раньше Бабеля написал эту фантастичность в революции как нечто обыкновенное, ежедневное, почти машинальное. Именно эта черта и сделала его “Партизанские повести” литературным фактом принципиального значения»176.
«Первые вещи Всеволода пробегали по нашей стране с изумительной скоростью»177, — вспоминал Виктор Шкловский. Но впереди всех произведений Вс. Иванова неизбежно шел «“Бронепоезд...”».
*
Эммануил Казакевич как-то заметил, что при изучении литературы не следует игнорировать «такую мелочь, как географическое местонахождение того или иного писателя»178. В этой связи нельзя не согласиться с омским литературоведом Е.И. Беленьким: «Бескрайние пространства объятой пожаром войны степной и таежной Сибири оказались для Вс. Иванова замечательной жизненной школой»179.
Он многое повидал, пережил, прочувствовал, понял здесь в 1917-1921 гг. Без этих сибирских, в основном омских, лет его жизни и творчества не было бы того Всеволода Вячеславовича Иванова, которого мы теперь знаем, как не было бы без четырех драматических омских лет состоявшегося литературного гения Ф.М. Достоевского. И, между прочим, почти подобно тому, как Ф.М. Достоевский не любил Омск, тяжело вспоминал об этом городе и Вс. Иванов.
«.. .Иванов уехал из Омска, чтобы никогда сюда не вернуться.
Он пережил в Омске многое. Было и счастье, потому что была молодость. Было и горе: в дни колчаковской диктатуры к нему часто приходили отчаяние, растерянность. Он никогда не бывал потом в Омске, хотя в последние десяти¬
174 Слонимский М. «Сибирский мамонт» // Всеволод Иванов — писатель и человек. С. 90.
175 Там же. С. 95.
176 Каверин В. Брат Алеут // Там же. С. 33.
177 Шкловский В. Указ. соч. С. 14.
178 Приводится по: Беленький Е.И. Из Сибирской тетради. Очерки и портреты. Новосибирск, 1978. С. 54.
179 Там же.
575


летия жизни проезжал его нередко по пути в Восточную Сибирь. “Каждый раз, — замечал писатель в одном из мемуарных очерков, — тяжелые воспоминания поднимались на сердце, и я уезжал куда угодно — в Архангельск или в Среднюю Азию, но только не в Омск”»180. Но, наверное, бесспорно и то, что без его сибирского и, в первую очередь, омского периода жизни и творчества, не было бы «Бронепоезда...». «Омск...181 Он немало определил в биографии “Бронепоезда 14-69”», — заключает один из ведущих исследователей творчества Вс. Иванова Е.Л. Цейтлин182.
Подобно тому, как драма «Любовь Яровая» К. Тренева, созданная, во многом, на крымском материале183, стала своеобразной энциклопедией человеческих характеров периода Гражданской войны в России, так и «Бронепоезд 14-69» Вс. Иванова, рожденный на материале сибирском, явился художественным образом и ярким символом победы всего трудового народа России в этой войне.
Хотя, как оказалось в дальнейшем, победителей в гражданской войне, по большому счету, не бывает...
180
Цейтлин Е. «...Разве есть другие пути?» С. 380-381.
181 Многоточие источника.
182
Цейтлин Е.Л. Сколько дорог у «Бронепоезда 14-69»? С. 12.
183 Вихров В. Автор «Любови Яровой» // Тренев К.А. Избранное. Симферополь, 1976. С. 16-17.


70.77. Зародова, И.Е. Лощилов
СИБИРСКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ КРУГ Вс. ИВАНОВА
В пьесе «Бронепоезд 14-69» и в одноименном сценарии неоднократно звучит тема «вечного возвращения» исторической коллизии, заданной словарной статьей о «евганеях», которую читает вслух капитан Незеласов: «Евганеи. Племя, обитавшее в северо-западной части Апеннинского полуострова и вытесненное оттуда венетами» (101). Такими «евганеями», обреченными на вытеснение, ощущают себя интеллигенты — герои не дошедшей до нас повести «Фарфоровая избушка» и повести «Бронепоезд 14-69». Тема военной и творческой интеллигенции, споры о революции, о будущем России, о роли и месте духовной и интеллектуальной элиты в острейшие моменты истории получили более тщательную разработку в одноименных пьесе и позднем киносценарии.
Нет сомнений, что эта тема в творческой лаборатории Всеволода Иванова связана с памятью о самых ближних литературно-художественных контекстах: о его участии в печати, литературных кругах, «кружках» и «салонах» Сибири времен власти Колчака, в первую очередь — Омска1.
Среди приехавших в Белую столицу оказывается немало людей искусства и культуры. Возвращаются в родной город поэты А. Грызов (Ачаир), Г. Вяткин, с колчаковской армией прибывают С. Ауслендер, Г. Маслов, В. Язвицкий, приезжают в Омск В. Янчевецкий (Ян), П. Драверт, И. Малютин, Б. Четвериков, Н. Подгоричани, Т. Баженова, Н. Оболенская (Хабиас, Нибу), Н. Иванов (Анов), А. Вощакин, А. Громов и многие другие.
Характерно свидетельство проехавшего через Омск «отца русского футуризма» Давида Бурлюка, упомянувшего Иванова среди «молодых поэтов», связанных с кругом омской литературной знаменитости — Антона Сорокина: «Март месяц 1919 года я провел в Омске, являвшемся тогда столицей колчаковского государства. Там выходило несколько газет, были высшие учебные заведения, правда, постепенно превращавшиеся в женские, вследствие непрерывных призывов. Из литературных сил центральной фигурой являлся С. Ауслендер. Автор сборника “Золотые яблоки” не боялся применять свой изысканный стиль к описаниям трафаретных парадов и смотров того времени. С Ауслендером я виделся в “Литературном салоне” граф. Подг<о>ричани, поэтессы, известной в Москве под именем “Георгий Эрард”. В этом просвещенном осколке столичных салонов часто бывал молодой поэт Г. Маслов. Мне неизвестна судьба всех лиц, упомянутых здесь, но достоверно, что Г. Маслов умер в Красноярске от сыпняка в дни отступлений белых армий. Маслов был мелким чиновником одного из “министерств”, я застал его дома в жалкой квартирке. Георгий Вяткин был наиболее популярным поэтом в Сибири (автор книжки стихов, посвященных Алтаю). Поэт занимал крупный административный пост, и видеть мне его не удалось. Приведу здесь мнение о нем из “Ур. Жиз.” критика С. Виноградова: “Это —
1 	См.: Третья столица. Омск. 1918-1919 годы: [Кн. 1]. Изобразительное искусство. Литература; [Кн. 2]. Музыка. Театр. Историческая хроника / отв. ред. И.Г. Девятьярова. Омск, 2011.
577


отлившийся в определенные рамки и находящийся в периоде угасания поэт старой школы, чуждой исканиям, для которой все ясно, как аксиомы математики”2. Но литературные порывы даже в Сибири не всегда укладывались в рамки чиновно-академического благополучия. В Омске я встретил “короля писательского” Антона Сорокина. В нем не только юродивость, но и несомненное крупное литературное дарование. В Антоне Сорокине природный футурист, в нем все особое, оригинальное. Он служил, и очень пунктуально, в управлении железной дороги, имел собственный дом, сдавал квартиры, но при “правильной жизни” все свободное время занимался или писательством, или же рисованием композиций фантастического характера. В Сорокине Сибирь имеет оригинального художника-графика, фантаста. Сорокин показывает мне интересные работы художника Эттеля, а через несколько дней в газете я читал, что в городе Тюмени Эттель посажен в тюрьму “за содействие советской власти”, выразившееся в изготовлении художником рисунков для бумажных денег. А. Сорокин был центральной фигурой кружка местных поэтов, среди которых были: Иван Тачалов, Всеволод Иванов, Игорь Слав<н>ин, в описываемое время находившийся в тюрьме, и Петр Сидоров»3.
В конце 1918 г. в городе начал работу Кружок литературы и искусства, в числе организаторов которого был писатель Г.А. Вяткин. Членами кружка могли быть все лица, имеющие отношение к литературе, живописи, музыке и театру. Собрания кружка проходили в помещении «Центросибири» (Союз западносибирских кооперативов) на Гасфортовской улице. На заседаниях читались и обсуждались доклады на темы искусства, литературы, общественной жизни, например, такие: «Бесы и русская революция», «Поэт вечной женственности (В. Соловьев)», «Пути к детской душе через художественную литературу (в связи с психологией творчества)», «Грехи русской интеллигенции». Устраивались вечера памяти погибших в Омске писателя-народника С. Кондурушкина, Ю. Со- пова. В конце заседаний выступали литераторы, читавшие публике свои стихи и рассказы: Г. Вяткин, Г. Маслов, С. Ауслендер, Ю. Сопов, А. Сорокин, И. Под- горичани.
Омский отдел Союза Возрождения России регулярно проводил «Вечера о России», в которых принимали участие не только литераторы, но приглашались музыканты и артисты. На вечерах исполнялись патриотические произведения, читались стихи Н. Некрасова, Ф. Сологуба, А. Блока, звучали музыкальные произведения А. Бородина, С. Рахманинова, А. Скрябина, народные песни.
К 1919 г. возросло количество издаваемых в городе газет, выходили литературные журналы, брошюры. В газетах «Русская армия», «Русь», «Наша газета», «Сибирская речь», «Сибирский казак», «Заря», «Наша заря» и журналах «Отечество», «Единая Россия», «Иртыш», «Возрождение» печатались произведения литераторов, живших тогда в Омске: Г. Вяткина, Вс. Иванова, А. Сорокина, Г. Маслова, С. Ауслендера, И. Славнина, Ю. Сопова, П. Драверта, Н. Под- горичани, Л. Рутковского, В. Юнусова, А. Болховского, Б. Зорина, В. Миловидова, Н. Шестакова, Б. Четверикова, В. Менестреля (Селезнева), А. Вощакина, Д. Изгоя, Вяч. Волкова, В. Язвицкого, А. Ачаира, Т. Баженовой, Е. Лесового
2 Д.Д. Бурлюк цитирует публикацию: С.В. [.Виноградов С.В.] Литературные штрихи: Сибирская поэзия наших дней // Уральская жизнь. Екатеринбург, 1918. 17 ноября. С. 2.
3 Бурлюк Д.Д. Литература и художество в Сибири и на Дальнем Востоке (1919—< 19>22 г.) (Заметки и характеристики очевидца) // Новая русская книга. Берлин, 1922. № 2. С. 45.
578


(Е.Ф. Иванова), Г. Дружинина, В. Ракиной, Н. Аркадиной, Н. Охотина и др. Многие фамилии скрыты за псевдонимами, особенно это касается фельетонистов. Под псевдонимом Никто-Не печатался В.П. Чекин, Felapton — так подписывал свои стихотворения Ю. Иванов, внучатый племянник Ф.М. Достоевского, Михаил Имрэй — поэтический псевдоним М. Горина. Но далеко не все псевдонимы раскрыты.
Вариант шансонетки «Шарабан» из пьесы Вс. Иванова «Бронепоезд 14-69», действительно звучавшей в те годы на каждом углу, уже в 1919 г. попал в печать благодаря перу одного из таких безвестных «евганеев»: «Полночь... Публика расходится, разъезжается из театров. В скудном освещении улиц бредут колеблющиеся фигуры пьяных усталых людей. Потом слышится какая-то ругань...
— Эй, шарабан мой, шарабан,
А я мальчишка, шарлатан...
Пьяный голос рвет тьму.. .»4
Ниже будут представлены силуэтные «портреты» лишь некоторых из сибирских литераторов того круга, в котором формировался молодой Иванов. Эти частные случаи способны показать, как нам кажется, и общие закономерности литературной истории XX столетия, и многообразие человеческих судеб времени революции и Гражданской войны.
*
Антон Семенович Сорокин (1884-1928) — яркая и прежде всего скандально известная фигура омской литературной жизни 1910-1920-х гг. Авантюрное литературное поведение Сорокина надолго сделало его фигуру предельно эксцентрической и неоднозначной5. Именно с Сорокиным и его присутствием в культурной жизни города связан couleur locale Омска этих лет. Сорокин был яркой и исключительно обаятельной личностью, значение которой еще предстоит оценить и осмыслить. Плодовитый писатель-дилетант (Сорокин действительно служил счетоводом) с характерной поэтикой «провинциального декаданса», он прославился в первую очередь как организатор литературных мистификаций и авантюр, каждая из которых, во-первых, заслуживает внимательного изучения, а во-вторых — отражает оригинальные и нередко опережающие время повороты его философской и литературно-теоретической мысли. Дом Сорокина и личность Сорокина стали своеобразным центром культурной жизни города в переломное время, которое переживалось выросшим в глубоко религиозной семье староверов федосеевского согласия писателем как апокалипсическое время, время временного, но неизбежного торжества Антихриста, вслед за которым грядет явление подлинного Мессии. «Очевидно, что в личности и “пове¬
4 Ник. Письма из Омска (От нашего собственного корреспондента // Земля и Труд. Курган, 1919. 31 марта. С. 2. Наряду с романом В. Зазубрина «Два мира», «Шарабан» «вмонтирован» также в текст изданного под псевдонимом рассказа Ф.А. Гантимурова о Гражданской войне в Сибири; см.: Рыжов И. Поезд с золотом. М., 1923. С. 26-27.
5 См. убедительное современное толкование особенностей личности и творческого поведения Сорокина: Гончарова О.М. «Игра» в жизни и творчестве Антона Сорокина // Культура и текст. Славянский мир: прошлое и современность: Сб. научн. трудов. Барнаул, 2001. С. 249-259.
579


денческом тексте” Сорокина отразились те явления русской мысли, вольных исканий русского духа, которые актуализовались и вышли на поверхность в ситуации Гражданской войны, но быстро оказались забытыми, в том числе, несомненно, и по идеологическим соображениям уже советской эпохи. По сути, движение областников, проявившее себя в ситуации перехода к “новому времени”, на “переломе” истории типологически воспроизводит основные параметры русской национальной модели “кризисной ситуации” (и государственной, и духовной) и принципы ее ментальной интерпретации. Ближайшей аналогией концептуальным построениям областников представляется ситуация XVII века и порожденный ею национальный и утопический эсхатологизм старообрядчества. А в философской перспективе такая аналогия не кажется произвольной, поскольку особая связность идей, истории старообрядчества и Сибири как особого пространства — традиционный и устойчивый элемент национального мышления»6. В такой исторической перспективе эксцентризм литературного поведения Сорокина и фигура его alter ego, «шута Бенецо», предстают своеобразной формой юродства.
Деятельность Сорокина-литератора была до лихорадочности активной. Еще до революции он объявлял в столичной печати о своем самоубийстве, выпускал открытки со своим скульптурным портретом, заявлял о своем выдвижении на «премию Нобеля», выпускал эксцентрические газеты и листовки. В выпущенном Сорокиным единственном номере «Газеты для курящих» среди терпящих бедствие сибирских литераторов был упомянут и будущий автор «Бронепоезда»: «Всеволод Иванов три года был клоуном в балагане и таскал год шарманку, а ведь он печатался в летописи Горького»7.
Сорокин по обыкновению зазывал всех, кто имеет отношение к искусству, в свой дом, который и в это время продолжал оставаться центром литературного общения8. Состав его кружка был подвижным, постоянно менялся. В доме Сорокина не обращали внимания на политические взгляды гостей, на их принадлежность к партиям и группам, там важно было наличие литературного или художественного дара. Сам хозяин, в доме которого можно было встретить и большевика, и белогвардейца, продолжал выделывать свои трюки. Знаменитыми становятся «заборные выставки» Сорокина, устраиваемые на улицах города.
В феврале 1919 г. он издает вместе с Вс. Ивановым журнал «Сибиряк». Еще раньше, в 1918 г., объявляет себя Королем сибирских писателей, выпускает листовку-манифест и собственные денежные знаки, которые сам же и изготавливает. Манифест носил ярко выраженный антибольшевистский характер и вскоре стал опасным для автора:
«МЫ»,
Божьей милостью и человеческим признанием,
АНТОН СОРОКИН
национальный Сибирский писатель, Кандидат на премию Нобеля, с прискорбием видели, как красная птица жадными лапами выхватила из земли русской лучшие куски, силь¬
6 Гончарова О.М. Указ. соч. С. 255-256.
7 Газета для курящих. Омск, 1919. № 1,4 февр., вт. Известны экземпляры, сохранившиеся в Фонде периодики ГАРФ, в ГИАОО (Ф. 1073. On. 1. Д. 74, 110), в РГАЛИ (Ф. 1785 (Ф. Березовский). Оп. 2. Ед. хр. 102. Л. 1).
8 См. подробиДевятъярова И.Г. Дом писателя Антона Сорокина. Омск, 1999.
580


ными лапами выжимала сок и кровь. Много сожрала она городов, много вреда сделала культуре, и
МЫ, АНТОН СОРОКИН,
видели, как все писатели были уничтожены, не имея силы духа, не сумели противопоставить свое мощное пророческое слово, когда все стремились писатели в стольные города, Москву и Петроград, мы, Антон Сорокин, не покинули родной нам страны9.
Позже, в 1921 г., «...Антон Сорокин был взят в связи с петропавловским восстанием, крестьянским восстанием, спровоцированным белогвардейцами и эсерами. <...> Манифест Сорокина и использовали повстанцы, распустив среди темных крестьян слух, что в Омске советская власть уже свергнута и провозглашен Король Антон I, то есть Антон Сорокин. И в результате Антон Семенович оказался в ГПУ, а все мы, друзья Сорокина, ходили растерянными, а Александру Павловичу Оленичу-Гнененко пришлось затратить порядочно времени, чтобы выручить Антона из узилища. Впрочем, Антон Семенович вышел из заключения как ни в чем не бывало. Он рассказывал, что чекисты, поначалу суровые, затем обращались с ним очень любезно, а конвоиры даже любовно возглашали ему: “Антоша, топай на допрос!”»10.
В типографии колчаковской газеты «Вперед» печатается поэма Сорокина «Симфония Революции», которая по своему содержанию далека от апологии русской революции11. Характерная для Сорокина-писателя небрежность, отчасти компрометировавшая его литературную репутацию до 1917 г., здесь как нельзя точно выразила хаос, в который погрузилась бывшая империя в годы Гражданской войны: «Крики радости: привезли с фронта в награду три пуда золота — девяносто шестой пробы. Люди бегут, кричат: “И мне, и мне”. Комиссар кричит: “И мне, и мне”. На лбу красном пот. Люди орут: “Всем хватит, — двести девяносто два пуда”. А в овраге за публичным домом сидит на коряге диавол, хохочет, радуется: “Не хотите ли нового Керенского или Ленина?” И толпа кричит: “Всем хватит, три тысячи восемьдесят два пуда”»12. Впоследствии Сорокин приложил все усилия, чтобы уничтожить все экземпляры этой смертельно опасной брошюры, в текст которой он с характерным пренебрежением условностями «авторской конвенции» включил поэтические строки А.П. Оленича-Гнененко, Вс. Иванова («На улице пыль да ветер...»)13 и, вероятно, других омских поэтов.
Среди материалов «Русского Бюро Печати» сохранились тексты антиреволю- ционных памфлетов («Где моя родина», «Переоценка ценностей», «День Суд¬
9 w
РГАЛИ. Ф. 1345 [Собрание рукописей писателей, ученых, общественных деятелей, 1669-1949]. Он. 4. Ед. хр. 47.
10 Мартынов Л.Н. Собр. соч.: В 3 т. Т. 3. М., 1977. С. 129-130.
11 Об этом сочинении А.С. Сорокина см. примеч. на с. 482 в наст. изд.
12 Сорокин А. Симфония Революции. Омск, Передвижная типография “Вперед”. Вагоны № 216, 521, 1919 (Библиотечка “Вперед!” № 10). Архив Музея русской культуры (Сан Франциско, Калифорния). Фонд Т. Баженовой.
13 В романе К.Н. Урманова (Тупикова) «Последний рейс» эти строки, связанные с утраченным первообразом иконы Абалацкой Божьей Матери («Знамение»), приписаны перу персонажа— поэта Тарханова (Урманов К.Н. Последний рейс: Главы из романа // Сибирские огни. 1932. № 9-10. С. 37), в котором угадываются некоторые черты юного Вс. Иванова (ср. его подписи «Вс. Иванов-Тараканов» и «Вс. Тараканов»).
581


ный»), которые Сорокин посылал на конкурс, объявленный Бюро14. Разочарование в идеях социализма в свете практики русской революции объединяет эти публицистические сочинения и с напечатанным в газете «Согры» рассказом «Смех угрюмого человека» (1918), и с еще ожидающей публикации повестью «Исаак Зевеке» (1922). Материалы архива писателя свидетельствуют, что он продолжал занимать антибольшевистскую позицию вплоть до середины 1920-х гг., и лишь в последние годы жизни кардинально — и демонстративно — «сменил вехи»15. Общая картина строя мысли и творчества Сорокина, однако, оставляет ощущение, что за приятием нового порядка вещей и новой власти для писателя стояла мифология временного торжества Антихриста, восходящая как к представлениям сибирских староверов, так и к неомифологическим представлениям В.С. Соловьева и Д.С. Мережковского.
Л.Н. Мартынов в 1970-е гг. писал: «О короле писательском Антоне Сорокине написано уже довольно много и образ его, уходящий все глубже в былое, становится все благостней и иконописней. И его биографы забывают или вовсе даже не ведают, что в беспокойно блуждавшем взоре короля писательского было нечто, если не демоническое, то, во всяком случае, дьявольское, шайтанское или, по меньшей мере, шаманское»16. Вероятно, «иконописность» подразумевает здесь не столько религиозные, сколько официально-идеологические контексты, и кроме эксцентрической инфернальное™ «сорокинады» мемуарист имел в виду его политическую позицию. Точную характеристику генезиса мироощущения Сорокина (к которой следует лишь добавить влияние идей «сибирского областничества») дал А.П. Оленич-Гнененко: «В идейном отношении для Антона Семеновича было характерно сочетание своеобразного толстовства с сектантством молоканского толка и каким-то “своим” опосредованием анархизма, и особенно — непримиримая ненависть к “золоту” — капиталистическому стяжательству во всех его проявлениях, к угнетению и истреблению человека человеком» (398)17  18.
Давид Бурлюк, выступавший весной 1919 г. в Омске со своими поэзо-кон-
1 8
чертами и «экстраординарными лекциями» , тут же стал гостем в доме на улице Лермонтова, восхитился художественным и литературным даром хозяина и даже выполнил карандашный портрет Сорокина и его жены. Выступления Бур- люка и устроенная им выставка работ художников-футуристов оказали большое влияние на местную творческую молодежь. В начале 1920-х гг. в Омске возникает и «левое» искусство: объединение художников «Червонная тройка» и сотрудничавшие с художниками поэты. 1 мая 1921 г. в клубе Троцкого (сейчас Дом офицеров) открылась выставка с броским, вызывающим названием: «Червонная тройка». В аналогии с названием московского объединения художни- ков-примитивистов «Бубновый валет» прочитывалась заявка на эпатаж. Звучало в дерзком названии омской группы и указание на революционный цвет эпохи, и на число организаторов. Их было трое: В. Уфимцев, Б. Шабль-Табулевич
14 ГАРФ. Ф. Р-4626. Оп. 2. Д. 37 (Дела Акционерного общества «Русское общество печатного дела», г. Омск. 1919-1920 гг.). Л. 6-9; 160-169.
15 См.: Сорокин А. За какую цену я продался // Сибирские огни. 1928. № 4. С. 214-219.
16 Мартынов Л.Н. Дар будущему: Стихи и воспоминания / сост. Г.А. Сухова-Мартынова, Л.В. Сухова. М., 2008. С. 520.
17 ГАНО. Ф. 272 [Н.Н. Яновский]. On. 1. Д. 278. Л. 14.
18 Наша заря. 1919. 28 февр. С. 1.
582


(«Шабля») и Н. Мамонтов. Вместе с художниками выступали поэты Л. Мартынов, Н. Калмыков, С. Орлов, Б. Жезлов, В. Шебалин. Подхватывая эстетический посыл авангарда «первого призыва», сибирские футуристы ощущали себя, кажется, поневоле оказавшимися внутри осуществляющегося проекта преобразования мира («Мы футуристы невольные...»)19.
*
Георгий Андреевич Вяткин (1885-1938) к 1917 г. уже имел статус известного сибирского литератора, имя которого можно часто встретить на страницах столичных журналов. За плечами был солидный опыт работы в периодических изданиях, три поэтических сборника, участие в работе многих литературных, театральных, музыкальных обществ, в том числе в московском кружке «Среда». В 1917 г. вышли сразу две книги Вяткина в Петрограде — сборник рассказов «Золотые листья» и книга стихов «Опечаленная радость». В этом же году в Омске был напечатан поэтический цикл «Алтай».
Как и многие представители интеллигенции, Вяткин воспевал приход революции в 1904-1905 гг., публикуя стихи, наполненные революционной романтикой. Однако политической деятельностью Вяткин не занимался, это была лишь дань народнической литературной традиции 1880-х гг. В 1927 г. в письме к П.Я. Заволокину Вяткин уточнял: «Автобиографию даю очень краткую, ибо не считаю себя поэтом пролетарской революции. Вернее — я поэт революции 1905 г., когда революционные мои стихи печатались в “Русском богатстве”, “Журнале для всех” и др. изданиях и много раз перепечатывались в Хрестоматиях (см. “Русскую музу” П. Я., “Избранные произведения русской поэзии” Бонч-Бруевича, “Чтец” — Сережникова и др.)»20.
В своих политических убеждениях до 1917 г. Вяткин был умерен, в каких бы то ни было партиях не состоял, но склонялся к направлению, выраженному «Русским богатством» Н.К. Михайловского и П.Ф. Якубовича, и «получил народническую закваску»21. Немногочисленные критики самого Вяткина, как правило, отмечали его идейную неустойчивость и расплывчатость мировоззрения. Во время Первой мировой войны Вяткин часто бывает на фронте как корреспондент, в газете «Утро» появляются его очерки «Среди раненых», «На кровавых полях», «Сестра милосердия». В октябре 1915 г. Вяткин был призван в армию и начал службу в качестве помощника уполномоченного врачебно¬
19 См:. Девятъярова И.Г. Художественная жизнь Омска XIX — первой четверти XX века. Омск, 2000. С. 40-72; Виктор Иванович Уфимцев. 1899-1964. Архив: Дневники, фотографии, рисунки, коллажи, живопись / тексты и коммент. И.И. Галеева, И.Г. Девятьяровой. М., 2009; Омские озорники: Графика 1910-х — 1920-х гг. из собрания Омского областного музея изобразительных искусств им. М.А. Врубеля: Альбом-каталог / авт.-сост. И.Г. Девятьярова, Т.В. Еременко. Омск, 2010; Третья столица. Омск. 1918-1919 годы: Изобразительное искусство. Литература.
20 ОЛМ. 2015. С. 131. Имеется в виду: «Русская муза»: собрание лучших, оригинальных и переводных, стихотворений русских поэтов XIX в. / под ред. П.Ф. Якубовича. СПб., 1904; «Избранные произведения русской поэзии» выходили в нескольких изданиях, составитель— В.Д. Бонч-Бруевич. Сережников, Василий Константинович (1885-1952), теоретик искусства декламации, актер, режиссер, педагог. Сережников В. Чтец-декламатор. Революционный сборник под редакцией В. Максимовского и Б. Эльцина. М., 1923.
21 НИОРРГБ. Ф. 369 (Бонч-Бруевич В. Д.). К. 252. Ед. хр. 59.
583


питательного отряда Всероссийского Союза городов, в 1916 г. стал заведующим санитарным конным транспортом. Его корреспонденции, рассказывающие о работе Союза городов, о военных событиях, о настроениях армии, часто печатаются в томской газете «Сибирская жизнь». Февральскую революцию Вяткин встретил в Пскове в должности помощника уполномоченного по информационной части комитета Всероссийского союза городов при Северном фронте. Октябрьский переворот застал его в должности делопроизводителя управления комиссара Северного фронта, где он воочию наблюдал постепенное разложение русской армии. Статья об этом имеет красноречивое название— «Трагедия фронта»22.
В декабре 1917 г. Вяткин демобилизовался и вернулся в Томск. К свершившейся революции поначалу он относится лояльно. Город находился в руках большевиков, но относительная свобода там все еще сохранялась. Была запрещена за антикоммунистическую пропаганду старейшая газета «Сибирская жизнь», но продолжала выходить газета правых эсеров «Путь народа». Вяткин занимается культурно-просветительской работой, думает о просвещении народа и планирует написать брошюру «Русскому народу о русских писателях». «Это была бы своего рода “история литературы”, от Ломоносова и Радищева до Короленки и Горького, написанная с точки зрения общественной роли наших писателей, являющихся как бы революционным авангардом. Словом, чтобы, прочтя эту брошюру, массовый читатель знал, что были на свете Пушкин и Гоголь, и Глеб Успенский и Владимир Короленко, боровшиеся за такие-то идеалы, написавшие то-то. Попутно может быть приложен небольшой список (названий 50) лучших и более подходящих для народа произведений данных авторов. Конечно, брошюра должна быть написана самым простым языком», — сообщает он в письме к писателю и журналисту С.С. Кондурушкину23. В 1919 г. оба писателя — Вяткин и Кондурушкин окажутся в колчаковском Омске, где второй из них найдет свой последний приют. Вяткин выступит основным докладчиком на одном из заседаний литературно-художественного кружка, посвященных памяти Кондурушкина.
Главной проблемой революции Вяткин считает сохранение культурных достижений. В статье «Революция и культура», присоединяясь к тезисам М. Горького, высказанным в цикле «Несвоевременные мысли», он пишет: «...мы полагаем, что в символ веры обновленной России должна быть включена и вера в культуру, в действенную силу ее великих достижений и завоеваний, в необходимость служения ее идеалам»24. После Октябрьского переворота, в новогоднем обзоре, он сетует, что «великая и страшная война и не менее великая и страшная революция пока нашу словесность ничем замечательным не обогатили»25. В стихах и прозе Вяткина этого периода почти отсутствуют гражданские мотивы.
Любой политической деятельности он намеренно избегает: «Омская газета “Вольный казак” приглашала меня в редакторы, с жалованьем в 400 р., но я не согласился, ибо — по нынешнему смутному времени — не могу взять на себя
22
Вяткин Г. Трагедия фронта (письмо из действующей армии) // Сибирская жизнь. 1917. 25 ноября. С. 2-3.
23 ОЛМ. 2015. С. 129-130.
24 Вяткин Г. Революция и культура // Сибирская жизнь. 1917. 23 сент.
25 Вяткин Г. Художественная литература, война и революция // Сибирская жизнь. 1917. 31 дек.
584


политической ответственности за направление газеты»26, — сообщает он в марте 1918 г. жене. Известно, что редактором этой газеты стал другой сибирский литератор и журналист— Н.В. Феоктистов, который после падения советской власти был арестован за большевистскую направленность газеты и избежал расстрела, совершив побег из тюрьмы. Представить себе Георгия Андреевича Вяткина, беспартийного интеллигента, романтика, в таких обстоятельствах просто невозможно. Но судьба его сложится так, что именно он окажется в гуще важных политических событий Гражданской войны.
В июне 1918 г., после падения советской власти, Вяткин переезжает в Омск. Как пишет исследователь В.И. Шишкин, пришедшее на смену большевикам Временное Сибирское правительство нуждалось в опытных кадрах, которым можно было доверить управление новым аппаратом власти. Вяткин был приглашен в Омск в числе других томских ученых и видных общественных деятелей27.
Номинально примкнув к парии эсеров и заняв должность начальника бюро обзоров печати, Вяткин сохраняет ее и после прихода к власти Временного Всероссийского правительства и Верховного Правителя России А.В. Колчака. Как и прежде, он много печатается и участвует во всех культурных событиях города. Вяткин сотрудничает с газетами «Заря» (заведует литературным отделом), «Русская армия», «Русь», журналами «Отечество», «Возрождение», «Единая Россия», «Иртыш» как публицист и как литератор; его стихи, рассказы, статьи, корреспонденции, театральные обзоры часто появляются и на страницах иногородних изданий. Политическая позиция Вяткина однозначна: считая большевиков разрушителями культуры, он публикует статьи, где высказывается очень резко. «Они разоряют библиотеки, растаскивают и крадут книги. Они не стесняются даже сжигать те сочинения, какие им не по вкусу. <...> Они объявили благороднейшего Короленко контрреволюционером и врагом народа, заставили Ивана Бунина и Леонида Андреева бежать из России, как от чумы. Даже Максим Горький с ними не ладит и говорят, что они его уже казнили за его книжку об уничтожении ими интеллигенции...
Русским писателям с большевиками не по дороге, как было не по дороге со старым режимом. Свободы слова красные дикари не допускают, а высокое наслаждение Пушкиным и Тургеневым им непонятно»28, — пишет он в статье «Писатели, народ и большевики». Выходили из-под его пера и откровенно пропагандистские вещи, такие как листовка «Что большевики обещали народу и что дали», выпущенная большим тиражом.
В художественном творчестве этого периода Вяткину удается отойти от прямолинейности и категоричности публицистических приемов. В 1919 г. он отбирает свои лучшие произведения и составляет из них небольшую книгу с характерным названием «Раненая Россия». Она вышла в типографии Временного центра военно-промышленного комитета Екатеринбурга. В книге, составленной из одиннадцати стихотворений и двух рассказов, отразились впечатления ранимой души поэта, ставшего свидетелем трагических событий мировой и Гражданской войн.
Вяткин Г.А. Собр. соч.: в 5 т. Т. 5. Омск, 2007. С. 309.
27 Шишкин В.И. Поэт и власть: Г.А. Вяткин в годы Гражданской войны // Вестник НГУ. Серия: История, филология. Новосибирск, 2007. Т. 2. Вып. 2. С. 43.
28 Наша газета. 1919. 20 окт.
585


«Раненая Россия» Вяткина перекликается с книгой А. Блока «Стихи о России» (1915), навеянной переживаниями событий Первой мировой войны и наполненной предчувствиями о судьбе России. Так же, как и у Блока, главной темой книги Вяткина становится любовь к больной родине. Здесь читаются блоковские образы и символы, поэт использует прямые обращения к России, называет ее Русью, «болящей матерью», вспоминает ее древнюю историю:
Великим зовам Человечества Покорно слух мой отдаю,
Но я люблю мое отечество,
Отчизну милую мою.
И никакой стране неведомой И никаким чужим краям Того, что Русью заповедано,
Храня ревниво, не отдам.
И пусть смеются злые вороги,
Но мне близка моя земля,
Но сердцу радостны и дороги Седые башенки Кремля.
И в ночь глухую, непогодную Уводит в прошлое тоска —
И снится вече мне народное,
Я слышу посвист Ермака...
(«Отечество»)29
Россия Вяткина тоже во мгле, в ночном тумане, сгибаясь под чужим игом, она идет к своей Голгофе:
Тяжела ты, суровая непогодь,
Ты темна еще русская ночь!
Дикой воли, разгула кровавого Ты не можешь еще превозмочь
(«Огни»)30.
Так же, как и у Блока, переживания лирического героя автобиографичны, вызваны непосредственным участием автора в событиях. Несмотря на небольшое количество поэтических текстов, палитра представленных образов многолика и многоголосна. Мы слышим монолог матери, предчувствовавшей гибель своего сына («Мать»), наблюдаем сцену расставания близких на перроне вокзала («Прощание»), слышим церковную молитву о мире («В церкви») и гражданские призывы хранить верность России. Источник выздоровления России, выхода из мглы, Вяткин видит в борьбе с врагами и наступлении «новой весны»:
Как страстно мир о радости тоскует.
Как он устал в бессилии и мгле...
Но близок час...
Весенний ветер дует,
Весенний луч знамена нам целует.
Весною духа веет на земле
(«Новая весна»)31.
29 Вяткин Г.А. Собр. соч. T. 1. Омск, 2005. С. 156-157.
30 Там же. С. 157.
586


О, Россия, прозри и воскресни!
Да настанет твой день голубой,
Да звучат окрыленные песни Из конца и в конец над тобой.
Ты восстанешь из мрака раздоров,
Преисполнена славы и сил...
— Не твои ли знамена Суворов Над вершинами Альп проносил?
(«Не забудем о черной измене.. .»)31  32
В рассказах, включенных в книгу, представлены два противоположных типа отношения к таким вечным ценностям, как верность гражданскому долгу, родине, семье. Герой рассказа «Верность»— раненный в сражении мировой войны полковник. Ему раздробило руку, но он до последней минуты не оставлял свой сибирский полк. После мужественно перенесенной ампутации, вспоминая о своей семье, полковник вдруг понимает, что на отнятой руке осталось обручальное кольцо, с которым он никогда не расставался. Это кольцо для него — как крест на груди, святыня, и он просит санитарку отыскать его. «Зина долго всматривалась в его простое, славное лицо и думала: сколько в этом человеке мужества, доброты, верности своей родине, своему долгу, своей нестареющей любви!»33
Действие второго рассказа, «Елистрат», происходит в деревне. Солдат, вернувшийся с войны задолго до ее окончания, так как «.. .тепереча слобода и каждому своя жизнь дорога», агитирует односельчан отобрать и поделить поровну «буржуйские капиталы»34. Но Елистрат теряет доверие людей, как только они узнают, что он пытался скрыть от них добытые на войне трофеи. Понятия «вера» и «верность» становятся определяющей темой книги Вяткина, как и большинства произведений литераторов, печатавшихся в колчаковской периодике.
В ноябре 1919 г. Вяткин эвакуировался из Омска вместе с правительственными учреждениями А.В. Колчака. Оставшись в Иркутске, где вскоре была восстановлена советская власть, уже в конце января 1920 г. он устроился на работу в газету «Красная Армия» и начал заниматься привычной ему работой. Теперь он писал статьи и заметки, восхвалявшие Октябрьскую революцию и большевиков, и даже победил в конкурсе среди местных поэтов на создание «Гимна армии труда». 8 мая 1920 г. по доносу Вяткин был арестован за службу при Колчаке и отправлен под конвоем в Омск. С этапа он успел написать несколько писем жене, где просил ее обратиться за помощью к товарищам по писательскому цеху, оказавшимся на стороне победителей — Ф.А. Березовскому и А.П. Оленичу-Гнененко35, позже ему было позволено обратиться с телеграммой к В.Д. Бонч-Бруевичу, знакомому по переписке еще с дореволюционных времен, а в настоящее время занимавшему должность Управляющего делами Совета Народных Комиссаров36. В то же время в Омске А.С. Сорокин пишет обращение в защиту Вяткина «Писателям всей Сибири»: «Вы должны знать,
31 Там же. С. 156.
32 Там же. С. 155.
33 Там же. Т. 2. С. 117.
34 Там же. Т. 2. С. 119.
35 РО ИРЛК Ф. 742 (Вяткина К.В.). On. 1. Д. 99.
36 ГИАОО. Ф. 239. On. 1. Д. 654. Л. 157.
587


что когда дело касается судьбы писателя и художника, я делаю все возможное, чтобы освободить от лишних унижений того, кто и так терпит слишком много унижений, чей труд слишком труден, чья судьба более несчастлива, чем рабочего. В таких случаях для меня нет ни партий, ни даже скверных, подлых людей и хороших. <...> Жизнь каждого из вас я знаю, не сразу родились вы большевиками. Было время вы шли и сами против большевизма и постепенно после долгих раздумий переменяли свои убеждения»37. Вопреки ожиданиям, приговор в отношении Вяткина был неожиданно мягким: общественное презрение и поражение в избирательных правах на три года.
«Активно сотрудничавший с колчаковцами поэт Г. Вяткин после установления советской власти стал “горячим защитником торжества пролетарских идей, пролетарской культуры и пролетарской диктатуры”. Тем не менее, в Омском губредтрибунале над ним состоялся суд (5 августа 1920 г.) по обвинению в “контрреволюционной агитации в печати при Колчаке”. Суд носил показательный характер»38. По мнению А.В. Крусанова, в лице Г. Вяткина «...были амнистированы многие сибирские литераторы, сотрудничавшие в белогвардейской прессе и выражавшие подчас проколчаковскую позицию. К числу этих литераторов можно отнести гастролировавшего с Бурлюком Б. Четверикова, отчасти А. Сорокина и др.»39. Новая власть дала писателям, сотрудничавшим в колчаковской прессе, возможность «искупить» свою вину пропагандистской работой, но многие из них — в том числе Вяткин, расстрелянный 8 января 1938 года — по понятным причинам не пережили лет большого террора.
Выйдя на свободу, Вяткин остается в Омске и снова устраивается на литературную работу, отныне и до конца жизни он будет трудиться в органах советской печати. Проживает он в Газетном переулке, по соседству с Вс. Ивановым, вернувшимся в Омск в августе 1920 г. Как и Иванов, Вяткин тяготится жизнью в городе, который принес ему только разочарования и страдания, ему хочется вырваться в столицу. Но если Иванов обращается к Горькому, то Вяткин снова пишет Бонч-Бруевичу: «По существу я человек далекий от политики вообще и в контрреволюционеры попал случайно. Интересы мои, как Вы знаете, лежат в другой плоскости: литературы, искусства, театра — именно тех сторон культуры, которые столь широко развернула ныне Сов. власть. <...> Хочется “в Москву, в Москву”, как чеховским сестрам, — очень прошу: посодействуйте»40. Но переезд в столицу так и останется для него несбыточной мечтой, лишь в 1925 г. ему удастся уехать из Омска в Новосибирск.
В 1923 г., когда Вяткину было 38 лет и впереди оставалось еще 14 лет жизни, выходит его последняя поэтическая книга «Чаша любви. Лирика. 1917-1922 гг.» Она носит итоговый характер: автор не столько подводит черту под определенным периодом жизни, сколько прощается с этим миром.
Сразу бросается в глаза, что в книге, выпущенной советским издательством и имеющей характерные даты в подзаголовке, нет ни одного стихотворения, посвященного революции или прославляющего советскую власть. В то
37 Там же. Ф. 1073. On. 1. Д. 410. Л. 2, 3.
38 Крусанов А.В. Русский авангард 1907-1932. Исторический обзор: В 3 томах. Т. 2. Кн. 2: Футуристическая революция (1917-1921). М., 2003. С. 380.
9 	Там же.
40 	Цитата по: Штерн М., Петрова Е., Зародова Ю. «Мне хотелось вам сказать так много. ..» (Жизнь и творчество Георгия Андреевича Вяткина) // Вяткин Г.А. Собр. соч. T. 1. С. 18.
588


время, когда страна ведет непримиримую борьбу с внешним и внутренним врагом, поэт открывает свой сборник вызывающим заявлением: «В бой меня не зови / И о врагах не спрашивай...», в руках у лирического героя вместо оружия — чаша «золотого вина любви»41, с помощью которой он надеется в этом мире предельного неблагополучия облегчить людскую боль.
В первых трех стихотворениях формулируется авторское кредо, отношение поэта к тому, что происходило и происходит в эти годы в стране, подводится итог этих бурных лет. С одной стороны, лирический герой соглашается с тем, что все отжившее должно быть уничтожено, но он понимает, что в дыму и пламени революционных преобразований погибает многое из того, что дорого сердцу поэта. Осознание итогов революции и Гражданской войны, поиски опоры в изменившемся и страшном мире становятся основными лейтмотивами книги.
В «Чаше любви» заключительным аккордом звучит тема «пути», проходящая через все поэтическое творчество Вяткина. В нескольких стихотворениях раннего сборника «Грезы Севера» молодой еще поэт предсказывает, что его путь не будет легким: «А скорбная житейская дорога / Так далека...», «Пусть тяжела моя дорога...», «Далек мой Бог, суров мой путь...» Но если раньше у автора было только предчувствие скорбного пути, то теперь он точно знает о нем. Открывает тему сонет «Художнику», посвященный человеку, наделенному светлым творческим даром, которому дано преобразить жизнь, сделать ее радостной и красивой. У художника, по мнению автора, свой, особый путь, свое предназначение. Вслед за сонетом Вяткин помещает стихотворение «Печальный Дон-Жуан». Через этот вечный образ автор представляет идею антипути. Его Дон-Жуан потому и печален, что его мечта недостижима, страсть — неутолима, так как изначально он выбрал путь, который привел его в тупик: «А сердце плачет о Единственной, / Которой не было и нет». Обреченность пути Дон-Жуа- на подчеркивают лермонтовские риторические вопросы: «Что верность?» «Что страсть с восторгами и бедами?»
Здесь необходимо отметить, что Дон-Жуан из одноименной комедии Г. Маслова (речь о нем пойдет ниже), написанной и, возможно, поставленной в Омске 1919 г., вспоминая о пройденном пути, также приходит к осознанию тщетности своей жизни:
Ты, жизнь моя, взлетела пеной И падала в прозрачный ров,
И я был счастлив вечной сменой Неуспокоенных валов.
Ах, жизнь моя, как ты металась В любви, в томленьи и вине!
Ах, жизнь моя, какой казалась Ты раньше безграничной мне! Чего душой неутомимой Искал в покорных я руках?
Чей образ странный и любимый Мне грезился в усталых снах?
Я думал, что, небесной браги Испив с неведомой до дна,
Я упаду, ударом шпаги
41 	Вяткин Г.А. Собр. соч. T. 1. С. 159.
589


Сраженный, у ее окна!
Жизнь утекала, и томила Любовниц нежных череда.
Душа забыла образ милый,
И ей не вспомнить никогда42.
Тему пути Вяткин завершает стихотворением, в котором он как будто снова бросает вызов нынешней власти, бесконечно трубящей о своих победах:
Все строже весны, глубже зимы,
Суровей дали и снега.
И — вам незримые — мне зримы Иные дни и берега.
Вам — зовы к призрачным победам,
Горенье, пепел, горький чад.
Мне — путь, который здесь неведом,
О нем узнавшие, молчат43.
С темой пути переплетаются мотивы «иного берега» и «дивной страны» как символов загробного мира. В «Печальном Дон-Жуане» говорится, что «лазурно-светлые берега» герою «еще неведомы», как неведома любому живущему на земле его посмертная судьба, и только поэту дано прозревать их. В стихотворении-обращении к молодому поколению «Играйте, девушки, лелейте...», явно архаическом по стилистике, восходящем к поэзии элегической школы, герой причисляет себя к «отошедшим», находящимся на пути в иной мир: «И мнится: наши плачут скрипки / На недоступном берегу»44 (последние строчки несут блоковскую интонацию). Образ дивной страны у Вяткина напоминает божественный рай, куда может попасть лишь избранный. Так, для Дон-Жуана эта страна недостижима, он гибнет на пути к ней. Оказывается, в дивные края герой книги поведет за собой всех страдающих, и, прежде всего, детей: «Только б злые выстрелы / Смолкли, наконец! / Мой ребенок выстрадал / Голубой дворец»45 — эта тема развивается в стихотворении «Колыбельная».
Мотив личного ухода, тема пути соотносятся с судьбой других людей, живущих в переломную эпоху, с недавними событиями истории. В нескольких стихотворениях развертывается тема смерти, бесчисленных и невинных жертв. Смерть ровесников не вызывает у героя чувства скорби, она воспринимается так же спокойно и легко, как и размышления о собственном уходе, его «слезы легки». Лишь одна строчка вносит диссонанс в это спокойствие: «Как много их нынче, людских похорон». Совсем с другим настроением Вяткин описывает смерть тех, кого можно отнести к невинным жертвам. Так, стихотворение «Ты прими ее, тихое поле...», в котором оплакивается смерть хрупкой двадцатилетней девушки, в рукописном варианте имело заглавие «После расстрелов»46. Душа героя умирает от боли, он не в силах принять «кровь наяву и во сне, / Эти жертвы без счета и края...». Осознавая свое бессилие что-либо изменить, поэт
42 Маслов Г. Дон Жуан: Комедия в 1-ом действии // Елань: Сборник первый, весенний, чуть эротический. Томск, 1919. С. 6.
43 Вяткин Г.А. Собр. соч. T. 1. С. 173.
44 Там же.
45 Там же. С. 175.
46ГИАОО. Ф. 1076. Он. 1. Д. 565. Л. 48.
590


пытается забыться, обращаясь к своему излюбленному источнику гармонии — природе, и заканчивает стихотворение растерянным вопросом: «Что же делать невинным и кротким, / Не умеющим убивать?»47
Ответом на этот вопрос можно считать помещенную в книгу поэму «Франциск Ассизский», а также цикл «Алое утро» и состоящий из девяти четверостиший «Псалом Неведомому». Поэт выступает с призывом к «измятым душам» принять новый, «овеянный бурей путь», с надеждой, что впереди еще будет радость. Он пытается прозреть прекрасное будущее, и создает в своей поэме гимн любви к жизни, избирая в качестве главного героя известного католического святого. Франциск как носитель жизнеутверждающей идеи отстаивает право человека жить полнокровной жизнью, наслаждаться ее радостями, которых и так выпадает не много.
Кульминационную роль в книге играет цикл, состоящий из венка сонетов «Земле — земное». Перед читателем проходит вся жизнь лирического героя, прослеживаются основные вехи его пути, его духовная эволюция, подводятся итоги прожитого. Лирический герой, находясь на «исходе дней», вспоминает о прошлом. В юности, хотя он был предан Любви и Мысли, события истории не оставляли его равнодушным. «Под красный стяг мы встали не одни», — заявляет он и призывает почтить память «дерзнувших и восставших». Здесь речь идет о революции 1905 г., к которой Вяткин отнесся сочувственно. Характерно, что о революциях 1917 г. и Гражданской войне в этом цикле он не напишет ни слова. Будет упомянуто лишь о темном лесе ошибок и заблуждений и о днях «тяжких мук и горестных сомнений», через которые пришлось пройти герою. Он перенес минуты разочарования и усталости, когда являлись мысли о тщете жизни, но ничто не заставило его свернуть с пути, ведущего к «горним истокам». Постепенно обретая веру в бессмертие и вечную жизнь природы, герой утверждается в правильности своего пути и благословляет его. Его путь — это путь поэта, которому предназначено, несмотря на суровые испытания, воспевать красоту «земного рая», напитываясь покоем, миром и солнечным теплом в бескрайних просторах родной природы, передавать людям стремление к добру, радости жизни и красоте. В этом предназначении герой видит и свой патриотический долг: «мой скромный дар, сыновний дар отчизне».
В 14-м сонете происходит подведение итогов всей жизни. Герой приходит к евангельскому осмыслению смерти, обратившись к притче об умершем зерне, которое принесет «много плода»: «Как спит зерно — и ты в земле усни»48.
В итоговой книге Вяткин, оставаясь верным своему жизнеутверждающему кредо, постарался принять новую жизнь и поверить в ее преображение. Верой и правдой служа новой власти, он постоянно вынужден был доказывать свою лояльность. «Будучи всегда беспартийным, и плохо разбираясь в политике (теперь подучился!), в 1918 и 19 г. сотрудничал в эсеровско-меньшевистской прессе. Черносотенным изданиям всегда был чужд»49, — писал он в очередной анкете в свое оправдание.
Сразу же после выхода книги «Чаша любви» в печати начали появляться отзывы, среди которых не было ни одного положительного. Рецензенты обвиняли поэта в том, что он так и не смог принять революцию, воспевает закат,
47 Вяткин Г.А. Собр. соч. T. 1. С. 174-175.
48 Там же. С. 178-188.
49 Там же. Т. 5 (доп.). Омск, 2012. С. 483.
591


уход из жизни. Одна из рецензий, напечатанная в 1924 г. в «Советской Сибири», имела характерное название — «Отравленная чаша любви» — ив ней выносился безапелляционный приговор: «Чтобы добраться на дне чаши Вяткина до одной капли доброкачественного вина, нужно выпить всю отравленную злобой поэта чашу. В здоровой и мощной Советской России не место “измятым душам” с их гнилой поэзией»50. Журнал «На посту» обвинял сотрудников издательства, выпустившего в свет книгу: «Получилось любопытное явление: Сиб- госиздат, издающий “Сибирские огни”, большинство коммунистов в редакционной коллегии, а издают отдельные книжки стихов: Брошина, Вяткина, Дра- верта, Итина, в которых с микроскопом не найдешь ничего революционного и созвучного революции; сплошное интеллигентское и народническое нытье. В последних книжках журнала, в отделе беллетристики такое же уныние и почти ни одного имени писателя-коммуниста»51.
Георгий Вяткин постарался, чтобы книга попала в руки близких и знакомых ему людей, в том числе Вс. Иванова. Известно, что Иванов и Вяткин иногда обменивались письмами и сохраняли дружеские отношения. В одном из писем в Петроград к своей жене К.В. Вяткиной, он сообщал: «Одновременно с этим письмом посылаю свою новую книжку в 3-х экз<емплярах>: тебе, Шишкову и Всев. Иванову (последнему прошу передать лично вместе с прилагаемой запиской)»52. А еще через несколько дней настойчиво интересовался: «Передала ли ты Всев. Иванову записку и книжку? Книжка послана и в Петроградское отделение Госиздата и скоро поступит там в продажу»53.
Капитолина Васильевна Вяткина, известная впоследствии как ученый-этнограф, принимала участие в литературной жизни Сибири. Она была дружна и вела переписку с Г.Н. Потаниным и В.Я. Шишковым, была знакома с Г.В. Масловым и Вс. Ивановым. В фонде Вяткиной в отделе рукописей ИР ЛИ (Пушкинском доме), среди других материалов хранятся машинопись комедии Г. Маслова «Дон-Жуан» с дарственной надписью и книги Вс. Иванова с автографами ей и Г.А. Вяткину54.
Как сам Вяткин, так и герои его произведений представляют тип интеллигента, далекого от политической и военной жизни. Это личности колеблющиеся, сомневающиеся, не способные к физическому и моральному сопротивлению. Им приходится приспосабливаться под давлением обстоятельств к новым условиям, пытаться находить в них положительные стороны. Таким героем предстает в пьесе и сценарии «Бронепоезда 14-69» студент Миша. Быть может, лучшее, что он умеет делать в жизни, — это играть на флейте...
*
Прежде чем вернуться к сибирским писателям, занявшим те или иные места в советской литературе, следует сказать о рано ушедших из жизни поэтах,
50 Ирочкин С. Отравленная чаша любви // Советская Сибирь. 1924. 14 янв. Цит. по: Труш- кинВ.П. Восхождение. Иркутск, 1978. С. 39.
51 Комсомолец. Среди сибирских литераторов (письмо из Ново-Николаевска) // На посту. 1923. № 1. С. 209. Цит. по: Бурлешш А. «Мы встретимся снова. Я верю...» // Новое литературное обозрение. 2007. № 87. С. 425.
52 РОИРЛИ. Ф. 742. On. 1. Д. 26. Л. 17. Письмо из Омска от 4.12.1922.
53 Там же. Л. 21 (об.). Письмо из Омска от 30.12.1922.
54 РО ИРЛИ. Ф. 742. (К.В. Вяткина).
592


память о которых надолго осталась у связанных с Сибирью 1920-х гг. литераторов. Трагическая судьба и «оборванные» поэтические биографии сделали их предметом мифологизации и героями своеобразного подпольного культа. В первую очередь, это Юрий Сопов и Георгий Маслов. В. Зазубрин называл рядом с ними ставшего известным детским драматургом Н.Я. Шестакова, но молва чаще ставила на третье место погибшего в 1925 г. И.К. Славнина55.
Юрий (Петр Иванович) Сопов (1897-1919), талантливый поэт, родился в Омске 19 января 1897 г. в семье служащего (телеграфиста) Сибирского казачьего войска. Почти все детство и отрочество прошли в Маньчжурии, на КВЖД, куда на рубеже XIX-XX вв. перебралась семья. В 1911 г. П.И Сопов (далее будет употребляться его литературное имя — Юрий Сопов) прибыл в Омск для продолжения образования, поселился у бабушки по материнской линии. Поступил в Омское землемерное училище, во время каникул летом 1915и 1916 гг. посещал родных в Маньчжурии. В 1916 г. по неизвестной причине временно прервал учебу в Землемерном училище (за год до окончания) и стал вольнослушателем в Омском политехникуме. Осенью 1916 г. устроился в одну из библиотек Омска (предположительно, в библиотеку Управления Омской железной дороги); с весны 1918 г. работал в Омской библиотеке им. А.С. Пушкина.
С детства он обнаруживает в себе тягу к художественному творчеству (литература, изобразительное искусство), ив 1915 г. серьезно отдается поэзии (первое известное его стихотворение-четверостишие «Я— мечтатель-поэт...» датировано 25 августа 1915 г.). С августа 1915 по август 1919 гг. создал более 60 стихотворений и не менее четырех поэм (опубликовано более 30 стихотворений, остальные дошли в рукописях; в ноябре 1917 г. отдельной книгой опубликована поэма «Сказка прошлого лета», созданная не без влияния М.А. Кузмина). Большинство его творений отмечено печатью бесспорного таланта. По своему художественному методу был близок к символизму.
Февральскую революцию принял восторженно: в одном из первых номеров Известий Омского Совета (от 11 марта 1917 г.) опубликовано его стихотворение «Привет. (Посвящается освобожденным ссыльным товарищам)». Октябрьскую революцию встретил сдержанно, но не враждебно. Весной 1918 г. опубликовал не менее пяти стихотворений в Омских советских «Известиях».
В 1916-1919 гг. входил в неформальный омский литературный кружок А.С. Сорокина.
В конце февраля 1919 г. призван в Русскую (колчаковскую) армию (по другим данным, доброволец), закончил краткосрочные офицерские курсы в Омске, и с июня 1919 г. проходил службу в составе Почетного личного конвоя Верховного Правителя А.В. Колчака. Трагически погиб во время взрыва 25 августа 1919 г. в Омской резиденции Верховного Правителя56. Статью-некролог о Со- пове написал Г. Маслов, вскоре также ставший жертвой трагического водоворота событий57.
55 См.: Нехотин В.В. Свидетель страшных лет: Из ранних стихотворений Н.Я. Шестакова // Симбирск, 2017. № 12 (54). С. 14.
56 См.: Вайнерман В. «Я— золотистый рыцарь, жизнь посвятивший мечте...» // Омская муза. 1997. № 9-10. С. 8-10; № 11-12. С. 16-19; Штырбул А.А. Дожить до сентября. Судьба поэта Юрия Сопова: Историко-литературное исследование с приложением самого полного собрания произведений Ю. Сопова. Омск, 2015. 284 с. Благодарим А.А. Штырбула за помощь в работе над посвященной Ю. Сопову частью этой статьи.
57 Маслов Г. Юрий Сопов // Сибирская речь. 1919. 31 авг. С. 2.
593


В одном из стихотворений Сопова 1917 г. рождение поэтического слова прямо связано с железнодорожным топосом:
С мерным стуком Мчатся вагоны,
Меня уносят куда-то вдаль.
С визгливым звуком,
Почти со стоном
Трется железо рельса о сталь...
Я на площадке Стою безмолвно.
И вьются кольца тоски немой;
Живой загадкой,
Значенья полной,
Встает твой образ передо мной...
Как на икону Готов молиться, —
Я зачарован, недвижно-тих...
И мчатся вагоны...
И дым клубится...
И губы шепчут беззвучный стих...
Омск, 1917 г., 13 декабря58
Ранние стихи Сопова были наполнены мечтами и сказками. Как поэтическая декларация звучат строчки:
Я мечтатель-поэт, я всегда в полусне;
Мир волшебно прекрасных видений Мне понятен — легко и доступен вполне Я живу посреди сновидений59.
Осенью 1917 г. вышла в свет первая и единственная книга Сопова «Сказка прошлого лета» — лирический дневник, передающий перипетии одного любовного увлечения...»60. Небольшая рецензия, которая появилась только спустя полтора года, была названа «Скучная сказка», неизвестный критик не нашел в ней никаких достоинств, за исключением нескольких «недурных стихов»61.
Политика, социальные темы не входили в круг интересов начинающего поэта вплоть до конца 1917 г. В декабре он публикует написанное в романтическом духе стихотворение, повествующее о будущих героических битвах, победах и поражениях:
Сломаны крылья орлиные В яростно-диком бою...
Грудь прокололи мою...
Песню мою лебединую Я, умирая, пою.
58
Цит. по: Штырбул А.А. Дожить до сентября. С. 247.
59 Фонды Омского государственного литературного музея им. Ф.М. Достоевского (ОГЛМД). Фонд П.И. Сопова. ОЛМ 92/9.
60 Беленький Е.И. Из сибирской тетради. Очерки и портреты. Новосибирск, 1978. С. 51.
61 Скучная сказка // Сибирская речь. 1919. 30 апр. С. 4. Подп.: И. О.
594


Светлой тоской о несбывшемся,
Жаждой смертельного сна Пусть заражает она,
Чтобы на смену разбившимся Новая встала стена.
Чтобы борцы оробелые Злой не боялися мглы,
Были горды и смелы;
Чтобы все лебеди белые Гибли в бою как орлы62.
Но уже в январе следующего года романтический пафос сменится у Сопо- ва, как и у его друга и ровесника И.К. Славнина, состоянием растерянности и неуверенности:
Какому Богу молиться?
По какому пути идти?..
То, что в России творится, —
Где еще можно найти?
Факел знанья потушен.
В цепи заковано слово.
Храм свободы разрушен.
Распята правда снова.
Все святое забыто.
Стала мифом свобода.
Топчут в пыли копыта Волю всего народа.
Ужаса черная птица В жилах кровь леденит...
Какому Богу молиться,
По какому пути идти?..63  64Он пробует свои силы в создании «Сибирского гимна», где снова звучат бравурные призывы к борьбе за любимую землю с «обозленным врагом»:
За знамя бело-зеленое,
В яростном, диком бою,
Гордо падем: умертвленными,
Но такими безумно-влюбленными
64
В светлую вольность свою .
Правда, из текста не ясно, кто же является этим врагом? Не случайно гимн так и остался неопубликованным.
После установления власти Верховного Правителя, Сопов печатается в колчаковских газетах «Сибирская речь», «Заря», журналах «Единая Россия», «Сибирский рассвет». За редким исключением это все лирические стихотворения. Но, очевидно, он не смог удержаться от соблазна воспеть отряды Святого Креста, уподобив их средневековым рыцарям, отправлявшимся в Крестовые походы.
62 Сибирская речь. 1917. 3 дек.
63 Там же. 1918. 14 янв.
64 ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 367. Л. 52а.
595


Время гнева исполнилось В девятьсот девятнадцатый год.
Вижу на небе молнии.
Зову в Крестовый поход.
Придите, рыцари нежные,
Противники злобы слепой!
Божьим мечом на мятежников!
Божьим бичом над толпой!
Топчут светлые конники Поволжских равнин траву...
Вас, в бессмертье влюбленные,
Зову в золотую Москву65.
Личность Юрия Сопова могла стать прообразом молодых героев Вс. Иванова Вари и Сережи, из первого действия пьесы «Бронепоезд», готовых отправиться в «крестовый поход» и собирающих пожертвования на дружину «Святого креста». В наивных стремлениях этих молодых людей в бой во имя спасения Святой Руси можно узнать и строки из приведенного стихотворения.
Как и Г.В. Маслов, Сопов предчувствовал свою скорую смерть. Жена Сопова, П.К. Соломинова, переписывая его стихи, сделала примечание под стихотворением «Час гибели»: «Под таким названием у Пети три стихотворения. <...> Писаны незадолго до смерти»66.
ЧАС ГИБЕЛИ Мы пили красное вино;
Его нам подавали пули.
И слишком пьяные, давно Окоченели и заснули.
В оркестре скрипки заменили пулеметы;
А гитары — выстрелы пушек;
Хозяин дорого за ужин возьмет;
Пишется счет на души.
Вместо скатерти — белый снег,
Вазы с пальмами — белые березы;
Ко мне озверевший подошел человек Просит на чай мои слезы.
Руки дрожат... в глазах темно...
В горле дикие приступы рвоты...
Кровь течет, течет как вино,
«Хозяин! Получите по счету!»
Мы пили красное вино,
Его нам подавали пули.
И слишком пьяные давно Окоченели и заснули67.
В поздние годы, по свидетельству мемуаристов, Иванов утверждал, что гибель Сопова не была случайной: «Ведь сказал же мне однажды, незадолго до своей смерти, Всеволод Иванов: <— Знали Вы Юрия Сопова? Жаль, что не зна¬
Единая Россия. 1919. № 4.
66 Фонды ОГЛМД. ОЛМ 92/11. С. 2.
67 Там же.
596


ли лично! А то вот у меня есть сведения, что он проник в личную охрану Колчака, чтобы готовить на него покушение, но сам и подорвался на гранате! То есть он был наш!!!»68 «—Недавно мне пришлось разговаривать со старым чекистом, — продолжал Всеволод. — Он уверяет, что студент Юрий Сопов был большевиком. И взрыв ящика с гранатами в приемной Колчака не был простой случайностью. Тогда погибло несколько адъютантов, а вместе с ними и Юрий Сопов — он стоял в карауле. Интересное было время, и люди были интересные» (446).
Возможно, портрет этого юноши, одетого, как и многие тогда, во френч защитного цвета, на ногах — башмаки с обмотками, подарок английского правительства солдатам Колчака, запечатлен Ивановым в образе солдатика, стоящего на часах, в повести «Бронепоезд № 14-69».
*
Сибирский критик И. Комаров писал о Георгии Маслове в 1922 г.: «Волгарь по рождению (из г. Симбирска), петербуржец душой — он был закинут судьбой в Сибирь <...> и здесь, в Красноярске, умер в 1920 г. от тифа на больничной койке. Георгий Маслов стоял спиной к будущему, к революции. Его взгляд был прикован к Пушкинской эпохе, в которой он духовно жил наперекор действительности»69.
Георгий Владимирович Маслов (1895-1920) родился в Моршанске Тамбовской губернии. Его отец был крупным банковским служащим; некоторое время служил в армии. Детство его действительно прошло в Поволжье, где будущий поэт окончил 1-ю симбирскую классическую гимназию. В 1913 г. он поступил на историко-филологический факультет Императорского Санкт-Петербургского университета. Участвовал в работе знаменитого Пушкинского семинария С.А. Венгерова, откуда вышли будущие филологи ОПОЯЗа, входил в университетский «Кружок поэтов»70. Известны его работы по пушкинистике, большая часть которых была опубликована посмертно.
С 1915 г. публиковал стихи в журналах. В 1916 г. женился на поэтессе Елене Тагер, вместе с ней в марте 1917 г. уехал в Симбирск для организации выборов в Учредительное собрание. Из-за этого он не окончил университет, хотя его хотели оставить при кафедре русской литературы.
В 1918 г. участвовал в организации добровольческих отрядов в Симбирске, осенью вместе с отходящими частями Чехословацкого корпуса добрался до Омска. Поступил рядовым в армию Колчака, служил в Егерском батальоне Ставки Верховного главнокомандующего, затем помощник начальника политического отделения Особого отдела Управления делами Верховного Правителя и Совета министров. В 1919 г. много печатался в омских газетах. Умер от
68 Мартынов Л.Н. Дар будущему. С. 406.
69 Комаров П. [Рец. на:] Георгий Маслов. «Аврора»— поэма. Изд. Карточный домик. Петербург. 1922 г. 28 с. // Сибирские огни. 1922. № 5. С. 187.
70 См. об истории и деятельности этого кружка: Шруба М. Литературные объединения Москвы и Петербурга 1890-1917 годов: Словарь. М., 2004. С. 83; воспоминания жившего в эмиграции участника кружка Г.П. Струве и написанное им предисловие к публикации собранных и переданных ему Ю.Г. Оксманом материалов («К биографии Г.В. Маслова»): Струве Г.П. К истории русской поэзии 1910-х— начала 1920-х годов / вступ. статья и коммент. Г.П. Струве. Berkeley, 1979 (Modem Russian Literature and culture. Vol. 1). С. 11-28; 99-102.
597


тифа в Красноярске во время отступления белых на восток. Память о личности и о поэзии Маслова надолго осталась в литературном сознании Сибири.
Ю.Н. Тынянов писал в предисловии к посмертному изданию поэмы «Аврора» (впервые напечатанной в омской газете «Заря» от 29 мая 1919 г.): «В годы революции Маслов очутился в Сибири. В тяжелые дни походной жизни он, должно быть, утешал себя воспоминанием о житье Дениса Давыдова <...> Возврат к Пушкину был в нем и органичен и сознателен. <...> Этот возврат к стилю Пушкина, Баратынского, Дельвига заметною струею проявился тогда в литературе (Б. Садовской, Ю. Верховский). Он был плодотворен; стилизация была повторением или отблеском старого на новом фоне — пушкинский стих на фоне символистов приобретал новые, неведомые раньше, тона. Словесная ясность пушкинского стиха-плана, стиха-программы на фоне насыщенного, обремененного нового стиха получала значение сложной простоты. В последний год, однако, и у Маслова послышались другие звуки; уже после его смерти мы прочитали его последние опыты, в которых ломался прежний цельный и стройный стих, которые означали болезненное рождение нового»71.
Подробный анализ трагически-эффектного перелома поэтики в поздних, «сибирских» стихах содержится в обобщающей статье Н.А. Богомолова о литературной эволюции второй половины 1910-х гг. и о «поэтах-литературоведах» Венгеровского семинария, в центре которой — фигура Маслова72. Емкое резюме этого анализа вошло в преамбулу к примечаниям в составленной исследователем антологии: «Его стихи ярко отразили эволюцию многих поэтов эпохи от неоклассических тенденций (отчетливее всего они выражены в поэме “Аврора”, опубликованной в 1922 г. отдельной книгой) к новому, угловатому стиху, с использованием верлибра, неметрических или свободно меняющих размеры строк, неточной рифмой и пр. Создается впечатление, что сама действительность гражданской войны заставляет стих ломаться, преображаться, — но в то же время он не утрачивает явственно ощущаемой высокой поэтической культуры, отчетливости образов, точности эпитетов и иных черт, присущих творчеству поэтов-традиционалистов»73.
Л.Н. Мартынов назвал мемуарный очерк о Маслове «Пушкинист и футурист»74. Однако ни футуристическое мифотворчество, ни характерный стиль футуристического эпатажа не коснулись поэтической лаборатории Маслова. Вернее было бы говорить об «академическом авангардизме», если позволительно воспользоваться формулой М.Л. Гаспарова (о поэзии и поэтике позднего Брюсова). Стихи Маслова отличает высокая степень литературной рефлексии и близкая к радикализму экспериментальность. Этот эксперимент касается как формальных элементов текста, так и более общих культурно-исторических конфигураций, во взаимодействие с которым вступали его стихи, будь то поэзия пушкинского времени или художественный язык символистов.
71 	Маслов Г. Аврора: Поэма. Пб.: Картонный домик, 1922. С. 8. Подробный комментарий к статье Ю.Н. Тынянова см.: Тынянов Ю.Н. Поэтика. История литературы. Кино / изд. под- гот. А.П. Чудаков, М.О. Чудакова и Е.А. Тоддес. М., 1977. С. 450-453.
12 Богомолов Н.А. К изучению поэзии второй половины 1910-х годов // Тыняновский сборник: Третьи Тыняновские чтения / отв. ред. М.О. Чудакова. Рига, 1988. С. 174-183.
3 Поэзия 1920-х годов / сост. Н.А. Богомолов. М., 2008 (Пушкинская библиотека). С. 692.
74 	См.: Мартынов Л.Н. Черты сходства. С. 19-30.
598


Поэтический цикл «Путь во мраке», строки из которого Вс. Иванов включил в киносценарий «Бронепоезд 14-69», впервые был напечатан Г.П. Струве в 1964 году, в США. Однако эти стихи жили в памяти людей круга, на глазах которого свершилась биографическая и творческая трагедия поэта. В 1927 году Л.Н. Мартынов процитировал их по памяти (и с ошибкой в названии) на страницах омской газеты: «Из стихотворения “Изгнанники”:
Над испуганными селами Лился ядер дождь кровавый,
И шальных пожаров полымя Разрасталось над заставой.
.. .И опять венка багряного Розы вянут под вокзалом.
Что ж! Начать ли жизнь нам заново,
Иль забыться сном усталым?
Скорбно сдвинут ротик маленький,
Вы молчите, взгляд потупя...
Не идут вам эти валенки,
И неловки вы в тулупе.
Это тоже писал отставший. Хотя и не спутник. Но стихи Георгия Маслова, участника колчаковского отступления, погибшего от тифа в Красноярске в 1920-м году, войдут в сибирскую литературу потому, что они прекрасны»75.
Дактилические рифмы этого стихотворения отсылают к «Незнакомке» Блока (1906), после которого «мода» на такую рифмовку стала общим местом поэзии эпохи. Эта отсылка содержит намек-метонимию на поэтический мир символизма и миф о Вечной Женственности, восходящий к софиологии В.С. Соловьева:
Скорбно сложен ротик маленький.
Вы идете, взгляд потупя.
Не к лицу вам эти валенки,
И неловки вы в тулупе.
Да, теперь вы только беженка,
И вас путь измучил долгий,
А какой когда-то неженкой Были вы на милой Волге!
Рифма маленький — валенки вызывает (и «снижает», приземляет) память еще об одном стихотворении Блока, «В голубой далекой спаленке...» (1905), популярность которого покинула пределы литературного мира благодаря песенке А. Вертинского. Напоминая о стихах Блока, Маслов вводит значимую новацию: если у Блока дактилические рифмы чередовались с мужскими, то у Маслова они перемежаются женскими. Поэтический строй стихотворения, насыщенного деталями бедственного беженского быта и биографическими реалиями76, с горькой иронией помещает этот быт на фон памяти о символистской бутафории и символистских поэтических «декорациях».
75 Мартынов Л. Отставшие // Рабочий путь. Омск, 1927. 3 апр. Один из вариантов текста стихотворения см. в «Приложении» (С. 625-626).
76 Стихотворение посвящено Вере Михайловне Кремковой (1894-после 1936). Известны газетные публикации, связывающие ее с Г. Вяткиным; см.: Кремкова В. Русская поэзия и
599


Другие стихотворения цикла «Путь во мраке» отмечены еще одним показательным влиянием— своеобразной музы поэта круга журнала «Сатирикон» Петра Петровича Потемкина (1886-1926), которого Брюсов снисходительно называл «маленьким “мэтром”», а Блок — «нестроевой ротой» (впрочем, в поэме «Двенадцать» уже слышны отголоски стихов Потемкина). Здесь Маслов попадает в непреднамеренный резонанс с поиском Маяковского: «...в наше время Маяковский сливает форму комического стиха (ср. его стих со стихом П. Потемкина и др. сатириконцев) с системой грандиозных образов»77. Обращение к акцентному стиху, непредсказуемый характер рифмовки («клочкование синтаксиса рифмами», по определению Н.И. Харджиева и В.В. Тренина), поэтика «выделенных, интенсифицированных слов» и игра «на неравенстве значимых словесных единиц в ритмическом ряду» — характерные приметы потемкинского стиля и метода78. Под пером Маслова они с исключительной пластичностью выражают хаос быта и бытия времен Гражданской войны:
* * *
Стоят морозы.
Глубокий снег.
Обозы. Обозы. Обозы.
Впереди — вереница телег.
Побросали вещи,
Тепло пешком.
Ворона кричит зловеще.
Чорт с ней! Идем.
* * *
Из вагона прогнали Поляки.
Плакала больная дама.
Свободный тормоз во мраке
Упрямо
Искали.
Душа захлебывалась в злобе,
Кровью налились виски.
Завяз в сугробе,
Промочил носки.
Цикл Маслова завершают строки:
На лиру мы воловью Натянем жилу,
Чтоб звукам, вырванным из сердца с кровью,
Хрипящую оставить силу.
песня // Русская речь. Новониколаевск, 1919. 30 сент. С. 2-3; Вяткин [Г.] К статье Кремко- вой «Русская поэзия и песня» // Русская речь. 1919. 7 окт. С. 3.
77 Тынянов Ю.Н. Проблема стихотворного языка. Вопросы поэтики. Вып. V. Л., 1924. С. 16.
78 См.: Тренин В.В., Харджиев Н.И. Маяковский и «сатириконская поэзия» // Литературный критик. 1934. № 4. С. 117-139. Отметим перекличку цикла «Путь во мраке» с циклом Потемкина «Переход» (1920), посвященном бегству автора и его семьи из Советской России (через границу с Бессарабией), и обращение обоих поэтов к образу Дон-Жуана (комедия Маслова «Дон Жуан» и посмертно вышедшие в свет пьесы Потемкина «Дон Жуан» и «Дон Жуан — Супруг Смерти»).
600


Они без форм. В них есть уродство Невыношенного созданья.
Но их осветит благородство Страданья79  80 81.
«Хрипящая сила» этих стихов, явственно принадлежащих к «переднему краю» поэтического языка своего времени, восходит к песне Вальсингама из пушкинской трагедии, слова которой Маслов предпослал в качестве эпиграфа к одному из своих самых известных стихотворений:
Бокалы пеним дружно мы И Девы-Розы пьем дыханье...
Пушкин. Пир во время чумы.
Пора стряхнуть с души усталой Тоски и страха тяжкий груз,
Когда страна изгнанья стала Приютом благородных муз.
Здесь вечно полон скифский кубок,
Поэтов-словно певчих птиц!
А сколько шелестящих юбок.
Дразнящих талий, тонких лиц!
От мира затворясь упрямо,
Как от безжалостной зимы,
Трагичный вызов Вальсингама,
Целуясь, повторяем мы.
А завтра тот, кто был так молод,
Так дружно славим и любим,
Штыком отточенным приколот,
Свои мозг оставит мостовым .
Трагическая муза, личность и судьба поэта произвели сильное впечатление на сибирских поэтов, в первую очередь — молодого поколения. Петербургский поэт-филолог остро вторгся в пространство литературной провинции, во многих участках которого продолжали звучать (и царить) «некрасовская», «надсонов- ская» и «суриковская» ноты. В посвященной памяти Маслова (и «подхватывающей» поэтический строй масловской «Авроры») поэме «Арлекинада» (1920— 1922) Л.Н. Мартынов многозначительно писал о явлении поэта в омском литературно-музыкальном кафе «Берлога»:
...Когда перед приходом красных
Сгустилась тьма метельных дней,
Туда пришел Георгий Маслов
Сказать о гибели своей.
Он говорил: — Культура гибнет
И надо дальше убегать... тт 81 Но это после...
79 Цит. по: Струве Г.П. К истории русской поэзии 1910-х — начала 1920-х годов. С. 157-163.
80 Литературный еженедельник. Приложение к № 105 газ. «Сибирская речь». 1919. 18 мая. С. 2.
81 Мартынов Л.Н. Арлекинада / предисл. и публ. Г. Суховой-Мартыновой // Книжное обозрение. 1990. № 44. С. 9.
601


*
Самым известным литератором из прибывших в столицу Белой России оказался Сергей Абрамович Ауслендер (1886-1937). «Центральной фигурой» «литературных сил» назвал его Д. Бурлюк82. А.А. Гвоздев, впоследствии знаменитый историк театра, писал: «В области литературы — единственным лицом с “именем” был Сергей Ауслендер: он был, правда, занят больше всего публицистикой, но все же сумел организовать литературно-художественный отдел одной омской газеты»83. В Сибири до революции он был известен как литератор из числа декадентских корифеев и не раз подвергался осуждению со стороны местных критиков за осквернение «храма русской литературы». Г.А. Вяткин, давая обзор современной литературы, писал в томской газете «Сибирская жизнь»: «Герои нашего безвременья, все эти М. Кузмины, Зиновьевы-Аннибал, Потемкины, Сергеевы-Ценские, Ауслендеры, отчасти Федор Сологуб, пришли к русскому читателю с благородной в своей основе задачей: разрешение великой и вечно новой проблемы пола»84  85. У юных читателей начала XX в., по свидетельству Л.Н. Мартынова, имели успех рассказы Ауслендера из книги «Золотые яблоки» «о жизни Франции накануне и во время Великой французской революции, о переживаниях французских аристократов, неких кавалеров и дам, чьи
ос
головы и головки полетели прочь с плеч, когда революция разразилась» . В сезоне 1913-1914 г. в Омском городском театре с успехом шла пьеса Ауслендера «Ставка князя Матвея», подававшаяся как модная новинка репертуара столичных театров. Рецензент отмечал: «...“Ставка князя Матвея” идет со значительным успехом в Петербурге и Москве у Незлобина. Критика, как это бывает в большинстве случаев, разошлась в оценке этой пьесы, но всеми признается знание автором жизни петербургского света 20-х гг. Пьеса романтична, несколько стилизована, но не в ущерб интересно развивающемуся действию и представляет из себя привлекательную картину былого многокрасочного времени»86.
В Сибири Ауслендер оказался не случайно. Сын ссыльного народовольца, он не принял большевистского переворота и стал одним из самых убежденных и верных адептов белой идеи. Со времени начала Первой мировой войны, заставшей писателя в Германии, жизнь его была сопряжена с постоянной и сложной переменой мест. Обо всем увиденном и пережитом им в последующие годы, когда он служил в помогавших фронту отрядах Всероссийского Земского Союза, жил в охваченном революцией Петрограде, а потом в большевистской Москве, откуда совершил опасный для жизни побег, Ауслендер рассказал на страницах омской газеты «Сибирская речь». Биографичность и особая эмоциональность, отличающие многие из этих публикаций, отмечаются исследовате-
82
Д.Д. Бурлюк цитирует публикацию: С.В. [Виноградов С.В.] Литературные штрихи: Сибирская поэзия наших дней.
83 Гвоздев А. Вести из Сибири // Дом искусств, литературно-художественный журнал. 1921. № 1. С. 76. В этой статье отмечалось также участие в культурной жизни Сибири австрийских и венгерских военнопленных.
84 Вяткин Г. Отрезвление. Критический набросок // Сибирская жизнь. 1908. 30 июля.
85 Мартынов Л. Золотые яблоки // Мартынов Л.Н. Дар будущему. М., 2008. С. 417.
86 Б.А. Театр и музыка. К постановке пьесы С. Ауслендера «Ставка князя Матвея» // Омский вестник. 1914. 16янв.
602


лями как одно из удивительных свойств прозы Ауслендера колчаковского пе-
87
риода .
В Омске Ауслендер не только печатает автобиографические очерки, но часто выступает на публике с чтением рассказов и своих дневников. Он находится в центре культурной жизни «Белой столицы»: становится постоянным участником литературно-художественного кружка, где ведутся дискуссии на самые острые современные темы, вечеров о России, устраиваемых омским отделом Союза Возрождения России, посещает театры. В гортеатре снова ставится пьеса «Ставка князя Матвея», представления идут в присутствии автора, которого «много раз вызывают»87  88.
Печатался Ауслендер в этот период не менее интенсивно — исследователями выявлено более ста публикаций в периодической печати Омска89. Одинаково хороню владея всеми прозаическими жанрами, он писал информационноагитационные и политические статьи, корреспонденции, вел культурную хронику и театральные обзоры, публиковал рассказы, очерки и роман «Видения жизни» (остался незавершенным).
Свой творческий путь в газете «Сибирская речь» он начинает в ноябре 1919 г. со статьи, посвященной биографии А.В. Колчака90. Причастные сорокинскому кругу писатели дружно осудили Ауслендера за подобострастный стиль и окрестили «придворным писателем»91, однако отношение к Колчаку у него было искренним, и даже восторженным. В личности адмирала он увидел черты, которыми должен обладать лидер, способный привести белую армию к победе над большевиками. В начале февраля 1919 г. вместе с Колчаком Ауслендер выехал в действующую армию, в его задачу входило писать отчеты о поездках Верховного Правителя. Л.В. Арнольдов, занимавший в то время должность начальника департамента по делам печати, вспоминал: «Для того, чтобы соответствующе “подать” эту ответственную поездку Адмирала на фронт перед иностранным общественным мнением, мы добились включения в свиту писателя Сергея Ауслендера, который не так давно пробрался в Омск через фронт красных, стал совсем иным, чем был в Петербурге, когда писал свои изящные новеллы о манерных кавалерах XVIII века и который быстро заразился нашей влюбленностью в Адмирала»92. На основе статей и отчетов Ауслендера в 1919 г. было напечатано большими тиражами несколько брошюр с жизнеописанием Колчака93.
87 Тимофеев AT. С.А. Ауслендер в периодике «Белого Омска» (18 ноября 1918 - 14 ноября 1919): Материалы к библиографии и несобранные статьи // Петербургская библиотечная школа. 2004. № 1. С. 25.
88 Москвич. Театр. Ставка князя Матвея. Пьеса Сергея Ауслендера // Сибирская речь. 1919. 23 марта. С. 6.
89 Тимофеев А.Г. С.А. Ауслендер в периодике «Белого Омска» (18 ноября 1918 - 14 ноября 1919): Матер, к библ. и несобр. статьи. С. 20-37.
90 Ауслендер С. Адмирал // Сибирская речь. 1918. 28 нояб. С. 2-3.
91 См., напр.: Мартынов Л. Золотые яблоки // Мартынов Л.Н. Дар будущему. С. 419; Урманов К. Наша юность. С. 416-418 наст, издания.
92 Арнольдов Л.В. Жизнь и революция. Гроза пятого года. Белый Омск. Шанхай, 1935. С. 161.
93 См.: Журавлев В.В. Образ А.В. Колчака в публикациях С.А. Ауслендера // Власть и общество в Сибири в XX веке. Сборник научных статей. Вып. 3 / науч. ред. В.И. Шишкин. Новосибирск, 2012. С. 102-111.
603


В своих публицистических статьях и выступлениях Ауслендер откровенно высказывался о революции, большевизме и его вождях. На одном из заседаний литературно-художественного кружка разгорелась дискуссия об ответственности интеллигенции за то, что происходит в России. Основной доклад «Грехи русской интеллигенции» делал ученый-статистик и поэт Е.Е. Яшнов. Корреспондент «Сибирской речи», давая обзор вечера, сетовал, что эта тема в последнее время стала часто звучать на заседаниях кружка. О вине интеллигенции говорили и в рамках дискуссии о романе Ф.М. Достоевского «Бесы», и при разборе поэмы А.А. Блока «Двенадцать». Докладчик, по мнению рецензента, был очень резок в своих высказываниях, вывод которых сводился к тому, что «русская интеллигенция никуда не годится и ничего у нас в России вообще хорошего не выйдет»94. Сотрудник же другой газеты менее эмоционально, но более подробно изложил основные тезисы доклада Яшнова, выделив его слова об отношении интеллигенции к большевикам: «Интеллигенция не предвидела выход большевиков на сцену, а, между тем, она сама подготовляла для них почву. Можно сказать, что большевизм есть логическое следствие поведения интеллигенции и она не должна была кричать, удивляться и возмущаться»95. Возможно, именно последние выводы вызвали горячее обсуждение доклада. В числе оппонентов оказался и С. Аусленер, который был возмущен содержанием доклада. Его собственная позиция в передаче журналиста сводилась к следующему: «...самый большой грех русской интеллигенции это то, что она слишком много говорит о своих грехах и не замечает того истинно великого, что создается в наши дни в возрождающейся России»96. В гибели страны он скорее был склонен винить обывателей, которые всегда всем недовольны при любой власти, занимаются критиканством, но сами к действиям не способны. К ним он гневно обращался со страниц газеты в статье «Ворчуны и шептуны»: «Но неужели вы не понимаете, что не только Россия, но вот каждый, каждый из нас на краю гибели. Время ли сейчас сплетничать, брюзжать, язвить. Если вы ничего не умеете и не можете делать для спасения тонущего корабля (на нем погибнете и вы), то хоть не мешайте своей воркотней, чепухой, враньем, не мешайте тем, кто, быть может и плохо, но что-то пытается в этом хаосе делать, что-то наладить. <...> В том, что случилось с Россией, виноваты быть может больше всего именно вы, все опорочивающие, все отвергающие и ничего не созидающие, вы, ворчуны и шептуны»97.
Большевики в представлении Ауслендера — это предатели России, душители свободы, осквернители святынь, преступники, убийцы. В статье, приуроченной к дню памяти декабристов, Ауслендер противопоставляет рыцарское бескорыстие «романтиков в гвардейском мундире» звериному, дьявольскому эгоизму большевиков98. В двух номерах «Сибирской речи» печаталась большая статья Ауслендера «Ленин и Троцкий». Писатель представляет вождей большевизма как сиамских близнецов, неразрывно связанных, одновременно зависимых друг от друга и друг друга ненавидящих. Ленин, на одном из выступлений которого в Москве Ауслендер присутствовал лично, по мнению писателя, —
94
П. С-ай. «Грехи интеллигенции» // Сибирская речь. 1919. 14 мая. С. 4.
95 В.К. В литературно-художественном кружке // Заря. 1919. Приложение к № 101, 15 мая.
96 П. С-ай. «Грехи интеллигенции» // Сибирская речь. 1919. 14 мая. С. 4.
97 Сибирская речь. 1919. 6 янв. С. 2.
98 Ауслендер С. Памяти декабрьских романтиков // Сибирская речь. 1918. 27 дек. С. 2.
604


это ученый-маньяк, проводящий свои бесчеловечные опыты над Россией, это «мозг большевизма, изворотливый, хитрый, твердый мозг, который найдет точные логические формулы для всего самого отвратительного, который сумеет оправдать самое непростительное и безумное». Характеристики Троцкого еще более красочны: опьяненный своим мастерством «палач», «сверхпреступник»99.
К историческим личностям, как и к своим литературным персонажам, Аус- лендер подходит с романтическими мерками, в его мире действуют герои (романтики, мечтатели, рыцари) и злодеи (преступники, маньяки). А между ними — вечный герой русской литературы, «маленький человек», обыватель, к которому обращены многие статьи писателя. Простому человеку в дни исторических потрясений выживать трудно, поэтому он старается не замечать происходящего вокруг или не придавать ему значения. Об этом Ауслендер пишет в статье «Легендарные». В отличие от героев, которые совершают каждодневный подвиг на фронтах, обыватели внешне пытаются жить как прежде, делая вид, что ничего не изменилось. «Мы слишком малы, чтобы по-настоящему пережить, ощутить все то гигантское, легендарное, что стало обыденным, совсем привычным, никого больше не волнующим и не занимающим. / Впрочем, может быть так и нужно, может не могло бы выдержать сердце всей боли, всего восторга, которые несут нам причудливые дни нашей жизни»100.
Центральной темой в творчестве Ауслендера периода Гражданской войны становится Россия. От публикации к публикации он призывал читателей не бояться, не отчаиваться, проявлять мужество, верить в победу и защищать гибнущую родину. Как молитву он повторял: «Сердце подскажет, что нельзя, нельзя желать, страстно молить у рока чего-либо иного, как только одного: счастья и освобождения от чар дьявольских, ненависти лютой, России, великой, изнемогающей России, которая может быть спасена, если сердца всех забьются согласно гневом на врагов, опозоривших, убивших все самое светлое, и любовью, — безмерной, жертвенной любовью»101. Тема жертвенной любви звучит в рассказе «Умершая невеста», опубликованном в журнале «Отечество» и прозвучавшем в исполнении автора на Вечере о России 11 марта 1919 г. Невеста, которую герой пытался воскресить силой своей любви, — это Россия. Сила чувства и упорство героя постепенно охватывало все большее количество людей, готовых поверить в мечту и спасти невесту даже ценой своей жизни. «И часто среди страшного хаоса наших дней, среди людей с душами мертвыми и низкими, я узнавал мечтателей, глаза которых блестели от любви безмерной, от мечты сладкой, от решимости гордой. Это были те, кто верил и любил умершую невесту. И там, в снежных долинах, на полях славы и подвигов, я слышал, как среди гула пушек повторяли прекрасное имя умершей невесты, которая жива еще, которая томится и ждет. <...> “Иду, иду, чтобы спасти тебя” — повторял каждый из бойцов, как безумный влюбленный»102. Ауслендер довольно часто прибегал к аллегории. Так, в рассказе «Пьеро и Арлекин» в образах популярных в те годы персонажей комедии «дель арте» предстают А.Ф. Керен¬
99 Сибирская речь. 1919. 11 янв. С. 2-3; 13 янв. С. 2-3. Подр. об этом см.: Перхин В.В. Семнадцатый год в оценке С.А. Ауслендера (Очерки о политических лидерах) // Русская революция 1917 года в литературных источниках и документах. С. 228-237.
100 Сибирская речь. 1919. 9 февр. С. 5.
101 Ауслендер С. Три встречи. Рассказ-воспоминание // Сибирская речь. 1919. 1 янв. С. 3.
102 Отечество. 1919. № 4. С. 2-3.
605


ский и, вероятно, А.В. Колчак. Плачущий, слабый Пьеро потерял Коломбину и теперь за роль спасителя берется смелый Арлекин, готовый убить и умереть за нее. Потерянная, заточенная в темницу и страдающая Коломбина— это, конечно, Россия103.
Как бы страстно ни призывал Ауслендер своих читателей верить в победу белого стана, общая интонация его произведений скорее печальна, нежели бравурна. Арнольдов отметил это настроение даже во внешности писателя: «Как сейчас помню Сергея Ауслендера, худого, изможденного, как-то сбитого с толку революцией, потерявшего себя, чуть горбившегося, державшего папиросу в длинных пальцах, похожих на пальцы наркомана, с его болезненной и ласковой улыбкой, тихой поступью, тихим голосом, человека, который понял, что он все потерял, что имел и потерял навсегда и проходившего сквозь строй страшной эпохи бледной тенью»104. В его рассказах-воспоминаниях о прошлом, бесконечно милом и далеком, давят боль утраты и тяжесть предчувствий. Вот автор вспоминает о встрече нового 1914-го года в «Бродячей собаке»: «... я случайно увидел себя в тусклое зеркало, и лицо мое от черного фрака и цветка в петлице показалось мне белым, как моя праздничная гофрированная рубашка, почему- то мне стало тоскливо и почти страшно. / Лицо мертвеца! Разве мы уже умерли... <...> Мы поднимаем полные бокалы, но у нас пустые души»105. Вот раздумья о встрече 1919-го: «Все, что было, стало таким далеким, несбыточно далеким: и изысканная, грешно прекрасная опустошенность пресыщенных душ, и бодрость веры простой и твердой, которая позволяла переносить все нечеловеческие тяжести, когда мы все были скованы единой мыслью о славной победе, и даже безвольная безнадежность прошлого года — все это так далеко куда-то ушло, провалилось вместе с навсегда ушедшими от нас годами...»106 Эти же настроения отмечали журналисты, присутствовавшие на литературных вечерах: «Беллетрист С. Ауслендер задушевно прочел, тепло и с настроением написанный свой рассказ без заглавия: переживание беженца и тоже думы, грусть о России и надежды, надежды.. .»107
Такие же чувства и переживания, высказанные С.А. Ауслендером на страницах омских газет, испытывают и «белые» персонажи пьесы «Бронепоезд 14-69». Родные Незеласова — Надежда Львовна, Семен Семеныч, Варя, Сережа — разговаривают между собой о том же и теми же словами: о своих мечтах, о России, о победе. Такая же тоска о безвозвратно утерянном прошлом снедает Незеласова, который, предчувствуя скорое поражение, все больше размышляет о племени евганеев, вытесненных с родных земель.
Александр Павлович Оленич-Гнененко (1893-1963) занимает особое место как в истории сибирской литературы, так и в судьбе Вс. Иванова. В Сибири он более известен как партийный и общественный деятель, и почти не известен как писатель. О том, что Оленич был талантливым поэтом, сегодняшний чита¬
Сибирская речь. 1919. 7 янв. С. 3-4.
104 Арнольдов Л.В. Жизнь и революция. Гроза пятого года. Белый Омск. С. 248.
105 Ауслендер С. Три встречи. Рассказ-воспоминание // Сибирская речь. 1919. 1 янв. С. 2-3.
106 Там же. С. 3.
107
Зеленый. Вечер о России // Наша газета. 1919. 26 янв.
606


тель больше знает со слов Вс. Иванова, Л. Мартынова108 и других современников. Еще в 1927 г. Л.Н. Мартынов сетовал, вспоминая стихотворение «Медвежьи пляски»: «Хорошо он писал! Где он теперь? Да! Он заведывающий отделом печати, но стихов своих мало печатает»109. В 1931 г. Оленич-Гнененко переехал в Ростов-на-Дону, где немало печатался как поэт, прозаик-натуралист, переводчик, детский писатель. Но его стихи сибирского периода редки и малодоступны. До революции стихи Оленича-Гнененко публиковались в журнале В.С. Ми- ролюбова «Ежемесячный журнал литературы, науки и общественной жизни», в журналах «Енисейский альманах», «Сибирские записки» (Красноярск), «Сибирский студент» (Томск), «Багульник» (Иркутск), газетах «Жизнь Алтая» (Барнаул), «Приишимье» (Петропавловск). Несколько автографов и стихотворных фрагментов сохранилось в архиве А.С. Сорокина.
А.П. Оленич-Гнененко родился 11 сентября 1893 г. в селе Кегичевка Кон- стантиноградского уезда Полтавской губернии, в семье журналиста. В самом начале XX века его отец переезжает в Сибирь. Павел Павлович Оленич-Гнененко (1867-1942) был поэтом-дилетантом. В 1917 г. Оленич-Гнененко-старший выпустил в типографии «Иртыш» стихотворный антисорокинский памфлет, заголовок которого стал названием забавной пьесы (вероятно, коллективного сочинения), отразившей атмосферу литературного быта сорокинского дома110. Его первая поэтическая книжка вышла под псевдонимом111. Вс. Иванов в письме К. Худякову (1917) давал такую характеристику: «Познакомился здесь, во- первых: Павел Оленич-Гнененко (отец очень талантливого сына, но сам очень неталантлив). Поэт. Рост— 3 аршина 14 вершков. Грудь 240 километров, рожа с русыми усами и лысым лбом — 1.1/2 арш. Чемпион Западной Сибири по выжиманию тяжестей, дальше не идет»112.
В Омске А. Оленич-Гнененко окончил гимназию. Служил конторщиком на речной пристани и железной дороге. Окончил юридический факультет Харьковского университета. В 1917 г. его выбирают в Омский Совет рабочих и солдатских депутатов; он публикуется в эсеровской печати113. В 1919 г. вступает в партию большевиков.
В ранних стихах Оленича-Гнененко нет гражданских и социальных тем и мотивов. Самые ранние из известных нам поэтических сочинений отмечены влиянием символизма. В стихотворении с характерным названием «Туман» он писал:
108 См.: Иванов Вс. История моих книг. С. 374 в наст, изд.; Мартынов Л.Н. Воздушные фрегаты. М., 1974. С. 108-109.
109 Мартынов Л. Отставшие // Рабочий путь. Омск, 1927. № 76, 3 апр.
110 См.: НВИ. С. 144-150. Гне-Ненько П. Гордость Сибири Антон Сорокин: Памфлет. Омск: Тип. «Иртыш», [1917]. Игровая подпись содержит языковую игру: ненько — матушка (украинск.). Другие сочинения: Оленич-Гнененко П. Война. — Мир. Отклики сердца: [Стихотворения]. Омск, 1916; Оленич-Гнененко П. Как уберечься от заразных заболеваний чистотою, аккуратностью и обеззараживанием вещей и помещений. Омск, 1916. См. его карандашный портрет работы В. Уфимцева: Виктор Иванович Уфимцев. 1899-1964. Архив: Дневники, фотографии, рисунки, коллажи, живопись. М., 2009. С. 177.
111 Михаил Бродяга. Аккорды бессильной злобы: Сборник рассказов и стихотворений. Симбирск, 1907.
112 Письма Вс.В. Иванова К.К. Худякову / статья и коммент. М. Минокина // Литературное наследство Сибири. Т. 3. Новосибирск, 1974. С. 301.
113 См., например: Оленич-Гнененко А. Местные комитеты всероссийского союза городов и городское самоуправление // Земля и воля. Омск, 1917. 4 авг. С. 2-3.
607


Как во сне, плывут и тают лица.
Торопливый шаг не слышен. Темен путь.
О, куда вам, люди, торопиться!
Здесь и там обманчивая муть...114
В одном из самых известных стихотворений, которое упоминают почти все мемуаристы, — «Калики перехожие», — Оленич-Гнененко оригинально варьирует сюжеты и образы той ветви русского символизма, которая проявляла интерес к заповедным национальным формам русской религиозной жизни (А. Добролюбов, П. Карпов), а также мотивы и образы поэзии Н. Клюева 1914-1916 гг.115. Вероятно, это можно объяснить влиянием Сорокина, который включил это стихотворение в текст одной из своих трагедий. Бредущие по земле странники в стремлении уничтожить мировое зло — «бесово семя» — разжигают огромный костер:
Наберемте суха-дерева И, чтоб мир не сеял зла,
Многогрешного, теперь его На костре сожжем дотла!
Но костер, разгораясь, встает «неоглядной стеной», земля покрывается мглой и смрадом. На защиту «благодатной, цветущей Матери-Земли» приходит Богородица, она вызывает грозу, которая тушит пожар. Впервые это стихотворение было опубликовано в № 5-6 «Ежемесячного журнала» за 1917 г. Повторно оно появилось в самый разгар колчаковщины в журнале общественной жизни, рабочей кооперации и литературы «Возрождение» (№ 7-8, 1919), издававшемся Центральным продовольственным комитетом Омской железной дороги. В этом журнале печатались многие писатели из окружения А.С. Сорокина, в том числе Вс. Иванов. Вероятно, стихотворение пристроил в печать кто-то из друзей Оленича, так как сам он в это время находился в заключении.
Мотив странничества развивается еще в нескольких стихотворных отрывках: «Возникли болотные дымы / Клубятся змеиные кольца. / Высокой звездой предводимы / К востоку спешат богомольцы»116.
Одной из важных линий в поэзии Оленича-Гнененко становится то, что связано с брюсовским проектом «научной поэзии». Здесь он порой наследует опыт «звездных песен» Н.А. Морозова, а иногда и бенедиктовского «Вальса»:
Шар чугунный, четкий, черный В бездны брошенный с плеча Намечает путь упорный Дребезжа и грохоча.
Не отступит, не замедлит,
Предуказан срок и счет Тень луны, кометы след ли Круглым телом рассечет.
В пыль созвездья, в клочья небо,
Испугав толпу химер,
114 Сибирский студент. 1915. № 3-4. С. 11-12.
115 См.: Папкова Е.А. Сибирские писатели и Н.А. Клюев в 1910-е гг. // Николай Клюев: образ мира и судьба. Научный сборник. Вып. 4. Томск; Санкт-Петербург, 2013. С. 10-11.
тГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 367. Л. 77а.
608


И стремительно, и сильно Прорывает своды сфер.
На огне гигантских горнов Гневным мастером отлит Грозный, грузный, рьяный жернов Неустанный день свой длит117.
Поэт прозревает будущее, в котором его привлекает не столько мировая революция, сколько технический прогресс и освоение космических пространств в духе Жюля Верна и капризной поэтики эгофутуристов:
Как ясен праздник воздушной эры Я весь — веселье и есть причины Сегодня здесь, а завтра в сферы Меня подымет крыло смешной машины.
Летит мой шмелик, моя стрекозка Завив, как усик крутую лопасть Легко и вольно. Порывно-броско.
Над нами небо. Под нами пропасть.
Кивают звезды. Ликуют луны Тревожной грустью. Зовут планеты В душе ответно запели струны И тают звуки и реют светы118.
В первом выпуске основанного им журнала «Искусство» печатается драматургический фрагмент «Голоса предместий», совмещающий бальмонтовскую ритмику и тематический репертуар Э. Верхарна с поэтикой символистской «драмы для чтения» А.В. Луначарского «Фауст и город» (1918).
Наиболее продуктивным и оригинальным стал, как кажется, опыт ориентации на поэтику старших символистов (В. Брюсов, К. Бальмонт) и на тяжеловесную поэтику «низовой» линии акмеизма, в первую очередь — М. Зенкевича:
Когда смеется Солнце, а в сердце радость зреет,
Когда земная воля натянута, как лук, —
Встают из тьмы могильной туманы-лиходеи,
И тайные угрозы чуть слышный шепчет звук
(«Когда смеется Солнце»)119.
Пустынных мест и ясных пятен Кричит разительный контраст.
Бесформенно-невероятен Последних наслоений пласт.
Обглоданные штормом камни Лбом упираются в асфальт.
Над лондонами город-пламя,
Железный уникум — Москва.
У нас грядущее, как бомба,
В ладонь закомкано. А те?
117 Там же. Л. 31.
118 Там же. Д. 632. Л. 78.
119 Искусство. Омск, 1922. № 2. С. 6.
609


Их тел живая гекатомба Страшнее смерти, глуше стен
(«Грядущему Единому»)120.
Несмотря на признаки эклектики, литературный стиль А.П. Оленича-Гне- ненко всегда отличала элегантность и дар мимикрии, «протеизм». Ранние стихи воспроизводили (или втайне пародировали?) поэтический строй то Бальмонта и Северянина, то Тихонова («Рассказ о ста красногвардейцах»). Даже в поздних стихах под покровом поэтики соцреализма ощущается влияние акмеистов (Н. Гумилева, М. Зенкевича), а в названии книги «В горах Кавказа» (1955) можно предположить понятный людям той культурной генерации, к которой принадлежал автор, намек на название книги схимонаха Иллариона (Домрачева) «На горах Кавказа» (1907), сыгравшей важную роль в формировании поэтической программы акмеистов (имяславие).
Хотя, в отличие от Иванова, Оленич-Гнененко был сознательным и активным участником революционных событий, членом партии левых эсэров, а позже РКП(б), партийные установки мало отразились на его творчестве. После Февральской революции, захваченный политическими событиями и последующим строительством новой жизни, Оленич на долгое время почти забросил поэзию. Однако, занимая в советском Омске государственный пост, он старался поддерживать своих талантливых собратьев по литературному цеху, которые вольно или невольно оказались по другую сторону баррикад. Поддерживал он и творческую молодежь, например, смотрел сквозь пальцы на полухулиганские выходки участников группы омских футуристов. Л. Мартынов в пору своей футуристической юности нередко захаживал к не чуждому эстетической «левизны» А.П. Оленичу-Гнененко в гости, чтобы поговорить о поэзии.
А.П. Оленича-Гнененко, безусловно, не следует относить к «евганеям»: он представитель другого лагеря. Черты его лирического героя, проявляющего заботу о земле и верящего в ее мощь, возможно, отразились в образе Никиты Вершинина.
*
В доме А. Сорокина Вс. Иванов познакомился еще с одним любимым «учеником» Короля Писательского, поэтом Игорем Славниным. Игорь Кронидович Славнин (1898-1925) был почти ровесником Иванова, младше всего на два года. В 1916 г. он с отличием окончил омскую гимназию и поступил на филологический факультет Пермского университета, но из-за событий, связанных с разразившейся революцией и Гражданской войной, проучился там недолго. С юности Славнин писал стихи, увлекался историей литературы и обладал, как отмечали современники, широкими познаниями в области истории литературы и культуры121.
Вернувшись в Омск, Славнин начинает посещать кружок Сорокина, где знакомится с Юрием Соповым, между ними завязываются дружеские отношения. У молодых людей было много общего: любовь к литературе, поэзии, увлечение романтизмом и новейшими течениями в искусстве. Уже после разгрома
Там же. С. 6-7.
121 См. о нем: Трушкин В.П. Игорь Славнин — поэт революции // Литературное наследство Сибири. Новосибирск, 1969. T. 1. С. 133-148; Скуратов М. Мой наставник— поэт Игорь Славнин // Сибирь. 1976. № 5. С. 101-104.
610


колчаковских войск Славнин вступает в ряды Красной армии и публикует в газетах стихи, прославляющие революцию. Эти тексты, собранные по крупицам и опубликованные литературоведом В.П. Трушкиным, дали повод назвать Славнина пролетарским поэтом122. Но материалы Славнина, сохранившиеся в архиве А.С. Сорокина, позволяют нам отойти от однозначности суждений советской критики.
Февральскую, а затем и Октябрьскую революцию 19-летний юноша встретил хоть и восторженно, но не без опасения. В стихах, написанных в 1917 г., слышится тревога и растерянность перед неведомым будущим. В сонете «России», посвященном началу революции, Славнин представляет ее скорее в блоковской традиции — как крестный путь:
Ты ждешь, — но не придет к тебе Мессия Великая и скорбная страна...
Ты вечно ждать его осуждена,
Свободная, но пленная Россия.
Ты видела зарницы огневые,
Проснувшись от томительного сна, —
Задумчива, бледна и холодна Ты слушала призывы бредовые...
Исполнились пророчества святые;
Когда пылали тучи грозовые,
Ты тяжкий крест взяла на рамена;
Но жаждет вновь народная стихия В безбрежном хаосе яви свой лик, Россия,
Дай миру свет, замгленная страна...
Начало революции 1917123
В июле 1917 г. он пишет стихотворное посвящение террористу-револю- ционеру, члену партии эсеров и поэту И.П. Каляеву «Взгляд в прошлое», в котором выражает мысль о преемственности между происходящими революционными событиями и деятельностью эсеров в начале XX в.: «в дни народных волнений» «призывно горят искры ваших стремлений»124. Вряд ли этот текст можно рассматривать как сочувствие Славнина партии эсеров, скорее здесь сказался его интерес к Каляеву как личности, оставившей заметный след в русской литературе. Подтверждается эта точка зрения и другими текстами, где слышатся неуверенность и сомнение.
В стихотворении «Толпа» поэт предупреждает о безумии стихийной власти, которая стирает человеческую индивидуальность и никого не щадит на своем пути:
Бойтесь толпы звенящего шума, —
В порыве борьбы, —
Она влечет мгновеньем угрюмым, — Она несет свои вещие думы
122
Славнин И. Перекличка. Стихи. Иркутск, 1970.
123 ГИАОО. Ф. 1076. On. 1. Д. 448. Л. 1.
124 Там же. Д. 628. Л. 236.
611


На крыльях судьбы.
От жутко стихийной безумной власти,
Пощады нет
Забудьте личное, маленькое счастье,
Вдыхайте угарные, больные страсти,
Кровавый бред...125
Лирический герой стихотворения «Не верю — знаю» заявляет о своем неверии в «мир грядущей красоты»126. По-достоевски он отрицает будущую гармонию, изведав сладость человеческих пороков. Общее настроение поэзии Слав- нина 1917 г. можно определить как путь «во тьме немого бездорожья»127.
В начале 1918 г. Славнин начинает сотрудничать в газете «Известия Западно-Сибирского и Омского Советов» — органе установившейся в Омске советской власти. Стихи, опубликованные в этом издании — «Это только в России», «Безумству храбрых», «Ветер», — приподнято-торжественные, радостные. Все они наполнены буйством стихий — ветра, огня, воды — и пронизаны нетерпеливым ожиданием бури, которая должна пробудить всех «уснувших» и «ослепших» и принести за собой весеннее обновление жизни. Появляются в газете и статьи за подписью Славнина. В одной из них, под названием «Настроение», Славнин, высказываясь на тему революции и интеллигенции, традиционно обвиняет последнюю в нерешительности и бездействии. «Когда интеллигенция отвергала и снова создавала своих идолов, богов и божков, в сознательной массе рабочего населения шла постоянная, сложная, настойчивая работа во имя свободы... Когда пролетариат разрушил прогнившие устои и строил начала грядущего, интеллигенция кичливо косилась на возводимое здание, не зная — принять новое, войти в будущее рука об руку с рабоче-крестьянскими массами или снова забиться в угол и там тлеть... Она предпочла второе и этим доказала, что умерла давно...»— заявляет поэт. Завершает же он свои рассуждения довольно неожиданной формулой: «Будет жить тот, кто верит, — и с этой точки зрения рабоче-крестьянская власть представляется мне этапом к грядущему»128  129.
Мотив веры является одним из основных в поэтическом творчестве Славнина 1917-1920 гг. Так, для стихотворения «Это только в России» он берет эпиграфом характерные строчки Тютчева: «В Россию можно только верить». Другое стихотворение, также посвященное России и напечатанное в «Известиях» месяцем раньше, чем статья «Настроение», является как будто поэтическим резюме изложенных в публицистическом тексте мыслей:
Будем верить в радость чуда, в святость жизни, в близкий свет,
Не погибнем, будем верить, позабудем жуткий бред, —
— Хочешь воли? — будет воля, воля к мысли, воля жить.
— Хочешь братства? — Будешь равным, будешь верить и любить, —
— Хочешь власти? — Власть далеко, все безвластны, все цари, —
129
Будем верить, верь России, в ярком пламени гори!
lz:> Там же. Д. 564. Л. 3-4.
126 Там же. Д. 628. Л. 273.
127 Там же. Д. 564. Л. 4.
12J?
Цитата по: Трушкин В.П. Игорь Славнин — поэт революции. С. 136.
129 Известия Западно-Сибирского и Омских областных исполнительных комитетов. 1918. 24 марта.
612


В то же самое время Славнин пишет, но не публикует стихи, в которых говорит о вере христианской. В пятичастном цикле «Моление», датированном
25 мая 1918 г., поэт в одиночестве поет литургию «перед мертвым ликом иконы». В предчувствии недалекого будущего, которое сулит лишь скитание бездомным странникам в висящем на плечах тряпье, он молится единственному источнику сил — Богу. Воссоздавая в воображении образ Голгофы, лирический герой слышит чаемый отклик:
В голой пустыне качались три почерневших креста,
Острые гвозди впивались в бледное тело Христа...
Гнойные раны точились, — вниз покатилась слеза, —
Черные птицы кружились, — клевали Твои глаза;
Там высоко над крышами, — месяц качал ладью,
Господи, слышу, слышу я, — «будешь со мной в раю»130.
Вскоре Славнин действительно станет бездомным странником. Отправившись из Омска с красными отрядами на разгром белогвардейцев, он будет жить в Чите, Иркутске, Москве, и везде быт его будет устроен на мансардах и чердаках, убого и нище.
Судьба по-своему уберегла Славнина от мобилизации в армию Верховного Правителя России. Почти все время колчаковщины он провел в тюрьме, куда попал не за политическое, а за уголовное преступление. По воспоминаниям современников, Славнин страдал клептоманией, и не раз впоследствии подвергался арестам по этой причине. Оказавшись в тюрьме еще, по-видимому, до белочешского мятежа131, Славнин вышел на свободу совсем незадолго до падения белого Омска. В колчаковских газетах он успел опубликовать только четыре стихотворения в октябре-ноябре 1919 г.
Два из них— «Крестоносцам» и «Рыцарям полумесяца»— посвящены добровольческим отрядам Святого Креста, о которых говорят и герои пьесы и сценария «Бронепоезд 14-69». Стихотворения, написанные в ритме бравурного марша, воспевают поход на Москву и грядущую победу над врагами. Возможно, эти стихи были написаны по заказу, так как первое из них было напечатано
26 октября, в тот самый день, когда в городском театре проходил праздник добровольцев-крестоносцев132.
В совершенно другой тональности написан состоящий из 4 стихотворений цикл «России», опубликованный Славниным в «Нашей газете» 9 ноября. Сначала перед читателем предстает тоскующий и «покаянно» верующий герой, мечущийся среди низких серых домов и узких улиц. В этих улицах, как в свинцовом зеркале, отражаются «тени перелетные чаемых побед», а где-то в уличной буре плачет «Спас-Христос». Во втором стихотворении цикла рефреном звучит риторический вопрос: «Зачем я родился в России?» Герой испытывает чувства боли, страха и стыда за то, что происходит в стране:
Раздольные песни лихие,
Приволье диких степей, —
Зачем я родился в России?
ГИАОО. Ф. 1076. On. 1. Д. 565. Л. 81, 82.
131 Документы об аресте Славнина не найдены. Сохранился фрагмент письма Славнина из тюрьмы к А.С. Сорокину от 7.08.1918 г. (ГИАОО. Ф. 1076. On. 1. Д. 627. Л. 78).
132 Праздник крестоносцев // Русское дело. 1919. 28 окт.
613


Мне больно думать о ней...
Морозные ночи глухие,
Осенний тусклый туман, —
Зачем я родился в России? —
Мне страшно верить в обман...
Безумье жуткой стихии,
Большая, злая гроза, —
Зачем я родился в России? —
133
Мне стыдно поднять глаза ...
Но дальше автор, перемещаясь в другую реальность, объясняет ужасы, творящиеся в России, страшным сном, лишь пригрезившимся герою. Его сердце устало от постоянных вопросов, напоминающих детскую игру в «верю-не верю», и требует молитвы и отдыха. Завершает цикл стихотворение, звучащее бодрым и веселым призывом верить в Россию. Интересно, что это тот же самый текст, без единого изменения, который был опубликован Славниным в советских «Известиях»! Не значит ли это, что Славнину было не важно, кто находился у власти, и его переживания за Россию лежали в иной, не политической плоскости?
Получивший в 1920-е гг. статус пролетарского поэта, Славнин и тогда не укладывался в столь узкие идеологические рамки. Стихи, публиковавшиеся в советских газетах, отличались от тех, которые он писал, будучи участником иркутского объединения «Барка поэтов»133  134 или читинской литературной группы «Творчество»135. Много футуристических стихов Славнина осталось в рукописях. Вероятно, в 1922 г., отправляясь в Москву, он собирался издать их отдельной книгой, фрагмент которой есть в одном из архивных дел136. Именно футуристом запомнил Вс. Иванов Славнина: «Эгофутурист Игорь Слав(н)ин, маленький, остроглазый, бормотал, шепелявя и краснея, свои странные стихи»137. Но поэт так и не увидел ни одной своей книги, жизнь его трагически оборвалась летом 1925 г.
*
Все эти стечения людей, обстоятельств и судеб и уникальны для Сибири и Омска, и показательны, характерны для переломной в жизни бывшей Российской империи эпохи. Образы людей и позиций, встретившихся ко времени создания «Бронепоезда» на жизненном пути Всеволода Иванова, сложным образом претворились в органике его лаконического и выразительного письма.
133
Наша газета. 1919. 9 нояб. С. 3. В двух современных изданиях этот цикл напечатан в сокращении: приводятся второе и четвертое стихотворения. См.: Третья столица. Омск. 1918-1919 годы: Изобразительное искусство. Литература. С. 84; Поэзия Белой столицы. Стихи поэтов Омска 1918-1919. Тобольск, 2016. С. 275. Полный текст см. в наст, издании (Приложение).
134 «Барка поэтов»— первое в Восточной Сибири литературное объединение, 1920— 1923 гг.
135
«Творчество» — литературная группа, действовавшая в Чите в период Дальневосточной республики, 1920-1922 гг.
й6ГИАОО. Ф. 1076. On. 1. Д. 548.
137 СС-2. T. 1. С. 22.


Дом Антона Сорокина. Омск, ул. Лермонтова, д. 28А. 1930-е гг.
А.Е. Новоселов. Омск. 1914. Омский государственный литературный музей им. Ф.М. Достоевского
Г.В. Маслов. Воспр. по: Русские писатели 1800-1917: Биографический словарь. Т. 3. Российская энциклопедия. Москва, 1994. С. 541
615


К.К. Худяков. Курган, <1916—1917> ГЦИНК
Г. А. Вяткин. Ок. 1915 г. ИР ЛИ (Пушкинский дом)
Ю. (П.И.) Сонов. 1917 г. Омский государственный литературный музей им. Ф.М. Достоевского
И.К. Славнин. Набросок. Бумага, графитный карандаш. Художник Н.А. Мамонтов. 1919. Омский государственный историкокраеведческий музей
616


А.П. Оленич-Гнененко. Воспр. по: Неизвестный и К.Н. Тупиков (Урманов).
Художественная литература в Сибири Кокчетав, 1920 ГЦИНК
(1922-1927): Сб. статей и докладов.
Новосибирск, 1927. С. 67
Антон Сорокин. Автопортрет. Ок. 1919. ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 371. Л. 2
617


ПОЭТЫ ТРЕТЬЕЙ СТОЛИЦЫ
Публикация Ю.П. Зародовой
В приложение включены стихотворения поэтов, в период 1917-1922 гг. находившихся в Омске. Все они были хорошо знакомы Вс. Иванову, многих из них он мог видеть на различных вечерах и заседаниях литературно-художественного кружка, а с Г.В. Масловым, К.К. Худяковым, К.Н. Урмановым, А.П. Оле- ничем-Гнененко, Ю. Соповым, И.К. Славниным его связывали дружеские отношения. Некоторые стихи своих омских друзей Вс. Иванов помнил наизусть. Их произведения отразили разноречивые размышления и чувства, вызванные событиями революции и Гражданской войны, очевидцами которых они невольно стали, оказавшись в эпицентре белого движения. Покинув Омск в начале 1921 г., Иванов не прервал связи со своими друзьями. В переписке с А.С. Сорокиным и К.Н. Урмановым он постоянно спрашивал, как обстоят дела у того или иного литератора, давал характеристику их творчеству. Следил он и за деятельностью группы омских футуристов «Червонная тройка», созданной в 1921 г. его другом, художником В.И. Уфимцевым. В эту группу входили молодые поэты Л.Н. Мартынов, Б. Мельников, Б.П. Жезлов, стихи их также включены в приложение.
Публикуемые стихотворные тексты имеют два источника: во-первых, это периодическая печать Омска 1917-1922 гг., во-вторых— материалы личного архива А.С. Сорокина (ГИАОО. Ф. 1073), где стихи сохранились преимущественно в автографах. Большая часть текстов публикуется впервые. При отсутствии датировки в оригинале в конце текста в .угловых скобках указываются предположительные даты создания произведения. При публикации сохранена авторская пунктуация, орфография приведена в соответствие с современными нормами написания.
Георгий Маслов (1895-1920)
ДЕКАБРИСТ
Помнишь, Лена, первый вальс на бале — Мы кружились до потери сил,
И архивны юноши сказали,
Что тебя я верно покорил.
Но бокалы до края наполнив,
Увели с собой меня друзья.
Александр Иванович Тургенев,
Севши рядом, заменил меня.
Как Алябьева, ты стала модной,
Блеск ее не затемнил тебя.
618


И певцы красавице холодной Пели гимны, мучась и любя.
Неужели ты, которой в мире Грезились лишь вальсы и цветы, Хочешь кончить в ледяной Сибири Жизнь со мной средь горькой нищеты? Отказать тебе я не умею;
Щемит грудь от счастья и тоски.
Плачу и поцеловать не смею Слабо надушенные листки.
Сибирская речь. 1919. 7 янв. С. 2.
* * *
Для страданий, горших вдвое, Сохранил вас ад кромешный,
О, святые и герои Нашей Руси многогрешной. Костыли и деревяшки,
Ноют раны в день ненастный, Вы свершили подвиг тяжкий И прекрасный, но напрасный. Тело немощно и хило,
Только голос тверже стали — Говорить о днях печали,
О сраженьях и могилах.
А другой молчит, заплакав, Им взволнованный глубоко, Как Улисс в стране феаков Слушал древле Демодока. Может быть, чрез ряд столетий И о Вас узнают дети,
И поэт, Гомеру равный,
Возвестит ваш подвиг славный.
А пока хвалите Бога И за этот день осенний — Сладость жизни сей убогой Всех даров благословенней! Сибирская речь. 1919. 7 янв. С. 2.
УЛЫБКА
Сердце — горячая алая рана,
А я думал — оно мертво.
Злая стрела золотого колчана Лукаво пронзила его.
Серого меха вашей ротонды И маленьких пальцев, неслышного «Да!»
619


И вашей улыбки, как у Джоконды,
Мне не забыть — никогда.
Мне хочется жизни бесцельной и шумной Без грез и усталого сна,
Мне хочется петь, как Языков безумный,
О чарах любви и вина.
Забыть достиженья, паденья, ошибки, Лететь в темноту и гореть И в жгучих лучах этой грешной улыбки, На миг засияв, умереть!
Сибирская речь. 1919. 14 янв. С. 2.
ПОСЛАНИЕ К ДРУГУ 1
Теперь не к времени идиллии И бедной музе не простят,
Что бедные речные лилии Украсили ее наряд.
Забыты рощицы и пасеки,
Приюты граций и харит,
Чтят Феокрита только классики,
А Дельвиг в гробе мирно спит.
Но я не верю нашей критике И модных не терплю стихов,
Люблю старинные пиитики,
Где царство нимф и пастухов.
И, в дружбе искренней уверенный,
Я лиру нежную беру И стих классически размеренный Дарю собрату по перу.
2
С тобою музы раззнакомятся И не напишешь и строфы,
Когда от книг тяжелых ломятся Битком набитые шкафы.
Забудь их. Три-четыре томика Усталому оставь уму.
В тиши покинутого домика Прокоротай вдвоем зиму.
Тем, у камина разожженного,
Когда дрова чуть-чуть трещат,
Тебя, веселого, влюбленного,
Стихи и рифмы посетят.
А как нежна подруга стройная,
Она томится и не спит.
620


И ночь короткая и знойная Виденьем рая пролетит.
Сибирская речь. 1919. 14 февр. С. 5.
Третья часть цикла, послание В. Тривусу из Симбирска, опубликована в: Тименчик Р.Д. Подземные классики: Иннокентий Анненский. Николай Гумилев / ред. В.В. Нехотин. М.; Иерусалим, 2017. С. 466-467.
* * *
Рука судьбы разъединила Нас наконец — возврата нет.
Но память сердца сохранила Твоих ночей палящий след. Неутоляющие ночи,
Как о несбыточном мечта...
Твои пылающие очи,
Твои иссохшие уста!..
Июльским — ах! — июльским жаром Дышали ночи наших встреч,
И ты смогла одним ударом Их узел сладостный рассечь,
Чтоб та пленительная сила,
Что таяла в твоих руках,
Фонтаном яростным забила В моих раскованных стихах,
Чтоб звезды в небосклоне ясном Сентябрьских, ледяных ночей Дождем летели ярко-красным,
Как сны о близости твоей!
Сибирская речь. 1919. 1 марта. С. 2.
* * *
Июльскою душною ночью Иду, спотыкаясь впотьмах,
И чувствую песню на сердце И твой поцелуй на устах.
Летит моя легкая юность,
Как звезды летят надо мной,
И скоро, быть может очнемся Мы оба седыми с тобой.
Но верю — тогда наши дети Звончее, чем петь мы могли, Прославят июльские ночи В мерцающей звездной пыли.
Так песня в сердцах не умолкнет, Уста растворяют уста, Распустится розой в грядущем Певучая наша мечта.
621


Пока же смотри, о подруга, Как золота много в кудрях, Пока же и песня на сердце И твой поцелуй на устах. Сибирская речь. 1919. 11 марта. С. 2.
* * *
м.в.м.
Бессонница томит. И хочется Слагать неправильные строки,
Чтобы избавиться от одиночества,
О том, что во Владивостоке,
А может быть, дальше — в Иокогаме,
Или уехал на Филиппины,
Бродит по дороге с босяками Или продает апельсины.
Ты мог бы стать великим ученым,
При котором Менделеев говорил бы с опаской, А ты шляешься по игорным притонам И делаешь из жизни дикую сказку;
Мечешься по земле, как по клетке,
Меряешь океаны как лужи.
Эх, женить бы тебя на домоседке,
Только не вышло бы хуже.
Вдруг ты зачахнешь как горилла,
Похищенный с милого юга,
Смотря на уходящие ветрила,
Эолом натянутые туго.
Сибирская речь. 1919. 30 марта. С. 2.
РОДИНЕ
Застыли слезы в синем взоре Твоем, измученная мать.
Какие горести и хвори Еще начнут тебя терзать?
От края до другого края —
Сухая полевая жердь —
Идет в плаще неурожая Твоя осклабленная смерть;
Спокойно подымая посох,
Работает и ночь и день Среди убогих, жалких, босых Забытых Богом деревень.
622


А на кровавом горизонте Седые облака плывут Рыдать за тех, кто там, на фронт Под ядра и штыки идут.
Но ты, молчальница, не стонешь — Привыкла на своем веку.
В безлюдных церковках хоронишь Свою щемящую тоску.
И я уверен — мне простится,
Что я, тоскуя и любя,
Не мог ни верить, ни молиться,
А только плакать за тебя.
Заря. 1919. 30 марта. С. 2.
* * *
Пора стряхнуть с души усталой Тоски и страха тяжкий груз,
Когда страна изгнанья стала Приютом благородных муз.
Здесь вечно полон скифский кубок, Поэтов — словно певчих птиц,
А сколько шелестящих юбок, Дразнящих талий, тонких лиц!
От мира затворясь упрямо,
Как от безжалостной зимы, Трагичный вызов Вальсингама, Целуясь, повторяем мы.
А завтра тот, кто был так молод,
Так дружно славим и любим, Штыком отточенным приколот,
Свой мозг оставит мостовым. Сибирская речь. 1919. Приложение к№ 105. 18 мая. С. 2.
* * *
Четыре года мелькнули Ушли и пришли враги,
И снова ты в карауле С винтовкою у ноги. Тогда чернели Карпаты, Теперь вдалеке Урал,
Но так же поют солдаты Песню «Старый капрал». И девушка у колодца С высоким журавлем
623


Тебе лукаво смеется Позвякивая ведром.
Пылит по дороге стадо. Мальчишка трещит бичом. И сладостная отрада —
Не думать ни о чем.
Наша газета. 1919. 4 сент. С. 3.
НА ЧАСАХ
Ночь проходи тревожно.
Немного устал стоять.
Но сегодня, очень возможно, Придется стрелять.
Завалились спать по берлогам.
На город нависла мгла.
Лишь бродит по звездным дорогам Прожектора метла.
Весело лают собаки На девушку в окне,
И пьяный поет во мраке О веселой весне.
Того не пугают пули,
Кто изведал мед земной;
Хорошо, что хоть в карауле Ты дышишь милой весной.
Наша газета. 1919. 6 сент. С. 3.
ПАРИЖАНИНУ
От хмеля победы горд,
Ты в веселом кафе сидишь,
Но вскоре разгул обезумевших орд Сметет одряхлевший Париж.
Банкир, убегая, уютное жилье Запрет, тяжело дыша...
И наденет кружевное белье Любовница... апаша.
На аэроплане умчится Фош Вербовать надежные полки,
А ты, парижанин, в каморке замрешь, Изнывая от страха и тоски.
624


И будет сниться в краю чужом Париж, как русским Москва,
А мы мириться вас позовем На Принцевы острова.
Наша газета. 1919. 11 сект. С. 3.
СОЮЗНИКАМ
I
В парижский салон неловко впустить Московских дикарей.
А ведь очень скоро мы будем учить Вас, как глупых детей.
Нет сладкозвучней русских стихов, Нет прекраснее северных дам,
И за лазурь Средиземных берегов Я гранит Невы не отдам.
Заболтает по-русски парижский франт И забудет родных Камен.
В России в каждой деревне есть Кант И в каждом городе — Верлен.
II
Как найти подходящие слова, —
Весна и восторг в груди.
Впереди путеводной звездою Москва, А Волга уже позади.
Мой милый край чудесно воскрес,
Как природа после зимы,
Мы в старой Москве созовем конгресс И на нем будем только мы!
И, смотря на ряды солдат,
Увитых венком побед,
Замолкнет ловкий дипломат,
Если мы скажем: «Нет».
Апрель 1919
Сибирская речь. 1919. 21 септ. С. 2.
* * *
В.М. Кремковой
Скорбно сложен ротик маленький. Вы молчите, взгляд потупя.
Не идут вам эти валенки,
И неловки вы в тулупе.
Да, теперь вы только беженка,
И вас путь измучил долгий,
625


А какой когда-то неженкой Были вы на милой Волге!
Августовский вечер помните?
Кажется, он наш последний.
Мы болтали в вашей комнате,
Вышивала мать в соседней.
Даль была осенним золотом И багрянцем зорь повита,
И чугунным тяжким молотом Кто-то грохотал сердито.
Над притихнувшими долами Лился ядер дождь кровавый,
И глухих пожаров полымя Разрасталось над заставой.
Знали ль мы, что нам изгнание Жизнь-изменница судила,
Что печальное свидание Ждет нас в стороне немилой?
Вот мы снова между шпалами Бродим те же и не те же.
Снег точеными кристаллами Никнет на румянец свежий.
И опять венца багряного Розы вянут за вокзалом.
Что ж, начать ли жизнь нам заново,
Иль забыться сном усталым?
Сжат упрямо ротик маленький,
Вы молчите, взгляд потупя...
Не идут вам эти валенки,
И неловки вы в тулупе.
Приводится по: Струве Г.П. К истории русской поэзии 1910-х- начала 1920-х годов. Berkeley, 1979. С. 156-157.
Борис Четвериков (1896-1981)
ПЕСНИ ВОЙНЫ. БРОНЕВИК
Весь из железа, весь из стали, Несущий смерть и разрушенье,
К врагам ворвался Змей-Горыныч И произвел опустошенье...
626


Он мнет чугунными ногами,
Плюет свинцовою слюною,
Неуловим перед врагами,
Разящий, бьющий пред собою.
Как разъяренная тигрица,
Как бык при виде крови алой, Стальной дорогою он мчится, — Взметнулся силой небывалой.
Из пасти пышет смерти пламя, Ружейно щелкает зубами,
А на спине победно веет,
Победно вьется наше знамя.
Быть может, это ангел мщенья С мечом, палящим преступленье?!
В рядах смятенных возмущенье..: Рожок играет отступленье...
Дракон хохочет смехом ада И молний пыхает огнями.
«То гнев Небесный! Смерть от града!» «Небесный суд идет над нами!»
Ворвался... всех привел в смятенье И рыкал воем пулеметным Потом исчезнул, как виденье, Кошмарным призраком бесплотным. Вперед. 1919. 4 июня. С. 1.
ЖИЗНЬ ПОБЕДИТ
Три холма со свежею землею Среди поля...
Сердце сжалось у меня тоскою Острой боли...
Три холма для сильных и здоровых, Три могилы —
Смерть, пируя, требует все новых, Полных силы...
Помни, Дух уничтоженья жизни: Нас без счету.
Никогда не будет вечной тризны, Брось работу,
Никуда Весна не уходила,
Отцветая,
627


Чтобы вновь цветы не возродила, Снег оттая.
Много звезд ночами упадают, Разобьются,
Но всегда бесчисленны, сияют И смеются.
И пока на небе солнце светит, Жизнь рождая,
Эхом солнышку земля ответит Молодая.
Вперед. 1919. 19 июня. С. 1.
ДАЧНИЦА
Вы изящного большая поклонница, Поцелую вашего шпица я,
Лицо ваше запунцовев наклонится Загорелое как Галиция.
Где-то играют «Berseus» Годари Дачники сидят у костра Из-за озера солнце шлет вам подарок Букет оранжевых трав.
Высокая трава росой овесенит Скоро в ней светлячки загрустят.
Хотите прочту вам Шершеневича и Есенина Или будем смотреть на закат?
Вдруг бледностью напудрились щечки На программном №-ре пятом Следят ваших глаз тревожные точки За летающим вверху акробатом.
А когда с мускулатурой из стали Он сорвался и упал на сетку Вы вскрикнули и даже привстали Заинтересовал любопытную соседку.
Но вот он вновь в звуках вальса На пружинной зыби каната Под шелками ваш бюст волновался Вы смотрите на бедра акробата На зовы ваших глаз отзывался Посылает поцелуи куда-то.
<1919-1920>
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 628. Л. 276, 276 (об.).
Стихотворение записано рукой Вс. Иванова.
628


Василий Янчевецкий (1874/1875-1954)
В КРАСНОЙ РОССИИ
(Подражание А. Пушкину)
Люблю тебя, Петра творенье, Люблю твой строгий, стройный вид, Невы державное теченье,
Береговой ее гранит.
Но где былое русской славы И доблесть полковых знамен?.. Разодран наш орел двуглавый И всюду слышен тяжкий стон.
На месте прежних русских ратей Царит один латышский полк.
Ликует банда красных братий И голос совести замолк.
Вся Русь в крови, в огне пожаров, И мчится бешено вперед,
Влача израненный народ,
Под хохот пьяных комиссаров.
Где ты теперь, Петра творенье? Где твой знакомый стройный вид? Растрескался седой гранит И повернул Невы теченье.
Омск
Вперед. 1919. 7 марта. С. 1.
Павел Оленич-Гнененко (1867-1942)
* * *
Я верю в Русь, как верю в Бога,
Ей предстоит блестящий путь. Пусть говорят: «Она убога», — Но мертвым сном ей не уснуть.
В ней бьется сердце исполина, Клокочет в нем не кровь — огонь, И Русь помчит вперед судьбина, Как богатырский верный конь. Вперед. 1919. 9 марта. С. 1.
629


СИБИРИ
О ты, волшебница моя,
Страна чудес, страна печали! Святых восторгов не тая,
Пред тобой не умолчали Души моей застывшей звуки,
И снова огненной струей, Полны томления и муки,
Летят они, как звонкий рой...
Прими же их, как дар заветный, Как сердца искреннего дар,
И пусть из искры незаметной Возникнет бешеный пожар, — Пожар любви к тебе, царица, Царица сказочной мечты.
И пусть улыбка, как зарница, Вновь озарит твои черты.
Вперед. 1919. 15 марта. С. 1.
Кондратий Худяков (1886-1920)
РЕВОЛЮЦИЯ
Революция емко и быстро Жизнь стремит на упругом аркане,
Мы спешим за министром министра Усадить на бурлящем вулкане...
Но бунтует стихия и бьется — Ненавистны ей годы застоя...
И глядишь — через миг остается От министров лишь ... место пустое...
Революция в буйном теченье Все уносит: труды и закрепы...
И уходят в пучину забвенья — Совнаркомы... Цекомы...Совдепы...
Земля и труд. 1918. 1 июня. С. 3.
* * *
Ведь мы устали.. .Мы измучены... Еще не пробил судный час, —
Но кем-то цепкая укрючина Опять закинута на нас.
630


Ночные дали, как угрюмы вы, Когда костры в степях горят,
Ах, не татары ли Кучумовы Над нашим городом стоят!..
Над сизой степью вьются вороны, Кричат горлавые опять.
«Бросай, мужик, серка и борону, Ступай отечество спасать!
Не надо песни петь унылые,
В ночи звенящие тоской...
Твой час настал: оставить милую Забыть для родины святой!
Бери ружье! Мгновенья дороги, Минуты грозные бегут...»
За сизой далью скрылись вороны, Твою свободу стерегут!..
Вперед. 1919. 17 окт. С. 1.
Гавриил Дружинин (1893 - после 1968)
НА ГОЛГОФЕ
Ты на Голгофе, Русь моя!
Целует смерть твои ресницы,
Твои библейские страницы Темнеют в книге Бытия...
Ты на Гогофе, Русь моя...
Крест, багряница. Пот кровавый Стремится с русского лица.
У бледных пальцев князь лукавый Юлит — не снимет ли кольца... Ты в багрянице до конца...
А сумрак ниже. Сумрак пуст, Лишь полный хохотом, и псами.
И дьявол дерзкими устами Уже твоих коснулся уст...
А сумрак виснет. Сумрак густ...
О Русь! — Где кони жениха?..
Где меч его... его любовь?
Ужель твою не смоет кровь
631


Он кровью витязя греха?..
О, Русь... где кони жениха?..
Заря. 1918. 2 нояб. С. 3.
* * *
Тверда осенняя дорога,
Степные ветры плещут туго. Благословим последний час Последнего земного круга.
Не ярок день и не певуч Над далью — выцветшей заплатой, Лишь голубеет в срывах туч Лазурь печалью и утратой...
Лишь ты, Печаль! — свершая круг, Еще зовешь сердца куда-то,
Но в них, неласковый наш друг, Надежд развенчанных заплата!..
О, уходи... Мы станем днями Бродить степями, где темно,
Мы всеми грустными словами Все рассказали — и давно...
<1918-1920>
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1.Д. 367. Л. 62.
Георгий Вяткин (1885-1938)
РОДИНЕ
Крепись, страна моя родная,
Не опускай печально взор!
Ты знала полчища Мамая,
Ты помнишь смутных дней позор.
И тяжкий шаг Наполеона В стенах Московского Кремля.
И гнет романовского трона,
И галицийские поля...
Так много ты переболела,
Так жуток дней твоих рассказ...
И снова — верой пламенела,
И возрождалась каждый раз!
И вот опять — година злая,
И снова раны на груди...
Крепись и верь, страна родная, Твой светлый праздник — впереди. Заря. 1918. 14 апр.
632


НАШИ ЗНАМЕНА
Бело-зеленое над красным...
О, да! Силен был общий враг И зовом пламенным и страстным Над нами реял красный стяг.
В крови, и в муках, и в печали Неизъяснимое росло,
И злые тернии венчали Свободы гордое чело.
О, пусть последняя преграда Скорее рухнет на пути!
Знаменам алым сердце радо И руки рады их нести.
Но как забыть о белом снеге Родимых северных долин,
И о зеленой вешней неге Таежных дебрей и равнин?
Как не любить нам этой шири,
Где никакой не страшен враг?
И над просторами Сибири Бело-зеленый взвился флаг!
Клянемся, павшие, мы с вами,
А вы нам верны и в гробу.
Но знамя новое над нами Зовет на новую борьбу.
Цвети, Сибирь! В снегах невзгоды Побеги юные храни,
И угасавшие народы Рукою мощной подними!
... А ветер веет и играет,
Трубит, и мчится, и зовет,
И оба знамени свисают В одном стремлении вперед. Сибирские записки. 1918. № 4. С. 1-2.
ИЗ книги жизни
«Во блаженном успении вечный покой»... ... Под суровый напев панихиды Наполняется сердце великой тоской И мучительной болью обиды.
633


Снова жертвы, и слезы, и раны, и кровь, И венки отстрадавшим героям. Неужели, вставая и падая вновь,
В царство правды мы дверь не откроем?
Снова черные мысли, что были вчера... Но не дай нам отчаянья, Боже,
Ибо вера в могучую силу добра Больше жизни порою дороже...
Народная газета. Томск, 1918. 18 авг.
РОДИНЕ
Христа распяли на кресте,
Но разве смерть торжествовала?
Нет, жизнь победно воссияла В неизреченной красоте!
И у тебя, мой край родной,
Свой тяжкий крест, своя Голгофа, Но грозен образ Саваофа Меж туч, разорванных грозой. Твоих безумных палачей Настигнет меч архистратига —
И сбросишь ты чужое иго,
Вся в блеске солнечных лучей!
Иртыш. 1919. № 10-11. 31 марта.
ЗАЩИТНИКАМ РОДИНЫ
(Прочитано автором 6 сентября в городском театре, на концерте в честь Сибирских казаков)
Нет сил дышать и жить, как прежде. Не жизнь, а бред, кошмарный сон, Когда же сбудутся надежды И рухнет красный Вавилон?
И днем и ночью, как в тумане, Сквозь разговоры, шум и смех.
К одной кровоточащей ране Душа прикована у всех.
И днем и ночью снится то же:
В крови, в слезах, изнурена, Молчит, томясь на смертном ложе, Моя несчастная страна.
634


Молчит и в тяжкий сумрак ночи Все смотрит с верою живой.
А Красный Дьявол пыток хочет,
А Красный Дьявол зло хохочет,
Ступив на грудь ее пятой!
Вы слышите этот терзающий хохот,
И звоны набата, и пушечный грохот?
Вы видите зарева трепетный свет? Кровавое море безбрежного горя,
И пытки, которым названия нет!
Там голодные люди бродят, как звери. Там голодные дети забыли смех.
Там в каждом доме, за каждою дверью Притаились Ужас и Грех.
Там трупов безмерная груда,
Какой не бывало нигде.
Там один многоликий Иуда Полонил миллионы людей.
Спасите же верящих в чудо,
Спасите хотя бы детей!
Там ждет Вас, защитники, русский народ, Зовет вас, слезами кровавыми плачет.
Вы слышите это? Вы знаете это?
И значит,
Пойдете вперед!
Сибирский казак. 1919. 12 сент.
В эти дни
Быть может, мы уже не живы,
И Родина полумертва?
Нужны набатные призывы, Нужны железные Слова!
А в эти дни всего нужнее:
Не звать, не спорить, не кричать, Но, от усталости бледнея,
Меча и чести не ронять.
Мы истомились, как в пустыне, Мы исстрадались, как в плену... Благословенье — вставшим ныне Спасать родимую страну! Сибирская жизнь. 1919. 18 сент.
635


В КРАСНЫХ МАСКАХ
(Под впечатлением с внутреннего фронта)
Эх, ты, сельская Русь!
В красных масках ползут По полям твоим, гадины черные,
И, во имя свободы и мира, зовут На разбой, на погромы позорные.
А в аду Сатана в честь их, празднует бал И, любуясь бесстыдством ораторов, Поднимает наполненный кровью бокал — За здоровье господ провокаторов!
Наша газета. 1919. 25 сент. С. 3.
Юрий Сопов (1897-1919)
* * *
Какому Богу молиться?
По какому пути идти?..
То, что в России творится, — Где еще можно найти?
Факел знанья потушен.
В цепи заковано слово.
Храм свободы разрушен. Распята правда снова.
Все святое забыто.
Стала мифом свобода.
Топчут в пыли копыта Волю всего народа.
Ужаса черная птица В жилах кровь леденит... Какому Богу молиться,
По какому пути идти?..
8 января 1918 г.
Сибирская речь. 1919. 14 янв.
* * *
Сломаны крылья орлиные В яростно-диком бою...
Грудь прокололи мою...
Песню мою лебединую Я, умирая, пою.
Светлой тоской о несбывшемся, Жаждой смертельного сна
636


Пусть заражает она,
Чтобы на смену разбившимся Новая встала стена.
Чтобы борцы оробелые Злой не боялися мглы,
Были горды и смелы;
Чтобы все лебеди белые Гибли в бою как орлы. Сибирская речь. 1917. 3 дек.;
Известия Омского Совета. 1918. 27 марта.
СИБИРСКИЙ ГИМН
Ветер шумит над урманами,
Стонет в бескрайной степи;
Выйдем лесными полянами;
Там за ночными туманами Враг обозленный не спит.
Стаями встанем крылатыми;
Буйно поднимется новь;
Зарево вспыхнет закатное;
Будет нам крепкими латами:
Наша святая любовь!..
За знамя бело-зеленое,
В яростном, диком бою,
Гордо падем: умертвленными,
Но такими безумно-влюбленными В светлую вольность свою.
Ветер шумит над урманами,
Стонет в бескрайной степи;
Выйдем лесными полянами;
Там, за ночными туманами Враг обозленный не спит.
Омск, 30 августа 1918 ГИАОО. Ф. 1073. On. 1.Д. 367. Л. 52а.
ИЗ КНИГИ «РЕЧНЫЕ ВЕЧЕРА» I. ЛЮБОВЬ
Вниз по течению спускается шлюпка: Ржавые волны, как беличий мех; Светлая кофточка, темная юбка; Черные косы, русалочий смех.
637


Радость лучистая глаз серо-синих, Ласковый шепот и зарево щек;
Тишь утомленной, надводной пустыни; Огненный запад и темный восток. Маленький остров, ракиты седые, Тающей отмели желтая бровь...
Вот они!.. Вот они, сны золотые!..
Вот она!.. Вот она, птица-любовь!..
II. 	ОДИНОЧЕСТВО
Вечер тоскующий хмур;
Борются тучи с ветрами;
Молнии огненный шнур Выбросил белое пламя...
Скованный горем глубоким,
Жду рокового рассвета:
Жалобным стонам моим Нету в тумане ответа...
Только в тоске замирая Жалобный крик журавлей,
Крик заблудившейся стаи Бьется у ветхих дверей.
Заря. 1919. 1 янв.
ПРИЗЫВ
Время гнева исполнилось В девятьсот девятнадцатый год. Вижу на небе молнии.
Зову в Крестовый поход. Придите, рыцари нежные, Противники злобы слепой! Божьим мечом на мятежников! Божьим бичом над толпой! Топчут светлые конники Поволжских равнин траву... Вас, в бессмертье влюбленные, Зову в золотую Москву.
Время гнева исполнилось В девятьсот девятнадцатый год. Вижу на небе молнии.
Зову в Крестовый поход.
Единая Россия. 1919. № 4.
638


Валерий Язвицкий (1883-1957)
РОССИЯ
(.К мирной конференции)
В ряды ликующих друзей
Одна в тоске придешь ты с крестной муки
И молча раны от гвоздей
Покажешь им, свои простерши руки.
И пусть терновый твой венец,
В Галиции и Пруссии сплетенный,
Смутит гордыню их сердец,
Как знак любви, за жертвы оскорбленной. Вложить персты, Фома сто крат Пусть снова крестные проверить муки, — Мы верим, — суд творя, Пилат Умыть пред миром не захочет руки.
Наша заря. 1919. 26 янв. С. 2.
РОДИНЕ
Сколько тобою испито страдания, Милая сердцу, родная страна!
Душу терзают твои мне рыдания В ночи кошмарные, в ночи без сна.
Вся ты измучена, в пытках запугана,
В сети поймал тебя злобный паук, — Нагло святыни твои все поруганы, Гибнут все храмы искусств и наук... Прошлое кажется грезой обманною, Прошлое в блеске победных знамен... Чарой ли злою, иль прихотью странною Лик твой позорно теперь заклеймен?.. Весь истомленный тоскою страдания, Чашу с тобою испивший до дна,
Слышу, Россия, твои я рыдания В ночи кошмарные, в ночи без сна. Наша заря. 1919. 2 февр. С. 2.
ВОЙСКАМ СИБИРИ
Сибирь вступила в смелые пути, Победно взвеявши знамена,
Чтоб, взор дивя иноплеменный,
Свой крест тяжелый гордо пронести. Нас не смутят предательства Иуды
639


И злые речи Агасфера —
Как встарь, спасет Россию вера,
И скоро праведный свершится суд. Уж слышит поступь грозную полков Москва средь гула сечи правой,
И Кремль святой золотоглавый Принять своих готовится орлов. Наша заря. 1919. 30 марта. С. 2.
НА СЛАВНОМ ПУТИ
Все ближе и ближе к заветной мы цели, Все ближе к нам сердце России — Москва, И радостно струны святые запели,
И снова Россия, как прежде, жива!
Хоть нужны усилья порой неземные,
Хоть свечи кровавые страшны и злы, Развейтесь знамена, развейтесь родные, — Вас с башен кремлевских увидят орлы!.. Наша заря. 1919. 13 апр. С. 2.
* * *
Простер нам крылья ангел смерти, и труба Уж пятый год звучит над нашею страною,
И отвечает ей орудий тяжкая стрельба,
И льется кровь безумно-рьяною волною.
И жалки наши бледные слова.
Во дни кровавых битв, огней и потрясений,
И опускается позорно голова,
И нас томит и расслабляет ад сомнений...
Но верьте — не погас, горит святой алтарь!
Пусть все умрем, но ты бессмертной будь, Россия, И знамя родины, священное как встарь, Воздвигнет гордо русская стихия!
Наша заря. 1919. 11 мая. С. 1-2.
В МОСКВУ
Стонут трубы, бьют литавры, Страшны пики и значки, Будто древние кентавры, Лавой скачут казаки.
Из степей родной Сибири Этот мчится ураган:
— Эй, враги, дорогу шире!
640


Берегись их, вражий стан! Грозно вольные станицы Шлют Отечеству сынов,
И на улицах столицы Кремль услышит звон подков. Стонут трубы, бьют литавры, Страшны пики и значки, Будто древние кентавры,
В бой стремятся казаки.
Наша заря. 1919. 25 мая. С. 1.
А. Чаир (Ачаир, Алексей Грызов, 1896-1960)
* * *
Снег темный... Высокие санки и мех. Морозная пыль. А в душе бодрый смех. Лишь вечер — не думать о завтрашнем дне, Лишь вечер — отдаться воздушной волне. Поверь, сердце, радости полной, поверь!
На сцене — куплеты веселеньких строк;
Их мягкий призыв нежно сердце обжег. Мозаика песен и струн, и огней.
В партере молчат силуэты людей.
Кафе. Шумный говор и взгляды, и смех,
А в светлых лучах электрический грех. Вопросы, ответы, правдивость и зло С весельем и горем пути здесь свело.
Я с девушкой стройной. Сиреневый газ Скрывает волненье агатовых глаз.
В хрустальных бокалах спокойно вино.
Мы знаем, что нам беспредельно смешно. Но что-то вспугнуло. Я словно один.
Мне кто-то в пенсне — предложил кокаин. Заныла, заплакала в сердце тоска;
Жизнь ложью покрылась слепа и дика.
«Мы дети степей и угрюмой тайги. Степным партизанам1 не страшны враги. Мы смерть повстречаем с открытым лицом И с ней обменяемся брачным кольцом». Слова этой песни припомнились мне.
Я вспомнил о Лене, о прошлой весне...
И вновь потянуло в ряды партизан.
Пусть ранен. Так все же ведь легче от ран!
1 Речь идет о белых партизанах. <Примечание ред.>
641


От ран, поцелованных правдой святой, Чем жить в извращенности нагло-пустой. Кафе. Шумный говор и взгляды и смех,
А в мутных лучах электрический грех. Наша заря. 1919. 12 марта.
ОМСК
На берегу двух рек, раскинувшись широко,
Среди степей Сибирской стороны
Стоит он, город мой — столица, волей Рока,
В дни смутные, в дни тяжести войны.
С времен Петра он видит прохожденье Судеб изменчивых родной его земли.
Он видел сумраки и видит возрожденье.
Так жизнь его — в снегах или в пыли.
Он — колыбель бело-зеленых флагов,
Отец Сибирских, вольных казаков,
Свидетель горестный (по мудрости Варягов)
Усталых звонов ржавевших оков.
В его руке сжат узел нитей жизни,
Как переплет бесчисленных дорог.
Он — гордый сын страдающей Отчизны,
Отдавший силы ей, какие только мог.
На берегу двух рек, раскинувшись широко,
Среди степей Сибирской стороны
Стоит он, город мой — столица, волей Рока,
В дни смутные, в дни тяжести войны.
Наша заря. 1919. 23 марта. С. 2.
КОРАБЛЮ СУДЬБЫ
От разных классов, школ и колыбелей,
Мы входим в общество, как в новый, жуткий храм,
Где молятся, дотоль неведомым, богам,
Где солнца луч срывает визг метелей.
И вот стоим мы робко у порога И ищем сердцем взгляд бодрящих, добрых глаз.
Вся Жизнь пред нами здесь, — без масок, без прикрас, Но нас страшит грядущая дорога.
В далекий, новый путь идем смелее,
В надежде на успех, надеясь на Судьбу...
642


Но робкий, первый шаг закрыл от нас борьбу, Которая в умах незримо тает...
Что б ни было — вперед! Нас Жизнь толкнула. Не можем изменить судеб извечный ход.
Что ждет нас впереди?
Что б ни было — вперед, Корабль Судьбы, среди лучей и гула?
Наша заря. 1919. 4 апр. С. 2.
Таисия Баженова (1900-1978)
ПОСЛЕДНИМ ВЕЧЕРОМ
Я не буду плакать, — я не буду, милый!..
Я с тобою — только — рядом посижу, —
Пусть в душе исчезли радости и силы, —
Я тебе об этом, разве, расскажу?
Вечером весенним, сильно утомленной Я прижмусь тихонько к твоему плечу...
Ты уходишь завтра, нежный и влюбленный Для победы славной — русскому мечу...
Слезы?! — я не плачу... И совсем их нету...
Где ты видишь каплю, каплю этих слез?..
Если б ты приехал погостить на лето?..
Но какой же детский, глупый мой вопрос!
Будем светлы, солнце! Было счастье — наше, —
И последний вечер этот только — нам! —
Пусть, ты будешь ранен, — пусть, умрешь ты, даже, Я тебя без ропота Родине отдам!
Наша заря. 1919. 18 мая. С. 2.
ПРОВОДЫ
С тоскою в душе и с улыбкой на лице. Потанин — Сибири
Идут они, такие юные В дорогу трудную и дальнюю...
Во мне — тоска и боль безумные И жалость — детская, печальная...
Но им не надо этой жалости!
Под солнцем ярким загорелые, —
Идут, не чувствуя усталости,
Такие бодрые и смелые.
Царевну русую, прекрасную От Змей Горыныча спасти идут;
643


Вот почему они — такие ясные,
И так светло они поют.
Пусть остановятся слезинки бурные; Зачем тревожить их поход?..
Пусть эти милые, такие юные,
Идут спокойными — вперед, вперед! Сибирский казак. 1919. 7 нояб.
Николай Охотин (? - ?)
ИЗ ПЕСЕН ИЗГНАННИКА
В эти дни Возрожденья,
В этот день Воскресенья Вспоминаются храмы Кремля, Все мученья насилья И вся горечь бессилья,
Что узнала Родная Земля. Перезвонов пасхальных,
Вместо звонов печальных,
В эти дни не услышит Москва. Веют ужасов крылья,
Свищет злоба насилья,
И блестят лишь надежды слова. В эти дни в язвах крестных,
И в могилах безвестных Вся Родная Россия живет.
Ждет с тоской избавленья,
Ждет и жаждет спасенья Истомленный враждою народ: Там далеко в России,
Как прихода Мессии,
Ждет спасенья Родная Москва, Принесла издалека Ей надежду с Востока,
С Юга с Запада, с моря молва. Светлый звон колокольный, Звон пасхальный, раздольный Из Сибири и с Дона идет.
И в душе оскорбленной,
Там в Москве угнетенной, Вновь надежда спасенья цветет. Наила заря. 1919. 1 мая. С. 2.
644


Дмитрий Изгой (? - ?)
КРЕСТОНОСЦАМ
Они ушли — Крестовые Дружины,
И плакал тусклый день потоком мутных слез,
И грезились забытые былины,
И пред очами встал мучительный вопрос.
Они ушли в тускнеющие дали,
Где грозная война справляла буйный пир.
И сердце стеснено от счастья и печали,
И так не нужен стал весь этот гнусный мир.
Они ушли. И мальчик окрыленный,
И истовый старик, тая святой обет.
И плакал серый день, тоскою напоенный,
И на душе звучал молитвенный привет.
И в этот день по Всемогущей воле Сплотили тесно строй и дружно встали в ряд — И полумесяц на зеленом поле,
И белый крест на грудях у солдат.
А вы, трусливые, упитанные люди,
Оставшиеся здесь, вдали от всех забот Что сделали вы тем, кто может быть, не будет Встречать ни разу солнечный восход!
Они ушли туда, где смерть и крики боли Где четко слышен кольт и жуток вид гранат...
И полумесяц на зеленом поле,
И белый крест на грудях у солдат.
Наша газета. 1919. 23 сент. С. 3.
Игорь Славнин (1898-1925)
ВЗГЛЯД В ПРОШЛОЕ
Каляеву
Ваши цепи звенят В дни народных волнений, В дни последних молений Ваши цепи звенят...
И призывно горят Искры ваших стремлений, В дни последних молений Ваши цепи звенят...
Июль 1917
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1.Д. 628. Л. 236.
645


ТОЛПА
Бойтесь толпы звенящего шума, —
В порыве борьбы, —
Она влечет мгновеньем угрюмым, —
Она несет свои вещие думы На крыльях судьбы.
От жутко стихийной безумной власти, Пощады нет
Забудьте личное, маленькое счастье, Вдыхайте угарные, больные страсти, Кровавый бред, —
Яркие мысли стали странно убогими, Угасли мечты, —
Вперед за толпой, за колоннами строгими, Она приведет вас своими дорогами В храм красоты!
Июль 1917 г.
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1.Д. 564. Л. 3-4.
РОССИИ
Ты ждешь, — но не придет к тебе Мессия Великая и скорбная страна...
Ты вечно ждать его осуждена,
Свободная, но пленная Россия.
Ты видела зарницы огневые,
Проснувшись от томительного сна, — Задумчива, бледна и холодна Ты слушала призывы бредовые....
Исполнились пророчества святые;
Когда пылали тучи грозовые,
Ты тяжкий крест взяла на рамена;
Но жаждет вновь народная стихия В безбрежном хаосе яви свой лик, Россия, Дай миру свет, замгленная страна...
Начало революции 1917
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1.Д. 448. Л. 1.
* * *
Я низок, я жесток, зачем мне искра божья,
Зачем сияние сверкающих одежд...
Я царствую во тьме немого бездорожья...
Я в силах мир создать, — зачем мне искра божья...
646


Зачем искание волнующих надежд.
Один, всегда один создам святыню века,
Но буду далеко от праздных дум людских, — Забуду жалкое метанье человека...
Июль 1917
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1.Д. 564. Л. 4.
ЭТО ТОЛЬКО В РОССИИ
В Россию можно только верить.
Ф. Тютчев
Это только в России утомленные люди,
Бродят призраком дальним огнецветной мечты,
Это только в России в ослепительном чуде Расцветают больные, огневые цветы...
Это только в России бредовые изломы,
Трепет ангельских крыльев, беспредельность весны, Это только в России близким кажется омут, Окрыляются в вечность мимолетные сны.
Это только в России устремлением быстрым Чистый сердцем погибнет за неправду дрожа,
Это только в России от мелькающей искры Загорится последний, необъятный пожар.
Январь 1918 г.
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1.Д. 632. Л. 92.
БЕЗУМСТВУ ХРАБРЫХ
Мы ждем ненужной награды, —
А море дальнее стонет,
Сердито плещутся волны,
Молчит прибрежный песок;
Мы ждем... напрасно! не надо!
Корабль вдали затонет,
Веленье судьбы исполнит,
Блаженно склонившийся Бог!
Пусть пепел жатву покроет,
И страшным сном загорится...
Мы новому зову внемлем,
Мы к новым Богам идем,..
Мысли волнами смоет,
Мы будем буре молиться,
Разбудим сонную землю,
Раскроем души огнем.
Омск, 1918.
Известия Зап-Сиб. и Омск. обл. исполнительных комитетов. 1918. 15 марта.
647


ВЕТЕР
Ветер, весенний ветер ворвался, крылами плещет Кружится в радостном танце, в открытые окна звенит, — Ветер, весенний ветер ярче, сильнее, резче Пылью завьюжит строгий, мертвый, усталый гранит. Ветер, весенний ветер разбудит слепые души,
Закружит, развеет, смоет, откроет тайную дверь Ветер, весенний ветер серые стены разрушит,
В холод подвалов сбросит злую старуху Смерть.
Известия Зап-Сиб. и Омск. обл. исполнительных комитетов. 1918. 12 мая.
* * *
Еще смеется птица Сирин,
Еще звенит печаль моя —
Мы защитим поля Сибири От взмахов острого копья.
На бой зову, как древле викинг,
— Пусть кровью вскормлена трава — Я слышу радость в буйном крике, Мне снится звонкая Москва —
Поход наш смел, — полет наш волен, А в адамантовом раю Нам вторят песни колоколен И Божьи ангелы поют.
Наша газета. 1919. 29 окт. С. 3.
РЫЦАРЯМ ПОЛУМЕСЯЦА
Сраженному на поле брани Дарит блаженство тайный рок,
Так говорит в святом Коране Рожденный вечностью пророк.
Для Вас победы песнь пропета,
Для Вас алеет торжество,
На бой с врагами Магомета Во имя светлое его!
Пусть с вышины жемчужных лестниц В сапфирно-ясной синеве Тень золотого полумесяца Цветет на Вашем рукаве!
Наша газета. 1919. 1 нояб.
648


РОССИИ
Мать Россия, тебе мои песни, О немая, суровая мать.
Андрей Белый
1
Маленькие домики, приплюснутые, серые, — Желтый свет мигающих, пыльных фонарей, —
В трепет узкой улицы покаянно верую —
Жду движенья резкого запертых дверей —
Мне опять тоскуется, мне опять недужится, — Пусть слова грядущего отойдут назад —
Это ветер плачется, это ветер кружится —
Это листья лунные, блеклые летят.
Звезды ярко светили и, сгорая, меркнули,- В небесах оставили яркоцветный след, —
В этой темной улице, как в свинцовом зеркале — Тени перелетные чаемых побед —
Маленькие домики, приплюснутые, серые, Словно кто-то падая в беспредельность рос —
В трепет узкой улицы покаянно верую —
В буре плачет ласковый, нищий Спас-Христос.
2
Раздольные песни лихие, Приволье диких степей, — Зачем я родился в России?
Мне больно думать о ней... Морозные ночи глухие, Осенний тусклый туман, — Зачем я родился в России? — Мне страшно верить в обман... Безумье жуткой стихии, Большая, злая гроза, —
Зачем я родился в России? — Мне стыдно поднять глаза...
3
Ужас России может присниться, —
Сердце застонет: — так суждено,
Выйду на площадь, — буду молиться, —
Пусть я безумный, мне все равно...
Снегом засыплет, — утро настанет, —
Веришь в последний, пламенный взлет? «Веришь» — «Не верю», — сердце устанет, — Снова молиться, — сердце заснет...
649


4
Будем верить в радость чуда, в святость жизни, в близкий свет,
Не погибнем, будем верить, позабудем жуткий бред, —
— Хочешь воли? — будет воля, воля к мысли, воля жить.
— Хочешь братства? — Будешь равным, будешь верить и любить, —
— Хочешь власти? — Власть далеко, все безвластны, все цари, — Будем верить, верь России, в ярком пламени гори!
Наша газета. 1919. 9 нояб. С. 3.
* * *
Маленькие ангелы с розовыми крыльями В Божьем палисаднике венчики плели.
Тучи запушенные, пепельные, пыльные Целовали мшистые локоны земли.
Маленькие ангелы, розовые гномики,
Забрались в лазоревый солнечный ковыль, Строили песчаные бережные домики, Разбросали райскую, золотую пыль.
И пришли суровые с бронзовыми перьями, Захлестнули ангелов пламенным бичом —
И земля заплакала жуткими поверьями,
Смятая безжалостным, грозным палачом.
В райских травах брошены голубые трупики — Птицы остроклювые вырежут глаза,
Может быть, рубашечки ангельские купите, Продадите венчики на людской базар.
<1917-1920>
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1.Д. 632. Л. 13.
* * *
Печальные, безрадостные сны,
А жизнь ведет к бестрепетной кончине, — О чем жалеть, мы все обречены Блуждать по выжженной пустыне, —
И призраков ласкающий узор Следит неукоснительно за нами, —
О чем мечтать — позор всегда позор За бледными, мерцающими снами.
<1917-1920>
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1.Д. 628. Л. 240.
* * *
Моноклей блеск, цилиндров лоск И шелест шелка больно жалит.
Я новоявленный Христос На электрическом бульваре.
650


Еще глаза мои горят Безвольным трепетом распятья, Но близок холод фонаря И шорох вспугнутого платья. Мне песни улицы поют,
Мне лижет ноги город липкий. Пускай звенит в моем раю Ночной мотив разбитой скрипки. Бульварной страсти выпью мозг, Любовь и грех сплету в угаре.
Я новоявленный Христос На электрическом бульваре.
2 	октября 1920 г.
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 628. Л. 125.
* * *
Облака заплетали распушенные бороды Изогнулась лукаво твердь —
Страшно ходить по улицам города,
Над которым тоскует смерть.
Протянулись обозы четкой, траурной лентой Экипажей мигали глаза.
Это город взметнулся, это песня момента, Это вскрылся гнилой базар.
Это город заплакал об ушедших картинах, Закрепленных в тени холстов —
Запестрели плакаты в утомленных витринах Простонали гудки авто.
<1917-1920>
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1.Д. 628. Л. 47.
(Фрагмент)
4
Руки бессильно закинуты,
Бледные тени склоняются сонные, В тело губы впиваются жадные Пьяные взгляды дрожат...
Дева Мария с потемневшей иконы, Смотрит взглядом блудницы; Запах духов перемешан с ладаном, Сердце из груди вынуто,
В душу вливается терпкий яд... Ave Madonna!
Безумья птица Крыло свое чадное Простерла в храме...
651


Тайна жизни разгадана...
Близко веянье Смерти...
Просите Распятого, —
Он будет с Вами...
Молитесь о чуде, —
В радость жизни поверьте...
Иисусе Сладчайший!
Мы стоим перед бездной,
Тайна познанья спрятана, —
Иисусе Сладчайший!
Меркнут дальние звезды,
Мы все забыты в бескрайней мгле...
Иисусе Сладчайший!
Пусть гибнут люди,
Последние люди на Твоей земле!
5
В обезумевшем храме Смерть раскрыла объятья, — Упало Распятье — смеется Смерть, —
О чуде далеком забудьте братья, —
В обезумевшем храме на престоле Зверь.
6
Христос обессилен, Христос не воскреснет Бог истлел...
Это Дьявол служит последнюю мессу На земле...
<1917-1920>
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1.Д. 628. Л. 167а, 168.
МАНИФЕСТ
«Антону Сорокину— Королю Писательскому — от щедрости моей, “Манифест”.
Отдается в полную собственность Антона Сорокина, без права с моей стороны каких-либо перепечаток и т.п.
Игорь Славнин г. Омск
В лето от P. X. 1922-е 29-го декабря г.»
Нужно мир перекрасить заново, Нужно новый расчислить план — От картонных и глупых Иванов Всегда родится Иван!
Жизнь тупым и тяжелым бременем На дряблые плечи легла —
652


Засевайте священным семенем Девические тела.
Мы сугробы любви — в оттепель, Замороженных бурь дикари — Надоело рожать идиотиков,
Безумцев будем творить.
Это Мы владеем пороками,
Знаем тайных минут игру —
Пусть на плечи Антона Сорокина Спелым яблоком чья-то грудь.
К черту хилых, нам надо бешеных, Красотою пьяных невест —
Ныне сердце Наше подвешено Печатно на Манифест.
Эй, Вы, жены разбитые в тесто,
Что Вам дали мужья-мясники — Будет день и Вам станет тесно От любовной и злой тоски.
Ах, тогда все покроет вуалью, Ненужным дымом печаль —
Эй, бросайте тесные спальни,
В Наш вступайте Сераль.
Ах, зачем от Иванов Иваны, Подножным кормом трава, —
Будем плодить Тицианов,
Ибсенов засевать.
Мы ворвемся в семейное счастье,
В маленький, тусклый уют —
Только мастер сделает мастера, Свежую выбьет струю.
Вас — погрязших в сухом девичестве, Ждущих целость свою спалить — Призывает Наше Величество Радость любви разделить.
Все рождались, жили и — умерли — Мы построим на тысячи лет Племенной рассадник безумия, Первый на Нашей земле.
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 282. Л. 39-40.
БУДДА
За окном магазина размеренно нудно, Месяц — линяющий изумруд — Маленький Божонок — фарфоровый Будда В кукольном, картонном миру.
653


Глупенькие ресницы спокойно опущены, Из ладоней каменное лицо.
Пусть думает, что сотворил игрушки, Каждому хочется быть Творцом.
1922
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 548. Л. 37.
Александр Вощакин (1897-1962)
РАДИОТЕЛЕГРАФ
Где памятник, как призрак голиафа <так>, Закатная скрывает мгла,
Стальная мачта радиотелеграфа Пронзила небо, как игла.
Внизу авто рычат фырчат, как звери,
Трамвай бросает четкие звонки.
Кинематограф — лавочка феерий —
Зажег блестящие у входа огоньки.
Из Вены, Лондона, Парижа и Нью-Йорка Летят известия, прорезав даль пространств, Толпа привыкшая к игре непостоянств Сенсаций жадно ждет, их ловит зорко.
О дивный радио! Ты мировой глашатый <так>. Твой рог звучит на весь широкий мир.
Там революция! Там — в грохоте набата Толпа справляет свой кровавый пир.
Там — мирный труд! Там — новое открытье. Там новый летчиком побит рекорд.
Там англичанами захвачен новый порт.
Все — свежие и яркие событья.
Все вести новые о том, что гневно,
Дух человечества рвет цепи бытия,
Всю музыку событий злободневных Вбирает жадная душа моя.
Единая Россия. 1919. № 5.
ОМСКУ
Ex oriente lux — сказали:
Так возрождение свершится.
Вот веют флаги на вокзале Над новою столицей.
Прикрыв лицо степного зверства Культурной беженскою пленкой,
654


Такою хрупкою и тонкой,
Возникли в Омске Министерства.
Во всем подобие столицы:
В двенадцать пушка бухнет ровно,
И Любинский — Тверская словно, Смешались экипажи, лица.
Там, где некрашеные зданья Глядят так жалко и так гадко,
Рысят киргизы на лошадках В своих восточных одеяньях.
Свистя проходят англичане, Французы в шапочках помятых,
В плаще и брюках полосатых Такой красивый итальянец.
Трепещут флаги. С пеньем дружным Идут сибирские стрелки.
Колышутся так ровно ружья, Поблескивают штыки.
Так едешь долго до вокзала.
Пыхтят, ревут, трещат автомашины, А всюду в окнах, на витринах Видны портреты Адмирала.
Наша газета. 1919. 17 сент. С. 3.
ЭВАКУАЦИЯ
Из цикла «Современность»
Тянутся длинные, длинные обозы Так медленно за возом воз.
На гулкий вокзал, где свистят паровозы, Где много тяжелых чугунных колес. Солома разбросана: пожитки, поклажа, На грязных телегах — тюки.
Пыхтят, отдыхают грузовики В громадном сарае-гараже.
Всадники мчатся по улицам шумным, Солдаты идут и песни поют.
У женщин взволнованных лица безумны, Куда-то спешат и везут семью.
Ветер пламя пожара колышет,
Где-то звуки военной трубы.
Город пустеет. А издали слышен Гул орудийной пальбы.
Наша газета. 1919. 2 окт. С. 3.
655


эти дни
Из цикла «Современность»
За днями дни идут жесточе И над землею реет кровь.
И хочешь ты или не хочешь, Винтовку верную готовь.
Бестрепетный, суровый воин,
Сжав зубы, испытав судьбу,
Зови в веселом дружном строе Всех малодушных на борьбу.
Кто б ни был ты, мой современник, Быть может, с женственным лицом Суровой жизни только пленник — Жестокое кругом кольцо.
Кольца стального не расторгнешь Мужайся в наш суровый век.
Под градом пуль душой не дрогнешь Ты, закаленный человек.
Белеют жуткие папахи,
Блестят морозные штыки —
Война в убийственном размахе Срезает юные ростки.
Вот жизнь кипит неудержимо, Спокоен только лунный диск. Трусливости и страха — мимо:
Вся жизнь сплошной и яркий риск.
За днями дни идут жесточе И над землею реет кровь,
И хочешь ты или не хочешь, Винтовку верную готовь.
Наила газета. 1919. 7 нояб. С. 3.
Александр Венедиктов (1896-1970)
СОЮЗНИКАМ
Они без нас, подписывают мир И лицемерно говорят о Лиге,
Они справляют каннибальский пир, А мы несем тяжелые вериги.
656


Ведь только мы пять долгих, страшных лет, Так, как умеем только мы, страдали,
И только мы услышали в ответ:
«Вам места с нами нет в Версальском зале».
Ну, что ж, зато мы учимся терпеть И ждем того, что знаю будет скоро,
Когда никто уже не будет сметь Без нас решить неправедного спора.
Святой Георгий, тих и невидим.
Заколет издыхающего змия,
Тогда на суд, в Москву, в свой новый Рим, Вас позовет Великая Россия.
II
Мы не забудем вам, союзники, Вильсоновские острова.
Пускай теперь мы только узники, —
Там, впереди нас ждет Москва.
Когда же после Воскресения Восстанет новою страна,
Придете вы искать спасения И вам поможет лишь она.
Мы помним все, но мы не мстительны,
Мы знаем цену лишних слов, —
И снова будут изумительны Победы северных полков.
Тогда, забыв о всей безмерности Культуры европейских стран,
Вы будете учиться верности У неотесанных славян.
Сибирская речь. 1919. 31 августа. С. 2; 17 сент. С. 2.
Подпись: Александр В.
В МОСКВУ
Сегодня был нежный и кроткий Осенний радостный день — Опять по последней сводке Мы заняли шесть деревень.
Когда же кроваво-красной Вдали горела заря,
657


Под марш веселый и ясный На фронт ушли егеря.
Как очень давно когда-то, Сквозь пыль блестели штыки, А медные копья заката Ломались о сталь реки.
Не нужно было печали, Напрасны были слова —
Они уходили и знали,
Что там, впереди — Москва.
Сибирская речь. 1919. 21 септ. С. 2.
Евгений Лесовой (Евгений Филиппович Иванов, 1895-1973)
* * *
Отходит день. Устали лошади.
Надоело камни чертить.
Я вышел в сумрак серой площади, —
Я хочу бесцельно бродить.
Асфальт томит шагами гулкими.
Загородный парк и тюрьма...
Вернусь глухими переулками.
За туманом жмутся дома.
Увижу женский профиль вечером.
Подожду — не все ли равно?
— Прочла письмо от делать нечего,
И закрыла тихо окно.
Зачем не мне? Зачем расстались мы?
— Не дождусь. Не будет письма.
— Темно. Лишь изредка над залесью Проскользнет зарницы тесьма.
Пермь Июнь 919
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1.Д. 632. Л. 170.
ДОБРОВОЛЕЦ
Прощаясь, нечаянно бросила: «ты»... Хорошо идти добровольцем.
В тетрадке грустят, не засохли цветы. Обменили наивно кольца.
Фуражку и френч примеряет с утра. Нарядился бравым солдатом.
658


В столовой вздыхает с иглой сестра, — Вышивает погоны брату.
Сегодня на фронт. Замелькает платок Из больших, незнакомых окон.
В тетрадке грустит незасохший цветок, Рядом с ним золотистый локон.
Наша газета. 1919. 11 сент. С. 3.
* * *
Вечер. Нас много. Кто-то глупость сказал. Оттенила углы вспыхнувшая спичка.
Только закрою усталые глаза...
Бледное, худенькое личико.
Брови страдальческие, как у Мадонны. Знакомый пробор над виском, черный бантик. Темный бархат омута. Тинный затон.
— Снова, наверное, обманете?
Будит меня густой, надоевший смех.
Пестрят анекдотами, спорят о вечном.
Лучше вспомнить около упавших вех —
Что забыто последним вечером.
Бросив цветы, заплакала — не забудь! Закрыла окно, маленькая птичка.
Улыбнулось ли потом кому-нибудь Бледное, худенькое личико?
Cm. Лебяжья Октябрь 1919
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1.Д. 628. Л. 50.
* * *
Зайдем из кинематографа в кафе,
По окончании безвкусного сеанса!..
Поймите — ухарские шляпы, галифе,
И старые наивные романсы,
Любимые седым, сутулым музыкантом.
Чудак, не видит — как за его спиной,
Под милые его романсы, —
Чахоточный чиновник с зеленым кантом Подмигивает горничной, забыв про геморрой, Долги и спор с беременной женой.
— И пусть бранят официанта проститутки, Подкрашенным лицом, подсказывая вам ответ.
— Сутулый музыкант такой нечуткий —
Он в прошлом, скрашенном белилами осевших лет. И я его разочаровывать не буду.
659


Я, может быть, его и не пойму.
— Над ним дешевый оттиск Левитана Задохнулся в фиолетовом дыму.
<1919>
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 628. Л. 56.
Александр Оленич-Гнененко (1893-1963)
КАЛИКИ ПЕРЕХОЖИЕ
Шли калики перехожие От двора и до двора.
Золотые и погожие Половели вечера.
Пали щедро росы синие На душистую гречу.
Кто-то теплил в Божьей скинии Воску яркого свечу.
Ветер крыльями бесшумными Целовал края дорог,
И над розовыми гумнами Изогнулся алый рог.
Говорит калика: Братчики!
Кинем горе — костыли. Суете-сует потатчики,
Кто приемлет марь земли. Колобродит семя бесово И до века не умрет,
И лакают люди месиво — Сатанинский приворот. Наберемте суха-дерева И, чтоб мир не сеял зла, Многогрешного, теперь его На костре сожжем дотла! — Криворуки, обезножены, Поползли в лесную падь, Нагребли сухой валежины, —
И давай костер вздувать.
Над полями и над селами Вспухли дымные бугры.
Лижет буйно вихорь-полымя Косогоры да яры.
Грает ворон в небе, каркая,
И вода как кровь красна,
И встает все выше жаркая,
660


Неоглядная стена.
Только видит рать увечная: Просияли три луча,
И в дыму идет навстречу им Мать и с Нею Отроча.
Белый плат на Богородице, Ноги голые в росе.
Поклонились Ей, как водится, До земли, калики все.
— Ой, калики — люди Божие! Вы послушайте меня: Нехорошее, негожее Приключилось от огня.
По лесам, где ели скошены, Бродит сутемень да мга. Смрадным углем запорошены Почернелые луга.
Благодатную, цветущую, Пожалейте Землю-Мать.
Хоть за то, что темной пущею Иисус любил гулять,
Что под белою березонькой, Вдалеке родимых рук Мой Сынок, нагой и босенький, Отдыхал от крестных мук. —
Приумолкла, скорбно глянула, И потупила глаза.
На закате громом грянула Набежавшая гроза.
Дождь сечет железной щеткою, И костер, шипя, погас,
Оттого что землю кроткую Возлюбил Кротчайший Спас.
Шли калики перехожие От двора и до двора.
Золотые и погожие,
Половели вечера.
Далеко в поля простелены, Желтой лентою пески.
В подорожной цепкой зелени Шелестели лапотки,
И рыдала песнь тоскливая От конца в конец пути:
— Матерь Божья милосливая! Не казни и защити.
661


Мы не знали и не чаяли,..
Отпусти нам злую быль! —
Над степными молочаями Закрутило ветром пыль.
1916, 23 апреля. Омск ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 367. Л. 13-21.
ТЮЮН-БООТ
Антону Сорокину Свободный сонет
В глухом лесу, где трав бледнеют лица, На берегу заржавленных болот, Взращенный тленьем, горестно томится Бесплодья знак — цветок Тююн-Боот. Ему одна — из рода в дальний род Смертельная и влажная теплица Кочует зверь, шныряет в небе птица,
Но в землю врос цветок Тююн-боот. Огромные коричневые корни Вонзились в глубь, как лапы паука,
И жизнь зовут тем жестче и упорней, Чем ниже склон поблекшего цветка, Отравленного ядом в ночи черной,
В которой гнев, безумье и тоска.
23 сентября 1917
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 367. Л. 28а.
* * *
Мальчик маленький — я вышел На поляну при луне Над березами и выше Улыбнулись звезды мне Тают в шелестах дубровных Скрипы липовых колес Пересветы уст бескровных Сеют зерна синих рос Пахнет ладаном и рожью Поля влажны и тепло Выметает подорожье Вечер шелковой метлой Ветер травам главы клонит Нагибаются звеня Бог на ласковой ладони Поднял бережно меня Хорошо в господней ризке
662


Неуемен темный хмель И качает кто-то близкий Голубую колыбель.
<1916-1918>
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1.Д. 632. Л. 76.
ЗВЕРИНОЕ
Уткнув тупое рыльце в лесенку Хрипит простуженно шарманка И под затасканную песенку Гримасничает обезьянка Кивает задом из-под платьица Умильно сложит в бантик губки Хромает прыгает и пятится И ест доверчиво скорлупки Два гимназиста и конторщица Все лица плоские как доски Глядят, как кашляет и корчится Она от дыма папироски Зверок повис на тонкой жердочке Зубами щелкает свирепо Два пятака летят из форточки Так грустно гнусно и нелепо.
<1916-1918>
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1.Д. 632. Л. 77.
* * *
Вы читали романы Жюль-Верна Принимая их вымысел за факт А часы равнодушно и мерно Торопили заученный такт.
Нереален печален и матов Белый сон электрических дуг За откосами шелковых скатов Притаился неведомый друг Шелестя развернулась страничка Вы грустите о чтенье забыв В тишине синеглазая птичка Напевает тревожный мотив Словно маленький, маленький пальчик Беспокойный горбунчик-чудак В золотой выбивает бокальчик Тики тук тики тук. Тики так. Необъятность мечтательных прерий И зеленые волны травы
663


О какой-то далекой потере Иногда вспоминаете вы Но напрасно, поймите напрасно.
Этот нудный храпящий он ваш
Только в сказке лишь в сказке — прекрасно
Злая боль опрокинутых чаш.
<1916-1918>
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1.Д. 632. Л. 77 (об.).
* * *
Как ясен праздник воздушной эры Я весь — веселье и есть причины Сегодня здесь, а завтра в сферы Меня подымет крыло смешной машины Летит мой шмелик, моя стрекозка Завив, как усик крутую лопасть Легко и вольно. Порывно-броско.
Над нами небо. Под нами пропасть Кивают звезды. Ликуют луны Тревожной грустью. Зовут планеты В душе ответно запели струны И тают звуки и реют светы.
Я принц нездешний из синей сказки Мою принцессу орлы умчали О сны и тайны. Снимите маски Раздвиньтесь тучи приблизьтесь дали.
<1916-1918>
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1.Д. 632. Л. 78.
ИЗ ЦИКЛА «СТИХИ О НЫНЕШНЕМ»
I. МЕДВЕЖЬИ ПЛЯСКИ
Я недавно посетил полюс.
В озареньи ночных созвездий Два медведя, шутя, боролись,
Два полярных больших медведя.
Феерично упали тени На истоптанный снег равнины. Притаились во льдах тюлени,
И в испуге кряхтят пингвины,
Потому что тела их жирны И лежат неподвижной глыбой, Потому, что их мысли мирны,
И желудки набиты рыбой.
664


Им угрозны медвежьи пляски И до дрожи вид крови гадок.
Не поймут заплывшие глазки Ликованья веселых схваток.
А когда замелькают клочья Перепутанной белой шерсти,
Поползут толстяки, что мочи,
В безопасную глубь отверстий
И прохрипят откуда-то, где их не видно, Горлом, что сжалось так:
«Мы покорны и безобидны, —
Не трогайте нас пожалуйста!»
II. КОГДА СМЕЕТСЯ СОЛНЦЕ
Когда смеется Солнце, а в сердце радость зреет,
Когда земная воля натянута, как лук, —
Встают из тьмы могильной туманы-лиходеи,
И тайные угрозы чуть слышный шепчет звук.
Во мгле пугливы шумы, во мгле тревожны скрипы. Гремит раскатом грома былинки тонкий треск.
И вот хохочут совы, и гулко стонут выпи,
И зелено лучится очей змеиных блеск.
По ветру выдлит плесень белесые полотна,
Изменою лукавой в пустыню душ войдет.
В домах умолкнут люди, закроют ставни плотно,
И тихо канет Солнце в смертельно-синий лед.
Когда смеется Солнце, — пусть смех кровавым маком Цветет и рдеет в сердце, соборном сердце всех.
В тумане темных страхов горит приветным знаком Всегда неугасимый, всегда веселый смех.
III. 	ГРЯДУЩЕМУ ЕДИНОМУ
Пустынных мест и ясных пятен Кричит разительный контраст. Бесформенно-невероятен Последних наслоений пласт. Обглоданные штормом камни Лбом упираются в асфальт.
Над лондонами город-пламя, Железный уникум — Москва.
У нас грядущее, как бомба,
В ладонь закомкано. А те?
665


Их тел живая гекатомба Страшнее смерти, глуше стен. Кто вызнал суть противоречий Седеющих морщин земли И раны вечности залечит В один всемирный монолит? Какой воинствующий Разин На перекрестке встречных лет Планету празднично окрасит В багряный, непрерывный цвет? Иди же, выкормленный всеми, Космическою жаждой всех, Чтоб, вздыбив медленное время, Расставить солнца новых вех! Искусство. Омск. 1922. № 2. С. 6-7.
РАССКАЗ О СТА КРАСНОГВАРДЕЙЦАХ
«Чехо-эсеры идут на нас.
Троцкий отдал боевой приказ. Выполним долг наш!» — сказал Совет. Все, как один. Возражений нет.
Гаснут огни. Надвигается тьма.
В черную ночь провалились дома. Тяжко и глухо бьется меж стен Яростный крик деповских сирен. Последний свисток и последний гудок. Крепче винтовку! Враг недалек! Чеканят колеса чугунный шаг.
Мчатся часы, и — вот он, враг!
Измена на сердце и в дуле смерть. Грузным ударом рвануло твердь. «Прицел по вагонам! Очередь, пли!» Были в вагонах, в вагонах легли. Грохнуло, охнуло дико опять.
Много осталось навеки спать.
Под утро считали:
Сто синих блуз,
И каждую метит кровавый туз. Сибирские огни. 1923. № 4. С. 25.
666


Леонид Мартынов (1905-1980)
ИЗ ЦИКЛА «MOULIN ROUGE»
1
Это начало поэмы Встало в душе колом.
Все мы о будущем помним,
К революции духа зовем.
Хилые юноши, встаньте,
Девушки, на помощь!
В улицы — манифестанты Лицами вместо знамен.
2
Мы футуристы невольные Все, кто живет сейчас.
Звезды пятиугольные Вместо сердец у нас.
Мечтой о благополучии Мы оперируем зло,
Ждем, чтоб огнями нежгучими Будущее зацвело.
И притворяемся глупыми —
Умному жить больней.
Пахнут землей и тулупами Девушки наших дней.
3
Пьерро, Пьерро, манерный плакса!
Ты слышишь гул, ты слышишь гром.
Ты слышишь, бьет тревожный Максим Там, на холмах, за Иртышом.
И лес лилов, и снег был розов,
И розовая ночь была,
И с отступающих обозов Валились мертвые тела.
За взрывом взрыв над полем боя Взлетал соперником луне,
И этот бой — покрыл былое...
И день настал — в иной стране.
Искусство. 1922. № 2. С. 14.
Вторая часть цикла в позднейшие годы неоднократно переделывалась автором и перепечатывалась в качестве самостоятельного стихотворения. В первой публикации стих «Мы оперируем зло» читался «Мы онанируем зло» (Футуристы — сборник I. [Омск]: [Походная типография агитпарохода «III Интернационал»] С. 7). Исходный вариант содержал намек на этимологическую связь медицинского термина с библейским персонажем, который «изливал на землю» семя (Быт., 38: 8-10), что перекликается с неизменным во всех позднейших редакциях финалом стихотворения.
667


Кондратий Урманов (Тупиков, 1894-1976)
Б. Жезлову
КРАСНАЯ ПТИЦА
Революция — красная птица С ускользающим острым крылом. Никогда, никому не приснится Какой мы слышали гром. Захлестнула кровавая вьюга, Закружила метелица люд. —
Не узнать: ни врага, ни друга,
Ни того, кто сердцем лют. Буревестник — великий мессия, Заповедь новую дал Чтоб в тебе, избяная Россия Родился девятый вал.
Чтобы камни, колючие тернии С опозоренной смыл земли,
Чтобы мысли грядущего гения Одинаково всем цвели!
То не вьюга в просторах злится,
Не весенний ударил гром — Революция — Красная птица Острым взмахнула крылом!
<1919-1921>
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1.Д. 632. Л. 181.
Николай Калмыков (1904-1921)
ИЗ «ОСНЕЖЕННЫХ ЭШЕЛОНОВ»
Уснул, согревшись на диване, Забавный беженец Пьеро.
Стол, чай, недопитый в стакане И недоеденный пирог.
Лежит английская фуражка,
Шинель на стуле у дверей Свою же выданную шашку Сломал и бросил в снег аллей. По-видимому он скрывался От тех, кто любит красный цвет Костюм на нем весь истрепался И на груди помпонов нет.
Он постучался скромно в двери
668


Спросил — позволят ли войти? Рассказывал, что за потери Ему пришлось перенести. Упомянул о Коломбине,
В каком он эшелоне был...
И жалобно в трубе камина Подслушивая ветер выл.
<1919-1921>
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1.Д. 632. Л. 41, 42.
Борис Мельников (?-?)
ЭСЕРОВСКАЯ ДЕМОНСТРАЦИЯ
.. .Стойкость нужна ухарская Какой ни у кого нет.
Вместо вывески «парикмахерская» Написали «Конец»...
В переулке сердца носили Как свечи в Страстной четверг,
И смерть —
Гремела: долой насилие!..
Март 1921
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1.Д. 632. Л. 83.
* * *
Наших голов дым свивается в тучу сирую... пятый конец звезды — красный колпак миру.
А там в миллиарды труб: «бросайте!» горланят тропики — мешище вязать для трупов спицами штыков и пик!..
Вверху — умиранье зарев.
Это — треск дрязг трико Ухмыляется лунной харей В развалины броневиков...
30 дек. 1921
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1.Д. 632. Л. 82.
669


НА БУДУЩЕЕ РОССИИ
(Сонет)
Как старый, доброкачественный хмель попросят марсельезу у оркестра,
— У прадеда брошюрой Малатеста прострелена октябрьская шинель
В подвальном сумасшествии не те ль, плакатами кричавшие «ни с места!» на танках посмеявшегося Бреста мистическую подняли мятель?
Свирепое полотнище свободных гласит теперь «законченность и отдых» и скуку изливают на поля
Растерянные зубы бюллетеней где старится над башнями Кремля забытое забытых достижений...
8 марта 1922
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 632. Л. 79.
* * *
Говорили: придет Сей Возложити на ны руце и Зиждитель упился как все настоем себя с революцией.
Теперь заводи игру
на еще невиданных клапанах!
У нас мировая грусть из простреленных лбов закапала.
Потом начинали ныть:
Красота и покой вернутся ли? и вышло что все пьяны и все влюблены в революцию...
7 мая 1922
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 632. Л. 84.
670


Борис Жезлов (1904-1963)
Нс * *
Комсомолъцу-партизану — Федченко посвящаю
Вязан узлами — наспех.
Суматошный — святого взбесит В голубое лицо Каспия Смотрелся. В Москве и Одессе
Революцию делал. Слова Вызванивались душой.
Неожиданно затосковал, —
В родную тайгу ушел.
— Выродки! — сплевывают старики,
В шепоте — Болыневицких концо... <так>
Пальцы сцепятся в кулаки Поржавеет <так> гневом лицо.
— Ничего!., глазами скосит На вопрос: Как живете?!..
— Мать с нею восем —
— Я девяты в работе!
Обтерпелось теперь. Хоша
После солдатчины заново
— Заживу, думал! Гады!
— Пришлось уйти к партизанам Слушать тайгу в засадах.
Обтерпелось теперь. Хоша Должность имею — злую В работе. Должность большая Села Молчевки — завклуб.
<1920-1925>
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 628. Л. 57.
* * *
Устал архи<е>рей от крестных мук В гнойных ранах ладони рук.
Тело испепелил огнем псалма Запах ладана сводит с ума
Тяжесть христовых страданий на нем Явью ли было иль смутным сном
671


Можно ли горшую муку испить Можно ли радость теперь возлюбить
Давит собора гранитный свод Тихими голосами тоска поет
Мне нужен отдых нужен покой Нужен Бог не этот — другой
Владыкой золото я избрал Да, здравствует капитал!
Тебя проклинаю немощный спас! Кувыркнулись иконки испуганно враз.
Трещины дал вековой гранит Запах праха паперть струит
Устал архирей от крестных мук Им покинут небесный друг.
Газет живые пересуды Все это только тлен и прах Хрусталь, топазы, изумруды В литых таятся сундуках.
Он не сонет упрямой воли Им создан новый яркий мир Несутся отклики глухие Стальная хватка, — не банкир!
И в вихре дерзких спекуляций Игры на бирже темных дел Он научился издеваться Чего доселе не умел.
Пускай несет ярмо рабочий Он мой сокрытый явный враг И освещен до поздней ночи Его банкирский особняк
Война. Банкиру лик валюты Большие барыши сулил Григорий Сидорыч Распутин Его шутя благословил.
Рушилась власть золота Гибель тебе банкир
672


Ударами тяжкого молота Старый разрушен мир.
Страны! Вперед! За нами! Поддержим, — не сможет упасть
— Революция Ваше знамя
— Революция Ваша власть! Успевает бежать в Монголью Наш банкир, как трусливый заяц Где в кумирнях поет о воле Раскосый смешной китаец. Успевает собрать отряды Белое знамя в руке Беспокойному сердцу отрада! Архирей на броневике!..
Золотые плывут туманы
Под травою монгольских степей Красные партизаны Разбивайте остатки цепей. Полководец в — гореньях Румянец поблек на лице
— Вы разбиты в 5-ти сраженьях Ваши войска в кольце.
Над кумирней звездная высь И гаубиц ласковый гром! Кумирня... Можно спастись... Сначала наган — нога потом.
Будда
Пара не слишком резких фраз В кумирне беглец! Окружить! Несколько человек кинулись враз Быть убитыми или убить.
Ага, попался?!. Голышом!
Буддой задумал товарищ стать! Процедил сквозь зубы: хорошо — — Расстрелять!
Конец
<1920-1925>
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1.Д. 628. Л. 250, 250 (об.), 251.
673


МЫ ШУТ БЕНЕЦЦО
Последняя поэма
1
Бенеццо шут В газетном колпаке Последний приют На броневике.
Представленья не надо Последний псалом К пустеющему граду Мы побредем.
Нам плакатом Синяя твердь Мы только атом Целое Смерть.
Мы не погибли —
Снова придем.
По нашей Библии Поют псалом.
Некуда деться От Черных рек Мы шут Бенеццо —
XX век.
<1920-1925>
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 585. Л. 1-3.
Первая часть цикла из пяти стихотворений. Полный текст цикла см.: Лощилов И.Е. К «сорокинаде» Всеволода Иванова // Литературно-краеведческие Ивановские чтения: статьи, материалы, сообщения. Новосибирск, 2015. С. 75-80. В этой публикации было выдвинуто оказавшееся ошибочным предположение о принадлежности текста Вс. Иванову или А. Сорокину.
* * *
Красным парусом вздыбилась блуза Хрусталики шпор разбросал ездок Тоскующей Руси веселым грузом В зубы воткнем рокочущий свисток Шире шири. Свисти кистень Копыта не (нрзб 1) травных шелков Г од за годом за днем день Четыре радуги золотых подков Красный парус вьюжный ездок Пляску столетий в улыбку нижет
674


Раз так раз эдак катись матерок Конь буревой в заплатах рыжих <1920-1925>
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 628. Л. 88 (об.).
* * *
В пылающей миру поэме В настороженное ухо Паровозов гудками всеми Вламывайся и ухай.
В грядущее брошены рельсы Паровозы пространства рвут Мы сегодняшние Уэльсы Сказок, сбывшихся наяву. Рабьи пронзая тучи Силой надежд и вер А на составе могуче Начертано С.С.С.Р.
Россия в слепительной яви Зеленями махнула с плеча. Машинистом в нашем составе Тень Владимира Ильича.
<1920-1925>
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1.Д. 628. Л. 112.
* * *
Бросим сомненья и ссоры Железный дали закон Имя в веках которое Грядущий Сорокин Антон. Славнин, Иванов, Мартынов Выпуск сорокинских тем На Хама армии двинув Вдохновеннейшею из поэм Вяткин, Бурлюк и Каменский Падали к пешим стопам И старой ненужной Корсики Я бросил имена вам.
Как сумерки пламенной Явы Строки наших стихов.
В груди нальем расплава Из самых искристых свинцов.
<1920-1925>
ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 565. Л. 75.


Н. В. Корниенко
«...AX, КАК РАССКАЗАТЬ, КАК РАССКАЗАТЬ...» Революционная эпоха в литературе первых советских десятилетий
Столетие революции 1917 года отмечено широкой общественной дискуссией, в которой российские историки предложили новый взгляд на ключевое событие отечественной, да и мировой истории XX века: «Господствующей историографической тенденцией стала трактовка событий 1917-1921 гг. как единой Великой российской революции, прошедшей в своем развитии несколько этапов, включая Февральскую, Октябрьскую революции и Гражданскую войну. При этом особенно внимательно исследуется роль Первой мировой войны в нарастании революционной ситуации. Важным достижением стало утверждение в научной среде представления о революции как сложном и многофакторном процессе, а не одномоментном событии. Гражданская война ныне рассматривается как прямое следствие и продолжение 1917 г., как особый этап революции. Данный подход позволяет преодолеть сохраняющуюся в современном общественном сознании дихотомию восхваляющегося мифотворчества (“революция — локомотив истории”) и идеологически ангажированного негативизма (“революция — абсолютное зло”). При этом революционные события в современной исторической науке рассматриваются в качестве фактора, определяющего все аспекты политической, социальной, экономической и культурной жизни страны»1.
Мы специально привели большую цитату из статьи Ю.А. Петрова, предваряющей двухтомное фундаментальное исследование отечественных историков, посвященное революции 1917 г. К сожалению, опыт русской литературы XX в., и прежде всего, литературы советской России, оставившей богатейшее наследие для изучения Великой российской революции, частью которой являются события Гражданской войны, — наследие сложное, противоречивое, драматическое как сам двадцатый век русской истории, — оказался в последние десятилетия практически невостребованным. У этой, лишь на первый взгляд, парадоксальной ситуации были свои веские причины. С конца 80-х гг. прошлого века к читателю возвращался большой массив запрещенной в СССР литературы, прямо или косвенно связанной с оценкой революции 1917 г. Началась эпоха «поминок по советской литературе» (Виктор Ерофеев, 1989), главными литературными авторитетами в познании революции стали писатели русского зарубежья. Был создан целый институт для возвращения и исследования культуры русского зарубежья — Дом русского зарубежья им. А.И. Солженицына, сочетающий функции архива, научно-исследовательского, информационно-издательского и культурно-просветительского центра. В этом, подчеркнем, была своя правда. Но — не вся. Литература метрополии — советской России — исследовалась в последние десятилетия выборочно, приоритет был отдан писате¬
1 Петров Ю.А. К читателям // Российская революция 1917 года: власть, общество, культура: в 2 т. T. 1. М., 2017. С. 8-9.
676


лям с антисоветской репутацией. И в этом была своя правда. Но опять-таки — не вся.
Наследие русской литературы советской России, посвященное революционной эпохе, еще только предстает нам, а открыть его по-новому — как это и должно в XXI веке — возможно только на путях объединения литературоведов, историков и краеведов. Такой путь исследования (мы пытались его осуществить в нашем издании «Бронепоезда 14-69» Вс. Иванова) — продиктован прежде всего спецификой литературной эпохи первого советского десятилетия, автобиографизмом созданных в эти десятилетия текстов, а также сложнейшей и еще не написанной историей бытования литературных памятников и забытых текстов 1920-х гг. в советскую эпоху. Об этом и пойдет речь в нашей статье, заключающей книгу.
*
В первые пореволюционные годы ведущие русские прозаики начала века нередко выступают как публицисты. «Несвоевременные мысли» Горького, «Окаянные дни» Бунина, распространявшиеся в списках письма Короленко к Луначарскому, статьи о Ленине и «русских, большевиках» Куприна... — публицистические книги великого гнева, «моментальные фотографии» революционной эпохи. Большая художественная проза появится позже, словно подтвердив правоту высказанной А. Белым мысли, что «революцию взять сюжетом почти невозможно в эпоху теченья ее»2 («Революция и культура», 1917). Проза подтвердит правоту поэтов Серебряного века, предсказавших конец петербургского, императорского периода русской истории и литературы, «крушение гуманизма» (А. Блок), наступление эпохи массовых движений и века «ренессанса массы» (О. Мандельштам). А главное, создавших великие поэтохроники революции— о времени и грозном испытании человека. На всех поэтохрониках лежит печать времени. Это — «песни смутного времени» (название поэтического цикла Вяч. Иванова, 1918), «заблудившегося трамвая» (название стихотворения Н. Гумилева, 1920), «орды» (название первой поэтической книги Н. Тихонова, 1922). Вспомним и леденящие ветер и метель в «Двенадцати» А. Блока (1918): «Ветер, ветер — / на всем Божьем свете!», «Свобода, свобода, / Эх, эх, без креста! Тра-та-та!», «На ногах не стоит человек»... Этими стихами будет озарено целое— «блоковское»— направление молодой прозы 1920-х годов, раскрывшей в сотнях жизненных ситуаций трагический смысл стихийного движения масс и ужас кровавого разгула «метельных» лет революции.
В годы революционных потрясений, когда разлучение поэзии и прозы казалось катастрофичным, большие поэты готовили возрождение прозы, словно бы собирая для будущих романов о революции «голоса и песни улицы» (название главы поэмы В. Хлебникова «Настоящее», 1920) и восстанавливая «голос памяти» (название цикла стихотворений 1914-1921 гг. книги А. Ахматовой «Anno Domini», 1922). В бездонных глубинах традиции поэзия обретала ту гармонию звуков, которая позволяла рассказать о революции как о главном событии века. Рассказать не одномерным публицистическим языком, а языком высокого и строгого в своей мужественности гимна:
2 Белый А. Критика. Эстетика. Теория символизма: в 2 т. Т. 2. М., 1994. С. 455.
677


Прославим, братья, сумерки свободы, —
Великий сумеречный год!
В кипящие ночные воды Опущен грузный лес тенет.
Восходишь ты в глухие годы,
О, солнце, судия, народ.
(О. Мандельштам. «Сумерки свободы», 1918)
и торжественной оды:
Тебе обывательское
— о, будь ты проклята трижды! — и мое,
поэтово
— о, четырежды славься, благословенная!
(В. Маяковский. «Ода революции», 1918)
Новокрестьянская поэзия развернула зрелищные и масштабные полотна «крестьянской революции», словно оспаривая первую часть пушкинской формулы «русского бунта» — о его «бессмысленности». Да, бунт «беспощадный» в своем социальном «возмездии», но не «бессмысленный», а озаренный великой святой правдой. Именно так живописал П. Орешин 1917 год в книге «Красная Русь» (1918):
Набаты. Песни, свист и звон. Пальба, огонь со всех сторон.
С Урала, с Дона, из Тайги,
Кто без руки, кто без ноги,
Лохмотья, тряпки — вместо шуб, В крови и в пене просинь губ,
С ножами, с ружьями, — толпой Идут к Обители Святой.
Пощады нет, в крови кистень, — Настал великий судный день.
В руках — ножи, в глазах — Мечта.
В руках — штыки, в глазах — Мечта.
На белых пальцах стынет кровь,
В груди — кинжал, в глазах — Любовь.
(цикл «Крестный путь», 1918)
С нами Бог,
Никого не боюсь.
А убил, —
Помолюсь, помолюсь.
678


Ах, ночь!
Прямо в ночь закатил. Чью-то душу Загубил, загубил.
Или — Воля
Голытьбе.
Или — в поле — на столбе!
(«Народный сказ», 1918)3
С революцией, грозный апокалиптический смысл которой русская поэзия предчувствовала задолго до 1917 года, утверждался в своих правах XX век — «жестокий, трагический, забывший слезы» (А. Блок).
Поэзия первой зажгла скромные свечи памяти, напомнила о том, что путь возвращения в «отчий дом» будет тернистым и человеку эпохи смуты и разрухи придется заплакать не «прекрасными слезами» девятнадцатого века, а по- бабьи заголосить и запричитать:
Ох, грибок ты мой, грибочек, белый груздь!
То шатаясь причитает в поле —
Русь!
Помогите — на ногах нетверда!
Затуманила меня кровь-руда!
(М Цветаева. «Взятие Крыма», 1920)
И еще — об одном уроке поэзии революционной эпохи. 14 февраля 1921 г. в Петрограде прошли собрания и вечера, посвященные 84-й годовщине гибели Пушкина. На вечерах с речью о Пушкине выступили А. Блок, М. Кузмин и В. Ходасевич. Именно здесь Блок скажет, что, сколь бы радикально ни изменялись времена, сущность дела художника не устаревает, — служить не внешнему миру, а гармонии: «...не следует давать имя искусства тому, что называется не так...»4. О том, что наследование традициям великой русской литературы есть дело не простое (пустые полемики уже гремели в те годы, а сколько их еще будет весь век!), с поэтической категоричностью скажет В. Ходасевич: «В тот день, когда Пушкин написал “Пророка”, он решил всю грядущую судьбу русской литературы; указал ей “высокий жребий” ее: предопределил ее “бег державный”. В тот миг, когда серафим рассек мечом грудь пророка, поэзия русская навсегда перестала быть всего лишь художественным творчеством. <...> Подчиняя лиру свою этому высшему призванию, отдавая серафиму свой “грешный” язык, “и празднословный, и лукавый”, Пушкин и себя, и всю грядущую русскую литературу подчинил голосу внутренней правды, поставил художника лицом к лицу с совестью...»5 (статья «Окно на Невский», 1922).
«Голос внутренней правды», реальный трагизм современности, катастрофичность разрыва, который переживал человек да и сама русская литература...
3 Орешин П. Красная Русь. М., 1918. С. 64-65, 68, 72.
4 Блок А. Собр. соч.: в 8 т. Т. 6. М.; Л., 1962. С. 168.
5 Ходасевич В. Окно на Невский [1922] // Ходасевич В. Собр. соч.: в 4 т. T. 1. М., 1996. С. 489-490.
679


Уже готовились новые политические процессы и коллективная высылка известных русских философов и экономистов; началось массированное наступление на «буржуазную идеологию», оживление которой в связи с переходом к нэпу точно и чутко зафиксировало партийное руководство. Новое время требовало новых песен— более понятных и определенных. Это требовалось и новому государству в идейной борьбе с внешней, да и с внутренней эмиграцией. Ставка была сделана прежде всего на литературную молодежь. Она должна была нарушить откровенно оппозиционное молчание дореволюционных прозаиков, публиковавших произведения, не имевшие, как на то указывала пролетарская критика, никакой связи с революционной современностью. В первый послевоенный год в ЦК партии проходит ряд совещаний, посвященных вопросам организации литературной жизни советской России. 5 февраля 1921 г. принимается решение об издании первого «толстого» литературно-художественного и общественно- политического журнала «Красная новь». Редактором журнала был назначен талантливый литературный критик и «надежный партиец» А.К. Воронский. Наряду с «толстым журналом» организуются новые альманахи, в 1922 г. принимается решение о создании нового издательства «Круг», способного объединить писателей, которые ставят своей задачей отражение «нового быта советской России и тех социальных, психологических и идейных явлений, которые обусловили собой зарождение новых форм общественных отношений» (из декларации «Круга»). Как вспоминал позже Н. Никитин, публикация в «Красной нови» воспринималась как политическое событие и «на “Питерском Парнасе” заговорили, что молодежь уходит к большевикам»6. О первых результатах работы по выявлению новых литературных сил Воронский сообщал Ленину уже в апреле 1921 г.: «В противовес “старикам”, почти сплошь белогвардейцам и нытикам, я задался целью дать и “вывести” в свет группу молодых беллетристов — наших или близких нам. Такая молодежь есть. Кое-каких результатов я уже добился. Дал Всеволода Иванова — это уже целое литературное событие, ибо он крупный талант и наш. Есть у меня С.А. Семенов, Зуев, Либединский, Н. Никитин, Федин и др. Все это молодежь — самый старший В. Иванов 27 лет, все они из Красной Армии, из подлинных низов, с красноармейскими звездами. Твердо уверен, что через год-два эта зелень совсем окрепнет и займет места Чириковых и прочих господ и займет с честью. Против “стариков” я организую молодежь. Это нужно: обстоятельства складываются так, что беллетристика в ближайшее время будет играть очень большую роль — такие времена. Таланты из низов прямо прут — им только надо дать ходу и организовать идейно»7.
В «Красной нови» впервые появились «Бронепоезд 14-69» Вс. Иванова, «Барсуки» и «Вор» Леонова, «Виринея» Сейфуллиной, «Конармия» Бабеля, «Кащеева цепь» Пришвина, «Преступление Кирика Руденко» Никитина, «Зависть» Олеши, «Перемена» Шагинян, «Разин Степан» Чапыгина... Деятельность возглавляемых Воронским «Красной нови» и «Круга» сопровождалась ожесточенной групповой борьбой, которая развернулась в эти годы на литературном фронте советской России. «Организовать идейно» молодых советских прозаиков удалось не сразу...
6 Никитин Н. Избранное: в 2 т. Т. 2. T. 1. М.; Л., 1959. С. 17.
7 А.К. Воронский. Из переписки с советскими писателями / вступ. статья и публ. Е.А. Ди- нерштейна // Литературное наследство. Т. 93. М., 1983. С. 534.
680


Проза первых послереволюционных десятилетий создана детьми века девятнадцатого — по рождению и воспитанию, по кругу чтения да и по воздуху культуры, который в их детстве еще не остудился. Их юность совпала со спорами «марксистов» и «идеалистов», первой русской революцией, рождением русской религиозной мысли, уходом Льва Толстого из Ясной Поляны и из литературы, первой театральной постановкой «Бесов» Достоевского и началом Первой мировой войны. Почти у каждого в этом поколении был свой период житейских и мировоззренческих скитаний, демонстративного крайнего безбожия и обольщения радикальными политическими идеями переустройства жизни. Кто-то подростковый период отрицания пережил в 1910-е годы, кто— в начале 1920-х или на рубеже 1920-1930-х, а кто — ив эпоху «оттепели». Почти все прозаики, заявившие себя именно в эти десятилетия, начинали как поэты. Стихи писали Вс. Иванов, Леонов, Лавренев, Зощенко, Эренбург, Олеша, Ватинов, Платонов, Шагинян, Чаянов... Для молодых прозаиков, пришедших в литературу с фронтов Гражданской войны, вопрос «как писать» был насущным и глубоко содержательным. Им не надо было искать «тему» — они пришли в литературу с темой, данной им историей и судьбой, — Революция и человек, оказавшийся на историческом переломе жизни. Эта тема объединяла «левые» и «правые» лагеря литературы советской России и русской эмиграции: «Россия! — разговор на долгие годы, а спор бесконечный. Всякий тут свое — и по- своему прав»8 (А. Ремизов «Взвихренная Русь», 1927).
Двадцатые годы принесли в литературу жестокую правду о массовых социальных битвах и дьявольском наваждении неудержимой стихии зверства. Вопросы молодой советской прозы к современности были глубоки, внутренне правдивы и созвучны тревогам и утопиям эпохи. Ее герои ушиблены стремлением понять и постичь, для чего свершилась революция, есть ли оправдание братоубийственной бойне Гражданской войны, какие за лютостью революции горизонты... Думают и говорят герои прозы начала 1920-х гг., в сущности, о том, о чем у Достоевского говорили братья Карамазовы, — о «слезинке замученного ребенка», правде и мировой гармонии. Печать ученичества у большой русской литературы и Серебряного века проявилась и в стилевых поисках прозаиков первого послереволюционного десятилетия. Они были формалистами и не стеснялись учиться: любви к слову — у Лескова и Ремизова, орнаменту — у Сологуба и Клюева, композиции и ритму— у Блока, Белого и Замятина.... Но при этом оставались «агрессивными реалистами»...
Молодые прозаики, расколотые эпохой Гражданской войны на «белых» и «красных», с любопытством вчитывались в художественный поиск друг друга. Железный занавес еще не был опущен, и проза наводила первые, пусть и хрупкие, мосты примирения. На упреки в неопределенности идейной позиции и в том, что молодые писатели никак не встанут в «уровень с революцией», в это десятилетие отвечали не без дерзости. «Я и мои товарищи — художники катастрофической эпохи, каждый у нас берет по-своему»9, — признавался Н. Никитин в письме А. Воронскому (от 29 декабря 1922 г.) в ответ на обвинения, что в его описании революции отсутствуют пафосные и радостные интонации, «...“для удовольствия белой печати” не писал и писать не хочу — пишу так, как
8 Ремизов А. Взвихренная Русь. М., 1990. С. 368.
9 А.К. Воронский. Из переписки с советскими писателями. С. 575.
681


есть. А если и выходит иной раз с душком — такова жизнь, а не я»10, — писал М. Зощенко Воронскому (письмо от 16 января 1922 г.) в связи с отказом журнала печатать рассказ «Любовь» из-за неопределенной авторской позиции — необходимого «уровня с революцией», который никак не освоит автор «Рассказов Назара Ильича, господина Синебрюхова». Нельзя отказать в зоркости советской критике этого десятилетия, повсеместно утверждавшей, что рассказы двадцатых годов, как и «Бронепоезд 14-69», удовлетворяют эстетическим вкусам красноармейцев и белогвардейцев. Именно «катастрофичность эпохи» и традиция призвали к диалогу прозаиков советской России и эмиграции. Они не хотели быть просто бытописателями. Они были современниками эпохи торжества русской поэзии и потому не случайно пытались «взять сюжетом» (выражение А. Белого) не только главную тему эпохи, но и саму тему русского слова, превращая ее в собственно прозаический сюжет, а в языке современного быта открывали «голос» жизни самого изуродованного бытия.
7 	января 1921 г. на страницах берлинской газеты «Руль» публикуется один из первых рассказов Вл. Набокова «Нежить». Это притча, лирическое повествование об одной странной встрече на чужбине. Тепло и душевно рассказывается, что явился к герою в гости «изгнанный безумным землемером» Леший, «вековое очарованье», «непостижимая красота» и «вековое вдохновенье» русского слова, и обратился он к нему то ли с просьбой, то ли с вопросом: «Друг, я скоро умру, скажи мне что-нибудь, скажи, что любишь меня, бездомного призрака, подсядь ближе, дай руку...»11 Эту крохотную новеллу Набокова можно рассматривать как приветствие А. Ремизову, также оказавшемуся в эмиграции, и одновременно как отклик на его трагическое «Слово о погибели Русской земли» (1918). Набоков, любивший полистывать советские журналы, знал, что ре- мизовская вотчина воскресла в начале 1920-х гг. именно в прозе писателей, оставшихся в советской России. В 1922 г. появится и первое возражение набоковской «Нежити» — рассказ Л. Леонова «Бурыга». Рисунок «пути» «детеныша Бурыги» — то ли бесенка, то ли обезьянки, то ли человечка — искрится печалью и смехом, за которыми читается отказ Леонова измерять катастрофу, которую переживает сама жизнь в новом веке, лишь годом революции. В скитаниях по «новой» России и Европе насмотрелся бедный Бурыга на глобальные идеи прогресса, которыми задолго до революции начиналась сменяющая век культуры — эпоха цивилизации. Как и положено в русской сказке, лишь самые несчастные и отвергнутые существа помогают Бурыге и жалеют его, ибо душа в них «не по-людскому отзывчива» (Л. Леонов).
Поиск Алексея Ремизова не случайно стал одним из притягательных для молодой русской прозы 1920-х гг. Ремизовская «Россия в письменах»12 привлекала и очаровывала своей органичностью и родственностью стихии народной поэзии и сказки с их мудростью и озорством, сокровенной глубиной и парадоксальностью одновременно. Это было слово «чудесное» (В. Набоков) и правди¬
10 Там же. С. 553.
11 Набоков В. Романы. Рассказы. Эссе. СПб., 1993. С. 185.
12 Рассказы, вошедшие в книгу «Россия в письменах» (Берлин, 1922), печатались в 1910-е гг. в журналах и газетах Петрограда и Москвы, с подзаголовками «Россия в письмах» и «Россия в письменах». Об истории книги см.: Грачева А. «Я, последний летописец...»: Россия сквозь грани письмен Алексея Ремизова // Ремизов А. Россия в письменах. Собрание сочинений. Т. 13. СПб., 2017. С. 716-738.
682


вое, «такое русское слово, какое обмывалось на красных блюдах, протиралось расшитыми полотенцами, хоронилось на божницах либо доходило к нам в кованых родительских рундуках»13 (К. Федин). В рассказах Леонова, Замятина, Вс. Иванова, Чапыгина, Шишкова, Клычкова возрождается мир древний, забытый, мир сказочно-фантастический и лукавый в своем потаенно-мифологическом ощущении слова как главной книги любви. «Ремизовичи» (выражение Е. Замятина), вводя в литературу сказ — фольклорный, лирический, юмористический, мещанский, — дали возможность самому слову «рассказать» об истории и современности, сделали слово «физиологически ощутимым» (Ю. Тынянов), носителем «чудесного» для человека (В. Набоков).
Стилизованные сказы интриговали не только таких искушенных читателей, как Набоков. Их любил и неискушенный читатель. Неисчезающая популярность сказа, отмечал Ю. Тынянов, кроется в том, что сказ «адресован каждому читателю — и читатель входит в рассказ, начинает интонировать, жестикулировать, улыбаться, он не читает рассказ, а играет его» (статья «Литературное сегодня»)14. Конечно, пишущие в двадцатые годы сказом осознавали, что между «чудесным» словом и современностью пролегла пропасть. Сказы обнажали и подчеркивали катастрофу русского языка, загаженного политической, военной, газетной, научной лексикой, иностранной терминологией и нечленораздельными аббревиатурами, сокращающими и уторапливающими жизнь, и стремились, если не запечатать произведения от всего этого, то все-таки выставить охрану. В 1924 г. Ю. Тынянов иронизировал над утверждением некоторых критиков, в частности ведущего пролетарского критика Ленинграда г. Горбачева, что «сказ нужен писателю для того, чтобы лучше и удобнее скрывать свое лицо»: «Отсюда следует, что у всех пишущих сказом совесть нечиста, а все мошенники говорят сказом, что должно, несомненно, заинтересовать угрозыск»15 (статья «Литературное сегодня», 1924). Правда, в тыняновском ироническом портрете толкователя сказа узнается отнюдь не какой-то частный дуралей- одиночка, а одна из базовых идей предложенной партией культурной революции — через чтение «новых книг» воспитать нового человека. В практику массовой культурной работы в эти годы вошли суды над нечитателями и «старыми книгами», а культ новой книги и книжного знания приобрел тот масштаб, которого он никогда не имел в русской классической литературе. «Мой храм — библиотека, / Шкафы— иконостас, / А разум человека— / Нерукотворный Спас», — в этих незатейливых стихах, опубликованных в 1918 г. на страницах главной партийной газеты «Правда», пересказаны стратегические идеи формирования «нового человека» — человека, обладающего материалистическим мировоззрением. Сказ с его всегда некнижным знанием о жизни, как и любовь массового читателя к сказам, явно противоречил подобному пониманию «учительных» задач литературы.
В середине 1920-х гг. такие блестящие сказовики-рассказчики, как Чапыгин, Соколов-Микитов, Шишков, Замятин, Иванов, ушли к историческому или фантастическому роману. Путь от сказа к роману о современности не был найден. Веселая скоморошья книга рассказов «Шиш московский» (1930) останется
13 Федин К. Горький среди нас. М., 1977. С. 109.
14 Тынянов Ю.Н. Литературный факт / вступ. статья, коммент. В.И. Новикова, сост. О.И. Новиковой. М., 1993. С. 258.
15 Там же. С. 257-258.
683


вершинной в прозе Б. Шергина. Стилизованные сказы этого десятилетия составили «чудесную» страницу в русской прозе XX в. Исчезновение «нежити» из прозы 1930-х гг. заметят в русской эмиграции многие, а увековечит культурную память о «вековом очаровании» этого странного и чудесного гостя именно Набоков, дав родовому поместью поэта Чердынцева имя «Лешино» («Дар», 1938).
Художник, пусть и неверующий, в своем искусстве все же совершал таинство. Этому помогало чувство связи с людьми, родной землей и миром, чувство стиля, внутренне еще живущая в художнике вера. О вечной правде искусства и о том, как трудно она будет добываться в новом веке, в советской России думали не менее напряженно, чем в эмиграции: на литературу уже в 1920-е гг. возлагалась глобальная задача — создать образ нового героя, в 1930-е гг. писатели были призваны стать «инженерами человеческих душ». Не потому ли судьба «рассказчика» в лучших повествованиях 1920-х гг. пронизана мучительным желанием — рассказать, не нарушив не только правду жизни, но, что не менее важно, — правду искусства. Воскрешению красоты и правды слова посвящены вершинные рассказы А. Грина 1920-х гг., сюжеты которых являют материализацию работы сознания, парение творческого духа, извлечение внешнего мира из глубин внутреннего, — создание «фигуры из воздуха» («Бегущая по волнам»). «Делами гармонии» занят Мастер в знаменитом романе М. Булгакова. Вопреки всему строит свой «Мыслегорск и Легендострой» С. Кржижановский, а его Мюнхаузен отстаивает право на почетное место во вселенной планеты «чистой мысли». Занимаются фантастическими изобретениями, лишенными всякого прагматического смысла, герои Иванова и Платонова.
В русле воскресительпых задач работал в прозе М. Пришвин. Дневник писателя, опубликованный в последнее десятилетие XX в., можно сказать, оголил для нас истоки мирного и смиренного языка Пришвина-прозаика. Пафос дневника — «Иди по Руси с душой страдающей, и будет ответ»16 — диктует роль летописца русской жизни, беспощадность в анализе «логического безумия» опытов революционного преобразования России в XX в.: «В лицах и целях революции— Смердяковщина. Смердяков от революции: злобой утверждает свою личность— разрушитель»17. Подобной огненно-жестокой интонации дневника мы не найдем в прозе Пришвина (из дневника лишь 1919 год найдет свое художественное воплощение в повести «Мирская чаша», 1922). В мирной несговорчивости пришвинской прозы много лукавства, радости и небывальщины, которая даруется человеку жизнью — поверх любых политических барьеров. Как, например, знаменитый зайчик, выведенный Пришвиным в 1923 г. в качестве главного героя современности в экспозиции романа «Кащеева цепь». «Таинственный зайчик», как волшебное мимолетное видение возникший в распадающейся действительности, спасительная реальность рисунка отца, сказка о Марье Моревне, сказка о любви, преодолевающей «кащеевы цепи» действительности и рациональное понимание жизни... «Кащеева цепь» писалась как бы вопреки логике всех шумных дискуссий о главном герое современности и советского романа. Тенденция романтического пересоздания реальности, восстанавливающая в полных правах первую природу и мир воображения, окажется прочной и в малой прозе Пришвина 1930-х гг. «Жень-шень», «Серая сова», «Не¬
16 Пришвин М. Дневники. 1918-1919. М., 1994. С. 70.
17 Там же. С. 77.
684


одетая весна», «Детские рассказы», «Берендеева чаща» — произведения, переполненные звоном лесных ручьев, «родственного внимания», «живых верований», детского доверия к сказке, «поэзией леса»... В дневнике — жестокая хроника событий, в рассказе, «сказке, заключенной в категории пространства и времени»,— идеальный лад и порядок, «романтизм бытия»: «...и я тружусь, усиливаюсь, чтобы вызвать всех людей на великий праздник Неодетой весны»18 («Неодетая весна», 1940).
«...Эх, рассказывать так уж рассказывать»19— этот поэтический вздох, с которого начинается роман Клычкова «Сахарный немец» (1925), потребует введения нескольких рассказчиков. Лишь пройдя морок мировой войны и собственного преступления, догадывается герой романа, что крестьянская мечта о «блаженной разголубой стране» есть не утопия, а реальность, та правда веры, что утрачена в новом веке, как утеряна и книга «Златые уста» и ключи от нее. Не потому ли Клычков-прозаик от изображения эпохи Первой мировой войны в «Сахарном немце» пойдет не к освоению мифа революции, а к рубежу веков, где живет еще сохранившийся в «людской поговорке» «балакирь» Петр Кириллович. И даже финальное грустное признание автора в «Чертухинском балаки- ре» — «Только жаль вот, что если про эту жизнь рассказывать, так теперь уж никакой небылице не удивится никто, а... правде никто не поверит...»20— не колеблет мифологической романной установки, по-символистски родственных отношений «жизни», «небывальщины» и «правды». Не скрывая удивления, М. Горький писал Пришвину из Италии (письмо от 17 октября 1926 г.): «Читали вы роман Клычкова “Чертухинский балакирь”? Вот — неожиданная книга! Это— 1926 г. в коммунистическом и материалистическом государстве!»21. Пришвин ответил, что роман Клычкова еще не читал, но знает наверняка, что написано талантливо, «...появление такой книги есть новое доказательство, что гений наш человеческий не может быть уничтожен, а если он бывает подавлен, то выпрет свое, не считаясь с эпохой»22, — кротко, но твердо объяснял в ответном письме автор запрещенной «Мирской чаши».
«...Ах, как рассказать, как рассказать»— никогда, пожалуй, русская литература не переживала эту внешне простую задачу с той долей интенсивности и внутреннего драматизма, как в эти десятилетия. Поразительный исторический факт. В 1920-1921 гг. (еще не окончилась Гражданская война!) выходят в свет первые романы о революции и Гражданской войне— все они вошли в золотой фонд русской классики: «Хождение по мукам» Ал. Толстого, «Голый год» Б. Пильняка, «Два мира» В. Зазубрина, «Хулио Хуренито» И. Эренбурга, «Революция и фронт» В. Шкловского. Романы предложили различные политические, исторические и философские контексты осмысления места революции 1917 г. в русской и мировой истории и представили панораму жизни предреволюционной и революционной России, отодвинув экспозицию революционных событий сначала к Первой мировой войне, а затем — к рубежу веков. «Новая личность сострадательна с революцией, или соокаянна с ней, — писал А.Н. Тол¬
18 Пришвин М.М. Весна света. Избранное. М., 1953. С. 216.
19 Клычков С. Собр. соч.: в 2 т. T. 1. М.5 2010. С. 269.
20 Там же. Т. 2. С. 212.
21 Литературное наследство. Т. 70. Горький и советские писатели. Неизданная переписка. М., 1963. С. 335.
22 Там же. С. 336.
685


стой в 1922 г., резюмируя собственный опыт романного постижения революции и опыт его современников. — Жестоко и мужественно новый русский поэт и прозаик не отделяет себя от русского, трагического бытия. Трагичность, мужественность, страстность (уклон в фантазию, романтизм), жестокость и, очень часто, цинизм, — вот намечающаяся характеристика новой русской литературы. На крови и бедствиях заложен фундамент, на котором строится новый храм трагедии. Фундамент трагедии — миф. Фундамент новой, русской трагедии — миф революции: ее роковая последовательность, ее противоречия, ее высоты и бездны, ее обольщения и непереносимый ужас, ее сложная, многоголосая, как фуга, сама себя уязвляющая, исступленно творческая, славянская душа. Ее неотделимое участие в совершающемся.
<...> Они же, новые писатели, — дети полей войны. А на полях войны — нет прикрас: грязно, кроваво, честно и мужественно.
И ругаются на полях войны военными, нечеловеческими словами»23.
Еще более жестко о далеко не романтических «полях» революционной эпохи напишет в 1926 г., в пору работы над второй книгой «Тихого Дона» М. Шолохов в полемическом вступлении к рассказу «Лазоревая степь»:
«В Москве, на Воздвиженке, в Пролеткульте на литературном вечере МАППа, можно совершенно неожиданно узнать о том, что степной ковыль (и не просто ковыль, а “седой ковыль”) имеет свой особый запах. Помимо этого, можно услышать о том, как в степях донских и кубанских умирали, захлебываясь напыщенными словами, красные бойцы.
Какой-нибудь не нюхавший пороха писатель очень трогательно рассказывает о гражданской войне, красноармейцах — непременно “братишках”, о пахучем седом ковыле, а потрясенная аудитория — преимущественно милые девушки из школ второй ступени — щедро вознаграждают читающего восторженными аплодисментами.
На самом деле ковыль— поганая белобрысая трава. Вредная трава, без всякого запаха. По ней не гоняются гурты овец потому, что овцы гибли от ковыльных остьев, попадающих под кожу. Поросшие подорожником и лебедой окопы (их можно видеть на прогоне за каждой станицей), молчаливые свидетели недавних боев, могли бы порассказать о том, как безобразно просто умирали в них люди. Но в окопах, полуразрушенных непогодью и временем, с утра валяются станичные свиньи, иногда присядут возле сытые гуси, шагающие с пашни домой, а ночью, когда ущербленный месяц низенько гуляет над степью, в окопы, которые поглубже и поуютней, парни из станицы водят своих девок.
Лежа ведут немудрые разговоры, чья-нибудь рука нащупает в траве черствый предмет — ржавую нерасстрелянную обойму. Позеленевшие патроны цепко приросли друг к другу, остроносые пули таят в себе невысказанную угрозу, но двое в окопе не спрашивают себя, почему в свое время не расстрелял эту обойму хозяин окопа, не думают о том, какой он был губернии и была ли у него мать»24.
Пафос свидетельствования о жизни человеческой, перемолотой в мясорубках революций и двух войн, тенденция к жизненности, жизненности подлинной, объединяет, как мы видим, писателей очень разных по политическим взглядам, творческой манере и литературной репутации.
23 Толстой А. О новой литературе // Накануне. Литературное приложение. 1922. 11 июня. № 7 (62). С. 5-6.
24 Шолохов М. Собр. соч.: в 9 т. Т. 8. М., 2002. С. 338.
686


Роман «Два мира» и повесть «Бронепоезд 14-69», созданные практически одновременно, представляют своеобразную первую сибирскую дилогию о Гражданской войне в Сибири. Их объединяет не только Сибирь, с которой связана важнейшая часть биографии прозаиков. Роман «Два мира», опубликованный в 1921 г. политотделом Красной армии, больше никогда в этой редакции не печатался. Эта такая же страшная, как и «Бронепоезд 14-69», книга лишена всякой литературности финалов романов и повестей о Гражданской войне, когда победа Красной армии живописуется романтически или гуманистически-мирными красками. «Сколько мы страху человекам нагнали. В десять лет не изживут» (58), — это философское умозаключение матроса из «Бронепоезда 14-69» вполне разделяют герои «Двух миров». Не идеями мира, а войны завершается у Зазубрина воссозданная им хроника Гражданской войны. Никакой гуманистической идеи на полях Гражданской войны в Сибири политработник Зазубрин не увидел. Борис Пильняк, автор по-модернистски изощренного романа о революции «Голый год», откликнулся на выход романа Зазубрина рецензией, в которой определил феномен «Двух миров» и значение романа для изучения быта и бытия революционной эпохи, а для литературы — нового героя:
«Романа, в сущности, нет, как нет ни фабулы, ни завязки, ни персонажей, как нет ни Красной Армии, ни ее бойцов и дивизии, ни души и мозга. Быть может, все это будет во второй части25. Содержанием романа является баталия. На первых 50 страницах я насчитал 27 боев и 141 смерть. Смерти какие угодно: и расстрелы, и повешения, и изнасилования, и сжигания на кострах, и изрубле- ние шпагами и рапирами, и иссечение шомполами и нагайками, и артиллерийский бой, и кавалерийский, и пехотный, — все, что угодно: я перечислил не все виды. Мне несколько раз приходилось бывать на бойне, где режут скотину на мясо, у меня сжимало судорогой горло и меня тошнило: точно такое же ощущение вызывает этот роман. <...> Очень ярко видно, как смерть иногда бывает — “стаканом чая”.
Совсем не ярко видна революция, — уже по одному тому, что автор смешивает скотобойню с революцией и арсеналом скотобоенных необходимостей воссоздает ее — революцию.
Художественные ресурсы автора невелики. <...>
И вместе с этим роман надо приветствовать.
Едва ли нужно его читать широкой публике, но историку, психологу и литератору прочесть надо. Историку — потому, что в этой повести описана правда смерти колчаковской армии. Психологу — потому, что он найдет материал к изучению “боевого психоза”.
Литератору — вот почему. Революция создаст новое литературное мастерство. Революция заставила разорвать в повести фабулу, заставила писать по принципу “смещения планов”. Революция заставила в повести оперировать массами, — масса-стихия вошла в “я” органически. То, что не могут оценить старые писатели (а потому молчат или пишут дореволюционно), то проделывает небольшая группа талантливой молодежи, изучая материал, — Зазубрин понял инстинктивно. Поэтому у него нет героев, а есть массы. Поэтому у него нет
25 	В конце романа «Два мира» указано: «Конец Гой части» {Зазубрин В. Два мира. Роман в двух частях. Действующая Армия, 1921. С. 294). Продолжение романа не последовало. Хронологически к событиям романа примыкает повесть «Щепка», впервые опубликованная только в 1980-е гг.
687


фабулы, а есть куски. Зазубрин еще не преодолел материал, у него все сыро. Но первые ласточки — всегда радостны.
Быть может, т. Зазубрин поспешил напечатать свой роман»26.
В этой пристрастной и полемической оценке Пильняка — дух литературной эпохи 1920-х гг. Практически каждое новое произведение о революции несло в себе эту полемичность. У каждого писателя была своя революция и собственный опыт ее осмысления. Этот пафос литературной эпохи замечательно передан в позднем высказывании-признании К. Паустовского: «Литература двадцатых годов была литературой эгоцентрической— 90% литература занималась вопросом: как относится революция ко мне и как я отношусь к революции»27.
Успех в советской России и за рубежом первого романа Эренбурга определялся прежде всего жгучей современностью его темы. В романе впервые было собрано все и всякое о русской революции: революционная Мексика, парижский Парнас, Америка, Первая мировая война, русская и западная философия, рефлектирующий герой, литературная Москва времени красного террора, ЧК, Ленин, народ-масса и интеллигенция, русская провинция, реальные и выдуманные писатели, красноармейцы, белогвардейцы и анархисты, сплетенный с фантастикой русский быт, сам автор романа, «Илья Эренбург, автор посредственных стихов», и его Учитель, Великий провокатор Хулио Хуренито и т.п. Роман построен на резких контрастах-парадоксах, откровенно многоцитатен: Брюсов, Сологуб, Горький, Блок, Андреев, Шпенглер, Достоевский, Вяч. Иванов, Троцкий, Богданов, Розанов, Бердяев, Эренбург и т.д. Композиционная изобретательность романа определялась выбором героя — циника и авантюриста Хулио Хуренито, которому доверено (а кому же еще?!) пройти через хаос идей и событий эпохи русской смуты. Формула эренбурговского героя— «я негодяй, предатель, провокатор, ренегат и прочее и прочее»28 — подчеркнуто вторична для века, который начинался великими провокациями Гапона, Азефа, Распутина. Игровое и ироническое отношение к современности позволяет Хулио и его ученикам преодолеть колоссальные пространства и препятствия. Одного не открывает этот путь — смысла истории и жизни человека, к открытию которых всегда был устремлен русский роман, и в XIX и в XX веках. Заданный как смыслообразующий герой, спокойно входящий в повествование, в любой клубок событий, Хулио заканчивает свой путь поражением ключевых основ своей программы, в том числе этических: «...не ненависть, но величайшая нелюбовь опустошила мое сердце»29. Роман произвел сильное впечатление и вскоре породил вопросы и сомнения, прежде всего у современников Эренбурга. Не без сарказма автор нашумевшей в эмиграции книги «Авантюристы гражданской войны» (1921) А. Ветлугин заметит: «В 1917 году он (Эренбург. — Н.К.) молился о спасении России от большевиков (намек на книгу стихов Эренбурга «Молитва о России». — Н.К.), теперь он хочет, но не смеет, пытается, — но виляет, — молиться о спасении большевиков от России»30. В 1923 г. Е. Замятин
26 Пильняк Б. [Рецензия на роман «Два мира»] // Печать и революция. 1922. № 1. С. 295.
27 [Обсуждение основных положений предстоящего на 2-м съезде писателей доклада К. Симонова «О путях развития советской прозы»]. 20 сентября 1954 г. Стенограмма // РГАЛИ. Ф. 2464. Он. 1. Ед. хр. 306. Л. 45.
28 Эренбург И. Поли. собр. соч.: в 8 т. T. 1. М.; Л., 1928. С. 134.
29 Там же. С. 307.
30
Ветлугин А. Записки мерзавца / сост. и примеч. Д.Д. Николаева. М., 2000. С. 144.
688


напишет, что Эренбург «пожалуй, самый современный из всех русских писателей внутренних и внешних: грядущий Интернационал он чувствует так живо, что уже заблаговременно стал писателем не русским, а вообще — европейским, даже каким-то эсперантским». О новаторстве Замятин не говорил, отметив, что «оригинальней» всего у Эренбурга то, что «роман — умный и Хуренито — умный»31 (статья «Новая русская проза», 1923). Через год Ю. Тынянов уточнит обстоятельства успеха романа «Хулио Хуренито»: «Читатель несколько приустал от невероятного количества кровопролитий, совершавшихся во всех повестях и рассказах, от героев, которые думают, думают. Эренбург ослабил нагрузку “серьезности”, в кровопролитиях у него потекла не кровь, а фельетонные чернила, а из героев он выпотрошил психологию, начинив их, впрочем, доверху спешно сделанной философией. <...> герой стал сплошной иронией»32 (статья «Литературное сегодня», 1924).
Тынянов не случайно в 1924 г. упомянул о читателе. Со страниц газеты «Правда» в 1923 г. прозвучал призыв создать «красного Пинкертона», способного потеснить старую авантюрно-детективную и приключенческую литературу, которая продолжала иметь колоссальный успех, и уже появились первые революционно-авантюрные повествования. Роман Эренбурга стал, по сути дела, первым советским авантюрным романом, а Хулио Хуренито благословил целое направление прозы, где была ослаблена «нагрузка серьезности», исполнялись невероятные в своей экстравагантности авантюрные упражнения, торжествовали «телеграфный психологизм» и приключенческая буффонада. Огромными тиражами в это десятилетие выходили «Красные дьяволята» П. Бляхина, «Месс- Менд» М. Шагинян, «Иприт» Вс. Иванова и В. Шкловского, «Макар Следопыт» Л. Остроумова, «Молодцы из Генуи» В. Веревкина, «Повелитель железа» В. Катаева и т.д. Критика порой договаривалась до утверждения, что с идеологической точки зрения именно авантюрный текст (роман, повесть, рассказ) больше всего подходит нашей стране и нашему читателю. Правда, к читателю, о котором так заботились, не были допущены в 1927 г. такие фантастические и приключенческие повествования, как «Собачье сердце» М. Булгакова, «Эфирный тракт» и «Антисексус» А. Платонова, «Возвращение Мюнхаузена» С. Кржижановского; не имели больших тиражей романтические приключенческие повести А. Чаянова, а позже и фантастические романы Вс. Иванова и т.д.
Грустно «мастеру чистого», «беспримесного фантазма» Мюнхаузену после посещения Москвы 1925 года и знакомства с современной литературой. В реальной Москве воцарился черт, превративший факты в «фантазмы», а «фантаз- мы» в факты. Но не эта дьяволиада доводит до уныния веселого враля Мюнхаузена, ведь он никогда не претендовал, подобно Хулио Хуренито, на роль учителя и пророка: «И, конечно, я не был бы Мюнхаузеном, если б задумал искать Москву... в Москве»33. В характерном для авантюрного романа 1920-х гг. сюжете странствия из Европы в советскую Россию, создающем двуплановое видение реальности, Кржижановский делает свои особые акценты. Путешествие в
31 Замятин Е. Я боюсь: Литературная критика. Публицистика. Воспоминания / сост. и коммент. А.Ю. Галушкина, подготовка текста А.Ю. Галушкина, М.Ю. Любимовой. М., 1999. С. 92.
32 Тынянов Ю. Литературный факт. С. 251.
33 Кржижановский С. Сказки для вундеркиндов / состав., подг. текстов В. Перельмутера. М., 1991. С. 671.
689


«Возвращении Мюнхаузена» (1927) не столько фабульная канва, как то было в советском приключенческом романе, где сюжет развертывается в плоскости реально-географической. Как и в русской романтической повести XIX в., духовно-душевное странствие Мюнхаузена предполагает, что человек, вступая на путь «хождений» и скитаний, ищет в мироздании правильную и одновременно красивую жизненную стезю, открывающую вечность. При всей авантюрности путешествия в Москву Мюнхаузен Кржижановского остается лесковским «очарованным странником» и «вдохновенным бродягой» и в этом — бесконечное очарование самого сюжета «возвращения» Мюнхаузена. Печаль героя Кржижановского имеет глубокие истоки. Реальность превзошла фантазии Мюнхаузена. Однако эта перефантазировавшая выдумщика Мюнхаузена реальность лишена, по сути, старого и древнего смысла, стоявшего за вечной и авантюрной тягой человека к путешествиям: «Когда они увидят и увидят ли когда, что мои чистые вымыслы приходят в мир за изумлениями и улыбками, а не за грязью или кровью»34.
Кржижановский не просто пародировал модель популярного романа, он обнажал его пустоту и перемещал его из центра русского литературного процесса на периферию. А. Мариенгоф в романе «Циники» (1927) ничего не навязывает читателю и не поучает его — лирический и литературный сюжет живет и развивается словно бы сам по себе, в миражи его обращает даже не ирония, которой герои-острословы владеют в совершенстве, как владел ею и сам автор, один из активных участников имажинистских карнавальных шествий 1919— 1920 гг., а вкрапленные в повествование документы— сводки о поволжском голоде, людоедстве, смерти детей. Голоса далекого от жизни «циников» умирающего народа становятся единственным достоверным словом, а оригинальные циники, сами того не осознавая, исполняют ту «кадриль литературы», о которой писал в «Бесах» Достоевский.
Во многом отталкиваясь от эренбурговского героя-авантюриста, решается в прозе 1920-х гг. и образ главного героя эпохи массовых движений. В «Падении Дайра» (1921) Малышкина Множества, завоевывающие будущее, написаны словно бы рукой крестьянского поэта-символиста. «Множества» привела в революции великая и вечная мечта — «жажда всемирной справедливости» и «зов желудка»: «Это было становье орд, идущих завоевывать века»; «гул становий, двинутых по дикой земле, брезжущий в потемках рай — в этом было мировое, правда»35. Главный исторический конфликт эпохи — столкновение Множеств с Последними — разрешается по законам не гуманистической культуры, а неотвратимости страшного «возмездия», печать которого несут на себе не только Последние, но Множества и в целом сама израненная жизнь, по которой прошла «жуткая лютая грань, оплаканная матерями». Образ «чудесного Дайра», за которым скрывалось потаенное— неистребимое желание человека «увидеть иное ожидаемое» («Бронепоезд 14-69») и явно проглядывала вечная для прозы этих лет утопическая «Нигдея», звучал не только одически и пафосно. Центральная героическая ситуация, как ее пишет Малышкин, несла с собой и в себе тревогу, сомнение и неразрешимые вопросы. «Вот вы, може, ученый человек будете, скажите: правда ли, если мы этих последних достанем, так там столько добра напасено, что, скажем, на весь бедный класс хватит? Или как?»36 — на
34 Там же. С. 672.
35 Проза 1920-1940-х годов: в 3 т. Т. 2. М., 2001. С. 248.
36 Там же. С. 250.
690


этот вопрос Множеств, вопрос, который вновь и вновь также всплывает в «Партизанских повестях» Вс. Иванова, во всем трагизме затем прозвучит в «Чевенгуре» Платонова, в «Падении Дайра» командарм «улыбнулся каменной своей улыбкой и ничего не ответил»37.
«Два мира» России явлены прозой первого советского десятилетия в трагизме своего противоборства и разделенности, ибо языком, их объединяющим, становится лишь смерть. Так идут «Брат на брата», «Сын на отца» (названия глав) в романе «Два мира»:
— Спиридон, мерзавец, это ты?
Спирька сразу узнал отца.
— Я, тятя, я!
Красные и белые, с глазами, разгоревшимися от любопытства, смотрели на отца с сыном.
— Это, значит, на отца сынок руку поднял? А? Ты ведь доброволец, щенок?
— Доброволец, тятя!
— Я его дома оставил, думал, матери по хозяйству поможет, а он вон што, против отца пошел!
— Не я, тятя, супротив вас пошел, а вы супротив меня, супротив всего народу с офицерьем сбежали, в холуи к ним записались!
Отец вскипел: <.. .>
— Прокляну, Спиридон, опомнись!
— Нам на ваше проклятье начихать, тятя!
Отец высоко поднял руку:
— Так будь же проклят ты, руку на отца поднявший! Не сын ты мне больше! Проклят ты, проклят во веки...
— А ведь не пальнешь в тятьку-то, Спирька, чать жалко.
Кровь бросилась в лицо Спиридону. Он вспомнил, как отец всегда с базара привозил ему пряники, вспомнил, как тот мальчишкой часто таскал его на руках, учил ездить на лошади, провожал с ребятами в ночное.
— Доброволец он, за буржуев, не отец он мне. Проклял он меня. Не отец, так не отец.
Спиридон для чего-то старался заранее мысленно оправдать себя. Сын быстро щелкнул
затвором, стал на колено и выстрелил. Пуля сшибла у отца фуражку. Отец трясущимися руками поднял свою винтовку, ответил сыну. Красные и белые молча наблюдали за борьбой»38.
Масштаб трагизма, заключенного в этой ситуации, написанной Зазубри- ным в 1921 г., большая русская проза будет стремиться постичь еще не одно десятилетие. Да и сама русская история в XX в. неустанно будет «приглашать на казнь» — народ, интеллигенцию, стариков, детей, музыку, литературу...
«Белая гвардия» (1925) М. Булгакова и эстетически, и стилистически представляет иной полюс русской литературы, чем «Два мира» и «Бронепоезд 14-69». При этом психологическое письмо Булгакова-прозаика постоянно воспроизводит панорамные исторические картины Гражданской войны, пропуская их сквозь призму «двух миров» — народа и интеллигенции и «двух миров» самой русской интеллигенции, которые также не находят языка понимания, как разделенные рекой мужики — сын и отец в романе Зазубрина:
37 Там же. С. 249.
38 Зазубрин В. Два мира. Иркутск: Иркутское книжное изд-во, 1958. С. 125-127. Курсивом обозначен один из фрагментов текста 1921 г., исключенный из издания 1958 г.
691


Не знали, но ненавидели всей душой. И когда доходили смутные вести из таинственных областей, которые носят название — деревня, о том, что немцы грабят мужиков и безжалостно карают их, расстреливая из пулеметов, не только ни одного голоса возмущения не раздалось в защиту украинских мужиков, но не раз, под шелковыми абажурами в гостиных, скалились по-волчьи зубы и слышно было бормотание:
— Так им и надо! Так и надо; мало еще! Я бы их еще не так. Вот будут они помнить революцию. Выучат их немцы — своих не хотели, попробуют чужих!
— Ох, как неразумны ваши речи, ох, как неразумны.
— Да что вы, Алексей Васильевич!.. Ведь это такие мерзавцы. Это же совершенно дикие звери. Ладно. Немцы им покажут. <...> тут немцы, а там, за далеким кордоном, где сизые леса, большевики. Только две силы39.
О выходе «множеств» из утопии, о том, как будет погибать этот новый герой эпохи, уже совсем скоро расскажут новые рассказы, повести и романы: это трагические судьбы героев рассказов «Тайное тайных» Вс. Иванова, история оказавшегося на дне жизни героя Гражданской войны комиссара Мити Векшина (роман «Вор» Леонова), история рыцаря идеи мировой революции и Розы Люксембург Степана Копенкина (роман «Чевенгур» Платонова).
В стиле гротесково-иронических антитез предстанут мирные и строительные будни этого нового героя эпохи в романе «Зависть» (1927) Ю. Олеши. За типичной коллизией ранней советской прозы с характерным для нее противостоянием близких людей, разделенных непримиримой идеологической борьбой, Олеша увидел старые неразрешаемые, а потому и вечные для XX в. вопросы культуры. Именно в отношении к ним между братьями Бабичевыми пролегает пропасть... Как будет жить «совершенно новый человек», у которого «нет воображения»? Это ведь сказано не только об Андрее Бабичеве — строителе бытового комбината, «дома-гиганта» «Четвертак», этого Хрустального дворца нового времени. Это и о молодых героях-счастливцах— «совершенно новом человеке» Володе Макарове и дочери «последнего мечтателя земли» Вале, чьи способности творить чудеса не по-юношески и не по-девичьи рациональны и прагматичны. Не только смешно, но и страшно, что новый положительный герой эпохи столь глух к искусству. «Ветвь? Как? Какая ветвь? Полная цветов? Цветов и листьев? Что? Это, наверное, какой-нибудь алкоголик из его компании»40, — в этих риторических вопросах Андрея Бабичева все значимо для эпохи двадцатых годов, где утверждалась и торжествовала мертвящая стандартизация жизни, рациональная казенщина политической идеологии. Многие современники восприняли «Зависть» как «счастливое начало» (В. Каверин) большой темы, открытой писателем прежде всего в образе Кавалерова. Однако больше романов Олеша писать не будет. «Так вы думаете, что “Зависть” — это начало? Это — конец»41, — признавался он Каверину в конце двадцатых годов. Сколько всего было сказано о «сдаче» интеллигента Олеши — сначала в эмиграции, а затем и у нас, на излете советской эпохи?! И вот в год столетия писателя опубликован дневник, который Олеша начал вести в пору своего тридцатилетия («Книга прощания»). Перед нами одна из беспощадных писательских исповедей XX века — перед лицом времени, подлинной большой культуры и вечности.
39 Булгаков М. Собр. соч.: в 10 т. Т. 4. М., 1997. С. 87.
40 Олеша Ю. Зависть. Роман. М.; Л., 1927. С. 33.
41 Олеша Ю. Книга прощания / сост., предисл. В. Гудковой. М., 1990. С. 10.
692


«Почему я так несчастен?.. Как трудно мне жить на свете»42, — в этой жалобе несчастливца Кавалерова тихо звучал один из самых роковых для советской идеологии вопросов (новый советский человек обязан быть счастливым!)... Это была жалоба самой бездомной и бесприютной жизни. «Иван, ты тяжело болен. Ты бредишь, Иван»43, — но Иван не слышит брата, ибо в слова «болезнь» и «выздоровление» братья вкладывают слишком разные смыслы. Финалом романа Олеша откликнулся на нарастающее к концу десятилетия ощущение кризиса и чувство конца определенного идейного цикла, который прошла проза о революционной эпохе.
При всех декларациях о новом герое, нельзя не увидеть в прозе 1920- 1930-х гг. (и метрополии, и эмиграции!) одного общего явления— больного героя, «бессонных русских», «акакиев акакиевичей вселенной» (выражение Н. Берберовой). «Бездонное зеркало вечности» (Л. Леонов) мучает человека, стонет сама душа в холодном мире, где «нет» сказано слишком многому — Богу, дому, языку, жалости, семье, детству. Болеют герои у Леонова, Вс. Иванова, Соболя, Грина, Горького, Пильняка, Зощенко, Булгакова, Тэффи, Газданова, Олеши, Леонова, Федина, Поплавского, Платонова, Бунина. Болен даже легендарный Павел Корчагин, решающий тот же вечный вопрос жизни и смерти, испытание которым не раз проходили в русской литературе «мученики идеи». О причине болезни напишет в первом и последнем своем рассказе А. Блок «Душа мытарствует по России в двадцатом столетии...»44 («Ни сны, ни явь», 1921). «Лечиться надо» (70), — это признание Незеласова получает у Вс. Иванова универсальный статус, ибо описанные в повести «Бронепоезд 14-69» картины войны представляют тяжело больной мир: с ума сходит собачонка, на грани сумасшествия уже даже паровоз.. .«Сам Бог рукой махнул» (91), — так эту ситуацию всеобщего заболевания определит один из безымянных героев «Бронепоезда 14-69». В мире, разрушенном мировой и гражданской войнами, разрушенном невиданной доселе тотальной властью над человеком идей — политических, философских, научных, человек оказался сиротой, выпав из всех прежних связей и координат. «А в самом деле, какой может быть строгий закон, когда все меняется на наших глазах, все колеблется, начиная от самых величайших вещей до мизернейших человеческих измышлений», «все неверно, и все по временам меняется, от вращения Земли до какой-нибудь теории относительности и вероятности»45, — догадывается герой «Страшной ночи» (1925) М. Зощенко. На войне, скажет один из героев романа Л. Леонова «Вор» (1927), «Смердяков» эпохи войн и революций бандит Агейка, никто ему не дал ответа на вопрос «...можно или нет человека убить? <.. .> А на войне вот и преклонился мой разум»46. И у изуродованного войной Агейки уже нет выхода из его «душевного нездоровья». И не только у него: «Немирная соха войны взрыхлила под ненависть мужиковст- вующие сердца»47. О зараженности жизни и литературы «ядами войны» напишет в статье «Цель» (1927) Е. Замятин: «На отрицательных чувствах — нельзя строить. Только тогда, когда мы вместо ненависти к человеку поставим любовь
42 Олеша Ю. Зависть. С. 78.
43 Там же. С. 116.
44 Блок А. Собр. соч.: в 8 т. Т. 6. М.; Л., 1962. С. 171.
45 Зощенко М. Собр. соч.: в 3 т. Т. 2. М., 1994. С. 97.
46 Леонов Л. Вор // Красная новь. 1927. № 2. С. 12.
47 Там же. № 5. С. 81.
693


к человеку, — придет настоящая литература. Век наш жесток, железен — да; это век войн и восстаний — да. Но тем нужнее отдых от ненависти (она разрушительно действует на человеческую психику)»48.
Догадкам о смертельной болезни советского искусства посвящены страницы дневников К. Федина, М. Пришвина, Ю. Олеши. «Спорить? — С кем? С Кантом? С теми, кто установил истины? Зачем? Все опровергнуто, и все стало несе- риозно после того, как установлено, что только одна есть сериозность в мире — строительство социализма. Так мы и живем, и работаем— необразованные, отмахнувшиеся от всего. И которые писатели — пишем. Так как мы ничего не знаем, то мы не можем быть гениальными. Всякий раз может оказаться, что велосипед уже изобретен. Таким образом — наш удел быть только конгениальными»49. В тридцатые годы тема болезни искусства в обезбоженном прагматичном мире и одиночества художника, все еще тоскующего по утраченным небесам, достигнет трагического и эпического масштаба. В эмиграции ей посвящены «Умирание искусства» (1937) В. Вейдле, «Распад атома» (1938) Г. Иванова, в советской России— запрещенные на десятилетия «Мастер и Маргарита» М. Булгакова, «Счастливая Москва» и «Любовь к Родине, или Путешествие воробья» А. Платонова, «Старуха» Д. Хармса. В признании героя-художника из «Распада атома» — «...не только нельзя создать нового гениального утешения, но уже почти нельзя утешиться прежним. Но чуда уже сотворить нельзя — ложь искусства нельзя выдать за правду. Недавно это еще удавалось. И вот...»50 — звучала боль века, предчувствие новой мировой войны и пронзительная жалость к бедному человеку, которого искусство не смогло не то что исцелить, даже — просто «утешить».
Дух юродства витает в прозе этих десятилетий. Не раз в рассказах о современности будут востребованы язык и зрение классического дурака и юродивого. Простодушному — «мудрецу русскому, проникшему светлым умом в самые глубинные тайны русского бытия»51 — поручает исполнить А. Аверченко подвиг повествователя — пройти через столпотворение языков константинопольской эмиграции, услышать и различить сентиментальное и драматическое, пошлое и трагическое, быть саркастическим при виде «зверинца» людей, обрести патетический стиль и пролить слезы над подлинными трагедиями. «Записки Простодушного»— это 1923 год. В 1924 г. формулу «простодушного» героя использует Л. Леонов в «Записях Ковякина», доверив мещанину города Гогу- лева «летопись» и «лирику» жизни провинциального города пореволюционной эпохи. «Простодушные» стоят у истоков комических историй в «шутейных рассказах» Е. Замятина, Вяч. Шишкова, Вс. Иванова, М. Зощенко, В. Катаева, М. Козырева, Л. Гумилевского. Здесь властвует смех, указывающий на путаницу, смешение всего и вся, на то, что человек запутался в разного рода оппозициях, в том числе — политических и культурных. Стихия языкового комизма
48
Замятин Е. Я боюсь: Литературная критика. Публицистика. Воспоминания. С. 142.
49 ОлеилаЮ. Книга прощания. С. 35.
50 Иванов Г. Собр. соч.: в 3 т. Т. 2. М, 1994. С. 13, 14.
51 Аверченко А. Сочинения: в 2 т. / сост., подгот. текста Д.Д. Николаева. Т. 2. М., 2000. С. 8.
694


в прозе 1920-х гг. — это стихия освобождающая, стихия влюбленности в русский язык, одерживающий победу над попытками его рационального пленения и уничтожения.
«Шутовские сказы» первого послереволюционного десятилетия неустанно напоминают о трагическом содержании смеха Гоголя. Именно гоголевский смех будет осужден в дискуссии о сатире конца 1920-х гг., а «шутовские сказы» причислены к «буржуазной литературе». Сатире указывалась конкретная ее цель — враги. Смех же, как утверждали ведущие пролетарские критики, и вовсе должен исчезнуть. Соцреалистический канон не просто оттеснил сатиру на второй план, главное — он изменил ее характер. «Советская литература, — указывал М. Горький на Первом съезде писателей, — не является только литературой — русского языка, это — всесоюзная литература»52. Смеховая же ситуация вне языка— не существует, она теряет трагическую метафизическую глубину и вырождается в поверхностную фельетонность.
В прозе Вагинова, Кржижановского, Добычина, Хармса сам мир пытается «рассказать» себя в ситуации, когда нарушено время. «Часы», один из постоянных символов их художественного мира, или остановились, или лишены стрелок, или показывают разное время. Безмолвие или молитва в финале — характерные черты поэтики русского абсурда 1920-1930-х годов. Это предельное одинокое состояние самого Слова. Неспособность детей «рассказать» сказку читается в прозе Д. Хармса как знак экзистенциальной бездны между веком классическим и новым. Дети в рассказе «Сказка» (1935) знают лишь начало сказки— «Жили-были...», содержание же преображающей мир фантазии незнакомо и чуждо им. Сказки, которые они сочиняют, объединены языком одной темы — насилия. Правдиво и рельефно в крохотном «случае» Хармс показал, что за душевным и эстетическим безразличием героев «Сказки» скрывается одна из страшных катастроф XX века — разрушение детства. Детский сказочный мир беспощадно разрушался в годы войны, и ранняя советская проза рассказала, что на детях, переживших Гражданскую войну и голод, лежит особая печать недетскости (А. Неверов. «Ташкент— город хлебный», 1923), что не защищенные от насилия дети больше всего любят играть в губчека и расстрел, играть «весело» и вдохновенно. И в этом, резюмирует автор «Правонарушителей» (1922) Л. Сейфуллина, «не было ни кощунства, ни жути, ни гнева. Они в простоте жизнь больших воспроизводили»53.
В 1920 г. специальной инструкцией Наркомпроса из массовых библиотек, в том числе школьных, были изъяты (и следовательно, запрещены) русские сказки для детей, детские книги по русской истории, вся прошлая детская литература, книги о воспитании и истории «в духе основ старого строя». В государственных программах воспитания ребенка-читателя разрыв с прошлым и «устарелыми» книгами утверждался в своей почти абсолютной форме. Для «нового рабоче-крестьянского малыша» были созданы сотни «книг будущих» с новыми героями и образами. Советские дети долетали на аэроплане до Африки, учили индусских детей петь «Интернационал», читали «машинные сказочки» на современные индустриальные темы. Литература культивировала революционные подвиги детей и душевное безразличие ребенка к родному крову, родителям, природе.
52 Первый Всесоюзный съезд советских писателей. 1934. Стенографический отчет. М., 1990. С. 15.
53 Сейфуллина Л. Правонарушители. М., 1923. С. 17.
695


«Нам людей давить не жалко: / Незнакома пионерам грусть!»54, — в этих строках стихотворения, которое учит мальчик в повести Платонова «Эфирный тракт» (1926-1927), передан пафос «красных дьяволят» как главных героев ранней советской прозы для детей. «Воронят ей в сказку вставить нельзя, — ноне в сказках ароплан подавай, в кавер-то самолет не верят»55, — так резюмирует смысл этой ситуации героиня Вс. Иванова («О казачке Марфе», 1925).
Инструкцией 1926 г. в детские библиотеки лишь частично были возвращены русские сказки — ив этом контексте черты подлинного сопротивления обретает лирическая сказочная стихия, которая живет в рассказах о детях и для детей А. Толстого, Пришвина, Платонова, Вс. Иванова, Гайдара, Олеши, Паустовского. Эта проза напоминала, что нельзя до бесконечности разрушать детский мир, ибо именно детство своей слабой, но подлинной силой правды способно сберечь в человеке человека. О том, что ребенку подвластно защитить мир «чудесного», расскажет Добычин в «Городе Эн» (1935). Истребительная критика романа в середине 1930-х гг. диктовалась общей партийной программой борьбы с формализмом. Но это на поверхности литературного процесса. Бешенство у собратьев-писателей вызвала неуничтоженная живая память художника, с филигранной точностью восстановившего жизнь уездного города начала века и книжный мир детей, так не похожий на советские учебники по литературе. С пафосом воспоминаний о детстве связан взлет автобиографической лирической прозы 1930-1940-х гг.
«Рассказчик» у Добычина, Иванова, Хармса, Вагинова, Зощенко в тотально переименованном после революции пространстве России вел себя не по новым законам, а по извечно установленным самой культурой. Отсюда — абсурдизм воссозданных писателями ситуаций, отразивший тотальную борьбу с «русским стилем» не только в искусстве, но и в самой реальности. Вот лишь еще один пример — из жизни:
«Еще недавно рабочая молодежь на улицах и площадях сжигала изображения и куклы богов и святых всех стран и народов. Теперь, перейдя к более углубленным методам антирелигиозной пропаганды, она сжигает свое религиозное прошлое. И вот каким образом: например, в Иваново-Вознесенске на рождественских праздниках стали перекрещиваться: Степанова Нина— Нинель, Широкова Мария — Октябрина, Демидов Петр — Лев Троцкий, Марков Федор— Ким, Смолин Николай— Марат Тендро, Гусев Павел— Лев Красный, Клубышев Николай — Рэм Пролетарский, Уваров Федор — Виль Радек, Челышев Иван — Лев Красный»56.
Это не художественная выдумка в духе платоновского «Чевенгура», а фрагмент статьи «Комсомольское рождество» из газеты «Известия» от 8 января 1924 г., положенный о. П. Флоренским в папку с материалами для книг «Имена» и «Мысль и язык». «Существующие имена суть некоторый наиболее устойчивый факт культуры и важнейший из ее устоев», — писал Флоренский в книге «Имена», называя отвлеченную возможность придумывания имен богоборческой «дерзкой затеей», за которой последуют «беспамятство», «мрак самозабвения и самоутраты»57.
54 Платонов А. Сочинения. Т. 2. М., 2016. С. 61.
55 ТТ. 2012. С. 70.
56 Флоренский П., св. Малое собр. соч. Вып. 1. Имена. М., 1993. С. 267-268.
57 Там же. С. 81, 67.
696


Русская литература оказалась не только в общей с европейской литературой ситуации культурно-философского и религиозного кризиса (знаменитое «Бог умер» Ф. Ницше) — «обезбожения мира», «заката Европы» (О. Шпенглер), «поиска утраченного времени» (М. Пруст), но и поиска «утраченного» национального пространства. В 1917 г. Россия утратила свое историческое и культурное имя (примечательно, что практически все повести и романы 1920-х гг. предложили свою интерпретацию слов нового гимна страны — «Интернационала»58). В ходе административно-территориальной реформы 1922-1928 гг. исчезли традиционные и хорошо известные по русской классической прозе губернии, уезды, волости, шло тотальное переименование городского и сельского русского пространства... Роман первого советского десятилетия восстановил не только духовную вертикаль русского классического романа (время), но и русское пространство. Поволжье предреволюционной и революционной эпохи описано в романах Ал. Толстого, К. Федина, А. Веселого, Донская область — в «Тихом Доне» Шолохова; южные губернии — в «Чевенгуре» Платонова, Дальний Восток и Сибирь — в «Двух мирах» Зазубрина, «Партизанских повестях» Вс. Иванова, «Разгроме» Фадеева, Киев — в «Белой гвардии» Булгакова. Пе- тербург-Петроград-Ленинград — в романах Федина, Вагинова, Форш, Подмосковье и Москва — в романах Пильняка, Леонова, Мариенгофа... В этом смысле роман и повесть первого десятилетия — областнические тексты, на что постоянно указывала современная критика, призывая «национальных писателей» к преодолению областничества и бытовизма.
В цикле рассказов Добычина «Встречи с Лиз» (1924-1926), пожалуй, впервые ситуация переименования будет описана не фельетонно, а как некий энергетический центр пустоты, властно диктующий многообразие форм абсурда в повествовании о современной жизни. Герои рассказов постоянно помнят, что стоит в прежней жизни за школой Карла Либкнехта и Розы Люксембург («Козлова»), за садом Карла Маркса и Фридриха Энгельса («Встречи с Лиз»), за самим выражением «музыка играла Интернационал»59 («Козлова»).
Если «городские названия определяют стиль города, являются его языком», как утверждал Н. Анциферов, автор знаменитой книги «Душа Петербурга» (1922), то их уничтожение вызвало в прозе первого послереволюционного десятилетия колоссальный всплеск петербургских тем и сюжетов, заостривших мотив исчезновения города, восходящий в петербургском мифе к традиционному мотиву возмездия («Петербургу быть пусту»). В разных модификациях идея смерти города и человека варьируется в петербургских рассказах Е. Замятина («Дракон», 1920; «Мамай», 1921; «Пещера», 1922), в мистических петербургских рассказах А. Грина («Крысолов», 1924; «Фанданго», 1927), в петербургском романе А. Толстого «Хождение по мукам» (1921). В сатирической антиутопии «Ленинград» (1925) М. Козырева переименование Петрограда в Ленинград описано языком традиционной для петербургского текста гоголевской фантасмагории: «Какой это город? — Ленинград. Этот ответ изумил меня. Я напряг всю свою память, но не мог вспомнить такого города ни в России, ни
58 См. об этом: Корниенко Н. «Весь мир насилья мы разроем до основанья...» (новый гимн страны в интерпретации русского романа первых советских десятилетий) // Русская революция 1917 года в литературных источниках и документах. С. 11-32.
59 Добычин Л. Встречи с Лиз. Рассказы. Л., 1928. С. 7.
697


за границей»60. Вопреки всему — ив России, и в эмиграции — поэты и прозаики вспоминали город культурного ренессанса России начала века. Петербургу посвящены «Живые лица» (1925) 3. Гиппиус, «Петербургские зимы» (1928) Г. Иванова, «Встречи» (1929) В. Пяста, «Годы странствий» (1930) Г. Чулкова, «Сумасшедший корабль» (1930) О. Форш, «Начало века» (1930-1934) А. Белого, «Некрополь» (1939) В. Ходасевича и др.
Русская проза попытается не только «рассказать» о безумии петербургско- ленинградского переименования, но и преодолеть этот абсурд. В 1927 г. в Ленинграде выходит роман К. Вагинова «Козлиная песнь», в 1928 г. в Париже — «Петербургские зимы» Г. Иванова. Два петербургских поэта дебютируют в прозе самыми жесткими и одновременно лирическими повествованиями о петербургской культурной жизни первых десятилетий XX в. «К 1920-му году Петербург тонул уже почти блаженно»61 — этот по-своему общий мотив петербургской прозы 1910-1930-х гг. в «Петербургских зимах» дается как путь петербургской культуры к гибели. Поэтические объединения и кружки, дебюты, неврастеническая критика, маскарады, «эстетические чаи», литературные игры и оборот- ничество этой игры, колоритные фигуры литературной богемы — от вечно переодевающегося в новые маски Кузмина до ставшей комиссаром «барышни Ларисы Рейснер, писавшей стихи о маркизах» и т.п. В этом карнавале петербургской культуры лишь страницы, посвященные скорбной Ахматовой, смерти Блока, Гумилева, Есенина, поступку «настоящего поэта» Каннегисера, написаны не иронически — они то «настоящее» в культурной жизни Петрограда, что соразмерно трагедии Петербурга.
Рядом с «Петербургскими зимами», «не беллетристикой» и «не очерками», а «трудным жанром книги» (М. Алданов), «Козлиная песнь» К. Вагинова более традиционна. Роман Вагинова первым зафиксирует тот перекресток, где встретился язык петербургской элитарной культуры и язык революционной современности. Трагические полюса в романе «Козлиная песнь» (1927) обозначены уже в «Предисловии»: «Теперь нет Петербурга. Есть Ленинград; но Ленинград нас не касается — автор по профессии гробовщик, а не колыбельных дел мастер»62. «Вот истинно карнавальный писатель», — скажет о Вагинове М. Бахтин. «Карнавальный» — в обнаженно-прямом значении этого слова: реальность есть мир масок, мир наизнанку, мир гротеска-парадокса. К концу романа в ирреальном пространстве языкового трагифарса обнаруживаются немногие сферы жизни, отмеченные знаком истинности. Это — мир природы, непроизнесенное слово, смерть и безмерная жалость-сострадание. На краю гибели их открывают носители языка петербургской культуры. Так начинает «работать», стягивая утраченное время и пространство, «голос» мира и тишины, позволяющий увидеть мир без гримас парадоксальности («Наконец, пошел настоящий снег белыми хлопьями»63) и выйти в мир — «в прелестную петербургскую весеннюю ночь, взметающую души над Невой, над дворцами, над соборами, ночь, шелестящую как сад, поющую как молодость, и летящую как стрела, для них уже
60 Козырев М. Ленинград // Русская антиутопия / сост. и вступ. статья В. Перельмутера. М, 2014. С. 309.
61 Иванов Г. Собр. соч.: в 3 т. Т. 3. М., 1994. С. 6.
62 Вагинов К Козлиная песнь. Труды и дни Свистунова. Бамбочада. М., 1989. С. 20.
63 Там же. С. 211.
698


пролетевшую»64. В этой победе над новым пространством, в мучительном открытии вечного светится память поэзии начала века.
В литературе, говорил Бахтин о петербургской прозе Вагинова, «это совершенно своеобразная трагедия— <...> трагедия смешного человека. <...> Трагедия чудака...»65. «Козлиная песнь» предвосхищает трагифарсовые интонации повести «Старуха» (1939) Д. Хармса. Город в повести Хармса ни разу не назван: имперский Петербург, превратившийся в город с философией периферии, окраины, не имеет имени и памяти. Это город новых драм для пушкинского бедного Евгения, абсурдистских по своему строю, ибо из структуры великого города русской литературы и истории исчез не только Медный всадник.
Мощной традицией символистской историософии Петербурга и символистской поэтики определяется в прозе 1920-х гг. и образ Москвы, ставшей центром новой «пролетарско-кремлевской» эпохи русской литературы. Москва погибельная, кабацкая, стихийная, темная, туманная и сумрачная, Москва дна и кладбища в московских повестях и рассказах Пильняка, Леонова, Соболя, Эренбурга, Мариенгофа удивительным образом напоминает петербургский миф русской литературы и петербургские открытия Гоголя, Достоевского и Белого. В образе этой средневековой Москвы отсутствует как «высь» цветаевской Москвы, так и элегическая интонация есенинской «Москвы кабацкой»: «Москва черна и безлюдна, как пять веков тому назад, когда городские улицы на ночь замыкались решетками»66 (А. Мариенгоф. «Циники», 1927).
О. Мандельштам в «Четвертой прозе» (1930) соединит десятилетия, ушедшие двадцатые и грядущие тридцатые, и пропишет тот «поэтический канон», который возвращает московскому пространству, и не только ему, черты подлинности: «Прекрасный русский стих» — «Не расстреливал несчастных по темницам» — «от которого как наваждение рассыпается рогатая нечисть», он «полозьями пишет по снегу, он ключом верещит в замке, он морозом стреляет в комнату...»67. Этот «символ веры», идущий в русской литературе от Пушкина, Мандельштам берет из пространства ошельмованного и запрещенного к этому времени автора «Москвы кабацкой».
Этим «символом веры» была жива настоящая русская проза и в двадцатые, и в тридцатые, и в сороковые годы, пытаясь если не остановить, то предупредить, что слово «убить» — «гнилое слово» (Вс. Иванов).
В начале 1930-х гг. «петербургско-ленинградская» и «московская» проза двадцатых годов будет предана тотальному забвению. Начинается эпоха создания новой мифологии центральных городов СССР — «счастливых» и «радостных» Ленинграда и Москвы, всех городов и селений СССР. У истоков этого «счастья» стояла уже совсем другая лирика, другие песни и главный герой — «отец Сталин»:
Ласточкой быть желал бы,
Ласточкой быстрокрылой,
Легкой и стройной телом,
Чтоб побывать в Кремле,
64 Там же. С. 111,206.
65 Беседы В.Д. Дувакина с М.М. Бахтиным. М., 1996. С. 197.
66 Мариенгоф А. Циники. М., 1990. С. 17.
67 Мандельштам О. Сочинения: в 2 т. Т. 2. М., 1990. С. 93.
699


Чтоб хоть раз увидеть Как улыбается Сталин,
Слушал бы речи новых,
Созданных им людей.
(Э. Капиев. «Песня о Сталине», 1936)
Вейся, песня, серебряной птицей,
Обгоняй в небесах самолет.
Кто поет о советской столице —
Тот о Сталине песню поет!
(В. Лебедев-Кумач. «Песня о столице». 1938)
Главной мишенью для критики становятся недавние ее кумиры: ведущие представители «новой прозы» повсеместно причисляются к «буржуазному крылу» в литературе. Творчество Леонова и Булгакова, Клычкова и Толстого, Вс. Иванова и Романова, Платонова и Мандельштама, Пильняка и Никитина — писателей, как мы видим, разных творческих индивидуальностей, квалифицировалось теперь как «буржуазная реакция против диктатуры пролетариата». В 1931 г. журнал «На литературном посту» (теоретический орган РАПП) предложит писателям ответить на вопросы анкеты «Какой нам нужен писатель?». Первым был вопрос ключевой для будущей литературы соцреализма: «В чем вы видите различие между прежним и новым типом писателя?» Публикация ответов на анкету прекратилась после С. Клычкова. Клычков открыто сказал о том, на что решились в годы «великого перелома» немногие, и завершил стихами:
Ни избы нет, ни коровы,
Ни судьбы нет, ни угла,
И душа к чужому крову,
Как батрачка, прилегла.
Но, быть может, я готовлю,
Если в сердце глянет смерть,
Миру новому на кровлю Небывалой крепи жердь68.
Уже в двадцатые годы начинаются разговоры о создании советской классики. В 1931 г. и эта скромная задача потеснилась более высоким лозунгом «догнать и перегнать классиков» (Л. Авербах). Складывается новый эстетический кодекс, обязательный для всех писателей. Он будет закреплен позже Первым съездом советских писателей, объявившим социалистический реализм главным направлением советской и мировой литературы. Абсолютная истина была найдена — «национальная по форме и социалистическая по содержанию» культура. Писатели были призваны служить тем же целям, которые ставит партия. О том, как создавался условный и предельно искусственный стиль соцреализма, об идеологах концепции советской классики, рассказывает забытая повесть Я. Рыкачева «Величие и падение Андрея Полозова» (1931).
В 1931 г. в первом номере «Нового мира» была опубликована статья редактора журнала, лидера попутничества этого периода В. Полонского «Концы и начала». Эта статья положила начало дискуссии о творческом методе советской литературы.
68 	На литературном посту. 1931. № 20-21. С. 59.
700


Но ты, художник, твердо веруй В начала и концы. Ты знай,
Где стерегут нас ад и рай.
(А. Блок. «Возмездие», 1921)
Для Блока художник нового века несет в себе именно «гармонию противоречий», ибо стоит на грани двух начал мира — хаоса и гармонии. «“Концы” и “начала” непримиримы. Третьего не дано», — так формулировал В. Полонский начало «пересмотра эстетических ценностей». Отмечая, что этот процесс трагический для культуры, ее традиций, драматический особенно для лирикоисповедальных основ русской литературы, Полонский объяснит смысл реконструктивного периода для литературы: «Мы “реконструируем” не только наше хозяйство. Реконструируется вся наша культура, быт, наша философия и психология, наука и искусство. Пересматривается, наконец, сам человек». И далее — конкретизация по всем направлениям: «Подлежат переоценке все стороны и особенности искусства: тематика, жанры, образы, весь арсенал выразительных и изобразительных средств, все компоненты стиля, созданного старым порядком. Вместе со старым героем уходят его эстетические навыки, вкусы и манеры». Ясно было сказано и о «лирике уединенного сердца»: «Поэтам, наводняющим наши редакции такими произведениями, мы могли бы сказать: “Товарищи! У нас фронт. Наше сознание, наша воля поглощены борьбой. Помогите нам закончить ее. Спойте нам бодрые песни, с блеском, с молодостью, с любовью... Сумейте связать вашу личную лирику — пусть она будет любовной— с пафосом общей борьбы”...» Чем определяются новые эстетические ценности? Ответ для 1931 года ясен— «господством общественных интересов над личными»69.
За некоторым исключением, в начале 1930-х гг. начали перестраиваться многие известные прозаики. Смена темы, героя, сюжета открыто демонстрировалась прежде всего в жанре очерка с производства. Социальный заказ на колхозную и производственную темы дал в это десятилетие огромное количество слабых и откровенно плохих романов, повестей и рассказов. Социальный заказ на новую прозу о Гражданской войне складывался теперь в русле идеологии большого коллективного государственного проекта «Истории Гражданской войны». А. Толстой печатает в 1937 г. повесть «Хлеб», своеобразное приложение к роману «Восемнадцатый год» (1927-1928), второй части трилогии «Хождение по мукам», Вс. Иванов — роман «Пархоменко» (1939). Выполненные в рамках проекта «Истории Гражданской войны» романы и повести не стали литературными памятниками. Ожидаемая с 1934 г. 4-я книга «Тихого Дона» будет опубликована только в 1940 г., последняя часть трилогии «Хождение по мукам» (роман «Хмурое утро») завершена в июне 1941 г. Новых значительных романов и повестей о революции и Гражданской войне в эти годы не было опубликовано. Из новых романов о революции, напечатанных в 1937 г., в год 20-летия революции, можно отметить роман «Честь» А. Макаренко, первая книга которого печаталась в журнале «Октябрь» в юбилейных номерах журнала за 1937 г. (№ 11 и 12). Роман вызвал жесткую реакцию критиков, не скупившихся на негативные оценки биографии главного героя романа Алексея Теплова, сына рабочего,
69 	Полонский В. Концы и начала. Заметки о реконструктивном периоде советской литературы // Новый мир. 1931. № 1. С. 119-134.
701


затем студента Петербургского университета, офицера, прошедшего Первую мировую войну и представляющего, по их утверждению, «коллекцию чудаков, тяжело ушибленных идеей чести, маниакально владеющих ими». С опорой на цитаты из работ Ленина и Сталина доказывалось, что в романе идеализирована жизнь дореволюционной России, «неправдоподобны» старые рабочие, равнодушные к политической агитации большевиков, ничего не знающие «о большевистском определении войны как войны империалистической». И резюме — нарушена историческая правда, роман Макаренко — «кривое зеркало» революционной эпохи70. Публикация романа не была завершена. Отметим, что такие значительные романы о революции первого советского десятилетия, как «Голый год», «Два мира», «Россия, кровью умытая», иначе как «клеветническими», в 1937 г. не назывались (их авторы репрессированы в эти годы).
Уже с конца 1920-х гг. складывается и утверждается новая концепция революции, Гражданской войны и ее главных героев, начинается радикальный пересмотр всей художественной литературы о революционной эпохе, ее вождях и в целом изображении Гражданской войны как трагической страницы истории страны. Часть произведений о революции первого советского десятилетия уходит в спецхраны, другие произведения переписываются авторами или же редакторами. Этот процесс отбора и редактирования советской классики будет продолжаться и в 1940-е гг., затем — в период «оттепели» и 1970-е, вплоть до конца советской эпохи. Параллельно складывались и отменялись научные концепции истории советской литературы, сами же литературные памятники революции практически не изучались, ибо их истории текстов не вписывались в концепции советской литературы как «героической» литературы о революции и Гражданской войне.
Имена известных и забытых прозаиков. Сотни повестей, романов, рассказов. Сменяющие друг друга литературные группы и их ожесточенная борьба за определение «столбовых дорог русской литературы». Иллюзии по поводу «новой прозы», наконец-то преодолевшей, а главное, затмившей Толстого, Тургенева и Чехова. Бесконечные и пышные коронования на роль то Достоевского, то Толстого, то Пушкина. Истребительная по отношению к искусству роль критики — «словомета», «словесного пулемета», по меткому определению С. Клыч- кова... Потоки ежегодных дискуссий и совещаний— о «новом герое», «новом романе», сатире, языке литературы, формализме, диалектико-пролетарском методе, социалистическом реализме, об отставании литературы от жизни и т.п. Партийные постановления по вопросам литературы. Отношения писателей с вождями и чекистами. Яркие обещающие дебюты и залежи халтуры в прижизненных собраниях сочинений. Сломанные писательские, да и человеческие жизни... Ошибки, падения, взлеты... Большая русская литература здесь, в советской России, добывалась кровью и муками.
Крестный путь русских писателей послереволюционных десятилетий не описать и в десятках добротных статей и монографий. Пожалуй, никогда более не находились в столь яростном борении литературная жизнь советской России
70 	Малахов К. Война и революция в кривом зеркале // Литературный критик. 1938. № 5. С. 151-166.
702


и само художественное слово, запечатлевшее «железный самотек истории» и преодолевающее его всей мощью традиции. Стремящееся вопреки всему рассказать — о времени и человеке. Сумевшее спасти от забвения человека и историю.
Будем благодарны тем, кто мужественно рассказывал о жизни человека, собирая для нас век, осмысление уроков которого еще только начинается.


V. 	Хроника основных политических событий и фактов биографии Всеволода Иванова 1917-1921 гг.
(Составители А.А. Штырбул, Е.А.Папкова, Ю.П. Зародова)
1917 	год
Январь - февраль
Март 17 марта
Март - апрель Май
1 июня
22 или 23 августа
24 или 25 августа Лето
Вс. Иванов живет в Кургане, работает наборщиком в типографии А.И. Кочешева, публикует в региональной периодике рассказы, очерки и сказки: «Сын человеческий (Из цикла “Злоявь”)» (Степная речь. Петропавловск. 1 янв.), «Полусонные [Из курган, жизни]» (Там же. 14 янв. Подпись: «Вс. Пролетарий»), «Писатель» (Там же. 15 янв.), «Сон Ермака [Из легенд об ушедшей Сибири]» (Там же. 29 янв.), «По Иртышу» (Там же. 2 февр.), «Северные миражи» (Там же. 10 февр.), «Над Ледовитым океаном [Эскиз]» (Народная газета. Курган. 11 февр.), «Черт» (Степная речь. 23 февр.), «Книга свободы» (Изв. Курган. Совета рабочих и солдатских депутатов. 19 марта). По рекомендации А.М. Горького рассказы Иванова «По Иртышу» и «Дед Антон» печатаются во втором Сборнике пролетарских писателей (Пг., 1917).
События Февральской революции на территории восточных районов страны, ликвидация органов царской власти в Сибири — без кровопролития.
В Кургане приступает к работе комиссар Курганского уезда М. Алексеев; в руках Уездных комиссаров, в соответствии с декретом Временного правительства от 13 марта, до выборов в Учредительное собрание сосредоточивается вся полнота власти.
Образование в Сибири Советов разных уровней. Типографский рабочий Вс. Иванов участвует в выборах в Курганскую городскую думу вместе с К.К. Худяковым как представитель «группы объединенных социалистов» (социал-революционеров и социал-демократов).
Вместе с К.К. Худяковым Иванов становится гласным Курганской городской думы.
Участвует в Кургане в инциденте в типографии газеты «Курганское свободное слово» (орган кадетской партии «Народной свободы»): рассыпан набор очередного номера газеты, учинена драка.
Исключение Иванова из Правления членов профсоюза печатников.
Едет делегатом в Омск на Западно-Сибирскую областную конференцию работников печати. Личная встреча с
704


До отъезда в Омск Сентябрь
25-26 октября 1-2 ноября
30 ноября
Конец 1917 - или начало 1918 г.
А.С. Сорокиным после переписки, начавшейся в 1916 г. Знакомство с писателями К.Н. Урмановым, А.П. Олени- чем-Гнененко.
Иванов женится на Марии Николаевне Синицыной, цирковой актрисе.
Переезд в Омск. Участие в Западно-Сибирской областной конференции работников печати. Знакомство с писателями П.П. Оленичем-Гнененко, М.П. Плотниковым.
В Сибирь приходят известия об Октябрьском вооруженном восстании в Петрограде.
Контрреволюционный мятеж в Омске. Первое открытое антисоветское выступление контрреволюции в Сибири. Подавлено объединенными силами левых.
Установление советской власти в Омске (без вооруженной борьбы).
Иванов вступает в партию социал-демократов-интерна- ционалистов (группа «Новая жизнь»).
2 января 28 января
5-6 апреля
Начало апреля
15 апреля
16 апреля 18 апреля 21 апреля
1918 	год
Установление советской власти в Кургане (без вооруженной борьбы).
Тайное заседание Сибирской областной думы в Томске. Избрано Временное правительство автономной Сибири (ВПАС) во главе с эсером П.Я. Дербером.
Во Владивостоке высадились японские и английские воинские части. Начало открытой военной интервенции на Дальнем Востоке.
Иванов вместе с А.С. Сорокиным образуют «Цех пролетарских писателей и художников Сибири»— «Согры», по адресу: Омск, Проломная ул., д. 119 (место проживания Вс. Иванова).
Выходит первый (и единственный) номер газеты «Согры», в котором Вс. Иванову принадлежат: передовая статья, статья «Наша религия» (возможно, в соавторстве с А.С. Сорокиным), стихи «Рождение», «Человек»; «Мысли как цветы (сибирские сказки)», рассказы: «Алешкина кооперация», «Чайник», «Шантрапа», «Ангел мира. Юмореска». Напечатаны под псевдонимами: «Керженцев», «Макс Жеекард», «Вакула Кедров», «В. Тулупов», «Марк Ступин», «Никон Шатунов».
В Малом Городском театре состоялась постановка драмы Иванова «Черный занавес».
Массовое антисоветское выступление в Бийске. Подавлено Красной гвардией.
В газете «Известия Западно-Сибирского и Омского областных исполнительных комитетов Советов крестьянских, рабочих и солдатских депутатов» выходит разгромная статья «Под чужим флагом (Цех пролетарских писателей
705


30 апреля 10 мая
24 мая
25 мая
Конец мая - начало июня С 6 на 7 июня
7 июня
После 7 июня
30 июня 4 июля
6 июля
С 16 на 17 июля 23 июля 29 июля
7 августа
2-я пол. августа
18-22 августа Июнь - август Конец августа
и буржуев Сибири)» за подписью «М. Югович». В статье содержится жесткая критика начинаний А.С. Сорокина и Иванова.
Прибытие царской семьи в Екатеринбург. Контрреволюционное выступление в Павлодаре и его окрестностях.
Начало мятежа Чехословацкого корпуса.
Бой между красногвардейцами и чехословаками у станции Марьяновка, в 45 км западнее Омска (один из первых боев с интервентами Антанты в России).
В составе Красной гвардии Иванов участвует в обороне Омска.
Иванов участвует в охране пороховых складов Омской крепости.
В результате эсеро-белогвардейского мятежа и наступления чехословаков свергнута советская власть в Омске. Иванов вместе с А.П. Оленичем-Гнененко в течение нескольких дней скрывается в доме А.С. Сорокина, затем уезжает в село Лебяжье Павлодарского уезда Семипалатинской губернии, домой. Слабоумный брат Палладий случайно убивает из винтовки отца. Бегство Иванова из родного села.
Передача Западно-Сибирским комиссариатом власти Временному Сибирскому правительству (ВСП).
Принятие ВСП декларации о государственной независимости Сибири. Юридическое оформление Сибирской республики как автономной части Единой России. Постановления ВСП «О недопущении советских организаций» и «О возвращении владельцам их имений».
В Екатеринбурге расстрелян последний император России Николай II, его семья и люди из их окружения.
Совет министров ВСП постановил считать Омск столицей Сибири.
ЦК РКП(б) принял постановление о мероприятиях по укреплению Восточного фронта.
Начало Ижевско-Воткинского антисоветского восстания. Большинство мятежников — рабочие Ижевского и Боткинского заводов, руководимые правыми эсерами. Против Красной армии повстанцы сражаются под красными знаменами.
Крестьянское восстание против ВСП в Тюкалинском уезде Омской губернии, в 100-130 км к северо-западу от Омска. Первое массовое крестьянское восстание против белогвардейской власти в Сибири.
Томск, Сибирская нелегальная конференция РКП(б). Избран Сибирский подпольный обком РКП(б).
Иванов живет на острове на Иртыше, скитается в Голодной степи.
Возвращение Иванова в Омск.
706


1 сентября
8-23 сентября
16 сентября 23 сентября
26 сентября
Сентябрь - ноябрь 9 октября
Ранее 25 октября
3-4 ноября
17 ноября
С 17 на 18 ноября
18 ноября
20 ноября 23-24 ноября
27 ноября - декабрь
30 ноября
5 декабря
Ноябрь или начало декабря
В газете «Дело Сибири» (орган Акмолинского областного комитета партии социал-революционеров) печатается памфлет Иванова «Как я сотрудничал в женском журнале», подпись: «Анриус».
Уфимское государственное совещание по организации всероссийской государственной власти. Создание Всероссийского временного правительства (Директории) в составе: Н.Д. Авксентьева (председатель), В.Г. Болдырева, П.В. Вологодского, Н.И. Астрова, Н.В. Чайковского (реально вместо двух последних членов в состав входили В.М. Зензинов и В.А. Виноградов).
В Омск прибыла «чрезвычайная английская миссия» во главе с сэром Ч. Элиотом.
Убийство белогвардейцами-монархистами в Омске министра внутренних дел ВПАС, эсера-центриста, известного сибирского писателя А.Е. Новоселова.
В газете «Дело Сибири» печатается статья Иванова «О кооперативном издательстве писателей-рабочих», подпись: «Всеволод Тараканов».
Жизнь Иванова в Омске (Нахаловке) вместе с матерью и братом Палладием.
Прибытие Всероссийского временного правительства (Директории) в Омск, избранный временной российской столицей.
В Сибирь прибыл полк американских интервенционистских войск.
Передача власти от ВСП Директории.
В Омск с фронта прибыл военный министр Директории А.В. Колчак.
Правительственный переворот в Омске, смещение Директории.
Провозглашение А.В. Колчака Верховным Правителем России, производство его в полные адмиралы, провозглашение Верховным главнокомандующим.
Съезд членов Учредительного собрания, а также ЦК ПСР осудили колчаковский переворот и объявили А.В. Колчака мятежником.
Томск, 1-я Общесибирская подпольная конференция РКП(б). Курс на подготовку восстаний против диктатуры А.В. Колчака.
Пермская операция белых на Восточном фронте, отступление красных.
Приказ А.В. Колчака об аресте членов Учредительного собрания (Комуча).
Призыв членов ЦК ПСР и лидеров Комуча к активной борьбе против Колчака и сибирской реакции.
Смерть брата Иванова Палладия от холеры. Отъезд матери в Павлодар.
707


14 декабря 21 декабря
С 21 на 22 декабря
29 декабря
30 декабря
Декабрь или начало января
В Омск прибыл командующий силами Антанты в Сибири французский генерал М. Жанен.
Первое упоминание о литературно-художественном кружке в печати: Маленькая хроника. Поэты в Омске (газета Сибирская речь. Б.п.).
Антиколчаковское (Куломзинское) восстание в Омске. Жестоко подавлено.
Заседание литературно-художественного кружка. Доклад Г. Вяткина «Художественная литература Сибири». Начало восстания в Тасеевской области (Енисейская губерния). Образование Тасеевской партизанско-повстанческой республики.
Возвращение Иванова в Омск.
5 января 7 января 12 января
16 января
17 января
19 января
26-29 января 26 января
26 января
27 января
1 февраля
1919 	год
Заседание литературно-художественного кружка. С. Ау- слендер читал путевые заметки «От Москвы до Екатеринбурга (страницы дневника)».
Публикация в ежедневной общественно-политической и литературной газете «Заря» (Омск) очерка «Отверни лицо твое», подпись: «Вс. Иванов-Тараканов».
Заседание литературно-художественного кружка. Лекция Ф. Клейнера о Яне Гусе и гусистском движении в Чехии.
Подписано союзное соглашение о назначении генерала М. Жанена главнокомандующим войсками союзных держав на востоке России.
Публикация в газете «Заря» очерка «Праздники», подпись: «Вс. Иванов-Тараканов» (Разыскание И.Е. Лощи- лова).
Заседание литературно-художественного кружка. Доклад В.В. Кирьякова «Роман Ф. Достоевского “Бесы” и русская революция».
Публикация в газете «Заря» рассказа «Андёлушкино счастье», подпись: «Вс. Иванов-Тараканов».
Заседание литературно-художественного кружка. Продолжение доклада В.В. Кирьякова «Роман Ф.М. Достоевского “Бесы” и русская революция».
Вышел первый номер двухнедельного журнала общественной жизни, рабочей кооперации и литературы «Возрождение».
Вечер о России. Вступление о русском искусстве — проф. Б.П. Денике, музыкально-вокальные номера, в литературном отделении участвуют С.А. Ауслендер, Г.А. Вяткин и др.
Антиколчаковское восстание в Омске. Жестоко подавлено.
708


2 февраля
8 февраля
9 февраля
16 февраля
23 февраля
24 февраля
24 февраля 28 февраля Февраль
Февраль - март
1 марта
2 марта 4 марта
4 марта -7 марта 9 марта 11 марта
15 марта
21-22 марта
Заседание литературно-художественного кружка. Доклад
A. 	И. Булдеева «Творчество Тютчева».
В Омске расстреляна группа подпольщиков, среди которых — член Сиббюро ЦК РКП(б), председатель Сибирского обкома РКП(б) А .Я. Нейбут.
Заседание литературно-художественного кружка. Доклад о русском творчестве Б.П. Денике, выступление С.А. Ау- слендера и поэтов, живущих в Омске.
Заседание литературно-художественного кружка. Доклад Г.В. Маслова «Литература как искусство».
Публикация в газете «Заря» очерка «Моль», подпись: «Вс. Иванов-Тараканов».
Публикация в газете «Земля и труд» — органе независимой социалистической мысли (Курган) цикла «Миниатюры», подпись: «Вс. Иванов-Тараканов».
Под эгидой Союза Возрождения России лекция лауреата Парижской академии И. Шадра «Памятник мировому Страданию».
Заседание литературно-художественного кружка. Посвящено памяти скончавшегося в Омске писателя С.С. Кон- дурушкина.
Знакомство Иванова с Н.И. Ановым (Ивановым), изготовление фальшивого паспорта для Г.И. Часовникова (Петрова).
Активизация партизанского движения в ряде районов Сибири.
Публикация в газете «Заря» очерка «В деревне», подпись: «Вс. Иванов-Тараканов» (разыскание И.Е. Лощи- лова).
Лекция Д.Д. Бурлюка о футуризме в помещении омского Политехнического института.
Начало весеннего наступления белых на Восточном фронте. В Омске выходит первый номер передвижной военной газеты «Вперед». Поэзовечер, организованный Д. Бурлюком в помещении Омского Политехнического института.
Антиколчаковское восстание в Туринске (Тобольская губерния). Жестоко подавлено.
Вышел первый номер еженедельного журнала «Отечество».
Второй Вечер о России. Лекция Б.П. Денике о русском искусстве. Чтение произведений: С.А. Ауслендер, Г.А. Вяткин, Н.М. Подгоричани и др.
Заседание литературно-художественного кружка. Доклад Е.И. Шамурина «Поэт вечной женственности» (о поэзии
B. 	С. Соловьева).
В Омске состоялась 2-я Общесибирская подпольная конференция РКП(б).
709


22 марта
23 марта Март
Весна - лето (?) Весна - лето
6 апреля
7 апреля
8 апреля
20 апреля
26 апреля 29-30 апреля
Апрель
1 половина мая 3 мая
6 мая
11 мая
Заседание литературно-художественного кружка. Доклад А.И. Венедиктова «Куранты любви» (поэзия М. Кузми- на). Чтение стихов Кузмина.
Сообщение в газете «Заря» о выходе книги А.С. Сорокина «Цветы Тююн-Боот» с предисловием Вс. Иванова. Изготовление Ивановым, Ановым и Петровым фальшивых паспортов, передача их большевику А.А. Назарову (Наумову).
Знакомство Иванова с Б.Д. Четвериковым. Начало работы в газете «Вперед».
Посещение Ивановым литературного кружка в доме А.С. Сорокина и литературно-художественного кружка, общение с поэтами Г.В. Масловым, Ю. Соповым, И.К. Славниным.
Заседание литературно-художественного кружка. Прочитана драма из старообрядческой жизни «Алатырь камень» А.С. Сорокина.
Публикация в газете «Земля и труд» рассказа «Купоросный Федот», подпись: «Всев. Тараканов».
Декларация Российского правительства по земельному вопросу за подписью А.В. Колчака и всех членов правительства, в соответствии с которой все частновладельческие земли в России подлежали возвращению законным владельцам (крестьянам разрешалось собрать засеянный ими весной 1919 г. урожай) и обещалось решение аграрного вопроса «на законных основаниях» за счет казенных земель в духе столыпинской реформы.
Публикация в газете «Земля и труд» рассказа «Рогульки», подпись: «Всев. Тараканов».
Взятие белыми Чистополя.
Фланговый удар красных по частям белых, действующих на Бузулукском направлении, начало отступления белых. Раскол в Сибирском объединении ПСР, выделение левоцентристского Сибирского союза социалистов-революцио- неров во главе с П. Михайловым и Б. Марковым, взявшего курс на активную борьбу с колчаковским режимом. Крестьянское Мариинское восстание в Атсабарском уезде (Акмолинская область). Жестоко подавлено.
Заседание литературно-художественного кружка. Чтение поэм А.А. Блока «Двенадцать» и «Скифы». Вступительное слово С.А. Ауслендера.
Приказ Верховного Правителя и Верховного главнокомандующего А.В. Колчака № 128 с категорическим требованием к представителям армии соблюдать законность и не допускать злоупотреблений в отношении гражданского населения.
Публикация в газете «Земля и труд» рассказа «Гривенник», подпись: «Всев. Тараканов».
710


11 мая
25 мая
26 мая 26 мая
30 мая
31 мая Май - июнь
1 июня 12 июня 28 июня
29 июня
1 июля
13 июля
14 июля
18-19 июля
19 июля
23 июля
24 июля 27 июля 30 июля
Заседание литературно-художественного кружка. Доклад Е.Е. Яшнова «Грехи русской интеллигенции».
Редакция газеты «Вперед» выехала из Омска в Екатеринбург.
Публикация в газете «Земля и труд» рассказа «Дуэн- Хе — борец из Тибета», подпись: «Всев. Тараканов». Нота пяти держав (Англии, Франции, Италии, США и Японии) об условиях оказания помощи Российскому правительству.
Решение главнокомандующего Вооруженными силами Юга России генерала А.И. Деникина о признании Верховного Правителя А.В. Колчака и подчинении ему. Заседание литературно-художественного кружка. Доклад А.А. Фовицкого «Пути к детской душе через художественную литературу (в связи с психологией творчества)». Публикация в двухнедельном журнале общественной жизни, рабочей кооперации и литературы «Возрождение» под общим заглавием «Мысли как цветы» четырех алтайских сказок Иванова: «Кургамыш — зеленый бог», «Как Аянгул согрешил», «Когда расцветает сосна», «Кы- зымиль — зеленая река» и рассказа «Американский трюк» (№ 5-6); подпись: «Всеволод Тараканов». Редакция газеты «Вперед» прибыла в Екатеринбург.
А.И. Деникин заявил о подчинении А.В. Колчаку. Публикация в газете «Голос Сибирской Армии» (Екатеринбург) рассказа Иванова «Рогульки», подпись: «3.» (сообщено И. Просветовым).
Публикация в газете «Земля и труд» очерка Иванова «Встреча», подпись: «Всев. Тараканов».
Взятие красными Перми и Кунгура.
Взятие красными Златоуста.
Взятие красными Екатеринбурга. Телеграмма В.Г. Янче- вецкого о переводе типографии «Вперед» в Томск, затем в Тюмень.
Постановление ЦК РКП(б) об установлении связи и координации военных действий партизанских отрядов Сибири, о переходе их к централизованному командованию и об оказании им материальной помощи.
Партизанская армия А.Д. Кравченко — П.Е. Щетинкина заняла столицу Урянхайского края (Тувы) — Белоцарск (Кызыл).
Публикация в газете «Земля и труд» рассказа Иванова «Спичка», подпись: «Всев. Тараканов».
Взятие красными Челябинска. Редакция газеты «Вперед» возвращается в Омск.
Публикация в газете «Вперед» очерка Иванова «Господин Мартынов», подпись: «Иван Лыков».
Публикация в газете «Вперед» рассказа Иванова «Клуа- Лао, дух зла» (сообщено С.Н. Поварцовым).
711


Июль
Лето
Начало августа
2 августа
18-28 августа
До 19 августа 20-25 августа
22 августа
23 августа
24 августа
25 августа
27 августа 31 августа 31 августа 1-30 сентября
3 сентября
4 сентября
6 сентября
7 сентября
8 сентября
9, 10 сентября
Массовое антиколчаковское восстание в Тарском, Татар- ском и Каннском уездах (Урманское восстание) к северу и северо-востоку от Омска.
Выставка картин А.С. Сорокина на заборе в Омске, которую посещают Иванов и Урманов.
Войска Восточного советского фронта вступили в пределы Западной Сибири.
В селе Зимино (Степной Алтай) началось массовое крестьянское восстание, в течение августа распространившееся почти на всю Алтайскую губернию и ряд сопредельных местностей Семипалатинской области. Восстание в предгорьях Алтая. Начало массового партизанско-повстанческого движения в Горном Алтае. Редакция газеты «Вперед» выехала в Петропавловск. Инспекционная поездка А.В. Колчака на фронт, в район Петропавловска.
Публикация в газете «Вперед» «стихотворения в прозе» «Петропавловск», подпись: «Вс. Иванов».
В газете омских конституционных демократов «Сибирская речь» опубликовано воззвание родоначальника сибирского областничества Г.Н. Потанина к населению: «К оружию, граждане! Банды большевистские у ворот». Публикация в газете «Вперед» очерка «Живая легенда», подпись: «Вс. Тараканов».
Взрыв в резиденции А.В. Колчака в Омске (дом купца Батюшкина в центре города). Трагическая гибель нескольких военнослужащих, в том числе поэта Ю. Сопо- ва, с которым дружил Иванов.
Публикация в газете «Вперед» статьи «Жизнь и смерть», подпись: «Всев. Иванов».
Вечер памяти Ю. Сопова в литературно-художественном кружке в редакции журнала «Единая Россия».
Редакция газеты «Вперед» выехала из Петропавловска в Омск.
Контрнаступление белых на Восточном фронте (как оказалось, последнее).
Публикация в газете «Вперед» статьи «Глухомань», подпись: «Всев. Иванов».
Взятие красными Тобольска.
Публикация в газете «Вперед» рассказа «Четыре подвига. Живые картины», подпись: «Лыков Иван». Публикация в газете «Вперед» «сказки» «Как они коммуну устроили», подпись: «Лыков Иван».
Партизанское соединение А.Д. Кравченко — П.Е. Ще- тинкина выступило из Белоцарска на север в направлении Минусинского уезда, с целью поднять на юге Енисейской губернии массовое антиколчаковское восстание. Публикация в газете «Вперед» рассказа «Одичавшие», подпись: «Всев. Тараканов».
712


Начало сентября Начало сентября
13 сентября
14 сентября 16 сентября
16 сентября
17 сентября
19 сентября
19 сентября
20 сентября
21 сентября
21 сентября
22 сентября
23 сентября
26 сентября После 29 сентября
27 сентября
Редакция газеты «Вперед» возвращается в Омск.
В Омск привозят Абалацкую икону Божией матери. Встреча Иванова и К.Н. Урманова на Любинском проспекте в Омске. Иванов читает Урманову свое стихотворение «На улице пыль и ветер...»
Публикация в газете «Сибирский казак» — органе Осведомительного отдела Сибирского казачьего войска — очерка «Осень», подпись: «Вс. Тараканов»; публикация в газете «Вперед» статьи «Ждут!», подпись: «Всев. Тараканов».
Публикация в газете «Вперед» фельетона «Однажды осенью», подпись: «Лыков Иван».
Публикация в центральных газетах Омска «Грамоты» Верховного правителя и его рескрипт главе правительства о преобразовании Экономического совещания в выборное законосовещательное Государственное Земское совещание— аналог парламента в чрезвычайных условиях Гражданской войны.
Открытие литературного кабачка «Берлога».
Публикация в газете «Вперед» статьи «Накануне», подпись: «Всев. Тараканов».
Публикация в газете «Сибирский казак» очерка «Болтушка», подпись: «Вс. Тараканов»; публикация в газете «Вперед» статьи «Царь-Голод», подпись: «Всев. Тараканов».
На этот день назначено антиправительственное восстание во Владивостоке, поддержанное большевиками, о котором сообщит газета «Вперед» от 17 октября. Публикация в газете «Вперед» статьи «Цепи страдания», подпись: «Всев. Тараканов» и «сказки» «Антипка», подпись: «Лыков Иван».
Публикация в газете «Вперед» статьи «Земское совещание», подпись: «Вс. Тараканов».
Публикация в газете «Сибирский казак» очерка «Уральцы», подпись: «Вс. Тараканов».
В связи с массовым партизанско-повстанческим движением 18 уездов Западной Сибири указом А.В. Колчака объявлены театром военных действий (введено военное положение).
Публикация в газете «Сибирский казак» «У черты (Очерки фронта)», подпись: «Вс. Тараканов». Судя по тексту, автор-рассказчик находится в Петропавловске. Публикация в газете «Вперед» статьи Иванова «Узы дружбы», подпись: «Вс. Тараканов».
Редакция газеты «Вперед» выехала из Омска в действующую армию.
Публикация в газете «Сибирский казак» «У черты (Очерки фронта)», подпись: «Вс. Тараканов».
713


30 сентября Сентябрь 4 октября 7 октября 7 октября 12 октября 14 октября 14-19 октября
16 октября
17 октября
20 октября
22 октября
29 октября - 1 ноября
30 октября 4 ноября
4 ноября
5 ноября
10 ноября
12 ноября 10-13? ноября
13 ноября
14 ноября 17 ноября
17 ноября
Публикация в газете «Сибирский казак» «У черты (Очерки фронта)», подпись: «Вс. Тараканов».
Публикация в журнале «Единая Россия» № 6 рассказа Иванова «Атаман Вершинин», подпись: «Г. Тасин». Публикация в газете «Сибирский казак» «У черты (Очерки с фронта)», подпись: «Вс. Тараканов». Инспекционная поездка А.В. Колчака на фронта в район Тобольска.
Публикация в газете «Сибирский казак» «У черты (Очерки с фронта)», подпись: «Вс. Тараканов». Публикация в газете «Вперед» «маленького фельетона» «Предзимнее», подпись: «Лыков Иван».
Публикация в газете «Вперед» «маленького фельетона» «Они же», подпись: «Лыков Иван».
Поражение белых в Тобольском сражении и их отступление.
Публикация в газете «Вперед» статьи Иванова «“Ходи” и “капитана”», подпись: «Лыков Иван».
Первая страница номера «Вперед» посвящена «заговору во Владивостоке»— антиправительственному заговору эсеров, поддержанному большевиками и «союзниками». Вечер в Городском театре Ишима: представление пьесы В. Янчевецкого «Митрий-комиссар» и шаржа Б. Четверикова «Демон» силами драмкружка газеты «Вперед». Повторное взятие красными Тобольска.
Бои за Петропавловск, закончившиеся взятием его Красной армией.
В Омске началась спешная подготовка к эвакуации. Взятие Ишима красными.
Публикация в газете «Сибирский казак» «У черты (Очерк фронта)», подпись: «Вс. Тараканов».
Публикация в газете «Сибирский казак» «У черты (Очерки фронта)», подпись: «Вс. Тараканов». Место действия очерка — Ишим.
Эвакуация правительственных учреждений и министров из Омска.
Выезд А.В. Колчака и «золотого эшелона» из Омска. Редакция газеты «Вперед» уезжает из Омска на восток, в поезде «Вперед» отправляется на восток и Иванов. Антиколчаковский меморандум Чехословацкого корпуса с отказом от дальнейшего действия на стороне белых. Красная армия заняла Омск.
Начал свою деятельность в Омске Сибирский революционный комитет, избравший город для своего пребывания. Омск де-факто становится столицей Советской Сибири (до июля 1921 г.).
Антиколчаковский проэсеровский мятеж Р. Гайды во Владивостоке, поддержанный частью рабочих города. Закончился поражением.
714


9 декабря
11 декабря
14 декабря 22 декабря
24 декабря
С 26 на 27 декабря
28 декабря
Декабрь
Середина - конец декабря
4 января
5 января 15 января, вечер
26 января
С 30 на 31 января
Отставка командующего Восточным (колчаковским) фронтом генерала К.В. Сахарова и назначение на этот пост генерала В.О. Каппеля.
РВСР издает специальный приказ о мерах борьбы с партизанщиной в Красной армии. Категорически запрещено существование партизанских отрядов, оказавшихся на освобожденной от белых территории как самостоятельных боевых единиц. Не подчинившиеся отряды предписывалось подвергать беспощадной каре, особенно их командный состав и «кулацкие верхи».
Части Красной армии вступили в Новониколаевск.
В Красноярске началось антиколчаковское восстание местного гарнизона под земско-эсеровскими лозунгами сибирского Политического Центра.
А.В. Колчак назначил атамана Г.М. Семенова главнокомандующим всеми воинскими силами тыла (востока России).
Эшелоны с Верховным Правителем и золотым запасом прибыли в Нижнеудинск, где не в последнюю очередь по воле союзников были задержаны почти на две недели. Иркутский губком РКП(б) предъявил ультиматум интервентам о выдаче А.В. Колчака и золотого запаса России революционному штабу Иркутска.
Встреча Иванова и поэта Г.В. Маслова под Красноярском.
Вагоны поезда «Вперед», в одном из которых находятся Иванов с женой и Б.Д. Четвериков, останавливают на станции Ояш красноармейцы или партизаны. Поезд разворачивают в сторону Новониколаевска.
1920 	год
Указ А.В. Колчака о передаче «верховной всероссийской власти» А.И. Деникину, а всей полноты военной и государственной власти «на территории Российской восточной окраины» — Г.М. Семенову.
А.В. Колчак, распустив свою охрану, переходит в поезд союзников, гарантировавших ему проезд на восток. Арест представителями Политцентра А.В. Колчака и премьер-министра В.И. Пепеляева (в результате выдачи их чехословаками с санкции командующего войсками союзников в Сибири генерала М. Жанена).
Восстание во Владивостоке егерского батальона, охранявшего генерала С.Н. Розанова — командующего войсками Приамурского края.
Власть во Владивостоке почти бескровно переходит в руки Приморской областной земской управы, которую поддерживают большевики, чехи и американцы.
715


СЮ февраля - до 15 июля
2 февраля
7 февраля 9-10 февраля
Март
28 марта - 8 апреля 4-5 апреля
3 мая - начало июля
Июль
Июль
Июль
Июль
Лето
Август
20-е числа сентября
Иванов работает в Отделе народного образования в Та- тарске внешкольным инструктором по секции Народных домов и клубов.
Иванов пишет А.М. Горькому из Татарска с просьбой выбраться в Петербург или Москву, посылает книгу рассказов «Рогульки», набранную в типографии «Вперед». Расстрел на окраине Иркутска А.В. Колчака и В.Н. Пепеляева.
На подступах к Иркутску разгромлены основные силы каппелевцев, отряды которых, обойдя Иркутск с севера и юга, устремились в Забайкалье.
Волнения бывших красных партизан в Славгородском уезде, разгром коммунистических ячеек и ревкомов. Учредительный съезд трудящихся и партизан Прибайкалья (Бичура — Верхнеудинск). Образование «розового» буфера— Дальневосточной буржуазно-демократической республики (ДРВ).
Нападение японских интервентов на революционные войска и организации Приморья во Владивостоке, Ни- кольск-Уссурийском, Сучане, Имане, Бикине, Хабаровске, Ольге. Зверская расправа японцев и белых над советскими лидерами Приморья — С.Г. Лазо, А.Н. Луц- ким и В.М. Сибирцевым (сожжены живыми в паровозной топке).
Анархистский мятеж части бывших партизан роговцев в Причернском крае (на стыке Барнаульского и Кузнецкого уездов Алтайской и Томской губерний). До 2 тыс. участников. Подавлен при сочетании карательных мер и уговоров.
Иванов работает заведующим Информационным отделом газеты «Красный путь» — органа Омского губрев- кома и губбюро РКП(б).
Антисоветский «Колыванский мятеж» в местности к северу от Новониколаевска, 5-6 тыс. участников. Подавлен.
Антисоветское крестьянское восстание с участием некоторой части красных партизан в Степном Алтае. В ходе восстания возникла Народная повстанческая армия, до 18 тыс. участников.
Антисоветское восстание казаков и крестьян в Верхнем Прииртышье («Бухтарминский мятеж»), 2,5-3 тыс. участников. Подавлено.
Иванов по долгу службы ездит по разным уездам Сибири. Иванов работает заведующим Губернского информационно-инструкторского подотдела.
«Лубковщина» — антисоветское восстание бывшего красного, а теперь фактически «зеленого» партизанского командира П.К. Лубкова в союзе с отрядом бывшего колчаковского карателя Окунева в Мариинском уезде
716


Октябрь
Август
Осень - зима
25 ноября 20 декабря
16 января
17-18 января 31 января
Конец января - начало февраля
Томской губернии. Количество повстанцев — до 2,5 тыс. Жестоко подавлено.
Антисоветское крестьянское восстание в Иркутской губернии («Голуметское восстание»), несколько сот участников. Подавлено.
Иванов назначен заместителем заведующего информационно-инструкторским подотделом газеты «Советская Сибирь».
Иванов пишет повесть «Фарфоровая избушка» и читает ее в кругу омских писателей и художников, среди которых Л.Н. Мартынов, Н.Н. Мартынов, В.И. Уфимцев. Письмо А.М. Горькому с просьбой помочь переехать в Петербург работать и учиться.
Положительный ответ Горького.
1921 	год
Письмо Иванова А.М. Горькому из Омска с просьбой прислать бумагу или телеграмму председателю Сибрев- кома тов. Смирнову об «откомандировании “выпускающего” газеты “Советская Сибирь” туда-то <имеется в виду Петроград. — Е.П>».
Начало Сорокинского антисоветского крестьянского восстания (Алтайская губерния), от 5 до 10 тыс. участников. Подавлено к середине февраля. Антикоммунистическое крестьянское восстание в Ишим- ском уезде Тюменской губернии. Начало грандиозного Ишимско-Петропавловского (Западно-Сибирского) восстания. Главный лозунг повстанцев— «За Советы без коммунистов».
По приглашению А.М. Горького Иванов уезжает в Петроград.


УСЛОВНЫЕ СОКРАЩЕНИЯ И ОБОЗНАЧЕНИЯ
ГАКО
ГАНО
ГАРФ
ГИАОО
ГИАОО-ЦДНИОО
НИОРРГБ
ОРИМЛИ
РГАЛИ
РГАСПИ
РОИРЛИ
СА
Всеволод Иванов — писатель и человек Дневники НВИ
Окрест Колчака ОЛМ. 2015
С Колчаком — против Колчака
Сорокин. 2011
СС-1 СС-2 СС-3 ТТ. 2012
ТТ. 2015
АРХИВОХРАНИЛИЩА:
Государственный архив Курганской области (Курган).
Г осударственный архив Новосибирской области (Новосибирск). Государственный архив Российской федерации (Москва).
Г осударственный исторический архив Омской области (Омск). Центр документации новейшей истории Омской области.
Научный отдел рукописей Российской государственной библиотеки (Москва).
Отдел рукописей Института мировой литературы им. А.М. Горького РАН (Москва).
Российский государственный архив литературы и искусства (Москва).
Российский государственный архив социально-политической истории (Москва).
Рукописный отдел Института русской литературы РАН (Пушкинский Дом, Санкт-Петербург).
Семейный архив Вс. Иванова (Москва).
ПЕЧАТНЫЕ ИЗДАНИЯ:
Всеволод Иванов — писатель и человек. Воспоминания современников. Изд. второе, доп. М.: Советский писатель, 1975.
Иванов Вс. Дневники. М.: ИМЛИ РАН, Наследие, 2001. Неизвестный Всеволод Иванов: Материалы биографии и творчества. М., ИМЛИ РАН, 2010.
Окрест Колчака: документы и материалы / сост. А.В. Квакин. М.: Аграф, 2007.
Омский литературный музей. Тексты. Материалы. Исследования / сост. Ю.П. Зародова. В. 2. Омск: ОЛМ, 2015.
С Колчаком— против Колчака: крат, биограф, слов.: крат. указ, учреждений и организаций: крат. указ. лит. по истории Гражд. войны в Сибири / сост. и науч. ред. А.В. Квакин. М.: Аграф, 2007. Сорокин А. С. Тридцать три скандала Колчаку / подг. текста, при- меч. и предисл. И.Е. Лощилова и А.Г. Раппопорта. СПб.: Красный матрос, 2011.
Иванов Вс. Собрание сочинений: В 7 т. М.; Л.: Гос. изд., 1928-1931. Иванов Вс. Собрание сочинений: В 8 т. М.: Гослитиздат, 1958-1960. Иванов Вс. Собрание сочинений: В 8 т. М.: Худож. лит., 1973-1978. Иванов Вс. Тайное тайных / изд. подг. Е.А. Папкова. М.: Наука, 2012. Серия «Литературные памятники».
Иванов Вс. Тайное тайных. Рассказы и повести. Письма. Новосибирск: ИД «Свиньин и сыновья», 2015.
718


СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ
1. Всеволод Иванов. 1920-е гг. Семейный архив. Москва. с. 40
2. Исполнители главных ролей в спектакле МХАТ «Бронепоезд 14-69». с. 98 1927, 8 нояб. Народный артист СССР В.И. Качалов— Вершинин. Народный артист СССР Н.П. Хмелев — Пеклеванов. Народный артист РСФСР М.И. Прудкин — Незеласов. Народный артист РСФСР В.Я. Ста- ницын— Обаб. Воспр. по: Иванов Вс. Бронепоезд 14-69. Пьеса в 4-х действиях. М.; Л., 1940. С. 73, 82.
3. Всеволод Иванов. Начало 1960-х гг. Гравюра на мелованной бумаге, с. 142 художник Е. Зайцев. 1981. ГЦИНК.
4. Штабной вагон литерного поезда главнокомандующего Союзными вой- с. 262 сками в Сибири и на Дальнем Востоке генерала Мориса Жанена. Омск, 1918-1919 гг. Центральный Музей современной истории России. Фотокопия в фондах Омского государственного историко-краеведческого
музея. Воспр. по: Третья столица. Омск 1918-1919. Музыка. Театр. Историческая хроника / под ред. И.Г. Девятьяровой. Омск: Омскбланкиз- дат, 2011. С. 104.
5. Торжественный смотр войск с участием А.В. Колчака. Омск, Сенатская с. 262 пл., 1919, апрель. Воспр. по: Поэзия Белой столицы. Стихи поэтов Омска 1918-1919. Тобольск, 2016. С. 207.
6. Обложка журнала «Единая Россия». 1919. № 6. ГИАОО. с. 265
7. Газета «Сибирский казак». 1919. № 47. 5 нояб. С. 2. РГБ. с. 273
8. Газета «Вперед». 1919. № 155. 22 авг. С. 1. РГБ. с. 290
9. Газета «Согры». 1918. № 1, 15 апр. С. 1. ГАНО. Ф. P-272. On. 1. Д. 211. с. 376
Л. 15.
10. Бой у станции Марьяновка 25 мая 1918 г. Фотография картины омского с. 378
художника Д.И. Логачева.
11. Омск в дни Марьяновских боев, начало июня 1918 г. Омский государст- с. 378
венный историко-краеведческий музей.
12. Станция Ояш Мошковского района Новосибирской области. Начало с. 387
XX в. ГЦИНК.
13. Броневик, сделанный рабочими Омских главных железнодорожных мае- с. 389
терских в мае 1918 г. Фотоматериалы Омского обкома КПСС к 70-летию революционных событий. Омск, 1987.
14. Резиденция Колчака в 1918-1919 гг. Особняк купца К.А. Батюшкина, с. 408
построен в 1902 г., архитектор И.Г. Хворинов (предположительно). Адрес: Омск. Иртышская наб., д. 9. Фото А.Н. Озерова 1990-х гг.
15. Омск. Любинский проспект. 1919 г. Из личной коллекции А.П. Соро- с. 418
кина.
16. Омский академический театр драмы. 1904 г. Архитектор И.Г. Хворинов. с. 430
17. Вид комнаты, где изготовлялись паспорта в 1918-1919 гг. (Омск, 4-я с. 437
Ремесленная, № 55). ГИАОО. Фотофонд. Ед. хр. 022227.
719


18. Вс. Иванов с работниками типографии А.И. Кочешева А.М. Рихтером и с. 516 А.Л. Жулистовым. Курган. Около 1916-1917 гг. Семейный архив.
19. Революционный митинг у Дома Республики, в центре Омска, июнь 1917. с. 518 Омский государственный историко-краеведческий музей.
20. Демонстрация солдат и рабочих Омска. Август 1917 г. Омский государ- с. 518 ственный историко-краеведческий музей.
21. Лидер Омской организации РСДРП(и) К.А. Попов. Начало 1920-х гг. с. 522 Омский государственный историко-краеведческий музей.
22. Газета «Дело Сибири». Омск, 1917. № 21. 25 окт. С. 1. ГИАОО. с. 529
23. Советский Омск в кольце фронтов. Конец мая - начало июня 1918 г. с. 535 Фотоматериалы Омского обкома КПСС к 70-летию революционных событий. Омск, 1987.
24. Ул. Гасфортовская (ныне ул. К. Либкнехта). Справа— здание Товари- с. 553 щества Российско-Американской резиновой мануфактуры «Треугольник»,
в котором размещалось кооперативное объединение «Центросибирь» и проходили заседания литературно-художественного кружка. Омск, зима 1919 г. Омский государственный историко-краеведческий музей.
25. Похороны белого офицера. Омск, Лермонтовская ул. 1919, май. Воспр. с. 553 по: Поэзия Белой столицы. Стихи поэтов Омска 1918-1919. Тобольск,
2016. С. 164.
26. Дом Антона Сорокина. Омск, ул. Лермонтова, д. 28А. 1930-е гг. с. 615
27. А.Е. Новоселов. Омск. 1914. Омский государственный литературный с. 615
музей им. Ф.М. Достоевского.
28. Г.В. Маслов. Воспр. по: Русские писатели 1800-1917: Биографический с. 615 словарь. Т. 3. Российская энциклопедия. Москва, 1994. С. 541.
29. К.К. Худяков. Курган, <1916-1917>. ГЦИНК. с. 616
30. Г.А. Вяткин. Ок. 1915 г. ИРЛИ (Пушкинский дом). с. 616
31. Ю. (П.И.) Сопов. 1917 г. Омский государственный литературный музей с. 616 им. Ф.М. Достоевского.
32. И.К. Славнин. Набросок. Бумага, графитный карандаш. Художник с. 616 Н.А. Мамонтов. 1919. Омский государственный историко-краеведческий музей.
33. А.П. Оленич-Гнененко. Воспр. по: Художественная литература в Сиби- с. 617 ри (1922-1927): Сб. статей и докладов. Новосибирск, 1927. С. 67.
34. Неизвестный и К.Н. Тупиков (Урманов). Кокчетав, 1920. ГЦИНК. с. 617
35. Антон Сорокин. Автопортрет. Ок. 1919. ГИАОО. Ф. 1073. On. 1. Д. 371. с. 617 Л. 2.


УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Авербах Л.Л. 700
Аверченко А.Т. 694
Авксентьев Н.Д. 252, 543, 545, 707
Адамович Г.В. 463
Азаров И.П. 523
Азеф Е.Ф. 688
Азов В.А. 463
Аксенов Ю.С. 230
Акулов Ф.Е. 327
Акулынин Р.М. 16
Алданов М. [Ландау М.А.] 698
Алексеев (топограф) 438
Алексеев М.В. 704
Алексей [Романов А.Н.], царевич 415, 498 Алов А.А. 32 Алябьев А.А. 618 Андерсен Г.Х. 404, 492 Андимиров В. 208 Андогский А.И. 234, 544 Андреев Л.Н. 338, 410, 496, 585, 688 Анненков Б.В. 4, 208, 240, 356, 371, 394, 468, 473, 479, 480, 533, 537 Аненнский И.Ф. 621
Анов Н.И. [Иванов], <Рогушин Николай> 227, 249, 341, 342, 344, 347, 348, 349, 355-360, 362, 382, 383, 395, 402, 425, 432, 434, 435, 436^140, 449, 452, 466, 473, 482, 488, 491, 498, 499, 502, 508- 511, 539, 541,542, 545-547, 551, 554, 566, 569, 577, 603, 709, 710, 734 Анриус [Иванов Вс.В.] 356, 395, 481, 482, 707
Ансон А.А. 334 Анфилов Ю. 465 Анциферов Н.П. 697 Арагон Л. 7 Аргунов А.А. 543 Аргус - см. Громов А.М.
Аристов, артист 338 Аркадина Н. [Фефелова А.К.] 579 Арнольдов Л.В. 603, 606 Аросев А.Я. 9 Артем - см. Ершов А.И.
Арцыбашев М.П. 410, 487 Астров Н.И. 707
Ауслендер С.А. 234, 241, 263, 316, 416— 418, 426, 498, 499, 500, 503, 551, 552, 555, 577, 578, 602-606, 708-710 Ауэзов М.О. 227 Ахматова А.А. 250, 677, 698
Бабель И.Э. 7, 575, 680 Баженова Т.А. 238, 466, 482, 577, 578, 581, 643
Бажов П.П. 554 Базаров В.А. 505
Байкалов С. [Озерных П.З.] 410, 495, 496
Байрон Дж.Г. 503
Балакшин А.Н. 459
Бальзак Оноре де 386, 474
Бальмонт К.Д. 405, 406, 492, 493, 609, 610
Бальмонт М.Д. 492
Балябин В.И. 571
Бандурки В.Б. 4
Баратынский Е.А. 598
Басов М.М. 482
Батюшкин К.А. 408, 494, 712, 719
Бахметьев В.М. 369, 370, 393, 464, 477
Бахметьев Е. 567
Бахтин М.М. 698, 699
Бедный Д. [Придворов Е.А.] 441, 509
Безродный И.Г. 215
Беленький Е.И. 235, 257, 487, 540, 557, 566, 575, 594 Белоруссов А.С. 220 Белоусов А.В. 338
Белый А. [Бугаев Б.Н.] 649, 677, 681, 682, 698, 699
Берберова Н.Н. 693
Бердников Я.П. 475
Бердслей (Бёрдсли) О.В. 257, 293, 333
Бердяев Н.А. 688
Березин, гробовщик 375, 383, 472
Березин А. 350
Березовский Ф.А. 410, 416, 446, 471, 478, 484, 487, 488, 495, 496, 498, 510, 524, 538, 554, 580, 587 Бернет Е. [Жуковский А.К.] 222 Берников В.В. 403, 491, 492 Блейман М.Ю. 32, 33, 38
721


Блинкина O.E. 504
Блок А.А. 250, 349, 351, 392, 406, 436, 463, 476, 500, 508, 552, 578, 586, 599, 600, 604, 677, 679, 681, 688, 693, 698, 701, 710
Бляхин П.А. 689 Богданов А.И. 538 Богданов А.А. 470, 688 Богомолов Н.А. 598 Бойко-Павлов Д.И. 215 Болбот Г.И. 234
Болдырев В.Г. 544, 559, 573, 707
Болдырев Д.В. 34, 223, 228, 234, 249
Болховской А. [Андреев A.H.J 578
Бонч-Бруевич В.Д. 324, 487, 583, 587, 588
Бородин Г.К. 320
Бородин А.П.578
Бородина Г.Ю. 6
Бортнянский Д.С. 223
Бочоева Л.С. 546
Браунинг Р. 503
Бритиков Г.И. 30
Бродский И.Е. 548, 549
Броз Тито И. 557
Брокгауз Ф.А. 220, 428, 506
Бронштейн - см. Троцкий Л.Д.
Брусилов А.А. 230 Брычков П.А. 474 Брюсов В.Я. 598, 600, 609, 688 Бударин М.Е. 538 Будберг А.П. 325, 560, 561 Букейханов А.Н. 396, 484 Буланов, эсер 521
Булгаков М.А. 20, 514, 684, 689, 691, 692, 693, 694, 697, 700 Булдеев А.И. 551,555, 709 Бунин И.А. 585, 677, 693 Буреев, мальчишка 450, 511 Бурлешин А.В. 592
Бурлюк Д.Д. 328, 353, 356, 394, 405, 416, 429, 447, 469, 479, 480, 488, 492, 493, 499, 503, 506, 507, 509, 511, 554, 577, 582, 588, 602, 675, 709 Бурмакин А. 551 Бурмантова М.И. 511 Бухов А.С. 531 Бучко Н.П. 4, 253 Быстрова О.В. 2, 467
Вагинов К.К. [Вагенгейм] 681, 695-699 Вайнерман В.С. 593
Ванин-Морозов А. 551
Васильев П.Н. 488, 491
Вашингтон Д. 108, 224
Вегман В.Д. 3
Вейдле В.В. 694
Великая Н.И. 7, 569
Венгеров С.А. 487, 597
Венедиктов А.И. 656, 710
Вениамин, архиепископ 223
Веревкин В.В. 689
Верлен П. 394, 478
Верн Ж. 229, 609, 663
Вертинский А.Н. 599
Верхарн Э. 532, 609
Верховский Ю.Н. 598
Веселый А. [Кочкуров Н.И.] 7, 697
Веснина А.П. 467
Ветлугин А. [Рындзюн В.И.] 688
Виленский В.Д. <Сибиряков> 498
Вильгельм II 250, 254, 292, 332
Вильсон Т.В. 217, 220
Виноградов В.А. 707
Виноградов С.В. 578, 602
Виноградская И.Н. 19
Вихров В.С. [Зайко] 576
Вишневский Вс.В. 226
Войцеховский С.Н. 454, 512
Волков В.И. 498, 544
Волков Вяч. 578
Волков М.И. 487
Волков Н.И. 16, 19
Волков С.В. 319
Вологодский П.В. 707
Волошин М.А. 487
Ворожцов М.И. 215
Воронов, председатель профсоюзной организации 456
Воронский А.К. 3, 8, 11, 13, 14, 15, 38, 344, 396, 462, 485, 680, 681,682 Воронцова Г.Н. 2 Ворошилов К.Е. 467
Вощакин А.М. 217, 499, 503, 577, 578, 654 Врангель П.Я. 4 Врубель М.А. 480, 509 Вяткин Г.А. 15, 210, 234, 238, 338, 371, 393-395, 404, 410, 423, 426, 469, 477, 483, 488, 495, 501, 503, 524, 551, 552, 567, 577 578, 583-592, 599, 600, 602, 616, 632, 675, 708, 709, 720 Вяткина К.В. (Юрганова) 592, 644
722


Газданов Г.И. 693
Гайда Р. (Гейдль) 258, 356, 394, 457, 479, 480, 513, 557, 558, 559, 560, 714 Гайдар А. [Голиков А.П.] 696 Галеев И.И. 583 Галушкин А.Ю. 689 Гантимуров Ф.А. 579 Гапон Г.А. 688 Гармиза В.В. 542 Гаспаров М.Л. 598 Гвоздев А.А. 602 Генина Е.С. 4 Гете И.-В. 291,331 Гинс Г.К. 253, 495, 559, 560 Гиппиус З.Н. 471, 698 Гладков А.К. 16 Гладков Ф.В. 369, 464 Гладковская Л.А. 352, 500 Говоров Л.А. 563
Гоголь Н.В. 23, 216, 250, 338, 457, 512, 571,584, 695, 699 Гойхбарг А.Г. 567 Голиков Ф.И. 327 Голицын В.В. 222 Головачев М.П. 209 Головин Н.Н. 225 Голошубин И.С. 488
Гольдберг И.Г. 393, 410, 477, 495, 496, 551 Гольцев В.А. 4 Гомер 619
Гончарова О.М. 579, 580 Горбачев Г.Е. 468-470, 683 Гордон Б.А. 505 Гореленко Ф.Д. 327 Горин М.Н. <Имрэй М.> 579 Горнфельд А.Г. 462 Горохов А.С. 30 Горшенин А.В. 499
Горький М. [Пешков А.М.] 15, 20, 26, 224, 231, 235, 237, 256, 258, 345, 349, 366- 368, 372, 386, 388, 392, 395, 402, 405, 406, 409, 413, 416, 423, 425-428, 445, 459, 461, 463-465, 469, 470, 474^78, 496, 502, 504-506, 517, 521, 530, 531, 556, 567-569, 584, 585, 588, 677, 685, 688, 693, 695, 704,716,717 Горяева Т.М. 6
Горячев, метранпаж 450, 453, 454 Грабовский Л. 507 Грачева А.М. 682
Гребенщиков Г.Д. 393, 410, 467, 477, 495, 496
Гревс У.С. (Грейвс) 457, 513 Грибанов Б.Т. 338 Григ Э. 420, 501 Григорьев Г.В. 521
Грин А.С. [Гриневский] 463, 684, 693, 697 Гришин-Алмазов А.Н. 337 Громов А.М. <А. Матвеев, А. Матвеевич, Аргуо 427, 428, 432, 433, 440, 441, 488, 504, 507, 508, 509, 511, 536, 539, 551,577
Грошиков Ф.В. 10, 236 Груббе Э.К. 505 Груздев И.А. 461, 475 Грызов А.А. <А. Чаир, Ачаир> 551, 577, 578, 641
Гудкова В.В. 692
Гуль Р.Б. 9, 14, 463, 561
Гумилев Н.С. 463, 610, 621, 677, 698
Гумилевский Л.И. 694
Гус Я. 708
Давыдов Д.В. 598 Давыдов Д.П. 229 Дагмарова, актриса 338 ДальВ.И. 428, 436, 506, 541 Данильянц П.М. 32, 33 Дараган В.А. 411, 497 Дворянов В.Н. 561 Дворянов Н.В. 561
Девятьярова И.Г. 34, 262, 343, 353, 486, 488, 504, 509, 552, 554, 577, 580, 583, 719
Дегейтер П. 218 Дельвиг А.А. 598, 620 Демидов В. 466
Денике Б.П. 234, 499, 503, 507, 708, 709 Деникин А.И. 4, 207, 208, 230, 239, 241, 252, 274, 275, 320-323, 326, 331, 337,
561,711,715 Дербер П.Я. 521, 705 Десницкий В.А. 505 Динерштейн Е.А. 680
Дительсон, секретарь «Омского вестника» 401
Дитерихс М.К. 22, 30, 207, 213, 221, 227, 228, 323, 326, 457,513 Добошинская, актриса 338 Добролюбов А.М. 470, 531, 608 Добычин Л.И. 695, 696, 697
723


Донской Д.И. 350
Дорохов П.Н. 374, 471, 488, 524, 526, 529, 533,551
Дорошин Н.А. 322
Достоевский Ф.М. 338, 485, 561, 568, 575, 579, 604, 681, 688, 690, 699, 702, 708 Драбкина Ф.И. 502
Драверт И. Л. 404, 488, 492, 551, 577, 578, 592
Дрогошевский Г.С. 215 Дроздов А.М. 462, 463 Дружинин Г.Ф. 249, 341, 342, 349, 357, 403, 442, 443, 488, 491, 509, 538, 566, 579,589, 631,734 Дувакин В.Д. 699 Дударенок С.М. 4 Дуров В.А. 226
Дутов А.И. 356, 394, 479, 480, 486
Елизарова А.И. 502
Емельянов П. 209
Еременко Т.В. 509, 583
Ермак Тимофеевич 378, 472, 473, 533, 596
Ерофеев Викт.В. 676
Ерошин И.Е. 388, 423, 474, 475, 491, 501, 567, 592
Ершов А.И. <Артем> 410, 416, 471, 487, 495, 496, 498, 554 Ершов П.П. 492
Есенин С.А. 11, 405, 474, 492, 493, 628, 698
Ефрон И.А. 220, 428, 506
Жанен М. 262, 356, 394, 450, 457, 479, 480, 512,513, 561,708,715,719 Жардецкий В.А. 441, 442, 509 Жаткин П.Л. 337, 570
Жеекард Макс [Иванов Вс.В.] 470, 531, 705
Жезлов Б.П. 583, 618, 668, 671 Железняков А.Г. <Железняк> 219 Жеребенков С.В. 551 Жиляков А.И. 551 Жлоба Д.П. 327 Жуазель 433, 508 Жулистов А.Л. 516, 720 Журавлев В.В. 498, 603 Журавлев П.И. 215 Журбина Е.И. 232
Забелин Е.Н. [Савкин Л.Н.] 488, 491
Заботин Г. 367, 462 Заволокин П.Я. 583 Загайный А.К. 522 Задонский Тихон 570
Зазубрин В.Я. [Зубцов] 211, 222, 226, 579, 593, 685, 687, 688, 691, 697 Зайцев Е.Ф. 142, 719
Замятин Е.И. 463, 681, 683, 688, 689, 693, 694, 697
Запкус М.А. 468 Запус В. 368, 468
Зародова Ю.П. 7, 20, 231, 340, 343, 577, 588,618, 704,718, 733, 734 Звездов А.А. 525,
Зверев Д.Е. 215 Звягин С.П. 4, 550, 724 Здобнов Н.В. 489, 724 Зензинов В.М. 543, 545, 707 Зенкевич М.А. 609, 610 Зиневич Б.М. 563 Зиновьев М. 223 Зиновьева-Аннибал Л.Д. 602 Злобин Н.П. 558 Зозуля Е.Д. 439, 509 Зонин А.И. [Бриль Э.И.] 13, 470 Зорин Б. 578
Зощенко М.М. 461, 463, 681, 682, 693, 694, 696
Зубов Б.П. 29 Зубов С.А. 234 Зуев А.Н. 680
Ибсен Г. 501,653
Ивакин А.В. 225, 563
Иванов В.А. 318, 364, 381, 460, 467, 468
Иванов В.В. 211
Иванов Вс.Н. 35, 222, 223, 228, 249, 250, 252, 334, 335, 358, 442, 443, 464, 510, 551,566, 577
Иванов Вяч.Вс. 7, 237, 319, 354, 355, 460, 468, 504
Иванов Вяч.И. 677, 688
Иванов Г.В. 694, 698
Иванов Е.Ф. <Лесовой Е> 510, 578, 658
Иванов К., типограф 567
Иванов Н.И. - см. Анов Н.И.
Иванов П.В. 347, 364, 367, 380, 381, 382, 393, 394, 537, 545, 706, 707 Иванов Ю.А. 579
Иванова (Каширина) Т.В. 24, 25, 30, 341, 342, 445, 446, 467,510
724


Иванова (Савицкая) И.С. 318, 319, 347, 361, 364, 460
Иванов-Ринов П.П. 238, 240, 321, 330, 331, 337, 360, 395, 482, 534 Изгой Д. 578, 645
Изюмов В. [Иванов Вс.В.] 232, 247, 329, 356, 395, 402, 469, 481, 483, 489 Илларион [Домрачев] 610 Ильин В.И. 238, 239 Ильин И.С. 352 Илютович В. 458 Иннокентий III 229 Иоффе Г.З. 545 Ирочкин С. 592 Исаков С.И. 410, 495, 496 Итин В.А. 592
Каверин В.А. [Зильбер] 15, 228, 461, 575, 692
Казакевич Э.Г. 575
Казанский П.А. 551
Казин В.В. 491
Калашников Н.С. 558, 559
Каледин А.М. 230
Калинин М.И. 490
Калита И. 350
Калмыков И.П. 253
Калмыков Б.Э. 432, 507
Калмыков Н.А. 488, 551, 552, 583, 668
Калмыков Х.Э. 432
Каляев И.П. 611,645
Каменский В.В. 480, 488, 511, 675
Каннегисер Л.И. 698
Кант И. 694
Капиев Э.М. 700
Каппель В.О. 208, 338, 454, 512, 563, 565,
573,715
Каринская М.А. 338, 507 Карпов Н.Н. 487 Карпов П.И. 608 Каспаров, корректор 438 Катаев В.П. 689, 694 Катанаев А.В. 544 Като Томосабуро 218 Катречко Т.С. 327 Кауфман А.Е. 463 Качалов В.И. 98, 719 Кашкадамов И.И. 559 Квакин А.В. 718
Кедров Вакула [Иванов Вс.В.] 470, 531, 705 Кентлер А.Р. 503
Керенский А.Ф. 252, 482, 522, 581, 605
Керженцев [Иванов Вс.В.] 531, 705
Кин В.П. 571
Киплинг Р. 462
Киров С.М. 29
Кирьяков В.В. 503, 708
Кирьякова Л.В. 503
Китаев М.А. 524
Кладт А.П. 562
Клеванский А.Х. 559, 560
Клейнборт Л.М. 246
Клейнер Ф. 708
Клерже Г.И. 562
Климачкова Т., наборщица 567
Клычков С.А. 683, 685, 700, 702
Клюев Н.А. 11,474, 608, 681
Ключевский В.О. 570
Ключников Ю.В. 356, 394, 479, 481
Князев В.В. 461,462
Коган П.Д. 247, 248, 462
Козинцев Г.М. 33
Козолупов С.М. 507
Козырев М.Я. 694, 697, 698
Колесников А.Д. 535
Коллар Я. 36
Колмогоров Н.С. 549
Колокольцев, мастер в типографии 435, 567 Колумб X. 108, 224
Колчак А.В. 4, 5, 11-13, 15, 22, 23, 26, 30, 33-35, 87, 91, 122, 206-208, 210, 211, 216, 217, 219, 220, 222, 225-228, 234, 238-240, 248, 249, 251-253, 257, 258, 262, 293, 311, 312, 316, 317, 319-324, 326-334, 337, 341, 343, 348-361, 363, 365, 374, 382, 383, 385, 391-395, 400, 401, 407-409, 415, 416, 419, 421, 429, 433, 437, 439, 442-444, 446, 447, 450, 454, 457, 459, 460, 471, 473-476, 479- 481, 483, 484, 489, 494, 495, 498-501, 511-513, 544, 545, 547-552, 555-561, 564-566, 569, 573, 577, 585, 587, 588, 593, 597, 603, 606-707, 710-716, 718, 719
Комаров П. 597
Кондратьев В.А. 562
Кондурушкин С.С. 551, 578, 584, 709
Конфуций 215
Копелев Л.З. 7
Корниенко Н.В. 2, 676, 697, 734 Корнилов Л.Г. 4, 9, 230, 345, 350, 485 Короленко В.Г. 584, 585, 677
725


Коростелев С.Г. 505 Косарев В.М. 525 Косенко П.П. 540 Коц А.Я. 218
Кочешев А.И. 329, 459, 460, 474, 516, 517, 704, 720
Кравченко А.Д. 215, 563, 711, 712 Краковецкий А.А. 559, 560 Красильников И.Н. 240, 356, 94, 407, 409, 479, 480, 493,541,544, 545 Красильников С.А. 527 Краснощекова Е.А. 8, 10, 26 Кремкова В.М. 34, 228, 510, 599, 625 Кржижановский С.Д. 684, 689, 690, 695 Крусанов А.В. 480, 588 Крутовский В.М. 413, 487, 497, 542 Крученых А.Е. 7 Крылов И.А. 250 Кудрявцев В.А. 499
Кузмин М.А. 316, 498, 593, 602, 679, 698, 710
Кузнецов К.В. 522 Куликов В.В. 503 Куняев С.С. 348, 473, 491 Куняев С.Ю. 348, 473 Куприн А.И. 677 Куршев В., метранпаж 446 Кэрролл Л. 471
Лавренев Б.А. 16, 681
Лазо С.Г. 23, 24, 116, 215, 225, 571, 716
Ларионов В.А. 223
Ларский К. 207
Лебедев Д.А. 544
Лебедев Е.К. 215
Лебедев-Кумач В.И. 700
Лебедев-Полянский П.И. 470
Левенсон А.Я. 463
Левин В.М. 493
Левченко Н.И. 6, 509
Лезин В. 551
Ленин В.И. 3, 18, 26, 28, 54, 129, 171, 186, 187, 211, 239, 240, 244, 251, 271, 274, 292, 316, 319, 322, 323, 331, 332, 344, 482, 502, 507, 525, 532, 574, 581, 604, 677, 680, 688, 702
Леонов Л.М. 7, 212, 213, 680, 681, 682, 683, 692-694, 697, 699, 700 Леонова Н.Л. 212, 213 Лепехин М.П. 566 Лепко Н.И. 542
Лесков Н.С. 681
Лесная Л.В. [Шперлинг] 503, 551
Либединский Ю.Н. 680
Либкнехт К. 697
Лигети К.Ш. 554
Лобков З.И. 471
Логачев Д.И. 378, 719
Ломоносов М.В. 584
Лондон Д. 462
Лосунов А.М. 4
Лохвицкий Н.А. 512
Лощилов И.Е. 7, 15, 20, 257, 322, 340, 342, 343, 348, 354, 362, 476, 482, 489, 509, 577, 674, 708, 709, 718, 733, 734 Лубков П.К. 574, 716 Луговская В.В. 542 Луков Л.Д. 32
Луначарский А.В. 311, 338, 396, 485, 609, 677
Лунц Л.Н. 461,463 Луцкий А.Н. 24, 225, 716 Лыков И. [Иванов Вс.В.] 232, 249, 254, 317, 332, 356, 391, 395, 481, 482, 566, 711, 712,713,714 Лыткин Ф.М. 554 Любимова М.Ю. 689 Люксембург Р. 692, 697
Маевский Е. [Н.В. Гутовский] 474 Мажара П.Ю. 342 Мазанова Е.А. 464 Макаренко А.С. 701, 702 Маккандрю (Макандрю), генерал 224 Максимов С.В. 318 Максимовский В.Н. 583 Малахов К. 702 Малиновский, генерал 208 Малиновский, прапорщик 364 Малышкин А.Г. 690, 703 Малютин И.П. 374, 471, 475, 577 Мамонтов Е.М. 215, 563, 574 Мамонтов Н.А. 488, 583, 616, 720 Мандельштам О.Э. 463, 677, 678, 699, 700, 712
Мандрика Ю.Л. 497
Мариенгоф А.Б. 690, 697, 699
Марк [Баландин], епископ 222
Марков Б.Д. 710
Марков П.А. 16
Марков С.Н. 401, 488, 489, 491
Марковчин В.В. 4
726


Маркс К. 697
Мартынов Л.Н. 349, 403, 423, 478, 484, 488, 489, 491-493, 501, 506, 509, 540, 551, 552, 554, 568, 581-583, 597-599, 601- 603, 607,610,618, 667,717 Мартынов Н.Н. 488, 717 Мартьянов А.А. 566 Масарик Т.Г. 561 Масленников А.А. 224 Маслов Г.В. 5, 34, 37, 228, 234, 258, 336, 349, 374, 386, 387, 391, 426, 445, 460, 471, 475, 479, 488, 499, 503, 510, 551, 552, 563, 577, 578, 589, 590, 592, 593, 596-601, 615, 618, 709, 710, 715, 720 Маяковский В.В. 480, 502, 511, 600, 678 Мельгунов С.П. 550, 560, 570 Мельников Б. 618, 669 Менделеев Д.И. 622 Менестрель В. [Селезнев] 466, 578 Мережковский Д.С. 582 Меркуловы Н.Д. и С.Д. 573 Милищенко О.А. 538 Миловидов В. 578
Минокин М.В. 5, 8, 10, 231, 234-236, 255- 257, 332, 334, 484, 506, 508, 519, 550, 573,607
Минц И.И. 371,467 Миролюбов В.С. 485, 487, 607 Миталь А.И. 493
Митрич В. [Соколов В.Д.] 416, 498 Михаил [Богданов], епископ 222 Михайлов А.Д. 231 Михайлов И.А. 544 Михайлов П.Я. 710 Михайловский Н.К. 584 Михальский Ф.Н. 18
Михельсон, политический деятель 394, 478, 479, 522, 538 Моисеенко Б.Н. 544 Молотов В.М. [Скрябин] 467 Молотов В. 540
Молотов К.М. <М. Югович> 467, 472, 530, 531,532, 533, 706 Молчанов Л.А. 324 Моравская М.Л. 551 Моравский В.И. 559, 560 Моравский Н.В. 559 Морозов Н.А. 608 Московская Д.С. 6, 463 Муссолини Б. 557 Мясников А.С. 228
Набоков В.В. 682, 683, 696 Нагишкин Д.Д. 571 Наживин И.Ф. 487
Назаров А.А. <Наумов, Афанасий> 343, 347, 348, 431-439, 444, 446, 507, 508, 510, 546-548,710
Найман, политический деятель 394, 478, 479
Наумов В.Н. 32 Наумов М.В. 545 Невежин П.М. 338 Неверов А.С. 11, 345, 540, 695 Невский А.Я. 350 Незлобии К.Н. 602 Нейбут А.Я. 709
Неклюдов, анархист 431, 434, 507, 547
Некрасов Н.А. 578
Немирович-Данченко В.И. 463
Несмелов Б. 551
Нехотин В.В. 6, 503, 593, 621
Низовой П.Г. 551
Никитин М.А. 488
Никитин Н.Н. 461, 680, 681, 700
Николаев, наборщик 361, 366
Николаев Д.Д. 688, 694
Николаев П.А. 504
Николай II [Романов] 323, 498, 567, 706 Никонов В.Г. 25
Никулин Л.В. [Ольконицкий] 463, 464 Ницше Ф. 697 Новиков В.И. 683 Новиков С.В. 557 Новикова О.И. 683 Новиков-Прибой А.С. 551 Новоселов А.Е. 410, 413, 414, 416, 417, 426, 427, 446, 471, 478, 487, 488, 495-498, 504, 526, 542, 543, 554, 615, 707, 720 Нокс А. 46, 121, 210, 221, 225, 254, 356, 394, 479, 481
Оболенская Н.П. <Нибу Хабиас> 577 Озеров А.Н. 408,719 Оксман Ю.Г. 228, 597 Окунев, каратель 716 Олейникова Е.Г. 497
Оленич-Гнененко А.П. 317, 342, 344, 345, 351, 361, 362, 374, 395, 396, 404, 408, 414, 416, 423, 428, 432-434, 440, 441, 446, 450, 471, 483, 485, 488-490, 497, 501, 504, 507-509, 511, 519, 524-526, 529, 536, 539-541, 554, 555, 566, 568,
727


570, 581, 582, 587, 606-608, 610, 617, 618, 660, 705, 706, 720, 734 Оленич-Гнененко П.П. 396, 428, 485, 488, 504, 524, 607, 629, 705 Олеша Ю.К. 680, 681, 692-694, 696 Олигер Н.Ф. 551 Оловянников А.Н. 435 Ольденбург С.Ф. 463 Ольдерогге В.А. 512 Ольминский М.С. 502 Омирова С.Ф. 476 Орешин П.В. 678, 679 Орлов С.М. 403, 488, 491, 492, 583 Осинский Н. [Оболенский В.В.] 484 Оскоцкий В.Д. 555 Островский А.Н. 250, 338 Остроумов Л.Е. 689 Охотин Н.С. 579, 644
Павлов В.А. 16, 17, 19, 20 Павлуновский И.П. 568 Палашенков А.Ф. 470, 549 Панин, клубный работник 20 Панкова Е.А. 2, 7, 14, 231, 247, 246, 247, 340, 464, 467, 608, 704, 718, 733, 734 Парфентьев А. [Иванов Вс.В., Сорокин А.С.] 479, 493
Пархоменко И.К. 487 Паскевич В.В. 541 Паустовский К.Г. 688, 696 Пепеляев А.Н. 208, 513 Пепеляев В.Н. 22, 208, 216, 227, 228, 258, 457, 498, 501,513, 544,715,716 Перельмутер В.Г. 689 Перхин В.В. 605 Петр Великий 217, 282, 350, 629 Петров Г.И. <Часовников Г., Рогожин> 342, 347, 348, 430-434, 436, 442, 443, 446, 507, 508, 510, 545-547, 555, 567, 709, 710, 734
Петров П.П. 323 Петров Ю.А. 676
Петрова, член райкома Союза писателей 369, 464
Петрова Е.И. 588 Пилсудский Ю.К. 557 Пильняк Б.А. [Вогау] 9, И, 685, 687, 688, 693, 697, 699, 700 Пильский П.М. 8, 9
Платонов А.П. [Климентов] 342, 348, 362, 681, 684, 689, 691-694, 696, 697, 700
Платонов И.С. 16 Платонов С.Ф. 570 Плевицкая Н.В. 507 Плетнев А.П. 487 Плетнев В.Ф. 470 Плотников М.А. 235, 551, 705 По Э. 471,561
Поварцов С.Н. 251, 340, 341, 343, 351, 354, 479, 493,711 Погорельская Е.И. 319 Подгоричани Н.М. (Подгоричани-Петро- вич, Подгоричани-Горина) 426, 488, 503, 551,552, 577, 578, 709 Подгоричани-Петрович М.А. 503 Пожарский А.С. 399, 420, 488 Познанский В.С. 527, 532 Познер И.М. 495 Покровский М.Н. 570 Поленин, печатник 385, 386 Полонская Е.Г. 461, 569 Полонский В.П. [Гусин] 247, 700, 701 Полюдов Е.В. 538 Поляковы, сестры, наборщицы 567 Полянский В. [Лебедев П.И.] 8 Поплавский Б.Ю. 693 Попов И.Ф. 487
Попов К.А. 423, 471, 475, 476, 501, 522, 524, 525, 538, 720 Пореев А. 324
Потанин Г.Н. 214, 336, 487, 592, 643, 712
Потемкин, наборщик 453, 454, 455
Потемкин П.П. 600, 602
Потье Э. 218
Правдухин В.П. 14, 246
Пришвин М.М. 680, 684, 685, 694, 696
Просветов И.В. 352, 354, 358, 361, 483, 711
Прудкин М.И. 98, 719
Пруссак В.Ф. 391, 475
Пруст М. 697
Пудалова Л.А. 235, 556
Пуриц И.Я. 459
Пуцято А.Ф. 498
Пушкин А.С. 325, 584, 586, 598, 600, 629, 679, 699, 702
Пяст В.А. [Пестовский] 698
Радек К.Б. 331
Радищев А.Н. 584
Разгон И.М. 3, 522
Райнис Я. [Плекшан И.Х.] 503
Ракина В. 579
728


Раков Д.Ф. 544, 549, 554 Ракова А.П. 4 Раковский Х.Г. 331 Раппопорт А.Г. 257, 476, 718 Распутин Г.Е. 688 Рахманинов С.В. 578 Ревердатто Ю.В. 551 Рейснер Л.М. 698 Ремизов А.М. 681, 682 Решетин Ф.С. 563 Рихтер А.М. 516, 720 Рогов Г.Ф. 563, 574 Рогова Л.А. 6 Роговский Е.Ф. 544 Рогожин - см. Петров Г.И.
Рогушин Н. - см. Анов Н.И. Рождественский П. 223 Розанов В.В. 688
Розанов С.Н. 23, 216, 221, 252, 253, 559, 560, 715
Розинер А.Е. 505 Романов П.С. 700 Романовский И.П. 228 Рославлев Б.А. 487 Рукавишников И.С. 487 Руставели Ш. 492 Рутковский Л. 578
Рыбалкин С. [Иванов Вс.В., Сорокин А.С.] 479, 493 Рыжков Б. 465 Рыжов И. 579 Рыкачев Я.С. 700
Рябов-Бельский В.П. 348, 382, 425,431, 434, 436, 440, 441, 446, 473, 502, 508, 509, 546, 547, 551
Рябова-Бельская М.Я. 441
Саади Абу 404, 492 Савельев М.А. 502 Савельев С.К. 411, 497 Савицкая И.С. - см. Иванова И.С. Садовской Б.А. 598 Садофьев И.И. 8, 9
Саницын, шахтер 375, 377, 379, 472, 536 Сахаров К.В. 27, 208, 221, 239, 319, 320, 323, 326, 715
Святополк-Мирский Д.П. 463 Северянин И. [Лотарев И.В.] 480, 511, 610 Седых К.Ф. 571 Сейфуллин С. 554 Сейфуллина Л.Н. 7, 680, 695
Селезнев, партизан 358, 365 Селезнев А., разбойник 318 Сельвинский И.Л. 7
Семенов Г.М. 42, 207, 225, 232, 260, 316,
483,715
Семенов С.А. 680 Семыкин В.А. 4
Серафимович А.С. [Попов] 440, 509, 539 Сергеев-Ценский С.Н. 602 Серебров А.Н. - см. Тихонов А.М. Сережников В.К. 583 Сериков И. 411, 497 Сибирцев В.М. 24, 225, 716 Сибиряк-Тобольский - см. Худяков К.К. Сидоров П. 480, 578
Сильвестр [Ольшевский И.Л.] 221-223,228 Симовский С.Л. 566 Симонов К.М. 688
Синицына М.Н. <Столицына М.> 355, 359, 371, 373, 390, 421, 423, 445, 450, 452, 461, 467, 471, 488, 501, 519, 562, 705 Синь-Бинь-У (Син-Бин-У) 368, 388, 464 Скалепов А.И. 538 Скарятин П. 466 Скобелев В.П. 540, 573, 574 Скрябин А.Н. 578 Скуратов М.М. 478, 610 Славнин И.К. 374, 394, 426, 472, 478, 480, 488, 493, 504, 524, 529, 549, 552, 578, 593, 595, 610-614, 616, 618, 645, 710, 720
Сливко А.С. 524, 527 Словохотов П., матрос 372, 469, 567 Слоним М.Л. 13, 14, 246 Слонимский М.Л. 367, 461, 463, 569 574, 575
Смирнов М.И. 208
Смирнов Я.Я. 208
Соболь А. [Соболь Ю.М.] 693, 699
Соколов В.Н. 567
Соколов-Микитов И.С. 683
Солженицын А.И. 676
Соловьев В.С. 578, 582, 599, 709
Соловьев С.М. 570
Сологуб Ф. [Тетерников Ф.К.] 405, 492, 493, 578, 602, 681,688 Солодовников Б.С.559 Соломинова П.К. 596
Сопов Ю. [Сопов П.И.] 328, 349, 374, 375, 391, 416, 417, 426, 446, 460, 466, 472, 475, 488, 499, 503, 510, 524, 529, 530,
729


532, 537, 549, 551, 552, 559, 578, 593- 597, 610, 616, 618, 636, 710, 712, 720 Сорокин А.П. 418, 720 Сорокин А.С. 211, 231, 242, 255-258, 263, 316, 317, 332-334, 341, 342, 349, 352- 354, 356, 360, 370-372, 374, 381, 382, 383-385, 391-401, 403, 404, 406, 408, 410-417, 419, 420, 423, 426-428, 433, 434, 437, 439-441, 444, 445, 450, 466, 470^173, 475-482, 484-488, 490-493, 495-498, 500, 501, 503, 504, 506, 508, 509, 524, 528, 529-533, 536, 539, 545, 549, 551, 552, 555, 556, 561, 567, 568, 577-582, 587, 588, 593, 607, 608, 610, 611, 613, 615, 617, 618, 652, 674, 705, 706,710,712,718, 720, 734 Сорокин П.А. 550
Сорокина В.М. 400, 427, 440, 488, 504, 509 Соскин В.Л. 527
Спасский Е.Д. 34, 352, 353, 355, 372, 450, 469, 480,511,516 Спасский, актер 328 Сперанский М.Н. 323 Спирин Л.М. 224, 519, 543, 545, 564, 575 Сталин И.В. [Джугашвили] 8, 32, 251, 341, 345, 347, 352-354, 356, 369, 464, 467, 483, 505, 699, 700, 702, 734 Станиславский К.С. 18, 19, 433 Станицын В.Я. 98, 719 Старовойтова Л.Н. 234 Стевени Л. 544
Степняк-Кравчинский С.М. [Кравчинский] 235
Стишов М.И. 564
Столицына М. - см. Синицына М.Н.
Столыпин П.А. 350
Струве Г.П. 228, 597, 599, 601, 626
Ступин М. [Иванов Вс.В.] 531, 705
Субботин С.И. 493
Суворов А.В. 170, 229, 587
Судаков И.Я., 16, 28
Сукачев В.П. 509
Сулимов А.Я. 522
Суматохина Л.В. 461
Сумбатов-Южин А.И. 338
Сургучев И.Д. 338
Сурин В.Н. 33
Суханов Н.Н. 16, 505
Сухова Л.В. 478, 582
Сухова-Мартынова Г.А. 478, 582, 601
Сухово-Кобылин А.В. 338
Сыромятников А.Д. 544 Сытин И.Д. 493
Тагер Е.М. 228, 597 Таежный В. [Иванов Вс.В.] 377 Такынбай, сторож 381 Танака Г. 211, 356, 394, 479, 480 Танака К. 22, 211
Тан-Богораз В.Г. [Богораз] 413, 487 Тараканов Вс. [Иванов Вс.В.] 232, 237, 249- 251, 316, 318, 329, 330, 336, 356, 459, 394, 395, 425, 466, 481, 482, 502, 509, 539, 544, 554, 566, 582, 707-714 Тараканов И. 235, 479 Тараканова, актриса 327 Тарасов Евгений [Иванов Вс.В.] 364, 365, 565
Тасин Г. [Иванов Вс.В.] 232, 234, 235, 714 Тасин Е. 325
Татаринов Г.В. 352, 354, 370, 371, 384, 385, 465, 469, 474, 507, 545, 546 Татарова Е.К. 316 Таубе А.И. 507
Тачалов И.И. 410, 426, 480, 495, 496, 504, 578
Тверской А. 346
Тепляков В. - см. Шебалин В.Я.
Тименчик Р.Д. 621 Тимина С.И. 8 Тимирев С.Н. 475
Тимирева (Сафонова) А.В. 475, 481, 551 Тимофеев А.Г. 603
Тихонов А.Н. - <Серебров> 463, 502, 505 Тихонов Н.С. 461,610, 677 Тоддес Е.А. 228, 598 Толстой А.К. 338
Толстой А.Н. 319, 338, 685, 686, 696, 697, 700, 701
Толстой Л.Н. 340, 388, 410, 475, 487, 530, 531,570, 681,702 Трауберг Л.З. 33 Тренев К.А. 369, 370, 464, 576 Тренин В.В. 600 Третьяк И.Я. 215 Тривус В. 621 Трохин Г.П. 493
Троцкий Л.Д. [Бронштейн] 11, 207, 211,240, 251, 271, 319, 323, 325, 327, 331, 332, 461, 534, 604, 605, 688 Трушкин В.П. 540, 592, 610, 611, 612 Тулупов [Иванов Вс.В] 531
730


Тупиков - см. Урманов К.Н.
Тургенев А.И. 618 Тургенев И.А. 586, 702 Турумбаев К. 235 Турунов А.Н. 3 Турцевич А.В. 17, 29 Тухачевский М.Н. 239, 323, 512, 535 Тынянов Ю.Н. 228, 374, 471, 598, 600, 683, 689
Тырнова А. 220
Тэффи Н.А. [Лохвицкая], (Бучинская) 693 Тютчев Ф.И. 612, 647 709 Тючкалова Т.В. 497
Ульянов И. 466 Ульянова М.И. 490
Урманов [Тупиков] К.Н. 34, 257, 258, 316, 334, 341, 342, 348, 349, 356, 357, 360, 361, 393, 395, 410, 443-445, 467, 474, 477, 484, 488, 491, 495, 499, 501, 510, 551, 561, 562, 568, 581, 603, 617, 618, 668,715,712,713,720, 734 Успенский Г.И. 530, 584 Успенский П.С. 533 Устинов А.Б. 482, 591 Устинов Г.Ф. 366, 461 Устрялов Н.В. 234, 249, 356, 394, 479, 481 Устюгов П.К. 551
Уфимцев В.И. 231, 237, 488, 506, 568, 582, 583, 607,618,717
Ушаков Л.С. 411, 429, 496, 497, 506
Фадеев А.А. 569, 571,697 Файнциммер А.Н. 32, 33, 38 Феддерс Г.Ю. 26
Федин К.А. 319, 369, 370, 386, 403, 446, 461, 464, 474, 491, 510, 556, 680, 683, 693, 694, 697 Федоров Е.Г. 331 Федосеев П.А. 372 Феокрит 620
Феоктистов Н.В. 402, 408, 410, 490, 495, 496, 585
Флоренский П.А. 696 Фовицкий А.А. 711 Фомин Н.В. 474 Форш О.Д. 463, 697, 698 Фурманов Д.А. 8, 16
Харджиев Н.И. 600
Хармс Д.И. [Ивачев] 694, 695, 696, 699
Хворинов И.Г. 408, 430, 719 Хвощинская Е.Н. 551 Хлебников В.В. 405, 492, 677 Хмелев Н.П. 98,719 Ходасевич В.Ф. 679, 698 Хрущев Н.С. 39
Худяков К.К. 233, 235, 349, 360, 391, 413, 419, 437, 463, 470, 471, 475, 476, 493, 497, 500, 508, 512, 531, 539, 551, 555, 567, 607, 616, 618, 630, 704, 720, 734
Царькова Т.С. 6 Цветаева М.И. 679 Цветковская Е.К. 493
Цейтлин Е.Л. 8, 231, 256, 547, 550, 556, 557, 569, 576
Ципкин Ю.Н. 4, 24, 253
Чайковский Н.В. 707 Чайковский П.И. 420, 491, 501 Чапаев В.И. 221, 322 Чапыгин А.П. 502, 680, 683, 696 Часовников Г. - см. Петров Г.И.
Чаянов А.В. 681, 689 Чекалина Л.А. 6 Чекин В.П. 579
Черепанов М., работник типографии 450, 453, 455-457 Чермак Л.К. 494
Четвериков Б.Д. 34, 206, 234, 258, 324, 328, 342-344, 347, 353, 355-357, 359-361, 372, 390, 391, 394-396, 447, 460, 466, 469, 474, 479, 480, 483, 488, 510-513, 551, 552, 564, 577, 578, 588, 626, 710, 714,715, 734
Четверикова Н.Б. 469, 483, 510, 639
Чехов А.П. 285, 328, 399, 487, 702
Чириков Е.Н. 680
Чмыхало Б.А. 495
Чудаков А.П. 228, 598
Чудакова М.О. 228, 598
Чуковский К.И. [Корнейчуков Н.И.] 463
Чулков Г.И. 698
Чулюкин Ю.С. 30, 572
Шабалин, омский портной 435 Шабль-Табулевич Б.С. 488, 582 Шагинян М.С. 463, 680, 681, 689 Шадр И.Д. 507, 709 Шамурин Е.И. 709
731


Шатилов М.Б. 542
Шатунов Н. [Иванов Вс.В.] 470, 531, 705 Шварц Г.В.481,486, 487 Шебалин В.Я. <Тепляков В.> 403, 404, 488, 491,583
Шевелев (Шевырев), наборщик типографии 446
Шевелев-Лубков В.П. 215 Шекспиру. 311,338, 427 Шергин Б.В. 684 Шершеневич В.Г. 628 Шестаков Н.Я. 503, 578, 593 Шиллер Ф. 250 Шилов Д.С. 526 Шиловский М.В. 4, 38, 542 Ширмаков П.П. 444, 510 Широков В.М. 6 Ширямов А.А. 423, 501 Шишкин В.И 4, 359, 498, 559, 585, 603 Шишков В.Я. 393, 477, 592, 683, 694 Шкловский В.Б. 246, 464, 469, 515, 575, 685, 689
Шолохов М.А. 686, 697 Шорников М.М. 524 Шоу Б. 399, 487 Шпенглер О. 688, 697 Шруба М. 597 Штерн М.С. 588 Штур Л. 36
Штырбул А.А. 4, 7, 13, 30, 239, 253, 340, 343, 345, 346, 349, 359, 465, 472, 514, 520, 521, 524, 525, 532, 549, 559, 574, 593, 594, 704, 733, 734 Шулдяков В.А. 4, 225, 238, 320, 321, 323, 324, 473, 542 Шухов И.П. 227
Щеглов М.А. 574
Щетинкин П.Е. 215, 563, 711, 712
Эйдеман Р.П. 377, 472, 535 Эйхе Г.Х. 558 Элиот Ч. 707 Эльцин Б. 583 Энгельс Ф. 697
Эренбург И.Г. 681, 685, 688, 689, 699 Эттель В.К. 356, 394, 414, 479, 481,497, 578
Югов А.К. 574
Югович М. - см. Молотов К.
Юденич Н.Н. 230, 322, 446 Юнусов В. 578 Юшкевич Р. 507
Ядринцев Н.М. 495
Язвицкий В.И. 479, 488, 503, 551, 552, 577, 578, 639
Языков Н.М. 620 Якимова С.И. 249 Яковенко В.Г. 215 Якубович П.Ф. 583 Якушев И.А. 542, 559, 560 Якушин Ю.А. 239 Янков Н.Е. 411,487, 497 Яновский Н.Н. 255, 342, 470, 542, 583 Янчевецкая (Маслова) М.А. 449, 466, 511 Янчевецкая Е.В. (Можаровская, Романенко) 355, 449, 450, 451,511 Янчевецкий В.Г. <Ян В.> 238, 250-253, 258, 286, 328, 341, 350-358, 360, 448, 449, 451, 466, 469, 479, 480, 483, 484, 503, 510, 511, 551, 552, 555, 556, 577, 629,711,714
Янчевецкий М.В. 351, 355 Ярославский Е.М. [Губельман М.И.] 401, 402, 423, 424, 433, 445, 489, 501, 508, 567, 568
Яшнов Е.Е. 604, 711 Ященко А.С. 463


СОДЕРЖАНИЕ
От редакции 3
I. «Странна твоя дорога, бронепоезд 14-69...»
В ступ, cm., подгот. текстов Е.А. Папковой; коммент. Ю.П. Зародовой,
И.Е. Лощылова, Е.А. Папковой, А.А. Штырбула 7
Бронепоезд 14,69. Повесть 41
Бронепоезд 14,69. Пьеса 99
Бронепоезд 14-69. Сценарий 143
Комментарии 206
II. Из литературного наследия Всеволода Иванова 1919-1925 гг.
Вступ. cm., подгот. текстов и коммент. Е.А. Папковой 231
ОЧЕРКИ
Моль 259
Письма из Омска 261
Господин Мартынов 263
Атаман Вершинин 266
У черты. Очерки фронта
1. Осень 270
2. Болтушка 271
3. Уральцы 272
4. У черты (Очерки фронта) 274
5. У черты (Очерки фронта) 277
6. У черты (Очерки фронта) 279
7. У черты. Очерки с фронта 281
8. У черты (Очерки с фронта) 282
9. У черты (Очерк фронта) 284
10. 	У черты (Очерки фронта) 285
Из рабочих недр 286
КОРРЕСПОНДЕНЦИИ
Петропавловск (Стихотворение в прозе) 289
Земское совещание 291
Узы дружбы 291
«Ходи» и «капитана» 292
ФРАГМЕНТЫ ПОВЕСТИ «ФАРФОРОВАЯ ИЗБУШКА»
По-прежнему стоял поезд 293
Вагон №203125 294
В снегу 296
Происшествие на реке Тун 300
Как создаются курганы 310
Комментарии 316
733


III. Материалы к биографии Вс. Иванова 1917-1921 гг.
Вступ. cm., подгот. текстов Е.А. Папковой, И.Е. Лощилова; коммент.
Ю.П. Зародовой, И.Е. Лощилова, Е.А. Папковой, А.А. Штырбула 340
1. Анкета Вс. Иванова 362
2. Автобиографии
Всеволод Иванов 364
Автобиография 367
Всеволод Иванов (Автобиография, написанная для бюллетеня) 368
3. Письма
Вс. Иванов — И.В. Сталину. 21 октября 1939 г. Москва 369
4. Воспоминания Всеволода Иванова
По тропинке бедствий 370
История моих книг 373
Кондратий Худяков 391
Антон Сорокин 391
5. Воспоминания о Всеволоде Иванове
А. Сорокин. От корыта до устриц и шампанского 393
А. Оленич-Гнененко. Всеволод Иванов и Антон Сорокин (воспоминания) 396
Г. Дружинин. Его молодость. Из воспоминаний о Всеволоде Иванове 403
К. Урманов. Наша юность. Страницы воспоминаний 410
Н. Анов. Старый друг 425
Г. Петров. В незабываемые дни 434
Н. Анов. Сколько было Всеволодов Ивановых 440
Б. Четвериков. Стежки-дорожки 447
Комментарии 458
IV. Приложения 514
А.А. Штырбул. Время, отраженное в творчестве 514
Ю.П.Зародова, И.Е.Лощилов. Сибирский литературный круг Всеволода
Иванова 577
Поэты Третьей столицы (Вступ. cm., подгот. текстов Ю.П. Зародовой) 618
Н.В. Корниенко. «Ах, как рассказать, как рассказать...» Революционная
эпоха в литературе первых советских десятилетий 676
V. Хроника основных политических событий и фактов биографии
Вс. Иванова. 1917-1921 гг.
Сост. А.А. Штырбул, Е.А. Папкова, Ю.П. Зародова 704
Условные сокращения и обозначения 718
Список иллюстраций 719
Указатель имен. Сост. Ю.П. Зародова ..721


Научное издание
ВСЕВОЛОД ИВАНОВ
«БРОНЕПОЕЗД 14-69»: КОНТЕКСТЫ ЭПОХИ
Ответственный редактор Корниенко Н.В.
Технический редактор Лавочкина А.В.
Корректор Сченснович Е.Н.
Подписано в печать 22.10.2018. Формат 70х 100Vi6. Гарнитура Таймс Бумага офсетная. Печать офсетная. Печ. л. 46,0. Уч.-изд. л. 59,34. Тираж 300 экз. Заказ 1216
Федеральное государственное бюджетное учреждение науки Институт мировой литературы им. А.М. Горького Российской академии наук 121069, Москва, ул. Поварская, д. 25-а тел. (495) 691-23-01, 690-05-61
Отпечатано в ППП «Типография «Наука»
121099, Москва, Шубинский пер., 6
IS8N 978-5-9208-0573-7