Fabien ne Casta-Ros az
HISTOIRE DU
FLIRT
LES JEUX DE LTNNOCENCE ET DE
LA PERVERSITE
BERNARD GRASSET PARIS
Фабьенна Каста-Роз ас
ИСТОРИЯ
ФЛИРТА
БАЛАНСИРОВАНИЕ МЕЖДУ
НЕВИННОСТЬЮ И ПОРОКОМ
Перевод с французского
И.Васюченко и Г. Зингера
МОСКВА «ТЕКСТ» 2010
УДК 159.9:94(100)
ББК 88.37+63.3(0)
К28
Книга издана при поддержке
Министерства культуры Франции —
Национального центра книги
Ouvrage publie avec le concours
du Ministere franqais charge de la culture —
Centre national du livre
ISBN 978-5-7516-0888-0
© Editions Grasset & Fasquelle, 2000
© «Текст», издание на русском языке, 2010
Моей матери и обоим отцам

И превзойдут плоды цветов все обещанья.
Малерб

Введение
«НИКОГДА НЕ НАЧИНАЙТЕ С НАСИЛИЯ»
Никогда не начинайте свои брачные отношения с
насилия — этот совет Бальзак дал в 1830 году. Речь шла
о насилии узаконенном, якобы нормальном, таком,
какому подверглась Жанна Ле Пертюи де Во, злополуч-
ная героиня первого романа Ги де Мопассана «Жизнь».
В свою первую брачную ночь, съежившись на широ-
кой постели под балдахином, Жанна «с тревогой, с
щемящей болью в сердце» ждет того неведомого, о чем
так пугающе туманно намекал ей отец, «таинственного
посвящения в великую загадку любви». Смущенный,
неуверенный, он решился отвести дочь в сторонку
лишь тогда, когда свадебный обед, происходивший
в старом фамильном замке, что высился на верши-
не скалы близ Ипора, уже совсем подошел к концу.
Удрученный тем, что ему навязали обязанность, более
подобающую матери, барон Симон-Жак Ле Пертюи де
Во, «аристократ прошлого столетия», завел речь столь
же загадочную, сколь настораживающую. «Я не знаю,
что тебе известно о житейских делах, — осторожно
начал он. — Есть тайны, которые старательно скрывают
от детей, в особенности от девушек, чтобы они сохра-
нили чистоту помыслов, чистоту безупречную, вплоть
до того часа, когда мы отдадим их с рук на руки челове-
ку, предназначенному заботиться об их счастье. Ему-то
и надлежит поднять завесу над сладостным таинством
жизни...»
9
«Тайны», «счастье», «сладостное таинство» — про-
изнесено много слов, интригующих, но неспособных
испугать юную невесту. Однако вслед за этим в речах
отца появляется нечто внушающее тревогу, почти
угрожающее. «Но если девушки пребывают в полном
неведении, — мямлит барон, — их нередко оскор-
бляет грубая действительность, таящаяся за грезами.
Страдая не только душевно, но и телесно, они отка-
зывают супругу в том, что законом человеческим и
законом природы признается за ним как безоговороч-
ное право». Заключительная фраза родителя вгоняет
героиню романа в дрожь, она ошеломлена и подавлена:
«Больше я ничего не могу сказать тебе, родная; одно
только помни, помни твердо: вся ты целиком принад-
лежишь мужу».
Итак, когда ночной туалет Жанны был закончен,
она скользнула под одеяло, «прохладные простыни
вызывали легкий озноб», и вот она ждет, вся трепе-
ща. Вдруг в дверь «тихонько постучали три раза». Она
«задрожала всем телом», но не отозвалась. Стук раздал-
ся снова, скрипнул замок. Жанна с головой юркнула
под одеяло, «как будто к ней забрался вор». По паркету
еле слышно проскрипели башмаки, одеяло приглушало
звуки, но это она услышала. Кто-то коснулся ее посте-
ли, она «судорожно подскочила» и тихонько вскрик-
нула. Перед ней Жюльен, виконт де Ламар, ее муж. И
вместе с тем — чужой, она не знает, что сказать, даже
не решается посмотреть ему в лицо. Да он и сам, стоя в
парадном костюме над этой девственницей, что скор-
чилась на постели, вся в кружевах, похоже, чувству-
ет себя неловко, колеблется, робеет. Он, как замечает
Мопассан, «должно быть, смутно сознавал, сколько
опасности таится в этом поединке, сколько гибкости,
самообладания, сколько умелой нежности надо проя-
вить, чтобы ничем не оскорбить чуткую стыдливость,
тончайшую чувствительность девственной, вскормлен-
ной мечтами души».
10
И вот этот юный мелкопоместный дворянчик пре-
клоняет колена перед ложем супруги, нежно и почти-
тельно целует ей руку. Шепотом, чуть слышным, как
вздох, он спрашивает: «Вы будете любить меня?» Такое
деликатное обращение успокаивает Жанну, но когда
муж, легонько покусывая ее тонкие пальчики, уточняет
вопрос: «И согласны доказать, что любите меня?», она
вновь испуганно замирает. Однако наставления отца
не забыты, и девушка, не вполне понимая смысл соб-
ственных слов, отвечает: «Я ваша, мой друг». Жюльен,
не заставив повторять это ободряющее заявление дваж-
ды, тотчас принимается осыпать руку и лицо жены
влажными поцелуями, пытается обнять ее поверх одея-
ла, а она, охваченная животным страхом, чуть ли не
паникой, в бессознательной надежде выиграть время
лепечет: «Потом, пожалуйста, потом!» Однако Жюльен
начинает терять терпение и новым, более резким тоном
уже без околичностей осведомляется: «Почему потом,
когда мы все равно кончим этим?»
И тут он исчезает в туалетной комнате; Жанна
явственно слышит каждое его движение, шорох сни-
маемой одежды, позвякивание денег в кармане, стук
сброшенных на пол башмаков.
Когда он появился вновь, в кальсонах и носках,
девушка, зажмурившись, торопливо повернулась на
другой бок. Но тут же «привскочила и едва не спрыгну-
ла на пол, когда вдоль ее ноги скользнула чужая, холод-
ная и волосатая нога; закрыв лицо руками, вне себя от
испуга и смятения, сдерживаясь, чтобы не кричать, она
откинулась к самому краю постели». Муж сразу обхва-
тил ее, хотя она лежала к нему спиной, а Жанна «вся
застыла от нестерпимого ужаса», чувствуя, как властная
рука ищет ее грудь. Она «хотела только одного: убежать
на другой конец дома, запереться где-нибудь подальше
от этого человека». Но Жюльен, истомившись за неде-
ли жениховства, требовал того, что полагалось ему по
праву. И как только Жанна повернулась к нему, набро-
11
сился на нее, словно изголодавшись, осыпал «быстры-
ми, жгучими, как укусы, поцелуями все лицо ее и шею,
одурманивая ее ласками». Она же, лишившись сил,
больше не противилась, «не понимала, что делает сама,
что делает он, в полном смятении не соображала уже
ничего», и тут вдруг острая боль пронизала ее, «она
застонала, забилась в его объятиях, в то время как он
грубо обладал ею».
О том, что было дальше, Жанна почти ничего не
помнила, «она совсем обезумела». В памяти только и
осталось, что, кажется, «она чувствовала на своих губах
его частые благодарные поцелуи». Потом он сделал
несколько новых попыток, но она с ужасом отбивалась,
отталкивала его. И вдруг отпрянула, пораженная, обна-
ружив на его груди ту же густую щетину, что и на ногах.
Наконец Жюльену прискучили безуспешные домога-
тельства, и он затих, лежа на спине. Вскоре до Жанны
дошло, что он попросту спит. Сон мужа оскорбил ее
еще больше, чем его животная грубость. Новобрачная
впадает «в глубочайшее отчаяние от того, что наслаж-
дение оказалось обманом, совсем непохожим на мечту,
что заветные надежды рухнули, все блаженство разле-
телось в прах». В тоске она мысленно твердит: «Так вот
что, вот что он называет быть его женой?»
В наши дни эта сцена способна вызвать у читателя
недоверие. А между тем здесь, как и на всем протяже-
нии романа, Ги де Мопассан вдохновляется стремле-
нием отразить реальность своего времени. В XIX столе-
тии на подобное фиаско в первую брачную ночь были
обречены многие тысячи пар. Изнасилование ново-
брачной являлось в те годы не более чем печальной
обыденностью. Это наносило психологическую травму
многим поколениям женщин, внушая им отвращение
и протест, из-за чего в половых отношениях супругов
возникал зачастую непоправимый разлад.
Неужели такое возможно? Как они умудрялись
дойти до подобной нелепости? В эпизоде, описанном
12
Мопассаном, поражает контраст между дикарской гру-
бостью дефлорации героини и утонченностью обста-
новки, в которой разворачивается эта сцена. Жанна,
скорчившаяся под одеялом, уже не испытывает ничего,
кроме животного ужаса. Она себя чувствует загнанной
дичью. Да и Жюльен, едва сбросив на пол башмаки,
превращается в волосатого, щетинистого, голодно-
го зверя, готового сцапать и растерзать свою добы-
чу. Между тем романист не псовую охоту описывает,
а как-никак первую брачную ночь, причем он и она
не абы кто, оба принадлежат к цвету провинциальной
аристократии. Жюльен, кавалер благовоспитанный, с
отменной галантностью приближается к супруге. Все
формальности здесь соблюдены. Он оказывает своей
жертве те же знаки почтения, какие куртуазный рыцарь
старины расточал обожаемой даме. И раскланивается,
и ручку почтительно лобызает... а потом кидается на
нее.
Хотел ли Ги де Мопассан тем самым показать зве-
риную, скотскую сущность сексуальности, под грубым
напором которой трескается и рассыпается в пыль
тонкий лакированный слой внешней пристойности?
Может, и так. Но из этого эпизода следует и другое:
сексуальность не сводится к одному голому инстинкту.
Фактор культуры здесь также многое определяет. В
этой сцене Мопассан, напрямую о том не высказыва-
ясь, изобличает порочность двойной системы воспи-
тания чувств, присущей его эпохе: в ней корень всего
этого насилия, мучительных недоразумений, разочаро-
ваний. Романист прозревает здесь и нечто большее —
ущербность цивилизации, основанной на презрении к
плотским радостям, на традиционной власти старших
в семье и неравенстве полов.
Вернемся к первым страницам романа, к ранней
юности его героини. Жанна являет собой образец наив-
ной дурочки, так называемой «беленькой гусыни»,
какой полагалось быть девице. Ее благородный папа-
13
ша восторгался природой, «безыскусными ласками
животных» и чистыми законами жизни, но едва дочери
исполнилось 12 лет, отправил ее в Руан, в католический
монастырь. Там девочку, пока она не достигла семнад-
цатилетнего возраста, держали «в строгом заточении, в
безвестности и неведении всех дел людских». Там она,
помимо религиозного воспитания, приобрела позна-
ния крайне ограниченные — исключительно те, кото-
рые требуются, чтобы стать доброй женой и хорошей
хозяйкой дома. Но главное, она была защищена от всех
опасностей мира сего, будь то общение с мальчиками
или нескромные откровения слуг касательно тайн пола.
Круг ее чтения, ее слова и поступки — все подверга-
лось неусыпному надзору. Ей помешали ощутить свою
телесную природу и научили подавлять свои желания,
накрепко вдолбив священный постулат о женском
целомудрии. У этой юной аристократки не было ни
малейшего понятия о волнениях чувственности, секре-
ты пола оставались для нее за семью печатями. И раз-
умеется, все эти годы монастырского затворничества,
его праздные дни, долгие ночи Жанна, вся во власти
своих одиноких грез, только и делала, что мечтала о
любви. Но понятия о ней сложились у бедной девушки
в высшей степени романтические. Она идеализирова-
ла любовь, возносила ее на немыслимую высоту, как
нечто сверхчеловечески совершенное.
Почему Жанне дали подобное воспитание? Зачем ее
держали в таком неведении, лишив возможности узнать
реальную жизнь? Здесь, взаимно усугубляя друг друга,
сплелись исторические, культурные, социологические
предпосылки. Христианская мораль на протяжении
столетий вдалбливала прихожанам маниакальный страх
перед сексом, презрение к телесной природе человека,
слабой и подверженной порче. Но никогда еще отвра-
щение ко всему плотскому и чувственному не было
выражено с такой силой, как тогда, в первой половине
XIX века. Через три столетия после контрреформации
14
католическая религия приобрела величайшую власть
над умами. Безраздельно воцарилось понятие об идеа-
ле женственности — нечто вроде ангела-искупителя
или Мадонны, кроткой, одухотворенной, несущей
спасение. Предназначение девушки — стать нежной
супругой и преданной матерью, однако ее старались
как можно дольше, то есть до первой брачной ночи,
оградить от скверны сексуальности.
Индустриальная революция, с началом которой
западное общество вступило в эру разрушения иллюзий,
еще более усилила влияние этого женственного образ-
ца. Мужчины, томимые ностальгией по утраченному
раю, вздыхая о потерянной нынешним веком чистоте,
сделали из девушек своего рода последнее прибежище
этой изначальной невинности. А сверх того романтизм,
воспевая идеальную, всепобеждающую любовь и про-
возгласив вместе с тем свободу чувства, внес свою лепту
в обуздание тела с его низменными инстинктами. На
свой лад он тоже способствовал становлению образца
ангелоподобной девы, чистой и бесплотной.
Этот канон не являлся исключительно религиозным
и культурным феноменом. Он имел еще и социальную
функцию, коль скоро позволял родителям «беленькой
гусыни», как существа кроткого и незначительного,
утвердить свою власть над ней. Воспитывая свою дочь
вдали от света, родители могли спать спокойно, не
зная тревог. Монастырские стены защищали их дитя
от любого соблазна, от всякого ложного шага, спо-
собного повредить матримониальным планам семей-
ства. Оберегая добродетель своей дочери, родители
тем самым пеклись об исправном продолжении рода
и сохранности наследственных владений. А спустя
несколько лет та же модель, порождение женонена-
вистнического социума, равным образом позволяла
мужьям устанавливать максимальный контроль над
своими женами. Девственность супруги вселяла в муж-
чину уверенность, создавая предпосылки для эгоисти-
15
ческого комфорта: ведь та не могла сравнить его ни
с кем другим, и он мог без помех формировать свою
жену, как ему угодно. Согласно мнению, высказанно-
му в 1894 году одним из персонажей Анатоля Франса,
мужчина подобен Богу, желающему полной власти над
своим творением: женщина — лишь материя, он же
носитель идеи, она — вещь, он — дух, она — глина,
он — ваятель.
Мужчины же, в отличие от девушек, были вольны
пополнять свое воспитание чувств, сколько вздумается.
Над мужским полом якобы тяготело то же требование
чистоты, что и над женским, но это лишь в теории. В
раннем детстве мальчиков воспитывали так же, как их
сестричек. Все, что касается пола, устранялось из их
поля зрения. От детей прятали все, что могло внушить
нежелательные ассоциации — книги, изображения.
Ребенку полагалось сообщать лишь о требованиях да
запретах. Когда наступал возраст полового созревания,
отцы чаще всего ограничивались тем, что предостере-
гали сыновей-подростков от сексуальных излишеств.
Им на помощь приходили священники, они без устали
проповедовали святое воздержание, рекомендуя блю-
сти оное до брака. Врачи, со своей стороны, охотно
пускали в ход угрозы — к их услугам были зловещие
призраки венерических болезней, они стращали юнцов
смертоносным сифилисом. По их словам, надлежало
также опасаться изнашивания и истощения организма,
к которым приводит неумеренное увлечение сексом.
Особую опасность, как они утверждали, представлял
онанизм, следствием которого якобы становятся все-
возможные психические и физические нарушения
вплоть до истерии, безумия, а то и самоубийства!
Тем не менее христианские постулаты относительно
чистоты в той их части, что касалась юношей, подверга-
лись, мягко выражаясь, многочисленным нарушениям.
Между тем как в вопросе о целомудрии девиц и невин-
ности их помыслов не могло быть речи о каких бы то ни
16
было уступках, сексуальная инициация молодых людей
не просто допускалась — все признавали ее делом есте-
ственным. Некоторые аристократы доходили до того,
что сами с игривыми ужимками подбадривали своих
сыновей, колеблющихся на пороге публичного дома.
Откуда такая терпимость? Да очень просто: мужчины —
хозяева этого мира, значит, они вправе заставить като-
лическую мораль склониться перед их потребностя-
ми, сколь бы непреклонной она ни хотела казаться.
Мужское либидо в отличие от женского считалось неу-
кротимым и мощным, а потому греховная страсть при-
знавалась уделом сильного пола. Продажная любовь,
эта сточная канава для сброса семени, хотя зачастую
вызывала у юношей стыд и отвращение к себе, пред-
ставлялась неизбежным злом, отдушиной. И потом, в
конечном счете что за беда, если мужчина запятнает
себя! В обществе XIX века, по преимуществу буржу-
азном, мужское предназначение состояло совсем не в
том, чтобы оберегать свою душу от грязи житейской.
От мужчины ждали успеха в делах, профессионализма,
умения сохранить и приумножить свое имущество или
повысить свой ранг. О нем судили на основании его
интеллектуальных способностей, общественного поло-
жения или богатства, а не добродетели.
Таким образом, молодые люди, будь они хоть из
зажиточных слоев, хоть из простонародья, могли начи-
нать свои сексуальные опыты очень рано. Для сыновей
буржуа и аристократов эта возможность представлялась
при поступлении в коллеж, где, несмотря на препода-
вательский надзор, царила атмосфера фанфаронства и
соревновательности. Приобщение к сексу здесь отнюдь
не считалось грехом — напротив, эта инициация была
моментом чуть ли не обязательным. «К любви меня
побуждало тщеславие, а не тяга к наслаждению, к плот-
ским радостям, даже этого желания не было, — при-
знается Гюстав Флобер в одном из своих юношеских
сочинений. — Моя чистота вызывала насмешки, я за
17
нее краснел, изнемогал от стыда, она тяготила меня,
словно позорное клеймо. Женщина предложила мне
себя, я овладел ею и вышел из ее объятий исполненный
отвращения и горечи». В коллежах было заведено, что
более искушенные парни, получая немалое удоволь-
ствие от роли покровителей, отводили в веселый дом
новичков, которым не терпелось поскорее избавить-
ся от обременительной невинности. Такой сложился
обычай: закатываться в бордель целой компанией,
чтобы там щеголять друг перед другом мужественными
ухватками. «Когда был молод, — рассказывает тот же
Флобер, — я приходил в публичный дом с приятелями,
выбирал самую некрасивую и у всех на глазах целовал
ее, не вынимая изо рта сигары. Я это проделывал без
всякого удовольствия, только чтобы произвести впе-
чатление на публику».
Спустя несколько лет юношам из буржуазных семей
открывался доступ в альковы двух разновидностей.
Можно было шалить с девушками из народа, благо все
эти лоретки, гризетки так доступны и необременитель-
ны, а можно, что гораздо престижнее, пользоваться
милостями светских дам. Упоминая о сексуальной ини-
циации Жюльена, Ги де Мопассан ссылается на такие
именно опыты. Романист сообщает нам, что виконт де
Ламар, будущий муж Жанны, был рослым, элегантным
юношей. Он непринужденно вел беседу, имел ухватки
человека воспитанного и искушенного, иначе говоря,
женское общество ему было не в новинку. Мрачный
красавец Жюльен не мог не нравиться дамам, к како-
му бы общественному слою они ни принадлежали.
Природа одарила его «одним из тех лиц, которые про-
буждают в женщинах грезы, но никогда не нравятся
мужчинам». Его гладкий смуглый лоб обрамляют тем-
ные вьющиеся волосы. Глаза его глубоки, сумрачны
и нежны, а густые длинные ресницы придают взгляду
ту страстную выразительность, что в гостиной волнует
прекрасную надменную даму, а на улице заставляет
18
оглянуться девушку в чепчике, пробегающую мимо с
корзинкой. Так Мопассан описывает своего героя.
Тем не менее Жюльену, как и другим молодым людям
его поколения, позволено отнюдь не все. Сколько бы
он ни безумствовал в юные годы, этот денди тоже,
подобно девицам, был вынужден сносить многочис-
ленные принуждения, исходящие как от общества, так
и от семьи. Если романы с замужними женщинами и
уличными девками были ему доступны, то на девушках-
ровесницах юному аристократу пришлось сразу поста-
вить крест. Они, воспитанные в уединении, ревниво
охраняемые, состоящие под неусыпным надзором ком-
паньонок, были для него подобны неприступным цита-
делям. Конечно, в светских гостиных Жюльен должен
был встречать девушек на выданье. Но даже речи быть
не могло о том, чтобы приблизиться к ним, не имея
вполне отчетливых матримониальных намерений. Ему
надо было подчиняться правилам благопристойности,
принятым в кругах буржуазии и аристократии, дер-
жаться в рамках, ох каких строгих и тесных!
Впрочем, и в более простецкой среде, не только в
избранном обществе, контакт между парнями и девуш-
ками был затруднен, чуть только они выходили из дет-
ского возраста, и там тоже по мере возможности пеклись
о сохранении девичьей невинности. Однако перед
свадьбой молодым людям и девушкам порой предо-
ставлялась известная свобода — у буржуа волосы дыбом
вставали при виде подобных вольностей. В некоторых
местностях всевозможные фольклорные обычаи более
или менее похабного свойства позволяли поселянам и
поселянкам сближаться, забавляться вместе, выбирать
друг дружку. Скажем, в Провансе во время карнавала
парни гоняются за девушками и, резвясь, грязью или
золой марают их, стараясь испачкать грудь, бедра или
залезть под платье. В Валансоле на празднике жнецов
девушки, становясь в кружок вокруг снопов, прячут
лица, а напоказ выставляют крупы. Парни же топчутся
19
в хороводе у них за спиной, каждый выбирает себе ту
задницу, что ему больше по вкусу, и, проходя, хлопает
по ней. В Гаскони принято сопровождать ухаживанье
громким хохотом и увесистыми тумаками, разыгрывая
некое подобие драк.
В некоторых провинциях эротические забавы
могут заходить еще дальше. Девушка подчас разрешает
парню ее, по красноречивому выражению, «попихать».
При этом она охотно предоставляет его ласкам «верх
мешка», то бишь груди. В Вандее обжимаются самым
что ни на есть непринужденным образом. На исходе
столетия доктор Марсель Бодуэн, наблюдатель, заин-
тригованный столь бесхитростной любовной практи-
кой, писал: «Только представьте себе путника, который
в августе месяце, около семи часов вечера возвращает-
ся со скачек из Шалана и, как в песенке поется, «на
дорожке своей, на пути» обозревает по обе стороны
тракта у края насыпи огромные фиолетовые зонты,
ручки которых воткнуты в землю. Итак, вообразите,
что «он, проходя мимо пешком или проезжая в экипа-
же, ловким и стремительным ударом хлыста опрокиды-
вает зонт — это невинное развлечение буржуа тех мест.
Тогда он увидит перед собой молоденькую, празднично
одетую парочку», они почем зря целуются в губы и, не
покладая рук, тискают друг дружку. «Застигнутые за
этим занятиям, любовники тем не менее продолжают
миловаться», поскольку нимало не смущены тем, что
их обнаружили. «Можно сколько угодно заставать их
врасплох, нарушать их уединение, дразнить, вышучи-
вать, насмехаться над ними — им все нипочем».
В рабочей среде, которая едва зарождалась, любов-
ные сближения могли быть еще более непринуж-
денными, «развратными» на взгляд благомыслящих
буржуа. Разумеется, не все девушки позволяли опро-
кидывать их навзничь так грубо, по воле одного лишь
случая, в отвале шахты или в углу сарая, как несчаст-
ная Катрин, героиня романа Золя «Жерминаль». Но,
20
по правде говоря, скученность, в которой жила разно-
полая молодежь из этой среды, слабое влияние като-
лической морали, откровенный бунт против чинных
буржуазных нравов — все это привело к тому, что сек-
суальные барьеры рухнули. Сожительство вне брака
стало в порядке вещей, и матери-одиночки получили
возможность выходить замуж, что было совершенно
немыслимо в глазах буржуа и аристократов.
В их кругу добродетель девушек оберегали до
последней минуты. Девица из высшего общества оста-
валась неприкосновенной до первой брачной ночи.
Для Жюльена в те годы, когда он вращался в свете,
это, как и для многих других, должно быть, оборачива-
лось испытанием, мучительным для души и тела. А для
самих девушек это было еще тяжелее... Они, конечно,
появлялись в городских салонах. Их там даже демон-
стрировали, выставляли перед светом напоказ, как
товар на брачном торжище. Тем не менее личностно
они оставались при этом все равно что незримыми.
Благовоспитанность предполагала скромность столь
абсолютную, что это делало их незначительными.
Начать с того, что им полагалось безмолвствовать.
«Молодой особе не подобает стараться расположить
кого-либо в свою пользу речами. Судить о ней жела-
тельно в молчании, дабы лишь ее манера себя держать
без слов говорила за нее», — поучает крайне строгая
графиня Ле Груэн Ла Мезоннев. Равным образом и
юноша должен избегать бесед с девицами, а уж коли
придется, не высказывать ничего, кроме общих мест.
Луиза де Шолье, героиня Бальзака, с насмешкой гово-
рит о балах, где ей надлежало держаться подле своей
матушки, заставлявшей ее танцевать с болванами,
которые всегда толковали о жаре и о том, как красив
бал, словно собеседница была слепой или почему-то
мерзла.
Лишенная слова, девушка не имела права также и
на взгляд. Согласно рекомендациям графини де Бради,
21
слывшей большим авторитетом по части умения себя
вести, девушке надобно входить в гостиную «скромно
и молчаливо, стараясь не привлекать ничьих взоров».
На протяжении всего вечера она должна оставаться
незаметной. Если она встретится взглядом с мужчиной,
это расценят как «признак дерзкой невоспитанности»!
Глаза благонравной девицы должны быть робко поту-
плены, в крайнем случае устремлены на плечо собе-
седника или спутника — нельзя не признать, что это
мало способствует тому, чтобы завязалась беседа влю-
бленных!
Если девицам приходилось быть слепыми и немыми,
то у стен, напротив, имелись глаза и уши. Во время свет-
ских приемов все взоры были направлены на вальси-
рующие пары, так что самомалейший ложный шаг был
тотчас замечен. За каждым поступком и жестом молодых
людей неукоснительно подглядывали, и эти наблюдения
давали пищу домыслам, всевозможным толкам, сплет-
ням. Если молодой человек регулярно посещал дом, где
имелась девица на выданье, вскоре на него начинали
смотреть как на будущего жениха. В нашу эпоху тор-
жества индивидуализма и разобщенности даже вообра-
зить мудрено, какую тираническую власть над судьбами
имели подобные пересуды. Они могли ускорить заклю-
чение брачного союза, но и свадьба могла расстроиться
из-за них же. Людская молва, как правило, недоброже-
лательная, могла скомпрометировать молодого челове-
ка, стоило ему совершить опрометчивый шаг, но глав-
ное, злые языки легко разрушали репутацию девушки, и
она оказывалась изгнанной из общества.
Таким образом, в светских гостиных и юношам, и
девушкам приходилось остерегаться любых проявле-
ний, допускающих двойное толкование. Все держали
дистанцию, каждый следил, как бы не попасть впросак.
Молодой человек был не вправе ухаживать за девуш-
кой, не имея вполне определенного намерения на ней
жениться.
22
А если такое намерение возникало, что тогда? На
этой стадии правила навязанной обществом игры
еще более усложнялись. Ведь, хотя прошли времена,
когда девочек силком выдавали за старикашек, брак
по-прежнему оставался предметом напряженных пере-
говоров, делом двух семейств, вопросом денежной
выгоды и общественного престижа.
Если в этой связи вернуться к Жюльену, ему, по
всей вероятности, мудрено было бы найти себе неве-
сту в светских салонах. Его отец прежде, чем покинуть
сей мир, наделал массу долгов. Чтобы их погасить,
молодому человеку пришлось продать фамильный
замок, наследие предков таяло у него на глазах, слов-
но шагреневая кожа. Вскоре у него остались только
три фермы да пять-шесть тысяч ренты. Нет сомнения,
что именно поэтому молодой обедневший аристократ
умерил свои брачные притязания и стал искать буду-
щую супругу поблизости от своих нормандских поме-
стий.
Когда кюре представил его семейству Жанны, менее
титулованному, но более обеспеченному, нежели его
собственное, виконт понял, что получить руку девуш-
ки будет непросто, тут надобно тонко повести игру.
Поэтому он пустил в ход все свое очарование, но пле-
нить старался не Жанну, а ее родителей. Уверенный в
своем обаянии, он обхаживал мать куда усерднее, чем
дочь. Пользуясь тем, что баронесса увлекалась гераль-
дикой, он вел с ней нескончаемые дискуссии относи-
тельно брачных альянсов, дат и степеней родства, чем
немало ей угождал. Когда ему предложили рассудить
маленький домашний спор, он без колебаний принял
сторону баронессы. Околдованная его обходительно-
стью, мать Жанны не замедлила признать Жюльена
очаровательным юношей и, главное, нашла, что он
в высшей степени «комильфо». Виконт был признан
потенциальным женихом, и его стали регулярно при-
глашать на ужин. Он являлся туда по большей части
23
под вечер, в час, когда «матушка», страдавшая ожире-
нием, отправлялась на прогулку, и подоспевал как раз
вовремя, чтобы предложить ей руку и, сопровождая,
занимать беседой.
В то же время Жюльен старался не проявлять слиш-
ком пристального внимания к Жанне. Ей он руки не
предлагал, никогда с нею не заговаривал. В крайнем
случае украдкой бросал взгляд. Лишь по временам,
уточняет Ги де Мопассан, «глаза его, будто случайно,
встречались с глазами Жанны; и ее непривычно тре-
вожил этот быстрый, ускользающий взгляд, в котором
можно было прочесть вкрадчивое восхищение и живой
интерес». Девушка, со своей стороны, также скрывала
свои желания. Не инициатива молодых людей, а бла-
госклонность к Жюльену очарованных им родителей
девушки была причиной тому, что они позволили ему
и своей дочери узнать друг друга поближе. Им дали воз-
можность прогуливаться у подножия скал, доверитель-
но беседуя. Вскоре Жюльен объяснился, и они были
объявлены женихом и невестой.
В глазах наиболее чинных буржуа общение между
молодыми людьми, даже когда они обручены, было
допустимо не иначе как под надзором компаньонок,
причем малейшие проявления фамильярности счита-
лись непозволительными. Но родители Жанны, довер-
чивые и добродушные, предоставили будущим супругам
относительную свободу. Благодаря этому обрученные
могли предаваться радостям лучезарной предсвадебной
поры, на зависть романтичной и буколической. «Они
разговаривали наедине в укромном углу гостиной или
сидели на откосе в конце рощи над пустынной лан-
дой. Иногда они гуляли по маменькиной аллее, и он
говорил о будущем, а она слушала, опустив глаза на
пыльную борозду, протоптанную баронессой». Когда
был назначен день свадьбы, они ждали его «без особого
нетерпения, а пока нежились, купались в атмосфере
пленительной влюбленности, упивались неповторимой
24
прелестью невинных ласк, пожатия пальцев, долгих
страстных взглядов, в которых как будто сливаются
души, и смутно томились робким желанием настоящих
любовных объятий».
Тем не менее жених и невеста продолжали держать-
ся как нельзя более чинно. Оба уважали правила хоро-
шего тона. И только прогулка при лунном свете перед
крыльцом усадьбы виной тому, что Жюльен, расчув-
ствовавшись, нежно жмет пальчики невесты и осмели-
вается на первый невинный поцелуй, но «робко, очень
робко». Лишь после брачной церемонии он позволяет
себе обнять жену, уведя ее на прогулку в ланду, подаль-
ше от глаз гостей.
На сей раз Жюльен, охваченный лихорадочным воз-
буждением, проявляет куда больше предприимчивости.
Он касается губами ее уха и шепчет: «Сегодня вечером
вы будете моей женой». Жанне, в представлении кото-
рой суть брачной церемонии сводилась к обмену клят-
вами, эти слова непонятны. «Хотя она многое узнала,
живя среди природы, но в любви до сих пор видела
только поэзию и потому изумилась. Женой? Разве она
не стала уже его женой?» Между тем Жюльен, подкре-
пляя слова делами, принялся осыпать легкими часты-
ми поцелуями ее висок и шею там, где вились первые
волоски. «Вздрагивая каждый раз от этих мужских,
непривычных ей поцелуев, она невольно отклоняла
голову в другую сторону, старалась избежать его ласк и
все же наслаждалась ими».
Впервые со дня их знакомства они смотрят глаза в
глаза, вглядываются, пытаясь проникнуть в самую глу-
бину души друг друга. Жанна, сознания которой уже,
несомненно, коснулось смутное предчувствие, в тревоге
спрашивает себя, чем обернется их совместная жизнь. И
тут Жюльен, вскинув руки на плечи жены, «впился ей в
губы страстным поцелуем, каким еще никогда не цело-
вали ее. Этот поцелуй вонзился в нее, проник ей в мозг
и кровь; и такое удивительное, неизведанное чувство
25
потрясло ее, что она отчаянно, обеими руками оттолкну-
ла Жюльена и едва не упала навзничь».
С этой минуты, несмотря на неизъяснимое наслаж-
дение, которое доставил ей поцелуй, в душе девушки,
вытесняя былую лучезарную доверчивость, поселяет-
ся щемящая тоска. Она будет нарастать, шириться до
поры, пока не настанет вечер и Жанна, ежась в «про-
хладных простынях», станет ждать «того, о чем дога-
дывалась, на что туманно намекал отец», а когда этот
туман рассеется, каким же мучительным станет для нее
прозрение...
* * *
Что же сделал флирт? Он разбил эти оковы обществен-
ных предрассудков, разжал жесткие тиски запретов,
табу, лицемерия, целый век с такой силой душившие и
мужчин, и в особенности женщин.
«Целый век» — срок, конечно, немалый. Но разве
это тянулось всего лишь одно столетие? Да и флирт,
ежели подумать, существовал всегда! Как заметила еще
в начале XX века одна исследовательница, «он все тот
же с начала времен, с тех самых пор, как на земле живут
мужчина и женщина». Жеманство, пасторальные за-
игрывания, любезничанье, шуточки, кокетство — разве
все это не разные формы, разные названия флирта?
И да, и нет. Конечно, флирту можно приписать
вневременной, универсальный характер. Но это значи-
ло бы рассматривать его в самом расширенном, а стало
быть, и самом туманном аспекте. То есть определить
его просто как любовную игру, форму обольщения.
Тогда действительно можно считать, что Адам и Ева,
равно как Казанова и даже Жанна с Жюльеном на свой
манер флиртовали. Однако для историка, изучающего
мир чувств в развитии, флирт в ходе эволюции любов-
ного поведения представляется не иначе как зеркалом
26
своей эпохи, перехода от заката эры пуританизма к
сексуальной революции.
Слово «флирт» не случайно появилось в среде бур-
жуа и аристократов. Возникло оно примерно в сере-
дине XIX века, во Франции впервые замечено в 1833
году, но в тогдашнем обиходе это слово фигурировало
как малоупотребительный англицизм. Только к 1880-м
годам оно распространилось в привилегированных
кругах и офранцузилось, обросло однокоренными про-
изводными — в частности, образовался глагол «флир-
товать». Иначе говоря, понятие это вошло в обиход
спустя несколько десятилетий после изображенной в
романе брачной ночи Жанны и Жюльена. То, что зва-
лось флиртом, тогда вызывало лишь представление о
легком, почти неосознанном трепете чувственности.
И все же — моралисты так называемой «прекрасной
эпохи» тут не ошиблись — это предвещало конец преж-
него мира, то есть вступление в новую эру. Грубое нера-
венство в области воспитания юношества разного пола,
жертвой которого стала Жанна и с ней заодно тыся-
чи девушек, за несколько десятилетий мало-помалу
должно было уступить место более прогрессивному и
равноправному способу чувственной инициации, то
есть флирту.
На заре XIX века Жанне, «беленькой гусыне», при-
шлось претерпеть резкий переход от самого абсолют-
ного неведения сексуальности к познанию ее в крайне
грубой форме. А девушка, причастная к флирту, напро-
тив, открывала для себя мир чувственности посте-
пенно — сперва, в «прекрасную эпоху», очень робко,
потом все смелее. Она отваживалась поначалу лишь
на мимолетные двусмысленные соприкосновения,
затем на поцелуи, на ласки более или менее интим-
ного свойства. Порой она заходила и того дальше,
играла с огнем, затевая пляски на вулкане страсти...
Она устанавливала со своим партнером противопо-
ложного пола другие, более равноправные любовные
27
отношения, они были гармоничнее, уравновешеннее,
подчас, однако, и конфликтнее. Май 1968 года еще не
наступил, противозачаточных таблеток также в поми-
не не было, но в атмосфере угадывался гул грядущей
революции.
Итак, флирт имеет свою маленькую историю, и она
вписана в великую историю человечества. Подобно тому
как любовь куртуазная возвращает нас в Средневековье,
жеманство и либертинаж (легкомысленное отношение
к нравственным запретам) слывут приметами XVIII сто-
летия, а романтическая любовь принадлежит Х1Х-му,
флирт нерасторжимо связан с веком ХХ-м. В нем
отражены все противоречия, напряжения, колебания
эпохи. Ведь история флирта — не что иное, как исто-
рия желаний и страхов, пробуждения чувств и неудо-
влетворенности, послушания и нарушения запретов.
Ее сюжет — противоборство нежности и конфликта
юношей и девушек. И наконец, флирт — история, где
разжимаются тиски принуждения, желание вырывает-
ся на волю, но неотвратимо присутствует также и страх,
заклясть который воистину трудно: страх перед сексом.
Часть первая
1870—1914 ГОДЫ:
ОТ «БЕЛЕНЬКОЙ ГУСЫНИ»
К ПОЛУДЕВЕ
ФЛИРТ - НЕВИННАЯ ЗАБАВА?
Итак, все началось в «прекрасную эпоху». Или, точ-
нее, в первой трети XIX века. Ведь, по существу,
то, что именуют «прекрасной эпохой», — это период
мира и относительного благополучия, что предше-
ствовал Первой мировой войне, то есть 1885—1914
годы. Буржуа бьют тревогу, в гостиных, на балах и
светских приемах то и дело толкуют об одном, ибо это
так очевидно, что не осознать невозможно: нынеш-
няя девица уж не та, что раньше. Баронесса д’Орваль
в книге 1901 года «Великосветские правила поведе-
ния», томясь ностальгией, сетует, мол, прежде девуш-
ка была «нежным, изысканным, робким созданием.
Ее большие потупленные очи лишь изредка позволя-
ли постороннему взору заглянуть в глубину ее души».
Теперь же, полюбуйтесь, она превратилась в суще-
ство, «полное жизни, воли, движения. Ее самоуверен-
ность приводит в замешательство, это какая-то непо-
мерная мужская дерзость». Нынешняя молодая особа,
вторит ей преподобный Анри Боло («Современные
девушки», 1911), ведет такие речи, «что даже гориллу
вогнали бы в краску». В ней «столько смелости, что
не она, а молодые люди перед ней теряются». Тут и
возникает слово, новенькое, с пылу с жару, к нему все
сводится: девушки принялись флиртовать.
29
Англосаксонская зараза?
Да что же это такое творится? Современники теря-
ются в догадках, они прямо одержимы этим вопро-
сом. И, как часто случается там, где не терпится найти
корень зла, все взоры обращаются за рубеж. Хотя ныне
без конца твердят, что слово «флиртовать» происходит
от старофранцузского корня, факт остается фактом: в
своем современном значении и оно само, и действие,
им определяемое, — все это пришло из Англии. Флирт,
эта «предосудительная забава», как утверждала графиня
де Трамар в работе 1905 года «Светский этикет», являла
собой то «сорное семя», которое англосаксы подбро-
сили во французский «невинный сад». Дурные семена
угрожают укорениться, и тогда нетронутая, чистая и
благородная лилея — французская дева — увянет.
Так что же готово распуститься — росток дурного
семени или розовый бутон, полный свежим арома-
том? Как мы сейчас увидим, тут все дело в том, как
посмотреть. Как бы то ни было, одно несомненно:
в середине XIX века, когда во Франции возобладал
идеал «беленькой гусыни», многие англосаксонские
девушки расцветали на воле, становясь мастерицами
в искусстве флирта. Это весьма удивляло французских
путешественников, начиная с Алексиса де Токвиля.
В своей работе «О Демократии в Америке» (1835-
1859) выдающийся историк подчеркивает тот факт,
что между американской девушкой и французской
барышней пролегает пропасть. «От юной американки
почти никогда не следует ожидать ни той девственной
простоты в пору пробуждающихся желаний, ни той
наивной, бесхитростной грации, что присуща евро-
пеянкам, когда они переступают грань, что отделяет
детство от юности», — пишет он. Еще больше удивляет
французского путешественника тот факт, что англо-
саксонские девушки часто имеют sweet heart (доброе,
отзывчивое сердце). В Англии, отмечает Ипполит Тэн
30
(«Очерки современной Англии», 1890 г.), «молодые
люди обоего пола видятся и общаются свободно, безо
всякого надзора». В Америке молодежь пользуется еще
большей независимостью. Девицы выходят из дому без
компаньонок в сопровождении тех молодых людей,
чье общество предпочитают, и возвращаются поздно
ночью. На новых землях Запада и в сельской мест-
ности нередко можно встретить «девушек, гуляющих
со своими возлюбленными при луне, идущих вместе
с ними порыбачить или проводящих в их обществе
долгие часы на веранде своего дома, обсуждая планы
на будущее». Скрываясь под удобной сенью ночной
темноты от родительских глаз, эти девушки со своими
поклонниками могут «целоваться, обмениваться ласка-
ми и предаваться невесть каким безумствам».
Подобные нравы изумляли французских путеше-
ственников той эпохи. Сегодня они могут и нас пора-
жать, ставя наши априорные представления с ног на
голову, ведь мы, романские народы, часто находим
англосаксов излишне стыдливыми, чтобы не сказать
ханжами. Однако не следует заблуждаться: англосак-
сы дозволяли флирт именно потому, что были пури-
танами. В XIX веке у них, как и у французов, была
одна главнейшая цель: уберечь юную деву от «пороков
и опасностей, кои представляет для нее общество».
Различными оказались лишь средства, которыми они
стремились этого добиться. Французы, проникнувшись
католическими представлениями о роковой слабости
плоти, не видели иного способа сохранить девичью
добродетель, кроме бдительного надзора и воспитания,
ориентированного на полную неосведомленность в
вопросах пола. Потому и держали девиц взаперти, изо-
лируя от света, всецело отдавая на попечение исповед-
ников и мамаш. Англосаксы, напротив, «хоть и весьма
религиозны, — поясняет Токвиль, — в защите добро-
детели не уповают на одну лишь религию: они поста-
рались вручить женщине оружие разума». Исходя из
31
своих протестантских понятий, они сделали ставку на
ответственность и благоразумие девушки, ибо «испол-
нены веры в ее силы». Флирту они приписывали зна-
чение воспитательное, полагая, что он научит молодых
обуздывать страстные порывы, сохранять власть над
влечениями своего тела и сердца.
Французы «прекрасной эпохи» начали ближе зна-
комиться с этой англосаксонской моделью. Ведь в
области средств передвижения тогда-то и наступил век
революционных новшеств: путешествия на пакетбо-
тах и поездах приобретали все большую популярность.
Англичане и американцы первыми вошли во вкус таких
передвижений, будучи изобретателями больших турне,
они пустились колесить по Европе еще с XVIII века.
А к концу XIX-го уже и французы привилегирован-
ных сословий не отставали от них. Юноши и девушки
отправлялись на морское побережье, на бальнеологи-
ческие курорты, скажем, в Ниццу или Дьепп, а то еще
в Альпы подышать горным воздухом. Таким образом,
то здесь, то там, в зависимости от времени года, соби-
рался цвет европейской буржуазии и аристократии. И
тут между молодыми людьми неизбежно завязывался
флирт.
Эта новая трансевропейская пастораль во всей ее
горько-сладкой прелести не без романтических укра-
шательств представлена двумя маленькими новеллами
«прекрасной эпохи» — «Флиртом» Эдуарда Боннафе
(1888) и «Легким флиртом» Жана Малика (1885).
Первая выдержана в пастельных тонах, образность
Боннафе родственна тонкой акварели. Рассказчик,
случайно обнаружив забытую на дне одного из ящиков
стола пару маленьких перчаток с обтрепанными паль-
цами и засохшую розу, предается ностальгическим
грезам о минувшем. Он вновь перебирает в памя-
ти «минуты счастья», которыми некогда одарила его
«прелестнейшая из фей». Вспоминает, что было это
в июле тысяча восемьсот восемьдесят какого-то года
32
на бальнеологическом курорте в Дьеппе. Там он то и
дело встречал повсюду — на пляжах, в гостинице, в
казино, в церкви — мисс Мэри, юную девушку ангель-
ской наружности, целомудренную, но смешливую, «в
высшей степени обаятельную и живую». Между ними
очень быстро возникла чудесная невинная дружба, род
близости, «столь немыслимой в общении с большин-
ством девушек, воспитанных на французский манер».
Однако когда они пустились в обратный путь из
Дьеппа в Нью-Хэйвен на борту парохода «Париж»,
юный рассказчик осознал, что «его сердце охвачено
таким смятением, в каком он признаться не смел».
Море волнуется, бортовая качка швыряет их друг к
другу. Пытаясь сохранить равновесие, Мэри цепляется
за локоть рассказчика. Потом они вместе завертывают-
ся в одеяло. Когда ветер срывает с юной англичаночки
шляпу, она просит его снова завязать распустившие-
ся тесемки и тотчас, рассмеявшись, ласково жалуется,
что он ее щекочет. Тогда, взволнованный до крайно-
сти, молодой человек пытается объясниться в любви.
Он рассказывает ей сон, что видел прошлой ночью.
Ему, дескать, приснилось, будто бы она исповедова-
лась ему во всех своих маленьких девичьих шалостях.
А он великодушно посулил ей полное отпущение гре-
хов, если она согласится стать его женой... Поскольку
девушка, кажется, намека не понимает, повествователь
дарит ей колечко, Мэри примеряет его, и оно, словно
по волшебству, так плотно впивается в ее палец, что
не снять. Однако все это остается без последствий.
В Нью-Хэйвене на набережной Мэри прощается со
своим мимолетным обожателем. И только тут отверг-
нутый юноша с досадой замечает, что у нее уже есть
кольцо на пальце...
В скорее игривой, чем романтичной новелле Жана
Малика «Легкий флирт» герой-рассказчик Жан де ла
Виль д’Авре, будучи в Швейцарии, встречает в Люцерне
некую молодую американку. Он там смертельно ску-
2 История флирта
33
чает, уже подумывает об отъезде, когда мисс Милли
Лобстер «преспокойно, без тени смущения» обраща-
ется к нему, предлагая сыграть партию в английский
бильярд. Сияние ее светлых волос, «очень белая кожа»,
по-детски нежное личико — все в ней говорило о при-
надлежности к зажиточному сословию. Но розовый лак
на ее ногтях выдавал кокетку. Особенно привлекал вни-
мание ее рот «с яркими алыми губами, свежими, влаж-
ными, чрезвычайно подвижными, она непрестанно
их облизывала кончиком розового трепетного языка»,
что заставляло предполагать в ней обостренную чув-
ственность, своего рода любовное гурманство. Девушка
напоминала взлелеянный садовый цветок, душистый и
свежий, что раскрылся на вольном воздухе. Она явля-
ла собой явную противоположность романтическому
канону, согласно коему героине подобает иметь вид
чахоточный, изможденный и бледный, словно лилия,
что задыхается взаперти и чахнет от недостатка света.
Порхая вокруг бильярдного стола, Милли прыгает
от радости, когда редкостный удар ей удается, и топает
ножкой, потеряв шар. Когда Жан запутался в счете,
она сердито хлопает его по руке, а за красивый удар,
кажется, готова броситься ему на шею. «И все это так
искренно, простодушно», словно они десять лет как
знакомы, замечает рассказчик.
Опомнившись от удивления, Жан де ла Виль д’Авре
мало-помалу поддается непобедимому очарованию
этой женщины-ребенка. В один прекрасный день,
желая показать, какая у нее родинка на плече, юная
американка невозмутимо расстегнула первую пуговку
своего корсажа, а потом вдруг пустилась наутек, и вот
«она уже далеко, бежит вслед за торговкой вафлями,
хохоча как безумная, вся в облаке сахарной пудры,
отчего становится немного похожа на Пьеро».
Тем не менее Жан решается покинуть Люцерн, ибо
он увлечен Милли не настолько, чтобы жениться на ней,
однако слишком уважает ее, чтобы сделать своей любов-
34
ницей. Но накануне его отъезда в отеле во время игры
в прятки Милли увлекает его за собой и с ним вместе
прячется за портьерой. Коль скоро они укрылись там
наедине, Жан уверен, что скомпрометировал девушку.
Проведя ночь в колебаниях, он решает взять ее в жены.
Каково же было его изумление — и ярость — назавтра
поутру, когда он увидел, что Милли, нимало не обес-
кураженная вчерашним инцидентом, уже флиртует с
другим!
Какое место в этих рассказах принадлежит вымыс-
лу, фантазии? Трудно сказать... И главное, вправду
ли флирт, это англосаксонское новшество, влияло на
французские нравы, как порой утверждали моралисты
того времени? Влияние, несомненно, было, но перео-
ценивать его не стоит.
Игра, загнанная в социальные рамки
Молодые француженки «прекрасной эпохи» занялись
флиртом не столько потому, что им вскружил головы
пример англосаксонских сестер, сколько оттого, что,
получив больше свободы передвижения, тем самым
обрели новые возможности для выражения своих жела-
ний. А все потому, что сама общественная атмосфера
изменилась, нравы стали проще — былой гнет запретов
полегчал, настал час послаблений.
Эмансипация девушек
Здесь многое зависело от характера образования,
которое получала девица. Законопроект Сильвена
Марешаля, в 1801 году предполагавший «запрещение
обучать женщин грамоте», к великому счастью, был
похоронен. С тех пор женское образование, оставаясь
второсортным, сильно продвинулось, особенно между
1867 и 1880 годом, благодаря усилиям Виктора Дюрюи
35
и Камилла Се. Эта новая республиканская образова-
тельная система, разумеется, не содержала в себе ниче-
го феминистского, она даже не была особенно револю-
ционной. В этот нестабильный век, когда сменилось
столько политических режимов — Консульство, за ним
Империя, Реставрация, Июльская монархия, Вторая
республика, Вторая империя, наконец, Третья респу-
блика, перед законодателями стояла в основном задача
укоренить эту последнюю, внедрив ее понятия в обла-
сти нравов. Точнее говоря, речь шла о том, чтобы осво-
бодить девушек из-под власти религиозных конгрега-
ций с их консервативным влиянием. Хотя женщины и
лишены права голосовать, утверждал Виктор Дюрюи,
девочек надо «оторвать от юбок кюре, не оставлять в
их школах, ибо это угрожает демократическим идеа-
лам» нового государства. Ведь сегодняшние девушки —
матери завтрашних мужчин.
Таким образом, лицеи для девочек были призва-
ны формировать воспитательниц будущих граждан,
о «синих чулках» никто не помышлял. Учебные про-
граммы тщательно адаптировались, исходя именно из
понятия о будущем предназначении супруги и матери.
Предметы, рассчитанные на размышление, в частности
философия, были сочтены бесполезными и даже опас-
ными: как бы то ни было, умствовать женщинам ни к
чему, это сделает из них придир! Латынь, а также грече-
ский язык, необходимые для того, чтобы претендовать
на престижную степень бакалавра, как бы невзначай
исчезли из этих школьных программ.
А все же дело резко сдвинулось с мертвой точки.
Более, чем раньше, образованные, более развитые,
девушки становились прозорливее, мобильнее. Тем
паче что лакуны в образовании, которое они получа-
ли, можно было самостоятельно восполнять чтением,
путешествиями, частными занятиями с наставницей.
Когда духовная жизнь девиц «прекрасной эпохи»
оживилась, они тотчас стали куда вольнее и в том, что
36
касается жизни тела. Врачи, обеспокоенные пагубным
воздействием монастырского затворничества и вынуж-
денной неподвижности на здоровье девушек, давно
настаивали, что им необходимы воздух, солнце, движе-
ние, просторная одежда без стеснительного корсета. Но
над ними еще тяготела репутация шарлатанов — всем
были памятны жестокие мольеровские сатиры на вра-
чей, так что их никто не слушал. Лишь на исходе XIX
века, когда положительный эффект от их познаний
становился все более очевидным и их общественный
вес неуклонно возрастал, им наконец удалось добить-
ся, чтобы к ним прислушались. К этому прибавилась
и еще одна причина, напрямую связанная с военной
историей Третьей республики. Французы, униженные
поражением, которое нанесла им Германия в 1871 году,
были одержимы мыслью о возвращении утраченных
провинций — Эльзаса и Лотарингии. Они мечтали о
реванше и объясняли военную неудачу исключитель-
но численным превосходством противника. Итак, они
рассчитывали теперь, что женщины нарожают крепких
красивых младенцев, завтрашних храбрых солдат. Для
этого, как объяснял профессор Адольф Пинар, созда-
тель методики ухода за новорожденными, необходи-
мо, чтобы и сами девушки росли крепкими, отменно
здоровыми, поскольку именно во время пренатальной
жизни плода закладываются основы его силы.
Итак, медики перешли в наступление, под их напо-
ром прогресс в этой области семимильными шагами
устремился вперед. Личная гигиена приобрела небыва-
лое прежде значение. Вошли в моду занятия спортом.
Юноши и девушки привилегированных сословий увле-
клись теннисом, гимнастикой, верховой ездой, не гово-
ря о пресловутом велосипеде, который стал эмблемой
современности. Они также открыли для себя благо-
творное воздействие долгих пеших прогулок по горам,
морских купаний, талассотерапии. Девушка, которой
всего полвека назад не позволялось даже смотреть на
37
свое тело, научилась этому заново — теперь она его
еще и демонстрировала, и развивала движением. Клара
Гольдшмидт, будущая супруга Андре Мальро, рассказы-
вает в мемуарах, что верховая езда была для нее откро-
вением почти что чувственным. До тех пор, отмечает
она, ни одно из упражнений, которые ей навязывали,
не приносило ни малейшего удовольствия. Гимнастика
являлась для нее лишь изнурительной обязаловкой. В
воду девушка входила охотно, но чувствовала себя там
неуклюжей. Зато на лошади все получилось наоборот,
хотя наездница, послушная обычаю, садилась верхом
по-дамски, она вдруг ощутила, что «поладила с живот-
ным». Девушке полюбился язык тела, понятный обоим:
движения ее колен, сжимающих бока лошади, похожая
на ласку игра рук, держащих поводья, скорость, обго-
няющая само время, прогулки верхом по Булонскому
лесу, где весенний воздух так живителен и душист.
«Именно там, — заключает она, — во мне впервые про-
снулась радость оттого, что у меня есть тело».
Врачи между тем уделяли все больше внимания жен-
скому телу — его ранам и травмам, включая те, что при-
чиняла первая брачная ночь. Они стремились уберечь
женщин от страданий, порой приносимых плотскими
сношениями. И главное, уберечь девушек от венериче-
ских болезней — опасности, возросшей к концу этого
столетия. Девственное неведение, как предупреждали
медики, особенно доктор Бреннус в 1895 году и доктор
Кориво в 1898-м, провоцирует в недалеком будущем
адюльтер. Муж, удивленный холодностью молодой
жены, подвергнется искушению изменить ей — поды-
скать кого-нибудь погорячее. Она же, разочаровавшись
в браке, рискует окончательно и бесповоротно закос-
неть в своей фригидности... если тоже не пустится на
поиски утешения в чьих-нибудь других объятиях.
За пределами медицинского общества нашлись
люди, которые заходили в своих рассуждениях и того
дальше, без колебаний ставя под сомнение догму о
38
необходимости сохранения девственности. В частно-
сти, Леон Блюм наделал шуму своей пламенной кни-
гой «О браке», в которой требовал равной сексуальной
свободы для мужчин и женщин. Некто Куассак в 1898
году в книге, построенной как сборник советов отца
семейства юношеству, тоже не побоялся заявить, что
женщина, приобщенная к тайнам любви, станет гораз-
до лучшей супругой, нежели девственница.
Итак, уже стали поговаривать — о, разумеется,
весьма робко — о сексуальном воспитании девушек.
Брошюрки с подобной информацией, обращенные к
ним, появились в обороте начиная с 1903 года.
Брак по любви — идеал эпохи
Впрочем, главная идея, овладевшая умами на исходе
века, не касалась ни тела, ни разума девушек и молодых
людей — речь шла об их сердце. В обществе востор-
жествовало представление о том, что браки надлежит
заключать по любви. Правда, этот переворот в созна-
нии не обошелся без трудностей, многие ему противи-
лись. В привилегированном обществе родители деви-
цы, прежде чем рассматривать вопрос о возможности
супружеского союза, непременно наводили справки о
семействе претендента, которое в свой черед поступало
так же. Сама графиня де Панж подчеркивает, что брак
по соглашению семей в среде высшей аристократии
отнюдь не был упразднен. В 1900 году, констатирует
она (в ту пору еще звавшаяся Полиной де Брольи),
существовали два пути к вступлению в брак: светские
балы, где девушка могла показаться в хорошем обще-
стве, и семейные связи. Собственная мать Полины
непрестанно твердила ей, что бесполезно надеяться
отыскать родственную душу среди бойких бальных
танцоров и что браки, заблаговременно обдуманные и
устроенные, лучше, нежели «изнурительные поиски»
жениха среди посетителей светских салонов. Когда
39
Полина встретила на балу Жана де Панжа, в которого
тотчас влюбилась, брак был заключен с большими
проволочками, ибо, «как всегда бывает с браками по
сердечной склонности, оба семейства только и делали,
что выдумывали все новые препятствия».
Жану и Полине, подобно большинству молодых
людей их поколения, удалось одолеть сопротивление
колеблющихся семейств. Дело в том, что начиная с
века Просвещения, слывущего также и веком нестро-
гих нравов, в умы проникла мысль о праве человека
на счастье. С тех пор индивидуализм стал безудержно
развиваться. «Цунами любовных романов» затопило
все сословия общества как во Франции, так и в других
странах Европы. Наступил век романтизма, чувства
вырвались на свободу, воображение воспламенилось.
При подобной атмосфере стремление молодежи к бра-
кам по любви выглядело настолько оправданным, что
противостоять ему становилось чем дальше, тем труд-
нее.
Рухнув, этот барьер, как фишка домино, опроки-
нул и другой — доселе непроницаемую преграду между
полами. Правила благопристойности смягчаются.
Слово и взгляд вновь обретают свои законные права.
Но плотское вожделение, тело, пол по-прежнему оста-
ются запретными темами. Тем не менее происходит
решительный сдвиг: кляп исчезает — слово, хоть и под-
цензурное, может быть высказано, и взгляд (при усло-
вии, что он скромен) более не принадлежит к сфере
запретного.
Да и мамаши, хоть не перестают блюсти девствен-
ность своих дочерей, несколько ослабляют свою бди-
тельность. У девушек и юношей возникают возможно-
сти общаться между собой еще до того, как они выйдут
в свет. Порукой тому свидетельства юной Полины
де Брольи, а ведь она происходит из весьма знатно-
го семейства. Каждое лето она проводит в компании
своих кузенов и племянников, а также приятелей свое-
40
го брата Мориса. Они вместе учатся теннису, устраи-
вают автомобильные экскурсии, играют в следопытов
и кладоискателей, вдохновленные детективными рома-
нами Конан Дойла, разыгрывают пьески «из жизни
преступников и сыщиков».
В высшем обществе, разумеется, фамильярность
по-прежнему не в чести. Будущая графиня де Панж,
напротив, подчеркивает, «насколько чопорными
и неестественными были манеры молодых людей и
девушек 1900 годов, когда они общались между собой.
Обращение на «ты» в свете считалось недопустимым
даже между кузеном и кузиной, между женой и мужем.
И никто никого не называл просто по имени». А все
же развлечения, которым юноши и девушки без вся-
кой задней мысли предавались вместе где-нибудь в
аллеях парка или в закоулках старого дома, порой
приводили их к «романическим перипетиям, полным
неожиданностей». Таких шалостей их чрезвычайно
церемонные бабушки ни за что бы не одобрили...
Игра во флирт — целомудренное бесстыдство
Итак, хотя рамки обычаев, условностей и запретов,
тяготеющих над молодежью, оставались очень тес-
ными, они все-таки немного раздвинулись. При всей
жесткости своих шестерен механизм общественного
устройства оставлял теперь юношеству простор для
игры. Совсем немножко места, но и того хватило,
чтобы появилась эта игра — флирт. Он оставался роб-
ким, это был пока не более чем намек, смутное пред-
вестье революции, грядущей, но еще далекой. Тогда,
в «прекрасную эпоху», речь шла не о потрясениях, а
лишь о легком трепете. О едва заметной, потаенной
чувственной дрожи, мимолетно испытываемой в гости-
ных, сопровождаемой страхами, навязчивым смятени-
ем, заторможенностью.
41
Страх зачастую возникал даже прежде желания,
порой мог и спугнуть его. Множество девушек, подобно
Марсель Сегаль, прославленной тем, что в течение соро-
ка лет вела в газете «Элль» раздел «Сердечная почта»,
были озабочены тем, чтобы не утратить свой статус девиц
«комильфо», то есть остаться до брака невинными душой
и телом. «До войны четырнадцатого года флиртовать —
нет, это казалось немыслимым! — вспоминает Марсель
Сегаль за два года до своей кончины. — Отношения
между юношами и девушками были чистыми, такую
чистоту в наши дни даже вообразить трудно...»
Что до тех девушек, которые все же не чуждались
любовных игр, они зачастую разрывались между жела-
нием и страхом, искушениями дерзости и потребностью
сохранять благопристойность. Вот почему они флирту-
ют только уголками губ и кончиками пальцев. Их игра
едва заметна. Они пускают в ход свое очарование, но
вместе с тем старательно маскируются, прикрываясь
завесой условностей. Их излюбленный прием — дву-
смысленность. С парнями они обмениваются пикант-
ными репликами, уклончивыми намеками, украдкой
бросают им зазывные взгляды и улыбки, им не чужды
и мимолетные игривые прикосновения, то ли много-
значительные, то ли не значащие ровно ничего. Все эти
уловки помогают им примирить непримиримое: обяза-
тельность целомудрия и потребность выразить желание.
Однако за этот флирт, каким бы он ни был легким,
им приходится расплачиваться, навлекая на себя упре-
ки других и терзаясь угрызениями. Их, притаившись в
потемках, подстерегает нечистая совесть...
Игра ума, игра словами —
случай графини де Панж
Для Полины де Брольи, когда она смертельно скучала
в светском обществе, флирт был не более чем развле-
чением. Когда она пустилась на поиски мужа, у этой
42
девушки совсем не осталось свободного времени: утром
она садилась на лошадь и отправлялась в Булонский
лес, на так называемую «тропу добродетели». После
полудня ее ожидали дневные танцы, приемы на откры-
том воздухе, она спешила то на матч поло, то на партию
в теннис. Вечером за всем этим следовала «болезненная
лихорадка светской жизни» — Полину приглашали на
бал, в Оперу или в «Комеди-Франсез».
Вся эта суета утомляла ее, ведь, как она отмечает
с иронией, «повсюду встречаешь все тех же людей,
они собираются в тот же час, чтобы толковать все о
том же». И вот тогда смеху ради, чтобы позабавиться,
а также потому, что была без ума от палеонтологии,
Полина затевала нескончаемые разговоры о диплодо-
ках. Она блистала, давала собеседникам возможность
оценить ее остроумие и культуру. Порой она даже
шла на риск — позволяла себе, проказница, лукаво
намекнуть, что ей все известно о легкомысленном
поведении сестер Наполеона...
Итак, молодая особа оценила свободу говорить,
сохраняя при этом достойную дистанцию. Слова, легкие
и ускользающие, улетающие прочь, как только их про-
изнесешь, — вот то, что она считала своим правом. Она
уважала правила благопристойности, требующие, чтобы
юноши и девушки не касались друг друга, не допускали
тесного сближения. Да, но эти ее слова поистине «трога-
ли», задевали за живое молодых людей, к которым были
обращены. Вскоре этими речами она привлекла к себе
«целую свиту бескорыстных почитателей», Полина их
называла «мои флирты», они же расточали «неуместные
и преувеличенные хвалы» ее уму и оригинальности. А
ведь девица «комильфо» должна уметь оставаться скром-
ной. Она ни в коем случае не должна выступать в обще-
стве на первый план. Для Полины это обстоятельство
изрядно осложнило жизнь, ее слова, хоть и оставались
завуалированными, были отягощены подтекстом, окра-
шены эротическим аллюзиями.
43
На девушку обрушилась лавина упреков. Семейство
Полины находило поведение дочери недопустимым.
Ее «глупости», сколь бы пустяковыми они ни были,
стали достоянием молвы. Начались сплетни, пересу-
ды. Полину объявляли «синим чулком» и, хуже того,
«интеллектуальной амазонкой». Расстроенные роди-
тели девушки без конца твердили, что этими опасны-
ми играми она губит свою репутацию, что так можно
«испортить всю свою будущность». Конечно, девуш-
ка была окружена поклонниками, но они были лишь
«мелюзгой». Всю «крупную рыбу», то есть хорошие
партии, Полина в ту пору упускала.
Однако же удача в конце концов ей улыбнулась.
Ее подруга Элизабет сообщила, что некий таинствен-
ный молодой человек просил ее о встрече, с тем чтобы
поговорить о Полине. Он, мол, приметил ее на балах,
но она окружена такой толпой, что приблизиться
он не осмеливается. Восхищается ею издали и хочет
узнать о ней все. Подобно самой Полине, незнакомец
страстно увлечен интеллектуальной деятельностью. Он
архивист-палеограф, хочет посвятить себя историче-
ским изысканиям. И оказывается, его особенно при-
влекает эрудиция девушки, «именно то, что так пуга-
ет всех прочих». Однако этот загадочный почитатель
пожелал, чтобы его имени ей не называли, — пусть
Полина сама угадает, о ком речь.
Тогда, чтобы разоблачить его, она прибегла к малень-
кой хитрости, «к дерзкой прихоти», которая и стала ее
последней игрой в жанре флирта. Однажды вечером, в
кипучей сутолоке многолюдного бала, когда вокруг нее
столпился привычный кружок поклонников, девушка
полюбопытствовала: интересно, сколько среди сегод-
няшних гостей найдется тех, кто захочет оставить свою
подпись на ее маленьком бумажном веере? Как только
она бросила этот дерзкий вызов, желающих нашлось
немало, так что веер, переходя из рук в руки, за несколь-
ко минут обошел все гостиные. Когда же, испещрен-
44
ный подписями, он вернулся к своей хозяйке, она,
кроме четырнадцати знакомых имен, обнаружила там
одно незнакомое, и это, разумеется, был он — Жан де
Панж... Тогда Полина с бьющимся сердцем подошла к
нему. Она сразу почувствовала, что «это уже не игра»,
не флирт, а «первое пробуждение любви». Молодые
люди тотчас ощутили взаимное доверие. Они поначалу
встречались тайно, но вскоре решили соединить свои
судьбы.
Катрин Поцци и «двусмысленные прикосновения»
В своем рассказе графиня де Панж ни единым словом
не упоминает о заигрываниях посредством взглядов,
улыбок, беглых касаний. Даже тогда, когда речь идет
о ее отношениях с женихом, Полина де Брольи, став-
шая графиней-мемуаристкой, респектабельной дамой,
сохраняет чрезмерную сдержанность, будучи в плену
своего воспитания, не позволяющего распространять-
ся о любовных уловках и чувственных волнениях. Да
и слишком далеко она отошла от своей юношеской
поры, время иссушило, сгладило воспоминания, мно-
гое в них успело выветриться.
Чтобы эмоции тогдашних девиц открылись нам во
всей своей первозданной свежести, лучше обратиться
к дневникам, которые они оставили потомству. К при-
меру, к свидетельствам Катрин Поцци (1882—1934),
снискавшей известность как автор сборника стихов,
а еще потому, что какое-то время была любовницей
Поля Валери.
Смолоду Катрин Поцци на редкость полно вопло-
щала в себе одной дух своей эпохи. Внучка пастора,
дочь выдающегося хирурга, она жаждала знаний. Она
не посещала лицея, подобно своему брату, но ходила
на курсы для девочек, потом брала частные уроки. С
равным увлечением она поглощала всевозможные све-
дения из области физики, истории, грамматики, ариф-
45
метики, затем погрузилась в изучение трудов великих
философов. Однако запретный плод с древа познания,
притягивавший ее неудержимо, вместе с тем внушал
девушке отвращение. Катрин отдавала себе отчет в том,
что ее «терзает» желание, «эта ужасающая чувствен-
ность»... Она не могла отрешиться от грез о «сладо-
сти поцелуя», которой никогда еще не испытывала, ее
жгло нетерпение познать «пленительную боль» любви.
Но вместе с тем пуританское воспитание наложило
на Катрин свою печать, ей трудно было примириться
с собственной чувственностью. Она ее воспринимала
как некую чужеродную силу, поселившуюся в ее теле,
как внутреннего врага. Ей хотелось сбросить тягостное
плотское бремя, чтобы чистый, освобожденный дух мог
воспарить к звездам.
Брак? Катрин знала: это не выход, супружество не
разрешит мучающих ее противоречий. Оно лишь ста-
нет для нее еще одним поводом для разлада с собой.
Девушка отчаянно искала в этом мире родственную
душу. Мечтала встретить мужчину с душой «прекрас-
ной и сильной, большой, благородной», который будет
понимать ее с полуслова, с полувзгляда. Но такой ей не
попадался. Увлекаясь, Катрин никак не могла полю-
бить по-настоящему. Порой она испытывала желание,
чтобы «молодой человек обнял ее», или «что-то вроде
влюбленной дружбы», но не более того... К тому же она
осознавала, что, выйдя замуж, приобретет обществен-
ный статус, но утратит свободу, к которой привязана
всем нутром.
Итак, Катрин колебалась между этими двумя полю-
сами — вожделением и страхом, соблазном и отвраще-
нием: дерзала без отваги, желала без воли к исполнению
желаемого, затевала интрижки, но вскоре чувствовала,
что из них «надо выпутаться». Она противилась своим
искушениям и злилась на себя за это.
Долгое время Катрин избегала трудного выбора,
находя убежище в ребячестве. Мир детства и впрямь
46
защищен, он дает много поводов для игровых сбли-
жений, в то время как невинность служит надежным
алиби. «Я росла в окружении мальчиков, одних лишь
мальчиков, — вспоминает Катрин в своем дневнике
(запись от 20 декабря 1896 года). — Но они никогда
ни на миг не забывали, что я — не просто одна из них.
Они меня любили невероятно, ни одна игра без меня
не затевалась...» И ясно почему! В густых парковых
зарослях, на чердаках, «в темных коридорах» приятели
Катрин могли вволю гоняться за девочкой, «хватать за
талию», опрокидывать, щекотать, сколько вздумается...
Этот «зеленый рай детских амуров» так уютен,
приветлив, что Катрин, уже став девицей на выданье,
пыталась укрыться в нем, продлить уходящую пору
отрочества. Так, в записи от 28 июня 1898 года девуш-
ка признается, что она, шестнадцатилетняя, пользуясь
тем, что мать еще не отучилась «видеть в ней лишь
малое дитя», шалила с двадцатипятилетним Эдмоном
Бабю, причем в подобной игре оба давали волю рукам.
Оставленные без присмотра, молодые люди дождливы-
ми вечерами подолгу болтали, флиртовали, смеялись,
спорили. По малейшему поводу они затевали потасов-
ки, боролись, стараясь поставить друг дружку на коле-
ни, сцепившись, катались по полу.
Но эта игра уже не была такой невинной, как каза-
лось. Прикрываться ребячеством становилось все труд-
нее. Хотя мать Катрин еще видела во всем этом одну
детскую шалость, в кругу домашней прислуги начались
пересуды. Ряды сплетников вскорости пополнили и сосе-
ди. Катрин, внезапно настигнутая угрызениями, сурово
осудила собственное поведение. В дневнике она, как
бы раздвоившись и сама к себе обращаясь на «вы», раз-
ражается наставлением: «Катрин, вы вздорная малень-
кая бесстыдница. Некогда вы забывали, что являетесь
всего лишь сосунком, и корчили из себя взрослую деви-
цу. Но то, что происходит теперь, еще опаснее. Став и
впрямь девушкой, вы об этом забываете, ведете себя так
47
ветрено, как позволительно только малолетней пансио-
нерке!» А это, заключает Катрин, «плохо, очень плохо...»
Выходит, ей нужно найти себе новую маску, изо-
брести другие уловки, что позволят без помех предаться
игре в обольщение, но так, чтобы не уличили: показы-
вать себя, кому надо, а для света остаться незамечен-
ной. Интуитивно Катрин принимается черпать краски
с богатой палитры улыбок и взглядов. Прибегает к этим
мелким, но драгоценным знакам предпочтения и тай-
ного сговора, к слабым или, напротив, настойчивым
сигналам, которыми можно обмениваться украдкой.
В Оржевале в июле 1900-го вместе со своей подругой
Лидией, «весьма искусной во флирте», Катрин дает
волю всему, что было в ее душе шаловливого, легкого,
«мерцающего», и расточает улыбки встречным моло-
дым людям.
Тогда, в июле месяце, уже расположившись в ваго-
не поезда, девушка все еще старается привлечь к себе
взгляды мужчин, при этом якобы уклоняясь от них.
Усевшись на диванчик в купе, она то и дело словно
бы мельком, невзначай посматривает на двух пассажи-
ров, сидящих напротив. Весьма заботясь о том, чтобы
выглядеть респектабельно, девушка притворяется, что
вовсе не замечает их. Но это ей отнюдь не мешает
ловить их ласкающие взгляды. Всякий раз, когда поезд
ныряет в туннель, Катрин покусывает губы, чтобы они
алели ярче, и во все время пути небрежно прикла-
дывает к ним два пальца. Этот жест, по ее расчету,
должен подчеркнуть разрез и глубину ее «красивых
глаз», изящный изгиб бровей, а нижнюю часть лица,
напротив, прикрыть, поскольку свой рот она нахо-
дит слишком большим, а подбородок, по ее мнению,
коротковат. «Я кокетка», — признается она наконец в
своем дневнике, стыдясь оттого, что чувствует, как в
ней трепещет «девичья плоть». Она отдает себе отчет
в том, что «и пальцем не пошевельнет просто так, без
задней мысли...».
48
Той же двусмысленностью отмечены разговоры,
которые Катрин ведет с молодыми людьми, если они
ей не безразличны. В своих речах девушка без конца то
обнадеживает собеседника, то ускользает. Она реша-
ется перешагнуть границу запретного, но лишь затем,
чтобы тут же подать назад, отступить. К примеру, когда
ее кузен Анри Поцци-Эско 19 февраля 1897 года явил-
ся к ней с визитом, Катрин, и в обществе умевшая
блистать, показала себя еще «более веселой, более
остроумной, чем обычно». Она роняет такие ориги-
нальные замечания, а сама «так оживлена и забавна»,
что молодой человек, по характеру скорее холодный,
замкнутый, становится «мало-помалу все любезнее»,
его прощальная реплика звучит галантно: «До встречи,
прелестная кузина».
Посмеявшись вместе, оба чувствуют, что между
ними установилось что-то наподобие сговора. Узы,
связавшие их, духовны, но вместе с тем не бесте-
лесны: когда они покатывались от хохота, этот смех,
веселый и теплый, был на свой лад подобен пер-
вой ласке, обещанию счастья. Когда настал вечер,
Катрин торжествовала: ей удалось развеселить кузена,
немножко влюбить в себя этого взрослого восемнад-
цатилетнего парня, а ей ведь «только-только испол-
нилось пятнадцать». Но скоро Катрин, как всегда,
начинает грызть совесть. «Не будем играть с огнем», —
твердит она себе. Нельзя допускать, чтобы кузен
увлекся ею всерьез, а в семейном кругу начались
ненужные толки. Вместе с тем Катрин не может и
не хочет грубо оборвать зарождающуюся идиллию.
Ее самолюбию льстит внимание кузена. И хотя она
напрямик в том не признается, Катрин тоже неравно-
душна к нему. Она пишет в дневнике, что научила
его, старшего и к тому же поэта, любить ее и ува-
жать. Когда он не появляется в течение нескольких
месяцев, ей «не терпится увидеть его снова». Таким
образом, не имея возможности ни разыграть любов-
49
ную карту, ни притвориться равнодушной, Катрин
волей-неволей поддерживает сложившиеся с кузеном
двусмысленные отношения. Девушка внушает себе,
что «любит его, как брата», а потому устанавливает
с ним «половинчатую близость», их общение — это
некая смесь нежности и язвительности. Они с Анри
то обмениваются комплиментами, говорят друг другу
«всякие милые вещи», то насмешничают. Катрин без
конца чередует жаркую симпатию и отрезвляющую
холодность. Выказывает всяческую приязнь и дони-
мает мелкими шпильками, вышучивает. Издевается, к
примеру, над одолевающими его приступами мизан-
тропии, над недостатками его стихотворных сочи-
нений. Такими проявлениями враждебности Катрин
снова и снова сводит на нет головокружительную
эйфорию, до которой могли бы довести Анри ее ком-
плименты. Это своего рода холодный душ, позво-
ляющий ей предотвращать лирические или роман-
тические излияния кузена. Таким образом, девушка
поддерживает приемлемое равновесие между влече-
нием и осторожностью, соблазном и требованиями
благовоспитанности, которые она уважает.
Такое равновесие, без сомнения, позволило бы их
отношениям продолжиться, если бы Анри понимал
причины поведения Катрин, прозревал глубокий двой-
ственный смысл ее насмешек, угадал бы, какая бархат-
ная у них изнанка. Увы, юноша был так сбит с толку
выходками кузины, что в конце концов обиделся. «Фея
Катрин», как сказано в одной его записке, непрестанно
норовит «выпустить коготки». Вскоре молодые люди
поссорились, теперь они смотрели друг на друга с под-
черкнутой иронией, тон их бесед стал прохладным, а
затем и вовсе ледяным. Дошло до того, что оба переста-
ли замечать друг друга. Для Анри эта смесь нежности и
насмешки, которую Катрин, алхимик любви, пыталась
вдувать в их отношения, была чересчур хитро задумана,
да и с дозировкой вышло неладно...
50
Этот сомнительный язык, что пришелся Катрин
так кстати, она использовала не только в речах. Ее
тело также прибегало к нему, когда она, по собствен-
ному выражению, позволяла себе «беглые двусмыс-
ленные касания». Как многие девушки ее поколения,
Катрин умела не упускать поводов для сближения,
предоставляемых светским этикетом, чтобы внести в
общественные контакты толику эротики. Она умела
натянуть нос блюстителям условностей, преступая
неписаные запреты, потрясая основы в тот самый
момент, когда по видимости соблюдала их. В вихре
вальса умела поощрить партнера, чтобы обнимал чуть
крепче, чем положено, так между ними возникал
род сообщничества, незаметный посторонним обмен
«полуласками». «Ах, юность, прекрасная юность!!! —
восклицает она в своем дневнике в декабре 1896-го. —
Светлое платье с глубоким вырезом, весело игра-
ет оркестр, несколько молодых людей, готовых на
тур вальса предложить свою руку — вот и все, этого
довольно, чтобы вскружить любую голову! О, ради
бальной залы, ах, ради возможности покружиться
под пьянящие звуки вальса в объятиях хорошего тан-
цора — чего я не отдала бы за эти сладостные мину-
ты? Но ведь это же безумие! Нелепость! В иные мину-
ты я готова презирать себя за это. Да! Я презираю
тот инстинкт чувственного животного, что заставляет
меня любить подобные вещи и грезить о любви. Куда
исчезает в эти моменты моя душа? Остается одно
лишь тело, его помыслы».
Подчас она высказывается еще более определенно.
Так, в апреле 1904 года Катрин признается в том лука-
вом удовольствии, что она испытывает, завлекая Андре
Бурде, приятеля своих детских лет, который не ску-
пится на знаки внимания. «Я этого парня по временам
почти что ненавижу, но в нервной атмосфере вечеров
все больше распаляю его мимолетными прикоснове-
ниями, с наслаждением презирая себя за это...»
51
Катрин не скрывает также, что порой и сама поми-
мо воли подвергается таким двусмысленным прикос-
новениям и теряется, не зная, как на них реагиро-
вать... Нечто подобное случилось с нею в 1905 году,
когда она познакомилась с Джорджи Рауль-Дюваль,
замужней американкой бисексуальных наклонностей,
вхожей в кружок Колетт. Охваченная внезапным вле-
чением к Катрин, Джорджи стала обольщать девушку.
Последняя не осталась равнодушной, она была сильно
взбудоражена, но очень скоро пошла на попятный,
напуганная тем демоническим, что чудилось ей в рома-
не с молодой женщиной. Однако американка отступи-
ла не сразу: стремясь обойти несокрушимые преграды,
которые Катрин воздвигла на ее пути, она попыталась
«проскользнуть по поверхности, действовать, так ска-
зать, через кожу, возбудив чувства прикосновениями».
В письме от 1 декабря 1918 года, адресованном
некоей мадам Бюлто, Катрин Поцци делится этим
столь примечательным воспоминанием. Она расска-
зывает, как однажды вечером в полутемной гостиной,
когда она свернулась на низком диване, листая аль-
бом с рисунками, Джорджи, находившаяся рядом, бук-
вально легла на нее. По-видимому, молодая женщина
склонилась над Катрин, заговорила с нею... «а потом,
потянувшись, будто хотела что-то взять, уж не знаю,
что именно, вдруг наклонилась еще ближе странным
движением, поводом для которого могло быть только
желание дотянуться до какого-то предмета, находяще-
гося позади меня, но разум должен был удержать от
этого, она же налегла на меня, протянув руку — нож
для бумаги достать? Или платок? И я на миг, поневоле
охваченная смятением, ощутила ласкающую тяжесть
ее тела — какое искусство... передать, выразить все,
якобы бессознательно». Как тут быть? Плененная,
колеблющаяся, Катрин в конце концов стала избегать
Джорджи, страшась такой перспективы, как гомосексу-
альная связь. Тогда, на исходе позапрошлого столетия,
52
она не посмела преступить двойной запрет, предавшись
сексу, вдобавок еще и лесбийскому.
Свою борьбу с плотскими вожделениями Катрин
кончила тем, что вошла в общую колею: в 26 лет она
вступила в брак, «просто чтобы стать замужней», избе-
жать участи старой девы, кошмарной в представлении
общества XIX века. Отвергнув домогательств Андре
Бурде, девушка согласилась посетить его брата Эдуарда
на первом этаже дома 91 на улице Гренель. Катрин
не любила его, но неожиданное, романтическое при-
глашение пришлось ей по вкусу. Она объявила, что
согласна. Но предупредила, однако, что придет на сви-
дание не как его любовница, а как невеста. Итак, в
этой тесной меблирашке они целовались и не более
того, а немного погодя Катрин и Эдуард объявили о
предстоящей свадьбе. Разослали приглашения, приве-
дя в бешенство отвергнутого Андре, брата жениха. Он
закатывал Эдуарду яростные сцены, всеми средствами
пытаясь расстроить этот брак, дошел до того, что силой
воспрепятствовал приезду их бабушки с юга, чтобы
не дать ей благословить новоявленный союз. Тем не
менее союз был заключен. Увы! Для Катрин это обер-
нулось горьким разочарованием. Ведь молодая женщи-
на не чувствовала никакой влюбленности, и объятия
супругов были «молчаливы, грубы, безличны». Эдуард,
став успешным драматургом, мало-помалу отдалил-
ся от Катрин, потом изменил ей. Молодая женщина,
со своей стороны, нашла новое прибежище в чтении,
стала вести интенсивную интеллектуальную жизнь.
Функции флирта
История Катрин во всех ее превратностях и тревол-
нениях дает основания рассматривать флирт в новом
свете — не просто как род любовного языка со своим
набором сигналов, но также и как игру, порой риско-
ванную, всегда двусмысленную. Игру с множеством
53
своих граней и функций, порой общепризнанных,
порой потаенных.
Флиртуют для развлечения, ради забавы — таковы
самоочевидные функции этой игры. «Мне скучно, я ску-
чаю, умираю от скуки», — непрестанно твердит Катрин
в своем дневнике. «Мое существование — бессмыслен-
ный замкнутый круг пустоты», — жалуется девушка. И
вот, «чтобы развлечься», она принимается «разыгрывать
из себя кокетку». Юнцы, с которыми Катрин флирту-
ет, по собственному признанию, ее «забавляют». То ли
потому, что и сами, подобно Эдмону Бабю, не обделены
едким чувством юмора, то ли из-за того, что их наи-
вное простодушие смехотворно. Так, по поводу Андре
Труазье, влюбленного в нее пятнадцатилетнего юноши,
девушка признается, дескать, это «ужасно забавно — и,
может быть, чуточку жестоко — видеть, какими глазами
Андре смотрит на меня, и слегка — о, самую малость! —
поощрять его. Я прекрасно понимаю, что этому скоро
придет конец, но стоит мне пожелать, и это вскоре стало
бы флиртом, почти безопасным для репутации, ведь что
такое флирт с мальчиком пятнадцати лет! Но меня это
забавляет, ничего больше... И если бы Андре так пре-
красно не вальсировал, я бы уже поставила его на место».
Флиртуя, Катрин не только стремится разогнать
скуку. Она еще и борется с томящими ее глухими, глу-
бинными тревогами, пытается обмануть свое одиноче-
ство. Девушка и впрямь очень страдает от чувства забро-
шенности, вызванного равнодушием к ней со стороны
обоих родителей. Изредка ей удается завязать дружбу с
кем-либо из особ своего пола, но эти узы оказывают-
ся недолговечными. А на светских приемах Катрин в
конечном счете ощущает свою изоляцию еще острее.
«Молодая девица — существо одинокое, — записыва-
ет Катрин 12 октября 1896 года. — Она — цветок, от
которого требуют, чтобы он не источал аромата. Когда
она появляется в гостиной, дамы и господа испытыва-
ют заметное смущение, тягостную скованность. При
54
ней нельзя вести легкомысленные речи. Все начинают
сдерживать себя. Какая скука для девушки!» В конеч-
ном счете Катрин не находит никого, с кем могла бы
поделиться своими страхами, неуверенностью, что ее
гложет, беспокоящими ее метафизическими вопроса-
ми и внутренними мучительными противоречиями. В
поисках идеала ее настигает тягостное ощущение соб-
ственной низости, несколько раз доводя до мыслей о
самоубийстве.
В подобных условиях флирт может обернуться
отвлекающим средством, развлечением уже не в оби-
ходном смысле, а в паскалевском. Подчас и сама девуш-
ка недалека от того, чтобы увидеть в нем что-то вроде
печальной комедии, своего рода маскарад. Так, в днев-
нике она подчеркивает раздвоенность своей личности:
«...никто не знает обо мне ничего, кроме моих внешних
суждений и вкусов: страстной любви к чтению, извест-
ной склонности к романам, того, что я обожаю играть и
любезничать с молодыми людьми, без ума от общества,
танцев, театра, балов и романтических приключений.
О-ля-ля! Такова Катрин, знакомая всем и каждому,
внешняя, занимательная девица с живым взглядом и
бойким умом. Но кому ведома другая Катрин, задум-
чивая, печальная, с болью взирающая на наш бедный,
старый мир?»
Однако благодаря флирту Катрин подчас удает-
ся забыть об этой своей второй душе, страдающей,
измученной, раздираемой сомнениями. Ее страсть к
упоению бала, к «этим сладостным минутам» доказы-
вает, что для нее взрыв беспечного смеха, тур вальса
в объятиях молодого человека — средства, способные
принести облегчение, помогающие хоть на миг сбро-
сить с плеч бремя обыденности. Этого довольно, чтобы
утихомирить ее тревоги, ее экзистенциальную тоску,
прогнать прочь вопросы, что остаются без ответа.
К тому же флирты Катрин, сколь бы они ни были
легки, придают ей уверенности. Они порукой тому,
55
что она кое-чего стоит, это помогает поверить в себя,
в свою способность очаровывать. От флирта к флир-
ту, отмечает девушка, она становится все кокетливей,
даже превращается в «ужасную кокетку», настолько,
что сама себя корит за это. Вот ей уже 23 года, а она все
еще не пришла к «сердечному согласию между душой
и этим проклятым телом». Тем не менее она получа-
ет подтверждение своего успеха у мужчин. Бешенство
Андре Бурде, яростные приступы ревности, когда он
узнает, что Катрин выходит замуж за его брата, служат
для нее ярким доказательством, что она не на шутку
обольстительна.
В самой Катрин пробуждается чувственность.
Вожделение мучит ее все сильнее, плотские жела-
ния заявляют о себе чем дальше, тем определеннее.
Так было, к примеру, однажды февральским вече-
ром 1904 года, когда во время светского приема ее
уговорили станцевать танго. Катрин выступает на
танцевальную площадку, робко пытается изобразить
нужные па. Чтобы подбодрить ее, мужчины начина-
ют отбивать такт ладонями. «Лот, художник, сперва
тихонько напевает песни тех краев, хочет разбудить
во мне цыганку, и пощипывает струны гитары... Мы
долго-долго смотрим друг другу в глаза, и я начинаю
танцевать, цыганка во мне просыпается, пробуж-
дается мое тело — Лот что-то говорит мне, но сам
уже не знает что». Поздним вечером, возвращаясь
домой в фиакре, Катрин чувствует себя «одинокой,
ее бьет дрожь желания, которое она только что все-
ляла в сердца всех этих мужчин». Та самая дрожь,
что ей пришлось разбудить в себе ради танца, «уже
не хочет отпускать ее». Девушка томится «жаждой
поцелуя», рук, что стиснули бы ее в крепком объя-
тии. Ее нервы напряжены, смятение столь сильно,
«что хоть кричи».
Итак, флирт для Катрин, будучи развлечением, слу-
жил вместе с тем и средством развития, и способом
56
пробудить в себе дремлющие силы. Он ее будоражит,
опьяняет, вызывает трепет и головокружительное вол-
нение. Нагнетаемой чувственности, которой она упор-
но не хочет дать выход, флирт обеспечивает нечто вроде
предохранительного клапана, позволяющего избежать
взрыва. Он делает ее девственность более терпимой.
Но увы, Катрин, смакуя все преимущества этой игры,
одновременно убеждается, что здесь есть свои преде-
лы. Подобно множеству сверстниц, она задыхается от
«непредвиденных эмоций и неудовлетворенных ожи-
даний». Девушка все время натыкается на одно и то
же препятствие — безотчетное отторжение, мешающее
преступить запреты, оставить позади этап, на котором
игра двусмысленна, бесстыдство еще осторожно.
Бесстыдницы
А между тем другие девушки уже преступили этот
предел, табу, налагаемое на поцелуй, на ласку; увле-
каемые чувственностью, любопытством или стремле-
нием подцепить мужа, они шли до конца. Правда, в
привилегированном обществе таких единицы. Однако
их существование и, главное, их дерзость предвещают
торжество новой модели воспитания чувств, которая
возьмет верх в XX столетии. Пока они воспринимаются
как бесстыдницы.
Мария Башкирцева и «расчетливый флирт»
Самой знаменитой и наиболее дерзкой из таких бес-
стыдниц, несомненно, стала Мария Башкирцева
(1858-1884). Единственная в своем роде, неподражае-
мая, несносная, но пленительная Мария, порывистая,
причудливая, неизменно сверхвозбудимая, способная
влюбляться каждый второй день, но всего безумнее
обожавшая себя, свою красоту, свою молодость, свой
57
талант. Ее дневником зачитывались поколения деву-
шек, не знавших, что этот текст немилосердно искром-
сан. Когда ее не стало, Андре Тёрье, Франсуа Копе,
Морис Баррес стали причислять ее чуть ли не к лику
блаженных. Из нее сделали если не святую, то, по край-
ней мере, «чистую девушку, художницу до кончиков
ногтей, феминистку в той строгой мере, в какой ею
можно было быть, оставаясь в рамках хорошего тона,
благоразумно опьянявшуюся словами, как пережива-
нием немыслимых любовных страстей» — так выра-
зился Пьер-Жан Реми в своем предисловии к изданию
дневника Марии. Ее жизнь была превращена в легенду
и в то же время фальсифицирована.
Лишь совсем недавно усилиями «Кружка друзей
Марии Башкирцевой» ее дневник был опубликован в
своем первозданном виде. Благодаря этому, а также с
помощью ее «биографии без ретуши», составленной
Колетт Конье, читатель может теперь открыть для себя
совсем другую Марию. Натуру до мозга костей творче-
скую, что правда, то правда. И феминистку, это тоже
верно, однако никакой умеренности в ней не было. А
уж кем она наверняка не являлась, так это девушкой
«чистой» и «благоразумной», впрочем, здесь и раньше
возникали некоторые сомнения... Из дневника Марии
цензоры потому и изъяли целые пассажи, что нравы
и обычаи его автора были, мягко выражаясь, отнюдь
не ортодоксальными. Молодая художница, дочь рус-
ских эмигрантов, обосновавшихся в Ницце, даже на
взгляд позднейших поколений представляется суще-
ством, выходящим за обычные рамки, а уж для своей
среды и эпохи тем паче. Нет сомнения, что именно по
этой причине Мария, как часто бывает с личностями
неординарными, стала символом авангарда также и в
области любовных отношений.
Разумеется, поведение этой молодой русской не
было сплошным революционным вызовом. Ее первые
флирты, робкие, двусмысленные, выглядели, напро-
58
тив, в достаточной мере ординарными, равно как и
ее побуждения. В дневнике Мария признается, что
флиртует, желая приблизиться к мужчине, соприкос-
нуться с ним. Подобно многим девицам своего круга,
принуждаемым к целомудрию, она пытается утолить
свое любопытство, обмануть ожидание, потешить
чувственность мелкими уступками, испытать дрожь
мимолетных прикосновений. Подобно многим другим
девушкам, Мария, пока еще неопытная, также порой
позволяет завлечь себя в сети флирта настолько, что
игра оборачивается для нее весьма неприятно. Как в
тот вечер на балу в Спа в июле 1874 года, когда барон
Шарль Жевике д’Эрвинен, не внушавший ей ни малей-
шего влечения, в вихре вальса непрестанно прижимал
ее к себе: «Он только и норовил то коснуться моей
ноги, то руки, даже поцеловать ее, смотрел в глаза,
придвинувшись как мог ближе, и проделывал все так,
будто это его ремесло! — записывала Мария в своем
дневнике. — Он нисколько не принимал во внимание,
что мне 15 лет. Но я-то, к счастью, об этом не забыла».
Девушку настолько оскорбило подобное хамство пар-
тнера, что она сохранит о нем «грязное воспоминание»
на долгие годы.
Тем не менее по большей части флирт доставляет
юной Марии удовольствие, которого она не скрыва-
ет. Вскоре она овладевает искусством двусмысленных
прикосновений, которое про себя называет «светскими
алиби». Ее чувственность так распалилась, что порой
она ощущает что-то «вроде электрического разряда»,
стоит мужчине только коснуться ее пальцев или, валь-
сируя, обнять за талию. Малейший телесный контакт,
сколь угодно беглый и мимолетный, может вызвать у
нее содрогание.
Ощущения, испытанные Марией, несомненно, пере-
живали многие девушки. Это характерно для эротики
известного типа, эротики запретного, принужденной
довольствоваться эфемерными утехами. Как извест-
59
но, они чем запретнее, тем слаще. Когда чувствен-
ность гонима, вожделение способно сосредоточиться
на нескольких квадратных сантиметрах плоти, причем
его интенсивность восполняет все то, что отнимается
несвободой.
Когда телесные контакты остаются столь мимолет-
ными, возникает соблазн продлить их, удержать хотя
бы в памяти, в словах, в воображении. Именно это
Мария и делает в своем дневнике, причем непрестанно.
Так, в апреле 1877-го, когда один из ее партнеров по
флирту, граф Александр де Лардерель, просит девушку
протянуть ему обе руки, чтобы он мог запечатлеть на
каждой прощальный поцелуй, Мария — как она сама
пишет — делает вид, будто отбивается, «чтобы при-
близиться к нему еще больше, коснуться обоих его рук,
его груди, ощутить его дыхание у себя на лбу, который
я склонила к нему, защищаясь. Он поцеловал руку,
потом другую. От счастья и горести я зажмурилась.
То был поцелуй утешения, он длился всего секунду,
но она стоила целой эпохи; я с восторгом ощутила
быстрое, как молния, прикосновение его губ, уже пред-
чувствуя, страшась и скорбя, что они отдалятся так же
стремительно. Два почтительных поцелуя, по одному
на каждую руку...».
Наслаждение было так мимолетно, что Мария
испытывает потребность продлить его, растянуть, опи-
сывая. В ее рассказе поцелуй де Лардереля замедляется,
дробится, она вычленяет его этапы. Пускай в действи-
тельности он продлился секунду, в дневнике Марии
этот миг оборачивается целой эпохой. Девушка не про-
сто растягивает воспоминание, она его реконструиру-
ет, преображает фантазией. Два почтительных поцелуя
графа в ее воображении становятся жарким лобзанием
влюбленного. Мария, до одури начитавшаяся романов
Дюма, наделена неоспоримым чувством мизансцены.
Эпизоды своей жизни она театрализует, воображая
себя страстной романной героиней.
60
Все это весьма ординарно, ничего особенного здесь
пока что не видно. Да, но вот ведь какая штука: на
такой игре, на этой комедии флирта Мария не оста-
новилась. Как подчеркивает Катрин Поцци, читавшая
ее дневник, хоть и с вымаранными нежелательными
пассажами, Мария «идет дальше», причем куда даль-
ше... В том числе с молодым графом Александром де
Лардерелем, чей прощальный поцелуй она вспоминает
столь охотно: девушка не ограничилась улыбками и
взорами, которые бросала ему украдкой, и двусмыс-
ленными намеками. Нет. В дни головокружительно-
го карнавала 1877 года Мария обольщала его более
чем настойчиво. Она не скупилась на экстравагантные
затеи и безрассудные выходки. Все начиналось тихо,
мягко, невинными шутками, жеманными заигрыва-
ньями под маской. Но очень скоро Мария поддала
жару. Обнаружив, что молодой граф де Лардерель зани-
мает в гостинице номер по соседству с ее собствен-
ным, девушка теряет голову. Она подглядывает за ним
в замочную скважину, а то и умышленно притворяется,
будто ошиблась дверью, чтобы заявиться к нему в ком-
нату. Перевернув с ног на голову обычное распределе-
ние ролей мужчины и женщины, она присылает ему
цветы, беззастенчиво преследует его в купе поезда —
если начало было тихим, в финале прямо-таки «аллегро
фуриозо».
Этот неаполитанский романс неизбежно должен
был закончиться фальшивой нотой. Лардерель, разврат-
ник и пьяница, превратно истолковывает намерения
Марии. Он принимает ее за куда более многоопытную
особу, нежели она есть. И потому безо всяких околич-
ностей предлагает девушке стать его любовницей. И
тут, оскорбленная до глубины души, Мария превраща-
ется в зардевшуюся разгневанную девственницу. Она
возмущенно отказывается, чувствуя себя униженной.
Граф де Лардерель, со своей стороны, озадачен и сбит
с толку этой возвратившейся к ней откуда ни возьмись
61
простодушной невинностью. Ему только и остается,
что откланяться... тут приключению и конец.
Но чего же на самом деле добивалась Мария?
Лардерель, отъявленный распутник, разорившийся
аристократ, в мужья не годится, а завести любовную
связь Мария отнюдь не собиралась. Она в дни карнава-
ла, когда все переворачивается с ног на голову, просто
позабыла о правилах приличия. И отважилась на то,
на что большинство девиц ее круга не решались: дала
волю своим желаниям, своим спонтанным порывам.
Но хотя Марии флирт представляется предохранитель-
ным клапаном, залогом безопасности, он исполняет
такую функцию лишь отчасти. Ведь эта игра вместо
того, чтобы умерять импульсивность девушки, напро-
тив, высвобождает ее. Флирт будит в ней вожделения,
побуждает заходить в своих прихотях все дальше и
дальше, до последнего предела рискованной авантюры,
достигнув которого, она спасается бегством.
Возбуждение, вызванное этими карнавальными без-
умствами, было столь сильно, что год спустя Мария
возобновляет свои шалости. И снова игра начинается
мягко, потихоньку. Когда Мария знакомится с Полем
де Кассаньяком, блестящим депутатом, безусловным
сторонником Второй империи, этот молодой человек
предлагает ей свою дружбу, «чистую и святую дружбу».
По его словам, они станут, «словно брат и сестра». К
тому же, уточняет депутат-резвунчик, он нимало не
чувствителен к женской красоте и уловкам кокеток.
Не говоря уж о том, что-де «влюбляясь, мужчина все
равно что уходит в море», такой человек потерян для
общества. Он же, заключает Кассаньяк, прежде всего
озабочен своими политическими амбициями, а потому
«надеется не полюбить никогда».
Мария соглашается заключить этот предлагаемый
Кассаньяком дружеский союз, хотя не обманывается
относительно его истинной подоплеки. Она тотчас сме-
кает, что молодой человек, который во всеуслышанье
62
провозглашает, что не верит в любовь, делает это не
затем, чтобы откреститься от соблазна, а наоборот —
чтобы придать обольщению остроту. Хочет внушить,
будто завоевать его сердце «труднее, чем раздобыть
золотое руно», и тем самым «свирепо подстегнуть игру».
Стало быть, Мария с готовностью принимает вызов.
Она старается очаровать Поля. Вскоре между «бра-
том» и «сестрой» затевается лукавая игра, своего рода
любовные прятки. Мария начинает с того, что похища-
ет ключи Кассаньяка и прячет за корсаж, соглашаясь
вернуть их не раньше, чем они станут горячими. А
когда наступает пора карнавала, она шлет Полю ано-
нимное письмо, где сообщает, что пять светских дам
собрались заявиться к нему на чай в белых одеяниях
и в масках... Но, придя к молодому депутату в сопро-
вождении своих подруг, Мария, охваченная нервным
возбуждением, допускает ошибку — предстает перед
ним без маски. Она разоблачена, у нее нет больше
никакого прикрытия. И тут склонность к экстрава-
гантным выходкам берет верх, к тому же у девушки
наверняка голова пошла кругом при виде холостяц-
кой квартирки Поля — снова, уже не впервые, Мария
полностью теряет контроль над собой. Она прыгает на
постель, карабкается на кресла, на стены, вытряхивает
из ларцов серебряную посуду... Возможно, ей кажется,
что лучше показаться ребячливой дурочкой или сойти
за сумасшедшую, чем выглядеть бесстыдной особой.
Но уже к вечеру Мария затрудняется объяснить сама
себе, что на нее нашло. Она охвачена угрызениями,
всячески корит себя.
Это, впрочем, не мешает ей нанести Полю де
Кассаньяку второй визит, опять с эскортом подруг. На
сей раз все маски остаются на своих местах. Депутат,
со своей стороны, хоть и знает в точности, кто перед
ним, изображает неведение. Благодаря этому можно
позволить себе более дерзкую игру. Сначала Поль де
Кассаньяк обменивается с гостьями двусмысленными
63
репликами, скабрезными намеками, потом заходит еще
чуть дальше — предлагает шаловливый конкурс красоты.
Подобно всем бонвиванам «прекрасной эпохи», «про-
шедшей под знаком черных чулок и шелеста юбок, он
ликует при виде дамской туфельки, теряет голову, раз-
глядев щиколотку, и молит о пощаде, обнаружив икру».
Стало быть, Поль де Кассаньяк усаживает перед собой
пятерых замаскированных дам и просит их открыть свои
ноги до колен. Он созерцает их, сравнивает и, разумеет-
ся, присуждает первый приз маленьким ножкам Марии,
не преминув несколько раз облобызать их...
Но Поль де Кассаньяк, как бы ни волновала его
Мария, в конце концов женился на другой. Тогда
девушка, больно задетая, влюбленная сильнее, чем
могла подумать, прибежала к депутату и бросилась ему
на шею, он же, опьянив ее поцелуями в губы и ласками,
не поскупился на излияния братской любви. Она-то
сама, эта юная русская, замужем так и не побывала. В
некотором роде это стало драмой ее жизни, хотя, что
верно, то верно, мысль о браке ей претила. «Мне —
выйти замуж, делать детей! Но на это способна любая
прачка. Чего же я хочу? О, вам это хорошо известно:
мне нужна слава». Мария признается, что стремится к
одному, об одном мечтает — стать художником, заво-
евать признание, известность, восхищение. При этом
она не лишена таланта, училась в Академии живописи
и ваяния, основанной в Париже Родольфом Жулианом.
Но Мария сознает трудность своего положения: то, что
она женщина, — препятствие на пути к славе: «Я бы
желала быть мужчиной. Я знаю, что могла бы кое-чего
добиться, но куда, по-вашему, можно дойти, когда на
тебе юбки?»
Стало быть, только блестящий брак мог бы придать
ей респектабельность, обеспечить почести, которых
она так жаждала, и смыть «ужасный позор», пятнавший
ее семью. Башкирцевы и впрямь, хотя происходили
из знатного русского рода, вконец утратили уважение
64
общества. Из-за череды скандалов и судебных про-
цессов дурная молва шла за ними по пятам. Выходя из
храма после мессы, почтенные прихожане старались
обойти их стороной. Отец Марии развелся с женой.
Ее мать, большая кокетка, «авантюристка», оконча-
тельно осрамилась, преследуя своими упорными заи-
грываниями царя. Ее дядя Жорж, обожаемый одними
и ненавидимый другими, снискал себе сатанинскую
репутацию. За ним гонялась полиция, он был азарт-
ным игроком, неукротимым пьяницей, завсегдатаем
публичных домов.
Все надежды снова подняться в глазах общества
семья возлагала на маленькую Марию. Ее воспиты-
вали, словно будущую королеву, обожаемую всеми
домашними. Разве гадалка не предсказала ей, что при-
дет день, когда она станет «звездой»? Во всяком случае,
ее мать, которая после истории с царем так никогда
и не оправилась от поражения, убеждена, что Мария
выйдет за герцога или какого-нибудь принца.
Таким образом, если юная русская отчаянно флир-
тует, она это делает не только ради удовольствия или
забавы. Еще и по необходимости. Мария любой ценой
хочет выйти замуж, но таких козырей, как богатое
наследство или престижные связи, у нее нет, ей при-
ходится пускать в ход свой единственный джокер —
очарование, обольстительность. Ее красота и живой
нрав сводят мужчин с ума, она знает это. Вот и наде-
ется найти себе жениха знатного и богатого, который
вытащит ее из грязи, «очаровательного, свободного и
независимого принца, который придет и положит к ее
ногам свою корону и свое сердце». Избрав такой образ
действия, столь безнадежный и столь расчетливый,
Мария тем самым опередила свое время. Ведь она пре-
небрегает общественными, финансовыми, семейны-
ми условностями, которые все еще продолжают тяго-
теть над институтом брака. Ею владеет честолюбивое
намерение превратить обольстительность и страсть в
3 История флирта
65
решающий, неопровержимый довод. Она хочет, чтобы
ее избрали ради нее самой, невзирая на все прочее. А
если прекрасный и столь долгожданный принц медлит
явиться и освободить ее, она возьмет инициативу на
себя и будет бороться, чтобы завоевать его.
Сначала Александр де Лардерель, потом Поль де
Кассаньяк, и вот в 1875 году девушка останавлива-
ет свой выбор на Эмиле д’Одифре, аристократе из
Ниццы, чье семейство разбогатело на торговле сукном.
Чтобы привлечь его внимание, она разгуливает по ули-
цам Ниццы в маскарадном костюме, потом разыгры-
вает перед ним комедию юной девической влюблен-
ности. Она краснеет, она позволяет пожимать ей руку
во время танца. Но Эмиль д‘Одифре, уже связанный
помолвкой, упорно воздерживается от брачного пред-
ложения. Да еще однажды июльским вечером 1875 года
завлекает Марию в безлюдное место, где путем загадоч-
ных намеков, рукопожатий и многозначительным мол-
чанием дает понять, что любит ее. И предлагает ей —
тоже «недомолвками» — стать его любовницей. Какой
ледяной душ для Марии, какое унижение! Девушка
внезапно осознает, что д’Одифре играет с ней! Русская
красавица, аристократка, о чем ему дали понять без
слов, была для него девушкой, годной для флирта, но
не для брака. Обиженная Мария собирает вещички и
вместе с матерью отбывает в Рим. Там она рассчиты-
вает продолжить свои занятия живописью, но также
надеется подыскать хорошую партию, расквитавшись
тем самым за нанесенное оскорбление.
Вскоре и повод представляется. Однажды вечером
в театре Мария встречается взглядом с мрачным кра-
савцем — графом Пьетро Антонелли. На протяжении
всего спектакля он не переставал искоса поглядывать
на Марию, однако подойти к ней не отважился. За этим
дело не стало! Мария, пользуясь тем, что в Капитолии
по случаю карнавала состоялся бал-маскарад, скрыла
лицо под маской и снова взяла инициативу на себя.
66
Подойдя к нему в маске, она завела беседу так, чтобы
подвигнуть его признаться, что он влюблен в «даму в
белом». Пьетро узнал девушку. Он похитил у нее пер-
чатку и поцеловал ей «левую руку, совсем голую». Эта
маскарадная игра, поцелуй, похищенный так галантно,
праздничная атмосфера карнавала придали приключе-
нию особую пикантность, и Мария на миг поверила,
что вправду влюбилась. Он же, сходя от нее с ума,
осыпал ее цветами, готов был вцепиться в глотку кава-
лерам, пытавшимся пофлиртовать с ней, и подчинялся
ее малейшему капризу: не только жадно глотал фиалки
из ее букета, но даже съел ее шелковую ленту!
Карнавал закончился, но эйфория девушки еще про-
должалась некоторое время. Во время верховой прогул-
ки по сельской местности в обществе Пьетро Мария,
одетая в платье, «всюду облегающее», во все горло запе-
ла реквием. Внезапно ее лошадь понесла. Молодой
итальянец устремился вслед и спас ее от смертельного
падения. Снова показал, что любит ее! Теперь у Марии
не оставалось сомнений: Пьетро — живое воплощение
прекрасного принца ее грез. Но назавтра ее спаситель
поел чесноку, и мечта увяла. Вскоре Мария уже обна-
руживает все мелкие недостатки того, в ком еще вчера
видела своего героя: он вялый, малодушный, безволь-
ный. Он ее раздражает.
Разочарованная, отрезвевшая, обольстительница
Мария тем не менее продолжает свою игру. Ведь Пьетро,
при всех недостатках, женихом был бы отменным: он
знатен, богат и, главное, это отпрыск влиятельного
римского семейства, близкого к Ватикану. На самом
деле Мария совсем не уверена, что хочет замуж за этого
Пьетро, но «в моем положении, — пишет она, — нельзя
ни отвергать, ни гнать прочь людей, которых я способна
выносить, ведь никто не знает, что может случиться,
надобно иметь запасной выход. Вот это уж поистине
мелочно и подло! Но я вынуждена поступать так. Не
считаете же вы, что будь я девицей из высокопоставлен-
67
ного семейства, имеющей иные преимущества, помимо
своего лица, я снизошла бы до подобных расчетов? Вы
прекрасно знаете, что нет. Но ведь у меня в конечном
счете ничего нет, кроме моего тела».
Именно свое тело Мария вскоре и поставит на кон.
Ибо Пьетро, проявлявший такую предупредительность,
внезапно стал куда уклончивее. Его семья, наведя
справки о Башкирцевых, решительно воспротивилась
этому браку, не желая даже слышать о подобной воз-
можности. Подобного вето достаточно, чтобы заново
воспламенить угасшее увлечение Марии. Решив, что уж
на сей раз свое возьмет, она ставит на кон самое себя,
готова отчасти поступиться собственной персоной. Она
разрабатывает целую «систему» обольщения, пускает-
ся в «расчеты», изобретает «комбинации», только бы
победить отчуждение Пьетро. В надежде вскружить ему
голову, свести с ума и тем самым придать молодому
человеку силы для противостояния воле родителей,
Мария идет на притворство, ломает комедию и, не
испытывая подлинного наслаждения, позволяет ему
кое-какие маленькие ласки.
Пьетро же, со своей стороны, ведет совсем другую
игру. У него не хватает духу противиться решению семьи,
он даже не уверен, что хотел бы взять в жены настолько
разбитную, с такими причудами девушку, как Мария.
Но вместе с тем он сгорает от желания и пытается, уж
коли нельзя сделать из нее свою любовницу, добиться
как можно больших интимных милостей. Таким обра-
зом, между молодыми людьми разыгрывается жесткая
партия: каждый пытается хитростью получить от другого
то, чего партнер не намерен дать.
И конечно, именно Мария мало-помалу сдает пози-
ции. Ибо Пьетро непрестанно наглеет. Он выражает ей
свое вожделение «взглядами, сама пылкость которых
оскорбительна, попытками то пожать руку, то коснуть-
ся ноги». Вскоре ему удается принудить Марию ко все
более интимным ласкам. Однажды вечером он надолго
68
припал губами к ее «бесстыжей правой руке». Потом
он обнял ее за талию и легонько чмокнул в правую
щеку. А поскольку Мария открыла ему свои объятия,
Пьетро облапил ее и уже решительнее поцеловал в
шею. Девушка по-прежнему не оказывала никакого
сопротивления, и он дошел до того, что долгим поце-
луем впился в ее губы.
Увы! — сетует Мария, смекая, что молодой человек
воздерживается от брачного предложения. «Никак не
выскажется ясно». Все только прячется «за уклончи-
выми речами о безразличных предметах». Перед лицом
Пьетро юная русская испытывает смешанные чувства
досады, ярости и смятения. «Что это за любовь такая? —
недоумевает она. — Он ничего для меня не делает, этот
Пьетро. Даже мизинцем не шевельнет. Все делаю толь-
ко я сама. Это нелепость... никогда ни о чем подобном
не слышала, я ничего не понимаю. Хочет он меня или
не хочет? Мне надо знать это, а уж я, разумеется, воль-
на согласиться или отказать».
Замешательство, в которое ее приводит образ дей-
ствий Пьетро, усугубляется угрызениями совести.
Мария сама дивится бесстыдству своего поведения,
тому, что позволяет Пьетро все эти ласки. Пытаясь
обрести душевное равновесие, она уговаривает себя,
будто доходит до предела, который сама по своей воле
наметила, а уж дальше ни шагу. «Пока юность не пре-
ступает границ благоразумия, ей надобно предоставить
свободу. Но кроме сурового рассудка, нужна и малая
толика непринужденности, беспечности, иначе жизнь
стала бы слишком жесткой, слишком однообразной».
Вряд ли эти принципы, внушаемые себе самой,
впрямь успокаивают Марию, и она пытается подыскать
другие оправдания своим поступкам. Так, 13 мая 1876
года она, только что выйдя из кареты, где дозволила
кавалеру «вульгарно» касаться ее ноги, записывает: «Я
сказала себе следующее: так или иначе, о том, что я там
делала, не знает ни одна душа, это не оставило никакого
69
следа, не причинило ущерба, а жизнь так коротка и так
редко бывает прекрасной, что надобно брать от нее все,
что можешь. К тому же я в такие моменты тупею: мой
ум, проницательность, память, гордость — все в полней-
шем затмении». Тем не менее девушка дает себе слово
впредь не распускаться, держать ситуацию в своих руках.
В том, что это благочестивое намерение осталось
нерушимым, позволительно усомниться. Однажды
вечером Пьетро теряет контроль над собой, распален-
ный нескончаемыми ласками и лобзаниями, которые
расточает ему Мария. Уже на пороге прихожей он
вновь пускается в излияния страстной любви и крепко
сжимает ее в своих объятиях. Мария счастлива — она
чувствует, что он «весь трепещет». Девушка не смеет
пошевелиться, хоть слово проронить — так ей боязно
спугнуть очарование. Но тут Пьетро, увлекаемый свои-
ми чувствами, преступает границы настолько, что этого
она уже никак не может стерпеть. «Этот человек, неж-
ный, как сам Иисус, — пишет Мария, — привлек меня
еще ближе, и я почувствовала его руку, скользящую по
моему платью таким манером, что я отпрянула, будто
громом пораженная». Она с силой отталкивает его и,
«охваченная страхом, стыдом и гневом», заявляет, что
не хочет его больше видеть.
Тем не менее назавтра молодой человек является к
Марии с визитом. И снова уверяет ее в своей любви. В
тот же вечер Мария увлекает его в укромное место, на
потайную лестницу. На сей раз молодой человек дер-
жится сурово и нежно. Он преклоняет колени, протя-
гивает ей руку. Просит позволенья коснуться ее уст и
приникает к ним томным поцелуем. Подыгрывая ему,
Мария «сжимает его голову ладонями, целует в лоб, в
глаза, в волосы», но все это «скорее ради соблюдения
формы, чем для чего иного». Она забавляется этой
игрой, разыгрывает комедию «проникновенной влю-
бленности, пьянящей, вдохновенной, строгой и тор-
жественной». Но чтобы завоевать Пьетро, этого недо-
70
статочно: когда, возвратясь в Ниццу, девушка шлет
молодому человеку письмо, оно остается без ответа.
Таким образом, Мария вела со своим римским обо-
жателем рискованную игру, шла ва-банк и снова поте-
ряла все. Не только шанс выйти замуж, но и доброе
имя. Она испытывает чувство вины, стыдится, что
«осквернила» свои губы, которые теперь «грязны, как
после поездки по железной дороге длиной в целые
сутки». Она снова и снова упрекает себя: «Беспутные,
вздорные губы целовали мои руки, мои уста, разврат-
ные, бесчестные руки сжимали мою талию», — сетует
девушка. «Никогда себе не прощу своего безумного
поведения, — изводится она, — нет никакого оправда-
ния этой слабости, за которую я расплачиваюсь столь-
кими сожалениями».
Но может быть, все не совсем так и она еще простит
себе эти шалости. К тому же, устав себя грызть, Мария
дает волю возмущению, в ее сознании зреет отказ от
двойной морали. В конце-то концов, спрашивает она
себя, «чего ради быть такой уж архичистой, сверхбла-
горазумной? Где тот мужчина, который заслуживал бы
всего этого? Кто это оценит? И разве не жестокое уни-
жение — отдать всю себя нетронутой мужчине, потре-
панному и залапанному множеством рук, который,
целуя вас, будет думать о способе, каким он вас целует,
умело используя плоды зрелого опыта, приобретенного
длительными упражнениями?».
Но если Марии удается достигнуть таким образом
примирения с собой, общество Ниццы не отличается
подобной терпимостью: оно не намерено прощать ей
ее многочисленные проделки. Девушка вконец ском-
прометирована, ее флирт с Полем де Кассаньяком год
спустя — не более чем лишнее «пятно» на ее репутации.
Вскоре все уже считают ее «трюкачкой» и приписывают
ей «приключения самого решительного рода».
Стало быть, хотя Мария опередила свое время, ее
настигли условности и неписаные законы той эпохи.
71
Ей так и не суждено обрести ту престижную, выгод-
ную и блестящую партию, которую она так безнадежно
искала. Правда, князь-славянин Суццо, безумно влю-
бившись, в 1880 году просил ее руки. Но девушка, счи-
тая его состояние недостаточным, а ум посредствен-
ным, с презрением отвергла его. Да еще хлестнула на
прощанье злой фразой: «Я не люблю вас, извольте раз-
богатеть, ограбьте банк или ступайте домой и пустите
себе пулю в лоб!»
Начиная с 1878 года, поняв тщетность своих матри-
мониальных исканий, девушка решает полностью
отдаться живописи, сделать карьеру. Она работает что
было сил, выставляется, газеты начинают говорить о
ней. Но время снова догоняет ее. Дни Марии сочтены.
Она уже давно больна туберкулезом. В том же 1878-м
недуг дает о себе знать, и с тех пор состояние боль-
ной только ухудшается, несмотря на многочисленные
попытки подлечиться то в Бад-Зодене, то в Дьеппе. Она
охвачена протестом, впадает то в отчаяние, то в ярость.
Но гнев еще никогда не оказывался сильнее смерти.
Мария покидает этот мир в 1884 году, ей двадцать пять,
и она все еще девственница...
Клара Малъро, или Флирт как эксперимент
Если Мария Башкирцева фигура в известном смысле
трагическая, то Клара Мальро, другая мастерица флир-
та, также обогнавшая свою «прекрасную эпоху», одно-
временно и очень похожа на несчастную художницу, и
весьма от нее далека. Сходство в том, что, подобно юной
русской, Клара тоже происходит из иностранного, в
ее случае немецко-еврейского семейства. В девичестве
она звалась Кларой Гольдшмидт. Осенью 1879 года, в
самый разгар дела Дрейфуса, она жила то в Париже, то
в Магдебурге и обучалась на двух языках одновремен-
но. Такая культурная двойственность придала ей, как и
Марии, своеобразие и развила критический склад ума.
72
Отсюда присущая ей редкая независимость мысли. С
отроческих лет Клара осознает себя бунтаркой и вос-
стает против обычая, предоставляющего мужчинам сво-
боду, в которой отказано женщинам. Вместе со своей
подругой Лизбет, также иностранкой, она издевается
над покорностью девиц, с которыми они воспитыва-
ются в частном коллеже Святой Клотильды в Париже.
Эти овечки, принимающие без вопросов все, что им ни
скажут, — «что Людовик XVI был святым человеком,
что Римский Папа непогрешим, что китайцы скармли-
вали своих детей свиньям, — им место в XVI веке, там
им суждено выходить замуж, размножаться и умирать».
Совсем как Мария Башкирцева, Клара принадле-
жит к тем немногим девушкам из привилегированных
кругов, которые до брака отваживались на поступки,
противные понятиям о девичьей стыдливости: поце-
луи, кое-какие ласки. Но в свои флирты — и в этом она
отличается от Марии Башкирцевой — Клара пускает-
ся в совсем ином душевном состоянии, нежели юная
русская. Ей несвойственны смятение, муки, приступы
уныния, терзавшие Марию. Хотя отцу Клары прихо-
дится работать, чтобы прокормиться, ее семья избав-
лена от всех материальных трудностей и не замарана
никаким скандалом.
Если эта девушка флиртует, то не затем, чтобы взять
реванш, а ради самой игры, из любопытства и еще — как
будет со многими ее сверстницами в XX столетии — пото-
му, что не желает отставать от двух своих лучших подруг.
Ее подстрекают к флиртам Лизбет, которая на год старше,
и особенно Одетта. Коротко стриженная Одетта с ее кур-
чавыми прядками, румяными щеками и синими глазами,
с ее задорным носиком и вишневым ртом, с ее высокими
каблуками и прозрачными чулками (притом с многозна-
чительными ажурными вставками по бокам). Одетта, «чье
тело к пятнадцати годам окончательно сформировалось,
явив собою непреходящий вызов», благодаря полному
отсутствию покорности и религиозной веры была в глазах
73
Клары воплощением «ослепительно свободной женщи-
ны века вольнодумства». Эта девушка, как вспомина-
ла впоследствии Клара Мальро, «танцуя, так и льнула
к молодым самцам», а при случае могла и уединиться с
юношей в будуаре. В свое время крайне шокированная
поведением Одетты, Клара запомнила также, как однаж-
ды оставила ее наедине со своим братом. «Они оба знали,
что я нахожусь в соседней комнате. Я различала только
их шушуканье и звуки, которые могли быть приглушен-
ным смехом или шумом легкой борьбы. Чуть погодя она
вышла из комнаты сильно раскрасневшаяся, слегка рас-
трепанная и очень довольная: “Ну да, я флиртовала с
твоим братом”».
Когда ей случалось представлять себе этот их флирт,
вспоминала потом жена Андре Мальро, она «задыхалась
от ужаса». Однако такое бунтарство Одетты, «как бы оно
ни было примитивно, по размышлении казалось менее
отвратным, чем кроткая покорность прочих сверстниц».
Вот почему, хотя Одетта и не агитировала подруг, Клару,
равно как и Лизбет, которая тоже сперва «фыркала»,
мало-помалу опьянил этот «воздух свободы».
Вступить на этот путь вслед за Одеттой для Клары
оказалось тем легче, что ее старший брат Морис, кото-
рому как-никак поручили присматривать за ней, тоже
подстрекал ее быть посмелее. Однажды вечером на
авеню Шале, где они развлекались в компании юно-
шей и девушек, этот старший брат и его приятель
Марсель решили посвятить в секреты любовной науки
двух невинных простушек, какими в ту пору еще явля-
лись Клара и Лизбет. «Дело было во время танца, —
рассказывает Клара Мальро. — Морис склонился к
Лизбет, разжал ей губы и зубы и засунул свой язык
туда, где, как она считала, располагались ее сугубо
приватные владения. Это полунасилие показалось ей
омерзительным. Она оттолкнула моего брата, сплю-
нула, утерлась носовым платком. Потом поспешила
ко мне, чтобы поведать о том, чему она только что
74
подверглась, притом ее брало сомнение: неужели это
вправду обычная практика? Подробности, которые
она мне пересказала, вызвали у меня ужас и любопыт-
ство — она толковала о толщине языка, шарившего у
нее во рту, подобно какой-то вязкой массе, изыскания
которой не могли вызвать ничего, кроме тошноты.
Я верила ей, но соображала про себя, что было бы
довольно странно, если бы мой братец оказался изо-
бретателем столь диковинного жеста. А стало быть,
именно об этом жесте идет речь в романах, когда там
говорится о поцелуях в губы».
Едва Клара успела приготовиться к этому «дико-
винному жесту», как настал ее черед подвергнуться
аналогичному испытанию огнем. Ведь молодые люди
условились произвести свои эксперименты по ини-
циации одновременно. Во время следующего танца
Марсель, смеясь, сообщил Кларе, что ее брат только
что поцеловал Лизбет, и осведомился, что она сделает,
если он поступит так же. Девушка с вызовом отвечала,
что сумеет себя защитить, но, если ему все же удастся
поцеловать ее, она позволит ему вытворять что угодно.
«Я не хотела, чтобы Марсель целовал меня, но ждала,
что он сделает это и, как знать, еще что-нибудь похле-
ще, — признается Клара Мальро. — Вместе с тем я
была вполне готова к самозащите и полагала, что моя
бдительность на высоте требований момента, но тут
он, проходя мимо телефонной кабинки, толкнул дверь,
тотчас же ее за нами закрыл, так что мы оказались
заперты вдвоем в темной нише. Он сначала прижал
меня к себе крепче, чем в танго, а потом запрокинул
назад, перегнув через свою руку. Из-за такого смеще-
ния моего центра тяжести я вдруг почувствовала, что
сама себе не принадлежу. И примирилась с тем, что
сейчас произойдет, да, я была согласна и на большее,
на то, чего не случилось. Поцелуй состоялся — и был
не так уж плохо воспринят. Марсель отпустил меня, и
я помчалась к Лизбет».
75
«Толщина языка», «вязкая масса», «центр тяжести»...
В своих мемуарах Клара Мальро вспоминает этот пер-
вый флирт холодно, отстраненно, почти в тоне науч-
ного исследования. Ее приобщение к флирту далеко от
той страстности, взбалмошной капризности, драматич-
ности, что свойственны Марии Башкирцевой, — ею
владеет чуть ли не дух эксперимента. Клара позволяет
Марселю поцеловать ее не в силу романтической при-
вязанности к нему, а из чистого любопытства, «чтобы
попробовать», как станут говорить позже. И еще пото-
му, что она принимает участие в коллективной игре,
своего рода ритуале инициации.
Приняв поцелуй, Клара не корит себя за бесстыд-
ство, хотя все же чувствует, что немножко замаралась.
Она ограничивается тем, что анализирует ситуацию,
хладнокровно, с абсолютно ясной головой обсуждая
ее с Лизбет. Перед подругой она изображает, будто
испытала такое же отвращение, чтобы та не вообрази-
ла, будто она ее предает: Клара хочет оставаться с ней
в одной фазе. Но в глубине души она знает отныне,
что «ей уготован еще один жест» и надобно заранее
«приноровиться к нему в воображении». Тот поцелуй
видится ей «чем-то вроде прообраза полного слияния»,
он если и не открыл для нее тайну наслаждения, то дал
«уверенность, что оно существует».
Когда случай представляется снова, Клара не упуска-
ет его. На сей раз она одна, но сильна уже пережитым
опытом. В Карлсбаде, на водах, девушка затевает легкий
флирт с молодым венгром Имреди Аламером. В продол-
жение двух недель, что они там проводят, он не отходит
от нее, Клара чувствует, что нравится ему. За несколь-
ко дней до отъезда он начинает настаивать, чтобы она
позволила поцеловать ее. Но «это было отнюдь не просто,
мы никогда не оставались по-настоящему наедине, тем
паче что Поль, мой младший брат, любил информиро-
вать мою мать о том, что я делаю, даже если она его не
просила». Сущий «сторожевой пес», иронизирует Клара.
76
Чтобы избавиться от его присутствия, девушка не находит
лучшего средства, чем подкуп: она выдает ему пятьдесят
сантимов — сумму, для ее бюджета более чем солидную.
Но тут Клару ждет двойное разочарование: и поце-
луй Имреди оказывается «не настоящим», и брат доно-
сит на нее матери. Но девушке все же удается на миг
возвратить себе то, чего она искала: «смятение оттого,
что мое тело опирается на руку мужчины, а его тело в
это время склоняется над моим, наши лица сближают-
ся. Что до всего прочего, мне пришлось еще потерпеть,
помечтать об этом несколько лет...»
Как видим, юная Клара Гольдшмидт, не продвину-
лась по долинам и взгорьям «Карты Нежности», фигу-
рировавшей в старых романах, так далеко, как Мария
Башкирцева.
Она не ввязывается в такие опасные игры, на какие
шла русская девушка. Тем не менее ее эксперименты
в области флирта ныне представляются нам точным
прообразом того, чем станет любовная игра в XX веке:
постепенным экспериментальным приближением к
любви и одновременно — групповым развлечением,
испытанием, обязательным для подростков.
Однако в «прекрасную эпоху» все обстоит пока что
иначе. Девичий флирт еще не воспринимается как
любовный язык, присущий юности. Он, напротив, при-
ближен к играм соблазна, возникающим между замуж-
ними женщинами и женатыми мужчинами. К некой
форме жеманного заигрывания — это, так сказать, свет-
ский флирт, или «грешок порядочных женщин».
СВЕТСКИЙ ФЛИРТ,
«ГРЕШОК ПОРЯДОЧНЫХ ЖЕНЩИН»
В «прекрасную эпоху» появление слова «флирт» с его
непривычным чужеземным звучанием безукоризнен-
но соответствует такому историческому феномену, как
77
возникновение в привилегированной общественной
среде новых форм воспитания чувств. То, что волнует
умы, удивляет, подчас шокирует и оправдывает употре-
бление этого непереводимого словечка, — это именно
перемены в манерах девиц, их более оживленное, чем
полвека назад, более дерзкое и любознательное поведе-
ние. Это игра в обольщение, насквозь двусмысленная,
которой молодые люди и девицы из высшего общества
отныне предаются за спиной у дуэний.
Однако замужним дамам и женатым мужчинам,
разумеется, с незапамятных времен знаком этот язык
улыбок, взглядов, мимолетных волнующих прикосно-
вений и двусмысленных намеков. Эта легкая, ни к чему
не обязывающая и ничем не кончающаяся игра давно
стала достоянием взрослых. Они ведь тоже не прочь,
так сказать, «пошутить», «пожеманничать». Женщины
уже много столетий как замечены в том, что им часто
присущ грех «кокетства», тщеславное желание нравить-
ся. Мужчины, со своей стороны не имея намерения
обязательно покорить сердце дамы, порой неожиданно
для себя рассыпаются в галантных любезностях, начи-
нают «строить куры».
Так вот, в «прекрасную эпоху» и эта старая, как
мир, любовная игра в буржуазной среде тоже стала
именоваться новым словом «флирт». Оно не сходит с
языка завсегдатаев светских салонов. Это слово охотно
повторяют, им забавляются. Его превращают в назва-
ние пьес, романов, газет. Ему дают многочисленные
истолкования, как юмористические, так и поэтические.
Флирт — это «смутное желание, которое сперва парит
в воздухе, потом тает», — изощряется газета «Пари-
флирт». Им «любовь или начинается, или заканчивает-
ся». «В нем нет ничего, кроме легких нежных касаний».
Для других авторов, как, к примеру, для романиста
Поля Бурже, флирт — скорее «акварельный набросок
любви», «искорки шампанского на дне бокала, где вина,
быть может, ни капли — одна пена». Так, по крайней
78
мере, он высказывается о нем в трактате «Физиология
современной любви». А может быть, это, напротив,
«пустой бокал, который женщина протягивает муж-
чине, изнывающему от жажды», как пишет А.Монье-
Виссок в своей книге «Флирт: Силуэты заграничных
девиц». Занесенный модным поветрием, полюбивший-
ся светской публике, термин «флирт», необычный и
обжигающе новый, заменил слова, уже отягощенные
долгой историей и отшлифованные временем, или, по
крайней мере, составил им конкуренцию.
Идет ли здесь речь просто о феномене моды? Ведь у
слов есть своя собственная жизнь. Порой у них вырас-
тают крылья, тогда они взлетают, освободившись от
бремени своего реального значения, готовые призем-
ляться то тут, то там. Однако слова имеют еще и свои
потаенные связи. Узы, что они сплетают, их взаимные
притяжения, сближения, происходящие с ними, зача-
стую наполняются глубоким смыслом, и не без причи-
ны. Они раскрывают наши секреты, в них отражается
часть правды о нас.
Так, если в «прекрасную эпоху» термин «флирт»
подразумевает одновременно новый стиль воспитания
чувств у девушек и игру в обольщение между замужни-
ми женщинами и женатыми мужчинами, то совпадение
это не случайно. Скорее, напротив, закономерно, ведь
как в одном, так и в другом случае эта любовная игра,
насквозь двусмысленная, выдает одинаковое желание
нравиться, но также и сходные колебания, порождае-
мые теми же глубокими внутренними противоречиями.
И равным образом — те же искания, ту же лихорадоч-
ную, нескончаемую погоню за мечтой...
На весах чувств
Разумеется, девиц «прекрасной эпохи» от ее женатых
мужчин и замужних дам отделяет пропасть. В то время
79
как девушки были вынуждены довольствоваться лишь
грезами или флиртом, взрослые жили действительной
любовной и сексуальной жизнью. В судьбе каждой
молодой женщины брак становится величайшим пово-
ротным моментом. Он открывает перед ней врата пол-
ноценного любовного опыта, подлинного воспитания
чувств. Ей предстоит отныне познать все: физическую
близость с мужчиной, становление взаимоотношений
супружеской пары, материнство. Женщина более не
находится в том непроявленном, пустом состоянии,
какое остается уделом девушки. Она обретает новый
статус хозяйки дома, супруги, матери.
Но, несмотря на все это, положение женатых муж-
чин и замужних женщин подчас странно приближается
к тому, в каком находятся девицы. Подобно последним,
взрослые часто тоже полны противоречий. Они зажаты
в тиски своих желаний, сожалений, неутоленных грез
и моральных запретов, хотя для них речь идет уже не
о сохранении чистоты, а о соблюдении верности. Это
требование в «прекрасную эпоху» куда жестче по отно-
шению к женщине, нежели к мужчине. Как суды, так
и общественное мнение намного терпимее относятся
к неверному мужу, чем к жене, которая «согрешила».
Ее, правда, не отшвыривают на обочину общественной
жизни, как девушку, потерявшую цветок невинности.
Но ее поведение осуждается.
Это противоречие, эта борьба между желанием и
страхом может разрешаться по-разному. Для многих
женщин на весах чувств долг перевешивает. Любовь
к супругу, чувство приличия или сила нравственного
чувства побуждает их рассматривать ситуацию совсем
иначе. Тогда верность в браке оказывается непоколеби-
мой. Переступить черту такая женщина способна лишь
в области грез.
В противном случае чаша весов может вполне опре-
деленно склониться в сторону желания и наслажде-
ния. Тогда замужние женщины и женатые мужчины
80
пускаются в любовные авантюры, идут на измену. Они
решаются превратить свои мечты в реальность, пусть с
риском. Они испытывают трепет, переживают страсть,
но им приходится также выносить крики, слезы, сцены,
упреки, сомнения морального плана, угрызения совести.
Но что происходит, если чаши весов уравновешены?
Если жажда приключения так же сильна, как страх?
Если супружеская любовь не исключает вожделения к
другим мужчинам, другим женщинам? Если, обузды-
вая свои плотские искушения, человек счастлив, но не
вполне? В подобном случае так же, как в положении
девушки, раздираемой между любопытством и стра-
хом, выход остается один — игра. Замужние женщины
и женатые мужчины решаются забавляться обольще-
нием, но «понарошку», не стремясь к взаправдашним
победам. Они блюдут свои супружеские обеты, но
позволяют себе немного пошалить, побалансировать
на грани. Подобно девушкам, они выражают свое жела-
ние, вместе с тем маскируя его. Они дерзают, потом
идут на попятный, прибегают к уверткам, двусмыс-
ленностям, все у них на полутонах. Одним словом,
они верны, но позволяют себе маленькую иллюзорную
компенсацию, игровой намек на измену, то есть флирт.
Игра зеркал
«Случалось ли вам, — пишет Поль Бурже, — наблю-
дать, как в гостиной молодая женщина увлекает
какого-нибудь пожилого мужчину или юнца в уголок
чуть поодаль от прочих, где стоит диван в чехле или
придвинутое к стене кресло? Своей обнаженной рукой
она легонько касается рукава его черного костюма. Ее
нога в ажурном шелковом чулке нервно подрагивает,
опираясь на немного потертую подушечку. При каж-
дом движении ее веера, украшенного длинными шел-
ковистыми перьями, мужчину обдает сладкая волна
аромата, исходящего от собеседницы — от ее нежных
81
плеч, от ее волнующегося платья, от ее волос, в которых
переливаются драгоценные камни.
Она беседует с ним в этом укромном уголке гости-
ной, тихим, задушевным голосом, словно наедине. Что
она ему говорит? Что он отвечает? Она смеется, теперь
можно полюбоваться ее зубами — красивыми, белыми.
Ее глаза блестят, выдавая легкое опьянение самолю-
бием, заметно также физическое удовольствие, пере-
полняющее мужчину, на которого обратила внимание
красивая женщина».
Как и во флирте девушек, здесь пока еще нет ниче-
го, кроме двусмысленности, мимолетных прикоснове-
ний, создающих особое настроение. Однако эта сия-
ющая молодая женщина уже не находится, подобно
девицам, в фазе ученичества. Решающий мыс она уже
обогнула и на всех парусах плывет к зрелости. Но нет
сомнения, что все это ее определенно тревожит и дела-
ет уязвимее — не без того. Вдали, на горизонте, уже
чуть заметно различается пора увядания. Поэтому ей
приходится все время доказывать, что она не потеряла
даже малой толики своей свежести, своего очарования,
что по-прежнему может пленять сердца. Ее партнер по
флирту, включаясь в игру, возвращает ей благоприят-
ный образ, какого она ждет, одновременно убеждаясь
в собственной способности обольщать. Таким образом,
каждый служит для другого льстивым зеркалом, одно-
временно созерцая в нем свое собственное отражение.
Каждый играет две роли — он разом и Нарцисс, и
нимфа Эхо.
Эта игра зеркальных отражений, что завязывается
между двумя флиртующими, еще сложнее, чем кажет-
ся. Ведь она вдобавок рикошетит, отзывается, отсве-
чивает в глазах третьих лиц. С отменным искусством
сочетая хвастливую показуху и мнимую скромность,
светская прелестница и ее кавалер якобы стремятся
не привлекать внимания, тут-то и показывают себя
во всем блеске. Притворяясь, будто прячутся, они
82
тем вернее добиваются, чтобы за ними подглядыва-
ли. Забиваются в укромный уголок, оставаясь на виду
у всех. Они устанавливают между собой и прочими
гостями дистанцию, которая умело рассчитана, с тем
чтобы позволить всякому внимательному наблюдателю
уловить и расшифровать малейшие знаки, показываю-
щие, что здесь происходит флирт: легкий трепет веера,
подрагиванья стопы, что опирается на подушку, звон-
кий смех женщины, сверкание глаз ее ухажера. Так же
как на театральных постановках, эти едва уловимые
проявления предназначаются зрителям в той же мере,
как самим актерам. В самом деле, когда занавес опуска-
ется, «через полчаса, когда пара распадется, всегда най-
дется кто-либо, чтобы подойти к даме и осведомиться,
скроив недовольную, снисходительную, игривую или
ироническую мину: “В этот вечер вы вдоволь нафлир-
товались, не так ли?”» Это комплимент, окрашенный
упреком, знак восхищения с примесью скромного
осуждения, фраза, в любом случае выражающая при-
знание обольстительности партнеров по флирту.
«Вторая жизнь»
И все же флирт не более чем игра зеркал, щекотка само-
любия. Он всего лишь тот цветок, роза или нарцисс,
который светские щеголихи и щеголи «прекрасной
эпохи», весьма озабоченные своим нарядом, «любят
пришпиливать к своему корсажу или лацкану фрака»,
как писали Ш.Боши и А. де Гроз в книге «Эволюция
любви». Она, эта маленькая шикарная деталь, подоб-
на заключительному штриху, подчеркивающему
безупречность туалета. К тому же эта любовная игра
предстает как выражение погони за недостижимым,
поиска абсолюта, в известном роде совершенства.
Та молодая светская львица, которую описал Поль
Бурже, — существо тонкое, чарующее, блистательное,
ее легко вообразить любящей и любимой, счастливой
83
в браке. Не похоже, чтобы она намеревалась ввязаться
в адюльтер. Она уже встретила своего прекрасного
принца, нашла туфельку по ноге. Тогда что ей нужно?
Верно, то же, чего ищут во флирте девушки, — урвать
клочок мечты. Выйдя замуж, эта молодая женщина
сделала свой выбор, определила свой жизненный путь.
Но, сделав это, она отказалась от других мужчин, дру-
гих историй, иных граней своей личности, о которых,
может быть, втайне тоскует. Вот эта Сандрильона и
тешит себя любовной игрой, гонится сломя голову за
всеми теми волшебными сказками, героиней которых
она могла бы стать. «Мечта — это вторая жизнь», —
сказал великий поэт-романтик Жерар де Нерваль.
Флиртуя, эта женщина на краткий миг превращается
в другую, любит другого. Для нее опять все возможно,
ей дано все перевернуть в своей жизни.
Это краткое переживание столь интенсивно, что
заставляет молодую женщину дрожать и смеяться от
счастья. Притом счастья разделенного, ведь ее пар-
тнер и сообщник тоже сияет от наслаждения. Женатый
человек, надо полагать, верный муж, но пылкий обо-
жатель женщин, он тоже ищет спасения в двусмыслен-
ности флирта, в эротике незавершенности. Он не затем
флиртует, чтобы, как этакий Дон Жуан, пополнить
коллекцию своих любовных побед. Нет, ему доволь-
но тех зеркальных бликов, что отбрасывают, искрясь
перед его глазами, жемчужины воображаемых приклю-
чений, ему нравится ловить их отсветы и переливы. Он
любуется, восхищается, грезит, не стремясь к облада-
нию. Его коже не дано сохранить отпечаток тела этой
женщины, но ее образ останется с ним, а потом память,
быть может, воскресит этот образ в его мечтаниях. По
сути же, всему быстро приходит конец, ведь сказано:
«полчаса спустя пара распадается». Химеры тают, все
снова входит в колею, реальность вступает в свои права.
Но в потемках душ ничто не мешает фантазиям про-
должать свою тайную жизнь...
84
От ФЛИРТА К АДЮЛЬТЕРУ
Все так, но переворот в жизни может и впрямь случить-
ся. Притом уже не в грезах, а в действительности. Ведь
игра может обернуться не обманчивой видимостью, не
мимолетной иллюзией, а внезапно открывшейся прав-
дой чувства.
Для замужних женщин и женатых мужчин флирт в
этом смысле — забава еще более рискованная, почва еще
более зыбкая, чем для молоденьких девиц. «Флирт —
это состояние неустойчивого равновесия, — подчерки-
вает Поль Бурже, — постоянно на грани срыва в ту или
другую сторону. Обычно флирт обрывается в пустоту,
но подчас и природа вступает в свои права», тогда флирт
становится прелюдией, первой ступенькой, ведущей к
адюльтеру. Моральные запреты, которые надо престу-
пить, чтобы достигнуть полной близости, тяготеют над
взрослыми людьми не так сильно, как над девственница-
ми — опасение нарушить табу и страх перед неизведан-
ным. В привилегированной среде «прекрасной эпохи»
сложилось негласное мнение, что женатому мужчине и
даже замужней даме позволительно иметь приключения,
но при условии, что благопристойная видимость соблю-
дена. Супружеские измены, хотя они осуждались и при-
нимали подчас драматический оборот, стали считаться
обычным делом. Романы, пьесы, водевили изобиловали
подобными сюжетами, сочинители снова и снова экс-
плуатировали эту тему.
Эту узкую демаркационную линию, эту зыбкую гра-
ницу между флиртом и адюльтером женатые мужчины
и замужние женщины могли использовать для своих
забав. Любовное баловство они умели превращать в
орудие, способное, к примеру, служить уже не только
цветком, подчеркивающим их красоту, но и шипом,
уколы которого будят в любимом ревность. Именно так
по примеру многих страдающих жен поступает героиня
очень популярной в ту эпоху комедии Мориса Эннекена
85
«Флирт для двоих», сочиненной в 1912 году. В этой
пьесе автор заходит дальше своих предшественников,
изображая флирт в шутовской манере. Женевьева три
года как замужем за дельцом Анри Детурелем. Молодую
женщину гложут сомнения, томит неотвязное предчув-
ствие, что рано или поздно муж оскорбит ее изменой.
Поэтому беспокойная супруга принимает превентив-
ные меры: заставляет мужа одновременно с брачным
контрактом подписать бумажку с дополнительным
условием: «Если когда-нибудь я изменю своей жене, я
даю ей право ответить мне тем же». Для вящей надеж-
ности Женевьева на глазах у мужа, нимало не скрыва-
ясь, флиртует с неким Орасом Гризолем, который вот
уже год от нее без ума. Недоверчивая супруга поощряет
настойчивые домогательства этого последнего, чтобы
еще пуще вскружить ему голову, Смотрит поклоннику
прямо в глаза. Своей подруге и наперснице Сюзанне
она объясняет, что делает это, поскольку желает «иметь
его всегда под рукой». Она его «хранит под спудом на
случай катастрофы».
Когда Сюзанна со слов своего мужа сообщает
Женевьеве, что Анри ей неверен, жена, считающая
себя обманутой, естественно, взывает к своему орудию
мщения. Орас, ее партнер по флирту, спешит к ней в
пижаме, с лицом, багровым от страсти, и аж припля-
сывает от нетерпения. Но Анри, супруг Женевьевы,
на самом деле всего лишь прикрывал адюльтер мужа
Сюзанны. Убедившись, что его жена готова привести
в исполнение намеченный план, он умоляет ее дать
ему час времени, чтобы он мог доказать свою невино-
вность. Итак, Орас незамедлительно препровожден в
спальню один, между тем как муж и жена объясняются
между собой в гостиной. Время от времени потенци-
альный любовник, когда мочи нет и дальше грызть
удила, просовывает голову в дверь и грозится: «Я так
киплю, что вот-вот взорвусь!» Разумеется, он крайне
смешон — просто шут гороховый.
86
Коль скоро Анри удается оправдаться, подозрение
в измене падает на мужа Сюзанны. Тогда Женевьева
самым что ни на есть непосредственным образом пред-
лагает подруге уступить ей своего обожателя, чтобы она
в свой черед могла расквитаться с мужем за обиду. Орас
Гризоль возмущен таким предложением, отказывается,
но в конце концов уступает из преданности Женевьеве,
а также потому, что распалился сверх меры.
Но тут возникает новый поворот сюжета — муж
Сюзанны тоже умудряется очиститься от всех подозре-
ний. Соответственно отпадает ответный ход, задуман-
ный Сюзанной. Орас, готовый лопнуть от неутоленной
страсти и достигший крайних пределов смехотворно-
сти, бесповоротно отправлен в отставку, не получив
даже утешительного приза!
Пьеса, как видим, чистый водевиль. Все в ней раз-
решается смехом. И сам флирт, увиденный под таким
углом зрения, становится комичным.
Головокружение соблазна
Тем не менее эта любовная игра способна стать если
не драматичной, то довольно беспокойной, если флир-
тующие не соблюдают дистанции. Они замечают, что
могут невольно пересечь зыбкую, неопределенную
грань, отделяющую флирт от адюльтера. Пускаясь в
эту игру, они пробуют разные обходные пути, в точ-
ности не зная, как далеко зайдут. Иной раз партнеров
заносит, флирт становится бурным, рискованным. Он
уже не просто легкое упоение самолюбия, мимолетный
трепет или воображаемое удовлетворение. Он выбивает
из колеи, опьяняет, вызывает сладкое и вместе с тем
пугающее головокружение соблазна.
Это великолепно показано в новелле австрийско-
го писателя Стефана Цвейга «Жгучая тайна», увидев-
шей свет в 1911 году. Действие происходит на перевале
Земмеринг, что в австрийских Альпах, на весьма попу-
87
лярном курорте в 80 километрах от Вены. Там проводит
неделю отпуска некий молодой человек — австрийский
барон и сотрудник министерства. Этот отдых предоста-
вило ему его начальство. Отказаться невозможно. Но
барон боится, что его замучает скука. Прибыв в отель,
он перво-наперво просматривает список постояльцев.
Молодой аристократ разочарован, он сетует, что среди
этих людей нет ни одного знакомого имени. «Хоть бы
какие-нибудь женщины, на худой конец — маленький,
невинный флирт, чтобы не проскучать всю неделю».
Ему везет: оказия пофлиртовать подворачивается
очень быстро. Молодой человек замечает даму, которая
прибыла в Земмеринг одна с ребенком, — он долечива-
ется после болезни. Женщина «была одета хорошо, со
вкусом», рослая, пышнотелая. Барон тотчас улавливает,
что запахло добычей, он чувствует, что женщина может
уступить ему. Догадывается, что она находится в состо-
янии острой мучительной борьбы между желанием и
страхом, жаждой приключенья и сомнениями мораль-
ного свойства. Она, замечает Стефан Цвейг, «достигла
того критического возраста, когда женщина начинает
раскаиваться, что всю жизнь была верна мужу».
Барон, ловкая ищейка, мигом проскальзывает в
брешь ее защитных укреплений, подточенных сомне-
ниями. Он без колебаний использует уязвимость,
которую заметил в этой неудовлетворенной женщи-
не. Для начала затевает невинный флирт, устремляет
на нее осторожный, уклончивый взгляд, потом стара-
ется встретиться с ней глазами уже откровенно: «Он
вызывающе искал ее взгляда, не раз скользнувшего
по его лицу, но не дававшего ясного ответа на его
вызов». Поскольку неуверенность в успехе предпри-
ятия сама по себе подстегивает его, барон, взявшись
флиртовать от нечего делать, вскоре втягивается в игру.
Чтобы заставить женщину, скрывающую свое жела-
ние, выдать себя, он однажды вечером прибегает к
маленькой хитрости с целью вызвать ответную реак-
88
цию. В течение получаса он упорно, почти не отрыва-
ясь смотрит на нее. Потом притворяется, будто уходит,
больше на нее не глядя, но резко поворачивает назад,
как будто забыл что-то. И разумеется, застает врасплох
незнакомку, смотревшую ему вслед: встречает ее живо
заинтересованный взгляд... Поняв, что ее подстерегли,
она попала в ловушку, женщина смущается и краснеет.
Но как бы она ни была взволнована, дама справляется
со своим смятением и снова делает вид, будто знать
не знает молодого барона. Ее стремление защитить-
ся, нравственные понятия, воспоминание о долге и
достоинстве снова берут верх. Когда молодой человек,
дождавшись ее появления в холле, направляется пря-
миком к ней, прекрасная незнакомка поворачивается
и уходит вместе с сыном к себе в номер. Барон слегка
разочарован, «но в конце концов в этом сопротивлении
была своя прелесть, и как раз неуверенность в успехе
подзадоривала его. Так или иначе — он нашел партне-
ра; можно начинать игру».
Проиграв первую баталию, барон разрабатывает
настоящий план военных действий. Как тонкий психо-
лог, он понимает, что сопротивление добродетельной
матери он сможет победить, только прибегнув к обход-
ным маневрам. Итак, он изобретает хитрую тактику:
завязывает дружбу с ее ребенком, льстит ему, осыпает
ласками, возбуждает его интерес. Стратегия приносит
плоды: между бароном и матерью мальчика вскоре завя-
зывается разговор. Хотя женщина по-прежнему очень
сдержанна, они совершают прогулки втроем, болтают.
Из них получается отменное трио, что-то вроде малень-
кой семьи. Мать, несомненно, решается на этот флирт,
чувствуя, что ей служит защитой присутствие ребенка,
аура его невинности. Благодаря этому она думает, что
управляет ситуацией, и позволяет себе маленькое удо-
вольствие пококетничать, которое считает безопасным.
Ее недоверчивая бдительность притупляется. Барон
примечает эти перемены в ее поведении и пытается,
89
пользуясь ими, продвинуться к цели. Вскоре «нетерпе-
ливый охотник решил, что настало время подкрасться к
дичи». Он начинает уделять ребенку меньше внимания
и подбирается все ближе к своей добыче. Однажды
вечером, за ужином, он рассказывает с вдохновением и
блеском о сценах охоты в Индии, при которых он при-
сутствовал, сознавая, что тем самым льстит собеседни-
це, отдавая должное ее вкусу ко всяческой экзотике,
всему недоступному, короче, к приключению во всех
смыслах этого слова.
Беседа затягивается. Час уже поздний. В конце
концов дама отправляет ребенка спать, но сама с ним
не уходит. Флиртующие остаются наедине, игра ста-
новится смелее... Мать мальчика и барон, повествует
Цвейг, «посидели еще немного за столом, но они уже
не говорили ни о слонах, ни об охоте на тигров. Едва
мальчик ушел, между собеседниками возникла какая-
то неловкость, какое-то неуловимое беспокойство».
Присутствие мальчика, барьер, их разделявший, служа
алиби для обоих, — этот барьер рухнул. Отныне их
ничто не связывает, кроме такого очевидного вза-
имного желания. Отсюда смущение обоих. «В конце
концов они перешли в вестибюль и уселись в уголок.
Барон блистал остроумием, она была слегка разгоря-
чена шампанским, и их разговор сразу принял опас-
ный оборот».
Игра взглядов, дерзкие речи, внезапно смягчае-
мые легким ребячеством, взрывы смеха, едва замет-
ное сближение тел, соприкосновение дыхания... барон
и его собеседница не выходят за пределы зыбкой,
туманной, двусмысленной зоны флирта. Но желание
мало-помалу становится вполне реальным, осязае-
мым. Чувственность, как клубы пара, облекает их речи.
Женщина, того не сознавая, незаметно соскальзывает
от серьезности к кокетству, от застенчивости к бес-
стыдству, от добродетели к греху. Даже не отдавая себе
в том отчета, она открывается, она уже отдается, теря-
90
ет чувство реальности, времени, приличия, с головой
погружаясь в опьянение соблазна.
Но внезапно свет в холле приглушается наполови-
ну. Это настала полночь, час супружеской близости,
но также и час, когда грезы развеиваются. Женщина,
подобно Золушке, резко возвращается к реальности.
Цвейг описывает это так: «Она с испугом подумала о
том, как далеко она позволила себе зайти. Игра с огнем
не была для нее новинкой, но она безотчетно пони-
мала, что на этот раз ей грозит опасность. С ужасом
чувствовала она, что теряет уверенность в себе, что
почва ускользает из-под ног, и все представляется ей
смутным, как в бреду». «Покойной ночи, покойной
ночи. До завтра», — торопливо бормочет она, вставая, и
пытается уйти. Она хочет сбежать, но барон удерживает
ее. С «мягкой настойчивостью» он сжимает ее руку,
которую она протянула ему на прощание, и целует «не
один раз, как требует вежливость, а несколько раз — от
кончиков тонких пальцев до сгиба кисти». Продолжая
прикидываться, будто не выходит из рамок благопри-
стойности, барон таким образом нарушает еще один
запрет. Он целует ей руку, как целовал бы тело, отдан-
ное ему в полную власть, тем самым настойчиво умо-
ляя о других, куда более интимных ласках. Его губы
скользят по тыльной стороне ее ладони, как скользили
бы по всей ее коже, по плоти, скрытой под одеждой. И
женщина отнюдь не обманывается, смысл жеста ясен
ей, ее затопляет «томительное сладостное тепло». Ее
веки начинают испуганно трепетать, голова в огне, и
все тело пронизывает дикое, безумное возбуждение.
Она резко отнимает свою руку. Барон еще пытается
ее не отпустить. «Не уходите», — шепчет он. «Но она
уже убегала от него с неловкой поспешностью, кото-
рая изобличала ее страх и растерянность. Он добился
своего: она была в волнении, в тревоге, она уже сама
не понимала, что с ней творится. Ее гнал жестокий,
жгучий страх, что он последует за ней и схватит ее,
91
и вместе с тем она жалела, что он этого не сделал».
Так чего же она хочет — сопротивляться, уступить?
Ее чувства в таком смятении, что она даже этого уже
не понимает. В известном смысле она наслаждается
собственной гибелью. Верная супруга, она флиртует не
только со своим вожделением, но и с опасностью. Она
достигла пределов себя самой, она на краю пропасти:
ей хочется броситься туда, у нее кружится голова. Это
головокруженье пугающее, но такое соблазнительное...
«Ведь сейчас, — пишет далее Стефан Цвейг, —
могло свершиться то, чего она бессознательно ждала
годами, настоящее любовное приключение, о котором
она всегда втайне мечтала, но перед которым до сих пор
всегда отступала в последнюю минуту, — приключение
опасное и захватывающее, а не легкий, мимолетный
флирт».
Но наперекор всем ожиданиям не кто иной, как
барон кладет конец игре. Он «был слишком горд, чтобы
воспользоваться удобным случаем. Уверенный в побе-
де, он не хотел овладеть этой женщиной в минуту сла-
бости и опьянения, правила игры требовали честного
поединка, — она сама должна признать себя побежден-
ной. Ускользнуть от него она не могла. Он видел, что
отрава уже проникла в кровь».
Однако же тут барон заблуждается и потому совер-
шает роковую ошибку. Ибо его «добыча», уверенная в
себе не меньше, чем сам «охотник», в конечном счете
ускользает от него. В шаге от адюльтера, в последний
момент мать спасена своим ребенком наперекор соб-
ственной воле. Мальчик, страшно обиженный тем, что
его так внезапно покинул тот, кого он считал своим
другом, в ребяческой невинности угадывает, что его
мать и барона связывает какая-то «жгучая тайна», и
теперь он упорно, систематически встает между ними.
Неусыпно следит за каждым движением своей матери,
подстерегает ее, без конца о чем-то просит, держа таким
образом под самым жестким надзором. И стало быть,
92
приключенье, в которое эта респектабельная дама была
готова броситься очертя голову, остается незавершен-
ным. Оно остается на стадии флирта, но, ах, насколько
будоражащего, какого головокружительного...
Однако Стефан Цвейг умалчивает кое о чем — о
продолжении истории. Смолчал ребенок или расска-
зал обо всем отцу? Как реагировали на происходящее
другие постояльцы отеля в горах? Возникли среди них
пересуды, сплетни? Ведь эта дама, хоть и не совершила
адюльтера, продемонстрировала публике все внешние
признаки его, вконец себя скомпрометировав. Ее смя-
тение было достаточно заметно, чтобы поднять шум,
как в одной комедии тех лет, где начинаются «намеки,
шушуканье, хихиканье среди вееров», а «сигара сига-
ре говорит ”Гм!”». В то время как настоящая любов-
ная связь прячется, эта женщина, флиртуя, выставляет
себя на всеобщее обозрение. Ее репутация, вне всякого
сомнения, пострадала не меньше, чем если бы она в
самом деле уступила домогательствам барона. Как и
у слишком легкомысленной девушки, ее доброе имя,
вероятно, загублено или по меньшей мере запятнано
этим проступком — флиртом.
ТРЕВОГИ КОНЦА ВЕКА
Флирт — проступок? Ну, это, конечно, слишком силь-
но сказано. Тем не менее надобно учитывать, что «пре-
красная эпоха» никогда не считала безобидной эту
любовную игру, сколь бы легкой, мимолетной она ни
являлась. О ней судили неодобрительно, с нею часто
связывали неблаговидные представления. Замужние
женщины и женатые мужчины умели порой посме-
яться над ней, не принимать ее всерьез. Иные даже
не упускали случая подчеркнуть, что здесь речь идет о
невинной игре. Как пишет Сюзанна Шебру (в стихо-
творении, которое так и называется — «Флирт»):
93
Это чуть больше, чем шутка простая,
Нечто и все же, пожалуй, ничто,
Впрочем, приятно, но малость пугает,
Зло или благо? — Ни это, ни то.
Примерно к тому же заключению приходит Поль
Бурже: «Это легкое заигрыванье без последствий», счи-
тает он, но «подчас оно смахивает на опасные шало-
сти». Писатель отваживается на метафору, полную
угрозы: если «любовная связь — это чаще всего война
со своими наступлениями и маневрами, боями и про-
игрышами, финальным поражением и кровавым раз-
громом, то здесь, как в настоящих армиях, существуют
и маленькие войны между полами, в них все — не более
чем игра и видимость. Такая маленькая война зовется
флиртом».
Что касается юных девушек, которые осмеливаются
флиртовать, их еще больше, чем взрослых дам, грызет
сомнение и мучает совесть. Некоторые, подобно гра-
фине де Панж, относятся к этой игре легко или счи-
тают ее ерундой. Но большинство девиц, как Мария
Башкирцева и Катрин Поцци, поневоле чувствуют себя
замаранными, развращенными этой любовной игрой.
Общественное порицание, хула тяжким бременем
давит на их плечи. Если же они упорствуют в своих
«глупостях», социум даже может подвергнуть их весьма
суровой каре. Мучительный опыт такого рода выпал
на долю Марии Башкирцевой, которая, совершив, что
правда, то правда, немало промахов, стала отвержен-
ной, была вытолкнута на обочину светской жизни.
Флирт, или Верх развращенности
Если флирт вызывает столько нареканий, брани и
угрызений, причина в том, что эта любовная игра глу-
боко шокирует. Дело в том, что сколь бы легкой и
94
мимолетной она ни была, она идет вразрез с установ-
ленным порядком, опрокидывает его основополагаю-
щие ценности. В «прекрасную эпоху» флирт являет
собой настоящий переворот, всех последствий которо-
го современники еще не осознают, но инстинктивно
опасаются их и осуждают. Для наиболее консерватив-
ных буржуа дамский и в особенности девичий флирт —
вопиющая противоположность их представлению об
идеальных общественных нравах. Они воспринимают
эту игру не как шаг к освобождению, не как проявление
прогресса в области морали, а, напротив, как разврат,
порчу во всех смыслах слова. То, что будит у девушек
грезы, моралистам навевает кошмары...
Понижение общественного статуса
Буржуа видят во флирте прежде всего извращение,
понижение своего общественного статуса. Эта любов-
ная игра не соответствует кодексу неписаных клас-
совых законов аристократии и буржуазии, которые
всегда старались отстраниться от народа посредством
своих понятий о достоинстве, сдержанности, хороших
манерах. Невинность и преувеличенная стыдливость
девушек, тяготеющий над ними гнет условностей слу-
жат не только доказательством нравственности, но рав-
ным образом и подтверждением социального права на
существование. Для правящих сословий они являются
символом власти, а также опознавательным знаком,
приметой исключительности. Стало быть, девушка,
флиртуя, обрушивает стену условностей, которая досе-
ле непреодолимой преградой отделяла манеры буржуа-
зии от поведения черни, воспринимаемого как вульгар-
ное и аморальное.
Но странное дело: в умах современников флирт
никоим образом не сопрягается с народными крестьян-
скими обычаями, подчас допускающими в сельской
местности весьма широкий диапазон прикосновений и
95
лапаний. Эти обычаи, вполне ходовые, похоже, абсо-
лютно неведомы горожанам, хранящим довольно идил-
лическое, сентиментальное понятие о мире провинции
и жизни крестьян. Надобно вспомнить, что Франция
конца позапрошлого столетия — страна еще по преиму-
ществу сельская, очень приверженная своей культуре,
своим крестьянским традициям. Жители городов, осо-
бенно парижане, питают несколько снисходительную,
замешанную на ностальгии нежность по отношению к
миру крестьян. В пору, когда Морис Баррес воспевает
«корни», незадолго до того, как небезызвестный Петен
примется восхвалять землю, которая «не лжет», фран-
цузы еще воспринимают сельскую местность как поте-
рянный рай. Они признают, что провинциал, тем паче
крестьянин, конечно, не столь утончен, менее блестящ,
чем столичный житель, но зато он глубже, прямодуш-
нее, искреннее. По замечанию одного из персонажей
скандального романа Марселя Прево «Полудевы»,
между тем как в городе «чувствуют быстро и понемно-
гу», в сельской местности «ощущения медлительны и
глубоки».
В кругах буржуазии и аристократии заметна склон-
ность считать «порочной средой» город, в особенности
Париж, ведь именно здесь — излюбленная территория
флирта. Провинция и село, напротив, представляются
пространством, еще сохранившимся в первозданном
виде, «здоровым», где любовь глубока и чистосердечна.
В глазах буржуазии «прекрасной эпохи» если флирт
на что и похож, то на нравы мира рабочих, как выразил-
ся историк Ален Корбен, это «мираж народной сексу-
альности с ее животной свободой», который на исходе
столетия казался одновременно чарующим и мерзким.
Начиная с дней Парижской коммуны, народного вос-
стания, разразившегося в самом сердце Парижа весной
1871 года и сопровождавшегося подлинным взрывом
патриотических и гражданских чувств, буржуа пресле-
дует неотступное ощущение, что барьеры, воздвигнутые
96
против простонародной аморальности, мало-помалу
рушатся и в их среду проникает «зараза» скотских нра-
вов черни. Каким бы легким ни был флирт девушек
из хорошего общества, в глазах старших он сближает
их с женщинами из народа, которых они презирают.
С пресловутыми ненавистными «поджигательницами»,
которые в последние дни коммуны едва не спалили
Париж. С теми самками, которые пускаются во все
тяжкие, как описывает доктор Огюст Форель, кокетни-
чают, строят мужчинам глазки, вульгарно обжимаются
с ними в трактирах, а то и просто на улице. Если рабо-
тяги мужского пола под хмельком, подчеркивает тот же
врач, трактирные служанки забавляют таких завсегдата-
ев, позволяя себя тискать и щипать. По воскресеньям и
в праздничные вечера мужчины и женщины в вагонах
конки или прямо посреди улицы «обмениваются глупы-
ми, а зачастую и похабными предложениями. Они грубо
обнимаются, продолжительно целуются у всех на виду,
не скрываясь».
Если же флирт никак не напоминает о нравах мира
рабочих, «черни», его уподобляют поведению доступ-
ных девиц или артистической богемы, воспринимае-
мой как испорченная, порочная среда. «Это ужасные
женщины, — записывает Катрин Поцци в свой дневник
14 марта 1897 года, — те, что вечерами, в четыре-шесть
часов, да и в полночь приходят на «Северный полюс»
(каток с искусственным льдом), вальсируют под звуки
скверного оркестра в объятиях какого-нибудь худож-
ника, актера или попросту фигляра, говорят с ним на
«ты», позволяют ему целовать им руки выше запястья
и где-нибудь в уголке, потягивая абсент, объясняться в
любви ловко закрученными фразами».
Манеры поведения в богемной среде напоминают
буржуазный флирт: в обоих случаях требуется атмос-
фера праздника, контакты позволительны под пред-
логом вальса или целования руки, и парочки стремятся
ускользнуть в какой-нибудь укромный уголок. Только
4 История флирта
97
здесь флирт разыгрывается на невзрачном фоне, убо-
гом в сравнении с обстановкой великосветских суаре:
оркестр здесь «скверный», пьют не шампанское, а
абсент, женщины, как и сопровождающие их фигляры,
не блещут ни утонченностью, ни элегантностью наря-
дов, да и легко догадаться, чем закончится их вечер.
Но как Катрин Поцци умудряется не заметить, сколь
многое роднит ее с этими «ужасными женщинами»,
ведь она тоже теряет голову от наслаждения, упиваясь
вальсом, тает от близости мужчины, кружится и порха-
ет по гостиным в объятиях искусных танцоров? И как
она может, демонстрируя столь откровенное презрение
к таким женщинам, не презирать самое себя за сход-
ство с ними?
Недостаток вкуса как национальная черта
Но дело не только в этом, есть еще кое-что. Флирт шоки-
рует также и тем, что напоминает о нравах англосаксов,
к которым французы питают глубокое презрение. На
исходе столетия отношения между различными евро-
пейскими народами натягиваются, французское обще-
ство в массе своей настроено крайне шовинистически.
Разумеется, главным врагом остается могущественная
Германская империя, в то время как Великобритания
накануне Первой мировой войны считается союзни-
цей. Правда, «согласие» между двумя нациями не столь
«сердечно», как провозглашает знаменитый диплома-
тический договор, подписанный в 1904 году. В конце
XIX и в первые годы XX столетия между ними проис-
ходили многочисленные осложнения и споры, в основ-
ном на почве колониальных завоеваний.
Усиление Америки, хоть и лежащей по ту сторо-
ну Атлантики, также беспокоит французов. Конечно,
Соединенные Штаты — еще не та великая держава,
какой им предстоит стать в XX веке. Но во всем, что
касалось в промышленности, эта страна уже прояв-
98
ляет свойственную ей динамичность. Она пережива-
ет настоящий экономический бум и по производству
многих товаров уже вышла на первое место.
Словно бы для того, чтобы прибавить себе уверен-
ности, Франция питает в отношении этих двух стран
сильное предубеждение, иные ее предрассудки — на
грани фарса. Что до англичан, французы признают —
по части торговли, индустрии и финансов им нет рав-
ных. Но эта чемпионская медаль имеет оборотную
сторону: бросающееся в глаза культурное отставание,
заметный недостаток одухотворенности. Французы
склонны полагать, что английский дух, сверх меры
поглощенный решением экономических проблем, не
знает высокого полета. Что до Нового Света, его населе-
ние в глазах большинства французов просто-напросто
варвары, неотесанные мужланы. Пройдет не так уж
много времени, и эссеист Анри д’Альмерас, писавший
между Первой и Второй мировыми войнами, выска-
жется на сей счет так: «Американцы наделены крупны-
ми и важными достоинствами, я этого не оспариваю,
но элита у них, между нами будь сказано, жалкая элита,
в общем и целом не более чем сборище лавочников,
разросшихся до гигантских размеров. Трясти мошной
им куда сподручнее, чем ворочать мозгами. Мозги же
у них разделены на три сектора: в одном расчетная
книга, в другом Библия, в третьем телефонный спра-
вочник. Американец (тут эссеист уточняет: настоящий
американец) не ведает иных наслаждений, кроме биз-
неса, равно как не имеет других целей, кроме звонкой
монеты». Что до истинной американки, она, со своей
стороны, стремится лишь к одному: растрачивать день-
ги мужа. «Она исполнена глубокой и нерушимой веры,
что жена — это машина для траты средств, в то время
как муж — машина для их приобретения»...
Стало быть, в отношении англосаксонского флир-
та распространялись самые безумные домыслы. По
утверждению самых завзятых эрудитов, выходило так,
99
будто искусство деликатного ухаживания — изобре-
тение французов. Но англичане и американцы, по
убеждению самых гневных обличителей, поспеши-
ли перенять эту упоительную галантность сердечно-
го торга, с тем чтобы ее извратить. Они ее свели к
торгу как таковому, а затем снова экспортировали на
благословенную французскую землю. То здесь, то там
читаем, что флиртующие англичанки и американки —
настоящие мошенницы, которые обжуливают мужчин.
Флирт в Соединенных Штатах, как выразился один
из авторов, настроенных подобным образом, превра-
щен в «странную индустрию», бесчестную коммерцию,
ловушку. Поскольку он находится под защитой закона,
«неумолимого оборонительного кодекса, этот кодекс,
стабильно необъективный, защищает его от галант-
ности, обрекая на тюремное заключение или штраф
любого, кто осмелится не выказывать уважения к этому
обычаю», — так, по крайней мере, полагает марки-
за де Сан Карлос в своем сочинении «Американцы у
себя дома». Англосаксонка умеет прижимать молодых
людей, не предрасположенных к браку. В лучшем слу-
чае она прибегает к помощи суда, чтобы принудить
буржуа отсыпать ей звонкой монеты. Если верить путе-
шественнику Оскару Комметану, ее стратегия проста:
юной леди или незамужней девице достаточно очаро-
вать молодого человека, а затем заставить его утратить
контроль над собой. Тут в комнату как бы случайно
врывается отец, брат или муж мастерицы флирта — он
подоспевает в самый раз, чтобы засвидетельствовать
нанесенное оскорбление. Соблазнителю, застигнутому
на месте преступления, если он не хочет, чтобы его
потащили в суд, ничего не остается, как жениться или
возместить убытки скомпрометированной им особе.
Маркиза де Сан Карлос рассказывает, что при таких
именно обстоятельствах некоему миллионеру с аме-
риканского Юга пришлось выложить 200 000 франков
шаловливой девице, вскружившей голову его сыну. А
100
один аптекарь, также завлеченный в капкан флирта,
разорился оттого, что был вынужден продать свое дело
все целиком, дабы удовлетворить требования суда, при-
говорившего его к возмещению нанесенного урона...
Когда эту схему начинает обыгрывать литература,
она принимает еще более карикатурный вид. К примеру,
шутовская пьеска Эжена Адени «Флиртующие» (1884)
изображает в трагикомическом тоне злоключения,
постигшие героя-простофилю в Англии. Отправленный
в «коварный Альбион» своим дядюшкой, желавшим
вырвать племянника из обстановки расслабляющей
праздности, молодой человек отнюдь не извлекает поль-
зу из своего пребывания за границей, а попадает «в кош-
марные брачные сети». Его квартирный хозяин, бывший
негоциант мистер Тапмен, отец тринадцати дочерей,
которых он жаждет куда-нибудь пристроить, не растряся
мошну, принимает постояльца с распростертыми объ-
ятьями. Молодой человек ошарашен таким приемом.
Притом, если на его родине девицы, состоящие под
неусыпным надзором компаньонок, робки и свирепо
неприступны, то здесь старшая дочь коммерсанта кокет-
ничает с ним напропалую. Она болтает, шутит, смеется,
смертоносно стреляет глазами. Когда же повествователь,
разнежившись от стольких дерзостей, целует шалунью,
та столь милостива, что вместо пощечины, которая ему
причиталась бы по праву, подставляет другую щеку.
Отныне, вспоминает он:
Без удержу я лобызал ее, везде, всегда, себе на горе,
И то за дверью поджидал, то караулил в коридоре,
Она ж, заботясь, чтоб игра отнюдь не потеряла силы,
То от себя меня гнала, а то опять к себе манила,
Но убегала лишь затем, чтобы погнался я за нею,
Противясь, словно бы ждала, что все равно я одолею!
Молодой человек находит эту игру «новой, юной и пре-
лестной»... до того мгновения, пока однажды вечером,
101
завлеченный соблазнительницей в гостиную, залитую
лунным светом, не теряет всякий контроль над собой.
Тотчас — непредвиденное совпадение! — появляется
старший брат девицы. Внушительно и торжественно
он возвещает французу, что, согласно требованиям
закона, тому надлежит либо жениться на его сестре,
либо выложить ей 500 фунтов стерлингов компенса-
ции. Затрудняясь выплатить столь неимоверную сумму,
молодой человек пытается унести ноги, но семейство
ловит беглеца за шкирку. Итак, он принужден подчи-
ниться силе и взять в жены ту, которая при ближайшем
рассмотрении оказывается
...созданьем адски склочным и унылым,
Что в сплина хмурый час природа породила...
Другой литератор, Лионель Радиге, в своих язвитель-
ных обличениях заходит еще дальше. В его романе
«Флирты» описаны проделки молоденькой канадки
Анни, которая набивает свой корсаж охлопками, тан-
цуя вальс, аж «влипает» в своих партнеров, запросто
садится мужчинам «верхом на колено» и, облаченная
в один лишь пеньюар, без колебаний падает в объятия
неженатых. Романист заключает весьма категорично:
«Хотя эти девицы из долларовой аристократии имеют
весьма определенное понятие о ценности своего глав-
ного сокровища как средства вышибить деньгу или
заманить молодых людей в семейное рабство, они и
из драгоценных россыпей греха и разврата ничего не
упустят».
Стало быть, понятно, что многих французов отнюдь
не привлекает англосаксонская модель. Вспомним, что
для графини де Трамар флирт — семя зла, заброшенное
в простодушный французский садик. Однако другие,
подобно монсеньору Боло, критикуют англосаксон-
скую модель еще резче. Для этого священнослужите-
ля, крайнего консерватора и ксенофоба, проникнове-
102
ние во Францию флирта — «не что иное, как реванш
низменного и завистливого дикарства, восстающего
против изысканной и редкой цивилизации». В своей
страстной филиппике сей прелат напоминает, что
Франция на протяжении столетий служила для всей
Европы образцом культуры. Он подчеркивает, что это
она с течением времени выработала кодекс куртуазной
любви, идеал рыцарственности, тонкого вкуса и клас-
сической галантности... И вот теперь, в конце нынеш-
него столетия, сетует монсеньор Боло, Франция более
не блещет всеми своими достоинствами, а, напротив,
в свой черед подвергается «некоему наплыву экзотики,
порождаемому развитием средств передвижения». Он
с горечью констатирует: «Шикарные поезда и вмести-
тельные пакетботы доставляют к нам все больше ино-
земцев». Иноземцев, везущих в своем багаже флирт с
его «простонародными ухватками», его «убийственной
распущенностью» и «вульгарностью чувств»...
Коль скоро беда никогда не приходит одна, сетует
прелат, эти иноземцы несут с собой «тошнотворную
заразу отрицания и порчи», которая отравляет души
юных девушек. Они все более усердствуют в «отвра-
тительной работе, которая вот уже скоро полстолетия
ведется против наших верований и наших христиан-
ских традиций»... Одним словом, они стремятся к нрав-
ственному извращению любви.
Нравственное извращение любви
Да, это и впрямь самое уязвимое место. Мало того что
флирт идет вразрез с нравами буржуазного общества,
он еще и противоречит нравственному идеалу. Он воз-
никает как отрицание христианской любви, ее прямая
антитеза.
По словам Эдуарда Монтье, писавшего об этом в
1945-м, первейший признак «любви, идущей от Гос-
пода», состоит в том, что она вечная. Священнослужи-
103
тели подчеркивают это, ибо Господь существует вечно
и дарует бессмертие тем, кто верует в него. Флирт же
предполагает любовь более чем тленную — эфемерную.
Тот же Эдуард Монтье называет флирт с его легкостью,
незавершенностью «всего лишь игрою без завтрашне-
го дня, жалкой карикатурой на любовь, поскольку в
нем нет намерения реализовать то, что является самой
сутью любви, — ее долговечность».
Истинно христианская любовь, подобно самому Богу,
может быть только «подлинной и всеобъемлющей», —
сказано в «Эволюции любви» Бозри и Гроза. Моралисты
утверждают, что «любовь является — и должна быть —
принесением себя в дар любимому существу вплоть до
полной самоотдачи навеки». «Истинная склонность
умиротворяет, утешает, делает человека лучше, это
готовность жертвовать всем, даже самим своим суще-
ством для блага другого», — соглашаются женщины. Что
до флирта, он примиряет партнеров лишь на время, пока
звучит вальс, даря трепет мимолетного прикосновения,
в крайнем случае — поцелуй, похищенный украдкой.
Он «оглядчив, осторожен, не способен на преданность,
на самоотречение». Флирт далек от жертвенности во
имя любимого существа, будучи лишь «эгоистическим
удовлетворением собственного тщеславия или данью
расчету». Каждому из флиртующих он, по замечанию
Поля Бурже, доставляет «мелкое опьянение самолюби-
ем да еще физическое удовольствие». Он тешит эго, то
самое, по слову Паскаля, «ненавистное я» человеческих
существ, а также их чувственность, принося наслажде-
ние «чисто плотское», столь презренное с точки зрения
христианской традиции.
Этот упрек адресуется не столько мужчинам, сколь-
ко женщинам и девушкам. В самом деле, ведь принято
считать, что мужчина живет головой, интеллектом, спо-
собностью производить и творить, а главные побуж-
дения женщины идут от сердца. Идеальной признают
ту женщину, которая способна забыть о себе в пользу
104
тех, кто ее окружает. Если это девушка, то свежая и
чистая, этакая живая вода, призванная утолить жажду
мужчины. Если супруга, то верная помощница мужа
и преданная мать своих чад. Она служит посохом для
престарелых родителей и по-сестрински благочестиво
возносит молитвы о спасении мира. Еще женщине при-
стало помогать страждущим — сиротам, слабым, обездо-
ленным. Но всегда, во всех случаях она — та, что рожает,
питает, заботится, утешает плачущих и закрывает глаза
почившим, она — великая утешительница мужчин, при-
нимающая на себя и врачующая все их скорби... никогда
не показывая, что у нее есть и свои собственные.
В этом контексте женщина флиртующая может вос-
приниматься только как «кокетка», «испорченная»,
«непорядочная» — короче, предательница, изменяю-
щая своему истинному призванию.
Для Катрин Поцци она воплощает собой предель-
ную испорченность, сущее исчадие порока. Она опу-
скается ниже некуда — неверная жена и даже прости-
тутка выше ее. «Я всегда оправдаю женщину, которая
отдается по любви, — записывает Катрин в своем днев-
нике 24 марта 1901 года. — Но девушку, падкую на
удовольствия, позволяющую партнерам лапать себя во
время танца, я нахожу в высшей степени мерзкой и
бесконечно виновной. Ведь флирт — то, что сегодня
зовется флиртом, — все эти недоласки, двусмысленные
касания, которые девицы, нисколько не любя, позво-
ляют молодым людям, ничего для них не значащим,
едва знакомым, но ведущим себя с ними, словно со
шлюхами, так вот, этот флирт, превращенный в развле-
чение, мне противнее, чем проституция, внушающая
одну лишь жалость. Уличные девки — добыча других,
зачастую они менее испорчены. Отдаваясь мужчинам,
которых не любят, они зарабатывают себе на хлеб, а не
ищут, подобно благородным девицам Икс, Игрек и Зет,
просто возбуждающих контактов со столь же нелюби-
мыми юнцами.
105
По мне, куда больше, чем эти два «племени» —
девки и полудевы — заслуживает извинения женщина,
что губит себя ради любви! Разве любовь не должна все
очищать, все облагораживать?»
Флиртующая женщина — Катрин Поцци молчаливо
подразумевает это — не совершает «плотского греха». Она
не пятнает себя сексуальным соитием, как замужняя жен-
щина, неверная жена или проститутка. Но сексуальность
каждой из этих троих так или иначе искупается велением
чувства или необходимостью. А у любительницы флирта,
напротив, нет оправданий, ее нельзя простить. Ее поло-
винчатая греховность не основана ни на любви, ни на
потребности продолжения рода, ни на жестокой матери-
альной нужде. Она ищет только наслаждения, безмерно
презренного личного удовлетворения.
Эгоистичный, эфемерный флирт в глазах своих бла-
гомыслящих хулителей имеет и еще один порок: ему
не хватает искренности, этого достоинства подлинной
любви. Моралисты подчеркивают, что, флиртуя, всег-
да «прибегают к выспренним фразам, утрируют жесты,
преувеличивают чувства, которых почитай что и вовсе
нет». То есть «создают видимость влюбленности», в этом
упрекает флирт Сюзанна Карр в 1911 году. Отсюда уже
рукой подать до обвинения, высказанного другим иссле-
дователем начала прошлого века, что флирт — «болез-
ненная пародия» на чувство. И моралисты с легкостью
делают этот шаг, переходя к новым обличениям.
Так, доктора Жаф и Сальдо заявляют: «Флирт обе-
спечивает удовольствие любовной победы там, где нет
ни любви, ни желания. Флирт — это любовное завоева-
ние, желание внушить любовь, нимало не испыты-
вая ее. Во флирте каждый из противников мнит, что
обманывает другого, но не может вообразить, что сам
окажется обманутым: про себя смеясь над любовной
чепухой, которую городит, он не замечает иронии тех,
кто его слушает», — отмечает уже упоминавшийся здесь
Эдуард Монтье. Флирт в глазах моралиста, как и прочих
106
его коллег, воплощает все самое обманчивое, лицемер-
ное, демоническое, что есть в соблазнении. Ведь что
такое обольщение, как его начиная со Средних веков
представляла христианская традиция? Оно фальшиво
и зловредно, прекрасно, но лживо, одним словом, это
стратегия сатаны.
Наконец, последнее дурное свойство флирта — то,
что он «почти всегда и при том умышленно ограничи-
вается лишь внешними пустячками любви». Он бес-
плоден, немотивирован, в то время как любовь в хри-
стианской традиции реализуется в продолжении рода.
Таким образом, как предостерегали медики и священ-
нослужители, отказываясь от размножения, ценители
флирта не только уклоняются от того, чтобы обеспе-
чить смену поколений, но и готовят погибель самим
себе. Они обрекают себя на вырождение моральное и
физическое. Флирт, подобно онанизму, рано или позд-
но приводит к «больной любви».
Кстати — нужно ли об этом напоминать? — она-
низм в «прекрасную эпоху» еще был объектом едино-
душного осуждения научного и медицинского обще-
ства. Самые выдающиеся врачи Европы сходились
во мнении, что он физически истощает организм.
Почему так? А потому, как объяснял в XVIII веке
доктор Тиссо, большой специалист в этой области,
что сперма — это эфирное масло, его расточение вне
женской вагины, для коей оно предназначено при-
родой, приводит к оскудению всех других жидкостей
в организме. Мастурбация, как утверждает в 1905 году
доктор Сюрблед в своей работе «Больная любовь»,
«приводит к глубинному расшатыванию нервной
системы, а при нескончаемом повторении не замедлит
иссушить и вконец расстроить ее. Конечным резуль-
татом в этом случае является нервное истощение или,
если угодно, упадок жизненной силы».
Флирт в «прекрасную эпоху» оказывается под уда-
ром, поскольку на него распространяются те же поня-
107
тия, что также подразумевает осуждение. Ведь флирт,
подобно онанизму, не приносит ничего, кроме бес-
плодного и бесцельного наслаждения. Практикуемая
ради нее самой, без конца возобновляемая, эта игра,
как пишет доктор Форель, не приносит ничего, кроме
«искусственного возбуждения чувств», которые от этого
портятся, расслабляются, становясь дряблыми. Флирт
являет собой симптом вырождения, порождая в обще-
стве «праздность, порок и все виды ненормальности»,
а в таком социуме «существа обоего пола не способны
на волевое и полезное действие».
Но даже если флирт не ослабляет чувства, не уби-
вает по-тихому, он, как утверждают другие моралисты,
вреден тем, что распаляет страсти. Он обостряет кон-
фликты, приводит к разнузданному и тоже достаточно
пагубному насилию. В противоположность христиан-
ской любви, мирной, благодетельной, созидательной,
флирт порождает лишь неудовлетворенность, уныние
и подавленность, которые потенциально разрушитель-
ны. «Флирт — опасная игра, — предупреждают доктора
Жаф и Сальдо, — почти всегда один из двоих остается
с разбитым сердцем. Начавшись с праздного времяпро-
вождения, флирт, подстегиваемый пристрастием к уме-
лым ходам, упоительному притворству, внезапным ата-
кам и ловким маневрам любовного фехтования, порой
завершается уже самой доподлинной дуэлью, где один
из двоих, смертельно раненный, с горечью смотрит,
как второй удаляется, равнодушный, довольный, что
одержал верх, но презревший плоды своей победы».
Здесь мы, разумеется, имеем дело всего лишь с мета-
форой. Если моралисты и были уверены, что флирт —
явление болезненное, ведущее к вырождению нрав-
ственному и физическому, то они не могли, конечно, в
самом деле думать, будто он способен убивать в прямом
и грубом смысле этого слова. Чего они и впрямь опа-
сались, это как бы одному из флиртующих не нанесли
«смертельную рану», как бы он не принял эту игру в
108
обольщение слишком всерьез. А еще — что женщина
не сумеет противостоять напору мужского сексуально-
го желания, этой, как писал Поль Эрвье, «греховной
страсти, отданной в удел сильного пола»...
И действительно, стереотипному представлению
о флиртующей женщине — испорченной, распущен-
ной кокетке — соответствует столь же клиширован-
ное и карикатурное понятие о мужчине, склонном к
флирту: это грубиян, по выражению Марселя Прево,
«профессиональный дефлоратор», одержимый живот-
ной похотью и жадный до свежей плоти. Это самец,
подстерегающий удобный момент, когда самка, его
добыча, уступит его желанию. Стефан Цвейг описы-
вает его как нетерпеливого охотника, преследующего
женщину, как дичь, Альбер Клеруэн полагает, что он
всегда начеку и исполнен «веры в слабость женщины
и ее коварные происки». «Бедные курочки, пускаясь в
эту жеманную скверную игру, именуемую флиртом, не
догадываются, что шутят с лисом и что если сей любез-
ник так интересуется их сердцем, то делает он это на
манер обходительного грабителя, который якобы вос-
торгается сейфом, а сам только и норовит отыскать
его секрет или слабое место», — заключает монсеньор
Боло.
Стало быть, моралисты в один голос долдонят об
одном: девушкам и женщинам надобно держать ухо вос-
тро, остерегаться мужского желания. Оно ведь проявля-
ется с такой неудержимой страстью! Женщина, флиртуя,
кокетничая, возбуждает и провоцирует мужчину, а это
значит искушать самого дьявола. Она при этом уподо-
бляется ученику колдуна, рискующему выпустить на
волю такие силы, с какими уже не совладать...
Новая Ева и старый Адам
Все подобные реакции на флирт выдают главную при-
чину, почему он столь шокирует: он ставит под сомне-
109
ние традиционное разделение ролей и возможностей
между мужчиной и женщиной. Нарушает «естествен-
ные» отношения власти и подчинения между полами.
Ведь, по существу, девицы, равно как и дамы, флир-
туя, утверждают свою волю, собственную личность, ее
право на тайну. Они умеют и выступить на свет во всем
блеске, и ускользнуть от внушаемого ими вожделения.
Мужчины же при этом обнаруживают, что перед ними —
отнюдь не подобие чистого листа, не глина, ждущая,
чтобы они вылепили из нее то, о чем грезили: им
открывается, что женщины — совершенно отдельные
существа, более чем непослушные — неуловимые.
К тому же юные любительницы флирта больше не
кажутся абсолютно невинными: им уже кое-что ведомо
если не об оргазме, то о наслаждении. Они познали
первые волнения чувственности, располагают опытом
сенсорных ощущений. А потому способны наладить с
партнером подобие сообщничества, обмена любовными
ласками. Таким образом, будучи девственницами, ска-
жет о них романист Марсель Прево, эти юные создания
девственны уже не вполне, а лишь наполовину. Ведь
малейшее пятнышко, даже тень испорченности несо-
вместимы с чистотой.
Флиртующая девушка, и без того шокирую-
щая, особенно возмущает, если она, подобно Марии
Башкирцевой, использует свои чары для того, чтобы
найти себе достойную партию. Это воспринимается как
окончательная смена ролей и вызывает у мужчин пани-
ческий ужас. Если девушка ведет себя так по-мужски,
разве мужчины не рискуют из-за этого, напротив, утра-
тить свою вирильность? Ведь Барбе д’Орвильи уже
вопрошал в тревоге: дескать, если женщин стали при-
нимать во Французскую академию (речь шла о Жорж
Санд), не придется ли мужчинам варить варенья и кон-
сервировать корнишоны?
Любительница флирта в «прекрасную эпоху» пред-
стает как одна из разновидностей «новой Евы», эти
ПО
женщины, по словам исследовательницы конца XX
столетия, радикально отличаются отдам и девиц минув-
ших веков и «безжалостно сметают со своего пути ста-
родавние ориентиры». Сталкиваясь с ними, мужчины
испытывают тревогу и замешательство, поскольку сами
чувствуют себя «старым Адамом», у которого обще-
ство, начавшее — уже тогда! — стремительно меняться,
отнимает его власть и его идентичность, чем дальше,
тем больше. «Прекрасная эпоха» представляется таким
мужчинам «вялой и кастрирующей», а Франция той
поры, по их мнению, кроме полудев, населена полу-
самцами.
ФЛИРТЫ В РОМАНАХ И ИЗВРАЩЕНИЯ
Все эти протесты, негодование, тревоги, которые
флирт вызывает в умах современников, с еще большей
агрессивностью выражаются в художественной лите-
ратуре той эпохи. Всего за несколько лет французское
общество наводняют романы второго, если не третьего
сорта, посвященные девичьему флирту. Все эти творе-
ния друг на друга похожи, расписывают флиртующую
молодую особу самыми черными красками, изобража-
ют ее карикатурно. Все до крайности упрощают и вме-
сте с тем демонизируют флирт, придавая теме оборот
почти апокалипсический. Но одна книга, всплыв в 1894
году на гребне этой волны, вызывает фурор на грани
скандала — это «Полудевы» будущего члена академии
Марселя Прево.
Карикатура на любительницу флирта
В этом романе автор оркеструет некий балет мелких
бесенят обоего пола, чьи оголтелые пляски изредка
перемежаются появлением ангелочков, проскальзы-
вающих по романному пространству тихонько, словно
111
на пуантах. На заднем же плане повествования кудахчет
и клохчет изрядное множество «легкомысленных пере-
пелочек», перебрасываясь с партнерами мужского пола
«кабацкими шуточками», «гривуазными» замечания-
ми, «бесстыдными» и «вульгарными». Подкрепляя речи
жестами, эти особы предаются «мимолетным прикос-
новениям, коих даже не дают себе труда скрывать», и
похотливым «вальсам-ласкам». Порой они даже насту-
пают под столом на ногу партнера...
Некоторые из этих «легкомысленных перепелочек»
стремятся всего лишь позабавиться, другие же флир-
туют, чтобы заполучить мужа. К примеру, Жаклин де
Рувр, сестра главной героини, в присутствии Люка
Лестранжа, шефа кабинета министерства внутренних
дел, барабаня арпеджио, так ловко — и безо всякого
стеснения! — склоняется над клавиатурой, что ее кор-
саж, хоть и с неглубоким вырезом, «чуть ли не обнажает
грудь». В общении с ним она ведет игру, где чере-
дует вызывающее кокетство и уклончивость. Своими
маневрами девица так распаляет партнера, что вскоре
он, взмолившись о пощаде, предлагает ей то, чего она
и добивалась, — брак.
Но Жаклин де Рувр, хотя расчетлива и корыстна,
имеет, по крайней мере, одно достоинство — она игра-
ет в открытую: карты на стол! Чего не скажешь о ее
сестре Мод, главной героине романа, которая к таким
порокам, как бесстыдство и продажность, добавляет
еще и двуличие.
Мод де Рувр и впрямь кажется дьяволом в жен-
ском обличье, Евой лицемерной и греховной, как в
начале времен, то есть полной противоположностью
идеалу женщины. От сатаны же досталась Мод де Рувр
ее колдовская, погибельная красота. У нее длинные,
блестящие черные волосы с рыжим, чуть ли не крас-
ным отливом. Ее темно-синие глаза в закатных лучах
приобретают янтарный оттенок. Кожа сияет матовой
белизной. В ней все ослепительно, все покоряет...
112
и обманывает. Ибо Мод, при ее красоте кажущаяся
воплощением идеала женственности, на самом деле —
полная его противоположность.
Поначалу Мод де Рувр вполне соответствует типа-
жу девушки-бесприданницы, ожидающей прекрас-
ного принца: ее отец, дворянин авантюрного склада,
растратил фамильное наследие в игорных притонах и
публичных домах. Ее мать, сраженная недугом, не вста-
ет с постели. Несколько раз девушке довелось испы-
тать унижение, когда претенденты на ее руку исчезали,
едва прослышав, как плохи дела с приданым. Итак,
Мод больше не ждет прекрасного принца. Девушка
взбунтовалась и вместо того, чтобы взращивать в себе
христианские добродетели «верности долгу, чести и
смирения», решила «любой ценой снискать богат-
ство и, поднявшись над толпой, растоптать ее». Как
этакий Растиньяк, она объявляет войну обществу. И
мужчинам. Она ставит себе цель силой или хитростью
завоевать страну супружества. Одним словом, Мод де
Рувр ведет себя, как мужчина, опрокидывая тем самым
«естественный порядок вещей».
Но Мод снова оборачивается Евой, разрабатывая
и реализуя свою матримониальную стратегию. Ибо
ее план нападения целиком и полностью основан на
лицемерии, обмане и манипуляциях. Познакомившись
с Максимом дю Шантелем, она останавливает выбор
на этом молодом человеке — в нем «истинная поро-
да», хотя он провинциал и малость неуклюж, но это
«человек хорошего круга, имеющий единственно под-
линный, редкий шик, тот, что заключается в старинном
имени, больших земельных угодьях, ничем не запят-
нанной семейной репутации и безупречных связях».
Интуиция говорит девушке, что он пленен ею, воспы-
лал романтической любовью. И в самом деле, Максим
дю Шантель жаждет «поведать ей о своих чувствах,
пасть к ее ногам и возопить, распростершись во прахе:
«Я люблю вас! Люблю! Я весь ваш! Я верую в вас!» Мод
113
не упускает из виду, что Максим рос среди пастухов, в
простой сельской обстановке провинциального дома,
воспитывался в лоне католической веры. Он мечтает
взять в жены настоящую девственницу, чистую, пре-
данную и целомудренную... каковой Мод уже давно не
является.
Цветок невинности все еще при ней. Но она в тече-
ние двух лет состоит в отношениях страстного флирта
с Жюльеном де Сюберсо, неимущим, довольно распу-
щенным молодым человеком, вынужденным добывать
средства к существованию игрой. В интимной обста-
новке алькова она страстно целовалась и обнималась
с ним, допускала ласки, исполненные «рискованной
пикантности», «во сто крат более пронзительные, чем
легкие и полные услады обычной любви». Таким обра-
зом, Жюльен — «полулюбовник» Мод, которая и сама
уже не более чем «полудевственница». Она не имеет ни
малейшего намерения выйти замуж за этого Жюльена:
у него ни гроша за душой и, главное, он в ее представле-
нии именно Любовник par excellence. В нем Мод любит
лишь его тело, как мужчина — в любовнице, которую
презирает: «Все мужчины мне немножко противны, —
признается она подруге. — Исключение — только
Жюльен. Я люблю его руки, его губы, его глаза. Мне
кажется, я его хочу, как мужчины хотят нас, хотят, даже
ненавидя...» Мод не представляет, как можно провести
с ним всю жизнь, обмениваясь нежностями, готовя ему
грог и разыскивая его потерянные тапочки. Ей желанно
совсем другое — сделать Жюльена своим любовни-
ком, наконец-то в полной мере, как только она выйдет
замуж... за Максима дю Шантеля.
Чтобы не оттолкнуть этого последнего, Мод скрыва-
ет от него свою половинчатую связь с Жюльеном. Она
разыгрывает придуманную роль невинной девушки,
чистой и романтичной. Угощает собеседника именно
такими репликами, каких он от нее ждет, и осмозри-
тельно копирует в своем поведении, в каждом жесте
114
манеры настоящей девственницы. В светских гостиных
Мод вместе с Максимом ностальгически вздыхает о тех
днях, что они провели вместе в Сент-Амане, где прои-
зошло их знакомство. Более чем старательно скрывая
свою чувственность, она держится достойно, величаво
и целомудренно. Во время прогулки по озеру на ялике
при лунном свете Максим отваживается на призна-
ние и они, пока тайно, дают обещание принадлежать
друг другу. Но когда юный провинциал с нежностью
открывает ей свои объятия, Мод, как истая «беленькая
гусыня», уклоняется от этой как нельзя более невинной
ласки жениха и позволяет своему будущему мужу лишь
один сдержанный поцелуй в лоб.
Эту комедию Мод разыгрывает без тени раскаяния.
Подобно автомату, она четко исполняет свой план,
никакое чувство не сбивает ее с намеченного пути.
Под стать этой карикатуре на флиртующую деви-
цу, расчетливую и холодную, столь же шаржированно
изображается любитель флирта. Во всех романах «пре-
красной эпохи» мужчины, что предаются этой игре,
показанны то как жертвы, порабощенные доминирую-
щими женщинами, то как скоты, этакие победоносные
негодяи.
Жюльен де Сюберсо, полулюбовник Мод де Рувр,
с головы до пят — тип мужчины, лишенного мужской
силы, почти что кастрата. Мод не только отказыва-
ется заниматься с ним любовью, но и держит его в
жесточайшем рабстве. Ласки, что она ему расточает,
приводят его в состояние «любовного опьянения»,
делая беспомощным и послушным, словно ребенка.
По существу, это еще мало сказать, что Жюльен как
ребенок: в той паре, что они создают с Мод, он — жен-
щина. Он нежен, внимателен, предан, по-женски тща-
тельно заботится о своем теле. Марсель Прево показы-
вает этого персонажа в его туалетной комнате. Жюльен
любит зеркала и утонченные безделушки. Собственную
персону он лелеет неусыпно, его окружают пилочки,
115
щетки для волос, гребенки, хрустальные флаконы,
вышитое белье.
Противоположность таким мужчинам, которые
являются уже лишь тенью самих себя, являют «про-
фессиональные дефлораторы», те, кого ныне называют
«сексуально озабоченными»: таков, к примеру, Люк
Лестранж, который на светском вечере признается
собеседнику: «Одержать над ними верх — вот чего мне
надо», «уверяю вас, я страдаю от этого, вечно в тревоге,
как обуянный некоей манией».
Флирт — страсть или болезнь?
Но кем бы ни были эти мужчины, кастратами или оза-
боченными, у них есть общая черта — они охвачены
страстью. Флирт далеко не пустяк, он пробуждает в
них сильные чувства, непобедимые вожделения. Если
вспомнить Жюльена де Сюберсо, он питает к Мод де
Рувр такую страсть, что малейшая ее ласка доводит его
до вершин любовного упоения. Когда однажды, чтобы
немного остудить его пыл, Мод приводит молодого
человека в спальню, он бросается на нее. «Как только
дверь закрылась, он тотчас обхватил руками эту тре-
пещущую, сливающуюся с темнотой фигуру, — пишет
Марсель Прево. — Она шептала, ее лицо было так близ-
ко, что звуки голоса и дыхания казались ему бесконечно
нежными. Он более не находил слов, только твердил ее
имя, Мод, Мод... сто раз повторял, как ласку, как поце-
луй в ухо, в волосы, в грудь... Их уста слились, и оба
упали в изнеможении на это запретное ложе, на кото-
рое Мод едва присела всего дважды за последние четы-
ре года. Эти объятия так быстро сразили его, что Мод и
на сей раз не пришлось ему отказывать». Чувственность
Жюльена так распалена, что для него один поцелуй
стоит бурного слияния тел, «сражает наповал», приводя
в то беспамятство, подобное кратковременной смерти,
что можно испытать после оргазма.
116
Однако «потрясение», переживаемое Жюльеном,
остается бесплодным. От этого молодой человек, как и
другие увлеченные флиртом герои этого романа, мало-
помалу слабеет... У них у всех, подчеркивает Марсель
Прево, «прогнивший дух, перевозбужденные чув-
ства». Они «лишены воли, потрепаны этим ужасным
Парижем, что морочит, отупляет, погружает в нарко-
тическое забытье, превращает человека в развалину,
не уверенную ни в чем, даже в собственных чувствах».
Флиртами они грязнят и свои тела, и души. Их спо-
собность любить и действовать постепенно истоща-
ется. Переходя от флирта к флирту, они «выдыхают-
ся, портятся, теряют способность сосредоточиться,
душа их глохнет и впадает в паралич». Катастрофичен
финал, который романист сулит всем этим мужчинам
и женщинам, падким на флирт. Полудевы, пишет он,
опустятся до уровня «истеричных кукол, утомленных
бесплодными порывами». Они станут женами каких-
нибудь самозваных баронов, важных промышленников
на грани банкротства, блестящих умников, снедаемых
смертельными недугами, — всевозможных мужей для
прикрытия, которое все равно рухнет через месяц или
через год после свадьбы». Ведь очевидно, что этим
новоявленным парам трудно будет основать домашний
очаг. Мужчинам, опустошенным флиртом, не под силу
окажется осуществить свое предназначение продолжа-
телей рода и покровителей семейства. Женщины в свой
черед никогда не найдут в себе энергии и преданности,
каких требует ремесло супруги и матери.
Тем не менее по большей части — это в «Полудевах»
выглядит довольно достоверно — любители флирта
не успеют умереть от истощения, причиняемого этой
игрой, этим медлительным недугом. Вероятнее, что
они умрут каким-нибудь грубым, жестоким образом.
В романах «маленькая война полов» вырождается в
настоящую драматическую схватку. Мужчины, исто-
мившись в рабстве у мастериц флирта, в конце концов
117
учиняют бунт. Из жертв они превращаются в пала-
чей. Желание, которое им приходилось подавлять, со
страшной силой срывает оковы, что удерживали его, и
сметает все на своем пути. Полностью утратив самооб-
ладание, мужчины, обезумевшие от флирта, совершают
преступления по страсти. Вот почему, как подразумева-
ют романисты, эти мужчины все-таки менее виновны,
чем их юные партнерши. В то время как последние
творят зло хладнокровно, с заранее обдуманным наме-
рением, мужчины действуют в состоянии любовного
аффекта. Они злодействуют помимо собственной воли,
под влиянием чувства. Испорченность любительниц
флирта в конце концов передается и мужчинам.
Когда Мод де Рувр объявляет Жюльену де Сюберсо
о своем будущем браке с Максимом дю Шантелем, ее
полувозлюбленный, охваченный яростью и отчаяни-
ем, восстает. Сначала он пытается взять ее силой, но
Мод сопротивляется. Тогда он идет ва-банк: предает
ее, рассказав Максиму об их любви. Жюльен надеется,
что теперь Мод вернется к нему. Но он просчитался.
Взбешенная тем, что все сорвалось, когда цель была так
близка, девушка грубо отталкивает своего полулюбов-
ника, разбивает ему лицо ударом зонтика и гонит прочь.
Когда он угрожает покончить с собой, Мод не проявля-
ет к былому дружку ни сострадания, ни нежности. «Что
ж, убей себя!» — бросает она... Несколько дней спустя
она получает посмертное письмо от Жюльена, который
и впрямь свел счеты с жизнью: «Я не был создан для
той борьбы, в которую ты хотела меня вовлечь. Я был
создан, чтобы любить тебя всем сердцем, преданно,
вечно...»
Мод, со своей стороны, тоже теряет почву под нога-
ми. «Брак не удался, чем же станет ее жизнь? Падением
в неизвестность, зависимостью от случая. Ее ждет ужас-
ная будущность посредственности». И девушка заклю-
чает гнусную сделку с евреем-банкиром, который ей
противен: она станет его любовницей, и он будет ее
118
содержать. Итак, Мод с ее высочайшими амбициями
рухнула к самому подножью общественной лестницы —
пришла к проституции, пусть в завуалированной
форме. Марсель Прево заключает: «Проституция... Да,
это она в своих разных обличьях подстерегает полудев
на житейских поворотах. До супружества или после,
как последний выход для покинутой или расплата за
дурной брак, но это почти неизбежно».
Деформации воображаемого
Коварные натуры флиртующих обоего пола, смертель-
ные раны, роковые развязки... разлад между ужимка-
ми кокеток и их тайными помыслами — рассказ обо
всех этих ужасах впечатляет, что правда, то правда.
Литературное изображение флирта и флиртующих
девиц под пером мужчин обретат черты угрюмой, злоб-
ной карикатуры. С чего бы это?
Романисты, сгущая краски, отражают в своих про-
изведениях все деформации, болезненные искажения
действительности. Здесь выражены страхи, которые в
«прекрасную эпоху» пронизывают все слои общества:
страх перед новым типом женщины, страх перемен
конца века, страх перед декадансом... Читая все эти
романы, чувствуешь, что авторы черпали вдохновение
из глубинного источника реальных тревог. Но за этим
стоит и еще кое-что. К этим носящимся в воздухе опа-
сениям прибавляются другие факторы напряженности,
имеющие более литературную специфику. Сознание
этих романистов несет на себе печать бинарных, мани-
хейских представлений о мире, унаследованных от хри-
стианской доктрины. Начиная со Средних веков люди
приобрели склонность рассматривать Вселенную как
театр военных действий — ожесточенной битвы между
Богом и дьяволом. Мужчины и сами себя определяли
как грешников либо праведников, и в женщинах виде-
ли дочерей Евы или Марии. То есть либо отъявленных
119
греховодниц, ответственных за все беды мира, либо
возвышенных одухотворенных матерей, спасительниц
рода людского. Что такое женщина? В глазах мужчины
той поры она волей-неволей играет роль Мадонны или
демона, матери или шлюхи...
Любительницы флирта, как правило утратившие
незамутненную чистоту, более эгоистичные, чем вели-
кодушные, в воображении романистов проходят ско-
рее по ведомству демонов. Раз они не ангелоподобны,
стало быть — исчадия сатаны, хищные, злонамеренные
потаскухи... Равным образом флирт, коль скоро он идет
вразрез с представлением об идеальной христианской
любви, — не что иное, как адская напасть, передаю-
щаяся от дьявола через посредство женщин с целью
посеять смуту в сердцах мужчин.
Чтобы заклясть это «бедствие, которое имеет тенден-
цию к распространению и распространяется быстро»,
надобно реагировать быстро — романисты вслед за
Марселем Прево охотно повторяют эту сентенцию. В
предисловиях они со своими умозаключениями напря-
мик адресуются к матерям. Настоятельно советуют им
не приучать своих дочерей к светской жизни, не позво-
лять им «жить, словно женщины». Или в самом тексте
романа, поведав историю, излагают моралистические
выводы. «Есть такие, что не усматривают во флир-
те ничего, кроме игры, времяпрепровождения, кото-
рое кажется им безопасным, — бьет тревогу Альбер
Клеруэн в книге «Флирт». — Но они сами себя обма-
нывают. Допустим, что флиртуют и впрямь лишь затем,
чтобы убить время, но будьте уверены: рано или поздно
один из игроков, а может статься, и оба разобьют в этой
игре свое сердце».
Однако не служат ли все эти нравоучительные сен-
тенции просто-напросто щитом? Средством, которое
авторы пускают в ход, чтобы защититься от возможных
обвинений в аморальности? Позволительно задать себе
вопрос, где кончается добродетельное беспокойство
120
и начинаются фантазмы этих столь падких на дидак-
тику романистов? Уж не являются ли монстры, кото-
рых эти авторы обличают, их собственными демонами?
Реальные тревоги, снедающие этих писателей перед
лицом такого феномена, как флирт, нечистой приро-
ды, к ним явно подмешано греховное сопереживание.
Чувствуется, что авторы испытывают лукавое потаен-
ное наслаждение, расписывая в своих романах то, что
сами же объявляют непотребством. Все они особо сма-
куют эротические сцены, да и конфликты, порождае-
мые флиртом, живописуют в охотку, превращая свои
книги в отдушину собственных соблазнов насилия и
жестокости.
В конечном счете можно задать себе вопрос, уж не
являются ли эти художники слова большими извращен-
цами и лицемерами, чем обличаемые ими полудевы?
Что же такое «Полудевы» —
клевета или весть о конце света?
Как бы там ни было, роман Марселя Прево своим
появлением вызвал эффект разорвавшейся бомбы.
Таким громадным резонансом он был отчасти обязан
репутации писателя, слывшего в ту эпоху истинным
«мэтром» по части женской психологии, а отчасти
своим содержанием, отдающим адской серой. Эти
«Полудевы» некоторых возмутили, многих ужаснули,
кое-кого и позабавили. Так или иначе, роман вывел
любительниц флирта на авансцену, привлек к ним
всеобщее внимание, породил множество споров и
дискуссий.
Полудева? Да это же клевета, оскорбительная для
девушек, настоящих мастериц флирта! Так, Катрин
Поцци в субботу 27 августа 1898 года записывает в
своем дневнике: «Я закончила отнюдь не живительное
чтение «Полудев». И была так рассержена, что зашвыр-
нула книгу на самый верх библиотечного шкафа, не
121
желая более даже прикасаться к ней. Я, конечно, не
агнец Божий, далеко нет, но, в конце концов, где и
когда видано общество более нереальное, чем то, что
описал этот милейший Прево? Я, такая, как есть,
девушка довольно современная, знать не знаю таких
Мод и Антуаннет, которые, не противясь, позволяют
себя насиловать и отдают свои тела понравившимся
красавчикам так просто, как можно отдать кусок хлеба
или спичечный коробок! Нет, если полудева и встреча-
ется во Франции, то лишь среди кокоток», — заключает
эта юная особа.
«Что они имеют против нас, эти любезные госпо-
да, чтобы возводить такую напраслину? — в том же
духе восклицает, отвечая на тех же «Полудев», одна из
«девушек в собственном изображении», опрошенных
Оливье де Тревилем. — Они завидуют, ни больше ни
меньше, завидуют нашей молодости, веселости, свеже-
сти, завидуют нашей беззаботности, потому что сами
наверняка стары, уродливы, морщинисты и плешивы.
Фи, кошмар!»
Сам Оливье де Тревиль тоже встает на защиту совре-
менных девушек. В предисловии к своему произведе-
нию он заявляет, обращаясь непосредственно к «мэтру»
Марселю Прево: «Пусть даже в некоторых сомнитель-
ных средах парижского общества и встречаются особы,
подобные вашим жалким героиням, не буду спорить,
поскольку не в ваших правилах писать то, что не осно-
вано на документированном материале. Но можно ли
делать из этого вывод, будто большинство девушек
Франции духовно испорчено?.. С этим я согласиться
не могу, несмотря на весь ваш авторитет». Девушки
наших дней, продолжает Оливье де Тревиль, «свежи,
наивны, грациозны в своей простоте, подобны розам,
что к двадцати годам расцветают, источая свежесть
и силу своей большой души». Они «смешливы, быть
может, немного кокетливы, но довольно бесхитрост-
ны». Одним словом, заключает автор, они, дорогой
122
мэтр, сохраняют «незапятнанную простоту девствен-
ных душ в полной мере, а не «наполовину».
Однако не все читатели «Полудев» проявляют
подобный оптимизм. Когда читаешь отзывы на роман,
рассеянные по различным источникам, создается ско-
рее впечатление, что некоторые из них, напротив, вос-
приняли коварные пассажи Марселя Прево абсолютно
буквально. Впав в панику, они поверили, что общество
на самом деле семимильными шагами устремилось к
собственной гибели и узрели во флирте предвестие
конца света. «О любовь дня нынешнего!.. О женщи-
ны завтрашнего дня! — стенает Викторьен де Соссе в
своей книге «Эволюция любви». — Девушки, что станут
этими женщинами, уже обесчещены с тех пор, как у
нас появились «полудевы», и это полудевам предсто-
ит создать грядущее человечество. Наши жены станут
проститутками, будут продавать себя, как Штаты тор-
гуют табаком, за плату они, как фиакр, будут к услугам
любого. Их и ныне можно нанять на часок или на одну
поездку, а вскоре будут ангажировать на минуту, мы
движемся к величайшему краху, ко всеобщему обру-
шению, к настоящей революции». И разочарованно
подытоживает: «Это фатально. Мы катимся под горку и
будем катиться до могилы, уготованной роду человече-
скому. Тщетно некоторые хотят воспротивиться тече-
нию — те, кто следует за ними, столкнут их в пропасть».
Наконец, есть между неисправимыми оптимистами
и отчаявшимися пессимистами и те, что исполнены
беспокойства, но зовут на борьбу за восстановление
былых обычаев. К примеру, тот же монсеньор Боло. В
своем памфлете, обличающем нынешних девиц, пре-
лат ужасается при виде того, как бедствие нарастает,
«тлетворные эманации» флирта грозят опорочить души
французских дев. И все же надежда еще не совсем
потеряна, ибо — так он это объясняет — здоровые,
неиспорченные девушки пока что «образуют значи-
тельную массу, и массу влиятельную, поскольку вну-
123
шающую уважение». Благодаря им, убежден монсеньор
Боло, возможно восстановление французской морали.
Достаточно лишь, чтобы настоящие девушки остере-
гались флирта, а полудев, этих прогнивших, порочных
созданий, подвергали остракизму. «Что до меня, —
заключает священнослужитель, — я храню глубокое
убеждение, что наше общество возродится благодаря
сердцу чистых девушек, сегодняшних девственниц,
завтрашних матерей».
«Эволюция любви» тоже завершается констатацией:
общество, мол, подверглось порче, это неоспоримо. Тем
не менее его исцеление возможно. Юношеству выпала
на долю миссия заново утвердить поруганные идеалы.
Благодаря женщинам, посредницам небесной благода-
ти, можно верить в наступление лучшего будущего. «О
Женщины, сестры Мечты, возлюбленные Идеала, мате-
ри Милосердия, — взывают авторы, — возьмите нашу
волю под свое покровительство... Женщины, сумейте
сегодня заставить возлюбить вас чистой любовью, и
наше завтра вознесется в торжестве Справедливости,
Братства, Любви».
И вот уже страх перед деградацией уступает место
тысячекратно приумноженной надежде, пламенной
молитве и заклинаниям, обращенным к спасительнице-
женщине. Образ продажной полудевы стирается перед
ободряющей улыбкой Марии. И там, где с перепугу
виделась могила, умиленному взору является колы-
бель...
Часть вторая
1914-1945 ГОДЫ:
ПОД ЗНАКОМ ХОЛОСТЯЧКИ
Флирт, появившись на балах и в гостиных «прекрас-
ной эпохи», тем не ограничивается — он овладевает
умами, заполоняет коллективное воображение, порож-
дает множество опасений и вопросов. В отличие от тех,
кто не видит в нем ничего, кроме невинной забавы,
моралисты объявляют его опасной игрой, симптомом
предельной женской испорченности. Да сверх того еще
и душевной болезнью, грозящей погубить юношество,
а следовательно, в конечном счете и все общество, уже
затронутое декадансом конца века. Если верить подоб-
ным Кассандрам, Апокалипсис у порога и девичий
флирт лишь ускорит падение общества в глубочайшую
бездну катаклизмов...
Сегодня мрачный пессимизм этих представлений
может вызвать усмешку. Но в конечном-то счете пани-
ческие предсказатели не так уж ошибались. Им не
откажешь в провидческом озарении, на свой манер
они прозревали грядущее. Ведь конец мира, по край-
ней мере мира «прекрасной эпохи», и впрямь близил-
ся. Страшный катаклизм не замедлил обрушиться на
Францию и всю Европу — грянула Первая мировая
война.
Для Франции настают четыре года сущего кошмара.
Законы обычной жизни забыты. Все перемешалось.
Любовь, жизнь, смерть, похоже, теряют свое прежнее
значение. Но вот заключено перемирие, и уже на сле-
дующий день французское общество, измочаленное,
125
вконец обескровленное, мало-помалу начинает осо-
знавать, что пережитый конфликт произвел в его лоне
настоящий раскол, оставил глубокую трещину. Ничто
никогда больше не станет в точности таким, как было
прежде.
ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА И КОНЕЦ СВЕТА
1914 год. Начало лета, погода дивная, и «прекрасная
эпоха» беззаботно справляет свои последние празд-
ники. Светские львы и львицы, красуясь, нежатся на
пляжах Нормандии и Лазурного берега.
И тут пожар войны всего за несколько дней охваты-
вает Балканы, а вслед за ними Европу. После убийства в
Сараеве австрийского эрцгерцога Франца-Фердинанда,
совершившегося 28 июня 1914 года, дипломатия союз-
ных держав ввергает Сербию, Австрию, Германию,
Россию, Великобританию и Францию в Первую миро-
вую войну. Первого августа Франция объявляет всеоб-
щую мобилизацию, и через две недели солдаты отправ-
ляются на фронт, уверенные, что война будет короткой.
Время сурового долга
В первые месяцы войны о флирте, разумеется, речи
нет. Настал час душераздирающих расставаний, долг
вступает в свои права, все как нельзя более серьезно.
Перед отбытием войск перспектива разлуки влюблен-
ных пар и мелькающий перед ними призрак смерти
даже заставляет многих сбросить оковы моральных
запретов. Объятия супругов и любовников становятся
жарче, видятся важнее. Некоторые девушки, подобно
героине романа Леона Фрапье «Военные истории», без
колебаний отдаются своим женихам, не ведая, суждено
ли им дождаться новой встречи.
126
Здоровые мужчины уходят на фронт, французское
общество сплачивается в великолепном порыве соли-
дарности. Театры, кинозалы, мюзик-холлы закрыва-
ют свои двери. «Служить!» — это слово стало паро-
лем француженок. В несколько дней «светский Париж
стушевался перед Парижем милосердным», как выра-
зилась одна исследовательница, изучавшая эту тему.
Это подтверждает и другой автор, также писавший о
роли женщин, в частности парижанок, в той войне:
«Ослепительный город наслаждений превратился в
город сурового долга, прибежище всех скорбящих».
Повсеместный взрыв высоких чувств, восторженное
прославление солдатской доблести и мужества, прилив
национальной гордости. Священное Единение, одним
словом.
Общественная жизнь привилегированных слоев
резко меняется. Вместо «чая плюс танго», в светских
гостиных, где между двумя танцами можно было
пофлиртовать, теперь устраивают «чай под рукоделье»,
куда приходят со своими вязальными спицами и где
рассуждают о «носках для фронта». Женщины обща-
ются между собой в госпиталях, на благотворительных
базарах, за сотней других дел от работы для Красного
Креста до сидения в мелких местных комитетах, како-
вые вскоре перейдут на военное положение.
В этом порыве солидарности участвуют все поко-
ления — матери, бабушки, даже девочки из начальной
школы, не говоря о девушках-лицеистках и студентках
высших учебных заведений. Так, Клара Мальро вспо-
минает, что вся ее семья примкнула к этому обще-
национальному движению, такому «безукоризненно
монолитному». Дом ее дяди превратился в детский
приют, а она сама вместе с матерью дни напролет вяза-
ли «километры шерстяных шлемов, утюжили бинты,
щипали корпию».
До войны, подчеркивает девушка, она жила в своем
«маленьком мире наслаждения». Привыкла вместе со
127
своей подругой Лизбет «жить в окружении парней».
«Танцы и спорт физически сближали нас с ними, я
изведала поцелуи, объятия, мое тело самым нормаль-
ным образом ощущало приятность мужских прикос-
новений, готовясь, осознанно и бессознательно, к еще
большей близости. И вот нас вдруг запирают в громад-
ный гинекей!» Война производит радикальную сегре-
гацию полов, о, сколь мучительную для мужчин! Но и
для женщин тоже.
Клара, чья чувственность была разбужена флир-
том, мало-помалу начинает ощущать возбуждение, но
не ведает, «каким средством можно успокоить его». С
наступлением весны, когда воздух наполняется аро-
матом «сирени, роз и резеды», когда «от гравия пах-
нет теплом», девушку потянуло к Лизбет. «Отсутствие
в нашем окружении молодых людей придало особый
оттенок нашей дружбе, и так уже экзальтированной
с моей стороны. Я всегда находила Лизбет красивой,
и она тоже переживала тяжелые дни и ночи. Я смо-
трела на ее тонкие губы. Вспоминала отвратительные,
соблазнительные поцелуи другого рта, который нра-
вился мне куда меньше. Почему не начать сызнова
эти незаконченные эксперименты, не ощутить, как эти
округлые, легонько бугрящиеся мускулами руки обо-
вьются вокруг меня. «Песни Билитис» Пьера Луиса,
о которых парни когда-то отпускали веселые коммен-
тарии, просветили меня насчет того, что существуют
противозаконные радости». Но Клара, робкая и очаро-
ванная своей подругой, не осмелилась сделать первый
шаг: «Я не говорила ничего, я молчала рядом с Лизбет в
саду, где мы бродили среди разношерстных пар».
Впрочем, ее подруга не нуждалась в признани-
ях, она и так догадывалась о лесбийских искушениях
Клары. В один прекрасный день она бросила «злым
голосом: «Я знаю, ты меня хочешь. Но я не хочу тебя».
Пристыженная, Клара запротестовала, «впрочем, без
особого усилия, ведь если желание и было, то смутное
128
и совсем не агрессивное». Без усилия, но не без сожа-
ления. Ей поневоле думается, что, «может быть, суще-
ствуют благоприятные моменты, состояния уступчивой
очарованности, не надо было их упускать, ведь они
если не уникальны, то по меньшей мере редки». Может
быть, также, опасается девушка, видевшая взрослых
молодых парней, которых приходилось заново учить
ходить и есть, «способность к чувственным радостям
может окостенеть, как рука в гипсе». «Итак, Лизбет
приняла решение, я с ним согласилась, впрочем, мне
ничего другого и не оставалось, так что долгое время я
держалась в рамках, поскольку она так захотела, и мое
чувство к ней стало страстным: я полюбила ее».
Санитарки и «крестные» на войне
Если юную Клару охватила такая любовь к Лизбет, про-
изошло это, разумеется, потому, что ей теперь редко
случалось сталкиваться с молодыми людьми. Ведь
девушка чувствует себя запертой в «гинекее», который,
впрочем, «как все институции, оставляет кое-какие
отдушины». Она поддерживает переписку с нескольки-
ми военными «крестниками», время от времени при-
ходит открытка от одного почти что друга дней былых,
который, улучив свободную минутку, задумывается о
том, что «мы, должно быть, именно сейчас становимся
по-настоящему женственными созданиями». Она регу-
лярно посещает госпиталь, где «возит тяжелую теле-
жку с книгами от одной кровати к другой, причем эти
солдаты «подчас самцы в большей степени, нежели им
пристало». Девушка отмечает, что попадаются такие
«раненые, которые, по крайней мере на словах, начи-
нают зариться на мое тело — разумеется, потому, что
на безрыбье и рак рыба».
Кроме того, начиная с июля 1915 года солдаты
получают — по крайней мере, в теории — право каж-
5 История флирта
129
дые четыре месяца брать увольнительную на срок от
четырех до десяти дней. Разумеется, этот отдых может
продолжаться и дольше, если они серьезно ранены.
Именно так происходит с Марселем, некогда первым
Клариным партнером по флирту. Он получил в бою
осколочное ранение в область почек и эвакуирован в
Париж. Девушка навещает его дважды в неделю, и мать
Марселя уже обращается с ней «отчасти как с невестой»
своего сына. Это смущает Клару, кажется ей «ненуж-
ным кривлянием», призванным скрыть оскал смерти,
которая вскоре унесет молодого человека.
Эти «отдушины» гинекея кажутся Кларе Мальро
«недостаточными», ничтожными. Они не позволяют
ей осуществить свои чаяния, продолжить воспитание
чувств. Но все же... флирт, игра в обольщение нередко
завязывается между солдатами и ключевыми женскими
фигурами, какими в годы войны стали почти офици-
ально санитарки и так называемые «крестные».
Санитарки — девушки и женщины по большей
части из привилегированных слоев — для той эпохи,
бесспорно, самые восхваляемые из действующих лиц
женского пола. Они и на фронте, и в тылу не только
оказывают раненым медицинскую помощь, но и дарят
им нежную заботу, любовь, веселье. Склоняясь над
изголовьем солдат, словно над колыбелью своих детей,
они ободряют, утешают, бдят над умирающими. Им
последним страдальцы открывают душу. Историк Леон
Абансур отмечает, что благодаря им воины обретали
«иллюзию семьи», столь желанное женское присут-
ствие. В них они видели «хотя бы образ своих матерей,
сестер, невест». Ибо они являют пример безграничной
преданности, в совершенстве воплощая лик Матери,
Марии, Мадонны. Не зря же их прозвали «белыми
ангелами», «монахинями отечества»?
Тем не менее отношения, что складывались у них
с ранеными, не всегда свободны от двусмысленности.
Санитарки остаются дочерьми Евы и как таковые отме-
130
чены, подчеркивает доктор Гюо, той «особой предрас-
положенностью, что фатально, неосознанно обрекает
женщин, даже наименее кокетливых и самых просто-
душных, обращать на всех и пускать в ход наперекор
всему власть своей обольстительности».
Санитарки пускаются в эти игры тем легче, что сол-
даты после долгого ожидания, сидения в окопах, где
всякий день смотрели смерти в лицо, охвачены ярост-
ной, неутолимой жаждой любви. На фронте, как вспо-
минает Андре Кан, лотарингский адвокат, служивший
в годы войны санитаром, «притупление интеллекта,
недостаток коренных жизненных интересов, отсутствие
женского общества превращали нас в юных дикарей».
Увольнительные, когда можно свидеться с невестой,
женой или матерью, солдатам выпадают редко. Да если
и удается повидать семью, отпускника зачастую томит
ощущение, что близким не понять всего ужаса окопной
жизни. Когда Морис, брат Клары Мальро, впервые
приезжает в отпуск в 1916 году, он даже говорит с тру-
дом. «Прибыл страшно неприветливый, сразу швырнул
в ванну с кипятком свою одежду, кишащую вшами и
ставшую серо-голубой. Мне показалось, что он нас
ненавидит». Немного позже юный фронтовик расска-
зал сестре, что его окоп полон крыс, ему пришлось
выбирать между этой ямой и другой, где вода доходила
до колен. В дни своей второй увольнительной Морис,
напротив, чрезвычайно болтлив. Все говорит, не может
остановиться. Но это потому, что он в бешенстве, топа-
ет ногами от гнева и возмущения. На улице он орет, что
штатские ему противны.
Надо сказать, что к тому времени патриотический раж
и воодушевление первых месяцев войны до странности
притупились. Начиная с 1916 года в Париже возобнов-
ляется фривольная суета. Залы синема опять гостепри-
имно распахивают двери. В разгар битвы под Верденом
в театре «Ренессанс» играют «Три часа безумного хохо-
та»... Водевиль и мюзик-холл пользуются неимоверным
131
успехом. В 1917-м американцы, прибывшие на помощь
Тройственному союзу, привезли с собой новые танцы и
музыку: регтайм, блюз, уанстеп, фокстрот. Открылись
первые дансинги. На курортах, на побережье снова заки-
пела привычная светская жизнь. Некоторые женщины,
как отмечают негодующие моралисты, разгуливают «с
голыми руками и голыми плечами», у них, мол, одна
забота — «понравиться, привлечь к себе внимание». Им
только и надо, что «привлекать взгляды, возбуждать у
прохожих желание, и это в то время, когда проливается
столько крови, на карту поставлена судьба Франции»,
— цитирует инвективы возмущенного современника
исследовательница той эпохи Франсуаза Тебо. Перед
концом войны парочки штатских в тылу танцуют, раз-
влекаются, флиртуют напропалую. Жены обманывают
своих мужей в тот самый момент, когда те находятся под
пулеметным огнем.
Конечно, не все женщины такие «дьяволы во плоти».
Много есть добродетельных супруг и невест, преданно
ждущих возвращения воинов. Но между солдатами и их
семьями зачастую уже разверзлась пропасть непонима-
ния. Даже если солдаты не упрекают своих жен и сестер
за их беспечность и легкомыслие, они все-таки злятся на
них за то, что те не сознают всей глубины их смятения.
На фронте контакты с женщинами, разумеется, еще
более затруднены. На отдыхе, во время постоя в при-
фронтовых селениях солдаты устремляются за юбка-
ми, пленяясь то девицей с почты, то учительницей,
то служанкой в кафе... Делается гора покупок, чтобы
понравиться бакалейщице, осыпать ее галантными
комплиментами или попросту «поглядеть на светлые
кудри, на тонкую шею, на холеные руки», — как объ-
ясняется Ролан Доржелес в своей книге, выпущен-
ной через несколько лет после войны. Увы! Селянки
лишь изредка откликаются на эти мужские авансы. Как
замечает тот же автор, «мудрено нравиться женщинам,
когда для того, чтобы принарядиться, у вас только и
132
есть что выгоревшая куртка, едва прикрывающая зад,
потрепанные краги да башмаки, подбитые гвоздями».
А доктор Гюо резюмирует: «Слава воина — это грязь и
вши, женщина такого не любит».
Итак, фронтовикам приходится довольствоваться
мечтами, фантазмами, перепиской с кем-нибудь из тех,
кто остался в тылу. Когда желание слишком уж допе-
кает, остаются публичные дома, уж они-то работают с
полной загрузкой. Все четыре года, пока длится война,
каждая девушка из веселого заведения обслуживает по
пятьдесят—шестьдесят мужчин ежедневно...
При подобных обстоятельствах санитарка для
военного — истинное утешение. Ангел, спустивший-
ся с небес, воплощение матери и родной сестры, та,
что делит с ним опасности войны и противоборства
со смертью. И в то же время это женщина, существо
противоположного пола. В крови и слезах, в страда-
нии и страхе возникают очень крепкие, весьма двус-
мысленные и вполне телесные узы. Порой солдаты
вцепляются в санитарок, словно тонущие в спаса-
тельный круг. Таков бретонский моряк, которого А.
Леклерк изобразил в поэме о войне «Санитарка». Там
идет речь о девушке, чей жених «погиб за Францию».
Она дает торжественную клятву «невинность сохра-
нить души и тела, чтоб, как свеча, навек остаться
белой».
Упав на холмик, где уснул герой,
Она рыдала над своей судьбой,
Но вот утешилась молитвой жаркой
И облачилась в платье санитарки.
Посвятив свою жизнь заботе о раненых, эта девушка все-
цело предана долгу, «о деле лишь печется» с утра до ночи,
Над ложем воинов, истерзанных страданьем,
Склоняется, исполнена вниманья,
133
Заботлива к любому, как сестра.
Но...
Однажды вечером с бретонским моряком
Она сидела, явно не жильцом —
Он с пулею в груди метался и хрипел,
Не старше двадцати, дитя, он жить хотел,
Но Смерть ревнивая уже пришла к нему,
Добычи не уступит никому!
Несчастный бредил:
— Ты? Моя Ивонна?
Любимая!..
Принимая санитарку за свою невесту, юноша жалуется
ей, что не хочет умирать, зовет ее уйти с ним, «затерять-
ся в лесах», она молится и плачет, закрыв покрывалом
лицо, а он вдруг, «вцепившись рукой исхудалой», при-
влек ее к себе.
Дрожа, санитарка к нему наклонилась —
С ужасной игрой она сердцем смирилась.
— Моя дорогая! — он звал в забытьи. —
О, дай же мне сладкие губы твои!
В последнем порыве угасающей жизни моряк, хрипя и
икая, с силой прижимает к себе санитарку, целует, как
любовник, жадно, яростно. С тем и умирает. А сани-
тарка, покинув на рассвете бездыханное тело, с видом
помешанной бредет куда-то, утирая слезы.
Тон стихотворного повествования исполнен тра-
гической патетики, любовная игра, что завязывается
между солдатом и санитаркой, названа «ужасной».
Впрочем, автор нигде не определяет ее как флирт —
это слово, без сомнения, представляется ему слиш-
ком фривольным. Поцелуй, которым обмениваются
персонажи, — дань не первым волнениям плоти, а
смерти. Да и место действия так далеко от светских
гостиных, где флирт шутлив и беспечен. Тем не менее
134
речь идет именно об игре в обольщение, сколь бы она
ни была болезненной. И — вот в чем новизна — эту
игру не бранят, как поносили флирт в «прекрасную
эпоху», а, напротив, прославляют. Он возникает как
спасительный проблеск, последнее дуновение жизни,
ниспосланное умирающему.
Другое утешение для фронтовика, иной род дозво-
ленного флирта в годы Первой мировой войны связан
с отношениями солдата и его «крестной».
Что такое военная крестная? «Очаровательное
установление», — это признает даже Морис Баррес,
даром что заядлый консерватор. «Крестными» ста-
новятся юные девушки, матери семейства, бабушки,
привлеченные к делам благотворительности или про-
сто откликнувшиеся на объявление с предложением
знакомства: они берут на себя задачу поддерживать
моральный дух воинов. В особенности одиноких —
холостяков, сирот или тех, чьи семьи оказались на
оккупированной территории. Этим солдатам военная
крестная оказывает моральную и материальную под-
держку, посылает ему письма, посылки, слова обо-
дрения. Историк Франсуаза Тебо отмечает, что «во
имя патриотического милосердия приличным девуш-
кам позволено переписываться с незнакомыми муж-
чинами». Переписываться... и будить в них мечтания.
Ибо роль военной крестной состоит не только в том,
чтобы по-матерински заботиться о своем крестнике,
но и в том, чтобы приятно будоражить его воображе-
ние. В ней, как и в представлении о санитарке, сли-
ваются два женских образа — матери и чаровницы.
Чаровницы, которая уже отнюдь не воспринимается
как шлюха, но отвлекает от кошмарных наваждений
войны.
Фронтовики-артиллеристы получают «удоволь-
ствие, бомбардируя любовными посланиями не
слишком сварливых крестных», как говорилось в
одном из газетных объявлений тех лет. Письма в кон-
135
вертах и открытки, что они им шлют, часто нежны, а
порой и шаловливы.
«Вы просите назначить вам кару за ваше небольшое
опоздание, — 24 мая 1918 года пишет своей военной
крестной некто Ролан Дефлессель. — Могу ли я сде-
лать это, я, который вправе куда более сурово корить
вас за то, что мне пришлось долго медлить с ответом».
«В ожидании причитающегося мне нагоняя налагаю на
вас штраф (поскольку ваш промах был совершен, когда
я еще не провинился): выдать мне десять полновесных
лобзаний... умозрительно... например, так:
Два в самые губы,
еще два в уголки рта,
по два в каждый глаз
и в обе щеки».
Если будете проездом в Париже между серединой апре-
ля и началом мая, сообщите мне об этом, моя крошка
Джейн, если я смогу встретиться с вами, это доставит
мне величайшее удовольствие.
Тогда уж я потребую у вас... и отнюдь не умозри-
тельно, а материально все те поцелуи, что вы дарили
мне в письмах, и те, коими сопровождались моменты,
когда я испрашивал прощение и получал его».
Заметим, что эту свою «крошку Джейн» Ролан
Дефлессель в глаза не видел, он ведь только надеется
встретиться с ней в Париже. Эта военная крестная, кто
она, в сущности, такая? Престарелая седовласая дама,
мать семейства или хорошенькая девушка, возмож-
ная невеста? Другой крестник, герой стихотворения
А. Леклерка «Крестная фронтовика», так пишет своей
корреспондентке:
Что знаю я о вас? Смешной вопрос.
Всего лишь имя, это очень мало.
Блондинка, чей румянец ярче роз,
136
Шатенка с видом кротким и усталым?
А может, бабушка с седою головой,
Давным-давно живущая на свете,
И только вспоминаете порой,
Что и у вас когда-то были дети?
Ах, крестная, не все ли мне равно!
Вы женщина, вы обо мне скорбите,
Тревожитесь, что станется со мной,
Когда в меня стреляют, вы дрожите...
Такую женщину солдат готов любить, кем бы она ни
была, «всем сердцем, искренно и простодушно».
Показательный факт: обольщение в этом случае
зачастую возникает независимо от возраста и обще-
ственного положения дамы. «Если ты не прекратишь
бомбардировать своего фронтовика такими зажигатель-
ными письмами, я пошлю ему твой портрет!» — гро-
зит старик своей тоже весьма зрелой половине (такая
карикатурная сценка мелькнула в большой ежедневной
газете той поры).
Некоторые солдаты затевали переписку с военной
крестной даже несмотря на то, что уже были жена-
ты. Так случилось с Базилем Ж., сыном крестьян с
Корсики. Когда вспыхнула война, его мобилизовали,
он попал в 173-й пехотный полк и очень скоро оказал-
ся на фронте. Он много испытал, побывал под огнем
и на Марне, участвовал в сражении на Эне, затем
был отправлен в Марсель, чтобы войти в состав экс-
педиции на Дарданеллы, призванной открыть второй
фронт, дабы облегчить положение на французских
рубежах.
Но на корабль, идущий в Турцию, их погрузили не
сразу. Полку молодого корсиканца пришлось на пять
дней раскинуть лагерь в Салон-де-Прованс, поставив
свои палатки прямо на городской площади. Базиль
оказывается в самом центре организационных хлопот,
137
поскольку он капрал-каптенармус, отвечает за снабже-
ние провиантом.
Когда войска под барабанный бой вступили в город,
молодая красавица Анна, секретарь-машинистка с мас-
лобойни Салона, выскочила на улицу. Заслышав бара-
баны, она тотчас почувствовала, что и ее сердце вдруг
забилось очень сильно: ею овладело предчувствие, что
среди этих красивых солдат находится отец ее будущих
детей.
И вот на следующий день Базиль отправляется на
фабрику, чтобы запастись маслом, и лицом к лицу
сталкивается с Анной. Ему тридцать лет. Ей восем-
надцать. Любовь с первого взгляда поражает их, как
удар молнии. Базиль уже два года как женат, но пред-
почитает умолчать об этом. На следующий день он
навещает ее снова, на сей раз в бакалейной лавке ее
матери. Пять дней спустя, прежде чем отправить-
ся на Дарданеллы, он просит ее стать его военной
крестной.
В мирное время Базиль, как человек долга, вероят-
но, не пошел бы на эту маленькую супружескую изме-
ну, да и от Анны не стал бы утаивать правду. Но капрал,
видевший уже столько смертей, похоронивший столько
своих товарищей, был совсем не уверен, что вернется
из этой турецкой экспедиции. А стало быть, к черту
мораль, к черту принципы!
Между сражениями Базиль пишет своей военной
крестной письма — они не сохранились, но легко
догадаться, какие это были нежные, влюбленные
послания, исполненные то надежды, то отчаяния,
но раз от разу все более пламенные оттого, что вез-
десущая смерть непрестанно находилась рядом. Уже
там, на фронте у Дарданелл, мундир Базиля однажды
зацепился за проволочное ограждение, и это спасло
его от турецкого штыка, на который в противном
случае он бы непременно напоролся. В последнюю
минуту спасенный своим лейтенантом, Базиль чудом
138
выбрался оттуда, из самой настоящей бойни, живым.
Не меньшим чудом кажется и то, что он весной 1917-
го выжил при большом наступлении на Шмен-де-
Дам — горном хребте, где за неделю не досчитались
271 000 человек. К концу войны Базиль пришел в
чине лейтенанта, весь в медалях и благодарностях от
командования. Но более всего он поражался тому,
что все еще жив и более чем когда-либо влюблен в
свою военную крестную. Эта любовь охватила его с
такой силой, что он развелся с женой и в 1921 году
женился на Анне.
История Базиля — не такой уж единичный случай.
Его собственная сестра, «белый ангел» госпиталя
«Сальпетриер», вышла замуж за одного из раненых,
за которыми она ухаживала. В военные и после-
военные годы сплошь и рядом заключались браки
между солдатами и их крестными или медицинскими
сестрами.
Четыре военных года, мучительных, кровавых и
трагических, до основания потрясли старый порядок
вещей. Как отмечает профессор Гоше, в 1917 году
писавший об этих проблемах с медицинской, ста-
тистической и моральной точки зрения, «смятение,
внесенное в умы войной, несколько поколебало при-
вычные нравственные понятия». Реальные обстоя-
тельства пережитого слишком явно отрицали идеал
верности и абсолютной чистоты. Не только флирт
стал куда смелее, но и увеличилось число адюльте-
ров в тылу, в том числе с участием возвращающихся
с фронта мужчин. «Молодые женщины забросили
чепец за мельницу, — пишет исследователь тыловой
повседневности той поры (эта популярная поговор-
ка означает, что они пустились во все тяжкие). —
Женатые мужчины и замужние женщины забыли
свой долг. Но если мораль порой и страдала, зато
моральный дух брал свое».
139
ДВАДЦАТЫЕ ГОДЫ:
ОТ «ВСЕ ИЛИ НИЧЕГО»
К «БОЛЕЕ ИЛИ МЕНЕЕ»
Лихорадочное десятилетие
На следующий же день после подписания перемирия
многим захотелось возврата к нормальной, то есть
довоенной, жизни. Но таким людям мало-помалу
приходится осознать, что четыре военных года были
отнюдь не просто отступлением от нормы, которое
История может заключить в скобки: война поро-
дила в западном мире глубокий раскол. Общество
XIX столетия захлебнулось, затянутое в Мальстрем
войны. Двадцатые годы открыли новую эру, так что
именно 1919-й можно считать подлинным началом
XX века.
Кризис цивилизации
Его рождение происходит в ужасных муках, в обста-
новке глубокого неблагополучия. Повсеместно ощу-
щается присутствие смерти, таково наследие войны.
Во всех городах, да и в селениях на площадях воз-
двигают внушительные, торжественные монументы
в честь павших. Кладбища заполняют вдовы убитых,
числом 600 000, согласно общественным понятиям,
обреченные вести жизнь уединенную, полную само-
отречения. Тут и там, на официальных церемониях
или просто на улицах, мелькают их понурые силуэты
под черными вуалями. Вчерашние воины, со своей
стороны, группируются, образуют ассоциации. Они
выступают, свидетельствуют об ужасах войны, пола-
гают, что имеют все права иметь свое мнение и вли-
ять на политику. Утверждают, что мир нужно сохра-
нить любой ценой, то есть действовать так, чтобы
140
война 1914—1918 годов поистине стала «последней из
последних».
Французское общество, сильно приунывшее, тоже
ослаблено и утратило стабильность. Война, пожрав
столько жизней, еще и обошлась в астрономические
суммы. Часть страны опустошена военными дей-
ствиями. Все нуждается в восстановлении. Прежде
Франция сама давала займы, а ныне превратилась в
страну-должницу. Стоимость франка падает, жизнь
дорожает. Но и этого мало. Франция, бывшая до
войны великой державой, отчасти утратила мощь
и престиж, расстановка сил изменилась в пользу
Соединенных Штатов. Это они отныне играют роль
всемирных банкиров. Им суждено теперь навязы-
вать другим государствам свою цивилизационную
модель.
Ощущение утраты стабильности, испытываемое
французами, еще более обостряется оттого, что потря-
сениям подверглась вся Европа. Вследствие войны
рухнули Австро-Венгерская, Германская и Российская
империи. На востоке победила большевистская рево-
люция. Что до разгромленной Германии, ее терзают
внутренние политические конвульсии и галопирующая
инфляция.
Именно в этот момент французы награждают
предвоенное десятилетие лестным именем «прекрас-
ная эпоха». Этот период, омраченный навязчивым
страхом грядущего упадка, задним числом предстает
перед ними как золотой век. Ведь тогда Франция была
богата, могущественна, стабильна, роскошна... и она
еще верила в свою культуру. После 1918 года этого
уже невозможно утверждать столь определенно. «Что
до нас, принадлежащих к той или иной цивилизации,
мы тоже теперь осознали, что смертны», — этот воз-
глас Поля Валери стал знаменитым. Кровавый абсурд
войны заставил французов осознать, что западное
общество потерпело крах, и привел к тяжелому нрав-
141
ственному кризису. Как мы умудрились докатиться
до такой бойни? Многие, подобно Жоржу Дюамелю,
восстают против оголтелого национализма, милита-
ризма, капитализма, видя в них источники войны.
Другие, к примеру дадаисты, а за ними сюрреалисты,
вдохновляются идеей ниспровержения всего и вся,
распаляя в себе ярость варваров. Их бунт не щадит
ничего — ни искусств, ни самого творчества, кото-
рые они объявляют слишком конформистскими, ни
политики, ни обычаев. «Больше никаких художни-
ков, никаких литераторов, музыкантов, скульпторов,
больше никаких религий, никаких республиканцев,
роялистов, империалистов, никаких больше анар-
хистов, социалистов, большевиков, ни политиков,
ни пролетариев, ни демократов, ни буржуа, ни ари-
стократов, долой армию, полицию, никаких боль-
ше родин, довольно с нас всех этих глупостей, пусть
больше не будет ничего, ничего, больше НИЧЕГО
НИЧЕГО НИЧЕГО НИЧЕГО!» - в нигилистическом
раже вопят они хором. Мир, по их мнению, пора
пересоздать заново...
А мир и вправду становится другим. За каких-то
несколько лет все меняется с невероятной быстро-
той. Все процессы ускорились. Цивилизационный
кризис, охвативший западный мир, сопровождает-
ся мощнейшим всплеском интеллектуальной актив-
ности. Громадные прорывы в научной области —
Альберт Эйнштейн, Нильс Бор и Александр Флеминг
совершают свои открытия, современные технологии
вторгаются в повседневный обиход. Телефон стано-
вится автоматическим, моторизованный автомобиль
бесповоротно приходит на смену коляске. Авиация,
если можно так выразиться, берет разбег. В 1927 го-
ду — символический факт! — Карл Линдберг произ-
водит первый трансатлантический перелет, положив
начало воздушному сообщению Старого и Нового
Света.
142
Так же стремительно развиваются радиовещание и
кинематограф, вскоре они уже становятся развлечени-
ем масс. Искусства преисполняются жизненных сил
на подъеме новомодных течений сюрреализма, кубиз-
ма и немецкого экспрессионизма. «То, что сегодня
творится в мире, абсолютно ошеломляюще, — свиде-
тельствует Морис Сакс, современник этих безумных
двадцатых, в своем романе «Во времена “Быка на
крыше”». — Мы переживаем Ренессанс столь же зна-
чительный, как в XVI веке. Кокто — тот же Ронсар, да
сверх того еще гениальный выдумщик. Макс Жакоб,
Аполлинер, Элюар, Деснос, Сюпервьель — не кто
иные, как поэты новой «Плеяды». В наши дни все
начинается сызнова: происходит нечто баснословное.
Живопись до сего дня была не более чем воспроиз-
ведением, как правило, дурацким, крайне редко —
гениальным. Пикассо заново открыл вечные истины,
тайные формы этого мира, он заставил говорить то,
что немо, распутал узлы тайны, отыскал ключ к серд-
цам...»
В этих сердцах происходило точно такое же кипе-
ние, они тоже были охвачены всеобщим лихорадоч-
ным возбуждением. Их переполняла обостренная
войной бешеная жажда жизни и наслаждений. Эрос
и Танатос рука об руку маршировали по полям сра-
жений.
Такой взрыв жизнерадостности произошел не
сразу. В первое время, напротив, французы торже-
ствовали скромно. Тот же Морис Сакс, юный девят-
надцатилетний буржуа, сам на войне не побывавший,
в ноябре 1919-го отмечает: «Наперекор всему, что уже
можно и повидать, и устроить в Париже, и несмотря
на то, что некоторых явно обуревает страсть к раз-
влечениям, в воздухе ощущается потаенная печаль.
Одни решили попытаться напрочь выкинуть из голо-
вы мысли о войне, другие упорно, почти агрессивно
носят траур, дающий им особые права. И повсюду
143
жажда смеяться, праздновать умеряется тягостным
чувством вины, избавиться от которого трудно. Как
после всякой победы, от нее теряешь голову, но и
немного стыдно, когда случится в честь общей победы
сбросить узду со своих личных страстей. Тем не менее
огонь тлеет под спудом, недалек день, когда стихия
наслаждений вырвется наружу как нельзя более есте-
ственно».
И верно, вскоре «вся Франция от первой до послед-
ней ступени общественной лестницы уже ликует денно
и нощно». Можно позабавиться «на тысячу ладов»,
очертя голову ринуться в этот «водоворот». В столи-
це разыгрывается множество театральных представле-
ний, «тысяча празднеств, тысяча кабачков, куда можно
пойти». И по всему Парижу — джазовые концерты.
Публику ослепляют великолепные Русские балеты,
проходящие в атмосфере «одновременно благоговейной
и легкой». Жозефина Бейкер, звезда «Негритянского
ревю», собирает толпы зрителей: она разгуливает по
сцене почти нагишом, покачивая бедрами, опоясанная
гроздью бананов...
И разумеется, французы пьют и танцуют, притом
до упаду, чарльстон, фокстрот и весьма чувствен-
ное танго, завезенное из Аргентины, где оно в боль-
шой моде. Повсюду открываются бары и дансин-
ги. Все чаще устраиваются балы под аккордеон, к
примеру на улице Лапп, они отличаются «жаркой,
вязкой, немножко разболтанной и чуточку вуль-
гарной, но чувственной и добродушной атмосфе-
рой». Там танцуют «жаву», простонародный вари-
ант танго. Получают распространение вечеринки
с танцами — развлечение для молодежи, да и для
публики постарше. «Делается это по американ-
скому принципу, — рассказывает Морис Сакс. —
Собираются компанией человек тридцать—сорок,
запасаются необходимой снедью для ужина, кто заку-
сками, кто шампанским или чем-нибудь в этом роде,
144
да и вваливаются без предупреждения часов в десять
вечера к ничего не подозревающим знакомым, кото-
рые, может быть, собирались лечь в постель, и танцуют
там до зари. За несколько месяцев эта мода так распро-
странилась, — насмешливо замечает писатель, —
что во многих домах люди ложатся спать не иначе
как томимые ужасным предчувствием, что посреди
ночи к ним нагрянет незваная толпа!» Если собира-
ется молодежь, а у родителей хватает такта удалиться,
компания не ограничивается тем, что, скатав ковры и
сдвинув мебель, освобождает место для танцев. Еще и
свет приглушат, чтобы создать интимный полумрак.
Затем усаживаются на канапе, тесно прижавшись
друг к дружке, и начинается сеанс «петтинга» (от
английского «to pet» — ласкать): этот обычай тоже
позаимствован из Америки. Ибо Америка внезапно
стала ближе, она теперь почти привычна.
Переход к свободе нравов
Многие американцы, среди которых Скотт Фитцже-
ральд и Эрнест Хемингуэй, и в самом деле пере-
бравшиеся в Париж, внесли свою лепту в проис-
ходящий в двадцатые годы переход к свободе нравов.
Не вынеся пуританской атмосферы Америки с ее
запретами и лигами ревнителей морали, они обосно-
вались на левом берегу Сены, на Монпарнасе, среди
артистической богемы, примкнув к многонациональ-
ному сообществу интеллигенции. Они вливаются в
поток художников, хлынувших сюда из Испании,
Италии, Германии, России. Присутствие всех этих
людей искусства, это скопление иностранцев сделали
из Парижа, как и из Берлина, своего рода культурный
тигель и вместе с тем город всех наслаждений, при-
бежище свободных нравов. Слова «эротика» и «сек-
суальность» входят в обиходный язык. Произведения
Зигмунда Фрейда, до сей поры имевшие хождение
145
только в сообществах специалистов, привлекают вни-
мание широкой публики, вокруг них завязываются
споры. Женщины все чаще начинают без стеснения
афишировать свои любовные связи. Примечательный
факт: некоторые кабаре стали специализироваться на
обслуживании гомосексуальной клиентуры, причем
не скрывавшей своих имен с тех пор, как извест-
ный и уважаемый писатель Андре Жид, даром что
происходящий из старинного протестантского рода,
сначала в 1922 году в «Коридоне», затем в 1924-м
(«Если зерно не умрет») признался, что предпочитает
мужчин.
В эти сюрреалистические времена любви полагалось
быть «безумной» или не быть вовсе. Молодежь мужско-
го пола, как не без горечи отмечает Морис Сакс, погру-
зилась в атмосферу развращенности и полной утраты
иллюзий. «Ему говорили: нет ничего, кроме поэзии и
бунта, Рембо, ангелов и демонов. Его научили вешать
распятие в сортире (ибо так делает сюрреализм), курить
опиум (ибо так делает Кокто), накачиваться алкоголем,
писать ни о чем, заниматься любовью невесть с кем и
считать все это возвышенным...»
Женская молодежь также реагирует на эти изме-
нения общественного климата. В послевоенные годы,
как свидетельствует в своих воспоминаниях Клара
Мальро, «одержимость сексом» стала «постоянной».
Она кричала о себе со стен, «красовалась на афишных
тумбах, заполняла иллюстрированные журналы, скво-
зила в песнях и в разговорах парней», сказывалась и на
«наших платьях, так недавно укороченных, в женском
макияже, все более вызывающем».
Для женского пола эта пора наступления свободы
нравов оборачивалась новыми завоеваниями эманси-
пации. По воспоминаниями Клары Мальро, четыре
года войны «все изменили» как для девушек, так и для
замужних. Прежде всего стали другими многиевнешние
подробности. Как множество других женщин, пишет
146
мемуаристка, «я сменила платья почти до земли на
короткие и перестала контролировать свои движения,
более не скованные юбкой, которая все время мешала,
теперь я опять могла наклоняться, могла откидываться
назад, ибо после двух месяцев мучений навсегда отпра-
вила корсет в мусорную корзину». В военное время
женщины, оставшись в тылу, безо всякой подготовки
занялись земледелием, стали металлургами, снабжен-
цами. Дамы и девицы из обеспеченных слоев превра-
тились в деловых женщин или санитарок, следователь-
но, им пришлось хлопотать, находиться в движении,
бегать туда-сюда. Женская одежда по необходимости
стала легче, мягче, обеспечив им большую свободу
движения.
После войны эти перемены продолжились. Корсет,
выброшенный в мусорную корзину, так и остался там.
«Крах целомудрия», как выражался Марсель Прево,
становится все очевиднее. В 1920 году возникает мода
на еще более укороченные юбки, женские ноги ста-
новятся доступны не только для взглядов мужчин, но
и для прикосновений. Отныне их руки могут дотя-
нуться до колен, до бедер — ноги женщин, очень
здорово «представленные в выгодном свете благодаря
такому новшеству, как шелковые чулки», открылись
сверху донизу. Комбинации и эластичные пояса, все
менее массивные, все более легкие, постепенно заме-
няют бюстгальтеры и круглые резинки. «Для мужчин
все это было очень возбуждающим, — подчеркивает
писательница Доминик Дезанти, — ведь теперь они
могли угадывать формы женского тела». Угадывать...
да ведь и доступ к этим формам стал куда проще.
Облегченный, укороченный женский наряд после-
военной поры перестает быть баррикадой на пути
флирта. По своим скудным размерам он, напротив,
приблизился к райскому фиговому листку, иронизи-
рует тот же Марсель Прево. На пляжах тела чем даль-
ше, тем более обнажаются. Появляется раздельный
147
купальник, оставляющий открытыми талию, пупок,
верхнюю часть бедер.
Но эмансипация отнюдь не сводится к чисто
внешним деталям. Она приводит к настоящей рево-
люции в повседневной жизни девушек. «Благодаря
вмешательству гриппа-испанки я коротко остриг-
ла волосы, — рассказывает Клара Мальро. — И в
этом обличье (каковое сохраняю и поныне почти без
изменений) я всюду ходила одна — жуткое дело!..
Но я уже так приноровилась, что просто делом при-
вычки сделалось: зайти одной в кафе, расположиться
за столиком в ожидании кого-либо из знакомых или
просто посидеть там в одиночестве, почитать, погля-
деть вокруг».
В то время как до войны благовоспитанные девицы
выходили из дому не иначе как в сопровождении ком-
паньонок, в военную пору многие из них в одиночку
прогуливают выздоравливающих раненых или слепых,
а порой и спят прямо в госпитале. Теперь они выходят
или возвращаются домой поздним вечером и ночью, в
час, когда их некогда отвозили на балы. Как отмечает
сам Марсель Прево, девушки «отвоевали себе сво-
боду», доказали, что способны ее «отменно исполь-
зовать», и, разумеется, сохранили это преимущество
после войны.
Это поколение девушек не ограничилось завоева-
нием свободы — они также добились права на зре-
лость. Те, чью невинность и чистоту семья в 1914-м все
еще тщилась уберечь, за четыре военных года быстро
разобрались, что к чему в этой жизни. Ухаживая за
ранеными, они открыли для себя грубую реальность
плоти, мужского секса, крови, телесности. Подобно
Кларе Мальро, они видели, как мужчины страдают
и умирают, да и сами сталкивались с опасностями,
познали страх.
Словом, девушки эти стали кем угодно, но не
«беленькими гусынями».
148
Новый ЖЕНСКИЙ МИФ — ХОЛОСТЯЧКА
По правде сказать, молодая женщина послевоенной
эпохи — это в коллективном представлении типаж
«холостячки». Она стала настоящим символом сумас-
шедших двадцатых. Ее успех огромен, она вытесняет
царившую в умах «прекрасной эпохи» инфернальную
героиню Марселя Прево. Теперь уже она вызывает
споры, возмущает, пугает.
Кто же она, эта холостячка?
Пародия на полудеву?
Подобно последней, она — изначально литературный
персонаж, героиня знаменитого, хоть и весьма убо-
гого с художественной точки зрения романа Виктора
Маргерита, увидевшего свет в 1922 году.
Это персонаж двуликий. На первый взгляд холо-
стячка и впрямь пародия на Мод де Рувр. Она в срав-
нении с полудевой еще более испорчена и непотребна.
В соответствии со своим прозвищем холостячка (ее
настоящее имя Моника Лербье), девица, вышедшая
из кругов крупной буржуазии, ведет жизнь, достойную
холостого парня. А кто по отношению к женщине гово-
рит «парень», имеет в виду дрянь, парию...
От парня Моника Лербье заимствует прежде всего
наружность. Одаренная от природы сияющими, дев-
ственно золотистыми волосами, девушка коротко
стрижет и перекрашивает их, ведь такие волосы —
прежде всего символ женственности. Долговязое тело
Моники годится скорее для эфеба, чем для будущей
продолжательницы рода. В ее фигуре с плоским живо-
том и очень маленьким бюстом умышленно скрады-
ваются все приметы, напоминающие о материнстве.
Одежду холостячка носит короткую, прямого покроя,
также призванную хоть немного сгладить признаки
женственности.
149
Еще Монику Лербье роднит с парнями ее мужская
независимость. Эта молодая женщина, «имея деньги и
талант», держит лавку старинных и новых предметов
искусства, очень модную в Париже.
Все бы это на фоне послевоенного общества еще
куда ни шло, если бы дерзости в области туалета и
свою профессиональную состоятельность Моника
компенсировала безупречным поведением. Но — это
и делает ее фигурой столь возмутительной — герои-
ня романа «мыслит и действует по-мужски». Работая
целыми днями, ночи она посвящает гульбе и пируш-
кам. В дансингах эта молодая женщина доводит себя
до «оглушающего головокружения». Она — из тех
тысяч, что «до одурения вертятся в круговороте света
и гама под истошные звуки оркестров, под слепящи-
ми полуночными солнцами». Да сверх того Моника
без малейших колебаний афиширует свою близость с
женщиной — звездой мюзик-холла Никеттой. Когда
же эти грубые отношения, которые «питала только
жажда физического наслаждения», были «исчерпа-
ны до дна», Моника затевает романы-однодневки с
мужчинами, которыми вертит, как вздумается. Еще
эта молодая особа участвует в групповушках, в оргиях
вместе с завсегдатаями борделей, а чтобы притупить
«ужасающее, омерзительное сознание» собственной
развращенности, начинает курить опиум — становит-
ся наркоманкой.
Итак, на путях разврата Моника Лербье заходит
дальше, намного дальше, чем Мод де Рувр. Если
последняя увязла в пороках лишь наполовину, то холо-
стячка ухнула в них с головой. Моника не полудева.
Она испорчена до мозга костей.
Все это справедливо и вместе с тем ложно. Ведь зло
содержится не столько в действии, сколько в намере-
нии, его корни скорее в душе, чем в поступках. А с этой
точки зрения холостячка уже выглядит не карикатурой
на полудеву, а ее противоположностью.
150
Как мы помним, испорченность Мод де Рувр
состояла в ее эгоизме, корысти и двуличии. Ее тело
оставалось здоровым и девственным, но душа была
глубоко порочна. Моника Лербье, наоборот, прячет
от мира свою «по сути прямодушную натуру». Если
она и погружается в разврат, то от отчаяния, потому
что ее предали, ее жажда совершенства была попра-
на. За две недели до свадьбы Моника Лербье узна-
ла, что Люсьен Виньере, в которого она влюблена,
хладнокровно играет ее чувствами, а ее собственные
родители в заговоре с ним. То, что она считала боль-
шой взаимной любовью, было лишь замаскирован-
ным коммерческим союзом, призванным объединить
предприятия ее отца и жениха.
В состоянии шока Моника, которая за несколько
дней до того из любви сошлась с Люсьеном, отдается
первому встречному. Когда на следующий день она
разрывает помолвку и признается родителям в своем
«грехе», они разражаются воплями. Отец обеспокоен
судьбой своего предприятия, тогда как мать, добропо-
рядочная буржуазка, озабочена лишь тем, «что-люди-
скажут». Измученная, полная отвращения, Моника
хлопает дверью — навсегда покидает родной дом,
решив жить собственной жизнью.
Романист в этом случае осуждает не современную
девушку, а архаические предрассудки буржуазной
среды. В противоположность Марселю Прево, зате-
явшему на страницах своей книги процесс полудев,
Виктор Маргерит выдвигает обвинение против лице-
мерия и корыстолюбия обеспеченных слоев общества.
Как убежденный феминист, он обличает брак по рас-
чету, двойную мораль, садизм первой брачной ночи,
обременительное доминирование самцов, «похотливую
грубость большинства мужчин». В противоположность
Марселю Прево, не скрывающему свой страх перед
эмансипацией девушек и стремящемуся пробудить у
читателя тоску по старым добрым временам, Виктор
151
Маргерит мечтает о более светлом будущем, ему гре-
зится общество, основанное на принципах большего
равенства. Тогда, в 1922 году, его взгляд обращен к
Советской России времен нэпа, где только что учреж-
дены равенство полов, свобода разводиться по обоюд-
ному согласию и бесплатные аборты, если женщина
того пожелает. Писатель сетует, что, если сравнить,
Франция на этом фоне выглядит страной ретроградов.
В отличие от Соединенных Штатов, Великобритании
и Германии она даже не удосужилась дать женщи-
нам избирательное право! Но Виктор Маргерит все
же надеется, что рано или поздно «Франции придется
последовать этому примеру...».
В романе веру писателя в лучшее будущее вопло-
щает Жорж Бланше, выдающийся преподаватель
философии. Подобно Леону Блюму, автору известной
работы «О браке», Жорж Бланше считает уместным
распространить «на девушек наше право выбора, нашу
свободу». Он придерживается мнения, что было бы
«справедливо и осмотрительно не мешать девушкам до
брака вести такую же холостяцкую жизнь, как парням».
Ведь человеческие существа равны и свободны, он не
устает утверждать это. Благодаря ему Моника наконец
находит любовь, умиротворение, искупление. Когда
молодая женщина корит себя за то, что ей уже нечего
отдать ему, ее тело стало «публичным», оно «потрепа-
но», профессор как истый романтик отвечает, что про-
шлое для него не существует, когда приходит любовь,
все всегда начинается заново...
Скандальный успех
Если этот хеппи-энд и спас Монику от падения, он не
уберег роман от скандала. «Холостячка», как три деся-
тилетия назад «Полудевы», вызвала в послевоенном
обществе эффект разорвавшейся бомбы. Повсюду —
на страницах прессы, за столиками в ресторанах и даже
152
в кулуарах Национального собрания — разражается
буря негодования. Виктора Маргарита обзывают «пор-
нографом, пишущим ради наживы». Его подозрева-
ют в том, что он падок на сцены разврата, упивается
ими. Писателя даже упрекают, что он «навредил своей
родине в глазах иностранцев, оклеветал французскую
женщину»...
Естественно, что Виктор Маргерит защищается от
всех этих нападок. Как и Марсель Прево в 1894-м,
писатель представляет свой роман как произведение
дидактическое, своего рода предостережение. Тем, кто
возмущается, зачем он «пространно живописует кар-
тины порока и деградации», романист отвечает, что
«таков долг художника — изображая наихудшие мерзо-
сти, вызывать отвращение к ним».
Тем не менее на кощунственного автора незамед-
лительно обрушились кары. Виктор Маргерит сначала
освистан, а затем и вычеркнут из списка кавалеров
ордена Почетного легиона.
Однако этот скандал не перекрывает роману путь к
успеху. Совсем напротив. Распродано 700 000 экзем-
пляров, «Холостячка» бьет все издательские рекор-
ды эпохи. Другая примета популярности: с героиней
Виктора Маргарита происходит удивительная мета-
морфоза. Она превращается в символ, можно сказать,
выходит на улицу.
Холостячка пускает в оборот новую моду, стили-
зованную Полем Пуаре: короткие волосы, шляпка в
форме колокола, тонкая фигурка, башмаки на низком
каблуке, мундштук с сигаретой. Так создается образ
молодой свободной женщины, независимой, эман-
сипированной. Слово «холостячка» входит в повсед-
невный оборот. Теперь холостячки-современницы
встречаются повсюду — в дансингах, да, но также на
террасах кафе, в конторах, где сравнительно недав-
но тоже обосновались женщины, даже в буржуазных
домах.
153
Новые правила игры
Реальность не вписывается ни в какие клише. Настоящие
холостячки, разумеется, существовали. Начиная со зна-
менитейшей Колетт, которая ни в своих книгах, ни в
житейском обиходе не скрывает своего нонконфор-
мистского образа жизни и однако же, не в пример
Виктору Маргариту, в 1920 году становится кавале-
ром ордена Почетного легиона. Но эти подлинные
холостячки, свободные от всех прежних табу, пока —
не более чем горстка. Она, правда, на виду, но все же
их меньшинство.
Настоящие «беленькие гусыни»
и мнимые холостячки
Между тем, какой бы странностью это ни казалось,
некоторые девушки остаются самыми доподлинными
«беленькими гусынями», воспитанными по старинке,
в строжайших буржуазных традициях. Ибо, как под-
черкивает в своих воспоминаниях Симона де Бовуар,
обеспеченные классы все еще блюдут «культ истинной
девы». В эти головокружительные двадцатые женская
девственность и невинность остаются идеалом, тем
более впечатляющим, что пример холостячки у всех на
слуху и на устах.
Сама Симона де Бовуар, прежде чем стать писа-
телем и поборницей феминизма, светочем послево-
енной мысли, была, по собственному признанию,
одной из этих как нельзя более «правильных» девиц.
В свои десять лет, по ее собственным словам, она
являла собой «образцовую маленькую девочку», бла-
горазумную и добродетельную. Следуя примеру своей
матери, набожной до елейности, она, с иронией отме-
чает мемуаристка, докатилась до того, что воспылала
любовью к собственной душе, которую «воображала
белой и сияющей, как облатка в остенсории». Итак,
154
сочтя, что ее душа достойна пребывать в этом драго-
ценном сосуде, где у католических священников хра-
нится причастие, она вступила в религиозное братство
«Ангелов страсти», что давало ей право носить накидку
и обязывало размышлять о семи скорбях Богородицы.
«В моем мире, — вспоминает она, — плоть не имела
права на существование». Ее родительница, питая
острое отвращение к «вопросам телесным», даже не
предупредила ее о «сюрпризах, уготованных девочке
на пороге пубертации». И разумеется, неусыпно над-
зирала за каждым шагом дочери, а также за ее чте-
нием, стараясь уберечь свое чистое дитя от скверны
современного мира.
Мало-помалу Симоне де Бовуар все же удалось
разнюхать кое-что касательно великой тайны пола,
подбирая, словно крохи, то тут, то там разрознен-
ные сведения — так происходило ее сексуальное про-
свещение. Можно ли остаться безоблачно невинной
в развращенном мире? Ее подруги, осведомленные
больше, чем она, нашептывали ей на ушко кое-какие
секреты. Да она и сама заглянула в один бульварный
роман, «герой которого прильнул пылающими устами
к белоснежной груди героини», а после украдкой стала
похаживать в библиотеку и читать там запрещенные
матерью книги.
Но Симона де Бовуар признается, что и наперекор
этому чтению девушка, какой она была тогда, оста-
валась настоящей «беленькой гусыней». «Я никак не
умела управляться со своим телом — не научилась
даже плавать и кататься на велосипеде», — огорчается
писательница. Собственное тело было ей настолько
чуждо, что в семнадцать лет, «теоретически осведом-
ленная», она не умела даже «распознавать возбужде-
ние». Однажды во время урока танцев, вспоминает она,
«когда мой кавалер стиснул меня в объятиях и прижал
к груди, я испытала странное недомогание: мой желу-
док превратился в подобие все втягивающей в себя
155
воронки, но забыть пережитое оказалось не так легко.
Вернувшись домой, я плюхнулась в кожаное кресло,
терзаемая приступом невнятной томности, от которой
хотелось плакать».
Это неведение собственного тела, его волнений и
любовных знаков заставило девушку пережить и еще
более смехотворный эпизод. «Мне было около шест-
надцати, — повествует Симона де Бовуар, — когда
тетка повела нас с сестрой в зал Плейель, где на этот
раз давали не симфонический концерт, а видовой
фильм о путешествии. Все сидячие места были заняты,
и мы остались стоять в проходе. Вдруг я с удивлением
почувствовала, что чьи-то руки щупают меня сквозь
шерстяное пальто. Я решила, что у меня пытаются
украсть сумочку, и крепко зажала ее под мышкой. Но
руки продолжали меня мять, хотя это казалось мне
полнейшим абсурдом. Я не знала, что сказать, что
делать, — и не шевелилась. Фильм кончился. Какой-
то мужчина в коричневой фетровой шляпе показывал
на меня приятелю, оба похохатывали. Они смеялись
надо мной, но почему? Я ничего не понимала». Лишь
призвав на помощь книжные знания, юная Симона
де Бовуар проанализировала ситуацию, и тут до нее
дошло, как она прискорбно обозналась, приняв за
покушение на сумочку попытку полапать ее самое.
Заметим: это всего-навсего второй раз, когда девушке
позволили пойти в кино. И тут же во время демонстра-
ции фильма ей продемонстрировали нравы современ-
ного мира...
Спустя некоторое время на летних каникулах в
Лимузене Мадлен, двоюродная сестра Симоны, несо-
мненно обеспокоенная наивностью девушки, сочла
своим долгом растолковать ей элементарные правила,
по каким разыгрывается флирт. Она объяснила, вспо-
минает автор, что здесь между молодыми людьми из
мелкопоместного дворянства «по вечерам много чего
происходит в рощах, в автомобилях. Девушки дер-
156
жат ухо востро, чтобы ненароком не перестать быть
девушками, но такая осмотрительность не исключает
приятных развлечений. Разумеется, они не слишком
похвальны, и на следующий день самые совестли-
вые бегут к исповеди, чтобы очистить свою душу».
Разговоры, «перенасыщенные намеками и двусмыс-
ленностями», которые юной Симоне случалось слы-
шать то тут, то там, служат дополнением к «дико-
винной информации», которую она почерпнула от
кузины.
Однако то, что эта юная наивная девочка узнала
тогда, отнюдь не позабавило ее — она была глубо-
ко шокирована. «Ни за что на свете, — вспоминает
писательница, — я не пустилась бы на подобный
опыт, пусть даже самый скромный. Нравы, что опи-
сала мне Мадлен, возмутили меня. Любовь, как я ее
понимала, не имела никакого касательства к телу, но
меня отвращала мысль, что тело пытается утолить
свои вожделения, обходясь без любви». Она пишет
об этом так: «В моем сознании зароились образы
белоснежного замаранного горностая, поруганной
лилии». Наслаждение, как она полагала, пятнает
человека, если оно не преображено пламенем стра-
сти. Даже когда девушка утратила религиозную веру,
она обнаружила, что христианская мораль накрепко
засела в ее сознании. «Я воображала, будто необ-
ходимость соблюдать нравственный закон исходит
от Небес, но она так глубоко отпечаталась во мне,
что осталась незатронутой и после упразднения Бога.
Я продолжала повиноваться тем же запретам. Идея
долга, достоинства, сексуальные табу — все осталось
на прежних местах».
Сверх того «я была человеком крайностей: мне
требовалось все или ничего». Если ей суждено полю-
бить, говорила себе девушка, то уж на всю жизнь, всей
плотью, всем сердцем и притом именно тогда, когда
сама так решит. Уже гордясь тем, что является рацио-
157
нальным животным, юная Симона не согласна быть
игрушкой собственных чувств. Для нее неприемлемо,
чтобы «первый встречный мог заставить ее потерять
голову посредством простого прикосновения, контак-
та, объятия».
Разумеется, Симона де Бовуар все это анализирует
годы спустя, когда она стала по-настоящему свободной
женщиной, спутницей жизни Сартра, известным лите-
ратором. Будучи юной девушкой, она испытывала чув-
ства куда более смутные, хаотичные, то «отвращение,
смешанное со страхом, которое обыкновенно самец
внушает девственнице». Однако это рассуждение,
основанное на опыте, ценно тем, что выявляет запе-
чатленность в общественном сознании периода между
двух войн некоторого комплекса идеалов и культурных
примет. Таковы убеждение, что любовь должна быть
всепоглощающей и вечной, требование невинности,
навязываемое девушкам, инстинктивное недоверие к
чувствам. Сомнения и тревоги, одолевающие юноше-
ство, почти неотличимо похожи на чувства, волновав-
шие девиц в начале XIX столетия.
Между тем XX век догнал ее и увлек своим ритмом,
своими скоростями. Задолго до того, как она встретила
Жан-Поля Сартра и вместе с ним разработала новый
моральный кодекс для сожительства двоих, Симона де
Бовуар выкинула на помойку некоторые свои прежние
табу.
Когда она становится студенткой Сорбонны, соб-
ственные строгие правила начинают ее тяготить.
Волей-неволей она замечает, что «парни и девушки
прогуливаются гурьбой по бульвару Сен-Мишель. Они
смеются, они заходят в кафе, в театр, в синематограф.
А я целыми днями корплю над тезисами или перево-
жу из Катулла». И вот однажды вечером ее кузен Жак,
с которым она пережила «платоническую идиллию»,
тайком от родителей ведет ее в бар «Стрике», что на
улице Гюйгенса. Для нее это настоящее открытие. Ее
158
все изумляет и пленяет — «бутылки робких или крича-
щих тонов, пиалы с маслинами и соленым миндалем,
маленькие столики». Симона быстро выдула свой кок-
тейль, а поскольку она еще никогда не пробовала ни
капли спиртного, девушка буквально «оторвалась от
земли». Изрядно опьянев, она откровенно разгляды-
вает посетителей, осушает второй мартини и, «чтобы
быть на высоте», разбивает два-три бокала. Ее кузен
Жак хохочет. Она на седьмом небе. Потом они направ-
ляются в другой бар «Викинги», где Жак обучает ее игре
в покер и заказывает ей джин... Скоро для Симоны
«время больше не существует». Когда девушка выпи-
вает у стойки «Ротонды» свой последний бокал мятной
настойки, на часах уже два ночи. «Вокруг меня мерца-
ли лица, выплывая из какого-то другого мира, чудеса
вспыхивали на каждом уличном перекрестке. И я чув-
ствовала, что нас с Жаком связывают нерасторжимые
узы сообщничества, словно бы мы совершили убийство
или пешком пересекли Сахару»...
Начиная с этого дня Симона, одна или со своей
кузиной Мадлен, стала тайком посещать «нехорошие
места». Ее баюкают звуки джазовых оркестров, она пья-
неет от джина. Сбросив все оковы, вконец разнуздав-
шись, девушка творит «незнамо что». Танцует, гром-
ко разговаривает, зубоскалит, задирает посетителей,
шутки ради выдает себя то за модель, то за проститутку.
В своей дерзости юная буржуазка доходит до того, что
позволяет кадрить ее на улице и выпивает в бистро с
незнакомыми.
И все же эта ее отчаянность имеет пределы. Симона
всегда в последний момент уклоняется от объятий.
Она даже целовать себя не разрешает. Потому что,
как признается мемуаристка, «сексуальные табу»
сохранили свою власть над ней, притом настолько,
что она считала возможным «стать морфинисткой
или алкоголичкой, но об игривых шалостях даже не
помышляла».
159
Таким образом, Симона де Бовуар, бывшая пона-
чалу настоящей «беленькой гусыней», стала «притвор-
ной холостячкой», одной из тех молодых женщин, что
при видимой раскованности глубоко закомплексо-
ваны.
«Притворные холостячки»? Да, безумные двадцатые
породили их во множестве. Зачастую, хоть и не обяза-
тельно, они носят наряд, говорящий об их эмансипи-
рованное™, полный комплект — шляпка колоколом,
короткая юбка, обувь на плоской подошве. И не красят
лица. Они пьют, как лошади, дымят, как паровозы,
ругаются, как солдатня, и наполняют кафе звонкими
или сиплыми раскатами своего хохота.
Но за размашистыми повадками этих молодых
женщин скрывается множество тревог: страх перед
мужчинами, страх перед сексом, перед нежелатель-
ной беременностью, да и «что-люди-скажут» им не
так уж безразлично. Надо вспомнить, что в 1920-х
еще не существует стопроцентно действенных про-
тивозачаточных средств. Палата депутатов, собра-
ние недостижимо возвышенных умов, заботясь об
умножении населения Франции, опустошенной
истребительной войной, даже приняла закон, пресе-
кающий «подстрекательство к абортам и пропаганду
контрацептивов». Существующие противозачаточ-
ные средства — такие, как диафрагма, — изымаются
из продажи, что делает еще более затруднительным
для женщин контроль за собственной плодовито-
стью. Итак, в конечном счете многие женщины, не
отстающие от жизни, но и отнюдь не расположенные
к крайностям во вкусе Моники Лербье, уступали
домогательствам мужчин как можно реже. Разве что
один поцелуй...
Марсель Сегаль (1896-1998), до войны бывшая
образцовой добропорядочной девицей, а со време-
нем ставшая любимицей читателей «Элль», наряду с
Симоной де Бовуар являет пример «мнимой холостяч-
160
ки» двадцатых годов, морочившей мужчинам головы.
Во время войны она бежит с оккупированного севе-
ра страны в Париж и, к великому огорчению своего
семейства, решает заняться производством женско-
го готового платья. Однако в 1918 году ее буржуаз-
ная среда и понятия о приличии берут верх. Кузен
девушки, вернувшись с войны невредимым, про-
сит ее руки. Марсель, даром что ни в малой степени
не влюблена, говорит ему «да». Потом, в мемуарах,
она признается, что согласилась по неведению, по
слабости. Нажим со стороны семейства был слиш-
ком силен. Но увы, с браком Марсель все оберну-
лось плохо, «очень, очень плохо». Первая брачная
ночь, опять-таки по ее вскользь оброненному, но с
полуслова понятному признанию, оказалась ката-
строфической, а супружеские разногласия — весь-
ма глубокими. После смерти их семилетней дочери
муж покинул Марсель ради другой женщины, и брак
был расторгнут. «В течение суток я чувствовала себя
очень несчастной, — вспоминает Марсель Сегаль, —
а потом неделю спустя до меня дошло, что это вовсе
не плохо — быть совсем одной!!!»
И верно: оставшись в полном одиночестве, она
получает возможность жить, как сама хочет. Может,
по ее собственному выражению, «вести разгульную
жизнь», ведь она свободная женщина. В дневное
время она тяжким трудом, сперва как секретарша,
потом как журналист зарабатывает свой кусок хлеба.
Но по вечерам два-три раза в неделю «задает жару»,
всласть «стаптывает каблуки», танцуя жаву в ночных
кабаках Монпарнаса — в «Белом шаре», «Жокее»,
«Ротонде». «О-ля-ля, — вспоминает она, — у меня
были такие вечера! Однажды я хохотала в прямом
смысле до слез. Я отправилась потанцевать с соседом.
Из картона и шелка я изготовила фальшивый бюст и
надела его, собравшись в кабачок. Груди так и тор-
чали вперед — это было великолепно! Произведение
6 История флирта
161
искусства! Когда гарсон открыл нам дверь, его прямо
смех разобрал и всех других тоже!»
Эту Марсель Сегаль, такую шутницу, такую выдум-
щицу, в ту пору прозвали «холостячкой». Однако ни
о флирте, ни о том, что за ним следует, Марсель,
наверняка тяжело травмированная первой брачной
ночью и ревниво оберегающая свою независимость,
даже слышать не желает. Молодая женщина не допу-
скает даже малейших поползновений. Однажды,
уже столетней старухой вспомнила она, ей случи-
лось даже сыграть «злую, шутку» с парнем, который,
сидя с ней рядом в синематографе, все время держал
свою руку с раскрытой ладонью у самой ее руки. Она
достала монету в один франк и без всяких церемоний
опустила ее в ладонь кавалера, как если бы он про-
сил милостыню. «С тех пор он, конечно, уже никогда
не подавал мне руки — понял, что я плевать на него
хотела!»
Когда спустя целую вечность я с ней познакоми-
лась, Марсель еще смеялась над этим...
От двусмысленностей до полумер
Но не все женщины так добродетельны, как Марсель
Сегаль. Напротив: сама же престарелая дама вспоми-
нает, что вокруг, в дансингах, на улицах, под арками
ворот было множество парочек, которые обнимались,
целовались и почем зря лапали друг друга. Флиртовали,
стало быть, многие.
Потому что отныне флиртом мы будем назвать
именно это. Само толкование этого слова в двад-
цатые годы изменилось. Ясно почему: сместилась
граница дозволенного. Если в «прекрасную эпоху»
под флиртом подразумевали преимущественно игру
взглядов, намеков, двусмысленных мимолетных при-
косновений, в крайнем случае поцелуй, то начиная
с двадцатых это понятие стало включать игры рук и
162
уст. Как только тиски условностей разжимаются, тела
флиртующих придвигаются поближе друг к дружке.
Отныне их соприкосновения перестают быть мимо-
летными. И обходятся без двусмысленности — если
не совсем, то почти. Желание пока еще завуалирова-
но, но эта вуаль чем дальше, тем прозрачнее. Маски
благопристойности, под которыми в «прекрасную
эпоху» флиртующие прятали свои инстинкты, уже
наполовину сползли.
Иначе говоря, правила этой любовной игры пре-
терпели основательные изменения: флирт стал менее
манерным и более чувственным. Теперь под ним под-
разумевается не готовность отдать «все или ничего», а
склонность получить «кое-что». Перестав быть искус-
ством двусмысленности, флирт превращается в искус-
ство компромисса, полумер. Женщины, а тем паче
девушки все еще колеблются между вожделением и
страхом, соблазном приключения и добродетельными
запретами. Но отныне они могут, не теряя ни дев-
ственности, ни чести замужней женщины, заходить во
флирте дальше, много дальше. До каких же пределов?
Вот в чем вопрос. Граница, преступать которую нельзя,
ныне уже не обозначена так четко, как в «прекрасную
эпоху», у флирта появилась та особенность, что его
правила не установлены заранее. Как ни парадоксаль-
но, теперь цель игры — пролить свет на эти правила.
Отсюда, разумеется, проистекает множество конфлик-
тов и недоразумений между партнерами, по-разному
представляющими себе лишенные столь необходимой
определенности пределы флирта...
Так возникает то, что начиная с «безумного десяти-
летия» именуют уже не «легким», а «продвинутым», а
то и «весьма продвинутым» флиртом, который может
быть как случайным, так и регулярным.
Зачастую, чтобы затеять эту любовную игру, как
и в «прекрасную эпоху», надо «начать с танца». Но
под ним в двадцатые годы уже разумеют не вен-
163
ский вальс, а аргентинское танго. Оно родилось как
результат многочисленных скрещиваний того, что
танцевали на публичных балах и в борделях Буэнос-
Айреса. Само слово «танго» с тем же корнем, что в
латинском глаголе «осязать», обжигает огнем жела-
ния. Во время этого танца тела не просто соприка-
саются — они обнимаются, сплетаются, сцепляются.
Женские ноги стремительно, как молнии, проскаль-
зывают между ног кавалера. И взор отнюдь не поту-
плен долу, не ускользает — раскаленный, в упор,
он выдерживает такой же ответный взгляд партнера.
При таких условиях немудрено, что моралисты двад-
цатых годов подняли оглушительный крик, объявляя
танго «выразительной имитацией полового акта».
Некоторые хроникеры, наиболее игриво настроен-
ные, даже сравнивали фигуры танго с тридцатью
двумя любовными позами!
Однако, сколь бы томным оно ни было, танго по
существу вовсе не похотливый танец. Скорее речь идет
о демонстрации виртуозности — это танец весьма слож-
ный, требующий отточенной техники. В танго мужчина
обнимает и крепко сжимает партнершу не ради сладо-
страстия, а по необходимости — только так он может
вести ее, импровизируя множество фигур.
В двадцатые годы этот танец стал в развитии флирта
если и решающим, то все же переходным этапом. Танго
следует за встречей с ее едва заметными знаками при-
язни, взглядами, намеком на улыбку — и предшествует
флирту в собственном смысле слова, то есть обмену
ласками и поцелуями. Оно помогает понять, ладят ли
друг с другом два тела, хотят ли сблизиться еще немно-
го теснее.
Если притяжение сильно и взаимно, партнеры поды-
скивают более интимную обстановку — какой-нибудь
укромный уголок с приглушенным освещением, мяг-
кий диван. И тут уже начинается флирт, этот странный
контакт на полпути между воздержанием и половым
164
актом. С незнакомцем (или незнакомкой) обменивают-
ся «анонимными поцелуями», легкими или жадными,
нежными или «кусая аж до крови», как рассказывает
современник в своем дневнике. Ласкают друг друга
сквозь одежду — грудь, бедра, лицо, шею...
Если у флиртующих возникает потребность насла-
диться еще большей близостью, они покидают обще-
ственное место и уединяются понадежнее. «Сценарий, —
поясняет в своих мемуарах Марсель Сегаль, — всегда
один, да и диалог тот же». Кавалер предлагает красотке
подвезти ее на своем автомобиле, там и начинается
любовная игра. Она состоит из дерзких атак и ускольза-
ний, уступок и отказов, за которыми стоит подспудный
спор. Мужчина поэтапно, осмотрительно продвигается
к своей цели, стремясь получить или вырвать согласие
партнерши, чтобы зайти еще дальше.
На обратном пути он приступает к «работам по
сближению». Рука ведущего небрежно, будто невзна-
чай касается бедра ведомой, медлит там, ползет по шел-
ковому чулку... Затем, «если красавица не слишком
свирепа», флиртующий кавалер может припарковать
машину на обочине или в темном переулке и перейти
к более активным действиям. В крайнем случае если
он хранил благоразумие на всем протяжении обратной
дороги, то, останавливаясь перед воротами, спраши-
вает: «Можно я зайду? Не угостите стаканчиком ради
закрепления нашей дружбы?»
В любом случае женщину, которая отказывается
затевать флирт, мужчина, по всей вероятности, при-
мет за недотрогу или задаваку. Если же она, напро-
тив, во флирте уступчива, «домогательства становятся
настойчивыми». Мужчина, облапив партнершу, норо-
вит опрокинуть ее на переднее или на заднее сиденье
машины. Он пытается поцеловать ее, засунуть руку за
корсаж... Если дело дошло до такой стадии, «а красот-
ка не подчиняется и, выпив со своим визитером по
рюмочке, выставляет его за дверь, она уже не задавака,
165
а стерва, которая хочет вертеть мужчинами». В про-
тивном же случае она «свойская, простецкая милашка
без фокусов, такую и берут, и бросают, с ней можно не
бояться проблем». Любовник уходит от нее, обронив:
«Я тебе позвоню»...
В этом пассаже своих мемуаров Марсель Сегаль
слегка сгущает краски. Но что правда, то правда:
начиная с двадцатых годов флирт, в особенности
когда он мимолетен, случаен, проходит в изрядном
напряжении. Более чем когда-либо он смахивает на
«маленькую войну между полами», которую пред-
рекали моралисты «прекрасной эпохи». Это игра, в
которой над мужским желанием тяготеет страх фру-
страции, а над женской добродетелью витает призрак
насилия.
Под еще большей угрозой оказываются девуш-
ки, более не затянутые в корсеты и избавленные
от надзора компаньонок. Если они хотят уберечь
свою девственность, им надо самим защищаться от
мужчин, слывущих легкомысленными и бессовест-
ными.
В ответ эти последние более чем когда-либо ста-
вят девушкам в вину их «садистскую невинность», их
извращенное простодушие. Признаком этого вновь
обострившегося недоверия становятся перемены в
обиходном словоупотреблении. Девушек теперь реже
называют «кокетками», в ходу по большей части такие
определения, как «задавака», «вертихвостка», «стерва»,
а вскоре к ним еще добавляется «allumeuse» — поджи-
гательница*.
Почему поджигательница? Можно биться об
заклад, что это столь образное выражение связано с
ритуалом обольщения, который зародился вместе с
женским мундштуком. Действительно, ведь начиная
* Русский аналог — «динамистка». (Здесь и далее при-
меч. перев.)
166
с двадцатых годов женщины закурили, следуя при-
меру холостячки, в знак своей эмансипированное™
или ради вызова. «Do you have a light?», «Огонька
не найдется?» — спросит в 1944 году Лорен Бэколл
у Хэмфри Богарта в фильме «Иметь и не иметь».
Попросить огня, чувственным жестом поднести к
губам сигарету, зажечь в полумраке ее красноватый
огонек, выпустить клуб дыма в лицо собеседнику —
все это вошло в арсенал новых приемов соблазнения.
Раскурить сигарету — со стороны женщины это еще
и повод распалить вожделение мужчины... или другой
женщины.
Таким образом, «поджигательница» в XX веке —
это та, что завлекает, внушает самые смелые надежды,
потом ускользает, не утолив распаленного ею желания.
Юная целомудренная Симона де Бовуар и та могла бы
подойти под это определение в тот вечер, когда, дви-
жимая страстью к приключениям, села в автомобиль,
что следовал за ней вдоль Больших бульваров. «А не
прокатиться лит нам в Робинсон-Сен-Реми?» — пред-
ложил водитель. «Это вовсе не забавно, — вспоминает
дама-философ. — Что со мной будет, если он высадит
меня в полночь среди чистого поля в десяти киломе-
трах от Парижа?» — спрашивала тогда себя девушка.
«Но у меня были принципы — «жить опасно», «ни от
чего не отказываться». Это внушали Андре Жид, Жак
Ривьер, сюрреалисты и мой собственный кузен Жак».
Стало быть, Симона де Бовуар сказала: «Идет», навер-
няка не осознавая, сколь широко можно истолковать
такое согласие.
«На площади Бастилии, на террасе кафе мы
уныло выпили несколько коктейлей», — продолжает
она. Но «как только снова уселись в авто, мужчи-
на коснулся моего колена — я резко отодвинулась.
“Чего это? Выходит, на машине вас катай, а даже
потрогать не моги?”» — Симона заметила, что его
голос изменился, охрип от злобы и горького разо-
167
чарования. Ситуация оборачивалась рискованно для
такой интеллигентной девицы. Было поздно, она
не имела иных способов защиты, кроме бегства, а
потому, взяв ноги в руки, помчалась на последний
поезд метро, провожаемая бранью незадачливого
кавалера. «Я отдавала себе отчет, что дешево отдела-
лась; в то же время я была довольна собой, посколь-
ку сумела совершить поистине немотивированный
поступок».
В другой вечер девушка снова искушает дьявола,
взявшись сыграть в мини-футбол «с юным хулига-
ном, на щеке которого розовел шрам от пореза».
Ошибочно истолковав ее намерения, парень пред-
ложил ей партию и настоял, что сам заплатит за
все. Он представил ее своему приятелю и угостил
кофе со сливками. И тут вдруг девушка, увидев, что
подъехал последний автобус, говорит им «адье!» и
бежит прочь. Парни, взбешенные тем, что их так
провели, догоняют ее в момент, когда она уже гото-
ва вскочить на подножку автобуса, и хватают за
шкирку. «Это не дело, — в один голос возмущаются
они. — Людей так не бросают, предупреждать надо!»
Вскоре, помирившись с ней, оба настаивают, что
проводят Симону пешком до самого дома. «Я поста-
ралась им растолковать, что они не должны ни на
что рассчитывать с моей стороны, — рассказывает
мемуаристка, — но они упорствовали. На перекрест-
ке улицы Кассет и улицы Ренн хулиган со шра-
мом схватил меня за талию: «Когда увидимся?» —
«Когда захотите», — трусливо отвечала я. Он попы-
тался меня поцеловать, я стала отбиваться». При
виде четверых полицейских, объезжавших свой уча-
сток на мотоциклах, парень отпустил Симону, но
как только стражи порядка скрылись из виду, снова
грубо схватил ее. Стал угрожать: «Ты не придешь
на свиданье! Ты вздумала поводить меня за нос!
168
Я такого не терплю! Ты заслуживаешь, чтобы тебя
проучили!» При этом «его вид не предвещал ничего
хорошего — он мог надавать мне тумаков или поце-
ловать взасос, сама не знаю, какая из этих перспек-
тив пугала меня больше». В конце концов вмешался
приятель юного хулигана, он разрешил размолвку
полюбовно. «Ну-ну, можно же все уладить, — объяс-
нил парень. — Он разорался, потому что потратился
на вас, только и всего». Паршивец сначала ничего
и слышать не хотел, однако в конечном счете сми-
лостивился и забрал у девушки «все ее состояние —
пятнадцать франков».
Так юная Симона де Бовуар дважды превращала
обыденность в рискованное приключение. Подобно
девицам «прекрасной эпохи», она в момент флирта
играет роль не свою, а некоего вымышленного пер-
сонажа. И подвергает себя опасности, ввязываясь в
ситуации крайне двусмысленные. Чего ради? Дело
совсем не в любовном или чувственном трепете. Для
девушки, все еще скованной своими табу, своими
глубоко засевшими комплексами, речь идет скорее о
том, чтобы «совершить поистине немотивированный
поступок». Ей нужно «хоть пальцем потрогать сво-
боду». Действуя подобным образом, юная Симона
азартно показывает нос своему общественному кругу
и семейству за то, что слишком ограничивали ее.
Но чтобы освободиться по-настоящему, важно
сбросить не те цепи, что навязаны извне, а свои
собственные. Юная буржуазка, ведя себя так, про-
веряет на прочность и раздвигает пределы допусти-
мого, признанные ею самой. Она познает, откры-
вает самое себя — и преображается. Позже, уже
став писательницей, она обронит фразу, ставшую
знаменитой: «женщиной не рождаются, ею стано-
вятся». Через свои ночные блуждания, незавершен-
ные флирты, дерзкие выходки «благовоспитанная
169
юная девица» мало-помалу превращается в Симону
де Бовуар, одного из видных литераторов и мысли-
телей XX века.
На что маленькая буржуазка в ту пору еще не может
отважиться, так это на реальную связь с молодым чело-
веком. Ей боязно телом и душой вступить уже не в
случайный, а в основательный флирт.
«Встречаться с парнем»
Другие девушки, еще более дерзкие или более сенти-
ментальные, чем Симона де Бовуар, в двадцатые годы,
напротив, отчаянно пускаются в эти новомодные
любовные эксперименты. В эту новую игру, состоя-
щую из противоборств, зачастую сбивающих парней
с толку.
К примеру, повествователь в романе «Во времена
“Быка на крыше”» удивлен и позабавлен той манерой,
в которой, как он со временем понимает, стало при-
нято вести любовную игру. Так дивится новомодному
амурному кодексу не сам Морис Сакс, откровенный
гомосексуал и до некоторой степени плут, который
кончит тем, что прибьется к службам гестапо, но и
погибнет от руки эсэсовца, эти чувства автор приписы-
вает вымышленному персонажу, который во многом,
но не во всем близок ему. В своем романе, написан-
ном в форме дневника, Морис Сакс, желая воссоздать
атмосферу эпохи, смешивает реальность с вымыслом,
собственные воспоминания с вычитанными эпизода-
ми. Но то, что он пишет о флирте, будь это правдой или
фантазией, дает представление о правилах любовной
игры «безумных лет».
Начиная с сентября 1919 года герой-повествователь
романа «Во времена “Быка на крыше”», большой гуля-
ка, испытывает нежную склонность к Луизе Деспар,
девице из среды высшей парижской аристократии. Он
пытается сблизиться с нею, что относительно легко, так
170
как она пользуется большой свободой передвижения.
Мать позволяет ей выходить из дому без сопровожде-
ния дуэньи. «Правда, она не знает, что Луиза взамен
этого охотно пользуется моим сопровождением!» —
иронизирует молодой человек.
Парижанин водит девушку в кафе, в театр, в сине-
матограф и на танцы. Луиза в ответ обходится с ним
«прелестно, она весела и даже предупредительна». Но
рыцарь нового времени, готовый к служению даме,
вскоре смекает, что, когда доходит до дела, юная ари-
стократка оказывается куда суровее, чем с виду, и ему
придется немало попотеть, чтобы завоевать право кос-
нуться ее хотя бы кончиком пальца.
«Я перенес все мыслимые испытания, чтобы только
на секунду взять Луизу за руку», — жалуется молодой
человек в записи, датированной 22 сентября 1919 года.
Проходит несколько дней, но ситуация остается неиз-
менной: «Стоит мне придвинуться поближе, и она тот-
час настораживается». Тогда повествователь прибегает
к тактике, мягко говоря, не новой: вместо того чтобы
выражать свое желание, он решает внушить его ей. И
вот 26 сентября «я не сделал ни единого движения,
которое могло бы дать ей понять, что я стремлюсь хотя
бы мимолетно коснуться ее, — сообщает повествова-
тель в своем дневнике. — В этот вечер ее рука свисала
с края маленького столика небрежно, как усталый зве-
рек, потом онемела, опустошенная напрасным ожида-
нием, и стала смахивать на перчатку. Я делал вид, будто
ничего не замечаю. В конце концов она разозлилась,
убрала ее и переложила к себе на колени».
Как видим, язык флирта стал в гораздо большей
мере, нежели раньше, языком жестов. Эта светская
девица независимо от того, насколько она земная или
романтическая натура, уже не сводит свою игру к двой-
ственному, едко-сладкому словесному самовыраже-
нию, как сделали бы это двадцать лет назад графиня де
Панж или Катрин Поцци. Нет, Луиза Деспар, девушка
171
двадцатых годов, всю свою чувственность, дерзость,
желание способна сконцентрировать в одной позе —
опустив руку на стол.
Внешне этот жест, казалось бы, выражает лишь уста-
лость: рука отдыхает на краешке стола. Таким образом
Луиза оберегает свою честь, сохраняет благопристой-
ную видимость. Но истинный смысл жеста иной: рука
ждет, что ее коснутся, схватят, станут удерживать. Коль
скоро этого не происходит, «усталый зверек» мало-
помалу теряет выразительность сигнала, становится
немым, как перчатка. Теперь это не более чем часть
тела, и Луиза убирает ее.
Партнер, разумеется, заметил маневр девушки,
но он и сам ведет двойную игру. Он притворяется,
будто ничего не заметил, отказывается увидеть в этом
жесте знак, призыв. С его стороны это всего лишь
уловка. Молодой человек надеется, что благодаря
такому притворству желание Луизы, подстегиваемое
ожиданием и неуверенностью, созреет и завтра она
не отнимет у него эту руку, «которую ему так хочется
поцеловать».
«Ошибочный расчет», — сокрушается он назавтра.
Скромница владеет собой, испытывать ее — напрас-
ный труд. «Едва я успел пожать ей руку, как она ее
отдернула», — горюет обескураженный поклонник 28
сентября.
Молодой человек и впрямь не перестает дивить-
ся Луизиной непоследовательности. Два дня спустя
он ведет свою нерешительную подругу на вечеринку
к своему приятелю Антуану де Морсефу. Дело про-
исходит в подвальчике, устроенном в военное время,
с тем чтобы там можно было с комфортом провести
досуг, невзирая на налеты бомбардировщиков. Там и
маленькая библиотека имеется, и диваны, и граммо-
фон. Повествователь отмечает, что этот «подземный
бар», со вкусом обставленный семейством де Морсеф,
«отличное место для флирта». Ибо не только имеет
172
вид «приюта тайных услад», но и «позволяет самым
надежным образом избежать появления родителей: им
неохота спускаться по лестнице».
Однако на следующий день он, весьма разочарован-
ный, записывает в дневник: «Девушки странные суще-
ства. Я, танцуя, так крепко сжимал Луизу в своих объяти-
ях, что она не могла не заметить, сколь бурный восторг
внушает мне, причем она отнюдь не отстранялась, ее
тело сладостно изгибалось в лад моим движениям, но,
когда я, провожая ее к автомобилю, попытался обнять
за плечи, она так отшатнулась, словно бы я позволил
себе несусветное бесстыдство, черт возьми, можно
было подумать, будто я ее изнасиловал, а не мимоходом
дотронулся до ее затылка». Изнывая от желания, моло-
дой человек не нашел иного выхода, кроме как устре-
миться «к дамочкам с улицы Мартир, чтобы попросить
их плеснуть немного воды на этот огонь»...
Надо полагать, что эта пытка была сладкой. Ведь
уже назавтра молодой человек ведет Луизу в синема-
тограф смотреть фильм с Чарли Чаплином. Пользуясь
темнотой, он пытается взять ее за руку. Отныне он
станет повторять этот жест, введя его в повседневный
обиход, благо здесь есть то преимущество, что все про-
исходит скромно, совсем незаметно. Потемки залов
синема защищают как от посторонних взоров, так и от
собственных колебаний.
Но каким бы скромным ни был этот жест, Луиза его
отвергает. Не потому ли, что усматривает в нем симво-
лическое значение? Это же знак общности, согласия.
Разве молодой человек не тогда просит руки девушки,
когда хочет жениться на ней? Хотя о браке между флир-
тующими и речи нет, этот жест все же отягощен грузом
традиции. Если Луиза отвергает его, стало быть, она
отказывает вообще, в целом.
Однако все близится к положенному концу. Герой-
повествователь, подвергнувшийся стольким любов-
ным невзгодам, начинает уставать. Прислушавшись к
173
советам своего друга Антуана, он отдаляется от Луизы.
Отныне он ждет, чтобы юная буржуазна сама сделала
«первый шаг».
В тот самый момент, когда их отношения охладе-
вают, Луизу — что это, случайность, совпадение? —
сражает испанка, эта «сквернейшая инфекция», что
унесла многих выживших во Второй мировой. Узнав о
случившемся, повествователь спешит осведомиться о
ее состоянии и поневоле испытывает легкий приступ
чувства вины. «Я ужасная свинья, — корит он себя. —
Подумать только: я отправился в бордель в то самое
время, когда моя бедная Луиза подхватила испанку! Я
должен попросить ее руки — просто затем, чтобы нака-
зать себя за этот дурной поступок». Разумеется, руки он
на сей раз просит официально.
Между тем Луиза идет на поправку. Вскоре она
уже вне опасности, и флирт молодых людей возоб-
новляется с новой силой. Родитель девушки, види-
мо, затем, чтобы отпраздновать ее выздоровление, 25
ноября устраивают бал. Повествователь приглашен.
Юная Луиза, несколько «утратив равновесие» от ярко-
го света и шампанского, которое льется рекой, кла-
дет долгожданный предел своей любовной суровости.
«Молодые люди и девушки сидели на ступенях лест-
ницы, — на следующий день рассказывает повество-
ватель, — здесь они нашли позицию по видимости
самую невинную, но упоительно приятную; особенно
блаженствовали те, кто оказался ближе к верхнему,
слабо освещенному этажу, они там замерли, почти не
двигались. Я увлек Луизу туда и получил от нее поце-
луй, которого ждал так долго. Я никогда еще не видел
ее такой податливой. Когда я крепко сжал ее колено
под юбкой, она мило раскрылась и обвила руками
мою шею».
Несколько дней спустя молодой человек повеству-
ет, ликуя, о другом «великом событии». Он трубит
победу: «Луиза наконец-то «предоставила ему свою
174
руку в полное распоряжение и надолго». В послед-
ний раз попытавшись воспротивиться, она наконец
уступает во всем, в чем может уступить порядочная
девушка. Она соглашается установить с повествовате-
лем серьезные отношения, по новому общепринятому
выражению, «встречаться с ним». Флирт становит-
ся серьезнее: она теперь называет молодого человека
«дорогой», монополизирует все его время, как требо-
вательная и ревнивая молодая жена, она хочет, чтобы
он был занят исключительно ею одной. И главное,
между ними становятся возможны настоящие крепкие
объятия. Конечно, «она не отдалась, — признается
молодой человек несколько месяцев спустя, — однако
же она мне позволила все то непристойное, что жен-
щина может уступить: скажем, если я любил ее, то
получил достаточно много, чтобы сойти от нее с ума,
но достаточно мало, чтобы она не утратила возмож-
ности преспокойно выйти за кого угодно другого, без
труда убедив его, что она девственна».
Что до своего собственного брака с ней, об этом
рассказчик уже не помышляет. Чем глубже девушка
ввязывается в этот флирт, тем уклончивей в свой
черед становится юный парижанин. Вскоре он вовсе
перестает упоминать о Луизе. Она исчезает из его
жизни.
Этот тип отношений, начинающихся с нежной
предупредительности, развивающихся и при этом
хрупких, в «прекрасную эпоху» был немыслим. По
одному этому можно судить, какой путь развития был
пройден всего за несколько лет. Требование «все или
ничего», определявшее сексуальные и эмоциональ-
ные отношения, сменилось новым принципом: ныне
от этих контактов ждут лишь удовольствия «более
или менее» продолжительного и интенсивного. Ныне
молодые люди посредством флирта могут сближаться
с девушками своего круга, целовать и ласкать их, что
более не влечет за собой непременного брачного пред-
175
ложения. Юноши находят в этом способ лучше узнать
девушек, понять женские противоречия и страхи, нау-
читься их предвидеть. Одновременно они, порой не
без мучений, приобретают такие человеческие досто-
инства, как терпение и самообладание. Девушки, со
своей стороны, наконец выходят из состояния прину-
дительной невинности. Отныне они, как выразилась
Клара Мальро, должны оставаться «чистыми, но неве-
дение более не обязательно». Они могут открывать для
себя мужчин, сами испытывать эмоции, познавать
свои желания и соотноситься с ними, обуздывать свои
страхи. Короче, для них тоже настала пора воспитания
чувств.
Игра всерьез
Какими же они были, в сущности, их чувства? Роман
в форме дневника, сочиненный Морисом Саксом в
двадцатых, отражал мужскую точку зрения. Он дает
понять, что мужчина того безумного десятилетия, ввя-
зываясь во флирт, не принимал эту игру уж слиш-
ком всерьез. А рассказ Клары Мальро, которая после
войны продолжила свои любовные эксперименты,
начатые в «прекрасную эпоху», напротив, показыва-
ет, что для девушек такая забава часто оказывается
нешуточной.
Хотя отныне они получают возможность учиться в
университете и даже углубиться в профессиональные
занятия, любовь и супружество тогда, в двадцатых, все
еще кажутся им основным смыслом существования,
истинным призванием женщины. А ведь ныне найти
мужа становится куда труднее, чем в «прекрасную
эпоху». Война изрядно проредила мужское население,
породив генерацию «белых вдов». Ведь там, в окопах,
«каждая пуля, попавшая в лоб рекруту, одновременно
обрекает его девушку на монашеский чепец». В пер-
вый же год войны погибло 30% мужчин в возрасте от
176
25 до 30 лет, что обрекало стольких же девушек на
участь старых дев. К тому же многие из призванных
на фронт возвращаются оттуда калеками, инвалида-
ми. Зато, как вспоминает Марсель Сегаль, «красавцы
солдаты, молодые, привлекательные, крепкие» в гла-
зах девушек выглядели сплошь «героями, сказочны-
ми молодцами». «С ними заигрывали что есть мочи.
Это была настоящая охота на мужа. Подумайте сами:
ведь на двух парней приходилось по три девушки! А
это значило, что у тебя один шанс из трех остаться с
носом».
Таким образом, в двадцатые годы отвергнуть при-
личного претендента казалось немыслимым. Так никто
не поступает. Однако Клара Мальро, проявив немалую
отвагу, совершает именно это.
На следующий день после подписания переми-
рия некий врач делает ей предложение. Этот молодой
человек, признается она, был ей немного скучен, но
его присутствие волновало ее. Не слишком задумы-
ваясь, Клара ставит свои условия: она хочет продол-
жить учение и согласна жить в квартире, где не менее
трех комнат. Врач, очень сильно влюбленный, без
колебаний эти условия принимает и провозглашает
немного слишком торжественно: «Поскольку догово-
рились, мы теперь помолвлены!» Чтобы закрепить сей
любовный союз, он целует ее «чисто, бережно». Клара
Мальро поясняет в своих мемуарах: «Я годами ждала
мужского голоса, нежных слов... У него были горячие
губы. Я закрыла глаза, мне казалось, что главное я
сохранила». Но «когда я открыла их, меня одолела
скука».
Клара понимает, что на самом-то деле она не
любит молодого врача. Она отчетливо сознает:
«ничто, кроме чувственного волнения, не сближает
ее с этим юношей». И однако ее сковывают конфор-
мистские понятия: она не решается взять назад данное
слово. Вскоре их помолвка становится официальной.
177
Девушка в панике. «Став невестой, я почувствовала
себя узницей, совершенно так, как если бы меня
заточили в гарем». Клара восстает против навязан-
ных обществом правил игры, которые она находит
в высшей степени глупыми: с какой стати девушка
должна отдавать все свое будущее в руки мужчины,
которого она не так уж хорошо знает, а любит и того
меньше? «Я видела нечто вроде мошенничества в
том факте, что мне придется во всем полагаться на
одно-единственное человеческое существо, выбран-
ное мною в момент, когда желание напрочь лишило
меня прозорливости, и лишь от него ожидать удо-
влетворения моих интеллектуальных запросов, моей
жажды нежности и потребности в любви. Мужчины —
те ведут игру по правилам не столь абсурдным; тем
не менее их жизнь, если рассматривать ее вне дея-
тельности, зачастую увлекательной, с точки зрения
чувства менее значительна, чем жизнь их подруг,
«хранительниц очага».
Внезапно союз с врачом представился ей «тяжелой
болезнью, от которой не исцелиться», сулящей смерть
от удушья. Она взбунтовалась. «В то время не было
принято, чтобы девушка по собственной инициативе
разрывала помолвку. По крайней мере, в нашем кругу
узы, связывающие жениха и невесту, воспринимались
почти как брачные». Тем не менее через две недели
после объявления помолки Клара пишет письмо, опо-
вещая жениха о разрыве. Он потрясен. Она сгорает со
стыда.
Спустя неделю девушка тяжко захворала и слегла.
У нее жар, температура 40. Можно подумать, что ее
сразило острое чувство вины. Однако именно вне-
запный недуг позволил ей мало-помалу восстановить
веру в себя, успокоиться. У нее возникло ощущение,
что этой болезнью она «расплатилась» за свою ошиб-
ку, а во время выздоровления она много читала. В
частности, заново открыла для себя «Яства земные»
178
и впервые ознакомилась с «Имморалистом». Чтение
этих книг Андре Жида укрепило девушку в ее решении
порвать с женихом, помогло обрести «прозорливость,
подтвердившую ее право на все те яркие, сильные
чувства, что может дать ей жизнь». Право на счастье
и свободу.
Этой вновь обретенной свободой Клара пользуется
отныне куда более осмотрительно. Теперь она уж не
дает обязательств вслепую. Она «флиртует», хотя сама
никогда не прибегает к этому слову — по всей види-
мости, потому, что оно кажется ей слишком легко-
мысленным, а между тем она относится к любви очень
серьезно.
Через своего младшего брата Клара знакомится с
Жаном, рослым парнем с римским профилем и выра-
зительным взглядом. Он называет ее своей «малень-
кой принцессой», читает ей стихи, рассуждает с ней
о Ницше, о литературе. Вскоре он уже обнимает ее,
его рука ложится ей на колено, скользит выше...
«Меня удивляло, что мы начинаем так прерыви-
сто дышать». «Когда он целовал меня в ухо, в небе
замелькали огненные всполохи». Потом «некоторые
его ласки стали определеннее», и она почувствовала,
что ее смятение нарастает. Но вправду ли она любит
его? Девушка в растерянности. Жан ее «несколь-
ко ошарашивает». Когда он обиняком задает такой
вопрос, у нее язык не поворачивается ответить «Я
вас люблю», но она умоляет его не уходить, остаться
с ней. Хочет ли она выйти за него? Этого Клара тоже
не знает. Молодые люди строят вдвоем «планы на
будущее», но о браке всерьез не задумываются. Их
любовь не слишком сильна, узы, что их связывают,
особой крепостью не отличаются. Молодые люди
блуждают в тумане, в зоне двусмысленности. Они
держатся друг за друга, они влюблены, испытывают
взаимное желание, день ото дня то возрастающее, то
слабеющее. Как же быть? Расстаться? Пожениться?
179
Стать любовниками? Все эти вопросы долгое время
остаются волнующими, но нерешенными.
Тем не менее Клара, флиртуя с Жаном, мало-помалу
начинает замечать, что он не в меру ревнив, слишком
ярый собственник. Им не удается быть «счастливыми
иначе как только наедине». Стоит в их обществе поя-
виться третьему, как Жан становится «злым». «Когда
посторонний уйдет, Жан смеется, потом молча прижи-
мает меня к груди». Но она-то ждет от мужчины, чтобы
он разделял ее любопытство, открывал мир вместе с
ней. Итак, Клару берет сомнение. Не признаваясь в
том напрямик, она уже отнюдь не уверена, что хочет
стать его женой.
Жан, со своей стороны, изнемогает от желания.
Молодого человека не могут удовлетворить ласки,
остающиеся незавершенными и «пугающие его так
же, как Клару». В один прекрасный день он заявляет
ей: «Вы отлично понимаете, что так продолжаться не
может. Надо, чтобы я стал для вас чем-то большим».
Девушка в ответ бросает, что ей, мол, «все равно»,
хотя это, «несомненно, было ложью». На самом деле,
как Клара Мальро осознает намного позже, ее тело
жаждало объятий этого парня. Она была готова «вслед
за ним зайти очень далеко и без всяких притязаний».
Но вместо этого застыла, оцепенев от страха, от своей
«девственной глупости».
Такая реакция Клары для Жана остается необъяс-
нимой и, главное, унизительной: «Я не стану любов-
ником женщины, которая заявляет, что ей это безраз-
лично», — с горечью парирует он. С этого момента
между ними пробегает холодок, и недоразумение не
разрешается. Когда Жан является к ней с визитом,
он «садится на стул в противоположном углу ком-
наты» вместо того, чтобы усесться на голубой диван
рядом с Кларой. Свою «маленькую принцессу» он
теперь зовет Динарзадой. Как маленькую сестренку
Шахерезады, «ту, что не знает повадок любви, ту,
180
что слушает сказки, ту, что возвещает о приближе-
нии рассвета». Постепенно молодые люди отдаляются
друг от друга. Взаимное раздражение доходит до того,
что однажды она, выкрикнув, чтобы он убирался вон,
швыряет ему в лицо оказавшийся под рукой малень-
кий столик...
Когда Жан уходит, Клара разражается слезами. У
нее снова возникает ощущение, будто она погубила
свое будущее. Однако на сей раз неудача не унижает ее
в собственных глазах. Девушка сильно горюет, однако
понимает, что многому научилась, «приобрела опыт».
Своей матери, обеспокоенной тем, что дочь выпрово-
дила уже второго претендента, она уверенно отвечает:
«Не изводи себя, не тревожься: мои поклонники раз
от разу становятся все лучше, я в конце концов найду
самого лучшего». Таковым, как известно, окажется
Андре Мальро.
ТРИДЦАТЫЕ ГОДЫ:
ДУХ «ГОЛУБОГО ЦВЕТКА»
Возврат к пуританизму?
На исходе двадцатых годов «еще забавляются по при-
вычке», как отмечает герой романа «Во времена “Быка
на крыше”», но душа уже не лежит к резвостям. По его
наблюдениям, на многих лицах читается «что-то вроде
тревожной усталости». Он и сам признается, что «сыт по
горло», утомлен до изнеможения, ему все опротивело.
Да сверх того глухое беспокойство поднимается со дна
его души. «Вот уже десять лет прошло с тех пор, как
закончилась эта проклятая война, — пишет он в октябре
1928-го, — Франция оправилась, процветание (хотя не
без кое-каких встрясок) вновь достигнуто, наука делает
значительные успехи, а во рту словно бы привкус пепла,
181
причем это не пепел минувшего. Он будто занесен из
грядущего, от пожара, что еще не вспыхнул, — непо-
нятная штука». Да, Европа всего лишь получила отсроч-
ку, и некоторые впрямь с мучительной прозорливостью
угадывают ее судьбу. Скоро она снова будет ввергнута
в огонь и кровопролития, став жертвой дичайшего вар-
варства.
Первый удар набата, возвещающего конец мира
и благоденствия, прозвучал 24 октября 1929 года, в
день биржевого краха на Уолл-стрит. Для Америки это
настоящий шок, столь же мощный, сколь неожидан-
ный, — национальная драма. Разоренные бизнесмены
кончают с собой, выбрасываясь из окна...
Французы не столь ошарашены. Их страна в тече-
ние еще двух лет, по свидетельствам историков, оста-
ется «островком благоденствия в мире, охваченном
кризисом». Архаичность французских экономических
структур, как ни парадоксально, какое-то время предо-
храняет страну от потрясений. В ее городах и селах не
видно тех описанных Джоном Стейнбеком в романе
«Гроздья гнева» бродячих, лишенных крова и поте-
рявших почву под ногами семейств, чьи отцы смотрят
на мир растерянным, полным ярости взглядом. Нет и
нескончаемых верениц безработных, что тянутся по
улицам Нью-Йорка и Берлина. Тем не менее начиная
с 1931 года Франция тоже оказывается втянутой в кри-
зис. Резко снижается производительность в старинных
секторах хозяйства и в земледелии. В 1936 году число
безработных достигает 500 000 человек — по тем време-
нам это внушительная цифра.
Теперь из экономической и социальной сферы
кризис перекидывается и в область полити-
ки. Традиционные партии словно парализованы,
они не в состоянии преодолеть кризис. И надеж-
ды населения обращаются к партиям более край-
него толка, правым и левым. Первые сплачиваются
вокруг Шарля Морраса. Народный фронт, объеди-
182
нивший коммунистов и социалистов, в мае 1936-го
приходит к власти, что внушает огромные надежды
рабочему классу, но со стороны правой прессы вызы-
вает яростную неприязнь. Правление левых продержа-
лось два года, после чего Франция впадает в состояние
политической нестабильности. Страна переживает глу-
бочайший раскол, впрочем, как и вся Европа. Всюду
нарастает напряжение, противостояния становятся
жестче. В России Сталин, как выяснится впоследствии,
ценой кровавых чисток и массовых депортаций побе-
доносно утверждает свое тоталитарное представление о
коммунизме. Вслед за Муссолини, который пришел к
власти еще в 1922-м, в январе 1933-го бразды правле-
ния легальным путем захватывает АдольфГитлер...
В подобных обстоятельствах лихорадочное возбуж-
дение «безумных лет» резко спадает. Экономический
кризис и нарастающая международная напряженность
вызывают у французов глубинное ощущение собствен-
ной уязвимости, опасности. Они зябко съеживаются,
пятясь назад, под защиту традиционных ценностей,
стародавней морали. Холостячке приходится стуше-
ваться. Юбки снова удлиняются, волосы тоже. От жен-
щины ждут, что она посвятит себя домашнему очагу,
обретающему характер убежища. Даже завзятые гуляки,
и те умеряют свои экстравагантные выходки. Похоже,
французы вновь готовы вести более упорядоченную,
регламентированную жизнь. Что же, пуританизм воз-
вращается?
И да, и нет. Ведь та же охватившая общество тревога
побуждает ставить под сомнение постулаты традицион-
ной морали. «Так с какой же стати столь почтительно
внимать тем, кто в надежде упорядочить непрестанно
меняющийся мир стремится навязывать нам все те же
моральные законы? — вопрошает писатель Поль Ребу в
1938 году, когда угроза второй войны уже вполне отчет-
ливо нависла над Европой. — Оглянемся вокруг! Мы
видим мир, бьющийся в падучей, очумевшие народы,
183
которые колеблются, выбрать ли им диктатуру комму-
нистическую или фашистскую. Мы видим, как все госу-
дарства не жалеют затрат, готовя убийство соседей».
Продолжая свою мысль, эссеист заключает: «Мы
вправе рассудить, что если мораль, пришедшая неког-
да на смену той, какой руководствовались язычники,
привела к настолько обескураживающим результатам,
к ней позволительно отнестись несколько вольнее...»
Поэтому Поль Ребу проповедует мораль более гедони-
стическую, эпикурейскую, предлагает «учиться любить
по-новому». «Давайте отбросим старые принципы,
касающиеся целомудрия, наготы, девственности. И
примиримся с тем, что женщины станут равны нам».
Таким образом, стремление к большей свободе нра-
вов, хоть и не проявляется так зримо, как в «безумные
годы», не совсем угасает и в тридцатых. Первоначальный
толчок это движение уже получило, двадцатые годы
посеяли семена освобождения. В последующие десяти-
летия они дадут всходы, принесут плоды.
От чистоты к распущенности: Анаис Нин
С этой точки зрения примечателен путь Анаис Нин,
молодой женщины, прославившейся своим дневником
и демоническими экспериментами в области секса. Ведь
она, прибыв в Париж в 1925 году, начала реально эман-
сипироваться лишь после биржевого краха 1929-го.
Тогда, в свои юные девические годы, Анаис Нин —
создание хрупкое, слабого здоровья, дышащее невин-
ной свежестью. Она прозрачна, как листок тончайшей
бумаги. Ее мать, танцовщица франко-кубинского про-
исхождения, воспитала свое дитя в жестких и тесных
рамках католицизма самого пуританского толка, по
мере возможности оберегая девочку от гневных вспы-
шек ее отца. Последний, известный испанский пиа-
нист неистового и капризного нрава, улизнул из-под
супружеского крова, когда Анаис было всего десять лет.
184
Именно с того дня девочка начала писать своему обо-
жаемому и ненавидимому родителю письма, которые
мало-помалу превратились в ее дневник.
В пору отрочества хрупкая Анаис одерживает
несколько побед над мужскими сердцами, но эти ее
флирты неизменно остаются чистыми и романтичными.
Со своим кузеном Эдуардо Санчесом, «первой настоя-
щей страстью в ее жизни», девушка общается исключи-
тельно посредством слов. Два подростка разговаривают
о литературе, делают записи в дневники друг друга. Для
Анаис Эдуардо со своим дневником — зеркальное отра-
жение ее самой, «родная душа». Увы! Родители, обеспо-
коенные их столь тесной дружбой, вскоре запрещают
им видеться. Тогда Эдуардо оставляет на обратной сто-
роне обложки книги, которую он преподносит кузине в
виде прощального подарка, лирическую надпись: «Моей
потерянной Принцессе. Когда у меня больше не будут
связаны крылья, я раскину их и полечу к тебе со всей
радостью, всем жаром и страстью юности».
Встреча Анаис с ее будущим мужем (его зовут
Хьюго Паркер Гилер), случившаяся в Нью-Йорке
в 1921 году, отмечена той же печатью невинности.
Молодые люди, «очень изысканного круга», скромно
флиртуют без малого год. И снова общим языком для
них становится литература: Анаис и Хьюго беседуют
о Стивенсоне, об Эмерсоне и — Анаис это кажется
чудом — о дневнике, который у этого юноши тоже
имеется. В ноябре 1921 года девушка обнаруживает,
что они стали говорить «не столько словами, сколько
взглядами». Подчас она замечает, что глаза у Хьюго
вспыхивают, и это заставляет ее трепетать. Но лишь в
январе 1922 года молодой человек отваживается поце-
ловать ей руку. И наконец, 8 июня они решаются на
помолвку. Спустя еще несколько месяцев, 3 марта
1923 года, она становится его женой.
Их брачная ночь — полный провал. Свою моло-
дую жену Хьюго не насиловал, отнюдь нет: он едва
185
осмелился к ней прикоснуться. Дейдра Бэр, ее био-
граф, описывает это так: вот они остались одни, Анаис
надевает ночную сорочку из белого атласа и садится
на край кровати. Хьюго «в романтической экзальта-
ции» преклоняет колена, декламирует ей стихи соб-
ственного сочинения, не жалеет «дивных слов обо-
жания». Затем он тушит свет, и оба ложатся в постель.
Новобрачная ждет, полная надежд, но по-детски нео-
пытный Хьюго ограничивается тем, что прижимается,
трется об нее. Только того и добился, что замарал
ночную сорочку жены. Назавтра повторяется та же
сцена, и так несколько месяцев. Хьюго не решается
войти в Анаис. Ему страшно поранить, осквернить
тело жены, да и боязно принизить те романтические
слова, посредством которых он выражает свою любовь.
Когда же наконец Хьюго удается овладеть ею вполне,
разочарованию молодой женщины нет предела. Их
супружество в сексуальном отношении оказывается
тягостным для нее. Анаис упрекает мужа в том, что
он, будучи «во всем прочем чувствительным, в этой
области совершенно слеп».
А впрочем, все это не столь важно, думает юная
супруга, которая в этом браке находит «убежище, уют-
ный, надежный темный уголок, где хорошо спрятаться».
Хьюго, став банкиром, деловым человеком, печется обо
всех материальных потребностях четы, что дает моло-
дой женщине возможность всецело сосредоточиться на
писании своего дневника. Зато Анаис, как самая что ни
на есть старозаветная супруга, добровольно примиря-
ется с хозяйственными заботами, начищает «большие
башмаки» своего мужа, штопает его носки. По вечерам,
когда он возвращается с работы, она спешит подать ему
трубку и домашние тапочки.
Это равновесие, которого им удалось достичь
в семейной жизни, нарушается, когда в январе 1925
года интересы работы побуждают Хьюго перебрать-
ся в Париж. Оставив позади холодную пуританскую
186
Америку, супруги внезапно ныряют с головой в несколь-
ко лихорадочную атмосферу Монпарнаса. Оба захваче-
ны врасплох обилием новых волнующих впечатлений,
которые возбуждают Хьюго... но внушают отвращение
его жене. Заходя к своему портному, молодой банкир
«восхищенно подолгу разглядывает фотографии девиц
из мюзик-холла, грубо, без тени поэзии выставляющих
напоказ свою наготу», — сокрушается Анаис. А еще он
проводит вечера, «углубившись в индийские трактаты,
утверждающие, что демонстрируют смертным испы-
танные сексуальные техники богов». А молодая жен-
щина, напротив, брезгует нравами Монпарнаса, его
сексуальной распущенностью. Остроумие, мудрость,
культура, изысканность Парижа, так восхищающие
иностранцев, по ее мнению, «блестят, словно жемчуга
в раковине гниющей устрицы». Декадентская обста-
новка Парижа до такой степени угнетает Анаис, что
она впадает в депрессию, продлившуюся больше года.
Ее меланхолия усугубляется из-за перемен, которые
она замечает в своем муже. Она боится потерять его
«из-за других мужчин, их вульгарной компании, из-за
выпивки или женщины».
И все же писательница, в свою очередь, мало-
помалу распробовала этот «плод грез, одновремен-
но блестящий, бархатистый, живой и богатый», что
зовется Парижем. Чтобы удовлетворить непрестанно
растущий интерес Хьюго к сексу, молодая женщина
окунулась во французскую литературу и, по собствен-
ному признанию, взбудоражена чтением этих много-
численных книг: «Это заставляет меня задумываться о
множестве вещей, доводя до лихорадочного состояния,
и этот жар, что ни день, жжет меня все сильнее, — при-
знается она 13 марта 1925 года. — Это лихорадка жизни,
пожирающего меня желания жить, создавать что-то
яркое, большое, все постигнуть, овладеть одновремен-
но знанием и опытом». Мало-помалу Анаис осознает,
что ее «истинная натура не в том, чтобы быть супругой,
187
домашней хозяйкой». Она «строптива, капризна, отча-
янно деятельна и страстна».
Ее воспитание, внушенные им моральные табу, ее
«абсолютная, страстная честность» по отношению к
мужу долгое время удерживают ее. Молодая женщина
противостоит искушениям, видя предмет гордости в
том, чтобы остаться верной, преданной супругой.
Однако начиная с 1928 года Анаис ловит себя на
том, что начала флиртовать. Она становится кокетливой,
полюбила менять туалеты. Во время светских приемов
она старается производить впечатление на мужчин, оча-
ровать их. Она затевает с ними ролевые игры, примеряя
на себя разные психологические личины и разыгрывая
любовь, длящуюся лишь мгновение. Через их восприя-
тие она всякий раз открывает новые грани собственной
личности. «В глаза мужчин, которые их любят, — запи-
сывает она, — женщины смотрятся, словно в зеркало.
Я с каждым мужчиной вижу себя другой женщиной —
и с другой судьбой». Так Анаис обнаруживает, что отно-
шения влюбленности, флирт способны играть ту же
роль, которую она предназначила писанию дневника —
создавать для нее мыслящего двойника. У флиртов по
сравнению с писательством даже есть преимущество: это
уже игра множества зеркал. В них она сама становится
многоликой, изменчивой, неуловимой.
Эти светские флирты так обогащают ее жизнь,
что молодая женщина решает зайти в этой игре еще
немного дальше. В том же 1928 году она, не противясь,
позволяет своему учителю танцев Пако Миральесу по
окончании урока увлечь ее в подвал. Там он ласкает ее
среди груд одежды. Он опускается перед ней на колени,
задирает юбку и «целует ей срамные губы до тех пор,
пока у нее не начинает кружиться голова».
Вскоре Анаис Нин чувствует, что ее сексуальная неу-
довлетворенность достигла крайней степени. Молодая
женщина больше не желает, не может довольствоваться
видимостью любовных шашней. Она жаждет уже не
188
флирта с многочисленными партнерами, а полновес-
ных приключений с ними.
Наконец 5 декабря 1931 года у нее происходит реша-
ющая, долгожданная встреча: она знакомится с Генри
Миллером, писателем со скандальной репутацией,
известным в среде монпарнасской космополитической
богемы. Он в то время еще не опубликовал своих знаме-
нитых непристойных сочинений «Тропик Рака» (1934)
и «Тропик Козерога» (1938), но уже успел исследовать
и раздвинуть все мыслимые пределы человеческой сек-
суальности. Очень скоро Анаис становится его любов-
ницей. Подобно ему, она множит свои связи. Позволяет
себе увлечься и соблазном лесбийской страсти, завя-
зав сначала волнующий флирт с бывшей женой Генри
Миллера Джун, а потом с Этель, сестрой Хьюго. Чтобы
усмирить ревность мужа, у которого лопается терпение
от таких сюрпризов, эмансипированная супруга ведет
его на «представление», которое дают проститутки, по
заказу клиента демонстрирующие все сексуальные позы.
Отбросив все запреты, молодая женщина переживает
даже «глубокую страсть» с Иоахимом Нином, своим
отцом. Она проводит с ним «две недели непрерывной
лихорадочной оргии» в гостиничном номере в Валескуре
(близ Сан-Рафаэля).
Таким образом Анаис Нин за каких-то несколько
лет умудряется перейти от одной крайности к другой,
от самой романтической чистоты к необузданному раз-
врату. На этом пути флирт для нее — не более чем этап.
Но на всем протяжении этого периода инициации суть ее
устремлений остается прежней. Во всех своих многочис-
ленных опытах — в писании, флирте, любовных похож-
дениях, инцесте — Анаис Нин гонится за своим собствен-
ным отражением. Старается закрепить свою власть над
самой собой и над другими. Она утверждает всесилие эго
и либидо. Если использовать фрейдистскую терминоло-
гию, она добивается торжества принципа наслаждения
над принципом реальности. Таким образом, эта молодая
189
женщина является прямой продолжательницей оргий
двадцатых годов, наследницей безумств холостячки и
одновременно — провозвестницей сексуальной револю-
ции семидесятых. Не зря же американские феминистки
тех лет признали ее своей предшественницей, знаменоси-
цей сексуальной свободы?
Однако в тридцатые годы время для нее еще не при-
шло. Анаис Нин остается явлением нетипичным, она
опередила свою эпоху. Хотя неверных жен и в ту пору
найдется немало, столь дерзких буржуазок днем с огнем не
сыщешь. Многие ограничиваются флиртом, возможно-
стью очаровывать, выглядеть красавицами. «Парижанки
тридцатых-сороковых годов, — вспоминает историк и
писательница Доминик Дезанти, — макияж накладывали
вызывающе, напоказ. В ресторанах, за ужином на террасе
городского кафе, в поездах, в автомобиле они достава-
ли пудреницу с лебяжьей пуховкой, чтобы «попудрить
носик», красили губы. Все это были новые — и «очень
женские» повадки, такие же, как демонстрировать ноги в
шелковых чулках со швом и стрелкой».
Что до девиц, им велят быть начеку. Родители,
насмерть перепуганные соблазнами современной
жизни, без устали твердят им, что парни бегают за
женщинами легкого поведения, но женятся на «насто-
ящих девушках». Многие по старинке держат своих чад
в строгости, неусыпно следят, когда те уходят из дому,
когда возвращаются. Некоторые просто-напросто
запрещают им ходить на модные импровизированные
вечеринки. Другие наседают с советами, не скупятся
на предостережения: «Будь благоразумна, я тебе дове-
ряю...», «Смотри, не заделай ребенка какой-нибудь
девице!» или пытаются угрожать: «Если заберемене-
ешь, убью!» Наконец, те, кто похитрее, прибегают к
косвенному надзору: соглашаются отпускать дочь или
сына не иначе как под присмотром старшей сестры
или брата. Но они забывают, что такой присмотр зача-
стую оказывается куда менее эффективным, чем бди-
190
тельность строгих дуэний былых времен. Так, Полетта
Д., рожденная в 1921 году, девушка из простой про-
винциальной среды, вспоминает, что без труда води-
ла за нос своего младшего братца. Она вела его в
синематограф, где ее поджидал поклонник. Пока брат
увлеченно смотрел фильм, Полетта, сидевшая на два
ряда подальше, в потемках целовалась и миловалась
со своим дружком.
По сути, родительская власть продолжает ослабе-
вать. Свобода передвижения девушкам уже обеспечена,
признана обществом, и, хотя запреты еще существует,
обходить их стало куда легче. Некоторым девушкам,
самым дерзким и непослушным, удается даже полно-
стью ускользнуть от семейного контроля.
Романтизм или «невинная хитрость»:
Доминик Дезанти
Таким примером может служить, в частности, слу-
чай Доминик Дезанти, чья юность была полна без-
умств. Ее отец, до поры до времени настоящий «папа-
клуша», очень пекущийся о воспитании дочери, имел
тем не менее весьма строгие принципы. Как под-
черкивает в своих мемуарах писательница, этот член
Международного юридического совета, сметенного
с лица земли банковским кризисом 1930 года, был
«убежденным сторонником светского обучения, ярым
приверженцем бесконечного прогресса науки» и на
свой манер феминистом. Ее, свое единственное обо-
жаемое дитя, он растил один, внушив ей «веру в равен-
ство мужчин и женщин». «Ссылаясь на Марию Кюри,
Александру Дэвид-Нил и Колетт (поведение которой
он тем не менее находил «непристойным»), он уверял,
что отныне пол не должен становиться препятствием
в осуществлении самых честолюбивых замыслов». И
однако же в том, что касалось поведения собственной
дочери, этот парижский прогрессист «имел воззрения,
191
достойные века минувшего», его взгляд на сей предмет
«не мог бы шокировать даже провинциального нотари-
уса». Девушка, полагал он, не уступает юноше по части
интеллекта, может и должна иметь доступ к тем же
профессиям... но ей не пристало жить по-мужски. Отец
хотел любой ценой уберечь невинность своей дочери
и потому донимал ее «причудами и запретами, смысл
которых от нее ускользал».
Тем не менее Доминик ухитрялась обманывать
отцовскую бдительность. В 13 лет девочка заказала
себе дубликаты ключей от семейной библиотеки, чтобы
получить доступ к запрещенным книгам, и от черного
хода — так она обеспечила себе свободу передвижения.
Выбравшись из дома, она размалевывала себя, «как
вамп», глядясь вместо зеркала в уличные витрины, или
наводила красоту прямо в общественном транспор-
те. Загримированная, словно для подмостков, девоч-
ка приноравливалась к той бурной и увлекательной
жизни, какой она жаждала.
Когда ей не было еще и пятнадцати лет, Доминик
ради озорного вызова приняла участие в конкурсе на
поступление в «Консерватуар», знаменитое театраль-
ное училище, и «то ли чудом, то ли на беду» поступи-
ла. Когда объявили результаты, девушка перепугалась
и попросила Луи Жуве, члена приемной комиссии,
сообщить эту новость ее родителю. «Знаменитый голос
издал свой знаменитый смешок, и Мэтр двумя пальца-
ми сдвинул на затылок свою прославленную фетровую
шляпу: “Суровый отец? А, ну с этим я управлюсь”».
Встреча, по воспоминаниям писательницы, вышла
довольно комичной и наверняка подала идею одной
из сцен фильма Марка Аллегре «Служебный вход».
Доминик, спрятавшись за красной бархатной занаве-
ской, смотрела, как ее отец, важный, словно Римский
Папа, принимает Луи Жуве, поет ему дифирамбы,
потом застывает, остолбенев от изумления, когда тот
сообщает ему «хорошую новость». При всем восхище-
192
нии, которое он выражал великому артисту, его отказ
категоричен и окончателен. Отец Доминик не мог допу-
стить, чтобы его дочь очертя голову бросилась в столь
рискованное предприятие, делала карьеру в области,
заведомо предрасполагающей к разврату. «Мое самое
замечательное приключение он расценил как непри-
ятность, не нуждающуюся в комментариях, — сетует
Доминик Дезанти. — Он реагировал так, будто я что-то
разбила: больше мы об этом не говорили».
Тем не менее Доминик продолжала приводить своего
папашу в замешательство: немного позже она, сама того
не желая, приготовила ему еще более неприятный сюр-
приз. В год своего пятнадцатилетия девушка, возымев
амбицию стать романисткой, написала письмо одно-
му литературному критику, автору биографии Марии
Башкирцевой. Этот писатель, в прошлом участник
войны, командор Почетного легиона, «пятидесятилет-
ний, маленький, жиреющий и лысеющий», принял ее в
своей конторе и был весьма любезен. Повел ее в музей и
на могилу Марии Башкирцевой. Надавал девушке гору
книг, поощрил в намерении писать, льстил ей, обещал
подыскать для нее издателя... но не замедлил проявить
свои истинные намерения. В один прекрасный день
он пригласил ее в кафе «Вольтер», излюбленное место
французских издателей. Стены в лепных украшениях,
обитые бархатом диванчики... Но каково же было разо-
чарование Доминик, когда вместо того, чтобы принять
ее в главном зале, критик заказал отдельный кабинет,
где сперва разыгрывал из себя ученого ментора, а потом
ни больше ни меньше как попытался ее изнасиловать.
«Во время ужина, — вспоминает Доминик Дезанти, —
рука сопящего маленького толстячка коварно порхала,
между тем как речи его оставались ободряюще отече-
скими. Четырежды я игриво отстраняла его руку, вооб-
ражая, будто все это происходит в XVIII веке и мы
находится при дворе регента, или что я “шаловливая
малютка”». С бесконечными учтивыми околичностями
7 История флирта
193
Доминик дает своему сотрапезнику понять, что она
хоть и не ханжа, но бережет себя для «большого чув-
ства». Похоже, литературный критик, не желая вникать
в такие соображения, стал туговат на ухо: внезапно он
«с неожиданной силой и профессиональной сноровкой
опрокинул ее на диван маленькой гостиной». Только
накрепко стиснув «все, что можно стиснуть» — губы,
руки, бедра, она сумела оттолкнуть насильника: вне-
запность этого жеста лишила его равновесия, и девуш-
ка убежала.
Потрясенная до глубины души, Доминик не спала
всю ночь. «Ее вера в людей рассыпалась в прах». Но
если она испытала шок, еще сильнее был поражен ее
отец. Настолько, что даже впал в состояние, «близкое
к лихорадочному» — это произошло, когда он распеча-
тал (уверял, что непреднамеренно, по ошибке) письмо
на имя Доминик от «мужчины из кафе “Вольтер”.
Для него, уже ошеломленного «утаенной затеей с
“Консерватуар”», это было последним ударом, добив-
шим его надежды. «Для мужчины нет ничего труднее,
чем воспитать дочь», вздыхал он, сморкаясь и вытирая
глаза. Доминик комментирует это так: «Он верил, что
породил существо исключительное. Смешное тщес-
лавие!.. На самом деле я была самой обыкновенной,
заурядной, такой же, как все...»
Свою наконец обретенную свободу Доминик
Дезанти использовала, «как все», для того, чтобы
гоняться за мужчинами. «Флирт, мимолетные поце-
луи, танцы, при которых обжимаются так крепко, что
партнер насилу удерживает стон, — многим девушкам
моего поколения все это хорошо знакомо, — вспомина-
ет писательница. — С парнями, писавшими мне письма
и даже любовные поэмы в стихах и прозе, я подол-
гу бродила по улицам города, проводила августовские
ночи на пляже, где мы смотрели на небо, подстерегая,
когда упадет звезда, а осмелевшая рука тем временем на
ощупь искала мои груди...»
194
Знамение времени: всем этим флиртам — поцелу-
ям, обмену ласками на вечеринках или на заднем сиде-
нье автомобиля — девушка и значения-то не придает.
Как она сама ныне признается, для нее они были лишь
«мимолетной забавой», «опытом обольщения», «блед-
ным призраком любви». Однако такие забавы порой
были не лишены лукавства, например, если включали
«рыцарскую игру», в ходе которой девушка подверга-
ла парня испытанию. Она предлагала ему лечь с нею
рядом, причем запрещался «жест, но не слово, однако у
него оставалось право держать вас за руку или гладить по
волосам». Игра, унаследованная от Средневековья, где
испытания и «ордалии» куртуазной любви переосмыс-
ливались во вкусе тридцатых годов. «Я находила, что
такая забава достойна сюрреалистов, и многие парни
азартно предавались ей. Эта игра казалась мне игрой
равных. В те времена не одна девушка втайне с пьяня-
щим волнением испытывала так свою женственность».
Флирт с его тепловатой умеренностью и мелким
самолюбивым удовлетворением был, впрочем, совсем
не то, что Доминик Дезанти в самом деле стреми-
лась пережить: она искала «великой опустошительной
любви». Эта любовь ее мечтаний должна была быть
такой же молниеносно опаляющей и сокрушитель-
ной, как набег Аттилы с его «политикой выжженной
земли». «Я хотела, чтобы мое сердце рвалось из груди,
чтобы все вокруг стало чарующим, словно концерт для
кларнета, кипучим, как «Аппассионата», искрящимся и
ослепительным, как «Лунная соната»... Я хотела «пере-
жить» Моцарта и Бетховена».
Движимая воодушевлением этих исканий, Доми-
ник Дезанти испытала один или два флирта посерьез-
нее. Разумеется, писательница лишь задним числом
так определяет те отношения. Тогда «я не говорила
«флирт», — вспоминает она. — Другие, наши прияте-
ли, глядя на нас, называли это флиртом, я же полага-
ла, что это любовь. Или, вернее, я спрашивала себя,
195
вправду ли это — та самая великая опустошительная
страсть». С Андре, сыном почтмейстера, «типичным
уроженцем Вандеи», парнем «с лицом шуана», как
девушка в конце концов поняла, ни о какой вели-
кой любви даже речи не было. Но прежде чем реши-
лась покинуть его, Доминик долго с ним встречалась,
искренне веря, что влюблена. «Он танцевал танго с
заразительным жаром, — рассказывает писательни-
ца, — всегда клал ладонь левой руки мне на спину
ребром, в точности туда, где на талии самое чувстви-
тельное место, и запрокидывал, кружил меня, как
делают аргентинцы. Мы подолгу целовались в город-
ских парках, у фонтана Медичи, в Люксембургском
саду, в одном укромном уголке парка Бютт-Шомон
или спрятавшись за храмом любви, что в парке
Монсури. Но мы обнимались и в метро, везущем
нас из одного парка в другой. Если шел дождь, в
кафе Латинского квартала и Монпарнаса, когда нет
наплыва посетителей, чувствуешь себя в сладостной
изоляции. Мы регулярно встречались по средам и
воскресеньям и еще порой по вечерам, уже на ночь
глядя. Перерывы между свиданиями казались нам
пустыней, которую мы пересекали, скрашивая путь
нескончаемыми письмами».
Через некоторое время юный Андре привел Доминик
к себе домой, в особнячок в Исси-ле-Мулино, где его
родители пичкали ее «тортом и лимонадом, потом
собрались уходить, сославшись на неотложные дела».
«К тому же, — обронила мать Андре на прощанье, —
жениху и невесте всегда нужно так много сказать друг
другу!» Жених, невеста? При этих словах Доминик вста-
ла на дыбы и, как только садовая калитка-за уходящими
закрылась, закатила Андре сцену.
Однако же именно это благословенное отсутствие
родителей позволило молодым людям сильно продви-
нуться в своем флирте, зайти по дорожке чувственных
удовольствий дальше, много дальше — аж до самого
196
заповедного «порога» девственности. «Опасение забе-
ременеть удерживало меня больше, чем моральные
запреты, — признается ныне Доминик Дезанти. — Это
было одним из пошлых мелочных пугал нашего поко-
ления. Страх перед ребенком обеспечивал охрану гра-
ницы, но побуждал к изобретательности».
Флирт с Андре ее многому научил, помог «понять
свое тело», свою чувственность. Когда несколько позже
на одной вечеринке под открытым небом на улице
Ульм Доминик встретила Жана-Туссена Дезанти, она
чувствовала себя готовой, наконец-то созревшей для
большой любви. Доминик ухитрилась приручить этого
«странного философствующего корсиканца» с носом
хищной птицы, объявлявшего себя революционером и
коммунистом, «носившего оружие в заднем кармане» и,
по слухам, водившего компанию с «настоящими свод-
никами, корсиканскими сутенерами». Как того кота,
что, как по волшебству, вылез из-за трубы: Доминик
наклонилась, чтобы его погладить, побудив таким спо-
собом и корсиканца протянуть руку — их пальцы встре-
тились на пушистой спине зверя...
Доминик прошла через XX столетие бок о бок с
Жаном-Туссеном Дезанти. Она включилась в борьбу
коммунистов, трудные годы фашистской оккупации
провела в Сопротивлении, пережила несколько бурных
любовных романов и заключила так называемый «сар-
тровский договор» — пакт того же типа, что связывал
знаменитого философа и Симону де Бовуар, став приме-
ром подражания для многих. Но это уже другая история.
За период между двумя мировыми войнами флирт
не только становится самым обычным делом. Он еще
и приобретает другую окраску. Девушки по-прежнему
воспринимают его как забаву, тренировку в искусстве
обольщения. Но эта игра уже не кажется им такой бун-
тарской и греховной, как когда-то. Флирт избавился от
зловещей репутации, которую он снискал поначалу, в
«прекрасную эпоху». Флиртуя, юная Доминик Дезанти
197
не изводит себя угрызениями, какими в свое время мучи-
лись Катрин Поцци и Мария Башкирцева. Упражняясь
в этой игре, она в крайнем случае допускает, что здесь
не обойтись без «невинных хитростей». Пробуждать в
партнере желание — одна из задач такой игры, и та, что
флиртует, сознает это. Когда однажды некий студент
упрекнул ее, назвав «поджигательницей», девушка, не
теряя самоуверенности, отбрила его: «А может, это ты
плохой игрок! Ты же первый начал, разве не так?»
Тот факт, что в тридцатые годы флирт настолько
утрачивает былой драматизм, оказывает существенное
влияние на все общество. Родители более чем когда-
либо трясутся от ужаса, видя, что их дочки теряют
свою драгоценную девственность. Но вместе с тем
они не в силах противостоять ходу вещей и волей-
неволей начинают признавать за своими детьми право
самим отвечать за себя, быть хозяевами своей судьбы.
Христианские моралисты, со своей стороны, упорно
продолжают проповедовать как единственно здравую
позицию абсолютное воздержание вплоть до брака.
То тут, то там слышатся замечания вроде: «Флирт —
прискорбная разновидность галантного общения»,
«Это нездоровая пародия на любовь», «Приключение,
в котором решающую роль играет любовь, не похваль-
но, но все же лучше, чем флирт, в котором от любви
остается лишь видимость, имитация. Ведь такая ими-
тация способствует испорченности несравненно боль-
ше, нежели подлинная любовная интрига». Но как бы
то ни было, подобные ядовитые нападки на флирт уже
не встречают столь единодушного отклика, как в «пре-
красную эпоху». Они выдохлись, утратили большую
часть былого влияния на умы.
Тем не менее выходит несколько дешевых рома-
нов, еще изображающих эту любовную игру в зло-
вещих, катастрофических тонах. Таковы «Флирт и
любовь» (1936, автор Кит), «Флирт и сердце» (1926,
автор Сен-Синь), «Трагический флирт» (1938, автор
198
Мона Глория), «Жозетта и ее флирты» (1930, автор
Луи Дерталь), «Флирт леди Мейбл» (1937, автор Поль
Даржан): они все еще связывают тему флирта с пороч-
ностью, душевной болезнью, любовным отчаянием
и смертью. Но апокалиптический характер всех этих
ассоциаций заметно сглаживается. Ни одна из изобра-
жаемых героинь по части испорченности в подметки
не годится знаменитой Мод де Рувр: эти романы уже
не более чем флиртуют с подлинным драматическим
конфликтом. Клеветнические наветы, которые в «пре-
красную эпоху» обрушивались на полудев, чуть ли не
погребая их под собой, ныне лишь слегка их задевают.
Флирт больше не воспринимается как роковое зло,
теперь в нем видят лишь обман чувств, поправимый
грешок юности. Благодаря этой игре сентиментальные
иллюзии рассеиваются, а истинная любовь в конеч-
ном счете торжествует.
НОВЫЙ ИДЕАЛ ЛЮБОВНОГО ТОМЛЕНИЯ
Новые образцы, новые идеалы энергично прокладыва-
ют себе путь, пробивают брешь в системе традицион-
ных канонов и христианской морали. Это подчеркивает
Доминик Дезанти, которая о своей репутации печется
не больше, чем о прошлогоднем снеге, и жаждет «не
пошлого законного брака, а великой опустошительной
любви». Она надеется превратиться в роковую соблаз-
нительницу, «женщину-вамп».
Волна романтических настроений, начав захлесты-
вать французское общество в XIX столетии, продолжа-
ет нарастать со стремительностью шквала.
Говорите мне про любовь,
Повторяйте опять и опять!
Это речи все вновь и вновь
Не устанет сердце впивать... —
199
поет Люсьенна Бойе и, как известно, имеет успех.
Отпали былые табу, отрицающие секс и все телесное,
эротические фантазии получили свободу — и одновре-
менно вспыхнуло воодушевление, обращенное к духов-
ной, если не божественной стороне любви. Теперь вос-
певают, превозносят, прославляют «великую любовь»
все — и романисты, и дешевая литература для про-
стонародья (Макс дю Вези, Делли), а также реклам-
ные афишки, почтовые открытки, журналы, песенки
и, разумеется, кино.
Поцелуй в кино
Кино? В конце XIX века, когда оно делает первые
шаги, синема — скорее объект любопытства, нежели
та фабрика грез, какой станет впоследствии. В 1919
году, подчеркивает Морис Сакс, просмотровые залы
множатся чрезвычайно быстро, но качество фильмов
по большей части остается посредственным. Только
Чарли Чаплин «вышел из театрального, живописно-
го кино». Создаются великолепные произведения, в
частности в Германии, на родине экспрессионизма
в кино. Но, как замечает все тот же Морис Сакс,
«похоже, что удачными бывают почти исключительно
комедии, в отличие от всех попыток создать нечто
драматическое». За редкими исключениями «драмы,
какими потчует нас экран, нелепы. Возможно, это
следствие той судорожной быстроты, с какой они
одна за другой появляются на свет, что, видимо,
неизбежно». Не говоря уж о том, что фильмы все
еще немые. «Одна из досадных проблем, связанных с
кинематографом, — то, что на экране рты открыва-
ются впустую, все их речи худо-бедно подменяются
музыкой». Какие грезы может порождать кино, если
в нем нет ничего, кроме «молчания, переполненного
жестикуляцией, каковое присылается в ящиках из
Калифорнии?»
200
Все изменяется начиная с 1927 года, когда на экра-
ны выходит «Певец джаза», первый звуковой фильм.
Обретя голос, герои кинематографа становятся убе-
дительнее, достовернее. Появление звука положило
конец их преувеличенной жестикуляции, театраль-
но вычурным позам. Кино становится реалистичнее,
психологичнее. Техническое оснащение кинопро-
мышленности непрестанно улучшается, ее структу-
ры совершенствуются, уподобляясь фабричному про-
изводственному процессу. Вскоре кинематограф и
впрямь становится зеркалом души, приобретает досе-
ле невиданное влияние. И вот начиная с тридцатых
годов фильмы, будь то голливудские, французские или
немецкие, склоняют и превозносят одну и ту же тему —
любовь во всех ее формах, только любовь и чувствен-
ность. Любовь невозможную, как в «Набережной тума-
нов» Марселя Карне, роковую, как та, что Марлен
Дитрих в «Голубом ангеле» Йозефа фон Штернберга
внушает профессору Рату, любовь спасительную, что
торжествует в комедиях Фрэнка Капры, или плутов-
скую любовь, как у Жана Ренуара в «Правилах игры».
Но как бы то ни было, любовь, эротика неизменно
завуалированы. Нагота, сексуальные сцены на экране
под запретом. Только поцелуй может быть упомянут
или показан, но и то в строгих рамках, чтобы он не
оскорблял мораль и не противоречил добрым нравам.
В 1922 году по настоянию ряда лиг и ассоциаций защи-
ты семьи цензоры Голливуда вынесли декрет, согласно
которому поцелуй на экране должен занимать не более
2,15 метров пленки (то есть около трех секунд), при-
чем сюда включены все фазы этого события, начиная
с улыбки и кончая финальным объятием. А в 1933-м
американские фирмы сами учредили собственную
цензуру, пресловутый кодекс Хейза. На экран напол-
зает завеса ханжества. Осуждается все то, в чем можно
усмотреть хотя бы тень чувственности или чего-то
похожего: половой акт — это само собой, но также
201
отталкивающие сцены (насилия, жестокости), а сверх
того анатомические изображения, показ женского
нижнего белья и спален, кроме тех, где имеется супру-
жеская двуспальная кровать... Хронометраж поцелуев
суров, как никогда, и размер дамского декольте исчис-
ляется до миллиметра.
Однако все эти утеснения лишь обостряют чув-
ственность, исходящую от киноэкрана. Постановщики,
стремясь обойти правила кодекса Хейза в США и
целомудренные запреты во Франции, изощряются в
намеках и недомолвках. Что до экранных поцелуев,
они отмечены особой интенсивностью эротического
впечатления. Они жарки, томны, возвышенны, ибо
становятся единственным способом передать жгучую
остроту телесного сближения. Ведь с ними одновре-
менно ассоциируются и дыхание — то есть душа, и
губы — символ сладострастия и плотской жадности, это
делает поцелуй выражением новых представлений об
идеальной, великой любви, одухотворенной и вместе
с тем чувственной. В поцелуе происходит примирение
духа и тела, любви и желания, нежности и страсти, а
еще в известном смысле — мужчины и женщины. Ведь
поцелуй — движение обоюдное, согласное слияние уст,
он ставит мужчину и женщину в равное положение,
чего не скажешь о половом акте, часто вызывающем
ассоциации с отношениями доминирования. Поцелуй
воспринимается как знак достигнутого новым време-
нем равенства полов, это только усиливает его эмоцио-
нальное воздействие.
Этому идеалу великой любви, символом которой
служит поцелуй, отвечают новые образцы женственно-
сти и мужественности, также привнесенные «десятой
музой». На своих первых шагах кинематограф, разу-
меется, пользовался унаследованными традиционны-
ми архетипами. Вплоть до двадцатых годов на экране
царили образы несущей гибель женщины-вамп (такова,
к примеру, Теда Бара, сущая дьяволица, разрушитель-
202
ница семейных очагов, воплощение плотского греха) и
ангелочка в викторианском вкусе вроде Мэри Пикфорд
и Лилиан Гиш с их обезоруживающей невинностью и
огромными доверчивыми глазами.
Однако мало-помалу этот бинарный стереотип
стал размываться. Женская чувственность и одухот-
воренность перестают восприниматься как противо-
стоящие друг другу полюса. На смену идеалу девы, до
прозрачности ангелоподобной, окруженной нимбом
светозарной одухотворенности, что торжествовал в
«прекрасную эпоху», приходит образ «зажигательной
девчонки», чистой и вместе с тем соблазнительной.
В первые послевоенные годы голливудский режис-
сер Сесил Блаунт де Милль создает тип пикантной
красотки, имевший большой успех в американ-
ских комедиях Говарда Хоукса и Фрэнка Капры.
Достаточно вспомнить, к примеру, экстравагантную
и обольстительную Кэтрин Хепберн, преследую-
щую своими домогательствами очень серьезного и
благочестивого палеонтолога Гари Гранта в фильме
«Воспитание крошки» (1938). Стереотип «чаровни-
цы» столь же великолепно воплотили Грета Гарбо
и Марлен Дитрих, сблизившие два полярных пред-
ставления о женственности. Ведь их героини столь
же чувственны, телесны, сколь чисты, недоступны,
загадочны. Они и страдают, и мучают, служа вопло-
щением «красоты страдания».
В этом новом культурном контексте флирт уже не
выступает в качестве антитезы любви, но, как выра-
зилась Доминик Дезанти, являет собою ее «бледное
отражение». Он более не кажется дурным, пороч-
ным, но просто безобидным, плоским и пресным.
Следовательно, он обесценивается. Но в то же время
на фоне прославления великой любви и увлече-
ния великими обольстительницами флирт обретает
новую легитимность. Ведь понятно, что эта любов-
ная игра помогает приготовиться ко встрече с истин-
203
ной любовью. Сформировать собственную личность,
выстроить свой образ, ориентируясь на пример звезд
экрана.
От звезды к мидинетке
Эта новая коллективная иллюзия, конечно, овладевает
обществом, невзирая на его классовое расслоение. В
двадцатые годы, по ироническому замечанию писате-
ля Мориса Сакса, «в женщинах всего мира явственно
проступило сходство сначала с Мэри Пикфорд, затем
с Гретой Гарбо». На исходе тридцатых плащ и берет,
которые были на Мишель Морган в «Набережной
туманов», вошли в моду настолько, что их носила вся
Франция. Женщины пытались имитировать «прелест-
ные и кокетливые ужимки», заимствованные у звезд,
их «романтическую наружность», их «взгляд, что зату-
манивается при свете луны». Мужчины, со своей сто-
роны, брали за образец Рудольфа Валентино, потом
Кларка Гейбла, Хэмфри Богарта и Гарри Купера, чьи
герои мужественны, но имеют нежное сердце.
Таким образом, любовные ритуалы претерпе-
ли метаморфозу, коснувшуюся всех общественных
слоев. В частности, широкую популярность приобрел
поцелуй в губы, до сей поры бывший в ходу лишь у
высших слоев буржуазии и аристократии. Ведь в XIX
веке — надо ли напоминать? — поцелуй, уже давно с
воодушевлением изображаемый литературой, в среде
простонародья вызывал неприятие и отвращение. Он
казался неприличным, внушающим греховное вол-
нение больше, нежели прикосновение к гениталиям,
и считался достаточным основанием для обвинения
в таком преступлении, как посягательство на цело-
мудрие. Кроме того, он ассоциировался с продажной
любовью. А в двадцатых—тридцатых поцелуй благода-
ря кинематографу, почтовым открыткам и рекламным
афишам, напротив, становится эмблемой страсти. Он
204
навевает грезы, сладкие надежды, фантазии. Отныне он
включается в арсенал приемов любовного сближения,
становится одним из его первых жестов, обязательным
этапом флирта.
Другое знамение времени — что само это слово
«флирт» в годы между Первой и Второй мировыми
войнами проникает в обиходную речь простого народа.
Разумеется, оно употребляется не часто. Мужчины и
женщины, занимающие скромное положение, пользу-
ются им в основном в шутку или для того, чтобы пока-
заться шикарными, пустить пыль в глаза, или шутки
ради. Ему все же предпочитают более привычные, ста-
рые слова и выражения вроде «гулять», «завести под-
ружку», а если кому охота остаться в пределах цветоч-
ной терминологии, он скажет «срывать маргаритку».
Но, несмотря на все это, слово «флирт» пробивает себе
дорогу.
Этот языковой факт на свой лад отражает обще-
ственное явление, зародившееся на исходе XIX века
и все явственнее проявляющееся в промежутке между
двумя мировыми войнами: гармонизацию любовных
отношений и проникновение флирта из буржуазной
среды во все слои общества.
Не забудем, что в «прекрасную эпоху» нравы разных
общественных классов и даже разных регионов отли-
чались весьма существенно. В Вандее ничего не стоило
«пошалить под кустиком», тогда как на Корсике обще-
ство ревностно стояло на страже женской добродетели.
В кругах буржуазии осуждалось проявление даже самой
чистой идиллической приязни со стороны девиц, а
между тем в рабочей среде терпимо воспринимали вне-
брачное сожительство и беременность до свадьбы.
Общественное расслоение не может исчезнуть в
одночасье. Но в поведении молодежи наметилась тен-
денция к унификации, она прогрессирует, хоть и мед-
ленно. Девицы из буржуазных семей расхрабрились и
флиртуют напропалую, как встарь селянки, что «шали-
205
ли под кустиком», а девушки из простонародья требуют
от своих кавалеров более деликатного обхождения.
Между 1880 годом и 1920-м, как отмечает историк
Анн-Мари Сон, в сельской местности устанавливает-
ся новая манера обольщения. Благодаря велосипедам,
автобусам, а позже и автомобилям сельская молодежь
становится гораздо мобильнее, особенно парни. «Они
по праздникам разъезжают из деревни в деревню,
потом уже и до ближайшего города добираются, где
открыт «дансинг», куда пускают по киношным биле-
там». Юные крестьянки в подражание горожанкам и
кинозвездам начинают придавать больше значения
своей наружности. Они больше не одеваются «как
коровы», мало-помалу отказываются от нарядов в
традиционном для данной местности духе, предпо-
читая покупать платья и шляпки в крупных магази-
нах. Зато и от партнера они требуют, чтобы ублажал
их красивыми речами, держался как внимательный,
галантный кавалер. Селянки не желают больше тер-
петь тычки, шлепки, болезненные щипки повы-
ше локтя и прочие грубоватые проявления нежных
чувств. Им теперь подавай ласки, кинематографи-
ческие поцелуи, любовные признания. Они настоя-
тельно требуют, чтобы их очаровывали, а не попросту
опрокидывали навзничь.
Во французских селениях, по свидетельству совре-
менника, наступает новая эра: крестьянки учатся эле-
гантности по каталогам «САМАР» универсального
магазина «Самаритэн», осваивают красивую манеру
выражаться по пластинкам Мориса Шевалье. В Вандее
по-прежнему царит приятная легкость нравов: «У девиц
свои шашни по летней поре». Но «это уже не любовь
в сабо, не задиранье юбки на соломе в сарае. Ныне у
пастушки шелковые чулки, кружевная комбинация, ей
не по вкусу наскок молодца с фермы в темном уголке
хлева — требуется культурное обхождение, молодому
человеку надобно проявить искусство обольщения в
206
праздничный вечерок в главном городе кантона, между
шимми и танго».
В среде городского простонародья и среднего клас-
са наблюдается тот же феномен. Приемы любовного
сближения делаются тоньше, поэтичнее. Флирт тоже
становится более проникновенным, чувствительным и
начинает отдавать наивным романтизмом.
Большую роль сыграл во всем этом мощный порыв
восторга, каким молодежь и рабочие встретили такое
невероятное завоевание Народного фронта как введе-
ние оплачиваемых отпусков. Это произошло в июне
1936-го, свет тех дней не угас в нашей коллектив-
ной памяти до сей поры: рабочие наконец получи-
ли возможность большого, двухнедельного бегства от
повседневности! Они теснились с сияющими лицами
в вагонах «поездов счастья», они заполонили пляжи
нормандского берега, высокогорные отели в Вогезах и
Альпах, вызывая брюзжание их прежних привилегиро-
ванных обитателей, раздраженных вторжением «этой
сволочи в каскетках» в места своего отдохновения. Те
же, у кого, несмотря на удешевленную цену отпускных
билетов, все-таки не хватало средств, чтобы рвануть
куда-нибудь подальше, довольствовались тем, что по
воскресеньям отправлялись в кафе, на рыбалку, масте-
рили, работали в саду. Многие устраивали экскурсии,
загородные прогулки. Ставили палатки где-нибудь в
тихом уголке среди зелени, затевали пикники на реч-
ном берегу, колесили по дорогам Франции на обычных
велосипедах и на двуместных тандемах. Молодежь тоже
почуяла свободу — кочевала, останавливаясь в гости-
ницах и на туристских базах дня юношества, которые
росли во множестве, как грибы, и процветали. «Пойдем
навстречу жизни, пойдем навстречу солнцу», — пели
они.
Так расцветала новая чувственность, дух которой
вскоре великолепно выразит «поющий безумец», «обла-
ченный в свет» Шарль Трене. Первый успех пришел к
207
певцу лишь в конце 1937 года, но это был настоящий
«бум». Его песни, нежные, поэтичные и смешные, с
легко запоминающимся мотивом, неотразимое вооду-
шевление певца, его ярко-синие глаза и светлые кудри
под фетровой шляпой, алая гвоздика, сверкающая на
отвороте его куртки, — все в нем излучало жизнера-
достность. Он и пел о том, что ему весело, он радуется
ласточкам в голубом небе над крышами, солнцу, чьи
лучи озаряют улицы — везде, во всем живет счастье.
Его песни славят сердечные порывы и нежные чув-
ства, простые природные радости, блаженство «растя-
нуться летом на травке» или идти рядом, «рука в руке».
Для него все, что ни есть, — наивно-романтичный
«голубой цветок» поэзии: и сладкий аромат, который
вдыхаешь, и чарующий взгляд, и слова, которые труд-
но высказать, и свиданье осенней порой, и песня, что
напеваешь вполголоса...
«Все хорошо, прекрасная маркиза.,,»
Тысячи юных и не столь юных современников, напе-
вая эти песни вслед за Трене, покачиваются на мяг-
ких волнах оптимизма, позволяя им баюкать себя.
На память приходит другой доселе знаменитый при-
пев: «Все хорошо, прекрасная маркиза», как поет Рэй
Вентура. В конце тридцатых годов молодые люди, «на
сене развалясь» (именно такое название носит одна из
песен Мирей Матье), самозабвенно предаются ощу-
щению радости жизни. Французы танцуют, смеют-
ся, пируют, бурно обнимаются в темных кинозалах,
смотря «Майерлинг», «Бальную записную книжку»,
«Северный отель», «Грозовой перевал»...
Итак, все хорошо, прекрасная маркиза... а между
тем, как и в той песенке, где дом сгорел, занимается
пожар, готовый охватить всю Европу. Международная
напряженность нарастает. Лига Наций, на которую
французы и англичане рассчитывали как на гаранта
208
сохранения мира, оказывается бессильной. Начиная с
1936 года, демократические и авторитарные режимы,
пока что не напрямую, сталкиваются в Испании, где
только что вспыхнула гражданская война. Англичане
ведут политику умиротворяющую. Французские левые
не могут договориться между собой. Правительство
Леона Блюма отказывается вмешиваться в конфликт.
Но фашистская Италия и нацистская Германия не упу-
скают подвернувшегося случая проверить в деле боего-
товность своих войск и их техническое оснащение. В
ноябре 1937 года Италия официально присоединяется
к антикоминтерновскому пакту Германии и Японии. А
в марте 1938-го происходит аншлюс: Гитлер вооружен-
ной рукой присоединяет Австрию к Третьему рейху.
Демократические правительства, более всего опаса-
ясь новой мировой войны, ограничиваются выраже-
нием протеста. Они надеются, промолчав, тем самым
сохранить мир в Европе. А германский канцлер после
поглощения Австрии зарится на Чехословакию. В сен-
тябре 1938 года он в самой напористой форме требует,
чтобы ему отдали Судеты, трехмиллионное население
которых принадлежит к «германской культуре». Теперь
война уже кажется неотвратимой: в Чехословакии про-
водится всеобщая мобилизация, во Франции, Италии,
СССР и Германии — призыв резервистов. Но демокра-
тические государства, травмированные и удрученные
Первой мировой войной, в последний момент снова
уступают. В конце сентября на Мюнхенской конфе-
ренции Адольф Гитлер получает все территории, на
которые претендовал.
Какое-то время кажется, что угроза войны устране-
на. Леон Блюм не скрывает «подловатого облегчения»,
принесенного мюнхенским сговором. Французы, как
и англичане, лелеют иллюзию, что теперь все мирно
уладилось. Они продолжают веселиться и пировать,
легкомысленно обманывая сами себя. Но теперь это не
что иное, как танцы на вулкане.
209
Пока Гитлер расчленяет и аннексирует Чехослова-
кию, Муссолини, не желая оставаться в стороне,
захватывает в апреле 1939-го Албанию. А 1 сентября
того же года немецкие войска, бравые и победонос-
ные, вторгаются в пределы Польши. Только теперь,
после месяцев, если не лет компромиссов и уклончи-
вых маневров Англия и Франция объявляют нацист-
ской Германии войну. Это происходит 3 сентября
1939 года.
ВТОРАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА:
НОВЫЙ ПОРЯДОК В ОБЛАСТИ МОРАЛИ
«Дух жертвенности»
ПРОТИВ «ДУХА НАСЛАЖДЕНИЯ»
Франция объявляет Германии войну, но ее не ведет. В
то время как армии Гитлера и Сталина, в августе 1939-го
заключивших германо-советский пакт, кромсают и
делят Польшу, затем Советская Россия нападает на
Финляндию, а немцы атакуют Норвегию и Данию,
французы окапываются на «линии Мажино». Итак,
для них в течение семи месяцев, с октября 1939-го
до мая 1940-го, не происходит ничего. Этот период в
истории известен как «странная война». В тылу жизнь
идет, как прежде, на фронте солдаты изнывают от
скуки. Чтобы убить время, они режутся в карты и слу-
шают по радио модные песенки. «Мы будем сушить
портянки на «линии Зигфрида», повесим на ней тряп-
ки, как на веревке, если такая линия еще существует»,
— самонадеянно зубоскалят они...
А потом грянула катастрофа, все рухнуло за
несколько дней. 10 мая 1940 года вермахт, действуя
молниеносно и эффективно, переходит в наступление.
Германские войска, обогнув «линию Мажино», втор-
210
гаются в Люксембург, Голландию и Бельгию, и одно-
временно «тигры» и «фердинанды», знаменитые танко-
вые подразделения вермахта, переходят через Арденны.
Войска союзников взяты в гигантские клещи, немцы
мало-помалу сжимают их вокруг Дюнкерка, где 330 000
британских и французских солдат в отчаянной спешке
грузятся на корабли.
4 июня Дюнкерк взят, и немцы развертывают
новое наступление на запад и юг страны. Получив
такое известие, республиканское правительство уди-
рает из Парижа. С этого момента населением овла-
девает паника. Восемь миллионов беженцев, хлынув
на дороги, создают неописуемую давку. Оглушаемые
гулом немецких бомбардировщиков, они под шкваль-
ным огнем пулеметов с грехом пополам толкают перед
собой велосипеды, детские коляски, тележки, до отка-
за нагруженные чемоданами и мебелью. Настоящий
исход.
Так за какие-то несколько недель французская
армия, слывшая самой мощной в Европе, была смете-
на танками и авиацией Адольфа Гитлера. Территория
оккупирована, правительство в бегах. Франция, вели-
кая держава, рассыпалась, как карточный домик. Какой
удар, какое унижение!
Охваченные ужасом французы обращают все свои
надежды к маршалу Петену, «герою Вердена», все еще
окруженному ореолом давней славы. От этого чело-
века, ниспосланного самим Провидением, ждут, что
он снова спасет нацию, даст импульс борьбе с захват-
чиком, станет символом сопротивления. Но увы!
Наперекор всем этим упованиям маршал соглашается
на перемирие, его подписывают 22 июня на железно-
дорожной станции Ретонд в том самом знаменитом
вагоне, где было заключено перемирие 1918 года, вос-
принимаемое немцами как унизительный «диктат».
Роли переменились: ныне Германия, как торжествую-
211
щий победитель, навязывает Франции драконовские
условия перемирия.
Однако маршал Петен отнюдь не считает, что
отказался от миссии спасителя отечества. Совсем
напротив. Он произносит ряд речей, в которых объ-
ясняет французам, что это именно и являлось спа-
сительным решением, первейшим условием, обеспе-
чивающим стране возможность восстановить свои
силы. Как деятель правого толка, он утверждает, что
причины такого разгрома кроются не в снаряжении
войск, не в стратегии, а в области морали и политики.
Все дело, мол, в том, что правительству Народного
фронта не хватило предусмотрительности, в заба-
стовках тридцать шестого — тридцать восьмого
годов, а еще в том, что «дух наслаждения» взял верх
над «духом жертвенности». Это и стало причиной
падения нравов, как личных, так и общественных, на
протяжении последних десятилетий. Отсюда явству-
ет, по мнению маршала Петена, что нет никакого
смысла истощать последние живые силы нации в
безнадежной борьбе с немцами. Гораздо разумнее
объявить войну внутреннему врагу — упадку нацио-
нального духа.
«Начинается новый порядок... Возрождение интел-
лектуальное и нравственное — вот та цель, стремиться к
которой я призываю вас в первую очередь», — заявляет
маршал Петен 25 июня 1940 года. С согласия большин-
ства парламентариев этот 84-летний воин отправляет
за борт все демократические институты Третьей респу-
блики и с 11 июля 1940-го сосредоточивает в своих
руках всю полноту власти. Он дает согласие на сотруд-
ничество французского государства с германским и
одновременно приступает к осуществлению плана
«Национальной революции», призванного поднять дух
французов.
По существу, здесь уместнее был бы термин
«контр-революция», ибо в моральном отношении
212
страна под управлением маршала совершает прыжок
на несколько десятилетий назад. Она возвращается
к ценностям XIX столетия, если не стародавнего
монархического режима. Лозунг «труд, семья, роди-
на» заменяет республиканскую триаду «свобода,
равенство, братство». Церковь восстанавливает свое
моральное влияние, в значительной степени утра-
ченное. Женщин отсылают обратно, на место, испо-
кон веку назначенное им природой, то есть к семей-
ному очагу. Маршал приказывает им делать детей,
борясь таким образом с падением рождаемости,
ставшим, по его мнению, главной причиной пора-
жения. И наконец, юношество попадает под жесткий
надзор и подвергается идеологической обработке.
Культ государства и лично маршала насаждается,
начиная с младших классов школ. В лицеях свобод-
ной зоны каждое утро поднимают государственный
флаг и поют «Маршал, мы готовы». Употребление
алкогольных напитков строго лимитируется, что до
балов, они вообще запрещены.
Пуританизм накрывает страну тяжелым душным
колпаком. Всех французов призывают покаяться и
вступить в борьбу с падением нравов. «В этом пре-
красном саду, каким является Франция, ныне следу-
ет поднимать то, что упало, выпалывать то, что душит
полезные ростки, изничтожать сорную траву», —
поучает газета «Фанфан Тюльпан», официальный
орган режима, рассчитанный на читателей не старше
15 лет.
Флирт, само собой, причисляется к тем сорнякам,
которые надлежит выполоть. Режим ждет от юной
французской девы, что она будет простой, скромной,
естественной. Отринет модные журналы и амери-
канские фильмы, объявленные вредоносными, и как
можно скорее приготовится исполнять долг матери
и супруги. «Наши девушки должны уподобиться све-
жим плодам, здоровым и аппетитным, — мы под стра-
213
хом уничтожения не подпустим к ним ни малейшего
червя», — пишет Жоржетта Варенн в книге «Женщина
в новой Франции».
Флирт и сопротивление,
ИЛИ ОТ СОПРОТИВЛЕНИЯ К ФЛИРТУ
Эти наставления не встретили единодушного одобре-
ния, отнюдь: они раздражали тем сильнее, что всеобщее
согласие, достигнутое благодаря сплоченности вокруг
маршала Петена, рухнуло очень скоро. Уже начиная с
весны 1941-го истинная природа режима Виши стала
очевидной для многих французов. Гонения, жертвами
которых стали евреи, упразднение политических сво-
бод, тяготы немецкой оккупации вдобавок к повсед-
невным житейским невзгодам (прокормиться стало
трудно) — все это вызывало быстро нарастающее недо-
вольство режимом. Во Франции и в Англии возника-
ет сеть Сопротивления. В среде подпольщиков, как
обычно бывает в военное время, любовные отношения
горячее, серьезнее. Влюбляются очень быстро и очень
сильно, ведь никто не может быть уверен, что доживет
до завтра...
Часть городской молодежи, не обязательно доводя
свой протест до вступления в ряды Сопротивления,
начиная с лета 1941-го тоже демонстрирует, причем с
вызовом, отказ от петеновских моральных ценностей,
неприятие насаждаемого пуританизма. Это так назы-
ваемые «свингеры», пижоны, молодые люди 17—18
лет, которые одеваются на свой причудливый манер —
куртки, длинные волосы, короткие узкие брюки, баш-
маки на толстой подошве. Они танцуют под джаз,
заполняют кафе и дансинги назло энергично внедряе-
мым властями правилам. И вне всякого сомнения, они
флиртуют — по крайней мере, те из них, кто еще не
дошел до той распущенности, что делает флирт излиш-
214
ним. Как бы то ни было, их поведение резко порицает
вишистская пресса, да и общественное мнение зача-
стую не одобряет. Их сравнивают с эксцентричными
щеголями и щеголихами конца XVIII века, говорят,
что они — лишь «бледные пародии на мюскаденов и
«чудесниц» времен Директории», как пишет историк
моды при оккупации. Но запреты, навязанные режи-
мом, нарушают, разумеется, не только пижоны. На
всем протяжении войны то и дело устраивают тайные
импровизированные вечеринки в подвалах и сараях,
принадлежащих частным лицам, это происходит как
в городах, так и в сельской местности. И кокетство
сохраняет свои права. Из-за трудностей со снабжением
из магазинов исчезают даже настолько общеупотреби-
тельные товары, как нитки. Но женщины, соревну-
ясь в изобретательности, сохраняют видимость шика.
Пуская в ход ничтожно маленькие клочки ткани, дере-
вяшки, пробковую кору, картон, они мастерят себе
наряды, шляпки, обувь. Чтобы заменить отсутствую-
щие чулки, некоторые красят себе ноги.
Но при всем том общая атмосфера остается тягост-
ной, порождает скованность и чувство вины. Моральные
табу, которые заметно полегчали с XIX века, снова
навалились на общество всей своей тяжестью.
О спазмах в горле
Мишель П., ныне профессор на пенсии, прекрасно
помнит «оковы моральных и социальных запретов», в
те годы угнетавшие юношество. Он, в свои 16 лет в 1942
году живший в Арле, рассказывает: «Даже не будучи
приверженцем идей Петена, трудно было не поддаться
влиянию этого пуританского морального климата. В
таких маленьких буржуазных городках старшее поко-
ление со своим христианским воспитанием благодаря
режиму Виши обрело вторую молодость. Пробил час
неподкупности и чистоты. Без конца толковали о цело-
215
мудрии, всех повело на отвлеченные понятия. Надо
было возрождать Францию и во имя этого вести жизнь,
безупречную в нравственном плане. Этот категориче-
ский императив нам вдалбливали без устали: надо уметь
противостоять искушению, не идти на поводу у своих
чувств. А кто не противостоит, плывет по течению, тот
скатывается все ниже, череда сближений прямиком
ведет его к катастрофе».
Юному Мишелю, окруженному подобной атмосфе-
рой, было тем труднее сохранять независимость, что ко
внешним воздействиям прибавлялись запреты, кото-
рые вколачивала ему в голову его собственная мать,
не то чтобы ханжа, но католичка и к тому же, глав-
ное, одержимая страхом, что сын в один злосчастный
день может испортить свое будущее. «Мишель, не сде-
лай девушке ребенка, главное, не сделай ребенка!» —
непрестанно бубнила она. Мать этого юноши все свои
надежды возлагала на него, своего старшего сына. Ведь
ее муж, учитель начальной школы и социалист, «чело-
век в остальном очаровательный», покрыл семью позо-
ром: пристрастился к игре, имел несчастье проиграть-
ся... Таким образом, на Мишеля ложилась обязанность
поддержать пошатнувшееся семейное реноме и «пода-
вать пример» брату и сестре.
Поэтому перспектива флирта, прельщавшая моло-
дого человека, вместе с тем ввергала его «в бездну
ужаса». И когда представился случай пофлиртовать, к
наслаждению примешивалась упоительная тревога.
Дело было в субботу. Мишель, учащийся школы
изящных искусств по классу ваяния, отправился на
черепичный завод за глиной. Там была девушка по
имени Магали, он с ней уже встречался в родитель-
ском доме. Он и поныне не может забыть ее взгляд, «у
нее были очаровательные искрящиеся глаза». Внезапно
обоих, как вспышка молнии, охватил «пожар страсти».
Девушка, смеясь, делала вид, будто помогает ему доне-
сти ящик с глиной. Но Мишель, умышленно выронив
216
свою ношу, якобы по неловкости потерял равновесие
и схватился за ее грудь... И предложил ей сходить на
склад, находившийся рядом, чтобы посмотреть, «нет ли
там другого куска глины». Магали рассмеялась тихим
счастливым смехом, в котором было согласие. Она не
заблуждалась, знала, что нет там никакой глины, но
позволила затащить ее на склад, в самый дальний угол,
и прижать к стене.
Тогда Мишель стал теребить ее платье и фар-
тук, потом ласкать ее груди, которым, как он сказал
девушке, «скучно одним за корсажем». Магали снова
засмеялась, «для виду» чуть отстранилась, но вскоре
предоставила ему полную свободу действий. «Она была
естественнее, чем я, менее закомплексована, — как
рассказывает теперь Мишель. — Напоминала птицу,
которая позволяет поймать себя. Мы так флиртовали
минут двадцать, у меня и теперь все еще ком в горле,
когда вспомню, какое счастье я испытывал... Это было
нестерпимо жутко и вместе с тем несказанно сладко.
Меня трясло. Спазмы сжимали горло.
Такой флирт — редкостное, драгоценное мгнове-
ние. Нас связывало что-то вроде плутовского сооб-
щничества, мы натянули нос моральным принципам,
которые нам вдалбливали, мы торжествовали побе-
ду над запретами. Но вместе с тем табу оставались
очень сильными, они мешали мне зайти дальше».
Коснуться ее тела ниже талии, дотронуться до ее яго-
диц — это было «невозможно, немыслимо». И сам
Мишель ни за что на свете не хотел, чтобы девушка
прикоснулась к его члену. То есть он этого, конечно,
«желал безумно. Отказ от этого парализовал меня, как
коготь, вонзившийся мне в солнечное сплетение». Но
«это было бы слишком», вспоминает Мишель: тогда
бы он «взорвался» и наверняка потерял контроль над
ситуацией.
К тому же в конце концов между молодыми людь-
ми возникло смущение, и они расстались, причем
217
довольно грубо. Магали, вероятно, испугавшись, что
их застанут, внезапно убежала — домой, к родителям.
Тогда Мишель почувствовал себя «смешным», ведь
ему хотелось «еще трогать ее, ласкать, сказать ей «до
свиданья», но он уже остался один. Предложить ей
встретиться в другой раз было выше его сил. В ту суб-
боту Мишель и девушка не упустили своего шанса,
воспользовались счастливым случаем. А назначить
свидание, хотя бы и под удачным предлогом, значило
бы завязать любовные отношения, уже всерьез нару-
шить запрет. «С этого началась бы настоящая провин-
ность...»
Итак, молодые люди хоть и виделись потом еще, но
всегда в присутствии своих родителей. Магали улыбалась
ему, украдкой бросала нежные взгляды. Мишель, со своей
стороны, мимоходом касался ее руки. Но более ничего. В
этой ситуации было что-то «отвратительное», но в то же
время неизбежное. Моральные запреты и семейное при-
нуждение взяли верх. «Мы цеплялись за них, словно за
спасательный круг, мешающий пойти ко дну».
Мишелю потребовался немалый срок, чтобы прео-
долеть страх перед этими табу. Он сделал первые шаги
к освобождению, только уехав подальше от Арля с его
мелкобуржуазной атмосферой, и не раньше, чем выве-
трился окружавший его пуританский дух режима Виши.
Лишь несколько месяцев спустя в Альпах во время
импровизированных вечеринок с местными девушка-
ми и парнями, участвующими в Сопротивлении, моло-
дой человек снова решается пофлиртовать. Тогда угры-
зения совести и сомнения морального свойства, что так
его тяготили, мало-помалу развеялись.
Запретные игры
Эта давящая атмосфера морализаторства, что навали-
лась всей своей тяжестью на юного Мишеля, а с ним
218
на миллионы французов, в те черные годы кажется еще
обременительнее из-за присутствия немецких окку-
пантов. Моральные постулаты, обрушенные на головы
соотечественников маршалом Петеном, дополняются
запретом патриотическим: нельзя флиртовать с врагом.
А между тем солдаты рейха, хоть и внушают непри-
язнь, зачастую привлекательны: у них гордая осанка,
голубые глаза, светлые волосы, высокий рост. Не гово-
ря о том, что без их содействия не обойтись, если надо
получить пропуск, выведать, как дела у арестованного,
добиться разрешения на то, чтобы открыть магазин или
предприятие. Любезное обхождение с ними позволя-
ет заручиться протекцией или получить материальную
выгоду. Вполне определенная часть общества отнюдь
не пренебрегает этими преимуществами, и те, кто под-
держивает с оккупантами доброе согласие, обретают
влияние. Так, в Париже, в столичных кабаре, на ужинах
в ресторане «У Максима», в театральных ложах жены
тех, кто сотрудничает с немецкими властями, то и дело
оказываются бок о бок с супругами германских круп-
ных чинов. Светские мужчины и дамы, а также артисты
соглашаются общаться с немцами, порой затевают с
ними двусмысленные отношения.
Но к ним, тем, кто афиширует свою близость с
кем-либо из оккупантов, многие относятся как к пре-
дателям, «коллаборационистам». Известно, какая судь-
ба после освобождения была уготована женщинам,
которые осмеливались вступать с немцами в «горизон-
тальное взаимодействие»: их стригли наголо, унижа-
ли, публично позорили. Среди них наверняка были и
такие, которые всего-навсего флиртовали...
Всякие любовные отношения с «бошами», даже
шутливые, в глазах многих французов выглядели недо-
пустимыми. Разве что иного выхода не оставалось...
Так, историк Доминика Вейон рассказывает случай,
приключившийся с Моникой А., красивой девушкой,
которой была поручена перевозка подпольной прессы
219
Сопротивления. Прибыв на вокзал Лион-Перраш, она
обнаружила, что выход перекрыт кордоном полиции. А
у нее полный чемодан запрещенных газет... Что делать?
Пришлось благосклонно принять заигрывания немец-
кого офицера, позволить ему нести чемодан и взамен
на эту любезность пообещать свидание, идти на кото-
рое она, разумеется, не собиралась.
Но если не считать подобных исключительных ситуа-
ций, большинство девушек и женщин строго-настрого,
хоть подчас не без сожаления, запрещали себе флирто-
вать с немцами. Так было, к примеру, с Мишлин Боод,
четырнадцатилетней лицеисткой, девочкой самовлю-
бленной, но вместе с тем большой патриоткой и не по
годам ярой сторонницей де Голля. Она записывает в
своем дневнике 26 июня 1940 года: «У меня был вчера
разговор с двумя немецкими солдатами. Они обалден-
но говорили по-французски, да и по-английски тоже. Я
сидела на дереве, а они были внизу.
Сегодня, направляясь в церковь по дороге в Сен-
Жиль, я встретила одного из тех двоих. Он со мной
поздоровался. Я заколебалась, не зная, следует ли мне
ответить ему при людях. С ним была группа других
солдат. Я чуть заметно кивнула и прошла мимо. Вдруг
совсем рядом послышался щелчок. Очень характер-
ный. Я оглянулась на этот звук, и тотчас — раз! —
новый щелчок. Это была самая настоящая ловушка!
Они меня фотографировали вдвоем, и во второй раз
я смотрела прямо на них — я была в ярости. Когда я
возвращалась, мне встретился другой и сказал мне —
по-французски, естественно: «Вы очень красивы,
мадемуазель». Бр-р! Бр-р! Боши... Они не имеют права
говорить мне такое!»
Ситуация не лишена двусмысленности. Юная
Мишлин любит нравиться, даже «бошам», однако
сомневается, стоит ли отвечать на их приветствие
«при людях». Она знает, что «не имеет права» при-
нимать комплименты от немца. Обстрелянная фото-
220
камерами, она не забывает, что иноземные солдаты —
враги, способные расставлять «ловушки» и без всяких
шуток.
Итак, она разрывается между кокетством и чувством
долга, пребывает в непрестанных колебаниях. В тот же
июньский день 1940-го Мишлин Боод записывает в
дневник еще одно из своих маленьких приключений:
она сидела на подоконнике своей кухни, как вдруг кто-
то подошел сзади и обнял ее за талию. «Честное слово,
я собиралась его поцеловать, настолько я была уверена,
что это папа!» Но тут она увидела, что ее подруги хохо-
чут, как безумные. «Оглядываюсь — это бош! Я от него
шарахнулась на четвертой скорости, а эти три идиотки
знай покатывались со смеху.
Немного опомнившись, я посмотрела на него. Он
так и стоял у окна, разглядывая нас. Тогда я подумала,
что моя реакция больше подошла бы маленькой девоч-
ке. В нем не было ничего отталкивающего. По правде
сказать, мне жаль, что он не англичанин. Потому что, в
сущности, это был очень красивый парень».
Замечания девушки выдают известную беспеч-
ность, своего рода фривольную веселость. Но в ту пору
Мишлин — всего лишь подросток, а оккупация еще
не успела обернуться притеснениями, она приобретет
гнетущий характер лишь через несколько месяцев — и
на последующие годы.
Начиная с 1941-го, присутствие немецких завое-
вателей становится все более невыносимым. И тогда
простое проявление равнодушия к ним само по себе
будет восприниматься как акт сопротивления. Всем
памятна великолепная повесть Вер кора «Молчание
моря»: там девушка, которую влечет к немецко-
му офицеру, отказывается даже взглянуть на него,
вымолвить с ним хоть слово. Ее волнение проявля-
ется лишь в самых неуловимых признаках: легкая
краска на лице, дрожание пальцев, морщинка, про-
ступающая на лбу. Героиня повести замыкается в
221
упорном, враждебном молчании. И однако, как под
гладью спокойных вод угадывается кишение «раз-
нообразных существ», так за этим безмолвием отказа
прячется «глубинная жизнь потаенных чувств, про-
тивоборствующих желаний и мыслей, отрицающих
друг друга»...
Непризнанные желания
В годы той войны желание одновременно распаля-
ется и подавляется, оно обострено и придушено. Все
любовные приключения утаиваются, маскируются.
Приходится прятаться от немцев, от милиции, от мора-
листов, забравших власть, и просто от собственных
родителей. Желания, в которых невозможно признать-
ся, прячут порой и от самих себя.
Именно такая двойственность и вместе с тем необо-
римая сила чувств воплощены в одном эпизоде романа
Уильяма Стайрона «Выбор Софи». Эта книга, глав-
ное произведение писателя, напоминает об ужасе
Холокоста. Сюжет, развиваясь по спирали, в финале
приводит к страшному признанию в том, чего героиня
не в силах вымолвить на всем протяжении романа.
Софи, молодую польку, депортированную в годы войны
в Освенцим, немецкий офицер принуждает выбрать из
двух своих детей одного — того, у которого останется
шанс выжить, а другого немедленно отправят в газовую
камеру. Вокруг этой драмы Уильям Стайрон разворачи-
вает обширное полотно, насыщенное размышлениями
о том, что зло в мире вездесуще и нет числа разновид-
ностям людской испорченности и безумия. Вот почему
в этом романе все как будто преувеличено и в то же
время эта чрезмерность такая человеческая, слишком
человеческая...
Эта особенность присуща и флирту, пережитому
героиней романа. Он поначалу шутлив, невинен. Но
он годы спустя приобретает зловещий оборот, его про-
222
должение — немыслимо жестокая, грязная и порочная
фантазия.
Все начинается в Варшаве, в начале июня 1937
года. Софи, уже замужняя женщина, мать двоих детей,
против воли сводит близкое знакомство с доктором
Вальтером Дюрфельдом, одним из заправил германской
индустрии, проводящим отпуск в Польше. Молодая
женщина, получившая католическое воспитание, пита-
ет глубочайшее отвращение к нацистским идеям. Но ее
отец профессор Беганьский, страстный германофил и
злобный антисемит, принуждает ее участвовать в этой
встрече. Он жаждет понравиться немецкому доктору,
заслужить его симпатию. В том, чтобы произвести бла-
гоприятное впечатление, он рассчитывает на Софи,
женщину «потрясающей красоты», к тому же безуко-
ризненно владеющую немецким языком.
Сидя на террасе кафе в обществе этих двух мужчин,
молодая женщина чувствует себя не в своей тарелке.
Она ерзает на стуле, ей не терпится, чтобы это поскорее
кончилось. Однако мало-помалу, пока ее отец пылко и
пышно разглагольствует, Софи с изумлением обнару-
живает, что ее тянет к доктору Дюрфельду, тянет «смут-
но — нет, очень сильно». И между ними завязывается
легкий флирт.
Она искоса поглядывает на немецкого промышлен-
ника, находя его очень привлекательным. Нравится ли
она ему так же? Да, несомненно, ведь в автомобиле,
везущем их на громадные соляные копи Велички, посе-
тить которые немцу предложил профессор Беганьский,
доктор Дюрфельд прибегает к маленькой светской
хитрости, чтобы мимоходом коснуться ее. Когда они
проезжают по роскошно цветущей сельской местности,
по полям, «объятым пламенем диких цветов — поль-
ская весна во всей своей юной обольстительной славе,
Софи чувствует его руку рядом со своей и замечает, что
кожа у него в пупырышках, как от озноба. Она пыта-
ется отстраниться, но безуспешно, в машине тесно,
223
она задвинута в угол. Ее слегка затрясло, потом она
расслабилась».
У входа в шахту молодая женщина и Дюрфельд на
несколько мгновений остаются наедине, стоят совсем
рядом. Тогда Дюрфельд заводит с Софи довольно
дву-смысленный разговор. В завуалированной форме
предлагает ей приехать в Германию, посетить «вели-
кие святилища музыки». Тут их глаза впервые встре-
чаются. Когда взгляд Дюрфельда в упор пронизывает
молодую женщину, шок столь силен, что она отвора-
чивается, «настигнутая судорогой раскаяния», будто
совершила супружескую измену. Ее голос дрогнул,
горло перехватило, а «другой голос в глубине души
сказал ей, что ей необходимо завтра же пойти к утрен-
ней мессе»...
И вот Софи, ее отец и доктор Дюрфельд осма-
тривают соляные копи, это «королевство сводчатых
пещер, извилистых коридоров и головокружитель-
ных, сверкающих белизной поперечных нефов —
перевернутый антисобор», а сердце молодой женщи-
ны все время неистово колотится. Она до глубины
души взбудоражена этим «необъяснимым не поймешь
чем — увлечением, которое, возникнув из ничего,
так внезапно шарахнуло ее, обожгло как молнией,
сделав слабой и покорной». Даже настолько, что она
не может позволить себе снова встретиться глазами
с Дюрфельдом. «Она в отчаянии спрашивает себя,
как можно было оказаться жертвой такого, по правде
сказать, дурацкого и в то же время опустошительного
чувства», и решает, что ей надо изгнать этого мужчину
из своих помыслов. «Да, она выкинет его из головы...
Ну же!»
Именно это она и сделала. Через час после посе-
щения копей Велички Дюрфельд, «подобно скале, в
свободном падении рухнувшей и сгинувшей в одной из
бездонных пещер» соляного дворца, исчез из мыслей
героини романа. Вскоре он уже стал лишь партнером
224
«одного из невинных флиртов, описанных в запылен-
ной тетрадке и навеки погребенных в ее памяти».
Однако это желание, которое молодая женщина
загнала поглубже на дно своего подсознания, годы
спустя вспыхнуло вновь с предельной силой в самых
драматических обстоятельствах. Софи была аресто-
вана солдатами СС за незаконную перевозку свиного
окорока и отправлена в концентрационный лагерь,
в Освенцим. Она избежала немедленного уничтоже-
ния, поскольку прекрасно владела немецким, и стала
работать в секретариате начальника лагеря Рудольфа
Гесса. Со своей стороны, герр Дюрфельд, свети-
ло промышленности, стал владельцем гигантского
индустриального комплекса по производству кра-
сок, известного под названием «ИГ Аушвиц». Таким
образом, естественно, что Софи не однажды слы-
шала из уст Рудольфа Гесса имя герра Дюрфельда, с
которым начальник лагеря вел прямые телефонные
переговоры. Софи даже не осознала, что «абонент,
которого она вызывала, не кто иной, как объект ее
давнего романтического наваждения». Но ее подсо-
знание, зафиксировав эту информацию, сыграло с
Софи странную шутку.
При том что за долгие месяцы заключения ее прак-
тически никогда не беспокоили сексуальные желания,
ночью молодой польке приснился сон о Дюрфельде,
это была настоящая «Liebenstraum» (любовная греза),
«пугающая, но изысканная». Пугающая потому, что в
ней выразился весь ужас, который внушал ей теперь
этот нацист. А изысканная постольку, поскольку эта
греза была до предела заряжена эротикой, она утолила
сумасшедшее желание.
В тот вечер, когда Софи рухнула без сил на свой
лагерный тюфяк, ей привиделось, будто она одна на
«пляже, который, как часто бывает в снах, казался ей
одновременно привычным и незнакомым». Она одета,
но чувствует себя нагой, и это ее возбуждает. Вскоре
8 История флирта
225
молодая женщина выходит, по-прежнему одна, на тро-
пинку, ведущую с пляжа, и замечает, что «за ней следом
идет мужчина, не спускающий глаз с ее бедер, которы-
ми она вызывающе покачивает». Это мужчина средних
лет, «лицо веселое, белокожий, очень типичный немец,
привлекательный — нет, более чем привлекательный»,
во сне Софи его не узнает, но проснувшись на сле-
дующее утро, понимает, что это был Дюрфельд. Как
и в день их знакомства, молодая женщина чувствует,
что «тает от желания». Мужчина улыбается ей, сверкая
белоснежными зубами, хвалит ее задок, произносит
еще несколько слов, невнятных, но явно похабных,
затем исчезает.
Тут Софи оказывается на пороге часовни, сто-
явшей посреди возвышающейся над морем дюны.
Мужчины она не видит, но чувствует, что он где-то
поблизости. Над алтарем висит необструганный дере-
вянный крест. Молодая женщина прыскает со смеху,
сама не понимая почему. Внезапно маленькую часов-
ню наполняют скорбные звуки трагической канта-
ты — поет низкий женский голос, контральто. Софи
замирает перед алтарем, обнаженная. Вдруг появля-
ется мужчина с пляжа. Он голый. Он больше не улы-
бается: злобное, свирепое выражение омрачает его
лицо, оно дышит угрозой, но это возбуждает Софи,
разжигает ее желание. Жестким тоном он велит ей
потупить взгляд. «Его член был толст и напряжен. Он
приказал ей стать на колени и сосать его. И она это
исполнила с лихорадочной жадностью, отогнув край-
нюю плоть, чтобы обнажить головку, заостренную,
как пика, очень темного черно-фиолетового цвета и
такую огромную, что она тотчас поняла: ей ни за что
не удастся охватить ее губами. Однако она смогла,
только это вызвало ощущение удушья, которое заста-
вило ее от наслаждения лишиться чувств, а между тем
аккорды Баха, отягощенные гулом времени и воплями
смерти, прокатывались по ее позвоночнику ледяными
226
волнами. «Schlage doch, gewiinschte Stunde», «Пробей
же, час желанный», — гремели аккорды «Заупокойной
кантаты». Но тут он толчком отшвырнул ее от своего
живота и приказал повернуться и преклонить коле-
на перед алтарем прямо под скелетоподобным кре-
стообразным символом мук Спасителя, лоснящимся,
как ободранная от мяса кость. Она повиновалась,
упала, упершись в пол руками и коленями, услышала
за спиной гулкий цокот, ощутила запах табачного
дыма, взвыла от наслаждения, когда волосатые бедра
и живот тяжким гнетом навалились сзади, зажав в
крепкие тиски ее голые ягодицы, а цилиндрический
хищник, глубоко вонзившись в ее лоно, таранил без
остановки без остановки...»
Член, «заостренный, как пика», «цокот», «запах
табачного дыма»... Софи грезится, что она совокупи-
лась с дьяволом. Во сне она участвует в черной мессе,
в кощунственном шабаше, в осквернении храма.
Все ее желания и тревоги смешались и закружились
в сатанинской пляске этого сна. Ее сон отразил и
мучения заключенных в концентрационных лагерях,
страдания людей, превращенных в скелеты, в про-
стые «обнаженные кости», напоминающие изобра-
жения распятого Христа. Отозвался здесь и духовный
кризис, пережитый Софи, которая, потеряв веру в
Бога, подсознательно жаждала отомстить ему, нане-
сти величайшее оскорбление. В этом сне выразилось
и ее запрятанное вожделение к Дюрфельду, острое
чувство вины, испытанное ею тогда, которое возобно-
вилось и усилилось в концентрационном лагере из-за
того, что ей пришлось работать на Рудольфа Гесса,
пособника сатаны... Что до «Заупокойной кантаты»
Баха, она вводится сюда как издевательский контра-
пункт, намек на бессилие культуры, не способной
очеловечить людей.
Тот позабытый флирт, позже обернувшийся в фан-
тазии Софи сатанинским и садомазохистским соити-
227
ем, по мысли Уильяма Стайрона, напрямую связан
с ужасающим периодом истории, с Холокостом. Но
романист, точно под увеличительным стеклом, пока-
зывает также, какой ад может скрываться за благост-
ной завесой предполагаемой невинности. Он озаряет
ярким светом неистовство и грубость вожделений,
зачастую расцветающих под видом легкой шутливой
игры. Роман говорит о чрезвычайной силе воздей-
ствия и «пугающей странности» снов, нередко откры-
вающих нам то, что таилось в нас самих, то, в чем мы
не смеем признаться даже себе. Здесь, разумеется, не
обошлось без доктора Фрейда с его теориями под-
сознания. Ведь это он догадался, что мы в собствен-
ном «я» тоже несем нечто похожее на соляные копи
Велички, «королевство сводчатых пещер, извили-
стых коридоров и головокружительных поперечных
нефов», темные пропасти, глухие провалы, о которых
не подозреваем...
Часть третья
1944-1968:
«ОСВОБОЖДЕННАЯ» ПАРА, НАБРОСОК
1945-1950: ТЕЛА ОБРЕЛИ СВОБОДУ?
Между тем вдали от Освенцима, этой столицы нацист-
ского ада, силы союзников перестраиваются, разво-
рачиваются по-новому, готовясь к контрнаступлению.
В 1941 году расстановка сил меняется. Англия уже не
единственная страна, в «слезах, крови и страданиях»
противостоящая военной силе гитлеровцев. Советский
Союз, 22 июня атакованный своим вчерашним союз-
ником, волей-неволей переходит в другой лагерь. Еще
несколько месяцев спустя Соединенные Штаты, с пер-
вых дней служившие оружейным складом для «демо-
кратий в беде», после воздушного налета японцев 8
декабря 1941-го на их военно-морскую базу Пёрл-
Харбор официально вступают в войну.
В 1942 году ситуация на всех фронтах поворачи-
вается в пользу союзников. На Тихом океане в июне
состоялась битва за Мидуэй, положив начало отсту-
плению японцев под напором американской военной
силы. В октябре в Северной Африке англичане одержи-
вают победу в сражении за Эль-Аламейн над африкан-
ским корпусом под предводительством Роммеля. А еще
месяц спустя американцы под командованием генерала
Эйзенхауэра впервые высаживаются в Марокко и в
Алжире — это решающая победа. И наконец, на восто-
ке части Красной армии, чью задачу облегчило откры-
тие второго фронта на западе, в чрезвычайно жестокой
229
и длительной (сентябрь 42-го — февраль 43-го) битве
под Сталинградом наносят поражение вермахту.
Это тоже важный поворот в войне, новая победа
союзников, получившая символическое значение.
С этого момента кольцо вокруг держав «Оси» начина-
ет непрестанно сжиматься. Пока Соединенные Штаты
отвоевывают обратно территории на юго-западе Азии,
Красная армия оттесняет войска вермахта к западу.
Со своей стороны, англо-американские части в июле
1943-го высаживаются в Сицилии, пробив брешь в
«твердыне Европы» в тот самый момент, когда рухнул
режим Муссолини. А вскоре распространяется слух,
который получает подтверждение: готовится новая,
более широкомасштабная высадка союзных войск —
вероятно, она произойдет на берегах Нормандии.
Безумное торжество освобождения
Юная Мишлин Боод так ждет этой высадки! Всеми
силами души она надеется на нее. Тогда, в последние
дни мая 1944 года, обуреваемая неким предчувствием
лицеистка ночи напролет грезит об этом. За время,
отделяющее ее от июня 1940-го, она выросла, созрела,
хоть и осталась страшной кокеткой. Между тем четыре
года оккупации Мишлин не отказывает себе во флиртах
с немцами. Ведь, как признается девушка, она «умирает
со скуки» в вялой петеновской Франции, и хотя «бош»,
извечный враг ее отечества, тем самым отвратителен,
немцы, «если подходить к ним индивидуально, очень
милы, как правило, хорошо воспитаны и учтивы». Как
бы то ни было, ее игра в обольщение всегда остается
очень легкой, вполне невинной. Пожалуй, даже обо-
юдоострой: лукавая девушка получает удовольствие,
в присутствии нацистских офицеров заявляя, что
она «фанатичная сторонница Англии». Своих немец-
ких кавалеров Мишлин провоцирует, порой дерзко
230
насмехается над ними. Непрестанно твердит им, что
Великобритания не падет никогда. А подразумевается:
да и Франция в конце концов встанет...
В апреле 1944-го Мишлин, которой в ту пору
уже восемнадцать, проводит пасхальные каникулы в
Нормандии, близ Вернея, где в ожидании высадки про-
тивника расквартированы германские войска. И вот 11
апреля майор по имени Карл вырвал у Мишлин поце-
луй. Девушка в ярости. Это ее первый поцелуй, и она
находит «ужасно печальным» тот факт, что он достался
нацисту. Но Мишлин, которой не занимать силы духа,
пользуется своим маленьким поражением, чтобы спу-
стя несколько дней в свой черед одержать над окку-
пантом какую ни на есть победу: ей удается выгнать с
фермы «мерзкого, мелкого прыщавого эсэсовца». Этот
солдат, угрожая револьвером, вымогал яйца и масло у
несчастной старушки, и тут Мишлин властно приказа-
ла ему убираться вон: «Raus!» Когда взбешенный солдат
спрашивает, соображает ли она, с кем говорит, девушку
осеняет «гениальная идея». Она уверенно парирует:
«А вы?» — и заявляет, что она подружка его коман-
дира. Обескураженный нацистский солдат покидает
поле боя, не захватив добычи — в данном случае яиц.
Девушка торжествует: «Вот умора!»
Благодаря Би-би-си Мишлин постоянно находится
в курсе военных действий и с жаром следит за про-
движением союзных войск. «Ура! — восклицает она
в своем дневнике 11 мая 1944 года. — Русские отво-
евали Севастополь, немцы отступают». «Свершилось!
Рим пал», — радуется она несколькими днями позже,
5 июня. И вот, наконец, 6 июня приходит новое счаст-
ливое известие. Рано утром, стоя в очереди за молоком,
Мишлин узнает, что англичане и американцы высади-
лись в Нормандии.
С этой минуты девушка живет лишь ожиданием
победы, которая кажется ей «такой близкой и такой
далекой». Подобно многим французам, она в эти лет-
231
ние дни переживает состояние, сходное с любовной
лихорадкой. Девушка то испытывает «моменты безу-
мной надежды», то впадает без перехода в «абсолютную
подавленность», «предельная сверхвозбудимость» сме-
няется «каменным бесчувствием». «Мы все в унынии, —
записывает она 23 июня 1944 года. — Впечатление
такое, будто ничего не происходит. Наступление англи-
чан остановлено, а немцы между тем по-прежнему тут
как тут». Но 10 июля лицеистка восклицает: «Кан взят,
надежда вернулась к нам!» Вскоре наступление англо-
саксонских частей ускоряется, и восторгу Мишлин нет
предела. «События потрясающие, — фиксирует девуш-
ка в своем дневнике 5 августа. — За два дня англичане
захватили Бретань... Повсюду сумасшедшая радость,
безумные надежды».
Бездействие подтачивает Мишлин, ее трясет от
нетерпения, и в первой половине июля она принима-
ет твердое «решение отправиться на фронт, чего бы
это ни стоило», и присоединиться к англичанам. Она
уговаривает себя, что без труда наймется на работу
переводчицей или санитаркой. Увы! Мать Мишлин,
обеспокоенная романтическими порывами дочери,
строго отчитывает ее и срывает эти отважные замыс-
лы. Девушка ужасно разочарована. Но это отнюдь не
сбивает ее с намеченного пути. Раз не удается отбыть
на запад, она обращает свой взор к югу, к жгучему
солнцу этих летних дней. Со своими обожаемыми
англичанами она соединяется в воображении, загорая
на террасе дома подруги, чтобы, когда они придут,
быть красивой!
18 августа 1944 года войска союзников продвига-
ются к столице. «Уже есть «Национальная народная
ассамблея», «Французская народная партия», милиция
и вся эта сволочь удрали из Парижа, — записывает
Мишлин Боод. — Доносятся пушечные залпы, они
приближаются с улыбкой, от которой веет освобож-
дением, как хочется, чтобы они стали еще слышнее.
232
Они пришли! Они идут сюда! Жить невозможно, как
хочется, чтоб скорее! »
А потом все вдруг разом взрывается. Не пото-
му, что силы союзников входят в город, а потому, что
Сопротивление разжигает восстание в самом Париже.
Столица ощетинивается баррикадами. Со всех концов
города раздаются гром канонады и ружейная пальба.
Юная Мишлин, внезапно захваченная водоворотом
Истории, забывает ребяческие забавы флирта, откры-
вая для себя эту новую и «такую увлекательную» игру,
«какой является война». Под предлогом, будто идет
прогуливать собаку, или возвращаясь с мессы, девушка
носится по городу в чаянии новостей, подбираясь как
можно ближе к местам боев. Она видит, как «танки,
расстреливают жилые дома, врываются в ворота, паля
наугад», глазеет на людей, что в панике разбегаются во
все стороны, на машины «скорой помощи» с разбитыми
стеклами. Заглядывает украдкой в улицы, перегорожен-
ные баррикадами, пытается делать какие-то снимки.
Девушка ведет себя отчаянно дерзко, но хорошень-
кая мордашка защищает ее надежнее любого щита.
Когда она проходит мимо немцев, они улыбаются и
поглядывают на нее любезно. Мишлин же, со своей
стороны, если и взглянет на них, то с дерзким вызовом.
Лазурно-голубые глаза и золотистые волосы немцев
перестали ее привлекать. С тех пор как началось восста-
ние, девушка больше и смотреть ни на кого не желает —
ей теперь подавай только «ребят из Сопротивления»,
«сильных и загорелых», обличье у них «грубое и сви-
репое», но именно поэтому она их находит «с виду
красивыми».
Эти немцы, хотя вскоре им предстоит обратиться в
беспорядочное бегство, похоже, готовы идти ва-банк.
В ночь с 22 августа на 23-е обеспокоенная Мишлин
записывает, что над горизонтом разрастается «огром-
ное багровое зарево». Париж в огне? Прошел слух, что
немцы собираются «все взорвать». Станут ли они, охва-
233
ценные разрушительной яростью, истреблять населе-
ние? Заботясь о том, чтобы французы первыми вошли
в столицу, генерал де Голль, хоть и с трудом, добился,
чтобы американцы выслали Второй танковый диви-
зион под командованием генерала Леклерка, который
25 августа вошел в Париж. Нервы девушки натянуты
так, будто готовы лопнуть, она, охваченная страстной
надеждой, со своего балкона всматривается и вслуши-
вается, как идут последние яростные уличные бои. Над
ее головой свистят пули, но Мишлин «твердо уверена,
что они не для нее».
Еще до подписания капитуляции немецких войск,
которое состоится в тот же вечер, «Париж весь расцве-
чен флагами, он похож на букет цветов». На окнах и
балконах, словно по волшебству, распускаются англий-
ские, американские, французские, канадские и русские
знамена. Девушке не верится, что это не сон, все вза-
правду. «Я брежу, я вне себя», — ликует она. Женщины
гроздьями виснут на шеях освободителей, бросаются в
их объятия. «Все маленькие девочки, девушки, парни
забираются на танки, на всех, даже на собаках, трех-
цветные банты. У французских солдат щеки красны
от губной помады». Одному из них, «очень заметному
молодому человеку», служащий муниципалитета пред-
ложил позвонить его родителям, и, когда он назвал
свой телефонный номер, «все девушки запомнили:
“Дантон 40-70”».
Многим парижанам не понравились эти пылкие
восторги и чувственные порывы. Отец Югетгы, под-
руги Мишлин, застав свою дочь в тот момент, когда
она целовала военного, влепил ей оплеуху. Мишлин,
со своей стороны, не набрасывается на французских
танкистов с поцелуями, полагая, что им это, «наверное,
надоело». Она лишь сердечно «жмет лапу» этим красав-
цам воякам. И главное, упивается созерцанием этого
пьянящего зрелища, этими «эмоциями и энтузиазмом».
В тот вечер ее счастью не было границ, ведь в качестве
234
символического реванша за гитлеровские аутодафе на
площади Бово теперь жгли немецкие знамена. С ее
балкона, как сообщает девушка, этот спектакль выгля-
дел великолепно. Получился «фейерверк хоть куда».
Кажется, записывает Мишлин, будто здесь жгут самого
Гитлера: обуглившиеся знамена издают «омерзитель-
ное зловоние».
Маршала Петена, некогда столь уважаемого, в тот
вечер тоже символически спалили. Он был 20 авгу-
ста 1944 года вывезен из Парижа немцами и отправ-
лен сперва в Бельфор, потом в Сигмаринген (в
Шварцвальде). Бразды правления, оброненные им, 26
августа взял в свои руки генерал де Голль, продефи-
лировав по Елисейским Полям среди ликующих толп,
приветствовавших своих освободителей. Еще несколь-
ко человек после этого стали жертвами стрелков, пря-
тавшихся в засаде. Но Париж снова обрел свободу, а с
ней и демократию.
Бурная пора
Итак, страница перевернута. Хоть война еще не кон-
чилась, даже не все французские земли освобождены,
Франция летом 1944 года переживает «бурную пору» —
Клод Руа, автор-современник, недаром назвал так свой
роман, вышедший год спустя. Бурно выплескивает-
ся волна озлобления, долго сдерживаемая ненависть
внезапно вырывается на поверхность. Бурно проходят
спонтанные, анархические чистки, по всей стране раз-
вязаны гонения на коллаборационистов, подлинных
или предполагаемых. Так же бурно проявляется в эти
летние дни и распаленное сексуальное возбуждение.
Бурлит радость жизни, наконец обретенная заново.
Балы, запрещенные при режиме Виши, импровизи-
рованно затеваются на каждом уличном перекрестке,
на всех площадях. Вскоре их снова начинают устраи-
вать в забегаловках, подвальчиках, казино. Для амери-
235
канцев, презирающих цивилизацию бистро, открыва-
ются многочисленные бары с затемненными стеклами,
с приглушенным светом, где металлические стулья
заменяют мягкими креслами и играют «In the Mood»,
особо популярный летом 1944-го хит Глена Миллера.
Штатские и получившие увольнительную солдаты то
вальсируют под аккордеон, то отплясывают свинг и
слоуфокс. Живая танцевальная музыка смешивается
со звуками проигрывателей, привезенных освободи-
телями, мало-помалу американский джаз братается с
французским. В «Хот-Клаб де Франс» Клод Лютер и
Борис Виан славят освободителей, играя на кларнете
и трубе. В кабаре «Рулотг», что на площади Пигаль,
чернокожие аплодируют цыганскому гитаристу Джанго
Рейнхарду. А в «Олимпии» Глен Миллер собственной
персоной играет «Tuxedo Junction» и специально для
парижан — «Освобождение».
Не одни музыкальные инструменты играют в лад —
между телами тоже налаживается гармоническое
согласие. Затевает ли наконец в эти летние дни юная
Мишлин Боод задуманный флирт с одним из красавцев
англичан, ради которых она доводила до совершенства
свой загар? Ее дневник ничего об этом не сообщает.
Начиная с 26 августа 1944 года он становится крайне
отрывочным, полным недомолвок, а через несколько
месяцев совсем обрывается. Так или иначе, это весьма
вероятно, поскольку англосаксы и в особенности аме-
риканцы дают-таки жару по части покорения сердец.
В изобилии раздаривая направо и налево легкие сига-
реты, мясную тушенку, жевательную резинку и плитки
шоколада «Hershey», они корчат из себя миллионеров
в военной форме. Нет числа девицам, готовым вечер-
ком повисеть на шее у янки, вырвавшегося в увольни-
тельную, всласть поцеловаться с ним при луне. Столь
же много женщин, которые отдаются освободителям,
будь то американцы или французы, — и это проис-
ходит с самых первых дней освобождения. Если верить
236
книге Сюзанны Массю «Когда меня звали Рошамбель»,
жаркими ночами лета 1944-го «отовсюду доносились
легкие приглушенные вскрики и смешки, словно от
щекотки». После нескончаемого воздержания военной
поры каждый торопился наверстать упущенное, «уско-
рить темп жизни, подналечь на вино, полакомиться от
пуза, побегать за девчонками», как говорится в упомя-
нутом выше романе Клода Руа.
Правда, бои все еще продолжаются. Но для мно-
гих эти летние дни уже становятся подлинным воз-
рождением. Как вспоминает Александр К. из Экс-ан-
Прованса, которому в сентябре 1944-го исполнилось 17
лет, «впечатление создавалось такое, будто мир откры-
вался заново. Это было как пробка, вылетающая из
бутылки шампанского. Словно выходишь на свет из
длинного туннеля, на волю из тюрьмы...»
Создать мир заново
Наконец в мае 1945 года Германия капитулирует.
Атомные бомбы, 6 и 9 августа сброшенные на Хиросиму
и Нагасаки, кладут конец и яростному сопротивлению
Японии, подвигам пресловутых камикадзе. Победа
союзников завоевана окончательно.
Однако это окончание войны ни во Франции, ни
вне ее никто не празднует с таким лихорадочным вос-
торгом, как освобождение. Экзальтация тех первых
дней уже несколько спала, повседневность вступает
в свои права. Жесткая реальность, трудная, с при-
метами нищеты, с продовольственными карточками.
Враг строгой нравственности Роже Вайан недоволен:
парижанки дурно одеты. Он сетует, что столице не
хватает шика. «Вы их видели, этих женщин на ули-
цах, коротконогих, в английских костюмах с короткой
юбкой и длинным жакетом, таким длинным, что склад-
ка на талии только подчеркивает недостатки фигуры?
Пройдитесь по Елисейским Полям — две женщины
237
из трех плохо причесаны. Вероятно, дело в том, что,
когда все покупается на черном рынке, на парикмахера
денег не хватает...» Страна обескровлена, опустошена
войной, оккупацией, бомбардировками, чтобы ее вос-
становить, еще потребуются годы и помощь, предо-
ставленная американцами по плану Маршалла.
Но если бы только это... Настает пора подведения
итогов, и людские потери оказываются куда более болез-
ненными, нежели материальный ущерб. Солдаты, пав-
шие на поле чести, замученные, расстрелянные герои
Сопротивления, мирные жители, погибшие при бом-
бежках, да еще надо вспомнить тех, чьи жизни дымом
улетели из труб лагерных печей. Европейцы пережи-
вают страшный шок, когда по-настоящему осознают,
что произошло. «Депортированные возвращаются, —
вспоминает Симона де Бовуар, — и тут выясняется,
что мы ничего не знали». Эти призраки, познавшие
смерть, вторит ей участница Сопротивления Доминик
Дезанти, перешли за грань человеческого. Они несли
«в глубинах своей плоти самое низменное, самое дикое
и самое возвышенное из всего, что присуще роду люд-
скому, — то, что остается, когда лак грубо содран». Всех
«мотало туда и сюда по прихоти их ночных кошмаров и
дневных лихорадок. Их обуревали побуждения, влеку-
щие к смерти или к убийству, ими овладевали то некон-
тролируемые вспышки, идущие от былого, то жадное
стремление к любви, наслаждениям, победам, успеху».
Часто вернувшиеся были воодушевлены одной «фунда-
ментальной потребностью», которую разделяли многие
выжившие в этой войне: они жаждали перемен. Любой
ценой изменить мир, выстроить его заново, чтобы это
никогда больше не повторилось.
Доминик Дезанти так же, как Робер Антельм, Хорхе
Семпрун и многие другие, черпала силу для того, чтобы
«начать все сначала», в «великой иллюзии своей эпохи».
Эффект, произведенный победой под Сталинградом,
ведущая роль Красной армии в войне и коммунистов
238
в движении Сопротивления — все это позолотило герб
СССР, придало вес марксистской утопии. Все рухнув-
шие в 1936-м надежды интеллектуалов, в том числе
таких, как Пикассо, Элюар, Фернан Леже, Арагон,
оживают одновременно с симпатиями простого народа,
и коммунистическая партия Франции на выборах 1945
года завоевывает невиданный процент голосов.
Генерал де Голль, овеянный славой, которой был
обязан своей исторической роли в Сопротивлении,
уже давно вынашивал идею обновленной Франции.
Постановлением, которое было подписано 21 апреля
1944-го в Алжире, он — наконец! — предоставляет жен-
щинам избирательное право и намеревается положить
конец «господству партий». Но его час еще не настал:
не добившись согласия партий левого толка, генерал
вскоре идет на попятный. Выдвинутый на пост главы
временного правительства, он 20 января 1946-го подает
в отставку. Но делает это лишь для того, чтобы резуль-
тативнее пропагандировать свои идеи в русле организо-
ванного им «Объединения за Францию» — движения,
имевшего грандиозный успех.
И разумеется, надобно также вспомнить место,
ставшее легендарным, где молодежь, с легкой руки
философов названная «экзистенциалистами», взялась
создать мир заново: Сен-Жермен-де-Пре.
Сен-Жермен-де-Пре
Там, в знаменитых погребках «троглодитов», люди
искусства, интеллектуалы, молодежь, а вскоре и «весь
Париж» после освобождения еще долго смакуют пья-
нящее чувство вновь обретенной независимости и без-
заботности. Среди бредовой атмосферы всех этих под-
валов вроде «Табу», «Мефисто», «Лорьянте», темных и
дымных, словно преддверие ада, из памяти улетучива-
ются лишения и кошмары войны. Здесь развлекаются,
239
болтают, пьют, обливаются потом, курят до обалдения.
«Подвальные кроты» и их дружки выплясывают дья-
вольский бибоп под нью-орлеанский джаз в исполне-
нии братьев Виан (Бориса и Алена) и оркестра Клода
Лютера. Марк Дёльниц, неутомимый выдумщик, орга-
низует ночные действа — скажем, «ночь сумасбродств»
или «ночь безумных лет». Среди юных претенденток,
которые без колебаний готовы предстать перед публи-
кой в бикини, избираются поочередно «Мисс Джаз»,
«Мисс Сен-Жермен», «Мисс Табу», «Мисс Пубель (то
бишь Мусорная Урна!)», «Мисс Невинность», а в одну
из ночей — даже «Мисс Порок». Девушка, удостоен-
ная столь почетного звания, в тот вечер выдвинулась
благодаря забавной придумке: перед каждым из членов
жюри она вставала и надолго застывала, высунув язык,
а перед лицом держа громадную лупу.
Молодежь мужского пола по части экстравагант-
ности тоже не упускала случая отличиться. Так, Борис
Виан вспоминает, что поэт Габриэль Померан имел
«свою оригинальную манеру истошно выкрикивать
перед публикой свои леттристские вещицы: вопли и
кублаганы»*, так что слушатели «каждую минуту спра-
шивали себя, откуда у него силы берутся, чтоб так
орать, и хватит ли его на то, чтобы прореветь еще хоть
слово». С поэтом-варваром соперничал ражий малый с
голубыми глазами и спутанной кудрявой шевелюрой,
прозванный Тарзаном. Это был «первейший крикун
из всех крикунов «Табу»: когда на него находило, он
вылезал перед оркестром и принимался трубить свои
«Уади-уади-уади», в ритме, абсолютно не совпадающем
с тем, что творилось в оркестре; в конце концов это
даже завораживало».
А вот один из друзей Бориса Виана, известный
под прозвищем Майор, оказался новатором в области
* Произведения, схожие с «заумью» российских «ниче-
воков» послереволюционной поры, этакие «дыр-бул-
щиры».
240
обольщения. У него был стеклянный глаз, и он иногда,
чтобы посмешить девиц, вынимал его из глазницы,
обмывал в своем стакане с виски, заглатывал, потом
срыгивал, а то и оставлял валяться на пианино...
Молодежь выступает на сцену
Эта молодежь из Сен-Жермен-де-Пре не только
экзальтированная, отчаянная, жадная до жизни. Она
еще и бунтарская, а вот это уже что-то новенькое.
Бунтуют против старших, против общества, казавше-
гося им «червивым, ветхим, удушающим. Раскисшим
в тесных идиотских рамках хорошего — или объявляе-
мого таковым — воспитания». Эти слова принадлежат
Жюльетт Греко, которую называли «музой», «эгерией
Сен-Жермен-де-Пре», хотя в ту пору она больше напо-
минает драную кошку, «грязную шершавую гусеницу»,
чем звезду. В годы войны эта девушка была аресто-
вана, брошена в тюрьму Френ, где ее пытали. В 1945
году ее мать и сестра вернулись из концентрационных
лагерей. Если после всего этого она заново обретает
в Сен-Жермен-де-Пре силы и радость жизни, в этом
заслуга поэтессы Анн-Мари Казалис, которая помогла
ей встать на ноги, а также всех тех художников, фило-
софов, артистов, что встречались и дружили с ней, а это
были Жан-Поль Сартр, Морис Мерло-Понти, Реймон
Кено, Жак Превер, Борис Виан, Мишель де Ре, Марк
Дёльниц, Ив Робер, Роже Вадим, Чарли Паркер, Майлз
Дэвис, Пабло Пикассо, Альберто Джакометти, братья
Жак, что пели в кафе «Красная Роза».
Это подлинное братство между представителями
разных поколений отнюдь не смягчает того чувства
глухого протеста, которое Жюльетт Греко, а с ней и
многие молодые люди из Сен-Жермен-де-Пре, зача-
стую выходцы из привилегированных кругов, испы-
тывают в отношении мира своих родителей. В под-
вальных кабачках, где находят убежище эти юноши
241
и девушки, буржуа — не слишком желанные гости.
Желторотые троглодиты видят в них скорее захватчи-
ков, соглядатаев, которые приходят сюда поглазеть,
как на спектакль. Порой они даже отказываются их
впускать, провоцируя этим стычки, не обходящиеся
без рукоприкладства... Сказать по правде, обитатели
квартала в первые послевоенные дни без колебаний
демонстрировали враждебность по отношению к этой
беспокойной ночной фауне. Приходя в бешенство, они
выплескивали содержимое ночных горшков на головы
гуляк, хохочущих и балагурящих у них под окнами...
Да и впоследствии многих взрослых, замечает Виан,
шокировала эта молодежь, которая казалась им «ужас-
ной, поскольку свободной, и свободной, поскольку
освобожденной». О конфликте поколений, о пропасти
между отцами и детьми речь еще не заходит, но фено-
мен уже намечается.
В первый раз молодежь решается по-настоящему
утверждать свои ценности. Она уже навязывает миру
свои вкусы по части одежды, свою собственную моду,
свой стиль. Девушки пытаются подражать Жюльетт
Греко, ее облегающим свитерам и черным брюкам, ее
длинным распущенным волосам, ее густо подведенным
глазам лани, молодые люди танцуют в джинсах, кедах
и клетчатых рубашках.
Главное, эта молодежь, как вспоминает Роже Вадим,
отрицает власть денег, наживу, преуспеяние. Коротая
часы на террасы кафе «Флора» и ложась спать на рас-
свете, они утверждают свое право на лень и праздность.
И вместе с тем они осознают, как утверждал Люсьен
(его роль сыграл Даниэль Желен), студент-этнолог из
кинокомедии Жака Бекера «Свидание в июле», что мир
надо завоевывать, что молодым наконец дали слово и
они должны взять его.
Но более всего шокирует благомыслящих, что эта
молодежь, размывающая все границы, даже не выдви-
гая предварительных требований, присвоила себе
242
большую сексуальную свободу. Что она, как выразился
писатель Жан-Луи Бори, превратила в «треугольник
Венеры» знаменитый «священный треугольник» трех
кафе: «Липп», «Флора» и «Де Маго», где веял новый
ДУХ.
Жюльетт Греко, Симона де Бовуар
Многие девушки ограничиваются флиртами, подоб-
но Терезе (Брижит Обер), начинающей актрисе из
«Свидания в июле», отказавшей Роже (Морису Роне) —
мужчине, которого она любит. Но другие, к приме-
ру, та же Жюльетт Греко, не обременяют себя пред-
рассудками. Они плюют на все «табу» — кстати, это
слово недаром стало названием знаменитого погребка.
А как обстоит с флиртом? Муза Сен-Жермен-де-Пре до
нынешнего дня утверждает, что никакого представле-
ния о нем не имела. «Танцы, в которых прижимаются
немного слишком, двусмысленные жесты — подуть,
например, на шею» — она, в 1945-м еще совсем юная,
резко отвергает все это. Однажды, когда некий мсье,
с виду очень приличный, позволил себе дать ей «шле-
пок пониже спины», сопроводив его зычным «Привет,
малыш!», он за эту выходку поплатился. Разъяренная
такой фамильярностью, Жюльетт Греко бросилась
на виновного и украсила его физиономию, поставив
«отменный фингал под глазом».
Но в то же время юная певица отважно говорит «да»
любви, всем ее безумствам и также — учитывая, что
противозачаточные средства той эпохи, мягко говоря,
ненадежны — всем ее рискам. В 19 лет она едва не рас-
плачивается за это жизнью, когда некий субъект, «без-
образный, горбатый производитель абортов» кромсал
ее, «привязав к своему обеденному столу, прижав к
нему ее ноги металлическими скобами, а в рот затол-
кав тампон с эфиром». Однако после этой операции,
достойной Средних веков, Жюльетт Греко выжила и в
243
глазах молодежи и женщин еще долго служила вопло-
щением смелости и свободы.
Однако в те послевоенные годы Жюльетт Греко
среди эмансипированных женщин Сен-Жермен-де-
Пре, быть может, является и не самой скандальной
фигурой. Симона де Бовуар, которой уже под сорок,
близка к тому, чтобы отнять у нее пальму первенства.
Надо сказать, что, начиная с безумных двадцатых,
когда она, юная благовоспитанная девушка, вступила
на путь флирта, писательница успела проделать чер-
товски впечатляющий путь. Ее кузен Жак, немного
развратив Симону, в конце концов женился на другой,
«богатой, глупой и уродливой девственнице». Этот
брак, признается она, стал для нее ударом. Но как
раз тогда она сводит знакомство с новыми друзьями,
подобно ей, студентами, изучающими философию. В
их числе — с Сартром. Дальнейшее известно... «Мне
было 22 года, ему — 25, я с восторгом отдала ему свою
жизнь и себя самое, — вспоминает Симона де Бовуар. —
Он стал первым мужчиной, с которым я легла, до
него никто меня даже не целовал». Будущий знаме-
нитый философ, неисправимый донжуан наперекор
своему баснословному уродству, вскоре предложил ей
свой прославленный контракт: усердно культивируя
свою «необходимую» любовь, каждый из двоих со
своей стороны познает и «второстепенные амуры».
Оба дают друг другу слово никогда не лгать, ничего
не скрывать.
Принимая эти условия, та, кого отныне все назы-
вают «Бобром», порывает с нормами своей мелкобур-
жуазной и католической среды. Но, как она позже
признается своему любовнику Нельсону Альгрену, ее
союз с Сартром ближе к «идеальному братству», чем к
истинной любви. С точки зрения пола их брак не назо-
вешь абсолютно удачным. Потому что Сартр «не одер-
жим сексуальностью». «Это человек живой, горячий во
всем, кроме постели».
244
Этот сексуальный договор не избавляет Симону де
Бовуар от мучений, ревности и невзгод любви. Долгое
время молодая женщина, хоть и сама позволяет себе
кое-какие приключения, страдает от рассказов фило-
софа о женщинах, с которыми он флиртует или, как
она выражается, «того хуже». В 1930 году, посещая
салон мадам Морель, одной из тех, с кем Сартр слиш-
ком накоротке, Симона де Бовуар с болью осознает все
свои недостатки. Перед лицом этой женщины, порвав-
шей с условностями высшего парижского общества и
светского флирта, она оказывается неуклюжей, нелов-
кой. Она и говорит слишком громко, и опрокидывает
чашку...
Тем не менее в 1947 году Симона де Бовуар наконец
в свой черед полноценно использует свободу, предо-
ставленную ей сартровским пактом, и после флиртов,
приключений, мук ревности познает подлинное любов-
ное удовлетворение. Во время поездки в США, куда ее
пригласили выступить с лекциями, она встречается в
Чикаго с писателем Нельсоном Альгреном. Изначально
ничто не связывает этих двоих — интеллектуалку из
буржуазной среды, обеспеченную, с влиятельными свя-
зями, и сына еврейских рабочих-иммигрантов. Ничто
не роднит компанию Сартра, завсегдатаев «Флоры» и
«Де Маго», с этим романистом, как свои пять паль-
цев, знающим чикагское дно, кварталы бандитов, суте-
неров, проституток и наркоманов. И однако, между
двумя литераторами мгновенно вспыхивает обжигаю-
щее влечение. Они бросаются в объятия друг друга.
Благодаря Нельсону Симона де Бовуар открывает для
себя страсть, «настоящую любовь, всепоглощающую,
любовь, в которой сердце, душа и тело сливаются
воедино». Правда, она не зайдет ради нее так дале-
ко, чтобы отказаться от интеллектуальной близости
с Сартром и кипучей жизни Сен-Жермен-де-Пре. К
величайшему горю Нельсона Альгрена, она будет упор-
но уклоняться от брака с ним и не согласится поселить-
245
ся вместе в Чикаго. Но в результате ее любовь к «этому
совершенно психованному одиночке, этому робкому
пьянчужке, этому нежному зверю» будет только уси-
ливаться. Симона де Бовуар относится к нему, как к
своему подлинному мужу. Постоянно носит на среднем
пальце левой руки серебряное кольцо с чеканкой — его
подарок. Оказавшись вдали от него, она снова ведет
упорядоченную жизнь, «жизнь холодной старой девы,
лишенной пола». Она отказывается от каких бы то ни
было приключений и даже малейшего флирта.
Ежегодно любовники проводят вместе несколько
недель в Чикаго, в Париже или путешествуют вдво-
ем по Европе и Америке. Симона де Бовуар, даром
что работает как одержимая, только и живет ожида-
нием этих встреч. Она непрестанно грезит о Нельсоне
Альгрене, по нескольку раз в неделю пишет ему длин-
ные письма, переполненные нежностью и страстью.
«Мой бесценный возлюбленный из Чикаго, я думаю
о вас в Париже, в Париже, где мне не хватает вас...
Сегодня этот город лишен прелести, пасмурен и сер,
день воскресный, улицы пустынны, все вокруг выгля-
дит тусклым, унылым и мертвым. Нет сомнения: это
мое сердце в Париже мертво, оно осталось в Нью-
Йорке, на том перекрестке Бродвея, где мы сказали
друг другу «до свидания». Мы познаем радость новых
встреч, я этого хочу, мне это необходимо, и я получу
это. Ждите меня. Я вас жду. Целую без счета, снова и
снова целую. Ваша Симона». И, словно шестнадцати-
летняя флиртующая мидинетка, философ Симона де
Бовуар сует в конверт «цветочки из Франции». Она
целует бумагу, на которой запечатлела слова любви,
оставляя на листке следы губной помады...
Новый гуманизм?
В то самое время, когда Симона де Бовуар грезит о пре-
красном принце, она пишет свой «Второй пол» — это
246
один из ее парадоксов. Писательница, опаленная любо-
вью, как солнечным ударом, именно теперь сочиняет
свое основополагающее эссе, которое в послевоенной
Франции, а затем и во всем мире произведет эффект
разорвавшейся бомбы. Поколения женщин будут
читать и перечитывать его, оно наряду с эссе «Своя
комната» Вирджинии Вулф и «Загадкой женственно-
сти» Бетти Фриден станет манифестом феминистского
движения 1970-х годов. Множеству замужних женщин
и девушек эта книга за неимением счастья принесет
ясность взгляда, понимание своей судьбы, которое, по
убеждению самой Симоны де Бовуар, «поддерживает и
придает смелости». Она «вдохнет в них желание быть
достойными того, что они женщины», — подчеркивает
историк и журналистка Лора Адлер.
Почему впечатление оказалось столь сильным? Это
произведение, прослеживая историческую генеало-
гию притеснения женщин, одновременно закладывает
основы нового равенства полов. Симона де Бовуар не
ограничивается тем, что представляет читателю синтез
мифов, научных данных и исторических фактов, послу-
живших фундаментом и оправданием подчиненного
положения женщин. Она не только показывает, как это
угнетение принимает различные формы на всем про-
тяжении женской жизни — смутные тревоги и томле-
ния, которые она сама испытала на этапе пубертации,
затем противоречия, которые несут с собою кокетство
и флирт, и, наконец, после вступления в брак, —
«тотальная сдача позиций в пользу хозяина», эконо-
мическая зависимость и обязательность материнства.
Нет. Вглядываясь в прошлое и настоящее положение
женщины, Симона де Бовуар обращает взгляд и в буду-
щее. Она предлагает каждой женщине вступить на тот
же путь эмансипации, пройденный ею самой начиная с
заторможенности «беленькой гусыни» через этап флир-
та до полного освобождения. «Второй пол» посвящен
теме сексуальной и — шире — личностной женской
247
свободы, олицетворением которой стала Симона де
Бовуар; в этом своем эссе автор дает ей теоретическое
обоснование, подводит под нее философскую базу.
Позиция, выраженная здесь, пришлась по вкусу не
всем. Далеко не всем. Прохладный прием, оказанный
книге в 1949 году, почти единодушен. Она шокирует,
отталкивает, возмущает как правых, так и левых ком-
мунистического толка. Особенно Симону де Бовуар
упрекают за ту главу, где речь заходит о материнстве,
поскольку она отмечена печатью авторского отвра-
щения ко всему тому, что принято с ним связывать.
Ей также не прощают доводов, выдвигаемых в пользу
легализации аборта, а еще — упоминаний о женской
фригидности и лесбийской любви и требования для
женщин права «на ту разрядку, что приносят счастли-
вые сексуальные приключения». На нее обрушилась
лавина придирок и поношений. «Кем я только не ока-
зывалась, — вспоминает Симона де Бовуар в своих
мемуарах, — «бедной девочкой», неврастеничкой, стра-
дающей от подавленных инстинктов, фрустрирован-
ной, обездоленной, мужеподобной, недотраханной»,
а еще «неудовлетворенной, холодной жрицей приапи-
ческого культа, нимфоманкой, лесбиянкой, к тому же
стократно абортированной и даже матерью, держащей
свое материнство в секрете».
Но толчок дан, что-то заметно сдвинулось напере-
кор всему. Благодаря «Второму полу» наступил новый
этап освобождения нравов и эмансипации женщин.
Этот импульс, данный Симоной де Бовуар, тем
действеннее, что опирается на философию Сартра,
Камю и Мерло-Понти, новых властителей умов из
Сен-Жермен-де-Пре. Колокольня средневекового
аббатства, некогда весьма могущественного, и впрямь
делается центром притяжения людей мыслящих —
экзистенциалистов и атеистов, оказывающих на обще-
ство огромное интеллектуальное влияние. Так что же
такое экзистенциализм, если не выражение нового
248
гуманизма, реакция на упадок, переживаемый христи-
анством? Новое мировоззрение, далекое от того, чтобы
требовать покорности женщин и подавления сексуаль-
ности, но прославляющее свободу и ответственность
каждого мыслящего существа?
Да, времена основательно изменились.
Дневник бедовой девчонки
Бабетте, которую друзья зовут Баб, пятнадцатилетней
девушке, ведущей в эти послевоенные годы дневник (он
до сей поры не издан), не позволяют ходить потанцевать
в подвальчики Сен-Жермен. К тому же она слишком
юна и для сартровского «Бытие и Ничто» — ей рановато
погружаться в такое суровое чтение. Да она и «Второго
пола» не может проглядеть, на то есть веская причина:
в 1946-1947 годах эссе Симоны де Бовуар еще не напи-
сано. И однако, многочисленные бойкие, резвые флир-
ты, коим Баб предается в те годы, прекрасно отражают
послевоенную кипучую атмосферу и одновременно слу-
жат иллюстрацией того, как изменились правила этой
любовной игры.
Подобно молодежи, именуемой «экзистенциалиста-
ми», Баб более всего стремится отбросить комплексы
и позабавиться, если возможно, в хорошей компании.
Свои флирты она отнюдь не воспринимает в романти-
ческом ключе, как Доминик Дезанти в тридцатые годы,
и тем паче не смотрит на них трагически, как Мария
Башкирцева в «прекрасную эпоху». Нет, эта голубогла-
зая блондиночка в своих любовных шалостях находит
исключительно азарт игры. На вечеринке с танцами,
на костюмированном балу, на загородном пикнике Баб
без устали смеется, шутит, играет «со своей славной
веселой компанией» друзей — девушек и юношей.
В глубине души Баб, разумеется, не чужда роман-
тики. Она уже несколько лет как влюблена в Андре,
249
друга детства. Когда оба были маленькими и вместе
играли, они «понарошку» поженились. Но подрос-
шая Баб, не признаваясь в том, лелеет мечту выйти
за Андре «взаправду». Ей досадно, что она слишком
робка, слишком «девушка из хорошей семьи» и не
решается объясниться, а между тем молодой чело-
век, со своей стороны, то подает Баб мелкие обна-
деживающие сигналы, то притворяется «холодным,
высокомерным, равнодушным». На вечеринках он
порой танцует с нею танго, прижимаясь очень крепко
и нежно держа ее руку в своей, но в то же время игра-
ет ею: смотрит прямо в глаза, делает шаг навстречу,
будто хочет пригласить, но вдруг ускользает. Баб очень
часто сетует, что ее измучила его «дурацкая игра».
Она хочет, чтобы эта комедия, эти «адские фокусы»
прекратились. Ей, по ее словам, не терпится, «чтобы
все прояснилось». Но вместе с тем девушка, подобно
столь многим до нее, обнаруживает, что жестокость
служит для любви острой приправой. Она не отрицает,
что «изысканно-злые выходки» ее Андре только раз-
жигают пламя чувств. «Чем больше он заставляет меня
страдать, тем сильнее я его люблю», — признается она
30 ноября 1946 года. «Мучиться от любви — это так
чудесно, что, если исцелишься, будешь страдать еще
больше», — несколько позже добавляет она, настро-
ившись философски. Итак, Баб втайне культивирует
свою страсть, обильно уснащая дневник вздохами,
восклицаниями, жалобами. «Я так люблю Андре. Я
больна этим. Не могу думать ни о чем, кроме него, —
записывает она 13 августа 1946-го. — По ночам я,
вздрогнув, просыпаюсь и чуть ли не вслух думаю: ”Я
люблю тебя, люблю и хочу, чтобы ты меня любил...”»
Любовь, которой Баб воспылала к Андре, даже слег-
ка окрашивается религиозным колоритом, к ней при-
мешивается мистическое воодушевление, возникает
лексика, унаследованная от романтизма. Не без юмора
по отношению к себе самой Баб именует этого парня
250
своим «кумиром», она «боготворит» его. Она регуляр-
но советуется с ясновидящей, пытаясь проникнуть в
тайны своего божества. И, приходя в церковь, девушка
непременно поверяет небесам свои любовные мечта-
ния и молится, чтобы они исполнились... Уверенность
в том, что она любима, так сильна, что, когда ее подруга
Зоэ довольно безжалостно сообщает: дескать, Андре
признался ей, что у него нет чувства к Баб, та, хоть и
получает «удар в сердце», поверить этому не может.
Ничто не в силах поколебать ее веру.
В конце концов с течением времени эта уверенность
размывается, но Баб тем не менее продолжает горя-
чо, как прихода Мессии, ждать любви, своей великой
любви. «Мне сейчас так нужно иметь парня! — пишет
она 30 октября 1947-го. — Боже, как долго Он застав-
ляет себя ждать! Пусть Он придет! Пусть поспешит!» —
полушутливо-полусерьезно взывает она, используя
заглавную букву, будто речь идет о самом Христе.
Свою «пылкую веру былых времен», которой Баб уже
не может испытывать по отношению к Богу, она пере-
носит на любовь — очень многие поступали так в том
веке дехристианизации. На свой лад девушка мечтает
о том, что на ее языке зовется «ударом молнии», — о
любви с первого взгляда, этом откровении, словно бы
падающем с неба и заставляющем трепетать с головы
до ног. Баб надеется, что страсть пронзит ее, «букваль-
но оторвет от земли», так что она испытает «экстаз»,
«упоение», достигнет «предела» и «самозабвения». Она
жаждет взлететь как минимум на седьмое небо, если уж
нельзя воспарить до райских врат...
В ожидании сих дней благословенного торжества
Баб — и вот это определенно делает ее современной —
не ограничивается мечтаниями, подобно «беленьким
гусыням» века минувшего. Она не затворяется у себя
дома, умирая от скуки и изнывая от нетерпения. Стало
быть, Андре не любит ее? Явление прекрасного прин-
ца запаздывает? Она не станет этим заморачиваться!
251
Спеша забыть о своих неудачах, девушка шутит и рез-
вится напропалую. Лишенная возможности переживать
великую романтическую любовь, она множит игровые
флирты. Хотя в глубине ее души все еще царит Андре,
помыслы ее занимают многие другие парни, причем
настолько, что в конце концов она подчас уже «забы-
вает его, незабываемого».
На вечеринках с танцами Баб «весело переходит
из рук в руки». Однажды вечером она даже без вся-
ких задних мыслей засыпает, окутанная «сладостным
теплом» тела одного парня по имени Мишель, своего
«названого братика». На каникулах Баб тоже от всего
сердца предается веселью. Так, летом 1947-го в Трувиле
девушка в два счета обольщает некоего Жана, которо-
му, как и ей, шестнадцать. Она купается с ним в бики-
ни, «прыгает среди волн», они вместе отправляются
ловить крабов, бегают наперегонки. Она играет с ним в
волейбол на пляже, как в песне Монтана, гоняет с ним
на велосипеде по загородным тропинкам. Вскоре Жан,
очарованный и очень романтичный, из тех, кому вечно
мерещится «голубой цветок», преподносит ей букетик
маргариток. Но тогда Баб, которая хочет «не более чем
пофлиртовать, а не играть в великую любовь», неза-
медлительно сбегает от него и спешит подыскать себе
новое «увлечение». Она останавливает свой выбор на
Пьере, парне «шестнадцати с половиной лет, круп-
ном, темноволосом, загорелом», с «черными глазами и
белыми зубами».
С возрастом девушка не становится благоразумнее,
ибо два года спустя — теперь ей уже восемнадцать —
Баб пускается во все тяжкие вместе со своими подру-
гами Колетт и Жаклин. Когда она приезжает к ним в
Англию, в Сент-Леонардс-он-Си, ей приходится убе-
диться, что они здесь времени не теряли и успели прон-
зить сердца некоторых представителей мужского пола.
Они обольстили «двоих парижан, студентов с медицин-
ского факультета», которые теперь «ходят за ними по
252
пятам, как пришитые». Баб не собиралась отставать:
она уже назначила свидание очаровательному шот-
ландцу Норману, с которым познакомилась в Париже
два года назад, — они встречаются на маленьком баль-
неологическом курорте. Разумеется, все три подружки
вовсю флиртуют, заходя более или менее далеко. Пока
Баб рука об руку со своим «бойфрендом» посещает
«живописные бухты и гроты», ее приятельницы преда-
ются «упоенным поцелуйным сеансам в автомобиле»,
что едва не выходит им боком. Вследствие этого инци-
дента наметившиеся парочки распадаются, однако «три
грации», как они сами себя называли, быстро находят
себе нового кавалера. На сей раз речь идет о некоем
Тео, это, как подчеркивает Баб, точь-в-точь субъект из
«старой Франции», зато наделен таким остроумием, что
прямо «искрится». С ним вместе три девицы осматри-
вают Лондон, поминутно покатываясь со смеху. Позже,
в гостинице, они проводят в его компании всю ночь,
«валяясь на кровати», шутя, хохоча, забавляясь набро-
сками и бросками — то пробуют запечатлевать друг
друга, то взаимно наскакивают, даже пускают в ход
зубки. Так, пока Баб пытается записать их пикантный
диалог, а Колетт — изобразить портрет Тео, молодой
человек покусывает руки Жаклин.
Какая беспечность, сколько легкомыслия! Подумать
только, какой путь пройден с тех не столь далеких
времен, когда Мария Башкирцева бесилась оттого, что
юбки сковывают, стреноживают ее! Эта свобода, кото-
рой пользуется Баб, тем поразительней, что свое право
на нее девушке не потребовалось силой или хитростью
вырывать у родителей. Последние, будучи в этом плане
очень современными, по доброй воле предоставили
дочке независимость. Однако ее отец принадлежит
к старой школе. Специалист по физике жидких тел,
выходец из провинциальной офицерской семьи, он
по натуре суров, этакий «рыцарь печального образа».
Если бы это зависело только от него, свобода двух его
253
дочерей, Баб и ее младшей сестры, несомненно, была
бы более ограничена. Абсолютный запрет выходить
из дому без присмотра, тяготеющий над некоторыми
подругами Баб, им бы, конечно, не грозил, но они, как
большинство девушек той эпохи, наверняка получили
бы позволение отсутствовать лишь до полуночи, а стало
быть, как золушки исчезать с бала, едва часы пробьют
двенадцать, оставив нарождающуюся любовь, свою
волшебную сказку, бездыханной в тот самый момент,
когда она, может быть, готова была полностью рас-
крыться. Но ни Баб, ни ее младшая сестренка не позво-
ляют своему отцу стать им помехой. Подобно молодым
людям из Сен-Жермен-де-Пре, они открыто смеются
над родительской властью, потешаются над правилами,
которые сей представитель старшего поколения тщится
установить в лоне свого семейства. Свою волшебную
сказку эти девушки намерены переживать до самого
исхода ночи.
Сестры чувствуют себя тем смелее, что знают: в их
эскападах у них есть сторонница, покровительница,
более чем крестная — их родная мать. У этой послед-
ней, разумеется, нет волшебной палочки, чтобы наря-
дить их, словно королев, или указать им, где искать
прекрасного принца. Но она дает им свое благослове-
ние, тайно поощряет их погоню за приключениями.
С чего бы это? Наверняка потому, что хочет взять
реванш у жизни. Эту музыкантшу, как множество жен-
щин той эпохи, воспитывали по старинке. Девушкой
она задыхалась под гнетом своего семейства крестьян
и провинциальных учителей. Ее брак оказался неудач-
ным, и в эти послевоенные годы ей грезится адюльтер
или бесповоротный разрыв. В отличие от Симоны де
Бовуар, она не осмеливается ради себя самой сломать
тесные рамки конформизма. Но протест кипит в ней с
достаточной силой, чтобы побудить дать своим доче-
рям шанс — вольную юность, какой она не успела
пережить.
254
Будучи на свой лад феминисткой, так сказать, опо-
средованной, мать Баб, может быть, к тому же находит-
ся под довольно сильным впечатлением новой экзи-
стенциалистской морали, если не идей протестантизма.
Тем не менее она повинуется по преимуществу велени-
ям католицизма и дочерям дала основательные религи-
озные и нравственные ориентиры. Баб регулярно ходит
к мессе, на уроки катехизиса, на исповедь. Но вместе с
тем мать Баб, подобно англосаксонским воспитателям
XIX столетия или философам-экзистенциалистам, вос-
принимает мужчин и женщин как существа разумные,
свободные и ответственные. «Она полагает, — вспо-
минает дочка-флиртунья, — что девушки не нуждают-
ся в надзоре, они способны собой управлять, то есть
оберегать сами себя. Она знает, что они не наделают
«глупостей», а значит, можно предоставить им шалить,
сколько угодно».
Если эта мать до такой степени доверяет своим
дочерям, тому есть, кроме прочих, последняя и самая
важная причина. Она знает, что флирт послевоенных
лет — игра, имеющая свои общепринятые неотме-
нимые правила, которые защищают ее детей: она не
слишком рискует, уча их быть смелыми. Флирты ее
дочек заключены в строгие рамки, ритуализированы
организующими неписаными законами группы, и ей
это известно.
Коллективная игра
Рассмотрим же флирты юной Баб повнимательнее.
Своим любовным играм девушка предается отнюдь не в
одиночку. И партнеры, с которыми она имеет дело, — не
только ее поклонники, но и друзья. Вникая в ее дневник,
читатель без труда заметит, что вокруг Баб с ее флиртами
кружат другие девицы, разыгрываются другие истории,
образуя своего рода созвездие влюбленности, куда более
сложное и обширное. Это само по себе — достаточный
255
повод, чтобы уделить ее случаю еще немного внимания.
Путь, пройденный Баб, и впрямь служит превосходной
иллюстрацией важнейшего социологического и истори-
ческого явления, тенденции, которая, начиная с «пре-
красной эпохи», непрестанно набирает силу: молодежь,
до сей поры лишь едва маячившая за спинами старших,
выходит из их тени. По мере того как слабеет и выды-
хается власть семьи, возникает присущий юношеству
новый тип общения. По мере того как юноши и особен-
но девушки высвобождаются из-под родительского над-
зора, они все больше времени проводят в среде ровес-
ников, образуют свои дружеские группы, кружки. Таким
образом, любовные заигрывания, флирт происходят уже
не под инквизиторским и нравоучительным наблюдени-
ем взрослых, а на глазах друзей, сообщнический взгляд
которых может порой становиться и суровым.
Эти перемены наметились еще в «прекрасную
эпоху». Достаточно вспомнить, например, что Клара
Мальро могла спокойно делать свои первые шаги и
откалывать антраша, танцевать любовную кадриль на
фоне сменяющих друг друга розовых кустов, бегоний
и гераней в компании своей подруги Лизбет, брата
Мориса и его приятеля Марселя. Дерзкая флиртунья
Доминик Дезанти в годы передышки между двумя
войнами тоже посещала вечеринки с танцами. После
освобождения от немецкой оккупации этот обществен-
ный феномен оформляется окончательно. Правда, о
«времени друзей», о «планете юных» речи пока нет —
это начнется в шестидесятых. Но уже в ту пору, когда
экзальтированная молодежь Сен-Жермен-де-Пре в
своих подвальчиках каждый вечер превращала в празд-
ник, недели не проходило без того, чтобы Баб, подобно
множеству своих сверстниц, не флиртовала в компании
своих подруг.
Разумеется, любовное ученичество юной девушки
сохраняет свою неустранимо единичную специфику.
В своей «симпатичной веселой компании» каждый
256
переживает сугубо личные, особые любовные истории,
реальные и воображаемые. К примеру, у Зоэ, одной
из самых близких подруг Баб, имеется официальный
жених Тибо, за которого она через несколько лет вый-
дет замуж. Мишель, «названый брат» Баб, безумно
влюблен в Астрид. Но он испытывает адские муки,
поскольку девушка считает, что слишком молода для
полноценной связи, и соглашается только флиртовать.
Что до Баб, у нее нет ни дружка, ни общепризнанного
партнера по флирту. Но она весьма интенсивно живет
в мире вымысла. Подобно стольким другим девушкам
ее лет, она «пестует химеры и целыми днями видит сны
наяву». Ее фантазии питает коллективное воображение,
настоянное на литературе и кинематографе. Девушку
неотступно преследуют легенда о Тристане и Изольде,
роман «Грозовой перевал», равно как скандальное сочи-
нение Реймона Радиге «Бес в крови» и повесть Колетт
«Незрелый колос». Когда она их читает, «все ее чувства
вибрируют». Баб чувствует, что «переполнена любовью,
отягощена ею». Знойные, сладострастные сцены поце-
луев, которыми славился кинематограф той эпохи, до
крайности возбуждают ее. Волнение, вызываемое ими,
таково, что Баб не может удержаться от искушения
пересказывать их снова в своем дневнике, устраивая
для себя таким способом свое личное кино. Так, по
поводу «Джен Эйр» в постановке Роберта Стивенсона
она 30 апреля 1947 года отмечает, что фильм «пло-
хой», «характеры слащавы, но посмотреть его стоит
ради одного только поцелуя, которым обмениваются
Орсон Уэллс и Джоан Фонтейн. Этот поцелуй велико-
лепен. Джен Эйр объясняет Эдварду, что она его любит
и отныне будет жить с ним. Но он думает, что ее на это
толкает жалость. Внезапно до него доходит, что Джен
вправду любит его. Тогда он хватает ее — вцепляется
одной рукой, а другой придерживает. Он наклоняется,
сгибается пополам и впивается ей в губы, кажется,
будто он жадно пожирает их. Потом, чтобы поцеловать
9 История флирта
257
ее еще лучше, он разжимает объятия и страстно при-
никает губами к ее губам!.. Надо же, как этот поцелуй
меня перевернул!»
Но в отличие от Марии Башкирцевой и Картин
Поцци, девушек «прекрасной эпохи», для которых днев-
ник был единственным наперсником, Баб может — и не
отказывает себе в этом удовольствии — поверять свои
чувства сердечным подружкам, с которыми свела зна-
комство в лицее Мольера, — Мишлин, Зоэ, Астрид,
Жаклин. В своем кружке эти юные флиртуньи без конца
устно, письменно и по телефону пересказывают друг
дружке фильмы и романы, полюбившиеся им не мень-
ше, чем их собственные «истории», не умалчивают и о
своей «потребности в парнях» и желании целоваться, о
своих «самых безумных надеждах».
Весь учебный год лицеистки на следующий день
после каждой танцульки часами подробно обсуждают
свои последние флирты. Им случается анализировать
любовь, подходить к ней под интеллектуальным углом
зрения. Баб отмечает, что к этому особенно склонна
Мишлин, являющая собой «смесь крайней холодно-
сти и порывистой непосредственности». Разговаривая с
ней, девушка учится смотреть на самое себя со стороны,
успокаивать свои волнения, владеть собой. Но по боль-
шей части такие излияния между подругами отнюдь не
способствуют хладнокровию, напротив, распаляют их.
Тогда они принимаются хохотать, «как сумасшедшие»,
переживая «приступы безудержного возбуждения». В
этих разговорах девушки посредством слов придают
осязаемую реальность своим амурам, которые слишком
часто бывают эфемерными. Смехом же они освобож-
даются от комплексов, снимают все зажимы, прогоня-
ют чувство неудовлетворенности, которое обостряют
игривые обжимания и незавершенные ласки флирта.
Уезжая на каникулы, подружки-флиртуньи пишут
друг другу длинные письма, серьезные и дурашливые,
живописуя в них свои летние романы и легонько при-
258
вирая. Из Англии, когда были там в Сент-Леонардс-он-
Си летом 1949-го, Баб и ее две приятельницы отправили
своей общей подруге Жанин «безумное послание», где
рассказывалось об их любовных эскападах. Вспомним:
они флиртуют с Тео, молодым человеком, очень прият-
ным во всех отношениях. При этом девушки, несмотря
на легкую сумасшедшинку, остаются довольно благо-
разумными. Помимо объятий и поцелуев, они — это
главное — обмениваются со своим галантным кавале-
ром залпами острот и взрывами смеха. Однако, охва-
ченные летней эйфорией, подруге они сообщают куда
более пикантную версию событий.
«Дорогая мадемуазель Жажа, — изощряются они, —
мы свели знакомство с отменно забавным типом, кото-
рому взбрело в голову подбить нас пойти на панель!
Мы провели втроем славный денек. Он и сам тоже
проститут, продавался с нами, так что мы смогли зака-
тить роскошный ужин в честь дня рождения Бабетты,
которая вчера отпраздновала свое восемнадцатилетние.
Он и вправду уморительный, этот Тео. Мы с ним
встретились, когда шли на теннис... На пляже мы поль-
зуемся его тентом, а со временем переберемся к нему
в гостиницу...»
На беду, сие «диковинное» послание попадает в
руки адресата не сразу. По дороге его перехватывает
тетка девушки — и приходит в ужас. Баб вспомина-
ет: «Она тотчас написала своей золовке, что не может
брать на себя ответственность, давая приют девушке, у
которой такие ужасные знакомства, и отослала Жанин
обратно к родителям». Итак, типичный эффект доми-
но: флирты одних девушек могли порой отражаться на
судьбе других. Вот и Жанин безо всякой вины наказана
за проделки своих подружек.
Любовные приключения этих девиц связаны между
собой тем крепче, что юные флиртуньи не ограничи-
ваются болтовней о своих историях в дружеском кругу.
Очень часто они и переживают их совместно. Нередко
259
одни даже играют для других весьма действенную роль
подстрекательниц. Сплоченность придает им силы.
Сбившись в компанию, девушки помогают друг дружке
преступать запреты. Сознательно или нет, они подби-
вают друг друга флиртовать смелее.
Как в русских матрешках, маленький кружок Баб
составляет часть более обширной группы, в которую
входят все их приятели, родственники, знакомые. Они
тоже подстрекают девушек к шалостям, особенно на
вечеринках с танцами, которые словно придуманы
специально для флирта, так сказать, скроены по его
мерке.
О вечеринках с танцами
Начиная с «прекрасной эпохи», традиция встреч моло-
дежи в танцевальных залах сильно эволюционировала,
да и сами эти места стали другими. За период между
двумя войнами буржуазный бал со всем своим анту-
ражем, со своими обременительными условностями
и строгим кодексом поведения уступил место «свет-
ским вечеринкам», где формальностей было куда мень-
ше. Светские вечера конца века еще сохранялись под
названием «танцевальных вечеров», там молодые люди
из самых состоятельных кругов могли в полной безо-
пасности знакомиться и заключать браки. Но этот тип
общения в любом случае касается лишь меньшинства,
принадлежащего к весьма узкому кругу. Впрочем, даже
дети из привилегированных слоев общества весьма
часто предпочитают «междусобойчики», где обстановка
естественнее и доступ открыт всем. Чтобы организовать
такого рода вечер, вовсе не обязательно, как встарь,
потратить на это бешеные деньги. В роскоши и блеске
там надобности нет. Чтобы обеспечить музыкальное
сопровождение, не нужно, как в «прекрасную эпоху»,
приглашать оркестр: техника сделала огромный шаг
вперед, отныне для танцев достаточно электрического
260
проигрывателя, появившегося в результате эволюции
патефона, который уже не заводится посредством кру-
тящейся ручки, а работает от сети. Каждый приходит со
своими долгоиграющими пластинками, которые ставят
одну за другой. Стол, в «прекрасную эпоху» богатый и
изысканный, может быть скромным, простонародным.
Вместо птифуров и коктейлей подают пирожки, санд-
вичи и фруктовые соки.
Правда, во вторую послевоенную пору, полную
лишений, молодые люди не могли вносить на это
свои средства, сколь бы невелики ни были предпо-
лагаемые затраты. Многие удовлетворялись самым
скромным вариантом: посещали балы, устраивае-
мые муниципалитетом, корпоративные балы или
танцевальные вечера для жителей квартала. Тем не
менее вечеринки с танцами завоевывают все боль-
шую популярность, пока окончательно не становят-
ся излюбленным развлечением определенной части
юношества пятидесятых—шестидесятых годов. Эта
молодежь, рожденная в так называемых «славных
тридцатых», богатая, хорошо кормленная, распола-
гающая карманными деньгами, могла позволить себе
электропроигрыватели, транзисторные приемники и
даже мотороллеры.
Однако свойство таких вечеринок не только в том,
что они общедоступны. Они также — и это главное —
служат школой флирта, организованной самою же моло-
дежью для собственных надобностей. В этих малень-
ких праздниках современности все устроено так, чтобы
облегчить любовные сближения. На подготовительном
этапе хозяева не только сворачивают ковры и передвига-
ют мебель, чтобы освободить место для танцев. Они еще
и приглушают свет в гостиной, пользуясь для этой цели
цветными свечами. Интимная обстановка создается для
вящего ублажения гостей. Чтобы еще скорее разбить
лед, во фруктовый сок, как вспоминает Баб, добавляли
джин или водку. Поскольку апельсиновый сок заглушает
261
привкус алкоголя, такая смесь пьется легко и приятно.
Между тем ее возбуждающее действие проявляется неза-
медлительно. Как позже отметит Филипп Лабро в своем
романе «Иностранный студент», стоит выпить это, как
тотчас «встречи и разговоры становятся оживленней,
поцелуи — нервнее и наэлектризованней, флирт — жест-
че и смелее».
Чтобы еще более облегчить налаживание взаимных
контактов, парни и девушки затевают всякого рода
забавы вроде «игры в вертящиеся стулья» или «игры
в ковер», позволяющие регулярно менять партнеров.
Другие, более дерзкие развлечения обходятся уже толь-
ко самыми эфемерными поводами для взаимных при-
косновений. Баб в своем дневнике от 12 апреля 1948-го
рассказывает, как во время одной вечеринки малень-
кий совет девушек и юношей, которые сначала долго
шутили и смеялись, придумал «поиграть в убийцу...
Жерар воспользовался темнотой — он тихонько гладил
мои руки. Я слонялась по комнате, чтобы ускользнуть
от него. Это забавляло Габи, она спокойно спрашива-
ла: «Да что происходит?» Потом мы играли в почту,
потом в портреты, потом в букет, потом изображали
любовные сцены. А еще в прятки в потемках, ну, вот
это было здорово!
А всего хуже была игра в ковер. Парни гасили свет и
целовались, значит, не видно было, кто что делает. Так
и вышло, что они мне всю шею обмусолили!»
Когда молодежь не играла, она танцевала, само
собой, это тоже способствовало сближениям. Времена
твиста и рок-н-ролла еще не настали, но слоуфокс
уже начал вытеснять танго. Слоуфокс, этот пережиток
слоу-фокстрота, зародившийся между двумя мировы-
ми войнами, позволял сближать тела в танце теснее,
чем в вальсе и даже в танго, обниматься, ласкаться,
прикасаться друг к другу. В противоположность тан-
цам, ранее бывшим в моде, слоуфокс не представляет
никакой трудности в исполнении. Он уже не требует
262
ни сосредоточенности, ни умения. Простое покачива-
нье двух тел под томную музыку вроде «Моря» Шарля
Трене или «Only You» в исполнении группы «Platters» —
ему не нужно учиться. Он всем доступен, даже самым
неуклюжим новичкам.
Слоуфокс дает юношам и девушкам возможность
выражать свое любовное влечение без слов. Никакой
кодекс правил более не регулирует того, что про-
исходит в танцевальном зале. Девиц никто уже не
обязывает принимать приглашения всех кавалеров
без разбора, скрупулезно записывая их в свою баль-
ную тетрадку. Они вольны станцевать слоуфокс или
отказаться, для этого достаточно покачать головой,
отмахнуться рукой или одним взглядом сказать «нет».
Парни, со своей стороны, вправе пренебречь девуш-
кой, которая им не нравится, и, напротив, снова и
снова приглашать ту, что пришлась по вкусу. «Я про-
танцевала с Жераром восемь раз, три раза с Максом,
четыре — с Бернаром и один с Андре», — назавтра
после вечеринки перечисляет своих партнеров Баб.
Какому из молодых людей она нравилась больше?
Арифметика танцев указывает на предпочтения, это
верный признак.
Но количество — это еще не все. Все флирту-
ньи очень чувствительны к качеству слоуфокса.
Если юношу влечет к девушке и он не ощущает с ее
стороны отпора, он может обнять ее чуть покреп-
че, потереться щекой о ее щеку, прильнуть телом к
телу партнерши. Если танцор дерзок, он даже может
одаривать ее быстрыми поцелуями в шею, в лоб, в
щеки, нетерпеливо ожидая, что кто-нибудь потушит
свет. В потемках на несколько секунд воссоздается
интимная обстановка, будто в спальне, и тут флир-
туй может решиться на более смачные лобзания. 13
февраля 1948-го, на следующий день после костюми-
рованного праздника, Баб описывает свой флирт с
неким Франсуа, который как пригласил ее на танец,
263
так больше не отходил от нее весь вечер. «Первый
танец показался мне необычным, так как его манера
танцевать, мягко говоря, оригинальна. Он без оста-
новки целовал меня в лоб и в щеку. Когда выключили
свет по обычаю, который так ценит Ж., он поцело-
вал меня в губы. Он начинает мне по-настоящему
нравиться!»
Пространство вечеринки организуется так, что
парочка флиртунов, которых влечет друг к дружке,
дойдя до этой стадии, может покинуть центр танце-
вальной площадки, ускользнуть в сторонку, в темный
уголок. Именно так Баб со своим партнером поступа-
ют в описанный вечер. Красавец Франсуа увлекает ее
в столовую, «где царит полная темнота», и там демон-
стрирует ей, что может быть куда более «ласковым».
Поскольку Баб наряжена в костюм пастушки по моде
времен Людовика XV с большим декольте, Франсуа
без конца целует ее в шею и в основание груди. Он
даже пытается засунуть руку ей за корсаж. В тот вечер
Золушка нашла себе туфельку по ноге. Но если бы все
обернулось иначе и Баб осталась на обочине танце-
вальной площадки или, стараясь скрыть смущение,
улизнула в уголок, поближе к проигрывателю или к
буфету, можно смело биться об заклад, что подруги
примчались бы к ней на выручку. Потому что на такой
вечеринке никто и ничто не останется незамеченным.
Здесь каждый одновременно и актер, и зритель. Гости
независимо от того, дружны они между собой, близ-
ки или едва знакомы, краем глаза наблюдают друг
за другом. Здесь, как в театре, есть ложи — темные
уголки, где можно уединиться, кулисы — мертвая зона
у проигрывателя и, главное, — сцена, центральная
часть помещения, где скрещиваются взгляды, острые,
заточенные, как рапиры. Все всё примечают — малей-
шие жесты танцующих, балетный спектакль любов-
ного сближения и даже те парочки, что «потихоньку,
украдкой скрываются в темноте». Таким образом, сама
264
обстановка побуждает каждого флиртовать, сыграть
заметную роль, а не «подпирать стену». Когда в 1948
году однажды вечером такое случилось с Баб, Жаклин,
одна из ее подруг, не преминула прийти ей на помощь.
Она ее подбадривала, упрекала за «мрачное настрое-
ние», убеждала «что-нибудь предпринять», «взять да и
соблазнить парня».
Игры любви и жестокости
Однако Баб подчеркивает, что помимо солидарно-
сти, женского сообщничества между подругами и того
чаще имеет место некоторое соперничество. Во флир-
те, этой компанейской забаве, требующей ловкости,
все как в спортивных состязаниях: каждая флиртунья
мерит свою способность обольщать, сравнивая свои
достижения с успехами других. Баб среди своих под-
руг в этом отношении не чемпионка. Она находит себя
наименее красивой из группы и флиртов насчитывает
меньше, чем у Мишлин, Жанин и Астрид. Ее это не
слишком удручает. Как флиртунья Баб склонна играть
по-честному и сохраняет в общении с парнями извест-
ную сдержанность. Зато ее, поскольку она влюблена по
уши, не на шутку мучает то, что ее подруга Зоэ флир-
тует с Андре.
В конце сороковых эта «чертова Зоэ» и впрямь
легко затевает флирты, не отказывая себе в этом, хоть
и помолвлена с Тибо. Таким образом девушка дает
выход своим инстинктам сердцеедки, унаследованным
от матери, которая и в пятьдесят лет все еще не оставля-
ет амплуа неотразимой обольстительницы. Зоэ любит
кружить парням головы даже или, вернее сказать, тем
паче тогда, когда эти парни — кавалеры ее подруг.
Наряду со многими другими ее чар не избежал и Андре.
Он попадает в сети этой закоренелой флиртуньи, а
Баб сходит с ума от ревности. Девушка старается быть
рассудительной, твердит себе, что флирт — всего лишь
265
игра, не подобает злиться из-за этого на Зоэ. И все-
таки в один прекрасный день она признается Астрид:
«Я сама себя стыжусь, но так трудно, не пикнув, при-
мириться с тем, что она прибрала к рукам моего “бой-
френда”». А в дневнике она пишет, что прямо забо-
левает при одной мысли, что вот сейчас, в эту самую
минуту Зоэ, может быть, целуется с Андре. Вот почему,
оказавшись в июле 1947-го на каникулах в Трувиле,
Баб так флиртует с Жаном, потом находит себе второе
за это лето «увлечение» — Пьера. Она пытается заглу-
шить боль, забыть свою раненую любовь и дружбу,
которая обернулась предательством. Что не мешает ей
просить Астрид, оставшуюся в Париже с Андре и Зоэ,
не спускать глаз с этой последней, чтобы быть в курсе,
как обстоят дела с их флиртом. Все хорошенько взве-
сив, Баб «предпочитает знать точно, а не изводить себя
догадками и фантазиями»...
По натуре покладистая, девушка не копит злобу,
сохраняет с Зоэ добрые отношения. Но когда однаж-
ды вечером представляется повод для реванша, она
его не упускает. 26 февраля 1949-го Зоэ, отмечающая
свое восемнадцатилетие, имеет нахальство попросить
у Баб позволения во время своего праздника пофлир-
товать с Андре. Эта чаровница, несомненно, хочет
ради прихоти возбудить ревность своего официального
дружка Тибо. Баб, чувствуя, что с бывшим кумиром
ее больше ничто не связывает, охотно предоставляет
подруге свободу действия. Но тут и Тибо, покинутый
влюбленный, решает преподать Зоэ маленький урок.
Коль скоро Андре и Зоэ не отходят друг от друга, Тибо
подкатывается к Баб и тоже неотступно следует за нею.
Назавтра девушка, торжествуя, записывает в дневник:
«Тибо нежно, бережно целовал мои волосы. Он поку-
сывал мне уши, гладил по щеке и крепко прижимал
меня к себе». Там же Баб отмечает: мол, несколько раз
получалось так, что «танцевали всего две пары — Тибо
с Бабеттой и Зоэ с Андре. Это выглядело так, будто мир
266
перевернулся!». Впервые в жизни Баб радуется подоб-
ной ситуации, она в восторге от своего участия в этой
«жестокой игре». «Выразить не могу, до какой степени
я была счастлива пофлиртовать с Тибо, — признает-
ся она. — Зоэ должна была хоть разок почувствовать,
каково это — смотреть, как твоя лучшая подруга у тебя
на глазах флиртует с твоим бойфрендом! Также я не
прочь была показать Андре, что если ему я больше не
нужна, то другим...» В довершение удовольствия Баб
оказалось, что ее флирт с Тибо произвел на Зоэ желае-
мое впечатление. Она, терзавшая чужие сердца, в свой
черед узнала, что такое пытка ревностью, и Баб получи-
ла тому убедительное доказательство. В конце вечера,
когда она собралась уходить вместе с Тибо, который
вызвался проводить свою партнершу, Зоэ шепнула на
ухо подруге: «Только не целуйся с ним!»
Так, то подстрекая друг дружку, то соперничая
между собой, Баб и ее подруги постепенно выраба-
тывают модель любовного поведения, чем молодежь
мужского пола занимается давным-давно. Ведь и
впрямь молодые люди как из простонародья, так и
привилегированных сословий десятилетиями, если не
веками упражнялись в воспитании чувств зачастую
не поодиночке, а группами. Достаточно вспомнить
те романы «прекрасной эпохи», где фигурируют уча-
щиеся коллежа, которых старшие приятели берут за
руку и без церемоний тащат в бордель. Можно огля-
нуться и на флоберовские «Мемуары безумца»: автор
описывает конкурсы мужественности, происходящие
в тех же публичных домах, где глупость состязается
с тщеславием. В самом деле, вон уже с каких времен
повелось, что молодые люди идут на приступ цитаде-
ли женственности, преодолевая свои страхи и сексу-
альную заторможенность с помощью старших това-
рищей. Девушки, во второй половине XX столетия
вооружаясь искусством флирта, до известной степени
копируют свою манеру по образцу нравов юношей.
267
Они сокращают гигантский разрыв, который столь
долго существовал между девическим — одиноким и
сведенным к исчезающему минимуму — воспитани-
ем чувств и коллективным, весьма предприимчивым
любовным ученичеством юношей.
Тем не менее обольщаться не стоит. Хотя в этом
беге наперегонки, каким зачастую является любовь,
дистанция между девушками и юношами сокраща-
ется, у последних все еще есть изрядная фора. Баб
вспоминает, что молодые люди ее поколения отнюдь
не ограничивались флиртом. «У них бывали приклю-
чения с матерями их друзей, с подругами собственной
матери, а то еще с эмансипированными студентками-
художницами, с медичками или селянками, встречен-
ными на каникулах». Парням сороковых так же, как
тем, чья юность пришлась на «прекрасную эпоху»,
похоже, не терпится потерять невинность. Поэтому
если между ними возникает соревнование, то именно
на такой почве, что и происходит во многих фильмах
и романах той эпохи, в частности в знаменитой кино-
комедии Клода Берри «Первый раз» (1976). Действие
фильма происходит в 1952 году, его герой Клод, неу-
клюжий подросток, сын парижского кожевника, сго-
рает от нетерпения: скорей бы познать любовь! Так
же как все его приятели, он поначалу зачастил на
вечеринки с танцами. Увы! Вместо того чтобы сры-
вать там цветы удовольствия, он получает все новые
щелчки по носу. Потому что ведет себя с девушками
то «слишком напористо, то не в меру робко или даже
сочетает одно с другим». Тогда этот совсем еще зеле-
ный флиртун начинает с огнем восхищения в глазах
внимательно приглядываться к приемам слоуфокса,
которые пускает в ход его приятель Бернар, и пыта-
ется подражать ему. Вскоре Клод уже в состоянии
соперничать с этим приятелем, хвастуном, который
бахвалится тем, что все подходы к девушкам у него
в кармане — не «билетик», а целая билетная книжка.
268
Этого Голиафа обольщения Клод, уподобясь Давиду,
побеждает хитростью: бросает ему вызов, подбивая
поцеловать девушку, притом не слишком поклади-
стую, и, пользуясь этим, уводит у него хорошенькую
брюнетку, с которой Бернар как раз в то время флир-
товал!
Но не в том состоит главная проблема, занимаю-
щая их приятельский кружок. Вопрос, кто из них пер-
вым утратит невинность, — вот что особенно волнует
этих юнцов. Против ожиданий всех опережает Клод,
«в первый раз» познав любовь в объятиях проститутки.
Опыт не слишком впечатляющий. Молодого человека
так удручили эти убогие ласки, эти «несколько горя-
чих секунд», что домой он возвращается, «больной» от
разочарования. Но как бы то ни было, назавтра Клод,
поневоле притворяясь, хвастается перед друзьями: «С
этим порядок!..» Восхищенным друзьям, требующим
побольше подробностей, он отвечает, что это «было
потрясающе, лучше всего, что только можно вообра-
зить». При том что в действительности Клод дрожал,
как лист, и управился со своим делом всего за десять
секунд, он похваляется, что «гвоздил, как турок», и
«целовал, как безумный».
Разумеется, со стороны девушек в цвету нечто
подобное немыслимо. В кругу девиц принято подби-
вать друг дружку на флирт, но, уж конечно, даже речи
нет о том, чтобы «лечь», как тогда выражались. Все
наоборот. Подруги для девушки — одновременно и
подстрекательницы, и дуэньи. Объединяясь, флирту-
ньи поддерживают друг друга и взаимно приглядыва-
ют одна за другой. Отпуская дочерей по вечерам при
условии, что гулять они будут с подругами, матери это
прекрасно сознают.
На вечеринке с танцами или в кино никакая опас-
ность не подстерегает флиртуний, пока их окружают
подруги. А вот если девушка в автомобиле или на
велосипеде, контролировать ситуацию куда труднее.
269
Именно по этой причине у девушек чаще всего хва-
тает осмотрительности держаться группами. Порукой
тому и те две подруги Баб, Жаклин и Колетт, когда в
Англии они затевают на заднем сиденье автомобиля
«лихорадочный поцелуйный сеанс» с двумя довольно
«вульгарными» парижанами. Флиртуньи не разлуча-
ются, они практикуют то, что в англосаксонских стра-
нах зовется двойным свиданием, в теории это сводит
к минимуму риск зайти дальше, чем следовало бы. К
несчастью, подружки, хоть и вдвоем, попали в скверное
положение, едва не доигравшись до изнасилования,
как рассказывает Баб в письме к Астрид от 18 августа
1949 года. «Клод и Жан-Луи оказались отъявленны-
ми хамами, они покусились на их добродетель... —
поясняет Баб. — Однажды вечером я увидела наших
крошек, которые возвращались растрепанные, плачу-
щие, в гневе, клянясь, что больше их так не проведут.
Я-то, — не преминула она добавить, — ты же меня
знаешь, я не удивилась, я с самого начала догадыва-
лась, с кем они имеют дело, но обе были так уверены
в себе! Короче, эти вероломные типы завлекли их в
автомобиль и на темной улице... нет нужды тебе рас-
писывать картинку...» Неосторожные тут же позвали
Баб на выручку, был организован «военный совет», и
девушки втроем единогласно решили «порвать с этим
адским дуэтом». Баб, как лицу незаинтересованному,
была поручена деликатная миссия посредницы. Она
весело отправилась «сообщить добрую весть» обоим
совратителям, использовав этот повод, чтобы заодно
их сурово отчитать. В ответ на их попытки оправды-
ваться Баб рассердилась и, как матрона былых вре-
мен, «закатила сцену». В результате два резвунчика
стали «тише воды ниже травы»: пристыженные, слов-
но маленькие ребятишки, они повесили носы и обе-
щали, что больше такое не повторится.
Что до самой Баб, она в телохранителях не нуж-
дается. Ее мать совершенно права, доверяя ей. Какой
270
бы бойкой и разбитной она ни была, Баб прекрас-
но умеет владеть собой. Она множит легкие флирты,
но никогда не заходит дальше. Целуется и позволяет
ее целовать, но это всегда лишь мимолетное сопри-
косновение губ. Свой первый «настоящий поцелуй,
заставляющий таять, увлекающий душу и тело», она
подарит Дени, своему будущему мужу. Баб встретит
его, когда ей исполнится 19 лет. То, что поначалу
было лишь очередным флиртом, вскоре оказывается
большой любовью. Молодые люди обручились, потом
поженились, и лишь тогда Баб — наконец! — отдалась
без колебаний.
Эротика насилия
Тем не менее Баб, как множество ее ровесниц, бьется в
сетях своих собственных противоречий. Флирты будят
ее чувственность, открывают ей мир страсти. В 18 лет ее
от этого уже трясет, она готова взорваться, чувствует себя
«отягощенной бременем плоти», ей «хочется отделаться
от своих грудей, уронив их в чьи-то руки». Но ее удержи-
вает множество запретов и опасений. Все фильмы, пьесы
и романы, питая ее фантазии, в то же время непрестанно
поддерживают в ней страх наказания. Марта, Фанни,
Винк — эти дерзкие героини «Беса в крови» Радиге,
«Мариуса» Паньоля и «Незрелого колоса» Колетт очень
дорого расплачиваются за нарушение сексуальных табу,
им уготованы появление на свет нежеланного ребенка,
социальная отверженность и даже смерть. К тому же
на исходе сороковых Баб получает убедительное дока-
зательство тому, что подобные трагедии происходят не
только в кино. Семья девушки потрясена сходной дра-
мой: ее кузина, забеременев в 16 лет, была отвергнута
собственным отцом и выгнана из дому.
И близко не допуская мысли о половой связи до
брака, Баб не признает дня себя даже возможности
продвинутого флирта. Она любой ценой хочет слыть
271
«серьезной» девушкой, особенно в глазах своего обо-
жаемого Андре. Она надеется, что он сохраняет хоро-
шее мнение о ней, считает ее «уравновешенной и не
слишком сумасбродной».
Это фундаментальное противоречие между жела-
нием и страхом, дерзостью и осторожностью взбал-
мошная юная особа разрешает на странный манер: она
отваживается на рискованные речи, но не допускает
жестов. К примеру, может заявить, что ее подружки-
флиртуньи «помешались на самцах» или что она сама
могла бы жить в свободной связи с мужчиной. Но как
только приходит время перейти от слов к делу, Баб
неизменно увиливает, хотя сгорает от жажды поце-
луев, крепких мужских объятий. Но ее нравственное
чувство не может примириться с этим. Таким образом,
парни регулярно наталкиваются с ее стороны на отказ.
И вместе с тем девушку томит сильное, иррациональ-
ное, несколько мазохистское желание, чтобы ее взяли
силой. Только и грезит что «о насилии да изнасило-
вании». Однажды Баб с большим юмором объясняет
в дневнике свою теорию, описывая один из безумных
вечеров, проведенных с подругами. «Мы решили, —
пишет она, — позволять целовать нас всем парням,
которые нам понравятся, но неизменно отказываться
целовать их, потому что тут недалеко до беды! Нужно
поставить себя в такую ситуацию, чтобы не иметь воз-
можности помешать им целовать нас, только и всего!
Имеющий уши да услышит!» И с оттенком лукавства
добавляет: «Какими ужасными девицами мы стано-
вимся...» Тем не менее на деле Баб, которая сильна,
как лев, и способна обезоружить полчища соблазни-
телей, ни за что не согласится проиграть сражение.
Она защищается так яростно, что в конце концов
всегда побеждает. Именно это происходит однажды
майским вечером 1948 года на вечеринке, организо-
ванной одним из ее друзей. Баб весь вечер флиртует с
неким Люком, но упорно не позволяет ему поцеловать
ее. Молодой человек пытается ее уговорить, уломать,
но безуспешно. Тогда он переходит к тому, чего Баб
подсознательно ждала, — к методам более силовым.
«Мы боролись изо всех сил, и я победила, — сооб-
щает назавтра Баб в своем дневнике. — Он пробовал
поцеловать меня из всех мыслимых позиций. Сначала
стоя, во время танца, потом зажав меня между шка-
фом и стеной, но тогда я так хорошо запрятала лицо,
уткнувшись в его куртку, что он остался с носом.
Однако дважды он был близок к цели. Он меня обхва-
тил, запрокинул и тянул за волосы, чтобы принудить
посмотреть на него. А в другой раз попытался стол-
кнуть меня на кровать, но мне удалось вскочить на
ноги. Бог ты мой, до чего же приятно быть в объятиях
парня!»
В тот вечер, как признается Баб, она «продержа-
лась в простоте душевной». Поначалу «смакуя ожида-
ние демаршей Люка». Затем — в эротической горячке
борьбы. А постфактум — поверяя бумаге свои «еще
не остывшие волнения». В противовес своей реальной
победе девушка сладострастно переживает поражение в
своих фантазиях. Она воображает, что Люку удается в
конце концов осилить ее, лишить возможности сопро-
тивляться. И что ей, побежденной, уже не остается
ничего иного, как покориться...
Спустя многие годы она, став матерью семейства
и даже бабушкой, с ужасом перечитывает эту сцену из
своего девичьего дневника. Собственное поведение
кажется ей недопустимым. Взрослая, она осуждает
себя юную, находя, что была крайне безрассудной.
«Смягчающее вину обстоятельство» она видит лишь в
своем тогдашнем неведении, ибо в 16 лет «ни малей-
шего понятия не имела о том, что, играя желанием
Люка, могла причинять ему физическое страдание».
Однако Баб признает, что в глазах Люка, возможно,
выглядела пресловутой «поджигательницей», «про-
стодушной стервой». Став зрелой женщиной, она
273
отдает себе отчет, что вела себя, как «все ее поколе-
ние, которое разоблачает Стайрон в своем «Выборе
Софи». С расчетливым садизмом американок времен
ее юности...»
АМЕРИКАНСКОЕ ЗЕРКАЛО:
НОВЫЕ ИЗВРАЩЕНИЯ ФЛИРТА
Уильям Стайрон? Расчетливый садизм американ-
ских флиртуний? Стереотипы поистине бессмертны.
Повзрослевшая Баб, подобно моралистам «прекрасной
эпохи», связывает жестокие основы флирта с пред-
ставлением об англосаксонских нравах. Собственные
противоречия, свою юношескую непоследовательность
она рассматривает ныне сквозь призму «Выбора Софи»,
где воплощены безумие, разнузданность, многоликая
испорченность рода человеческого.
Однако в свои 15-16 лет Баб как нельзя более дале-
ка от того, чтобы воспринимать флирт как явление
импортное. Она знает, что это слово англосаксонского
происхождения, но вовсе не соотносит эту любовную
игру с нравами протестантских стран. Девушка смо-
трит на эти вещи вполне в духе своей эпохи. К тому
времени во Франции и впрямь уже давно перестали
сравнивать флирт то с дурным семенем, то с прелест-
ным розовым бутоном, вывезенным из-за Ламанша и
заброшенным в наивный французский сад. Массовому
сознанию этот образ более не требовался. Он словно
бы увял в то же время, как поблек идеал девы, «невин-
ной, как лилия».
Флирт акклиматизировался на французской почве,
французы больше не видят в протестантских странах
образца, притягательного либо отталкивающего. Разве
что некоторые писатели и путешественники порой
подчеркивают во флирте какие-либо его особенности,
к примеру неистребимость или порочный характер.
274
Орхидеи со стальными лепестками
Многим французам, посещавшим Англию и Америку
в промежутке между двумя войнами или позже, в
сороковых—пятидесятых, волей-неволей прихо-
дилось констатировать, что там эта любовная игра
распространена куда больше, чем в их отчизне, —
наверняка потому, что может похвалиться древней
традицией. В Великобритании тридцатых годов, как
вспоминает Доминик Дезанти, флирт был настоя-
щим ритуалом. «Отправляясь куда-нибудь с парнем,
вы с ним целовались, обнимались, он сопровождал
вас до самого крыльца, но вы и там не прекращали
миловаться... в надежде, что дядюшка и тетушка, у
которых вы гостите, не вернулись с концерта слиш-
ком рано!» В 1925 году эссеист Анри д’Альмерас тоже
подчеркивал, что «флирт стар, как мир. Но первен-
ство в этом виде спорта удерживает Америка. Она
превратила флирт в государственное установление.
Что отнюдь не мешает ей слушать проповеди, дра-
пироваться в испещренную дырами мантию добро-
детели и взирать на другие народы свысока, корча
самую презрительную мину».
Флирт в Соединенных Штатах — явление неу-
странимое, несколькими десятилетиями позже под-
тверждает и романист Филипп Лабро. В некоторых
общественных средах он являет собою подлинный
социальный ритуал со своими правилами, с осо-
бым четким кодексом». Это стало одним из откры-
тий, поражающих героя-повествователя из романа
«Иностранный студент», когда он прибывает в 1954
году в Политехнический университет Виргинии. В
ходе ускоренного освоения английского языка, рас-
сказывает герой этой автобиографической книги, он
очень скоро столкнулся со словом «date». Это глагол,
но это также и существительное. Оно подразумевает
«встречу с девушкой», но в крайнем случае может
275
обозначать и самое девушку. «Можно выпить ста-
канчик с некоей date. Девушка может согласиться
на date с вами, а если вы пойдете с ней куда-либо
больше одного раза, она становится вашей регуляр-
ной date».
Со словом «date» конкурируют другие выражения.
Самые старинные из них — «флирт» и «sweet heart»
(«милый, милая, милочка» — ранее употреблявшееся
только при обращении к милому сердцу собеседни-
ку), а более новые — «бойфренд» и «гёрлфренд», еще
есть глагол «to go out with» — «встречаться (проводить
время) с кем-то».
Как бы то ни было, никому не дано избежать этой
любовной игры. Юные американки начинают флир-
товать, едва достигнув половой зрелости — на вече-
ринках с танцами, на лицейских балах, по летнему
времени на пляжах, а также под сенью дремучих чащ.
Те из них, что находятся в самом привилегированном
положении и имеют возможность продолжить свое
образование, предаются этой забаве и на университет-
ских скамьях. В Виргинии пятидесятых годов тамош-
ние студенты посвящают все свои уик-энды таким
шашням, отмечает Филипп Лабро. Это нечто боль-
шее, чем удовольствие, это почти что долг, признак
того, что ты интегрирован, вписался в среду. Конец
года в университете знаменуется большим балом, туда
необходимо явиться в сопровождении «date», а уж
регулярный это флирт или эпизодический, не столь
важно. Тот, кто отказывается исполнять сей риту-
ал, становится изгоем, исключается из студенческого
сообщества.
Подобный конформизм находит свое оправдание в
более старинном, изначальном конформизме отцов-
основателей Америки. В Соединенных Штатах, —
настроившисьаналитически, рассуждает романист,—
«балов это касается так же, как всего прочего, всей
жизни в кампусе: здесь ничего не делают в одиноч-
276
ку, здесь принимают участие, надо принадлежать
к сообществу, которое неустанно ткет узы, связы-
вающие своих членов, которые служат единому духу
системы, восходящему к устремлениям пионеров,
этому желанию создать новый мир, вдохновлявше-
му первых поселенцев, особенно здесь, на землях
Виргинии». Чтобы противостоять враждебной при-
роде и основать новую цивилизацию, пионерам
нужно было нечто большее, чем солидарность, —
спаянность. Воодушевленная, глубокая вера в могу-
щество коллективности. Можно даже прибавить, что
именно поэтому Америка первых поселенцев с тече-
нием веков смогла и впрямь превратиться в «melting-
pot», мультикультурный плавильный котел. Чтобы
соткать прочные связи между всеми народностями и
религиями, что стекались туда со всех концов света,
американцам приходилось непрерывно изобретать
новые ценности федерализма, крепкие нормы обще-
жития.
Среди ценностей американского федерализма замет-
ное место занимает некий особый прагматизм, почтение
к доллару и к социальной успешности, чуть ли не их
культ. И флирт позволяет приносить жертвы на алтарь
общественного конформизма, рассматриваемого в таком
аспекте. Филипп Ларбо подчеркивает: чтобы флир-
товать, обзавестись в университете своей гёрлфренд,
необходимо иметь изрядный счет в банке и карманы,
отягощенные долларами. «О том, чтобы «date» сама
потратила хотя бы цент, речи быть не могло, — вспоми-
нает повествователь «Иностранного студента». — Надо
было оплачивать билеты в кино, сладости, съеденные
в антракте, букетик цветов, покупаемый при выходе из
кинотеатра, да сверх того, чтобы смелее торить тропинку
к душевной близости, приходилось покупать спиртное
в государственных магазинах, а вносить свой вклад на
легкие напитки и мороженое для вечеринок, ведь в сту-
денческом братстве и расходы делят по-братски».
277
Обязательный автомобиль
Также требовалось иметь автомобиль, иностранный
студент это очень быстро смекнул: в противном случае
твое дело труба, ты — ничто. Это суровая необходи-
мость, даже если машина пригодится вам лишь затем,
чтобы обозреть гигантскую Карту Нежности, что зовет-
ся Соединенными Штатами. В этой стране, по правде
сказать, нет маленьких поперечных тропок, цветоч-
ных аллей, мостов, скамей в тени деревьев, о каких в
гостиных XVII столетия любила помечтать жеманная
мадемуазель де Скюдери. Здесь влюбленных разделяют
километры, и все выстраивается вокруг машины, а «все
главное происходит в машине». Не имея автомобиля,
невозможно назначить девушке свидание, заехать за
нею в колледж, повезти ее кататься по городу или в
один из характерных для Соединенных Штатов кино-
театров под открытым небом.
Служа средством передвижения, автомобиль одно-
временно является внешним знаком преуспеяния,
а стало быть, и средством соблазнения. В знамени-
том американском фильме «Граффити» — хронике
одной летней ночи 1962 года в маленьком городке
штата Калифорния — даже крайне безобразному
Терри, которого некоторые обзывают «Лягушкой»,
«Сосиской» и даже «Микробом», с помощью кра-
сивого автомобиля удается обольстить хорошень-
кую куколку с завивкой перманентом. Он тихонь-
ко катит с нею рядом вдоль тротуара, мотор гудит,
парень расхваливает мощность и комфортабельность
своей машины, заодно мимоходом отпуская компли-
мент красивой блондинке. Тогда она, побуждаемая
тщеславием, останавливается и внимательно, во всех
подробностях разглядывает автомобиль. Сядет она
в него или нет? Качество обивки сидений убежда-
ет ее. «На таком сиденье, наверно, едешь, будто по
шелку. Я люблю щупать шелковистые сиденья». —
278
«В таком случае садитесь и щупайте! — поспешно и
не без двусмысленности предлагает Терри Лягушка и
тотчас поправляется: — Ах нет, я хотел сказать, что вы
можете трогать его, сколько пожелаете, давайте же,
испробуйте мое сиденье...»
Сверх того американский автомобиль облегчает
переход к первым ласкам. Благодаря своим «широ-
ким и мягким задним сиденьям» он, как заметил
Стайрон, удобен для любого рода игривой возни, будь
то флирт или что посущественней. «Форд» черно-
кожей преподавательницы Эприл, с которой у героя
«Иностранного студента» в конце концов завязался
роман, «немножко смахивал на дом». «Она принима-
ла меня там. Я входил туда, и я оттуда выходил». «Мы
переходили из одной комнаты в другую: там имелась
комната для телесного знакомства, для заглушенных
вскриков и взаимных открытий... а потом еще ком-
ната, где после любви наступало время для слов и
излияний, для радио, играющего под сурдинку, — все
это на переднем сиденье».
Маленькая война полов
Любовная связь с негритянкой в Америке пятидеся-
тых годов, где еще процветает сегрегация, — нару-
шение запрета, одна из тех вещей, которые слывут
недопустимыми. Иностранный студент это прекрас-
но понимает. Но у него хватает решимости прене-
бречь табу, потому что Эприл при первом же объя-
тии отдается безоглядно. Она сама нашла его губы и
одарила «долгим, тяжелым и сладким поцелуем со
вкусом подсахаренного вина, его в жизни так никто
не целовал, да и он — никого, этот поцелуй заставил
его зажмуриться, чтобы полнее в нем раствориться и
лучше на него ответить. Все ее тело прильнуло к нему
без удержу, без той рассчитанной дистанции, о кото-
рой никогда не забывают девушки из женского кол-
279
леджа». Ее бурный порыв разительно отличается от
осторожной тактики флиртуний, которые, даже целу-
ясь, не позволяют себе забыться, прикосновение их
губ прохладно и мимолетно. Для иностранного сту-
дента поцелуй Эприл становится открытием. А также
освобождением, обещанием настоящего любовного
приключения, слишком соблазнительного, чтобы он
мог устоять.
И в самом деле: завершенная половая связь,
которую он не замедлил установить с чернокожей
преподавательницей, позволяет ему забыть «долгую
монотонную череду фрустраций», которую представ-
ляли собой его флирты. Страстные объятия, кото-
рые он познал в «форде» этой молодой женщины,
стерли в его памяти тягостное впечатление других
шалостей, незавершенных и, в отличие от настоя-
щей связи, конфликтных, всей этой возни, тоже на
задних сиденьях машин, но только смахивавшей на
борьбу. Он смог теперь выкинуть из головы свои
первые свидания, «долгие часы, проведенные в про-
цессе сближения, поцелуй здесь, поцелуй там, жесты,
останавливающие его руку на подступах к бюсту или
посреди бедра, отказ тела», противящегося его муж-
скому желанию.
Настоящая «маленькая война полов». Таким амери-
канский флирт представлен в романе Филиппа Лабро.
Не только обязательным, но и нечистым, почти болез-
ненным. Причина тому, поясняет романист, проста:
хотя флирт и вправду коллективная игра, девушки и
юноши руководствуются в ней разными правилами.
Для молодых людей цель игры — заняться любовью с
«хорошей девушкой», утвердив тем самым свою муже-
ственность. Для студенток же, напротив, «правило
номер один» — ни в коем случае не заниматься любо-
вью. Ибо «хорошая девушка» не уступает.
Юные американки более чем когда-либо оказы-
ваются в тисках противоречий, это может сделать их
280
непоследовательными и даже жестокими. С одной
стороны, тирания общественного мнения побужда-
ет их упражняться в обольщении. Америка переста-
ла быть исключительно пуританской, она вместе с
тем становится голливудской — центром мировой
киноиндустрии, гигантской фабрики грез. Вся страна
превозносит и прославляет чарующую красоту, свой
гламур, своих звезд и дорогих манекенщиц (симво-
лом всего этого великолепия, само собой, является
Мэрилин Монро). Так могут ли девушки, флиртуя,
не прельщаться надеждой походить на кинозвезд? К
тому же юные американки не обязательно без ума от
мечтаний о любви. Им известно, что для них путь к
общественному и финансовому преуспеянию, кото-
рое в их стране имеет первостепенное значение, все
еще ведет через супружество, которое подчас оста-
ется, что бы там ни говорили, сделкой. Так вот: чем
больше флиртов у них на счету, тем выше они котиру-
ются, их цена на брачном торжище возрастает.
И вместе с тем эта цена катастрофически рушит-
ся, если американская невеста в этой игре теряет
невинность, становится «легкодоступной особой».
Пуританизм первых поселенцев, даром что входит в
противоречие с новомодными канонами обольщения,
влияния отнюдь не утрачивает. Особенно в сороко-
вых-пятидесятых, когда противозачаточная пилюля
еще пребывает на стадии экспериментов, что ведутся в
исследовательских лабораториях.
Таким образом, задача, выпадающая на долю юных
американок при их занятиях флиртом, куда как нелег-
ка. Они вынуждены выполнять требования, которые
мудрено примирить между собой. Обольщать мужчин
и в то же время оберегать себя. Разумеется, там, как и
повсюду, встречаются натуры искренние, способные
страдать так же, как мужчины. Примером такого рода
может послужить Дини Лумис, героиня фильма Элии
Казана «Великолепие в траве», действие которого про-
281
исходит в Канзасе в 1928-1931 годах. Юная девушка
(ее играет Натали Вуд) очень дорого расплачивается
за свой незавершенный флирт с Бадом (Уорреном
Битти). Молодые люди глубоко и взаимно влюбле-
ны, но Бад, которого «приводит в отчаяние» чистота
Дини, в конце концов отдаляется от нее, гуляет с
другими девушками, которые не в пример ей «знают
толк в музыке». А Дини не в силах это вынести, она
впадает в продолжительную нервную депрессию и
на два с половиной года оказывается отрезанной от
мира. Выйдя наконец из психиатрической клиники,
она устремляется на поиски Бада, но тут выясняется,
что он женат, отец двоих детей...
У Филиппа Лабро в «Иностранном студенте»,
напротив, обрисовано много американских флирту-
ний, которые в этой любовной игре — партнерши
весьма опасные. Столь же обаятельны, сколь тверды.
Столь же нежны, сколь свирепы в своей неприступ-
ности. Одна из них, Джессика, девушка с кукольным
личиком, пахнущая мятой и шампунем, когда пове-
ствователь становится не в меру предприимчивым,
умудряется с такой силой укусить его за язык, что
он отшатывается, взвыв от боли. Другая, Элизабет, с
горечью вспоминает жестокий совет, однажды полу-
ченный от матери. Та ей объясняла: мол, чтобы сде-
лать из мужчины то, что ты хочешь, иначе говоря,
«жертву, безотказную чековую книжку или будущего
покорного мужа, его надо терроризировать до тех пор,
пока он не упадет к твоим ногам». Но поскольку, раз-
умеется, мухи слетаются на мед, а не на уксус, терро-
ризировать надо тонко, «с нежнейшим очарованием и
самой пленительной женственностью». В общем, она
рекомендует дочери следующее: «Ты должна выгля-
деть чистой, хрупкой и необычной, как орхидея. Но
просто-напросто края твоих лепестков должны быть
из остро отточенной ранящей стали». Хорошенькая
метафора...
282
Уильям Стайрон:
Крестный путь сексуального воспитания
Эту жестокость американских флиртуний, на которую
Баб намекнула в своем дневнике, романист Уильям
Стайрон изобличает с еще большей злобой. В «Выборе
Софи» писатель не удовлетворяется изображением гру-
бого неистовства, что скрывается под личиной светско-
го взрослого флирта, слывущего невинным: скабрезный
сон, что привиделся Софи в концентрационном лаге-
ре, потребовался автору именно для этой цели. Но он
доходит до крайности также в представлении о пороч-
ности флирта подросткового. В нем Стайрон выпячи-
вает все несообразности, все современные отклонения,
но главное — «абсолютное, неизлечимое зверство».
Под пером романиста ребяческая любовная игра
выглядит неимоверной гнусностью. То есть полной
противоположностью романтическим мотивам «голу-
бого цветка» и тем пастельно-розовым тонам, в кото-
рые начиная с тридцатых годов стала окрашиваться во
Франции эта тема. Такое изображение тяготеет ско-
рее к карикатуре, к весьма брюзгливой сатире. Однако
Уильям Стайрон, как все большие писатели, имеет дар
«врать правдиво». Сколь бы мрачным ни был этот эпи-
зод его романа, он тем не менее характерен для после-
военных лет. Как под увеличительным стеклом, автор
демонстрирует все мучения, причиняемые молодым
людям этой любовной игрой. Флирт, несущий с собой
неистовую злобу, раздражение, горечь, представлен
здесь с типично мужской точки зрения.
В романе Уильяма Стайрона эту точку зрения пред-
ставляет Стинго, от лица которого ведется повество-
вание, наперсник героини, тот, кому Софи решается
постепенно, по крохам раскрыть тайну терзающего ее
прошлого, признаться в своей несказанной вине и вну-
тренних метаниях. Этот «жалкий провинциал», оказав-
шийся в Нью-Йорке, «тощее, одинокое дитя Юга», как
283
ему угодно характеризовать самого себя, летом 1947
года поселяется в скромном пансионе в еврейском
квартале Бруклина, чтобы засесть там за сочинение
своего первого романа. Там-то он и встречает молодую
женщину, которая, вырвавшись из нацистского ада,
недавно нашла убежище в Нью-Йорке. Она становится
секретарем врача-поляка, а живет в том же пансионе
этажом выше с неким Натаном, он, по собственным
словам, биолог. Еще раньше, чем свел с ними знаком-
ство, Стинго замечает бурный и нестабильный харак-
тер, отличающий взаимоотношения этой пары. Стены
пансиона то и дело вибрируют от их шумной возни,
бешеных любовных скачек, равно как и от их яростных
споров и громогласных перепалок. Натан, совершен-
нейшее воплощение «прекрасного принца», способен
превращаться и в «людоеда», осыпающего градом руга-
тельств ту, которую только что так страстно любил.
Эта чета неистовых любовников несколько пугает
Стинго, но очень скоро молодой человек поддается
очарованию, и они становятся «лучшими в мире дру-
зьями», неразлучной троицей. Они переживают вме-
сте моменты самого глубокого единения и лучезарного
счастья. Софи и Натан обожают классическую музыку
и хороший стол, очень любят посмеяться. Это большие
жизнелюбы, они отрывают Стинго от его прилежных
уединенных занятий.
Но как бы ни была крепка и отрадна эта друж-
ба, для молодого писателя она окрашена страданием.
Ибо Стинго сгорает от любви к Софи, которая, хоть и
вернулась из лагеря опустошенной и обескровленной,
благодаря заботам Натана вновь оживает, превращаясь
в «блистательный цветок». Как бы то ни было, Стинго,
желая быть честным с друзьями, решает в одиночестве
продолжать тот мучительный путь, каким является для
него воспитание чувств.
Начиналось оно довольно рано, еще в колледже,
и происходило в полном смысле слова под знаком
284
жестокости. На первых страницах романа повество-
ватель вспоминает, каким «пыткам» подвергали его,
подростка, «грязные маленькие протестантки», «черто-
вы крошки-кокетки», которые под предлогом защиты
своей добродетели изводили его всеми видами «мысли-
мого и возможного плутовства». Он еще не забыл своих
флиртов, этой жалкой любовной возни, в которой не
знаешь, чего больше — мрачного или смехотворного.
Однажды вечером ему удалось ценой героических атак
в течение нескольких секунд с бешено колотящимся
сердцем пощупать то, что называют «дамским сейфом».
Однако в другой раз, «почуяв победу», но «едва не хлоп-
нувшись в обморок от напряжения», он сумел сорвать
лифчик с жестким каркасом — и обнаружил под ней
лишь две фальшивые накладки, сама же грудь юного
создания была плоской, «как ракетка для пинг-понга».
За годы учения в университете юный Стинго не
встречал никого, кроме «девиц, начиненных благо-
честием», готовых ногтями и зубами защищать свою
добродетель, столь же добродетельных в речах, как и
в поступках. Он так и не познал ничего, кроме более
или менее продвинутого флирта, оставившего в памяти
«тревожные потемки, потливость, укоризненное бор-
мотание, пальцы, путающиеся в неподатливом эла-
стике, мелкие крючки, острые пряжки, запрещающий
шепот, болезненные эрекции, заедающие застежки
«молнии», теплый миазматический запах выделений
разгоряченных и сдавленных желез».
Стинго хоть и девственник, но уже не совсем,
поскольку однажды, отчаявшись, прибегнул к услугам
«профессионалки». Но и этот опыт обернулся «пол-
нейшим фиаско». Те объятия смахивали не столько на
потерю невинности, сколько на «нервическую пота-
совку» и «мерзкую случку». Юноша заявился в тот жал-
кий дом свиданий, отупев от «океанов пива», которое
жадно вливал в себя, чтобы успокоить первоначаль-
ное волнение, а вышел оттуда еще более униженным.
285
Его партнерша, «старая шлюха, измочаленная уста-
лостью на хлопчатобумажных полях сражений», пока
он от души трудился, «навалившись на ее увядающий
живот», непрестанно попрекала его, что он «еле двига-
ется, будто черепаха на подгибающихся лапах». А под
конец она резко оттолкнула его, так что он даже не
успел испытать «финальный экстаз», на который наде-
ялся. Вот почему, хотя «то, что в клиническом смысле
слова можно назвать полноценным проникновением,
безусловно состоялось», молодой писатель с немалой
долей самоиронии определяет себя «как феномен:
истинная полудева».
Таким образом, к 22 годам итог его сексуального
опыта — «типичная гадость и убожество». За неиме-
нием партнерши молодой человек в этом отношении
вынужден довольствоваться собственной рукой: чтобы
умиротворить свое требовательное либидо, он часто
пускает ее в ход. Ну и, конечно, фантазии, одинокие
грезы...
Венера или Минерва?
Похоже, мечта — наконец-то! — сбывается, когда тем
же летом 1947 года Стинго на пляже Кони-Айленда
под Нью-Йорком знакомится с «еврейской принцес-
сой» Лесли Лапидус, ей тоже 22, она «замечательно
красива» и главное, как ему кажется, «сексуально
раскованна». Сладострастно раскинувшись на горя-
чем песке в смелом бикини из белого нейлона, под-
черкивающем «великолепный охристо-абрикосовый
загар» ее ног, медовый оттенок живота и упоитель-
ные округлости грудей, она, как замечает Стинго,
похожа на «дикую нимфу». В ней все напоминает
прекрасную Лотис, которую возжелал Приап, бог
плодородия, наделенный громадным членом. Или
еще Венеру, рожденную из вод, нежно убаюканную
волнами и лаской зефира...
286
К вящему восторгу повествователя Лесли и по мане-
ре поведения словно бы принадлежит другому времени,
золотому веку, пленяющему коллективное сознание,
этой мифической дохристианской эпохе, когда сексу-
альные запреты не тяготели над людьми так обремени-
тельно. В ту пору и сами боги, начиная с Юпитера, мно-
жили свои любовные приключения, переходя от одного
счастливого эпизода к другому. Стинго убежден, что в
Лесли он наконец чудесным образом обрел «женщи-
ну, свободную от проклятых условностей и ханжеских
ужимок, навязанных нашей лицемерной культурой».
Перед ним чистая, пластичная богиня любви, достой-
ная резца скульптора.
Как бы то ни было, ее взгляд, когда она устремляет
его в глаза молодого человека, так и лучится «язы-
ческой похотью». «Чувственный и манящий, полный
одновременно желания и откровенного вызова», этот
«бесстыдно зовущий взор обвился вокруг него, как пло-
тоядное лассо». Слова, что произносит Лесли, столь же
красноречивы. Свобода, с какой выражается эта девуш-
ка, чуть не доводит Стинго до сердечного приступа. Не
в пример «смешным девственным соплячкам», которых
он встречал до сей поры, эта юная особа без обиняков
признается в своих желаниях. «Прежде чем начать, —
заявляет она как бы в пространство, подразумевая, что
начала проходить курс психоанализа, — я была совер-
шенно фригидной, можете себе представить? Теперь я
только об этом и думаю, как бы потрахаться. Вильгельм
Райх превратил меня в нимфоманку, я хочу сказать,
что секс не выходит у меня из головы». Что еще пораз-
ительней, Лесли без стеснения пользуется вульгарной,
скабрезной лексикой, ее речь пестрит словечками типа:
«член», «траханье», «минет», «вставить палку»...
С этой эмансипированной красавицей молодой
человек болтает обо всем и ни о чем напропалую, но
обнаруживает, что в конечном счете разговор всегда
возвращается к сексу. Стинго остается лишь конста-
287
тировать эту упоительную очевидность: у Лесли на
уме только ее либидо. «Держу пари, — заявляет она
под конец, глядя молодому писателю прямо в глаза, —
когда ты трахаешь девчонку, она у тебя кончает, как
бесноватая!» И они назначают свидание в ближайший
четверг вечером.
Четыре дня ожидания Стинго проводит в эйфории —
летает, как на крыльях, подстегиваемый возбужденным
предвкушением близящегося соития. Молодой человек
убежден, что теперь, после долгих лет унылого одино-
чества он наконец «свое возьмет». Ведь Лесли, по всей
видимости, не имеет ничего общего с флиртуньей. Ее
взгляды, слова, все ее поведение не содержат ни малей-
шей двусмысленности. Эта наяда являет пример высоко-
мерного презрения к кисло-сладким речам, фразам, рас-
считанным на двоякое толкование, жеманным взорам,
призывным, но ускользающим — ко всем тем мелким
сигналам, что в «прекрасную эпоху» знаменовали рас-
цвет невинного флирта. Пренебрегая правилами легкой
любовной игры, девушка также не ведает языка полу-
мер, характерного для флирта продвинутого. Во время
разговора со Стинго она даже не заикается о благо-
разумном наслаждении поцелуями и незавершенными
ласками, ее интерес сосредоточен на более волнующих
усладах сексуальности, выраженной в полной мере. К
тому же о флирте не может быть речи, коль скоро девуш-
ка не предусмотрела для их встречи никакой подружки,
как часто делают юные американки. Лесли придет одна.
Ее не будет сопровождать компаньонка, способная ее
защитить. Стало быть, Стинго впервые в жизни имеет
причины быть уверенным в своей победе, и это ощу-
щение кажется ему «упоительным». «Можно говорить о
флирте, о дрожи охотничьего азарта, о вызовах и усладах
победы, завоеванной в яростной битве, — рассуждает
он во время тех четырех дней, — все это приносит свое
воздаяние. Но в то же время можно сказать многое и в
пользу сладостного и беспечного наслаждения, сопрово-
288
ждаемого уверенностью в том, что все решено, дело, как
говорится, в шляпе». Молодой человек опьянен мыслью
о том, что Лесли широко распахнет ему свои объятия и
врата рая, что ее «жадное лоно» нетерпеливо ждет его.
Увы! Сам того не ведая, Стинго вместо предпола-
гаемого посещения Эдема готовился пережить кошмар
еще более гнусный, чем все то, что ему доводилось
испытывать ранее.
Однако поначалу все, казалось, шло так хорошо... В
назначенный день молодой человек является к Лесли,
молодцеватый, набриолиненный и так надушенный,
что источает все «ароматы тропического леса». К нема-
лому своему изумлению, он обнаруживает, что нимфа
живет в великолепном доме, среди «сногсшибательной
роскоши». По всей видимости, родители Лесли весьма
богаты, и в воображении Стинго волей-неволей мель-
кают «эфемерные», но заманчивые «картины супру-
жества». Чернокожая служаночка Минни встречает
его очень тепло, потом появляется и сама богиня «с
пылающим лицом», бесподобная в облегающем платье
из черного джерси. К парочке юных голубков вскоре
присоединяются родители девушки — всех ждет апери-
тив. Но счастье Стинго от этого не тускнеет: он узнает,
что старшие собираются отправиться на побережье, так
что дом на весь уик-энд останется в их с Лесли распоря-
жении. Возбуждение молодого человека столь сильно,
что внезапно его, словно античного бога, одолевает
приступ «приапизма» ~ иначе говоря, «спонтанная и
непомерная эрекция», которая продлится весь вечер.
«Непреклонная твердость», которую он ощущает за
своей ширинкой, еще усугубляется, когда Лесли, уведя
его в столовую под предлогом, будто хочет показать
ему висящую там картину Писарро, бросается на него
и целует с дикарской жадностью. «У меня не было
даже времени заглянуть ей в лицо, таким стремитель-
ным и властным было вторжение этого языка, — отме-
тит впоследствии повествователь. — Прячась, словно
10 История флирта
289
какая-то перепуганная морская тварь, в глубине моего
разинутого рта, он метался там, в поисках какого-то
недостижимого конечного пункта добираясь до самых
гланд, захлестывая все мои чувства, он извивался, тре-
петал, корчился, обшаривая своды моего нёба; я готов
поклясться, что он по меньшей мере единожды пере-
крутился на все 180 градусов. Скользкий, как дельфин,
не столько влажный, сколько клейкий, словно молодой
листок, вдобавок с упоительным с привкусом амонти-
льядо, он был так силен, что прижал, вернее, отбросил
меня к дверному косяку, я пошатывался от беспомощ-
ности во власти этого языка с его экстазом». Для моло-
дого литератора, который настолько погряз в своих
сексуальных проблемах, что всегда чувствовал себя
так, будто увяз в липких водорослях Саргассова моря,
этот поцелуй подобен внезапному погружению в более
текучие воды. Эта Венера, рожденная из волн и вдруг
ставшая сиреной, полуженщиной, полурыбой, хрупкой
и пугающей, пожирающей и пожираемой, увлекает его
в бурный поток страсти. В своем первом поцелуе Лесли
отдается еще безоглядней, чем Эприл, возлюбленная
иностранного студента: судя по всему, это сулит Стинго
океан блаженства, в котором можно сладостно утонуть.
Она, даром что женщина, целуется так, как занимается
любовью мужчина: неистово, неукротимо, в этом есть
нечто от порыва в запредельное, от безумного, отчаян-
ного поиска «недостижимого».
Тем не менее она шепчет ему на ухо: «Не сейчас,
сейчас нельзя». Что ж, иначе и быть не могло, решает
Стинго, стирая помаду со своей измазанной физио-
номии и поправляя перед большим зеркалом одежду.
Ведь Лесли, сколь бы чувственной она ни была, не
имеет ничего общего «с вульгарной потаскухой, кото-
рую можно вот так враз и завалить прямо на ковер». Ей,
как всем женщинам, нужно, чтобы ее «лелеяли, вос-
хваляли, обольщали и убалтывали». Короче, без флирта
не обойтись. Его это и самого вполне устраивает, ведь
290
женские фокусы для того и существуют, чтобы «обо-
стрять наслаждение мужчины».
И вот Стинго, как истый джентльмен, приглаша-
ет еврейскую принцессу поужинать в ресторан, где
обольщение снова идет полным ходом. Они вместе
пробуют изысканный «суп из моллюсков и император-
ского краба», запивая «удивительным белым вином».
Алкоголь развязывает Стинго язык, он показывает себя
во всем блеске, и очарованная Лесли с горящими гла-
зами буквально впитывает каждое его слово. Она сме-
ется, жмет ему руку и снова заводит разговор о сексе.
Вспоминает цитату из «Любовника леди Чаттерлей».
Знаешь,—хриплым страстным голосом бормочет она, —
заниматься любовью значит свести вместе двух черных
богов».
На сей раз Стинго, «дойдя уже практически до
неистовства», охваченный «звериным желанием»,
властным жестом требует подать счет и вызывает
такси. Машина не успевает еще тронуться, а он уже
заключил девушку в свои объятия. И снова алчное
создание запускает свой «роющий язык» в рот моло-
дого человека, и он там «бьется с отчаянной энер-
гией, борясь, будто лосось, плывущий против тече-
ния». Стинго в свой черед смачно целует ее, и это
«явно ей нравится, если судить по ее тихому урчанию
и содроганиям, потрясающим все ее тело». Тогда
молодой человек, от восторга уже будучи «на грани
безумия, во власти крайнего, но не отнимающего
прозорливости возбуждения», решает, что преамбула
длилась достаточно, пора сделать новый шаг к сбли-
жению, перейти к стадии более продвинутого флир-
та. И вот его ладонь очень осторожно проскользнула
к ее «аппетитной правой груди», чтобы «постепенно
накрыть» ее. Но Лесли в тот же миг твердо, реши-
тельно убрала его руку, это был жест самозащиты,
явственно говорящий: «Даже не думай!» Для Стинго,
перевозбужденного столь недвусмысленными аванса-
291
ми девушки, этот жест необъясним, «ошеломляющ».
Итак, он тотчас же возобновляет попытку и «накры-
вает второй холмик». Но еврейская принцесса, по
виду оскорбившись, снова отражает атаку «резким
оборонительным жестом руки, словно шлагбаумом,
закрывающим доступ на этот уровень. «Прохода нет!»
Уму непостижимо...» Молодой человек сбит с толку,
все это не укладывается у него в голове настолько,
что он цепляется за утешительную догадку: Лесли
не желает допускать даже малейшей интимности в
такси. Она стоит на страже своего достоинства. «Черт
возьми, что может быть естественней? В такси она
дама, в постели — шлюха». Проникнувшись этим
соображением, он соглашается умерить свои притя-
зания, пока такси не подкатит к нужному подъезду, и
позволяет вовлечь себя в «новую игру языка, роющего
абиринты».
Но его ждет катастрофа! То, что происходит в доме
Лесли, для него — крушение, сногсшибательный,
мрачный, ужасающий провал. Молодые люди вдвоем
падают на канапе прямо напротив полотна Дега, про-
ходит два часа, а Стинго все не удается продвинуться
дальше, чем в такси. Тщась сломить сопротивление
Лесли, он пускает в ход все испытанные маневры, но
тут «ничего не добьешься. Исключение составляют
лишь полость рта, которую она готова ему открывать,
и этот невероятный по своей активности язык, что
до прочего, она все равно что закована в броню, она
от шеи до пят в доспехах». Если эта девушка — новое
воплощение античной богини, то не Венеры, всплыв-
шей из морской пены, а скорее Минервы, что вышла
из головы Юпитера в полном боевом снаряжении и
готова начать с ним войну! Как грозный противник,
девушка отражает все поползновения осаждающей
стороны, будь то атака на ее бюст, бедра или то, что
промеж них. Она — неприступная цитадель, подобно
девственницам дней былых.
292
Тогда Стинго, который вскоре выбился из сил в этой
«довольно яростной рукопашной» и «без пяти минут
помешался», рискует пойти ва-банк. Он берет руку
Лесли и потихоньку просовывает ее к себе за ширин-
ку... На этот демарш Лесли реагирует настолько резко и
возмущенно, что его последние иллюзии рассеиваются.
Сообразив, что она держит в ладони, девушка «сдав-
ленно вскрикивает» и вскакивает с канапе, как если бы
у нее под задницей разожгли костер»...
Какое разочарование! Охваченный черной яростью,
взбешенный тем, что стал жертвой такого «грубо-
го обмана», молодой человек жаждет лишь одного —
«отдубасить эту шлюху», схватить бесценного Дега,
висящего у них над головой, и дать ей этим полот-
ном по башке, чтоб прорвалось — сделать ей из него
ошейник». Со своей ушибленной плотью и раненой
гордостью он чувствует, что готов продолжить хлесткую
«маленькую войну полов» и жестоко отомстить этой
вооруженной девственнице.
Но противница срывает его наступление, пустив
в ход новое, еще более сокрушительное женское ору-
жие — слезы. Разразившись рыданиями, «захныкав,
как малое дитя», она тотчас остудила гнев молодого
человека. Стинго, правда, не преминул высказать ей
«множество жалоб, сетований и упреков», но ему оста-
валось только смягчиться, не монстр же он в самом
деле! Тронутый видом этой девочки, задыхающейся от
слез и шмыгающей носом, он даже протянул ей «кли-
некс». Его злость уступила место какому-то отупению,
вялой фаталистической невозмутимости. Он чувствует
себя еще более разбитым оттого, что вскоре для него
начинается новая пытка, ему навязывают роль наперс-
ника: Лесли, осушив слезы, принимается допекать его
длинными туманными самооправданиями. Она пуска-
ется в описание «унылой одиссеи своего психоанали-
за», обрушивая на молодого человека «водопад» дове-
рительных излияний.
293
Если ее поведение может показаться нелепым,
втолковывает флиртунья измочаленному многочасовой
тягомотиной Стинго, это не потому, что она чудовище,
а потому, что ее самое замучили монстры. Особенно ее
мать, под лакированным слоем цивилизованности она
настоящая «людоедка, которая непрестанно душила ее
жизнь своими злобными выходками и репрессиями
с того дня (Лесли было три года), когда застала ее в
момент мастурбации и с тех пор долгие месяцы застав-
ляла ее держать руки поверх одеяла с наложенными
на них медицинскими шинами из соображений про-
филактики онанизма». Чтобы преодолеть травматиче-
ские последствия такого обращения и фригидность,
которую оно не преминуло повлечь за собой, девушке
пришлось консультироваться со специалистами, пере-
нести множество лечебных процедур. Для нее большой
прогресс — достигнуть того, что она называет «уровнем
вокализации», то есть способностью «все выводить в
слова». По крайней мере, именно это ей бодро твердит
ее психоаналитик, последователь Райха, убежденный,
что «репрессивность общества прямо пропорциональна
суровости, с какой оно подавляет любое упоминание о
сексе в речи». -
В общем, как под конец доходит до Стинго, на
этом этапе психоанализа Лесли все еще девственна. И
к тому же «очень больна», испорченна, она чокнутая.
Потому что способна распространяться о траханье на
словах, но «все еще не может перейти к делу». Она в
прямом и переносном смысле «абсолютная язычница».
«Вся ее сексуальная жизнь сосредоточена в ее языке».
Молодой человек целый вечер проводит в одержимых
заботах о своем раздутом пенисе, жестком и болез-
ненном, а между тем девушка, по-видимому, начисто
лишена всего, что ассоциируется с «треугольником
Венеры». Ее половой орган — рот, он ужасает тем
сильнее, что андрогинный, одновременно мужской и
женский. Мужской, когда Лесли ведет свои зажига-
294
тельные речи и не жалеет похабных слов, присваивая
таким образом выражения мужского арго. Да и потому,
что этот язык — «орган гиперактивный», идущий на
приступ «замка» Стинго. Но это и женский орган, ведь
ее рот, обрамленный парой прекрасных губ, способен
также превращаться в «раскрытую полость», влажную
и скользкую...
Что до ее болезни, молодой писатель вследствие
этой полной ужасов ночи и сам заболевает. Возвратясь
домой, он внезапно сваливается с прескверным грип-
пом, осложненным глубокой душевной депрессией,
из-за чего приходится трое суток пролежать в постели.
Да еще подхватывает «острое воспаление языка трав-
матического происхождения»: от «бактерий, вирусов и
прочих токсичных тварей», которых нахватался «за пять
или шесть часов слюнного обмена» с Лесли. Итак, за
отсутствием риска подхватить сифилис молодой лите-
ратор занедужил тем органом, каким «грешил» — от
поцелуя, служившего эрзацем полноценной плотской
связи.
От полудевы к полуэмансипе
Флирт как род болезни, извращенность «поджига-
тельницы», бесстыдный обман, любовный конфликт
и «маленькая война полов» — в этом эпизоде «Выбора
Софи» затронуты все темы, полстолетия назад откры-
тые моралистами «прекрасной эпохи». Подобно им,
Уильям Стайрон считает флирт нездоровой, жестокой и
противоестественной забавой. Намеченные им портре-
ты девушек его поколения и в особенности Лесли своей
очернительской тенденцией напоминают те манихей-
ские карикатуры, на которые вдохновляли писателей
того времени пресловутые полудевы.
Следует ли нам на этом основании сделать вывод,
что, хотя флирт эволюционировал, коллективные пред-
ставления о нем не слишком изменились? Нет, ибо
295
точка зрения Уильяма Стайрона, хоть и похожа на
соображения моралистов конца века, по сути диаме-
трально противоположна.
Благонамеренные литераторы «прекрасной эпохи»
осуждали девичий флирт, конечно, и за то же, что возму-
щает Стинго: им не по душе, что женщины возбуждают
в мужчинах желание, чтобы затем ускользнуть из их объ-
ятий. Но вспомним: главным источником их негодова-
ния являлась приверженность к устарелому идеалу жен-
ственности, повернутость в прошлое. Преисполненные
христианских принципов, они питали глубокое презре-
ние к плоти, к сексуальности. Они упрекали девиц в
том, что те, флиртуя, теряют свою чистоту, проявляют
наклонность к беспутству, то есть, одним словом, ста-
новятся не более чем полудевами. Моралистов и буду-
щих мужей пугало, что флиртуньи не прячут свою игру,
что выдают себя за невинных девственниц, а сами уже
успели познать любовное волнение, трепет мимолетных
касаний, чувственное удовольствие. Что до Стинго, это
персонаж совсем иного рода, он сформировался, когда
менталитет «прекрасной эпохи» сменили годы сексуаль-
ного просвещения, его образ мысли эволюционировал.
Он отнюдь не лелеет мечту взять в жены «беленькую
гусыню», девственную духом и телом, которую он смо-
жет сформировать по своему вкусу, как Бог — свое тво-
рение. Это вполне современный молодой человек, не
питающий ничего, кроме презрения, ко всяким «хри-
стианским глупостям», дожившим до второго послево-
енного периода, и в особенности к браку, который он
считает нелепым «маскарадом». То, о чем он мечтает, —
это возможность «распутничать» по-язычески вольно и с
аппетитом, он за «оргазм без помех» — то же, чего двад-
цать лет спустя в мае 1968-го потребуют французские
студенты. Стало быть, во флиртуньях Стинго удручает
не то, что они позволяют мужчинам слишком многое, а
скорее то, что позволяют не все. И страдания его вызва-
ны не тем, что они девы лишь наполовину, а половин-
296
чатостью их свободы, мешающей им из стадии флирта
шагнуть дальше. И что они лгут, выдавая себя не за более
чистых, но за более искушенных женщин, чем они есть
на самом деле.
Иисус или Фрейд?
Но сколь бы он ни был раздосадован, Стинго не пуска-
ется в обличения «поджигательниц», заставивших его
столько выстрадать. В этом второе важное отличие
Уильяма Стайрона от романистов «прекрасной эпохи».
Американский писатель в отличие от Марселя Прево и
иже с ним не превращает своих персонажей-флиртуний
в пособниц сатаны, сеятельниц раздора, ответственных
за все зло мира, не уподобляет их ни Еве, ни Пандоре.
Образы ангелов и демонов, структурообразующие в
литературе «прекрасной эпохи», у американского писа-
теля затушеваны, стерты. Конечно, флиртуньи в его
романе фигурируют как «стервы», «чертовы маленькие
кокетки», но здесь, если воспользоваться выражением
Баб, речь идет о «простодушных стервах», не сознаю-
щих зла, которое они причиняют парням. Романист
настойчиво дает понять, что даже Лесли, самая из
них нездоровая натура, в некотором смысле столь же
невинна, сколь виновна, она и жертва, и палач.
Уильям Стайрон подчеркивает: хотя ее образ дей-
ствий чудовищен, причина в том, что она, подобно всем
девушкам ее поколения, попала в тиски между двумя
противоречащими друг другу моральными доктринами.
Вот она и пытается пройти по ненадежному, «шаткому
перекидному мостку между пуританизмом наших пред-
ков и воцарившимся в сознании масс культом порно-
графии», ибо и то и другое свойственно сороковым
годам. Эта еврейская принцесса несет на себе глубоко
оттиснутую печать морального ригоризма своей мате-
ри, ее отвращения к телу и сексу. Но вместе с тем она
погружена в послевоенную атмосферу, ассоциирует
297
себя с кинозвездами, с секс-бомбами, которые демон-
стрируются повсюду — на журнальных страницах, на
экране. Эти два образа себя самой — девственница,
закованная в броню, и «похотливая playgirl» — никак
не совмещаются, вот Лесли и флиртует с шизофренией.
Именно надежда выбраться из этого тупика, разрешить
абсурдное противоречие побуждает ее, как многих
богатых и образованных белых американок, прибегнуть
к психоанализу.
Психоанализ? Тут уместно вспомнить, что привер-
женность к нему возникла у американцев уже давно.
Они увлекаются им начиная с 1910 года, эта новая
наука о душе привела их в восторг куда раньше, чем
ею заинтересовались европейцы. Как подчеркивает
американский социолог, дело здесь, несомненно, в
том, что «для этой нации иммигрантов психоанализ,
обращенный к истории индивида, отчасти восполняет
отсутствие коллективного прошлого». По убеждению
историка Элизабет Рудинеско, столь же бесспорно, что
этот народ, изначально желавший построить новый
лучший мир, тотчас усмотрел в психоанализе возмож-
ность «терапии счастья».
В 1947 году, к которому Уильям Стайрон относит
действие «Выбора Софи», престиж и влияние этой
новой религии еще более возросли. Ведь многие гер-
манские и австрийские психоаналитики, гонимые
нацистским режимом, нашли убежище в Соединенных
Штатах. Там, как и в других странах, эти еврейские
интеллектуалы, ускользнувшие от Холокоста, полу-
чают великолепную возможность взять реванш над
Гитлером, в свой черед продемонстрировав новый
Weltanschauung — взгляд на мир и человека, унасле-
дованный ими от Фрейда. Прославленный основопо-
ложник психоанализа, сей «новый мессия душевной
жизни», скончался от рака в Лондоне в 1936 году. Но
после войны на смену ему приходят, возникая тут и
там, его достойные соперники и эпигоны, которые
298
распространяют его революционные теории, транс-
формируя их каждый по-своему. Подобно гумани-
стам эпохи Возрождения, все эти психоаналитики —
Зигмунд Фрейд, Карл Юнг, Альфред Адлер, Бруно
Беттельгейм...- имеют одну общую цель: сосредо-
точить внимание человека на человеке. Показать,
что движущая сила всего происходящего исходит не
извне, а изнутри. Что за ниточки дергают не Бог или
дьявол, а скорее Эрос и Танатос — наши импульсы
жизни и смерти. На предполагаемых этажах царства
Божия вместо ада, чистилища и рая они располагают,
не избежав при этом кое-каких совпадений, уров-
ни человеческого сознания — «оно», «я» и «сверх-я».
И главное, психо-аналитики показывают, что тело
и сексуальность сами по себе отнюдь не заслужива-
ют пренебрежения. Что, напротив, систематическое
ожесточенное подавление сексуальности порождает
неврозы, извращения и чувство вины. В плане морали
роль освободителя особенно последовательно игра-
ет фрейдомарксист Вильгельм Райх, тот самый, на
которого ссылается Лесли. Ибо он, как последова-
тель Зигмунда Фрейда и предшественник Герберта
Маркузе, настойчиво подчеркивает травматические
последствия сексуальных запретов, налагаемых в
отрочестве. Он беспрерывно проповедует свободный
расцвет индивидуальности, создание не подавляюще-
го, а гедонистического социума.
Способствовала ли эта проповедь эмансипации?
Возможно. Но еще, как по ходу своего повествования
дает понять Уильям Стайрон, надо, чтобы все эти идеи
Фрейда или Райха не были извращены алчными и бес-
пардонными шарлатанами вроде того, каким, по всей
видимости, является психоаналитик Лесли. Наглость
этого жулика, похоже, не знает предела. Не ограни-
чившись тем, что вывел свою юную пациентку на этот
кошмарный «уровень вокализации», он еще предлага-
ет, как выяснил Стинго, подвергнуть ее «оргональной
299
терапии» (тут используется термин В. Райха «оргон»:
космическая энергия, которую можно аккумулировать
на земле, в частности, с помощью устройства, напоми-
нающего деревянный ящик). То есть девушка, запертая
в нечто вроде ящика — так сказать, заколоченная в
гроб, — должна терпеливо впитывать «волны энергии,
испускаемой эфиром, каковые, быть может, поспо-
собствуют ей набраться сил для того, чтобы перейти
на следующий уровень»... У Лесли, угодившей в лапы
такого доктора, заинтересованного в деньгах паци-
ентки куда больше, чем в ее душевном здоровье, не
остается никаких шансов расцвести. Только и поль-
зы, что все ее проблемы, неосознанные, запрятанные
в глубину, всплывают на поверхность и осознаются,
отнюдь не получая при этом разрешения. В некотором
смысле они даже утяжеляются. Девушка без умолку
долдонит о сексуальности: психоанализ — искусство
исцеления словом — предоставил ей такую возмож-
ность. Но хотя у Лесли секс «из головы не выходит»,
а из ее уст в изобилии выходят похабные речи, тело ее
остается по-прежнему заковано в броню запретов. Ее
психоанализ — не более чем обманчивая видимость,
под этим тонким слоем обнаруживаются запрятанные
поглубже нетронутые слои, заложенные ее ригористи-
ческим воспитанием. «Водопад» абстрактных ученых
слов, который девушка обрушивает на Стинго во время
своей исповеди, ссылки на Райха, Юнга, Адлера, раз-
говоры о «сублимации, гештальте, фиксации, урино-
анальной дисциплине» — все это не более чем жалкая
попытка спрятаться от секса. Ее болезненный сло-
весный понос — только переряженная в слова форма
пуританского молчания. Благодаря этой болтовне
Лесли самовыражается и в то же время защищает-
ся, еще крепче замуровывая желания своего тела, его
сексуальность.
Стинго все это прекрасно понимает. Между тем
как девушка продолжает свои откровения, ему остается
300
лишь «горько размышлять о том, какая это ирония:
осознать, что если, будучи жертвой плутовских уловок
тех маленьких гарпий из Виргинии», одурманенных
протестантизмом, он чувствовал, «что предательство
исходит прежде всего от Иисуса Христа», то теперь,
попав в руки к Лесли, он ощущает, что «жестоко оду-
рачен знаменитым доктором Фрейдом».
Эти два столь прославленных еврея, эти мессии духа,
согласно настойчиво высказанному в финале мнению
Уильяма Стайрона, в сороковые годы были свалены
вверх тормашками в одну кучу. Столкновение вышло
столь грубым, что порождения его, как свойственно
чадам противоестественного союза, оказались чудо-
вищами. «В том, что воплощением этой эпохи стала
Маленькая Мисс Поджигательница, никто не виноват,
повинна разве что сама история», — полагает рома-
нист. И однако это — «один из величайших разломов
тех лет». Ибо его следствием стала «беспрецедентная
по своей напряженности, давящая атмосфера в отно-
шениях полов. Для бравых желторотых вояк это была
жестокая эпоха, особенно пока они оставались моло-
дыми и бедными».
«Холодная война» и зажигательное белье
То, что сложилось к концу сороковых, добавляет рома-
нист, разумеется, остается правдой и для пятидесятых
годов. Сам Уильям Стайрон этого десятилетия не опи-
сывает. Но он уверен, что многие «выжившие после
пятидесятых» не преминули передать в наследство
потомству свои «смутные злобные воспоминания».
Скольким юным американцам пришлось тогда испить
до дна чашу этой неудобоваримой смеси пуританиз-
ма и модерновой раскованности, которой с такими
мучениями нахлебался Стинго! Этот коктейль даже
стал в известном смысле еще более взрывоопасным,
301
чему способствовали «холодная война», угроза ядер-
ной смерти.
Противостояние между СССР и Соединенными
Штатами, сперва зачаточное, подспудное, потом и
откровенное, не замедлило возникнуть, начиная с 1946
года оно порождало условия, и впрямь довольно пара-
доксальные. Как всегда в ситуации опасности, жажда
жить и наслаждаться обостряется, овладевает людь-
ми более властно. Но в то же время воцаряется страх,
склоняющий скорее к традиционным ценностям.
Согласно данным Института Гэллапа, между 1950-м
и 1954 гг., в разгаре маккартистского психоза, объем
продаж Библий ежегодно возрастал на 140%, в среднем
за каждый год распродавалось 10 миллионов экзем-
пляров Священного Писания. Религия, как известно,
всегда играла основополагающую роль в Соединенных
Штатах, а когда всю Америку охватывают ужас перед
красной опасностью и взаимная подозрительность,
объявлять себя атеистом подавно не приходится. Юный
Стинго, вздумай он в те годы разоблачать «христиан-
ские глупости», на которые ссылаются флиртуньи, и
бранить «жуткие условности и ханжество», которыми
они прикрываются, его наверняка сочли бы «тайным
коммунистом».
В 1953 году после победы на выборах генера-
ла Эйзенхауэра, совпавшей с окончанием корейской
войны и смертью Сталина, американское общество
приходит в себя. Однако пока оно дремлет, увязая в
вялом консерватизме, как выразился историк Андре
Каспи, в «блаженном конформизме», то есть нравы
большинства пребывают в состоянии, мало способ-
ствующем революционным переменам. Консюмеризм
становится союзником пуританизма. Этика, ориен-
тированная на работу, общественное преуспеяние и
продолжение рода, торжествует как никогда. Место
сексуальности, как полагается считать, в супружеской
спальне, а место женщины соответственно у очага,
302
среди холодильников, пылесосов и прочих бытовых
приборов. Вырабатывается, как отмечает тот же Андре
Каспи, «настоящая семейная культура», в которой
центральное место занимает «роль матери, настоящей
американской «мом», внимательной и обходительной,
наделенной тиранической властью, ее возносят на
пьедестал, но не признают за нею тех же прав, что у
мужчины. Женская периодическая печать без устали
восхваляет материнство. Неисчислимые книги и теле-
визионные сериалы, перебиваемые рекламой, напира-
ют на «услады семейной жизни и подчеркивают важ-
ную роль домохозяйки, которая уверенно ведет свой
дом, чтит верховную власть, равно как и власть отца
семейства, зачастую отсутствующего». Таким образом,
женщина «комильфо» должна хранить себя для мужа
и очага. В девичестве осмелиться выйти за пределы
флирта, до брака потерять невинность — это все еще
считается непозволительным.
Однако кино, журналы вроде «Плейбоя» и даже
искусство продолжают способствовать нарастанию эро-
тического напряжения — вспомним Энди Уорхола, в
1962 году прославлявшего растиражированные губы и
лицо Мэрилин. Они распространяют другой идеал жен-
щины — сочно плотской, опасной, чувственной и, само
собой, непостоянной. Голливудская цензура ослабевает,
и Америка, давно очарованная экранными поцелуями,
позволяет себе упиваться головокружительными деколь-
те, осиными талиями и многообещающими бедрами
своих звезд. Американское кино времен «холодной
войны» увлечено зажигательным нижним бельем: поя-
ском, подвязками и вспученным бюстгальтером Авы
Гарднер, Джейн Рассел, Риты Хейворт и Элизабет
Тейлор. В фильмах все чаще мелькает даже нечто вроде
половинчатого стриптиза — пляжные сцены, картины
купания. Томный поцелуй, каким Кларк Гейбл награж-
дает Вивьен Ли в «Унесенных ветром» (1939), все еще
возбуждает фантазии. Но вся Америка грезит еще и о
303
Мэрилин, «влажной вамп с Ниагары, голой под своим
красным платьем», и о легендарном объятии Берта
Ланкастера и Деборы Керр в «Отныне и во веки веков»
(1953), где любовники лежат на пляже в Гонолулу, волны
прибоя накатываются на их тела, меж тем как прибреж-
ные скалы обрызгивают клочья пены...
Новые обличья протеста
Итак, у Америки два лица, противоречие между ними
вопиюще, для молодежи оно нестерпимо, удушли-
во. Но осознание дискомфорта, который ее тяготит,
пока только зарождается. Юношество еще не под-
вергает сомнению установленный порядок. Однако
семена возмущения, которое его опрокинет, посея-
ны. Подростки уже узнают себя в Джеймсе Дине —
этаком падшем ангеле среди низкого, лицемерного
мира взрослых в «Бунтовщике без идеала» (1955) и
в Марлоне Брандо, скрывающем нежное сердце под
маской грубияна, в черной куртке мчащемся куда-то
на мотоцикле «Харлей Дэвидсон» в фильме «Дикарь»
(1953). Уже и другая звезда взошла: «Элвис-Пелвис»
(от pelvis: по английски — «зад»; прозвище было дано
за характерное покачивание бедрами юного Пресли)
изобрел рок-н-ролл, искусство «качаться и баланси-
ровать», но на американском сленге это еще и значит
«заниматься любовью». В жизни он славный малый,
заявляющий, что любит свою мать, Бога и родину,
коллекционирует плюшевых мишек и никогда не при-
касается к «чертову пиву». Но на концерте этот певец
превращается в воплощение звериной чувственности.
Его знаменитая манера поигрывать бедрами и держать
микрофон, склоняясь к нему так, будто хочет поцело-
вать, сжимать его и заставлять качаться сперва легонь-
ко, потом резко — все это вызывает в зале коллектив-
ную истерику. Разумеется, благомыслящая публика
шокирована, его обвиняют в развращении молодежи.
304
«Да, этот милый юноша с невинной миной портит
наших детей, подстрекает к преступлениям, делает
из наших дочерей шлюх, превращает благоразумных
молодых людей в одичавших скотов, плюющих нам в
лицо. Это грех, это позор, это деяния непристойные и
в полной мере антиамериканские», — утверждает один
тогдашний телеобозреватель.
Такими же скандальными, наглыми и «антиаме-
риканскими» объявляют первых поэтов-битников —
Джека Керуака, Аллена Гинзберга, Нила Кэссиди и
Бэрроуза. Ведь они уже напрямую опровергают все
ценности американской глубинки. Они измышляют и
создают путем экспериментов настоящую «контркуль-
туру». Своим творчеством и самой своей синкопиро-
ванной жизнью с ее кипучими любовными историями
они прославляют бродяжничество (знаменитый роман
Джека Керуака, написанный в 1951 году, а напечатан-
ный в 1957-м, так и называется «На дороге»), отказ от
преуспеяния, буддийскую одухотворенность, разнуз-
данность чувств и, само собой, сексуальную свободу.
Они задают Америке новый такт, новый ритм сердца.
1950-1965: СТРУНА ГОТОВА ЛОПНУТЬ
Французское общество, начиная с пятидесятых
годов, ощущает те же противоречия. Подобно всей
Западной Европе, именуемой «Свободным миром»
и «Славной тридцаткой», оно с легким запоздани-
ем так или сяк переживает примерно ту же эволю-
цию, что Америка. Как с точки зрения социально-
политической, так и в сфере нравов — а стало быть,
и в области флирта — Франция испытывает судороги,
связанные с кризисом роста. Внутренние напряжения
сильны как никогда, общественное здание трескается
под их напором. Это еще не осмысляется, но назре-
вает бунт, «революция»...
305
Между страхом и желанием
Франция так же, как Америка, вовлечена в «холод-
ную войну», да сверх того переживает конфликты,
связанные с деколонизацией, что само по себе чре-
вато противоречиями. Как всегда бывает в смутные
времена, напряженная атмосфера способствует раз-
жиганию страстей, яростной жажды жизни. Как заме-
чает Марсель Карне в 1958 году в связи со своим
фильмом «Обманщики», в глазах части юношества
из среды буржуазии угроза атомной бомбы отменяет
всякую мораль и даже любые умозрительные построе-
ния относительно будущего. Философия типа «лови
момент», окрашенная цинизмом разочарования, в
представлении некоторых выглядит умением жить,
единственно отвечающим нынешнему времени, когда
все так непрочно, так абсурдно. Поскольку — режис-
серу из Сен-Жермен-де-Пре это ясно — конец света
безусловно близок, надо времени не терять: напивать-
ся допьяна, танцевать на бурных вечеринках, распут-
ничать, играть и жить, рискуя. Именно это и делают с
более или менее аффектированной беспечностью все
персонажи «Обманщиков».
Но речь следует вести не только об этой «испорчен-
ной» молодежи, которую Марсель Карне изобразил в
фильме, до сей поры остающемся легендой. Как могут
самые «приличные» девушки не соблазняться престу-
пить границы дозволенного, не отдаваться до брака
своим женихам или дружкам, когда те отправляются
сражаться в Индокитай, потом в Алжир, куда Франция
будет посылать свой контингент?
И в то же время, как ни парадоксально, «холодная
война» способствует усилению в обществе консерва-
тивных тенденций. Она подмораживает обстановку
наперекор требованиям молодежи, жаждущей сексуаль -
ной свободы. Первенство отдается проблемам войны и
политики, которые между 1947 и 1962 годом непрестан-
306
но усложняются. Начиная с 1950 года, с начала войны
в Корее, французские войска застревают в Индокитае,
между тем как атмосфера в метрополии накаляется по
причине частых трений между правительством и парти-
ей коммунистов. Вместе с большей частью государств
Западной Европы встав на сторону Америки, Франция
не преследует своих «красных» граждан, отличаясь в
этом от Соединенных Штатов. Но от этого противо-
стояние властей страны и ее коммунистической пар-
тии становится только более резким и откровенным.
В мае 1952-го «холодная война» даже грозит обернуть-
ся войной гражданской, уж очень агрессивную мани-
фестацию против войны в Корее, атомного оружия и
генерала Риджуэя удается организовать коммунистам.
Воинствующие активисты с криками «Американцы,
убирайтесь домой!» теснят воинские соединения, моло-
тят их дубинками, рукоятками мотыг, листами железа,
забрасывают камнями.
В этом бурном эпизоде французской истории всего
любопытнее, что консерваторы и коммунисты, будучи
ожесточенными противниками в политике, в области
морали выступают как союзники. Ведь в рядах компар-
тии Франции, равно как и в Москве, царит моральный
консерватизм, чтобы не сказать специфическая разно-
видность пуританизма. Однако в двадцатые годы, когда
Виктор Маргерит писал «Холостячку», Страна Советов
воплощала собой не только политическую революци-
онность, но и радикальное обновление модели обще-
ства. В представлении Маркса и особенно Александры
Коллонтай, пропагандистки феминизма, известной
своим ораторским талантом, новый советский режим
призван взорвать устаревшие моральные рамки, стес-
няющие взаимоотношения полов. Учреждалось равен-
ство полов, допускались и развод, и свободный, бес-
платный аборт. Увы! К пятидесятым годам становится
очевидно, что советская революция не смогла выпол-
нить свои обещания ни по части феминизма, ни в отно-
307
шении революционного обновления нравов общества.
В этой сфере, равно как во многих других областях,
реальность, а главное, традиция взяли верх над идеа-
лом. Надобность восполнить численность населения
страны, обескровленной Гражданской войной, и моби-
лизовать все ресурсы во имя скорейшего «построения
социализма» — все это отодвигало феминистские про-
блемы на второй план. В «осажденной крепости», какой
стал СССР, любовь и секс вскоре стали представляться
большинству революционеров вопросами побочными
или «мелкобуржуазными». Законы подверглись пере-
смотру. Как подчеркивает Симона де Бовуар («Второй
пол»), в СССР начиная с 1936 года устанавливаются
«самые строгие моральные запреты в отношении секса.
Аборт запрещен, развод чуть ли не упразднен, супруже-
ская измена подвергается общественному осуждению».
Что до психоанализа, который начал было распростра-
няться, его постепенно придушили.
Это ужесточение моральных норм передалось ком-
партии Франции, которая долгое время служила «рупо-
ром своего хозяина», полностью подчинившись СССР.
Доминик Дезанти, в период между двух войн завзятая
флиртунья, после войны — «сталинистка» и сотрудница
«Юманите» вплоть до разрыва, наступившего в 1956-м,
прекрасно помнит все это. Она поныне не забыла спла-
ва тоталитаризма и пуританизма, воцарившихся в ком-
партии Франции в пятидесятые годы, той диковинной
смеси, что возникла в ту пору от сближения Иисуса
Христа уже не с Фрейдом, а со Сталиным. Сколько бы
Маркс ни говорил, что «религия — опиум народа», но
разве коммунизм при Сталине не превратился в новую
идеологию, новый культ, пуританский, лицемерный и
всевластный? Личная жизнь активистов, вспоминает
Доминик Дезанти, подвергалась такому же контролю,
как их политическая деятельность. «Было очень труд-
но ускользнуть от надзора полиции партии, не всегда
невидимой, избежать ее слежки за всеми любовными
308
и даже дружескими привязанностями: рьяные активи-
сты повсеместно строчили на своих товарищей доно-
сы». Все становилось известным, подвергалось строгой
критике с точки зрения партийной морали. «Многим
товарищам» был «предъявлен ультиматум», вынуждаю-
щий сделать выбор между своей супругой или подру-
гой и некоей связью, которая стала слишком известна.
Ей-то самой «повезло»: «“они” точно знали», что у нее
с Жан-Туссеном Дезанти заключен «сартровский дого-
вор», не соответствующий ортодоксально сталинист-
ским понятиям, и все же «никогда не вмешивались».
Тем не менее Доминик Дезанти приходилось вести
себя весьма обдуманно. Как все активисты и особен-
но активистки партии, она осуществляла самоцензуру,
которая распространялась «на малейшие подробности».
Так, будучи с отроческих лет курильщицей, она никог-
да не раскуривала свой «Голуаз» на трибунах конгрес-
сов и конференций. Для всех выступлений выбирала
скромный наряд, хотя «брюки себе все же позволяла».
О том, чтобы показаться в прямом или переносном
смысле флиртуньей, «поджигательницей», она, как
член французской компартии, и помыслить не могла.
«Красный поцелуй»: пуританизм по-советски
Тот же жесткий контроль практиковался в рядах Ком-
мунистической молодежи Франции, это очень хорошо
иллюстрирует фильм Веры Бельмон «Красный поце-
луй» (1985). Его героиня Надя (Шарлотта Валандре),
пятнадцатилетняя дочь польских иммигрантов, уже
ничего общего не имеет с «беленькой гусыней». Эта
красная активистка, напротив, исполнена задора,
надежд, падка на радости жизни, хотя, впрочем, и наи-
вна. Она не ограничивается флиртом подобно своей
младшей сестре, которая иногда просит Надю сде-
лать ей засос на шее: хочет заставить своего дружка
поревновать. Героине фильма незачем также, отправ-
309
ляясь на свидания с парнями, надевать две пары
узких брюк сразу, как делает предосторожности ради
одна из ее подруг... Нет, что до Нади, она коллек-
ционирует любовников — сперва это «шпанята» из ее
квартала 11-го округа, потом — один кадр из рядов
Коммунистической молодежи, здоровущий верзила
незавидной наружности.
Надя, однако, не выставляет напоказ свои чувства
и сексуальную жизнь, поскольку знает: ее поведения
не одобрят. Собственный отец уже считает ее шлюхой,
а одна из подружек, Жаклин, ссорится с ней из-за
того, что иногда она носит нейлоновые чулки, символ
Америки, и гуляет со многими парнями.
Жизнь девушки усложняется еще больше, когда во
время пресловутой майской манифестации 1952 года
против генерала Риджуэя она встречает Стефана, фото-
графа из «Пари-Матч» (его играет Ламберт Уилсон).
Он, разочарованный, циничный, без колебаний позво-
ляет фараонам отдубасить девушку в тупике, где они
ее настигли, чтобы потом нащелкать с нее, облеплен-
ной грязью и окровавленной, кадров для своей газеты.
Несмотря на все это, между ними вспыхивает любовь
с первого взгляда. Немного пофлиртовав, молодые
люди становятся любовниками. Стефан, заявляющий,
что не верит ни во что, «ни в Бога, ни в Сталина», про-
никается верой «в нее», «в себя», «в любовь». Что до
Нади, прежде отвергавшей всякую «смешную чушь»,
будь то кока-кола, эта «отрава», или сигареты «Лаки
страйк», она американизируется и обуржуазивается.
Самой себе наперекор девушка проникается обожани-
ем к Скарлетт О’Хара, чью фотографию в исполнении
Вивьен Ли прикалывает над своей кроватью рядом с
изображением Сталина, ее восхищает Рита Хейворт в
фильме «Гильда», и она наконец дает волю кокетству.
Отныне эта «экс-пассионария в носочках» стремится
наряжаться и краситься, как кинозвезды, превратить-
ся в женщину-вамп. Однажды в отеле на морском
310
берегу, куда они закатились со Стефаном, ей при-
ходит фантазия вырядиться Ритой Хейворт. Покуда
ее любовник на пляже фотографирует манекенщиц,
демонстрирующих моды, она напяливает черное пла-
тье в обтяжку, подобранные к нему длинные перчат-
ки и соблазнительные нейлоновые чулки. На шею —
жемчужное ожерелье, на плечи набрасывает пышное
боа. Когда Стефан возвращается в номер, он «обстре-
ливает» ее из фотоаппарата... и немедля опрокидывает
на кровать.
Однако идиллия продолжается недолго. Молодых
людей настигают условности того времени. Если флирт
для девушки из народной среды еще позволителен, то
о плотской любви этого никак не скажешь. Особенно
в компартии, где к распрям из области чувств легко
подмешиваются политические проблемы и проще
простого, ссылаясь на общее дело, найти повод для
удовлетворения личных интересов. Получивший
отставку любовник Нади, тот самый кадр из рядов
Коммунистической молодежи Франции, пускает в
ход лицемерный финт, чтобы донести на нее. «Разве
девушка из наших товарищей, которая встречается с
мужчиной из правых, не представляет опасности для
всей коммунистической молодежи?» — вопрошает он
на собрании, выдержав предварительно эффектную
паузу. Тотчас вспыхивает дискуссия, и вскоре почти
все активисты приходят к единому мнению на тот
предмет, что «быть коммунистом значит бороться за
достоинство женщин». Так вот, Надя, по их мнению,
глумится и над этим достоинством, и над партией,
«афишируя свою любовную связь с реакционером». И
пусть нам не возражают, со страстной убежденностью
заявляет одна из молодых активисток, что это касается,
только самой Нади, это, дескать, «ее личное дело».
Ведь каждому понятно, «что личной жизни у молодой
коммунистки нет. Она в первую очередь принадлежит
организации».
311
Итак, активисты предлагают Наде быть самокри-
тичной, исправиться — к примеру, не встречаться с
этим парнем в течение полугода. Девушка, разумеется,
отказывается. В порядке вызова она даже приступает
к стриптизу прямо на столе перед всем собранием...
Санкции не замедлили последовать. Ее тотчас исклю-
чают из рядов Коммунистической молодежи как недо-
стойную, порочную особу.
Что до Стефана, его ждет еще более суровая рас-
плата: на любовника Нади доносит полиции ее же соб-
ственный отец. Разъяренный тем, что дочь сбежала
от него и вестей не подает, он отправляется в комис-
сариат. Там ему объясняют, что единственный спо-
соб вернуть ее домой — подать жалобу на совращение
малолетней. Что он и делает, хоть и не без колебаний.
С этого момента запускается в действие неумолимая
машина правосудия. Как бы ни рвалась Надя сама
пойти в полицию, защитить Стефана, журналист объ-
ясняет ей, что ее свидетельство в глазах закона не имеет
никакого веса. Ведь она несовершеннолетняя, а потому
ее сочтут «не отвечающей за себя», «действующей под
влиянием». Также бесполезно, добавляет Стефан, про-
сить отца, чтобы забрал свое заявление. Там, где дело
касается нравственности, такое невозможно. Что бы ни
случилось, жалобе уже дан ход.
Стало быть, за то, что он перешел границы флирта,
имея дело с пятнадцатилетней девушкой, журналист из
«Пари-Матч» подлежал тюремному заключению сро-
ком на три года, но он мог на крайний случай избежать
этого, завербовавшись добровольцем в Индокитай.
Такую альтернативу поставило перед ним правосудие,
бастион морального консерватизма. Стефан, более чем
когда-либо склонный к приключениям и жаждущий
свободы, выбрал второе решение. Итак, когда Надя в
последний раз встречается с ним в подвальчике Сен-
Жермен-де-Пре, на нем уже красный берет и пятни-
стый камуфляж парашютиста. Разумеется, их история
312
не кончена. Стефан увозит с собой фотографию своей
милой. Он обещает писать ей каждый день и вернуться.
Но неизвестно, уцелеет ли он в боях, что ведутся на
Индокитайском полуострове, переживет ли жестокий
разгром при Дьенбьенфу...
Алжир
В сюжете «Красного поцелуя» нет подобных уточ-
нений, однако также возможно, что Стефан, все же
возвратясь из Индокитая, через несколько месяцев
будет послан в Северную Африку воевать с тамош-
ними феллахами. Конференция, проведенная летом
1954 года в Женеве, положила конец военным действи-
ям Франции в Индокитае, но отнюдь не прекратила
всех конфликтов «холодной войны» и деколонизации.
Даже напротив. Разгром в Дьенбьенфу, выявив изо-
лированность Франции и действенность тотальной
войны против колонизатора, срабатывает в Алжире как
детонатор всех смут. Едва успев выбраться из трясины
Индокитая, Франция погружается в новый кошмар. На
страну опять наваливается тяжкий гнет, как политиче-
ский, так и моральный.
То, что творится в Алжире, — в полном смысле
слова «грязная война»: тем, кто отправляется туда,
профессиональным ли военным или юным женихам
и молодым мужьям, предстоит столкнуться с пытка-
ми, массовыми истреблениями, террористическими
актами. Вездесущая смерть, «потаенная и леденящая»,
ужас, ставший повседневностью, заставляют этих
мужчин утратить последние остатки невинного про-
стодушия. К тому же эта атмосфера разжигает сексу-
альные аппетиты. Желания обостряются тем сильнее,
что Алжир, этот солнечный край, предоставляет своим
первооткрывателям все виды самых кощунственных
искушений. Писал же Камю в 1939-м об алжирской
столице, что «здесь, пока молодость не прошла, муж-
313
чины могут найти для себя столько благ жизни, сколь-
ко позволит их красота». «В Алжире для того, кто
молод и полон сил, все служит приютом и поводом
для побед: бухта, солнце, игра плоских крыш, красных
и белых, уступами спускающихся к морю, цветы и
стадионы, девушки с юными ногами».
Филипп Лабро, проходивший воинскую службу
в Алжире с 1960 по 1962 год, наверняка не стал бы
опровергать это замечание: он и сам вспоминает эту
войну как «смесь повседневного кошмара и атмос-
феры вечных каникул». В «Непотушенном пожаре»
он рассказывает о том, что пережил сам, — историю
молодого парижского журналиста, которому пору-
чено работать в алжирском военном еженедельнике.
Взрывы пластиковых бомб грохотали каждый день,
вспоминает повествователь, убийства происходили
тут же, в двух шагах, смерть собирала свой урожай.
Ад стал обыденностью. А когда наступала весна,
наперекор всему этому «становилось дивно. Из пар-
ков распространялся аромат глициний, смешиваясь с
запахами гавани, выхлопами автомобилей и военных
грузовиков». Весенней порой и аромат соблазна тоже
веял повсюду, ведь «голоногие девушки с пляжными
сумочками под мышкой стекались к набережной, в
южную часть города». Летом побережье манило еще
сильнее, взаимное притяжение полов делало его осо-
бенно привлекательным. «Как только устанавлива-
лась по-настоящему хорошая погода, все девушки
устремлялись к морю, кто пешком, кто автостопом,
на автобусах и в легковушках, чтобы провести там
час, отведенный для обеда, а затем возвращались в
свои конторы, еще пахнущие солью, с чуть более
загорелыми лицами и сияющими глазами, с волоса-
ми, отброшенными назад простым взмахом гребня,
их груди почти просвечивали сквозь розовые блузки
или шафранно-желтые свитера». В полдень Алжиром
всегда овладевало оцепенение, это было что-то вроде
314
передышки, хрупкие мгновения, когда все замирает,
зато воображение получает свободу. «В этот час дня
все глупости и все соблазны этого города и этой стра-
ны воздействуют на вас с особенной силой, подобно
долго сдерживаемому желанию».
Однако все плотские вожделения следовало либо
держать в узде, либо идти в бордель, где можно дать
им волю. Конечно, признает повествователь, «в тече-
ние нескольких лет мы переживали период великого
братания, подобный долгой любовной истории, некий
грандиозный флирт между девушками этой страны
и приезжими из-за ее пределов парнями... Местные
семейства встречали их с распростертыми объятиями,
так радушно, как умеют только «черноногие»* , равно
и богатые, и бедные, и могущественные, и скром-
ные». Однако правила игры оставались как нельзя
более строгими: «черноногие» девицы были краси-
вы, желанны, но недосягаемы. «Тем, кто очутился в
Алжире до нас, — отмечает Филипп Лабро, — ведо-
мы здешние вечера на частных теннисных кортах,
прогулки на моторных катерках, бокалы, что подают
на закате под сенью смоковниц и мушмулы, когда
вы восседаете в белых креслах рядом с загорелыми
девушками, волнующими, но респектабельными,
которые играют вашим сердцем... Вы выпивали бокал
в обществе родителей девушки, закусывали фисташ-
ками или горсткой миндаля, девушка протягивала вам
обнаженную руку, на запястье которой позвякивала
серебряная цепочка, и вы уводили ее с собой под
благосклонным взглядом родителей, поддерживая
под локоток, пока она, сохраняя в каждом движении
неизменную грацию и целомудрие, проскальзывала
на заднее сиденье джипа». Конечно, в тени сосен
или среди дюн завязывался легкий флирт, если же он
* Так называли французов, давно поселившихся в Ал-
жире.
315
заходил слишком далеко, считалось хорошим тоном
завершать дело помолвкой, а затем и свадьбой.
Однако с 1960 года «всему этому пришел конец». С
того момента, как де Голль, в 1958 году призванный к
власти генералами затем, чтобы сохранить «француз-
ский Алжир», переменил позицию и перестал отрицать
идею независимости, «черноногие», полагавшие, что
правительство считает их своими и не бросит, почув-
ствовали, что их предают. Они закрыли свои двери и
свои объятия. Солдатам французского контингента
отныне и мечтать не приходилось ни о любви, ни
даже о флирте, легком или продвинутом, с девушками
этой страны. «В ожидании катастрофы, финального
катаклизма, — вспоминает рассказчик, — семьи зам-
кнулись, ушли в себя, теперь доверия к контингенту
больше не было. Соответственно мы общались отныне
только между собой, местные девушки стали обходить
нас стороной, держались неприступно, в их словах и
жестах больше не сквозило ничего фамильярного и
ободряющего. Тем не менее мы продолжали находить
их прекрасными». Прекрасными и, возможно, испор-
ченными, обдуманно жестокими. Желание, томившее
призывников, превращалось в одержимость, стоило им
выйти из казармы. «Как все мужчины, живущие ску-
ченно и под надзором, мы непрестанно думали только
об этом и дрочили молчком». Горечь, переполнявшую
вояк, усугубляло предположение, что «черноногих»
девушек, вне всякого сомнения, веселит это их при-
скорбное состояние. «Помню, — пишет романист, —
я хотел их яростно, глядя, как они проносятся на
мопедах мимо стен, где я стоял на часах: до меня
доносились их громкие голоса и смех, звенящий, как
жемчуг, сыплющийся с порванного ожерелья. Я нена-
видел их и в то же время мне страшно хотелось гладить
их волосы, шею». В который раз жестокость настоя-
щих сражений подмешивалась к страстям «маленькой
войны полов».
316
В метрополии между 1954 и 1962 годом тоже нарас-
тало неблагополучие, копилось ожесточение. На страну
обрушился кризис, один из тяжелейших за всю ее исто-
рию. В мае 1958-го восстание в Алжире привело респу-
блику на грань гражданской войны, над Францией
нависла угроза фашистского государственного пере-
ворота. Только возвращение генерала де Голля, поло-
жившего конец Четвертой республике, отчасти вос-
становило доверие народа к власти. Но ситуация не
перестает накаляться вплоть до подписания соглаше-
ний в Эвиане. В населении раскол, он чем дальше,
тем больше, учащаются покушения алжирских терро-
ристов из «Фронта национального освобождения» на
гражданских лиц и французов-оасовцев* на де Голля. 8
февраля 1962 года демонстрация в районе парижской
станции метро «Шаронн» принимает скверный обо-
рот. По официальным данным, восемь демонстрантов
убиты и около сотни ранены.
На фоне столь драматических событий притязания
молодежи отступают на задний план. Война всей своей
тяжестью усугубляет вес моральных запретов, суровость
табу. Подружек, невест либо жен мобилизованных
военных, флиртующих или заводящих любовные связи
с другими мужчинами, пруд пруди. Но на них пока-
зывают пальцами, как вспоминает Даниэль Пикули в
своем автобиографическом романе «Ничейное поле».
Сам писатель в пору «алжирских событий» еще слиш-
ком юн, чтобы познать муки и дилеммы влюбленности.
Он переживает пока лишь самые первые сердечные
волнения, сладостные ребяческие флирты с привку-
сом ячменного сахара, карамели и лакрицы. Ради свое-
го одноклассника, неуклюжего увальня по прозвищу
Добряк, он соглашается во время перемены играть роль
«письмоносца»: в обмен на коробку кокосовых либо
* О AS — organisation de Гагшёе secrete — аббревиату-
ра «Секретной армейской организации».
317
лакричных конфет или на маленькую модель «рено»
отваживается с обезьяньей ловкостью перелезать через
«девчоночью стену», отделяющую женскую начальную
школу от мужской. Таким манером он передает «рос-
лой плоскодонке с веснушками», в которую втюрился
Добряк, его любовные записочки.
Однако благодаря своим старшим сестрам и бра-
тьям юный Даниэль уже не столь наивен. Он знает,
какой серьезный оборот могут принимать флирты и
амурные шашни между «большими». Он видел, как к
его слишком неосторожным сестрам приходили так
называемые «создательницы ангелов» — мастерицы
подпольных абортов, делающие свое дело посред-
ством вязальных спиц и тазов с кипятком. Ему запом-
нились зловещие «газетные свертки в темных пят-
нах», которые выбрасывались в мусорный контейнер
и тотчас вывозились на свалку. От своих братьев и
сестер он также знал, что «там, в Алжире, сейчас
заварушка», а во Франции вовсю распространяются
слухи. Одного из приятелей его брата Ролана моби-
лизовали. «Когда он отправился служить, его Люсетта
разорвала помолвку», об этом сообщила родня сол-
дата, обеспокоенная мыслями о грозящих ему опас-
ностях и разъяренная предательством его невесты. На
ее дезертирство, возмутившее семью жениха, соседи
тоже взирают весьма неодобрительно. «“Еще у одной
костер разгорается в известном месте!” — ворчали
кумушки на рыночной площади, особенно бдительно
надзирающие за поведением тех женщин, чьи мужчи-
ны ушли на войну...»
Потреблять, потреблять!
Тогда, в годы «холодной войны» и деколонизации,
французское общество живет, обратившись взором к
прошлому. С тем же упорством, с каким стремится
удержать за Францией ее престиж великой державы,
318
оно цепляется за свои традиционные ценности: поря-
док, почтение к властям, буржуазную христианскую
мораль и невинность девушек.
Однако и культурная революция делает свое дело.
За годы, о которых идет речь, Франция заметно модер-
низируется. В плане международных отношений она
мало-помалу, добровольно или вынужденно, отказы-
вается от своих колониальных владений. Она призна-
ет превращение Америки в могущественную миро-
вую силу, хоть и не склоняется перед нею, и вместе с
Германией принимается вырабатывать проект постро-
ения новой Европы. Что до внутренней жизни страны,
она вслед за Соединенными Штатами и заодно со всей
Западной Европой вступает в эру изобилия. В течение
двадцати двух лет, с 1952 до 1974 год — даты перво-
го нефтяного кризиса — Франция переживает пору
колоссального экономического роста. Всем известно,
что это был совершенно необычайный феномен, но
сколько бы ни говорили о его громадных масштабах и
первостепенной важности, трудно до конца осознать
его значение. Как подчеркивает историк Франсуа
Бедарида в отношении Великобритании, пережившей
такую же эволюцию, страна за несколько лет пере-
шла от «исконного состояния обществ дефицита —
единственного до той поры опыта человечества — к
стадии богатых возможностей, возрастающего, на пер-
вый взгляд не лимитированного процветания». Это в
полном смысле слова революция —экономическая,
социальная, но также и культурная. Франция поистине
вступает в новую эру: создается общество потребления.
Все переворачивается вверх дном: не только условия
жизни, но и правила поведения, ценности и коллек-
тивные представления.
Разумеется, эти перемены не обходятся без проти-
воречий. Каким бы парадоксом это ни могло показать-
ся, общество потребления в известном смысле способ-
ствует укреплению традиционных ценностей. Оно, по
319
меньшей мере, облекает их в новые одежды благопо-
лучия, благосостояния, богатства. Добродетель теперь
ассоциируется не с нуждой, не со строгим аскетиче-
ским обиходом, а с буржуазным комфортом. Девушкам
в цвету предлагается тем пышнее распуститься в жен,
матерей и «домашних волшебниц», что в быт мало-
помалу входит всевозможная хозяйственная аппарату-
ра. Стиральная машина, газовая плита, тостер, миксер,
кофемолка, так восхваляемые рекламой, — для обита-
телей хижин это предел мечтаний, а среднему классу,
который на подъеме, в них видится залог украшения,
чтобы не сказать апофеоза буржуазной модели жен-
ской судьбы, замкнутой в семейном кругу. Процент
работающих женщин, начав снижаться в 1921 году,
продолжает падать вплоть до 1962-го.
Однако не будем преувеличивать. Главным след-
ствием, к которому привело общество потребления,
был в гораздо большей степени все же подрыв тради-
ционных табу и добродетелей. Экономика изобилия
порождает новую культуру, основанную на материа-
лизме, индивидуализме и гедонизме. Она так же, как
обе мировые войны, приводит к ускорению всех тех
мутаций, что наметились еще в конце XIX века, —
упадка христианства, эмансипации юношества и жен-
щин, эротизации общества.
«Sea, sex and sun»*
Купидон, этот маленький крылатый божок, пускает все
больше стрел прямо в лицо и в бороду всемилостивого
Господа. Он множится, проникает всюду, забирается в
умы и в тела, переживая подлинный триумф. В пяти-
десятые годы психоанализ, эта примета эпохи, наконец
завоевывает популярность — зачастую дешевую — и
во Франции. Здесь обретает права гражданства Фрейд,
* Море, секс и солнце (англ.).
320
столь долго неизвестный, презираемый или сводимый к
лубочной картинке, к представлению об ученом сухаре-
очкарике. Правда, его Weltanschauung («мировидение»)
наталкивается на множество идеологических барьеров,
начиная с неприятия мэтра Сартра, в глазах которого
само существование бессознательного — не что иное,
как покушение на принцип свободы. Это новое «уче-
ние о душе» неизбежно навлекает на себя громы и мол-
нии также со стороны церкви и коммунистов. Статья,
опубликованная в 1953-м в «Католической мысли»,
определяет фрейдизм как «набор мерзких бессозна-
тельных комплексов для любителей рыться в психи-
ческой помойке»! Что до коммунистического журна-
ла «Нувель критик», он не постеснялся приравнять
психоанализ к власти доллара и соблазну кока-колы и
заклеймил его как разлагающий фактор, призванный
одурманить массы, отвлекая их от классовой борьбы.
Но наперекор всему теории Фрейда — а стало быть, и
его одержимость проблемой пола — все глубже про-
никают во французское общество, принимая подчас
довольно забавные формы. «Психоанализ — подспорье
для астрологии», — уверяет газетка «Элль» от 4 августа
1952-го, а «Мари-Франс» хвалит своим читательницам
достоинства крема «Комплекс». Более серьезна с точки
зрения популяризации фрейдизма серия статей Жана
Эпарвье во «Франс-Суар», в осенних номерах 1952-го;
их автор стремится дать широкой публике элементар-
ное понятие об основах психоанализа, поскольку эта
тема все чаще так или иначе отзывается в повседнев-
ной жизни, в разговорах, в литературе, на театральных
подмостках. Еще более серьезный подход к вопросу со
ссылками на структурализм и лингвистику демонстри-
рует весьма уважаемый Жак Лакан, имеющий большое
влияние в среде французских интеллектуалов. Эрос
завоевывает умы, он на устах у всех.
Привлекает он также и все взоры, воплощаясь в
новых богинях любви, тех, кого отныне стали называть
11 История флирта
321
секс-бомбами — не иначе как в честь атомных зарядов
и бомб, которые в то беспокойное время бесперечь
взрывали террористы. Телевидение Франции пока еще
развивается не слишком бурно, а вот женские журналы
и киноэкраны уже наводнили красотки, знаменитые
и не очень. Ежегодно сотни миллионов зрителей до
отказа заполняют темные залы, чтобы полюбоваться
этими бомбами, которые экспортирует Америка, и
они еще почище психоанализа взрывают былые услов-
ности. «Домашним феям», которым скоро надоест
обязанность стирать, чтобы было «белее белого», они
дают почувствовать ту головокружительную «мистику
женственности», которую впоследствии будет анализи-
ровать американская феминистка Бетти Фриден, они
демонстрируют альтернативный образец женщины —
играют соблазнительниц. Пораженным мужчинам, для
которых это настоящий шок, они являют воплощение
их желаний, будят самые безумные мечты. «Они нас
всех заставляли грезить, — вспоминает Филипп Лаб-
ро. — Все мы сто раз ложились с ними в наши отроче-
ские постели, мы еще и поныне могли бы назвать их
великими сестрами наших инцестов, сказочными воз-
любленными, неистовыми любовницами и недоступ-
ными матерями. Там мелькали длиннющие ноги Сид
Черисс, тяжелые янтарные волосы Джулии Лондон,
просторные плоские бедра, зад и живот Джейн Рассел,
красные горячие губы Авы Гарднер... Как они были
прекрасны и велики со своими грудями и ягодицами,
с ногами, всегда затянутыми в сетчатые чулки, а когда
они раздевались — самую малость, и еще сколько надо
было этого дожидаться! — какими доступными они нам
казались в своих шелковых нежных комбинациях, в
черных нижних юбочках, в лифчиках с широкими бре-
тельками, со своими слегка растрепанными волосами,
в макияже, неизменно безупречном, с приоткрытым
ртом и взглядом, затуманенным порочностью, невин-
ностью и желанием, вечно неутолимым, затаенным...»
322
Французский кинематограф отнюдь не плетется в
хвосте. Кто не помнит Брижит Бардо, сыгравшую изу-
мительное превращение благовоспитанной девочки из
хорошей семьи в озорного бесенка в «Чертовой девчон-
ке» и в потрясающую секс-бомбу в фильме 1956 года
«И Бог создал женщину»? То вялая, то шалая, а когда
танцует — великолепная в своей бесстыдной чувствен-
ности, голоногая и растрепанная Ева Роже Вадима бук-
вально прожигает экран.
Ватикан шокирован появлением этой новой Евы,
в 1958 году во время Всемирной выставки в Брюсселе
он представил как иллюстрацию всех «злодейских коз-
ней Врага», как само воплощение пропахшего адской
серой демона похоти, фотографию ее знаменитого
исступленного танца. Но вместе с тем именно в ней
сосредоточились тайные соблазны целого поколения.
Она предвосхищает и воплощает новый идеал жен-
щины и любви, до той поры еще невнятный, не сло-
жившийся. Социолог Эдгар Морен, анализируя при-
чины такого успеха Брижит Бардо, замечает, что она,
подобно Мерилин Монро в США, соединяет в себе
предельную невинность и крайнюю сексапильность,
детское и животное начала. Таким образом, Б.Б., как
ее часто называли в ту пору, небрежным взмахом
ладони смахивает старый стереотип — представление
о женщине как ангеле либо демоне, отправляя его в
музей, где пылится обветшавшая рухлядь. Она нако-
нец примирила плоть и дух, тело и душу, желание и
любовь.
Актриса демонстрирует образ освобожденной
женщины — той, чьего явления все ждали. Как на
экране, так и в жизни звезда меняет мужей и любов-
ников без малейших угрызений. Она куда эманси-
пированнее, чем «полудева» былой «прекрасной
эпохи», ее не переполняет отвращение к себе на
манер «холостячки» двадцатых годов. Свободная от
моральных табу, что так долго сковывали женскую
323
жизнь, она столь же свободна от мук совести, как
правило терзающих женщин, рискнувших престу-
пить эти запреты.
Еще одна причина успеха Брижит Бардо кроется,
как подметил сам генерал де Голль, в «ее просто-
те высокой пробы», в том, что она возвращается к
естеству, к природе. Эта девушка, такая чувственная,
говорящая, что любит «солнце, жизнь, песок, пробе-
жаться по нему босиком, вольно, по-дикарски», обо-
жает «море и любовь», не может не вдохновлять фран-
цузов. Подобно им, Б.Б. умеет наслаждаться новыми
роскошествами, что дарит общество потребления:
свободным временем, каникулами, досугом, путеше-
ствиями. Как они, она без ума от Лазурного берега,
ей только дай пофлиртовать в Сен-Тропе, покачаться
на волнах, подставить свое тело ласкам хоть любви,
хоть солнца. В момент стремительного взлета и оглу-
шительного успеха Средиземноморского клуба Б.Б.
является на его рекламных афишах 1958 года, подоб-
ная Венере, выходящей из гигантской раковины, —
живой призыв к радостям поры отпусков. Прежде
чем стать новым лицом Марианны, аллегорией
Республики, актриса воплощает собой новый стиль
жизни, знаменитую триаду «море, солнце и секс»,
которую позже прославит Серж Генсбур, один из ее
любовников.
В качестве секс-символа и эмблемы нового искус-
ства любви Б.Б. приобретает такую популярность,
что все девушки ее поколения узнают в ней себя,
подражают ее небрежным манерам и речи слегка
врастяжку. Сама того не зная, актриса вводит новую
моду на платья колоколом, на миткаль и накрахма-
ленные нижние юбки под ним, на прически с наче-
сом и густо подведенные глаза. Наряду с персона-
жами «Обманщиков» Марселя Карне и совсем юной
Франсуазой Саган, чья повесть «Здравствуй, грусть»
в 1954 году произвела фурор на грани скандала,
324
Б.Б. становится образцом для молодежи, символом
революции нравов и торжества новых правил игры.
Торжествующая юность времен беби-бума
Молодежь уже давно начала эмансипироваться, избав-
ляться от родительской опеки. Новый же фактор состоит
в том, что теперь у нее появились средства на то, чтобы
пользоваться своей завоеванной автономией (даже
если платить приходится папе с мамой). Становится
все легче, по выражению Трюффо, пускаться «во все
тяжкие»*. Телефон, став всеобщим достоянием, дает
приятелям возможность в любой момент собраться
без проблем. Проигрыватель, транзистор, долгоиграю-
щие пластинки, которые молодежь покупает на свои
карманные деньги, помогает им, закрывшись в своих
отдельных комнатах, слушать любимых певцов и, когда
вздумается, экспромтом затевать вечеринки с танцами.
Автомобиль, первейший символ общества потребле-
ния, остается роскошью, но мотороллер марки «Веспа»
или мотоцикл доступны даже при самых ограничен-
ных возможностях. Вот и у Ролана, брата маленького
Даниэля Пиколи, хоть они и растут в скромной семье,
мотоцикл имеется. Оседлав его, парень задается, не
упускает случая потешиться треском мотора да порас-
сказать младшему, как он «охотится» на девушек. «Сам
увидишь, девки — это легко, — хорохорится он. —
Мотоцикл, куртка, улыбка, лихость, как у Элвиса на
обложке мужского журнала... Газовать — это в цене!»
Помимо независимости, у молодежи начиная с
пятидесятых годов появляется своя собственная куль-
тура. Это уже не прежняя, социосемейная, а интер-
национальная культура «современности, лишенной
корней», как два с лишним десятилетия спустя опреде-
ляет исследователь Мишель Винок. Хотя каждая нация
* Точный перевод названия фильма, шедшего в совет-
ском прокате под именем «Четыреста ударов».
325
сохраняет свои особенности, у западной молодежи
благодаря кино, радио, телевидению и музыке появ-
ляется все больше общих ориентиров. В пятидесятых-
шестидесятых годах юные французы обожают Беко и
Брассенса, позже они страстно увлекаются песнями
в стиле «йе-йе». Но при этом не упускают из виду и
жизнь своих сверстников в Америке и Англии, подобно
им, души не чают в Элвисе Пресли, Гарри Белафонте,
ансамбле «Platters», потом, в шестидесятых, они без
ума от «Биллз», «Роллинг Стоунз», Джима Моррисона,
от песен протеста Джоан Баэз и Боба Дилана. Они
наслышаны об американских битниках и хиппи, о
«Тедди-бойз» — подростках из простонародных квар-
талов Англии, бунт которых был предвестником потря-
сений шестидесятых годов, о голландских ультралевых
(«прово») того же десятилетия, посредством розыгры-
шей и шуточных провокаций разоблачавших противо-
речия социальной и политической системы. Они узна-
ют себя в мятущихся героях «Бунтовщика без идеала»
и «Вестсайдской истории». Еще неспособные внятно
сформулировать, чего хотят, они часто ощущают тот же
душевный дискомфорт, ту же жажду свободы и дикар-
ской независимости.
Как бы то ни было, молодежь чаще чем когда-либо,
собирается, чтобы в своем кругу послушать музыку,
потанцевать, развлечься. Обособляясь от взрослых,
они изобретают свой собственный язык — «обалден-
ный», «классный», «шикарный», «нехилый», а также
свой «дресс-код», предполагавший футболку, джинсы
и даже мини-юбку, пришедшую в 1965 году из «свин-
гующего Лондона». Возникает, разумеется, и особый
кодекс любовного поведения.
Теперь времена, когда родители контролировали
время ухода из дому и возвращения своих дочерей, а
также их доступ к культуре, отходят уже в далекое про-
шлое. Эпоха, когда запрещенные книги запирались
в библиотеках на ключ, ушла безвозвратно. Ирония
326
истории: все развивается так стремительно, что именно
у родителей зачастую возникает ощущение, что они,
как поет Шейла, больше «не у дел». И все же, конеч-
но, у кормила власти по-прежнему стоят взрослые с
этим своим генералом де Голлем, жестким, застыв-
шим, символом отеческого авторитета и достоинства.
Однако молодые эпохи беби-бума во Франции, как и в
Соединенных Штатах и Великобритании, мало-помалу
утверждают себя, притом с немалой силой, в демогра-
фической, социальной и культурной областях.
В кинематографе бурно накатывает «новая волна».
Трюффо, Шаброль, Годар, Ромер... Им чуть больше
двадцати, они полны решимости взорвать формы эсте-
тического конформизма и коллективных ценностей,
навязанные старшими. С камерой на плече, свободные,
подвижные, любопытные, они несут с собой новый
взгляд на мир. Они изобретают тележурнал «Пять коло-
нок на первой полосе» и одновременно вырабатыва-
ют новый выразительный язык, призванный уловить
в человеческих отношениях подтекст, какую-то неска-
занность... Они принимаются расшифровывать коды
современного общества, переживающего период ста-
новления, постигать его противоречия и колебания.
Вышедший на экраны в 1959 году фильм Жан-Люка
Годара «На последнем дыхании» становится событием,
он потрясает основы и демонстрирует непривычную
ритмическую организацию. За его центральным персо-
нажем, роль которого исполняет Жан-Поль Бельмондо,
угадывается стремительный напор, присущий новому
поколению; этот фильм внезапно заставляет сердца
биться быстрее.
Другое событие, опосредованным образом симво-
лизирующее возрастание роли молодежи во Франции
тех лет, — концерт на площади Нации, организован-
ный Даниэлем Филипаччи, заправляющего новым,
сразу снискавшим успех иллюстрированным журналом
«Salut les copains» («Привет, друзья»), в ночь с 22 на 23
327
июня 1963 года. Это уже не просто «новая волна», а
цунами. Ожидались 20 000 зрителей, а собралось как
минимум раз в восемь больше. Незабываемая ночь:
фанаты Сильви Вартан, Джонни Холлидея, Ричарда
Энтони и других готовы «сигать выше крыши» взвин-
ченные ревом электрогитар и клавишных из динамиков
и «способны бросить вызов бесконечным простран-
ствам». Взрослым уже не оставалось ничего иного, как
признать очевидное: новое поколение только что изда-
ло свой первый младенческий крик, мощно усиленный
микрофонами и колонками. Пришло время тесных
сборищ и песен «йе-йе».
Война в Алжире к тому моменту уже год как закон-
чилась. После пережитой драмы страной овладевает
какое-то беспамятство. Делаются попытки интегри-
ровать во французское общество «черноногих», кото-
рые хлынули в метрополию тотчас после подписания
соглашений в Эвиане. Недавних участников войны,
так называемых «максов», никто даже слушать не
желает. «Каждого солдатика с головой накрыло молча-
нием и забвением». «Холодная война» тоже становит-
ся почти что дурным воспоминанием: после карибско-
го кризиса 1962 года, который довел напряженность
между Западом и Востоком до крайней степени, мир
вступает в эру разрядки. Правда, в Индокитае дав-
ление коммунистов на Южный Вьетнам непрестан-
но нарастает. Но Линдон Джонсон, преемник Джона
Кеннеди, убитого в 1963-м, еще не решил усилить
экспедиционный корпус, направленный во Вьетнам.
Следовательно, американцам пока нет нужды дрожать
за своих парней. Французы, как и все европейцы, со
своей стороны, тоже чувствуют, что можно наконец
перевести дух...
Коль скоро призрак войны отступает, по крайней
мере в Европе, можно по-настоящему, от всей души
насладиться благами общества изобилия. Перемены, что
наметились в пятидесятых, ускоряются. Юношество, да
328
и те, кто уже не столь молод, предвкушают прелести
свободы нравов, солнечные каникулы, благополучие,
любовь.
Флирт: пребывание в согласиии и в разладе
Любовь? И девушки, и замужние женщины все чаще
отваживаются предаваться ей, хотя сам этот феномен
остается трудноопределимым. Но ничто не происходит
просто, ни «в первый раз», ни при адюльтере. Идеалы
девственности и верности все еще представляют собой
мощный тормоз, отсюда раскаяние, муки совести,
страх. Большинство фильмов новой волны, картины
Годара, Трюффо и Шаброля: «На последнем дыхании»,
«Жюль и Джим», «Нежная кожа», «Украденные поце-
луи», «Красавчик Серж» — крупным планом показы-
вают мечты, психологические и житейские трудности,
подстерегающие те пары, что ищут освобождения от
пут условностей.
Даже самых свободных женщин, таких, как Брижит
Бардо, порой захлестывают эти путы. В своих мемуа-
рах звезда признается, что тайный аборт, пережитый в
Межеве в пору, когда она была совсем юной, оставил
у нее жуткое воспоминание и внушил непреходящий
панический страх перед материнством. А между тем
плотская любовь была для нее огромным «наслажде-
нием, полной отдачей себя, абсолютной разделенно-
стью чувств... Но в те времена все, что могло бы быть
таким прекрасным, непрестанно портил страх грозя-
щей катастрофы». После каждого соития вместо того,
чтобы шептаться, предаваясь нежным откровениям на
подушке, актриса только и думала, как бы «превра-
титься в Затопека», знаменитого чешского марафон-
ца, и «бежать в ванную комнату». В отсутствие дей-
ственных и узаконенных контрацептивов интимный
туалет — «ледяная вода», которая «грубо врывалась в
329
ее разомлевшее тело», — казался ей лучшим проти-
возачаточным средством. Спасением от нежеланной
беременности и еще — от стыда, который неизбеж-
но сопровождал бы ее, если женщина, подобно Б.Б.,
происходила из буржуазной среды. Когда же, несмо-
тря на все предосторожности, актриса снова понесла,
она согласилась отдать свою руку Жаку Шарье, своему
мимолетному любовнику — уступила «чистосердечно,
горестно, фатально, чтобы спасти честь». Сколь бы
эмансипированной она, секс-символ пятидесятых и
шестидесятых, ни была, а все же ни за что не хотела
оказаться «одинокой девушкой-матерью, что было бы
беспрецедентным скандалом». Консерватизм, как ты в
нас силен...
Если плотская любовь вне брака остается настолько
опасной, то флирт, будучи игрой, по-прежнему позволя-
ет примирять непримиримое: влечение и стыдливость,
трепет приключения и комфортную безмятежность
добродетели, традиции и современность. Нет никакого
сомнения, что именно поэтому все — молодые и не
очень — увлекаются им больше чем когда-либо. По
той же причине эта любовная игра, такая двусмыслен-
ная, пластичная, прогрессивная, в те годы раскрывает
свои возможности по максимуму — от самой игривой
легкости до самой обжигающей дерзости. И вот флирт,
сложный, противоречивый, растяжимый, достигает
крайнего напряжения, подобно скрипичной струне,
которая готова лопнуть...
«Любители вы Брамса?»
Мелодия пиано, тихая мелодия легкого флирта пленя-
ет многих взрослых, они охотно наигрывают ее. Само
слово «флирт» они при этом произносят все реже, разве
что в ироническом контексте. Зато его соблазны готовы
обыгрывать тем искуснее, ловко бренча на клавишах
двусмысленности и тайны.
330
В этом концерте обольщения гармонизация
жестов, подходов, любовных речей, наметившаяся в
«прекрасную эпоху», продолжается и набирает темп.
Конец тумакам, тычкам и щипкам с вывертом, остав-
лявшим синяки на предплечьях пейзанок. И цело-
ваниям руки, ловким реверансам аристократов тоже
конец. Благодаря кинематографу, женским иллю-
стрированным журналам, а вскоре и телевидению
всем вменяется в обязанность одно общее сольфед-
жио обольщения. Мужчины могут выбирать между
мачистской грубоватой манерой Марлона Брандо,
Джона Уэйна и Гарри Купера, романтической позой
Монтгомери Клифта и Жерара Филиппа или зави-
довать многогранности молодого Алена Делона,
будто созданного для ролей первых любовников.
Женщины, со своей стороны, вольны принять за
образец роковую красавицу вроде Авы Гарднер или
Риты Хейворт, женщину-дитя — на то есть Брижит
Бардо и Мэрилин Монро, исполненную достоинства
Грейс Келли, инженю Одри Хепберн, пышнотелых
соблазнительниц Джину Лоллобриджиду и Аниту
Экберг, а то и сентиментальную, волнующую Роми
Шнайдер. Но так или иначе, тон задают именно
кинозвезды, прочим же, простым смертным, надо
стараться не выйти из заданного ими диапазона.
Знамение времени: взрослые не только флиртуют
все охотнее, но и обнаруживают в этой любовной игре
новые достоинства. Миновала эпоха, когда от женщи-
ны требовалось полнейшее самоотречение, а кокетство
приравнивали к тщеславию, по меньшей мере «одиозно-
му». Отныне обольщение, и мужское, и женское, более
не расценивают как грех, разновидность сатанинской
прелести, но как достоинство, возносящее в те высшие
сферы, где блистают звезды десятой музы. Бог не умер,
как провозглашал Ницше, но теперь ему приходится
конкурировать со звездами. С этими полубогами XX
столетия, которые, подобно божествам древности, недо-
331
стижимы и близки, причастны одновременно земным
делам и миру запредельного.
Эта новоявленная необходимость быть обольсти-
тельными поддерживается законами рынка, который
на подъеме, в частности бурно развивается торговля
модной одеждой и косметикой. Рекламные афиши
«Элль» и других женских иллюстрированных газет и
журналов подстрекают своих читательниц покупать
мыло «Люкс» и крем «Джемей», чтобы поклонники
восхищались их «красивым цветом лица, чистым и бар-
хатистым», крем «Нивея», «чтобы руки были нежны-
ми», массажер «Стерлинг», чтобы «быстро убрать жир и
целлюлит», эластичные пояса и лифчики, чтобы «улуч-
шить формы». Возможно ли, чтобы женщины, тратя
все больше денег на макияж и наряды, не прельстились
соблазном получить взамен какие-то преимущества,
иначе говоря, мужское внимание?
С течением времени это желание отнюдь не слабеет.
Даже напротив. В эпоху дехристианизации разруше-
ния, причиняемые возрастом, ужасают, как никогда
прежде. Гедонистическая мораль, навязанная эпохой,
предписывает ловить счастье «здесь и сейчас», из-за
этого каждый прошедший год кажется потерянным.
Все больше женщин, подобно Поль, героине рома-
на Франсуазы Саган «Любите ли вы Брамса?» (1959),
достигнув определенного возраста, отчаянно всма-
триваются в зеркало, подстерегая появление морщин,
знаки «поражений», копящихся с течением времени.
Это время, которое хочется убить, но оказывается, это
оно вас убивает, изводит помаленьку, ополчаясь на
красоту, «когда-то, помнится, внушавшую любовь».
Тогда и женщины, и мужчины, подобно Поль, оболь-
щаются идеей обольщения: флиртуют или даже заводят
любовные связи, борясь с угрозой старения, потери
себя. «Любите ли вы Брамса?» — спрашивает Поль
молодой адвокат Симон, и женщина улыбается, потому
что «это вопрос в духе тех, что парни задавали, когда
332
ей было семнадцать». Этот флирт производит на Поль
более омолаживающее действие, чем кольдкрем, кото-
рым она мажет лицо. «Любите ли вы Брамса?» Эта про-
стая, короткая мелодичная фраза внезапно раскрывает
перед ней огромную бездну забвения: напоминает обо
всем, что она успела позабыть, воскрешает все вопро-
сы, которые она умышленно избегала себе задавать.
«Любит ли она еще что-нибудь, кроме самой себя?» Да,
разумеется, но Поль вдруг осознает, что она ни в чем не
уверена и жаждет поговорить с кем-нибудь, как жаж-
дала этого в двадцать. Для этой 39-летней женщины,
пресыщенной и подчас «слегка потрепанной», флирт
с Симоном — событие, обновившее ее веру в себя, от
этого сама ее любовь омолодилась.
Поль — дизайнер интерьеров, у нее был муж, кото-
рого она бросила, затем первая в жизни связь вне брака,
которая внезапно оборвалась. В начале романа Роже,
бывший ее любовником в течение шести лет, оставляет
ее. Он любит Поль, но имеет много любовных при-
ключений, которых от нее не скрывает. Она же, хотя
не в силах ему этого объяснить, чувствует себя ужасно
«усталой». Ей стала невыносима «эта свобода, уста-
новленная между ними, как закон, свобода, которой
пользуется он один, дня нее же она оборачивается лишь
одиночеством». Как же быть?
Когда Поль встречает Симона, сына одной из ее
клиенток, который на пятнадцать лет младше нее, она
сразу же говорит себе, что он «не в ее вкусе». Тем не
менее завязывается флирт, неустойчивый, шаткий,
почти подростковый. Симон, безумно влюбленный,
ведет Поль на концерт. В момент, когда «скрипка
взмывает над оркестром, безнадежно трепещет на
душераздирающей ноте и стихает, утонув в общем
потоке мелодии», он пытается взять ее за руку. Поль
отстраняется. Назавтра Симон спасается бегством в
провинцию. Она зовет его: «Возвращайтесь сейчас
же..:» Но когда они встречаются в Булонском лесу на
333
берегу озера, Поль опять уклоняется от рукопожатий
и нежного поцелуя.
После этого в течение трех недель Симон только и
живет что ею, ради нее, во имя тех нескольких часов
в день, которые она ему порой уделяет, не расставаясь
с ней до последней возможности и удерживая ее руку
в своей на лишние мгновения, «как те романтические
герои, над которыми он так насмехался». Он надеется,
что эта потрепанная жизнью женщина в конце концов
уступит, даст ему шанс, согласится начать с нуля вместе
с ним.
Поль, со своей стороны, тоже поддерживает иллю-
зию подобной возможности, хотя более всего стремит-
ся возбудить ревность Роже и заставить его вернуться.
Когда однажды зимним вечером в его машине эта
женщина, у которой все в прошлом, наконец обни-
мает Симона, и, вконец оглушенная, жадно впивает
«запах молодого мужчины, его учащенное дыхание
и ночную свежесть», ее потрясает, пронизывает при-
косновение «этих губ, таких горячих». Что, если все
можно и вправду начать сначала? Что, если юноша
сумеет заново дать ей жизнь, вдохнуть в нее свой жар,
свое дыхание, страсть?
Однако иллюзия недолговечна: когда Поль, устав
сопротивляться, становится любовницей Симона, она
быстро понимает, что Роже для нее остается неотврати-
мым. Она сознает, что покинет своего нежного молодого
возлюбленного ради этого неверного и вскоре неизбежно
окажется «снова одна в ожидании негарантированного
телефонного звонка и гарантированных мелких обид»...
Но что с того? Все же Поль в последний раз чего-то захо-
тела по-своему, Поль попыталась в это поверить.
Свежесть первоначальных сближений
То, что Франсуза Саган выразила в этом романе со
своей такой характерной «камерной музыкальностью»,
334
переживали и другими словами высказывали очень
многие. Ожидание великой любви, с такой силой воз-
буждаемое романами и кинофильмами, в реальности
зачастую оканчивается разочарованием. Разводы уже
происходят все чаще, пары распадаются. Таким обра-
зом, чем дальше, тем больше людей приходят к убеж-
дению, что первые мгновения любви — самые пре-
красные. «Обольщение всегда более оригинально и
возвышенно, чем секс, и это ему мы придаем особую
цену», — напишет в 1979 году Жан Бодрийяр. Ведь
секс не более чем «функция», «энергия, устремленная
к цели», тогда как «обольщение — игра», бесконечно
более богатая ухищрениями, вызовами и истинами,
добытыми с бою».
В любви «красота не венчает дело, — как отметил в
одном из своих романов Жан д’Ормессон. — Она в тех
первых взглядах, первых улыбках, что так сладостно
предвещают столько грядущих невзгод». «До чего же
они упоительны», эти первые минуты, «эти двусмыс-
ленные тайные знаки любви, что нарождается, но еще
остается смутной и сокровенной»... Во флирте все воз-
можно, чувства в самой силе, они новы, как утренняя
заря.
Эту энергию, эту свежесть расцветающего чувства и
крушение иллюзий, часто идущее следом, испытала на
собственном опыте и Мадден Шапсаль, когда работа-
ла в «Экспресс», иллюстрированном журнале, органи-
зованном ее мужем Жан-Жаком Серван-Шрайбером.
Сегодня писательница вспоминает, что все журналисты,
привлеченные к этой работе, были «молоды и краси-
вы», исполнены оживления, энтузиазма. Что удиви-
тельно для того времени, в редакции журнала насчи-
тывалось и много женщин. «Там были еще Мишель
Мансо, Мишель Котта, Франсуаза Жиру, позже появи-
лась Катрин Ней». Все они были одна другой элегант-
нее в костюмах от Шанель или коротких миткалевых
платьицах... И разумеется, мужчины и женщины часто
335
переглядывались, улыбались друг другу. Это влюбленное
возбуждение, вспоминает Мадлен Шапсаль, отнюдь не
вызывая, как ныне, никакого страха перед «сексуальны-
ми домогательствами», «придавало журналу много обая-
ния. Работать в «Экспресс» было чудесно. Потому что
это был непрерывный флирт». Не только сердца бились
сильнее, чаще, но и головы работали веселее. Любовные
порывы и профессиональные импульсы, сливаясь, под-
стегивали друг друга. Тексты статей становились ярче,
живее, аргументы точнее били в цель.
Увы! Сердечные раны тоже становились все болез-
ненней. Эта игра, такая забавная и утонченная, на
поверку, как всегда, оказалась опасной дня уже усто-
явшихся пар. Мадлен Шапсаль довелось убедиться в
этом на собственном опыте: Франсуаза Жиру, опасная
соперница, вытеснила ее из сердца мужа, и дело кон-
чилось разводом.
Любовные прелюдии:
революция в супружеских отношениях
Поскольку в любви больше ничто не приобретает-
ся в полную собственность, взрослые, даже вступив
в брак или завязав прочную связь, на свой манер
продолжают «флиртовать». То очарование первых
мгновений, его ведь можно длить до бесконечно-
сти, продолжая игру в обольщение. Надо привлекать
внимание партнера, играть его желанием, возбуждать
его ревность. Эта любовная тактика — не вполне
флирт, коль скоро завоевание уже совершилось, но
здесь очевидно странное сходство с флиртом. С этой
неверной игрой, исход которой никогда не предуга-
даешь с точностью, с игрой любви и случая, невин-
ности и порочности.
Уместно вспомнить тот любовный бег-
преследование, в который пускаются Джин Сиберг и
Жан-Поль Бельмондо в фильме «На последнем дыха-
336
нии». Эти двое уже провели ночь вместе, но красивая
американская студентка, продающая «Геральд три-
бюн» на Елисейских Полях, хочет, чтобы ее завоевали.
Прежде чем снова отдаться на полную волю наглому
типчику, она то словно бы дарит себя, то ускользает.
Флиртует, разыгрывает сомнение, продлевает колеба-
ния, то есть наслаждение. Так отдастся она или нет?
И главное, сдаст она его или не сдаст? Полиции, само
собой...
Все это — не более чем кино. Однако кино заимству-
ет это из действительности. В обыденной жизни любов-
ные пары тоже пытаются обольщать друг друга снова и
снова, борясь с эрозией чувства. Развестись стало так
легко, искушения адюльтера столь многочисленны, что
узы, связывающие двоих, кажутся очень ненадежными,
хрупкими. Обольщать друг друга нужно теперь не только
для того, чтобы завоевать, но и чтобы удержать.
Исполнять такое множество ролей не всегда удобно
и под силу. Взамен женщины требуют от мужчин —
любовников и мужей — большего внимания и деликат-
ности, как днем, так и ночью. Женщины теперь ждут,
что игровые подходы и тонкости обольщения, которым
мужчин научил флирт, будут продолжаться и в алькове.
Раздевайте меня,
Раздевайте меня,
Но не сразу, не здесь, не сейчас, —
Так в 1968 году поет шаловливая Жюльетт Греко, далее
подробно разъясняя в своей песне, как именно над-
лежит мужчине научиться вести себя, чтобы пленить
ее: прелюдия требуется неторопливая, деликатная, без
малейшей грубости и небрежности, даже пожирать ее
глазами надобно не в упор, а сдержанно, приручая
мало-помалу, слова выбирать тонко, жесты контроли-
ровать, чтобы получалось не слишком медленно, но и
не слишком бойко...
337
Здесь Жюльетт Греко поет не о флирте в собственном
смысле слова, а о любовной прелюдии. Она, в отличие
от флирта, который замыкается сам на себе, ведет к
половому соитию. А при том, как утверждает доклад
группы исследователей во главе с Пьером Симоном
«О сексуальном поведении французов» (1972), в жизни
супружеских пар эти прелюдии занимают все более зна-
чительное место. Прошли те времена, когда плотские
объятия, чтобы оставаться пристойными, должны были
не затягиваться и сводиться к самым простым формам. В
ту пору «приличная женщина» исполняла свой супруже-
ский долг инертно, в ожидании завершения акта храня
застывшую неподвижность. За столетие любовные пре-
людии окончательно завоевали альковы и поколебали
равновесие внутри давно сложившихся пар.
Итак, речь идет уже не о настоящем флирте. И
однако, волей-неволей приходится констатировать,
что эта мягкая, бесшумная революция прелюдий раз-
вертывается в то самое время, когда и сам флирт
мало-помалу стал завоевывать всеобщее признание.
Случайно ли такое совпадение? Нет. Есть все осно-
вания ручаться, что оба феномена взаимосвязаны.
Девушки в цвету стали более дерзкими с тех пор, как
их матери, восстав против «насилия брачной ночи»,
дали им больше свободы. Равным образом справедли-
во и обратное. То воспитание чувств, каким является
флирт, взбаламутило сексуальную жизнь взрослых.
В особенности женщины, чья чувственность была
разбужена этой любовной игрой, в алькове не могли
не стать более взыскательными, им теперь потребо-
вались эротические прелюдии, гармония плотского
слияния.
«Все девушки и парни этих лет...»
Для подростков флирт тоже необходим более чем
когда-либо, это носится в воздухе эпохи. Причем речь
338
идет о флирте более телесном, чувственном, кон-
фликтном — теперь они почти все отваживаются на
такой.
Выражение «носится в воздухе» напрашивается
само собой, ведь многие песни йе-йе посвящены имен-
но этой поре флирта, приятельских компаний, твиста,
первой вечеринки. «Нуда, нуда, учебе конец, — ликует
юная Шейла со школьным ранцем, с волосами, стяну-
тыми на затылке в хвостик, и в шотландской юбчон-
ке, — Дай же руку мне скорей, вот моя рука в твоей...
Ну да, ну да, учебе конец». Вот и Джонни Холлидей,
тот, у кого «самая черная куртка» из всех йе-йе, тоже
поет о том, что хотя неделя создана, чтобы трудиться,
не поднимая головы, зато как весело думать о суббот-
нем вечере, полном надежд, когда все шумят, спорят,
развлекаются, смеются и танцуют, крича от избытка
радости, когда «деткам» можно наконец пофлиртовать,
«любить друг друга без помех», «обниматься на воле
без слов» в одном из тех «темных уголков», что прямо
созданы для влюбленных.
Сильви Вартан, будущая жена Джонни, тоже с
нетерпением ждет этого вечера. Она даже рассчиты-
вает, что «будет самой красивой на танцах» и хоро-
шенькое платье, которое она задумала и сшила, ее
дружок изомнет, а волосы, что она причесала, он
растреплет...
Любители высокого французского шансона долго
потешались над этими конфетно-розовыми песен-
ками. Само их название «йе-йе», ныне звучащее
ностальгически, в ту пору зачастую воспринималось
как бранное, более 25 лет его произносят с иро-
нией, если не презрительно. Взрослые находят все эти
избитые припевки дурацкой дешевкой. Что же, сахара
в эти песни и впрямь часто переложено, они отдают
сиропом. Их сочинители обожают тему любовного
разрыва, но все в них выглядит гармонично, хотя в
действительности флирт дает много поводов для лож-
339
ных шагов и болезненных срывов. В песнях и речи
нет о тех молодых людях, которые подобно Стинго,
герою-повествователю из «Выбора Софи», находят эту
любовную игру изрядной мерзостью. Нет там и поми-
ну о флиртуньях, которым, подобно некоей Флоранс
С., пришлось дорого расплатиться за свою любов-
ную решительность: эта девушка шестидесятых годов
в конце концов уступила юнцу, с которым флирто-
вала, но, когда она призналась в случившемся своей
мамаше, та тотчас потащила ее к врачу и заставила
подвергнуться выскабливанию без анестезии. Стоит
ли говорить, что девушка не сохранила лучезарных
воспоминаний об этом приключении...
Тем не менее песни йе-йе при всей своей неза-
тейливости довольно верно отражают дух времени,
новый подростковый способ жить и распространение
флирта, превратившегося в повседневное явление. Так,
Франсуаза Арди, чей меланхолический голосок будто
создан для нежных жалоб, поет о том, что все девушки
и парни ее лет гуляют по улице парами, глядят друг
дружке в глаза, жмут руки, они влюблены, вот и не
боятся будущего, да, но она-то бродит одинокая, никто
ее не любит...
Чувство, которое Франсуаза Арди выражает в этой
песне, получившей широкую известность, разделя-
ют очень многие. Во Франции, как и в Соединенных
Штатах, тот или та, что не познали любви или, на свою
беду, не флиртуют, отныне ощущают себя маргиналами,
чуть ли не опозоренными. Компания друзей больше не
довольствуется, как три десятилетия назад, тем, чтобы
подстрекать к флирту и наблюдать за ним. Теперь она
осуществляет самое настоящее давление на молодых
людей, не желающих пускаться в эту любовную игру.
Похоже, молодежь еще более, чем взрослые, чувствует
необходимость вписаться в ее общепринятые пределы.
Итак, за истекшее столетие моральные ценно-
сти полностью и окончательно перевернулись с ног
340
на голову. Если в «прекрасную эпоху» флирт был под
запретом, на него смотрели как на потрясение основ, то
отныне такая любовная инициация в глазах большин-
ства молодежных групп выглядит обязательной.
Это подтверждает свидетельство Франсуазы Б.,
подобно Шейле, «французской девочки из средне-
го класса». В своей автобиографии она вспоминает,
насколько не в своей тарелке чувствовала себя лет
в 15-16. Прыщавая, плохо причесанная, дурно оде-
тая, на носу большие очки, она в ту пору не делала
ни малейшего усилия, чтобы выглядеть красивее. В
бургундском пансионе, куда ее с 1959 до 1962 года
отправляют ее родители, ярмарочные торговцы, над
ней откровенно потешаются парни и даже девочки.
В своей жестокости они доходят до того, что изо-
щряются, изобретая обидные прозвища: ее называют
«Обезьяной», «Фернанделем», а еще «Йети, снежным
человеком».
Будучи не в ладу с самой собой, Франсуаза с ужа-
сом отвергает мысль о физической любви и даже про-
сто о контактах с парнями. «Мужской член» кажется
ей чем-то подозрительным, мерзким, даже пугающим.
Для нее, как и для большинства девушек той эпохи,
плотские отношения ассоциируются с понятием гре-
ховности, а парни представляются опасными.
По существу, Франсуаза, как все девицы в ее возрас-
те, грезит о великой любви. Чтобы убежать от насме-
шек, объектом которых она стала, и обмануть свое
одиночество, она замыкается в своем воображении.
Девушка выдумывает «прекрасные истории». Сама себе
говорит, что «они, может быть, не менее «истинны»,
чем реальность, раз ей удается сделать их такими живы-
ми». Франсуаза пылко ждет своего прекрасного прин-
ца — молодого человека, который представляется ей
высоким и стройным, «с мрачным взглядом бунтаря,
с наружностью романтика, измученного душевными
терзаниями».
341
Однако в конце концов она начинает задыхаться в
одиночестве. И потому к 17 годам понемножку выхо-
дит из своей раковины. Франсуаза завязывает дружбу
с другими пансионерками, которые защищают ее от
плоских шуточек и помогают хоть немного поверить
в себя. В обществе своих новых подружек Франсуаза
даже решается переглядываться с мальчиками из того
же пансиона — это заведение смешанное, но с очень
строгими правилами. Мальчики и девочки постоян-
но отделены друг от друга, как в классных комнатах,
так и во дворе, они не могут и словом перекинуть-
ся — за это полагается наказание. Такие утеснения
как нельзя больше подстрекают учащихся строить
друг другу глазки, потом в кругу подружек все эти
«незаметные знаки» подвергаются «подробнейшим
истолкованиям».
Но Франсуаза вскоре отдает себе отчет, что эти
любовные интрижки смешны, этого явно недоста-
точно, чтобы утвердиться в подростковом сообще-
стве. И вот осенью 1960-го ее лучшая подруга Мари-
Пьер возвращается после каникул, «пленительная и
обольстительная, как никогда», везя в своем багаже
прелестный сувенир флирта. Тут Франсуаза осознает,
что «все девочки ее класса уже флиртовали». Они
даже «расписывают свои амуры, не зная удержу — ни
стыда, ни совести». Некоторые, словно соревнуясь,
доходят до того, что подсчитывают свои победы и
задирают нос, если удается побить рекорд. Одна лице-
истка насчитала 31 флирт и намерена довести эту
цифру до 80...
Франсуаза куда как далека от надежды на подоб-
ные результаты. Она по-прежнему неопытна, не веда-
ет никаких ласк и поцелуев и стыдится этого. Когда
девочки из пансиона косятся на нее «с подозрением»
и выспрашивают, целовалась ли она уже с парнем,
она напускает на себя «беспечный вид» и отвечает, что
да, конечно, целовалась. Сегодня она вспоминает, что
342
необходимость лгать смущала ее, но выбора не было.
«Никогда не флиртовать, если тебе семнадцать, — это
ненормально! Мне оставалось только скрывать правду —
как быть, если неопытных бедняжек считают недотепа-
ми и придурочными!»
Чтобы выбраться из этого тупика, представляется
единственный способ: «вцепиться в первую попав-
шуюся оказию, лишь бы восполнить этот пробел,
поцеловать парня как можно скорее, независимо от
каких бы то ни было чувств». Во время пасхальных
каникул 1961 года Франсуаза, вынуждаемая подобны-
ми соображениями, решается предпринять этот шаг.
Во время муниципального бала к ней подкатывается
кавалер, малость неотесанный, с ярко выраженными
ухватками бургундского мужичка. В сущности, он ей
не нравится, но Франсуаза, готовая на все, соглаша-
ется повертеться «в мощных мускулистых объяти-
ях этого ражего молодца», а потом в темном дворе
позволяет ему поцеловать ее. Разумеется, она страш-
но разочарована своим первым поцелуем, который
представляется ей чем-то отталкивающим и нелепым.
Она, мечтавшая о великой любви, предала свой идеал.
Но чего не сделаешь, чтобы стать «нормальной»,
как все»?
Очень хорошо изображает это тираническое дав-
ление группы на подростков также кинокомедия
«Парижанки» (фильм из четырех новелл, поставлен-
ных Жаком Пуатрено, Мишелем Буароном, Клодом
Барма и Марком Аллегре; 1962). Одна из героинь,
восемнадцатилетняя Софи (ее играет белокурая воз-
душная Катрин Денев), никогда еще не флиртовала.
Она для этого слишком мечтательна и романтична.
Но ее одноклассницы таких резонов понимать не
хотят, особенно некто Теодора, презрительно имену-
ющая ее ханжой и недотрогой. Эта пышнотелая брю-
нетка, звезда в масштабах класса, без устали изво-
дит ее своими шпильками. «Если хочешь, я сегодня
343
вечерком отведу тебя на танцевальную вечеринку, —
ни к кому как будто не обращаясь предлагает она
однажды в школьной раздевалке. — Найдешь там
мальчика, чтобы было кому с тобой пофлиртовать...
если он напороться не боится!» С тем Теодора обо-
рачивается к группке девушек, кудахтающих, слов-
но стая пернатых на птичьем дворе: «Надо бы ее
вымочить немножко, а уж потом законсервиро-
вать!» Однако Софи, которую насмешки удручают
не менее, чем Франсуазу, не столь наивна, она нахо-
дит предлог, как «заткнуть клюв всем этим гусы-
ням». Девушка небрежно роняет в раздевалке жгучее
любовное послание, которое потеряла ее мать, а она
нашла. Пламенное письмо гуляет по классу, пока не
приземляется на парте Софи. Та с непринужденным
видом берет его, сообщив, что выронила это в разде-
валке. Маневр имеет успех. Подруги в восхищении,
теснятся вокруг нее, засыпают вопросами. Сохраняя
свою естественную манеру, Софи отвечает, что «да,
у нее есть любовник, “настоящий”». И, смерив через
плечо пренебрежительным взглядом Теодору, у кото-
рой только что похитила ее первенствующую роль,
добавляет с понимающим видом, что танцульки она
оставляет «начинающим, которым охота пощекотать
свои чувства». А если до сих пор она держалась так
скромно, так ведь у нее-то нет нужды выламываться
и «возбуждать галерку»!
Тогда красотка Теодора, в свою очередь задетая за
живое и принявшая такую новость более чем недо-
верчиво, пытается поймать и разоблачить соперницу.
Она спрашивает у Софи адрес ее любовника и в тот
же вечер вместе с сообщницей организует слежку. Но
умная и изобретательная Софи все предвидит. По ука-
занному адресу живет ее лучшая подруга Сюзанна, она
отправляется к ней, и эти двое без колебаний разы-
грывают любовную сценку. Давясь от хохота, парочка
лицеисток падает на постель, они подскакивают там,
344
заставляя пружины скрипеть, издают тихие вскрики и
стоны наслаждения...
Достоинства флирта как способа обучения
Если бы эта занятная озорная комедия разыгралась в
действительности, подобный случай наверняка шоки-
ровал бы многих взрослых. Но при этом можно держать
пари, что они стократно одобрили бы добродетельное
постоянство, непреклонную чистоту Софи. «Вы часто
мечтаете о большой любви. Вы правы. Но умейте ждать.
И в ожидании не прельщайтесь мелкими флиртами»,
— советует Анита Перейр в рубрике «Девушки» иллю-
стрированного журнала «Элль» в феврале 1954 года.
Бесполезно толковать ей о том, что «все флиртуют»,
что «нельзя же быть исключением». Такие соображения
журналистка находит «слишком банальными», ссылки
на них «абсолютно недостойны». Эта любовная игра —
не что иное, как унизительная «толчея», — шесть лет
спустя добавляет та же Анита Перейр на страницах
того же иллюстрированного журнала, хотя последний
якобы обращен к свободной женщине. «Взбалмошные
взбудораженные крошки, за один вечер по нескольку
раз переходящие из рук в руки, от одних губ спешащие
к другим в безумной фарандоле флирта, деградируют
самым прискорбным образом». Да к тому же «то, что
начинается как игра, порой заканчивается драмой, дра-
мой неразделенной любви со всеми сопровождающими
ее мучениями».
Сколько матерей, священников, воспитателей все
еще долдонят этот моралистический вздор и все еще
считают его очень впечатляющим. Но времена изме-
нились, и взрослые больше не задают тон, они даже не
спосбны навязать свою точку зрения тем подросткам, с
которыми давно не в ладу.
У них самих более чем когда-либо создается впе-
чатление, что они проповедуют в пустыне. Правда,
345
в коллеже или в лицее преподаватели, перехватив
эстафету у родителей, держат своих питомцев в ежо-
вых рукавицах. «Лучше бы вам заняться учебой, чем
шастать по кустам», — в конце пятидесятых долдонят
Эвелине Л. ее учителя. Она вспоминает: «Глаза были
повсюду. Приходилось постоянно чувствовать себя
под надзором». Да и Франсуазе Б. как нельзя более
памятно, за какую провинность в бургундском пан-
сионе ее однажды лишили воскресной прогулки: она
минут пять поболтала с мальчиком, а «церберша»-
надзирательница их застукала. Так что, хотя флирт
помогает освоить грамматику любви, в школьной про-
грамме ему все еще нет места.
Но зато как помешать молодежи ходить на тан-
цульки, на вечерние субботние балы, в кино, затевать
маленькие пешие или велосипедные походы, играть на
пляже в волейбол? Нельзя же приколотить подростков
гвоздями к школьным партам. Они становятся неуло-
вимыми, загадочными. Таким образом, у родителей
все меньше возможности наложить лапу на любовную
жизнь своих чад. Если в «прекрасную эпоху» они дер-
жали девушек в полном неведении секса, то теперь их
самих ни о чем не оповещают. Зачастую впадая в бес-
покойство, а то и в панику, они тем не менее бессиль-
ны что-либо предпринять. Даже если они, как встарь,
расточают добрые советы, в конце концов им остается
только смириться.
Все больше родителей начинают даже примери-
ваться к той революционной концепции флирта, что
сварганили моральные авторитеты дня нынешнего —
врачи и психологи. В пятидесятые—шестидесятые
годы вошла в обиход фрейдовская идея, согласно
которой секс сам по себе ни хорош, ни плох, но разви-
тие сексуальности — процесс деликатный, в нем есть
свои этапы. В подобной психоаналитической пер-
спективе флирту отводится совершенно новая роль, в
нем даже просматриваются достоинства способа обу-
346
чения. Теперь он предстает уже не как порочная заме-
на любви, эгоистическая забава, влекущая за собой
конфликты и драмы, но напротив: если он ведется
умело, это необходимый и благотворный подступ к
познанию сексуальности. Наконец сообразили, что
эта любовная игра помогает девушкам миновать пору
чистой мечтательности, сентиментальной, неизбеж-
но идеалистической и самовлюбленной, чтобы мало-
помалу сблизиться с противоположным полом. Он
придает им уверенность в себе и пробуждает их чув-
ственность. Что до парней, чья сексуальность изна-
чально заявляет о себе более властно, они благодаря
флирту могут пройти путь в обратном направлении —
и тоже начинают это понимать. Они учатся управлять
своими инстинктами, быть внимательнее к чужим
желаниям, принимать в расчет женские ожидания,
страхи, противоречия. Флирт «абсолютно нормален»,
как заявит доктор Сантилес в своей работе под назва-
нием «Мамзель Юная Девица», опубликованной в
октябре 1969-го. Там говорится, что флирт есть «сред-
ство познакомиться с противоположным полом, а
также несколько освоиться с собственной женской
либо мужской ролью. Это полезная для каждого ста-
дия развития сексуальности при условии, что правила
игры соблюдаются».
Какой путь пройден за столетие! Какая эволюция
в умонастроении и нравах общества! В сравнении с
моралью «прекрасной эпохи» это поистине тотальный
переворот в области ценностей и перспектив.
Время, время,., и больше ничего
Итак, молодежь и взрослые чем дальше, тем больше схо-
дятся в одном: отношение к этой любовной игре имеет
смысл определять уже исходя не из понятий добра и
зла или даже истинности или фальши чувств, а с точки
зрения его своевременности. Флирт отныне представ-
347
ляется тем и другим как этап воспитания чувств, своего
рода познавательная игра, подобающая определенно-
му возрасту, то есть отрочеству. Перемена взгляда на
этот предмет столь отчетлива, что сей феномен нашел
отражение в языке, образах и ощущениях, связанных с
флиртом. Родители, если и боятся по-прежнему, как бы
их чадо не «занесло», больше не толкуют ни о «грехе»,
ни о «падении», коль скоро с этими словами связаны
жесткие нравственные оценки, а предостерегают от
«глупостей», от «ложного шага». Стереотипное пред-
ставление о женщине как существе ангелоподобном
либо демоническом, метафоры, определявшие флирт
как симптом душевного нездоровья, запятнанность или
«маленькую войну полов», обветшали и более не годят-
ся. Зато вопросы его своевременности, любовной ини-
циации, пробуждения, неискушенности, неуклюжести
в делах любви, печали и т.п. проникают в коллективное
сознание, а значит, и в язык настойчивее, чем когда-
либо.
Если врачи, психологи и даже некоторые родители
признают за флиртом познавательную ценность, при-
чина в том, что они видят в нем своего рода связующее
звено, один из тех перекидных мостиков, что позво-
ляют подросткам одолеть трудный переход от детства
к взрослости. Для них это становится этапом, в плане
любовных отношений дающим возможность сделать
первые шаги от незрелости к опытности, от замкнуто-
сти на себе к умению открыть другого.
У самих подростков восприятие флирта тоже меня-
ется: они больше не преступают моральные табу, но
проходят одну из стадий своего приобщения к любви.
Они испытывают это в плане сознания и ощущают
телесно. Как несколько позже выразится на сей счет
Франсуаза Дольто, подростки чувствуют себя хрупкими
и уязвимыми, словно омары во время линьки. У них
нет больше панциря детства и еще нет нового, взрос-
лого, что должен нарасти взамен. Они покидают мир
348
беспечности и защищенности, «зеленый рай детских
влюбленностей», не успев приобрести спокойной уве-
ренности «больших». Отрочество для них оказывается
не столько «нежным» или «трудным», сколько «глупым
возрастом».
Из-за того, что они хранят в памяти знойные — и,
само собой, исполненные совершенства — сцены кине-
матографических обольщений и лобзаний, собственная
неопытность кажется им еще более неуклюжей. Будучи
учениками в любовном искусстве, они, разумеется,
допускают промахи, без этого не обойтись. Но никогда
еще такие оплошности не представлялись подросткам
настолько несносными, как ныне. Знамение времени:
как девушки, так и юноши меньше боятся «согрешить»,
чем выставить себя в смешном свете. Их меньше пуга-
ет злословие взрослых, чем насмешки товарищей.
Навязчивые страхи флиртунов обоего пола — нелепый
жест, неумелый поцелуй, запах пота после неистового
рока.
Смущение, которое часто испытывают желторо-
тые соблазнители в этом замороченным голливудски-
ми грезами возрасте, отражено в весьма характерном
эпизоде романа Хермана Раучера «Лето 42-го». Герой
повествователь Эрми — всего вероятнее, списанный
с самого автора — во время одного из своих флиртов
глупейшим образом промахнулся мимо цели и испытал
из-за этого жгучий стыд. Отправившись с приятелем
и двумя девицами в кино, и он, пользуясь темнотой в
зале, робко протянул руку к бюсту одной из них, юной
Эгги, сидевшей рядом. В первый раз, плохо рассчи-
тав расстояние, он приплюснул ладонью нос девушки.
Вторая попытка, как он полагал, была удачной, ведь он
наконец «нащупал плоть. Настоящую плоть. Горячую.
Крепкую. Вау». Тогда, гордый и счастливый, он при-
нялся то сжимать, то разжимать ладонь, чувствуя под
ней нежную кожу. Увы! Воображая, будто держит в руке
«красивую горячую грудь», он на самом деле щупал
349
всего лишь пышное предплечье своей соседки, о чем
приятель не преминул уведомить беднягу при выходе
из кинозала. Какое недоразумение! И какой промах!
Можно вообразить, до чего юнец был обескуражен,
особенно тем, что такой провал случился в присутствии
дружка, который сам-то достиг цели: весь сеанс лапал
груди соседки. Сконфуженный Эрми чувствует себя
таким «дурнем», что из-за этого не спит всю ночь. Его
грызет беспокойство, он ломает голову, не зная, что
предпринять, как исправить положение...
Подросткам, естественно, не терпится поскорее
миновать эту стадию любовной неуклюжести. Подобно
Эрми, они спешат стать «настоящими мужчинами».
Торопятся вырасти, а тем самым и покончить с флир-
тами. Эту игру они рассматривают как «мальчишество»,
«ребячество», которое годится, как подчеркивает юная
Софи в фильме «Парижанки», только для «начинаю-
щих, которым охота пощекотать свои чувства».
Парадокс состоит в том, что, повзрослев, эти быв-
шие подростки уже совсем другими глазами смотрят
на свою неловкость первоначальных лет. Теперь они
знают, сколько времени ушло попусту, испорчено,
загублено, убито, а верить, как встарь, в непременное
воскресенье за гробом, уже не могут. Они, подобно
Эрми, осознали, что «всякий раз, когда человек берет
что-то и уносит с собой, ему приходится и что-то остав-
лять позади».
Об этой горестной утрате иллюзий, что приносит
зрелость, шла речь еще в легендарном фильме Жюльена
Дювивье «Бальная записная книжка», увидевшем свет
между двумя войнами. Кристина, богатая и красивая
владелица замка (ее играет Мари Белль), выбита из
колеи смертью мужа. Она осознает, что испортила свою
жизнь, что никогда не была по-настоящему счастли-
ва. «Я всегда была одинока. Выглядишь женщиной,
осыпанной всеми мыслимыми благами, а на самом
деле твоя жизнь пуста». Тоскуя о прошлом, Кристина
350
вспоминает свой первый бал, первые флирты, пору,
когда ей было 16 лет. Многие тогда влюблялись в нее,
ухаживали за ней, между двух вальсов обещали ей веч-
ную любовь... А что, если начать все заново? Не могут
ли былые флирты обернуться сегодняшней любовью?
Охваченная безумной надеждой, Кристина пробует
разыскать всех этих элегантных кавалеров, что в тот
вечер с таким жаром стремились вписать свои имена в
ее бальную книжку. Увы, трижды увы! Эта затея лишь
усугубляет разочарование героини. Печальная вдова
убеждается, что все эти некогда влюбленные, подоб-
но ей самой, «предали свою юность». Они «подавали
надежды», но осуществить их не сумели. Жорж, первый
из ее кавалеров, в 24 года покончил с собой от любви к
ней. Второй, Пьер (Луи Жуве), так любивший поэзию,
стал циничным и подозрительным субъектом, владель-
цем дансинга, по совместительству сводником. Еще
один, Франсуа (его роль исполняет Рэмю), был вынуж-
ден весьма серьезно понизить уровень своих честолю-
бивых притязаний. Он, который собирался стать пре-
зидентом республики, — всего лишь мэр небольшого
поселка. Думал, что у него будет целый штат лакеев,
а кончил тем, что женился на собственной прислуге.
И наконец, последний, Тьерри, пережил крах самого
омерзительного свойства. Он стал специалистом по
абортам, что ни день, отправляет на небеса положен-
ную квоту ангелочков и делит грязную квартирку с
истеричной мегерой.
В общественном сознании начиная с пятидесятых —
шестидесятых годов это ощущение ностальгии по
утраченной невинности стало так распространено, что
тридцать лет спустя обеспечило такой же огромный
успех другому прекрасному фильму, созданному по
мотивам романа Хермана Раучера «Лето 42-го». Эта
драма (действие которой от начала до конца сопро-
вождает знаменитая, исполненная меланхолии музы-
ка Мишеля Леграна) еще более пронзительна, чем
351
«Бальная записная книжка». Она дает почувствовать,
до какой степени конец флирта знаменует также и
потерю невинности, а еще — что угроза старости и
смерти затаена в самом сердце любви. Именно это
предчувствует Эрми, дождавшись наконец своей пер-
вой любовной близости. Его, которому так не тер-
пелось стать мужчиной, тут-то и настигает внезап-
ное жестокое ощущение абсурдности бытия: Дороти,
живущая на дюне молодая женщина, в которую
юноша влюблен без памяти, отдается ему в тот самый
вечер, когда узнает о смерти мужа, отправленного на
войну в Европу. Почему она так поступила? В при-
ступе безумия? От отчаяния? Или просто чтобы на
несколько мгновений ощутить кожей мужское тепло?
Как бы то ни было, для Эрми его первый половой
акт становится также и пактом со смертью. Вместе
с невинностью, от которой он так спешил избавить-
ся, юноша теряет «былую славную чистоту», а заодно
и все иллюзии. Когда двадцать восемь лет спустя, в
1970-м, ставший зрелым мужчиной Эрми возвраща-
ется в Пэкет-Айленд, на побережье Новой Англии,
он сознает, что здесь некогда и он сам, подобно мужу
Дороти, «безвозвратно погиб»...
Подобное ощущение потери себя, что влекут за
собой окончание флирта и начало любви, пережили,
пусть не столь трагически, многие мужчины и женщи-
ны. С особенной силой оно настигало тех, кто познал
эйфорию шестидесятых, этого в некотором роде золо-
того века молодежи, ставшего ныне столь ностальги-
ческим десятилетием. Наряду со многими другими
в этом признается писатель Эрве Прюдон, перешаг-
нувший пятидесятилетний рубеж. Теперь, на расстоя-
нии, он с волнением вспоминает бесконечные поце-
луи флирта, «сердцебиение и стук в висках, влажные
ладони», что робко, касались девичьей кожи. И еще —
песни, которые он слышал летом на пляже: «When а
Man Loves a Woman» Перси Следжа, «Yesterday» и «А
352
Whiter Shade of Pale» рок-групп «Биттлз» и «Прокол
Харум».
Кажется, только вчера... Ныне, когда складки горе-
чи и усталости проступают на его лице, Эрве Прюдон
еще чувствует во рту вкус «розовой конфеты, подсла-
щенной флиртом», хотя знает, что этого не вернуть.
Для него миновало то незабвенное «начало жизни»,
волшебное «открытие другого, самого себя и сексу-
альности». Но Эрве Прюдон отнюдь не усматривает
во флирте, подобно моралистам «прекрасной эпохи»,
деградацию, сумерки любви, ему здесь видится скорее
«свежесть зари», которая никогда больше не взойдет...
«Все, что угодно... только не это»
Однако на пороге утраты невинности, этого необрати-
мого обрушения в зрелость, есть еще последняя ступень
флирта, граница, которую кое-кто — очень немногие —
дерзали исследовать. Есть способ, чуть ли не искусство,
балансировать, словно канатоходец, на тонкой черте,
отделяющей невинность от искушенности. Доходить
почти «до конца», до самого крайнего предела, за кото-
рым начинается совокупление, но не сорваться, как бы
там ни было, не очутиться «по ту сторону».
Это искусство как нельзя более тонкое, правила
такой игры сводятся к тому, чтобы, флиртуя, отважи-
ваться на «все, что угодно... только не это». Возможны
любые поцелуи, все мыслимые ласки, даже самые
лихорадочные, все наслаждения, вплоть до бесстыд-
ных, нагота тоже не исключается. Итак, все, кроме
«главного» — дефлорации юной особы, прободения
драгоценной девственной плевы, анатомического сим-
вола женской невинности.
Лишь редкие девицы из приличного общества, начи-
ная с «прекрасной эпохи», осмеливались на эту дерз-
кую игру. Но как только такой флирт становился изве-
стен, следовало суровое наказание. Так, Клара Мальро
12 История флирта
353
вспоминает в своих мемуарах о безумной любви своего
брата Мориса к Мари, дочке мирового судьи, росшей
без матери и жившей, как и они с Морисом, на авеню
Шале. Любовь была такой сильной, такой безрассу-
дной, что однажды Мари застали в объятиях Мориса.
Какой скандал! Молодые люди не стали любовника-
ми из «уважения к семье», но допустили обоюдную
«большую интимность». Не дойдя до последнего, они
«могли далеко зайти в игре ласк». Подобная дерзость
перед Первой мировой была неприемлема, чтобы не
сказать немыслима. Как только домашние обнаружили
их «идиллию», молодых людей тотчас неукоснительно
разлучили. Мари отослали в Англию в монастырь, а по
возвращении спешно выдали замуж. Что до Мориса,
«он счел приговор разумным и, страдая, размышлял о
том, что причинившие ему эти мучения были правы».
Что не помешало ему преисполниться «горечи», «озло-
бления» и мстительно вымещать их, проявляя отмен-
но «жестокую нетерпимость» по отношению к своей
сестре.
В период между двумя войнами моральные запреты
в отношении секса смягчаются, ситуация становится
благоприятнее по отношению ко всяким любовным
шалостям. Девицы из общества, которые флиртуют,
обмениваясь с молодыми людьми ласками и поцелуя-
ми, перестают быть редкостью. Также растет число деву-
шек — в частности, такой была Доминик Дезанти, —
готовых зайти далеко, очень далеко по тропам Карты
Нежности, добираясь аж до священного «порога» дев-
ственности.
Однако похоже, что именно в пятидесятых — шести-
десятых парочки флиртунов особенно рискованно
играют в эту опасную игру. Что может быть естествен-
нее? Противоречия, которые не перестают раскалы-
вать французское общество, начиная с «прекрасной
эпохи», доводят их до пароксизма. Любовные вожде-
ления распаляются как никогда, даром что постоянно
354
наталкиваются на тягостные проблемы с контрацеп-
цией. Что до сексуальных связей, их хоть и не объ-
являют непременно греховными, но все еще считают
нечистыми.
В этой столь сложной атмосфере подчас наступает
момент, когда поцелуи и ласки «продвинутого» флирта,
происходящего между влюбленными, более недоста-
точны, порождают слишком острую неудовлетворен-
ность, подавленность. Когда таким парочкам стано-
вится желанна более реальная интимность. Однако — и
флиртуны это прекрасно сознают — просто заняться
любовью, нарушить последние табу для них невозмож-
но. Тогда влюбленные устраивают свидание наедине,
в гостиничном номере, у кого-нибудь из двоих или у
друга, чьи родители в отъезде. Сойдясь там, они спер-
ва начинают с мимолетных, затем более смелых при-
косновений, ласкают друг друга сквозь одежду. Потом
постепенно раздеваются, до пояса, а там и совсем
донага. Достигнув подобной интимности, эти почти
любовники могут, по словам одного интервьюируемо-
го, «часами разговаривать, слушать музыку, обниматься
и ласкать друг друга, то умеряя свои жесты, то снова
давая им полную волю». Разогреваясь, распаляя себя
сверх меры, но не давая выхода напряжению.
Высшая степень эротизма
или предел испорченности?
То, что разыгрывается в подобных случаях, уже не
мелодия легкого флирта «piano piano», ни даже дву-
смысленные каденции «allegro ma non troppo» флирта
продвинутого — тут вернее сказать, что флирт достига-
ет мощи органа. Это его последняя часть, одновремен-
но «andante» и «molto vivace» и вместе с тем прелюдия
полноценной сексуальной жизни. Вот почему эта раз-
новидность флирта в отличие от всех прочих обходится
безо всякой социальной оркестровки, равно как и без
355
присутствия публики. Он избегает как родительских
глаз, так и любопытства приятелей. Его, как утреннюю
серенаду, исполняют, таясь, в обстановке величайшей
интимности. Речь идет уже не о ритуале, не о коллек-
тивной игре, а о любовном дуэте — это история пары.
Странная пара, единая, но не связанная браком,
скрепленная плотскими, но не сексуальными узами,
стабильная и все же бездомная, без настоящей крыши
над головой. Пара нового типа, но в то же время ува-
жающая традиции. Пара «взаправду» и в то же время
«понарошку».
«Мы были, — вспоминает Маитэ В., ныне инженер
в Национальном научно-исследовательском центре, —
телом и душой погружены в свою любовь. Мы любили
друг друга всем существом, хоть и думали тогда, что
любить еще не умеем. Будучи поистине «внутри», мы
ощущали себя полностью «вне», на обочине, удаленны-
ми от всего. Это была игра. Не реальная, не «взаправ-
ду», ведь в действительности нагота должна бы повлечь
за собой сексуальное соитие со всеми социальными
и психологическими последствиями, а это нам было
не с руки. Мы отказывались от проникновения, не
хотели идти до конца и, следовательно, допустить риск
беременности. Медлили сделать последний шаг, кото-
рый вынудил бы нас разом вступить в пору зрелости.
Думаю, по существу это значило, что мы не желаем
расти, «проникнуть» в мир взрослых, туда, где царству-
ют время, необходимость принадлежности, биологиче-
ские закономерности. Мы оставались внутри магиче-
ского круга, волшебной сферы, что защищала нас от
действительности».
Маитэ В. поныне вспоминает ту игру как «желание,
позволявшее достигнуть высочайшего накала страсти
именно потому, что, распаленное, доходило до крайних
пределов, оставаясь в то же время сдержанным, обу-
зданным». Флирт запомнился ей как своего рода абсо-
лют эротического переживания, вершина любовной
356
изысканности. «Эта связь была такой тайной, такой
тонкой, такой интимной. Мы сгорали от страсти, и в
то же время наши ласки отличались кружевной дели-
катностью. Наше восприятие, наши взаимные впечат-
ления до крайности утончились, обострились. Еще и
сегодня я помню на ощупь его кожу, помню запах,
исходивший от тела этого мужчины, которого я так
любила. Мне не забыть и всех нюансов тогдашних ощу-
щений, всех проявлений желания, пережитых в том
напряженном эротическом ожидании...»
Эта игра, давшая Маитэ В. возможность познать
абсолют эротического переживания, стала для нее
также моментом вечности, способом упразднить время,
бегством из-под власти бренности, смерти. Ведь «жела-
ние никогда по-настоящему не достигает своей цели.
Здесь все не вполне выявлено, всегда в стремлении.
Даже если порой оргазм взрывается, подобно гранате,
плод уже перезрел, желание, которое само по себе уже
род наслаждения, дошло до пароксизма и держалось на
этой высшей точке как можно дольше».
Так же ли чувствовали все это молодые люди, кото-
рые соглашались вступать в столь тонкую любовную
игру? Трудно сказать... Вероятно, для них этот опыт
оборачивался куда большими лишениями, чем для
девушек. Ведь в возрасте 15—18 лет мужские желания
проявляются очень властно, если не тиранически, они
настоятельно требуют разрядки. «В период возмужа-
ния, — подчеркивает Пьер Майо, ныне преподаватель
школы имени Луи Люмьера и автор книг о кино, —
собственная сексуальность — сила, о которой ничего
не знаешь, которой не можешь управлять. Чувствуешь
себя объектом агрессии со стороны этой грубой силы,
что обнаруживается в тебе самом и тебя терроризиру-
ет». Однако именно потому он ныне может сказать, что
флирт, «это постепенное узнавание женского тела, это
изучение другого человека — одна из самых волшебных
возможностей, что открываются в области секса».
357
В пятидесятые годы, когда он пустился играть во
«все, что угодно, только не это», Пьер в отличие от
Маитэ В. уже не был девственником. Он уже открыл в
себе сексуальность, это «агрессивное, грубое, велико-
лепное» свойство мужчины, «дикарство, трудно под-
дающееся приручению». У него, как у многих парней
его возраста, уже были интрижки с замужними женщи-
нами, познал он и торопливые объятия проституток.
«Но такой секс, — вспоминает он сегодня, — вызывал
отвращение к самому себе. В совокуплениях с прости-
тутками не было реального контакта двоих, хотя тела
сливались, подлинной связи не возникало. Это было
примитивное семяизвержение в чистом виде, нечто
вроде мастурбации вдвоем. Какой стыд! Какая горечь!
Было что-то бесконечно печальное в этом умиротво-
рении чувств, в разрядке сексуального напряжения,
которое так досаждало».
Флирт же, напротив, стал для него игрой, позволив-
шей открыть в сексуальности совсем другую сторону.
Уже не скотскую, а человеческую. Не грубую, а циви-
лизованную, нежную, женственную. Ведь он любил и
уважал ту, кого звал своей «женой», — стало быть, ему,
юнцу, теперь пришлось научиться сдерживаться, управ-
лять собой. А еще «чувствовать, понимать, угадывать»
другого человека. Сегодня он отдает себе отчет, что
флирт не учил его «технике, приемам, но скорее сбли-
жению. Искусству ориентироваться без карты и ком-
паса на этой территории, именуемой женским телом».
Так этот совсем молодой парень, ошарашенный гру-
бым напором собственной сексуальности, открыл для
себя все тонкости, всю изысканность ласк, поцелуев,
эротических ожиданий, что так воспламеняли Маитэ
В. Так он постепенно научился согласовывать «жест и
желание, плоть и дух, любовь и потребности тела».
Конечно, не всякой парочке флиртунов дано достиг-
нуть этого симбиоза, такого совершенного согласия
между желанием и любовью, женской чувственностью
358
и мужскими порывами. Во время этих утонченных
забав, напротив, должно случаться много промахов и
недоразумений. Если некоторые из флиртунов, подоб-
но Пьеру Майо, находили такую игру «волшебной», не
приходится сомневаться, что другие теряли голову от
горькой обиды и ущемленности. Ни один мужчина не
оказал мне чести откровенным признанием такого рода,
но если верить тому, о чем говорит знаменитый амери-
канский профессор Альфред Кинси в своем исследова-
нии «Сексуальное поведение мужчины» (1948), эта раз-
новидность «весьма продвинутого» флирта небезопасна
для партнера мужского пола. Возбуждение от ласк, под-
черкивает он, пользуясь как нельзя более медицински-
ми терминами, «может серьезно возбудить некоторых
индивидов, которые остаются в более или менее про-
должительном нервном состоянии, по крайности если
эта деятельность не приведет к оргазму». Если молодой
человек, уточняет профессор Кинси, не находит выхода
своему желанию, он ощущает сильную «боль» «в тести-
кулах и в паху». Даже если флиртуну удается испы-
тать наслаждение, возможно, что «разрядка нервного
напряжения» окажется «недостаточной» или даже «за
эякуляцией следует локализованная боль».
Такую крайнюю фрустрацию, вызываемую игрой
во «все, что угодно, только не это», вспоминает дру-
гой американец, Уильям Стайрон в романе «Выбор
Софи» — его герою Стинго выпали на долю все сек-
суальные пытки. Сначала его «измучили» «набожные
девственницы», потом одурачила ненасытная поце-
луйщица Лесли — поистине Стинго вдоволь нахле-
бался терзаний продвинутого флирта. Эта игра, эта
«сексуальная аберрация» отнюдь не умиротворяет
его, она представляется ему большим извращени-
ем, нежели все, что он знал прежде. Для него даже
«поджигательница» меньшее зло, чем «профессио-
нальная трясунья» — та, что облегчает томление пар-
тнера механически или оказывает ему «маленькие
359
влажные милости», но оберегает «с неумолимостью
западни» свой «трофей», свое «бархатистое сокро-
вище». «О эта нетронутая перегородка! О эти сере-
брящиеся улиткины следы на шелковом белье!» —
бесится он, доведенный до отчаяния. Отсюда куда
как далеко до поэтических очарований и восторгов, о
которых вспоминают Маитэ В. и Пьер Майо.
Насилие брачной ночи,
такое далекое, такое близкое...
Можно смотреть на флирт этого рода как на вершину
эротического переживания или на предел развращен-
ности, но в любом случае он остается знамением эпохи,
приметой окончания исторического цикла и предве-
стием сексуальной революции. Он являет собой отчет-
ливую антитезу традиционному воспитанию чувств и
самую резкую противоположность тому, что в свою
первую брачную ночь приходится вытерпеть Жанне,
героине романа Мопассана «Жизнь».
Вспомним, как прошла эта бедная юная аристократ-
ка короткий путь от полнейшей невинности к грубей-
шему открытию «великой тайны любви». Прежде чем
Жюльен на цыпочках прокрался в ее спальню и просу-
нул к ней под одеяло свою «холодную волосатую ногу»,
а потом грубо набросился на нее, Жанна не знала о
сексе ничего. До самой брачной ночи ее оберегали от
всякого контакта с мужчинами, от всей этой «грязи».
«Безупречно чистая» душой и телом, она вступает в
жизнь с завязанными глазами, чтобы прямиком уго-
дить в жестокую ловушку, избежать которой у нее нет
никакой возможности.
Девушка шестидесятых годов, которая, как Маитэ
В., испытала флирт, дойдя до его последних пределов,
напротив, путешествует по Карте Нежности весьма
уверенно. Она там изучила все дороги, все окольные
тропинки и промежуточные этапы. Она там немало
360
порезвилась, позабавилась в свое удовольствие, в своем
ритме. И конечно, она в точности знает, куда ведет ее
желание. Для нее любовь уже не пугающая тайна, а
важный жизненный этап, она готовится войти в него с
широко открытыми глазами.
С широко открытыми глазами — и к тому же лишь
тогда, когда сама решит. Потому что она, в противопо-
ложность Жанне, заправляет игрой. Именно ей дано
в любой момент прервать флирт или продолжить его,
раскрыться или замкнуться. Ее партнер больше не под-
чиняется чисто формальному куртуазному ритуалу,
как Жюльен из романа «Жизнь», который прежде, чем
приступить к грубой дефлорации, преклоняет коле-
на, целует руку, произносит слова мольбы. Партнер
девушки шестидесятых больше никак не может доми-
нировать (если, конечно, не решается изнасиловать ее).
Он, напротив, должен уметь себя контролировать, даже
если это порой бывает мучительно. Как в мифической
куртуазной любви, молодой человек должен вправду
склоняться перед желаниями партнерши, чтить ее.
Хотя и на его долю достаются ласки и поцелуи, во
флирте именно девушка — королева, ее наслаждение
превыше всего.
Наслаждение... Если Жанна в свою первую брач-
ную ночь не испытывает ничего, кроме мучительной
тревоги, а потом острой боли, то флиртуны вроде
Маитэ В. и Пьера Майо, разумеется, ищут пре-
жде всего удовольствия, их манит сладострастие.
Удовольствие больше не надо вырывать силой, они
научились его разделять. И уже нет нужды стыдли-
во прикрываться библейским долгом продолжения
рода — наслаждение само себе служит оправдани-
ем. Теперь его растягивают до бесконечности, сма-
куют подолгу, а не урывками, не второпях. Главное,
наслаждение больше не сводится к коитусу, к грубо-
му акту, но принимает самые разнообразные формы.
Ведь проникновение под запретом, приходится при-
361
зывать на помощь воображение, изобретать другие
ласки, фантазировать, варьировать их... Коль скоро
самая интимная часть женского тела остается непри-
косновенной, надо его исследовать целиком, откры-
вать все его возможности.
Времена, когда стыдливость настоятельно тре-
бовала, чтобы супружеская возня происходила под
покровом полнейшей темноты и тело оставалось по
возможности прикрыто, ушли безвозвратно. Давным-
давно минула пора, когда принц Салина из фильма
Лукино Висконти «Леопард» (по роману Джузеппе
Томази ди Лампедуза) мог так возразить преподобно-
му отцу Пиронне, упрекнувшему его за плотский грех:
«Я мужчина, полный сил. Как мне удовлетвориться
одной женщиной, которая в постели перед каждым
объятием осеняет себя крестным знамением, а после
только и может сказать что «Иисус Мария!» Я сделал
ей семерых детей — семерых! — а поверите ли, отец
мой, ни разу не видел ее пупка...» В далекое про-
шлое отошли времена, когда одна женщина из числа
моих собственных предков среди вещей, врученных ей
как приданое невесты, получила ночную сорочку до
пят с маленьким отверстием, проделанным понятно
в каком месте, и там еще были вышиты простые, но
ужасающие слова: «Сие угодно Господу»...
Послесловие
«БАРРИКАДА ПЕРЕГОРАЖИВАЕТ УЛИЦУ,
НО ОТКРЫВАЕТ ПУТЬ»
«Баррикада перегораживает улицу, но открывает
путь», — возвещает одно из граффити мая 68-го на
площади Сен-Мишель, что в Латинском квартале. Как
это понимать? Слова, полные таинственного обеща-
ния, будят воображение, открывают врата мечты. Все
эти слоганы, которыми покрылись в те дни стены
Парижа, не напоминают ли «майские цветы» по ана-
логии с теми «ста цветами» Большого скачка вперед,
что стали символом новых идей Мао? И не намекают
ли они также на обновление и поэзию, какие всегда
несет с собой весна?
Да и сами студенты мая 68-го, пожалуй, не знали
в точности, что именно подразумевалось под этими
словами. Должно быть, они, как все уважающие себя
революционеры, просто рвались в будущее, верили в
светлое завтра.
Ныне же, когда прошли многие годы, можно попы-
таться истолковать это граффити в исторической пер-
спективе: не вел ли тот новый путь, что «баррикада
открывает», к знаменитой «сексуальной революции»,
о которой так много говорилось и которая последовала
за событиями мая 68-го? Да, здесь сомнения быть не
может. По крайней мере, в коллективном сознании
более или менее рельефно отпечаталось именно это. Но
если мы примем такую интерпретацию, напрашивается
363
уточняющий вопрос: что это, в сущности, за револю-
ция, о которой столько толкуют?
Ревизия основополагающих ценностей общества,
которая заложена в основе любой революции, как мы
убедились, началась во Франции задолго до мая 68-го.
К концу XVIII века проявляются первые признаки эво-
люции, не грубо и внезапно, а исподволь и медленно:
мало-помалу завоевывает признание брак по взаимной
склонности, несколько оттесняя брак по расчету. К
XIX столетию, эре романтизма, любовь уже восприни-
мается как новый пьедестал, современная основа брака
и семьи. Но это не все. В то же время в XIX, а потом
и в XX столетии из тисков запретов, из оболочки табу
начинают высвобождаться желание и сексуальность.
Все больше женщин, знаменитых и безвестных, осме-
ливаются восставать против двойной морали и навя-
занного им приниженного положения.
В этом коллективном приключении, в постепенном
завоевании свободы тела, порывов и чувств, флирт как
любовная игра, не являясь итоговым достижением, тем
не менее принимает полноценное участие. На свой лад
флирт задолго до так называемой сексуальной револю-
ции способствует изменению правил игры. Он револю-
ционизирует воспитание чувств, расшатывает традици-
онное равновесие в отношениях между мужчинами и
женщинами и непрестанно подтачивает запреты, раз-
двигает границы допустимых вольностей... Ни перед
чем не останавливаясь? Нет. Отнюдь. Ведь вплоть до
1968 года юные флиртуны и флиртуньи всегда в конце
концов наталкивались на внушительный барьер: запрет
покушений на девственность и (или) страх нежела-
тельной беременности. Им приходилось уважать этот
барьер или, нарушая его, брать на себя риск, притом
серьезный.
Этот последний барьер рухнул, по крайней мере в
теории, с изобретением противозачаточных пилюль,
что обернулось настоящей революцией, как биологи-
364
ческой, так и культурной. Эта маленькая таблетка, о
которой еще в двадцатых мечтала американская феми-
нистка Маргарет Сэнджер, в пятидесятых была создана
доктором Грегори Пинкусом, а во Франции легали-
зована 28 декабря 1967 благодаря усилиям депутата
Люсьена Невирта, который горячо отстаивал это ново-
введение. Таблеточка меняет все: характер связи между
половой жизнью и продолжением рода, отношение
женщин к собственному телу, а также — рикошетом —
все, что касается любви, будь то флирт, сексуальные
отношения, сожительство двоих или тайные интриж-
ки. Впервые за всю историю человечества пары рас-
полагают простым и надежным противозачаточным
средством. Они могут заниматься любовью, не зачиная
ребенка. А позже, когда изобретут еще и оплодотворе-
ние в пробирке, они смогут зачать ребенка, любовью
не занимаясь.
И также впервые в истории женщины, получив в
свои руки средство контрацепции, становятся в этом
смысле хозяйками положения. Как подчеркнул доктор
Кумарос в ходе шумных дебатов 1967 года, возникших
по этому поводу в Национальном собрании, отныне
уже не мужчина посредством «прерывания коитуса»
регулирует его последствия, а женщина благодаря
пилюле получает полную волю решать, иметь ей детей
или не иметь, что весьма существенно меняет ситуа-
цию: балансир власти (или, по меньшей мере, свободы)
внезапно и резко качнуться в сторону женщины.
И наконец, опять-таки впервые в истории, одна из
опор двойной сексуальной морали оказалась подорвана
в самом, основании, это явилось еще одним значи-
тельным последствием изобретения противозачаточ-
ных таблеток. Безусловное требование девственности
невест и верности жен больше не может опираться
на проблему родовой преемственности и наследова-
ния имущества. Внезапно исчез вгонявший в трепет
поколения девиц и родителей, жен и мужей риск неже-
365
лательной беременности, появления в семье незакон-
норожденного ребенка. У сердца свои резоны, разуму не-
ведомые. Но женская добродетель определенно теряет
одно из своих наиболее разумных обоснований...
Что же привнесли в эту новую реальность события
мая 68-го? Нет ни малейшего сомнения в том, что они
стали предупредительным сигналом, громовым уда-
ром, необходимым для того, чтобы разбудить и потря-
сти коллективное сознание. Столь же очевидно, что
это был первый взмах кирки, необходимый для того,
чтобы сокрушить остатки буржуазной морали. Ведь
в 1968-м, хотя спасительная пилюля легализована,
французское общество остается очень консерватив-
ным. Оно даже склонно застыть в лоне стародавних
ценностей. Порукой тому яростные споры, разразив-
шиеся вокруг закона Невирта, когда он был поставлен
на голосование, равно как ограничения, коими он
был обставлен, — так, несовершеннолетним позво-
лялось принимать пилюли только с позволения роди-
телей. Что до указов о вступлении принятого закона
в действие, их выхода придется ждать еще пять лет —
министр юстиции Жан Фуайе, видя в контрацепции
лишь «рационализацию разврата», будет всячески тор-
мозить этот процесс.
Другой пример могущества морального консерва-
тизма в 1967—1968 годах, пример, разумеется, анекдоти-
ческий, но и характерный, — та суровая, мелочно при-
дирчивая регламентация, которой подвергается жизнь
студентов в университетских общежитиях. Парни не
вольны заходить в комнаты девушек — и наоборот, что
вызывает растущее недовольство. «Это был один из
тех абсурдных запретов, против которых мы выступа-
ли, — вспоминает сегодня Даниэль Кон-Бендит, лидер
студенческого движения той поры и выразитель его
идей. — Такие запреты казались нам нелепостью, они
никак не соответствовали реалиям современного обще-
ства, запросам молодежи, среди которой таблетки уже
366
распространялись из-под полы. Абсурд содержался уже
в самом факте, что помещения, где селили девушек и
парней, были разграничены. За этим стояла целостная
концепция, согласно которой близкое общение полов,
а стало быть, и секс не могут иметь места до брака.
В этом отражались авторитаризм и архаизм общества
генерала де Голля».
Бунтующие студенты восстают против этих запретов
начиная с 1967 года, потом с особой взрывной силой и
выдумкой выражают свой протест в безумные майские
дни 68-го. Они выступают шумно, их тянет на про-
вокации. «Наслаждайтесь без помех», «Я тебя люблю!
Кричите об этом на площадях», «Буржуазия не знает
других радостей, кроме как портить их все», «Чем боль-
ше занимаюсь любовью, тем больше тянет заняться
революцией, чем больше занимаюсь революцией, тем
больше тянет заняться любовью», — взапуски малю-
ют они на стенах Парижа и Нантерра. Конечно, их
свобода скорее в мечтах, чем в реальности. Наперекор
тем измышлениям, что нередко можно услышать, они
не занимаются любовью почем зря в коридорах окку-
пированной Сорбонны. «Эта картина — миф, — под-
черкивает Даниэль Кон-Бендит. — Правда, в лихорад-
ке майских дней 68-го завязывалось много любовных
историй, много флиртов. Но в общем-то студенты тра-
хались очень мало». Почему же? «Потому что их жела-
ния все еще парадоксальным образом наталкивались
на преграду того самого нравственного консерватизма,
против которого они ополчались». Как же в таком слу-
чае объяснить зарождение подобного мифа? К этому
вопросу Даниэль Кон-Бендит подходит, как истинный
аналитик. «Потому что, — считает он, — все общество
проецировало на Сорбонну свои собственные желания,
свои фантазмы, собственное стремление к сексуальной
разнузданности». Но разве это не достоверное доказа-
тельство, что имел место реальный перелом, затронув-
ший все ступени социальной лестницы? Ведь таким
367
образом даже самые пуритански настроенные буржуа,
не обязательно отдавая себе в том отчет, ставили себя
на одну доску со студентами. Теми самыми студентами,
которые, даром что взаправду не «трахались», откры-
то выражали намерение не выпустить из своих рук ту
новую свободу, которую дарила пилюля.
Итак, сексуальность выходит из сферы табу, где она
была заключена до сей поры. Она превращается в пред-
мет общественных дискуссий и политики. Тиски запре-
тов, державшие чувственность в плену, еще немного
разжимаются. Если пилюля ниспровергла биологиче-
ский барьер, студенты, выступившие в мае 68-го, внес-
ли свой вклад, разрушив барьер моральный.
С этого момента все изменяется, причем стремитель-
но. Освобождение в области нравов, начавшееся еще
столетие назад, ускоряется. Перемены так поразитель-
ны, так быстры, что возникают толки о «сексуальной
революции». Женщины, активистки MLF, «Движения
за женское освобождение», которых то и дело обзы-
вают «истеричками» и «недотраханными», выходят на
улицу, устраивают множество шумных акций, мани-
фестаций и скандалов во имя защиты своих прав.
«Контркультура», унаследованная от битников и сме-
нивших их хиппи, импортированная из Соединенных
Штатов, где сексуальная революция тоже в самом раз-
гаре, привлекает немалое число сторонников. Часть
юношества объединяется на почве стремления к сек-
суальной свободе, любви к музыке, увлечения психо-
делическими экспериментами, расширением сознания
с помощью ЛСД, многие пробуют жить в коммунах.
На киноэкраны выходят «Последнее танго в Париже»
(1972) и «Эмманюэль» (1974).
Законодательство либерализируется, следуя за
настроениями общества: в семидесятых аборт стано-
вится легальным, адюльтер больше не считается пре-
ступлением, процедура развода облегчается и его пере-
стают драматизировать, несовершеннолетние получают
368
возможность принимать пилюли без родительского
позволения. Институт брака изрядно слабеет, в моду
входит другой, более непринужденный тип формиро-
вания пар — «свободный союз». Позже настанет черед
и «Гражданского пакта солидарной ответственности»
(проще говоря — о признании союза между разнополы-
ми или однополыми гражданами), и борьбы гомосек-
суалов за общественное признание.
В общем, правила игры меняются в самой осно-
ве, буржуазная мораль, унаследованная от XIX века,
терпит крах, коль скоро сексуальная жизнь перестает
быть объектом попечения церкви, общества и семьи.
Она становится делом чисто личным, перемещается в
строго очерченную область приватного.
Означает ли это, что более не существует ни мора-
ли, ни запретов, ни пределов? Разумеется, нет. Закон
по-прежнему осуждает сексуальное насилие. Очень
скоро наметились и другие, куда более обыденные
ограничения. Природа, а тем паче культура не терпит
пустоты, а потому новая этика сексуальных отношений
непрестанно реконструируется.
Начиная с семидесятых годов, как отмечает Даниэль
Кон-Бендит, женщины восстают против «терроризма
освобождения», их возмущает такая сексуальная сво-
бода, «над которой тяготеет желание мужчин и набор
их ценностей». Так что «маленькая война полов» про-
должается, притом ведется как никогда энергично.
Активистки «Движения за женское освобождение»
обличают торопливость и грубость мужчин, их агрес-
сивную напористость, их жажду доминировать, они
изображают в карикатурном виде слабость сильного
пола к порнографии и его тысячелетнее пристрастие
к услугам проституток. Они, по словам Даниэля Кон-
Бендита, стоят на том, что «между полами существует
большая разница. Что, к примеру, потерять невинность
девушке всегда гораздо труднее, чем парню, как в пси-
хологическом отношении, так и физически». Еще они
I
I
369
подчеркивают, что «ученичество в области чувства,
равно как отношений с партнером, требует прохожде-
ния ряда этапов, последовательного постижения себя.
Что надо научиться следить за пульсациями своего тела,
своего желания. И что его ритмы у разных полов весьма
различны». Иными словами, женщины, а тем более
девушки, дорвавшись до пилюли, отнюдь не жаждут
немедленно «переступить черту». Они требуют, чтобы
мужчины воспринимали их как равных, но при этом
уважали в них отличительные особенности их пола.
Поскольку мужчины часто кажутся им слишком нетер-
пеливыми, они предлагают им понять женские страхи,
нерешительность, научиться считаться с их желаниями.
Однако экономический кризис, поразивший запад-
ный мир в 1973 году, повлек за собой некоторый спад
сексуальной свободы. Он показал, что традиционные
ценности, моральные представления ушедших веков
все еще отпечатаны в глубине «коллективного бес-
сознательного». Разве не говорят еще и сегодня, что
женщина, у которой много любовников, легкомыслен-
на, доступна, непостоянна, в то время как мужчина,
умножающий свои победы, пользуется лестной славой
Дон Жуана?
К тому же история демонстрирует забавные пара-
доксы: в то время как табу девственности благодаря
сексуальному освобождению рассыпалось в прах, поня-
тие верности в некотором смысле даже повысилось в
цене. Как отмечают Сабина Мелькиор-Бонне и Од де
Токвиль в своей «Истории адюльтера», сожительство
двоих отныне основывается не только на любви, но
и на равенстве полов. Некоторые из таких пар — как,
например, та, что составили Филипп Соллерс и Юлия
Кристева, — в чистом соответствии с традицией сар-
тровского контракта строят свой союз на взаимной
искренности, то есть допускают взаимные нескрыва-
емые измены. Однако многие другие предпочитают
заключать пакт обоюдной верности. «Поскольку теперь
370
расстаться проще, чем в старину, интрижки за предела-
ми основной связи воспринимаются как крайне опас-
ные», а выдерживать идею верности стало куда легче.
Коль скоро пару теперь связывает одна только любовь,
предательства куда менее терпимы, чем бывало в про-
шлом.
К этой обновленной морали, ныне объединяющей
двоих, начиная с восьмидесятых годов, естественно,
прибавился страх перед призраком СПИДа, новым
«бедствием века», — страх, гораздо более действенный,
чем любые проповеди.
Он хоть и не воздвиг барьера, непроходимого пре-
пятствия желанию, но, как подчеркивает Даниэль Кон-
Бендит, по крайней мере, вынуждает проявлять больше
ответственности и прозорливости. «Нынешние моло-
дые, — полагает вчерашний революционер, ставший
европейским депутатом, — значительно лучше контро-
лируют свою сексуальность, чем их ровесники в семи-
десятых. Угроза болезни или ее реальность обязывает
каждого додумывать свои замыслы до конца и осозна-
вать свои желания хотя бы потому, что стал необходи-
мым ритуал использования презерватива. СПИД делает
сексуальность более разумной, заставляя всех немного
больше шевелить мозгами». Да уж, далеко мы отошли
от безрассудных лозунгов мая 68-го...
Могут спросить: ну а флирт, что сталось с ним?
Действительность всегда сложна и непрестанно меня-
ется. Одно бесспорно: сам термин «флирт», как ранее
слова «кокетство», «игривость», «жеманство», более
или менее устарел. Когда его используют, зачастую оно
больше не означает «двусмысленную игру», по край-
ней мере неопределенную, незавершенную, как бывало
начиная с «прекрасной эпохи» и вплоть до шестидеся-
тых годов, а скорее «приключение на вечерок, легко-
мысленную мимолетную связь». Оно не столь невинно,
это последнее расширение значения слова, на протяже-
нии столетия и так уже доказавшего свою эластичность.
371
Стало быть, границы понятия размыты, запрет, четко
обозначавший пределы явления, снят. Это верный знак,
что страница перевернута, эпоха флирта миновала.
И впрямь начиная с семидесятых годов возник
новый термин, куда лучше передающий дух времени:
кадреж. Что это за слово? По-французски, о чем многие
не знают, la drague изначально означает ловлю мидий
или устриц тралом, то есть большой сетью со скребком.
Ассоциация красноречивая, она дает понять, что этот
способ обольщения значительно менее цветист и утон-
чен, чем флирт, стратегия завоевания напористей и, по
крайней мере этимологически, гребет всякую добычу
без разбору. Тот или та, что кадрит, в отличие от тех,
что флиртовали, не ставит перед собой заранее преде-
ла, которого нельзя преступать. Он или она, напротив,
надеется добиться своей цели. Хотя это, разумеется, не
значит, что невозможно кадрить с юмором и тактично...
Исчезновение или по меньшей мере редкое употре-
бление слова «флирт» также не означает, что исчезло
и само явление, которое так называлось, — игровое
постепенное приближение к любви. Напротив, абсо-
лютно сложилась и вошла в обиход некая разновидность
подросткового флирта, вполне одобренная обществом.
Конечно, легкий флирт «прекрасной эпохи» отошел
в прошлое, ему место в музее древностей. Подростки
давно уже не сближаются на тот манер, как это дела-
ли Мария Башкирцева или Катрин Поцци, — кончи-
ками пальцев, беглыми двусмысленными намеками,
мимолетными прикосновениями. Весьма продвинутый
флирт, который еще называли «все, что угодно, только
не это», также устарел с изобретением пилюли и пре-
зерватива. Если подростки заходят в любовной игре
слишком далеко, их уже ничто не удерживает у послед-
ней черты, кроме разве что кратковременного страха
переступить ее. Зато «продвинутый флирт», хотя его
теперь так не называют, отныне является для подрост-
ков составной частью процесса воспитания чувств.
372
Да, слово «флирт» вышло из употребления, почти
совсем. Молодые предпочитают говорить, что обза-
велись «дружком» или «подружкой», глагол «встре-
чаться» также в ходу. Все эти выражения, всплыв-
шие на поверхность в XX веке, давно конкурировали с
«флиртом», пока не вытеснили его. Но суть дела в том,
что ныне молодым людям больше незачем переживать
резкий переход от абсолютного неведения секса к его
полному познанию. Юношам по-прежнему более, чем
девушкам, не терпится покончить с невинностью, но
последние, в общем, научились навязывать им свой
ритм и утверждать собственные желания. Прежде
чем впервые вступить в половую связь, девушки, кто
быстрее, кто медленней, проходят всю серию проме-
жуточных этапов: поцелуи, ласки, походы, коллектив-
ные или вдвоем, в кино и на вечеринки — короче,
все те ритуалы любовного сближения, что сформи-
ровались в период между двумя войнами. Через этап
флирта девушки переступают не раньше, чем почув-
ствуют себя готовыми или достаточно влюбленными,
чтобы совершить этот важный шаг. Это подтверждают
многие исследования, также стоит поверить свидетель-
ству знаменитого фильма Клода Пиното «Бум», (1980)
в котором узнало себя все поколение. Его героиня
Вик (Софи Марсо) как нельзя более современна. Она
носит джинсы, мечтает иметь мотороллер, все знает о
пилюле и, конечно, влюбляется. Но она не намерена
перескакивать через этапы, сжигать мосты, обжигать
крылышки. И ее прабабушка (Дениз Грей), наперсни-
ца правнучки и советчица, не осуждает такую осмотри-
тельность, хотя сама является натурой донельзя необу-
зданной и причудливой. Она, напротив, не преминула
однажды шутливо напомнить ей, что пилюля, конеч-
но, спасает от «беби в пузе», но от «бобо в сердце» не
поможет. Если бы фильм снимался в девяностых годах,
она бы, разумеется, прибавила, что пилюля не защитит
и от вируса в крови...
373
Взрослые, со своей стороны, продолжают — даже,
пожалуй, больше, чем когда-либо, — пленяться очаро-
ванием «невинного» флирта. Но терминология и здесь
изменилась. Теперь собственно о флирте упоминают
редко, говорят скорее об игре в обольщение, обме-
не двусмысленностями, об «узаконенной неверности»,
если воспользоваться выражением социолога Жан-
Клода Кауфмана, специалиста по проблемам пар и их
обыденной жизни. Тем не менее главные побуждения к
этим любовным заигрываниям — «тщеславное желание
нравиться», неосуществленная потребность в реаль-
ном приключении или просто склонность к игре —
отнюдь не обветшали. Также неизменными остаются
правила этой игры, удовольствие, доставляемое ею,
равно как и сопряженные с ней опасности. «Флирт —
это минутная любовь, свободная от соблазна запечат-
леться на скрижалях, — уже в наше время определяет
этнолог и писатель, неутомимый путешественник Жак
Менье. — Он не оставляет архивов. Он легко улетучи-
вается, испаряется, словно налет влаги на чуть заметно
запотевшем стекле...» Хотя флирт способен «принять
трагический оборот», «его красота состоит именно
в том, что он сохраняет игровой, эфемерный харак-
тер». Друг Жака Менье, писатель Василис Алексакис,
подтверждает эту мысль, он считает, что флирт — это
«не-история», «любовный роман, который заканчива-
ется, даже не успев начаться». Это игра, которая «обо-
гащает жизнь и дает больше свободы именно потому,
что в ней нет ровно ничего, кроме взглядов, улыбок да
нескольких слов, время от времени произносимых»...
«Флирт позволяет предаваться игре мысленно, грезить
и фантазировать». То есть избежать скуки, сопутствую-
щей всякой любовной связи».
Стало быть, надо признать, что с «прекрасной эпохи»
так ничего и не изменилось? Что флирт, как было ска-
зано еще в 1925 году в одноименной книге Николетта,
«все тот же с той поры, как существует мир и на земле
374
живут мужчины и женщины»? Нет, это не верно. Ведь
если продлить и углубить данное исследование, на свет
могли бы появиться новые нюансы и парадоксы, свой-
ственные искусству этой игры. Один простой факт уже
должен вселить в нас сомнение: в Соединенных Штатах,
стране, ставшей опять такой пуританской, феминист-
ки и адвокаты пользуются таким влиянием, что все
эти игры в обольщение напрочь изгнаны из всех мест
работы. Двусмысленные взгляды, мимолетные при-
косновения, которые можно истолковать по-разному,
умение ловко ввернуть комплимент отнюдь не кажутся
невинной и забавной игрой, они могут даже навлечь
обвинение в «сексуальном преследовании». Хуже того:
эта борьба с бесстыдством не обходит стороной ни
подростков, ни даже детишек: в Северной Каролине
шестилетний школьник Джонатан Преветт был нака-
зан за сексуальное преследование, так как поцеловал
в щеку одну из своих маленьких одноклассниц! Вот уж
поистине странный поворот ситуации, особенно если
вспомнить, что в именно в ту пору, которую французы
окрестили «прекрасной эпохой», Соединенные Штаты
слыли родиной флирта...
Об этих неожиданных переменах, о новом стиле
обольщения, каким является кадреж, равно как и о
том, что нам готовит третье тысячелетие, надо писать
уже другую книгу. Она, подобно роману, театральной
постановке и кинофильму, не сможет обойтись без
декорации, воссоздающей отвечающее ее теме время и
пространство. Как они, эта книга выведет на сцену пер-
сонажей, которым на протяжении действия предстоит
играть свои роли и срывать маски. Она не меньше их
будет насыщена интригами, перипетиями и сюрпри-
зами. Но у Истории есть важное отличие от романа,
пьесы или кинофильма: она не кончается никогда...

ВЫРАЖЕНИЕ ПРИЗНАТЕЛЬНОСТИ
Тысяча благодарностей Алену Корбену, Филиппу
Лежену, Мишелю Ванне и «Ассоциации любителей
автобиографий», а также Доминик Лорийо и Доминик
Миссика за их помощь и добрые советы.
Спасибо и всем тем, кто доверил мне свои интим-
ные дневники или свидетельства, а именно: Василису
Алексакису, Флоранс Б., Франсуазе Бонно-Йоргене,
Элизабет Сепед, Даниэлю Кон-Бендиту, Доминик
Дезанти, Алену Дюграну, Жюльетт Греко, Ролану и
Эвелине Л., Андре Лорийо, Пьеру Майо, Жаку Менье,
Мишелю П., Эрве Прюдону, Люсет Роказ, покойной
Марсель Сегаль и Маитэ В.
Также благодарю весь коллектив издатель-
ства «Грассе» и в особенности Ива Берже, Доминик
Фанелли, Кристофа Батайя, Ариану Фаскель, Жан-
Пьера Пуше, Дени Мареско, Мари-Жанну Марсийи,
Клода Далла-Торре и Алину Гурдьель.
И разумеется, спасибо Анж, Одиль, Жан-Клоду,
Фабьену и Лорану.
СОДЕРЖАНИЕ
Введение
«НИКОГДА НЕ НАЧИНАЙТЕ С НАСИЛИЯ».............9
Часть первая
1870-1914 ГОДЫ:
ОТ «БЕЛЕНЬКОЙ ГУСЫНИ» К ПОЛУДЕВЕ
ФЛИРТ - НЕВИННАЯ ЗАБАВА?
Англосаксонская зараза?.................. 30
Игра, загнанная в социальные рамки....... 35
Игра во флирт — целомудренное бесстыдство .... 41
Бесстыдницы.............................. 57
СВЕТСКИЙ ФЛИРТ,
«ГРЕШОК ПОРЯДОЧНЫХ ЖЕНЩИН»
На весах чувств.......................... 79
От флирта к адюльтеру.................... 85
ТРЕВОГИ КОНЦА ВЕКА
Флирт, или Верх развращенности........... 94
Флирты в романах и извращения............. 111
378
Часть вторая
1914-1945 ГОДЫ:
ПОД ЗНАКОМ ХОЛОСТЯЧКИ
ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА И КОНЕЦ СВЕТА
Время сурового долга.................. 126
Санитарки и «крестные» на войне ...... 129
ДВАДЦАТЫЕ ГОДЫ: ОТ «ВСЕ ИЛИ НИЧЕГО»
К «БОЛЕЕ ИЛИ МЕНЕЕ».
Лихорадочное десятилетие.............. 140
Новый женский миф — холостячка ....... 148
Новые правила игры.................... 153
ТРИДЦАТЫЕ ГОДЫ: ДУХ «ГОЛУБОГО ЦВЕТКА»
Возврат к пуританизму?................ 181
Новый идеал любовного томления........ 199
ВТОРАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА:
НОВЫЙ ПОРЯДОК В ОБЛАСТИ МОРАЛИ
«Дух жертвенности» против «духа наслаждения» . . 210
Флирт и сопротивление,
или От сопротивления к флирту......... 213
Запретные игры ....................... 218
Часть третья
1944-1968:
«ОСВОБОЖДЕННАЯ» ПАРА, НАБРОСОК
1945-1950: ТЕЛА ОБРЕЛИ СВОБОДУ?
Безумное торжество освобождения....... 230
Сен-Жермен-де-Пре..................... 239
Дневник бедовой девчонки.............. 249
379
АМЕРИКАНСКОЕ ЗЕРКАЛО:
НОВЫЕ ИЗВРАЩЕНИЯ ФЛИРТА
Орихдеи со стальными лепестками.......... 275
Уильям Стайрон: крестный
путь сексуального воспитания............. 282
«Холодная война» и зажигательное белье.... 301
1950-1965: СТРУНА ГОТОВА ЛОПНУТЬ
Между страхом и желанием ................ 305
Флирт: пребывание в согласии и в разладе.. 328
«Все, что угодно... только не это»....... 353
Послесловие
«БАРРИКАДА ПЕРЕГОРАЖИВАЕТ УЛИЦУ,
НО ОТКРЫВАЕТ ПУТЬ»..........................363

Каста-Розас Ф.
К28 История флирта: балансирование между невин-
ностью и пороком / Фабьенна Каста-Розас; Пер. с
фр. — М.: Текст, 2010. — 380 [4] с.
ISBN 978-5-7516-0888-0
Книга французской журналистки и историка, несмо-
тря на кажущуюся легкомысленность темы, представ-
ляет собой, пожалуй, первое серьезное исследование в
этой области. Основываясь на богатом документальном
и литературном материале, автор повествует о том, как
зародилось само понятие флирта, как оно развивалось
на протяжении ста с лишним лет, какие действия под-
разумевает это слово и как этот род соблазна отражал-
ся в произведениях искусства от Ги де Мопассана до
Симоны де Бовуар, от Клары Мальро до Элии Казана.
УДК 159.9:94(100)
ББК 88.37+63.3(0)
Фабьенна Каста-Розас
ИСТОРИЯ ФЛИРТА
БАЛАНСИРОВАНИЕ МЕЖДУ
НЕВИННОСТЬЮ И ПОРОКОМ
Редактор Н.О. Хотинская
Оформление серии Т.О. Семеновой
Подписано в печать 03.05.10. Формат 84 х ЮО/32-
Усл. печ. л. 20,16. Уч.-изд. л. 16,18.
Тираж 3000 экз. Изд. № 917.
Заказ № 4534
Издательство «Текст»
127299 Москва, ул. Космонавта Волкова, д. 7
Тел./факс: (499) 150-04-82
E-mail: text@textpubl.ru
http: //www. textpubl. ru
Отпечатано с готовых файлов заказчика
в ОАО «ИПК «Ульяновский Дом печати»
432980, г. Ульяновск, ул. Гончарова, 14
книги
ИЗДАТЕЛЬСТВА
«ТЕКСТ»
Оптовая и розничная торговля:
127299 Москва, ул. Космонавта Волкова, 7
Тел./факс: (499) 156-42-02
Торговый представитель в СПб.
Тел.: (812) 312-52-63
В Москве книги «Текста»
можно купить в магазинах:
Дом книги «Молодая гвардия»
Большая Полянка, 28
Московский дом книги
Новый Арбат, 8
Торговый дом «Библио-Глобус»
Мясницкая, 6
Торговый дом книги «Москва»
Тверская,8
«Фаланстер»
Малый Гнездниковский пер., 12/27, стр. 3
Продажа книг через Интернет:
www.ozon.ru
www.labirint-shop.ru