Призрак Оперы: Роман - Леру Г.

Предисловие, в котором автор этого загадочного произведения рассказывает читателю о том, как он убедился в существовании Призрака Оперы

III. Глава, в которой господа Дебьен и Полиньи впервые сообщают по секрету новым директорам Оперы Арману Моншармену и Фирмену Ришару истинную и таинственную причину своего ухода из Национальной академии музыки

VIII. Глава, в которой рассказывается о том, как Ришар и Моншармен осмелились дать «Фауста» в проклятом зале, и о том, что из этого вышло

XV. Причудливый способ употребления английской булавки

XVII. Удивительные признания мамаши Жири, раскрывающие секрет ее личных отношений с Призраком Оперы

XVIII. Продолжение забавных маневров с английской булавкой

XXII. Интересные, поучительные, но в то же время скорбные излияния Перса в подземельях Оперы

Author: Леру Г.

Tags: французская литература художественная литература франции роман художественная литература переводная литература серия азбука-классика

ISBN: 978-5-389-02673-5

Year: 2018

Similar

Дорога: Роман

Остров Сокровищ: Роман

Орландо: Роман

Татарская пустыня: Роман

Text

Призрак Оперы
ГАСТОН
ЛЕРУ

Gaston
LEROUX
1868 - 1927

Гастон
ЛЕРУ
Призрак Оперы
Роман
АЗБУКА
Санкт-Петербург
УДК 821.133.1
ББК 84(4Фра)-44
Л 49
Перевод с французского Дарьи Мудролюбовой
Серийное оформление Вадима Пожидаева
Оформление обложки Валерия Гореликова
Леру Г.
Л 49 Призрак Оперы : роман / Гастон Леру ; пер. с фр.
Д. Мудролюбовой. — СПб. : Азбука, Азбука-Аттикус,
2018. — 352 с. — (Азбука-классика).
ISBN 978-5-389-02673-5
Знаменитый роман «Призрак Оперы» принадлежит Гас-
тону Леру — классику детективного и мистического романа.
На протяжении XX века роман не раз экранизировался, по его
мотивам Эндрю Ллойд Вебер создал нашумевший мюзикл.
УДК 821.133.1
ББК 84(4Фра)-44
© Д. Мудролюбова, перевод, 2000
© Г. Соловьева, комментарии, 2000
© Издание на русском языке, оформление.
ООО «Издательская Группа
„Азбука-Аттикус“», 2011
ISBN 978-5-Э89-02673-5 Издательство АЗБУКА®
Моему старшему брату Джо,
который, не будучи призраком,
был тем не менее, как и Эрик,
Ангелом Музыки

Предисловие,
в котором автор этого загадочного
произведения рассказывает читателю о том,
как он убедился в существовании
Призрака Оперы
Призрак Оперы существовал на самом деле. Это вовсе
не было воображением артистов, суеверием директоров
или нелепым созданием возбужденного воображения
девиц из кордебалета, их матушек, билетерш, гардероб-
щиц и консьержки, как считалось долгое время.
Да, он существовал, как человек из плоти и крови,
хотя и принявший вид настоящего призрака, то есть
тени.
С того самого дня, как я начал наводить справки
в архивах Национальной академии музыки, меня по-
разило удивительное совпадение явлений, связанных с
Призраком Оперы, и событий самой загадочной, самой
фантастичной драмы, и довольно скоро мне пришла
мысль, что эти события и эти явления самым естест-
венным образом дополняют и объясняют друг друга.
Всего лишь три десятка лет отделяют нас от тех та-
инственных событий, и даже сейчас в самом фойе ба-
лета можно встретить почтенных стариков, чьи слова
нельзя поставить под сомнение, которые помнят —
как будто речь идет о вчерашнем дне — непонятные
и трагические обстоятельства похищения Кристины
Даэ, исчезновения виконта де Шаньи и смерти его
старшего брата графа Филиппа, чье тело было найдено
7
на берегу озера, скрытого в подземельях Оперы со
стороны от улицы Скриба! Однако до сих пор ни од-
ному из этих очевидцев не приходило в голову связать
с этими ужасными событиями овеянный мистическими
легендами образ Призрака Оперы.
Истина долго проникала в мое сознание, смущенное
расследованием, которое то и дело натыкалось на собы-
тия, казавшиеся на первый взгляд сверхъестественными,
и я не раз собирался забросить это изнуряющее пресле-
дование неясного, неуловимого образа. Наконец появи-
лись первые доказательства, что предчувствия меня не
обманули, и усилия мои были вознаграждены, когда я
убедился, что Призрак Оперы — нечто большее, чем
бесплотная тень.
В тот день я много часов провел над «Воспомина-
ниями директора Оперы», весьма поверхностного про-
изведения этого скептика Моншармена, который за вре-
мя своей службы в Опере так ничего и не понял в
загадочных поступках Призрака и, как мог, насмехал-
ся над ним, хотя в то время сам был первой жертвой
странной финансовой операции, связанной с «магичес-
ким конвертом».
Разочаровавшись, я уже выходил из библиотеки, как
вдруг увидел добрейшего администратора нашей Нацио-
нальной академии, о чем-то болтавшего на лестничной
площадке с бойким и кокетливым старичком, которому
он весело меня представил. Господин администратор
был в курсе моих изысканий и знал, с каким пылом и
сколь безуспешно я пытаюсь отыскать судебного следо-
вателя по громкому делу Шаньи господина Фора. Ни-
кто не знал, что с ним стало и жив ли он вообще; и вот
теперь, прожив пятнадцать лет в Канаде, он вернулся
в Париж и первым делом пришел к администратору
попросить место в канцелярии Оперы. Этот старичок
и был господин Фор собственной персоной. Я провел
с ним добрую часть вечера, и он рассказал мне все о
деле Шаньи, как он тогда его понял. За неимением
8
других доказательств он сделал заключение о безумии
виконта и о гибели его старшего брата в результате
несчастного случая, однако оставался при убеждении,
что между братьями произошла ужасная драма, причи-
ной которой являлась Кристина Даэ. Он не смог мне
сказать, что было потом с Кристиной и с виконтом.
И разумеется, когда я завел разговор о Призраке, он
только рассмеялся. Он тоже слышал о странных явле-
ниях, которые, казалось, подтверждали слухи о таинст-
венном существе, будто бы избравшем местом житель-
ства один из самых таинственных уголков Оперы; знал
он и историю с «конвертом», но не находил в этом
ничего, что могло бы привлечь внимание судьи, которо-
му поручено вести дело Шаньи. Он лишь несколько
мгновений слушал показания свидетеля, утверждавшего,
что видел Призрака. Этим свидетелем был человек, ко-
торого весь Париж называл Персом и которого хорошо
знали завсегдатаи Оперы. Следователь принял его за
странного типа, страдающего галлюцинациями.
Как вы можете себе представить, меня чрезвычайно
заинтересовал этот Перс, и я во что бы то ни стало
захотел разыскать столь ценного свидетеля, если еще
не было поздно. Мне повезло: я нашел его в квартирке
на улице Риволи, он не покидал ее с тех самых пор и
умер там же пять месяцев спустя после моего визита.
Вначале я отнесся к нему с недоверием, но, когда
Перс с искренностью ребенка поведал мне все, что
знал о Призраке, и передал в мое полное распоряжение
свидетельства его существования, в частности удиви-
тельные письма Кристины Даэ — письма, столь ярко
осветившие ее ужасающую судьбу, — я не мог более
сомневаться! Нет! Призрак не был мифом!
Мне возражали, что письма эти могли быть вовсе
не подлинными, а полностью сочиненными человеком,
чье воображение вдохновлялось, без сомнения, самыми
пленительными сказками; однако, к счастью, мне уда-
лось раздобыть образец почерка Кристины, после чего
9
я провел сравнительное исследование, рассеявшее все
мои сомнения.
Кроме того, я навел подробнейшие справки о Персе
и определил его как честного человека, неспособно-
го выстроить хитроумный замысел, который мог бы
ввести в заблуждение правосудие.
Это же подтвердили весьма известные лица, в той
или иной мере связанные с делом Шаньи, а также друзья
этой семьи. Я представил им имеющиеся доказательства
и поделился рассуждениями, к которым они отнеслись
весьма благосклонно; и в этой связи я позволю себе
процитировать письмо, адресованное мне генералом Д.
«Сударь!
Я не могу побудить вас опубликовать результа-
ты вашего расследования. Я прекрасно помню, как
за несколько недель до исчезновения выдающейся пе-
вицы Кристины Даэ и драмы, повергнувшей в траур
все предместье Сен-Жермен, в фойе балета много
говорили о Призраке, и разговоры эти прекратились
только после закрытия дела, занимавшего тогда
всех. Однако, если существование Призрака может
объяснить эту драму, в чем я убедился после встре-
чи с вами, я прошу вас: займитесь этим Призраком.
Каким бы загадочным он ни казался, все-таки он
более объясним, нежели та темная и неприглядная
история о том, как злонамеренные люди рассорили
двух братьев, всю жизнь обожавших друг друга, так
что те не общались до самой смерти...
Примите уверения и пр.».
Наконец, захватив с собой досье, я вновь появился
в обширных владениях Призрака, в громадном соору-
жении, которое он превратил в свою империю; и все,
что я увидел здесь своими собственными глазами, все,
что я обнаружил, прекрасно подтверждало свидетель-
ства Перса, и наконец венцом моих долгих трудов ста-
ла одна удивительная находка.
10
Многие помнят, что недавно, когда в подземельях
Оперы производили захоронение записанных с помо-
щью фонографа голосов артистов, один из рабочих на-
ткнулся на труп, и сразу у меня появилось доказатель-
ство, что то был труп Призрака Оперы! Я представил
это доказательство администратору, а газеты пусть себе
болтают, что в подземельях нашли жертву Коммуны.
Несчастные, которых во время Коммуны расстре-
ливали в этих подвалах, похоронены вовсе не с этой
стороны. Я мог бы показать, где покоятся их скеле-
ты — совсем в другом месте, далеко от этого огром-
ного склепа, где во время осады хранились запасы
провизии.
О них я узнал именно тогда, когда разыскивал ос-
танки Призрака Оперы, я бы ни за что не нашел
их, если бы не небывалый случай захоронения живых
голосов.
Но мы еще поговорим об этом трупе и о том, как
с ним следует поступить, а пока пора заканчивать это
весьма необходимое предисловие и поблагодарить гос-
подина комиссара полиции Мифруа (дело об исчезно-
вении Кристины Даэ вначале находилось в его веде-
нии), господина бывшего секретаря Реми, господина
бывшего администратора Мерсье, бывшего хормейстера
Габриэля и в особенности мадам баронессу де Кастел-
ло-Барбезак (некогда ее называли «малышкой Мэг», и
она, кстати, вовсе не стыдится этого), самую прелест-
ную звездочку нашего очаровательного кордебалета,
старшую дочь почтенной мадам Жири, покойной биле-
терши ложи Призрака. Все эти слишком скромные сви-
детели очень мне помогли; именно благодаря им я смогу
вновь пережить вместе с читателем минуты неомрачен-
ной любви и мгновения ужаса во всех подробностях.
Я был бы неблагодарным, если бы не выразил, пе-
ред тем как приступить к изложению этой жуткой и
невыдуманной истории, признательность нынешней ди-
рекции Оперы, которая столь любезно помогала моим
И
исследованиям, в частности господину Мессаже, очень
симпатичному администратору Габиону и весьма лю-
безному архитектору, заботящемуся о сохранении этого
сооружения (он не задумываясь одолжил мне рукописи
Шарля Гарнье, хотя был почти уверен, что не получит
их обратно). Наконец, мне остается публично признать
благородство моего друга и бывшего коллеги господи-
на Ж. Л. Кроза, предоставившего в мое распоряжение
свою восхитительную театральную библиотеку и одол-
жившего уникальные издания, которыми он очень до-
рожил.
I
Призрак?..
В тот вечер, когда подавшие в отставку директора
Оперы господа Дебьен и Полиньи устраивали банкет
по случаю своего ухода, в гримерную Сорелли, одной
из прима-балерин, неожиданно влетело полдюжины де-
вушек из кордебалета, только что покинувших сцену
после представления «Полиевкта». Они были в сильном
смятении: одни неестественно громко смеялись, другие
испуганно кричали.
Сорелли, собиравшаяся хотя бы ненадолго побыть
в одиночестве и отрепетировать прощальную речь, ко-
торую ей предстояло произнести в фойе перед госпо-
дами Дебьеном и Полиньи, с неудовольствием взгля-
нула на шумную компанию, сгрудившуюся в дверях.
Она повернулась к своим подругам и осведомилась о
причине столь бурного волнения. Малышка Жамм —
носик во вкусе Гревэна, глаза-незабудки, щечки цвета
розы, лилейная шейка — сумела вымолвить в ответ
только два слова трепещущим от ужаса голосом:
— Это призрак! — и тут же повернула ключ в двери.
Гримерная Сорелли была обставлена по-официально-
му элегантно и банально: вся меблировка состояла из
дивана, туалетного столика и шкафов. На стенах висело
несколько гравюр — память о матери, заставшей еще
13
прекрасные времена старой Оперы на улице Ле-Пелетье,
портреты Вестриса, Гарделя, Дюпора, Биготтини. Но
эта комната казалась девчонкам из кордебалета просто
дворцом, ведь те размещались в общих гримерных, где
они пели, препирались друг с другом, поколачивали па-
рикмахеров и костюмерш и баловались черносмородино-
вой наливкой, пивом или даже ромом в ожидании звонка
на выход.
Сорелли была очень суеверной; услышав восклица-
ние малышки Жамм, она вздрогнула и проговорила:
— Дурочка!
И поскольку она больше других верила в призра-
ков вообще и в Призрака Оперы в частности, Сорелли
срочно захотела узнать подробности.
— Так вы его видели? — спросила она.
— Вот так же близко, как вас! — простонала ма-
лышка Жамм и, не чуя под собой ног, безвольно опус-
тилась на стул.
— Если это и правда он, то он просто уродина! —
подхватила малышка Жири, хрупкое создание — смуг-
лая кожа да кости! — с глазами-черносливинами, ис-
синя-черными волосами.
— О да! — хором выдохнули балерины.
Они затараторили, перебивая друг друга. Призрак
явился им в образе господина в черном, который от-
куда ни возьмись возник перед ними в коридоре. Его
появление было столь внезапным, что впору поверить,
будто он вышел из стены.
— Да ну вас, — бросила одна из них, сумевшая
сохранить самообладание. — Всюду вам мерещится при-
зрак.
Действительно, вот уже несколько месяцев в Опере
только и судачили что о призраке в черном фраке, ко-
торый как тень фланировал по всем этажам огромного
здания; он ни к кому не обращался и с ним никто не
смел заговорить; завидев человека, он мгновенно исчезал
неизвестно куда и каким образом. Передвигался он не-
14
слышно, как и подобает настоящему призраку. Сначала
все только смеялись над этим привидением, одетым, как
светский человек или как служащий похоронного бюро,
но вскоре легенда о призраке разрослась в кордебалете
до невероятных размеров. Каждая из девушек утверж-
дала, будто видела это сверхъестественное существо и
даже стала жертвой его козней, а те, что более всех
смеялись, боялись его не меньше. Когда его не было
видно, он напоминал о своем существовании забавными
или зловещими происшествиями, виновником которых
его провозглашало почти всеобщее суеверие. Случалось
ли что серьезное, или просто затевался розыгрыш, те-
рялась ли пуховка для рисовой пудры — во всем был
виноват призрак — Призрак Оперы!
Но видел ли его вообще кто-нибудь? В Опере
можно встретить множество черных фраков, и ничего
призрачного в них не обнаруживается, но этот обладал
особой приметой, не свойственной обычным фракам:
он был надет на скелет.
Так, по крайней мере, утверждали девушки. Разу-
меется, вместо головы у Призрака был череп!
На самом деле образ скелета родился из описания
призрака, которое дал Жозеф Бюкэ, старший рабочий
сцены: он один видел его своими глазами. Он столкнулся
с таинственным существом — невозможно употребить
выражение «нос к носу», поскольку носа у того не бы-
ло, — возле самой рампы, на узкой лестнице, которая
вела прямо в подземелье. Он видел его всего одну се-
кунду, так как Призрак тотчас же убежал, но запомнил
навсегда.
Вот какими словами описывал Жозеф Бюкэ При-
зрака всем, кто хотел о нем услышать:
— Это удивительно худой человек, и его фрак бол-
тается на костях как на вешалке. Глаза посажены так
глубоко, что зрачки с трудом различимы. В сущности,
видны только две большие черные глазницы, как у мерт-
вецов. Кожа, которая натянута на костяк как на барабан,
15
вовсе не белая, а какая-то отвратно желтая, вместо но-
са — еле заметный бугорок, так что в профиль его во-
обще не видно, и само это отсутствие носа являет собой
ужасное зрелище. Шевелюру заменяют несколько длин-
ных темных прядей, свисающих на лоб и за уши.
Жозеф Бюкэ тщетно преследовал это странное су-
щество; оно исчезло как по волшебству, и он так и не
смог найти его следов.
Старший рабочий смены был человек серьезный,
рассудительный, без всякой склонности фантазировать,
непьющий. Его рассказ выслушивался с почтительным
удивлением и интересом, и вскоре нашлись еще люди,
которым также повстречался скелет в черном фраке и
с черепом вместо головы.
Когда эти слухи дошли до людей здравомыслящих,
те вначале заявили, что над Жозефом Бюкэ подшутил
кто-то из его подчиненных. Но потом одно за другим
произошли события настолько странные и необъясни-
мые, что и скептики начали беспокоиться.
Бригадиры пожарных — все храбрецы. Ничего не
боятся, а уж огня тем более.
Так вот, однажды пожарный, о котором идет речь*,
спустился в подземелья проверить, все ли там в порядке,
и, кажется, зашел несколько дальше, чем обычно; через
некоторое время он в полной растерянности выскочил
на сцену, бледный, дрожащий, с выпученными глазами,
и едва не потерял сознание на руках достопочтенной
матушки малышки Жамм. А все почему? Оказалось,
что там, в потемках, он увидел, как к нему приближается
пылающая голова, у которой не было тела. А я ведь
уже говорил, что бригадиры пожарных не боятся огня!
Этого бригадира звали Папен.
Кордебалет был в смятении. Прежде всего потому,
что огненная голова вовсе не подходила под описание
* Эту весьма правдивую историю мне рассказал сам гос-
подин Педро Гайяр, бывший директор Оперы.
16
Призрака, данного Жозефом Бюкэ. Еще раз хоро-
шенько допросили пожарного, потом снова старшего
рабочего сцены, и в результате девушки решили, что
Призрак имеет несколько голов и меняет их, когда ему
вздумается. Разумеется, они представили себе огром-
нейшую опасность, которой подвергались. Раз уж бри-
гадир пожарных лишился чувств, то все корифейки и
ученицы балетной школы нашли множество оправда-
ний для того испуга, с которым они со всех ног бежали
с любого слабоосвещенного места в коридорах.
Чтобы хоть как-то защитить здание Оперы от жут-
кой напасти, сама Сорелли, окруженная всеми тан-
цовщицами и даже девчушками в трико из младших
классов, на следующий же день после случая с брига-
диром пожарных собственноручно возложила на стол,
который стоял в вестибюле административного входа,
подкову: к ней должен был прикоснуться всякий вхо-
дивший в Оперу — разумеется, исключая зрителей, —
прежде чем ступить на первую ступеньку лестницы.
Это было необходимо, чтобы не оказаться добычей тай-
ных сил, которые завладели зданием от подвалов до
чердаков.
Эта деталь, как, впрочем, и вся история, не выду-
мана мною, и до сих пор подкову можно увидеть в
вестибюле на столе перед консьержкой, когда входишь
в Оперу через служебный подъезд.
Вот что привело девушек в такое душевное состо-
яние в тот вечер, когда мы вместе с ними вошли в
гримерную Сорелли.
— Там призрак! — вскричала, как было сказано
выше, малышка Жамм.
А волнение от этого отнюдь не уменьшалось. Теперь
в гримерной воцарилось леденящее молчание. Слышалось
только прерывистое дыхание девушек. Потом Жамм в
непритворном ужасе забилась в самый дальний угол и
прошептала:
— Послушайте!
17
И всем показалось, что за дверью действительно
послышался какой-то шорох.
Никаких шагов. Донесся лишь шорох шелковых
одежд, коснувшихся стены. Потом все стихло. Сорел-
ли, пытавшаяся выказать себя не такой трусливой, как
ее подруги, приблизилась к двери и слабым голосом
спросила:
— Кто там?
Но никто не ответил ей.
Тогда, ощущая, что на ней скрестились напряжен-
ные взгляды балерин, наблюдавших за малейшими ее
жестами, она сделала над собой усилие и громко про-
изнесла:
— Кто-нибудь есть за дверью?
— Да-да! Конечно за дверью кто-то есть! — по-
вторила за ней бойкая Мэг Жири, схватив Сорелли за
газовую юбку. — Только не открывайте! Ради Бога,
не открывайте!
Но Сорелли, вооружившись стилетом, с которым
никогда не расставалась, осмелилась все же повернуть
ключ в замке и приоткрыла дверь; балерины, отсту-
пившие к самой туалетной кабинке, стояли, сбившись
в кучу, а Мэг Жири шептала:
— Мамочка моя!
Между тем Сорелли отважно выглянула в коридор.
Он был пустынен; газовый рожок в стеклянной колбе
скупо освещал красноватым светом окружающий его
сумрак, не в силах рассеять его. Балерина быстро за-
крыла дверь, испустив вздох облегчения.
— Никого там нет.
— Но мы же его видели! — утверждала Жамм,
с опаской подходя к Сорелли. — Он, должно быть,
бродит где-то поблизости. Я вообще не пойду пере-
одеваться. Надо нам всем вместе спуститься в фойе,
поприветствовать директоров и сразу вернуться.
С этими словами девушка благоговейно коснулась
крохотного кораллового талисмана, который должен был
18
охранить ее от несчастий. А Сорелли украдкой, кончи-
ком розового ногтя правого большого пальца, очертила
крест святого Андрея на деревянном колечке, надетом
на безымянный палец левой руки.
Один известный хроникер писал о ней:
«Сорелли — высокая, красивая танцовщица с серь-
езным чувственным лицом, гибкая, как ива, в театре все
говорят о ней, что она „прелестное создание*. Золотис-
тые белокурые волосы обрамляют высокий лоб, ее лицо
освещено изумрудными глазами. Голова плавно покачи-
вается на длинной точеной и горделивой шее. Во время
танца она делает некое неуловимое движение бедрами,
которое наполняет ее тело невыразимой негой. Когда эта
восхитительная женщина поднимает руки и, слегка скло-
нившись, выставляет ногу вперед, перед тем как сделать
пируэт, подчеркивая таким образом линии корсажа, ка-
жется, что это зрелище может любого свести с ума».
Правда, ума-то у нее почти и не было, однако в
этом ее не упрекали.
— Девочки мои, — оглядела она юных бале-
рин, — придите в себя!.. Что такое призрак? Может,
его вообще никто не видел...
— Нет, мы видели его! Только что видели! —
продолжали девушки. — У него череп вместо головы
и тот самый фрак, в котором его видел Жозеф Бюкэ!
— И Габриэль тоже его видел! — добавила
Жамм.— Не далее как вчера. Вчера, средь бела дня...
— Габриэль, хормейстер?
— Ну да. Вы разве об этом не слышали?
— И он был во фраке средь бела дня?
— Кто? Габриэль?
— Да нет же! Призрак!
— Вот именно! Он был во фраке! — подтвердила
Жамм. — Габриэль сам мне об этом рассказал, он его
по фраку и узнал. Дело было так. Габриэль сидел в
кабинете заведующего постановочной частью. Вдруг
19
открылась дверь и вошел Перс. Ну, вам известно, что
у Перса дурной глаз...
— Да-да! — хором ответили девушки, которые
при имени Перса сделали рожки: вытянули вперед ука-
зательный палец и мизинчик, прижав большим пальцем
средний и безымянный к ладони.
— ...и что Габриэль суеверен, — продолжала
Жамм, — но всегда вежлив, и, когда встречается с
Персом, он просто спокойно кладет руку в карман и
дотрагивается до ключей... Так вот, как только перед
Персом открылась дверь, Габриэль одним прыжком
пересек комнату и дотронулся до замочной скважи-
ны шкафа, ну чтобы коснуться железа. При этом он
зацепился своим пальто за гвоздь и вырвал оттуда
целый клок. Спеша выйти, ударился лбом о вешалку
и набил себе огромную шишку; затем он попятился и
ободрал руку о ширму, стоявшую возле рояля, хотел
опереться на него, но крышка неожиданно захлопну-
лась и прижала ему пальцы; он как сумасшедший вы-
скочил из кабинета и так торопился, спускаясь по лест-
нице, что споткнулся и пересчитал боками все ступень-
ки до второго этажа. Как раз в тот момент мы с мамой
проходили мимо. Мы бросились поднимать его. У него
все лицо было в крови, мы даже испугались, но он тут
же разулыбался и воскликнул: «Спасибо тебе, Боже,
что я так легко отделался!» Мы его расспросили, и он
нам сказал, что его так напугало. Дело в том, что за
спиной Перса был призрак! Призрак с черепом вмес-
то головы, каким его описал Жозеф Бюкэ.
Жамм, запыхавшись, закончила свой рассказ, ко-
торый она протараторила так, будто за ней гнался при-
зрак; и тут же поднялся глухой испуганный ропот.
Потом наступило молчание, которое прервал тихий го-
лос малышки Жири, в то время как Сорелли, очень
взволнованная, полировала ногти:
— Лучше бы Жозеф Бюкэ помолчал.
— Почему? — спросил кто-то.
20
— Так считает мама, — ответила Мэг еще тише,
озираясь вокруг, как будто боялась, что ее услышит
кто-то, кроме тех, кто находился в комнате.
— Почему твоя мама так считает?
— Тсс! Она говорит, что Призрак не любит, когда
его беспокоят.
— Откуда она это знает?
— Потому что... Потому что нет ничего...
Это наигранная недомолвка разожгла любопытство
девушек, которые тесно окружили малышку Жири и,
склонившись в едином просящем и испуганном движе-
нии, стали умолять ее рассказать все, что она знает.
Зараженные общим страхом, они получали от это-
го острое удовольствие, от которого леденела кровь в
жилах.
— Я поклялась молчать, — наконец сказала Мэг.
Однако они не оставили ее в покое, обещая сохра-
нить тайну, и наконец Мэг, сама сгоравшая от желания
рассказать то, что она знала, заговорила, не сводя глаз
с двери:
— Ну, это из-за ложи...
— Какой ложи?
— Ложи Призрака!
— У Призрака есть ложа?!
При сообщении о том, что Призрак имеет собст-
венную ложу, девушки не смогли сдержать возгласов
удивления, смешанного с мрачным восторгом.
— О Господи, рассказывай... рассказывай!
— Тише! — приказала Мэг. — Это ложа первого
яруса номер пять. Вам отлично известно, она первая
слева от авансцены.
— Не может быть!
— Говорю же вам. Эту ложу обслуживает моя ма-
ма. Но поклянитесь никому об этом не рассказывать.
— Конечно! Давай дальше!
— Так вот. Это ложа Призрака... Уже боль-
ше месяца туда никто не заходил, кроме Призрака;
21
естественно, и администрация получила указание ни-
когда не сдавать ее...
— Это правда, что туда приходит Призрак?
— Ну да...
— То есть видели, что туда кто-то заходит?
— Да нет же! Туда приходит Призрак и там
никого нет!
Девушки переглянулись. Если Призрак приходил в
ложу, то его можно было увидеть, потому что у него
черный фрак и череп вместо головы. Они сказали об
этом Мэг, но та с горячностью возразила:
— Как вы не поймете? Призрака не видно, и у не-
го нет ни фрака, ни головы! Все, что рассказывают о
черепе или об огненной голове, — это болтовня! У не-
го нет ничего подобного... Его можно только слышать,
когда он в ложе. Мама ни разу его не видела, но зато
слышала. Она хорошо это знает, ведь она сама ему
приносит программку!
— Малышка Жири, да ты просто смеешься над
нами, — сочла своим долгом вмешаться Сорелли.
Тогда малышка Жири расплакалась.
— Лучше бы я не болтала... Если бы только мама
знала!.. Но все-таки Жозеф Бюкэ зря занимается де-
лами, которые его не касаются. Это принесет ему не-
счастье. Мама еще вчера это говорила.
В этот момент послышались грузные торопливые ша-
ги в коридоре и чей-то запыхавшийся голос прокричал:
— Сесиль! Сесиль! Ты там?
— Это голос матушки, — прошептала Жамм. —
Что случилось?
Она открыла дверь. В комнату влетела предста-
вительная дама, сложением напоминавшая гренадера из
Померании, и со стоном рухнула в кресло. Ее глаза
дико вращались, и лицо приобрело оттенок терракоты.
— Какое несчастье! — проговорила она. — Какое
несчастье!
— Что? Что такое?
22
— Жозеф Бюкэ...
— Ну и что Жозеф Бюкэ?
— Жозеф Бюкэ мертв!
В гримерной раздались недоверчивые восклицания
и испуганные просьбы рассказать о случившемся.
— Да, его только что нашли повешенным на третьем
подземном этаже. Но самое ужасное, — продолжала
срывающимся голосом почтенная дама, — самое ужас-
ное в том, что рабочие сцены, которые нашли тело,
утверждают, будто слышали возле мертвеца какой-
то шум, напоминающий заупокойное пение.
— Это Призрак! — вырвалось у младшей Жири,
которая тут же прижала ко рту сжатые кулачки и про-
лепетала: — Нет-нет! Я ничего не говорила!.. Я ниче-
го не говорила!
А вокруг нее подруги в ужасе повторяли шепотом:
— Точно! Это Призрак!..
Сорелли побледнела.
— Я не смогу произнести приветствие, — прошеп-
тала она.
Мамаша Жамм опрокинула рюмку ликера, стояв-
шую на столике, и высказала свое мнение: в подземе-
льях Оперы и впрямь живет призрак.
Правда в том, что так и не удалось узнать, как именно
погиб Жозеф Бюкэ. Краткое следствие не дало никакого
результата: единственной версией было самоубийство.
В своих «Воспоминаниях директора Оперы» господин
Моншармен, один из двух директоров, сменивших Де-
бьена и Полиньи, так описывает случай с повешенным:
«Досадный инцидент нарушил маленький праздник,
который устроили по случаю своего ухода в отставку
господа Дебьен и Полиньи. Я находился в кабинете
дирекции, когда неожиданно туда вошел Мерсье, ад-
министратор. Он был крайне потрясен и рассказал, что
на третьем этаже подземелья, прямо под сценой, меж-
ду задником и декорацией к „Королю Лахорскому“,
нашли тело рабочего сцены.
23
Я воскликнул: „Нужно его снять!* Но пока я бегал
вниз и доставал лестницу, веревка на шее повешенного
уже исчезла».
Господин Моншармен счел это событие абсолютно
нормальным. Человек повесился, его собирались выта-
щить из петли, а веревка исчезла. О! Господин Мон-
шармен нашел этому простое объяснение: «Это было
время занятий в танцевальном классе, и корифейки
и ученицы балетной школы быстренько приняли ме-
ры от дурного глаза»*. Все. Точка. Вы можете себе
представить, как девушки из кордебалета спускаются
по приставной лестнице и делят между собой веревку
повешенного за меньшее время, чем понадобилось, что-
бы написать эти строки?!
Все это несерьезно. Но когда я думаю о том месте,
где был найден труп — на третьем подземном этаже,
под сценой, — мне представляется, что где-то там ко-
му-то было нужно, чтобы эта веревка, сделав свое
дело, бесследно исчезла; и позже мы увидим, ошибался
ли я в этом своем предположении.
Жуткая новость быстро разнеслась по всей Опере,
где Жозефа Бюкэ очень любили. Артистические убор-
ные опустели, и юные балеринки, окружившие Сорел-
ли, как стадо пугливых овечек окружает пастуха, по-
спешили в фойе по скупо освещенным коридорам и
лестницам, быстро-быстро перебирая стройными розо-
выми ножками.
* По примете, кусок веревки повешенного оберегает от
дурного глаза.
II
Новая Маргарита
На площадке второго этажа Сорелли и ее свита
столкнулись с графом де Шаньи, который поднимался
им навстречу. На лице обычно сдержанного графа бы-
ло написано сильное возбуждение.
— Я как раз шел к вам, — галантно сказал граф,
приветствуя молодую женщину. — Ах, Сорелли! Какой
прекрасный вечер! А Кристина Даэ, какой триумф!
— Не может быть! — возразила Мэг Жири. —
Еще полгода назад она пела, как курица. Но пропус-
тите же нас, мой дорогой граф, — сказала девчонка,
сделав шаловливый реверанс. — Мы идем разузнать
о том бедняге, которого нашли повешенным.
В этот момент мимо прошел озабоченный админи-
стратор. Услышав эти слова, он резко остановился.
— Как! Вы уже знаете, мадемуазель? — довольно
грубо спросил он.— Тогда не говорите об этом... Осо-
бенно господам Дебьену и Полиньи: это будет для них
большим огорчением в их последний день.
И все поспешили в фойе балета, которое уже за-
полнили приглашенные.
Граф де Шаньи был прав: никогда в Опере еще не
устраивали подобного гала-концерта. Те, кто был удос-
тоен чести там присутствовать, до сих пор взволнованно
25
рассказывают о нем своим детям и внукам. Подумать
только: Гуно, Рейер, Сен-Санс, Массне, Гиро, Делиб
сменяли друг друга у дирижерского пульта и сами ди-
рижировали исполнением своих произведений. Среди
участников концерта были Габриэль Форе и Краус.
Именно в тот вечер весь Париж был поражен и восхи-
щен, услышав Кристину Даэ, о загадочной судьбе кото-
рой я намерен рассказать в этой книге.
Гуно дирижировал «Траурным маршем марионет-
ки», Рейер — своей прелестной увертюрой к «Сигур-
ду», Сен-Санс — «Пляской смерти» и «Восточной
грезой», Массне — еще не опубликованным «Венгер-
ским маршем», Гиро — своим «Карнавалом», Де-
либ — «Медленным вальсом Сильвии» и «Пиццика-
то» из «Коппелии». Мадемуазель* Краус и Дениз
Блох исполнили: первая — болеро из «Сицилийской
вечерни», вторая — заздравную песнь из «Лукреции
Борджа».
Но главный успех выпал на долю Кристины Даэ, ко-
торая вначале спела несколько арий из «Ромео и Джуль-
етты». Впервые в своей жизни молодая певица исполнила
это произведение Гуно, которое, кстати, еще и не звучало
в этом театре, ибо только незадолго до этого было по-
ставлено в Комической опере, а до этого много раньше
в бывшем Лирическом театре с мадам Карвальо в глав-
ной партии. Ах! Стоит посочувствовать тем, кому не до-
велось услышать Кристину Даэ в партии Джульетты,
увидеть ее непосредственность и грацию, замереть при
звуках ее ангельского голоса, почувствовать, как душа
устремляется вместе с ним над могилами веронских лю-
бовников.
«Господь! Господь! Господь! Прости нас!»
Но это были пустяки по сравнению с тем, как она
пела в сцене в тюрьме и в особенности в финальном
* Известных актрис называют не «мадам», а «мадемуа-
зель», независимо от возраста и семейного положения.
26
терцете из «Фауста», где заменила заболевшую Кар-
лотту. Такого в Опере никогда не слышали и не ви-
дели!
Перед публикой предстала новая Маргарита, Мар-
гарита ослепительная, сияющая, о существовании ко-
торой раньше и не подозревали.
Весь зал в невыразимом волнении приветствовал
бурей восторга Кристину, рыдавшую на руках своих
товарищей. Ее пришлось унести в гримерную. Каза-
лось, она умерла. Известный критик П. де Сент-В. за-
печатлел воспоминание об этом волшебном мгновении
в рецензии, которую он удачно назвал «Новая Марга-
рита». Сам тоже будучи художником в душе, он писал,
что певица — это прекрасное и нежное дитя — при-
несла в тот вечер на подмостки Оперы нечто большее,
чем свое искусство, — она принесла свое сердце. Всем
завсегдатаям Оперы было известно, что сердце Крис-
тины оставалось чистым, как в 15 лет; и критик П. де
Сент-В. писал: «Чтобы понять, что случилось с Даэ,
необходимо представить себе: она только что в пер-
вый раз полюбила! Возможно, я покажусь нескром-
ным, — добавлял он, — но лишь любовь способна со-
творить подобное чудо, такую потрясающую перемену.
Два года назад на конкурсе в Консерватории Кристина
Даэ всего лишь подавала большие надежды. Откуда
же сегодня взялась эта возвышенность? Если толь-
ко она не спустилась с неба на крыльях любви, ос-
тается думать, что она поднялась из глубин ада и
что Кристина, как когда-то мэтр Офтердинген, за-
ключила союз с дьяволом! Тот, кто не слышал, как
Кристина поет свою партию в финальном терцете из
„Фауста*, тот не знает этой оперы, потому что никакая
восторженность или святое опьянение не смогли бы
превзойти ее искусство».
Тем не менее некоторые владельцы лож роптали. Как
смели так долго скрывать от них подобное сокровище?
До того вечера Кристина Даэ была лишь вполне сносным
27
Зибелем около прекрасной, но, пожалуй, слишком зем-
ной, материальной Маргариты, партию которой пела
Карлотта. И потребовалось непонятное и необъяснимое
отсутствие Карлотты на гала-концерте, чтобы юная Даэ
без подготовки в полной мере показала себя в разделе
программы, предназначенном для испанской дивы. На-
конец, как господам Дебьену и Полиньи, лишившимся
Карлотты, пришло в голову обратиться к Даэ? Выходит,
они знали об этом еще не распустившемся даровании?
А если знали, почему скрывали это? И почему скрывала
она сама? Странным было и то, что никто не знал ее
учителя, да она и сама не раз говорила, что теперь бу-
дет репетировать одна. Словом, все это было весьма за-
гадочно.
Граф де Шаньи стоял в своей ложе, и его востор-
женные крики «Браво!» вплетались в общий оглуши-
тельный хор.
Граф де Шаньи (Филипп-Жорж-Мари) был зре-
лым мужчиной, ему в ту пору исполнился сорок один
год. Это был знатный вельможа, красавец. Роста выше
среднего, с приятным лицом, несмотря на тяжелый лоб
и холодноватые глаза; он отличался самыми утончен-
ными манерами в отношениях с женщинами и был не-
сколько высокомерен с мужчинами, которые не всегда
прощали ему успехи в свете. Он обладал удивительным
благородством и честностью. После смерти старого гра-
фа Филиберта он сделался главой одного из самых
славных и древних родов Франции, корни которого
уходят во времена Людовика Сварливого! Состояние
рода Шаньи было весьма внушительным, и, когда умер
старый граф-вдовец, Филиппу ничего не оставалось,
кроме как взять тяжесть управления имуществом на
себя. Две его сестры и брат Рауль и слышать не желали
о разделе, и все состояние перешло к Филиппу, как
будто наследование по старшинству оставалось в силе.
Когда сестры выходили замуж — обе в один день, —
они приняли свою долю из рук брата не как что-то им
28
принадлежащее, но как приданое, за которое они были
благодарны.
Графиня де Шаньи — урожденная де Мерожи де
ла Мартиньер — умерла, разродившись Раулем, через
двадцать лет после появления на свет старшего сына.
К моменту смерти старого графа Раулю исполнилось
двенадцать лет, и воспитанием ребенка занялся Фи-
липп. В этом ему охотно помогали сначала сестры, затем
старая тетка, вдова моряка, которая жила в Бресте и
заронила в душу юного Рауля любовь к морю. Юноша
поступил в школу Борда: закончил ее с одним из лучших
результатов и совершил свое первое кругосветное путе-
шествие. Благодаря мощному покровительству его вклю-
чили в состав официальной экспедиции, которая должна
была отправиться на корабле «Акула» в полярные льды
на поиски пропавших три года назад исследователей из
экспедиции Артуа. Тем временем он наслаждался дол-
гим шестимесячным отпуском; и вдовушки дворянского
предместья, видя этого красивого, хрупкого с виду юно-
шу, уже жалели его из-за той тяжелой работы, которая
ему предстояла.
Этот молодой моряк отличался необыкновенной за-
стенчивостью, даже наивностью. Казалось, он только
накануне вышел из-под женской опеки. Действительно,
взлелеянный теткой и сестрами, благодаря такому чисто
женскому воспитанию он сохранил искренние манеры с
печатью какого-то особого очарования, которое ничто
не смогло заставить потускнеть. В ту пору ему было
немногим больше двадцати одного года, но выглядел он
на восемнадцать. У него были светлые усики, красивые
голубые глаза и цвет кожи, как у юной девушки.
Филипп баловал Рауля. В первое время он очень
им гордился и радостно предвкушал карьеру, которую
предстояло сделать младшему брату в военно-морском
флоте, где один из их предков, знаменитый Шаньи де
ля Рош, служил адмиралом. Во время отпуска юноши
граф постарался показать ему Париж, которого тот
29
почти не знал, Париж, предлагавший самые изыскан-
ные радости и удовольствия.
Граф считал, что в возрасте Рауля не слишком-то
разумно выказывать сдержанность и благоразумие, хо-
тя сам обладал весьма уравновешенным характером, как
в трудах, так и в удовольствиях; являя собой идеальный
образец, он был не способен подать брату дурной при-
мер. Он повсюду водил его с собой и даже показал
ему фойе балета. Мне известно, что тогда поговарива-
ли, будто граф был «в самых лучших отношениях» с
Сорелли. Но можно ли вменить в вину блестящему
светскому человеку, холостяку, который мог позволить
себе любые развлечения, особенно после того, как его
сестры устроили свою судьбу, то, что он часа два после
ужина проводил в компании танцовщицы, которая хоть
не блистала умом, зато обладала самыми очарователь-
ными глазками? Кроме того, есть места, в которых
истинный парижанин, в положении графа де Шаньи,
просто обязан показываться, а в ту эпоху одним из
таких мест было фойе балета Оперы.
Наконец, Филипп, может быть, и не привел бы
брата за кулисы Национальной академии музыки, если
бы тот сам не упросил его с тем мягким упорством, о
чем граф еще вспомнит впоследствии.
Но вернемся к событиям того вечера. Поприветст-
вовав Кристину Даэ аплодисментами, Филипп повер-
нулся к Раулю и нашел, что тот пугающе бледен.
— Разве вы не видите, — сказал Рауль, — что
этой девушке плохо?
И в самом деле, на сцене Кристину Даэ пришлось
поддерживать под руки.
— Я вижу, что это ты сейчас можешь лишиться
чувств, — с тревогой заметил граф, наклоняясь к Рау-
лю. — Что с тобой?
Но Рауль уже поднялся и дрожащим голосом про-
изнес:
— Пойдем.
30
— Куда ты, Рауль? — спросил граф, удивленный
волнением своего младшего брата.
— Пойдем же посмотрим! Она впервые так пела!
Граф пристально посмотрел на брата, и легкая улыб-
ка проглянула в уголках его губ.
— Ого! — сказал он. И тут же добавил с видом
волшебника: — Пойдем посмотрим.
Они быстро прошли к входу, где толпились завсе-
гдатаи Оперы. Рауль принялся нервно теребить пер-
чатки. Филипп, добрый по натуре, и не думал смеяться
над нетерпением брата — теперь ему стало ясно, по-
чему Рауль был рассеян, когда он заговаривал с ним,
и почему в последнее время так упорно сводил все
разговоры к Опере. Наконец они вышли на сцену.
Толпа черных фраков теснилась в фойе балета или
устремлялась к артистическим уборным. Раздавались
бурные крики рабочих сцены и руководителей техничес-
ких служб. Подталкивая друг друга, уходили статисты и
статистки, занятые в последней картине, над головами
проплывали подставки для софитов, с колосников опу-
скался задник, громко стуча молотком, подгоняли деко-
рации, в атмосфере что-то будто предвещало какую-то
неясную угрозу, — обычная обстановка антрактов, кото-
рая всегда смущает попавшего за кулисы новичка, каким
и был молодой человек со светлыми усиками, голубыми
глазами и с нежным цветом лица, быстро, насколько
позволяла толчея, пробиравшийся через сцену, где только
что одержала триумфальную победу Кристина Даэ.
Никогда здесь не было такой сутолоки, как в тот
вечер гала-концерта, но вместе с тем никогда Рауль не
чувствовал себя таким смелым. Он шагал, отстраняя пле-
чом все, что стояло у него на пути, не обращая внимания
на окружавший его шум и на растерянные разговоры
рабочих сцены. Его занимало лишь одно — увидеть ту,
чей волшебный голос проник в его сердце. Да, он ощу-
щал, что его бедное молодое сердце больше ему не при-
надлежало. С того самого дня, когда Кристина, которую
31
он знал совсем маленькой, снова возникла на его пути,
он пытался сопротивляться. Тогда он ощутил в себе ка-
кое-то нежное волнение, которое хотел прогнать, потому
что, как честный и благородный человек, он поклялся
полюбить лишь ту, что станет его женой; однако, есте-
ственно, он даже на секунду не мог себе представить,
что возможно жениться на певице. Но через некоторое
время сладостное волнение сменилось каким-то жгучим
ощущением. Ощущение? Чувство? Оно было материаль-
ным и вместе с тем духовным. У него сильно болела
грудь, как будто ее вскрыли, чтобы вынуть сердце. Внут-
ри оставалась ужасная, томительная пустота, заполнить
которую может только сердце другого человека! Это со-
вершенно особенный процесс, и понять это в состоянии
лишь тот, кто сам бывал поражен тем чувством, что
зовется любовью с первого взгляда.
Граф Филипп, по-прежнему с улыбкой на губах, с
трудом поспевал за братом.
Пройдя через двойные двери, откуда ступеньки вели
с одной стороны в фойе и в ложи левой стороны первого
яруса — с другой, Рауль вынужден был остановиться
перед стайкой учениц балетной школы, которые, спус-
тившись со своего чердака, загораживали проход. Не
бросив ни слова в ответ на восклицания, срывавшиеся
с накрашенных губок, он вошел в полумрак коридора,
наполненный восторженным гулом энтузиастов-поклон-
ников, из которого выделялось лишь одно имя: «Даэ!
Даэ!» Граф, шедший следом за Раулем, говорил себе:
«Хитрец, знает дорогу!» — гадая, как она ему стала
известна, ведь он никогда не водил его к Кристине.
Значит, он уже приходил сюда один, когда граф,
по обыкновению, болтал с Сорелли в фойе, а она часто
удерживала его до своего выхода на сцену и заставляла
прислуживать себе, вручая кавалеру на хранение гетры,
в которых выходила из гримерной, чтобы не запятнать
атласные туфельки и телесного цвета трико. Впрочем,
Сорелли можно было понять: она давно потеряла мать.
32
Граф, отложив на несколько минут традиционный
визит к Сорелли, шел по длинному коридору, ведущему
в гримерную Даэ. Он отметил, что никогда здесь не
толпилось столько людей, как в этот вечер, словно весь
театр собрался сюда, потрясенный успехом певицы и ее
внезапным обмороком. Юная красавица до сих пор не
пришла в сознание, уже послали за доктором, и вскоре
он показался, торопливо расталкивая собравшихся, а за
ним следом шел Рауль, почти наступая ему на пятки.
Так врач и влюбленный одновременно оказались
возле Кристины, и она получила первую помощь от
одного и открыла глаза в объятиях другого. Граф же,
как и прочие, остался на пороге комнаты.
— Вы не находите, доктор, что этим господам сто-
ит освободить гримерную? — спросил Рауль, сам по-
ражаясь своей смелости. — Здесь невозможно дышать.
— Вы совершенно правы, — согласился врач и вы-
ставил за дверь всех, за исключением Рауля и горничной,
которая с искренним изумлением округлившимися глаза-
ми смотрела на юношу, так как видела его в первый раз.
Однако расспрашивать она не осмелилась, а врач
решил, что если этот молодой человек ведет себя так
свободно, значит, он имеет на это право. Таким обра-
зом, виконт остался и не сводил глаз с приходившей
в себя Кристины, а оба директора — господа Дебьен
и Полиньи, — заявившиеся выразить своей воспитан-
нице восхищение, были выдворены в коридор вместе
с остальными черными фраками. Граф Шаньи, посме-
ивавшийся в усы, также был оттеснен в коридор.
— Вот плут! — громко расхохотался он, пробор-
мотав in petto*: — Вот уж верно говорится: бойтесь
юнцов, которые напускают на себя вид маленьких де-
вочек. — И, сияя, заключил: — Настоящий Шаньи!
Граф направился к артистической Сорелли, но та
уже сама спускалась в фойе в окружении дрожащих
* In petto (ит.) — тихонько, тайком.
33
от страха балерин, и граф встретил ее по пути, как
уже было сказано выше.
Между тем Кристина Даэ глубоко вздохнула, по-
вернула голову, увидела Рауля и вздрогнула. Она по-
смотрела на доктора, улыбнулась ему, затем взглянула
на горничную и вновь перевела взгляд на Рауля.
— Сударь, — спросила она едва слышно, — кто вы?
— Мадемуазель, — ответил юноша, опустившись
на одно колено и запечатлев пылкий поцелуй на руке
певицы, — я тот маленький мальчик, который ког-
да-то выловил из моря ваш шарф.
Кристина вновь бросила взгляд на доктора и на
горничную, и все трое рассмеялись. Рауль, весь крас-
ный, поднялся с колен.
— Мадемуазель, хотя вам так не хочется узнавать
меня, я хотел бы сказать вам нечто важное наедине.
— Если можно, когда мне станет лучше, сударь. —
И ее голос дрогнул. — Вы очень любезны...
— Но вам лучше выйти, — добавил доктор с са-
мой любезной улыбкой. — Позвольте вам помочь, ма-
демуазель.
— Я не больна, — сказала Кристина, вдруг ощу-
тившая неожиданный прилив сил.
Она встала и быстрым движением провела ладонью
по векам.
— Я очень вам благодарна, доктор... Но мне надо
остаться одной. Выйдите все! Прошу вас... Оставьте
меня. Я так раздражительна сегодня...
Врач собрался было запротестовать, но, заметив
возбуждение девушки, решил, что в таком состоянии
лучше с ней не спорить, и вышел в коридор вслед за
расстроенным Раулем.
— Я сегодня не узнаю ее. Обычно она такая сдер-
жанная... — С этими словами он удалился.
Рауль остался один. Толпа уже разошлась. Должно
быть, в фойе балета уже приступили к церемонии про-
щания. Рауль подумал, что, возможно, Кристина тоже
34
отправится туда, и стал ждать в тишине и одиночестве.
Он даже отступил в тень. Ужасная боль в сердце все
еще давала о себе знать. Об этом он и хотел без
промедления поговорить с Даэ. Вдруг дверь гримерной
открылась, из нее вышла горничная — одна, с каки-
ми-то пакетами в руках. Он остановил ее и справился
о здоровье хозяйки. Она со смехом ответила, что та
чувствует себя хорошо, но не стоит ее беспокоить, по-
тому что она желает остаться одна. Горничная убежа-
ла; в воспаленном мозгу Рауля мелькнула мысль:
Кристина захотела остаться одна из-за него! Разве он
не сказал ей, что должен поговорить с ней наедине, и
разве не поэтому она попросила всех уйти? Стараясь
не дышать, он приблизился к гримерной, приложил ухо
к двери, чтобы расслышать ответ Кристины, и уже
собрался постучать. Но рука его тут же опустилась.
Он услышал там внутри мужской голос, который про-
изнес с повелительной интонацией:
— Кристина, тебе нужно полюбить меня!
Ему ответил дрожащий, исполненный отчаяния,
почти плачущий голос Кристины:
— Как вы можете говорить мне это! Мне, кото-
рая поет только для вас!
Рауль бессильно прислонился к стене. Сердце, ко-
торое, как ему казалось, он потерял навсегда, вновь
возвратилось на свое место. Ему почудилось, что эхо
его ударов раскатилось по всему коридору, а сам он был
будто оглушен. Если сердце будет биться так громко,
его услышат, откроют дверь и с позором прогонят. Уни-
зительная ситуация для человека с именем де Шаньи!
Вообразите только — подслушивать под дверью! Он
обеими руками прикрыл сердце, пытаясь заглушить его.
Однако это ведь не собачья пасть, и потом, даже если
сжимать обеими руками пасть истошно лающей собаки,
все равно будет доноситься ее рычание.
— Вы, должно быть, утомлены? — продолжал
тот же мужской голос.
35
— Ах! Сегодня я отдала вам всю душу и теперь
почти мертва.
— Твоя душа прекрасна, дитя мое, — произнес
мужчина низким голосом, — и я благодарю тебя. Ни
один король не получал такого подарка! Этим вечером
ангелы плакали...
После слов «этим вечером ангелы плакали» ви-
конт ничего больше не слышал. Однако он не ушел, а,
опасаясь быть застигнутым, забился в темный угол,
решив дождаться, пока мужчина не выйдет из гример-
ной Кристины. Он только что открыл для себя одно-
временно и любовь, и ненависть. Он знал, что любит,
и хотел увидеть того, кого ненавидит. К его величай-
шему изумлению, дверь отворилась и Кристина Даэ,
одна, вышла в коридор, закутавшись в меха и спрятав
лицо под вуалью. Девушка закрыла за собой дверь, но
Рауль заметил, что она не заперла ее на ключ. Он даже
не проследил за ней взглядом, потому что глаза его
были прикованы к двери, которая все не отворялась.
Когда коридор снова опустел, он подбежал к двери,
распахнул ее и тотчас закрыл за собой. Его обступила
непроглядная тьма — газовый рожок был погашен.
— Здесь кто-то есть? — спросил юноша звеня-
щим голосом. — Почему вы прячетесь?
Говоря это, он все еще опирался на закрытую дверь.
Ночная тьма и молчание были ему ответом. Рауль
слышал только собственное дыхание. Он совершенно
не отдавал себе отчета в том, насколько нескромность
его поведения превосходит все допустимые пределы.
— Вы выйдете отсюда, лишь когда я позволю вам
это сделать! — выкрикнул он. — Вы трус, если не
хотите откликнуться! Но я найду вас!
И он чиркнул спичкой. Ее огонек осветил комнату.
Она была пуста! Рауль, предусмотрительно заперев
дверь на ключ, зажег все лампы. Прошел в туалетную
комнату, открыл шкафы, ощупал влажными руками сте-
ны. Ничего!
36
— Ах так! — недоуменно проговорил он. — Я что,
уже схожу с ума?
Минут десять он стоял в пустой гримерной, слушая
шипение газа, и, хотя он был без памяти влюблен, ему
даже не пришло в голову унести с собой хоть ленту,
которая хранила бы для него запах духов любимой.
Потом он вышел, не зная, что делает и куда направ-
ляется. Так он шел некоторое время, пока в лицо ему
не повеяло ледяным ветром. Он оказался у подножия
узкой лестницы, по которой спускался кортеж рабочих
с носилками, прикрытыми белым покрывалом.
— Где здесь выход? — спросил Рауль у одного
из них.
— Вы же видите! Прямо перед вами, — ответили
ему. — Дверь открыта. А теперь пропустите нас.
Он машинально поинтересовался, указывая на но-
силки:
— А это что такое?
— Жозеф Бюкэ, его нашли повешенным на тре-
тьем подземном этаже, между опорой балки и декора-
цией к «Королю Лахорскому».
И Рауль, сняв шляпу, отступил в сторону, пропус-
кая кортеж, и вышел.
Ill
Глава, в которой господа Дебьен и Полиньи
впервые сообщают по секрету новым
директорам Оперы Арману Моншармену
и Фирмену Ришару истинную
и таинственную причину своего ухода
из Национальной академии музыки
А. в это время проходила церемония торжественного
прощания.
Я уже сообщал, что этот удивительный праздник
давали по случаю своей отставки Дебьен и Полиньи,
которым хотелось, как говорится, уйти красиво.
В организации программы этого идеального, но
мрачного вечера им помогали самые известные в Па-
риже лица, как из светского общества, так и из худо-
жественных кругов.
Все они собрались в фойе балета, где уже стояла
Сорелли с бокалом шампанского и приготовленной ре-
чью на устах, ожидая появления экс-директоров. По-
зади нее столпились балерины из кордебалета, юные и
не слишком, некоторые шепотом обсуждали события
прошедшего дня, другие украдкой, знаками приветст-
вовали друзей, которые шумной толпой окружили бу-
фет, воздвигнутый на наклонной платформе между дву-
мя панно Буланже: воинственным танцем с одной
стороны и сельским — с другой.
Некоторые балерины уже переоделись в обычные
платья, но большинство были еще в легких газовых
юбочках, и все старательно принимали подобающий
случаю вид. Только малышка Жамм, чей счастливый
38
возраст — пятнадцать весен! — помог ей беззаботно
забыть и Призрака, и смерть Жозефа Бюкэ, не пере-
ставала тараторить, щебетать, подпрыгивать и проказ-
ничать, так что, когда в дверях появились Дебьен и
Полиньи, нетерпеливая Сорелли сурово призвала ее
к порядку.
Все заметили, что у господ отставных директоров был
очень веселый вид, что в провинции показалось бы не-
естественным, а в Париже сочли признаком хорошего
вкуса. Невозможно стать парижанином, не научившись
непринужденно надевать маску радости при всех печалях
и неприятностях, «полумаску» грусти, скуки или безраз-
личия при искреннем веселье. Если кто-то из ваших дру-
зей попал в беду, не пытайтесь утешать его — он скажет
вам, что все уже в порядке, но, если случилось нечто
приятное, будьте осторожны с поздравлениями, потому
что удача кажется ему настолько естественной, что он
будет очень удивлен, если вы заговорите об этом. Па-
риж — это нескончаемый бал-маскарад, и господа Де-
бьен и Полиньи были достаточно учеными, чтобы выка-
зать свою грусть где угодно, только не в балетном фойе
Оперы. Итак, они наигранно улыбались Сорелли, и она
уже начала свою речь, как вдруг послышалось воскли-
цание глупышки Жамм, погасившее улыбки директоров,
и на лицах присутствующих проступило отчаяние и даже
страх.
— Призрак Оперы!
Жамм бросила эту фразу с неописуемым ужасом,
указывая пальчиком в толпе черных фраков на лицо,
такое бледное, мрачное и уродливое, с такими глубо-
кими глазницами под безбровыми дугами, что выше-
указанный череп тут же возымел оглушительный успех.
— Призрак Оперы! Призрак Оперы!
Смеясь и подталкивая друг друга, все устремились
к Призраку с шампанским, но он неожиданно исчез!
Он как будто растворился в толпе, и все поиски бы-
ли напрасны. А тем временем два пожилых господина
39
успокаивали малышку Жамм, тогда как Мэг Жири ис-
пускала крики, напоминающие кудахтанье павлина.
Сорелли была просто взбешена: речь так и не уда-
лось закончить. Тем не менее Дебьен и Полиньи, рас-
целовав, поблагодарили ее и скрылись так же незаметно
и быстро, как Призрак. Впрочем, это никого не уди-
вило, потому что директоров ждала та же самая цере-
мония этажом выше, в вокальном фойе, и в доверше-
ние всего им предстоял ужин, самый настоящий ужин
в компании близких друзей, накрытый в просторной
приемной директорского кабинета.
Мы последуем за ними именно туда вместе с новы-
ми директорами — господином Арманом Моншарме-
ном и Фирменом Ришаром*. Ужин почти удался, было
множество тостов, в чем особенно преуспел представи-
тель правительства, до небес превозносивший то славу
прошедших лет, то будущие успехи, так что вскоре
воцарилась весьма радушная атмосфера. Передача ди-
ректорских полномочий состоялась накануне без особых
церемоний, и оставшиеся вопросы и неясности между
старой и новой дирекцией были успешно решены при
участии представителя правительства, поскольку сторо-
ны жаждали прийти к соглашению, поэтому неудиви-
тельно, что на том памятном вечере не было лиц более
сияющих, чем у всех четырех директоров.
Экс-директора уже вручили Моншармену и Риша-
ру два крохотных ключика, которые, как волшебная
палочка, открывали все двери Национальной акаде-
мии музыки — а их тысячи. Эти ключики — предмет
всеобщего любопытства — переходили из рук в руки,
когда в конце стола возникло то самое фантастическое
* Прежние директора были едва с ними знакомы, но,
войдя, рассыпались в таких искренних изъявлениях дружбы и
были в свою очередь встречены такими пышными комплимен-
тами, что те из гостей, которые опасались, что вечер пройдет
скучно, мгновенно повеселели.
40
бледное лицо с провалами глазниц, которое уже появ-
лялось этим вечером в фойе балета и было встречено
криком малышки Жамм «Призрак Оперы!».
Последний сидел как ни в чем не бывало, как и
прочие приглашенные, только ничего не пил и не ел.
Те, кто сначала поглядывали на него с улыбкой,
потом стали отводить глаза — это зрелище навевало
слишком мрачные мысли. Никто не пытался шутить,
никто не выкрикивал: «Вот „Призрак Оперы!"».
Он не произнес ни слова, и его соседи по столу не
могли бы сказать в точности, когда подсел к ним этот
странный субъект, но каждый подумал, что если бы
мертвые садились иногда за стол живых, то они не
выглядели бы более мрачно. Друзья Ришара и Мон-
шармена решили, что этого исхудавшего гостя пригла-
сили господа Дебьен и Полиньи, тогда как приглашен-
ные бывших директоров подумали, что этот «труп»
принадлежит к окружению Ришара и Моншармена.
Таким образом, ни один нескромный вопрос, ни одно
неловкое замечание или шутка дурного тона не обидели
гостя из загробного мира. Некоторые из присутству-
ющих слышали легенду о Призраке и рассказ старшего
рабочего сцены, о смерти которого они еще не знали,
и нашли, что человек, который сидел в конце стола,
вполне мог сойти за живое воплощение легендарного
образа, созданного неистребимым суеверием служащих
Оперы. Однако согласно легенде у Призрака носа не
было, а молчаливый гость его имел, хотя в своих «Вос-
поминаниях» Моншармен утверждает, что нос стран-
ного сотрапезника был прозрачен. «У него был нос, —
пишет он, — длинный, тонкий и прозрачный», а я бы
добавил, что нос этот мог быть и фальшивым. Госпо-
дин Моншармен мог счесть прозрачным всего лишь
то, что не блестело. Наука — и это всем известно —
способна делать великолепные накладные носы для
тех, кто их лишен от природы или утратил по какой-то
причине.
41
Но действительно ли в ту ночь на банкет директо-
ров без приглашения явился призрак? И можно ли
утверждать, что это лицо принадлежало самому При-
зраку Оперы? Кто осмелится сказать это наверняка?
Я говорю об этом не потому, что намерен заставить
читателя хотя бы на секунду поверить в такую неве-
роятную наглость Призрака Оперы, а потому лишь,
что не исключаю такой возможности.
И вот тому достаточное подтверждение. Арман Мон-
шармен пишет буквально следующее (глава И): «Вспо-
миная тот первый вечер, я не могу разделить впечатления
от признания, которое нам сделали в директорском каби-
нете господа Дебьен и Полиньи, и от присутствия на
ужине загадочного субъекта, которого никто из нас не
знал».
Вот что в точности произошло.
Дебьен и Полиньи, сидевшие в центре стола, еще
не обратили внимания на человека с черепом вместо
головы, когда тот вдруг заговорил.
— Корифейки правы, — сказал он. — Смерть
этого бедняги Бюкэ, возможно, не столь естественна,
как об этом думают.
— Бюкэ мертв? — вскричали разом экс-директо-
ра, вскакивая с места.
— Да, — спокойно ответил загадочный человек,
вернее, тень человека. — Его нашли повешенным се-
годня вечером на третьем подземном этаже, между
стойкой и декорациями к «Королю Лахорскому».
Оба директора, а вернее, экс-директора привста-
ли и удивленно уставились на говорившего. Их реак-
цию трудно было объяснить только известием о смер-
ти старшего рабочего сцены. Они переглянулись и ста-
ли белее скатерти. Наконец Дебьен сделал знак
Ришару и Моншармену, Полиньи извинился перед
гостями, и все четверо прошли в директорский кабинет.
Здесь я снова предоставляю слово господину Моншар-
мену.
42
«Господа Дебьен и Полиньи казались все более
взволнованными, — пишет он в своих мемуарах, — и
нам показалось, что они хотели сообщить нечто, что
их сильно беспокоило. Сначала они спросили, знаком
ли нам человек, сидевший в конце стола и сообщивший
о смерти Жозефа Бюкэ, и после нашего отрицатель-
ного ответа их волнение лишь усилилось. Они взяли у
нас ключи, внимательно посмотрели на них, покачивая
головами, потом посоветовали нам тайно заказать но-
вые замки для апартаментов, кабинетов и других по-
мещений, полную безопасность которых мы хотели бы
гарантировать. Все это выглядело так забавно, что мы
рассмеялись и спросили: неужели в Опере водятся во-
ры? Они отвечали, что в Опере есть кое-что поху-
же — Призрак. Мы снова стали смеяться, уверенные,
что это — шутка, которая должна была увенчать дру-
жеский ужин. Затем по их просьбе мы вернулись к
серьезному тону и приготовились поддержать шутку,
чтобы доставить им удовольствие. Тогда они призна-
лись, что никогда не стали бы говорить с нами о При-
зраке, если бы не получили от него самого категори-
ческого приказания внушить нам, что мы должны быть
с ним любезны и должны выполнять все его просьбы
и требования. Слишком счастливые оттого, что поки-
дают место, где безраздельно царит эта жуткая тень,
от которой они теперь избавились, Дебьен и Полиньи
до самого последнего момента не решались рассказать
нам о столь любопытных событиях, к которым наши
скептические умы явно не были готовы, однако извес-
тие о смерти Жозефа Бюкэ жестоко напомнило им,
что всякий раз, когда Призраку в чем-то отказыва-
ли, в Опере случалось что-нибудь фантастическое или
ужасное, в очередной раз напоминавшее им об их за-
висимости.
На протяжении этого монолога, произнесенного са-
мым таинственным и приглушенным голосом, я не сводил
глаз с Ришара. В студенческие годы он имел репутацию
43
шутника, знающего тысячу и один способ подшучивать
над людьми, и прославился своими шутками среди кон-
сьержек бульвара Сен-Мишель. Я видел, что он с ис-
кренним удовольствием наслаждается блюдом, которым
его угощали бывшие директора, хотя приправа к нему
была несколько горька из-за смерти Бюкэ. Он печально
покачивал головой с сочувственным видом человека, ко-
торый горько сожалел о том, что в Опере поселился
Призрак. И мне ничего не оставалось, как покорно сле-
довать его примеру. Однако, несмотря на наши усилия,
мы в конце концов не удержались и расхохотались прямо
в лицо Дебьену и Полиньи, которые, поразившись столь
резкому переходу от самого мрачного состояния к самой
наглой веселости, в свою очередь сделали вид, будто
поверили в то, что мы потеряли рассудок.
Шутка слегка затянулась, и Ришар полушутя спро-
сил:
— И чего же он наконец желает, этот Призрак?
Господин Полиньи направился к своему столу и
достал оттуда копию технических требований. Требо-
вания начинались такими словами:
«Дирекция Оперы обязана обеспечивать представле-
ниям Национальной академии музыки великолепие, при-
личествующее главной французской музыкальной сцене».
И заканчивался статьей 98, гласившей:
«Указанная привилегия может быть отобрана в том
случае, если директор не выполняет условия, оговорен-
ные в технических требованиях».
Далее следовал перечень.
По словам Моншармена, это была аккуратно пере-
писанная черными чернилами копия официального до-
кумента. Мы увидели, что в конце копии Моншарме-
на, в отличие от нашей, был абзац, написанный крас-
ными чернилами, неровным, изломанным почерком,
как будто ребенок, который еще не научился соединять
буквы, нацарапал его спичкой. Этот абзац — продол-
жение статьи 98 — гласил буквально следующее:
44
«Если директор более чем на пятнадцать дней за-
держивает ежемесячное содержание, которое он обязан
выплачивать Призраку Оперы, то оно до нового рас-
поряжения устанавливается в сумме 20 тысяч франков
в месяц, или 240 тысяч в год».
Господин де Полиньи дрожащим пальцем ткнул в
этот заключительный пункт, который, разумеется, весь-
ма удивил нас.
— И это все? Он больше ничего не хочет? —
спросил Ришар со всем хладнокровием, на которое был
способен.
— Нет, не все, — коротко ответил Полиньи, пе-
релистал тетрадку и зачитал:
— «Статья 63. Большая литерная ложа № 1 пер-
вого яруса правой стороны зарезервирована на все пред-
ставления для главы государства.
Ложа бенуара № 20 по понедельникам и ложа пер-
вого яруса № 30 по средам и пятницам предоставлены
в распоряжение министра.
Вторая ложа № 27 зарезервирована на каждый
день для префектов департамента Сены и для префекта
полиции.»
И снова, в конце этой статьи, Полиньи указал на
добавленную красными чернилами строчку:
«Ложа № 5 первого яруса на все представления
передается в распоряжение Призрака Оперы».
Дослушав последний пункт, мы дружно встали и
горячо пожали руки нашим предшественникам, поздрав-
ляя их с такой прелестной шуткой, доказывающей, что
старое доброе французское стремление повеселиться со-
хранило права гражданства. Ришар даже счел нужным
добавить, что теперь он понимает, почему господа Де-
бьен и Полиньи покидают Национальную академию му-
зыки. Ведь с таким требовательным Призраком дела
вести невозможно.
— Разумеется, — не моргнув глазом ответил По-
линьи. — Двести сорок тысяч франков на дороге не
45
валяются. А вы подсчитайте, какие убытки нам при-
несло резервирование за Призраком ложи № 5 на все
представления. А ведь мы должны оплачивать еще и
абонемент. Это же непостижимо! Мы не можем рабо-
тать, чтобы содержать призраков. Поэтому мы предпо-
читаем уйти.
— Да, — подтвердил Дебьен. — Мы предпочита-
ем уйти! И мы уходим! — И он поднялся.
Ришар заметил:
— Мне кажется, вы весьма добры с этим При-
зраком. Если бы я столкнулся с подобным субъектом,
я бы, не сомневаясь, потребовал арестовать его.
— Но где? Но как? — хором воскликнули они. —
Мы же его ни разу не видели!
— А когда он приходит в свою ложу?
— Мы никогда не видели его в ложе.
— Тогда сдавайте ее.
— Сдавать ложу Призрака! Попробуйте сами, гос-
пода!
На этом разговор был окончен, и мы все вчетвером
вышли из директорского кабинета. Мы с Ришаром
никогда так не смеялись».
IV
Ложа № 5
.Арман Моншармен написал такую толстую книгу вос-
поминаний о довольно долгом периоде своего содирек-
торства, что начинаешь задумываться: было ли у него
время заниматься Оперой, кроме того, что он писал о
происходящем в ее стенах? Господин Моншармен не
знал ни одной ноты, однако был на «ты» с министром
народного образования и изящных искусств, когда-
то работал журналистом в бульварной газете и, кроме
того, обладал большим состоянием. Наконец, он был
обаятельным человеком, не лишенным ума, поскольку,
решившись финансировать Оперу, сумел выбрать себе
надежного компаньона — Фирмена Ришара.
Фирмен Ришар был тонкий музыкант и порядоч-
ный человек. Вот что писали о нем в «Театральном
обозрении» в момент вступления в должность:
«Господину Фирмену Ришару около 50 лет. Это че-
ловек высокого роста, крепкого телосложения, но не пол-
ный. Он обладает представительной осанкой, изыскан-
ными манерами, румянцем во всю щеку, густыми, ко-
ротко подстриженными волосами и такой же бородой.
В выражении лица проглядывает что-то грустное, но
это впечатление смягчается прямым и честным взглядом
47
и обаятельной улыбкой. Господин Фирмен Ришар —
очень талантливый музыкант, мастер гармонии, умелый
контрапунктист. Мощь и размах — вот главные призна-
ки его сочинений. Он опубликовал камерные сочинения,
высоко ценимую любителями музыку для фортепиано,
сонаты и виртуозные сочинения, исполненные оригиналь-
ности, и составил целый альбом пьес для фортепиано.
Наконец, „Смерть Геркулеса*, исполняемая на концертах
в Консерватории, дышит эпической страстью, заставляю-
щей вспоминать Глюка, одного из любимых композито-
ров господина Фирмена Ришара. Он обожает Глюка, но
не меньше любит и Пиччини. Господин Ришар получает
удовольствие везде, где его находит. Восхищаясь Пиччи-
ни, он склоняется перед Мейербером, наслаждается му-
зыкой Чимарозы, и никто так высоко, как он, не ценит
неповторимый гений Вебера. Наконец, в отношении Ваг-
нера господин Ришар готов утверждать, что он понял его
первым, а может быть и единственным, во Франции».
Остановимся здесь, поскольку эта цитата свидетельст-
вует, что Фирмен любил почти всю музыку и всех музы-
кантов, все музыканты были обязаны любить Фирмена
Ришара. В заключение этого короткого портрета добавим,
что господин Ришар был, что называется, властным чело-
веком, т. е. обладал очень дурным характером.
Первые дни пребывания в Опере оба компаньона
радовались, ощущая себя хозяевами столь большого и
прекрасного предприятия, и совершенно забыли стран-
ную и непонятную историю с Призраком, как вдруг
произошло событие, которое показало, что шутка —
если это была шутка — далеко не окончена.
В то утро господин Ришар явился в кабинет в
одиннадцать часов; господин Реми, его секретарь, по-
казал ему полдюжины писем, которые он не вскрывал,
поскольку на конвертах была пометка «личное». Одно
из них сразу привлекло внимание Ришара не только
потому, что конверт был надписан красными черни-
48
лами, но и потому еще, что почерк показался ему
знакомым. Он сразу вспомнил, что именно эти крас-
ные письмена так странно заполняли страницы перечня
обязанностей. Он распечатал письмо и прочитал:
«Уважаемый директор, прошу прощения за то,
что побеспокоил вас в эти драгоценные минуты,
когда вы вершите судьбу лучших артистов Оперы,
когда вы возобновляете прежние контракты и заклю-
чаете новые, причем делаете это уверенно, со знани-
ем театра и публики, ее вкусов, с решительностью,
которая меня изумила. Я знаю, как много вы сделали
для Карлотты, Сорелли и малышки Жамм и для
некоторых других, в ком вы угадали замечательные
качества, талант или дар (вам хорошо известно,
кого я имею в виду, — разумеется, не Карлотту,
которая поет, как шрапнель, и которой не следовало
уходить ни из кафе „Амбассадор", ни из „Жакен", не
Сорелли, которая пользуется успехом главным обра-
зом у извозчиков, и не малышку Жамм, танцующую
как корова на лугу. Я имею в виду Кристину Даэ,
чей дар бесспорен и которую, кстати, вы ревниво
отводите от любой важной роли). В конце концов,
вы вольны распоряжаться в своем учрежденьице по
своему усмотрению, не так ли? И все-таки я хотел
бы воспользоваться тем, что Кристине Даэ еще не
указали на дверь, и послушать ее нынче вечером в
партии Зибеля, поскольку партия Маргариты после
ее недавнего триумфа ей заказана; и в связи с этим
прошу вас не занимать мою ложу ни сегодня, ни в
последующие дни. Я не могу закончить письма, не
заметив вам, как неприятно я был поражен тем, что
моя ложа была сдана по вашему распоряжению.
Впрочем, я не протестовал: прежде всего потому,
что я сторонюсь скандалов, и, во-вторых, потому,
что ваши предшественники, господа Дебьен и Поли-
нъи, которые всегда были любезны со мной, возможно
49
по рассеянности, забыли предупредить вас о моих
маленьких слабостях. Но я только что получил от
этих господ ответ на мою просьбу объясниться, и
этот ответ убедил меня, что вы ознакомлены с
моими техническими требованиями и, следователь-
но, намеренно надо мной насмехаетесь. Если хотите
жить со мной в мире, не стоит прежде всего отби-
рать у меня ложу. С оглядкой на эти маленькие за-
мечания разрешите, уважаемый директор, заверить,
что я являюсь вашим преданным и покорным слугой.
Подпись: П. Оперы».
Письмо сопровождалось объявлением, вырезанным
из «Театрального обозрения»:
«П.О., виноваты Р. и М. Мы их предупредили и
передали им технические требования. Искренне ваши!»
Едва Фирмен Ришар успел дочитать эти строки,
как открылась дверь кабинета и перед ним предстал
Арман Моншармен с совершенно таким же письмом в
руке, как то, которое получил его коллега. Перегля-
нувшись, они расхохотались.
— Итак, шутка продолжается, — сказал господин
Ришар, — но это уже не смешно!
— Что это значит? — удивился господин Моншар-
мен. — Неужели они думают, что, если они были дирек-
торами Оперы, мы отдадим им ложу до скончания веков?
И тот и другой нисколько не сомневались в том,
что оба послания были делом рук их предшественников.
— Мне не улыбается так долго служить мишенью
для глупых шуток, — заявил Фирмен Ришар.
— В этом же нет ничего обидного, — заметил Ар-
ман Моншармен.
— Кстати, чего они хотят? Ложу на сегодняшний
вечер?
И Фирмен Ришар отдал распоряжение секретарю
немедленно передать ложу № 5 первого яруса госпо-
дам Дебьену и Полиньи, если она еще не сдана.
50
Ложа была свободна, и абонемент был немедленно
отправлен. Господин Дебьен жил на углу улицы Скри-
ба и бульвара Капуцинов, господин Полиньи — на
улице Обера. Кстати, оба письма Призрака были от-
правлены с почты на бульваре Капуцинов; это заметил
Моншармен, внимательно рассмотрев конверты.
— Вот видишь, — заметил Ришар.
Компаньоны пожали плечами, посетовав на то, что
солидные пожилые люди все еще развлекаются, как дети.
— Все-таки они могли быть повежливее, — заме-
тил Моншармен. — Смотри, как они отчитывают нас
за Карлотту, Сорелли и малышку Жамм!
— Чего уж там, эти люди просто больны от рев-
ности... Подумать только: даже заплатили за объявле-
ние в «Театральном обозрении». Неужели им больше
нечего делать?
— Кстати! — сказал Моншармен. — Кажется, их
весьма интересует малышка Кристина Даэ...
— Ты не хуже меня знаешь, что у нее репутация
честной девушки, — ответил Ришар.
— Репутация нередко бывает и ложной, — сказал
Моншармен. — Вот у меня репутация знатока музыки, а
я не знаю, чем отличается скрипичный ключ от басового.
— Успокойся! У тебя никогда не было такой ре-
путации, — заявил Ришар.
Потом Ришар велел привратнику впустить артис-
тов, которые вот уже два часа прогуливались по длин-
ному коридору перед директорской приемной, ожидая,
когда откроется дверь, за которой их ждали слава и
деньги... или отставка.
Весь день прошел в дискуссиях, переговорах, ди-
ректора подписывали и разрывали контракты, так что
можете себе представить, как они утомились в тот
вечер — вечер 25 января — после сумасшедшего дня,
наполненного истериками, интригами, рекомендациями,
угрозами, протестами, признаниями в любви и в нена-
висти. Они рано легли спать, даже не заглянув в ложу
51
№ 5 и не полюбопытствовав, понравился ли спектакль
господам Дебьену и Полиньи. Опера вовсе не бездей-
ствовала после ухода бывших директоров, т. к. госпо-
дин Ришар приказал приступить к некоторым необхо-
димым работам, не прекращая давать представления.
На следующее утро Ришар и Моншармен обнару-
жили среди корреспонденции, во-первых — каждый
из них — открытку от Призрака:
«Уважаемый директор!
Очень благодарен. Чудесный вечер. Даэ восхити-
тельна. Обратите внимание на хор. Карлотта —
превосходный, но банальный инструмент. Позже на-
пишу вам по поводу суммы 240 тысяч, если быть
точным — 233 424 франка 70 су, потому что гос-
пода Дебьен и Полиньи переслали мне 6575 франков
и 30 сантимов за первые десять дней текущего года
в связи с тем, что их полномочия истекали 10 числа,
вечером.
Ваш слуга, П. О.».
Во-вторых, пришло письмо от господ Дебьена и
Полиньи:
«Господа!
Спасибо за оказанное нам внимание, но сами по-
нимаете, что перспектива еще раз послушать „Фа-
уста", как бы это ни было приятно для бывших
директоров Оперы, не мешает нам напомнить, что
мы не имеем никакого права занимать ложу № 5
первого яруса, которая принадлежит исключитель-
но тому, о ком мы с Вами уже говорили, читая
последний абзац статьи 63.
Примите наши уверения и пр.».
— Эта пара уже начинает мне надоедать! — сер-
дито заметил Ришар, разрывая на клочки письмо Де-
бьена и Полиньи.
И в тот же вечер ложа № 5 была сдана.
52
На следующий день, зайдя в свой кабинет, господа
Ришар и Моншармен нашли на столе рапорт инспек-
тора, касающийся событий, которые произошли нака-
нуне вечером в ложе № 5 первого яруса. Вот основной
пассаж из этого рапорта:
«Я был поставлен перед необходимостью вызвать се-
годня вечером (инспектор писал свой рапорт накануне)
жандарма и дважды — в начале и в середине второго
акта — освободить ложу № 5 первого яруса. Находив-
шиеся в ней зрители, которые, кстати, явились только ко
второму акту, устроили настоящий скандал, смеялись и
отпускали нелепые замечания. Со всех сторон раздались
шикания, и зал начал возмущаться; когда за мной по-
слала билетерша, я зашел в ложу и сделал им необходи-
мые замечания. Нарушители, по-моему, были немного не
в себе и завели со мной странные разговоры. Я предуп-
редил их, что, если подобное повторится, мне придется
освободить ложу. Не успел я выйти, как снова услышал
смех в ложе и шумные протесты в зале. Я позвал жан-
дарма, и тот вывел их. Они возражали, продолжая сме-
яться, и заявили, что не уйдут, пока им не возвратят
деньги. Наконец они успокоились, и я позволил им снова
войти в ложу, но смех тут же возобновился, и на этот
раз мы выставили нарушителей окончательно».
— Пусть пошлют за инспектором! — крикнул Ри-
шар, обращаясь к секретарю, который первым прочитал
рапорт и снабдил его примечаниями, написанными си-
ним карандашом.
В обязанности секретаря, господина Реми, двадцати
четырех лет, с усиками в ниточку, элегантного, изыскан-
ного, всегда прекрасно одетого (в те времена днем обя-
зательно было надевать редингот), умного и весьма
скромного в присутствии директора, который ему выпла-
чивал жалованье 2400 франков в год, входило: просмат-
ривать газеты, отвечать на письма, распределять ложи
и пригласительные билеты, договариваться о встречах,
53
беседовать с посетителями, ожидающими в приемной, на-
вещать больных артистов, искать им замену, связываться
с руководителями отдельных служб; но прежде всего он
служил преградой на пути нежелательных визитеров. По-
мимо всего прочего, ему постоянно приходилось быть на-
чеку, чтобы — не дай Бог! — не оказаться неугодным
и выброшенным за дверь без всякой компенсации, т. к.
он не был признан администрацией. И вот секретарь, ко-
торый уже давно отдал приказание найти инспектора,
распорядился ввести его в кабинет.
— Расскажите-ка, что там произошло вчера? —
резко спросил Ришар. Взволнованный инспектор что-
то промямлил в ответ и упомянул свой рапорт.
— Но почему все-таки эти люди смеялись? —
спросил Моншармен.
— Господин директор, они, должно быть, плот-
но отобедали и скорее были склонны шутить, чем слу-
шать хорошую музыку. Едва войдя в ложу, они поки-
нули ее и позвали билетершу. Они сказали: «Посмот-
рите внимательно. Ведь здесь никого нет, так?» —
«Никого», — ответила билетерша. «Ну так вот, — за-
явили они, — когда мы вошли, мы услышали чей-то
голос, который сообщил, что здесь кто-то есть».
Господин Моншармен не мог без улыбки смотреть
на господина Ришара, но тот вовсе не был расположен
к смеху. Некогда он сам проделывал подобные трюки,
чтобы не распознать в наивном докладе инспектора все
признаки одной из тех злых шуток, которые вначале
забавляют их жертв, но потом приводят в ярость.
Пытаясь подольститься к Моншармену, инспектор
счел своим долгом тоже улыбнуться. Жалкая попытка!
Тут же взгляд Ришара пригвоздил его к месту, и бед-
няга поспешил принять сокрушенный вид.
— В конце концов, — загремел Ришар, — когда
они вошли в ложу, там кто-нибудь был?
— Никого, господин директор! Совершенно нико-
го! Ни в ложе справа, ни в ложе слева, клянусь вам.
54
Готов руку над огнем держать, что никого там не было.
Так что это была лишь шутка.
— А билетерша, что она сказала?
— О! Тут все просто. Она сказала, что это При-
зрак Оперы. Вот так-то!
И инспектор ухмыльнулся, однако тут же осознал
свою ошибку: так как не успел он произнести слова: «Она
сказала, что это Призрак Оперы!» — как и без того сум-
рачное лицо господина Ришара стало просто свирепым.
— Пошлите за билетершей! — приказал он. — Не-
медленно! Приведите ее ко мне! И выпроводите всю эту
толпу за дверь!
Инспектор хотел возразить, но Ришар заткнул ему
рот грозным:
— Замолчите!
Затем, когда губы несчастного подчиненного, каза-
лось, сомкнулись навеки, господин директор приказал
им снова открыться.
— Что значит «Призрак Оперы»? — проворчал
Ришар.
Однако инспектор уже был не в состоянии произнес-
ти ни слова. Отчаянно жестикулируя, он дал понять, что
ничего об этом не знает, а скорее — не желает знать.
— Вы сами-то хоть видели этого Призрака?
Инспектор энергично затряс головой, отрицая этот
факт.
— Тем хуже! — холодно заявил Ришар.
Инспектор вытаращил глаза, которые, казалось, вот-
вот вылезут из орбит; он безмолвно вопрошал: почему
господин директор произнес это мрачное «тем хуже!»?
— Потому что я уволю всех, кто его не видел, —
объяснил господин директор. — Поскольку он снует
повсюду, недопустимо, чтобы его нигде не видели!
Я люблю, чтобы каждый занимался своим делом!
V
Ложа № 5
(Продолжение )
Высказав это, Ришар потерял всякий интерес к ин-
спектору и принялся обсуждать другие дела с вошед-
шим администратором. Инспектор решил, что может
уйти, и потихоньку, потихоньку, пятясь, приблизился
к двери, когда господин Ришар, заметив этот маневр,
пригвоздил его к месту громовым окриком:
— Стоять!
Стараниями господина Реми срочно призвали би-
летершу, которая состояла еще и консьержкой на улице
Прованс в двух шагах от Оперы. Вскоре она вошла в
кабинет.
— Как вас зовут?
— Мамаша Жири. Вы ж меня знаете, господин
директор: я мать малышки Жири, малышки Мэг, если
хотите.
Суровый и торжественный тон этого заявления
произвел впечатление на господина Ришара. Он огля-
дел мадам Жири — выцветшая шаль, стоптанные
туфли, старенькое платье из тафты, шляпа цвета ко-
поти. Выражение лица Ришара свидетельствовало о
том, что он вообще не знал и не помнил ни мамашу
Жири, ни малышку Жири, ни даже малышку Мэг.
Однако гордость мадам Жири была такова, что она
56
полагала: ее должны знать все. Мне сдается, что от
ее имени произошло «giries»*, ходовое словечко в за-
кулисном жаргоне. Пример: если певица упрекает свою
подругу за любовь посплетничать, то она скажет ей:
«Все это просто „giries*4».
— Не помню такой, — возвестил наконец господин
директор. — Но все равно расскажите, мадам Жири,
как получилось, что вчера вечером вам с господином
инспектором пришлось прибегнуть к услугам жандарма?
— Да я и сама хотела поговорить об этом, госпо-
дин директор, чтобы с вами не случилось таких непри-
ятностей, как с господами Дебьеном и Полиньи...
Они-то ведь тоже не хотели меня сперва слушать...
— Я вас спрашиваю не об этом. Я хочу знать, что
случилось вчера вечером.
Мамаша Жири раскраснелась от возмущения. С ней
никогда еще не разговаривали подобным тоном. Она
встала, будто бы собираясь уйти, и уже начала поправ-
лять юбку и с достоинством потряхивать перьями на
шляпке цвета копоти, но потом передумала, снова села
и высокомерно сказала:
— А то случилось, что опять обидели нашего
Призрака!
Ришар едва не взорвался, но тут вмешался Моншар-
мен; перехватив инициативу допроса, он выяснил, что
билетерша находит вполне естественным, когда голос из
совершенно пустой ложи заявляет, что она занята. Она
могла объяснить этот феномен, который, кстати, не был
для нее новостью, единственно присутствием Призрака
в ложе. Этого Призрака никто ни разу не видел, зато
слышали его многие, да она и сама часто его слышала,
а уж ей-то можно верить, потому что мадам Жири
никогда не лжет. Спросите у господ Дебьена и Полиньи
и вообще у всех, кто ее знает, а также у господина
Исидора Саака, которому Призрак сломал ногу.
* dries (фр.) — неестественность, кривляние (жарг.)
57
— Ну да! — перебил ее Моншармен. — Призрак
сломал ногу бедняге Исидору Сааку?
Мамаша Жири широко открыла глаза, пораженная
таким непроходимым невежеством. Наконец она снис-
ходительно согласилась просветить несчастных. Так вот,
это случилось во времена Дебьена и Полиньи, и опять-
таки в ложе № 5, и снова во время представления «Фа-
уста».
Билетерша откашлялась, попробовала голос и заве-
ла... Казалось, она намеревается спеть всю партитуру
оперы Гуно.
— Значит, так, мусье. На том спектакле в первом
ряду сидел господин Маньера со своей дамой, ювелир-
огранщик с улицы Могадор, а позади мадам Манье-
ра — их близкий друг Исидор Саак. Мефистофель пел
(мамаша Жири спела эту строчку): «Вы одурмани-
ли...» И вот тут Маньера слышит справа (его жена
сидела слева) голос, который говорит ему: «Ха, ха!
Наша Жюли не стала бы одурманивать!» (Мадам Ма-
ньера как раз и звали Жюли.) Господин Маньера по-
ворачивается направо посмотреть, кто с ним разговари-
вает. Никого! Он потер ухо и пробормотал: «Неужели
почудилось?» А тем временем Мефистофель продол-
жает петь... Но может быть, я вас утомила, господа?
— Нет-нет! Продолжайте!
— Господа директора очень любезны. — Мамаша
Жири скорчила гримасу. — Так вот, Мефистофель про-
должает петь. — И она снова затянула: «Катрин, обо-
жаю! К чему твой отказ? Любовник хорош, целуй же
его!» — И тут Маньера слышит, опять в правом ухе,
тот же голос: «Ха! Ха! Жюли не отказалась бы поце-
ловать Исидора». Он снова поворачивается — теперь
уже в сторону Жюли и Исидора, и что же он видит?
А видит он Исидора, который держит его жену за ло-
коток и покрывает поцелуями ее руку... Вот так, господа
хорошие. — И мамаша Жири с жаром поцеловала кра-
ешек обнаженной руки над своей перчаткой из шелка-
58
сырца. — Ну, а потом... Можете себе представить, что
это ему даром не прошло! Господин Маньера — здо-
ровый и сильный, вот как вы, месье Ришар, — залепил
господину Исидору Сааку пару хороших оплеух, а Иси-
дор — худой и слабый, вот как вы, господин Моншар-
мен, хотя я очень уважаю его. Это был скандал. В зале
кричат: «Остановить! Остановить! Он убьет его!» На-
конец Исидору удалось сбежать...
— Так Призрак все-таки не сломал ему ногу? —
спросил Моншармен, немного оскорбленный тем, что
его телосложение произвело столь малое впечатление
на мадам Жири.
— Сломал, мусье, — высокомерно ответила мадам
Жири, так как поняла оскорбительное намерение ди-
ректора. — Сломал совсем, когда наш Исидор слиш-
ком быстро бежал по парадной лестнице, мусье! Да
так сломал, бедняга, что не скоро он сможет по ней
еще раз подняться!..
— Значит, это Призрак рассказал вам о том, что
он шептал в правое ухо господина Маньера? — осве-
домился Моншармен с серьезным видом настоящего
следователя, забавляясь от души.
— Нет, мусье. Это сам господин Маньера...
— Но вы-то сами разговаривали с Призраком,
милая дама?
— Вот так же, как сейчас с вами, мил господин...
— И что он вам говорил?
— Ну, он просил принести ему скамеечку для ног.
При этих словах, произнесенных торжественным то-
ном, лицо мадам Жири стало такого цвета, как желто-
ватый с красными прожилками мрамор колонн, которые
поддерживают большую парадную лестницу, — мрамор
этот еще называют пиренейским.
Только теперь Ришар вместе с Моншарменом и
секретарем Реми разразился громовым хохотом. Ин-
спектор, памятуя горький опыт, не смеялся. Опершись
спиной о стену и лихорадочно перебирая в кармане
59
ключи, он гадал, чем кончится эта история. Чем более
спесиво держалась мамаша Жири, тем больше он опа-
сался вспышки директорского гнева. Но неожиданно,
видя, как веселятся директора, мамаша Жири разо-
шлась не на шутку.
— Вместо того чтобы смеяться, господа, — с не-
годованием воскликнула она, — вам бы лучше после-
довать примеру господина Полиньи, который сам убе-
дился...
— Убедился в чем? — переспросил Моншармен,
который никогда еще так не веселился.
— В том, что Призрак существует! Ну я же вам
говорю... Слушайте! — Она вдруг успокоилась, осо-
знав важность момента. — Я все помню так, будто
это было только вчера. В тот раз давали «Жидовку».
Господин Полиньи захотел сидеть в ложе Призрака
один. Госпожа Краус имела огромный успех. Она уже
спела эту арию — ну вы знаете, из второго акта. —
И мамаша Жири вполголоса напела:
Хочу с тобой, любимый мой,
Я жить и умереть.
И верю я, любимый мой,
Нас не разлучит смерть.
— Хорошо-хорошо! Я понял, — кисло улыбнулся
господин Моншармен.
Однако мадам Жири продолжала, покачивая перья-
ми на своей шляпе цвета копоти:
Умчимся в край небесно-голубой,
Одна судьба связала нас с тобой.
— Да! Да! Нам все ясно, — повторил в нетерпе-
нии Ришар. — Ну и что дальше?
— А дальше Леопольд кричит: «Бежим!» — а
Элеазар их останавливает и спрашивает: «Куда спеши-
те вы?» Так вот, как раз в этот самый момент госпо-
дин Полиньи — я видела это из соседней ложи, которая
60
оставалась свободной, — встает и выходит прямой как
статуя. Я только успела спросить его, точно так же как
Элеазар: «Куда спешите вы?» Но он мне даже не отве-
тил, он был бледен как смерть! Я видела, как он спускал-
ся с лестницы, правда, ногу он не сломал... Шел будто
во сне, в дурном сне, только не мог отыскать дорогу, а
ему ведь платили за то, чтобы он хорошо знал Оперу!
Вот что сказала мамаша Жири и замолчала, чтобы
оценить произведенное ею впечатление. Моншармен
в ответ на историю Полиньи лишь покачал головой.
— Однако все это не объясняет, как и при каких
обстоятельствах Призрак Оперы попросил у вас ска-
меечку, — продолжал допытываться Моншармен, гля-
дя глаза в глаза билетерше.
— Ну, это с того самого вечера, потому что тогда-то
и оставили в покое нашего Призрака... Больше не пы-
тались отобрать у него ложу. Господа директора распо-
рядились оставить эту ложу для него на все представле-
ния. И когда он приходил, он просил у меня скамеечку.
— Хо! Хо! Призрак просил скамеечку! Выходит,
ваш Призрак — женщина?
— Нет, Призрак — мужчина.
— Откуда вы знаете?
— У него мужской голос, очень приятный! Вот как
обычно бывает: он приходит в Оперу чаще всего в се-
редине первого акта и тихо стучит три раза в дверь ложи
номер пять. Когда я в первый раз услышала этот стук,
я хорошо знала, что в ложе никого нет, так что може-
те себе представить, как я была озадачена. Открываю
дверь, вслушиваюсь, всматриваюсь — никого! И тут ус-
лышала голос: «Мамаша Жюль (это фамилия моего по-
койного мужа), будьте добры, принесите мне скамеечку».
С вашего позволения, мусье директор, я просто расква-
силась... Но голос продолжал: «Не пугайтесь, мамаша
Жюль, это я, Призрак Оперы!» Я посмотрела в ту сто-
рону, откуда доносился голос, который, между прочим,
был такой приятный и располагающий, что я уже почти
61
перестала бояться. Голос этот, мусье директор, сидел в
первом ряду справа. Хотя я в кресле никого и не уви-
дела, могу поклясться, что кто-то был, и кто-то весьма
любезный, уж можете мне поверить.
— А ложа справа от ложи номер пять не была
занята? — спросил Моншармен.
— Нет, ни ложа номер семь справа, ни ложа
номер три слева. Спектакль только начинался.
— И что вы сделали?
— Принесла скамеечку. Наверняка он просил ее
не для себя, а для дамы. Но эту даму я не видела и
не слышала.
Каково! Теперь оказывается, у Призрака есть жен-
щина! Взгляды господ Моншармена и Ришара скрес-
тились на инспекторе, который стоял за спиной биле-
терши и размахивал руками, пытаясь привлечь к себе
внимание директоров. Когда они посмотрели на него,
он красноречивым жестом покрутил пальцем у вис-
ка — жест этот означал, что мамаша Жири была яв-
но не в себе. Эта пантомима окончательно укрепила
решение господина Ришара: расстаться с инспекто-
ром, который держит у себя работников, страдающих
галлюцинациями. А женщина между тем продолжала,
расхваливая щедрость Призрака:
— После спектакля он всегда мне дает монету в
сорок су, иногда сто су, а несколько раз, после того
как его не бывало по нескольку дней, я получала даже
десять франков. А теперь, когда ему опять начали до-
саждать, он мне больше ничего не дает...
— Простите, моя дорогая. — (И мамаша Жири
снова тряхнула своей серой шляпкой с пером, возму-
щенная такой фамильярностью.) — Простите, но как
Призрак вручает вам эти сорок су? — спросил от
рождения любопытный Моншармен.
— Да он просто-напросто оставляет их на полочке
в ложе, и я забираю их вместе с программкой, которую
всегда приношу ему. Иногда я там нахожу даже цветы,
62
например розу, наверняка выпавшую из-за корсажа его
дамы. Да, я уверена, что иногда он приходит с жен-
щиной, потому что однажды они оставили веер.
— Вот как? Призрак забыл веер? И что вы с ним
сделали?
— Ничего. На следующем спектакле вернула его.
В этот момент инспектор произнес:
— Вы нарушили правила, мамаша Жири, и я на-
ложу на вас штраф.
— Замолчите, глупец! — пророкотал господин Фир-
мен Ришар басом.
— Вы вернули веер. Ну а дальше?
— А дальше они забрали его, мусье директор, по-
сле спектакля его там уже не было, и вместо него они
оставили коробку с английскими конфетами, которые
я просто обожаю. Это одна из любезностей Призрака.
— Хорошо, мамаша Жири. Вы можете идти.
Когда билетерша с достоинством, никогда ее не по-
кидавшим, попрощалась с директорами, они объявили
инспектору, что необходимо отказаться от услуг этой су-
масшедшей старухи. После этого они отпустили инспек-
тора. Когда он вышел, не переставая уверять в своей пре-
данности театру, они предупредили администратора, что
он должен дать расчет господину инспектору. Оставшись
наконец одни, оба директора переглянулись — в голову
обоим одновременно пришла одна и та же мысль: совер-
шить маленькую прогулку в сторону ложи № 5.
Вскоре мы за ними последуем.
VI
Волшебная скрипка
Кристина Даэ, которой суждено было пасть жертвой
интриг, к чему мы вернемся позже, не сразу закрепила
триумф знаменитого гала-концерта. Однако ей пред-
ставился случай выступить в доме герцогини Цюрих-
ской и исполнять самые лучшие арии из своего репер-
туара, и вот что пишет о ней известный критик X,
бывший в числе почетных гостей:
«Когда мы слышим ее в „Гамлете*, мы спрашиваем
себя: неужто сам Шекспир прибыл из Элизеума ре-
петировать с ней партию Офелии. А когда ее голову
венчает звездная диадема Царицы Ночи, с небес дол-
жен сойти Моцарт, чтобы услышать ее пение. Впро-
чем, не стоит тревожить композитора — высокий
звонкий голос чудесной исполнительницы его „Вол-
шебной флейты* сам достигает Неба, взмывая туда с
той же легкостью, с какой она перелетела из сельской
хижины Скотелофа во дворец из золота и мрамора,
выстроенный господином Гарнье».
Но после вечера у герцогини Цюрихской Крис-
тина больше не пела в свете и отклоняла все при-
глашения и гонорары. Даже не выставив благовидно-
го предлога, она отказалась появиться на благотвори-
64
тельном вечере, нарушив данное ранее обещание. Она
действовала так, будто перестала быть хозяйкой своей
судьбы, будто она боялась нового триумфа.
Кристине стало известно, что граф де Шаньи,
желая сделать приятное своему брату, очень много хло-
потал за нее перед господином Ришаром, и она напи-
сала графу письмо, в котором поблагодарила его за
это, и попросила больше не говорить о ней с дирек-
торами. В чем же были причины столь странного по-
ведения? Одни сочли, что все дело заключается в не-
померной гордыне, другие — что в божественной
скромности. Подобная скромность просто неуместна в
театре!
Я полагаю, что Даэ просто-напросто испугалась
свалившегося на нее как с неба триумфа и была изум-
лена им не менее, чем многие другие. Изумлена? Не
то слово! У меня есть письмо Кристины (из архива
Перса), в котором описываются те события. Так вот,
прочитав его еще раз, я уже не могу сказать, что
Кристина была просто изумлена или напугана своим
триумфом: она была просто в ужасе. Да, да! В ужа-
се! «Я больше не узнаю себя, когда пою!» — пишет
она.
Бедное, невинное, кроткое дитя!
Она нигде не появлялась, и виконт де Шаньи на-
прасно пытался встретиться с ней. Он написал ей,
прося позволения навестить ее, и уже отчаялся ждать
ответа, когда однажды утром получил такую записку:
«Сударь, я вовсе не забыла того маленького маль-
чика, который выловил мой шарф в море. Я долж-
на написать вам об этом сегодня, когда уезжаю в Пер-
рос, ради исполнения священного долга. Завтра годов-
щина смерти моего бедного папы, вы знаете, как он
любил вас. Он похоронен там вместе со своей скрип-
кой, на кладбище, прилегающем к маленькой церкви,
у подножия холма, где мы играли детьми, рядом с той
65
дорогой, где мы, повзрослев, в последний раз прости-
лись друг с другом».
Виконт де Шаньи, прочтя записку Кристины, схва-
тил расписание поездов, поспешно оделся, написал не-
сколько строк, которые лакей должен был передать
старшему брату, и вскочил в карету, с опозданием до-
ставившую его к вокзалу Монпарнас, так что на ут-
ренний поезд он не успел.
Рауль провел тоскливый день, и вкус к жизни вер-
нулся к нему лишь вечером, когда он устроился в своем
вагоне. Всю дорогу он перечитывал записку Кристины,
вдыхая запах ее духов и воскрешая нежный образ своей
юности. Отвратительная ночь в поезде прошла в лихо-
радочном сне, началом и концом которого была Кристина
Даэ. Уже светало, когда Рауль высадился в Ланьоне.
Он побежал к дилижансу, отправлявшемуся в Перрос-
Гирек. Он был единственным пассажиром. На его рас-
спросы кучер ответил, что накануне вечером молодая
женщина, по облику парижанка, попросила отвезти ее в
Перрос и сошла у постоялого двора под названием «За-
ходящее солнце». Она приехала одна. Рауль глубоко
вздохнул. Наконец-то он может спокойно поговорить с
Кристиной в уединенном месте. Он любил ее до беспа-
мятства. Этот юноша, объехавший мир, оставался чист,
как девушка, никогда не покидавшая материнского дома.
Приближая миг встречи с ней, он набожно вспо-
минал историю маленькой шведской певицы. Многие
детали еще не были известны широкой публике.
Когда-то в маленькой деревушке в окрестностях
Упсаалы жил крестьянин с семьей, который всю неде-
лю возделывал землю, а по воскресеньям пел на кли-
росе в церкви. У крестьянина была дочка; еще до того,
как она научилась читать, он научил ее разбирать нот-
ную грамоту. Сам того не ведая, папаша Даэ был
великим музыкантом. Он играл на скрипке и считался
лучшим деревенским скрипачом во всей Скандинавии.
66
Слава его росла, его постоянно приглашали на свадьбы
и праздники. Мать Кристины сошла в могилу, когда
ей шел шестой год. Вслед за тем отец, который любил
только свою дочь и музыку, продал свой участок земли
и отправился искать счастья в Упсаалу. Но нашел там
только нищету.
Тогда он возвратился в деревню и начал странство-
вать по ярмаркам, наигрывая скандинавские мелодии, а
дочь, никогда не расстававшаяся с ним, с восторгом
слушала его, аккомпанируя ему или напевая. Однажды
на ярмарке в Лимби их обоих услышал профессор Ва-
лериус и взял с собой в Готенбург. Он утверждал, что
отец — первый скрипач в мире и что у дочери задатки
великой певицы. Он позаботился о ее воспитании и об-
разовании. Девочка восхищала всех окружающих своей
красотой, грацией и жаждой совершенства. Она быстро
училась, и когда профессору Валериусу и его жене по-
требовалось уехать жить во Францию, они взяли с со-
бой Даэ и Кристину, с которой матушка Валериус об-
ращалась как с дочерью. А вот отец девочки, он начал
чахнуть и затосковал по родине. В Париже он никуда
не выходил. Он жил будто во сне, где с ним была
только его скрипка. Целыми часами он сидел в комнате
вместе с дочерью, и оттуда слышались звуки скрипки и
тихое пение. Иногда госпожа Валериус приходила по-
слушать их под дверью, тяжело вздыхала, смахивала
слезу и на цыпочках возвращалась к себе. И ее тоже
не покидала ностальгия по скандинавскому небу.
Папаша Даэ приходил в себя только летом, когда все
семейство выезжало на дачу в деревню, в Перрос-Ги-
рек — уголок Бретани, в ту пору почти неизвестный
парижанам. Он очень любил здешнее море, говоря, что
оно того же цвета, что у него на родине, и, часто стоя
на пляже, наигрывал свои самые печальные напевы и
уверял, что море замолкает, чтобы их послушать. Потом
он так умолял матушку Валериус, что та согласилась на
новую прихоть бывшего деревенского скрипача.
67
Во время сельских праздников он, как когда-то,
взял скрипку и ушел. Ему позволили взять с собой
дочь на неделю. Люди не уставали их слушать. Они
дарили гармонию жителям самых бедных деревушек на
весь год и спали, отказываясь от кроватей на постоя-
лых дворах, забираясь в солому и прижимаясь друг к
другу, как в те времена в Швеции, когда были бедны.
Однако одеты они были довольно прилично, отка-
зывались от денег, которые им давали, не собирали
пожертвования, и слушатели никак не могли понять
поведение этого скрипача, бродившего по дорогам с
маленькой прелестной девочкой, которая пела, будто
ангел, и ходили за ним из деревни в деревню.
Как-то раз городской мальчик, гулявший со своей
гувернанткой, заставил ее проделать долгий путь, по-
тому что никак не мог решиться расстаться с девочкой,
чей голос, такой нежный и чистый, заворожил его. Так
они пришли к бухточке, которая еще называется Трес-
тару. В то время там были только небо, море и золотой
песок. Еще там дул сильный ветер, который сорвал
шарф Кристины и унес его в море. Кристина вскрик-
нула, протянула руки, но легкий лоскут уже колыхался
на волнах далеко от берега. И тут Кристина услышала
голос, который сказал ей:
— Не волнуйтесь, мадемуазель, я достану ваш
шарф из моря.
Она увидела мальчика, который бежал, бежал, не-
смотря на крики и протестующие возгласы одетой в
черное женщины. Мальчик прямо в одежде бросился
в воду и достал шарф. И мальчик, и шарф находились
в весьма плачевном состоянии! Дама в черном никак
не могла успокоиться, а Кристина смеялась от всего
сердца и поцеловала мальчика. Это был виконт Рауль
де Шаньи. В то лето он жил в Ланьоне со своей
теткой. Все лето они встречались почти каждый день
и играли вместе. По просьбе тетки и при посредниче-
стве профессора Валериуса добрейший папаша Даэ со-
68
гласился давать юному виконту уроки игры на скрипке.
И Рауль полюбил те же напевы, что наполняли дет-
ство Кристины.
Строй их душ был схож: мечтательный, спокой-
ный... Они обожали слушать невероятные истории, ста-
рые бретонские сказки, и главной их игрой было вы-
прашивать под дверями, как нищие: «Господа хорошие,
расскажите нам, пожалуйста, какую-нибудь историю».
Редко бывало так, что им ничего не «давали». А какая
старая бретонка не видела хотя бы раз в жизни, как
танцуют феи в вересковых зарослях при свете луны?
Но самое интересное происходило в сумерках, в ти-
шине, после того как солнце уходило за море, — папаша
Даэ садился возле них на обочине и негромким голосом,
будто боялся спугнуть свои видения, рассказывал восхи-
тительные, нежные, а бывало и страшные, легенды се-
верной страны. Иногда они были прекрасны, как сказки
Андерсена, иногда печальны, как песни великого поэта
Рунеберга. Когда он умолкал, дети просили: «Еще!»
Была одна история, которая начиналась так:
«Однажды некий король плыл в своем маленьком
челноке по одному из тех спокойных и глубоких озер,
которые сверкают как глаза посреди норвежских гор...»
Или еще одна:
«Маленькая Лотта думала обо всем и не думала ни
о чем. Летней птичкой она порхала в золотых солнечных
лучах с весенней короной на белокурых волосах. Душа
ее была такой же чистой и голубой, как ее глаза. Она
любила свою мать, была верна своей кукле, заботилась
о своем платье, красных туфельках и скрипке, но пуще
всего она любила, засыпая, слышать Ангела Музыки».
Пока папаша Даэ рассказывал, Рауль разгляды-
вал голубые глаза и золотистые волосы Кристины.
А Кристина думала о том, как была счастлива малень-
кая Лотта, когда засыпала и слышала Ангела Музыки.
У папаши Даэ почти не было историй, в которых не
присутствовал бы Ангел Музыки, и дети без конца
69
просили рассказать об этом Ангеле. Даэ отвечал, что
все великие музыканты, все великие артисты хотя бы
раз в жизни встречались с Ангелом Музыки. Иногда
он склоняется над их колыбелькой, как это случилось
с маленькой Лоттой, и тогда появляются вундеркинды,
которые в шесть лет играют на скрипке лучше, чем
пятидесятилетние музыканты, что, согласитесь, совер-
шенно удивительно. Иногда Ангел Музыки приходит
гораздо позже, потому что дети непослушны и не хотят
учиться и повторять гаммы. А бывает, что Ангел не
приходит вовсе, потому что сердце человека нечисто и
совесть неспокойна. Ангела никто никогда не видит,
но избранные души слышат его. Происходит это чаще
всего в такие моменты, когда люди меньше всего этого
ожидают, когда они пребывают в печали и отчаянии.
И вот тогда в ушах начинает звучать неземная музыка,
слышится божественный голос, и они запоминают его
на всю свою жизнь. Тех, кого посетил Ангел, будто
коснулся огонь небесный. Они испытывают трепет, ко-
торый неведом прочим смертным. Они получают вол-
шебный дар — любой инструмент, к которому они
прикасаются, и собственный их голос рождают звуки,
способные пристыдить своей красотой все земные зву-
ки. А люди не знают, что этих счастливцев посетил
Ангел Музыки, и называют их гениальными.
Маленькая Кристина однажды спросила отца, слы-
шал ли он Ангела. Отец грустно покачал головой, потом
взглянул на дочь, и глаза его заблестели. Тогда он сказал:
— А ты, дитя мое, однажды его услышишь! Когда
я буду в небесах, я пошлю его к тебе, обещаю!
К тому времени папашу Даэ начал одолевать кашель.
Наступила осень и разлучила Рауля и Кристину.
Увиделись они только три года спустя, в пору своей
юности. Это произошло опять в Перросе, и эта встреча
произвела на Рауля такое впечатление, что он сохранил
воспоминание о ней на всю жизнь. Профессор Вале-
риус уже умер, но его матушка Валериус осталась во
70
Франции вместе с Даэ и его дочерью, которые про-
должали петь и играть на скрипке, вовлекая свою ми-
лую покровительницу в прекрасные грезы, и, казалось,
она тоже жила теперь только музыкой. Юноша совер-
шенно случайно заехал в Перрос и неосознанно напра-
вился в дом, где когда-то жила его подружка. Навстре-
чу ему поднялся старый Даэ и со слезами на глазах
поцеловал его, говоря, что они часто о нем вспоминали.
Действительно, не проходило и дня, чтобы Кристина
не упомянула о Рауле. Старик еще продолжал говорить,
когда открылась дверь и в комнату поспешно вошла
очаровательная девушка, держа в руках поднос, на ко-
тором стояли чашки с дымящимся чаем. Кристина уз-
нала Рауля, поставила поднос, и ее прелестное лицо
залилось краской смущения. Она нерешительно молча-
ла, а отец смотрел на них. Потом Рауль приблизился
и поцеловал ее в щеку. Она не отстранилась. Потом
она задала ему несколько вопросов, исполнив таким
образом свои обязанности хозяйки, затем снова взяла
поднос и вышла из комнаты. Она убежала в пустынный
сад и присела на скамейку. Ее девичье сердце первый
раз тревожили незнакомые прежде чувства. Рауль при-
соединился к ней, и они беседовали до вечера, так и
не преодолев разделявшую их неловкость. Они оба из-
менились и как будто даже не узнавали друг друга.
Оба были осторожны, как дипломаты, и рассказывали
друг другу вещи, не имевшие никакого отношения к
новому чувству, которое рождалось в их сердцах. Когда
они прощались, на обочине, Рауль прижал ее дрожа-
щую руку к губам и тихо сказал: «Я никогда вас не
забуду, мадемуазель». И пошел прочь, сожалея о своих
необдуманных словах, потому что Кристина Даэ не мо-
жет стать женой виконта де Шаньи.
А Кристина вернулась к отцу и сказала: «Ты не
находишь, что Рауль не такой любезный, как прежде?
Я его больше не люблю». С того дня она старалась
не думать о нем, но это было нелегко; она с головой
71
погрузилась в свое искусство, которое отнимало у нее
все время. Ее успехи были просто поразительны: те,
кто слышал ее, предсказывали, что она станет лучшей
певицей в мире. Тем временем ее отец умер, и как-то
вдруг вместе с отцом она будто потеряла голос, душу
и дар. У нее осталось достаточно и того и другого,
чтобы поступить в Консерваторию, но не более. Она
ничем не выделялась, училась без воодушевления и
получила приз на конкурсе, чтобы сделать приятное
старой матушке Валериус, с которой она по-прежнему
жила. Когда Рауль впервые увидел Кристину в Опере,
он был очарован красотой девушки, и сладкие воспо-
минания нахлынули на него, однако пение ее чем-то
его оттолкнуло, чему он весьма удивился. Казалось,
она была равнодушна ко всему. Он снова приходил
слушать ее, следовал за ней за кулисами, поджидал за
колосником. Он пытался привлечь ее внимание. Не
один раз сопровождал ее до самого порога гримерной,
но она не замечала его. Она, казалось, вообще никого
не замечала. Рауль страдал от такого безразличия, по-
тому что она была красива, а он робок и даже самому
себе не смел признаться, что влюблен. Затем как гром
среди ясного неба в тот торжественный вечер: разверз-
лись небеса и ангельский голос сошел на землю, по-
корил всех и полностью завладел его сердцем...
А потом — потом был мужской голос за дверью:
«Нужно полюбить меня!» — и пустая артистическая...
Почему она засмеялась, когда он сказал ей, едва
она открыла после обморока глаза: «Я тот мальчик,
который выловил ваш шарф в море». Почему она не
узнала его? И почему же тогда написала записку?
Ах! Какой томительно долгий путь... Вот перекресток
трех дорог... Вот пустынная песчаная равнина, обледене-
лые вересковые заросли, застывший пейзаж под белесым
небом. Позванивают стекла, и этот звон в ушах кажет-
ся оглушительным... Как медленно движется этот громы-
хающий дилижанс! Он узнал хижины, изгороди, склоны
72
и деревья у дороги... Вот последний поворот, здесь ди-
лижанс скатится с горы, и будет море... и большая бухта
Перрос...
Итак, она сошла у постоялого двора «Заходящее
солнце». Так ведь другого-то здесь нет, а этот совсем
недурен. Рауль вспомнил, сколько прекрасных сказок
им здесь рассказывали! Как бьется сердце! Что она
скажет, увидев его?
Первой, войдя в старый закопченный зал постоялого
двора, он встречает мамашу Трикар. Она узнает его,
говорит, что он прекрасно выглядит, спрашивает, что
его привело сюда. Он краснеет и отвечает, что направ-
ляется по делам в Лондон и заехал только, чтобы по-
видать ее. Старушка хочет подать ему обед, но он го-
ворит: «Не сейчас». Кажется, что он ждет чего-то или
кого-то. Открывается дверь, он вскакивает на ноги. Он
не ошибся: это она! Он хочет заговорить и не может.
Кристина стоит перед ним улыбающаяся, ничуть не
удивленная. У нее свежее, розовое лицо, будто земля-
ника, выросшая в тени. Несомненно, девушка запыха-
лась от быстрой ходьбы, и грудь ее, в которой билось
чистое девичье сердце, слегка вздымается. Ее глаза —
светло-лазурные зеркала цвета неподвижных мечтатель-
ных озер, обращенных к северу, спокойное отражение
ее чистой воды. Под распахнутым меховым пальто уга-
дываются гибкая талия и изящные линии юного граци-
озного тела. Рауль и Кристина долго смотрят в глаза
друг другу. Мамаша Трикар улыбается и незаметно вы-
ходит. Наконец Кристина начинает:
— Вы приехали, и меня это нисколько не удивля-
ет. У меня было предчувствие, что я встречу вас в
этом доме, когда вернусь с мессы. Кто-то подсказал
мне это там, в церкви. Да, меня известили о вашем
приезде.
— Кто же? — спрашивает Рауль и берет в свои
руки маленькую руку девушки, которую она не отнимает.
— Ну как же, мой бедный покойный папа.
73
Воцаряется молчание. Потом Рауль снова загова-
ривает с ней:
— Отец говорил вам, Кристина, что я люблю вас
и не могу без вас жить?
Кристина краснеет до корней волос и отворачивается.
— Меня? Вы сошли с ума, мой друг, — говорит
она дрожащим голосом. И смеется, как говорится, для
приличия.
— Не смейтесь, Кристина, это очень серьезно.
— Не для того я заставила вас приехать сюда, —
важно возражает она, — чтобы вы говорили подобные
вещи.
— Да, вы заставили меня приехать, Кристина: вы
знали, что ваше письмо не оставит меня равнодушным
и я примчусь в Перрос. Но как же вы могли знать
это и не знать, что я вас люблю?
— Я думала, что вы вспомните о наших детских
играх, к которым так часто присоединялся мой отец.
В сущности, я сама не знаю, о чем думала... возможно,
я ошиблась, написав вам... Ваше внезапное появление
в моей гримерной в тот вечер перенесло меня далеко-
далеко в прошлое. И когда я вам писала, я писала как
та маленькая девочка из прошлого, которой очень за-
хотелось увидеть в минуту грусти и одиночества друга
детства.
Снова наступает молчание. Что-то в поведении
Кристины кажется ему неестественным, но он не мо-
жет понять, что именно. Однако враждебности он не
чувствует, скорее наоборот... Есть какая-то печальная
нежность в ее глазах. Но почему в этой нежности
столько печали?.. Наверное, нужно узнать, но все это
уже начинает сердить молодого человека.
— Вы впервые заметили меня, Кристина, когда я
пришел в вашу гримерную?
Она не умеет лгать и отвечает:
— Нет. Я не раз видела вас в ложе вашего брата.
И еще на сцене, за кулисами.
74
— Я догадывался, — говорит Рауль, кусая губы. —
Но почему же, когда вы увидели меня в своей гримерной,
у ваших ног, и вспомнили, что я — тот самый мальчик,
который достал ваш шарф из моря, почему вы сделали
вид, будто незнакомы со мной, и засмеялись?
Все эти вопросы заданы таким суровым тоном, что
Кристина с удивлением смотрит на него и не отвечает.
Юноша сам поражен этой внезапной ссорой, которая
произошла именно в тот момент, когда он поклялся
себе, что Кристина услышит от него лишь нежные
слова любви и покорности. Муж или любовник, имею-
щий все права, не стал бы говорить иначе с оскорбив-
шей его женой или любовницей. Он сердится из-за
того, что не прав, из-за своей глупости, и единствен-
ным выходом из этого нелепого положения ему кажет-
ся отчаянное решение быть грубым до конца.
— Вы молчите! — снова заговорил он, разозлен-
ный и несчастный. — Ну ладно, я сам отвечу за вас!
Дело в том, что в комнате был кто-то, кто стеснял вас,
Кристина, перед кем вы не хотели показать, что мо-
жете интересоваться кем-то, кроме него!..
— Если это и было так, мой друг, — ледяным
тоном прерывает его Кристина, — если кто-то и стес-
нял меня в тот вечер, так только вы сами, поскольку
именно вас я и выставила за дверь.
— Да! Чтобы остаться с другим!
— О чем вы? — прерывисто дыша, спрашивает
девушка. — О каком другом вы говорите?
— О том, кому вы сказали: «Я пою только для вас!
Сегодня я отдала вам всю душу, и теперь я мертва!»
Кристина хватает руку Рауля и сжимает ее с силой,
какую он и не подозревал в этой хрупкой девушке.
— Вы что же, подслушивали под дверью?
— Да, потому что люблю вас... Я все слышал.
— Что вы слышали? — Девушка неожиданно ус-
покаивается и отпускает руку Рауля.
— Он сказал вам: «Нужно полюбить меня!»
75
При этих словах мертвенная бледность заливает ли-
цо Кристины, глаза ее закрываются... Она покачнулась,
Рауль спешит к ней, чтобы подхватить, но Кристина
уже приходит в себя и тихим, почти умирающим голо-
сом просит:
— Скажите! Скажите все, что вы еще слышали!
Рауль озадаченно смотрит на нее, ничего не понимая.
— Говорите же! Не мучайте меня!
— Еще я слышал, как он вам ответил, когда вы
сказали, что отдали ему душу: «Твоя душа прекрасна,
дитя мое, и я благодарю тебя. Ни один король не по-
лучал такого подарка. Этим вечером ангелы плакали».
Кристина прижимает руку к сердцу и пристально
смотрит на Рауля в неописуемом волнении. Ее взгляд
столь пронзителен, столь неподвижен, что кажется бес-
смысленным. Рауль пришел в ужас. Но вот глаза ее
увлажняются, и по матовым щекам соскальзывают две
жемчужины, две тяжелые слезы...
— Кристина!
— Рауль!
Юноша хочет обнять ее, но она выскальзывает из
его рук и в смятении убегает.
Пока Кристина затворилась в своей комнате, Рауль
жестоко упрекал себя за грубость, но, с другой сторо-
ны, в его венах вновь закипала ревность. Если девушка
так разволновалась, узнав, что ее тайна раскрыта, зна-
чит, это было для нее очень важно. Конечно, несмотря
на то что он услышал, Рауль ни на минуту не усом-
нился в чистоте Кристины. Он знал ее безупречную
репутацию, он был уже не ребенок и понимал, что
артисткам порой приходится выслушивать признания в
любви. Разумеется, она ответила, что отдала всю свою
душу, но, очевидно, речь шла лишь о пении и о му-
зыке. Очевидно? Тогда откуда такое волнение? Боже
мой, как несчастен был Рауль! Если бы он тогда за-
держал этого мужчину, вернее, мужской голос, он уж
потребовал бы объяснений.
76
Почему убежала Кристина? И почему она все не
спускается?
От обеда он отказался. Он был ужасно огорчен и
страдал оттого, что часы, на которые он возлагал столько
сладостных надежд, проходят в одиночестве, вдали от
юной шведки. Отчего она не захотела прогуляться с ним
по местам, с которыми у них было связано столько общих
воспоминаний? И почему она не возвращается в Париж,
ведь в Перросе делать ей больше нечего (а она, впрочем,
здесь ничего и не делала)? Он узнал, что утром она
заказала мессу за упокой души Даэ и долго молилась в
маленькой церкви и на могиле деревенского скрипача.
Опечаленный, снедаемый отчаянием, Рауль отпра-
вился на кладбище, примыкавшее к церкви. Войдя в
калитку, он в одиночестве принялся бродить среди мо-
гил, рассеянно читая надписи на плитах. Зайдя за ап-
сиду, он сразу же обнаружил могилу старого Даэ по
ослепительно ярким цветам, печально лежавшим на
гранитной могильной плите, свешивая головки до белой
земли. Они наполняли своим ароматом этот заледене-
лый уголок бретонской зимы. Это были изумительные
красные розы, которые, казалось, распустились среди
снега только сегодня утром. Это была частица жизни
в стране мертвых, ведь смерть здесь была повсюду.
Смерть просачивалась из земли, казалось исторгавшей
из себя останки, которые уже не могли вместиться.
У стены церкви сотнями были навалены скелеты и че-
репа, которые сдерживались просто проволочной сет-
кой, нисколько не скрывавшей это мрачное сооруже-
ние. Казалось, что черепа, уложенные, как кирпичи,
укрепленные через определенные интервалы ослепи-
тельно белыми костями, образуют фундамент, на ко-
тором построены стены ризницы. Дверь ее открыва-
лась в самой середине этой груды костей, какие часто
встречаются вдоль старых бретонских церквей.
Рауль помолился за Даэ, потом, все еще находясь
под тяжелым впечатлением вечных улыбок черепов,
77
покинул кладбище, поднялся на холм и присел на краю
песчаной равнины, которая возвышалась над морем.
Злой ветер гулял по песчаному берегу, покушаясь на
робкие отблески дневного света, который наконец ус-
тупил, стал исчезать, и скоро от него оставалась только
узкая бледная полоска на горизонте. Тогда ветер стих.
Наступил вечер. Холодная тень легла на Рауля, но
холода он не чувствовал. Его мысли бесцельно бродили
по пустынным песчаным дюнам и были полны воспо-
минаниями. Вон туда, когда опускались сумерки, они
с Кристиной часто приходили смотреть, как танцуют
феи, а в небе поднималась луна. По правде говоря, он
никогда не видел никаких фей, хотя имел хорошее зре-
ние. Кристина же, с ее легкой близорукостью, утверж-
дала, что видит их целое множество. Он улыбнулся
при этой мысли, потом неожиданно вздрогнул. Рядом
с ним, неизвестно откуда, бесшумно появилась тень с
вполне четкими очертаниями, которая сказала:
— Вы думаете, что феи придут сегодня вечером?
Это была Кристина. Он хотел заговорить, но она
прикрыла ему рот рукой в перчатке:
— Послушайте меня, Рауль, я решила вам сказать
что-то важное, очень важное.
Голос ее дрожал. Рауль ждал. Наконец она снова
заговорила, казалось, будто ее что-то угнетает:
— Вы помните, Рауль, легенду об Ангеле Музыки?
— Помню ли я! Ведь на этом самом месте ваш
отец впервые ее нам рассказал.
— И здесь же он сказал мне: «Когда я буду на
небесах, дитя мое, я пришлю его к тебе». Так вот,
Рауль, мой отец на небесах и этот Ангел посетил меня.
— Я не сомневаюсь, — вскинулся юноша, так как
ему показалось, что его подруга смешала воспоминание
о своем отце со своим недавним триумфом.
Кристина слегка удивилась хладнокровию, с кото-
рым виконт де Шаньи воспринял известие о том, что
ее посетил Ангел Музыки.
78
— Откуда вам это известно? — спросила она, скло-
нив свое бледное лицо так близко к Раулю, что он мог
подумать, что Кристина собралась поцеловать его, но она
лишь хотела, несмотря на сумерки, заглянуть ему в глаза.
— Я думаю, что ни одно человеческое существо
не может петь так, как пели вы в тот вечер, если
только ему не помогает чудо или само Небо. На земле
нет профессора, который мог бы научить этому. Вы
слышали Ангела Музыки, Кристина.
— Да, — торжественно заявила она. — В моей
гримерной. Там он дает мне ежедневные уроки.
При этом голос ее был настолько проникновенным
и странным, что Рауль посмотрел на нее озабоченно,
как смотрят на человека, который говорит невероятную
глупость или убеждает в каком-то безумном видении,
в которое он верит каждой извилиной своего больного
мозга. Но она тут же отстранилась, теперь она была
просто неподвижной тенью в ночи.
— В вашей гримерной? — едва ли задумавшись,
как эхо повторил он.
— Да, там я услышала его, и не я одна...
— Кто же еще его слышал, Кристина?
— Вы, мой друг.
— Я? Слышал Ангела Музыки?
— Да. Это его голос вы слышали в тот вечер,
когда стояли за дверью моей гримерной. Это он сказал
мне: «Нужно полюбить меня». Но мне казалось, что
только я слышу его голос. Поэтому представьте мое
удивление, когда сегодня утром я узнала, что и вы
тоже можете его слышать...
Рауль расхохотался. И тотчас над пустынной рав-
ниной сквозь ночь пробились первые лучи лунного све-
та и осветили молодых людей. Кристина неприязненно
повернулась к Раулю, ее глаза, обычно такие нежные,
метали молнии.
— Почему вы смеетесь? Может быть, вам послы-
шался мужской голос?
79
— А как же! — воскликнул юноша, у которого
начали путаться мысли.
— И это вы, Рауль! Это вы говорите мне такие
вещи! Друг моего детства! Друг моего отца! Я не узнаю
вас. Что вы себе воображаете? Я честная девушка, гос-
подин виконт де Шаньи, и не запираюсь с мужскими
голосами в своей гримерной. Если бы вы открыли
дверь, вы бы увидели, что там никого и не было.
— Это правда! Когда вы вышли, я открыл дверь
и никого не обнаружил...
— Вот видите! И что вы теперь скажете?
Виконт призвал на помощь все свое мужество:
— Тогда, Кристина, мне кажется, что вас разыг-
рывают.
Она вскрикнула и убежала. Он поспешил за ней,
но она в гневе бросила лишь яростное:
— Оставьте меня! Оставьте!
Она скрылась, и Рауль вернулся на постоялый двор
усталый, преисполненный отчаяния и очень грустный.
Он узнал, что Кристина только что поднялась к
себе и объявила, что не спустится к ужину. Юноша
спросил:
— Не заболела ли она?
Хозяйка уклончиво отвечала, что если девушка и
больна, то не очень серьезно, и, так как она дума-
ла, что влюбленные поссорились, удалилась, пожимая
плечами и жалея про себя молодых людей, которые
растрачивают на пустые ссоры драгоценные часы, да-
рованные им Господом Богом на этой земле. Рауль
поужинал один возле очага; и можете себе предста-
вить, что настроение у него было довольно мрачное.
Потом в своей комнате он пробовал читать, затем лег
в постель и попытался уснуть. Ни одного звука не
доносилось из соседнего номера. Что делала Кристи-
на? Спала ли она? А если не спала, о чем она думала?
И о чем думал он? Вряд ли он мог бы сказать это.
Странный разговор с Кристиной привел его в волне-
80
ние. Он думал не столько о ней, сколько о том, что
творилось вокруг нее, и это «вокруг» было настолько
неясным, туманным и неуловимым, что он испытывал
странное и мучительное чувство.
Часы тянулись медленно; было, должно быть, уже
одиннадцать часов, когда он отчетливо услышал шаги
в соседней комнате. Это были легкие, осторожные ша-
ги. Неужели Кристина до сих пор не ложилась? Не
задумываясь о своих действиях, юноша поспешно, ста-
раясь не шуметь, оделся и стал ждать, готовый на все.
Готов на что? Он и сам не знал. Его сердце едва не
выпрыгнуло из груди, когда он услышал, как медленно
повернулась на петлях дверь Кристины. Куда направи-
лась она в столь поздний час, когда весь Перрос спит?
Он тихо приоткрыл дверь и в лунном свете разгля-
дел белую фигуру Кристины, осторожно скользнувшую
по коридору. Она подошла к лестнице, спустилась, а
он перегнулся через перила. Вдруг он услышал внизу
два голоса, которые торопливо переговаривались друг
с другом, но уловил только одну фразу: «Не потеряйте
ключ». Это был голос хозяйки. Потом открылась и
снова закрылась дверь со стороны берега. И все снова
стихло. Рауль быстро вернулся в свою комнату и от-
крыл окно. На пустынном пирсе виднелась белая фи-
гура Кристины.
Второй этаж постоялого двора «Заходящее солн-
це» находился невысоко, и благодаря дереву, протя-
нувшему ему свои ветви, Рауль смог спуститься так,
что хозяйка и не заподозрила его отсутствия. Каково
же было удивление этой славной женщины, когда на
следующее утро в дом принесли почти обморожен-
ного юношу, который был ни жив ни мертв, и когда
она узнала, что его нашли лежавшим навзничь на сту-
пенях алтаря церквушки Перроса. Хозяйка поспеши-
ла сообщить эту новость Кристине; та быстро спус-
тилась и вместе с хозяином постоялого двора оказа-
ла помощь молодому человеку, который не замедлил
81
открыть глаза, а вскоре и вовсе пришел в себя, когда
перед его взором предстало прелестное лицо его по-
други.
Но что же произошло? Несколько недель спустя,
когда драмой в Опере занялась прокуратура, господин
комиссар Мифруа беседовал с виконтом де Шаньи по
поводу событий той ночи в Перросе, вот изложение
их беседы в следственном досье (материал № 150):
«Вопрос. Мадемуазель Даэ не видела, что вы спус-
тились из своей комнаты таким странным способом?
Ответ. Нет, сударь, и еще раз нет. Однако я
следовал за ней, даже не стремясь приглушить свои
шаги. Я молил только об одном: чтобы она оберну-
лась, заметила меня и узнала. Я как раз думал о том,
что вел себя недостойно, выслеживая ее. Но она, по-
моему, вообще меня не слышала и действовала так,
будто меня там не было. Она спокойно сошла с пирса,
потом неожиданно направилась вверх по холму. Цер-
ковные часы пробили без четверти двенадцать, и мне
показалась, что эти звуки подстегнули ее, так как она
почти побежала. И вот она достигла ворот кладбища.
Вопрос. Ворота кладбища были открыты?
Ответ. Да, сударь, и это меня озадачило, но, ка-
жется, совсем не удивило мадемуазель Даэ.
Вопрос. На кладбище никого не было?
Ответ. Я никого не заметил. Я бы обратил вни-
мание, если бы кто-нибудь там был. Лунный свет был
просто ослепительным, а снег отражал его, и ночь ка-
залась еще светлее.
Вопрос. Никто не мог прятаться за надгробиями?
Ответ. Нет, сударь. Это очень бедные надгроб-
ные плиты, почти исчезнувшие под слоем снега, вид-
нелись только кресты. Тени отбрасывали только вот
эти кресты да мы сами. А церковь ярко сияла. Я ни-
когда раньше не видел ночью такого света. Было очень
красиво, очень прозрачно и очень холодно. Я никогда
82
еще не был на кладбище ночью и не знал, что там
может быть такой свет — какой-то невесомый.
Вопрос. Вы суеверны?
Ответ. Нет, сударь, я верующий.
Вопрос. В каком вы были состоянии духа?
Ответ. Честное слово, я был совершенно здоров
и совершенно спокоен, хотя, признаться, необычное
поведение мадемуазель Даэ сначала меня взволновало,
но, как только я увидел, что она вошла на кладбище,
я решил, что она просто хочет исполнить какой-то обет
на отцовской могиле, и нашел это настолько естест-
венным, что тотчас же снова успокоился. Я только
удивился, что не было слышно моих шагов, хотя снег
сильно скрипел под ногами. Но она, очевидно, была
поглощена благочестивыми мыслями. Поэтому я решил
не беспокоить ее, и, когда она подошла к могиле отца,
я остановился в нескольких шагах. Она опустилась на
колени прямо в снег, перекрестилась и начала молить-
ся. В этот момент пробило полночь. Двенадцатый
удар еще звенел у меня в ушах, как вдруг она подняла
голову, устремила взгляд в небесный свод и простерла
руки к звездам; мне показалось, что она в экстазе, и
я все еще задумывался о том, что его вызвало, когда
вдруг сам поднял голову и растерянно огляделся. Тогда
все мое существо будто устремилось к Невидимому, и
тут из этого невидимого пространства полилась
музыка. И какая музыка! Она нам была уже знако-
ма! Мы с Кристиной уже слышали ее в юности. Но
никогда на скрипке старого Даэ ее не исполняли с та-
ким божественным совершенством. В эти минуты мне
вдруг пришло на память то, что Кристина рассказы-
вала об Ангеле Музыки, и я уже не знал, что и думать
об этих незабываемых звуках, так как если они не
сошли с небес, то на земле они родиться точно не
могли. Здесь нет такого инструмента и такой руки,
которая могла бы водить по нему смычком. О, я пом-
нил эту чудную мелодию! Это было „Воскрешение
83
Лазаря”, которое старый Даэ играл нам в минуты пе-
чали и вдохновения. Если и существует ангел Кристи-
ны, он не смог бы сыграть лучше в ту ночь на скрип-
ке покойного музыканта. Мы словно услышали глас
Христа, и клянусь, я ждал, что вот-вот приподнимется
надгробный камень на могиле отца Кристины. Потом
я подумал, что Даэ похоронили вместе с его скрипкой,
и честное слово, я до сих пор не знаю, что из проис-
шедшего в ту страшную и сияющую ночь на крохотном
провинциальном кладбище, рядом с черепами, которые
скалились на нас своими неподвижными улыбками,
было вызвано моим воображением, а что случилось на
самом деле.
Но музыка прекратилась, я пришел в себя, и мне
показалось, что из кучи костей доносится какой-то шум.
Вопрос. Ага! Значит, вы слышали шум в груде
костей?
Ответ. Да, мне показалось, что черепа смеются,
и я невольно вздрогнул.
Вопрос. Вы не подумали, что за этой грудой мог
спрятаться тот небесный музыкант, что так вас очаро-
вал?
Ответ. Именно об этом я и подумал, господин
комиссар, и даже упустил мадемуазель Даэ, которая
тем временем поднялась и спокойно направилась к вы-
ходу с кладбища. Она была так поглощена своими
мыслями, что совершенно неудивительно, что она даже
не заметила меня. А я не шевелился и не спускал глаз
с груды костей, решив пойти до конца этого неверо-
ятного приключения и узнать его разгадку.
Вопрос. А что было до того, как вас нашли утром
едва живым на ступеньках алтаря?
Ответ. Все развернулось очень быстро... К моим
ногам скатился череп, за ним второй... третий... Как
будто я стал целью загробной игры в шары. Мне по-
казалось, будто чье-то неосторожное движение разру-
шило пирамиду из костей, за которой скрывался таин-
84
ственный музыкант. Тут мое предположение подтвер-
дилось, так как я заметил тень, скользнувшую по свер-
кающей стене ризницы.
Я бросился туда. Тень толкнула дверь и про-
скользнула в церковь. Я последовал за ней. Тень была
в пальто! В темноте мне удалось за него ухватиться.
В этот момент мы с тенью были прямо перед алтарем,
и лунный свет через большой витраж апсиды падал
прямо на нас. Так как я все не отпускал пальто, тень
оглянулась, пальто, в которое она закуталась, распах-
нулось, и я увидел, господин следователь, — вот как
вижу сейчас вас, — я увидел жуткий череп, который
смотрел на меня глазницами, горящими адским огнем.
Мне показалось, что передо мной сам Сатана, и при
виде этого порождения загробного мира мое сердце не
выдержало, несмотря на все мое мужество. Я больше
ничего не помню до того момента, когда я оказался
в своей комнате на постоялом дворе».
VII
Посещение ложи № 5
Мы расстались с господами Фирменом Ришаром и
Арманом Моншарменом в тот момент, когда они реши-
ли нанести краткий визит в ложу № 5 первого яруса.
Они миновали широкую лестницу, ведущую из ди-
ректорской приемной к сцене и ее помещениям; про-
шли через сцену, через вход для лож, потом, войдя в
зал, повернули в первый проход налево. Остановив-
шись между первыми рядами партера, они посмотре-
ли оттуда на ложу № 5 первого яруса. Они плохо
ее видели, так как там царил полумрак, а на красный
бархат барьера были наброшены огромные чехлы.
В эту минуту они были совсем одни в громадном
сумрачном здании, и их окружала глубокая тишина.
Как раз наступил тот час, когда рабочие сцены ухо-
дят выпить.
Смена моментально исчезла со сцены, оставив напо-
ловину установленную декорацию; редкие лучи света —
мертвенно-бледного и мрачного, казавшегося отблеском
умирающей звезды, — проникали неизвестно откуда и па-
дали на старую башню, чьи зубчатые стены, возведенные
из картона, вздымались посреди сцены, все вещи в по-
лумраке этой искусственной ночи или, скорее, этого об-
манчивого дня приобретали странные формы. Полотно,
86
наброшенное на кресла оркестра, напоминало вздыбив-
шееся море, чьи сине-зеленые волны неожиданно засты-
ли по мановению руки повелителя бурь, которого, как
всем известно, зовут Адамастор. Господа Моншармен и
Ришар казались двумя матросами, потерпевшими кораб-
лекрушение в этом неподвижном море из крашеного по-
лотна. Они продвигались к левым ложам, как моряки,
которые покинули свой корабль и пытаются добраться
до берега. В сумраке возвышались восемь больших поли-
рованных колонн, которые казались волшебными стол-
бами, подпирающими угрожающе наклонившуюся, гото-
вую рухнуть скалу, основанием которой служили круго-
вые параллельные линии, образованные ложами первого,
второго и третьего ярусов. Сверху, с самой вершины
скалы, затерянной в медно-желтом небе господина Ле-
непве, вниз смотрели некие лица, которые гримасничали
и ухмылялись, издеваясь над беспокойством Моншарме-
на и Ришара. Впрочем, в обычное время это были се-
рьезные лица. Они звались: Изида, Амфитрита, Геба,
Флора, Пандора, Психея, Фетида, Помона, Дафна,
Клития, Галатея, Аретуза. Да, сама Аретуза и Пандора,
печально известная своим злополучным ящиком, взирали
на новых директоров Оперы, которые в конце концов
ухватились за какой-то обломок судна и оттуда молча
уставились на ложу № 5 первого яруса. Как я уже го-
ворил, они были обеспокоены. По крайней мере, я это
предполагаю. Во всяком случае, Моншармен признается,
что он был весьма впечатлен. Вот что он пишет: «Этот
бред (какой стиль!) насчет Призрака Оперы, которым
нас потчевали с самого первого дня, когда мы заменили
господ Полиньи и Дебьена, в конце концов, без сомне-
ния, повлиял на мое воображение и, если уж на то пошло,
на зрение тоже, потому что — возможно, виной тому
были декорации, среди которых мы, взволнованные, про-
двигались в тишине, или мы стали жертвами галлюци-
нации из-за полной темени — я увидел в ложе № 5
силуэт. Ришар, как, впрочем, и я, ничего не сказал, но
87
мы одновременно взяли друг друга за руки. Так мы
прождали несколько минут, не двигаясь, устремив глаза
в одну точку, но силуэт исчез. Тогда мы вышли и уже
в коридоре обменялись впечатлениями и поговорили о
силуэте. Однако впечатления наши не совпадали.
Я увидел что-то вроде черепа, лежавшего на барьере, а
Ришар заметил силуэт женщины, похожей на мамашу
Жири. Поэтому мы решили, что наше воображение сыг-
рало с нами шутку и, не сговариваясь, с хохотом побе-
жали в ложу № 5. Вошли в нее и никакого силуэта там
не увидели».
И вот мы уже в ложе № 5. Это была ложа как ложа
и ничем не отличалась от соседних лож первого яруса.
Господа Моншармен и Ришар, от души забавляясь и
подсмеиваясь друг над другом, принялись обшаривать
всю мебель, приподнимать чехлы, переворачивать кресла,
обратив особое внимание на то, в котором обычно сидел
«голос». Однако оно оказалось обыкновенным доброт-
ным креслом, в котором не было ничего сверхъестествен-
ного. Короче, это была самая рядовая ложа с крас-
ной обивкой, ковром, креслами и барьером. С величай-
шей тщательностью ощупав ковер и не обнаружив ничего
подозрительного ни в нем, ни в самой ложе, они спусти-
лись в бенуар, расположенный ниже ложи № 5, прямо
рядом с первым левым выходом из оркестровой ямы, но
и там не нашли ничего заслуживающего внимания.
— Все эти люди попросту насмехаются над на-
ми! — вскричал Фирмен Ришар. — В субботу даем
«Фауста», и мы оба будем присутствовать в ложе
№ 5 первого яруса!
VIII
Глава, в которой рассказывается о том,
как Ришар и Моншармен осмелились дать
«Фауста» в проклятом зале, и о том,
что из этого вышло
Однако в субботу утром в своем кабинете директора
нашли очередное письмо от П. О. следующего содер-
жания:
«Уважаемые директора!
Итак, вы объявили мне войну? Если вы еще хо-
тите мира, вот вам мой ультиматум.
Он заключается в четырех пунктах:
1. Верните мне мою ложу; я желаю, чтобы она
была в моем полном распоряжении начиная с этого
момента.
2. Партию Маргариты будет петь сегодня
Кристина Даэ. Не беспокойтесь о Карлотте: она
будет больна.
3. Я рассчитываю на услуги мадам Жири, би-
летерши, которую вы немедленно восстановите в
должности.
4. Уведомьте меня письменно через мадам Жири
о том, что вы, по примеру ваших предшественни-
ков, принимаете мои условия, означенные в требо-
ваниях, включая пункт о ежемесячном содержании.
Позже я дам вам знать, в какой форме будет про-
исходить выплата.
89
В случае вашего отказа сегодняшнее представле-
ние „Фауста" пройдет в проклятом зале.
Имеющий уши да услышит!
П. О.»
— Как он мне надоел! — взревел Ришар, мсти-
тельно потрясая кулаками и с грохотом ударяя по сто-
лу. Тем временем вошел Мерсье, администратор:
— С вами хочет поговорить Лашеналь. Дело, ка-
жется, срочное, и он чем-то потрясен.
— Кто такой Лашеналь? — спросил Ришар.
— Ваш старший берейтор.
— Как! Мой старший берейтор?
— Ну да, сударь, — объяснил Мерсье. — В Опе-
ре несколько берейторов, и Лашеналь старший.
— Чем же он занимается, этот берейтор?
— Руководит конюшней.
— Какой конюшней?
— Вашей конюшней, сударь, конюшней Оперы.
— Разве в Опере есть конюшня? Честное слово,
впервые слышу! И где она находится?
— В подвалах, со стороны Ротонды. Это очень
важная служба, ведь у нас двенадцать лошадей.
— Двенадцать! Боже, для чего столько?
— Для выездов в «Жидовке», «Пророке» и т. д.
нужны дрессированные лошади, которые «не боят-
ся сцены». Берейторы должны их обучать. А Лаше-
наль — большой мастер. Это бывший директор коню-
шен Франкони.
— Очень хорошо... Но что ему от меня нужно?
— Не знаю. Но я ни разу не видел его в таком
состоянии.
— Пусть войдет.
Вошел господин Лашеналь, нервно постукивая по
сапогу хлыстом.
— Добрый день, господин Лашеналь, — взволно-
ванно сказал Ришар. — Чем мы обязаны вашему визиту?
90
— Господин директор, я прошу вас выставить за
дверь всю конюшню.
— Как! Вы хотите выставить за дверь наших ло-
шадей?
— Речь не о лошадях, а о конюхах.
— Сколько их у вас, господин Лашеналь?
— Шестеро!
— Шесть конюхов! По крайней мере два лишних!
— Столько назначил нам секретариат Министерства
изящных искусств, — вставил Мерсье. — И все они —
протеже правительства, так что если я осмелюсь...
— Плевал я на правительство! — отрезал Ри-
шар. — Нам не нужно больше четырех конюхов на
двенадцать лошадей.
— Одиннадцать, — поправил старший берейтор.
— Двенадцать! — повторил Ришар.
— Но господин администратор сказал мне, что у
нас их двенадцать.
— Было двенадцать, но с тех пор, как украли Це-
заря, осталось одиннадцать!
И Лашеналь еще раз хлестнул себя по сапогу.
— Украли Цезаря?! — воскликнул господин ад-
министратор. — Цезаря! Белого коня из «Пророка»?
— Другого такого нет, — сухо заявил старший берей-
тор. — Я десять лет служил у Франкони и повидал до-
статочно лошадей. Другого такого нет. И вот его украли.
— Как же так?
— Я ничего об этом не знаю! Никто не знает! Вот
поэтому я и прошу выгнать всех конюхов.
— А что они сами говорят?
— Сплошные глупости... Одни обвиняют статис-
тов, другие — консьержа администрации.
— Да я лично ручаюсь за консьержа! — возму-
тился Мерсье.
— Но в конце-то концов, господин главный бе-
рейтор! — воскликнул Ришар. — У вас же должна
быть какая-нибудь идея...
91
— Конечно, идея у меня есть! — вдруг заявил
Лашеналь. — Ия вам выскажу ее. Для меня нет ни-
какого сомнения, — господин старший берейтор подо-
шел вплотную к господам директорам и прошептал: —
Это дело рук Призрака!
Ришар подскочил на месте:
— Ага! И вы туда же!
— Что значит — ия туда же?
— Но это же вполне естественно...
— Да как же это, господин Лашеналь? Как же,
господин главный берейтор!
— Я говорю то, что видел собственными гла-
зами!
— Что вы видели, господин Лашеналь?
— Я видел вот так же близко, как вас, черную
тень, восседавшую на белой лошади, как две капли
воды похожей на Цезаря!
— И вы не бросились в погоню за этой белой
лошадью и черной тенью?
— Я бежал и кричал, господин директор, но они
ускакали прочь с озадачившей меня скоростью и ис-
чезли в темноте галереи.
Господин Ришар поднялся:
— Хорошо, вы можете идти, господин Лашеналь.
Мы подадим в суд на Призрака...
— И не забудьте выставить за дверь конюхов!
— Договорились. До свидания, сударь.
Лашеналь попрощался и вышел. Ришар был в ярости:
— Рассчитайте этого идиота!
— Он друг представителя правительства, — начал
Мерсье.
— Кроме того, он приятель Лагренэ, Шолла и Пер-
тюизэ — он с ними частенько пропускает стаканчик у
Тортони, они переполошат всю прессу, — добавил Мон-
шармен. — Он расскажет эту историю о Призраке, и
нас засмеют. А если мы окажемся в глупом положении,
нам — конец!
92
— Хорошо, давайте больше не будем об этом, —
сдался Ришар, думая уже о чем-то другом.
И тут открылась дверь, за которой, очевидно, не бы-
ло обычного цербера, потому что в кабинет быстро вошла
мамаша Жири с письмом в руке и с ходу затараторила:
— Простите, извините, господа, но сегодня утром я
получила вот это письмо от Призрака Оперы. Он пишет,
чтобы я к вам зашла, так как вам якобы есть что мне...
Она не закончила фразы, увидев лицо Фирмена Ри-
шара. Это было ужасно. Почтенный директор Оперы,
казалось, вот-вот лопнет от ярости, которую пока вы-
давали лишь пунцовый цвет его разъяренного лица и
сверкающие глаза. Он ничего не говорил, он просто не
мог произнести ни слова. Но вдруг он зашевелился.
Вначале взмахнул левой рукой, приведя в движение би-
летершу, отчего нелепая фигурка мамаши Жири сделала
резкий поворот, столь неожиданный, что она отчаянно
вскрикнула, затем последовал удар правой ноги, правой
ноги того же почтенного директора, и след его подошвы
запечатлелся на черной тафте юбки, которая никогда
еще не подвергалась унижению в подобном месте.
Все произошло настолько быстро и неожиданно, что
мамаша Жири, оказавшись в коридоре, первую минуту
стояла будто оглушенная, будто ничего не понимая. Но
едва до нее все дошло, театр огласился возмущенными
криками, неистовыми протестами и смертельными угро-
зами. Понадобилось трое рабочих, чтобы вывести ее во
двор, и еще двое жандармов, чтобы выставить на улицу.
Примерно в это же время Карлотта, которая жила
в небольшом особняке на улице Фобур-Сен-Оноре,
позвонила горничной, потребовала принести ей в по-
стель почту, в которой она нашла анонимное письмо
следующего содержания:
«Если сегодня вечером вы выйдете на сцену, остере-
гайтесь беды, которая случится с вами в тот момент,
когда вы будете петь... беды худшей, чем смерть».
93
Эта угроза была написана красными чернилами не-
уверенным, спотыкающимся почерком.
Прочитав это письмо, Карлотта напрочь утратила
аппетит. Она оттолкнула поднос, на котором горничная
принесла ей дымящийся горячий шоколад, села в по-
стели и глубоко задумалась. Не первый раз она полу-
чала подобные послания, но ни одно из них не было
таким угрожающим.
Она полагала, что тысячи завистников строят ей
козни, и часто рассказывала о некоем тайном враге,
поклявшемся ее уничтожить. Она утверждала, что во-
круг нее затевается какая-то интрига, заговор, который
вот-вот должен открыться. Однако при этом добавля-
ла, что запугать ее не так-то просто.
Правда же, какой бы крамольной она ни была, за-
ключалась в том, что если и были какие-то интриги, то
плела их сама Карлотта против бедной Кристины, кото-
рая даже не догадывалась об этом. Карлотта не простила
Кристине ее триумфального выступления в тот вечер,
когда та заменила ее без подготовки.
Узнав о горячем приеме, оказанном ее соперни-
це, Карлотта мгновенно излечилась от начинавшегося
было бронхита и приступа недовольства администра-
цией и больше не высказывала намерения кому-нибудь
уступать свои роли. С тех пор она лезла из кожи вон,
чтобы «придержать» соперницу, и бросила своих мо-
гущественных друзей в атаку на директоров, с тем
чтобы не дать Кристине повода для нового триумфа.
Некоторые газеты, которые начали было воспевать та-
лант Кристины, писали теперь только о славе Карлот-
ты. Наконец, в самом театре знаменитая «дива» гово-
рила о Кристине самые оскорбительные вещи и стара-
лась учинить ей тысячу разных пакостей.
У Карлотты не было ни души, ни сердца. Она была
всего лишь инструментом. Великолепным инструмен-
том, разумеется. В ее репертуаре было все, что только
может пожелать честолюбие большой певицы и в опе-
94
pax немецких композиторов, и у итальянцев или фран-
цузов. Никто никогда не слышал до этого дня, чтобы
Карлотта сфальшивила или же не сумела справиться с
голосом, исполняя трудный пассаж в какой-либо из
арий своего необъятного репертуара. Короче, инстру-
мент этот был очень мощный и восхитительно точный.
Но никто не сказал бы Карлотте того, что услышала
от Россини мадемуазель Краус, когда она по-немецки
спела ему «Sombres forets?..»: «Вы поете душой, де-
вочка, и ваша душа прекрасна».
Где была твоя душа, о Карлотта, когда ты танцевала
в притонах Барселоны? Где была она, когда позже, в
жалких парижских балаганах, ты пела циничные куплеты
вакханки мюзик-холла? Где была твоя душа, когда в
доме одного из твоих любовников перед собравшимися
знатоками звучал послушный инструмент, замечательный
тем, что с одинаковым равнодушным совершенством вос-
певал и возвышенную любовь, и самую непристойную
оргию? О Карлотта, если даже когда-то у тебя была
душа и ты ее просто потеряла, ты бы вновь обрела ее,
становясь Джульеттой, Эльвирой, Офелией или Марга-
ритой! Ведь другие поднимались из более глубокой про-
пасти, движимые искусством и любовью! По правде го-
воря, я не могу сдержать гнев, когда думаю о всех тех
низостях и гадостях Карлотты, причинивших в то время
столько страданий Кристине Даэ; и меня нисколько не
удивляет то, что мое возмущение порой выливается в
обширные очерки об искусстве вообще и вокальном ис-
кусстве в частности — очерки, которые, безусловно, не
отражают мнение поклонников Кристины.
Поразмыслив над угрозой, содержавшейся в стран-
ном послании, Карлотта встала.
— Ну что же, посмотрим, — проговорила она
вслух, потом решительным тоном произнесла какие-то
клятвы по-испански.
Первое, что она увидела, выглянув в окно, был ката-
фалк. Этот катафалк и полученное письмо окончательно
95
убедили ее, что вечером ей грозит самая серьезная опас-
ность. Она вызвала к себе всех своих друзей и сообщила
им, что на вечернем представлении возможна провока-
ция, организованная против нее Кристиной Даэ, и заяви-
ла, что следует подшутить над этой малышкой, заполнив
зал ее, Карлотты, поклонниками. А ведь в них недостат-
ка не было, не так ли? Карлотта надеялась, что ее почи-
татели будут наготове и заставят замолчать возмутителей
порядка, которые, как она опасалась, разожгут скандал.
Личный секретарь господина Ришара, который при-
шел справиться о здоровье «дивы», вернулся в полной
уверенности, что та отлично себя чувствует и вечером
будет петь партию Маргариты, «даже если для этого ей
придется встать со смертного одра». А поскольку сек-
ретарь от имени шефа настоятельно порекомендовал ей
вести себя благоразумно, не выходить на улицу и избе-
гать сквозняков, Карлотта после его ухода не могла не
связать эти странные и неожиданные советы с угрозами,
содержавшимися в письме.
Было пять часов, когда она получила по почте но-
вое анонимное письмо, написанное тем же почерком,
что и предыдущее. Оно было кратким. В нем сообща-
лось следующее:
«У вас насморк, и, если бы вы были благоразум-
ны, вы бы поняли, что петь сегодня вечером — без-
умие».
Карлотта, посмеиваясь, пожала роскошными плеча-
ми и взяла несколько нот, звучание которых совершен-
но ее успокоило.
Ее друзья сдержали слово. Этим вечером они все
были в Опере, однако напрасно они искали в зале сви-
репых заговорщиков, с которыми должны были сра-
зиться. Не беря во внимание нескольких профанов
и добропорядочных буржуа, чьи невозмутимые лица
выражали лишь желание вновь услышать музыку, ко-
торая уже давно завоевала их одобрение, здесь были
96
только завсегдатаи, чьи элегантные манеры и спокой-
ное, корректное поведение отвергали всякую мысль
о возможной манифестации. Необычным было лишь
присутствие господ Ришара и Моншармена в ложе
№ 5. Друзья Карлотты решили, что, возможно, гос-
пода директора также прослышали о предстоящем
скандале и поэтому решили прийти, чтобы остановить
его, как только он разразится. Однако мы-то с вами
знаем, что они думали лишь о Призраке.
Ни звука...
Напрасно взывал я к Творцу и Природе!
Ни звука,
Ни слова в ответ мне.
Знаменитый баритон Каролюс Фонта едва провоз-
гласил первый призыв доктора Фауста к силам ада,
как господин Фирмен Ришар, сидевший в кресле При-
зрака — в правом кресле в первом ряду, — будучи
в наилучшем настроении, наклонился к своему коллеге
и поинтересовался:
— Тебе еще этот голос ничего не шепнул?
— Подождем, к чему спешить, — в тон ему отве-
тил господин Арман Моншармен. — Спектакль только
начался, а, как тебе известно, Призрак обыкновенно
является лишь в середине первого акта.
Первый акт прошел без происшествий, что, впро-
чем, не удивило друзей Карлотты, потому что в этом
акте Маргарита вообще не появляется на сцене. Что
же касается директоров, то, когда занавес опустился,
они с улыбкой переглянулись.
— Никого! — сказал Моншармен.
— Да, Призрак запаздывает, — заявил Фирмен
Ришар.
— В общем, — все еще шутя продолжал Моншар-
мен, — зал неплохо смотрится для проклятого места.
Ришар улыбнулся и указал своему компаньону на
толстую, довольно вульгарную даму в черном, которая
97
сидела в самом центре зала в обществе двух неотесан-
ных мужланов в драповых рединготах.
— Это еще что за публика? — удивился Мон-
шармен.
— Эта публика, уважаемый, не кто иной, как моя
консьержка со своим супругом и братом.
— Ты дал им билеты?
— Конечно. Она ни разу не была в Опере —
сегодня в первый раз, а поскольку теперь ей придется
приходить сюда каждый вечер, я решил, что ей нужно
оказать теплый прием, перед тем как она будет при-
нимать других.
Моншармен попросил объяснить, и Ришар сообщил
ему, что недавно решил взять свою консьержку, кото-
рой он всецело доверял, на место мамаши Жири.
— Кстати, насчет мадам Жири, — заметил Мон-
шармен. — Ты знаешь, что она собирается подать на
тебя жалобу?
— Кому? Призраку?
Призрак! Моншармен уже почти забыл о нем.
Впрочем, этот таинственный персонаж ничем не напо-
минал о себе господам директорам.
Неожиданно дверь ложи распахнулась и вбежал
испуганный заведующий постановочной частью.
— Что такое? — хором спросили его директора,
не ожидавшие увидеть его здесь в подобное время.
— Дело в том, что друзья Кристины Даэ устроили
заговор против Карлотты. Она в ярости.
— Что это еще за история? — нахмурившись,
сказал Ришар.
Но в этот момент поднялся занавес, и началась
сцена гулянья; директор сделал заведующему знак уда-
литься. Когда тот исчез, Моншармен наклонился к
Ришару:
— Так, значит, у Даэ есть друзья?
— Да, — ответил Ришар и указал взглядом на
одну из лож первого яруса; там сидели только двое.
98
— И кто же? Граф де Шаньи?
— Да, он и рекомендовал ее мне столь настойчиво,
что если бы я не знал, что он друг Сорелли...
— Смотри-ка... — прошептал Моншармен. — А кто
тогда этот бледный юноша рядом с ним?
— Его брат, виконт.
— Ему было бы лучше пойти прилечь, у него
такой больной вид.
На сцене раздавалось веселое пение. Музыка опья-
нения. Торжество бокалов.
Всем нам нужно пить вино
Только дружно, умно!
Круг наш тесен, есть у нас
Много песен про запас!
Студенты, горожане, солдаты, девицы и матроны
весело кружились перед кабачком с вывеской, изобра-
жавшей Бахуса. Появился Зибель.
Кристина Даэ была прелестна в одежде «травести».
Ее свежесть и меланхоличная грация очаровывали с
первого взгляда. Сторонники Карлотты приготовились
к тому, что вот-вот раздастся восторженная овация,
которая сообщит им о намерениях ее друзей. Впрочем,
эта овация была бы совершенно не к месту. Однако
этого не случилось.
Напротив, когда на сцену вышла Маргарита и спела
всего лишь две строчки из своей партии во втором акте:
Ах, нет, нет! Мне будет слишком много в том чести.
Не блещу я красою и потому не стою рыцарской
руки, —
Карлотту встретили оглушительными криками «Бра-
во!». Это было настолько неуместно и неожиданно,
что зрители, не посвященные в тайну, недоуменно
переглянулись; однако и этот акт прошел спокойно.
Тогда все решили: «Значит, скандал уж точно разра-
зится в следующем акте». Некоторые, очевидно лучше
99
информированные, утверждали, что весь тарарам слу-
чится во время исполнения баллады о Фульском ко-
роле, и поспешили ко входу для держателей абонемен-
тов предупредить Карлотту.
В антракте директора покинули ложу, чтобы разу-
знать насчет этой истории с заговором, о которой со-
общил заведующий постановочной частью, но быстро
вернулись, пожимая плечами, — они сочли, что все это
пустяки. С порога им бросилась в глаза коробка анг-
лийских конфет, лежавшая на барьерчике. Кто же ее
туда принес? Они тут же спросили билетерш, но никто
не смог ничего им объяснить. Вернувшись в ложу, они
увидели рядом с коробкой двойной лорнет. Директора
переглянулись. Им было не до смеха. В их памяти
всплыло все, что рассказывала мамаша Жири; им по-
казалось, что они чувствуют какой-то странный сквоз-
няк... В глубоком потрясении они молча опустились в
кресла.
Тем временем началась сцена в саду Маргариты...
Расскажите вы ей, цветы мои,
Как страдаю, тоскую,
Что ее лишь люблю я,
Что мечтаю всегда о ней одной.
Кристина спела эти строчки, держа в руках букет
из роз и сирени; подняв голову, она увидела викон-
та де Шаньи в одной из лож; тут же все заметили,
что ее голос зазвучал неуверенно, не так звонко и
чисто, как обычно. Что-то неведомое заглушало, утя-
желяло ее пение... В голосе ее чувствовались дрожь и
страх.
— Странная девушка, — довольно громко заметил
один из друзей Карлотты, сидевший в креслах орке-
стра. — В прошлый раз она пела божественно, а се-
годня спотыкается. Опыта нет, вокальной школы нет!
Поцелуй мой горячий
Передайте вы ей, передайте вы ей.
100
Виконт обхватил голову руками. Он плакал. Си-
девший позади него граф свирепо кусал усы, пожимая
плечами, и хмурил брови. Если граф, обычно холодный
и сдержанный, столь явно выдавал свои чувства, зна-
чит, он был в ярости. И он действительно был просто
разъярен. Он помнил, в каком тревожном состоянии
вернулся его брат после того быстрого и таинственного
путешествия. Последовавшие за этим объяснения ни-
коим образом не могли успокоить графа, который, же-
лая знать, как ко всему этому относиться, попросил
Кристину Даэ о встрече. Однако она осмелилась от-
ветить, что не может принять ни графа, ни его брата.
Граф усмотрел в этом отвратительный расчет. Он не
мог простить Кристине страдания, которые она причи-
нила Раулю, а Раулю он не прощал того, что тот
страдал из-за Кристины. Ах, зря он заинтересовался
тогда этой малышкой, чей недолгий триумф оставался
для всех абсолютно непонятным.
«Вот ведь плутовка», — проворчал граф.
И он задумался о том, чего же она хотела... на что
надеялась... Она была чиста; говорили, что у нее нет
ни друзей, ни хоть какого-нибудь покровителя... этот
Ангел Севера, должно быть, весьма хитер!
Рауль, закрыв лицо руками, словно занавесом, скры-
вавшим детские слезы, думал лишь о письме, получен-
ном им по возвращении в Париж, куда Кристина в
спешке, как воровка, уехав из Перроса, прибыла раньше
него: «Мой дорогой бывший дружок, имейте мужество
больше меня не видеть, не говорить со мной... если вы
хоть немного меня любите, сделайте это для меня, а я
никогда вас не забуду, дорогой Рауль. Главное, никогда
больше не появляйтесь в моей гримерной. От этого за-
висит моя жизнь, да и ваша тоже. Ваша маленькая
Кристина».
Грохот раздавшихся аплодисментов означал, что на
сцену вышла Карлотта.
Сцена в саду шла своим чередом.
101
Когда Маргарита допела балладу о Фульском ко-
роле, ей была устроена овация, еще одна пришлась на
конец арии с драгоценностями.
Маргарита, это не ты.
Все былое пропало.
Да! Чудесный миг наступил,
Королевой ты стала!
Теперь Карлотта была уверена в себе, в своих дру-
зьях, в своем голосе и успехе. Не боясь ничего, Карлотта
полностью, с пылом, с воодушевлением, с опьяняющей
яростью отдалась пению. В ее игре не осталось ни доли
сдержанности, ни целомудрия. То была уже не Марга-
рита, а Кармен. Однако от этого аплодисменты лишь
усилились, а ее дуэт с Фаустом, казалось, предвещал ей
новый успех, но вдруг произошло нечто ужасное.
Фауст преклонил колена:
О позволь, ангел мой, на тебя наглядеться
При блеске звезд ночных.
Глазам не хочется, о поверь,
Оторваться от чудных, от чудных глаз твоих.
И Маргарита отвечала ему:
Здесь так тихо, тихо так,
Все кругом тайной дышит,
Чудных грез ночь полна
И полна любви!
Отрадных, новых чувств
Полна душа моя,
И сердцу голос тайный
О чем-то, о чем-то говорит.
Так вот, прямо в этот момент произошло нечто...
как я сказал, нечто ужасное.
Зал поднялся в едином движении. Оба директора,
сидевшие в своей ложе, не могли сдержать крика
ужаса... Зрители переглядываются, словно спрашивая
друг у друга объяснения столь неожиданному явле-
102
нию... Лицо Карлотты выражает нестерпимую боль, в
ее глазах — безумие. Несчастная женщина поднялась;
она только что спела «И сердцу голос тайный о чем-то
говорит», но из полуоткрытого рта не доносилось боль-
ше ни звука... она не осмеливалась пропеть больше
ни слова...
Потому что из ее гортани, созданной для гармонии,
из этого подвижного инструмента, еще ни разу не да-
вавшего сбоя, безупречного органа, издававшего самые
прекрасные созвучия и сложнейшие аккорды, тончай-
шие модуляции и самые страстные ритмы, из этой
возвышенной человеческой механики, которой для бо-
жественности недоставало лишь небесного огня, ведь
лишь он может по-настоящему взволновать и вознести
душу... — из этой гортани выскочила...
Из этой гортани вырвалась...
...Жаба!
Отвратительная, мерзкая, чешуйчатая, ядовитая,
брызжущая слюной, визгливая жаба!..
Откуда же она взялась у Карлотты? Как оказалась
на языке? Согнув задние лапы, чтобы прыгнуть по-
дальше и повыше, тайком она выбралась из гортани
и... ква!
Ква! Ква!.. О, этот фальшивый звук!
Вы, разумеется, понимаете, что о жабе следует го-
ворить лишь в переносном смысле. Ее никто не видел,
но — о ужас! — услышали все. Карлотта сфальши-
вила!
Весь зал словно окатили помоями. Никогда еще ни
одна амфибия на берегу гулких болот не оглашала ноч-
ной воздух более отвратительным кваканьем!
Этого, безусловно, никто не ожидал. Карлотта не
верила своим ушам. Молния, ударившая у ее ног, уди-
вила бы ее меньше, чем этот фальшивый звук, вырвав-
шийся из ее горла.
Кроме того, молния бы ее не опорочила, тогда как
фальшь, притаившаяся на кончике языка, не может не
103
нанести ущерба чести певицы. Некоторые от этого да-
же умерли.
Боже! Кто бы мог этому поверить?.. Ведь она так
спокойно пела: «И сердцу голос тайный о чем-то го-
ворит» .
Пела, как всегда, без усилий, с той же легкостью,
с какой вы говорите: «Добрый день, сударыня. Как
вы себя чувствуете?»
Невозможно отрицать, что существуют самонаде-
янные певицы, которые весьма опрометчиво, не соиз-
меряя своих сил, и, обуреваемые гордыней, желают
достигнуть невероятных высот с тем слабым голосом,
что был им дарован Небом, пытаются издавать зву-
ки, которые были им заказаны еще до появления на
свет. Именно в таких случаях Небо для наказания
тайком посылает им жабу — фальшивый звук. Всем
это известно. Но никто не мог подумать, что Карлотта,
чей диапазон составлял по меньшей мере две октавы,
сфальшивит.
Невозможно забыть ее пронзительные фа третьей
октавы, ее неслыханные стаккато из «Волшебной флей-
ты». Все помнили о «Дон-Жуане», где она исполняла
партию Эльвиры, ее самый оглушительный триумф в
тот вечер, когда она взяла си-бемоль, который не смог-
ла взять донна Анна. Но тогда что же означала эта
фальшь после спокойной, мирной, маленькой фразы «И
сердцу голос тайный о чем-то говорит»?
Это было что-то сверхъестественное, здесь явно не
обошлось без колдовства. Эта жаба пахла жареным...
Бедная, несчастная, отчаявшаяся, поверженная Кар-
лотта!
Волнение в зале нарастало. Если бы подобное при-
ключилось не с Карлоттой, ее бы тотчас освистали!
Но так как все знали, каким безупречным инструмен-
том была Карлотта, ярости не было, все были потря-
сены и испуганы. Такой же ужас зрители испытали
бы, если бы оказались свидетелями катастрофы, унич-
104
тожившей руки Венеры Милосской, если бы они ви-
дели тот удар... осознавали...
Но здесь? Эта фальшь была необъяснима!..
Необъяснима до такой степени, что несколько се-
кунд Карлотта обдумывала, действительно ли она слы-
шала, как эта нота — можно ли применить здесь это
слово? — вырывается из ее уст. Да можно ли это
назвать звуком? Ведь звук еще находится в области
музыки, она же хотела убедить себя, что этого адского
шума и не было вовсе, что это была лишь мимолетная
звуковая галлюцинация, а вовсе не преступное преда-
тельство ее голосового аппарата...
Она в растерянности окинула взглядом зал, словно
ища убежища, защиты или, скорее, непосредственного
уверения в непричастности ее голоса. Она поднесла к
горлу стиснутые руки, словно пытаясь защитить себя
и одновременно протестуя. Нет! нет! Ведь это не она
сфальшивила! Казалось, что и Каролюс Фонта был
того же мнения: он смотрел на Карлотту с непереда-
ваемым детским выражением огромного удивления.
Ведь он был совсем рядом с ней, он ее не оставил.
Возможно, он объяснил бы, как подобное могло про-
изойти! Но нет, он не мог этого сделать! Он не мог
оторвать взгляда от губ Карлотты, как дети не могут
оторваться от созерцания бездонной шляпы фокусника.
Как такой маленький рот мог вместить столь огромную
фальшь?
Все это — жаба, фальшивый звук, волнение, ужас и
шум в зале, смятение на сцене и за кулисами (там вид-
нелось несколько испуганных лиц статистов) — все, что
я так подробно описал, длилось всего несколько секунд.
Эти ужасные мгновения показались целой вечно-
стью директорам, которые сидели наверху, в ложе
№ 5. Моншармен и Ришар были очень бледны. Это
неслыханное и необъяснимое происшествие наполняло
их тоской, еще более загадочной оттого, что они уже
некоторое время находились под влиянием Призрака.
105
Они почувствовали его дыхание, от которого остав-
шиеся волосы Моншармена встали дыбом, а Ришар
вытер платком пот, выступивший на лбу. Да, он был
там... вокруг них... позади них, возле них, они чувст-
вовали его, даже не видя. Они слышали его дыхание
так близко от себя! Они знали, что рядом кто-то
был. Ну да, теперь они знали это наверняка! Они были
уверены, что в ложе их было трое... От этой мысли
они задрожали. Они хотели бежать, но не могли... Они
не осмеливались сделать движение, произнести что-ли-
бо, что могло бы сообщить Призраку, что они знали,
что он там!.. Что же будет? Что случится дальше?
А случилось то, что, покрывая весь шум зала, снова
раздался фальшивый звук. Послышались крики ужаса.
Директора чувствовали себя под пятой Призрака.
Свесившись из ложи, они смотрели на Карлотту так,
будто видели ее в первый раз. Должно быть, этот фаль-
шивый звук был сигналом какой-то катастрофы. О да,
они ждали этой катастрофы, которую обещал им При-
зрак! Зал был проклят! Оба директора задыхались от
ужаса перед грозящей катастрофой. Послышался сдав-
ленный голос Ришара, который крикнул Карлотте:
— Что же вы! Продолжайте!
Но Карлотта не продолжила... Она снова храбро,
героически начала петь злосчастный стих, в конце ко-
торого появилась жаба.
Шум в зале смолк, и за ним последовало пугающее
молчание. Голос Карлотты вновь заполнил театр.
Я слушаю —
зал также слушает
Отрадных, новых чувств полна душа моя (ква!)
Ква!.. И сердцу голос тайный... ква!
И жаба появилась вновь.
В зале поднялась невероятная суматоха. Директора
рухнули в кресла и даже не осмеливались обернуться,
106
у них не было сил для этого. Призрак смеялся им в
затылок! И вдруг они услышали, как несуществующий,
бесплотный голос прошептал им прямо в правое ухо:
— Сегодня она поет так, что может рухнуть
люстра!
Директора почти синхронно подняли головы, по-
смотрели на потолок и испустили ужасный крик: люстра
всей своей огромной массой двигалась прямо на них по
призыву этого адского голоса. Отцепившись от крюка,
люстра с высоты обрушилась на партер, оглашавшийся
истошными криками. Это был всеобщий ужас, все пус-
тились наутек. Мое описание не может живо отразить
этот исторический час. Любопытствующие могут про-
сто открыть газеты тех лет. В этом происшествии погиб
один человек и множество было ранено.
Люстра рухнула на голову несчастной, которая в
тот вечер впервые в жизни была в Опере, той, что по
указанию г-на Ришара должна была исполнять обязан-
ности мамаши Жири, билетерши Призрака. Смерть
наступила мгновенно, а наутро заголовки газет гласили
следующее: «200 000 килограммов на голову одной
консьержки!» Это была единственная надгробная эпи-
тафия, что ей досталось.
IX
Таинственный экипаж
Этот трагический вечер никому не принес ничего хо-
рошего. Карлотта заболела; что же до Кристины Даэ,
она исчезла после спектакля. Ее не видели ни в театре,
ни вне его пятнадцать дней.
Однако не следует смешивать это первое исчезно-
вение, прошедшее без скандала, с тем знаменитым по-
хищением, которому суждено было произойти некото-
рое время спустя при столь трагических и необъясни-
мых обстоятельствах.
Рауль первым забеспокоился об отсутствии дивы.
Он написал по адресу, где жила госпожа Валериус, но
не получил ответа. Сначала он этому даже не удивил-
ся, так как знал состояние Кристины и ее решение
прервать с ним всякие отношения, хотя он еще не
догадывался о причине.
Его муки лишь возросли, и в конце концов он встре-
вожился, не видя имени певицы ни в одной афише.
«Фауста» давали без нее. Однажды во второй половине
дня, ближе к пяти часам, он решил осведомиться в ди-
рекции о причинах исчезновения Кристины Даэ. Рауль
застал директоров в весьма взволнованном состоянии.
Друзья их уже не узнавали: они утратили способность
радоваться и были уже не так бодры, как раньше. Они
108
проходили по театру понурив голову, на лбу у них про-
легли морщины от постоянных забот, а лица их были
бледны, будто их преследовала какая-то отвратительная
мысль; казалось, они находились во власти злой судьбы,
которая, раз наметив жертву, уже не выпускает ее.
После падения люстры начали искать ответствен-
ных за происшедшее, но господ директоров было труд-
но заставить говорить на эту тему.
Следствие заключило, что это был несчастный слу-
чай, происшедший вследствие износа подвесного уст-
ройства, за чем должны были следить как бывшие, так
и новые директора; они же должны были принять меры
для предотвращения катастрофы.
Должен сказать, что за это время господа Ришар и
Моншармен так сильно изменились — они казались
столь отдаленными, таинственными и непонятными, —
что среди держателей лож нашлось немало таких, ко-
торые подозревали о некоем событии, еще более страш-
ном, чем падение люстры, нарушившее душевное спо-
койствие господ директоров.
Они стали очень вспыльчивы в повседневном обще-
нии, за исключением тех случаев, когда они говорили с
госпожой Жири, восстановленной на своем месте. По-
этому можно предположить, как они приняли виконта
де Шаньи, когда тот пришел справиться о Кристине.
Они ограничились ответом, что она в отпуске. Когда
же виконт спросил, сколько продлится этот отпуск, ему
довольно холодно ответили, что отпуск бессрочный, так
как Кристина Даэ взяла его, чтобы поправить здоровье.
— Так она больна! — воскликнул виконт. — Что
с ней?
— Об этом нам ничего не известно!
— Значит, вы не посылали к ней театрального врача?
— Нет! Она вовсе об этом не просила, а посколь-
ку мы ей доверяем, то поверили ей на слово.
Все это показалось Раулю подозрительным, и он по-
кинул Оперу, обуреваемый самыми мрачными мыслями.
109
Он решил, чего бы это ни стоило, лично пойти к ма-
тушке Валериус разузнать о Кристине. Безусловно, он
прекрасно помнил ее решительное письмо, в котором
она запрещала ему искать с ней встречи. Но после
того, что он увидел в Перросе, после того, что он
услышал за дверью гримерной Кристины, и после раз-
говора на песчаной равнине он чувствовал, что это
какая-то махинация, если и не дьявольская, то, во вся-
ком случае, не земная. Экзальтированное воображение
девушки, ее нежная и доверчивая душа, примитивное
воспитание (ее детство и юность прошли в окруже-
нии легенд), постоянные мысли об умершем отце и,
самое главное, то состояние возвышенного экстаза, в
которое музыка повергала ее, воздействуя при самых
необычных обстоятельствах — стоит только вспом-
нить сцену на кладбище, — все это казалось Раулю
благодатной почвой для дурных поступков какого-
то таинственного бессовестного человека. Но чьей же
жертвой стала Кристина Даэ? Именно этот вполне
здравый вопрос задавал себе Рауль, спеша к матушке
Валериус.
Виконт и сам не являлся человеком приземленного
ума. Несомненно, он был поэтом и обожал музыку в ее
самых заоблачных проявлениях, был большим любителем
старых бретонских сказок с танцующими эльфами, и,
сверх того, он был влюблен в Кристину Даэ — эту ма-
ленькую фею Севера; однако стоит помнить, что он верил
в сверхъестественное лишь в связи с происшествием в
церкви и что никакая, даже самая фантастическая, история
не заставила бы его забыть, что дважды два будет четыре.
Что же он узнает у матушки Валериус? Дрожа от
ожидания, он позвонил в дверь небольшой квартиры
на улице Нотр-Дам-де-Виктуар.
Дверь ему открыла та самая горничная, которую он
встретил однажды перед гримерной Кристины. Он спро-
сил, нельзя ли увидеть госпожу Валериус. Ему ответили,
что она больна, лежит в постели и никого не принимает.
110
— Передайте ей мою визитную карточку, — ска-
зал Рауль.
Долго ждать не пришлось. Горничная вернулась и про-
водила его в небольшую гостиную — довольно темную,
скромно обставленную комнату, где два портрета, профес-
сора Валериуса и папаши Даэ, висели друг против друга.
— Госпожа просила извиниться перед месье ви-
контом, — сказала горничная, — но она сможет при-
нять его только в своей комнате, так как ее бедные
ноги отказываются ей служить.
Пять минут спустя Рауля ввели в практически тем-
ную комнату, где он тотчас же различил в полутьме
доброе лицо благодетельницы Кристины. Волосы ма-
тушки Валериус уже совсем поседели, но ее глаза ос-
тавались молодыми, более того, никогда еще ее взгляд
не был так светел и чист, как у ребенка.
— Господин Шаньи! — радостно воскликнула она,
протягивая к нему руки. — Вас послало само Небо!
Теперь мы сможем поговорить о ней.
Последняя фраза показалась Раулю весьма мрач-
ной, и он тотчас же спросил:
— Мадам... где Кристина?
И пожилая женщина ему спокойно ответила:
— Ну как же, она со своим «добрым гением».
— Каким еще добрым гением? — воскликнул не-
счастный Рауль.
— Ну, с Ангелом Музыки!
Пораженный виконт де Шаньи опустился на ка-
кой-то стул. Так, значит, Кристина была с Ангелом
Музыки! А матушка Валериус улыбалась, сидя в кро-
вати, и, приложив палец к губам, призвала его к мол-
чанию. Она добавила:
— Нельзя никому об этом говорить!
— Можете на меня рассчитывать, — ответил Ра-
уль, не вполне осознавая, что он говорит, так как все
его предположения относительно Кристины, и так до-
вольно смутные, теперь запутались еще больше; и ему
111
вдруг показалось, что все начинает кружиться вокруг
него, вокруг комнаты, вокруг этой необычной славной
женщины с седыми волосами, бледно-голубыми, как
небо, глазами... — Можете на меня рассчитывать...
— Я знаю, знаю! — со счастливым смехом ска-
зала она. — Но подойдите же ко мне, как когда вы
были совсем маленьким мальчиком. Дайте мне ваши
руки — помните, как вы пересказывали мне историю
маленькой Лотты, которую поведал вам папаша Даэ?
Вы знаете, что я вас очень люблю, господин Рауль.
И Кристина тоже вас очень любит!
— ...Очень меня любит...— вздохнул молодой чело-
век, который как раз пытался как-то связать свои догадки
о гении матушки Валериус, об Ангеле, о котором так
странно рассказывала ему Кристина, о черепе, который
привиделся ему в кошмаре на ступеньках алтаря в Пер-
росе, и о Призраке Оперы, слухи о котором дошли и до
него, — однажды после спектакля он задержался на
сцене и стоял в двух шагах от нескольких рабочих, кото-
рые как раз обсуждали то замогильное описание Призра-
ка, сделанное Жозефом Бюкэ до того, как его нашли
повешенным при столь таинственных обстоятельствах.
Рауль тихо спросил:
— Что заставляет вас полагать, мадам, что Крис-
тина очень меня любит?
— Она каждый день мне об этом говорила!
— Правда?.. А что она говорила?
— Она сказала мне, что вы признались ей в любви!..
И тут славная старушка расхохоталась, обнажая все
свои прекрасно сохранившиеся зубы. Рауль покраснел
до ушей и встал, испытывая ужасные муки.
— Куда это вы собрались? Садитесь же. Вы ду-
маете, что можете меня вот так оставить? Вы рассер-
дились на меня за мой смех, и я прошу у вас прощения.
В конце концов, вы вовсе не виноваты в том, что
случилось. Вы же не знали... Вы молоды... и вы ду-
мали, что Кристина свободна...
112
— Кристина помолвлена? — сдавленным голосом
спросил несчастный Рауль.
— Да нет! Но вы же знаете, что Кристина не
может выйти замуж, даже если бы захотела!
— Как! Но я ничего об этом не знаю! А почему
она не может выйти замуж?
— Из-за гения музыки!..
— Опять он...
— Да, он ей это запрещает!
— Он ей запрещает! Гений музыки запрещает ей
выходить замуж!..
Рауль навис над матушкой Валериус, выдвинув впе-
ред челюсть, как будто он собирался ее укусить. Ему хо-
телось ее просто поглотить, он никогда еще на нее так
свирепо не смотрел. Иногда бывает, что чрезмерная наив-
ность становится просто ужасной и вызывает ненависть.
Рауль находил, что госпожа Валериус чрезмерно наивна.
Она не подозревала об ужасных взглядах, которые
бросал на нее Рауль, и продолжала самым естествен-
ным тоном:
— О! Он запрещает ей это... не запрещая. Он
просто говорит ей, что, если она выйдет замуж, она
его больше не услышит! Вот и все... да, что он навсегда
исчезнет. Так что вы понимаете, она не хочет отпус-
кать его, это вполне естественно.
— Да-да, — со вздохом согласился Рауль, — это
вполне естественно.
— Кстати, я полагала, что Кристина вам все это
рассказала, когда вы встретились в Перросе, — она
ездила туда со своим «добрым гением».
— Ха! Она ездила туда с «добрым гением»?
— То есть он назначил ей там встречу, на клад-
бище у могилы Даэ. Он обещал сыграть «Воскрешение
Лазаря» на скрипке ее отца!
Рауль де Шаньи поднялся и властным тоном про-
изнес эти решительные слова:
— Мадам, вы скажете мне, где живет этот «гений»!
ИЗ
Старую женщину, казалось, нисколько не удивил
этот нескромный вопрос. Она подняла глаза и ответила:
— На небе!
Это простодушие просто сбило Рауля с толку. Та-
кая простая и абсолютная вера в гения, который каж-
дый вечер спускается с неба, чтобы посетить артисти-
ческие комнаты певцов Оперы, заставляла его чувст-
вовать себя дураком.
Теперь Рауль начал понимать, в каком состоянии
духа должна пребывать девушка, воспитанная суеверным
деревенским скрипачом, с одной стороны, и славной да-
мой «ясновидящей» — с другой. Он задрожал при мыс-
ли о возможных последствиях такого воспитания.
— Кристина — честная девушка? — не удержав-
шись, спросил Рауль.
— Клянусь спасением! — воскликнула старушка,
которая на этот раз, казалось, была оскорблена. —
И если вы в этом сомневаетесь, месье, я не знаю, что
вы здесь делаете!
Рауль начал срывать перчатки с рук.
— И давно она познакомилась с этим «гением»?
— Около трех месяцев назад... Да, как раз три
месяца назад он начал давать ей уроки!
Виконт простер руки в отчаянном жесте и бессиль-
но уронил их.
— «Гений» дает ей уроки! И где же?
— Сейчас, когда она уехала с ним, я не смогу вам
этого сказать, но еще две недели назад уроки проис-
ходили в гримерной Кристины. Здесь это было бы
невозможно, эта квартира слишком мала — их бы слы-
шал весь дом. А в Опере в восемь утра нет никого,
кто мог бы их потревожить! Понимаете?
— Понимаю! Я понимаю! — воскликнул виконт
и поспешно простился с матушкой Валериус, которая
a parte* подумала, не свихнулся ли часом виконт.
* A parte (ит.) — про себя.
114
Проходя через гостиную, Рауль нос к носу столкнул-
ся с горничной и одно мгновение даже думал ее расспро-
сить, но вдруг ему показалось, что на ее губах проскольз-
нула легкая улыбка. Он подумал, что горничная над ним
насмехается. Он убежал. Ведь он уже достаточно узнал,
не так ли? Он ведь хотел просто справиться о Кристине,
чего же ему еще желать? Он добрался до дома брата
пешком, будучи уже в совершенно плачевном состоянии.
Ему хотелось как-то себя наказать, биться лбом о
стену! Это же надо было — поверить в такую чистоту и
невинность! А он еще пытался так наивно все это объ-
яснить, какое простодушие! Гений музыки! Теперь Ра-
уль знал, кто он такой! Он видел его! Без сомнения, это
был какой-нибудь ужасный тенор, смазливый мальчик с
умным выражением лица! Рауль думал о том, как он
смешон и несчастен. «Ах, какой презренный, маленький,
глупый и ничего собой не представляющий человек этот
господин виконт де Шаньи! — яростно думал он. —
А Кристина — такая смелая дьявольская бестия!»
Тем не менее прогулка пошла ему на пользу и не-
сколько остудила его воспаленное воображение. Войдя
в свою комнату, Рауль хотел броситься на кровать и
зарыдать, но его брат был рядом с ним, и он кинулся
ему на грудь, как ребенок. Граф по-отечески его уте-
шил, не спрашивая объяснений; к тому же Рауль не
особенно жаждал рассказать историю о гении музыки.
Если есть вещи, которыми не стоит хвалиться, то есть
и такие, из-за которых унизительно умолять о жалости.
Граф повел брата ужинать в кабаре. Горе Рауля было
слишком недавним, и, возможно, в тот вечер он отклонил
бы любые предложения, если бы граф, чтобы его убе-
дить, не сообщил Раулю, что даму, занимающую все его
мысли, накануне видели на одной из аллей Булонского
леса в весьма приятной компании. Сначала виконт не
хотел вовсе этому верить, но ему были рассказаны та-
кие подробности, что он не решился больше протесто-
вать. В конце концов, это самая что ни на есть обыкно-
115
венная история. Ее видели в экипаже, стекло которого
было опущено. Она глубоко вдыхала леденящий ночной
воздух; светила великолепная луна. Ее легко узнали; что
же до ее компаньона, он был едва различим в полутьме
кареты, ехавшей «шагом» по пустынной аллее за трибу-
нами Лоншана.
Рауль оделся, обуреваемый бешенством, и уже был го-
тов, чтобы забыть свою печаль, броситься, как говорят, в
«водоворот удовольствий». Увы! Он был невесел и рано
покинул графа. Таким образом, около десяти вечера он
очутился в карете, двигавшейся вдоль трибун Лоншана.
Был собачий холод. Пустынную дорогу освещала
луна. Виконт приказал кучеру терпеливо ждать его на
боковой аллее и, стараясь остаться незамеченным, стал
слегка пританцовывать, чтобы согреться.
Он предавался этому упражнению меньше получа-
са, когда показалась карета; свернув на аллею, она
медленно поехала в его сторону.
Рауль сразу же подумал: она! И его сердце заби-
лось, так же как в тот вечер, когда он услышал мужской
голос за дверью ее гримерной... Боже, как он любил ее!
Карета все приближалась. Рауль ждал, не двигаясь
с места. Если это она, Рауль решил броситься напере-
рез и остановить лошадей. Он хотел объясниться с
Ангелом Музыки, чего бы ему это ни стоило!
Еще несколько метров — и карета с ним поравняется.
Рауль абсолютно не сомневался, что это Кристина. Внут-
ри кареты виднелось женское лицо. Луна осветила его.
— Кристина!
Святое имя его любви вырвалось из его сердца, он
не смог его сдержать! Этот крик в ночи будто стал
тем сигналом, которого ждала карета, чтобы совершить
бешеный рывок вперед. Экипаж так быстро проехал
мимо Рауля, что тот не успел привести свой план в
исполнение. Стекло дверцы поднялось, а женское лицо
исчезло. Рауль побежал было за экипажем, но он бы-
стро стал просто черной точкой на заснеженной дороге.
116
Он еще раз позвал ее: «Кристина!» Ответа не бы-
ло. Он остановился посреди молчания ночи.
Отчаянным взглядом Рауль окинул небо, звезды...
ударил кулаком свою пылающую грудь: он любил и не
был любим!
Он угрюмо смотрел на пустынную холодную доро-
гу, которую окутывала мертвенно-бледная ночь. Но
ничто не было мертвее и холоднее его сердца: он по-
любил ангела, а презирал женщину!
Рауль, какую шутку сыграла с тобой эта маленькая
фея Севера! К чему обладать таким свежим цветом
лица, лбом, всегда готовым покрыться розовой краской
целомудрия, если можно ночью очутиться в роскошном
экипаже в обществе таинственного любовника? Долж-
ны же быть какие-то границы лицемерия и обмана,
ведь нельзя иметь глаза ясные, как у ребенка, а душу,
как у куртизанки?
...Она проехала, не ответив на его призыв...
Почему он встал на ее пути?
По какому праву он вдруг возник перед той, кото-
рая просила лишь забыть ее?..
— Уйди!.. Исчезни!.. Ты лишний!..
Ему было двадцать лет, а он уже помышлял о смер-
ти! Утром его слуга застал его сидящим на кровати.
Он не раздевался, и слуга при виде его заподозрил,
что случилось какое-то несчастье, — столь ужасно бы-
ло его лицо. Рауль вырвал у него из рук почту. Он
узнал письмо, бумагу, почерк... Кристина писала:
«Друг мой, приходите послезавтра на бал-маска-
рад в Оперу, ждите меня в полночь в маленькой
гостиной, что находится за камином большого фойе;
стойте около двери, ведущей к Ротонде. Никому не
говорите об этом свидании. Оденьтесь в белое до-
мино, закройте лицо маской. Умоляю, сделайте так,
чтобы вас не узнали. Кристина».
X
На маскараде
На конверте, который был весь забрызган грязью, не
было марки. «Передать г-ну виконту Раулю де Ша-
ньи», и адрес, написанный карандашом. Письмо явно
бросили на землю, в надежде, что кто-нибудь его под-
берет и отнесет по указанному адресу; так и произошло.
Записку нашли на тротуаре на площади Оперы. Рауль
лихорадочно перечитал ее.
Этого хватило, чтобы в нем возродилась надежда.
Тот темный портрет Кристины, забывшей о своем дол-
ге, который он на мгновение себе представил, уступил
место первоначальному образу бедного невинного ребен-
ка, жертвы собственной неосторожности и чрезмерной
чувствительности. Но в какой мере она была жертвой?
Чья она пленница? В какую бездну ее увлекли? Рауль
мучительно раздумывал над этими вопросами; но эта му-
ка казалась ему вполне выносимой по сравнению с той,
в которую повергали его мысли о лицемерной и коварной
Кристине! Что же произошло? под чье влияние она по-
пала? какое чудовище так ее очаровало и каким оружием?
...Каким же еще оружием, если не музыкой? Да-да,
чем больше он об этом думал, тем больше убеждался, что
именно в этом кроется правда. Он не забыл тон, которым
Кристина сообщила ему в Перросе, что ее посетил небес-
118
ный посланец. Сама история Кристины за последнее вре-
мя, казалось, могла ему помочь во всем разобраться. Он
помнил, какое отчаяние охватило ее после смерти отца и
как после этого она потеряла вкус ко всему земному, даже
к своему искусству. В Консерватории она училась как
бедная поющая машина, лишенная души. И вдруг она
проснулась, словно от божественного дуновения. Поя-
вился Ангел Музыки! Она исполняет партию Маргариты
в «Фаусте» и познает триумф! Ангел Музыки! Кого же
она приняла за волшебного гения? Кто, узнав о легенде,
милой старому Даэ, так жестоко использовал ее, что де-
вушка стала в его руках лишь беззащитным инструментом,
который можно заставить звучать по своему усмотрению?
И Рауль думал, что в этой истории не было ничего
необычного. Он вспомнил о том, что случилось с кня-
гиней Бельмонте, которая недавно потеряла мужа, и что
ее отчаяние перешло в какое-то оцепенение. Вот уже
месяц, как она не может ни говорить, ни плакать. Эта
физическая и моральная инертность с каждым днем все
усиливалась, и ослабление разума понемногу приводило
к замиранию жизни. Каждый вечер больную выносили
в сад, но она будто даже не понимала, где находится.
Рааф, самый известный певец в Германии, по пути в
Неаполь вздумал посетить эти сады, знаменитые своей
красотой. Одна из подруг княгини попросила великого
Раафа спеть в роще, где возлежала больная, не пока-
зываясь ей. Рааф согласился и исполнил простую арию,
которую муж княгини пел в первые дни их брака. Эта
ария была очень трогательна и выразительна. Мелодия,
слова, восхитительный голос певца — все это глубоко
потрясло душу княгини. Слезы хлынули у нее из глаз...
она плакала и этим была спасена; она навсегда осталась
при убеждении, что в тот вечер ее супруг спустился с
неба, чтобы спеть ей арию из прошлого.
«Да... в тот вечер! Один вечер, — думал Рауль,—
один-единственный вечер. Но это прекрасное заблуждение
не устояло бы перед ^прекращающимися повторами...»
119
В конце концов, разумеется, она бы обнаружила
Раафа около своей рощи. Да, если бы печальная кня-
гиня Бельмонте каждый вечер приходила туда в тече-
ние трех месяцев...
А Ангел Музыки вот уже три месяца дает Крис-
тине уроки... Ах, это был пунктуальный профессор!
А теперь он прогуливается с ней в Булонском лесу!
Сердце Рауля терзалось от ревности, и он прижи-
мал стиснутые руки к груди, словно пытаясь сдержать
его. Не будучи искушенным в такого рода делах, Ра-
уль с ужасом думал, в какую еще игру эта девица
втянет его на маскараде? И до каких пор девица из
Оперы может насмехаться над славным молодым че-
ловеком, совершенно неопытным в любви?..
Так мысли Рауля бросали его из крайности в край-
ность. Он уже не знал, жалеть ему Кристину или про-
клинать ее, поэтому то жалел, то проклинал. Тем не ме-
нее он раздобыл себе белое домино — на всякий случай.
Наконец пришел час свидания. Спрятав лицо под
черной полумаской, отороченной полупрозрачной тка-
нью, виконт облачился во все белое, как Пьеро. Он
нашел, что очень нелеп в костюме для романтических
маскарадов. Светский человек никогда не надел бы
маскарадный костюм для бала в Опере. Рауль заставил
себя улыбнуться. Его утешало лишь одно: его точно
никто не узнает! К тому же у его костюма и полумаски
было и другое преимущество: он будет выглядеть в
полном соответствии со своими чувствами — смятение
в душе и тоска на сердце. Ему даже не нужно будет
притворяться, можно даже не надевать маски: его лицо
имело точно такое же выражение.
Этот бал был особенным праздником, который уст-
раивался обычно на Масленицу в честь дня рождения
знаменитого рисовальщика былых празднеств, соперни-
ка Гаварни, чей карандаш обессмертил «пижонов» и
спуск Куртий. Именно поэтому он был веселым и шум-
ным и не столь официальным, как обычные балы-мае-
120
карады. Там собралось множество художников, при-
шедших в окружении натурщиц и учеников, которые к
полуночи разошлись вовсю.
Без пяти двенадцать Рауль поднялся по парадной
лестнице Оперы, не обратив никакого внимания на раз-
ноцветье персонажей, теснившихся на мраморной лест-
нице, — в этом пышном обществе его не увлекала ни
одна забавная маска; он не отвечал на шутки и избегал
фамильярности развеселившихся парочек. Пройдя через
большое фойе, где его задержала фарандола, он добрал-
ся до гостиной, указанной в записке Кристины. В этой
маленькой комнате толпилась куча народа, потому что
это был перекресток, где встречались все те, кто соби-
рался поужинать в Ротонде, и те, кто только что выпил
шампанского в буфете. Здесь царила веселая суматоха.
Рауль подумал, что для их тайного свидания Кристина
не зря предпочла укромному уголку такую толчею: под
маской здесь было легче остаться незамеченным.
Он прислонился к двери и стал ждать. Ждать при-
шлось совсем недолго. Мимо прошел некто в черном
домино, быстро сжав ему кончики пальцев. Он понял,
что это она.
Рауль пошел следом.
— Это вы, Кристина? — тихо спросил он.
Фигура в домино живо обернулась и приложила па-
лец к губам, явно советуя не повторять больше ее имени.
Рауль молча следовал за ней.
Он боялся снова потерять Кристину, после того как
он вновь нашел ее столь странным образом. Он чувст-
вовал, что его ненависть к ней исчезла. Он уже не со-
мневался в том, что «ей не в чем себя упрекнуть», каким
бы таинственным и необъяснимым ни казалось ее пове-
дение. Он уже был готов, коря себя за малодушие, снис-
ходительность, простить ее. Он любил. И, разумеется,
существуют веские причины столь долгого отсутствия.
Время от времени фигура в черном домино оборачива-
лась, желая убедиться, что белое домино не отстает от нее.
121
Следуя за своим проводником через большое фойе,
пробиваясь сквозь толпу, упражнявшуюся в самых эк-
стравагантных безумствах, Рауль не мог не заметить груп-
пы людей, теснившихся вокруг человека, чей костюм, ори-
гинальные манеры и мрачный вид были просто сенсацией...
Он был одет во все ярко-красное, а его огромная шляпа
с перьями была нахлобучена на череп. Ах, какая это была
превосходная имитация черепа! Окружавшие его подмасте-
рья художников осыпали его комплиментами, поздравляли
и спрашивали, у какого мастера, в какой мастерской, — ве-
роятно, посещаемой самим Плутоном, — ему изготовили,
нарисовали и раскрасили такой прекрасный череп.
Человек с черепом вместо головы, в шляпе с пе-
рьями и в алых одеждах волочил за собой манто из
красного бархата огромных размеров, подобно коро-
левской мантии пламеневшее на паркете, и на этом
манто золотыми буквами была вышита фраза, которую
все громко повторяли: «НЕ ПРИКАСАЙТЕСЬ КО
МНЕ! Я — КРАСНАЯ СМЕРТЬ!»
Кто-то хотел дотронуться до него... но из пурпурного
рукава высунулась рука скелета, и грубо схватила этого
малого за запястье; почувствовав прикосновение костей,
неистовое пожатие Смерти, от которого, казалось, не-
возможно высвободиться, неудачливый шутник вскрик-
нул от боли и ужаса. Когда Красная Смерть наконец
вернула ему свободу, он убежал, как безумный, пресле-
дуемый насмешками. Именно в этот момент Рауль по-
дошел вплотную к этому мрачному персонажу, который
как раз повернулся в его сторону. Рауль чуть не вскрик-
нул: «Тот самый череп из Перрос-Гирека!» Он узнал
его! Он хотел было броситься к нему, позабыв о Крис-
тине, но фигура в черном домино, которая, казалось,
тоже была охвачена странным волнением, схватила его
за руку и поспешно увлекла прочь из фойе, прочь от
этой дьявольской толпы, где царила Красная Смерть...
Черное домино постоянно оборачивалось и, видимо,
заметило нечто жуткое, так как ускорило шаг (Раулю
122
тоже пришлось идти быстрее), как будто за ними кто-
то гнался.
Таким образом они поднялись на два этажа. Лест-
ницы и коридоры наверху были практически пустын-
ны. Черное домино толкнуло дверь одной из гример-
ных и знаком приказало юноше следовать за собой.
Кристина — а это была именно она, он узнал ее по
голосу — тотчас заперла за ним дверь и шепотом ве-
лела отойти в дальнюю часть комнаты за ширму и не
показываться. Рауль освободился от маски. Кристина
свою снимать не стала. Он как раз собирался попро-
сить певицу это сделать, когда вдруг с удивлением
заметил, что она склонилась к перегородке и внима-
тельно слушает, что происходит снаружи. Потом она
приоткрыла дверь и, выглянув в коридор, прошептала:
— Он, должно быть, поднялся выше, в ложу Сле-
пых! — И вдруг вскрикнула: — Он снова спускается!
Она хотела было закрыть дверь, но Рауль помешал
ей, так как увидел, как на самую верхнюю ступеньку
лестницы, ведущей наверх, ступила сначала одна красная
нога, потом другая... И медленно, торжественно на лест-
нице появился алый костюм — это была Красная
Смерть. Рауль вновь увидел череп из Перрос-Гирека.
— Это он! — воскликнул виконт. — На этот раз
он от меня не уйдет!
Но Кристина захлопнула дверь, как раз когда Ра-
уль собирался выскочить в коридор. Он попытался
отстранить Кристину...
— Кто это — он?
Рауль довольно грубо попытался подавить сопро-
тивление девушки, но Кристина с неожиданной силой
оттолкнула его... Он все понял, или ему показалось,
что понял, и тотчас пришел в ярость.
— Кто?! — гневно проговорил Рауль. — Да тот,
кто прячется под этой отвратительной маской мертвеца!..
Злой гений с кладбища в Перросе! Красная Смерть!..
Наконец, ваш друг, мадам... Ваш Ангел Музыки!
123
Я сорву с него маску, как снял свою, мы посмотрим
друг на друга, на этот раз лицом к лицу, без тайн и
обманов, и я узнаю, кого любите вы и кто любит вас!
Он разразился безумным смехом, а из-под полу-
маски Кристины послышался слабый стон.
Она трагически распростерла руки, словно барьер
из белой плоти, преградив выход.
— Во имя нашей любви вы не выйдете, Рауль.
Он остановился. Что она сказала? Во имя их люб-
ви? Никогда, ни разу еще она не говорила, что любит
его. Хотя удобных случаев представлялось немало. Не
раз она видела, как он, несчастный, со слезами на
глазах, вымаливал хоть слово надежды, которого так
и не дождался!.. Она видела его больным, полумерт-
вым от ужаса и холода после ночи на кладбище в
Перросе. Разве она осталась с ним в тот момент, когда
он больше всего нуждался в ее заботе? Нет! Она сбе-
жала! И вот теперь она говорит, что любит его! «Во
имя нашей любви». Помилуйте! Ей надо задержать его
лишь на несколько секунд, чтобы дать Красной Смер-
ти время ускользнуть. Их любовь? Да она лгала!
И с какой-то детской ненавистью он сказал ей:
— Вы лжете, мадам! Ведь вы меня не любите и ни-
когда не любили! Надо быть таким бедным и несчастным
идиотом, как я, чтобы дать обвести себя вокруг пальца,
попросту одурачить! Зачем же в Перросе своим поведе-
нием, радостью, светившейся во взгляде, даже молчанием
вы заронили в мою душу надежду? И благородную на-
дежду, мадам, потому что я человек благородный и счи-
тал вас честной девушкой, а вы хотели посмеяться надо
мной. Увы! Вы посмеялись над всеми! Вы постыдно зло-
употребили чистосердечием вашей покровительницы, ко-
торая тем не менее до сих пор продолжает верить в вашу
искренность, в то время как вы прохлаждаетесь на балу
в Опере вместе с Красной Смертью! Я презираю вас!
И он заплакал. Она сносила все оскорбления, ду-
мая лишь о том, как его задержать.
124
— Когда-нибудь вы попросите у меня прощения
за все эти злые слова, Рауль, и я прощу вас!
Он покачал головой:
— Нет! Нет! Вы сводите меня с ума... Когда я
думаю о том, что единственной целью моей жизни
было дать свое имя девушке из Оперы!..
— Рауль!.. Несчастный!
— Я бы умер от стыда.
— Живите, друг мой, — прерывающимся голосом
строго сказала Кристина. — И прощайте!
— Прощайте, Кристина.
— Прощайте, Рауль.
Юноша, пошатываясь, направился к выходу. Он
попытался сострить:
— Но вы ведь позволите мне иногда приходить
поаплодировать вам? — саркастически спросил он, за-
державшись у порога.
— Я не буду больше петь, Рауль...
— Действительно, — подхватил он еще с большей
иронией. — Теперь у вас полно развлечений, мои по-
здравления!.. Но мы еще увидимся как-нибудь в Бу-
лонском лесу!
— Ни в Булонском лесу, ни где-либо в другом
месте вы меня больше не увидите, Рауль.
— По крайней мере, вы можете мне сообщить,
в какой мрак вы возвращаетесь? В какой ад... или
в какой рай, таинственная госпожа?
— Я пришла, чтобы сказать вам это, мой друг, но
теперь мне нечего больше сказать вам... Вы мне не по-
верите! Вы утратили веру в меня, Рауль. Все кончено!
Эти слова «все кончено» она сказала с таким от-
чаянием, что молодой человек вздрогнул, почувствовав
угрызения совести из-за своей жестокости.
— Но, в конце концов, — воскликнул он, — ска-
жите, что все это значит?! Вы свободны, нет никаких
препятствий, вы гуляете по городу. Надеваете домино,
чтобы пойти на бал. Почему же вы не возвращаетесь
125
к себе домой? Что вы делали эти две недели? Что за
историю с Ангелом Музыки вы рассказали госпоже Ва-
лериус? Кто-то мог обмануть вас, злоупотребить вашей
доверчивостью... Я сам был свидетелем этому в Перро-
се... Но теперь-то вы знаете, что к чему! Вы мне каже-
тесь вполне разумной, Кристина. А тем временем гос-
пожа Валериус продолжает ждать вас, вспоминая вашего
«доброго гения»... Объяснитесь, Кристина, прошу вас!
Что это за комедия?
Кристина усталым жестом сняла с себя маску и
сказала:
— Это трагедия, друг мой...
Рауль увидел ее лицо и не мог сдержать удивленное
и испуганное восклицание. Свежие краски исчезли с ее
лица, которое он помнил таким очаровательным и неж-
ным, светившимся безмятежным изяществом и кротос-
тью духа, теперь же мертвенная бледность охватила ее
черты. Какую муку они выражали! Горе оставило свою
печать на ее лице, а прекрасные светлые глаза Кристи-
ны — когда-то ясные, как озера, глаза маленькой Лот-
ты — теперь были таинственно темны, бездонны, их
окружали темные круги печали.
— Друг мой! Друг мой, — простонал Рауль, про-
тягивая к ней руки. — Вы обещали простить меня...
— Может быть... Может быть, однажды, — ска-
зала Кристина, вновь надевая маску, и удалилась, жес-
том запретив Раулю следовать за ней.
Он хотел броситься за девушкой, но она обернулась
и с такой властностью повторила свой прощальный
жест, что Рауль не решился идти дальше.
Он смотрел ей вслед... Потом спустился вниз, сме-
шавшись с беззаботной толпой, точно не зная, что
делает; кровь стучала у него в висках, а сердце раз-
рывалось от муки. Проходя через зал, он спросил, не
видел ли кто Красную Смерть. Его спросили: «А кто
это — Красная Смерть?» Он ответил: «Это господин
в маскарадном костюме с черепом вместо головы и в
126
широком красном плаще». Ему сообщили, что Красная
Смерть только что прошла, волоча за собой королев-
скую мантию. Но ему так и не удалось отыскать ее,
и к двум часам он вернулся в тот коридор за сценой,
который вел к гримерной Кристины.
Ноги сами привели его туда, где начались его стра-
дания.
Он постучал в дверь. Ответа не было... Он вошел
так же, как и в тот раз, когда он разыскивал «мужской
голос». Артистическая была пуста. Газовый фонарь
горел тускло, как ночник. На небольшом письменном
столе лежала почтовая бумага. Рауль вздумал было
написать Кристине, но вдруг в коридоре послышались
шаги... Он едва успел спрятаться в будуаре, отделяв-
шемся от гримерной простой занавеской. Кто-то толк-
нул дверь. Это была Кристина!
Он затаил дыхание. Он хотел видеть! Он хотел
знать! Что-то подсказывало ему, что сейчас должно про-
изойти нечто, касающееся всех этих тайн, и он поймет...
Кристина вошла, усталым жестом сняла маску и бро-
сила ее на стол. Она вздохнула и уронила голову на руки.
О ком она думала?.. О Рауле?.. Нет! Потому что он тут
же услышал, как она прошептала: «Бедный Эрик!»
Сначала ему показалось, что он плохо расслышал.
Ведь он думал, что если кого-то и следует жалеть, так
только его, Рауля. И после всего, что между ними
произошло, было бы вполне естественно услышать, как
она со вздохом говорит: «Бедный Рауль!» Но она,
качая головой, еще раз повторила: «Бедный Эрик!»
Почему этот Эрик занимал все помыслы Кристины
и почему маленькая фея Севера жалела этого Эрика,
когда Рауль был так несчастен?
Кристина принялась писать так спокойно и безмя-
тежно, что Рауль, который все еще дрожал от разыграв-
шейся драмы, был этим весьма неприятно удивлен. «Ка-
кое хладнокровие», — подумал он... Так она исписала
второй листок, за ним третий, четвертый... Вдруг она
127
подняла голову и спрятала листки в корсаж... Казалось,
она к чему-то прислушивается... Рауль тоже прислушал-
ся... Откуда доносится этот странный шум, этот дале-
кий ритм? Какое-то приглушенное пение будто просачи-
валось через перегородку. Можно было подумать, что
это поют стены!.. Пение становилось все слышнее, сло-
ва — отчетливее... Вот уже стало можно различить
голос: очень красивый, нежный и пленительный. Однако
эта нежность все же оставалась мужественной, из чего
можно было заключить, что этот голос не принадлежит
женщине. Голос все приближался, прошел сквозь стену,
и вот он уже в комнате, прямо перед Кристиной. Крис-
тина поднялась и заговорила с «голосом», как она гово-
рила бы со стоящим рядом с ней человеком.
— Я здесь, Эрик, — сказала она. — Я готова.
А вот вы опоздали, друг мой.
Рауль, который осторожно смотрел из-за своей за-
навески, не поверил своим глазам: он не видел никого,
кроме самой Кристины.
Лицо девушки просияло. На ее бледных губах по-
явилась улыбка выздоравливающего человека, который
начинает надеяться, что болезнь, поразившая его, уже
не опасна.
Бесплотный голос вновь запел, и никогда в своей жиз-
ни Рауль не слышал ничего подобного; этот голос во фра-
зе, спетой на одном дыхании, объединял крайности: геро-
ическую истому, победоносное коварство, самую нежную
силу и сильнейшую нежность и, наконец, непередаваемое
ликование. Уже само звучание этого голоса должно было
рождать возвышенные чувства у всех любящих и понима-
ющих музыку смертных. Это был чистый и тихий источ-
ник гармонии, из которого спокойно могли пить все при-
верженцы прекрасного, будучи уверенными в том, что на
них нисходит музыкальная благодать. И тогда их искусст-
во, вдруг прикоснувшись к божественному началу, просто
преображается. Рауль с волнением слушал этот голос и
начинал понимать, каким образом Кристина Даэ в тот
128
вечер явила перед изумленной публикой неслыханную до-
селе красоту звука и сверхчеловеческую восторженность,
все еще находясь, несомненно, под влиянием таинственно-
го и невидимого учителя. Рауль понял всю значительность
этого события, слушая этот исключительный голос: из
грязи он сотворял лазурное небо. Банальные стихи и лег-
кая, почти вульгарная мелодия превращались в красоту
дуновением, уносившую их высоко в небо на крыльях
страсти. Этот ангельский голос пел языческий гимн. Рауль
не мог бы передать ту страсть, с которой голос пропел;
голос пел «Ночь Гименея» из «Ромео и Джульетты».
Рауль увидел, как Кристина простерла руки к «го-
лосу», так же как она протягивала их к невидимой
скрипке, игравшей «Воскрешение Лазаря» на кладби-
ще в Перросе.
Судьба навек связала нас с тобой!..
Рауль чувствовал, будто его сердце пронзено на-
сквозь. Он старался не поддаться очарованию, которое,
казалось, лишало его воли и энергии, почти лишало его
ум ясности именно в тот момент, когда он больше всего
в этом нуждался. Он отдернул занавеску, скрывавшую
его, и шагнул к Кристине, которая в это время двигалась
в глубь комнаты, где почти всю стену занимало большое
зеркало, и из-за своего отражения она не могла видеть
Рауля, поскольку тот стоял прямо за ее спиной.
Судьба навек связала нас с тобой...
Кристина все приближалась к своему зеркальному
отражению, и оно надвигалось на нее. Обе Кристины —
настоящая и зеркальная — в конце концов коснулись
друг друга, слились воедино, и Рауль протянул руку,
чтобы сразу схватить обеих.
Но вдруг какая-то удивительная сила заставила Рау-
ля покачнуться, и он был отброшен назад, а в лицо ему
дохнуло холодом; уже не две, а четыре, восемь, двадцать
Кристин кружились вокруг него с такой легкостью,
129
насмехались над ним и столь стремительно ускользали,
что он не мог дотронуться ни до одной. Наконец все
снова пришло в неподвижное состояние, он увидел в
зеркале себя. Но Кристина исчезла.
Он бросился к зеркалу, но наткнулся на стену. Ни-
кого! А в артистической все еще раздавалась далекая
страстная мелодия.
Судьба навек связала нас с тобой...
Рауль прижал ладони ко лбу, на котором выступи-
ли капельки пота, ущипнул себя, ощупал сумрак, уси-
лил пламя газового фонаря. Он был уверен, что все
это ему не снится: он оказался в центре какой-то чу-
довищной игры, тяжелой в физическом смысле, игры,
которой он не понимал и которая, возможно, его унич-
тожит. Рауль казался себе каким-то отважным прин-
цем, который перешел дозволенную границу волшеб-
ной сказки и потому не должен удивляться, что стал
игрушкой неких магических явлений, которые он, сам
того не сознавая, вызвал силой своей любви...
Но как? Каким образом исчезла Кристина?
Откуда она появится вновь?
И вернется ли она? Увы! Она же сказала ему, что все
кончено! А сквозь стену доносилось по-прежнему:
«Судьба навек связала нас с тобой...» Со мной? С кем?..
Тогда, в полном изнеможении, побежденный, с по-
мутившимся разумом, он опустился на то самое место,
где только что сидела Кристина. Так же, как она, он
уронил голову на руки. Когда он поднял ее, по его юному
лицу струились слезы — настоящие тяжелые слезы, ка-
кими плачут завистливые дети, слезы, которыми опла-
кивают горе, отнюдь не воображаемое, но знакомое всем
влюбленным на земле. Он высказал его вслух:
— Кто же этот Эрик?
XI
Следует забыть имя «голоса»
На следующий день после того, как Кристина исчезла
прямо у него на глазах — какое-то ослепление, заста-
вившее его усомниться в трезвости собственного рассуд-
ка, — виконт де Шаньи отправился проведать госпожу
Валериус. Его глазам предстала идиллическая картина.
У изголовья кровати старой дамы, вязавшей сидя в
постели, Кристина плела кружева. Никогда еще над де-
вичьим рукоделием не склонялся более прелестный овал
лица, более чистый лоб, более нежный взгляд. Щеки де-
вушки вновь обрели свежесть, исчезли синеватые тени
вокруг глаз. Это было уже не то трагическое лицо, что
Рауль видел накануне. И если бы молодой человек не ре-
шил, что легкий налет грусти на ее чертах — последний
признак той невероятной таинственной драмы, приклю-
чившейся с бедной девушкой, он мог бы подумать, что
Кристина не имела к этим событиям никакого отношения.
Она, не выказав никакого волнения, поднялась ему
навстречу и протянула руку. Но Рауль был так по-
трясен, что молча стоял, абсолютно подавленный, не
в силах даже пошевелиться.
— Так что же, господин де Шаньи, — восклик-
нула матушка Валериус. — Вы уже не узнаете нашу
Кристину? «Добрый гений» вернул ее нам.
131
— Матушка! — живо прервала ее девушка, по-
краснев до ушей. — Я думала, что об этом и речи
больше нет. Вы же знаете, что нет никакого гения
музыки.
— Девочка моя, он же целых три месяца давал
тебе уроки!
— Матушка, я ведь обещала вам скоро все объ-
яснить... Во всяком случае, я на это надеюсь; а до того
дня вы обещали хранить молчание и не задавать ни-
каких вопросов.
— Да, если бы ты дала мне слово больше меня не
покидать! Но ты ведь этого так и не пообещала, Крис-
тина.
— Матушка, все это, должно быть, неинтересно
господину де Шаньи...
— Вы ошибаетесь, мадемуазель. — Юноша попы-
тался сделать свой голос твердым и мужественным, но
тот все еще дрожал. — Все, что касается вас, очень
меня интересует, и когда-нибудь вы, возможно, это пой-
мете. Не скрою, я удивлен не меньше, чем обрадован,
найдя вас рядом с вашей приемной матушкой, хотя все
то, что произошло вчера между нами, то, что вы мне
рассказали, и то, о чем я мог лишь догадываться, никоим
образом не предвещало столь скорого возвращения. И я
буду очень рад, если вы не станете упорствовать. Гос-
пожу Валериус также не может не беспокоить это зло-
вещее приключение, которое будет угрожать вам до тех
пор, пока мы не раскроем его суть, иначе это приклю-
чение, Кристина, обернется для вас катастрофой.
При этих словах матушка Валериус беспокойно за-
шевелилась.
— Что это значит? — воскликнула она. — Так,
значит, она в опасности?
— Да, мадам, — храбро заявил Рауль, несмотря
на знаки, которые подавала ему Кристина.
— Боже, — задыхаясь, проговорила добрая и на-
ивная старушка. — Ты должна все мне рассказать,
132
Кристина! Почему ты успокаивала меня? А о какой
опасности вы говорите, господин де Шаньи?
— Ее простодушием злоупотребляет самозванец!
— Ангел Музыки — самозванец?
— Она же сама вам сказала, что нет никакого
Ангела Музыки.
— О, ради всего святого! Что же все-таки проис-
ходит? — умоляюще сказала бедная старушка. — Вы
меня убиваете!
— Мадам, всех нас — и вас, и Кристину — ок-
ружает земная тайна, которой следует опасаться боль-
ше, чем всех призраков и гениев, вместе взятых.
Матушка Валериус в ужасе повернулась к Крис-
тине, но та уже бросилась к своей приемной матери и
сжала ее в своих объятиях.
— Не верь ему, милая матушка, не верь ему, —
повторяла она, стараясь успокоить ее своими ласка-
ми, потому что старая дама душераздирающе взды-
хала.
— Тогда обещай, что никогда меня не оставишь! —
умоляла вдова профессора.
Кристина молчала. Рауль поддержал госпожу Ва-
лериус:
— Вы должны это обещать, Кристина. Это един-
ственное, что может нас успокоить — меня и вашу
матушку. Мы же более не зададим вам ни одного
вопроса о прошлом, если вы обещаете впредь оставать-
ся под нашей защитой.
— Я вовсе не прошу вас о таком обязательстве и
ничего подобного вам не обещаю! — гордо сказала
девушка. — Я свободна в своих действиях, господин
де Шаньи, и вы не имеете никакого права их контро-
лировать, поэтому я прошу вас больше этого не делать.
Что касается того, чем я занималась эти две недели,
только один человек в мире мог бы потребовать у меня
отчета — мой муж! Но у меня его нет, а я никогда
не выйду замуж!
133
Сказав все это, она протянула руку в сторону Рау-
ля будто для того, чтобы ее слова звучали более тор-
жественно, и Рауль побледнел — не только из-за то-
го, что услышал, но и из-за того, что на пальце Крис-
тины он заметил золотое кольцо.
— У вас нет мужа, однако вы носите обручальное
кольцо!
Он хотел схватить ее руку, но Кристина проворно
ее отдернула.
— Это подарок! — сказала она и снова покрас-
нела, тщетно пытаясь скрыть свое смущение.
— Кристина! Поскольку мужа у вас нет, значит,
это кольцо дал вам человек, который надеется им стать!
Зачем обманывать нас и мучить еще больше? Это коль-
цо означает предложение руки и сердца, и вы его при-
няли!
— И я ей говорила то же самое! — воскликнула
старая дама.
— И что она вам ответила, мадам?
— То, что захотела! — раздраженно сказала
Кристина. — Вы не находите, сударь, что этот допрос
слишком затянулся? Что до меня...
Рауль, крайне взволнованный, перебил ее, чтобы
не дать ей произнести слова окончательного разрыва.
— Простите, что я так с вами говорил, мадемуа-
зель. Вы прекрасно знаете, какое благородное чувство
вынуждает меня сейчас вмешиваться в дела, которые,
без сомнения, меня не касаются. Но позвольте мне
рассказать то, что я видел, а я видел больше, чем вы
можете себе представить, Кристина... или, скорее, то,
что мне привиделось, потому что, по правде говоря, в
такой ситуации немудрено не поверить своим глазам...
— Так что же вы видели, сударь, или что вам
привиделось?
— Я видел ваш восторг при звуках этого голоса,
Кристина! Голос, который доносился прямо из стены
или откуда-то из соседней гримерной... Да, ваш вое-
134
торг\ Именно это и страшит меня. Вы попали под
влияние самого опасного очарования. И все же мне
кажется, что вы понимаете, что это обман, посколь-
ку теперь говорите, что никакого гения музыки не су-
ществует... Но зачем тогда вы последовали за ним и
на этот раз? Почему вы поднялись с таким сияющим
лицом, будто действительно услышали ангелов? О,
этот голос очень опасен, Кристина, потому что я сам,
слушая его, был так очарован, что даже не могу ска-
зать, каким образом вы исчезли прямо у меня на гла-
зах... Кристина! Кристина! Ради всего святого, ради
вашего отца, который сейчас на небе и который так
любил вас, да и меня тоже, скажите нам — мне и
вашей матушке: кому принадлежит этот голос? И мы
спасем вас, даже против вашей воли! Итак, имя этого
человека, Кристина? Человека, который осмелился на-
деть вам на палец золотое кольцо?
— Господин де Шаньи, — холодно заявила де-
вушка, — вы никогда этого не узнаете!
В этот момент послышался резкий голос матушки
Валериус, которая, видя, с какой враждебностью ее
подопечная обратилась к виконту, вдруг приняла сто-
рону Кристины.
— Если она любит того человека, господин ви-
конт, то это вас не касается!
— Увы, мадам, — смиренно ответил Рауль, не в
силах удержать слезы. — Увы! Я действительно ду-
маю, что Кристина его любит. Все говорит об этом,
но не только это приводит меня в отчаяние, потому
что я вовсе не уверен, мадам, что человек, которого
любит Кристина, достоин этой любви!
— Только я могу судить об этом, сударь, — ска-
зала Кристина, глядя Раулю в глаза, лицо ее выражало
крайнее раздражение.
— Когда для соблазнения девушки, — продолжал
Рауль, чувствуя, что силы покидают его, — использу-
ют столь романтические средства...
135
— То значит — либо мужчина негодяй, либо де-
вушка на редкость глупа?
— Кристина!
— Рауль, как вы можете выносить такой приговор
человеку, которого никогда не видели, которого никто
не знает и о котором вам самому ничего не известно?
— Это не так, Кристина. По крайней мере, я знаю
его имя, которое вы намереваетесь вечно скрывать.
Вашего Ангела Музыки, мадемуазель, зовут Эрик!
Кристина тотчас же выдала себя... Она побелела,
как алтарный покров, и пробормотала:
— Кто это вам сказал?
— Вы сами.
— Как это?
— В тот вечер, во время бала-маскарада, когда вы
так о нем сокрушались. Разве, войдя в свою гримерную,
вы не произнесли: «Бедный Эрик!»? Так вот, Кристи-
на, вы и не знали, что вас слышит бедный Рауль.
— Значит, вы опять подслушивали за дверью, гос-
подин де Шаньи!
— Я был вовсе не за дверью! Я был в комнате!..
В вашем будуаре, мадемуазель.
— Несчастный! — простонала девушка с неопи-
суемым ужасом. — Несчастный! Вы что же, хотите,
чтобы вас убили?
— Может быть.
Рауль произнес это «может быть» с такой любовью
и отчаянием, что Кристина не смогла сдержать рыданий.
Потом она взяла его руки в свои и посмотрела на
него со всей нежностью, на какую была способна, и
юноша почувствовал, что его боль уже прошла.
— Рауль, — сказала она, — вы должны забыть о
«мужском голосе» и больше никогда не вспоминать даже
его имя... И никогда не пытаться проникнуть в его тайну.
— А что, эта тайна так ужасна?
— Нет на свете ничего страшнее!
Молодые люди замолчали. Рауль был удручен.
136
— Поклянитесь, что вы не попытаетесь узнать, —
настаивала она. — Поклянитесь, что никогда не зай-
дете в мою гримерную, если я сама вас не позову.
— Но вы обещаете хоть иногда меня приглашать,
Кристина?
— Обещаю вам это.
— Когда же?
— Завтра.
— Тогда я клянусь!
В тот день это были их последние слова.
Он поцеловал ей руки и ушел, проклиная Эрика;
он решил быть терпеливым.
XII
На чердаке
На следующий день он встретил ее в Опере. На
пальце Кристины по-прежнему блестело золотое коль-
цо. Она была нежной и доброй. Она расспрашивала
его о планах на будущее, о карьере. Он ей сообщил,
что отъезд полярной экспедиции состоится раньше, чем
было намечено, и что через три недели, самое позднее
через месяц, он покинет Францию.
Она восприняла это известие с радостью, почти
весело сказала, что это послужит началом его будущей
славы. Когда же он ей ответил, что слава без любви
не имеет в его глазах никакой привлекательности, она
сочла это ребячеством, пытаясь его утешить тем, что
все его неприятности скоро пройдут.
— Как вы можете, Кристина, с такой легкостью
говорить о столь серьезных вещах? А что если мы
никогда больше не увидимся?! Я могу умереть во вре-
мя этой экспедиции...
— Я тоже, — просто сказала она.
Она больше не улыбалась и не шутила. Она, ка-
залось, была поглощена чем-то иным, что ей только
что пришло на ум. Ее глаза неожиданно просияли.
— О чем вы думаете, Кристина?
— Я думаю о том, что мы больше не увидимся.
138
— И оттого вы так просияли?
— И что через месяц нам придется распрощать-
ся... навсегда.
— Но, по крайней мере, мы можем обручиться и
дать слово ждать друг друга.
Она прикрыла ему рот ладонью:
— Молчите, Рауль... Об этом не может быть и
речи, вы хорошо это знаете! И мы никогда не поже-
нимся. Это решено!
Казалось, она с трудом сдерживает неожиданно ох-
ватившую ее радость. Она с детской живостью захло-
пала в ладоши, и сбитый с толку Рауль с беспокойст-
вом посмотрел на нее.
— Хотя... — добавила она, протягивая юноше обе
руки, словно вдруг решила сделать ему подарок. —
Хотя, если уж мы не можем пожениться, то можем...
можем устроить помолвку. И никто, кроме нас, об
этом не узнает, Рауль. Бывают же тайные браки, зна-
чит, могут быть и тайные помолвки? Итак, на один
месяц мы помолвлены! Через месяц вы уезжаете, и я
всю жизнь буду счастлива, вспоминая об этом месяце.
Она была в восторге от своей идеи. Потом сдела-
лась серьезной:
— Это счастье никому не причинит зла.
Рауль понял. Объятый воодушевлением, он захотел
немедленно претворить этот замысел в реальность. Он
склонился перед Кристиной с бесподобным смирением
и воскликнул:
— Мадемуазель, я имею честь просить вашей руки!
— Да они обе уже ваши, дорогой мой жених...
О Рауль, как мы будем счастливы!.. Мы будем играть
в жениха и невесту.
«Какое неблагоразумие с ее стороны, — подумал Ра-
уль. — Не пройдет и месяца, как я заставлю ее забыть
об этом „голосе" или проникну и разрушу эту „тайну
мужского голоса", а еще через месяц Кристина согла-
сится стать моей женой. А пока — пусть будет так!»
139
Это была самая прекрасная игра в мире, и они от-
давались ей, как маленькие дети, какими, в сущности,
они и были. Ах, какие волшебные слова говорили они
друг другу! Какими клятвами обменивались! Мысль о
том, что через месяц не с кого будет спросить эти
клятвы, приводила их в замешательство, которым они
упивались с каким-то горьким наслаждением, где-то
между смехом и слезами. Они играли в клятвы, как
другие играют в мяч, только перебрасывали два сердца,
поэтому приходилось играть очень-очень ловко, чтобы
не причинить им боли. Однажды — на восьмой день
их игры — сердце Рауля не выдержало, и юноша не-
ожиданно прервал партию, решительно бросив:
— Я не еду на Северный полюс.
Кристине, которая по наивности не предполагала та-
кой возможности, вдруг открылась вся опасность этой
жестокой игры, и она с горечью упрекнула себя в этой
нелегкой затее. Ни словом не ответив Раулю, она ушла
домой.
Сцена разыгралась после обеда в ее гримерной, где
назначались свидания и устраивались маленькие пиры
из трех бисквитов, пары рюмок портвейна и букетика
фиалок на столе.
В тот вечер у нее не было спектакля. И он не по-
лучил обычного письма, хотя они обещали писать друг
другу каждый вечер в течение этого месяца. На другое
утро он побежал к матушке Валериус, которая сказала
ему, что Кристина отсутствует вот уже второй день.
Она ушла накануне вечером в пять часов, сказав, что
вернется не раньше чем послезавтра... Рауль был по-
трясен. Он возненавидел матушку Валериус, которая
преподнесла эту новость с удручающим спокойствием.
Он попробовал вытянуть из нее еще что-нибудь, но
добрая старушка больше ничего не знала. На расспросы
влюбленного до безумия юноши она просто повторяла:
— Это секрет Кристины, — при этом старушка
трогательно и торжественно воздевала палец вверх,
140
призывая к молчанию и одновременно пытаясь утешить
юношу.
— Ах вот как! — Разозленный Рауль стреми-
тельно выскочил на лестницу. — Да, у этой матушки
Валериус юные девицы находятся под надежной охра-
ной, — бормотал он на бегу, как сумасшедший.
Но где же может быть Кристина? Два дня... Це-
лых два дня выпали из отпущенного им счастливого
месяца! И это ее вина!.. Ведь ей было известно, что
он скоро должен уехать! Но если он принял решение
не уезжать, то зачем сказал об этом так рано? Теперь
он обвинял себя в неосторожности, на протяжении со-
рока восьми часов считал, что он несчастнейший из
людей, а затем Кристина объявилась так же неожи-
данно, как исчезла.
Она появилась с триумфом. Триумфом, сравнимым
с незабываемым успехом на гала-концерте.
После того известного случая с «жабой» Карлотта
не решалась предстать на сцене: сердце ее трепетало в
предчувствии неминуемого срыва, это отнимало у нее все
силы. Сцена Оперы, свидетель ее необъяснимого пора-
жения, стала ей ненавистна. Она нашла способ расторг-
нуть контракт, и тотчас Кристину уговорили занять ее
место. Ее ждал невероятный успех в «Жидовке».
Разумеется, виконт присутствовал на спектакле и был
единственным, кому тысячекратное эхо нового триумфа
Кристины доставляло страдания, потому что Кристина
по-прежнему носила то золотое обручальное колечко.
— Сегодня она снова надела это кольцо, но не ты
подарил его. Она снова отдала всю свою душу, но не
тебе, — такие слова прошептал на ухо юноше чей-то
далекий голос. И продолжал: — Если она не захочет
рассказать, чем была занята эти два дня, если скроет,
где нашла убежище, пойди к Эрику и спроси у него сам!
Он кинулся бегом за сцену и преградил ей путь.
Она увидела его, поскольку искала его взглядом. Она
сказала ему:
141
— Скорее! Скорее! Идемте!
И увлекла его в гримерную, оставив без внимания
толпу поклонников восходящей звезды, те перешепты-
вались перед закрывшейся дверью:
— Вот это скандал!..
Рауль упал на колени. Он поклялся ей, что скоро
уедет, и умолял не лишать его больше ни единого часа
из того недолгого счастья, что было ему обещано. Она
разразилась слезами. Они обнялись безутешно, как брат
с сестрой, которых недавно постигла утрата и которые
встретились, чтобы оплакать ее.
Вдруг она вырвалась из нежных и робких объятий
юноши и прислушалась к чему-то, слышному только ей,
потом молча, жестом указала Раулю на дверь. Когда
он был на пороге, она сказала, но так тихо, что виконт
скорее угадал, чем услышал ее слова:
— До завтра, жених мой. И будьте счастливы, Ра-
уль, ведь сегодня я пела только для вас.
Он откланялся. На следующий день он почувство-
вал, что прежнее очарование их любовной игры исчез-
ло. Они грустно переглядывались, сидя в гримерной,
молчали, не зная, что сказать друг другу. Рауль с
трудом удерживался, чтобы не крикнуть: «Я ревную!
Ревную!» Но она все же услышала это.
Она предложила:
— Пойдемте прогуляемся на свежем воздухе.
Рауль сначала подумал, что она предлагает ему от-
правиться за город, подальше от этого монументального
здания, которое он теперь ненавидел как тюрьму, кото-
рая неусыпно охраняется тюремщиком по имени Эрик...
Однако она провела его на сцену и усадила на деревян-
ную приступку у фонтана, где они долго сидели в об-
манчивом покое декораций, установленных для предсто-
ящего спектакля.
На другой день, держась за руки, они бродили по
покинутым аллеям сада, с листвой и ветвями, подрезан-
ными умелой рукой декоратора, как если бы реального
142
неба, цветов, земли им не суждено было увидеть. Им,
приговоренным дышать лишь воздухом театра. Юно-
ша старался не задавать ей вопросов, потому что сразу
понял, что она на них не ответит, а он не хотел попусту
огорчать ее. Время от времени в отдалении проходил
пожарный, поглядывал издалека на их меланхолическую
идиллию. Иногда она храбро пыталась обмануть и себя,
и своего спутника фальшивой красотой этого искусст-
венного пейзажа — иллюзии, морочащей человеческое
воображение... Ей казалось, что природа не способна
сотворить эти ярчайшие цвета и эти необыкновенные
формы. Она с восхищением оглядывала все, что их ок-
ружало, а Рауль нежно сжимал ее пылающую руку.
Она говорила:
— Смотрите, Рауль, эти стены, деревья, кусты,
эти написанные на холсте декорации видели самую
возвышенную любовь, созданную воображением поэ-
тов, которые стоят на сотню локтей выше обычных
людей. Признаемся, что наша любовь, Рауль, тоже
живет здесь, ибо она также выдумана, она — увы! —
лишь иллюзия!
Рауль не отвечал, и она продолжила:
— Любви слишком грустно на земле, давайте воз-
несем ее на небеса! Смотрите, как там все просто.
И она увлекла его за собой выше, выше искус-
ственных облаков, свисавших в живописном беспоряд-
ке с решетки; доводя его до головокружения, она бес-
страшно перебегала по шатким перекрытиям арок, сре-
ди множества тросов, соединенных с бесчисленными
шкивами, лебедками, барабанами, посреди настоящего
воздушного леса снастей и мачт. Увидя, что он колеб-
лется, она бросала ему с очаровательной гримасой:
— Эх вы, а еще моряк!
Потом они сошли на твердую землю, попав в какой-
то коридор, который привел их в пространство, запол-
ненное смехом, танцами и детской радостью, прерывае-
мой строгим голосом: «Плавнее, плавнее, мадемуазель!
143
Следите за носком!» Это был танцевальный класс, где
занимались девочки от шести до десяти лет — уже в
декольтированных корсажах, воздушных пачках, белых
панталончиках и розовых чулочках; они работали изо
всех сил, напрягая маленькие, болевшие от усталости
ступни ног, в надежде когда-нибудь получить партию
корифейки, маленькую, но уже самостоятельную роль,
а со временем, может быть, стать примой и блистать
бриллиантами. Кристина угостила их конфетами.
Назавтра она привела его в просторный зал своего
дворца, полный театральной мишуры, рыцарских доспе-
хов, оружия и плюмажей; словно проводя смотр, она
обошла вереницу неподвижных, покрытых пылью, но
по-прежнему воинственных призраков. Она обратилась
к ним с ласковой речью, пообещав, что они еще увидят
залитую ослепительным светом сцену, спектакли и про-
дефилируют вдоль рампы под раскаты оркестра.
Она обошла таким образом всю свою империю,
искусно сотворенную на огромном, в семнадцать эта-
жей, пространстве, населенную полчищами персона-
жей. Она ступала среди них, как добрая королева,
поощряя подданных к работе. Она заходила в мастер-
ские, давала мудрые советы работницам, чьи руки так
и сновали над великолепными тканями, которым суж-
дено было одеть героев будущих постановок. Жители
этой страны были мастера на все руки — от сапож-
ного ремесла до ювелирного дела. Все они любили
Кристину, а она вникала в их заботы и маленькие
слабости. Ей были известны глухие уголки, где втайне
от дирекции обретались дряхлые супружеские пары.
Она стучала в их двери, знакомила их с Раулем —
сказочным принцем, который попросил ее руки, и оба,
присев на источенные жучком стулья, слушали легенды
Оперы, как некогда в детстве слушали старые бретон-
ские сказки. Эти старики уже не помнили ни о чем,
кроме того, что касалось Оперы. Они жили здесь бог
знает сколько лет. То и дело менявшееся руководство
144
и не ведало о их существовании, дворцовые переворо-
ты не задевали их, там снаружи кипела жизнь, верши-
лась история Франции, и никто не вспоминал о них.
Так один за другим утекали драгоценные дни, а Ра-
уль и Кристина за интересом к внешнему миру неумело
пытались скрыть друг от друга и от самих себя то един-
ственное, чем были полны их сердца. Разве что порой
с Кристиной, которая обычно лучше владела собой, слу-
чался сильнейший нервный срыв. Она то принималась
бегать туда-сюда без всякой причины, то вдруг резко
останавливалась и сильно сжимала Раулю руку своей
внезапно похолодевшей рукой. При этом глаза, каза-
лось, следили за воображаемой таинственной тенью.
Она вскрикивала: «Сюда! За мной! Скорее!» — смеясь
задыхающимся смехом, который часто сменялся слеза-
ми. Раулю порой хотелось поговорить с ней, несмотря
на обещание, расспросить обо всем, хотя он обязался не
делать этого. Однако он не успевал даже сформулиро-
вать вопрос, как она лихорадочно бросала ему:
— Ничего!.. Клянусь вам, ничего нет!
Однажды, когда они проходили по сцене перед рас-
пахнутым люком, Рауль склонился над темной пеще-
рой и сказал:
— Вы показали мне верхние этажи вашего царст-
ва, Кристина, но в его подземельях, говорят, случаются
странные истории, не хотите ли спуститься туда?
Услышав это, она обхватила его руками, будто опа-
салась, что он исчезнет в черной дыре, и с дрожью
в голосе прошептала:
— Никогда! Я вам запрещаю ходить туда! И потом,
это не мое. Все, что под землей, принадлежит ему.
Взгляды их скрестились, и Рауль хрипло спросил:
— Значит, он живет в подземелье?
— Я вам этого не говорила!.. Кто вам такое ска-
зал? Идемте же! Знаете, Рауль, я иногда задаюсь
вопросом: не сходите ли вы с ума. Вы все время слы-
шите что-то необычайное! Пойдемте отсюда.
145
И она буквально силой увела его, хотя он хотел
остаться возле люка, его так и тянуло туда.
Вдруг люк со стуком захлопнулся, да так внезапно,
что они не заметили, кто бы смог это сделать; они оба
застыли на месте, почти оглушенные.
— Может, это был он? — тихо спросил Рауль.
Она пожала плечами, заявив совсем не убежденно:
— Нет, нет! Это «закрывальщики дверей», кото-
рые следят за люками. Надо же им что-то делать! Они
открывают и закрывают их просто так, без всякой при-
чины. Чтобы заполнить время — ну, как швейцары в
подъездах.
— А если это он?
— Да нет же! Нет! Он заперся у себя. Он сейчас
работает.
— А? В самом деле? Он работает?
— Да. Не может же он открывать и закрывать
люки и в то же время работать. Мы можем быть
спокойны.
При этом она вздрогнула.
— Над чем же он работает?
— О, это что-то ужасное! Когда он работает над
этим, то ничего не видит: не ест, не пьет, даже не
дышит... Целыми днями и ночами. Как живой труп...
и у него нет времени возиться с люками.
Она снова вздрогнула и чуть склонилась, будто
прислушиваясь к чему-то в той стороне. Рауль предо-
ставил ей действовать. Он боялся, что звук его голоса
может заставить ее одуматься, остановить слабый по-
ток ее признаний.
Она оставалась с ним, по-прежнему держа его за
руку.
— А вдруг это он?!. — выдохнула она.
— Вы его боитесь? — нерешительно спросил Рауль.
— Да нет! Нет!
Юноша почувствовал к ней невольную жалость;
Кристина как будто еще не опомнилась от недавнего
146
дурного сна. Он собирался сказать ей: «Не бойся, ведь
я же здесь», — он протянул руку, но жест его неволь-
но получился угрожающим; Кристина с удивлением
взглянула на него, осознав, что сей храбрый и доблест-
ный рыцарь бессилен защитить ее. Она обняла бедного
Рауля, как сестра, признательная за то, что брат пы-
тается, грозя сжатым кулачком, защитить ее от опас-
ностей, которыми всегда чревата жизнь.
Рауль понял и покраснел от стыда... Он чувствовал
себя таким же слабым, как она. «Она только делает
вид, что не боится, но, дрожа от страха, пытается
увести меня от люка», — подумал он. Это и вправду
было так.
Со следующего дня они унесли свое целомудренное
чувство под самую кровлю, подальше от люков. Часы
текли, лишь усиливая беспокойство Кристины. Однаж-
ды в послеполуденный час она пришла с опозданием;
в бледности ее лица, во взгляде покрасневших глаз
билась такая безнадежность, что Рауль решился идти
до конца, объявив ей напрямик, что отправится к Се-
верному полюсу только в том случае, если она от-
кроет тайну «голоса».
— Замолчите! Во имя Неба замолчите! Что, если
он вас слышал, бедный мой Рауль?!
И взгляд девушки заметался по сторонам.
— Я вырву вас из его власти, Кристина, клянусь вам!
Необходимо, чтобы вы перестали даже думать о нем.
— Возможно ли это?
Она опрометчиво позволила себе это сомнение и
тут же потащила юношу на самый верх театра, как
можно дальше от люков.
— Я спрячу вас в таком укромном месте, где он
никогда не додумается искать вас. Вы будете спасены,
и тогда я уеду, ведь вы поклялись никогда не выходить
за меня замуж.
Кристина бросилась к нему, и руки Рауля подхва-
тили ее. Потом она снова с тревогой оглянулась.
147
— Выше! — проговорила она. — Еще выше! —
И опять потащила его наверх.
Он едва поспевал за ней. Скоро они оказались под
самой крышей, в настоящем лабиринте, скользя между
аркбутанами, стропилами, опорами, каркасными стен-
ками, они перебегали под скатами от балки к балке,
как в лесу — от дерева к дереву, огибая огромные
стволы.
Но, несмотря на все предосторожности, Кристина,
поминутно оглядывавшаяся назад, не заметила тени,
которая следовала за ней неотрывно, — как и подобает
настоящей тени, она застывала, когда они останавли-
вались, возобновляла путь вместе с ними, производя
шума не больше, чем положено тени. Рауль также
ничего не заметил: когда Кристина была рядом, ничто
в мире для него больше не существовало.
XIII
Лира Аполлона
Так они выбрались на крышу. Кристина скользнула
на нее легко и непринужденно, как ласточка. Ее взгляд
охватил пустынное пространство между тремя куполами
и треугольным фронтоном — в долине Парижа повсю-
ду кипела работа. Потом глубоко вдохнула в себя ве-
черний воздух и доверчиво посмотрела на Рауля. Она
подозвала его к себе, и они бок о бок пошли на такой
высоте по мостовым, выложенным цинком, по улицам
из чугуна. Их двойной силуэт отражался в объемных
резервуарах с застывшей водой, где в разгар лета рез-
вятся и учатся плавать два десятка мальчишек из танц-
класса. Тень по-прежнему следовала за ними, она рас-
пласталась на крыше, размахивая черными крыльями на
перекрестке железных улочек, кружа вокруг бассейнов,
неслышно огибая купола, а несчастные влюбленные и не
подозревали о ее присутствии, находясь под высоким
покровительством Аполлона, чья отлитая в бронзе рука
воздевала волшебную лиру к объятому огнем небу.
Вечер был напоен весенней истомой. Над голова-
ми молодых людей плыли облака в легких золотисто-
пурпурных одеждах. Кристина заметила:
— Скоро мы улетим — быстрее, чем эти обла-
ка, на край света, и вы меня покинете, Рауль. А если
149
в момент отлета я не захочу последовать за вами, то-
гда, Рауль, вы меня похитите.
Она произнесла это с удивительной силой, как бы
стремясь перебороть внутренние сомнения. Юноша не-
вольно вздрогнул.
— Значит, вы боитесь, что ваши планы изменятся?
— Не знаю, — сказала она, странно качнув голо-
вой. — Он просто демон!
Ее слегка затрясло, с тихим стоном она упала в его
объятия.
— Теперь мне было бы страшно поселиться с ним
там — под землей.
— Что же вас принуждает вернуться туда, Крис-
тина?
— Если я не вернусь к нему, могут случиться боль-
шие несчастья. Но я больше не могу! Не могу! Я знаю,
что надо жалеть тех, кто живет под землей. Но этот
человек слишком ужасен! И между тем назначенный
срок близок, остался только один день, и, если я не
вернусь, он сам придет за мной... со своим голосом.
Он уведет меня с собой, к нему, в подземелья Оперы,
встанет на колени, склонит свой череп и скажет, что
любит меня. И будет плакать... Ах, эти слезы... Рауль,
эти слезы, что катятся из двух черных отверстий в
жутком черепе, приводят меня в ужас! Я не могу боль-
ше этого видеть!
Она заломила руки, и Рауль, которому передалось
ее отчаяние, крепко прижал ее к сердцу:
— Нет, нет! Вы никогда больше не услышите его
признаний! Никогда больше не увидите его струящихся
слез. Бежим, скорее бежим, Кристина!
Он потянул ее за собой, но она остановила его.
— Нет, — сказала Кристина, горестно покачав го-
ловой. — Теперь невозможно. Теперь это было бы
слишком жестоко... Пусть он еще раз услышит мое пение
завтра вечером. В последний раз. А потом мы с вами
убежим. В полночь вы придете в мою гримерную, ровно
150
в полночь. В этот момент он будет ждать меня в своем
доме на озере... Мы будем свободны, и вы увезете меня!
Но если я откажусь... вы должны мне поклясться, Рауль,
что увезете меня силой, ведь я чувствую, что на этот раз
если вернусь к нему, то никогда уже не выйду отту-
да...— Помолчав, она добавила: — Вам не понять меня.
Она испустила вздох, и Раулю почудилось, что до
него донесся ответный вздох.
— Вы ничего не слышали? — спросила она, стуча
зубами от страха.
— Нет, — солгал, чтобы ее успокоить, Рауль. —
Я ничего не слышал.
— Как это ужасно, — прижалась Кристина, — все
время дрожать от страха. Но здесь для нас нет опас-
ности, здесь мы у себя дома; да, да, это мой дом. День
в разгаре, светит солнце, а ночные птицы не любят
смотреть на солнце... Я никогда не видела его в свете
дня. Должно быть, это ужасно, — пробормотала она,
испуганно взглянув на Рауля. — Когда я увидела его
в первый раз, мне показалось, что он вот-вот умрет.
— Почему? — спросил Рауль, в самом деле пора-
женный таким поворотом невероятного признания Крис-
тины. — Отчего вы так решили?
— Потому, что я его видела! Он едва не умер от
отчаяния, когда я увидела его уродство.
На этот раз Рауль и Кристина обернулись одно-
временно.
— Здесь кто-то вздохнул... — проговорил Рауль. —
Может быть, ему больно?.. Вы слышали?
— Не могу ничего вам сказать, — обреченно при-
зналась Кристина. — Даже когда его нет здесь, в
ушах у меня все звучат его вздохи. Но если вы что-то
услышали...
Поднявшись, они огляделись вокруг. Они были со-
всем одни на огромной свинцовой крыше. Это их не-
сколько успокоило.
— Как вы с ним встретились? — спросил Рауль.
151
— Три месяца назад я впервые услышала его го-
лос. Я подумала, этот необыкновенно притягательный
голос звучит совсем рядом со мной, в соседней гример-
ной. Я даже вышла и поискала певца, но моя гримерная
расположена в стороне, изолированно от других — вы
же знаете, Рауль, — и за стеной никого быть не может.
Но этот голос по-прежнему звучал прямо в моей комнате:
пел, разговаривал со мной, отвечал на мои вопросы, это
был настоящий мужской голос, с той только особеннос-
тью, что он был прекрасен, как голос ангела. Как могла
я объяснить такое невероятное явление? Представьте, я
никогда не забывала этой легенды об Ангеле Музыки,
которого папа обещал прислать мне после своей смерти.
Я осмеливаюсь рассказать вам о подобном ребячестве,
потому что вы знали моего отца и потому что он любил
вас. Ребенком вы, так же как и я, верили в Ангела Му-
зыки, и я уверена, что вы не будете ни смеяться, ни иро-
низировать надо мной. Друг мой, во мне сохранилась
нежная и преданная душа маленькой Лотты; и уж конеч-
но, жизнь в обществе матушки Валериус не могла изме-
нить меня. И вот я, по своей наивности, своими руками
вручила душу этому «голосу», думая, что вручаю ее ан-
гелу. Моя приемная мать, которой я поведала об этом
странном явлении, тоже сказала мне: «Это, должно быть,
ангел, я в этом уверена, да ты можешь сама спросить его
об этом». В ответ на мой вопрос «голос» ответил мне,
что он на самом деле ангел, которого я жду и которого
обещал прислать ко мне умирающий отец. С того момен-
та мы почти сроднились с «голосом». Я питала к нему
абсолютное доверие. Он сказал также, что спустился на
землю, чтобы я могла изведать высшую радость вечно-
го искусства, и попросил у меня позволения давать мне
уроки музыки каждый день. Конечно, я с жаром дала
согласие и не пропустила ни одной встречи; мы занима-
лись в гримерной — в этом уголке Оперы никого не
бывает. Ах, что это были за уроки! Даже вы, хотя тоже
слышали тот голос, не можете себе представить это.
152
— Разумеется, не представляю, — подтвердил юно-
ша. — А на чем он себе аккомпанировал?
— Я не знаю, что за инструмент звучал за стеной,
но это была ни с чем не сравнимая музыка. «Голос»
будто знал, какой метод использовал отец, обучая меня
пению, и в какой момент наши занятия прервала его
смерть. Вот так я вспомнила — вернее, мое горло — все
пройденные с отцом уроки, и эти воспоминания, наряду
с новыми советами, помогли мне резко продвинуться впе-
ред, для такого прогресса обыкновенно требуются долгие
годы. Видите ли, у меня довольно хрупкое сложение, и
голос мой поначалу не отличался хорошей постановкой,
особенно нижний регистр, верха звучали жестко, а сред-
ний регистр был тусклым. С этими недостатками пытался
справиться мой отец и, кажется, почти добился своего, а
«голос» помог отшлифовать достигнутое. Мало-помалу
мой диапазон значительно расширился, чего вряд ли
можно было ожидать при моей врожденной слабости, и
я научилась правильному дыханию. А кроме того, «го-
лос» открыл мне секрет, как разработать грудной ре-
гистр. Наконец, он помог объять все это священным
огнем вдохновения, он разбудил во мне какую-то высшую
пылающую жизнь. Ему присущ удивительный дар: за-
ставив меня прислушиваться к себе, он вознес мою душу
до своих высот. Он вселился в меня, излучая гармонию.
Через несколько недель я сама едва узнавала свое
пение. Это ужасало меня, вселяло страх... Однажды
почудилось, что за всем этим стоит колдовство, но
матушка Валериус успокоила меня. Она считала ма-
ловероятным, чтобы такая простая девушка представ-
ляла какой-то интерес для демона.
По указанию «голоса», мои успехи оставались тай-
ной для всех, кроме него, матушки Валериус и меня са-
мой. Странно, но за пределами своей гримерной я пела,
как всегда, и никто ничего не замечал. Я делала все, что
велел мне «голос». Он говорил мне: «Нужно подождать,
и вы увидите, мы удивим весь Париж!» И я ждала.
153
Я жила будто в каком-то экстатическом сне, где всем
распоряжался «голос». Между тем, Рауль, однажды ве-
чером я увидела вас в зале и даже не пыталась скрыть
свою радость, вернувшись в свою гримерную. К несча-
стью, «голос» был уже там и по моему лицу понял, что
случилось нечто необычное. Он расспросил меня, и я от-
кровенно рассказала ему о нашем знакомстве, не видя в
том ничего неприличного, не скрывая того, какое место
вы занимаете в моем сердце. После этого «голос» замол-
чал, я звала его, он не отвечал; я умоляла, но все было
напрасно. Вне себя от огорчения, я испугалась, что он
ушел навсегда. Дай-то Бог, мой друг! В тот вечер я вер-
нулась домой, утратив надежду. Я бросилась на щею к
матушке Валериус, сказав ей, что «голос» ушел и никогда
больше не вернется. Она была обеспокоена не меньше
меня и начала расспрашивать. Я рассказала все. И она
заметила: «Черт побери! Значит, „голос“ ревнив!» Это,
друг мой, заставило меня подумать, что я люблю вас.
Кристина прервала свой монолог. Она положила
голову на грудь Раулю, и на несколько мгновений они
застыли, сжимая друг друга в объятиях. Чувства, одо-
левавшие их, были столь сильными, что они не увидели
или, скорее, не почувствовали, что в нескольких шагах
появилась тень, распластав большие черные крылья.
Она подбиралась к ним по краю крыши все ближе,
ближе, — казалось, еще немного, и она накроет их...
— На следующий день, — продолжила Кристина с
глубоким вздохом, — я вернулась в свою гримерную со-
всем подавленная. «Голос» был там. Ах, мой друг, он
говорил со мной так печально! Он прямо заявил мне, что,
если я отдам свое сердце кому-либо здесь, на земле, ему
останется лишь вернуться на небо. В этих словах скво-
зила такая человеческая боль, что с того дня я стала
сомневаться в себе и вскоре поняла, что оказалась жер-
твой некоего странного обмана чувств. Но моя вера в то,
что чудесное появление «голоса» связано с моим покой-
ным отцом, вовсе не была поколеблена, я боялась только
154
одного — что больше никогда его не услышу. С другой
стороны, я поразмыслила о своем чувстве к вам и поняла
всю его бессмысленность и даже опасность. Я даже не
знала, помните ли вы меня. Как бы там ни было, ваше
положение в свете не позволяло мне даже думать о нашем
законном браке. Я поклялась «голосу», что для меня вы
всего лишь брат и никем другим никогда не станете, что
сердце мое свободно от земной любви... Вот причина,
объясняющая, почему, мой друг, я опускала глаза, когда
на сцене или в коридоре вы пытались привлечь мое вни-
мание, вот почему я не узнавала вас. Все это время уроки,
которые давал «голос», проходили в каком-то божествен-
ном, неистовом забвении. Никогда прежде я не ощущала
так остро всю красоту звуков, и однажды «голос» сказал
мне: «Теперь иди, Кристина Даэ, ты можешь дать людям
прикоснуться к небесной музыке!»
Как получилось, что в тот вечер гала-концерта
Карлотта не явилась в театр? Каким образом меня
вызвали заменить ее? Я этого не знаю, но я пела...
Пела с необыкновенным подъемом, с такой легкостью,
будто у меня выросли крылья; на мгновение мне по-
казалось, что моя пылающая душа покидает тело!
— О Кристина! — произнес Рауль, и его глаза
увлажнились при этом воспоминании. — В тот вечер
мое сердце трепетало при каждом звуке вашего голоса.
Я видел, как слезы струились по вашим бледным ще-
кам, и я плакал вместе с вами. Но как вы могли петь —
петь сквозь плач?
— Силы в конце концов покинули меня, — отвечала
Кристина, — я закрыла глаза... Когда я вновь их откры-
ла, рядом со мной были вы. Но «голос» тоже был рядом,
Рауль! Я испугалась за вас и снова сделала вид, что мы
незнакомы, я разразилась смехом, когда вы напомнили
мне о том, как подобрали шарф на морском берегу. Но,
увы, невозможно было обмануть «голос»! Он сразу узнал
вас. Его охватила ревность. Два дня подряд он устраивал
мне дикие сцены. «Вы его любите! — восклицал он. —
155
Если бы это было не так, вы бы его не избегали. „Ста-
ринный друг", которому вы пожимаете руку, как всем
прочим...— как бы не так! Вы бы не побоялись, в таком
случае, остаться с ним наедине в вашей гримерной. Вы
бы не прогнали его, если бы не любили его!» Тогда я
резко сказала: «Довольно! Завтра я должна отправиться
в Перрос на могилу отца и попрошу господина Рауля де
Шаньи сопровождать меня».— «Это ваше право, — от-
ветил он. — Только знайте, что я тоже буду в Перросе,
потому что я всегда рядом с вами, Кристина, и, если вы
достойны меня, если вы мне не солгали, когда пробьет
полночь, я сыграю на могиле вашего отца „Воскрешение
Лазаря" на скрипке покойного».
Вот так, друг мой, получилось, что я написала вам
письмо, которое привело вас в Перрос. Как могла я
обмануться до такой степени? Как, зная о всепогло-
щающей страсти «голоса», я не заподозрила обмана?
Увы! Я не могла располагать собой, я была его ве-
щью... А в распоряжении «голоса» были средства об-
вести вокруг пальца такого ребенка, как я.
— Но скажите наконец, — воскликнул Рауль в
тот момент рассказа Кристины, когда эта детски не-
винная девушка готова уже была разразиться слеза-
ми, — ведь вскоре вы узнали всю правду! Почему вы
сразу не расстались с этим жутким кошмаром?
— Вам легко говорить! Расстаться с кошмаром... Но
ведь я ощутила этот кошмар только в тот день, когда
узнала всю правду! О, замолчите, замолчите! Я ничего
вам не говорила. И теперь, когда нам предстоит спус-
титься с небес на землю, пожалейте меня, Рауль... По-
жалейте... В тот вечер... В тот роковой вечер началось
столько несчастий. Карлотта на сцене, казалось, превра-
тилась в отвратительную жабу, издавая такие звуки, как
будто прожила всю жизнь в болоте... Именно в тот вечер
люстра с грохотом разбилась о паркет и зал вдруг погру-
зился в темноту. В тот вечер были убитые и раненые и
весь театр содрогался от жалобных возгласов. Прежде
156
всего, Рауль, в разгар этих ужасных событий я подумала
о вас и о «голосе», потому что тогда вам обоим в равной
степени принадлежало мое сердце. Тревога за вас рассе-
ялась, как только я увидела вас в ложе вашего брата и
поняла, что вам не грозит опасность. Что же касается
«голоса», который предупредил меня, что будет присут-
ствовать на спектакле, я за него боялась. Да, я действи-
тельно боялась, как будто он был обычным живым су-
ществом, которое может умереть. Я говорила себе: «Гос-
поди! А что если люстра раздавит его?» Я находилась на
сцене и была настолько потрясена, что собиралась бежать
в зал и искать его среди мертвых и раненых. И тут я
сообразила, что, если с ним не случилось ничего страш-
ного, он должен уже быть в моей гримерной, чтобы ус-
покоить меня. Я метнулась туда, но «голоса» там не бы-
ло. Захлебываясь слезами, я затворила дверь, умоляя его
откликнуться, если он жив. «Голос» не отвечал, но вне-
запно до меня донесся протяжный вибрирующий звук,
звук, до боли знакомый. Это был плач Лазаря, когда, по-
винуясь голосу Иисуса, он начинает приподнимать веки
и вдруг видит свет дня. То был плач отцовской скрипки.
Я сразу узнала смычок Даэ, тот самый звук, Рауль, ко-
торый мы, застыв на месте, слушали на дорогах Перроса,
тот чарующий звук, который мы слышали в ту ночь на
кладбище. А потом невидимый инструмент издал торже-
ствующий возглас опьянения Жизнью, и наконец послы-
шался «голос», он запел ключевую, парящую над всем
тему: «Приди и поверь мне! Верующие в меня оживут!
Спеши! Ибо не умрет тот, кто верит в меня!» Не знаю,
как передать впечатление от этой музыки, которая вос-
певала вечную жизнь в тот момент, когда рядом с нами
отдавали Богу душу те несчастные, что были раздавле-
ны ужасной люстрой. Мне показалось, что «голос» тре-
бует, чтобы я встала и пошла за ним. Он стал удаляться,
я последовала за ним. «Приди и поверь мне!» Я вери-
ла ему, я шла все дальше, и — о невероятно! — моя
гримерная удлинялась... удлинялась... Очевидно, сказался
157
эффект зеркал, потому что я двигалась к зеркальной сте-
не. И тут я поняла, что нахожусь уже за пределами своей
комнаты, не в силах осознать, как это произошло.
Рауль резко прервал девушку:
— Как! Вы сами этого не поняли? Кристина,
Кристина! Как же можно грезить наяву?
— Я не грезила. Я очутилась за пределами моей
гримерной непонятно как. Вы как-то вечером виде-
ли мое исчезновение, друг мой, может быть, вы объ-
ясните мне это, а я не могу. Скажу только, что я по-
дошла к зеркалу и не увидела его перед собой, я стала
искать его, шагнула вперед, но его не было, и гример-
ная тоже исчезла. Я оказалась в каком-то сыром» тем-
ном коридоре... Я испугалась и стала кричать...
Вокруг все было черно, только вдали светильник
слабым красноватым отблеском освещал угол стены, где
коридор делал поворот. Я крикнула. Мой крик повис
в темноте, поскольку пение и скрипка умолкли. И тут
неожиданно во тьме чья-то рука опустилась на мое
запястье. Вернее, нечто костлявое и ледяное уцепилось
за мою руку и больше ее не отпускало... Я крикнула.
Чья-то рука обхватила меня за талию и приподняла.
Какое-то время я отбивалась в неописуемом ужасе, мои
пальцы скользили по влажным каменным стенам, со-
вершенно гладким. Потом я перестала шевелиться; я
почувствовала, что вот-вот умру от страха. Мы оказа-
лись у красного светильника, и в слабом свете я уви-
дела, что нахожусь в руках человека, закутанного в
широкий черный плащ, лицо его было полностью скры-
то под маской... Я сделала отчаянную попытку вы-
рваться, тело мое напряглось, рот открылся для крика,
но возле рта на лице я почувствовала ладонь... От нее
исходил запах смерти! И я лишилась чувств.
Сколько времени я была без сознания? Не помню.
Когда я открыла глаза, человек в черном и я — мы
по-прежнему были в темноте. Потайной фонарь, постав-
ленный на землю струящийся фонтан. Вода, журча,
158
лилась откуда-то из стены и исчезала под камнями,
на которых я лежала; моя голова покоилась на коленях
человека в плаще и в маске. Мой молчавший спутник
осторожно, внимательно, деликатно смачивал мне виски,
и это мне показалось даже ужаснее, чем грубость, с
которой он только что похитил меня. Его руки при всей
легкости прикосновений источали запах смерти. Я сла-
бым жестом отстранила их и прошептала: «Кто вы? Где
,,голос“?» Ответом был лишь вздох. Вдруг до моего
лица дошла волна теплого дыхания, и в потемках, рядом
с силуэтом человека в черном, я различила нечто белое.
Человек в черном приподнял меня и положил на этот
белеющий предмет. В моих ушах отдалось радостное
ржание, и я прошептала: «Цезарь!» Животное вздрог-
нуло. Друг мой, я узнала того самого белого коня из
«Пророка», которого нередко угощала сладостями. Од-
нажды вечером в театре заговорили, что конь исчез, что
его украл Призрак Оперы. Но я верила в «голос» и не
верила ни в каких призраков, однако теперь я с трепетом
спрашивала себя: уж не являюсь ли я пленницей При-
зрака? Я от всего сердца призвала на помощь «голос»
и понятия не имела, что «голос» и Призрак — это одно
и то же. Вы слышали о Призраке Оперы, Рауль?
— Слышал, — ответил юноша. — Но скажите,
Кристина, что было с вами дальше, когда вы оказались
на белом коне?
— Я не шевелилась и покорно лежала в седле.
Мало-помалу гнев и ужас, в который меня повергло
это жуткое приключение, сменились странным оцепе-
нением. Некто в черном поддерживал меня, и я уже не
делала ничего, чтобы освободиться. Удивительное ощу-
щение покоя разлилось по телу, как будто я находи-
лась под благотворным воздействием какого-то эликси-
ра. Чувства были ясными. Глаза привыкли к темноте,
впрочем, то здесь, то там вспыхивали слабые огоньки.
Я поняла, что мы находимся в узкой галерее, проходя-
щей по окружности через огромные подземелья Оперы.
159
Однажды, друг мой, всего лишь однажды, я спу-
скалась сюда, но остановилась на третьем подземном
этаже, не осмелясь идти в глубь подземелья. А между
тем ниже простирались еще два этажа, где мог размес-
титься целый город. Но меня заставили обратиться в
бегство мелькавшие внизу фигуры, и я поспешно вер-
нулась наверх. Там, возле огромных котлов, стояли де-
моны в черном и, орудуя лопатами, вилами, ворошили
горящие уголья, поддерживая пламя. По мере прибли-
жения угрожающе раскрывалась багровая пасть печи...
Так вот, в то время как Цезарь неспешно продви-
гался вперед в той кошмарной ночи, со мной на спине,
я вдруг заметила там далеко совсем крошечных, будто
в перевернутом бинокле, демонов в черном перед пы-
лающими угольями калориферов. Эти существа то вы-
ныривали из темноты, то снова растворялись в ней...
Наконец исчезли совсем. Некто в черном по-прежнему
поддерживал меня, а Цезарь шел уверенно, сам отыс-
кивая дорогу. Не могу даже приблизительно сказать
вам, сколько времени длилось это шествие в ночи, ка-
залось, что мы то и дело поворачиваем и спускаемся
по какой-то бесконечной спирали все ниже и ниже, к
самому центру преисподней, или, может быть, это у
меня кружилась голова? Все же вряд ли это так. Голова
моя оставалась ясной. В какой-то момент Цезарь рас-
ширил ноздри, шумно втягивая воздух, и понемногу
ускорил шаг. Я почувствовала, что воздух стал влаж-
ным, и тут Цезарь остановился. Ночь стала светлее.
Теперь нас окружало голубоватое свечение. Я огляде-
лась, пытаясь понять, где мы очутились. Мы находи-
лись на берегу озера, свинцовые воды которого теря-
лись в мгле, но в голубом свете я разглядела маленькую
лодку, привязанную к железному кольцу на мостках.
Разумеется, я слышала о существовании подземно-
го озера, поэтому для меня в этом видении не было
ничего сверхъестественного. Но вообразите, при каких
исключительных обстоятельствах я оказалась на бере-
160
гу! Души мертвых, приближающиеся к Стиксу, не мог-
ли бы ощущать большее беспокойство! Сам Харон не
мог бы выглядеть более мрачным и немым, чем человек
в черном, который перенес меня в лодку. Прекратил
ли эликсир свое действие? Или свежий воздух окон-
чательно привел меня в чувство? Но мое оцепенение
развеялось, я сделала несколько движений, и все мои
страхи возобновились. Видимо, мой мрачный спутник
обратил на это внимание; резким жестом он отогнал
Цезаря, который быстро растворился в темноте гале-
реи, и до меня донесся только звонкий стук подков по
каменным ступеням, потом человек отвязал лодку от
железного кольца, сел за весла и начал быстро и силь-
но грести. Его глаза, поблескивавшие из-под маски, не
отрывались от меня; я ощущала тяжелый взгляд непо-
движных зрачков. Вокруг простирались тихие воды
озера. Мы скользили в голубоватом свете, затем снова
погрузились в тьму и причалили. Лодка ткнулась во
что-то твердое. Меня вновь подхватили на руки. Я,
собравшись с силами, закричала, но тут же замолкла
при виде внезапно вспыхнувшего света. Сияйие бы-
ло просто ослепительным. Я зажмурилась; призвав все
свое мужество, открыла глаза и увидела комнату, ко-
торая показалась мне просто наводненной цветами: не-
лепые цветочные корзины, обвитые шелковыми лента-
ми, такие продаются в цветочных лавках на бульварах,
слишком разряженные — точно такие я обыкновенно
находила в своей гримерной после каждой премьеры.
Так вот, в центре этого типично парижского назойли-
вого великолепия возвышался человек в черном плаще
и маске, со скрещенными на груди руками, он произ-
нес: «Успокойтесь, Кристина, вам ничего не грозит».
Это был «голос»!
Моя ярость была не меньшей, чем изумление. Я бро-
силась к нему, желая сорвать маску и увидеть лицо «го-
лоса». Человек повторил мне: «Для вас нет ни малейшей
опасности, Кристина, если только вы не тронете маску».
161
И, мягко обхватив мои запястья, он заставил меня сесть.
Потом упал передо мной на колени, не говоря ни слова.
Этот униженный жест придал мне храбрости, тем
более что свет, ясно очерчивающий все предметы вокруг,
вернул меня к ощущению реальности. Каким бы неве-
роятным ни казалось это приключение, теперь я находи-
лась среди земных обычных вещей, которые можно уви-
деть и потрогать. Обои на стенах, мебель, подсвечники,
вазы, а также цветы в раззолоченных корзиночках, о
которых я даже могла бы сказать, где и за сколько они
были куплены, каким-то фатальным образом возвращали
мое воображение в атмосферу обычного салона, столь же
банального, как прочие, и пошлость обстановки несколь-
ко извиняло то, что он находится в подземелье Оперы.
Несомненно, я оказалась в руках какого-то невероятного
сумасброда, который, как и многие другие, почему-то
тайно поселился в подвалах Оперы с молчаливого попус-
тительства администрации, отыскав приют в самом фун-
даменте этой современной Вавилонской башни, где ин-
тригуют, поют и объясняются в любви на разных языках
и наречиях.
И потом, «голос», который невозможно было не
узнать, стоял передо мной на коленях, и он был обыч-
ным человеком!
Я больше не думала о скверной ситуации, в кото-
рую попала, я даже не задавалась вопросом, что со
мной будет, замысел какого хладнокровного тирана за-
бросил меня в этот салон и какая роль мне уготована:
узницы или рабыни в гареме. Нет, я лишь повторяла:
«„Голос” — всего лишь человек!» И вдруг разрази-
лась слезами.
Человек, все еще стоявший на коленях, понял при-
чину моих слез, он произнес: «Да, Кристина! Я не
ангел, не гений и не призрак... Я — Эрик!»
Здесь рассказ Кристины снова был прерван. Мо-
лодым людям почудилось, что позади них прокатилось
эхом: «Эрик!» Откуда взялось эхо? Они обернулись и
162
только теперь осознали, что уже наступила ночь. Рауль
пошевелился, собираясь встать, но Кристина удержала
его:
— Останьтесь! Необходимо, чтобы вы узнали все
именно здесь.
— Почему здесь, Кристина? Я боюсь, что вам
вредна ночная прохлада.
— Нам следует опасаться только люков, мой друг,
а здесь мы на краю света... Кроме того, я не имею
права видеться с вами вне театра. Сейчас не время
пререкаться. Не будем давать повода для подозрений.
— Кристина! Кристина! Что-то мне подсказывает,
что было бы ошибкой ждать завтрашнего вечера —
нам надо бежать немедленно!
— Я же сказала вам: если он не услышит меня
завтра вечером, это причинит ему огромную боль.
— Нельзя расстаться с Эриком навсегда и при
этом не причинить ему боль...
— Вы правы, Рауль, он не переживет моего бегства.
Но шансы у нас равны, — добавила она приглушен-
но, — поскольку мы тоже рискуем: он может убить нас.
— Так он вас очень сильно любит?
— Настолько, что готов пойти на все, даже на
преступление.
— Но ведь его убежище просто обнаружить. Мож-
но пойти туда. Если Эрик никакой не призрак, а обыч-
ный человек, с ним можно поговорить и даже силой
добиться ответа.
Кристина покачала головой:
— Нет, нет! От него можно только бежать! Не-
возможно противопоставить что-либо Эрику.
— Но ведь у вас была возможность бежать, по-
чему же вы к нему вернулись?
— Так было нужно. Вы это поймете, когда узна-
ете, как я ушла от него...
— Ах, до чего же я его ненавижу! — воскликнул
Рауль. — А теперь, Кристина, прежде чем выслушать
163
вашу необыкновенную любовную историю до конца, я
хотел бы знать: вы его ненавидите?
— Нет! — коротко ответила Кристина.
— Что ж, зачем тогда столько слов? Вы его дей-
ствительно любите! Ваш страх и ваш ужас — все это
потаенная любовь. В этом обычно не отдают себе от-
чета, — с горечью бросил Рауль. — Даже мысль об
этом бросает в дрожь. Еще бы: любовь к человеку,
живущему во дворце под землей!
Юноша усмехнулся.
— Я вижу, вы хотите, чтобы я вернулась туда! —
резко сказала ему Кристина. — Берегитесь, Рауль, я
говорю вам: я уже не вернусь оттуда!
Тягостное молчание повисло над ними — несчаст-
ными влюбленными и притаившейся сзади тенью, ко-
торая слушала их...
— Прежде чем ответить вам, Кристина, — мед-
ленно начал Рауль, — я хотел бы узнать, какие чув-
ства он вам внушает, поскольку вы не питаете нена-
висти к нему.
— Ужас! — Она проговорила это с такой си-
лой, что резкий звук заглушил ночные вздохи. — Да,
ужас, — продолжала она с нарастающей горячно-
стью. — Он внушает мне ужас, но я не питаю к нему
ненависти. За что его ненавидеть, Рауль? Он был у
моих ног там, в своем доме на озере. Он обвинял и
проклинал себя, молил о прощении! Он сам признался
у моих ног в огромном трагическом чувстве. Он меня
действительно любит! Он похитил меня из любви. Она
побудила его похитить меня и унести в подземелье, но
он ничем меня не оскорбил — только ползал по полу,
стонал и рыдал... Когда я, поднявшись, сказала ему,
что буду презирать его, если только он немедленно не
отпустит меня, если не вернет свободу, отнятую столь
жестоко, Эрик с готовностью предложил вернуть ее,
он был готов показать мне свой тайный ход. И в тот
момент, когда он поднялся, я вспомнила, что, хотя он
164
не призрак, не ангел, не гении, он тот самый «голос»,
который пел мне.
И я осталась.
В тот вечер мы больше не обменялись ни словом.
Он взял арфу и начал петь, голосом ангела, романс
Дездемоны! Воспоминание о моем собственном испол-
нении бросило меня в краску. Знаете, друг мой, в
музыке бывает так, что внешний мир перестает суще-
ствовать и не остается больше ничего, кроме звуков,
которые поражают вас прямо в сердце. Мое неверо-
ятное похищение было забыто. Остался лишь «голос»,
и я следовала за ним, опьяненная полетом гармонии, я
стала частью Орфеева стада. «Голос» увлекал меня в
страну боли и радости, муки, отчаяния и блаженства,
в страну смерти и триумфа Гименея. Я внимала его
пению... Он пел какие-то неизвестные мне вещи, ка-
кую-то новую музыку, которая вызвала во мне стран-
ное чувство неги, истомы и покоя... Она возносила
мою душу, успокаивала ее, вознося в чертоги мечты.
И я заснула.
Открыв глаза, я увидела, что лежу в кресле посреди
просто обставленной комнатки, где стояла обычная кро-
вать из красного дерева, с обтянутыми тисненым шел-
ком стенами, с лампой, стоявшей на мраморной крышке
комода в стиле Луи-Филиппа. Откуда эта перемена
декораций? Я провела ладонью по лбу, словно пытаясь
прогнать дурной сон. Увы, потребовалось совсем не-
много времени, чтобы убедиться, что это не сон! Я бы-
ла пленницей и могла попасть из комнаты только в
прекрасно оборудованную ванную с холодной и горячей
водой. В комнате я заметила на комоде записку, напи-
санную красными чернилами, которая напомнила мне о
моем плачевном положении и прогнала всяческие со-
мнения, если они еще оставались. «Дорогая Кристи-
на, — говорилось в записке, — не беспокойтесь ни о
чем. На земле у вас нет более верного и почтительного
друга, чем я. В настоящее время вы одна в этом доме,
165
который принадлежит вам. Я отправляюсь в город,
чтобы купить вам все необходимое».
Я окончательно пришла к выводу, что попала в ру-
ки сумасшедшего! Что со мной будет? И как долго этот
негодяй собирается держать меня в своей подземной
тюрьме? Я в безумной спешке обежала дом в поисках
выхода, но не нашла. Я горько ругала себя за свое
глупое суеверие и даже с каким-то странным наслаж-
дением вспоминала наивность, с какой воспринимала,
сидя в гримерной, голос гения музыки. Когда человек
глуп, ему остается готовиться к неизбежной катастрофе,
причем заслуженной, мне захотелось исхлестать себя, и
я засыпала себя насмешками и оплакивала одновремен-
но. Вот в таком состоянии нашел меня Эрик.
Три раза коротко постучав в стену, он спокойно
вошел через дверь, которую я так и не смогла обна-
ружить, несмотря на то что он ее оставил незапертой.
Он был нагружен коробками и пакетами, которые не-
торопливо выложил на кровать, а я тем временем осы-
пала его оскорблениями, пытаясь сорвать с него маску,
требуя показать свое лицо, если он считает себя чест-
ным человеком. Он ответил мне совершенно невозму-
тимо: «Вы никогда не увидите лицо Эрика».
Он мягко упрекнул меня за то, что я до сих пор еще
не привела себя в порядок, сообщив мне, что уже два
часа пополудни. Он дал мне полчаса на туалет — говоря
это, он поднял мои часы, — после чего предложил прой-
ти в столовую, где нас ждал превосходный обед. Я была
страшно голодна, но захлопнула дверь перед его носом.
И приняла ванну, предусмотрительно положив возле се-
бя острые ножницы, которыми решила лишить себя жиз-
ни, если Эрик вздумает безумствовать. Вода прекрасно
освежила меня, и перед Эриком я появилась, вооружив-
шись здравым решением: ничем не оскорблять и не раз-
дражать его, чтобы скорее вернуть себе свободу. Он
первым заговорил о своих планах насчет меня и разъяс-
нил их мне, как он заявил, чтобы меня успокоить. Ему
166
слишком нравится мое общество, поэтому он не намерен
лишаться его в ближайшее время, на что он имел сла-
бость согласиться накануне в растерянности от моей
гневной вспышки. Я должна понять, что отныне мне не-
чего бояться, что он будет навязывать свое общество.
Он меня любит, но будет говорить об этом, только когда
я позволю, а остаток времени мы проведем музицируя.
«Что вы имеете в виду, говоря, „остаток време-
ни0?» — поинтересовалась я. Он твердо ответил: «Пять
дней». — «А потом?» — «Вы будете свободны, Крис-
тина, ибо по истечении этих пяти дней вы перестанете
бояться меня и, вернувшись к себе, время от времени
станете навещать бедного Эрика».
Тон, которым он произнес последнюю фразу, глубоко
потряс меня. Мне послышалась в нем непритворная боль
и такое глубокое отчаяние, что я прониклась жалостью;
за маской не было видно его глаз, да в этом и не было
необходимости, потому что из-под таинственного лоскута
нижнего края его маски из черного шелка показались,
одна за другой, слезы. Он молча указал мне на стул ря-
дом с собой за небольшим круглым столом, занимавшим
центр комнаты, где накануне он играл для меня на арфе.
Я с большим аппетитом съела несколько раков, крылыш-
ко курицы, спрыснутое токайским вином, которое он при-
вез, по его словам, из погребков Кёнигсберга, где когда-
то кутил сам Фальстаф. Он же сам ничего не ел и не
пил. Я спросила, кто он по национальности и не говорит
ли его имя о скандинавском происхождении. Он ответил,
что у него нет ни своего имени, ни отечества и что он
взял имя Эрик случайно. Потом я спросила, почему он,
если уж так любит меня, не нашел иного способа сооб-
щить мне это, зачем было тащить меня с собой и запи-
рать в подземелье. «Очень трудно заставить полюбить
себя в могиле», — заметила я. «Что ж, — странным го-
лосом ответил он, — каждый устраивает свои свидания
как может». После чего он встал и протянул мне руку,
прося оказать ему честь и осмотреть его жилище, но я
167
с тихим возгласом поспешно отдернула свою. То, чего я
коснулась, было влажным и костлявым, — я вспомнила,
как пахнут смертью его руки. «О, простите! — пробор-
мотал он и открыл передо мной дверь. — Вот моя ком-
ната, здесь есть кое-что любопытное... если, конечно, вы
захотите посмотреть ее». Я нисколько не колебалась: его
поведение, его учтивые слова, весь его вид внушали мне
доверие, и потом, я чувствовала, что бояться мне нечего.
Я вошла. Мне показалось, что я попала в склеп.
Стены были затянуты черным, только вместо белых кра-
пинок, обычно составляющих погребальный орнамент,
там был огромный нотный стан с начерченными нотами
«Dies irae». Посреди комнаты возвышался балдахин, за-
драпированный полотнами красной парчи, а под балда-
хином стоял открытый гроб. Я невольно отшатнулась
при виде этого зрелища. «Вот здесь я сплю, — сказал
Эрик. — В жизни надо привыкнуть ко всему, даже к
вечности». Я отвернулась — слишком уж мрачное впе-
чатление производил этот спектакль, — мой взгляд упал
на клавиатуру органа, занимавшего большую часть сте-
ны. На пюпитре стояла тетрадь со страницами, испещ-
ренными красными нотными знаками. Я спросила позво-
ления посмотреть их и на первом листе прочитала: «Тор-
жествующий Дон-Жуан».
«Да, — сказал он, —- я сочиняю время от времени.
Вот уже двадцать лет, как я начал это произведение.
Когда оно будет закончено, я положу его с собой в гроб
и усну вечным сном». — «Тогда надо как можно дольше
работать над ним», — заметила я. «Иногда я сочиняю по
пятнадцать дней и ночей кряду и все это время живу
только музыкой, а потом не притрагиваюсь к нотам го-
дами». — «Вы не сыграете мне что-нибудь из вашего
,,Дон-Жуана“?» — спросила я, втайне желая сделать
ему приятное и преодолевая отвращение при мысли, что
придется задержаться в этом жилище мертвеца. «Никог-
да не просите меня об этом, — мрачно ответил он. —
Этот „Дон-Жуан*4 написан не на текст Лоренцо да Пон-
168
те, которого вдохновляли вино, любовные интрижки и
порок, в конце концов его покарал Господь. Если хотите,
сыграю вам Моцарта, эта музыка растрогает вас до слез
и внушит вам благие мысли. А мой „Дон-Жуан“, Крис-
тина, пылает, хоть кара небесная еще не поразила его».
После этого мы вернулись в салон, который только
что покинули. Я заметила, что в доме нет ни одного
зеркала, и собралась было поразмыслить об этом, но
Эрик уже сидел за пианино. «Видите ли, Кристина, —
сказал он, — есть музыка, пронизанная таким ужасом,
что она пожирает всех, кто к ней приближается. К ва-
шему счастью, вы еще не слышали такой музыки, иначе
вы утратили бы свою юную свежесть и вас никто бы
не узнал там, наверху, в вашем мире. Споем лучше из
оперы, Кристина Даэ».
Он произнес эти слова: «Споем лучше из оперы,
Кристина Даэ» — так, будто бросил мне в лицо оскор-
бление. Но мне было не до обид, какими бы ни были его
слова и тон, — мы сразу начали дуэт из «Отелло», и над
нашими головами уже витал дух шекспировской трагедии.
Он предоставил мне партию Дездемоны, которую я за-
пела с подлинным отчаянием и ужасом, какого никогда
до того дня не испытывала. Соседство подобного парт-
нера, вместо того чтобы все разрушить, необычайно ме-
ня вдохновило. События, невольной жертвой которых я
стала, странным образом донесли до меня замысел поэ-
та, я находила такие оттенки звучания, которые приве-
ли бы в восхищение музыкантов. Голос Эрика потрясал,
его жаждущая мщения душа трепетала в каждом звуке,
усиливая их мощь. Любовь, ревность, гнев изливались в
каждой фразе, спетой нами. Черная маска Эрика напо-
минала мне лицо венецианского мавра. Это был вопло-
щенный Отелло. Я поверила, что вот-вот его гнев обру-
шится на меня и я паду под его ударами, и однако же,
как робкая Дездемона, я не сделала ни одного движе-
ния, чтобы избежать его ярости. Напротив, меня тянуло
к нему, мне казалось счастьем умереть в вихре страсти,
169
но перед смертью я хотела узнать его, чтобы последним
взглядом охватить его черты, тот возвышенный образ,
воплотивший огонь вечного искусства. Я хотела увидеть
лицо «голоса» и инстинктивно, жестом, сделанным по-
мимо моей воли, быстро сорвала с него маску...
О ужас! Ужас! Ужас!
Кристина остановилась, казалось, что она трепещу-
щими руками отгоняет страшное видение, а ночное эхо,
до этого принесшее имя Эрика, теперь трижды повто-
рило возглас: «О ужас!» Рауль и Кристина, сблизив-
шиеся еще сильнее благодаря пережитым чувствам, под-
няли глаза к звездам, которые безмятежно сияли в чис-
том спокойном небе.
— Как странно, Кристина, — сказал Рауль, — от-
чего ночь, такая нежная и спокойная, будто наполнена
стонами. Я сказал бы, что она горюет вместе с нами.
Она ответила:
— Теперь, когда вы узнали эту тайну, в ваших ушах,
как и в моих, всегда будут звучать скорбные стоны.
Она сжала руки Рауля, готового защищать ее от
невзгод, и, вздрогнув, продолжала:
— Да! Да! Проживи я сто лет, я всегда буду слы-
шать тот нечеловеческий вопль, который он издал, —
в нем боль слилась с неистовством ада, в моих глазах
навсегда застынет ужас, а уста будут приоткрыты для
так и не сорвавшегося крика.
О Рауль! Как избавиться от этого кошмара, если
в моих ушах вечно будет звучать его крик, а из памяти
никогда не изгладится его лицо! Какой ужас! Как из-
бавиться от него и как вам его описать?.. Вы виде-
ли головы мертвых, высушенные столетиями, и, может
быть, если только это не было жутким наваждением,
вы видели и череп той ночью в Перросе? А еще на
прошлом бале-маскараде вы видели Красную Смерть!
Но все те головы были неподвижны и, можно сказать,
мертвы. Но представьте себе, если сможете, маску
Смерти, которая вдруг оживает, где четыре темных
170
отверстия: черные глазницы, провалы носа и рта —
пытаются выразить невероятный гнев, нечеловеческую
ярость демона, и представьте, вместо глаз у него чер-
ные дыры, потому что, как я узнала позже, горящие
уголья его глаз видны только глубокой ночью. При-
гвожденная к стене, я, должно быть, была воплоще-
нием Страха, а он — воплощением Уродства.
Тогда он подошел ко мне, страшно скрежеща зубами
в провале безгубого рта, и обрушил на меня бесконечный
поток безумных фраз и неистовых проклятий... Если бы
я знала! Если бы только знала! Он наклонился надо
мной. «Смотри! — кричал он. — Ты ведь хотела ви-
деть! Смотри же! Наслаждайся! Напои свою душу моим
проклятым уродством! Смотри на лицо Эрика! Теперь
ты знаешь, как выглядит „голос*. Скажи, неужели тебе
было недостаточно слышать меня? Ты захотела узнать,
на что я похож. О, как вы любопытны, женщины!»
И он принялся хохотать, повторяя: «Как же вы лю-
бопытны, женщины!» — хриплым, громовым, страш-
ным голосом. Еще он говорил что-то вроде: «Теперь
ты довольна? Не правда ли, я красавец? Когда меня
увидит женщина, она уже моя! Она полюбит меня на
всю жизнь. Ведь я тоже „Дон-Жуан* в своем роде».
Потом он выпрямился во весь свой рост, подбоченился
и, передергивая плечами и покачивая жутким черепом,
заменявшим ему голову, загремел: «Смотри на меня!
Смотри! Я — торжествующий Дон-Жуан!»
Я отвернулась, умоляя о милости, а он грубо по-
вернул мое лицо к себе, ухватив меня за волосы своими
мертвыми пальцами.
— Довольно! — прервал ее Рауль. — Я убью его!
Я убью его! Во имя Неба, скажи, Кристина, где находит-
ся этот дом на озере, эта столовая? Я должен его убить!
— Замолчи, Рауль, если хочешь это узнать.
— Да! Я хочу знать, как и зачем ты туда вернулась.
В этом-то вся тайна, Кристина, берегись! Никакой дру-
гой нет! Но так или иначе, я найду его и убью.
171
— Ах, послушай же меня, Рауль! Послушай, если
хочешь все знать. Он схватил меня за волосы и по-
том... потом произошло нечто еще более ужасное...
— Ладно, говори! — мрачно произнес Рауль. —
Говори поскорее!
— Потом он прошипел: «Что? Ты меня боишься?
Ты, может быть, думаешь, что это еще одна маска?
Думаешь, что это маска? Так сорви ее, как и ту! Давай
же, давай! — прорычал он. — Я хочу этого! Давай сю-
да твои руки! Если они слишком слабы, я помогу тебе,
и мы вдвоем сорвем эту проклятую маску!» Я бросилась
к его ногам, но он вонзил мои пальцы в свое лицо,
жуткое лицо урода. Моими ногтями он начал рвать свою
плоть, страшную плоть мертвеца. «Смотри! — рычал он,
и в его горле что-то жутко клокотало. — Смотри и знай,
что я весь создан из смерти! С головы до ног! Знай, что
тебя любит труп, тебя обожает труп и никогда он тебя
не оставит. Никогда! Я расширю этот гроб, попозже,
когда наша любовь иссякнет. Смотри, я уже не смеюсь,
я плачу... Я плачу о тебе, Кристина, ты сорвала с меня
маску и потому никогда не сможешь расстаться со мной!
Пока ты не знала, что я так уродлив, ты могла сюда
вернуться... и я знаю, что ты бы вернулась, но теперь,
когда ты увидела мое уродство... ты приговорила себя
навсегда, теперь я тебя не отпущу! Зачем ты захотела
увидеть меня, безумная? Даже мой отец не видел меня,
даже моя мать, чтобы больше меня не видеть, со слезами
подарила мне мою первую маску».
Наконец он меня отпустил и повалился на пол в
отвратительных конвульсиях. Потом, как змея, потащил-
ся ползком в свою комнату, захлопнул за собой дверь,
и я осталась наедине со своим ужасом и мыслями, но,
по крайней мере, я избавилась от необходимости видеть
его. Буря сменилась благословенной тишиной, покой мо-
гилы сменил разразившуюся бурю, и я стала размышлять
о последствиях. Последние слова этого монстра мне от-
крыли все. Я сама себя сделала вечной узницей, и мое
172
любопытство стало причиной всех несчастий. Недаром
он предупреждал меня... Он повторял, что мне не грозит
никакая опасность, пока я не прикоснусь к маске, а я
сделала это! Я проклинала свой неблагодарный посту-
пок, но с содроганием думала, что рассуждения монстра
были логичны. Да, я бы вернулась, если бы не видела
его лица... Он меня растрогал, заинтересовал, разжало-
бил своими слезами под маской, и я не могла бы не внять
его уговорам. Наконец, я не могла быть неблагодарной,
невозможно было забыть, что это был «голос», коснув-
шийся меня своим гением. Я бы вернулась! А теперь,
выбравшись из этих катакомб, я бы ни за что не воз-
вратилась сюда. Это означало бы вернуться в могилу
к трупу, который тебя любит!
По его неистовству во время той сцены, по тому, как
он приближал ко мне черные отверстия своих глубоко
спрятанных глаз, я могла оценить степень необузданно-
сти его страсти. Он не дотронулся до меня и пальцем,
хотя я не могла оказать никакого сопротивления, — зна-
чит, в нем монстр сочетается с ангелом, может быть, в
нем и вправду есть что-то от Ангела Музыки и он был
бы настоящим ангелом, если бы Бог наделил его красо-
той, вместо того чтобы облечь в столь мрачную, вселяю-
щую ужас оболочку. После того как за ним закрылась
дверь, я, испугавшись, что вновь распахнется тот страш-
ный склеп, где стоял гроб и я увижу его без маски, снова
проскользнула в свою комнату и вооружилась ножница-
ми, чтобы лишить себя жизни, — и вдруг раздались
звуки органа...
И вот тогда, мой друг, я начала понимать презри-
тельную, приведшую меня в недоумение интонацию,
с которой Эрик произнес: «Споем лучше из оперы!»
То, что я услышала, не шло ни в какое сравнение
с тем, что я обожала до сих пор. Его «Торжествую-
щий Дон-Жуан» — не было никакого сомнения в том,
что он прибег к своему шедевру, чтобы забыть этот
ужас, — так вот, его «Дон-Жуан» сначала предстал
173
мне долгим, страшным и величественным рыданием,
в которое бедный Эрик вложил всю боль своего про-
клятия.
Я вспомнила тетрадь с выведенными красным нота-
ми и с легкостью представила, что эта музыка написана
кровью. Она ввела меня во все перипетии мученичества,
заставила спуститься в бездонную пропасть — обитель
этого урода, она рассказывала, как Эрик бьется своей
отвратительной головой о мрачные стены этого ада, как
сбегает от света и укрывается в склепе, чтобы не пугать
людей. Почти поверженная, трепещущая, преисполнен-
ная жалости, я присутствовала при рождении мощных
аккордов, которые обожествляли Скорбь; поднимавшие-
ся из бездны звуки, сливаясь, взлетали в небо, как орел
поднимается к солнцу. Эта триумфальная симфония, ка-
залось, вот-вот охватит огнем весь мир, и я поняла, что
сочинение наконец завершено и что уродство, поднятое
на крыльях Любви, осмелилось взглянуть в лицо Кра-
соте. Я была опьянена этим звучанием, и дверь, отде-
лявшая меня от Эрика, подавшись моим усилиям, отво-
рилась. Услышав меня, он поднялся, но обернуться не
посмел.
«Эрик, — вскричала я, — покажите ваше лицо, не
опасайтесь ничего! Клянусь вам, что вы самый не-
счастный и самый возвышенный из людей, и Кристина
Даэ вздрогнет, взглянув на вас, лишь вспомнив о ве-
личии вашего гения!»
Тогда Эрик обернулся, потому что поверил мне, и
я сама — увы! — поверила себе... Он, торжествуя
над судьбой, воздел к небу руки и упал к моим ногам,
твердя слова любви... Музыка смолкла... Слова любви
выходили из его мертвого рта. Он поцеловал подол
моего платья, не видя, что я закрыла глаза.
Что еще сказать вам, мой друг? Теперь вам ясна
эта трагедия. Это длилось пятнадцать дней и пятна-
дцать ночей, я лгала; моя ложь была так же ужасна,
как монстр, побуждавший меня лгать. Такой вот ценой
174
была оплачена моя свобода. Я сожгла его маску. Те-
перь, даже когда он не пел, он без страха встречал мой
взгляд и смотрел на меня, как побитая собака смотрит
на хозяина. Он увивался вокруг меня, как верный раб,
и окружил меня самой нежной заботой. Постепенно я
внушила ему такое доверие, что он брал меня на про-
гулку на берег Авернского озера и катал меня в лодке
по его свинцовым водам; в последние дни моего зато-
чения он выводил меня проветриться за решетку, ко-
торая отгораживает подземелья от улицы Скриба. Там
ждал экипаж, который увозил нас в безлюдье Булон-
ского леса.
В ту ночь, когда мы с вами встретились, едва не
свершилась трагедия; он болезненно ревнует меня к
вам, и мне так и не удалось усыпить его ревность,
твердя о вашем скором отъезде. Наконец через пят-
надцать дней, в течение которых я поочередно сгорала
от жалости, восторга, отчаяния и ужаса, я сказала: «Я
вернусь!» — и он мне поверил.
— И вы вернулись, Кристина, — тихо произнес
Рауль.
— Это правда, мой друг, я должна сказать вам,
что его страшные угрозы во время моего освобождения
побудили меня сдержать слово, а кроме того, душе-
раздирающие рыдания, доносившиеся от порога скле-
па. Да, эти рыдания, — повторила Кристина, горестно
качая головой, — привязали меня к несчастному силь-
нее, чем я сама предполагала в момент прощания. Бед-
ный Эрик! Бедный Эрик!
— Кристина, — начал Рауль, поднимаясь на но-
ги, — вы говорите, что любите меня, но не прошло и
нескольких часов, после того как вы вышли на свободу,
как вы уже снова вернулись к нему. Вспомните бал-
маскарад.
— Это было условлено заранее. Позвольте напо-
мнить, что эти несколько часов я провела с вами, Ра-
уль... несмотря на большую опасность для нас обоих.
175
— Все эти несколько часов я сомневался в том,
что вы любите меня.
— И вы в этом сомневаетесь до сих пор? Так
знайте же, что каждая встреча с Эриком усиливала
мой страх, потому что эти приходы не успокаивали его,
как я надеялась, а напротив — он все больше сходил
с ума от любви, и я боюсь... Да, я очень боюсь!
— Вы его боитесь, но любите ли вы меня? А если
бы Эрик был красив, любили бы вы меня, Кристина?
— Несчастный! Зачем испытывать судьбу? Зачем
спрашивать меня о чувствах, сокрытых в глубине ду-
ши, как прячут грех?
Кристина тоже встала, обняла юношу своими пре-
красными дрожащими руками и произнесла:
— Послушайте, Рауль! Если бы я вас не любила,
я бы не позволила вам поцеловать себя. В первый и
последний раз. Вот мои уста!
Он поцеловал ее в губы, но окружавшая их ночь
испустила такой стон, что они бежали, будто от на-
двигающейся бури, и тут глазам влюбленных, где за-
стыл страх перед Эриком, предстала огромная ночная
птица, смотревшая на них сверху горящими глазами
сквозь струны лиры Аполлона.
XIV
Мастерский удар «любителя люков»
Рауль и Кристина бежали без передышки. Промчав-
шись через всю крышу с ощущением, что в спину им
смотрят горящие глаза, видевшие лишь в ночной тьме,
они остановились только на восьмом этаже. В тот ве-
чер спектакля не было и коридоры Оперы были пусты.
Неожиданно перед ними возник некий странный
силуэт, преградив путь:
— Сюда нельзя! — С этими словами человек ука-
зал на другой коридор, по которому они могли выйти
за кулисы.
Рауль хотел остановиться, потребовать объяснений.
— Проходите быстрее! — приказал человек в шап-
ке с заостренным верхом, задрапированный в простор-
ный плащ.
Кристина быстро увлекла Рауля дальше.
— Но кто это? Что еще за фигура? — спросил
юноша.
— Это Перс, — ответила Кристина.
— Что он здесь делает?
— Об этом никто не знает! Но его постоянно ви-
дят в Опере.
— Из-за вас я веду себя как трус, — заметил взвол-
нованный происшествием Рауль. — Вы заставляете
177
меня убегать от опасности, со мной такое случается впе-
рвые.
— Вот еще! — ответила Кристина, мало-помалу
успокаиваясь. — Похоже, мы сами вообразили себе
эту тень.
— Если мы вправду обнаружили Эрика, мне сле-
довало пригвоздить его к лире Аполлона, как приби-
вают к стенам летучих мышей бретонские крестьяне,
и не о чем было бы говорить.
— Какой смелый! Сначала вам пришлось бы под-
няться к подножию Аполлона, а это совсем непросто.
— И эти горящие как угли глаза были там...
— Теперь и вы, так же как я, готовы видеть его
повсюду. Но подумав и успокоившись, вы скажете себе:
«Я принял за горящие глаза две золотые звездочки,
которые разглядывали город сквозь струны лиры».
И Кристина спустилась еще на один этаж. Рауль
шел следом.
— Если вы окончательно решились бежать, Крис-
тина, — заговорил он, — я еще раз предупреждаю
вас, что лучше всего бежать немедленно. Зачем ждать
до завтра? Может быть, он подслушивал нас сегодня?
— Да нет же, нет! Повторяю вам: он работает над
своим торжествующим «Дон-Жуаном», и ему не до нас.
— Однако вы не совсем уверены в этом и посто-
янно оглядываетесь.
— Пойдемте в мою гримерную.
— Давайте лучше встретимся за пределами театра.
— Ни за что, до самого побега! Если я не сдержу
слова, это принесет нам несчастье. Я обещала встре-
чаться с вами только здесь.
— Как мне повезло, что он вам это разрешил, —
заметил Рауль с горькой иронией. — Знаете, вы про-
явили большое мужество, разыграв эту пьесу с помолв-
кой.
— Но ведь он об этом знает. Он сам сказал мне:
«Я верю вам, Кристина. Господин де Шаньи влюблен
178
в вас и должен уехать. Пусть он тоже узнает до своего
отъезда, что значит быть столь же несчастным, как я...»
— Пожалуйста, растолкуйте, что это значит.
— Это я должна спросить вас, мой друг: разве
когда любят, чувствуют себя несчастными?
— Да, Кристина, когда любят и нет уверенности
в том, что это взаимно.
— Вы имеете в виду Эрика?
— И Эрика, и себя, — грустно и задумчиво по-
качал головой юноша.
Тем временем они добрались до гримерной Крис-
тины.
— Почему вы полагаете, что здесь вы в большей
безопасности? — спросил Рауль. — Если вы слышали
его через стены, тогда и он может слышать нас.
— Нет! Эрик дал мне слово не приходить сюда,
и я верю его слову. Эта гримерная и та моя комната
в доме на озере принадлежат мне и только мне, для
него это священно.
— Как же вы смогли выйти отсюда и очутиться в
темном коридоре, Кристина? А что если попробовать
повторить каждое ваше движение?
— Это опасно, мой друг, потому что зеркало опять
может повернуться, и если я не успею убежать, то мне
придется идти до конца тайного прохода, ведущего к
берегам озера, и там уже звать Эрика.
— И он вас услышит?
— Откуда бы я его ни позвала, он меня везде
услышит. Он сам мне это сказал, а он совершенно
необычный человек. Не следует думать, Рауль, что
ему просто нравится жить под землей. Он гений, он
делает то, что никому не подвластно, знает то, что
никому в мире не известно.
— Берегитесь, Кристина, вы опять воображаете
себе призрака.
— Нет, он не призрак; это — человек неба и зем-
ли, только и всего!
179
— Человек неба и земли! Как вы говорите об этом!
Вы все еще готовы бежать?
— Да, завтра.
— Хотите, я скажу вам, почему я хотел бы совер-
шить это нынче ночью?
— Скажите, дорогой.
— Потому что завтра вы не посмеете решиться ни
на что!
— Тогда, Рауль, вы увезете меня против моей во-
ли. Разве не ясно?
— Итак, завтра в полночь я буду в вашей гример-
ной, — помрачнев, заявил юноша. — Что бы ни слу-
чилось, я сдержу обещание. Вы сказали, что после спек-
такля он должен ждать вас в столовой дома на озере?
— Именно там он назначил мне свидание.
— А как вы должны там оказаться, если не знаете,
как выйти из гримерной через зеркало?
— Я просто пойду прямо к озеру.
— Через подземелье? Через лестницы и коридо-
ры, где ходят рабочие сцены и обслуживающий пер-
сонал? Как вы сохраните это в тайне? Все зрители
последуют за Кристиной Даэ, и вы приведете к озеру
целую толпу.
Тогда Кристина достала из шкатулки огромный ключ
и показала Раулю.
— Что это такое? — спросил он.
— Вот ключ от решетки подвала на улице Скриба.
— Теперь мне все ясно, Кристина, это ход прямо
к озеру. Дайте мне этот ключ!
— Никогда! — ответила она с неожиданной си-
лой. — Это было бы предательством!
И тут Рауль увидел, как переменилась Кристина.
Смертельная бледность разлилась по ее чертам.
— О Господи! — воскликнула она.— Эрик! Эрик!
Сжальтесь надо мной!
— Замолчите! — приказал юноша. — Вы же са-
ми сказали, что он не может вас услышать.
180
Однако поведение певицы становилось все более
необъяснимым. Сцепив пальцы, она повторяла с испу-
ганным видом:
— О Господи! О Боже мой!
— В чем дело? — испугался Рауль.
— Кольцо...
— Что за кольцо? Умоляю, Кристина, придите в
себя.
— Золотое кольцо, которое он дал мне.
— Так это он вам вручил золотое кольцо? — Да, и
при этом добавил: «Я возвращаю вам свободу, Кристина,
но с условием, что это кольцо всегда будет на вашем
пальце. Пока оно у вас, вам не грозит никакая опасность
и Эрик останется вашим другом. Но если вы с ним рас-
станетесь, горе вам, Кристина: Эрик сумеет отомстить!»?
Друг мой! Теперь кольцо пропало! Горе нам!
Они напрасно разыскивали в гримерной кольцо. Его
нигде не было. Кристина никак не могла успокоиться.
— По-моему, когда я позволила вам поцеловать
меня там, наверху, под лирой Аполлона, — дрожа,
вспоминала она, — кольцо соскользнуло с пальца и
упало вниз на мостовую. Как же теперь его найти?
Какая страшная опасность грозит нам, Рауль! Ах! На-
до скорее бежать!
— Бежать немедленно! — подтвердил Рауль.
Но она колебалась. Ему показалось, что сейчас она
скажет «да». Однако ее светлые зрачки дрогнули, и
девушка сказала:
— Нет! Завтра!
И она поспешно, в полном смятении, покинула его,
продолжая на ходу ощупывать пальцы, в надежде что
кольцо вот-вот обнаружится.
Что касается Рауля, он вернулся к себе, чрезвы-
чайно озабоченный тем, что услышал от Кристины.
— Если только я не вырву ее из лап этого шар-
латана, — сказал он громко, ложась в постель, — она
погибнет. Но я ее спасу!
181
Он потушил лампу и в темноте вдруг поддался
желанию заклеймить Эрика. Он трижды выкрикнул:
— Шарлатан! Шарлатан! Шарлатан!
Тут он внезапно приподнялся, опершись на локоть,
и холодный пот выступил у него на висках. У подно-
жия кровати вдруг высветились два глаза, подобно
тлеющим уголькам. Они пристально воззрились на не-
го в кромешной тьме.
Рауль не был трусом, и все-таки его сотрясала дрожь.
Он протянул руку, неуверенно пошарил на ночном сто-
лике. Найдя коробок, он чиркнул спичкой. Горящие гла-
за исчезли. Ничуть не успокоенный, он подумал:
«Она мне сказала, что его глаза можно видеть
только в темноте, они исчезли, но он сам, возможно,
еще здесь».
Он встал, осторожно обошел комнату, обшарив все
углы. Он взглянул даже под кровать, как ребенок, и
громко произнес:
— Чему же верить?! Нельзя же верить в подоб-
ные сказки. Где кончается реальность и где начинается
фантастика? Что же она видела? Не померещилось ли
все это ей самой? — И он добавил с трепетом в го-
лосе: — А может быть, и мне померещилось? Видел
ли я только глаза, горящие в темноте? Может быть,
никаких горящих глаз и не было, все это лишь игра
воображения? Теперь я и сам не уверен. Во всяком
случае, я не поклянусь в этом.
Он снова лег в постель, вглядываясь во тьму.
В темноте вновь заблестели два глаза.
Рауль вздохнул. Усевшись на постели, он храбро
всмотрелся в горящие точки. После минутного молча-
ния он собрал все свое мужество и неожиданно для
себя самого выкрикнул:
— Это ты, Эрик? Человек, гений или призрак?
Это ты?
Подумав, он решил: «Если это он, то он на бал-
коне».
182
Тогда он вскочил, прямо в ночной рубашке бросился
к письменному столу и нащупал в ящике револьвер.
Вооружившись, он открыл стеклянную дверь. Ночь бы-
ла холодная. Рауль бросил взгляд на пустой балкон и
тут же вернулся, закрыв за собой дверь. Залез под
одеяло, с трудом унимая дрожь, положил револьвер на
ночной столик рядом с собой.
И вновь задул свечу.
Глаза по-прежнему светились на том же месте, у
изножия кровати. Находились ли они между кроватью
и оконным стеклом или за стеклом, на балконе? Вот
что хотел знать Рауль. И еще — он хотел узнать, при-
надлежат ли эти глаза человеческому существу? Он,
наконец, хотел знать все.
Хладнокровно, не спеша, стараясь не потревожить
нависшую темноту, юноша взял револьвер и прице-
лился.
Он целил прямо между двух золотых звездочек,
смотревших на него со странным, неподвижным блес-
ком. Потом перевел прицел чуть выше: ведь если это
глаза и если над ними есть лоб, он не промахнется...
Звук выстрела страшным грохотом нарушил тиши-
ну спящего дома... По коридорам застучали торопли-
вые шаги. Рауль, по-прежнему сидя в кровати, вытя-
нул руку, готовый выстрелить еще.
На этот раз звездочки исчезли.
Загорелся свет, появились слуги и перепуганный
граф Филипп:
— Что случилось, Рауль? — спросил он обеспо-
коенно.
— Да нет, ничего, наверное, мне это привиделось
во сне. Я стрелял по двум звездочкам, которые меша-
ли мне уснуть, — ответил юноша.
— Ты бредишь? Ты заболел!.. Прошу тебя, Ра-
уль, скажи, что случилось? — И граф отобрал у него
револьвер.
— Нет, нет! Это не бред!.. Впрочем, сейчас узнаем.
183
Он встал, накинул халат, надел шлепанцы, взял из
рук лакея светильник и выглянул на балкон.
Граф заметил, что окно пробито пулей на уровне
человеческого роста. Рауль нагнулся, осматривая балкон.
— Ага! Кровь... Кровь! — заметил он. — Вот и
здесь кровь! Тем лучше! Призрак, из которого течет
кровь, это куда менее опасно, — заметил он с усмешкой.
— Рауль! Рауль!
Граф тряс его, как если бы хотел прервать опасный
сон лунатика.
— Не надо, брат, я же не сплю! — запротестовал
недовольный Рауль.— Ты же видишь эту кровь. Мне
показалось, что это мне снится, но я выстрелил. Зна-
чит, это были глаза Эрика, и вот его кровь...
Потом, внезапно забеспокоившись, он добавил:
— В конце концов, может быть, я не прав, что
стрелял, и Кристина не простит мне... Этого бы не
произошло, если бы я из осторожности опустил шторы,
когда ложился спать.
— Рауль, ты с ума сошел? Проснись же!
— Опять ты за свое! Вы бы лучше, дорогой брат,
помогли мне найти Эрика. Ведь призрака, из которого
течет кровь, можно отыскать...
Его прервал камердинер графа:
— Это правда, сударь, на балконе кровь.
Слуга принес лампу, и в ее свете они разглядели
кровавый след, который тянулся вдоль края балкона к
водостоку и спускался по нему до самой земли.
— Друг мой, — сказал граф Филипп, — ты стре-
лял в кошку.
— Вот незадача, — рассмеялся Рауль, и смех его
болью отозвался в ушах графа. — Вполне возможно.
С Эриком возможно все. Эрик? А может, кот? Или
призрак? Существо из плоти или тень? С Эриком воз-
можно все!
Рауль начал выдвигать весьма странные предполо-
жения, логически связанные с его собственными раз-
184
мышлениями и рассказом Кристины Даэ, но это вко-
нец убедило присутствующих, что юноша «не в себе».
Сам граф начал опасаться того же самого, а позже
судебный следователь, прочитав рапорт комиссара по-
лиции, так и не понял, какое заключение можно из
этого сделать.
— Кто такой Эрик? — спросил граф, сжимая ру-
ку брата.
— Это мой соперник. И если он не умер, тем хуже
для меня!
Он отослал слуг, братья остались одни. Но нахо-
дившийся среди слуг камердинер графа услышал, как
Рауль решительным тоном произнес за закрывшейся
дверью:
— Вечером я похищу Кристину Даэ!
Впоследствии эта фраза была передана судебному
следователю Фору. Однако никому не известно, какой
разговор произошел между братьями в ту ночь.
Слуги рассказывали, что это была не первая ссора
между ними. Через стены доносились крики, речь шла
об актрисе, которую звали Кристина Даэ.
За завтраком граф Филипп — обычно он завтра-
кал в своем рабочем кабинете — приказал позвать к
нему Рауля. Пришел Рауль, мрачный и молчаливый.
Разговор был коротким.
Граф: Прочти вот это! (Он протянул брату
газету и ткнул пальцем в одну из заметок.)
Виконт, шевеля губами, прочитал следующее:
«Сенсация в предместье: только что состоялось об-
ручение мадемуазель Кристины Даэ, оперной певицы,
и виконта Рауля де Шаньи. Если верить закулисным
разговорам, граф Филипп поклялся, что впервые один
из Шаньи не сдержит своего обещания. Поскольку
любовь — а в Опере более, чем где бы то ни бы-
ло, — всемогуща, возникает вопрос: какие средст-
ва использует граф Филипп, чтобы помешать своему
185
брату повести к алтарю „Новую Маргариту"? Гово-
рят, братья обожают друг друга, но вряд ли братская
любовь одержит верх над просто любовью, пусть даже
и мимолетной».
Граф (печально): Ты видишь, Рауль, что ты
делаешь из нас посмешище. Эта малышка совсем
вскружила тебе голову россказнями о привидениях.
(Значит, виконт передал брату рассказ Крис-
тины.)
Виконт: Прощай, брат!
Граф: Значит, это решено? И сегодня ночью ты
уезжаешь? Вместе с ней? Надеюсь, ты не сделаешь
такой глупости! (Молчание виконта.) Я найду спо-
соб остановить тебя!
Виконт: Прощай, брат! (Выходит.)
Граф сам рассказал судебному следователю об этой
сцене, ему было суждено в последний раз в жизни
увидеть младшего брата в тот же вечер в Опере, за
несколько минут до исчезновения Кристины.
Рауль посвятил весь день приготовлениям к по-
бегу.
Лошади, экипаж, кучер, продукты, багаж, деньги
на дорогу, маршрут — было решено воспользовать-
ся железной дорогой, чтобы сбить Призрака со сле-
да, — все это занимало мысли виконта до девяти
вечера.
В девять часов к веренице экипажей перед Ротондой
присоединилась двухместная карета с плотно зашторен-
ными окнами и поднятыми стеклами. В нее были впря-
жены две резвые лошади, на козлах сидел кучер, лица
которого почти не было видно за многочисленными
складками длинного шарфа. Перед этой каретой стояли
еще три. Позже следствием было установлено, что это
были экипажи Карлотты, неожиданно возвратившейся
в Париж, Сорелли и графа Филиппа де Шаньи. Из
двухместной кареты никто не выходил. Кучер все время
186
оставался на козлах. Трое других кучеров также не по-
кидали своих мест.
Какой-то неизвестный, закутанный в черное пальто,
в черной шляпе из мягкого фетра, прошел по тротуару
между Ротондой и экипажами. Казалось, он внима-
тельно разглядывает двухместную карету. Он подошел
к лошадям, потом к кучеру, затем удалился, не сказав
ни слова. Следствие решило, что это был виконт де
Шаньи; я же в это не верю, потому что мне известно,
что в тот вечер, как обычно, виконт де Шаньи был
в цилиндре, который, кстати, был обнаружен позже.
Я полагаю, что это был Призрак, который знал обо
всем, как нам предстоит впоследствии убедиться.
По случайному совпадению в тот вечер вновь давали
«Фауста». В зале собралась самая блестящая публика.
Аристократы — обитатели предместья — были почти в
полном составе. В те времена владельцы абонементов
крайне редко делились своими ложами с представителями
финансовых и торговых кругов или с иностранцами. Те-
перь все переменилось: ложей какого-нибудь маркиза,
который по контракту является ее владельцем, пользует-
ся торговец солониной вместе с многочисленным семей-
ством, поскольку ложа оплачена им. А в ту эпоху по-
добные примеры встречались крайне редко. Ложи Опе-
ры представляли собой салон, где встречались люди
большого света, среди них попадались и те, кто и впрямь
любили музыку.
Все эти аристократы знали друг друга, хотя и не
обязательно поддерживали близкие отношения. Лич-
ность графа де Шаньи была достаточно известна.
Заметка в газете «Эпок» уже, должно быть, про-
извела определенный эффект, поэтому все глаза были
устремлены к ложе, где в одиночестве восседал граф
Филипп, внешне безразличный, с беспечной миной.
Женская половина блестящего собрания была заинтри-
гована в особенности, а отсутствие виконта служило
предметом пересудов и перешептываний под прикрытием
187
вееров. Кристину Даэ встретили довольно холодно: эта
публика не собиралась поощрять столь дерзких матри-
мониальных притязаний.
Певица сразу же отметила прохладное отношение
части зала, и ей стало не по себе.
Завсегдатаи, которые считали себя в курсе любовных
дел виконта, не преминули злорадно улыбнуться некото-
рым фразам в партии Маргариты. Они непроизвольно
повернулись к ложе графа де Шаньи, когда Кристина
спела: «О, как бы я узнать желала, кто юноша был тот,
что встретился со мною?».
Опершись подбородком о сложенные на барьере
ложи руки, граф, казалось, не обращал никакого вни-
мания на подобные манифестации. Он не отрывал глаз
от сцены, но что видел он? Казалось, что мысли его
блуждают где-то далеко.
Кристина на глазах теряла уверенность. Она вся
дрожала, надвигалась катастрофа. Каролюс Фонта
спрашивал себя, здорова ли она, сомневаясь, что она
сможет продержаться на сцене до конца акта, до сцены
в саду. А в зале вспоминали о несчастье, случившемся
с Карлотой именно в этом самом месте, когда она
издала этот исторический «квак», который моменталь-
но пустил под откос ее карьеру в Париже.
Именно в этот момент в ложе напротив сцены по-
явилась Карлотта — это был великолепный выход.
Бедняжка Кристина подняла глаза, предчувствуя но-
вый повод для волнений, и узнала соперницу. Ей по-
чудилась усмешка на губах Карлотты. Это спасло ее.
Она забыла обо всем, кроме того, что должна сегодня
вновь добиться триумфа.
И она запела, раскованно, от всей души. Она пы-
талась превзойти все, что делала до сих пор, и ей это
удалось. В последнем акте, когда она начала призы-
вать ангелов, уже воспарив над землей, зал затрепетал
от волнения, и многие почувствовали, как у них вы-
росли крылья за спиной.
188
Когда раздался этот неземной призыв, в центре
амфитеатра напротив актрисы встал человек и повто-
рил движение Кристины, как будто тоже пытаясь ото-
рваться от земли. Это был Рауль.
Ангелы света!
Ангелы пречистые!
Святой стеной мне станьте на защиту!
И Кристина, простирая руки в золотом сиянии рас-
пущенных по обнаженным плечам волос, бросила в зал
божественный призыв:
И душу мою прими
В свои небесные селенья!
На краткое мгновение театр неожиданно погрузил-
ся в темноту. Все произошло настолько быстро, что не
успели зрители вскрикнуть от изумления, как сцена
вновь залилась светом...
...Но Кристины Даэ там уже не было! Что с ней
сталось? Что это за миракль? Все недоуменно пере-
глядывались, и волнение тотчас охватило весь зал. Не
меньшее волнение воцарилось на сцене. Люди выбе-
жали из-за кулис, разглядывая место, где только что
стояла певица. Спектакль оборвался в невероятной не-
разберихе.
Так что же все-таки случилось с Кристиной? Какое
колдовство сорвало ее со сцены прямо на глазах тысяч
восторженных зрителей, буквально из рук Каролюса
Фонты? В самом деле, можно было задаться вопро-
сом: что если, вняв пламенной мольбе, ангелы дейст-
вительно унесли ее в небо?..
Рауль, по-прежнему стоявший в амфитеатре, вскрик-
нул. Граф Филипп выпрямился в своей ложе. Взгляды
зрителей перебегали со сцены на Рауля, потом на графа,
и некоторые спрашивали себя, не связано ли это неве-
роятное происшествие с заметкой в утренней газете. Но
вот Рауль стремительно оставил свое место, граф вышел
189
из ложи, и, пока опускали занавес, зрители устремились
за кулисы, возбужденно переговариваясь на ходу. Пуб-
лика жаждала объяснения, почему сорвался спектакль.
Все говорили разом. Каждый пытался по-своему объ-
яснить происшедшее. Одни считали, что Кристина сва-
лилась в люк, другие утверждали, что ее подняли ле-
бедкой наверх и что это, скорее всего, она стала жертвой
нового трюка, выдуманного новой дирекцией, третьи ду-
мали, что это шутка, тем более что в момент исчезно-
вения отключили свет в зале.
Наконец занавес медленно поднялся, и Каролюс
Фонта, подойдя к самому пульту дирижера, произнес
печальным и суровым голосом:
— Дамы и господа, произошло неслыханное собы-
тие, которое повергло нас в глубокое беспокойство.
Певица Кристина Даэ непостижимым образом исчезла
на наших глазах.
XV
Причудливый способ употребления
английской булавки
На сцене творилась невообразимая судорога. Артис-
ты, машинисты, танцовщицы, статисты, хористы, дер-
жатели абонементов — все суетились, кричали, толка-
лись. «Что могло с ней случиться?», «Она возне-
слась!», «Ее увез виконт де Шаньи!», «Нет, это
сделал граф!», «Да нет же, это Карлотта, это ее рук
дело!», «Нет, это Призрак!».
Кое-кто слегка посмеивался, особенно после того,
как внимательный осмотр люков и полов заставил от-
казаться от мысли о несчастном случае.
В галдящей толпе выделялись трое; тихо перегова-
риваясь, они разочарованно пожимали плечами. Это
были хормейстер Габриэль, администратор Мерсье и
секретарь Реми. Они удалились в узкий тамбур, ко-
торый соединяет сцену с фойе балета, и, укрывшись
позади огромных декораций, заговорили.
— Я стучал, но они не отвечают! Может быть, в
кабинете их нет? Однако проверить невозможно, по-
тому что ключи у них.
Так говорил секретарь Реми, и, вне всякого сомне-
ния, его слова относились к обоим директорам, кото-
рые в последнем антракте отдали указание не беспо-
коить их ни под каким видом. «Их нет ни для кого».
191
— И все же, — воскликнул Габриэль, — не каждый
день прямо со сцены в разгар спектакля похищают певиц!..
— Вы сказали им об этом? — спросил Мерсье.
— Я вернусь и попробую еще раз, — махнул ру-
кой Реми и убежал.
Тем временем к ним подошел заведующий поста-
новочной частью:
— Я вас ищу, господин Мерсье. Что вы оба здесь
делаете? Вас спрашивают, господин администратор!
— Я ничего не хочу предпринимать до прихода ко-
миссара, — заявил Мерсье. — Я уже послал за Миф-
руа. Когда он будет здесь, тогда и посмотрим.
— А я говорю вам, что надо немедленно спустить-
ся вниз, к «органу».
— Не раньше, чем придет комиссар...
— Я уже спускался в комнату с «органом».
— А, так что же вы видели?
— Ничего и никого! Слышите, никого!
— Но я-то что могу поделать?
— Разумеется. — И заведующий нервно потер ру-
ки. — Разумеется! Но если бы там был кто-нибудь из
осветителей, он объяснил бы нам, отчего вдруг на сцене
стало совершенно темно. А Моклера вообще нигде нет.
Вы понимаете?
Моклером звали бригадира осветителей, по веле-
нию которого на сцене Оперы день сменялся ночью.
— Моклера нигде нет, — повторил потрясенный
Мерсье. — А его помощники?
— Нет ни Моклера, ни помощников. Никого из
осветителей! Вы же не думаете, — раскричался вдруг
заведующий постановочной частью, — что девушка ис-
чезла сама по себе? Это же явно было подготовлено
заранее! А где наши директора? Я запретил спускаться
к пульту осветителей и даже выставил пожарного возле
«органа». Я сделал что-то не так?
— Так, так! Все правильно... Давайте подождем
комиссара.
192
Заведующий постановочной частью, сердито пожав
плечами, удалился, проклиная вполголоса этих «мок-
рых куриц», которые, поджав хвост, преспокойно за-
бились в угол в тот момент, когда в театре черт знает
что творится.
Однако Габриэля и Мерсье нельзя было обвинить
в том, что они забились в угол. Они получили указание,
которое парализовало все их действия: они не имели
права беспокоить директоров ни под каким предлогом.
Реми пытался нарушить это указание, но безуспешно.
В этот момент он как раз вернулся. На лице его
была написана полнейшая растерянность.
— Вы говорили с ними? — поспешно спросил
Мерсье.
— Когда в конце концов Моншармен открыл мне
дверь, — отвечал Реми, — глаза его вылезали из ор-
бит. Я подумал, что он кинется на меня с кулаками.
Я не мог вставить ни слова, и знаете, что он сказал?
Он спросил, есть ли у меня английская булавка. Я по-
качал головой, тогда он послал меня подальше. Я пы-
тался объяснить, что в театре происходит нечто неслы-
ханное, а он опять завел: «Английскую булавку! Дайте
скорее английскую булавку!» Он орал как сумасшед-
ший. Потом прибежал курьер и принес эту чертову
булавку. Отдал ему, и Моншармен тут же захлопнул
дверь перед моим носом. Вот и все.
— А вы не сказали ему, что Кристина Даэ...
— Хотел бы я вас видеть на моем месте... Он
исходил пеной! На уме у него была только булав-
ка. Мне кажется, если бы ее тотчас же не принесли,
его хватил бы удар. Разумеется, все это просто ненор-
мально, и наши директора, похоже, начинают сходить
с ума. — Недовольство секретаря было очевидным. —
Этому пора положить конец! — добавил он. — Я не
привык, чтобы со мной обращались подобным образом.
— Это еще одна проделка Призрака Оперы, —
неожиданно выдохнул Габриэль.
193
Реми ухмыльнулся. Мерсье вздохнул, казалось, он
собирался сообщить что-то важное и таинственное, но,
взглянув на Габриэля, делавшего ему красноречивые
знаки, промолчал.
Однако Мерсье, чувствуя, что в данном случае от-
ветственность падает на него, поскольку время идет, а
директора все не показываются, не выдержал:
— Ладно, я сбегаю за ними сам.
Габриэль, как-то сразу помрачневший, сурово оста-
новил его:
— Подумайте о том, что вы делаете, Мерсье. Ес-
ли они остались в своем кабинете, значит, так надо.
У Призрака Оперы в запасе много всяких фокусов.
Но Мерсье только покачал головой:
— Тем хуже! Если бы меня послушали раньше,
полиция давно бы все узнала.
И он удалился.
— Узнала что? — тотчас спросил Реми. — Ага,
вы молчите, Габриэль! И у вас тоже секреты... Было
бы лучше, если бы вы меня в это посвятили, если не
хотите, чтобы я счел всех вас сумасшедшими. Да, имен-
но сумасшедшими!
Габриэль округлил глуповатые глаза, сделав вид,
что не понял столь неподобающих господину секрета-
рю намеков.
— Какие еще секреты? — пробормотал он. — Не
знаю, о чем вы говорите.
На этот раз Реми просто вышел из себя.
— Сегодня вечером вот на этом самом месте, во
время антракта, Ришар и Моншармен, беседуя, жес-
тикулировали как умалишенные.
— Я этого не заметил, — растерянно сказал Габ-
риэль.
— Значит, вы единственный! Вы думаете, что я
их не видел? Думаете, господин Парабиз, директор
банка «Центральный кредит», тоже ничего не заме-
тил? И от господина посла Ла Бор дери это не укры-
194
лось? Нет, господин хормейстер, даже владельцы лож
и те показывали пальцем на наших директоров!
— Что же они делали такого особенного, наши ди-
ректора? — спросил Габриэль с самым простодушным
видом.
— Что они делали? Вы это знаете лучше, чем кто
бы то ни было! Вы были здесь! И наблюдали за
ними — вы и Мерсье. И только вы двое не смеялись...
— Я вас не понимаю.
Габриэль сделал отстраняющий жест — разведя руки,
он затем картинно уронил их, — и этот жест, очевидно,
означал, что данный вопрос его больше не интересует.
— Что это за новая причуда? — настойчиво до-
пытывался Реми.
— Они требовали, чтобы никто не смел к ним
приближаться.
— Как? Не хотели, чтобы к ним приближались?
— Да, и они никому не позволяли до себя до-
тронуться.
— Вы это верно заметили, что они никому не по-
зволяли до себя дотронуться, — подчеркнул Габри-
эль. — Вот это действительно странно.
— Значит, вы согласны со мной? Наконец-то!
И еще: они почему-то все время пятились назад.
— Ага! Вы обратили внимание, что директора пя-
тились назад, а я-то думал, что так ходят только раки.
— Не смейтесь, Габриэль! Не смейтесь!
— Я и не смеюсь, — запротестовал Габриэль, ко-
торый оставался серьезен, как Папа Римский.
— Объясните мне, пожалуйста, Габриэль, раз уж
вы так близки к дирекции, почему в антракте, после
сцены в саду, когда я протянул руку к господину Ри-
шару, Моншармен прошипел: «Отойдите! Отойдите!
Не дотрагивайтесь до него». Разве я прокаженный?
— Невероятно!
— А через несколько секунд, когда господин посол
Ла Бордери, в свою очередь, направился к Ришару, разве
195
вы не видели, как Моншармен бросился между ними и за-
кричал: «Господин посол, заклинаю вас, не прикасайтесь к
господину директору!»
— Фантастика! А что делал в это время Ришар?
— Что делал? Вы же сами видели. Он сделал
полуоборот и поклонился, хотя перед ним никого не
было. Потом попятился назад!
— Попятился?
— А Моншармен, который стоял позади него, то-
же резко повернулся и тоже попятился... Так они и
шли до самой лестницы затылком вперед! Или они
сошли с ума, или я ничего не понимаю!
— Может быть, — неуверенно предположил Габ-
риэль, — они репетировали... какое-то балетное па?
Господин секретарь был оскорблен такой вульгар-
ной шуткой в столь драматический момент. Он нахму-
рился, губы его сжались.
— Не хитрите, Габриэль. — Он наклонился к са-
мому уху собеседника. — За то, что здесь происходит,
вы с Мерсье тоже несете ответственность.
— А именно? — удивился Габриэль.
— Я думаю, Кристина Даэ не единственная, кто
исчез сегодня вечером.
— А? В самом деле?
— Никаких «в самом деле»! Вы мне можете объ-
яснить, почему, когда мамаша Жири спустилась в
фойе, Мерсье взял ее за руку и в темноте повел за
собой?
— Да что вы говорите! — воскликнул Габри-
эль. — А я и не заметил.
— Вы все прекрасно видели, Габриэль, поскольку
следовали за Мерсье и мамашей Жири до его кабине-
та. С того момента вас вместе с Мерсье видели, а
Жири никто больше не видел.
— Вы полагаете, что мы ее съели?
— Нет! Но вы ее заперли на два оборота в своем
кабинете; стоит пройти мимо, и услышишь крики...
196
Знаете, что именно? Она вопит из-за двери: «Банди-
ты! Бандиты!»
Течение этой престранной беседы было прервано
появлением запыхавшегося Мерсье.
— Ну вот, — угрюмо доложил он. — Это уже
переходит всякие границы. Я крикнул им, что дело
очень серьезное и срочное, что это я, Мерсье. Дверь
приоткрылась, и появился Моншармен. Он был бле-
ден, как бумага. «Чего вы хотите?» — спросил он
меня. Я ответил: «Кристину Даэ похитили». И знаете,
что он сказал? «Тем лучше для нее!» Он вложил мне
в руку вот это и снова закрыл дверь.
Мерсье разжал ладонь, Реми и Габриэль посмот-
рели на нее.
— Английская булавка! — воскликнул Реми.
— Странно! Очень странно! — совсем тихо про-
говорил Габриэль, не в силах справиться с дрожью.
В этот момент чей-то голос заставил всех троих
оглянуться:
— Простите, господа, не могли бы вы сказать, где
Кристина Даэ?
Несмотря на сложные обстоятельства, подобный
вопрос несомненно был бы встречен смехом, если бы
собеседники не прочли на лице юноши такое страда-
ние, что сразу почувствовали к нему жалость. Это был
виконт Рауль де Шаньи.
XVI
«Кристина! Кристина!»
Первое, о чем подумал Рауль сразу после фантасти-
ческого исчезновения Кристины Даэ, — о вмешатель-
стве Эрика. Обвиняя его, виконт уже не сомневался
в том, что Ангел Музыки обладает неограниченным,
почти сверхъестественным, могуществом на террито-
рии Оперы, где основал свою дьявольскую империю.
В безумии отчаяния и любви Рауль оказался на
сцене. «Кристина! Кристина!» — простонал он, ожи-
дая ее отклика со дна той темной пропасти, куда за-
тащил ее монстр, еще трепещущую от божественного
восторга, одетую в белый саван, — ведь она уже мыс-
ленно вручила себя ангелам в раю.
— Кристина! Кристина! — повторял Рауль, и ему
казалось, что он слышит в ответ крик девушки через
хрупкую перегородку, которая их разделяла. Он как
безумный ходил по сцене, терзаемый единственной мыс-
лью: спуститься! Спуститься вниз! В мрачные недра,
хотя все входы и выходы подземелья для него закрыты!
Преграда, что обычно так легко отодвигается в сто-
рону, открывая под собой пропасть, куда он неистово
стремился, — сегодня этот деревянный настил казался
непоколебимым, и двери на лестницы, ведущие в под-
земелья Оперы, тоже оказались закрыты. С криком
198
«Кристина!» он тщетно бился в двери. Над ним просто
издеваются. Считают его несчастным щенком, чей рас-
судок помрачился.
Предчувствия, одно страшнее другого, как молнии,
вспыхивали в воспаленном мозгу Рауля.
Очевидно, Эрик, узнав их тайну, понял, что Крис-
тина предала его. Какой же будет его месть? Что ос-
мелится сделать Ангел Музыки, сброшенный с пье-
дестала? Кристина, оказавшаяся в лапах всемогущего
монстра, неужели она потеряна навсегда?!
Рауль вспомнил два странно-зловещих глаза, рас-
секавших тьму своим золотым блеском, они напомина-
ли звезды в ночи или же глаза кошки. Ну конечно же!
Известно, что глаза некоторых людей-альбиносов, ка-
жущиеся днем кроткими, как у кролика, ночью выгля-
дят как кошачьи.
Да, да, он стрелял вчера и именно в Эрика! Как
же ему не удалось убить его?! И злодей сбежал по
водосточной трубе, как это делают кошки или ноч-
ные грабители, которые, как рассказывают, по трубе
могут взобраться хоть на небо. Нет никакого сомнения,
что Эрик собирался предпринять против юноши реши-
тельные меры, но был ранен. Видимо, ему удалось
спастись и его гнев обрушился на бедную Кристину.
Такие жестокие мысли одолевали Рауля, когда он
спешил к гримерной певицы.
«Кристина! Кристина!» Горькие слезы обжигали гла-
за юноши, когда он открыл дверь и с порога увидел
разбросанную по комнате одежду его юной невесты, при-
готовленную для побега. Почему она не захотела убежать
раньше?.. Почему легкомысленно играла с надвигающей-
ся бедой?..
Почему, питая к нему столь возвышенную жалость,
бросила в последнем порыве этому демону свой боже-
ственный призыв?
Рауль, глотая душившие его слезы, клятвы и про-
клятия, бросился к большому зеркалу, нажимая, давя
199
на бесчувственное стекло, которое однажды поверну-
лось, чтобы пропустить Кристину в подземелье. Но
зеркало, очевидно, повиновалось только Эрику... Или
жесты здесь бессмысленны и нужны какие-то особые
заклинания? Когда он был ребенком, ему рассказывали
о предметах, повинующихся магическому слову.
И вдруг Рауль вспомнил... «Решетка, выходящая
на улицу Скриба. Подземный ход, который ведет от
озера наверх, на улицу Скриба». Да, об этом говорила
ему Кристина! Но увы! В шкатулке, хранившей тяже-
лый ключ, его не оказалось... И все-таки он помчался
на улицу Скриба.
Дрожащими руками он ощупывал снаружи гигантские
каменные плиты, ища лазейку, и вдруг увидел решетки...
какая из них? Эта или та? Бессильным взглядом он пы-
тался проникнуть внутрь. Там царила глубокая ночь. Он
вслушался: какая тишина! Он обошел здание и увидел
еще решетки. Это были ворота, ведшие в административ-
ный двор.
Рауль побежал к консьержке.
— Простите, мадам, вы не могли бы показать мне
решетчатую дверь, да, дверь в виде железной решетки,
которая выходит на улицу Скриба и ведет к озеру?
Да, в то самое озеро под землей... под зданием Оперы.
— Да, сударь, я знаю, что под Оперой есть озеро,
но не знаю, какая дверь ведет туда. Я никогда там не
бывала.
— А улица Скриба, мадам? Улица Скриба? Вы
никогда не проходили по улице Скриба?
Она расхохоталась. Она просто зашлась от смеха.
Выругавшись сквозь зубы, Рауль бросился вниз по лест-
нице, пробежал через служебные помещения и вновь
оказался на освещенной сцене.
Когда он наконец остановился, его сердце было го-
тово пробить грудную клетку. А вдруг Кристину уже
нашли? Увидев небольшую группу людей, он обратился
к ним с вопросом:
200
— Простите, господа, вы не видели Кристину
Даэ?
Те рассмеялись.
В ту же минуту сцена задрожала под тяжелыми
шагами, и в окружении черных фраков появился чело-
век, со спокойным и приятным выражением розового
пухлого лица, вьющимися волосами и приветливыми го-
лубыми глазами. Администратор Мерсье указал Раулю
на прибывшего:
— Вот человек, которому нужно задать ваш во-
прос. Разрешите представить вам комиссара полиции
Мифруа.
— А, господин виконт де Шаньи! Рад вас видеть,
сударь, — сказал комиссар. — Соблаговолите пройти
со мной. А теперь скажите, где директора Оперы? Где
они?
Поскольку администратор хранил молчание, секре-
тарь Реми взял на себя труд сообщить комиссару, что
господа директора заперлись в своем кабинете и еще
ничего не знают о случившемся.
— Возможно ли это? Пойдемте в кабинет!
И господин Мифруа в сопровождении все разрас-
тавшейся свиты направился в администрацию. Мерсье
воспользовался суматохой, чтобы сунуть Габриэлю в
руку ключ от своего кабинета.
— Скверный поворот, — шепнул он. — Пойди вы-
пусти на свежий воздух мамашу Жири.
Они подошли к директорской двери, и Мерсье по-
просил директоров откликнуться, но тщетно.
— Именем закона, откройте! — прозвучал ясный,
слегка обеспокоенный голос Мифруа.
Наконец дверь открылась. Вслед за комиссаром все
поспешили войти.
Рауль был последним. Едва он направился за все-
ми, на его плечо опустилась чья-то рука, и он услышал,
как кто-то прошептал ему:
— Секреты Эрика никого не касаются!
201
Он оглянулся, подавив готовое вырваться воскли-
цание. Рука, только что коснувшаяся его плеча, теперь
была прижата к губам странного персонажа с темным
лицом, с золотисто-зелеными глазами, напоминавшими
яшму, в папахе из каракуля... Перс!
Незнакомец продолжал жестом призывать к мол-
чанию, и в тот момент, когда оторопевший виконт,
справившись с замешательством, собрался осведомить-
ся о причине столь странного вмешательства, тот кив-
нул головой и исчез.
XVII
Удивительные признания мамаши Жири,
раскрывающие секрет ее личных отношений
с Призраком Оперы
1 1режде чем последовать за комиссаром полиции
Мифруа в кабинет директоров, хочу с позволения чи-
тателя задержать его внимание на необычайных собы-
тиях, которые произошли незадолго до того в кабинете,
куда безуспешно пытались проникнуть секретарь Реми
и администратор Мерсье и где столь плотно затвори-
лись господин Ришар и Моншармен. Я собираюсь по-
ведать читателю то, чего он еще не знает, но что я
считаю своим историческим долгом — я хочу сказать:
своим долгом историка — сообщить ему.
Я уже имел повод отметить, как изменилось с не-
которых пор — причем в худшую сторону! — настро-
ение господ директоров, и дал понять, что единствен-
ной причиной такой трансформации могли быть только
события, связанные с падением люстры в известных
читателю обстоятельствах.
Итак, сообщаем — несмотря на все желание господ
директоров утаить от всех факт, — что Призрак спо-
койно получил свои первые двадцать тысяч франков.
Разумеется, это сопровождалось стонами и скрежетом
зубов. События же развивались следующим образом.
Однажды утром директора обнаружили на своем
письменном столе конверт, на котором был написан
203
адрес: «Господину П. О. лично». В конверт была вло-
жена записочка от самого П. О.:
«Пришла пора выполнить обязательства, изложен-
ные в известном вам перечне обязанностей. Вы вло-
жите в конверт двадцать банкнот по тысяче франков,
запечатаете его вашей печатью и передадите мадам
Жири, которая сделает все необходимое».
Директора не заставили просить себя дважды; не тра-
тя времени на размышления по поводу того, каким дья-
вольским образом этот конверт был доставлен в их каби-
нет, который они всегда тщательно запирали на ключ, они
решили поймать наконец таинственного вымогателя. Рас-
сказав обо всем — под величайшим секретом — Габриэ-
лю и Мерсье, они вложили в конверт требуемую сумму и,
не требуя никаких объяснений, вручили его мадам Жири,
к тому времени вновь приступившей к своим обязаннос-
тям. Она нисколько не удивилась. Думаю, мне не нужно
говорить о том, что за ней следили! Она тут же отправи-
лась в ложу Призрака и оставила драгоценный конверт на
подлокотнике кресла. Оба директора вместе с Габриэлем
и Мерсье спрятались так, чтобы ни на секунду не терять
из виду конверт во время спектакля; но даже после спек-
такля они не сдвинулись с места, поскольку конверт остал-
ся на месте; вот уже и театр опустел, ушла мадам Жири,
но оба директора, Габриэль и Мерсье все еще наблюдали
из своего укрытия. Им это надоело, и, убедившись, что
печати не тронуты, они вскрыли конверт.
На первый взгляд Ришару и Моншармену по-
казалось, что купюры на месте, но, приглядевшись по-
внимательнее, они поняли, что купюры-то не те. Два-
дцать настоящих испарились; их заменили на двадцать
билетов «Sainte Farce»! Пришедшие было в ярость ди-
ректора вдруг испугались.
— Это посильнее, чем фокусы Робер-Удэна! —
воскликнул Габриэль.
— Да, — парировал Ришар, — и обошлось нам
это куда дороже!
204
Моншармен хотел было послать за комиссаром, но
Ришар был против. У него уже был готов другой план:
«Мы смешны! Нас просто засмеют! Призрак выиграл
первый тур, а мы выиграем второй». Он, разумеется,
подразумевал платеж следующего месяца.
Их так ловко одурачили, что все последующее вре-
мя директора пребывали в весьма подавленном состо-
янии. И, честное слово, это было вполне понятно. Если
комиссар до сих пор не был вызван, то лишь потому,
что директора все еще считали это, без сомнения, лишь
отвратительной шуткой бывших директоров, о которой
не следовало никому сообщать, не узнав разгадки. Хо-
тя иногда эту версию Моншармена сменяла другая:
ведь и Ришар порой любил пошутить. Тем не менее
директора, готовые ко всему, ждали продолжения со-
бытий и продолжали следить за мадам Жири, которой
Ришар приказал ни о чем не сообщать. «Если она
сообщница Призрака, — говорил он, — то деньги-то
уже давно исчезли. Но, я думаю, она просто дура!»
— В этом деле дураков и так хватает, — задум-
чиво ответил Моншармен.
— Могли ли мы подумать, что случится что-либо
подобное? — простонал Ришар. — Но не бойся: уж
в следующий раз я возьмусь за дело со всеми предо-
сторожностями.
Тем временем следующий раз наступил. Как раз
в этот день произошло похищение Кристины Даэ.
Утром директора получили послание от Призрака,
напоминавшее о подошедшем сроке платежа.
«Условия все те же, — любезно поучал П. О., —
в прошлый раз все было удачно. Конверт, в который
вы положите двадцать тысяч франков, передайте бес-
подобной мадам Жири».
К записке прилагался обычный конверт. Остава-
лось только положить в него деньги.
Операция должна была состояться в тот же вечер
за полчаса до спектакля. То есть за полчаса до поднятия
205
занавеса и начала достопамятного представления «Фа-
уста» мы войдем в убежище директоров.
Ришар показал конверт Моншармену, потом тща-
тельно пересчитал деньги, положил их в конверт, но
не запечатал его.
— А сейчас позовите мамашу Жири, — прика-
зал он.
Послали за старушкой.
Она вошла и присела в изящном реверансе. На ней
было все то же платье из черной тафты, которая мес-
тами отдавала ржавчиной, а кое-где и сиреневым, и
шляпа цвета копоти с перьями. Она была в прекрасном
расположении духа и тут же сказала:
— Добрый вечер, господа! Вы ведь опять насчет
конверта?
— Да, мадам Жири, — чрезвычайно любезно ска-
зал Ришар. — Насчет конверта... И насчет еще кое-
чего.
— К вашим услугам, господин директор, к вашим
услугам. Скажите, а что это за «еще кое-что»?
— Сначала, мадам Жири, мне хотелось бы задать
вам небольшой вопрос.
— Задавайте, сударь. Мадам Жири здесь, чтобы
отвечать на любые вопросы.
— Вы по-прежнему ладите с Призраком?
— Куда уж лучше, господин директор, лучше не
бывает.
— А, это радует... Тогда скажите, мадам Жи-
ри, — доверительным тоном произнес Ришар. — Мы
ведь можем себе это позволить. Вы не дура.
— Но, господин директор! — воскликнула биле-
терша, и черные перья ее шляпы цвета копоти пере-
стали колыхаться. — Уверяю вас, что в этом никто
никогда не сомневался.
— Мы и не сомневаемся. Значит, мы поладим.
История с Призраком ведь просто шутка, не так ли?
Но, между нами, она слишком затянулась.
206
Мадам Жири посмотрела на директоров так, будто
они говорили по-китайски. Она подошла к столу Ри-
шара и довольно встревоженно сказала:
— Что вы имеете в виду?.. Я вас не понимаю!
— Да нет же, вы нас очень хорошо понимаете.
В любом случае вы должны нас понять. И для начала
вы скажете нам, как его зовут.
— Кого это?
— Того, чьей сообщницей вы являетесь, мамаша
Жири!
— Я — сообщница Призрака? Я?! Сообщница
в чем?
— Вы делаете все, что он хочет.
— Это вовсе меня не затрудняет.
— Но он всегда дает вам чаевые!
— Не жалуюсь!
— Сколько он платит вам за то, что вы передаете
ему конверт?
— Десять франков.
— Однако! Не много же!
— Это почему?
— Сейчас я вам объясню, мамаша Жири. А по-
ка что мы хотели бы узнать, какая сверхъестественная
причина побудила вас преданно служить именно этому
Призраку? Ведь дружбу и преданность мамаши Жири
нельзя завоевать за сто су или десять франков.
— Вот это правда! И, клянусь, могу сообщить вам
эту причину, господин директор! В этом уж точно нет
ничего бесчестного!.. Напротив...
— Мы в этом не сомневаемся, мамаша Жири.
— Так вот... Призрак не любит, когда я расска-
зываю о нем всякие истории.
— Ха! Ха! — Ришар ухмыльнулся.
— Но эта история касается только меня, — про-
должала старушка. — Значит, дело было в ложе номер
пять. Однажды вечером я там нашла письмо для меня,
что-то вроде записки, написанной красными чернилами.
207
Эту записку, господин директор, мне даже не нужно
перечитывать, я помню ее наизусть и не забуду, даже
если проживу сто лет!
И мадам Жири, выпрямившись, с трогательным
красноречием пересказала письмо:
— 1825: мадемуазель Менетрие, корифейка, стала
маркизой де Кюсси.
1832: мадемуазель Мари Тальони, танцовщица,
превратилась в графиню Жильбер де Вуазен.
1846: танцовщица Сота вышла замуж за брата ис-
панского короля.
1847: Лола Монтес, танцовщица, вступила в мор-
ганатический брак с королем Людвигом Баварским и
получила титул графини де Лансфельд.
1848: мадемуазель Мария, танцовщица, стала ба-
ронессой д’Эрмевиль.
1870: Тереза Эслер, танцовщица, выходит замуж
за Дона Фернандо, брата португальского короля...
Ришар и Моншармен слушали старушку со все возра-
стающим удивлением. Перечисляя все эти выходящие из
обычных рамок блистательные браки, старушка оживи-
лась, выпрямилась, набралась храбрости и с вдохновением
предсказательницы выкрикнула последнюю фразу этого
пророческого письма звенящим от гордости голосом:
— 1885: Мэг Жири — императрица!
Изнуренная этим последним усилием, билетерша
опустилась на стул со словами: «Господа, там стояла
подпись: „Призрак Оперы**! До меня и раньше дохо-
дили слухи о Призраке, но я не особенно в них верила.
Но я поверила окончательно с того самого дня, когда
он объявил, что моя малышка Мэг, плоть от плоти
моей, станет императрицей».
По правде говоря, не надо было долго разгляды-
вать восторженную физиономию мамаши Жири, чтобы
понять, чего можно было добиться от дамы, обреме-
ненной столь «блестящим» интеллектом, при помощи
двух слов: «Призрак» и «императрица».
208
Но кто же все-таки дергает за веревочки этой не-
лепой марионетки? Кто?
— Вы никогда его не видели, он с вами разгова-
ривает, и вы верите всему, что он вам скажет? —
спросил Моншармен.
— Да. Во-первых, это благодаря ему моя Мэг стала
корифейкой. Я сказала Призраку: «Чтобы она в 1885-м
стала императрицей, нечего терять время — она должна
стать корифейкой сейчас же». Он сказал: «Заметано».
Он только слово замолвил господину Полиньи, и дело
было сделано...
— Так, значит, господин Полиньи его видел!
— Нет, как и я, но он его слышал! Призрак что-то
ему шепнул на ухо, ну, вы знаете, в тот вечер, когда
он, побледнев, вышел из ложи номер пять.
Моншармен вздохнул.
— Вот так история! — простонал он.
— О, — снова заговорила мамаша Жири, — я всег-
да знала, что у Призрака и господина Полиньи есть свои
секреты. Господин Полиньи исполнял все, о чем просил
его Призрак... Директор ни в чем ему не отказывал.
— Слышишь, Ришар, Полиньи ни в чем не отка-
зывал Призраку!
— Да, да! Я слышал! — заявил Ришар. — Поли-
ньи — друг Призрака! А мадам Жири — подруга
Полиньи... Делайте выводы! — довольно грубо добавил
он. — Но меня вовсе не интересует господин Полиньи.
Единственный человек, чья судьба меня действительно
волнует, — я этого не скрываю! — это мадам Жири!..
Мадам Жири, вы не знаете, что в этом конверте?
— Боже мой! Нет, конечно!
— Ну так смотрите!
Мадам Жири с волнением заглянула в конверт, и
ее глаза тут же заблестели.
— Тысячефранковые банкноты! — воскликнула она.
— Да, мадам Жири! Да! Тысячефранковые банк-
ноты! И вы об этом отлично знаете!
209
— Я, господин директор? Клянусь вам...
— Не клянитесь, мадам Жири! А теперь я вам
скажу, зачем еще вас вызвал. Мадам Жири, сейчас
вас арестуют.
Два черных пера на шляпе цвета копоти обычно
имели форму вопросительных знаков, но тут они бы-
стро стали восклицательными; что же до самой шляпы,
крепившейся на шиньоне, она угрожающе накренилась.
Удивление, возмущение, протест и испуг — все эти
чувства у матушки малышки Мэг соединились в до-
вольно нелепом пируэте — нечто вроде глиссада, —
и с видом оскорбленной добродетели она одним прыж-
ком достигла директорского кресла. Ришар невольно
отшатнулся.
— Меня арестуют!
Странно, что, произнося эти слова, мамаша Жири
не выплюнула в лицо господину Ришару три остав-
шихся у нее зуба.
Но господин Ришар показал себя просто героем.
Он не отступил ни на шаг. Он, будто репетируя сцену
в полиции, угрожающе показывал пальцем на билетер-
шу ложи №5:
— Вас арестуют, мадам Жири, как воровку!
— А ну повтори!
И, размахнувшись, мадам Жири ударила господина
директора Ришара по щеке, прежде чем успел вмешать-
ся господин директор Моншармен. Но директорской
щеки коснулась не иссушенная рука холерической ста-
рухи, а только конверт, виновник скандала. Магический
конверт раскрылся, и банкноты закружились в фантас-
тическом танце, словно стайка огромных бабочек.
Директора вскрикнули, так как одна и та же мысль
заставила обоих броситься на колени и лихорадочно со-
бирать бесценные бумажки, торопливо их пересчитывая.
— Они все еще настоящие? — спросил Мон-
шармен.
— Они все еще настоящие? — спросил Ришар.
210
— Настоящие! — закричали они в один голос.
А над ними скрежетали три зуба мадам Жири, из-
вергавшей поток сквернословия. Отчетливо слышалось
только:
— Я — воровка! Я?
Она задыхалась. Она кричала:
— Меня нагло оклеветали!
Потом вдруг внезапно подскочила к Ришару.
— Во всяком случае, вам, мусье Ришар, — выда-
вила она, — вам лучше меня известно, куда девались
двадцать тысяч франков!
— Мне? — воскликнул Ришар в изумлении. —
Откуда?
Тотчас Моншармен, суровый и обеспокоенный, по-
требовал, чтобы она высказалась яснее:
— Что это значит? Почему вы утверждаете, что
господин Ришар знает лучше вас, куда девались два-
дцать тысяч?
Ришар, чувствуя, что краснеет под пристальным
взглядом Моншармена, взял матушку Жири за руку и
жестоко встряхнул. Он вскричал громоподобным голо-
сом:
— Почему я знаю лучше, куда делись эти деньги?
Почему?!
— Потому что они прошли через ваш карман! —
выдохнула старая дама, глядя на него, как глядят на
порождение дьявола.
Теперь настала очередь Ришара. Он был сражен,
как ударом молнии, сначала тяжестью неожиданного
обвинения, потом подозрительным взглядом Моншар-
мена. Утратив самообладание, столь необходимое ему
в тот момент, он едва собрался с силами, чтобы от-
вергнуть столь гадкое обвинение.
Так самые невинные люди, застигнутые врасплох,
то бледнеют, то краснеют, могут пошатнуться, или вы-
прямиться, или рухнуть в бездну, или протестовать, или
вообще молчать, когда надо бы говорить, или хотя бы
211
бормотать что-нибудь, оказываются виноватыми — ни
с того ни с сего.
Моншармен унял воинственный порыв, с которым
ни в чем не повинный Ришар готов был броситься на
мадам Жири, и ласково задал ей вопрос:
— Как могли вы заподозрить моего коллегу в том,
что он положил себе в карман двадцать тысяч франков?
— Я ничего такого не говорила! — заявила с вы-
зовом матушка Жири. — Просто я собственными ру-
ками вложила эти двадцать тысяч в карман господи-
на Ришара, — потом добавила вполголоса: — Тем
хуже, раз уж так вышло, пусть Призрак простит меня.
Ришар собирался снова возмутиться, но Моншар-
мен властно удержал его:
— Извини! Позволь этой женщине объясниться.
Я сам расспрошу ее. А вообще-то странно, что ты
взял подобный тон. Мы близки к раскрытию этой
загадки, а ты так разгневался. Ты не прав. Меня,
например, это просто забавляет.
Мадам Жири с видом жертвы подняла на него
глаза, в которых светилась несокрушимая вера в свою
невиновность.
— Вы говорите, что в конверте, который я сунула
в карман господина Ришара, было двадцать тысяч фран-
ков, но повторяю: я ничего об этом не знала, да ведь и
господин Ришар сам не знал.
— Вот! Вот! — подхватил тут же Ришар, сразу
повеселев, что весьма не понравилось Моншармену. —
Я тоже ничего не знал! Вы кладете мне в карман два-
дцать тысяч, а я об этом не знаю. Интересное дело,
а, мадам Жири?
— Да, — кивнула грозная дама, — это правда. Ни
вы, ни я — мы ничего не знали об этом. Но вы-то точно
должны были в результате обнаружить эти деньги.
Ришар попросту проглотил бы мадам Жири, если
бы здесь не было Моншармена, но тот невольно слу-
жил ей защитой, и допрос был продолжен:
212
— Какой именно конверт вы положили в карман
господина Ришара? Ведь не тот, что был дан нами,
его вы на наших глазах унесли в ложу номер пять, и
там денег не было?
— Простите, как раз тот, который дал мне госпо-
дин директор, я и сунула ему в карман, — объяснила
матушка Жири. — А другой, совершенно такой же, я
положила в ложу Призрака, тот был у меня в рукаве,
и его дал мне Призрак!
С этими словами матушка Жири вытащила из рукава
запечатанный конверт, во всем, включая надпись, похожий
на тот, в котором лежали двадцать тысяч. Директора вы-
хватили его. Рассмотрев, они констатировали, что печать на
конверте — их собственная. Вскрыли конверт... Внутри
оказалось двадцать билетов «Sainte Farce» — точно таких,
которые привели их в недоумение в прошлом месяце.
— Как это просто, — заметил Ришар.
— Совсем просто, — торжественно подтвердил Мон-
шармен.
— Самые эффектные фокусы — всегда самые
простые. Достаточно иметь ловкого сообщника...
— Или сообщницу, — подхватил Моншармен и
продолжил, не сводя взгляда с мадам Жири, словно
желая ее загипнотизировать: — Так это Призрак вру-
чил вам конверт, Призрак заставил вас подменить его,
не так ли? Призрак сказал, чтобы вы положили другой,
подмененный конверт в карман господина Ришара?
— Да, именно он!
— Тогда не продемонстрируете ли вы нам свои
способности, мадам? Вот конверт. Делайте, как если
бы мы ничего не знали.
— К вашим услугам, господа.
Матушка Жири взяла конверт с двадцатью тыся-
чами и направилась к двери, собираясь выйти. Но ди-
ректора перехватили ее:
— Ну уж нет! Не стоит нас разыгрывать еще раз!
С нас довольно!
213
— Простите, господа, — извинилась пожилая жен-
щина. — Простите... Вы сказали, чтобы я сделала все
так, будто вы ничего не знаете. Так вот, если бы вы
ничего не знали, я бы ушла с вашим конвертом.
— А как бы вы тогда сунули его в мой карман? —
вопросил Ришар, на которого косо поглядывал Мон-
шармен, продолжая держать в поле зрения мадам Жи-
ри, что было весьма затруднительно. Но Моншармен
был готов на все, чтобы докопаться до истины.
— Я должна была положить его в ваш карман в
тот момент, когда вы меньше всего этого ожидаете,
мусье директор. Вы ведь знаете, что по вечерам я
часто прогуливаюсь за кулисами и, как мать, имею
право отводить дочку в фойе балета, приносить ей
носочки, когда идет дивертисмент, и маленькую фляж-
ку, то есть вхожу и выхожу когда вздумается. Там
снуют держатели лож и прочие... Да и вы, мусье, тоже
бываете там. Так вот, я прохожу сзади вас и незаметно
опускаю конверт в задний карман вашего фрака. И ни-
какого колдовства!
— Никакого колдовства! — прорычал Ришар, вра-
щая глазами, как Юпитер-громовержец. — Никакого
колдовства! Но вот я ловлю вас на слове, старая ведьма!
Ругательство обидело почтенную даму меньше, чем
сомнение в ее честности. Она выпрямилась и, окры-
сившись, выставила вперед все три зуба:
— Это насчет чего же?
— Насчет того, что в тот вечер я выходил в зри-
тельный зал понаблюдать за ложей номер пять и за
фальшивым конвертом, который вы туда отнесли. И ни
разу не спускался в фойе балета.
— Так это не в тот вечер я сунула вам конверт,
мусье директор! Это было на следующем спектакле!
Погодите, то был вечер, когда заместитель министра...
При этих словах Ришар резко остановил мадам Жири.
— И правда, — нахмурился он. — Что-то припо-
минаю... Теперь вспомнил! Господин заместитель мини-
214
стра пришел за кулисы и вызвал меня. Я спустился в
фойе балета, заместитель министра и его заместитель
были уже там. Вдруг я поворачиваюсь... И сзади стоите
вы! Мне даже показалось, что вы задели меня, и больше
никого сзади не было. О, я как сейчас вижу вас!
— Да, так оно и было, господин директор, так оно
и было! Тогда-то я и завершила эту проделку... Этот
карман очень удобный!
И мадам Жири продублировала свои слова жестом.
Она прошла за спину Ришара и так ловко, что сам
Моншармен, который смотрел во все глаза, поразился,
опустила конверт в карман господина директора.
— Ну конечно! — воскликнул немного побледнев-
ший Ришар. — Весьма ловко со стороны Призрака!
Перед ним стояла проблема: устранить опасного по-
средника между тем, кто дает двадцать тысяч франков,
и тем, кто их принимает. Потом ему оставалось лишь
взять их из моего кармана так, чтобы я не заметил, тем
более что я даже не знал, что деньги там... Великолеп-
но, не правда ли?
— Великолепно! Разумеется, великолепно, — про-
ворчал Моншармен. — Только ты забываешь, Ришар,
мой друг, что из этих двадцати тысяч, вложенных в
этот конверт, половина принадлежала мне, а в мой
карман ничего не положили...
XVIII
Продолжение забавных маневров
с английской булавкой
Последняя фраза Моншармена слишком прозрачно
намекала на подозрение, под которым отныне находил-
ся его коллега. В конце концов после бурных объяс-
нений было решено, что с этой минуты Ришар будет
беспрекословно слушаться Моншармена и помогать
ему искать мерзавца, разыгравшего их.
Теперь мы подходим к антракту после сцены в
саду, когда секретарь Реми, от которого ничто и ни-
когда не ускользает, отметил странное поведение ди-
ректоров, и нам легко будет понять, почему они вели
себя столь нелепым образом, который так не соответ-
ствует директорскому достоинству.
Поступки Ришара и Моншармена были обусловле-
ны только что сделанным ими открытием; поэтому, во-
первых, в тот вечер Ришар должен был в точности
копировать свои передвижения и жесты в день исчез-
новения первых двадцати тысяч франков; во-вторых,
Моншармен не должен был ни на секунду упускать из
виду задний карман фрака Ришара, куда мадам Жири
должна была вложить новый конверт.
В том самом месте, где он находился во время визита
заместителя министра изящных искусств, стоял Ришар, а
в нескольких шагах от него и чуть позади — Моншармен.
216
Мадам Жири прошла, коснулась Ришара, положи-
ла конверт с двадцатью тысячами франков в задний
карман директора и исчезла...
Вернее, ее к этому принудили. Выполняя отданный за-
ранее приказ Моншармена, Мерсье закрыл достославную
даму в кабинете, чтобы она не могла общаться с Призра-
ком. И она это допустила, с видом ощипанной курицы она
моргала испуганными глазами, так как в коридоре ей уже
чудились гулкие шаги комиссара, и испускала вздохи, спо-
собные обрушить колонны парадной лестницы.
Все это время Ришар сгибался, приседал, делал ре-
верансы, кивал, пятился назад, будто перед ним стоял
всемогущий чиновник — заместитель министра изящ-
ных искусств.
Однако если подобные вежливые пассы не вызвали
бы никакого удивления, будь здесь заместитель мини-
стра, то они же повергли свидетелей этой необъясни-
мой сцены во вполне естественное замешательство те-
перь, когда перед директором никого не было.
Но Ришар адресовал приветствия пустоте, склонялся
перед пустым местом и пятился, не сводя глаз с пустоты.
В нескольких шагах от него Моншармен проделы-
вал не менее странные вещи: отталкивал Реми и умо-
лял посла Ла Бор дери и директора банка «Централь-
ный кредит» не прикасаться к господину директору.
Пятясь, приветствуя несуществующих гостей, Ри-
шар дошел до коридора, ведущего в служебные поме-
щения. Сзади за ним непрестанно наблюдал Моншар-
мен, а сам Ришар следил за тем, что делается перед
ним. Моншармен при этом преследовал собственную
идею — выяснить, не повинен ли в исчезновении де-
нег посол, или директор банка, или секретарь Реми.
Само собой разумеется, это необычное представле-
ние, которое дали оба директора Национальной акаде-
мии музыки, не осталось незамеченным. Их видели.
Ришару и Моншармену еще повезло, что во время
этой забавной сцены почти все ученицы балетной школы
217
находились наверху, иначе директора имели бы шумный
успех у девочек. Но они думали только о своих двадцати
тысячах франков.
Войдя в полутемный коридор администрации, Ри-
шар шепнул своему коллеге:
— Я уверен, что никто не прикасался ко мне; те-
перь стой здесь и следи за мной, пока я не дойду до
двери кабинета. Не будем никого звать и посмотрим,
что произойдет дальше.
Но Моншармен возразил:
— Нет, Ришар! Ты иди вперед, а я буду следовать
за тобой, не отставая ни на шаг.
— Послушай, — не выдержал Ришар, — по-моему,
таким образом деньги стащить невозможно.
— Я тоже так думаю, — ответил Моншармен.
— Тогда то, чем мы с тобой занимаемся, абсурдно!
— Мы поступаем в точности как в прошлый раз.
А в прошлый раз я догнал тебя у выхода со сцены, у
поворота, и двигался за тобой по пятам.
— Похоже, что так, — вздохнул Ришар и, пока-
чав головой, подчинился указаниям Моншармена.
Две минуты спустя оба директора заперлись в сво-
ем кабинете, и Моншармен собственноручно положил
ключ себе в карман.
— Я хорошо помню, что мы были одни и дверь
была заперта до тех пор, пока ты не покинул Оперу,
чтобы отправиться домой, — задумчиво проговорил он.
— Да, правильно. И никто к нам не входил.
— Никто.
— Но тогда, — заметил Ришар, пытаясь вспом-
нить все, — тогда меня наверняка могли обокрасть по
пути из Оперы домой...
— Нет, — суше, чем прежде, произнес Моншар-
мен. — Нет. Это невозможно. Ведь я сам довез тебя
до дома в своем экипаже. Двадцать тысяч исчезли в
твоем доме, у меня не остается и тени сомнений.
Моншармен утвердился в своей догадке.
218
— Ну это уж слишком! — запротестовал Ришар. —
К тому же я уверен в своих слугах. К тому же если бы
кто-то из них проделал это, то давно бы сбежал...
Моншармен пожал плечами, как бы говоря, что
подробности его не интересуют. Ришар вдруг осознал,
что его компаньон разговаривает с ним в недопустимом
тоне.
— Это уж чересчур, Моншармен!
— Это уж точно, Ришар!
— Ты осмеливаешься подозревать меня?
— Да, в недостойной шутке!
— С двадцатью тысячами франков не шутят.
— Ия так считаю! — заявил Моншармен, демон-
стративно разворачивая газету и погружаясь в чтение.
— Что ты собираешься делать? — удивился Ри-
шар. — Будешь читать газету?
— Да, Ришар, до тех пор, пока не отвезу тебя
домой.
— Как в прошлый раз?
— Как в прошлый раз.
Ришар вырвал газету из рук Моншармена. Тот,
раздраженный донельзя, поднял голову. Ришар стоял
перед ним, скрестив руки на груди, — от начала вре-
мен сие означало не что иное, как вызов.
— Вот о чем я подумал, — начал Ришар. —
Я подумал о чем и следовало: если бы в прошлый раз,
проведя весь вечер с тобой с глазу на глаз, я возвра-
щался домой в твоем экипаже и если бы в момент
прощания заметил, что деньги исчезли из моего кар-
мана, я бы подумал...
— Что еще пришло тебе в голову? — насторо-
жился Моншармен.
— Я бы подумал, что ты не отходил от меня ни
на шаг и ты был единственным, кто мог приблизиться
ко мне, как в прошлый раз... Словом, я бы подумал,
что, если в моем кармане нет двадцати тысяч, они
вполне могут находиться в твоем!
219
Моншармен как ужаленный подскочил на стуле.
— Понял! — закричал он. — Английская булавка!
— При чем здесь английская булавка? Что ты хо-
чешь сказать?
— Мы заколем твой карман английской булавкой.
Таким образом, или здесь, или по пути домой и даже
дома ты почувствуешь руку, которая полезет тебе в
карман, и увидишь, чья это рука — моя или нет. Ах,
теперь ты изволишь подозревать меня! Английскую
булавку мне!
Именно в этот момент Моншармен приоткрыл
дверь в коридор и выкрикнул:
— Английскую булавку! Кто даст мне английскую
булавку?
Мы уже знаем, о чем секретарь Реми, у которого
не было при себе булавки, разговаривал с Моншарме-
ном, пока курьер бегал за пресловутой булавкой.
А вот что последовало дальше.
Моншармен, заперев дверь, опустился на корточки
позади Ришара.
— Надеюсь, деньги на месте.
— Я тоже надеюсь.
— Настоящие? — спросил Моншармен, который
твердо решил, что на сей раз не позволит себя провести.
— Проверь сам! Я не хочу даже трогать их.
Моншармен достал конверт и дрожащими руками
вытащил оттуда банкноты; на этот раз, чтобы иметь
возможность постоянно проверять содержимое конвер-
та, они не запечатали его и даже не заклеили. Он
убедился, что деньги на месте — и деньги самые что
ни на есть настоящие, — и снова положил их в задний
карман Ришара, старательно заколов его булавкой.
После чего он сел позади, упершись взглядом в этот
карман, а Ришар так и не тронулся со своего места.
— Чуточку терпения, Ришар, еще несколько ми-
нут... Часы скоро пробьют двенадцать ударов. В про-
шлый раз мы ушли с последним ударом часов.
220
— О, терпения у меня хватит.
Время шло, медленно, неповоротливо, таинственно.
Ришар выдавил смешок.
— Кончится тем, что я начну верить в этого все-
могущего Призрака, — сказал он. — Ты не находишь,
например, что здесь в атмосфере повисло что-то тре-
вожное, что выбивает из колеи, пугает?
— Это правда, — озадаченно признался Моншармен.
— Призрак! — снова заговорил Ришар негром-
ким голосом, как будто боялся, что его услышит некто
невидимый.— Призрак... Неужели это Призрак тогда
при всех трижды ударил кулаком по этому столу, не-
ужели это он оставляет здесь странные конверты, раз-
говаривает в ложе номер пять... Тот, кто убил Жозефа
Бюкэ, сорвал люстру... наконец, обокрал нас! Никого
здесь нет, кроме нас с тобой, и если деньги исчезли —
причем ни ты, ни я не замешаны в этом, — тогда...
тогда придется поверить в Призрака....
В этот момент часы на камине начали бить полночь.
Оба директора вздрогнули. Их сковал страх. При-
чину этого страха они и сами не смогли бы объяснить.
Они лишь пытались перебороть его. По их лицам стру-
ился пот. Двенадцатый удар долго звучал у них в ушах.
Когда он затих, оба вздохнули и поднялись.
— Думаю, мы можем идти, — сказал Моншармен.
— Да, — покорно подчинился Ришар.
— Но сначала позволь заглянуть в твой карман.
— Ну конечно, Моншармен! Это следует сде-
лать! — Затаив дыхание, он немного подождал, потом
нетерпеливо спросил: — Ну и что?
XIX
Комиссар полиции, виконт и Перс
1 1ервое, что спросил комиссар полиции, войдя в ка-
бинет директоров Оперы, — нет ли новых сведений
о певице.
— Нет ли здесь Кристины Даэ?
Вслед за комиссаром в кабинет, теснясь, проникли
любопытствующие.
— Кристины Даэ? Нет, — ответил Ришар, — а
почему она должна быть здесь?
Что до Моншармена, он не мог выдавить из себя
ни слова. Его состояние было куда более тяжелым, чем
у Ришара, тот мог хотя бы подозревать Моншармена,
в то время как сам Моншармен уже вплотную сопри-
коснулся с величайшей тайной, изначально приводив-
шей в трепет человечество, — тайной, имя которой
неведомое.
Поскольку комиссар и столпившиеся вокруг дирек-
торов люди хранили загадочное молчание, Ришар вновь
задал вопрос:
— Господин комиссар, почему вы спрашиваете у
нас, не здесь ли Кристина Даэ?
— Потому что ее необходимо найти, уважаемые
господа директора Национальной академии музыки, —
торжественно произнес комиссар.
222
— Как! Ее надо искать? Выходит, она исчезла?
— В самом разгаре действия!
— В разгаре действия? Невероятно!
— Не правда ли? И что уж совсем удивительно —
это то, что вы узнаете об этом исчезновении от меня.
— Действительно, — проговорил Ришар в замеша-
тельстве, потом, обхватив голову руками, он пробормо-
тал: — Что же это за новая оказия? Ей-богу, есть
отчего подать в отставку!.. — Не отдавая себе в том
отчета, он выдернул несколько волосков из усов, твердя
при этом как во сне: — Она исчезла в ходе спектакля.
— Да, во время сцены в тюрьме, когда Маргарита
взывает о помощи к небесам и возносится ввысь, но
я сильно сомневаюсь, что Кристину унесли ангелы.
— А я в этом уверен! — раздался чей-то возглас.
Все немедленно обернулись. Побледневший юноша
повторил дрожащим от волнения голосом:
— Я в этом уверен.
— В чем. именно вы уверены? — задал вопрос
Мифруа.
— В том, что Кристину Даэ унес ангел. Господин
комиссар, я могу вам назвать его имя...
— Ха-ха! Виконт де Шаньи, вы утверждаете, что
Кристина Даэ была унесена ангелом и это был, несо-
мненно, Ангел Оперы?
Рауль оглянулся, очевидно кого-то разыскивая...
В тот момент, когда ему казалось, что для спасения воз-
любленной необходимо призвать на помощь полицию, он
был бы не прочь вновь увидеть того таинственного не-
знакомца, который только что призывал его к молчанию.
Но он его не обнаружил. Необходимо было решиться,
и Рауль под взглядами любопытствующей толпы прого-
ворил, обращаясь к Мифруа:
— Да, сударь, это был Ангел Оперы, и, если мы
останемся наедине, я скажу вам, где его можно найти.
— Вы правы, виконт. — С этими словами комиссар
усадил Рауля подле себя и знаком приказал покинуть
223
кабинет всем, кроме, разумеется, директоров Оперы, ко-
торые, впрочем, подчинились бы любому приказу, на-
столько были обескуражены подобным поворотом собы-
тий.
Рауль, решившись, произнес:
— Господин комиссар, это ангел по имени Эрик,
он живет в здании Оперы, и это Ангел Музыки.
— Ангел Музыки?! Право же... Весьма забавно!
Ангел Музыки! — И, обернувшись к директорам, ко-
миссар полиции Мифруа задал вопрос: — Господа, у
вас имеется таковой?
Без тени улыбки директора отрицательно покачали
головами.
Мифруа поднялся, внимательно вглядываясь в лицо
Рауля:
— Простите, сударь, вы что, собираетесь изде-
ваться над полицией?
— Что вы! — запротестовал Рауль, с горечью по-
думав: «Еще один не желающий услышать меня!»
— В таком случае, что вы там пропели насчет
Призрака Оперы?
— Я сказал то, что вы слышали, господа! — от-
чеканил Рауль.
Комиссар обратился к Ришару и Моншармену:
— Похоже, что вы, господа директора, не знаете
о Призраке Оперы?!
Ришар привстал, пощипывая поредевшие усы:
— Нет-нет, господин комиссар, мы его не знаем,
но совсем не прочь с ним познакомиться, потому что
не далее как нынче вечером он украл у нас двадцать
тысяч франков!..
И Ришар устремил на Моншармена устрашающий
взгляд, как бы говоря: «Верни мне двадцать тысяч
франков, или я расскажу все!» Моншармен понял его
и сокрушенно развел руками: «Ах, скажи! Скажи все!»
Что касается Мифруа, тот переводил взгляд с ди-
ректоров на Рауля и, похоже, задавал себе вопрос: уж
224
не находится ли он среди умалишенных? Взъерошив
волосы, он произнес:
— Призрак, который ухитрился за один вечер по-
хитить певицу и украсть двадцать тысяч франков, долж-
но быть, весьма деятельный призрак. Не хотите ли,
господа, обсудить эти вопросы по отдельности: вначале
похищение певицы, а после кражу двадцати тысяч фран-
ков. Давайте попытаемся говорить серьезно, господин
де Шаньи. Вы считаете, что Кристина Даэ была похи-
щена неким Эриком. Следовательно, он вам известен?
Вы его видели?
— Да, господин комиссар.
— И где?
— На кладбище.
Комиссар вскинулся, затем вновь пристально вгля-
делся в лицо Рауля, пробормотав:
— Разумеется!.. Именно там обычно и встречают
призраков. А вы как оказались на кладбище?
— Сударь, я отчетливо сознаю странность моих
слов и то впечатление, которое у вас, должно быть,
складывается, — серьезно ответил Рауль, — но прошу
вас, поверьте, что я в своем уме. Речь идет о спасении
той, что мне дороже всех на свете, исключая Филиппа,
моего любимого брата. Хочется, чтобы мой краткий
рассказ убедил вас, ведь время уходит. Но придется,
к сожалению, поведать вам все с самого начала, иначе
невозможно поверить в эту предельно странную исто-
рию. Господин комиссар, я сообщу все, что знаю о
Призраке Оперы. Но, увы, мне известно немногое.
— Да рассказывайте же! Начинайте! — восклик-
нули Ришар и Моншармен с внезапно вспыхнувшим
интересом.
К несчастью, надежде узнать что-либо, что навело
бы их на след мистификатора, было не суждено сбыться;
вскоре им пришлось смириться с очевидным фактом:
Рауль де Шаньи совершенно потерял голову. Вся эта
история с Перрос-Гиреком, черепами, поющей скрипкой
225
могла сложиться лишь в помраченном воображении
влюбленного юноши.
Кроме того, было очевидно, что комиссар Мифруа
все более склонен разделить подобную тревогу; и, не-
сомненно, он положил бы конец бессвязному рассказу
Рауля о событиях, изложенных нами ранее, если бы
не вмешались непредвиденные обстоятельства.
Отворилась дверь, и показался весьма странный
человек в просторном черном рединготе и высокой по-
тертой и в то же время глянцево-блестящей шляпе,
надвинутой по самые уши. Он подскочил к комиссару
и зашептал ему что-то. Похоже, это был один из аген-
тов сыскной полиции со срочным поручением.
В продолжение доклада Мифруа не отводил взгля-
да от Рауля. Наконец комиссар произнес, обращаясь
к нему:
— Пожалуй, хватит говорить о призраке. Если нет
возражений, потолкуем о вас лично. Сегодня вечером
вы собирались похитить Кристину Даэ?
— Да, господин комиссар.
— На выходе из Оперы?
— Да, господин комиссар.
— И вы все подготовили для этого?
— Да, господин комиссар.
— Вы должны были уехать в экипаже, который
доставил вас сюда. Кучер был предупрежден, маршрут
заранее намечен. Кроме того, на каждом перегоне для
вас были приготовлены лошади.
— Да, это так, господин комиссар.
— И между тем ваш экипаж по-прежнему стоит
у Ротонды в ожидании указаний, не так ли?
— Да, господин комиссар.
— Возможно, вы видели, что там находились еще
три кареты?
— Не обратил ни малейшего внимания...
— Там был экипаж мадемуазель Сорелли, кото-
рому почему-то не нашлось места во дворе админи-
226
страции, а также стояли кареты Карлотты и вашего
брата графа де Шаньи.
— Что ж, возможно...
— Зато нам точно известно, что, хотя экипажи Со-
релли, Карлотты и ваш собственный до сих пор стоят
у Ротонды, кареты графа де Шаньи нет на месте...
— Разве это о чем-то говорит, господин комиссар?
— Прошу прощения, кажется, граф возражал про-
тив вашей предполагаемой женитьбы на мадемуазель
Даэ?
— Это касается только нашей семьи!
— Вот вы и ответили... он был против. Именно
поэтому вы собирались увезти Кристину Даэ подаль-
ше, чтобы избежать демаршей со стороны брата. Ну
что ж, господин де Шаньи, позвольте сообщить вам,
что ваш брат оказался куда более расторопным и сам
похитил Кристину Даэ!
— О-о, это невозможно, — протянул Рауль, при-
жимая руку к сердцу. — Вы уверены?
— Сразу после того, как артистка исчезла — нам
еще надлежит установить, кто в этом замешан, — он
бросился в свою карету, и она помчалась через весь
Париж с бешеной скоростью.
— Через Париж? — Глаза бедного Рауля округ-
лились от изумления. — Что это значит? Зачем?
— Он выехал из города.
— По какой дороге?
— В сторону Брюсселя.
Хриплый стон вырвался из груди несчастного юноши.
— Клянусь, я нагоню их! — воскликнул Рауль,
выскакивая из кабинета.
— И приведите их сюда, — смеясь, бросил ему
вслед комиссар. — Вот уж поистине секрет, достойный
Ангела Музыки! — Он повернулся к ошеломленным
присутствующим и преподнес им тираду — краткий ко-
декс полицейской честности, в которой нет и привкуса
наивности: — Я не имею ни малейшего представления,
227
правда ли, что граф де Шаньи похитил Кристину Даэ,
но мне необходимо это узнать; я не вижу никого, кто в
данный момент справился с этим лучше, чем виконт.
И вот он бежит, он летит. Я рассчитываю на его по-
мощь. Таково ремесло сыска, господа, — его считают
трудным, а между тем все делается само собой, стоит
лишь отыскать нужных людей и нажать соответствую-
щие пружинки!
Однако самодовольство комиссара Мифруа было бы
изрядно поколеблено, знай он, что его посланца остано-
вили на бегу, едва он повернул за угол. В пустынном
коридоре — поскольку толпа любопытных уже рассея-
лась — путь Раулю преградила чья-то огромная фигура.
— Куда вы так стремительно направляетесь, гос-
подин де Шаньи?
Рауль нетерпеливо поднял голову и остановился:
перед ним стоял знакомый персонаж в папахе из ка-
ракуля.
— Это опять вы, — выдохнул он дрожащим голо-
сом. — Тот, который знает секреты Эрика и не желает,
чтобы я говорил об этом. Кто же вы, наконец?
— Вам это известно. Меня зовут Перс!
XX
Виконт и Перс
И туг Рауль припомнил, как однажды в театре брат
показал ему странную, окутанную тайной личность.
О человеке по имени Перс было известно лишь, что
живет он в старой маленькой квартирке на улице Риволи.
Темнолицый мужчина с глазами, напоминавшими
яшму, в высокой каракулевой шапке склонился к Раулю:
— Надеюсь, вы не раскрыли секрета Эрика, гос-
подин де Шаньи?
— А почему, собственно, я должен был хранить
секрет, покрывая этого монстра? — вскинулся Рауль,
пытаясь отмахнуться от подобной навязчивости. — Он
что, ваш друг?
— Надеюсь, что вы ничего не сказали об Эрике,
хотя бы потому, что его секрет — это секрет Кристины
Даэ! Говоря об одном, невозможно не сказать о другом!
— Вот оно что! — Нетерпение Рауля возраста-
ло. — Похоже, вы действительно посвящены в детали
интересующего меня дела, но сейчас у меня нет вре-
мени выслушать вас.
— Повторяю вопрос, господин де Шаньи: куда
это вы так спешите?
— Вы не догадываетесь? На помощь Кристине
Даэ...
229
— В таком случае оставайтесь здесь... поскольку
Кристина Даэ находится здесь, в Опере!
— С Эриком?
— Да, с Эриком!
— Откуда вам это известно?
— Я был на представлении. Ясно, что никто в
целом свете, кроме Эрика, не мог устроить подобное
похищение!.. О, узнаю почерк этого монстра! — про-
изнес он с тяжелым вздохом.
— Так вы знакомы с ним?
Перс не ответил, юноша услышал лишь новый вздох.
— Послушайте, я не знаю, каковы ваши намере-
ния... — сказал Рауль, — но не могли бы вы как-то
помочь мне, я хочу сказать, Кристине Даэ?
— Безусловно, господин де Шаньи, вот почему я
задержал вас.
— Что вы можете?
— Попытаться провести вас к ней... к нему!
— Не далее как сегодня я уже предпринял тщет-
ную попытку... Но если вы мне поможете в этом —
я буду готов рискнуть для вас жизнью! Еще одно
слово, сударь: комиссар полиции только что сообщил
мне, что Кристина Даэ была похищена моим братом
графом Филиппом...
— О, господин де Шаньи, я не верю в это.
— Ведь это невозможно, правда?
— Не знаю, возможно ли это, но если говорить о
способе похищения, то граф, насколько мне известно,
никогда не проявлял себя в жанре феерии.
— Что ж, это весомый аргумент, сударь, я просто
обезумел, допустив это. Позвольте полностью поло-
житься на вас. Как не довериться вам, ведь вы един-
ственный, кто поверил мне. Вы единственный не рас-
смеялись при упоминании имени Эрика!
Сказав это, юноша порывисто сжал пылающими,
словно в лихорадке, руками кисти рук Перса. Прикос-
новение было ледяным.
230
— Тише! — прервал его Перс, вслушиваясь в от-
даленный гул театра, ловя малейший скрип и шум в
коридорах. — Не стоит произносить здесь это имя.
Говорите просто он, так меньше шансов привлечь его
внимание.
— Значит, вы считаете, что он где-то поблизости?
— Все возможно, сударь... Если его здесь сейчас
нет, то он вместе в жертвой находится в своем при-
станище на озере.
— Ах! Вам, вам также известно это?
— Если его нет там, он может быть за этой сте-
ной, под нами или над нами. Почем я знаю? Подсмат-
ривает в замочную скважину! Подслушивает, скрыв-
шись за этой колонной!
С этими словами Перс повлек юношу в такие за-
коулки, где тот никогда не бывал прежде, даже в те
времена, когда прогуливался с Кристиной по лабиринту
запутанных переходов.
— Лишь бы только появился Дариус! — заметил
Перс.
— Дариус? Кто это? — на ходу переспросил Рауль.
— Дариус — мой лакей.
Они тем временем оказались посредине огромной за-
лы — настоящей пустынной площади, едва освещенной
свечным огарком. Остановив Рауля, Перс едва слышно
прошептал:
— Что же вы сказали комиссару?
— Я сказал ему, что похитителем Кристины Даэ
является Ангел Музыки, его также называют Призра-
ком Оперы, а его настоящее имя...
— Тсс! И комиссар в это поверил?
— Нет.
— Он даже не придал значения тому, что вы ска-
зали?
— Ни малейшего!
— Он, видно, счел, что вы безумец?
— Да.
231
— Тем лучше! — выдохнул Перс.
И они вновь устремились вперед. Преодолев множе-
ство лестниц и переходов, совершенно незнакомых Рау-
лю, они остановились перед дверью; Перс открыл ее
маленькой отмычкой, которую извлек из кармана жилета.
Разумеется, Перс, как и Рауль, был одет во фрак, но
если костюм Рауля дополнял цилиндр, то на голове Пер-
са, как уже упомянуто, была каракулевая папаха. Это
являлось очевидным нарушением норм этикета, царив-
шего за кулисами театра, согласно которым наличие ци-
линдра было обязательным. Однако во Франции ино-
странцам спускается все: англичанам — кепи, персам —
восточный головной убор.
— Сударь, — обратился Перс к юноше, — пожа-
луй, цилиндр станет вам помехой в таком предприятии,
как наше... Не лучше ли оставить его в гримерной?
— Какой гримерной? — спросил Рауль.
— Гримерной Кристины Даэ!
И Перс, пропустив Рауля через отворенную им
дверь, показал на вход в комнату девушки.
Рауль и понятия не имел, что к Кристине мож-
но попасть столь непривычным путем. Они очутились
в конце того коридора, которым обычно проходил юно-
ша, прежде чем постучать в заветную дверцу.
— Да, сударь, вы неплохо знаете Оперу!
— Куда хуже, чем он, — скромно заметил Перс.
Он подтолкнул юношу, заставляя войти в гример-
ную. Там все было в том виде, в каком ее оставил
Рауль.
Затворив дверь, Перс устремился к тонкой пере-
городке, отделявшей гримерную от просторного каби-
нета, служившего гардеробной. Он прислушался, а за-
тем громко кашлянул.
В гардеробной послышалось тотчас какое-то дви-
жение, несколько мгновений спустя раздался стук
в дверь.
— Входи! — приказал Перс.
232
Появился мужчина в такой же каракулевой шап-
ке, как у Перса, и в длинном объемном плаще. По-
клонившись, он высвободил из-под своего одеяния
тщательно перевязанную коробку, установил ее на ту-
алетном столике, отвесил поклон и направился прочь.
— Тебя никто не видел, Дариус?
— Нет, господин.
— Никто не должен заметить, как ты выходишь
отсюда.
Слуга выглянул наружу и мгновенно выскользнул
из комнаты.
— Сударь, мне пришла в голову одна мысль, —
заметил Рауль, — мы рискуем, что нас застанут здесь
и задержат. Комиссар не преминет обыскать гример-
ную.
— Ба! Опасаться следует вовсе не комиссара!
Перс распаковал футляр. В нем оказалась пара
длинноствольных пистолетов с великолепной гравиров-
кой.
— Сразу после исчезновения Кристины Даэ я ве-
лел лакею достать мне это оружие. Нет более надеж-
ных пистолетов, я неоднократно испытывал их.
Юноша, изумленный доставленным арсеналом, вос-
кликнул:
— Вы хотите драться на дуэли?
— Именно! Мы отправляемся на поединок, друг
мой, — ответил Перс, рассматривая капсюль. — И ка-
кой поединок! Нас будет двое против одного, но будьте
готовы ко всему, — добавил он, протягивая один из
пистолетов Раулю. — Не скрою от вас, нам придется
иметь дело с самым ужасным врагом, какого только
можно вообразить. Но вы ведь любите Кристину Даэ,
не так ли?
— Вот именно! Но ведь вы-то не влюблены в нее,
объясните в таком случае, почему вы готовы подверг-
нуть свою жизнь риску ради нее?! Вы, стало быть,
ненавидите Эрика?
233
— Нет, сударь, — печально молвил Перс, — дело
не в этом. Если бы я питал к нему ненависть, он давно
бы прекратил сеять зло.
— Он причинил зло вам?
— Это я давно простил ему.
— В таком случае, — не унимался Рауль, — ваше
отношение к этому человеку совершенно необъяснимо.
Вы называете его монстром, говорите о его преступ-
лениях, но в вашем голосе звучит непонятная жалость,
так же как и в голосе Кристины, когда она говорила
о нем. Это порой приводило меня в отчаяние.
Перс не отвечал. Взяв табурет, он установил его у
стены, напротив которой находилось большое зеркало.
Затем он встал на табурет и принялся внимательно
разглядывать стену, почти уткнувшись носом в обои.
Казалось, он что-то искал.
Рауль, сгоравший от нетерпения, окликнул его:
— Так что, сударь? Я жду вас. Идемте же!
— Но куда? — бросил тот в ответ, не поворачи-
вая головы.
— За Призраком. Поторопимся! Не вы ли сказа-
ли, что знаете, куда идти?
— Я пытаюсь найти... — И он снова уткнулся носом
в стену. — Вот оно; должно быть здесь. — И, подняв
руку над головой, человек в шапке из каракуля нажал
пальцем в завиток рисунка на обоях. Потом он обернулся
и спрыгнул с табурета. — Меньше чем через минуту мы
тронемся вслед за ним. — Он перешел к противополож-
ной стене и принялся ощупывать большое зеркало. —
Нет, оно что-то не поддается, — пробормотал он.
— А, так нам предстоит пройти сквозь зерка-
ло? — догадался Рауль. — Как Кристине...
— Откуда вы знаете, что Кристина Даэ проходила
сквозь зеркало?
— Прямо на моих глазах! Я прятался за шторой
туалетной кабинки и видел, как она скрылась — но
не за зеркалом, а прямо в нем.
234
— И что же вы сделали?
— Я решил, сударь, что мне изменило зрение, что
это галлюцинация, сон!
— Или новый трюк Призрака, — посмеиваясь, про-
изнес Перс, не отпуская рук от поверхности зеркала. —
Ах, господин де Шаньи, если бы мы имели дело с при-
зраками, нам бы осталось благодарить Небеса и не сто-
ило бы вынимать эти пистолеты из футляра!.. Прошу
вас, снимите шляпу. А теперь застегните фрак и при-
кройте пластрон, как я, — манишка не должна быть
видна. Поднимите воротник. Необходимо выглядеть как
можно незаметнее.
Помолчав немного, он добавил, по-прежнему на-
давливая на зеркальное стекло:
— Если нажимать на пружину механизма, нахо-
дясь в комнате, давление противовеса оказывает дей-
ствие более медленно. Зато, находясь за стеной, можно
воздействовать непосредственно на противовес, и тогда
зеркало совершает поворот и с поразительной быстро-
той освобождает проход.
— Какой противовес? — спросил Рауль.
— Тот, что заставляет приподняться стенную па-
нель. А вы полагаете, что она смещается сама по себе
благодаря магии? — С этими словами Перс одной ру-
кой притянул к себе Рауля, а другой, не выпуская пис-
толета, надавил на зеркало. — Вы увидите, если будете
очень внимательны, что через мгновение зеркало при-
поднимется на несколько миллиметров и чуть сдвинется
слева направо. Затем, попав на шарнирную ось, оно
повернется. Если бы вы знали, какие чудеса можно
творить с помощью противовеса! Достаточно движения
пальца ребенка, чтобы повернуть целый дом. Когда
стенная панель, сколько бы она ни весила, устанавли-
вается с помощью противовеса на ось и уравновешива-
ется, она весит не больше, чем юла на своем острие.
— Что же она не поворачивается? — воскликнул
Рауль.
235
— Ну, имейте терпение. Нам еще придется то-
ропить время. Похоже, проржавел механизм, а мо-
жет, не действует пружина. Или дело совсем не в
этом?
— В чем же, сударь?
— Возможно, просто перерезан шнур, удерживаю-
щий противовес, и обездвижена вся система.
— Но почему? Он ведь не предполагает, что мы
спустимся здесь?
— Он мог заподозрить это, поскольку мне знаком
этот механизм.
— Это он вам показал?
— Нет! Я следил за ним, за его внезапными та-
инственными исчезновениями и понял, в чем тут дело.
Сама система потайных дверей весьма проста, здесь
используется механика древняя, как святилища Фив с
их сотнями скрытых дверей, как тронный зал дворца
Эктабаны, как храм с треножником в Дельфах.
— Но зеркало не поворачивается! А Кристина, она
ждет, сударь!
— Мы делаем все, что в человеческих силах, —
хладнокровно парировал Перс, — а вот он может за-
держать нас на первых же шагах.
— Выходит, он — хозяин этих стен?
— Стен, и дверей, и ловушек. У нас его именовали
любителем ловушек.
— Кристина мне так и говорила, притом столь же
таинственным тоном, приписывая ему неоспоримое мо-
гущество. Все это кажется настолько невероятным! По-
чему эти стены повинуются ему и только ему? Разве
они возведены им?
— Да, сударь.
Сбитый с толку, Рауль посмотрел на Перса, ожи-
дая объяснений, но тот знаком велел ему застыть и
затем указал на зеркало. Двойное отражение собесед-
ников, казалось, подернулось рябью, дрогнуло, затем
восстановилось.
236
— Вы прекрасно понимаете, что оно не повернет-
ся, — заявил Рауль. — Пойдем другой дорогой.
— Сегодня вечером это невозможно, — мрачно воз-
разил ему Перс. — А теперь внимание! Будьте готовы
стрелять!
Сам он направил дуло пистолета прямо в зерка-
ло. Рауль повторил его жест. Свободной рукой Перс
притянул юношу к себе, и внезапно зеркало поверну-
лось, хлынул слепящий глаза сияющий свет. Оно по-
вернулось так же легко, как вращаются двери, ведущие
в публичные залы. Повернулось, неумолимо подгоняя
Рауля и Перса, бросая их внезапно из яркого света
в непроглядную тьму.
XXI
В подземельях Оперы
Руку выше, готовьтесь стрелять! — торопливо
повторил спутник Рауля.
Стена за их спинами встала на место, завершив
полный оборот вокруг оси. На несколько секунд они
застыли, затаив дыхание. Ни единый звук не нарушал
царившей во мраке тишины.
Наконец Перс решился сдвинуться с места, Рауль
почувствовал, что он опустился на колени, ощупывая
что-то. Неожиданно во тьме слабо засветился фонарик,
Рауль инстинктивно отступил, чтобы избежать нападе-
ния неведомого врага. Тотчас он сообразил, что фонарь
зажег Перс. Маленький красноватый луч скользнул по
перегородкам, скрупулезно обшаривая стены сверху до-
низу. Справа была каменная стена, слева дощатая пере-
городка, снизу и на потолке дощатые щиты. Рауль за-
метил себе, что именно этим путем проходила Кристи-
на, следуя за голосом Ангела Музыки. Именно так
Эрик проникал сквозь стены — вопреки здравому
смыслу, — мороча невинное воображение Кристины.
По предположению Перса, этот ход был сооружен
самим Призраком Оперы. Позднее стало известно, что
он нашел этот ход, словно созданный для него, и вос-
пользовался им, оставаясь долгое время единственным,
238
кто ведал о его существовании. Это было сооружение
времен Парижской коммуны, тюремщики благодаря
ему могли скрытно препровождать своих узников пря-
мо в казематы; дело в том, что здание Оперы было
захвачено федералистами вскоре после 18 марта, на-
верху сделали площадку для запуска воздушных ша-
ров — монгольфьеров, с помощью которых по округе
распространялись листовки, подстрекавшие толпу; под-
валы же использовали как государственную тюрьму.
Перс вновь опустился на колени, положив на землю
фонарь. Он произвел какие-то манипуляции, возникло
свечение.
Рауль услышал какой-то легкий стук и обнаружил,
что в полу коридора бледно засветился квадрат, как если
бы распахнулось окно, ведшее из освещенного здания
Оперы в подземелье. Рауль не различал во мраке фи-
гуры Перса, но его дыхание чувствовалось где-то рядом.
— Следуйте за мной и делайте то же, что и я.
Рауль направился к светящемуся люку и увидел,
как Перс, присев на корточки, оперся руками на края
люка и соскользнул вниз, держа пистолет в зубах.
Странно, что виконт проникся к Персу абсолютным
доверием. Несмотря на отсутствие сведений о нем, не-
смотря на то что действия Перса, скорее, усиливали ат-
мосферу тайны вокруг этого приключения, в решающий
момент Рауль, не колеблясь ни секунды, поверил, что
тот на его стороне против Эрика. Казалось, он искренне
настроен против этого чудовища, а его интерес к похи-
щению Кристины не внушал подозрений. Наконец, если
бы Перс действительно строил козни против Рауля, он
ни за что не дал бы ему оружие из собственных рук.
И потом, говоря начистоту, необходимо было выручать
Кристину любой ценой. Для Рауля не существовало вы-
бора. Если бы, усомнившись в чистоте намерений Перса,
юноша заколебался, то счел бы себя последним трусом.
Итак, Рауль, в свою очередь, опустился на колени
и повис на руках, держась за края люка.
239
— Отпустите руки! — донеслось до него. Перс
подхватил юношу и тут же заставил его лечь навзничь,
сам же так быстро закрыл люк над их головами, что
Рауль не успел подметить, с помощью какой уловки
это было сделано, а Перс уже опустился на землю
рядом с виконтом. Тот намеревался задать какой-то
вопрос, но Перс рукой зажал ему рот. Раздался голос,
узнать который не составляло труда: говорил комиссар
полиции, недавно допрашивавший юношу.
Рауль и Перс очутились за переборкой, которая
явилась для них отличным укрытием. Здесь же нахо-
дилась узкая лесенка, ведущая в помещение, откуда
доносились звуки шагов и голос комиссара.
Свет едва обрисовывал контуры предметов, но Рау-
лю, только что покинувшему густой мрак тайного хо-
да, этого было достаточно, чтобы различить три трупа.
При их виде виконт не смог сдержать сдавленного воз-
гласа изумления.
Первое тело виднелось на площадке лесенки у са-
мой двери, за которой задавал вопросы комиссар. Два
других трупа лежали со скрещенными руками внизу.
Сквозь переборку Рауль вполне мог дотянуться до од-
ного из этих несчастных.
— Молчите! — вновь приказал Перс.
Он также приметил трупы и объяснил ситуацию
одним словом: «Он!»
Голос комиссара стал доноситься отчетливее. Он
требовал от заведующего постановочной частью разъ-
яснений по поводу работы осветительной системы. По
всей видимости, он находился возле пульта «органа»
либо в примыкающих к этому помещению комнатах.
Поскольку речь идет об оперном театре, термин «ор-
ган» можно было бы трактовать буквально, однако сие,
напротив, не имело ничего общего с музыкой.
В ту эпоху электричество находило применение лишь
для редких сценических эффектов и электрических звон-
ков. Само огромное здание и сцена до сих пор освещались
240
с помощью газа водорода, он же применялся для подсвет-
ки декораций, для чего использовался особый аппарат со
множеством труб, откуда и пошло название «орган».
Возле суфлерской будки имелась ниша для брига-
дира осветителей, который оттуда отдавал указания ра-
бочим и проверял их исполнение. Именно там во время
спектаклей обычно находился Моклер.
Однако в настоящий момент не было ни Моклера в
предназначенной ему нише, ни его помощников на местах.
— Моклер! Моклер! — Раскаты голоса заведую-
щего постановочной частью отдавались под сценой, по-
добно грохоту барабана, но ответа не было.
Выше было сказано, что дверь открывалась на пло-
щадку лесенки, которая вела вверх от второго подзем-
ного этажа. Комиссар толкнул ее, но тщетно — дверь
не открывалась.
— Ага! Смотрите, сударь, мне не удается отворить
дверь... Она всегда открывается с таким трудом?
Заведующий постановочной частью налег на дверь
плечом, приоткрыл ее и, обнаружив за ней чье-то тело,
издал испуганный возглас. Он тотчас узнал, кто это:
— Моклер!
Тотчас вокруг столпились встревоженные люди,
находившиеся вместе с комиссаром в осветительской.
— Бедняга! Он мертв, — отшатнулся заведующий
постановочной частью. Но комиссар Мифруа, видав-
ший виды, уже разглядывал массивное тело.
— Нет, — возразил он, — мертвецки пьян, а это
отнюдь не то же самое.
— Это с ним впервые, — удивленно заметил со-
беседник.
— Значит, его заставили принять наркотическое
средство... Да, вполне возможно. — Мифруа выпря-
мился и, спустившись на несколько ступенек, восклик-
нул: — Смотрите!
В свете маленького красноватого фонаря обозначи-
лись еще два лежащих тела. Режиссер узнал помощников
241
Моклера. Мифруа спустился и приложил ухо у груди
одного из них.
— Спят глубоким сном, — определил он. — Ну и
странное же дело! Нет сомнений, что в работу освети-
телей вмешался неизвестный, очевидно сообщник похи-
тителя. Какая, однако, курьезная идея — похитить ар-
тистку прямо со сцены!.. Ведь это лишь умножает труд-
ности, или я ничего не смыслю в сыске! Пусть пришлют
сюда театрального врача. — И комиссар задумчиво по-
вторил: — Странное, весьма странное дело!
Потом он развернулся и, адресуясь к кому-то в глу-
бине комнаты — ни Рауль, ни Перс не видели, к ко-
му именно, — произнес:
— Что вы на это скажете, господа? Именно вам
стоило бы сообщить ваше мнение. Есть у вас хоть
малейшее объяснение всему этому?
Рауль и Перс увидели, как на площадке появились
слабо освещенные фигуры директоров Оперы. До них
донесся взволнованный голос Моншармена:
— Господин комиссар, мы не в силах объяснить
то, что здесь происходит.
— Благодарю вас за справку, господа, — ирони-
чески раскланялся комиссар.
Но тут заведующий постановочной частью, уткнув-
шись подбородком в сгиб локтя правой руки — жест,
должно быть обозначавший глубокую задумчивость, —
сказал:
— Вообще-то Моклер не впервые засыпает в те-
атре. Как-то я застал его в маленькой нише — он
мирно похрапывал возле своей табакерки.
— Давно это было? — спросил Мифруа, тщатель-
но протирая стекла своего двойного лорнета; господин
комиссар страдал близорукостью, что нередко свойст-
венно самым что ни на есть проницательным людям.
— Боже! Совсем недавно... — протянул заведую-
щий постановочной частью. — Постойте! Это случи-
лось в... право же, конечно, в тот вечер, когда у Кар-
242
лотты — представляете себе, господин комиссар, —
вырвался ее знаменитый «квак»!
— В самом деле, именно тогда? — переспросил
Мифруа. Водрузив на нос двойной лорнет с прозрач-
ными стеклами, он внимательно поглядел на собесед-
ника, словно желая проникнуть в ход его мыслей. —
Так Моклер нюхает табак? — Вопрос был задан не-
брежным тоном.
— О да, господин комиссар. Посмотрите, вот ря-
дом с ним и его табакерка. Это заядлый нюхальщик.
— Я тоже! — С этими словами Мифруа сунул
табакерку в карман.
Рауль и Перс, о присутствии которых никто не по-
дозревал, видели, как унесли тела заснувших осветите-
лей. Комиссар удалился в сопровождении свиты. Какое-
то время еще доносились звуки их шагов по сцене.
Убедившись, что они остались в одиночестве, Перс
сделал Раулю знак, чтобы тот поднимался. Юноша
повиновался тотчас, но в отличие от Перса не вскинул
руку с пистолетом. Перс не преминул указать ему на
это, прибавив, что нельзя ни в коем случае опускать
РУКУ-
— Но ведь мышцы устают и я не уверен, что
выстрел будет метким! — прошептал Рауль.
— В таком случае перемените руку, — посовето-
вал его спутник.
— Я не умею стрелять с левой руки!
В ответ на это возражение Перс разразился столь
странной декларацией, что взбудораженный мозг юно-
ши, очевидно, не мог воспринять подобное объяснение.
— Дело не в том, чтобы стрелять с левой или
правой руки, а в том, чтобы одна из них постоянно
была наготове, как если бы вы нажимали гашетку
пистолета: рука, вытянутая на уровне лица и чуть
согнутая в локте; что до пистолета, то его, в конце
концов, можно засунуть в карман. — И он добавил: —
Повинуйтесь, или я снимаю с себя ответственность. Это
243
вопрос жизни и смерти. Больше ни слова! Следуйте за
мной.
Они находились на втором подземном этаже; в сла-
бом свечении немигающих тусклых светильников под
стеклянными колпаками Рауль мог разглядеть лишь
незначительную часть той странной пещеры, которую
представляло собой подземелье Оперы, ужасное и пу-
гающее, как пропасть в детских снах, в чем-то забав-
ное, как суфлерская будка.
Подземелье чудовищных размеров было разделено на
пять уровней, повторявших все изгибы и закоулки сцены.
Многочисленные лесенки и люки, опоры и штыри на
каменных цоколях, похожих на цветочные горшки или
перевернутые шляпы, — внутри этих причудливых на-
громождений свободно могла проехать триумфальная
колесница — и прочие хитроумные приспособления. Все
это соединялось между собой железными крюками, ле-
бедками, тросами. Противовесы, поворотные круги,
подъемные механизмы — все служило требованиям сце-
нического момента, приводя в движение массивные де-
корации, создавая панорамные эффекты, мгновенно воз-
нося или, напротив, заставляя исчезнуть персонажей ска-
зочных спектаклей. Благодаря этим подвальным этажам
подземелья, которым господа X, Y и Z посвятили це-
лое исследование, осуществлялись волшебные превраще-
ния уродов в прекрасных рыцарей, безобразных старых
ведьм в сияющих юностью фей. Из этих подземелий
являлся Сатана и туда же низвергался впоследствии.
Здесь взрывались адские огни и завывали хоры демонов.
Именно здесь призраки чувствовали себя как дома.
Следуя по стопам Перса, Рауль в точности выполнял
все его распоряжения, даже не пытаясь вникать в их
смысл... он говорил себе, что этот странный спутник
остается его единственной надеждой. Что он мог сделать
в одиночку в этом пугающем лабиринте? В тенетах плот-
ной сети веревок и тросов он спотыкался бы на каждом
шагу, не в силах высвободиться из гигантской паутины.
244
Они спускались все ниже... Теперь они оказались
на третьем уровне подземелья. Их путь освещал лишь
какой-то огарок.
Чем ниже они спускались, тем более осторожным и
озабоченным становился Перс. Он то и дело оборачи-
вался, напоминая Раулю, что руку, хотя и лишенную
оружия, необходимо держать наготове, как если бы она
сжимала пистолет. Вдруг чей-то громкий раскатистый
голос пригвоздил их к месту. Где-то выше крикнули:
«Закрывальщики дверей, на сцену! Вас требует комиссар
полиции!» Послышались звуки шагов, заскользили чьи-
то тени. Перс увлек Рауля за осветительную стойку.
Почти рядом с ними, над их головами прошли какие-то
старики, их согбенные фигуры, казалось, осели под гру-
зом лет и тяжестью старых оперных декораций. Одни
едва волочили ноги, другие двигались, привычно скло-
нившись, вытянув вперед руки, словно отыскивая неза-
творенную дверь. Это были «закрывальщики дверей» —
бывшие рабочие сцены, из милости оставленные дирек-
цией в штате (полагаю, что они давно вымерли). Они
закрывали двери и люки повсюду: наверху, за сценой,
под сценой; в те времена их также называли «охотниками
за сквозняками». Ведь любой сквозняк, откуда бы он ни
возникал, пагубно действует на голос. Перс и Рауль
мысленно поздравили себя: если бы не окрик, им при-
шлось бы столкнуться с нежелательными свидетелями,
поскольку кое-кто из «закрывальщиков», не имея ни до-
ма, ни иных занятий, оставался в Опере на ночь — из
лени или по необходимости. Так что комиссар Мифруа
невольно предостерег наших героев. Однако в одино-
честве они пребывали недолго, вскоре в полумраке по-
казались новые неясные фигуры, спускавшиеся тем же
путем, по которому двигались «закрывальщики дверей».
В руках у них были небольшие фонарики, лучи которых
метались из стороны в сторону, словно что-то отыскивая.
— Вот дьявол! — едва слышно выругался Перс. —
Неясно, что они ищут, но нас им будет нетрудно
245
обнаружить. Бежим!.. Быстро! Держите руку на из-
готовку, сударь, как на дуэли, в ожидании команды
«Огонь!». Оставьте пистолет в кармане. Живо спуска-
емся! — Он подвел Рауля к проходу на четвертый этаж
подземелья. — Не опускайте руку! Это вопрос жизни
и смерти... Сюда, по этой лестнице, — приговаривал он,
продвигаясь на пятый этаж. — Ах, какой поединок, ка-
кой поединок, сударь!
Наконец на площадке пятого подвального этажа
Перс остановился, пытаясь перевести дух. Казалось,
он несколько успокоился, однако по-прежнему твердо
удерживал руку в привычном положении.
Рауль не преминул еще раз подивиться столь стран-
ному способу обороны, состоявшему в том, чтобы дер-
жать пистолет в кармане, защищая себя лишь жестом
пустой руки. Рауль едва заметно усмехнулся, живо при-
помнив реплику Перса: «У меня нет более надежных
пистолетов!» Для чего держать в кармане самые надеж-
ные пистолеты, если из них невозможно выстрелить?!
Перс прервал поток неясных размышлений юноши.
Знаком вновь велев ему оставаться на месте, он поднялся
вверх на несколько ступенек и быстро вернулся к Раулю.
— Мы просто глупцы, — прошептал он. — Нас
могут запросто обнаружить эти люди с фонариками.
Это пожарники, которые совершают обход*.
Добрых пять минут сообщники выжидали, затаив
дыхание, затем Перс увлек Рауля к лестнице, что вела
вниз. Но там он вновь жестом приказал ему замереть.
Во мраке кто-то перемещался.
— Ложитесь! — прошептал Перс.
* В те времена пожарная служба не только дежурила во
время спектаклей, но и отвечала за безопасность в Опере.
Теперь от этого отказались. В ответ на мой вопрос господин
П. Гайяр объяснил: причина отказа продиктована тем, что не-
знакомые с закоулками подземелья пожарники могли нечаянно
поджечь что-либо.
246
Они растянулись на полу. Время, казалось, застыло.
Мимо них медленно проскользнула темная фигу-
ра — на сей раз не было ни свечи, ни фонаря —
только мелькнувший во мраке неясный силуэт. Кто-
то прошел почти рядом с ними, едва не задев. Они
почувствовали дуновение воздуха от развевавшихся
одежд. Они освоились в темноте настолько, что смогли
различить очертания фигуры в ниспадающем до пят
плаще. На голове неизвестного была мягкая фетровая
шляпа.
Фигура удалилась, касаясь стены складками разве-
вающегося плаща, слегка задевая углы при ходьбе.
— Уф-ф, — выдохнул Перс. — Нам повезло. Эта
тень меня знает. Я уже дважды проходил вслед за ней
в директорский кабинет.
— Это кто-то из полиции театра? — спросил Рауль.
— Куда опаснее, чем полиция! — бросил Перс,
не вдаваясь в объяснения*.
— Но это не он?
— Он? Если только он не подкрадется сзади, мы
непременно заметим его светящиеся золотом глаза.
Ночью это дает некоторое преимущество. Но если он
подберется к нам сзади... потихоньку... мы пропали,
если только не держать руку на уровне глаз, как бы
протянутой для выстрела...
Перс не закончил свою очередную формулу вытя-
нутой руки как средства обороны, так как перед ними
возникла фантастическая фигура.
* Вслед за Персом мы также воздержимся от объяснений
по поводу появления этой тени. Историки, разумеется, в курсе
существования этого странного субъекта, но автор предостав-
ляет читателю самому гадать, в чем тут дело и что означают
слова Перса: «Куда опаснее, чем полиция». Я обещал быв-
шему директору Оперы Педро Гайяру не раскрывать секрет
существования субъекта в плаще, обреченного находиться в
подземелье Оперы, выполняя таинственные поручения госу-
дарственной важности.
247
Фигура... нет, лицо, на котором светились только
глаза...
Да, к ним приближалась светящаяся голова, она
находилась на уровне человеческого роста, но самого
тела не было!
Она извергала пламя!
— Ого! — проговорил Перс сквозь зубы. —
Такое я вижу впервые!.. Бригадир пожарников вовсе
не сошел с ума. Он и вправду видел это. Что же
означает это пламя? Это не может быть он, но, веро-
ятно, именно он направил ее к нам. Осторожно! Ос-
торожно! Держите руку наготове! Ради Бога, держите!
Огненная фигура — казалось, это порождение ада,
вырвавшийся из преисподней демон! — постепенно
приближалась к охваченным ужасом сообщникам.
— Быть может, он послал ее сюда, чтобы беспре-
пятственно подкрасться сзади или сбоку. С ним разве
угадаешь! Мне известны многие его уловки, но с та-
ким... с таким я сталкиваюсь впервые. Будем благора-
зумны! Бежим! Только не забывайте держать руку.
И они пустились в бегство по длинному подземно-
му проходу, что открывался перед ними. Через не-
сколько секунд, которые, как им показалось, длились
куда дольше, они остановились.
— Все же он редко пользуется этой дорогой, —
выдохнул Перс. — Он почти не заглядывает сюда,
ведь отсюда нет хода ни к озеру, ни к его убежищу.
А вдруг он знает, что мы пустились по его следам?!
Правда, я обещал не вмешиваться, не соваться в его
дела!
Высказав это, он обернулся. Рауль сделал то же
самое. Пылающая голова следовала за ними. Похоже,
она продвигалась даже скорее, чем они, поскольку рас-
стояние между ними заметно сократилось.
До их слуха донесся какой-то непонятный шум, они
тотчас поняли, что он связан с пылающей головой, даже
усиливается при ее приближении. Звук напоминал по-
248
скрипывание или, скорее, скрежетание тысяч ногтей по
черной школьной доске, подобный невыносимый звук
иногда дает вкрапление крохотного осколка в мелок.
Они инстинктивно отступили назад, пытаясь отда-
литься от неумолимо надвигающейся головы. Сквозь
пламя уже отчетливо проглядывали черты лица. Непо-
движные круглые глаза, кривоватый нос, большой рот
с отвисшей округлой нижней губой — такие черты
можно порой вообразить, разглядывая луну в полно-
луние, когда она становится кроваво-красной.
Но каким образом эта багровеющая луна про-
скользнула в подземелье, держась на высоте челове-
ческого роста без малейшей опоры? Отчего она со
своими неподвижными глазами надвигалась прямо на
них? И откуда эти невыносимый скрежет и поскрипы-
вание, что распространяются вокруг?
В этот момент Рауль и Перс обнаружили, что отсту-
пать больше некуда, — они наткнулись на стену и за-
стыли, пытаясь слиться с ней в поисках защиты от не-
ведомой угрозы, что несла эта невероятная пылающая
голова, этот все усиливающийся непереносимый шум, те-
перь он рассыпался на массу живых рокочущих призву-
ков, вибрирующих во мраке вокруг пылающей головы.
А она неумолимо приближалась... Она была уже со-
всем рядом... Спутники, распластавшиеся по стене, ощу-
тили, что волосы у них поднялись дыбом, — до них вдруг
дошло, откуда исходят все эти звуки. Это было войско,
накатывающееся на них из тьмы сплоченными рядами,
более плотными и быстрыми, чем волны, накатывающие-
ся на песчаный берег, вздымающиеся ночью волны мор-
ского прилива, чьи гребешки пенятся в лунном свете, —
войско, атакующее в пламени лунообразной головы.
Волны уже нахлынули на их ноги, забираясь все
выше. Рауль и Перс не могли сдержать криков ужа-
са, боли и отвращения. Невозможно было даже удер-
жать руку в дуэльной позиции — вытянутой перед со-
бой, с воображаемым пистолетом. Руки непроизвольно
249
опустились и принялись отшвыривать полчища малень-
ких юрких созданий с их бесчисленными лапками, когтя-
ми, зубами, чтобы высвободить на теле хотя бы кро-
шечные островки. Да-да, Рауль и Перс едва не ли-
шились чувств, как это было с Папеном, бригадиром
пожарников. Но пылающая голова повернулась на их
крики, и до них вдруг донеслись слова:
— Ни с места! Ни с места! Не надо следовать за
мной. Я всего лишь крысолов!.. Пропустите меня
вместе с крысами!
Объятая пламенем голова внезапно растворилась во
мраке; удаляющиеся всполохи пламени лишь изредка
напоминали о крысолове. Но если до этого, стараясь
не спугнуть крыс, бежавших впереди, он направлял
свой фонарь на лицо, то теперь, торопясь удалиться,
он рассекал лучом черное пространство впереди себя.
Он несся скачками, увлекая за собой полчища крыс с
их скрежетом и попискиванием.
Высвободившись из тисков опасности, Перс и Ра-
уль перевели дух, еще не в силах унять дрожь.
— Я должен был вспомнить, ведь Эрик говорил мне
о крысолове, — заметил Перс, — но он не уточнил, как
именно тот исполняет свои обязанности... И все же
странно, что прежде он никогда мне не попадался*. А я
* Прежний директор Оперы Педро Гайяр рассказывал мне
как-то на мысе Кап-д’Эль, что прежде полчища крыс наносили
подземелью огромный урон, пока за довольно высокое возна-
граждение не наняли человека, который сумел избавить их от
этого бича, каждые пятнадцать дней совершая обход подвалов.
С тех пор в Опере практически нет крыс, исключая «крысок-
балерин», допущенных в фойе балета. Г. Гайяр полагал, что
этот человек открыл некий таинственный запах, который при-
тягивает к нему крыс, подобно тем средствам, с помощью ко-
торых рыбаки подманивают рыбу. Крысолов затем увлекал
крыс в ямы с водой. Мы уже описывали то состояние, в ко-
торое был повергнут бригадир пожарников при виде крысоло-
ва. Ничего удивительного, если он испытал то же жестокое
волнение, что Перс и Рауль де Шаньи.
250
было решил, что это еще одна из уловок чудовищного
монстра, — со вздохом протянул он. — Но сюда Эрик
еще никогда не захаживал!
— Значит, мы находимся довольно далеко от
озера? — задал вопрос Рауль. — Когда же мы добе-
ремся туда, сударь? Пойдемте, пойдемте скорее на озеро!
А там будем звать, колотить в стены, кричать!.. Крис-
тина нас услышит. И он также услышит нас. А посколь-
ку вы знакомы с ним, мы сможем переговорить.
— Вы просто ребенок! — сказал Перс, усмехнув-
шись. — Через озеро мы ни за что не попадем в его
пристанище.
— Это почему?
— Потому что именно там сосредоточены его за-
щитные бастионы. Даже мне ни разу не удалось попасть
на противоположный берег, туда, где расположен дом.
Для этого надо сначала пересечь озеро... а оно хорошо
охраняется. Боюсь, что не один бывший рабочий сцены,
«закрывальщик дверей», пытался переплыть озеро, и их
больше никто не видел. Это ужасно! Я сам там едва не
остался... Если бы он вовремя не узнал меня! Позвольте
дать вам совет, сударь: никогда не приближайтесь к
озеру. И еще, заткните как следует уши, если услышите
доносящийся из-под воды голос — голос Сирены.
— Но тогда зачем мы здесь? — перебил Рауль,
которого снедали лихорадочное нетерпение и ярость. —
Если вы ничем не можете помочь Кристине, предоставь-
те мне в таком случае хотя бы умереть за нее!
Перс попытался умерить горячность юноши:
— Поверьте мне, существует единственное сред-
ство спасти Кристину Даэ — проникнуть в пристани-
ще Призрака незамеченными.
— И мы можем рассчитывать на это, сударь?
— Если бы у меня не было надежды, я не стал
бы отыскивать вас.
— Так каким же образом можно попасть в дом на
озере, минуя само озеро?
251
— Через третий этаж подземелья, где нас, к не-
счастью, застигли и куда мы теперь вновь напра-
вляемся. Я скажу вам, сударь, — голос Перса вдруг
зазвучал на повышенных тонах, — где именно нахо-
дится проход, там, между опорой балки и заброшенной
декорацией к «Королю Лахорскому», именно в том
месте и нашел свою смерть Жозеф Бюкэ...
— А, тот бедняга, которого обнаружили повешенным?
— Да, сударь, — сказал Перс и мрачно добавил: —
А ведь веревку так и не нашли! Итак, в путь! Смелее!
Помните, сударь, надо держать руку... но где же мы сей-
час находимся?
Персу пришлось вновь зажечь свой потайной фонарь.
Луч осветил два широких коридора, пересекавшихся под
прямым углом, их своды терялись во мраке.
— Должно быть, мы попали в ту часть подва-
лов, что находится в ведении службы водоснабжения.
Здесь не видно огней калориферов.
В поисках прохода он двигался первым, нередко ос-
танавливаясь, чтобы нечаянно не наткнуться на водо-
проводчиков; немного погодя им пришлось затаиться:
вдали показался свет, исходивший, казалось, от некоей
подземной кузницы. Раулю в затухающих отблесках
огня привиделись подземные духи, которых обнаружила
Кристина, когда была похищена в первый раз.
Спутники постепенно приближались к огромному
подвальному помещению, расположенному под сценой.
Похоже, они оказались на самом дне глубокого котло-
вана, вырытого на пятнадцать метров ниже подземного
водоносного пласта, расположенного в этой части фран-
цузской столицы. Размеры этого пространства можно
представить, сравнив его площадь с площадью Лувра,
а в глубину оно превышало в полтора раза башни со-
бора Парижской Богоматери. Строителям пришлось
сохранить подземное озеро.
— Если я не ошибся, — промолвил Перс, коснув-
шись каменной кладки, — вот эта стена вполне может
252
принадлежать дому на озере. — И он слегка постучал
по ней.
Вероятно, будет нелишним сообщить читате-
лю, как сооружались стены и дно котлована.
Для того чтобы потоки воды, со всех сторон под-
биравшиеся к постройке, не размыли опорные своды
всего сооружения с его театральной машинерией, де-
ревянными конструкциями, различными механизмами,
декорациями, написанными на холсте, а также желая
предохранить все это от сырости, архитектор нашел
выход в создании как бы двойной оболочки.
На ее сооружение потребовался целый год. Перс,
говоря Раулю про дом на озере, постучал именно
по стене внутренней оболочки. Для кого-либо, кто
знал эту архитектурную особенность здания, могло
показаться, что жест Перса указывает на таин-
ственный дом Эрика, построенный внутри двойной
оболочки, представлявшей собой массивную стену,
охранявшую фундамент от воды, и другую, кирпич-
ную на цементном растворе, и еще одну стену тол-
щиной в несколько метров.
Услышав слова Перса, Рауль бросился к стене и
принялся жадно вслушиваться. Но ему не удалось рас-
слышать ничего, кроме звуков шагов, замиравших в
верхних пределах театра.
Перс, снова пригасив фонарь, напомнил юноше:
— Держите как следует руку и тише! Мы пред-
примем еще одну попытку проникнуть к нему!
Он подвел спутника к лесенке, по которой они не-
давно спускались. Теперь они начали подниматься, ос-
танавливаясь на каждой ступеньке, пытаясь понять,
что кроется во мраке и тишине...
Так спутники добрались до третьего подвального
этажа.
Перс знаком велел Раулю опуститься на колени, и
они ползком — по-прежнему вытянув руку вперед —
двинулись к стене котлована.
253
Против стены находилось написанное на огромном
холсте панно — это была заброшенная декорация из
оперы «Король Лахорский». И совсем рядом с ней вер-
тикальная опора. Места между ней и декорацией оста-
валось ровно столько, чтобы туда поместилось тело...
Тело человека, которого однажды нашли повешен-
ным, — Жозефа Бюкэ.
Не поднимаясь с колен, Перс остановился. Он
вновь вслушался в тишину. В какой-то момент он, за-
колебавшись, взглянул на Рауля, потом перевел взгляд
вверх на второй ярус подземелья — там сквозь щель
дощатого потолка просачивался слабый свет.
По всей видимости, именно это смущало Перса.
Наконец он, покачав головой, принял решение. Он
проскользнул между вертикальной опорой и декора-
цией к «Королю Лахорскому». Рауль заметил, что
Перс с силой нажимает на каменную кладку то там,
то здесь, проделывая те же движения, что и в гример-
ной Кристины.
Один из камней вдруг подался, и в стене образо-
валось отверстие...
На этот раз Перс вынул из кармана пистолет и
знаком велел юноше сделать то же самое. Затем он
зарядил пистолет и по-прежнему ползком решительно
направился к образовавшемуся в стене отверстию. Рау-
лю, собиравшемуся первым проникнуть туда, пришлось
уступить.
Отверстие оказалось очень узким. Перс практичес-
ки сразу остановился. Рауль догадался, что он ощу-
пывает камни вокруг себя. Потом он вновь достал
потайной фонарь, посветил перед собой, внимательно
вглядываясь во что-то, и тотчас погасил светильник.
До Рауля донесся его сдавленный шепот:
— Нам придется спрыгнуть вниз с высоты в не-
сколько метров, причем без шума. Снимайте ботинки.
Сам же Перс уже проделал это и передал свою
обувь Раулю:
254
— Выставьте за стену. Заберем на обратном пути*.
Тем временем Перс продвинулся еще немного впе-
ред, затем, оставаясь на четвереньках, развернулся, ока-
завшись лицом к лицу с Раулем, и сказал:
— Сейчас я повисну, удерживаясь руками за камен-
ный выступ, и спрыгну прямо в его дом. Вы проделаете
то же самое. Не опасайтесь ничего: я подхвачу вас.
Перс так и сделал. Оставаясь вверху, Рауль услы-
шал глухой звук падения. Юноша вздрогнул при мыс-
ли, что этот шум может выдать их присутствие. Но
еще сильнее его встревожило отсутствие какой-либо
реакции на этот шум, он не расслышал никаких посто-
ронних звуков. Почему же? Ведь, по расчетам Перса,
они уже проникли в убежище Эрика, но Кристина
ничем не дала о себе знать. Ни единого возгласа, ни
зова, ни стона... Господь Вседержитель, неужели мы
опоздали?
Вцепившись в камень дрожащими пальцами, рас-
царапав колени, Рауль в свою очередь прыгнул вниз.
И тотчас его подхватили чьи-то руки.
— Тихо! Это я, — прошептал Перс.
И они застыли на месте, напряженно вслушиваясь...
Ночная тьма, казалось, сгустилась вокруг них. Ни-
когда еще повисшая тишина не была столь тяжелой и
столь ужасной...
Рауль до боли зажал рот руками, чтобы из груди
не вырвался крик: «Кристина, это я!.. Ответь мне,
если ты жива!»
Вновь на сводах заиграл лучик потайного фонаря.
Перс направил его вверх, отыскивая отверстие, через
которое они попали внутрь, но тщетно — он не мог
его рассмотреть.
‘Согласно запискам Перса, эти две пары ботинок, остав-
ленные в проходе между опорой и декорацией к «Королю Ла-
хорскому», так никогда и не были найдены. Должно быть, их
прихватили рабочие сцены, или «закрывальщики дверей».
255
— Вот это да! — заметил он. — Камень встал на
место сам по себе.
Светящийся луч опустился, скользя вдоль стены, и
уперся в паркет.
Перс наклонился и поднял некий предмет, секун-
ду-другую он рассматривал обрывок шнурка, оказав-
шийся в его руках, затем с отвращением отбросил его
в сторону.
— Пенджабская удавка, — пробормотал он.
— Что-что? — переспросил Рауль.
— Это та самая веревка повешенного, которую так
долго искали!..
Охваченный новым приступом беспокойства, он об-
шарил стены красноватым лучом своего фонаря. Стран-
ное дело, во тьме высветился ствол дерева, самого на-
стоящего дерева с листвой, его ветки уходили вверх
вдоль стены, теряясь где-то под сводами.
Поскольку светящееся пятнышко фонаря было со-
всем маленьким, оказалось трудно охватить взглядом
все сразу: луч высвечивал то изгиб ветки, то лист; и,
кроме этого, ничего не было видно, разве что отра-
женный отблеск луча. Рауль скользнул рукой по све-
тящемуся отражению.
— Смотрите-ка, — заметил он, — там в стене —
это же зеркало!
— Да, зеркало! — отозвался Перс тоном, выда-
вавшим куда более глубокое чувство. И, вытерев лоб
рукавом, не выпуская из руки пистолета, добавил:
— Мы попали в камеру пыток!
XXII
Интересные, поучительные,
но в то же время скорбные излияния Перса
в подземельях Оперы
Перс лично поведал нам, как еще до этой ночи он
однажды пытался — но безуспешно — добраться в
убежище Эрика через озеро, как ему удалось обнару-
жить проход через третий подземный этаж и как, в
конце концов, они с виконтом де Шаньи подверглись
жестоким испытаниям в камере пыток, став жертвами
дьявольской фантазии Призрака. Вот записанный им
рассказ о событиях, полученный мною при обстоятель-
ствах, которые будут изложены позже, — я не изме-
нил в нем ни слова. Я передаю его в точности, по-
тому что считаю невозможным скрыть под покровом
молчания приключения Перса в окрестностях дома на
озере, испытанные им еще до того, как он очутился
там вместе с Раулем. Этот в высшей степени инте-
ресный рассказ на какое-то время отвлечет нас от
ситуации в камере пыток, но лишь затем, чтобы лучше
ввести нас в курс дела, пояснить причины и образ
действий Перса, которые могут показаться весьма не-
обычными.
«Это произошло в тот первый раз, когда мне уда-
лось проникнуть в дом на озере, — пишет Перс. —
Ранее я не раз упрашивал „мастера уловок" — так
257
у нас в Персии называли Эрика — открыть мне таин-
ственные двери. Он всегда отвечал отказом. Я дорого
заплатил за то, чтобы узнать его секреты и трюки,
пытаясь хитростью или силой проникнуть в них. С той
поры как я повстречал Эрика в здании Оперы, которое
он, казалось, избрал местом своего пребывания, я стал
подсматривать за ним и в коридорах наверху, и в под-
вальных этажах, я сопровождал его вплоть до берега
озера, когда он, полагая, что вокруг нет ни души, са-
дился в маленькую лодку и перебирался прямо к стене
на противоположном краю. Но скрывавший его полу-
мрак не позволял мне увидеть, где именно и каким
образом он отворяет дверь в стене. Любопытство, а
также тревожные соображения, которые пришли мне
в голову при размышлении о некоторых словах, бро-
шенных при мне этим монстром, толкнули меня од-
нажды на отчаянный поступок: я, в свою очередь мня
себя в безопасности, взял маленькую лодку и напра-
вился через озеро к той части стены, где, как я заме-
тил, исчезал Эрик. Таким образом я и столкнулся с
Сиреной, охранявшей подступы к этому месту, с Сире-
ной, чье очарование едва не оказалось роковым для
меня. Опишу, как это вышло.
Едва я оттолкнулся от берега, как царившая вокруг
тишина была нарушена каким-то певучим вздохом. Это
было дыхание и в то же время музыка, струившаяся из
вод озера, она непонятным образом окутывала меня.
Звуки, перемещавшиеся вместе со мной, были столь
сладостно-нежными, что страха просто не возникало.
Более того, охваченный желанием приблизиться к ис-
точнику этой сладостной и притягательной гармонии, я
перегнулся через борт лодки к самой воде, поскольку
у меня не осталось ни малейшего сомнения в том, что
пение исходит из самой глубины. Я уже находился по-
средине озера, один в лодке; голос звучал совсем ря-
дом. Я склонялся к воде все ниже. Озеро было удиви-
тельно спокойным, в лунном свете, проникавшем через
258
отдушину подвала с улицы Скриба, мне было видно,
что на его поверхности, гладкой и темной, как чернила,
нет абсолютно ничего. Пытаясь избавиться от наваж-
дения, я прочистил уши, но поющая гармония пресле-
довала меня и тянула к себе. Будь я слаб духом или
подвержен суевериям, я не преминул бы сообразить, что
имею дело с Сиреной, которая пытается смутить путе-
шественника, отважившегося вторгнуться в воды озера
возле убежища Призрака, но я — хвала Господу! —
родом из тех краев, где слишком любят все фантасти-
ческое, чтобы не быть знакомыми с его изнанкой; сам
я не раз сталкивался с подобным и понимал, что с по-
мощью простейших приспособлений какой-нибудь уме-
лец сумеет возбудить человеческое воображение.
Я не сомневался, что столкнулся с каким-то новым
изобретением Эрика, но на этот раз оно оказалось
столь совершенным, что я перегнулся через борт лод-
ки, движимый не столько намерением изобличить об-
ман, сколько желанием поддаться ему.
Я наклонялся все ниже и ниже, почти опрокидывая
лодку.
Вдруг из озера высунулись две чудовищные руки и,
сжав мою шею, повлекли вниз с невероятной силой.
Я бы наверняка сгинул в пучине, если бы мне напо-
следок не удалось вскрикнуть и Эрик не узнал бы меня.
Да, это был он, и вместо того, чтобы дать мне
утонуть, как он намеревался сделать прежде, он по-
плыл, подхватил меня и доставил на берег невредимым.
— Смотри, как ты неблагоразумен, — говорил он,
а по его одежде струилась вода этого дьявольского
озера. — Зачем ты пытался пробраться в мое жилище?
Я вовсе не приглашал тебя! Я не желаю видеть ни
тебя, ни любого другого человека в мире! Разве ты спас
мне однажды жизнь лишь для того, чтобы сделать ее
невыносимой? Как бы ни была велика твоя заслуга,
Эрик в конце концов может забыть о ней, и ты знаешь,
никто, кроме него самого, не сможет удержать его.
259
Он все говорил, но мне неудержимо хотелось лишь
одного — узнать, в чем состоит трюк с Сиреной. Он
снизошел к моему любопытству, поскольку, являясь на-
стоящим монстром — а в Персии я, увы, имел случай
убедиться в этом, — он в определенном смысле оставал-
ся эгоистичным самовлюбленным мальчишкой, для кото-
рого самым большим удовольствием было повергать ок-
ружающих в изумление, демонстрируя свою невероятно
хитроумную, поистине дьявольскую изобретательность.
Смеясь, он показал мне длинный стебель тростника.
— Это проще пареной репы, — заявил он, — бла-
годаря этой штуке так удобно дышать и даже петь под
водой. Это уловка, которую я перенял у пиратов Тон-
кина, они могли часами прятаться на дне реки*.
Я сурово заметил ему:
— Эта уловка едва не стоила мне жизни и, воз-
можно, стала роковой для других!
Он не ответил мне, но поднялся на ноги со столь
хорошо знакомым выражением ребяческого вызова.
Я не позволил сбить себя с толку, заметив резко:
— Но ведь ты помнишь, что обещал мне, Эрик:
никаких преступлений!
— Разве я в самом деле совершил преступление? —
осведомился он, напуская на себя любезность.
Я вскричал:
— Несчастный! Или ты уже забыл время Мазен-
дарана?
— Да, — протянул он, разом погрустнев, — хотел
бы забыть об этом, но скажи, ведь я здорово насмешил
тогда младшую жену султана!
— Все это в прошлом, — отрезал я. — Теперь
другое время, и ты должен дать мне отчет за содеянное,
* В докладе властей Тонкина, полученном в Париже в кон-
це июля 1900 г., сообщается, что знаменитому предводителю
пиратов, окруженному со своей шайкой, удалось ускользнуть
от наших солдат благодаря хитрости с тростником.
260
ведь если бы я захотел, настоящее перестало бы суще-
ствовать для тебя. Припомни, Эрик: я спас тебе жизнь.
Я воспользовался направлением нашего разговора,
чтобы выяснить то, что с некоторых пор не давало мне
покоя.
— Эрик, поклянись мне... — потребовал я.
— Что? Тебе отлично известно, что я умею дер-
жать клятву. Клятвы — это для простофиль и глупцов.
— Скажи мне... Ты можешь мне признаться?
— В чем?
— В чем... по поводу люстры, Эрик.
— А что там с люстрой?
— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.
Он усмехнулся:
— Ах, люстра! Ладно, я скажу тебе. К люстре я
не имею отношения! Люстра, как оказалось, была очень
старая...
Смех делал Эрика еще более отталкивающим. Он
прыгнул в лодку, заливаясь таким зловещим смехом,
что у меня мороз пошел по коже.
— Очень старая, мой милый «дарога»! Очень...
Она рухнула сама по себе. Бум! А теперь дам тебе
совет, «дарога», просуши одежду, если не хочешь про-
студиться. И не подходи к моей лодке, а уж тем более
не пытайся проникнуть в мое жилище. Я не всегда смо-
гу оказаться рядом. «Дарога», мне было бы жаль, если
бы пришлось отслужить по тебе заупокойную мессу!
Эти слова он произносил сквозь смех, уже стоя на
борту своей лодки и с ловкостью обезьяны отталкиваясь
веслом. Он возвышался как фатальная скала, а глаза
его полыхали золотым блеском. Вскоре, блеснув напо-
следок взглядом, он исчез во тьме, окутывавшей озеро.
С того самого дня я зарекся от попыток пробраться
в его жилище через озеро. Разумеется, этот вход, с
тех пор как я обнаружил его, слишком тщательно ох-
ранялся. Но я всерьез предполагал, что существу-
ет другой ход, поскольку не раз наблюдал, как Эрик
261
исчезает в подземелье третьего этажа; хотя я и под-
стерегал его, но не мог понять, где именно. С тех пор
как я обнаружил, что Эрик обосновался в здании
Оперы, я жил во власти мрачных предчувствий, хотя
опасался скорее не за себя, а за других*.
И когда случалась какая-то серьезная неприятность
в театре, я не переставал повторять себе: «Это, веро-
ятно, Эрик!» — в то время как прочие твердили: «Это
Призрак Оперы!» Сколько раз я слышал, что о При-
зраке говорят с усмешкой. Несчастные! Если бы они
ведали, что он существует во плоти и куда более ужа-
сен, чем бесплотная тень, которую они тревожили по-
напрасну, — клянусь, им было бы не до смеха! Если
бы они ведали, насколько опасен Эрик, тем более в
таком лабиринте, как Опера! Если бы они могли про-
никнуть в мои тревожные мысли!
Я как бы застыл в ожидании... Хотя Эрик торжест-
венно заявил мне, что сильно переменился и стал самым
добродетельным человеком на свете, с тех пор как его
полюбили «ради него самого», — фраза эта смутила ме-
ня, я не мог избавиться от беспокойства при мысли об
этом монстре. Отвратительное, неповторимое в своем ро-
де уродство заставило его отказаться от людского обще-
ства, и мне не раз казалось, что он, сталкиваясь с пред-
ставителями человеческой расы, не испытывает к ним ни
доверия, ни жалости. Тон, которым он поведал мне о
своих чувствах, внушил мне еще большее беспокойство;
его хвастовство могло стать причиной новых драм, еще
* Перс мог бы признаться, что Эрик интересовал его и
сам по себе, поскольку правительство Тегерана, узнав, что
Эрик, приговоренный им к смерти, все еще жив, могло при-
чинить бывшему начальнику полиции серьезные неприятности.
Нам остается добавить, что у Перса было доброе и благород-
ное сердце, мы не сомневаемся, что опасности, подстерегавшие
других, серьезно тревожили его. Об этом свидетельствует его
поведение во всей этой истории, которое в целом выше всяких
похвал.
262
более жутких, чем предшествующие. Я предвидел, до
какой степени разрушительным может стать отчаяние
Эрика; его намеки предвещали самую страшную катас-
трофу, мысль об этом неотвязно преследовала меня.
С другой стороны, обнаружилась некая странная
духовная связь, установившаяся между этим монстром
и Кристиной Даэ. Спрятавшись в гардеробной, при-
мыкавшей к гримерной юной певицы, я присутство-
вал при восхитительных уроках музыки, погружавших
Кристину в неземной экстаз, однако мне казалось не-
возможным, чтобы голос Эрика — то по его воле
громыхающий раскатами грома, то нежный, как ан-
гельское пение, — может заставить девушку забыть о
его отталкивающем безобразии. Я понял все, лишь от-
крыв, что Кристина его еще не видела. Однажды мне
удалось пробраться в гримерную, там, припомнив дру-
гие уроки Эрика, я с легкостью обнаружил приспособ-
ление, при помощи которого ему удавалось повернуть
стену с закрепленным на ней зеркалом, я также рас-
крыл трюк с полыми кирпичами, усиливавшими голос
Эрика, так что Кристине казалось, будто он раздается
рядом с ней. Таким же образом я обнаружил проход,
ведущий к фонтану и темнице времен коммунаров, и
люк, позволявший Эрику попадать прямо на сцену.
Несколькими днями позже я с удивлением понял —
это подтвердили мои собственные глаза и уши, — что
Эрик и Кристина Даэ встречаются, увидел, как этот
монстр, склонившись над так называемым фонтаном
слез (в конце прохода, ведущего к темнице), вытирает
лоб Кристины, упавшей без чувств. Возле них смир-
но стоял тот самый конь из «Пророка», что исчез
из подземных конюшен Оперы. Я предстал перед
ними. Это было ужасно. Я не успел произнести ни
слова, заметил лишь гневные молнии в золотистых гла-
зах Эрика и был оглушен внезапно нанесенным уда-
ром. Когда я пришел в себя, рядом не оказалось ни
Эрика, ни Кристины, ни белого коня. У меня не было
263
сомнении в том, что несчастная девушка стала узницеи
в доме на озере. Не колеблясь, я решил — несмотря
на рискованность подобного предприятия — спустить-
ся вниз на берег. Почти двадцать четыре часа, укрыв-
шись в тени темнеющего берегового откоса, я дожи-
дался появления этого монстра; я рассчитал, что ему
непременно нужно покинуть убежище, хотя бы что-
бы пополнить запасы провизии. Надо заметить, что,
когда он совершал вылазку в Париж или осмеливал-
ся показаться на публике, он прикрывал отвратитель-
ную дыру, зиявшую на месте носа, картонной мас-
кой с приклеенными усами, что, впрочем, придавало
ему настолько мертвенный вид, что прохожие говорили
ему вслед: «Глядите-ка, вот прошел папаша Обмани-
Смерть», но в целом вид у него был более-менее —
я подчеркиваю, более-менее сносный.
Итак, я затаился на берегу озера — Авернского
озера, как он не раз при мне именовал его, посмеиваясь;
терпение мое было на исходе, я уже начал себя уверять,
что он воспользовался тем, другим, ходом на третьем
этаже, как вдруг до меня донесся слабый всплеск, в
темноте я разглядел золотое свечение его глаз, светив-
шихся, как сигнальные огни. Вскоре причалила лодка,
и Эрик соскочил на берег.
— Ты торчишь здесь почти сутки, — произнес он,
обращаясь ко мне. — Ты мешаешь мне! Я предупреж-
даю, что это может очень скверно закончиться! Что
ж, ты сам этого хотел, ведь я и так был слишком
терпелив по отношению к тебе. Ты думаешь, что сле-
дишь за мной, — святая простота! — это я слежу за
тобой и знаю все, что тебе известно про мои дела.
Вчера у прохода коммунаров я пожалел тебя, но те-
перь заявляю: «Чтобы я тебя здесь больше не видел!»
Честное слово, все это весьма неразумно! И я спра-
шиваю себя, понимаешь ли ты, о чем я говорю?
Он был так разгневан, что я не осмелился преры-
вать его речь. С тяжелым, тюленьим вздохом он раз-
264
вил свою угрозу, что вполне совпадало с моими пред-
чувствиями:
— Запомни раз и навсегда, повторяю: раз и на-
всегда — то, что тебе сказано. При твоем безрассуд-
стве — ведь тебя дважды перехватывал этот человек-
тень в фетровой шляпе и, не понимая, что ты делаешь в
подземелье, отводил к директорам, а те решили, что
Перс просто помешан на сценических эффектах и за-
кулисной жизни (я присутствовал там, в кабинете, тебе
прекрасно известно, что я проникаю повсюду!), — так
вот, при твоем безрассудстве все кончится тем, что
станут задавать вопрос, что же ты ищешь, и, когда
поймут, что ты разыскиваешь Эрика, захотят, подоб-
но тебе, искать меня и в конце концов обнаружат мое
убежище на озере. Тогда... тем хуже, старина, тем ху-
же — я больше ни за что не отвечаю!
Он вновь вздохнул тяжко, как тюлень.
— Ни за что! Если секреты Эрика перестанут при-
надлежать только Эрику, тем хуже придется всем лю-
дям. Вот то, что я хотел сказать, и, если ты не тупица,
это должно остановить тебя!
Он восседал на корме лодки, постукивая по днищу
каблуками в ожидании моей реакции. Я ответил ему
просто:
— Я ищу здесь вовсе не Эрика.
— Кого же тогда?
— Ты сам знаешь: Кристину Даэ.
На что он возразил:
— Я имею право назначать ей свидание в своем
доме. Она любит меня ради меня самого.
— Это неправда. Ты ее украл и держишь взаперти.
— Послушай, — сказал Эрик, — обещай мне боль-
ше не вмешиваться в мои дела, и я докажу тебе, что она
меня любит ради меня самого.
— Хорошо, обещаю. — Я не колебался ни секун-
ды, потому что был уверен в том, что этот монстр не
сможет представить доказательств.
265
— Так вот, все очень просто... Кристина Даэ вый-
дет отсюда по собственной воле и так же вернется
сюда! Да, вернется, потому что ей этого захочется,
ведь она любит меня.
— О! Сомневаюсь, что она вернется. Но твой
долг — отпустить ее.
— Мой долг, святая простота! Это моя воля —
отпустить или не отпустить ее, но она вернется, ведь
она любит меня... И все это, уверяю тебя, кончится
свадьбой... свадьбой в церкви Мадлен, ваша наивность!
Поверь, наконец! Моя свадебная месса уже написана,
ты ее услышишь. Купе...
Он снова постучал каблуком по деревянному кор-
пусу лодки, в такт ритму напевая вполголоса:
— Kyrie!.. Kyrie! Kyrie Eleison!.. Ты услышишь,
обязательно услышишь эту свадебную мессу!
— Послушай, — заключил я, — я поверю тебе,
если увижу, как Кристина Даэ покинет твой дом и
сама вернется туда.
— И ты оставишь меня в покое? Что ж, ты уви-
дишь это сегодня вечером. Приходи на бал-маскарад.
Мыс Кристиной появимся там ненадолго. Затем ты
спрячешься в гардеробной и увидишь, как Кристина
придет в свою гримерную и оттуда с радостью снова
направится по проходу коммунаров.
— Договорились!
— А теперь убирайся прочь, так как мне пора по
делам!
Я ушел, продолжая беспокоиться о судьбе Кристины
Даэ, но в глубине души больше меня тревожило его
грозное предупреждение насчет моей неосторожности.
«Чем же все это кончится?» — думал я. Хотя по
природе я фаталист, я не мог отделаться от растущего
страха, думая о невероятной ответственности, которую
взял на себя однажды много лет назад, оставив жизнь
этому монстру, ставшему теперь серьезной угрозой для
человечества.
266
К моему крайнему удивлению, все было так, как
он предсказывал: Кристина Даэ покинула дом на озере
и потом много раз возвращалась туда без всякого ви-
димого принуждения. Я пытался отвлечься от таинст-
венных и неисповедимых путей любви, но тревога не
покидала меня. Однако из осторожности я больше не
повторял прежней ошибки — не пробирался на берег
озера. Но продолжал часто посещать подступы к по-
тайной двери на третьем подземном этаже, поскольку
знал, что большую часть дня там совершенно пустын-
но. Я устраивал там бесконечно долгие засады, изны-
вая от безделья, спрятавшись за декорацией к «Коро-
лю Лахорскому», которую унесли подальше от сцены,
так как этот спектакль играли крайне редко. Такое
терпение должно было вознаградиться.
Однажды я увидел, как ко мне на коленях, ползком
приближается этот монстр. Я был уверен, что обнару-
жить меня невозможно. Он пробрался между декора-
цией и опорой балки, дотронулся до какого-то камня
в стене — я хорошо запомнил издали, где именно, —
нажал на скрытую пружину, та сдвинула камень, от-
крывая проход. Он исчез в проходе, и камень закрылся
сам собой. Теперь я знал тайну этого монстра, и эта
тайна в свое время должна была привести меня в дом
на озере.
Чтобы окончательно удостовериться в этом, я про-
ждал три четверти часа и, в свою очередь, нажал на
пружину. Стена повернулась точно так же, как у Эрика.
Но я поостерегся лезть внутрь, зная, что он у себя.
С другой стороны, опасение наткнуться на него напо-
мнило мне о смерти Жозефа Бюкэ, и, решив, что мое
открытие может пригодиться «представителям рода че-
ловеческого», я покинул подземелье, аккуратно устано-
вив камень на место.
Разумеется, вы понимаете, что отношения Эрика и
Кристины Даэ интересовали меня по-прежнему, однако
не в силу болезненного любопытства, а потому, что, как
267
я уже говорил, меня не покидала мысль о том, что
произойдет, когда Эрик поймет, что Кристина вовсе не
любит его. Тогда можно ждать чего угодно. Я продол-
жал, принимая меры предосторожности, скитаться по
зданию Оперы и вскоре узнал правду о печальной люб-
ви этого монстра: он вторгся в мысли Кристины силой,
а сердце этого нежного создания принадлежало виконту
Раулю де Шаньи. Пока эти двое предавались невинной
игре в жениха и невесту в верхней части здания Оперы,
избегая Эрика, они и не подозревали, что за ними могут
следить другие. Я же был готов ко всему: даже убить
злодея, если это потребуется, а потом давать объяснения
правосудию. Однако Эрик пока не показывался, хотя
это ничуть меня не успокаивало.
Необходимо изложить мои расчеты. Я надеялся, что
этот монстр, одержимый ревностью, рано или поздно
покинет свое убежище и даст мне возможность без по-
мех проникнуть туда через проход на третьем подваль-
ном этаже. Необходимо было во что бы то ни стало
узнать, что представляет собой его жилище.
Однажды, когда мне надоело выжидать удобного
момента, я сдвинул секретный камень и тотчас услы-
шал потрясающую музыку: Эрик работал, сквозь рас-
пахнутые двери дома доносились звуки «Торжествую-
щего Дон-Жуана». Я знал, что это произведение было
делом всей его жизни. Не смея шевельнуться, я бла-
горазумно не покидал узкого темного прохода. Через
некоторое время он перестал играть и принялся как
безумный сновать взад и вперед по дому. Потом про-
изнес очень громко, раскатистым голосом: «Необходи-
мо завершить это раньше чем...» Эта фраза меня не
слишком успокоила. Снова послышалась музыка, и я
тихонько поставил камень на место, однако долго еще
слышал далекое, неясное, будто доносившееся из недр
земли пение, напоминавшее мне чарующий голос Си-
рены, поднимающийся из глубины озера. Потом я
вспомнил слова рабочих сцены, сказанные после смер-
268
ти Жозефа Бюкэ и воспринятые с насмешкой: «Возле
тела повешенного слышался какой-то шум, похожий на
заупокойное пение».
В тот день, когда была похищена Кристина Даэ, я
пришел в театр лишь поздно вечером, с замиранием
сердца ожидая услышать плохие новости. У меня выдал-
ся скверный день, с утра я забеспокоился, прочитав в
газете заметку о предстоящей свадьбе Кристины и ви-
конта де Шаньи, и спрашивал себя, не лучше ли выдать
этого монстра властям. Но меня остановило соображе-
ние, что это лишь усилит вероятность катастрофы.
Когда мой экипаж остановился перед Оперой, я
посмотрел на громадное величественное здание и в ду-
ше удивился, что оно еще цело.
Правда, я, как и все восточные люди, немного фа-
талист, поэтому, входя в театр, я был заранее готов ко
всему.
Похищение Кристины Даэ во время сцены в тюрь-
ме, которое, разумеется, поразило всех присутствую-
щих, для меня, пожалуй, не было неожиданностью.
Я был убежден, что его подстроил Эрик, который не-
даром издавна слыл, да, собственно, и был, королем
иллюзионистов. И я сразу понял, что события приняли
необратимый характер для Кристины и, возможно, для
многих других.
В какой-то момент я спросил себя, не стоит ли
посоветовать всем находившимся в театре людям, что-
бы они немедленно спасались. Но от этого шага меня
удержала уверенность в том, что меня примут за сума-
сшедшего, наконец, я сознавал, что если бы я, скажем,
крикнул: «Пожар!», то началась бы паника, давка,
неизбежные столкновения во время бегства — все это
стало бы не меньшей катастрофой.
В любом случае я решился действовать, не медля
более. Впрочем, и момент показался мне благоприятным,
так как Эрик в это время наверняка думал только о
своей пленнице. Этим следовало воспользоваться, чтобы
269
проникнуть в его убежище через ход в стене, и я решил
взять с собой несчастного отчаявшегося виконта; тот с
первых слов согласился и доверился мне, что глубоко
меня тронуло. Я велел своему лакею Дариусу отыскать
мои пистолеты, и он принес их в гримерную Кристины.
Один пистолет я дал виконту, объяснив ему, как нужно
держать руку, потому что Эрик мог напасть на нас
сзади. Нам предстоял долгий и трудный путь через про-
ход коммунаров и через потайное отверстие.
Увидев пистолеты, юный виконт спросил, уж не
предстоит ли нам поединок. «Разумеется, — сказал
я,— и еще какой поединок!» Но времени на объяснения
не было. Виконт отличался храбростью, но он совсем
не знал своего соперника! Впрочем, это было к лучшему.
Разве поединок с заядлым дуэлянтом может срав-
ниться с борьбой против самого гениального из иллю-
зионистов? Мне самому становилось не по себе при
мысли, что я вступаю в противоборство с человеком,
которого можно увидеть только тогда, когда он сам
того захочет, и который, напротив, видит все даже в
абсолютной темноте. С человеком, чья ловкость, опыт,
воображение и проворство позволяли ему не только
использовать все применяемые обычно средства, но и
создавать зрительные и слуховые иллюзии, с целью
завлечь человека в ловушку и погубить! Тем более что
схватка будет происходить в подземельях театра, в
этом фантасмагорическом мире! Можно ли без дрожи
вообразить себе это? Представить, что ждет обычного
человека, завсегдатая Оперы в замкнутом пространст-
ве театра, в пяти подземных и двадцати пяти верхних
этажах*, где ему предстоит вступить в схватку с «мас-
тером ловушек» в его собственном логове.
* Правда, в главе, где говорится о встрече влюбленных на
крыше Оперы, Леру упоминает только восемь верхних этажей,
но на самом деле в здании Гранд-Опера от «трюма» до крыши
семнадцать этажей.
270
Хотя я тешил себя надеждой, что Эрик не мог
покинуть Кристину Даэ и должен находиться вместе
с ней в своем доме на озере, куда он в прошлый раз
перенес девушку, лишившуюся сознания, однако же
меня не покидало опасение, что сейчас он бродит где-
то вокруг нас с пенджабской удавкой наготове.
Никто лучше него не умеет бросать пенджабскую
удавку, он по праву считается князем палачей, равно
как и королем иллюзионистов. В пору, когда он рас-
смешил младшую жену султана во времена жестоких
и кровавых забав, которые с иронией именовали сла-
достными ночами Мазендарана, она потребовала, что-
бы он придумал что-нибудь такое, что бы ее до дрожи
пробрало, и он не придумал ничего лучше, чем игра с
пенджабской удавкой. Эрик бывал в Индии и приобрел
невероятную ловкость в обращении с ней. По приказу
султанши его запирали в небольшом внутреннем дво-
рике, куда вталкивали воина — чаще всего пригово-
ренного к смерти, — вооруженного длинным копьем и
большим мечом. У Эрика же была только эта удавка,
и вот в тот момент, когда воин готовился нанести пос-
ледний, смертельный удар, слышался свист удавки. Од-
ним движением кисти Эрик затягивал тонкий шнурок
лассо на шее противника и подтаскивал тело к высоко-
му окошку, откуда наблюдала за схваткой султанша со
своими служанками, получая в награду восторженные
аплодисменты. Султанша тоже научилась бросать удав-
ку и умертвила таким образом немало служанок и даже
нескольких своих подруг, пришедших ее навестить. Но
я предпочту оставить жуткую тему сладостных ночей
Мазендарана. Я упомянул об этом лишь затем, чтобы
объяснить, почему я то и дело напоминал виконту де
Шаньи в подземельях Оперы, как следует держать ру-
ку, чтобы избежать удавки Эрика. В лабиринте наши
пистолеты были бесполезны, поскольку я был уверен,
что, если Эрик сразу не воспрепятствовал нам прой-
ти по проходу коммунаров, он не станет сражаться
271
в открытую. Но он мог в любой момент метнуть свою
удавку. У меня не было времени объяснять виконту,
что где-то в темноте нас ждет свистящее лассо Эрика,
да если бы и было, я не стал бы вдаваться в подроб-
ности. Я ограничился тем, что посоветовал ему по-
стоянно держать руку полусогнутой на уровне лица,
как держат пистолет в ожидании команды «Огонь!».
В этом положении даже ловкий душитель не сможет
набросить на шею жертвы удавку, потому что вместе
с шеей шнурок обхватывает руку, и петлю, ставшую
бесполезной, легко снять.
После того как мы с виконтом избежали встречи с
комиссаром полиции, «закрывальщиками дверей», по-
жарными, впервые столкнулись с крысоловом и его
крысами, не попались на глаза таинственному субъекту
в фетровой шляпе, нам в конце концов удалось про-
браться на третий этаж подземелья. Мы протиснулись
между опорой балки и декорацией к «Королю Лахор-
скому», повернули камень и спрыгнули прямо в убе-
жище, которое Эрик соорудил внутри двойной стены
фундамента театра. (Кстати, Эрик был одним из
первых каменщиков у Филиппа Гарнье, архитектора
Оперы, и продолжал работать в одиночку, тайком,
когда работы были официально приостановлены во
время войны, осады Парижа и Коммуны,)
Я слишком хорошо знал Эрика, чтобы самонадеян-
но полагать, что мне удалось выведать все ловушки,
которые он мог сотворить за это время; поэтому, когда
мы проникли в его дом, я приготовился ко всякого рода
неожиданностям. Я знал, что он строил дворцы Ма-
зендарана. Одно из самых лучших сооружений в мире
он превратил в дьявольский дом, где нельзя было про-
изнести даже вполголоса ни слова, чтобы это не пере-
далось повсюду посредством эха. Причиной скольких
семейных драм, скольких кровавых трагедий стал Эрик
со своими люками-западнями! Не говоря уже о том,
что в этих дворцах с их обилием ловушек никогда нель-
272
зя было сориентироваться, где ты находишься. Он сде-
лал удивительные изобретения, и самым любопытным,
самым ужасным и опасным из них, конечно же, была
«камера пыток». Обычно в эту комнату бросали при-
говоренных к смерти, хотя султанша нередко забавля-
лась, подвергая мучениям невинных горожан. Мне ка-
жется, что это было самое изощренное и жестокое из
развлечений, придуманных Эриком для «сладостных
ночей Мазендарана». Когда посетитель «камеры пы-
ток» впадал в отчаяние, ему милостиво разрешалось
покончить с собой при помощи пенджабской удавки,
которую специально для этого оставляли у подножия
железного дерева.
Хотя волнение мое было велико, я сразу увидел,
проникнув в убежище монстра, что комната, в которой
оказались мы с виконтом, прыгнув из прохода, явля-
лась точной копией «камеры пыток» в Мазендаран-
ском дворце.
Под ногами я нашел пенджабскую удавку, которой
так опасался весь этот вечер. Я уже пришел к выводу,
что именно так был задушен Жозеф Бюкэ. Должно
быть, шеф, отвечавший за рабочих сцены, как-то вече-
ром застиг Эрика в тот момент, когда тот возился с
камнем на третьем этаже подземелья. Из любопытства
Бюкэ, видимо, в свою очередь последовал в тайный ход,
прежде чем камень закрылся за ним. Он упал в «камеру
пыток», откуда Эрик вызволил его уже мертвым. Я жи-
во представил себе, как Эрик, чтобы избавиться от тру-
па, дотащил его до декорации к «Королю Лахорскому»
и повесил там, чтобы другим было неповадно или чтобы
усилить суеверный ужас, который помогал ему охранять
подступы к своей пещере.
Однако, поразмыслив, Эрик вернулся за пенджаб-
ской удавкой, искусно сплетенной из кошачьих кишок,
потому что она могла привлечь внимание судебного
следователя. Только так я могу объяснить исчезнове-
ние «веревки повешенного».
273
И вот я нашел эту веревку под нашими ногами в
«камере пыток». Я вовсе не трус, но лоб мой покрылся
холодной испариной. Луч фонаря, при свете которого
я обследовал стены этой печально знаменитой камеры,
задрожал в моей руке.
Заметив это, виконт де Шаньи с тревогой спросил:
— Что случилось, сударь?
Я нетерпеливым жестом заставил его замолчать;
оставалась последняя надежда, что злодей еще не по-
дозревает о нашем присутствии в «камере пыток».
Однако даже эта призрачная надежда не сулила
спасения, ибо, как можно было предполагать, «камера
пыток» служила для защиты его убежища на озере со
стороны третьего подвального этажа и, возможно, на-
чинала действовать автоматически.
В таком случае пытки также должны были начать-
ся автоматически, и неизвестно, какое из наших дей-
ствий станет сигналом к их началу.
Я посоветовал своему спутнику сохранять полную
неподвижность.
Жуткая тишина нависла над нами.
Красноватый луч моего потайного фонаря продол-
жал метаться по стенам и по полу комнаты, и я узна-
вал... узнавал...»
XXIII
В «камере пыток»
(Продолжение рассказа Перса)
«Мы находились в центре небольшого зала, по форме
представлявшего правильный шестигранник, все шесть
стен которого были сплошь покрыты зеркалами, от по-
толка до пола. По углам размещались вставки из на-
борных зеркальных пластинок, которые могли повора-
чиваться на барабанах... О, я тотчас узнал их... узнал
железное дерево в углу, возле одного из зеркальных
цилиндров, — дерево из железа с ветвями из желе-
за, которые были предназначены для несчастных само-
убийц...
Я удержал своего спутника за руку. Виконт де Ша-
ньи дрожал всем телом, готовый выкрикнуть своей не-
весте, что пришел к ней на помощь... Я боялся, что он
не сможет сдержать чувств.
Вдруг слева мы услышали шум.
Вначале это напоминало поскрипывание открыв-
шейся и тут же закрывшейся двери в соседней комнате,
потом донесся глухой стон. Я сильнее сжал руку де
Шаньи, мы отчетливо различили слова:
— Одно из двух: свадебная месса или заупокойная!
Я узнал голос монстра.
Снова донесся стон.
Затем он стих и наступило долгое молчание.
275
Теперь я убедился, что Эрику не известно о нашем
присутствии в его жилище, в противном случае он сде-
лал бы так, чтобы мы ничего не расслышали. Для этого
ему достаточно было плотно прикрыть маленькое не-
видимое окошко, через которое любители обычно на-
блюдают за происходящим в «камере пыток». Я был
уверен, что если бы он знал о нашем присутствии,
пытки начались бы немедленно.
Таким образом, мы получили большое преимуще-
ство перед Эриком: мы находились совсем рядом с
ним, могли слышать его, а он ничего об этом не знал.
Важно было не выдать себя, и я ничего так не боялся,
как возможного порыва виконта де Шаньи, который го-
рел желанием броситься прямо сквозь стены на помощь
Кристине Даэ, чей стон мы только что услышали.
— Заупокойная месса — это совсем не весело, —
вновь зазвучал голос Эрика, — а вот свадебная — уж
поверь! — просто великолепно! Необходимо принять
решение — чего ты хочешь. Что касается меня, то я
не в силах продолжать жить вот так, под землей, в
норе, как крот! «Торжествующий Дон-Жуан» закон-
чен, и теперь я хочу жить, как все: иметь жену, как
все люди, гулять с ней по воскресеньям. Я придумал
маску, с помощью которой можно придать себе любую
внешность. Никто и не оглянется при виде меня. А ты
будешь самой счастливой из женщин. Мы сможем до
изнеможения петь друг для друга. Ты плачешь! Ты
меня боишься! Но ведь по натуре я совсем не злой!
Полюби меня, и увидишь. Чтобы стать добрым, мне
не хватало лишь, чтобы кто-то полюбил меня. Если
ты меня полюбишь, я стану кротким, как ягненок, делай
со мной все, что угодно.
Вскоре стоны, аккомпанировавшие этой молитве люб-
ви, стали громче, сильнее. Я никогда не слышал таких
отчаянных стонов, и вдруг мы с виконтом осознали, что
эти жалобные звуки изливаются из уст самого Эрика.
Кристина же, находившаяся за стеной, совсем рядом
276
с нами, должно быть, онемела от ужаса и не имела сил
кричать при виде коленопреклоненного монстра.
Рыдания нарастали, мощные, как жалобы океана.
Трижды из каменной гортани Эрика вырвался стон:
— Ты не любишь меня! — И затем, смягчив-
шись: — Почему ты плачешь? Ведь ты знаешь, что
причиняешь мне боль.
Молчание.
Каждая молчаливая пауза возрождала в нас надеж-
ду. «Может быть, он, наконец, покинул комнату, ос-
тавив Кристину одну?..»
Мы думали только о том, как дать знать Кристине
Даэ о нашем присутствии, так, чтобы этот монстр ни-
чего не заподозрил.
Мы могли выйти из «камеры пыток», только если
Кристина открыла бы нам дверь; в этом случае мы
могли прийти к ней на помощь, поскольку даже не
знали, в каком месте находится эта дверь.
Вдруг тишина была потревожена звуком электри-
ческого звонка.
В соседней комнате кто-то вскочил, и Эрик вскри-
чал громовым голосом:
— Звонят! Соблаговолите же войти! — Это была
мрачная шутка. — Кто это к нам пожаловал? Подо-
жди меня здесь, я только прикажу Сирене открыть...
Шаги удалились, и дверь захлопнулась. У меня не
было времени подумать об ужасной новинке, приго-
товленной им, я даже забыл, что этот монстр выходит
из своей норы только для какого-нибудь нового пре-
ступления, — я понял только, что там за стеной Крис-
тина осталась одна.
Виконт де Шаньи уже звал:
— Кристина! Кристина!
Поскольку до нас доносилось все, что говорилось
в соседней комнате, моего спутника тоже должны были
там услышать. Однако виконт должен был много раз
повторить свой зов.
277
Наконец до нас донесся слабый голос девушки:
— Это сон...
— Кристина! Кристина! Это я, Рауль!
Молчание.
— Ответьте же, Кристина! Если вы одна, ради
Бога, ответьте мне!
И Кристина невнятно назвала имя Рауля.
— Да, да! Это я! Это не сон, Кристина, поверьте,
мы пришли спасти вас. Но будьте осторожны: как только
услышите, что монстр приближается, предупредите нас.
— Рауль!.. Рауль!
Пришлось еще несколько раз повторить, что ей не
снится это и что Раулю де Шаньи удалось добраться
к ней вместе с преданным спутником, который знает
тайну жилища Эрика.
Но внезапная радость, которую ей доставило наше
появление, тотчас сменилась еще большим ужасом. Те-
перь она хотела, чтобы Рауль немедленно удалился
отсюда. Ведь если Эрик обнаружит нас, он не заду-
мываясь расправится с обоими. Она бегло сообщила
нам, что Эрик совсем сошел с ума от любви, он решил
убить всех и себя тоже, если она не даст согласия стать
его женой в присутствии мэра и настоятеля церкви
Мадлен. Решение должно быть принято до одинна-
дцати часов завтрашнего вечера. Это последний срок.
По его словам, она должна выбрать: или свадебная
месса, или месса заупокойная.
При этом Эрик произнес фразу, которую Кристина
не вполне поняла: «Да или нет. Если нет, все погибнут
и будут погребены здесь!»
Но я-то ясно понял зловещий смысл этой фразы,
потому что он самым ужасным образом совпадал с
моими тревожными предчувствиями.
— Вы можете сказать, где сейчас Эрик? — спро-
сил я.
Она отвечала, что он, вероятно, покинул жилище.
— Вы можете узнать точно?
278
— Нет. Потому что я связана... Я не могу даже
пошевелиться.
Услышав это, мы с виконтом не смогли удер-
жать негодующего возгласа. Наше спасение — спа-
сение всех троих — зависело от свободы действий
девушки.
— Надо освободить ее! — воскликнул Рауль. —
Скорее туда!
— Но где же вы? — спросила Кристина. — В
комнате, где я нахожусь — это комната в стиле Луи-
Филиппа, о которой я вам рассказывала, Рауль, —
только две двери: через одну входит и выходит Эрик,
другую он ни разу не открывал при мне и запретил
мне переступать за этот порог, потому что, по его
словам, это самая страшная из дверей... Дверь в «ка-
меру пыток»!
— Кристина, мы как раз за этой дверью!
— Вы в «камере пыток»?!
— Да, но не видим никакой двери.
— Ах! Если бы только я могла до нее дотянуться...
Я бы по ней постучала, и вы бы распознали, в каком
направлении искать.
— В ней есть замочная скважина? — спросил я.
— Да, скважина есть.
Я подумал: «Итак, она открывается ключом с той
стороны, как любая дверь, но с нашей стороны она
открывается с помощью рессоры и противовеса, и бу-
дет нелегко привести их в действие».
— Мадемуазель, — сказал я, — во что бы то ни
стало надо открыть эту дверь.
— Но как? — спросила несчастная Кристина сквозь
рыдания.
Потом мы услышали шорох и поскрипывание —
очевидно, она пыталась освободиться от стягивавших
ее веревок...
— Нам удастся выбраться отсюда только хитрос-
тью, — сказал я. — Нужен ключ от этой двери.
279
— Я знаю, где ключ, — ответила Кристина сла-
бым голосом, казалось, обессилев от безуспешных
попыток вырваться. — Но я крепко привязана... О не-
годяй! — всхлипнула она.
— Где ключ? — спросил я, знаком приказывая
виконту не вмешиваться и позволить мне самому вести
дело, потому что времени у нас было очень мало.
— В комнате рядом с «органом», вместе с брон-
зовым ключиком, к которому мне также запрещено
прикасаться. Они оба находятся в кожаной сумочке,
которую он называет «сумочка жизни и смерти»...
Рауль! Бегите, Рауль! Здесь так таинственно и ужас-
но... Эрик окончательно впадет в безумие, если узнает,
что вы здесь в «камере пыток». Уходите тем же путем,
каким пришли. Не зря же эта комната носит такое
страшное название...
— Кристина! Мы уйдем отсюда вместе или вместе
умрем! — воскликнул юноша.
— Речь идет о том, чтобы выйти отсюда целыми
и невредимыми, — прошептал я виконту, — но надо
сохранять хладнокровие. Почему вы связаны, мадему-
азель? Вы же не можете убежать отсюда, ему-то это
отлично известно.
— Я хотела покончить с собой. Сегодня вечером,
после того как этот монстр притащил меня сюда почти
без чувств, да еще под воздействием хлороформа, он
удалился, сказав, что уходит к «своему банкиру». Когда
он вернулся, мое лицо было в крови... Я пыталась уме-
реть! Билась лбом о стены!
— Кристина! — простонал Рауль, грудь его со-
дрогнулась от рыданий.
— ...Тогда он меня связал. Я имею право уме-
реть не раньше чем завтра вечером в одиннадцать
часов.
Разумеется, этот разговор через стену происходил
не так ровно и спокойно, как я изобразил здесь. Часто
мы обрывали фразу на полуслове, когда нам чудился
280
какой-то скрип, шаги или необычный звук. Кристина
успокаивала нас: «Нет, нет! Это не он. Он ушел. Он
правда ушел. Я хорошо знаю, как скрипит дверь в
стене, выходящей к озеру».
У меня возникла новая мысль:
— Мадемуазель, Эрик вас связал, он же вас и
развяжет! Надо всего лишь разыграть комедию. Не
забывайте, что он вас любит!
— О несчастье! Как я могу забыть об этом? —
донеслось до нас.
— Постарайтесь улыбаться ему, умоляйте его, ска-
жите, что веревки причиняют вам боль.
— Тихо! — прервала меня Кристина. — Я слы-
шу шум возле стены, которая выходит на озеро. Это
он! Уходите! Уходите!
— Мы не сможем выйти отсюда, даже если захо-
тим, — бросил я, надеясь привести девушку в чувст-
во. — Мы никуда не можем выйти! Из «камеры пыток»
выйти невозможно!
— Замолчите! — выдохнула Кристина.
Все смолкло, и в тишине мы услышали вдалеке
медленные тяжелые шаги, у стены они ненадолго оста-
новились, потом паркет заскрипел опять.
Жуткий вздох сменился стоном ужаса Кристины,
и мы услышали голос Эрика:
— Прости, что показался тебе с таким лицом.
Я прекрасно выгляжу, не правда ли?.. Меня отвлекли
по ошибке. Там, на озере, какой-то прохожий спра-
шивал, который час. Но больше никогда не спросит...
Это Сирена ошиблась...
Снова вздох, еще более глубокий и жуткий, идущий
из глубины души.
— Почему ты плакала, Кристина?
— Потому что мне больно, Эрик.
— Я думал, что напугал тебя.
— Эрик, развяжите веревки. Разве я не ваша плен-
ница?
281
— Ты снова попытаешься покончить с собой.
— Ты дал мне время до завтрашнего вечера, до
одиннадцати, Эрик.
Пол снова заскрипел.
— В конце концов, раз уж мы должны умереть
вместе — и я жажду этого так же, как и ты, потому
что устал от такой жизни... Ты понимаешь? Подожди,
не двигайся, сейчас развяжу... Достаточно тебе ска-
зать: «Нет!» — и все будет кончено для всего света.
Ты права, ты во всем права! Зачем ждать до завтраш-
него вечера? Ах да! Ведь так будет куда лучше. У ме-
ня всегда была болезненная слабость к красивым жес-
там, ко всему грандиозному, ребяческая слабость... А в
этой жизни надо думать только о себе... о своей смер-
ти. Все прочее бесполезно! Ты видишь, какой я мок-
рый? Ах, дорогая моя, мне не следовало выходить.
Собачья погода. А еще, Кристина, мне кажется, что
я брежу. Ты знаешь, тот, из-за кого раздался звонок
там, на озере... он очень похож... Вот так, а теперь
повернись. Ты довольна? О Боже мой, твои запястья!
Кристина, я причинил тебе боль? Только за одно это
я заслужил смерть. Кстати, насчет смерти: я должен
спеть свою мессу.
Слушая эти бессвязные речи, я не мог отделаться
от страшного предчувствия. Я тоже однажды позвонил
в дверь Эрика, конечно сам того не ведая. Наверное,
я привел в действие какую-то охранную сигнализа-
цию... И я помню, как из черной, как чернила, воды
показались две руки... Кто же этот несчастный, заблу-
дившийся здесь, у озера?
Мысль об этом бедняге едва не отвлекла меня от
ухищрений Кристины, но виконт де Шаньи шепнул
мне на ухо волшебное слово: «Свободна!» И все-таки
кто был тот несчастный? По ком сейчас звучит заупо-
койная месса?
О, это была неистовая и возвышенная музыка! Нам
чудилось, сотрясаются стены дома на озере, и содро-
282
гаются земные недра. Мы прижались к зеркальной
стене, чтобы лучше слышать, что делает Кристина
Даэ, какой ход предпринимает ради нашего спасения,
но больше ничего не было слышно, кроме заупокойной
мессы. Скорее, это была месса обреченных на вечное
проклятие. Как будто глубоко под землей возник хо-
ровод демонов.
Я вспоминаю, что «Dies irae» гремел как гроза. Во-
круг нас сверкали молнии. Я слышал прежде, как поет
Эрик. Он мог заставить звучать даже каменных чело-
векоподобных быков у стен Мазендаранского дворца.
Но так он не пел никогда. Никогда! Сегодня он творил,
как бог-громовержец.
Вдруг пение и звуки органа оборвались столь вне-
запно, что мы с виконтом отшатнулись от стены. По-
том изменившийся, ставший каким-то металлическим
голос Эрика произнес:
— Что ты делаешь с моей сумочкой?»
XXIV
Пытки начинаются
(Продолжение рассказа Перса)
«— Что ты делаешь с моей сумочкой? — с яростью
повторил его голос.
Кристина Даэ в тот момент дрожала едва ли не
сильнее, чем мы.
— Значит, вы для этого хотели освободиться: что-
бы взять мою сумку?
Послышались торопливые шаги, шаги Кристины,
которая направлялась в комнату в стиле Луи-Филиппа,
пытаясь найти защиту возле нашей стены.
— Почему ты убегаешь? Отдай сумку! Разве ты
не знаешь, что в этой сумке жизнь и смерть?
— Послушайте, Эрик, — жалобно проговорила де-
вушка, — но я подумала, что с этих пор мы будем жить
вместе и все в этом доме принадлежит и мне тоже.
Это было сказано таким дрожащим голосом, что и
нам стало до боли жаль Кристину. Должно быть, не-
счастная собрала все оставшиеся силы, чтобы превоз-
мочь ужас. Однако детское притворство и тем более
дрожь в голосе не могли обмануть этого монстра.
— Вам известно, что в сумке только ключи. Зачем
они вам? — спросил Эрик.
— Я хотела зайти в комнату, где еще не была, вы
ее от меня прячете... Простое женское любопытст-
284
во, — сказала она, пытаясь придать словам игривыи
тон, но это лишь усилило настороженность Эрика, по-
скольку звучало фальшиво.
— Не люблю любопытных женщин! — бросил в
ответ Эрик. — А вам следовало бы поостеречься, вспом-
нив историю Синей Бороды. А теперь отдайте сумку!
Отдайте сумку! А, ты хочешь оставить себе ключ, лю-
бопытная малышка!
Он расхохотался, когда Кристина вскрикнула от
боли. Эрик вырвал у нее сумочку.
В этот миг из груди виконта исторгся вопль бес-
сильной ярости, который я успел приглушить, зажав
ему рот.
— Ага! — воскликнул тиран. — Это еще что та-
кое? Ты не слышала, Кристина?
— Нет, нет! — ответила несчастная. — Я ничего
не слышала.
— Мне показалось, раздался крик.
— Крик? Вы с ума сошли, Эрик. Кто может кри-
чать в этом жилище? Разве что вскрикнула я, когда
вы сделали мне больно. А больше я ничего не слы-
шала.
— Что ты говоришь? Почему ты вся дрожишь?
Почему так взволнована? Ты лжешь! Здесь кто-то
кричал. В «камере пыток» кто-то есть. Ага, теперь я
понял!
— Никого здесь нет, Эрик...
— Я понял!
— Никого!
— Это, наверное, твой жених.
— У меня нет жениха, и вам это известно.
Зловещий смех.
— Впрочем, это легко узнать. Кристина, лю-
бовь моя, не нужно открывать дверь, чтобы увидеть,
что происходит в «камере пыток». Ты хочешь взгля-
нуть? Хочешь? Прямо сейчас? Если там в самом деле
кто-нибудь есть, ты увидишь, как наверху загорится
285
невидимое окошко под потолком. Достаточно отдер-
нуть черную занавеску и погасить здесь свет... Гото-
во! Ты не боишься ночи в компании со своим му-
женьком?
Послышался тихий, почти замирающий голос Крис-
тины.
— Я боюсь, — прозвучало совсем тихо. — Я го-
ворила вам, что боюсь темноты! И та комната меня
больше не интересует. Это вы сами все пугали меня,
как ребенка, своей «камерой пыток». И мне правда
было любопытно, но теперь она меня уже не интере-
сует. Совсем!
То, чего я опасался больше всего на свете, началось
автоматически... Внезапно нас залил поток света! Ви-
конт де Шаньи пошатнулся от неожиданности. И за
стеной разгневанный голос загрохотал:
— Я говорил тебе, там кто-то есть! Теперь ви-
дишь окошко: оно светится! Вон там наверху! Тому,
кто за стеной, его не видно. Но ты — ты можешь
подняться по этой лесенке: ты все спрашивала, для
чего она служит. Знай же: она нужна, чтобы через
окошко заглядывать в «камеру пыток», любопытная
малышка!
— Но зачем? Зачем пытки? Эрик, скажите, что
вы просто хотите испугать меня. Скажите, если любите
меня, Эрик! Не правда ли, там нет никаких пыток?
И все это детские страшилки...
— Посмотрите в окошко, дорогая.
Я не знаю, слышал ли виконт, стоявший возле ме-
ня, слабый голос девушки, — настолько он был пора-
жен небывалым спектаклем, который предстал его ис-
пуганному взору. Я же повидал достаточно подобных
спектаклей через потайное окошко во дворце Ма-
зендарана, поэтому внимательно прислушивался к то-
му, что говорилось в соседней комнате, и лихорадочно
искал способ выбраться из нашего отчаянного положе-
ния.
286
— Идите взгляните в окошко! Вы мне скажете
после: каков он с искусственным носом!
Мы услышали, как к стене поднесли и приставили
лесенку.
— Поднимайтесь же! Нет? Тогда поднимусь я,
моя дорогая.
— Ну ладно, я посмотрю... Пустите меня.
— Ах, милая моя, как вы прелестны! Очень лю-
безно с вашей стороны, что избавили меня от лазания
по лестнице... в моем-то возрасте. Вы мне расскажете
про его нос! Если бы люди ощущали, какое это счас-
тье — иметь свой собственный нос, нормальный нос,
они ни за что не стали бы прогуливаться здесь и не
попали бы в «камеру пыток».
В этот момент до нас отчетливо донеслось сверху:
— Здесь никого нет, друг мой.
— Никого? Вы уверены, что никого?
— Честное слово, никого.
— Ну что ж, тем лучше. Но что это с вами, Крис-
тина? Вам плохо? Плохо оттого, что там никого не
оказалось? Ладно, спускайтесь, раз никого нет. А как
вы находите пейзаж?
— Очень красиво.
— Ага, уже лучше! Не так ли? Что ж, хоро-
шо, что хорошо. Не волнуйтесь! Скажите, правда же,
забавный дом? Где еще можно увидеть такие пей-
зажи?
— Да. Как будто ты в Музее Гревэна. Но ска-
жите, Эрик, в этой комнате, там не бывает никаких
пыток? Вы меня так напугали!
— Почему же? Ведь там никого нет.
— Вы сами сделали эту комнату, Эрик? Это очень
красиво. Нет, решительно вы большой художник,
Эрик!
— Да, большой художник, в своем роде.
— Но скажите, Эрик, почему вы назвали эту ком-
нату «камерой пыток»?
287
— О, это довольно просто. Но сначала скажите,
что вы там видели.
— Я видела лес.
— А что в лесу?
— Деревья.
— А на деревьях?
— Птицы, наверное...
— Ты видела птиц?
— Нет, птиц я не видела.
— Тогда что ты видела? Вспомни! Ты видела вет-
ки! А что на одной из веток? — продолжал допыты-
ваться он зловещим голосом. — Виселица! Вот почему
я назвал свой лес «камерой пыток». Видишь, это про-
сто так говорится... Чтобы было смешнее. Я никогда
не использую общепринятых выражений. Но довольно,
я очень устал, видишь ли, мне надоел этот дом, где
есть лес и «камера пыток». Устроиться, как последний
шарлатан, на дне котлована с двойным дном. С меня
хватит... хватит! Я хочу иметь тихую квартирку, с
обычными дверями и окнами, иметь порядочную жену,
как у всех людей! Ты должна понять меня, Кристина,
я не должен постоянно повторять тебе это. Мне нужна
жена, как всем прочим! Жена, которую я бы любил,
с которой бы прогуливался по воскресеньям и которую
бы смешил всю неделю. Ты не соскучишься со мной,
Кристина! У меня в запасе куча всяких фокусов, не
считая карточных. Хочешь, я покажу фокус с картами?
Это нас развлечет хоть на несколько минут в ожидании
завтрашнего вечера. Кристина, маленькая моя Кристи-
на! Ты меня слышишь? Ты больше не оттолкнешь
меня? Ты меня любишь? Нет, не любишь! Но это не
важно — ты меня полюбишь! Раньше ты не могла
даже взглянуть на мою маску, потому что знала, что
там под ней. А теперь ты смотришь и не отталкиваешь
меня... ко всему можно привыкнуть, было бы жела-
ние... сильное желание! Сколько молодых людей, ко-
торые не любили друг друга до свадьбы, а потом на-
288
чинали просто обожать. Ах, я сам уже не знаю, что
несу! Зато тебе будет весело со мной: на свете нет
никого — клянусь перед Господом Богом, который
соединит нас, если ты будешь разумно вести себя! —
нет никого, кто сравнился бы со мной в чревовещании.
Я — первый чревовещатель во всем мире! Ты сме-
ешься... Может, ты мне не веришь? Тогда слушай!
Подлец (который и вправду был первым чревове-
щателем в мире) заговаривал девушку — я чувствовал
это,— чтобы отвлечь ее внимание от «камеры пыток».
Глупый расчет! Кристина думала лишь о нас. Она
несколько раз повторила умоляюще и пылко:
— Погасите окошко! Погасите окошко, Эрик!
Поскольку она поняла, что свет, внезапно вспых-
нувший в маленьком окошке, свет, о котором так зло-
веще говорил этот монстр, означает нечто страш-
ное, — ее успокаивало только то, что она увидела нас
обоих в потоке света целыми и невредимыми. Но она
чувствовала бы себя гораздо спокойнее, если бы свет
погас.
Между тем сеанс чревовещания начался.
— Смотри, — говорил Эрик. — Я слегка припод-
нимаю маску. Только чуть-чуть... Ты видишь мои гу-
бы? То, что у меня вместо губ? Они не шевелятся: рот
плотно закрыт — это отверстие, заменяющее рот! —
и тем не менее ты слышишь мой голос. Я разговариваю
животом, это совсем просто, и это называется «чрево-
вещание»! Это довольно известный трюк. Слушай мой
голос: куда его направить? В твое левое ухо? Или в
правое? В стол или в шкатулочки черного дерева? Те-
бя это удивляет? Вот мой голос резонирует в шкатул-
ках! Хочешь, он будет звучать издалека или вблизи...
Он может быть раскатистым, звонким или гнусавым...
Ты удивлена? Мой голос повсюду! Слушай, доро-
гая, он доносится из правой шкатулки, он спрашивает:
«Повернуть скорпиона?» А сейчас — крак! — слу-
шай, он спрашивает из левой шкатулки: «Повернуть
289
ящерицу?» А теперь — крак, и он уже в кожаной
сумочке. Что он говорит? «Во мне жизнь и смерть!»
А вот он в гортани Карлотты, в самой глубине ее зо-
лотого горла, хрустального горлышка Карлотты, чест-
ное слово, и он говорит: «Это я — госпожа жаба! Это
я пою: „Я слышу голос отдаленный... Ква! Что звучит...
Ква! Ква!“» И вот он уже в кресле, в ложе Призра-
ка: «Мадам Карлотта сегодня поет так, что не выдер-
жит и люстра!» А теперь, крак! Ха! Ха! Ха! А где
теперь голос Эрика? Слушай, милая моя Кристина,
слушай! Он уже в «камере пыток»! Слушай меня! Это
я говорю из «камеры пыток». И что же я говорю?
Я говорю: «Горе тем, кому повезло с носом, тем, у
кого нормальный нос и кто зашел в эту камеру!» Ха!
Ха! Ха!
Проклятый голос отвратительного чревовещателя!
Он был везде и повсюду! Пройдя через невидимое
окошко, через стены, он витал вокруг нас, между
нами... Эрик был здесь! Он говорил с нами. Мы уже
приготовились броситься на этого невидимку, но он,
быстрее и неуловимее, чем эхо звучащего голоса, пе-
рескочил через стену.
После до нас не доносилось ни звука. Наконец мы
услышали, как Кристина говорит:
— Эрик! Эрик! Как вы меня утомили своим голо-
сом. Замолчите, Эрик! Вам не кажется, что здесь ста-
новится жарко?
— О да! — ответил голос Эрика. — Жара ста-
новится невыносимой.
И снова хриплый от страха голос Кристины:
— Что это? Стена совсем горячая! Просто обжи-
гающая!
— Я объясню вам, дорогая Кристина, это из-за
того леса за стеной.
— Что вы хотите сказать? Какой лес?
— Так вы не поняли, что это «конголезский
лес»?
290
И злодей разразился таким оглушительным хохо-
том, что мы уже не различали умоляющих восклица-
ний Кристины. Виконт де Шаньи кричал и колотил
в стены как безумный. Я не мог больше удерживать
его. Но все тонуло в раскатах хохота этого монстра.
Потом послышались отзвуки борьбы, на пол упало
тело и его поволокли, захлопнулась дверь, защелкну-
лись засовы, и наконец мы погрузились в удушливую
полуденную тишину... в самом сердце африканского
леса...»
XXV
«Бочки! Бочки! Вы продаете бочки?»
(Продолжение рассказа Перса)
«Я уже сказал, что небольшой зал с зеркальными сте-
нами, в котором находились мы с виконтом де Шаньи,
имел правильную шестиугольную форму. Такие комнаты
можно видеть на некоторых выставках, они называ-
ются «камеры чудес» или «дворцы иллюзий». Честь их
изобретения полностью принадлежит Эрику, который на
моих глазах построил первый такой зал во дворце Ма-
зендарана. Достаточно разместить по углам какой-нибудь
декоративный элемент, например колонну, чтобы по-
лучился дворец с тысячей колонн, поскольку благодаря
зеркальному эффекту реальное пространство дробится на
шесть шестигранных залов, каждый из которых, в свою
очередь, множится до бесконечности. Когда-то, чтобы
доставить удовольствие младшей жене султана, он устро-
ил нечто подобное с «бесконечным храмом», но султанше
скоро наскучила столь детская иллюзия, тогда Эрик пере-
делал свое изобретение в «камеру пыток». Вместо архи-
тектурного мотива, размещенного по углам, он поставил
на переднем плане железное дерево. Почему это дерево
с раскрашенными листьями, в совершенстве имитировав-
шее настоящее, было сделано из железа? Необходима
была прочная конструкция, чтобы выдерживать все от-
чаянные атаки обезумевшего «пациента», которого запи-
292
рали в «камере пыток». Мы увидим позже, каким обра-
зом два пейзажа мгновенно превращались в два других,
затем в третий благодаря автоматически вращающимся
барабанам, которые были установлены по углам, каждый
из них имел три грани с различными пейзажами, так что
по мере вращения цилиндров общая картина менялась.
Стены этого удушающего по воздействию зала было
невозможно испортить, так как, кроме декоративных
элементов исключительной прочности, они были сплошь
зеркальными, причем достаточно прочными, чтобы от-
разить яростные атаки обреченного, брошенного сюда,
к тому же без всякого оружия.
Никакой мебели. Светящийся потолок. Хорошо
продуманная система электрического обогрева, которая
позже нашла применение в обычных помещениях, по-
зволяла повышать температуру стен и создавать в зале
нужную атмосферу.
Я намеренно так подробно перечисляю детали этого
изобретения, создающего сверхъестественную иллюзию
экваториального леса, опаленного полуденным солнцем,
чтобы никто не мог усомниться в том, что мой мозг
совершенно нормален, чтобы никто не мог сказать: «Этот
человек сошел с ума», «Этот человек лжет» или же
«Этот человек принимает нас за дураков»*.
Если бы я просто изложил положение дел так:
«Спустившись на дно пропасти, мы оказались в эквато-
риальном лесу, опаленном полуденным солнцем», — чи-
татель зашел бы в тупик, но подобные эффекты мне не
нужны, поскольку цель автора этих строк — рассказать
о том, что произошло с виконтом де Шаньи и со мной
на самом деле во время этой ужасной авантюры, создав-
шей немало проблем для французского правосудия.
* В те времена, к которым относятся записки Перса, при-
ходилось учитывать недоверчивость читателей, а сегодня, когда
все видели подобные залы, это замечание можно счесть из-
лишним.
293
Однако вернемся к делу.
Когда потолок засветился и вокруг нас вспыхнул
лесной пейзаж, изумлению виконта не было предела.
Появление непроходимой чащи леса с бесчисленными
деревьями, окружавшими нас со всех сторон, деревья-
ми, которые множились до бесконечности, погрузило
его в пугающее оцепенение. Он потер рукой лоб, будто
пытаясь поймать волшебное видение, и заморгал, как
только что разбуженный человек, не понимающий, что
с ним. Он даже отвлекся от голосов за стеной.
Я уже отметил, что появление леса почти не уди-
вило меня. Я продолжал прислушиваться к тому, что
происходило за стеной. Кроме того, я был поглощен
не столько пейзажем, сколько зеркалами, которые его
создавали. Эти зеркала были кое-где разбиты.
Да, на них, несмотря на высокую прочность стекла,
были трещины и выбоины, и это доказывало, что «ка-
мера пыток», где мы находились, уже не раз исполь-
зовалась по назначению.
Наверное, какой-то несчастный, очевидно не столь
безоружный и нагой, как приговоренные во дворце
«сладостных ночей Мазендарана», был брошен в этот
«смертельный иллюзион» и в безумстве ярости бился
об эти зеркала, которые, несмотря на легкие повреж-
дения, противостояли его агонии. А ветка железного
дерева, где для него закончились все муки, располага-
лась таким образом, что перед смертью он мог видеть,
как вместе с ним судорожно дергаются тысячи пове-
шенных, — таково было последнее утешение.
Да, Жозеф Бюкэ прошел через это...
Неужели и мы умрем так же?
Я старался не думать об этом, помня, что у нас
есть еще несколько часов, которые можно употребить
с большей пользой, чем удалось бедняге Бюкэ.
Ведь я изучил до тонкости большую часть трюков
Эрика? Следовало воспользоваться моими знания-
ми — теперь или никогда.
294
Прежде всего, я и не помышлял о том, чтобы вер-
нуться тем же путем, который привел нас в эту про-
клятую комнату, или о том, чтобы отвернуть камень,
закрывающий проход. Объяснялось это просто: для
этого у нас не было никаких средств. Мы прыгнули в
«камеру пыток» со слишком большой высоты, и ника-
кая мебель не помогла бы нам дотянуться до камня,
закрывавшего отверстие, даже если использовать в ка-
честве ступенек ветви железного дерева или плечи од-
ного из нас.
Оставался единственно возможный выход: через
комнату, обставленную в стиле Луи-Филиппа, где на-
ходились Эрик и Кристина Даэ. Но если с той стороны
сюда вела обычная дверь, для нас она оставалась абсо-
лютно невидимой. Значит, надо попытаться открыть ее,
не зная, где она расположена, что было весьма непросто.
Когда я окончательно понял, что нечего надеяться на
Кристину, когда услышал, что этот монстр увлек, точнее
уволок, несчастную девушку из комнаты, чтобы она не
могла помешать нашей пытке, я решил, не теряя времени,
взяться за дело сам, то есть приступить к поискам двери.
Но прежде всего надо было успокоить виконта, ко-
торый, как в бреду, ходил по опушке леса и невнятно
восклицал что-то. Обрывки разговора между Кристиной
и Эриком, услышанные им, длительное волнение, — все
это вывело его из себя, а неожиданно появившийся вол-
шебный лес и испепеляющая жара, от которой по лицу
струился обильный пот, довершили дело. Нетрудно по-
нять, что господин де Шаньи понемногу начал впадать
в экзальтацию и совершенно забыл все мои советы,
утратив всякую осторожность.
Он расхаживал взад-вперед, пытаясь попасть в не-
существующее пространство, прорваться в аллею, ве-
дущую к горизонту, и через несколько шагов утыкался
лбом в отражение несуществующего леса.
Он то и дело восклицал: «Кристина! Кристина!»,
брал пистолет на изготовку, изо всех сил призывая
295
Эрика, вызывая на смертельный поединок Ангела Му-
зыки и проклиная иллюзорный лес. Эта пытка подорвала
его дух. Я старался, сколько возможно, утихомирить его
и самым успокаивающим тоном уговаривал бедного ви-
конта, заставляя его коснуться зеркал, железного дерева
и отражения его веток на колоннах, и объяснял, что
светящиеся отражения — это обман зрения, возникаю-
щий в соответствии с законами оптики, однако же мы
не должны, как последние невежды, стать жертвами
этого обмана.
— Мы находимся в комнате, в маленькой комнате,
вы должны это непрерывно повторять себе, и мы вый-
дем отсюда, как только удастся найти дверь. Так да-
вайте поищем ее!
Я обещал ему, что, если он даст мне возможность
действовать, перестанет отвлекать меня криками и сно-
вать из угла в угол, я обнаружу секрет двери менее
чем через час.
Тогда он улегся на паркет, как на лесную поляну, и
заявил, что ему больше ничего не остается, как ждать.
И счел своим долгом добавить, что оттуда, где он лежал,
открывается «великолепный вид». (Несмотря на все при-
нятые мной меры, пытка уже подействовала на него.)
Я же, забыв про лес, взялся за зеркальную панель
и стал тщательно ощупывать, отыскивая единственную
уязвимую точку, на которую следовало нажать, чтобы
заставить повернуться дверь, как это было предусмот-
рено в системе вращающихся дверей и люков, приду-
манной Эриком. Такой уязвимой точкой, приводящей в
действие пружину, могло оказаться любое пятно на
стекле, совсем незаметное, величиной с горошину. Я все
искал и искал. Ощупывал зеркала там, где мог дотя-
нуться. Эрик был примерно такого же роста, как и я,
и вряд ли установил бы пружину там, где не мог бы до
нее достать, впрочем это было лишь предположение, но
в нем заключалась вся моя надежда. Я решил скрупу-
лезно таким образом обследовать, по очереди все шесть
296
зеркальных панно, затем так же внимательно осмотреть
пол.
Пока я прощупывал стены, стараясь не терять ни
минуты, жара все усиливалась, мы начинали буквально
поджариваться в пылающем лесу.
Я работал уже полчаса и проверил три панно, и
вдруг, к несчастью, мне пришлось обернуться на при-
глушенное восклицание виконта.
— Я задыхаюсь! — проговорил он. — От этих зер-
кал исходит адская жара. Скоро ли вы отыщете пружи-
ну? Пока вы копаетесь, мы здесь поджаримся!
Меня вовсе не рассердили его слова. Он не упо-
мянул про лес, что было хорошим знаком, и мне по-
казалось, что разум моего спутника еще может проти-
востоять пытке. Но он добавил:
— Утешением мне служит то, что этот монстр дал
Кристине срок до завтрашнего вечера, и если мы не
сможем выбраться отсюда и прийти ей на помощь, то,
по крайней мере, мы умрем раньше нее! И месса Эрика
прозвучит для всех...
Он вдохнул горячий воздух, и этот глоток едва не
лишил его чувств.
Я не разделял безнадежных мыслей виконта де Ша-
ньи по поводу близкой кончины, поэтому, сказав ему
несколько слов ободрения, повернулся к зеркальному
панно и понял, что не следовало мне отходить от зер-
кала... В бесконечной путанице иллюзорного леса я не
смог с уверенностью вернуться к той стене, которую как
раз перед тем заканчивал обследовать. Похоже, при-
дется наудачу все начать сначала. Я не смог сдер-
жать недовольства; виконт тоже понял, что придется
попробовать еще раз. Это стало для него еще одним
ударом.
— Мы никогда не выйдем из этого леса, — про-
стонал он.
Его отчаяние все возрастало. И по мере этого он
все больше забывал о том, что вокруг всего лишь
297
зеркала, и сильнее ощущал, что находится в настоя-
щем лесу.
Не теряя времени, я возобновил поиски, но скоро
жара стала для меня нестерпимой, поскольку я не на-
ходил ничего, абсолютно ничего... В комнате за стеной
по-прежнему царила тишина. Мы затерялись в лесу...
ни тропы, ни компаса, ни проводника... О, как хорошо
я знал, что ожидает нас, если никто не придет к нам
на помощь... или если я не обнаружу пружину! Но как
я ни искал ее — я натыкался лишь на ветви, прекрас-
ные ветви, которые тянулись прямо ко мне или при-
чудливо извивались над головой; но тени они не дава-
ли, да это и естественно, потому что мы находились в
экваториальном лесу и солнце стояло прямо над наши-
ми головами... Это был конголезский лес...
Несколько раз мы с виконтом снимали и опять
надевали одежду, то нам казалось, что от нее только
жарче, то, что она, наоборот, защищает нас от жары.
У меня еще хватало силы духа, чтобы сопротив-
ляться, а виконт явно был вне себя. Он утверждал,
что уже три дня и три ночи блуждает по этому лесу
в поисках Кристины. Время от времени ему казалось,
что он видел ее за деревьями или среди ветвей, тогда
он жалобно звал ее, и от его речей у меня слезы
наворачивалась на глаза.
— Кристина! Кристина! — говорил он. — Почему
ты бежишь от меня? Ты меня не любишь? Разве мы
не обручены?.. Остановись, Кристина! Ты же видишь,
как я совсем без сил. Сжалься, Кристина! Я умру в
этом лесу, вдали от тебя...
Наконец он испустил душераздирающий стон:
— О, как хочется пить!
Я тоже хотел пить, у меня саднило в горле...
Однако, уже опустившись на пол, я продолжал ис-
кать, искать пружину невидимой двери; приходилось
спешить, тем более что с наступлением ночи в лесу
становилось еще опаснее. На нас уже опускалась ноч-
298
ная тень. Это свершилось очень быстро, ведь ночь воз-
ле экватора наступает мгновенно, почти без сумерек.
Ночь в лесу на экваторе всегда опасна, особенно
когда, как в нашем случае, нечем разжечь огонь, чтобы
отпугивать хищных зверей. Оставив на время поиски
пружины, я пытался наломать веток, которые я мог бы
разжечь от своего фонаря, но столкнулся с гладкими
зеркалами и тут вовремя вспомнил, что это только
отражение...
В ночной тьме жара не спала, напротив... она уси-
лилась в голубом свете луны. Я посоветовал виконту
приготовить оружие к бою и не отходить от места
нашей стоянки, а сам тем временем все искал пружину.
Вдруг в нескольких шагах от нас послышалось ры-
чание льва, оно больно отдалось в ушах.
— О, лев совсем близко, — тихо заметил ви-
конт. — Вы его не видите? Вон там... за деревьями,
в чаще. Если он опять зарычит, я стреляю!
Рык повторился, еще громче и ужаснее. Виконт
выстрелил, но я не думаю, что он попал в льва, зато,
как я убедился на следующее утро, пуля разбила зер-
кало.
Ночью мы проделали изрядный путь, и к утру вдруг
оказались на краю пустыни, огромной пустыни из песка,
камней и скал. Стоило ли выбираться из леса, чтобы
попасть в пустыню! Я растянулся на земле рядом с ви-
контом, донельзя утомленный поисками пружины, про-
клятой пружины.
Я был весьма удивлен (и сказал это виконту), что
мы избежали других скверных встреч. Обычно вслед за
львом появлялся леопард, иногда доносилось жужжа-
ние мухи цеце. Это были довольно несложные эффекты;
я объяснил господину де Шаньи, пока мы отдыхали
перед переходом через пустыню, что Эрик изображает
рычание льва с помощью длинного тамбурина, на один
конец которого натянута ослиная кожа. Она обвязыва-
ется струной из кишки, соединенной в центре с другой
299
струной, пропущенной через корпус инструмента. Эрику
достаточно было потереть эту струну рукой в перчатке,
натертой канифолью, и в зависимости от прикосновения
получалось рычание льва или леопарда или даже жуж-
жание мухи цеце.
Соображение, что Эрик может находиться в сосед-
ней комнате, вдруг подсказало мне решение: вступить
с ним в переговоры, ибо следовало отказаться от мыс-
ли застигнуть его врасплох. Теперь надо было узнать,
как он собирается поступить с пленниками «камеры
пыток». И я позвал его:
— Эрик! Эрик!
Я кричал громче, чем кричал бы в настоящей пусты-
не, но никто не ответил. Над нами повисло мертвое
молчание, вокруг нас простиралась бескрайняя, выжжен-
ная солнцем пустыня. Что будет с нами в этом жутком
затерянном мире?
Мы уже буквально начали умирать от жары, голода
и жажды... особенно от жажды. И тут виконт припод-
нялся на локте и указал в сторону горизонта. Он об-
наружил оазис!
Да, там, вдали, пустыня сменялась оазисом, оази-
сом с водой... прозрачной, как стекло, водой, в которой
отражалось железное дерево. Но это — увы! — был
рисованный мираж, я сразу узнал его: самый ужасный
мираж. Никто не мог бы устоять при виде него, ни-
кто... Я изо всех сил боролся с искушением, с надеж-
дой испить воды, зная, что мысль о воде, в которой
отражается железное дерево, станет последней; после
того как уткнешься в зеркало, останется только одно:
повеситься на ветви этого дерева.
Я крикнул виконту:
— Это мираж! Это мираж! Не думайте о воде!
Это снова игра отражений!
Тогда он, как говорится, послал меня подальше со
всеми ловушками, зеркалами, пружинами, вращающи-
мися дверями и с моим дворцом миражей. Разгневан-
300
ныи, он утверждал, что я сошел с ума или ослеп,
вообразив, что вода, которая плещется там, в прекрас-
ной лесной чаще, — ненастоящая вода! Пустыня на-
стоящая! И лес тоже! Уж он-то в этом разбирается —
он достаточно поездил, был во всех странах...
И он побрел, бормоча:
— Воды! Воды!
Приоткрытые губы шевелились, как будто он пьет.
У меня тоже открылся рот, чтобы проглотить во-
ображаемую воду...
Но мы не только видели воду — мы ее слышали!
Мы слышали, как она течет, журчит... Понимаете вы
это слово — «журчит»? Это слово слышат не ухом,
а языком. Надо высунуть язык изо рта, чтобы лучше
слышать его.
Потом началась еще более непереносимая пытка:
нам послышался шум дождя, но дождя не было! Это
была еще одна адская выдумка. О, я прекрасно знал,
как Эрик добивается этого! Он насыпал мелкие ка-
мешки в очень узкий и очень длинный ящик с врезан-
ными через определенные промежутки желобами из
дерева и металла. Падая, камешки ударяли друг о дру-
га и о желоба, и возникали звуки, дробные звуки,
напоминающие град вперемежку с дождем во время
грозы.
Это следовало видеть, как виконт де Шаньи и я,
высунув языки, брели к журчащему ручью. Наши гла-
за и уши пропитались водой, но язык оставался сухим
и твердым, как обломок рога.
Добравшись до зеркала, виконт лизнул его, я сде-
лал то же самое. Зеркало было раскаленным.
Мы принялись кататься по земле, хрипя и задыха-
ясь. Виконт приставил к виску последний оставшийся
заряженным пистолет, я разглядывал валявшуюся под
ногами пенджабскую удавку.
Я знал, зачем в этом новом третьем пейзаже вновь
возникло железное дерево.
301
Оно предназначалось мне.
Но, пристально рассматривая удавку, я различил
нечто такое, от чего меня затрясло так сильно, что
господин де Шаньи, бормотавший: «Прощай, Кристи-
на», опустил пистолет.
Я взял его за руку. Потом забрал пистолет и по-
полз к тому месту, что привлекло мое внимание.
Рядом с пенджабской удавкой, в выемке паркета я
углядел черную шляпку гвоздя, назначение которой мог-
ло быть только одно.
Наконец-то я отыскал пружину! Пружину, которая
заставит дверь открыться... Которая вернет нам сво-
боду, приведет к Эрику...
Я пощупал шляпку гвоздя. Просияв, я обернулся
к виконту. Гвоздь с черной шляпкой поддавался моему
нажатию!
А потом...
Потом открылась не дверь в стене, а замаскиро-
ванный в полу люк.
Близ темной дыры нас охватил поток свежего воз-
духа. Мы прильнули к ней, как к живительной влаге.
Погрузившись подбородком в прохладную тень, мы
жадно глотали этот воздух.
Мы склонялись все ниже и ниже. Что могло быть
в этой дыре, в пещере, таинственным образом приот-
крывшейся нам сквозь люк в полу?..
Может быть, там внизу вода? Вода, которую мож-
но пить?
Я протянул руку во тьму, она нащупала камень,
потом другой, темную лестницу, ступени которой вели
в пещеру.
Виконт уже приготовился спуститься туда.
Если даже там нет воды, мы сможем скрыться от
воспламеняющего притяжения ужасных зеркал.
Но я остановил виконта, остерегаясь очередного
трюка этого монстра, и спустился первым, светя по-
тайным фонарем.
302
Ступени спиральной лестницы тонули в бездонной
мгле. О, как была благодатна эта прохлада!
Скорее всего это объяснялось не действием систе-
мы искусственной вентиляции, устроенной Эриком, —
прохлада исходила от самой земли, от близлежащего
водоносного слоя. К тому же озеро, должно быть, на-
ходилось неподалеку.
Мы спустились вниз, и там, едва наши глаза при-
выкли к темноте, в свете моего фонаря разглядели ка-
кие-то округлые предметы.
Бочки!
Мы были в погребе Эрика!
Должно быть, здесь он хранил вино и, вероятно,
питьевую воду. Я знал, что Эрик является любителем
изысканных вин.
Да, здесь было что выпить.
Виконт поглаживал округлые бока и приговаривал:
— Бочки!.. Бочки!.. Сколько бочек!
Действительно, там оказалось немало бочек, сим-
метрично выстроенных в два ряда, мы находились в
промежутке между ними...
Это были, скорее, бочонки; я рассудил, что Эрик
выбрал бочки именно такого размера, чтобы было удоб-
нее доставлять их в дом на озере.
Мы осмотрели каждую, но ни в одной из них не
обнаружили крана; все бочки были герметично закры-
ты. Тогда мы приподняли одну из них, убедились, что
она полная, и, опустившись на колени, я лезвием не-
большого ножа принялся поддевать затычку.
В этот момент мне почудилось, что откуда-то из-
далека доносятся монотонные распевные фразы, ритм
их был мне знаком — я часто слышал на парижских
улицах: «Бочки! Бочки! Вы продаете бочки?»
Моя рука застыла на затычке. Виконт тоже рас-
слышал это. Он заметил:
— Забавно... Можно сказать, что бочка поет.
Пение постепенно удалялось:
303
«Бочки! Бочки! Вы продаете бочки?..»
— Клянусь, звук идет изнутри бочки, — сказал
виконт.
Мы вновь приподняли ее.
— Это внутри! Точно! — выдохнул де Шаньи.
Но больше ничего расслышать не удалось, и нам
оставалось лишь чертыхнуться. Мы переглянулись и
снова принялись открывать затычку. Виконт потянул
обеими руками, и пробка выскочила.
— Что это такое? — воскликнул виконт. — Это
же не вода!
Он набрал пригоршню из бочки и поднес к фонарю.
Я наклонился ниже и тотчас так резко отбросил фо-
нарь, что он разбился и погас. Мы остались в темноте.
То, что я мне удалось разглядеть в ладонях де
Шаньи, было порохом!»
XXVI
Повернуть скорпиона? Повернуть ящерицу?
(Окончание рассказа Перса)
«Итак, на дне погреба я добрался до истины, что
подспудно тревожила меня. Этот негодяй, оказывается,
всерьез намекал на гибель рода человеческого! Уда-
лившись от общества, он построил себе вдали от людей
подземное логово; если живущие наверху попадут в
убежище, где он укрыл свое чудовищное уродство, то
мир содрогнется от чудовищной катастрофы.
От совершенного открытия нас бросило в жар, это
заставило мгновенно забыть все прежние злоключения,
все перенесенные страдания. Только что мы были на
грани самоубийства, а теперь серьезность ситуации ста-
ла нам очевидна. Теперь мы поняли, что хотел сказать
этот монстр Кристине Даэ, когда произнес ту гнусную
фразу: «Да или нет! Если нет, все погибнут и будут
здесь погребены». Да, именно погребены под обломка-
ми величественного сооружения, что зовется Парижской
Оперой! Можно ли было придумать более зверское пре-
ступление, чтобы покинуть мир в апофеозе ужаса! Под-
готовленная в тиши подземелья катастрофа послужит
местью за отвергнутую любовь самого страшного чудо-
вища, какое когда-либо появлялось под этим небом. «За-
втра вечером в одиннадцать часов — последний срок».
Он неплохо выбрал время.., На празднике в театре будет
305
множество народу, ненавистные ему представители рода
человеческого заполнят сияющие ярусы дома музыки.
Можно ли мечтать о более роскошном похоронном кор-
теже? Вместе с ним сойдут в могилу самые прелестные
плечи в мире, украшенные сказочными драгоценностями.
Завтра вечером в одиннадцать часов. Мы должны взле-
теть на воздух в самый разгар спектакля, если Кристина
Даэ скажет «нет». Завтра вечером в одиннадцать. Но
разве может Кристина не отвергнуть его! Ведь она ско-
рее решит пойти под венец с самой смертью, чем с жи-
вым трупом. Да и вряд ли ей известно, что от ее слова
зависит судьба множества людей?.. Завтра вечером в
одиннадцать...
Пробираясь в потемках, сторонясь бочек с порохом,
ища на ощупь каменные ступени, которые вели туда,
где над нашими головами был люк в зеркальную ком-
нату, мы все повторяли про себя: «Завтра вечером в
одиннадцать...»
Наконец я нашел лестницу и вдруг застыл на пер-
вой же ступеньке, меня пронзила ужасная мысль:
«Который час?»
Который, в самом деле, час? Ведь завтра вечером
в одиннадцать — это, может быть, уже сегодня! Мо-
жет, совсем скоро! Кто знает, который час в «камере
пыток»? Мне казалось, что с тех пор, как мы заперты
в этом аду, прошло много-много дней... годы... от со-
творения мира. И все это может взорваться в один
миг! Ах, какой-то шум... Скрип... Вы слышали, су-
дарь? Вон там, в углу... Боже мой! Похоже, включился
какой-то механизм. Вот опять! Если бы было чуть
светлее. Наверное, это включился взрывной механизм.
Я же говорю: какой-то скрип. Вы что, глухой?
Мы с де Шаньи принялись кричать, как сумасшед-
шие. Страх погнал нас наверх; мы карабкались на чет-
вереньках вверх по ступеням. Неужели дверца люка за-
крылась, и поэтому так темно? Ах, надо выйти из тем-
ноты! Туда, к смертельному свету зеркальной комнаты.
306
Мы добираемся до верха лестницы: нет, люк был
открыт, просто теперь в «камере пыток» было так же
темно, как и в пещере, откуда мы выбрались. Мы пол-
зем по деревянному полу. Только это отделяет нас от
склада пороха. Который час? Мы кричим, зовем. Ви-
конт де Шаньи с внезапным приливом силы восклицает:
«Кристина! Кристина!» А я зову Эрика. Напоминаю,
что когда-то я спас ему жизнь. Но никто нам не отве-
чает. Никого вокруг, кроме нашего собственного отчая-
ния, нашего собственного безумия... Который час? «За-
втра вечером в одиннадцать...» Мы спорим, пытаясь
определить, сколько времени провели здесь, но опреде-
лить это невозможно. Ах, если бы взглянуть на цифер-
блат часов с движущимися стрелками! Мои часы давно
остановились, но часы виконта еще идут. Он сказал,
что завел их вечером, собираясь в Оперу. Мы пытаемся
извлечь из этого факта хоть какое-то основание для
надежды, что роковая минута еще не наступила.
...Малейший звук, доносящийся из люка, который я
напрасно пытался закрыть за собой, бросает нас в дрожь.
Который час? У нас больше нет ни одной спички. Однако
надо узнать время. Виконт придумал разбить стекло своих
часов и нащупать положение стрелок. В полной тишине
он прикасается к стрелкам кончиками пальцев. Ушко
часов служит ему точкой отсчета. Он полагает, что, судя
по отклонению стрелок, возможно, уже одиннадцать.
Но что, если тот страшный срок, что бросает в
дрожь — одиннадцать часов, — уже миновал? Может
быть, сейчас уже одиннадцать часов десять минут?
Тогда роковой момент наступит завтра, и у нас еще
по меньшей мере двенадцать часов.
Неожиданно я вскрикнул:
— Тише!
Мне что-то послышалось в соседней комнате.
Я не ошибся! Скрипнула дверь, затем прошелесте-
ли торопливые шаги. В стену постучали, и раздался
голос Кристины Даэ:
307
— Рауль, Рауль!
Теперь восклицания по обе стороны стены слились.
Кристина разрыдалась: она уже и не верила, что за-
станет де Шаньи живым. Монстр был ужасен. Он
просто бредил в ожидании часа, когда она даст согла-
сие. Но она обещала сказать «да» только в том случае,
если он откроет дверь в «камеру пыток». Он не под-
дался на уговоры, сопровождая свой отказ страшными
угрозами в адрес всех представителей «рода человече-
ского». Наконец после бесконечно долгих страшных
часов он вышел, оставив ее одну, чтобы она поразмыс-
лила обо всем. В последний раз.
Нескончаемо долгие часы!
— Который час, Кристина?
— Одиннадцать... одиннадцать без пяти минут.
— Одиннадцать чего?
— Одиннадцать часов, когда должен решиться во-
прос жизни и смерти. Уходя, он специально подчеркнул
это, — охрипшим голосом проговорила Кристина. —
Он был невероятно страшен! Он бредил, он сорвал в
себя маску, и его золотистые глаза метали молнии. И он
все время смеялся! С усмешкой опьяневшего демона он
сказал мне: «Еще пять минут! Я оставлю тебя одну,
чтобы успокоить твою стыдливость. Я не хочу, чтобы
ты краснела предо мной, когда скажешь „да*4, как роб-
кая невеста». Говорю вам, что он был подобен пьяному
демону! «Смотри! — сказал он, открыв кожаную су-
мочку. — Смотри! Вот бронзовый ключ от шкатулочек
черного дерева на камине. В одной из них — скорпион,
в другой — ящерица, — великолепные бронзовые фи-
гурки, искусно сделанные в Японии; это — животные,
которые могут сказать только два слова: „да* и „нет**.
То есть стоит тебе повернуть скорпиона, закрепленного
на оси, на сто восемьдесят градусов, и я пойму, едва
войдя в комнату в стиле Луи-Филиппа, в комнату но-
вобрачных, что ты сказала „да**! Если ты повернешь
ящерицу, для меня это будет означать „нет**! И я вой-
308
ду в комнату в стиле Луи-Филиппа, которая станет
тогда комнатой смерти». И он все хохотал, как пьяный
демон. А я, стоя на коленях, молила дать мне ключ от
«камеры пыток», обещая навеки стать его женой, если
он вручит его мне. Он ответил, что этот ключ ему боль-
ше не нужен и что он бросил его на дно озера. А потом,
по-прежнему смеясь, он оставил меня одну, сказав, что
вернется через пять минут за ответом, что он знает, как
следует действовать галантному кавалеру, и не хочет
смущать меня... Ах да, еще он крикнул: «Ящерица!
Берегись ящерицы! Она не только поворачивается, она
еще и прыгает! Она прелестно прыгает!»
Я попытался передать то, что обрывками слов и
фраз, пересыпая все восклицаниями, торопливо расска-
зала нам Кристина. Ведь она также в течение этих два-
дцати четырех часов дошла до предела отпущенной че-
ловеку боли и, может быть, страдала сильнее, чем мы.
Поминутно она останавливалась, восклицая: «Тебе не
больно, Рауль?» При этом она ощупывала почти про-
хладные стены и с удивлением спрашивала, отчего они
недавно были такими горячими. Пять минут истекали, а
в моем бедном мозгу стучало: «Скорпион или ящерица?»
Однако я сохранил достаточную ясность мыслей,
чтобы сообразить, что, если повернуть ящерицу, она
прыгнет и вместе с ней, по словам Эрика, взлетит на
воздух «род человеческий». Было очевидно, что яще-
рица управляет электрическим механизмом, который
должен взорвать пороховой склад. Виконт де Шаньи,
едва услышав вновь голос Кристины, казалось, обрел
силы и объяснил девушке, в каком ужасном положении
мы все находимся — мы и вся Опера. Поэтому не-
обходимо повернуть скорпиона немедленно.
Этот скорпион, означавший столь желанное Эрику
«да», должен, возможно, предотвратить катастрофу.
— Давайте, давайте, Кристина, дорогая моя же-
на! — приказал Рауль.
Ответа не было.
309
— Кристина! — крикнул я. — Где вы сейчас?
— Около скорпиона.
— Не дотрагивайтесь до него!
У меня возникло опасение — я ведь хорошо знал
Эрика, — что этот монстр снова обманул девушку.
Возможно, что именно скорпион и приведет к взрыву.
Иначе почему Эрика нет здесь? Пять минут давным-
давно прошли, а он еще не вернулся. Конечно, он уже
спрятался в укрытии! И ждет сокрушительного взры-
ва... Только этого он и ждет! Не мог же он, в самом
деле, надеяться, что Кристина добровольно принесет
себя в жертву! Почему он не возвращается?
— Не дотрагивайтесь до скорпиона! — повторил я.
— Это он! — неожиданно простонала Кристина. —
Я слышу, он возвращается!
Он в самом деле приближался, мы слышали его
шаги. Он вошел в комнату в стиле Луи-Филиппа, но
не произнес ни слова.
Тогда я усилил голос:
— Это я, Эрик! Ты узнаешь меня?
На этот возглас он ответил сразу, необычно миро-
любивым тоном:
— Значит, вы еще не умерли там? Ну ладно, те-
перь постарайтесь успокоиться.
Я хотел перебить его, но он не терпящим пререка-
ний голосом так оборвал меня, что я похолодел.
— Ни слова больше, «дарога», или я все взорву.
И добавил:
— Но честь должна быть предоставлена мадемуа-
зель. Мадемуазель не прикоснулась к скорпиону. (Как
напыщенно звучали его слова!) Она не прикоснулась к
ящерице (с каким жутким хладнокровием!), но еще не
поздно это сделать. Смотрите, Кристина, я открываю обе
шкатулки без ключа, ведь я — мастер уловок, я открываю
и закрываю все, что захочу. Итак, я открываю шкатулоч-
ки черного дерева. Смотрите, мадемуазель, какие прелест-
ные фигурки в этих шкатулках. Они настолько искусно
310
сделаны, что кажутся совсем живыми и такими безобид-
ными! Но ряса не делает монаха — внешность обманчива!
(Он говорил ровно и бесстрастно.) Если повернуть яще-
рицу, мы все взлетим на воздух, мадемуазель. Под наши-
ми ногами достаточно пороха, чтобы взорвать четверть
Парижа! А если повернуть скорпиона, весь этот порох
уйдет под воду! Мадемуазель, по случаю нашей свадьбы
вы сможете сделать прекрасный подарок нескольким сот-
ням парижан, которые сейчас как раз аплодируют пре-
глупому шедевру Мейербера. Вы преподнесете им в дар
жизнь, когда своими руками, этими прекрасными ручками
(теперь в голосе проявилась усталость) вы повернете
скорпиона, и мы справим веселую свадьбу.
Молчание. Наконец он произнес:
— Если через две минуты, мадемуазель, вы не
повернете скорпиона, — а у меня есть часы, очень
точные часы, — добавил он, — я сам поверну ящери-
цу, а ящерица отлично прыгает!..
Возобновилось молчание, куда более зловещее.
Я знал, что означает этот мирный, спокойный и чу-
точку усталый голос Эрика — он дошел до предела и
готов на все: на самое ужасное преступление или на
самое отчаянное самопожертвование, и теперь любое
неосторожное слово с моей стороны может вызвать
бурю. Виконт де Шаньи, кажется, тоже понял, что
остается только молиться, и, встав на колени, читал
молитву... У меня кровь неистово стучала в висках, а
сердце билось так сильно, что пришлось прижать руку
к груди из боязни, что оно вот-вот выскочит. Мы с
ужасом понимали, что происходит в эти последние се-
кунды в измученном сознании Кристины; мы понимали
ее колебания. Что если скорпион приведет к взрыву?!
Если Эрик решил увлечь нас вместе с собой?
Наконец раздался голос Эрика, на сей раз мягкий,
ангельски чистый:
— Две минуты истекли! Прощайте, мадемуазель!
Прыгай, ящерица!
311
— Эрик! — вскричала Кристина, удерживая руку
монстра. — Поклянись мне, чудовище, поклянись сво-
ей адской любовью, что надо повернуть скорпиона!
— Да, чтобы взлететь на нашу свадьбу.
— Ага! Значит, мы взорвемся!
— Это означает свадьбу, наивное дитя! Скорпион
открывает бал. Но довольно! Ты не хочешь повернуть
скорпиона? Тогда я поверну ящерицу.
— Эрик!
— Довольно!
Я присоединил свои крики к мольбам Кристины.
Виконт де Шаньи, на коленях, продолжал молиться.
— Эрик! Я повернула скорпиона!
Ах, какое это было мгновение!
Ждать!..
Ждать, что вот-вот мы превратимся в пыль, в ни-
что посреди грохота и развалин...
Почувствовать, как что-то начинает трещать под на-
шими ногами, что-то в открывающейся пропасти, что-то,
что могло знаменовать начало жуткого апофеоза. Через
люк, открытый во тьму, в черную пасть черной но-
чи распространялось тревожное шипение — как первый
звук грядущего взрыва.
Сначала совсем тихо, потом сильнее и совсем
громко...
Но слушайте же! Слушайте, удерживая готовое вы-
скочить из груди сердце.
Это было не шипение огня. Это был шум волн.
Уж не прорвалась ли вода?
Скорее к люку! К люку!
Слушайте! Уже слышно булькание.
Скорее же к люку!
Какая свежесть!
Вся наша жажда, вытесненная было страхом, вмес-
те с шумом льющейся воды вернулась с новой силой.
А вода поднимается! Вода!
312
Уровень ее поднимается в погребе, заливает бочки,
все бочки с порохом. («Бочки! Бочки! Вы продаете
бочки?») Вода! Мы спускаемся к ней с горлом, пере-
хваченным от волнения, а вода достает до подбородка,
до рта, до воспаленной гортани...
И мы пьем... Мы пьем воду в той мрачной пещере.
Потом по-прежнему в темноте поднимаемся по лестни-
це — ступенька за ступенькой, — поднимаемся вместе
с водой.
Вот здорово, ведь порох пропал! Его залила вода! От-
личная работа! В доме на озере нет недостатка в воде, и,
если так будет продолжаться, озеро перельется в погреб.
И вправду уже не понять, где она остановится.
Мы уже покинули погреб, а вода все поднимается.
Она тоже вышла из погреба, заливая пол. Если так
будет продолжаться, дом на озере просто затонет. Пол
зеркальной комнаты на наших глазах превращался в на-
стоящее маленькое озеро, ноги начали скользить. По-
жалуй, хватит воды! Надо, чтобы Эрик закрыл кран.
— Эрик! Эрик! Порох уже залит! Поверни кран!
Закрой скорпиона!
Но Эрик не отвечает. Больше ничего не слыш-
но — только рокот вздымающейся воды. Она уже
доходит нам до колен.
— Кристина! Кристина! Вода поднимается! Нам
уже по колено! — кричит виконт.
Но Кристина не отвечает. Не слышно ничего, кро-
ме поднимающейся воды.
В соседней комнате нет никого... Некому больше
повернуть кран. Некому закрыть скорпиона!
Мы совсем одни, во тьме, только черная вода смы-
кается вокруг нас ледяным кольцом.
— Эрик! Эрик! Кристина! Кристина!
Вот мы уже не чувствуем дна и кружимся в непреодо-
лимом водовороте, вода кружится вместе с нами, мы наты-
каемся на черные зеркала, которые нас отбрасывают прочь.
Над водоворотом разносится задыхающийся крик...
313
Неужели нам предстоит вот так умереть? Утонуть
в «камере пыток»? Ничего подобного я не видел. Эрик
в пору «сладостных ночей Мазендарана» ни разу не
показывал мне этого через маленькое окошко.
— Эрик! Эрик! Я спас тебе жизнь! Ты был при-
говорен... Ты должен был умереть. Я открыл тебе две-
ри в жизнь! Эрик!
И мы, как обломки корабля, кружимся в воде.
Неожиданно я ухватил сведенными руками ствол
железного дерева; зову де Шаньи... и вот мы оба
повисли на железной ветке.
А вода все поднимается.
Но попробуйте вспомнить, какое пространство —
между ветвями железного дерева и сводом зеркальной
комнаты... Попробуем вспомнить! В конце концов,
вода ведь может перестать прибывать, достигнув опре-
деленного уровня. Смотрите, мне кажется, что она уже
больше не прибывает. Нет! Нет! О ужас! Придется
вплавь! Наши руки отчаянно цепляются одна за дру-
гую, мы задыхаемся... мы боремся с черной водой. Нам
уже трудно вдыхать черный воздух поверх чер-
ной воды. Воздух уносится над нашими головами че-
рез какой-то вентиляционный люк. Мы кружимся и
кружимся; мы будем кружиться до тех пор, пока не
уткнемся в него, и тогда прильнем губами к этому от-
верстию... Но силы покидают меня, я пытаюсь уцепить-
ся за стены. Зеркальный свод скользит из-под пальцев.
Мы все кружимся и кружимся... Потом погружаемся
в воду. Еще одна попытка! Последний возглас:
— Эрик! Кристина!
Буль, буль, буль, — отдается в ушах. Буль, буль,
буль... Мы беспомощно барахтаемся в черной воде.
Перед тем как окончательно лишиться чувств, я слышу
вдалеке: „Бочки! Бочки! Вы продаете бочки?*»
XXVII
Конец любви Призрака Оперы
На этом заканчивается запись рассказа, оставленная
мне Персом.
Несмотря на весь ужас ситуации, когда виконт де
Шаньи и его спутник были, казалось, приговорены к
неминуемой смерти, им удалось спастись благодаря ве-
ликой жертве, которую принесла Кристина Даэ. И я
предоставляю вам услышать, чем завершилось это при-
ключение, из уст самого Перса, бывшего начальника
полиции в Тегеране.
Когда мы встретились с ним, он по-прежнему жил
в своей маленькой квартирке на улице Риволи, напро-
тив Тюильрийского сада. Он был очень болен, и по-
требовалось призвать на службу истине весь мой пыл
репортера-историка, чтобы уговорить его решиться и
еще раз, вместе со мной, пережить невероятную драму.
Служил ему все тот же старый верный Дариус, ко-
торый и проводил меня к нему. «Дарога» принял меня,
сидя в просторном кресле, возле окна, выходившего
в сад; он все время пытался выпрямить торс, прежде
очень стройный. Глаза его были по-прежнему яркими и
выразительными, хотя лицо выглядело усталым. Он
полностью обрил себе голову, на которую некогда на-
девал папаху из каракуля; одет был в широкий халат
315
очень простого покроя и бессознательно, спрятав руки
в рукава, перебирал пальцами, но разум его оставался
ясным.
Он не мог без волнения вспоминать пережитые стра-
хи, и мне пришлось по кусочкам вытягивать из него
поразительный финал этой странной истории. Иногда
он заставлял долго упрашивать себя, прежде чем отве-
тить на мои вопросы, а иногда, вдохновленный воспо-
минаниями, он безостановочно описывал, с захватыва-
ющими подробностями, ужасающий образ Эрика и
страшные часы, проведенные им с виконтом де Шаньи
в жилище на озере.
Надо было видеть снедавшее его волнение, когда
он дошел до того, как очнулся после наводнения в
тревожном сумраке комнаты в стиле Луи-Филиппа.
Вот конец этой истории, записанный с его слов.
Открыв глаза, «дарога» увидел, что лежит на кро-
вати. Над ним склонялся то ангел, то демон. Виконт
вытянулся на диванчике-канапе рядом с зеркальным
шкафом.
После миражей и галлюцинаций в «камере пыток»
отчетливость обыденных деталей этой маленькой спокой-
ной комнаты, казалось, была предназначена, чтобы окон-
чательно поколебать стойкость духа несчастных пленни-
ков и бросить их на этот раз в реальный кошмар. Кро-
вать, напоминающая ладью, стулья красного дерева,
натертого воском, комод с медными ручками, кружевные
салфетки, аккуратно наброшенные на спинки кресел, на-
стенные часы с маятником и камин, где по сторонам
стояли такие безобидные на вид шкатулочки, наконец,
этажерка, где теснились раковины, красные подушечки-
игольницы, кораблики из перламутра и огромное стра-
усиное яйцо, — вся эта обстановка, отмеченная печатью
трогательной безвкусицы, выглядевшей в глубоких под-
земельях Оперы столь спокойно и разумно, — неназой-
ливо освещалась лампой под абажуром, стоявшей на
круглом столике, и развеивала прошлые фантасмагории.
316
Тень человека в маске в этой скромной, аккуратной
обстановке представлялась еще более чудовищной.
Склонившись к самому изголовью Перса, человек
вполголоса произнес:
— Тебе лучше, «дарога»? Осматриваешь мою ме-
бель? Это все, что осталось мне от моей бедной матери...
Он добавил еще что-то, что Перс так и не смог
припомнить, и это казалось ему довольно странным,
ибо он обладал профессиональной памятью и точно
помнил, что в этой непритязательной атмосфере ком-
наты в стиле Луи-Филиппа разговаривал только Эрик.
Кристина Даэ не произнесла ни слова; она двигалась
бесшумно, как сестра милосердия, давшая обет молча-
ния, поднося то лекарственный отвар для сердца, то
дымящийся чай. Человек в маске принимал у нее ча-
шечку и протягивал Персу.
Что до виконта де Шаньи — то он спал.
Влив немного рома в чашечку с чаем, приготовлен-
ным для Перса, Эрик сказал, указывая на спящего
виконта:
— Он очнулся задолго до того, как мы поняли,
что ты еще увидишь свет дня, «дарога». С ним все
в порядке. Он спит. Не надо будить его.
В какой-то момент Эрик покинул комнату, и Перс,
приподнявшись на локте, огляделся. В углу у камина
он различил белый силуэт Кристины Даэ. Он попы-
тался что-то сказать ей, но, обессилев, снова откинул-
ся на подушку. Кристина приблизилась к нему, при-
ложила ладонь к его горячему лбу и затем отошла.
Перс хорошо помнил, что она даже не взглянула на
лежавшего рядом виконта, который и правда спокойно
спал, и опять села в свое кресло у камина, безмолвная,
как сестра милосердия, давшая обет молчания...
Эрик вернулся с маленьким флаконом и поставил
его на камин. И еще тихо, чтобы не разбудить де
Шаньи, сказал Персу, усевшись у изголовья и щупая
ему пульс:
317
— Теперь вы оба спасены. Скоро я отведу вас
наверх, чтобы доставить удовольствие моей жене.
Затем поднялся и исчез, не вдаваясь более в объ-
яснения.
Тогда Перс посмотрел на дышащий спокойствием
профиль Кристины, освещенный лампой. Она читала
книжечку с золотым обрезом, какой бывает у религи-
озных изданий. Такие книги выпускает издательство
«Имитасьон». У Перса все еще звучал в ушах спокой-
ный голос Эрика: «Чтобы доставить удовольствие моей
жене».
«Дарога» снова тихо позвал девушку, но она, ви-
димо, погрузилась в книгу и не услышала.
Вернулся Эрик. Напоил Перса какой-то микстурой
и велел больше не обращаться ни к его «жене» и
вообще ни к кому из присутствующих, потому что это
опасно для здоровья любого из них.
С этого момента в памяти Перса запечатлелась
только черная тень Эрика и белый силуэт Кристины,
которые скользили по комнате, все время храня мол-
чание, и время от времени наклонялись над виконтом
де Шаньи. Перс был еще очень слаб, и при малейшем
шуме, даже при скрипе дверцы зеркального шкафа, у
него начиналась головная боль. Потом он погрузился
в сон, как Рауль де Шаньи.
На этот раз он проснулся уже у себя дома, окру-
женный заботой верного Дариуса; тот рассказал, что
прошлой ночью Перса нашли у порога квартиры, куда
его, верно, доставил какой-то неизвестный, потрудив-
шийся позвонить в дверь, прежде чем удалиться.
Как только «дарога» окреп, он послал осведомиться
о виконте у домочадцев графа Филиппа де Шаньи.
Ему ответили, что юноша так и не появлялся, а
граф Филипп несколько дней как умер. Его тело об-
наружили на берегу подземного озера в подвалах Опе-
ры, неподалеку от улицы Скриба. Перс вспомнил тра-
урную мессу, звучавшую за стеной зеркальной комна-
318
ты, и у него не осталось сомнения по поводу личности
жертвы и преступника. Зная Эрика, он — увы! —
без труда восстановил подробности всей драмы. Ре-
шив, что его брат похитил Кристину Даэ, граф Фи-
липп помчался следом за ним по дороге на Брюссель,
поскольку он знал о подготовке к побегу. Не обнару-
жив следов, он немедленно вернулся в Оперу, вспом-
нил странное признание Рауля о наличии фантастичес-
кого соперника, узнал, что виконт все пытался проник-
нуть в подземелья театра и, наконец, что он исчез,
оставив свой цилиндр в гримерной певицы рядом с
футляром от дуэльных пистолетов. Граф, не сомнева-
ясь более в навязчивой идее брата, бросился вслед за
ним в этот адский подземный лабиринт. Являлось ли
преимуществом, с точки зрения Перса, что тело графа
нашли на берегу озера, где до этого раздавался ма-
нящий голос Сирены Эрика, этой консьержки озера
мертвых.
После этого Перс отбросил колебания. Потрясен-
ный новым преступлением, он не мог оставаться в не-
ведении и не попытаться узнать о дальнейшей судьбе
виконта и Кристины Даэ и решился рассказать все
в полиции.
Расследование дела было поручено судебному сле-
дователю Фору, к нему-то Перс и обратился. Можно
себе представить, как воспринял показания Перса этот
скептический, поверхностный и приземленный ум (я го-
ворю то, что думаю!). Он счел Перса за помешанного.
Отчаявшись быть услышанным, Перс взялся за пе-
ро. Поскольку в полиции не захотели выслушать его
свидетельство, ему, вероятно, захотелось предать эту
историю бумаге, и однажды вечером он поставил пос-
леднюю точку в рассказе, который я привел здесь без
изменений. Именно тогда Дариус сообщил, что пришел
неизвестный человек, не назвавший своего имени, лицо
которого было невозможно разглядеть; он заявил, что
уйдет только после того, как поговорит с хозяином.
319
Перс немедленно распознал личность странного по-
сетителя и приказал немедленно впустить его.
«Дарога» не ошибся.
Это был Призрак! Это был Эрик!
Он выглядел совершенно обессилевшим и держался
за стену, будто боялся упасть. Когда он снял шляпу,
обнажился высокий восковой бледности лоб. Ниже ли-
цо было закрыто маской.
Перс, выпрямившись, встал перед ним:
— Убийца графа Филиппа, что ты сделал с его
братом и с Кристиной Даэ?!
При этом тяжком обвинении Эрик пошатнулся и
несколько мгновений хранил молчание, потом, дотянув-
шись до кресла, рухнул в него, испустив глубокий вздох.
Он заговорил — короткими фразами, останавливаясь и
переводя дыхание:
— «Дарога», не напоминай мне о графе Филиппе.
Он был уже... мертв, когда я вышел из дома... Он
был... мертв, когда запела Сирена. Это несчастный
случай, печальный и прискорбный случай. Он спотк-
нулся неудачно и упал в озеро... упал сам.
— Ты лжешь! — вскричал Перс.
Тогда Эрик склонил голову и сказал:
— Я пришел сюда не для того, чтобы ты гово-
рил о графе Филиппе. Я пришел сказать тебе... я
умираю.
— Рауль де Шаньи и Кристина Даэ, где они?
— Я умираю...
— Где Рауль де Шаньи и Кристина Даэ?
— ...от любви, «дарога»... Да, умираю от любви...
Я так любил ее! И до сих пор люблю, «дарога», а от
этого умирают, это я тебе говорю. Если бы ты знал,
как она была прекрасна, когда позволила поцеловать
себя... живую, во имя вечного спасения. Это было
впервые, «дарога», когда я поцеловал женщину... Ты
понимаешь: впервые! Да, я поцеловал ее, живую, а она
была прекрасна, как мертвая!
320
Поднявшись, Перс осмелился коснуться Эрика. Он
схватил его за руку.
— Скажешь ты, наконец, жива она или мертва?
— Зачем ты трясешь меня? — спросил Эрик, ко-
торому тяжело давалось каждое слово. — Я тебе ска-
зал, что это я умираю... Да, я поцеловал ее живую...
— А теперь она мертва?
— Говорю тебе, что я поцеловал ее... прямо в лоб,
и она не отвела голову от моих губ. Ах, это честная
девушка! Что же до ее смерти, я не думаю... хотя это
меня больше не затрагивает. Нет, нет! Она не умерла!
Не дай Бог, если я узнаю, что кто-то коснулся хоть
одного волоска на ее голове! Это честная и смелая
девушка, к тому же она спасла тебе жизнь, и причем,
«дарога», это было в тот момент, когда я не дал бы
и двух су за твою шкуру. По сути, ты явился в мой
дом незваным. Зачем ты пришел туда с тем юношей?
Ты пришел за смертью? Честное слово, она молила
меня за своего поклонника, а я ответил ей, что, раз
она повернула скорпиона, я стал, по ее собственной
воле, ее женихом и что двух женихов ей не нужно, и
это было справедливо; что же касается тебя, ты не
существовал, ты уже не существовал для меня, потому
что должен был умереть вместе с другим женихом.
Но послушай, «дарога», когда вы вопили, как одер-
жимые, барахтаясь в воде, Кристина пришла ко мне,
широко распахнув свои прекрасные голубые глаза, и
поклялась мне вечным спасением, что согласна стать
моей живой женой/ А до той минуты, «дарога», я
видел в ее глазах только смерть, видел в ней свою
мертвую жену... И тут в первый раз я увидел в ней
мою живую жену. Она была искренней, клялась веч-
ным спасением, что не убьет себя, — таков был наш
уговор. Через полминуты вся вода вернулась в озеро.
Я привел тебя в чувство и услышал от тебя первые
слова, а ведь я был, право, уверен, что ты погиб...
Потом мы договорились, что я выведу вас наверх.
321
Когда я избавился от вас, я вернулся в комнату в стиле
Луи-Филиппа к Кристине, один.
— Что ты сделал с виконтом де Шаньи? — пре-
рвал его Перс.
— Понимаешь, «дарога», я не мог вот так просто
вывести его наверх. Он был моим заложником. Но и
в доме на озере его нельзя было оставить из-за Крис-
тины, тогда я запер его в неплохом месте: я его про-
сто-напросто заковал в цепи, а эликсир Мазендарана
сделал его податливым, как тряпка. Я заточил его в
склепе коммунаров, который находится в самой пус-
тынной части самого дальнего из подвалов Оперы, ни-
же пятого этажа подземелья, там, куда никто не» сует
носа и откуда ничего не слышно. Я был спокоен, когда
вернулся к Кристине. Она ждала меня.
В этом месте своего рассказа Призрак поднялся,
да так торжественно, что Перс> Вновь усевшийся в
кресло, тоже невольно встал, копируя его движения и
чувствуя, что невозможно сидеть в столь торжествен-
ный момент, и даже — Перс сам сказал мне это —
снял с бритой головы свою шапку.
— Да, она ждала меня, — продолжал Эрик, кото-
рый снова начал дрожать как лист, но теперь уже от
сознания торжественности момента. — Она ждала меня,
ждала живая, как настоящая живая невеста, поклявшая-
ся вечным спасением. А когда я приблизился, робея
сильнее, чем ребенок, она не отстранилась... Нет, нет,
она осталась... она ждала меня. Мне даже показалось,
«дарога», что она немного, — о, совсем немного! — как
настоящая живая невеста, приблизила ко мне свой лоб.
И я его поцеловал. И она осталась близ меня после
того, как я поцеловал ее в лоб. Ах, как это замечательно,
«дарога», целовать кого-нибудь! Тебе этого не понять.
Моя мать, «дарога», моя бедная несчастная мать не
хотела, чтобы я целовал ее. Она отстранялась, бросая
мне мою маску. Ни одна женщина! Никогда! Никогда
не целовала меня! И от такого счастья... я заплакал.
322
Обливаясь слезами, я упал к ее ногам. Я целовал ее
ноги, ее маленькие ноги, и плакал... Ты тоже плачешь,
«дарога»? И она тоже плакала. Это плакал ангел.
Рассказ Эрика прерывался рыданиями, и Перс дей-
ствительно не мог сдержать слез перед этим человеком
в маске, который, содрогаясь всем телом, прижимая
руки к груди, хрипел, пытаясь выразить свою боль и
нежность.
— «Дарога», я ощущал, как ее слезы стекали на
мой лоб. Они были горячие... они были сладкие. Они
затекали за мою маску, ее слезы! Они смешивались с
моими слезами, попадали в мои глаза... Они попадали
мне в рот. Ах, эти слезы! Слушай, «дарога», слушай,
что я сделал... Я сорвал свою маску, чтобы выпить каж-
дую ее слезинку. И она не убежала! И она не умерла!
Она осталась жива, чтобы плакать надо мной... вместе
со мной! Мы плакали вместе. Господь Небесный! Ты
дал мне все счастье, какое только возможно в этом
мире!
И Эрик с хриплым стоном упал в кресло.
— Я еще не хочу умирать... Не так сразу... Дай
мне поплакать, — добавил он.
Переведя дыхание, человек в маске продолжил:
— Слушай, «дарога», слушай внимательно. Когда
я склонился к ее ногам, она сказала: «Бедный, не-
счастный Эрик!» И взяла меня за руку! А я, — ты
понимаешь? — я был только жалким псом, готовым
умереть ради нее... Вот как это было, «дарога»!
Представь себе, у меня в руке было кольцо, золо-
тое кольцо, которое я ей когда-то подарил, которое
она потом потеряла, а я нашел... обручальное кольцо!
Я вложил его в ее маленькую руку и сказал: «Держи.
Возьми его, это для тебя... и для него. Это мой сва-
дебный подарок, подарок бедного, несчастного Эрика.
Я знаю, что ты любишь этого юношу... перестань пла-
кать». Она спросила меня очень мягко, что это значит.
Тогда я сказал, и она сразу все поняла — она поняла,
323
что я всего лишь жалкии пес, готовый умереть для нее,
а она... она может выйти замуж за того юношу, когда
захочет, только потому, что она плакала вместе со
мной... Ах, «дарога», ты ведь понимаешь, что, когда
я говорил ей это, сердце мое разрывалось на части, но
она плакала вместе со мной, и она сказала: «Бедный,
несчастный Эрик!»
Эрик уже не мог справиться с волнением, он преду-
предил Перса, чтобы тот не смотрел на него, потому
что он задыхается и должен снять маску. В ответ на
это Перс подошел к окну, распахнул его, и, преиспол-
ненный жалости, старательно устремил свой взор на
верхушки деревьев в саду Тюильри, чтобы не видеть
лица Эрика.
— Я пошел за юношей, — продолжал Эрик, — и
привел его к Кристине. Они поцеловались при мне в
комнате в стиле Луи-Филиппа. У Кристины было мое
кольцо. Я заставил ее поклясться, что, когда я умру,
она придет ночью в мой дом через озеро со стороны
улицы Скриба и тайком похоронит меня вместе с зо-
лотым кольцом, которое будет носить до той самой
минуты; я сказал, как отыскать мое тело и что надо
сделать. Тогда Кристина поцеловала меня сама впе-
рвые вот сюда, в лоб — не смотри на меня, «даро-
га»! — прямо в лоб, и они ушли вместе... Кристина
больше не плакала, плакал лишь я, «дарога». И если
Кристина не забыла свою клятву, она скоро придет.
Эрик замолчал. Перс не задал ему больше ни одно-
го вопроса. Теперь он был спокоен за судьбу Рауля
де Шаньи и Кристины Даэ. И ни один представитель
«рода человеческого», видевший в тот вечер рыдания
Призрака, не усомнился бы в его словах.
Потом Эрик надел маску и собрал все силы, чтобы
распрощаться с «дарогой». Он объявил, что, как только
почувствует, что конец его близок, он пришлет Персу,
чтобы отблагодарить его за все, что тот сделал для него
когда-то, самое дорогое, что у него есть: все записки,
324
которые Кристина написала для Рауля в дни подготов-
ки побега и оставила ему, а также некоторые принад-
лежавшие ей безделушки — два носовых платка, пару
перчаток и бант от туфельки. На вопрос Перса Эрик
ответил, что, как только молодые люди обрели свободу,
они решили найти священника где-нибудь в глуши, где
они могли бы укрыть свое счастье, и отправились на
вокзал «Нор-дю-Монд». Наконец Эрик попросил
Перса, когда тот получит обещанные бумаги и релик-
вии, сообщить о его смерти молодым людям. Д ля этого
он должен будет оплатить одну строчку в рубрике не-
крологов в газете «Эпок».
Вот и все.
Перс проводил Эрика до дверей своей квартиры, а
Дариус помог ему сойти на тротуар, где ждал фиакр.
Эрик сел в него, и подошедший к окну Перс услышал,
как он сказал кучеру: «На площадь Оперы!»
И фиакр скрылся в ночи. Так Перс в последний
раз видел бедного, несчастного Эрика.
Три недели спустя в газете «Эпок» появилось сле-
дующее траурное объявление:
«Эрик умер».
Эпилог
ТГакова невыдуманная и достоверная история Призра-
ка Оперы. Как я объявил в самом начале книги, теперь
уже нельзя сомневаться в том, что Эрик действительно
существовал. Слишком много доказательств имеется в
нашем распоряжении, чтобы не признать, что развитие
драмы семейства де Шаньи предопределилось поступ-
ками Эрика.
Нет необходимости напоминать, как сильно дело это
взбудоражило в свое время всю столицу. Похищение
певицы, смерть графа де Шаньи при исключительных
обстоятельствах, исчезновение его брата и странный сон,
внезапно объявший троих осветителей театра. Какие дра-
мы, какой вихрь страстей и преступлений возник вокруг
идиллической любви благородного виконта де Шаньи
и очаровательной, нежной Кристины Даэ! Что стало с
утонченной и таинственной певицей, о которой с тех пор
никто на свете больше не слышал? Ее сочли жертвой
соперничества двух братьев, никто и представить себе не
мог, что же произошло на самом деле. Никто не понял,
что раз Рауль и Кристина исчезли одновременно, они
как жених и невеста могли просто удалиться от света и,
скрывшись от людей после необъяснимой смерти гра-
фа Филиппа, наслаждаться своим счастьем. Они сели
326
в поезд, отходивший с вокзала «Нор-дю-Монд». Ког-
да-нибудь, может быть, я сяду в поезд на том вокзале
и отправлюсь в поисках счастья на берега твоих озер,
Норвегия, в твои края, безмятежная Скандинавия, воз-
можно, там еще сохранились следы Рауля и Кристины,
а также матушки Валериус, исчезнувшей примерно тогда
же. Когда-нибудь я тоже, может быть, своими собствен-
ными ушами услышу одинокое эхо Севера Мира*, вто-
рящее песне той, что знала Ангела Музыки.
Хотя попечениями судебного следователя Фора, не
слишком обремененного интеллектом, дело было за-
кончено, пресса время от времени возвращалась к этой
таинственной истории и продолжала задаваться вопро-
сом: что за чудовищная личность стоит за этим рядом
катастроф, злодейств и исчезновений.
Одна бульварная газетка, бывшая в курсе всех за-
кулисных сплетен, написала:
«Это рука Призрака Оперы».
Но, конечно же, это было сказано в ироническом
тоне.
Один лишь Перс, которого не захотели услышать
и который после визита Эрика не возобновлял попыток
обратиться к правосудию, знал всю правду.
Он хранил главные доказательства, переданные ему
Призраком вместе с памятными вещицами.
А мне предстояло дополнить эти доказательства с по-
мощью самого Перса. Изо дня в день я держал его в
курсе своих поисков, и он направлял их. Прошли долгие
годы с тех пор, как он в последний раз был в Опере, но
он сохранил об этом величественном здании подробней-
шие воспоминания, и не было никого, кто лучше смог бы
провести меня по самым потаенным его закоулкам. Он
также назвал мне источники информации, которыми я
мог воспользоваться; он натолкнул меня на мысль посту-
* Название вокзала «Нор-дю-Монд» переводится как
«Север Мира».
327
чаться в дверь господина Полиньи, правда бедняга был
едва ли не при смерти. Я был лишь поверхностно знаком
с ним, но никогда не забуду впечатления, которое произ-
вели на него мои расспросы насчет Призрака. Он по-
смотрел на меня так, словно увидел перед собой самого
дьявола, и ответил лишь несколькими бессвязными фра-
зами, которые, впрочем, лишний раз подтверждали — и
это самое главное, — какое смятение в свое время внес
Призрак Оперы (П. О.) в его и без того насыщенную
жизнь.
Когда я рассказал Персу, чем увенчался мой визит
к Полиньи, «дарога» загадочно улыбнулся и сказал:
— Полиньи так и не узнал, как этот гениальный не-
годяй Эрик (Перс отзывался об Эрике то как о божестве,
то как о монстре) управлял им. Полиньи был суеверен,
и Эрик знал об этом. Эрику вообще многое было извест-
но об общественных и личных делах служащих Оперы.
Когда господин Полиньи услышал в ложе № 5 та-
инственный голос, который изложил ему почти всю его
биографию и описал его отношения с коллегой, он сразу
сдался. Пораженный голосом, идущим, казалось, прямо
с небес, он посчитал себя проклятым, а потом, когда этот
голос потребовал у него денег, решил, что стал игрушкой
в руках одного известного певца, жертвой которого в
свое время оказался и его коллега Дебьен. Они оба,
утомившись по многим причинам от директорства, ушли
в отставку, даже не попытавшись поглубже узнать лич-
ность этого загадочного П. О., который передал им тот
нелепый перечень их обязанностей. Они ознакомили с
этой тайной своих преемников и, испустив вздох облег-
чения, избавились наконец от истории, сильно их заин-
триговавшей, но показавшейся обоим совсем не смешной.
Таково было мнение Перса насчет господ Дебьена и
Полиньи. Я спросил его об их преемниках — меня уди-
вило, что в «Воспоминаниях директора» господин Мон-
шармен, так подробно излагая все, что связано с П. О.,
в первой части, ничего, или почти ничего, не сказал о нем
328
во второй. На что Перс, знавший эти «Воспоминания»
так, будто сам написал их, заметил мне, что объяснение
этому можно найти, если как следует поразмыслить над
строками, которые Моншармен посвятил Призраку во
второй части. Вот эти строки, представляющие для нас
наибольший интерес, так как здесь весьма ясно изложена
известная нам история с двадцатью тысячами франков:
«По поводу П. О. — в начале „Воспоминаний* я
привел некоторые странные и фантастические версии,
связанные с ним, — я добавлю только одно: мистифи-
катор очень благородным жестом вознаградил нас за все
неприятности, причиненные мне и моему уважаемому
коллеге. Должно быть, он решил, что есть предел всякой
шутке, особенно когда цена ей столь велика и к делу
привлекают комиссара полиции; и вот через несколько
дней после исчезновения Кристины Даэ, в ту самую
минуту, когда мы назначили в нашем кабинете встречу
господину Мифруа, чтобы рассказать ему обо всем, мы
нашли на письменном столе господина Ришара в краси-
вом конверте, на котором красными чернилами было на-
писано: „От П. О.*, ту солидную сумму денег, которая
перед этим была так ловко, почти играючи вытянута из
директорской кассы. Ришар тотчас предложил покончить
с этим делом и забыть о нем. Я согласился с мнением
Ришара, ибо, как говорится, „хорошо то, что хорошо
кончается*. Не правда ли, мой дорогой П. О.?»
Очевидно, Моншармен, особенно после того как
деньги были возвращены, продолжал считать, что он
какое-то время был игрушкой буйного воображения
Ришара, а Ришар, со своей стороны, не переставал
думать, что Моншармен в отместку за какие-то про-
делки выдумал историю с П. О.
Это был подходящий повод спросить у Перса, ка-
ким способом Призрак забрал двадцать тысяч франков
из кармана Ришара, несмотря на английскую булавку.
Тот ответил, что не вникал в эту незначительную де-
таль, но что, если бы я собственноручно обследовал то
329
место в кабинете директоров, я бы, конечно, нашел
ключ к разгадке прямо в директорском бюро, и напо-
мнил, что Эрика не зря называли «любителем люков».
Я обещал Персу, как только выкрою время, провести
тщательное расследование этого случая. Читателю же
хочу сразу сообщить, что результаты моего расследо-
вания оказались в высшей степени удовлетворительны-
ми. Я и не надеялся найти столько неопровержимых
доказательств реальности феноменальных деяний, мно-
гих событий и фактов из жизни Призрака.
Да будет вам известно, что бумаги Перса, письма
Кристины Даэ, записи, которые я сделал со слов быв-
ших сотрудников Ришара и Моншармена, малышки
Мэг (неподражаемая мадам Жири, увы, уже сконча-
лась) и Сорелли, живущей ныне на покое в Лувесье-
не, — одним словом, все, что доказывает существова-
ние Призрака, все, что я собираюсь сдать в архивы
Оперы, подтверждается несколькими важными откры-
тиями, которыми я некоторым образом могу гордиться.
Однако я так и не смог побывать в доме на озере,
поскольку Эрик окончательно уничтожил все тайные
проходы к нему (хотя я уверен, что туда несложно
проникнуть, если откачать из озера воду, что я неодно-
кратно просил сделать руководство Академии изящных
искусств)*, правда, я все-таки нашел тайный ход ком-
*3а два дня до выхода этой книги я разговаривал с гос-
подином Дюжарден-Бомецем, обаятельнейшим заместителем
министра изящных искусств, который дал мне кое-какую на-
дежду, и сказал ему, что долг государства — навсегда покон-
чить с легендой о призраке, чтобы на реальных фактах вос-
становить любопытную историю Эрика. Для этого необходи-
мо — и это было бы венцом моих личных усилий — отыскать
дом на озере, где еще могут находиться бесценные сокровища
музыкального искусства. Нет никаких сомнений в том, что
Эрик был несравненным музыкантом, и кто поручится, что мы
не обнаружим в его убежище знаменитую партитуру «Торже-
ствующего Дон-Жуана»?
330
мунаров — мрачный коридор с обветшавшими, а кое-
где и разрушенными дощатыми стенами и потолком,
я даже отыскал люк, через который Перс и Рауль
попали в подземелья театра. В каземате коммунаров
я нашел множество инициалов, нацарапанных на сте-
нах заключенными, и среди этих инициалов были бук-
вы Р. Ш. Не могло ли это означать «Рауль де Ша-
ньи»?! И сегодня буквы еще хорошо видны. Разуме-
ется, на этом я не остановился. На первом и третьем
подземных этажах я нашел два люка с вращающейся
крышкой, неизвестных рабочим сцены в Опере, где
используются только люки с горизонтальным скольже-
нием.
Наконец, с полным знанием дела я могу посовето-
вать читателю: «Пойдите в Оперу, попросите позво-
ления спокойно походить там, без назойливого чиче-
роне, войдите в ложу № 5 и постучите по огромной
колонне, которая отделяет ложу от авансцены; посту-
чите по ней тросточкой или просто кулаком, до высоты
человеческого роста послушайте звук, и вы убедитесь,
что колонна полая! А после стоит ли удивляться, что
в ней мог находиться голос Призрака — там внутри
хватит места для двоих. Не удивляйтесь, что в связи
со странными явлениями в ложе № 5 никто не обратил
внимания на эту колонну, не забудьте, что с виду она
сделана из цельного куска мрамора и что голос, шед-
ший изнутри, казалось, раздавался с противоположной
стороны (ведь голос призрака-чревовещателя доносил-
ся оттуда, откуда хотел он сам). Колонна обработана
и украшена скульптурой и орнаментом, вышедшими
из-под руки подлинного художника. Я не теряю на-
дежды найти когда-нибудь элемент скульптурного уб-
ранства, который можно было по желанию опускать и
поднимать, что позволяло Призраку Оперы переда-
вать матушке Жири записки и мелкие подарки. Ко-
нечно, то, что я увидел, почувствовал и потрогал, —
всего лишь частица из созданного столь необычным и
331
блестяще одаренным человеком, как Эрик, в таком
громадном загадочном сооружении, как Опера, но я
отдал бы все находки за одну, которую мне посча-
стливилось обнаружить в кабинете дирекции, в не-
скольких сантиметрах от кресла: люк размером в одну
плашку паркета, куда пройдет разве что рука человека;
этот люк открывается, как крышка шкатулки, и я живо
представил, как из него высовывается рука и ловко
орудует в заднем кармане вечернего фрака директора...
Именно таким образом исчезли двадцать тысяч фран-
ков! Благодаря тому же ухищрению они вернулись об-
ратно.
Когда я, с вполне объяснимым волнением, расска-
зал об этом Персу, заметив, что Эрик, скорее всего,
просто развлекался со своим перечнем обязанностей,
раз он вернул всю сумму, Перс ответил:
— Не стоит заблуждаться. Эрик нуждался в день-
гах. Поставив себя вне общества, он не особенно цере-
монился с людьми и постоянно пользовался необычай-
ной ловкостью и изобретательностью, которыми одарила
его природа в качестве компенсации за ужасное урод-
ство; пользовался ими для того, чтобы эксплуатировать
людей, причем делал это с неподражаемым артистичес-
ким блеском, тем более что эта артистичность всегда
окупалась. Если он вернул сорок тысяч франков Ришару
и Моншармену по собственному почину, так только по-
тому, что к тому времени он в них не нуждался. Он
отказался от женитьбы на Кристине Даэ. Он отказался
от всего земного.
По словам Перса, Эрик был родом из маленького
городка в окрестностях Руана. Он был сыном стро-
ителя-подрядчика. Он рано покинул родные края, где
его уродство внушало отвращение и ужас даже отцу и
матери, некоторое время он появлялся на ярмарках, где
хозяин демонстрировал его как «живой скелет». Одна
ярмарка за другой — так он прошел всю Европу и
завершил свое необычное обучение артиста и фокус-
332
ника у того источника, который и питал когда-то ис-
кусство магии, — среди цыган. Целый период жизни
Эрика остался в тени. Позднее его видели на ярмарке
в Нижнем Новгороде, где уже гремела его жуткая
слава. К тому времени он овладел искусством пения,
как никто в мире; он занимался чревовещанием и жон-
глированием, о его мастерстве долго еще рассказывали
в караванах, возвращавшихся в Азию. Таким образом
слухи и легенды о нем достигли стен дворца Мазен-
дарана, где томилась от скуки маленькая султанша,
фаворитка шахиншаха. Купец, торговавший мехами,
который направлялся в Самарканд из Нижнего Нов-
города, рассказал о чудесах, увиденных им в балагане
Эрика. Торговца привели во дворец, «дарога», началь-
ник полиции Мазендарана, допросил его. Потом «да-
рога» был отправлен на поиски Эрика. Он привез его
в Персию, и в течение многих месяцев Эрик, как го-
ворят в Европе, заправлял там погодой. Он совершил
немало страшных преступлений, так как не ведал по-
нятий добра и зла; он был замешан в нескольких гром-
ких политических убийствах, так же хладнокровно, с
той же дьявольской изобретательностью, как он умер-
твил эмира Афганистана, воевавшего с империей. Он
вошел в доверие к шахиншаху. Именно на этот период
его жизни приходятся «сладостные ночи Мазендара-
на», о которых идет речь в рассказе Перса. Поскольку
Эрику был присущ совершенно оригинальный подход
и в архитектуре, он спроектировал дворец так же, как
фокусник придумывает себе шкатулку с секретами.
Шахиншах поручил ему построить небывалый дворец.
Эрик справился с этим; говорят, искусство Эрика ока-
залось настолько удивительным, что его величество
мог прогуливаться по дворцу, оставаясь незамеченным,
мог исчезать и появляться так, что никто не мог по-
нять, как это происходит. Шахиншах, заполучив та-
кую игрушку, приказал было выколоть Эрику его зо-
лотистые глаза — точно так же поступил один царь
333
с гениальным создателем храма на Красной площади в
Москве. Но, подумав, решил, что, даже слепой, Эрик
может построить для другого государя подобный дво-
рец и, пока Эрик жив, кто-нибудь может завладеть
его секретом. Смерть Эрика была предрешена, с ним
вместе и смерть всех рабочих, которые трудились под
его началом. Привести ужасный приговор в исполне-
ние поручили «дароге» Мазендарана. Когда-то Эрик
оказал ему не одну услугу, к тому же изрядно смешил
его, поэтому Перс спас его и дал ему возможность
бежать, но едва не поплатился головой за такое бла-
городство. К счастью для Перса, на берегу Каспий-
ского моря был найден труп, наполовину исклеванный
чайками, который удалось выдать за тело Эрика, пе-
реодев в одежду последнего. И все-таки «дарога»
утратил благоволение: поплатился потерей имущества
и высылкой из страны, хотя персидская казна продол-
жала выплачивать «дароге», кстати происходившему
из царского рода, небольшую пенсию в несколько сот
франков в месяц, вот почему он решил доживать оста-
ток дней в Париже.
Что касается Эрика, он уехал в Малую Азию, по-
том в Константинополь, где поступил на службу к сул-
тану. Я поясню, какого рода услуги оказывал Эрик
своему государю, достаточно сказать, что он соорудил
знаменитые ловушки, тайные комнаты и волшебные
сундуки, которые нашли в Юлдуз-Киоске после пос-
ледней турецкой революции. Только с его воображе-
нием можно было сделать куклы-автоматы, одетые в
монаршую одежду, настолько похожие, что их прини-
мали за главу правоверных и думали, что их повелитель
находится в одном месте, между тем как он сам в это
время отдыхал в другом*.
* Из интервью Мохамед-Али-бея, взятого специальным
корреспондентом газеты «Матэн» на следующий день после
вступления салоникских войск в Константинополь.
334
Разумеется, ему пришлось оставить службу у сул-
тана по тем же причинам, по которым ему пришлось
бежать из Персии: он слишком много знал. Тогда,
устав от своей полной приключений, преступлений и
ужасов жизни, он захотел сделаться таким же, как
все люди. И он стал подрядчиком, обычным стро-
ителем, который строит обычные дома из обычного
кирпича. Он выполнил кое-какие работы для фунда-
мента Оперы. Масштабы строительства, громадные
подземелья театра поразили его воображение, и его
артистическая натура, склонность к фантазии и магии
взяли верх. И кроме того, ведь он был уродлив по-
прежнему. Эрик грезил о тайном подземном убежи-
ще, где можно будет надежно скрыться от людских
глаз.
Известно, что произошло дальше. Цепочка неве-
роятных и вместе с тем реально свершившихся собы-
тий и приключений. Бедный, несчастный Эрик! Сто-
ит ли жалеть его? Надо ли его проклинать? Он хотел
лишь одного — жить, как все люди. Но он был
слишком безобразен. Ему приходилось скрывать свой
дар или пускаться на различные трюки, а ведь ро-
дись он с обычным лицом, он мог бы стать одним
из самых благородных представителей рода челове-
ческого! Его сердце было способно объять целую им-
перию, а в итоге довольствовалось подвальным скле-
пом. Конечно же, Призрак Оперы достоин жало-
сти.
Несмотря на все его преступления, я молился о том,
чтобы Бог сжалился над ним. Почему Бог сотворил
такое уродливое существо, как он?
Я был убежден, убежден абсолютно, помолившись
над останками, найденными в том самом месте, где
закапывали на память потомкам фонографические за-
писи «живых голосов», что это — его скелет. Я опо-
знал его не по уродливому черепу, все давно умершие
одинаково уродливы, а по золотому кольцу на пальце,
335
которое Кристина Даэ надела ему перед погребением,
как и обещала.
Скелет нашли возле фонтанчика, там, где Ангел
Музыки держал в своих дрожащих руках лишившуюся
чувств Кристину Даэ, когда он впервые завлек ее в
подземелья театра.
Как теперь поступят с этим скелетом?
Нельзя же бросить его в общую могилу! Я считаю,
что место скелета Призрака Оперы — в архивах На-
циональной академии музыки, ведь это необычный
скелет.
КОММЕНТАРИИ
Судьба писателя Гастона Леру (1868—1927), кото-
рому принадлежат лучшие страницы «бронзового века»
французского полицейского романа, сложилась на ред-
кость удачно. Юный репортер, поставщик сенсаций для
газетной колонки уголовной хроники, он выдвигается в
первые ряды журналистов Франции, создает свыше два-
дцати произведений в различных жанрах. Сам Леру раз-
делял написанное им на четыре категории:
— роман-фельетон в духе Э. Габорио (например,
«Король тайны»); приключенческая серия из пяти рома-
нов «Шери Биби»;
— социальный репортаж (например, «Агония белой
России»);
— детективные романы, ставшие классикой жанра, —
«Тайна желтой комнаты», «Аромат дамы в черном», где
впервые появляется юный репортер по прозвищу Руль-
табий («Шаром покати»), под веселым напором которого
рассеивается мрак, окутывающий самые жуткие тайны;
за ними последовали «Рультабий у царя», «Рультабий у
Круппа», «Рультабий у цыган» и т. п.;
— фантастические «черные» романы: «Машина
убийств», «Кровавая кукла», «Двойная жизнь Теофраста
Лонга» и самый популярный из них «Призрак Оперы».
На протяжении XX века роман Гастона Леру «При-
зрак Оперы» не раз был перенесен на киноэкран, кроме
337
того, он послужил основой нашумевшего бродвейского
мюзикла Эндрю Ллойда Уэббера.
Сразу оговорим, «Призрак Оперы» — это не детек-
тив, хотя здесь есть и преступник, и трепещущие от ужа-
са жертвы. Но поскольку личность преступника названа
буквально на первых страницах романа, то все осталь-
ное сводится к уточнению деталей происшедшего, цепоч-
ки причин и следствий. Повествование является, по сути
дела, реконструкцией событий, по уверению автора, со-
вершившихся на самом деле. Таким образом, фигура
сыщика, обычно замыкающая классический треугольник
«преступник — жертва — тот, кто ведет расследова-
ние», выводится с основного поля. Более того, для ко-
миссара полиции Мифруа и следователя Фора — фигур
второстепенных — истинный смысл истории так и оста-
ется загадкой.
В центре сюжета благородный и порывистый виконт
де Шаньи, юная оперная певица Кристина Даэ (плоть
от плоти двух прославленных шведских примадонн Жен-
ни Линд и Кристины Нильсен) и, наконец, Эрик —
воплощение отталкивающего уродства и невероятной му-
зыкальной одаренности. Извечная любовная драма разыг-
рывается в декорации, воздвигнутой самой эпохой. Ме-
сто действия романа — театр, оперный театр — опре-
деляет многое в развитии событий, становясь если не
действующим лицом, то во всяком случае лицом со-дей-
ствующим]. Используя эту уникальную декорацию, Леру
блестяще реализует инверсию шекспировской формулы
«мир — театр, люди — актеры». В «Призраке Оперы»
миром становится театр, а подданные этой театральной
империи от директоров Оперы до девчушек кордебале-
та, билетерш и «закрывальщиков дверей» распределяют
между собой роли в театре жизни.
Но, что не менее важно, в произведении Леру явлен
не театр вообще, а театр конкретный: непомерное, по-
ражающее воображение здание Гранд-Опера, зажатое в
ромбе парижских улиц Глюка, Обера, Скриба и Галеви,
архитектурный монстр Третьей империи, хит доэйфеле-
338
вой эпохи. История этого сооружения, длившаяся без
малого 15 лет от объявления архитектурного конкурса до
завершения строительства, сама по себе сюжет для ро-
мана. Рискованный, экстремистский замысел Шарля
Гарнье, драматическая история монумента, воздвигавше-
гося в период рассвета и крушения империи Наполео-
на III, франко-прусской войны и Парижской коммуны,
и, наконец, сам облик «Дворца Гарнье», сооружения в
стиле необарокко, перегруженного скульптурным деко-
ром, обильно украшенного мрамором, порфиром, оник-
сом, золотом, 12 верхних и 5 подземных этажей которого
составляют вселенную Оперы.
Разумеется, ныне «ужасы» и наивная машинерия «го-
тического романа» изрядно устарели и мало кого пугают,
но в творении Г. Леру есть удивительные, трогающие за
живое страницы, и потом, как писал Вольтер, «наша под-
властность музыке оправдывает самые смешные нелепос-
ти... мы снисходительны к этой экстравагантности, даже
любим ее, ибо находимся в стране чудес».
С. 8. Скриб Опостен-Эжен (1791—1861) — фран-
цузский драматург и либреттист. Его лучшие опер-
ные либретто: «Фаворитка» Доницетти; опер Мейербе-
ра «Роберт-Дьявол», «Гугеноты», «Пророк»; «Жидов-
ка» Ганви. В 1830—1840-х гт. Скриб определял моду
в жанре большой оперы.
С. 13. «Полиевкт» — 5-актная опера Ш. Гуно на
мифологический сюжет о внуке царя Эола, влюбившегося
в Данаю. Поставлена без особого успеха на сцене Гранд-
Опера в 1878 г.
Гревэн (1827—1892) — французский художник-ка-
рикатурист.
С. 14. ...прекрасные времена старой Оперы,.. —
Имеется в виду здание на улице Ле-Пелетье, с которым
в 1820—1890-х гт. связаны триумфы Россини, Обера,
Галеви, Мейербера, а также мастеров балета, о которых
будет сказано ниже.
339
Вестрис Огюст (1760—1842) — по определе-
нию балетмейстера Новерра, «самый удивительный тан-
цовщик Европы»; публика окрестила его «Богом
танца».
Гардель Пьер-Габриэль (1758—1840) — француз-
ский танцовщик, хореограф, заметная фигура в истории
балета, долго правил балетной труппой Оперы.
Дюпор Луи Антуан (1781—1853) — один из самых
виртуозных танцовщиков своего времени, выступавший
на сценах крупнейших театров Европы.
Биготтини Эмилия (1784—1858) — французская
танцовщица, одна из лучших солисток балета Гранд-Опе-
ра эпохи Империи, чьим выступлениям восторженно ап-
лодировал Наполеон.
С. 17. Корифейка — танцовщица кордебалета, вы-
ступающая в первой линии и исполняющая отдельные
небольшие танцы.
С. 23. «Король Лахорский» — большая 5-актная
опера Ж. Массне (1842—1912) на либретто Луи Галле.
Любовный сюжет в этой опере раскрывается на экзоти-
ческом фоне. Премьера ее состоялась в Гранд-Опера в
1877 г. и прошла с большим успехом, равно как и сле-
дующая опера композитора «Манон» (1884).
С. 26. Гуно Шарль-Франсуа (1818—1893) — фран-
цузский композитор, один из талантливейших создателей
французской оперы XIX в. Его лучшее творение в этом
жанре — «Фауст» (1-я ред. — 1859, 2-я — 1869) —
оказало на его современников и композиторов последую-
щих поколений. По справедливому замечанию К. Дебюс-
си, «искусство Гуно запечатлело мгновение французской
чувствительности».
Рейе[р], наст, фамилия Рей Луи-Этьен-Эрнест
(1823—1909) — французский композитор и музыкаль-
ный критик, автор опер «Мастер Вольфрен», «Статуя»,
«Герострат» и др. Лучшие его оперные произведения «Си*
гурд» (1884) и «Саламбо» (1890) по одноименному ро-
ману Г. Флобера.
340
Сен-Санс Камиль (1835—1921) — французский
композитор и пианист. Ему принадлежит огромное му-
зыкальное наследие, охватывающее все основные музы-
кальные жанры. Из 12 опер композитора самая популяр-
ная, бесспорно, «Самсон и Далила» (1876), Н. Римский-
Корсаков называл ее «идеалом оперной формы».
«Пляска смерти» (Danse macabre, 1874) — про-
граммная симфоническая поэма Сен-Санса.
Массне Жюль (1842—1912) — французский компо-
зитор, автор 25 опер (наиболее известны «Манон»,
1884, «Вертер», 1892, «Таис», 1894, «Дон-Кихот»,
1910), балетов, ораторий, многочисленных оркестровых
произведений. Как пишет А. Брюно, Массне «показал
себя выдающимся выразителем любви и создал язык
нежности, не похожий ни на какой другой. Мелодию
Массне узнаешь среди тысяч. Ей свойственны... волную-
щая чувственность и гибкая грация».
Гиро Эрнест (1837—1892) — французский компо-
зитор, друг Ж. Бизе, автор нескольких опер, балета и
симфонических пьес.
Делиб Клеман-Филибер-Лео (1836—1891) —
французский композитор, автор многочисленных оперетт,
комических опер, оперы «Лакме», а также балетов «Коп-
пелия» (1870) и «Сильвия» (1876). Фрагменты из его
балетов как раз и были исполнены на описанном Г. Леру
гала-концерте.
Форе Габриэль (1845—1924) — французский ком-
позитор, дирижер, автор «Реквиема», превосходных ро-
мансов и др. произведений.
Краус Габриэла (1842—1890) — австрийская певица,
сопрано. Дебютировала в Венской опере (1860—1868),
затем до 1887 г. была одной из примадонн Гранд-Опера.
В особенности славилась исполнением драматических пар-
тий (Аида, Норма).
«Ромео и Джульетта» — опера Ш. Гуно по тра-
гедии У. Шекспира (1-я ред. — 1865; 2-я — 1888),
была с триумфом поставлена на сцене Гранд-Опера в
1888 г.
341
Карвальо — Миолан Мари-Каролина (1827—
1895) — французская певица, лирико-колоратурное со-
прано. Была первой исполнительницей партии Маргари-
ты в «Фаусте» и Джульетты в «Ромео и Джульетте»
Гуно. Кстати, именно она исполнила партию Маргариты
при постановке новой редакции «Фауста» в Гранд-Опера
в 1869 г.
...душа устремляется вместе с ним над могилами
веронских любовников. — Речь идет о сцене в склепе из
последнего акта «Ромео и Джульетты».
С. 26—27. ...в финальном терцете из «Фаус-
та»... — «Alertel Alertel» из сцены в тюрьме, когда
Маргарита при виде Мефистофеля отказывается от по-
мощи Фауста и, упав на колени, начинает страстно мо-
литься.
С. 27. Мэтр Офтердинген — имеется в виду ге-
рой романа Новалиса (1772—1801) «Генрих фон Оф-
тердинген».
С. 28. Партия Зибеля. — В опере Гуно «Фауст»
партия юноши, почти мальчика, безответно влюбленно-
го в Маргариту, написана композитором для меццо-со-
прано.
Людовик Сварливый (1287—1316) — Людовик X,
король Франции с 1313 г.
Наследование по старшинству — майорат, закон о
наследовании, согласно которому все недвижимое имуще-
ство переходит к старшему сыну.
С. 48. «Смерть Геркулеса» — название этой сим-
фонической поэмы, якобы принадлежащей перу одного
из директоров Оперы Ришара, произведено Г. Леру по
аналогии с «Юностью Геракла», популярной симфони-
ческой поэмой К. Сен-Санса. Приводимый в тексте пе-
речень музыкальных предпочтений Ришара включает
композиторов-антиподов и свидетельствует скорее о все-
ядности Ришара-музыканта, чем о его утонченном музы-
кальном вкусе.
342
Глюк Кристоф Виллибальд (1714—1787) — австрий-
ский композитор, выдающийся реформатор оперы.
Пиччини Никколо (1728—1800) — итальянский
оперный композитор, чьи комические и серьезные оперы
пользовались невероятным успехом. Приезд Пиччини в
Париж (1776) послужил началом оперных баталий
между сторонниками Глюка и поклонниками итальянской
оперы («война глюкистов и пиччинистов»),
Чимароза Доменико (1749—1801) — крупнейший
оперный композитор Италии XVIII в., чья комическая
опера «Тайный брак» (1792) обошла сцены едва ли не
всех европейских оперных театров.
Вебер Карл Мария фон (1786—1826) — немецкий
композитор, в своих операх «Вольный стрелок» (1821),
«Эврианта» (1823), «Оберон» (1826) и др. заложивший
основы немецкой романтической оперы.
Вагнер Рихард (1813—1883) — немецкий компози-
тор, реформатор оперы, автор множества музыкально-эс-
тетических и философских трудов. Его новаторские му-
зыкальные драмы за пределами Германии встречали да-
леко не однозначный прием, о чем свидетельствует хотя
бы скандальный провал постановки оперы Вагнера «Тан-
гейзер» в 1861 г. в Гранд-Опера.
С. 60. «Жидовка» («Дочь кардинала») — 5-акт-
ная опера французского композитора Жака-Франсуа-
Фроменталя Галеви (1799—1862), с беспримерным
успехом поставленная на сцене Гранд-Опера в 1835 г.
В либретто Э. Скриба сюжет вращается вокруг дочери
кардинала Рахили, спасенной в младенчестве во время
пожара евреем Элеазаром и воспитанной им в духе своей
религии.
С. 64. «Гамлет». — Имеется в виду опера Амбруа-
за Тома (1811—1896), поставленная на сцене Гранд-
Опера в 1868 г. Либретто Карре и Барбье. Музыка этой
оперы лишена выдающихся достоинств. П. Чайковский
писал, что она «сшита из пестрых лоскуточков Мейербе-
ра, Гуно, Верди, Обера и сшита настолько ловко, что вы
343
не разбираете, где кончается одно заимствование и начи-
нается другое. В ней нет страстных порывов несомненной
талантливости... У Амбруаза Тома все гладко, чисто,
ровно, — но зато и бедно».
Партия Офелии, о которой идет речь в романе, по-
жалуй, наиболее музыкально и сценически выгодный ма-
териал оперы.
Царица Ночи — персонаж из оперы В. А. Моцарта
(1756—1791) «Волшебная флейта». Партия Царицы
Ночи, написанная для колоратурного сопрано, — одна из
наиболее сложных в вокальном репертуаре; Царица Ночи
является принцу Тамино в вышине на фоне звездного
неба, ария ее основана на виртуозных вокальных пасса-
жах в высоком регистре.
...дворец из золота и мрамора...— При отделке здания
Гранд-Опера Шарль Гарнье отдавал предпочтение нату-
ральному камню и более всего цветному мрамору. «Только
мрамор, — заявлял он, — придает стенам жизнь и блеск.
Среди монументальных зданий, которые требуют мрамора,
Опера нуждается в нем в наибольшей степени. Это дань ис-
кусству, роскоши, наслаждению».
С. 66. Перрос-Гирек — отнюдь не вымысел Г. Леру,
это деревня на морском побережье Бретани неподалеку
от Сен-Мало. Известна старинной церковью Сен-Жак
и музеем восковых фигур.
С. 69. Рунеберг Йохан Людвиг (1804—1877) —
финский поэт, автор национального гимна Финляндии.
С. 85. Апсида — полукруглый выступ в алтарной
части здания церкви.
С. 86—87. Полотно, наброшенное на кресла ор-
кестра... — Креслами оркестра в театре XIX в. н-
аэывались несколько рядов кресел в начале партера воз-
ле оркестра, в остальной части партера было принято
стоять.
С. 86—87. ...Изида, Амфитрита, Геба... Галатея,
Аретуза. — Скульптурные изображения богинь, нимф и
344
прочих мифологических персонажей являются в зале
Оперы частью декоративного убранства колонн, обрам-
ляющих сцену, и наверший лож.
С. 90. Разве в Опере есть конюшня? — В Гранд-
Опера в самом деле таковая имелась, причем период рас-
цвета этого подразделения театра пришелся на 1830—
1840-е гг., когда для постановок различного рода шест-
вий в исторических операх Мейербера, Галеви и др.
использовались специально выдрессированные лошади,
причем в изрядных количествах, что позволяет Б. Горо-
вичу в его «Истории оперного театра» ехидно заме-
тить, что в ту эпоху «оперная публика становится свиде-
телем подлинного наступления кавалерии». Так, в зна-
менитой процессии в «Жидовке» было занято около
250 человек, в том числе полтора десятка конных всад-
ников -статистов.
«Пророк» — 5-актная опера Мейербера на либретто
Э. Скриба (в России шла под названием «Иоанн Лей-
денский»), поставленная в Гранд-Опера в 1849 г. Эта
опера на исторический сюжет: в 1534 г. анабаптисты,
восстав, захватывают город Мюнстер, чтобы воссоздать
«царство Сиона».
С. 99. Травести — актер (актриса), одетые в одеж-
ду другого пола. В данном случае Кристина изображает
юношу, почти мальчика.
С. 100. Баллада о Фулъском короле — «II etait
un roi en Thule», баллада Маргариты в III акте «Фауста».
С. 104. ...стаккато из «Волшебной флейты». —
Речь идет об упомянутой выше арии Царицы Ночи из
оперы Моцарта, где в головокружительной сложности
пассажах достигается звук фа третьей октавы.
Эльвира — донна Эльвира, персонаж из оперы Мо-
царта «Дон-Жуан», «sposa abbandonnata» (покинутая
супруга); это чрезвычайно сложная партия в вокальном
отношении: стихийный напор, яростные фигурации, скач-
ки, обилие высоких нот (см. арии донны Эльвиры в I и
II актах, ее партию в квартете и секстете).
345
С. 104—105. ...катастрофы, уничтожившей руки
Венеры Милосской... — Имеется в виду мраморная ста-
туя Афродиты работы скульптора Агесандра, найден-
ная на греческом острове Мелос. О том, каково бы-
ло положение рук (утраченных — что нередко бывает с
античными статуями) и какой предмет держала богиня,
искусствоведы продолжают спорить и по сей день, пред-
лагая различные варианты реконструкции.
С. 107. Люстра рухнула на голову <...> консьерж-
ки... — Г. Леру описывает инцидент, действительно
имевший место в Гранд-Опера: в 1896 г. один из про-
тивовесов, удерживавший знаменитую люстру, сделанную
по эскизу Ш. Гарнье (ее вес 7 тонн), сорвался и упал
на голову мадам Шомет, консьержки, пришедшей послу-
шать примадонну мадам Карон.
С. 116. Трибуны Лоншана — трибуны ипподрома
Лоншан, где бега проводятся с 1857 г.
С. 119. Рааф Антон (1714—1797) — знаменитый
немецкий тенор, работавший в Германии, Вене, Италии,
Испании. Моцарт для него написал партию Идоменея
в одноименной опере.
С. 120. ...знаменитого рисовальщика...— Имеется в
виду Оноре Домье (1808—1879), график, живописец и
скульптор. Его рисунки и карикатуры были необычайно
популярны в эпоху Луи-Филиппа и Третьей империи.
Гаварни Поль (1804—1866) — французский ху-
дожник, график, автор множества литографий и акваре-
лей (серии «Актеры», «Актрисы», «Кулисы», «Студен-
ты» и лоретки и др.).
С. 121. Фарандола — провансальский танец, похо-
жий на жигу, быстрый и задорный. Танцующие выстра-
ивались в цепочку, держась за руки, и двигались вслед
за ведущим с флажком. В XIX в. фарандолу танцуют на
балах — она становится одной из фигур котильона или
кадрили. Этот танец использовал Ш. Гуно в опере «Ми-
рейль» и Ж. Бизе в «Арлезианке».
346
С.129. «Ночь Гименея» — дуэтная сцена из оперы
Ш. Гуно «Ромео и Джульетта» (сцена в спальне).
С. 149. Лира Аполлона. — Купол здания Гранд-
Опера венчает огромная бронзовая скульптура бога Апол-
лона, который держит в высоко поднятых руках лиру.
С. 161. Стикс — в греческой мифологии подземная
река в Аиде, мифическом царстве мертвых.
Харон — персонаж древнегреческих мифов, пере-
правлявший души мертвых через реку Стикс.
С. 165. Романс Дездемоны — «Песнь ивы» из
III акта оперы Дж. Россини «Отелло» (1816).
...стала частью Орфеева стада. — Искусству Орфея,
легендарного древнегреческого певца, внимали и покорялись
не только люди, но и звери, птицы, и даже камни и деревья.
С. 167. Фальстаф — сэр Джон Фальстаф, персо-
наж комедии У. Шекспира «Виндзорские проказницы» и
исторической хроники «Генрих IV».
С. 168. Dies irae (лат.) — «День гнева». Название
и начальные слова одной из частей заупокойной мес-
сы — Реквиема.
Опера В. А. Моцарта «Дон-Жуан» (1787) написа-
на на либретто итальянского поэта и драматурга Лоренцо
да Понте.
Лоренцо да Понте (наст, имя Эммануэле Конельяно,
1749—1800) — поэт, драматург, автор многочисленных
либретто, в том числе опер Моцарта «Свадьба Фигаро»
и «Дон Жуан».
С. 169. Дуэт из «Отелло». — Речь идет о заклю-
чительной сцене упомянутой выше оперы Дж. Россини,
где композитор сумел передать всю силу шекспировской
трагедии, создав глубоко волнующую музыку. Этой сце-
ной восхищался Дж. Байрон.
С. 204. «Sainte Farce» — мистификация, веселый
розыгрыш, в данном случае ничего не значащие бумажки,
средство мистификации.
347
С. 204. Робер-Удэн (Жан-Эжен) (1805—1871) —
французский фокусник.
С. 261. «Дарога» — начальник государственной по-
лиции в Персии.
С. 266. Kyrie Eleison (лат.) — Господи, поми-
луй! — начальные слова первой части католической
мессы.
С. 287. Музей Гревэна — музей восковых фигур в
Париже.
СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие, в котором автор этого загадочного
произведения рассказывает читателю о том, как он
убедился в существовании Призрака Оперы........ 7
I. Призрак?.................................... 13
II. Новая Маргарита............................. 25
III. Глава, в которой господа Дебьен и Полиньи
впервые сообщают по секрету новым директорам
Оперы Арману Моншармену и Фирмену Ришару
истинную и таинственную причину своего ухода
из Национальной академии музыки................. 38
IV. Ложа №5.................................... 47
V. Ложа № 5 (Продолжение) ..................... 56
VI. Волшебная скрипка ......................... 64
VII. Посещение ложи №5......................... 86
VIII. Глава, в которой рассказывается о том, как
Ришар и Моншармен осмелились дать «Фауста»
в проклятом зале, и о том, что из этого вышло . . 89
IX. Таинственный экипаж........................108
X. На маскараде................................118
XI. Следует забыть имя «голоса» ...............131
XII. На чердаке ...............................138
XIII. Лира Аполлона ............................149
XIV. Мастерский удар «любителя люков» ........177
349
XV. Причудливый способ употребления английской
булавки ........................................191
XVI. «Кристина! Кристина!» ....................198
XVII. Удивительные признания мамаши Жири,
раскрывающие секрет ее личных отношений
с Призраком Оперы...............................203
XVIII. Продолжение забавных маневров
с английской булавкой...........................216
XIX. Комиссар полиции, виконт и Перс .........222
XX. Виконт и Перс.............................229
XXI. В подземельях Оперы .....................238
XXII. Интересные, поучительные, но в то же время
скорбные излияния Перса в подземельях Оперы . . 257
XXIII. В «камере пыток» (Продолжение рассказа
Перса)..........................................275
XXIV. Пытки начинаются (Продолжение рассказа
Перса)..........................................284
XXV. «Бочки! Бочки! Вы продаете бочки?»
(Продолжение рассказа Перса) ...................292
XXVI. Повернуть скорпиона? Повернуть ящерицу?
(Окончание рассказа Перса)......................305
XXVII. Конец любви Призрака Оперы.............315
Эпилог..........................................326
Комментарии. Г. Соловьева ......................337
Литературно-художественное издание
ГАСТОН ЛЕРУ
ПРИЗРАК ОПЕРЫ
Редактор Галина Соловьева
Художественный редактор Валерий Гореликов
Технический редактор Татьяна Тихомирова
Компьютерная верстка Алексея Положенцева
Корректоры Ирина Киселева, Маргарита Ахметова,
Алевтина Борисенкова
Главный редактор Александр Жикаренцев
Знак информационной продукции
(Федеральный закон Хе 436-ФЗ от 29.12.2010 г.):
Подписано в печать 31.05.2018.
Формат издания 75 х 100 V32. Печать офсетная.
Тираж 2000 экз. Усл. печ. л. 15,51.
Заказ № 8868.
ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус"» —
обладатель товарного знака АЗБУКА®
115093, г. Москва, ул. Павловская, д. 7, эт. 2, пом. III, ком. Хе 1
Филиал ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус"»
в Санкт-Петербурге
191123, г. Санкт-Петербург, Воскресенская наб., д. 12, лит. А
ЧП «Издательство „Махаон-Украина"»
04073, г. Киев, Московский пр., д. 6 (2-й этаж)
Отпечатано в ОАО «Можайский полиграфический комбинат»
143200, г. Можайск, ул. Мира, д. 93
JU» www.oaompk.ru, www-оаомпк.рф
™ Тел.: (495) 745-84-28, (49638) 20-685
nilllllllllllllllllllllllllllllllllll
Y-AKB-B234-10-R
ПО ВОПРОСАМ РАСПРОСТРАНЕНИЯ
ОБРАЩАЙТЕСЬ:
В Москве:
ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус"»
Тел.: (495) 933-76-01,
факс: (495) 933-76-19
e-mail: sales@atticus-group.ru;
info@azbooka-m.ru
В Санкт-Петербурге:
Филиал ООО
«Издательская Группа „Азбука-Аттикус"»
Тел.: (812) 327-04-55,
факс: (812) 327-01-60
e-mail: trade@azbooka.spb.ru
В Киеве:
ЧП «Издательство „Махаон-Украина"»
Тел./факс: (044) 490-99-01
e-mail: sale@machaon.kiev.ua
Информация о новинках и планах на сайтах:
www.azbooka.ru,
www.atticus-group.ru
Информация по вопросам приема рукописей
и творческого сотрудничества
размещена по адресу:
www.azbooka.ru/new_authors/
«Призрак Оперы действительно су-
ществовал» - доказательству это-
го тезиса посвящен один из самых
нашумевших французских романов
рубежа XIX—XX веков. Он при-
надлежит перу Гастона Леру, мэт-
ра полицейского романа, автора
знаменитой «Тайны Желтой ком-
наты», «Духов дамы в черном».
Но по жанру «Призрак Оперы»
ближе к традициям готического
романа, к «Парижским тайнам»
Эжена Сю. С первой и до послед-
ней страницы Леру держит читате-
ля в напряжении. Возможно, имен-
но здесь кроется одна из причин
того, что этот сюжет в XX веке
не раз получал новое воплоще-
ние, достаточно вспомнить и мно-
гочисленные фильмы, снятые по
книге Леру, а также мюзикл Энд-
рю Ллойда Вебера.
ISBN 978-5-389-02673-5 10
9 785389 026735