ИНВАРИАНТЫ
В РУССКОМ СЛОВОИЗМЕНЕНИИ

г>г>Л/ДЛ/г1*1Л/
Одной из характерных черт естественного языка, отличающих его от
формальных искусственных языков (языков программирования, языков
математических дисциплин, языка химии и т.п.), является
неоднозначность его единиц на разных уровнях: неоднозначность аффиксов, корней,
основ, синтаксическая неоднозначность предложения, множественность
интерпретаций одной и той же интонационной конструкции. Ярче всего
неоднозначность проявляется в словарях, раскрывая которые мы
обнаруживаем лишь в редких случаях словарные статьи, содержащие лишь
ОДНО значение описываемой вокабулы. При этом в подавляющем
большинстве случаев при чтении словарной статьи неоднозначной вокабулы мы
интуитивно воспринимаем некую общность, свойственную разным
лексемам в ее составе и при этом зачастую не поддающуюся экспликации.
Собственно, именно эта интуитивно воспринимаемая общность и служит
оправданием описания разных лексем в рамках одной словарной статьи. В
массовых словарях эта общность не выступает в качестве объекта
специального внимания лексикографа: вопрос об основаниях включения
словарных фрагментов, соответствующих отдельным лексическим значениям, в
единую словарную статью просто не ставится.
Терминологическое отступление
В самом начале изложения автор хотел бы обратить внимание читателя на
терминологический казус, связанный с терминами вокабула и лексема. В новейшей
литературе первый часто связывают с цельным содержанием словарной статьи (т. е. со
словом во всей совокупности его значений), второй —с фрагментом словарной статьи,
описывающим конкретное лексическое значение (с конкретным значением слова).
Другие наименования для соответствующих понятий: для первого — «(словарное) слово»,
для второго —«лексихо-семантический вариант», «значение слова». Автор
чистосердечно признается, что его не удовлетворяет ни одна из пар наименований: в пользу и
против каждого у меня есть особые соображения, подробно излагать которые здесь
представляется неуместным. Любопытно, что в столь важной «точке» концептуальной
системы отечественной лингвистики мы не располагаем общепринятыми и удобными
во всех отношениях терминологическими обозначениями. (О некоторых других
несообразностях и неблагополучии в лингвистической терминологии говорится в
Отступлении раздела 2 Гл. II.) Автор принимает решение следовать привычной для него
терминологической практике в выборе пары «вокабула, лексема», сознавая ее недостатки
(слово «вокабула» выглядит несколько технично, будучи нагружено ассоциациями
обучения — учит вокабулы — или полиграфии; суффикс «-ема» в слове «лексема» говорит
скорее в пользу отнесения соответствующей единицы к словарной статье, нежели к ее
частному значению).

Аналогичным образом, при восприятии единиц, выражающих одно и
то же грамматическое значение, носитель языка и исследователь
зачастую усматривают смысловую общность. Известно, сколь
полифункциональным может быть грамматическое значение. Если обратиться к
разделам грамматик, описывающим план содержания грамматических
категорий, или к исследованиям, посвященным функциям грамматических
категорий, мы нередко находим в них пространные списки частных
значений граммем, а среди этих значений оказываются такие, которые никак
не связаны с главными значениями соответствующей граммемы. Иногда
подобные списки разделяются на две части: прямые значения
(употребления) граммемы, обнаруживающие внутреннее родство с основным
значением, и непрямые значения (употребления), подаваемые как не имеющие
с этим основным значением ничего общего и нередко реализующиеся в
особых синтаксических контекстах или при соединении с особым кругом
лексем.
Вопрос об общности разных интерпретаций языковой единицы и об
отображении этой общности в лингвистическом описании составляет суть
теории инвариантности / вариативности, которую в отечественной
лингвистике принято связывать с известной работой Р. О. Якобсона об
общих значениях русских падежей [Jakobson 1936]. Якобсон относит
зарождение этой теории к 70-м годам XIX века, к деятельности
представителей Казанской лингвистической школы И. А. Бодуэна де Куртенэ и
Н. В. Крушевского, сближая идеи об инвариантности в языке с
математическими концепциями того периода. На рубеже веков теория
инвариантности дала первые плоды в учении о фонеме и ее вариантах
(аллофонах). Что же касается перенесения основных идей этой теории в области
морфологии и лексической семантики, следует признать, что в аспекте
установления инвариантов языковых единиц в указанных областях
ничего аналогичного достижениям фонологии не было. До сих пор остается
актуальным призыв Р. О. Якобсона сорокалетней давности:
«Если в лингвистике первый этап этих новых исканий [исследований проблемы
инвариантности] дал начало учению о фонеме, т. е. об инварианте в плоскости звуковых
вариаций, то теперь назрела настоятельная необходимость установить и истолковать
инварианты грамматические. Издавна справедливо разграничивая две грамматические
области—синтаксис и морфологию—и, сверх того, принципиально отмежевывая
грамматику от лексики, языкознание все еще не поставило с надлежащей остротой и
последовательностью топологический вопрос о тех свойствах каждой данной
морфологической категории, которые остаются неизменными при всех наличных вариациях, или,
точнее, вопрос об инвариантном отношении между двумя противоположными
морфологическими категориями, не зависящими от их появления в той или иной лексической
и синтаксической обстановке» [Якобсон 1985а: 177].
Выяснение поставленного Р. О. Якобсоном вопроса в применении к
некоторым словоизменительным значениям русского языка и составляет

содержание настоящей работы. Ее основная цель состоит в выявлении
инвариантов в сфере русского словоизменения, а именно—инвариантов для
некоторых словоизменительных значений в русском языке: числа
существительного, глагольного времени и императива.

ГЛАВА I
ОБЩИЙ СТАТУС ИНВАРИАНТА
ГРАММАТИЧЕСКОГО ЗНАЧЕНИЯ
1. Какие языковые феномены могут охватываться теорией
инвариантности?
Понятие инварианта, рассматриваемое в самом общем виде,
охватывает широкий круг явлений языка и связано с единицами обоих планов —
плана выражения и плана содержания. Как говорилось во введении,
понятие инварианта в лингвистике первоначально относилось к единицам
звукового уровня, точнее, к инвариантному соотношению между
фонемой и ее аллофонами. Тем самым, первоначально теория инвариантности
охватывала только единицы плана выражения1.
Соотношение между фонемой и ее аллофонами представляет собой
лишь один из примеров общего соотношения между эмическими и
этическими единицами в языке. В качестве других проявлений указанного
соотношения можно назвать соотношения между морфемой и
алломорфами и между лексемой и ее формами— «аллолексами» (словоформами и
аналитическими формами). Во всех трех случаях — фонемы, морфемы и
лексемы — мы имеем соотношения между некоторым инвариантом и его
конкретными реализациями (вариантами). Во всех трех случаях
инвариант являет собой единицу некоторого уровня представления языковых
выражений, более глубинного, чем уровень, на котором отображаются
соответствующие варианты. Сравнивая фонему с морфемой и лексемой,
можно отметить, что в первом случае инвариантное соотношение
связывает одни односторонние единицы (единицы плана выражения) с
другими, а во втором — некоторые абстрактные эмические сущности (которые
можно трактовать просто как множества этических единиц, отвечающие
определенным требованиям) с двусторонними единицами.
Итак, инвариантность может проявляться в языке в его
«вертикальном» измерении как соотношение между разными уровнями
представления языковых выражений в многоуровневой теории языка. Другим
проявлением инвариантности в языке представляются соотношения между
неоднозначной единицей и ее частными интерпретациями — частными

значениями—в конкретных контекстах употребления. В числе такого
рода соотношений назовем следующие:
• вокабула как объединение лексем («лексико-семантических
вариантов») с одним и тем же означающим vs. лексема
• морфема как объединение морфов с одним и тем же означаемым vs.
морф
• граммема vs. частное значение граммемы
Своеобразие отношения последнего типа состоит в том, что а этом
случае мы имеем дело исключительно с единицами плана содержания, т. е.
этот случай, с одной стороны, сходствует с отношением между фонемой
и аллофонами по односторонности связываемых единиц, а с другой
стороны, диаметрально противоположен случаю фонемы по принадлежности
связываемых единиц к плану содержания.
В настоящей работе нас будут интересовать соотношения граммемы
с ее частными значениями. Мы будем пытаться выявить такую
формулировку общего значения граммемы, которая объединяла бы все ее частные
значения.
2. Частные проблемы теории инвариантности
Общую проблему инварианта можно подразделить на ряд частных
проблем, которые ниже формулируются в виде отдельных пунктов
—четырех вопросов об инварианте: (ВИ1) — (ВИ4).
(ВИ1) Если некоторые разные конкретные означаемые объединяются
вместе по наличию у них общего означающего в некоторую
обобщенную единицу, то должна ли существовать между ними
некоторая другая общность, помимо формальной?
Ответ на этот вопрос должен быть положительным: в противном
случае мы имеем дело с омонимией, а не с полисемией, а ведь именно
относительно полисемичных единиц может вообще вставать вопрос о
семантическом инварианте. Относительно конкретной совокупности значений
М = {smi', 'тг', ..., 'тп'} в случае возможности постулировать для нее
некоторую сущность 'Г, присущую каждому значению 'm.j', естественно
назвать 'I' семантическим инвариантом для М.
Тогда проблему семантического инварианта можно развить
следующим образом:
(ВИ2) Все ли полисемичные языковые единицы обладают
семантическим инвариантом?

Вообще говоря, от полисемичных единиц не требуется наличие
общего смыслового компонента: имеются случаи так называемой «цепочечной»
полисемии (о чем уже говорилось в предисловии), когда для произвольной
пары единиц, связанных отношением полисемии, требуется лишь наличие
цепочки переходов, связывающей эти единицы косвенным образом:
конечные элементы этой цепочки совпадают с исходными единицами, а любые
два соседних элемента обладают общим нетривиальным смысловым
компонентом. Если это так, то ответ на вопрос (ВИ2) а общем случае должен
быть отрицательным. Автор настоящей работы вовсе не исходит из
тезиса об обязательном наличии инварианта для произвольных полисемичных
единиц: подобное утверждение представляется слишком сильным. Моя
позиция более сдержанна: я полагаю, что инварианты существуют для
гораздо большего круга единиц, чем это отражается в большинстве
лингвистических описаний (грамматиках, словарях, исследованиях); утверждать
же, что инвариантность свойственна полисемии во ВСЕХ случаях, было бы
слишком смело и, пожалуй, неправомерно.
Однако столь же неправомерно претендовать на то, что можно
доказать отсутствие инварианта для конкретных полисемичных единиц.
Обоснование отсутствия того или иного «спорного» смыслового компонента
в составе языковой единицы представляет собой значительно более
сложную задачу, чем обоснование присутствия смыслового компонента. Тем
более проблематичным представляется строгое обоснование отсутствия
средств отображения общности между разными значениями
неоднозначной единицы; автор не видит в современной лингвистике логического
аппарата, с помощью которого можно было бы осуществить подобное
обоснование2. Думается, что при рассмотрении теоретической проблемы
отсутствия инварианта как общего феномена следует соблюдать
осторожность. И следует признать, что для многих конкретных неоднозначных
единиц вопрос о строгом обосновании инварианта остается и долго будет
оставаться открытым. Вспомним, что некоторые научные проблемы
долгие десятилетия оставались неразрешимыми: континуум-гипотеза,
проблема четырех красок... Если при описании естественного языка
оставаться исключительно в оковах, налагаемых им на исследователя,
экспликация многих инвариантов вряд ли окажется возможной. Но, может быть,
в нашу науку будут привлечены когда-нибудь мощные концептуальные и
инструментальные средства другого рода... (См. в данной связи первый
раздел заключения к настоящей работе.)
(ВИЗ) Какие полисемичные единицы обладают семантическим
инвариантом, а какие не обладают?
Этот вопрос может показаться как бы «повисающим в воздухе».
Возникает соблазн отреагировать на него тавтологически: обладающие
инвариантом единицы им обладают. И все же хотелось бы найти какие-либо

связи между наличием инварианта и другими свойствами полисемичнои
единицы.
Наконец, последний вопрос, затрагивающий те единицы, для которых
удается инвариант выявить, относится непосредственно к самому
семантическому инварианту:
(ВИ4) Каков вид (способ задания) семантического инварианта для по-
лисемичных единиц разных типов?
Я полагаю, что лингвистика еще не нашла ответы на последние три
вопроса, т. е. в общем виде проблема семантического инварианта остается
неразрешенной и открытой. Поиски инварианта имеют своих
противников и сторонников, и автор причисляет себя к сторонникам. Если иметь
в виду сужение этой проблемы применительно к частным случаям поли-
семичных единиц, то установка на поиск и формулировку инвариантов
представляется эвристически ценной. Такую установку в большом числе
случаев подкрепляют .данные языковой интроспекции и свидетельства
неискушенных носителей языка.
3. Отдельные опыты поиска инвариантов; разброс мнений
об инварианте
Понятию семантического инварианта вообще не повезло в
лингвистике: многие ученые воспринимают с известной долей скепсиса попытки
выявить инварианты для тех или иных языковых единиц. Этот скепсис
можно сопоставить с отношением современного естествознания к таким
архаичным понятиям, как «философский камень» средневековой алхимии,
вечный двигатель, флогистон или теплород3.
Основанием для такого скепсиса служит то обстоятельство, что в
нашей науке представлено довольно мало успешных опытов семантического
описания, нацеленных на выявление инварианта, не говоря уже о
лексикографической практике: по крайней мере, среди отечественных словарей
мы не найдем таких, в которых для заглавного входа явно формулируется
смысловая общность единиц, составляющих соответствующую словарную
статью (или хотя бы части таких единиц). Подобная задача не ставится
авторами словарей; по мнению некоторых лингвистов, она и не должна
входить в число лексикографических задач при ориентации на массового
читателя.
Не давая здесь сколько-нибудь развернутой истории освещения
проблемы семантического инварианта в лингвистике, я обозначу лишь
отдельные известные мне «точки» на линии развития концепции инварианта.
Как уже говорилось во введении, в лингвистике текущего столетия
первый, наиболее известный, опыт описания инвариантов языковых еди-

ниц —это работа Р. О. Якобсона об общих значениях русских падежей
[Jakobson 1936]. Конкретные описания русских падежных значений,
предложенные в ней автором, следует признать неудачей, однако общая
установка представляется правомерной и перспективной, и можно сожалеть,
что попытки развития общей теоретической идеи Якобсона были не столь
многочисленны, как она того заслуживает. Попытка продолжить опыт
Якобсона в применении к русским падежам была предпринята в работе
[Вежбицкая 1985], где были предложены толкования для разных
значений русского творительного — с установкой отразить в них взаимосвязь
этих значений посредством использования общих компонентов. Дав
содержательный эвристический анализ основных функций и значений
творительного падежа, выявляющий движение мысли исследовательницы к
приводимым далее толкованиям, А. Вежбицкая затем свела эти
последние в особый (заключительный) раздел статьи «Основные конструкции
с творительным падежом в русском языке и их толкование»,
насчитывающий 17 конструкций. К сожалению, и опыт А. Вежбицкой признать
безусловной удачей я не могу: вследствие громоздкости и непрозрачности
предложенных ею толкующих конструкций общность разных падежных
значений и взаимосвязи между ними трудно выявляемы, а сама
исследовательница эксплицитно их не сформулировала.
Были и другие попытки представить значения тех или иных
языковых единиц не просто в виде совокупности отдельных подзначений, пусть
иногда и связанных «семантическими мостами»4 или снабженных
пометами о степени близости, а посредством явного задания их «семантического
стержня», «ядра». В числе опытов подобного рода можно назвать поиски
частных и общих инвариантов значений глагольного вида в аспектоло-
гических исследованиях, начиная с известной работы [Wierzbicka 1967].
Перспективными представляются мне поиски инварианта русских
видовых значений, предпринятые в последние годы в работах [Барентсен 1995;
Бондарко 1995; Падучева 1996; Кошелев 1996: 152 ел.; 1997; Шатуновский
1996: гл. 8; Черткова 1996; Гловинская 1997; Селиверстова 1997] (о других
опытах см. гл. III, разд. 6.2.5), и инвариантов значений русских
приставок в некоторых статьях сборника [ГПРЯ 1997] ([Пайар 1997]—приставка
от-; [Добрушина 1997]—приставка из-)5.
Исключительное значение для нашей темы имеет статья [Кибрик 1997],
в которой на материале пяти неродственных языков вскрыты глубинные
механизмы кодирования глагольных грамматических значений,
связанных с взаимодействием дейктической (лицо ~ не-лицо, участник ~
неучастник речевого акта) и ролевой (агентив ~ пациентив) иерархий
глагольных аргументов. В этой статье факты внешне абсурдного
распределения формальных показателей согласования глагола с его аргументами
объяснены с помощью некоторых базисных принципов, действующих для
рассмотренных автором языков и задающих инварианты языковых еди-

ниц, имеющие в высшей степени нестандартный вид. Ранее подобный вид
инвариантов в лингвистике не был известен. (К работе А. Е. Кибрика мы
еще вернемся в разделе 6.)
В статье [Татевосов, Майсак 1998] предпринята попытка сведения
разнообразного поверхностного поведения дискурсивных частиц в весьма
далеком от среднеевропейского стандарта цахурском языке
(нахско-дагестанская группа) к «инвариантным семантическим характеристикам»,
связывающим ситуацию коммуникации со знаниями говорящего. В
работе демонстрируется, что, хотя семантические свойства и дистрибуция
исследованных частиц «образуют достаточно неожиданные и отчасти
причудливые сочетания признаков различных грамматических и
семантических категорий, такая "причудливость" сводима к достаточно
отчетливым инвариантным характеристикам» (с. 85), которые носят весьма
абстрактный характер: «включение ситуации в личный опыт говорящего»,
«выключение ситуации из текущего мира говорящего». В этом
отношении С. Г. Татевосов и Т. А. Майсак следуют принципам работы [Кибрик
1997].
Установкой на объемные формулировки — с глобальным охватом
семантики дискурсивных слов (с последующей дифференциацией) —
отмечена книга [Баранов и др. 1993] (впрочем, как сами формулировки, так
и подача лексикографической информации вообще в этой книге
вызывают серьезные возражения). Установка на поиск инварианта при
описании семантики служебных слов и метатекстовых выражений принята в
статьях [Плунгян, Рахилина 1996; Разлогова 1996]. Те же когнитивные
принципы положены в основу лексикографического описания в большом
коллективном труде [ДСРЯ 1998], осуществленном в рамках российско-
французского проекта по изучению дискурсивной лексики.
Отмечу работу [Рахилина 1998], в которой предпринята удачная, на
мой взгляд, попытка описать все разнообразие значений (прямых и
переносных) стативных предикатов стоять, сидеть, лежать и висеть
посредством некоторых объемных инвариантных формулировок.
Можно отметить и такую тенденцию: акцент делается на
подробном описании выделяемых значений слова, а соображения, относящиеся
к скрепляющему их инварианту, занимают подчиненное положение,
выступают как необязательное и не слишком существенное дополнение к
предложенному дробному описанию. Так, в статье [Зализняк Анна 1990]
семантическому инварианту трех значений наречия напрасно
посвящено полстраницы в конце—после 11 страниц детального обсуждения этих
значений. На мой взгляд, намеченный автором инвариант никак не менее
существен для понимания общей семантики этого наречия, чем подробно
охарактеризованные его частные значения (этот инвариант сводится к
двум пунктам: напрасно Р = '(1) лучше было бы не Р; (2) для Р можно
указать в качестве raison d'etre некоторое Q, и это Q не имеет место'

[там же: 127]). Обсуждение указанной тенденции читатель найдет
разделе 5 (при анализе описаний наречия быстро).
В статье [Кибрик, Богданова 1995] для лексемы САМ не только
выделяются ее основные употребления и не только описываются ее пять
базовых значений, но и формулируется «ядро базовых значений», т.е.
инвариант (с. 35). Статья отличается от многих лексикографических
описаний пристальным вниманием к поведению и значению основы сам- в
составе дериватов (самооборона, самострел) и в ее адъективной
деривации (лексема САМЫЙ). Однако и в этой статье основной упор сделан
на тщательное описание употреблений и базовых значений САМ и почти
не затронута тема связи этих последних с инвариантом-ядром (это
отмечают сами авторы: «(...) требует дальнейшего исследования вопрос о
соотнесении базовых значений с их ядром: по каким правилам происходит
выбор того или иного базового значения и насколько он осуществляется
автоматически» — с. 46-47).
Надо сказать, что лексема САМ и вообще проблема описания
рефлексивности в последние годы занимают значительное место в отечественной
лингвистике: [Урысон 19956]; [Кибрик 1996]; [Лютикова 1997] (инвариант
САМ обобщен для местоимений с рефлексивной и эмфатической
интерпретацией в разноструктурных языках); [Лютикова 1998]
(постулируется инвариант значения местоименных интенсификаторов—типа русского
сам, немецкого selbst, английских местоимений на -self, а затем более
пристальное внимание уделяется связям пяти базовых значений
интенсификаторов с инвариантом); [Тестелец, Толдова 1998] (типология рефлексивных
местоимений); [Янко 1999] («(...) комплекс "инвариант плюс контекст"
дает те употребления сам, которые обычно рассматриваются как
различные подзначения многозначного слова» —с. 358). Из упомянутых работ
только статья [Урысон 19956] не отмечена установкой на поиск
инварианта: в ней для САМ предлагается 13 значений, а целостность САМ как
слова обеспечивается не инвариантом, а «цепью переходов», т.е.
моделируется лишь цепочечная полисемия по Принципу семантических мостов
(см. примеч. 4).
В работах [Калинина 1998а, 19986, 1999], демонстрирующих
возможность финитного употребления причастий и деепричастий в ряде языков,
далеких от среднеевропейского стандарта, вполне резонно ставится
вопрос об инварианте этих глагольных форм, позволяющем им
функционировать в их «собственной» роли (модификатора существительного или
подчиненного предиката при сказуемом) и в роли сказуемого простого
предложения. Автор справедливо отмечает, что «любые попытки видеть
[здесь] омонимию (...) будут говорить только о том, что мы не в
состоянии выделить этот инвариант (...)» [Калинина 19986: 13]. Следует
обратить внимание на то, что в данном случае речь идет об инвариантах
граммем глагольной репрезентации, которая не носит столь очевидного

семантически ориентированного характера, как глагольные вид и время
или число существительного; в этом отношении данная категория
сближается с категорией падежа, о поисках инвариантов граммем которой
говорилось выше.
Наконец, завершая беглый обзор инвариантно-ориентированных
исследований в отечественной лингвистике, я не могу не отметить
намечающегося усиления внимания к инвариантам лексических значений, ярко
проявившегося в сборнике [ЯДМ 1999], где по меньшей мере в шести
работах (А. Д. Кошелева, Р. И. Розиной, И. Б. Левонтиной и А. Д. Шмелева,
Анны А. Зализняк, Т. Анштатт, Т. Е. Янко) видна отчетливая установка
на выявление общих значений глаголов движения и механизмов
метафорического переосмысления движения в производных значениях. Следует
сказать, что и в этом сборнике преобладает указанная выше тенденция
подачи инварианта как некоей вспомогательной сущности, не имеющей
общего языкового статуса (т. е. не являющейся единицей языка — нечто
вроде общего комментария к совокупности лексических значений).
Автору трудно судить о зарубежной лингвистике — вследствие
весьма обрывочного знакомства с литературой. Могу лишь отметить, что из
зарубежных семантических концепций внимание к инварианту (причем,
взятому, как представляется, в его сильной трактовке—см. ниже, разд. 4)
проявляется в концептуальной семантике—ср. [Бибок 1996: 157-158], где,
в частности, на примере анализа слов типа англ. school 'школа' и их
русских и венгерских эквивалентов автор выявляет их «недоспецифициро-
ванное ядро» (в случае school это смысл 'цель, состоящая в обеспечении
процесса обучения') и специфицирующие правила «концептуального
сдвига», добавляющие к значению ядра концептуальные схемы, которые
задают разные конкретные значения school: 'учреждение', 'здание', 'собрание
людей', 'деятельность', 'тип учреждения'.
Из относительно недавних общих опытов теоретического осмысления
понятия инварианта автору известна лишь работа [Перцова 1988], где
намечаются подступы к этой теме и некоторые инструменты
семантического описания с установкой на выявление инварианта и даются примеры
построения толкований для трех слов— свобода, истина и правда — с
использованием этих инструментов (к сожалению, работа [Перцова 1988]
не получила пока продолжения и развития со стороны ее автора). Во
введении к этой работе отмечаются следующие недостатки
«аналитического, жесткого подхода к толкованию слова»: 1) многие употребления
либо вообще не согласуются ни с одним из выделяемых значений, либо
согласуются с несколькими; 2) остается без отражения диффузность,
неопределенность, размытость значения, присущая языку; 3) утрачивается
общность смысла слова, подтверждаемая языковой интуицией многих
носителей языка. Последнее представляется наиболее важным в качестве

аргумента в пользу семантического инварианта слова. Думается, именно
это семь с половиной десятилетий назад имел в виду Ю. Н. Тынянов,
когда писал о «лексическом единстве» слова, охватывающем все его частные
значения, о возможности реализации в поэтическом тексте более одного
значения слова, о том, что, кроме значения, актуального для некоторого
употребления слова, в качестве обертонов могут присутствовать и какие-
либо другие его значения [Тынянов 1965: 201].
Отступление. Об инвариантах В. Хлебникова.
Прозрения о смысловом инварианте слова можно найти в «поэтической
лингвистике» Велимира Хлебникова, в его художественном творчестве, в его статьях, заметках и
записях о языке и литературе, подчас поражающих глубиной проникновения в суть
дела, в проблемы, насущные для нашей лингвистической современности. Автору трудно
удержаться от одной обширной цитаты — из программной статьи Хлебникова «Наша
основа» (1919 г.) [подчеркнуто мною. — Н. П.]:
«Слово делится на чистое и на бытовое. Можно думать, что в нем скрыт ночной
звездный разум и дневной солнечный. Это потому, что какое-нибудь одно бытовое
значение слова так же закрывает все остальные его значения, как днем исчезают все
светила звездной ночи. (...) Отделяясь от бытового языка, самовйтое слово так же
отличается от живого, как вращение земли кругом солнца отличается от бытового
вращения солнца кругом земли. Самовитое слово отрешается от призраков данной
бытовой обстановки и на смену самоочевидной лжи строит звездные сумерки. Так, слово
эиры значит и звезды, и глаз; слово зень— и глаз, и землю. Но что общего между
глазом и землей? Значит, это слово означает не человеческий глаз, не землю, населенную
человеком, а что-то третье. И это третье потонуло в бытовом значении слова, одном из
возможных, но самом близком к человеку. Может быть, зекь значило зеркальный
прибор, отражающ(ую) площадь. (...) Таким образом, ночь быта позволяет видеть слабые
значения слов, похожие на слабые видения ночи. Можно сказать, что бытовой язык —
тени великих законов чистого слова, упавшие на неровную поверхность».
[Хлебников 1986: 624-625]
Можно не соглашаться с научно-поэтическим анализом семантики слова зекь,
проведенным поэтом, но нельзя не заметить, что его не удовлетворяет простая констатация
двух значений у этого слова и что он нацелен на поиск их общности, на поиск
глубинных, «сумеречных», «тайных» смыслов. Как знать, быть может, концепция лексического
единства слова Тынянова сложилась под влиянием именно поэтических этюдов о языке
и слове Хлебникова, которого Тынянов ставил необычайно высоко6.
Однако не следует думать, что только в поэтической функции язык
допускает совмещение в одном употреблении слбва разных его значений. В
главе 4 работы [Перцова 1988] предложена и проиллюстрирована
классификация типов совмещений значений (СЗ), среди которых,
действительно, очень много ярких, образных, стилистически окрашенных примеров,
нередко каламбурных. Автор отмечает возможность не «поэтического»,
стилистически нейтрального СЗ или СЗ с очень слабым «поэтическим»
компонентом (наподобие стертых метафор) — и приводит довольно
много примеров вполне «обыденных» совмещений значений. Так, во фразе из

«Былого и дум» — Через край полная аудитория была непокойна и
издавала глухой, сдавленный гул — подлежащее аудитория
непринужденно соединяет смыслы 'помещение' и 'люди, находящиеся в помещении' —
без какого-либо каламбурного или другого художественного эффекта7.
Сошлюсь также на «пронизанную» совмещением значений пятнадцатую
строфу из пушкинского «Домика в Коломне», где словоформы со
значением пения поем, песнь, напев соединяют собственно музыкальный смысл
и смысл слагания стихов, причем это совмещение не броско, мало
заметно, остается как бы за порогом сознания читателя: Фигурно иль
буквально: всей семьей, / От ямщика до первого поэта, / Мы все поем уныло
(анализ этой строфы дан в [Перцов 1994: 288 ел.]; о феномене скрытой
неоднозначности в поэтическом тексте см. [Перцов 2000]).
Феномен «поэтического» совмещения значений упоминается и
иллюстрируется также в работе [Апресян 1995к: 100], где оно
характеризуется как «сдвинутое, осциллирующее употребление, в котором не всегда
можно узнать прототипическое словарное значение слова». Разбор
поэтических примеров с СЗ и последующие комментарии наводят на мысль, что
Ю. Д. Апресян предполагает, что всякое поэтическое СЗ может быть
сведено к некоторым прототипическим «прозаическим» словарным
значениям слова. Возможно, это и так. Вопрос состоит в том, каковы механизмы
такого сведения... Пока их никто не предъявил. Действительно ли
всякий каламбур, всякое нестандартное СЗ укладывается в жесткие рамки
словарных схем, уже имеющихся в языке?—По-видимому, этот вопрос
будет оставаться открытым еще очень долго. Примечательно, что в данном
фрагменте своей работы Ю. Д. Апресян не касается случаев
«обыденного» СЗ; остается неясным, отвергаются ли им подобные примеры вообще
как представители СЗ. В примерах из Б. Пастернака и А. Галича,
приведенных Ю. Д. Апресяном, чисто физическое значение глагола видеть
«осциллирует» с ментальными —'воображать' в одном и 'понимать' в другом
случае, чем создается выразительный художественный эффект8.
Однако «зрительное» значение и значение понимания у глагола видеть могут
совмещаться вполне прозаически. В самом деле, можно представить
себе такую ситуацию: человек просматривает какой-либо сложный текст,
в котором необходимо найти ошибку, — например, текст программы на
экране компьютера; он медленно листает экран —и наконец фиксирует
напряженным взглядом то место в программе, которое, как он только
что осознал, несет ответственность за ее неправильную работу.
Раздается радостное восклицание: «Я вижу ошибку!», —в котором в одном
глаголе совмещаются значения восприятия и понимания — без какого-либо
художественно-поэтического замысла.
Обыденное совмещение значений — явление достаточно редкое, и его
заметить труднее, чем поэтическое, поскольку последнее как раз и
нацелено на завладение вниманием адресата текста. При этом объяснение

феномена обыденного СЗ представляет не меньшие трудности;
возможно, для него инвариант окажется необходим. Скажем, не ясно, как можно
обойтись без инварианта при объяснении эффекта совместной
реализации в глаголе поем смыслов 'исполнять музыкальное произведение' и
'сочинять стихи' в приведенных выше строках из «Домика в Коломне» (об
инварианте глагола ПЕТЬ см. ниже, в разделе 5).
Отмечу, что приверженцы дискретного подхода к подаче значений
неоднозначного слова, скептически относящиеся к инварианту, все же
вынуждены признавать существование употреблений слов, подпадающих под
два значения, —при этом без какого-либо эффекта языковой игры или
реальной неоднозначности соответствующего выражения. Такой случай
отмечается в [Левонтина 1995: 76-78]: лексемы РАДИ 1 'в интересах' и
РАДИ 2.1 'с целью', подчиняя существительные—имена лиц или слова типа
народ, государство, будущее, наука, искусство и т. п., могут давать
«промежуточные случаи» (приводится пример из С. Довлатова: «Оказывается,
ради меня собиралось комсомольское бюро. Были выработаны какие-то
"рекомендации", чтобы мне помочь»). Несколько промежуточных
случаев указывает в словарной статье САМ Е. В. Урысон [19956: 107-108, 111,
114-115, 118-119, 120, 123], характеризуя совмещение разных
интерпретаций САМ как «осциллирование» или «просвечивание» (одной лексемы
в другой). Не свидетельствует ли такое обилие промежуточных
случаев против столь дробной подачи лексем единой вокабулы? (Напомню об
упомянутых выше альтернативных опытах описания слова САМ,
ориентированных на выявление его инварианта.)
Упомянутые выше опыты инвариантного описания грамматических и
лексических значений уступают все же в отношении их количества
опытам «атомарного» описания. Если в качестве мерила отношения к
семантическому инварианту принять способ лексикографического или
семантического описания слова—указывается при таком описании общность,
объединяющая разные частные значения, или нет, — то придется признать,
что установка на выявление инварианта имеет больше противников, чем
сторонников:, в подавляющем большинстве случаев полисемичная
единица описывается в виде ряда частных значений без указания их общности.
Приведу мнение С. Д. Кацнельсона [1972: 74], к которому присоединятся
многие современные исследователи:
«"Общих значений", за которыми охотятся сторонники принципа изоморфизма
формы и содержания в языке, в реальности не существует. Все попытки свести
конкретные функции родительного падежа к общей функции "генитивности"
или конкретные функции форм совершенного вида—к общей категории
"совершенности" окончились неудачей».
О дискуссионности понятия семантического инварианта говорится в
книге [Улуханов 1977: 91]: «Совокупность значений, в которых выступает

та или иная единица языка в контексте, далеко не всегда можно свести
к общему значению» (при том, что автор признает семантическую
инвариантность многих словообразовательных аффиксов в русском языке, к
числу которых он относит не менее 50% глагольных суффиксов,
порождающих глаголы от имен [там же: 131-132]).
В работе, впервые изданной в 1980 г., идею инварианта
грамматического значения решительно отверг Ю. Д. Апресян [1995а: 33]:
«Главным свойством разных значений одной граммемы следует считать, вопреки
широко распространенному, если не общепринятому мнению, отсутствие у них
семантического инварианта. Нельзя, например, считать семантическими
инвариантами граммем НАСТ, ПРОШ и БУД значения 'совпадение с моментом
речи', 'предшествование моменту речи' и 'следование за моментом речи'
соответственно»9.
Далее Апресян говорит об «условности большинства грамматических
ярлыков». Ср. также мнение П. Новака [1983: 64]: «{...) универсальной
значимости за ней [концепцией общего значения] признать нельзя, что
особенно проявляется на примере категории падежа». Более лоялен к
инварианту А. В. Бондарко [1978: 163]: «(...) принцип общих значений
имеет право на существование, но не как единственный, а лишь как один из
принципов, определяющих способы существования категориальных
значений грамматических форм». В книге В. Г. Адмони [1988: 29-30]
приводится следующее психолингвистическое обоснование «наличия
обобщенных значений у грамматических форм»:
«(...) само коммуникативное назначение языка заставляет предполагать, что
образование какой-то сложной, разветвленной системы языковых форм не
может быть случайным, а должно служить осуществлению этой коммуникативной
задачи, т.е. нести какую-то информацию. Что же касается самого характера
этой информации, то она должна быть обобщенной в силу следующего
соображения. При большом числе грамматических форм во флективных и флективно-
аналитических языках и при сложной системе правил их употребления чистая
формальность этих форм, т. е. лишенность обобщенного грамматического
значения, повела бы к чрезвычайной перегрузке механической памяти говорящего
(...) Между тем, при наличии у грамматических форм обобщенного значения
память говорящего и слушающего может двигаться ступенчато, как бы от
одного более обобщенного узла к другому, менее обобщенному (или в обратном
порядке), создавая, таким образом, большую маневренную возможность для
оперативной памяти».
Безусловными сторонниками поисков инвариантов грамматических
значений выступают Е. В. Падучева [1996]10, А. Е. Кибрик [1997],
Т. М. Николаева [1997] и.
Вопрос о многозначности грамматических форм поднимается в [Гак
1998: 190 ел.] (в главе, впервые опубликованной в 1985 г.). Автор рассма-
2 — 952

тривает три точки зрения на соотношение значений грамматической
формы: плюралистскую («в каждом из своих отдельных значений языковая
форма образует особую единицу»), унитарную («все значения и
употребления данной формы сводятся к единому общему значению») и
функциональную (признающую «различие разных значений, которые несводимы к
одному общему значению, хотя и могут вытекать одно из другого»).
Автор относится критически к «стремлению охватить единым
определением все разнообразные употребления грамматической формы» (с. 191); он
считает, что «(...) при анализе значения грамматической категории
наиболее целесообразно исходить из ее полифункциональности» (с. 193) (т. е.,
как представляется, присоединяется к функциональной точке зрения).
Как видим, точки зрения упомянутых исследователей создают
широкий диапазон возможных отношений к проблеме инварианта в
современной лингвистике.
Отвергая принцип «изоморфизма формы и содержания в языке», автор
настоящей работы, тем не менее, не смотрит столь пессимистично на
перспективы выявления семантического инварианта для большой
совокупности языковых единиц, в том числе—для грамматических значений. Такие
перспективы окажутся весьма ограниченными, если наука о языке будет
постоянно оставаться в рамках, налагаемых на нее самим естественным
языком, и если он останется основным средством описания собственных
единиц, метаязыком для самого себя. Семантический инвариант,
формулируемый исключительно естественноязыковыми средствами, неизбежно
страдает всеми недостатками естественного языка (неоднозначностью,
синонимией), которые оказываются безоговорочными достоинствами в
аспекте его массового функционирования. В этом смысле настоящая
работа не выходит за указанные рамки: в ней инварианты, частные
значения граммем и связи между первыми и вторыми заданы средствами
естественного языка, которые представляются автору недостаточными
для подлинного и окончательного обоснования наличия семантического
инварианта у той или иной единицы. Столь же недостаточны данные
языковой интуиции; их следует рассматривать как некие эвристические
соображения — для одних правдоподобные, для других нет, посредством
которых автор предпринимает попытку нащупать ощущаемую им
смысловую общность между разнообразными частными значениями
конкретных граммем. Для подкрепления предварительных выводов автора или
для демонстрации иллюзорности ощущаемой им и другими носителями
языка смысловой общности в конкретных случаях требуются
внеположные чисто лингвистическому подходу данные и эксперименты
(психолингвистические, собственно психологические, нейролингвистические,
нейрофизиологические и т.п.), которыми мы не располагаем. (К эвристи-

ческой природе собственно лингвистических построений мы вернемся в
заключении.)
4. Сильная и слабая ипостаси инварианта
Понятие «семантический инвариант» относительно языковой единицы
может рассматриваться в сильной или в слабой трактовке. Под сильным
инвариантом единицы (например, вокабулы) можно понимать некоторую
семантическую сущность (например, фрагмент толкования или
семантической сети), из которой по определенным строгим, предварительно
установленным правилам получаются ее частные интерпретации (например,
конкретные лексические значения вокабулы). Тем самым, сильный
инвариант необходимо предполагает наличие определенных правил
семантического вывода из исходной сущности. Слабый инвариант некоторой
единицы, имеющей разные интерпретации, может мыслиться как некое
общее ядро, общий компонент, присутствующий во всех ее интерпретациях.
Понятно, что относительно некоторой единицы можно говорить о
частных сильных или о частных слабых ее инвариантах, понимая под ними
инварианты, охватывающие не все, а только часть интерпретаций
данной единицы (разумеется, плодотворными могут быть только те частные
инварианты, которые охватывают достаточно большую часть
интерпретаций).
Существование сильного инварианта гораздо труднее обосновать,
нежели существование слабого: в первом случае, кроме самой
формулировки инварианта, необходимо предъявить правила вывода частных
интерпретаций единицы. Думается, решительно отвергать возможность сильно
инвариантных значений в отдельных частных случаях было бы
преждевременно12. Тем не менее, при современном состоянии дел в нашей науке
наиболее плодотворными представляются поиски слабых инвариантов.
5. Материалы к инвариантному описанию лексических
значений
Настоящая работа нацелена на поиски инвариантов грамматических
(точнее словоизменительных) значений; однако в настоящем разделе я
хотел бы предложить некоторые предварительные опыты поиска
инвариантов лексических значений—разумеется, в их слабой ипостаси.
Глагол ПЕТЬ. Наметим инвариант для глагола ПЕТЬ, связывающий
два его значения: (а) 'издавать голосом музыкальные звуки, исполнять
голосом музыкальное произведение'; (б) 'слагать стихи, прославлять в
стихах'; эти значения реализуются в первой фразе XV строфы
«Домика в Коломне» — «Фигурно иль буквально: всей семьей, / От ямщика до
2*

первого поэта, / Мы все поем уныло» — без создания явного
метафорического или каламбурного эффекта. В качестве такого инварианта можно
предложить (сугубо предварительно) соединение четырех семантических
единиц—'эстетическое', 'приятное', 'ритмичность' и 'человеческий голос'.
Последний компонент существен для семантики пения во всех его
интерпретациях: мы вполне можем фигурально обозначить посредством
глагола петь звуки скрипки, флейты, арфы, завывание бури и т.п., но вряд
ли назовем пением звучание фортепиано, скрип деревьев или шум дождя.
Дело в том, что звуки первого рода, отличаясь большей плавностью и
непрерывностью, соотносятся со звучанием человеческого голоса более
тесно, чем звуки второго рода.
Не следует понимать данные единицы буквально: какое-либо реальное
пение (в любом значении) может быть очень далеким от эстетического
совершенства, вовсе не быть приятным или отличаться нестройностью и
отсутствием четкого ритма. Речь идет лишь о том, что с пением, взятом
в его исходном значении —'исполнение голосом музыкального
произведения', в языковом сознании (или, быть может, скорее в подсознании)
ассоциируется представление об эстетической значимости этого действия,
о его предназначении, состоящем в приятном воздействии на
слушающего или на самого субъекта пения, о его прототипической ритмичности
и прототипической связи с человеческим голосом. Это представление
характеризует всю вокабулу ПЕТЬ целиком и составляет семантический
инвариант, обеспечивающий ее единство.
Глагол ЗВОНИТЬ (ср. семантическое описание группы глаголов звука
у Е. В. Падучевой [1998в]). Наряду с основными значениями, связанными
с издаванием соответствующих звуков, здесь имеются метафорические
употребления: Он на всех углах про это звонит. Думается, общность
прямых и переносных употреблений можно отобразить с помощью
инварианта, содержащего описание звука и связанных с ним коннотаций
(«высокий тон» как-то подразумевает пустоту, несерьезность и т.п.).
Далее автор намечает альтернативные—инвариантные—описания для
четырех вокабул, основываясь на опытах их описания в рамках
«цепочечного» подхода—так в рабочем порядке был назван в предисловии подход,
при котором общность лексем одной вокабулы предлагается отражать в
виде цепи переходов от одного лексического значения к другому.
Английский глагол ВАКЕ 'печь, обжигать' [Ilson, Mel'Cuk 1989].
В данной работе английская вокабула ВАКЕ состоит из 9 лексем,
разбитых на три группы: bake «кулинарные» (4 лексемы), «обжигательные»
(4) и «припекательно-загорательная» (1). Для толкований всех девяти
лексем релевантен компонент 'сухое тепло' ['dry heat'], фигурирующий в них

явно или скрытый в одном из их компонентов. Все bake, кроме
единственного представителя последней группы, содержат в толкованиях —
явно или опосредованно — компонент 'твердый' ['solid', 'hard'].
Возникает естественный вопрос: почему подобная общность явным образом не
отражена в данном словарном описании? Это становится тем более
удивительно, что в конце работы Р. Илсона и И. А. Мельчука читатель
узнает об упущенных авторами употреблениях bake: baking of land by sun —
«Солнце припекает землю» — и baking of land by frost — «Мороз
сковывает землю (например, превращает глину в твердые мерзлые комки)». При
выносе упомянутых общих компонентов в какую-либо особую зону
словарной статьи (зону инвариантов) нельзя было бы утверждать, что два
последних употребления bake не находят никакого отражения в
словарном описании: первое оказалось бы привязанным к нему по компоненту
'сухое тепло', а второе —по компоненту 'твердый'.
Другая проблема —это метафорическое употребление слов. Авторы
бегло ее касаются в конце раздела II, отмечая, что такие фигуральные
выражения, как [to] bake a dictionary 'печь словарь' (собственно, оно
вынесено в заглавие статьи), подлежат ведению не словаря, а особой
«риторической грамматики» («the grammar of rhetoric»), поскольку «словарь
ведает индивидуальными фактами, а грамматика — общими
закономерностями» (с. 340-341). Можно согласиться с авторами, что факт
употребления bake в смысле 'бесхитростно, немудреным образом каузировать
что-либо' не имеет собственно словарного характера, а обусловливается
неким общим правилом, относящимся к целому классу глагольных
предикатов (впрочем, как кажется, не слишком обширному). Однако подобное
правило может эффективно работать только в том случае, если
соответствующий класс лексем маркирован нужным образом. С действиями,
обозначаемыми лексемами вокабулы ВАКЕ, видимо, сопряжено
представление об 'обыденном', 'простом' или о чем-то в этом роде, и это
представление естественно отразить в общем разделе словарной статьи вокабулы
ВАКЕ—в виде коннотации или как-либо иначе. Тогда правило,
порождающее возможность указанного метафорического употребления ВАКЕ, как
раз и будет ссылаться на соответствующее указание в словарной статье.
Сказанное относится и к наиболее «ходовому» русскому эквиваленту
ВАКЕ —глаголу ПЕЧЬ; ср. употребления типа Они безостановочно
пекут словарные статьи; менее естественно выглядит фраза ?0н печет
диссертацию. Метафорический потенциал этого русского глагола
иллюстрирует следующая цитата из Б. Пастернака: «Передо мною волны моря.
/ Их много. Им немыслим счет. / Их тьма. Они шумят в миноре. /
Прибой, как вафли, их печет» («Волны»). Во всех приведенных нестандартных
примерах глагола bake метафора связана с обыденностью и простотой
каузации чего-либо (предпочтительно в большом количестве). В строке
Пастернака метафора поддержана зрительным образом следов от волн

на песке, напоминающих вафли, которые как раз и приготовляются
посредством печения. Представляется, что для обеспечения действия
правил «риторической грамматики» русскую вокабулу ПЕЧЬ также следует
снабдить соответствующей коннотацией (которую можно—в сугубо
предварительном порядке—-сформулировать, например, следующим образом:
'однотипным, регулярным и простым образом каузировать однотипные
объекты из некоего исходного материала').
Глагол ВЫЙТИ / ВЫХОДИТЬ [Апресян 1995и]. В указанной работе
для данной вокабулы выделяется 19 лексем (лексических значений),
разбитых на 9 групп. Судя по толкованиям этих лексем, среди них оказываются
такие, которые не обнаруживают явных общих компонентов
(семантических мостов) с какими-либо другими лексемами ВЫЙТИ; назовем их
лексемами-изолятами. Не всегда явные семантические мосты имеются и
внутри групп; собственно, случаи явных связей составляют меньшинство.
Семантические мосты могут выявляться при развертывании толкований,
и тогда для толкований многих лексем ВЫЙТИ открываются
компоненты 'переставать' / 'начинать' (как известно, первый сводится к
конфигурации второго и элемента 'не'), однако и в этом случае останутся по
меньшей мере два изолята—лексемы ВЫЙТИ 8.2 (Вот и выходит, что
мне надо уехать) и ВЫЙТИ 9 (Окна дома выходят в сад) (подробный
разбор см. в [Перцов 1996: 40-46])13.
Представляется, что при подходе, ориентированном исключительно
на тщательное и скрупулезное описание отдельных лексических
значений слова, на «атомиэацию» его значения, очень трудно вскрыть
смысловую общность интерпретаций слова, явно ощущаемую языковым
чувством. Так, в случае глагола ВЫЙТИ / ВЫХОДИТЬ мы можем
усмотреть некую общую идею, охватывающую все его интерпретации: идею
перемещения — конкретно-физического или абстрактно-ментального — из
некоторого замкнутого физического или абстрактного пространства в
другое пространство, как правило, более открытое. Явная формулировка
инварианта подобного рода представляется крайне желательной в
составе словарной статьи; такая формулировка могла бы составить
содержание особой словарной зоны —рядом, например, с синопсисом значений
вокабулы, предшествующим подстатьям, посвященным конкретным
лексемам. В словарной статье можно было бы в общем разделе — например,
непосредственно перед синопсисом (после морфологических сведений,
относящихся ко всем лексемам вокабулы) или непосредственно после него—
помещать формулировки слабых инвариантов. В качестве такого
инварианта для ВЫЙТИ / ВЫХОДИТЬ предложу следующую формулировку
(фрагменты в квадратных скобках факультативны, но при этом
высоковероятны):

'физически или абстрактно переместиться / перемещаться из некоторого
замкнутого физического или абстрактного пространства в другое
пространство [как правило, более открытое] [обычно с положительной
оценкой]'
Перемещение в абстрактном смысле следует интерпретировать как
изменение—переход от одного положения дел к другому, причем
открытость последнего понимается как предоставление дополнительных
возможностей. Абстрактное пространство обычно интерпретируется как
состояние [Зализняк Анна 1998: 63]; однако так бывает не всегда, ср.: Роман
вышел скверный; Вышла весьма некрасивая история; «Палки, палки, огу-
речик — вот и вышел человечек» —во всех трех фразах имеется в виду
наступление некоторого положения дел, т. е. некоторое изменение в
результате чьей-то деятельности, и это положение дел не является состоянием.
Первый факультативный компонент—'большая открытость конечной
части пространства по сравнению с исходной', будучи высоко вероятным,
все же, думается, не строго обязателен: представляются вполне
приемлемыми фразы типа: Он вышел из гостиной в спальню (из комнаты в
коридор), в которых конечное физическое пространство может быть по
меньшей мере равновелико исходному. Если учитывать абстрактные
случаи, то и здесь допустимы фразы без указания на большие возможности
нового положения дел, что иллюстрируют некоторые примеры выше, а
также такая фраза: Из-за многочисленных передряг я совершенно вышел
из рабочего состояния. Эти же примеры свидетельствуют о
факультативности положительной оценки14.
-Следует сказать, что контуры данного инварианта
просматриваются уже в комментариях Ю. Д. Апресяна, непосредственно предваряющих
словарную статью (раздел 3.1 —«Лексикографические типы для ВЫЙТИ»
[Апресян 1995и: 490-493]). В них говорится о принадлежности глагола
выйти «сразу нескольким лексикографическим типам»: «глагол
перемещения»; «дериват глагола идтт, сохраняющий такие «свойства идти, как
(...) фазу деятельности (выйти из боя —идти в бой), переход в новое
состояние (выйти в генералы, идти в солдаты, выйти замуж — идти
замуж), существование ситуации (Вышла неприятность — Идет
эксперимент)^; «дериват с приставкой вы-, которая в составе глаголов
перемещения имеет своеобразное значение, в словарях до сих пор не
замечавшееся» — перемещение «из замкнутого пространства В в более открытое
пространство С». Двумя абзацами ниже делается очень важное замечание—
о свойстве вокабулы ВЫЙТИ, общем для всех «динамичных глаголов»,
состоящем в том, что к идеям местонахождения, свойства или состояния и
существования добавляется идея изменения.
С помощью предложенного инварианта для ВЫЙТИ могут как-то
охватываться и те употребления этого глагола, которые не учтены в

[Апресян 1995и], —нестандартные, редкие, не совсем обычные, при этом
не обязательно метафорические.
Так, выход из бочки царевича Гвидона в сказке Пушкина описан
нестандартным, но весьма выразительным образом —посредством глагола
выйти: «Сын на ножки поднялся, / В дно головкой уперся, /
Понатужился немножко (...) Вышиб дно и вышел вон». Действия царевича по
вылезанию из бочки вряд ли можно подвести под глагол идти, входящий
в пресуппозицию толкования ВЫЙТИ 1.1 в [Апресян 1995и]; среди других
лексем этой вокабулы также не удается найти подходящей для данного
употребления выйти.
Другой пример приводится в самой статье [Апресян 1995и: 498] — «Я
через Рузанну вышла на одного экстрасенса из Министерства тяжелой
промышленности» (Т. Толстая) — в качестве иллюстрации к ВЫЙТИ 5.3.
Развернутое толкование этой лексемы предполагает либо высокое
положение Х-а в иерархии власти, либо возможность Х-а облегчить доступ
к такому лицу. В данном примере, как кажется, экстрасенс может быть
осмыслен и по-другому: он был нужен говорящему, и доступ к нему был
затруднен. Представим себе другую ситуацию: вам нужен студент со
знанием редкого языка, и после долгих поисков, сопряженных с
опросом многих ваших знакомых, вы такого студента находите неожиданно
для себя в вузе, далеком от гуманитарных направлений. Ваш
собеседник может вполне естественно спросить вас: Как вам удалось выйти на
этого студента? — Думается, при подобных «выходах» существенно не
столько высокое социальное положение лица X, сколько его нужность в
описываемой ситуации, редкость свойств, которыми оно обладает, и
затрудненность доступа к нему. Все это предполагает некое «движение» в
целях получения доступа к данному лицу.
Можно привести и другие примеры употреблений данного глагола, не
укладывающиеся в рамки 19 лексем в [Апресян 1995и] (или, во всяком
случае, укладывающиеся в их рамки с известной долей условности —
требуется определенная модификация соответствующих толкований): Все мы
вышли из гоголевской «Шинели» (Ф. Достоевский) (из всех толкований к
данному употреблению ближе всего лексемы 7.1 или 7.2, однако
очевидно, что их толкования слишком «богаты» для него); Эта концепция вышла
из теории поля (здесь, пожалуй, ближе всего 7.3, но в данном примере
нет ни идеи «количества», ни идеи «сделанности»); Как вы вышли на эту
проблему в своих исследованиях? (ближе всего толкование 5.3, однако,
оно содержит компоненты, «липшие» для данного примера). Между тем,
приведенные примеры, выражая общую идею ментального перемещения,
очевидным образом охватываются предложенным инвариантом.
Глагол ВЫБРАТЬ / ВЫБИРАТЬ [Апресян 19996]. В этой работе
предлагаются восемь лексем соответствующей вокабулы (привожу не тол-

кования, а пояснения значений): 1.1 — 'взять нечто из совокупности'
(выбрать подарок); 1.2 —'взять только одно из совокупности
альтернативных возможностей' (Ом выбрал свободу); 1.3 —'избрать путем
голосования' (выбрать председателя); 1.4 —'выбрать 1.1 (решить использовать)
время для чего-либо' (выбрать час для чтения); 2.1 [уходящ.] —'извлечь
ненужное, чтобы использовать нужное' (выбрать сор из семян); 2.2
[уходящ.] — 'извлечь нужное для использования' (выбрать из борозды
картофель); 2.3 [уходящ.] —'извлечь после использования' (выбрать сети); 2.4
[устар.] —'израсходовать' (выбрать все запасы). В данном описании лек-
сем-изолятов нет: группа 2 связывается с группой 1 посредством
семантического моста 'взять', проявляющегося —непосредственно в толкованиях
или в их декомпозициях—во всех лексемах, кроме последней; последняя же
разделяет со всеми лексемами второй группы компонент 'использовать';
указываются и другие локальные семантические мосты между
конкретными лексемами, обеспечивающие «достаточную степень сцепления
между значениями» —так, что «слово сохраняет свою цельность и на омонимы
не рассыпается» [Апресян 19996: 647-648].
Представляется, что единство всех лексем данной вокабулы имеет
более глубинную природу, которую непросто отобразить средствами
естественного языка. Общая идея, лежащая в основе всех лексем ВЫБРАТЬ
/ ВЫБИРАТЬ, состоит в (физическом или ментальном) выделении
некоторого объекта из его «окружения» — либо из множества однородных
объектов (однородных по своей природе или в рамках
соответствующего контекста), либо из вместилища, содержащего данный объект
наряду с прочими, либо из окружающей объект физической среды.
Намеченный инвариант проявляется непосредственно во внутренней форме
данного слова— «вы + брать»: префикс передает идею выделения объекта из
среды, корень —идею его «присвоения»; частные значения этого
глагола лишь подтверждают правомерность постулирования указанной общей
идеи. (В [Падучева 1999] предложено описание данной вокабулы в рамках
семантически-деривационного цепочечного подхода.)
Наречие БЫСТРО [Филипенко 1997: 125; Богуславский, Иомдин 1999;
Плунгян 2001]. В данном случае обсуждение указанных работ
предваряется формулировкой инварианта и частных значений:
ИНВАРИАНТ:
быстро Р = 'изменение (изменения), связанное с нестационарной
ситуацией Р, занимает малое количество времени'
ЧАСТНЫЕ ИНТЕРПРЕТАЦИИ:
(1) 'последовательные фазы ситуации Р разделяются малыми
промежутками времени'

[Илья быстро бежит (работает)]
(2.1) 'количество времени, занимаемое ситуацией Р, мало'
[Илья быстро написал письмо; Илья всегда быстро пишет
сочинения]
(2.2) 'количество времени между некоторой временной точкой и
началом ситуации Р малб'
[Илья быстро отреагировал на наше выступление]
В [Филипенко 1997] различение проводится только с точностью до
противопоставления (1) ~ (2); в [Богуславский, Иомдин 1999]
интерпретация (1) соответствует значению быстро! (с. 15), (2.1) —значению
быстрой с «внутренним интервалом», а (2.2)—значению быстро2 с
«внешним интервалом» (с. 16, 27 ел.); в [Плунгян 2001] наши три интерпретации
соотносятся со значениями 1, 2 и 3 соответственно. Во всех трех работах
речь об инварианте идет, хотя соответствующая сущность инвариантом
не именуется.
Ближе всего к моей позиции описание второго из двух возможных
решений в кратком (меньше страницы) обсуждении у М. В. Филипенко: ее
первое решение—неоднозначность наречия, второе—его однозначность,
сопровождаемая разными способами «встраивания» глагольной ситуации
в сферу действия наречия (судя по всему, Филипенко склоняется ко
второму решению).
В двух других работах указание на общность разных значений
быстро дается уже после их толкований и подробного раэбора —как бы
в качестве метакомментария к толкованиям: «Как видно из толкований
(...), оба наречия утверждают, что некоторая величина (временной
промежуток между последовательными фазами некоторой ситуации в
случае быстро!, или срок, в течение которого некоторая ситуация
достигает результата, в случае быстрой) мала, меньше нормы» [Богуславский,
Иомдин 1999: 26]; «Как можно видеть, все три значения быстро тесно
связаны друг с другом и имеют по крайней мере один нетривиальный
общий компонент (« 'в единицу времени происходит больше, чем ожидал
говорящий')» [Плунгян 2001]. Тем самым, акцент сделан на различиях
значений наречия, а не на их общности; неясно, имеют ли в виду упомянутые
авторы явно отражать последнюю в полном словарном описании быстро.
Судя по композиции и стилю изложения—нет, не имеют.
А между тем данный инвариант представляет собой ничуть не
меньшую принадлежность русского слова быстро, чем частные значения:
более того, смею утверждать, он гораздо важнее, чем эти последние для
понимания смысла этого слова. Инвариант представляет собой языковую
единицу не в меньшей, а едва ли не в большей мере, чем частные
значения, и поэтому должен быть эксплицитно отражен в словарном описании
лексической единицы —не в качестве метакомментария, а в качестве от-

дельной зоны словарной статьи, как это намечено в предложенном выше
описании.
Авторы всех трех работ отмечают случаи совмещения /
неоднозначности интерпретаций быстро в конкретных фразах, но не делают из этого
решающего вывода. В поддержку предложенного описания рассмотрим
пример: Илья всегда быстро проверял наши контрольные работы. Какая
из указанных трех интерпретаций имеется здесь в виду? Мое языковое
чувство говорит мне, что подобная фраза вполне может быть произнесена
в такой ситуации, когда говорящий имеет в виду все три интерпретации
одновременно (и то, что скорость проверки была высокой, и краткость
самих процессов проверки, и малый срок ожидания ее результатов),—
равно как и в ситуациях, когда говорящий нацелен на какую-либо
одну интерпретацию (или на их двойные комбинации). Существенна здесь
малость некоторого количества времени, которая может по-разному
манифестироваться 15.
Какие уроки можно извлечь из представленного выше, пока скромного
опыта инвариантных лексикографических описаний конкретных вокабул
в сопоставлении с цепочечными и из ряда других примеров
инвариантных описаний лексических единиц, постепенно проникающих на страницы
отечественной лингвистической литературы?
• В общем случае, сколь бы детально ни была расчленена на
лексемы та или иная вокабула, могут найтись языковые употребления слова,
не предусмотренные соответствующим описанием, причем
необязательно метафорические, стилистически вполне нейтральные. В этом
аспекте гибкость языка неистощима: он напоминает живое существо, упорно
сопротивляющееся жесткому, ригористическому, не эластичному
описанию. Формулируя инвариант, мы делаем шаг на пути охвата не только
учтенных нами типов употреблений слова, но и других, в том
числе—нестандартных, метафорических, стилистически ярких. В противном
случае за многочисленными деревьями частных значений (лексем) можно не
увидеть леса лексического единства слова (вокабулы).
«Лексикографический портрет» слова, в котором скрупулезно выписаны только отдельные
детали, может упустить «лица необщее выраженье», которое свойственно
многим содержательно богатым знаменательным словам естественного
языка.
• Как ответить на вопрос, сколько же значений у каждого из
рассмотренных выше шести слов —и каковы эти значения? В связи с ним
приведу цитату из [Перцова 1988: 52] —в конце раздела о слове свобода
(у которого четыре рассмотренных Перцовой словаря выделяют от 1 до
14 значений); эта цитата полностью применима к нашему материалу (и

вообще, как мне представляется, к подавляющему большинству случаев
лексической неоднозначности):
«(...) можно считать и что у этого слова одно значение (как в словаре Даля),
и что у этого слова десятки значений (заведомо больше, чем в словаре MAC),—
все зависит от степени дробности подразделения на значения, которая, в свою
очередь, зависит от назначения описания. Важно не только и не столько то,
какие именно признаки мы будем использовать при выделении тех или иных
конкретных значений, а то, что при выделении этих значений нельзя забывать
о слове как едином целом (...)» [подчеркнуто мною — Н. П.].
В самом деле, вернемся к наречию быстро. Под контролем
предложенного инварианта находят свое место все три обсужденные
трактовки—и М. В. Филипенко, склонявшейся к моносемии этого наречия и при
этом рассматривавшей совокупность его употреблений с точностью до
различения наших интерпретаций (1) ~ (2), и И. М. Богуславского и
Л. Л. Иомдина, внесших в это противопоставление различение внутри
(ii) «разноинтервальных» интерпретаций («внутренних» и «внешних»), и
В. А. Плунгяна, предложившего самую дробную схему значений. Данные
языковой синонимии / антонимии и сочетаемости склоняют скорее к
различению значений, к полисемии наречия, а возможность синкретической
реализации или неразличения разных интерпретаций—скорее к его
моносемии. В пределах значения (i) — 'с высокой скоростью'—для тех или иных
целей описания можно ввести еще одно подразделение: «отнесенность к
квантованной ситуации» (быстро моргать, шагать, подпрыгивать) vs.
«отнесенность к ситуации, лишенной четкого разделения на кванты»
(быстро работать); в первом случае мы будем говорить о малом временном
расстоянии между началами последовательных квантов, а во втором —
между некоторыми произвольными фазами нестационарной ситуации. А
можно дробить еще дальше, что я неоднократно наблюдал в практике
работы над толково-комбинаторным словарем теории «Смысл -Ф=> Текст»
как в качестве непосредственного участника, так и в качестве читателя
и критика. Мне представляется, что такое не контролируемое со стороны
инварианта дробление представляет собой определенную опасность,
заводя исследователя и читателя в непроходимые дебри лексикографического
кустарника. Под контролем же инварианта такой опасности нет.
6. О природе семантического инварианта
грамматического значения
Самым естественным пониманием инварианта является понимание его
как общего смыслового компонента, присутствующего в каждом из
частных подэначений неоднозначной языковой единицы; такой компонент
должен иметь нетривиальный статус (т. е. не должен относиться к семанти-

ческим примитивам) и должен «скреплять» все частные интерпретации
единицы. Такое единство частных интерпретаций, обеспечиваемое общим
смысловым компонентом, действительно, представляет собой случай,
наиболее «удобный» для языковой интуиции носителя языка и для
лингвистического сознания исследователя. В области словаря он проявляется в виде
радиальной полисемии.
Однако описанная организация интерпретаций неоднозначной
единицы на основе общего компонента является лить одним из возможных
способов их объединения, осуществляемого посредством инварианта.
Инвариант может иметь более сложный характер, нежели просто общая
смысловая часть у разных интерпретаций. Собственно, и в случае лексической
полисемии установление смысловой общности разных лексем (лексических
значений, входящих в одну вокабулу) может базироваться не только на
общих компонентах в их толкованиях, но и на совпадении компонента
в толковании одной лексемы с коннотацией в составе другой
(классический пример: ОСЕЛ: (1) толкование —'животное...', коннотация
—'глупый', 'упрямый'; (2) толкование—'глупый или упрямый человек'; из этого
извлекается инвариант, совпадающий с коннотацией в лексеме ОСЕЛ 1).
Опыт описания инвариантов некоторых словоизменительных
значений показывает, что для разных граммем инвариант может в их частных
интерпретациях проявляться по-разному. Не следует требовать от
формулировки инварианта граммемы целостного вхождения в формулировки
экспликаций всех ее частных интерпретаций. Достаточно выполнения
более слабых условий, например, следующих:
• Формулировка инварианта может содержать некоторые ключевые
компоненты, которые (1) могут входить в экспликацию содержания
(толкование) частной интерпретации граммемы — наиболее «естественный»
случай; или (2) могут вытекать из такой экспликации в результате
прагматического вывода (см. в разделе 3 главы V описание настоящего
гномического, постоянного и хабитуального — пп. (Н1.1) и (HI.2)).
• Формулировка инварианта может непосредственно характеризовать
только базисную интерпретацию граммемы, но при этом обладать
коннотациями, входящими в экспликации содержания частных интерпретаций
(так, по-видимому, обстоит дело в русском языке с некоторыми частными
интерпретациями множественного числа существительного и
императива—см. гл. IV и VI соответственно).
Недавний опыт описания инвариантов грамматических глагольных
показателей в ряде разноструктурных языков, осуществленный А. Е.
Кибриком в уже упоминавшейся статье [Кибрик 1997], демонстрирует
возможность еще более сложного, если не сказать изощренного, статуса
инварианта грамматического значения. Эта работа А. Е. Кибрика настолько

существенна в рамках нашего обсуждения, что я не могу не обратиться к
обширному цитированию выводов автора из ее заключительного раздела
(с. 56-57; полужирный шрифт принадлежит Кибрику, подчеркивания —
автору настоящей работы):
«(...) иногда само значение морфемы кодирует не некоторую семантическую
константу, а ее переменный маркированный статус. (...)
Принцип маркированности в системе знакообразования, будучи
незамеченным, приводит как раз к тем самым "аномальным" эффектам, которые
возбуждают недоумение исследователей и побуждают их лишний раз взывать к
спасительному тезису о немотивированности языковых знаков и об отсутствии
инвариантных значений. (...)
(...) неумолимая логика формальной морфологии дает путеводную нить для
поиска истинных механизмов их [закономерностей построения языковых
знаков] устройства, лежащих в когнитивной сфере, а не в сфере произвольно
наблюдаемой формы. (...) если предложенные выше описания (или хотя бы даже
принципы таких описаний) верны, то это дает новый импульс для обращения к
проблеме инварианта значения языковых единиц. Скептицизм в отношении
этой проблемы обусловлен не обреченностью поиска инвариантов, а
упрощенным пониманием их природы. Инвариант значения языковой единицы — это не
логико-математическое пересечение наблюдаемых значений. Значения, которые,
как нам кажется, мы наблюдаем, есть результат взаимодействия
инвариантного значения данной единицы с сочетаемыми инвариантными значениями других
единиц, и вычислить эти инварианты можно не иначе, как реконструировав
сочетаемостный механизм. (...)
(...) В этой перспективе совершенно новое толкование могут получить
многие классические проблемы грамматической семантики (хотя и лексическая
семантика несомненно соткана из таких же механизмов), такие как видовые и
временные значения, соотношение числа и лексического значения имени,
концепты коммуникативной и референциальной семантики и многие другие».
Результаты статьи [Кибрик 1997], выявляющие нестандартные
инварианты, имеют гораздо большую объяснительную силу, чем
предложенные ранее описания, и тем самым действительно дают новый импульс
для поисков инвариантов грамматических значений. Вместе с тем они
выявляют совершенно новый вид инварианта, пожалуй, еще в большей
степени удаленный от простого пересечения частных значений, чем
инварианты для некоторых русских граммем, предлагаемые в главах IV —
VI настоящей работы. Для инвариантов, вскрытых Кибриком, существен
именно реляционный характер, невозможность подвести их под
некоторую монолитную семантическую сущность: они «возникают» в
результате взаимодействия разнородных факторов16. Существование такого рода
«реляционных» инвариантов может быть обусловлено когнитивным
принципом, о котором А. Е. Кибрик в другой работе — [Кибрик 1998: 159] —
говорит следующее:

«Общий принцип экономии средств выражения, при котором кодируются не сами
значения, а их естественная или выделенная сочетаемость, действует в языке
повсеместно».
Здесь же упоминается другой важный для настоящей работы
принцип—принцип «когнитивной мотивации языковой формы».
Представляется, что эти принципы должны толкать исследователя на поиск
инварианта даже в том случае, когда тождественные по плану выражения
языковые единицы не обнаруживают непосредственного сходства в плане
содержания.
Возможно, некоторые лингвисты сочтут неправомерным применять
термин «инвариант» к глубинным свойствам языковых единиц,
обнаруженным в статье [Кибрик 1997]: слишком разительно их внешнее отличие
от всего того, что предлагалось ранее в качестве инвариантов. Мне
представляется, что в данном случае мы имеем дело именно с инвариантами,
если понимать инвариант в широком плане как некоторое свойство
языковой единицы, объясняющее ее внешне разнородные частные значения
(интерпретации) или тем или иным образом «скрепляющее» эти частные
значения—в соответствии с интуицией носителей и исследователей
языка. Для тех или иных языковых единиц столь широко понимаемый
инвариант может иметь в высшей степени абстрактный характер, далеко
отстоящий от тех сущностей, которыми вынуждена оперировать
современная семантика, ограниченная в основном средствами,
предоставляемыми самим языком-объектом. Как знать, быть может, неудачи
опытов выявления инвариантных падежных значений в русском языке как
раз и связаны с недоступностью для современной грамматической
семантики абстрактного уровня рассмотрения языковых значений, лежащего
в глубинно-когнитивной сфере (что и подчеркивается в [Кибрик 1997,
1998]). И вполне возможно, что для некоторых граммем —и вообще для
некоторых языковых единиц—инвариант окажется внеположен
собственно лингвистическим средствам описания, т. е. смысловым компонентам,
будет иметь концептуальный статус и относиться скорее не к описанию
языковых значений, а к стоящей за ними действительности17. Как
представляется, для установления общего статуса инварианта и создания
общей типологии инвариантов требуется большая эмпирическая работа по
их выявлению для конкретных языковых единиц (лексических и
грамматических), не скованная узкой ориентацией только на установление пе-'
ресечения этих единиц, а нацеленная на поиск новых методов и
методологических принципов, выходящих за пределы собственно лингвистики.
Одним из опытов такого рода призвана служить настоящая работа.

7. Вопрос о проявлении инварианта в особой
синтаксической и лексической обстановке
Рассмотрим вопрос об обусловленности интерпретации
грамматического значения в синтаксическом или лексическом аспекте, т. е. в условиях
определенного синтаксического контекста или при соединении с
определенным лексическим значением. Если перейти в область сугубо
лексической фразеологии, то можно утверждать, что связи между лексическими
значениями компонентов фраземы (фразеологического сочетания) и ее
общим значением может и не быть. Возьмем такие наудачу выбранные
лексические фраземы, как вить веревки [из кого], вольный казак или
расправлять крылья; ясно, что установление связи между лексическими
значениями компонентов фраземы и ее «суммарным» значением
представляет собой нелегкую—если вообще выполнимую—задачу. При поиске
инварианта лексемы можно не учитывать факты ее вхождения во фраземы.
Последнее утверждение можно назвать принципом фразеологической
автономности инварианта (лексемы или другой языковой единицы).
Случаи обусловленности интерпретации граммемы синтаксическим
контекстом вполне обычны: частное значение граммемы бывает
привязано к конкретной синтаксической конструкции, включающей при этом
определенные «грамматические» (служебные) лексемы, т.е. к
синтаксической фраземе [Mel'cuk 1995: 341]18. Например, значение угрозы у
будущего времени (Ты у меня погуляешь по ночам! Он у Кати будет
•шляться по улицам!) —см.. п. (Б1.6) в разд. 3 гл. V—проявляется только
в составе определенной синтаксической конструкции (фраземы),
характеризующейся специфически жестким порядком компонентов и
специфическим интонационным контуром. В случае вхождения глагольной формы с
частным несобственным значением граммемы в синтаксическую фразему
соответствующее значение нельзя отнести только на счет этой
граммемы: оно выражается всей конструкцией. Однако я предполагаю, что здесь
нет полного параллелизма между грамматическими и лексическими
значениями и что в большинстве случаев частное грамматическое значение
и в составе синтаксической фраземы обнаруживает связь с
инвариантом граммемы19. Поэтому, отмечая при обсуждении частных значений
граммемы их фразеологическую синтаксическую обусловленность, автор
стремится и для таких значений выявить связь с инвариантом (иногда
подобного рода связи выглядят не очень убедительно и несколько
туманны; таково, например, значение иронического отрицания у прошедшего
совершенного в конструкции типа Ток он тебе и поверил! — см. п. (П1.3)
в разд. 3 гл. V).
Частное словоизменительное значение может быть также обусловлено
лексически, т. е. проявляться только у определенных лексем. Таков,
например, статус у прошедшего времени в выражениях Плевал (чихал) я (он) на

это!, где усмотреть смысл 'предшествование', ключевой для инварианта
прошедшего времени, непросто. У стативных глаголов типа знать,
считать ('полагать'), думать (что Р) связь форм императива (Знай, что
он тебя предал; Считай, что ты уже выиграл!; Думай что хочешь!)
с его инвариантом (с его ключевым смыслом 'побуждение') весьма
непрозрачна. Впрочем, обсуждение в соответствующих местах настоящей
работы—в главах V и VI соответственно—указанных случаев
употребления граммем показывает, что соответствующие инварианты проявляются
тем или иным образом и для них. На чем автор хотел бы настаивать, так
это на том, что невозможность или трудность установления связей между
частным значением граммемы и ее инвариантом в случае синтаксической
или лексической обусловленности соответствующего значения идею
инварианта не дискредитирует (аналогично ситуации в области лексической
фразеологии).
Автор не может в настоящей работе решать в общем плане вопрос о
правомерности распространения принципа фразеологической
автономности инварианта из сферы лексики на случаи синтаксической или
лексической обусловленности интерпретации граммемы. Это вопрос остается
для меня открытым. Вообще говоря, принятие этого принципа облегчило
бы и задачу поиска инварианта граммемы, и задачу демонстрации связи
частных интерпретаций граммемы с ее инвариантом: в случаях
обусловленности интерпретации граммемы синтаксическим контекстом или
лексемой можно было бы удовлетвориться простой констатацией такой
обусловленности и не стремиться найти связь с инвариантом. Тем не менее,
для большинства непрямых синтаксически или лексически обусловленных
интерпретаций граммем связь с инвариантом обнаруживается.
8. О семантическом метаязыке
Во вводной главе работы, посвященной семантическим инвариантам
языковых единиц, в нашем случае — граммем, уместно обратиться к
вопросу о способе подачи инвариантов, а именно—к вопросу о метаязыке
описания. Я должен признать, что не располагаю формальным
семантическим метаязыком и что формулировки инвариантов граммем и их
частных значений, предлагаемые в главах IV—VI, носят эвристический
характер и никак не могут претендовать на формальный статус. В связи
с этим коснусь двух важных свойств некоторых теоретических концепций
современной лингвистики: (1) естественный язык как собственный
метаязык; (2) субституция как основной способ верификации толкований.

8.1. Вопрос о статусе естественного языка в роли
собственного метаязыка
Значения единиц естественного языка описываются средствами
самого естественного языка (ЕЯ), т.е. ЕЯ выступает в роли собственного
метаязыка. Несмотря на то, что средства описания, выделяемые из
состава ЕЯ, подвергаются уточнению и ограничению, они все же
сохраняют те признаки ЕЯ, которые препятствуют его формальному описанию
и автоматической обработке текстов, а именно неопределенность и
неоднозначность. Нет строгого описания ни лексики, ни синтаксиса
метаязыка описания, который, таким образом, отнюдь не является формальным
языком—вопреки утверждениям авторов рассматриваемых концепций. А
подобные утверждения высказываются нередко; приведу цитаты из
учебной монографии [Mel'cuk et al. 1995]:
«ТКС [толково-комбинаторный словарь] есть первый пробный опыт разработки
словаря на основе формального языка и лингвистической теории, которая тоже
является формальной» (с. 33).
«В ТКС делается упор на формализованный метаязык, обладающий
достаточными выразительными средствами для семантического описания (толкование),
для синтаксического описания (модель управления) и для описания
сочетаемости (лексические функции). Метаязык или—точнее—метаязыки ТКС задаются
строгими и гибкими правилами образования, которые позволяют лексикологу
описывать строго формально все наблюдаемые факты» (с. 35).
Далее говорится о характеристике этих метаязыков в
соответствующих разделах книги. Я не могу согласиться с тем, что характеристики
зон словарной статьи ТКС — семантической (толкование, коннотации),
синтаксической (модель управления) и лексической (лексические
функции) — это подлинно формальные описания [Mel'cuk et al. 1995: ch. Ill,
3.3-3.5]: настоящих—в математическом смысле—правил образования там
нет, как нет и подлинной строгости, и очень многое остается на произвол
читателя. Вместе с тем, следует признать, что по уровню строгости
изложение в обсуждаемой книге существенно превосходит средний уровень
лексикологических работ.
Это говорит лишь об общей ситуации в рассматриваемой области.
Автору неизвестны достаточно мощные языки лингвистического описания,
которые были бы при этом по-настоящему формальны, что отличает
положение лингвистики от наук, которые называют «точными». В самом
деле, в каком случае можно говорить о подлинной формальности языка?
По-видимому, язык, претендующий на формальность, должен обладать
теми свойствами, которые требуются в точных науках: 1) наличие
конечного множества исходных «строительных» элементов («алфавит» языка);

2) наличие строгих правил образования из исходных элементов
составных объектов языка —его «слов»; 3) наличие строгих правил построения
из «слов» «фраз» данного языка20. Множества «слов» и «фраз» языка
должны быть разрешимы относительно множества всех мыслимых цепочек в
исходном алфавите, т.е. для каждой такой цепочки мы должны уметь
определять ее принадлежность к этим множествам. Известные автору
семантические метаязыки этими свойствами не обладают.
Но, может быть, следует «снизить планку» требований к формальному
языку семантического описания —по сравнению с формальными языками
точных наук? Возможно, требование формальности семантического
метаязыка следовало бы принять в такой редакции: формальный язык—это
такой язык, который изложен достаточно строго и четко для
подавляющего большинства использующих его людей —так, что они одинаковым
или близким образом оценивают выражения как принадлежащие или не
принадлежащие данному языку и одинаковым или близким образом
строят фразы на этом языке. В такой редакции формулировки формальности
язык должен обладать свойствами однозначности, полноты и
последовательности, которые признавались необходимыми для формального
описания еще во второй половине 60-х годов в книге [Гладкий, Мельчук 1967].
Однако и такая «сниженная» формальность не присуща семантическим
метаязыкам, строящимся на основе естественного языка и понимаемым
как его ограниченная и унифицированная часть.
Действительно, элементы семантических метаязыков, по указанию их
авторов, совпадают с конкретными значениями некоторых выделенных
слов ЕЯ—их <(ядерными», наиболее общими значениями; другие же
значения соответствующих естественноязыковых слов изымаются из
метаязыка—в целях устранения в последнем естественноязыковой лексической
неоднозначности. Однако мне представляется, что при восприятии и оценке
некоторого выражения, содержащего элементы ЕЯ—пусть и взятые в
некотором фиксированном значении, — исследователь не может выйти из
пут, налагаемых языком-объектом: неоднозначность, неопределенность,
размытость, богатство ассоциаций, культурный ореол и прочие свойства
ЕЯ, необычайно ценные для его функционирования в качестве средства
обычного общения или в поэтической функции, могут оказаться
помехой при строгом научном описании значений единиц языка средствами
самого этого языка.
Рассмотрим, например, принадлежащее Ю. Д. Апресяну и М. Я. Гло-
винской толкование глагола обещать, довольно близкое к уровню
семантических примитивов [Апресян 1995з: 470 ел.]:
X обещает Y-y, что сделает Р = 'зная или считая, что Y или какое-то
третье лицо заинтересованы в Р [пресуппозиция], X говорит Y-y, что сделает Р,

несмотря на возможные трудности [ассерция]; X говорит это, потому что хочет,
чтобы ему поверили, понимая, что если он не сделает Р, ему перестанут верить'.
К числу примитивов относятся единицы 'считать', 'знать', 'говорить'
и 'делать', к числу единиц, близких к примитивам, — компоненты
'заинтересован', 'несмотря на', 'трудно', 'верить', 'понимать'. Замечу, что для
полноты следовало бы указать среди семантических примитивов смысл
причины (потому что), среди второй группы слов —смысл окончания
(перестанут), а также прояснить статус выражений третье лицо и
возможный. Участвующие в приведенном толковании естественноязыковые
неоднозначные слова не снабжены различительными индексами,
отмечающими их значения-интерпретации и при этом ссылающимися на какой-
либо словарь или иной источник; тем самым, интерпретации этих лексем
не прояснены, и перед читателем встает проблема выбора. Например, как
интерпретировать здесь слово говорить? Если в качестве
интерпретации слова—компонента толкования — брать первый приходящий в голову
«обыденно языковой» смысл, то для говорить хотелось бы взять нечто
подобное тому, что предложено в [Зализняк Анна 1991: 71]
—'произносить ... текст ...'. Но тогда предложенное толкование не будет
охватывать ситуации письменных обещаний или обещаний, данных с помощью
какой-либо редкой манифестации естественного языка (например, азбуки
Брайля) или с помощью жестовых движений, например прижатия руки к
груди в ответ на реплику Обещай мне!, что обоими участниками общения
может быть интерпретировано именно как акт обещания, хотя
обещавший и не прибег к речи. В другой работе Ю. Д. Апресяна [1995д: 356]
значение примитива 'говорить' прояснено: это примитив,
соответствующий системе «речь» —одной из основных систем человека, охватывающей
такие действия, как сообщать, обещать, просить, предупреждать,
ругать, хвастаться и др. Содержание примитива 'говорить' в такой
интерпретации описывается, как представляется, более адекватно глаголом
сообщать: скажем, просить что-либо и предупреждать о чем-либо мы
можем и не прибегая к естественному языку — взглядом или жестом (это
может сделать и домашнее животное).
Подвохи другого рода подстерегают авторов и читателей
толкований при интерпретации синтаксических конструкций. Например, в
рассматриваемом толковании обещать дважды используется неопределенно-
личная конструкция с глаголом во множ. числе: [ему] поверили, [ему]
перестанут верить. Встает вопрос о первом актанте данных предикатов.
Вряд ли таковым является Y: тогда бы он был указан явно. Первый
актант в конструкциях такого рода—это некое неопределенное множество
людей, подразумеваемое в описываемой ситуации (обозначаемое нулевой
лексемой — J*"*0*" [Mel'cuk 1995a: 180]). Семантика этого актанта
весьма сложна и неопределенна. Хорошо ли неопределенность, свойственную

единицам естественного языка, переносить в такие строго научные
объекты, каковыми призваны быть толкования? Быть может, в
анализируемом толковании следовало бы явно заполнить первую валентность
соответствующих предикатов — нечто вроде '...чтобы ему поверили люди
из его окружения...' ? Если в толкованиях не допускаются достаточно
богатые в семантическом аспекте слова, тогда и среди синтаксических
средств языка должны отвергаться в качестве строевых единиц
толкований такие содержательные конструкции, как неопределенно-личная.
Насколько известно автору, в семантических языках отсутствуют
полные перечни лексических единиц, которые в них разрешается
использовать, и тем самым остается невыделенной та часть естественного языка,
которая входит в их состав. В лучшем случае задается перечень
исходных семантических элементов — примитивов, как в семантическом языке
А. Вежбицкой.
Концепция А. Вежбицкой — одна из наиболее популярных
семантических концепций в отечественной лингвистике. Признавая ее
исключительное значение для современной семантики и семантическую зоркость и
глубину исследований А. Вежбицкой, автор хотел бы высказать
некоторую критику.
В концепции А. Вежбицкой краеугольным камнем является
постулирование ограниченного набора исходных семантических элементов (СЭ —
«semantic primitives»), конфигурации которых призваны, по мысли автора
концепции, задавать толкования всех лексических и грамматических
значений данного естественного языка. Предполагается задание этих
значений в рамках некоторого ограниченного естественного подъязыка —
«естественного семантического метаязыка» (ЕСМ), с его замкнутым
синтаксисом. ЕСМ заимствует лексику и синтаксис из естественного языка,
ограничивая их нужным образом: отбираются особые лексемы, взятые
в определенных значениях, и определенный набор синтаксических
конструкций. Несмотря на принятые формализующие ограничения,
приходится признать, что естественный язык служит средством описания
самого себя, выступает в качестве собственного метаязыка.
Возраст концепции СЭ превышает уже двадцать лет, и за истекший
период их количество возросло с 13 до 37 к 1994 году [Goddard, Wierzbicka
1994], затем до 55 [Wierzbicka 1996]; наконец, в последней из известных
автору публикаций приводится перечень из 59 примитивов [Wierzbicka 1999:
27] (точками с запятой разделены содержательные группы СЭ): I, YOU,
SOMEONE, SOMETHING (THING), PEOPLE, BODY; THIS, THE SAME,
OTHER; ONE, TWO, SOME, MANY/MUCH, ALL; GOOD, BAD, BIG,
SMALL; THINK, KNOW, WANT, FEEL, SEE, HEAR; SAY, WORD, TRUE;
DO, HAPPEN, MOVE; THERE IS, HAVE; LIVE, DIE; NOT, MAYBE,
CAN, BECAUSE, IF; WHEN, NOW, AFTER, BEFORE, A LONG TIME,

A SHORT TIME, FOR SOME TIME; WHERE, HERE, ABOVE, BELOW,
FAR, NEAR, SIDE, INSIDE; VERY, MORE; KIND OF, PART OF; LIKE21.
Главным аргументом в пользу данного инвентаря СЭ могла бы стать
естественность и очевидность представления с их помощью конкретных
лексических значений—как предикатных, так и предметных. Что
касается последних, совершенно неясен способ толкования через перечисленные
СЭ не только таких конкретных значений, как, скажем, 'стул' или
'собака', но и значений классов типа 'мебель' или 'животное'. Однако и в случае
предикатов возникают сомнения в состоятельности предложенного
набора СЭ для их представления —причем не только конкретных предикатов
типа 'ползти', но и достаточно абстрактных общих значений типа
'изменять' или 'вспоминать'. Реальные примеры толкований, приводимые в
работах А. Вежбицкой, нередко воспринимаются с трудом. В отношении
доступности для компьютерного семантического представления текста и
его последующей семантической обработки толкования Вежбицкой цели
не достигают — прежде всего в силу отсутствия подлинной
формализации ЕСМ и отсутствия строгих правил преобразования семантических
представлений. Кроме того, колоссальная сложность толкований и
неразграничение в их составе разных уровней и слоев крайне затрудняют
настоящую формализацию их обработки.
Следует отдать А. Вежбицкой должное: при всех колебаниях набора
исходных семантических примитивов, она имеет мужество в каждой
работе—там, где ей это существенно, — пользоваться семантическими
примитивами, давать их полный перечень на текущий момент. Этого мы не
находим в теории моделей «Смысл •<=*► Текст» и Московской
семантической школе. Например, в недавней работе [Апресян 1999а: 44] дается
список из 38 примитивов и отмечается его открытый характер.
И. А. Мельчук исходит из того, что полный перечень примитивов
будет получен только тогда, когда самым скрупулезным образом будет
описана большая часть лексики —тогда и выявятся элементы, не
подверженные дальнейшему семантическому разложению [Mel'cuk 1989] 22.
Все три школы (теория моделей «Смысл <=>• Текст», Московская
семантическая школа, концепция А. Вежбицкой) в основном
солидаризируются в том, что в качестве примитивов выступают конкретные лексемы
естественного языка, дополненные, возможно, очень ограниченным
набором искусственных элементов типа 'каузировать'. Серьезная проблема
поднята в статье [Апресян 1995з: 478 ел.]: являются ли семантические
примитивы действительно предельно простыми по смыслу? Ответ в
общем случае отрицателен: существуют такие семантически неразложимые
слова, которые несут —помимо ядерного, действительно элементарного
компонента—еще некую специфическую надбавку именно в данном языке
и в составе соответствующей группы слов, близких по смыслу. Таким для
русского языка оказывается семантический примитив 'хотеть', который

«дополнительно к чистой идее желания (...) выражает идею
потребности (...), действенной воли (...) и намерения» [Апресян 1995з: 478]. Тем
не менее, в качестве примитива для идеи чистого желания приходится
брать именно глагол хотеть как наиболее нейтральный и наименее
специфичный на фоне других синонимов (желать, жаждать, мечтать —
ср. [Апресян 1995ж]). Но тогда, входя в толкования, этот семантический
примитив будет привносить в них и свои семантические надбавки — все
или часть из них, — а они могут оказаться совершенно ненужными с
точки зрения толкуемого смысла, наполнять его лишним содержанием. Там,
где нужно выразить исключительно идею чистого желания, нам
придется вовлекать еще какие-то посторонние семантические компоненты.
Скажем, если теперь обратиться к цитированному выше толкованию
обещать, уместно спросить: выражает ли элемент 'хотеть' в его составе (в
слое «мотивировка») какую-либо из своих семантических надбавок, и если
да, то какую (какие) именно? Представляется, что в рамках данного
толкования существенна именно идея чистого желания, но элемент 'хотеть',
как оказывается, не способен ее аккуратно выразить.
Далее, толкования нередко содержат смысловой компонент
'желательный' в контекстах, где релевантно именно чистое желание. Однако этот
элемент, сводимый очевидным образом к 'хотеть', досадно наследует
семантические надбавки последнего.
Таким образом, возникает своего рода тупик: для примитивов
используются естественноязыковые слова с их специфическими смысловыми
надбавками, могущими привносить ненужный «шум». Может ли с
помощью таких «семантически богатых» примитивов, «наиболее укорененных
в языке и культуре», «наиболее обработанных в культурной традиции»,
обросших «разнообразными ассоциациями» [Апресян 1995э: 481],
естественно и точно описываться национальная семантика языка? Не слишком ли
мощные в содержательном аспекте средства кладутся в основу такого
описания? — Быть может, стоит все же пересмотреть принцип
естественноязыковой основы семантического метаязыка и в большей степени
ориентировать его на конструктивную основу, т. е. на основу, состоящую из
постулированных исследователем конструктов? Если с этим согласиться,
то примитив чистого желания в семантическом метаязыке должен
передаваться не посредством реальной русской лексемы хотеть, пусть и
снабженной цифровым индексом значения, а неким искусственным
элементом, имя которого может, конечно, для целей мнемоники содержать
русские слова хотеть или желание. Такая стратегия представляется тем
более оправданной в свете следующего предположения Ю. Д. Апресяна
[1995з: 481]:
«Универсальная (cross-cultural, глубинная) семантика должна строиться,
по-видимому, на основе искусственного логического языка, словами которого будут

подлинные примитивы — пересекающиеся части квазипереводящих друг
друга слов естественных языков. Это своего рода семантические кварки —
реально существующие смыслы, никогда не материализуемые в словах естественных
языков».
Так, может быть, оставаясь еще в рамках национальной семантики, для
чистого желания уже использовать кварк? 23
Обратившись к синтаксису семантических метаязыков, мы увидим,
что и здесь дело обстоит не лучшим образом. Предполагается, что,
подобно метаязыковой лексике, этот синтаксис представляет собой
унифицированное сужение синтаксиса ЕЯ, но эксплицитно множество разрешенных
к использованию синтаксических конструкций не задается.
Эскиз грамматики семантического метаязыка изложен в книге
[Wierzbicka 1996] (впервые в развитии теории А. Вежбицкой —и,
кажется, впервые в истории развития содержательно богатых семантических
метаязыков); ему в этой книге посвящена глава 3 — «Универсальная
грамматика: синтаксис универсальных семантических примитивов» (с. 112—
147). Симптоматичны замечания автора во вступительном разделе
третьей главы:
«Большинство грамматических конструкций в любом языке специфичны именно
для данного языка, но могут существовать конструкции универсальной
природы. (...) Для обнаружения таких конструкций нам необходимо рассмотреть не
подлежащие семантическому разложению элементы лексики и возможности их
взаимной сочетаемости. Тем самым, в поисках универсальных грамматических
конструкций нам не следует стремиться к универсалиям формы, а скорее к
универсалиям сочетаемости. Данная глава представляет собой экспериментальный
и предварительный опыт такого рода. (...) Несмотря на предпринятую здесь
попытку кодификации, многие области грамматики естественного
семантического метаязыка находятся в состоянии постоянного изменения. Предлагаемая
здесь грамматика не является ни полной, ни окончательной. Она выступает как
исходный пункт для проверки и обсуждения» [с. 112-113].
В данной грамматике подробно рассматриваются сочетаемостные
возможности семантических элементов, однако рассмотрение ведется все же
не на том уровне строгости, который достаточен для признания
грамматики подлинно формальной в указанном выше смысле. Так, не для
всех предикатов и атрибутов даются четкие указания относительно
того, какие элементы могут заполнять их семантические валентности
(иногда подобные сведения можно предположительно вывести из приводимых
примеров). Поэтому утверждение Е. В. Падучевой из вступительной
статьи к сборнику переводов [Вежбицкая 1996: 13] — «Семантический
метаязык Вежбицкой—один из немногих семантических языков, имеющих
эксплицитно описанный синтаксис» — следует принимать с некоторыми
оговорками: синтаксис в содержательном изложении есть, но строгих пра-

вил образования метаязыковых выражений нет. Грамматика, намеченная
А. Вежбицкой, все же не задает однозначным и недвусмысленным
образом множество выражений метаязыка, т.е. не делает его разрешимым,
тем самым, она не является подлинно формальной.
Повторю: в построении толкований наблюдается произвол.
Исчерпывающего перечня всех возможных типов компонентов толкований не
дается. Говорится о необходимости различать такие типы, и в реальных
примерах толкований они присутствуют, однако нередко информация одного
и того же типа в разных случаях подается по-разному24.
В свете сказанного выше приходится признать, что о формальности
современных семантических метаязыков можно говорить либо
метафорически, либо имея в виду их более близкое положение к подлинно
формальным языкам точных наук, чем, например, язык толкований
традиционных толковых словарей или словаря Владимира Даля. Эти последние
имеют свои немалые преимущества для массового читателя. А достигнутой
в лингвистической семантике степени формализованности явно
недостаточно, чтобы на ее основе можно было строить мощные лингвистические
процессоры.
По-видимому, следует попытаться каким-то образом преодолевать
указанные недостатки внутрилингвистического подхода к описанию
семантики языковых единиц, дополнить этот подход опытами
семантического описания, опирающимися на внеположные естественному языку
инструменты. Искать такие инструменты следует на стыке наук, и здесь
лингвистам не избежать тесных контактов с такими дисциплинами, как
психология, нейрофизиология мозга, математика и computer science25.
Частное терминологическое замечание. Как переводить на
русский язык английское название научной дисциплины computer science? Этот
термин не слишком удачен: трудно припомнить название какой-либо другой
области знания, которое содержало бы родовое понятие science. Обычно мы и в
русскоязычных текстах передаем это понятие по-английски. Почему бы не
воспользоваться таким распространенным международным словобразовательным
способом, как компонент -логия, и не ввести удобный термин «компьютероло-
гия» с последующим его «переводом» на английский—«computerology»? (Отмечу
непринужденность двукратного обращения к этому неологизму в качестве
эквивалента для «computer science» в статье [Демьянков 1995: 248, 307].)
8.2. Вопрос о субституции как основном способе верификации
толкований
Одним из главных аргументов в пользу правильности
семантического представления той или иной языковой единицы, будь то слово, аффикс,

синтаксическая конструкция, является реализация правила субституции,
т. е. возможности замены данной единицы ее семантическим
представлением при сохранении смысла исходного выражения. При этом критерием
правомерности такой замены служит свидетельство языковой интуиции
исследователя или носителя языка. Правило субституции в [Mel'cuk et al.
1995: 91] формулируется следующим образом:
«Исходная лексема L и ее толкование 'L' должны быть взаимно заменимы во всех
высказываниях без изменения выражаемого смысла».
Далее говорится: «Правило субституции есть не что иное, как
переформулировка принципа, мужественно отстаиваемого А. Вежбицкой в
течение десятилетий и возведенного ею в ранг базового принципа
всякого семантического исследования».
При применении правила субституции, неоднократно
демонстрируемого в книге [МеГбик et al. 1995], сравниваются языковое и метаязыковое
выражение. Представляется, что при таком сравнении не следует
придавать интуиции и непосредственному языковому чувству человека столь
важный статус и строить исключительно на них обоснования
предлагаемых семантических описаний: ведь известно, сколь часто языковая
интуиция подводит человека при сопоставлении даже собственно языковых
выражений (тем более—при сравнении метаязыкового и языкового
выражения), сколь сильно могут различаться языковые свидетельства разных
носителей языка и разных исследователей, какие бурные споры возникают
при обсуждении семантики конкретных лексических и грамматических
единиц26.
В связи с этим уместно задаться вопросом об общем статусе
толкований. При построении толкований исследователь, как правило, нацелен
на максимально точное и полное отражение плана содержания и
сочетаемости толкуемой единицы. Предполагается, что подстановка в языковое
выражение вместо этой единицы сконструированного толкования
должна приводить к выражению, сохраняющему смысл исходного, и проверка
этой эквивалентности ложится на интуицию исследователя. Следует
сказать, что большинство предлагаемых толкований по необходимости
представляют собой весьма пространные выражения, нередко содержащие
более одного предложения; их подстановка в языковые выражения дает
колоссальные по своей громоздкости продукты (и именно поэтому в
лингвистических работах осуществляется чрезвычайно редко)27. При
оценке правильности толкования исследователю и читателю его работы или
слушателю его выступления необходимо соотносить: (а) исходное
языковое выражение, (б) производное выражение, полученное из исходного
подстановкой вместо истолкованной единицы ее толкования, и (в)
интуитивно воспринимаемое им содержание исходного языкового выражения.
При этом правила корректной подстановки вместо единицы ее толкова-

ния отсутствуют (а они необходимы: ведь при такой подстановке нужно
уметь правильно встраивать толкование в синтаксическую структуру).
Тем самым получается, что метод проверки правильности толкований
через подстановку базируется исключительно на языковой интуиции
исследователя и не подкреплен никакими сколько-нибудь точными
инструментами (не говоря уже о том, что полностью лишен компьютерной
поддержки). Это никоим образом не отменяет его эвристической ценности—
следует лишь сознавать его ограниченность и явную недостаточность как
научного метода.
Если согласиться с изложенными соображениями о недостаточности
метода субституции, тогда придется подвергнуть сомнению другой
тезис, на котором нередко основываются современные семантические
исследования, — тезис о необходимости и достаточности толкований,
состоящий в том, что языковое выражение и его толкование должны быть
эквивалентны по смыслу.
В уже цитированной книге [Mel'cuk et al. 1995: 92] читаем: «Тест на
субституцию должен подтверждать для данного толкования
НЕОБХОДИМОСТЬ каждого компонента толкующего выражения и ДОСТАТОЧНОСТЬ
всей совокупности этих компонентов». После этого следует замечание в
скобках: «(Этот образ действий, разумеется, сходен с необходимыми и
достаточными условиями, используемыми в математике.)»
Среди четырех требований, предъявляемых к толкованиям в
[Апресян 1995з: 470] первые два—1) нетавтологичность и 2) необходимость и
достаточность — считаются «чисто логическими»: толкование не должно
содержать порочных кругов (нетавтологичность) и должно быть
семантически эквивалентным толкуемой языковой единице (необходимость и
достаточность). Они имеют приоритет перед другими двумя
требованиями (ступенчатостью и эксплицитностью) — «следствием определенных
лингвистических установок».
Выше было сказано о трудностях установления эквивалентности
толкования и толкуемой единицы. Необходимость и достаточность—это
математические и общелогические понятия, которые естественно
применять к достаточно формализованным объектам, каковыми нельзя
признать толкования, предлагаемые в современной лингвистической
семантике28. Думается, подходить к лингвистическим толкованиям в
аспекте субституции как к математическим определениям, как это явствует
из приведенных выше цитат, неправомерно: определения в математике
действительно обладают свойством субституции, в силу которой всегда
возможно развертывание definiendum посредством definiens —и это как
раз следствие подлинной формализованности математических
конструкций и математического языка. Однако дело не только в установке
на придание толкованиям свойств необходимости и достаточности
(установке, автору представляющейся иллюзорной).

Зададимся вопросом: что должны отражать толкования? В
последние десятилетия в лингвистической семантике стала доминировать точка
зрения на толкования как на способ отражения всех компонентов плана
содержания языковой единицы, а не только ее значения, взятого в узком
смысле. В толкования стали помещать коннотативные, прагматические,
коммуникативные, референциальные сведения о толкуемой единице (это
связано с общим стремлением к обогащению лексикографического
описания за счет компонентов, которые ранее отражались слабо и
несистематично или вовсе игнорировались: сочетаемостные сведения,
просодические характеристики, синонимы и антонимы, дериваты, «лексический
мир»—слова того же семантического поля, и др.). Разумеется, такая
установка правильна и плодотворна. Проблема состоит в другом: насколько
можно расширять объем сведений о слове, помещаемых в его
толкование, для охвата всей внутренней стороны слова, его плана содержания
в полном объеме? Дело в том, что план содержания слова, по-видимому,
вмещает в себя больше, чем это представлено в современных
толкованиях. Слишком тесно связано восприятие говорящими содержания слова с
такими его несемантическими компонентами, как фонетический облик,
морфологический состав, синтаксический статус 29, наличие той или иной
схемы полисемии, наличие тех или иных родственных в смысловом
отношении лексем, культурные ассоциации и т. п. Думается, жестко провести
границу между «голой» семантикой слова и ассоциируемым с ним в
сознании носителя языка фонетическим, морфологическим, синтаксическим,
семантическим, культурным «ореолом» весьма непросто. Представляется
неоправданным отражение всех подобных сведений в той зоне
лексикографического описания, которая называется толкованием: все-таки
последнее должно отвечать за семантику слова, сколь бы широко она ни
понималась30. Но тогда получается, что толкование не может быть
необходимым и достаточным для отражения внутренней стороны слова: оно
призвано отражать лишь часть его плана содержания, его семантику.
Если и уместно говорить о необходимости и достаточности
лексикографического описания, то на такую оценку может претендовать некоторая
совокупность зон словарной статьи, включающая, конечно, и зону
толкования (если не вся словарная статья в целом).
Изложенные выше, в последнем разделе настоящей главы,
соображения склоняют автора к отказу от термина «толкование» для обозначения
предлагаемых в настоящей работе формулировок инвариантов и частных
значений граммем: этот термин мог бы создать иллюзию формального
семантического метаязыка, каковым автор не располагает. Используется
другое название для формулировок — экспликация. Мой подход ближе
скорее к подходу Е. В. Падучевой [1998а: 19], которая говорит «(...) не
о толковании (которое претендует на исчепывающее отражение смысла),
а о семантической формуле (СФ) [разрядкаЕ. В. Падучевой].

(...) СФ отражает только лингвистически значимые компоненты смысла
слова, которые проявляются в его языковом поведении».
Примечания
1 (с. 22). Аналогия между инвариантами в плане содержания (именно —
«инвариантным набором частных падежных значений, чередующихся в зависимости
от контекста») и инвариантами фонологического уровня (объединением звуков
в одну фонему) проводится в [Клобуков 1986: 77 ел.].
2 (с. 24). Для отмеченной принципиальной невозможности доказательства
отсутствия инварианта в спорных случаях автор усматривает некоторую глубинную
методологическую аналогию в лингвистической дисциплине, весьма отдаленной
от семантики,—в сравнительно-историческом языкознании. Точнее, здесь
имеется в виду отстаиваемая в Московской школе компаративистики теория дальнего
языкового родства, в соответствии с которой «никаких теоретических препон
на пути установления дальнего генетического родства не существует»
(Старостин С. А. О московской школе компаративистики // «Московский
лингвистический журнал», том 1, 1995, с. 11). Эксплицитно соответствующая
методологическая невозможность формулируется в книге А. В. Дыбо: «(...) в рамках
сравнительно-исторического языкознания сама постановка задачи о
доказательстве отсутствия родства невозможна; можно лишь показать недоказанность
родства» (курсив автора; Дыбо А. В. Семантическая реконструкция в
алтайской этимологии. Соматические термины (плечевой пояс). —М.: Школа «Языки
русской культуры», 1996. —С. 4, сноска 4).
3 (с. 25). Впрочем, следует помнить, что исследования, базировавшиеся на
упомянутых давно отвергнутых наукой понятиях, сыграли немалую положительную
роль для развития естествознания. Поэтому, даже оставаясь скептиком в
отношении понятия инварианта, можно извлечь немалую пользу для семантического
описания конкретных языковых единиц при установке на поиск общности для
их разных смысловых интерпретаций.
4 (с. 26). Понятие «семантический мост» введено в монреальской
лексикографической группе И. А. Мельчука [Mel'cuk et al. 1984: 30] для фиксации нетривиальных
семантических связей между значениями лексем, входящих в одну вокабулу; см.
определение в [Mel'cuk et al. 1995: 157]: «Семантическим мостом между
лексическими единицами Li и L>2 называется общий характеристический —
нетривиальный-компонент означаемых этих двух лексических единиц». В определении
семантического моста, данном в более ранней работе [Mel'cuk 1988b: 169], мы
видим существенное дополнение к характеристике общего компонента: он
должен формально выражать семантическую связь между лексическими единицами,
интуитивно ощущаемую носителями языка. В этой же статье (с. 176)
формулируется «Принцип семантических мостов», существенный для объединения
лексических значений в составе одной вокабулы:
«Толкования двух лексических единиц одной и той же вокабулы должны быть
эксплицитно связаны—либо непосредственным семантическим мостом, либо це-

почкой семантических мостов» [в последнем случае имеется в виду наличие
промежуточных лексем, последовательно связанных непосредственными
семантическими мостами].
Для целей настоящей работы «Принцип семантических мостов»
недостаточен: он моделирует цепочечную полисемию, но не обеспечивает подлинного
инварианта, скрепляющего все интерпретации неоднозначной единицы. «Принципом
семантических мостов» руководствуются в своей лексикографической
деятельности не только лингвисты, работающие в рамках теории «Смысл <£=> Текст»;
представляется, что он, в частности, значим и в Московской семантической
школе. В реальной же лексикографической практике он нередко нарушается.
Отсутствие семантических мостов приводит к появлению в рамках вокабулы внешне
изолированных подстатей — изолятов, у которых не обнаруживается
нетривиальных семантических компонентов, общих с какими-либо другими лексемами
той же вокабулы. См. в разделе 5 разбор словарной статьи ВЫЙТИ в [Апресян
1995и]. О нарушении принципа раскрытия смысловых связей между разными
лексемами одной вокабулы говорится в статье [Урысон 1999: 14, сн. 2].
5 (с. 26). Семантике русских глагольных приставок посвящена книга [Кронгауэ
1998], во второй главе которой дается обзор исследований в области
глагольной префиксации, в частности, коротко обсуждаются работы, ориентированные
на описание инварианта значения приставки (с. 75 и ел.). В самой книге Крон-
гауза описание приставок осуществляется скорее с ориентацией на максимально
подробную фиксацию всех их частных значений. При этом в основе работы
лежит гипотеза о семантической мотивированности употребления приставок, по
поводу которой говорится (с. 115) о ее неверности в применении ко всему
материалу (обнаруживаются частные исключения) и при этом о ее плодотворности
в качестве «методологической рамки семантических исследований, позволяющей
искать семантические причины в поверхностном поведении языковых единиц».
Мне представляется очевидной плодотворность гипотезы о существовании
инвариантов неоднозначных языковых единиц, рассматриваемой в качестве именно
такой методологической рамки (при том что в конкретных случаях инвариант
может и не обнаруживаться).
Обсуждение проблемы семантического инварианта для русских приставок
см. в [Зализняк Анна 1995: 145, 148-149]. Гипотеза по поводу инварианта
приставки зо- предложена в [Paillard 1991: 42]: *за- означает, что ориентир,
относительно которого осуществляется ограничение конкретного процесса, находится
за пределами этого процесса*.
6 (с. 30). Автор не может удержаться от воспроизведения еще одной обширной
цитаты, приведенной Ю. Н. Тыняновым [1965: 114-115], —из А. С. Шишкова,
которого Тынянов справедливо называет «одним из замечательных русских
семасиологов». Тынянов цитирует отрывок из басни А. П. Сумарокова, который
комментирует Шишков:
Толчки проезжий чует
И в нос, и в рыло, и в бока.
Однако, епанча гораздо жестока:
Хлопочет,
И с плеч идти не хочет.

«В таком стихотворении (т.е. стихе — поясняет Тынянов), каким пишутся
притчи, басни и сказки, требующем простого, свободного и забавного слога, оди-
накой меры стихи не так удобны для игры и шуток, как стихи разной меры, т. е.
длинные перемешанные с короткими, часто из одного слова состоящими.
Например, глагол хлопочет, заступающий место целого стиха, не мог бы иметь той
силы, когда бы вместе с другими словами, а не один особенно стоял. Он здесь
по двум причинам хорош: первое, что стоя один, лучше показывает силу свою;
второе, что соединяет в себе два понятия; ибо хлопочет, говоря о человеке,
значит- суетится, заботится; говоря же о мертвой или бездушной вещи,—значит
беспрестанно хлопает, трепещет. Сие последнее энаменование оного можем мы
почувствовать из того, что глаголов топает, хлопает в учащательном иначе
сказать не можем, как топочет, хлопочет. Епанча представляет здесь и то и
другое: в одном случае глагол хлопочет, точно так же, как и не хочет,
изображает в ней некое одаренное чувствами существо; в другом случае тот же глагол
хлопочет изображает ее как вещь бесчувственную, трепещущую от ветра.
Сие соединение понятий в одном и том же слове делает красоту
изображений; ибо кратким изречением многие мысли в уме рождает» [Шишков 1828:
127-129].
Глубина и тонкость семантического анализа, острота, свежесть и верность
мысли в данной цитате производят огромное впечатление! Кажется
невероятным, что такое было наблюдено в столь глубокую старину.
7 (с. 31). В работе [Перцова 1988: 72-73] отмечаются некоторые типы регулярной
полисемии, допускающие обыденное, не поэтическое совмещение разных
интерпретаций слова: (1) 'часть тела' —'ее типовая функция' [Ее маленькую головку
мучил вопрос местничества—А. Чехов]; (2) 'место'—'его обитатели' [Вскользну
по цементу в молящуюся церковь —А. Крученых]; (3)
'информация'—'физический носитель информации' [Гори, письмо любви —А. Пушкин]. (Автор
указывает, что могут восприниматься как почти нейтральные в стилистическом
отношении некоторые совмещения значений и в случае нерегулярной полисемии,
например: В душе ее темно, как в море—М. Лермонтов.) К перечисленным
случаям регулярной полисемии можно добавить еще два, впрочем, очень близкие
случаю (2), возможно, просто его разновидности: (4) 'помещение'—'люди в
помещении' [приведенный выше пример из Герцена], (5) 'вместилище'—'масса или
жидкость во вместилище' [Хрустальные бокалы шипят — пример Е. В. Падуче-
вой, сообщенный устно].
О возможности совмещений типа (1) говорится в [Урысон 1995а: 6], где,
наряду с хрестоматийным примером из «Смерти Поэта» Лермонтова—«Пустое сердце
бьется ровно (...)»—приводится такой пример: «Мое ничтожное сердце рвалось
из-под шерстяной гимнастерки (...)» (А. Солженицын). Интересно, что все эти
примеры типа (1) структурно построены одинаково: прилагательное при
существительном апеллирует к значению 'типовая функция', а глагол —к значению
'часть тела'.
Совмещения типа (3) отмечаются Н. Хомским [1995: 152], который
указывает возможность «конкретной» и «абстрактной» интерпретации слов типа книга
и совмещения этих интерпретаций в таких предложениях, как следующее: Иван
написал книгу о политике, которая весит два килограмма, где книга о
политике фигурирует в своем абстрактном значении в качестве объекта глагола

написать в главном предложении, но в своем конкретном значении в качестве
субъекта глагола весить в придаточном определительном.
8 (с. 31). В другой работе Ю. Д. Апресяна—[1995д: 365, 377]—у глагола видеть,
помимо двух «зрительных» значений — 'воспринимать глазами' и 'воспринимать
глазами в качестве информационного объекта' [Я видел этот фильм], —
выделяются еще четыре ментальных: 'представлять', 'считать', 'понимать', 'знать'.
(Правда, в [Апресян 1995е: 410, сноска 4] о смысле 'знать' глаголов видеть и
слышать сказано, что он «еще не стал самостоятельным лексическим значением».)
Неясно, как средствами метаязыка Московской семантической школы
предполагается отражать связь ментальных значений видеть с исходным зрительным
значением, как «наводить» семантические мосты в данном случае. Как
представляется, ментальные интерпретации этого глагола не свободны от «зрительного»
смысла. Можно устанавливать общность вокабулы ВИДЕТЬ с помощью
семантических мостов, проходящих через коннотации; но не естественнее ли
постулировать для нее инвариант 'зрение' ?
9 (с. 33). В такой редакции приведенные формулировки действительно не
задают инвариантов временных граммем; см., впрочем, формулировки
соответствующих инвариантов в главе V настоящей работы (разд. 2).
10 (с. 33). По-другому относится Е. В. Падучева к инварианту лексического
значения, предпочитая поискам такого инварианта разработку моделей
семантической деривации (правил вывода производных значений лексических единиц из
исходных) [Падучева 19986, 1998в].
11 (с. 33). «(...) конкретный анализ демонстрирует единство лексико-семантиче-
ской единицы, и возможная функциональная размытость делает поиск
инварианта только еще более привлекательным» [Николаева 1997: 270].
12 (с. 35). Ср. категоричное мнение И. Г. Милославского [1995: ПО]: «Если под
инвариантом понимать некоторое "над-значение", обобщение, из которого могут
быть выведены все конкретные значения, то на вопрос о существовании такого
инварианта следует ответить только отрицательно. Сравните с фактически
завершившейся дискуссией о наличии именно такого инварианта у падежных
значений». Впрочем, более популярны осторожные высказывания, например, такое:
«Задача выведения всех употреблений слова из какого-либо инварианта обычно
оказывается утопичной» [Левонтина 1995: 63].
13 (с. 38). Вношу коррекцию в свою интерпретацию лексемы 8.2 (Выходит так,
что мне надо уехать): в статье [Зализняк Анна 1999: 317] показано, что
метафору движения в этом значении ВЫХОДИТЬ естественнее связывать не с
«мысленным перемещением» по цепочке умозаключений (как я предлагал в [Перцов 1996:
45]), а с «представлением о положении вещей, которое из неизвестного
становится известным, так сказать, "выходит наружу", то есть как бы, перемещаясь

по темному коридору, оказывается на открытом пространстве» (подчеркнуто
мной —Я. П.).
14 (с. 39). В предложенной формулировке учтена лишь часть уточнений Анны
Зализняк [1998: 63] к первоначальной формулировке инварианта ВЫЙТИ /
ВЫХОДИТЬ в [Перцов 1996: 41], а именно, изменен второй факультативный
компонент, который раньше выглядел так: '[с достижением некоторого
результата]'. Остальные уточнения рассмотрены в приведенном комментарии основного
текста.
15 (с. 43). В связи с этим укажу на ошибочный принцип в конце [Богуславский,
Иомдин 1999: 29], в силу которого авторы отвергают разделение их 6ыстро2 на
два подэначения: «если отвлечься от случаев языковой игры, говорящий всегда
употребляет какое-то одно из значений полисемичного слова, соответствующее
его смысловому заданию». Тогда—в силу наличия примеров типа последнего—
им следовало бы слить вместе все значения быстро; но дело в том, что
процитированный принцип не выполняется уже в случае феномена «синкретизации
значений многозначных слов», отмеченного еще в начале 70-х годов Д. Н.
Шмелевым и Ю. Д. Апресяном. Д. Н. Шмелев указывает [1973: 80]: «Речь идет не
о специальном приеме поэтического (часто просто каламбурного)
использования слов в контексте, обнажающем их многозначность, а о том, что в обычных
условиях речевого общения выделяемые значения не полностью и безусловно
отграничены друг от друга и замкнуты в каком-то "автономном" семантическом
круге. / Подобная "диффузность" отдельных значений не создает затруднений
для речевого общения, не делает высказывание двусмысленным (...)» (как это и
проявляется в нашем примере с проверкой контрольных работ). Ю. Д. Апресян
[1974:181] эффектно и экономно проиллюстрировал синкретизацию лексических
значений на примере словосочетания бороться с еретиками: 'добиваться
прекращения активности еретиков' + 'добиваться их физического уничтожения'.
Правда, в работе Ю. Д. Апресяна о лингвистической терминологии, вошедшей
во второй выпуск «Нового объяснительного словаря синонимов русского языка»,
словарная статья ЛЕКСЕМА не упоминает этого феномена: «Именно лексема,
а не слово, является реальной лексической единицей языка, потому что в норме
каждое многозначное слово используется в высказывании в каком-то одном из
своих значений» [Апресян 2000: XXVII-XXV1II]. Факты, противоречащие этому
принципу и при этом нисколько не отклоняющиеся от нормы, отмечены выше, в
разд. 3; в последние годы они все чаще упоминаются на страницах отечественной
литературы.
18 (с. 46). Так, для падежного оформления аргументов глагольного предиката в
юкагирском языке, кроме ролевого и деиктического параметров, оказываются
релевантными параметры дискурсивный (рематизированная vs. нерематизиро-
ванная ИГ) и референциальный (определенная vs. неопределенная ИГ), а для
выбора типа спряжения в этом языке—ролевой-дейктический параметр (лицо-
число Принципала, объединяющего аргумент одноместного предиката и агентив
3-952

двухместного) и кластеры ролевых и дискурсивных характеристик ИГ в
предложении [Кибрик 1997: 40 ел.].
17 (с. 47). Думается, в случае подобного рода <©кстралингвистических»
инвариантов мы покидаем пределы традиционной проблематики собственно
лингвистической семантики, однако не выходим за рамки науки о языке в широком
плане. Описание действительности с ориентацией на ее отражение в языковых
значениях, по-видимому, должно быть составной частью науки о языке.
18 (с. 48). Другие названия: «фраэеоехемы», «связанные синтаксические
конструкции» [Шмелев 1960а; Булыгина, Шмелев 19976: 141, 145].
19 (с. 48). Впрочем, и у компонентов лексических фразем связь с
собственным лексическим значением обнаруживается весьма часто (например,
означаемое фраземы сойти с ума 'вести себя глупо и нелепо' ассоциативно связано
со смыслом 'ум') —за счет «образной составляющей—характеристики ее
[идиомы] внутренней формы, являющейся (...) важнейшей частью плана содержания
идиоматических выражений» [Баранов, Добровольский 1995:111] (см. также
[Добровольский 1996; 1997: 37 ел.]).
20 (с. 51). На создание правил второго и третьего типов не вполне правомерно
претендует работа [Mel'Cuk et al. 1995].
21 (с. 54). Об одной из последних версий семантического метаязыка А. Веж-
бицкой сообщается в работе [Рахилина 2000: 6, сн. 6] —со ссылкой на [Goddard,
Wierzbicka 1998].
22 (с. 54). Замечу в данной связи, что при такой стратегии приближения к
перечню примитивов вряд ли наше поколение лингвистов может надеяться на
ознакомление с ним: слишком медленен темп составления словарных статей в рамках
толково-комбинаторного словаря модели «Смысл <=>• Текст» (например, в
словаре [Мельчук, Жолковский 1984] содержится всего лишь около 300 вокабул).
23 (с. 56). Проблема семантических кварков в связи с описанием некоторых
служебных, «семантически пустых», слов, с трудом поддающихся экспликации
средствами естественного языка, рассматривается в недавней работе [Урысон 2000:
100].
24 (с. 57). Ср. указание Ю. Д. Апресяна относительно 26 словарных статей для
Интегрального словаря современного русского литературного языка,
принадлежащих 22 авторам: «{...) добиться абсолютной унификации материала,
необходимой в настоящем словаре, не удалось» [СиИ-32 1991: 15].
25 (с. 57). Методологическим трудностям, сопряженным с тем, что в лингвистике
естественный язык выступает в роли собственного метаязыка, посвящена работа
[Halliday 1988], достойная обширного цитирования:

«Свойство невыразимости относится ко всем грамматическим категориям; в
силу самых разнообразных причин какие-то категории могут казаться менее
проблематичными, чем другие, однако полагать, что любая категория может быть
исчерпывающим образом определена, — это иллюзия. И это вовсе не следствие
слабостей естественного языка, не позволяющих ему выступать в качестве
метаязыка, хотя такие слабости ему действительно присущи. Наоборот: именно
исключительное богатство естественного языка, его способность конденсировать
совокупный коллективный опыт культуры в единый, контролируемый,
усваиваемый код — именно эти уникальные свойства языка делают его категории
неуловимыми для истолкования, несмотря на наши сознательные усилия достичь
этого» [с. 45].
«Независимо от того, обладает или не обладает язык тем свойством, которое
иногда ему приписывают, — способностью интерпретировать все прочие
семиотические системы,—несомненно существуют ограничения на способность языка
интерпретировать самого себя. Возможно, нам придется выйти за пределы
языка, в область какой-либо параллельной семиотики или некоей семиотики высшего
порядка, которая, сама не будучи языком, может быть в языке представлена, а
затем, преломленным светом, может стать метаязыком для представления
языка. Всякая подобная интерпретация имеет в конечном счете круговой характер;
однако в лингвистике мы вообще имеем склонность оперировать в рамках
порочных кругов, размер которых просто патологически мал. Пока мы не сможем
добиться большего расстояния между семиотическим и метасемиотическим
объектами, грамматическим категориям суждено оставаться невыразимыми» [с. 49].
Существенна мысль английского ученого о необходимости выхода за
пределы языка для истолкования языка. Добавлю: этот выход возможен, кроме
собственно семиотики, еще и в другие области науки о человеке.
26 (с. 58). Представляется спорным тезис о надежности интроспективных
данных, высказанный в статье [Апресяны 1995: 454]:
«В языке закреплен опыт тысячелетий его носителей, данные которого по своей
надежности никак не уступают данным экспериментальных исследований».
Эвристическая ценность интроспективного опыта носителей и
исследователей языка несомненна; вопрос в том, как верифицировать его данные с
помощью других источников лингвистического знания и каковы эти источники.
Ценность и надежность данных—это разные параметры. Если учитывать шаткость
интроспективных данных, разнообразие мнений информантов о приемлемости
языковых выражений, об их семантике, следует признать, что по параметру
надежности интроспекция говорящих оставляет желать лучшего для исследователя
и должна быть дополнена какими-либо более надежными экспериментальными
данными (но, разумеется, ни в коем случае не устранена из семантических
исследований). Автор настоящей работы разделяет точку зрения на метод
интроспекции, высказанную А. Е. Кибриком [1998: 158]:
«(...) когнитивные механизмы и процессы не доступны прямому наблюдению,
они изучаются или методом интроспекции, очень ограниченным по своей раз-
3*

решающей способности, или реконструируются по всевозможным наблюдаемым
продуктам их деятельности».
Ср. также обсуждение проблемы интроспекции и эксперимента в [Фрумкина
1999: 34]: «Наблюдение над самим собой, над содержанием моего интрапсихиче-
ского, по определению недоступно ни корректному воспроизведению, ни
контролю извне. В этом смысле результаты интроспекции не могут считаться
проверяемыми».
Здесь должны сказать свое слово психолингвистика и нейролингвистика,
которые пока убедительных экспериментов не выработали.
27 (с. 58). При этом в подавляющем большинстве случаев производится
подстановка толкования только одной единицы! Возможно, более убедительной
проверка толкований была бы при условии, что в исходных языковых (пусть
достаточно коротких) выражениях заменялись бы на толкования все входящие в них
единицы и по достаточно строгим правилам осуществлялось бы синтаксическое
«увязывание» заменяющих толкований в единый метаяэыковой продукт, который
сопоставлялся бы с содержанием исходного выражения. В этом случае интуиция
исследователя была бы еще менее надежным источником, чем при ныне
практикуемой «единичной» подстановке; возможно, эта интуиция просто пасовала бы
перед возникающими трудностями. Думается, в таком случае нельзя обойтись
без существенной помощи компьютера.
28 (с. 59). Или следует признать, что данные понятия в составе обсуждаемого
тезиса понимаются не так, как в математике и логике, а так, как они
употребляются в обыденном языке. Отмечу, что в когнитивной лингвистике (Дж. Ла-
кофф, Р. Лангакер, Р. Джакендофф) принцип необходимости и достаточности
семантического описания отвергнут в пользу построения «прототипов» для
понятийных категорий; прототип понимается как характеристический, ядерный,
типичный пример категории [Ченки 1996: 69] (см. также [Рахилина 2000: 10;
Кустова 2000: 87, 92 ел.]; о «прототипной теории значения» см. [Кобозева 2000:
159-161]).
29 (с. 60). Скажем, глагол и отглагольное существительное — плавать ~
плавание, бежать ~ бег, читать ~ чтение и т.п., —совпадая по семантике в узком
смысле, все же вряд ли равнозначны в плане содержания. В этой связи
интересен вывод в [Урысон 1996] относительно номинализации глагола как «скрытой
перестройки лексемы в духе другой части речи» (с. 274): «это семантическое
преобразование затрагивает не только грамматические категории лексемы, но
и ее самые глубинные пласты» (с. 271).
30 (с. 60). В современной лексикографии словарная статья именно для того и
подразделяется на отдельные зоны, чтобы последовательно и систематично
отражать в них автономные (в том или ином смысле) совокупности однородных
свойств слова.

ГЛАВА II
КРИТЕРИИ ПРОТИВОПОСТАВЛЕНИЯ
СЛОВООБРАЗОВАНИЯ И СЛОВОИЗМЕНЕНИЯ
(...) в тес случаях, когда речь идет о вопросах
достаточно тонких и сложных, необходимо избегать
двусмысленных терминов, а пользоваться лишь вполне
точными, хотя бы их и приходилось создавать. Ведь
люди сами по себе находятся под властью имен, и,
когда их слуха достигает имя, которое им знакомо, они
считают, что поняли его смысл, хотя зачастую не
поняли ничего.
Из замечаний члена французской
академии Шарля Дюкло к «Грамматике
общей и рациональной Пор-Рояля»
издания 1754 г. [ГОРП 1990: 222-223]
Данная глава посвящена классической проблеме общей теории
грамматики—разграничению феноменов словоизменения и словообразования.
Прежде чем обратиться к выполнению основной задачи настоящей
работы — выявлению инвариантов словоизменительных значений, — хотелось
бы прояснить вопрос о том, на каких основаниях те значения, которые
относятся к области словоизменения, отграничиваются от
словообразовательных значений. Представляется, что оппозиция словоизменения и
словообразования носит градуальный характер, что автор и постарается
продемонстрировать к концу настоящей главы.
Изложение в этой главе существенно связано с теорией морфологии
И. А. Мельчука, развернутой в его фундаментальной пятитомной монографии
«Курс общей морфологии» («Cours de morphologie generate») [Mel'cuk 1993b, 1994,
1996, 1997, 2000] (русский перевод первых трех томов — [Мельчук 1997, 1998,
2000]). Опираясь здесь на данную теорию в целом, я в то же время полемизирую
с ее отдельными положениями.
Морфологическая концепция И. А. Мельчука складывалась в течение
нескольких десятилетий—начиная с рубежа 50-60-х годов. Первый ее вариант был
подготовлен для публикации еще до эмиграции Мельчука в Канаду—в качестве
продолжения книги [Мельчук 1974]; этому изданию не суждено было состояться.

В начале 80-х годов Мельчук возобновил работу по связному изложению
своей теории морфологии на значительно более высоком концептуальном уровне
(близком к дедуктивно-аксиоматическому методу точных наук) и на более
развернутом и представительном языковом материале.
Автор настоящей работы активно обсуждал с И. А. Мельчуком текст
создаваемой им монографии — сначала в качестве коллеги-читателя в частной
переписке, а затем в качестве редактора ее русского перевода. Отчасти этим
объясняется столь существенная опора на [Мельчук 1997,1998] и столь основательное
заимствование как иллюстративного языкового материала в разделе 3 ниже, так
и критериев противопоставления словоизменения и словообразования в
разделе 4. За долгие годы нашего совместного обсуждения морфологических проблем
данный материал был неоднократно «пропущен» через мое лингвистическое
сознание.
Известен общепринятый взгляд на словоизменение как на область
обязательного. Обязательность выражения некоторого грамматического
значения при определенном классе знаков считается основным критерием
отнесения этого значения к сфере словоизменения. Как станет ясно далее,
в столь категоричной формулировке подобная точка зрения не отвечает
языковой реальности.
1. О концепции грамматического как обязательного
Концепция грамматического как обязательного является одной из
популярнейших в общей теории грамматики. Возможно, она восходит еще
к трудам средневековых схоластов, откуда берет свое начало известный
афоризм «Grammatica ars obligatoria» — 'Грамматика есть искусство
владения обязательным'. В современной лингвистике данная концепция
получила широкое признание более тридцати лет назад после известной статьи
Р. О. Якобсона [Jakobson 1959a]1.
Суть этой концепции сводится к следующему. Конституирующим
признаком грамматических значений признается обязательность их
выражения для некоторого класса языковых единиц. Грамматические значения
приравниваются тем самым к словоизменительным значениям, причем в
сферу словоизменения допускаются только такие формы, которые
противопоставлены другим формам в рамках некоторой грамматической
категории, обладающей свойством обязательности выражения для единиц
некоторого класса. Из этого вытекает, что изолированные значения, не
входящие ни в какие грамматические категории, не могут иметь
словоизменительного статуса; утверждается, что в языке не может быть одного
числа, одного рода или одного падежа, что соответствующие значения
обнаруживают себя только через противопоставления некоторым
положительно выраженным другим значениям2.

Упомянутая работа Р. О. Якобсона оказалась ключевой в развитии
концепции грамматического как обязательного, однако она лишь
подвела итог предшествующих исследований. Сам Якобсон отдает пальму
первенства Ф. Боасу, что отражено уже в самом названии его статьи. Очерк
Ф. Боаса [Boas 1938], в котором отчетливо сформулирована данная
концепция, относится к 1938 году, однако и у него был предшественник:
несколькими годами ранее в популярной статье о китайском языке [Maspero
1934] французский китаевед Анри Масперо отказал ему в обладании
грамматическими категориями (а также частями речи) именно на том
основании, что в этом языке все значения, которые могут претендовать на
этот статус, выражаются факультативно и не составляют необходимых
элементов языкового мышления для носителей языка3.
«Мы совершенно неспособны мыслить то или иное существительное или тот или
иной глагол во фразе вне какой-либо грамматической категории — числа,
времени и т. п.; существительное для нас непременно стоит в единственном или во
множественном числе, глагол непременно в настоящем, прошедшем или будущем
времени. Китаец же мыслит существительное и глагол вне зависимости от
данных понятий: он может добавить их в качестве полезных указаний, однако они
не являются необходимыми» [Maspero 1934: 35].
«Неизменяемость слов, усугубляемая отсутствием грамматических категорий и
неразличением существительных и глаголов, оказала значительное влияние на
китайское мышление. В самом деле, поскольку отношения между словами во
фразе маркируются только порядком слов и никогда не выражаются обязательно с
помощью особых слов (при отсутствии особых форм), эти отношения никогда
не представляются как необходимые для мышления китайца» [Maspero 1934: 51].
В [Maspero 1934] идея о том, что для признания грамматичности
некоторой категории требуется ее обязательность для языкового
мышления, подается как очевидная; французский лингвист не считал нужным
формулировать принцип обязательности отдельно и независимо от его
утверждений по поводу китайского языка.
Принцип обязательности грамматического значения был фактически
повторен в посмертно опубликованной в 1945 г. работе Б. Уорфа [Уорф
1972: 45]; думается, что он был достаточно популярен в американской
лингвистике 40-50-х годов4.
В отечественной лингвистике начиная с 60-х годов принцип
обязательности грамматического значения, впервые введенный в отечественный
обиход И. А. Мельчуком в монографии четырех авторов [Ахматова и др.
1961: 34-35] 5, все более и более завоевывает место на страницах
лингвистической литературы. Именно он положен в основу концепции
грамматической категории А. А. Зализняка в книге [Зализняк 1967]. Сходные
формулировки этого принципа встречаются в работах [Гухман 1968: 55;
Булыгина 1968: 202; ОЯ 1972: 209, 357; Кацнельсон 1972: 76; Ревэина 1973:

5; Кубрякова 1974: 146; Бархударов 1975: 43; Бондарко 1976: 193-196;
Клобуков 1979: 35; Булыгина 1980: 327]. В 80-90-е годы данная концепция
получила поддержку у представителей следующих лингвистических
поколений [Поливанова 1983, 1985; Плунгян 1988, 1992, 19946, 2000; Маслова
1994; Сумбатова 1994]6.
В. А. Плунгян [1988] предпринял попытку экспликации понятия
обязательности посредством введения двух свойств грамматических оппозиций — «непри-
вативности» и «семантической неоднородности», которые он рассматривает как
следствия свойства обязательности (формулировка второго свойства основана
на статьях [Поливанова 1983, 1985]). Если понимать непривативность как
синоним эквиполентности, т. е. наличия у каждого члена оппозиции некоторого
положительного признака, тогда импликация «обязательность —> непривативность»
представляется автору настоящей работы вполне естественной, вытекающей из
самого смысла слова обязательный. В самом деле, обязательность некоторого
набора значений для определенного класса объектов предполагает наличие у
каждого из членов данного класса какого-либо значения из данного набора, т.е.
значения, для задания которого допускаются формулировки типа 'указание на
свойство Р', 'указание на не-Р' и т.п., но не допускаются формулировки типа
'не-указание на Р', т. е. 'отсутствие каких-либо указаний относительно Р или не-
Р' (имеются в виду разные типы оппозиций, указанные Р. О. Якобсоном [1972:
102-103]). Возражение у меня вызывает не сама импликация, а собственно
категоричный тезис о непременно обязательном (а тем самым и непривативном)
характере словоизменительных значений как класса.
Свойство семантической неоднородности номинативной (семантически
наполненной) грамматической категории состоит в следующем. Номинативная
категория принудительным для говорящего образом членит действительность (или
ее фрагмент) и тем самым вынуждает его непременно выражать какое-либо
значение данной категории и в случаях несущественности или неопределенности
выбора; поэтому для такой категории должны существовать не только собственно
семантические ядерные правила выбора ее граммем (ссылающиеся только на
смысловое задание), но и более сложно устроенные правила, определяемые
разного рода «условностями» языка (например, синтаксическим контекстом
употребления формы слова). Тезис о непременной семантической неоднородности
номинативных словоизменительных категорий выглядит слишком категоричным
и радикальным. Пожалуй, можно согласиться с тем, что с типологической точки
зрения свойство семантической неоднородности наиболее вероятно и
естественно для номинативной категории, но я не вижу оснований превращать данную
«фреквенталию» в «универсалию». Можно представить себе номинативную
категорию, устроенную следующим образом: в нее входят некоторые «положительно
заданные», четко формулируемые значения 'пц' и еще одно значение 'то',
которое также имеет положительную семантическую «нагрузку», но выбирается и
в случаях несущественности или неопределенности выбора по
соответствующему признаку. Правила выбора соответствующих граммем будут иметь довольно
простое и ясное устройство, и семантической неоднородности в таком (покамест
гипотетическом) случае усматривать не хотелось бы. Если же принять во вни-

мание необязательные номинативные словоизменительные значения (о чем см.
ниже), то для них условие «семантической неоднородности» тем более не
обязано выполняться; ср., например, — среди прочего—квазиграммему аудитива в
ненецком языке (пример (4) в разделе 3 ниже), правило выбора которой
формулируется предельно четко: 'говорящий слышит то, о чем сообщает, и указывает на
это'. (В более поздней работе, посвященной общей теории грамматических
категорий, В. А. Плунгян [1998а] не упоминает указанных свойств непривативности
и семантической неоднородности в качестве конституирующих для
грамматических категорий.)
В статье [Маслова 1994] подвергается пересмотру и уточнению
формулировка обязательности значения, данная А. А. Зализняком [1967] (при этом
также принимается трактовка словоизменительных значений как строго
обязательных). Намеченное Е. С. Масловой различение разных «степеней» обязательности
с точки зрения ее «силы» (о чем подробнее будет сказано ниже) представляется
плодотворным: «сильная обязательность» охватывает более широкие классы
словоформ и носит более «безусловный» характер, нежели «слабая обязательность»
(скажем, число и падеж для русского прилагательного «сильнее» обязательны,
чем его род, поскольку последний проявляется только в единственном числе).
Однако следует сказать, что уточнения Е. С. Масловой не приводят к
логически четкому пониманию обязательности и не всегда отвечают интуитивному
представлению об обязательности значений для некоторых классов словоформ.
Например, является ли набор значений {'диминутив', 'аугментатив'}
обязательным для пар словоформ домик ~ домище, слоник ~ слонище, лапка ~ лапища
и т. п.? Строго говоря, является. Тогда хотелось бы исключить класс словоформ,
входящих в такие пары, из числа тех, к которым вообще приложимо понятие
обязательности соответствующей категории (чтобы не было соблазна счесть
указанные значения словоизменительными). Маслова предлагает соответствующее
ограничение на класс словоформ К, относительно которого можно вообще
говорить об обязательности: «все словоформы, включающие один из входящих в
оппозицию показателей, а также те, которые отличаются от них только
отсутствием этих показателей» [Маслова 1994: 46]. Здесь не ясен статус второй
половины ограничения, начинающейся со слов «а также те»: обязаны или могут входить
словоформы без таких показателей в класс К? По сути дела, представляется, что
верно второе. Но тогда указанный выше класс русских существительных
попадает в число допустимых с точки зрения обязательности классов, что интуитивно
представляется неприемлемым.
Приходится констатировать, что ясная логическая экспликация
обязательности в лингвистике еще не достигнута. Слова обязательный и
обязательность в применении к языковым единицам в лингвистической
литературе употребляются не как термины — мне неизвестны попытки
их терминологического уточнения. Поэтому для уяснения их содержания
следует обратиться к анализу обыденного употребления слова
обязательный. Одно из его значений—'имеющийся всегда, всегда присутствующий'.
В самом общем виде выражение X обязателен естественно понимать как
'X обязателен для некоторого Y-a', где X и Y могут быть множествами

некоторых объектов. Этот последний смысл можно истолковать
следующим образом:
X обязателен для Y-o [X и Y могут быть множествами объектов]
= 'всякий раз, когда имеет место объект типа Y (в системе языка
или в тексте) — и, возможно, выполняются некоторые дополнительные
условия, —имеет место и объект типа X'.
Из этой формулировки видно, что в самом общем плане понятие яэы-
ковой обязательности сводится к абстрактному понятию импликации.
При таком широком понимании обязательности она не сводится
исключительно к отношениям между лексическими и грамматическими
значениями (как она нередко трактуется в литературе). Обязательность
может проявляться в системе и в тексте, в парадигматике и синтагматике,
может характеризовать лексические единицы в отвлечении от
грамматики и от их сочетаемости (т. е. только с точки зрения их семантики),
лексическую сочетаемость, синтаксические конструкции, связь между
синтаксическими конструкциями и лексическим материалом фразы, с одной
стороны, и ее супрасегментными характеристиками, с другой. Рассмотрим
три типа естественноязыковой обязательности (с привлечением
материала из [Мельчук 1997: 265-267], относящегося к теме «Необязательность
лексического значения не абсолютна»).
(1) В синтаксисе обязательность выступает, например, в случаях
обязательного синтагматического соответствия между словоформами одной
фразы: обязательность некоторого актанта при глаголе (скажем,
актанта «в + вин.» при глаголе ввергать, актанта «ко + вин.» при
настаивать и т. п.); необходимость выражения некоторого актанта при наличии
другого (невозможно *аресты полицией, нужно аресты демонстрантов
полицией); синтагматические соответствия между лексемами в составе
предложения (например, парные разрывные союзы типа как ... так и,
либо ... либо; компоненты сравнительных и сопоставительных
конструкций типа скорее ... чем), и т. п. [Саввина 1979; Иомдин 1990: 42, 61;
Мельчук 1993: 21].
(2) В области супрасегментной фразовой фонетики отношения
обязательности могут проявляться в фактах связи между
синтаксическими конструкциями и лексическим материалом фразы, с одной стороны, и
ее супрасегментными—интонационными—характеристиками, с другой.
Например, та или иная лексема во фразе может обусловливать ее
интонационную конструкцию; скажем, вопросительное слово неуокели несет на
себе фразовое ударение, а разве никогда не несет [Апресян 1995г: 193—
194] (в указанной работе приводятся другие примеры явления корреляции

акцентных выделений с синтаксическими и семантическими свойствами
лексем).
(3) Обязательность в сфере лексической семантики иллюстрируют
разнообразные случаи импликации смысловых компонентов в составе
лексического означаемого. (Такие случаи обильно представлены в работах
В. Г. Гака по сопоставительному изучению лексики разных языков [Гак
1977].) Так, в русском языке смысл 'перемещаться из некоторого
замкнутого пространства в другое пространство' неотделим от способа
перемещения (выйти, выплыть, выползти и т. п.) —в отличие от французского,
где имеется свободная от подобных семантических «надбавок» лексема
sortir; аналогично, смысл 'очищать от грязи водой' неотделим в русском
от способа осуществления действия —в отличие от английского, в
котором глаголу wash соответствуют два русских эквивалента— мыть и
стирать. В языке ньявайги (Австралия) нет общего названия для солнца, а
есть только названия для 'солнца, находящегося низко над горизонтом
[утром и к вечеру]' и для 'солнца, находящегося высоко над горизонтом';
ср. также хрестоматийный пример—отсутствие в эскимосском языке
общего слова для понятия 'снег' при обилии слов для обозначения
конкретных видов снега: 'лежащий снег', 'падающий снег', 'талый снег' и т. п.
Интересные примеры обязательных импликаций в лексических
значениях дает материал индейских языков Северной Америки, приведенный в
очерке [Boas 1938]. В некоторых из них имеются лексемы, обозначающие
некоторое родовое понятие, и отсутствуют отдельные лексемы для
выражения его гипонимов; последние выражаются посредством сочетания
обозначения общего понятия и определенного модификатора. Так, в
языке дакота (семья сиу) общий смысл 'разъединять' передается отдельным
словом, а конкретные смыслы передаются сочетанием этой общей лексемы
с лексемами, обозначающими способ разъединения: 'разбивать' =
'разъединять посредством давления', 'рвать' = 'разъединять посредством
натяжения1, и т. п. В языке хайда, кроме способа разъединения, обязательно
указание при понятии 'разъединять' еще и формы разъединяемого
объекта. Вместо однословного выражения понятия 'рвать', как в европейских
языках, носитель хайда для смысла 'Он рвет веревку' вынужден
использовать описательное выражение: «Посредством натяжения веревкообраз-
ного объекта он разъединяет его», характеризуя общее понятие
разъединения по двум признакам—'способ' и 'форма подвергаемого воздействию
объекта', причем оба эти ограничивающих признака обязательны [Boas
1938: 129]. (Об «обязательности внутри лексики языка» см. [Плунгян 2000:
138-139].)
Вернемся к словоизменению и зададимся вопросом об экспликации
словоизменительной обязательности. Выясняется, что последняя может

быть неоднородна: есть случаи, когда обязательность некоторой
категории охватывает обширные лексические классы (самый выразительный
случай —все слова определенной части речи), —в этом случае
обязательность носит безусловный—сильный—характер. Однако нередко
словоизменительная обязательность обусловлена определенными факторами,
разными в количественном и качественном отношении; например, значения
из определенной категории могут быть обусловлены выражением в
словоформе какого-либо значения из некоторой другой словоизменительной
категории. В таком случае вторая категория оказывается в большей степени
обязательна («сильнее обязательна»), чем первая. Именно такие
соотношения мы имеем в русском языке в случае числа и рода прилагательного
и причастия, для которых число «сильнее обязательно», чем род,
поскольку последний проявляется только в ед. числе. В личной глагольной форме
время сильнее обязательно, чем лицо и род: лицо проявляется только в
непрошедшем, а род—только в прошедшем времени. Могут быть безусловно
сильно обязательные категории: таковы, например, число и падеж у
русского существительного. (О различении разных степеней обязательности
с точки зрения ее силы в статье [Маслова 1994] говорилось выше.)
Продолжим движение к уточнению понятия словоизменительной
обязательности. Пусть рассматривается некоторая совокупность языковых
выражений
F = {fi, fz, ..., fm},
в каждом из которых мы усматриваем факт обязательного выражения
некоторого значения 's;' из определенной словоизменительной категории
C = {«S1',,S2',.../8n.}.
Для простоты предположим, что исходная совокупность F содержит
только словоформы. Тогда есть два способа констатации указанной
обязательности:
• парадигматический способ: можно говорить, что в ЛЮБОЙ
СЛОВОФОРМЕ из F выражается некоторое значение из С
(этот способ принят в [Зализняк 1967]);
• синтагматический способ: можно говорить что при основе любой
словоформы из F выражается некоторое значение из С
(этот способ принят в [Мельчук 1997]).
Оба способа приводят к некоторой логической недоопределенности, о
чем еще будет сказано ниже.
Сформулируем эти способы более эксплицитно.

ПАРАДИГМАТИЧЕСКИЙ ВАРИАНТ
Категория С обязательна для множества знаков F =
(a) любой знак fj выражает некоторое значение !Sj5;
(b) любое значение 's^ выражается некоторым знаком fi
[условие (Ь) нужно для «изгнания» из совокупности F «лишних»
значений].
СИНТАГМАТИЧЕСКИЙ ВАРИАНТ
Категория С обязательна при множестве знаков F =
(a) любой знак fj обладает следующим свойством: в какой бы другой
знак fjj ни входил знак fi, «объемлющий» знак f» непременно
выражает некоторое значение lSj';
(b) для любого значения 'Sk' найдется такой знак fi и такой
«объемлющий» его знак fn, что последний выражает lSk'
[условие (Ь) и здесь нужно для недопущения в F «лишних»
значений].
Словоизменительная обязательность в случае парадигматического
варианта существенно обусловливается выбором класса знаков F. Без
наложения определенных ограничений на этот класс в состав обязательных
могут попасть совокупности значений, с интуитивной точки зрения не
обладающие этим свойством: например, в русском языке категория мензу-
ративности — {'диминутив', 'аугментатив'} — оказывается обязательной
для такой совокупности F словоформ, как садик ~ садище, домик ~
домище, лапка ~ лапища и т. п.7
В случае синтагматического варианта не учитываются возможные
словообразовательные отношения: исходная основа в составе
производной может утрачивать свойственные ей категории. Скажем,
субстантивная основа, входя в состав «объемлющей» глагольной, может утрачивать
способность обязательного присоединения падежного значения: учитель
~ учитель+ ств+ ов+ а+ ть, грунт ~ грунт+ ов+ а+ ть, цинк ~ цинк+
ов + а + ть. Следовательно, при синтагматическом подходе должны
накладываться определенные ограничения на тип «объемлющих» знаков.
Пока я не могу предложить логически четких ограничений,
необходимых для каждого из двух способов экспликации понятий
словоизменительной обязательности, и тем самым преодолеть указанные логические
трудности. В настоящем изложении свою частную цель я вижу в
выявлении подобных трудностей. Все же парадигматический подход
представляется более предпочтительным: формулировка ограничений на
классы словоформ, к которым приложимо понятие обязательности, создает
меньше логических трудностей, чем формулировка ограничений на класс
«объемлющих» знаков.

Параллельно указанной линии грамматических исследований,
исходящих из принципа обязательности грамматического значения, в
отечественной лингвистике наблюдалась и другая тенденция: многие
исследователи указывали на факты словоизменения ряда языков, в особенности
агглютинативных, противоречащие этому принципу. В лингвистической
литературе такие факты были отмечены начиная с середины 60-х
годов, преимущественно в работах по грамматике восточных языков —см.:
[Короткое, Панфилов 1965: 39, 44; Яхонтов 1965: 95-96]. Для китайского
языка, в частности, отмечался словоизменительный и при этом не
обязательный характер показателя «коллективной множественности» -мэнь;
аналогичным образом трактовалось значение множественности в
корейском и бирманском языках. В 70-80-е годы убедительные свидетельства
против концепции обязательности грамматического значения,
почерпнутые из материала тюркских языков, были приведены в работах [Гузев,
Насилов 1975, 1981; Гузев 1987]. В частности, для ряда тюркских языков
указывалась возможность функционирования существительного «вне
категории числа, принадлежности, падежа» (так называемая «нейтральная»
форма) — при словоизменительном статусе этих категорий [Гузев,
Насилов 1981: 32]).
В программной статье семи авторов [Солнцев и др. 1979: 9] читаем:
«В современной теоретической лингвистике широко распространено понимание
грамматического как обязательного. В то же время многие грамматические
категории восточных языков не обладают той строгой обязательностью, которая
свойственна большинству грамматических категорий европейских языков».
Возражения против концепции обязательности грамматического
значения выдвигались в двух книгах по общей лингвистике В. Б. Касевича
[1977, 1988]:
«Большой интерес представляет концепция, согласно которой в качестве
грамматического выступает значение обязательное—обязательное в том смысле, что
оно выражается всякий раз, когда употребляется слово данного класса (...)
Указанная концепция, однако, плохо согласуется с фактами многих восточных
языков, в частности языков Китая и Юго-Восточной Азии. В этих языках обычны
случаи, когда употребление той или иной морфемы, грамматичность которой не
вызывает сомнений, не является обязательным» [Касевич 1977: 55-56].
«По-видимому, в настоящее время придется ограничиться признанием того, что
грамматические значения тяготеют к обязательному выражению» [Касевич
1988: 141].
«"Нейтральная" словарная форма выступает как неохарактеризованная с точки
зрения данной грамматической категории (...) в определенных условиях, в тех
или иных контекстах такая форма способна как бы принимать значение любой из
противопоставленных ей "ненеитральных" форм, или, вернее, наличие словарной

формы не препятствует основанной на контексте семантической интерпретации
высказывания, включающей значения "нейтральных" форм» [Касевич 1988:181].
Представляется, что одних приведенных выше цитат достаточно,
чтобы отказаться от принципа обязательности грамматического значения,
взятого в чистом виде. Однако, как ни убедительны были упомянутые
свидетельства специалистов по языкам, далеко отстоящим от
«среднеевропейского» стандарта (Б. Л. Уорф), концепция грамматического как
обязательного проявляет удивительную жизнеспособность: лингвисты нередко
ссылаются на нее как на общее положение, едва ли не трюизм.
Обычной является ссылка на принцип обязательности грамматического
значения в учебной литературе. Например, в учебнике [Шайкевич 1995: 94-95]
свойство обязательности — наряду со свойством регулярности
различения грамматических значений—признается конституирующим для
грамматической категории. В учебном пособии [Мечковская и др. 1995: 97]
среди важнейших свойств грамматических значений также указывается
обязательность выражения (другие признаки—необязательность
соотнесения с внеязыковым референтом, высокая степень абстракции,
регулярность выражения). Примечательно, что эта концепция отражена в
нетрадиционном учебнике по русскому языку для 6-го класса, подготовленного
авторским коллективом под редакцией М. В. Панова: «Грамматические
значения —это значения, которые обязательно должны быть выражены
в предложении»; «Каждая грамматическая форма обязательно
противопоставлена по своему значению какой-либо другой форме или
нескольким формам»; «Без противопоставления не может быть грамматической
формы» [РЯ 1997: 85-87] (раздел «Основные понятия морфологии», автор
Л. Н. Булатова). В другом издании, обращенном к юным читателям,—
[ЭДЯР 1998] —в разделе «Лабиринты грамматики» (автор В. А. Плунгян),
мы встречаем аналогичные броские формулировки:
«Обязательное—значит грамматическое» (название подраздела); «(...) грамматические
правила предписывают, что говорить и о чем молчать»; «У каждого языка
есть грамматика» (...), т.е. такие особые правила, которые
заставляют говорящих сообщать, что в этом языке считается обязательным —
грамматическим» [ЭДЯР 1998: 345-346]. (В своей докторской
диссертации В. А. Плунгян [1998а: 13] более гибко трактует понятия грамматич-
ности и обязательности: обязательно выражаемые значения составляют
лишь ядро грамматической зоны, в которой усматривается постепенный
переход от «более грамматических» сущностей к «менее грамматическим»;
говорится о «плавном перетекании» грамматических явлений друг в
друга в направлении к лексике, что явно сближает данный подход с моим,
представленным в шкале между грамматическим и лексическим
полюсами—раздел 4 ниже. См. также [Плунгян 2000: 106-113].)

Ниже, в разделе 3, я постараюсь показать, что против
рассматриваемой концепции свидетельствуют не только данные ряда далеких от
среднеевропейского стандарта языков, но и некоторые явления хорошо
изученных европейских, в том числе и русского. Однако сначала обращусь
к противопоставлению грамматического и неграмматического в языке в
общем виде.
2. Противопоставление грамматического и
неграмматического в языке
При обсуждении противопоставления грамматического и
неграмматического в лингвистической литературе нередко высказываются
противоречивые в своей основе взгляды. Это проявляется, например, в
общепринятом употреблении термина грамматическая категория для
обозначения понятий, относящихся либо к сфере словоизменительных
значений, либо к наборам классов слов типа рода или именного класса,
называемым «классифицирующими грамматическими категориями» [Зализняк
1967: 31; Шайкевич 1995: 93-95, 101]. Тем самым, прилагательное
грамматическая в составе этого термина приобретает узкую интерпретацию.
В трактовке рассматриваемого противопоставления автор следует
точке зрения, принятой в монографии И. А. Мельчука [Мельчук 1997], где
грамматическое понимается как охватывающее общие явления и
закономерности языка, противопоставляемые его частным, лексическим,
фактам, находящим отражение в словаре. Указанное противопоставление в
точности параллельно противопоставлению грамматики и лексики,
взятому в его общеизвестной традиционной трактовке. Такой югляд ни в
коей мере не оригинален—достаточно сослаться на высказывания О.
Есперсена («Грамматика имеет дело с общими фактами языка, а лексика—с
единичными» [Есперсен 1958]) или Ж. Кантино («... грамматика вбирает
в себя то, что в языке организовано, и эта организация покоится на
симметричных рядах, каковыми являются серии пропорциональных
оппозиций. Напротив, лексика формируется за счет изолированных оппозиций»
[Кантино 1972: 79]). Именно так понимает различие между грамматикой
и лексикой Т. В. Булыгина — в главе «Грамматика» из книги [ОЯ 1972].
В статье [Булыгина 1980: 322-323] говорится об узком и широком
толковании понятия «грамматическое»: первое охватывает только значения
морфологических средств языка, а второе—«все то, что не принадлежит
только словарю»; в работе указывается, что традиция отдает
предпочтение широкому пониманию грамматических значений и категорий, к
которому Т. В. Булыгина присоединяется.
Проблема возможных трактовок противопоставления
грамматического и неграмматического затронута здесь лишь потому, что в лингвисти-

ческой практике область грамматического часто неоправданно сужается
и сводится к словоизменению8. Как уже было отмечено выше, это
наиболее явно отражено в понимании термина грамматическая категория.
Снова сошлюсь на книгу [Шайкевич 1995: 70, 77, 94], где, с одной
стороны, к грамматике относятся «регулярные и общие черты устройства
лингвистических знаков и их поведения», а к лексике— «конкретные
лингвистические знаки»; с другой стороны, понятия грамматического
значения и грамматической категории закрепляются только за
словоизменением и «семантизированными именными классами» слов. Из других работ
можно указать на [Плунгян 1992: 27], где в оправдание принятого
«терминологического отождествления понятий грамматическое и
словоизменительное» (причем возможность широкого понимания термина
грамматика специально отмечается) автор ссылается на существование термина
грамматическая категория, который «неизбежно предполагает другое,
более узкое понимание грамматики: то, что относится к обязательно
выражаемым значениям». Автор здесь не последователен, предпочитая то,
что предполагается одним, пусть и общепринятым, термином, тому, что
освящено давней традицией. (См. также [Плунгян 2000: 103-130].)
Впрочем, такая непоследовательность свойственна самим терминам
грамматическая категория и граммема, нередко связываемым только с
обязательными значениями — при том, что по форме они соотносятся с
термином грамматика, а грамматика охватывает гораздо более широкий круг
явлений. Вместо первого термина здесь используется — вслед за
Мельчуком—термин словоизменительная категория, однако я также не решаюсь
на кардинальное терминологическое новшество и существенный разрыв
с традицией—на замену граммемы чем-либо более логичным—например,
«флекеионемой» (ср. [Мельчук 1997: 251).
Мы видим, что нередко исследователи как будто не замечают того
очевидного обстоятельства, что при широком понимании
грамматического к нему никоим образом не приложим принцип обязательности
выражения грамматических значений. Широкое понимание
грамматического охватывает не только факты словоизменения и словообразования, не
только морфологическую структуру слова, но и другие явления,
подпадающие под ведение грамматики,—синтаксические конструкции и их
значения, явления коммуникативной организации предложения, просодические
явления, распространяющиеся на синтаксические группы и предложения
в целом (интонационные контуры) и др. [Булыгина 1980: 323].
Отступление. О парадоксах лингвистических понятий и терминологии
Отмеченные выше непоследовательность и алогизм в употреблении
терминологического прилагательного «грамматический» в составе сочетаний типа
«грамматическое значение» или «грамматическая категория» ярко иллюстрируют по-

ложение дел в концептуально-терминологическом аппарате современной
лингвистики. На этом стоит остановиться подробнее.
Осенью 1995 года автору этих строк на одном из лингвистических докладов
(интересном и содержательном) довелось услышать удивительное для него
мнение о несущественности для теоретической лингвистики и типологии попыток
строгого определения основных лингвистических понятий. Докладчик
утверждал, что металингвистическая проблематика уступает по значимости
описанию конкретных языковых явлений и фактов и введению в научный оборот
материала слабо изученных или совсем не изученных языков. Недавно сходное мнение
было высказано в работе [Лютикова, Татевосов 2000: 188-189], восстающей
против «введения однозначности там, где ее на самом деле нет» и против затраты
времени и усилий на прояснение некоторых нечетких лингвистических понятий.
С этим можно было бы согласиться, если бы в области концептуального и
терминологического аппарата лингвистики дела обстояли вполне благополучно. В
действительности здесь мы встречаемся с разнобоем и непоследовательностью.
Далее на двух конкретных примерах терминоупотребления в
лингвистической литературе это будет проиллюстрировано.
1. Термин «морфема» — один из самых частотных в литературе и в устных
лингвистических дискуссиях. Следует признать, что школьное определение
морфемы как наименьшей значимой части слова верно ухватывает суть этого
понятия (что справедливо отнюдь не для всех школьных дефиниций). Когда говорят
о морфеме, имеют в виду либо некую поверхностную сегментную («текстовую»)
знаковую единицу, либо совокупность таких единиц, попарно синонимичных и
распределенных в соответствии с определенными строгими языковыми
правилами. При первом понимании, скажем, говорят о морфах чулок-, чулк- и чулоч- в
словоформах чулок, чулка и чулочный соответственно, а при втором—о морфеме
{ЧУЛОК}, объединяющей три упомянутые текстовые единицы. Для последних
в лингвистике существует популярный и удобный термин — «морф» или
«морфа» (выбор рода зависит от вкуса исследователя). Противопоставление «морф
~ морфема» выглядит естественно и находит параллели на фоне двух других
аналогичных противопоставлений: «звук (фона) ~ фонема», «словоформа (лекса)
~ лексема». Суффикс -ема здесь относится к более абстрактной, более
глубинной единице, символизирующей множество конкретных текстовых единиц. Тогда
возникает вопрос: почему — принимая во внимание удобство указанного
противопоставления—лингвисты в конкретной терминологической практике нередко
смешивают эти два четко различающихся понятия? (Эта практика, к
сожалению, сохранена в новейшей монографии по морфологии [Плунгян 2000: 38, сн. 1].)
Аналогичное смешение наблюдается и на лексическом уровне: термин «лексема»
(строго говоря, относящийся к множеству словоформ с общим лексическим
значением) вполне свободно замещает термин «словоформа» (ср. терминологическое
отступление в начале введения). Заметим, что обратные замещения исключены:
наименования эмических единиц могут заменять наименования этических, но не
наоборот.
Любопытно, что аналогичное терминологическое замещение, кажется, почти
невозможно для фонологического уровня: говоря о фонемах, лингвисты имеют

в виду, как правило, единицы, отождествляемые с точностью до емыслоразличе-
ния, «эмические» единицы (никому не придет в голову называть, скажем, аллофон
[к'] — начальный согласный звук в английском слове keep —фонемой /к5/).
Вряд ли причина столь либерального употребления «эмических» терминов
сводится к тому, что у морфем и лексем обязательно имеется главный
представитель (представляющий морф или «словарная» словоформа), а у фонем такового
нет. Вовсе не очевидно, что у морфемы всегда есть базовый морф—и это даже
при исключении случаев супплетивизма типа хорош(ий) ~ луч(ше) или ид(ти)
~ ше(л). С другой стороны, у фонемы может быть «представляющий фон»
(скажем, наиболее частотный, встречающийся в большинстве позиций звук).
В качестве психологически ориентированного объяснения можно предложить
тот факт, что в основных европейских языках, поставщиках лингвистической
терминологии, термины звукового уровня имеют разные корни, ср. англ. «sound
~ phoneme».
2. Рассмотрим употребление терминов «классификатор» и «согласовательный
класс». Выборочный опрос, проведенный автором среди нескольких московских
лингвистов (в числе которых оказался ученый, специально занимавшийся
соответствующей проблематикой), обращение к словарю [ЛЭС 1990] и внимательное
изучение языкового материала и его интерпретации в статьях [Aikhenvald 1994,
1996] (посвященных именной классификации в исчезающих южноамериканских
языках и при этом намечающих общую типологию классификаторов) показали
крайнюю расплывчатость и отсутствие сколько-нибудь четких контуров у
данных грамматических понятий. Здесь мы наблюдаем некую туманную область
с неясными границами. Представляется, что на некотором более абстрактном
уровне эти понятия допускают следующее естественное обобщение: элемент,
соотносимый в тексте с определенным существительным (или определенным
подразумеваемым в тексте существительным), выбор которого в некотором смысле
предопределен словарными (а возможно—референциалъными) свойствами этого
существительного. Далее, исходя из абстрактного понятия, можно
рассматривать более конкретные признаки, противопоставляющие единицы, подпадающие
под это общее понятие: вхождение / невхождение в состав одной словоформы с
основой исходного существительного; аффиксальный / словесный статус; слабая
/ сильная семантическая мотивированность; характер этой мотивированности
(например, связь с полом, одушевленностью, формой и т.п.); конкретные
синтаксические дистрибутивные классы слов, к которым присоединяются
рассматриваемые элементы; и другие признаки.
Намеченная стратегия экспликации понятий данной концептуальной
области связана с общей идеей «исчисления логических возможностей» — довольно
редкой гостьей в лингвистических исследованиях. Эта идея—одна из главных в
монографии И. А. Мельчука «Курс общей морфологии».
Отнюдь не во всех случаях непоследовательности и алогизма в
существующей терминологической практике следует ратовать за полный пересмотр
соответствующих фрагментов концептуально-терминологического аппарата
лингвистики. К тем или иным терминам —и индуцируемым ими
противопоставлениям—наша наука уже настолько привыкла, настолько они вросли в нее, что было

бы безжалостно по отношению к нам самим, что называется, «резать по живому».
В самом деле, в применении к славянскому глаголу вряд ли стоить заменять
довольно неудачный термин «вид» «аспектом», хотя это было бы последовательно,
удобно и стройно. (Неудачность термина «вид» отмечается в [Шайкевич 1995].)
«Вид» как грамматический термин слишком укоренен в русской лингвистической
культуре, чтобы можно было с легкостью от него отказаться.
Равным образом, по-видимому, не стоит настаивать на запрете употреблять
термины «морфема» вместо «морфа» и «лексема» вместо «словоформы». Иногда
некоторая вольность научного языка—при строгом контроле выражаемого
содержания—вполне допустима, если не желательна. Существенно лишь не
допускать терминологических вольностей в тех контекстах, которые могут привести
к недоразумениям.
Что же касается нелогичных употреблений прилагательного
«грамматический», здесь, думается, стоит более строго подойти к проблеме корректности
существующего положения дел в грамматической терминологии (во всяком
случае, полностью отдавать себе отчет в том, что в данном случае эта терминология
явно непоследовательна).
3. Языковой материал
В настоящем разделе даются примеры из разных языков (в пунктах
(1)-(8)), свидетельствующие о том, что концепция обязательности
словоизменительных значений в ее категоричном варианте должна быть
подвергнута сомнению. Большинство приводимых примеров заимствовано
из монографии [Мельчук 1997, 1998], где для отражения возможности
необязательного статуса у некоторого словоизменительного значения было
предложено особое понятие—понятие квазиграммема, под которой
понимается грамматическое значение, во всем сходное с типичными
словоизменительными значениями, за исключением свойства обязательности.
Мельчук не решился придать этому понятию и термину столь же прочный
теоретический статус, какой имеют такие общепризнанные понятия, как
грамматическая категория и граммема; понятие и термин
квазиграммема вводятся Мельчуком с рядом оговорок относительно его неясного
характера. Мне представляется, что изолированным словоизменительным
значениям, не входящим ни в какие обязательные категории, уже
давно пора найти достойное место в сознании лингвистов-теоретиков и на
страницах лингвистической литературы.
Интересный пример необязательности серии значений из чукотского
языка приводится в статье [Муравьева 1994: 43]. Показатель значения из
локативной серии (ИН 'в', СУПЕР 'на', СУБ 'под' и др.) при существительном может
отсутствовать, однако ряд черт чукотских локативных суффиксов —
регулярность, широкая сочетаемость с субстантивными основами, семантическая
аддитивность — свидетельствуют скорее в пользу их словоизменительного статуса;

аргументы против—необязательность, относительно малая связь с синтаксисом.
Прибегая для характеристики подобных локативных значений к
«квазисловоизменительным» понятиям Мельчука, автор —на мой взгляд удачно и
правомерно — обобщает данный фрагмент его концептуально-терминологической
системы, используя понятие кваэиграмматическал категория, которое все же более
логично было бы назвать квазисловоиэменительная категория. Этот пример
демонстрирует возможность естественного расширения понятия категории за счет
необязательных наборов языковых значений и расширения сферы
словоизменения вообще.
Каждый нумерованный пункт настоящего раздела начинается с
названия языка и заключаемого в семантические кавычки («лапки») имени
грамматического значения, которое, с моей точки зрения, имеет в
соответствующем языке словоизменительный статус и при этом является
внекатегориальным и необязательным, т. е. является квазиграммемой.
(1) Болгарский, 'определенность' [Мельчук 1998: 142]
В болгарском языке определенность существительных маркируется
суффиксальным артиклем -ът/-та/-то/-те (в зависимости от рода и
числа): магазин ~ магаэинът, база ~ баэата, блюдо ~ блюдото, очи
~ очите; если существительное определяется прилагательным, суффикс
определенности присоединяется к последнему (хотя характеризует
референт существительного): вкусното блюдо, сините очи (а не * вкусно
блюдото, *сини очите). Словоформы блюдо, очи, взятые отдельно от
контекста, не выражают значение 'неопределенность': они вообще
нейтральны по отношению к данной семантической оппозиции; контекст наделяет
их каким-либо из значений этой последней. Тем самым, нельзя говорить
и об обязательности данной оппозиции для болгарского
существительного; однако очевидно, что противопоставленные пары словоформ типа
приведенных выше содержат элементы одних и тех же лексем. Остается
признать, что значение 'определенность' болгарского существительного
является словоизменительным и при этом не входит в
словоизменительную категорию. Таков же статус значения определенности у болгарского
прилагательного 9.
Я расхожусь с И. А. Мельчуком в трактовке указанных болгарских
оппозиций: Мельчук усматривает в них противопоставление значений категории
определенности— 'не-определенноеть' ~ 'определенность' (причем проводится
различие между 'не-определенностью'—'non-defini' и 'неопределенностью' — 'indefini').
В свете проведенного выше семантического анализа первый член этой
оппозиции следует трактовать как 'отсутствие указания на определенность (или на
неопределенность)'. Мне представляется, что само задание некоего
гипотетического значения в виде 'отсутствие указания на X', противопоставленное 'Х-у', не
вполне корректно: оно как раз и свидетельствует против наличия здесь какого-
либо маркированного значения. Иначе — почему бы тогда не видеть в составе

означаемого словоформы дом значение 'отсутствие уменьшительности / увели-
чительности'—на фоне форм домик и домище"?
Типологически родственной болгарскому детерминативу представляется
детерминация в скандинавских языках, где в словоформе существительного
определенность выражается только в случае отсутствия прилагательного или
другого адъективного модификатора; при наличии такого модификатора последний и
является носителем определенности. И в болгарском, и в скандинавских языках
мы имеем в данном случае явление смещения аффикса [МеРбик 1997: 179].
(2) Венгерский, 'потенциалис' [Мельчук 1997: 287]
Рассмотрим пары венгерских глагольных форм,
противопоставленных по отсутствию / наличию суффикса потенциалиса:
olvas+om 'читаю' ~ olvas+hat+om 'могу читать'
olvas+ni 'читать' ~ olvas+hat+ni 'мочь читать'
lak 'живет' ~ lak +hat 'может жить'
Противопоставления носят абсолютно регулярный характер, однако
значение потенциалиса, передаваемое суффиксами -hat/-het
(дополнительно распределенными), обязательным не является (не входит в какую-
либо категорию).
(3) Эстонский, 'цитатив' [Мельчук 1998: 199]
Magi toota + b kolhoosis
Мяги работать ИНД.НАСТ.ЗЕД колхоз.ИНЭСС
'Мяги работает в колхозе'.
Magi toota + vat kolhoosis
ЦИТ
'Говорят, что Мяги работает в колхозе'.
Суффикс цитатива -vat (описание сообщаемого факта с чужих слов)
не выводит глагольную форму из состава соответствующей глагольной
лексемы, т. е. носит словоизменительный характер; при этом ни о какой
обязательности выражения цитатива здесь говорить не приходится.
(4) Ненецкий, 'аудитив' [Мельчук 1998: 201]
T'ukoxona to + von + do?
сюда прийти АУД ЗМН
'Они, я слышу, пришли сюда'.
I? тпипо? + топ + da
вода журчать АУД ЗЕД
'Вода, я слышу, журчит'.

(5) Грузинский, 'эмфаза' [Мельчук 1998: 349]
В грузинском языке в большинстве случаев присоединение к форме
существительного элемента -а диктуется стилистическими факторами и
выражает эмфатическое выделение соответствующей именной группы. В
двух типах конструкций такое выделение обязательно:
- после приименного постпозитивного генитива:
dadgenileba gamgeob + is + а
приказ департамент ГЕН ЭМФ
'приказ департамента'
- перед союзом da 'и':
атхапад + $ + a da megobar + s
товарищ ДАТ ЭМФ и друг ДАТ
'товарищу и другу'
Формы на -а принадлежат тем же лексемам, что и лишенные этого
элемента словоформы, однако вряд ли целесообразно считать, что эти
последние содержат после показателя падежа специальный нулевой
суффикс, противопоставляющий их эмфатическим партнерам. Если с этим
согласиться, то значение этого суффикса —квазиграммема.
(6) Абхазский, 'трансформатив' [Мельчук 1998: 347-348]
Существительные в абхазском языке не имеют падежей, однако
существует особая трансформативная форма со значением 'в качестве',
'рассматриваемый как', 'превращающийся в', выражаемым суффиксом -s:
х'этз^э 'стыд' ~ x'amzid + s '[полагать / становиться]
стыдом'
гс'аага + кта 'вопросы' ~ zc'aara + kwa +s '[иметь] в качестве
вопросов'
её'а 'брат' ~е£'а + з 'в качестве брата'
.(7) Английский, 'посессив'
Значение, передаваемое формами зависимых существительных в
посессивных конструкциях типа a boy's bycicle, oxen's grass, month's delay
и т.п., нередко трактуется как значение особого
падежа—притяжательного (или посессивного). Между тем, как показал И. А. Мельчук [Mel'cuk
1986: 48-52; Мельчук 1997: 287, 304], противопоставление непосессивных
и посессивных форм английского существительного отличается от того,
что понимается под категорией падежа в общей теории грамматики, и
от обычных падежных противопоставлений в языках —и вообще не со-

ставляет обязательной категории. Сжато суммирую аргументы
Мельчука в пользу того, что значение посессива, выражаемое формантом -'s
(с вариантами /s/, /z/, /iz/), не противопоставлено никакому другому
«положительному» значению (скажем, значению 'непосессив') и не входит
в словоизменительную категорию, обязательную для английского
существительного. Показатель посессива очень сильно отличается по своему
поведению от показателей нормальных английских граммем: 1) он может
удаляться от своего непосредственного ориентира, присоединяясь как бы
к синтаксической группе в целом—somebody else's business10; 2) может
сочетаться с другим словоизменительным показателем—показателем числа,
ср. oxen's, women's; 3) не вызывает озвончения предшествующей глухой
согласной (my wife's [/wa'fs/] friends); 4) маркирует зависимый член
особой синтаксической конструкции. При этом английский посессив по
целому ряду свойств отличается от английских дериватем: сугубо
абстрактное значение, тесная связь с синтаксисом, неподверженность слиянию с
лексическим значением, (почти) полная неподверженность фразеологиза-
ции, стандартность выражения, возможность следования после
показателя граммемы (числа), невозможность повторного вхождения в
словоформу—см. критерии К5, К8, К10, К11, К12, К13, К14 соответственно в
разделе 4 ниже; кроме того, показатель посессива может состоять ровно из
одной согласной, что совершено нетипично для показателей английских
дериватем. Поэтому его естественно оставить в сфере словоизменения —
это показатель квазиграммемы.
Укажу —в более беглом режиме изложения—еще некоторые языковые
примеры необязательных словоизменительных значений:
• Прогрессив в испанском языке—в отличие от английского прогрессива—
не входит в особую категорию аспекта: нельзя сказать, что простой глагол в
испанском выражает особое значение 'не-прогрессив' — он просто не выражает
'прогрессив'. На вопрос Que esta haciendo? 'Что он сейчас делает?' можно
ответить как Est durmiendo (в прогрессиве), так и просто Duerme 'Он спит'; в
английском же в ответ на вопрос What is he doing? можно ответить только в
прогрессиве Не is sleeping, но не Не sleeps [Мельчук 1998: 105].
• Аспект в китайском языке, складывающийся из значений имперфектива и
перфектива, не является обязательной категорией для китайского глагола—в
отличие от славянского вида; значения имперфектива и перфектива, во-первых,
могут оставаться невыраженными в китайской глагольной словоформе, во-вторых,
могут выражаться в ней одновременно (с эффектом настоятельной
необходимости) [Мельчук 1998: 108 ел.].
• Глагольная репрезентация существительного в некоторых языках
(тюркских, самодийских и др.), состоящая в транспозиции существительного в личную
глагольную форму. Например, селькупск. ija 'ребенок' ~ ija-лськ 'я ребенок' ~

ija-no-nty 'ты ребенок' и т. д. [Кузнецова и др. 1980:157]; глагольная
репрезентация селькупского существительного, выражаемая показателем -до, не является
обязательным значением.
• Транзитиватив и детранзитиватив, т.е. словоизменительные значения
сдвига ранга дополнения при глаголе — его повышение или понижение, —
иллюстрируемые в [Мельчук 1998: 187 ел.] на материале чукотского,
даргинского языков, языка белла-кулла (восток Канады), немецкого (Ins Zimmer treten ~
das Zimmer betreten 'войти в комнату'), индонезийского, арабского, в частных
случаях могут рассматриваться как квазиграммемы.
• Результатив в алюторском языке, возможный только в прош. времени, —
'по тому, что доступно наблюдению, можно заметить, что Р имело место'.
Показатель — циркумфикс -f-- • .-lin. Форма без этого показателя не имеет значения
'отсутствия результата'—по этому поводу просто ничего не сообщается
[Мельчук 1998: 79-80]:
awwav+atkan '[он] уходит' ~ awwav+i '[он] ушел / уходил' ~
Ч+awwav-l-lin '[он], должно быть, ушел [поскольку его здесь нет]'
• Падеж и число атрибутива в цахурском языке (нахско-дагестанская семья,
лезгинская группа). В работе [Казенин 1998: 119-120] указывается, что цахур-
ское прилагательное, принимая показатель прямого или косвенного атрибутива
(в зависимости от падежа определяемого существительного—номинатива или
косвенного соответственно), может «факультативно копировать падежное и
числовое значение определяемого имени» [подчеркнуто мною — Н. П.]; тем самым,
получается, что категории падежа и числа для цахурского прилагательного не
являются обязательными, т. е. являются квазисловоизменительными—наподобие
значений из локативной серии в чукотском существительном, о которых
говорилось во втором абзаце текущего раздела.
(8) Русский
Представляется, что квазиграммемы обнаруживают себя и в нашем
языке.
а. Значение, передаваемое элементом -ка (иди-ка, спойте-ка, возьмем-
ка, сяду-ка, пошел-ка [ты отсюда]).
Если применить к данному элементу критерии принадлежности
языковой единицы к классу слов, упоминаемые в литературе, то окажется,
что он ни по одному из этих критериев не может быть отнесен к
словоформам. Детальная аргументация против лексического и в пользу
аффиксального статуса элемента -ка приводится в главе III (разд. 6.8) а здесь
дается лишь ее беглый обзор. Этот элемент 1) не может быть отделен
от своего «ориентира»—формы, к которой он присоединяется, — никаким
другим элементом, имеющим явно независимый — «словесный» — статус;

2) присоединяется к узкому кругу глагольных форм (к ограниченной
части глагольной парадигмы); 3) не может быть переставлен
относительно ориентира; 4) не может быть перемещен от ориентира к какому-либо
другому элементу фразы. (Дополнительные аргументы: 5) не вступает в
отдельные синтаксические связи; 6) не присоединяет к себе особых
словоизменительных элементов.)
Если согласиться с тем, что -ка не есть словоформа, то тогда это
аффикс, причем аффикс словоизменительный, поскольку в противном
случае—при трактовке его как словообразовательной единицы—для каждой
глагольной лексемы пришлось бы усматривать
производную—«фамильярную» — лексему. Словоизменительное значение, передаваемое аффиксом
-ка, не противопоставлено никакому другому словоизменительному
значению: означаемое формы иди-ка отличается от означаемого формы иди
добавочным компонентом, привносимым суффиксом (т. е. как раз в
рамках привативной оппозиции). Тем самым, это словоизменительное
значение не принадлежит никакой словоизменительной категории, т. е.
является квазиграммемой.
б. На статус кваэиграммем могли бы претендовать еще следующие
грамматические значения русского языка (их статус
рассматривается в главе III; ниже в квадратных скобках указывается
соответствующий раздел):
• сравнительная степень прилагательного и наречия [3.3];
• адвербиальная репрезентация прилагательного (наречие типа
смело или геройски как формы прилагательных смелый или геройский) [7.1];
• «аттенуативное» значение, выражаемое формами типа поважнее,
противопоставленными формам типа важнее [7.2];
• значение побуждения к совместному действию в глагольных
формах типа пойдемте (часто относимое к разновидности императива) [6.7];
• значение отрицания, выражаемое префиксом не- (в частности, в
причастиях типа непрекращающийся) [7.3].
И это еще не все: в разделе 8 главы III рассматриваются теоретические
возможности кваэиграммемного описания для вокативных форм у
существительного (мам, пап), кратких форм у прилагательного, пассивного
залога у глагола.

4. Возможная стратегия экспликации понятий
словоизменения и словообразования
Как уже говорилось выше, различие этих понятий часто связывается
со свойством обязательности, которое при этом считается необходимым
(или крайне существенным) для словоизменительных значений.
Приведенный выше теоретический и иллюстративно-языковой материал
свидетельствует против столь жесткого и категоричного подхода. Тогда возникает
вопрос: на каком конституирующем свойстве или свойствах может быть
основано разграничение словоизменения и словообразования?
Обратимся снова к грамматической концепции И. А. Мельчука [1997].
В ней словоизменение также эксплицируется с существенной опорой на
понятие обязательности: словоизменительное — это все же почти всегда
обязательное, квазиграммемы — это маргинальная, не
характеристическая область словоизменения, а словообразовательные значения — дери-
ватемы — отличаются от словоизменительных в общем и целом по
признаку обязательности / необязательности. В экспликациях понятий
квазиграммемы и дериватемы Мельчук существенно опирается на
«квазилогическое» понятие 'сходство', входящее в совокупность базовых для его
концептуальной системы понятий, не указывая в данном случае тех
критериев, по которым устанавливается сходство языковых единиц.
Думается, он не вполне последователен при построении данного фрагмента своей
системы.
Дав определения трем понятиям — граммема, квазиграммема и дери-
ватема, — И. А. Мельчук рассматривает далее семь различий, обычно
характеризующих словоизменительные и словообразовательные значения
[Мельчук 1997: 278-282]. Подобное «многофакторное» представление
различий между этими двумя классами грамматических значений
проводится также в работах [Dressier 1989] и [Plank 1991]. В работе В. Дресслера
предлагается 20 «критериев разграничения словоизменительной
морфологии и словообразовательной морфологии», а в работе Ф. Планка —28
«элементарных различий» словоизменения и словообразования (или
«критериев субклассификации морфологических категорий») п.
Именно эти различия, указываемые в упомянутых работах И. А.
Мельчука, В. Дресслера и Ф. Планка, — вместе с некоторыми
дополнительными—я хотел бы положить в общую основу противопоставления
словоизменительных и словообразовательных значений (тем самым, совокупность
тех свойств языковых значений, которые Мельчук считает как бы
следствием его определений граммем, квазиграммем и дериватем, я считаю
целесообразным положить в основание экспликации этих трех понятий).
Я предлагаю шкалировать различия между этими явлениями, располагая
их на шкалах между двумя полюсами (разумеется, с включением самих

полюсов) — чисто грамматическим (ГП—грамматический полюс) и чисто
лексическим (ЛП—лексический полюс):
ГП • < • ► • ЛП
граммемы дериватемы значения слу- значения семан- «чисто» лексиче-
жебных слов, тически «напол- ские значения
«чисто» синтак- ненных»
синтаксических кон- сических
конструкций струкций
Противопоставление словоизменения и словообразования, тем самым,
как бы вкладывается в более общее противопоставление, отражающее
фундаментальную оппозицию естественного языка—оппозицию
грамматического и лексического.
Я отдаю себе отчет в условности изображенной схемы: не
исчерпывая всего инвентаря типов языковых значений, она носит сугубо
иллюстративный характер и лишь намечает различия между значениями. В
частности, области указанных здесь типов значений, ограниченные
акколадами, могут, вероятно, перекрываться; реальная картина в языке во
много крат сложнее. Тем не менее, даже в упрощенном виде данная схема,
можно надеяться, иллюстрирует принцип градуального размещения
языковых значений на шкалах «грамматичности — лексичности»12,
соответствующих определенным признакам, которые будут перечислены ниже.
Из этой схемы видно, что словоизменительные и словообразовательные
значения тяготеют к чисто грамматическому полюсу, однако
вторые дальше от него, нежели первые, по преимуществу находящиеся
непосредственно на этом полюсе (по-видимому, и среди граммем могут быть
«грамматичные» в большей или в меньшей степени; так, множественное
число в русском императиве, выражаемое суффиксом -те, будучи
граммемой, располагается, пожалуй, несколько дальше от полюса чистой
грамматичности, чем, например, сама граммема императива). На полюсе чистой
лексичности находятся лексические значения, выражаемые полнозначны-
ми словами. Что касается синтаксических конструкций, то между ними
тоже могут быть усмотрены различия с точки зрения намеченной
шкалы. Например, конструкции с согласованием типа «сказуемое +
подлежащее», «прилагательное + существительное», относимые к «чисто»
синтаксическим, тяготеют скорее к грамматическому полюсу, занимая на шкале
позицию левее середины; такие конструкции, как «глагол +
обстоятельство», «существительное + предложная группа» (дом на углу),
естественно поместить на шкале правее первых; справа от последней группы и при
этом правее середины шкалы располагаются такие «семантически
нагруженные» конструкции, как аппроксимативно-количественная (дней пять)
или уступительно-модальная (Сказать-то он сказал,...).

Фактически мы имеем дело не с одной жесткой шкалой, а с целым их
набором —в соответствии с признаками языковых значений,
релевантными для установления их статуса.
Признаки, или критерии, выделяемые в упомянутых работах
И. А. Мельчука, В. Дресслера и Ф. Планка, разумеется, существенно
пересекаются. Наиболее объемен и полон набор признаков у Ф. Планка —
28, однако и у него есть упущения, например, в его перечне не учтены
критерии К7 и К10 из числа перечисляемых ниже («Объем сочетаемости»
и «Совмещение с лексическим значением» соответственно).
Ниже приводятся и комментируются те признаки-критерии
противопоставления лексического и грамматического, которые представляются
автору наиболее существенными; таковых оказалось 15 (К1 —К15). К их
числу присоединены еще два дополнительных, имеющих характер мета-
критериев по отношению к основному перечню (МК1 и МК2). (По ходу
изложения приводятся и комментируются некоторые критерии Ф.
Планка.) Далее, в целях создания более объемного фона для рассмотрения
оппозиций языковых значений, бегло перечисляются те критерии из [Plank
1991] и [Dressier 1989], которые оказались вне основного перечня.
Критерии Ф. Планка и В. Дресслера обозначаются буквами «П» и «Д»
соответственно с номером критерия, взятого из соответствующей работы13.
При некоторых признаках основного перечня указываются отдельные
примеры языковых явлений, нарушающих общие закономерности
(граммемы, обладающие скорее второй — «лексической» — характеристикой по
данному признаку, или дериватемы, обладающие скорее первой —
«грамматической»—характеристикой). Эти примеры призваны показать
относительность шкал, необходимость учета всей совокупности
разнородных факторов и их относительного «веса» при установлении
«суммарного» статуса соответствующего языкового значения. Не утверждается,
что предлагаемый перечень признаков исчерпывает все критерии,
применимые для разграничения грамматического и лексического вообще и
словоизменения и словообразования в частности. Существен не столько
исчерпывающий объем набора признаков, сколько сам принцип
многофакторной экспликации лингвистических понятий.
Учитывая поисковый, не вполне определенный и далеко не
формальный характер процедур, устанавливающих наличие признаков языковых
значений (т. е. расположение языковых значений на шкале
соответствующего признака), эти признаки можно назвать так:

Эвристические критерии противопоставления
грамматического и лексического в языке
А. Основной перечень критериев
К1. Категориальность: склонность к вхождению / к невхождению в
состав категории противопоставленных единиц.
Для словоизменительных значений характерно объединение в
категорию—ряд противопоставленных значений, исключающих друг друга в
одной и той же позиции (в одной и той же словоформе); для
словообразовательных значений это менее характерно (хотя и не исключено)14.
Контрпримеры.
Примеры словоизменительных значений, не входящих в категории
(квазиграммем), были даны в разделе 3 выше; примером
словообразовательной категории, обладающей формальной обязательностью
относительно избранной совокупности единиц, может служить категория,
объединяющая диминутив и аугментатив, также упоминавшаяся выше — в
разделе 1.
К2. Коррелятивность: наличие (почти) у всех единиц коррелятов /
наличие большого числа единиц без коррелятов.
Этот критерий применяется к единицам, входящим в категории (т. е.
обладающим свойством категориальности по критерию К1).
Коррелятивность некоторой категории означает наличие у каждой единицы
того класса, для которого категория релевантна (или у их большинства),
коррелятов по данной категории, т.е. противопоставленных ей единиц,
отличающихся от нее и друг от друга по означаемому только значениями
соответствующей категории15.
Контрпримеры.
Для словоизменительных значений в качестве иллюстрации
нарушения закономерности, отражаемой критерием К2, могут служить все те
же квазиграммемы (вообще не входящие в категории). Что же
касается категориальных, т.е. в определенном смысле «нормальных»,
словоизменительных значений, для них найти убедительный пример нарушения
коррелятивности непросто. Конечно, можно сослаться в данной связи на
наличие фактов дефектности парадигмы разного рода, однако это не
подрывает сути коррелятивности: требуется ее выполнение для большинства
словоформ, а дефектность парадигмы затрагивает все же отдельные
маргинальные случаи. Можно обратиться и к фактам проявления категории
только у определенной части парадигмы—как проявление рода
прилагательных только в формах ед. числа или проявление рода глаголов только в

формах прош. времени ед. числа; однако в подобных случаях можно в
качестве класса, для которого категория релевантна, взять не всю
совокупность словоформ соответствующей части речи, а «подходящие» классы —
соответственно, словоформы ед. числа для прилагательных и словоформы
прош. времени ед. числа для глаголов.
Выполнение требования коррелятивности для словообразовательных
значений демонстрируется все той же категорией диминутива / аугмен-
татива — при выборе в качестве релевантного класса только
совокупности словоформ, выражающих соответствующие значения. Здесь, однако,
возможны — как и в случаях дефектности парадигмы в области
словоизменения—отступления от коррелятивности (скажем, у аугментативной
словоформы красотища нет коррелята-диминутива: красотка не
означает 'маленькая красота или красота, к которой говорящий относится
эмоционально-ласково').
КЗ. Вхождение / невхождение в состав обязательной категории.
Словоизменительные значения имеют тенденцию объединяться в
категории, обязательные для некоторых классов языковых знаков;
словообразовательные значения в обязательные категории почти никогда не
объединяются.
О трудностях экспликации понятия «обязательная категория» было
сказано выше, в разделе 1. В данном случае нам приходится опираться
исключительно на наше интуитивное представление об обязательности
некоторой категории, которое, тем не менее, позволяет различать
полярные случаи: явную обязательность и явную необязательность. Тогда
наличие первого свойства у языкового значения склоняет (но не более
того!) в пользу признания его граммемой, а наличие второго —в пользу
признания его дериватемой.
Контрпримеры.
Примеры изолированных словоизменительных значений —
квазиграммем, не входящих в обязательные категории были указаны выше в
достаточном количестве (см. разделы 1 и 3).
Думается, обязательность не является исключительной
принадлежностью словоизменения. Рассуждая дедуктивно, вполне можно
представить себе набор языковых значений, обязательно выражаемый при
несамостоятельных основах некоторого ограниченного класса, причем по
всем остальным критериям (или по их большинству) эти значения
тяготеют к лексическому полюсу соответствующих шкал (или же они —
вместе со средствами их выражения — сходны с явными дериватемами
соответствующего языка, ср. дополнительный критерий—метакритерий
МК1 ниже). Нечто похожее наблюдается в случае пород арабского
глагола (особенно вследствие некомпозиционности соединения значения корня

со значением показателя породы, т.е. нарушения критерия К4 ниже).
Еще одну иллюстрацию предоставляют материалы венгерского и
чувашского языков [Мельчук 1998: 394-395], в которых имеется ограниченный
класс основ, непременно сопровождаемых суффиксом, маркирующим
либо «не-каузативность», либо «кауэативность» глагольной словоформы; ср.
венг. gur+it 'катить' ~ gur+ul 'катиться', szed+it 'вызывать
головокружение' ~ szed+Ш 'чувствовать головокружение', szak+ft 'разрывать' ~
szak+ad 'разрываться'.
К4. Композиционность / отсутствие композиционности.
Значение 'т' композиционно = результат присоединения 'т' к
значениям-ориентирам может быть «вычислен» по достаточно общим и
строгим правилам.
Данный критерий можно связать со свойством «семантической
вычислимости» — «прозрачности» — значения. Он представляется
методологически весьма важным, хотя сам его статус нельзя признать ясным,
«прозрачным», и им непросто оперировать в применении к конкретным
грамматическим значениям.
Критерию композиционности К4 можно дать некоторую
общесемиотическую интерпретацию. В работе [Dressier 1995: 25-26] свойства языковых значений
связываются с некоторыми фундаментальными семиотическими параметрами в
языке—иконичностью, семиотической прозрачностью, тенденцией к бинарным
оппозициям, экономией и др.; отмечается склонность словоизменения «к
большей морфосемантическои прозрачности по сравнению со словообразовательной
морфологией». Под морфосемантическои прозрачностью имеется в виду как раз
((легкость отождествления семантического вклада каждой из составных частей
целого в смысл этого целого».
Что касается контрпримеров, существование дериватем, обладающих
композиционностью, очевидно (суффикс -оват, префикс анти- и т.п.).
Некомпозиционные словоизменительные значения возможны, хотя
конкретные примеры указать непросто: в каждом конкретном случае, когда
встает вопрос о формулировке общего содержания словоизменительного
значения, остается возможность сформулировать его с такой степенью
общности, которая обслуживала бы все частные проявления этого
значения. Поэтому в данном случае я предпочитаю уклониться от приведения
конкретных примеров, оставляя вопрос открытым.
К5. Абстрактность / конкретность.
Словоизменительные значения тяготеют к большей абстрактности,
словообразовательные — к большей конкретности.

Контрпримеры.
Граммемы с конкретным значением: «хрестоматийный» пример Э.
Сепира из языка нутка—совокупность значений типового отклонения от
нормы, обязательная при названии человека [Сепир 1993].
Дериватемы с абстрактным значением. Вполне можно представить
себе абстрактное значение множественности, по другим критериям
тяготеющее к лексическому полюсу шкал. Из реальных примеров можно
указать случаи «синтаксической деривации» (по Е. Куриловичу [1962]) —
отглагольные существительные, отсубстантивные прилагательные и т. п.,
в которых словообразовательное значение обладает весьма высокой
степенью абстрактности.
Кб. Продуктивность: склонность к свободному / к избирательному
присоединению к знакам некоторого класса.
Значение 'т' свободно присоединяется к некоторому классу знаков =
значение 'т' может выражаться (почти) при всех знаках данного класса.
Следует различать свободу сочетаемости, т. е. продуктивность, и объем
сочетаемости, см. критерий К7 ниже. Свобода сочетаемости значения 'т'
предполагает возможность присоединения показателя этого значения к любому
представителю того класса знаков К, к которому 'ш' в принципе ыожет применяться
(при этом сам класс К не обязан быть многочисленным).
Контрпримеры.
Нарушения продуктивности в области словоизменения можно, как и
в случае критерия коррелятивности К2, связать с фактами дефектности
парадигмы. Абсолютно продуктивные дериватемы изобилуют в языках;
много их и в русском. Пример: 'неполная степень качества' («аттенуатив»)
прилагательного, выражаемая суффиксами -оват / -еват.
К7. Объем сочетаемости: склонность к относительно широкой / к
относительно узкой сочетаемости.
Показатели словоизменительных значений сочетаются, как правило, с
более обширными классами языковых знаков, чем показатели
словообразовательных значений.
Контрпримеры.
Граммемы с ограниченной сочетаемостью. Если признать оппозиции
форм личных местоимений в английском и французском языках (типа I
~ me, he ~ him и т.п.) падежными (как это нередко делается), то здесь
мы имеем граммемы с крайне узкой сочетаемостью.
Дериватемы с относительно широкой сочетаемостью обильно
представлены в языках, ср. в русском диминутив у существительных, аттенуатив
4 — 952

у прилагательных (бел-оват-ый, син-еват-ый и т.п.), случаи
синтаксической деривации—десубстантивы, деадъективы, девербативы и т.п.
К8. Наличие / отсутствие связи с синтаксисом.
Связь языкового значения с синтаксисом состоит в необходимости
упоминания этого значения в формулировках тех или иных
синтаксических правил. Словоизменительные значения могут естественным образом
упоминаться в синтаксических правилах (например, в правилах
согласования или управления); примеры синтаксических правил, ссылающихся
на словообразовательные значения, мне неизвестны. Однако, с одной
стороны, вполне можно представить себе семантически нагруженные
граммемы, совершенно не упоминаемые ни в одном синтаксическом
правиле (например, сугубо семантические граммемы времени глагола в языке,
где отсутствуют согласование времен и какие-либо синтаксические
ограничения на их употребления, например, в японском или индонезийских
языках). С другой стороны, встает вопрос о трактовке случаев
синтаксической деривации (отглагольные существительные и т.п.): можно
представить себе синтаксические правила, ссылаюпщеся на класс подобных
дериватов. Правда, в подобных случаях, возможно, более уместно было
бы говорить об упоминании в правиле не собственно дериватемы, а о
«результате» присоединения дериватемы к исходному лексическому
значению. Вопрос для автора остается открытым.
Критерий К8 охватывает четыре «синтаксических» критерия в [Plank 1991:
5-6]: (П6) релянионность / нереляционность («Морфологическая категория
реляционна, если она служит для соотнесения синтаксических составляющих друг
с другом или для соотнесения пропозиционального содержания предложений с
речевым актом»); (П7) согласование / отсутствие согласования с другими
элементами; (П8) вхождение / невхождение в состав контролера согласования по
данной категории; (П9) выбор по управлению / отсутствие выбора по
управлению. Отмечу, что и в рамках работы [Plank 1991] критерии (П7), (П8), (П9) —
не более чем частные случаи критерия (П6), по существу совпадающего с
нашим К8.
К9. Склонность к сохранению / изменению части речи исходного
знака.
Присоединение словоизменительных показателей не меняет, как
правило, часть речи исходного знака; присоединение словообразовательных
показателей нередко меняет часть речи исходного знака.
Контрпримеры.
Граммемы, меняющие часть речи исходной основы: 'причастие' и
'деепричастие', принадлежащие к глагольной словоизменительной категории

«репрезентация», производят своего рода мену части речи исходной
основы— «глагол»—на «прилагательное» и «наречие», соответственно.
Случаи сохранения части речи при присоединении дериватемы
многочисленны: в русском языке—все те же диминутивы существительного,
аттенуативы прилагательного, разнообразные значения префиксов и т. п.
В связи с частеречной характеристикой исходного и производного знаков в
работе [Plank 1991: 18-19], кроме нашего критерия К9 (критерий (П22) у
Планка), даются еще два: (П23) присоединение к знгисам, принадлежащим только к
одной / более чем к одной части речи; (П24) принадлежность производных
знаков только к одной / более чем к одной части речи.
К10. Меньшая / большая склонность к совмещению с лексическим
значением.
Словоизменительные значения редко выражаются кумулятивно с
лексическими значениями посредством одного и того же знака;
словообразовательные значения чаще выражаются подобным образом. Например,
сопоставим случаи: читать ~ читатель vs. ковать ~ кузнец, пять ~
пятый vs. один ~ первый. Основы кузнец- и пере- выражают
соответствующую дериватему кумулятивно с лексическим значением, т. е. имеет
место «амальгамирование» лексического и грамматического значения.
Контрпримеры.
Случаи амальгамирования граммемы с лексическим значением:
супплетивные формы глаголов со значением 'быть' и 'иметь' или формы
компаратива прилагательных со значением 'хороший' / 'плохой' в ряде
европейских языков, ср. англ. 'быть' be ~ am, is, are, was, were; 'плохой'
bad ~ worse; фр. 'иметь' av(+oir) ~ [tu] as ~ [ils] ont ~ eu; 'хороший' bon
~ meilleur; и т. п.
Вполне обычны дериватемы, никогда не выражаемые кумулятивно,
например, значения русских префиксов.
К11. Меньшая / большая склонность к фразеологизации.
Этот критерий имеет в виду случаи «морфологических
фразеологизмов» — типа наречия кувырком (в противопоставлении к форме тв.
падежа существительного кувырок) или лексемы РУЧКА 'инструмент для
письма' (в противопоставлении к лексеме РУЧКА 'маленькая рука'). В
словоизменении подобные факты встречаются гораздо реже, чем в
словообразовании.
Контрпримеры.
Фразеологизация граммем: случаи типа отсубстантивных наречий
типа кувырком, англ. glasses 'очки' [при glass —'стекло; стакан'],
существующие наряду с нефразеологиэованными формами.
4*

Примеры дериватем, никогда не подверженных фразеологизации,
многочисленны (например, аттенуативное значение, выражаемое суффиксом
прилагательного -оват/-еват; случаи синтаксической деривации).
К12. Большая / меньшая стандартность выражения.
Значение 'т! выражается стандартно = для 'т' имеется достаточно
ограниченный набор выражающих его показателей, распределение
которых подчиняется достаточно общим правилам.
В общем и целом, формальное выражение показателей в
словоизменении стандартизовано в большей степени, чем в словообразовании.
Контрпримеры.
Нестандартно выражаемая граммема: множественное число в хауса,
для выражения которого используется несколько десятков различных
конкретных знаков — суффиксов, апофонии (значимых чередований) и
комбинаций единиц этих типов16. Примеры стандартно выражаемых
дериватем многочисленны (см. комментарий к критерию компоэиционности
К4, контрпримеры к критерию продуктивности Кб).
К13. Более / менее отдаленное линейное расположение показателей
данного значения относительно корня.
Показатели словоизменительных значений тяготеют к более
отдаленному линейному расположению относительно корня по сравнению с
показателями словообразовательных значений.
Подобно критерию компоэиционности К4, критерий К13 — расположение
показателей относительно корня —тоже может быть связан с семиотическими
параметрами в языке —с иконичностью и индексальностью (и даже с
психолингвистическими факторами), как это предполагается в [Dressier 1995: 28-29].
Согласно этой работе, линейная периферийность словоизменительных
аффиксов обусловлена следующими факторами: 1) иерархией по шкале «конкретность
/ абстрактность», на которой корни наиболее конкретны,
словообразовательные аффиксы занимают следующую позицию, а словоизменительные замыкают
шкалу; 2) склонностью словоизменительных аффиксов к выполнению
синтаксических функций («периферийный аффикс легче доступен, чем непериферийный»,
выступая на конце словоформы; ср. критерий связи с синтаксисом К8).
Критерий К13 достаточно успешно работает для европейских и
многих других языковых групп, но вряд ли применим естественным образом,
скажем, к материалу таких языковых семей, как семитская (с разрывным
корнем).

Контрпримеры [Мельчук 1997: 281; Dressier 1995: 29]:
нем. Kind+er+chen 'дет+ишк+и' [виден обратный порядок следования
показателей граммемы и дериватемы в немецкой и эквивалентной
русской словоформе];
венг. kedves+ebb+en букв. 'приятный+СРАВН+НАР', 'более приятным
образом' [показатель словоизменительного значения-компарати-
ва—ближе к корню, чем показатель дериватемы—адвербиальный
суффикс];
русск. случаи типа [Мне] работа + ет + ся [хорошо],
как + ой-нибудъ, и т. п.
К14. Невозможность / возможность повторного вхождения значения
в состав означаемого словоформы.
Следует проводить логическое различие между случаями
неоднократного выражения одного и того же значения посредством нескольких
знаков в составе словоформы и случаями повторного вхождения
некоторого значения в состав означаемого словоформы (составляющими
содержание критерия К14). Первое явление можно кратко обозначить как
«неоднократность выражения», второе —как «повторность значения».
Неоднократность выражения (при однократности вхождения значения в
означаемое словоформы) вполне можно представить себе в ситуации, когда для
выражения некоторого значения в языке используются в одних случаях
одни, а в других—другие средства (скажем, аффиксы и чередования), но
при этом существуют словоформы, в которых выражение
соответствующего значения связано с одновременным присутствием в словоформе
средств обоих типов (так обстоит дело в хауса с выражением множ.
числа существительных — см. примеч. 16). Критерий К14 говорит только
о повторности значения и оставляет в стороне неоднократность
выражения.
По-видимому, признак неоднократности выражения не может
эффективно использоваться в качестве одного из критериев
противопоставления словоизменительных и словообразовательных значений: случаи
неоднократного выражения одного и того же значения в составе словоформы
крайне редки, и, вероятно, словообразовательные значения едва ли не
реже словоизменительных допускают неоднократное выражение. Во всяком
случае, чистым примером неоднократности выражения граммемы я
располагаю — это множественное число в хауса, но аналогичный пример для
дериватем мне неизвестен.
Что же касается повторности значения, то для дериватем это
явление вполне допустимо, т. е. вполне возможно присоединение некоего
словообразовательного значения к знаку-ориентиру, уже выражающему это

значение. Ср., например, значение префикса пра-, способного
неограниченно повторяться в формах типа пра-пра-... прадед. Другой
типологически естественный класс примеров составляют случаи «нанизывания»
каузативов (каузативы двойные, тройные—[Мельчук 1998: 387]):
венг. eg 'гореть' ~ eg+et 'сжигать' ~ eg+et+tet 'заставлять сжигать'
груз, chrfs 'кипит' ~ a+du-f+eb+s 'кипятит' ~ a+du-f+eb+in+eb+s
'заставляет кипятить'
тур. uju 'спать' ~ uju+t 'усыплять' ~ ujuH-t+dur 'заставлять
усыплять' ~ uju+t+dur+t 'заставлять заставлять усыплять'
кечуа wanu 'умирать' ~ wafiu+chi 'убивать' ~ wanu+chi+chi 'заставлять
убивать'
кашмири сип 'пить' ~ caavun 'поить' ~ caavinaavun 'заставлять поить'
тсвана tlala 'наполняться' ~ tlatsa 'наполнять' ~ tladisa 'заставлять
наполнять'
По обсуждаемому критерию к полюсу словообразования тяготеет
значение венгерского местоименного посессивного суффикса -ё, способного
повторяться в составе одной словоформы, ср. hajo+m+e+i+e+i —
словоформа, для которой невозможно предложить русский перевод,
отражающий ее внутреннюю структуру, но можно передать последнюю
посредством перевода на английский —'those of those of my ship' —или на
французский — 'ceux de ceux de mon bateau' (например, 'детали винтов моего
корабля').
В качестве контрпримера повторности значения для словоизменения можно
взять интересный случай «эскимосских форм с двойным временем», описанный
в статье [Бахтин 1994: 30, (8)]. Так, глагольная форма к'ыпх'а-ма-н'ит-нак'-ун'а
'к тому времени будет так, что я не работал' содержит два показателя
времени: -ма- 'прошедшее' и -нак'- 'близкое будущее' (-н'ит- 'отрицание', -ун'а
'одноличный глагол 1 л. ед. ч.'). Н. Б. Бахтин указывает, что в подобных
случаях глагольная форма скрывает два предиката: один «вложенный» ('работать'
в нашем примере) и второй «объемлющий» ('будет к некоторому времени'); он
приводит примеры разных комбинаций времен, отмечая редкость
соответствующих словоформ и трудность их интерпретации и перевода на русский язык у
информантов.
От описанного эскимосского явления отличается случай (типологически
весьма экстравагантный) «двух показателей числа в вепсских адъективных
словоформах» [Иткин 1994: 38], в которых, как отмечает автор, морфы со значением
числа «могут встречаться дважды—один раз как словообразовательные, а
другой как словоизменительные». Например, прилагательное madoikhiita в
словосочетании, означающем 'без червивых грибов' (МН-О—множ. число основы; АД—
адъективатор; МН — множ. число, согласовательное у прилагательного
'червивый' и «смысловое» у существительного 'грибы'; АБЕСС — абессив ['без']) —

mado + i + khi + i + ta babuko + i + ta —
червяк МН-0 АД МН АБЕСС гриб МН АБЕСС
содержит после корня суффикс-шпоралиэатор -i, а после адъективатора—другой
шпорализатор -i—чисто согласовательный словоизменительный суффикс.
К15. Меньшая / большая склонность к выражению посредством
сильно автономных языковых знаков.
Под сильно автономным знаком (см.: [Мельчук 1997: 158]) понимается
такой знак, который может составлять отдельное полное высказывание
(т. е. речевой отрезок, который естественно ограничен слева и справа
отрезками молчания говорящего). Примеры сильно автономных знаков:
словоформы (Ночь. Улица. Фонарь. Аптека); словосочетания (Итальянские
каникулы; На отдыхе). (Помимо сильной автономности, в [Мельчук 1997:
160] выделяется слабая автономность, характеризующая знаки, не
способные к употреблению в качестве отдельных высказываний, но
обладающие известной долей самостоятельности — в отличие от аффиксальных
элементов; к слабо автономным знакам относятся, например, предлоги,
большинство частиц, всевозможные клитики, и т. п.)
Критерий К15, как представляется, не способен эффективно
различать словоизменительные и словообразовательные значения, поскольку
в их совокупной области случаи сильно автономного выражения
крайне редки, а среди этих случаев автору неизвестны сильно автономные
словообразовательные знаки. К сильно автономным словоизменительным
знакам можно было бы отнести компоненты глагольных аналитических
форм, скажем, русские формы буду, будет и т. д.; ср. диалог: Ты будешь
пить чай? — Буду.
Критерий К15 введен для отграничения целостной совокупности
грамматических значений (включающей, в частности,
словоизменительные и словообразовательные) от лексических значений. Относительно
этих двух фундаментальных классов языковых значений верно, что
первые крайне неохотно, а вторые в высшей степени охотно и естественно
допускают сильно автономное выражение.
В дополнение к рассмотренным пятнадцати критериям можно
привлекать еще два —своего рода метакритерии, когда тестирование значения
по основным критериям приводит к состоянию «неустойчивого
равновесия». Здесь я лишь назову эти дополнительные критерии, не давая им
никаких комментариев:
МК1. Сходство с явными словоизменительными / явными
словообразовательными значениями в данном языке.
МК2. Меньшая / большая степень изменения содержания исходного
понятия.

Б. Дополнительный перечень критериев
Представляется целесообразным перечислить те критерии
противопоставления словоизменения и словообразования из работ [Plank 1991]
и [Dressier 1989], которые были сочтены менее существенными, чем
отраженные в предложенном выше перечне, и не были в него включены
или упомянуты в комментариях. Таких маргинальных критериев
оказалось 15. Три критерия В. Дресслера—(Д4), (ДТ) и (Д13) — автор
настоящей работы уяснить не смог (возможно, из-за необычайной лаконичности
формулировок и отсутствия примеров). Критерии Ф. Планка
тестируются в его работе на восьми грамматических значениях английского языка
(двух граммемах и шести дериватемах): 3 л. ед. ч. у глагола, множ. число
у существительного, инхоатив-кауэатив у глагола (blacken), совокупность
у существительного (shrubbery), процесс-результат у существительного
(utterance, appointment), негатив у прилагательного (unhappy,
impractical), состояние-положение у прилагательного или наречия (afire, ahead),
диминутив у существительного (duckling, booklet). Планк скрупулезно
отмечает все контрпримеры (как это сделано в нашем перечне). В кратких
комментариях приводится соответствующий языковой материал.
Отмечу, что, хотя внешне формулировки Планка противопоставляют
словоизменение и словообразование жестким и категоричным образом, это не
более чем способ изложения («Поскольку многие из этих
противопоставлений скорее градуальны, чем безусловны, использование только двух
значений соответствующих признаков является явным упрощением»—с. 22).
(П2), (Д1): исходный и производный знак принадлежат к одной / к
разным лексемам.
Думается, применение данного критерия не вполне корректно,
поскольку понятие лексемы имеет, по-видимому, более сложный
концептуальный статус, нежели понятия словоизменительного и
словообразовательного значений: понятие лексемы как раз и эксплицируется через
словоизменительное значение.
(П5), (Д16): морфологическая категория входит / не входит в более
или менее замкнутую парадигматическую систему.
(П10): невозможность / возможность замены производного знака
(почти) во всех синтаксических контекстах морфологически
более простыми знаками, не характеризуемыми
соответствующей морфологической категорией.
Скажем, английские глагольные словоформы comes, saves и т.п. или
существительные во множ. числе—persons—обладают крайне низкой
степенью заменимости посредством коррелятов come, save или person /
people; в сфере словообразовательных значений подобные замены допустимы

в большей степени, например: It was unwise / silly to blacken / paint the
white wall; The duckling / duck hid in the shrubbery / garden; The destruction
/ end of Troy was bloody; The oven was afire / hot.
(П12): имеется / отсутствует алломорфия исходных основ,
вызываемая соответствующей морфологической категорией.
(П13): в случае алломорфии исходных основ эта алломорфия
относительно регулярна / идиосинкратична.
Возможно, два последних критерия соотносятся с нашим критерием
стандартности выражения К12.
К последнему критерию логически примыкает критерий «фонотакти-
ческой прозрачности» В. Дресслера [Dressier 1987], который приводится
здесь в формулировке из книги [Демьянков 1994: 91]: «Формативы
словоизменения обычно подчиняются более строгим фонотактическим
условиям, чем формативы деривации».
(Ш5): невозможность / возможность выражения морфологической
категории посредством синонимичных слов, в особенности
синонимичных слов с той же основой18.
Ср. пары (квази)синонимичных дериватов в английском: moisten ~
moistify, readerage ~ readership, admission ~ admittance, impractical ~
unpractical, adangle ~ dangling, kitchenette ~ minikitchen.
(П16): наличие омонимичных форм не препятствует / препятствует
образованию производных знаков, выражающих
соответствующую морфологическую категорию.
Например, для существования английских форм типа knows или days
совершенно несущественно наличие омофонов nose или daze —в отличие
от гипотетических дериватов ?ratling 'молодая крыса', ?batling 'молодая
летучая мышь' (из-за наличия инговых форм глаголов rattle и battle), *a-
mount (из-за наличия глагола и существительного amount), *a-go (из-за
послелога ago), *a-rest (из-за arrest).
(П17): возможность / невозможность кумулятивного выражения
данной морфологической категории совместно с некоторой другой
морфологической категорией.
Данный критерий является как бы зеркальной противоположностью
нашего критерия К10 («Совмещение с лексическим значением»). В самом
деле, словоизменительные значения вполне склонны к кумулятивному
выражению в своей среде, но не совместно с лексическими значениями. Что
касается словообразовательных значений, то примеры их совместного
кумулятивного выражения или совместного выражения со
словоизменительными значениями крайне редки (если вообще существуют), а случаи их

совмещения с лексическими значениями вполне возможны (см. примеры к
критерию К10 выше, в подразделе А).
(П21): отсутствие / наличие производных знаков со связанными
основами (т. е. основами, встречающимися только в составе
производных знаков).
Ср. в английском редкость и нетипичность случаев соединения
суффикса множ. числа со связанными основами (odds, alms, earnings,
antipodes) и гораздо большую распространенность соединения
словообразовательных суффиксов с такими основами: hasten, episcopate, ambition,
unruly, inept, illicit, aware, agog, hamlet.
(П26): относительное сходство / несходство линейного расположения
показателей морфологической категории и их сегментной, су-
прасегментной, слоговой и морфемной структуры с
соответствующими чертами показателей категорий, имеющих общие
с исходной свойства.
Так, очевидно сходство показателей английских глагольных форм 3
лица ед. числа и форм существительных множ. числа. Что касается
показателей английских дериватем, здесь наблюдается большее разнообразие;
скажем, инхоатив-каузатив может выражаться префиксами en-/be- или
суффиксами -en/-(i)fy/-ize, негатив — префиксами un-/in-/non-... или
суффиксом -less, диминутив—префиксами mini-/miero- или
суффиксами -ling/-(e)rel/-ette/-let, и т.п.
(П27): несходство / сходство морфологических показателей значения
с автономными морфами по внутренней структуре.
Некоторые показатели английских дериватем внешне выглядят как
настоящие словоформы: -ize, -(i)fy; -hood, -ship; -(a)tion; in-, un-, non-,
dis-; ling-, mini-.
(П28): относительно частая / относительно редкая встречаемость
данной морфологической категории в других языках.
Здесь мы имеем дело с межъязыковым, пожалуй, наиболее уязвимым,
критерием. С ним соотносится следующее утверждение В. Дресслера,
очевидным образом справедливое, но, как мне представляется, неправомерно
введенное им в состав критериев:
(Д6): инвентарь категорий словообразовательной морфологии,
представленный в естественных языках, гораздо многочисленнее и
разнообразнее инвентаря словоизменительной морфологии.
(Д17): значительно большая легкость выравнивания по аналогии у
словоизменительных показателей по сравнению со
словообразовательными.

Пример из латыни: форма номинатива ед. числа honos перешла в honor
'почет, честь' —в соответствии с остальной частью парадигмы
(аккузатив honorem и т.п.), тогда как адъективный дериват honestiis 'честный'
сохранил /s/.
(Д18): меньшая / большая вероятность хранения в памяти как единого
целого для словоизменительных форм / для дериватов.
Теперь можно, наконец, привести формулировки, эксплицирующие
содержание интересующих нас понятий в духе избранной стратегии.
Словоизменительное значение —это значение, входящее в состав
некоторой словоизменительной категории (обязательной для
знаков некоторого класса), или в достаточной степени
удовлетворяющее «левым» («грамматическим») свойствам, упоминаемым в
эвристических критериях противопоставления грамматического и
лексического в языке.
Граммема—это словоизменительное значение, входящее в состав
некоторой словоизменительной категории.
Квазиграммема — это словоизменительное значение, не входящее
в состав никакой словоизменительной категории.
Словообразовательное значение {= дериватема) — это значение, в
достаточной степени удовлетворяющее «правым» («лексическим»)
свойствам, упоминаемым в эвристических критериях
противопоставления грамматического и лексического в языке.
Подчеркну, что эти формулировки ни в коей мере нельзя считать
полноценными определениями: они призваны лишь прояснять суть
предложенной стратегии, которая отвечает фундаментальному свойству
языковых единиц—их градуальности, отсутствию в языке жестких и
однозначных границ («hard and fast lines») [Гак 1998: 16 ел., 28]19.
Примечания
1 (с. 70). Ср. также [Jakobson 1959b].
2 (с. 70). Ср. парадокс М. В. Панова «п—(п-1) = 0», состоящий в том, что изъятие
из совокупности некоторых мыслимых взаимоисключающих значений в
количестве п, предположительно входящих в состав грамматической категории, всех

значений, кроме одного, разрушает самое грамматическую категорию [Панов
1967: 16-17].
3 (с. 71). Указание на приоритет А. Масперо автор почерпнул из книги [Короткое
1968: 34, 296].
4 (с. 71). Сошлюсь, например, на вскользь брошенное замечание Ф. Хаусхолдера в
рецензии на книгу П. Форчхаймера (о категории лица): «О наличии категории в
языке свидетельствует отнюдь не способность что-либо выражать, но
неспособность оставить что-либо невыраженным» — после чего следует весьма неясное
добавление: «хотя и существуют подлинные категории, являющиеся
факультативными» [Householder 1955: 94].
5 (с. 71). Как станет ясно из дальнейшего, в современном варианте теории
Мельчука радикальная формулировка данного принципа отсутствует.
в (с. 72). Принцип обязательности грамматического значения открывает систему
постулатов теории морфологического анализа Е. В. Клобукова [1995: 10]:
«Дифференциальные признаки грамматического в языке — признаки обязательности
и оппозитивности в их взаимосвязи».
7 (с. 77). Ср. крайнюю позицию В. М. Алпатова [1979: 36]: «(...) фактически
мы можем любой элемент значения объявить обязательным и регулярным,
подобрав подходящий класс», а также корректирующее замечание С. А. Крылова
[1997: 301]: «Между тем, кажется интуитивно очевидным, что выделенный класс
должен быть либо весьма многочислен, либо (если уж он немногочислен)
большинство его членов должны быть весьма употребительны в речи (например, если
это класс местоимений)».
8 (с. 81). В соответствии с распространенной практикой в грамматических
описаниях конкретных языков и в теоретических работах области словоизменения
и словообразования нередко рассматриваются как автономные разделы того же
иерархического уровня, на котором проходит разграничение фонологии,
морфологии и синтаксиса; при этом словоизменение отождествляется с морфологией
(такое мы видим, например, в Академической грамматике [РГ1 1980]). Вполне
обычны утверждения о неграмматическом статусе словообразования —
например, [Клобуков 1979: 51]: «(...) системность словообразования лишь отдаленно
напоминает грамматическую системность, по своей же сути
словообразовательные отношения неграмматичны». Мне не хотелось бы в данной связи
разворачивать подробную аргументацию в пользу грамматического—и, более того,
морфологического—статуса словообразования: это отдельная большая тема.
Достаточно сказать, что словообразование ограничено пределами словоформы,
словоизменение также в основном нацелено на словоформу (за исключением
аналитических форм); словоформа же, будучи стержневой языковой единицей, имеющей
отчетливую психолингвистическую реальность, достойна отдельной
дисциплины, каковую естественно именовать морфологией. В пользу объединения
словоизменения и словообразования в рамках морфологии говорит также наличие

большого объема общих морфонологических операций, присущих обеим
областям структуры языка.
9 (с. 85). Аналогичным образом можно трактовать и два других
словоизменительных значения болгарского существительного, не имеющего категории
падежа: аккузативность (для некоторых личных существительных мужского рода в
ед. числе), звательность (для некоторых существительных мужского и женского
рода определенных морфологических типов), счетность (только у
существительных мужского рода, оканчивающихся в исходной форме на согласную);
например, народ (исходная форма) ~ народе! (звательная форма) ~ [сёдем] нарбда
(счетная форма); Ивана (аккузативная форма). Значение 'звательность' у
прилагательных (только для ед. числа мужского рода; например, драги приятелю!),
чисто согласовательное по своей природе, также является внекатегориальным
словоизменительным значением [Маслов 1956].
10 (с. 88). На этом основании (способность отделяться от знака-ориентира)
элементу -'s иногда вообще отказывают в аффиксальном статусе, относя его к сло-
воформам-клитикам [ОЯ 1972: 221; Плунгян 1994а: 52, 2000: 135]. Думается, что
критерий неотделимости аффикса, отрицательно используемый в данном случае,
применяется здесь чересчур ригористично: аффикс может обладать
ограниченной отделимостью, ср. немецкие и венгерские отделяемые префиксы; польские
личные показатели, которые в случае прошедшего времени глагола и наличия в
начале предложения определенных слов способны перемещаться к этим
последним; русские элементы кое- или ни- в выражениях кое к кому, ни с кем или
даже некоторые префиксы (не то перекормили, не то недо—пример из
[Плунгян 1994а: 52]).
11 (с. 91). Многофакторный подход к разграничению словоизменения и
словообразования принят также в [Stump 1998: 14-18], где словоизменение
характеризуется следующими шестью свойствами, отграничивающими его от
словообразования: (1) сохранение части речи; (2) релевантность для синтаксиса; (3)
продуктивность; (4) семантическая регулярность; (5) непредставимость в словаре;
(6) закрытость для деривации. Отмечается, что конкретное словоизменительное
значение может и не обладать всеми шестью свойствами.
12 (с. 92). Принятый здесь принцип градуального шкалирования можно
сопоставить с концепцией Дж. Байби [Bybee 1985], которая—в изложении, данном в
[ФНСАЛ 1997: 304] (автор обзора В. А. Плунгян), —«провозглашает (...)
градуальный характер противопоставления словообразовательных и
словоизменительных значений: и те, и другие являются лишь разными точками, принадлежащими
общему континууму на шкале релевантности».
13 (с. 93). Подвижность и размытость границ между словоизменением и
словообразованием отмечается в книге [Демьянков 1994: 93], в которой
значительный объем текста отведен обзору современных (преимущественно зарубежных)
морфологических концепций. В частности, в ней указываются различные
встречающиеся в литературе критерии установления этих границ: на с. 91 — шесть
критериев В. Дресслера из [Dressier 1987], а на с. 93-96 (в разделе «Критерии

различения») еще 10 других. Из книги В. 3. Демьянкова в настоящей работе
заимствуется «метакритерий» Дж. Байби (см. примеч. 17) и еще один критерий
В. Дресслера—критерий «фонотактической прозрачности» (см. комментарий к
критерию (ШЗ) в подразделе Б). К сожалению, формулировки автора
отличаются лаконизмом, идущим подчас в ущерб пониманию и эксплицитности;
непонятно, скажем, как интерпретировать такой критерий: «Грамматикалиэованность:
словоизменение более грамматикализованно, чем деривация» (с. 94).
14 (с. 94). В книге [Зализняк 1967] то, что понимается здесь под категориаль-
ностью, названо однородностью: «Всякий элемент значения входит в некоторый
ряд однородных с ним (и противопоставленных ему) элементов. (...) Для
всякой словоформы должно соблюдаться следующее основное требование: ее
внутренняя сторона не может содержать двух или более однородных элементов
значения» (с. 23). Думается, термин «однородность» не столь четко указывает на
соответствующее свойство грамматических значений, как термин «категориаль-
ность».
15 (с. 94). Свойству коррелятивности в книге [Зализняк 1967: 25-26]
соответствует требование регулярности для номинативного элемента значения. Как и
в случае «однородности» (см. предшествующее примечание), термин
«регулярность» представляется слишком размытым, допускающим больший круг
осмыслений, чем предлагаемое здесь обозначение данного свойства грамматических
значений — «коррелятивность».
18 (с. 100). Так, в словоформе хауса duwarwatsaj 'камни1 (при dfltse 'камень')
множественное число выражено трижды—апофонией й => Qwa, «последующей»
редупликацией Qwa =>• Qwarwa и суффиксом -aj [Мельчук 1997: 253].
17 (с. 103). См. [Мельчук 1997: 283), где данный метакритерий назван
«семантическим свойством, лежащим в основе противопоставления "граммема ~ дерива-
тема"». С метакритерием МК2 соотносится «критерий релевантности, или
существенности», для значения основы дополнительного семантического понятия,
выражаемого словоизменительным показателем [Bybee 1985: 12] (заимствовано
из [Демьянков 1994: 91]).
18 (с. 105). Этому критерию Ф. Планка близок (возможно, тождествен?)
критерий (Д5) в [Dressier 1989: 6]: отсутствие / наличие синонимичных морфем,
выражающих данное значение. В. Дресслер приводит пример словообразовательной
синонимии двух английских суффиксов—ness и -ity.
19 (с. 107). Следует сказать, что принцип градуальности и шкалирования
занимает все большее место на страницах лингвистической литературы, проникая и
в семантику. Из последних работ можно упомянуть статью [Николаева, Фужерон
1999], где именно такая «исследовательская оптика» применяется для
семантического описания уступительных союзов и частиц в русском языке в синхронии
и диахронии: «(...) о родном языке сообщается не в категории: можно / нельзя,
а в категории: это скорее будет так, а не так» —с. 23; «(...) речь будет идти
не о возможности / невозможности, а о некоторой обнаруживаемой тенденции

употребления этих союзов [хотя и хоть]»—с. 24;«{...) целесообразнее говорить
не о семантической оппозиции этих двух союзов, а о тяготении каждого из них
к разньш полюсам некоей общей семантической шкалы» [подчеркнуто мною —
Я. Я.]-с. 26.

ГЛАВА III
ОЧЕРК СИСТЕМЫ РУССКОГО СЛОВОИЗМЕНЕНИЯ:
ПЛАН СОДЕРЖАНИЯ
В настоящей главе дается и комментируется перечень
словоизменительных значений для русского языка. Большинство этих значений
входит в состав словоизменительных категорий, однако есть изолированные
словоизменительные значения, лежащие вне категорий,—кваэиграммемы,
о которых говорилось в предшествующей главе.
1. Словоизменительные категории и значения
Предлагается следующий набор словоизменительных значений для
русского языка (для неочевидных случаев в квадратных скобках даются
краткие пояснения или примеры словоформ, выражающих
соответствующее словоизменительное значение):
СУЩЕСТВИТЕЛЬНОЕ
Число: единственное (ед), множественное (мн)
Падеж: именительный (им), родительный (род), дательный (дат),
винительный (вин), творительный (тв), предложный (пр),
партитивный (парт) [2-й родительный; кусок сахару], локативный (лок)
[2-й предложный, или местный; в саду], малый нумеративный
(мал-нум) [два / три / четыре часа / шага / следа / шара /
ряда\, большой нумеративный (больш-нум) [пять грамм / ампер /
вольт], звательный (зв) [вокатив; Наташ, Петь, Вась, пап, мам]
ПРИЛАГАТЕЛЬНОЕ
Атрибутивность: полная [атрибутивная] форма (полн), краткая
[неатрибутивная] форма (кр)
Число: единственное (ед), множественное (мн)
Падеж: именительный (им), родительный (род), дательный (дат),
винительный (вин), творительный (тв), предложный (пр)
Род: мужской (муж), средний (сред), женский (жен)
Одушевленность: неодушевленность (неод), одушевленность (одуш)

Сравнительная степень (ср) [кваэиграммема]
НАРЕЧИЕ
Сравнительная степень (ср) [квазиграммема]
ЧИСЛИТЕЛЬНОЕ1
Для числительного ОДИН: число, падеж, род, одушевленность
Для числительного ПОЛТОРА: падеж, род
Для числительных ДВА, ОБА: падеж, род, одушевленность
Для числительных ТРИ, ЧЕТЫРЕ, собирательных и местоименных
(СКОЛЬКО, НЕСКОЛЬКО и т.п.) числительных: падеж,
одушевленность
Для прочих числительных: падеж
ГЛАГОЛ
Репрезентадия: инфинитив (инф), личная форма (личн), причастие
(прич), деепричастие (деепр)
Вид: несовершенный (нсв), совершенный (ев)
Залог: активный (акт) [действительный], пассивный (пасс)
[страдательный]
Возвратность: возвратность (вз) / невозвратность (нвз)
[данная категория релевантна только для форм пассивного залога, из
которых граммемой 'возвратность' характеризуются формы на -ел/
-съ2, а граммемой 'невозвратность'— все остальные, т.е. пассивные
причастия и аналитические формы с вспомогательным глаголом быть
и пассивным причастием]
Наклонение: индикатив (инд) [изъявительное], конъюнктив (кон)
[сослагательное], императив (импер) [повелительное]
Время: настоящее (наст), прошедшее (прош), будущее (буд)
Число: единственное (ед), множественное (мн)
Лицо: первое (1-л), второе (2-л), третье (3-л)
Род: мужской (муж), средний (сред), женский (жен)
Побуждение к совместному действию (п-совм) [квазиграммема; идемте]
Фамильярное побуждение (п-фам) [квазиграммема; скажи (те )-ка]
Словоизменительные категории, из глагольных форм релевантные
только для причастий (совпадают с соответствующими категориями
прилагательного)
Атрибутивность: полная [атрибутивная] форма (полн), краткая
[неатрибутивная] форма (кр)
Число: единственное (ед), множественное (мн)

Падеж: именительный (им), родительный (род), дательный (дат),
винительный (вин), творительный (тв), предложный (пр)
Род: мужской (муж), средний (сред), женский (жен)
Одушевленность: неодушевленность (неод), одушевленность (одуш)
Последующее изложение представляет собой комментарий к
приведенному перечню словоизменительных категорий и значений. Для некоторых
из них приводятся аргументы в пользу их отнесения к области
словоизменения (в неочевидных случаях) и соображения по поводу их инвариантов.
Читатель заметит, что в одних случаях автор ограничивается кратким
пояснением, а в других достаточно подробно обсуждает
соответствующие спорные вопросы. В свое оправдание автор может сказать, что
данная глава, будучи вспомогательной с точки зрения основной задачи
настоящей книги, не претендует на последовательное и достаточно полное
освещение ВСЕЙ содержательной стороны русского словоизменения: для
детального обсуждения выбраны темы, по поводу которых автору
было что сказать. Главный герой этой главы — глагол, а среди глагольных
категорий — вид.
2. Словоизменительные значения существительного
Состав словоизменительных категорий существительного в русском
языке очевиден —число и падеж. Числу посвящена особая глава, поэтому
непосредственно ниже рассматривается только падеж.
Логическая процедура выделения шести основных падежей и двух
дополнительных—партитива и локатива — посредством построения «одно-
падежных рядов» приведена в [Зализняк 1967: 38 ел.]. Отмечу лишь
отличие трактовки партитива и локатива: представляется более
экономным такое описание, которое допускает дополнительные падежи только
у лексем, обладающих в соответствующих контекстах особыми
формами, отличными от форм родительного и предложного падежей.
Поэтому у лексем типа ЧАЙ, САХАР, СПИРТ признается форма партитива
(чаю, сахару, спирту), а у лексем СТОЛ, СТЕНА, ОЗЕРО —не
признается, т. е. считается, что у лексем второго рода соответствующая
«клетка» парадигмы отсутствует; аналогичным образом, лексемы ЛЕС, САД,
ПРУД, КРОВЬ, НОЧЬ обладают особой формой локатива (в лесу, в саду,
в пруду, в крови, в ночи), а лексемы ПАРК, РОЩА, РОЖЬ не обладают.
В соответствии с упомянутой процедурой выделяются падежи «малый
нумеративный» и «большой нумеративный». Первый соответствует
«счетной форме» [Зализняк 1967: 46 ел.; Мельчук 1985: 430 ел.]; этот падеж
усматривается только у пяти лексем (РЯД, СЛЕД, ЧАС, ШАГ, ШАР),
допускающих в контекстах типа «Вот три ...» употребления словофор-

мы с последним ударным слогом, не совпадающей со словоформой род.
падежа ед. числа; для остальных лексем здесь усматривается
употребление формы род. падежа. Падеж «большой нумеративныи» признается в
контекстах типа «Вот пять ...» у некоторых лексем — названий единиц
измерения: и т. п., которые в этом
контексте допускают формы, внешне совпадающие с формами им. падежа
ед. числа.
Звательный падеж (вокатив) признается только у ограниченного
круга лексем—собственных имен и названий родственных отношений (может
быть, сюда следует включить некоторые архаичные формы типа друже,
старче, боже). Остальные словоформы, выступающие в апеллятивной
функции, имеют форму именительного падежа. Падежный статус
вокатива нередко оспаривается: ряд исследователей выводит подобные формы
из категории падежа —на том основании, что падеж призван
маркировать синтаксические функции существительного в составе предложения, а
звательные формы вообще внеположны структуре предложения. Вокатив
нередко сближают с императивом в сфере глагола, ср. у А. В.
Исаченко [1954: 125]: «Смешение звательной формы с падежами с точки зрения
грамматической теории недопустимо. (...) Она является формой
"призыва" и соотнесена с повелительными формами глагола и "призывными"
или "побудительными" междометиями». В [Храковский, Володин 1986: 247
ел.] вокатив назван «внепадежной» формой. Принятие этой последней
точки зрения предполагает, по-видимому, признание особой квазиграммемы
'вокатив'. Подобный взгляд мне представляется вполне допустимым (см.
ниже раздел 8), однако столь же допустима расширительная трактовка
падежа, не сводящая эту категорию только к маркировке синтаксических
функций [MePcuk 1986; Мельчук 1998: 325 ел.]; ср. также соображения
Е. В. Клобукова [1986: 19, 105] относительно вложения функций вокатива
(апеллятивной и фатической) в функциональный потенциал номинатива.
По-видимому, среди всех словоизменительных значений русского
языка падеж является самым неуловимым в отношении решения вопроса об
инварианте. К настоящему времени мне неизвестны достаточно
убедительные опыты постулирования инвариантов для русских падежей, о чем
уже говорилось в главе I (в частности, об опытах Р. О. Якобсона и А. Веж-
бицкой); относительно недавно попытка инвариантного описания русских
падежных значений была предпринята в работе [Durst-Andersen 1996]3.
Впрочем, для некоторых из падежей, а именно—для «маргинальных», их
функция достаточно прозрачна, что позволяет наметить их
инвариантное содержание:
партитивный: 'некоторое количество';
локативный: 'нахождение в некотором месте' [при предлогах в или
на);

малый
нумеративный: употребление в числовых выражениях при «малых»
числительных в позиции им. или вин. падежа;
большой
нумеративный: употребление в числовых выражениях при «больших»
числительных в позиции им. или вин. падежа;
звательный; апеллятивная функция [обращение].
3.1. Атрибутивность
Более корректным обозначением для данной категории было бы
название «категория атрибутивности-неатрибутивности» (как это сделано
в [Зализняк 1967: 88], где и был введен этот термин); здесь, однако,
выбрано более короткое обозначение.
Данная категория различает полные (атрибутивные) и краткие
(неатрибутивные) формы прилагательного (о возможности квазиграммем-
ной трактовки краткости прилагательного см. раздел 8 ниже). В
[Зализняк 1967: 89] эта категория представлена как чисто синтаксическая; вслед
за [Исаченко 1963] ей было отказано в едином семантическом основании.
Не имея возможности всерьез оспаривать эту точку зрения, отмечу
перспективность попытки, предпринятой в [Гаспаров 1996: 228], наметить
семантическое основание противопоставления полных и кратких форм:
«Различие смысловой перспективы, задаваемой двумя формами, проявляется
также в том, что в случае с Sh [краткая форма] в фокусе внимания оказывается
признак, приписываемый предмету, тогда как в случае с L [полная форма] внимание
сосредоточено на самом предмете, несущем этот признак».
3.2. Число, падеж, род, одушевленность
Перечисленные категории прилагательного являются чисто
синтаксическими; их употребление всецело определяется синтаксическим
контекстом. Тем самым, вопрос о семантическом основании противопоставления
соответствующих форм отпадает сам собой. Если и говорить об
инварианте словоизменительных значений данного круга, то следует
усматривать его в определенном соответствии между граммемами (числом,
падежом) и компонентами синтактики (родом, одушевленностью)
существительного—контролера согласования, с одной стороны, — и граммемами
прилагательного, с другой.
Категории числа и падежа прилагательного совпадают с
соответствующими категориями существительного только по своим названиям и на-

званиям граммем, но не по содержанию: субстантивные категории имеют
другую природу.
Инвентарь адъективных падежных значений количественно уступает
инвентарю субстантивных: субстантивный партитив соответствует
адъективному родительному, локатив — адъективному предложному, малый
нумератив и большой нумератив—адъективному родительному; что
касается вокатива, то при собственно вокативных формах существительного
прилагательные не употребляются.
Категория одушевленности4 релевантна только для прилагательных
в вин. падеже—либо во мн. числе, либо в ед. числе и мужском роде; она
различает формы прилагательных в следующих парах фраз:
Я вижу красивые сосны ~ Я вижу красивых девушек
Я вижу высокий дом ~ Я вижу высокого юношу
3.3. Квазиграммема сравнительной степени (компаратива)
Вопрос о принадлежности значения сравнительной степени к
словоизменению или словообразованию решается по-разному [Зализняк 1967: 91].
Иногда его относят к сфере словообразования— в противоречие
традиционной точке зрения академических грамматик; тогда получается, что
каждая лексема качественного прилагательного имеет производную
«компаративную» лексему. Такая трактовка компаратива восходит еще к книге
[Исаченко 1954: 267-269], аргументы в которой—наличие случаев
супплетивизма, отсутствие рода, числа и падежа, особые морфонологические
чередования при образовании компаратива — не представляются
убедительными, поскольку аналогичными свойствами могут обладать
бесспорные словоизменительные значения. Аргументы «от семантики»
приводятся в [Пеньковский 1977]. Любопытно, что в словаре [Зализняк 1977: 6] —
при теоретическом отнесении компаратива в область словообразования
(впрочем, без аргументации)—практически информация о его
образовании включена в словарные статьи прилагательных. Отмечу также
поддержку словообразовательного статуса компаратива в работах
[Поливанова 1990: 54, 59] и [Плунгян 19946: 153], где убедительных аргументов
не обнаруживается. Другая возможная (более близкая к традиционной)
трактовка, которая здесь предпочитается, предполагает, что формы
«положительной степени» — типа тяжелый — вообще лишены маркировки по
степени качества признака5, а формы типа тяжелее выражают
квазиграммему 'компаратив'.
Что касается превосходной степени, автор присоединяется к решению
о словообразовательном статусе данного значения в [Зализняк 1967: 91;
1977: 6].

Значение компаратива, носящее безусловный семантически
наполненный характер, сводится к инварианту 'в большей степени'.
4. Словоизменительные значения наречия
Среди наречий формы словоизменения имеют только наречия
определенного типа, обозначающие такой признак, который способен к градуа-
лизации ([бежать] быстро ~ быстрее). Единственным
словоизменительным значением у таких наречий является квазиграммема 'сравнительная
степень', содержательно характеризуемая точно так же, как одноименная
квазиграммема прилагательного.
5. Словоизменительные значения числительного
Словоизменительные категории и значения числительного имеют те
же названия и то же содержание, что и одноименные категории и
значения прилагательного. По наличию определенных категорий и значений
числительные делятся на пять групп, указанных выше в перечне
словоизменительных категорий и значений; из этих пяти групп первые четыре—
мелкие, а последняя наиболее многочисленна. (Детальный раэбор
морфологии и синтаксиса русских числительных дает книга [Мельчук 1985].)
6. Словоизменительные значения глагола
6.1. Репрезентация
Термин «категория репрезентации» предложен А. И. Смиршщким
[1959: 245 ел.]. Данное понятие в некотором смысле аналогично понятию
«часть речи». Отличие последнего понятия от репрезентации состоит в
том, что разные значения признака репрезентации характеризуют
формы одной и той же лексемы; что же касается разных частей речи, они
характеризуют разные лексемы.
Среди четырех значений категории репрезентации собственно
глагольной является личная форма. Глагол в личной форме по своей
синтаксической функции не имеет аналогов среди других частей речи:
выступать в качестве синтаксической вершины простого предложения и при
этом иметь подлежащее в им. падеже может только глагол (во фразах
типа Лес справа усматривается нулевая форма наст, времени глагола
БЫТЬ). Среди синтаксических функций инфинитива имеются «аналоги»
существительного, ср. Ом бросил курить ~ Он бросил курение; при этом
у инфинитива имеются функции, не имеющие аналогов в других частях

речи. Что же касается причастия и деепричастия, они по существу
представляют собой «оглаголенные» прилагательные и наречия
соответственно (или адъективированные и адвербиализованные глаголы). Причастия
по своему словоизменению и синтаксическим функциям близки
прилагательным, а деепричастия по синтаксическим функциям—наречиям.
6.2. Вид
6.2.1. Об установлении видовой принадлежности русского глагола и о
двувидовых глаголах
Тема, заявленная в этом заглавии, может вызвать недоумение: в чем,
собственно, состоит проблема? Еще из школьных пособий мы узнаем о
простом приеме выяснения вида для произвольного глагола: нужно
поставить к нему вопрос что делать? или что сделать?; если к нему
применим первый вопрос, это глагол несовершенного вида, если второй —
совершенного. Впрочем, как пособия, так и грамматики, как правило, не
сразу сообщают нам, как трактовать глаголы, допускающие оба
вопроса, однако через какое-то количество страниц (редко—строк) появляется
сообщение о наличии двувидовых глаголов.
Относительно данного приема отнесения глагола к тому или иному
виду можно выдвинуть следующее возражение: отнюдь не все глаголы
обозначают такие ситуации, к которым естественно применяются указанные
вопросы. Наиболее непринужденно их допускают обозначения действий—
акциональные глаголы, менее непринужденно — обозначения состояний
(однако некоторые все же допускают: Что Иван вчера делал? — Весь день
спал). Что же касается обозначений некоторых постоянных свойств и
отношений, следует признать, что употребление подобных глаголов при
ответе на вопрос Что делал? выглядит некорректно, ср., например,
следующий аномальный микродиалог: ?? Что Иван делал в прошлом году? —
Он принадлежал к леворадикальной партии. Это относится ко всем
интерпретациям глагола принадлежать (включая «математическую» —
Элемент принадлежит к множеству).
Возражения такого рода, однако, можно отвести следующим образом:
тестовый вопрос что делать / сделать? не следует понимать слишком
строго. Носитель языка в большинстве случаев умеет «приравнивать» не-
акциональные глаголы, недопустимые или затруднительно допустимые
при ответе на вопросы что делал / сделал? в обычной речевой
практике, к другим глаголам, естественным в подобной ситуации; поэтому, как
правило, описанный наивный прием установления вида глагола
затруднений не вызывает и дает нужный результат. Тем не менее, как быть в тех
случаях, когда такого рода затруднения все же возникают? В частности,
они могут возникнуть в случае двувидовых глаголов.

В пособиях, грамматиках, исследованиях изложение темы «Виды
русского глагола» обычно начинается с семантики соответствующего
противопоставления: семантика глаголов нсв связывается с такими
характеристиками факта, как незавершенность, длительность, наличие одного
и того же положения дел, многократность и т. п., семантика глаголов ев —
с такими характеристиками, как завершенность, целостность, переход в
новое состояние, обозначение события и т. п. Ясно, что подобного рода
описание не носит операционного характера, особенно если его
воспринимает иностранец. Чисто семантический критерий определения видовой
принадлежности глагольной лексемы, апеллирующий к анализу
обозначаемой глаголом ситуации, может давать сбой. Поэтому в сомнительных
случаях следует обращаться к более четким критериям-признакам,
требующим лишь разграничения правильных и неправильных выражений, но не
обращения к семантической интуиции. В качестве подобных критериев-
признаков для установления видовой принадлежности глагола можно
использовать следующие:
(1) возможность / невозможность употребления глагола X в форме
будущего сложного, т.е. в конструкции будет Х-ить;
(2) возможность / невозможность сочетания глагола X с некоторыми
обстоятельствами длительности или многократности, например: (2а) с
наречием долго, или (26) с сочетанием много раз, или (2в) с
сочетанием каждый J всякий раз [признак (2) принимает положительное
значение при возможности сочетания глагола хотя бы с одним адвер-
биалом длительности или многократности];
(3) возможность / невозможность для глагола X выступать в
придаточном предложении вида Как только он Х-ит, [сообщи мне об этом]
(с необходимым расширением контекста глагола X в случае
обязательности актантов, например: Как только он ввергнет их в
отчаяние, ...);
(4) возможность / невозможность для глагола X выступать в
придаточном предложении вида Стоило ему Х-ить, как [...] (также с
необходимым расширением контекста глагола) 6.
Положительное значение признаков (1) и (2) свидетельствует о
допустимости имперфективной интерпретации глагола, положительное
значение признаков (3) и (4)—о допустимости его перфективной
интерпретации.
Будем обозначать положительное значение признака знаком плюс,
отрицательное—знаком минус, колебания при определении значения
признака—вопросительным знаком. Тогда несомненные глаголы совершенного
вида получают характеристику Н-, несомненные глаголы
несовершенного вида—характеристику +-1 . Выясняется, что для некоторых

глаголов, относимых в разных источниках к двувидовой области, дело
обстоит вовсе не просто. Рассмотрим вопрос об аспектуальном статусе
двувидовых глаголах.
Двувидовые глаголы составляют в русском языке приблизительно три
процента от общего объема глагольных лексем, согласно подсчетам,
проведенным автором по компьютерной базе данных словаря [Зализняк 1977]
с помощью программной среды С. А. Старостина STARLING (полные
результаты подсчетов см. ниже, в разд. 6.2.3); по абсолютной величине это
составляет около 900 глаголов. Многие новые глаголы на -и(зи)ровать,
-изовать, -ова (центровать), -фицироватъ, заимствуемые из других
языков", получают в нашем языке двувидовой статус (данные [Чанг 1997: 199]
фиксируют 432 таких глагола; в [Клобуков, Рыжих 1998:187] указывается
весьма высокая доля двувидовых глаголов среди глаголов-неологизмов —
22 процента). Все это говорит о достаточно существенной роли
данного феномена в грамматической системе русского языка, о его системном
статусе [Чанг 1997: 209].
Известна нечеткость семантической дифференциации видовых
значений у некоторых глаголов, относимых в грамматиках и словарях к
двувидовым, и размытость видовой интерпретации для некоторых их
употреблений. Это отмечается в [РГ1 1980: 592]: «Возможны случаи, когда ни
форма глагола, ни контекст, в котором употреблена эта форма, не
вносят ясности в видовое значение глагола (...) Эта станция 16 февраля
1925 г. впервые транслировала в эфир оперу "Евгений Онегин" из
Большого театра (журн.)»7. В книге [Зализняк, Шмелев 2000: 73] читаем:
«(...) установить, какого вида глагол употреблен, например, во фразе Он
обещал помочь, оказывается довольно затруднительно. Подобная
неоднозначность может сохраняться и в более широком контексте (...): Если
ты выйдешь замуж только потому, что велит отец, это будет
ужасно. J Существование подобного рода неоднозначных употреблений ни в
коем случае не свидетельствует о синкретичном выражении в одной
глагольной форме сов. и несов. вида. Речь идет лишь о том, что одна и та
же форма может выражать два различных смысла, которые могут быть
не зсегда достаточно четко дифференцированы, и к тому же не всегда
ясно, который из них имел в виду автор в данном конкретном случае».
Однако дело осложняется тем, что не всегда это ясно самому
автору или говорящему: в приведенных языковых примерах из двух цитат
глагольные формы лексем ТРАНСЛИРОВАТЬ, ОБЕЩАТЬ и ВЕЛЕТЬ
могут интерпретироваться как безразличные по отношению к
смысловой видовой оппозиции. Говорящий или автор в подобных случаях вполне
может уклониться от ответа на прямой вопрос о видовой
принадлежности глагольной формы, например, может заявить, что она принадлежит
к обоим видам или не принадлежит ни к какому, как ни парадоксально
выглядят подобные заявления. Для общего смысла приведенных фраз ви-

довая принадлежность глагола столь же несущественна, как числовая
характеристика существительного в дистрибутивном контексте; вспомним
хрестоматийный пример ((нейтрализации числового противопоставления
(...) в так называемом дистрибутивном значении 'для каждого свой (своя,
свое)'» из статьи [Зализняк, Падучева 1974]: Советники надели на нос /
на носы очки8.
Теперь вернемся к введенным выше четырем критериям видовой
принадлежности и применим их к двувидовым глаголам.
Если взять «аспектуально прозрачную» массу двувидовых глаголов
иностранного происхождения — на -и(эи)роватъ, -изовать, -овать, то
здесь сомнений, как правило, не возникает: большинство таких
глаголов характеризуется комбинацией четырех плюсов. То же можно сказать
и о некоторых «исконных» двувидовых глаголах — женить, жениться,
казнить, родить (в значении 'принести / приносить плоды'),
родиться ('произрасти / произрастать'), завещать, крестить ('произвести /
производить обряд крещения'), сочетать ('соединять / соединить в
супружескую пару'), ранить, заимствовать, использовать, исследовать,
наследовать, исповедовать, напутствовать. Однако по поводу
некоторых глаголов, относимых в разных источниках к двувидовым, приходится
констатировать их более неустойчивое поведение с точки зрения
указанных признаков:
бежать (из тюрьмы) —1-++, велеть —И-+, венчать ++??, молвить ?+++,
обещать +Н—1-, образовать —Ь++, организовать —1-++, полонить ??++,
поэтизировать ++??, реорганизовать —Н-+, содействовать ++??, стяжать
??++, таранить ++??
Приведенный материал свидетельствует о неоднородности класса
глаголов, относимых к двувидовым: ряд таких глаголов не укладывается в
жесткие рамки признаков, характерных для «чистых» двувидовых
глаголов. Думается, промежуточный характер аспектуально нестабильных
глаголов такого рода должен отмечаться в русских словарях — вместо
стандартной пометы типа «сов. и несов.»9. Другие глаголы
современного языка следует вывести из числа двувидовых — вопреки указаниям
некоторых грамматик, словарей и лингвистических работ. Таковы,
например, глаголы анализировать и арестовать: первый характеризуется
имперфективной комбинацией +-1 , а второй — перфективной Ц-
(в некоторых источниках эти глаголы уже отнесены к НСВ и СВ
соответственно, например в [Зализняк 1977]; интересно, что недавний словарь
[БТС 1998], нацеленный на современное состояние языка и включающий
много лексико-грамматических инноваций, в отношении этих и ряда
других глаголов отражает прошлое языка, маркируя их «по старине» как «се.
и нсвл). Много случаев перехода бывших двувидовых глаголов в однови-
довые отмечено в [Чанг 1997].

Рассмотрим подробнее с точки зрения указанных правил глагол
обещать, который в большом количестве грамматик и словарей отнесен к
числу двувидовых (нередко он обычно дается в ряду типовых примеров
таких глаголов). Представляется, что основанием для такой его
трактовки служит семантика: ситуация, обозначаемая этим глаголом, может
мыслиться и так, как мыслятся референты глаголов несов. вида, и так,
как мыслятся референты глаголов сов. вида. Если взять форму прош.
времени этого глагола— Он мне обещал помочь, — то в нейтральном
контексте соответствующая ситуация воспринимается скорее как
перфективная: 'произошло некоторое событие'. Верно и то, что в прош. времени
этот глагол может обозначать многократную ситуацию— Он часто
обещал мне помочь, и в таком случае он интерпретируется в несов. виде.
Однако применение правил (1)-(4) свидетельствует против
двувидовой трактовки глагола обещать. Правила (1) и (2) относят этот глагол к
несовершенному виду: будет обещать— правильное русское
словосочетание (Он, конечно, часто будет обещать тебе помочь, но ты не принимай
всерьез его обещания); этот глагол свободно сочетается с адвербиалами
многократности (Ом много раз обещал помочь). Критерий (3) дает
отрицательный результат для этого глагола: • Как только он обещает
прийти, сообщи мне об этом — эта фраза воспринимается как аномальная,
здесь следует употребить форму пообещает. Последний критерий дает
скорее плюс: Стоило ему обещать исправиться, как все его полюбили.
Итак, три критерия свидетельствует в пользу имперфективной
интерпретации, а один—в пользу перфективной. Ситуация не вполне ясная,
и все же больше оснований трактовать обещать как НСВ. В простых
контекстах типа Он обещает нам помочь презентная форма этого
глагола никак не может интерпретироваться в смысле будущего, но только в
смысле настоящего. Присоединение к этой фразе наречия завтра, как
кажется, приводит к семантической аномалии—??0« завтра обещает нам
помочь; для выражения соответствующего смысла следует прибегнуть к
соотносительному перфективному глаголу: Он завтра пообещает нам
помочь.
Тем самым, тест на употребление в диагностических видовых
контекстах, проведенный относительно глагола обещать, дал следующий
результат: этот глагол, традиционно причисляемый к двувидовым, не
допускает употребления в большинстве контекстов, свойственных
нормальным глаголам сов. вида. Единственное основание для его перфективной
трактовки состоит в возможности интерпретации его употребления в
форме прош. времени как обозначения единичного события. Однако
такой возможностью обладают и явные глаголы несов. вида в
общефактической интерпретации (например, фраза Он вчера показывал мне эту
картину вполне может пониматься как обозначение единичного события —
это так называемый случай конкуренции видов). Поэтому использование

контекстов прошедшего времени при установлении видовой
принадлежности глаголов представляется не вполне последовательным. Глагол же
обещать следует — в противоречие с традиционной трактовкой —
относить к несов. виду (либо он в качестве видового коррелята имеет глагол
пообещать, если признавать префиксальные видовые пары, либо —и эта
трактовка автору представляется предпочтительной —его следует
отнести к одновидовым имперфективным глаголом).
6.2.2. О функциональном критерии видовой коррелятивности
В русской аспектологии наиболее надежным способом определения
видовой соотносительности глаголов считается критерий видовой
коррелятивности, введенный более полувека назад Ю. С. Масловым [1948]
(см. недавнее изложение критерия Маслова в [Зализняк, Шмелев 2000: 47
ел.]). Критерий Маслова из всех соотносительных контекстов
употребления кандидатов в видовые корреляты выделяет контексты «настоящего
исторического» и описания повторяющихся событий. Для установления
видовой парности двух глаголов Vi и Уг сов. и несов. вида нужно от
некоторой фразы Р с глаголов Vi в прош. времени перейти к другой фразе Q с
глаголом V2 в наст, времени, излагающей то же событие в повествовании
настоящего исторического или описывающей повторяющиеся события,
каждое из которых можно описать фразой Р. Возможность перехода к
фразе с настоящим историческим назовем «претеритным (под)критерием
(видовой парности)», а возможность перехода к контексту повторения
события — «итеративным (под)критерием (видовой парности)»; будем
обозначать кратко данные (под)критерии ПРЕТ и ИТЕР соответственно.
Два глагола составляют видовую пару в том и только в том случае,
если для их пары соответствующие переходы возможны, т.е. если они
удовлетворяют претеритному или итеративному подкритерию видовой
парности. Так, глаголы украсишь ~ украшать потому составляют
видовую пару, что для них выполняются оба подкритерия — ПРЕТ и ИТЕР:
можно, например, для фразы Pi Вчера он пришел домой раньше нас и
украсил елку за полчаса предложить фразу Qi Вчера он приходит
домой и украшает елку за полчаса — или для фразы Рг Он украсил елку
без посторонней помощи — фразу Q2 Он украшает елку без
посторонней помощи; фраза Qi описывает то же прошлое событие, что и Pi, но
делает это наглядно для адресата в настоящем историческом, a Q2
описывает повторение события фразы Р2 (Q2 может быть осмыслена и как
описание актуально развертывающейся ситуации украшения, но
понимание в итеративном смысле также возможно). Для некоторых видовых пар
(впрочем, как кажется, весьма немногочисленных) естественно выглядят
переходы только по одному из подкритериев (так, в случае пары родить-

ся ~ рождаться или умереть ~ удшратъ легко подобрать фразы для
ПРЕТ и непросто для ИТЕР, а в случае стереться ~ стираться (За
годы, прошедшие со дня их последней встречи, ее черты стерлись у него
из памяти)— наоборот [Зализняк, Шмелев 2000: 48]).
Для дальнейшего обсуждения нам будет полезно рабочее понятие
видового партнерства. Будем называть видовыми партнерами10 любую пару
однокоренных глаголов сов. и несов. вида, которые либо очевидным
образом удовлетворяют критерию видовой парности, либо формально
различаются между собой так же, как глаголы бесспорных видовых пар.
Видовыми партнерами оказываются, таким образом, кроме видовых
коррелятов, такие пары, как украсить ~ красить, закрасить ~ красить,
перекрасить ~ красить, заблудиться ~ заблуждаться и т. п. (однако
такие однокоренные разновидовые глаголы, как повыкидывать ~ кидать
в круг видовых партнеров мы включать не будем, поскольку нет такой
видовой пары, члены которой формально различались бы подобным
образом: по + вы + Л + ыва(+ть) ~ R, где R —переменная для глагольной
основы). Видовые партнеры, формальное различие между которыми
состоит в наличии у одного и отсутствии у другого некоторого суффикса
/ префикса, будем называть соответственно суффиксальными /
префиксальными партнерами —и так же будем называть соответствующие
глагольные пары.
Критерию Маслова нередко придается статус строгого и надежного
научного инструмента описания, едва ли не естественнонаучного метода.
Однако не все так просто.
Во-первых, сами ключевые понятия, на которые опирается этот
критерий, не прояснены достаточно строгим образом, чтобы можно было
говорить о его подлинном естественнонаучном статусе. Это понятия
таковы: событие, описываемое данной глагольной формой в составе фразы;
тождество двух таких событий, описываемых в разных фразах;
соотнесенность одного события во фразе с глаголом сов. вида прош. времени и
повторяющихся событий во фразе с видовым имперфективным
партнером этого глагола, стоящим в наст, времени.
Во-вторых, критерий может соотносить некоторые видовые
партнеры; существенно различающиеся по смыслу.
В-третьих, критерий Маслова может ставить в соответствие
некоторому имперфективному глаголу два (или более) перфективных видовых
партнера.
В-четвертых, нестрогость ограничений на фразы-партнеры в
критерии Маслова позволяет строить такие богатые контексты, в которых
могут соотноситься видовые партнеры, очевидным образом не являющиеся
видовыми коррелятами; такие контексты могут снимать (или
нейтрализовать) лексические различия между глаголами.

Бели речь идет о суффиксальных видовых партнерах — причем
суффикс входит в имперфективный глагол, — критерий Маслова для
подавляющего их большинства дает положительный результат; исключения
редки (покашлять ~ покашливать, умолить ~ умолять [Зализняк,
Шмелев 2000: 71] и). Однако другие пары — префиксальные или содержащие
семельфактивный перфективный глагол (на -путь) — осложняют дело.
Обратимся к примерам.
(1) Критерию Маслова могут удовлетворять некоторые
префиксальные пары с перфективным глаголом, принадлежащим к так называемому
делимитативному способу действия. Возьмем, например, видовые
партнеры погулять ~ гулять и рассмотрим такую пару фраз:
(а) Вчера он пришел домой поздно, поужинал, погулял полчаса и лег
спать.
(б) Вчера он приходит домой поздно, ужинает, гуляет полчаса и
ложится спать.
Описываемые в этих фразах события тождественны, и фразы
отвечают условиям критерия видовой парности, конкретнее — подкритерию
ПРЕТ. Тем самым, видовые партнеры погулять ~ гулять
приходится признать видовыми коррелятами. Вместо этой пары глаголов можно
взять и некоторые другие аналогичные: например, (...) поползал полчаса
по ковру (...) <-«' (...) ползает полчаса по ковру (...) Интуиция
восстает против трактовки пары глаголов поползать ~ ползать как видовых
коррелятов, однако применение к ним критерия видовой парности дает
положительный результат: можно предъявить соответствующие фразы.
(2) Критерий Маслова может соотносить и другие существенно
различающиеся по лексическому значению видовые партнеры. В [Шатуновский
1999: 239] приводится яркий пример такой соотносительности: крикнуть
/ закричать / прокричать ~ кричать. В самом деле, возьмем, такой
контекст: И тут мы всмотрелись и узнали Игоря, он нам с
противоположного берега крикнул (закричал / прокричал) нечто невразумительное, но
мы его не поняли. Какой бы из трех выделенных глаголов ни выбрать,
соответствующая фраза вполне допускает применение ПРЕТ —переход
к настоящему историческому: И тут мы всматриваемся и узнаем
Игоря, он нам с противоположного берега кричит нечто невразумительное,
но мы его не понимаем. Общий контекст последней фразы поддерживает
и однократность, заключенную в крикнуть или в прокричать, и начина-
тельность в закричать—и вот перфективными коррелятами для кричать
оказываются сразу три глагола, один суффиксальный семельфактивный
и два префиксальных. Моя лингвистическая интуиция против такой
видовой парности восстает.

(3) Критерий Маслова может ставить в соответствие двум
перфективным глаголам с разными префиксами один и тот же имперфективный
глагол, причем в одних случаях префиксальные глаголы (квази)синонимичны
(копить ~ накопить / скопить), а в других между ними
усматривается смысловое различие, например: лысеть ~ полысеть / облысеть,
кормить ~ накормить / покормить, стирать ~ постирать /
выстирать. Ср. следующие соотношения: Вчера она пришла к нам, накормила
(покормила) нас ужином, постирала (выстирала) наше белье, уложила
спать детей... ~ Вчера она приходит к нам, кормит нас ужином,
стирает наше белье, укладывает спать детей...
(4) Наконец, за счет лексического наполнения контекста удается
соотнести по критерию Маслова явно некоррелятивные видовые партнеры.
Возьмем, например, перфективные глаголы с приставкой пере- в
значении распространения ситуации на некоторое множество объектов.
Достаточно присоединить к одному из главных актантов глагола кванторное
прилагательное весь, чтобы оказалось возможным выполнение критерия
видовой парности: Он вчера пришел и всех наших девушек смело
перецеловал ~ Он вчера приходит и всех наших девушек смело целует ~
Каждый раз, когда он приходит, он всех наших девушек смело целует.
Здесь во второй фразе словоформа всех передает смысл полного охвата
множества, обозначенного прямым дополнением, и тем самым «синони-
миэирует» эту фразу с первой. Поскольку в критерии Маслова понятия
события и тождества событий не прояснены и поскольку не наложены
ограничения на соотносительные фразы, ничто не мешает трактовать
события в первой и во второй фразе как тождественные, а каждое из
повторяющихся событий в третьей —как манифестацию события,
описываемого в первой и второй. А тогда мы получаем весьма странные видовые
пары —типа видовых партнеров перецеловать ~ целовать.
Как кажется, русистика еще не выработала по-настоящему строгих и
операционных критериев для установления видовой парности. Мне
представляется излишне ригористичной принятая в [Зализняк, Шмелев 2000]12
трактовка видовой парности на чисто функциональных
основаниях—исключительно в соответствии с критерием Маслова, без учета (или с
недостаточным учетом) близости смыслового отношения между
видовыми партнерами и без обращения к формальным различиям между ними.
Думается, для подлинно строгой экспликации видовой парности следует
обращаться ко всем трем факторам —функциональному критерию
видовой парности, смысловым соотношениям и формальным различиям между
видовыми партнерами. Выполнение критерия видовой парности тогда
будет необходимым, но не достаточным условием видовой коррелятивности
видовых партнеров: нужно еще потребовать определенных ограничений
на их смысловую и формальную соотносительность.

Приведенный выше материал говорит о том, что в функциональный
критерий видовой парности Ю. С. Маслова требуется внести
определенные коррективы. Для суффиксальных видовых партнеров его можно
использовать в обычной редакции—с некоторыми ограничениями, в число
которых я бы включил запрет на видовую коррелятивность для семель-
фактивных глаголов на -нуть 13. Что же касается префиксальных пар,
следует наложить необходимые запреты на определенные типы
перфективных глаголов, выражающих слишком «сильные» для видовой
коррелятивности значения, такие как: делимитативность—типа погулять,
поесть [пример (1)]; начинательность—дигрессивные (пойти, побежать) и
инхоативные (зашуметь, закричать, зазеленеть, забегать) глаголы;
однократность— прокричать [пример (2)] —и, может быть, некоторые
другие. Наконец, в критерии видовой парности следует как-то ограничить
допустимые соотношения фраз-партнеров—во избежание ложных
коррелятов типа перецеловать ~ целовать в примере (4); можно, например,
потребовать, чтобы эти фразы могли содержать только личные глаголы,
их актанты и, возможно, некоторые типы адвербиальных компонентов
(например, для итеративного подкритерия можно допустить наличие во
фразе адвербиалов всегда, часто, каждый раз и т. п.).
6.2.3. Русский вид: словоизменение или словообразование?
В аспектологической литературе неоднократно отмечался
промежуточный характер русского вида с точки зрения противопоставления
словообразования и словоизменения. Формы глагола, различающиеся только
значением категории вида, можно с равными основаниями рассматривать
как формы одной лексемы или как разные лексемы. В первом случае за
видовыми формами предполагается закрепление одной словарной статьи, во
втором —двух разных словарных статей (хотя и снабжаемых взаимными
отсылками). В первом случае вид—это словоизменительная категория, во
втором—классифицирующая категория—наподобие рода и
одушевленности у существительного (противопоставление этих двух типов категорий
введено в книге [Зализняк 1967: 31]).
Бели обратиться к практике отражения видовых форм в словарях
(например, в [MAC 1981] или [Зализняк 1977]), можно заметить тенденцию
к их представлению как разных лексем, т. е. как единиц, различаемых по
классифицирующей категории. В грамматиках же вид нередко подается в
разделе «Словоизменение». Среди форм, различающихся в плане содержат
ния чисто видовыми значениями, в большей мере тяготеют к
словоизменительному статусу суффиксальные пары; префиксальные пары ближе к
соотношению, характеризующему мотивирующее и мотивированное
слова в словообразовании (см. ниже раздел 6.2.4).

Здесь уместно затронуть общий вопрос об отношении между
понятиями «словоизменение», «словообразование» и «словоклассификация». Ясно,
что отношение словоизменения между двумя языковыми единицами
несовместимо со словообразованием и словоклассификадией, однако
словообразовательная исходность / производность и принадлежность к разным
значениям словоклассифицирующей категории вполне могут совмещаться
в паре языковых единиц (например, борода ~ бородач).
Встают два вопроса: если мы рассматриваем пару однокоренных
словоформ, можно ли (1) из наличия между ними словообразовательного
отношения сделать какой-либо вывод о наличии / отсутствии словокласси-
фицирующего отношения, и, наоборот, (2) из наличия словоклассифици-
рующего отношения—о наличии словообразовательного?
Вопрос (1) в общем случае имеет отрицательный ответ:
словообразование жестко не имплицирует ни наличие словоклассификации, ни ее
отсутствие. Мотивирующее и мотивированное слова могут различаться
по значению какой-либо классифицирующей категории (КК), а могут
характеризоваться одним и тем же значением КК; для одного из этих слов
некоторая КК может быть релевантна, а для другого—нет (например, КК
рода и одушевленности релевантны для существительных и нерелевантны
для производных прилагательных), или же КК может быть
нерелевантна для обоих членов словообразовательной пары. Последний случай для
«классических» КК в русском языке — рода и одушевленности
существительного—невозможен, однако его нельзя исключить в
общетеоретическом плане (например, можно представить себе наличие в языке КК,
релевантной только для определенного класса лексем некоторой части речи,
и таких словообразовательных пар в рамках этой последней, в которых
оба члена не принадлежат этому классу).
Вопрос (2) имеет положительный ответ: словоклассифирующее
отношение между однокоренными словоформами, разумеется, имплицирует
словообразовательное (а не словоизменительное) отношение между ними.
Для категории рода существительного это может быть
проиллюстрировано, например, парами, содержащими дериваты со значением женского
пола: волк ~ волчиха, медведь ~ медведица, секретарь ~ секретарша
и т.п.
Итак, если вид отнести к числу КК, из этого —в силу
принадлежности членов видовых пар к однокоренным словам—вытекает
словообразовательная трактовка вида —в отличие от категорий рода и
одушевленности существительного, для которых сама постановка вопроса об их
отнесенности к словообразованию неправомерна. Однако вид самым
существенным образом отличается по своей природе от классифицирующих
категорий существительного (ККС). Укажем признаки различия между
ККС и глагольным видом:
5 — 952

• для ККС нет особых способов их выражения в составе словоформы
существительного vs. для видов имеются особые способы выражения в
составе словоформы глагола — прежде всего суффиксация;
• существительные регулярно не объединяются в коррелятивные
пары по ККС vs. большое число глаголов объединяются в коррелятивные
видовые пары однокоренных единиц;
• ККС носят чисто синтаксический характер (непосредственно не
связаны с выражаемым смыслом, обусловливают согласование) vs. вид
носит семантически содержательный характер (существенно связан с
выражаемым смыслом, с согласованием не связан).
Именно вследствие тесной связи вида с теми соотношениями,
которые в большей мере характерны для противопоставления
словоизменения и словообразования, чем для противопоставления словоизменения и
словоклассификации (как показывают первые два из перечисленных
признаков), мне представляется более содержательным рассмотрение вида
именно с точки зрения первого противопоставления. Хотя, как сказано
было выше, признание словообразовательного характера некоторого
противопоставления в общем случае еще ничего не говорит о его статусе с
точки зрения словоклассификации, в случае вида возможный выбор его
словообразовательной трактовки обусловливает признание его
классифицирующей категорией (в соответствии с пониманием КК, развитым в
[Зализняк 1967]) — однако такой КК, которая принципиально отличается
от рода и одушевленности существительного (по указанным выше трем
признакам).
Однако в силу принципиально промежуточного характера категории
русского вида, думается, бесплодно настаивать на некоторой
определенной трактовке этой категории—«жестко словоизменительной» или
«жестко словообразовательной». Ср. в [Ясаи 1997]:
«Если доказывается, что вид имеет и признаки словоизменения, и признаки
словообразования, то целесообразно охарактеризовать его как промежуточную
категорию» (с. 82).
«Поскольку мы здесь имеем дело с таким явлением, которое частично
соприкасается как со словоизменением, так и со словообразованием, образование чисто
видовой пары суффиксального типа логично рассматривать как смежный,
промежуточный тип» (с. 83).
Как было сказано выше, подобный взгляд высказывали многие
исследователи (см., например, [Гловинская 1986: 3; Ломов 1977: 19]).
Для разных целей в конкретном исследовании или описании можно с
полным правом избрать ту или иную трактовку без специального
обоснования. Тем не менее, хотелось бы понять, в каких аспектах вид тяготеет
к словоизменению, а в каких—к словообразованию.

Двойственная природа категории вида отмечается в книге [Зализняк,
Шмелев 2000: 14 ел.]. Соглашаясь в этом с авторами, я не могу принять
следующее их утверждение:
«(...) вопрос об отнесении вида к словоизменительным или
словообразовательным категориям для современной аспектологии не имеет принципиального
значения. Все существенное, что можно сказать про русский вид, можно
сформулировать в рамках как того, так и другого подхода» [там же: 15-16].
Строго говоря, последнее утверждение справедливо относительно и
такой вызывавшей разногласия категории, как число существительного,
которую некоторые исследователи относили к словообразованию.
Спрашивается: чего нельзя сказать о числе существительного в рамках
словообразовательного подхода? — Мне представляется, что, хотя
однозначного и категоричного ответа на вопрос о природе вида в плане
противопоставления словоизменения и словообразования нет, анализ этой
категории с точки зрения признаков данного противопоставления правомерен
и полезен, причем не только в чисто теоретическом аспекте: он
позволяет отвечать на вопросы об освещении вида в тех или иных разделах
грамматики русского языка.
В целях осуществления такого анализа мы обратимся к критериям
противопоставления словоизменения и словообразования, рассмотренным
в разделе 4 главы II, где подчеркивался «скалярный» и многофакторный
характер этого противопоставления: оно, во-первых, не сводится к
жесткому различию двух типов явлений, а представляет собой шкалу, на
которой языковые грамматические значения располагаются между полюсом
словоизменения и полюсом словообразования, и, во-вторых, проводится не
по одному четко очерченному признаку или свойству, а по многим
признакам, относящимся к семантическим, формальным или сочетаемостным
свойствам грамматических форм — носителей соответствующих
грамматических значений. Думается, вид располагается на этой шкале где-то
близко к середине.
В связи с этим симптоматично мнение Е. С. Кубряковой и Е. В. Петрухиной,
высказанное в их общих ответах на вопросы аспектологической анкеты
филологического факультета МГУ: «Категория вида по отношению к различным
глагольным группировкам может занимать разные позиции на шкале
"словоизменение" (inflection) — "словообразование" (derivation) (в зависимости от критериев,
принимаемых обычно для их разграничения)» [ТАС-2 1997: 173] (подчеркнуто
мною —Я. П.). Любопытно распределение ответов 37 респондентов
упомянутой анкеты на вопрос о принадлежности вида к числу словоизменительных или
классифицирующих категорий: 5 респондентов высказались в пользу
словоизменительной трактовки вида, 10 —в пользу классифицирующей трактовки,
однако значительно большее число—17 человек—в пользу промежуточного статуса
вида (5 респондентов не дали ответа на этот вопрос). В некоторых ответах
отмечался преимущественно словоизменительный характер суффиксальных и пре-
5*

имущественно словообразовательный характер префиксальных видовых пар. Ср.
замечание в работе [Ясаи 1997: 73], где видовая соотносительность
рассматривается в рамках полевой структуры по принципу центра—периферии: «{...) ядро
данного поля должны составлять суффиксальные пары».
Далее для тестирования видовых значений используются 14 критериев
из основного перечня, данного в разделе 4 главы II. За рамками нашего
изложения остались 15 критериев дополнительного перечня (взятые из
[Plank 1991] и [Dressier 1989]).
Тяготение вида по некоторому критерию к словоизменению
отмечается как «С/И», к словообразованию—как «С/О»; случаи неясности решения
по какому-либо критерию помечаются вопросительным знаком.
К1. Категориальность: склонность к вхождению / к невхождению в
состав категории противопоставленных единиц—С/И
Вследствие объединения видовых значений в категорию данный
критерий дает преимущество словоизменению.
К2. Коррелятивность: наличие (почти) у всех единиц коррелятов /
наличие большого числа единиц без коррелятов — С/О
Этот критерий применяется к единицам, входящим в категории. В
силу существования большого числа одновидовых (несоотносительных по
виду) глаголов предпочтение по этому критерию следует отдать
словообразованию.
В классической литературе можно встретить утверждение о «сплошной
видовой парности» русского глагола (см., например, [Пешковский 1956:106]).
Справедливость этого тезиса существенно зависит от объема совокупности
выделяемых видовых пар, в частности, от решения вопроса о принадлежности к этой
совокупности префиксальных пар —типа делать ~ сделать. Вопрос о
статусе префиксальных видовых партнеров рассматривается ниже, в разделе 6.2.4, а
здесь отмечу, что и в случае их признания полноценными видовыми коррелятами
процент одновидовых глаголов окажется весьма высок для критической оценки
указанного тезиса. Бели же не рассматривать префиксальные пары в качестве
нормальных видовых, придется признать его полную несостоятельность, что
показывают подсчеты, проведенные по [Зализняк 1977] с помощью программной
среды STARLING С. А. Старостина. Приведу их результаты. Из 97333 записей в
базе данных, построенной по [Зализняк 1977], оказалось 27697 глаголов (28,46%
от общего числа записей), из которых:
- соотносительных по виду глаголов : 61,34% от всех глаголов
- двувидовых глаголов : 3,15% "
- тех и других : 64,49% "
- одновидовых глаголов : 35,51% "

Итак, даже при относительно широком понимании видовой
коррелятивности, принятой в словаре [Зализняк 1977] (в котором, впрочем, из множества
соотносительных по виду глаголов исключены префиксальные пары — типа
делать ~ сделать), доля одновидовых глаголов оказывается достаточно высока—
более 35%.
Результаты этих компьютерных подсчетов интересно сопоставить с
результатами подсчетов А. К. Поливановой [1985: 221, сн. 5], проведенных вручную в
начале 70-х годов по словарю Ушакова. А. К. Поливалова, во-первых, приняла
более жесткую стратегию при оценке видовой парности (например, глаголы на
-путь и соответствующие им глаголы несов. вида не считались видовой парой)
и, во-вторых, избрала в качестве единицы подсчета не вокабулу, а лексему, т. е.
глагол в определенном значении (например, глагол утверждать в одних
значениях имеет видовой коррелят—Комиссия утверждала протоколы, а в других—
не имеет —Я утверждал, что вы правы). При таком подходе (имеющем свои
достоинства) одновидовые глаголы составляют 70% от общего числа глаголов,
т. е. почти вдвое больше по сравнению с приведенными выше данными.
КЗ. Обязательность: склонность к вхождению / к невхождению в
состав обязательной категории—С/И
Поскольку каждая глагольная форма обладает каким-либо видовым
значением, категория вида обязательна для глагола. По данному
критерию очевидным образом побеждает словоизменение.
К4. Композиционность (или семантическая аддитивность) /
отсутствие композиционности—?(С/0)
Значение 'т! композиционно = результат присоединения 'т' к
значениям-ориентирам может быть «вычислен» по достаточно общим и
строгим правилам.
Критерий «семантической вычислимости» — «прозрачности» —
значения представляется методологически весьма важным, хотя сам его статус
нельзя признать ясным, «прозрачным». По данному критерию чаша весов
слегка склоняется в пользу словообразования — в силу неуловимости
общего видового значения и существенной зависимости его интерпретации
от лексического значения глагола. Неясность применения этого критерия
и «микроскопическое» преимущество словообразования отражены здесь
как «?(С/0)>>.
К5. Абстрактность / конкретность—С/И
Значения сов. и несов. вида являются в высшей степени абстрактными;
здесь победа словоизменения очевидна.

Кб. Продуктивность: склонность к свободному / к избирательному
присоединению к знакам некоторого класса — ?
Значение 'т' свободно присоединяется к некоторому классу знаков =
значение 'т' может выражаться (почти) при всех знаках данного класса.
Данный критерий плохо работает в применении к видовым
значениям, поскольку не во всех случаях глагольных форм естественным образом
выделяются исходные знаки, к которым присоединяются знаки,
выражающие то или иное видовое значение. Например, встает вопрос, каковы
исходные знаки подобного рода в «корневых» глаголах типа решить,
делать, прыгать и т. п.
К7. Объем сочетаемости: склонность к относительно широкой / к
относительно ограниченной сочетаемости — ?
В отличие от критерия продуктивности Кб здесь имеется в виду
количественный объем класса единиц, с которыми сочетается
соответствующее грамматическое значение. Оба последних критерия—Кб и
К7—предполагают достаточно четкую выделимость множества исходных знаков,
что в случае выражения видовых значений не всегда имеет место.
Поэтому и в данном случае отдать безоговорочное предпочтение какой-либо из
альтернативных трактовок весьма непросто.
К8. Большая / меньшая связь с синтаксисом — С/И
Вид весьма чувствителен к правилам синтаксиса. В ряде
конструкций возможно употребление только одной видовой формы (например, в
сфере управления фазовых глаголов или в конструкции будущего
сложного возможен только несов. вид; см. критерии видовой принадлежности
в разд. 6.2.1 выше). Критерий отдает предпочтение словоизменению.
К9. Склонность к сохранению / к изменению части речи исходного
знака-? (С/И)
В данном случае —как в Кб и К7—подразумевается достаточно
«прозрачная» выделимость исходных знаков. Поскольку в отношении вида
такая выделимость проявляется не всегда, этот критерий также не вполне
ясен с точки зрения его применимости к видовым значениям. Все же
некоторое преимущество получает здесь словоизменение, поскольку видовые
корреляты принадлежат одной и той же части речи—глаголу.
К10. Меньшая / большая склонность к совмещению с лексическим
значением—С/О
Здесь следует отдать предпочтение словообразованию: в большом
числе безаффиксальных глагольных форм (делать, пилить, кидать,
бросить, ...) вид выражается кумулятивно с лексическим значением.

K11. Меньшая / большая склонность к фразеологизации — С/И
Поскольку соединение видового и лексического значения никогда не
фраэеологизуется, по этому критерию побеждает словоизменение.
К12. Бблыпая / меньшая стандартность выражения — ?(С/И)
Здесь затруднительно отдать решительное предпочтение какой-либо
из альтернативных трактовок. Решение этого вопроса предполагает
выяснение отношения префиксальных глаголов СВ к исходным глаголам
НСВ. Если ограничить множество видовых пар только
суффиксальными, тогда по критерию К12 преимущество получит словоизменительная
трактовка.
К13. Более / менее отдаленное расположение показателей данного
значения относительно корня — С/О
В данном случае очевидным образом побеждает словообразование:
показатели вида непосредственно примыкают к глагольной основе, тем
самым, оказываются ближе к ней, чем глагольные флексии — безусловные
показатели словоизменения.
К14. Невозможность / возможность повторного вхождения значения
в состав означаемого словоформы —С/И
Видовое значение фигурирует в «суммарном» означаемом словоформы
ровно один раз, и это обусловливает победу словоизменения по данному
критерию.
Для обоснования однократности вхождения «окончательного»
видового значения в «суммарное» означаемое глагольной словоформы
рассмотрим следующие случаи: (1) (а) парные глаголы, (б) одновидовые глаголы;
(2) двувидовые глаголы.
Каждая глагольная словоформа подгрупп (1а) и (16) принадлежит
ровно к одному виду, хотя и встречаются глаголы, в морфологической
структуре которых могут фигурировать показатели противоположных видов—
например, по-на-вы-брас-ыва-ть (см. Отступление ниже), однако и
для таких глаголов их «суммарное» означаемое содержит ровно одну
видовую граммему.
У двувидовых глаголов — группа (2) — можно либо усматривать
неоднозначность — и тогда их случай сводится к прочим глаголам, — либо
«дизъюнктивность» двух видовых граммем. В пользу последней
трактовки говорит возможность употребления двувидовых глаголов с
неопределенной видовой интерпретацией, о чем уже говорилось выше в разд. 6.2.1.
Снова обратимся к цитате из [РГ1 1980: 592]: «Возможны случаи, когда
ни форма глагола, ни контекст, в котором употреблена эта форма, не
вносят ясности в видовое значение глагола. Например: (...)
Биологический метод борьбы против непрошеных "нахлебников" состоит в том,

чтобы активизировать полчища их антагонистов — насекомых-
хищников (журн.); Эта станция 16 февраля 1925 г. впервые
транслировала в эфир оперу "Евгений Онегин" из Большого театра (журн.).
Во всех подобных случаях возможно двоякое понимание видового
значения глагола». —Мне представляется, что подобные примеры естественно
интерпретировать как безразличные в отношении вида, аналогичные
случаям так называемой «конкуренции видов» (типа Он показывал (показал)
мне эту картину, где замена одного вида на другой не меняет
существенно смысл).
Если же признать для двувидовых глаголов дизъюнктивную
организацию их аспектуального значения, т. е. вхождение в их «суммарное»
означаемое дизъюнкции несов. и сов. вида ('НСВ или СВ'), то и в этом случае
окажется, что в означаемом глагольной словоформы каждая из видовых
граммем фигурирует ровно один раз.
Отступление. В связи с критерием К14 возникает интересная проблема.
В комментарии к критерию К14 в главе II (разд. 4) указывалась
необходимость разграничивать «повторность значения» (повторное вхождение
грамматического значения в состав означаемого словоформы, как в примере с префиксом
-пра) и «неоднократность выражения» (неоднократное выражение значения в
составе означаемого словоформы). Критерий К14 говорит только о повторности
значения и оставляет в стороне неоднократность выражения. Применительно к
виду неоднократность выражения может иметь место в отдельных глагольных
словоформах.
Вопрос о неоднократности выражения вида связан с общим вопросом о его
формальном выражении, а последний мне не вполне ясен. Следует признаться,
что в русской аспектологии нет четкой картины средств выражения вида во всех
случаях, например, в таких:
• безаффиксальные основы НСВ марать, корить (о чем выше уже
говорилось: выражается ли НСВ в них корнем совместно с лексическим значением -
или нужно привлекать и тематическую гласную?);
• безаффиксальные основы СВ типа бросить (аналогичная проблема, только
относительно СВ);
• вторичные имперфективы типа прочитывать, вылечивать,
заинтересовывать (выражается НСВ только суффиксом — или нужно привлекать и то
обстоятельство, что отсутствует более сильный «перфективирующий»
показатель?—см. следующий случай);
• вторичные префиксальные, в основном окказиональные, перфективы
типа повыдергивать (здесь, на первый взгляд, естественно приписать выражение
СВ «сильному» перфективирующему префиксу по-, как бы «зачеркивающему»
имперфективный вклад суффикса -ива; см., однако, следующий случай);
• перфектив походить [из угла в угол] — в противопоставлении к импер-
фективу походить 'быть похожим' (в первом случае префикс обладает перфек-

тивирующим эффектом, во втором случае —в морфологической фраземе — не
обладает таким эффектом)14.
Возникающие сложности можно было бы попытаться разрешить,
обратившись к следующему соображению: среди всех содержащихся в глагольной
словоформе «видообразующих» формальных показателей один выделяется как
главный и имеющий непосредственное отношение к выражаемому в ней видовому
значению. Однако как быть с тем фактом, что во вторичных имперфективах
типа вылечивать «запрятано» — на фоне «суммарного» несовершенного вида —
перфективное значение? В самом деле, во фразе Он вылечивает наших детей
присутствует—в отличие от фразы Он лечит waiuus детей—смысл успешности
лечения, привносимый перфективирующим префиксом вы-.
Итак, хотя критерий К14 формально фиксирует победу словоизменения, с
ним косвенно связаны некоторые осложнения, которые могут привести к
формулировке другого критерия, благоприятствующего словообразованию. Я пока
затрудняюсь сформулировать такой критерий; он должен относиться к
возможности неявного присутствия в означающем словоформы более одного фактора,
связанного с выражением значений рассматриваемой категории. Подобное
неоднократное формальное присутствие может воздействовать и на означаемое
словоформы. Ср. несинонимичность словоформ читает ~ прочитывает, лечит
*- вылечивает и т. п.: во вторых членах таких пар, во-первых, можно
усматривать двукратность выражения НСВ (корнем и суффиксом), а во-вторых,—и это
более существенно в свете возможного («словообразовательно
ориентированного») критерия—следует констатировать, наряду с «суммарным» имперфективом,
наличие на его фоне перфективного значения (в самом деле, «лечить» можно
безуспешно, а действие «вылечивать» предполагает успех).
Подведем итоги тестирования вида по перечисленным критериям:
С/И —преимущество словоизменения 6
С/О —преимущество словообразования 3
?(С/И) — малое преимущество словоизменения 2
?(С/0) —малое преимущество словообразования 1
? — неясность 2
Если обратиться к метакритерию МК2 (глава II, раздел 4) —
«меньшая / большая степень изменения содержания исходного понятия»,—то и
здесь мы видим, пожалуй, превосходство словоизменения. Заметим, что
«прогон» вида по критериям дополнительного перечня (по тем из них,
которые вообще приложимы к виду) также свидетельствует в пользу
преимущества словоизменения.
Автору больше импонирует словоизменительная трактовка вида, и она
как будто подтверждается проведенным исследованием. Однако можно ли
только на основе количественного превосходства критериев, работающих
в пользу словоизменения по отношению к виду, сделать бесповоротный

вывод о полной победе словоизменительного подхода к виду? Думается,
такой «резкий» вывод был бы неправомерен и что здесь следует проявлять
осторожность15.
Дело в том, что, кроме количественной оценки вида по перечисленным
критериям, требуется еще качественная оценка самих критериев
относительно рассматриваемого языка, придание критериям некоторых «весов»
с этой точки зрения. Если будет проведена соответствующая работа, не
исключено, что признаки, по которым «побеждает» словообразование, —
отсутствие полной коррелятивности, возможность совмещения с
лексическим значением, близкое к основе расположение показателей — окажутся
суммарно более «весомыми», чем большее число признаков с перевесом
словоизменения. Особенно существен в данной связи критерий К13,
относящийся к формальным показателям вида: с точки зрения плана
выражения вид гораздо ближе к словообразованию, чем к словоизменению. Что
же касается семантически ориентированных и сочетаемостных
критериев, по ним вид ближе к словоизменению.
Формальная близость вида к словообразованию справедливо отмечается в
[Ясаи 1997: 82]: «Те аргументы, (...) которые подчеркивают морфологическую
структуру глагола, безусловно, относят данную категорию к области
словообразования». Однако соседнее утверждение—«только семантические аргументы
позволяют признать видовую пару словоизменительного типа»—в свете
проведенного исследования представляется слишком жестким: оно неоправданно
ограничивает круг словоизменительно ориентированных свойств вида.
Следует также учитывать отсутствие ясных решений по двум
критериям; не исключено, что, если эти сомнительные критерии будут
прояснены, акции словообразовательной трактовки вида повысятся. Следует
также принимать во внимание возможность других признаков
противопоставления словоизменения и словообразования; быть может, новые
признаки будут благоприятствовать словообразовательной трактовке (таков
возможный критерий неоднократности выражения, о котором говорилось
выше в комментариях к критерию К14).
Поэтому результаты проведенного тестирования вида по выделенным
критериям следует считать сугубо предварительными и не имеющими
решающего значения для признания одной из двух возможных
трактовок вида—словоизменительной или словообразовательной—бесспорной и
окончательной. Необходимы дальнейшие разыскания. Один вывод
представляется бесспорным: русский вид должен освещаться в обоих разделах
грамматики—в словоизменении и в словообразовании. С учетом
количественного превосходства словоизменения по отношению к виду
словоизменительный «вес» этого последнего в грамматике, по-видимому, должен
быть выше.

6.2.4. Префиксальная перфективация
Префиксальная перфективация, т.е. присоединение к глаголу несов.
вида префикса, дающее глагол сов. вида, отнюдь не всегда порождает
видовой коррелят для исходного глагола, т. е. не всегда приводит к паре
глаголов, удовлетворяющей функциональному критерию видовой парности.
В большинстве случаев в результате такой операции получаются видовые
партнеры, не являющиеся видовыми коррелятами. Однако в достаточно
обширном круге случаев получаемые таким образом пары удовлетворяют
критерию видовой парности (в его усовершенствованной редакции —см.
конец раздела 6.2.2).
Встает вопрос об их трактовке: считать их нормальными видовыми
коррелятами—наравне с суффиксальными видовыми парами—или нет? К
сожалению, у автора нет четкого решения по этому поводу. Я склоняюсь
скорее в сторону ограничения видовой коррелятивности только
суффиксальными парами, однако не имею решающих аргументов в его пользу.
Одно из эвристических соображений состоит в том, что русские перфек-
тивирующие приставки высоко полисемичны—в отличие от имперфекти-
вирующих суффиксов (с ограниченной полисемией), и мы не можем быть
уверены в том, что на чистовидовую интерпретацию приставок в
случаях, скажем, сделать или написать каким-то образом не «накладываются»
другие значения соответствующих приставок. Здесь требуется
привлечение данных нового типа, относящихся к восприятию языковых значений
говорящими, т.е. скорее к области психолингвистики. Одной опоры на
интроспекцию, языковое чутье исследователя и на привычные
собственно лингвистические приемы здесь недостаточно. Решающие аргументы
в данном случае, если они вообще возможны, лежат, по-видимому, вне
лингвистики в собственном смысле слова.
Не желая нарушать традицию и идти вразрез с практикой словарей и
будучи готовым согласиться с видовой коррелятивностью префиксальных
видовых партнеров, удовлетворяющих критерию видовой парности, я
хотел бы поставить вопрос о грамматическом статусе соотношения таких
партнеров, т. е. об их принадлежности к словоизменению или
словообразованию. По поводу этой дилеммы я располагаю некоторыми аргументами
в пользу словообразовательной трактовки данного соотношения.
• В многочисленных случаях предполагаемой парности
бесприставочного и приставочного глаголов приставка вносит дополнительное не
чистовидовое значение; «круг глаголов, в которых результативное
значение (сообщаемое той или иной приставкой) почти совпадает с
грамматическим значением совершенного вида» [Исаченко 1960: 167] весьма мал
(А. В. Исаченко приводит всего 16 таких глаголов, их, конечно, больше,
но все же их круг не превышает, по-видимому, нескольких десятков).

• В словарях отмечаются дублетные префиксальные партнеры у
нескольких десятков глаголов, например: губить ~ погубить / сгубить;
считать ~ счесть / сосчитать / посчитать; корежить ~
покорежить I скорежить; корректировать ~ скорректировать /
откорректировать; кропать ~ накропать / скропать; грузнеть ~ огрузнеть /
погрузнеть и др. Для некоторых глаголов словари указывают несколько
таких партнеров, например, для разных значений резать [БТС 1998] дает
семь партнеров (с префиксами раз-, ка-, е-, от-, с-, за-, вы-). Если
признавать видовую парность у всех бесприставочных и приставочных глаголов
в подобных случаях и при этом учитывать вторичную имперфективадию
приставочных глаголов, то—в соответствии с данными словаря MAC—к
одной глагольной лексеме окажутся принадлежащими до семи форм, см.
[Апресян 19956: 108], где приводится выразительный пример цепочки
таких форм (копить — накопить — накапливать — накоплять — скопить —
скапливать — разг. скоплять) и справедливо отмечается, что признание
подобно рода соотношений формами одного слова «приводит к такой
ревизии глагольных парадигм, которая ни в какую реалистическую картину
языка не укладывается».
• Выбор приставки, претендующей на чисто видовое значение,
носит по существу сугубо словарный характер, что совершенно нетипично
для русского словоизменения. При суффиксальной имперфективации
выбор суффикса и возможного чередования в основе предопределяется
некоторым ограниченным кругом факторов, что демонстрируют правила в
[Зализняк 1977: 136-140], задающие сведения о глаголе противоположного
вида. Набор морфологических средств—суффиксов—при
имперфективации тоже ограничен. Никакие аналогичные правила немыслимы для
префиксальной перфективации—здесь возможно лишь прямое указание при
глаголе несов. вида соответствующего префиксального партнера (или
соответствующего префикса), а набор префиксов весьма обширен, что
показывает перечень из 12 различных приставок в перфективных глаголах,
считающимися видовыми коррелятами для бесприставочных в [Зализняк,
Шмелев 2000: 81-83]: сделать, построить, написать, просверлить,
вырыть, замаскировать, отреагировать, расклассифицировать, ослабеть,
обрадоваться, увидеть, испортить; этот перечень неполон, ср.,
например, глагол перетасовать, подаваемый в словарях, наряду с глаголом
стасовать, как перфективный коррелят к тасовать. В той же книге
справедливо отмечается, что «перфективации как регулярного способа
получения перфективного коррелята в русском языке не
существует» [там же: 79] (разрядка авторов) — в отличие от суффиксальной
имперфективации. Подобного рода нерегулярность и нестандартность
выражения, словарная обусловленность коррелята совершенно нетипична

для словоизменения, а свойственна скорее словообразованию. И вообще—
префиксам в русском языке естественно обслуживать словообразование.
• Наконец, в случае включения префиксальных пар —вместе с
суффиксальными—в словоизменение создается парадоксальная для
русского словоизменения ситуация разнонаправленной морфологической
деривации: для одних лексем большей формальной сложностью обладает одна
граммема [несов. вид в суффиксальных парах, например, перепис(-а-ть)
~ перепис-ыва(-ть)], а для других лексем — другая [сов. вид в
префиксальных парах, например, пис(-а-ть) ~ на-пис(-а-ть)].
Мы видим, что трактовка префиксальных видовых партнеров типа
написать ~ писать как форм одного глагола приводит к серьезным
теоретическим затруднениям. Для отграничения бесспорных и
«сомнительных» видовых коррелятов в ряде случаев вторичной имперфективации—
типа жечь ~ сжечь ~ сжигать или мести ~ подмести ~ подметать —
исследователи вынуждены, во избежание включения в одну лексему
крайних членов таких троек, прибегать к понятию «несобственно-видового
коррелята)) ([Зализняк, Шмелев 2000: 50-51], где жечь и сжечь считаются
несобственно-видовыми коррелятами) или «несобственной [видовой]
формы» ([Апресян 19956: 111], где убежать считается несобственной формой
СОВ от бежать). Мне представляется, что подобную специализацию
следует распространить вообще на всю область перфективной префиксации,
приводящей к видовым коррелятам. Иными словами, я предлагаю
следующий способ разрешения клубка сложностей, сопряженных с описанием
суффиксальных и префиксальных видовых коррелятов.
В случае регулярной суффиксальной соотносительности видовых
коррелятов последняя обеспечивается в словаре специальной записью в
морфологической зоне словарной статьи, наподобие номеров глагольных
видовых типов в словаре [Зализняк 1977]. Такого рода видовые
корреляты признаются членами одной лексемы и тем самым относятся к
сфере словоизменения. В случае префиксальной видовой соотносительности
перфективный коррелят (или соответствующая приставка) задается
явным образом в определенной зоне (или подзоне) словарной статьи,
соответствующие глаголы считаются членами разных лексем и тем самым
относятся к сфере словообразования. Тогда получается, что
совершенно тождественные семантические соотношения, скажем, в таких парах,
как открыть ~ открывать и построить ~ строить, поддерживаемые
одинаковым поведением членов этих пар с точки зрения их замены в
определенных контекстах, описываются по-разному: пары первого типа
относятся к словоизменению, а вторые —к словообразованию. Переход к
глаголу противоположного вида обеспечивается в любом случае, но
только по разным линиям—словоизменительной для суффиксальных видовых

коррелятов (по общим грамматическим правилам, опирающимся в
большинстве случаев на метку класса глагола) и словообразовательной для
префиксальных (по локальным словарным указаниям на конкретную
глагольную лексему или приставку).
Мне представляется, что такого рода неединообразный способ
описания явлений, совершенно тождественных по семантике и функциональной
нагрузке (скажем, видовые партнеры сочинить ~ сочинять различаются
в этом отношении совершенно так же, как написать ~ писать), хорошо
отражает промежуточный характер русского вида, лежащего в
пограничной словообразовательно-словоизменительной области, о чем
подробно говорилось выше, в разделе 6.2.3.
6.2.5. К вопросу об инвариантах видовых граммем
90-е годы XX века знаменовались редким «аспектологическим бумом»
в лингвистике. В дополнение к работам, упомянутым в главе I в
связи с обсуждением общего статуса грамматического значения, укажу еще
сборники [CCCB-I 1995; СССВ-П 1997; ТАС-1 1997, ТАС-2 1997, ТАС-3
1997; ТВ 1998]. Можно сказать, что в русистике была предпринята
настоящая «мозговая атака», нацеленная на выявление инвариантов видовых
граммем в русском (и других славянских) языках. Мне не кажется, что
в этом направлении были достигнуты какие-либо решающие успехи по
сравнению с давними опытами поиска видовых инвариантов; тем не
менее, выявляется довольно любопытный спектр различных формулировок
инварианта совершенного вида. Думается, эти формулировки не столько
взаимно противоречат, сколько дополняют друг друга. Полезно
представить беглую сводку значений, предложенных в последнее время в качестве
инвариантов совершенного вида (см. также [Бондарко 1997:11 ел.; Князев
1997: 44-45; Цеплинская 1997: 190]; Тимберлейк 1998: 11 ел.]):
• «начало» [Wierzbicka 1967; Гловинская 1982; 1997: 42; 1998];
• «целостность» + «ограниченность пределом» [Бондарко 1995: 29 ел.;
1996: 101 ел.; 1997];
• «возникновение новой ситуации» [Бондарко 1996: 143 ел.; 1997: 11
ел.];
• «предельность» + «целостность» + «секвентная связь» [=
подчеркивание связей, которые целостное предельное действие имеет со своим
окружением] [Барентсен 1995: 16; 1998];
• «достижение предела» 4- «перфектность» [сохранение итогового
состояния в момент наблюдения] + «временная определенность»
(неустойчивый признак) [Падучева 1996: 87];

• «ограниченность действия, физическое прекращение, предел в
широком понимании, лимитативность (сема 'ЛИМИТ')» [Черткова 1996: 41,
61];
• «изменение говорящим его оценки (интерпретации) ситуации или
ее участников» [Кошелев 1997: 70];
• «смена ситуаций» [Шатуновский 1996: 310 ел.];
• «работа [1) изменения, производимые действиями или процессами
во время их реализации; 2) энергетические (сила / эквивалент силы),
материальные и временные затраты, которые уходят на эти изменения] +
выделимость границ (относительный предел)» [Селиверстова 1997: 113];
• «обязательный переход от одной фазы к фазе иного рода» [Тимбер-
лейк 1997: 202].
Анализируя различные понятия, предлагаемые в качестве
инвариантов совершенного вида, можно согласиться со следующим выводом
А. В. Бондарко [1997: 13]: «(...) расхождения между отдельными
авторами не являются значительными: речь идет о близких подходах к видовой
семантике и (при всех различиях в терминологии) о близких или тесно
связанных друг с другом понятиях».
Вследствие семантической немаркированности несовершенного вида
его инвариант формулируется значительно реже. Несовершенному виду
нередко вообще отказывают в обладании инвариантом; тем не менее,
некоторые исследователи предлагают формулировки инварианта и для
несовершенного вида:
• «в момент наблюдения имеет место одна из серии последовательных
фаз ситуации» [Падучева 1996: 86];
• «одна ситуация» [Шатуновский 1996: 310 ел.];
• «протяженность, или протекание действия (сема 'ПРОТ')»
[Черткова 1996: 41, 68];
• «отсутствие изменения говорящим его оценки (интерпретации)
ситуации или ее участников» [Кошелев 1997: 70];
• «множество эквивалентных фаз» [Тимберлейк 1997: 202]16.
В настоящей работе автор не готов предложить свои формулировки
инвариантов для русских видовых граммем или попытаться на основе
изученных формулировок вывести их «общий множитель»17.

6.3. Залог. Возвратность
Залог связан с изменением исходной диатезы глагольной лексемы —
соответствия между семантическими и синтаксическими актантами
[МеГбик 1993а; Мельчук 1998: 164]. Начиная с пионерских работ А. А. Хо-
лодовича и И. А. Мельчука тридцатилетней давности залог обычно
трактуется как «грамматически маркированная в глаголе диатеза». Активный
залог предполагает нулевое (или тождественное) изменение исходной
диатезы, т. е. можно сказать, что в активном залоге преобразования
исходной диатезы нет вообще. Пассивный залог предполагает такое изменение
исходной диатезы, в результате которого первый актант не является
подлежащим; по словам В. С. Храковского [1991: 148], пассив маркирует «уход
Субъекта с позиции подлежащего». (Возможность трактовать пассив как
квазиграммему рассмотрена в разделе 8 ниже.)
Пассивные глагольные формы делятся на два класса: формы на -ел и
остальные формы (т.е. пассивные причастия на -м или -н/-т или
аналитические формы со связочным глаголом быть и таким причастием).
Для отражения этого различия я предлагаю ввести специальную
словоизменительную категорию возвратности — с граммемами 'возвратность' и
'невозвратность'. Тем самым в грамматическом описании получает
отражение различие словоизменительных характеристик у глагольных форм
в таких парах, как следующие:
(1) (а) Крик заглушается музыкой ~ (Ь) Крик заглушаем музыкой
(2) (а) долго составляющийся план ~ (Ь) долго составляемый план
(3) (а) Этот журнал читался всеми ~ (Ь) Этот журнал был читан
всеми
(4) (а) лекция, читавшаяся в зале ~ (Ь) лекция, читанная в зале
(5) (а) Пакет дошлется позднее ~ (Ь) Пакет будет дослан позднее
Нельзя не отметить некоторой искусственности выражений (3b), (4b)
и (5а); в разных источниках отмечается книжность страдательных
причастий прош. времени от глаголов несов. вида и затрудненность и
редкость возвратных пассивных форм на -ся от глаголов сов. вида. Однако
примеры с формами последнего типа приводятся в [РГ1 1980: 616]: Скоро
из этого самовара дольются крутым кипятком стаканы (Катаев); Здесь
палец не порежется ножом (Ахмадулина). Данные в [Гаврилова 1998]
говорят о допустимости подобных форм в современной публицистической
и научной речи.
Выражения (а) и (Ь) в каждой паре означают практически одно и то
же, с небольшими смысловыми нюансами: в формах (а) ощущается
скорее акциональный аспект ситуации, а в формах (Ь) —скорее статальный.
Иными словами, тонкая смысловая противопоставленность этих форм
соотносится с противопоставлением «действие ~ состояние». Тем самым,

соотношение этих форм не носит характер соотношения свободных
словоизменительных вариантов, таких, как формы творительного падежа
у существительных и прилагательных женского рода —типа стеной ~
стеною, белой ~ белою, различающихся только в отношении
стилистического и «поэтического» регистра, или как соотношения лошадями ~
лошадьми, детями ~ детьми и другие аналогичные случаи
словоизменительной вариативности. Если с этим согласиться, необходимо ввести в
описание средства грамматического различения соответствующих форм,
для чего и нужна предложенная словоизменительная категория
возвратности.
Принятое здесь обозначение данной категории страдает тем же
недостатком, что и отмеченный выше изъян названий «одушевленность» и
«атрибутивность» для соответствующих категорий прилагательного: во
всех трех случаях название категории совпадает с названием (в случае
атрибутивности—дополнительным) одной из ее граммем. Дело
усугубляется еще и тем, что возвратность нередко понимается как свойство
вообще всякого глагола на -ел, а в нашем случае граммема 'возвратность'
считается релевантной только для тех глаголов на -ся, которые
интерпретируются именно как пассивы. Иными словами, получается, что не все
возвратные (в обычном понимании) глаголы обладают граммемой
'возвратность' словоизменительной категории возвратности. Это несколько
неприятно, но ничего лучшего автору придумать или найти не удалось,
и пока приходится мириться с терминологической двойственностью и
некоторой размытостью данного обозначения.
Другой возможный вариант обозначения: категория «фаза» (или «фа-
зовость») с граммемами 'акциональность' и 'статальность'. Слабая
сторона этой тройки терминов состоит в том, что формы с граммемой
'статальность' не всегда окажутся «статальными». В самом деле, причастия
на -н/-т отнюдь не всегда обозначают результативное состояние; ср.
разграничение «статального» и «процессуального» пассива у А. В. Исаченко
[1960: 365] —с соответствующими примерами: Дом построен из кирпича
~ Дом построен в прошлом году (ср. также [Князев 1998: 201 ел.]).
Причастия же на -м по преимуществу акциональны [Храковский 1991: 149-153]).
Можно лишь говорить, что формы на -н/-т и на -м «в большей степени
статальны», чем соответствующие формы на -ся.
Аналитические формы с нулевой связкой и пассивным кратким
причастием прош. времени (Проект составлен) представляют некий трудный
случай для описания в силу коллизии времен: нулевая связка маркирует
наст, время (как во фразе с прилагательным Проект содержателен), а
причастие характеризуется прош. временем. Представляется, что, если
брать аналитическую форму в целом, указанная коллизия в ней
разрешается в пользу наст, времени: несмотря на то, что общая ситуация связана
скорее с прошлым, существенна значимость описываемой ситуации для

текущего момента. Соединение граммем сов. вида и наст, времени,
невозможное в пределах одной словоформы, оказывается возможным в
пределах одной аналитической формы, как в английском языке соединяются
в аналитической форме значения перфекта и презенса (has written).
В. С. Храковский [1991: 159-162] различает два случая: при акцио-
нальном значении причастия на -н/-т он усматривает форму перфекта,
противопоставляемого прош. и буд. времени, а при результативном (ста-
тальном) значении принимает трактовку, совпадающую с предложенной
здесь. Мне не всегда очевидна характеристика причастия с точки зрения
акциональности / результативности в конкретных случаях, среди
которых есть промежуточные, но даже если и отвлечься от этого,
представляется неправомерным противопоставлять временным значениям
прошедшего и будущего значение аспектуальное—перфект.
В работе, полной ценными семантическими наблюдениями над
пассивом, В. И. Гаврилова [1998] предлагает иную трактовку причастий на
-н/-т как форм третьего— «статального» — вида; она говорит о «видовом
характере» отличия этих причастий от прочих форм НСВ и СВ. Сходное
решение принято Е. В. Падучевой [1998г: 299], усматривающей особое
видовое значение — статальный перфект —у таких причастий в
конструкциях с нулевой связкой —типа Окно открыто (но не с явно выраженной
связкой, т.е. в случаях типа Окно было (будет) открыто признается
обычный сов. вид). Видовая трактовка этих причастий резко расходится
с традицией и существенно усложняет описание: все-таки введение в
русскую грамматику нового вида —это весьма сильное средство описания,
своего рода tour de force. Предложенная же в настоящей работе
трактовка, как кажется, развивает традицию, заимствуя из нее привычное
понятие возвратности глагола.
6.4. Наклонение
Среди трех граммем русского наклонения в настоящей работе
подробно рассматривается инвариант императива (в гл. VI). Что касается
инвариантов индикатива (изъявительного наклонения) и конъюнктива
(сослагательного наклонения), укажу лишь на то, что их
противопоставление сводится, на мой взгляд, к оппозиции 'реальность' / 'ирреальность'
ситуации (обозначенной личной глагольной формой). Из последних
работ по семантике сослагательного наклонения можно указать [Шелякин
1999], где в качестве его инварианта предлагается «мысленное допущение
(представление) событий и их связей, замещающих реальные события или
реально отсутствующие события» (с. 136).

6.5. Глагольное время. О двух способах описания русской
видовременнои системы
В настоящей работе принимается обычная система глагольных
времен—настоящее, прошедшее, будущее; их инвариантам посвящена
отдельная глава. В связи с этим традиционным описанием русской
видовременнои системы уместно рассмотреть вопрос об альтернативном
представлении глагольного времени в русском языке.
В выражении грамматического времени в сфере русских личных
глагольных форм можно усмотреть противоречие: одни и те же
морфологические средства передают смысл того, что называется «настоящим
временем», и смысл того, что называется «будущим временем»: игра + ет ~
сыгра+ ет, кур+ит ~ докур+ит и т. д. В традиционном описании,
поддерживаемом академическими грамматиками, соответствующие формы
различаются сразу по двум категориям: времени (настоящее vs. будущее)
и виду (несовершенный vs. совершенный). Если взять для определенности
конкретную видовую пару, например, ударять ~ ударить, то
распределение личных глагольных форм в конструкции «Гром ...» (где на место
многоточия подставляется глагольная форма) можно представить в виде
следующей таблицы:
вид
ВРЕМЯ
наст.
прош.
буд.
нсв
ударяет
ударял
будет ударять
ев
—
ударил
ударит
В этой таблице несоединимость настоящего времени и совершенного
вида отражена знаком минус в соответствующей клетке.
Данное описание можно назвать «классическим» — в силу его общей
распространенности.
Однако возможен и другой взгляд на систему русских глагольных
времен. Ниже излагается и критически рассматривается «неклассический»
способ описания русского глагольного времени, предложенный А. Е.
Кибриком в частной беседе с автором этих строк.
Количество граммем времени остается прежним, но изменяется
интерпретация непрошедших времен, и в соответствии с этой
интерпретацией настоящее время более уместно назвать по-другому— «нейтральное».
Таблица распределения глагольных форм при неклассическом подходе
выглядит следующим образом: см. с. 148.
Минус перемещается при таком взгляде на глагольное время из одной
клетки в другую; в данном случае он отражает несоединимость будущего

вид
ВРЕМЯ
нейтр.
прош.
буд.
нсв
ударяет
ударял
будет ударять
ев
ударит
ударил
—
времени и совершенного вида, а будущее время получает только
аналитическое выражение. В интерпретации прошедшего времени
неклассический и классический подходы совпадают.
В литературе уже отмечалось (см., например, [Бондарко 1971а]), что
формы «классического» настоящего времени—или «неклассического»
нейтрального несовершенного — в целом ряде употреблений носят по
существу «вневременной» характер, не ориентируя соответствующую
ситуацию относительно какой-либо конкретной точки отсчета (как это прото-
типически присуще прошедшему и будущему времени), а обозначая нечто
постоянное, обычное, свойственное действительности вообще или каким-
либо частным ее феноменам в силу «природы вещей». Речь идет не только
о гномических употреблениях типа Вода кипит при ста градусах. В этот
же круг включаются разного рода «общие истины», касающиеся природы
и человека или их отдельных проявлений; поэтому общереферентные
высказывания, скажем, по поводу погоды в какой-либо местности, свойств
людей определенного склада или даже обычного свойства или
привычки отдельного человека тоже могут быть интерпретированы указанным
образом, т. е. как имеющие вневременной характер.
Возникает вопрос: нельзя ли свойство таких употреблений
«классического» настоящего каким-либо образом обобщить по отношению к другим
употреблениям? Для этого следует внимательно рассмотреть внутренние
свойства других времен—прошедшего и аналитического будущего.
Формы прошедшего — ударял / ударил — и аналитического
будущего — будет ударять — прототипически ориентированы относительно
некоторой точки отсчета; первые выражают предшествование
обозначаемой ситуации этой точке отсчета, вторые —следование обозначаемой
ситуации за точкой отсчета. Можно показать, что и в случае несобственных
употреблений этих временных форм указанное инвариантное содержание
тем или иным образом проявляется (см. гл. V). Ограничусь двумя
примерами. Если взять употребление прошедшего времени в контекстах типа
Все, я ушел!, где прош. время относится к событию непосредственно
следующего будущего (см. п. (П1.2) в разд. 3 главы V), то для них мы усма-

триваем некоторое возникающее в сознании говорящего время отсчета,
относящееся к этому будущему, а обозначаемая глаголом ситуация ухода
подается как предшествующая этому времени отсчета (или—если это
покажется более убедительным — будущая ситуация может мыслиться как
уже имевшая место к моменту речи и предшествующая, тем самым,
этому последнему). В случае употреблений будущего сложного, выражающих
возмущение говорящего имеющей или имевшей место ситуацией, — типа
Всякая мелюзга будет здесь командовать! (п. (Б2.2) в разд. 3 главы V),—
можно видеть «проекцию» этой ситуации в будущее, т. е. ее следование за
моментом речи (являющимся в данном случае временем отсчета).
В этом отношении упомянутые вневременные употребления
«классического» настоящего времени предстают как лишенные времени отсчета
вообще. Время отсчета, однако, может возникнуть при употреблении
настоящего несовершенного для обозначения текущих ситуаций: Смотри,
к нам идет Костя! Здесь уже вряд ли уместно говорить об отсутствии
времени отсчета — в качестве такового вполне естественно принять
момент речи. Столь же естественно для настоящего исторического
(Оглянулся я и вижу: «э кустов на меня смотрит какая-то рожа) считать
временем отсчета подразумеваемый момент в прошлом, синхронный
разворачивавшейся ситуации. Относительно употреблений «классического»
настоящего можно лишь сказать, что обозначаемая глаголом ситуация
не предшествует никакому времени отсчета. А такое может быть либо
тогда, когда времени отсчета нет вообще (вневременные употребления),
либо тогда, когда время отсчета есть, но нет предшествования. Тогда
инвариант классического настоящего можно сформулировать как 'не-пред-
шествование'.
Оказывается, что при неклассическом подходе этому инварианту
удовлетворяют, наряду с нейтральным несовершенным, также формы
нейтрального совершенного, прототипически выражающие следование и,
таким образом, предполагающие некоторое время отсчета (каковым
прототипически является момент речи, но все же не всегда). Можно считать,
что время отсчета в случаях нейтрального совершенного «наводится»
совершенным видом, который по своей внутренней природе предполагает
наличие двух последовательных ситуаций [Падучева 1996; Кошелев 1996;
Шатуновский 1996]; первая из них может быть интерпретирована как
время отсчета.
Если семантика форм нейтрального несовершенного и
нейтрального совершенного «укладываются» в некое единое инвариантное
содержание, противопоставленное всем другим временам, появляется
возможность слияния этих двух классов форм в единое грамматическое время,
которое — в силу допустимости отсутствия времени отсчета у
соответствующих форм в некоторых употреблениях—естественно назвать
нейтральным временем (при неклассическом подходе).

Со стороны плана содержания имеются, таким образом, факторы,
благоприятствующие (во всяком случае, явно не противоречащие) принятию
неклассического подхода к глагольному времени. Однако наиболее
отчетливо проявляются достоинства данного подхода с точки зрения плана
выражения. В самом деле, одна граммема — нейтральное время
—объединяет формы ударяет ~ ударит, делает ~ сделает, морфологически
близкие друг другу или тождественные в их флективной части, во
всяком случае—более близкие, чем формы, объединяемые одной граммемой
будущего времени при классическом подходе— будет ударять ~ ударит.
Отрицательно формулируемое инвариантное содержание
нейтрального времени — 'не-предшествование' ['отсутствие предшествования какой-
либо точке отсчета'] — в большей степени отвечает немаркированности
нейтрального времени, чем возможный инвариант тоже
немаркированного настоящего при классическом подходе. В самом деле, этот последний
инвариант, по-видимому, должен иметь вид положительной
формулировки —'синхронность ситуации текущему моменту'. В главе V (раздел 2)
для формулировки инварианта наст, времени вводится особое понятие —
гомохронность, — охватывающее либо случаи непосредственной
реализации ситуации в текущий момент, либо случаи реализации ситуации до
этого момента и наличия в текущий момент условий для ее последующей
реализации. Отмечу, что при обоих подходах—классическом и
неклассическом — немаркированность соответствующего времени иконически
отражается в нулевых формах глагола быть.
Рассмотрим в свете данного инварианта классического настоящего
времени вневременные употребления глагольных форм: (1) Вода кипит
при ста градусах; (2) Волга впадает в Каспийское море; (3) Лошади едят
овес; (4) Пожилые люди легко простужаются; (5) В этой местности
часто случаются наводнения; (6) Этот поэт предпочитает октаву;
и т. п. Заметим, что уже в приведенных примерах вневременной характер
высказываний не одинаков: фразы (1)-(4) выражают самые общие истины
(впрочем, степень универсальности истин в первых двух фразах
представляется наибольшей), а фразы (5) и (6) больше привязаны к текущему
моменту слышимого или читаемого высказывания. Если мы привлечем
к рассмотрению другие высказывания родственного характера— (7) Мой
приятель часто ездит в Швецию; (8) Игорь участвует в супертурнирах;
(9) Вера плавает по пятницам в бассейне и т. п., —мы обнаружим, что
нет резкой грани между очевидным вневременным характером
высказывания и возможностью каким-либо образом ассоциировать высказывание
с текущим моментом. Языковая интуиция автора позволяет осуществить
такую ассоциацию во всех случаях вневременного употребления
глагольных форм — при условии, что содержание, претендующее быть
инвариантом для настоящего времени при классическом подходе, т. е. понятие
'синхронности обозначаемой глаголом ситуации S и текущего момента

М', будет интерпретироваться более широко, нежели как простое
вложение текущего момента в S или пересечение во времени текущего периода
и S. Помимо указанных случаев вложения и пересечения (очевидно, что их
можно свести к пересечению), в понятие синхронности можно включить
и понятие релевантности обозначаемой глаголом ситуации для текущего
момента. Поясню это понятие.
Даже в случае сообщения универсальной истины, даже непреложного
закона природы, содержание соответствующего высказывания касается
и текущего момента самого акта высказывания. Поскольку язык антро-
поцентричен, прототипически говорящего прежде всего интересует
положение дел именно в текущий момент. И хотя универсальная истина
касается не только текущего момента, но вообще всякого момента времени,
ее релевантность именно для текущего момента в наибольшей степени
важна для участников речевого акта. Нередко универсальная истина и
высказывается в связи с какими-либо обстоятельствами, относящимися
к текущему существованию участников речевого акта или современными
этому существованию.
Когда речь идет о повторяющейся, но .не имеющей места в текущий
момент ситуации (например, о плавании Веры в бассейне по пятницам—
см. пример (9)), последняя релевантна и для текущего момента, поскольку
при произнесении соответствующих высказываний предполагается, что
данная ситуация имела места до текущего момента и что имеются в
наличии условия для ее реализации после него (ср. аналогичные требования
для реализации «актуального значения целенаправленного глагола» в [Ко-
шелев 1996: 173]).
Итак, расширяя понятие 'синхронности' за счет понятия
'релевантности ситуации для текущего момента', мы, как представляется, получаем
возможность охватить в рамках единого «объемлющего» понятия и
ситуации, совершающиеся в текущий момент, и обычные, повторяющиеся
ситуации, и общие истины. А тем самым снимается уязвимость
инварианта синхронности, который может быть присвоен настоящему времени
при классическом подходе.
Поэтому при всех указанных выше достоинствах неклассического
подхода, видимо, не следует торопиться с заменой им традиционного взгляда
на русское глагольное время. С чисто интуитивной точки зрения,
разъединение форм, выражающих следование— ударит ~ будет ударять,
присваивание им разных граммем времени, выглядит все же очень
непривычно, пожалуй, даже неприятно, —во всяком случае, для автора этих строк.
Нужны какие-либо другие, психолингвистические, внеположные
языковым данным и языковой интроспекции, аргументы в пользу или против
того или другого подхода.
Достоинством классического подхода является объединение (в
определенной граммеме) семантически родственных форм (ударит ~ будет уда-

рять), а его недостатком —разъединение формально родственных форм
(ударяет ~ ударит). Достоинством неклассического подхода является
объединение формально родственных форм, а его недостатком —
разъединение семантически родственных форм.
Думается, в случае глагольного времени в русском языке мы
сталкиваемся с областью «сгущения сложности» (выражение А. А. Зализняка) —
наряду с такими явлениями, как расхождение типа согласования в
конструкции «числительное + существительное» в позициях именительного /
винительного и прочих падежей (построил два дома ~ обзавелся двумя
домами); или вопрос о числе существительных pluralia tantum
(множественное число во всех случаях или омонимия чисел в случаях типа
приехали одни сани ~ вокруг стояли сани); или словоизменительный /
словообразовательный статус вида (см. разделы 6.2.3 и 6.2.4 выше); или вопрос
о лексическом или аффиксальном статусе элемента -ка (см. обсуждение
ниже свойств этого элемента в связи с глагольной квазиграммемой
'фамильярное побуждение' в разделе 6.8 ниже). Пока следует признать, что
в подобных областях любой из альтернативных способов описания будет
сопряжен с некоторыми изъянами. Нужны внеположные лингвистике
новые свидетельства.
Наконец, следует помнить и о принципе «неединственности»
лингвистического описания, провозглашенного почти тридцать лет назад
И. А. Мельчуком [1971] применительно к морфологии18. Почему мы
должны непременно делать жесткий выбор —раз и навсегда —между
альтернативными описаниями? Возможно, для одних целей уместно обращение
к классическому подходу (думается, он более естествен для целей
обучения), а для других —к неклассическому. Если иметь в виду цель
демонстрации плодотворности понятия инварианта грамматического
значения для лингвистической теории и ее практических аспектов, думается,
в этом отношении ни один из подходов не имеет преимуществ по
отношению к другому. Здесь выбран «классический» подход—в силу его большей
распространенности и привычности.
6.6. Число, лицо, род
Три указанные словоизменительные категории русского глагола
носят скорее синтаксический, согласовательный характер: их значение для
конкретной глагольной формы связано с подлежащим при этой форме
(если таковое имеется). Число релевантно для произвольной личной
глагольной формы, лицо—для личной формы наст, или буд. времени, род —
для личной формы прош. времени ед. числа. Соответствующие
правила согласования сказуемого с подлежащим (выбора граммем глагольного
числа, лица и рода) могут быть в грубом приближении сформулированы

следующим образом (в отвлечении от несубстантивных подлежащих, от
осложнений, связанных с «собирательными» подлежащими и
подлежащими—числовыми выражениями, и от ряда других осложнений):
ед. число : подлежащее — существительное в ед. числе, не входящее в
сочинительную цепочку;
мн. число : подлежащее—существительное во мн. числе или
сочинительная цепочка;
1 лицо : подлежащее — местоимение л или мы;
2 лицо : подлежащее —местоимение ты или вы;
3 лицо : подлежащее—любого другого типа;
муж. род : подлежащее муж. рода (ед. числа);
жен. род : подлежащее жен. рода (ед. числа);
средн. род : подлежащее средн. рода (ед. числа).
Если говорить об инвариантах граммем этих категорий, то в качестве
таковых можно взять правые части строк в приведенных (или
аналогичных им) правилах согласования.
6.7. Кваэиграммема 'побуждение к совместному действию'
Данное словоизменительное значение не включено ни в какую
словоизменительную категорию; оно считается присушим глагольным
формам, содержащим суффикс -те, присоединяемый к форме, совпадающей с
формой 1 лица ед. числа, преимущественно будущего совершенного:
пойдемте, идемте, узнаемте, скажемте... Нередко эти формы
подводятся под рубрику повелительного наклонения (1 лица) —наряду с другими
случаями выражения побуждения, отличного от собственно
императивных форм. Здесь принята другая трактовка: к повелительному
наклонению отнесены только собственно императивные формы типа м<?м, пойди,
читайте и т. п., а прочие глагольные способы выражения побуждения
относятся к другим наклонениям или к инфинитиву: Пойдем(-те)(-ка)\;
Пойду-ка; Пусть он идет!; Немедленно прекратить!; и др. (см. начало
главы VI).
В силу принятой трактовки глагольная форма индикатива пойдем
может иметь два осмысления: отнесение действия к будущему (Завтра
вечером мы пойдем в кино) или побуждение к совместному действию
(Пойдем же в кино!). Данную неоднозначность автор считает
принадлежностью форм индикатива 1 лица мн. числа. Присоединение же к подобной
форме суффикса -те разрешает неоднозначность в пользу побуждения к
совместному действию.

6.8. Квазиграммема 'фамильярное побуждение'
Значение, передаваемое знаком -ка (иди-ка, пойдите-ка, идем-ка,
пойдемте-ка, повернитесь-ка), здесь относится к сфере словоизменения и
считается квазиграммемой. Ниже приводятся аргументы в пользу этого
решения.
В языке существуют такие явления, теоретическое описание которых
неизбежно связано с выбором между вариантами, каждый из которых
обладает теневыми сторонами. О них уже шел разговор в конце
раздела 6.5. Это «точки повышенной сложности в языке» — по выражению
А. А. Зализняка (из его отзыва об одной кандидатской диссертации);
при описании подобных явлений из хитросплетения проблем «полностью
гладкого и гармоничного выхода, по-видимому, нет» (цитата из того же
отзыва). Одной из таких точек повышенной сложности является статус
приглагольного постпозитивного элемента -ка в русском языке.
В словарях и грамматиках эта единица подается как частица, т. е.
рассматривается как элемент лексики языка, тем самым —как словоформа. В
академических грамматиках [ГРЯ 1960, ГСРЛЯ 1970, РГ1 1980] по
поводу некоторых частиц делаются оговорки: говорится о формообразующей
роли таких частиц, как пусть, пускай, давай, да; о том, что некоторые
единицы, традиционно причисляемые к частицам, — элементы кое-, -то,
-либо, -нибудь — «могут быть приравнены к приставкам и суффиксам»
[ГРЯ 1960: 649]. В [ГСРЛЯ 1970: 313] отмечается их подобие
словообразовательным формантам, а в [РЯЭ 1979: 390] в словарной статье ЧАСТИЦЫ
(автор—Н. Ю. Шведова) этим элементам справедливо отказано в
принадлежности к частицам: они относятся к «словообразовательным
формантам», т.е. к словообразовательным аффиксам. Что же касается элемента
-ка, то его словарный (т. е. неаффиксальный) характер редко
подвергается сомнению. Правда, в [ЛЭС 1990: 579] определение в словарной статье
ЧАСТИЦЫ (автор Т. М. Николаева) говорит о вхождении ряда частиц,
среди которых упоминается -ко, в состав слова («разряд неизменяемых
служебных слов, участвующих в выражении отдельных морфологических
категорий, входя в состав слова ("некто", "кто-то", "дай-ка") либо
присоединяясь к нему ("пошел бы", "да будет", "пошел было" и т. п.) (...)»).
В самом начале специально посвященной частицам книги [Николаева 1985:
3] среди четырех смыслов, связываемых с этим термином, упоминается
следующий:
«частицы —это неизменяемые компоненты, не-слова, присоединяемые к словам
полнозначным, так что формируются некоторые грамматические формы,
парадигматически и категориально соотносимые с формами, образуемыми и без
частиц. Иначе говоря, это частицы формообразующие (...) В русском языке —
это частицы -ся, бы, -то, -либо, -нибудь, -таки, -ка и т.п.».

Автору известен только один научный источник, в котором элемент
-ка явно выведен из разряда частиц —это справочник [Касаткин и др.
1995], где он назван «стилистическим постфиксом» (с. 164, 261; словарные
статьи ПОСТФИКС и ЧАСТИЦЫ, автор Е. В. Клобуков); правда,
аргументация в пользу такого решения отсутствует и не прояснен статус
этого постфикса в аспекте противопоставления словоизменения и
словообразования (бегло говорится о том, что он сближается со
«словоизменительными постфиксами»).
Отнесение исследуемого элемента к сфере лексики представляется в
значительной мере данью традиции, однако в пользу данной
трактовки достаточно давно были приведены серьезные аргументы в работах
Р. О. Якобсона о русском глаголе [Якобсон 1972: 111; 19856: 219]; они
были поддержаны в монографии [Храковский, Володин 1986: 178].
Доводы Якобсона и отечественных авторов будут рассмотрены далее; укажу
сразу, что в случае -ка мы имеем дело с элементом, не столь же
безоговорочно входящим в класс единиц словаря, как другие русские частицы:
ли, даже, ведь, только...
Какие соображения принимаются во внимание при отнесении
некоторой сегментной элементарной значимой единицы к классу словоформ
или к классу аффиксов? В работах по общей морфологии выделяется ряд
критериев, используемых при определении статуса словоформы у той или
иной единицы, например, относительная позиционная самостоятельность
данной единицы, ее автономное морфологическое оформление,
возможность ее присоединения к единицам разных дистрибутивных
синтаксических классов. Рассмотрим поведение элемента -ка с точки зрения
критериев подобного рода. При этом будем опираться на «критерии
автономности языкового знака», сформулированные в первом томе монографии
И. А. Мельчука [1997: 158 ел.].
В концепции Мельчука необходимым условием отнесения
сегментного знака S к классу словоформ является достаточная степень его
автономности, т. е. выполнение для знака S некоторых условий автономности
(быть может, одного условия). Одного этого может быть недостаточно
для признания конкретного знака S словоформой: выполняемые для S
условия автономности должны быть достаточно «весомы»; S не должен,
с одной стороны, резко отличаться от обычных словоформ данного
языка по каким-либо существенным признакам, а с другой, явно примыкать
к какой-либо замкнутой группе аффиксов («принцип парадигматической
аттракции»); и т.п. Понятие автономности эксплицируется Мельчуком
рекурсивно, т. е. сначала выделяется базовый класс автономных знаков —
так называемых сильно автономных знаков, способных образовывать
самостоятельное высказывание («естественный» речевой отрезок,
ограниченный слева и справа молчанием говорящего), а затем —исходя из ба-

зовых автономных знаков и из знаков, автономность которых уже
установлена, — последовательно строятся другие автономные знаки, так
сказать, «производно» автономные, или —в терминологии Мельчука—слабо
автономные. Изложу соответствующий фрагмент его концептуальной
системы.
Речевой отрезок называется сильно автономным, если в некоторой
естественной речевой ситуации он допускает изолированное
употребление, будучи ограниченным с двух сторон отрезками молчания
говорящего 19. Таковыми могут быть отдельные фразы, словосочетания (Отличная
идея!; Дом на набережной; Убить пересмешника), словоформы (ср.
следующие диалоги: Какому пиджаку ты отдаешь предпочтение? — Синему;
Зачем ты уходишь? — Прогуляться).
Слабо автономным называется такой речевой отрезок X, который,
сам не будучи сильно автономным, во-первых, способен присоединяться в
речевой цепи к некоторому сильно автономному отрезку Y и составлять
вместе с ним тоже сильно автономный отрезок и, во-вторых,
удовлетворяет при этом хотя бы одному из следующих четырех критериев слабой
автономности:
(1) ОТДЕЛИМОСТЬ: X может быть отделен от Y-a посредством
сильно автономного отрезка Z (т. е. если отрезки X и Y выступают — для
определенности —в порядке XY, то сильно автономными оказывается и
отрезок XZY) [в силу этого критерия слабо автономны, например,
русские предлоги, ср. к дому ~ к высокому дому];
(2) ДИСТРИБУТИВНАЯ ВАРИАТИВНОСТЬ (или свобода
сочетаемости): кроме отрезка Y, X способен составлять сильно автономный
речевой отрезок также вместе с некоторым сильно автономным отрезком
Z, причем Y и Z принадлежат к разным дистрибутивным синтаксическим
классам (практически — к разным частям речи) [в силу этого критерия
слабо автономна, например, частица ли, ср. Он ли пришел? ~ Пришел ли
он?};
(3) ПЕРЕСТАВИМОСТЬ: сильно автономен как отрезок XY, так и
отрезок YX [в силу этого критерия слабо автономна, например, частица
-таки, ср. Мой приятель приехал-таки ~ Мой приятель таки приехал,
с паузой после группы подлежащего];
(4) ПЕРЕМЕСТИМОСТЬ: в пределах некоторого сильно автономного
отрезка W, содержащего сочетание Х-а и Y-a, X может быть перемещен
от Y-a к другому сильно автономному отрезку Z [в силу этого
критерия слабо автономна, например, частица бы, ср. Он правильно решил бы
задачу ~ Он бы правильно решил задачу] 20.
Протестируем интересующий нас элемент по перечисленным
критериям. Компактный свод сведений о сочетаемости элемента -ка приведен

в работе [Левонтина 1991: 137-138]: он употребляется при
морфологических императивах (иди-ка, идите-ка), «инклюзивных кваэиимперативах»
(идем-ка, идемте-ка), формах первого лица будущего времени (пойду-ка
я, пойдем-ка мы), ограниченном наборе глагольных лексем в прошедшем
времени (пошел-ка ты (он) поскорей отсюда), при частицах пусть и ну,
междометиях на, нате и слышь, вводном слове поди. Критерии
отделимости и переставимости—(1) и (3) —дают отрицательный результат по
отношению к элементу -ка: он может быть отделен от знака-«ориентира»
только посредством элементов -те или -сь (возьми-ка ~ возьмите-ка ~
возьмитесь-ка), не являющихся автономными знаками21; его
невозможно поставить перед знаком-ориентиром. Критерии дистрибутивной
вариативности и переставимости, строго говоря, выполняются в отношении
-ка: этот элемент присоединяется не только к глаголам, но и к
указанным выше частицам, междометиям и вводному слову; в строго
ограниченном контексте он может быть переставлен от глагола к частице ну:
Ну вставай-ка! ~ Ну-ка вставай! Однако действие этих критериев
носит слишком маргинальный характер и, как мне представляется,
недостаточно для признания подлинной автономности данного знака22: его
поведение —с точки зрения критериев автономности —гораздо ближе к
поведению аффиксов, нежели к поведению словоформ.
Если принять во внимание некоторые другие свойства отдельности слова,
упоминаемые в литературе (см., например, [Касевич 1988: 145, 163 и ел.]), то
и относительно их -ка ведет себя не как словоформа, а как аффикс. Свойство
«раэдельнооформленности», позволяющее счесть словоформой элемент Иван в
выражении Иван-царевич в силу раздельного морфологического оформления его
компонентов (Ивана-царевича, Ивану-царевичу) — в отличие от элемента иван
в выражении иван-чай, неприменимо к нашему случаю: элемент -ка не имеет
собственного морфологического оформления, будучи совершенно аналогичным
в этом отношении постфиксу -сл/-съ. Свойство синтаксической
самостоятельности (позволяющее, например, установить двусловность английских сочетаний
типа button shoes, в силу наличия сочетаний red button-shoes 'красные туфли на
пуговицах' и red-button shoes 'туфли с красными пуговицами', в которых
определение относится к разным компонентам) —способность иметь собственные
синтаксические связи за пределами сочетания—очевидным образом не присуще
исследуемому элементу.
Каковы могут быть возражения против предлагаемого мной
отнесения элемента -ка к разряду аффиксов, противоречащего общепринятой
трактовке? Одно из них вытекает из следующих соображений P.O.
Якобсона [1972: 111]:
«Сочетания этих частиц [энклитических частиц "аннексов", по терминологии
Б. Уорфа] с предшествующим глагольной морфемой подчиняются правилам
внешнего сандхи, в то время как сочетания обычных суффиксов следуют
законам внутреннего сандхи. В инъюнктивных наклонениях в результате соприкос-

новения аннексов с предшествующей морфемой возникают группы согласных,
недопустимые в пределах одного слова, например: [p'f], [ft'], [p'k], [f'k], (...)».
Co ссылкой на Якобсона та же точка зрения отстаивается в
упомянутой выше книге [Храковский, Володин 1986: 178]:
«Хотя частица -ка всегда образует одно фонетическое целое с
предшествующей императивной словоформой, ее нельзя рассматривать как суффикс, т. е. как
элемент слова, поскольку она соединяется с конечной морфемой словоформы по
правилам внепшего, а не внутреннего сандхи, которое соединяет морфемы одной
словоформы».
Заметим, что из приведенных рассуждений вытекает трактовка в
качестве словоформы и такого элемента, как -те (пойдемте, идите), как
правило, без колебаний относимого к аффиксам; правда, обычно
отмечается «агглютинативный» характер присоединения этого суффикса, равно
как и постфикса -ся/-съ (ср. соображения А. В. Исаченко [1960: 482] об
отсутствии слияния при присоединении -сяк императиву—в отличие от
случая присоединения -ся к инфинитиву: забудься [злбут'-с'ь] ~ обуться
[лбут«ъ]).
Исключим пока из рассмотрения выражения с исследуемым
элементом -ка и зададимся вопросом: может ли возникнуть на стыке морфов
в пределах русской словоформы ситуация, когда левый морф кончается
звуком [р'] или [Р], а правый начинается с [к]? Как представляется,
такие случаи крайне редки. Редкость сочетаемости такого рода морфов
нельзя объяснить некоим фонетическим (произносительным) запретом.
В самом деле, возьмем субстантивный суффикс -к(а) в разных его
значениях (субстантиватор глагола — задержка, диминутив / пейоратив —
горка и др.); выясняется, что среди основ, к которым этот суффикс
присоединяется, очень мало таких, которые кончаются каким-либо из двух
указанных звуков,; автору известны только случаи бровка (от бровь) и
топка (от топить). А слово выпь не имеет соответствующего
диминутивного коррелята (равно как рысь — в отличие от мышь ~ мышка).
Теперь возьмем, скажем, собственные имена Суламифь, Юдифь и
спросим себя, как могли бы выглядеть соответствующие пейоративы, если бы
все же возникла окказиональная потребность их образовать (наподобие
окказионального деривата Рахилька от Рахиль); в данном случае следует
скорее выбрать формы Суламифка и Юдифка. Однако в пейоративных
именах Катька, Митька, Вадька, Володъка мы имеем сочетание звуков
[t'k], а в диминутивных словоформах нитка или сетка — сочетание [tk]
на стыке морфов. Тем самым, мы видим, что морфонологического
единообразия во внутрисловном поведении мягких согласных на конце морфа
перед последующим [k]/[k']/[t]/[f] нет.
Поэтому ограничения на внутрисловную морфную сочетаемость,
указанные Р. О. Якобсоном, выполняются отнюдь не безоговорочно. Однако

даже если бы они были полностью справедливы в отношении данного
элемента, то и в этом случае его явная неавтономность — с точки зрения
критериев выделения слова — перевешивала бы аргументы «от
фонетики». Возникает типичная для «точки повышенной сложности» ситуация:
сопоставляются группы противоречащих друг другу аргументов и
производится их «взвешивание»; отдельный аргумент в какой-либо группе
может быть весьма «весом», однако его могут перевешивать аргументы
противоположной группы, взятые в их совокупности.
При обращении к данным диахронии намечается эволюция частицы -ка от
статуса слабо автономной словоформы к неавтономной аффиксальности. Из трех
случаев употребления частицы -ка в новгородских берестяных грамотах два (в
грамотах 109 и 682) свидетельствуют о ее слабой автономности [Зализняк 1995:
235, 323]: а ныне ка посъли къ тпомоу моужеви грамотпоу; да молю таи ся
госпоже ка моя (в первом случае наблюдается переместимость частицы от
императива к наречию, во втором—ее дистрибутивная вариативность, проявляющаяся
в присоединении к существительному-обращению. Словарь Даля очерчивает для
элемента -ка более широкий круг употреблений, чем в современном языке, ср.
примеры: Мне-ка что до этого., тебе-ка самому глядеть надо; Где-ка топор? —
Воно-ка, тамо-тка [Даль 1994: 166]; аналогичные явления отмечаются в
некоторых современных диалектах [Зализняк 1995: 324]. (Примечательна строка из
пушкинской «Русалки»—Пойти-ка мне садиться на коня—с присоединением -ка
к инфинитиву, невозможным в современном языке.)
Если признать аффиксальный статус знака -ко, то естественно
поставить вопрос о характере данного аффикса с точки зрения
противопоставления словоизменения и словообразования.
Придание ему словообразовательного статуса привело бы к
появлению у каждой глагольной лексемы деривата с соответствующим
словообразовательным значением ('смягченное / фамильярное / неформальное
побуждение'), при этом у такого деривата глагольная парадигма
оказалась бы резко сужена—практически до форм, выражающих побуждение.
Тем самым, мы имели бы здесь случай словообразования не от цельной
глагольной лексемы, а от части парадигмы. Впрочем, один лишь факт
осложнения такого рода не является решающим аргументом против
словообразовательного статуса языковой единицы: аналогичное явление
наблюдается в формах аттенуативной сравнительной степени (побыстрее)
и префиксального отрицания у причастий (непокрытый), отнесенных в
настоящей работе к словообразованию от части парадигмы; см.
обсуждение ниже в разделах 7.2 и 7.3.
Однако в данном случае автор делает выбор в пользу словоизменения.
Словообразовательная трактовка для -ко привела бы к очень странному
виду производной глагольной лексемы: в качестве исходной выступала
бы словоформа не инфинитива, а императива (ИДИ-КА). При
обращении к эвристическим критериям из основного перечня (гл. II, разд. 4)

проявляется преимущество словоизменения: девять критериев
ориентированы словоизменительно, три — словообразовательно, три
неприменимы. Особенно существен словоизменительный вклад критерия К13 —
линейного расположения относительно корня: -ко максимально удален от
корня, он следует даже за возвратным постфиксом -ся/-сь (целуйся-ка,
воэъмитесъ-ка). В пользу словоизменения свидетельствует также
характер означаемого знака -ко — побуждение, близкое к означаемому
граммемы императива.
Все это склоняет к словоизменительной трактовке аффикса -ко,
дающей еще одно свидетельство в пользу правомерности признания
независимости словоизменения от признака обязательности (см. выше гл. II).
7. Пограничные явления (словоизменение или
словообразование?)
К кругу явлений, пограничных между словоизменением и
словообразованием, в русском языке можно отнести следующие шесть
грамматических явлений: (1) сравнительную степень прилагательного и
наречия, (2) видовое противопоставление, (3) фамильярное побуждение
(выражаемое знаком -ко), (4) отадъективные наречия (смело, геройски, по-
новому), (5) аттенуативность в формах сравнительной степени
(побыстрее), (6) префиксальное отрицание внутри словоформы (неспециалист,
нечитаемый). Основания для трактовки явлений (1) и (3) —компаратива
и фамильярного побуждения —в системе словоизменения, изложены
выше в разделах 3.3 и 6.8 соответственно23; промежуточный характер вида
и раздельная трактовка суффиксальных и префиксальных видовых пар
(первых в словоизменении, вторых в словообразовании) обсуждены в
разделах 6.2.3 и 6.2,4. Три последних пограничных явления (4)-(6) оставлены
автором — вслед за традицией —в рамках словообразования. Ниже
обсуждаются основания для соответствующих решений.
7.1. Отадъективные наречия
Для обширного класса прилагательных существуют адвербиальные
корреляты: веселый ~ весело, геройский ~ геройски, хороший ~
хорошо I по-хорошему, новый ~ по-новому, русский ~ по-русски и т.п.
Вообще говоря, с точки зрения эвристических критериев, изложенных в
главе II, словоизменительные акции данного грамматического значения
весьма высоки: из десяти применимых критериев семь имеют
словоизменительную ориентацию. Автор не видит ничего неестественного в
описании отадъективных наречий в рамках словоизменения либо посредством
особой квазиграммемы 'адвербиатив', либо посредством категории адъ-

ективнои репрезентации с граммемами 'адъектив' и 'адвербиатив'. Тем
не менее, автор не решается на реализацию такого решения при
отсутствии системы весов для эвристических критериев.
7.2. Аттенуативная сравнительная степень
От любой формы компаратива прилагательного или наречия можно
образовать «смягченную» форму посредством префикса по-: посмелее,
повеселее и т. п. Эвристические критерии отдают преимущество
словоизменительной трактовке аттенуатива. Реализация такого решения
предполагала бы введение особой квазиграммемы 'аттенуатив'. Однако это
приведет к странной ситуации: это будет единственный случай
префиксального выражения словоизменительного значения в сфере имени (в сфере
глагола префиксально выражаемое словоизменение усматривается иногда
в префиксальных перфективных словоформах типа сделать — в случае
признания видовых пар типа делать ~ сделать).
Принятая в нашем изложении словообразовательная трактовка
аттенуатива ведет к осложнению другого рода. Поскольку компаратив
признается здесь словоизменительным значением, получается, что
аттенуатив образуется не от единой лексемы прилагательного, а от его
конкретной формы, т.е. от части его парадигмы. Тогда следует признать
допустимым в словообразовании феномен образования новой лексемы не
от единой мотивирующей лексемы, а от части такой лексемы—или от
части парадигмы такой лексемы. Этот феномен обсуждается в следующем
разделе.
7.3. Словоформы с префиксальным отрицанием (СПО).
Феномен словообразования «от части парадигмы»
Сложная проблема поднята С. А. Крыловым [2000] — о статусе
словоформ, содержащих отрицательный префикс не-, привычных или
окказиональных: неэффективный, ,неприторный, незаряженный,
непосещаемый, непрограммирующий, несмешивающийся, неустаревший, несливший-
ся, непопулярность, несжимаемость, несохранение, непедагог,
немимоходом, ненаш (примеры взяты из богатого материала в [Крылов 2000]).
Тестирование префиксального отрицания по критериям из главы II
дает количественное преимущество словоизменения: из 15 критериев
основного перечня восемь благоприятствуют словоизменительной трактовке
(К4-К7, К9, К11, К12, К14), а четыре — словообразовательной (К1, КЗ,
К8, К13); в трех случаях критерии неприменимы. Правда,
дополнительные критерии (П10, П12, П21) свидетельствуют скорее в пользу
словообразовательной трактовки СПО. Существенно здесь формальное сход-
6-952

ство префиксального отрицания со словообразовательными показателями
в русском языке: русские префиксы обслуживают (почти) исключительно
словообразование (если не учитывать теоретическую допустимость
трактовки аттенуативного префикса по- как показателя квазиграммемы и
словоизменительной трактовки префиксальной перфективации глагола).
С. А. Крылов, отстаивая словоизменительный статус префиксального
отрицания, рассматривает две возможные трактовки: либо
квазиграммема отрицания, либо наличие двух категорий: 'положительность' /
'отрицательность' и 'слитность' / 'контрастивность'. Во втором случае все
приведенные выше словоформы получают характеристику
'отрицательность, слитность', а случаи раздельного написания не и последующей
словоформы трактуются как аналитические образования с характеристикой
'отрицательность, контрастивность'.
Остроумный раэбор С. А. Крылова выглядит особенно выигрышно
по отношению к СПО, представляющим собой соединение префикса ме-
с причастием. Их словообразовательная трактовка сопряжена со
следующей сложностью: приходится считать мотивирующей единицей для
соответствующего деривата (например, для словоформы нечитанный) не
лексему (в нашем случае-ЧИТАТЬ), как в обычных случаях
словообразования, а нечто другое: определенную часть лексемы (т. е. подмножество
ее словоформ) или соединение имени лексемы с набором
словоизменительных значений (ЧИТАТЬ + прич., несов., пасс, прош.).
Словоизменительная же трактовка слитно-отрицательных причастий к такого рода
сложностям не приводит.
Признавая достоинства словоизменительной трактовки СПО, я все же
не готов ввести соответствующую квазиграммему (или две упомянутые
категории) в систему русского словоизменения (отмечу, что квазиграм-
мемный вариант мне представляется более приятным). Слишком
непривычно выглядит подобное новшество.
Словообразовательная трактовка двух последних типов явлений — ат-
тенуатива и префиксального отрицания причастий — сопряжена с
феноменом, который, как кажется, обойден вниманием в русистике: это
феномен образования слова от части парадигмы другого слова. Автору
известен лишь один источник—[Лопатин 1977: 90-91], явным образом
выделяющий словообразование от части парадигмы — правда, без
соответствующего термина. В. В. Лопатин, рассматривая отпричастные
дериваты, говорит о сохранении в производном слове грамматической
семантики исходной формы. Здесь существенно именно сохранение
грамматической семантики, образование именно от части парадигмы, а не только от
определенной основы, как в примерах, приводимых в [Лопатин 1977: 91]:
звеньевой, телячий (от основ мн. числа звень-, телят- соответственно)
или солоноватый, солонина, солончак, солоно (от основы краткой формы
прилагательного соленый). В этих случаях имеет место чисто формаль-

ный процесс, производные лексемы мотивированы исходными лексемами
в целом, от грамматической семантики производящей основы в
производной ничего не остается. При образовании же аттенуатива или слитно-
отрицательного причастия дериват «вбирает в себя» словоизменительные
значения мотивирующей единицы''*.
Словообразование от части парадигмы можно проиллюстрировать на
других примерах отпричастных образований, заимствуемых ниже из
[Лопатин 1977: 90-91]: (1) наречий (подбадривающе, организованно, моби-
лиэующе ~ мобилиэованно); (2) существительных (а) на -ость
(склоняемость, изолированность, приподнятость), (Ъ) на -ик (воспитанник,
отпущенник), (с) на -ец (посланец, разведенец); (3) сложных
прилагательных и прилагательных-сращений (угледобывающий,
машиночитаемый, новонайденный, долгоиграющий, слаборазвитый). Из трех
указанных типов дериватов (1) и (3) возможны от всех типов причастий, а
субстантивный тип (2) — только от причастий пассивного залога; подтип
(2а) позволяет свободно создавать окказионализмы: читаемость, храни-
мость, сохраненность, соэданность, покрытость и т. п.25 Наконец,
следует упомянуть продуктивное образование по конверсии адъективных и
субстантивных отпричастных дериватов (отвлеченный, изумленный,
убежденный, любимый, возвышенный, сдержанный, предстоящий;
управляющий, пострадавший, обвиняемый, командированный).
Словообразование от части парадигмы представляется естественным
концептуальным расширением обычного словообразования от лексемы.
8. О возможности квазиграммемной трактовки некоторых
грамматических явлений в русском языке
В последнем разделе данной главы я хотел бы коснуться вопроса о
возможностях квазиграммемного метода описания словоизменительных
значений на русском материале.
В принятой здесь системе русского словоизменения фигурируют три
квазиграммемы: для прилагательного и наречия—'компаратив', для
глагола —'побуждение к совместному действию' (пойдемте) и
'фамильярное побуждение' (пойди-ка). В предшествующем разделе было указано на
допустимость квазиграммемной трактовки трех грамматических
значений в русском языке: отадъективных наречий как адвербиальной репрен-
зентации прилагательного (смело), аттенуативной формы сравнительной
степени (посмелее) и префиксального отрицания (неспециалист,
несмело). По ряду соображений автор предпочел словообразовательную
трактовку этих явлений, однако кваэиграммемная не исключена. Автор видит
и другие горизонты для квазиграммем. Это относится к некоторым
значениям, введенным в состав словоизменительных категорий, а именно: к
6*

вокативу—звательному падежу существительного, краткости у
прилагательного, пассивному залогу у глагола. Имеются серьезные соображения
в пользу их квазиграммемного описания.
Вокатив, как указывалось в разделе 2, выпадает из системы падежей
как особая форма существительного, не маркирующая его актантных
ролей, а выполняющая внеструктурную функцию, внешнюю по отношению
к предикатному костяку предложения. Эти особенности вокатива могут
служить серьезными аргументами в пользу его квазиграммемного
статуса. Такая его трактовка приводит, правда, к необязательности падежа
как категории для существительного: формы типа мам, пап и т. п.
оказываются лишенными падежной характеристики и снабжаются кваэиграм-
мемой 'вокатив'.
Краткость прилагательного. Противопоставление полных и
кратких форм прилагательного можно было бы отразить в грамматическом
описании не посредством категории атрибутивности (раздел 3.1), а
посредством присвоения кратким формам особой квазиграммемы
'краткость'; тем самым, полные формы остались бы вообще без явной
характеристики, непосредственно связанной с их статусом. Полнота
прилагательного отражалась бы тогда только наличием в его словоизменительной
характеристике граммемы падежа.
Пассив. При общепринятой категориальной трактовке залога
встает проблема формальной выраженности актива в личных синтетических
формах глагола. В словоформе читается пассив выражен постфиксом,
а чем тогда выражен актив в словоформе читает? Чисто формальные
соображения вынуждают, как кажется, постулировать здесь для актива
нулевой конечный суффикс, что выглядит неприятно. Обращаясь к
языкам, где отсутствуют личные синтетические формы пассива, мы
сталкиваемся с еще большими трудностями при нахождении носителей значения
активного залога: ведь там нельзя даже поморфно сопоставить личные
глагольные словоформы разных залогов. Все подобные проблемы
исчезают, коль скоро мы откажемся от категориальной трактовки залога в
пользу квазиграммемной трактовки пассива. Тогда глагольные формы,
имеющие исходную словарную диатезу, окажутся просто лишенными
всякой залоговой характеристики^и говорить о носителях
несуществующего значения не придется.
Автор не исключает, что некоторые другие факты русского
словоизменения допускают квазиграммемную трактовку. Может быть, вместо
категории возвратности, введенной выше (в разделе 6.3) для пассивных
форм, имело бы смысл рассматривать только кваэиграммему
'возвратность' — для форм на -ел, а прочие пассивные формы по этому признаку
никак не характеризовать. Противопоставление неодушевленных /
одушевленных форм у адъективных слов (в ограниченном круге
синтаксических контекстов — раздел 3.2) можно было бы отразить в описании не

с помощью категории, а посредством квазиграммемы 'одушевленность'.
Снова уместно напомнить о принципе неединственности
грамматического описания, о котором уже выше говорилось — в связи с возможностью
двух подходов к русской видовременной системе (конец раздела 6.5).
Отнюдь не во всех случаях альтернативных грамматических трактовок при
современном состоянии наших лингвистических знаний и методов мы
можем выдвинуть решающие и окончательные аргументы в пользу какой-
либо одной из них.
Примечания
1 (с. 113). Наборы граммем указываемых словоизменительных категорий
числительного совпадают с наборами для одноименных категорий прилагательного.
2 (с. 113). Далее формы (глаголы) на -сл/-сь обозначаются короче — «формы
(глаголы) на -ел».
3 (с. 115). Обсуждение попыток сведения содержания русских падежей к
инвариантам в [Клобуков 1986: 74 ел.] приводит автора к выводу, с которым мне
пока с сожалением приходится соглашаться: «(...) ни этим ученым [Я. Гримму,
Б. Дельбрюку, А. А. Шахматову], ни лингвистам, разрабатывавшим проблему
инвариантных падежных значений в 30-70-е гг. нашего века, не удалось
убедительно доказать существование таких значений».
4 (с. 117). Подробный разбор возможных решений в связи с категорией
одушевленности дан в [Мельчук 1985: 412 ел.]. С используемым здесь названием этой
категории связана та же некорректность, что и в случае категории
атрибутивности: «для обозначения самой категории и одной из ее граммем используется
одно и то же слово» [Иомдин 1990: 13].
5 (с. 117). Признание у формы тяжелый значения степени сравнения 'позитив'
приводит к противоречию между ним и общим значением компаратива в
сочетании более тяжелый (справедливости ради следует сказать, что этот аргумент
решающей силы не имеет: подобные соотношения встречаются в сфере
аналитических форм).
6 (с. 120). Предложенные признаки, разумеется, не исчерпывают весь
возможный инвентарь приемов установления видовой принадлежности. Можно
сослаться, например, на видовременные диагностические контексты М. Ю. Чертковой
для комбинаций трех русских времен с альтернативным признаком «конкретно-
процессное / конкретно-фактическое». Однако эти контексты, использованные
в [Чанг 1997: 201, 205] для анкетирования информантов с целью проверки
реальности двувидового характера некоторых глаголов, как мне представляется,

в большей мере эксплуатируют семантическую и грамматическую интуицию
носителей языка и более сложны, чем предложенные в настоящей работе четыре
критерия видовой принадлежности.
7 (с. 121). Глагол транслировать в статье [Чанг 1997: 203, 206] выведен из числа
двувидовых — наряду с рядом других, например салютовать. По поводу этих
двух глаголов выражу свое несогласие с таким решением. Автор ссылается на
«неупотребительность этих глаголов в контекстах будущего и прошедшего
конкретно-фактического» и на результаты опроса по первому глаголу: для
предложения с многоточием Он снял фильм, который завтра ... по телевизору
«восемь информантов употребили будут транслировать и только
двое—транслируют». Данный диагностический контекст не вполне удачен: его можно
интерпретировать как настоящее запланированное. Моя языковая интуиция не
восстает против употребления транслировать в «футуральных» контекстах: Как
только они транслируют этот фильм, сообщи мне об этом—по-моему, вполне
приемлемо (см. признак-критерий (3) выше). В отношении подобных спорных
случаев следует избегать категорических решений и проявлять большую
гибкость, см. ниже комментарии к критериям видовой принадлежности.
8 (с. 122). В данной связи хотелось бы указать еще на один тип контекста, еще
более выразительный, в котором граммема обязательной категории утрачивает
обязательность. В большинстве случаев граммема числа неизменяемых
существительных—типа какаду, пальто—выводима из контекста—либо из
согласованных слов (появился черный какаду, купил зимние пальто для дочерей), либо
из ситуации. Когда кто-либо говорит Я видел какаду, как правило,
подразумевается какая-либо одна из числовых интерпретаций (либо один попугай, либо
больше одного). Не так обстоит дело с фразами типа В вашем доме есть какаду?
Мне представляется, что в таком контексте происходит полная нейтрализация
числового противопоставления: существительному нельзя приписать конкретной
числовой характеристики не из-за того, что отсутствуют языковые или
ситуативные данные о ней, т. е. не из-за того, что фраза неоднозначна (она вполне
однозначна), а из-за принципиальной несущественности указания на количество
в данном случае, поддерживаемой грамматической возможностью уклонения от
такого указания вследствие неизменяемости существительного. Говорящего,
задавшего этот вопрос, может совершенно не интересовать количество какаду —
существенно лишь то, имеется ли в доме хотя бы один представитель
соответствующего отряда попугаев.
9 (с. 122). Словарь [Зализняк 1977] отличается большей гибкостью в этом
отношении: в нем, наряду со стандартной пометой для двувидовых глаголов «св-нсв»,
применяются частные указания вида «ев [но в личн. ф. наст.-буд. тж. (также)
нсв]» для глаголов типа организовать.
10 (с. 125). Существительное партнер в данном терминологическом значении
трактуется как неодушевленное.
11 (с. 126). Из всех примеров подобных формально соотнесенных разновидовых
суффиксальных пар, приведенных в указанной книге или любезно предоставлен-

ных мне Анной Зализняк, —(1) покашлять ~ покашливать, (2) умолить ~
умолять, (3) утонуть ~ утопать, (4) счесть ~ считать, (5) отнестись ~
отмесить ел, (6) залечь ~ залегать, (7) вырастить ~ выращивать, (8) развиться
~ развиваться, (9) заблудиться ~ заблуждаться, (10) уважить ~ уважать,
(11) взять ~ взимать — только первые две пары, на мой взгляд, безусловно не
удовлетворяют ни одному из подкритериев видовой парности. В парах (3)-(8)
глаголы могут быть соотнесены с помощью подкритериев ПРЕТ или ИТЕР —
по крайней мере в одном из значений (демонстрация соответствующих
переходов и их обсуждение заняли бы слишком много места—для наших целей это
не особенно существенно); глаголы же пар (9)—(11) существенно различаются
по лексическим значениям. Поразительным представляется поведение пары (2):
для пары умолить ~ умолять, очень близкой к паре уговорить ~ уговаривать,
парадоксальным образом не выполняются подкритерии видовой парности—см.
[Зализняк, Шмелев 2000: 49].
12 (с. 127). «{...) в некотором смысле видовая пара—это просто пара глаголов,
сов. и несов. вида, способных участвовать в операции субституции, и ничего
больше» [Зализняк, Шмелев 2000: 45].
13 (с. 128). Для таких глаголов подкритерии ПРЕТ и ИТЕР дают положительный
исход, ср. Вчера он пришел, разбежался и далеко прыгнул ~ Вчера он приходит,
разбегается и далеко прыгает ~ Каждый раз он прыгает далеко.
14 (с. 137). Ср. также пары с префиксом про-: проходить [весь <?емь по городу]
~ проходить [через мост].
15 (с. 138). Между тем в аспектологической литературе нередко в этом
вопросе принимается какая-либо полярная позиция. Ср. категоричную формулировку
А. Н. Тихонова [1997: 186]: «члены видовых пар—это формы одного и того же
глагола»; в другой работе А. Н. Тихонов [1998: 468-469] решительно критикует
«понимание видовых пар как явления деривации». Встречается и безоговорочное
предпочтение словообразовательной трактовки вида. Так, Н. А. Янко-Триницкая
[1959: 50 ел.]—после обсуждения двух противоположных точек зрения (начиная с
исследований XIX столетия)—решительно присоединяется к
словообразовательной трактовке вида («{...) глаголы разных видов, даже сводимые в видовую
пару, не являются формами одного и того же слова, а представляют собой
отдельные самостоятельные слова»). Аналогичный взгляд принимается в
Академической грамматике [РГ11980: 584] («(...) видовая пара—это противопоставление
разных глаголов, находящихся между собой в отношениях словообразовательной
мотивации (...) Категория вида является категорией несловоизменительной»)
или в разделе о виде (автор И. Г. Милославский) в учебнике [Белошапкова и др.
1997: 545-546], где вид исключается вообще из числа грамматических категорий.
16 (с. 143). Поучительно сопоставить инварианты видов в [Тимберлейк 1997] с
характеристикой трех употреблений русских видов в более ранней работе А. Тим-
берлейка [Timberlake 1985], где рассматриваются (с. 159 ел.):
- «прогрессивный имперфектив» [факт в его развитии] (Наш командный пункт
работал с полной нагрузкой);

- «дуративный имперфектив» [процесс или состояние имеет место в течение
некоторого отрезка времени, а затем прекращается] (После гибели Плотникова
горстка бойцов до утра отбивала натиск гитлеровцев. [В последней
рукопашной схватке все они погибли.]);
- «перфективный аорист» [единичное событие, выраженное предельным
предикатом, полностью реализовавшееся] (Горстка бойцов отбила натиск
гитлеровцев и осталась в живых).
Вводится разграничение понятий «актуального предела» и «внутреннего
предела» посредством функции h (называемой «история»), определенной на парах
«временной интервал t, мир w» и принимающей значения — ситуации s (с. 162
ел.)- Говорится, что «событие достигает актуального предела» в момент tn, если
функция h в «мире повествования» wn в tn меняет свое значение, и это значение
остается неизменным в последующие интервалы в мире wn. В случае
достижения «внутреннего предела» в момент t„ функция h в tn во всех мирах имеет одно
и то же значение, оно меняется в последующем интервале и остается
неизменным далее во всех мирах, отличных от wn. Внутренний предел отличается от
актуального тем, что при достижении внутреннего предела событие достигает
такого положения, при котором оно вообще лишено возможности к какому бы
то ни было дальнейшему изменению — оно в соответствующей временнбй точке
себя полностью исчерпывает.
С помощью этих двух понятий предела указанные частные видовые
значения интерпретируются следующим образом: при прогрессивном имперфективе
событие не достигает предела—ни актуального, ни внутреннего; при
перфективном аористе событие достигает и актуального и внутреннего предела; при
дуративном имперфективе событие достигает только актуального предела («в
других возможных развертываниях в каком-нибудь другом мире история могла
бы продолжать изменяться»).
17 (с. 143). Интересно, что среди 37 ответов на вопросы аспектологической
анкеты филологического факультета МГУ, помещенных в [ТАС-2 1997], 15
респондентов высказались в пользу существования инварианта у граммем вида, а 9 —
против него; в остальных 13 случаях на соответствующий вопрос не было дано
ответа или ответ был лишен определенности.
18 (с. 152). О «возможности множественности решений одной и той же проблемы»
см. [Булыгина 1977: 80; Лопатин, Улуханов 1978: 38, 49].
19 (с. 156). Понятие сильной автономности уже было использовано выше—в
одном из критериев противопоставления грамматического и лексического в языке
(гл. II, разд. 4, критерий К15 из основного перечня).
20 (с. 156). Неучет критериев отделимости слова может приводить к
неожиданным с точки зрения традиции последствиям. Так, в работе [Апресян, Иомдин
1989] делается вывод о том, что в конструкциях типа Некого позвать, Негде
спать и т. п. единицы «некого, нечего, негде, некуда, неоткуда, незачем внешне
маскируются под слова, а на деле не являются даже словосочетаниями с
внутренне замкнутой синтаксической структурой» (с. 89); элемент не- считается в

этой работе словоформой—«отрицательным глаголом», а все цельное выражение
типа некого—соединением двух словоформ, при этом не связанных
синтаксическим отношением (такого рода сочетания авторы предлагают называть
«синтаксическими агломератами»). Выводы авторов относительно данной «области
повышенной сложности» русского языка не представляются убедительными.
Анализируя данные единицы (некого, нечего, негде и т. п.) и подробно
рассматривая их особенности в целях обоснования тезиса об их неоднословности,
авторы в разделе под названием «Морфологические и синтаксические свойства»
(с. 40-48) привлекают исключительно их внешнюю синтагматику или их
означаемое: невозможность для некого и нечего выступать при личных глаголах, иметь
при себе определения и другие подобные распространители; невозможность для
негде, некуда и т.п. выступать в синтаксических позициях, присущих
типичному наречию, и их неспособность обозначать внутреннее состояние субъекта
(последнее, по мнению авторов, препятствует признанию их категорией
состояния); невозможность зачисления всех рассматриваемых единиц в одну часть
речи; синтаксический параллелизм пар утвердительных и отрицательных
предложений типа Вам есть чем гордиться ~ Вам нечем гордиться, заставляющий
авторов в качестве коррелята словоформе есть в первом предложении признать
«словоформу» не- во втором (при том что для есть во втором можно найти
коррелят в виде нулевой связки); недопустимость постановки частицы ли после
данных единиц в общевопросительных предложениях. Некоторым приведенным
фактам можно дать иную интерпретацию и существенно снизить тот аргумен-
тационный вес, который придают им Ю. Д. Апресян и Л. Л. Иомдин; но для меня
сейчас существенно другое—то, что совершенно не рассматривается взаимная
морфологическая синтагматика компонентов внутри таких единиц. При
внимательном учете такой синтагматики выясняется, что с точки зрения критериев
отделимости слова, эксплицированных Мельчуком посредством его критериев
слабой автономности, элемент не- автономен в самой минимальной степени —
всего лишь ограниченно отделим посредством первообразных предлогов (некого
~ не от кого, некому ~ не к кому), а по всем остальным критериям не автономен
(критерий дистрибутивной вариативности относительно не- вряд ли проходит—
в силу резкой ограниченности круга единиц, с которым это не- сочетается). Тем
самым, его трактовка как словоформы в данных выражениях явно затруднена:
с точки зрения критериев автономности он ведет себя скорее как неавтономный
аффикс, чем как обладающая достаточной степенью автономности словоформа.
Против неоднословности выражений типа некого, негде и т. п.—с внутренней
несвязностью их компонентов—говорят также их сильная автономность и тот
факт, что соответствующие высказывания, будучи, разумеется, эллиптичными,
воспринимаются как достаточно цельные—не так, как, скажем, высказывания
с явно незамкнутой синтаксической структурой типа Ректор — декану (в ответ
на вопрос: Кто кому отдал распоряжение?); ср. название романа Лескова —
«Некуда».
21 (с. 157). Выражения из молодежного сленга типа ?А пошел бы-ка ты
отсюда!, которые приходилось слышать автору, — с вклиниванием между глаголом и

-ко слабо автономной частицы бы—не могут, конечно, служить основанием для
серьезного аргумента в пользу бесспорной отделимости -ко.
22 (с. 157). Можно сравнить ограниченную автономность знака -ка с
ограниченной отделимостью элементов кое-, ми- и не- в местоименных словоформах типа
кое-кого, никого, некого и т. п., ср. кое от кого, ми от кого, не от кого.
Подобная отделимость еще не дает основания наделять указанные элементы статусом
словоформ—и лишать их тем самым префиксального статуса.—Правда,
точности ради следует признать большую степень автономности в случае -ко, нежели
в случае указанных префиксов.
23 (с. 160). Следует отметить, что, в отличие от всех других явлений,
пограничных между словоизменением и словообразованием, в случае знака -ка,
выражающего фамильярное побуждение, к двум указанным областям добавляется
лексика: -ка допускает трактовку в качестве словоизменительного аффикса,
словообразовательного аффикса или словоформы.
24 (с. 163). Интересный пример диахронического словообразования от части
парадигмы представляют прилагательные прошлый и пришлый (может быть, и
пошлый, дошлый, ушлый), происходящие из супплетивных основ прошедшего
времени соответствующих префиксальных глаголов. Не вполне ясен в них статус
элемента -л: то ли это формообразовательный суффикс прош. времени (тогда
мы здесь имеем конверсию типа «глагол прош. времени —¥ прилагательное»),
то ли адъективный отглагольный суффикс, как в случаях типа впалый, мерзлый,
возмужалый, облезлый (тогда здесь суффиксация от основы инфинитива или от
основы, оканчивающейся корнем).
26 (с. 163). От активных причастий существительные не образуются, видимо,
по эвфоническим причинам (по данным словарей, в русском языке вообще нет
существительных на -шесть или -щесть, кроме областного маш^сть 'насест').
Вполне нормальны существительные подлинность или будущность, но весьма
неблагозвучны окказионализмы *настоящестъ или *прошедшесть.

ГЛАВА IV
ИНВАРИАНТЫ И ЧАСТНЫЕ ЗНАЧЕНИЯ ГРАММЕМ
ЧИСЛА СУЩЕСТВИТЕЛЬНОГО
1. Инварианты граммем числа существительного
Если рассматривать число русского существительного в
сопоставлении с такими глагольными семантически наполненными категориями в
русском языке, как наклонение, вид или время, число
существительного предстает как весьма прозрачная в содержательном отношении
категория. Признак, по которому оно характеризует обозначаемый объект,
выделяется четко —это количественная характеристика объекта. Столь
же ясно выглядит противопоставление чисел: единственное число
ассоциируется с единичностью, целостностью, нерасчлененностью объекта,
множественное число—с множественностью (увы, здесь трудно избежать
внешней тавтологии!), протяженностью, расчлененностью объектов.
В такой ситуации интуитивно ощущаемой прозрачности основного
противопоставления обоих чисел может возникнуть впечатление, что в
качестве обозначения содержания каждого из чисел можно взять какой-
либо из указанных семантических «ярлыков» или несколько таких
«ярлыков». Однако такое впечатление произвола выбора инварианта все же
обманчиво.
Автор поддерживает точку зрения, согласно которой наиболее
интуитивно приемлемое и четко интерпретируемое нашим сознанием
противопоставление — 'один объект ~ более одного объекта в их раздельной
интерпретации'—так или иначе мотивирует все частные проявления
единственного и множественного числа существительного соответственно1.
Необходимость введения компонента раздельной интерпретации в
инвариант множ. числа обусловлено тем, что некоторые существительные —
например, так называемые «собирательные» типа студенчество—по
своему словарному значению могут обозначать совокупности, однако эти
совокупности интерпретируются сознанием как единый объект. Для
нормального же употребления множ. числа «предметы мыслятся расчлененно,
а не как образующие в своей совокупности новый предмет (...)»
[Зализняк, Падучева 1974]. В дальнейшем изложении я позволю себе упомянутое

противопоставление обозначать кратко—'один ~ более одного' (т.е. без
указания компонента раздельной интерпретации для множ. числа). Это
противопоставление и может быть взято в качестве семантического
инварианта противопоставления чисел существительного.
Противопоставление 'один ~ более одного' прототипически
проявляется как «картинка», на которой имеются две области: в одной изображен
ровно один предмет какого-то класса—например карандаш, а в другой—
два или более предмета того же класса—например несколько карандашей;
в каком-то отношении все изображенные предметы идентичны (с
интересующей наблюдателя точки зрения)—иначе они не могли бы быть названы
одним и тем же словом. Ср. соображения А. Вежбицкой о необходимости
концептуализации некоторых объектов как объектов одного и того же
рода для применения к названию соответствующего объекта граммемы
множественного числа [Wierzbicka 1988: 512]: «{...) идея исчисляемости
предполагает не просто наличие отдельных объектов, а наличие
отдельных объектов одного и того же рода (...)». Такого рода «картинка»
представляет собой наиболее ясный случай противопоставления чисел; ее
можно сопоставить с тем, что в работе [Поливанова 1983: 142] удачно
названо «арифметическим» употреблением числа. Однако очевидно то, что
употребления чисел далеко не сводятся к «арифметическому».
Прежде всего, выбор форм числа может быть обусловлен чисто
синтаксическими факторами [Красильникова 1989: 237]. Одним из
выразительных примеров такого рода является ед. число существительного в
числовых выражениях с «малыми» числительными в позициях «прямых»
падежей—типа два (три, четыре) стола. Другой тип контекста, правда
менее жесткий и менее парадоксальный, — это дистрибутивный контекст
'для каждого свой (своя, свое)' —типа Советники надели на нос (на свои
длинные носы) очки [Ревзин 1969: 107; Зализняк, Падучева 1974];
дистрибутивный контекст допускает — в случае мн. числа подлежащего (как в
приведенном примере)—нейтрализацию числового противопоставления в
том существительном, которое соотносится с подлежащим
(единственное же число подлежащего уже не допускает такой нейтрализации, ср.
другой пример из [Зализняк, Падучева 1974] Каждый пионер посадил
дерево). Такого рода контекстуально обусловленные употребления чисел,
разумеется, не подлежат объяснению с опорой на инвариант, и они не
учитываются в дальнейшем изложении.
Выясняется, что демонстрация связи частных непрямых значений
числа с инвариантом для двух граммем числа существительного
осуществляется по-разному: в отличие от единственного, множественное число
предполагает привлечение довольно «сильных» средств
описания—коннотаций, сопряженных с инвариантом. Прежде чем вводить эти коннотации
рассмотрим непрямые интерпретации ед. числа.

2. Непрямые значения единственного числа
Хорошо известно, что формы ед. числа существительных могут
употребляться для обозначения реально множественных объектов [Ревзин
1969: 106; Зализняк, Падучева 1974; Граудина и др. 1976: 110 ел.; Кра-
сильникова 1989: 232 ел.]:
- единственное «родовое»: Собака —друг человека; Волк —хищное
животное; На дальнем Севере / там лось страшней, чем медведь; Когда
здесь пустили троллейбус? (последние два примера—из разговорной
речи [Красильникова 1990: 75]);
- единственное «собирательное» и «обобщенно-собирательное»:
(а) при обозначении лиц: наш многомиллионный зритель; Читатель
ждет книг; «Мягкая игрушка» (вывеска); Теперь браконьер пошел
не тот;
(б) при обозначении животных, растений, плодов: Куница здесь не
водится; Вишня уродилась; Береза распускается раньше дуба;
- единственное при обозначении представителя класса: Пожилой человек
легко простужается; Такой кран имеет предохранитель от
случайного поворота.
Как отмечается в литературе, в такого рода контекстах мы имеем
случаи нейтрализации числового противопоставления; в них выбор формы
числа нередко регулируется стилистическими факторами. Тем не менее,
и здесь выбор единственного числа, как представляется, можно связать с
его инвариантом2.
В употреблениях ед. числа при обозначении множества мы
наблюдаем обозначение посредством существительного целого класса объектов
или обозначение произвольного— «среднего» —представителя класса
объектов. В обоих случаях единичность объекта предстает как
мотивированная: имеется в виду один класс или ОДИН произвольный («взятый
наудачу») представитель класса.
3. Коннотации инвариантов числовых граммем и
непрямые значения множественного числа
Для демонстрации проявления инварианта в непрямых употреблениях
множественного числа обратимся к психологическим аспектам
инвариантного числового противопоставления «один ~ более одного».
Проанализируем те интуитивные представления, которые «сопутствуют» образу

в сознании ровно одного объекта и образу большего количества
объектов. Для краткости первое представление назовем представлением о
единичности, а второе — представлением о неединичности; соответственно,
наличие ровно одного объекта будем именовать единичностью, а наличие
двух или более объектов — неединичностью. Различие между
единичностью и неединичностью составляет основное, ядерное, прототипическое
противопоставление, лежащее в основе различия двух грамматических
чисел; в этом мало кто усомнится. Существенно то, что, как
представляется, в психике человека с этим противопоставлением
ассоциируются некоторые другие, в каком-то отношении родственные ему; их можно
было бы назвать коннотациями оппозиции «единичность ~
неединичность». В качестве таких коннотаций автор усматривает следующие
противопоставления: (К1) целостность ~ расчлененность; (К2)
однообразие ~ разнообразие; (КЗ) ограниченное количество ~ большое количество;
(К4) компактность ~ протяженность; (К5) определенность ~
неопределенность. Признаки из этого перечня нередко используются в
литературе при характеристике «непрямых» значений русских числовых граммем.
Рассмотрим эти признаки подробнее.
(К1) Целостность ~ расчлененность.
Образ ровно одного объекта (карандаша, горы, облака, скученной
группы людей и т.п.), разумеется, не предполагает с необходимостью
отсутствие составности у этого объекта. Объекты, в которых наше
сознание не усматривает никакой явной внутренней организации, никакой
явной составности, весьма редки (но все же они не исключены,
например, таков референт существительного точка). Целостность референта
существительного в ед. числе проявляется в его сопоставлении с образом
референта того же существительного во мн. числе. Реально референт
существительного в ед. числе может быть гораздо более объемен, содержать
большее количество «составляющих», чем референт существительного во
мн. числе, ср. такие соотношения, как отара [овец] ~ овцы, стая [волков]
~ волки, косяк [рыб] ~ рыбы и т. п. (в которых первый член является
значением лексической функции Mult от второго). Дело не в реальном
количестве «составляющих», объемности или протяженности объекта—дело в
концептуализации нашим сознанием соответствующего
противопоставления. Сопоставляя референт существительного в ед. числе с референтом
того же существительного во мн. числе, мы концептуализуем первый как
целостный объект, а второй — как расчлененный именно на основе
прототипа противопоставления чисел: 'один' ~ 'более одного'. Целостность,
ассоциируемая с ед. числом, распространяется и на такие составные
объекты, как референты собирательных существительных крестьянство,
интеллигенция, зверье, мебель и т.п., а расчлененность, ассоциируемая

с мн. числом, — на такие внешне неделимые объекты, как референты
существительных pluralia tantum сани, сливки, каникулы и т. п.
Значению расчлененности иногда придается статус инварианта мн.
числа3.
(К2) Однообразие ~ разнообразие.
При переходе от одного объекта к их большему количеству степень
разнообразия очевидным образом повышается. Один объект тождествен
самому себе; сопоставляя разные одноименные объекты, мы отмечаем их
сходства и различия. Одни различия мы можем игнорировать, другие
можем счесть неслучайными и существенными и на их основе выделять
разные типы объектов.
(КЗ) Ограниченное количество ~ большое количество.
Если количество одноименных объектов не меньше двух, это создает
предпосылку для бесконечного увеличения их количества «по индукции» —
с помощью добавления к уже имеющемуся набору еще одного объекта, т. е.
с помощью именно той операции, которая из референции посредством
существительного в ед. числе создает возможность референции
посредством существительного во мн. числе. (Для экономии изложения позволю
себе ссылаться на оппозицию коннотации (КЗ) сокращенно — «немного ~
много».)
(К4) Компактность ~ протяженность.
Как правило, один предмет занимает меньший объем пространства,
чем два или более одноименных предмета. Неединичность—в силу уже
указанной для предыдущего признака предпосылки увеличения «по
индукции»— предполагает возможность неограниченного увеличения
объема пространства, занимаемого предметами соответствующего рода.
(К5) Определенность ~ неопределенность.
Единичность объекта не оставляет возможности выбора: объект
жестоко определен. Неединичность — особенно при достаточно большом
количестве объектов—предполагает возможность выбора, а вся совокупность
соответствующих объектов ассоциируется с неопределенностью выбора
какого-либо одного из них. Данное противопоставление в области
числовых коннотаций интересно сопоставить с ситуацией в области видового
противопоставления. Нередко усматривают аналогию между ед. числом
и совершенным видом, с одной стороны, и мн. числом и несовершенным
видом, с другой. В данной связи уместно отметить аналогию между
неопределенностью, ассоциируемой с мн. числом существительного, и одной
особенностью частного значения несовершенного вида—значения
повторяемости; ср. замечания в [Шатуновский 1996: 319] о неопределенности
повторяющихся ситуаций, а также следующие соображения, особенно
существенные в связи с нашей темой:

«(...) неопределенным, будь то в области предметов или в сфере непредметных
сущностей, может быть только то, что числом более одного (или возможно
более одного, как единороги или инопланетяне). Так, слово осина может иметь
неопределенную референцию, поскольку осин много и может быть неизвестно
или неважно, какую именно осину имеет в виду говорящий. Но если объект
заведомо единичен, то он не может быть неопределенным (ср. Наполеон, Магомет,
Г. Каспаров)» [Шатуновский 1996: 322].
В духе приведенной цитаты замечу, что словоформа мн. числа осины
в большей степени склонна к неопределенности, чем словоформа ед. числа
осина.
Если принять психологическую релевантность рассмотренных
различий для противопоставления чисел и признать реальной наличие
психологической ассоциации между каждым из этих различий и прототипическои
оппозицией чисел 'один ~ более одного', то инвариант числового
противопоставления становится значительно богаче прототипа. Можно провести
аналогию между богатством этого инварианта и богатством некоторых
лексических значений: подобно тому, как означаемые таких лексем, как
осел 'животное' и ворон 'птица', не сводятся к их прямым толкованиям,
но обогащаются за счет коннотаций 'упрямство / глупость' и 'мрачность'
соответственно (формулировки коннотаций, разумеется, упрощены),
содержание инвариантов чисел не исчерпывается оппозицией единичности
/ неединичности: помимо этой главной оппозиции, инвариант каждого из
чисел обладает коннотациями из пяти рассмотренных выше оппозиций
(возможно, есть и другие, не учтенные здесь коннотации).
Далее на фоне обогащенных инвариантов чисел мы рассмотрим
разнообразные частные непрямые значения множественного числа.
Выясняется, что степень разнообразия частных значений мн. числа и
степень его лексикализации подчас не вполне оправданно
гипертрофируется (см., например, [Соболева 1979; Красильникова 1989; Плунгян, Ра-
хилина 1995]). Я вовсе не хочу сказать, что частных числовых значений
и лексикализации мн. числа нет,—я лишь хочу продемонстрировать, что
и в такого рода «периферийных», «непрямых» употреблениях мн. числа
инвариант, понимаемый в указанном обогащенном виде, проявляет себя,
хотя и не столь рельефно, как в случаях «арифметического» употребления
граммем числа.
В предлагаемом ниже перечне частных значений мн. числа прототипи-
ческие значения последнего, связанные с «арифметическим»
употреблением, отсутствуют: они мотивируются инвариантом тривиально. По поводу
таких употреблений отмечу, что в их класс включаются не только
обозначения физических объектов, видимых или как-либо иначе
воспринимаемых человеком, но и предикаты, распределенные во времени (приезды,
поцелуи, бои, ...), разного рода названия величин и единиц измерения

(длины, высоты, метры, секунды, ...) и прочие абстрактные понятия,
референты которых поддаются счету.
Автор не стремится дать здесь исчерпывающую сводку всех
возможных интерпретаций мн. числа, перечислить все возможные типы его лек-
сикалиэации, достичь максимально возможной степени дробности и
подробности. Не предполагается, что каждый конкретный случай попадает
непременно только в одну рубрику, т. е. что эти рубрики задают на
множестве пар словоформ ед. и мн. числа разбиение (например, пара снег
~ снега при динамической интерпретации снега как осадков, как
снегопада, попадает в рубрику 2, а при статической его интерпретации как
лежащей массы—в рубрику 3).
Основная цель автора — эмпирическое обоснование предложенного
комплексного инварианта (прототип + коннотации). При этом автор
надеется, что в рамках этого инварианта найдут свою мотивировку все
случаи интерпретации мн. числа (или подавляющее их большинство).
(1) Соотношение 'вещество ~ сорта / виды вещества':
вино ~ вина, соль ~ соли, масло ~ масла, спирт ~ спирты, белок
~ белки, нефть ~ нефти, мазь ~ мази ...
Как отмечалось в [Соболева 1979: 60; Плунгян, Рахилина 1995: 256],
соответствующие существительные уже и в единственном числе могут
интерпретироваться как относящиеся не к конкретной манифестации
некоторого вещества, а к его особой разновидности (ср. Этот белок
нестойкий). В подобных случаях мы просто имеем проявление
инвариантного прототипа неединичности. Однако если в каком-либо конкретном
случае такого соотношения кто-либо будет отрицать возможность
интерпретации 'вид / сорт' у существительного в ед. числе (например, в
случае губной помады), нужная интерпретация мн. числа мотивируется
коннотацией (К2) — «однообразие ~ разнообразие». Впрочем, можно и не
привлекать этой коннотации и довольствоваться констатацией того, что
любая форма мн. числа в подобных случаях неизбежно выражает значение
'более одного' [сорта / вида], что возвращает нас к прототипу.
(2) Соотношение 'природное явление ~ протяженность природного
явления в пространстве или во времени': ветер ~ ветра / ветры,
снег ~ снега, вода ~ воды, лед ~ льды ...
Для мотивировки данной интерпретации мн. числа можно привлечь в
качестве основной коннотацию (К4) «компактность ~ протяженность», а
в качестве побочных—коннотации (К1) «целостность ~ расчлененность»
и (КЗ) «немного ~ много».
(3) Соотношение 'сыпучее или вязкое вещество / растительность ~
пространства (или обширное пространство), покрытые этим
веществом / растительностью':

песок ~ пески, снег ~ снега, лес — леса, овес ~ овсы, озимь ~
оэили ...
И для этого случая основой служит коннотация (К4), к которой можно,
как и в предыдущем случае, присоединить коннотацию (КЗ). (Напомню,
что пара снег ~ снега попадает в обе последние рубрики.)
(4) Соотношение 'ощущение отрицательного характера ~ ощущение
(ощущения) большой интенсивности':
боль ~ боли, мука ~ муки, страдание ~ страдания, переживание
~ переживания ...
Здесь, разумеется, значима коннотация (КЗ) «немного ~ много».
Замечу, что примеры такого рода могут пониматься и в «арифметическом»
смысле; скажем, боли могут пониматься не только (и, пожалуй, даже не
столько) в смысле 'сильная боль', но и в смысле 'несколько фактов боли
(последовательных или разделенных во времени)', или в смысле
'несколько разновидностей боли', или в смысле 'ощущения одной и той же боли в
разных частях тела' (в последних двух случаях разные боли могут
ощущаться одновременно).
(5) Множественное число для указания на факт существования
объекта (множественное «неопределенное»):
В вагоне у нас новые пассажиры — молодая женщина с чемоданом;
Не дави живых людей —я еще не умерла.
К приведенным «классическим» примерам неопределенности мн.
числа, относящегося к обозначениям людей [Падучева 1967; МССРЛЯ 1968:
159], можно добавить примеры И. И. Ревзина [1969: 109], иллюстрирующие
возможность неопределенного множественного в применении к названиям
животных и даже предметов: Смотрите: клопы; Берегитесь, там змеи;
Осторожно —здесь гвозди (в ситуации обнаружения ровно одного клопа,
одной змеи, одного гвоздя). В книге [Красильникова 1990: 71] говорится
об «экзистенциальном статусе» мн. числа, проявляющемся в вопросах
типа: А у вас были собаки?; Вам не нужны работники? О. Н. Ляшевская
[2000: 196] по поводу плюральных употреблений слов земля и край
отмечает: «Если говорящий не знает точно локализацию события, то форма
мн. числа подчеркивает эту неопределенность, ср. Как ушел ее муж на
войну, так и сгинул где-то в чужих землях / в чужой земле».
В указанных употреблениях проявляется коннотация (К5) неопреде-
лености множественного числа: либо говорящему неизвестно количество
называемых объектов, либо оно известно, но он не считает нужным его
уточнять. Например, реплика Я занят: у меня гости вовсе не
подразумевает неединичность гостей, она вполне уместна и тогда, когда у
говорящего ровно один гость. Возможно употребление мн. числа при
единичности и определенности референта, ср. ситуацию, описанную в [Кра-

сильникова 1990: 71]: в комнату входит один человек; указывая на него,
говорят: Вот уж и отпускники возвращаются! В данном случае
говорящий имеет в виду исключительно факт появления отпускника, отвлекаясь
от очевидной единичности и определенности этого последнего.
Неопределенность мн. числа может проявляется более косвенным
образом — не в какой-либо частной интерпретации формы мн. числа
существительного, а в сфере личных глагольных форм 3 лица мн. числа —
в контекстах типа Вам сегодня звонили, Такие аффиксы называют
мигрантами и т. п.4 В подобных конструкциях можно усматривать нулевое
подлежащее местоименной природы 3 лица множественного числа —с
означаемым 'некоторые неопределенные люди' [Mel'cuk 1995a]. В
случаях подобных высказываний субъект соответствующего предиката может
быть единичным (так может быть в случае Вам сегодня звонили) и тем
самым как бы противоречить синтаксической граммеме глагольного числа;
однако для мотивировки подобных случаев как раз естественно привлечь
коннотацию 'неопределенность', свойственную мн. числу.
Неопределенно-личное употребление глаголов во мн. числе возможно и тогда,
когда из всей ситуации высказывания ясно, что субъект единичен. Рассмотрим
два примера из «Евгения Онегина»:
(а) «[(...) лишь вошел... ему / Она навстречу. Как сурова! /] Его не видят, с
ним ни слова (...)» (Глава 8, строфа 33).
(б) «(■•■) Ведут на двор осьмнадцать кляч, / В возок боярский юс впрягают
(...)» (Глава 7, строфы 31-32).
В (а) мы наблюдаем мн. число глагола при определенности субъекта;
субъект (Татьяна Ларина) отчужден. «Ее очевидное безразличие передано в тексте
отсутствием подлежащего и неопределенно-личной формой глагола во
множественном числе» [Набоков 1998: 577]; непосредственно далее Набоков справедливо
отмечает «легкую ироничность или по меньшей мере разговорность интонации»,
которая свойственна данной конструкции. В (б) представлен обычный случай
неопределенно-личного предложения, с множественностью и неопределенностью
субъекта. Однако оба случая, думается, могут быть на некотором абстрактном
уровне объединены: субъект не важен для автора высказывания, его внимание
сосредоточено не на субъекте ситуации, а на самой ситуации. За
употреблениями обоих типов — (а) и (б) — можно было бы закрепить терминологическое
обозначение «отчужденность субъекта».
<(6) Множественное «генерализующее» ('предметы или лица
некоторого типа' —[Санников 1999: 87]):
(...) может собственных Платонов / И быстрых разумом Не-
втонов I Российская земля рождать (Ломоносов); Товарищи
ученые, Эйнштейны драгоценные, / Ньютоны ненаглядные, любимые

до слез! (Высоцкий); Люди открывают Северные полюса,
перелетают через Атлантические океаны, изобретают говорящие
кинематографы, Днепрострои возводят (Катаев).
В этих примерах референт словоформы во мн. числе —это
совокупность объектов в количестве, большем одного; тем самым, здесь, как и
в случае (1) (вино ~ вина), инвариант мн. числа проявляется
непосредственно. Нестандартным здесь является соотношение референтов ед. и
мн. числа: мн. число означает не 'Х-ы в количестве более одного', а
'объекты типа X в количестве более одного'. Подобно случаю (1) здесь можно
привлечь и коннотацию (К2) — «однообразие ~ разнообразие».
(7) Множественное «гиперболическое»:
Кто это кошельки разбрасывает? Здесь коты под ногами
попадаются.
Оба высказывания в ситуации непринужденного общения могут быть
произнесены при наличии ровно одного кошелька или кота. Ср. примеры
из [Крысин 1988: 102]: чаи распивать; Ты что это клумбы топчешь?
[топчется ровно одна клумба]; Я тут со статьями вожусь [об одной
статье]. (Л. П. Крысин отмечает естественность подобных употреблений
«в ситуации осуждения», но это не является обязательным.)
В такого рода случаях очевидна идея усиления, преувеличения [там
же]: говорящий представляет ситуацию таким образом, как если бы она
содержала более одного объекта соответствующего типа. Более того,
множественное число имеет здесь ярко изобразительный характер:
соответствующих объектов не просто более одного—их много. Употребление
мн. числа соответствует здесь второму члену коннотации (КЗ) «немного
~ много».
(8) Множественное «пейоративного отчуждения», или
«отрицательное» [Пеньковский 1989: 57]:
Я университетов не кончал; Я верчусь как проклятый, а ты по
театрам ходишь; Мы работали всю жизнь, не отдыхали, а
теперь вот отдыхи какие-то придумали; скитаться по всяким Па-
рижам; разъезжать по Европам.
Сюда же можно отнести случаи пейоративного мн. числа —типа Там
выступают всякие Пугачевы и Киркоровы. Ср. у И. И. Ревэина [1969:
107]: «(...) существительное во мн. числе —при условии снятия
противопоставления множественности / единственности — обозначает
неопределенность (...) Это особенно ярко проявляется в распространенном сейчас
журналистском приеме, состоящем в том, что о личности, которую хотят
унизить, говорят во мн. числе (...)» (и пишут соответствующую фамилию
со строчной буквы).

Как и в случае (7) — множественного гиперболического, приведенные
примеры обнаруживают ярко изобразительный характер мн. числа;
собственно, этот случай отличается от случая (7) тем, что здесь ясно
ощущается отрицательная —пейоративная —окраска референтов словоформ мн.
числа. Тем самым, здесь действует та же коннотация мн. числа (КЗ) —
«много».
Подчеркну, что между различными непрямыми значениями мн.
числа нет резких границ: в конкретных случаях употребления мн. числа
соответствующие словоформы могут интерпретироваться с точки
зрения более чем одной рубрики. Особенно это касается четырех последних
случаев — множественного «неопределенного» (5), «генерализующего» (6),
«гиперболического» (7) и «отрицательного» (8). Вполне возможно, что на
некотором уровне эти частные значения или их отдельные подгруппы
могут быть объединены5. Мне важно было показать, что во всех этих
переносных употреблениях проявляется некая глубинная закономерность
и что при широком понимании инварианта все такие употребления могут
быть соотнесены с инвариантом.
4. Интерпретация числа у pluralia tantum
Помимо рассмотренных частных значений мн. числа, в связи с
проблемой инварианта уместно коснуться вопроса об интерпретации мн. числа
для pluralia tantum (plur. tant.). В рамках настоящего изложения
несущественно, обладает или не обладает соответствующее plur. tant.
соотносительным существительным в ед. числе (т.е. случаи типа сани и типа
лыжи не будут различаться). В данной связи для меня особенно важным
оказался материал, проанализированный (применительно в основном к
английскому языку, с привлечением фактов русского и польского) в
главе 10 книги [Wierzbicka 1988] (а также данные работы [Соболева 1979]).
А. Вежбицкая показала, что за внешней произвольностью и
случайностью в области существительных plur. tant. скрываются некоторые
глубинные механизмы восприятия человеком соответствующих референтов
и способы манипулирования ими, т. е. определенные способы
концептуализации этих референтов языковым сознанием. В соответствии с этими
способами концептуализации референты многих существительных plur.
tant. ассоциируются именно с «множественностью»—в отношении их
формы или строения, их протяженности во времени, стандартного способа
их употребления человеком или в каком-либо другом отношении. Тем
самым, в данной области языка грамматическая форма во многих случаях
иконически отражает внеязыковую реальность.

Например, можно ли объяснить грамматическое множественное число
в случае plur. tant. —названий жидкостей духи, чернила, сливки? А. Веж-
бицкая предпринимает отважную попытку такого объяснения:
«Возможно, существенно то обстоятельство, что такие жидкости, как сливки,
чернила или духи, используются постепенно, малыми порциями: никто не
выпивает в один прием кувшин сливок, как выпивают стакан молока; никто не льет
духи, как льют воду» [Wierzbicka 1988: 535].
Можно спросить: а как же быть с одеколоном и тушью? Одеколон и
тушь тоже потребляют относительно небольшими порциями —впрочем,
более объемными, чем стандартные порции духов и чернил. Однако
вовсе не утверждается, что во всех случаях «множественности»,
ассоциируемой с некоторым объектом, обозначение этого объекта становится в
языке plurale tantmn. Старинный русский многострунный музыкальный
инструмент называется гусли — «плюрально», а другие струнные
инструменты—гитара, виолончель и скрипка — обозначаются «сингулярно»; в
одном случае языковое сознание выделяет большое количество струн и
как бы игнорирует малый корпус, а в другом игнорируется
множественность струн — как бы за счет более крупного — по сравнению с гуслями —
корпуса.
Как представляется, инвариант неединичности проявляется в
разнообразных случаях «лексико-семантического типа отношений» между
формами ед. и мн. числа [Соболева 1979: 62 ел.]: лес 'срубленные деревья как
строительный материал' ~ леей 'временное сооружение из досок и
металлических трубок'; хор 'группа певцов' ~ хоры 'открытая галерея ...
(первоначально для помещения хора, оркестра)' [неединичность связана с
неединичностью участников хора и протяженностью соответствующего
пространства—по коннотации (4)]; час ~ часы 'прибор для определения
времени' [неединичность наводится как неединичностью измеряемых
единиц времени, так и множеством делений на циферблате]; капля ~ капли
'лекарство, принимаемое по счету капель' [ср. ситуацию с духами]', камень
~ калени 'болезнь — затвердевшие образования на внутренних органах';
вода ~ воды 'курорт с минеральными источниками'; и т.п.
В некоторых работах (начиная с известной статьи [Зализняк, Паду-
чева 1974]) отмечается возможность нейтрализации противопоставления
ед. и мн. числа, свободного варьирования словоформ в ед. и мн. числе в
ряде контекстах без какого-либо ощутимого эффекта относительно
выражаемого смысла. Особенно рельефно выглядит в данной связи
утверждение А. К. Поливановой [1983: 132] о том, что «естественно-семантический
принцип распределения определяет выбор грамматического числа не
более чем в 50% употреблений»; это утверждение существенно расходится
с моими наблюдениями. В работе [Красильникова 1989: 247] указывается,
что в научно-технических текстах числовое варьирование нередко бывает

обусловлено потребностью автора в привнесении разнообразия при
монотонности темы. В. А. Плунгян и Е. В. Рахилина [1995: 257] идут,
пожалуй, дальше других в нивелировке числовых различий:«{...) в целом ряде
наиболее естественных контекстов "эталонные" языки с грамматически
обязательным числом по сути не так уж сильно отличаются от
"эталонных" языков без грамматического числа (т. е. языков типа современного
китайского)».
Не отрицая возможности нейтрализации числового
противопоставления в ряде контекстов, я все же позволю себе усомниться в
плодотворности подобной ориентации исследований, направленных на выявление
содержания числового противопоставления. Думается, акцент на различиях
противопоставленных членов словоизменительных категорий —с учетом
их инвариантов как комплексных сущностей (вида «прототип +
коннотации») и с учетом иконической природы грамматических форм
—может значительно продвинуть исследователей на пути к постижению
глубинных психологических механизмов владения грамматическими
значениями.
Примечания
1 (с. 171). Ср. формулировки в [РГ1 1980: 471-472]: «Морфологические значения
единственного и множественного числа отражают внеязыковые различия
единичности и неединичности называемых существительными предметов»;
«Единственное число (...) обозначает, что предмет представлен в количестве, равном
одному»; «Множественное число (...) обозначает, что предмет представлен в
количестве большем, чем один (...)».
2 (с. 173). В литературе отмечалась связь употреблений граммем числа с
денотативными статусами (ДС) именных групп (конкретным, обобщенным,
универсальным, неопределенным). Так, в [Клобуков 1995: 41 ел.] рассматриваются
такие примеры вариативности числовых граммем: Гость [конкретный ДС] и
гостья попрощались с хозяевами ~ Гость [универсальный ДС] должен по
правилам хорошего тона своевременно попрощаться с хозяевами ~ У вас гости
[обобщенный ДС]: теща приехала ~ У вас гости [возможна интерпретация и
в конкретном, и в обобщенном ДС]: тесть с тещей приехали.
3 (с. 175). Во втором издании своей русской грамматики в качестве общего
семантического признака множественного числа А. В. Исаченко [1965:75] указывал
именно расчлененность. Характерно также следующее замечание И. И. Ревзина
[1977: 153]: «Значение расчлененности, являющееся основным признаком, по
которому в славянских языках противопоставлены единственное и множественное
число, есть частный случай реализации более общей категории
множественности». Ср. также у П. А. Соболевой [1979: 69]: «(...) различия в значении
флексий множественного числа не носят характера омонимии; из-за наличия общего

инвариантного значения расчлененности они носят характер грамматической
полисемии».
4 (с. 179). Ср. у И. И. Ревэина [1969:104]: «Значение неопределенности как
компонент значения pluralis в славянских языках наглядно демонстрируется в
глагольных формах, где бессубъектное употребление формы мн. ч. приводит к
образованию неопределенно-личных конструкций, ср. Говорят, что его похоронили на
деревенском кладбище и т.п.».
5 (с. 181). Как кажется, в [Санников 1999: 86-87] объединяются
«генерализующее», «гиперболическое» и «отрицательное» множественное; указывается, что
нередко такие употребления мн. числа используются для создания комического
эффекта. Автор, упоминая характеристику А. А. Потебни—множественное
«несправедливого пристрастия»—и сходную оценку Е. В. Красильниковой [1990: 85]
(«множественное отрицательной окраски» в разговорной речи: Какой человек //
по Ленам где-то плавает; Он [родственник—профессор химии] много пел / и
меня это всегда радовало больше чем всякие химии //—А Вы химией совсем не
увлекались?— То есть единственная наука /которую я ненавижу и терпеть не
могу / это химия), сам склоняется к другой оценке такой транспозиции мн.
числа: «снижение» (думается, для «генерализующего» множественного такая общая
оценка неприменима). В [Пеньковский 1989: 57] «отрицательное» множественное
также покрывает три последние в нашем перечне группы непрямых
употреблений мн. числа.

ГЛАВА V
ИНВАРИАНТЫ И ЧАСТНЫЕ ЗНАЧЕНИЯ ГРАММЕМ
ГЛАГОЛЬНОГО ВРЕМЕНИ
1. Временные ориентиры глагольной ситуации
Мы будем рассматривать только время личных форм глагола в
русском языке, оставляя в стороне причастия и деепричастия1.
Обычно значения временных граммем определяются с точки зрения
отношения времени ситуации, обозначенной глагольной формой, к
моменту речи. Вместо громоздкого выражения «ситуация, обозначенная
глагольной формой» позволю себе в дальнейшем использовать сокращенное
выражение «глагольная ситуация».
В широко принятом термине «момент речи» автор видит некоторую
теневую сторону. Слово момент в обычном языке соотносится с очень
коротким отрезком времени или с таким отрезком, который достаточно мал
в сопоставлении с другими подразумеваемыми отрезками
соответствующего временного фона. — Что является «моментом речи» для конкретной
глагольной формы в составе устного высказывания? — Отрезок времени
ее произнесения? Отрезок времени произнесения данного высказывания?
Отрезок времени произнесения объемлющей его речи? 2 Во втором и
третьем случае этот отрезок вполне может быть разрывным (прерываться
отрезком молчания говорящего) и достаточно пространным.—Думается,
более адекватно выражение время [данной] речи, тоже часто используемое
в работах о глагольном времени. Однако в формулировках содержания
некоторых частных интерпретаций граммем автор сохраняет в разделе 3
ниже традиционный термин момент речи, более привычный,
клишированный, чаще используемый, удаляя из его содержания компонент
«мгновенности».
В специальной монографии, посвященной глагольному времени, —
[Comrie 1985] —базисные значения абсолютных времен—present, past,
future — эксплицируются, соответственно, как «localisation of a situation at
the present moment» (c. 36 и ел.), «location in time prior to the present
moment» (c. 41), «locating a situation at a time subsequent to the present
moment» (c. 43), хотя автор в других местах и говорит о возможных смеще-

ниях соответствующей точки отсчета с позиции текущего момента речи.
Можно сказать, что момент речи является прототипической точкой
отсчета для глагольного времени, но допустимы и другие точки отсчета,
перенесенные в прошлое или будущее относительно реального времени
соответствующего речевого акта. Разумеется, в большинстве случаев
такая ориентация времени сообщаемой глагольной ситуации относительно
момента речи действительно имеет место, но все же не всегда; например,
как отмечается в соответствующих разделах грамматик, в случае, когда
личная глагольная форма X попадает в сферу действия
информационного глагола Y (в частности, глагола речи) в прошедшем или будущем
времени, время соответствующей ситуации ориентировано не относительно
момента речи, а относительно времени ситуации, выражаемой
соответствующим информационным глаголом:
Иван тогда им сказал (скажет) [Y], что он работал (работает,
будет работать) [X] над новой пьесой.
Здесь время ситуации X —время работы Ивана — ориентировано не
относительно времени произнесения высказывания, т. е. не относительно
момента речи, а относительно времени ситуации Y—времени
высказывания Ивана, на которое ссылается словоформа У в главном предложении.
Уже один этот хорошо известный и упоминаемый в грамматиках круг
употреблений глагольных форм препятствует формулировке инварианта
временных граммем с ориентацией на момент речи. Другим аргументом
против такой формулировки служит сам спектр частных интерпретаций
временных граммем: обнаруживается, что в тех или иных конкретных
случаях употребления личных глагольных форм каждая из трех граммем
времени в русском языке может относиться к ситуации «претеритной»
(предшествующей моменту речи), «презентной» (одновременной или
перекрывающейся по времени с моментом речи) или «футуральной»
(следующей за моментом речи) [Гловинская 1989а]. Примеры таких
интерпретаций глагольного времени читатель найдет в последующем изложении (в
разделе 3 настоящей главы). Конкретная граммема времени в конкретном
употреблении глагольной формы вовсе не обязана интерпретироваться
относительно «момента речи» — момента произнесения или написания
соответствующего высказывания. Этот последний не всегда является
ориентиром для глагольной ситуации, что станет особенно ясно ниже, при
разборе конкретных непрямых интерпретаций глагольного времени.
Поэтому я отказываюсь от абсолютной ориентации инварианта времени в
русском языке в пользу ориентации относительной. Для личной
глагольной формы /, выражающей граммему времени t, постулируется
некоторый временной ориентир Rt, относительно которого эта граммема
интерпретируется с точки зрения расположения на временной оси того
времени, которое заполняет ситуация, обозначенная глагольной формой /, или

некоторый фрагмент (некоторые фрагменты) этой ситуации. Встает
нелегкая проблема выбора терминологического обозначения для временного
ориентира Rt-
Решение выбрать в качестве такого обозначения просто
словосочетание «временной ориентир» было бы допустимым, но недостаточно
конкретным: временными ориентирами естественно называть (и это так и
делается) вообще любые временные координаты глагольной ситуации (в
число которых входят, в частности, время речи и время глагольной
ситуации). Подходит ли в данном случае словосочетание «точка отсчета»,
которое уже использовалось выше, в главе III, при обсуждении двух
способов трактовки русской видовременной системы (разд. 6.5), и в настоящем
разделе, при обсуждении базисных временных значений в [Comrie 1985]?
Понятие «точка отсчета», восходящее к главе о глагольном времени
в известной книге [Reichenbach 1947], весьма популярно в литературе по
глагольному времени и виду (например, в [Гловинская 19896: 89; Падуче-
ва 1996: saepe; Золотова 1997: 92; Гиро-Вебер 1997: 38; Тимберлейк 1997:
195]). Оно фигурирует, в частности, в Академической грамматике [РГ1
1980: 628].
Под точкой отсчета глагольной ситуации S обычно понимается
некоторое подразумеваемое в соответствующем речевом акте время,
относительно которого ориентирована ситуация S; в большом числе случаев
точка отсчета совпадает с временем исходного речевого акта, т. е. с
моментом речи, но может от него отличаться, например, совпадать с
временем ситуации, обозначенной другой глагольной формой в главном
предложении (о сдвигах точки отсчета говорится, в частности, в упомянутых
статьях Г. А. Золотовой3 и М. Гиро-Вебер).
Свободному использованию понятия и термина точка отсчета для
автора настоящей работы препятствуют следующие два обстоятельства.
Во-первых, в русском термине «точка отсчета» (и в английском
«reference point» / «point of reference») присутствует, как и в термине
«момент речи», обыденная языковая коннотация точечности
соответствующего временнбго интервала, т.е. его «мгновенности» или относительно
малой продолжительности; ср. понятие точечного (punctual) —
мгновенного—вида в теории грамматических значений. Точечность в общем
случае не присуща реальным «точкам отсчета» в конкретных случаях
употребления глагольного времени; ср. Иван весь (?емь помнил [Y], что отец
ждет [S] его на вокзале, где временной период Y ситуации хранения в
памяти — «точка отсчета» для ситуации ожидания S — отнюдь не носит
«точечно-мгновенного» характера. Вполне мотивированным
представляется поэтому выбор А. Тимберлейка, который в статье [Timberlake 1985:
156] временной ориентир R называет «время отсчета» («reference time»), a
не «точка отсчета», и, говоря об английском прогрессиве прош. времени,
отмечает следующее (с. 157):

«Рейхенбах неявно использует противопоставление точки и интервала: Б [время
события] является интервалом в прогрессиве, точкой в случае простого
прошедшего времени. Я предполагаю, что это противопоставление незаконно и что во
всех случаях нам следует трактовать единицы времени, будь то Б или R, как
интервалы».
Предложение А. Тимберлейка оправданно еще и потому, что
временная точка допускает представление в виде интервала (с совпадающим
начальным и конечным моментом), а интервал не сводим к точке; т.е.
интервал —это более общее понятие, чем точка4.
Во-вторых, само содержание понятия точка отсчета предстает не
вполне отчетливо и определенно для наших целей в настоящем изложении:
вообще говоря, с видовременной глагольной формой в конкретном
употреблении и осмыслении можно связывать более одной «точки отсчета».
Возьмем пример, уже использовавшийся в литературе [Апресян 1995а:
35; Падучева 1996]: На стене справа висела картина. В интерпретации
«с синхронной точкой отсчета» [Падучева 1996: 12] —с привязкой
описываемой ситуации к конкретному моменту наблюдения в прошлом, —
например, Я вошел в комнату и увидел [Y], что на стене справа висела [S]
картина, — ситуация S с точки зрения употребления прошедшего времени
ориентирована относительно момента речи—как предшествующая ему, а
с точки зрения привязки ее к определенному моменту в прошлом —
относительно ситуации Y — как синхронная ему (процессное значение несов.
вида). Это предложение может интерпретироваться и «с ретроспективной
точкой отсчета» — с подразумеванием отсутствия в некий момент
некоторой ситуации, имевшей место в прошлом: предположим, ваш знакомый
входит к вам в комнату и говорит На стене справа висела [S] картина, а
сейчас ее нет [Y]; тогда ситуация S—«висение картины»—ориентирована
только относительно Y-a—отсутствия картины на стене в момент речи,
и в этом случае мы имеем единую точку отсчета —момент речи вашего
знакомого (в этом случае реализуется нерезультативное
общефактическое значение несов. вида). Итак, в первом случае глагольная ситуация
«висела» имеет две точки отсчета, а во втором одну.
Двойственность точки отсчета в первом случае обусловлена сложным
взаимодействием значений времени и вида, а также контекста. Однако
относительно употребления глагольного времени—прошедшего в данном
случае —точка отсчета все же остается единой: в приведенной фразе —
Я вошел в комнату и увидел [Y], что на стене справа висела [S]
картина — глагольная ситуация увидел по времени предшествует текущему
моменту высказывания. Тем самым, с точки зрения выбора глагольного
времени в словоформе висела первый и второй случай друг от друга не
отличаются5.
Возможность множественных точек отсчета ярко демонстрируется в
[Comrie 1985: 75-78], где говорится о «цепочках точек отсчета» для кон-

кретных глагольных форм в целом ряде языков (приведены примеры из
английского, французского, мальтийского). Б. Комри приводит
эффектный пример цепочки точек отсчета в следующей английской фразе: John
left for the front; by the time he should return, the fields would have been burnt
to stubble 'Джон уехал на фронт; ко времени его возвращения поля будут
полностью сожжены'. Первичной точкой отсчета здесь следует считать
момент речи, относительно которого ориентирован претерит глагольной
формы первого предложения left, каковая создает вторичную точку
отсчета в прошлом, относительно которой ориентирована форма should
return — будущее в прошедшем. Эта последняя форма создает третичную
точку отсчета, относительно которой ориентирована форма
перфектного будущего в прошедшем would have been burnt. Итак, последняя форма в
качестве непосредственной точки отсчета имеет третичную, а в качестве
косвенных еще две предшествующие. Ситуация «сожжение полей»
помещена между некоторой ситуацией прошлого («отъезд Джона на фронт») и
некоторой последующей ситуацией («возвращение Джона»), причем
временная локализация «сожжения полей» и «возвращения Джона»
относительно момента речи во фразе не прояснена. В любом случае «сожжение
полей» отстоит от момента речи как первичного ориентира на две
промежуточные точки отсчета. В другом месте книги (в главе 6, намечающей
возможные способы формализации метаязыка для описания категории
времени) Б. Комри приводит формулу, задающую содержание
перфектного будущего в прошедшем (с. 128):
Е before Ri after R% before S [E — глагольная ситуация; Ri и R2 — две
дополнительные, относительные, точки отсчета; S —момент речи как
исходная точка отсчета].
В этой формуле множественность точек отсчета проявляется весьма
наглядно. Общая формула выглядит следующим образом:
Е (relative R)n (relative S) [relative — обозначение любого допустимого
отношения из множества simul, before, after, not-before, not-after].
Другой пример неединственности точек отсчета представлен в [Гло-
винская 19896: 87-89]. Во фразах типа Он только что отвечал на этот
вопрос, в которых «контаминируются» общефактическое
(результативное) и актуально-длительное значения несов. вида, с глагольной формой
естественно связывать две точки отсчета: (1) момент, предшествующий
моменту речи и очень близкий ему (когда ситуация имела место); (2)
момент речи (когда ситуация не имеет места или говорящему неизвестно,
имеет она место или нет). Первый момент представляет синхронную
точку отсчета, согласующуюся с актуально-длительным осмыслением, а
второй—ретроспективную точку отсчета, согласующуюся с общефактиче-

ским осмыслением; соединение этих двух осмыслений глагольной формы
создает диффузное видовременное значение.
Как уже говорилось, понятие точки отсчета является более частным
относительно понятия «временной ориентир», охватывающего также
момент речи и время глагольной ситуации; ср. терминоупотребление в
[Богуславский 1996], где для описания темпоральных адвербиалов
используется термин «временной ориентир» (с. 76), но при этом в другом месте —
с. 243 и ел. — обсуждается проблема соотнесения этого понятия с
понятием точки отсчета и говорится о необходимости рассматривать точки
отсчета применительно к определенным фрагментам фразы, а не ко
всему высказыванию в целом (единой точки отсчета у высказывания может
и не быть).
Итак, после проведенного подробного обсуждения понятия и термина
«точка отсчета» какое же решение принимает автор по поводу
терминологического обозначения ориентира Rt, постулированного выше для
произвольной глагольной формы /, выражающей граммему времени t?
Указанный недостаток термина «точка отсчета» (точечно-мгновенная
коннотация), расплывчатость данного понятия и его растяжимый характер не
позволяют мне обратиться к этому словосочетанию. Для Rt далее будет
использоваться обозначение «время отсчета», вслед за А. Тимберлей-
ком6.
Метаязыковое понятие «время отсчета» рассматривается здесь
только применительно к глагольному времени —в отвлечении от смысловых
компонентов, привносимых видом. Я полагаю, что подобная абстракция
допустима—при установке на выявление инварианта именно глагольного
времени7.
Замечание. Нередко высказывается точка зрения, в соответствии с
которой в ряде употреблений глагольных форм неправомерно приписывать то или
иное значение только граммеме времени или только граммеме вида, а следует
рассматривать единое, «слитное» видовременное значение. Мне представляется,
что даже в таких случаях—равно как и в тех случаях, когда соответствующее
видовременное значение предпочтительно относить к виду, а не к
времени,—инвариант времени все же сохраняется. Скажем, так называемое «потенциальное»
значение, реализующееся в таких примерах, как Он говорит по-французски,
Она раньше легко поднимала пуд, Он будет ходить (в смысле 'обретет
способность'), естественно отнести к несовершенному виду (как показывают только
что приведенные примеры, оно сохраняется при варьировании времени); но ведь
настоящее, прошедшее и будущее время в такого рода примерах—с
потенциальным значением—сохраняют свои инварианты—синхронности, предшествования
и следования, соответственно (поэтому частное значение 'потенциальность' не
включено ниже в перечень непрямых интерпретаций времени). Другой пример.
Значение залланированности, реализующееся в формах «настоящего
намеченного действия» (пункт (Н3.1) в разд. 3), допустимо относить к несовершенному
виду, а не к настоящему времени, поскольку аналогичные употребления возмож-

ны и в прошедшем времени: Все знали, что Иван на следующий (?екь улетал в
Париж—см. п. (П1.4). В работе [Зализняк, Шмелев 2000: 29 ел.] подобные
употребления глагольных форм, наряду с расширенным настоящим (Он живет в
Москве), настоящим интерпретационным (Врач предписывает мне много гулять),
потенциальным и узуальным (Он спит с открытой форточкой), относятся к
значению несов. вида, а не наст, времени, поскольку «они могут реализоваться
также и в прошедшем времени». Если взять, например, формы с так называемым
«наглядно-примерным» значением типа Всегда он скажет что-нибудь невпопад,
то этим значением вполне можно нагрузить сов. вид (как это сделано в
[Зализняк, Шмелев 2000:19], в пользу чего говорят случаи переноса подобного значения
в прош. время—типа Ведь иногда случалось: в бою оплошал человек,
растерялся, порой даже не сам, а подчиненные подвели командира, отступили,
не выдержали), а не простое будущее, как это сделано в настоящей работе—
п. (Б1.2) в разд. 3 ниже. Для меня, однако, существенно не столько решение
вопроса о том, какая из двух темпоральных категорий русского глагола является
носителем данного значения в том или ином случае употребления видовремен-
ных форм, сколько демонстрация сохранения инварианта глагольного времени
во всех частных случаях; т. е. для указанных форм наст, времени мне
существенно показать сохранение инварианта последнего, т. е. синхронности в широком
смысле, а для форм буд. времени с «наглядно-примерным значением» —
сохранение инварианта буд. времени, т. е. идеи следования. Главное состоит в том, что
значение вида, накладываясь на инвариант значения времени, не противоречит
этому инварианту, не зачеркивает его8.
Итак, глагольная ситуация в общем случае может быть ориентирована
относительно более чем одного времени отсчета. В общем случае
неверно, что одним из этих времен отсчета непременно является момент речи.
Момент речи может быть вообще нерелевантен для привязки глагольной
ситуации к тому или иному времени. Это подтверждается, в частности,
нарративным режимом употребления языка (в повествовательном
тексте), при котором момента речи в собственном смысле может и не быть
[Падучева 1996: часть II, глава 1]. Случаи нерелевантности момента
речи для временнбй интерпретации глагольной формы обнаруживаются и в
условиях обычной, «полноценной», речевой ситуации—при
непосредственном контакте говорящего и слушающего. Возьмем, например, настоящее
непосредственно предшествующей ситуации (пункт (Н2.2) в разделе 3),
реализующееся, например, в следующей реплике (после разговора с
начальником): Он меня зовет к себе вечером в гости. Всегда ли такое
употребление наст, времени имеет в качестве ориентира момент речи? В
большинстве случаев это действительно так, однако можно представить
себе перенесение ориентира в прошлое:
Когда Игорь вышел из кабинета, он нам сразу сообщил [фиксируется
ориентир для следующей глагольной формы], что начальник зовет
его вечером в гости9.

Характерное для полноценной речевой ситуации употребление прош.
времени для выражения уверенности осуществления некоторого
ситуации—п. (П1.1) —типа Ну все, мы упустили этот шанс [в ситуации, когда
еще не все потеряно] — тоже может быть ориентировано не
относительно момента речи, а относительно другой глагольной ситуации: Ом тогда
нам стал каркать, что мы упустили этот шанс; Тогда он вам станет
беэапеляционно говорить, что вы упустили этот шанс.
Переносное употребление глагола быть в будущем времени для
неуверенного обозначения приблизительного количества —п. (Б1.8) — В этой
цистерне литров сто бензина будет — также допускает транспозицию
в план прошлого и будущего: Он нам сказал (скажет), что в этой
цистерне литров сто бензина будет.
В общем случае следует говорить, что глагольная ситуация
ориентируется относительно некоторого текущего момента, который может
как совпадать с моментом речи, так и отличаться от него; в последнем
случае текущий момент может быть фиксирован в составе данного
высказывания посредством другой глагольной ситуации (как в примерах
с дополнительным придаточным при глаголе речи), а может
подразумеваться (например, в предшествующих высказываниях или в общем
контексте ситуации речевого общения). Понятие «текущий момент» можно
сопоставить с понятием «тематического времени» (topic time) В.
Клейна, отличаемого от «времени высказывания» и «времени ситуации» [Klein
1994: 3 ff.] («тематическое время» —это фоновое время ситуации,
называемой финитным глаголом, ср. [Плунгян 19986: 377-378])10.
В формулировках частных непрямых значений глагольного времени,
предлагаемых в разделе 3 настоящей главы, компонент 'текущий момент'
имеет большую нагрузку, чем компонент 'момент речи' (первый
встречается в 16 экспликациях временных употреблений, второй —в 6
экспликациях). Примечательно, что момент речи проявляет себя только в чисто
разговорных употреблениях, характерных для ситуации
непринужденного неформального общения, причем только в формах прош. или буд.
времени: Ну, я пошел (П1.2); Так я ему и поверил! (П1.3); А ну встали! (ПЗ);
Ты у меня здесь побегаешь! (Б1.6); Бы откуда будете? (Б1.7); Всякая
мелюзга будет тут распоряжаться! (Б2.2).
2. Инварианты граммем глагольного времени
Для формулировки инварианта разных значений граммемы
настоящего времени в русском языке мне понадобится понятие гомохронности.
Мы будем говорить, что некоторая ситуация S гомохронна некоторому
временному отрезку Т (в частном случае —точке на оси времени), если:
(1) ситуация S имеет место на отрезке Т, или

(2) реализации ситуации S имели место до отрезка Т, и при этом:
либо после отрезка Т реализации S будут иметь место, либо на отрезке
Т существуют условия для повторных реализаций ситуации S после
отрезка Т11.
Первый член данной дизъюнкции—условие (1) — можно назвать
условием синхронности (ситуации S и отрезка Т), второй член—условие (2) —
условием потенциальной реализуемости (ситуации S после отрезка Т).
Теперь инварианты глагольных граммем в русском языке можно
представить следующим образом (в формулировках инвариантов ключевые
компоненты подчеркнуты):
настоящее время : глагольная ситуация гомохронна некоторому времени
отсчета
прошедшее время: глагольная ситуация предшествует некоторому
времени отсчета
будущее время : глагольная ситуация следует за некоторым временем
отсчета
Встает вопрос: почему, формулируя инвариант настоящего времени,
автор отказался от привычного понятия «одновременность»?
Обыденное языковое осмысление слова одновременный не вполне отвечает
разнообразным реальным случаям соотнесения времени реализации
ситуации, обозначаемой глагольной формой наст, времени, и
соответствующего времени отсчета. В обычном языке S одновременен Y-y понимается
следующим образом: 'время ситуации S [= временной отрезок,
заполняемый ситуацией S] существенно пересекается с временем ситуации Y'.
Компонент 'существенно' необходим в связи с тем, что вряд ли
естественно назвать одновременными две ситуации, времена реализации которых
пересекаются в области относительно малого временнбго отрезка, —
например, два доклада в разных секциях конференции, один из которых
начинается за две минуты до окончания другого. Если в качестве времени
отсчета конкретной формы наст, времени выступает момент речи
(наиболее типичный случай), то зачастую непосредственное языковое чутье
противится обыденной языковой характеристике соответствующей
глагольной ситуации как одновременной моменту речи, ср. разные случаи
«неактуального» наст, времени: Он по пятницам с двух до трех
плавает в бассейне [в ситуации произнесения этой фразы, скажем, вечером
в четверг]; Девушки поэтов любят (Маяковский); Этот металл легко
плавится, и т.п. (см. ниже пункты (Н1.1) и (Н1.2) в разделе 3).
В предложенных выше инвариантах глагольных времен гомохронность
выступает только в инварианте настоящего времени. Это не означает,
что глагольные ситуации двух других времен не могут быть гомохрон-
ными каким-то временным отрезкам: гомохронность может проявляться
Чг 1 - 952

во всех трех временах. Сопоставляя такие фразы, как В прошлом
семестре он читал у нас лекции ~ В этом семестре он читает у нас лекции
~ В будущем семестре он будет читать у нас лекции, мы для каждой
совокупности ситуаций, обозначенной глагольной формой читал,
читает или будет читать, можем указать временной отрезок, которому го-
мохронна эта совокупность: в качестве таких временных отрезков можно
взять прошлый, текущий и будущий семестр соответственно — или любую
часть этих семестров (например, их условную середину). Однако
только для настоящего времени верно, что гомохронность акцентируется в
его инварианте: глагольная ситуация настоящего времени ориентирована
«вокруг» времени отсчета, она актуальна для него, тогда как в
прошедшем времени глагольная ситуация ориентирована до времени отсчета, а в
будущем — после него. Графически инварианты трех времен могут быть
представлены следующим образом (точечный отрезок временной оси в
строке «ситуация» соответствует отсутствию реализации глагольной
ситуации, отрезок со сплошной линией—ее реализации, скобки
ограничивают отрезок, относительно которого реализация / нереализация
глагольной ситуации нерелевантна):
НАСТ. ВРЕМЯ: гомохронность, т. е. одно из двух — синхронность
или потенциальная реализуемость:
синхронность:
ситуация
время отсчета
потенциальная реализуемость:
ситуация ( )
время отсчета
ПРОШ. ВРЕМЯ: предшествование
ситуация
время отсчета
БУД. ВРЕМЯ: следование
ситуация
время отсчета
Отступление. О нарративном режиме интерпретации глагольного времени
Здесь мне хотелось бы коснуться вопроса о некоторых возможных
интерпретациях настоящего и прошедшего времени в нарративном режиме,
рассмотренных в ряде мест книги [Падучева 1996: 178, 287 ел.]. Ее автор, справедливо
отмечая, что в нарративном режиме (в повествовательном тексте) момент
речи нередко бывает нерелевантен для интерпретации употреблений форм наст.

и прош. времени несов. вида, приходит к выводу, что противопоставление
инвариантов наст, и прош. времени связано с противопоставлением «контакт» /
«дистанцирование»:
«В контексте, где наст, нарративное понимается в имперфектном значении,
отличие формы наст, от прош. касается не перспективы, в которой повествователь
рассматривает ситуацию—она определяется видом и в обеих временных формах
одна и та же,— а отношения между повествователем и читателем: настоящее
время как бы включает читателя в диалог, т.е. помещает его в то
пространство и время, в котором находится сам повествователь; тогда как прош. время
отдаляет повествователя — а тем самым и описываемую ситуацию — от
читателя (...) наст, нарративное порождает псевдоканоническую коммуникативную
ситуацию, помещая адресата в непосредственный контакт с повествователем.
Вовлечение адресата порождает и тот элемент экспрессивности, который
отличает форму наст, нарративного от прош. / Итак, мы можем выявить инвариант в
противопоставлении временных форм: в речевом режиме форма прош., в
противоположность форме наст., выражает дистанцирование ситуации от говорящего
и слушающего вместе взятых; а в нарративном—повествователя вместе с
ситуацией от читателя. Дистанцирование остается, однако, инвариантом» [Падучева
1996: 288-289].
В интерпретации нарративного режима употребления глагольного времени
Е. В. Падучева идет вслед за Ю. С. Масловым [1984: 182], писавшим об особом
«эпическом времени» повествования, «отрешенном от конкретного соотнесения
с моментом реального ("нашего") настоящего».
С «контактностью» настоящего и «дистанцированием» прошедшего времени
можно согласиться, однако я полагаю, что эти свойства глагольных форм все
же являются следствиями их инвариантов, но не составляют суть этих
последних. В самом деле, даже в нарративном режиме интерпретации времени,
когда мы читаем художественный текст, мы исходим из некоторого условного
текущего момента существования этого текста, обусловленного общими
«аксиомами действительности». Для всякого текста предполагается существование
того, кто этот текст породил. Предполагается условное время порождения этого
текста, причем это условное время может и не совпадать с реальным
временем порождения текста, о чем говорят факты употребления прош. времени в
научно-фантастических произведениях, повествующих о событиях далекого
будущего: все равно мы интепретируем ситуации, обозначенные подобными
формами прош. времени, как предшествующие условному времени создания данного
текста. При этом мы исходим из того, что если автор употребляет прош.
время, то он характеризует соответствующую ситуацию как уже имевшую место
до чего-то другого. Соответствующие «аксиомы действительности», входящие в
«наивную картину» мира носителя языка, можно попытаться представить
следующим образом:
«Для всякого текста существуют его автор и условное время порождения
этого текста».
'/2 7*

«Для ситуаций, обозначенных формами прош. времени, нормально
предшествование условному времени порождения текста».
Тогда прош. время просто констатирует предшествование глагольной
ситуации условному времени порождения текста, а значит, и времени
восприятия текста читателем; отсюда и возникает эффект дистанцирования ситуации
от повествователя и читателя. Формы же наст, времени (наст, нарративного,
изобразительного, сценического и т. п.) подчеркивают синхронность глагольной
ситуации и условного восприятия этой ситуации повествователем и читателем,
откуда и проистекает эффект контакта. При этом в последнем случае и условное
время порождения текста повествователем, и время его восприятия читателем
остается тем же, что и в случае употребления прошедшего нарративного.
Следует также отметить, что абстрактная идея «дистанцирования» не
отличает прошедшее время от будущего: глагольные ситуации будущего времени —
по крайней мере, в их прототипическом, речевом употреблении—тоже
«дистанцированы» от участников речевого акта.
Таким образом, предложенное Б. В. Падучевой элиминирование из
инвариантов наст, и прош. времени кардинальных идей синхронности и предшествования
мне представляется неоправданным. В предложенной мной формулировке
инварианта наст, времени идея синхронности обобщена, но не удалена.
3. Непрямые значения глагольных времен
Из предложенных в разделе 2 формулировок инвариантов необычна
только формулировка инварианта настоящего времени; формулировки
для прошедшего и будущего времени, сводящиеся к идеям
предшествования и следования соответственно, выглядят довольно тривиальными;
они повторяются — с теми или иными вариациями — практически в
любой русской грамматике и во многих описаниях семантики глагольных
граммем. Нетривиальной представляется задача мотивировки различных
интерпретаций граммемы глагольного времени посредством
установления связи между этими интерпретациями и инвариантом. Автору этих
строк неизвестны опыты глобального соотнесения ВСЕХ выделяемых
интерпретаций—частных значений—граммем времени с их инвариантами.
Попыткой решения такой задачи и служит последующее изложение.
Суть моих поисков можно пояснить цитатой из [Бондарко 1971а: 120]:
«Говорящий (тшгупшй) покидает ту позицию, с которой он обычно
оценивает время действий, — момент речи, — и занимает иную позицию для
временной ориентации». Для каждого избираемого для анализа
частного временного значения я буду стремиться выявить эту новую позицию
говорящего, т. е. новое время отсчета.
Ниже при описании частных интерпретаций граммем сначала
дается — в качестве заголовка — краткая характеристика соответствующего

значения, затем — иллюстративный языковой материал; далее
приводится—в семантических кавычках (лапках)—экспликация данного значения,
в подавляющем большинстве случаев содержащая ключевой компонент
семантического инварианта граммемы, подчеркнутый в формулировке
инварианта (исключения — настоящее гномическое, потенциальное и ха-
битуальное, пп. (Н1.1) и (HI.2), для которых связь с инвариантом
обеспечивается прагматическим выводом из экспликации частного значения,
а не ею самой), после чего следуют комментарии. Как было отмечено в
конце главы I, автор отказывается от термина «толкование» для
наименовании эксплицитной формулировки значения граммемы в пользу слова
«экспликация». Дело в том, что во многих семантических описаниях
термин «толкование» используется таким образом, как если бы
наличествовал строгий формальный аппарат и формальный метаязык описания. В
разделе 8.1 главы I было указано на неправомерность трактовки многих
современных семантических описаний как подлинно формальных. В
описании словоизменительных значений я не претендую на формальность
и на обладание строгим семантическим метаязыком; мои
формулировки содержания частных интерпретаций граммем нужны лишь для явного
установления связи между интерпретациями и инвариантом. Поэтому я
и предпочел не вызывающее нежелательных ассоциаций слово
«экспликация» концептуально нагруженному термину «толкование».
Я исхожу из того, что для демонстрации связи частного значения с
инвариантом достаточно указать ключевой компонент инварианта либо
в экспликации частного значения, либо в прагматическом выводе из
экспликации. В даваемых ниже экспликациях соответствующие ключевые
компоненты подчеркиваются.
В последующем обзоре частных значений не рассматриваются
первичные значения глагольного времени, т.е. случаи непосредственной,
очевидной связи глагольной формы с инвариантом, поскольку именно такие
первичные значения и дают основания для постулирования инвариантов.
Так, если взять граммему настоящего времени и ее инвариант — 'гомо-
хронность глагольной ситуации времени отсчета', —я не буду
комментировать связь с этим инвариантом прямых употреблений форм наст,
времени, обозначающих ситуации, имеющие место непосредственно в момент
речи (Посмотрите, он уж заряжает—Лермонтов): в подобных случаях
для глагольной ситуации и момента речи выполняется условие
синхронности—пункт (1) в формулировке гомохронности, составляющей
инвариант наст, времени. За пределами моего обзора остаются также частные
значения, объединенные в работе [Гловинская 1989а: 134 ел.] в разделе
«Грамматические способы обозначения действия при повторной
дескрипции (пересказе текстов)», куда включены, помимо собственно пересказов,
заголовки, подзаголовки, предваряющие краткие изложения фрагмента
текста (главы, части) и т.п.; из частных значений этого раздела работы
7 — 952

Гловинской в наш обзор включено лишь наст, время сценических
ремарок—см. п. (Н1.4) ниже. Как представляется, в текстах такого рода
связи глагольных ситуаций с инвариантами времен весьма прозрачны, что
демонстрирует приведенный Гловинской материал и его интерпретация.
Автор не претендует здесь на охват всей совокупности частных
грамматических значений, упоминаемых в соответствующей литературе;
вполне возможно, что какие-либо конкретные специфические
употребления были мной упущены, хотя я и стремился учесть все частные значения,
связь которых с инвариантом не очевидна, т. е. случаи переносного
(метафорического) употребления грамматических форм, т. е. так называемой
транспозиции форм—[Бондарко 1971а: гл. III; 19716: гл. II, с. 94 ел.];
[Широкова 1983]; [ПФГ 2000: гл. 5] (автор главы Е. Н. Ремчукова).
При отборе частных интерпретаций в основном был использован
материал [РГ11980], откуда заимствованы многие характеристики
употреблений глагольных форм и большинство примеров; существенно привлекался
материал работ [Бондарко 1971а] и [Гловинская 1989а]12.
НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ
Для демонстрации проявления инварианта наст, времени в частном
значении требуется обеспечить наличие компонента 'гомохронность' в
экспликации значения или в прагматическом выводе из нее.
Формулировка понятия гомохронности представляет собой дизъюнкцию двух условий
гомохронности—синхронности и потенциальной реализуемости, поэтому
проявление какого-либо одного из них в экспликации или выводе
имплицирует гомохронность.
(HI) Настоящее при обозначении ситуаций, актуальных для периода,
включающего текущий момент высказывания
(Н1.1) Настоящее гномическое и настоящее постоянное:
Вода кипит при ста градусах. Земля вращается вокруг
Солнца. Этот металл легко плавится. Смелость города берет. Для
записи партий существует шахматная нотация.
'Ситуация S имеет место в произвольный момент времени'.
Прагматический вывод: 'реализации ситуации S имели место до
текущего момента, возможно, имеют место в текущий момент и будут
иметь место после него'.
Экспликация отражает известный вневременной характер настоящего
гномического и постоянного, отмечаемый в лингвистической литературе.
Непосредственно в экспликации нет компонентов, соотносимых с
предложенным инвариантом наст, времени, однако этот инвариант проявляется
в прагматическом выводе из экспликации: глагольная ситуация S
относится и к прошлому, и к текущему моменту, и к будущему; тем самым,

выполняется условие потенциальной реализуемости ситуации S в
текущий момент, а значит, ее гомохронность текущему моменту, который
и естественно выбрать в качестве времени отсчета13. Текущий момент
высказывания—это его центральный временнбй ориентир, поэтому
общереферентное высказывание ориентировано прежде всего «вокруг» своего
текущего момента.
Замечание. Как указывается в работе [Лебедева 1984:310], «настоящее—
не единственное время, употребляющееся в общереферентных высказываниях,
здесь возможны и прошедшее, и будущее также со своей спецификой». Л. Б.
Лебедева приводит далее примеры употребления прошедшего и будущего в
общереферентных высказываниях (глагольные формы выделены мною—Я. П.): Иди,
но помни, что судьба каждого человека — это невыполненное обещание.
Никому еще не удавалось сделать все, что он хотел «ли к чему был предназначен
(Д. Гранин); Пока миром будут управлять военные, дуэли не переведутся
(А. Герцен).
Для нас существенна именно специфика каждого из глагольных времен в
такого рода высказываниях, отмечаемая Лебедевой: в случае прош. времени —
«отсутствие исключений из общего правила до настоящего момента» (с. 310), а
в случае буд. времени — акцентирование «именно возможности экстраполяции,
основанной на имеющемся опыте, неизбежности того, что имело и имеет место
при подобных обстоятельствах в будущем» (с. 311).
(HI.2) Настоящее хабитуальное, обозначающее обычную,
повторяющуюся ситуацию:
Девушки часто плачут беспричинно (М. Горький). По пятницам
он с двух до трех плавает в бассейне.
'Реализации ситуации S обычно имеют место'.
Прагматический вывод тождествен выводу в предшествующем
пункте.
В этом случае в экспликации есть компонент 'иметь место', но нет
привязки к конкретному моменту, каковая проявляется только в
прагматическом выводе из экспликации, задающем выполнение условия
потенциальной реализуемости. Временем отсчета в прагматическом выводе
служит текущий момент высказывания, как и в случае (Н1.1).
К такого рода употреблениям наст, времени примыкают
употребления с «потенциальным» значением—типа Он переплывает залив Судака —
в смысле 'может переплыть'. Значение потенциальности здесь наводится
несов. видом, а значение наст, времени — самое обычное: синхронизация
возможности совершения действия с текущим моментом (т. е.
гомохронность в предложенном выше инварианте наст, времени), как уже
отмечалось выше.
7*

(H1.3) Настоящее изобразительное (особенно характерное для
литературно-художественных описаний):
Дробясь о мрачные скалы, / Шумят и пенятся валы, / И надо
мной кричат орлы, / И ропщет бор... (Пушкин).
'Ситуация S имеет место в некоторый условный момент М ее
восприятия'.
Эта экспликация, задающая гомохронность (синхронность) ситуации
и условного момента М, тем самым непосредственно соотносится с
инвариантом наст, времени.
В чем различие между настоящим и прошедшим временем в
подобных описаниях? Попробуем изменить время глаголов в приведенной
цитате—.. . шумели и пенились валы, и надо мной кричали орлы, и роптал
бор, — и мы почувствуем разницу между оригиналом и его
модификацией: в первом случае мы как бы присутствуем в соответствующем месте в
соответствующее время и непосредственно вместе с автором
воспринимаем изображаемый пейзаж; во втором случае прошедшее время отстраняет
нас от этого пейзажа и от автора, задает предшествование изображаемой
картины некоторому условному моменту восприятия данного текста.
(HI.4) Настоящее комментирующее (характерное, в частности, для
сценических ремарок):
Лука (входит и подает воду). Барыня больны и не принимают
(Чехов). Сальери. Ты думаешь? (Бросает яд в стакан Моцарта.)
Ну, пей же (Пушкин).
'Ситуация S имеет место в некоторый условный момент М
сценического действия'.
Аналогично предшествующему случаю, гомохронность, а тем самым—
соотнесенность данного частного значения наст, времени с
инвариантом,—задана непосредственно в экспликации. Временем отсчета служит
здесь некоторое подразумеваемое время глагольной ситуации: автор
текста как бы помещает свое сознание и сознание адресата в
соответствующее время.
Замечание. Значения (Н1.3) и (Н1.4), нередко выделяемые в
литературе среди частных значений настоящего времени, возможно, представляют собой
частные случаи общего значения реализации глагольной ситуации в текущий
момент, т. е. самого привычного значения настоящего времени. При таком
понимании понятие «текущий момент» осмысливается более широко. Для автора,
впрочем, это более широкое понимание задачу облегчает: отпадает
необходимость специально демонстрировать гомохронность изобразительного и
комментирующего (сценического) осмыслений настоящего времени.

(H2) Настоящее при обозначении предшествующих ситуаций
(Н2.1) Настоящее историческое («praesens historicum»):
В прошлом году как-то встречаю л его на одной конференции и
говорю...
'(1) Ситуация S предшествует текущему моменту; (2) говорящий
представляет ситуацию S так, как если бы она имела место в
момент М непосредственного восприятия данной ситуации говорящим
и адресатом'.
Пункт (2) данной экспликации задает гомохронность ситуации S и
момента М, т. е. соотнесенность с инвариантом.
Как отмечается в работе [Гловинская 1996: 451], для настоящего
исторического характерна «ментальная синхронизация действия и
наблюдения». Указанный выше инвариант настоящего времени как раз и состоит
в такой синхронизации; ее проявление в случае настоящего
исторического очевидно. При этом для моей цели — соотнесения частного значения
с инвариантом — не существенно решение вопроса, который ставится в
упомянутой работе: переносит говорящий себя в прошлое или
«подтягивает» прошлое к текущему моменту, который обычно совпадает с
моментом речи —однако не всегда, см. комментарий в конце пункта (Н3.2).
М. Я. Гловинская выбирает перенесение в прошлое, опираясь на факт
сочетаемости наст, исторического с обстоятельствами предшествования:
Встречаю вчера (недавно, три дня назад) я его по пути на работу...,
и этот выбор представляется вполне правдоподобным14. Однако из
перенесения говорящего в прошлое делается вывод об отсутствии проявления
инварианта в настоящем историческом, а это уже вызывает возражение.
Такой вывод был бы оправдан, если бы инвариант был жестко привязан
к моменту речи, но в нашей формулировке инварианта наст, времени (и
вообще в идее «ментальной синхронизации») такой привязки нет.
Замечание. Данная экспликация согласуется с обстоятельным
толкованием настоящего исторического в [Гловинская 1996: 456]. Это толкование
содержит три вхождения компонента 'действие как бы происходит на глазах
[говорящего или адресата]'. Здесь я усматриваю две неточности: глагольная ситуация
в случае настоящего исторического, не обязан быть действием (Вхожу я вчера
в кабинет начальника, а он спит себе); восприятие ситуации не обязательно
носит зрительный характер (Только я заснул, как ма дворе истошно заорали:
ссорятся, кричат, ругаются...). Соответствующий компонент следует
заменить чем-то вроде: 'ситуация как бы воспринимается непосредственно', как
это сделано в предложенной экспликации.
В следующих трех случаях глагольная ситуация, близкая к текущему
моменту высказывания, подается как синхронная ему.

(H2.2) Настоящее непосредственно предшествующей ситуации:
Ребята приглашают нас в поход [реплика сразу после
телефонного звонка].
'Ситуация S предшествует текущему моменту; говорящий
представляет S так, как если бы она имела место в текущий момент'.
Здесь мы видим гомохронность подачи ситуации S и текущего
момента. Может возникнуть вопрос: как быть с тем обстоятельством, что
для ряда глаголов, допускающих подобное употребление (в частности,
для глагола приглашать), затруднено (или невозможно)
актуально-длительное употребление, которое как будто подразумевается в приведенной
экспликации? Странно воспринимается фраза Он в данный момент их
приглашает в поход. Аналогичное несоответствие поведения такого
рода глаголов наблюдается при сравнении их «презентного» употребления—
Он часто приглашает нас в походы — и употребления в смысле
настоящего исторического—Встречаю его вчера, мы здороваемся, и он тут оке
приглашает меня в поход. Затрудненность актуально-длительного
«презентного» употребления глагола не препятствует в случае его «претерит-
ного» употребления «ментальной синхронизации» глагольной ситуации и
момента наблюдения. В случае (Н2.2) я не вижу препятствий для
аналогичной «ментальной синхронизации» глагольной ситуации и текущего
момента.
(Н2.3) Настоящее интерпретационное:
— Теперь я буду обязан, — сказал я. — Это похоже на взятку. —
Ха, разве взятки такие бывают? — сказала Жанна. —Вы нас
обижаете (Д. Гранин).
'Ситуация S предшествует текущему моменту, в который имеет
место интерпретация говорящим ситуации S как актуального
поведения'.
Экспликация задает гомохронность интерпретации ситуации S
текущему моменту. Формулировка данной экспликации существенно
опирается на толкование интерпретационного значения настоящего НСВ в [Гло-
винская 1989а: 113].
К кругу употреблений, описанных в (Н2.2) и (Н2.3), можно отнести
некоторые презентные употребления моментальных и
интерпретационных глаголов, перфективные по смыслу: Почему ты вздрагиваешь?; Вы
ошибаетесь; Он нас подводит, и т.п.
(Н2.4) Настоящее эмоциональной актуализации [Бондарко 1971а: 150]:
Полиция, не разобрав смысла, представила письмо государю,
который сгоряча также его не понял. (...) Однако какая глубокая

безнравственность в привычках нашего правительства! Полиция
распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать
царю (человеку благовоспитанному и честному), и царь не
стыдится в том признаться (...) (Пушкин).
'Ситуация S предшествует текущему моменту, в который имеет
место демонстрация говорящим ситуации S и подача ее как
обычного поведения'.
Здесь гомохронность связывает демонстрацию и подачу ситуации S с
текущим моментом.
Предложенная экспликация согласуется со следующим описанием
данного временного значения: «Факт прошлого подчеркивается, ему
придается в данном высказывании принципиальное значение. (...) Действие
предлагается на рассмотрение, демонстрируется. Прошедшее событие
переживается и оценивается в настоящем» [Бондарко 1971а: 151].
(Н2.5) Настоящее экспозиционное:
Дарвин учит, что эволюция видов определяется тремя
факторами.
'Ситуация S предшествует текущему моменту, в который имеет
место сохранение актуальности ситуации S'.
Здесь гомохронность связывает сохранение актуальности S с текущим
моментом. Экспликация построена на основе описания настоящего
экспозиционного в [Гловинская 1989а: 115], опирающегося, в свою очередь, на
проведенную Г. Галтоном [Galton 1976: 17-18] демонстрацию смыслового
отличия настоящего экспозиционного от форм прошедшего времени.
(НЗ) Настоящее при обозначении предстоящих ситуаций
(Н3.1) Настоящее намеченного действия или высоковероятной ситуации
(«praesens propheticum»):
Он будущей зимой уезжает за границу. Завтра день удлиняетсл
на четыре минуты.
'Ситуация S следует за текущим моментом; S запланирована или
может быть предсказана с высокой вероятностью; говорящий
представляет S так, как если бы S имела место в момент М
непосредственного восприятия этой ситуации говорящим и адресатом'.
Компонент 'ситуация S может быть предсказана с высокой
вероятностью' введен вслед за толкованием в работе [Гловинская 1989а: 82-83], где
справедливо указывается, что этот член дизъюнкции выбирается тогда,
когда глагольная ситуация представляет собой «процесс, не зависящий от
воли человека» 15.

Замечание. В книге [Зализняк, Шмелев 2000: 30] указывается
возможность другого осмысления данного видовременнбго значения: «(...) в этих
предложениях речь идет не столько о будущем, сколько о настоящем: описывается не
будущее действие, а положение дел в настоящий момент (...)». Если принять
такой взгляд на подобные употребления, тогда с текущим моментом
высказывания синхронизируется эапланированность или предсказание высокой
вероятности глагольной ситуации (так сказать, будущая ситуация как бы уже проявляет
себя в настоящий момент). Очевидно, что и при таком осмыслении инвариант
наст, времени сохраняется.
(Н3.2) Настоящее воображаемой ситуации:
А потом будут сумерки, освещенная церковь, суета около
паперти. .. Подкатывают кареты, и щеголь-пристав горячится,
чтобы сохранить порядок в этой церемонии... И церемония
совершается в образцовом порядке! (Бунин).
'Говорящий представляет будущую воображаемую ситуацию S так,
как если бы она имела место в некоторый условный момент М ее
восприятия'.
Последние два случая— «футуральные» — аналогичны случаям группы
(Н2) — «претеритной» интерпретации презенса: говорящий
синхронизирует глагольную ситуацию и время ее воображаемого восприятия, которое
естественно счесть в этих случаях временем отсчета. Будучи в одном
аспекте аналогичными случаям (Н2), случаи (НЗ) в другом аспекте им
зеркально противоположны: в обоих типах случаев время отсчета
синхронизировано с глагольной ситуацией, но в (Н2) последняя предшествует
текущему моменту, а в (НЗ) следует за ним. При этом текущий момент
чаще всего совпадает с моментом речи, но все же не всегда. Примеры
такого несовпадения:
• для «претеритных» случаев (Н2): Илья сидел и мучительно
вспоминал подробности вчерашней встречи [фиксируется текущий момент
для следующего высказывания]. Вот он видит ее на противоположной
стороне улицы и окликает ее...;
• для «футуральных» случаев (НЗ): Он обдумывал план последующих
действий... [фиксируется текущий момент для следующего
высказывания]. Решено, завтра они трогаются в путь.
ПРОШЕДШЕЕ ВРЕМЯ
(Ш) Прош. время глаголов при обозначении будущих ситуаций
В качестве мотивировки футуральной интерпретации прошедшего
времени, отражаемой в следующих ниже пунктах (П1.1) — (П1.3),
приведу объяснение В. В. Виноградова [1986: 444], справедливое для каждого

из них (а также для (ПЗ) — побудительного употребления прош.
времени): «Такое экспрессивное представление объективно-будущего действия
в формах прошедшего времени совершенного вида, т. е. изображение
будущего действия уже осуществившимся, достигшим цели, предела, всегда
предполагает субъективную пережитость факта как прошлого
[подчеркнуто мной—Я. П.]. Такое употребление формы прошедшего основывается
на субъективной убежденности в наличии результата».
(П1.1) Прош. сов. вида для выражения уверенности в осуществлении
действия:
Если ты не укрепишь королевский фланг, ты проиграл партию.
Если он не вернется, мы погибли (пропали). Ну все, мы
опоздали на поезд [в ситуации спешки, когда опоздание еще не
наступило, но высоковероятно].
'Ситуация S следует за текущим моментом; S неминуема;
говорящий мысленно фиксирует некоторый момент М после текущего
момента, как бы переносит свое сознание и сознание адресата в
момент М и представляет ситуацию S как предшествующую
моменту М'.
Здесь не исключена следующая альтернативная экспликация:
'Ситуация S следует за текущим моментом; S неминуема; говорящий
представляет ситуацию S как предшествующую текущему
моменту [как уже совершившуюся к текущему моменту]'.
Первая экспликация предполагает, что говорящий как бы забегает
вперед относительно предстоящей неминуемой ситуации S, и эта
будущая ситуация представлена так, как если бы она уже имела место до
некоторого будущего момента М, т. е. выражена идея ее
предшествования времени отсчета М. В случае второй экспликации в качестве
времени отсчета берется текущий момент, а будущая ситуация S подана как
имевшая место до него, т. е. мысленно перемещается в прошлое.
Поскольку автору важно проявление в данном случае идеи предшествования,
выбор той или иной из этих двух экспликаций для моих целей не слишком
существен. Автору представляется более предпочтительной первая— «фу-
туральная»—экспликация. Проанализируем, например, речевую ситуацию
произнесения первой фразы из серии примеров (П1.1): слушающий еще не
проиграл партию; говорящий говорит о неминуемости проигрыша партии
и как бы фиксирует в предстоящем недалеком будущем тот момент М, в
который проигрыш партии — ситуация S —станет совершившимся
фактом; проигрыш партии подан как предшествующий моменту М.
Правда, против первой— «футуральной» — экспликации как будто говорит
затрудненность (или невозможность?) постановки при глагольной форме
обстоятельственного модификатора со значением следования: Если ты

не укрепишь королевский фланг, ты через час проиграл партию; ?Если
он не вернется, мы завтра погибли (ср. соображения в [Гловинская 1996:
453-454] о перенесении момента наблюдения в прошлое в случае
настоящего исторического именно вследствие возможности постановки при
глаголе модификаторов со значением предшествования: Вчера он хватает
меня за рукав...).
(П1.2) Прош. сов. вида для сообщения о некотором действии в ближайшем
будущем («praeteritum propheticum»):
Ну, я пошел (мы побежали).
'Говорящий сообщает о намерении совершить действие S в самом
ближайшем будущем; говорящий мысленно фиксирует некоторый
момент М после момента речи, как бы переносит свое сознание и
сознание адресата в момент М и рассматривает ситуацию S как
предшествующую моменту М\
Как и в предыдущем случае, здесь возможна альтернативная
экспликация: '... говорящий представляет ситуацию S как предшествующую
моменту речи [как уже совершившуюся]'.
Вторые части первой и второй экспликации тождественны концовкам
первой и второй экспликации в (П1.1) соответственно.
Аналогично предыдущему случаю, непосредственно последующее
действие подается как предшествующее времени отсчета—некоторому
подразумеваемому моменту, который, как и в случае (П1.1), допускает
неоднозначную интерпретацию—либо как некоторый момент в самом
ближайшем будущем после момента речи (в первой экспликации), либо как
момент речи (во второй).
Близкое объяснение для случаев типа (П1.1) и (Ш.2) предлагается в
[Брехт 1985: 113]: «(...) исходный ориентир времени сдвинут в будущее,
так что действия характеризуются как прошедшие с точки зрения
некоторого момента в будущем. (...) форма прошедшего времени употреблена
не для того, чтобы обозначить уже происшедшее действие, но для того,
чтобы оно могло рассматриваться как таковое в будущем (...) Иными
словами, значение прошедшего времени здесь неизменно, но данная
форма употреблена как "относительное время" в контексте, где есть (или
должны быть) другие, абсолютные индикаторы времени».
(П1.3) Прош. сов. вида для эмоционально-экспрессивного иронического
отрицания под видом утверждения:
Так я и поверил (побежал)! Как же, испугался я! Так он тебе
и сказал!
'Говорящий категорически отрицает ситуацию S, относящуюся к
периоду начиная с момента речи; говорящий, выражая иронию по

поводу возможности реализации ситуации S, представляет ее как
совершившуюся и предшествующую некоторому моменту М\
Под видом утверждения говорящий выражает ироническое
отрицание ситуации S, которое может относиться не только к последующему
моменту, но и к моменту речи. В зависимости от отнесенности этого
отрицания в качестве времени отсчета может выступать момент речи или
некоторый подразумеваемый момент в будущем; в обоих случаях
подразумевается воображаемое предшествование отрицания глагольной ситуации
этому моменту. В самом деле, чем отличается ироническое восклицание
Так я ему и поверил! от тоже иронического Гак я ему и поверю!? Во
втором случае отрицаемая ситуация S привязывается к будущему и
ориентирована относительно момента речи; в первом случае ситуация
недоверия подается как уже имевшая место до некоторой другой ситуации.
Ср. трактовку подобных выражений у В. В. Виноградова [1986: 444] —
«с яркой экспрессией презрительного отрицания или отказа» (Как же!
Пошла я за него замуж!; Так я и отдал тебе эти деньги — держи
карман шире!): «В этом употреблении выступает ироническое изображение
отрицательного факта уже осуществившимся». Аналогична точка зрения
А. В. Бондарко [1971а: 134]: «Отрицание факта в будущем эмоционально
выражается как ироническое признание его уже осуществившимся».
Предложенная экспликация данного частного значения прош. времени не
вполне удовлетворяет автора. Она приведена в качестве эвристического
материала, который, возможно, окажется полезен для будущих поисков связи данного
частного значения с инвариантом прош. времени. Однако даже если в данном
случае придется признать отсутствие связи частного значения с инвариантом,
это не подорвет идею инварианта в общем и предложенный инвариант прош.
времени в частности: здесь мы имеем очевидный случай синтаксической фраэемы.
Как указывалось в главе I (раздел 7), в случае фразеологической синтаксической
обусловленности частного значения граммемы проявления в нем инварианта
может и не быть.
(Ш.4) Прош. несов. для выражения предстоящей ситуации в рамках
прошлого:
Все мы расставались: Олег ехал в Крым учительствовать, Ваня
отправлялся в экспедицию, я оставался в Москве.
'Ситуация S, предшествующая текущему моменту, запланирована
и следует после некоторого момента в прошлом'.
Здесь мы имеем своего рода «будущее в прошедшем», или «значение
предстоявшего в прошлом действия» [Грекова 1998: 141 ел.]. Как
отмечено в [Гловинская 1989а: 93], «действие должно относиться к достаточно
близкому для данной ситуации будущему, если считать от выделенного

момента в прошлом». Тем не менее, для этих форм прошедшего времени
как таковых —в аспекте выбора именно граммемы прошедшего
времени—существенно не отнесение соответствующих действий к будущему
(в прошедшем), а предшествование этих действий времени отсчета
(скорее всего, моменту речи). Здесь идея предстоящего, в сущности говоря,
не составляет собственное частное значение данной видовременной
формы, а, наведенная общим контекстом, является импликатурой формы и
контекста (ср. раздел «Значение и импликатура» в [Comrie 1985: 23 ff.]).
Замечание. В [ГСРЛЯ 1970: 358] указывается еще одна возможность
«транспозиции форм прош. времени глаголов в сферу значений буд. времени»,
которая иллюстрируется следующим примером: И вот представь, завтра ты
узнал, что твой друг тебя обманул (для автора эта фраза находится на грани
приемлемости, но ее легко исправить, опустив слово завтра или заменив его,
скажем, на летом — в предположении, что разговор происходит весной). Такого
рода маргинальные случаи также сохраняют идею предшествования:
рассматривается некоторая гипотетическая ситуация, которой предшествует
определенный факт (в процитированной фразе гипотетическая ситуация—это
определенное состояние адресата, которому непосредственно предшествует «узнавание
об обмане, совершенном другом»).
(П2) Прош. время при обозначении обычных' повторяющихся ситуаций:
В этом архиве обслуживают быстро: вы пришли, сделали
заказ — и через час получаете рукописи.
'Ситуация S обычна в период Р, включающий текущий момент;
говорящий демонстрирует единичную реализацию ситуации S как
предшествующую некоторому произвольно фиксированному моменту М
в составе Р [как уже совершившуюся]'.
Единичная ситуация S, характеризующая обычную ситуацию,
относящуюся «к широкому плану настоящего» [РГ1 1980: 633], представлена
как предшествующая некоторому фиксируемому моменту в этом
широком плане. В приведенном примере описываемая обычная ситуация
прихода и заказа рукописей рассматривается с точки зрения ее единичного
проявления и предшествования некоторому времени отсчета, например,
какому-то моменту в течение того же дня. В нашем примере таким
моментом можно считать момент получения рукописей; если заменить в этой
фразе форму наст, времени несов. вида получаете на форму прош.
времени сов. вида получили, время отсчета меняется: это уже некоторый
момент, следующий за получением рукописей, с точки зрения которого
рассматривается единичная реализация обычных ситуаций прихода в
архив, заказа и получения рукописей16.
(ПЗ) Прош. время сов. вида для выражения побуждения:
Пошли! Поехали! Двинулись! Тронулись! Взяли! Начали!
Немедленно занялись делами! А ну лег и пополз! [На занятии лечебной

физкультурой] Руки подняли над головой, развели в стороны,
делаем вдох; руки протянули вдоль тела, выдох — и отдыхаем.
'Говорящий побуждает адресата к совершению действия S;
говорящий фиксирует некоторый момент М в ближайшем будущем после
момента речи и представляет действие S как предшествующее
моменту М'.
Здесь, как и в случаях (П1.1) и (П1.2), также возможна
альтернативная экспликация, отличающаяся от приведенной своей концовкой: '...
говорящий представляет действие S как предшествующее моменту речи'.
Побуждение выражено таким образом, что соответствующее действие
подается как совершившееся, т. е. как предшествующее некоторой
желательной ситуации. В [ТФГ 1990: 74] (автор раздела —А. В. Бондарко)
такие случаи квалифицируются как «формы индикатива в переносном
употреблении», и говорится о том, что в основе подобных команд
«лежит представление о каузируемых действиях как об уже совершившихся
реальных фактах».
БУДУЩЕЕ ВРЕМЯ
(Б1) Будущее простое
(Б 1.1) Для обозначения обычной ситуации:
Бывает так, что судьба обрушится, и ударам ее нет конца.
'Ситуация S обычна в период Р, включающий текущий момент;
говорящий демонстрирует единичную реализацию ситуации S как
следующую за некоторым произвольно фиксированным моментом М в
составе Р'.
Обычная, характерная для человеческого существования ситуация
подается с точки зрения некоторого произвольно фиксированного времени
отсчета, вслед за которым можно ожидать новой реализации этой
ситуации.
(Б 1.2) Для обозначения повторяющихся ситуаций («наглядно-примерное
значение»):
(а) (...) В кухарке толку / Довольно мало: то переварит, /
То пережарит, то с посудой полку / Уронит: вечно все
пересолит. — / Шить сядет —не умеет взять иголку (...)
Везде, во всем уж как-нибудь подгадит (Пушкин).
(б) Денег даже давал, когда под пьяную руку приедет. Приедет
под пьяную руку —и щедро все раздает.

'Ситуация S обычна для некоторого периода Р; говорящий
демонстрирует единичную реализацию ситуации S с точки зрения
некоторого произвольно фиксированного момента М в Р; имели место
реализации S, предшествовавшие М; говорящий уверен в
возможности реализаций S, следующих за М; говорящий эмоционально
относится к S'17.
Обычная повторяющаяся ситуация рассматривается как бы из
некоторой условной временной точки, расположенной внутри периода,
содержащего различные реализации этой ситуации; эта точка и составляет время
отсчета Т, за которым следуют последующие реализации ситуации. Время
Т может совпадать с моментом речи, а может быть перенесено в прошлое.
Так, отрывок (а) в «Домике в Коломне» имеет «претеритное» осмысление,
но допускает и «преэентное»; первая фраза в (б) осмысливается только
в плане прошлого, а вторая допускает оба осмысления (разумеется,
исключающие друг друга) .
Трактовка подобных употреблений, близкая к предложенной, дана в
[Барентсен 1998: 53]: «(...) "заданная" ситуация не является конкретной",
локализованной во времени, а воспринимается как "типичная",
"возможная" и т. п. (...) Логика рассуждений здесь такова: 'существует ситуация,
которую можно воспринимать как повод для возникновения действия, при
котором дальнейший ход событий будет следующим ...'».
Следует сказать, что парадоксальность наглядно-примерного
значения будущего совершенного—особенно применительно к фактам
прошлого — давно привлекает внимание русских грамматистов. По поводу
употребления таких форм для изображения повторных ситуаций в прошлом
К. С. Аксаков полемически восклицает: «Странное же будущее!»; затем
говорит о полифункциональности русских времен: «Иногда времена еще
более перемешаны, наприм.: "он не много теряет часов на разговоры,
каждое утро он скажет мне: здравствуй, и пошел себе заниматься" и так
далее» [1875: 412], —а несколькими абзацами ниже следует часто
цитируемый яркий отрывок [1875: 413]: «(...) вот пример употребления так
называемого будущего в настоящем: "посмотрите, что делает заяц: прыгнет и
приляжет, прыгнет и приляжет". (...) формы глагола, часто
употребляемые для выражения будущего [курсив К. С. Аксакова], не могут назваться
формами будущего времени, ибо часто употребляются и в прошедшем и
в настоящем». На основании полифункциональности временных
глагольных форм Аксаков отрицает вообще наличие в системе русского глагола
грамматических времен.
Чрезвычайно интересными, тонкими и проницательными
представляются рассуждения И. В. Киреевского в письме к К. С. Аксакову,
цитируемом в книге [Виноградов 1986: 469-470]: «Если вы несколько раз
подходили к двери, то можете сказать: "Вчерашний день я несколько раз подойду

к его двери, постучусь, и он отворит мне". Следовательно, здесь будущие
времена относятся не к вчерашнему дню, а к несколько раз, т. е. к
понятию о повторявшемся действии... Если бы это был не ряд действий
или, по крайней мере, не два действия, взаимно относящиеся одно к
другому, а только одно действие, то хотя бы оно и повторялось несколько
раз, но вы не могли бы выразить его формою, когда оно совершалось в
прошедшем. Вы не можете сказать: "Бывало, я подойду к его двери5', и
этим кончить. Вам непременно надобно прибавить другой глагол, с
которым глагол подойду будет взаимно относиться: я подойду, он отворит
и тому подобное. Следовательно, такого рода будущие зависят не от
словечка бывало, так же как они не относятся ко времени, о
котором идет речь, но выражают только порядок, в котором
одно действие относится к другому. Птица полетит, я выстрелю — это
может относиться ко всем временам. Такое будущее можно назвать
будущим самостоятельным».
Итак, в приведенных цитатах подчеркивается «порядковый» характер
обсуждаемых употреблений: они описывают цепь повторяющихся
ситуаций. Однако, в дополнение к давно отмеченной закономерности,
приведенная выше экспликация (Б 1.2) подчеркивает проспективное
направление (от предшествующей ситуации к последующей), что характерно для
будущего времени и согласуется с его инвариантом, — в отличие от
лишенной направления цепи повторных ситуаций, обозначаемых глаголами
в наст, времени (Обычно бывает так: я подхожу, он отворяет ...), или
от аналогичной цепи глаголов в прош. времени (Обычно бывает так: я
подошел, он отворил...), подчеркивающих ретроспективное направление
«обзора» соответствующей цепи ситуаций.
(Б 1.3) Со значением невозможности осуществления действия в текущий
момент (с отрицанием) («настоящее напрасного ожидания» по
[Зализняк 1990]):
Он кепки не найдет никак.
Как его зовут, сейчас, пожалуй, не вспомню.
'Говорящий отрицает ситуацию S в текущий момент и
предполагает, что в ближайшем будущем реализация ситуации S не последует
за текущим моментом'.
Говорящий не только констатирует отсутствие ситуации S в текущий
момент (не обязательно совпадающий с моментом речи, ср. Параша
бьется, а никак не сладит (Пушкин), где текущий момент перенесен в
прошлое), но и как бы прогнозирует сохранение данного положения вещей на
протяжении некоторого последующего периода (пусть и
кратковременного). В данном употреблении простого будущего, как представляется,

дополнительно присутствует идея затрудненности осуществления
соответствующего действия, чем и вызван указанный прогноз говорящего.
(Б 1.4) О прошлой единичной ситуации как удивительной и неожиданной,
но при этом характерной:
Они... смотрели в глаза друг другу, смотрели так любовно и
пылко, что от зависти морщины пошли к сердцу. Привалит
же людям такое счастье! (Вс. Иванов).
[Глядя на рисунок] Нарисуют же такое!
'Имела место единичная реализация ситуации S до текущего
момента; говорящий, считая S неожиданной и удивительной в
текущий момент, в то же время считает ее типичной и предполагает,
что за текущим моментом последуют другие реализации ситуации
S; говорящий или участник ситуации неравнодушно относится к
pi 19
Глагольная ситуация оценивается говорящим как типичная (ср.
компонент: 'говорящий обобщает событие как характерное' в толковании,
предложенном в [Гловинская 1989а: 117); наступление типичного события
возможно в произвольный момент текущего периода на временной оси, в
частности, в момент речи, вслед за которым можно ожидать очередной
реализации соответствующей ситуации.
Данный случай употребления будущего совершенного иллюстрирует
вхождение глагольной формы в синтаксическую фразему.
(Б1.5) Для обозначения внезапных, интенсивных ситуаций в прошлом:
Стою, слушаю — и вдруг что-то как полыхнет через все небо.
'Ситуация S—действие или событие—предшествует текущему
моменту; S внезапна, точечна и интенсивна; внезапность и
интенсивность ситуации S оценивается с точки зрения некоторого момента
М, за которым S следует'.
Неожиданность, резкость ситуации S (в нашем примере полыхнет)
оценивается с точки зрения некоторого другой ситуации М (стою,
слушаю), служащей для S временем отсчета; S (непосредственно) следует
за М. Употребление футуральной формы в контексте прошлого делает
неожиданность и интенсивность последующего события еще более
рельефной.
Парадоксальность такого употребления форм будущего простого склоняет
Н. П. Некрасова [1865: 135] к выводу о размывании значения временных форм:
«Мы часто употребляем выражения вроде следующего: "Он взял со стола
тарелку, да как хватит ее об пол, тарелка разлетелась вдребезги". Спрашивается:

ф.(орма) хватит какое имеет значение: будущее или прошедшее?.. И так
очевидно, что и для прошедшего действия в русском языке существует такая же
форма, какая для настоящего и будущего. Мало того, привилегированная
грамматикою для прошедшего форма на -л употребляется также и в смысле
настоящего; напр.(,) "потянула дубина девяносто под", ф. потянула вместо тянет».
(Б 1.6) Для выражения угрозы:
Ты у меня поговоришь (достукаешься)! Вы у нас
поиграете еще на детской площадке! Я тебе поработаю еще на моем
компьютере! Ты у меня полежишь на ковре!
'Говорящий высказывает угрозу, обращенную к адресату,
реализация которой состоится в том случае, если за моментом речи
последует действие S адресата'.
Говорящий грозным тоном называет возможное будущее действие
адресата (адресатов), совершение которого чревато реализацией
некоторой угрозы говорящего; последняя может быть указана явно (Ты у
меня еще прогуляешь — премии лишишься!) или подразумеваться. Значение
угрозы выражается здесь всей синтаксической конструкцией,
компонентом которой является глагольная форма будущего совершенного; таким
образом, в данном случае мы имеем синтаксическую фразему (строгое
описание которой дано в [Mel'cuk 1995b: 332 ft".]).
(Б 1.7) Переносное разговорно-просторечное употребление глагола быть
в будущем времени в вопросительных предложениях в значении
настоящего:
Вы кто будете? Вы откуда будете? Вы ему не сестра
будете? Миша ей не братом ли будет? У вас не будет ли ста
рублей в долг?
'Говорящий задает адресату вопрос относительно некоторой
ситуации, относящейся к моменту речи или к предшествующему
периоду; говорящий имеет в сознании образ ответа, который должен
последовать непосредственно за моментом речи'.
Как указывается в [РГ1 1980: 635], подобного рода употребления
выражают «оттенок еще не распознанного факта». Говорящий ориентирует
запрашиваемую, еще не известную ему ситуацию S относительно
момента, непосредственно следующего за моментом речи, когда будет получен
ответ и ситуация S станет говорящему известна. Автор усматривает в
такого рода «футуральных» вопросах—в отличие от стандартных вопросов
Вы кто?, Вы откуда приехали? и т. п. — некоторый акцент говорящего
на продолжении разговора.

(Б1.8) Переносное употребление глагола быть в будущем времени для
неуверенного обозначения приблизительного количества:
Ему лет пятьдесят будет.
В этой цистерне литров двести бензина будет.
'Говорящий неуверенно называет приблизительное число,
характеризующее значение некоторого параметра для некоторого
объекта; говорящий имеет в виду уточнение, которое последует за
текущим моментом'.
Этот случай родствен предыдущему, с тем отличием, что здесь мы
имеем—вместо неизвестной ситуации—ситуацию неточную, которую
говорящий как бы проецирует относительно текущего момента в будущее,
когда предстоит его уточнить (ср. из РГ1 1980: 635]: «В таких случаях,
когда точное количество не установлено, его определение как бы
отодвигается в будущее»).
В последних двух пунктах мы имеем случаи синтаксических фразем,
для которых, вообще говоря, демонстрация связи с инвариантом не
обязательна. Другой случай синтаксической фраземы с глаголом быть в
будущем времени —это фразы, фиксирующие результаты арифметических
действий,—типа Семь плюс три будет десять. Для такого рода фразем
будущее время связать с инвариантом непросто; можно предположить,
что будущее время мотивировано здесь реально вынуждаемой или
имитируемой паузой, иконически отражающей процесс вычисления говорящим
числового результата, который должен быть получен непосредственно в
последующие секунды разговора.
(Б2) Будущее сложное
(Б2.1) Употребления, обозначающие обычную, повторяющуюся
ситуацию:
(а) Предположение, допущение:
Этого зверя здесь никакому охотнику выследить не удается.
Хоть месяц будет ходить, а не убьет.
(б) Уверенность в постоянной готовности:
Если его прижать к стенке, он будет клясться, что все
сделает, и все равно подведет.
(в) Уверенность в осуществлении обычной ситуации:
Он ужасно хвастлив. Вернувшись из далекого путешествия,
обязательно будет хвастаться...
(г) Обычная, повторяющаяся ситуация в прошлом:
[Ом и считать не умел, зато любил финтить.] Целое утро
будет сидеть и не пошевелится...

'Ситуация S обычна для некоторого периода Р; говорящий
рассматривает реализации ситуации S с точки зрения некоторого
произвольно фиксируемого момента М в Р; имели место реализации S,
предшествовавшие М; говорящий уверен в возможности реализаций
S, следующих за М'.
Во всех четырех случаях (а)-(г) выражается нечто закономерное,
происходящее время от времени постоянно, соответствующее самой сути
вещей или сути данной ситуации. Экспликация аналогична экспликации для
употреблений будущего простого в пункте (Б1.2): здесь также серия
реализаций обычной ситуации рассматривается изнутри самой этой серии,
из некоторой временной точки — времени отсчета, за которым следуют
другие реализации данной ситуации. С подобными случаями
употребления будущего сложного «может быть связан модальный оттенок
уверенности в том, что обычное, типичное действие обязательно должно (или
не должно) осуществляться» [Бондарко 1971а: 166].
(Б2.2) Экспрессивно-модальное употребление с выражением возмущения
говорящего:
Огромный будочник гаркнул: «Всякая сволочь по ночам будет
беспокоить» (В. Гиляровский).
Еще секретарши будут мне указывать (И. Меттер).
'Говорящий выражает возмущение по поводу ситуации S, имея в
виду реализации этой ситуации, которые могут последовать за
моментом речи'.
«В модальном и вместе с тем экспрессивном оттенке "посягательства"
(злой воли) можно видеть следы связи с категориальным значением
рассматриваемой формы, однако значение будущего времени четко не
выражено» [Бондарко 1996а: 15]. С этим, пожалуй, можно согласиться, однако
в чем же состоят «следы связи»? Говорящий, выражая свое возмущение
по поводу некоторой совершившейся и/или совершающейся ситуации S,
имеет в виду возможность реализаций этой ситуации, следующих за
моментом речи. Тем самым, здесь также, аналогично (Б1.2) и (Б2.1),
выстраивается серия реализаций ситуации, рассматриваемая изнутри в рамках
объемлющего периода.
4. О шифтерном статусе русского глагольного времени
В соответствии с известным пониманием шифтеров как значений,
целиком обусловленных ситуацией текущего речевого акта [Якобсон 1972],
граммемы времени - вместе с местоимениями я, ты, здесь, сейчас,
наречиями вчера, сегодня, завтра — считаются классическими шифтерами.

Как показывают рассмотренные примеры частных временных значений,
глагольное время не во всех случаях ориентировано относительно
текущего речевого акта. Время лишь ПРОТОТИПИЧЕСКИ ориентировано
относительно момента речи. В конкретных случаях употребления временных
форм соответствующее время отсчета может переноситься и в прошлое,
и в будущее; или же в качестве времени отсчета может фиксироваться
вообще некий произвольный момент (отрезок) на временнбй оси — вне
какой-либо связи с прошлым, настоящим или будущим. Среди случаев,
когда глагольное время ориентировано не относительно момента речи,
можно указать, например, следующие:
- для настоящего времени: (Н2.1) настоящее историческое; (Н3.1)
настоящее намеченного действия (Я завтра уезжаю); (Н3.2) настоящее
воображаемой ситуации (Представь: приглашают тебя на
собеседование);
- для прошедшего времени: (П1.1) уверенность в осуществлении действия
(Ну все, мы проиграли!); (П2) обозначение обычного действия (Утром
пришли —днем получили рукописи);
- для будущего времени: (БЫ) в значении обычной ситуации (Бывает
так, что судьба обрушится, и ударам ее нет конца); (Б1.2)/(Б2.1) для
обозначения повторяющихся ситуаций (Всегда она настроение
испортит; В подобной ситуации всякий будет плести небылицы); (Б1.5)
для обозначения внезапных, интенсивных ситуаций в прошлом
(Повернулся—и как заорет во все горло).
Количество подобных случаев можно было бы умножить. Все это
говорит о том, что категория времени носит не столь безусловно шифтерный
характер, как подлинные шифтеры типа л, ты, здесь, сейчас:
глагольное время является шифтером лишь в прототипическом употреблении,
поскольку его ориентация относительно момента речи носит лишь про-
тотипический характер.
Примечания
1 (с. 185). Время русских причастий и деепричастий носит в большей мере
относительный характер, нежели время личных глагольных форм, будучи
ориентировано относительно времени некоей ситуации, указанной или подразумеваемой
в соответствующем высказывании. Противопоставление абсолютного и
относительного времени подробно рассматривается в главах 2 и 3 монографии [Comrie
1985: 36-82]; см. также раздел «Абсолютное / относительное время» (автор —
А. В. Бондарко) в [ТФГ 1990: 13 ел.], где рассматриваются также проблемы
соотношения времени и таксиса. Во втором томе «Курса общей морфологии»

И. А. Мельчука абсолютное и относительное время определяются как разные
словоизменительные категории — [Мельчук 1998: 61, 68]. См. также [Касевич 1977:
80-81].
2 (с. 185). Ср. у Н. П. Некрасова [1865: 138]: «(...) настоящий момент в строгом
смысле слова не существует, он является условным. Настоящим моментом можно
считать и самую малейшую часть времени, и минуту, и час, и день, и неделю,
и месяц, и год и т. д.». Обсуждение сложностей при уточнении понятия «момент
речи» см. в [Исаченко 1960: 421-422, 469] («"Момент речи" как лингвистический
факт весьма растяжим (...)») и в [Шатуновский 1999: 232]. Из последней работы
приведу более обширную цитату в связи с важностью отмечаемого в ней
динамического характера момента речи: «(...) момент речи является динамическим
"моментом", моментом его можно назвать только условно, на самом деле это и
не момент и не интервал, поскольку и то и другое фиксировано на оси
времени [разрядка И. Шатуновского], он диалектически совмещает свойства
и того, и другого, точнее, не является ни тем, ни другим: это динамическая,
бегущая по оси времени (или бегущая вместе с временем) точка».
3 (с. 187). Ср. также:«(...) выбор темпоральных форм и их комбинации в тексте
определяются не реальным моментом речи, а представлением говорящего о
соотношении времени события и времени его восприятия, наблюдения. Иными
словами, точка отсчета времени не фиксирована моментом порождения текста, она
подвижна и может перемещаться по воле говорящего, как его наблюдательный
пункт, в разных направлениях по отношению к оси событий, занимая позицию,
синхронную происходящему, там, где он мысленно помещает себя в хронотоп
актуализируемых картин и событий, восстанавливаемых памятью либо
рисуемых воображением, фантазией» [КГРЯ 1998: 22] (автор Г. А. Золотова, курсив
ее). Предлагаемое в цитированной работе различение трех темпоральных осей в
текстовом времени представляется плодотворным: Ti —календарное время, Тг —
событийное время, Тз —перцептивное время; последняя ось выражает «позицию
говорящего (пишущего), реальную или мысленную, во времени и в пространстве
по отношению к событиям текста (...)» [там же: 23].
4 (с. 188). В работе [Salkie 1989], подробно рассматривающей соотношение
перфекта настоящего и прошедшего времени в английском и других языках, автор,
наряду с понятием «точка отсчета», упоминает «время отсчета» (reference time),
обсуждая сложные случаи временной локализации глагольных ситуаций в
английских повествовательных текстах (с. 29, сн. 13). Примечательно, что в этой
работе весьма убедительно демонстрируется глубокая внутрення связь
перфектов разного типа, их объединение в инвариант (в опровержение точки зрения
Б. Комри [Comrie 1985] и О. Даля [Dahl 1985]).
5 (с. 188). Я не вижу универсальных типологических запретов на наличие в
естественном языке нескольких видовременных категорий, по которым глагольная
форма в конкретном употреблении может ориентироваться относительно
разных ситуаций, явно выраженных или подразумеваемых в высказывании, т.е.
8 — 952

обладает несколькими точками отсчета, для каждой из которых может
потребоваться особое терминологическое обозначение.
6 (с. 190). Отмечу, что в разделе книги [ФНСАЛ 1997: 163], посвященном
проблемам падежа и вида в генеративной грамматике (авторы Н. В. Исакадэе и
И. М. Кобозева), принят перевод «время референции, или отсчета» (а не «точка
отсчета»).
7 (с. 190). Я не имею возможности останавливаться здесь на вопросе о
взаимоотношениях категорий времени и вида в естественном языке вообще и русском
в частности. Отмечу, что, согласно часто высказываемой точке зрения,
глагольное время связано с расположением глагольной ситуации на оси времени
относительно некоторого временного ориентира, а вид—с внутренней
структурой временного развертывания глагольной ситуации. Ср. [Островский 1997: 77]:
«Временнбе значение финитной формы сводится к темпоральным
соотношениям между событиями, т. е. к взаимному их расположению на оси времени. (...)
Видовое значение финитной формы сводится к характеристике способа
развертывания событий во времени».
8 (с. 191). Для прояснения вопроса о правомерности обращения к относительному
ориентиру при экспликации инвариантов глагольных времен и видов
обратимся к использованию и осмыслению понятий «время отсчета» и «точка отсчета»
в двух работах А. Тимберлейка, разделенных довольно значительным периодом
в 12 лет,—[Timberlake 1985] и [Тимберлейк 1997]. Мне представляется
примечательной эволюция взглядов американского лингвиста на соотношение
грамматического вида и времени.
В первой работе, обсуждая применение системы временных ориентиров
Г. Рейхенбаха—S, R и Е (времени речи, времени отсчета и времени события
соответственно)—к английскому виду («аспекту»), автор в качестве
характеристики глагольного времени рассматривает «отношение R к S», а в качестве
характеристики вида—«отношение Е к R» (с. 156). Отметим, что время отсчета R
фигурирует в обоих случаях. Однако во второй из названных работ Тимберлейк
изменил свою трактовку: «(...) вид имеет дело с изменениями ситуации в
рамках данного временнбго отрезка, тогда как время указывает, где на линейной
оси времени находится данный временнбй отрезок и связанные с ним состояния
по отношению к точке отсчета (например, к моменту речи)» [Тимберлейк 1997:
195, сн. 1] (подчеркнуто мною—Н.П.). В этой цитате замечание в скобках о
моменте речи явно указывает на то, что для интерпретации глагольного времени
автор не считает момент речи обязательным ориентиром. Непривязанность
ориентира глагольного времени к моменту речи сближает трактовку Тимберлейка
с моей: получается, что «отношение Е к R», приписываемое в первой работе
американского лингвиста грамматическому виду, во второй его работе относится

к грамматическому времени. Что же касается вида во второй работе, то в ней
время отсчета (или точка отсчета) в трактовке вида вообще отсутствует.
9 (с. 191). Языковому чутью автора не претит и такое окончание приведенной
фразы: ... мы по его виду сразу поняли, что начальник зовет его вечером в
гости.
10 (с. 192). Интересный опыт применения понятий временной референции к
материалу экзотического языка (цахурского, нахскс-дагестанекая группа)
представлен в работе [Татевосов, Майсак 1998], где для описания необычайно
запутанного поверхностного поведения дискурсивных частиц, помимо стандартных
рейхенбаховских временных ориентиров «момент события» tg, «момент речи» ts
и «точка отсчета» tR (с. 67), используется новый ориентир—«момент получения
информации о событии» ti (с. 78). В этой же работе последовательно проводится
теоретическое разграничение «координат речевого акта» и «координат
текущего времени повествования» (с. 82); это разграничение аналогично принятому в
настоящей работе отграничению понятия «текущий момент» от «момента речи».
11 (с. 193). Ср. в [Кошелев 1996: 173] требование сохранения условий для
«своевременного порождения очередного текущего процесса», входящее в
формулировку «семантического ядра актуального значения целенаправленного глагола».
В соответствии с данным требованием референция Вера читает в ситуации,
когда Вера с книгой стоит у окна и глядит вдаль, корректна, если в
соответствующей ситуации ожидается в относительно близком будущем продолжение
чтения. Понятие гомохронности охватывает — наряду со случаями актуальной
одновременности разворачивающегося события и времени отсчета (пункт (1) в
формулировке гомохронности) — также и те случаи употребления настоящего
времени, когда нет непосредственного пересечения реализации глагольной
ситуации и времени отсчета.
12 (с. 198). В [Гловинская 1989а] многие частные видовые и видрвременные
значения эксплицируется посредством полных толкований на естественном
метаязыке. Правда, не во всех случаях предложенные толкования дают возможность
соотнести частное значение с инвариантом соответствующей граммемы времени
(Гловинская и не ставила перед собой такой задачи).
13 (с. 199). Ср. также определения в словаре [Ахматова 1966]:
«ГНОМИЧЕСКИЙ (...) Употребляемый в изречениях, пословицах,
поговорках и т.п., представляющий явление (действие, процесс) как вневременное,
как общее правило; сообщающий общую истину» (с. 110);
«Настоящее афористическое (настоящее гномическое, расширенное
время) (...) Вневременное значение настоящего времени,—не противоречащее его
основному значению, так как оно тоже включает момент речи,—приобретаемое
им в изречениях и поговорках и т.п.» (с. 254).
14 (с. 201). Впрочем, к этому собственно лингвистическому аргументу было бы
желательно добавить какие-либо психолингвистические: ведь мы мало знаем о
8*

том, как воспринимают настоящее историческое носители языка— с точки
зрения ментальной локализации соответствующей ситуации относительно текущего
времени говорящего. (В работе [Караванов 1997: 104] настоящее историческое
определяется по-другому—как «прошедшее в настоящем»; мне больше
импонирует трактовка Гловинской.)
15 (с. 203). В книге [Санников 1999: 417-418] данное значение настоящего
времени—вместе со значением прошедшего времени (П1.2) (Ну, я пошел)—
квалифицируется как частный случай грамматической гиперболы; автор, по-видимому,
не усматривает в этих употреблениях времен вообще особых значений времени,
что льет воду на мельницу инвариантного подхода, отстаиваемого в настоящей
работе. Впрочем, я полагаю, что в данном случае неуместно говорить о
гиперболе.
16 (с. 208). Можно согласиться со следующими мыслями А. В. Бондарко [1971а:
135], высказанными в связи с данным частным значением прош. времени:
«Важным результатом столкновения временного значения грамматической формы и
значения контекста является ослабление значения отнесенности действия к
прошлому, превращение этого значения в слабый, иногда едва заметный оттенок.
Значение грамматической формы становится коннотативным оттенком,
сопутствующим, как своего рода обертон, основному денотативному значению,
исходящему от контекста».—Для меня, однако, существенно то, что это значение все
же не исчезает полностью; тем самым, инвариант сохраняется.
17 (с. 210). Данная экспликация опирается на предложенное в [Гловинская 1989а:
125-126] описание смысла «будущего СВ в узуальном значении».
18 (с. 210). В статье [Караванов 1997:105,113], специально посвященной
употреблениям глагольных форм указанного типа, им полностью отказано в обладании
«первичным временным значением, т. е. значением будущего времени»; однако,
анализируя конкретные случаи такого употребления, автор отмечает:«(...)
перед нами повторяющееся настоящее, т. е. речь идет о свойстве какого-либо
лица, неоднократно проявлявшемся в прошлом и настоящем и, очевидно, имеющем
тенденцию проявляться и в будущем». По существу, в этой формулировке задана
«чреватость настоящего будущим», фигурирующая в нашей экспликации.
19 (с. 212). Экспликация построена с существенной опорой на описание «будущего
СВ о прошлом единичном факте как удивительном, неожиданном» в [Гловинская
1989а: 117].

ГЛАВА VI
ИНВАРИАНТ И ЧАСТНЫЕ ЗНАЧЕНИЯ
ИМПЕРАТИВА
1. Инвариант императива
Ниже рассматриваются только собственно императивные
синтетические формы, т. е. формы повелительного наклонения второго лица
единственного и множественного числа— пой (те), спой(те). За пределами
нашего изложения остаются разнообразные случаи, нередко подводимые
в грамматиках и исследованиях под рубрику повелительного наклонения:
формы так называемого повелительного наклонения совместного
действия—типа споем(те)(-ка)!, будем петь, давай(те) споем, давай(те)
(будемте) петь; формы самопобуждения—типа спою-ка, дай(те) спою;
аналитические способы выражения побуждения, обращенного к
третьему лицу —типа пусть (пускай) поет / споет / поют / споют, и т. п.1
Автор склоняется к трактовке указанных выражений скорее как случаев
несобственного употребления языковых единиц (форм индикатива,
синтаксических конструкций) для выражения побуждения (т. е. как случаев
«транспозиции» тех или иных единиц в семантическую область
императива), нежели как носителей грамматического значения императива.
Как и в предыдущей главе, референт глагольной формы V (положение
дел, обозначаемое глагольной формой V) мы будем называть глагольной
ситуацией (позволяя себе иногда опускать прилагательное), которую
будем обозначать через «V»,
Предлагается следующая экспликация инварианта русского
императива в его прямом апеллятивном употреблении:
VimpeT = '(1) говорящий сигнализирует о своем волеизъявлении
относительно реализации адресатом ситуации «V»;
(2) говорящий или адресат хочет реализации ситуации «V»'.

Компонент 'сигнализация'.
Императив в его апеллятивном употреблении представляет собой
специфическое речевое действие — особый иллокутивный акт
волеизъявления—в сопоставлении с другими способами выражения последнего.
Отношение между императивом и волеизъявлением, выраженным посредством
развернутого выражения с перформативным глаголом в индикативе 1
лица ед. числа (типа Я прошу / предлагаю / советую / требую /
разрешаю. ..), сводится к противопоставлению 'сигнализации' и 'сообщения',
восходящему к Ausdrucksfunktion (экспрессивной функции) и Darstellungs-
funktion (репрезентативной функции) К. Бюлера, как отмечается в [1ог-
danskaja, MePcuk 1995: 215]. В этой же работе указывается, что языковые
средства сигнализации — в отличие от средств сообщения—не допускают
(или не склонны допускать —добавлю я) применения операции отрицания
или постановки вопроса. В настоящей работе не только экспликация
инварианта, но и все экспликации частных непрямых значений императива
содержат центральный компонент 'говорящий сигнализирует...'
Компонент 'сигнализация' в экспликаций инварианта императива
отражает — как, думается, в большинстве случаев вхождения этого
компонента в смысл языковых единиц —непосредственную психологическую
связь между сознанием говорящего и глагольной ситуацией — так
сказать, «малое (или нулевое) психологическое расстояние» между ними —
по сравнению с разнообразными неимперативными способами выражения
побуждения. Для обозначения указанной психологической связи
непросто подобрать удачное выражение. Можно называть соответствующий
аспект значения императива 'субъективностью' (см. ниже) или
модальностью; автор предпочитает использовать для этой цели ярлыки
«экспрессивность» или «эмоциональность»2.
Именно эта особенность императива составляет основную мысль
статьи [Грабье 1983: 106], где она характеризуется следующим образом:
«(...) благодаря употреблению императива говорящий добивается большей
экспрессивности сообщения, выражает свое субъективное, в частности, оценочное
отношение к действию. В контекстах, в которых императив замещает другое
наклонение, он всегда экспрессивнее, чем другие способы модального выражения»
[подчеркнуто мною—Я. П.].
В. Грабье указывает, что такая точка зрения на инвариантное
значение императива была высказана еще С. И. Карцевским в работе «Systeme
du verbe russe» (Прага, 1927), где по поводу императива отмечалось
«активное отношение говорящего к действию». Аналогичная точка зрения
была выражена Р. О. Якобсоном [Якобсон 19856: 215 ел.], который
указывал на «волюнтативный аспект действия», обозначенного императивной
формой, и ссылался на С. И. Карцевского, а также на Н. П. Некрасова3.

В специально посвященной императиву книге [Храковекий, Володин
1986: 227] выражен скепсис по отношению к характеристике императива
как субъективного отношения говорящего к действию, данной в [Гра-
бье 1983]; авторы этой книги не предлагают некоего единого значения
императива, охватывающего любые его употребления, как прямые, так
и непрямые (можно предположить, что они вообще отрицают наличие
такого общего значения). Возможно, расплывчатый термин
«субъективный» дает основание для подобного скепсиса, однако мне представляется,
что все же соответствующее понятие верно ориентировано в направлении
психологической природы императива как носителя тесного «контакта»
между сознанием говорящего и побуждением — с большим эмоционально-
экспрессивным потенциалом, чем другие глагольные формы. Поэтому,
отказываясь от термина «субъективный» при характеристике
инварианта императива, я удерживаю в предложенной формулировке инварианта
суть соответствующего понятия — посредством компонента
'сигнализация', который, как было сказано выше, предполагает экспрессивность.
Итак, из упомянутых взглядов на императив Карцевского,
Якобсона и Грабье вытекает сведение инварианта императива к
«субъективному отношению говорящего к действию» [Грабье 1983: 111]. Аналогичное
решение принято в диссертации [Шаронов 1991: 7], где весь
разнообразный спектр употребления императивных форм объединен
«экспрессивно-модальным отношением говорящего к действию». Подобное
исключение из инварианта императива основной интерпретации—побуждения —
мне представляется его неоправданным обеднением—при том что
компонент «субъективности», т. е. эмоционально-экспрессивной насыщенности,
я признаю существенной составной частью этого инварианта. Этот
компонент, входящий в предложенном инварианте в 'сигнализацию',
обнаруживается во всех упоминаемых ниже непрямых интерпретациях
императива; в частности, он проявляется в том, что при помещении
соответствующих высказываний с императивными формами в позицию
дополнительного придаточного предложения при глаголе речи соответствующую
императивную форму необходимо или более естественно
трансформировать в форму другого наклонения, например: Сделай Иван это раньше, не
возникло бы никакого недоразумения —У Петр сказал, что если бы Иван
сделал это раньше, ...; А он вчера мне это и скажи —¥ Я сообщил, что
он мне вчера неожиданно сказал это. Тем самым, во всех
экспликациях частных интерпретаций императива требуется введение 'говорящего'
[Шаронов 1991]4.
Если это так, то, вообще говоря, можно было бы удовлетвориться
более компактной формулировкой инварианта
императива—«экспрессивностью»,—которая одна способна охватить все частные значения
последнего. Думается, что инвариант императива имеет более сложный характер,
равно как и его соотнесенность с частными интерпретациями. Мне не

хотелось бы отказываться от компонента 'волеизъявление' в экспликации
инварианта императива: слишком существен этот компонент в качестве
основной характеристики данной граммемы. Как я попытаюсь
продемонстрировать далее—при разборе конкретных непрямых употреблений
императива,—не только смысл 'экспрессивность', свойственный всем
употреблениям, но и другие смыслы, входящие в предложенный выше
инвариант императива или так или иначе сопряженные с ним, по-разному
проявляются в этих употреблениях —«так или иначе пробивают себе
дорогу» (по выражению А. В. Бондарко [1978: 158] в связи с несобственными
употреблениями других грамматических форм —форм времени).
Компонент 'волеизъявление'.
В формулировках семантики императива в качестве способа
обозначения его ядерного смысла нередко выступают слова «побуждение» и
«побуждать»; иногда «волеизъявление» и «побуждение» используются
равноправно в рамках одного и того же семантического описания императива.
Для обоснования выбора в пользу «волеизъявления» проанализируем
«императивную ситуацию» (термин А. В. Бондарко — [ТФГ 1990: 80 ел.]).
Говорящий, употребляя императивную форму V"imper, манифестирует
состояние своего сознания по отношению к соответствующей глагольной
ситуации, которую может или должен реализовать адресат после
текущего высказывания. Для большинства иллокутивных функций
императива в апеллятивном употреблении — приказа, требования, просьбы и др.
[Храковский, Володин 1986: 136 ел.; Падучева 1996: 75 ел.] —можно
утверждать, что говорящий хочет реализации глагольной ситуации, однако в
общем случае это не верно: в ситуации разрешения, выражаемого
императивной формой V (например: Можно мне взять эту книгу? —Бери),
реализации ситуации «V» хочет именно адресат, а говорящему может быть
совершенно безразлично, будет она реализована или нет. Компонент (2)
в инварианте императива отражает то обстоятельство, что желание
реализации ситуации может быть у любого из участников речевого акта5.
Между тем, в соответствии с языковым чутьем автора, русский
глагол побуждать и его субстантивный дериват побуждение предполагают
каузацию желания совершить нечто именно у адресата, что не всегда
случается в ситуации употребления императивных форм. У слова
волеизъявление подобной привязки желания непременно к адресату нет.
Предпочтя в формулировке инварианта 'волеизъявление'
'побуждению', я в дальнейшем изложении не отказываюсь от употребления слов
«побуждение» / «побуждать»: они удобны и в силу более выразительной
направленности на императивную ситуацию, и в силу краткости, и в
силу большей употребительности и привычности в описаниях императива,
и в силу естественного, словарно обусловленного, присоединения
актантов адресата и содержания (побуждение Х-а к Y-y, побуждать Х-а к Р

/ (с)делать Р), наконец, в силу наличия адъективного деривата
«побудительный». Тем самым, в рамках данной работы я придаю слову
побуждение смысл 'волеизъявление относительно реализации адресатом
некоторой ситуации', лишая «побуждение» указанной выше импликации
желания адресата, свойственной обыденному языковому употреблению этого
слова6.
Компонент 'реализация ситуации'.
За внешне неуклюжим компонентом 'реализация адресатом ситуации
«V»' (не обязательно 'действия') стоит то обстоятельство, что
побуждение, выражаемое формой императива, не обязано относиться к действию,
ср. императивы спи, сиди, лежи, в которых мы имеем названия состояний,
а не действий.
Различие императивного и неимперативных способов
выражения волеизъявления.
Сравним следующие два ряда выражений:
(1) Затопи печь! vs.
(2) (а) Прошу тебя затопить печь (Требую, чтобы ты затопил
печь); (б) Затопил бы ты печь!; (в) Затопишь печь!; (г)
Затопить печь!; (д) Пусть Игорь затопит печь!; (е) Затоплю-ка печь
{Затопим-ка печь); (ж) Не затопишь ли ты печь?7
В (1) говорящий устанавливает непосредственную — «интимную» —
связь между состоянием своего сознания и глагольной ситуацией;
глагольная форма, выражающая в (1) волеизъявление, изначально, по своей
природе, предназначена именно для этой функции. В серии (2)
волеизъявление выражается несобственным образом: соответствующие
глагольные формы не имеют такого специального назначения. (При этом,
подобно императиву, во всех случаях серии (2), кроме (2а), по-видимому, также
имеет место сигнализация, а не сообщение.) В случае (2е), где
глагольные формы предстают тоже как специальные носители именно функции
волеизъявления, последняя привносится элементом -ка8, за вычетом
которого формы затоплю, затопим не имеют специальной функции
волеизъявления.
А. В. Бондарко в [ТФГ 1990: 87] характеризует аналогичное
противопоставление как противопоставление категориального (прямого) и
некатегориального (косвенного) типа императивности; в первый тип
включаются, помимо собственно императива, все случаи, в которых
«императивная семантика выступает как категориальное значение особых форм
(морфологических и синтаксических)», например, императивные
инфинитивы типа Молчать! (т.е. способ (2г)). Однако императивная функция

не является для инфинитива главной, специальной, поэтому мне.
представляется более четким противопоставление собственно императивных и
прочих способов выражения побуждения.
Из большей связи—в случае императива—сознания говорящего и
побуждения, из большей субъективности и эмоциональной насыщенности императива в
сопоставлении с другими способами выражения побуждения не следует делать
вывод о непременно более категоричном характере собственно императивного
побуждения. В серии (2) побуждение в случаях (в) и (г) представляется более
сильным и настойчивым, чем в собственно императивном случае (1): в (г) оно
просто ультимативно и безапелляционно (категорическое приказание, своего
рода окрик), а в (в), по характеристике А. В. Бондарко [1978: 107-108],
((категориальное волеизъявление выражено сильнее, так как выражается не только
побуждение к действию, но и уверенное его представление как реального
факта в будущем» е (данный смысловой компонент привносится именно благодаря
собственному — прямому — значению формы будущего простого совершенного
вида).
Ключевые компоненты инварианта императива.
Рассмотрим те связанные с инвариантом смыслы, которые
релевантны в аспекте установления связей между частными значениями
императива и инвариантом. Прежде всего, это непосредственно входящий в
инвариант компонент 'волеизъявление' ('побуждение') и компонент 'хотеть'
('говорящий или адресат хочет реализации ситуации').
Далее, как уже упоминалось выше, из входящего в инвариант
компонента 'сигнализация' вытекает смысл, отражающий тесную
психологическую связь между сознанием говорящего и ситуацией, к реализации
которой он побуждает адресата. Для обозначения этого смысла
используются ярлыки 'экспрессивность' или 'эмоциональность' (с полным
сознанием их условности).
Напомню, что, хотя один смысл 'экспрессивность' достаточен для
«скрепления» всех частных интерпретаций императива, подобный способ
скрепления выглядит слишком тривиальным. Поэтому обратимся к двум
другим смыслам, которые, как мне представляется, «сопряжены» с
инвариантом императива приблизительно так же, как коннотации сопряжены
с лексическими значениями (в русском языке со значением 'осел'
сопряжена коннотация 'глупость и упрямство', со значением 'ворон'—
коннотация 'мрачность', и т.п.). Это смыслы 'должен' ('долженствование')
и 'условие', которые назовем коннотациями инварианта императива.
Включение смысла 'долженствование' в коннотации императива
связано с тем, что, хотя этот смысл и не вытекает со строгой необходимостью
из смысла 'побуждение' (если X побуждает Y-a к Z-y, из этого не следует,
что Y должен делать Z), все же соответствующая модальность высоко

вероятна при выражении побуждения — ср. близкий к модальности
долженствования смысл прогноза будущего действия адресата — 'Я думаю,
что ты сделаешь это ...' — в одном из пунктов толкования А. Вежбицкой
[Wierzbicka 1991: 256; Вежбицкая 1999: 47].
Что касается смысла 'условие', его трактовка как коннотации
'побуждения' связана со следующим рассуждением. Допустим, мы имеем
импликацию Q —> Р; тогда Q естественно назвать условием (для) Р.
Стандартным способом передачи этой импликации является
сложноподчиненное предложение условия: Если Q, то Р. Однако можно
продемонстрировать адресату сообщения действенность этой импликации, прибегнув к
нестандартному способу, — предложить ему выполнить условие Q, чтобы
убедиться в последующей реализации Р. Вместо условных предложений
типа:
Если ты придешь вовремя, мы все успеем сделать.
Если ты только дотронешься до сундука, я закричу.
мы можем прибегнуть к императиву, выражающему не столько
побуждение, сколько условие:
Приди вовремя, (и) мы все успеем сделать.
Дотронься только до сундука, (и) я закричу10.
Итак, в ситуации импликации «Q —> Р» для подачи ситуации Р
можно предварить ее подачей воздействующей на нее ситуации Q, обеспечить
реализацию этой последней. Для этого и служит побудительная сила
императива: говорящий как бы побуждает адресата совершить Q в целях
выполнения условия для Р, и Р в этом случае выделено ярче, чем в случае
стандартных способов выражения условного или уступительного
значения (в силу большей экспрессивной силы императива).
В [ТФГ 1990: 84] (автор раздела—А. В. Бондарко) в подобных случаях
употребления императива справедливо усматривается «частичное
устранение признака "волеизъявление"»:
«Говорящий (пишущий) по существу не просит и не требует, чтобы что-то в
действительности было сделано. Волеизъявление оказывается не реальным, а всего
лишь фигуральным. В связи с этим императивность выступает в условном
варианте, она становится фигуральным способом представления условия в ситуации
"условие—следствие": 'Попробуйте, сделайте это —и если вы это сделаете, то
получите следующий результат'».
Коннотация 'ирреальное условие' «наводится» и в тех случаях, когда
субъект при форме императива в придаточном предложении выражен не
местоимением второго лица, а другими способами:
Скажи твои друзья мне об этом раньше, недоразумения не было бы.

В интерпретации подобных употреблений императива в придаточных
предложениях условия автор расходится с точкой зрения некоторых
исследователей (среди прочих назову В. С. Храковского и А. П.
Володина [Храковский, Володин 1986: 226 ел.], А. В. Бондарко [ТФГ 1990: 84],
Г. Г. Сильницкого [ТФГ 1990: 98]), в соответствии с которой значение
императива здесь полностью исчезает, а соответствующие формы
совпадают лишь внешне с формами императива, т. е. имеет место
грамматическая омонимия (в пользу которой говорит отсутствие согласования по
числу: Приди мы вовремя,..., а не *Придите мы вовремя...) п.
Сопоставим следующие два высказывания:
(а) Выиграй (ты) матч, и все трудности разрешились бы
(разрешатся);
(б) Выиграй он матч, все трудности разрешились бы.
В обоих случаях императив выражает не столько побуждение,
сколько условие, однако, как отмечает А. В. Бондарко в упомянутой работе, в
случаях типа (а) значение императива исчезает не полностью, а в случаях
типа (б) оно менее явно—и подобным употреблениям Бондарко в
императивности полностью отказывает. Я полагаю, что столь резкой
границы между случаями типа (а) и типа (б) нет: в (б) отношение «условие —
следствие» подано—подобно случаю (а)—как связь между побуждением,
обращенным к третьему лицу, и некоторым следствием из выполнения
этого побуждения: выполнение побуждения создает предпосылки для
реализации следствия. В придаточном предложении примера (б) — Выиграй
он матч, ... —говорящий условно побуждает некоторое лицо выполнить
соответствующее действие—выиграть матч,—после чего адресат
высказывания сможет убедиться в реализации ситуации, описываемой в
главном предложении, — в разрешении всех трудностей.
Более сложный случай представляют условно-императивные
придаточные, в которых субъект при императиве не обладает способностью
к целесообразной деятельности: Начнись дожди хотя бы на неделю
раньше, с лесными пожарами удалось бы справиться быстрее (пример
Ю. Д. Апресяна). Здесь ситуация в придаточном предложении еще
более удалена от собственного значения императивности. Однако подобно
тому, как в случаях типа Зеленейте, нивы! мы свободно усматриваем
персонификацию субъекта при императиве и не станем подвергать сомнению
наличие компонента 'побуждение' в такого рода обращениях к неживым
объектам12, в приведенной фразе, относящейся к дождям и лесным
пожарам, думается, неявно представлено «условное обращение» к дождям—
побуждение начаться раньше: выполнение этого побуждения позволяет
убедиться в реализации более быстрой победы над лесными пожарами.

Проведенное эвристическое рассуждение подтверждается также тем,
что императив и вне контекста сложноподчиненного предложения, а
именно—в контексте сочинения-паратаксиса, — может выражать условие, что
мы видели выше в примере (а). Вот еще пример:
Начни делать ежедневно этот комплекс упражнений — и боль как
рукой снимет.
В этом примере побудительную силу императива вряд ли можно
подвергать сомнению, однако здесь все же более существенно не столько
побуждение, обращенное к адресату, сколько констатация некоторого
условия для реализации глагольной ситуации во втором члене паратаксиса.
В [Падучева 1985: 47] фраза Поезжайте на лето в деревню, и вы
вернетесь здоровым квалифицируется как «просто условное предложение». В
[Санников 1989: 216] подвергается сомнению наличие побуждения в ряде
предложений аналогичной структуры, а по поводу двух фраз — Зайди, и
ты будешь неприятно поражен и Опоздай ты на работу, и тебя тут
же уволят —наличие побуждения решительно отрицается. О последней
фразе В. 3. Санников говорит, что здесь вряд ли «Говорящий)
побуждает С-(лушающ)его опаздывать на работу, скорее наоборот». С этим,
конечно, нельзя не согласиться, однако здесь мы видим обычный
языковой прием — использование иронии, т.е. подачи некоторого содержания
через противоположный смысл. См. ниже комментарий к пункту (ИЗ) в
разделе 3.
Я позволю себе не согласиться с упомянутыми авторами: в условных
императивных паратактических конструкциях смысл побуждения не
полностью стирается. Подобное паратактическое выражение условного
отношения посредством императива отнюдь не является идиосинкратическим
свойством русского языка, оно наблюдается, например, в английском, ср.
примеры из [Haiman 1985: 44-45]:
Touch that chest, and I'll scream.
'Дотронься до этого сундука, и я закричу'.
Smile, and the world smiles with you.
'Улыбайся, и мир будет улыбаться вместе с тобой'.
Данному паратаксису условия родствен случай (И1) — «возмездие за
совершение действия»—из перечня непрямых значений императива в
разделе 3 настоящей главы13.
Как было сказано ранее, все непрямые употребления императива
объединены общим семантическим компонентом 'экспрессивность'. Однако
для более убедительной демонстрации связи непрямых употреблений
императива с инвариантом будут указываться (в разделе 3) и другие смы-

еловые компоненты, общие у экспликации частной интерпретации
императива и его инварианта, из набора следующих смыслов: 'побуждение',
'желание', 'долженствование' или 'условие'. Первые два содержатся в
инварианте, последние два являются его коннотациями.
2. Синтаксическая или лексическая обусловленность
интерпретации императива
Рассматриваемые ниже, в разделе 3, непрямые употребления
императива по преимуществу можно трактовать как случаи синтаксических
фразем (о которых говорилось в разделе 7 главы I). Я не буду
относительно каждого частного значения императива решать вопрос о наличии
/ отсутствии в соответствующем случае синтаксической фраземы: для
моих целей это несущественно. (Отмечу, впрочем, что пункты (Иб) — (И8)
ниже очевидным образом отвечают определению синтаксической
фраземы.) Как указывалось в главе I, автор исходит из того, что в большинстве
случаев вхождения граммемы в синтаксическую фразему ее инвариант не
улетучивается (как это нередко происходит с компонентами лексических
фразем), а тем или иным образом сохраняется; поэтому автор стремился
выявить связь с инвариантом для всех случаев вхождения императивных
форм в синтаксические фраземы.
Что же касается лексической обусловленности интерпретаций
императива, в литературе уже отмечалось—[Апресян 1995в: 149-151; Булыгина,
Шмелев 1997а: 188], —что некоторые лексемы обладают в форме
императива нестандартными иллокутивными функциями; таковы стативные
ментальные глаголы знать, считать, думать, понимать, бояться,
гордиться, стыдиться и др. Трудно отрицать своеобразие интерпретации
императивных форм этих глаголов, отраженное в толкованиях этих форм
в упомянутых выше двух работах; очевидно, что вклад граммемы
императива в выражения Знай / Думай / Пойми / Вспомни, что Р богаче
стандартного побуждения, к которому сводятся императивы, скажем, в
случаях типа Говори / Скажи, что Р {Если тебя будут обо мне
спрашивать, ты всем говори, что я уехал). Однако верно ли, что от
побуждения в выражениях с указанными ментальными императивами ничего
не остается? —Такой вывод все же слишком категоричен; думается, что
во фразах типа Знай, что он тебя предал—щт том что акцентируется в
них действительно каузация сообщения адресату новой для него
информации—побуждение все же присутствует. Мне представляется, что для
плана содержания фраз типа Знай, что Р (и для других ментальных
императивов) выполняются пункты толкования А. Вежбицкой [Wierzbicka
1991: 256]: '(а) Я говорю: я хочу, чтобы ты знал, что Р; (Ь) я говорю это
потому, что я хочу, чтобы ты знал, что Р; (с) я думаю: ты будешь знать,

что Р, вследствие этого' (во всяком случае, выполнение первых двух
пунктов мне очевидно). Если взять выражения с императивом Думай, что Р,
то и для них, видимо, выполняются пункты толкования А. Вежбицкой;
например, в пушкинских строках из посвящения к «Полтаве» — Узнай, по
крайней мере, звуки, / Бывало, милые тебе, — / И думай, что во дни
разлуки, I В моей изменчивой судьбе, / Твоя печальная пустыня, /
Последний звук твоих речей— / Одно сокровище, святыня, / Одна любовь
души моей — императив думай очевидным образом выражает
побуждение14.
3. Непрямые значения императива
Предлагаемый ниже обзор непрямых употреблений императива
базируется преимущественно на главе XI — «Непрямые употребления
императивных форм» —в книге [Храковский, Володин 1986: 226-246],
представляющей собой наиболее полный и детальный источник сведений о
семантике и поведении русского императива. Частично заимствуются оттуда
характеристики употреблений императива и примеры; из непрямых
употреблений рассматриваются только те, для которых соотнесение с данной
выше формулировкой инварианта императива не очевидно. Случай (И4)
и некоторые ключевые примеры заимствованы из [Шмелев 1961].
В приводимых ниже экспликациях ключевые компоненты,
обеспечивающие связь с инвариантом (т.е. содержащиеся в формулировке
инварианта или среди его коннотаций), подчеркиваются.
(И1) В специфическом значении «возмездия за выполнение действия»15
(императив—в сов. виде, часто с частицами только, еще или
выражениями у меня, мне):
Только закричи —я тебя выгоню!
Скажите еще хоть слово — и они вас оставят без обеда.
Попадись мне только! Ты у меня пикни только!
Поговори мне еще!
'Говорящий сигнализирует о неприятности, которая постигнет
адресата, если будет реализована ситуация S; говорящий как бы
побуждает адресата к реализации ситуации S, чтобы тот мог убедиться
в реальности угрозы'.
В подобных случаях императив используется в речевом акте угрозы
[Булыгина, Шмелев 1997а: 289-290]: явно указывается (как в первых двух
примерах) или подразумевается (как в остальных) некоторое наказание,
которое последует в том случае, если осуществится глагольная
ситуация императивной формы. Реально говорящий не желает осуществления

этой ситуации, но подает свое нежелание таким образом, как если бы
он действительно побуждал адресата к выполнению соответствующего
действия. Акцент делается на угрозе адресату; в качестве условия
исполнения угрозы выдвигается некоторое возможное действие адресата,
обозначаемое императивной формой. Побуждение, интерпретируемое как
условие для некоторой ситуации,—одна из функций императива; это
проявляется и в случае (И7) ниже (императив условия или неблагоприятного
обстоятельства).
Как видно из экспликации, связь с инвариантом обеспечивают
компоненты 'побуждение' и 'условие' (союз «если» в экспликации).
(И2) С оптативным значением в конструкции с подлежащим 3-го лица
(форма императива—в ед. числе):
Минуй нас, пуще всех печалей, / И барский гнев, и барская любовь!
(Грибоедов).
Защищай нас и радость и горе!
Спит, — спи, ребенок, одень твою душеньку веселый сон, приснись
тебе невестушка, первая раскрасавица (...) (Горький).
'Говорящий сигнализирует о том, что он хочет реализации
ситуации S; говорящий представляет свое желание как побуждение,
обращенное к субъекту при императиве'.
Связь с инвариантом осуществляется через коннотацию 'желание' и
компонент 'побуждение'.
(ИЗ) Со значением долженствования (императив —в ед. числе; субъект
императива—не ты и не вы; обычно субъект предшествует
императивной форме):
И дрожь и злость меня берет, / И шевелится эпиграмма / Во
глубине моей души, I А мадригалы им пиши/ (Пушкин).
— Посадили психа на нашу голову. Так хорошо было втроем — и
вдруг... Возись с ним теперь! (Ильф и Петров).
Шпану всякую насобираешь — отвечай потом за тебя... (Р.
Григорьева).
Они выдумали этот кружок, а он (мы) проводи занятия.
Снаряжение для похода, конечно, я доставай, не так ли?
Он покажи порядок, закон покажи, на то начальство
поставлено (Л. Толстой).
Он и служи барину, и мети, и чисть, он и на побегушках!
(Гончаров).
'Говорящий сигнализирует о том, что субъект императива должен
реализовать ситуацию S; говорящий отрицательно оценивает это'.

Действие, которое должен выполнить субъект императивной формы,—
подразумеваемый (как в первых трех примерах) или явно выраженный
(как в последующих), — подается как обращенное к нему побуждение.
Связь с инвариантом осуществляется через коннотацию
'долженствование' 16.
Значение «необходимого или вынужденного действия» усматривается в
определенных употреблениях императива в [Гловинская 19896: 92], где приводится
следующий пример: Можно и так. С единственным условием: не попадайся.
Увольняются рабочие — держи любой ценой. Подписывай наряд на выполнение
завышенных объемов работ... Нужного диаметра трубы выменивай на
шифер, шифер заменяй рубероидом (В. Франюк). М. Я. Гловинская не усматривает
в императивных формах данного примера никаких следов побуждения (совета
или инструктажа), сводя их смысл только к необходимости, о которой
говорящий говорит с осуждением. Соглашаясь в последнем с Гловинской и видя в этих
императивах проявление коннотации императива 'долженствование', я не
склонен полностью устранять здесь побудительный смысл. Я полагаю, что в этом
случае (и многих подобных) имеет место несобственное высказывание
побуждения: говорящий подает свое отрицательное отношение к некоторой ситуации
как побуждение к реализации этой ситуации. Подобный прием передачи
определенного содержания посредством внешне противоречащего ему смысла весьма
обычен в языке (например, «возражение под видом согласия», составившее
предмет статьи [Булыгина, Шмелев 19976]). Если говорить об императиве, то можно
рассмотреть вполне типичную ситуацию, когда говорящий, отнюдь не желая
выполнения слушающим некоторого действия, употребляет — с яркой
просодической эмфазой — императив, обозначающий именно это действие: Ну что ты
от меня еще хочешь? Вей меня, грабь меня, изверг! Вполне обычны ситуации
неодобрения под видом иронической похвалы: Хороши наши министры, нечего
сказать! (слова Пушкина в передаче И. Тургенева). Ср. соображения В. В. Гу-
ревича [1988: 7] относительно словесно не выраженной модальности «несомненно
не А» в иронических и шутливых высказываниях типа реплики Хорош! в смысле
«плохо поступил».
(И4) Со значением «трудности, невозможности или бесполезности
совершения действия» [Шмелев 1961: 52]:
Дело было зимой, иочь, вьюга, все люди —в шубах, разбери-ко
второпях, кто купец, кто дьякон? (Горький).
Он и не посмотрит сумму, подпишет, как тогда контракт, а после
поди, как у маклера будет засвидетельствовано, допрашивайся!
(Гончаров).
'Говорящий сигнализирует о том, что ситуация S труднодостижима,
невозможна или бесполезна; для осознания этих ее свойств
говорящий как бы побуждает реализовать ситуацию S'.

В статье [Шмелев 1961: 52-53], послужившей для автора настоящей
работы источником для выделения данного употребления императива, оно
характеризуется, с одной стороны, как не выражающее реального
побуждения, а с другой стороны, как имеющее «характер непосредственного
обращения к кому-то, кто должен осознать трудность, бесцельность
данного действия». Именно это последнее свойство существенно для моих
целей: оно позволяет представить соответствующую ситуацию как
«квазипобуждение».
(И5) Со значением невозможности (императив —в ед. числе; при
императиве отрицательная частица; субъект при императиве—1-го или
3-го лица или обобщенно-личное «ты») [Шмелев 1961: 52; ТФГ 1990:
116]:
Я (Ты) и слова ему не скажи (не говори).
Всех распугал: никто не подойди (не подходи).
Я таких знаю: ходит —не подступись (Федин).
X не Vjmper = 'Говорящий сигнализирует о том, что X не может
реализовать ситуацию «V»; говорящий представляет это как следствие
обращенного к Х-у побуждения обратить внимание на возможную
неприятность вследствие реализации ситуации «V».
В этой экспликации допустима замена модальности возможности
модальностью долженствования; в этом случае, кроме 'побуждения', связь с
инвариантом обеспечивается еще и коннотацией долженствования.
Как показывают первые два примера, здесь возможны императивы
обоих видов. Известно, что императив сов. вида с отрицанием
выражает предостережение: Не упади означает опасение говорящего по поводу
того, что адресат может упасть (см. [Гуревич 1994]), и говорящий
обращает внимание адресата на это обстоятельство. В связи с этим можно
часто встретить утверждение о том, что в отрицательных императивах
сов. вида нет побуждения, с чем я согласиться не могу. Говорящий такого
рода репликой побуждает слушающего обратить внимание на возможную
неприятность, в чем и состоит суть предостережения.
В третьем примере в качестве субъекта при императиве выступает
нулевая лексема —0™ (обобщенно-личное «ты») [Булыгина, Шмелев 1997а:
339-340, 347, 350].
(И6) В конструкции с хоть для выражения значения потенциального
следствия из реальной ситуации (императив—в несов. виде и ед. числе;
субъект при форме императива отсутствует; императив следует
после описания ситуации):
Обстановка крайне обострилась — хоть прекращай игру.

Аж лампы J сквозь воздух, / как свечи, фитилятся, / хоть вешай
I на воздух J топор. (Маяковский).
Он отчет написал, а там хоть без премии оставайся.
Щегольство какое в деревне, подумаешь! Ногти-то, ногти, хоть
на выставку посылай! (Тургенев).
'Говорящий сигнализирует о том, что ситуация Р [выраженная в
первой предикатной части высказывания] такова, что можно
реализовать ситуацию S'.
Эта экспликация может быть переформулирована следующим
образом: 'Говорящий сигнализирует о том, что если имеет место
ситуация Р, то возможна ситуация S', или:
'Говорящий сигнализирует о том, что ситуация Р является условием
для возможности ситуации S'.
Из перифразы исходной экспликации явно видна коннотация
'условие', посредством которой обеспечивается в данном случае связь с
инвариантом.
В [Храковский, Володин 1986: 241] утверждается, что реальная
ситуация (в нашем первом примере — обострение обстановки) «оценивается
говорящим как достигшая крайнего предела развития». Думается, это
наиболее типичный случай интерпретации императивных форм в данной
конструкции, однако возможны примеры, в которых не обнаруживается
достижения крайнего предела развития: Обстановка курортная — хоть
раздевайся и загорай (указано автору И. А. Мельчуком).
В [Шмелев 1961: 52] выделяются две функции императива с хоть:
обозначение потенциального действия или «того действия, которое рисуется
как единственный "выход" из неблагоприятных обстоятельств»; вторая
функция представляется частным случаем первой.
В случае (И6) мы имеем дело с явной синтаксической фраземой:
данная интерпретация императива неизбежно сопряжена с наличием частицы
хоть, предшествующей императивной форме (о «фразеологических
клише» типа Хоть плачь!, Хоть в петлю лезь!, Хоть умирай!, Хоть вон
беги! и т.п. говорится в [Шмелев 1961: 52]).
(И7) В придаточной части сложноподчиненного предложения—для
выражения условия или неблагоприятного обстоятельства (императив —
в ед. числе —предшествует субъекту):
Признай он мою правоту, обстоятельства сложились бы
по-другому.
Живи еще хоть четверть века — / Все будет так. Исхода нет
(Блок).
'Говорящий сигнализирует о том, что ситуация S [выраженная в
придаточном предложении] является условием для ситуации Р [вы-

раженной в главном предложении] или для не Р; в последнем случае,
несмотря на S, ситуация Р все же реализуется'.
Императивная форма в придаточном предложении обозначает условие
для реализации ситуации, выраженной в главном предложении (первый
пример), или некоторое неблагоприятное обстоятельство для такой
реализации, при этом все же ее не отменяющее (второй пример). Иными
словами, в данном случае мы имеем условное или уступительное отношение
между сопоставляемыми ситуациями. Экспликацию можно
перефразировать следующими приблизительными формулами: 'S имплицирует Р'—для
условия; 'S преимущественно имплицирует не Р, при этом Р' —для
неблагоприятного обстоятельства. Импликация присутствует в обоих случаях:
устанавливается некая «квазилогическая» связь между ситуациями S и Р,
причем S, синтаксически подчиненная Р, положительно или отрицательно
воздействует на наличие или возможность Р.
Императивная форма в придаточном предложении может относиться
как к прошлому, так и к будущему, т. е. может характеризоваться, как
отмечается в [ТФГ 1990: 57], «подвижной темпоральной отнесенностью», а
также относиться к плану абстрактного настоящего (настоящего
обычности), как показывает пример из Достоевского, приведенный в указанной
работе: Выскочи русский человек чуть-чуть из казенной, узаконенной
для него обычаем колеи — и он сейчас же не знает, что делать.
В [Шмелев 1961: 53] приводятся примеры соотнесенности императивной
формы придаточного предложения с разными модально-временными формами
сказуемого в главном предложении—с сослагательным наклонением, с будущим
временем изъявительного наклонения («Нарвись я на другого, так меня живо без
кобылы оставят» (Седых)), с настоящим временем («Потяни рылом воду, ан в
зобу у тебя уже видимо-невидимо ракушек кишит» (Салтыков-Щедрин)).
Пример, приводимый в этой работе для иллюстрации сочетания императива в
придаточном с претеритным сказуемым в главном, — «Отнимите у меня перо—и я
помер» — формально относится к паратаксису, а не к гипотаксису, но его
можно трансформировать в нужный случай, хотя получающиеся фразы выглядят
тяжеловато: Отними они у меня перо, л сразу же помер.
Связь с инвариантом обеспечивается здесь наличием коннотации
'условие' в составе экспликации.
Как отмечалось выше, в разделе 1 (при обсуждении коннотации
инварианта 'условие'), подобные конструкции могут трансформироваться в
паратактические посредством введения сочинительного союза и:
Признай он мою правоту, и обстоятельства сложились бы по-
другому.

(И8) В придаточной части сложноподчиненного уступительного
предложения:
Осел останется ослом, хотя осыпь его звездами (Державин).
Хоть истерику закатывайте — я не уступлю.
Хоть вы охрипните, хваля друг дружку, — всё ваша музыка плоха!
(Крылов).
Как ни старайся, его ничем не проймешь.
Кричи не кричи (Хоть кричи, хоть не кричи) — никто не
поможет.
А все-таки я не занимаюсь бесплодными размышлениями об ужасах
войны, потому что сколько я ни думай, я ничего не сделаю для ее
уничтожения (Гарпшн).
'Говорящий сигнализирует о том, что ситуация S является
благоприятным условием для не Р; при этом реализуется Р'.
Как отмечается в [Храковский, Володин 1986: 243], здесь также
возможна аналогия в области паратаксиса: Режь меня, жги меня; не скажу
ничего (Пушкин); см. выше комментарий к п. (ИЗ) о несобственном
выражении побуждения.
В [Шмелев 1961: 54-55] указывается обобщенно-уступительный
характер предложений, имеющих в придаточной части сочетание
вопросительного местоимения с частицей ми: как ни..., сколько ни..., какой ни...
и т.п.
К данному кругу употреблений императива применимо то же
рассуждение, что и в предыдущем случае (И7), где также возможно
уступительное отношение (ср. вторую фразу в примерах (И7)).
Неблагоприятное или безразличное обстоятельство, выраженное в синтаксически
подчиненном члене этого отношения, подается как (квази)побуждение17.
Напомню, что случаи (И6)-(И8) оказываются очевидными
представителями синтаксических фразем.
(И9) В явной или подразумеваемой противительной конструкции для
выражения значения неожиданного (обычно нежелательного) факта в
прошлом (императив—в сов. виде и ед. числе —следует после
субъекта в сопровождении частицы и):
Мы с ним неделю не разговаривали, а вчера он мне вдруг и
скажи...
Подхожу я к Игорю, а он (возьми) и ударь меня по плечу.
Я бежать, а они и вцепись друг дружке в волосья.
А он и попади в эту самую минуту в лужу.
'Говорящий сигнализирует о том, что ситуация S, предшествующая
текущему моменту, представлена как неожиданная на фоне некото-

рой предшествующей ей ситуации Р; говорящий эмоционально
относится к ситуации S'.
В этом случае мы имеем так называемый «драматический императив»
(термин А. В. Исаченко [1960: 498 ел.]; см. также [Широкова 1983: 101;
Грабье 1983: 108]). Вторая ситуация, неожиданная (и, как правило,
нежелательная) плохо согласуется с первой; тем не менее, она имела место, и
эта несовместимость создает смысл неожиданности второй ситуации на
фоне первой. Неожиданность ситуации выражается эмоционально
нагруженной императивной формой глагола. Связь с инвариантом
обеспечивается здесь только «тривиальным» для императива компонентом
'экспрессивность' ('эмоциональность'); следов 'побуждения' здесь не видно.
Интересны замечания Н. П. Некрасова по поводу таких употреблений
императива [1865: 116]:
«Самоличность действия в этой форме особенно видна из употребления
выражений, подобных следующему:
Случись тут мухе быть, вм. случилось.
Откуда ни возьмись навстречу моська им. (Крылов).
Подобные выражения употребляются часто в языке вместо определенных
личных для выражения краткости, быстроты действия».
В. В. Виноградов, не признававший подобные употребления формами
императива и подводивший их под «прошедшее время мгновенно-произвольного
действия», омонимичное форме императива, тем не менее усматривал в них
«императивный» след: «Несомненно, экспрессивно-волевое влияние повелительного
наклонения просочилось в это прошедшее и придало ему своеобразные оттенки
модальности» [1986: 448]. Виноградов усматривал в таких употреблениях «новый
тип глагольного наклонения», отличающегося от изъявительного «яркой
модальной окраской», которое он предложил называть «волюнтативным (или волевым)»
[там же: 487], поскольку соответствующие формы «обозначают действие
прошедшее, стремительное, мгновенное, представляющееся внезапным,
немотивированным актом воли действующего лица» [там же: 488]18. Что касается акта воли, то
таковой не обязателен, как показывают примеры типа А тут ему и подвернись
под руку эта падко; А тут и свались на нас эти невзгоды; А тут и случись в
соседнем селе ярмарка; А тут и грянь внезапно холода, и т. п. Предложенная в
(И9) экспликация учитывает не только «волюнтативвые» акты, но и указанные
«безагентные» ситуации.
В [Шмелев 19606: 287] говорится о попытках связать данное употребление
императива с желанием или побуждением или с аористом:
«К. С. Аксаков связывал его с древним желательным наклонением. А. А. По-
тебнл, Б. Дельбрюк, Л. А. Булаховскии и другие считают возможным объяснить
подобное применение формы из ее побудительного значения. Совсем иное
толкование было предложено А. А. Шахматовым. Говоря о различном употреблении
повелительной формы 2-го лица единственного числа, А. А. Шахматов заметил:

"Возможно, что употребление в значении прошедшего вызвано влиянием
аориста. .." Эта точка зрения была впоследствии поддержана А. И. Стендер-Петер-
сеном и В. В. Виноградовым. / Каково бы ни было происхождение форм вроде—
он ц скажи, во всяком случае, то, что они образуются не только от глаголов, где
совпадение с аористом могло иметь место, но и от других форм, свидетельствует
0 том, что они были осознаны именно как формы повелительного наклонения».
К данному случаю примыкает родственное маргинальное
употребление императивной формы несовершенного вида в сопровождении частицы
знай и/или возвратного местоимения себе, а также союза а:
(И9а) Вокруг все хохочут, а он знай ползи (он себе ползи, он знай
себе ползи).
В [РГ2 1980: 115] отмечаются следующие маргинальные случаи
«переносных значений, в которых побудительность оказывается ослабленной»:
(i) похожие на случай (И9а) «встречающиеся в художественной речи
употребления формы побудит, накл. для обозначения совершающегося
одновременно с чем-н. и независимого действия (...)» (дается пример из
Твардовского: А на левом с ходу, с ходу / Подоспевшие полки / Их толкали в
воду, в воду, J А вода себе теки...); (п) «употребление формы побудит,
накл. для оценочного обозначения действия, с чем-то связанного или чем-
то обусловленного» (пример из Винокурова: Я скажу тебе откровенно:
1 Это здорово, так скакать! / Только запах нелегкий пота, — / Голова
от него трещи! / Как пирог, что сейчас из пода, / Как густые, с
наваром, щи). Для двух указанных случаев, кроме 'экспрессивности', я пока
не вижу никаких других компонентов, связывающих соответствующие
употребления императивных форм с инвариантом.
К другим маргинальным непрямым употреблениям императива, с
достаточно очевидной побудительной силой, относятся следующие пять
случаев:
• Обороты типа Боже сохрани (упаси, избавь), сохрани (упаси, из-
бави) Бог, обладающие силой отрицания, запрета или предостережения,
которые подаются как побуждение, обращенное к высшему существу.
• Обороты типа черт возьми (побери, подери); эмоциональная
реакция говорящего в таких оборотах подается как побуждение, обращенное
к инфернальному существу.
• Императивы смотри(те), гляди(те), скажи(те), подумай(те),
выражающие эмоциональную реакцию говорящего (часто вместе с
элементом -ка): Смотри(те)(-ка), какой болван!; Подумайте, куда он нас
затащил! Говорящий как бы побуждает адресата присоединиться к своим
чувствамi3.

• Сочетание служебного императивного выражения поди(те) /
попробуете) со знаменательным императивом для выражения
«невозможности вьтолнения действия»: Замок на вид совсем простой, а попробуй
открой. Говорящий как бы предлагает адресату—в форме побуждения —
сделать попытку осуществления соответствующего действия, чтобы
убедиться в невозможности этого.
• Императивы так называемого «вольного цитирования» — со
значением неприемлемости выполнения говорящим предписанного ему
действия: Говорят, надо тезисы посылать. Ну вот еще, тезисы им посылай.
Предписываемое нежелательное для говорящего действие изображается
как побуждение, обращенное к говорящему. Здесь мы имеем случай
долженствования, ср. (ИЗ) выше.
Примечания
1 (с. 221). См. универсальную восьмичленвую парадигму императива в [Храков-
ский, Володин 1986:24] и расширенную парадигму императива в русском языке в
[ТФГ 1990: 198], а также обсуждение проблемы состава императивной
парадигмы в русском языке в [ТФГ 1990: 189 ел.]. Отмечу, что А. В. Исаченко выводит
из состава императива выражения с пусть / пускай и типа Да крепнет [наша
дружба!] [Исаченко [1960: 477 ел.], однако оставляет в нем формы совместного
действия [там же: 484 ел.].
2 (с. 222). Мысль об эмоционально-экспрессивной нагрузке императива была не
чужда русским грамматистам XIX века; например, у К. С. Аксакова она
выступает под именем «драматичности» [1875: 569]: «Смысл повелительного как
повелительного легко открывается во всех разнообразных его употреблениях:
общий смысл его—это драматичность, одна из ярких черт русской речи, и от
этого необыкновенная, не передаваемая другою формою, живость».
3 (с. 222). Н. П. Некрасов рассматривает форму императива как «обозначение
общего действия, или, как говорят, безличного» [1865: 100]. Высказывания
этого выдающегося русского грамматиста о статусе императива настолько ярки
и выразительны и настолько проницательно ухватывают некоторые
особенности значения императива, что я позволю себе привести здесь обширную цитату
[Некрасов 1865: 105-106]:
«Если эта форма общая для всех трех лиц, то, понятно, она не выражает
непосредственного отношения, или непосредственной связи действия с тем или
другим определенным лицом. Стало быть, действительной связи действия с лицом
действующим в ней самой нет. Если же она соединяется с тем или другим лицом
в речи, то это значит, что в ней лежит лишь возможность такого соединения;
т. е. что она может быть соединена, может быть и не соединена с известным
лицом. Но чтобы возможность соединения перешла в действительную связь, или в
действительное соединение действия с известным лицом, необходим посредник,

который бы нашел, что то или другое действие должно относиться почему-либо
к тому или другому лицу. Посредником в этом случае является лицо
говорящее. Таким образом, соединение и несоединение общей личной формы действия
с известным лицом вполне зависит от лица говорящего: оно связывает то или
другое действие с тем или другим лицом, по своему желанию, по своей воле,
а не потому, что между действием и лицом находится уже сама по себе связь
действительная, непосредственная. / (...) лицо говорящее распоряжается, так
сказать, в этом случае действием, приписывая его какому-либо известному лицу
(...) Вот почему общая личная форма глагола в русском языке получает в
речи смысл желательный, или повелительный, или, наконец, условный. Последнее
значение почти то же, что желательное, или повелительное, только желание в
нем представляется сознанию не действительным, а возможным; напр., знай я
это, ни за что не пришел бы—этим я выражаю ту мысль, что я пришел
только потому, что не знал чего-либо; если бы я знал, то не пришел бы. Не прийти
было бы лучше, чем прийти. Поэтому я желал бы знать, но это желание для
меня уже не может быть действительным после того, как я совершил действие;
след.(,) оно может представляться сознанию только возможным».—Прерву здесь
цитирование, чтобы отметить, что связь условного употребления императива с
его ядерным значением повеления / желания проведена Н. П. Некрасовым
чересчур прямолинейно, ср. фразы типа Приди л минутой раньше, л попал бы под
лавину, где никак нельзя усмотреть желания говорящего совершения действия,
указанного в придаточном предложении. Зато продолжение цитаты
непосредственно льет воду на мельницу предложенного в настоящей работе понимания
инварианта грамматического значения: «Итак(,) из истинного понимания
грамматического значения формы как формы мы могли легко объяснить и те
частные значения, которые она может иметь в живой речи, — мы поняли настоящий
смысл и объем употреблений ее в языке».
4 (с. 223). В статье [Гуревич 1998: 27] отмечается, что компонент
«субъективность», «указывающий на говорящего и на сам акт речи», проявляется в
обширном круге языковых единиц; по мнению В. В. Гуревича, он проявляется
практически в любом грамматическом значении (наряду с модальными, дейктическими,
местоименными и многими служебными словами). Говорится об ориентации на
говорящего и в грамматическом времени; правда, специального упоминания
императива в [Гуревич 1998] нет. При столь широком понимании «субъективности»
такая точка зрения представляется справедливой. Когда я говорю о
принадлежности этого компонента к инварианту императива, я имею в виду, что степень
«субъективности» содержания этой граммемы значительно превышает
проявление субъективности в других грамматических значениях русского языка.
Императив, так сказать, «пропитая» субъективностью.
5 (с. 224). Релевантность желания адресата в случае иллокутивной функции
«разрешение», которая возможна у императива, может быть подвергнута сомнению.
Указанная иллокутивная функция императива может быть отражена в
инварианте по-другому: можно говорить либо о желании говорящего относительно
реализации ситуации, либо об отсутствии нежелания относительно нереализации
ситуации. Развернутая экспликация такого инварианта приводит к весьма
тяжеловесной формулировке второго условия:

(2) гоюрящий хочет, чтобы адресат реализовал ситуацию «V», или неверно,
что говорящий не хочет, чтобы адресат не реализовал «V».
Однако и в такой версии инварианта будет удержан ключевой компонент
'хотеть', существенный для установления связей между некоторыми непрямыми
значениями императива и его инвариантом.
8 (с. 225). Отмечу, что нередко в формулировках значения императива желание
реализации ситуации жестко приписывается говорящему, а возможность
альтернативного желания адресата не упоминается. Ср. толкование императива,
предложенное А. Вежбицкой, которая вводит компонент 'Я говорю, что я
хочу, чтобы ты сделал это' [Вежбицкая 1985: 256; Wierzbicka 1991: 205; Вежбицкая
1999:47 ел.], или описание императива у Ю. Д. Апресяна, который сводит
семантику императивных форм глаголов действия «к самой общей идее побуждения,
т.е. к выражению желания, чтобы адресат сделал Р, и попытке каузировать
адресата сделать Р» [Апресян 1995в: 149].
7 (с. 225). Обзор некоторых косвенных способов выражения побуждения (в
основном—посредством внешне вопросительных предложений) дан в [Булыгина,
Шмелев 1997а: ч. III, гл. 4].
8 (с. 225). О его скорее аффиксальном —а не лексическом — статусе говорилось
выше в главе III (разд. 6.8).
9 (с. 226). В концовке данной цитаты мне представляются слишком
категоричными прилагательные «уверенное» и «реального».
10 (с. 227). К такого рода «условным» императивам примыкают употребления
императивных форм в «неопределенно-личном значении» [Шмелев 1961: 53]: «Вам,
мама, разреши, вы бы всех наших городских приспособили к вашему
колхозу» (Панова). В этой же работе указывается (с. 54), что императивная форма
«может стать средством "риторически-образного" раскрытия связи между теми
или иными явлениями, но она может сохранять при этом и значение
волеизъявления, направленного на установление этой связи. Например: "Да выдьте за
меня замуж, Александра Павловна, вы все это и увидите" (Тургенев); "Чего ты
мне говоришь о колхозе? Жилу кулаку перережьте, тогда пойдем! Отдайте
нам его машины, его быков, силу его отдайте, тогда будет наше равенство!"
(Шолохов)».
11 (с. 228). Примечательно, что при этом «следы» императивности в подобных
употреблениях все же отмечаются, ср. у Г. Г. Сильницкого: «(...) данная
форма имплицирует определенную заинтересованность субъекта речи в
реализации / нереализации действия придаточного условного» [ТФГ 1990: 98].

Заинтересованность можно соотнести с компонентом 'экспрессивность' в нашем
инварианте императива.
12 (с. 228). Ср. [РГ1 1980: 623], где отмечается, что императивные формы
«могут выражать побуждение, адресованное не лицу, а предмету; такое обращение
характерно для поэтической речи».
13 (с. 229). В книге [Haiman 1985:39 ff.] на материале разных языков
демонстрируется способность паратактических конструкций выражать отношения условия,
причем не обязательно с использованием императива в первом члене
паратаксиса. Данная функция паратаксиса типологически весьма распространена. См.,
например, материал с императивными формами в условных паратактических
конструкциях в разноструктурных языках (императивные формы
подчеркнуты):
• франц. «Ne changez pas de maniere avant que je vous le dise, et je vous achete
cinquante tableaux par an» (Maurois) 'He меняйте манеру письма, пока я вам не
скажу, и я покупаю у вас пятьдесят картин в год' [ТУК 1998: 277]);
• эстонск. Taida vaid ankeet ja tasuta kaubauudiste info on sinu 'Заполни
только анкету, и бесплатная информация о новых товарах твоя' [ТУК 1998: 357]);
• венг. Mondd el a teljes igazsagot, senki nem hisz neked 'Расскажи всю правду,
никто не поверит1 (в смысле 'Если расскажешь всю правду,...') [ТУК 1998: 376];
• кламат (семья кламат-сахаптин, макросемья пенути, США, Орегон)
yo:wallGi hay ?i coy ?i sle:wapk 'Выстрели-ка ты из лука вверх, и ты увидишь'
[ТУК 1998: 403-404]).
14 (с. 231). В [Апресян 1995в: 150] употребление императива глагола думать
ограничивается преимущественно фраземами типа Думай что хочешь {что угодно),
которым дается такое толкование: 'можешь считать, что хочешь; мне
безразлично, что именно ты считаешь'. Отмечу, что даже в этом толковании фраземы
побуждение все же дает рефлекс в виде пермиссивного компонента 'можешь'
(разрешение — одна из альтернативных иллокутивных функций побуждения).
Языковое чутье автора этих строк вполне допускает и в современном языке
употребления императива думай, аналогичные пушкинскому в приведенной
цитате.
15 (с. 231). Другие терминологические «ярлыки» для обозначения этого круга
употреблений: «побуждение к запрещаемому», «обратное побуждение» [РГ1 1980:
623].
16 (с. 233). В [КГРЯ 1998: 315] (автор Н. К. Онипенко) говорится о «каузиро-
ванной извне необходимости» в такого рода употреблениях императива: «(...)
фокус эмпатии говорящего направлен на того, "кто должен", то есть говорящий
помещает свою точку зрения в его субъектную сферу. Значение вынужденности
выражается в отношении к субъектам 1-го и 3-го лица, 2-е лицо субъекта
прочитывается как адресат (...) Для рассматриваемых конструкций характерны

глаголы несов. вида (Все отдыхают, а л воду вози); глаголы сов. вида
выражают необходимость быстрейшего достижения результата (Неделю никто не
убирал, а тут за час все убери)».
17 (с. 237). В. С. Храковский усматривает в такого рода «уступительных»
употреблениях императивных форм особое наклонение—«условное наклонение, или
квазиимператив» [Храковский 1999: 103, 105].
18 (с. 238). Убедительная критика точки зрения на «драматический императив»
как на особого рода «прошедшее время» дана в [Исаченко 1960: 499 ел.].
19 (с. 239). В [РГ 1980: 624] таким формам дана упрощенная характеристика:
они трактуются как утратившие побудительное значение и приравниваются к
модальным частицам.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
1. U лингвистической эвристике
Автор хотел бы критически оценить предложенные в главах IV-VI
описания связей между частными значениями граммем в русском языке и
слабыми инвариантами этих граммем. И частные значения, и
инварианты, и формулировки связей между частными значениями и инвариантами
были даны на естественном языке, с его неоднозначностью и развитой
синонимией, — свойствами, препятствующими научному описанию этого
сложнейшего феномена существования человека. В лингвистике самым
эффективным и самым распространенным средством описания
естественного языка является он сам; естественный язык служит собственным
метаязыком, довольно далеко отстоящим от общеметодологических
требований, предъявляемых к формальному языку. Редко можно встретить
лингвистическую работу, в которой естественноязыковые единицы
описывались бы средствами, внеположными естественному языку;
математические, нейрофизиологические, психологические и прочие инструменты
наук о человеке, плохо освоенные лингвистами, пока почти ничего не
могут дать в поддержку или в опровержение лингвистических построений,
опирающихся на языковую интроспекцию исследователей или опрос
информантов. Подобные построения составляют подавляющее большинство
в лингвистической практике.
В этом отношении настоящая работа не является исключением.
Автору хотелось бы найти какие-нибудь дополнительные свидетельства в
поддержку сформулированных здесь на естественном языке инвариантов
граммем и описаний связи между их инвариантами и частными
значениями—такие свидетельства, которые выходили бы за пределы языка и
были бы почерпнуты из областей, внеположных современной лингвистике.
Такое сложное образование человеческой психики, каким является
естественный язык, должно изучаться и моделироваться целым комплексом
наук о человеке, и, думается, лингвистика не должна заявлять на него свои
безоговорочные права. Автор не вышел в настоящей работе из оков,
налагаемых на него лингвистикой, не получил внешние по отношению к
языку данные в пользу предложенных сугубо лингвистических построений.
Собственно, подобная задача и не ставилась, хотя она представляется

чрезвычайно важной. Можно предположить, что ее реализация
потребует комплексных усилий специалистов из разных областей науки о человеке
или приобретения лингвистами основательных специальных знаний,
умений, навыков, образа мышления из внелингвистических дисциплин. Пока
этого нет, собственно лингвистическим построениям суждено оставаться
на относительно низком уровне обоснованности.
Поэтому следует без особых иллюзий воспринимать данные,
полученные сугубо лингвистическим путем, т.е., грубо говоря, исключительно с
опорой на языковую интроспекцию, —в частности, формулировки,
предложенные в настоящей работе. Это не более чем поисковые, отчасти
несколько спекулятивные, рассуждения; они приводят к сугубо
предварительным формулировкам, которым наука о языке еще должна дать
интерпретацию во внелингвистических областях. Если обратиться в поисках
аналогии к математической практике, можно сказать, что рассуждения,
представленные здесь и им подобные, относятся не к собственно решению
некоторой задачи, а к способам поиска решения задач; тем самым, такие
рассуждения носят эвристический характер.
2. Основные выводы и результаты работы
Резюмирую основное содержание работы в виде следующих тезисов.
• Инварианты пронизывают естественный язык в гораздо большей
степени, чем это отражается в современных исследованиях плана
содержания языковых единиц и в грамматиках конкретных языков.
• Инвариант языковой единицы можно рассматривать в сильной и
слабой ипостаси. Сильный инвариант—это некоторая сущность, из которой
по определенным правилам могут быть выведены все частные
интерпретации единицы. Слабый инвариант —это сущность, свойственная любой
частной интерпретации единицы. Для задания и мотивировки сильного
инварианта требуется формулировка соответствующих правил; для
задания и мотивировки слабого инварианта требуется лишь демонстрация
проявления инварианта тем или иным образом в каждой интерпретации
единицы. Для современной лингвистики более реалистичными
представляются поиски слабых инвариантов.
• Понимание инварианта как общего смыслового компонента во всех
интерпретациях единицы есть лишь частный случай. Инварианты могут
иметь более сложный характер и соотноситься с отдельными
интерпретациями единицы более сложным образом. Формулировка инварианта
может содержать некоторые ключевые компоненты, которые (1) могут
входить в экспликацию содержания (толкование) частной интерпретации
граммемы —наиболее «естественный» случай; или (2) могут вытекать из

такой экспликации в результате прагматического вывода.
Формулировка инварианта может непосредственно характеризовать только базисную
интерпретацию граммемы, но при этом обладать коннотациями,
входящими в экспликации содержания частных интерпретаций.
• В большом числе случаев синтаксической или лексической
обусловленности интерпретации граммемы ее инвариант проявляется в этой
интерпретации (в отличие от фактов лексической фразеологии, для
которых проявление значений компонентов фразелогического сочетания в
его общем значении менее характерно).
• Следующие два свойства языковых значений являются логически
независимыми: «быть обязательным [для некоторого класса знаков]» и
«быть словоизменительным». Относительно двух оппозиций—«обяэатель-
ное / необязательное» и «словоизменительное / словообразовательное» -
возможны все четыре комбинации свойств, проявляющиеся в знаках тех
или иных языков: (1) обязательные словоизменительные значения
(классические, массовые словоизменительные значения); (2) необязательные
изолированные (не входящие в категории) словоизменительные
значения (квазиграммемы); (3) обязательные словообразовательные значения
(спорный, но, по-видимому, возможный случай, под который можно
подвести такие примеры, как арабские породы или связанные основы, не-
пременно сопровождаемые словообразовательным аффиксом); (4)
необязательные словообразовательные значения (классические, массовые
словообразовательные значения).
• Противопоставление словоизменения и словообразования
градуально (как большинство оппозиций, релевантных для естественного языка).
Экспликация данного противопоставления должна быть
многофакторной, что отражено в приведенном в разделе 4 главы II наборе
эвристических критериев, ни один из которых не характерен только для
словоизменительных или только для словообразовательных значений. Все вместе
они образуют многоаспектную шкалу с двумя полюсами (или, если
угодно, набор шкал), на которой языковые значения располагаются в
соответствии с их характеристикой по всем критериям: они могут «прочно»
находиться на каком-либо полюсе, могут тяготеть к одному из них, а
могут примыкать и к середине шкалы (возможно, так обстоит дело с
русским видом). По-видимому, разные критерии имеют разные веса, что
также необходимо учитывать при установлении статуса того или иного
значения.
• В сфере русского словоизменения правомерно рассматривать
изолированные внекатегориальные словоизменительные
значения—квазиграммемы: сравнительная степень прилагательного и наречия; побуждение к
совместному действию (выражаемое постфиксом -те в формах типа пой-

демте); фамильярное побуждение (выражаемое постфиксом -ка в формах
с побудительным значением).
• Предложены операционные критерии установления видовой
принадлежности русского глагола. Продемонстрирована аспектуальная
нестабильность некоторых глаголов; показано, что принятое деление глаголов
на три класса — перфективные, имперфективные и двувидовые — носит
упрощенный характер.
• Внесены некоторые коррективы в критерий видовой парности
Ю. С. Маслова; выявлена его недостаточная строгость. Этот критерий
может рассматриваться как необходимое, но не достаточное условие
видовой коррелятивности двух глаголов.
• Продемонстрирован промежуточный статус категории вида в
русском языке в плане противопоставления словоизменения и
словообразования. К видовым значениям применены эвристические критерии
противопоставления словоизменения и словообразования, выявившие чисто
количественное превосходство словоизменительного статуса вида. Однако
отсутствие «весовых» характеристик упомянутых критериев препятствует
какому-либо категоричному выводу относительно принадлежности
видовых значений к числу граммем или дериватем.
• Суффиксальные и префиксальные видовые пары оцениваются по-
разному относительно их принадлежности к словоизменению или
словообразованию. Показано, что суффиксальные пары правомерно относить
к словоизменению, а префиксальные — к словообразованию.
• Для фиксации оппозиции форм страдательного залога, не
содержащих и содержащих постфикс -ся/-сь (читаемый ~ читающийся,
читанный ~ читавшийся), предложена особая категория невозвратности /
возвратности (в отсутствие такой категории словоформам в подобных парах
приходится приписывать одно и то же грамматическое значение).
• Исследована возможность «неклассического» подхода к описанию
русской видовременной системы, при котором формы типа открывает и
откроет объединяются одной граммемой времени — «нейтральным
временем». Продемонстрирована формальная непротиворечивость
неклассического подхода, подтверждающая тезис о «неединственности»
грамматических решений. С точки зрения проблемы инварианта глагольного
времени неклассический подход не имеет преимуществ перед традиционным
классическим; поэтому в настоящей работе предпочтение было отдано
последнему.
• Продемонстрирован неавтономный статус элемента -ка в русском
языке с точки зрения критериев отделимости слова, в силу чего этот

элемент более правомерно трактовать как аффикс, а не как
словоформу. Подобная «аффиксальная» трактовка приводит к необходимости
постулировать для русского глагола особое словоизменительное значение—
кваэиграммему 'фамильярное побуждение'.
• Рассмотрены явления, лежащие в пограничной области между
словообразованием и словоизменением: образование отадъективных наречий
типа быстро, аттенуативных форм сравнительной степени типа
побыстрее и префиксального отрицания (небыстрый, ненарушающий). При
принятой в работе словообразовательной трактовке этих явлений
последние два типа демонстрируют словообразование не от целой лексемы, а
от части парадигмы: аттенуативы образуются от форм сравнительной
степени, а префиксальные отрицательные формы причастий от
соответствующих причастий.
• Исследованы возможности кваэиграммемной трактовки некоторых
явлений русского словоизменения: вокатива существительного, краткости
прилагательного и пассивного залога глагола.
• Для инвариантов граммем числа русского существительного ядром
считается противопоставление 'один' ~ 'более одного'; однако эти
инварианты носят более сложный характер. С противопоставлением
единичности и неединичности в психике человека ассоциируются некоторые
другие, в каком-то отношении родственные ему, которые называются
коннотациями оппозиции «единичность ~ неединичность». В
качестве таких коннотаций предлагаются следующие противопоставления:
(К1) целостность ~ расчлененность; (К2) однообразие ~ разнообразие;
(КЗ) ограниченное количество ~ большое количество; (К4) компактность
~ протяженность; (К5) определенность ~ неопределенность.
Демонстрируется, что разные непрямые интерпретации множественного числа
('сорта / виды вещества', 'протяженность природного явления в
пространстве или во времени', 'пространства, покрытые веществом /
растительностью', 'ощущение отрицательного характера большой интенсивности',
'указание на факт существования объекта', 'предметы или лица
некоторого типа', 'гиперболизация', 'пейоративное осуждение') мотивируются
указанными коннотациями инвариантной оппозиции.
• Для формулировки инварианта настоящего времени вводится
понятие гомохронности: некоторая ситуация S гомохронна некоторому
временному отрезку Т (в частном случае—точке на оси времени), если (1)
ситуация S имеет место на отрезке Т, или (2) реализации ситуации S
имели место до отрезка Т, и при этом либо после отрезка Т реализации S
будут иметь место, либо на отрезке Т существуют условия для
повторных реализаций ситуации S после отрезка Т. Это понятие позволяет дать
формулировку инварианта настоящего времени: 'данная ситуация гомо-
9 — 952

хронна времени отсчета'. Инварианты прошедшего и будущего времени
формулируются, соответственно, как предшествование ситуации времени
отсчета и следование ситуации за временем отсчета. При демонстрации
проявления инварианта настоящего времени в некоторых частных
интерпретациях этой граммемы используется не только непосредственное
вхождение ключевых компонентов инварианта в экспликацию
интерпретации, но и прагматический вывод из такой экспликации.
• Категория времени носит не столь безусловно шифтерный
характер, как подлинные шифтеры типа я, ты, здесь, сейчас: глагольное
время является шифтером лишь в прототипическом употреблении, поскольку
его ориентация относительно момента речи носит лишь прототипический
характер.
• Инвариант императива строится, подобно инварианту числа
существительного, с привлечением коннотаций ядерной формулировки,
которая имеет следующий вид: Fjmper = '(1) говорящий сигнализирует о своем
волеизъявлении относительно реализации адресатом ситуации «V»; (2)
говорящий или адресат хочет реализации ситуации «V»'. Из этой
формулировки вытекает ключевой смысл императива—'экспрессивность'
('субъективность'). Последний признается слишком тривиальным в качестве
средства «скрепления» всех непрямых интерпретаций императива. В
качестве такого рода средств используются компоненты, непосредственно
входящие в ядерную формулировку,—'волеизъявление' и 'желание', а
также коннотации императива—'долженствование' и 'условие'. Обоснована
правомерность трактовки 'условия' как коннотации императива.
• Основной пафос книги состоит в применении различных
методологических средств при формулировке инвариантов и демонстрации связей
частных интерпретаций граммем с их инвариантами.

ЛИТЕРАТУРА
Список сокращений
АДД — Автореферат докторской диссертации
АКД — Автореферат кандидатской диссертации
ВЯ — Вопросы языкознания (журнал)
ИАН СЛЯ — Известия Академии наук. Серия литературы и языка (журнал)
ИМГУ — Издательство Московского государственного университета им.
М. В. Ломоносова
ПСЛ — Проблемы структурной лингвистики (периодическое издание)
ТМСД'п — Труды Международного семинара Диалог'п по компьютерной
лингвистике и ее приложениям (п — номер года) (периодическое
издание)
ЯРК — Языки русской культуры (издательство)
JBPC — John Benjamins Publishing Company (издательство)
PUM — Les Presses de l'Universite de Montreal (издательство)
WSA — Wiener slawistischer Almanach (журнал и издательство)
Число в круглых скобках в составе входа библиографического описания,
например «Апресян 1995а (1980)», обозначает год первой публикации
соответствующей работы.
Адмони В. Г.
1988 Грамматический строй как система построения и общая теория
грамматики. Л.: Наука, 1988.
Аксаков К. С.
1875 Сочинения филологические. Т. П. Ч. I. M., 1875.
Алпатов В. М.
1979 Структура грамматических единиц в современном японском языке. М.,
1979.
Апресян Ю. Д.
1974 Лексическая семантика (синонимические средства языка). М.: Наука,
1974. [2-е изд., испр. и дополн.: Апресян Ю. Д. Избранные труды. Т. I.
Лексическая семантика (синонимические средства языка). М.: ЯРК:
Изд. фирма «Восточная литература» РАН, 1995.]
9*

1985 Принципы описания значений граммем // Храковский В. С. (ред.).
Типология конструкций с предикатными актантами. Л.: Наука, 1985.
С. 61-65.
1995 Избранные труды. Т. II. Интегральное описание языка и системная
лексикография. М.: ЯРК, 1995.
1995а (1980) Типы информации для поверхностно-семантического
компонента модели «Смысл ■<=► Текст» // [Апресян 1995: 8-101].
19956 Трактовка избыточных аспектуальных парадигм в толковом словаре
// [Апресян 1995: 102-113].
1995в (1988) Прагматическая информация для толкового словаря // [Апресян
1995: 135-155].
1995г (1990) Типы лексикографической информации об означающем лексемы
// [Апресян 1995: 178-198].
1995д Образ человека по данным языка: Попытка системного описания //
[Апресян 1995: 348-388].
1995е Проблема фактивности: ЗНА ТЬ и его синонимы // [Апресян 1995:405-
433].
1995ж ХОТЕТЬ и его синонимы: Заметки о словах // [Апресян 1995:434-452].
1995з О языке толкований и семантических примитивах // [Апресян 1995:
466-484].
1995и (1990) Лексикографический портрет глагола ВЫЙТИ // [Апресян
1995: 485-502].
1995к Новый объяснительный словарь синонимов: Концепция и типы
информации // Новый объяснительный словарь синонимов / Апресян Ю. Д.,
Богуславская О. Ю., Левонтина И. Б., Урысон Е. В. М.: Русские
словари, 1995. С. 7-118.
1999а Отечественная теоретическая семантика в конце XX столетия // ИАН
СЛЯ. 1999. Т. 58. № 4. С. 39-53.
19996 Принципы системной лексикографии и толковый словарь // Поэтика.
История литературы. Лингвистика: Сборник к 70-летию Вяч. Вс.
Иванова. М.: ОГИ, 1999. С. 633-650.
2000 Лингвистическая терминология словаря // Новый объяснительный
словарь синонимов русского языка. Второй выпуск / Апресян Ю. Д. и др.
М.: ЯРК, 2000. С. XVUI-XLV.
Апресян В. Ю., Апресян Ю. Д.
1995 (1993) Метафора в семантическом представлении эмоций // [Апресян
1995: 451-465].
Апресян Ю. Д., Иомдин Л. Л.
1989 Конструкция типа Негде спать: синтаксис, семантика, лексикография
// Семиотика и информатика. Вып. 29. М., 1989. С. 34-92.
Ахманова О. С.
1966 Словарь лингвистических терминов. М.: Советская энциклопедия,
1966.
Ахманова О. С, Мельчук И. А., Падучева Е. В., Фрумкина Р. М.
1961 О точных методах исследования языка. М.: ИМГУ, 1961.

Баранов А. Н., Плунгян В. А., Рахилина Е. В.
1993 Путеводитель по дискурсивным словам русского языка. М.: Помовский
и партнеры, 1993.
Баранов Л. Я., Добровольский Д. О.
1995 Современная русская идиоматика (проект словаря) // Русистика
сегодня. 1995. К* 4. С. 97-115.
Бархударов Л. С.
1975 Очерки по морфологии современного английского языка. М.: Высшая
школа, 1975.
Бибок К.
1996 Проблема концептуальной семантики русского и венгерского языков
// ВЯ. 1996. № 2. С. 156-165.
Барентсен А.
1995 Трехступенчатая модель инварианта совершенного вида в русском
языке // [CCCB-I 1995: 1-26].
1998 Признак «секвентная связь» и видовое противопоставление в русском
языке // [ТВ 1998: 43-58].
Белошапкова В. А., Белоусов В. Н. и др.
1997 Современный русский язык / Под ред. В. А. Белошапковой. М.:
Азбуковник, 1997.
Богуславский И. М.
1996 Сфера действия лексических единиц. М.: ЯРК, 1996.
Богуславский И. М., Иомдин Л. Л.
1999 Семантика быстроты // ВЯ. 1999. JY* 6. С. 13-30.
Бондарко А. В.
1971а Вид и время русского глагола. М.: Просвещение, 1971.
19716 Грамматическая категория и контекст. Л., 1971
1976 Категориальные и некатегориальные значения в грамматике //
Принципы и методы семантических исследований. М., 1976. С. 180-202.
1978 Грамматическое значение и смысл. Л.: Наука, 1978.
1995 О возможных подходах к изучению видовой семантики // [CCCB-I
1995: 27-42].
1996а Теория инвариантности Р. О. Якобсона и вопрос об общих значениях
грамматических форм // ВЯ. 1996. К» 4. С. 5-18.
19966 Проблемы грамматической семантики и русской аспектологии. СПб.:
Изд-во С.-Петербургского ун-та, 1996.
1997 О системе анализа семантики глагольного вида (на материале русского
языка) // [ТАС-1 1997: 6-18].

Брехт Р. Д.
1985 О взаимосвязи между наклонением и временем: Синтаксис частицы бы
в русском языке // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XV. М.:
Прогресс, 1985. С. 101-117.
БТС
1998 Большой толковый словарь русского языка. СПб.: Норинт, 1998.
Булыгина Т. В.
1968 Грамматические оппозиции // Исследования по общей теории
грамматики. М., 1968. С. 175-231.
1977 Проблемы теории морфологических моделей. М.: Наука, 1977.
1980 Грамматические и семантические категории и их связи // Аспекты
семантических исследований. М.: Наука, 1980. С. 320-354.
Булыгина Т. В., Шмелев А. Д.
1997а Языковая концептуализация мира (на материале русской грамматики).
М.: ЯРК, 1997.
19976 Возражение под видом согласия // Облик слова / Сост. и отв. ред.
Л. П. Крысин. М.: Ин-т русского языка РАН: Русские словари, 1997.
С. 137-147.
Бахтин Н. Б.
1994 Словоизменительная морфема и грамматическая категория:
Эскимосские формы с двойным временем // ИАН СЛЯ. 1994. Т. 53. № 3. С. 28-
33.
Вежбицкая А.
1985а (1980) Дело о поверхностном падеже // Новое в зарубежной
лингвистике. Вып. XV. М.: Прогресс, 1985. С. 303-341.
19856 (1972) Речевые акты // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVI.
М.: Прогресс, 1985. С. 251-275.
1996 Язык. Культура. Познание / Отв. ред. М. А. Кронгауэ; Вступ. ст.
Е. В. Падучевой. М.: Русские словари, 1996 [пер. с англ.].
1999 Семантические универсалии и описание языков / Пер. с англ.
А. Д. Шмелева под ред. Т. В. Булыгиной. М.: ЯРК, 1999.
Виноградов В. В.
1986 (1947) Русский язык: (Грамматическое учение о слове). 3-е изд., испр.
М.: Высшая школа, 1986.
Гаврилова В. И.
1998 Краткое причастие на -м/-т как форма статального вида
страдательного залога // [ТВ 1998: 99-114].
Гак В. Г.
1977 Сопоставительная лексикология. М.: Международные отношения, 1977.
. 1998 Языковые преобразования. М.: ЯРК, 1998.

Гаспаров Б. М.
1996 Язык, память, образ. Лингвистика языкового существования. М.:
Новое литературное обозрение, 1996.
Гиро-Вебер М.
1997 Проблемы терминологии в описании категории вида в русском языке
// [ТАС-2 1997: 36-43].
Гладкий А. В., Мельчук И. А.
1969 Элементы математической лингвистики. М.: Наука, 1969.
Гловинская М. Я.
1982 Семантические типы видовых противопоставлений русского глагола.
М.: Наука, 1982.
1986 Теоретические проблемы видо-временной семантики русского глагола:
АДД. М., 1986.
1989а Семантика, прагматика и стилистика видо-временных форм //
Грамматические исследования. Функционально-стилистический аспект:
Суперсегментная фонетика. Морфологическая семантика. М.: Наука,
1989.С. 74-146.
19896 Диффузные видо-временные значения // ПСЛ. 1985-1987. М.: Наука,
1989. С. 83-95.
1996 Две загадки praesens historicum // Русистика. Славистика.
Индоевропеистика: Сб. к 60-летию А. А. Зализняка. М.: Индрик, 1996. С. 451-457.
1997 Еще раз к вопросу об инвариантах совершенного и несовершенного
вида // [ТАС-1 1997: 37-49].
1998 Инвариант совершенного вида в русском языке // [ТВ 1998: 125-133].
ГОРП
1990 Грамматика общая и рациональная Пор-Рояля. М.: Прогресс, 1990 [пер.
с франц.].
ГПРЯ
1997 Глагольная префиксация в русском языке: Сб. статей. М.: Русские
словари, 1997.
Грабье В.
1983 Семантика русского императива // Сопоставительное изучение
грамматики и лексики русского языка с чешским языком и другими
славянскими языками. М.: ИМГУ, 1983. С. 105-128.
Граудина JI. К., Ицкович В. А., Катлинскал Л. П.
1976 Грамматическая правильность русской речи: Опыт
частотно-стилистического словаря вариантов. М.: Наука, 1976.
Грекова О. К.
1998 О собственно аспектуальной, модально-аспектуальной и модальной
семантике видового противопоставления // [ТВ 1998: 134-144].

ГРЯ
1960 Грамматика русского языка. Т. I. Фонетика и морфология. М., 1960.
ГСРЛЯ
1970 Грамматика современного русского литературного языка. М.: Наука,
1970.
Гузев В. Г.
1987 Очерки по теории тюркского словоизменения: имя (на материале ста-
роанатолийско-тюркского языка). Л., 1987.
Гузев В. Г., Насилов Д. М.
1975 К интерпретации категории числа имен существительных в тюркских
языках // ВЯ. 1975. № 3. С. 98-111.
1981 Словоизменительные категории в тюркских языках и понятие
«грамматическая категория» // Советская тюркология. 1981. ДО» 3. С. 22-35.
Гуревич В. В.
1988 Семантическая производность в грамматике. М.: Изд-во МГПИ, 1988.
1994 Глагольный вид в русском языке. М., 1994.
1998 О «субъективном» компоненте языковой семантики // ВЯ. 1998. ДО» 1.
С. 27-35.
Гухман М. М.
1968 Грамматическая категория и структура парадигм // Исследования по
общей теории грамматики. М., 1968. С. 117-164.
Даль В. И.
1994 (1905) Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 2. М.:
Прогресс — Уюгаерс, 1994 [репринтное воспроизведение издания 1903-
1909 гг.].
Демьянков В. 3.
1994 Морфологическая интерпретация текста и ее моделирование. М., 1994.
1995 Доминирующие лингвистические теории в конце XX века // Язык и
наука конца 20 века. М., 1995. С. 239-320.
Добровольский Д. О.
1996 Образная составляющая в семантике идиом // ВЯ. 1996. ДО* 1. С. 71-93.
1997 Национально-культурная специфика во фразеологии (I) // ВЯ. 1997.
ДО» 6. С. 37-48.
Добрушина Е. Р.
1997 В поисках инвариантного значения приставки из- // [ГПРЯ 1997:121-
140].
ДСРЯ
1998 Дискурсивные слова русского языка: Опыт
контекстно-семантического описания / Ред. К. Л. Киселева, Д. Пайар. М.: Метатекст, 1998.

Есперсен О.
1958 Философия грамматики. М., 1958.
Зализняк А. А.
1967 Русское именное словоизменение. М.: Наука, 1967.
1977 Грамматический словарь русского языка. Словоизменение. М.: Русский
язык, 1977.
1990 Об одном употреблении презенса совершенного вида (шрезенс
напрасного ожидания») // Metody formalne w opisie j§zyk6w slowianskich.
Bialystok: Dzial Wydawnictw FUii UW w Biar/mstoku, 1990. S. 109-114.
1995 Древненовгородский диалект. М.: ЯРК, 1995.
Зализняк А. А., Падучева Е. В.
1974 О контекстной синонимии единственного и множественного числа
существительных // Информационные вопросы семиотики, лингвистики
и автоматического перевода. № 4. М., 1974. С. 30-35. [Перепечатано в
сб.: Семиотика и информатика. Вып. 35. М.: ЯРК: Русские словари,
1997. С. 7-14.]
Зализняк Анна А.
1990 Наречие напрасно: семантика и сочетаемость // Metody formalne w
opisie j§zyk6w slowianskich. Bialystok: Dzial Wydawnictw Fffii UW w
Bialymstoku, 1990. S. 115-128.
1991 Словарная статья глагола говорить // [СиИ-32 1991: 71-83].
1995 Опыт моделирования семантики приставочных глаголов в русском
языке // Russian Linguistics: (International Journal for the Study of the
Russian Language). 1995. V. 19. № 2. P. 143-185.
1998 О месте внутренней формы слова в семантическом моделировании //
ТМСД'98: В 2 т. Т. 1. Казань, 1998. С. 61-68.
1999 Метафора движения в концептуализации интеллектуальной
деятельности // [ЯДМ 1999: 312-320].
Зализняк Анна А., Шмелев А. Д.
2000 Введение в русскую аспектологию. М.: ЯРК, 2000.
Золотова Г. А.
1997 Аспектологические проблемы с точки зрения структуры текста //
[ТАС-1 1997: 91-101].
Иомдин Л. Л.
1990 Автоматическая обработка текста на естественном языке: Модель
согласования. М.: Наука, 1990.
Исаченко А. В.
1954 Грамматический строй русского языка в сопоставлении с словацким:
Морфология. Часть первая. Братислава, 1954.
1960 Грамматический строй русского языка в сопоставлении с словацким:
Морфология. Часть вторая. Братислава, 1960.

1963 Трансформационный анализ кратких и полных прилагательных //
Исследования по структурной типологии. М.: АН СССР, 1963. С. 61-93.
1965 Грамматический строй русского языка в сопоставлении с словацким:
Морфология. Часть первая. 2-е изд. Братислава, 1965.
Иткин И. Б.
1994 Два показателя числа в вепсских адъективных словоформах // ИАН
СЛЯ. 1994. Т. 53. К* 3. С. 34-38.
Казенин К. И.
1998 Определения в цахурском языке и синтаксические ограничения на
глубину // ВЯ. 1998. №4. С. 111-123.
.Калинина Е. Ю.
1998а Разграничение финитных и нефинитных форм глагола в
типологическом аспекте // ВЯ. 1998. № 4. С. 82-110.
19986 Нефинитные сказуемые в независимом предложении: АКД. М., 1998.
1999 Об омонимии и инвариантах // Типология и теория языка: От
описания к объяснению: К 60-летию А. Б. Кибрика / Ред. Б. В. Рахилина,
Я. Г. Тестелец. М.: ЯРК, 1999. С. 212-223.
Кантино Ж. П.
1972 Сигнификативные оппозиции // Принципы типологического анализа
языков различного строя. М., 1972. С. 61-94.
Караванов А. А.
1997 Употребление формы будущего времени глаголов совершенного вида в
значении настоящего времени // [ТАС-1 1997: 102-114].
ЛГасапгкин Л. Л., Клобуков Е. В., Лекант П. А.
1995 (1991) Краткий справочник по современному русскому языку. М.:
Высшая школа, 1995.
Касевич В. Б.
1977 Элементы общей лингвистики. М.: Наука, 1977.
1988 Семантика. Синтаксис. Морфология. М.: Наука, 1988.
Каинельсон С. Д.
1972 Типология языка и речевое мышление. Л., 1972.
КГРЯ
1998 Золотова Г. А., Онипенко Н. К., Сидорова М. Ю, Коммуникативная
грамматика русского языка. М., 1998.
Кибрик А. Е.
1996 Связанные употребления лексемы сам: (Системно-когнитивный
анализ) // Русистика. Славистика. Индоевропеистика: Сб. к 60-летию
А. А. Зализняка. М.: Индрик, 1996. С. 494-509.

1997 Иерархии, роли, нули, маркированность и «аномальная» упаковка
грамматической семантики // ВЯ. 1997. № 4. С. 27-57.
1998 Когнитивно ориентированная типология // Вестник Российского
гуманитарного научного фонда. 1998. № 3. С. 156-160.
Кибрик А. Е., Богданова Е. А.
1995 Сам как оператор коррекции ожиданий адресата // ВЯ. 1995. № 3.
С. 28-47.
Клобуков Е. В.
1979 Теоретические проблемы русской морфологии. М.: ИМГУ, 1979.
1986 Семантика падежных форм в современном русском литературном
языке: (Введение в методику позиционного анализа). М.: ИМГУ, 1986.
1995 Теоретические основы изучения морфологических категорий русского
языка: (Морфологические категории в системе языка и в дискурсе).—
Дисс. в виде научного доклада на соискание ученой степени доктора
филол. наук. М., 1995.
Клобуков Е. В., Рыжих Ю. М.
1998 К изучению продуктивных типов видовой соотносительности русских
глаголов // [ТВ 1998: 182-193].
Князев Ю. П.
1997 Типология вида и русский глагольный вид // [ТАС-2 1997: 44-53].
1998 Параметры для типологии вида и русский вид // [ТВ 1998: 193-206].
Кобозева И. М.
2000 Лингвистическая семантика: Учебное пособие. М.: Эдиториал УРСС,
2000.
Короткое Н. Н.
1968 Основные особенности морфологического строя китайского языка. М.,
1968.
Короткое Н. Н., Панфилов В. 3.
1965 О типологии грамматических категорий // ВЯ. 1965. № 1. С. 37-47.
Кошелев А. Д.
1996 Реферешщальный подход к анализу языковых значений // Московский
лингвистический альманах. Вып. 1. Спорное в лингвистике. М.: ЯРК,
1996.С. 82-194.
1997 К описанию ядерного значения совершенного вида // [ТАС-3 1997: 68-
75].
Красилъникова Е. В.
1989 Семантика и функции форм числа существительных в разных
типах речи // Грамматические исследования.
Функционально-стилистический аспект: Суперсегментная фонетика. Морфологическая
семантика. М.: Наука, 1989. С. 232-274.

1990 Имя существительное в русской разговорной речи: Функциональный
аспект. М.: Наука, 1990.
Кронгауэ М. А.
1998 Приставки и глаголы в русском языке: семантическая грамматика. М.:
ЯРК, 1998.
Крылов С. А.
1997 «Русское именное словоизменение» А. А. Зализняка тридцать лет
спустя: Опыт ретроспективной рецензии с позиций неоструктуралистской
морфологии // Studia linguarum. M.: Изд-во РГГУ, 1997. С. 252-315.
2000 Автоматический морфологический анализ русских словоформ с
префиксальным отрицанием: Несколько теоретических проблем //
ТМСД'2000: В 2 т. Т. 2. Протвино, 2000. С. 220-225.
Крысин Л. П.
1988 Гипербола в русской разговорной речи // ПСЛ. 1984. М.: Наука, 1988.
С. 95-111.
Кубрякова Е. С.
1974 Основы морфологического анализа (на материале германских языков).
М.: Наука, 1974.
Кузнецова А. #., Хелумский Е. А., Грушкиш Е. В.
1980 Очерки по селькупскому языку. М., 1980.
Курилович Е.
1962 Деривация лексическая и деривация синтаксическая: К теории частей
речи // Курилович Е. Очерки по лингвистике. М.: Изд-во иностранной
литературы, 1962. С. 57-70.
Кусто в а Г. И.
2000 Когнитивные модели в семантической деривации и система
производных значений // ВЯ. 2000. № 4. С. 85-109.
Лебедева Л. Б.
1984 Пространственные и временные указания в общереферентных
высказываниях // ИАН СЛЯ. 1984. Т. 43. № 4. С. 304-314.
Левонтина И. Б.
1991 Словарные статьи частицы -ка и существительного месяц //
Семиотика и информатика. Вып. 32. М., 1991. С. 136-145.
1995 Словарные статьи предлогов ДЛЯ и РАДИ: К проблеме
лексикографической интерпретации многозначности у служебных слов // [ТЛЛ
1995: 62-81].
Ломов А. М.
1977 Очерки по русской аспектологии. Воронеж, 1977.

Лопатин В. В.
1977 Русская словообразовательная морфемика: Проблемы и принципы
описания / Отв. ред. Н. Ю. Шведова. М.: Наука, 1977.
Лопатин В. В., Улуханов И. С.
1978 Теория грамматики и практика грамматического описания // ВЯ.
1978. № 1. С. 38-50.
ЛЭС
1990 Лингвистический энциклопедический словарь. М.: Советская
энциклопедия, 1990.
Лютикова Е. А.
1997 Рефлексивы и эмфаза // ВЯ. 1997. К« 6. С. 49-74.
1998 Интенсификаторы и типология рефлексива: АКД. М., 1998.
Лютикова Е. А., Татевосов С. Г.
2000 Теория, описание, приложение: полемика и диалог // ТМСД'2000:
В 2 т. Т. 1. Протвино, 2000. С. 182-192.
Ляшевская О. Н.
2000 Фигура наблюдателя в семантике форм множественного числа //
ТМСД'2000: В 2 т. Т. 1. Протвино, 2000. С. 193-198.
MAC
1981 Словарь русского языка. Т. I-IV. М.: Русский язык, 1981-1984.
Маслов Ю. С.
1948 Вид и лексическое значение глагола в современном русском языке //
ИАН СЛЯ. 1948. Т. 7. № 4. (Перепечатано в [Маслов 1984: 48-65].)
1956 Очерк болгарской грамматики. М., 1956.
1984 Очерки по аспектологии. Л.: Иэд-во ЛГУ, 1984.
Маслова Е. С.
1994 О критерии обязательности в морфологии // ИАН СЛЯ. 1994. Т. 53.
№ 3. С. 44-50.
Мельчук И. А.
1971 К проблеме выбора описания при неединственности морфологических
решений // Фонетика. Фонология. Грамматика: К семидесятилетию
А. А. Реформатского. М.: Наука, 1971. С. 211-219.
1974 Опыт теории лингвистических моделей «Смысл <=> Текст»:
Семантика, синтаксис. М.: Наука, 1974.
1985 Поверхностный синтаксис русских числовых выражений. Wien: WSA
(Sonderband 16), 1985.
1993 Согласование, управление, конгруэнтность // ВЯ. 1993. № 5. С. 16-58.

1997 Курс общей морфологии. Т. I. Введение. Часть первая: Слово. М.; Вена:
ЯРК: WSA (Sonderband 38/1): Изд. группа «Прогресс», 1997 [пер. с
франц.].
1998 Курс общей морфологии. Т. II. Часть вторая: Морфологические
значения. М.; Вена: ЯРК: WSA (Sonderband 38/2), 1998 [пер. с франц.].
2000 Курс общей морфологии. Т. III. Часть третья: Морфологические
средства. Часть четвертая: Морфологические синтактики. М.; Вена: ЯРК:
WSA (Sonderband 38/3), 2000 [пер. с франц.].
Мельчук И. А., Жолковский А. К.
1984 Толково-комбинаторный словарь современного русского языка:
Опыты семантико-синтаксического описания русской лексики. Вена: WSA
(Sonderband 14), 1984.
Мечкоеская Н. В., Норман Б, Ю., Плотников Б. А., Супрун А. Е.
1995 Общее языкознание: Структура языка. Типология языков и
лингвистика универсалий: Учебное пособие / Под общ. ред. А. Е. Супруна.
2-е изд., перераб. и доп. Минск: Вышэйшая школа, 1995.
Милославский И. Г.
1995 О семантическом содержании видовой характеристики русского
глагола // Язык—система. Язык—текст. Язык—способность: Сб. статей
/ Институт русского языка РАН. М., 1995. С. 101-110.
МССРЛЯ
1968 Морфология и синтаксис современного русского литературного языка.
М., 1968.
Муравьева И. А.
1994 Локативные серии: словоизменение или словообразование // ИАН
СЛЯ. 1994. Т. 53. № 3. С. 3943.
Набоков В. В.
1998 Комментарий к роману А. С. Пушкина «Евгений Онегин». СПб.: Ис-
кусство-СПБ: Набоковский фонд, 1998 [пер. с англ.].
Некрасов Н. [П.]
1865 О значении форм русского глагола. СПб., 1865.
Николаева Т. М.
1985 Функции частиц в высказывании (на материале славянских языков).
М.: Наука, 1985.
1997 А мы швейцару: «Отворите двери!» (в развитие идей Дмитрия
Николаевича Шмелева о цельности семантики лексемы) // Облик слова /
Сост. и отв. ред. Л. П. Крысин. М.: Ин-т русского языка РАН: Русские
словари, 1997. С. 270-276.

Николаева Т. М.% Фужерон И.
1999 Некоторые наблюдения над семантикой и статусом сложных
предложений с уступительными союзами // ВЯ. 1999. № 1. С. 17-36.
Новак П.
1983 О несостоятельности основных положений концепции общего значения
в грамматике // Сопоставительное изучение грамматики и лексики
русского языка с чешским языком и другими славянскими языками.
М.: ИМГУ, 1983. С. 64-74.
ОЯ
1972 Общее языкознание: Внутренняя структура языка. М.: Наука, 1972.
Островский Б. Я.
1997 Эвиденциальность и перфектные формы (на материале языка дари) //
ВЯ. 1997. Э 6. С. 75-88.
Падучева Е. В.
1967 Два подхода к семантическому анализу категории числа // То Honor
for R. Jakobson. II. The Hague; Paris, 1967.
1985 Высказывание и его соотнесенность с действительностью: Референци-
альные аспекты семантики местоимений / Отв. ред. В. А. Успенский.
М.: Наука, 1985.
1996 Семантические исследования (Семантика времени и вида в русском
языке; Семантика нарратива). М.: ЯРК, 1996.
1998а К семантике пропозициональных предикатов: знание, фактивность и
косвенный вопрос // ИАН СЛЯ. 1998. Т. 57. Э 2. С. 19-26.
19986 О семантической деривации: слово как парадигма лексем // Русский
язык в его функционировании: Тезисы докладов международной
конференции. М., 1998. С. 85-88.
1998в Парадигма регулярной многозначности глаголов звука // ВЯ. 1998.
Э 5. С. 3-23.
1998г Вид и время русских причастий на н/т // ПОАТТРОПОИ: К 70-летию
Владимира Николаевича Топорова. М.: Индрик, 1998. С. 294-305.
i999 Семантика глаголов выбора // ИАН СЛЯ. 1999. Т. 58. ^ 5-6. С. 34-42.
ПайарД.
1997 Формальное представление приставки от- // [ГПРЯ 1997: 87-112].
Панов М. В.
1967 Русская фонетика. М., 1967.
1995 Московская лингвистическая школа: 100 лет // Русистика сегодня.
1995. №3. С. 5-37.
Пенъковский А. Б.
1977 Об особенностях значения и употребления форм сравнительной
степени в русском языке // Семасиология и грамматика. Тамбов, 1977.

1989 О семантической категории «чуждости» в русском языке // ПСЛ 1985-
1987. М.: Наука, 1989. С. 54-82.
Перцов Н. В.
1994 Лингвистические заметки о поэме А. С. Пушкина «Домик в Коломне»
// Знак: Сб. статей по лингвистике, семиотике и поэтике памяти
А. Н. Журинского. М.: Русский учебный центр, 1994. С. 278-297.
1996 О некоторых проблемах современной семантики и компьютерной
лингвистики // Московский лингвистический альманах. Вып. 1. Спорное
в лингвистике. М.: ЯРК, 1996. С. 9-£6.
2000 О неоднозначности в поэтическом языке // ВЯ. 2000. № 3. С. 55-82.
Перцова Н. Н.
1988 Формализация толкования слова. М.: ИМГУ, 1988.
Пешковский А. М.
1956 Русский синтаксис в научном освещении. М.: Учпедгиз, 1956.
Плунглн В. А.
1988 О некоторых свойствах грамматических оппозиций //
Научно-техническая информация. Сер. 2. 1988. № 10. С. 18-22.
1992 Глагол в агглютинативном языке (на материале догон). М., 1992.
1994а Грамматичность и отношения между морфемами (к вопросу о
«групповой флексии») // ИАН СЛЯ. 1994. Т. 53. № 3. С. 51-55.
19946 К проблеме морфологического нуля // Знак: Сб. статей по
лингвистике, семиотике и поэтике памяти А. Н. Журинского. М.: Русский
учебный центр, 1994. С. 148-155.
1998а Грамматические категории, их аналоги и заместители: АДД. М., 1998.
19986 Перфектив, комплетив, пунктив: терминология и типология // [ТВ
1998: 370-381].
2000 Общая морфология: Введение в проблематику: Учебное пособие. М.:
Эдиториал УРСС, 2000.
2001 'Быстро' в грамматике русского и других языков // Слово в тексте и
в словаре. М.: ЯРК, 2001.
Плунглн В. А., Рахилина Е. В.
1995 Семантические типы предметных имен: грамматика, лексика и
когнитивная интерпретация // ТМСД'95. Казань, 31 мая —4 июня 1995 г.
Казань, 1995. С. 252-258.
1996 Полисемия служебных слов: предлоги через и сквозь // Русистика
сегодня. 1996. № 3. С. 3-20.
Поливанова А. К.
1983 Выбор числовых форм существительных в русском языке // ПСЛ. 1981.
М.: Наука, 1983. С. 130-145.
1985 Выбор видовых форм глагола в русском языке // Russian Linguistics.
1985. V. 9. P. 209-223.

1990 Опыт построения грамматической классификации русских лексем //
Вопросы кибернетики: Язык логики и логика языка: Сб. статей к 60-
летию профессора В. А. Успенского. М., 1990. С. 41-69.
ПФГ
2000 Проблемы функциональной грамматики: Категории морфологии и
синтаксиса в высказывании. СПб.: Наука, 2000.
Разлогова Е. Э.
1996 Модальные слова и оценки степени достоверности высказывания //
Русистика сегодня. 1996. № 3. С. 21^47.
Рахилина Е. В.
1998 Семантика русских «позиционных» предикатов: стоять, лежать,
сидеть и висеть // ВЯ. 1998. № 6. С. 69-80.
2000 О тенденциях в развитии когнитивной семантики // И АН СЛЯ. 2000.
Т. 59. № 3. С. 3-15.
РГ1
1980 Русская грамматика. Т. I. M.: Наука, 1980.
РГ2
1980 Русская грамматика. Т. II. М.: Наука, 1980.
Ревзин И. И.
1969 Так называемое «немаркированное множественное число» в русском
языке // ВЯ. 1969. № 3. С. 102-109.
1977 Современная структурная лингвистика: Проблемы и методы. М.:
Наука, 1977.
Ревзина О. Г.
1973 Общая теория грамматических категорий //
Структурно-типологические исследования в области грамматики славянских языков. М., 1973.
С. 5-38.
РЯ
1997 Русский язык: Учебник для 6-го класса средней школы / Л. Н.
Булатова, Н. Б. Ильина, Б. В. Красильникова, С. М. Кузьмина и др. М.,
1997.
РЯЭ
1979 Русский язык. Энциклопедия. М.: Советская энциклопедия, 1979.
Сое вино Е. Н.
1979 Формальная модель поверхностного синтаксиса русских
сравнительных конструкций // Linguistica silesiana. Katowice, 1979. Т. 3. S. 143-
171. [Рг. nauk. Slaskiego w Katowicach, № 271.]

Санников В. 3.
1989 Русские сочинительные конструкции: Семантика. Прагматика.
Синтаксис / Отв. ред. А. П. Ершов. М.: Наука, 1989.
1999 Русский язык в зеркале языковой игры. М.: ЯРК, 1999.
Селиверстова О. Н.
1997 Семантика СВ и понятие «работы» // [ТАС-2 1997: 99-114].
Сепир Э.
1993 Аномальные речевые приемы в нутка // Сепир Э. Избранные труды по
языкознанию и культурологии. М.: Прогресс—Универс, 1993. С. 437-
454.
СиИ-32
1991 Семиотика и информатика. Вып. 32. Материалы к Интегральному
словарю современного русского литературного языка / Ред.
Апресян Ю. Д. М., 1991.
Смирницкий А. И.
1959 Морфология английского языка. М.: Изд-во лит. на иностр. яз., 1959.
Соболева П. А.
1979 Лексикализация множественного числа и словообразование //
Лингвистика и поэтика. М.: Наука, 1979. С. 47-85.
Солнцев В. М., Вардуль И. Ф., Алпатов В. М., Бертельс А. Е., Короткое Н. Н.,
Санжеев Г. Д., Шарбатов Г. Ш.
1979 О значении изучения восточных языков для развития общего
языкознания // ВЯ. 1979. № 1. С. 3-15.
CCCB-I
1995 Семантика и структура славянского вида. I / Отв. ред. С. Кароляк.
Krak6w: Wydawnictwo Naukowe WSP, 1995.
CCCB-II
1997 Семантика и структура славянского вида. II / Отв. ред. С. Кароляк.
Krak6w: Wydawnictwo Naukowe WSP, 1997.
Сумбатова Н. Р.
1994 Грамматикализация глагольного синтаксиса: АКД. М., 1994.
ТАС-1
1997 Труды аспектологического семинара филологического факультета
МГУ им. М. В. Ломоносова. Т. 1. М.: ИМГУ, 1997.
ТАС-2
1997 Труды аспектологического семинара филологического факультета
МГУ им. М. В. Ломоносова. Т. 2. М.: ИМГУ, 1997.

TAC-3
1997 Труды аспектологического семинара филологического факультета
МГУ им. М. В. Ломоносова. Т. 3. М.: ИМГУ, 1997.
Татевосов С. Г., Майсак Т. А.
1998 Кодирование эпистемического статуса средствами морфосинтаксиса
(на материале цахурского языка) // ВЯ. 1998. № 1. С. 60-88.
ТВ
1998 Типология вида: проблемы, поиски, решения: (Материалы
Международной научной конференции, 16-19 сентября 1997 г., МГУ
им. М. В. Ломоносова). М.: ЯРК, 1998.
Тестелец Я. Г., Толдова С. Ю.
1998 Рефлексивные местоимения в дагестанских языках и типология ре-
флексива // ВЯ. 1998. № 4. С. 35-57.
Тимберлейк А.
1997 Динамика лексики, времени и дискурса: (Замечания по поводу анкеты
по аспектологии) // [ТАС-2 1997: 195-205].
1998 Заметки о конференции. Инвариантность, типология, диахрония и
прагматика // [ТВ 1998: 11-27].
Тихонов А. Н.
1997 Виды глагола и их отношение к слово- и формообразованию // [ТАС-3
1997: 180-186].
1998 Видовые корреляции в современном русском языке // [ТВ 1998: 466-
477].
ТЛЛ
1995 Теоретическая лингвистика и лексикография: Опыты системного
описания лексики / Ред. Апресян Ю. Д.; Сост. Богуславская О. Ю. М.:
Русские словари, 1995.
ТУК
1998 Типология условных конструкций / Отв. ред. В. С. Храковский. СПб.:
Наука, 1998.
ТФГ
1990 Теория функциональной грамматики: Темпоральность. Модальность.
Л.: Наука, 1990.
Тынянов Ю. Н.
1965 (1924) Проблема стихотворного языка. Статьи. М., 1965.
Улуханов И. С.
1977 Словообразовательная семантика в русском языке и принципы ее
описания. М.: Наука, 1977.

Уорф Б. Л.
1972 (1945) Грамматические категории // Принципы типологического
анализа языков различного строя. М., 1972. С. 44-60.
Урысон Е. В.
1995а Фундаментальные способности человека и наивная «анатомия» // ВЯ.
1995. № 3. С. 3-16.
19956 Словарная статья лексемы САМ: проблемы описания лексической
многозначности // [ТЛЛ 1995: 82-125].
1996 Отглагольные существительные со значением ситуации и «наивная
энциклопедия» // ТМСД'96. Пущино, 4-9 мая, 1996. М., 1996. С. 271-274.
1999 Дух и душа: к реконструкции архаичных представлений о человеке
// Логический анализ языка: Образ человека в культуре и языке. М.:
Индрик, 1999. С. 11-25.
2000 Русский союз и частица и: структура значения // ВЯ. 2000. № 3. С. 97-
121.
Филипенко М. В.
1997 Об иерархии аспектуальных характеристик в высказывании (к анализу
адвербиалов—определителей процесса) // ВЯ. 1997. JV* 5. С. 121-134.
ФНСАЛ
1997 Функциональные направления современной американской
лингвистики / Под ред. А. А. Кибрика, И. М. Кобозевой, И. А. Секершюй. М.:
ИМГУ, 1997.
Фрумкина Р. М.
1999 Самосознание лингвистики—вчера и завтра // ЙАН СЛЯ. 1999. Т. 58.
№ 4. С. 28-38.
Хлебников В. В.
1986 Творения / Сост., подгот. текста и коммент. В. П. Григорьева и
А. Е. Парниса. М.: Советский писатель, 1986.
Хомский Н.
1995 (1988) Язык и проблемы знания // Вестник Московского университета.
1995. № 4. С. 129-157 [пер. с англ.].
Храковский В. С.
1991 Пассивные конструкции // Теория функциональной грамматики: Пер-
сональность. Залоговость. СПб.: Наука, 1991. С. 141-180.
1999 Универсальные уступительные конструкции // ВЯ. 1999. № 1. С. 103-
122.
Храковский В. С, Володин А. П.
1986 Семантика и типология императива. Русский императив. Л.: Наука,
1986.

ЧангП.-Ч.
1997 Системны или маргинальны двувидовые глаголы в современном
русском языке? // [ТАС-3 1997: 197-210].
Ченки А.
1996 Современные когнитивные подходы к семантике: сходства и различия
в теориях и целях // ВЯ. 1996. № 2. С. 68-78.
Цеплинскал Ю. Э.
1997 К вопросу о виде как языковой универсалии // [ТАС-3 1997: 187-196].
Черткова М. Ю.
1996 Грамматическая категория вида в современном русском языке. М.:
ИМГУ, 1996.
Шайкевич А. Я.
1995 Введение в лингвистику: Учебное пособие. М.: Изд-во Российского
открытого ун-та, 1995.
Шаронов И. А.
1991 Категория наклонения в коммуникативно-прагматическом аспекте:
АКД. М., 1991.
Шатуновский И. Б.
1996 Семантика предложения и нереферентные слова (значение,
коммуникативная перспектива, прагматика). М.: ЯРК, 1996.
1999 Настоящее динамическое НСВ в современном русском языке // [ЯДМ
1999: 232-243].
Шелякин М. А.
1999 Об инвариантном значении и функциях сослагательного наклонения в
русском языке // ВЯ. 1999. № 4. С. 124-136.
Широкова А. Г.
1983 Проблематика транспозиции форм наклонений в славянских языках //
Сопоставительное изучение грамматики и лексики русского языка с
чешским языком и другими славянскими языками. М.: ИМГУ, 1983.
С. 83-104.
Шишков А. С.
1828 Собрание сочинений и переводов. Т. XII. СПб., 1828.
Шмелев Д. Н.
1960а О «связанных» синтаксических конструкциях в русском языке // ВЯ.
1960. № 5.
19606 Об одном случае реликтового употребления формы аориста в русском
языке // Материалы и исследования по истории русского языка. М.,
1960.С. 287-290.

1961 Внеимперативное употребление формы повелительного наклонения в
современном русском языке // Русский язык в школе. 1961. № 5. С. 50-
55.
1973 Проблемы семантического анализа лексики (на материале русского
языка). М.: Наука, 1973.
ЭДЯР
1998 Энциклопедия для детей. Т. 10. Языкознание. Русский язык / Глав,
ред. М. Д. Аксенова. М.: Аванта+, 1998.
ЯДЫ
1999 Логический анализ языка. Языки динамического мира. Дубна:
Международный университет природы, общества и человека «Дубна», 1999.
Якобсон Р. О.
1972 Шифтеры, глагольные категории и русский глагол // Принципы
типологического анализа языков различного строя. М., 1972. С. 95-113.
1985 Избранные работы. М.: Прогресс, 1985.
1985а (1958) Морфологические наблюдения над славянским склонением
(состав русских падежных форм) // [Якобсон 1985: 176-197].
19856 (1932) О структуре русского глагола // [Якобсон 1985: 210-221].
1985в (1972) Речевая коммуникация // [Якобсон 1985: 306-318].
Янко Т. Е.
1999 Еще раз о слове САМ: инвариант и коммуникативные особенности //
Типология и теория языка: От описания к объяснению: К 60-летию
А. Е. Кибрика / Ред. Е. В. Рахилина, Я. Г. Тестелец. М.: ЯРК, 1999.
С. 340-361.
Янко-Триницкал Н. А.
1959 Морфологические границы форм одного слова // Грамматика
современного русского языка: Сб. статей. М., 1959. С. 41-58.
Ясаи Л.
1997 О принципах выделения видовой пары в русском языке // ВЯ. 1997.
№ 4. С. 70-84.
Яхонтов С. Е.
1965 О морфологической классификации языков // Морфологическая
типология и проблема классификации языков. М.; Л., 1965. С. 93-99.
Aikhenvald А. У.
1994 Classifiers in Tariana // Anthropological Linguistics. 1994. V. 36. №4.
P. 407-464.
1996 Noun classes, classifiers and agreement in Baniwa (Arawak) // Московский
лингвистический журнал. 1996. Т. 4. С. 7-33.

Bell E. Т.
1945 The Development of Mathematics. N. Y.; L.: McGraw-Hill Book Company,
Inc., 1945.
Boas F.
1938 Language // General Anthropology. Boston, 1938. P. 124-145.
Bybee J. L.
1985 Morphology: a Study of the Relation between Meaning and Form.
Amsterdam; Philadelphia, 1985.
Comrie B.
1985 Tense. L. etc.: Cambridge University Press, 1985.
Dahl O.
1985 Tense and Aspect Systems. Oxford: Blackwell, 1985.
Dressier W. U.
1987 Word-formation (WF) as part of natural morphology // Leitmotifs in
Natural Morphology. Amsterdam; Philadelphia, 1987. P. 99-126.
1989 Prototypical differences between inflection and derivation // Zeitschrift fur
Phonetik, Sprachwissenschaft und Kommunikationsforschung. 1989. 42: 1.
S. 3-10.
1995 Interactions between iconicity and other semiotic parameters in language
// R. Simone (ed.). Iconicity in Language. V. 110 of the series «Current
Issues in Linguistic Theory». Amsterdam; Philadelphia, 1995. P. 23-37.
Durst-Andersen P.
1996 Russian case as mood // Journal of Slavic Linguistics. 1996.4.2. P. 177-273.
Galton H.
1976 The Main Functions of the Slavic Verbal Aspect. Skopje, 1976.
Goddard C, Wierzbieka A. (eds).
1994 Semantic and Lexical Universals: Theory and Practice. Studies in Language
Companion Series. V. 25. Amsterdam; Philadelphia: JBPC, 1994.
1998 Language, culture and meaning: Cross-cultural semantics // Driven R.,
Verspoor M. (eds). Cognitive Exploration of Language and Linguistics.
Amsterdam: JBPC, 1998.
Haiman J.
1985 Natural Syntax: Iconicity and Erosion. Cambridge, 1985.
Halliday M. A. K.
1988 On the ineffability of grammatical categories // Linguistics in a Systemic
Perspectives / Eds: Benson J. D., Cummings M. J., Greaves W. S.
Amsterdam; Philadelphia, 1988. P. 25-51.

Householder F. W.
1955 [Rev.] P. Forehheimer. The Category of Person in Language // Language.
1955. XXXI. Jft 1.
Iordanskaja L., Mel'euk I.
1995 Traitement lexicograpbique de deux connecteurs textuels du frangais con-
temporain. En fait vs en realite // H. Bat-Zeev Shyldkrot, L. Kupferman
(eds). Tendances recentes en linguistique frangaise et generale. Amsterdam;
Philadelphia, 1995.
Jakobson R.
1936 Beitrag zur allgemeinen Kasuslehre: Gesamtbedeutungen der russischen
Kasus // Travaux du Cercle linguistique de Prague. VI. 1936. (Рус. пер.: К
общему учению о падеже: Общее значение русского падежа // [Якобсон
1985: 133-175].)
1959а Boas' views on grammatical meaning // The Anthropology of Franz Boas:
Essays on the Centennial of his Birth (ed. American Anthropological
Association. Memoir LXXX). Menasha, 1959. P. 134-145. (Рус. пер.: Взгляды
Боаса на грамматическое значение // [Якобсон 1985: 231-238].)
1959b On linguistic aspects of translation // Brower R. (ed.). On Translation.
Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1959. P. 232-239.
Klein W.
1994 Time in Language. L.; N. Y.: Routledge, 1994.
Maspero H.
1934 La langue chinoise // Conference de I'lnstitut de linguistique de I'Universite
de Paris. Annee 1933. Paris, 1934. P. 33-70.
MeVtuk I. A.
1986 Toward a definition of case // Brecht R., Levine J. (eds). Case in Slavic.
Columbus, Ohio: Slavica, 1986. P. 35-85.
1988 Semantic description of lexical units in an Explanatory Combinatorial
Dictionary: Basic principles and heuristic criteria // International Journal of
Lexicography. 1988. V. 1. № 3. P. 165-188.
1989 Semantic primitives from the viewpoint of the Meaning—Text linguistic
theory // Quaderni di semantica. 1989. A. X. JV* 1. P. 65-102.
1993a The inflectional category of voice: towards a more rigorous definition //
Comrie В., Polinsky M. (eds). Causatives and transitivity. Amsterdam;
Philadelphia: JBPC, 1993. P. 1-46.
1993b Cours de morphologie generale (theorique et descriptive). V. I. Introduction
et Premiere parti: Le mot. Montreal: PUM, 1993.
1994 Cours de morphologie generale (theorique et descriptive). V. II. Deuxieme
partie: Significations morphologiques. Montreal: PUM, 1994.
1995a (1979) Syntactic, or lexical, zero // Мельчук И. А. Русский язык в модели
«Смысл «=>• Текст». М.; Вена: WSA (Sonderband 39): ШколаЯРК, 1995.
С. 169-205.

1995b (1987) Un affixe derivationnel et un phraseme syntaxique du nisse modeme
// Мельчук И. А. Русский язык в модели «Смысл <=>• Текст». М.; Вена:
WSA (Sonderband 39): ЯРК, 1995. С. 325-346.
1996 Cours de morphologie generale (theorique et descriptive). V. III. Troisieme
partie: Moyens morphologiques; Quatrieme partie: Syntactiques mor-
phologiques. Montreal: PUM, 1996.
1997 Cours de morphologie generale (theorique et descriptive). V. IV. Cinquieme
partie: Signes morphologiques. Montreal: PUM, 1997.
2000 Cours de morphologie generale (theorique et descriptive). V. V. Sixieme
partie: Modeles morphologiques; Septieme partie: Principes de recherche
morphologique. Montreal: PUM, 2000.
Mel'iuk I., Arbatchewsky-Jumarie N., Elnitsky L., Iordanskaja L., Lessard A.
1984 Dictionnaire explicatif et combinatoire du fran^ais contemporain. Re-
cherches lexico-semantiques I. Montreal, 1984.
Mel'6 uk I. A., Clas A., Polguere A.
1995 Introduction a la lexicologie explicative et combinatoire. Louvain-la-Neuve:
Editions Duculot, 1995.
Paillard D.
1991 Aspect et lexique. Preverbes et perfectivation en russe. Le preverbe za
II Bulletin de linguistique generale et appliquee. Universite de Besan^on.
№ 17. 1991-1992. P. 37-50.
Plank F.
1991 Inflection and derivation // Eurotyp Working Papers. Theme 7: Noun
Phrase Structure. Working Paper JV» 10. March 1991.
Reichenbach H.
1947 Elements of Symbolic Logic. N. Y., 1947.
Salkie R.
1989 Perfect and pluperfect: what is the relationship? // Journal of Linguistics.
1989. V. 25. P. 1-34.
Shaumyan S. K.
1998 Two paradigms of linguistics: the semiotic versus non-semiotic paradigm.
[Manuscript]
Stump G. T.
1998 Inflection // The Handbook of Morphology / Ed. by A. Spencer and
A. Zwicky. Oxford: Blackwell Publishers Ltd, 1998. P. 13-43.
Timberlake A.
1985 Reichenbach and Russian aspect // The Scope of Slavic Aspect /
Flier M. S., Timberlake A. (eds). Columbus, Ohio: Slavica Publishers, Inc.,
1985. P. 153-168.

Wierzbicka A.
1988 The Semantics of Grammar. Amsterdam; Philadelphia: JBPC, 1988.
1991 Cross-cultural Pragmatics: the Semantics of Human Interaction. Berlin;
N. Y., 1991.
1996 Semantics: Primes and Universals. Oxford; N. Y.: Oxford University Press,
1996.
1999 A semantic basis for linguistic typology // Типология и теория языка: От
описания к объяснению: К 60-летию А. Б. Кибрика / Ред. Б. В. Рахи-
лина, Я. Г. Тестелец. М.: ЯРК, 1999. С. 26-35.