ШуЛ ИНОСТРАННАЯ
Th ЛИТЕРАТУРА
ISSN 0130 1545
ПЕРЕПЕРЕВОД:
"КЕНСИНГТОН,
КАК ДАВНО
ЭТО БЫЛО"
"ФИННЕГАНОВЫ
ВСПОМИНКИ"
ДЖЕЙМСА ДЖОЙСА
Основан в 1955 году
ИНОСТРАННАЯ И. ЛИТЕРАТУРА
[1]
2019
Ежемесячный
литературно-
художественный
журнал
3	Мюриэл Спарк Кенсингтон, как давно это
136	было. Роман. Перевод с английского Елены Суриц Адам Загаевский Стихи. Перевод с польского и
142	вступление Ксении Дьяконовой Мухаммед аль-Махзанги Рассказы. Перевод с
В малом жанре	150	арабского Сарали Гинцбург Томас Оуэн Встреча. Перевод с французского
154	Нины Хотинской Жузе Эдуарду Агуалуза Тень мангового
165	дерева. Перевод с португальского Варвары Махортовой Адзути Моэ "Море". Перевод с японского Марии
168	Прохоровой Гудбергур Бергссон Исландский писатель за
173	границей. Перевод с исландского Татьяны Шенявской Дагоберто Гилб Отчаянные головы. Перевод с
"Я к вам пишу..."	179	английского Андрея Светлова “Существовать в двух лицах и представлять собой
Переперевод	234	одно”. Письма Жана Кокто к Жану Маре. Составление, перевод с французского и вступление Марии Аннинской Джеймс Джойс Финнегоновы вспоминки. Глава
Статьи, эссе	268	из книги. Перевод и вступление Сергея Дивакова Александр Мелихов Страшная месть
Письма из-за рубежа	275	романтизма Алексей Винокуров Китай. Заметки
БиблиофИЛ	279	наблюдателя Новые книги Нового Света с Мариной Ефимовой
Авторы номера	282	
© “Иностранная литература”, 2019
ИНОСТРАННАЯ И. ЛИТЕРАТУРА
До 1943 г. журнал выходил под названиями “Вестник иностранной литературы”, “Литература мировой революции”,	Главный редактор А. Я. Ливергант
“Интернациональная литература”. С 1955 года — “Иностранная литература”.	Редакционная коллегия: Л. Н. Васильева С. М. Гандлевский О. Д. Дробот Т. А. Ильинская ответственный секретарь	Общественный
	редакционный совет: Т. Я. Казавчинская
Международный	Л. Г. Беспалова А Г. Битов Н. А. Богомолова Е. А. Бунимович Т. Д. Венедиктова А А. Генис В. П. Голышев Ю. П. Гусев С. Н. Зенкин
совет:	Г. М. Кружков
Ван Мэн	А В. Михеев
Томас Венцлова	М. А. Осипов
Матей Вишнек	М. Л. Рудницкий
Милан Кун дера	М. Л. Салганик
Кэндзабуро Оэ	И. С. Смирнов
Роберт Чандлер	Е. М. Солонович
Ханс Магнус	Б. Н. Хлебников
Энценсбергер	Г. Ш. Чхартишвили
Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
Мюриэл Спарк
[ 3 ]
ИЛ 1/2019
Кенсингтон, как давно это
было
Роман
Перевод с английского Елены Суриц
ДЕНЬ гудел и звенел так надсадно, что уж ночью, быва-
ло, лежу без сна, слушаю тишину. И потом засыпаю, до-
вольная, до краев налитая беззвучием, вдоволь насла-
дившись опытом темноты, немоты, мыслей, памяти, сладких
предчувствий. Наслушавшись тишины. И обзавелась я этой
милой привычкой — смаковать бессонницу — тогда, тогда, в на-
чале пятидесятых. А чем она вам плоха, бессонница... Лежи се-
бе ночью без сна и думай, и твоя бессонница заполнится тем,
о чем ты решишь думать. Но разве можно решить, о чем ду-
мать? А как же! Хочешь — упорно целься мыслью в одну точку.
А хочешь — сиди себе мирно перед погасшим экраном, тупо
пялясь в пустоту и, рано или поздно, создашь собственную
программу, уж поприличней массового продукта. Забавно,
кстати, рекомендую попробовать. И помещай на этот экран,
кого захочешь, поодиночке, гурьбой, и пусть говорят, пусть де-
© Administration Ltd., 1988
© Елена Суриц. Перевод, 2019
[ 4 ]
ИЛ 1/2019
лают всё, что тебе заблагорассудится, и ты собственной персо-
ной предстанешь в центре картинки, если угодно.
Вот и лежу, бывало, ночью без сна, гляжу в темноту, слу-
шаю немоту, гадаю о будущем, подбираю оброненные обрыв-
ки прошлого, упущенные за недосугом, те, отринутые собы-
тия, — и они выступают на первый план, одолев даль и
давность, большие, важные, и груз судьбы уже не пригнетает
текучку дневных дел. (Кто хоть день проживет без текучки
дел? Ну? Так зачем на них тратить ночи?)
Да уж, и частенько ночью у моего изголовья дежурят ран-
ние пятидесятые, и тот, давний, Кенсингтон. Но до сих пор
стоит мне вернуться в Лондон, расплатиться с такси, поздоро-
ваться с встречающими, позвонить знакомым, открыть поч-
ту — и ночью снова обстанет меня моя бессонница, и вспомнит-
ся мне Кенсингтон, прежний Кенсингтон, Олд-Бромтон-роуд,
Бромтон-роуд-Орэтори, как все это было давно. Мои нынеш-
ние ночные мысли часто вьются вокруг прежних мыслей, как
давняя дневная жизнь влияет на то, что делаю теперь.
Был 1954 год. Я жила в меблирашках в высоком доме по
Саут-Кенсингтону. Как-то, несколько лет назад, я, помню,
вздрогнула, услышав от одного знакомого ’’меблирашки у
метро Саут-Кенсингтон, где ты жила“. То-то взвилась бы Мил-
ли, хозяйка, посмей кто при ней назвать ее дом меблирашка-
ми, хоть боюсь, по справедливости иначе его и не назовешь.
Милли тогда была шестидесятилетней вдовой. Теперь ей
хорошо за девяносто, но — Милли есть Милли.
Дом, связанный общей стеной с соседним, отстоял от не-
го независимой частью не больше, чем на три шага. По обе-
им сторонам улицы было по восемнадцать домов, совершен-
но неотличимых. Чугунные литые ворота открывались на
коротенькую тропу с гравийной проплешиной посередине и
цветочными бордюрами по краям, и тропа эта под конвоем
крапчатых вязов бежала к двустворчатому парадному с витра-
жами. У каждого жильца Милли Сандерс был свой ключ от
двери парадного, и вела она в небольшую прихожую. Милли
сама занимала нижний этаж. Направо, как войдешь, была ве-
шалка с зеркалом, крюки для пальто, стойка для зонтиков, и
тут же примостился на полочке телефон. Налево была парад-
ная комната Милли, с эркером, — исключительно для посети-
телей. Лестница посредине взбегала к площадкам жильцов, а
налево от нее коридорчик апендиксом вел к комнатам Мил-
ли — гостиная, кухня, спальня, — а к ней примыкала теплица,
и в тылу дома был сад, для лондонского дома большой, впол-
не даже приличный. Строились эти улицы давненько, еще
для купеческих семейств, в девятнадцатом веке.
Выше, на втором этаже, была ванная, и две комнаты сдава-
лись двум одиночкам, одна — семейной паре. Эта была поболь-
ше, в ней тоже был эркер и смежная кухня. Пара была бездет-
ная, обоим под сорок: Бэзил Карлин и Ева, жена. Ева работала
неполный день воспитательницей в детском саду, Бэзил, по соб-
ственному определению, был ’’инженерно-технический персо-
нал“. Исключительно тихие люди. Как запрутся у себя, так от
них и не слышно ни звука, даже за полночь, когда все естествен-
ные шумы дня затихнут до нового утра.
Рядом с Карлиными была большая комната с окнами в сад.
Там был умывальник и газовая горелка, и при ней темный газо-
вый счетчик с прорезями для пенсов и шиллингов. В этой ком-
нате жила и работала Ванда, полька-портниха, жадно к себе при-
тягивавшая всякие горести. У Ванды Подолак было щедрое
сердце, но во всей своей прожитой жизни она не признавала ни
единой минуты счастья. К ней без конца таскались, среди про-
чего народа, клиентки — ’’мои дамы“, она называла их, под шу-
мок разговора прилаживая на них платья (обвод талии, обвод
бюста), друзья-поляки, причем кое-каких друзей она зачисляла в
ряды врагов. Большинство гостей заявлялось после своего ра-
бочего дня, с шести часов вечера и позже, и клиентки пропуска-
лись вне очереди, а уж друзьям (и врагам) приходилось томить-
ся на лестнице, пока не завершится обряд примерки. Потчуя
гостей чаем, Ванда не оставляла шитья, и жужжанье швейной
машинки оттеняло сдобное пришепетывание поляков-мужчин,
подмешивалось к шелесту женских согласных, к звяканью ча-
шек о блюдца. И тому, кто шел мимо Вандиной двери, польская
речь от этого казалась уж очень зазывной, загадочной.
Комнатушку в дальнем углу второго этажа занимала Кэйт
Паркер, двадцатипяти летняя медсестра из муниципальной
больницы, маленькая, пухлая, смуглая, она посверкивала по
сторонам агатовым, птичьим взглядом и белоснежной улыб-
кой. Кэйт говорила на выразительном кокни. Она прямо-таки
лучилась решимостью, да и была, конечно, не робкого десятка.
Вечерами Кэйт чаще отсутствовала: шла в гости, задержива-
лась на работе, но, если останется дома, со всем своим пылом
бросалась на уборку жилья. К чистоте в своей комнате она
предъявляла самые строгие требования, да и не только в своей;
заглянув к вам на чашечку чая или, скажем, температуру поме-
рить, она замечала учтиво: ’’Молодцом, здесь так приятно и
чистенько“. Отсутствие похвалы означало, что вы развели у се-
бя стыдобу. Бациллы, эти исчадья ада, ох, она ненавидела их
всей душой. И, соответственно, как выдастся свободный вече-
рок, Кэйт, бывало, выволакивает на площадку всю мебель и от-
тирает свой линолиум деттолом. Попадется под руку чужая ме-
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
бель — тоже подвергнется обработке дезинфекцией, если толь-
ко не принадлежит хозяйке. Милли, хоть и умела терпеть, не
выносила, чтобы ее стола, стульев, кровати — касалась тряпка,
пропитанная этой дрянью; с меня и того довольно, она поясня-
ла, что дом пропах больницей из-за этой ее дури. Она препод-
несла Кэйт немного воска с духом лаванды для протиранья ме-
бели. И теперь не только по грохоту мебели, выволакиваемой
на площадку, но и по сложносмешанной вони лаванды с карбол-
кой, вы мигом обнаруживали, что Кэйт сегодня вечером дома.
Кэйт клялась, что, когда поднакопит деньжат и заживет в сво-
ем собственном доме, она все обставит белым крашеным дере-
вом и чтобы все было ”моющее“. Что же касается накоплений,
тут она была исключительно скрупулезна, чем и гордилась. На-
копления отправлялись на почту. А на полке у нее по разным
коробочкам распределялись деньги на текущие расходы. И на
всех надписи: ’’электричество**, ”газ“, ’’транспорт*, ’’обеды**, ’’те-
лефон** и ’’прочее**. Прежде чем улечься в постель после возни
и уборки, Кэйт с величайшим тщанием, бывало, отманикюрит
ногти. Аккуратнейшим образом развесит одежду назавтра.
Иногда перед сном хлопнет стаканчик хереса или виски, пред-
варительно вздохнув так торжественно, так тяжело, что всяко-
му ясно: и не хочется, да надо рюмочку пропустить, не то мало
ли, что может случиться.
А этажом выше, в чердачной комнате со скошенным потол-
ком жила я. Здесь были изначально установлены плита и рако-
вина, потом уже в уголку притулился душ, и у самой застрехи
был низкий, глубокий чулан.
На этом этаже был общий сортир, и жили еще двое: юная
Изобел, у которой, прямо в комнате, был свой собственный
телефон, благодаря чему она каждый вечер звонила в Сассекс,
папочке, и только на этом условии была отпущена в Лондон на
секретарскую должность. Случалось, что Изобел на весь вечер
повиснет на телефоне, разговаривая не только с папочкой, но
с обширным кругом друзей, и голос ее журчал и переливался
сквозь стены, заодно и нас посвящая в подробности за день пе-
режитых ею передряг.
Другая чердачная комната, еще меньше, выходила во двор.
И жил там студент-медик Уильям Тодд, выдававший свое при-
сутствие исключительно посредством радио, обыкновенно
настроенного на классическую музыку по третьей программе.
Под музыку, он объяснял, ему сподручнее заниматься.
Случалось, ко мне приходили гости, выдавая мое присутст-
вие. В прочие же вечера, пусть и торчала дома, я вела себя тихо,
как мышь. Собственно, когда торчала дома, я все больше спуска-
лась вниз поболтать с Милли. Правда, у Милли внизу почти все-
гда стоял грохот, стук, скрежет, из-за мелких починок и ремонт-
ных работ по дому, производимых мистером Туинни, жившим
неподалеку. Мистер Туинни приходил к нам стучать, скреже-
тать, грохотать после собственного рабочего дня — потому, объ-
ясняла Милли, что на разных поденщиков денег не напасешься.
Мистер Туинни обклеивал стены обоями, предварительно рас-
простирая их навзничь на верстаке, Милли готовила смесь из
муки с водой, приносила мистеру Туинни клейкую массу, и тот
ее шлепал на испод обоев. А случалось, он прочищал засор,
Миллин телевизор вторил звяканью инструментов, а я сидела
себе, и смотрела, и прихлебывала чаек.
Как и все в доме, как и все у меня на работе, Милли нико-
гда меня не называла по имени. Я была молодая, всего два-
дцать восемь лет, но все называли меня миссис Хокинз. В ту
пору это мне представлялось таким естественным, это было
так естественно для окружающих, что я и не думала по этому
поводу качать права. Я была вдова павшего на войне, миссис
Хокинз. Это было широко известно. Все было широко в моем
облике. Я была крупная, мощная — неохватные бедра, держав-
ный бюст, веское ггузо, откляченный зад; при хорошем росте
я легко носила свой вес и на здоровье не жаловалась. Возмож-
но, эта моя обширность у многих вызывала доверие. Я была с
виду уютная. С фотографий тех лет поглядываю сонным гла-
зом, лицо, как полная луна плюс два объемистых подбородка.
Снимки черно-белые. Будь они в цвете, они передали бы Ру-
бенсово свечение моей плоти, моей кожи и глаз. И я была
миссис Хокинз. Только потом уже, когда решила худеть, я ста-
ла замечать, что мне как-то реже поверяют свои печали, —
все, и мужчины и женщины. Кстати, скажу вам по секрету,
что, если у вас нет иных забот, кроме лишнего веса, скинуть
его — пара пустяков. Ешьте и пейте себе на здоровье все как
всегда — только вдвое меньше. Подали вам блюдо, половину
оставьте, положили себе еды, съешьте половину. Спустя неко-
торое время, если вы стремитесь к совершенству, переполо-
винивайте уже и эти вдвое убавленные порции. Относитель-
но же силы воли, если она вас волнует, следует помнить, что
никакой силы воли нет в настоящем времени, она существует
только в прошедшем и будущем. В какой-то момент вы реши-
ли: сейчас я что-то сделаю или воздержусь, а в следующий, гля-
дишь, вы уже что-то сделали или вы воздержались. (Только
при нечеловеческом давлении сила воли может выбиться в
настоящее время, но это уж совсем другая история.) Даю вам
этот совет совершенно бесплатно; он включен в цену книги.
Как бы там ни было, а в 1954 году я прекрасно себя чувство-
вала при своей толщине, и все называли меня ’’изумительной
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
женщиной^, хоть я отроду ничего изумительного не совершала.
Вокруг были довольны моей обширностью и для всех одинако-
вым снисходительно-материнским взглядом. Одна молодая осо-
ба, постарше меня, я прикинула, однажды вскочила в автобусе,
уступая мне место. Я отнекивалась. Она настаивала. Наконец,
сообразив, что она приняла меня за беременную, я вежливо
снизошла. Все меня любили. Я была миссис Хокинз.
Между одиннадцатью вечера и полуночью дом постепенно сти-
хал и наконец замирал совсем. Изредка в соседнем доме моло-
дой уроженец Кипра, продавец, как сам он обозначал род сво-
ей деятельности, и его жена-англичанка со свояченицей
решали спуститься во двор поскандалить, то есть ’’слегка выяс-
нить отношения^, как сами они выражались, являясь с повин-
ной поутру. Выяснения тянулись всю ночь, зато были редки. В
полночь обыкновенно в последний раз проурчит спускаемая в
толчке вода.
— Это Бэзил, — скажет Милли.
И дом засыпает.
Я лежу в постели и вбираю в себя тишину. Тишина подлинная и
полная, она тешит мой слух, тем более что во внутренний слух
опять вползают исподтишка шумы минувшего дня. Теперь они
попритихли, я уже вычленяю их смысл. Ну вот, и особенно
вспоминается мне одна ночная мысль, а началась она с того,
что я однажды проснулась, и обрадовалась, и почти услышала
тишину, с чего и пошел мой рассказ. Служба у меня тогда была
шумная, хуже некуда, в свое время расскажу. А пока замечу толь-
ко, что тишина, отозвавшаяся тогда на мое пробуждение, при-
вела мне на память другую тишину, ту, еще из детства, из той по-
ры, когда мы ездили в гости к родственникам в Африку. Мы
ехали на автомобиле от Булавайо до водопадов Виктории. При-
рода еще не очнулась от зноя. В одном месте, на подступах к
буйным лесам вдоль Замбези, тишина вдруг, разом, взбухла, ог-
лушила, и тогда-то я поняла, что прежняя тишина только при-
кидывалась тишиной.
Милли познакомилась с мужем, Сандерсом, в начале двадца-
того века, в своем родном Корке, когда там стоял гарнизон, в
котором тот служил. Мать Милли, вдова, держала лавочку,
где торговала всякой нехитрой всячиной и где стояли два
стола, и на мраморные столешницы подавались имбирное
пиво и лимонад. Джон Сандерс, юный сержант, частенько за-
бредал в эту лавочку — за сигаретами, то да сё, и так, побол-
тать. Как-то он пригласил Милли на танцы. Милли за прилав-
ком глянула на мать, та кивнула. Кивок означал: ”Да, можешь
пойти“, — объяснила мне Милли.
Рассказывала Милли чудесно. Было дело, я ей об этом сказала;
она на меня уставилась так потрясенно, будто не совсем уверен-
ная, не подтруниваю ли я над ней, не намекаю ли на то, что ее
истории — выдумка; и уж больше я никогда не отпускала ком-
плиментов ее повествовательному искусству. Просто слушала и
про себя отмечала, как ловко она оживляет сцену ненароком, к
месту подброшенной деталью, как нанизывает слова с рассчи-
танной четкостью, присущей многим ирландцам. Но бахваль-
ства ирландского в ней и помину не было. И она никогда не
преувеличивала. Я могла слушать Милли часами.
Когда я познакомилась с ней, она была очень миловидная
женщина чуть за шестьдесят, и над тонкими чертами побле-
скивали лепные, серебристые пряди. Наверно, в свое время
Милли была настоящей красоткой, но теперь, если кто-то
хвалил ее внешность, она ужасно конфузилась.
Спальня у Милли не отапливалась, и перед сном она раз-
девалась в теплой гостиной, перегородкой отделенной от
кухни, предварительно выключив телевизор; ни за какие ков-
рижки не стала бы она оголяться перед киноартистом, перед
ведущим, тем более перед проповедником, произносящим
несколько напутственных слов на сон грядущий.
И ни за что на свете не стала бы Милли у людей на глазах
прогуливаться с мужчиной. Остановиться посреди улицы, по-
болтать с соседом — это пожалуйста, можно и проводить знако-
мого от подъезда к машине, и — подумаешь! — даже помахать
ему вслед. Но таскаться с мужиком туда-сюда, на другую сторо-
ну переходить — это уж нет. Она десять лет вдовела. И следова-
ла, думаю, каким-то твердым, усвоенным смолоду правилам.
Как-то раз, по ходу разговора, я поняла, что трижды ро-
жавшая Милли твердо убеждена, что невозможно зачать ре-
бенка, предварительно не испытав оргазма — ’’этого самого^,
как она выражалась. Я не стала спорить. Я не стала даже де-
лать никаких выводов насчет брака Милли или выспраши-
вать, не считает ли она, что следствием оргазма непременно
бывает ребенок. И вообще, я спорить не люблю.
* * *
Моя служба помещалась в переоборудованном доме времен ко-
ролевы Анны, ныне снесенном, чтобы уступить место нудно-
стандартному строению по правой стороне Сент-Джеймс-
стрит. Это было издательство Оллсуотера и Иорка, больше
известное как издательство Оллсуотера, одно из тех мелких
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[10]
ИЛ 1/2019
издательств, которые, кое-как одолев тяготы военного време-
ни — дефицит бумаги, нехватку типографий, отсутствие транс-
порта для доставки из типографий и распространения книг, —
еще влачили свои дни, потому что публика жаждала книг, а
особенно книг серьезных, которые у нас издавались. Тогда, как
и теперь, любая работа в издательстве считалась престижной,
и как раз потому-то низко оплачивалась. Итак, на втором эта-
же был общий офис, где собирались все многослойные шумы
дня. В этом офисе, который, вероятно, пришел на смену двум
смежным гостиным, помещались собственно издательский от-
дел в одном конце, и отдел сортировки, упаковки и рассыл-
ки — в другом. А посредине стояли три стола и шкафчики в
ряд, и происходили сверка и перепечатка; для этой деятельно-
сти были наняты две девицы, и к ним порой присоединялась
Кэти, бухгалтер, спускавшаяся с ворохом счетов из кабинета
главного бухгалтера, когда тому требовалось побыть в одино-
честве или переговорить с посетителем без посторонних глаз.
В те месяцы, последние месяцы фирмы “Оллсуотер и
Йорк” перед тем как ей лопнуть, главному бухгалтеру часто
хотелось избавиться от Кэти. Когда он отсылал ее к нам, мы
гадали, кто на сей раз этот посетитель. Кто-то грозный. Кэти,
служившая фирме куда дольше нашего, молчала как рыба.
”Не судебный пристав, нет? А пора бы?“ Кэти молчала. Лет ей
можно было дать и семьдесят, и пятьдесят — над морщини-
стым красноватым лицом дымились волосы с проплешина-
ми, возможно, от частой окраски, и линзы в очках такие тол-
стенные, каких я не видывала ни до ни после. Потупит,
бывало, над своими счетами голову в редких клоках волос,
рыжевато-сизых у корня, черных на кончиках, и что-то бор-
мочет, бормочет, пока мы не принесем ей чашечку чая с пе-
ченьем на блюдце, и тут уж она осияет нас, бывало, такой
нежной, такой благодарной улыбкой, какой наш легкий знак
внимания ничуть не заслужил. Когда же, силясь перекричать
вечный гам, Кэти наконец открывала рот, оттуда с хрипом
вырывались ломаные, уродские фразы. В тридцатых она уго-
дила в немецкий концлагерь и чудом уцелела.
Название издательства “Оллсуотер и Йорк” никакого отно-
шения к географии не имеет. Были мистер Оллсуотер и мистер
Йорк партнеры. Еще двое членов правления и аукционеров
присоединились к ним позже. Мистер Оллсуотер, старший
партнер, сейчас был, можно сказать, в отставке. Дни свои он
проводил на лоне природы, а раз в месяц являлся на заседание
правления. Котелок, твидовый костюм, зимой — серое пальто.
Отпустив такси — высокий, в сединах, широколицый, любез-
ный, — он томно всходил по ступеням. Зато уходил мистер Ол-
[11]
ИЛ 1/2019
лсуотер всегда второпях и поскорей-поскорей шмыгал за угол,
где располагался его клуб. Мартин Йорк был круглолицый, лад-
ный господин лет сорока.
Жалованья за последнюю неделю я из них так и не выбила.
Они мне остались должны семь фунтов — и это при ценах 1954
года. Дикий шум в офисе, не исключено, объяснялся нашим
подспудным желанием отогнать бесов методом первобытных
племен. Но от бесов спасенья не было, Мартину Йорку при-
шлось-таки сесть в тюрьму за поддельные подписи и прочие не-
однократные махинации, а мы, рядовые сотрудники, хоть и
знали, что фирма обречена, не предвидели, что она рухнет так
резко, так скоро. Подумывали, что вот придется искать другую
работу. А пока суд да дело, исполняли свои обязанности.
Машинистка-стенографистка, дылда по имени Айви,
только-только кончила колледж по изготовлению секре-
тарш. Шестнадцатилетняя Мэри, едва расставшись со школь-
ной партой, возилась теперь с картотекой. На сортировку и
упаковку был брошен юный Патрик, ну а я, миссис Хокинс,
мастер на все руки, и гранки читала, и книги подбирала, и
секретарш подменяла, когда те выходили замуж, а издатель-
ство уже не подыскивало замены.
2
Кипрский муж и англичанка-жена из соседнего дома затеяли
склоку. В два часа ночи. Начали во дворе и отправились в дом
продолжать.
Ну а первый марш лестницы Милли вел на небольшую
площадку с окном, в которое вы могли беспрепятственно за-
глянуть в такое же точно окно, но уже на соседней площадке,
рядом. Сидишь себе на втором марше лестницы и видишь
точно такую же площадку соседнего дома.
Я было улеглась, но шум на сей раз поднял меня с постели
и погнал вниз, где тоже встала и успела натянуть халат Мил-
ли. В соседнем доме истошно вопила жена. Что делать? Вы-
звать полицию? Мы сидели на лестнице и смотрели в окно. У
себя мы свет погасили, у них он горел. Пока, правда, кроме
голых ступеней, мы ничего не видели. У нас все затихло, все
спали либо не обращали внимания на шум.
В соседнем доме в тот день праздновались крестины.
Скандал разразился из-за того, что приятель мужа, отведя его
в сторону, вдруг спросил, кто настоящий отец младенца. Ду-
маю, спокойная уверенность киприота ничуть не поколеба-
лась; но злость, давно копившаяся в супругах, наконец дожда-
лась повода и выплеснулась во двор, когда гости разошлись.
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[12]
ИЛ 1/2019
Младенец, как видно, мирно спал, несмотря на столпотво-
рение: мы слышали только стоны и взвизги жены и яростные
окрики мужа — звуки снаружи.
И вдруг эти двое оказываются на ступенях, перед глазами
у нас, как на сцене. Милли, догадливая, как всегда, бежит
вниз, к себе в спальню, и возвращается с почти не початой
коробкой шоколада. Мы сидим рядышком и уплетаем шоко-
лад — мы смотрим спектакль. Дело еще не дошло до рукопри-
кладства, они только угрожающе наскакивают друг на друга.
Но вот муж хватает жену за волосы, волочит ее вверх на не-
сколько ступенек, а та колотит его кулачками и воет.
Тут уж запахло жареным, и я звоню в полицию. Через десять
минут полисмен стоит у наших дверей. Он не склонен прини-
мать близко к сердцу шум у соседей, нет, не тянет его встревать
в это дело. Он присоединяется к нам, хотя так ему видны толь-
ко борющиеся ноги. Он протискивается между нами: удобного
сидячего места для него не осталось. Мои могучие стёгна рас-
пространились на всю ступень. Но соседи спускаются наконец-
то по лестнице, и мы видим их в полный рост.
— Может, уймете их? — спрашивает Милли у полисмена,
протягивая коробку.
Он берет шоколадку.
— Лучше не соваться между мужем и женой, — он гово-
рит, — не рекомендуется. Благодарности не дождешься, толь-
ко будешь кругом виноват.
Мы ценим весомость его доводов. Милли предлагает зава-
рить чаек; она всегда готова заварить чаек. Но полисмен
встает:
— Пойду-ка, скажу им пару ласковых. Ночь на дворе. Нали-
цо нарушение общественного порядка.
Мы слышим, как он звонит им с улицы; звонок долгий;
сцена распадается у нас на глазах. Супруги отскакивают друг
от друга, она поправляет волосы, он запихивает рубашку в
штаны. И — пропадают из виду. С улицы слышится взвизг от-
воряемой двери, тихий вразумляющий голос полисмена. Го-
лос жены взмывает в пустоту ночи, звонкий, просящий, ви-
нящийся, примирительный.
— Немножко поспорили, знаете.
Свет выключен. Спектакль окончен. Мы с Милли перехо-
дим на кухню, чаек заварен и разговор принимает совсем дру-
гой оборот.
Наутро, в девять, я иду на работу, и кипрский сосед, кол-
дующий над колесом своей машины, вдруг поднимает ко мне
сияющую, смуглую физиономию:
— Доброе утречко, миссис Хокинз!
[13]
ИЛ 1/2019
Вызнал мою фамилию — и откуда? Я-то ни о каких его дан-
ных понятия не имела. В тот период мою фамилию знали и
те, о чьем существовании я не подозревала. Потом, когда по-
худела, часто бывало наоборот, и подтверждалась моя догад-
ка, что толщина сама по себе внушительна, толстая особа
притягательна хотя бы своим объемом, хоть и не пользуется
успехом в романтическом смысле, увы.
— Доброе утро, — сказала я.
На работу я приходила обычно между половиной десятого и
без четверти десять. Часы в большом общем офисе пошалива-
ли, но из-за хронического недостатка наличности, им не суж-
дено было исправиться. Ну а я так считаю, что если часы у вас
не точны, то и от ориентирующихся по ним людей вы не мо-
жете требовать точности. Мы тем вольней обращались со
временем, чем больше хирело издательство. Правда, Патрик,
наш сортировщик-упаковщик, всегда являлся тютелька в тю-
тельку, раньше всех, и отвечал на первые телефонные звонки.
Не знаю, может, мне изменяет память, но нет — оглядываюсь
назад и ясно вижу, как прихожу на работу, а Патрик, не в силах
разрешить проблему звонящего, заглушая собственное смяте-
ние, уже орет в трубку; и так чуть не каждое утро. Звонящий в
такое время обыкновенно был автор, и звонил он по поводу
денег. Попозже, ближе к двенадцати, наступал час типогра-
фий и переплетчиков, и звонили опять-таки из-за денег: тре-
бовали оплаты счетов. И, конечно, покуда счета не оплачены,
новых книг, понятное дело, в типографию не зашлешь.
Телефон:
— Перезвоните попозже, пожалуйста. Миссис Хокинз сей-
час нет.
Это Айви отшила кого-то.
Опять телефон.
— Издательство Оллсуотера, — говорит Айви.
Чуть не каждое утро Мейбл, полоумная Патрикова жена,
заходила к нему на работу. И накидывалась на меня за то, что
я якобы соблазняю ее супруга.
— Мейбл! Мейбл! — Патрик, долговязый юнец в очках, с
длинными светлыми волосами, скороспелой степенностью
напоминавший викария, был чуть помоложе меня. Он наде-
ялся на карьеру в издательском деле; обожал книги, запойно
читал. Ко мне он был и в самом деле привязан: чувствовал,
что мне всегда можно излить душу. Бывало, весь обеденный
перерыв — битый час — его выслушиваю; когда сыро и холод-
но, мы не шли в парк, а посылали за бутербродами и поедали
их, запивая конторским кофе. На Мейбл он женился, я подоз-
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[14]
ИЛ 1/2019
ревала, из-за того, что она забеременела. Патрик зарабаты-
вал мало, но она тоже работала, а ребенок весь день был на
попечении тещи. То ли Патрик был чересчур занят книгами
и потому невнимателен к жене, то ли он дома одобрительно
обо мне отзывался, может, и то и другое, не знаю, но Мейбл
вбила себе в голову, что я у нее отбиваю мужа. Она была
взвинчена до предела и, если бы мы все вместе мирно не пре-
терпевали ее воплей, наскоков и дури, когда она забегала к
нам по дороге в свою контору (что-то по части красок), она
вряд ли могла бы туда добраться. Но мы помогали ей разря-
диться, и скоро она удалялась, на прощанье полоснув меня
укором на мелком, остром лице.
— Миссис Хокинз, вы сами не соображаете, какой вред
творите. Как видно, не соображаете, — не раз говорила она.
— Мейбл! Мейбл! — стонал супруг.
Айви, машинистка, в продолжение этой сцены шлепала
обеими пятернями по клавишам. Кэти, бухгалтер, вылупив
глаза за толстенными линзами, вскакивала, махала руками,
скрипела:
— Миссис Хокинз наш ведущий редактор и ни в чем таком
не замечена.
Патрик всегда печалился после ухода жены.
— А вы молодец, миссис Хокинз, правильно все восприня-
ли, — мямлил он иной раз, хоть заслуга моя состояла лишь в
том, что я безмолвно стояла всей своей обширной, внушитель-
ной массой. А иногда он ничего не говорил, сосредоточась на
книгах, которые упаковывал так умело, так ловко и споро.
Один из наших кредиторов, директор одной меленькой
типографии, так близко к сердцу принял наши тяготы, что
даже нанял типа в дождевике, чтобы тот с утра до вечера ску-
чал на лужайке под нашими окнами, пялясь вверх. Стоит и
пялится — для того и нанят. Чтобы, значит, нас пристыдить.
А мы во время перерыва на кофе, в ответ ему, тоже пялимся —
вниз, — по трое или четверо с чашками в руках, — толпимся у
окон и смотрим. А тип в дождевике — такая невидаль, такая
редкость в элегантной, дорогой части Лондона; на то и рас-
чет, что он будет кидаться в глаза именно своей убогостью.
Но в той части Саут-Кенсингтона, с той стороны, откуда я
возникала каждое утро — с понедельника и по пятницу, — он
был бы всего-навсего ’’простой человек^, чьим мнением
обыкновенно козыряют политики: один из многих. Ну а
здесь, в Уэст-Энде, каждый, бывало, проходя, посмотрит на
него, на наши окна, опять на него.
У Милли в Саут-Кенсингтоне мы еженедельно платили за
жилье, как бы ни приходилось наскребать и высчитывать, эко-
[15]
ИЛ 1/2019
номя на еде, на электричестве пенсы и шиллинги тех времен;
мы непрестанно выводили столбики цифр, мы складывали и
вычитали, мы делили и множили; и была еще Кэйт со своими
коробочками, надписанными ’’транспорт*, ’’газ**, ’’прочее**. Ну
а здесь, на Уэст-Энде, погоду делал высший класс, и высший
класс презирал назойливых кредиторов, будто те застили ему
дорого оплачиваемый вид из окон. Нам, в шумной общей кон-
торе, было на все это, в общем, плевать — не наша ответствен-
ность, а издательства, мистера Оллсуотера, Мартина Норка,
других акционеров и директоров, но, в основном, Мартина
Норка, на деле управлявшего фирмой. Это он мне таскал охап-
ками рукописи, подобранные у личных друзей: офицеров, с ко-
торыми воевал; одноклассников. ’’Можно из этого спроворить
бестселлер? Ознакомьтесь и сообщите мне свое мнение. Нам
парочка бестселлеров — ох, как не помешала бы!** А гранки го-
товых к печати книг безответно томились у меня на столе, до-
жидаясь своей очереди. Уж как я придирчиво их вылизывала;
каждое словечко выверяла, каждую фразу, абзац. И лежали со-
вершенно готовые, хоть сейчас в типографию. Но в типогра-
фиях и переплетных от нас воротили нос.
— Ах избавьте меня, миссис Хокинз, от этих авторов!
Авторы — те хотели знать, почему без конца отодвигается
срок публикации. Телефон разрывался. Айви, налегая на
свой невозможный суперсветский выговор, перекрывала шу-
мы конторы:
— Миссис Хокинз в совещании. Что-нибудь передать? Нет,
я не знаю, когда она будет. Нет, я не могу ее беспокоить, она в
совещании.
Путем расспросов я установила, что говорить ”в“ совеща-
нии, вместо ”на“ совещании — хороший тон, старая традиция
фирмы, заведенная Мартином Йорком. Предлог означал, что
человек поглощен, растворен, что человека ни под каким со-
усом нельзя беспокоить. Айви наловчилась бросать это ”в сове-
щании** негодующе, как бы сразу давая понять, что даже звать к
телефону человека, столь занятого — форменное безобразие.
Айви уловила идею издательства. Пол вокруг ее стола был зава-
лен бумагами, с тех пор как Мэри, делопроизводитель, ушла с
работы, сетуя на создаваемую наскоками Мейбл ’’атмосферу**.
И замены ей уже не стали искать.
После перерыва на чай Мартин Йорк, бывало, звонит
вниз по внутреннему:
— Миссис Хокинз, вы не уделите мне минуточку?
Минуточка растягивалась на час, а то и больше. Ему хоте-
лось выговориться, кому-нибудь поплакать в жилетку. Вста-
нет у окна, смотрит во двор в тылу дома и говорит, говорит.
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[16]
ИЛ 1/2019
Или, погрузись в кожаное кресло напротив меня, спрашива-
ет из его глубин:
— Хересу? Виски?
Я снисходила до хереса только в тех случаях, когда Мар-
тин Йорк меня забалтывал позже полшестого, конца рабоче-
го дня. Вообще-то я привыкла допоздна засиживаться в конто-
ре, теперь особенно, когда штат поредел и каждый отдувался
за двоих, а то и за четверых. И в те дни, когда Мартин Иорк
вызывал меня к себе, я, можно сказать, отдыхала. Если мысль
его обращалась к прошлому, значит, он говорил о войне. Если
к будущему — на свет выволакивалась солидная сумма, кото-
рую якобы он может занять, чтоб удержать издательство на
плаву. Военные подвиги у него были, действительно были.
Что же касается суммы, то я не забыла, как однажды он сам
мне сказал: ’’Лишь бы достаточно широко распространился
слух о том, что ты здоров и богат, миссис Хокинз, и тогда — де-
ло в шляпе. Тем самым ты здоров и богат. Тебе доверяют. А до-
верие в бизнесе — всё“. Круглое лицо было у него рябоватое,
как после оспы. Трудно было не поддаться его обаянию. Это
не мое только мнение, все коллеги, все его друзья так счита-
ли. И когда он вдруг заговаривал о том, что раздобыл круг-
ленькую сумму, — ему, положим, не верили, но всем настолько
хотелось верить, что в результате “Оллсуотеру и Йорку” в са-
мом деле перепадали кое-какие средства, и удавалось на время
отодвинуть нависающий крах.
3
Мартин Йорк вызывал меня к себе в кабинет, когда его особен-
но припечет. Я с тоской оставляла корректуры — роман Кокто,
и ’’Ночь нежна“ в новом издании — у себя на столе. Книги изда-
тельства Оллсуотера часто бывали так хороши, так редки. Ост-
рым глазом я вылавливала опечатки; с удовольствием выужива-
ла сомнительные места перевода; и неважно, что в офисе
стоял многослойный шум, что то и дело бренчал телефон по
мою душу, что без меня не могли решиться никакие важные
споры. Я всегда с удовольствием читала корректуры. ’’Ивнинг
диспетч“! ’’Ивнинг ньюс“! — из узкого проулка взлетал голос
мальчишки-газетчика; а внутренний телефон призывал меня в
кабинет мистера Йорка. И когда я приду — он велел, — если бу-
дут звонить, если кто придет — его не беспокоить.
Когда огорчался, он пил виски. А я говорила, говорила,
обращаясь к прикрытым векам, к запрокинутому на спинку
кресла лицу. Насчет дел в офисе я никогда и не заикалась; рас-
сказывала о быте и нравах в своем доме № 14 по Саут-Кен-
[17]
ИЛ 1/2019
сингтону. Мистер Йорк слушал внимательно, я проверяла, он
все помнил.
— Как поживает Ванда, миссис Хокинз?
У Ванды, польки-портнихи, неприятностей был вагон,
можно бы до завтра рассказывать. Мистер Йорк знай себе
подливает виски, а я продолжаю про Ванду.
— Ванда, — я говорю, — ужасно страдает.
— Еще не встречал поляка, который бы не страдал.
— В основном ее страдания происходят от прежних страда-
ний. Но сейчас появился новый источник. Я не шучу, мистер
Йорк. Ванде несладко приходится. Она получила анонимное
письмо.
Все мои тряпки проходили через Вандины руки. А иначе мне и
приодеться-то было негде, кроме как в магазине ’’Большие раз-
мерь^ на Оксфорд-стрит, где водилась одежда на всякий вкус,
только гигантских размеров. А у Ванды был нюх, Ванда сразу
чуяла, что кому пойдет. Брала она с меня сущие пустяки, и, со-
ответственно, я могла проскользнуть на примерку к Ванде,
только улучив момент, когда у нее — никого из доходных клиен-
тов. Такой момент мне перепадал обычно по воскресеньям под
вечер, после пяти. К часу Ванда отправлялась на польскую мес-
су в костел на Бромтон-Оратори и там, после службы, встреча-
лась со всеми друзьями и родственниками, в те поры осевшими
в Лондоне. Считая стариков и детей, не меньше ста польских
беженцев были так или иначе связаны с Вандой. Я в этом сама
убедилась, разок-другой за ней увязавшись на эти самые службы
и сборища. В костеле народу бывало битком. Отцы и мужья сло-
нялись снаружи во все продолжение мессы, чтобы хлынуть к
дверям и перекреститься, когда колокол возвестит вознесение
даров.
Была Ванда низенькая, пухлая женщина под пятьдесят. В па-
мяти у меня она подходит к костелу на Бромтоне всегда в отсве-
тах инея, в рамке зимы. Тяжкий дух ладана из дверей валит вме-
сте с толпой на паперть. На Ванде мешковатая, ощетиненная
темная шубка, шапочка в тон. Из шапочки сзади вываливается
белокурый, сложно сплетенный пучок. Нежный очерк лица,
маленькие синие глазки. Болтая с самыми близкими из земля-
ков, она то и дело клонится вперед, как бы в подтверждение
своих слов, и в такт с каждым таким наклоном зад отклячивает-
ся, как бы оттеняя точность приведенных доводов. Собрания
подле костела, пролившись на Бромтон-роуд, постепенно меле-
ют, до того постепенно, что только к трем говорливые бежен-
цы наконец разбредаются, кто в ближайший музей — Виктории
и Альберта, Естественной истории, большинство — в толчею
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[18]
ИЛ 1/2019
кафе, где их ждут пирожки, пирожные с кремом, чаек с лимо-
ном. И Лондон обогощался.
Порасспросив Ванду, я выяснила, что возле костела в ос-
новном обсуждались способы эмигрантского выживания, ре-
сурсы страны, куда их занесло. Как и прочие беженцы, они с
собой приносили силу духа; вклад немалый. И в обмен торо-
пились узнать, где им светят пособия и каким образом можно
ими разжиться. В какое сунуться министерство? Какие запол-
нить анкеты? И какие тут школы есть поприличней? Врачи?
Для поляков — какие католические школы, врачи? Какие ор-
ганизации? Комитеты и фонды? Лица, фамилии, номера теле-
фонов? Вакансии, биржи труда? С публичными библиотека-
ми, частными библиотеками, лучшими читальнями они уже
успели освоиться. Ванда, ее приятели знали такие способы
выцарапывать средства из послевоенной Британии, какие
мне, например, и не снились. Но дело не сводилось к пошло-
му материализму. Кое-какие друзья Ванды с увлечением бега-
ли по лекциям. Пробегал слух: там-то и там-то будет вечером
интересно. Вечно в Лондоне где-то о чем-то читали лекции —
о политике, об астрономии, о чешской поэзии, польской про-
зе, обычаях полинезийцев. Пока меня Ванда не просветила, я
понятия не имела о том, какую бездну лекций читают в Лон-
доне.
В те дни фунтов, шиллингов, пенсов Ванда обходилась
очень скромными суммами; цены за переделки она назначала
в шиллингах. А на переделки она убивала большую часть сво-
его рабочего времени, лишь изредка посвящая дни более от-
ветственной работе: подвенечное платье, костюм для матери
жениха, новое летнее платье для одной из своих дам.
Ванда продолжала работать, шила на руках или на швей-
ной машине, — если только не вертела, не измеряла кого-то,
не закалывала на ком-то материю, — когда тут же толклись
друзья и враги. Кто-нибудь из женщин хлопотал у газовой го-
релки над чаем, а Ванда работала и говорила. Ей-то лично не-
когда было таскаться по библиотекам да лекциям.
Мужчины среди ее польских друзей, все как на подбор,
выглядели куда старше женщин, не то чтобы в отцы им годи-
лись, а в старшие братья. Когда я принимала настойчивое
приглашение Ванды остаться перекусить, польский язык тот-
час учтиво сменялся английским. Я уже запомнила, я узнава-
ла почти всех тех, кто клубился вокруг Ванды.
Как-то в субботу утром я спускалась проверить почту. На
лестнице встретила Ванду. Идет, улыбается, держа письма
веером. Мое единственное письмо было от родственницы.
Стоя у вешалки, я его распечатывала. Вдруг из Вандиной ком-
[19]
ИЛ 1/2019
наты вырвался протяжный, громкий, истошный крик, тот-
час перешедший в сдавленные, но слышные рыданья.
Я кинулась наверх. Милли выскочила поглядеть, в чем де-
ло, и застыла на нижней ступеньке, задрав голову. Снова горь-
кая жалоба вылетела из Вандиной двери, и, не теряя времени,
я постучалась. Ванда, в своем затрапезном черном свитерке, в
юбке и синих шлепанцах, держала в руке письмо и надсадно
выла. В глазах стоял ужас. Она тянула письмо ко мне. Прежде
чем начала читать, я ее усадила, вообразив, что кто-то у нее
внезапно умер из близких, мало ли. В письме было:
Миссис Подолак,
мы, организаторы, за вами следим. Вы ведете пошивочный биз-
нес, но не извещаете власти о ваших доходах.
Берегитесь.
Один из организаторов.
Дешевый конверт из оберточной бумаги. Штемпель Вест-
минстера.
— Миссис Хокинз, — всхлипывала Ванда, — мне каюк. Ме-
ня посадят. Меня депортируют.
Милли подоспела, постучалась, чтобы разобраться, в чем
дело. Я ее впустила. Краем глаза отметила: Карлины и Кэйт
Паркер, сестра милосердия, всполошенные, у себя в дверях.
— Все обошлось, — говорю. — Просто Ванда увидела
мышь. Или ей показалось.
Поверили мне или нет, не знаю. Я втянула в комнату Мил-
ли и захлопнула дверь.
— Чушь собачья, — объявила Милли, прочтя письмо. —
Кто писал?
Тут Ванда снова давай орать, что этакого супостата не ве-
дает. Я — снова ее умолять, чтобы успокоилась:
— Зачем нам, чтоб весь дом про это знал?
Ни о какой грозящей Ванде беде я не думала, зато сочла,
что анонимное письмо само по себе создаст тягостную атмо-
сферу в доме.
— Чуток коньячку. — Милли, в случае чего, умела взять бы-
ка за рога. Она метнулась вниз и возвратилась с крутым конь-
яком для Ванды, которая, перейдя на шепот, дрожа, тверди-
ла, что ее посадят, ее депортируют.
— Подоходный налог не платить — преступление.
Снова Милли взяла быка за рога.
— Да с какого дохода налог-то? — она обвела взглядом Ванди-
но царство, кровать, комковато застеленную в углу, кипы старых
тряпок, жаждущих обновления; а то — мужские штаны, которые
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[20]
ИЛ 1/2019
нужно ушить, кем-то давно лелеемый куцый меховой воротник,
который следует переместить с одного пальто на другое; боби-
ны ниток в коробке из-под обуви, блестящие ножницы на рабо-
чем столе, жестяная коробочка: еще помня смородинный дух
ароматических свечек, теперь она, разжалованная, содержит
Вандины булавки. Газовая колонка, газовая горелка всё по сво-
им местам, и — честь честью — стулья и подвесные полки, Мил-
ли купила их подержанными, по случаю, второпях меблируя
комнату; на каминной полке фотографии: Вандины родители в
деревянной рамке — мать стоит, отец сидит подле высокой вазы
с цветами, — обоих давным-давно нет на свете; польский солдат
в пышных усах стоячим взглядом всматривается в судьбу — он бу-
дет убит. Рядом черная мадонна, Ченстоховская мадонна1, как я
теперь выяснила. Дальше: Ванда и ее четыре сестры, потом од-
на вышла замуж в Шотландию, три других остаются в Польше,
и Ванда с сестрой то и дело шлют им консервы, шерстяные чул-
ки и шарфы, вопреки здравому смыслу надеясь, что все это бла-
гополучно попадет именно к ним. На шкафу собирают пыль
Вандины чемоданы. Самая ценная вещь здесь — швейная ма-
шинка; Ванда недавно полностью за нее расплатилась. Слои-
стый запах всей этой мешанины, запах труда; постели, ношеных
тряпок; нафталинное веянье завалящего мехового воротника,
запах мыла, чая с печеньем — вот запах Вандиной комнаты, ни-
чуть не противный; и я привыкла к нему, недаром я хожу сюда
для обвода талии с бюстом, а то и выпить чайку, когда меня зазо-
вут на ее веселое soiree. Теперь сквозь все это прорастал смут-
ный коньячный дух: Ванда от волнения кое-что выплеснула на
свой свитерок.
Я отчетливо помню Вандин ужас в те, первые, минуты. Раз —
и загублено прекрасное будущее. Это перекошенное лицо, и —
как ее трясло! Напрасно мы с Милли ее убеждали, что ей ничто
не грозит. Я предложила отнести подметное письмо в полицию;
что тут поднялось!
— Послушайте, Ванда, — я говорю, — давайте, я для вас за-
полню налоговую декларацию. У вас профессиональные из-
держки, в Польше остались иждивенцы; только разрешите
мне все это обстоятельно изложить, и вам не придется пла-
тить ни пенни. А хотите, я с вами вместе пойду в налоговую?
— В налоговую?.. — она задохнулась. — Идти в налоговую?
Да меня в тюрьму посадят, меня в Польшу вышлют.
1. Ченстоховская икона Божией Матери — чудотворная икона Богородицы,
писаная, по преданию, евангелистом Лукой, главная святыня Польши. Из-
за темного оттенка лика она именуется еще и Черной Мадонной. Хранится
в польском городе Ченстохов. (Здесь и далее - прим, перев.)
[21]
ИЛ 1/2019
Милли меж тем повторяла собственный афоризм: чтобы
платить подоходный налог, надо, во-первых, доходы иметь.
Но это соображение только еще больше пугало Ванду. Ее аре-
стуют, конечно, за то, что так поздно спохватилась — пропу-
щено столько лет.
— Да я и не думала про этот налог! С чего бы мне думать!
Но кто мне поверит?
Судьи, она уверяла, ей вынесут приговор. Уж и не знаю, что
она при этом воображала: множество судей, Большое жюри,
лязг тюремной двери — но ее невозможно было унять. Ясно же —
она явилась из мира, где тиранство бюрократии несравненно
страшней, чем у нас. И при всем при том, я видела, что она не
прочь пострадать, — освоилась с мучениями, попривыкла.
Мне-то хотелось прежде всего узнать, кто прислал это пись-
мо. Вопрос стучал у меня в мозгу все время, пока мы пытались
внушить Ванде, что ей нечего бояться. На мой взгляд, докопать-
ся до того, кто этот анонимный враг, куда важней, чем вымороч-
ный вопрос о налогах Ванды. Кто такой этот ’’организатор4? У
Милли на уме было то же.
— Нет-нет, — твердила Ванда. — никто из моих друзей, из
моих злейших врагов, да никакой поляк такого не сделает.
Ни за что.
— Но он знает вас, этот человек, он немножко о вас знает,
Ванда.
— Кто-то в доме, — предположила Ванда.
— Еще чего! — тут уж Милли встала на дыбы. — Небось из
ваших клиентов кто-то, и мало ли кто возле вас ошивается.
— Да зачем им? — и тут Ванда взвыла и закрыла лицо руками.
Я не сомневалась, что кто-нибудь придет Ванде в голову,
когда она успокоится.
Теперь уж и Милли разволновалась. Весь субботний вечер
мне пришлось ее успокаивать. Ванда приняла снотворное и
улеглась в постель, а мы пообещали, что отвадим всех, кто бы к
ней ни явился, под тем предлогом, что ей-де пришлось переть
аж в пригород, измерять новую даму, очень важную даму. Ванда
мне разрешила взять письмо с собой. Я хотела над ним пораз-
мыслить.
— Вот гад! — Милли поморщилась. Она нисколечко не со-
мневалась, что письмо написал мужчина.
— Уж точно это не женщина! — вскинулась Милли, когда я
заикнулась о такой возможности. Меня даже тянуло с ней со-
гласиться, но я не находила солидного повода освободить от
подозрения женщин.
Ну да, в разговоре с Вандой она не готова была допустить,
что кто-то в доме или связанный с домом писал письмо, но сей-
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[22]
ИЛ 1/2019
час, со мной, она не прочь рассмотреть и такой вариант, пусть
даже для того, предположим, чтобы его исключить. Кто такие
эти ’’организаторы4? Этот ’’организатор44, писавший письмо?
Оно было писано на голубоватой бумаге, выведенными от
руки, аккуратными буквами, тесным, поджарым почерком. По-
хоже, это был естественный почерк писавшего, но там и сям
вдруг нарочно измененный: кое-какие из ”эль“ разрослись, утра-
тив сходство с прочими, слово ’’бизнес44 так накренилось впра-
во, что легко бы сошло за курсив; отдельные буквы вдруг стран-
но изгибались в прямой, выстроившейся по стойке ’’смирно44
строке. Я сощурилась, глядя в письмо. На секунду почудилось,
что я эту руку знаю; да, но откуда? Проверяя себя, посмотрела во
все глаза — мигом впечатление улетучилось. И откуда мне было
знать почерк кого-то в доме, кого-то в Вандином кругу. Сколько
раз я видела Вандину почту на столе в прихожей, на коврике у
нее под дверью, но на почерк не обращала внимания. Ну а по-
черка других обитателей дома я и вовсе не видела, разве что
трогательные каракули Милли. Зато мне сразу кинулось в глаза
несоответствие диковатого тона письма с относительно изо-
щренной рукой; будто передо мной литературный опыт, пусть и
жалкий; будто поползновение на пародию, пусть с негодными
средствами. Кто-то явно изобрел этих ’’организаторов44 исклю-
чительно для того, чтобы насолить Ванде. Принадлежи она к
моему кругу, к миру издательств и книг, я бы знала, как подсту-
питься к сортировке в общем-то вероятных виновников; я гово-
рю ”в общем-то вероятных44, потому что даже среди тех, с кем я
сталкивалась по работе — а литературная поденщина порожда-
ет тех еще чудовищ, — мне трудно было бы кого-то зачислить в
подозреваемые. А уж вздумав высматривать виновного в окру-
жении Ванды, я тотчас погрузилась бы в непроглядный туман.
Предположение, что это, может быть, кто-то в доме, боль-
но задело Милли, стало у нее прямо-таки навязчивой идеей.
И она опасалась, кстати, еще новых писем.
— Бог Троицу любит, — объявила Милли, приверженница
народной мудрости; она отмеривала ложечкой чай в горячий
заварочный чайник; обожала подмешать к чайку афоризм.
В конце концов, мы решили перебрать всех жильцов, од-
ного за другим.
Во-первых, Карлины, Бэзил и Ева, в большой комнате с
маленькой кухней на втором этаже.
— Не могу себе представить, что это они, — сказала я.
— Я тоже, — сказала Милли. — Тихие. За комнату платят
исправно, тютелька в тютельку.
— В тихом омуте черти водятся, — я не осталась в долгу.
— Вот именно. В самую точку.
[23]
ИЛ 1/2019
— А чем он занимается, вообще-то?
— Ну, — сказала Милли, — я только знаю, что он устроился
в Клэпеме, в инженерной фирме какой-то, бухгалтером.
С Бэзилом Карлином мы когда-никогда обменивались па-
рой слов; один раз в тесноте верхней палубы автобуса, когда
единственное свободное место оказалось рядом со мной. Тут-то
он, кстати, и сообщил мне, что он — инженерно-технический
персонал. Тихий тип, кто спорит, но насчет омута — вряд ли. И
вообще, противно зачислять своих же соседей, нормальных
людей, с которыми то и дело сталкиваешься на лестнице, в по-
дозреваемые. Я вспомнила, как Ева церемонно, бочком про-
скальзывает по Миллиной кухне на задний двор, чтобы рас-
пять на веревке мужние выстиранные рубашки. Тонкая, легкая,
будто обороняясь, выставляет локти при ходьбе. Бэзил — тот
среднего роста, и фигура — вполне ничего, жидкие светлые во-
лосы, очки на носу. Оба люди как люди, не придерешься.
— Прямо стыдоба, хуже нет, — вздохнула Милли, — пере-
бирать всех подряд.
— Вот и я то же подумала. Чувствуешь себя предательницей.
И впрямь, выискивать преступника унизительно. Но все
равно, я решила как можно беспристрастней исчерпать все
возможности. Хотя — отнести это письмо в полицию было
бы в сто раз приятней.
— И какой зуб могут Карлины иметь против Ванды? — ска-
зала Милли. — Они ж ни с кем тут вообще не контачат. И Ван-
да на днях ей подол отпускала.
Ага, она ей отпускала подол?
— Предположим, она выпускала подол Еве Карлин. — ска-
зала я. — А вы почерк их знаете?
— В жизни не видела. Они наличными платят.
Все мы платили наличными. Чем меньше бумажек разво-
дить, тем оно лучше, — было мнение Милли.
Ванда отпускала подол Еве Карлин. Больше мы ни к чему не
пришли. Затем я предложила на рассмотрение могучую Кэйт
Паркер с ослепительными зубами, которая даже сейчас, даже
субботним вечером, чистила-блистила свою комнату наверху.
Мы слышали грохот мебели, выдворяемой на площадку в про-
цессе беспощадной войны с бациллами. Я вспомнила эти ее ко-
робочки: ’’электричество44, ’’транспорт44, ’’газ44, ’’прочее44 — все у
ней организовано.
— Только не Кэйт, — сказала Милли. — Вот на кого ни за
что не подумаю.
Я тоже. Хоть Кэйт и не одобряла захламленную комнату
Ванды, толкотню иностранцев под дверью, жизнь не как у
людей, я бы ни за что не поверила, что это Кэйт.
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[24]
ИЛ 1/2019
Вот только одно: Кэйт по своей природе организатор.
Около пяти я отнесла Ванде чай. Она не спала, она плака-
ла. Уже улеглась в постель, распустила волосы. Я в первый раз
увидела эту буйную, натурального пшеничного цвета пущу,
рассыпанную по подушке. Впечатляющий вид. А ведь у нее —
мелькнуло у меня в голове — вполне может быть любовник, по
крайней мере поклонник, кто-то за ней, может быть, увивает-
ся, а у него соперник, отставленный, мстительный, или это
ревнивая женщина, чей муж заглядывается на Ванду. Да уж,
как мы невнимательны друг к другу. Я увидела Ванду в новом
свете, не только достойной польской матроной, но еще и при-
влекательной женщиной, и круг подозреваемых мигом раз-
росся. Но ведь не спросишь ни с того ни с сего, в лоб: ’’Ванда,
не припомните ли вы мужчину, неравнодушного к вам, или,
наоборот, злопыхателя, причем мой вопрос относится к жен-
щинам тоже?“ Не спросишь, потому что тут она, конечно,
вскипит, взовьется. Она хочет выглядеть благочестивой шве-
ей, вдовой, преданной памяти мужа. Ну а вообще, где ей и вре-
мя-то взять для амуров, хотя бы для легкого флирта?
И она так рыдала, так изводилась, что никакими разумны-
ми доводами ее было не пробрать. О, Господи! Она же это
происшествие будет мусолить до скончания века!
— Ванда, — я сказала, — плюньте, забудьте. Если придут
опять, я их отнесу в полицию.
— Опять!.. Опять!.. В полицию!
Милли открыла дверь, вошла. В первый раз увидела сине-
глазую Ванду в постели, с распущенными волосами и, конеч-
но, подумала в точности то же, что я: Ванда привлекательная
женщина, Ванда сексуальна. А мы-то, дуры, не замечали.
— У меня есть враги, — причитала Ванда.
— И Бог с ними, — постановила Милли.
Мы оставили Ванду за чаем.
— Тоже мне, — сказала Милли, — сама вечно талдычит про
друзей и врагов. А теперь удивляется, что у ней враг объявил-
ся. Говорит — мои друзья и враги, как ни в чем не бывало.
Иностранцы вечно так говорят. И надо же, сколько народи-
ща ошивается у нее под дверью...
— А какая она хорошенькая с распущенными волосами, —
вставила я.
— Ага, правда, — отозвалась Милли.
Вечером, после ужина, мы принялись за других жильцов.
Итак, предположим, что это моя соседка по верхотуре, юная
Изобел, у которой куча друзей, и каждый вечер она звонит
своему папочке. Снова мы с Милли выпучили глаза, глядя
[25]
ИЛ 1/2019
друг на друга. Чтобы Изобел, надо же, и вдруг написала гнус-
ное анонимное письмо!..
— Я с папашей ее знакома, — объявила Милли так, будто
это решает вопрос. Я не была с ним знакома, но и впрямь по-
стоянное, пусть телефонное, присутствие папаши в ее жизни
как-то ей придавало надежности; но больше даже, чем эти
ежедневные звонки папочке, больше, чем ее живость и тол-
пы юных, толкущихся возле нее оболтусов, ставили Изобел
вне подозрений. Чтоб человек, безалаберный и беззабот-
ный, как Изобел, с разбегу падающая в поданное такси или в
машину дружка, такой человек, да вдруг настрочил это пако-
стное послание? Да нет же, он, конечно, угрюмый и пышет
злобой — тип, до которого мы хотим докопаться.
Мы с Милли чувствовали себя виноватыми, разбирая по
косточкам тех, кто с нами живет под одной крышей. Но я за-
метила, что хоть мы в конце концов всегда приходим к обще-
му выводу, Милли рассуждает иначе: она норовит выгородить
своих жильцов потому, что они ее жильцы, а я их оцениваю
более беспристрастным взглядом. Ах, да какая разница, скоро
сообразила я, ведь прежде чем впустить к себе в дом, она вы-
тягивает из каждого всю подноготную. Но все равно, все рав-
но мы могли допустить ошибку. И смутно ощущали свою вину.
Письмо, лежавшее на столе у Милли, дышало этой виной, ис-
точало эту вину, громко о ней кричало.
Остался еще Уильям Тодд, студент, выпускник медицин-
ского института. Вот я пишу — остался один, а ведь, строго го-
воря, круг подозреваемых должен бы включать и нас с Мил-
ли. Я ей указала на это, но она удивилась:
— Да нам-то это на кой?
Тут я сообразила, что тот же самый вопрос может задать
каждый жилец. Зачем кому-то в доме травить Ванду? Зачем?
Для чего? Музыка из приемника Уильяма Тодда перелива-
лась, стекала вниз, подмешивалась к нашему разговору.
Обычно в субботу вечером Уильям уходил, а сегодня, видно,
решил позаниматься. Обычно, гулко протопав мощными
ножищами по ступеням, он отправлялся к друзьям, в бар
возле метро. Я сама его там не раз видела, когда поздно воз-
вращалась с работы. В кругу молоденьких парнишек и дево-
чек, тоже по виду студентов. Ну с чего, с чего бы Уильяму
вдруг пришло в голову писать это хамское анонимное пись-
мо Ванде? Да он, скорей всего, и вспоминает-то о ее сущест-
вовании только тогда, когда нос к носу с ней сталкивается
на лестнице.
— Нет, тут не наши, — решила Милли, — это кто-то из ее
публики. Так я ей утром и выложу.
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
К концу вечера Ванда в наших глазах сама отчасти пере-
местилась в стан обвиняемых, кажется, уж тем виноватая,
что стала жертвой омерзительного послания (автор неизвес-
г л тен), лежавшего сейчас на столе у Милли и провонявшего
ил1/го1, злобой всю кухню.
4
— Ванда все смотрит и смотрит в окно, — я рассказывала Мар-
тину Йорку — Видит шпионов на углу. Шпионы из бакалеи
преследуют ее по пятам. Правительственные шпионы, част-
ные детективы.
Скоро все обитатели дома № 14 по Саут-Кенсингтону зна-
ли про ее беду. Не в силах держать при себе свой секрет, она в
то же время жаловалась, что все про нее судачат. В доме № 16
и то — кипрский муж с женой-англичанкой, неизвестно каким
путём, уже до конца недели все досконально узнали. Даже зво-
нили — выразить солидарность, причем муж всерьез предла-
гал свернуть шею обидчику, пусть ему только его укажут.
— Они называют себя ’’организаторы44, — я сказала, на вся-
кий случай, вдруг что-то ёкнет под ложечкой у этой четы.
— ’’Организаторы44! — вскипела жена. — Мне бы до них до-
браться, уж я бы их организовала!
Мистер Туинни, на все руки мастер из дома № 30, тоже
был возмущен.
— Ни один порядочный человек, — он мне сообщил, дове-
рительно понижая голос, — не мог бы так поступить с дамой.
С вдовой тем более.
И с работой у Ванды пошли нелады. Ее хмурая зажатость
озадачивала клиенток, и те, уходя после примерки, спраши-
вали у Милли, чем они нечаянно досадили Ванде?
— На Ванду вдруг что-то нашло, вот и все, — был ответ.
— Да что случилось? В чем дело?
— Пройдет, пройдет, помяните мое слово, — был неизмен-
ный ответ.
Но от польских друзей так легко не отвертишься. Не про-
шло двух недель, а все они уже знали об анонимном письме; в
следующие две недели все они уговаривали Ванду опомнить-
ся и встряхнуться. ”Ах, подумаешь, ну что они тебе сделают?..
Ах, подумаешь, тут же ни вымогательства, ни угроз... Ах, по-
думаешь, видно, тут псих ненормальный, он такие письма
сотнями рассылает, тысячами, этот тип44.
Я рассказала про письмо Мартину Йорку, и меня тронула та
широта, с какой он сразу же предложил услуги собственного
адвоката, разумеется, за свой счет, чтобы выручить Ванду Эта
[27]
ИЛ 1/2019
история его возмутила. Но он и сам тогда уже глубоко увяз в не-
приятностях, просто я ничего не знала. Несколько месяцев
спустя, когда судья на процессе, рассудив, что ’’для коммерче-
ской деятельности нужны исключительно чистые руки“, впаял
Мартину Норку срок в семь лет, мне вспомнилось, как он рвал-
ся помочь Ванде, безвестной швее-иммигрантке из Саут-Кен-
сингтона, о которой он всего-навсего слышал от меня.
И в то же время Мартин Норк любил козырнуть риско-
ванным советом, попахивающим анекдотцами офицерской
кантины.
— Проблема подоходного налога решается просто, миссис
Хокинз, — скажет он, например, — вы ни с того ни с сего шле-
те им чек на восемь фунтов, семнадцать шиллингов и три пен-
са. Что-нибудь в таком духе. Они не могут соотнести подобную
сумму ни с какими своими цифрами; ваши данные передаются
из рук в руки месяцами, годами и, в конце концов, пропадают.
— Нет, мне такое не подойдет, — отрезаю я, — ведь это про-
падут чьи-то деньги.
— Именно, миссис Хокинз.
В те времена я все принимала за чистую монету, и, воз-
можно, потому-то он чувствовал, что можно мне довериться,
на меня положиться.
Ванда тогда к адвокату не обратилась; слишком была затрав-
лена. Но в конце концов препоручила нашему издательскому
бухгалтеру правильно подсчитать ее подоходный налог. Она за-
должала, оказывается, двенадцать фунтов с чем-то, но несколь-
ко месяцев спустя получила четыре фунта сдачи: ’’возврат пере-
платы“. Анонимные письма больше не приходили, и волна
страха, недоуменья и подозрительности, накрывшая было наш
дом, отступила. Отступила, но не окончательно. Вдруг я ловлю
себя, бывало, на том, что по-идиотски пялюсь на кого-нибудь из
соседей, на кого-нибудь из Вандиных посетителей; я терялась в
догадках. А поскольку я терялась в догадках, иногда даже приза-
думывалась, легко было допустить, что и с другими жильцами
случается то же. Может, и они тоже думали, и они рассуждали.
Что касается Милли, тут я знаю точно, Милли бдительно отме-
чала каждого, кто сунется к Вандиной двери.
— Дама на примерку, — докладывала она, — старый поп; ро-
дич ее молодой, тоже в ксендзы намылился; малый с почты,
костюм ему перешить; а эти, всей польской семейкой, вечно
пирожки ей таскают; две польки, музыке учат, сестры...
Но сама я активней налегала на расследование. Порази-
тельно, чего только постепенно ни выясняешь о человеке,
стараясь рассеять собственные подозрения. Для начала я
сблизилась с соседями, со всеми подряд.
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[28]
ИЛ 1/2019
Ну а Ванда ходила как в воду опущенная, на себя непохо-
жая. Она притихла; она постарела и выцвела. Конечно, и вре-
мя берет свое, время — оно никого не щадит. Но в данном слу-
чае, с Вандой, — тут уж была работа анонимного автора,
паскудного ’’организатора44. Письмо осталось у меня, посколь-
ку я обещала Ванде и дальше его изучать, и докопаться-таки до
того, кто ее враг. Я понимала, что почерк — штука тонкая и
подходить к его исследованию нужно потоньше, исподтишка.
Я купила учебник по графологии и, помню, одна, у себя в ман-
сарде, из ночи в ночь перечитывала письмо, в лупу разгляды-
вая очертание каждой буковки. А глаз у меня наметанный, а я
обожаю ссылки и сноски. Я купила блокнот ин-кварто и туда
вносила заметки о графологических особенностях текста:
петлистое ”з“, ”д“ совсем без петли, замкнутое ”о“, разомкну-
тое ”а“, некоторые ”л“ вдруг так вымахивают над строкой, что
сразу вызывают подозренье в подделке. Одним словом, пись-
мо с головой выдавало все признаки измененного почерка,
как неувязки в показаниях выдают преступника на допросе.
Но все равно, ключ к отгадке следовало, конечно, искать
в жизни Ванды; было явно что-то такое, чего сама она не за-
метила, кто-то такой, кого она начисто забыла.
А Ванда все мучилась, теперь уже не из-за бедствий, грозя-
щих со стороны министерства финансов, но, куда обоснован-
ней, из-за того, что кто-то знакомый ни с того ни с сего ока-
зался такой сволочью.
— Доброе утро, миссис Хокинз! — Это кипрский муж, наш со-
сед, мыл свой велосипед, а я шла на работу.
— Доброе утро, Марки. — Он требовал, чтобы мы именно
так к нему обращались, и всерьез смущался, если кто-нибудь
называл его мистер такой-то. И далеко не сразу ко мне тоже
стали обращаться по имени. Это совпало с тем временем, ко-
гда я решилась сбросить свой невозможный вес. Тут я тоже
стала просить, чтоб меня называли Нэнси, вместо миссис Хо-
кинз, каковой я была для всех тем летом 1954 года, когда до-
биралась на службу сперва автобусом, а потом через Грин-
Парк, напрямик, в дождь и в вёдро, неважно.
Мы так мало, так ужасно мало знаем о самоубийстве, а все по-
тому, что главный свидетель выбыл, унеся с собой свою тайну,
ибо никакой предсмертной записке не дорасти до масштабов са-
мого события. Но то, что называется самоубийственным пове-
дением, отчаянный бег к катастрофе, хоть вовсе не обязательно
к смерти ошалелого бегуна, вот это я наблюдала своими глазами
в издательстве Оллсуотера. Той весной я неспроста призадума-
лась о безудержном стремлении Мартина Норка к тяжелой рас-
[29]
ИЛ 1/2019
плате, услышав по радио — дело было 6 мая, — что бегун Роджер
Баннистер побил мировой рекорд своим результатом — миля
меньше чем за четыре минуты. А Мартин Йорк, мне подума-
лось, небось побыстрее бежит, он покроет милю за минуту, даже
когда сидит неподвижно, потягивая свой виски. Раз как-то вы-
зывает он меня к себе в кабинет. Какие-то он бумаги подписы-
вал. ”Не заверите ли вот эти подписи, миссис Хокинз?“ Я, с руч-
кой наперевес, придвигаю к себе бумаги, которые он уже
подписал, а он еще что-то подписывает. Но заверять я ничего не
стала. Смотрю — это письма в банк, и подписи, совершенно не-
измененным почерком Мартина Йорка, но — не его подписи. И
среди них одна — Артура Кэри. А сэр Артур Кэри в те поры был
виднейший финансист, вечно мелькал в газетах вместе со своей
развеселой женой. Больше я не успела ничего разглядеть. Мар-
тин Йорк, предвидя мои возраженья, выхватил у меня бумаги.
— Вы же не подделываете чужие подписи, мистер Йорк? —
говорю я шутя, ничуть не желая его обидеть.
— Подделываю? Нет, конечно. Подделывать — значит ко-
пировать чью-то подпись. Артур мне разрешил за него распи-
саться, и все. Но, очевидно, эти подписи можно и не заве-
рять, и он сунул бумаги в ящик стола.
Только через много месяцев я узнала, что бумаги, которые я
тогда видела, были частью мошеннической схемы, до того на-
ивной, что она буквально нарывалась на разоблачение. Тогда я
подумала, что при такой наивности мошенничество не может
быть крупным. Подумала даже, что это заурядный образчик его
самоиронии на галопе к краху. Краха было не миновать. Мар-
тин в тот год стал принимать на службу ’’литературных консуль-
тантов“, юнцов из хороших семей, но с плохими мозгами, за ко-
торых хлопотали отцы. Им полагалось жалованье. Они
норовили явиться в издательство в пятницу, в день выплат, и
мы развлекались, на них глядя. Через две-три недели одни уле-
тучивались, сменялись другими, те третьими, от их мельтеше-
нья рябило в глазах. Непродолжительность их трудовых уси-
лий объяснялась тем, что мистер Оллсуотер спешил урезонить
Мартина Йорка: ’’Это что еще за юношу я видел внизу?“ или:
’’Что за молодой кретин заваривает ароматизированный чай в
общей конторе? “ Мартин Йорк пускался в объяснения в том ду-
хе, что человек дескать присматривается к делу. Но слишком
уж часто, приходя в пятницу, они не обнаруживали вожделен-
ного конверта с деньгами, и все по очереди испарялись к вели-
кому сожалению нашей машинистки Айви.
Однако куда опасней для гибнущей фирмы были втируши,
вымогавшие у Мартина Йорка согласия на издание их кош-
марных книг.
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[30]
ИЛ 1/2019
Иной раз, я думаю, подписывать эти самые книги к печати
соблазняла его не неразборчивость, а убеждение, широко рас-
пространенное, между прочим, будто бы из каждого бойкого,
лихого рассказчика наверняка должен вылупиться писатель. Да
ничего подобного! Ну а вдобавок Мартина Норка подводила
еще и другая иллюзия: он думал, что мужчины и женщины высо-
кого происхождения и высокообразованные и талантом тоже
всегда переплюнут авторов из более скромной среды. В 1954 го-
ду кое-какие блистательные издатели тоже в глубине души так
считали.
Издатели, по понятным причинам, норовят своих авторов
сделать друзьями. Мартин Йорк норовил сделать авторов из сво-
их друзей. Он сулил договора самым невозможным трепачам,
сплетникам и балаболам из числа своих знакомых, однокашни-
кам с их женами, старым армейским друзьям с их женами.
И тут уж приходилось действовать мне. Именно мне то и де-
ло выпадала честь отвергать книгу, на которую мистер Иорк за
рюмкой, не глядя, обещал подмахнуть договор. Дружки знали,
где застукать Мартина Йорка вечером после работы, от шести
до девяти. Беспардонно туда заявлялись, слушали его печаль-
ную повесть, и, хоть в издательских и литературных кругах
всем уже было ясно, что издательство Оллсуотера идет ко дну,
стаи черного воронья налетали на Мартина Йорка поклевать
напоследок. А наутро я их шугала.
Но тут господин, которого я прозвала Pisseur de copie1,
широко вшагивает в мой рассказ. Забыла, кто из француз-
ских символистов на исходе прошлого века покрыл этим
прозвищем всех скопом продажных писак, но оно крепко за-
село у меня в голове, и на кого я его только не примеряла из
тех, кто домогался свидания с Мартином Йорком или вокруг
него увивался; но в конце концов я его закрепила за одним-
единственным человеком, и это был Гектор Бартлет.
Понятие ’’высший класс“ значило тогда больше, чем оно
значит теперь. И Гектор Бартлет не упускал случая или в лоб
объявить о своем аристократическом происхождении, или
тонко на него намекнуть, так что я заподозрила, что происхо-
ждения он самого что ни на есть помоечного; и я оказалась
права, и даже не одинока в своих догадках. Но многие поку-
пались на его бахвальство, даже удивительно, и, в частности,
те наивные души, которые глушат в себе подозрения, не мо-
гут назвать наглый обман — обманом; да и зачем, собственно,
на неприятности нарываться — себе дороже.
1. Писающий экземплярами (франц.).
[31]
ИЛ 1/2019
Он меня подкарауливал в Грин-парке, когда я шла на рабо-
ту, когда возвращалась домой. Я иной раз забавлялась: подби-
вала его щегольнуть превосходством породы и не меньшим
превосходством в учености, на которое он посягал. Он знал
названия книг, всех, каких надо, знал, какие надо, фамилии
авторов, но толку-то чуть, он очень мало читал.
А ко мне он подъезжал для того, чтоб я его представила Мар-
тину Йорку а уж дальше, заручившись его поддержкой, можно
было бы подкатиться к дядюшке Мартина, кинопродюсеру.
Piseur de copie! Гектора Бартлета, кажется, рвало разговора-
ми о литературе, он ими потел и мочился, ими он испражнялся.
— Миссис Хокинз, я вкладываю неимоверные усилия, шли-
фуя свой стиль.
Еще бы. Усилия были заметны. Его спотыкливые тексты
болезненно корчились, а эти ужимки слога, выморочные сло-
ва, несуразные повторы, вязкое словоблудие, длиннющие,
якобы восходящие к латыни вокабулы!
Помню то утро, когда я окончательно убедилась, что наши
встречи в Грин-парке на подступах к моей работе не случайны.
Уж слишком часто он попадался мне на глаза. Было свежее
июньское утро, и был понедельник, это я доподлинно помню
по нежданной радости, давно не посещавшей меня уже много
лет, той радости, с какой я думала об отце юной Изобел, кото-
рому она ежевечерне звонила из своей комнаты и с которым я
познакомилась накануне в церкви. Церковь была англо-католи-
ческая, у Куин-Гейт. Встаю я с места, петь Kyrie Eleison1, и вижу:
через два ряда от меня, впереди, Изобел. И господин гораздо
старше. Я сразу решила, что это ее отец, так и оказалось, когда
мы вышли из церкви и Изобел мне его представила. Хью Леде-
рер. И в первый раз за долгие годы вдовства, я, как увидела его
с Изобел, под дивные звуки Kyrie, сердце у меня стукнуло нев-
попад и подумалось: до чего ж привлекательный. И вот в поне-
дельник, иду я по парку под свежий шелест июньского утра, и
Kyrie поет у меня в голове, и встреча в церкви, и нежданный-не-
гаданный обед, и остаток чудесного воскресного дня — все по-
ет у меня в голове. И при таком настроении, конечно, увидеть
Гектора Бартлета, мельтешащего на твоем пути, удовольствие
маленькое. Не очень-то я рвалась ему потакать в то утро. Зави-
дел меня издали, пока я его еще не заметила, стоит у скамейки
и притворяется, будто раздумывает, сесть или нет. Стоит, в де-
вять пятнадцать утра, и мне меньше всего хочется, чтобы имен-
1. Kyrie Eleison — Господи помилуй (греч.). В англиканской церкви прихожа-
не поют это (или произносят), встав со скамей.
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[32]
ИЛ 1/2019
но Гектор Бартлет смешал строй моих мыслей и чувств, но он,
как-то демонстративно даже, на это нацелился. Рыжие волосы
en bross1, коричневые вельветовые брючки, твидовый пиджак
с кожаными латками на рукавах, желтый галстук, рубашка зеле-
ная в клеточку: аляповато по тем временам, но Гектор Бартлет
всегда выглядел, как попугай. Высокий, сутулый, и это его ста-
рило, — ему тогда, по моим подсчетам, было лет тридцать с хво-
стиком. Лицо круглое, с толстым двойным подбородком. Рот
маленький, детский, вспученный, будто вечно требует соску.
По дорожке впереди меня шла, ластясь друг к другу, в об-
нимку юная парочка. Они как бы вычеркнули Гектора, этого
Pisseur de copie из моего поля зрения. Похоже, вместе шли на
работу, возможно, в один офис, поскольку как раз был час на-
чала работы офисных служащих. Прошли мимо скамейки,
возле которой топтался Гектор Бартлет; и тут я увидела, что
он сел; подстерегал меня, а теперь вскочил мне навстречу:
— Доброе утро, миссис Хокинз, какой прятный сюр-
приз! — и, указывая на удаляющихся влюбленных: — Утехи
юности!
Сама не знаю, что на меня нашло, но тут я возьми и скажи,
не про себя, как обычно, а вслух:
— Pisseur de copie!
— Что, простите, миссис Хокинз? — Перепуг у него на ли-
це сменился недоумением, и в конце концов он решил не ве-
рить своим ушам. Не для того он меня подстерегал, не для
скучных разборок, и с кислым смешком он нашелся:
— Прекрасное утро!
— Не работаете сегодня? — спросила я.
Он что-то ответил, не помню, неважно. Постоянной рабо-
ты, я знала, у него не было. Иногда писал рецензии на невнят-
ные книжки для захолустных газет, а в основном жил, чем при-
дется, и за счет писательницы Эммы Лой. Тут я как раз ничего
не могу сказать. Мало ли я знавала безвестных писателей —
правда в основном помоложе Гектора Бартлета, — которым
приходилось ловчить, из кожи лезть вон ради денег и делиться
перепадавшими крохами со своими партнерами, а то, наобо-
рот, жить на деньги более удачливых друзей. Ну а насчет Гекто-
ра Бартлета, я сама, помнится, когда-то хотела пристроить его
на работу, причем ну как нарочно для него созданную, а имен-
но: обивая пороги, всучивать энциклопедию жителям пригоро-
да. Уж он бы с пеной у рта воспевал эту энциклопедию, уж он
бы разливался в восторгах, неотразимо впечатляя домохозяек.
1. Ежиком, щеточкой (франц.).
[33]
ИЛ 1/2019
Но он эту работу отверг, его право; и это бы еще ничего. А весь
ужас в том, что он вечно пытался меня оприходовать, прота-
щить свои замыслы, пользуясь моим якобы влиянием на Мар-
тина Йорка. В то утро он за мной дотащился до самой двери из-
дательства, навязывая мне свою идею — переделать в сценарий
один роман. Дядя Мартина Йорка был кинопродюсер и очень
богатый человек, это да, однако все его богатства в конце кон-
цов не спасли Мартина Йорка от застенка. Но в те поры никто
еще ничего такого не подозревал, и Гектор Бартлет испортил
мое свежее июньское утро своим непрошеным обществом, да
еще усугубил положение, взявшись пересказывать содержание
романа, который обрек себе в жертву.
— Да знаю я этот роман, — не выдержала я.
Роман был Эммы Лой. Эмме было тогда за сорок, она успе-
ла прославиться. Гектор Бартлет с некоторых пор волочился за
нею хвостом. Куда бы она ни явилась, и он — тут как тут. Стран-
ное дело, все вокруг недоумевали. Эмма Лой, прекрасный писа-
тель, казалось бы, не могла не заметить, что писатель из Гекто-
ра никакой. Так нет же, она пыталась всучить его творения в
издательства и журналы, заинтересованные в ее собственных
книгах. Знакомила со всеми влиятельными людьми, но те толь-
ко диву давались, и никто палец о палец ради него не ударил.
Потрясающая женщина, эта Эмма Лой, — выразительные
черты, легкие темные волосы зачесаны назад. И всегда она в се-
ром — серое ей к лицу. Мы с ней тогда уже довольно давно бы-
ли знакомы. И я не понимаю, с чего ей взбрело в голову опе-
кать Гектора Бартлета. Может, ей льстило постоянное
внимание мужчины чуть ли не на десять лет ее моложе? Чтоб
она в него влюбилась — ну нет уж, ни за что не поверю. С какой
стати? Женщине с воображением, острой, умеющей обворо-
жить, когда надо, — зачем он ей сдался? Потом, потом уже, ко-
гда ей стало трудно совмещать свою мировую известность, но-
вого, настоящего мужчину, и Pisseur’a в придачу, она от него
отвертелась. Но это дорого ей обошлось.
А тогда все это пряталось в плотном тумане будущего, и у
Гектора Бартлета было разрешение переработать в сценарий
роман Эммы Лой.
— У меня эксклюзивные права от Эммы, — он мне сообща-
ет. — Теперь-то С. Т. Йорку деваться некуда.
— Ну и напишите С. Т. Йорку, — говорю.
— Предпочительней добиться от Мартина Йорка, чтобы
он презентовал меня дядюшке. Это, скажем так, самому Мар-
тину будет отнюдь не вредно. А вы сами могли бы шепнуть
ему на ушко кое-что в том смысле, что, мол, нам выпадает
редкая возможность без ущерба перенести эту прелестную
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[34]
ИЛ 1/2019
прозу на волшебный язык кино. Непотизм, полагаю, еще ни-
кто не отменял.
И как Эмма Лой его терпит?
Вот мы у самой двери нашей конторы. Сейчас пробьет
полдесятого. Он норовит увязаться за мной наверх и продол-
жать ’’разговор о сценарии44.
— Это, к сожалению, неудобно. Всего доброго, мистер
Бартлет.
— И вы не хотите называть меня просто Гектор?
К собственному своему изумлению, на это я ему отвечаю:
— Нет уж, я называю вас Pisseur de copie.
Навстречу грянул слоистый утренний офисный шум. Ох,
этот шум, и наплывы прошлого в милые часы бессонницы,
драгоценной моей бесонницы — ах, сколько лет, сколько зим,
сколько воды утекло.
Утро стучало, журчало, урчало и грохало, трещала машин-
ка Айви, что-то бубнила Кэти, наш бухгалтер, дробно щелка-
ли по голым доскам чьи-то каблучки, чьи-то подошвы шар-
кали, звякали чашки: кто-то варил кофе. Ко всему этому
приплюсовалась, естественно, и Патрикова жена, на сей раз
уже не меня избравшая мишенью своих наскоков, но, спра-
ведливости ради, надо признаться, что шум, собственно, не
она создавала, а мы, всем скопом пытаясь ее осадить. Тонень-
ко тренькал городской телефон, зычно басил внутренний.
Айви отвечала надменно:
— Мистер Йорк в совещании. Что-нибудь передать? — Мис-
тер Оллсуотер на несколько дней отлучился из Лондона. А кто
его спрашивает? Простите, как это пишется? (У Айви ”н“ выхо-
дило, как ”д“, так что весь текст ее звучал отчасти таинственно:
да десколько ддей... из Лоддона). — Миссис Хокинз в совеща-
нии. Ах, я не знаю, когда она освободится, попозже перезвони-
те, пожалуйста. — Миссис Хокинз, по-видимому...
Моя фамилия прорезалась сквозь шум чаще обычного.
— Что там за народ меня добивается? — спрашиваю у Айви.
— Да все одна и та же дама. Эмма Лой какая-то. Что-то
срочное, она еще перезвонит.
У всех, кто нам звонит, всегда что-то срочное, но Эмма
Лой особая статья, Эмма — это важно, хоть для издания сво-
их книг она до таких, как мы, не снисходит. И я говорю Айви:
— В следующий раз, как она позвонит, я возьму трубку.
Она звонит в двенадцать, тютелька в тютельку. Я точно
помню, потому что у меня тогда было заведено ровно в пол-
день читать Ангелус, и даже если кто-то мне в это время ме-
шал, у меня в голове пело:
И послан был Ангел от Бога...
[35]
ИЛ 1/2019
— Вас миссис Лой спрашивает, миссис Хокинз, — возвеща-
ет Айви.
Дух Святой найдет на тебя...
— Я слушаю, да, здравствуйте, миссис Лой.
— Я очень беспокоюсь. Это насчет Гектора. Что вы ему та-
кого сделали сегодня утром?
— Я? Ничего. Он хочет один ваш роман переделать в сце-
нарий.
Радуйся, Благодатная, Господь...
— Он говорит, вы как-то там его обозвали, какой-то был
невозможный эпитет.
...с тобою, благословенна ты в женах...
— Я всего-навсего сказала, что он Pisseur de copie. И это
же чистая правда, нет?
Она, конечно, должна бы сама это понимать.
И Слово стало плотью...
В тот день я потеряла работу в издательстве Оллсуотера.
Мартин Иорк со слезами на глазах мне объяснил, что я должна
уйти. У Эммы Лой влиятельные друзья в издательском мире, и
в типографиях, и, что хуже, в торговле виски, с помощью кото-
рого Мартин Иорк безнадежно пытался поправить свои дела.
— И зачем вы это сказали? С чего это вдруг? Так чудовищ-
но никого нельзя оскорблять, миссис Хокинз, тем более
близкого друга, такого близкого друга Эммы Лой.
Тем временем вечернее солнце червонным золотом расте-
калось по скатам крыш, а заодно высветляло мои мысли о про-
шлом, о будущем и, между прочим, о том, как мне теперь быть.
Но ведь я сама хотела уволиться. Нет, ну правда же, я хотела. ”Я
вам пришлю то, что мы задолжали^, — пообещал Мартин Иорк
дрожащим голосом. И я ничуточки не удивилась, что он мне
ничего не прислал.
В октябре его судили за подделку банковских документов, за
попытку ввести в заблуждение кредиторов. Все газеты кричали
об этом процессе. Мартина Йорка признали виновным и осуди-
ли на семь лет заключения — крутой приговор, даже по тем вре-
менам. ’’Для коммерческой деятельности, — тогда-то и объявил
судья, — нужны исключительно чистые руки“, а я чуть ли не сло-
во в слово то же самое ему говорила. Только я, конечно, на та-
ком основании не упекла бы его на семь лет в тюрьму.
После вынесения приговора Гектор Бартлет взялся стро-
чить одну за другой злорадные пакостные статейки про Мар-
тина Йорка, густо политые слюною и желчью, загроможден-
ные гнусными россказнями о якобы близком знакомом. Они
появились в нескольких бульварных газетенках, а потом вме-
сте с прочим бумажным хламом канули в небытие. И только
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[36]
ИЛ 1/2019
уже через много лет сам Pisseur их из этого небытия выудил,
воскресил, расцветил и, кое-что туда подмешав, всю эту
стряпню сунул в свои смехотворные маразматические мемуа-
ры, которые издал за свой счет с подзаголовком ’’Прощай,
Лестер-сквер“. Совсем недавно я их прочитала: случайно на-
поролась на эту дрянь на прилавке с залежалым товаром.
5
У меня были кое-какие сбережения и скромная пенсия, так
что не пришлось впопыхах искать другую работу Несколько
месяцев между моей вынужденной разлукой с издательством
Оллсуотера и арестом Мартина Норка я проваландалась, на-
ходя сама себе оправдание. По природе я пуританка и морали-
стка; к счастью, умею отличить хорошее от плохого (незави-
симо от того, как поступлю в результате). Но мстить, строгим
судом судить себя и других — это не про меня. Мне бы, глав-
ное, в себе разобраться; прочее мы предоставим Господу.
’’Для коммерческой деятельности нужны исключительно
чистые руки“. Но позвольте, извините, пожалуйста, разве для
другой какой-нибудь деятельности они не нужны? Примерно то-
гда же, когда прогорело наше издательство, я читала, помню, од-
ну книгу про елизаветинского священника, принявшего мучени-
ческую смерть за непокорство. Автор пишет: ’’Его обвинили во
лжи, воровстве и даже в безнравственности44. Я отметила стран-
ную фразу, поскольку, хотя под безнравственностью автор разу-
мел, как и многие, всего-навсего внебрачную связь, я-то, дура,
считала, что ложь и воровство — очень даже безнравственны са-
ми по себе.
В те месяцы перед арестом Мартин Иорк мне названивал на
первых порах очень часто. Хотелось кому-то поплакать в жилет-
ку, излиться, попричитать: ”Я должен вернуть доверие к нашему
делу, миссис Хокинз. Почувствовать почву под ногами. Найти
новые пути. Кажется, я могу без преувеличенья сказать, что ум у
меня недюжиный, кое-кто даже говорит — блистательный44.
А разговаривая по телефону в доме у Милли, приходилось
торчать в коридоре. И там — никакого стула. Не самое подхо-
дящее место для тягучих бесед, а с моим могучим весом дол-
го стоять на ногах просто пытка. И мне теперь во всех смыс-
лах было трудно с ним разговаривать. Мы норовим слинять с
тонущего корабля не потому, что мы крысы, ах нет, а потому,
что нам, видите ли, стало неловко.
— А что он вам сделал хорошего-то? — кипела Милли. — Ни с
того ни с сего — коленкой под зад, после того как вы за всех от-
дувались, сверхурочно работали, и жалованье он ваше зажал?
[37]
ИЛ 1/2019
Через некоторое время он перестал звонить, может, учу-
ял мою неловкость, кто его знает. Но в те первые недели мо-
ей праздности меня одолевали и другие коллеги, звонили на-
счет осиротелых книг у меня на столе, звонили в панике,
проведав, что вместо меня никого не собираются нанимать.
Звонила Кэти, бухгалтер.
— Поймите, — я ей внушала, — издательству крышка. Тут
только дело времени. Почему бы вам всем не подыскать себе
другую работу?
— Где уж мне другую работу найти, — был ответ. — Я знаю
исключительно издательство Оллсуотера. А без работы я го-
лову суну в газовую духовку.
Вот этого, я чувствовала, ну, никогда она не сделает. Правда,
кое-кто из уцелевших в концлагерях обрекал себя той самой
смерти, которой счастливо избегнул, но это редко. Опыт Кэти
ее закалил. Вдобавок — мои мысли текли дальше — никто всерь-
ез не говорит о самоубийстве, причем с указанием способа, ес-
ли к нему не примеривался; а я знала: у Кэти нет газовой духов-
ки. Она жила в одной из десяти комнат в реконструированном
доме на Голден-Грин; в каждой было электрическое отопление,
электрическая плита и счетчик. Хозяйки не было; аренду пла-
тили агентству. Как-то раз я у Кэти ужинала. Стряпала она в
многоярусном горшочке по принципу водяной бани: в нижнем
горшочке кипит вода и постепенно нагревает все остальные. С
помощью этого хитроумного сооружения была создана впечат-
ляющая еда. А духовки газовой у нее не было, не было никакой,
во всем доме не было газа, и сама Кэти жаловалась на это пла-
чевное обстоятельство. Я пообещала, что ей сообщу, если уз-
наю о подходящей работе. Хотя понимала — надежда малень-
кая, ну кому она нужна, наша Кэти.
— Но только, чтобы работа в издательстве, — уточнила Кэ-
ти решительно.
— Да почему? — удивилась я.
— Ну, когда достигнешь такого уровня, уже не хочется
опускаться, — отвечала отважная женщина.
И, главное, остальные сотрудники издательства Оллсуоте-
ра, все — туда же. Айви, чей опыт в нашей конторе не дотяги-
вал и до полутора лет, тоже сетовала:
— Я каждый день в газетах высматриваю, где требуется сек-
ретарша, но от издательств ни одного запроса, миссис Хокинз.
Мейбл, удрученная Патрикова жена, вдруг тоже звонит:
— Миссис Хокинз, это правда, что издательство вот-вот
лопнет?
— Вероятно, — отвечаю; причем тон — ледяной: а пусть не
думает, что я забыла, какие неприличные сцены на почве ду-
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[38]
ИЛ 1/2019
рацкой ревности она мне закатывала в этом самом издатель-
стве.
— И что ж теперь Патрику прикажете делать, могу я спро-
сить?
— Спросить вы, конечно, можете, — отвечаю, — но только
у Патрика, не у меня.
— Но ему исключительно с книгами работа нужна. Он
ведь сам книгу пишет, миссис Хокинз.
— Ну, так скажите ему, чтобы попытал счастья на книжном
складе, в книжном магазине. Извините, я побегу, у меня что-
то подгорело.
И какое же это было облегчение, когда меня как-то вече-
ром позвали к телефону, но не к тому, который внизу, в при-
хожей, а к тому, который в комнате у Изобел. Она ко мне по-
стучалась:
— У меня папа на проводе, миссис Хокинз. Хочет с вами
поговорить.
Он хотел пригласить меня на ужин, в “Савой”, в следую-
щую субботу, и я ответила ему почти умиленным согласием.
Он сказал:
— Так я буду ждать с нетерпением, миссис Хокинз. Заез-
жаю за вами в семь тридцать, идет?
— В семь тридцать, мистер Ледерер.
Я тоже с нетерпением ждала. Еще немного посидела-по-
болтала в милой чердачной комнате Изобел и болтала бы
дальше, если б снова не завизжал телефон: видимо, кто-то из
дружков.
Изобел была светлой окраски. Отец — тот седой, но совсем
не старый. Мне хотелось еще кое-что о нем разузнать, но я оста-
вила Изобел наедине с телефоном. Когда все вместе обедали в
прошлое воскресенье, мы не касались в разговоре таких сугубо
личных материй, как, скажем, его жена: в наличии, или умерла,
или они в разводе? Теоретически мне бы следовало это выяс-
нить, прежде чем принимать приглашение в ресторан. Но толь-
ко теоретически. Никто, кроме полоумной Мейбл, не мог запо-
дозрить во мне охотницу на мужиков: я была миссис Хокинз. И я
стала обдумывать, что мне надеть. Для ответственных выходов
было у меня черное кружевное платье, и к нему черная меховая
накидка. Платье следовало погладить, мех — встряхнуть, чем я и
занялась. Платью было уже пять лет, но я не собиралась грабить
свою заначку и, высунув язык, одолевая мороку, связанную с мо-
им размером, рыскать в поисках нового вечернего платья толь-
ко на том основании, что мне предстоит ужин в “Савое”.
— А он небось богатый, миссис Хокинз, — вздохнула Мил-
ли, — гляньте, как он дочь обеспечивает, это ж надо — и свой
[39]
ИЛ 1/2019
телефон у ней, каля-маля каждый день, и одета, как куколка.
И в такси почем зря катается.
— А где его жена? — спрашиваю.
— Ой, я Изобел попытаю.
Я умоляю ее не расспрашивать Изобел, та мигом смекнет,
зачем Милли понадобились эти сведения.
Милли говорит:
— Я как увидала его, ну, думаю, — какой прекрасный джен-
тельмен. А ведь он бы вам подошел, миссис Хокинз.
— Я не могу забыть прошлое, — говорю, — я очень любила
своего покойного мужа, — говорю, — и ведь такого же точно
никогда не будет.
Хотя в подобных делах — кому это надо, чтобы было такое
же точно.
На неделе звонит мне на нижний телефон Эмма Лой.
— Я слушаю, миссис Лой?..
— О-о, миссис Хокинз. Я хотела просто, чтобы вы знали,
что я ничего против вас не имею. Как я понимаю, вы ушли из
издательства Оллсуотера?
— Да, я потеряла работу.
— Я хочу, чтобы вы знали, что я лично никогда бы не ста-
ла сводить Гектора с дядей Мартина Норка. На Гектора нель-
зя положиться. А насчет сценария по какой угодно моей кни-
ге, я ведь не нуждаюсь в рекламе. Кстати, я не уверена, что
именно Гектор подходит для такой работы. Просто мне пока-
залась странной та форма, в какую вы облекли свои возраже-
ния, и Гектор обиделся. Мне захотелось замолвить за него
словечко.
— Он — Pisseur de copie, — говорю.
— Работу в издательстве, миссис Хокинз, очень трудно най-
ти. Учтите. Я могу во многих местах вам оказать протекцию.
Но вы должны, просто должны взять свои слова обратно.
— Ой, у меня что-то выкипает, миссис Лой.
А в субботу вечером я сидела в “Савое”, при свечах, поеда-
ла мусс из лосося — их козырное блюдо, — потягивала белое
вино напротив Хью Ледерера, и оснастка моя была ничуть не
хуже, чем у других.
Забыла, что мы потом заказывали: экзотическое что-то. Ка-
ким бы то ни было продовольственным ограничениям остава-
лись считаные недели, и “Савой” как бы себе позволял упреж-
дающий выплеск. Но я почти не распробовала их экзотики,
потому что на этом самом месте Хью Ледерер наклонился ко
мне через стол, прикрыл мою руку своей рукой и сказал:
— Миссис Хокинз...
Причем голос у него изменился.
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[40]
ИЛ 1/2019
А голос был приятный, с гибкими переливами. Что каса-
ется внешности, — если взглянуть на него так, как тогда я
смотрела, — он был хорошо сложен, не толстый, но крупный
и чуть повыше меня. У него было загорелое, в морщинах, ли-
цо — такие мне всегда приводят на ум отставных служащих из
колоний и секретарей гольф-клубов.
— Миссис Хокинз, — он сказал, — я вижу, вы чуткая женщина.
Не очень-то мне это понравилось; жест показался прежде-
временным, слова переводили меня в стан профессиональных
утешительниц, если не откровенных бандерш. Я ровно ничего
не ответила, и он убрал свою руку. Тут мне его стало жалко, я по-
думала, что он просто стесняется. Под мусс он мне рассказал,
что занимается фарфором и планирует открыть торговые сети
в Чехословакии и в Баварии. Я в ответ сообщила, что люблю
фарфор, а старое богемское стекло прямо-таки обожаю.
Я не успела вставить, что потеряла работу. Всего неделю
назад, когда еще мы обедали с ним и с Изобел после церкви,
я пела им на тему о том, как чудесно работать в издательстве.
И вот он говорит:
— Интересно, а Изобел, моей дочери, не подошла бы ра-
бота в издательстве? Она получила очень хорошее образова-
ние...
— Не так-то просто, — говорю, — устроиться на работу в
издательство. А чем она теперь занимается?
— Секретарствует. В аудиторской фирме, на Грэйс-инн.
Но мне бы хотелось, чтобы она устроилась в издательство.
Она бы общалась с людьми покультурней, получше.
— Культурные люди совсем не всегда лучше других, — я ему
объясняю. — Чаще бывает наоборот.
— Ну, — он говорит, — в издательстве можно познакомить-
ся с писателями, артистами и тому подобное, правильно? С
интересными людьми, я хочу сказать.
— Да, правильно. Но, по большей части, там приходится
иметь дело с книгами, а не с людьми.
— Я хотел бы, чтоб Изобел встречалась с людьми более
высокого полета. Как вы, миссис Хокинз. Я очень ценю вашу
дружбу с Изобел.
Но нас с юной Изобел связывало всего-навсего шапочное
знакомство по меблирашкам; и я поняла, что ужин в “Савое”,
хотя бы отчасти, затеян в пользу Изобел, чтобы устроить ее
в издательство через меня.
— Я потеряла работу, — говорю, — так что ничем не могу
вам помочь.
— A-а, так вы, значит, уже не работаете в той фирме, где
работали на прошлой неделе?
[41]
ИЛ 1/2019
— Уже не работаю. И вообще, не советую вашей дочери
работать в издательстве. Секретаршам там мало платят, там
всем мало платят.
— Но это престижная работа, правда?
Что бы мы дальше ни ели, все было невкусно. Свечи, вино,
мое черное кружевное платье, белоснежные манжеты мистера
Ледерера, и золотые запонки, и загорелое лицо в благородных
морщинах — все как будто изобличало меня в том, что я сюда
пролезла обманным путем. Я старалась напомнить себе, что я —
миссис Хокинз, и плевать мне на какой-то обед в “Савое”, а мис-
тер Ледерер тем временем разливался в том смысле, что на та-
кой престижной работе, как в издательстве, зарплата не имеет
значения.
— Для Изобел жалованье вообще дело десятое, — он объя-
вил, — главное для нее — среда, я хочу, чтобы она познакоми-
лась с кем-нибудь из литературной среды, как-никак это по-
выше коммерческой среды, сами понимаете, миссис Хокинз.
Если вы узнаете о вакансии...
— Я тут же вас извещу, если будет что-то подходящее для
Изобел, но я сама ищу работу.
Людям за соседними столиками, сидевшим парами, вчетве-
ром, вшестером, было весело. Так я думала. Люди за соседними
столиками всегда кажутся довольными, при свечах, в этих рес-
торанах, где слишком громко не звякнет бокал, никто слишком
громко слова не скажет. И мне самой, я думала, тоже полага-
лось бы расслабиться в атмосфере заботы и предупредительно-
сти, какой нас обволакивает дорогой ресторан. Но я совсем
скисла, и я, главное, чувствовала, что мистер Ледерер это заме-
тил. И в то же время, не скрою, я пожалела его: бедняжка на-
столько помешан на своей Изобел, что обрек себя на столь
обоюдоострую роль, ради нее пригласив меня на этот ужин в
“Савое”.
— А почему вы так внезапно потеряли работу, миссис Хо-
кинз?
Я ему поведала всю историю за этим элегантным столом.
— А что за французское имя? Как вы обозвали того госпо-
дина? Я не разобрал.
— Pisseur de copie.
— И что это значит?
Вообще-то он понял, что это значит, но надеялся, что
ошибся.
Я объяснила. И прибавила:
— В литературном мире масса таких pisseurs de copie.
Он пресно улыбнулся, вконец сконфуженный. Что доста-
вило мне некоторое удовольствие.
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[42]
ИЛ 1/2019
— Но Гектор Бартлет — главный Pisseur на нашей литера-
турной сцене.
Гектора Бартлета я назвала исключительно для того, что-
бы придать достоверности своему рассказу. Никак не ожида-
ла, что ему знакомо это имя, но, вдруг оказалось, знакомо.
— Гектор Бартлет. Так ведь Изобел его знает. Познакоми-
лась на каком-то вечере или в пабе, была там с друзьями, и он
ведь тоже хлопочет, старается подыскать ей работу в изда-
тельстве. Я лично с ним не знаком, но, как видно, он человек
с известным влиянием. Только вы, как я понимаю, миссис Хо-
кинз, более в курсе дела. Бедняга, так у него в самом деле не-
лады с мочевым пузырем?
— Нет, я выразилась метафорически.
Лилась откуда-то танцевальная музыка. Я ела маленькие пря-
моугольные тостики — с устрицами, анчоусами и прочими при-
бамбасами, которые тогда подавались в конце ужина неукосни-
тельней, чем теперь. Мистер Ледерер выпил коньяку.
— Изобел, — он объяснял, — обожает артистов и прочее.
Она ходит во всякие такие места и в пабы, где встречается
эта публика и говорит про культуру. Но я вас уморил.
— А лучше бы ей ходить на концерты, в картинные гале-
реи, на вечера поэзии, — сказала я.
Он поймал такси и настоял на том, чтоб доставить меня
до порога.
— Спокойной ночи, миссис Хокинз. Было очень приятно.
— Большое вам спасибо, мистер Ледерер.
Женат ли папочка Изобел, разведен ли, вдовец или зако-
ренелый холостяк, я выяснять не стала.
С кухни Милли навстречу мне хлынули звуки гульбы. При
ближайшем рассмотрении, впрочем, оказалось, что никакая
это не гульба, а полный кошмар. Вандин анонимный преследо-
ватель опять объявился, на сей раз по телефону, всего полчаса
назад, в четверть двенадцатого. Ванда переполошила весь дом,
и теперь вот она, рыдает, глотая чай, и тут же при ней Милли;
при ней Бэзил и Ева Карлины, тихая пара из фасадной боль-
шой комнаты; Кэйт Паркер, медсестра муниципальной больни-
цы; юная Изобел, сонная, деликатно гасящая рукою зевок; сту-
дент-медик Уильям Тодд, выуживающий ватку из пузырька с
аспирином; одним словом, все при ней, все в сборе. Карлины в
халатах от Либерти выглядят нарядней, чем днем, и что-то в
них есть романтическое. Меня осеняет: да они ж влюблены
друг в друга. Кэйт Паркер впопыхах нацепила поверх пижамы
белый комбинезон. Уильям Тодд — этот фигурирует в полоса-
той хлопковой пижаме; халат ему не по карману. На Ванде ки-
моно из лиловой тафты; на Милли — из голубого шелка. На
[43]
ИЛ 1/2019
Изобел нечто розовое, нейлоновое, зыбкое, прозрачно-пере-
ливчатое. Мое явление — черное кружевное платье, на сгибе
локтя — меха — всех повергает в минутную немоту Тут Ванда
снова заводит свою слезную повесть, перемежаемую примеча-
ниями нашего кружка. Все легли спать. И вдруг — телефонный
звонок. Уильям, метнувшись вниз, снимает трубку. Мужской го-
лос срочно требует миссис Подолак. Уильям доставил Ванду к
телефону и снова стал взбираться по лестнице вверх, к себе. И
тут дом был разбужен долгим, пронзительным воплем Ванды.
Пока что вследствие этого происшествия доподлинно вы-
яснилось следующее: мучитель Ванды не из нашего дома, это
раз, а во-вторых, это мужчина.
И она так-таки и не узнала голоса?
— Так-таки и не узнала, — отрезает Ванда.
— Иностранец?
— Нет.
— Ну ладно, — я говорю. — Надо звонить в полицию.
Ванда громко, протяжно вопит: — Не-е-ет! — Потом гово-
рит потише: — А может, я его знаю, только не помню откуда.
Тут Милли достает из буфета еще чашки и всех обносит
чайком.
Прежде чем мы отправили Ванду спать, я сунула ей блок-
нот и велела записывать все, что ей, может быть, вспомнит-
ся насчет этого голоса и насчет того, что он сказал.
— Зачем разводить писанину, — Ванда говорит, и тут мне сда-
ется, что в уме у ней уже смутно проклюнулось, кто он — обла-
датель голоса. А может быть, она даже отчасти разобралась что
к чему.
Бэзил Карлин делится с Уильямом Тоддом:
— В следующий раз он наверняка объявится собственной
персоной, и тут уж мне бы только до него добраться, я ему та-а-
кой фингал наставлю.
— А я ему все зубы повыбью, — отзывается Уильям.
Ни тому ни другому не суждено было осуществить свои
дерзновенные планы. Огромные умственные усилия, массу
времени мы все вместе потратили, гадая, кто же он, Вандин
истязатель. Мысль еще несколько месяцев витала у каждого
где-то у края сознания, щекоча любопытство. Но как-то все
было не до того, насущные нужды, ежедневная тягомотина и
канитель заполняли сознание под завязку, до самого края, и
мы уже не замечали, что творится с Вандой.
Но тогда, в ту ночь, пока еще перебивали друг друга, орали,
выдвигали гипотезы, я вышла через кухонную дверь в сад — по-
любоваться огромной, полной луной, белым блеском обливаю-
щей цветочные Миллины клумбы, ее высокие, обожаемые,
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[44]
ИЛ 1/2019
льнущие к стенам штокрозы, бордюры из анютиных глазок. В
остальных домах на нашей улице окна чернели одно за другим,
и вот — всё уснуло. А я в себе чувствовала, какая дивная легкость
снизошла на наш дом. Я поняла, что только после сегодняшне-
го звонка, как дважды два доказавшего, что среди нас — никто к
страданиям Ванды не причастен, только после этого звонка,
говорю, мы все поняли, наконец, какая тяжесть нас пригнетала
последние полтора месяца. Ну не ужас — всех по очереди подоз-
ревать? Конечно, мы с Милли исподтишка примеряли вину на
всех по очереди, а теперь меня осенило, что и остальные все в
доме, — кроме Милли, естественно, — неизбежно подозревая
друг друга, прохаживались и на мой счет.
Гектора Бартлета я уже выбросила из головы, с чего бы я
стала о нем думать в связи с Вандой, пока не напала на то-
ненький влажный следок — какой оставляет, пожалуй, на сво-
ем неспешном ходу улитка, — ведущий от него к Ванде. Да ес-
ли бы даже я все уже знала — это никак не повлияло бы на мое
чувство облегчения: подлец не из нас, не из нас.
И вот кто-то, чтобы нас еще пуще развеселить, поймал в
приемнике “Радио Люксембург” с их ночной танцевальной
музыкой. Я слышала, как Милли заклинает всех не шуметь.
Слышала звяканье чашек, веселый гогот и треп — все дружно
расслабились, как по молчаливому уговору. Даже Ванда пере-
стала рыдать у себя наверху и спустилась вниз исключитель-
но для того, чтобы повторить — и с большим нажимом, я слы-
шала все дословно из сада — любимое свое утверждение, что
ее преследователь — агент Красного Епископа (он же всеми
оплакиваемый, он же ученый, и коммунист, и, наконец, Ар-
хиепископ Кентерберийский).
И вдруг выходит в сад Уильям Тодд.
— Ну и лунища! — говорит.
И он берет меня за руку, другой рукой обнимает мой неох-
ватный стан — насколько может дотянуться, конечно, — и вот
мы кружим по всей лужайке под эту музыку, он — в своей по-
лосатой хлопковой пижаме, я, миссис Хокинз, — в своем па-
радном черном кружевном платье.
6
В ожидании новой работы я считала, что я как бы в отпуске;
покрасила свою комнату, повесила новые шторы. Нашла ра-
боту для Кэти, причем должность бухгалтера, правда, не в из-
дательстве, как она требовала, но в небольшой типографии
на Ноттинг-Хилл, под началом одного милого человека, знав-
шего о печалях издательства Оллсуотера, хотя, честно гово-
[45]
ИЛ 1/2019
ря, это через Милли она нашла работу. А я нашла свою через
Кэйт, окружную сестру милосердия.
Когда вы ищете работу, мой вам совет — говорите об этом
всем, направо и налево, и ко всем без конца приставайте, не
стесняйтесь: ’’Так вы уж не забудьте, пожалуйста^. Не обещаю,
что таким манером вы непременно найдете работу, но прямо
удивительно, как подходящее место можно найти через самую
неожиданную публику. Если вы, предположим, хотите стать
консультантом при какой-то там фирме или, скажем, ведущим
на телевидении, и у вас есть все данные для этой работы, вы,
рассуждая логически, станете читать соответствующие рекла-
мы в газетах, обращаться в соответствующие агентства, суне-
тесь к знакомым, вращающимся в соответствующих кругах. Но,
на всякий случай, посвятите в свои заботы и почтальона, и ме-
ханика у вас в гараже, и официанта в ресторане, портье в гос-
тинице, зеленщика, мясника, уборщицу, всех посвятите в свои
дела, вплоть до случайных попутчиков в поезде.
Прямо удивительно, сколько народу тайно верит в судьбу.
Слово пущено, оно летит, и в минуту праздности бизнесмен
благосклонно внимает бармену или лифтеру. Ну так вот, услы-
хав именно о специалисте, какого он ищет, человек думает,
что ему исключительно повезло, и завтра же вызывает пре-
тендента к себе. А сколько потом радости, похвальбы: ’’Мне
как раз был позарез нужен бухгалтер, и что же вы думаете? На-
шел мужика — первый сорт, через бармена в ‘Козероге’“. Лю-
ди просто обожают совпадения, судьбу, счастливый случай.
Вот и надо оповещать всех-всех-всех, когда ищешь работу. Те-
бя не убудет; а когда ищешь работу — ты, так или иначе, блуж-
даешь впотьмах.
Ну вот так уж получилось, что Миллина соседка, даже под-
руга, с которой они еженедельно, по четвергам, под вечер па-
рочкой отправлялись играть в Бинго, узнала от Милли, что мне
без конца названивает какая-то Кэти, бухгалтер из моей быв-
шей конторы, прямо покоя мне не дает, и всё, она ищет новую
работу в издательстве. Тут миссис Туинни и говорит, что, мол,
мистер Туинни как раз ставит стеллаж одному директору изда-
тельства. Вообще-то, она имела в виду — не издательства, а ти-
пографии, но ничего, и так все прекрасно сошлось. Милли че-
рез несколько дней, с трогательным волнением передает весь
разговор мне; а мистер Туинни меж тем уже договорился на-
счет интервью для Кэти.
— Вот интересно, он как раз бухгалтера ищет, — удивля-
лась Милли, — и не первого попавшего, не с улицы, а чтобы
можно доверять, чтобы с рекомендацией. Ведь эта долж-
ность какая, с деньгами дело иметь.
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[46]
ИЛ 1/2019
Ну и я потащилась с Кэти на автобусе в Ноттинг-Хилл. Кэти
сначала взбрыкнула, не нужна, мол, ей такая работа — на том ос-
новании, что типография на Уэст, 8 и издательство на Уэст, 1,
видите ли, не одно и то же. И тогда я с ней встретилась возле
метро Саут-Кенсингтон, в полшестого, в кафе-эспрессо, их то-
гда много развелось в Лондоне. Она еще работала в издательст-
ве Оллсуотера, но понимала, что скоро ему конец; ей ли не по-
нимать, имея дело с финансами. Она глянула на меня поверх
своего капучино — морщинистое лицо, крашеные остатки во-
лос; глянула сквозь свои ужасные линзы и объявила:
— Суну голову в газовую духовку.
Я ни на секунду не допускала, что ей достанется эта долж-
ность. Но я подумала: чем черт не шутит, и поволокла ее на
это самое интервью, и должность досталась ей. И единствен-
ная причина, которой можно объяснить, почему за Кэти так
ухватились, кроме честности, — за честность я поручилась в
простеньком письмеце (заменившем цветистую рекоменда-
цию Мартина Йорка, с которой Кэти недалеко бы уехала,
ибо расплата за мошенничество уже надвигалась, уже навис-
ла), — единственная причина, я говорю, было некое суеверие
мистера Уэллса, директора типографии. Я дожидалась Кэти
в шумной мастерской, на стуле, с которого в мою честь об-
махнули пушистую пыль. Мистер Уэллс и Кэти вышли вме-
сте, оба улыбались.
— Удивительное совпадение, — восклицал мистер Уэллс, —
человеку вас ставит стеллаж, вы болтаете за чашечкой кофе,
и он случайно упоминает...
Думаю, он потом всех и каждого потчевал этой историей.
Кэти проработала в типографии целых двенадцать лет, вплоть
до смерти мистера Уэллса.
Ну а для Патрика я нашла работу и вовсе походя, можно
сказать, играючи: хозяин книжной лавки на Чаринг-Кросс-ро-
уд спросил меня как-то, пока я рылась среди подержанных
книг, не знаю ли я, случайно, молодого человека, который мог
бы и за лавкой приглядеть, и книги продавать, а еще упаковать
и отправить заказанное по почте. Но тут мне вспомнается, как
Мейбл, супруга, после этого стала трезвонить мне каждый
день, а то и по несколько раз на дню, перемежая бурные увере-
ния в благодарности столь же бурными попреками. То я — изу-
мительная женщина, я такое великое дело сделала для ее Пат-
рика, ведь ему, главное, теперь и платят больше; а то я -
жирная старая блядь, все не уймусь никак, все норовлю всеми
правдами и неправдами его затащить в постель. Ради Патрика,
пока могла, я это терпела. Почти не слушая ее телефонного го-
лоса, я со своими ответами иногда попадала впросак:
[47]
ИЛ 1/2019
— Это очень приятно, Мейбл, — сказала однажды, когда
та, как потом оказалось, заявила, что я ’’делаю это вверх тор-
машками“ с ее супругом.
Милли, если, взяв трубку, нарывалась на Мейбл, грози-
лась заявить на нее в полицию и наотрез отказывалась звать
меня к телефону. Я отправилась в книжную лавку, к Патрику:
— Патрик, надо сводить Мейбл к врачу.
— Да не пойдет она, — он ответил, чуть не плача.
В те дни моей непрошеной праздности я пристрастилась
к долгим пешим прогулкам, независимо от погоды, и откры-
вала для себя сцены и виды Лондона, недоступные для офис-
ных служащих. Особенно живо помню один такой день: пого-
да явно хорошая, ясная, в Ридженс-парке снимают кино, и,
требуемый сюжетом, но искусственный ливень вдруг стеной
обрушивается на актеров.
— С этими звонками вашей Мейбл, с этими Вандиными
анонимными письмами у нас теперь не дом, а кошмар, — ска-
зала Милли. — Пакуйте вещички, миссис Хокинз. Я вас прока-
чу на две недельки домой.
”Домой“ у Милли значило в Корк. Я, не задумываясь, согла-
силась и все подаренные мне дни каникул нежилась под милым
дождиком вперемешку с солнечной прелестью Южной Ирлан-
дии, вдали от буйства обманного Лондона, среди людей, кото-
рые, почтительно признавая культурную жизнь, никогда в нее
не суются. Старшая Миллина дочь жила с мужем в новом доме
на окраине Корка, и каждое утро мы пускались оттуда исследо-
вать очередную зеленую зону. А ночью я долго-долго лежала без
сна, и в ушах у меня журчали негромкие голоса, занимательные
рассказы, и перед глазами плыла и плыла листва. Иногда я
вспоминала про Лондон и, спохватившись, задавалась вопро-
сом, куда же теперь меня забросит судьба, и нет-нет, а в такой
бесценный, бессонный час я вдруг задумывалась о Ванде. И те-
перь мысли у меня прояснились. Я понимала: она темнит, не в
таком она полном неведении относительно своего врага, как
утверждает. После того анонимного ночного звонка она якобы
получила еще письмо, но никому его не показывала. Из Ванди-
ных слов как-то следовало, что враг сменил пластинку. Уже не
стращает ее подоходным налогом, что-то новенькое задумал.
Насчет телефонного звонка она, по-моему, что-то скрывала.
Откуда я сделала вывод, что аноним, как видно, пронюхал, что
нехитрую задачку насчет налогов ей удалось решить. Но Ванда
по-прежнему ходила грустная, ужасно расстроенная. Она
всплакнула, когда я зашла к ней проститься перед отъездом в
Ирландию, и мне показалось, что она хочет со мной погово-
рить по душам; но — она подумала-подумала и промолчала. Я не
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[48]
ИЛ 1/2019
настаивала. Я не слишком жаждала ее откровений, неразреши-
мые чужие заботы и так достали меня. Я была молодая, всего
двадцать лет с приличным хвостом, а все вокруг, хоть убей, об-
ращались со мной, как с матерой богиней мудрости, что ли.
Как-то ночью, когда я думала о собственном будущем, сон за-
стиг меня врасплох, и прокрался в него странный, непроше-
ный образ Миллиного лунного сада той ночью, после аноним-
ного звонка Ванде, и я стала думать про Уильяма Тодда, и как он
тогда меня кружил и кружил по саду.
Когда мы вернулись в Лондон, нас поджидала одна новость,
кстати, не очень для нас существенная: в соседнем доме сме-
нился состав обитателей. Жена Марки испарилась вместе с
младенцем, их сменила другая молодая особа, тоже ’’моя жена“,
на сей раз уже с двумя детьми и с младшей сестрой; однако и
прежняя свояченица никуда не делась: интересная комбина-
ция; Милли долго рассуждала о таком обороте дела.
Джон Тули, директор крупнейшего издательства Макинтоша
и Тули, заглянув в свою записную книжку, сказал:
— Предлагаю приступить с понедельника, миссис Хокинз,
то есть с одиннадцатого числа. Идет?
Я сказала, что мне это как раз подойдет. Будет еще целая
неделя свободная.
— Вы нас застанете на пике активности, — он прибавил, не
отрывая глаз от записной книжки, — двенадцатого октября,
на другой день, во вторник, — полнолуние, и ожидается за-
метное передвижение авторов.
— И вы замечаете влияние луны на ваших авторов, мистер
Тули? — спросила я.
— О, еще бы, поверьте, — ответил он, причем, совершен-
но серьезно. — В полнолуние замечается существенное их пе-
редвижение отсюда вон.
Эти слова вместе с убранством кабинета меня чрезвычайно
обрадовали: сразу я поняла, что не соскучусь на новой службе.
Я не очень рассчитывала, что меня примут. Я догадыва-
лась, что многие опытнейшие люди обоего пола метят на эту
должность, люди с рекомендациями, аттестациями, диссер-
тациями и заслугами, с наградами и грамотами, и через неко-
торое время догадка моя подтвердилась. Многие известней-
шие обозреватели, литературные критики, сотрудники
Би-би-си претендовали на это место у Макинтоша и Тули и
сюда являлись на интервью. И только потом, потом уже я
раскусила, почему всем этим светилам здесь предпочли меня.
Я получила эту должность у “Макинтоша и Тули” в октябре,
благодаря Кэйт, которая весь сентябрь ухаживала за одной ста-
[49]
ИЛ 1/2019
рушкой, свойственницей сэра Алека Тули. Мартин Йорк был
тогда уже арестован за мошенничество, уже осужден, уже взят
на поруки и сдан в частный дурдом на попечение врачей.
Скандал в издательском мире назрел, крах издательства
Оллсуотера и прочих отраслей деятельности Мартина сде-
лался близким и неизбежным. И многим предстояло на этом
деле существенно погореть.
Развлекая пациентку, к которой она искренне привяза-
лась, Кэйт ежедневно ей скармливала выдержки из “Таймса”
и, подозреваю, не без своих излюбленных назидательных
примечаний. И, по словам Кэйт, известие об аресте Мартина
Йорка с перечислением его якобы приспешников (как выра-
жалась газета) так взволновало старушку, что Кэйт захоте-
лось вдобавок ей рассказать, что, мол, есть у нее одна знако-
мая, она работала редактором в этом самом издательстве
Оллсуотера, и теперь сидит без работы, бедняжка.
С немыслимой быстротой известие дошло до сэра Алека Ту-
ли. А болящая родственница была, как я понимаю, уж очень
бедная родственница, иначе для нее бы наняли частную сидел-
ку, не Кэйт. И, подозреваю, столь точные, чуть ли не из первых
рук обретенные сведения о происходящем в издательстве Мар-
тина Йорка стали подношением бедной родственницы богато-
му сэру Алеку, а уж тот, в свою очередь, подстрекаемый любо-
пытством, пригласил меня на интервью. Так я воссоздаю
причины, приведшие к этому приглашению, потому что хоть
вакансия редактора именно тогда подоспела, но и соискателей
нахлынула тьма, вдобавок с квалификацией, какая мне и не
снилась. И, очевидно, это сложное хитросплетение обстоя-
тельств и привело меня к этому интервью. Да, но тот факт, что
мне на самом деле досталась эта работа, явно объясняется чем-
то другим. Кэйт меня честно предупредила: ’’Там и люди-то не
такие, каких каждый день встретишь, миссис Хокинз. Там маги-
страми и докторами, всякими графами-лордами помыкают, как
распоследней швалью“.
Но, даже и с поправкой на форму, в какую Кэйт облекала
свои соображения, меня ее слова повергли в еще большее не-
доумение: ну почему, почему именно мне досталась эта рабо-
та, вот вопрос. И когда-а еще на него нашелся ответ.
Беседовали со мной по очереди два директора. Джон Ту-
ли, из “Макинтош и Тули”, сын сэра Алека Тули (из Макинто-
шей никого не осталось в живых), Джон Тули, говорю, со все-
ми своими вывихами, был вторым. А сначала меня ввели в
просторный, устланный коврами кабинет сэра Алека. Я дико
нервничала и многих деталей сперва не заметила. Пожилой
человек. Странная манера говорить, которую я упрятала в
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[50]
ИЛ 1/2019
дальнем углу памяти с этикеткой ”скулеж“. Мои мысли были
слишком заняты собеседованием, тем, могу ли я рассчиты-
вать на работу в таком роскошном издательстве как “Макин-
тош и Тули”, а потому я вполуха слушала сэра Алека.
— Так вы, миссис Хокинз, предполагаю, действительно ра-
ботали в издательстве Оллсуотера? Интересный, предпола-
гаю, опыт — так он вывел меня из задумчивости.
Я согласилась с этим предположением.
— И как вы отнеслись к эскападам Мартина Йорка?
Я ответила, что, по-моему, Мартин Йорк явно не в себе,
если доказано, что он подделывал документы, даже не удосу-
живаясь скрывать собственный почерк.
— Но, — я прибавила, — в издательстве Оллсуотера я зани-
малась исключительно книгами.
— Нуда, конечно, ах, книги-книги, — откликнулся почтен-
ный издатель. — Да, из наших сотрудников многие увлекают-
ся книгами. Один вышестоящий коллега на совещании, как
раз на днях, говорил, что, возможно, попробует вернуться к
своей первой любви, к книгам. Но вот скажите мне, миссис
Хокинз...
Мне уже стало казаться, что я по ошибке забрела не туда.
Томатный суп, женскую одежду, стиральные машины — да что
тут производят в конце-то концов?
Но сэр Алек продолжал:
— ...но вот скажите-ка мне — а я уверен, вы это знаете, — не
бывало ли споров, скандалов на собраниях акционеров?
Я ответила, что на собрания акционеров не была вхожа,
но, если верить газетам, там речь шла об огромных суммах.
— Еще бы, миссис Хокинз, — отмывание, всевозможные
схемы. Я вполне понимаю, что вы хотите держаться от всего
этого подальше, но могу вас уверить, все, что вы скажете в
этих четырех стенах, останется исключительно между нами.
Итак, Мартин Йорк, предположим, безумен, и я, честно го-
воря, этого не исключаю, но расскажите мне лучше про Теда
Оллсуотера. Он, наверно, принял все это близко к сердцу?
Тем временем я кое-что еще разглядела. Из серебряной
рамы на письменном столе глядела дама двадцатых годов:
придворный наряд, веер из страусиных перьев.
Сэр Алек был тощий, седой, и этот его голос до странно-
сти соответствовал внешности. Голос был, как тонкий дымок,
веющий над сожженной листвой, прибитой пучком лаванды.
Усилие, с каким он выдавливал из себя этот голос, не могло
объясняться никакой усталостью, никакой скукой; нет, он с
живейшим интересом меня выспрашивал; ну а мне работа и
вправду была нужна, и меня уже коробило от его этих штук, от
[51]
ИЛ 1/2019
ломанья, от того, что я во всеоружии явилась на серьезное ин-
тервью, а надо мной так глупо посмеиваются. И, главное, я в
такси прикатила. Я всегда езжу на интервью в такси.
— Я поняла так, — я сказала, — что вам требуется редактор.
— Да, — он вздохнул, — нам и в самом деле, по-моему, тре-
буется редактор. — Он нажал кнопку у себя на столе и сказал
по внутреннему: — Джон, ты не зайдешь? У меня тут дама, на
место редактора, она, по-моему, нам очень подходит. Да, пря-
мо сейчас, пожалуйста.
Он поднялся, я тоже. Не успел он меня проводить до две-
ри, как она распахнулась и в кабинет шагнул Джон Тули. Сэр
Алек сунул мне вялую руку и поспешно ее отдернул после ру-
копожатия.
— Джон, это миссис Хокинз, — потом, обернувшись ко мне,
он выдохнул: — Надеюсь, вы не верите, что Шекспир сам напи-
сал все эти пьесы. Доказательства не выдерживают независи-
мого расследования. Он, небось, сейчас тайком ухмыляется на
том свете, если, естественно, таковой существует, глядя сверху
на то, что творится в его Стратфорде-на-Эйвоне.
Я проследовала за Джоном Тули по коврам коридора, ми-
мо стен, мимо ’’Очерков Боза“\ за которыми прятался Дик-
кенс, и вошла вслед за ним уже не в такой просторный, зато
роскошно обшитый дубовыми панелями кабиент.
Джон Тули был с виду покрепче отца и, тем не менее, по-
хож на него, хотя сначала и показался мне косоглазым, но
скоро я разглядела, что он не косит, а так только кажется из-
за носа, чуть-чуть отклонившегося от вертикали. В отличие
от отца, одет он был небрежно: спортивная куртка, коричне-
вые вельветовые штаны — тогда не полагалось так одеваться
на службу. И вдобавок ко всему этому он нацепил уж и вовсе в
те времена неприемлемый, ну о-очень зеленый галстук. Мало
ли, я подумала, может, зато он интересный человек.
Для начала он принялся меня разглядывать, пристально,
тщательно, в упор, совсем не так, как смотрит мужчина на
женщину, а так, будто я подходящий экземпляр для какой-то
не доступной моему пониманию цели. Я чувствовала себя
просто голой, ужасно.
— Итак, вы работали на самозваного финансового гения,
Мартина Йорка? — спросил он.
— Я была редактором в издательстве. Там издавались кое-
какие хорошие книги, — ответила я.
1. Первые свои скетчи (1833—1836) Диккенс сам иллюстрировал, скры-
ваясь за семейным прозвищем своего младшего брата Боза.
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[52]
ИЛ 1/2019
— Ну вот, стало быть, вы умеете читать корректуры, об-
щаться с авторами, et cetera, et cetera.
— Да, — я сказала туманно, слегка озадаченная тем, что бы
такое могло прятаться за этими ”et cetera“.
Мне захотелось поскорей смыться; я уже не сомневалась,
что меня вызвали исключительно из любопытства, что им ну-
жен, конечно, кто-то, венчанный лаврами или, на худой конец,
почетными степенями, грамотами, дипломами, ну, я не знаю.
Тоненькая высокая девушка внесла поднос; на нем сияли
серебряный заварочный чайник и тонкий фарфор.
— Спасибо, Абигейл, познакомьтесь, это миссис Хокинз,
скоро она к нам присоединится, а это у нас Абигейл де Мор-
дель-Бром-Бильяр.
И тут-то я поняла, что принята на работу. Мисс де Мор-
дель-Бром-Бильяр осенила меня летучей улыбкой через пле-
чо, уже уплывая к двери.
— Абигейл, — сообщил мне Джон Тули, когда она скры-
лась, — дева.
От испуга, вызванного этой информацией, я постепенно
оправлялась, по мере того как он распространялся о своих ас-
тральных штудиях; в заключение он обещал составить мой
полный гороскоп, как только я сообщу ему точный час и мину-
ту моего рождения, плюс такие же точные данные о рождении
обоих моих родителей. Знать час рождения, он объяснил, не-
достаточно. Требуются минуты. Ну а закончил он собеседова-
ние словами, которые я уже цитировала: ’’...предлагаю присту-
пить с понедельника... двенадцатого октября, на другой день,
во вторник, ...полнолуние... передвижение авторов^.
Джон Тули, на котором лежала обязанность набирать ответ-
ственный персонал, всегда предпочитал — по-моему, стихий-
но и бессознательно, — тех, кто хоть в чем-то ущербен, как-то
не очень нормален.
Из-за того что в офисе, пусть и без особого толку, роились
секретарши, счетоводы, машинистки — как нарочно, сплошь
на самый обыкновенный вкус и самой обыкновенной наружно-
сти, я далеко не сразу заметила, что все, кто поответственней,
кому доверено объясняться с литагентами, тем более с автора-
ми, были зато в чем-нибудь, да ущербны, в чем-нибудь, да уязви-
мы, физически, психически, ну уж и не знаю, каким еще мане-
ром. Прозревала я медленно и постепенно, так как эти мои
коллеги вызывали во мне самую живую симпатию. И только то-
гда, когда я уже задалась вопросом, почему именно, пусть и бес-
сознательно, их облюбовали на эти должности, мне пришлось-
таки призадуматься и над тем, а что же со мной-то ”не так“.
[53]
ИЛ 1/2019
Процесс постепенного просветления занял у меня несколь-
ко месяцев. С самого начала я не сомневалась, что в офисе вер-
ховодят приятнейшие из людей. Но почему-то, так или иначе,
их приходилось жалеть, к ним приспосабливаться, приходи-
лось мяться и жаться в их милой среде. Спорить с ними, раздра-
жаться, высматривать в них изъяны было исключительно труд-
но. Я и не пробовала. А кто пробовал, по большей части
посторонние — авторы, переплетчики, наборщики, литаген-
ты, — неизбежно выглядели невежами и грубиянами, и, не ис-
ключено, даже в собственных глазах.
Среди ведущих сотрудников был очаровательный пятидеся-
тилетний доктор, лишившийся медицинской практики; менед-
жер с узким, бледным ликом и с чудовищным заиканием, гово-
ривший милейшие вещи, если наконец, слово за слово, ему
вдруг удавалось-таки сложить фразу; у добродушной дочки ви-
кария, слегка странноватой юной особы, редактировавшей со
мною на пару, лицо было бесповоротно испорчено жутким,
портвейно-багряным родимым пятном во всю правую щеку.
Глава производственного отдела, предельно нерасторопный,
зато удивительно остроумный, страдал язвой двенадцатиперст-
ной кишки, которую геройски терпел, и вдобавок прихрамы-
вал из-за полученной на войне раны. Делившая с Джоном Тули
заботы и обязанности директора, обладавшая лишь чуть-чуть
меньшими полномочиями, тоже была хороша. Мы редко ее ви-
дели. Чаще она трудилась за сценой, но как заявится — распу-
тать особенно хитрое дело, выбить выгодный договор на бест-
селлер из могущественного агента, — как она заявится, говорю,
ее встречала общая трепетность с придыханием; хоть и тонкая
деловая дама, но была она дочь знаменитого серийного убицы
начала тридцатых, да и самой пальца в рот не клади; папашу-то
вздернули, а этой — попробуй, хоть слово поперек вякни.
А еще был связанный с издательством и частенько пред-
ставленный воочию махонький, несколько потасканный фо-
тограф, сам себя называвший Владимиром из русского знат-
ного рода; говорили, он поколачивает мать. Этот Владимир
получал весьма скромное жалованье от “Макинтоша и Тули”
за то, что умел запечатлеть авторов в ”интересном“, то есть в
скабрезном, дурацком виде. Авторы, сдуру соглашавшиеся
ему позировать, так потом и красовались у себя на обложках.
Отвергнутые фотографии Владимир сбывал в подпольную
лавку в Сохо за небольшую мзду, пополняя крохи, которые он
извлекал из “Макинтоша и Тули” и еще из кое-каких издате-
лей, тоже считавших, что писатели все зазнались и пора
сбить с них спесь. Владимира ожидала печальная участь; че-
рез три года, в 1957 году он умер от лейкемии, и вот тогда-то
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[54]
ИЛ 1/2019
выяснилось, что никакой он не Владимир княжеской крови,
а всего-навсего Сирил Биггз из Уондзуорда. Но тогда, в 1954-м,
он еще цвел вовсю и был желанным союзником “Макинтоша
и Тули”. По-моему, объявись вдруг потомок Джека-потроши-
теля, они бы буквально с руками его оторвали. Таков был их
стиль, способ ведения дел — в точности, как немощь, хромо-
та и уродство на Дальнем Востоке до сих пор остаются про-
фессией и образом жизни.
Джон Тули сам являл оправдание избранной им стратегии.
Вегетарианец, графолог, астролог, все свои печали и невзгоды
он сваливал на звезды, взошедшие не под тем знаком, не при
той фазе луны. Корень всех болезней — мясоедение, и врачуют-
ся они овощной диетой плюс радиоэлектроникой. Это послед-
нее средство тогда было названо, да и сейчас остается извест-
но, как “бокс”. У Джона Тули был бокс, и он научил свою
секретаршу, очаровательную Абигейл де Мордель-Бром-Биль-
яр с ним управляться. Джон Тули объявил ее высокоталантли-
вым боксоведом и боксооператором, верней, радионикоопера-
тором, как он это именовал; радионикой, да еще приношением
на подносе утреннего кофе и вечернего чая (приготовляемого
другими) ее обязанности ограничивались. В радионику как на
грех, Абигейл не верила. Считала, что бокс — просто липа, и
больше ничего. Но почему же не делать работу, если это легко
и весело, да еще тебе деньги платят.
Этот бокс был размером с дорожный нессесер. Модель
Джона Тули, из самых ранних, как откроешь ее, подмигивала
тебе натыканными в ряд разноцветными лампочками и еще
демонстрировала несколько кнопок. Было особое место, где
можно расположить прядку волос, мазок крови, и таким-то
образом предполагалось излечивать тех, у кого сострижены
эти волосы, взята эта кровь. Я описываю мое впечатление от
первого бокса, который Абигейл мне показывала и объясня-
ла с какой-то нежданной серьезностью. Мне показалось одна-
ко, что устройство настолько же действенно, как игрушеч-
ный телефон, на котором ребенок, копируя взрослых,
набирает номер, разговаривает, но, уж конечно, не получает
ответа. Так выглядел бокс на мой первый взгляд и, могу ска-
зать, на последний (прямо на днях), уже после внимательно-
го ознакомления с литературой о радионике усовершенство-
ванный и усложненный, соответственный аппарат показался
мне таким же ненужным. Но тогда, давно, когда Абигейл мне
демонстрировала свой бокс, я даже обрадовалась его никчем-
ности, поскольку (как я сразу ей выложила), если бы этот
бокс мог творить добро, он бы и зло мог творить. ’’Элемен-
тарная логика“, — я сказала.
[55]
ИЛ 1/2019
— Ax! — вскрикнула Абигейл де Мордель-Бром-Бильяр. —
Как это верно! Но только вы при Джоне ничего такого не
скажите. Он считает, что с помощью бокса просто невозмож-
но сделать что-то плохое. И ведь на самом деле он никому не
делает зла, правда же?
Она все-таки оказалась очень милой девушкой, несмотря
на фамилию. Я и сама не думала, что этот самый бокс может
кому-то причинить зло, добро, что угодно. Ну да Бог с ним,
куда больше меня интересовало, как, в представлении Джона
Тули, Абигейл должна была применять этот бокс. В кого, по
воле Джона Тули, она метила, на кого ей следовало повлиять,
кого излечить?
— Это, в общем, секрет, — отвечала она, покраснев.
Странные воспоминания, оставшиеся у меня от издательства
“Макинтош и Тули”, подернуты, тем не менее, поволокой неж-
ности. Мне просто не стоило, сама понимаю, так долго тор-
чать там, где благоденствие фирмы обусловливалось, во-пер-
вых, благоденствием сотрудников и, только уже во-вторых,
принципами. Принципы здесь вообще были в загоне; никто
их не жаловал; правда, заведение значительно отличалось от
издательства Оллсутора тем главным образом, что было удач-
ливо и процветало. Однако сам по себе тот факт, что вы умее-
те заранее прикинуть тираж и ловко сбыть свои книги, еще не
доказывает, что вы человек принципиальный и нравствен-
ный. И во многом, во многом бедный Мартин Иорк был куда
принципиальней, чем оба Тули.
И теперь еще, часто в часы моей блаженной бессонницы,
мне вспоминаются кабинеты у “Макинтоша и Тули”, те кабине-
ты с высоченными потолками, которые теперь (через восем-
надцать лет, когда “Макинтош и Тули” слились с другой фир-
мой и съехали) сплошь перелопатили, осовременили и даже
фасад перекрасили так, что я едва узнала его, проходя мимо по
улице.
Снова и снова, бессоными ночами, широко открытыми,
так сказать, очами вижу свой собственный кабинет, тесный,
глядевший в узкую бездну двора и оттого полутемный; но как
же приятно было наконец обособиться в четырех стенах, на
ступеньку поднявшись по общественной лестнице. Там я при-
нимала новых и честолюбивых писателей, а точнее — авто-
ров; поскольку все, кто печатался у “Макинтоша и Тули”, дели-
лись на две категории: Авторы и Имена. Имена — были те
несколько признанных здравствующих писателей в списке из-
дательства, которых пасла та самая Энн Клу, чей папаша, хоть
и абсолютно умалишенный, кончил, однако же, виселицей.
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[56]
ИЛ 1/2019
Вторую редакторшу издательства, отвлеченного и робко-
го вида, ту, с портвейно-багряным пятном на щеке, звали
Конни; фамилии, хоть убей, не упомню. Странно — сама эта
ее отвлеченность, зыбкость будто говорили: ’’Забудь меня“;
она жила как бы в скобках; но ее-то я как раз не забыла, вот
только фамилию. И даже родимое пятно на щеке как-то стер-
лось, я совсем перестала его замечать, попривыкла; так быва-
ет с телесными повреждениями.
Кабинет Конни был рядом с моим. Ей доставляли рукописи
новичков, она их бегло проглядывала и, если они не кишели
грамматическими ошибками, доверяла их судьбу рецензентам,
по большей части, оттрубившим свое на службе, безденежным,
одиноким людям, которые жили за городом, могли похвастаться
кое-какой образованностью, радовались тому, что можно чем-то
заняться, а заодно подработать, и якобы собой олицетворяли —
довольно, впрочем, мифического— среднего читателя. Они
осыпали Конни градом посланий. Их пространные отзывы
обыкновенно не сулили добра, начинаясь с места в карьер при-
близительно так: ’” Угловое кафе’даже с большой натяжкой не на-
зовешь шедевром...“ или ’’Данный роман невозможно рекомен-
довать. Мерзопакостность иных сцен никак не искупается —
довольно спорной, впрочем, — значительностью сюжета“. Далее
следовал пересказ, разнузданно растянувшийся на четырех-пяти
страницах. Заключал такую рецензию непременный абзац, со-
державший одну только фразу и вставленный, очевидно для кра-
соты, например: ’’Нет, и еще раз нет вашему роману, мистер Трэ-
верз“, а то и похлеще: ’’Хорошо, если ноги автора отныне не
будет в этом издательстве^. Горькие эти пилюли частенько под-
слащались сопроводительной записочкой, лично для Конни, ос-
ведомлявшей ее о погоде в Шропшире, о произрастании роз и
гераней, племянников и племянниц, о состоянии больной мате-
ри. Конни отвечала этим эпистолярным друзьям весело и про-
странно, после того как отправит в отдел упаковки обреченный
манускрипт с прилагаемым роковым бланком о пересылке его
исконному обладателю. Не пропал ли навеки для читающей пуб-
лики и некий шедевр вследствие такого отбора — только Богу из-
вестно. И не один, я думаю, начинающий автор тех лет до сих
пор хранит в ящике письменного стола растрепанную машино-
пись, наткнувшуюся в свое время на такой от ворот поворот.
В обязанность Конни входило вдобавок чтение корректур,
и вот этого она — ну начисто не умела. Перенося правку авто-
ра в корректуру, Конни пропускала в среднем по три штуки на
страницу, а когда и вписывала исправления, то безнадежно их
перевирала. Тут следует учесть, что в те поры автору приходи-
лось читать сперва гранки, потом еще верстку. И потому, толь-
[57]
ИЛ 1/2019
ко уж когда книга наконец выходила в свет, в ней зияли прома-
хи Конни, правда, не особенно задевая ее за живое. Письма ав-
торов с плачем об изувеченных текстах она совала под поду-
шечку кресла, чтоб разобраться на досуге; бешеным
телефонным голосам робко предлагала — написать письмо, пе-
речислить там все свои жалобы, и в новом издании их, конеч-
но, учтут. Но если автор продолжал свирепствовать и добивал-
ся-таки свидания с глазу на глаз, при первом же взгляде на
Конни его так ошарашивало несчастное багровеющее пятно,
что ярость тотчас улетучивалась, и сразу стороны договарива-
лись полюбовно. На Конни невозможно было сердиться; про-
зрачный ее голосок убеждал, что все будет хорошо, только не
волнуйтесь, пожалуйста, при переиздании мы все огрехи ис-
правим. А поскольку переиздание почти никогда не светило,
риск Конни, признаемся, был невелик.
Иной раз чей-нибудь агент через голову Конни плакался
по начальству, она-де профукала, например, аккуратно ис-
правленную автором опечатку и, в довершение бед, на самой
первой странице, так что невинный ”гриб“ с нелегкой руки
наборщика, увы, превратился в ”гроб“, безнадежно озадачив
читателей небольшого рассказа. Подобные недоразумения
улаживались посредством дорогущего ланча, который зака-
тывал для агента легкомысленный Колин Шу, презрев пред-
писания врачей; но — каковы бы ни были последствия этого
обжорства во имя мира, ни до ушей, ни до письменного сто-
ла Конни никогда ничего не доходило. ”Мы не вправе трав-
мировать наших сотрудников44, — не уставал повторять оча-
ровательный Колин Шу. Чаевничали и попивали кофеек мы
с Конни обычно вместе, то у нее в кабинете, то у меня. Мне
полагалось отбирать у нее те немногие рукописи, из кото-
рых, хоть в это слабо верилось, можно было, с грехом попо-
лам, состряпать годную для печати книгу, или те, авторов ко-
торых можно было вразумить. Весьма сомнительное
занятие, как формулировал Колин Шу. На увещевание авто-
ров всегда бросали меня. Колин при этом говорил, что мне
не завидует, мило прибавляя один из своих излюбленных
афоризмов: ’’Лучший автор — это покойный автор44. В самом
деле, нам бы заметно полегчало, имей мы дело только с кни-
гами и только с покойниками. У “Макинтоша и Тули” хранил-
ся заветный список почивших писателей, не доставлявших
особой мороки сотрудникам (разве что через наследников и
душеприказчиков, которых тоже приходилось водить в рес-
торан, если иначе никак не удавалось их унять).
Я была в курсе этих соображений, хоть мне самой как раз
не хватало в работе живых контактов.
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[58]
ИЛ 1/2019
“Книги не дергаются. Писатели дергаются” — один из
афоризмов Колина Шу.
— И всё-то они принимают близко к сердцу, — ворчал Ко-
лин Шу. — Еще не встречал писателя, который бы не прини-
мал близко к сердцу свою писанину.
А я считала, что так писателю и положено; и в то же время
эта недурно пущенная сомнительная премудрость превращала
нас, сотрудников фирмы, в сплоченную клику — подловатое
чувство, мне не полагалось бы его разделять, но я разделяла.
И все-таки я с удовольствием встречалась со своими авто-
рами, хотя в большинстве своем они были отпетые pisseurs
de copie.
— В общем-то, — объявил Колин Шу, — скажи спасибо, что
тебе приходится иметь дело с авторами, а не с Именами.
А сам при этом сияет, как медный таз, поскольку ему пред-
стоит вести в ресторан не кого-нибудь, а знаменитую Эмму
Лой, намекнувшую, что она, не исключено, отдаст свой сле-
дующий роман “Макинтошу и Тули”. Колин Шу невероятно
раздувал свою роль: как же, такое имя, такое имя. Я от души
надеялась, что все его усилия кончатся пшиком и Эмма Лой
осчастливит своей книгой какое-то другое издательство.
Новичков с амбициями я приглашала к себе. Кое с кем я уже
переписывалась, работая у Оллсуотера. А теперь завела малень-
кую электрическую плитку и чайник, поставила в углу кабинета
и с удовольствием угощала каждого гостя кофе с печеньем по
утрам и чаем с печеньем под вечер, обходясь без машинисток,
обычно на всю контору готовивших чай и кофе. Воображаю,
как моя могучая стать подавляла новичка, когда я его потчева-
ла кофе, чаем, советами. Я только сейчас осознала, насколько
зеленые были девочки и мальчики, ходившие ко мне пооди-
ночке два-три раза на неделе и, сидя в кресле, которое я завела
для таких оказий, поочередно выслушивавшие мои приговоры
их манускриптам. Очень, очень немногим предстояло литера-
турное поприще, зато многие знали все ходы и выходы, какие
мне и не снились, иной раз я даже терялась, беседуя с таким
стреляным воробьем, наделенным, тем не менее, весьма скром-
ным талантом. На советы я никогда не скупилась; но одно де-
ло — дать человеку совет, и совсем другое — уговорить, чтобы
тот его принял. У “Макинтоша и Тули” на этом этапе мой объ-
ем и вес придавали моим советам весомости — да и то не всегда.
Помню отдельные сцены и помню, как я позже, позже на-
бредала на них, наобум перебирая воспоминания, помню, на-
пример, лет десять назад — лежу я в бессонной тьме и видится
мне встреча у “Макинтоша и Тули” с одним молодым челове-
ком, а он красавец писаный, я таких еще в жизни не видыва-
[59]
ИЛ 1/2019
ла, и настрочил длиннющий роман: обо всем и ни о чем, в ча-
стности. Роман доказывал только одно: автор рвется творить,
вот я ему и сказала, что эта книга нам не подходит, но пусть он
попробует сочинить другую. Дальше все расплывается, смер-
кается и мутится, я помню только, что он пустился в долгие
рассуждения, ссылаясь на прославленные толстенные рома-
ны, в которых речь идет обо всем сразу и, в частности, ни о
чем. Да читала ли я ’’Поминки по Финнегану“?
Пришлось мне сознаться, что не читала, во всяком случае,
от корки до корки. В то время я еще не знала, что мало кому
удавалось все это одолеть до конца.
Он говорил битый час. Снизошел до моего кофе с печень-
ем и опять — все говорит, говорит. Мне хотелось бы поподроб-
ней воспроизвести его речи; но, увы, все это было намного вы-
ше моего понимания. А ”Будденброков“ Томаса Манна я хоть
читала?
Я их не читала, но кое-что слышала. Избегая расспросов,
я ловко вставляю:
— Но ведь это кое о чем, в частности.
Он объявляет, что там ничего и нет, кроме нудных под-
робностей. Но Пруста-то я читала?
Да, Пруста-то я читала.
— И вы утверждаете, что это о чем-то, в частности?
Часы пробили полдень. И послан был Ангел от Бога...
— Скорей обо всем, в частности, вы согласны?
Слово стало плотью...
— Так ведь и мой роман обо всем, в частности.
Радуйся, Благодатная...
— Верно. Но это не Пруст.
— Так вам второго Пруста подавай? Одного вам мало?
Уж и не помню, как я его спровадила; помню только, как
он уходил. Помню, дело было первого ноября, одна вечерняя
газета воспроизвела портрет Черчилля работы Грэма Сазер-
ленда, который премьеру поднесли обе палаты парламента,
и уже потом, потом, уже после смерти Черчилля вдова тре-
петно его истребила1; а я вот ночью лежу и думаю — зачем это
она? И еще я думаю, интересно, а что сталось с тем юным кра-
савцем и с его огромным романом, до того огромным, что
1. Уинстон Черчилль родился в 1874 г., и в 1954 г. ему исполнилось 80 лет,
так что поднесение портрета и воспроизведение его в газете закономерно,
к юбилею. Не путает ли дату миссис Хокинз? Автор портрета Грэм
Сазерленд (1903—1980) — довольно известный художник. Поступок вдовы
легко понять: возможно, портрет прекрасен на взгляд знатока, но на взгляд
человека обыкновенного он ужасен.
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[60]
ИЛ 1/2019
пришлось разделить его на две порции, и таким манером, за-
жав обоими локтями, уносить, исчезая в дверях.
Ну а вообще-то мне пришлось понадавать советов бук-
вально куче писателей и, по крайней мере, два раза они при-
несли плоды. Так что — дай-ка я здесь их воспроизведу и, уч-
тите, совершенно бесплатно. Оговорюсь, эти советы
приносили пользу только тем авторам, которые обладают
фантазией, и вот хочется им писать, руки чешутся, а с чего
начать — неизвестно.
— Вы пишете письмо другу, — как-то так я подступалась к де-
лу, — и это близкий, это дорогой друг, реальный, а еще лучше вы
его выдумайте и закрепите в уме. Письмо сугубо личное, нет-
нет, не открытое; без зажатости, без робости, вплоть до послед-
него слова, как будто оно и не предназначается для печати, а
так, чтобы ваш истинный друг им зачитался и сразу стал ждать,
когда еще придет от вас такое же увлекательное письмо. Ну вот
и вы ничего не пишете о ваших отношениях с другом; зачем? —
они подразумеваются, они вынесены за скобки. Вы просто по-
веряете ему один случай, только ему будет интересно читать о
таком случае. И тогда, сами увидите, то, что вам предстоит со-
общить, само у вас вырвется и будет куда естественней, чем ес-
ли бы вы старались потрафить многочисленной публике. Да, и
прежде чем засесть за письмо, прокрутите в уме все, что соби-
раетесь рассказать, — все интересное, вашу повесть. Только уж
чересчур репетицией не увлекайтесь, пусть повесть разовьется
сама, на ходу, особенно если вы пишете конкретному другу,
мужчине, женщине, чтобы ваш адресат рассмеялся, расплакал-
ся, ну, я не знаю, главное — задеть его, заворожить. Запомните:
только не думать, не думать о читающей публике, а то как бы
все не испортить.
В тех двух случаях, когда мой метод сработал, два дебют-
ных романа имели большой успех. И еще были удачные опы-
ты, но то с небольшими рассказиками.
А первого декабря Мартина Йорка упекли на семь лет в тюрь-
му. Попозже, на Рождестве, я ему написала в Уормвуд-Скрабс1,
но, как и многие, не дождалась ответа. Он залег на дно. И сра-
зу, прямо на другой же день после приговора, — понеслось,
покатилось, бойкие перья знакомцев во всех газетах строчи-
ли, свидетельствовали о его безалаберности, мальчишеском
очаровании, и как безбожно он пил и транжирил, как строил
дикие планы стать магнатом и прогреметь на весь мир. Сре-
1. Знаменитая мужская тюрьма в Великобритании.
[61]
ИЛ 1/2019
ди авторов этих статеек были те, кто, я-то знала, был перед
Мартином в неоплатном долгу. Одним из первых вылез Гек-
тор Бартлет. Нет-нет, Боже упаси, он не утверждал, он толь-
ко, видите ли, намекал, что сам оказался жертвой махинаций
Мартина Норка, но я-то знала, что это оголтелая ложь.
В печальные дни вступления в тот декабрь я стала сравни-
вать два издательства, куда меня занесла судьба. Прежде чем
уснуть в своем Саут-Кенсингтоне, я лежала, глядя во тьму, ка-
жется, час целый, и вспоминала шум, обреченную сутолоку
издательства Оллсуотера. Бухгалтершу Кэти, Айви, нашу ма-
шинистку, специалистку по телефонным звонкам, упаковщи-
ка Патрика и его жену Мейбл, обличительницу с вытаращен-
ными глазами. Весь этот кавардак в гибнущей, тонущей
фирме, и Мартина Норка в своем этом кресле, изнывающего
по общению. Дело шло из рук вон, но сами сотрудники — чем
они были хуже избранного общества у куда более мощных и
денежных Макинтоша и Тули? И тут — как никогда отчетли-
во — мне представилось, что штат у “Макинтоша и Тули” на-
рочно подбирают из чуть-чуть смешноватых, немного урод-
ских особей; и хоть все они были куда подготовленней, куда
образованней, вели более здоровую и вольготную жизнь, чем
замордованная, низкооплачиваемая команда Оллсутера, что-
то было в прежнем моем издательстве здоровее и чище. Там
были у всех, были, конечно, свои недостатки, но нанимали
сотрудников вопреки этим недостаткам, а не благодаря.
Раздумывая в таком духе, я как-то ночью вдруг включила
свет, вылезла из постели и посмотрелась в длинное зеркало
внутри платяного шкафа. Стою, громадная, могучая в своей
теплой просторной ночнушке, смотрю. Ну что со мною не
так? Почему меня у “Макинтоша и Тули” облюбовали? И вот
тут, впервые, в голове у меня забрезжило: да у меня ожире-
ние. Я так дико, так неприлично толста, что взять меня на ра-
боту можно только ради какого-то их выпендрежа. И меня
осенило, что каждый с претензиями к фирме, тем более разъ-
яренный автор, при виде меня сразу сникнет и сбавит тон. А
иначе — ну как бы это выглядело? Как на собственную мать за-
махнуться. Главное, неприлично. И я, стало быть, соответст-
вую стратегии Макинтоша и Тули.
С той самой ночи я твердо решила — что бы там ни было,
есть и пить вдвое меньше. Вдвое меньше, чем пью и ем сей-
час. И никого не посвящать в свой план. А если уж очень при-
вяжутся — объяснять, что я, спасибо, сыта. И продолжать в
том же духе, переполовинивать свои порции, а то и четвер-
тушку съедать, пока не достигну сносного размера и веса. И я
стала есть и пить вдвое меньше прямо с утра.
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[62]
ИЛ 1/2019
Это решение точь-в-точь отвечало моей печали в декабре
1954 года. Всего несколько дней спустя — я как раз уходила из
конторы — провизжал телефонный звонок от Мейбл со все-
гдашними обвинениями. Очевидно, тут Патрик вошел в ком-
нату, из которой она звонила, потому что он заорал, пере-
крывая ее крик:
— Не обращайте внимания, миссис Хокинз. Только, пожа-
луйста, не обижайтесь. С Мейбл что-то неладно.
Я подумала, что это он насчет головы, с этим-то у нее, ко-
нечно, неладно. Я и сказала:
— Ей надо к психиатру.
— Я завтра ложусь в больницу, — Мейбл понизила голос. —
И, миссис Хокинз, вы были так добры к Патрику. Я только хо-
чу, чтобы вы не спали с ним на досуге.
На другой день ее, бедную, оперировали, но ничто не мог-
ло ее спасти — а такая была молодая — от галопирующего раз-
вития злокачественной опухоли, и за неделю она умерла. Я
дважды ее навещала в больнице. Она узнавала меня, хоть была
затуманена и оглушена наркотиками. Я и на кремации была в
Голдере- Грин и, глядя на уплывающий гроб, каялась, что пло-
хо о ней думала, что обращалась с ней, как с несносной бабой,
какой она и была. Ах, Мейбл, вернись; вернись, Мейбл, и сно-
ва мучай меня. Патрик все время рыдал. Сказал мне: ”Я знал,
что у нее с головой плохо. Но здоровье-то всегда хорошее бы-
ло. И как все быстро, как все быстро пошло, миссис Хокинз“. 7
7
К великой моей радости, оказалось, что мое черное кружев-
ное, мое парадное платье надо убавить на пять сантиметров
с каждого бока, когда в январе 1955 года я его примерила, с
тем, чтоб надеть на изысканный званый ужин, а до чего изы-
сканный, я убедилась только по ходу пьесы. Ей-богу, пока не
попала туда, я понятия не имела, что это мой первый лондон-
ский светский ужин. Сто раз ужинала в гостях — у друзей, в
ресторанах. Но таких церемоний в жизни не видывала.
На письменном столе меня с утра поджидала карточка —
’’Мистер Джон и леди Филиппа Тули просят миссис Хокинз
благосклонно принять../4 И внизу, в уголке, слова ’’черный
галстук44, а это меня обязывало, я знала, явиться в вечернем
платье, правда, больше ничего я не знала. Милли, которая с
интересом вертела карточку, я объяснила, что черный гал-
стук — должны надевать мужчины. Я ответила, что миссис
Хокинз с благодарностью принимает любезное приглашение
мистера Джона и леди Филиппы... И вот уже я стояла у Ван-
[63]
ИЛ 1/2019
ды в комнате, и мое черное кружевное платье закалывалось,
убавлялось, и углублялся вырез, с тем, чтобы сократить пла-
тье до нынешнего моего размера и, как выражалась Ванда,
освежить, чтобы помодней.
Вандина комната по-прежнему напоминала мастерскую
былых времен. Кипы тряпок в ожидании переделки, среди
них еще одно мое платье. Она частенько переделывала мои
тряпки, но убавлять — убавлять ей пришлось впервые.
— Ревматизм у меня, ужас, — говорила Ванда, ползая на ко-
ленках, то и дело вынимая изо рта булавки и закалывая на
мне платье. — Ничего не успеваю.
Тут я объявила, что черное кружевное платье требуется
мне срочно.
Шевелиться больно, мочи нет. Курс лечения надо прой-
ти — так она мне сказала.
— И что за лечение?
Мой вопрос Ванда пропустила мимо ушей, да и что я в са-
мом деле к ней пристала как банный лист.
Всё, что сказала Ванда:
— Тут время требуется... и вера нужна.
Но я не смогла удержаться, я дала ей совет.
— Ревматизм, Ванда, — я стала ее просвещать, — принима-
ет различные формы. Надеюсь, доктор у вас хороший. Но по-
верьте, какое бы вы ни принимали лечение, очень полезно,
вот мой вам совет, съедать по банану в день.
У меня у самой были приступы ревматизма два года назад
и, по совету одной негритянки из Штатов, которую я встре-
тила в автобусе, я стала лечиться бананами, и с тех пор боль
как рукой сняло. Все это я поведала Ванде, пока та чирикала
ножницами вокруг моей шеи. (Тот факт, что последние пол-
тора месяца съедаю в день половину банана, я опустила.) Но
Ванда только нахмурилась и поднялась, проскрипев. Я заме-
тила, что голова у нее дернулась в сторону чего-то такого на
полу, под окном. А Ванда ведь по-прежнему мучилась; куда по-
девались ее былая уверенность, безмятежность. Она повора-
чивала меня, продолжая втыкать булавки, и вдруг я вижу — на
полу, под окном черный, крытый кожей ящичек, как две кап-
ли воды похожий на радионику мистера Тули. Но как же так,
думаю, но как же Ванда?., ревностная католичка?.. И этот
бокс, который, конечно, ни к какому шитью, ни к каким при-
меркам отношения не имеет?
Тут Ванда спрашивает:
— И с чего вы так исхудали, миссис Хокинз?
— Природа себя поправляет, — говорю. — Но всему свое
время.
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[64]
ИЛ 1/2019
А сама бездумно пялюсь на этот черный ящичек под окном,
и булавки трясутся в руках у Ванды. Совсем это не в ее духе.
На случай, если Вандин ящичек в самом деле радионика,
спрашиваю:
— Это вы с боксом работаете?
— С каким-таким боксом? — В глазах у Ванды — ужас. А я
стою и думаю: вдруг она сейчас взвоет по-своему.
— Я имею в виду ящик, который называют радионикой. И
говорят, что с его помощью лечат людей, а возможно кое-что
еще делают.
— Кое-что еще?
— Ну да, мало ли... Но я в это не верю.
— Ничего я не знаю про никакой бокс. А вы вроде все ху-
даете, миссис Хокинз?
— Ну да, — говорю. — И надеюсь еще скинуть вес. — А сама
изнываю от голода, представляя себе череду месяцев, когда
буду томиться на куцей диете.
Но тайны своей я Ванде не выдала, да и она кое о чем
умолчала.
Я бросаю на бокс презрительный, демонстративно при-
стальный взгляд, в надежде, что Ванда его заметит. Мне ка-
жется, что Ванда теперь уже боится меня и жалеет, что нача-
ла со мной откровенничать.
— Тут еще примерочка требуется, миссис Хокинз. Обе-
щаю, выйдет чудесно. Только еще примерочка, завтра вече-
ром. Не хворайте.
И что она хотела этим сказать: не хворайте?
В то время я нервничала ни с того ни с сего. И кто же мне по-
звонил, когда я прихорашивалась ради ужина у супругов Ту-
ли, как не папочка Изобел?
— Добрый вечер, миссис Хокинз. Это Хью Ледерер.
— Я слушаю, мистер Ледерер.
— Вам сейчас, кажется, не до меня.
— Да, в общем-то. Я иду на ужин.
— Завидую этому счастливчику. Я видел вас в воскресенье
в церкви, но вы меня не заметили.
— Да, не заметила.
— Тогда вы тоже спешили. И вы, уж извините меня, выгля-
дели прелестно.
И в самом деле потеря четырех килограмм выгодно на
мне отразилась. Мне приятно было услышать от Хью Ледере-
ра такие слова, но я понимала, из-за чего он хлопочет: из-за
своей Изобел.
— Я правда очень спешу, мистер Ледерер. Я еще не одета и...
[65]
ИЛ 1/2019
— Миссис Хокинз, вы не могли бы завтра со мной поужи-
нать?
— К сожалению, нет.
— Тогда в пятницу?
— Это по поводу Изобел?
— Ну, — он сказал, — в том числе.
— Я действительно не могу вам помочь, мистер Ледерер. Я
нашла ей работу в химической экспортной фирме, она отказа-
лась. В издательствах очень мало вакансий. Я уже вам говорила.
— Это личное. У Изобел неприятности.
И тут я говорю:
— Почему вы не предоставите ей самой расхлебывать
свои личные неприятности?
— Ох, миссис Хокинз.
— А теперь мне пора.
— Но, Изобел в сторону, может, мы с вами встретились
бы, поговорили? И я хотел бы, чтобы вы меня называли Хью.
— Я вам перезвоню. Какой телефон у вас, мистер Ледерер?
Он продиктовал мне номер своего телефона, я его повто-
рила с оттяжкой, как будто записываю, а сама и не думала.
* * *
Дом супругов Тули на Лорд-Норд-стрит был одним из того ря-
да домов, который так тесно прильнул к Парламенту, что еди-
ный старинный колокол служил и для обитателей соседних до-
мов. Правда, был этот дом уже и меньше, чем викторианское
обиталище Милли. Дверь мне открыл лакей в такой темной и
скучной ливрее, как будто хозяев давно уже унесло валом вре-
мени. Интерьер однако меня пленил. Я ожидала чего-то круп-
ней, массивней, вызывающего чего-то, и — ничего подобного.
Но ротозейничать дальше мне не пришлось, прибывали но-
вые гости, и, едва я сняла пальто, меня понесло людской вол-
ной наверх, где уже вовсю шелестел светский разговор. Джон
Тули перехватил меня на пороге гостиной, представил жене,
леди Филиппе, другим гостям, и сунул мне в руку сухой херес,
о котором я попросила.
Двоих из присутствующих я знала по фамилии и по газет-
ным снимкам. Сэр Артур Кэри, магнат, держался несколько
особняком, зато речь его оживленной супруги немолчно жур-
чала в кругу поклонников.
— Миссис Хокинз была редактором у Оллсуотера, — ска-
зал Джон Тули, подталкивая ко мне сэра Артура Кэри. — А те-
перь, к величайшему нашему удовольствию, она с нами.
— Издательство Оллсуотера, — сэр Артур расхохотался, — да
уж, Мартин Йорк мне дал прикурить. — Он хохотал, хохотал, он
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[бб]
ИЛ 1/2019
прямо зашелся хохотом, и тут я усомнилась, что Мартин Йорк
так уж серьезно дал ему прикурить, а если дело было пустое,
стоило ли из-за него на семь лет упекать человека в тюрьму.
Нас было четырнадцать в столовой с пунцовыми стенами
и терракотовым потолком. По стенам цвели в своих рамах пи-
санные маслом цветы, вполне ничего себе, но как-то они не
грели, и среди цветов висел ранневикторианский господин,
ничуть не похожий ни на Джона Тули, ни на леди Филиппу, хо-
тя был предъявлен, по-видимому, в качестве предка. Леди Фи-
липпа была в черном кружевном платье, чуточку старомод-
ном — ну, точь-в-точь как мое. И я расслабилась, я убедилась,
что одета вполне на уровне, а в летучем, остром взгляде леди
Филиппы я заприметила искорку веселого удивления: ах-ах,
еще одна дама в комнате одета совсем, как я.
Я сидела между их родственником по имени Обри, рабо-
тающим на Сотбис, и краснолицым бригадным генералом в от-
ставке. Свечи мигали, как свечам и положено, сияло серебро,
лилась беседа. Мне удалось растормошить Обри с помощью
’’Счастливчика Джима“\ который только что опубликовали,
но, когда я взялась за генерала, тот показался мне сначала та-
ким крепким орешком, что и не раскусить. Он, и это при его-то
багровом лице, неприличнейшим образом выкатил на меня ма-
ленькие слезящиеся глазки. Но у него, по-видимому, была про-
сто странная манера такая, или тут замешался медицинский ди-
агноз, так как, не переставая пялиться, он мигом подхватил
разговор, как только я заметила, что у него, наверно, была ин-
тересная жизнь.
— Хоть книгу пиши, — он сказал.
— Так за чем же дело стало?
— Сосредоточиться не могу.
— Для того чтобы сосредоточиться, — я стала его по-
учать, — нужна кошка в доме. У вас есть кошка?
— Кошка? Нет. Не до кошек. Два пса. Сверхдостаточно.
И тут я дала генералу, по-моему, бесценный совет: если
вам нужно как следует сосредоточиться для какого-то дела,
для писания мемуаров особенно, вам необходимо завести
кошку. Наедине с вами у вас в кабинете, я ему растолковыва-
ла, кошка, как пить дать, вспрыгнет на ваш письменный стол
и мирно свернется под вашей настольной лампой. Свет та-
кой лампы, поучала я генерала, кошки просто обожают. Вот
и ваша кошка угомонится, устроится в безмятежной позе, а
1. ’’Счастливчик Джим“ (1954) — нашумевший роман Кингсли Эмиса (1922—
1995).
[67]
ИЛ 1/2019
кошачья безмятежность буквально уму непостижима. И спо-
койствие кошки потихонечку, полегонечку перейдет к вам,
всякое беспокойство у вас пройдет, нервы улягутся, и к вам
вернется утраченное самообладание. И не надо вам все вре-
мя следить за кошкой, зачем? Она при вас — и ничего больше
не надо. Кошка оказывает огромное влияние на вашу способ-
ность сосредоточиться, загадочное, таинственное влияние.
Генерал с глубоким интересом слушал меня, не переставая
жевать и переводя свои выкаченные глаза с меня на тарелку
и обратно. Наконец он сказал:
— Ладно. Уговорили. Срочно завожу кошку. (Три года спустя,
замечу в скобках, генерал прислал мне экземпляр своих воен-
ных воспоминаний, изданных у “Макинтоша и Тули”. На облож-
ке фотография: он сам за письменным столом, а вальяжный, за-
гадочный кот-соавтор сидит под настольной лампой. И
дарственная надпись: ’’Миссис Хокинз, без доброго совета кото-
рой эти мемуары никогда не были бы написаны, и спасибо за
знакомство с сэром Кисом Мурмуром“. Сама книга была замеча-
тельно скучная. Но я же ему только сказала, что кошка поможет
ему сосредоточиться, я же не утверждала, что кошка напишет за
него книгу.
Занимая соседей по столу, слыша говор прочих гостей и звя-
канье вилок, я украдкой запускала взгляд в чужие тарелки. Ну и
еды же там навалено в сравнении с моей половинкой! Обсужда-
лись многие, отчасти мне не известные лица: Билли Грэм, сена-
тор Маккарти, полковник Насер1, ну и опять-таки ’’Счастлив-
чик Джим“, бокс и ”они“, то они, — в смысле правительство, то
они — американцы, они — ирландцы и еще всяческие они; ос-
тавлявшие для ”нас“ очень мало места; поминался и Мартин
Иорк, безутешное горе отца. Молодая женщина второй раз се-
бе подбавила вкуснейшего произведения из фруктов со взбиты-
ми сливками. И улыбнулась мне через стол:
— Ем за двоих. Беременная.
Леди Филиппа улыбнулась и поспешила спросить:
— Когда вы предполагаете кончить свои жития?
Загадочный вопрос спокойно улегся в рамки здравого смыс-
ла, когда оказалось, что речь идет о житиях двух святых, о ко-
торых пишет моя визави; еще я уловила, хоть от моего внима-
ния, разделяемого между соседями справа и слева, маловато
оставалось, что в свои двадцать восемь лет (моя ровесница) она
1. Билли Грэм (1918—2012) — пастор баптисткой церкви, знаменитый
проповедник. Джозеф Маккарти (1908—1967) — американский политик,
сенатор-республиканец крайне правого толка. Гамаль Абдель Насер (1918—
1970) — государственный и политический деятель, второй президент Египта.
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[68]
ИЛ 1/2019
уже родила пятерых. Я заключила, что она католичка, во-пер-
вых, и прикинула, во-вторых, что вместе с добавками она съела
вчетверо больше меня. Не будь я занята беседой с генералом и
молодым человеком из Сотбис, я бы ей объяснила, что есть за
двоих при беременности отнюдь не желательно; ладно, подума-
ла, потом объясню; но так уж случилось, что после ужина мне
было не до того, слишком я озадачилась, слишком терялась в
догадках, слишком я расстроилась по другому поводу.
Хоть на столь великосветских, ужинах никогда не бывала, я
чувствовала, что я на уровне, в случае чего не ударю лицом в
грязь. Никогда не задумываясь насчет того, к какому принадле-
жу классу, я предполагала, что это класс самый обыкновенный,
самый что ни на есть средний класс, нечто вроде первой груп-
пы крови. Я не догадывалась о том, что обычаи высшего обще-
ства уж до такой степени отличаются от наших обычаев. Я,
конечно, читала в старинных романах, какие номера откалы-
вают аристократки, вроде того, что ’’леди удалились, покинув
джентльменов за столом с их портвейном“, но с реальной жиз-
нью их никак не сопрягала. Только диву давалась, как иностран-
ка. Но, должна сказать, работая у “Макинтоша и Тули”, поднаб-
ралась-таки кое-каких сведений об аристократическом образе
жизни. И убедилась в результате, что куда лучше принадлежать
к среднему классу. Высший класс не выживет, распадется без на-
шего среднего класса, а мы преспокойно обойдемся без них.
Ужин сам по себе подходил к концу, но еще журчала беседа.
И вот все притихли, какой-то прошел шепоток. Леди Филиппа
смотрит на меня со значением, а я ни малейшего понятия не
имею, к чему она клонит. Потом, решив, что она о чем-то хочет
меня спросить, отвечаю ей озадаченным взглядом. И вдруг ле-
ди Филиппа вскакивает, как будто при ней сказали что-то не то,
задели ее за живое. Ну, думаю, сейчас сцену закатит. Но осталь-
ные дамы меж тем тоже встают. А я сижу себе и никак не возь-
му в толк, чем таким мужчины нам насолили и за что это дамы
их вдруг бросают, лебединно-надменно плывя из столовой. Я
бы лично им посоветовала взять себя в руки. Мужчины, пошар-
кав, тоже встали, поглядывая на меня с любопытством, будто
поверить не могут, что почему-то я ими не оскорблена. Но, как
ни была обидчива в тот трудный, голодный период моей жиз-
ни, я не заметила ничего такого, к чему можно бы прицепить-
ся. Я лично не понимала, зачем мне кому-то хамить только из
солидарности с этими сверхчувствительными особами, очень
возможно, ломаками. Леди Филиппа бормотнула, проходя ми-
мо: ”Вы идете?“ Но по моему твердому убеждению, мужчины
ничем не заслужили такого обращения со стороны дам. Я —
миссис Хокинз. Я продолжала сидеть.
[69]
ИЛ 1/2019
8
Хоть моя светская гибкость оставляла желать лучшего, но,
оглядываясь назад, смело скажу, что здравого смысла мне
было не занимать. И после того званого ужина я замечала,
кажется, что супруги Тули вдруг прониклись ко мне даже
большим доверием, а не охладели, как следовало ожидать.
Они как будто произвели меня в надежный ранг — няньки?
стряпухи? — которая никогда не подведет нанимателей. Од-
нако дни мои у “Макинтоша и Тули” были уже сочтены; и до
такой степени сочтены, что мне оставалось работать у них
только два месяца. И эти два месяца, кстати, я прекрасно ис-
пользовала.
Львиная доля работы редактора состоит в том, чтобы от-
клонять. Чуть ли не девять десятых работы. Тогда, по крайней
мере, отклонять приходилось не только рукописи, но идеи,
ежедневно протаскиваемые ко мне в кабинет печальными да-
мами и господами, которые с важностью судей перебрасыва-
лись такими увечными антитезами, как оптимист/пессимист,
фашист/коммунист, экстраверт/ интроверт, и в эту, извини-
те меня, дичь они норовят облечь искусство, литературу и
жизнь, чтоб затем всю веселость и остроту, все радости убла-
женного любопытства оттуда выдавить с потрохами.
Но вот объявилась Эмма Лой. Она дала согласие свой сле-
дующий роман отдать “Макинтошу и Тули”, которые, в предвку-
шении такой чести, устроили прием с коктейлями в парадном
зале издательства. Эмма объявилась со своим эгоцентризмом,
капризами, со своим обаянием и волшебством. Когда речь идет
о писательнице такого масштаба, как-то глупо говорить, что из
нее бы получилась дивная актриса, но на такую мысль наводи-
ло явление Эммы.
Она решила забыть, как наябедничала на меня Мартину
Норку и, соответственно, предположила, что и я решила об
этом забыть.
И вот мой совет всякому, кто встретил на жизненном пути
кого-то с таким обаянием, умом и талантом, как Эмма, и вдруг
с этим человеком поссорился: хватайтесь за любую соломин-
ку, но миритесь, миритесь. У жизни в запасе весьма ограни-
ченное число таких особей.
Ну вот и я, конечно, мгновенно растаяла, когда Эмма Лой,
завидев меня в этом самом зале, крикнула:
— Ах, миссис Хокинз, миссис Хокинз, если бы вы знали,
как я рада вас видеть. Я ни души тут не знаю. Надеюсь, вы
присмотрите за моими книжками.
— Ваши книжки в моем покровительстве не нуждаются, —
я сказала.
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[70]
ИЛ 1/2019
И чистую правду сказала. Можно по-разному относиться к
самой Эмме Лой, но никто никогда не станет отрицать, что
писатель она прекрасный. Джон Тули дал мне прочесть ма-
шинопись ее нового романа. После бредятины, какую прихо-
дилось расхлебывать, текст Эммы был как веянье бриза, чис-
тое удовольствие — это стройное, звонкое течение книги, как
музыки, эта лишь ей одной присущая манера: хищно выню-
хав факты, их множить на вымысел.
Я изливала на Эмму мои восторги, пробавляясь единствен-
ным стаканчиком хереса, — она-то потягивала второй. Она сия-
ла, она лучилась. Я рада была, что ссора с Эммой кончена и за-
быта. Могу ли я на нее положиться, нет ли — ах, ну какая
разница; в общем-то, Эмма, я думаю, не верила ни в дружбу, ни
в верность вне положенных рамок и, кто знает, возможно, бы-
ла права; высокие идеалы редко уживаются с сосредоточенно-
стью на других, не исключено, более важных целях. Конечно,
защита репутации Гектора Бартлета — цель не ахти какая, и Эм-
ма знала, конечно, что он Pisseur de copie, как я его прозвала.
Но он был ее протеже; я воображала, что их связывает секс; и
только много-много позже она мне сказала, походя, ненаро-
ком, какая ей от него была польза. Он для нее выкапывал и ей
приносил, оказывается, нужные книги... Польза-польза, всего-
навсего польза. Версия вполне в духе Эммы: раз, и отряхнуться
от собственных помрачений. Думаю, слишком поглощенная
своей литературной судьбой, она не спешила чувствовать, завя-
зывать новые связи, ей некогда было влюбляться. Она патоло-
гически зависела от Гектора Бартлета, хоть и знала, что он без-
дарь и дрянь. Годы спустя он из кожи вон лез, стараясь ей
погаже напакостить.
Но сейчас, куда денешься, Гектор Бартлет оказался на
этом приеме, и, завидя его в толпе, я лишний раз подиви-
лась, как Эмма может терпеть, чтоб этот Pisseur дышал ей в
затылок. Думаю, эта мысль посетила не одну меня. Он обра-
зовал как бы прореху в толпе, потому что все, с кем он норо-
вил пообщаться, как можно вежливей его сторонились; заме-
тив это, Эмма поспешила к нему на выручку, и — стянулась
прореха. Те, с кем Гектор Бартлет не рвался беседовать, так-
тично толклись по кромке; публика, вроде меня, редакторы,
сотрудники других издательств, литературные агенты, не
просиявшие авторы.
Джон Тули любезно, по кругу, обходил гостей, там и сям
объясняя, что Марс перешел в знак Рыб (или это не Марс, а
Венера, или это вовсе Меркурий вошел в Скорпиона?),
вследствие чего многие политические вопросы вот-вот раз-
решатся наилучшим образом. Волною праздника Эмму ско-
[71]
ИЛ 1/2019
ро опять прибило ко мне. Помню, она ввязалась в спор с
Джоном Тули по поводу его лунных блужданий. Так типично
для Эммы Лой, так в ней подкупает, что она пренебрегает
всеми условностями подобных сборищ. Ее хлебом не корми,
только дай поговорить на серьезные темы. Что именно она
говорила Джону Тули, что именно ей говорил он — тает в ту-
манах памяти; только одно мне четко запомнилось: Джон Ту-
ли ей объявил, что она скептик. ”Да вы, поди, и в Бога не ве-
рите?“
— Когда верю, когда нет, — ответила Эмма Лой. — Я одно
знаю, и это, по-моему, очевидно: Бог верит в меня.
В этом была вся Эмма Лой, и поныне, без сомненья, остает-
ся. В ту минуту, стоя рядом с Джоном Тули, я дала ей совет: будь
я на вашем месте, сегодня веря, а завтра — нет, я бы наслажда-
лась в те дни, когда верю, и каялась в те дни, когда — нет.
— Миссис Хокинз, — отвечала знаменитая дама, — если по-
следую вашему совету, получится ли из меня редактор?
— Не обещаю, — сказала я.
— Что же, я ценю ваш совет. Только мне не в чем каяться.
Тут Джон Тули что-то заметил в том смысле, что занятия
радионикой ставят нас по ту сторону добра и зла.
Сэр Алек Тули был почти невидимкой. Как он являлся на
службу, как уходил — оставалось тайной; может, существовал
черный ход исключительно для него.
Как-то в конце февраля он позвонил по внутренней связи
и томно попросил зайти к нему в кабинет, когда мне будет
удобно. Я отправилась тотчас и пожала вялую руку, которую
он тотчас же после моего прикосновения рассеянно уронил.
— Миссис Хокинз, мы знаем, что вы исключительно на-
дежная женщина, а потому, после долгих раздумий, решили
доверить именно вам один критический труд, который мы
собираемся издать, но который нуждается в таком прилежа-
нии, таком кропотливом внимании и тщательной обработ-
ке, на какие, по нашему мнению, только вы одна способны.
Мое внимание споткнулось о фразу ’’исключительно на-
дежная женщина^ — да ведь точно то же мистер Туинни, мас-
тер на все руки, сказал обо мне Милли в моем присутствии.
’’Миссис Хокинз — исключительно надежная женщина^. То
же самое, слово в слово! Но тогда это было выражение креп-
кой, здоровой дружбы и произносилось громко, даже с надса-
дой, с целью перекричать немолчное журчание радио.
В устах сэра Алека слова похвалы звучали так, будто какая-то
птица попала в беду и рыдала далеко-далеко за меркнущим озе-
ром. Мне стало тошно, это так же отвратительно, как, скажем,
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[72]
ИЛ 1/2019
кофе без кофеина или coitus interruprus1, и, конечно, я в этот мо-
мент — ну ничуть не хотела быть исключительно надежной жен-
щиной.
— Рукопись, — он говорит, — требуется причесать.
— То есть переписать?
— В том числе. Но еще там нужно выверить факты и про-
чее. Грамматика, синтаксис, все такое. Даты.
И тут меня осенило: речь идет о книге Гектора Бартлета,
Эмма всучила ее издательству под шумок, в качестве одного
из своих условий.
— Книга, — продолжает сэр Алек, — называется ’’Вечный
зов“, исследование романтически-гуманистического направ-
ления. Глубокая вещь. Сравнительный анализ ’’Пути палом-
ника^ ’’Вильгельма Мейстера“ и “ПерТюнта”, или, по край-
ней мере, попытка такого анализа. Я в подобных материях —
пас.
— Я тем более, — говорю. — Это выше моего понимания. А
кто автор?
— Некто Гектор Бартлет. Нам его с самой лучшей стороны
рекомендовала наша мисс Лой.
Тут я говорю:
— С этим типом лучше не связываться. Он Pisseur de copie.
У него в голове опилки. Он для начала переврет все факты, а
потом их нанижет таким манером, чтобы подтвердить свою
наскоро состряпанную теорийку.
— Да-да. Но как вы его назвали, простите? По-французки
что-то?
Я, однако, решила не подвергать спокойствие и здоровье
сэра Алека столь суровому испытанию. Я ничего не стала ему
объяснять. Я поутихла. Обещала, что загляну в эту рукопись.
И даже сослалась на святого Фому Аквинского, который в
конце концов рекомендует основывать свои сужденья на
том, что сказано, а не на том, кто это сказал.
— Так что — Бог с ним, с автором. Гляну, что за книга.
— Мы обязаны издать эту книгу. Небольшим тиражом, ес-
тественно. Это повлечет значительное...
Я взяла эту книгу. Взяла у сэра Алека, так мечтавшего по-
скорей сбыть ее с рук; мои же руки при этом мне хотелось
срочно защитить резиновыми перчатками.
Неделю целую я убила на это творенье; оно дико действо-
вала мне на нервы. Я взяла его домой, в надежде сосредото-
читься на уму непостижимых страницах.
1. Прерванное соитие (лат.).
[73]
ИЛ 1/2019
— Может, это мне не по зубам, — плакалась я Милли.
— Еще чего! Если уж вам не под силу ее одолеть, миссис
Хокинз, — постановила Милли, — видно, это нехристианская
книга. (Под ’’христианским44 Милли имела в виду ’’человече-
ское44. Она утверждала, например, что ее кот на нее смотрит
”ну прямо христианскими глазами44.)
А я же вдобавок от голода мучилась, от своей диеты. Чем-то
такое книга этого Гектора кошмарно меня достала, и я не могла
объяснить, где тут собака зарыта. В конце концов, мало ли я
расправлялась с другими отвратными рукописями, почему же и
эту не исчиркать с тем же олимпийским спокойствием? Но в
злосчастном ’’Вечном зове44 таилась угроза. Сама Эмма Лой по-
желала, чтобы его причесали и припудрили для публикации. И
ведь знает, что я не дура. Но пытаться отредактировать эту кни-
гу — все равно что отправиться на расчистку джунглей, взяв с
собой пылесос.
Я понесла рукопись к Уильяму Тодду, нашему студенту-ме-
дику; он был всегда мил со мной, а в последнее время — так да-
же очень. Он же интелектуал, не то, что я, он привык иметь
дело с идеями, с их анализом. Но Уильям принес мне книгу
обратно, одолев две главы, первую и последнюю.
— Хрень собачья, — был его диагноз, — полная липа. На ка-
ждой странице — Ницше, Аристотель, Гёте, Ибсен, Фрейд,
Юнг, Хаксли, Кьеркегор, а такую пургу несет. Нет, сейчас же
вернуть, вернуть немедленно.
За что мы и выпили.
Весь остаток недели я в уме репетировала спич, который
произнесу, отказываясь от этой работы, а эффект проверяла
на Милли.
— Я скажу так: несмотря на то, что Эмма Лой поручилась
за это произведение, сама я чувствую...
— Лучше бы не припутывать эту женщину, — перебивает
Милли. — Ведь она опасная, сами знаете.
Неделя еще не кончилась, а Джон Тули заявился ко мне в
кабинет с торжественным выражением на лице. Я подумала
было, что он хочет обсудить работу Pisseur’a.
— Как дела, миссис Хокинз?
— Это выше моего понимания, — говорю. — Я просто не
могу с этим справиться.
— Да уж, четыре дня льет и льет. Совершенно с вами согла-
сен, — он мне отвечает. — Но оставим погоду в покое, миссис
Хокинз, я хочу кое-что с вами обсудить. Да. Дивные дела, меж-
ду прочим.
— Дивного мало, — я говорю, распаляясь, и мне не терпит-
ся перейти к моему спичу.
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[74]
ИЛ 1/2019
— Парад идей, — он говорит, усаживаясь в кресло, в кото-
ром сидят обычно мои молодые авторы.
Он пришел, оказывается, с тем, чтобы предложить мне
вдобавок работу второго редактора в новом ежеквартальни-
ке под названьем ”Фантом“, который он собирается осно-
вать. Публиковаться там будут эссе, стихи и рассказы о сверх-
чувственном и сверхъестественном.
В те годы все вдруг ударились в сверхъестественное, мо-
жет быть, под влиянием непостижимых событий, омрачив-
ших прошедшее десятилетие.
— Да, — говорю, — это, правда, дивно.
Еще более дивно было то, что он посулил мне повышение
жалованья.
Перед уходом он вдруг сказал:
— Вы хорошо себя чувствуете, миссис Хокинз?
— Прекрасно, спасибо, мистер Тули. А вы?
— О, я-то хорошо. Просто вы как-то изменились, если по-
зволите чисто личное наблюдение.
— A-а, это я худею.
— О Господи. И станете тощая?
— Нет, надеюсь, просто нормальная.
— Боже ты мой. Может, вам стоило бы испробовать бокс.
Это было в четверг, а в пятницу утром я отправила руко-
пись Гектора Бартлета к сэру Алеку в сопровождении запис-
ки, в которой тщательно взвесила каждое слово: ’’Считаю,
что этот текст исправлению не подлежит44.
Я просматривала кое-какие заметки относительно ’’Фан-
тома44, которые мне прислал Джон Тули, но тут загудела внут-
ренняя связь. Пробили часы. Полдень.
И послан был Ангел от Бога...
— Да, я слушаю.
Это был сэр Алек.
Радуйся, Благодатная...
— Миссис Хокинз, если вы сможете выкроить время сего-
дня в половине третьего и заглянуть ко мне в кабинет, я вам
буду весьма признателен.
И Слово стало плотью...
— Да, конечно, сэр Алек.
Я сбегала в паб по соседству, слопала половину восхититель-
ного бутерброда с ветчиной, заглотнула полчашечки водянисто-
го кофе и полрюмки портвейна. Этот паб облюбовали журнали-
сты, сотрудники “Макинтоша и Тули”, газетчики вблизи
Ковент-Гардена. Я-то еще успела, нашла место за столиком, а
тем, кто чуть запоздал, пришлось стоять. Скоро паб наполнился
шумом и пивным, сигаретным, человечьим духом. Дверь распа-
[75]
ИЛ 1/2019
хивалась, хлопала, народ валил и валил. Один господин привел
на поводке спаниеля. Спущенный с поводка, спаниель стал про-
хаживаться у всех под ногами в надежде беззаконно поживить-
ся у добрых людей где кусочком бутерброда, где недоеденным
пирожком. Я следила за песиком с тем, чтобы его одарить остав-
шейся половиной моего бутерброда, если он подойдет ко мне.
Но он проследовал к бару и стал обнюхивать сосиску, которая
болталась в левой руке одного господина, в правой державшего
кружку пива. Песик очень мило угостился, оттяпав кусок от ис-
кусительно свисавшей сосиски. Господин повернулся, обругал
пса. И оказалось, что это Гектор Бартлет. В ту же секунду он щед-
ро черпнул мазок горчицы из баночки на стойке, плюхнул на ос-
таток сосиски и поднес алчущему псу.
— Ох, не надо! — охнули все, кто это видел, я в том числе.
Опоздал и хозяин спаниеля, он успел только засвидетельство-
вать грязное дело, а бедный пес уже бежал к нему, жалуясь, ску-
ля и отчаянно тряся головой. Я выпросила у бармена воды в глу-
бокой чистой стеклянной пепельнице. К счастью, спаниеля
почти тотчас вырвало на пол, его уже обступили, уже суетились,
затирали его грех, шлепая тряпками, рассыпая опилки. Хозяин
спаниеля, молоденький, тощий, подошел к матерому Гектору
Бартлету и сказал:
— Очень даже гадко это с вашей стороны, вот что я вам скажу.
По-моему, чересчур деликатно.
Но Pisseur de copies, поедая уже новую сосиску, в ответ
только кинул небрежно:
— Он спер у меня одну половину, почему ж не угостить его
и другой.
Молодой человек отвернулся брезгливо, пристегнул пово-
док к ошейнику своего пса и вышел.
Все как будто вздохнули с облегчением: опасались драки.
Гектор, уткнув свои подбородки в ворот дубленки, воро-
чая детским ртом, поедал сосиску, притулившись к стойке
спиной к бармену и обозревал толпу. Часто в обеденное вре-
мя или точнехонько к концу рабочего дня в пабах по соседст-
ву видели, как он жадно ловит взгляды какого-нибудь издате-
ля или журналиста, который, не исключено, мог ему
пригодиться. Он поймал мой взгляд.
— A-а, миссис Хокинз, очень приятно! — вскричал он, все
еще стоя спиной к бармену и только чуть-чуть повернув к не-
му голову с тем, чтобы через плечо заказать еще одно пиво. —
Миссис Хокинз, как я понимаю, вы мой новый редактор.
Я не ответила. Встала и ушла. Но по дороге в контору до
меня вдруг дошло, что мне смертельно надоело издательское
поприще. Потом дошло, что это несправедливо, террито-
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[76]
ИЛ 1/2019
рию паба едва ли можно назвать издательским поприщем, да
и Гектор Бартлет на издателя как-то не тянет. Но в душе оста-
вался противный осадок, и, входя в кабинет сэра Алека Тули
ровно в полтретьего дня, я чувствовала, как дико устала от ав-
торов, агентов, книг, наборщиков, переплетчиков, критиков
и редакторов. Сэр Алек еще не вернулся после обеда. И я рух-
нула на стул со своими невеселыми думами. Нет, ей-богу, мне
все тут осточертело, и так хотелось забрести наобум, как бы-
вало, в какую-нибудь книжную лавку, выбрать какую-нибудь
книжицу и листать, не задумываясь о том, сколько издатель-
ского пота пролито ради нее. Я не только устала, я осталась
голодной после своего бутерброда, но этим как раз я горди-
лась. Сэр Алек явился в пять минут четвертого, весь сияя и
лучась, пропуская перед собой Эмму Лой. Никогда я его не
видела таким восторженно-вдохновенным.
— Мы задержали вас, миссис Хокинз. И надолго мы вас за-
держали?
Он суетился, не зная, куда определить Эммин плащ, куда
усадить Эмму. Очевидно, они отобедали в каком-то роскошном
месте, вроде ”Плюща“, ’’Правил игрьГ или ”Ритца“, и растаяли
от тех вин и изысканных яств, какие рисовало мое голодное
воображение. Одно из последствий диеты — пуританский
ужас, овладевающий ее жертвой при мысли о том, что едят и
пьют другие и, главное, — сколько Три обильных блюда —
терзалась я, приветствуя Эмму милой улыбкой, — белое Рейн-
ское, копченый лосось, потом отбивные из ягненка, и к ним
чуточка овощей, спаржи, скажем, ну, я не знаю, может, чего-то
такого АашЬёе1, а потом...
Но тут моя фантазия иссякла, тем более, я отвлеклась от
этой парочки с их обедом, потому что в кабинет вошла Энн
Клу, неизбывный ходячий упрек нашей национальной совес-
ти, ибо ее маньяка-папашу повесили, а она все равно была так
мила и так мудро правила нашим издательством. Следом по-
спешал Колин Шу, выкрикивая на ходу:
— Дивно выглядишь, Эммочка, — обращаясь к Имени, оде-
тому во все серое от дорогого портного, погруженному в
кресло и в послеобеденную истому.
— Мы опоздали? — встревожился Колин.
Так это же совещание, ясно как день, причем назначенное
на три часа.
Я уж подумала было (у страха глаза велики), что меня при-
гласили на полтретьего и заставили ждать нарочно, чтоб по-
1. С пламенем (франц.).
[77]
ИЛ 1/2019
ставить на место; но, скорей всего, меня просто забыли пре-
дупредить, что передвинули время. За что бы там Колина Шу
ни выперли из медицины, но только уж неумение подойти к
пациенту явно было тут ни при чем. Он хлопотал возле Эм-
мы, он с гордостью и не кривя душой воспевал ее новый ро-
ман, в эту минуту, видимо, искренне запамятовав, что лучший
автор — это покойный автор. Сэр Алек еще кого-то вызвал по
внутренней связи, и в результате явилась Абигейл де Мор-
дель-Бром-Бильяр и была подробно представлена Эмме Лой.
— Я не совсем уловила фамилию, — сказала вредная Эмма.
Абигейл ответила элегантно:
— Просто Абигейл, прошу вас.
У Абигейл был наготове блокнот для стенографии. Она
присела на краешек кресла, подрагивая вечным пером.
— Мы здесь собрались по очень приятному поводу, — на-
чал сэр Алек. — Думаю, в данном случае не потребуется дол-
гих дискуссий. Речь идет о книге нашего автора Гектора Барт-
лета под названием ”3ов вечности^...
— По-моему, там название ’’Вечный зов“, — сказала Энн
Клу и улыбнулась Эмме Лой.
— ’’Вечный зов“. Да. Тут, правда, примешиваются кое-ка-
кие детали, но они надолго нас не задержат. Миссис Хокинз,
вы взяли на себя труд ознакомиться с книгой, и у меня имеет-
ся ваше заключение, что в ней нельзя ничего исправить.
— Высочайшая похвала, — вставил Колин Шу с бодростью
в голосе, натренированном на сообщениях типа: ’’Вам оста-
ется еще четыре месяца, да это же целая жизнь!“.
Перо Абигейл порхало по строчкам.
— Миссис Хокинз не желает заниматься этой книгой, —
сказала Эмма Лой. — Знаете, миссис Хокинз, вы страшно пре-
дубеждены против Гектора.
— Будем придерживаться книги, — попросила Энн Клу то-
ном многотерпеливой учительницы, — не будем переходить
на личности. Главное — книга.
Далее я адресовалась непосредственно к Эмме Лой:
— Никто не сможет переписать эту книгу, никто не смо-
жет ее отредактировать. Это сплошной кошмар.
— Я хочу сделать это для Гектора, — простонала она, — и за
что вы так на него окрысились?
— Он Pisseur de copie, — я сказала, ну не смогла я сдержать-
ся. Как-то у меня с языка сорвалось.
— О Боже! — вздохнула Эмма. — Этот ваш милый эпитет.
Вы пустили его по рукам, и теперь все, кому не лень, его по-
вторяют и портят Гектору репутацию. Я, конечно, не объяв-
ляю его гением, но...
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[78]
ИЛ 1/2019
— Что вы такое сказали, миссис Хокинз? — недоумевал сэр
Алек. Колин Шу смотрел в потолок.
— Pisseur de copie, и это значит, что он мочится журналь-
ными штампами, что он писает вонючей прозой.
— Не лучше ли нам... — взывала Энн Клу.
— Дело в том, — вздохнула Эмма, — что я хочу помочь Гек-
тору и не знаю как.
Я тогда так ее поняла, что она хочет от него отвязаться, и
публикация его этого вечного зова — прощальный дар.
— Уверен, что миссис Хокинз не хочет этим сказать...—
начал Колин Шу.
— Ну а я уверен, — перебил сэр Алек, — что такой выдаю-
щийся автор как мисс Лой, не станет рекомендовать недос-
тойную книгу, и, уж если позволите мне выразить мое личное
мнение, ваши формулировки, миссис Хокинз, порой...
— Лично я книги не читала, — вставила Энн.
Абигейл, знай себе, строчила в своем блокноте, невозму-
тимая, легкая, сплетя ноги, сидя на краешке стула.
— Вам, по-моему, стоило бы поближе познакомиться с Гек-
тором, миссис Хокинз, — сказала Эмма, — в нем так много хо-
роших черт.
И тут, — тут у нас с Эммой пошли как бы сепаратные пере-
говоры. Она сказала, что у Гектора, мол, с этой книгой столь-
ко было мороки, и я подхватила: — ”Да, мороки, вот именно^,
на что она мне: ’’Согласна. Но что вам стоит, ей-богу, ну, под-
правьте вы ее хоть чуть-чуть, ну, милая, для чего же вы здесь
сидите?“ И тут уже я не удержалась, я рассказала, что видела
в пабе. ’’Раз — и смазал сосиску горчицей, — говорю, — бед-
ный пес“.
— В данном случае Гектор показал себя с совершенно не-
ожиданной стороны, — нашлась Эмма, — но, в конце-то кон-
цов, мало ли история знает писателей и художников, кото-
рые были абсолютными сволочами. К его творчеству данный
эпизод никакого отношения не имеет. Нет, вы явно к нему
придираетесь.
— Если вам нужен мой совет, — это я уже сэру Алеку, после-
обеденную негу которого так невозвратно отравила, — ото-
шлите вы это произведение творцу, как владелец магазина
вернул бы порченый товар, будь то фотоаппарат или банка с
горошком. Верните вы ему эту рукопись.
Бедняга Энн Клу взывала:
— Будем же справедливы...
— И, миссис Хокинз, — отчеканила Эмма, — прозвище, ко-
торое вы дали автору, непристойно, — она обернулась к сэру
Алеку: — Вы должны признать...
[79]
ИЛ 1/2019
— Имя мисс Лой — достаточная гарантия, — не оплошал
Колин Шу.
— Нам, по-видимому, придется передать эту книгу другому
редактору, — скрепил сэр Алек. — Нам очень жаль, миссис Хо-
кинз, но иначе поступить мы не можем. А мы вдобавок так
рассчитывали на вас в связи с ’’Фантомом44. ”Фантом“ — по-
вернулся он к Эмме Лой, — наш новый проект, ежекварталь-
ник, посвященный оккультным темам.
Книгу Pisseur’a так они и не издали. Зато издали ’’Фан-
том/4 который, без моего участия, процветал чуть ли не два-
дцать лет.
— Жалко, что вы обозвали его этим словом, — сказала Мил-
ли в тот же вечер, когда я ей отчитывалась о событиях дня.
— Вот не могу я. Иногда на меня как найдет, как нахлынет,
не удержать. Как будто я Евангелие проповедую.
— Значит, вы в своем праве, миссис Хокинз. Ну и хорошо,
что все им высказали.
На другой день Колин Шу принес мне расчет за месяц.
Пояснил, что я могу уйти, когда мне будет угодно.
— К великому нашему сожалению, миссис Хокинз.
Я расписалась в получении денег и заверила его, что уйду
сразу же, как улажу кое-какие мелочи. Потом я прибавила:
— И не забудьте, что Гектор Бартлет — Pisseur de copie.
— Я не забуду, миссис Хокинз. Где тут забыть. А вы изуми-
тельно выглядите в последнее время, уж извините.
Я распрощалась с коллегами; в глазах Энн Клу при этом мет-
нулась, по-моему, зависть, как будто я ловко обошла субстан-
цию, в которую сама она вляпалась. Я пошла попрощаться с
Абигейл. Прощаясь, я заметила косо лежавший на столе отпе-
чатанный список из десяти фамилий. Не собиралась вникать,
но взгляд разбежался. Одно из имен было — Ванда Подолак. 9
9
Стылый март 1955 года был чуть ли не самый странный март
в моей жизни. Милли Сандерс на весь месяц укатила в Ирлан-
дию, у нее там дочь заболела. Ночами я подолгу лежала без
сна, прислушиваясь к обставшей меня тишине, вникая в тол-
чею застрявших в ушах голосов.
Голос Мартина Норка твердил: ’’Доверие — это всё, мис-
сис Хокинз. Я пытаюсь вернуть нашему издательству утра-
ченное доверие44, перемежаясь голосом Айви, машинистки
Оллсутера, чьи ”эн“ звучали, как ”дэ“: ”Де здаю, де здаю, ода
задята44. Острые взвизги Патриковой жены Мейбл летели в
меня, как камни: ”Вы, миссис Хокинз... вы... вы спите с моим
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[80]
ИЛ 1/2019
мужем... вы затаскиваете его к себе в постель. Ради собствен-
ного удовольствия, миссис Хокинз.Но ведь она умерла,
Мейбл, вдруг умерла, в могиле лежит. А как нежнел ее голос,
когда вдруг у ней прочищались мозги: ”Вы к нам так добры,
миссис Хокинз. Вы так милы с Патриком“.
Милли говорила:
— Вам бы замуж, миссис Хокинз. Молодая женщина! Два-
дцать восемь, двадцать девять годков, и всю остатнюю жизнь
вдоветь...
Я кратко её посвятила в историю моего недолгого замуже-
ства во время войны.
— Тоже мне — замужество, — заключила она. И это было, в
сущности, справедливо.
В тот март, когда меня выперли из “Макинтоша и Тули”, я не
рвалась сразу же, высунув язык, искать другую работу. В отсутст-
вие Милли, я целыми днями каталась на верху двухярусного ав-
тобуса по всему Лондону и дальше, по пригородам и предместь-
ям. Стэнмор, Бушуй, Чингфорд, Эджвар, Ромфорд, Хэрроу
Дагенхэм, Баркинг. И не было почти ни единой улицы непокоре-
женной, хоть с конца войны минуло десять лет. Между виктори-
анскими домами, лавочками, церквями сиро зияли пустыри: дав-
ние воронки, оставленные бомбежкой. Мусор и щебень
поразгребли, и на месте порушенных войной домов кустилась
небывалая зелень, прорастали странные травы. Я проезжала ми-
мо доков, вглядывалась в разбег железнодорожных путей, в тем-
ные еще окна пабов, покуда медленное угасание дня мне не воз-
вещало, что пора восвояси. Лондон помнил угольные костры и
был еще темен от сажи. Уэмбли, Хакни, Айлингтон, Саутолл, Эк-
тон, Илинг. А то я бродила по центру, заждавшемуся новых крас-
норечиво-роскошных высоток. Или меня заносило в Ричмонд,
Гринуич, Далуич, Хэмптон, в Кю, где, когда нет дождя, я слоня-
лась в укромности парков, безбожно отпугивая пристававших ко
мне типов в дождевиках. Сёрбитон, Юэлл, Кройдон, аж Орпайн-
тон. День за днем я проводила в автобусе, пялясь в окно или ис-
подтишка поглядывая на других пассажиров, по большей части
обшарпанных, и, если они ехали не в одиночку, рассеянно при-
слушиваясь к беседе — о семье, о еде и знакомых, о покупках и
службе; и хоть бы мельком, хоть бы на миг сверкнул среди всей
этой нудности разговор на общие темы.
Бывало, надо мной нависало лицо, лица. Это когда кондук-
тор или кто-то из пассажиров выходил из вагона, входил в ва-
гон: горластые школьники, грузные мамаши, которым не уда-
лось найти свободное место внизу. Я себя чувствовала, как
Люси Сноу в романе Шарлотты Бронте, одиноко бредущая лет-
ней ночью по брюссельским улицам, среди праздничных толп,
[81]
ИЛ 1/2019
и вокруг ликовали, вокруг были лица, лица, еще более нелепые,
фантасмагорические, оттого что она приняла морфин.
Трезвый Лондон не способен на такое буйное излияние
чувств, но голоса вокруг, кажется, в любую минуту готовы были
сорваться на крик, и признаки истерии, надлома сквозили в
одутловатых и нежных, в длинных и кислых, красивых и разри-
сованных лицах. Барнет, Лоутон, Хенден, Норхолт, Виллесден,
Кэмбервелл, Пламстед, Кингстед, Кингстон, Брамли. Я обедала
в шумных пабах, оставляя полпорции на тарелке, и глаза пода-
вальщиц округлялись, а рты разевались так, как, мне казалось,
не бывает в природе. Я пила чай с булочкой в чайных, где офи-
цианткам было плевать, доела ли я свою булочку, не доела. Мне
стало мерещиться, что моя диета действует на меня, как допинг,
но я поскорей прогнала эту мысль. И принялась думать о своей
жизни с тех пор, как стала миссис Хокинз, но ни к какому выво-
ду не пришла.
— Добрый день, миссис Хокинз, — раздалось рядом: это
новая жена нашего соседа свернула к своей калитке, когда я
сворачивала к моей.
В 1944 году, восемнадцати лет, я вышла замуж за Тома Хокин-
за. В июле мы с ним познакомились, а 28 августа я за него вы-
шла, причем ему пришлось взять дополнительный отпуск из
армии. Том был парашютист, сержант воздушно-десантных
сил. Я недавно окончила школу и поступила в Земледельче-
скую армию1. Тут-то я и встретила Тома. Он приехал в отпуск
из армии как раз в то поместье, где я работала. Я была круп-
ная, крепкая, хоть меня, конечно, еще не разнесло так, как
потом. Он был высокий, с длинным, тощим лицом и очень
смуглый; один из тех смуглых англичан, при виде которых га-
даешь: откуда взялась эта смуглота — от римлян? От потерпев-
ших крушение моряков Испанской армады? Или досталась
от норманнов, которым, в свою очередь, перепала от галль-
ских солдат? Тому было двадцать четыре года, он учился в
сельскохозяйственном колледже, когда началась война.
У его отца в Хертфордшире была землица. Так и решили:
Том после войны станет фермером, а фермершей — я. Инте-
ресно, какая бы из меня вышла фермерша, если бы Том не по-
гиб? Земледельческая армия приглянулась мне потому, что я
была крупная, крепкая, и после долгих школьных лет в душ-
ных классах работа на вольном воздухе отдавала вожделен-
ной свободой, и никак не тянуло в душный офис, куда бы ина-
1. Женская организация времен Второй мировой войны.
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[82]
ИЛ 1/2019
че меня упекли, так как в военные годы призыву подлежали
все, кто не достиг сорока пяти лет. Но я была вдобавок и зав-
зятая книгочея — об этом Том не узнал, не дожил.
Я познакомилась с Томом Хокизом на танцах, потом мы
опять встретились. Потом, когда он вернулся в часть, мы ста-
ли переписываться, сперва раз в неделю писали друг другу, по-
том два раза, потом каждый день. Когда выпадала возмож-
ность, он мне звонил. Я понятия не имела, где расположена
его часть, это было секретно, все интересное было секретно
в годы войны; адрес на письмах к нему состоял из цифр, по-
том шла еще какая-то тягомотина, и уж дальше следовало вы-
вести ВВС. Снова Том приехал на побывку, на конец недели, и
сделал мне предложение; и я попросила две недели отсрочки
на размышление — просто цену себе набивала. На той стадии
я была влюблена, как кошка, влюблена, как и сам Том. Мои ро-
дители, отец и сестра Тома, две моих одноклассницы, рабо-
тавшие со мною вместе в Земледельческой армии, присутст-
вовали на свадьбе 28 августа. На мне было школьное
выходное платье, длинное, белое, все честь честью, и к тому
же я сэкономила талон на одежду. Том был в мундире. Четыре
дня мы провели в Лондоне, на съемной квартире. Собирались
походить по театрам — какое! Нас потревожили только не-
сколько зажигательных бомб, верней, объявление воздушной
тревоги. Фугасок-2, по случаю которых тревога не объявля-
лась, мы не заметили. Мы гуляли по Хэмптон-корту, мы гуля-
ли по Кью-гарденс. Бродили по Гайд-парку, вокруг Серпанти-
на, пили чай и лакомились шоколадным тортом на улице
Керзона по бешеной цене: два шиллинга шесть пенсов за пор-
цию, плюс чаевые.
А потом — потом снова я стала девушкой из Земледельче-
ской армии, только теперь я ждала писем, адресованных мис-
сис Хокинз. Я знала, что Тома скоро бросят на Западный
фронт, где немец стоит насмерть. Закаляясь, готовясь к худше-
му в те последовавшие за свадьбой недели, я тайком репетиро-
вала: вот приходит официальная телеграмма, сообщение:
“Ваш супруг пал смертью храбрых”. Лицо, ответственное за на-
шу группу, скажет: ’’Там телеграмма на ваше имя, миссис Хо-
кинз“. Вот оно, вот. ”Не желаете ли как-нибудь, подкрепиться,
миссис Хокинз? Не хотите ли прилечь? Держитесь, миссис Хо-
кинз. Не только вас постигла такая судьба...“
Нежданно-негаданно Том нагрянул собственной персо-
ной, в понедельник, 11 сентября. На другой день ему полага-
лось вернуться в часть. Мы устроились в крошечном закутке
над пабом. Том помалкивал, но я догадалась: он ушел в само-
волку. Мы были мистер и миссис Хокинз. Я поняла, что ско-
[83]
ИЛ 1/2019
ро его бросят в дело. И на кой черт он, дурачок, я думала, свя-
зался с этими парашютистами.
Мы поужинали внизу, потом он исчез куда-то, а я подня-
лась наверх и легла в постель; выпивка ему не повредит, он
пояснил. А сам уж и так вылакал три двойных виски. В тот ве-
чер в пабе имелся виски. Редчайший случай. Виски был тогда
дефицитный товар. В девять я улеглась с книжечкой и стала
ждать Тома. Снизу, из паба, взлетал небывалый шум, но я не
слышала ничего, к часу закрытия меня сморил сон, и тут Том
меня разбудил, с пьяным ревом вломившись в комнату.
И вот мой совет каждому, кто собрался связать себя брач-
ными узами: предварительно поглядите на своего партнера в
пьяном виде. Особенно, если это мужчина. Выпивка может
разнежить, может сделать милого человека еще милей. Лиш-
няя выпивка из любого сделает идиота. Даже в дикаря может
превратить человека. Именно так и случилось с Томом. Я до
тех пор не видывала его пьяным. Он ворвался ко мне, начал
куролесить, буйствовать и все крушить на своем пути — начал
с кувшина и таза для умыванья, кончил настенным зеркалом.
Я вскочила, я пыталась унять Тома, когда он, содрав с посте-
ли матрас, решил бросить его в окно. Но в результате Том
сначала отшвырнул меня в дальний угол, а уж потом занялся
матрасом. И все время он орал и матерился во все горло, а хо-
зяин с хозяйкой остолбенели в дверях и, погодя, велели сыну
вызвать полицию.
Прежде чем явился полисмен, Том отбыл обратно в часть,
даже не глянув в мою сторону. Вот не знаю я, как Том добрал-
ся, скорей всего, на попутках. Я помогла кое-как навести по-
рядок кряхтевшей и стонущей рядом со мною хозяйке. Мы
утрясли вопрос о возмещении ущерба, составили список, и
потом я отбыла на место, отведенное мне в большом старом
доме, где нам полагалось жить. Полисмен, кстати, в этих об-
стоятельствах вел себя вполне мило.
Вот не знаю я, оказался бы прочным наш брак или нет?
Уже тогда, хоть совсем зеленая, я поняла, что Тому Хокинзу
вовсе не свойственно такое буянство. Может, нервы сдали,
расстроенные войной, что-то в этом роде? Но ведь не только
Тому пришлось хлебнуть лиха, он — один из тысяч. Теперь уж
я думаю, что если бы я с самого начала ему показала свой
нрав, он бы не вел себя так похабно. На лбу у меня был синяк,
на руках тоже. Исцарапана шея. И вот мой совет всем, со-
бравшимся замуж женщинам: не ведите себя с мужем сразу
так, как намерены вести себя впредь, но грубей, жестче. Зато
потом, когда вы постепенно ослабите вожжи, для него это бу-
дет приятный сюрприз. Я не демонстрировала Тому своих
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[84]
ИЛ 1/2019
сильных сторон, в их числе, может быть, любви к книгам, ну
я не знаю; я была женственной, покорной, влюбленной; Том
не имел обо мне ни малейшего представления.
Одиннадцать дней я не получала писем от Тома. Правда, че-
рез шесть дней он погиб под Арнемом в Голландии, где высади-
лись военно-воздушные силы союзников — себе на погибель.
Так я и не узнала, погиб ли Том в воздухе или успел приземлить-
ся. Письмо от Тома пришло на другой день после той телеграм-
мы. Какая-то заминка вышла с опознанием останков, волынка
какая-то с передачей данных от немцев Красному Кресту.
В большой аудитории шла лекция о разведении племенно-
го скота. И тут меня вызывают. ’’Милочка, вам телеграмма^... А
на другой день — простым письмом весточка от Тома, коро-
тенькая, писаная перед самым вылетом из Англии. О своем де-
боше — ни слова. Может, забыл? Или решил — подумаешь, дело
большое, в семейной жизни чего не бывает? Теперь уже не уз-
нать. На дебош в письме ни намека. Письмо было любовное.
10
Как-то раз, под вечер колеся на автобусе по Лондону, я зави-
дела ту самую типографию на Ноттинг-ХиллТейт, куда при-
строилась бухгалтерша Кэти после банкротства Оллсуотера.
Мне захотелось глянуть на Кэти. Мистер Уэллс предложил
мне стул и просил обождать под грохот станков, покуда он
сходит за Кэти.
— Я, кажется, помешала, — бормотнула я.
— Да что вы, что вы, мэм. Вы, вроде, та самая леди, кото-
рая порекомендовала нам Кэти? Вроде, я помню...
— Да, я ее к вам привела.
— Так вы, значит, миссис Хокинз из “Оллсуотера”?
— Из покойного “Оллсуотера”.
— Да-да, печальная история. Но, доложу я вам, миссис Хо-
кинз, вы шикарно выглядите.
— Спасибо, мистер Уэллс, я надеюсь, у вас все благополучно?
— Все отлично. Однако же, миссис Хокинз, вы, уж прости-
те меня, выглядите на десять лет моложе против прошлого
раза.
Но мне было двадцать девять лет. И в прошлый раз, полу-
чается, я выглядела на десять лет старше?
Мистер Уэллс, старикан, носатый, морщинистый, седой и
очкастый, будто сошел со страниц Диккенса. Тем не менее
его комплимент так меня взбодрил, что я тут же осознала, ка-
кая тоска гнала меня по безликим улицам и неприглядным
предместьям Лондона чуть ли не весь этот месяц.
[85]
ИЛ 1/2019
— Спасибо вам, мистер Уэллс.
Кэти явилась, сияя такой благодарной улыбкой, какой от-
нюдь не требовал от нее данный случай. Перекрывая шум стан-
ков, она выкрикнула, что очень-очень рада меня видеть; ее глаза
из-под невозможных линз так и влезали ко мне в глаза. Разговор
в таком грохоте, естественно, не вытанцовывался, но время
близилось к закрытию типографии, и потому я подождала ее, а
потом повела ужинать в недавно открывшийся французский
ресторан на Буйсуотер-роуд. Нас препроводили в укромный уго-
лок, подальше от глаз более гламурных клиентов. Меня нисколь-
ко это не задело. Кэти, взволнованная нашей встречей, вообще
ничего не замечала. Меж тем как Кэти квакала своим жутким го-
лосом, то и дело спотыкаясь о препоны чужого языка, я додумы-
вала кое-какие свои грустные думы, исподволь точившие меня
весь этот месяц март; мечты о жизни более привлекательной;
чтобы водоворот настоящих событий меня затянул, завертел.
Вдруг забыв про гламур, я все свое внимание сосредоточи-
ла на словах Кэти — она как раз говорила:
— Помните, рыжий такой, еще в парке вас ловил, все хо-
тел, чтобы мистер Иорк его напечатал, все приставал к вам?
— Гектор Бартлет, — легко догадалась я.
— Ну. Так он теперь таскается к мистеру Уэллсу, чтоб ему
что-то там напечатали, а я говорю, смотрите, как бы он вас не
надул, мистер Уэллс.
Я решила, что Pisseur исхитряется издавать за свой счет
какую-нибудь собственную писульку, раз в издательство не
удается втереться. Но хитро, осторожно подвергнув Кэти во
время еды допросу с пристрастием, мне удалось выведать,
что дело-то совсем не простое, никогда еще у мистера Уэллса
не бывало такого заказа. Требовалось, выясняется, отпеча-
тать текст в две колонки, как в газете, и на газетной бумаге,
чтобы в конце концов все выглядело, как газетная вырезка.
Я терялась в догадках:
— Так он сам это все из газеты перепечатывает? — продол-
жаю допрос.
— Нет-нет. Он приносит страницу, она на машинке отпе-
чатана. А надо, чтобы получилась газетная вырезка.
— Но для чего ему? Неизвестно?
— Мистеру Уэллсу он рассказывает, что такая теперь яко-
бы мода, такие, выясняется, новые формы. Ну а мистер
Уэллс думает, что он сумасшедший, и пусть, он же платит, го-
ворит мистер Уэллс, стало быть, говорит, я печатаю.
Больше мне ничего не удалось из Кэти вытянуть. О том,
что меня выгнали с работы за то, что я отказалась доводить
до ума творенье Pisseur’a, я предпочла умолчать.
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[86]
ИЛ 1/2019
— Чего ж вы не кушаете-то, а, миссис Хокинз? Половину
оставили... — сокрушалась Кэти.
Юная Изобел Ледерер по-прежнему жила с нами на верхнем
этаже, только теперь она была на третьем месяце беременно-
сти. Сначала она доверила свою тайну Кэйт, потому что она
медицинская сестра, потом Уильяму, потому что тот студент-
медик, потом Карлиным, потому что те супружеская чета, и,
примерно в то же самое время, когда она открылась папочке,
она поделилась своей тайной со мной, потому что я — миссис
Хокинз.
Мы сочли, что Милли, все равно же она далеко, не стоит
сейчас беспокоить таким известием. Ну и Ванду лучше не по-
свящать, с ее моралистикой и любовью к истерикам. Итак,
Изобел, сообщив о своей беременности пятерым, продолжа-
ла беспечно порхать, кажется, рассудив, что теперь это не ее,
а наша забота. И в каком-то смысле она была права, ведь сна-
чала она настроилась на аборт. Ну а в те годы — не то что сей-
час — не так-то с этим делом было просто, не так безопасно;
хоть для папочки с его деньгами — раз плюнуть. Именно с
этой идеей Изобел и обратилась к Уильяму и Кэйт. Те — ни в
какую. Изобел — к другим. Бэзил Карлин еще сомневался, Ева
слушать не хотела. Наконец Хью Ледерер объявил, что нет,
мол, и нет, мол, ’’только через мой труп“; тут и я сказала свое
веское слово: во-первых, это опасно, во-вторых аморально, в
третьих — мерзко, и от аборта она-таки отказалась, зато ее бе-
ременность стала всецело нашей заботой. Хью Ледерер, соб-
ственно, намеревался сократить число ответственных лиц
до двух. И в этих видах сделал мне предложение.
— Изобел будет полезно иметь мать, — объявил этот пора-
зительный человек.
Я могла бы возразить, что ей полезней будет иметь мужа;
могла бы прибавить, что в мои двадцать девять лет страннова-
то удочерять двадцатидвухлетнюю особу, тем более делаться
бабушкой с места в карьер; могла бы объяснить, что глубоко к
нему равнодушна; но я ответила только — НЕТ. И вот мой со-
вет всем-всем: когда к вам подъезжают с просьбой, на которую
вы не можете ответить согласием, не пускайтесь в объясне-
ния, ничего не доказывайте; на всякий довод отыщется контр-
довод. Так что Хью Ледереру я ответила только: НЕТ.
Но еще неизвестно, полезно ли было бы для Изобел заи-
меть мужа, по всей вероятности, отца ребенка, потому что она
начинала темнить всякий раз, как об этом зайдет разговор.
— Вы его любите? — спрашивала Ева Карлин.
— Не знаю.
[87]
ИЛ 1/2019
Ну не знала она, кто этот самый отец. И на третьем месяце
беременности, когда из-за неукротимой рвоты она не шла поут-
ру на службу, и вечерами, если не была звана на обед или на
иное духоподъемное мероприятие, завладевала нашим внима-
нием и мало-помалу, постепенно, довела до нашего сведения,
что претендентов на отцовство, в сущности, три, причем, ни
одна из кандидатур, по ее мнению, не достойна стать ее мужем.
Хью Ледерер поручил Кэйт скликать в доме жильцов.
Поднимался он по лестнице трудно, тяжко, сам как будто бе-
ременный. Встречу назначили в комнате у Карлиных, в са-
мой просторной.
Впрочем, тут мы дали маху: рядом была комната Ванды. Не
посвященная в заговор, она, естественно, томилась любопыт-
ством, по какому-такому поводу Карлины, домоседы и отшель-
ники, вдруг закатывают вечеринку. Уильям протопал следом за
мной; Ванда выскочила на порог, поглядела. Кэйт спустилась с
блокнотом в руке; Ванда срочно шмыгнула в ванную. Я, кажет-
ся, усугубила положение, выйдя на площадку и проорав Изо-
бел, что мы все в сборе и пусть она прихватит еще три рюмки.
Ванда ретировалась в комнату и хлопнула дверью, в знак обиды
на нас на всех. Я отметила это вскользь, рассеянно: было не до
того — срочно встал вопрос о кофейных чашках, так-так, бутыл-
ка хереса, бутылка портвейна, рюмки, то се, и хватит ли стуль-
ев, и сколько человек усядется на диване? И мы в первый раз
увидим комнату Карлиных, с этой их кухонькой, это же так ин-
тересно — одним словом, до Ванды ли тут? Вместе с Изобел, ко-
торая снисходит по лестнице, звеня и бренча, с какой-то еще
бутылкой и рюмками в обьятиях, нас теперь семеро. Но мы
умудряемся галдеть так, будто нас не меньше двадцати. Громче
всех гудят Хью, Уильям и Бэзил Карлин, но Кэйт ухитряется
вставить свое важное сообщение о том, какие льготы и выгоды
сулит Изобел государственное здравоохранение.
— Изобел, — отрезает папочка, — не нуждается в государст-
венном здравоохранении с этими их приютами для падших
женщин. Я могу приобрести ей квартирку, и если она устро-
ится на хорошее место, скажем, в издательстве...
— Почему бы вам не взять ее к себе, не пожить вместе... —
Ева Карлин выходит из кухонного закутка, неся полный под-
нос закусок, целеустремленно растопырив локти.
Мы усаживаемся, Бэзил Карлин помогает жене ставить бу-
тылки, рюмки, поднос.
— С папой жить? — ужасается Изобел. — Ну, нет уж. Я тер-
петь не могу Сассекс. Я Лондон обожаю.
— Изобел, — подтверждает Хью, — любит артистов и тому
подобную публику. Она любит культуру.
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[88]
ИЛ 1/2019
— Но для ребеночка-то — да разве же это жизнь! — кричит
Кэйт. — Ваша интеллигенция про гигиену ни хрена не сооб-
ражает! Без понятия насчет чистоты, вы что! Вот вызывают
меня в дом один, всё интеллигенты у них, живут к Холланд-
парку впритык, дык там...
— Не пора ли нам перейти к делу, — предлагает Уильям.
Изобел, очень хорошенькая, очень розовая, сияя светлыми
волосами, сидит с ним рядом.
— Я высоко ценю, что вы все тут собрались, — произносит
Хью. — Ценю, что вы поддерживаете Изобел, подошли ко
всему без предрассудков...
— Ты ’’Чайную церемонию441 смотрел? — спрашивает Уиль-
яма Изобел.
— Нет, я в театр не хожу. А что?
— Да так, ничего. Просто мне интересно, если вдруг ты
смотрел, как твое мнение. Кстати, посмотри испанские тан-
цы Антонио1 2. Он выступает в...
— ...и, если я приобрету для нее квартиру, она может на-
нять няню, чтобы присматривала за ребенком...
— Но вы хотите, хотите, чтобы она вышла за отца ребен-
ка? — перебивает Ледерера Бэзил Карлин.
— Вот и я говорю, — подхватывает Ева, — пусть этот тип на
ней женится, и все.
— ’’Дни юности незрелой44, — сообщает Уильяму Изобел, —
шикарная вещь. А ’’Чудесный город44 я пока не смотрела. Би-
леты все...
— Послушай, Изобел, — вместо ответа спрашивает у нее
Уильям, — ты лучше скажи нам, кто отец ребенка. Нам инте-
ресно.
— Да-да, скажи, — присоединяется Хью.
Почему он до сих пор с глазу на глаз у нее этого не выяс-
нил, ума не приложу. А впрочем, я уже замечала, что близким
людям, вообще-то, легче бывает обсуждать сугубо личные де-
ла при свидетелях. И Хью Ледерер убежден, очевидно, что в
этом деле замешан только один мужчина. — Нам будет проще,
если ты скажешь, кто он такой.
Изобел, будто играя в чьей-то гостиной в загадки-отгадки,
тотчас предъявляет ключ:
1. ’’Чайная церемония в августе44 — комическая повесть Джона Патрика
(1951), получившая Пулитцеровскую премию. Затем была переделана в
спектакль и шла на Бродвее. В 1956 г. по ней снят фильм с участием
Марлона Брандо.
2. Антонио Руиз Солер (1921—1996) более известен как Антонио.
Испанский танцовщик, мастер фламенко.
[89]
ИЛ 1/2019
— A-а, это какой-нибудь мальчик с Флит-стрит, не то из ка-
кого-нибудь издательства. Сами знаете, навешают тебе лап-
ши на уши, с три короба наобещают, ну, ты с ними и спишь,
как дура, а потом оказыватся, что ни про какую работу в изда-
тельстве они слыхом не слыхали, хотя, между прочим, надо
им отдать справедливость, устроиться на работу в издатель-
стве очень даже трудно. Только папа никак не поймет.
— То есть, если я вас правильно понял, они не предохраня-
ются? — в ужасе кричит потрясенный Безил Карлин.
— Моя дочь не обязана публично отчитываться в подоб-
ных деталях, — осаживает его Хью.
Тут я вспоминаю, что говорил мне Хью Ледерер тогда в
“Савое”: Гектор Бартлет, один из друзей Изобел, он обещал
найти для нее работу в издательстве. Ужаснувшись при мыс-
ли, что он может оказаться отцом ребеночка Изобел, я еди-
ным духом опрокидываю весь свой херес, забыв половину ос-
тавить. Я ору:
— Но ведь это не Гектор Бартлет, нет?
— Нет, — говорит Изобел. — Не он. Хоть ему лестно ду-
мать, что он отец. Я с ним переспала разок, он обещал меня
устроить в издательство. Но это когда-а еще было, так что это
не он, нет. Он бы рад на мне жениться, якобы он отец; он ме-
сяцами тут ошивался.
Эти последние слова я отметила, не вникая. Так часто бы-
вает: мы пропускаем мимо ушей самое важное из того, что
нам говорят, вникая во второстепенное. Я усвоила только,
что Pisseur не прочь жениться на Изобел и пропустила мимо
ушей то, что ”он месяцами тут ошивался“.
— Ты, конечно, не выйдешь за этого человека, — я говорю.
— Да я ни за кого из них не выйду, — говорит Изобел.
— Справедливо, — скрепляет Хью.
— Но что это будет за жизнь для ребеночка! — ужасается
Кэйт. — Нет, лучше отдайте вы его в хорошие руки. Ему при-
личную семью нужно.
Я высказываюсь в том смысле, что идея отдать на сторону
ребенка слишком печальна, тут и обсуждать нечего, тем бо-
лее, когда и речи не может быть о материальных лишениях.
Изобел согласна:
— Очень мне надо терпеть все эти страсти, а потом с но-
сом остаться, чтобы и предъявить нечего.
Кэйт вызывается подыскать квартиру для Изобел. Уильям
записывает на листочке фамилию гинеколога. Ева Карлин, по-
размыслив, решает, что Изобел не должна выходить замуж без
любви. Бэзил Карлин требует от Хью Ледерера торжественых
заверений, что тот убедит свою дочь впредь не сбиваться с пря-
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[90]
ИЛ 1/2019
мого пути. Я соглашаюсь стать крестной. Изобел выкрикивает,
что пока не смотрела ’’Звезда взошла“. Стоющая вещь? Хью Ле-
дерер заявляет, что высоко ценит нашу дружбу с Изобел и наде-
ется, что так будет и впредь. Заседание окончено. Мы расхо-
димся, полные, как никогда, расположенья друг к другу.
— А шикарная крестная из вас получится, миссис Хо-
кинз, — говорит Хью.
Ванда перехватила меня на площадке у самой лестницы.
— Миссис Хокинз, а, миссис Хокинз.
Во мне еще не перебродил херес, я еще не переварила за-
кусок, и пестрый шум нашего сборища еще стоит у меня в
ушах, еще я не оторвалась мыслью от Изобел и трясущегося
над нею папаши. Я, кажется, ничуть бы не удивилась, если бы
Ванда, преградив мне путь и повторяя мою фамилию, потре-
бовала бы, чтобы я срочно пристроила ее на работу в изда-
тельстве.
— Да, Ванда, вы что-то мне хотели сказать?
— Миссис Хокинз, вы должны со мною поговорить. Вы
должны войти ко мне в комнату. — А сама с безумной серьезно-
стью наклоняется при каждом слове, отклячивая зад. Глянула
направо, глянула налево и попятилась к себе, знаком подма-
нивая меня.
— Вы что-то затеваете, миссис Хокинз, — говорит. — День
целый вас дома нет. И не морочьте мне голову, что это вы на
работу уходите, я-то знаю, что с работы вас попросили. Вас с
утра где-то носит, и с кем-то там вы встречаетесь, а теперь
еще у меня под носом с другими жильцами устроили сходку,
чтобы порочить мое имя. Вы против меня строите козни.
Мой бокс — да я на нем ни пенса не заработала. Исключитель-
но оказываю услуги. Больным помогаю.
Вандин бокс теперь стоял неприкрытый, на виду. И была
при нем какая-то пачка карточек, и печатный буклетик, весь в
таблицах. И больше ничего я не разобрала. Я не собиралась ос-
паривать дикие фантазии Ванды. Я стояла и смотрела на нее.
Чем больше я узнавала про эти боксы, тем больше убеждалась,
и сейчас я убеждена, что все они яйца выеденного не стоят. Да,
но чем лучше мой маниакальный Ангелус, кровь из носа, ровно
в полдень, под бой часов? Я стояла и смотрела на бедную Ван-
ду; ужас, до чего она себя довела! И тут я решила — отставляю
этот свой полуденный Ангелус; в конце-то концов, разве сво-
дится к нему моя вера; этот непременный Ангелус стал для ме-
ня просто-напросто суеверием, предрассудком, да?
— Миссис Хокинз, вы что-то против меня затеваете в этом
доме. Разве я виновата, что вы болеете? Вы сохнете, вы чах-
нете, вы скоро умрете.
[91]
ИЛ 1/2019
— Ванда, я прекрасно себя чувствую. Но почему бы вам не
повидать священника? Утром я первым делом позвоню отцу
Станиславу и...
Мои слова оборвал дикий вопль, этот типичный Вандин
взвой, будто бы одним только упоминанием имени знакомо-
го ксендза я ее как ножом полоснула. Отец Станислав был ма-
ленький, добродушный седовласый очкарик, и в доме все его
знали, потому что год назад примерно, когда Ванда заболела
и слегла, он к ней зачастил. И вот теперь она сидит на посте-
ли и воет. Я поскорей ретировалась. Нет, ей-богу, без Милли
просто невозможно тут жить. Карлины отворили дверь.
— Обычный приступ, — сказала я.
— Снова письмо?
— Нет, непохоже. У нее срыв, и я понять не могу, что она
говорит.
Ванда затихла у себя в комнате. Ева к ней постучалась:
— Ванда, может, вы бы чашечку чая выпили?
Ванда открыла дверь. И как заорет:
— Вон, вон отсюда, и плетите свои мерзкие козни, всем,
всем говорите, что я спятила. Что вы на меня донесете ксенд-
зу. Что сестра и друзья от меня отрекутся. Разве я виновата,
что миссис Хокинз умирает?
— Я принесу вам чашечку чая, — сказала Ева Карлин.
Я поднялась наверх. Кэйт и Уильям смотрели вниз поверх
перил.
— Что там творится?
— Не знаю. Ей успокоительное необходимо, у вас не най-
дется, Кэйт?
— Есть-то оно есть, но я не имею никакого полного права
его раздавать без рецепта врача.
— Я дам, — сказал Уильям.
Но Ванда никому уже не открывала.
Уильям пытался ее уломать, потом рукой махнул, поднял-
ся по лестнице и постучался ко мне.
— Можно?
Мы посидели, поговорили про Ванду.
— Что-то я скисла, — сказала я.
— Ей нужно обратиться к специалисту, — сказал Уильям. —
А вы, миссис Хокинз, скисли потому, что не живете половой
жизнью. Скиснешь тут, если в вашем возрасте обходиться без
секса.
При упоминании о такой шоковой терапии, я насторожи-
лась, но тут он вдруг спрашивает:
— Между прочим, вас так и крестили ’’миссис Хокинз“, да,
миссис Хокинз?
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[92]
ИЛ 1/2019
— Нет, — отвечаю, — крестили меня Агнес. А вообще-то зо-
вут меня Нэнси.
Так что ночь я провела с Уильямом, на своей односпаль-
ной кровати, и ни о чем-то, ни о чем уже я не думала, только
о нас двоих.
11
Вот мой совет каждой женщине, заслужившей репутацию де-
ловой, успешной особы, — не выставляйте вы своих добле-
стей напоказ. Вы даете совет; говорите — делай то-то, не де-
лай того-то; вот увидишь, я на днях подыщу тебе хорошее
место, не суетись, целиком положись на меня. Ну и все такое;
и в результате — вы скисли, внутри у вас пустота, у вас расша-
тались нервы. Но если вам захочется выпутаться, отвязаться
от взятых на себя обязательств, все вокруг негодуют. Вы вы-
шли из роли. Ваши подопечные вне себя.
Часто я раздумываю о том, что сталось бы с моей жизнью, ес-
ли бы Уильям не снимал жилье на верхотуре дома № 14 по Саут-
Кенсингтону в меблированных комнатах Милли, бедненьких,
но опрятных, ныне усовершенствованных, перекроенных для
нужд богачей, превращенных в шикарные покои, которые и во
сне не могли присниться студенту-медику медицинской сестре
и прочей шушере, какой мы всем скопом были тогда?
Наутро, в полдесятого — Уильям ушел на лекции — внизу
зазвенел звонок. Я, в халате, спустилась на два пролета. Обыч-
но я одета, готова к выходу уже в восемь часов, но сегодня —
дело другое. На проводе была Эмма Лой, чаровница, волшеб-
ница, умевшая кротко забыть все обиды, какие она вам причи-
няла.
— Миссис Хокинз, мне нужна ваша помощь, — проворко-
вала она так, как будто вовсе и не по ее милости я лишилась
двух мест подряд.
— Мне кажется, мисс Лой...
— Ради Бога, зовите вы меня просто Эмма.
— Вряд ли я хоть кому-то могу помочь в настоящее время.
— Но, миссис Хокинз, вы же у нас столп силы, это я, ко-
нечно, цитирую1.
— В чем у вас затруднение, Эмма? — спрашиваю.
— А может, мы встретимся, поговорим.
— А может, вы знаете о какой-нибудь работе для меня? О
работе в издательстве?
1. Шекспир. Король Ричард Третий. Акт III, сцена 4.
[93]
ИЛ 1/2019
— Миссис Хокинз, мне кажется, вы просто не разобрались
в ситуации. Честное слово, я не хотела, чтобы вы ушли от
“Макинтоша и Тули”. А с другой стороны, поверьте мне, моя
милая, между нами говоря, вам и без них неплохо. Может, мы
пообедаем вместе в ”Плюще“?
— Сегодня?
— Допустим.
— Сегодня я не могу.
— Ах, вы не можете?
— Ну да, сегодня я обедаю со своим другом.
Я сказала ей чистую правду. Я условилась с Уильямом
встретиться у Эй-би-си, на Олд-Бромптон-роуд.
— Миссис Хокинз, — говорит Эмма, — я прекрасно пони-
маю ваше состояние. Не зря же я романы пишу. Если бы вы
только выслушали меня! Я сама угодила в жуткий переплет. Я
была бы очень вам благодарна, если бы вы уделили мне хоть
часочек, хоть полчасика своего — да разве же я не пони-
маю! — драгоценного времени...
И я согласилась встретиться с ней в шесть, в “Гросвенор-
хаузе” на Парк-лейн. Не стану врать, я готовилась к нашей
встрече с трепетом, который Эмма ухитряется внушить всем
и каждому. Правда, кое-кто говорит о ней с сожалением, но
покажите вы мне хоть одного человека, который бы по сво-
ей доброй воле отверг ее просьбу о встрече.
Не успела я положить трубку, ко мне подскочила Ванда.
— Кто это, миссис Хокинз?
— Так, подруга одна, — и, кажется, голос у меня был не
слишком любезный. Я побаивалась, что психическое рас-
стройство токсично. Ванда в последнее время переменилась,
была уже не та сердобольная Ванда, привечавшая всех, кто
хотел пригнать по фигуре или переделать по моде какое-ни-
будь старье. Дау нее, кажется, и клиенток теперь почти не ос-
талось, раз-два и обчелся.
— Вы говорили с отцом Станиславом. Я слышала.
Страх у меня был нелепый, но испугалась я не на шутку.
Возможно, у меня был виноватый вид; кажется, я от нее попя-
тилась.
— Нет, Ванда. Вам надо обратиться к доктору.
— Еще чего! Вы с моими врагами снюхались, это они счи-
тают, что я рехнулась. Вы козни строите. Все в этом доме меч-
тают, чтоб доктор меня упек куда подальше.
— Почему бы вам сперва не повидать отца Станислава?
С диким воплем она ринулась наверх, к себе.
Мы сидим с Уильямом на Эй-би-си, он съел свой сэндвич и
приступил к моей отринутой половине. С Ульямом я чувст-
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[94]
ИЛ 1/2019
вую себя — и всегда чувствовала — совершенно легко и сво-
бодно.
— Сегодня с Вандой опять неладно, — я говорю, — вбила
себе в голову, что мы в заговоре против нее.
— Ну, — Уильям говорит, — в результате мы и правда про-
тив нее кое-что умышляем. Хоть бы она доктору показалась.
— Или священнику. Есть такой отец Станислав, ксендз.
— Так приволоки его к ней, и все, и забудь про нее, — гово-
рит Уильям. — Слишком много ты на себя навьючиваешь. Ос-
тавь хоть что-нибудь специалистам.
— Знаешь, хочется как-то пристроить Ванду, пока Милли
не вернулась. Мне Милли жалко, — говорю.
— Нам бы самим пристроиться, пока Милли не верну-
лась, — он отвечает.
— В смысле?
— Надо квартиру снять. Маленькую такую квартиру, на паях.
Это соображение мне показалось ясным и очевидным; та-
ким очевидным, что я даже удивилась отсутствию сложностей
и преград. Я привыкла к преградам. Я сказала:
— А мы не слишком торопимся?
— А сама-то ты как считаешь, Нэнси?
— Мне бы сперва работу найти.
— Ну так приищи квартиру. Ты же деловая, успешная жен-
щина, миссис Хокинз.
— Чуточку я устала от этой успешности.
— Знаю, — он говорит. — А ты не взваливай на себя чужой
мороки, наплюй на все обязательства, какие взяла на себя, на
все наплюй, кроме меня. Вот тебе мой совет. Ты классно вы-
глядишь.
— В парикмахерской была, — говорю.
Потом я пошла в костел на Бромптон-Орэтори, и после
многих расспросов, дожидаясь, пока ответ дойдет до меня, пе-
реходя из уст в уста, от ксендза к ксендзу, я раздобыла наконец
телефон отца Станислава. Я почему-то ужасно измаялась от
всей этой суетни, и на то, чтобы ему позвонить, у меня уже по-
роху не хватило. Тут мне вспомнилась одна байка, как-то мне
рассказал ее один провинциал: ну так вот, пригласили его на
ужин в дом девушки, которую он любил, и он очень волновал-
ся. А вечером зарядил дождь. И никак он не мог отыскать дом;
сперва сгоряча сунулся в Олдингтон-Уэй вместо Олдингтон-
Гарденс, потом от волнения бесплодно шлепал по всем стрит,
авеню и террас, вдоль и поперек их истоптал, наконец, стал
тормошить встречных, те, как водится, отсылали его не туда,
наведывался в овощные лавки, к табачнику, пока не набрел на
дом № ю по Олдингтон-Уэй; никаких сомнений, это был тот
[95]
ИЛ 1/2019
самый дом, и на двери — табличка с фамилией, и свет сквозил
за шторами. Но он так и не позвонил в дверь. Повернулся и по-
шел прочь, и никогда уже больше он не видал ту девушку.
Ну так вот и я тоже, на последний рывок меня не хватило.
Клочок бумаги с телефоном отца Станислава лежал у меня в
сумке, а между тем я раньше времени поплелась в “Гросвенор-
хауз”. Сперва я прихорашивалась в дамской уборной, придавая
себе товарный вид, потом вышла оттуда и стала ждать Эмму
Лой.
Сама бы я ни за что не выбрала “Гросвенор-хауз” для серьез-
ного разговора. Вокруг толклись разодетые, раздушенные да-
мы и девчонки в мехах, и платья на них были донельзя утянуты
в талии, а на бедрах вздуты парашютами; мужчины, одетые уж
слишком по моде, с такими гиперболическими плечами, до ка-
ких бы ни за что не додумалась простодушная мать-природа; яв-
но, стиляги, как мы вскоре после войны окрестили этих обол-
тусов. И среди стиляг, их девок — робко озиралась пожилая
чета, с потертыми сумками, по-деревенски одетая, с дождевика-
ми через плечо, ошарашенная этим дивным новым миром. Рас-
порядитель оттиснул их в укромный уголок, подальше от взо-
ров Эммы Лой, явившейся в колыханье мехов, прелестной в
элегантном сером платье, с жемчугами на шее.
— Миссис Хокинз, какая прическа, чудо! И вы похудели,
вам идет!
— Вы тоже замечательно выглядите.
Мы заказали джин с тоником.
— Потрясающая публика, — сказала Эмма, озираясь. Она
мигом поняла, что сглупила, назначив мне свидание здесь. —
Лучше бы нам посидеть, где потише.
— Нет, почему, тут интересно, — сказала я. — Я никогда та-
кого не видывала.
— Я тоже, — сказала Эмма. — Наверно, мне как писателю
нужны новые впечатления. Но углубляться в них никакой пи-
сатель не обязан; достаточно беглого взгляда.
Я себя вдруг почувствовала виноватой, будто бы не она, а
я выбрала это место. Но она умела-таки читать чужие мысли,
эта Эмма Лой, а потому прибавила:
— Мне следовало бы выбрать что-нибудь поприличней.
Что ж, постараемся расслабиться и получать удовольствие.
Нам принесли нашу выпивку, Эмма принялась за орешки.
Погодя она спросила:
— Миссис Хокинз, за что вы так ненавидите Гектора Барт-
лета?
— Ах, да вы не беспокойтесь, пожалуйста, — сказала я. —
Он сам по себе, я сама по себе. Я же теперь не работаю в из-
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[96]
ИЛ 1/2019
дательстве. А его хлебом не корми, дай только на ком-то по-
ездить.
— Ну, если вам нужна работа в издательстве, вы, по-моему,
всегда можете рассчитывать на меня. Не сейчас, конечно, в
дальнейшем. Но я хотела о Гекторе поговорить. Вы ужасно,
ужасно его обидели, миссис Хокинз. Мне кажется, все нача-
лось прошлым летом, в одно прекрасное утро... — начала пи-
сательница. — Он встретил вас в парке, вы шли на работу. Гек-
тор так обрадовался. Утро в парке было дивное. То ли это
Грин-парк был, то ли Сент-Джеймс, одно из двух... Он так вос-
хищался вами, вашей добротой и заботой о людях. И вдруг,
ни с того ни с сего, вы его кроете этим чудовищным прозви-
щем... — она понизила голос, — Pisseur de copie. Да знаете ли
вы, что это значит для писателя, как это его ранит? Попро-
буйте взглянуть на это по-человечески.
Я упивалась ее риторикой. Мне открывались совершенно не-
ожиданные грани Эммы Лой. Она говорила вещи, которых ни за
какие коврижки не вставила бы в свой роман, которых и в
страшном сне не скрепила бы подписью. А тон, а тон — да Эмма
ли произносит все это? И бессмысленный штамп — ’’взлянуть на
это по-человечески“, — можно подумать, я принадлежу к другому
виду приматов, и меня следует подтянуть, выдрессировать, оче-
ловечить для моей же пользы, но в таком случае, низко же она
ставит мои умственные способности; или она переутомилась, не
в форме сама; правда, я и раньше замечала, что умнейшие, тон-
чайшие авторы часто впадают в банальность, в косноязычие под
бременем подлинной, несочиненной судьбы. Я решила потяги-
вать джин с тоником и помалкивать — пусть она выговорится.
— Поймите, — говорила Эмма, — на той неделе я еду в Штаты
и там, видимо, на какое-то время застряну. Мои книги там поль-
зуются успехом. Но прежде чем уехать, мне хотелось бы уладить
ваши отношения с Гектором. Как я могу с легким сердцем уехать,
зная, что вы, едва устроитесь на работу в издательство, объяви-
те, что он (понизив голос) Pisseur de copie? Это очень обидное
прозвище. И все это так на вас непохоже, миссис Хокинз.
Она говорила, я слушала, напустив на себя небрежный
вид; по моему замыслу, он должен был означать, что я слушаю
ее в полуха. Мне тем легче это давалось, что прежнюю шуше-
ру постепенно сменяла более элегантная, вечерняя публика.
Приходили в вечерних платьях, группками, парами, юные и
постарше, в основном красивые, сплошь довольные.
Я оторвала взгляд от их текучей череды, перевела на Эм-
му Лой и сказала:
— Что бы вы ни предложили взамен, более, по вашему
мнению, подходящее, я готова тщательно рассмотреть.
[97]
ИЛ 1/2019
— Не слишком ли вы строги?
— А вам ведь легче станет, когда вы от него отделаетесь,
мисс Лой.
— Зовите меня Эмма, пожалуйста. Я знаю, вы держитесь
за свою ’’миссис Хокинз“, что вам, кстати, к лицу. Это ваш вы-
бор. О вкусах не спорят. И с чего вы взяли, что я хочу отде-
латься от Гектора. Я очень буду о нем скучать в этой самой
Америке. А знали бы вы, как он обожает мои книги! Деклами-
рует все мои произведения наизусть. Любое место вам про-
цитирует. Потрясающе.
— И что же? Правильно процитирует?
— Нет. В основном, честно говоря, переврет. Меня он про-
сто боготворит. Это так, между нами. Но я надеялась с вами
поговорить по душам.
— Ой, какой цвет прелестный, оранжевое шифоновое
платье, смотрите, вон там, там, на той девушке.
Эмме оставалось признать, что да, в самом деле, цвет изу-
мительный. И — тяжелело молчание.
Наконец:
— От ненависти до любви один шаг, — сказала Эмма.
На мгновение я призадумалась.
— Да, возможно, на континенте, — сказала я, — или в Ла-
тинской Америке. — Но вы сами лучше меня знаете, мисс
Лой, что у нас на острове ненависть и любовь — сугубо, так
сказать, перпендикулярны. Это даже не антонимы. Любовь, с
моей точки зрения, идет от сердца, а ненависть рождается в
основном из принципов.
— Уж чересчур вы британка, — вздохнула Эмма. И тут толь-
ко, — я поняла по ее голосу, — до нее дошло, что она избрала
со мной совершенно неверный тон. Я ответила ей, что в этом
нет ничего удивительного, ведь я родилась и воспитывалась в
Британии. Потом я обвела взглядом вечерние туалеты:
— Признаюсь, у меня глаза болят от этого блеска.
И я сгребла свою сумку и перчатки.
— Да-да, мы отсюда уходим, — сказала Эмма. — Но знаете,
миссис Хокинз, время идет, вам пора призадуматься о своем
будущем. Не хотите же вы остаться вековухой.
Я снова плюхнулась на стул и сказала, что ее шансы спла-
вить Гектора Бартлета мне — равны нулю.
— И если он когда-нибудь попадется мне на глаза в изда-
тельстве, я срочно перейду на другую работу. Я остаюсь при
своем убеждении: он Pisseur de copie.
— Клевета, — вскрикнула Эмма, — он может на вас в суд по-
дать.
— И пусть подает, на здоровье.
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[98]
ИЛ 1/2019
— Но он, кстати, без всяких издательств попадется вам на
глаза. Понимаете, мне до отъезда в Штаты хочется убедить-
ся, что Гектор пристроен. И мне странно: не хотите же вы
сказать, что совершенно его не видите. А меж тем он массу
времени проводит с женщиной, которая живет с вами в од-
ном доме в Саут-Кенсингтоне. Вы же видите, как он прихо-
дит, уходит, вы же в курсе.
Но я, собственно, не так уж много времени бывала дома.
Целый день меня не было, а по вечерам я торчала у себя на-
верху или на кухне у Милли.
Я решила, что Эмма имеет в виду прежнюю связь Гекора с
Изобел, но едва ли Изобел услаждает его у себя на дому. Толкут-
ся в доме только клиенты Ванды, хоть в последнее время их кот
наплакал, уже они не теснятся на площадке перед ее дверью, в
очереди на примерку. А у дверей Изобел я вообще оживления
не замечала. Видно, она где-то еще обделывает свои дела.
— Да нет, — сказала я Эмме, — у них с этой девочкой ша-
почное знакомство.
— Что еще за девочка? — вскинулась Эмма, да так, что я на-
вострила уши.
— Которая живет в доме вместе со мной. Она знакома с
Гектором Бартлетом, но это шапочное знакомство.
— A-а, так вы намекаете на эту, которая беременна и хочет
спихнуть ребенка на Гектора?
— Насколько мне известно, она ни на кого не хочет ниче-
го спихивать, тем более, на вашего Гектора.
— Я совершенно по-другому про это слышала, учтите, мис-
сис Хокинз.
— Бог знает, как вы про это слышали, мисс Лой. Да это не
наше с вами дело, по-моему.
— Но речь совсем не об этой девочке, — сказала Эмма.
— А мне показалось, о ней.
— Да нет. Речь о женщине, с которой он познакомился про-
шлой весной. Познакомился через ту девочку, это да. Он купил
выходной костюм, ношеный костюм, бедняжка, для какой-то
оказии, и пришлось его подгонять по фигуре. А женщина эта
портниха, и не говорите мне, что вы ничего не знали. Как пи-
сатель я нахожу эту историю очаровательной, миссис Хокинз.
Какие тонкости, какой простор для трактовок.
Эмму Лой, я видела, всерьез увлек этот сюжет. Я всегда,
честно сказать, чувствовала себя польщенной, когда Эмма со
мной разговаривала ’’как писатель^, обычно она приберегала
эту струнку для авторов своего пошиба, для разговора на рав-
ных, или для избранных журналистов, которым изредка со-
глашалась дать интервью.
[99]
ИЛ 1/2019
— Какая масса возможностей, масса дивных ходов, — раз-
мечталась Эмма. — Началось это прошлой весной...
— Значит, вы имеете в виду Ванду Подолак, — я сказала. —
А я понятия не имела, что она знакома с Гектором Бартле-
том. — Снова я скомкала свои перчатки. — Что же, дай Бог ей
поскорей от него отделаться, несмотря на все дивные ходы и
тонкости. Да что у них общего с Вандой? Женщина она бед-
ная, слабая. Вообще-то, не представляю, с кем бы он мог по-
ладить, тем более, на что ему сдалась бедная портниха?
В уме у меня засело, что Эмма, пытаясь вызвать мою рев-
ность, туманно намекает на неотразимое обаяние Гектора
Бартлета. Ей надо его сбагрить.
— Вам правда нужно идти? Может, пошли бы еще куда-ни-
будь перекусить? — предложила Эмма.
Я поблагодарила, сказала, что мне пора. По пути к выходу
Эмма сказала:
— Так я толком и не объяснила вам ситуацию. Еще поду-
маете, что я нарочно напускаю туман.
— Вы хотите сбыть Гектора Бартлета мне на руки, — отве-
тила я.
— Ну почему же именно вам. Но это был бы выход. А вам
придется отказаться от вашего милого наименования.
— Чушь какая, — сказала я.
— Подбросить вас на такси?
— Спасибо, я лучше пройдусь.
На улице Эмма сказала:
— Каких только Гектор не предпринимал дурацких шагов,
чтобы завоевать ваше расположение, чтобы вы отказались
от этого дикого прозвища. И если вы, миссис Хокинз, хотите
получить работу в издательстве и, главное, ее сохранить...
— Гектор Бартлет, — я сказала, — Pisseur de copie.
Я с наслаждением повторяла эти слова; я их смаковала.
Эмма на меня глянула, улыбкой показывая, что на сей раз она
меня поняла.
К ресторану подкатило битком набитое такси. Прежде
чем Эмма успела его перехватить, я ей предложила:
— Дали бы ему денег, он бы от вас отвязался.
— Он их потратит на то, чтобы увязаться за мной в Амери-
ку. Вечная история, даешь им деньги, чтобы они отвязались.
А эффект выходит обратный, — вздохнула Эмма Лой.
Давно пошел восьмой час. Парк-лейн запрудили машины и
пешеходы. Стал накрапывать дождь, протянулись длинные
очереди к автобусам, а я пошла пешком — решила, что лучше
промокнуть, чем томиться в длинном хвосте к автобусу, а по-
том задыхаться в его душном, парном нутре. Идя домой по
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[100]
ИЛ 1/2019
Парк-лейн, по Найтбриджу, Бромптон-роуд, я чуть ли не всю
дорогу гадала — ну как же так вышло, что я ни разу не столкну-
лась с Гектором Бартлетом на лестнице, на площадке, и прав-
да ли, что он вечно ошивается у нас в доме. Ну, предположим,
он шапочно знаком с бедной Вандой, но нет, Эмма, конечно,
преувеличивает, и эти ее таинственные речи, ее роковые на-
меки основаны на тщетной надежде как-то пристроить Гекто-
ра, чтобы сама она могла удрать от него, с его претензиями, с
его знанием Эмминых книг наизусть, с неприятностями, ко-
торыми неминуче грозят его поползновенья прибрать Эмму к
рукам, а ведь уже этим попахивает.
Только через двадцать лет Pisseur’a прорвало пакостными
статейками про Эмму, а через тридцать он разразился мемуара-
ми, где вывел Эмму в таком виде, что эта книжица легко могла
стать бестселлером, если бы у кого-то хватило пороху дочи-
тать ее до конца. Его творческие фантазии об их жизни с Эм-
мой тогда были уже широко известны; она плевала на них, как
плевала на самого Pisseur’a, и он бесился все эти годы, и начал
беситься уже до или вскоре после того, как она сидела со мной
в “Гросвенор-хаузе” и пыталась сбыть его с рук. Мне кажется,
она уже тогда его побаивалась, уже тогда ей в приступе гени-
ального прозрения открылось, как опасно якшаться с ним.
Прошлепав по лужам к дому, вымокнув до нитки, я реши-
ла, что Гектор Бартлет, скорей всего, видел Ванду только од-
нажды, когда принес ей свой злополучный костюм. Ну хоро-
шо, положим — рассуждала я — он приходил на примерку
несколько раз. Надо будет у Милли спросить, когда вернется,
не помнит ли она типа с такими приметами.
Хотя — по долгим моим наблюдениям — мы склонны заме-
чать только то, что хотим заметить. До Вандиной клиентуры
мне не было дела, и я не бывала дома с утра до вечера все будние
дни. Меня беспокоило состояние Ванды; я предвидела суету и
мороку, а когда заглянула в сумку, чтоб достать ключ от подъез-
да, увидела клочок бумаги с телефоном отца Станислава. Ах, ка-
кая жалость, что я ему не позвонила. С меня лило в три ручья.
Я вошла в подъезд и сразу почуяла: в доме неладно. Поднима-
ясь по лестнице, я увидела распахнутую Вандину дверь. И в
комнате голоса, и, как видно, тут не суета и морока, дело, как
видно, серьезное. Видно, Ванда совсем разболелась.
Я поднялась на площадку, Уильям вышел ко мне навстре-
чу, за ним Кэйт.
— Что случилось? — вскрикнула я.
— Не зайдешь на минутку? — спросил Уильям. Карлины то-
же оказались в Вандиной комнате. Тут же стоял человек в
[101]
ИЛ 1/2019
просторном плаще и девушка официального вида, хотя была
не в форме, а в простом темном пиджаке и юбке. Ванды не
было.
Я вскрикнула:
— Что-то случилось?
— Да, — сказал человек в плаще, — похоже, случилось.
— Это полиция, — объяснил мне Уильям. — Ванда утонула.
Было почти восемь часов.
— Около семи часов, — объяснял человек в плаще, поли-
цейский инспектор, как выяснилось, — миссис Подолак бро-
силась в Риджентс-канал; вытащили ее, да поздно.
— Тут ничего не попишешь, — вздохнул полисмен. — Кому
такое взбредет в голову, за тем не уследишь.
Нашли Вандину сумку, там были документы, по ним выяс-
нили адрес. Пришли посмотреть, не оставила ли она пред-
смертной записки, и разузнать, где можно найти ее ближай-
ших родственников. Меня он спросил, не водилось ли за
Вандой странностей, каких-то симптомов.
Я сказала ему, что в последнее время были у Ванды стран-
ности. Но о самоубийстве она даже не заикалась. Как видно,
все это полисмен уже раньше узнал.
— А эти анонимные письма? — спросил он у меня. — Не
представляете, кто их писал?
— Не знаю. Мужчина какой-то, — сказала я. — Потому что
потом он звонил, она узнала голос.
Мне просто не верилось, что такое могло случиться, я так
и сказала полисмену.
— Подобные происшествия... — начал полисмен, и офици-
альная девушка кончила фразу, — ...всегда тяжело отражаются
на окружающих.
— Она была католичка. Я хотела позвать к ней священни-
ка, она ни в какую. Ревностная католичка. Кто мог от нее
ожидать такого. А я-то как раз собиралась звонить ксендзу,
просить, чтобы к ней пришел.
— Католичество ни при чем, когда сдают мозги, — вздох-
нул полисмен. Судя по его ирландскому выговору, он знал, о
чем говорит.
Я вспомнила про клочок бумаги у себя в сумке. Я могла бы,
я могла бы успеть.
— Такой бардак в комнате, ой, ну вы что, сразу видно, кры-
ша у ней поехала, — шепнула Кэйт. — Я прям в шоке, ах ты бе-
долага.
— Портнихи всегда неопрятные, — вставила Ева Кар-
лин. — Слава Богу, она хоть не в доме такое учинила. Вот не-
счастная.
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[102]
ИЛ 1/2019
Бэзил Карлин сказал:
— Анонимных писем давным-давно не было. Чуть ли не с
тех пор, как она с подоходным налогом дело утрясла. Я это к
тому веду, что вряд ли это она из-за писем. Бедняжка!
— Кто-нибудь может мне подсказать какой-то мотив? —
взывал инспектор.
— Мотивы самоубийства, — сказал Уильям, — бывают са-
мые пустяшные, а то и вовсе отсутствуют. Мы в институте
рассматривали такой случай: из-за скандала в прачечной — у
парня подштанники потеряли — он отравился газом.
Инспектор согласился:
— Само собой, часто преступление налицо, а мотив пус-
тяшный.
Всех кольнуло слово ’’преступление44; неужели о трагедии
Ванды можно поминать в таких терминах?
Дикая мысль метнулась у меня в голове: а вдруг ее столкну-
ли. Наконец я выговорила:
— А вы уверены, что это было самоубийство?
— Так ведь свидетели видели, как она скакнула. Взвыла,
взвизгнула что ли, отбросила сумку и скакнула в канал. Выта-
щить-то ее вытащили, да поздно.
Я рассказала все, что мне было известно о Вандиной род-
не. Три сестры в Польше, одна вышла за шотландца, там у не-
го и живет. Нет, шотландского адреса я не знаю. Может, ка-
кие-то родственники в Лондоне...
Все испуганно что-то бубнили, щедро кропя показания горе-
стными восклицательными знаками. Мне казалось, что мы как
бы нарушили Вандин покой, вломившись к ней в комнату, да
еще с двумя чужаками. Мокрая одежда противно липла ко мне.
Потом, ближе к ночи, полиция прислала еще людей —
обыскать Вандину комнату. Адрес сестры нашелся, аноним-
ных писем и след простыл. Вердикт: самоубийство на почве
психического расстройства. 12 * * * * * * * * *
12
У меня в ушах еще стоял вчерашний утробный взвой Ванды,
когда я ей сообщила, что намерена позвонить отцу Станисла-
ву. А какую сцену она мне закатила после нашего собранья у
Карлиных по поводу Изобел! Тогда все это слилось в общее
впечатление: Ванда, бедная, сорвалась с катушек долой. ”Ей
лечиться надо, — сказал тогда Уильям. — Срочно обратиться к
специалисту44. И как она разнервничалась, когда я сегодня,
сегодня еще, говорила по телефону с Эммой Лой; решила,
что я говорю про неё с отцом Станиславом; и этот ее вопль,
[103]
ИЛ 1/2019
когда она бежала вверх по лестнице; и никогда я больше не
увижу ее, никогда не услышу. Боялась, бедная, явно боялась
кроткого отца Станислава, или того, что он отстаивал; боя-
лась, как бы кое-что не разоблачилось.
’’Мотивы самоубийства часто бывают пустяшные“, — сказал
Уильям. Для нас пустяшные, но не для них, совсем не для них.
И как же мало я знаю Ванду, тем более, ее душу. И как странно,
что Эмма Лой рассуждала со мной о Ванде в тот самый миг, мо-
жет быть, когда та, в последний раз захлебнувшись своим этим
взвоем, прыгнула в черную, ледяную воду канала. ’’Мотивы пус-
тяшные../4 Но не для Ванды, совсем не для Ванды.
Вот не помню, забыла начисто, что я делала, что говори-
ла в ту ночь после того, как ушла полиция, в ночь Вандиной
смерти.
Кто-то позвонил Миллиной дочери в Корк — сообщить о
случившемся. Милли сама перезвонила, попросила меня.
— Может, в Корке переждете, пока все уляжется, а, Милли?
Об этом Милли и слушать не хотела. Она не стала уж
очень скорбеть по Ванде. ’’Это ж нахальство какое у женщи-
ны! — возмущалась она. — Прямо из моего дома в воду скак-
нуть! Мне только этого не хватало!“
Почему непонятно, но мне сразу полегчало от этих слов.
В Миллиных умозаключениях всегда сквозила нерассуждаю-
щая отвага. Я сразу стала мечтать о том, чтобы поскорее она
приехала.
После дознания и похорон сестра из Шотландии явилась за
Вандиными пожитками. Остальные жильцы отсутствовали,
ушли на работу. Я ввела ее в комнату, предложила свою помощь.
Она отнекивалась, говорила, что сама управится, но я видела,
что она не в себе, как в тумане, возьмет что-нибудь и положит
на то же место. Вылитая Ванда, разве что посмуглей. Звали ее
Грета; она говорила с легким шотландским акцентом.
Ну вот, и мне пришлось ей напомнить, что не все свален-
ное в комнате барахло принадлежит Ванде. Что-то принадле-
жит клиенткам, и, вообще говоря, мы убережем себя от оши-
бок, если будем исходить из того, что только вещи, которые
разложены по чемоданам, или висят в шкафу, или лежат по
полкам, Вандины вещи. Но мало этого, иной раз Ванда веша-
ла в шкаф платья своих дам; так что придется судить по раз-
меру. И придется обождать, я говорила, говорила, пока кли-
ентки не явятся за своими вещами.
— Тут не только дамское, — сказала Грета, листая стопку
одежды.
— Ну да, — говорю, — она прекрасно подгоняла мужские
костюмы. За ними тоже явятся.
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[104]
ИЛ 1/2019
— А эти фотографии на камине, — сказала Грета.
Села и разрыдалась.
— И постель даже не застелена, — всхлипнула она и подня-
ла с полу стоптанные Вандины тапочки.
— Фотографии точно Вандины, — сказала я. — Поищите пус-
той чемодан и начинайте их складывать. А я пойду за газетой ка-
кой-нибудь, чтоб их заворачивать, и заодно вам чайку принесу.
Ох, эта печаль — в последний раз перебирать пожитки, сор-
тировать, паковать, еще тяжелей похорон; на похоронах, по
крайней мере, есть свой ритуал, и слова, гроб имеет форму, и
положенную глубину могила, и в горе скорбящих — свое крас-
норечие, пусть выраженное только недвижностью и немотой
их кружка. Но горе, дремлющее в стоптанных тапочках, с чем
ты его сравнишь?
Я вернулась с чашкой чая; Грета изучала Вандину сберега-
тельную книжку.
— Шестьсот тридцать фунтов, ничего себе, — сказала Гре-
та. — Я понятия не имела, что она такая богатая.
Тут зазвенел дверной звонок, и я пошла открывать.
Оказалось, это Абигейл, секретарша Джона Тули. Глав-
ным образом, ей хотелось меня повидать, она сказала, а еще
за Вандой остался должок, кое-что она брала почитать, все
насчет радионики.
В необоримом желании Абигейл меня повидать я усомни-
лась, зато оценила ее учтивость. Я повела ее в Вандину ком-
нату и, боясь поперхнуться роскошной фамилией, их позна-
комила так: Абигейл — сестра миссис Подолак Грета. Абигейл
пролепетала, как ей, мол, жаль, такая трагедия.
— Абигейл пришла забрать кое-какое оборудование, Ванда
его брала взаймы у одного человека, — объяснила я. — Вот тот
черный ящик, по-моему, и рядом учебники, книги.
— Да, — удостоверила Абигейл, — литература тоже мисте-
ра Тули.
— А документы при вас, девушка? — поинтересовалась Грета,
мигом сбросив с себя оцепенение горя. Не меньше удивила ме-
ня Абигейл, сообщив, что все документы при ней, плюс пись-
менное свидетельство мистера Тули о том, что ей поручается за-
брать всю ему принадлежащую собственность. Грета, кажется,
сразу все поняла и тотчас вздела очки для анализа документов, а
я стояла как пень, дивясь на деловитость обеих. У нас в семье то-
же бывали потери, и мне бы, кажется, не впервой было наблю-
дать, как убитые горем люди мгновенно преображаются, едва
речь зайдет о чем-то показавшемся им привлекательным; и у
тех, кто посягает на свою долю от скарба покойника, всегда ока-
зываются наготове доверенности и расписки. Поглядеть на
[Ю5]
ИЛ 1/2019
Абигейл, проворно втолковывающую Грете суть бумаг, на Грету,
сурово их выверяющую, — впору подумать, что обе предвидели
гибель Ванды и скрупулезно готовились к ней.
Я пошла заварить свежего чая для Абигейл и оставила их
за этим плодотворным занятием.
— Но Ванда ведь была добрая католичка! — говорила Грета,
когда я вернулась с чаем. Она воззвала ко мне:
— Ванда верующая была, ведь правда?
— По-моему, да, — я ответила.
— А кое-какие старикашки-католики, друзья ее, мне гово-
рили, что ей католическое погребение не положено, раз она
самоубийца. А я говорю, она верующая, и ксендз этот сам не
стал бы ее хоронить по-католически, если бы с церковью у
ней были нелады.
— Сказано же — психическое расстройство, — подтверди-
ла я. — Каких только не бывает болезней, мало ли. Ванда не
виновата.
— Но, как я теперь погляжу, она ворожила. — сказала Гре-
та. — Черный ящик какой-то...
— Он должен приносить людям пользу, — сказала Аби-
гейл. — Это не ворожба, это радионика. Она лечит больных,
считается, которые от нее за тысячу миль.
— Забирай-ка ты свой ящик, девушка, — решила Грета, — и
все книжки, при нем которые. А мне теперь придется ксенд-
зу исповедаться. Да. Чтоб совесть не мучила.
В моих ушах стоял крик Ванды, когда я предложила ей по-
беседовать с отцом Станиславом. Ох этот крик, этот крик.
Кто-то совсем затравил бедную безумную Ванду. И утром еще,
когда я говорила с Эммой. ”Вы с отцом Станиславом говори-
ли, я слышала, слышала^. Эти ее подозрения. И как она голо-
сила, как голосила, взбегая по лестнице! ’’Разве моя вина, что
вы болеете? Вы хиреете, вы тощаете, вы скоро умрете“, — во-
пила она. Это вчера еще было.
Я решила выведать у Абигейл, что Ванда делала с этим
черным ящиком, верней, что она воображала, будто делает.
Если бы не было очевидно, что в расстроенном мозгу Ванды
засело, будто она мне как-то такое вредит, я бы уже потеряла
интерес к этому делу. Ванды нет в живых. Мотивы самоубий-
ства бывают пустяшные, Уильям говорил. Какие бы ни были
мотивы Ванды, душу мне бередили ее слова: ’’Разве я винова-
та, что вы болеете? Вы сохнете, вы тощаете, вы скоро умре-
те“. Значит, и обо мне были ее мысли, а ведь я понятия не
имела, что она вообще когда-нибудь думала обо мне.
— Не уходите пока, — шепнула я Абигейл.
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[106]
ИЛ 1/2019
— Нет, я не ухожу. Мне надо кое-о чем с вами перегово-
рить.
И Абигейл осталась, и помогала нам паковать Вандино ба-
рахлишко, распределять по разным стопкам явно Вандины
вещи, и, по-видимому, вещи клиенток. В шкафу висел муж-
ской костюм, простой, темно-синий. Я ухватилась за него и
сказала: ’’Это определенно костюм клиента44. Вдруг меня осе-
нило, что костюм этот — Гектора Бартлета. Говорила же Эм-
ма: ’’Каких только Гектор ни предпринимал дурацких шагов,
лишь бы вы отказались от этого дикого прозвища...44
И вот, вцепившись в этот мужской костюм, я абсолютно
уверилась в том, что Гектор Бартлет подбивал Ванду мне га-
дить. Ну да, все ясно, Изобел познакомила его с Вандой, ко-
гда ему понадобилось переделать вечерний костюм. ’’Все на-
чалось прошлым летом, он встретил вас в парке../ — в моих
ушах звенели, стучали слова Эммы Лой. Но уже раньше Гек-
тор Бартлет шантажировал Ванду, а то и соблазнил ее, дури-
щу. И он продолжал использовать Ванду, он так ее использо-
вал, что она не выдержала. А все потому, что я его оскорбила
в парке... При всей ее дикости, теория утверждалась в моем
мозгу, видоизменялась. Обрастала подробностями.
Абигейл дождалась, пока груженная первой порцией барах-
ла уедет Грета. Пообещав вернуться завтра, порыться в бумагах
сестры, прикинуть, что отобрать, что бросить. Мы все это уже
проходили, когда искали с полицией отгадки Вандиной смер-
ти, но ничего, кроме старых расписок и еще более старых пи-
сем по-польски, вперемешку с фотографиями, мы не нашли.
Я всегда питала теплые чувства к Абигейл де Мордель-
Бром-Бильяр, как она звалась в те поры, к Абигейл Уилсон,
как теперь она зовется. Оказалось, что она и вправду явилась
к нам в дом главным образом, чтобы переговорить со мной, а
уж кстати прихватить и радионику мистера Тули. Она расска-
зала, что переходит от “Макинтоша и Тули” в ’’Хайгейт ре-
вю/ новый, интересный журнал, называемый так потому,
что группка бежавших от гражданского гнева сенатора Мак-
карти американцев угнездилась возле Хайгейта. Журнал
предполагает сосредоточиться на культурных и политиче-
ских событиях. Им требуется хороший редактор. ’’Вот я и по-
думала о вас, миссис Хокинз. Платят они так себе, но зато —
какая работа! Вам интересно?44
Мои сбережения таяли, я созрела для новой должности.
Абигейл обещала устроить мне интервью. Я с куда большим эн-
тузиазмом встретила бы ее любезность, если бы меня не томи-
ла тайна Вандиного самоубийства и подозрение, не причастен
ли к нему Гектор Бартлет, которое я сегодня же решила обсу-
[Ю7]
ИЛ 1/2019
дить с Уильямом. Если Ванда искренне считала, что мое поху-
дание связано с неким наложенным на меня проклятием, она
глубоко ошибалась. Но то обстоятельство, что кто-то до такой
степени желает мне зла, меня совсем вышибло из колеи, тем
более, я уже была удручена странной Вандиной гибелью.
Мы с Абигейл сидели на Миллиной кухне, а я все думала о
костюме — безусловно, костюме Pisseura, висевшем у Ванды в
шкафу. Я рассеянно слушала журчание Абигейл, которое обыч-
но так меня развлекало. Я и сама, и без всякой Эммы знала, что
нажила себе лютого врага в лице Гектора Бартлета, в то утро в
Грин-парке прошипев ему в лицо: Pisseur de copie. С тех пор я
потеряла два места в двух издательствах за это преступление,
один раз совершив его, во второй раз — его повторив, но и не
думаю каяться. Наоборот, я считаю, что выполнила первей-
ший долг службы.
— Этого персонажа зовут, — Абигейл живописала одного
из основателей “Хайгейт ревю”, — Ховард Сенд. Обалдеть. Я
его назвала “Путешествие в Индию”1, он не понял. Ну да, он
это самое, ну, голубой, но обычно они умеют дружить.
Я согласилась явиться на интервью к Ховарду Сенду.
— Абигейл, — я сказала, — расскажите мне про этот ваш
бокс.
— Да не мой он, а мистера Тули. Он спирит, понимаете, он
экстрасенс, психоаналитик, всякое такое. Мне искренне жал-
ко его жену, потому что, при всем при том, он прямо душка.
— Но как он до Ванды Подолак докопался?
— Она у него в списке, за нее замолвил словечко главный
организатор; этот ни бельмеса не смыслит в радионике, зато
умеет вербовать тех, кто в ней смыслит, Гектор Бартлет, ну,
знаете, прихвостень Эммы Лой. Организатор, скажите пожа-
луйста, гад такой! Гоняет, высунув язык, с образцом вашей
крови, с прядью ваших волос в зубах, выискивает кого-то, кто
поставит диагноз: что с вами не так. Ну?
— Но сам-то он, конечно, в это не верит?
— Еще как верит! Еще как!
— Я вообразить не могу, чтобы этот тип хоть когда-то,
хоть в чем-то был искренним.
— Но у его операторов есть результаты. Видимо, сногсши-
бательные результаты. Джон Тули получает письма от благо-
дарных пациентов. Я сама видела.
— Насчет Гектора Бартлета?
1. Путешествие в Индию (1924) — роман Эдварда Моргана Форстера (1879—
1970).
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[108]
ИЛ 1/2019
— Насчет него, да. Пишут, что он с помощью радионики
творит чудеса. Не знают, что он не сам их творит, но он ведь
тренирует своих операторов, а значит, заслуживает благодар-
ности. Лично я его на дух не переношу — липучка пакостная.
— И остановился бы на своей радионике! Спрашивается,
зачем ему еще и книги писать?
— Ну, хочет человек увидеть свою фамилию в печати, хо-
чет прославиться. Сами знаете, все они рвутся к славе. Джон
Тули пробовал его урезонить — какое! Считает себя великим
критиком, мыслителем, видите ли.
— Он Pisseur de copie, — говорю.
Абигейл пришла в восторг.
— Ой, ну эти французы вечно такое отмочат, да? А вы в по-
следнее время дико молодо выглядите, миссис Хокинз.
— Не такая уж я и древняя, — говорю.
Гораздо позже, ночью, когда я предложила Уильяму на
рассмотрение свою теорию о влиянии Pisseur’a на Ванду, мне
пришлось от нее отказаться.
— Во-первых, — сказал Уильям, — этот синий костюм у Ван-
ды в шкафу — мой, и большое тебе спасибо, если ты его вы-
зволишь. Это единственный мой пристойный костюм.
Уильям еще что-то говорил исключительно умное. Не
помню. Но тот факт, что я пришла к ложному выводу насчет
хозяина синего костюма у Ванды в шкафу, поколебал все мои
выкладки об отношениях Гектора Бартлета с Вандой. А мне-
то хотелось впечатлить Уильяма силой логики и детектив-
ным талантом. Да уж. Но на поверку Уильям оказался кругом
неправ, а сама я очень даже близка к истине.
В Англии 50-х годов радионика уже цвела пышным цветом.
Эта лже-научная штуковина пустила корни с начала двадцато-
го века в Штатах. Считалось, что с ее помощью можно на лю-
бом расстоянии диагностировать и лечить все мыслимые не-
домогания и расстройства — у людей, животных, растений.
Скоро объявилась масса приверженцев радионики, и сейчас
еще довольно много народу в нее верит. То, что это нелепей-
ший способ лечения, поклонники не принимают в расчет, и,
уж конечно, посулы ”радионики“ (в словаре и слова такого
нет!) не менее святы для них, чем догматы всех наших рели-
гий. Я лично считаю, что все это чушь собачья, меня тошнит
от упорных, многолетних потуг подсунуть научную базу под
несчастный бокс с его цветными жидкостями, прядками во-
лос, металлическими кнопками, на которые молятся опера-
торы, и всей этой мутью о шифрованных инструкциях, элек-
тромагнитных полях, шабрас (лучах), полях Ж (жизнь),
[109]
ИЛ 1/2019
полях М (мысль), полях О (организация) вместе со всеми их
эволюциями и эманациями. Господи Боже! Да этот их бокс и
рядом с наукой не лежал; он не электронный, не электриче-
ский; он не радиоактивный. В штатах от него давным-давно
открестились, но не в Англии, нет, не в Англии, где фермеры
доверяют боксу свой урожай, а объездчики лошадей — своих
подопечных, когда на тех нападет сап.
В 1955 году я куда меньше, чем теперь, знала о притязаниях
радионики. Но тогда уже я пришла к двум внятным умозаключе-
ниям, которых держусь и теперь. Во-первых, радионика — вы-
верт, хоть совсем не всегда обман, поскольку обычно те, кто под-
сел на нее, искренне в нее верят. Во-вторых (и это уж
безупречно логическое построение), если ящик может творить
добро, он, стало быть, может и причинять зло. Если вы верите,
что он способен благословить урожай, значит, он способен
взрастить плевелы. Если вы верите, что он может вас исцелить,
значит, он может и сгубить ваше здоровье. И вот мой совет
всем, кто хочет попробовать лечение боксом, — ну, попробуйте,
чем черт не шутит, вас не убудет, только не верьте вы в это дело,
не верьте. И, главное, не швыряйте на ветер своих кровных.
Перед уходом Абигейл, я попросила у нее книжку из тех,
какие она вытребовала у Греты. Она мне выдала книгу и бро-
шюру. Мне хотелось дознаться, каким манером Ванда могла
прийти к выводу, что я худею якобы в результате ее усилий. Я
абсолютно не разобралась в этой абракадабре, хоть, честно
сказать, и не лезла из кожи вон, чтобы разобраться.
В одной более поздней публикации я прочитала, что по об-
разчику крови или волос можно-таки воздействовать на паци-
ента на расстоянии, причем без его ведома. Ассоциация радио-
ники, основанная в i960 году, ’’запрещает подобные действия44.
Но раз никоим образом невозможно их контролировать, что
толку в этих ’’запретах44? Кое-какие статьи, с которыми я сверя-
лась, чтобы освежить впечатления от событий 1955 года, под-
твердили мои подозрения. При рассмотрении в Верховном су-
де одного знаменитого дела, было установлено, что бокс ни
при какой погоде не может никого и ничего излечить на рас-
стоянии, однако операторами, видимо, движут самые благо-
родные цели. Очень многие медицинские светила нас уверяли,
что бокс — полный бред, и очень многие вполне почтенные ли-
ца нас убеждали, что все, мол, наоборот. А скажем, на взгляд
гостя из космоса, бокс, осмелюсь предположить, ничуть не бо-
лее смехотворен, чем католический катехизис или месса.
Ночью, когда я вернулась к своей реальной молодой жиз-
ни, Уильям смешил меня, мрачно талдыча: ”Вы сохнете, вы
хиреете, вы тощаете, вы скоро умрете44. И хоть совесть шеп-
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[110]
ИЛ 1/2019
тала мне, что такое отношение к безумию Ванды чересчур
легкомысленно, в то же время я понимала, что Уильяму про-
сто хочется меня вызволить из пучины мрака, которая меня
засосала, — в чем он и преуспел. А какая дивная у него была
коллекция патефонных пластинок!
Наутро я доехала до Хайгейт подземкой, по северной линии.
Довольно я бродяжила на автобусах — надоело.
Абигейл была тут как тут и меня представила.
— Здравствуйте, мистер Сенд.
— Очень рад, очень рад, миссис Хокинз.
Абигейл удалилась в другую комнату — меня подождать и
подполировать ногти.
Меня приняли на работу, правда, с месячным испытатель-
ным сроком, в апреле; но ведь он был на носу, апрель, от мар-
та всего неделька осталась.
— Когда вы редактируете текст, миссис Хокинз, на что вы
в первую очередь обращаете ваше внимание?
— На курсив и восклицательные знаки, употребляемые
эффекта ради. Я их безжалостно удаляю.
Ответ как ответ, не хуже других, да?
— А если автор — Олдос Хаксли, скажем, или Сомерсет
Моэм?
Я ответила, что, если бы он издавал этих авторов, ему бы
не так уж нужен был редактор.
— Что правда, то правда. — Широким взмахом руки он
очертил стопки рукописей на другом столе.
— Все это придется смотреть. Но ни Хаксли, ни Моэма вы
здесь не найдете.
В Хайгейте они облюбовали высокий викторианский дом, в
общем-то мало отличающийся от Миллиного в Саут-Кенсинг-
тоне, разве что попросторней. Никогда еще не было у меня та-
кой увлекательной, такой занятной работы. Какие встречи, ка-
кие перипетии. Но когда в часы бессонницы я оглядываюсь на
”Хайгейт“, все там представляется мне именно что в розовом
свете. Постараюсь объяснить, хоть отчасти. Во-первых, Хо-
вард Сенд норовил притащить на службу то охапку бледных
роз, то крупное яблоко, грушу и персик, а то сливовый цвет —
бело-розовую ветку, но казалась она розовой-розовой. Были
тюльпаны, были и гиацинты в горшочках, но я стараюсь пере-
дать не свои воспоминания, а впечатление от них. По-моему,
именно на друге Ховарда и партнере, на Фреде Тучере я впер-
вые в жизни увидела розовую мужскую рубашку. Ну я не знаю —
теперь, во всяком случае, она мне видится в розовом свете. На-
ша гостиная, большая комната по фасаду, отделялась прихожей
[111]
ИЛ 1/2019
от такой же большой и пропорциональной конторы. И в обе-
их — эркерные окна. В гостиной стояли глубокие кресла из по-
роды клубных, и канапе, и все обтянуто чем-то светлым; ковер
привольно раскинулся во все стороны, от стены к стене, и бы-
ли бледные стены, и светлые деревяные конторки и полки.
Ну так вот, а в памяти у меня все это слилось и запечаталось
в розовом свете. Может, если бы хорошенько порылась в своих
впечатлениях, я обнаружила бы, что этот розовый цвет идет,
на самом деле, от тепловатой — ни холодной, ни горячей — по-
литики беглецов от сенаторского кипучего гнева. А я-то ожида-
ла в них встретить бешеных коммуняк, леваков-экстремистов,
как их изображали враги в Америке; и я привыкла наделять лю-
бого борца левого толка грозным лицом, унылой прямотой вы-
правки — понавидалась в Лондоне, как такие типы возвраща-
лись домой с вечерних курсов при Институте экономики, под
проливным дождем, как аршин проглотив, ловя языком ки-
слотные капли. Но в штате “Хайгейта” были люди денежные,
опытные и тонкие. Политика журнала — более-менее либераль-
ная. И они так были похожи на обыкновенных образованных
англичан, что только диву даешься, как можно было их обви-
нять — а ведь обвиняли — в приверженности жутким Советам.
Одним словом, типичные американские эмигранты, у которых
оказалась куча денег из-за курса валют, и они были образован-
ные, и в Англии чувствовали себя как дома. Тогда я еще мало ко-
лесила по свету, не то знала бы, что многие другие американцы
точно так же — как дома — чувствовали себя хоть во Франции,
хоть в Италии, хоть где.
В тот день, в день моего интервью, Ховард Сэнд сказал:
— Что же, спасибо, миссис Хокинз, вы приняты на месяц,
на испытательный срок. Кстати, мы тут друг с другом по име-
нам. Я Ховард. Вы, как я понимаю, Агнес?
— Нэнси, — сказала я.
— Ну пока, Нэнси, до встречи на той неделе. Работы будет
навалом.
Мы с Абигейл нашли одно местечко, где можно посидеть и
перекусить. Решили, что работа работой, о ней мы еще нагово-
римся, успеется, а пока можно перейти к более насущным про-
блемам, как, например, любовь Абигейл к Джайлзу Уилсону, ко-
торый работал у Ллойда, куда он каждое буднее утро трусит в
котелке, а вечерами он окучивает одну небольшую юную рок-
группу, цацкается с ней и, в частности, подкидывает деньжат.
Он и Абигейл приспособил к этим своим вечерним вылазкам,
ну да ладно, она не против, а на выходные таскает ее за город,
по разным друзьям, кто позовет, друзей у него тьма, но лучше
выбирать из тех, кто не закатывает пышных ужинов по суббо-
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[112]
ИЛ 1/2019
там, ”а потом воскресенье все псу под хвост — стой и помогай
мыть посуду“. Родители у Абигейл в разводе. Отец, она сообщи-
ла, живет со всякими сестрами и кузенами в большом доме, куда
’’как ступишь одной ногой, сразу у тебя работы невпроворот. И
все выходные без передыху ты ишачишь в саду и на огороде, со-
бираешь там овощи-помидоры, или яйца, или клубнику, а в доме
потом чистишь серебро, эту почетную миссию, ах-ах, приберег-
ли для тебя. Ну? И все для того, чтоб потом, усевшись вокруг
стола, тыча вилками в брюссельскую капусту, они воздавали па-
точные хвалы Энтони Идену1 “. А ездить на выходные к родным
Джайлза тоже не вариант, там дивный такой дом, ангар пере-
строенный, что ли, но семья слишком маленькая, тут все на ви-
ду. Они решили пожениться, вот только скопят денег на медо-
вый месяц — наверно, уже в том году.
Мне нравилась ее манера живописать свой мир в упругих,
прыгучих фразах, без намека на злость, без лишних описа-
ний и ненужных подробностей.
Я сказала ей, что ищу небольшую квартирку.
— Ой, а мне так твоя норка понравилась в Кенсингтоне, —
удивилась она.
Ну вот и я ей рассказала про Уильяма, и про наше реше-
ние жить вместе, и потом пожениться, когда он сдаст выпуск-
ные. Она сказала, что будет присматривать для нас недоро-
гое жилье. Мы вместе дошли до самого Найтсбриджа, и здесь
Абигейл меня оставила, взмахнув на прощание красным каш-
не. И мне полегчало, я стала думать про новую работу, про
Уильяма, а не про эту смерть, эту Вандину смерть.
Домой я пришла уже в четвертом часу и в прихожей сразу же
углядела Милл ины чемоданы. Она только что вернулась из
своей Ирландии, почти в то же самое время, как Вандина се-
стра явилась ворошить ее остатние пожитки. Я нашла Милли
у Ванды в комнате, с Гретой.
— Милли, ох Милли, — простонала я, стоя в дверях.
— Исхудала-то как, миссис Хокинз. Да что это с вами? —
встревожилась Милли.
— Зови меня Нэнси, — я попросила.
— Здоровье-то как?
На самом деле, я стала худеть еще до отъезда Милли в Ир-
ландию, но, видя меня каждый день, она ничего не заметила.
Я ей объяснила, что чувствую себя превосходно. Но ничто,
1. Энтони Иден, граф Эйдонский (1877—1977) — английский государст-
венный деятель; с 1951-го по 1955-й член правительства Черчилля, в 1955—
1956 премьер-министр.
ни тогда, ни в дальнейшем, так и не заставило Милли рас-
статься с идеей, что смерть Ванды настолько меня потрясла,
что буквально переполовинила мою могучую стать.
— Да, вот ведь какие дела... — повернулась она к Грете, ко-
торая, сидя у окна, пролистывала пачку фотографий. — Это ж
надо, что делается, когда этакое стрясется? Иной раз, не
только исхудает человек, а поседеет за сутки. Самоубийство,
да, и человек-то из моего дома!
Грета, кажется, не замечала возгласов Милли; она с недо-
умением разглядывала фотографии.
Я вошла в комнату и попыталась угомонить Милли.
— Большую часть вещей увезли вчера, — я сказала, — да-
вайте, просмотрим остальное, и все. Как насчет чайку?
— Успеется, — бормотнула Милли, — тут делов выше крыши.
Никогда еще я не видела ее в таком состоянии. Она взяла
ящик, набитый старыми, пожелтелыми бумагами, письмами
и счетами, оплаченными лет пять назад. А она, оказывается,
скопидомка была, наша Ванда.
— Чего я ищу, так это анонимные письма, хоть одно бы
найти. Кто-то ведь довел Ванду до самоубийства, — бормота-
ла Милли.
— А то, — подтвердила Грета.
Ящик поставили на постель. Мы с Милли пристроились к
нему с двух сторон; Милли тупо перебирала бумаги. Грета от-
ложила пачку фотографий, вынула из ящика новую. Я смот-
рела на них обеих, и у меня мелькнула, на секунду мелькнула,
странная мысль, что они пытаются воссоздать Ванду, что ли,
и тут вспомнились мне строки из ’’Франкенштейна^: повест-
вователь-ученый ищет в могиле материалы для создания сво-
его чудовища. Я потом просмотрела этот пассаж. Там сказано
так: ’’Кто поймет всю муку тайных моих трудов, когда я рыл-
ся в неосвященной сырости гроба, или терзал живых су-
ществ, дабы оживить сей безжизненный прах?“
Слегка пересолено в смысле стиля, зато в совершенстве
передает все, что я чувствовала тогда, в Вандиной комнате,
когда мы перебирали эти жалостные бумажки.
Я стала укладывать содержимое ящика, предварительно
разобрав: письма — туда, открытки — сюда, старые счета еще
куда-то. Пригодился издательский опыт, я в два счета с этим
разделалась. Образовалось пять-шесть небольших пачек. За-
тем я каждую разложила в хронологическом порядке.
— По большей части тут всякая ерунда, — я сказала.
— А насчет анонимных писем, что? Нету? — спросила Мил-
ли. — Надо бы получше пошарить.
— Да нет, Ванда их, видимо, уничтожила.
[ИЗ]
ИЛ 1/2019
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[114]
ИЛ 1/2019
Тут следовало, я вот чувствовала, хоть как-то помянуть о
достоинствах Ванды.
— Портниха она была изумительная, — я сказала, вдохнов-
ляясь давним Вандиным предписанием насчет полутора мет-
ров черной муаровой ленты. — И брала по-божески.
— Настоящая труженица, — подхватила Милли.
— Разве ж она заслужила такое? — вздохнула Грета.
Я видела, что Милли хочется поддакнуть, и только чест-
ное католичество ей мешает уж до того дойти, чтоб отвести
Ванде роль невинной жертвы. Она и хотела что-то сказать,
да не смогла.
Тут заговорила Грета, взглядом призвав меня в свидетели:
— Но похороны-то католические были. Психбольная —
значит, она не виновата, да?
Милли просияла при этом известии.
— Правда, что ли? — спросила она.
— Что-то свело ее с ума, или кто-то, — я сказала.
— Именно, — скрепила Милли.
— Шут его знает, — вздохнула Грета.
— Кажется, долгов за ней нет. Нет счетов неоплачен-
ных, — я говорю.
— За квартиру только, — Грета говорит. — За последнюю
неделю за квартиру не плочено, да? Я уплачу.
— Ну уж нет, — вскинулась Милли, — я к этим деньгам не
притронулась бы. Стыдоба-то какая.
Среди писем я высматривала исключительно почерк, ка-
кой, я запомнила, был в первом анонимном письме, но ниче-
го похожего не находила. Письма оказались всё больше из
Польши, на польском; открытки, как видно, поздравитель-
ные. Одна была от Кэйт, одна от меня. Я отдала всю пачку
Грете.
— Возьмите их домой, а все лишнее ликвидируйте.
— А фотографии? — Грета как будто разрешенья спрашивала.
— Все ваши, — я ответила. — А старые счета и тому подоб-
ное мы уничтожим.
— Фотографии такие есть, я прямо не знаю, — сказала Гре-
та. — Есть семейные фото, есть сестры, которые в Польше,
вот я сама, наши дети. Вот дядя наш, две наши тети. Все бы
ладно. А есть такие, не разбери поймешь. — Она протянула
мне фотографию размером с открытку. — Лицо Вандино, а
дальше — пришей кобыле хвост. И кто этот малый?
Я мигом узнала: это Гектор Бартлет, Pisseur de copie. Сто-
ит себе рядом с девицей, то есть фигура девичья, а лицо
вставлено Вандино, ну не она это, не она. Девица — типичная
фотомодель, чудная рубашечка, брючки в облипку. И на зад-
нем плане — море, то ли Маргейт, то ли Рамсгейт. Всё — яв-
ный фалыпак. Но, вроде бы, безобидный. Я показала фото-
графию Милли, и, чтобы не будоражить ее теми соображе-
ниями, которые уже проклевывались у меня в уме, я сказала:
— Тут подделка, шутка, голова — Ванды, тело — другой
женщины. А его узнаёте?
Милли мгновенно ответила:
— Это родня ее.
— Что еще за родня? — ощетинилась Грета.
— Он на священника учится. Призвание проснулось, луч-
ше поздно, чем никогда, — ответила Милли.
— Нет у нас никакой такой родни, — отрубила Грета, — и
никогда я эту личность не видывала.
Милли побледнела. По-моему, ей не хотелось верить Грете.
— И он к ней захаживал? — это я.
— Часто, — сказала Милли, — часто под вечер приходил ее
проведать — после этого ужаса с анонимными письмами.
— Никакая он не родня, — повторяла Грета.
Я сказала:
— Я его никогда тут не видела.
— Ах, да ты же на работе была. А ему, не забудь, к пяти на-
до было на занятия. И вообще — какой с него спрос, — гово-
рила Милли.
— Нету у нас никакой такой родни, — заладила Грета.
— Но она мне сама сказала, что он ей родня и на священ-
ника учится, — кипятилась Милли.
— Шутка, — вставила я. — Как эта фоточка. Безобидная
шутка...
— Ничего себе шутка! — вскинулась Грета. — Нате вот! Еще
поглядите.
Остальные снимки были столь же невинны: Ванда с Гекто-
ром на улице, Ванда в собственном рыхлом формате, зато лицо
Гектора присобачено к чужому щуплому мелкому телу. Далее
фотография с пикника, причем Гектору и Ванде, обоим, прида-
ны столь элегантные позы, каких те в подлинной своей жизни
никак не могли бы принять. Я взяла снимки у Греты, просмот-
рела их все подряд. И обнаружила минимум пять таких очевид-
ных фальшивок. Потом на одной фотографии дело обошлось
вообще без Ванды. Демонстрировался Гектор с неведомым ко-
ротышкой, тот стоял в профиль. Кормили уточек на озере, а на
каком — неизвестно. Я, кажется, смутно припоминала коро-
тышку, но не могла сообразить, где и когда его видела.
Я проверила все карточки с испода, в поисках надписей,
ничего не нашла и вернула их Грете.
— Уберите, — я попросила.
[И5]
ИЛ 1/2019
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[116]
ИЛ 1/2019
— Прям тайна, — вздохнула Грета.
— Ну надо же, как он меня охмурил, — сказала Милли. — Я
ж так и думала, что он в семинарии учится.
Я засуетилась: надо достать чемодан, который лежит на
шкафу, собрать последние Вандины пожитки. Мне хотелось
поскорей отделаться от Греты, хоть я знала, что мои выклад-
ки оформятся позже, возможно, в часы бессонницы. Мы сло-
жили в отдельный пакет письма Ванды; мы уложили в чемо-
дан вещи клиенток, Грета решила их подбросить подруге в
Лондоне и оставила Милли адрес. Старые счета собрали куч-
кой, чтоб выбросить. Была еще какая-то бесполезная муть,
обрывки старой бумаги, забившиеся в ящики по углам.
— Дайте мне, завтра я во всем разберусь, — это Милли.
И она повела Грету вниз, выпить чашечку чая. Мы вызва-
ли такси и сбагрили эту сестрицу. Милли страшно устала с до-
роги и была растревожена свалившейся ей на голову бедой.
— Не пойму, и зачем этот тип сказал, что он ей родня? И
якобы он на священника учится...
— Забудем об этом до завтра, Милли, — я сказала. — Утро
вечера мудренее. Тебе надо выспаться, мне тоже.
Мне самой это было досадно, но наутро последние перипе-
тии Вандиной смерти у меня улетучились из головы; я думала
о чудесной предстоящей работе, о дивной истории любви Аби-
гейл и Джайлза, как он утром трусит в котелке на работу у
Ллойда, а по вечерам окучивает свою молодую рок-группу. Мне
хотелось поскорей переехать на квартиру с Уильямом вместе.
И еще — мне надоело, мне осатанело быть этой миссис Хо-
кинз. Захотелось с моими новыми вполне приличными габа-
ритами снова стать Нэнси, которой я когда-то была.
Телефон грянул сразу после того, как такси укатило Грету.
И мы ей пожелали счастливого пути. И убеждали ее не волно-
ваться. И я собиралась усадить Милли, дать ей чего-нибудь
выпить.
Я взяла трубку.
— Миссис Хокинз, я вот подумал, может, вы освободили
бы для меня вечерок, так, скажем, в пятницу или в субботу? Я
хочу посоветоваться с вами насчет Изобел. У нее проблемы с
новой квартирой. Шторы и прочее. И мы, кстати, могли бы
шикарно пообщаться, вы да я...
— Нет, мистер Ледерер, это невозможно.
Ах-ах, ваши советы, ах, миссис Хокинз... Что я ему — по-
прежнему миссис Хокинз, и мое лицо просто приляпано к
фигуре стройняшки, как на тех Вандиных фоточках?
В тот же вечер, попозже, мы устроили нечто вроде поми-
нок по Ванде; жильцы собрались на кухне вокруг Милли —
[И7]
ИЛ 1/2019
выразить ей нашу радость по случаю возвращения и поддер-
жать, ведь какие жуткие дела творились у нас, пока Милли не
было с нами. Изобел съехала отсюда беременная, Ванда скак-
нула в канал. Мы хотели выказать Милли свою солидарность.
Новость об Изобел не слишком встревожила Милли, тем
более, она от нас уже съехала.
— Папаша разбаловал до неприличия. Чего ж вы хоте-
ли? — припечатала Милли. — А от Ванды Подолак я такого не
ожидала, — не раз повторяла она так, будто самоубийство и
внебрачный ребенок — происшествия одного порядка. Но в
глубине души, я-то знала, она куда больше расстраивалась из-
за смерти Ванды, чем была в состоянии выразить. ”От Ванды
я такого не ожидала../ — в моих ушах это прозвучало, как ле-
гендарный укор эдинбургской хозяйки Джеймсу Симпсону,
когда тот открыл действие хлороформа и, испытав его на се-
бе, валялся на полу, будто в дымину пьяный. ”От вас я такого
не ожидала, мистер Симпсон/1
Все мы, трудовые люди, уходили на службу, и никто, есте-
ственно, не помнил Гектора Бартлета, а тот, я сообразила,
под видом родственника, аккуратно наносил свои визиты
Ванде как раз днем, чтобы избежать нежелательных встреч.
— Он же совсем молодой, по-моему. Никогда бы я не поду-
мала такого про Ванду, — сказала Милли.
И тут я поняла: она считает, что он был Вандин любовник. А
что? И очень даже возможно. Я помалкивала. Ни слова о том,
как его имя-фамилия, о том, что я его опознала на этих карточ-
ках. Я сидела с Уильямом рядышком, вместе с Кэйт, Карлины-
ми, мастеровитым мистером Туинни с супругой, тоже заглянув-
шими на огонек поприветствовать Милли и поохать над
Вандиной злой судьбой. Странно: все они помнили, чем занима-
лись, когда их настигло роковое известие, и подробно расписы-
вали ту минуту. Кэйт пришлось открывать дверь полиции:
’’Здесь живет миссис Подолак?./ И как напереживалась, в каком
шоке была бедная Кэйт, пока вела их наверх, ну надо же, и коло-
тилась к Карлиным в дверь. Карлины вспоминали, как они то-
гда ужаснулись, Безилу Карлину даже пришлось звать Уильяма
на подмогу: жена побелела как мел. Мистер Туинни узнал о не-
счастье от кого-то на улице, совершенно случайно, ”и я поспе-
шил домой, и попросил миссис Туинни присесть, и сказал, толь-
ко ты не волнуйся, и тогда уже все ей выложил/ Уильям сказал,
что и он ужаснулся, конечно, ”но знаете, в анатомичку сплошь
да рядом таскают жмуриков после аварий, тут, хочешь не хо-
1. Джеймс Симпсон (1811—1870) — шотландский хирург, ученый.
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[118]
ИЛ 1/2019
чешь, привыкнешь^. Милли полегчало от этих свидетельств.
Мой вклад в общее дело был скромен. Я не могла толком при-
помнить, что я делала, когда узнала страшную новость. ’’Прихо-
жу домой, мокрая насквозь, — я сказала, — и вижу, в комнате у
Ванды полиция^. А на самом деле, но это я держала в уме, в са-
мую минуту Вандиного броска я сидела с Эммой Лой в “Гросве-
нор-хаузе” и рассуждала о Гекторе Бартлете, — между прочим, с
телефоном отца Станислава в сумке.
Во время наших посиделок меня опять вызвали к телефо-
ну. Изобел Ледерер. Хотела, чтобы я что-то такое для нее сде-
лала, я начисто забыла, что именно. Помню только две бод-
реньких фразы: ’’Знаю, я полностью могу на вас положиться,
миссис Хокинз“ (Знаешь? Ну-ну!), ”Вы ни за что не подведете
меня, я уверена, миссис Хокинз“ (Уверена! Скажите, пожа-
луйста!). Какого бы одолжения она у меня ни просила, како-
го бы мне ни дала поручения, обещала я ей что-нибудь или
нет, но я для нее не ударила палец о палец.
Ночью, лежа без сна, я как бы снова листала эти нелепые
фотографии Гектора Бартлета с Вандой. И сразу у меня в па-
мяти всплыло, кто этот коротышка, явивший рядом с Гекто-
ром свой профиль, — Владимир, зануда несчастный, вечно
ошивавшийся у “Макинтоша и Тули”. Якобы русский аристо-
крат (якобы, якобы!), со своей язвительной, подлой камерой
он вполне мог спроворить эту дрянь. Но зачем ей понадоби-
лось это хранить, вот вопрос. Может, я рассуждала, были и
другие, похлеще, может, где-то Вандино лицо приляпано к чу-
жому телу в порнографической позе, и она эту карточку в ужа-
се порвала, или ее этой пакостью шантажировали? Предполо-
жим, допустим, да кто же теперь проверит... Я билась над
задачкой о том, насколько Гектор Бартлет причастен к само-
убийству Ванды, складывала этот миленький паззл и не могла
как следует объяснить, зачем авторам понадобилась эта мер-
зость, куда они метили, и в памяти у меня стояло изумленное
лицо Греты, засело горестное недоумение Милли — в тот
день, когда я вернулась из своего нового издательства, и мы
вместе перебирали бумаги и прочее в Вандиной комнате. Ван-
да вдруг мне представилась в новом свете. Рассказ Эммы Лой
и моя новая любовь — одним словом, у меня открылись глаза.
Я вдруг поняла, что влюбленные, те, у кого роман, склонны
больше, чем все остальные, прозревать в окружающих приме-
ты любви. После смерти первого мужа, годами, пока мое серд-
це было свободно, я понятия не имела, что кто-то из моих зна-
комых влюблен, покуда он сам мне не исповедуется, не
объявит о своей помолвке. Да и что я знаю о тех, кого изо дня
в день видела у себя в конторе? И что я знаю про Кэйт? Или
[119]
ИЛ 1/2019
про Изобел — вдруг она влюблена в кого-то, и вовсе он не отец
ребенка? И что я вообще-то знаю, что я знаю про Ванду?
И вспомнился мне тот день, когда после долгого и жутко-
го вопля Ванды мы с Милли кинулись к ней и застали ее в по-
стели; тогда, бегло и мимоходом (каюсь), я заметила, какой у
нее притягательный вид — это золотое руно, эта пуща, волна,
разлитая по подушке. Сама в те поры обходясь без любви, я
смотрела, да, но не видела. В Ванде я видела только корена-
стую польку-портниху, у которой голова набита исключитель-
но церковью, мадоннами, и новенами, и клиентками. Да раз-
ве я могла подумать, что у нее есть любовник?
Зато теперь я об этом думаю, я думаю о Гекторе Бартлете,
о его роли, возможно, роковой роли в Вандиной печальной
судьбе. Одинокая немолодая вдова, и Гектор Бартлет баналь-
но втирается к ней в доверие, в ее жизнь, гипнотизирует и
шантажирует бедную дуру с дальним прицелом — приспосо-
бить ее для работы с этим дурацким боксом. Возможен такой
вариант мелодрамы? А почему бы нет, интересно? Старею-
щих женщин то и дело используют подлые мужики. И на ста-
руху бывает проруха, уж я с тех пор такого понавидалась, да-
же среди высокоинтеллектуальных дам. Я знавала одну —
докторица-ученая на отдыхе в Италии, — так ее соблазнил и
обобрал прохвост, выдававший себя за смотрителя, что ли,
при фонтане Треви; казалось бы, ну что такого особенного,
но она это приняла близко к сердцу. Знавала я и начальницу
тюрьмы, которая клюнула на россказни своего подопечного,
отбывавшего срок за убийство жены; казалось бы, ну что та-
кого особенного, но ее уволили. А какая надежда, какая защи-
та от себя самой была у несчастной Ванды?
Наутро, когда я уже готова была признать, что выводы, к
каким я пришла в ночной тиши, пожалуй, отдают дичью, ко
мне в дверь постучалась Милли.
— Я прибиралась у Ванды и вот — нашла под матрасом.
И она протянула мне две газетные вырезки, одну крохот-
ную, другую побольше, и три маленьких мятых конверта.
Прежде всего я схватила тот конверт, на котором было выве-
дено ”Хокенс“, я сообразила: так Ванда писала мою фами-
лию. На двух других она вывела соответственно ”Сток“ и
”Эшерби“. А кто скрыт за этими фамилиями, мне никогда не
узнать. В каждом конверте были срезанные пряди волос, ак-
куратно перевязанные шнурочком. Волосы ”Хокенс“ были
точь-в-точь как мои, но я понятия не имела, каким образом
они оказались у Ванды.
— Волосы ей помогали лечить людей этим дурацким бок-
сом, — объяснила я Милли.
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[120]
ИЛ 1/2019
— Ну не жуть? — вздохнула Милли. Она села и подала мне
газетные вырезки. — Вот, полюбуйся, — сказала она.
По издательской привычке я перво-наперво поискала гла-
зами выходные данные. Нигде ни намека. Ни названия газе-
ты, ни даты, ни в печатном виде, ни от руки. Грубый, нераз-
борчивый, отрывочный, разрозненный текст — такое
бывает. И набранный явно не слишком сноровистой рукой.
Коротенький текст был извлечен, на первый взгляд, из
колонки личных объявлений. Он гласил: ’’Портниха из Саут-
Кенсингтона, специализирующаяся на переделке одежды,
Ванда Подолак. Звонить в любое время по телефону^. И сле-
довал наш телефонный номер.
Текст побольше, как бы из раздела новостей, озаглавлен:
’’Польская портниха из Саут-Кенсингтона под следстви-
ем“. Начинается он так:
Полиция расследует деятельность некоей польской дамы, обос-
новавшейся в нашей стране, проживающей в Кенсингтоне и регу-
лярно помещающей объявления в нашей газете. Эти объявления
неизменно выражены в следующих, по-видимому, невинных сло-
вах. (Далее — уже знакомый нам краткий текст.)
Но что же кроется за этими объявлениями? Дама, о которой у
нас идет речь, некая миссис Ванда Подолак, проживающая в Кен-
сингтоне в доме № 14, на допросе заявила: ”Я просто хочу помочь
людям. В моих действиях нет ничего дурного. Неправда, будто я во-
рожу и колдую, будто я хочу изменить внешность моих клиенток с
помощью радионики. Неправда, будто я тайком срезаю у них по пря-
ди волос, когда они приходят ко мне на примерку. Я bona fide1 порт-
ниха и честная католичка“.
Полиция отрицает, что якобы расследует случай одной молодой
особы, которая непостижимым образом вдруг стала худеть под воз-
действием радионики, благодаря услугам ”портнихи“, миссис Подо-
лак, проживающей по адресу: дом № 14 (в почтенном викторианском
здании в Саут-Кенсингтоне). Если указанная молодая особа жалова-
лась, что теряет вес, — заявил далее представитель полиции, — мы об
этом не знаем, а знали бы, посоветовали бы ей обратиться к врачу.
Упомянутое должностное лицо согласно, однако, с тем, что внима-
ние полиции было занято вопросом, не совершается ли какого-ни-
будь другого мошенничества в доме № 14 по Саут-Кенсингтону.
— Ну не хамство! — вскинулась Милли. — Надо же, в газе-
тах пропечатали! Как тебе? А?
1. Верный, честный (лат.).
[121]
ИЛ 1/2019
Я объяснила:
— Это не настоящие вырезки. Фалыпак, и больше ничего.
Ну честное слово, Милли, никогда ни в какой газете это не бы-
ло напечатано. Тот тип, который себя выдавал за Вандиного
родственника, он их и состряпал, чтоб ей насолить. Я даже
знаю случайно, где он их состряпал. Есть такой мистер Уэллс
на Ноттинг-Хилл, у него такая миленькая типография. Я тебя
с ним познакомлю и, не сомневаюсь, он все это подтвердит.
И я повезла Милли вместе с этими самыми вырезками к
мистеру Уэллсу, и тот подтвердил, что вырезки — часть особых
заказов мистера Бартлета. Но пусть бы я, например, ничего не
знала об изготовлении вырезок, конечно, я не купилась бы на
эти бумажки. Не такой уж мистер Уэллс искусник, чтобы своим
изделием втереть очки человеку, поднаторевшему в разнооб-
разных, в том числе и газетных, шрифтах. Мистер Уэллс уби-
вался из-за того, что расстроил Милли. Кэти вышла из кабине-
та и слонялась рядом, пока у нас шел разговор.
— А копии где-нибудь сохранились? — я спрашиваю.
— Нет, все печаталось в единственном экземпляре. Сума-
сшедшие деньги, но он платил, без звука платил. А можно
спросить — зачем ему это понадобилось?
— Шутки ради, — говорю. — Давайте, мы теперь на этом
поставим крест.
И мы, не сходя с места, тут же все это порвали.
— Шутка не шутка, а пакость, — вздохнула Милли, — глав-
ное, адрес мой указали.
Мы вместе с Кэти пошли выпить чаю, и Милли сияла: все-
гда сияла в присутствии свежего человека. Кэти совсем раз-
нежилась и даже сказала, что Гектор Бартлет со своими эти-
ми шуточками — вредный, опасный тип, а мистер Уэллс —
свалял дурака, хоть никому не желал зла.
— А вот может так быть, — сказала Милли, — что эти слова
в газете и довели Ванду до погибели? А?
Я и сама склонялась к такой версии. Но как объяснишь Мил-
ли подобную низость? Гектор Бартлет, конечно, не брезговал ни-
какими средствами давления на бедную Ванду Он пустил в ход
все свои ресурсы — запугивание, секс, любовные клятвы, угрозы
разоблачения, — лишь бы заставить ее применять радионику
к... — да, а вот к кому? Кто ж теперь скажет, сколько до меня наро-
ду прошло через Вандины руки при ’’лечении радионикои? Я,
конечно, сама хороша — в глаза ему выложила, кто он есть; но го-
това повторять это прозвище снова и снова.
’’Мотивы самоубийства бывают пустяшные, — слова Уилья-
ма. — Ато и вовсе отсутствуют4. Наверно, если бы мы потащили
нашу печальную повесть, плюс газетные вырезки, плюс обрезки
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[122]
ИЛ 1/2019
волос в полицию, им бы пришлось-таки на это ответить хотя бы
символическим жестом, ну на худой конец, предположим, до-
просить Гектора Бартлета, а далыпе-то что? Он бы им в два сче-
та наплел, что это была всего-навсего шутка. Но пора пожалеть
Милли, хватит с нее, больше нельзя ее втягивать в эту муть. Ван-
ды нет на свете, и все. Ну да, из-за психического расстройства.
Но я-то, я-то хороша, вовремя не привела к ней ксендза.
Уже после шести, по дороге домой в автобусе, я вспомни-
ла вдруг, как Ванда подгоняла мое черное платье к велениям
моды. Чик-чирик — чирикали ножницы вокруг моей шеи,
ловко, как умеют портнихи, делая вырез поглубже. Вот тут-то
она, как пить дать, и срезала у меня прядь волос.
И, едва я это сообразила, мне стало тесно, мне стало душ-
но и захотелось на волю. Я сказала Милли:
— Я нашла работу. Приступать на следующей неделе. Це-
лых три дня свободных. Давай, завтра махнем в Париж?
Милли никогда не была за границей. Но — в точности, как
если бы я предложила: ’’Давай, смотаемся завтра в киношку?“ —
она устремила на меня синий взор:
— Давай, — сказала она.
13
Прекрасная все-таки штука — если у вас куча забот, — на не-
сколько дней смотаться в Париж — вот мой совет всем, кроме
парижан.
Милли повсюду была как дома, вот и в Париже она сразу
почувствовала себя как дома, причем до такой степени, что
тотчас после нашего приезда занялась юной особой, у кото-
рой в ту самую минуту, как мы ввалились в вестибюль отеля,
случился выкидыш. Непостижимым образом, не зная по-
французски ни слова, она умудрилась гонять коридорных,
посыльных, горничных и меня за полотенцами, одеялами,
тряпками, ведрами, а также за доктором и за стопочкой конь-
яка. Милли скинула плащ. Засучила рукава блузки. Устроила
ложе, сдвинув два кресла, и велела уложить на него бедную
девушку. Всем лишним было приказано удалиться. Доктор
явился, подоспела скорая помощь. За двадцать минут все ула-
дилось. Милли спустила рукава, подошла к регистратуре и
расписалась под списком отельных правил.
Наша трехдневная поездка запечатлелась у меня в памяти
под названием ’’Миллин Париж“, уж очень она непохожа на все
прочие мои поездки в тот исхоженный вдоль и поперек город,
который я наизусть знала; прежде там царили Триумфальная ар-
ка, золоченная Жанна д’Арк, Эйфелева башня, Тюильри, Мона
[123]
ИЛ 1/2019
Лиза... А тут Милли при виде Моны Лизы вдруг заявляет, мол,
Мона Лиза — вылитая миссис Туинни; я сперва изумилась, по-
том впечатлилась: в миссис Туинни, жене нашего мастера на все
руки, и впрямь проглядывали черты Моны Лизы; мне странно
стало, почему я сама до сих пор этого не замечала, но скоро я по-
няла, что наша интеллигентская манера вечно все сопрягать,
все сопоставлять затемняет и баламутит природный чистый
дар узнавания. С тех пор я стараюсь быть наблюдательней, и,
бывает, вижу черты своих знакомых в портретах, казалось бы,
ни малейшего сходства ни с кем из моего окружения не имею-
щих. Один из акробатов Пикассо до смешного похож на Милли
в ее шестьдесят. Многие эскизы Матисса будто списаны с Аби-
гейл. Один волхв в ’’Поклонении волхвов“ Мостарта долго не
давал мне покоя, пока до меня не дошло наконец, что он мне на-
поминает малого в дождевике, который топтался под окнами
нашей конторы, нанятый кем-то из кредиторов Оллсуотера с
целью заставить фирму усовеститься и погасить долги. Кэти за-
тесалась в один из семейных портретов Дега. Дюрер на авто-
портрете в Прадо, даром что бородат, чертами и выражением
похож на со директоршу у “Макинтоша и Тули”, чья семейная
драма омрачила ее судьбу. А вот в лице доброй женщины, жены
Рембрандта в костюме Флоры из Национальной галлереи Лон-
дона, в глаза кидается сходство с Гектором Бартлетом, Pisseur de
copie, как он выглядел в 1950-х. Как-то в гостях я видела на сте-
не столовой портрет безмятежного, гордого, величавого пред-
ка, который легко мог сойти за близнеца бедной Мейбл, свих-
нувшейся жены упаковщика Патрика. И вот мой совет всем,
кому хочется считать лицо зеркалом души: физиономия — весь-
ма сомнительный гид; не полагайтесь вы на нее, когда хотите
определить характер человека, среду и эпоху его обитания.
Милли в Париже купила лазоревую шляпку в цветочках и
без полей, сунула в высокую тулью несколько флакончиков
французских духов, и на обратном пути победно в ней мино-
вала таможню.
* * *
У моего Уильяма были на носу выпускные, а потом ему светил
год работы в большой больнице самого широкого профиля.
Мы решили пока просто жить вместе, а пожениться уже то-
гда, когда он получит степень и должность. Правда, на серь-
езные поиски квартиры нам не хватало времени. При моей
новой работе в “Хайгейте” у меня не один час уходил на доро-
гу, и работы было — не продохнуть, в отличие — парадоксаль-
ным образом — от крупных издательств, где сотрудники си-
дят от звонка до звонка.
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[124]
ИЛ 1/2019
Правда, мы с Абигейл, как с самого начала условились, уме-
ло распределили между собой свои роли. Каждая занималась
всем понемножку, но я больше налегала на редактуру, Абигейл
на секретарские обязанности. Прочитав очередную рукопись,
я передавала ее Ховарду Сеиду или Фреду Тучеру с рекоменда-
цией принять либо отклонить. Если рукопись примут, я, быва-
ло, усаживаюсь за нее со свежими силами, не скупясь на по-
правки, начиная с запятых, вплоть до полной перекройки
сюжета. ’’Хайгейт ревю“ в свое время был журнал очень извест-
ный, на него до сих пор ссылаются, но для читателей, родив-
шихся после того, как слава его отгремела и отцвела, в жизни
не державших его в руках, не слыхивавших о его существова-
нии, вот на вскидку несколько обсуждавшихся у нас проблем,
которые мне запомнились среди густого потока: водородная
бомба; воззвание ученых о мире во всем мире; вопрос об атом-
ных станциях; приостановка ядерных испытаний; отчет об аф-
ро-азиатских переговорах; закон об авторском праве; рассмот-
рение закона о запрете курения в отдельных зонах больших
городов; вхождение Германии в НАТО; открытие Венской опе-
ры после долгого перерыва; конфликт католичества с протес-
тантизмом; сверхчувственное восприятие. Был у нас и литера-
турный раздел со статьями о Пабло Неруде, Жан-Поле Сартре,
Томасе Манне, Эрнесте Хемингуэе. Был раздел, посвященный
живописи и музыке. И в каждом выпуске оставалось местечко
для двух-трех стихотворений.
Ховард и Фред чуть ли не целый день обсуждали прислан-
ные статьи, спорили о политике журнала и говорили, говори-
ли в просторной гостиной, среди цветов, урезонивали неотвяз-
ных авторов, в основном авторов статей. Абигейл, кроме
составления писем, в чем она достигла высот мастерства, пола-
галось еще укладывать чемоданы Фреду и Ховарду, когда те уез-
жали на выходные, метить им белье и варить кофе. В мои обя-
занности, кроме редактуры, входило приготовление салатиков
и омлетов, когда не хватало времени куда-то пойти поесть.
Мы с Абигейл обожали посплетничать насчет ’’мальчи-
ков“, как мы с глазу на глаз их называли. Она говорила, что ей
куда легче работать с геями, чем с нормальными мужиками.
’’Ничего личного^, — поясняла она.
Нам нравилось, что ’’мальчики^ вскакивают, когда мы вой-
дем в комнату, если только их не замучила работа и не одоле-
ли звонки.
— Вот не знаю, у всех американцев так принято или толь-
ко у голубых? — гадала Абигейл.
— Так или иначе, — рассуждала я, — по-моему, надо бы ска-
зать им, что это лишнее.
[125]
ИЛ 1/2019
— Ой, ну не надо, — взмолилась Абигейл. — Мне нравится.
После, извиняюсь за выражение, дрессировки, которую я
прошла, как-то меня это освежает.
Мне пришлось провести выходные в Сэнки, в величавом
домище, где ее дрессировали. И правда, мужчины там, все до
единого, хмыкнут, бывало, когда ты войдешь, и не отрывают-
ся от газеты, ну разве что в знак особого уважения поерзают
задницей. Абигейл рассказала, что при ее сообщении о том,
что она выходит замуж за Джайлза Уилсона, они только хмы-
кали, и все.
Абигейл шикарно прикатывала на работу в собственном
маленьком “остине”. А я выползала из дому ежедневно в чет-
верть восьмого и приплеталась обратно к половине девято-
го. Тем не менее жизнь моя вскачь понеслась к счастью на
третью неделю после того, как я поступила в “Хайгейт ревю”.
Ховард Сенд меня попросил сунуть в номер объявление о сда-
че внаймы полуподвальной квартиры.
— То есть вы хотите сказать, — отозвалась я, — что у вас
есть свободный полуподвал здесь, в этом самом доме?
Оказалось, что полуподвал свободен, и он нам по карману.
— А я как раз ищу квартиру для нас с моим другом!
Я позвонила Уильяму, и он в тот же вечер примчался по-
глядеть на квартиру.
Там не очень темно, часть окон поднимается над уровнем
улицы. Соседка у нас будет одна, миссис Томас, она убирает
квартиру и покупает еду.
— Но она, — Ховард запнулся, — пользуется удобствами. Под
удобствами он разумел сортир вместе с ванной. — В Англии про-
сто катастрофа по части удобств. Так туго с удобствами.
Однако из-за того, что миссис Томас пользовалась удобства-
ми, проистекало то обстоятельство, что три наших комнаты
нам обходились исключительно дешево; а были у нас гостиная,
спальня и кухня. Уильяму предстояла более утомительная доро-
га, да, но зато мне!.. Что ж, справедливо; от среднего к лучшему,
все совпадало с моей теорией. Уильям, кажется, на судьбу тоже
не сетовал. Был всем доволен.
Мы отправились ужинать вместе с Фредом и Ховардом:
спрыснуть сделку. Мальчики были в восторге, узнав, что
Уильям без пяти минут дипломированный врач, и накину-
лись на него с жалобами на свои многочисленные хворобы.
Уильям, не растерявшись, перевел разговор на музыку, изящ-
но ссылаясь на статьи о музыке, которые прочитал недавно в
’’Хайгейт ревю“.
Милли прекрасно знала, по какой причине я съехала из
Саут-Кенсингтона. Но притворялась, будто не знает. Милли
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[126]
ИЛ 1/2019
вполне устраивало мое честное слово, что я буду ее навещать
каждое воскресенье. Она говорила:
— Так и для твоего здоровья полезней, Нэнси. Часами тря-
стись в метро, ну жуть. И что Уильям при тебе — тоже к луч-
шему. Ведь это кошмар, буквально, как эта Изобел сюда таска-
ется, лезет к нему с вопросами насчет родов, допоздна у него
просиживает, заниматься не дает.
Новая квартира Изобел была чуть в стороне от Дороги
Кромвеля. Последние две недели вечером, приходя домой, я
заставала ее у нас, она трещала, сидя на его постели. Я знала,
что, как правило, он ее вытуривает, потому что вовсю готовит-
ся к выпускным. Но я кипятилась: ей же ни на секунду в голову
не придет, что я теперь — часть его жизни, а сообрази она, как
обстоит дело, ей все равно бы с высокой горы плевать. Она по-
прежнему считала, говорила и вела себя так, как будто моя веч-
ная роль — роль мамаши; ах, да чья бы корова мычала. Лучше
бы о своем материнстве подумала, чем зря болтать.
Одним из плюсов моей новой работы, красивших жизнь
нам с Уильямом, были билеты, то и дело перепадавшие нам на
разные музыкальные мероприятия весной 1955 года. Уильям
написал несколько кратких заметок для ’’Хайгейт ревю“ — на
коленке буквально, чтоб зря не терять время в дороге. Я моли-
ла Фреда Тучера, ведавшего музыкальным отделом, не прини-
мать эти статейки только на том основании, что Уильям мой
близкий друг, но Фред клялся и божился, что принимает их во-
все не на том основании, а за легкий и одновременно мастер-
ский слог. Вообще-то Фред наговорил кучу приятных вещей
про Уильяма, но, увы, говорил он так, как море шумит: рокот
прилива, шелест отлива и — набегает могучий вал и смачно
смывает смысл сказанного. Зато можно было не вникать, не
вслушиваться в буль-булькание его речи, а спокойно ждать
мощного всплеска. В результате из льстивых переливов этой
эклоги я смогла передать Уильяму только то, что его музыкаль-
ные штудии отличает одновременно легкий и мастерский слог.
— Ну что же, рад, что Лапкам нравится, — Лапками Уиль-
ям именовал ’’мальчиков^.
Если вы ранней весной 1955 года посещали концерты в Уиг-
мор-холле, Фестивал-холле, Алберт-холле и в лондонских кон-
цертных залах поменьше, бывали в Королевской опере, вы там
замечали пары и группки нечесаных и недоодетых юнцов (в
шерстяных перчатках, закутанных шарфами по причине час-
тых утренников), выстаивавших длинные очереди за билетами
подешевле. Так вот: мы с Уильямом толклись в их среде. Если
нам не доставалось билетов в “Хайгейт ревю”, мы их покупали.
В Садлерс-Уэллсе шел ”Дон Жуан“; оркестр Филармонии под
[127]
ИЛ 1/2019
управлением Клемперера исполнял Моцарта и Брукнера; в Ко-
нуэй-холле неизвестный струнный квартет исполнял Типпета,
Дворжака и Бетховена; в Садлерс-Уэллсе давали ’’Дафниса и
Хлою“; еще помню дивный концерт для голоса с фортепиано в
Совете искусств, хоть напрочь забыла исполнителей; и конеч-
но, в Садлерс-Уэллсе шла ”Травиата“.
— Ты верующий, Уильям?
— Нет, не верю ни в Бога, ни в черта.
— А я не могу не верить.
— Вот и веруй себе на здоровье, причем за двоих, как едят
беременные.
Я не сомневалась, что Уильям — моя любовь на всю жизнь.
Он, со своей стороны, вел себя так, будто вопрос о нашем со-
вместном будущем — решен раз и навсегда и пересмотру не
подлежит. И, оглядываясь назад, я понимаю, как мне важно
было уже тогда ощутить под ногами твердую почву, которая с
тех самых пор ни разу не поколебалась.
Наша любовь в полуподвале “Хайгейта” странным образом
еще сильней разгоралась от сопоставлениия со странной любо-
вью чинных, всезнающих и благолепных “мальчиков”. Иногда
они к нам наведывались — опрокинуть стопочку, а то и заку-
сить, попутно выуживая из Уильяма все о своих хворобах.
— Я, конечно, не дипломированный врач, — слабо сопро-
тивлялся Уильям, — и практики у меня никакой.
Уильям был из очень бедной семьи. Не просто из бедноты
с ее гордостью, выморочной чистотой и натужными выхода-
ми в церковь, Уильям был из самой что ни на есть нищей сре-
ды. Теперь он омыт, отполирован, оправлен стипендиями и
грантами, а его исключительный мозг помог ему с легкостью
выбиться из трущоб. Естественно, что хорошие средние шко-
лы и колледжи тех дней вцепились в него и вооружили на буду-
щее, чтобы затем, с помощью стипендий и грантов, он мог
кочевать по иностранным университетам, мог выбрать спе-
циализацию по душе. Но в свои двадцать восемь он уже был об-
разованный человек и, кстати, с покладистым нравом. Больше
всего меня умилило и тронуло, что он не знает детских стиш-
ков и понятия не имеет о сказках. Он прочел Достоевского,
Пруста, читал по-гречески Аристотеля и Софокла. Читал Чо-
сера, Спенсера. А уж что касается музыки! Он по косточкам
разбирал Шостаковича, Бартока. Цитировал Шопенгауэра.
Но он понятия не имел о том, кто такие Шалтай-Болтай, Три
Медведя, Мальчик-с-Пальчик, Красная Шапочка и с чем их
едят. С историей Золушки он познакомился исключительно
благодаря опере Россини. И вся романтика нашего английско-
го детства, вся его сласть растворилась в трущобном младенче-
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[128]
ИЛ 1/2019
стве, канула в вонючие стоки и, истоптанная уличными потас-
кухами, ростовщиками и крысами, затаилась в натужном каш-
ле, затерялась в матерной брани, в лохмотьях, голых закочене-
лых ногах, и никакой Прекрасный Принц к Уильяму не
пришел на выручку, как иногда приходил к беднякам между
Первой и Второй мировыми войнами. Прежде я не догадыва-
лась о том, что у неимущих в больших городах неизбежно от-
нимется и нехитрый детский фольклор. Ночью я пела Уилья-
му колыбельные. Рассказывала волшебные сказки. Иногда
что-то чесалось у него в памяти, что-то такое он слышал, — но,
Бог ты мой, где? когда? А в основном, все это для него было
внове. И еще больше скрепляло нашу любовь.
Чуяло мое сердце, что со дня на день Гектор Бартлет объявит-
ся в конторе “Хайгейта”, если только можно эту цветочную,
облачную розоватость назвать скучным словом ”контора“.
Хоть располагались мы у черта на рогах, название нашего жур-
нала у многих было уже на слуху, личность издателей притяга-
тельна, как магнит, и посетитель то и дело без предупрежде-
ния обрушивался на наши головы со статьей или стишками в
зубах. Когда Фред и Ховард были заняты оба, мы с Абигейл их
замещали, полчаса расспрашивая гостей за чашечкой кофе о
том о сем. Иногда забредали авторы, знакомые мне по преж-
ней работе, и я отодвигала рукопись в сторону, и мы беседова-
ли на прежней волне, тогда как Абигейл корпела над горой пе-
реписки. Одна милая девушка повадилась к нам чуть ли не
еженедельно, без конца переоблачаясь — представая перед на-
ми то молочницей, то гусаром. И хотя она нас не обременяла
ни своими стихами, ни прозой, я ничуть не удивилась, когда,
много лет спустя, она сочинила весьма успешную пьесу.
Кое-кто приходил поговорить о религии, о своем отступле-
нии от англиканства, обсудить тридцать девять молитв1. Англи-
канство же, в свою очередь, бурлило тогда вокруг одного-един-
ственного вопроса: стоит ли, нет ли ’’предаться Риму“. Сама-то я
ходила и в тот и в другой храм, просто-напросто как мне спод-
ручней. Когда я в этом призналась верующим интеллектуалам
“Хайгейта”, это вызвало долгие, упоительные споры, впрочем,
едва ли имевшие отношение к христианской вере.
Так и весна прошла. Горою высились рукописи у меня на
столе. Абигейл, как ни лезла из кожи вон, не могла одолеть пе-
реписки. По утрам я помогала ей разгребать почту. Письма,
1. Тридцать девять молитв — часть Книги общих молитв англиканского
вероисповедания.
[129]
ИЛ 1/2019
оказавшиеся не срочными, не адресованными Фреду, или Хо-
варду лично, на нее наводили тоску — не потому, что она в ответ
ничего из себя не могла выдавить, просто их было чересчур
много, и все. Фред сказал ей, что было бы ’’очень мило с ее сто-
роны“, если бы она отвечала на все письма подряд, какими бы
безнадежно идиотскими они ей ни казались. Ну я и посоветова-
ла Абигейл отвечать на эти письма ежеквартально. Да, кстати,
мой совет всем, кто получает кучу ненужной корреспонденции:
отвечайте так, как некоторые компании выплачивают диви-
денды — ежеквартально. На письма, приуроченные к Рождест-
ву, отвечайте на Благовещение, на отправленные к Сретенью
отвечайте на Пасху, на полученные в последний квартал отве-
чайте на Крещенье. А иначе тут сам черт ногу сломит.
Как-то утром среди почты оказалась рукопись с сопрово-
дительным письмом Гектора Бартлета и с рекомендацией Эм-
мы Лой.
— A-а, это от него, который писает прозой, — угадала Аби-
гейл.
— Оставь, я потом посмотрю.
Абигейл хотела присовокупить большущий вскрытый
конверт с машинописью и письмом Эммы к стопке рукопи-
сей у меня на столе. Но, как будто этот конверт заразный, я
взяла его из рук Абигейл и положила в сторонке, отдельно. Я
ненавидела Гектора Бартлета всей душой, тупой, нерассуж-
дающей ненавистью, хотя только путем рассуждений и мож-
но было понять и оправдать мои чувства.
Рекомендательное письмо Эммы Лой пришло из Нью-
Йорка, в нем она благодарила Фреда Тучера за присланный
номер ’’Хайгейт ревю“, который тот ей послал, очевидно, с
почти не скрываемым дальним прицелом: ее вдохновить и
привлечь к сотрудничеству.
’’Мне было очень интересно, особенно потому, что здесь
вашего журнала днем с огнем не сыскать, — писала Эмма. —
Обещаю, что, если будет у меня что-нибудь для вас подходя-
щее, я вам немедленно вышлю“.
Не ручаюсь, что запомнила письмо Эммы слово в слово, —
столько воды утекло с тех пор! — но продолжала она пример-
но в таком духе:
Пользуясь случаем, рекомендую вам эссе опытного эссеиста
Гектора Бартлета, прилагаемое к моему письму. В эссе описывается
эксперимент, связанный с применением радионики. Сама я не по-
клонница радионики, но мистер Бартлет, будучи убежденным ее
ревнителем, описывает подлинный опыт, результаты которого
трудно переоценить.
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[130]
ИЛ 1/2019
Гектор Бартлет, в некотором роде, такой Кьеркегор для бед-
ных.
Эссе, возможно, нуждается во внимании редактора, но суть его,
я думаю, достойна вашего рассмотрения.
Искренне ваша,
Эмма Лой.
Теперь-то свое отношение к Эмме Лой в далеком 1955 году я
задним числом рассматриваю сквозь призму позже накоплен-
ных сведений: как во все годы гремучей ее славы Гектор Бартлет
к ней лип, приставал и лез, как надоедал непрошеными писа-
ниями о ней, как раздражал пафосными похвалами, душещипа-
тельными откровениями и слезоточивым враньем. И когда она,
наконец, от него избавилась, он буквально полез на стенку, с це-
пи сорвался. Правда, никого особенно не интересовало, что пи-
шет и говорит Гектор Бартлет. И правильно Эмма сделала, что
не стала на него подавать в суд, зря тратить время на адвокатов.
”А зачем, ему же только того и надо. Чтоб на него обратили вни-
мание“, — объясняла она. Но она ощетинивалась, когда какой-
нибудь студент в невинности сердца ссылался на Гектора Барт-
лета, как на главного специалиста по жизни и творчеству Эммы
Лой. Правда, она, по-моему, наконец догадалась, что сама вино-
вата — зачем так настойчиво всюду совала и старалась умилости-
вить агрессора. Ей тогда уже хотелось, по-видимому, от него от-
вертеться, но она надеялась, что достигнет своей цели малой
кровью, если предварительно возвысит и приблизит его к себе.
Ну не дичь? Ведь она наконец поняла ясней-ясного, что он
именно Pisseur de copie, как я его характеризовала, и все.
Ну вот а тогда рекомендательное письмо Эммы Лой меня
просто взбесило. Сам же чудовищный десятистраничный
текст, с литературной точки зрения невозможный, ничтож-
ный по мысли, совершенно неподходящий для нашего раз-
борчивого журнала, да что там — никакой-никакой — потряс
меня до такой степени, что я весь день ни о чем другом и ду-
мать не могла. Кстати, и Абигейл изумлялась.
Название было: ’’Радионика— орудие против зла“. Далее
кратко излагалась история бокса и его многоцелебный эффект.
Шло перечисление болезней, излеченных при помощи радио-
ники. Результат излечения, считал Гектор Бартлет, зависит от
восприимчивости и психологической одаренности оператора.
Наибольших успехов, однако, оператор достигает при тесном
сотрудничестве с организатором. Далее повествовалось о том,
как один организатор, зная некую скверную женщину, побудил
от природы способного оператора средствами радионики под-
вергнуть помянутую злобную особу проклятью. Поскольку
[131]
ИЛ 1/2019
жертва проклятья была явная гадина, организатор справедли-
во счел благим делом побудить оператора, ревностную като-
личку, “со всем вдохновением веры” призвать проклятие на ее
голову В течение нескольких месяцев жертва воздействия ра-
дионики, изначально жирная до неприличия, стала худеть и
чахнуть, и в конце концов ей пришлось даже бросить службу.
В продолжение эксперимента, далее разъяснялось в эссе,
организатору пришлось втянуться ”в то, что может быть по-
именовано сексуально-душевными отношениями44 с операто-
ром. Зато эксперимент удался на славу. Но в данном случае,
оператор, утратив силу, опасаясь кары духовенства, боясь за
свою репутацию в католических кругах, в конце концов ли-
шилась рассудка и свела счеты с жизнью. Что нисколько не
убавляет очевидного успеха эксперимента на протяжении
тех месяцев, покуда оператор всецело была под влиянием ор-
ганизатора. И на будущее при проведении экспериментов
следует, видимо, рекомендовать операторов, не подвержен-
ных тлетворному влиянию религиозной пропаганды.
— Это он про Ванду Подолак, — догадалась Абигейл. — А
кто та несчастная толстуха?
— Это я, — говорю.
— Что-то не припомню, чтобы ты была жирная до непри-
личия.
— Нет, я была, когда только-только поступила к “Макинто-
шу и Тули”. И вскоре стала худеть.
— Ах, ну да, теперь вспоминаю, — вздохнула Абигейл. —
Но тогда мы не были так близко знакомы.
Она знала, как мало я ем, но не связывала этого с моими
нынешними вполне приличными габаритами.
— Но если это про тебя, вот вопрос — с чего он взял, что
ты гадина?
— Ас того, что как-то утром в прошлом году он мне по-
встречался в парке и с ходу стал приставать, чтобы я что-то
такое учинила ради его карьеры, вот я и выложила ему в ли-
цо, что он — Pisseur de copie.
— Псих ненормальный, — скривилась Абигейл.
— Само собой, но Ванды-то нет в живых.
Вечером я прихватила письмо Эммы и так называемое эс-
се домой — показать Уильяму.
Уильям всегда сдержанно относился к этому моему непри-
ятию Гектора Бартлета. Чувствовал, наверно, что тут уж че-
ресчур много страсти. Наверно, хотел незраздельно владеть
всеми моими сильными чувствами, мало ли. Недавно я посвя-
тила его в свои подозрения насчет причастности Гектора к
гибели Ванды. ’’Пойми, он всегда приходил, когда я на рабо-
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[132]
ИЛ 1/2019
те. Наверняка он с ней спал. Научил ее работать с этим дурац-
ким боксом под его руководством, подначил использовать
бокс против меня“, — я говорила.
— Ох ты Господи, — отвечал Уильям. — Ну пусть даже все
это стопроцентная правда, всё равно ты не докажешь, что он
довел Ванду до самоубийства. Для подобных отношений тре-
буются двое. Между угнетателем и угнетенным есть неглас-
ный договор. Что бы она ни сделала — она сделала по собст-
венной воле.
Я не сдавалась. Ванда была под влиянием Гектора, как под
наркозом, а когда она решилась соскочить, он ей показал
сфабрикованные газетные вырезки и кое-какие непристой-
ные фальшивые фотографии. И она не выдержала. Вскрик-
нула и прыгнула в темную воду канала.
— А это еще требуется доказать, — упорствовал Уильям.
Он был строг; но он и к себе был строг.
Тут я взяла эссе Гектора, я его показала Уильяму.
— На вот, тут все как есть, почитай.
Начал он с письма Эммы Лой.
— ...Кьеркегор для бедных, ах, скажите пожалуйста, — он
хмыкнул. — Да на черта бедным Кьеркегор, им работа нужна.
— Ты лучше эссе прочти, — наседала я. — Так называемое
эссе.
Но он отложил его в сторону:
— Потом-потом, миссис Хокинз, а сейчас я поведу вас ужи-
нать. (Уильям до сих пор еще изредка называет меня ’’миссис
Хокинз“, когда, например, говорит: ”Я только отчасти вос-
пользовался вашим советом, миссис Хокинз“.)
Когда мы вернулись, наверху дым стоял коромыслом. Уже
не впервой с тех пор, как мы поселились в этом полуподвале,
нам не давали спать повышенные голоса тех самых Фреда и
Ховарда, при свете дня таких тихих, кротких, таких любез-
ных со всеми и друг с другом. Миссис Томас, уборщица, вы-
скочила из своей комнаты.
— Опять “мальчики” взялись за свое, — она сказала. — Се-
годня там прямо жуть. Может, нам подняться?
— Нет, зачем вмешиваться, — сказал Уильям.
— А они заниматься-то вам не мешают? — спросила мис-
сис Томас, которой явно хотелось приткнуться к кому-ни-
будь, как во время войны люди льнули друг к другу под бом-
бами.
— Мне случалось заниматься в условиях и похуже, — Уиль-
ям твердой рукой прикрыл за собою дверь.
Возможно, из-за того, что гомосексуализм тогда еще был
под запретом, геи в те поры были куда истеричнее, чем те-
[133]
ИЛ 1/2019
перь. Однако сегодня они вопили громче обычного, и пред-
меты с размаху шлепались об пол в гостиной и в конторе, над
нашими головами. Там шла настоящая драка. Что-то круши-
лось, падало с тугим стуком, хрустел хрусталь.
— Может, попробуем их утихомирись? — мое предложе-
ние.
— В данный момент все без толку, — ответил Уильям, со
своим уличным опытом. — Погоди, пусть они поутихнут. А
потом можно войти и разораться самим.
— Или полицию вызвать?..
— Полиция и сама явится, если они не угомонятся.
Кто-то протопал по лестнице вниз, стал ломиться к нам в
дверь. Это Фред, младший партнер; прекрасное смуглое лицо
у него все перемазано кровью.
— Доктора, доктора скорей. Ховард упал. Он повредил ногу.
Мы поднялись, с миссис Томас в форватере. Ховард не по-
вредил ногу, он сломал ребро, может, и не одно. Он лежал на
ковре в конторе и стонал.
— Не волнуйся, — сказал Фред. — У нас есть свой домаш-
ний доктор.
— А кто это все разгребать будет, спрашивается? — интере-
совалась миссис Томас.
Мы вызвали скорую, отправили Ховарда в больницу, за-
клеили пластырями лицо Фреду. В конторе черт-те что тво-
рилось, обрывки рукописей рассыпались по полу, чернила
поправок расплывались в воде, пролитой из цветочных оп-
рокинутых ваз. Пишущие машинки, вышвырнутые из окон,
валялись на улице. Никто ничего не спрашивал, никто не
объяснял ничего.
Только неделю спустя можно было с грехом пополам сно-
ва расположиться в конторе. Очередной выпуск ’’Хайгейт ре-
вю“ на два месяца задержался. Мы с Абигейл кое-как привели
в порядок наличествующие манускрипты и гранки, слезно
оправдываясь перед теми авторами, адреса которых смогли
откопать, ссылаясь на несчастный случай, умоляя предста-
вить работу заново.
Но большинство бумаг было безвозвратно утрачено,
взмокло, истоптано в клочья. За выходные мы вымели всю
эту мокрую муть из конторы, выбросили к чертям собачьим.
Уильям нам помогал.
— Вся штука в том, — помнится, говорила Абигейл, — что
наши мальчики очаровательны. Когда голубые очарователь-
ны, это подслащивает пилюлю.
Ховард, выйдя из больницы, лежал у себя, над конторой,
и Фред кротко тянул лямку за двоих, чаровал авторов, рас-
Мюриэл Спарк. Кенсингтон, как давно это было
[134]
ИЛ 1/2019
ставлял по вазам цветы. А мы с Уильямом оставались в полу-
подвале, пока не обвенчались под самое Рождество, и до то-
го все было тихо-спокойно. ’’Вечная война за то, чтобы не бы-
ло войн“, — приговаривал Уильям.
Но в ту первую неделю, когда мы с Абигейл с помощью
миссис Томас, плотников и стекольщиков приводили конто-
ру в порядок, разыскивали потерянные письма и рукописи,
я, в основном, тщательно обшаривала собственное жилье.
Письмо Эммы Лой и ”эссе“ Гектора Бартлета — как в воду ка-
нули.
— Я же все сюда сволокла, куда ты это подевал, а, Уиль-
ям? — в конце концов я прижала его к стенке, ведь куда-то он
все это упрятал, верно?
— А я все отнес в контору, утром после борьбы за мир, ку-
да-то сунул, среди обрывков. Куда их еще девать?
— Ну зачем?
— Здесь у нас для этой пакости нету места.
Я отправилась утешать Ховарда, возлежащего на ложе
скорби, среди цветов.
— Ну вот, все улажено, — говорю, — только писем и руко-
писей не доискаться.
— Ничего, еще понанесут.
— Понимаешь, — говорю, — там было письмо от Эммы
Лой. Своего она ничего не предлагает, но прислала эссе о ра-
дионике некоего Гектора Бартлета. Оно пропало, но так даже
лучше.
— А что это — радионика?
— В общем, вид колдовства, — говорю, — эссе, собственно
говоря, дрянь. Ты слыхал про Гектора Бартлета?
— Нет, а что? — он говорит.
— Он Pisseur de copie, — говорю.
— Ой, ну не смеши ты меня ради Бога, — сказал милый Хо-
вард, хватаясь за свои несчастные ребра.
14
Несколько месяцев спустя, когда мы вплотную готовились к
свадьбе, как-то ночью я долго лежала, глядя во тьму, а когда,
отуманясь, проваливалась в сон, мне помстилось, что Ванда
сошьет мне платье; так я и думала, пока не сообразила сквозь
сон, что она умерла.
Больше тридцати лет спустя я снова увидела Гектора Барт-
лета. Дело было в Тоскане, в одном ресторанчике, сооружен-
ном внутри восстановленного средневекового замка, славного
тем, что однажды в нем ночевал Данте. Было около трех. Мы
[135]
ИЛ 1/2019
пообедали. Уильям обещал позвонить в Англию, там было те-
перь два часа. Мы часто ездим в Италию. Итальянские голоса
нежной рифмой обрамляют все происшествия дня. Солнце
пекло, горело, Феб, забавляясь красно-искристым вином и
маслом, обливал “фиаты” и “альфы” друзей и знакомых, весе-
ло отъезжавших от ресторана. Уильям сказал:
— Расплатишься, да? А я пойду позвоню.
Я расплатилась, дождалась сдачи и двинулась к двери.
Стойку обступило несколько человек, главным образом заез-
жие англичане. Кто-то сказал что-то невинное, типа ’’пре-
лесть, какое место“. Другой голос откликнулся: ”Вы нигде не
найдете такого множества бабочек и полевых цветов“. По-
шлость фразы, явно почерпнутой из туристской брошюрки,
заставила меня оглянуться. Тощий, серолицый, с остатним
белым пухом на голове, это был — а сколько воды утекло! —
это был, конечно и безусловно, он — Гектор Бартлет. Заметил
мой шарящий взгляд, глянул в ответ, меня опознал. Рядом
стояли — то ли приятели, то ли просто спутники, не знаю. Он
посмотрел на них, на меня и зашелся истерическим смехом.
— Pisseur de copie, — прошипела я.
Он отпрянул, стоявшим сзади пришлось расступиться, и,
как стрекот пишущей машинки, долго еще стучал его смех.
Уильям ждал в машине.
— Расплатилась?
— Ага, — говорю.
Так аукнулся мне мой Кенсингтон, как давно это было.
[136]
ИЛ 1/2019
Адам Загаевский
Стихи
Перевод с польского и вступление Ксении Дьяконовой
Адам Загаевский, один из самых ярких польских поэтов нашего времени,
автор двенадцати поэтических сборников и девяти книг эссе, родился в
1945 году во Львове. В том же году его семья перебралась в город Гливи-
це, в Силезии, где поэт провёл детство и отрочество, вплоть до поступле-
ния в Ягеллонский университет в Кракове: там он изучал психологию и
философию. Печататься начал в 1967 году. Участвовал в поэтическом дви-
жении "Новая волна", отстаивавшем свободу польского языка и литерату-
ры от коммунистической идеологии. В 1975-м подписал "Мемориал 59",
открытое письмо польских интеллектуалов против изменений, введённых
коммунистической партией в конституцию Польши. После этого польские
власти отказали Загаевскому в праве печататься. В 1982 году поэт эмигри-
ровал в Париж, а в 2002-м вернулся в Краков, где живёт и сейчас. Препо-
давал в университетах Хьюстона и Чикаго, завоевал множество престиж-
ных премий, среди которых стоит отметить Орден Почётного Легиона
(Франция, 2016) и Премию принцессы Астурийской (Испания, 2017), а так-
же многократно выдвигался на Нобелевскую премию по литературе.
Стихам Адама Загаевского присуща особая лирическая интонация, как
будто колеблющаяся между любовью к миру и недоумением перед жесто-
костью мировой истории, между страстным желанием проникнуть в суть
вещей и ощущением, что это невозможно. Чарльз Симик, американский по-
эт сербского происхождения, заметил, что повседневные предметы пред-
© Ксения Дьяконова. Перевод, 2019
Стихи публикуются с любезного разрешения автора.
[137]
ИЛ 1/2019
стают в стихах Загаевского в своей первозданной красоте, очищенные от
штампов. Загаевский описывает поезда, растения, улицы и картины так,
будто он первый их увидел. Одна из постоянных тем его поэзии — жизнь
человека, разрывающегося между Севером и Югом: с одной стороны,
Львов, Гливице, Краков, связанные с детством и юностью, а с другой —
пейзаж и архитектура Франции, Италии или Греции, где поэт путешество-
вал в зрелом возрасте и где оставил часть своего сердца. Чем-то это напо-
минает ту самую "тоску по мировой культуре", о которой писал Мандель-
штам; впрочем, в случае Загаевского речь идёт скорее о тоске славянина,
для которого Средиземноморье навсегда останется прекрасным соблаз-
ном. Еще одна из любимых тем поэта — искусство, особенно классическая
музыка, обладающее уникальной способностью приносить человеку уте-
шение. Не человечеству в целом, а именно индивидуальному человеку. Об
этом и обо многом другом, избегая общих мест и не повышая голоса, гово-
рит Адам Загаевский в своих стихах.
Пламя
Даруй нам долгое дыхание зимы,
и безмятежность музыки, и губы,
готовые к прощению, и каплю,
лишь каплю гордости, пока мы живы.
Даруй нам изумление и пламя,
высокое и ясное, Господь.
Та музыка, которую мы вместе...
Та музыка, которую мы вместе
с тобой когда-то слушали, была
не просто музыкой... и кровь бежала
по жилам, и была не просто кровь,
а нечто большее, и только счастье
в нас было просто счастьем, и за это
кому-то благодарен я и должен
сказать об этом именно сейчас:
пока еще не стало слишком тихо.
Мои любимые поэты
Из моих любимых поэтов — и постоянных
спутников — нет, никто не знал никого:
они жили в разное время и в разных странах,
в их жизни была и скука, и торжество,
Адам Загаевский. Стихи
[138]
ИЛ 1/2019
окружали их люди добрые и дурные,
и они каждый день в году
проживали легко — без страха, без эйфории,
словно яблоко, зреющее в саду;
и, вдыхая зеленую силу сада,
поднимали голову к облакам,
где плыла бесчисленная армада
теней и света: казалось, там,
на небесном движущемся экране,
идет фильм о вечности... Им дана
была радость, было дано страданье,
но все исчезало со скоростью сна;
иногда они знали, как мир устроен,
и могли словами обжечь его,
а порой, не слыша ни гроз, ни воен,
они словно не ведали ничего,
и казались детьми, снующими на площадке
перед школой — в ту минуту, когда
начинается дождь, и первые капли сладки,
а дальше — только соленая вода.
Сандали
Я помню, что купил эти сандали
за двадцать евро, много лет назад,
когда на остров Тассос мы попали
с экскурсией: и вот они блестят
как новые! Ты видишь? Что за тайна
в них кроется? Они,
наверное, достались мне случайно —
а раньше, в незапамятные дни,
даны были отшельнику, святому,
вели его — и верил он не зря.
Ну а теперь, легко ли им к такому
приноровиться грешнику... как я?
Подземные поезда
Есть картины, изображающие страданье
и волнение оплывающей свечи.
Есть люди, которым послано испытанье —
[139]
ИЛ 1/2019
как почтальон, заблудившийся в ночи;
есть музыка в джунглях ужаса и молчанья,
слепые окна, темные улицы, палачи
и кто-то, кто плачет в зале ожиданья.
А еще бывают подземные поезда,
одинокие дни, упреки, обманы,
разговоры о спорте — скучные, как всегда,
холодок жестокости, крики пьяных,
и внезапное откровение: в полный рост
перед нами встает каштан, шелестит прохлада,
и бесшумно проходит ошеломленный дрозд
сквозь Гераклитов огонь весеннего сада.
Венеция, ноябрь
Венеция, ноябрь, и дождь, как море,
бушующий; Сан-Джорджо; мрак в соборе,
где Пиранези снятся те же сны
зловещие, что и столетья
назад, но молодым они скучны:
иного страха, ужаса, бессмертья
хотят они, и трепета полны...
Полна теней и призрачного света,
вся мавританским кружевом одета
(но под дождем не разглядеть лица),
Венеция спускается с крыльца
истории — навстречу зимней ночи:
так врач идет — суров, сосредоточен —
к воротам королевского дворца.
Чужая красота
Покой, смывающий тоску и страх,
мы сможем обрести в чужих стихах
и в музыке, в ее ночной стихии.
В других, а не в себе, мы чуем путь
к спасенью: в то, что ад — это другие,
не верится. Достаточно взглянуть
на ближнего с утра: он ближе к раю
забвения, и свежесть после сна —
как тень бессмертия — ему дана.
Ему, тебе... как лучше? Я не знаю.
Пусть в слове ”он“ мне слышится укор,
Адам Загаевский. Стихи
[140]
ИЛ 1/2019
измена некоему ”ты“... и всё же,
в чужих стихах — бессрочный разговор,
как обещанье верности, заложен.
Т от день
Тот день, когда приходит известие, что умер кто-то
близкий,
друг или кто-то, кого мы не знали, только
восхищались им издалека,
первые минуты, первые часы: его или ее уже нет,
это кажется верным, неизбежным, даже доказанным,
мы неохотно верим человеку,
оповестившему нас по телефону, отчаянно, или
диктору
радио, но мы не можем в это поверить,
мы ни за что на свете не можем это принять,
он еще не умер, не умер до конца,
его уже нет, но он еще не исчез навеки,
напротив, кажется, что он находится
в самой сильной точке существования,
он все еще растет, хотя его уже нет, он все еще
говорит,
хотя он уже бессловесен, он все еще торжествует,
хотя он уже проиграл в сражении —
с кем? со временем? с телом? —
но нет, это неправда, он победил, достиг полноты
жизни,
самой высшей полноты, она настолько огромна и
удивительна,
что ей нет места в жизни,
она колеблет хрупкий корабль жизни,
возвышается над живущими,
как если бы он был создан из другого материала,
из самой твердой бронзы; и в то же время мы
начинаем догадываться,
и мы боимся, догадываясь, мы знаем, что сразу после
этого приходит
бесшумный и беспомощный плач.
Rue Armand Silvestre
Арман Сильвестр, парнасец, когда-то известный,
а теперь забытый поэт, как сообщает
Википедия, и прозаик; улица, в честь него
названная — такая же, как и все
остальные артерии города: на деревьях
воробьи, как прежде, танцуют шимми и ламбет-уок.
А теперь еще здесь — магазин “Фанпри”, детский сад,
аптека, [141]
парикмахерская; румяный мясник, всегда	ил 1/2019
улыбающийся, как будто разделывать туши —
это счастье; и школа, и два невзрачных
ресторана. На этой улице, слишком длинной
и кончающейся нелепо, как многие фильмы,
мы когда-то жили, и дом наш был
неуклюжим, огромным зданием: назывался
le tripode, треножник, как в Дельфах, но только
не было
ни оракула, ни пророчеств, ни волшебства
(кроме редких мгновений, оставшихся в глубине
нашей жизни), и мы не знали с тобой, что будет,
и мы жили то в темноте, то в надежде, так же
как и все на свете, как те, кто где угодно
— в Варшаве, в Дрездене — перед сном
снимают часы с запястья и по теченью
ночи легко плывут
в Атлантику вечности.
Улица Юзефа зимой
Здесь заснежено все, и мрак,
и по мокрому снегу — шаг
пилигримов. Зачем, куда?
Есть ли там, впереди, звезда?
На минуту, не чуя ног,
остановятся. Где Восток?
Так садовник, забыв растения,
опираясь на черенок
лопаты, на по л мгновения
замирает, как среди сна,
словно в поисках равновесия:
то ли вспыхнула вдруг война,
то ли вдруг расцвела гортензия.
[142]
ИЛ 1/2019
Мухаммед аль-Махзанги
Рассказы
Перевод с арабского С арал и Г и н ц бург
Маленькая лодка вместит двоих
КОГДА началась гражданская война в Египте, все ожи-
дали, что на Асуанскую плотину вот-вот сбросят ядер-
ный заряд.
На свои сбережения он купил надувную резиновую лодку,
а также пулемет, который предлагали недорого. Кроме то-
го — сухие финики и инжир, сухари и большую емкость с
питьевой водой. В сложенном виде лодку погрузил в свою
двухколесную тележку, сверху — воду и сухофрукты, а пуле-
мет — на плечо. И потащил все это домой.
Кругом повсюду было очень много народа, но город казал-
ся притихшим. В толпах людей будто плыли куда-то шлюпки,
челноки, катера и даже корабли на автоприцепах. Попадались
и маленькие подводные лодки, из тех, которыми развлекают
туристов на курортах. И на всех плавсредствах он замечал ору-
жие: от устаревших винтовок до управляемых ракетных снаря-
дов. И на площадях стояли тяжелые автомашины с ракетами
разных систем.
Пулемет бил его по спине, заставляя содрогаться. Он ни-
когда не готовил себя на роль убийцы или убитого. Даже в
© Mohamed Makhzangi, 2002
© Сарали Гинцбург. Перевод, 2019
[143]
ИЛ 1/2019
детстве, читая книжки, старался не смотреть на картинки с
убитыми и ранеными. А когда ему все же приходилось рисо-
вать кровь, то он раскрашивал ее зеленым, синим или серым,
никогда — красным. Теперь, однако, он невольно представ-
лял себе то кровавое безумие, которого уже было не избе-
жать.
Добравшись до дома, он решил сразу подняться на крышу,
чтобы занять там место для лодки. Крыша уже была запол-
ненной: туда затащили деревянный баркас, а также резино-
вые лодки и уже надули их. Некоторые из лодок могли бы
вместить целую семью, другие были рассчитаны на одного
или двоих. Он увидел и многочисленные спасательные кру-
ги: маленькие цветные, вроде тех, с которыми дети играют
на пляже, а также большие черные автомобильные, автобус-
ные, тракторные камеры. Он долго рассматривал то, на чем
готовился плыть старик-сосед, живущий в каморке под кры-
шей вместе с внуком-сиротой. Старик снял с петель деревян-
ную дверь и вместе с внуком хлопотал над ней, изготавливая
плот.
На еще не занятом месте он сгрузил свою резиновую лод-
ку и начал ртом надувать ее. Делать это было больно, и он
иногда останавливался передохнуть. То, что происходило во-
круг, пугало. Крыши домов стали как улицы и площади горо-
да: сухие бассейны, полные лодок и кораблей, ожидающих
большой воды.
Он снова начал надувать лодку, и подумалось: многие уто-
нут, однако тут же он поправил себя: и многие спасутся.
Смотрел на крыши городских домов, но видел потоп. Они
взорвут плотину, и миллионы тонн воды поднимутся к обла-
кам, а потом упадут и долиной реки устремятся к морю. Рас-
колется ли воздух от ударов этих жутких водяных хлыстов?
Пронзят ли все вокруг смертоносные лучи, уничтожат ли все
живое? Погибнет ли вся земля или только этот регион? Когда
начнется буря на Средиземном море, европейские города то-
же не уцелеют!
Он подумал: “Это будет месть всему миру, не только нам.
Свою цену заплатит всякий, кто так или иначе к ним примк-
нул. И все их сторонники за океаном поплатятся”. Он снова
принялся надувать лодку и заметил, как старик замазывает
щели своей двери-плота смолой, которую льет из почерне-
лой банки, видимо, горячей, а банку держит грязной тряпи-
цей.
— Она поплывет, дедушка? — спросил внук.
— Поплывет, поплывет, — ответил старик, не прекращая
работать.
Мухаммед аль-Махзанги. Маленькая лодка вместит двоих
[144]
ИЛ 1/2019
И он вновь увидел картину близкого будущего: вода разли-
лась потопом, в котором исчезли поля, сады и дома, и в борь-
бу с ней вступили все эти корабли, лодки, плоты, спасатель-
ные круги...
Утонут десятки миллионов, и десятки миллионов спасут-
ся, и поднимется черное пламя, которое будет нещадно жечь
их с севера, юга и востока, и не останется у них ничего, кро-
ме моря. И какого моря? Безумие людей будет все усиливать-
ся, и станут они как те, кто сам стремится к погибели. Суро-
вая кара ждет даже тех, кто не связан с политикой; погибнут
и те, кто доплывет до берега — если еще будет берег. И он пре-
вратится в убийцу или будет убит, он, который за всю свою
жизнь так и не смог нарисовать кровь и раскрасить ее в ис-
тинный цвет.
Стоит ли ему брать с собой свои лучшие, бережно храни-
мые акварели? Задумавшись над этим, он вновь перестал на-
дувать лодку. Горько было представлять, как вода поглощает
сушу, а потом медленно отступает, и вот уже угадывается рус-
ло реки, полной ила, показываются развалины, оставшиеся
без хозяев. Начнется ли жизнь заново?
Эти размышления заставляют его вспомнить о его быв-
шей подруге, которую он почти позабыл. Сейчас он вдруг по-
нимает, что никто и никогда не любил его так, как она, и что
она этой любовью заслуживает самой преданной любви и от
него. Ему хочется увидеть ее, и он решает позвонить ей и убе-
дить присоединиться к нему. Оглядывая лодку, он прикидыва-
ет, сможет ли она вместить двоих.
Затем с воодушевлением снова бросается надувать лодку,
и вот она готова к плаванию.
Пропавший дважды
КОГДА несколько месяцев назад произошел этот
странный случай, мне потребовалось значительное
время, чтобы поверить в случившееся, хотя, как толь-
ко я прочел об исчезновении профессора, я воскликнул: “Я
разгадаю эту загадку!”
6 января 1995 года, в пятницу, одна из утренних газет по-
местила сообщение о том, что бесследно исчез д-р Надир Иб-
рахим аль-Бадрави, проживавший в собственном доме на 15-й
улице в районе Маади, что на юге Каира. Газета отмечала,
что новость публикуется с опозданием на десять месяцев, но
не объясняла причину задержки. И я предположил, что при-
чина — в осторожности газеты и в ее желании избежать под-
[145]
ИЛ 1/2019
вохов уголовного, финансового или личностного характера.
Хотя если бы я узнал об исчезновении сразу, я бы понял, что
эти причины необходимо исключить.
Пропавшему было шестьдесят пять лет, он был успешен и
состоятелен, женат на г-же Асме Гунейм, работающей дирек-
тором каирского отделения одного из иностранных банков;
эта женщина приближалась к пенсионному возрасту, однако
данная ей красота пока успешно боролась с увяданием. У ис-
чезнувшего было две дочери. Старшая, Маха, двадцати вось-
ми лет, по профессии врач, замужем за коллегой; их единст-
венный пятилетний сын был назван в честь деда, горячо его
любившего. Младшей дочери, Марве, было двадцать три; вы-
пускница Американского университета в Каире, она работа-
ла в издательстве при этом же университете. Она была люби-
мицей отца и отвечала ему обожанием; жила с родителями в
их доме.
Жизнь этого человека была приятной и обеспеченной, и
у него не было причин желать побега, — во всяком случае, так
это выглядело со стороны. В зелени сада утопает их трех-
этажная вилла: в верхнем этаже две комнаты, забитые книга-
ми, а также маленькая ванная; сюда можно попасть со второ-
го этажа по внутренней лестнице. Именно в одной из этих
комнат и произошло загадочное исчезновение: и окно, и
дверь оказались запертыми изнутри. Абу Хусейн, приврат-
ник, работающий у этой семьи, взломал по приказу крайне
взволнованных г-жи Асмы и ее дочери Марвы дверь в комна-
ту, и оказалось, что там никого нет: лишь книги да недопитая
чашка любимого пропавшим травяного чая, который он сме-
шивал и заваривал сам. Комната была пропитана запахом
благовоний, тихо тлевших в маленькой медной курильнице,
купленной профессором во время одной из его поездок в Ин-
дию. Было это в те времена, когда он сильно увлекся раджа-
йогой, учился у самого Патанджали в его ашраме и даже полу-
чил посвящение как мастер духовной практики.
Когда дверь взломали, в глазах собравшихся вспыхнуло
недоумение: “Неужели профессор испарился? А может, он
стал жертвой коварного преступления?” Однако десять по-
следовавших за этим месяцев показали несостоятельность
уголовной версии, и возбужденное в полиции Маади дело о
похищении закрыли. История с исчезновением так и оста-
лась загадкой, хотя ответ на один вопрос найти все-таки уда-
лось. Рядом с чашкой с травяным чаем и курильницей лежа-
ла фотография, запечатлевшая профессора в молодости, в
компании — предположительно — его возлюбленной, г-жи
Нахаль аль-Миргани, известно было, что, после того как лю-
Мухаммед аль-Махзанги. Пропавший дважды
[146]
ИЛ 1/2019
бовные отношения между ней и ее товарищем по учебе на
физическом факультете Надиром аль-Бадрави расстроились,
она быстро вышла замуж за архитектора Фарука Берхама и
уехала с ним в Австралию, где и проживала последние сорок
лет. Египетская полиция отправила через Интерпол запрос в
Австралию и выяснила, что нога профессора никогда не сту-
пала на австралийскую землю; таким образом, никакого отно-
шения к его исчезновению эта его старая любовь не имела.
В газете меня поразила кажущаяся невероятной датиров-
ка смерти Надира аль-Бадрави: 22 мая 1982 года. Чаще всего
причиной таких несуразностей бывают банальные оплошно-
сти в проставлении дат, но здесь, я уверен, никакой ошибки
не было, и человек, пропавший в 1995 году, был тем же са-
мым, что умер в 1982. Я знаю это почти наверняка, так как
Надир аль-Бадрави оставил в моей душе некое право на ин-
терпретацию. Ведь он был моим университетским профессо-
ром по физике, я обожал его лекции, а позже писал под его
руководством диссертацию. Хотя я впоследствии бросил фи-
зику и посвятил жизнь литературе и журналистике, память
об этом исключительном человеке осталась у меня навсегда.
В его лекциях научный подход сочетался с допущением того,
что принадлежит к нематериальному миру. Профессор сам
предложил и тему моей диссертации, которая звучала так:
“Физико-математические обоснования для разрешения про-
блемы световых барьеров Эйнштейна и поворота движения
времени”.
Профессор в те дни, вместо того чтобы общаться со мной
на строго научные темы, предпочел поделиться своими глу-
бокими внутренними тревогами. Его личность активно обсу-
ждали студенты и преподаватели, но никто не позволял себе
насмешки, ведь он был признан как физик-теоретик и на на-
циональном, и на международном уровне. А меня его подход
просто завораживал: мир воображаемого был во мне силен
всегда, и он-то и вытолкнул меня в конце концов из физики в
литературу.
Я вспоминаю первую встречу наедине с доктором аль-Бад-
рави, еще до того, как начал писать диссертацию. Он загово-
рил со мной об уровнях бытия и о пересекающихся мирах,
вместо того чтобы сконцентрироваться на плоском и кон-
кретном мире физики. Профессор был ярым сторонником
общей теории относительности Эйнштейна: был убежден,
что время — это четвертое измерение, которое мы можем от-
части контролировать, подобно тому как мы контролируем
три других измерения: длину, ширину и высоту. В доказатель-
ство он повторял фразу Эйнштейна: “Люди вроде нас, веря-
[147]
ИЛ 1/2019
щие в физику, знают, что разница между прошлым, настоя-
щим и будущим — всего лишь устойчивая иллюзия”. Когда я
неожиданно, перед самой защитой, объявил ему, что бросаю
физику ради литературы, то он, к моему удивлению, одобри-
тельно отнесся к моему решению и пригласил еще раз встре-
титься. Во время этой встречи он многое мне рассказал, по-
том последовали и другие встречи, в ходе которых он
говорил и о себе, и о вечном желании человека вернуть поте-
рянное время. На уровне воображения эту задачу решает ли-
тература, тогда как современная физика, считал профессор,
стремится к такому же результату на уровне материальном.
Он утверждал, что трудности физики разрешатся за предела-
ми физики, и с уважением отзывался о парапсихологии, ко-
торая могла бы стать наукой будущего, если бы в ней возобла-
дал взвешенный подход. Говорил о граничащем с чудом
могуществе кинезиологии1, при этом указывая и на опасно-
сти, которых, впрочем, можно избежать, если не слишком
гнаться за результатом. Он был уверен: его слова я вспомню,
когда будет преодолена скорость света и станет возможным
замедлить время, остановить его и даже повернуть, однако,
настаивал профессор, всего этого люди добьются не благода-
ря открытиям в области физики, а при помощи духовных
практик и прорыва к сверхчувственному. И я помню, что в
этих разговорах он обронил горькие фразы о своей несчаст-
ной любви к Нахаль аль-Миргани.
Исчезновение профессора из закрытого помещения, на
мой взгляд, нельзя было объяснить, не выйдя за пределы кон-
венциональной физики. Я решил во что бы то ни стало рас-
крыть эту тайну, для чего мне потребовалось погрузиться в
изучение раджа-йоги, той самой, которой так увлекался док-
тор аль-Бадрави. Несколько месяцев я учился видеть скры-
тое, и постепенно передо мной замерцало мое внутреннее
“я”, похожее на тихое, чистое озерцо, по зеркальной поверх-
ности которого словно бы плавали картинки или сценки.
Это был доступ в некую личную память; картинки, сменяясь
как в калейдоскопе, привели меня в конце концов в печально
известную больницу аль-Аббасия2, где я увидел смерть. Хоро-
шо помню увиденное до сих пор...
1. Кинезиология — наука о механике движений человека. На Западе кине-
зиология изучает не только механические, но также физиологические и
психологические основы движения живых существ. (Здесь и далее - прим,
перев.)
2. Каирская психиатрическая больница.
Мухаммед аль-Махзанги. Пропавший дважды
[148]
ИЛ 1/2019
Профессор аль-Бадрави был еще полон страстей, но он
понимал, что впереди — только старость и смерть. И он ре-
шил вернуть молодые дни и свою первую любовь. Он наглухо
заперся в своей комнате, заварил травяной чай и зажег ин-
дийскую курильницу. Постепенно он отключил свое внима-
ние от внешнего мира и сосредоточился на внутреннем “я” и
на проявлениях других, невидимых нами миров, тех, кото-
рые способны увидеть лишь суфии, знающие, что бытие —
это кванты колебаний и что время, как и пространство, по-
зволяет перемещаться в разных направлениях. Передвигать
конечное тело с помощью бесконечной энергии духа. И вот
со скоростью, превышающей скорость света, сердцевина
профессора Надира аль-Бадрави вернулась в прошлое. Время
побежало назад и остановилось в желанной точке: там, где
была сделана фотография. Было это сорок лет назад, и о су-
ществовании снимка не знали даже его близкие родственни-
ки. Он вернулся во время, когда был впервые влюблен.
При этом он уже обладал знанием обо всем, что произой-
дет позже. А те, у кого есть карта будущего, знают, как избе-
жать его ловушек. Ссоры, нетерпение, легкомыслие были те-
перь ему не страшны. И он успешно женился на Нахаль
аль-Миргани, своей первой любви. Однако тени следующей
его жизни, его жены Асмы, двух дочерей и внука звали его к
себе. Профессора стала мучать тоска, особенно по его млад-
шей любимой дочери; приступы этой тяги жгли его, как ис-
кры, и заставляли, в забытьи, произносить имена, похожие
на их имена: Мармар, Асма, Наха. Затем искры вспыхнули, и
дом первой любви сгорел. Под пеплом же тлело желание вер-
нуться в свой дом в Маади. Но увы!
Человек, один раз победивший время благодаря тому, что
сжился с квантовой теорией и выработал исключительные
духовные способности, решил победить время вторично. По-
сле двух лет бездетного брака, хорошо все взвесив, он развел-
ся с Нахаль аль-Миргани, любовью всей своей жизни, и она
вскоре после развода вышла замуж за другого человека и уе-
хала из страны. А профессор снова призвал энергию духа и
свои знания квантовой физики и попытался вновь превы-
сить скорость света, устремившись в обратном направлении,
в сторону утонувшей в зелени виллы на 15-й улице в районе
Маади. Однако дух его был истощен болезненными скачками
во времени и страданиями, вызванными разлукой с любимой
семьей. Ослабевшая воля опять и опять пыталась перенести
в прежнюю эпоху человека, ужаснувшегося возможности по-
теряться во времени. И профессор не выдержал до конца об-
ратный путь и попал в 1976 год. Он оказался лишен всего, что
защищало его раньше, понял, что попал в ловушку, и потерял
рассудок.
Гладь озерца моего внутреннего “я” задрожала, картинки
начали рассыпаться, но я успел увидеть профессора Бадрави
в окружении безумцев, в старинном каменном здании, скры-
том рядами пыльных камфарных и казуариновых деревьев.
Это каирская больница аль-Аббасия. Я поехал туда и упрямо
обходил отделение за отделением, пока, наконец, не нашел
старую книгу регистрации смертей. Это была тетрадь за но-
мером 82. Раскрыв ее на странице 114, я с изумлением и бо-
лью прочел: “Имя усопшего: Надир Ибрахим аль-Бадрави, ас-
систент кафедры физики Каирского университета. Дата
поступления в больницу: 05.12.1976. Дата смерти: 22.05.1982.
Причина смерти: обезвоживание организма в результате
полного отказа от приема воды и пищи — следствие тяжелой
депрессии и не поддающейся лечению шизофрении”.
[149]
ИЛ 1/2019
[150]
ИЛ 1/2019
В малом жанре
Томас Оуэн
Ъстреча
Перевод с французского Нины Хотинской
Фантастическое, все фантасти-
ческое, какое только может
быть, очевидно. Более того: ес-
тественно.
Луи Вакс
В малом жанре
ОН протискивался среди зевак, поспешно ускоряя
шаг, ловко замирал на одной ноге, отклоняясь в сто-
рону, чтобы разминуться со встречным прохожим.
Почти бегом он спустился по улице Регентства, миновал Саб-
лонскую церковь, промчался вниз по маленькой улочке Рол-
лебек, свернул направо на бульвар Императрицы, поднялся
на Холм Искусств со всех ног, отчего-то не запыхавшись, по-
том, лавируя между остановившимися на светофоре машина-
ми, вышел на Королевскую площадь и, оказавшись на месте
аварии как раз вовремя, увидел, как его тело грузят в машину
“скорой помощи”.
Полиция разгоняла зевак. Уже очертили мелом на мосто-
вой его контур. Красному грузовику, который его сбил, разре-
© Editions Labor, Bruxelles, 1987
© Нина Хотинская. Перевод, 2019
[151]
ИЛ 1/2019
шили освободить проезд. Водитель с виноватым видом доста-
вал из “бардачка” бумаги. Люди еще толпились, ожидая под-
робностей. Как глупо!..
И тут он увидел Мари-Кристин. Она совсем не измени-
лась. Все та же, какой была, когда им было двадцать. Она за-
думчиво смотрела на меловой контур на асфальте. Вид у нее
был взволнованный. Он подошел к ней. Она узнала его, бро-
силась ему на шею.
— Фредерик! Вот так сюрприз... (Ее синие глаза сияли ра-
достью, так хорошо ему знакомой.) Ты видел аварию? Како-
го-то беднягу сбил грузовик. Задавил, как зайца!
Заяц? Заяц?.. Этим ласковым прозвищем она часто назы-
вала его когда-то! Он умилился.
Она взяла его за руки, от души встряхнула, радуясь встрече.
— Что поделываешь?
— Я шел домой.
— Ты спешишь?
— Спешил. Теперь уже не спешу.
— Вот удача! Матушка не надерет тебе уши?
Оба одновременно засмеялись этому воспоминанию.
— И правда, — сказал он, — как же я трясся!
— Теперь все прошло.
— Что да, то да! Совсем прошло.
Она продела руку под его локоть, весело увлекая за собой.
— Пойдем, выпьем кофе и поболтаем...
Он сунул руку в карман и обнаружил, что бумажника там
нет. У него вытянулось лицо.
— Пари держу, тебя подкосила нужда?
Он кивнул.
— Да уж, подкосила так подкосила!
— Как грузовик того типа?
— Точно, как его.
Вот смех-то!
Они спустились в нижнюю часть города, счастливые, что
нашли друг друга. У витрины антикварного магазина она оста-
новилась посмотреть на разноцветные стеклянные шары. В
глубине стояло старинное зеркало в золоченой раме. Их два
лица рядом улыбались в нем. Он не сразу узнал себя и провел
рукой по щеке, чтобы убедиться, что зрение его не обмануло.
К нему вернулось нежное и чистое лицо тридцатилетней
давности. Тридцать лет, прошедших с тех пор, не наложили
отпечатка на немного детскую мягкость черт. Но его уже не
удивляла эта метаморфоза. Все было теперь в совсем другой
плоскости, его вернувшейся молодости, сгинувшего прошло-
го, вечного настоящего.
Томас Оуэн. Встреча
[152]
ИЛ 1/2019
В малом жанре
Надо было просто принять волшебство, как нечто само
собой разумеющееся. Они останавливались у других витрин,
любуясь своим отражением в стекле, этим новым чарующим
состоянием. Пройдя еще немного, они сели на террасе боль-
шого кафе и, держась за руки, стали терпеливо ждать, чтобы
к ним подошли.
Ждать пришлось долго, наконец появился официант, мол-
ча вытер стол и, похоже, не заметил их присутствия. Они об-
ратились к нему, но он их не услышал. Это очень позабавило
обоих и нисколько не омрачило радости от их удивительной
встречи.
— Как ты поживаешь? — спросила Мари-Кристин. — Рас-
скажи мне.
Он изложил в общих чертах этапы карьеры, память о ко-
торой уже странным образом меркла в его мозгу... Все это ка-
залось теперь тщетным, смехотворным, бессмысленным. Он
знал только, что держит в своей руке руку Мари-Кристин,
умершей десять лет назад и что сам он часом раньше покинул
мир живых. Он перешел таинственную грань, отделяющую
реальное от запредельного, и уже мог себе объяснить, поче-
му к ним проявляют так мало интереса. Они поняли, что ста-
ли невидимы для всех глаз, кроме их собственных, и получи-
ли этому подтверждение, когда какая-то пара направилась к
их столику, сказав: “Сюда!”.
Они встали и продолжили прогулку. Мари-Кристин заго-
ворила снова:
— Я ждала тебя, — сказала она. — Я не помню, что я делала
и где была после смерти. Но оказавшись среди любопытных,
окруживших задавленного беднягу, я почувствовала, что сей-
час появишься ты. Я догадывалась, что этот красный грузо-
вик как-то связан с моей судьбой...
Она умолкла, задумавшись, и вдруг воскликнула:
— Но, Фредерик, так это же был ты?
Она погладила его лицо, нежно, боязливо, как будто ему
что-то угрожало. Спросила, не больно ли ему, как он себя чув-
ствует. Зацеловала и заласкала его.
Вокруг них шли равнодушные люди. В толпе, разросшей-
ся с концом рабочего дня, они стояли неподвижно, крепко
обнявшись. Все это было чудесно, невероятно — и все же
правда.
Они продолжили свое бесцельное влюбленное блужданье,
обмениваясь воспоминаниями, далекими и счастливыми, от-
решенные от всего, кроме себя самих, необычайно легких.
Мало-помалу, по мере того как они шли, улицы меняли об-
лик. Строгость архитектурных линий смягчалась. Что-то сме-
[153]
ИЛ 1/2019
щало грани, размывало их. Дома потихоньку стирались, слов-
но окутанные туманом. Некоторые вдруг поворачивались,
странно выгибались и, бесшумно опрокинувшись, рассеива-
лись дымом.
И скоро весь город превратился в огромную равнину, где
купы деревьев вдали по мере приближения уменьшались до
пучков травы. Скалы крошились под теплым ветерком и рас-
сыпались тонкой пылью, какая бывает иногда на гребне дюн.
Земля под их ногами колыхалась, как полотно. Это напомни-
ло им одновременно об изображенных на сцене волнах в
спектакле “Вокруг света за 8о дней”, который они смотрели
вместе в далеком прошлом. Воспоминание это было так от-
радно, что они замерли от нежности. Мягкий теплый ветерок
усилился, он гнал перед собой опавшие листья и соломинки.
Что-то затевалось в природе, уготованное им одним.
Солнце опускалось к горизонту и, коснувшись нижним краем
его линии, бесшумно взорвалось и образовало десятки новых
солнц в переливающемся всеми цветами радуги небе.
При виде этого зрелища космической красоты оба ощути-
ли в себе огромную нежность и взялись за руки, точно двое
очарованных детей. Потом они побежали к пламенеющему
горизонту. Они мчались быстро, восхищенные легкостью бе-
га по зыбкой земле, которая, казалось, уходила из-под ног.
Они становились все легче, чудесным образом освободив-
шись от силы тяжести. Они смеялись, махали руками, плыли
в счастье и в ветре.
— Мы будем жить! — крикнул Фредерик.
— Мы живы! — крикнула Мари-Кристин.
И вот они вдруг воспарили и полетели по горизонтали,
как любовники Шагала, навстречу солнцам.
[154]
ИЛ 1/2019
Жузе Эдуарду Агуалуза
Тень мангового дерева
В малом жанре
Перевод с португальского Варвары М ах о р т о в о й
КОГДА Строитель Замков открыл глаза, он был на
прежнем месте. Он не знал, сколько времени там про-
вел. Он даже не знал, существует ли там время. Дни и
ночи не сменяли друг друга. Животные и растения не изме-
нялись, а люди не старели. Строитель Замков закрывал глаза,
и тогда трава поглощала все вокруг. Когда же он открывал их,
он видел мир точно таким, как прежде. Густая прохладная
тень мангового дерева, приятный аромат, река, текущая где-
то вдалеке. Как бы много он ни ходил (а ходил он немало), он
оставался под тенью мангового дерева. Река неизменно бле-
стела у самого горизонта, немая, похожая на мираж. Меня-
лись только странники, которых встречал Строитель Зам-
ков. И вот, в очередной раз открыв глаза, он увидел перед
собой Мальчика:
— Кто ты? — спросил Строитель Замков.
— Я — Мальчик-Продававший-Арахис, — ответил Маль-
чик. — А ты?
— Я — Строитель Замков, — ответил Строитель Замков. —
Я строил замки.
— Не может быть! А зачем ты строил замки?
© Lisboa, Quetzal, 2015
© Варвара Махортова. Перевод, 2019
[155]
ИЛ 1/2019
— Чтобы защищать принцев.
— Но от кого или от чего их нужно было защищать? От
драконов?
— Каких еще драконов?! В то время уже не было никаких
драконов. Они давным-давно вымерли. Принцев надо было
защищать от других принцев.
— Ау тех, других, принцев тоже были замки?
— Да, были.
— И ты строил замки всем принцам?
— Всем, кто мог мне заплатить. Замки стоят дорого. Меня
научил их строить отец. Многие поколения моих предков
строили замки.
Мальчик-Продававший-Арахис, сел на песок рядом со
Строителем Замков.
— Прежде чем попасть сюда, под тень этого мангового де-
рева, где ты был? — спросил Строитель Замков у Мальчика-
Продававшего-Арахис.
— Под тенью этого мангового дерева, — ответил Маль-
чик. — Из-под этой тени нельзя выйти. Нельзя даже забрать-
ся на манговое дерево. Сколько ни пытайся — все равно ниче-
го не получится. Если бы кто-то забрался наверх, он бы
увидел другой берег реки... Здесь меняются только люди. Ка-
ждый закрывает глаза, а потом перед ним появляются новые
странники. С тобой ведь происходит так же?
— Да, — согласился Строитель Замков, — думаю, так проис-
ходит со всеми. Но я все равно каждому, кого встречаю, за-
даю одинаковые вопросы, чтобы послушать, кто что расска-
жет. Как ты думаешь, что на другом берегу реки?
— Думаю, там нет ничего.
— Я считаю, что и самой реки не существует. Она нам
только кажется.
— Может быть. Во всяком случае, зачем нам река, если до
нее нельзя добраться?
Оба долго смотрели на горизонт, не произнося ни слова.
Затем Строитель Замков сказал:
— А мы сами существуем?
— Конечно, существуем! — заверил его Мальчик. — Суще-
ствуем, но не в реальности. Если бы мы существовали в реаль-
ности, мы чувствовали бы боль.
— Боль?! Я чувствую боль.
— У тебя болит живот?
— Нет, живот не болит.
— Болит голова?
— Тоже нет. Не знаю точно, что у меня болит. Думаю, что
у меня болит прошлое.
Жузе Эдуарду Агуалуза. Тень мангового дерева
[156]
ИЛ 1/2019
В малом жанре
— А, прошлое! Прошлое есть — и его нет, оно, как та река.
Кажется, что она есть, ее можно увидеть, но окунуться в нее
нельзя. Так же и с прошлым. Никто не может окунуться в про-
шлое.
— Не знаю. Воды реки утекают, но не исчезают. Просто
перемещаются из одного места в другое. Возможно, что-то
подобное происходит с теми днями, которые мы оставляем
позади: они не стираются, а сохраняются в каком-то другом
месте.
Мальчик-Продававший-Арахис не ответил. От отвлекся,
заглядевшись на облака, которые плыли по небу: одни белые,
другие — золотистые, третьи — нежно-розовые. Мальчик зев-
нул и потянулся. Он посмотрел на Строителя Замков и сказал
с улыбкой:
— Извини, друг, я закрою глаза.
Закрыл глаза и исчез.
Самым странным гостем, которого Строитель Замков
принимал под тенью мангового дерева, был даже не человек,
а Корова. Из вежливости или по привычке Строитель Зам-
ков задал ей тот же вопрос, с которым обращался ко всем, ко-
го встречал:
— Кто ты?
Корова не ответила. Она бросила на Строителя Замков
недовольный взгляд, который, как ему показалось, был по-
лон давней обиды. Потом она закрыла глаза и исчезла.
Строитель Замков вновь остался один и начал строить
замки из песка. Ему это отлично удавалось, пусть даже у него
болела память, когда он их строил. И вдруг он услышал, как
кто-то, стоя у него за спиной, сказал:
— Твои замки такие красивые! Жаль, что они из песка.
Они не простоят долго.
Строитель Замков обернулся и увидел красивую женщину.
Это была стройная мулатка, одетая в ярко-красное платье.
Строителю Замков оно показалось слишком ярким или про-
сто слишком красным, чтобы носить его под тенью мангово-
го дерева.
— Замки не разрушаются, пока длятся наши сны, — отве-
тил Строитель Замков.
Женщина улыбнулась:
— Да, думаю, ты прав. Кто ты?
— Я — Строитель Замков.
— Понимаю. Ты строил замки?
— Я и сейчас строю. Разве ты не видишь?
Женщина звонко засмеялась:
— Ах, да! Прости. А хочешь узнать, что делала я?
[157]
ИЛ 1/2019
— Что ты делала?
— Я была актрисой. Сначала, когда работала, я притворя-
лась другими людьми. А потом, то ли по профессиональной
привычке, то ли от страха (не знаю точно), я стала притво-
ряться другими людьми не только на сцене.
— От страха? Чего ты боялась?
— Я боялась, что я настоящая не понравлюсь другим. То-
гда я стала притворяться теми, кем не была. Притворяться
проще, чем быть собой. Быть собой требует большой ответ-
ственности. Поскольку мне всегда удавались разные роли (я
была хорошей актрисой), все верили, что я действительно
тот человек, которым притворяюсь. Случалось, я была самой
собой — просто для развлечения.
— А что ты делаешь сейчас?
— Здесь, сейчас?
— Да. Под тенью этого мангового дерева.
— Сейчас я говорю с людьми, чтобы понять, кто я. Думаю,
когда пойму, кто я, этот сон закончится, и я проснусь в своей
комнате.
— Никогда не думал, что подобное возможно, — удивился
Строитель Замков. — Все же я не верю, что мы спим. Сны все-
гда бывают короткими и неясными. Иногда нам снится, что
мы мошки, а потом, что мы птицы, которые их съедают. Сей-
час все иначе: это место не может нам просто сниться, хотя
оно и абсурдно. Я не верю, что вот-вот проснусь в своей кро-
вати. Думаю, мы умерли. Мы все давно мертвы.
— Мы умерли?!
— Да, умерли. Наверное, давно. Или недавно — какая раз-
ница.
Актриса испугалась. Или сделала вид, что ей страшно. Ее
глаза были широко раскрыты, дыхание участилось. Нельзя
было понять, испугана она на самом деле или только притво-
ряется. Ведь она была хорошей актрисой.
— Не представляю себя мертвой. Никогда не играла мерт-
вых.
— И все-таки, думаю, мы мертвы. Мы умерли и в наказание
попали сюда, в это абсурдное место. Мы здесь, чтобы стра-
дать.
— То есть... ты хочешь сказать, что это ад? По-твоему, мы в
аду?
— Называй это место, как хочешь.
Актриса улыбнулась. От ее улыбки стало теплее, как если
бы в зимнем небе над Осло зажглось яркое тропическое солн-
це. Одна эта улыбка, подумал Строитель Замков, доказывает,
что место, где мы оказались, не может быть адом. Эта улыбка
Жузе Эдуарду Агуалуза. Тень мангового дерева
[158]
ИЛ 1/2019
В малом жанре
была опровержением ада. К тому же Строитель Замков не
чувствовал времени. В аду напротив, грешники, должно
быть, постоянно чувствуют, как давит на них время. Ад — это
бесконечный гнет времени.
— Может быть, я мертва, но я не чувствую, что попала в ад.
Я чувствую только, что потерялась, как ребенок, который от-
пустил руку отца и оказался один среди толпы. Я потеряла са-
му себя. От этого мне страшно. Я жду, когда этот сон закон-
чится. А пока он длится, я встречаю много интересных
людей. Мне нравится говорить с ними. Это не ад и даже не
ночной кошмар. Если мне встречается кто-то, кто мне непри-
ятен, достаточно просто закрыть глаза, и его уже нет рядом.
— Не закрывай глаза сейчас, — попросил Строитель Зам-
ков. — Поговори со мной еще немного.
Ему хотелось, чтобы она снова улыбнулась. Когда она улы-
балась, его прошлое доставляло ему меньше боли. К сожале-
нию, он не знал, как сделать так, чтобы она улыбнулась. В
жизни или в другой период жизни Строитель Замков был
очень суровым человеком. Монахи научили его не доверять
улыбкам. Смех приводил его в ярость. Ему казалось, что ра-
дость свойственна только грубиянам. Он не просто считал ее
неуместной, но, что еще хуже, видел в ней неуважение к на-
шему Господу Иисусу Христу, погибшему на кресте ради спа-
сения людей. Сейчас, однако, взгляды Строителя Замков из-
менились. Он почти полностью утратил веру. Он думал о
водовороте прошлой жизни и об утраченной вере, когда Ак-
триса снова улыбнулась, пусть даже он не сказал ей ни слова.
— Я здесь, — прошептала она. — Я никогда раньше не
встречала ни одного Строителя Замков. Тебе нравилось стро-
ить замки?
— Да, с детства, — ответил Строитель Замков воодушев-
ленно. — Я видел, как отец проектировал замки. А потом, как
их, замки, строили: до изнеможения трудились камнетесы,
покорные мулы тянули огромные камни, и замки поднима-
лись из грязной земли, постепенно превращаясь в то, что за-
думывал мой отец.
— Замки всегда строятся для борьбы против кого-то, про-
тив других, — заметила Актриса. — Тебя это не смущало?
— Ты не права. Замки строятся для защиты.
— Хорошо, понимаю. Но ведь их строят для войны. Замки
притягивают войны, как церкви притягивают радость венча-
ний.
— И радость венчаний, и скорбь похорон.
— Да, ты прав, — она засмеялась. — В церквях есть место и
радости, и скорби.
[159]
ИЛ 1/2019
Строитель Замков вздохнул:
— Я пережил немало войн. Я был очевидцем кровопроли-
тий. Но что я мог поделать? Ведь я всего лишь Строитель
Замков.
Актриса взяла его за руку.
— По крайней мере, ты жил своей жизнью. Ты был самим
собой, не важно, героем или подлецом. Я, наоборот, играла
десятки ролей, жила чужими жизнями. И что же стало с моей
собственной?
— Не преувеличивай. Уверен, ты была любима. И любила.
— Да, но я любила лучше, когда изображала любовь, про-
износя реплики, написанные для меня. В эти реплики я сама
верила больше, чем в те слова, которые приходили мне в го-
лову, когда я была самой собой. Мои собственные фразы все-
гда казались мне невыразительными, смешными и наигран-
ными. Не будем себя обманывать: прекрасного в жизни
немного.
Строитель Замков улыбнулся. Его улыбка вышла несколь-
ко неуклюжей и косой. По ней сразу можно было догадаться,
что он не улыбался с детства.
— Жизнь всегда прекрасна, когда ты рядом.
Актриса посмотрела на него удивленно и смущенно. За-
крыла глаза и исчезла. Строитель Замков протянул вперед
правую руку, точно пытался удержать Актрису, но было уже
слишком поздно. Вдалеке равнодушно поблескивала река.
Птицы (которых Строитель Замков никогда не замечал) пе-
ли среди густой листвы мангового дерева. Он закрыл глаза, а
когда открыл их, увидел перед собой Укротителя Львов. По-
сле него появилась Парикмахерша, три Учительницы Млад-
ших Классов, Генерал, сорок четыре Торговца-индуса и сто
тридцать пять Торговцев-китайцев. У каждого из своих гос-
тей Строитель Замков спрашивал, не видели ли они, случай-
но, Актрису в красном платье, здесь, под тенью мангового де-
рева. Кто-то из Торговцев-китайцев сказал, что знал одну
актрису. Он хорошо ее помнил. Это была девица с толстыми
губами и пышной грудью. Она была звездой порнофильмов.
Строитель Замков спросил, что такое порнофильмы. Китай-
ский Торговец начал рассказывать, но его энтузиазм Строи-
телю Замков не передался. Наоборот, он в ужасе закрыл гла-
за. Открыв их, он увидел перед собой сидящего на камне
плотного мужчину, с блуждающим взглядом, таким, какой бы-
вает у слепцов.
— Ты слеп? — спросил Строитель Замков.
— Я был слепым, — ответил незнакомец. — Я был Слепым
Писателем. Книги, которые я писал, помогали мне видеть.
Жузе Эдуарду Агуалуза. Тень мангового дерева
[160]
ИЛ 1/2019
В малом жанре
Сейчас ко мне вернулось зрение, но я не пишу. Думаю, я стал
хуже видеть.
— О чем ты писал?
— О том, чего не знал. Стоит писать только о том, чего не
знаешь. О том, что тебя беспокоит, что тебя пугает. Я писал о
тиграх, забвении, снах и природе времени.
— Что ж, значит, теперь ты оказался в нужном месте.
Слепой Писатель согласился и закрыл глаза. Тотчас на его
месте появился Моряк. Он сидел, положив ногу на ногу и
ровно держа спину. Моряк носил широкие бакенбарды, а в
ухе у него была круглая серебряная серьга. Прежде чем
Строитель Замков успел задать ему какой-либо вопрос, Мо-
ряк, указывая на реку, спросил:
— Знаешь, чего там не хватает?
Строитель Замков удивленно посмотрел на него:
— Где? На реке?
— Да, на реке.
— И чего же там не хватает?
— Моста!
— Моста?
— Именно — моста. Как без него перебраться на другой бе-
рег? В реке, должно быть, полно крокодилов.
Строителю Замков не удалось скрыть раздражения, и он
закричал:
— Никогда мы не переберемся на другой берег! Нет ника-
кого другого берега!
Моряк добродушно засмеялся:
— Конечно, есть. Если есть река, есть и другой берег. У лю-
бой реки два берега. И это значит, что мы должны пересечь
ее и побывать на другой стороне.
— Должны?
— Должны! Если есть река, нам нужно ее пересечь.
Строитель Замков широким жестом указал на густую тень
мангового дерева, которая их окружала:
— Тень этого мангового дерева — наша тюрьма. Отсюда не
выбраться.
Моряк тотчас спрыгнул с камня. Своим резким движени-
ем он напугал Строителя Замков.
— Я побывал во многих тюрьмах. Из каждой мне удалось
бежать, и ни в одной не было такого прекрасного вида, как
здесь. Тюрьма с таким красивым видом — это уже не каземат,
да и бежать отсюда не хочется.
— Ты веришь в ад?
— Конечно. Только ни в рай, ни в ад не попадают. Мы всю-
ду носим их с собой. Они у нас внутри. Кто-то живет в своем
[161]
ИЛ 1/2019
раю, кто-то в своем аду, у многих нет ни того ни другого. Эти
последние — самые несчастные.
— А в Бога ты веришь?
— Зачем?
Моряк поклонился и протянул руку Строителю Замков.
Тот пожал ее.
— Рад был поговорить с тобой, — сказал Моряк. — Желаю
тебе счастливых встреч и доброго пути, куда бы ты ни шел.
Моряк закрыл глаза и исчез.
— Ну и ну, — пробормотал Строитель Замков, — какой гру-
биян!
Его сердце все еще билось взволнованно. В то же время
ему было жаль, что Моряк исчез так неожиданно. Он жалел и
о том, что недоговорил со Слепым Писателем. Лучшие разго-
воры — это те, которые задевают нас за живое и заставляют
наше сердце биться быстрее. Надолго он задумался о том,
что Моряк сказал о мостах, аде и Боге. Строитель Замков по-
думал, что провел всю жизнь, строя тюрьмы и сражаясь про-
тив других якобы во имя Бога. Ему вспомнилось, как солдаты
штурмовали стены. Это были его последние воспоминания.
Запах горящего масла, крики раненых, зарево пожаров, лязг
металла...
— А ведь я должен был строить мосты! — воскликнул он.
— Я строила мосты.
Строитель Замков обернулся и увидел стройную женщину
с бледной кожей и ярко-рыжими волосами, которые, каза-
лось, искрились. Ее глаза излучали свет.
— Я построила много мостов, — сказала женщина, нервно
кружа вокруг Строителя Замков. — Я любила свою работу. Но
потом я поддалась тщеславию и стала строить мосты, чтобы
прославиться так же, как писатели, которые пишут не для то-
го, чтобы лучше видеть, а чтобы на них лучше смотрели. И
тогда случилось то, что всегда происходит, когда кто-то пере-
стает любить свое дело. Один мой мост рухнул. Погибло мно-
го людей. После этого моей карьере пришел конец.
Она села рядом со Строителем Замков. И он, и она молча-
ли, а где-то далеко, в прошлом, рушился мост, и люди с крика-
ми падали в воду.
Наконец Строитель Замков спросил:
— Ты научишь меня строить мосты?
Строительница Мостов улыбнулась:
— Ничто не принесло бы мне большей радости!
Она нашла прутик и начала чертить на песке. Шли го-
ды, — или могли бы пройти годы, ведь неизвестно, шло ли
время под тенью мангового дерева, — а двое все сидели, скло-
Жузе Эдуарду Агуалуза. Тень мангового дерева
[162]
ИЛ 1/2019
В малом жанре
нясь над чертежами на песке, делая расчеты и проектируя
мосты. Потом Строительница Мостов откинулась на спину.
Ее рыжие волосы блестели, как догорающее пламя. Она
смотрела вверх, и ее взгляд терялся в пышной кроне манго-
вого дерева.
— Мне больше нечему тебя учить. Ты оказался хорошим
учеником. Теперь ты знаешь столько же, сколько и я. Теперь
ты тоже Строитель Мостов.
Сказав это, она закрыла глаза.
Строитель Замков, точнее, уже Строитель Мостов, встал
и потянулся. Он был счастлив. Казалось, река запела. В тот
день (здесь “день” — это образное выражение) ему встретил-
ся еще десяток Китайских Рабочих и Торговцев, Хирург,
Женщина-Игравшая-на-Лютне, Мужчина-Выращивавший-
Червей и Математик. У каждого из них Строитель Мостов
спрашивал, не видели ли они Актрису в красном. Пока он
учился строить мосты, делая это с той же страстью, с какой в
юности возводил замки, он ни на миг не переставал думать о
ней. Стоило ему немного отвлечься, и ее образ проникал в
его воображение, подобно свету, проходящему сквозь не-
большую щелку. И тогда он слышал, как льется ее смех. Ни-
кто из встретившихся ему людей Актрисы не видел. Строи-
тель Мостов спросил у Математика, какова вероятность
вновь увидеть Актрису. Математик нахмурил брови:
— В масштабе вечности любое событие, вероятность ко-
торого равна нулю, непременно произойдет. Все невозмож-
ное возможно.
Вскоре Высокая Женщина, тренер по йоге, гибкая, как
змея, сказала с еще большим оптимизмом:
— Тебе нужно просто научиться открывать глаза. Всякий
раз, когда ты открываешь глаза, ты видишь перед собой ново-
го человека, верно? Открывай глаза чаще. Открывай их и ду-
май о том, кого хочешь увидеть.
Целая толпа прошла под тенью мангового дерева. У каж-
дого человека Строитель Мостов чему-нибудь научился. А од-
нажды он вновь встретил Корову. Ту, которую видел раньше,
или другую? — Строитель Мостов точно не знал. В любом слу-
чае это была корова. В этот раз в ее взгляде обида сменилась
бесконечной нежностью. Смотря на Строителя Мостов, она
заговорила, и ее голос был больше похож не на голос коро-
вы, а на голос старой черепахи:
— На другом берегу реки луга зеленее.
Сказав это, она закрыла глаза и исчезла. Строитель Мос-
тов никогда раньше не обращал внимания на коров. Однако
его удивило, насколько властно прозвучали слова той Коро-
[163]
ИЛ 1/2019
вы. Сама фраза показалась бы ему лишенной глубокого смыс-
ла, особенно если учесть, что произнесла ее Корова, если бы
не интонация, с которой эти слова были сказаны. Почти все-
гда интонация важнее самих слов.
Строитель Мостов закрыл глаза. А когда открыл их, он
увидел сияющую улыбку Актрисы.
— Это ты?!
Актриса радостно захлопала в ладоши:
— Я искала тебя!
Строитель Мостов не одну вечность готовился к этой
встрече. И вот теперь, когда она произошла, он понял, что
любой подготовки было бы недостаточно. У него дрожали
руки. Ему не хватало воздуха. Он признался:
— Когда ты рядом, кажется, воздух делается разрежен-
ным, как в горах. Становится трудно дышать. Мозгу словно
не хватает кислорода, и он не работает, как надо. Я теряю
рассудок. Не знаю, как сказать. Я говорю Бог знает что...
Актриса улыбнулась, и он замолчал.
— Не стоит извиняться. Я исчезла не нарочно. Думаю, я
испугалась.
— Испугалась?!
— Когда мы говорили, я почувствовала, что ты обраща-
ешься ко мне настоящей. Ты смотрел на меня и, кажется, ви-
дел меня такой, какая я есть. Видел именно меня, а не маски,
которые я примеряла. Но потом, когда ты сказал ту фразу, ты
будто бы обратился уже не ко мне, а к одному из персонажей,
которых я играла. У меня земля ушла из-под ног. Я закрыла
глаза, чтобы не упасть, а когда их открыла, увидела перед со-
бой Корову.
— Ты тоже видела Корову?
— Да, здесь их много ходит. Но ведь мы не будем говорить
о коровах?
— Нет, не будем, — ответил Строитель Мостов. — Кого еще
ты встретила?
— Я хотела встретить тебя. Снова встретить. Но мне попа-
дались только другие люди. Я спрашивала у каждого, видели
ли они тебя.
— Кто-нибудь обо мне вспомнил?
— Да. Моряк. Он сказал, что ты поможешь мне перепра-
виться на другой берег реки.
— Ты веришь, что это возможно?
— Я учусь верить. Нет болезни хуже, чем скептицизм. Так
что? Построим мост? Или переберемся вплавь?
— Говорят, вплавь труднее. К тому же теперь я умею стро-
ить мосты.
Жузе Эдуарду Агуалуза. Тень мангового дерева
[164]
ИЛ 1/2019
— Тогда пойдем!
— А как же тень?
— Вокруг столько света, а ты видишь только тень?
Она протянула ему руку и повела за собой. Он заметил
тропинку, петлявшую в высокой траве. Река была все ближе и
ближе. Он обернулся и увидел свое манговое дерево, стояв-
шее среди других, подобных ему, деревьев, каждое было вы-
ше любого, даже самого высокого, замка. На их ветвях сиде-
ли сотни птиц: зеленых, синих, желтых. Все они пели. Рука
Актрисы была теплой и нежной. Все начиналось заново.
В малом жанре
[165]
ИЛ 1/2019
Адзути Моэ
“Море”
Перевод с японского Марии Прохоровой
НА нас надвигается “море”.
“Море” потихоньку подступает все ближе и ближе. Но
никто даже не пытается убежать.
Сначала “море” овладело Западным Идзуми.
Потом оно подошло вплотную к качелям на детской площад-
ке в Центральном Идзуми. “Море” неуклонно разливается с
востока на запад, захватывая все новые и новые территории.
В тот день дети, как всегда, пришли на площадку поиграть. Они
качались на переливающихся серебром качелях прямо у кром-
ки “моря”, в котором уже скрылась песочница и доска-качалка.
Когда качели раскачивались, детские ножки в маленьких
кроссовках пересекали эту границу и болтались то над “мо-
рем”, то над сушей. Волны были тихие и ласковые, да и о том,
чтобы где-то ребенка унесло в “море”, я не слышал.
На следующий день уже вся детская площадка превратилась в
“море”. А еще “море” окрасило в глубокий синий цвет g-й и 6-й
кварталы Центрального Идзуми и плескалось теперь перед
домом номер два в местечке Карасуяма.
Дом один уже скрылся в “море”. Но я не слышал, чтобы нака-
нуне жители этого дома эвакуировались, уезжали отсюда.
Благодаря тому что на месте дома номер один теперь мерно
покачивалось “море”, из окон дома номер два открылся вели-
колепный вид. Домохозяйки из этого дома, наконец выпрово-
дившие мужей и детей, растерянно всматривались в сверкаю-
щее “море”, не в силах отвести взгляд. А потом, вдруг придя в
себя, в спешке начинали вывешивать на балконы одеяла, при-
нимались за стирку... Хлоп, хлоп — скользил по “морю” звук
© Masatomo Tamaru, kinobooks 2016
© Мария Прохорова. Перевод, 2019
выбиваемых одеял. Белоснежная, только что выстиранная
одежда развевалась на веревках, как флаги на детских сорев-
нованиях. Солоноватый ветер, врываясь в распахнутые на-
стежь окна, будто пытался надуть дом в огромный прозрач-
[166] ный воздушный шар.
ИЛ 1/2019
К следующему утру “море” уже завладело всеми домами в Ка-
расуяма и добралось до перекрестка в 3-м квартале Восточно-
го Идзуми.
Водителям, ехавшим из западной части города, неизбежно при-
ходилось поворачивать налево или направо, чтобы машина не
упала прямо в “море”. Стоя спиной к “морю”, полицейский регу-
лировал движение на тройной развилке. Никто не раздражался
и не жал на клаксон. Еще немного, и этот перекресток исчезнет
окончательно. А тогда — и этот полицейский тоже...
Вдали от берега “море” было узорчатым, все в изумрудных по-
лосах. Легкая рябь будто бы улыбалась, показывая маленькие,
ослепительно-белые зубки. Загорелый водитель приоткрыл
окно и, прищурившись, окинул “море” взглядом. Место, куда
он ехал, уже скрылось в морской дали.
И вот, наконец, “море” подошло вплотную к моему дому в 1-м
квартале Восточного Идзуми.
Соседний дом, отделенный от моего только невысокой огра-
дой, уже пропал в “море”. Я не знал, что стало с его обитателя-
ми — семьей Сэримото. Просто мой взгляд сам собой скользнул
по морской поверхности, пытаясь отыскать место, где раньше
было их жилище. Не похоже, чтобы супруги Сэримото и их
двое детей — обычная семья, каких тысячи, — сбежали и укры-
лись где-нибудь от подступающего “моря”. Вчера мы обменя-
лись кивками с госпожой Сэримото, когда она выходила с чер-
ного хода выбросить мусор. И... всё. На самом деле, мы с ними
даже никогда особенно не общались, но, подумав о них, я все
же немного заволновался: как они там теперь, в этом “море”?
Погода была хорошая. Передо мной простиралось таинствен-
ное, тихое “море”.
Где-то вдали, кажется, подпрыгнула рыбка. В воздухе ярко
блеснула ее чешуя — словно “море” подмигнуло мне.
Море смеется
у края лагуны.
В малом жанре
Пенные зубы,
лазурные губы...1
Попутно вспоминая это стихотворение Гарсиа Лорки, я поко-
пался в шкафу и вытащил оттуда старые рыболовные снасти. [167]
ИЛ 1/2019
Затем я проломил хлипкую ограду, уселся на границе между
“морем” и садом и закинул в воду удочку. Специально заготов-
ленной приманки у меня не было, так что я насадил на крю-
чок червяка, пойманного в саду. То, что я ловлю рыбу в “мо-
ре” на садового червяка, было уже само по себе забавно, и я
невольно хихикнул себе под нос.
В итоге мне удалось поймать четырех маленьких бычков. Но
то, как неподвижно они лежали на дне корзины, вдруг напом-
нило мне о семье Сэримото — и я тут же выпустил рыб обрат-
но в “море”.
Когда багряное солнце скрылось за линией горизонта, я со-
брал снасти и вернулся домой. Вместе с ночью должно было
прийти “море”. И ко мне в том числе...
Я знал, что, если только захочу, вполне могу сбежать отсюда
куда-нибудь, могу даже захватить с собой немного вещей.
Но, как и в любой другой вечер, я принял ванну, достал из холо-
дильника пиво и закуски и уселся с ними перед телевизором. По
телевизору крутили один из фильмов о катастрофах. Актриса —
девушка как раз в моем вкусе — изо всех сил бежала куда-то, не
разбирая дороги. Ее красивое личико было искажено гримасой
ужаса. Я уставился на экран, попутно рассеянно думая о том, что
со следующей премии надо бы прикупить видеокассет.
Когда фильм закончился, я выключил телевизор, свет и улег-
ся в постель.
Завтра — “море”, завтра все станет “морем”... от этой мысли
на душе у меня вдруг стало до смешного безмятежно. Как ре-
бенок, я тут же провалился в сладкую дрему.
И, перекатившись на другой бок, протянул руку навстречу
прекрасным сновидениям глубокого синего цвета.
1. Цитата из стихотворения Ф. Г. Лорки “Баллада о морской воде”. Перевод
А. Гелескула.
Адзути Моэ. "Море'
[168]
ИЛ 1/2019
Гудбергур Бергссон
Исландский писатель
за границей
Перевод с исландского Татаьяны Шенявской
В малом жанре
ОДНА немецкая идеалистка, слывшая большим дру-
гом Исландии и державшая книжный магазин в ма-
леньком, но известном городе, как-то пригласила ме-
ня приехать и почитать что-нибудь из моих произведений,
чтобы таким образом представить и себя самого, и исланд-
скую культуру, почти незнакомую жителям европейского кон-
тинента. А все потому, что в одном журнале напечатали мой
рассказ. Он так понравился той женщине, что она не только
стала моей большой поклонницей, но и решила выступить в
роли покровительницы всего исландского народа.
— Я с детства мечтаю о путешествии в вашу удивительную
страну, — писала она в присланном по факсу приглашении и
между делом просила меня попытаться раздобыть ей грант
для осуществления этого мероприятия. — Вдруг у вас полу-
чится, и тогда моя мечта станет реальностью. Я готова на
большие расходы.
Я не смог отклонить ее любезное приглашение и попро-
сил грант в одном исландском фонде, который финансиро-
вал знакомство иностранцев со страной. Грант дали, посколь-
© Gudbergur Bergsson
© Татьяна Шенявская. Перевод, 2019
[169]
ИЛ 1/2019
ку считается, что знание литературы способствует увеличе-
нию объема продаж морского окуня в Бремерхафене. “Герма-
ния уже давно стала для исландской культуры окном в Евро-
пу. Вагнер никогда не написал бы свои оперы, если бы не
знал ‘Эдду’”, — писали в письме из фонда. Я переслал деньги
женщине и вскоре после полудня отправился на поезде в
этот город, где и нашел в центре книжный магазин.
Женщина встретила меня с улыбкой старой знакомой,
словно знала всех исландских писателей в лицо и им не нуж-
но было представляться. Магазин располагался на двух эта-
жах, и она сразу же повела меня вниз по широкой деревян-
ной лестнице. Там меня уже ждал микрофон и несколько
стульев, расставленных полукругом для возможных гостей.
Женщина оказалась средних лет, очень суетливая. Ей бы-
ло явно не по себе, возможно, из-за того, что она это затеяла;
ведь если никто не придет, она понесет убытки.
— В Германии все так дорого, жизнь стоит немало, — сказа-
ла она, несколько раз кивнув головой, будто от боли, которую
испытывала за саму себя и весь немецкий народ.
Я почувствовал себя виноватым и всеми силами пытался
поддержать беседу, которая становилась все более принужден-
ной. Вокруг нас повсюду стояли стеллажи, и она вдруг приня-
лась расставлять книги, хотя в этом не было никакой нужды.
Вскоре я осознал, что, похоже, никто действительно не при-
дет, хотя женщина, по ее словам, заблаговременно развесила
повсюду рекламные объявления: и в торговых залах, и в витри-
нах, и даже на стеклянной двери супермаркета напротив.
— Одно только это сколько стоило, — сказала она с некото-
рой долей грусти, достаточной для того, чтобы вызвать во
мне еще больше сочувствия и усилить чувство вины за все ее
траты.
При такой мощной рекламной кампании мой приезд точ-
но не пройдет незамеченным, заверила она меня, кивая голо-
вой.
— Знаю я немцев, мы никогда ничего не упускаем.
Потом она начала рассказывать о своих трудностях, о
том, как неохотно немецкие писатели читают публике свои
произведения, разве что за большие деньги.
— Немыслимо, чтобы сюда приехал, например, Мартин
Вальзер. А если бы и приехал за баснословный гонорар, то
даже со мной разговаривал бы лишь в случае крайней необхо-
димости, тем более с гостями.
— А почему? — спросил я.
— А разве такие парни не слишком высокого мнения о се-
бе? — сказала она, искренне удивляясь моему непониманию
Гудбергур Бергссон. Исландский писатель за границей
[170]
ИЛ 1/2019
В малом жанре
всей важности немецких писателей. — Однако Томас Манн
читал здесь перед войной. Магазин, конечно, перестроили, а
табличка осталась.
Она указала на табличку.
— Это так странно, он стоял как раз вот тут! Но пол, разу-
меется, сейчас другой, — пояснила она, проведя рукой по таб-
личке, и вдруг начала рассказывать о том, как хорошо прода-
ется недавно вышедшая книга Зюскинда “Голубка”. — Хотя и
хуже, чем предыдущая, — добавила она с легкой грустью.
— А почему? — в нервном напряжении повторил я тот же
вопрос.
— В Германии нельзя хорошо продать две книги одного ав-
тора подряд, — ответила она удивленно. — Разве вы не знали?
Это один из немецких законов.
— Нет, — честно признался я.
— Это потому, что вы исландец, — сказала она, кивком по-
казав, что мое неведение, обусловленное культурными разли-
чиями, ей вполне понятно.
Нижний этаж магазина чем-то напоминал оркестровую яму.
Оттуда я мог видеть, как люди заходили, рассматривали книги,
иногда покупали, однако никто из них вниз не собирался. Нако-
нец какая-то покупательница склонилась над перилами и, не-
много поглазев, спустилась, но не села, а начала рыться на пол-
ках вокруг меня. Вслед за ней потянулись еще люди, вероятно,
посмотреть, в чем это женщина роется и не порыться ли им то-
же. И все повторялось. Многие копались в книгах, но никто не
садился. А тем временем уже пора было начинать. Хозяйка ма-
газина заметно нервничала, однако, похоже, все-таки не соби-
ралась представлять меня пустым стульям. Я понимал, что надо
уходить, но никак не мог придумать, как бы все обставить так,
будто я попал сюда исключительно по собственной наглости,
один из тех писателей, что терроризируют владельцев книж-
ных магазинов, дабы заполучить микрофон и стулья.
— И что же вы нам сегодня прочтете? — неожиданно весе-
ло спросила хозяйка магазина.
— Один короткий рассказ, — ответил я.
— Очень интересно. А о чем? — излишне радостно продол-
жила она, добавив: — Ой, вы, конечно, не хотите рассказы-
вать сюжет заранее, чтобы сохранить интригу.
— О том, как одна незнакомая женщина приходит на ху-
тор и дарит детям апельсин.
— А там будут какие-нибудь жидкости? — спросила она, сму-
щаясь.
— Разве что сок апельсина.
Женщина забеспокоилась.
[171]
ИЛ 1/2019
— Я тут полюбопытствовала, вы уж извините, навела о вас
справки на кафедрах скандинавистики здесь, в Германии, где
преподают исландский. Оказывается, в ваших рассказах все-
гда много всяких жидкостей.
Она дотронулась ногтем до носовой перегородки.
— Вы писали на кафедру в Мюнхене? — поинтересовался я.
— Не скажу, — ответила она обиженно.
— Что ж...
— А там точно будет апельсиновый сок, а не какие-нибудь
телесные выделения? — переспросила она.
— Разве что считать сок телесным выделением апельсина.
Я был неприятно удивлен.
— Скажем так... Но начинайте же, — вдруг подбодрила ме-
ня женщина. Похоже, она придумала, как вытащить меня из
трудного положения, в котором я оказался, — не она! — пото-
му что не отклонил ее приглашение. И отвечать за все мне,
даже за отсутствие слушателей.
Я посмотрел на хозяйку магазина, смущенный выражением
ее лица, которое говорило: “Вы можете винить в этом только
себя, мы, немцы, всегда невиновны, что бы ни делали”. И сама
она сказала резко, будто происходящее ее больше не касалось:
— Как знать, может, покупатели спустятся к нам, если вы
наконец-то начнете читать.
Последние слова она прошептала. Наверху у перил возник-
ла крупная женщина средних лет и, с любопытством посмот-
рев по сторонам, спустилась. Мне показалось, она из тех, кто
заходит на литературные мероприятия из супермакета, прямо
с продуктами, и плюхается на стул, некоторое время сидит, сло-
жив руки на коленях, но вскоре встает, говоря всем своим ви-
дом: “Это не для меня. Лучше пойду домой готовить или уби-
раться. Мне еще надо гладить и чинить ребятам штаны”. Эта
женщина явно была хорошей хозяйкой и заботливой матерью.
Однако она не села, а пошла что-то искать на полке “Общие те-
мы”. Хозяйка магазина вызвалась ей помочь. Женщина искала
книги о цветах и собаках. Такая литература продавалась на
верхнем этаже. Поняв, что ошиблась отделом, женщина раз-
волновалась и поспешила вверх по лестнице. Хозяйка зашика-
ла на нее, чтобы та не мешала людям слушать. Женщина в смя-
тении бежала по лестнице, приложив палец к губам. Я
продолжал читать, искоса наблюдая за происходящим. Хозяй-
ка последовала за ней. У меня мелькнула мысль, что она вос-
пользуется шансом улизнуть. Я остался наедине с микрофоном
и тридцатью пустыми стульями, но чтение не прервал.
Вдруг я заметил, как на ступеньки где-то посередине лест-
ницы сели юноша и девушка, и, вместо того чтобы занимать-
Гудбергур Бергссон. Исландский писатель за границей
[172]
ИЛ 1/2019
ся тем, чем обычно занимаются молодые люди на ступень-
ках, то есть целоваться, эти вдруг стали слушать с вниманием
и даже с интересом. Так они сидели долго, а я читал, попутно
размышляя: “Почему они пришли? Что могло заставить мо-
лодых людей слушать незнакомого иностранного писателя
из страны, о которой они, вероятно, и не слышали?”
Я продолжал читать и размышлять. Тут меня осенило, что
передо мной исландские студенты, пришедшие поддержать
соотечественника. Городок был университетским, и в нем не-
пременно должен быть хотя бы один исландец, как в большин-
стве точек земного шара. В любой дыре можно встретить како-
го-нибудь исландца. Уже стало традицией: исландский студент
и его местная подружка. В знак уважения к присутствующим я
стал читать по-исландски, хотя и не получил ни намека на то,
что это мои соотечественники. Они сидели тихо и слушали
беспристрастно. Закончив чтение, я поблагодарил слушате-
лей за внимание и, подойдя к ним, обратился по-исландски.
Они даже не удостоили меня непонимающим взглядом, только
встали не торопясь и пошли. Я тоже поднялся по лестнице,
пропустив молодых людей немного вперед, но, в отличие от
них, остался в магазине.
Девушка за кассой приветливо мне улыбнулась:
— Все ведь прошло замечательно?
— Да, — согласился я и стал ждать.
— Вы кого-нибудь ждете? — спросила она, когда я прождал
довольно долго.
Я поинтересовался, где хозяйка магазина.
— Она куда-то вышла, — ответила девушка.
Я ждал. Время от времени девушка обращалась ко мне с
неизменной улыбкой:
— Не хотите кофе? Она вот-вот должна прийти.
Наконец до меня дошло: “вот-вот должна прийти” значит
всего лишь то, что человек придет на следующий день или,
по крайней мере, когда его уже давно перестанут ждать и уй-
дут. Сначала я решил было сидеть в магазине до упора, дабы
получить хоть какой-то гонорар, но потом одумался и поспе-
шил на последний поезд.
В малом жанре
[173]
ИЛ 1/2019
Дагоберто Гилб
Отчаянные головы
Рассказ
Перевод с английского Андрея Светлова
ОНА выскочила и хлопнула дверью; мелкий завопил
так, как никогда раньше. Томилио взял его на руки,
но тот принялся извиваться и дрыгать ножонками,
пытаясь высвободиться.
Он старался говорить с мелким спокойно (хотя сам не
ощущал никакого спокойствия), старался объяснить ему, что
все хорошо, что она скоро вернется.
Надо сказать, раньше такого никогда не случалось: чтобы
она вот так от него ускакала, раньше у него всегда была воз-
можность всучить мелкого ей, как только тот заорет. И, по
большому счету, он еще никогда не оставался с сыном один.
— Скоро мамочка вернется, — все приговаривал он. — Ско-
ро она придет, вот увидишь. Плакать не надо, малыш.
Ребенок вопил что есть мочи.
Все это здорово напрягало. Ведь это не его тема — водить-
ся с орущей мелкотой. Он повторял ей это каждый раз, и она
всегда соглашалась. Она и так по всякому случаю говорила То-
милио, что боится доверить ему сына; конечно, это немного
задевало его достоинство, зато не надо было возиться с ору-
щей мелкотней, и его это вполне устраивало.
© The Magic of Blood, NY Grove Press, 1994
© Андрей Светлов. Перевод, 2019
[174]
ИЛ 1/2019
В малом жанре
— Да успокойся ты!.. Можно подумать, это конец света!
Томилио крепко прижимал сына к себе, чтобы тот не вы-
пал из рук. Ему так хотелось наорать на него, чтобы заткнул-
ся, так хотелось надавать по заднице... Но в то же время он
знал, что мелкий разревелся не зря, и потому сдерживался.
Надо вспомнить что-то такое, от чего сын обычно радо-
вался, — и попробовал опустить его рядом с пластмассовыми
кубиками, с которыми тот все время играл. Мелкий затих и
весь напружинился... а затем выместил весь свой испуг и оби-
ду, треснувшись головой об пол (пыльный дощатый пол в
снимаемом ими доме). Теперь он уж точно ревел не зря.
Томилио так и оставил его рыдать посреди зала и ушел на
кухню за пивом. Откупорил банку, бросил ушко на пол (рядом
с мешком для мусора) и подошел к столу. Подумалось: не скру-
тить ли косячок из пакетика с травкой? (Отсыпал себе из меш-
ка, что перевез этим утром.) Маруха была зашибись, да и стои-
ла нехило. Он думал, это его шанс, единственная возможность
обеспечить им достойное место под солнцем. Конечно, она
ему не поверила. Сказала: слишком опасно. Он же сказал, что
так они встанут на ноги, а через год и вовсе будут как сыр в мас-
ле кататься, что это надежные парни и денег у них до хрена.
“Сейчас эти уроды, небось, уже почти в Калифорнии”, —
думал Томилио, потягивая пиво. Курить совсем расхотелось:
он и видеть эту травку не мог. Из комнаты все еще доносился
плач. Томилио разом осушил банку.
Ему было показалось, что мелкий почти проревелся, по-
тому что тот позволил взять себя с пола. Он, что называется,
зашелся от плача: дышал со свистом и вдыхал рывками — ма-
ленькое, жиденькое тельце.
Томилио прижал его к себе. Ему было неловко, но ручон-
ки сынишки, обхватившие его шею, пробудили в нем что-то
инстинктивное, и на миг он почувствовал себя отцом, хотя
никак не мог объяснить себе это смутное чувство.
— Ну вот, сейчас мы успокоимся...
Он заметил, что говорит за двоих.
— Ты успокоился, правда?
Однако спокойнее от этого не стало.
Какое-то время ходил так с сыном по дому — качал его и
проводил рукой по спине. Казалось, дело пошло на лад: мел-
кий стал засыпать, хотя все еще тихонько похныкивал. Поя-
вилась надежда, что худшее уже позади: осталось только по-
ложить его в кроватку — и все (она, конечно, вернется
раньше, чем он снова проснется).
Томилио зашел в ванную, чтоб посмотреть, закрыл ли мел-
кий глаза, — и увидел их в зеркале: они глядели на него в упор.
[175]
ИЛ 1/2019
Никогда еще он не видел себя с сыном на руках, никогда у не-
го не возникало желание почувствовать, как к нему прижима-
ется его родная кровиночка, он и в мыслях не мог допустить,
что кто-то застанет его в таком виде. Ведь это выглядит так по-
бабьи, так по-мамашенски, да и просто — не в тему...
И уж теперь-то подавно не желал допускать всякие сопли-
вые нежности, тем более что вообще никогда не любил све-
титься в зеркале без особой нужды. Отнес мелкого в спальню
и положил на кровать, где они обычно спали втроем, хотя,
конечно, чаще всего мальчишка просыпался и начинал
орать; тогда приходилось вставать и идти в зал, чтоб спокой-
но доспать до утра (на купленном в комиссионке диване).
Мелкий совсем отключился.
Томилио вроде и не хотел еще пива, но все же достал из
холодильника банку. Как ни крути, а надо было как-то убить
время. Ведь он не такой безответственный. Даже и зная, что
она скоро вернется, он не оставил бы ребенка одного.
В этот раз он все же свернул косяк и курнул. Дурь была
обалденная. На минуту подумалось: не закинуть ли еще пару
барбосов, чтоб оттянуться по полной, — но, если сейчас дог-
нать колесами или там еще какой вмазкой для расслабухи,
мозги совсем разнесет в хлам и будет еще хреновее, чем слу-
шать этот рев, пока не вернется мать.
Томилио решил позаботиться о сыне. Задумал все сделать
как надо. Чтобы у нее не было ни малейшего предлога бросить
его и оставить со всеми проблемами. Если дело все же дойдет
до развода, у нее не должно быть никаких оснований заявить,
что он даже не заботился о своем сыне. Во всяком случае,
пусть это будет неправда. Потянул еще, с удовольствием.
Курил и прикидывал, каким макаром можно разделаться с
теми гондонами из Лос-Анджелеса. Перед глазами нарисова-
лись дыры у них в груди — размером с футбольный мяч, не
меньше. Представлял себе, как одним прекрасным вечером,
когда они уже забудут о нем и думать, он соберет своих друга-
нов из Мексики — и просто размажет их по асфальту. Потом
стал опускаться с волны на землю, думал уже просто о том, как
бы их вычислить и вернуть свои деньги, а может, еще и травку.
И все же он знал, что никогда уже их не увидит, что надо сми-
риться с потерей, просто забить на это, сидеть и не рыпаться.
Томилио зашел в спальню посмотреть, как там мелкий. И
сам улегся рядом. Ему было жалко сына: ведь он так долго не
мог уснуть; хотя не удивительно, что он так распсиховался.
Ведь она и его бросила. Хотелось бы знать, когда она собира-
ется возвращаться!.. Мелькнула мысль, что могла уйти навсе-
гда... Повернулся на спину и начал разглядывать трещину, ко-
Дагоберто Гилб. Отчаянные головы
[176]
ИЛ 1/2019
торая ползла по сухой стене; мелкие кусочки штукатурки по-
степенно отваливаются по краям: так осыпаются берега Рио-
Гранде — медленно, но верно. Закрыл глаза и увидел себя у ре-
ки — было раннее утро, еще почти ночь, звезды мерцали
неоновым светом (как надпись “Голливуд” горит в воображе-
нии); перекидываясь шутками, он скалит зубы и нагружает
свой “Транс-американос” отборными шишками марихуаны,
особенно стараясь для этих банкиров, которые перебрались
заранее. Увидел, как включает радио, настраивает на свою
любимую ранчеру1 из Хуареса, ботинок глубоко вдавил газ
шестицилиндрового “фэлкона”2, он едет за ними по дороге
(к мотелю на Меса-стрит), следя за задними габаритными фо-
нарями, которые начали отдаляться, как только они выехали
на федералку, увидел, как беспомощно метит в красные
огоньки, его кольт тупо лупит в черную пустоту, слепые пули
бессмысленно секут воздух над бескрайней пустыней...
Видимо, дернулся во сне и покачнул кровать. Мелкий за-
шевелился. Томилио принялся энергично поглаживать сына
по спине, молясь, только бы тот не проснулся, уж только бы
не сейчас. Хотелось бы знать, где ее черти носят! Зря он, ко-
нечно, залепил ей пощечину. И мелкий, как назло, все ви-
дел... Томилио помнил, как тихо тот играл, пока не началась
разборка. Помнил, что до этого он не орал. Мелкий опять
спал. Томилио решил, что, пожалуй, ему тоже неплохо бы по-
кемарить. Постарался заснуть и вскоре уже храпел.
Разбудил его какой-то вой: снова ревел мелкий. Каждый
раз она объясняла ему, что дети всегда плачут, когда проснут-
ся. Но это была не его тема... Томилио взял его с кровати и на-
чал ходить по комнате. По крайней мере, ревел он уже ма-
лость потише. По-прежнему требовал мать, но в крике уже не
было столько отчаяния.
Томилио прошел в гостиную и включил телевизор. Пере-
ключал каналы, пока не пошла реальная тема. Вестерн: паль-
ба и погони на Диком Западе. Маршал3 с отрядом помощни-
ков вел ожесточенную перестрелку с бандой головорезов,
засевших в горном ущелье. Томилио смотрел не отрываясь.
Даже мелкий повернулся к экрану... но совсем ненадолго.
Снова положил голову на плечо к Томилио и завыл. Конечно,
сразу было понятно, кто победит, но это не важно...
1. Ранчёра — жанр традиционной мексиканской музыки.
2. Американский компактный автомобиль, выпускавшийся корпорацией
“Форд мотор компани” с 1960-го по 1969-й год.
3. Маршал — подчиняющийся шерифу округа начальник полицейского
участка в некоторых небольших городах США.
В малом жанре
[177]
ИЛ 1/2019
Он вышел на кухню и взял еще баночку пива. Так и стоял,
играя в руках ушком; депресняк такой — хуже некуда. Мелкий
нафурил в подгузник, лишнее потекло у него по ноге и намо-
чило футболку Томилио. Терпение было на грани... Да где она
там шарахается?! А может, вообще не вернется?..
Опустил мелкого у телевизора, стянул с него подгузник и
оставил совсем голым.
Пиво было отвратное. Нестерпимо хотелось свалить, не
важно куда, главное — вырваться из этой задницы, умотать
нахрен.
Жахнул почти полную банку в стену над столом. Банка
бухнула в толстую штукатурку, выстрелив шипящим харчком
в потолок и отколов от стены полумесяц.
Мелкий отвлекся от своего горя и затих, выжидая, пока
пиво не стечет вниз. Потом заревел с новой силой.
— Прости, малыш. Я тебя напугал. Это так, ничего особен-
ного.
Он говорил серьезно. Сам не знал, что это на него нашло.
Мелкий смотрел на Томилио с ужасом, но в то же время ждал,
что его приласкают.
— Видишь, ничего не случилось.
Взял сына на руки. Пока в фильме была реклама, ходил с
ним по комнате — туда-сюда, взад-вперед. Мелкий понемногу
успокаивался. Мелкий — но не Томилио.
— Ну-ка, посмотрим, что у нас там есть покушать, — сказал
он сыну.
Пошарил по кухне, но, как всегда, ни хрена вяленого не на-
шел. И по этому поводу она тоже разорялась. А что он сказал?
Что у них нет денег. Тогда она приплела эту его историю с нар-
котой. А он — швырнул ей в лицо несколько мятых бумажек и
дал в ухо. Зря, конечно, так сделал. Наверно, она права.
Мелкому, похоже, нравилось обследовать кухню. Он улы-
бался и показывал на разные вещи в буфете. Наконец Томилио
отыскал два ломтя белого хлеба и достал из холодильника мар-
гарин. “А мелкий соображает что к чему”, — обрадовался Томи-
лио, потому что тот потянулся к пачке маргарина и здорово
оживился, когда увидел, что хлеб скоро отправится в тостер.
— Ага, — воскликнул Томилио, стараясь изобразить голо-
сом звуки детского ликования, и со счастливой рожей повер-
нулся к сыну. — Это тебе.
Теперь, когда мелкий перестал орать, Томилио чувство-
вал себя намного лучше, понимал, что делает все не на авто-
пилоте, что это ему даже как бы нравится. “Он будет силь-
ным, когда вырастет, — думал Томилио. — Он всему у меня
научится!..”
Дагоберто Гилб. Отчаянные головы
[178]
ИЛ 1/2019
Подошел с сыном к календарю (притащил из хозмага и
прилепил к холодильнику) и показал иллюстрацию.
— Видишь: вот это — облака на небе, над во...он теми горами.
Мелкий внимательно посмотрел на картину, ткнул пальчи-
ком в покрытое облаками голубое небо и улыбнулся Томилио.
— Вот именно! Молоток! Облака и небо!
В порыве отцовской гордости обнял все еще голого сына
и поднял на вытянутых руках к окну над раковиной.
— А теперь погляди сюда, — сказал, указывая поверх Гор
Франклина. — Видишь: вон там — настоящие облака и небо.
Мелкий смотрел из окна вместе с ним, и Томилио был твер-
до уверен, что тот все видит и узнает. Стоял так с сыном в ру-
ках и как бы терялся в своих фантазиях, при этом нисколько
не сомневался, что сын витает в его мирах вместе с ним.
Было слишком поздно, когда Томилио очнулся и увидел,
что мелкий показывает на дымящийся тост. Он уже превра-
тился в чернющий уголь.
— Видишь, — сказал, извиняясь, сыну. — Ничего не оста-
лось...
Но мелкий уже настроился и, когда до него дошло, что
тоста ему не светит, вновь разорался.
— Да что я его, — рявкнул Томилио, — родить тебе дол-
жен?!
От обиды и страха мелкий заревел так горько, что снова
его описал — всего.
Томилио снова отнес сына к телевизору. Маршал уже скру-
тил главаря шайки и вез на лошади в участок. Он был ранен,
но добыча от него не ушла.
Томилио сбросил мокрую футболку и шорты. Не осталось
уже никаких сил искать себе другую одежду, невозможно бы-
ло выносить этот рев. Он вышел и захлопнул дверь (с той же
силой, что и она) — чтобы больше не слышать эту вечно ору-
щую мелкоту. Да где ее там черти носят?! И как она могла
смыться, если знает, что ребенок не может без матери?!
[179]
ИЛ 1/2019
"Я к вам пишу..."
“Существовать в двух лицах и
представлять собой одно”
Письма
Жана Кокто
к Жану Маре
Перевод
с французского
и вступление
Марии
Аннинской
“Его письма рассказывают исто-
рию нашей дружбы и историю
целой эпохи”.
Жан Маре
“Существовать в двух лицах и
представлять собой одно”.
(Из пьесы “Кокто-Маре”,
составленной из текстов Кокто)
Ромео и Джульетта, Тристан и Изольда, Сартр и Симона де Бовуар... спи-
сок знаменитых любовных пар в жизни и в литературе можно продолжать
сколь угодно долго, но дуэт Жан Кокто — Жан Маре окажется в этом пе-
речне одним из самых знаменитых — во всяком случае, во Франции.
Кокто — известный поэт, писатель, драматург, режиссер, художник
(мастер на все руки), в молодости писавший либретто для Дягилева, дру-
живший со многими талантливыми (порой одиозными) персонами своей
эпохи, тесными творческими узами связанный с новым поколением компо-
зиторов: Эриком Сати и "Шестеркой" (Онеггером, Мийо, Пуленком, Ориком,
Дюре и Жерменой Тайфер); он — лакомство для натур утонченных. Ма-
ре — молодой, харизматичный, божественно сложенный, "фактурный" ак-
тер, делающий стремительную карьеру в театре и кино, сорви-голова, не
боящийся ничего на свете, лихо исполняющий головокружительные трю-
© Editions Albin Michel, 2019
© Мария Аннинская. Составление, перевод, вступление и комментарии,
2019
[180]
ИЛ 1/2019
ки, пленяющий широкой белозубой улыбкой. Эта пара была на виду и вы-
зывала как искреннюю симпатию, так и неприязнь.
Однако, когда начинаешь читать письма, в которых отражены двадца-
типятилетние отношения, то поражает прежде всего сила чувства — неж-
ности, дружбы, доверия, взаимопонимания, восхищения, заботы, — и уже
неважно, кто кому пишет; не имеет значения пол корреспондентов, пото-
му что это — Любовь с большой буквы. "Сердце! Вот самое главное в Жа-
не Кокто", — отмечал Маре в своих воспоминаниях, а он знал этого чело-
века лучше всех на свете.
Существует много версий их первой встречи и первого любовного при-
знания. Одни помещают это событие в театр, другие — в квартиру Кокто. По
воспоминаниям самого Маре, их реальной встрече в 1937-м предшествова-
ли всякого рода мистические совпадения. "Случайностей не бывает, — за-
писал Маре, — есть только встречи". Однажды, в 1933-м, юный Жан Маре,
еще ничего не слышавший о Кокто, но уже мечтавший — с детства — о карь-
ере киноактера, увидел у приятеля на стене плакат со своим портретом. "Что
это?" — удивился он. "Афиша Жана Кокто", — ответил приятель, тоже по-
раженный сходством профиля на плакате и лица перед ним. Так Маре впер-
вые услышал судьбоносное для себя имя. Он стал собирать о Кокто инфор-
мацию, узнал, что это не столько художник, сколько поэт и драматург, прочел
"Ужасных родителей" — и влюбился: "Это было открытие! Потрясение! Я
тут же воспылал любовью к этому не известному мне автору и его книге".
Потом, в 1934-м, было новое открытие: пьеса "Адская машина" на сцене "Ко-
меди де Шанз-Элизе"; Маре решил во что бы то ни стало найти автора, пото-
му что, вопреки противостоянию семьи (главным образом чрезвычайно вла-
стной матери), продолжал мечтать об актерской карьере. Любопытно, что
долгое время он никак не мог найти адрес Кокто, чтобы заявиться со свои-
ми восторгами к нему домой. Но летом 1937-го двадцатичетырехлетнего
Жана, уже статиста и ученика на актерских курсах знаменитого актера и пе-
дагога Шарля Дюллена, пригласили сыграть роль хора в молодежной поста-
новке по пьесе Кокто "Царь Эдип" (труппа молодых актеров собиралась
представить этот спектакль на Международной выставке во дворце Шайо)*.
* В результате премьера “Царя Эдипа” состоялась 12 июля 1937 г. в театре
“Антуан” (пьеса была написана и впервые поставлена в 1927 г.);
рассчитанный на неделю спектакль продержался на сцене почти месяц.
Декорации были придуманы Жаном Кокто, невероятные по выдумке и
исполнению костюмы изготовлены им же, а диковинные ткани подарены
Коко Шанель. Костюм Маре был крайне минималистичен: несколько
полосок белой ткани, едва прикрывавших обнаженное тело. В зрительном
зале поначалу это вызвало смех. Сам спектакль, пародия на пьесу Софокла,
также сначала вызвал недоумение публики: кроме немыслимых костюмов,
зрителей обескураживало движение актеров по сцене: либо по прямой
линии, либо под прямым углом; жесты актеров символизировали цифры,
что публика тоже не разглядела. Кокто нервничал, в зал не выходил и
наблюдал за действом из-за кулис. Однажды он не пришел к актерам после
спектакля, и те решили, что играли из рук вон плохо. К нему отправили
Маре. “Вы играли великолепно, — признался драматург, — а спектакль был
так хорош, что я расплакался. И чтобы не быть посмешищем, сбежал”.
"Я к вам пишу...
Кокто собственной персоной присутствовал на репетициях. И вот однажды
он подошел к Маре, за которым некоторое время наблюдал издалека (а юно-
ша был прекрасен, как античный бог, и соединял в себе детскую трогатель-
ную неуклюжесть с природной чувственностью и пластичностью; кстати, он
страшно не любил, когда его называли красивым, воспринимая это как на-
мек на отсутствие таланта), и пригласил его в свою новую пьесу "Рыцари
круглого стола" для театра "Эвр"; пригласил робко, как будто обращался к
звезде. Маре был в очередной раз сражен — на этот раз простотой обраще-
ния известного драматурга. Он начал приходить к Кокто в гостиницу "Кас-
тий", где поэт тогда жил, для чтения и обсуждения пьесы. Однажды Кокто по
телефону срочно вызвал молодого человека к себе, замялся в дверях и про-
говорил упавшим голосом: "Случилась катастрофа...". И, после паузы: "Я в
вас влюбился". Маре почти не запнулся и почти не покривил душой, когда
выпалил в ответ: "Я тоже... Я тоже влюблен в вас", — хотя питал к своему
наставнику восхищение несколько иного рода. Он смутно понимал, что поч-
ти пятидесятилетний поэт, слабый здоровьем, потрепанный жизнью, не спо-
собный преодолеть тягу к опиуму, попросту зовет его, молодого и сильного,
на помощь. Кокто и не скрывал этого: "Вы должны меня спасти". Он дейст-
вительно чувствовал себя несчастным и потерянным.
Однако когда Маре появился у Кокто в номере, место официального
спутника подле поэта занимал напористый и бесцеремонный, не особо та-
лантливый, зато инициативный и экзотически красивый эльф персидской
наружности и арабских кровей, временами даже поколачивавший своего
мэтра, — звали его Марсель Килл. Понятно, что неожиданная влюблен-
ность Кокто в Жана Маре действительно была в определенном смысле ка-
тастрофой. Впрочем, Килл довольно скоро утешился.
Маре же по натуре был отзывчив и готов к любой авантюре, так что он
без колебаний принял роль "друга" при известном поэте-художнике-ре-
жиссере и заявил, что будет этой ролью гордиться. Так началась эта лю-
бовь на двадцать пять лет.
Сборник писем Кокто, составленный Маре, включает письма с 1938 по 1963
год — год, когда Кокто умер (в один день с Эдит Пиаф, кстати сказать).
Почти все письма не датированы. Мы публикуем здесь письма с 1938 по
1942 год, поскольку они представляют собой эмоционально однородный
"блок" и отражают важный период в истории Франции. Но остановиться
на этом значило бы лишить публикацию перспективы и развития, поэтому
мы решили также включить в нее несколько писем 1960—1963 годов, по-
казывающих взаимоотношения этой легендарной пары на завершающем
этапе их любовной истории.
Письма Жана Маре к Жану Кокто либо не сохранились, либо не пред-
ставляют интереса, во всяком случае изданы они не были.
о
со
I-
О)
3-
1вать в двух лицах и представлять собой одно"
[182]
ИЛ 1/2019
1938
Писем 1937 года нет, поскольку два Жана все время были вместе.
Весной 1938-го Жан и Жанно поселились в большой квартире
в доме 19 на площади Мадлен, одном из любимых кварталов Кокто:
большая гостиная, библиотека, столовая (которой никто никогда
не пользовался) и две спальни. Чтобы было на чем сидеть, Маре ук-
рал в саду, неподалеку от театра “Амбассадер” несколько железных
кресел, которые покрасил в белый цвет; матрасы друзья купили;
одеяла, подушки, постельное белье им подарили актрисы, готовив-
шиеся играть в “Ужасных родителях”; актриса Ивонна де Бре* по-
дарила Кокто письменный стол своего покойного мужа, драматур-
га Анри Батая. Диковинный интерьер дополняли гипсовая
колонна с венчавшим ее ржавым петухом, приобретенным на бло-
шином рынке, красная перчатка на стене и морской сундук, слу-
живший обеденным столом. Стены украсили рисунками Кокто. Пе-
реселение Маре в эту квартиру вызвало скандал со стороны
Розали, его матери, которая очень не скоро смирилась с тем, что
сын покинул ее и сожительствует с немолодым мужчиной.
Жан и Жанно имели раздельные комнаты и обменивались ко-
роткими записками, подсовывая их друг другу под дверь. В особен-
ности к этому был склонен Кокто, отчаянно ревновавший Маре к
молодым людям, с которыми тот стал нередко проводить вечера.
Мой Жанно,
Вот и Рождество, самое волшебное Рождество в моей жиз-
ни. У меня в башмаке — твое сердце, твое тело, твоя душа, ра-
дость жить и работать вместе. Окажись там какая-нибудь
вещь, т.е. “полезный подарок” — было бы не то. Это было бы
лишнее. Я бы смотрел только на руки, этот дар приносящие.
Мой Жанно, я не устаю повторять: благодарю, благодарю за
твой творческий гений, благодарю за нашу любовь.
Твой Жан
Декабрь 1938
Мадам1,
Ваш Жан — это тот, кого я на земле больше всех люблю и
чту. Я хотел бы сказать Вам это и, поскольку грядет Рождест-
во, милостиво попросить Вас не слишком на меня сердиться,
* Ивонна де Бре (1887—1954) — театральная актриса; овдовев, бросила сце-
ну; в 1938 г. Жан Кокто уговорил ее вернуться, чтобы играть роль матери в
“Ужасных родителях”. Позднее она играла также в фильмах Кокто.
[183]
ИЛ 1/2019
если наша работа лишит Вас его присутствия. Его любовь к
Вам столь замечательна, что является главной причиной, по-
чему я так восхищаюсь Вашим сыном.
Примите мои наилучшие пожелания и не держите на ме-
ня обиды, если через Жана я передам Вам мои глубокие поч-
тительно-нежные чувства.
Жан Кокто
1. Обоих Жанов, кроме массы мистических совпадений, о которых Маре
пишет в книгах “Непостижимый Жан Кокто” и “Истории моей жизни”,
сближали также отношения с воспитавшими их властными, но горячо лю-
бимыми матерями. Розали, не сразу смирилась с тем, что сын все-таки стал
актером, а в придачу еще связался с фигурой одиозной и загадочной, гомо-
сексуалистом почти на четверть века его старше. Жан Кокто изо всех сил
старался завоевать благосклонность Розали и одно время даже всерьез ду-
мал на ней жениться, чтобы законным образом усыновить Маре.
Жанно,
позволь мне добавить к этим двум незамысловатым стихо-
творениям1, что я люблю тебя так, как я даже не знал, что
можно любить. И прошу у тебя прощения за мою трусливую
глупость, потому что я подтолкнул тебя к двум ошибкам, ко-
торые на самом деле являются лишь моей ошибкой. И еще ты
мой единственный шедевр, и впредь я буду работать только
для тебя — в кино ли, в театре, — чтобы ты мог блистать и пе-
режить моменты заслуженной тобой славы.
Пиши меня, каким хочешь2. Я сумею таким стать. А если
не сумею, то портрет займет мое место в твоей душе и в тво-
ей постели.
Я испытываю твою боль. Я прошу у неба стать животным,
растением, которое приняло бы на себя твои страдания и
терпело бы их, облизывая твою руку и склоняясь перед тво-
им солнцем.
1. Это письмо предваряют два стихотворения, посвященные Жану Маре.
2. Жан Маре рисованию и живописи специально нигде не учился, но всю
жизнь рисовал и писал с натуры и из головы, а со временем стал под влия-
нием Кокто придумывать театральные костюмы и декорации; в преклон-
ном возрасте он занялся керамикой, и в Валорисе до 2014 года была откры-
та для посещения его мастерская.
Площадь Мадлен, ig
Мой возлюбленный Жанно,
я теперь люблю тебя столь сильно (больше всего на све-
те), что приказал сам себе любить тебя только по-отцовски, и
я хочу, чтобы ты знал — это не оттого, что я люблю тебя мень-
ше, но, наоборот, больше.
'Существовать в двух лицах и представлять собой одно'
[184]
ИЛ 1/2019
Я вдруг испугался — смертельно, — что слишком многого хо-
чу, что не оставляю тебе свободы, завладеваю тобой всецело, де-
лаю своей собственностью, как в пьесе1. Потом я испугался,
что, случись тебе влюбиться в кого-нибудь, я начну мучительно
переживать, а ты не захочешь причинять мне боль. Я подумал,
что, если я предоставлю тебе свободу, ты будешь мне все расска-
зывать, и это будет не так печально, как если бы ты был вынуж-
ден скрывать от меня что бы то ни было. Не могу сказать, что-
бы это решение далось мне с трудом, — я слишком тебя люблю и
чту. Моя любовь близка к религиозному, почти божественному
поклонению, я отдаю тебе все, что у меня есть. Но я опасаюсь,
что ты, наверное, думаешь, будто между нами существует некая
недосказанность, некая неловкость — и поэтому я тебе пишу,
вместо того чтобы сказать тебе все это лично, положа руку на
сердце.
Мой Жанно, повторяю снова и снова, ты для меня все. Са-
мая мысль о том, что я могу в чем-то тебя стеснить, могу как-то
препятствовать твоей блистательной юности, мне невыноси-
ма. Я смог подарить тебе славу — это единственный существен-
ный результат пьесы, единственно важный. И это меня согре-
вает. [...]
Клянусь тебе, я достаточно искренен сам с собой и доста-
точно великодушен, чтобы не ревновать и жить в согласии с
небом, к которому мы возносим наши молитвы. Это небо уже
столько нам дало, что негоже требовать от него еще больше.
Я думаю, что принесение жертвы вознаграждается — не
ругай меня, мой добрый ангел. По твоим глазам я вижу, что
ты понимаешь: никто не любит тебя больше, чем я. И мне бы-
ло бы совестно чинить на твоем лучезарном пути какие бы то
ни было препятствия.
Мой Жанно, люби меня, как я тебя люблю, утешь меня.
Прижми меня к своему сердцу. Помоги мне быть святым,
быть достойным тебя и себя. Я живу только тобой.
1. Пьеса “Ужасные родители” во многом навеяна сложными отношениями
Маре с матерью; поставлена в 1938 г. в театре “Амбассадер”. Роль матери в
пьесе играла немолодая актриса Ивонна де Бре, с которой у Маре сложи-
лись очень теплые, почти родственные отношения.
1939
Площадь Мадлен, ig
Мой возлюбленный Жанно,
мне так трудно с тобой говорить, что я хочу лучше объяс-
нить мои несуразности. Я ни за что на свете не желал бы похо-
[185]
ИЛ 1/2019
дить на “других” и не хочу, чтобы ты думал, будто я “ревную”. [...]
Я полагал, что смогу обрести свободу, но, поскольку юноши и
женщины все еще страстно меня добиваются, мы с тобой будем
идти каждый своей дорогой. Вот только для моей души, равно
как и для тела, нет больше никакой “своей” дороги. Мысль о
том, чтобы прикасаться к кому-то другому, кроме тебя, говорить
ему нежные слова, вызывает во мне внутренний бунт. Ни за что!
Не думай, что это тебе в упрек. [...] Мой бунт, мои страдания
происходят лишь от примитивного животного рефлекса. [...]
Главное, прошу тебя, не ограничивай себя ни в чем, не принуж-
дай себя ни к чему, потому что ложь и тайны сразили бы меня на-
повал. Прошу тебя, соизмеряй мою боль с тем, что ты делаешь,
и делай так, чтобы она была переносима. Мне достаточно одно-
го твоего жеста, слова, взгляда. Я не “ревную” к тому, кого ты лю-
бишь, я ему завидую. [...] Вчера я провел опыт. Я был столь же
опечален, как и ты, злоключениями Дэнема1. И я бы возненави-
дел всякого, кто мог бы заподозрить меня в злорадстве.
В общем, коль скоро я лишен любви и возможности ды-
шать, я бы хотел превратиться в святого. Ведь то, что мне ос-
тается, это уже грех, и это мне претит. Мой добрый ангел, я
люблю тебя всеми силами души, не устаю повторять это. Я
желаю только одного — твоего счастья.
Твой Жан
1. Речь идет о девятнадцатилетнем “молодом человеке в голубой пижаме”,
которого Маре нашел однажды в своей актерской уборной, босого, обла-
ченного только в исподнее и с открытой бутылкой виски в руках; с ним он
некоторое время “был вместе”, вызывая старательно подавляемую рев-
ность горячо любимого Жана. Кокто писал про него Жанно: “ То, что и как
говорит Д. — не для тебя. Его вкусы — не для тебя и его образ жизни — не
для тебя. Ты сделал из него прекрасного принца, [...] но это всего лишь не-
далекий парнишка, не нашедший своего места в жизни и ленивый по отно-
шению к судьбе”.
Луис Дэнем Футе (1914—1948) — американец по происхождению, красавец,
авантюрист, любовник многих известных писателей и высокопоставлен-
ных лиц.
Площадь Мадлен, ig
Мой Жанно,
я люблю тебя. Твои реакции доказывают благородство
твоей души и твоего сердца. Я благодарен тебе за то счастье,
что ты мне даришь и чего сам себя лишаешь.Ты мой ангел.
Без тебя я потерял бы голову ото всех этих театральных и ки-
но-историй. Я бы все на свете отдал, чтобы ты был в меня
влюблен, но коль скоро небу это неугодно, оставь для меня
потайной уголок в своем сердце и в своих чувствах.
Люби меня
'Существовать в двух лицах и представлять собой одно'
[186]
ИЛ 1/2019
Мой Жанно,
спасибо тебе от всего сердца, что ты меня спас. Я шел ко
дну, а ты без колебания, без оглядки бросился в воду и выта-
щил меня. Самое главное — что тебе это дорого стоило и ты
бы этого не сделал, если бы твой порыв не был искренним.
Это доказывает твою силу, доказывает, что уроки нашей со-
вместной работы не пропали даром. Козу и капусту связыва-
ет отнюдь не любовь, а маленькой любви не бывает. Ты был
склонен верить в теорию Андре1 2: “Поражает вдруг какое-ни-
будь лицо” и т. д. Он заблуждается. Любовь — это Тристан и
Изольда. Тристан предает Изольду — и от этого гибнет. В ми-
нуту озарения ты понял, что наша любовь несовместима ни с
каким сожалением, ни с какой беспричинной грустью. Нико-
гда не забуду эти два дня и это ужасное 14 июля, когда я леле-
ял свое счастье и одновременно не знал, куда деваться. Мы
вернемся на наш островок любви, в нашу творческую мастер-
скую. Люблю тебя всем сердцем.
Черкни пару строк. Твои записочки для меня талисманы.
Жан
Прошу тебя об одном пустяке. Ожидание для меня мучи-
тельно. Если вернешься поздно, набери на минуту мой номер —
~	2
просто услышать твои голос .
1. Андре Гуден — в то время секретарь Жана Кокто.
2. Стремясь к физической свободе, Маре в это время ушел от Кокто и посе-
лился отдельно; вместе они снова стали жить только в 1940-м, когда этого
потребовала театральная работа.
Площадь Мадлен, 19
Ангел мой,
какое чудесное пришло от тебя письмо. Я предоставил те-
бе свободу, потому что у меня, что называется, “комплекс не-
полноценности”. Мне всегда кажется, что меня не за что лю-
бить. Однако и ты такой же робкий, а сам я не решаюсь идти
против того, что мне представляется отчуждением. В общем,
не принимай всерьез письмо, что я тебе вчера послал. Я хо-
тел рассказать о “минуте истины”. Я всегда был счастлив с то-
бой, счастлив через тебя. От тебя всегда — солнечный свет.
Моя нелепость, возможно, вовсе даже не нелепость: ско-
рее, это “идеал”, то, из-за чего все нам завидуют, потому что
считают, что у нас все идеально. Если хочешь, чтобы мы со-
ответствовали этому представлению, я готов быть верным
тебе и душой, и телом и никогда не отступать от этой линии.
Ни-ког-да. Я уже в том возрасте, когда можно не бояться при-
нимать подобные решения. Я столько раз слышал, что ниче-
му не надо сопротивляться, что все неважно, — вот мне и ста-
ло казаться, будто я тебя стесняю. Я не хочу исполнять
функцию семьи — лучше уж страдать. Но я и представить се-
бе не мог, что мои страдания будут столь ужасны, что они бу-
дут мешать думать, дышать, творить, жить.
Прости меня.
Площадь Мадлен, ig
Мой Жанно,
ты скажешь, что у меня мания писать письма. Но как же
это здорово среди ночи написать тебе послание и подсунуть
мою нежность тебе под дверь. Мой Жанно, ты вернул мне
счастье. Ты никогда не узнаешь, что я пережил. Только не ду-
май, что я собираюсь лишать тебя твоих причуд и удовольст-
вий. Ты будешь мне о них рассказывать, и мы снова соеди-
нимся в любви, крепче которой не бывает.
Дай же мне взамен свою любовь.
Боготворю тебя.
Площадь Мадлен, ig
Мой Жанно,
за этим самым столом, за которым я писал тебе стихи, сего-
дня ночью я хочу подсунуть под полог твоей палатки письмо на-
дежды. Мы еще будем жить, мы снова будем жить, будем рабо-
тать, я буду работать за двоих, за троих ради тебя, ради того,
чтобы тебе сопутствовала удача. Будем мужественны под нашим
небом. Ждать смутной катастрофы — то была не жизнь. Что бы
ни случилось, все будет лучше, чем та неопределенность. От те-
бя же может исходить только солнечный свет. Мой Жанно, мой
славный, мой храбрый, я благословляю тебя, я знаю, что нас
еще ждут чудесные свершения. Спи крепко.
Я — это ты.
в двух лицах и представлять собой одно'
1. Письмо написано в день объявления войны.
Конец лета 1939 года Кокто и Маре проводили в Сен-Тропе. Когда 3 сентяб-
ря Франция объявила войну Германии, они были еще там и случайно узна-
ли о мобилизации. Пришлось срочно вернуться в Париж. Маре уже опаз-
дывал на сборный пункт, находившийся в Версале. Чуть позже его отпра-
вят в Мондидье, департамент Сомма, в 80 км от Парижа ив 100 км от ли- 2
нии фронта.	2
[188]
ИЛ 1/2019
Отель аРитц'
После твоего отъезда
Мой Жанно,
неужели все это мне не пригрезилось? Я пережил два самых
счастливых дня в моей жизни. Как небо добро к нам и как оно
нас любит!1 2 Никогда еще я не был так одинок, никогда — без те-
бя. И вдруг обнаружил, что это является сбывшимся пророчест-
вом. На днях в Версале Феноза3 сказал мне: “Мы все твердим: ‘Я
был там счастлив’; вот бы сказать: ‘Я буду там счастлив’”. И мы по-
смотрели на отель “Ватель”. Представь, если бы я мог заглянуть
в номер 15 и сравнить те несколько часов, что мы там провели,
с тем временем, когда я там работал над “Пишущей машинкой”.
В те времена я, кажется, был счастлив, я чувствовал себя счастли-
вым. Я и не предполагал, что когда-нибудь смогу быть еще более
счастливым. Мой Жанно, как благодарить тебя за все эти чудеса?
За ту звезду, под которой ты живешь и которая — настоящая, в от-
личие от моей звезды, нарисованной. Возможно, что моя звезда
— графический знак твоей и что обе они образуют нашу звезду.
Тогда, около дома Коко, я вел себя глупо, из меня будто силы вы-
нули, я был не способен реагировать. Я думал так: вот сейчас
Жанно повернет за угол и тут же появится с другой стороны, из-
за другого угла. Ты уезжал, но оставлял мне свое солнце, которое
будет наполнять меня силами много недель подряд. Я никуда
больше отсюда не двинусь — как могу я уехать из тех мест, куда
судьба, может статься, забросит тебя на пару часов? Позволь мне
ждать этого счастья, ждать тебя, ждать, когда судьба вновь сведет
нас. Еще один твой приезд — и я начну творить чудеса. Я запрусь
ото всех. Буду писать. Напишу для тебя пьесу. И буду любовно
сжимать тебя в объятиях. Дойдет ли до тебя это письмо? Бросаю
его, пусть летит к тебе и несет к тебе мою душу.
1. Не в силах выдерживать пустоту в квартире на площади Мадлен, Кокто
принял приглашение Коко Шанель пожить у нее в отеле “Ритц”, где она
снимала апартаменты.
2. Кокто сумел приехать в Версаль, и они с Жанно провели несколько ча-
сов вместе в отеле “Ватель”.
3. Аппелес Феноза (1899—1988) — испанский скульптор, друг Кокто, с 1920-
го живший и работавший во Франции, друживший также с Жюлем Сюпер-
вьелем, Полем Элюаром, Максом Жакобом, Пабло Пикассо и др.
Площадь Мадлен, 19
Мой Жанно,
хочется брать с тебя пример. До последней минуты буду
надеяться и держаться мужественно. Можешь себе предста-
вить, на что был похож день. Благослови небо Виолетту1.
Благодаря ей я увидел тебя в той обстановке, в которой тебе
[189]
ИЛ 1/2019
предстоит жить. Твои письма для меня — единственная под-
держка и единственная радость.
Как только получу возможность писать — напишу подроб-
ней. С сегодняшнего утра свирепствует цензура. Слоняюсь туда-
сюда между нашими с тобой комнатами и ничего не понимаю.
Но, повторяю, я обещал тебе: при любых обстоятельствах буду
держаться молодцом и терпеливо ждать. Поскольку кроме тебя
ничего в мире не существует, я сдержу свое обещание.
Мальчик мой, крепко прижимаю тебя к сердцу. Малень-
кий автомобильчик и телеграф — вот места наших встреч.
Прием! Я на связи.
1. Кокто неоднократно пытался добыть пропуск Генерального штаба, что-
бы навещать Маре в месте расположения его полка, но в пропуске ему
упорно отказывали. Помогала Кокто с визитами в Мондидье знаменитая в
ту пору женщина-автогонщик Виолетта Моррис.
Виолетта Моррис (1893—1944) — скандально известная французская спорт-
сменка, девятикратная чемпионка Франции, победительница международ-
ных соревнований в разных видах спорта (толкание ядра, метание диска,
велоспорт, плаванье, бокс, футбол и др.); затем стала автогонщицей и на-
равне с мужчинами участвовала в гонках; сделала операцию по удалению
груди, мешавшей ей за рулем; демонстрировала лесбийские наклонности,
носила мужскую одежду и стригла волосы ежиком. Еще в 1936 г. стала шпи-
онкой нацистской Германии. Кроме того, была любовницей актрисы
Ивонны де Бре, занятой в спектакле Кокто “Ужасные Родители”; их бур-
ные отношения нередко мешали репетициям.
Площадь Мадлен, 19
j сентября 1939
Мой Жанно,
только что получил твое коротенькое письмо, которое ты
написал мне после нашей встречи. Ты просишь его сохра-
нить! Мой дорогой, я ношу в кармане даже самые пустяшные
твои строчки и существую лишь затем, чтобы ждать их. Анд-
ре нас покинул и отправился по месту назначения. Собира-
юсь взять на его место Фенозу. Сегодня он ночует здесь.
Жить — тяжелое испытание, но я дал тебе слово и сдержу его.
Просто бедный Жан превратится в тень. Доктор, чьими услу-
гами пользуется Коко, постарается вернуть мне немного сил
и килограммов. Не могу поверить, что это не дурной сон, мне
все кажется, что вот-вот ты выйдешь из какой-нибудь комна-
ты и разбудишь меня. Твоя дверь всегда открыта, я перехожу
от предмета к предмету, от рисунка к рисунку. На обочине
этой тропы я нарисовал тебя в полный рост синей краской.
Надо было как-то держать себя в руках — а это, после твоего
отъезда от “Максима”, была самая тяжкая минута в моей жиз-
ни. Так болят глаза, что вынужден проститься. Но ты знаешь,
что я не расстаюсь с тобой ни на секунду.
'Существовать в двух лицах и представлять собой одно'
[190]
ИЛ 1/2019
Вечером зашла посидеть Розали. Что нам оставалось, кро-
ме как говорить о нашем мальчике и ждать? Теперь в этом
единственный смысл моей жизни. Письмо закончу завтра ут-
ром. Черкну пару строк — сказать тебе доброе утро.
Что касается машины, очень важно, чтобы она осталась у
тебя1. Пусть твое начальство ее конфискует, ты же пришли
мне квитанцию — коль скоро о конфискации автомобилей
объявлено официально.
Относительно твоего назначения я побеседовал с кем на-
до. В результате пост у тебя приличный, и теперь я препору-
чаю тебя твоей счастливой звезде. На этом лучше остано-
виться. “Они” взяли на себя труд прикомандировать тебя к
твоему теперешнему сектору и там закрепить. Будем ждать,
пока эта страшная тайна обретет форму, и тогда я опять сде-
лаю, что будет нужно. Почаще повторяй сам себе, что в тво-
ей груди бьется мое сердце, что в моих венах струится твоя
кровь и что я гораздо менее одинок, чем многие другие, по-
тому что, назло расстояниям, мы с тобой — одно целое.
Мой Жанно, я передал твоей маме от тебя поцелуй. За нее
не беспокойся, я буду часто ее навещать. Молись. Я молюсь и
ничего не меняю в своей молитве. Она та же, что в Сен-Тропе.
Если это ожидание и эта неопределенность паче чаянья по-
дорвут мое здоровье, я знаю, ты только сильнее станешь лю-
бить твоего бедного поэта, на голову которого обрушилась
молния — и продолжает обрушиваться, только медленно. Мо-
жет, мы расплачиваемся за то, что были слишком счастливы?
Колоссальная цена — но не такая уж колоссальная, если вспом-
нить наши каникулы. И — что совсем уж выходит за всякие гра-
ницы — именно от тебя я жду, чтобы ты был молодцом. Ты —
жизнь, ты — сила, ты — радость. Ты неуязвим.
Никак не могу закончить письмо. Продолжу завтра утром.
Мне представляется, что я грежу наяву и сочинил все это, и
сейчас вот пойду — и увижу, что ты сладко спишь под своей
звездой.
Мой Жанно, я вскочил, чтобы Ф. [Феноза] отнес мое
письмо на почту. Мне все еще кажется, что произойдет чудо.
Обнимаю тебя.
1. Это был автомобиль марки “матфорд”, принадлежавший Кокто и пода-
ренный им Маре; на машину приделали военные номера, и она некоторое
время служила всему полку, что давало Маре известный престиж и опреде-
ленную свободу Когда Маре впал в немилость, начальство от “матфорда”
отказалось, и брат Маре Анри забрал его в Париж, а Маре стал водить во-
енный бензовоз, причем во время бомбежек продолжал сидеть в кабине,
чтобы в случае попадания снаряда, успеть отогнать его подальше от людей.
[191]
ИЛ 1/2019
5 сентября
Мой возлюбленный Жанно,
я только что от Коко. У нее было письмо от тебя, и ради это-
го письма она попросила меня переехать к ней. Так что склады-
ваю чемодан и впредь буду ночевать в отеле “Ритц”. Можешь
писать мне туда. Но я все равно буду приезжать домой и бро-
дить по комнатам. Я не могу лишить себя этого счастья. [...]
Это письмо не в счет. Оно для того, чтобы дать тебе мой ад-
рес. Напишу вечером по-настоящему из “Ритца”. Этот страш-
ный сон возможен только ради тебя, ради нас, ради твоего сун-
дучка со стихами. Жить надо в ожидании чуда и молиться
нашему небу.
Отель ‘Титц”
9 сентября 1939
Мой Жанно,
я самый счастливый человек на свете. Существуют ли сча-
стливые люди? Взять нас — даже апокалипсис не может нас
разлучить. Тут кроется великая тайна. На следующий день по-
сле страшной даты1 я вдруг ощутил небывалое спокойствие;
это была непоколебимая уверенность в том, что твое и мое
сердце движутся навстречу друг другу и сливаются, точно
волны. Это были волны нашей любви, они соединялись и пе-
ли посреди полного безмолвия. Что слава в сравнении с лю-
бовью? Наша слава в том, что мы любим друг друга. “Я счаст-
лив любить тебя”... Эта оброненная тобой фраза дорогого
стоит, за это счастье надо дорого платить. Платя за эти сло-
ва, я смиряюсь с происходящей трагедией, с той черной тру-
бой, в которой мы оказались. Мне жаль равнодушных, кото-
рые не любят всеми силами души.
1. День объявления войны. Надо отметить, что Кокто, как и весь его клан,
несмотря на личные знакомства с сильными мира сего, отличался аполи-
тичностью и равнодушием к внешним событиям.
Площадь Мадлен, 19
Мой Жанно,
только что получил твое второе письмо, где ты говоришь,
что сейчас воскресенье и что тебе грустно. Признаться, по-
сле того неимоверного счастья на меня тоже накатил при-
ступ тоски. Но я ругаю себя за нее, потому что наше небо к
нам благосклонно и никогда, даже в самые прекрасные мину-
ты, я не переживал такого счастья. Не знаю пока, останусь ли
'Существовать в двух лицах и представлять собой одно'
[192]
ИЛ 1/2019
в “Ритце”. Тут дорого, а мне надо беречь наши скудные сред-
ства для тебя и чтобы тебя ждать. Возможно, Коко настоит
на своем и договорится с отелем. В этом случае я бы согласил-
ся остаться, потому что здесь все же не так одиноко. Каждый
день я навещаю нашу квартирку, люблю твою комнату, завожу
твои настенные часы, целую голову Антиноя. Мы — детища
судьбы. Это придает мне мужества. Все, что происходит,
должно быть, на руку нашей звезде, даже если внешне собы-
тия кажутся неблагоприятными. За ту ночь в Версале я не по-
скупился бы заплатить какой угодно войной. Я чувствовал,
как твоя душа сливается с моей, и даже во сне мы составляли
одно целое, отныне неразделимое. Мой Жанно, до самой по-
следней минуты я буду хранить в душе надежду и оберегать
то, что тебе дорого. Пусть тебе хорошенько отремонтируют
машину, а сам постарайся стать настолько незаменимым, что-
бы тебя не могли перевести в другое место. Министерства ме-
няются постоянно, но в них есть должности, которые не ме-
няются и остаются в тени. Именно такая должность тебе и
нужна. Для меня необыкновенно важно чувствовать, что ты
всего в нескольких километрах, и знать, где ты живешь.
Можешь себе представить, я привязался к этой комнатуш-
ке в “Ритце”, потому что там побывал ты и потому что тебе
понравилось. Все, что существует в мире, существует ради те-
бя и благодаря тебе. [...]
Площадь Мадлен, ig
Мой Жанно,
жалею, что послушал Коко и переселился в “Ритц”. Здесь,
у нас дома, я больше чувствовал тебя рядом, а поскольку это
единственное, что важно, то соображения безопасности и
одиночество должны отойти на второй план. Вчера виделся
с Бебе1, завтра он уезжает. Говорили о тебе, и я немного
ожил. Коль скоро ты не получал моих писем, я хочу, чтобы
ты знал: меня больше нет. Отныне я существую в тебе. Это
почти блаженство, и даже самое страшное уже не так страш-
но, потому что произошло чудо. И знаешь, это не выкладки
ума. Это мистика. Случилось это назавтра после того страш-
ного дня, среди ночи. Ты переселился в меня, и дурнота, что
не оставляла меня, куда-то ушла. Теперь мне больно в тебе,
больно в нас обоих. Если и с тобой случится то же самое, мы
уже не расстанемся. Мой Жанно, я люблю тебя еще больше,
чем в Сен-Тропе, а ведь тогда мне казалось, что сильнее лю-
бить невозможно.
Твой Жан
[193]
ИЛ 1/2019
1. Бебе — прозвище Кристиана Берара (1902—1949), французского худож-
ника, иллюстратора, сценографа, автора театральных костюмов, оформи-
теля спектаклей; именно он создал очень сложные по задумке и исполне-
нию декорации и костюмы для фильма Кокто “Красавица и чудовище”
(1946 г.); разделял пристрастие Кокто к опиуму
Площадь Мадлен, ig
Мой добрый ангел,
какое счастье получить от тебя письмо! Я совершено пре-
образился и помчался пить чинзано, привезенное из Сен-
Тропе. Шесть моих писем! Всего ты их получишь тридцать, а
я каждый день посылаю тебе и письма, и стихи. Я счастлив!
Ты вдохнул в меня силы на много, много дней вперед, и, если
бы мне сказали, что за это счастье я должен заплатить ту це-
ну, которую я плачу, я бы ни секунды не колебался.
Какая жалость! Если бы отель “Ватель” в моей пьесе1 был
отелем “Ватель” той недавней ночи, моя пьеса была бы во-
площенным чудом! Твои письма дают мне столько сил, что я
способен писать, писать для нас, дни и ночи напролет. [...]
Занимаюсь своим здоровьем, поскольку ты этого требу-
ешь. Я существую исключительно ради исполнения твоих же-
ланий и твоих требований. Все остальное происходит как в
тумане. Жан-Пьер2 работает лифтером в “Континентале”
(sic). По мне, хорошо, что ты там, где ты есть. Ни в коем слу-
чае не хотел бы, чтобы ты прислуживал.
У меня болят глаза. Собираюсь к окулисту. А ты подумай о
своих зубах, и если что-нибудь не так, обращайся к врачам без
промедления. Ты мое все, моя душа, мое солнце.
1. Имеется в виду пьеса “Пишущая машинка”. Текст пьесы Маре взял с со-
бой в часть, где в свободное время разучивал двойную роль близнецов.
2. Жан-Пьер Омон (1911—2001) — французский киноактер; в 1934 играл в
пьесе Кокто “Адская машина”; в годы оккупации тайно участвовал в движе-
нии за Освобождение Франции, затем, в начале 40-х, уехал в США.
Площадь Мадлен, ig
Писать тебе, писать все равно что. Это мое единственное
счастье. Встаю — и принимаюсь за письмо. Впрочем, ты и так
знаешь, что я постоянно с тобой говорю и прижимаю тебя к
груди. Не писать тебе я никак не могу. Мне все кажется, что я
стою посреди большой комнаты, отделенный от тебя про-
странством моей спальни, и что ты спишь, а я бодрствую.
Бодрствую и охраняю твой сон, и пишу для тебя стихи, кото-
'Существовать в двух лицах и представлять собой одно'
[194]
ИЛ 1/2019
рые подсуну под дверь. Как же это замечательно — любить,
любить тебя, быть тобой любимым.
Сегодня вечером ходили с Коко под ручку в маленькое би-
стро на площади Побед. Ты был с нами. Вернулся я с тобой.
И заснул тоже с тобой. Я не расстаюсь с тобой ни на секунду.
И ты это чувствуешь, и это придает тебе сил. Дитя мое, хра-
ни мои письма у сердца. Твои я ношу с собой постоянно, они
спасают меня от отчаянья, как металлическая пластина спа-
сает от пули.
Площадь Мадлен, ig
Мой Жанно,
сегодня вечером мы смотрели “Карету-призрак” Дюви-
вье1. Страшная мура. И если Валентина2 считает это боль-
шой ролью, то тут “все понятно”. Гитлер выступал по радио.
С 5 до 6.30. Заявил, что гражданское население подлежит ре-
прессиям. Теперь мы знаем, к чему готовиться. Эти слова
прозвучали, как сигнал тревоги для тебя, и вернули мне само-
обладание и внутреннюю ясность. Вчера в Сартрувиле у меня
в голове все перемешалось: Мезон-Лаффит3, мое детство, дра-
матическая история Розали4. Вот я и скис. Но едва только си-
туация в стране сделалась серьезной, я вновь обрел свою ис-
тинную душу — ту, что любит тебя, — и слезы мои высохли.
Если они разбомбят наше уютное жилище, я буду в ярости.
Что касается всего остального, пусть идет как идет. Буду, как
и ты, как ты мне обещал, делать то, что возможно, и во всем
полагаться на нашу (нарисованная рукой Кокто звезда).
Жан Фрэсс говорит, что не сможет доставить меня в Мон-
дидье. Но я все же поеду. У меня есть бумажка из министерст-
ва. Если меня завернут (новое постановление), тогда уж ни-
чего не поделаешь, вернусь. А если проскочу — да здравствует
наша звезда! Представляешь, какое это будет воскресенье!
На этот раз ничего не забуду.
Ангел мой, будем хранить друг друга.
1. Фильм, снятый в 1939 г. Жюльеном Дювивье и представленный на Канн-
ском фестивале.
2. Валентина Тессье (1892—1981) — французская актриса театра и кино, ис-
полнительница в “Карете-призраке” роли капитанши Андерсен.
3. Сартрувиль, где Кокто обедал в обществе жены командира Жана Маре,
находится недалеко от городка Мезон-Лаффит: там Кокто родился и про-
вел детство.
4. Розали ушла от мужа с двумя малолетними сыновьями, когда он вернулся
с фронта в 1918 году. Дети отца почти не знали.
[195]
ИЛ 1/2019
Площадь Мадлен, ig
Мой Жанно,
ежеминутно думаю о том, что и я в твоем возрасте пере-
жил подобную авантюру в холоде, грязи и сырости на севере
Франции. И носил ту же серо-голубую форму, и фуражку, и
каску1. Но напрасно я твержу себе, что вот пережил же все
это — когда речь идет о тебе, я не могу это пережить. Нет,
мой дорогой, я куплю тебе спальный мешок на пуху. У меня
тоже был такой мешок, он защищает от всего на свете. Я
знаю, тебе необходимо свободно двигать ногами, но он та-
кой мягкий, что становится с тобой одним целым и ничуть
не сковывает движений. [...] Заберешь его вместе со всеми
остальными одеялами.
Сегодня вечером заставлю себя пойти на спектакль Са-
ши2. Хочу вникнуть в суть дела и не дать себя убедить всле-
пую. Согреваю тебя, прижав к сердцу.
1. В 1914-м, несмотря на тщедушное телосложение и хрупкое здоровье, два-
дцатипятилетний Кокто пытается записаться в армию, но получает отказ. В
конце концов его соглашаются зачислить в добровольную службу полевой
скорой помощи, и молодой человек попадает на фронт. Вскоре, однако, его
переводят в Париж, в службу хозяйственной и технической поддержки. Ре-
зультатом пребывания на фронте стала повесть “Самозванец Тома”.
2. Саша Гитри (1885—1957) — театральный актер и драматург; режиссер те-
атра и кино.
Площадь Мадлен, ig
Мой Жанно,
вернулся со спектакля Саши Гитри. Это был какой-то
страшный сон: что зал, что сцена. К этому еще добавилась
кошмарная история с Виктором Буше1: вчера на репетиции
беднягу разбил паралич. Брюле2 читал за него роль по бумаж-
ке. Ошибка их состояла в том, на мой взгляд, что они стара-
лись “развлекать” публику. А надо было набраться храбрости
и просто сыграть пьесу, к тому же неплохую. От такого коли-
чества бессмысленной “развлекухи” веяло затхлостью, мо-
ментально прочитывалась цель. Какая-то ретроспектива ник-
чемности. Для меня это был пример того, чего делать не
следует, пример “мертвячины”. Теперь я знаю наверняка, что
если вдруг вдали от тебя у меня достанет сил, надо ставить пе-
ред собой высокие цели и бить наотмашь, и работать в ожи-
дании той заветной минуты, когда мы, уже вместе, вновь при-
мемся за работу. А если ожидание затянется, я напишу пьесу
для Ивонны и набью руку на сценах с привидениями. Что ме-
ня смущает: хотелось бы найти “Версаль”, который был бы
не вполне Версалем. В Париже плохо работается. Постоянно
'Существовать в двух лицах и представлять собой одно'
мешают. А уехать подальше не решаюсь: вдруг судьба занесет
тебя в Париж — а меня тут нет. Так что вот, попрошу завтра
твоего брата повезти меня на машине искать прибежища. Ку-
да-нибудь в Барбизон. Буду писать тебе ежедневно — но толь-
ко после работы. То есть после того, как заслужу счастье пи-
сать тебе.
Да здравствует Франция, мой Жанно, а здравствовать она
должна ради того, чтобы поскорей сбылось то, о чем прошу
в своих молитвах и что предсказывают мне карты. Без тебя
все ненастоящее. Боготворю тебя.
1. Виктор Буше (1877—1942) — известный комик, много играл в скетчах Са-
ши Гитри.
2. Андре Брюле (1879—1953) — французский театральный актер и режис-
сер-постановщик, а также киноактер; в 1940 г. играл, в частности, в “Свя-
щенных чудовищах” Жана Кокто.
Отель ‘Тити”
Жанно,
с Коко дело решенное. Теперь она опекунша вашей роты.
Объясни лейтенанту, что это огромная удача. Она намерена
взять секретаршу, и тогда вы ни в чем не будете знать нужды.
Только она хочет каждую неделю иметь список того, что вам
требуется. Подсунь ее письмо лейтенанту. Пусть поблагода-
рит ее, как он это умеет. Коко — единственная женщина во
всей Франции, кто способен хорошо организовать подобное
дело. Ты и сам ей напиши, поблагодари от всех и за всех.
Твой Жан
Попроси у нее ее фото для вашей штабной комнаты.
Площадь Мадлен, ig
Дорогой мой Жанно,
дойдет ли вовремя это письмо? Поручаю его нашей стре-
мительной сияющей звезде. Какая же это радость — получить
от тебя весточку. Итак, отправляюсь завтра. Еду на машине,
есть опасность, что остановит полиция. Если что приклю-
чится, за меня не беспокойся. Самое страшное — заставят
вернуться. Везу вам одеяла. Что касается термосов, их боль-
ше нет (невозможно найти) — разве что малюсенькие. Коко
спрашивает, не подойдут ли маленькие (один карманный на
двоих), они практичней, чем большие, которые легко бьют-
ся и быстро остывают, когда их открываешь. Не исключено,
что привезу тебе безрукавку, краше которой нет на свете. Что
[197]
ИЛ 1/2019
касается театра, я подумал. Не буду связываться с Сашей,
Алисой1 и иже с ними. Вчерашний вечер многому меня нау-
чил. Значит, сделаю ставку на Ивонну и Требора2. Этот вы-
бор достоен меня, нас. Все остальные вынудили бы меня сни-
зить требования. Меж тем известно: требования снижать
нельзя ни на дюйм. Вот видишь, все время говорю о себе, хо-
тя сам думаю только о тебе. Конечно, что интересно мне —
интересно и тебе, а театр — это наша общая душа.
Мой добрый ангел, да поможет мне наше небо добраться
до тебя в воскресенье. Пусть случится так, чтобы я нашел те-
бя веселым и не таким продрогшим. Я страдаю за тебя. Ты —
моя боль.
1.	Алиса Косеа (1899—1970), родилась в Румынии — французская актриса
театра и кино, певица; также режиссер-постановщик и директриса театра
“Амбассадер”; в 1938 г. поставила в своем театре “Ужасных родителей” и
сыграла роль Мадлен. Вела себя авторитарно и капризно, требуя перестав-
лять акты, а для себя — не подходящих ей по возрасту ролей.
2.	Робер Требор (1879—1942) — драматург, режиссер-постановщик, с 1915
г. — директор театра “Мишель”, поставивший в своем театре, в частности,
несколько пьес Кокто и Саши Гитри.
Площадь Мадлен, ig
Мой Жанно,
из-за воздушной тревоги нам запрещено покидать Париж.
Вот досада! Не выберешься даже за черту города. Если мое
письмо дойдет до тебя вовремя, я постараюсь приехать в вос-
кресенье к часу, вместе с Кулой1, у которой есть пропуск. Если
же ничего не выйдет и история затянется на следующую неде-
лю, посмотрим, как быть дальше. Так или иначе, Кула может
взять меня с собой и теперь, и в дальнейшем. Я уже был в пути,
в машине, набитой сладостями, сигаретами и сюрпризами от
Коко. Возможно, что в воскресенье я уже привезу первую пар-
тию одеял и все приготовленные шлемы — которые представ-
ляют собой настоящие шедевры. Пишу тебе в спешке, чтобы
скорее отправить письмо. Это не настоящее письмо. До вос-
кресенья, мой добрый ангел. Люблю тебя.
1. Кула Роппа — гречанка по происхождению, дизайнер, художник-оформи-
тель, приятельница Кокто.
Площадь Мадлен, ig
Дорогой Жанно,
только что видел первые двадцать пять одеял. Другие
шьются. Это неземная красота, даже для мирного времени.
Шлемы — то же самое и будут готовы к среде. Есть кое-какие
подарки для тебя и лейтенантов. Если получится вырваться в
'Существовать в двух лицах и представлять собой одно'
[198]
ИЛ 1/2019
воскресенье, меня отвезет Розина. Случись так, что нас оста-
новят, не беспокойся и скажи себе, что судьба лишь на миг
развела нас врозь. Я существую, работаю, дышу лишь ради те-
бя. У меня есть маленькие снимки с тобой, они чудные. А
твои письма! Я их читаю и перечитываю, спрятавшись в сво-
ей комнате. Сегодня утром почувствовал невероятную тя-
жесть на душе, но постарался взять себя в руки, потому что не
имею права жить собственной жизнью. Я обязан быть силь-
ным, чтобы ты чувствовал прочный тыл. Все это слишком
сложно, чтобы пытаться понять. Надо, чтобы каждый ста-
рался изо всех сил в своей сфере. Ты знаешь, что моя сфера —
это свет, от тебя исходящий, и что я готов на все, чтобы вы-
павшее на твою долю испытание было менее суровым. Поле-
чи нашу машину, наш талисман, и приезжай на другой, если
сможешь устроить себе спецзадание, чтобы забрать шерстя-
ные вещи. В Министерстве авиации меня заверили, что нет
ничего проще, чем выполнить спецзадание на казенной ма-
шине — казенные легко преодолевают все кордоны. Я вздра-
гиваю от каждого телефонного звонка. Все жду, а вдруг в
трубке раздастся твой голос и вдруг мы сможем увидеться.
В воскресенье, если ничего не получится, я смирюсь. А до
этого хочу еще немного потешить себя надеждой, что все же
подкачу ко входу “Отель дю Коммерс”1. Мой Жанно, сегодня
я ужинаю с Будо-Ламот. Он хочет издать мою книжку2. Как ви-
дишь, я не падаю духом и слушаюсь твоих советов. Целую те-
бя от всего сердца.
1. Благодаря заботам Коко Шанель Маре пользовался в своей части опре-
деленными льготами, в частности, ему позволили жить не в казарме, а в
гостинице.
2. Имеется в виду роман “Конец Потомака”, написанный в апреле 1939 г.,
где автор в бурлескной форме выводит на сцену Гитлера.
Площадь Мадлен, ig
Суббота, 1.30 ночи
Представь, мой Жанно, у меня болят зубы, и я от этого
почти счастлив (sic), потому что видел, как больно тебе, и те-
перь мне не стыдно впадать в слабость, которой подвержен
ты. [...] Попробую связаться с Моро из Валь-деТрас1, чтобы
понять, нельзя ли и тебе туда обратиться. В противном слу-
чае попрошу Капгра отправить меня к своему дантисту. То же
касается и тебя, если с нами случится то, чего я опасаюсь.
Немецко-русский пакт прояснил ситуацию, какой бы ужас-
ной она ни была. Речь шла о войне, теперь речь идет о священ-
ной войне. Мы все будем трудиться над тем, чтобы Франция не
[199]
ИЛ 1/2019
превратилась в бесчеловечный мир, в котором нельзя жить —
вроде Берлина или Москвы. Они же уничтожают, истребляют
все те мелочи, которые мы любим и благодаря которым сущест-
вуем. Я никогда с тобой не говорю о политике и не имею права
говорить о ней в письме. Но обстоятельства меняются и застав-
ляют примиряться с сиюминутной реальностью — нас, несчаст-
ных, несиюминутных. Думай вот о чем: что наша разлука, наш
перерыв в работе нужны для того, чтобы сделать Европу пригод-
ной для жизни и достойной нашей звезды. Такой взгляд заставит
тебя стряхнуть хандру и пробудиться от нашего сурочьего сна.
Прости меня за это письмо, выходящее за рамки наших обыч-
ных писем, но мне не терпелось написать тебе нынче ночью, по-
тому что ты большой мальчик, а я не могу думать, не приобщив
тебя к своим мыслям. Возможно, мне следовало бы молчать, не
говорить “у меня болят зубы” или “Да здравствует Франция”. Но
я так не умею, я отделился бы, пусть даже на миллиметр, от тво-
ей души, если бы стал таить от тебя мысли, которые приходят
мне в голову, и неприятности, которые мне досаждают. [...]
Прижимаю тебя к своему сердцу и отдаюсь твоей ласке.
1. Военный госпиталь в Париже.
Мой Жанно,
поскольку я никак не могу заснуть, я встал и сейчас расска-
жу, как прошел мой день. Сначала Бебе сделал разворот для
“Вог”, где Коко руководит процессом вязания ваших шлемов
и ставит на вязаных изделиях свой автограф. Мне пришло в
голову опубликовать эти фотографии, чтобы повысить твой
престиж в роте. Наверняка это произведет эффект! Потом
Коко повезла меня к своему знаменитому дантисту Харгрив-
зу. Он не берет новых клиентов, но меня взял. После часа воз-
ни он нашел, что не так. Брий не брал с меня денег, но поста-
вил такие протезы, которые спереди шатались, а сзади уже
начался кариес. Дело приняло столь серьезный оборот, что
еще месяц — и у меня начался бы рак (sic!). Харгривз просто
обалдел и теперь постарается спасти, что еще можно спасти.
Моя задача — подружиться с ним, чтобы, если у тебя возник-
нет хоть малейшая проблема или если ваш военный медик
выпишет тебе назначение, отвезти тебя к нему. С этим я
справлюсь. В четыре часа я был уже у окулиста. Тот, в отли-
чие от первого врача, нашел, что у меня отличные глаза, и
прописал новые очки. Видишь, как я тебе и обещал, я занима-
юсь своим здоровьем. А чтобы не слишком уж заниматься со-
бой, между окулистом и дантистом я побежал в “Технические
'Существовать в двух лицах и представлять собой одно'
[200]
ИЛ 1/2019
новинки” и нашел там великолепное радио на батарейках1.
Правда, там сказали, что доставки на фронт осуществляются
плохо. Я привез радиоприемник в гостиницу, и в воскресенье
Дед Мороз положит его в машину. [...]
Боже, как медленно идут письма! Мне хочется громко вы-
крикнуть, чть именно я готовлю моему обожаемому сыну.
1. Речь идет о первой американской модели радиоприемника на батарей-
ках.
Площадь Мадлен, ig
Мой голубой ангел1,
заходя в нашу квартирку, я нахожу в почтовом ящике твои
письма и прячусь в твою комнату, чтобы их прочесть. Стран-
но, Жанно, все эти события — даже самые страшные — вместо
того, чтобы уменьшить нашу нежность, только увеличивают
ее, делают значимей. Я тоже с каждым днем люблю тебя все
сильнее и, хотя полагаю, что хорошо тебя знаю, обнаруживаю
в сундуке с сокровищами второе дно. Никто в мире не смог бы
поверить в этот сон наяву, в котором мы живем, сокращающий
расстояния, сметающий бремя повседневности, заставляю-
щий забыть трагедии и позволяющий нам с радостью жить
этой ужасной жизнью. Моя неделя раскатывается как красный
ковер вплоть до воскресенья, когда поезд мчит меня к тебе: к
той твоей фотографии с собачонкой на руках2. Завтра, в суббо-
ту, буду обедать с Сашей Гитри. Постараюсь понять, что он за-
мыслил и зачем ему мое участие. Пока ожидаю встречи, меч-
таю, чтобы Требор открыл наконец театр “Мишель”, в
котором будет играть Ивонна, и заказал мне пьесу (в обход че-
ты Капгра). Это было бы превосходным началом для “Пишу-
щей машинки”. Я посоветовал Ивонне украдкой с ним встре-
титься и настроить его на такой вариант. Надо нам
воспользоваться войной и освободиться от ига обитателей
улицы Нэнжессер-э-Коли3. Коко очень взволнована и благо-
дарна тебе за то, что ты предостерег ее от этих людей. Она
очень высоко тебя ставит и считает это еще одним свидетель-
ством твоего благородства и умения держать себя в руках.
Ангел мой, целую тебя из глубины сердца.
1. Военная форма французских солдат была серо-голубого цвета.
2. Жан Маре нашел в лесу привязанного к дереву щенка и спас его. Пес по-
лучил имя 107 (по номеру роты) и стал всеобщим любимцем. На фотогра-
фии 1940 г., сделанной в расположении военной части, Маре позирует в
кожаной куртке (теплой военной формы на всех не хватало), в военной фу-
ражке “с крылышками” и с этим псом на руках. Со временем собаку украли.
Впрочем, какое-то время спустя Маре нашел в лесу другого бездомного пса;
по свидетельству местных жителей, сбежавшие хозяева звали его Лулу —
имя, которое Маре переделал сначала в Мулу, а затем в Мулука. В дальней-
шем пес оказался способным актером и сыграл в фильме Кокто “Вечное
возвращение”. (Фотография в “Письмах”, стр. 140)
3.	На этой улице жила чета Капгра: Алиса Косеа и ее муж Роже Капгра, ди-
ректор театра “Амбассадер”. Алиса Косеа препятствовала тому, чтобы роль
матери играла Ивонна де Бре, и добилась своего.
Жанно,
у меня есть только ты на свете. Сам я существую исключи-
тельно благодаря тебе и ради тебя. Возвращение было груст-
ным. Мне хотелось украдкой занять твое место в тени, в гря-
зи и знать, что твое солнце сияет на моем бесполезном месте.
Ты можешь себе вообразить, что я чувствовал и почему на-
стоял, чтобы пес остался с тобой. Тебе необходим этот ма-
ленький теплый комочек, его ласка, его милые поскулива-
ния. А я, как я могу работать и думать о пьесах, если соединен
с тобой живой нитью, мучающей меня и ввергающей в де-
прессию? Единственной настоящей работой будет та, о кото-
рой я тебе говорил и которая связана с тобой. Сегодня утром
повеяло коллежем и моими воспоминаниями 14-го года, они
наложились на этот мерзкий запах бензина и людского боло-
та. Как же я восхищаюсь твоим мужеством и твоей чисто-
плотностью, твоей борьбой с невидимой стороной бытия.
Ты, безусловно, прав, я должен брать с тебя пример. Вот бы
ты заставил меня вырваться из порочного круга неопреде-
ленности и дремы. Мой Жанно, не утруждай себя писанием
писем. Достаточно одной строчечки время от времени. Не-
возможно писать в таких условиях. Говори себе, повторяй се-
бе, что со мной разговаривает твое сердце и что я прислуши-
ваюсь к каждой фразе, которую оно мне шепчет. Постарайся
придать свою форму бесформенному, упорядочить хаос и
придумать что-нибудь, чтобы к тебе можно было приезжать.
В дороге нас не останавливали. Это уже неслыханно. Согре-
ваю тебя, прижав к сердцу.
Площадь Мадлен, ig
Мой Жанно,
должно быть, ты получишь это письмо после моего приез-
да в пятницу, но сейчас времени не существует, как его не су-
ществует для ясновидящих, и я не могу запретить себе писать
тебе, как будто это “прежде”. [...] Коко отнеслась к своей ро-
ли опекунши чрезвычайно серьезно и вопреки несметному
количеству идиотских препон берется вас подкармливать. Я
же могу поддержать тебя только моими ежесекундными мыс-
1201]
ИЛ 1/2019
'Существовать в двух лицах и представлять собой одно'
лями. Я воображаю себе, что эти волны обладают огромной
силой и могут как-то помочь. Раньше я не знал, что значит
любить. Если бы я не написал произведений, которые тебе
нравятся, я предпочел бы забыть, перечеркнуть мою жизнь
до встречи с тобой. Я считаю, что она была пуста и никчем-
на. Я начинаюсь с тебя. И заканчиваюсь тобой. Я дышу тобой
и только тобой, никто не в состоянии заставить меня забыть
твой образ. Феноза начал лепить мой маленький бюст, кото-
рый можно будет возить с собой1. Я хотел бы привезти его в
пятницу, но боюсь, что Феноза не успеет так быстро сделать
гипсовый слепок. Мой ангел, ты научил меня любить, я же
был сомнамбулой, ходячим мертвецом. Тебе я обязан всем.
1. Этот бюст Жана Кокто, отлитый в бронзе, Маре действительно возил с
собой в течение всего своего пребывания на фронте.
Площадь Мадлен, ig
Жанно,
на улице солнце, и я одеваюсь, чтобы ехать на встречу с
тобой. Это чудесно. Я расскажу тебе — сегодня утром — все
мои театральные истории и привезу тебе талисманы.
Еще одно запоздалое письмо, перемещающееся в про-
странстве в другом ритме, чем мы.
Да здравствует Франция!
Мой дорогой,
вот и настал единственный радостный момент за весь день,
когда я могу сесть написать тебе письмо. Возможно, свершит-
ся это великое счастье, и я приеду в воскресенье, но в любом
случае ты получишь это письмо после моего отъезда, поэтому
ничего рассказывать не буду. Уж скорее надо обо всем гово-
рить так, как будто я только вернулся из “Отель дю Комере”.
Ты догадываешься, о чем бы я написал. Но боюсь помешать
фортуне и оказаться в ситуации, когда карты подстроят мне
препоны в дороге. Коко раскинула мне карты нынче утром. Я
загадал вопрос, как быстро будет поставлена новая пьеса1, и
карты в ответ выдали такой хороший, такой победоносный
расклад, что я до сих пор под впечатлением. Я фигурировал в
этом раскладе как червонный король, а ты был червонным ва-
летом, трефовый же туз воцарился между червонным и бубно-
вым тузами, что случается крайне редко. Зубной, с которым я
[203]
ИЛ 1/2019
говорил о тебе всякий раз, как мог ворочать языком и губами,
попросил меня принести ему твои снимки. Ну вот, я опять
сбился и говорю то, о чем хотел бы рассказать при встрече, на-
кануне — может быть! Мой добрый ангел, ты и сам знаешь, что
я мог бы на двух тысячах страниц повторять тебе, что в тебе —
смысл моей жизни, моей веры, моей надежды. Что без тебя я
был бы несчастным, одиноким бедолагой и что с радостью
сменил бы мое поэтическое мастерство на положение малыша
107, чтобы спать, прижавшись к твоему плечу. Мой дорогой
Жанно, прижимаю тебя к себе от всей души.
1.	Речь идет о пьесе “Пишущая машинка”.
Площадь Мадлен, ig
Понедельник
Мой Жанно,
это не письмо, это радостный и благодарственный крик
после нашего воскресенья. Каким все становится драгоцен-
ным и чудесным, когда трудно увидеться! В моем сердце запе-
чатлелись ели, прозрачная вода, твоя комната, мое небесно-
голубое кашне, твоя ферма и кусающий меня милейший Пес.
Нет ничего лучше, чем его ночные проделки. Он не давал за-
снуть и забыть о счастье быть рядом с тобой. Я спал в поезде.
Спал в нашей квартирке. На этот раз — чтобы увидеть во сне,
что мы снова рядом. [...]
У меня в кармане было письмо Ивонны, и в своей эгои-
стичской радости я забыл тебе его отдать. Отдам в четверг.
Еще одно письмо, которое ты получишь после того, как мы
увидимся. [...] Ты представить себе не можешь, как я был рад,
что ты работаешь над пьесой и что роль Паскаля тебе нра-
вится1.
1. Речь идет о двойной роли близнецов Паскаля и Максима в пьесе “Пишу-
щая машинка”, которую Маре взял с собой в военную часть и там разучи-
вал.
Площадь Мадлен, ig
Мой дорогой Жанно,
вот бы наши письма вскрывали! Они не нашли бы в них сек-
ретов Национальной обороны. А нашли бы пример дружбы —
“какой на свете не бывает”1. Сегодня вечером Шарль Трене
(про которого говорили, будто он убит2, — как быстро убивают
на словах) спел мне свою новую очень симпатичную песню. Он
'Существовать в двух лицах и представлять собой одно'
много расспрашивал про тебя, а когда я рассказал ему про твои
танцы в Сен-Тропе под “Вы забыли вашу лошадь”3, он подписал
для тебя пластинку Привезу ее тебе завтра, если нам повезет.
[204] Твой (нарисованная рукой Кокто звезда).
ИЛ 1/2019
1.	Название популярной песни французского певца и актера Жана Сабло-
на (1906-1994).
2.	Шарль Трене (1913—2001) — французский певец. В 1940 г. “Пари-Суар”
написала, будто он погиб в авиакатастрофе. Возможно, в этом письме речь
идет о песне “Возлюбленная Франция”, написанной им приблизительно в
это время, которую вскоре подхватили французские партизаны. В 1940 г.
он добился демобилизации, мотивируя свое требование тем, что он де —
фермер и обязан в это время года сажать картошку. Вернувшись в Париж в
период оккупации, он выступал в “Фоли-Бержер” в Латинском квартале.
3.	Популярная песня Шарля Трене.
Среда, вечер
[...] Мой Жанно, ты любишь повторять, что ты не умный.
Просто ты думаешь, что ум — это бессмысленная и шумная
дурь ленивого и грубого мира (sic). Да ты —воплощение ума, у
тебя умное сердце, у тебя тот ум, что пронзает тело, подобно
рентгеновским лучам, и исцеляет больных, тот ум, перед ко-
торым я преклоняюсь, и горжусь, что и во мне есть малая то-
лика такого ума. Потому что вообще-то я глуп и, как ты зна-
ешь, ненавижу то, что люди называют умом. [...]
Целую 107 в его носяру и поручаю ему куснуть тебя за ухо.
Да здравствует Франция! Да здравствует 107. Да здравствует
Жанно!
Да здравствует жизнь!
Понедельник, утро
[...] Как только вернулся, встретился с Коко. Сто пятьде-
сят одеял, сто пятьдесят шлемов будут погружены в поезд се-
годня же. С двумя бочками красного вина дело обстоит еще
проще. Как только все будет готово, я дам тебе знать, и ты
придумаешь что-нибудь, чтобы приехать забрать нашу пер-
вую посылку.
Площадь Мадлен, 19
Жанно, ангел мой,
идет дождь — на тебя, на нас: какой мрак. Завтра поеду под
дождем — и выглянет солнце. Везу тебе носовые платки и тер-
[205]
ИЛ 1/2019
мосы. Коко страшно мила и любит в тебе вас всех. Ты еще раз
получишь устаревшее по форме письмо — письмо издалека,
но оно принесет тебе то, что никогда не выходит из моды и
не ведает расстояний. Это преданное, незамутненно-чистое
сердце. Мой Жанно, на следующей неделе я переселяюсь на
“Скарабей”1, яхту, принадлежащую Виолетте, буду там писать
пьесу. Запрусь, отделенный от всех водой, и не выйду на бе-
рег из моей роскошной тюрьмы, пока не напишу три акта.
Меня мучают люди с американского радио, хотят, чтобы я
выступал по ночам. А я мечтаю послать ко всем чертям такую
работу на злобу дня и делать другую, нужную в нашем с тобой
временном измерении, которое существует помимо геогра-
фических карт и границ.
Мой Жанно, до завтра, а когда ты прочтешь это письмо —
до следующего воскресенья.
Твой папа, твой сын, твой друг.
1. Яхта “Скарабей” Виолетты Моррис была причалена на Сене к барже,
принадлежавшей ей же.
Площадь Мадлен, ig
Мой добрый ангел,
после моего дивного путешествия я получил самое неж-
ное, самое прекрасное письмо от тебя. Какое это счастье —
любить тебя, восторгаться тобой. Вчера, после замка Тилло-
луа1, нас остановили жандармы, а письмо Фресса всего лишь
избавило нас от еще более неприятной истории. Мне запре-
тили ездить без бумаг. Начну хлопоты завтра утром, чтобы к
следующему воскресенью все было в лучшем виде. До сих пор
небо помогало нам. Оно и впредь будет помогать нам. В пят-
ницу или в субботу перемещусь на яхту. “Ритц” меня убивает.
Эта идиотская роскошь гасит волны. Ты же знаешь, Жанно,
все, что облегчает мне поверхностные вещи, душит вещи глу-
бинные. [...] Эти жандармы — сущий кошмар. Завтра в 11 у ме-
ня встреча в Министерстве внутренних дел, постараюсь об-
легчить поездки к тебе. Трясусь, что меня остановят за пять
минут до свидания с тобой. Я этого просто не вынесу.
Мой Жанно, целую тебя из глубины сердца.
1. Замок эпохи Людовика XIII, принадлежавший Терезе д’Иннесдель, при-
ятельнице Кокто, где Кокто и Маре могли время от времени встречаться.
Владелица замка настолько привязалась к Маре, что навестила его даже на
колокольне, хотя для этого ей пришлось преодолеть 450 ступенек винто-
вой лестницы.
'Существовать в двух лицах и представлять собой одно'
[206]
ИЛ 1/2019
Мой Жанно,
Я только что от Коко. Хотел поцеловать ее перед Рожде-
ством. Прочел твое письмо... Ты, оказывается, не получаешь
мои — а ведь я пишу тебе два раза в день. Интересно, не моя
ли неудачная поездка в Тиллолуа тому причиной. Ангел мой,
я не расстаюсь с тобой ни на минуту.
Коко меня ошеломила. То, что она делает для вашей роты —
сногсшибательно. Улица Камбон1 завалена игрушками, свите-
рами, украшениями, ящиками. Она готовит подарки женам и
детям от мужей и отцов вашей роты. Как я счастлив, что мне
удалось сделать ее вашей опекуншей.
Через пять минут иду записывать передачу “Рождественская
елка”, это для Франции. Думаю, тебе понравится. Передача бу-
дет в понедельник в пять. Ах, если бы мы могли послушать ее
вместе. Такое возможно? Если ты сможешь задержаться до по-
недельника, я останусь у Терезы [д’Иннесдель].
Призываю все рождественские звезды на твою голову.
1. Фирма “Шанель” находилась на улице Камбон, 31.
Декабрь 1939
Мой дорогой ангел,
представь себе, что сегодня я едва не забыл тебе написать.
Я так неотступно думал о тебе, так реально жил подле тебя,
так тихо с тобой разговаривал — что напрочь упустил из виду
существование почты. Меж тем после моего возвращения я
не получил от тебя ни единого письма и ни одного на адрес
отеля1. Но, повторяю, у меня нет ощущения пустоты, потому
что впереди — перспектива встречи и ты со мной рядом каж-
дую минуту. Сегодня днем обедал с Колетт2, мы говорили о
тебе. Марсель3 приехал с фронта подлечиться. Я видел, как
он опечален реакцией людей, даже не осознавших, что его не
было и что он вернулся из другого мира. Я сделал все возмож-
ное, чтобы его развеселить и сгладить это впечатление. Над
Пале-Руаялем идет снег, и это совершенное волшебство. Мар-
сель десять дней поживет у своей матери, поскольку его ма-
ленькая великанша4 сейчас в Ницце и выудить ее оттуда не-
просто. Звонил Анри5, что ехать надо завтра, в субботу, а не в
воскресенье утром (не понимаю, почему).
Мой добрый ангел, какое будет счастье увидеть тебя и
вместе перекочевать из одного года в другой. Тебе моя неж-
ная любовь из глубины души.
[207]
ИЛ 1/2019
1.	Чтобы не платить за огромную квартиру на площади Мадлен, Кокто пе-
реехал в это время в отель “Божоле” в Пале-Руаяле, где жил Бебе, Кристи-
ан Берар.
2.	Колетт (1873—1954) — французская писательница, член, а потом прези-
дент Гонкуровской академии, председатель жюри литературной премии
“Ренессанс”, кавалер, а потом и командор ордена Почетного легиона, при-
ятельница Кокто и его соседка по Пале-Руаялю.
3.	Речь идет о Марселе Килле; в 1940 году он погиб на фронте в Эльзасе от
шальной пули.
4.	Дениза де Бравура, невеста Килла, художник-график.
5.	Анри — брат Маре.
Вторник
Мой Жанно,
стоит ли говорить, что все мои мысли — о твоем бедном
ухе, а молитвы — чтобы снегопад сказался всего лишь на тво-
ем шраме. Ужинал я один (а значит, вместе с тобой). Но сна-
чала мы с Бебе съездили к Требору. Первая репетиция будет
ю-го. После ужина я вернулся домой (рука об руку с тобой, а
107 бежал за нами следом) и собираюсь засесть за текст для
радиопередачи1. Я расскажу про “праздник у Терезы”2. Он
удался на славу, и если бы не твое больное ухо, оставил бы за-
мечательное воспоминание (единственный в моей жизни
бал в честь Нового года). Мой Жанно, мне пришли два пись-
ма. В одном у меня просят экземпляры “Британника”. Впро-
чем, оба письма очень приятные. Дай Бог, чтобы твое ухо
снова встало торчком, как и ушки нашего сыночка.
Люблю тебя и целую в оба уха.
1. Речь идет о передаче, посвященной празднованию Богоявления, отме-
чаемого 6 января.
2. В своем замке Тиллолуа Тереза д’Иннесдель устроила пышный прием.
1940
Мой Жанно,
Мой дорогой Робин Гуд, сегодня, несмотря на твое молча-
ние, я весь день был рядом с тобой в квартире в Пале-Руаяле1
и даже навестил Мирей2, которая живет под крышей. Только
без моего прекрасного золотого ангела нет ничего подлинно-
го. Как будто я играю музыку без музыки и без оркестра.
Мой Жанно, я живу в тебе, тобой и ради тебя.
1. Кокто собирается снять маленькую квартирку в Пале-Руаяле, ул. Мон-
пансье, 36.
2. Мирей (1906—1996, настоящее имя Мирей Артюк) — знаменитая певица,
автор песен и актриса, в дальнейшем также телеведущая; жена писателя
Эмманюэля Берля, подыскавшего Кокто квартиру, которую тот намерен
был снять.
'Существовать в двух лицах и представлять собой одно'
[208]
ИЛ 1/2019
Ангел мой,
твоя телеграмма — это огромная радость. Я ждал ее! Я так
молился, так просил об этом “уф” — и верю в твою, в нашу уда-
чу. Что замечательно в сердечных делах — это что я стал не-
уязвим — для головной боли, для холода, для тысячи неприят-
ностей — для всего. У тебя прошли уши! Весь мир свелся к
этой телеграмме. В результате я смог работать над радиопе-
редачей к Богоявлению, поужинать с Шарлем Трене и пойти
послушать его в цирк, где он поет, пока находится в увольне-
нии. Когда тебя отпустят на побывку, я так устроил, что ты бу-
дешь выступать по центральному радио, чтобы заработать
немного денег. Надеюсь, тебе понравится. Не терпится, ско-
рей бы суббота. Дрожу от мысли, что твой брат не сможет от-
везти меня на машине.
Храни нас и помоги нам Бог. Обожаю тебя.
Твой (звезда, нарисованная рукой Кокто)
Мой дорогой ангел,
в эти ужасные дни найду ли в себе силы не следить (сле-
дить всем сердцем) за твоей башней1? Едва ли. Неотступно
думаю о нашем будущем — да нарушат мои думы планы этих
чудовищ2. Рассчитываю только на нашу звезду — до такой сте-
пени, что закусил удила и попросил бывшую секретаршу Бре-
тонов заняться всеми делами по съему нашей будущей квар-
тиры. Пришлось отложить подписание договора: не хочу
быть легкомысленным, тем более что все складывается пока
не в нашу пользу, хозяин не дает нам никаких гарантий. Он
может сначала позволить сотворить из этого пространства
чудо, а потом отобрать под удобным предлогом. В таком виде
договор неприемлем. Будем молиться, чтобы владелец согла-
сился на наши условия — потому что это настоящий Рай. Твоя
комната несказанно хороша. Она абсолютно твоя. Ты будешь
в восторге от этого уголка. Мечтаю показать тебе его в гото-
вом виде.
Ангел мой, будем молиться, будем мужественны.
1. Когда по причине своего непочтительного поведения с офицерами Ма-
ре впал в немилость начальства, его отстранили от вождения и придумали
ему новое задание: в местечке Руа стояла высокая колокольня, взобрав-
шись на которую (60 с лишним метров высоты) и сидя там круглосуточно,
Маре должен был следить за горизонтом и мгновенно сообщить начальст-
ву по телефону (коим колокольня была оснащена), если в небе появятся не-
мецкие самолеты. Маре обустроил это пространство насколько мог удоб-
но, по стенам развесил фотографии Коко Шанель, Жана Кокто и его ри-
сунки. Когда позволяла погода, он умудрялся загорать нагишом на терра-
[209]
ИЛ 1/2019
се — благо самолеты все равно не появлялись. В придачу телефонистки
охотно соединяли его с парижским номером Кокто: главное было не гово-
рить, где находишься.
2. Чета Бретонов — импресарио Шарля Трене.
Мой Жанно,
представь, как мне везет: письма слетают с твоей коло-
кольни и, описывая зигзаги, прилетают ко мне в Пале-Руа-
яль. В мире нет ничего, кроме приходящих от тебя вестей.
Знай это.
Вчера я думал было, что наша квартирка уйдет, потому
что владелец выдвинул совершенно неприемлемые условия.
Днем мы с ним встретились и, наконец, договорились. Полу-
чилось дороже, зато надежней. Во вторник подписываем до-
говор, а потом моя секретарша будет искать мастеров. Когда
речь идет о нашем будущем, я не сижу без дела.
У меня в душе живет безграничная надежда. Все, что про-
исходит вокруг, ужасно. Мы расплачиваемся за ошибки. Но
Гитлер тоже совершает ошибки в пространстве и во време-
ни, которые только такие, как мы с тобой, чувствуют и угады-
вают. Невозможно начинать с апофеоза. Его апофеоз обер-
нется крахом. Я жду этого момента. Я бодрствую и сплю на
твоей башне.
Мой милый ангел с колокольни,
кажется, у меня никогда так не ныло сердце, как в ожида-
нии этого жуткого автобуса. Ну и дорога! Я дремал — наполо-
вину убаюканный твоими колоколами, наполовину задавлен-
ный тюками и бидонами вусмерть пьяного солдата, который
в придачу еще благоухал как роза. Как ты догадываешься, я
вернулся в гущу проблем, среди которых — Пиаф, охрипшая
и в гриппе. Письмо от Гюисманса вроде как обещает, что с
“Ужасных родителей” снимут запрет1. Для нас с тобой это
верный кусок хлеба. Завтра увижу Бретонов и расскажу об
идее нашего фильма2. Да поможет нам Господь. Мой Жанно,
ты всегда подаешь мне пример мужества и стойкости. Твое
присутствие даст мне новые силы жить и бороться. Бороться
вплоть до нашей победы. Я приготовлю для тебя, для нас Па-
ле-Руаяль и сделаю так, как будто всего этого кошмара не бы-
ло. [...]
Не расстаюсь с тобой никогда.
1. Из-за пристрастия к опиуму, также из-за своих гомосексуальных наклон-
ностей, Кокто стал у нацистов одиозной фигурой; в пьесе “Ужасные роди-
'Существовать в двух лицах и представлять собой одно'
[210]
ИЛ 1/2019
тели” пристрастные критики видели разрушение семейных ценностей,
воспевание извращенных нравов, подстрекательство к инцесту. До 1941 г.
пьеса была запрещена.
2. Кокто размышляет над своим будущим фильмом “Вечное возвращение”.
Мой Жанно,
глаз (второй тоже было воспалился) чувствует себя луч-
ше, но пока еще склеивается, и под ним не спал отек. Поня-
тия не имею, что с ним такое. Мне на него накладывают по-
вязки, а я жду, когда этот потешный кошмар кончится.
Вчера Ивонна де Бре напилась, и это была катастрофа. К
счастью, меня при этом не было. Сегодня зал был хорош, и
Ивонна великолепна. Она осознала, чть учинила накануне, и
старалась искупить вчерашнее (правда, вчера к концу вечера
она все же взяла себя в руки). Вильметц1 ее боится. Я думаю,
в этом одна из причин его новых совместных проектов с Бре-
тоном. Меня их проект приводит в восторг, потому что в нем
предусмотрена для тебя роль и мы можем ввести тебя в лю-
бой момент. Завтра мы ужинаем вместе и все решим. Потому
что непросто будет ставить “Чудовищ”2 в другом театре и без
Пиаф. Расскажу тебе все в воскресенье. Я поручил Анри ра-
зузнать про расписание поездов, а в Руа мы возьмем машину.
Какое счастье видеть тебя и рассказывать тебе не на бумаге
тысячу разных вещей, о которых я не могу написать.
Ангел мой, будь счастлив, весел, спокоен, уверен в буду-
щем.
Люблю тебя.
1. Альбер Вильметц (1887—1964) — французский либреттист, писавший
оперетты, музыкальные комедии, песни; создатель нового стиля в песен-
ном искусстве; сценарист; директор театра “Буфф-Паризьен”.
2. “Священные чудовища”, написанные в 1939-м, были поставлены в театре
“Мишель”; речь идет о том, чтобы перенести спектакль в театр “Буфф-Па-
ризьен” и задействовать в нем Эдит Пиаф.
Мой Жанно,
был у окулиста, он утверждает, что воспаление происхо-
дит от общей ослабленности организма и что все пройдет, ес-
ли я уеду пожить за город. Легко сказать.
Сегодня вечером обедал у Ренетура1, завтра утром он дол-
• жен встречаться с людьми, которые, может быть, возьмутся
| за фильм. Позвоню ему завтра вечером. Бебе внушает мне
s беспокойство — он пребывает в каком-то анабиозе, боюсь,
“ как бы не подвел на самой ответственной репетиции, в по-
следнюю минуту. Только ты, твои письма, мой ангел, дают
[211]
ИЛ 1/2019
мне умиротворение и силы. Сегодня вечером мы добились
отсрочки призыва для Поля Мёриса2. Пиаф вне себя от радо-
сти, и я ее понимаю! Кто еще сможет сыграть эту роль?
Мой возлюбленный ангел, я плохо тебе пишу, потому что
у меня в глазу черные круги, я нервничаю из-за дурацкого со-
стояния Бебе, из-за историй с налогами и прочего. Но если
ты приедешь, все будет великолепно!
1. Жан-Мишель Ренетур (1896—1986) — французский писатель и политик, в
годы оккупации — владелец театра “Сен-Жорж”, затем — театра Эдуарда
VII.
2. Поль Мёрис (1912—1979) — французский актер, партнер Эдит Пиаф по
спектаклю “Равнодушный красавец” в театре “Буфф-Паризьен” (он играл
всего несколько дней, с 20 по 25 апреля 1940 г.).
Ангел мой,
сегодня вечером мы — у меня в номере вместе с тобой и с
Бебе, тонущем в ворохе журналов. Глаз мой уже не так раздут
и не болит. Кола1 2 ищет за дверью своего старшего братца 107.
С тех пор, как Пиаф на десять дней вновь обрела своего Поля
[Мёриса], на репетициях она творит чудеса. Вот только вся
эта работа кажется мне призрачной по сравнению с нашей и
с нашими проектами. Я так устал, что не решаюсь браться за
работу, связанную с тобой, потому что силы убывают. После
ig-го, что бы ни случилось, буду отдыхать и заниматься толь-
ко тобой. Ренетур должен позвонить мне завтра утром по по-
воду фильма. [...] Сегодня вечером напишу в Н.Р.Ф.2, чтобы
они прислали тебе книги. Стефан3 собирается послать тебе
радиоприемник (в комнате у меня твой) и игры. Все тебя обо-
жают. Мы говорим о тебе ежеминутно, и Бебе, который лю-
бит тебя через меня, привязан к тебе всем сердцем. Я счаст-
лив, что он тебя любит. Да как тебя не любить? Бретоны
передают тебе нежнейший привет.
Ты, мое солнце, ты меня согреваешь и лечишь мои глаза.
Когда у тебя все как будто хорошо, я чувствую, что и мое об-
щее состояние улучшается. [...]
Мой Жанно, я борюсь. Я раздобуду денег, приготовлю
квартиру и все, что ты любишь. Анри обещает, что машина
будет готова через месяц. Он поменял автомеханика. Хочу
помочь судьбе моим хорошим настроением. Печаль препят-
ствует движению волн. Но какое я имею право грустить, ко-
гда у меня есть любовь моего Жанно? Это была бы вопиющая
неблагодарность.
Мой ангел, люблю тебя.
'Существовать в двух лицах и представлять собой одно'
1.	Кола — собака Бебе.
2.	Н.Р.Ф. — литературный журнал “Нувель ревю франсез”, пользовавшийся
в то время огромным влиянием.
3.	Роже Стефан (1919—1994) — французский писатель и журналист.
[212]
ИЛ 1/2019
Мой Жанно,
теперь я знаю, от какой болезни страдаю и не в силах вы-
лечиться: эта болезнь — ты. Это жизнь без тебя. Я повсюду те-
бя ищу, как несчастный слепой пес. Порой на минуту приля-
гу, а потом снова встаю и продолжаю поиски. Жить без тебя
ужасно. Я плохо представлял себе эту пытку, пока она не затя-
нулась. Если Господь Бог не придет мне на помощь, я умру.
Обещаю тебе, что лечусь и буду продолжать лечиться, про-
мывать глаза. Только ничто не приносит облегчения. Надо,
чтобы Тереза позволила мне провести несколько дней в Тилло-
луа. Тогда все не так страшно. Я не буду трястись в машине. По-
еду поездом, потом передохну и увижу тебя хоть на пару минут.
Я не собираюсь две недели подряд не видеть тебя. Слушай ме-
ня, Жанно. Завтра утром я перешлю тебе деньги через мадам
Перрё. Ответь на это конкретное письмо. Устрой, чтобы я на не-
сколько дней приехал в Тиллолуа. Доктор не будет против, а
для меня это отдых. Попроси Терезу. Я не решаюсь приставать
к ней с этим. Прости, что плачу при тебе. Мне очень плохо.
С Пиаф происходит что-то очень странное. Это какая-то
молчаливая борьба между пьесой и зрителями. Но это не
провал, отнюдь. Иначе бы я тебе сказал. Нет... это какое-то
оцепенение, как будто они подглядывают в замочную скважи-
ну, а потом потихоньку ретируются. Изо всех сил стараясь не
шуметь.
Будо послал тебе книги.
Мой Жанно,
я всерьез расклеился от тоски по тебе. Не могу справить-
ся с хандрой. Единственное мое утешение — это то, что мо-
жет доставить тебе удовольствие. Например: снять и благоус-
траивать квартиру в Пале-Руаяле. После этого возвращаюсь в
свой пустой гостиничный номер. Смотрю на твое миниатюр-
ное радио и на макет, который ты сделал для “Британника”1,
и говорю с тобой, и плачу. [...]
Нынче вечером Пиаф их одолела, и, хотя сборы мизер-
ные, публика настроена дружелюбно. Надо побеждать. Ты
научил меня отваге и спокойствию. Я горжусь тем, что заста-
вило бы тебя гордиться мной, и, прежде чем действовать, за-
[213]
ИЛ 1/2019
даюсь вопросом, что бы ты хотел, чтобы я сделал. Мой пре-
красный ангел, твои письма — единственная моя отрада. [...]
1. Жан Маре, поощряемый Кокто, тоже с энтузиазмом пробовал себя на
разных поприщах. Так, он начал придумывать декорации и костюмы (бла-
го делать в военной части было особо нечего) и, демобилизовавшись, даже
задумал поставить “Британника”, для чего Вильметц охотно предоставил
ему свой театр. Кстати, в спектакле у него играл молодой актер, в будущем
знаменитый певец Серж Реджиани. Задумка удалась, но поскольку Маре из
робости не решился обнародовать свое авторство, все решили, что автор
костюмов и декораций — Жан Кокто.
Мой Жанно,
сегодня вечером было невесело: завтра Поль Мёрис пере-
стает играть и отбывает в часть, и малышка Пиаф выплакала
все глаза. Глотая слезы, она причитала: я напишу Жанно. В
“Адмирале”1 она продолжала твердить то же — но пела так,
что за душу брало. А я вспоминал тот вечер, когда мы слуша-
ли ее вдвоем — и как это было ужасно. С Вильметцем мы ре-
шили, что сократим все наши гонорары, лишь бы только
спектакль шел. Сегодня вечером было чуть больше народу и
очень хороший зритель. Во мне затеплилась надежда. Сейчас
во всех театрах дела плохи, некоторые вовсе закрываются. Я
мечтаю о том времени, когда вещи вновь обретут свой при-
вычный ход и мы с тобой будем светиться от радости, забыв
страхи. Хотел было завтра отправиться в Тиллолуа, но дол-
жен остаться из-за театра и из-за “лекарства”2. Рассчитываю,
что во вторник или в среду все же поеду в Тиллолуа. Когда де-
ла наладятся — т. е. договор на квартиру будет подписан, и так
далее.
Я беспокоюсь из-за твоей колокольни — боюсь, что тебе
не дадут поспать, а сон тебе очень нужен.
Ангел мой, скажи, ты хоть спишь? Целую твое сердце.
1. “Адмирал” — парижское кабаре.
2. Кокто имеет в виду опиум.
Мой Жанно,
мы все у Боска, и мы с тобой. Эдит только что переверну-
ла на меня чернильницу, пришлось залить сверху молоком.
Кола вылизывает все. Я рассчитываю приехать через три-че-
тыре дня. Мы ужинаем вместе с тобой и заказали тебе трюфе-
ля и лягушачьи ножки.
'Существовать в двух лицах и представлять собой одно'
[214]
ИЛ 1/2019
Ниже все послания приписаны к письму Кокто
Спасибо за ваше письмо! Я получила его как раз перед вы-
ходом на сцену. Это очень мило с вашей стороны... и моя за-
ветная мечта — сыграть в пьесе Жана вместе с вами.
С преданной дружбой
Эдит Пиаф
Дорогой Жанно,
мы тут ужинаем все вместе. Пытаемся развеселить Эдит.
Поль Мёрис уехал сегодня утром. Зато вы сегодня вечером с
нами. Завтра напишу вам настоящее письмо. То, что я от вас
получила, просто прелесть. Обнимаю вас.
Маркиза1
1. Маркиза — прозвище мадам Бретон, импресарио Шарля Трене.
Дорогой мой Жанно,
мне страшно неловко писать при таком скоплении наро-
да. Но сегодня утром я получил от тебя письмо, которое нас
всех ужасно обрадовало.
Мы продолжаем работать в ожидании тебя, надеюсь, че-
рез несколько дней ты уже будешь здесь.
Все твои песни для чтения вслух получили одобрение цен-
зуры. Надеюсь, скоро ты присоединишься к нам в “Буффе”.
Обнимаю тебя.
Алъбер Вилъметц
Возлюбленный Жанно,
я едва жив1, но не лягу, пока не напишу тебе из кровати.
Кошмарный день: поиски лекарства (тщетно), а вечером, в 7,
у Робенсон2 — острый приступ аппендицита. В 8 у нас все еще
не было актрисы. Театр “Мишель” отказался уступить нам
Джени Нолт (sic). Пиаф предложила прочесть роль. Ее обла-
чили в платья Джени — и она прочла текст, который почти
совсем не знала, без единой запинки. Спектакль получился
невероятный. Как я жалел, что тебя нет рядом. Впрочем, все
разговоры только о тебе: вот если бы Жанно был с нами.
Бретоны были тронуты до слез твоим письмом. Право,
можно подумать, судьба ополчилась против “Чудовищ”. Но я
не сдаюсь, и победа будет за мной. Сегодняшний сбор соста-
[215]
ИЛ 1/2019
вил десять тысяч. Доходы растут. Если бы ты был здесь, все
бы мне казалось легким и забавным. [...] Каждый день я ста-
рею на пять лет, увы! Мои пьесы хотят тебя — тебя и только
тебя. Вот мораль сей истории. [...]
Представь: Брюле внезапно заболел — в 4 часа! Что де-
лать? Я сам сыграл роль (sic). Наполовину сыграл, наполовину
прочел. Зрители были крайне доброжелательны, просто вос-
торг что такое. Под конец мне устроили овацию. Я не оболь-
щаюсь на свой счет. С их стороны это просто любезность.
Потому что я был неуклюжи смотрелся отвратительно.[...]
Пиаф великолепна!
1. Речь идет о репетициях “Священных чудовищ”.
2. Мадлен Робенсон (настоящее имя Мадлен Свобода; 1917—2004) — фран-
цузская актриса чешского происхождения; играла, в частности, в “Ужас-
ных родителях” (1977 г., постановка Жана Маре).
Мой Жанно,
у нас тут несчастье за несчастьем, и я выдерживаю все это
только благодаря тебе и твоему сердцу. Вильметц бросает свой
театр. Без рекламы, без рабочих сцены — что с нами будет? По-
хоже, он хочет убить наш спектакль. В придачу меня надули с
лекарством, и теперь я в долгах как в шелках, потому что дол-
жен еще расплатиться с Бебе без его ведома. Короче, мечусь,
как угорелый, а тут еще и глаз дергается — и в эти ужасные вос-
кресенья я думаю о тебе и радуюсь, что ты далеко и все это не
на тебя обрушивается. Хорошая новость — это наша квартирка,
которую я наконец снял и обустрою к твоему приезду. [...]
Завтра должен был ехать к тебе, но, если театр потребует
моего присутствия, поеду на следующей неделе. Помогай мне
своей добротой, своей нежностью, своими чудными письмами.
Мой Жанно,
давай молиться небу и нашей звезде и доверимся Господу
Богу. Я ни жив, ни мертв, думая о самолетах, которые летают у
тебя над головой, и о том, что они готовят1 2. У меня был один-
единственный шанс — поехать в Тиллолуа, но пропуска отмени-
ли. Я вчера попросил Дюбуа. Нет, невозможно... После той бу-
ри я не получил еще от тебя ни строчки. Хотелось бы знать, что
происходит, подозреваю, что почта не работает.
Нынче вечером пришлось играть ради сбора в 1500 фран-
ков (зал был крайне мил), в состоянии крайне тягостном, ко-
торое ты можешь себе представить. Мне кажется, мой ангел,
'Существовать в двух лицах и представлять собой одно'
[216]
ИЛ 1/2019
что начинается настоящая катастрофа и мы будем, возмож-
но, разделены безмолвием. Знай, что я пишу тебе каждый ве-
чер и отношу письмо вниз, чтобы утром его забрали. [...] Слу-
чается, я остаюсь в полном одиночестве и не знаю с кем
перемолвиться словом за обедом или ужином. Без тебя я один
на белом свете. О небо, сделай так, чтобы эти страшные люди
не разрушили нашу квартирку и наши воспоминания на пло-
щади Мадлен. Нашему будущему не должно ничего угрожать.
Потому что оно вписано в легенду, а легенда непобедима.
Ангел мой, живу на твоей колокольне.
1. Согласно официальным источникам, немцы начали бомбить Париж 3
июня 1940 г., а северные районы — раньше.
Мой Жанно,
можешь представить себе, какие часы мы здесь пережива-
ем. Это что-то жуткое. Но меня поддерживают твои письма,
твоя отвага и наша вера в будущее. Надо побеждать и верить.
Как это отвратительно — сейчас, весной — затевать этот кош-
мар. Не бойся по поводу бомб. Наша звезда — твоя звезда —
меня оберегает. Я брожу, как неприкаянная душа, между оте-
лем и нашим домом. Заниматься им начну завтра. Нашел че-
ловека, который поможет мне с крупными и скучными рабо-
тами. Небо кишит самолетами, вспышками, шарящими
прожекторами. Я говорю себе, что это небо над твоей коло-
кольней, и смотрю на него, чтобы оно переслало тебе мой
взгляд. Мой Жанно, сегодня вечером мы закрыли театр. Не-
возможно играть при таких обстоятельствах. Все плакали.
Клянусь тебе, я буду сильным. Живу только тобой и ради те-
бя. [...] (Твоя мама зашла ко мне сегодня утром, а мне, призна-
юсь, хотелось, чтобы она поскорей ушла, — настолько мы лю-
бим тебя по-разному).
Вторник, среда
Мой Жанно,
[...] Сегодня под утро я наконец заснул. Внезапно меня
разбудил Бебе. Объявили о предательстве короля1. [...] Па-
риж прекрасен своей глубинной легкостью — легкостью, ко-
торую я так люблю. Ни одно лицо не отражает страшной вес-
ти — нигде никаких сборищ — никто никуда не спешит. [...]
Сегодня днем огромная радость: от тебя пришло письмо —
то, где ты даешь свой новый номер почтового сектора и рас-
сказываешь про лес. Мой Жанно, с волосами, бритый ли, ты
все равно останешься чудом, сияющим добротой, красотой,
благородством. Ты говоришь о моем примере — но это тебя
Франция должна ставить всем в пример, чтобы преподать
урок совершенства. Я никуда не двинусь из Парижа, разве
только если мне прикажут. Моя единственная радость — зани-
маться квартирой, как будто сейчас мирное время, — и гото-
вить для тебя уютный уголок. Если все рухнет — значит, это
судьба, а если нам доведется жить дальше — у меня будет для
тебя сюрприз. [...] Моя внутренняя дисциплина состоит в
том, чтобы не думать о таких скучнейших вещах, как теле-
фон, электричество, вода и т. д. Иначе минуты превратятся в
века, и я могу потерять душевное равновесие. Я склоняюсь
перед приказами и восхищаюсь тем, как незаметно действует
армия — но стараюсь угадать на карте, где стоит ваша часть,
где сейчас мой Жанно, где он думает обо мне. [...] Я говорю с
тобой во сне.
[...] Париж еще очень спокоен несмотря на беженцев, вид
которых приводит в ужас. [...] Без весточки от тебя брожу по
этому городу, над которым нависла опасность. И даже не
знаю, где мне тебя воображать — куда тебя поместить — что
там вокруг тебя.
Ангел мой, храни меня.
1. Имеется в виду король Бельгии Леопольд II; когда в мае 1940 г. в Бельгию
вторглись германские войска и армия капитулировала, он отказался поки-
дать Брюссель и возглавлять правительство в изгнании (в Лондоне). В ре-
зультате Германия захватила Фландрию и Северную Францию. 22 июня
Франция капитулировала. Мирное население вынуждено было спасаться
бегством и через Париж двигаться на юг.
Мой Жанно,
вот и наступила страшная минута. Надо уезжать, и я не бу-
ду больше знать, где ты. [...] Бебе и Борис только что отбыли
в Фук1. Я один, вместе с тобой, в этом гостиничном номере,
где я все брошу, как будто собираюсь вернуться завтра. Глав-
ное — полагаться на нашу звезду — молиться и ждать. Господь
соединит нас. [...]
Жан
в двух лицах и представлять собой одно'
1. Фук — местечко в Камарге, на море недалеко от городка Сент-Мари-де-ла- §
Мер.	£
О)
з-
14 июня 1940
Мальчик мой возлюбленный,
каждый день я буду бросать тебе эту “бутылку в море”. Надо,
чтобы хотя бы одна из них до тебя доплыла — ведь ты обещал
мне, что с тобой ничего не случится, и я верю тебе, как Госпо-
ду Богу Здесь я нашел семью. Доктор Николо, его жена и ребя-
тишки любят меня и любят тебя до такой степени, что я был
бы счастлив, если бы только можно было сейчас быть счастли-
вым. Увы, невозможно жить ни минуты, не получая от тебя
весточки. У меня больше нет ни страны, ни города. [...] Време-
нами закрываю глаза и представляю тебя там, где ты есть. Ино-
гда вижу тебя так явственно, что возникает чувство, будто мы
говорим и ты меня подбадриваешь. Ты даешь мне силы жить
дальше и бродить по этой комнате, по этому незнакомому го-
роду. [...] Я полагаю, ваши части отводят к югу — и мысль о том,
что письма в этот район доходить не будут, приводит меня в за-
мешательство. Как найти друг друга в этой Франции, ввергну-
той в хаос? Но я буду бороться. Я не позволю себе поддаться
отчаянью. Я знаю, что как бы ни сложились обстоятельства,
мы найдем способ встретиться под нашей звездой.
Мой Жанно, мы дорого платим за избыток выпавшего
нам везения и счастья. Благословляю тебя.
1. 14 июня 1940 г. — день вступления немцев в Париж. Кокто к этому момен-
ту находился уже в Перпиньяне (Восточные Пиренеи).
Перпиньян, Почтовая улица,
на имя доктора Николо^
I июля 1940
Пишу наспех, чтобы скорей отнести письмо, которое на-
конец-то не канет в пустоту.
Наконец-то сегодня утром свершилось чудо, о котором я
столько молился все последние вечера. Твой адрес! Солдат
на дороге, должно быть, дал Бретонам неправильный номер
твоей военной почты, а ты ни разу ни в одном из писем не на-
писал мне правильный. В результате я каждый день писал
длинные письма, болтавшиеся Бог весть где! Ужасно было
знать, что ты уже совсем недалеко, а я ничего не могу тебе
сказать — потому что бензин в дефиците и поехать куда бы то
ни было невозможно. Мой ангел, Бретоны были в Алжире. Я
же живу в семье доктора Николо, которая стала нашей с то-
бой семьей, отмеченной нашей звездой и удачей. Они ждут
тебя почти с тем же нетерпением, что и я. К нам они относят-
[219]
ИЛ 1/2019
ся так, что в ответ на их сверхъестественное гостеприимство
можно им сделать только один подарок: относиться к этому,
как к самой естественной вещи на свете. [...] Как бы искрен-
не ты ни полюбил семейство Николо, этого все равно будет
недостаточно. Они (дети) только что ворвались ко мне в ком-
нату, как сумасшедшие, с криками: “Два письма от Жанно!”
Сегодня вечером, на покое, я опишу тебе подробней этих лю-
дей, которые стали семьей мне и тебе. [...]
1. Накануне демобилизации Маре чудом успел получить письмо от Кокто и
узнал, что тот в Перпиньяне. Вывезти Кокто из Парижа удалось Бретонам,
пригласившим поэта в свое имение, на поверку оказавшееся маленькой квар-
тиркой. Кокто приютила семья врача Николо, питавшая слабость к людям
творческим. Сам врач, его жена и трое детей-подростков от 10 до 16 лет ис-
кренне полюбили Кокто и в самом деле с нетерпением ждали приезда Маре.
Мой Жанно,
Я пока еще не получил ответа на телеграмму, но так как
полевая почта отменена и на твоем письме стоял штемпель
Ош, думаю, не может быть, чтобы письма до тебя не доходи-
ли. [...] Меж тем, я понятия не имею, где сейчас мама и
Поль1, и все остальные мои родные. [...]
Прижимаю тебя к груди.
1. Поль — родной брат Кокто.
Перпиньян
Июль 1940
Мой Жанно, мой ангел-хранитель,
[...] Даже покидая Париж и скитаясь по дорогам, я прижи-
мал к груди твое последнее письмо, где ты говоришь: “Ты мой
маленький детеныш”. Твои крылья, как и положено, вышиты
на твоей фуражке, и я все время чувствую твое присутствие в
комнатах, где я сплю и работаю. [...] Ты ангел и ты меня ох-
раняешь, и это колоссально, потому что я каждый день убеж-
даюсь, что кроме тех моментов, когда во мне кипит работа, я
наивен и беспомощен, как семилетний ребенок. Мой добрый
ангел-хранитель, храни меня, защити меня, дай мне своей си-
лы и своей храбрости. С тех пор, как ты меня охраняешь, все
мне кажется волшебным, даже самое плохое, и это плохое
очень быстро оборачивается чем-нибудь замечательным. По-
старайся сделать так, чтобы тебя совсем отпустили или до-
бейся небольшого отпуска. Ведь тем, кто вернулся к своим,
дают увольнительные.
'Существовать в двух лицах и представлять собой одно'
Бензина нет, посему никуда не могу двинуться. В армии
бензин пока есть.
Благословляю тебя, мой Жанно.
[220]
ИЛ 1/2019
Июль 1940
Мой Жанно,
[...] Главное — молчать и ждать. “У вещей — своя особая
манера случаться” — мы с тобой это знаем и умеем ждать.
Мой ангел, я найду в себе и храбрость, и силу. Я даже думать
забыл о “лекарстве”. Когда оно совсем исчезнет, небо помо-
жет мне справиться с этой проблемой. Я приехал в Перпинь-
ян только для того, чтобы ждать тебя, я уверен, что от отсту-
пления к отступлению, ты потихоньку доберешься до юга. Я
не отрываю глаз от фуражек с оранжевыми крыльями, но не
задаю никаких вопросов, потому что наша с тобой програм-
ма за пределами этого бренного мира. [...]
Мой Жанно,
[...] Сегодня мы поедем на море. Это последний день, ко-
гда можно ездить на машине. Какая жалость, что нельзя взять
с собой нашего Жанно! Телефонная связь, оказывается, ра-
ботает только внутри департаментов, и ты, должно быть, как
и я, лоб себе расшиб, пытаясь справиться с этим препятстви-
ем. Возможно, тебе удастся дозвониться, если ты скажешь,
что в клинике доктора лечится кто-то из твоих близких и те-
бе надо узнать о состоянии больного. Я передаю тебе совет
доктора. [...]
Целую тебя из глубины души.
Мой добрый ангел,
наконец-то я услышал твой голос. Это было волшебно и
помогло мне выдержать уменьшение дозы, к чему меня выну-
дили обстоятельства и что совершенно выбило меня из ко-
леи (я приближаюсь к капитальным переменам — страшным
и бесповоротным). Я очень опечален историей, о которой уз-
нал задним числом: какой опасности ты подвергся. Ведь мож-
но сломать себе позвоночник, когда ныряешь вертикально
вниз, и тому есть множество примеров. Умоляю тебя, не де-
лай никаких опасных вещей, потому что доктор Н., чтобы
меня вылечить, рассчитывает исключительно на тебя и на
твою помощь. Этой ночью только от уменьшения дозы лекар-
ства со мной началось такое, на меня напали такие кошмары
[221]
ИЛ 1/2019
наяву, что я звал тебя и кусал подушку. Главное, если мне при-
дется подвергнуться лечению, — чтобы ты смог меня выно-
сить и чтобы я не слишком злоупотреблял твоим терпением.
Мой Жанно, я знаю, ты на все готов ради твоего Жана, но я
мечтаю лишь об одном: сделать тебя счастливым и ни в коем
случае не превращать тебя в сиделку. В общем, я молюсь, и
Господь нам поможет. Обожаю тебя.
Июль 1940
Мой Жанно,
твои письма дают мне, чем жить, и мне хочется, чтобы ты
скорей приехал, чтобы питаться чем-нибудь посуществен-
ней, чем бёлки. Каждый день я слушаю радио и стараюсь вы-
ловить все, что касается демобилизации, — но демобилизуют
прежде всего фермеров и госслужащих. Полагаю, что новое
правительство не собирается кормить солдат — пусть бы да-
же и белками — и вас скоро отпустят. Полагайся на нашу пер-
пиньянскую звезду. Если будут задавать вопросы, говори, что
все твои родные в П., и сделай все возможное, чтобы тебя не
отправили в оккупированную зону. [...] “Порядок” меня все-
гда пугает — если он не наш. Посему порасспрашивай и найди
способ при первой же возможности сбежать сюда. Ангел
мой, я счастлив. Целую твое сердце.
Мой Жанно,
Я отправил тебе письмо и фиктивный контракт — по-
скольку документы на гербовой бумаге производят впечатле-
ние на простаков (начальников) и натур бережливых. Боюсь,
что демобилизация будет происходить поэтапно, тогда ждать
можно чего угодно. Как грустно быть рядом — кажется, рукой
подать — и при этом бесконечно далеко, если считать в кило-
метрах и литрах бензина. И все же я постоянно ощущаю тебя
рядом. Особенно с тех пор, как услышал твой дорогой голос,
с того момента, как он поселился в перпиньянском доме. Те-
перь, когда я получаю от тебя письма и ты можешь звонить,
я снова начал понемногу рисовать. За отсутствием идей и
вдохновения заставляю себя во всех подробностях рисовать
свои руки и другие формы, живущие собственной жизнью —
их интересно передавать. Как только ты приедешь, я начну
писать — я это предчувствую, — но опасаюсь того момента,
когда у меня кончится лекарство. Что тогда будет? Н. не зна-
ют и даже не подозревают о размерах, которые может при-
нять это бедствие. Расскажу тебе потом во всех подробно-
'Существовать в двух лицах и представлять собой одно'
стях. Мой добрый ангел, я перечитываю “Тысячу и одну
ночь” в переводе Мардрюса1. Это просто чудо как здорово,
совершенно дивный текст. И в каждой строчке нахожу тебя.
[222]	--------------------------------
ил 1/2019	1. Жозеф-Шарль Мардрюс (1868—1949) — французский востоковед кавказ-
ско-египетских кровей, также врач и поэт. “Тысячу и одну ночь” переводил
с 1899 по 1904 гг.
Дорогой ангел,
ежеминутно наслаждаюсь мыслью, что ты почти рядом и
скоро я тебя увижу. Временами начинаю тревожиться за буду-
щее и опасаться приступов ложной стыдливости, с которой
подлинная стыдливость не имеет ничего общего. Я не сказал
тебе при нашей последней встрече, боясь тебя огорчить, что
выход книги Клода Мориака1 в Н.Р.Ф. был для меня ударом
ниже пояса — тем более чувствительным, что я от него ниче-
го подобного не ожидал.
Книга Клода — ужасная и несправедливая — тоже станет
оружием в руках тех, кто желает переложить на нас ответст-
венность за хаос и разгром, которые являются делом их соб-
ственных рук, и от которых я пострадал больше, чем кто-либо
другой. Но если я пишу тебе об этом, мой добрый ангел, если
меня вполне устраивает перспектива молчать и оставаться в
тени, то по отношению к тебе все обстоит совсем иначе. Ты
должен блистать в лучах своего солнца, сиять своим солнцем.
Меня утешает, что я хотя бы дал тебе возможность показать
это свое сияние, и я уверен, что если злодеи выбросят за борт
меня, то тебя пощадят: ты им нужен. Тогда я буду счастлив на-
блюдать за твоим успехом, буду горд тем, что ты помогаешь
мне жить. В общем, за будущее не опасайся и не сердись на мо-
их гонителей. Главное, чтобы твоя жизнь была прекрасна и
одарила тебя триумфом и славой, я же буду греться в лучах
твоего столь дорогого для меня солнце.
Если я пишу тебе в этом письме про Клода Мориака, то
лишь потому, что кто-то другой может тебе рассказать про
эту книгу или же она попадется тебе на глаза, а коль скоро я
его простил, то не хотел бы, чтобы ты на него сердился.
Поцелуй меня так же крепко, как я тебя целую.
Твой Жан
1. Клод Мориак (1914—1996) — писатель, журналист, критик, сын писателя
Франсуа Мориака; будучи в юности дружен с Кокто, стал собирать материа-
лы для книги о нем. Кокто, не сомневаясь в его доброжелательности, рас-
сказал ему много лишнего, что было использовано автором в ущерб своему
герою. Одна глава из этой книги была опубликована в Н.Р.Ф. Андре Жид,
не любивший Кокто и гостивший у Мориака-старшего в его имении Мала-
гар, на юго-западе Франции, похвалил книгу Мориака-младшего, сказав,
что “точность портрета превосходит его ожидания”.
[223]
ИЛ 1/2019
Мой Жанно,
ты именно такой, каким мне мечтаешься. Я уже начал себя
ругать, что попросил тебя постараться тратить экономно, а
тут ты сам упрекаешь себя, что попросил у меня денег. Ты дол-
жен знать, мой дорогой, что у меня есть только ты и никого и
ничего, кроме тебя, и то немногое, что есть у меня в кармане,
я хотел бы потратить на тебя, чтобы одеть тебя с иголочки.
Надеюсь, что вот-вот разыщу брата (меня заверили, что биржа
возвращается в Париж), и тогда у нас будет, на что жить1. А по-
том взойдет наша звезда, и свершатся наши чудеса. Мне кажет-
ся, театры уже начинают шевелиться и стараются решать на-
копившиеся проблемы. Так я ведь и не спешу. Терпеть не могу
вселяться в новое помещение. Жуткая морока. Являться надо
в подходящий момент, и мы с тобой вдвоем этот момент почув-
ствуем. Когда ты будешь рядом, я буду так счастлив, что самые
неразрешимые проблемы рассеются как дым. Я даже не зада-
юсь вопросом, что будет, если я не найду лекарство. Я всецело
доверился своему ангелу-хранителю, и этот ангел — ты.
История с Англией2 крайне досадна, потому что она за-
медлит вашу демобилизацию, зато есть надежда, что она ус-
корит конечный итог. Люблю тебя.
1. Деньгами Кокто всю жизнь снабжала мать. Вероятно, их все же не хвата-
ло, потому что Коко Шанель оплачивала все его счета в ресторанах — если
не платили те, с кем поэт обедал или ужинал, — и тоже не жалела средств
на материальную поддержку своего друга. Во время оккупации, когда про-
дуктов не хватало, многие друзья из любви к Кокто носили ему продукты с
черного рынка — мыло, консервы, масло, яйца, а в придачу стирали и гла-
дили ему рубашки. Со временем счета в ресторанах стал оплачивать Маре.
2. После капитуляции Франции Великобритания пыталась не дать Герма-
нии контролировать французский военный флот, и 3 июля 1940 г. захвати-
ла французские корабли, стоявшие в ее портах. В ответ правительство Ви-
ши разорвало с Великобританией дипломатические отношения.
Суббота
Мой Жанно,
только что отправил Требору письмо и телеграмму, чтобы
выяснить, рассчитывают ли на нас театры “Мадлен” и “Буфф”.
Не люблю въезжать в новые помещения (в отличие от Саши
'Существовать в двух лицах и представлять собой одно'
Гитри) и не одобряю возобновления “Пастера”1. Глупый шаг.
Так или иначе, каков бы ни был ответ, открытие театров сулит
нам с тобой новые перспективы. “Пишущая машинка” их напу-
гает, они не решатся ставить ее сразу. Поэтому мне кажется
правильным написать другую пьесу, а “Машинку” играть после
того, как схлынет первая волна глупости и стоицизма. Жанно,
дорогой, как это тяжко — ждать, ждать, ждать. Но надежда на
то, что будет работа и что мы воспрянем, дает крылья. [...] Твой
небольшой снимок — улыбка, бравый вид, крепкая шея в мехо-
вом воротнике — постоянно живет у меня в кармане вместо та-
лисмана. Без тебя я бы умер в какой-нибудь дыре. Но благодаря
тебе я хочу жить и хочу победить. Люблю тебя.
1. Пятиактная пьеса Саши Гитри, впервые поставленная в 1919 г.
1942
Писем за 1941 год нет, так как после капитуляции и подписания
перемирия весь 1941-й и почти весь 1942-й год Кокто и Маре про-
вели вместе.
Мой Жанно,
Я должен объяснить тебе свою точку зрения. Я считаю,
что надо всегда и во всем быть героем — даже в мелочах. Твое
счастье важнее моего, потому что твое счастье — это и мое
счастье. Мне удается задушить в себе смешные мятежные
всплески и эгоистические чувства. Клянусь тебе, что в этой
схватке с собой я одержал победу и что радость видеть твое
просветленное лицо гораздо важнее для меня, чем инстинк-
тивная эгоистическая тоска. Так что чувствуй себя свобод-
ным и знай, что, будучи счастливым, ты делаешь счастливым
и меня. Больше всего меня огорчило бы, если бы я почувство-
вал, что ты отдаляешься от меня из деликатности. Повто-
ряю, это не имеет смысла, потому что мне дорого твое при-
сутствие в любом качестве. Забудь навсегда щепетильность.
Докажи мне свою любовь, сыграв Ринальдо1, как ты один
умеешь. Это сотрудничество будет мне утешением во всех не-
взгодах и отведет от нас мелкие постыдные нападки.
Целую тебя.
Твой Жан
1. “Ринальдо и Армида” — трагедия в стихах Жана Кокто, которую зимой
1941—1942-го автор читал друзьям, в частности, Колетт; писательница от-
метила: “Прямо-таки великий классик!”. Пьесу ждал колоссальный успех у
публики: на премьере в “Комеди Франсез”, состоявшейся 13 апреля 1943 г.,
[225]
ИЛ 1/2019
зал аплодировал стоя. Во многом успех пьесы обязан находкам режиссера
(Кокто), художника (Кристиана Берара) и осветителя; критика, однако,
приняла пьесу прохладно.
Вернувшись в Париж после демобилизации, Кокто и Маре, посе-
лились в квартирке, которую Кокто так любовно готовил. Это было
диковинное пространство. Квартира ютилась на антресолях и смот-
рела на сад Пале-Руаяля небольшими полукруглыми окнами. Комнат
было две: одна побольше (Кокто отдал ее Жанно), другая поменьше,
а также кухонька, ванная, коридор и подсобка. Полы везде, включая
ванную и кухню, были застелены красным ковролином; система ото-
пления пряталась за темно-зеленой шторой; круглый стол и желез-
ные кресла, украденные в публичных садах, были выкрашены в чер-
ный. Комната Маре была голубой, с белыми книжными полками, с
комодом в стиле Людовика XVI (подарок мадам Кокто), с двумя бе-
лыми колоннами, на одной из которых стоял бюст Кокто работы Фе-
ноза, а на другой — мавританская лампа. Комнатушка Кокто была за-
тянута красным бархатом, слева и справа от низкого полукруглого
окна — две черных панели, напоминавшие школьные доски; Кокто
специально установил их в надежде, что Пикассо, зайдя в гости, на-
рисует на них что-нибудь мелом. За одной из этих досок скрывалась
потайная дверца в подсобку, где Кокто курил опиум — до тех пор, по-
ка Маре не настоял на дезинтоксикации.
Если опустить эпизод, случившийся в 1941 году, то бесстраш-
ный и отчаянный характер Маре не раскроется в полной мере.
Ален Лобро был театральным критиком, писавшим для коллабо-
рационистской газеты “Же сюи парту” (“Я повсюду”). Дуэт Кокто-
Маре очень сильно его раздражал. Мало того, что, даже не посмот-
рев пьесу “Пишущая машинка”, он объявил Маре самым плохим
парижским актером, он еще взъелся на Кокто, что он-де специально
пишет двусмысленности, в силу порочности и извращенности своей
натуры. Кокто с ним спорил в прессе, а Маре публично пообещал
“набить ему морду”. Лобро был, однако, очень влиятельной фигурой
и имел большое количество читателей и легковерных союзников,
требовавших от префектуры пресечь разлагающую деятельность
аморального драматурга и поэта. И вот однажды два Жана и Лобро
ужинали в одном ресторане. Маре подвели к Лобро, но тот не поже-
лал назвать своего имени. Тогда Маре громко сказал: “Если это и
вправду Лобро, я плюну ему в физиономию”. После некоторого ко-
лебания Лобро признался, что это он. Маре плюнул. Критик встал,
чтобы проучить наглеца, но Маре ударил первым. Драка продолжи-
лась на улице. Забияка Маре набросился на Лобро с кулаками, рассек
ему бровь, а трость разломал на куски и забросил на другую сторону
бульвара. Лобро кричал, звал на помощь полицию — безрезультатно.
А Маре вернулся в ресторан пить шампанское в ознаменование по-
беды. Естественно, после этого происшествия оба Жана готовились
'Существовать в двух лицах и представлять собой одно'
[226]
ИЛ 1/2019
к худшему — ведь новость об избиении Лорбо в мгновение ока обле-
тела Париж. Но пресса промолчала, а власти эпизод замяли. Видно,
судьба благоволила к Маре, потому что все его выходки (а их было
немало) оставались безнаказанными.
1962
Кокто оставалось жить год с небольшим, Маре — тридцать че-
тыре года. За прошедшие почти четверть века Маре полностью оп-
равдал ожидания своего Пигмалиона: он прочел массу книг, стал
образованным человеком, научился всему, что упустил в детстве и
юности, сделал блестящую карьеру в театре, стал неутомимым те-
атральным постановщиком, директором театра “Буфф-паризьен”,
а также участником самых престижных международных фестива-
лей; он сыграл во всех пьесах, написанных Кокто, и способствовал
популярности своего учителя у новых поколений зрителей и чита-
телей; он изумил всех стремительной карьерой в кино, сам испол-
нял головокружительные трюки, снимался у режиссеров с миро-
вым именем, стал секс-символом на много десятилетий и ключевой
фигурой французского кинематографа; он сформировался как та-
лантливый и успешный художник; с людьми он вел себя так же щед-
ро и открыто, как Жан Кокто (о его расточительности ходили ле-
генды), правда, не все воспринимали его щедрость с такой же
благодарностью, как в свое время он сам; Маре построил два дома
(в Марн-ла-Кокетт, недалеко от Парижа, и в Кабри, на юго-востоке
Франции), где принимал друзей, родных и, конечно же, того, у ко-
го он всю жизнь учился; он, как и Кокто, усыновил юношу и поста-
рался вывести его в люди.
Кокто же, начиная с 1947 года, живет преимущественно в
Мийи-ла-Форе (дом в окрестностях Фонтенбло, купленный на пару
с Жаном Маре, чтобы укрыться там от неприятностей, связанных
с чрезмерной популярностью), а в 50-е годы еще и на вилле Санто-
Соспир (в Сен-Жан-Кап-Ферра, на южном побережье Франции),
которую расписывает по просьбе хозяйки и своей щедрой подруги
Франсины Вейсвеллер; постоянно занимается рисунком, живопи-
сью, фресками, керамикой, расписывает часовню Святого Петра в
Вильфранше, часовню Святого Власия (Saint Blaise) и лечебных
трав в Мийи, мэрию и бастион в Ментоне, греческий театр в Кап-
д’Ай, часовню Иерусалимской Божьей Матери во Фрежюсе, гото-
вит для нее витражи... Без устали ездит по свету, потому что его
пьесы идут по всему миру, многие университеты и академии жела-
ют видеть его своим членом, радиопередачи требуют его участия и
т. д. Много пишет. Работает, забывая об отдыхе. И увы, снова при-
страстился к опиуму, несмотря на то, что перенесенный инфаркт
окончательно подорвал его здоровье.
[227]
ИЛ 1/2019
Однако, несмотря на то что жизнь двух Жанов пошла врозь и
были в ней новые увлечения, новые привязанности, они не теряли
друг друга из виду и сохраняли взаимную горячую любовь, вер-
ность их общей звезде и потребность в постоянном общении.
ю марта 1962
Мой Жанно,
я набегом в Париже, а путь держу в Мюнхен, где без тебя
“Двуглавый орел”1 превратится в одноглавого. Отправляю к
тебе Пьера Жоржеля, который любезно согласился отобрать
работы для японской выставки и заберет (увы!) твоего сине-
го негра (“Урок анестезии”). Мне грустно тебя с ним разлу-
чать. Но японцы тебя любят и огорчились бы еще больше,
чем я, если бы не увидели какой-нибудь твоей работы. Неж-
нейше благодарю за “Царя Эдипа”2. За неимением дроздов...
в Баальбеке3 их заменит Дакмин4.
Люблю тебя, целую.
Жан
1. Двуглавый орел” — пьеса, написанная Кокто и поставленная в театре
“Эберто” в 1946 г.
2. Маре в зрелые годы играл во всех пьесах Кокто, в том числе в “Царе Эди-
пе”.
3. Баальбек — древний город в Ливане.
4. Жак Дакмин (1923—2010) — французский актер, игравший в театре “Мад-
лен”.
14 марта 1962
Мой добрый ангел,
наш спектакль имел в Эрлангене (в прелестном театре) шум-
ный успех. Посмотрим, что будет завтра в Мюнхене. Успехом я
обязан Ванде Рота1. Это такой театральный монстр — она пыла-
ет сама и мечет пламя вокруг. Ее огонь искупает плохонькие де-
корации и “приличный”, несколько провинциальный состав
актеров. Станислас пытается падать, как это делаешь ты, но ни-
кто на свете ничего не делает так, как ты.
Я скоро уже вернусь. На улице холод, идет снег, а в отеле
жара. Совсем как в Нью-Йорке.
Но здесь меня встречают так почтительно и любезно, что
мне это заменяет Париж. Должно быть, твоего негра уже
увезли. Вместо него теперь — мой призрак, он смотрит на те-
бя и любит.
'Существовать в двух лицах и представлять собой одно'
Жан
1. Ванда Рота (1901—1982) — австрийская актриса театра и кино.
[228]
ИЛ 1/2019
20 марта 1962
Мой дорогой Жанно,
Только что вернулся после кошмарного Мюнхена и дивно-
го эрлангенского театра. Этот Мюнхен “фе-фе-фе” встретил
меня козьей мордой.
Но я хороший игрок и умею проигрывать.
Очень хочется тебя обнять и рассказать во всех подроб-
ностях о курьезах с актрисой Вандой Рота. Это диковинное
существо, порождение театра, которое тебе, безусловно, по-
нравилось бы, но ее собратья по цеху от нее в ужасе. Немцы
считают ее истеричкой, хотя на самом деле она искрометна.
Без тебя, однако, “Орел” не тот, а что пишут критики —
мне до того нет дела.
Целую тебя и Сержа1.
Твой Жан
1. В 1963 году, не имея наследников, Маре решил, по примеру Кокто, усы-
новить цыганского паренька лет девятнадцати, Сержа Айала, которому дал
свою фамилию Виллен-Маре. Но отношения не сложились, Серж оказался
строптив, обидчив, неблагодарен и не слишком одарен. В конце бо-х он пы-
тался сделать карьеру певца и актера, по преимуществу в фильмах, где сни-
мался отец, но безуспешно; потом занялся ресторанным бизнесом. В 1973
г., когда Жан Маре поселился в Валлорисе, взаимоотношения прекрати-
лись. В 2012 г., в возрасте почти 70 лет, Серж застрелился.
Мийи
23 апреля 1962
Мой дорогой, дорогой Жанно,
не подавал вестей из Мийи потому, что никак не поправ-
люсь. Не хотелось тебе докучать своими историями хворой
развалины. Наш Фуке прописал мне лечение, которое ниче-
го не дает — эти гнусные микробы неуловимы, они жрут нас
изнутри и сами не ведают, что творят. Сегодня вечером еду в
Париж встретиться с труппой “Экспромта”, вернувшейся из
Афин.
Может, нам удастся поужинать вместе после твоей рабо-
ты? Для меня это гораздо более действенное лекарство, чем
таблетки. Вот и наш доктор: мне гораздо лучше помогает его
присутствие, его дружба, чем его лечение. Если в воскресе-
нье ты свободен, приезжай вместе со своим цыганенком ужи-
нать в Мийи.
Люблю.	[2291
Жан (вдрызг больной) 1ил i/20J
I июня 1962
Мой дорогой, дорогой Жанно,
на Лазурном берегу скверная погода, что усугубляет мои
хвори. Борюсь с ними, как умею, т.е. вкалываю, аки каторж-
ный, на Кап-д’Ай и в Ментоне. Двенадцатого возвращаюсь в
Париж работать над “Пеллеасом”1, витражами и публикаци-
ей “Реквиема”2. В силу обстоятельств и болезни Робера Ир-
ша3 (у него опоясывающий лишай) премьера в “Экспромте”
откладывается, и я предлагаю им внести в постановку неко-
торые изменения, чтобы сделать ее более понятной.
Франсина4 чувствует себя чуть получше, Дуду5 занят живо-
писью, а я фиксирую зловонное дыхание нашей эпохи. Твоя
статья вышла?
Если да, пусть кто-нибудь мне ее пришлет. Это будет еще
одним доказательством твоего снисходительного ко мне от-
ношения и твоей нежности. Чувствую, что чем больше живу,
тем тупее становлюсь. Единственное, что во мне незыблемо,
это сердце и моя к тебе привязанность, да еще то дружелю-
бие, которым меня здесь окружают. Остальное представляет-
ся мне как в тумане.
Крепко тебя целую.
Твой Жан
1. Речь идет о декорациях и вступительном тексте к опере Дебюсси “Пел-
леас и Мелизанда”, поставленной в Музыкальном театре Метца в сентябре
1962 г.
2. “Реквием” — поэтический сборник Кокто, вышедший в 1962 г.
3. Робер Ирш (1925—2017) — французский танцор, актер театра и кино.
4. Франсина Вейсвеллер (1916—2003) — французская меценатка, с 1949 г.
друг Кокто; хозяйка светского и литературного салона в Париже; хозяйка
виллы Санто-Соспир, которую Кокто расписывал и в которой жил как у се-
бя дома; продюсер его фильмов и книг. В 1963-м между ними пробежала
кошка; этот разрыв Кокто переживал очень болезненно.
5. Дуду — домашнее имя Эдуара Дермита (1925—1995) — спутника жизни, за-
тем приемного сына и официального наследника Жана Кокто; начав свою
трудовую деятельность шахтером, благодаря Кокто Дермит стал актером и
художником, а после смерти Кокто — официальным хранителем его дома-
музея в Мийи-ла-Форе и квартиры в Пале-Руаяле; кроме того, он доделал
фрески в часовне Святого Власия, которые Кокто не успел завершить, а
также проект с витражами по эскизам Кокто в Метце.
'Существовать в двух лицах и представлять собой одно'
28 ноября 1962
Мой Жанно,
я в Мийи и оторван от жизни, и даже не знаю, вернулся ли
ты и получил ли мое письмо. Возможно, я давно уже нахо-
жусь в том помраченном состоянии ума, что предваряет пе-
чальные события. Мой бедный брат Поль сейчас в больнице
Виаль в Туре, он перенес тяжелую операцию на кишечнике и
сначала пошел было на поправку, но потом сдало сердце. Вра-
чи считают, что ему недолго осталось, но продолжают искус-
ственно поддерживать в нем жизнь. Брат тоже начинает по-
нимать, что положение его гораздо серьезней, чем ему
говорят. Каждый день по телефону мне сообщают о его со-
стоянии, но это совершенно не соответствует реальному по-
ложению дел. Доктора утверждают, что это мертвец, вообра-
жающий, будто скоро выздоровеет. Я не могу ни писать, ни
думать ни о чем другом. Отец, мать, сестра, брат — я остаюсь
один на свете, и теперь моя очередь. С кем, кроме тебя, я мо-
гу поделиться всем этим? Франсина и Дуду полны забот и де-
лают вид, что не теряют надежды. Собственно говоря, Поль
на десять лет меня старше, и это естественно, что он умира-
ет. Нелепо с моей стороны было бы это отрицать. Но я совер-
шенно не переношу траур и абсурдные ритуалы, что с ним
связаны. Если вернешься в Марн, позвони мне по 28.
Мне недостает твоего яркого солнца.
Жан
Вспоминаю страшные дни, когда умирал твой брат. Я все еще
с головой в тех событиях, и сколько бы я ни говорил себе,
что твой брат был молод, а Поль стар, это ничего не меняет.
2 декабря 1962
Мой Жанно,
я отдаю муниципалитету Мийи полоску земли под школы.
Чтобы оформить дарственную, нужен нотариус, но я никак
не могу вспомнить имя того, что занимался нашими докумен-
тами. Не можешь ли ты попросить Лулу (у меня нет ее точно-
го Виленнского адреса), пусть она как можно скорее при-
шлет его координаты г-ну Уди, в мэрию Мийи-ла-Форе,
департамент Сена-и-Уаза.
[231]
ИЛ 1/2019
Я не даю тебе покоя — но Лулу единственная, кто может
это сделать.
С нежностью
Жан
1963
Орон1, отель “Пилон”
18 февраля 1963
Мой Жанно,
до сих пор не написал тебе, не хотел перекладывать на те-
бя мои горести.
Кроме ужасного морального разочарования, которое я
испытываю, я думал оставить Дуду в лоне семьи, которую он
воспринимал бы как свою собственную. Здесь снег немного
припорошил неубранный стол. Белая скатерть все укрыла. Я
возвращаюсь в Кап-Ферра 23-го, а 24-го во Фрежюсе заклады-
вают первый камень2. Церемония скучная, но от нее никуда
не деться.
Если бы ты в Лондоне играл в “Ренальдо и Армиде”, это
для меня была бы огромная радость, которая заслонила бы
собой все остальное. Постарайся убедить продюсеров, но,
конечно, сильно не дави.
Вообрази, какой это будет кошмар, переезжать из Санто-
Соспир. Этот дом был частью моей жизни, а теперь эта
жизнь остается лишь на стенах, потому что я даже помыс-
лить не могу, чтобы приезжать туда как в комфортабельный
отель, лишь только Франсина будет куда-нибудь отбывать3.
Я жил там, потому что воспринимал этот дом как свой.
В придачу Дуду неумолим и не может простить Франсине
ее непочтительное ко мне отношение. Ты воспринял бы это
так же.
К счастью, Фрежюс предоставил мне небольшую виллу, в
которой я могу жить, пока работаю над часовней. Если я там
приживусь, то сохраню ее как постоянное место обитания
наравне с Мийи и буду недалеко от тебя, пока вы снимаете на
Лазурном берегу4.
Вот какое грустное получилось письмо. Мне совестно,
что я омрачил моими тяготами твое сердце, у которого и сво-
их горестей хватает.
Буду в Париже в районе 24 марта, на репетициях в “Экс-
промте”. Увы, сдается мне, что после гастролей труппы в
Мексике этот проект опять застрянет.
'Существовать в двух лицах и представлять собой одно'
Мой Жанно, черкни мне пару строк. Твое солнце заменит
мне то, что прячется за тучами вот уже несколько дней.
Целую тебя.
[232]	Жан
ИЛ 1/2019
1.	Орон — альпийский городок с лыжной станцией на юге Франции.
2.	Речь идет о часовне Иерусалимской Божьей Матери.
3.	Франсина не желала больше видеть Кокто, но формально разрешила ему
приезжать на виллу в ее отсутствие.
4.	Маре в эти месяцы снимался во франко-итальянском шпионском филь-
ме Ж. Ч. Дудрумета “Почтенный Станислав, секретный агент”.
Мийи
21 ИЮЛЯ 1963
Мой Жанно,
я думал, что наведение некоторого порядка в хаосе Мийи
и в ящиках, прибывающих из Санто-Соспир, встряхнет не-
много мои несчастные больные клетки, и, ко всему прочему,
мне совестно было загружать всем этим твоих работников. В
конечном счете, я далеко от тебя, а накопившаяся нервная ус-
талость и проблемы с Франсиной — это по прошествии сем-
надцати лет, когда все мне казалось незыблемым и от чего ос-
тались одни руины, — совершенно меня опустошают в
“глубинных недрах” и превращают в призрак. Позвони, как
только вернешься. Хочется тебя обнять, послушать про ки-
тайский фестиваль и узнать, как там наш вояка1.
Боюсь, я как-то слишком быстро ухнул в эту яму (слишком
поздно) и теперь не способен из нее выбраться. Анализы
крови, рентгены, капельницы, таблетки — как все это нудно.
Мне иногда кажется, что мое так называемое “выздоровле-
ние” скоро станет для меня обычным состоянием.
Мой Жанно, ты вроде должен вернуться 22-го. Дай знать.
Твой бедный Жан
1. Серж был призван для прохождения военной службы.
Мийи
6 сентября Г9631
Мой Жанно,
я рад, что ты греешься на солнышке, и считаю, что ты вы-
брал правильный тон в разговоре с журналистами. Здесь у
нас и солнце, и дождь, и лекарства. Наш врач лечит меня, как
[233]
ИЛ 1/2019
лечил тебя — ненавязчиво. Кроме того мне делают иглоука-
лывание, а мадам Клауэ — массаж. Как видишь, без борьбы я
не сдаюсь.
Мне нравятся чертежи дома во Фрежюсе. Пока он строит-
ся, я поживу в другом месте. Полагаю, мне надо сменить об-
становку, а потом отправиться туда, где снег. Вся эта свисто-
пляска — в большей степени для тебя и для Дуду, чем для
каких-то там посторонних. Недавно звонила твоя секретар-
ша. Я перезвоню ей, когда меня немного отпустит — когда пе-
рестанет кружиться голова, а перед глазами мелькать зигза-
ги. Я так хорошо знаю Канны, что гуляю по ним вместе с
вами. Закрываю глаза и мысленно переношусь туда, где хотел
бы жить.
Поцелуй сына и попроси его поцеловать тебя от моего
имени.
Твой Жан
1. Это последнее письмо. 11 октября 1963 г. Жана Кокто не стало.
[234]
ИЛ 1/2019
Переперевод
Джеймс Джойс
Финнегановы вспоминки
Перевод и вступление Сергея Дивакова
Над своим последним романом Джеймс Джойс (1882—1941) трудился ше-
стнадцать лет — с 1923-го по 1939 год. Отдельные эпизоды произведения
выходили в авангардных журналах "Transatlantic Review" и "transition"
под названием, предложенным другим британским писателем, Фордом Мэ-
доксом Фордом, — "Вещь в работе" ("Work in Progress"). Уже эти фрагмен-
ты, еще не столь изощренные, как в окончательном варианте, вызвали не-
доумение у многих литературных критиков, даже у тех, кто всегда
благоволил Джойсу. Оно и немудрено.
"Финнегановы вспоминки" представляют собой усложненный до пре-
дела словесный поток, включающий, кроме грамматически и синтаксиче-
ски искаженной английской основы, еще порядка семидесяти языков и
диалектов (в том числе русский, уроки которого Джойс брал у Алекса По-
низовского). Превращая свое произведение в некое подобие Вавилон-
ской башни, писатель, по всей видимости, пытался преодолеть последний
четкий личностный идентификатор — принадлежность к определенному
языку и формируемой им модели мира. В своих предыдущих крупных ве-
щах Джойс порывал с тремя другими исходными позициями личности:
семьей, родиной и религией. Однако во всех случаях, действуя от против-
ного, только сильнее в них укоренялся.
Уничтожая связи на идейном уровне, он с маниакальным упорством
воссоздавал их в формальной организации художественного пространст-
ва. Так, писатель делает практически всех родственников персонажами
своих книг, а Дублин — местом их действия. Католицизм ложится в осно-
ву по-иезуитски въедливой повествовательной манеры Джойса. Также и в
"Финнегановых вспоминках" — пытаясь порвать с английским языком, пи-
сатель пересоздает его как всемирный и максимально гибкий инструмент
коммуникации.
Роман, написанный на первый взгляд для разрушения самой возможно-
сти диалога с читателем, делает этот диалог беспредельно разнообразным.
Одну и туже фразу можно прочитать порой пятью разными способами. Это-
му способствует большое число слов-портмоне с вложенными в них разно-
© Сергей Диваков. Перевод, вступление, 2019
[235]
ИЛ 1/2019
язычными корнями. Недаром Умберто Эко, говоря о "Финнегановых вспо-
минках", пользуется категориями "поэтики открытого произведения". Про-
исходит рассинхронизация видимого и слышимого текста. Создается аку-
стическая иллюзия —будто читатель ослышался: то ли тут одно слово, то ли
другое. Это приводит к комическому эффекту. Сам Джойс хохотал в голос,
когда писал книгу, чем порой раздражал жену Нору (ведь работал он и но-
чами). Ведь, по замечанию профессора Лена Плата, "Финнегановы вспомин-
ки" написаны "новым видом языка, который направлен не на фиксацию ми-
ра, но, скорее, на то, чтобы расшатать его разнообразием вероятных или
потенциальных значений".
Это верно и для системы персонажей. Герои книги распадаются на не-
скольких человек и сливаются воедино, превращаются в исторических лич-
ностей и вселяются в неодушевленные предметы. Недаром один из главных
персонажей — дублинский трактирщик Хампфри Чимпден Эрвикер имеет
также прозвище Here Comes Everybody — Сюда Приходит Всякий, или, как
это можно перевести в соответствии с его русскими инициалами, — Ходо-
вой Человеческий Экземпляр. Он выражает универсальность и амбивалент-
ность человеческого опыта, "поселяя" в себе то библейского первочелове-
ка Адама, то легендарного Финна Маккула, то пропойцу Тима Финнегана из
ирландской шуточной баллады, то Шалтай-Болтая. И так до бесконечности.
Он же является Тристаном, что по-английски звучит как слепленные
воедино слова tree (дерево) и stone (камень). В свою очередь это вопло-
щение его сыновей-близнецов: дерево — Шем-писака, творческое начало
(и в известной степени шуточный автопортрет Джойса), а камень — Шон-
почтальон, инертность, приземленность. Жена Эрвикера — Анна Ливия
Плюрабель — воплощение вечного женского образа, а также дублинская
река Лиффи, река жизни (Life). Эрвикер-Дублин растянулся рядом с ней и
видит бесконечный сон. В этом смысле "Финнегановы вспоминки" — кни-
га ночи, следующая за долгим днем "Улисса". Отсюда — сдвиги реально-
сти и "ночной", путаный язык. Также в романе появляются дочь Анны и Эр-
викера — Изабель (Изольда, Исси), четыре старца (евангелисты,
летописцы истории Ирландии, судьи), двенадцать завсегдатаев бара Эрви-
кера (апостолы, присяжные заседатели) и целый ряд других персонажей.
Все они втянуты в попытку вспомнить, какой же именно грех совершил
Эрвикер в дублинском Феникс-парке. По этому поводу в суде идет тяжба,
а главной уликой должно стать письмо, надиктованное Анной Ливией. Оно
было переписано Шемом, украдено Шоном, найдено курицей (Анной Ли-
вией) в куче грязи в парке и так далее — по кругу. Условная отправная
точка всей этой круговерти — грехопадение, сопровождаемое раскатом
грома. Подобные раскаты, представляющие собой стобуквенные звуко-
подражательные слова, отмечают все поворотные моменты книги. При
этом грехопадение одномоментно (и потому тождественно) творению —
возникновению новой истории.
Запуск действия по кругу обусловлен концептуальной рамкой — обра-
щением к философии итальянского мыслителя Джамбаттисты Вико (так же
Джеймс Джойс. Финнегановы вспоминки
[236]
ИЛ 1/2019
как для "Улисса" была взята условная рамка гомеровского эпоса). Циклич-
ность истории заложена в структуру "Финнегановых вспоминок". Книга
состоит из четырех частей, соответствующих веку богов, веку героев, эпо-
хе людей и ricorso (возвращению на исходную точку). Текст романа начи-
нается со строчной буквы. Первое предложение является продолжением
последнего, не имеющего точки в конце: "Ключи к. Отданы. Путь водинок
впродлен влюблен вдольек".
Название романа, хранившееся Джойсом в тайне до выхода книги, по-
заимствовано из ирландской баллады "Финнегановы поминки", повест-
вующей о подсобном рабочем, свалившемся пьяным с лестницы и воскрес-
шем на собственных поминках после того, как на него пролили живой
воды — виски. Тема воскрешения (вечного возрождения из праха), пусть
и поданная в ироническом ключе, очень важна для идейной составляющей
романа и отлично сочетается с концепцией Вико. В оригинальном назва-
нии баллады Джойс убирает апостроф, превращая тем самым притяжа-
тельный падеж существительного в множественное число. Получается, что
название романа можно прочитать несколькими способами. То ли речь
идет о поминках какого-то конкретного Финнегана, то ли — всех Финнега-
нов мировой истории (на вопрос своей меценатки, Хариет Шоу Уивер, о
том, про что его новая книга, Джойс как-то отшутился: "Я пишу всемирную
историю"). Также заголовок может быть прочтен как "Финнеганы пробуж-
даются", "Финн вновь воскрес", "Отрицание конца". Предлагаемый рус-
ский вариант "Финнегановы вспоминки" также содержит в себе граммати-
ческую ошибку и соотносится не только с темой поминок, но и с
безуспешными попытками Эрвикера-Финнегана вспомнить, в чем же все-
таки состоял его грех, запустивший машину повествования.
Предлагаемый фрагмент первой главы романа содержит заявку на его
основные темы. Здесь происходит знакомство читателя с ключевыми пер-
сонажами книги. В руководствах по чтению "Финнегановых вспоминок"
(коих на западе создано огромное множество) начальная глава часто име-
нуется вступлением, введением в роман. Так оно и есть. Рекибег текста за-
носит нас в диковинное повествование — головоломное (как громопо-
добное падение каменщика Тима), открывающее иные возможности
мышления и "художественного говорения" (как рождение нового мира из
пепла ушедших эпох) и невероятно смешное.
Переперевод
1.1
рекибег мимо Евы и Адама1, клонящийся от берега к излучи-
не залива, выносит нас к широко раскинувшейся деревико-
веньке2, чтобы вновь возразвернуть к Замку Хоут и Окрест-
ностям0.
Сэр Тристрам4, скрипач d’amores5, из-за того что неспокой-
но море, пасенкор6 не вернулся из Северной Арморики7 на
[237]
ИЛ 1/2019
этот искромсанный волнами берег Европы Малой, чтобы лов-
кобороться в своей перооставной войне8: хоть топсоеровы
скалы9 на реке Окони не сумели преувеличить своечужое зна-
чение для этих горгио10 из Лоуренсовой страны11, пока они
отправляли в двублин12 попрошаек-полуцыган всех времен:
хоть голос из пламени принаддул яайриш13-мышь, чтобы тауф-
тауф14 непоколеб петроцерквикамень15: до сих пор не, хоть
скородичь после, а младший сын отупил старого слепростого
исаака16: до сих пор не, хоть и все честны на войне да в любви,
хоть sosie17-CH3CTpbi18 разгневались из-за двуц девяц19. Рас-
круть бы пару галлонов папкиного солода, варенного Хемом
иль Шеном на дугообразной лампе с крал ой каймой, так что
эта радугалева видна была всюдувкруг над водлицом.
Падение (бабабадалгхарагхтакамминарроннконнброн-
нтоннерроннтуоннтхуннтроваррхоунавнскавтоохоохоордене
нтхурнук!20) старогопарра21 однажды, как биржи уоллвост-
22
рит , пересказкано тем, кто пораньше в постель да пожил до-
поздна, уж всеми христианскими менестрелями. Великое паде-
ние Финнегана23 яйцетреснувшейстеной24 — пфьють — как
следствие неподготовленности к таковому повороту событий,
эйрландца, крепкого мужика, шалтая-перевертая для самого
шабя, незамедлительно отсылает нас к вопнепрошению о том,
что ж собрался на закат25 в поиске своих разноразболтайств: а
место их по ту сторону заплатишлагбаумподнимется холма в
парке , где оранжисты ' схоранивались среди зелени уж с тех
самых пор, как девлинпервый28 любил ливви29.
Что за столкновения здесь хочу тив нехочуми, ойстриго-
дов душащих фишигодов3°! Бреккек Кеккек Кеккек Кеккек!
Коакс Коакс Коакс!31 Уалу Уалу Уалу!32 Уаоуаоух! Где Баддель-
еровы33 партизаны еще при военмастере Малахусе Микгра-
не34, и Верден35 катапельтировал каннибалистов-в-нощи по-
дальше от Любелобимчиков из Капюшонноголовых36.
Поруженчества37 и возвраштормы. Потомок содика, будь
мне мужасом! Свяславеранс38, спаси! Руководство, защити
меня от опаслезностей, ужасающих! Убивающие-убивают-
убивающие: всебязанность, всебязанность. Какой обдубила-
скивает случай, какие кромлехи овоздушиваются и проветри-
ваются! Какой соблазн прикажимнелюбидди39 — на что
отпущенье тогда! Какое реальное чувство этих сеноволос и
какой ложный соломанный иакоба голос40. О слухайте, слу-
хайте, эк развалился тут в наружной пыльме отец блудоде-
ев41, но (О мои в сиянии звезды и тело), что нашельмовал се-
бе высоко в небесах неяркий уличный экран с рекламой42!
Что такое! Иезуит! Уж, наверно, не сточные трубы! Сторые
дубы торфом слегли, а ильмы растут, где лежат пеплом ясени.
Джеймс Джойс. Финнегановы вспоминки
[238]
ИЛ 1/2019
Переперевод
Спадение, если случится, заставит подняться: но никто не за-
теет этот фарс после ниспадения изначальной тьмы, так же
быстро, как в книгах словесно описанный фениш.
Бигмейстер Финнеган43, из “Передергивающей руки”,
вольный каменщик44, жил на самой широченной улице, какую
только можно вообразить, в своем плохо освещенном домике
с двумя очень задними комнатами и подсобками на участке,
еще до того как ветхозаветные судии дали нам цифирь, или же
Гельвеций45 совершил второзаконие46 (одним заброднем он
безжалостно сухнул свою tete47 в бочонок, чтобы узрестереть
там будущие черты своих судеб, да вскорости вынул ее оттуда,
посадив обратно на кол шеи, по воле моисея вся вода испари-
лась, и все евреи бытия организовали себе исход, с тем чтобы
показать, какой пятикнижный шут-выпивоха он был!), и в
свои странные восемьдесят с лишком этот человек, сделан-
ный из творила, цемента и больших строений в Деревушке
Пьяниц, свалил здания сверх зданий да на берега с водапоймя-
нами около Такомто. Он стух малисонькую48 женушку Анни
стошнило немножечко вискаря. Сее власами в роках вложил
твой член внеё49. Частопока выпивоха, с митрой50 на голове, с
большущим мастерком в хваталке, в белозамасленных рабо-
чих кондобрюках, которые он особенобычно иллюбоспер-
мил, на манер Хароуна51 Чильдерика52 Эгерберта53 он бы кали-
гулировал мультиплицированием всесоты-пьяноты и
соло-чи-да-толпы, пока он не раскачался от ясночника выпив-
ки гдетакойже был рожден54, с круглым кумполом в иные дни
восставал в своем нагом каменмасонстве55 встояк (приоиграй-
омный!), вуальвортовым56 внебостеблем самой бесшабашенно
привлекающей взгляд восоты, эригенирующим^' практически
из ничего58 и поднебающимся в химали59 и далее, иерархихи-
чески-высокотонконадменный, с неопалимой купиной60 сы-
зумленной с верхушки-погремушки и с лорунами61-з^билами
шаркающими вверх62 и ведрами свуаленными взакрут .
Из первых он был, кто раскрыл герб свой и имя: Веселий
Буслаев64 из Резейнгеборга. Его гребень шлема горольдиче-
ская эмблема, в зеленом цвете с прислужниками, беспокойни-
ками, серебряном цвете, козлодуб, препоследователь, отврат-
ный, рогатый. Его гербощит двулинейно расчерчен, лучники
внатяг, гелио66, из тинктур финифти67. Бухло для землепашца,
орудующего своей мотыгой. Хохохохо, мистер Финн быть вам
мистером Финнагином! Комегдень-нибудь утмом и, О вы же
виноградная лоза68! Поскресенья канун и, ах, вы уж уксус! Ха-
хахаха, Мистер Фанн, быть вам опять нагим нифем!
Что, если представителеподобный вызвал ту троегедию чет-
вергромом, свои городские согрешая обязанности? Наш куби-
[239]
ИЛ 1/2019
кодом еще раскачивается как свидетель, лично слышавший
гром своих арафатов69, но мы слышим также сквозь последую-
щие века тот растрепенный курайшитопев7° некалифицирован-
ных' муэззулеманскамемуэдзинов' , которые сделают мерзост-
ным белокамень73 когда-либо швырнувшийсяперевернувшийся
с небес. Оставь нас по причине в наших поисках строговедливо-
сти, о Помощник74, в которое время мы поднимаемся и когда
мы берем зубирландчистки и до того, как мы плюхаемся насоб
наши кожперины и в ночи и при затухании звезд!75 Потому как
кивок в сторону набира76 лучше, чем подмигивание в сторону
абсензенита. Инопутем мыколебимы, как тот настоятель вы-
смеивающий бедумеждуинов джебелем77 и цыгипетским78 мо-
рем79. Подрезтраву хрустопапоротник пусть решит80. Тогда мы
81 т
узнаем, это праздник пятптица . У нее есть дар предвидения ис-
комого и она отслучаявсегда отвечевает помощникам, мечта-
тельномилая. Внимание! Внимание. Это мог полубыть необож-
женный кирпич, как говорится, или это могол о бы быть то, что
и нужно для крахаляпсуса его тыловых построений, как иным
это видится. (Тянуществующие по сей день тысяча и одна исто-
рия, в общем рассказанные об одном.) Но так больно абм чуть-
съе иввеных святокрасных яплов (что с вальхолловыми °
„84	85
страшилками о роллсраитсах , машинотакси , стоунгенд-
жах86, усыпельницах-целуйфлюгерах, тристрамвайныхдере-
вах фаргорлодерах , автокинотонах , гиппохромопони^ ,
уличныхпотоках, путеобратныхналоготакси, мегафоггах91,
цирках и районных судрвах и базиликирхах92 и аэреопагодах93
и лошуме и веселопошепте и стриптезере^ в мундире и меклен-
буркской95 шлюхе подсядет ему на ухо и мерлинбаровых барза-
ках96 и его передних старых смотридворах, чем скучнее, тем
больше, и его чернопожранных рабочихснопах на двенадцать-
пини97 за дюжину и неомнивтобусах скользящих вдоль Спаси-
первым-стрит98 и дерриджабылях крадущихся вокруг Рассказ-
чи-не-портновскогоуу угла и испареньях и надеждах и
простриумфках его городних аборигенных римохранителях100,
домоочистителях, куполоползателях, thurum и thurum в fancy-
mud murumd101 и все гоудение со всех ауфруфов102, крыша для
девы и крышка для тибя1С>3 батт под мостом104 годится и проста-
ку105), бледодним утгром Филл106 заправилтся выпивкой по пол-
ной. Его хоуд107 ощущала тяжесть, его ходдит108 тряслась. (Была
там стена конечно встояк.) Слеп! Он споткнулся с послестни-
цы109. Проклят! Он был никчемен. Нем! Мастабаггустота110, мас-
турбаплохсамец, когда мышчина женится на своей лютне навсе-
гда. Чтобы весь мир предстал его очам.
Шиза?111 Мне следовало онавидеть! Макул112, Макул, ох-
на зачим тя умре? На трудный четверст в утро? Всхлипы, что
Джеймс Джойс. Финнегановы вспоминки
[240]
ИЛ 1/2019
Переперевод
они навыплакали на Филлегана113 рождестмисском114 поми-
не, все святоганы нации, распростертые в своем оцепенении
и своем двенадцатирично115 изобильном избытке завывания.
Там были водопроводчики и сгустлуги и шериффы и кифари-
сты и мародеры и кинолюди тоже. И все они обеденились с
великошумной вешоуолостью. Агог и магог116 и на круг117 от
них агрог118. Для продолжения того празднования до Ханьи-
хуннова119 изничтожения! Кое-кто в кинкинохоре120, больше
же в канканоплаче. Раззвонили его на подъём и накачали его
влежку. Он пьяный, но он крепко стоит на ногах Приам
Олим121! Тбыло он был слывным работавшим весельчаком
юнцом. Взбиточили его надгробный подушку-камень пиро-
гом, откупорили его пиво-гроб! Э’эравигдер122 в этом мыре
услышишь ты сякой шум снова? С их глубокопретендующими
вложениями и припыленными фиделиями123. Они положили
его лицемвниз вдульпоследней постели. С бокалипсисом124
финиски125 перед ногами. И с заряженнымсгоркой бочонком
126	127 о
гинесзиса в головах '. Заготовь с лихвпои горючего завис-
^Л.128
ни в пустословии запившего, О!
Ура, вот но молодой копьеносец для хмуросового шара по-
вернулся на вид, что тавтологически то же самое. Ну, он живое
существо так в барахтанье в своей массе как переросток вави-
лонства, письпусть чуть взглянем, посмотрим, на оних, ну, по-
смотрим писисвинский дадолг он должен, болыпоеблюдоблю-
до. Ш129 Хым! От Шоплистзода13° до Бейливика131 или от
эшатуна132 до баранбароноф133 или от Кбереговью к Вокругго-
ловью134 или от подног холхма135 до яровспышного глаза136 он
тихо растянулегся137. Да и в любом случае (горн!) от фьорда до
фьельда138 бухтыветровы гогобои оплачут его горопступом
(хоахоахоах!) в плыветплылуплыл и всю с-ливви-длиной139
ночь, долтливую пятлистую ночь, ночь околокольчиков, ее
фьютифлейта в мудреных хореях (О карина!140 О карина!) раз-
буди его. С ее иссиван141 ессаванами142 и ее петырджекмартина-
ми143 обо всех о них своих и чужих144. Возделывая раскассу мог-
нилы145, рассказывая звон слезливого дрязного Тублина146.
Молитва перед Обжорством. Но что же мы, геслы грубы, если
мы хотим верить147. Так собери беддняка и передай киш148 во
славу зобью149. Оминь. Так оплачь нас. Дедадушка свален вниз,
но бабусмешка насрывает банк на стол. Чьих будет на мясном
отрубе блюда? Финврагот15° перворыбы151. Чьих будет по коп-
ченой голове? Буханка славнопечноотведного хлеба Кенне-
ди152. И чьих будет женатый на хмеле в своей оконечности? Ста-
кан Дана153 У’Дуннеллова154 знамепенного стараго
доббелинского155 уэля. Но, гля, смог бы ты выпить залпом его
лжевещество и вонзить зубы сквозь ту мякоть белоцветкового
[241]
ИЛ 1/2019
тела увидь в нем бегемота156, ведь он неымонболе. Финише!
Только выцуведающая фотография западвчерашнего пейзажа.
Почти румяный Salmosalar157, древний извне веков из Агапемо-
нитов ° , он серебряница в нашем тумане, горькопьяныи и
собранный на выход. Хак та еда сдохла для самозвонца, шлук ,
161	162
шлез и хорошаякопеченаясильдь .
До сих пор могли мы не видеть еще бронтоихтианического
вида очерченного в-дреманого, даже в нашем собственном но-
чевремени к осоке форелингового потока, который Бронто163
любил и Брутно164 имел в припуге. Hie cubat edilis. Apud liberti-
nam parvulam165. Чтоесли она быть в обрывках и лохмотьях, во-
нитряпьях или воскресуютодеждах, с кучей демнег или превы-
шает пиннивейт166. Аррах167, конечно, мы все любим маленькую
Анни Руйни168 или, мы хотели сказать, любиммаленькую Анну
Рауйни, когда под-зо ее нтом, посередь мочи средь лужи, она су-
масходит сукабродит нанцуя рядом. Юх! Бронтолон169 шпит, юх
храапит. На Бенне Хивере17°, в Сочитл Изводе171 тоже. Краниак-
ная ' голова на нем, придумыватель его рассуждении, пэр юн-
тер173 в тамтутмане. Ктот? Его глиняные ноги174, покрытые вер-
175
дитравом , непреклонно стоят торчком, где он в последний
разупалнаих ' , к кугану журнальной стены ", где мэгги ' вида-
ла все, со своей сестройвшали. Пока над против этих красавиц
альянса позавдали ялма Шестьдесят179, усе-усе-пустолюбят злом!
заднестороны форта, бом, тарабом, тарабом, слежка зосады,
лиффилживость-в-ожидании взведенного мужлана и мелодрама-
тических банальностей. Прочь когда облака летят мимо, джей-
180
ми , вид с высоты гордости приятен нашим отекшим массам,
ныне национальный музей Воллинстоун181, при некотором зеле-
нозлобном отстранении, прелестлетворной обезводной стра-
ной и двумя всебело мал о деревенщиками, что слыхали напоказ
себя ж самих так смехотворцы смежду причудлистьями, милоне-
видимостями! Взломщикам разрешено в музеегробницу182 бес-
платно183. Валлийцы и Падди Паткинсы184, один шеленк! Вновь-
расчлененцы инвалиды из старой гвардии ° находят
poussepousse186 pousse-коляску, чтобы уснабдить свои своего ро-
да обрубки. Потому как ее отмычка поставляется уборщиксце,
госпоже Кейткхе187. Намек.
Этим путем в Музеебродильню. Не забудьте про шляпы во-
шед в! Сейчас ви ж в Виллингдоновой188 Музеебродильне. Это
пруссачей оррудие. Это ффранцшейный189. Намек. Это флаг
пруссачей, Чушка и Блядце. Это пуля что прубила флаг прусса-
чей. Это ффранцшейный что стрелял на Тельце190, что пробил
флаг пруссачей. Салоут191 Кроссганнцу192! Выше ваши пику и
вилку!193 Намек. (Быканога! Конец!) Это трехпобедная194 шляпа
Линолеума195. Намек. Липолеумашляпа. Это Виллингдон на сво-
Джеймс Джойс. Финнегановы вспоминки
[242]
ИЛ 1/2019
Переперевод
ей всегдашней белой лощади, Кокенхейпе196. Это большой Убой-
ник Виллингдон, великий и магентический в своих златоловян-
ных шпорах197 и своем железном вождизме198, и своей квартаб-
рассовои лесообуви, и своем магната картузе , и своих
банкокских наилучших и щегольярдных201 галошах и своих пи-
лотпоноских войнадуд очках202. Это его большая обширная ло-
щадь. Намек. Это три линолеумовых бойна2°3 грохочущих вниз в
живой смертовраг. Это вираговубивающий ингличанин, это
шотландер серый , это дэви °, застоопориваясь. Это трясина
Линолеума обивающая Липолеумово нищенство. Гвалтиор206 ар-
гаумента207. Это миалый Линолеумов мальчик, что был ниабы ог-
ромен ни микробен. Ассауе208, ассауе! Тачхол Фиц Туомас209. Гряз-
ный Мак Дайк210. И Волосатый О’Харри211. И все они
arminus-varminus212. Это Делосские альпы213. Это Монт214 Ти-
вель215, это Монт Типси216, это Великий Монс217 Инджен218. Это
крымолиния альп, замыкающихся в окружность, чтобы укрыть-
военневрозом тре линолеумов. Это джинни219 в своих шляпках
из итальянской соломки прикидывающиеся, что читают что-то
в их самодеятельной книге по стрелатегии, пока ведущие свою
войну десусторорны220 Виллингдона. Джинни воркованиев
свою руку, и джинни воронованиев свои волосы, и Виллингдон
пиднимает бандуру в стойку. Это большой Виллингдонов мемуре-
альныи высокоскопическии Чудотворец , поднаседающии на
фланки джинни. Секскалибр222 конскойсилы. Намек. Это мой
Белькхум223, тырящий его филиппы224 из его самой Ужасной
Жесточайшей Солнцешляпы Кромвелевой225. Своровано. Это
джиннины скороспелые подонесения для того, чтобы ирриги-
ровать226 Виллингдона. Подонесения в тонких красных лини-
ях227, пересекающих короткийфронт моего Белькхума. Ух ты, ух
ты, ух ты! Липер Ортор228. Страхом заболеть! Полевойзыркач
твоей крошечной фрау. Исполняякрепкоеобъятие. Нап. То была
тиктактика джинни, для того, чтобы фонтеннунировать229 Вил-
лингдона. Онаа, онаа, онаа! Джинни ривностно агиткортуаз-
но23° соблазняет всех линолеумов. И линолеумы устроивают
психбойкоттон231 на одного Виллингдона. И Виллингдон пидни-
мает свою бандуру. Это предэректсказатель Белькхум, капор232 в
кивер233, нарушающий свое сакретное слово с убеспорядочени-
ем по уши своей симпатии к Виллингдону. Это Виллингдонов
старый херольд234, отпривленназад. Отпривлен развернутый на
территорию моего Белькхумова редкотыла. Саламангра!235 Ай,
ай, ай! Шерри2з6-целки джинни. Васебатьсмоквавать!237 Прокля-
тая изящная анна, Воутр238. Виллингдон. То была первая шуточ-
ка Виллингдона, тик за так239. Хи, хи, хи! Это мой Белькхум в сво-
ей двенадцатимильной упрогости, отсырельности, трельности
и штампфортовой240 передовости, маршируя в бивак для джин-
[243]
ИЛ 1/2019
ни. Выпей глоток, выпилглотил, чтобы он да скорее купит гин-
нес, чем стащил старый стаут. Это руссачей ядра. Это ттраншея.
Это канонатныевойска. Это Канон Футтер241 с попиносом. По-
сле стодневной своей индульгенции242. Это блаженный243. Тар-
ры244 вдовы245! Это джинни в красивых дарственных блохе-
рах246. Это линолеумы в буйном двоме. Это Виллингдон, возле
лучин Корка247, требует огня. Топпегге!248 (Быкаухо!249 Играй!)
Это отряд на верблюдах, это флоддыри25°-потопаши, это соль-
фатсирены251 в действии, это сферх мопильности252, это пани-
коборнцы253. Аймнельнедайбог!254 Артиз255 чересчур поражен!
Это Виллингдона вопль. Бред! Бред! Камбред!256 Это джинни
вопль. Бельет!257 Единосучный обдери финнагнцев258. Это джин-
ни удиньрающие прочь в свои аустролисты259 пода бункерхеел-
мы . С прыг прыти прыг и скок скоки скок столь легкими тип-
перерь261. Потому что их сердце лишь здесь262. Намек. Это мой
Белькхумов благо дарительный котел головы на блюде осель с ву-
оплем2 3, чтобы сливить говны в прохладу его жестянки. Бедный
оплата! Это бисмарк264 марафонского веселья джинни они оста-
вили позади себя. Это Виллингдон махастурбирует своим все-
гдашним мармориальным высокоскопом Софистку-в-Порно265
для своего королевского разобвода266 с удиньраютпрочь джин-
ни. Gambariste della porca!267 Dalaveras fimmieras!268 Это малей-
ший из линолеумов. Тоффивор269, что шпионит за Виллингдо-
ном со своей большой белой лощади, Капеинхоупа27°.
Саботажный Виллингдон — старый обшибочный супругоскал.
Линолеумы — хороший халатстяги с прибором. Это хиена хин-
несси271, смеющийся огромко над Виллингдоном. Это лийпц-
кий272 дули кригующий273 искрпуг из хиннесси. Это хиннду Ши-
мар Шин274 между мальчуганом дули и хиннесси. Намек. Это
серидитый старый Виллингдон потнял половину трехфольго-
вой шляпы линолеумов из-ггуд приклятой грязи. Это хиннду на-
тирающий воском шизаранжо275, чтоб бомбочиться. Это Вил-
лингдон, приматывающий половину шляпы линолеумов поверх
хвоста на брыкозаде своей большой белой лощади. Намек. То бы-
ла последняя шуточка Виллингдона. Хлоп, хлоп, хлоп! Это все-
гдашняя белая лощадь Виллингдона, Кулпенхелп276, покачиваю-
щая своим хвостокропом с половиной шляпы линолеумов,
чтобы наупасть на хиннду сибоя277. Хней278, хней, хней! (Быкаш-
кура! Нечестно!) Это сибой, сумаратхнувшийсяшляпник279
подскочил и вкачалим, кричит Виллингдону: Эп28° Паккера!281
Накке282 Юрэп!283 Это Виллингдон, хлеворожденный хентель-
мен284, преджигает свой спичечнык коробой корсибранцу Ши-
мар Шину. Басука285 тывыгода! Это губящийему сибой выдувает
всю из половины шляпы линолеумов совсем с ве^ха хвоста на за-
ду его большой белой лощади. Намек. (Быкаглаз2 .) Партия! Как
Джеймс Джойс. Финнегановы вспоминки
[244]
ИЛ 1/2019
Переперевод
Копенгаген287 кончил. Это путь музеебродильней. Не забудьте
свои ботинки вышед из.
Уф!
Какое теплое время были мы там внутри, но как убийственно
прохладно здесь в воздухоокружении! Мы знамнигде она живет,
но ты не должен говорить анникому288 ради лампадной Джиги-с-
Фонарем289! Это месяца и одного290 ветряна маякленькая хаута.
Вниздавниз, Высоко Вниздавниз291. И номмер чудномой. И такая
резонная погода тоже! Блуждающего ветра вальзвокруг пилтдау-
нов292 и на проклятых всяких холмигорах (если ты можешь упят-
нать десятков пять, то я сшпионю на четыре холма больше), где
та ушишканнаяптица сбиралась вместе, одномашненнаячуть,
подвальнаячуть, отрицательнаячуть, четырхающаясячуть, пят-
нистаячуть, шествующаячуть, семенящаячуть, восемдающаячуть,
издевяющаясячуть, тождесятвеннаячуть, одинадцковаячуть, под-
венедцнаячуть ушишканнаяптица. Оченьплоскоегорье дрозджа-
щихполей293! Под своими семью яростьщитльдами294 глыбой ле-
жит один, Люмпеоратор! И глав295 его подле него.
Навотклонился skud296. А пара наших голубей дтя северныхуте-
совулейтела. Из воронья же трое прохлопали крылами к югну, ка-
аркая от разбитвы до квартеров297 того неба, откель тридружка
отвечают; Харашо оно и есть хорошо! Она никада не выходит, ко-
гда 1он у на ливне, или когда 1он — вспышка со своими девчонка-
ми Никеи299, или когда Тон выдувает трупные гласы3°° сквозь
кельтов Тона. Нет nubo"1 нет! Neblas"2 на твою liv3°3! Ей это
очень лентяйно страфрит"4. Из Ногусхоронимою и Завяжимо-
икрутиглаза и все деяние в печали3". Фи-фо-фом!3°6 Она присто
строит надежды, пока мельчишки так и будут мельчишками.
Здесь, и это собирается сейчас явиться, она приходит, мироли-
дирная, парайдивная птица, пери3°7 горшебница3°8, принглу-
кол3" в инландинскиппейзаже310, с рахитом и со знахарями в бег-
гисуммке311 на ее свине и фырк фляга фронтофорсируемая ее
эльфосветом оттенкачистыхмоихрадуг, подбирая здесь, поклевы-
вая там, кискакиска, воровкиска. Но нынче ноченью прибоя пе-
ремирье, militopucos312, а завывтра мы желаем, чтобы сучливого
раздрайства работникам по мелочам, и быть там превверхвеход-
ному затишью для самого хоройшего чадаее эпохвеех313. Приди и
встань nebo314 меня и suso3" спой тот день, что мы тут празднуз-
воним. Она отрыла фару от кареты, что лучше не бывает дтя
шпиона (кто ходит аккуратно, ходит сиокурно316 и ш-ш-стреляе
вкру317), и весь испорченный товар идет ей в крадец: партроны и
грохочущ стыки, ворсистые носки и фляги всех народов, clavi-
cures и scampulars318, географические карты, клавиши и ксилофо-
ны за полупеннисовую монету319 и луносведовые брошки с кро-
вавиком320 запятнанными бриками на ем, боастоновы321
[245]
ИЛ 1/2019
ночьподвязки и масса чуши322 обувной323 и всяк-висячена, а так-
же кормец всемихущии0 4 и архистрашныи на лицо прелат0 °
кейтов326, и гаубицы многослышья, мошкарики с опарышками,
ills и ells327 с фонтаном франтов, и pleures326 бельканто бубенцов,
и вздох последний, что идет из сердца полного таменглий329
(оленьяпеснь) и самый прекраснородный грех сонцсынувидел
(это же сеагс33°!). С Лобзанием. Лобзанием Накрест. Крест-На-
крест. Лобзая Крест. До жизней окончания. Убитых.
Примечания
1.	У Джойса — одновременно и церковь на берегу протекающей
через Дублин реки Лиффи, в народе называемая церковью Адама и
Евы, и собственно первые люди согласно библейской традиции.
2.	Отсылка к имени философа Джамбаттиста Вико (1668—
1744), автора идеи о циклическом развитии истории, положенной
Джойсом в основу концепции “Финнегановых вспоминок”. По
принципу возвращения на новом витке развития к чему-то уже
бывшему построен и текст романа — последнее его предложение
обрывается там, где начинается первое, оправляя читателя на но-
вый круг перечитывания текста.
3.	“Замок Хоуг и Окрестности” по англ. “Howth Castle and
Environs”; по начальным буквам совпадает с инициалами одного из
главных героев “Финнегановых вспоминок” НСЕ — Humphrey
Chimpden Earwicker (Хамфри Чимпден Эрвикер), он же Неге
Comes Everybody (Сюда Приходит Всякий), трактирщика в приго-
роде Дублина Чейплизоде. Так как первое предложение книги яв-
ляется продолжением последнего предложения (и поэтому начи-
нается со строчной буквы), течение текста возвращает нас не
только к его началу, но и к одному из главных персонажей — Эрви-
керу. Одним из воплощений Эрвикера является Дублин, география
которого передает расположение частей тела Эрвикера, лежащего
рядом со своей женой Анной Ливией Плюрабель — рекой Лиффи
(см. прим. 1, прим. 29). Соответственно, замок Хоуг — голова Эрви-
кера, а его ноги — в Феникс-парке (см. прим. 26).
4.	Имеется в виду заглавный герой романа Лоренса Стерна
(1713—1768) “Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена”
(1767) и его путешествие на континент (в континентальную, “боль-
шую” Европу), а именно во Францию (см. прим. 7). Роман так и не
был закончен, в связи с чем Тристрам Шенди так и не вернулся на
Британские острова.
5.	Любовей (порт.).
6.	В оригинале passencore от французского “pas encore” — еще
не, до сих пор не.
7.	Северо-западная часть Галлии, ныне французская область
Бретань.
Джеймс Джойс. Финнегановы вспоминки
[246]
ИЛ 1/2019
8.	Полуостровная (Иберийская) война — конфликт между
Францией и союзными силами Испании, Великобритании и Пор-
тугалии за контроль над Иберийским полуостровом во время На-
полеоновских войн.
9.	Скалистые образования в штате Джорджия (США).
ю. Так цыгане называют всех тех, кто цыганом не является.
11.	На территории США насчитывается целых и округов, но-
сящих название Lawrence County. Практически все из них были на-
званы в честь американского военно-морского офицера Джеймса
Лоренса (1781—1813). Соответственно, под Лоуренсовой страной
подразумеваются США.
12.	Имеется в виду второй Дублин, который был основан Джо-
натаном Сойером в штате Джорджия (США).
13.	Под ирландцем здесь подразумевается именно католик, что
далее противопоставляется протестанту.
14.	Tauf — баптист (нем.).
15.	Иисус, обращаясь к Петру (греч. “камень”), говорил: “и Я го-
ворю тебе: ты — Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою” (Мф.
16:18).
16.	Одновременная отсылка к главе 27 книги Ветхого Завета
Бытие (см. также прим. 40), где младший сын Исаака Иаков полу-
чил благословение отца, обманным образом принеся ему дичь
раньше своего старшего брата — умелого охотника Исава, и к каб-
балисту Жеронской школы Исааку Слепому (1160—1235). Кроме
того, судя по записям самого Джойса, здесь имеется отсылка к псев-
донимам Джонатана Свифта (1667—1745) — Исаак Батт и Исаак Би-
керстафф.
17.	Двойняшки (исп.).
18.	Контаминация слова “сестры” и имени Эстер (так звали
дочь бывшего лорд-мэра Дублина, у которой была любовная связь
с Джонатаном Свифтом).
19.	Отсылка к числу 29, ассоциирующемуся с дочерью Эрвике-
ра— Изабел (Исси), а также намек на связь писателя Джонатана
Свифта (1667—1745) одновременно с двумя дамами — Эстер Джон-
сон (Стеллой) и Эстер Ваномри (Ванессой).
20.	В оригинале многократное повторение слова “гром” на раз-
ных языках. В большинстве языков это слово является звукоподража-
тельным, то есть форма слова передает звучание грома. Характерно
многократное использование удвоенных “р” и “н”. Кроме того, для
Джойса с его “иезуитским умом” было важно, чтобы в этом слове, как
и в других “длинных” словах “Финнегановых вспоминок”, оказалось
ровно сто букв (часть подобных слов содержит сто одну букву).
21.	Томас Парр (1483—1635), или Старый Парр, легендарный
долгожитель.
22.	Имеется в виду крах биржи Уолл-стрит в 1929 году.
23.	Финнеган — герой знаменитой баллады, согласно сюжету
которой он сваливается с лестницы и ломает себе шею, а затем вос-
кресает на своих же поминках благодаря пролитому на него виски.
[247]
ИЛ 1/2019
24-	В оригинале слово “яйцо” — на искаженном французском,
отсылка к яйцу, которое Анна Ливия разбивает для Эрвикера, и к
тому яйцу, которое героиня “Улисса” Молли Блум обещает пригото-
вить на завтрак своему мужу Леопольду И конечно, упавший со сте-
ны Шалтай-Болтай.
25.	В египетской мифологии путешествие на запад (к закату
солнца) символизирует умирание, подразумевающее последующее
воскрешение.
26.	Одновременная отсылка к дублинскому Феникс-парку, к
кладбищу и к мифологическому загробному царству, для попадания
в которое нужно заплатить Харону за переправу.
27.	Ольстерская протестантская организация. Кроме того, от-
сылка к цветам ирландского флага, где зеленый символизирует ка-
толиков, а оранжевый — протестантов. Белая полоса на флаге сим-
волизирует мир между этими двумя конфессиями.
28.	Девлин — распространенная ирландская фамилия.
29.	Лиффи — река, протекающая через центр Дублина, и, одновре-
менно, героиня романа Анна Ливия. Кроме того, отсылка к англий-
скому “life” — жизнь. В целом, фраза “девлинпервый любил ливви” мо-
жет быть прочитана так же, как иск. “дьявол первым любил Еву”.
30.	Искажение: остготов и вестготов. “Фонетически” фраза так-
же может быть прочитана следующим образом: “устричнобогов ду-
шащих рыбобогов”.
31.	Рефрен лягушачьего пения в комедии Аристофана “Лягуш-
ки”. Место обитания лягушек — река Ахерон, которая отделяет цар-
ство живых от царства мертвых.
32.	Поминальный плач (от искаженного ирландского uileliugh).
33.	Обыгрываются название одного из видов сабли и фамилия
французского поэта Шарля Бодлера.
34.	Имя и фамилия образованы от искаженных названий абор-
дажной сабли и зажигательной бомбы соответственно.
35.	Город во Франции, при котором состоялась самая долгая и
вторая по кровопролитности битва Первой мировой войны.
36.	Отсылка к членам организации Ку-клукс-клан, носившим
одеяния с белыми капюшонами.
37.	В оригинале — искаженный французский глагол, превра-
щенный в англ, существительное мн. ч.
38.	То есть Святой Лоуренс — католический святой (канонизи-
рован в 1881 г.) родом из Бриндизи (Италия).
39.	Отсылка к стихотворной строке английского поэта Роберта
Геррика (1591—1674). А также намек на драку Бидди О’Брайен и
Мэгги О’Конор, с которой началась общая потасовка на поминках,
в результате на Тима Финнегана попали брызги виски, после чего
он ожил. Этот намек тесно связан с другой строкой Геррика из то-
го же стихотворения: “Прикажи мне жить /Ия буду жить”.
40.	Перекодированная отсылка к обману Паковым своего отца
Исаака для получения благословения. Бытие 27:22—23: “Иаков по-
дошел к Исааку, отцу своему; и он ощупал его и сказал: голос, голос
Джеймс Джойс. Финнегановы вспоминки
[248]
ИЛ 1/2019
Иакова; а руки, руки Исавовы. И не узнал его, потому что руки его
были, как руки Исава, брата его, косматые; и благословил его” (см.
также прим. 16).
41.	Отсылка к египетскому богу Шу, чьи дети, богиня Нут и бог
1еб, совершили прелюбодеяние, вызвавшее гнев бога Ра. В резуль-
тате чего небо (чье божественное воплощение — Нут) и земля (1еб)
были разделены. С тех пор Нут каждую ночь проглатывает солнце,
чтобы наутро родить его вновь, что является одним из первых ми-
фологических повествований о циклическом умирании-рождении
(мотив, чрезвычайно важный для концепции “Финнегановых
вспоминок”). Кроме того, один из детей Геба и Нут — Осирис так-
же является воплощением идеи о повторном рождении после
смерти (см. также прим. 25, 49).
42.	То есть солнце (см. прим. 41).
43.	Отсылка к пьесе Генрика Ибсена (1828—1906) “Bygmester
Solness” (“Строитель Сольнес”, 1892).
44.	То есть масон. Известно, что масонская ложа возникла из
рабочего братства вольных каменщиков. Мотив масонства, види-
мо, важен для Джойса по двум причинам: 1) Тим Финнеган был
подсобным рабочим на стройке, поэтому в тексте постоянно про-
водятся аллегории с процессом строительства, с различными зда-
ниями; 2) с масонами связано большое количество слухов и легенд
о всемирном заговоре, что вполне соответствует Джойсовой на-
сквозь ироничной концепции всемирной истории, которая пред-
ставлена в романе. К этому стоит только добавить, что в Ирландии
и Шотландии насчитывается порядка 150 тысяч членов масонско-
го общества.
45.	Гельвеций (1715—1771)— французский философ, один из ос-
нователей масонской ложи наук.
46.	Отсылка к пятой книге Ветхого Завета. Далее также идет от-
сылка к двум другим составным частям Пятикнижия — Бытие и Исход.
47.	Голову (франц.).
48.	В оригинале — отсылка к фамилии Алисы Лидделл, послу-
жившей прототипом героини “Приключений Алисы в стране чу-
дес” (1865) Льюиса Кэрролла (1832—1898).
49.	Считается, что здесь присутствует отсылка к космогониче-
скому мифу, бытовавшему в древнеегипетском городе Гелиополе, о
том, как первосущество Атум сотворило в результате акта мастур-
бации и дальнейшего поглощения собственного семени бога возду-
ха Шу и богиню влаги Тефнут (см. также прим. 41).
50.	Головной убор высшего духовенства в католической церкви.
Кроме того, отсылка к богу солнечного света Митре (упоминается
в ведизме, зороастризме и митраизме).
51.	Контаминация имен Гаруна аль-Рашида из “Тысячи и одной
ночи”, чей реальный прообраз — багдадский халиф Харун ар-Ра-
шид (763—809), и перевозчика в царство мертвых Харона. Гарун
аль-Рашид переодевается в купца и бродит по улицам Багдада, что-
бы узнать, как живут бедняки.
[249]
ИЛ 1/2019
52.	Искажение Хильдерика. Такое имя носило несколько франк-
ских королей из династии Меровингов. В частности Хильдерик III
был последним королем этой династии, то есть с его именем связы-
вается мотив конца, прерывания чего-либо. Кроме того, отсылка к
Хью Каллингу Эрдли Хилдерсу (1827—1896), известному британско-
му политику. К концу министерской карьеры из-за своих методов
формирования кабинета (а также с привязкой к его инициалам Н. С.
Е.) он получил прозвище Here Comes Everybody (Сюда Приходит
Всякий). Это же прозвище в романе соотносится с одним из главных
героев — трактирщиком Эрвикером (также имеющим инициалы Н.
С. Е.), в заведение которого захаживает самый разный люд.
53.	Эгберт (правил 802—839) — король Уэссекса (одного из анг-
лосаксонских королевств). Известен тем, что объединил под своей
властью большинство королевств, находившихся на территории
современной Англии. В итоге три перечисленных имени дают ини-
циалы X. Ч. Э. (Хампфри Чимпден Эрвикер).
54.	Еще одна отсылка к песенке про Тима Финнегана, который
“с любовью к выпивке был рожден”.
55.	В оригинале в большей степени обыгрывается сопоставле-
ние человека и строения, чем это удалось передать в переводе. Так,
“нагой” можно было бы перевести и как “неоштукатуренный” и т.
д. Здесь продолжается одновременное описание героя с отсылкой
к образу Тима Финнегана, который был подсобным рабочим на
стройке, и причисление того же героя к масонам, благодаря чему
дается привязка к концепции развития всемирной истории, какой
она видится Джойсу.
56.	Отсылка к Вулворт-билдинг — небоскребу в Нижнем Ман-
хеттене (Нью-Йорк), построенному в 1910—1913 гг. и долгое время
бывшему самым высоким зданием в мире (241 м).
57.	В глагол “эрегировать” встраивается имя философа IX в.
Иоанна Скота Эригены, на ирландское происхождение которого
указывает свидетельство его современника Пруденция Труаского
(правда, иных источников по этому вопросу нет). Эригена, в част-
ности, известен спекулятивными рассуждениями на тему сотворе-
ния всего из ничего.
58.	О своих поздних произведениях Джойс говорил следующее:
“Я сделал [“Улисса”] практически из ничего. ‘Вещь в работе’ [пер-
воначальное название “Финнегановых вспоминок” — С. Д.] я сде-
лал вообще из ничего”.
59.	Искажение от немецкого Himmel — небеса, а также отсылка
к Гималаям, как высочайшей горной системе (в параллель с Вул-
ворт-билдинг) .
6о.	В Исходе — терновый куст, который горит и не сгорает. Из
этого куста Бог воззвал к Моисею, чтобы тот вывел свой народ из
Египта в Землю обетованную. Кроме того, подразумевается вер-
хушка древнеегипетской пирамиды, которая покрывалась листом
золота, блестящим на солнце. Также здесь и параллель с причес-
кой, со светлыми, золотистыми волосами на голове у человека.
Джеймс Джойс. Финнегановы вспоминки
[250]
ИЛ 1/2019
61.	Larron — вор (франц.). Также по звучанию близко слово “1аг-
гош” — “шум, гам, ор”.
62.	Весь этот пассаж, видимо, подразумевает перекодирован-
ное описание разграбления пирамиды, в частности — снятие с ее
верхушки с помощью “зубил-воришек” (см. прим. 61) листов золота
(см. прим. 6о). Также здесь продолжается метафорическая парал-
лель между человеком и зданием.
63.	В оригинале также намек (через звучание английских слов)
на св. Томаса Беккета (1118—1170) и св. Лоуренса О’Тула (ок. 1128—
1180). В результате конфликта с королем Хенрихом II Беккет, быв-
ший епископом Кентерберийским, был убит. О’Тул, напротив, в
правление Генриха II стал Дублинским епископом. Считается, что
эти церковные деятели послужили прототипами братьев-антагони-
стов Шона и Шема из “Финнегановых вспоминок”.
64.	Отсылка к герою новгородских былин Василию Буслаеву,
чей образ явно перекликается с образом Тима Финнегана.
65.	В названии вымышленного города присутствуют отсылки к
английскому глаголу “raise”, одним из значений которого является
“воскрешать” (сюжет о воскрешении Тима Финнегана), а также к
расположенному на территории Чехии и Польши горному массиву
Крконоше, который по-немецки называют Riesengebirge — Испо-
линские горы.
66.	То есть цвета гелиотропа (растения семейства бурачнико-
вых, цветы которого в течение дня поворачиваются вслед за солн-
цем) — пурпурного цвета.
67.	В геральдике цвета (или тинктуры) делятся на металлы, фи-
нифти и меха. К металлам относятся золото и серебро (упоминае-
мое на гербе героя). К финифтям относятся в том числе зеленый и
пурпурный цвета (также упоминаемые в качестве геральдических
цветов Финна-Финнегана-Эрвикера). Финифти являются вторыми
(после металлов) в числе геральдических цветов. Особым типом
цветов в геральдике являются горностаевый и беличий меха.
68.	Возможно, отсылка к Евангелию от Иоанна (15:1 “Я есмь
истинная виноградная Лоза, а Отец Мой — Виноградарь”; 15:5 “Я
есмь лоза, а вы ветви; кто пребывает во Мне, и Я в нем, тот прино-
сит много плода; ибо без Меня не можете делать ничего”) в смысле
того, что многие персонажи первой книги “Финнегановых вспоми-
нок” (различные обличия Эрвикера, в образ которого “приходит
всяки” — “Here Comes Everybody”) “ветвятся” и перетекают один в
другого, но берут свое начало от Финна.
69.	Арафат — священная для мусульман гора в 20 км от Мекки.
На этой горе Мухаммед произнес свою последнюю проповедь.
Ежегодно в д-й день месяца Силхидже перед большим количеством
паломников здесь читается проповедь, происходит отпущение гре-
хов, а также обряд побивания Сатаны камнями. В одном из хадисов
говорится: “Самый большой грешник — тот, который, находясь на
Арафате, думает, что его грехи не смыты” (Хатиб, Датами). Отсыл-
[251]
ИЛ 1/2019
ку к горе Арафат следует трактовать в контексте предыдущего
предложения о “согрешении городских обязанностей”.
70.	Курайшиты — правящее племя в Древней Мекке, к которому
принадлежал пророк Мухаммед.
71.	Калиф (Халиф) — в ряде мусульманских стран титул прави-
теля, соединяющего в своих руках светскую и духовную власть.
72.	Муэдзин — служитель мечети, созывающий мусульман на мо-
литву. Кроме того, здесь имеется отсылка к камням, которые ис-
пользуются в обряде побивания Сатаны (см. прим. 69).
73.	По исламскому учению Аллах даровал Адаму белый яхонт из
рая, когда тот добрался до Мекки. Затем из-за людских грехов ка-
мень стал черным.
74.	Судя по всему, обращение к Аллаху.
75.	Ежесуточно мусульмане совершают пять намазов (молитв):
утреннюю, полуденную, предвечернюю, вечернюю, ночную.
76.	Искажение от “надир” — по направлению вниз (направле-
ние противоположное зениту). Кроме того, намек на английское
слово “beer” — пиво, что дальше обыгрывается в противопоставле-
нии пива абсенту, как надира зениту.
77.	Jebel — от арабского гора.
78.	Некоторое время в среде ученых бытовало мнение о том,
что цыгане происходят от египтян.
79.	Перекодированное фразеологическое выражение “between
the devil and the deep blue sea”, дословно обозначающее проведе-
ние ремонтных работ на корпусе корабля с внешней стороны — в
подвешенном состоянии между ватерлинией (на сленге именуемой
“дьяволом”) и морем. Применяется для обозначения ситуации, ко-
гда приходится “выбирать между двух зол”. Возможна также отсыл-
ка к библейскому сюжету о бегстве евреев из египетского рабства
(см. Исход. 15:18).
8о.	Согласно пометкам Джойса это предложение строится на
легендах, связанных с любимым верблюдом Мухаммеда — Аль Кас-
ва. В частности, у верблюда были подрезаны уши, а также с Аль
Касвой связана ситуация, в которой Мухаммед, отказываясь при-
нимать решение сам, произнес отмеченную Джойсом фразу:
“Пусть решит верблюд”.
81.	Кроме прочего, у Джойса еще и намек на так называемую
“пятничную мечеть” (джума-мечеть) — мечеть для молитвы, совер-
шаемой всей мусульманской общиной в полдень пятницы, а также
продолжение некоего подобия хронологии: после “троегедии чет-
вергрома” наступает праздник “пятптицы”.
82.	То есть Адам откусил от яблока, протянутого ему Евой. Биб-
лейский сюжет о грехопадении первых людей, вкусивших плод от
дерева познания добра и зла (Бытие. 3:1—7).
83.	Вальхалла — в скандинавской мифологии место пребывания
(небесный чертог, рай) воинов, храбро сражавшихся и павших в
бою. У Джойса здесь искажение написания, в результате которого
получается также и окказионализм “стенахолл”.
Джеймс Джойс. Финнегановы вспоминки
[252]
ИЛ 1/2019
84.	Контаминация названия автомобильной марки “роллс-ройс”
и названия кромлеха Роллрайтские камни, расположенного в Кот-
суолде (Англия). С Роллрайтскими камнями связано много легенд, в
частности — о ведьмах. Эти легенды, судя по всему, и подразумева-
ются во фразе о “страшилках”. В дальнейшем смешение автомоби-
ля и кромлеха в одном слове проявляется через нанизывание ассо-
циаций, относящихся то к одному, то к другому значению
окказионализма “роллсрайтс”.
85.	В оригинале также отсылка к городу Маэль-Каре (Бретань,
Франция).
86.	Стоунхендж — всемирно известный кромлех в графстве
Уилтшир (Англия). Кроме того, в название кромлеха вмонтирова-
но немецкое слово “engen” — узкий.
87.	Имеется в виду старый ильм, растущий в пределах владений,
относящихся к замку Хоуг, и называемый тристрамовым деревом.
88.	Уильям Фарго (1818—1881) был одним из основателей аме-
риканской службы экспресс-доставки, с 1862 по 1866 гг. был мэром
Буффало.
89.	Искажение от немецкого и греческого слов, обозначающих
самодвижущийся экипаж.
90.	От немецкого hippos — лошадь.
91.	Филеас Фогг — герой романа Жюля Верна (1828—1905) “Во-
круг света за 8о дней” (1872).
92.	Базилика — строение, состоящее из нечетного числа раз-
ных по высоте нефов, в более общем и привычном употреблении
базиликами называют наиболее значительные римско-католиче-
ские храмы. Кирха — в переводе с немецкого церковь, хотя для рус-
ского языка более привычным является употребление этого слова
в значении лютеранского обрядового сооружения.
93.	Ареопаг — совет старейшин в Древних Афинах, осуществ-
лявший управление полисом. Пагода — культовое сооружение в
буддизме и индуизме.
94.	Прозвище дублинских констеблей, происходящее от фами-
лии Роберта Пила, организатора городской полиции. Кроме того,
отсылка к сатирической песне Дарби Райана “Стриптезер и козел”
(1830), высмеивающей ирландскую королевскую полицию.
95.	Мекленбургская улица — дублинская улица, носившая в раз-
ное время различные названия. Здесь находился описанный в
“Улиссе” (эпизод 15 “Цирцея”) бордель Беллы Коэн.
96.	Армейские бараки в Дублине.
97.	По 12 пенни, то есть по 1 шиллингу.
98.	То есть Семьдесят первой улице в Нью-Йорке.
99.	Искажение от имени персонажа легенды о леди Годиве.
Портной по имени Том (он же “любопытный Том”) согласно более
поздним версиям легенды ослушался приказа леди Го дивы, запре-
щавшего открывать створки окон и смотреть на нее, когда она об-
наженной ехала по городу Ковентри в знак протеста против повы-
шения налоговых сборов с и без того бедствующих жителей. За
[253]
ИЛ 1/2019
такое ослушание Бог ослепил Тома. Отсюда дальнейшая триада
“Слеп! <...> Проклят! <...> Нем!”, связанная у Джойса также с авто-
биографическим образом постепенно слепнущего рассказчика
(“Рассказчи-не-портновского”), подглядывающего за всеми аспек-
тами жизни.
юо. Возможно, отсылка к латинскому выражению “fumum et
opes, strepitumque Romae” — “дым, зрелище и грохот Рима”.
Ю1. Искажение от латинского выражения “durum et durum
non faciunt murum” — “твердым на твердое стену не кладут”.
юз. Искаженное немецкого aufruf — вызов, требование, обра-
щение. Кроме того, в звуковой оболочке слова присутствует анг-
лийское roof — крыша.
103.	Искаженное you в оригинале пишется как имя Хью.
104.	Отсылка к мосту через реку Лиффи, возведенному в 1879 г.
и названному в честь политического деятеля XIX столетия Исаака
Батта (1813—1875), считающегося одним из основателей ирланд-
ского национализма.
105.	Слово “простак” в оригинале совпадает с написанием име-
ни Тони, что дает дополнительные возможности для прочтения
всей фразы с именами неких Хью и Тони. Кроме того, выражение
“живущий под мостом” используется также в значении “бездом-
ный”.
юб. Отсылка к песне “Phil the Fluter’s Ball” (“Бал Фила-флейти-
ста”), перекликающейся с балладой о Тиме Финнегане.
107.	Искажение от датского hoved — голова. Кроме того, по со-
звучию — отсылка к замку Хоут, то есть к голове Эрвикера-Дублина
(см. прим. 3). По звучанию также близко к английскому head — го-
лова.
108.	Искажение от норвежского hodet — голова.
109.	Отсылка к падению с лестницы Тима Финнегана.
по. Мастаба — гробница в Древнем Египте в виде усеченной
пирамиды.
in. В данном случае слово “сумасшествие” взято Джойсом, ви-
димо, из сербского языка.
112.	Финн Маккул (в тексте искажение, видимо, пародирующее
переиначивание ирландских слов на английский манер) — герой
кельтских мифов, воин и мудрец, с которым по созвучию имен
Джойс ассоциирует и Финнегана, а следовательно — Эрвикера,
продолжая выстраивать длинную цепочку “перерождений”, “во-
площений” своего героя.
113.	Филл (см. прим, юб) здесь окончательно превращается в
Финнегана.
114.	Отсылка к шотландской балладе “Рождественский пирог
мисс Холиган” (“Miss Hooligan’s Christmas Cake”).
115.	Отсылка к Двенадцати — присяжным заседателям, завсе-
гдатаям паба, принадлежащего Эрвикеру, и одновременно участни-
кам поминок по Тиму Финнегану. Образ, видимо, восходящий так-
же к двенадцати апостолам.
Джеймс Джойс. Финнегановы вспоминки
[254]
ИЛ 1/2019
Переперевод
116.	В библейской эсхатологии Гог и Магог— народы, нашест-
вие которых ознаменует близость второго пришествия Мессии;
символизируют “великое сборище полчищ” (в данном случае — тол-
пу людей, пришедших на поминки по Финнегану). Кроме того, анг-
лийское agog — возбужденный, сгорающий от любопытства или не-
терпенья. На арабском Гог и Магог — Яджудж и Маджудж, что,
возможно, использовано далее, где в диалог вступают Jute (Яд-
жудж?) и Mutt (Маджудж?).
117.	Круг — условное обозначение, которое Джойс в своих схе-
мах использовал для Двенадцати.
118.	Грог— алкогольный напиток, представляющий собой
смесь рома с подслащенной водой или чаем. Обычно подается ра-
зогретым. Также в грог могут быть добавлены различные пряно-
сти, лимон или лайм.
119.	Очередная переделка фамилии Финнегана. На сей раз —
компиляция названия китайской императорской династии Хань и
тюрко-монгольской народности хун-ну, сильно досаждавшей ки-
тайцам своими набегами.
iso.	Cinn — от гэльского “плач”. Также kinkin — от английского
“небольшой бочонок”. Кроме того, отсылка к графству Клэр, про-
винция Мунстер, носившему название Кинкора, откуда родом был
Верховный король Ирландии, основатель династии О’Брайенов —
Брайен Бору (978—1014).
121.	Смешение имен Брайана О’Линна, героя ирландских бал-
лад, главной отличительной чертой которого является оптимизм
во взгляде на самые трудные ситуации, и последнего царя Трои —
Приама. Кроме того, на гэльском Priomh Ollamh — высший ранг в
иерархии ирландских бардов.
122.	Намек на имя одного из героев “Финнегановых вспоми-
нок” — трактирщика Эрвикера.
123.	“Фиделио” (1803) — единственная опера Людвига ван Бет-
ховена (1770—1827). Фиделия Бриджес (1834—1923) — известная
американская художница, единственная женщина в группе “Амери-
канского общества акварелистов”.
124.	Отсылка к завершающей Библию книге Апокалипсиса.
125.	Финн, виски и конец (fine) в одном слове.
126.	Пиво “Гинесс” и отсылка к книге Бытие (“Генезис”) — пер-
вой книги Библии. То есть здесь идет движение снизу вверх или от
конца к началу (от fine к genesis): от ног к голове, от Апокалипсиса
к Бытию и, возможно, от смерти к воскрешению, к жизни.
127.	Две строки, отсылающие к балладе о Тиме Финнегане, в
ногах которого поставили виски, а у головы бочонок портера.
128.	Переделанная по фонетическому созвучию строка песни
“Phil the Fluther’s Ball”: “To the toot of the flute and the twiddle of the
fiddle, О” (“И на флейте дудеть, и на скрипке лабать, О”).
129.	Символ (перевернутое английское Е), используемый Джой-
сом для обозначения Эрвикера в его “географическом” воплощении
(то есть Эрвикера, ставшего пейзажем). Возможно, попытка в упро-
щенном графическом виде передать очертания замка Хоуг.
[255]
ИЛ 1/2019
130.	Чейплизод — пригород Дублина, где находится трактир
Эрвикера.
131.	Бейливик — территория, где управление осуществляет на-
значаемый королем бейлиф — представитель одновременно адми-
нистративной, судебной и военной власти. Также отсылка к назва-
нию маяка недалеко от Дублина.
132.	Искажение Эштон — деревушка, расположенная к северо-
западу от Дублина.
133.	Искажение barony (от английского вотчина, поместье) —
административно-территориальная единица в Ирландии, являв-
шаяся частью графства.
134.	Во всем этом перечислении подразумевается, что нам “по-
вернулся на вид” “хмуросовый шар” головы Эрвикера (в географи-
ческом воплощении — замок Хоут на одноименном мысе), отсю-
да — Дублинский залив, о чьих берегах идет речь, маяк,
расположенный на мысе Хоут, и т. д.
135.	Речь о ногах Эрвикера (подножье холма в Феникс-парке).
(См. прим, з и прим. 26).
136.	По звучанию на английском ireglint’s eye также отсылает
нас к названию острова Ireland’s Eye (Глаз Ирландии), расположен-
ного напротив мыса Хоут. Продолжение описания облика Эрвике-
ра через дублинскую географию.
137.	То есть Дублин, как географическое воплощение Эрвикера,
растянулся вдоль всего течения реки Лиффи, а Эрвикер, соответст-
венно, улегся рядом со своей женой Анной Ливией Плюрабель.
138.	Фьельды — (от норвежского fjell — гора) — горные массивы
в Скандинавии, оканчивающиеся на вершине плато.
139.	Длинною в жизнь и длинной с реку Лиффи. Мотив “ночи
длинною в жизнь” как нельзя лучше соотносится с джойсовской
концепцией всемирной истории.
140.	Carina от итальянского — любимая, дорогая, милая, хоро-
шая.
141.	Исси — дочь Эрвикера (см. прим. ig). К имени Исси при-
соединено начало имени Ванесса (см. прим. 142) для достижения
эффекта разворачивания музыкальной темы с использованием од-
ного и того же нотного ряда.
142.	Имя Ванесса с поменянными местами слогами (отсылка к
приему реверса в музыке). Имеется в виду возлюбленная Джоната-
на Свифта Эстер Ваномри (см. прим. 19), которую тот называл в
своих письмах Ванессой.
143.	У Джойса вслед за Свифтом (“Сказка бочки”, 1704) — сим-
волы трех ветвей христианской церкви: католической (апостол
Петр), кальвинистской (Жан Кальвин, тесно связанный для Свиф-
та с Джеком из Лейдена, — отсюда и выбор имени-символа) и люте-
ранской (Мартин Лютер Кинг). Кроме того, намек на пустую бол-
товню (звукоподражание “треску” болтливого разговора — “тыр”).
144.	Также выражение “своих и чужих” в оригинале можно про-
читать как “жилье и дома”.
Джеймс Джойс. Финнегановы вспоминки
[256]
ИЛ 1/2019
145.	Кроме могилы, в оригинале тут можно услышать и имя еги-
петского бога Атума, олицетворяющего сотворение всего сущего
из хаоса. Согласно гелиопольским мифам Атум создал сам себя из
хаоса вместе с первозданным холмом, являющимся одним из его
символических изображений. Возможно, для Джойса тут важна ас-
социация с надгробным холмом, а также тема смерти как возвра-
щения в хаос небытия.
146.	В этом предложении дважды в перекодированном виде
“промелькивает по созвучию” название сатирического произведе-
ния Свифта “Сказка бочки” (см. прим. 143).
147.	Пародия на строки молитвы: “Но что же мы хотим полу-
чить, пусть Бог сделает нас по-настоящему благодарными”.
148.	Киш (ирл. “kish”) — большая плетеная корзина для торфа.
Для Джойса в данном случае важно созвучие слов “kish” и “fish”
(“рыба”).
149.	Аллюзия на библейскую притчу о насыщении большого ко-
личества народа пятью хлебами и двумя рыбами (Мф. 14:13—21).
150.	Звуковая оболочка фразы, в дополнение к суммарной се-
мантике составляющих ее слов, отсылает к поговорке людоеда из
сказки “Великан-людоед Джек”: “Фи-фо-фам, чую англичанина я
кровь. Будь он жив, иль будь он мертв. Его кости я смолю, хлеб се-
бе я испеку”.
151.	Рыба — в раннем христианстве символ, обозначающий Ии-
суса Христа. Греческое слово “ichthys” (“рыба”) интерпретирова-
лось, как аббревиатура фразы “Zesous CHristos THeou Tios Soter”
(“Иисус Христос, Сын Божий, Спаситель”).
152.	То есть хлеб, испеченный в дублинской “Пекарне Святого
Патрика”.
153.	В кельтской мифологии богиня созидания, прародитель-
ница мифического племени Туата Де Даннан, правившего Ирлан-
дией до прихода сюда людей.
154.	Дэниел О’Коннелл (1775—1847), знаменитый ирландский
политик, отстаивавший право страны на независимость от анг-
лийского господства (выступал за отмену Акта об унии Великобри-
тании и Ирландии), — важная личность, наряду с Чарльзом Пар-
неллом (1846—1891), для политических взглядов Джойса. Здесь
также имеется в виду, что сын О’Коннелла владел пивоварней в
Дублине, речь в предложении идет об эле, сваренном на этой пи-
воварне.
155.	Кроме искажения прилагательного “дублинский”, здесь
встроено слово “dobbelen” (дат. “азартная игра”).
156.	Отсылка к “Книге Иова” (40:10—14): “Вот бегемот, которо-
го Я создал, как и тебя; он ест траву, как вол; вот, его сила в чреслах
его и крепость его в мускулах чрева его; поворачивает хвостом сво-
им, как кедром; жилы же на бедрах его переплетены; ноги у него,
как медные трубы; кости у него, как железные прутья; это — верх пу-
тей Божиих; только Сотворивший его может приблизить к нему
меч Свой”.
[257]
ИЛ 1/2019
157-	Salmo salar — атлантический лосось (лат.).
158.	Агапемониты — английская христианская секта, основан-
ная в 1846 г. В 1849 г- на агапемонитов, живших коммуной, было за-
ведено дело по обвинению в проповедовании принципов свобод-
ной любви. С тех пор название секты стало нарицательным и
применяется для обозначения любого сообщества, члены которо-
го придерживаются принципов свободной любви.
159.	Серебрянка — молодой лосось. В оригинале соединены су-
ществительное “серебрянка” и глагол “источать сияние”, поэтому в
качестве переводного эквивалента выбрано слово “серебряница”,
не позволяющее точно определить, что перед нами: существитель-
ное или искаженный глагол.
160.	От искаженного немецкого schluck — глоток.
161.	Срез в сочетании с искаженным немецким schluss — конец,
окончание, завершение.
162.	Фраза “goodridhirring” может быть прочитана, как “good
red herring” (“хорошая копченая сельдь”) или как “get rid [of] her
ring” (“избавиться [от] ее кольца”). В данном случае хорошаякопе-
ченаясильдь — это румяный Salmonsalar из начала предложения.
163.	Искажение от греческого гром, а также музыкальный по-
втор первой части слова “бронтоихтианический”. Кроме того, от-
сылка к сестрам Бронте (см. прим. 164).
164.	Возможно, отсылка, как и в случае с Бронто, к фамилии
знаменитого литературного семейства Бронте, отец которого анг-
ликанский священнослужитель Патрик Бронте был родом из Ир-
ландии. В связи с ирландским написанием его фамилии как Brunty
вместо привычного Bronte, прославленного его дочерьми-писа-
тельницами, Джойс и затевает словесную игру (см. прим. 163).
165.	Искажение латинского — Здесь лежит в. С развратникамы
ребёмык. Кроме того, начальные буквы слов образуют аббревиату-
ры, в которых зашифрованы имена главных героев книги — Хам-
пфри Чимпдена Эрвиккера (ИСЕ) и его жены Анны Ливии Плюра-
бель (ALP).
166.	Пеннивейт — мера веса, равная 1,555 граммам.
167.	Возглас, призывающий к вниманию или выражающий не-
одобрение.
168.	Возможно, в этом имени, кроме отсылки к Анне Ливии
Плюрабель, присутствуют характеристики реки Лиффи: Анни обо-
значает “болотистый” (от англ.-ирл. eanaigh), а Руйни — дождливый
(от англ, rainy).
169.	Brontolone — ворчун (итал.).
170.	То есть на полуострове Хоут (Хоут-хэд), искажение от гэль-
ского названия этого полуострова в вариациях “Benn Etair”, “Beann
Eadair”, “Binn Eadair”. Кроме того, от английского heather — ве-
реск, вересковый.
171.	То есть в Чейплизоде (см. прим. 130).
172.	Искажение от медицинского термина краниальная — че-
репная.
Джеймс Джойс. Финнегановы вспоминки
[258]
ИЛ 1/2019
173.	Отсылка к пьесе Генрика Ибсена (1828—1906) “Пер Гюнт”
(1865—1866, опубл. 1867).
174.	Перекодированное идиоматическое выражение, обозна-
чающее скрытую слабость у сильного человека (его ахиллесову пя-
ту), но здесь используемое в буквальном значении для того, чтобы
таким же образом остранить еще одно идиоматическое выражение
со словом ноги (см. прим. 176).
175.	Искажение от итальянского verde — зеленый, склеенное с
английским grass — трава. Кроме того, от английского verdigris —
ярь-медянка (зеленые отложения, выступающие со временем на
меди, бронзе, латуни).
176.	Перекодированное идиоматическое выражение, имеющее
значение “счастливо отделаться” (выйти сухим из воды), но здесь
употребленное в буквальном значении (см. прим. 174).
177.	Стена, с которой упал Эрвикер, ставший Шалтаем-Болта-
ем (см. “Финнегановы вспоминки” II. 2).
178.	То есть Мэгги О’Конор (см. прим. 39).
179.	Холм 6о — отсылка к военной операции, проведенной в хо-
де Первой мировой войны, когда для разрушения немецких укреп-
лений англичанами были использованы подземные траншеи, под-
веденные под месторасположение сил немецкой армии и
заминированные. В результате этой военной операции был зареги-
стрирован один из сильнейших в истории военных действий взры-
вов без применения ядерного оружия.
180.	Отсылка к строке из популярной песни 1884 г.: “Дженни,
моя единственная настоящая любовь, / Жди меня, пока облака
пролетают мимо”. Искажение имени Дженни — приближение его
звучания к имени Джеймс (один из сыновей Эрвикера — писака
Шем (от Джеймс), а также сам Джойс).
181.	Искажение Веллингтоновский музей — часть лондонской
резиденции герцогов Веллингтонов Эпсли-хаус, открытая для ту-
ристов. По созвучию Веллингтоновский музей переделан в Вол-
линстоунский (дословно от английского — стены в камне), i-й гер-
цог Веллингтон Артур Уэлсли (1769—1852) знаменит, в частности,
своей победой над армией Наполеона при Ватерлоо, о чем будет
говориться дальше в тексте “Финнегановых вспоминок”.
182.	От итальянского museo — музей.
183.	Видимо, имеется в виду разграбление египетских пирамид.
184.	То есть простые ирландские солдаты. По аналогии с про-
звищем рядовых из вооруженных сил Великобритании — Томми
Аткинс. Падди — распространенное ирландское имя, применяемое
для нарицательного обозначения ирландца.
185.	Элитное подразделение наполеоновской армии. Имеется
в виду проживание инвалидов войны в специально созданных для
них так называемых инвалидных домах.
186.	Детская коляска (франц.).
187.	Кейт — прислуга в доме Эрвикера.
[259]
ИЛ 1/2019
188.	На сей раз Веллингтоновский музей трансформируется в
Виллингдоновский, что дословно можно перевести как “сделан-
ный охотно, с желанием”.
189.	Речь, судя по всему, идет о Франко-прусской войне (1870—
1871).
190.	Созвездие Тельца фигурирует здесь по трем причинам: 1)
созвучие слов “bullet” (пуля) и “the Bull” (Телец); 2) бык способен
прободать флаг, пробить его рогом (что обыгрывается в тексте,
чтобы сделать неясным, пулей или рогом быка был пробит флаг);
3) рядом с созвездием Тельца находится созвездие Орион, похожее
на лучника, приготовившегося стрелять и названное из-за этого в
честь охотника из древнегреческой мифологии (получается, что
Орион как бы оседлал Тельца и готовится к выстрелу).
191.	Сало — городок в Италии, при котором состоялась успеш-
ная для французов битва против австрийских войск во время
итальянской кампании Наполеона Бонапарта (1796—1797).
192.	Намек на корсиканское происхождение Наполеона Бона-
парта, а также отсылка к названию моста Кросс-Ганс, переброшен-
ного через Королевский канал в Дублине.
193.	Искаженное идиоматическое выражение “to put down
one’s knife and fork” (дословно — “положить свои нож и вилку”), ис-
пользующееся в значении “умереть”. Соответственно, обратное
выражение — “поднять нож (у Джойса — пику) и вилку” — должно
означать “воскрешение”, что напрямую перекликается с основной
идеей “Финнегановых вспоминок”.
194.	Возможно, имеется в виду либо единственное украшение
фетровой шляпы Наполеона Бонапарта — трехцветная кокарда на
галуне, либо, что вероятнее, речь идет о картине-шараде, нарисо-
ванной шляпником Наполеона Шарлем де Стёйбеном. На этой
картине шляпа Наполеона изображена в восьми ракурсах. В верх-
нем ряду нарисовано три шляпы, означающих победные для Напо-
леона две итальянские кампании и экспедицию в Египет.
195.	Возможно, смешение образа Наполеона с образом героя
романа Джойса “Улисс” Леопольда Блума.
196.	В битве при Ватерлоо герцог Веллингтон был верхом на
гнедой лошади по кличке Копенгаген. Наполеон был верхом на бе-
лой лошади.
197.	Отсылка к битве при Куртре, произошедшей и июля 1302
г. между французской армией и фламандцами. Эта битва вошла в
историю под названием “Битва золотых шпор”.
198.	Железный Херцог — прозвище i-го герцога Веллингтона (в
тексте “Финнегановых вспоминок” по созвучию превратилось в
“железный вождизм”).
199.	Карт-Бра — деревушка на территории современной Бель-
гии, около которой часть французской армии под командованием
маршала Мишеля Нея пыталась сдержать наступление войск под
командованием Веллингтона непосредственно перед битвой при
Ватерлоо. Кварта — единица измерения объема (английская им-
Джеймс Джойс. Финнегановы вспоминки
[260]
ИЛ 1/2019
перская кварта = 1,1365 л). Brass — латунь (англ.) (что продолжает
игру с названиями металлов).
2оо.	Намек на “Великую хартию вольностей” (лат. Magna
Carta) — документ, составленный в 1215 г. и регулирующий взаимо-
отношения высшей знати и английского короля (закреплявший за
знатью определенные права).
201.	Искажение от итальянского gagliardo — весело.
202.	Намек на Пелопонесскую войну (431—404 до н. э.) между
двумя крупнейшими древнегреческими полисами Афинами и
Спартой. А также брюки-дудочки.
203.	Битва на реке Бойн, которую часто называют ирландским
Ватерлоо, состоялась в 1690 г. и стала крупнейшим сражением в ис-
тории Ирландии. В битве сошлись армия свергнутого короля Яко-
ва II, на стороне которого выступали католики, и армия взошедше-
го на престол Вильгельма III Оранского, которого поддерживали
протестанты. У Джойса эта битва возникает в тексте благодаря ее
сравнениям с битвой при Ватерлоо и стоит в противовес упомина-
нию о “трехпобедной шляпе Линолеума” (см. прим. 194).
204.	Скотч-грей (дословно шотландская серая) — порода кур.
205.	Имя Дэви является нарицательным для валлийцев (святой
Дэви — небесный покровитель Уэльса).
206.	Гвалиор — город в Индии, являвшийся одной из важных
опорных точек в военных действиях во время англо-маратхских
войн (между британской Ост-индской компанией и Маратхской
империей). Одним из командующих британскими войсками во вре-
мя 2-й англо-маратхской войны (1803—1805) был герцог Веллинг-
тон.
207.	Аргаум — деревня в Индии, связанная с историей англо-ма-
ратхских войн.
208.	Искажение либо от французского asseyez — садитесь, либо
от французского assez — достаточно. Кроме того, соединение анг-
лийского ass (осел, задница, шлюха) и ауе (да). Ассауе — еще одна
деревня в Индии, связанная с историей англо-маратхских войн.
209.	Имя состоящее из искаженного английского сленгового
touch hole (вульва), распространенной немецкой составной части
фамилий Fitz и искаженного имени Томас (с добавлением немецко-
го сленгового muschi — вульва). То есть имя, как бы переводящее
само себя с английского на немецкий.
2Ю.	От английского сленгового dyke — сортир.
211.	От английского hurry — торопиться, а также звуковая обо-
лочка этого имени (вместе с Hairy — Волосатый) напоминает анг-
лийское сленговое выражение “hairy ring” (“вульва”).
212.	Арминий (лат. Arminus) — вождь древнего германского
племени херусков. В д г. н. э. в битве при Тевтобургском лесу Арми-
ний нанес сокрушительное поражение римской армии под предво-
дительством Публия Квинтилия Вара (лат. Varus).
213.	Делос — остров в Эгейском море, где по легенде была рож-
дена греческая богиня охоты Артемида. Юлийские (Юлианские)
[261]
ИЛ 1/2019
Альпы — горный хребет, названный в честь Юлия Цезаря. Распола-
гается на территории Италии и Словении.
214.	От французского mont — гора.
215.	Одновременная отсылка к битве при Монтеле (1369) в хо-
де Столетней войны и к названию бельгийского городка Нивель,
расположенного недалеко от Ватерлоо, а также искажение от анг-
лийского tipple — алкогольный напиток.
216.	Отсылка к битве при Ипсе (301 г. до н. э.), а также искаже-
ние от английского tipsy — подвыпивший.
217.	От латинского mons pubis — лобок.
218.	От американского разговорного injun — индеец. Кроме то-
го, отсылка к названию бельгийской деревушки Монт-Сэнт-Жен,
расположенной к северу от Ватерлоо.
219.	Уменьшительное английское имя Джейн, однако здесь, ви-
димо, подразумевается уменьшительное французское имя Жозе-
фина (Жозефина Богарне (1763—1814) — первая жена Наполеона
Бонапарта).
220.	Десу — женское нижнее белье (устар.).
221.	Подобное описание полового органа Виллингдона, под-
нявшегося от ласк “джинни” (выступающей во множественном
числе), отсылает к воздвигнутому в дублинском Феникс-парке па-
мятнику герцогу Веллингтону, представляющему собой гранитный
обелиск высотой 62,5 метра.
222.	Отсылка к легендарному мечу короля Артура — Экскали-
буру.
223.	То есть Бельгия (продолжается ряд ассоциаций — экспона-
тов “Виллингдоновой музеебродильни”, связанных с битвой при
Ватерлоо).
224.	Битва при Филиппах (42 до н. э.) — сражение между сто-
ронниками имперской власти и сторонниками республики в Древ-
неримском государстве, победу в котором одержали сторонники
имперской власти.
225.	Оливер Кромвель (1599—1658) — английский государствен-
ный деятель, известный жестоким подавлением восстания в Ир-
ландии.
226.	Умышленное употребление слова “ирригировать” (“оро-
шать, поливать”) вместо “эрегировать”, уместного в данном кон-
тексте.
227.	Тонкая красная линия — выражение, обозначающее веде-
ние боевых действий на пределе возможностей. Возникло во вре-
мя битвы при Балаклаве 25 октября 1854 г. в ходе Крымской войны
(1853—1856), когда британский военный репортер описал таким
образом шотландский полк в красных мундирах, державший обо-
рону против превосходящих сил противника.
228.	Искажение от немецкого “Дорогой Артур”, а также англий-
ского liberator (освободитель). Видимо, имеется в виду легендар-
ный вождь бриттов король Артур, обладатель упомянутого выше
меча Экскалибура (см. прим. 222).
Джеймс Джойс. Финнегановы вспоминки
[262]
ИЛ 1/2019
229.	Отсылка к битве при деревушке Фонтенуа в Бельгии 11 мая
1745 г. между французской армией и войсками союзной армии
(британцы, голландцы, ганноверцы) в ходе войны за австрийское
наследство (1740—1748).
230.	Отсылка к битве при деревне Агинкорт (Азенкур) во Фран-
ции 2 5 октября 1415 г. между английскими и французскими войска-
ми в ходе Столетней войны.
231.	Отсылка к истории двенадцатилетнего мальчика по фами-
лии Коттон, который около года прожил незамеченным на задвор-
ках кухни Букингемского дворца (официальной резиденции бри-
танских монархов).
232.	Капор — женский головной убор.
233.	Кивер — гусарская шапка.
234.	Герольд — посыльный, гонец, глашатай.
235.	Саламандра — ящерица, упоминаемая в различных мифах
(в том числе, как бессмертное существо). Кроме того, отсылка к
битве при испанском городе Саламанка 22 июля 1812 г. между
французской армией и британскими войсками, действовавшими
при поддержке испанских и португальских союзников, в ходе Пи-
ренейской войны. Британской армией в этом сражении руководил
Веллингтон.
236.	Искажение от французского cherie — дорогая.
237.	Смоква — дерево, неоднократно упоминаемое в Библии.
238.	Искажение от французского votre (ваш — перед подписью в
конце письма), foutre (заниматься любовью).
239.	Перекодированная английская пословица “tit for tat” (“зуб
за зуб”).
240.	Отсылка к битве при английской деревне Стэмфорд-бридж
25 сентября 1066 г. между норвежцами и англосаксами. Это сраже-
ние положило конец попыткам норвежцев завоевать Англию.
241.	От немецкого fatter — корм для скота, фураж.
242.	Отсылка к “ста дням” Наполеона Бонапарта — периоду его
правления после бегства из ссылки и до поражения при Ватерлоо.
Индульгенция в католической традиции — прощение грехов за по-
каяние.
243.	В католицизме блаженными называют местночтимых свя-
тых, прошедших первую ступень канонизации.
244.	Искажение от латинского terra (земля).
245.	Отсылка к фортификационным сооружениям около порту-
гальского города Торрес-Вердас, благодаря которым Веллингтону
удалось остановить наступление французских войск на столицу
Португалии Лиссабон в 1810 г.
246.	Блюхеры — низкие кожаные сапоги. Кроме того, отсылка к
фамилии Гебхарда Блюхера (1742—1819) — прусского фельдмарша-
ла времен Наполеоновских войн, участника битвы при Ватерлоо.
247.	Корк — город в Ирландии, родом из которого был отец
Джойса. Английское слово “cork” — “пробка, кора пробкового дере-
ва”, что и обыгрывается в этом предложении. К слову, у Джойса
[263]
ИЛ 1/2019
имелся пейзаж Корка, для которого писатель специально заказал
раму из пробкового дерева, чтобы таким образом реализовать сло-
весную игру
248.	Топпегге — гром, грохот (франц.).
249.	От англо-ирландского bullsear — клоун, шут.
250.	Отсылка к битве при Флоддене (1513) между англичанами
и шотландцами в ходе Итальянских войн (1494—1559).
251.	Отсылка к битве при Сольферино 24 июня 1859 г. между ав-
стрийской армией и объединенными французскими и сардински-
ми войсками в ходе Австро-итало-французской войны (1859).
252.	Отсылка к сражению при Фермопильском ущелье (480 до
н. э.) между малочисленным отрядом спартанцев, феспийцев, фи-
ванцев и персидской армией в ходе Греко-персидской войны (480—
479 до н. э.).
253.	Отсылка к битве при Баннокбёрне 23—24 июня 1314 г. в хо-
де англо-шотландских войн XIII—XVI вв.
254.	Отсылка к названию португальского города-крепости Аль-
мейда, отбитого Веллингтоном у французов ю мая 1811 г.
255.	Отсылка к сражению при французском городе Ортез
(1814) в ходе Наполеоновских войн, а также искажение имени ко-
роля Артура (см. прим. 222, 228).
256.	Судя по всему, намек на знаменитую фразу французского
генерала Пьера Камбронна (1770—1842), произнесенную им в ходе
битвы при Ватерлоо в ответ на предложение сдаться: “Гвардия по-
гибает, но не сдается!”.
257.	Намек на то, что в ночь, предшествовавшую битве при Ва-
терлоо, шел проливной дождь.
258.	Перекодированная немецкая фраза “Gott strafe England!”
(“Боже, покарай Англию!”), являвшаяся лозунгом немецкой армии
во время Первой мировой войны.
259.	Отсылка к битве под Аустерлицем 2 декабря 1805 г. между
французской армией и объединенной русско-австрийской армией
в ходе Наполеоновских войн.
260.	Отсылка к битве при Бункер-Хилле 17 июня 1775 г- межДУ
английскими и американскими войсками в ходе Войны за незави-
симость США.
261.	Типперэри — город в Ирландии (см. также прим. 262).
262.	Отсылка к строкам песни времен Первой мировой войны:
“Такой долгий-долгий путь до Типперэри, / Но лишь там мое серд-
це живет”.
263.	От французского s’il vous plait — пожалуйста. В оригинале
искаженное английское выражение “silver plate” (“серебряное блю-
до”), использовавшееся вместо французского “s’il vous plait” солда-
тами Первой мировой войны.
264.	Отто фон Бисмарк (1815—1898) — “железный канцлер” Гер-
манской империи. Возможно, здесь упоминается по ассоциации
своего прозвища с прозвищем Веллингтона — “железный герцог”.
Джеймс Джойс. Финнегановы вспоминки
[264]
ИЛ 1/2019
265.	Перекодированное французское выражение “sauve-qui-
peut” (“спасайся, кто может”), крик французских солдат, бегущих с
поля боя при Ватерлоо, вписан Джойсом в контекст эпизода с мас-
турбацией Эрвикера.
266.	Отсылка к фильму “Королевский развод” (1926), посвя-
щенному разводу Наполеона Бонапарта с его первой женой Жозе-
финой Богарне.
267.	Искаженная итальянская фраза (“ногабарменши свинья”)
является перекодированным именем итальянского врача, филосо-
фа, алхимика и драматурга Джамбаттисты делла Порты (1535—
1615), утверждавшего свое право на изобретение первого телеско-
па, но умершего, не успев закончить трактат “De telescopiis” в
поддержку этого требования. Имя делла Порты возникает в тексте
в связи с “высокоскопом Виллингдона”.
268.	Искаженная итальянская фраза с добавлением характер-
ных испанских окончаний слов. Условно может быть переведена
как “настоящие женщины” (видимо, в отношении “джинни”). Кро-
ме того, здесь в перекодированной форме заключены отсылки к
местам двух побед герцога Веллингтона над французами в ходе На-
полеоновских войн: битве при испанском городе Талавера 27—28
июля 1809 г. и битве при португальской деревне Вимейру 21 авгу-
ста 1808 г.
269.	Тоффи — конфета из сливочного масла и вареной смеси са-
хара и воды.
270.	На сей раз в кличке лошади закодирован мыс Доброй На-
дежны (Cape of Good Hope) — крайняя юго-западная точка Афри-
ки.
271.	Мистер Хеннесси — юмористический персонаж, создан-
ный американским журналистом Финли Питером Данном (1867—
1936). Обычно выступает в качестве собеседника более известного
персонажа того же автора — мистера Дули (американца ирландско-
го происхождения), являющегося заглавным персонажем ряда
юмористических книг. У Джойса есть стихотворение
“Dooleysprudence” (1916—1918, рус. перев. М. Бородицкой “Дулис-
пруденция”), написанное на мотив популярной песенки “Мистер
Дули” (“Mr. Dooley”, 1901).
272.	Отсылка к сражению под Лейпцигом (известному как “Бит-
ва народов”) 16—19 октября 1813 г. между французскими войсками
и союзными силами России, Австрии, Пруссии и Швеции. Лейп-
цигское сражение стало крупнейшей битвой в ходе Наполеонов-
ских войн.
273*	От немецкого krieg (война), искаженное по английской
словообразовательной манере.
274-	Искажение от индийского Самар Сингх — наименование
индийских солдат (дословно — лев на поле боя). Кроме того, анг-
лийское shimmer — мерцание, приглушенный свет.
275.	Ранжо — бамбуковый посох с заостренным концом.
[265]
ИЛ 1/2019
276.	На сей раз в кличке лошади Веллингтона зашифрованы ла-
тинское culpa (вина) и английское help (помощь, помогать), соеди-
ненные редуцированным английским and (и).
277.	Сипай — наемный солдат в Индии.
278.	Мишель Ней (1769—1815)— маршал наполеоновской ар-
мии.
279.	Сумасшедший шляпник (болванщик) — персонаж сказоч-
ной повести Льюиса Кэрролла (1832—1898) “Приключения Алисы
в стране чудес” (1862—1865, опубл. 1865). Кроме того, отсылка ко
Второй англо-маратхской войне (1803—1805), участие в которой
принимал герцог Веллингтон (см. прим. 206).
280.	От валлийского — сын.
281.	Искаженное английское наименование ковбоя.
282.	Индийское истинный, настоящий (входит в словарь анг-
лийского языка).
283.	Видимо, искаженное и сокращенное европеец. То есть вы-
крик сибоя в адрес Виллингдона полностью можно перевести так:
“Сын ковбоя! Истинный европеец!”.
284.	Обыгрывается высказывание английского писателя Уилья-
ма Теккерея (1811—1863), сделанное им в цикле лекций “Англий-
ские юмористы XVIII века”: “Если Свифт и был ирландцем, то
лишь в той степени, в какой человек, родившийся в хлеву, может
считаться лошадью”. (В русском переводе В. Хинкиса эта фраза да-
на по-другому: “...он был ирландцем не более, чем человек, родив-
шийся в Калькутте в английской семье, может считаться индий-
цем”; см. У. М. Теккерей. Английские юмористы XVIII века: Цикл
лекций, прочитанных в Англии, Шотландии и Соединенных Шта-
тах Америки //УМ. Теккерей. Собрание сочинений в 12 томах. —
Т. 7. — М.: Художественная литература, 1977)- Веллингтон также ис-
пользовал фразу “человек не может считаться лошадью, если ро-
дился в хлеву”, чтобы откреститься от своего ирландского проис-
хождения.
285.	Отсылка к битве близ монастыря Бузако в Португалии 27
сентября 18ю г. между французскими войсками и англо-португаль-
ской армией под командованием Веллингтона.
286.	Бычьим глазом называют центр мишени, “яблочко”. По хо-
ду абзаца, осуществляя осмотр музейных экспонатов, мы приходим
от “быканоги” к “быкоглазу”, видимо, того самого Тельца, “что про-
бил флаг пруссачей”.
287.	Кличка лошади герцога Веллингтона (см. прим. 196).
288.	Намек на то, что не надо говорить об этом Анни (Анне Ли-
вии Плюрабель).
289.	Искажение от английского Jack-o’-Lantern (блуждающий
огонек, фонарь из тыквы с вырезанными глазами и ртом). Здесь,
видимо, имеется в виду именно пляшущий в окне огонек, что
Джойс обыгрывает с помощью введения в состав выражения слова
“джига” (название быстрого кельтского танца), созвучного с Jack.
Джеймс Джойс. Финнегановы вспоминки
[266]
ИЛ 1/2019
290.	Выражение “месяц и один день” служит для обозначения
февраля в високосный год, когда вместо 28 в феврале 29 дней. Здесь
имеется в виду дочь Эрвикера — Исси, одним из символов которой
является число 29 (см. прим. 19), так как у нее было 28 подруг.
291.	Отсылка к строкам из английской баллады XVII в. “Три во-
рона”: “Вниз, вон на тот зеленый лужок. Вниз да вниз, эй, скорее
вниз, где рыцарь лежит, укрывшись щитом”.
292.	Пилтдаунский человек — археологическая находка (1912),
сделанная неподалеку от деревушки Пилтдаун (Англия), представ-
лявшая собой останки древнего человека, считавшегося недостаю-
щим звеном в эволюции. В 1953 г. было доказано, что эта археоло-
гическая находка является подделкой.
293.	Отсылка к битве, произошедшей 15 июня 1389 г. на Косовом
поле (в английской литературе Поле черных дроздов) между объеди-
ненным сербско-боснийским войском и армией турок-османов.
294.	Отсылка к фамилии известной семьи состоятельных бан-
киров — Ротшильдов, ставшей нарицательной для обозначения бо-
гачей. Также отсылка к балладе “Три ворона” (см. прим. 291). Кро-
ме того, под “семью щитами”, видимо, подразумеваются принятые
в оккультизме семь сущностей, или оболочек, человека: физиче-
ское тело, астральное тело, жизненная сила (прана), инстинктив-
ный ум, интеллект, интуитивный ум, дух.
295.	От гэльского — мечь.
296.	Выстрел (дат.).
297.	Искажение от датского — округ, район.
298.	Тон или Тонар — бог грома в англо-саксонской мифологии.
299.	Искаженное никсы — русалки или нимфы воды в европей-
ском (в частности, германском) фольклоре.
300.	Искаженное трубный глас — в христианстве: звук трубы,
возвещающий начало Страшного Суда.
301.	Покрывать, окутывать; выходить замуж; подвязывать к де-
ревьям (лат.).
3O2.	Nebla— туман на ретороманском (распространенном в
горных районах Швейцарии) диалекте.
303.	Жизнь (дат.).
304.	Африт — злой дух в арабской мифологии. Конец предложе-
ния может быть прочитан как сильно искаженное “очень серьезно
страшит”.
305.	Из-за употребления книжного, устаревшего слова “woe”
(печаль, горе) здесь усматривают отсылку к строке 129 сонета
У. Шекспира: “В надежде — радость, в испытанье — горе” (перевод
С. Маршака). Конец предложения может быть прочитан как силь-
но искаженное “все мертвые мира”.
306.	Искаженное восклицание великана-людоеда из англий-
ской сказки “Джек и бобовый стебель” в тот момент, когда он учуял
Джека.
307.	Пери — в древнеиранской мифологии волшебное сущест-
во (крылатая женщина), охраняющее людей от злых духов.
[267]
ИЛ 1/2019
308.	Всю фразу можно прочитать как искажение — добрая фея,
мать-волшебница. Слово горшок, судя по всему, отсылает к назва-
нию культового сооружения в АльТорна (Египет) — гробнице Оси-
риса, которая получила неофициальное название “Матерь горш-
ков” из-за обилия найденных здесь осколков от глиняных горшков.
309.	Джон Прингл (1707—1782) — известный шотландский
врач, один из родоначальников военной медицины.
310.	Искажение от датского i land (на земле), i skip (на кораб-
ле), а также отсылка к фамилии биографа Джона Прингла (см.
прим. 309) — Андрю Кипниса.
311.	Искажение от гэльского — маленькая. Искажение от анг-
лийского — сумка.
312.	Искажение латинского milito (находиться на военной
службе) и расо (делать мирным, успокаивать, укрощать).
313.	Первые буквы этого словосочетания образуют аббревиату-
ру ХЧЭ — Хампфри Чимпден Эрвикер.
314.	Возможно, искаженное немецкое neben (около, рядом).
315.	Возможно, искаженное латинское susurro (жужжать, сви-
стеть, шептать, напевать вполголоса).
316.	Искажение от гэльского — тихо.
317.	Пародия на строку ирландской песни: “Иди, иди, иди, лю-
бовь моя, иди незримо и неслышно”.
318.	Искаженные латинские анатомические термины — клю-
чичные и лопаточные кости.
31g.	Медная монета в полпенни была введена в оборот в Ирлан-
дии по предложению коммерсанта Уильяма Вуда, из-за чего Свифт
прозвал ее “деревянной деньгой” (английское wood — деревян-
ный).
320.	Кровавик — одно из названий гелиотропа (кровавой яш-
мы) , минерала, относящегося к группе кварца.
321.	Бостон — столица штата Массачусетс (США).
322.	Намек на Массачусетс (см. прим. 21).
323.	Бостон известен своим обувным производством.
324.	Видимо, отсылка к описанному в 5-й главе I-й книги “Фин-
негановых вспоминок” эпизоду с участием Анны Ливии Плюра-
бель и кюре Михаэля (где то ли он соблазняет ее, то ли она его).
325.	Первые буквы этого словосочетания образуют аббревиату-
ру АЛИ — Анна Ливия Плюрабель.
326.	Возможно, здесь речь идет о служанке в доме Эрвикеров
по имени Кейт (см. прим. 187).
327.	Искаженные французские ils (они, мужчины) и elles (они,
женщины).
328.	Искаженное французское — слеза, плачь.
329.	Таменг (также олень-лира) — вид оленя, обитающий в Юго-
Восточной Азии. Вся строка — пародия на английскую народную
песню: “Ах! Вздохи, что идут из сердца моего...”.
330.	Курица (гэлъск.). Кроме того, созвучно с английским ark
(ковчег).
Джеймс Джойс. Финнегановы вспоминки
[268]
ИЛ 1/2019
Статьи, эссе
Александр Мелихов
Страшная месть романтизма
День смерти Иосифа Сталина
всего неделя отделяет от дня
рождения Виктора Гюго, и Гю-
го при этом чаще всего вооб-
ще не вспоминают, да и Стали-
на поминают без особо гром-
ких всхлипываний. Реальный
вождь погружается все глубже
в академическую Лету, зато
Сталин легендарный продол-
жает шествовать путем своим
железным в мире воодушев-
ляющих сказок.
Несколько лет назад я вы-
ступал в какой-то из Сорбонн
на семинаре славистики. Зву-
чит роскошно, но в аудитории
сидели десяток русских дево-
чек — таков во Франции инте-
рес к современной русской ли-
тературе. Интерес к совет-
ской был куда выше — это бы-
ли голоса из страшного воен-
ного лагеря, который, стало
быть, их тоже чаровал, а кому
интересно, что делается в
третьеразрядном супермарке-
те? Тем не менее, заведующая
кафедрой тонко поинтересо-
валась, почему эти странные
русские никак не могут забыть
Сталина?
А почему эти странные
французы никак не могут за-
быть Наполеона, еще более
тонко полюбопытствовал я, —
а уж сколько его обличали рос-
сийские гуманисты! Толстой
©Александр Мелихов, 2019
изобразил его самовлюблен-
ным пошляком, Александр
Крон через сто лет в своем
подзабытом бестселлере “Бес-
сонница” с явным намеком на
Сталина возмущался, что На-
полеон истребил четверть на-
селения Франции, а французы
погребли его прах в центре
грандиозного собора и даже
не борются за то, чтобы его
оттуда вынести. Однако в чу-
жом глазу все видно гораздо
отчетливее: этим совсем не
странным французам не при-
ходит в голову приложить к
русским те мысли, которые
развивал применительно к
ним самим Виктор Гюго, для
кого прения о Наполеоне бы-
ли ничуть не менее жгучими,
чем для нас прения о Сталине.
Партии, пришедшей к вла-
сти после падения “корсикан-
ского чудовища”, Наполеон
внушал “еще больший ужас,
чем Робеспьер”, она старалась
представить Бонапарта “по-
очередно под всеми страшны-
ми масками, от Тиберия до не-
лепого пугала, начиная с тех,
что нагоняют страх, сохраняя
все-таки величественность, и
кончая теми, что вызывают
смех. Итак, говоря о Бонапар-
те, каждый был волен рыдать
или хохотать, лишь бы только
в основе лежала ненависть”.
Она, возможно, была бы
не так уж и плоха, эта ложь во
спасение, если бы ее можно
[269]
ИЛ 1/2019
было каким-то образом огра-
дить от недоверия. Но, увы,
когда вскормленный ею ро-
мантичный Мариус (помните,
разумеется? “Отверженные”)
начинает интересоваться судь-
бой своего отца, участвовав-
шего во всех наполеоновских
походах, его околдовывают
“барабаны, пушки, трубы, раз-
меренный шаг батальонов,
глухой и отдаленный кавале-
рийский галоп”. Для страст-
ной юности пропаганда, в ко-
торой не все правда (“Робес-
пьеру служили одни грабите-
ли! Бу-о-на-парту служили од-
ни разбойники! Одни измен-
ники, только и знавшие, что
изменять, изменять, изме-
нять!”), легко становится про-
пагандой, в которой все не-
правда. “Им овладело фанати-
ческое увлечение наполеонов-
ским мечом, сочетавшееся с
восторженной приверженно-
стью наполеоновской идее.
Он не замечал, что, восторга-
ясь гением, заодно восторгал-
ся и грубой силой”, создавал
“двойной культ: с одной сторо-
ны, божественного, с другой —
звериного начала”.
Он пытается очаровать
этим культом и не менее пла-
менных юных республикан-
цев: “Воцаряться всюду, где бы
ни появился, торжествовать
всюду, куда бы ни пришел, де-
лать местом привала столицы
всех государств, сажать коро-
лями своих гренадеров, рос-
черком пера упразднять дина-
стии, штыками перекраивать
Европу, — пусть чувствует, что
когда он угрожает, рука его на
эфесе божьего меча!.. Какая
блестящая судьба быть вели-
кой нацией и создать великую
армию и, подобно горе, посы-
лающей своих орлов во все
концы вселенной, дать разле-
теться по всей земле своим ле-
гионам, покорять, властво-
вать, повергать ниц”.
“Есть ли что-либо прекрас-
нее этого?”, — вопрошает
юный сталини... пардон, бона-
партист.
И ему находят, что отве-
тить: “Быть свободным”.
Да, это очень сладкое сло-
во — свобода. Если она влечет
за собой какое-то новое вели-
чие. Но если быть свободным
означает быть заурядным, то
сладость эта быстро скисает, а
затем и вовсе превращается в
горечь.
С нами так и случилось.
Мы сами пожелали быть “нор-
мальной”, то есть ординарной
страной, — вернее даже, не
просто ординарной, а второ-
разрядной копией стран от-
нюдь не “нормальных”, но эта-
лонных. Что, по-видимому, не-
совместимо с жизнью. И от-
дельные-то люди впадут в тос-
ку, если не будут чувствовать
себя хоть в чем-то необыкно-
венными, а народы, видимо,
просто не выживут, если не бу-
дут творить хотя бы что-то не-
бывалое в науке, в технике, в
искусстве — да хоть в спорте.
Не будет побед в мирных де-
лах — потребуются победы в
военных, и сталинская леген-
да — это инкарнация легенды
наполеоновской, сосредото-
чивающей в себе томление по
подвигам.
Мы столько лет твердили,
что счастье маленького чело-
века — единственная цель и
оправдание всего земного, а
затем клеймили его быдлом за
то, что он с какого-то перепугу
льнет не к маленькому, но к ог-
ромному... Ибо маленькое,
пусть и гуманное, не защища-
Александр Мелихов. Страшная месть романтизма
[270]
ИЛ 1/2019
Статьи, эссе
ет от ощущения мизерности и
бренности, от них защищает
только великое. И величие
войны можно заслонить лишь
величием мира. Если гума-
низм откажется от всего гран-
диозного, от всего героиче-
ского, он без боя обеспечит
вечную славу грандиозному
злу.
В шестидесятых пафос по-
беды над врагом начал было
конвертироваться в пафос по-
беды над природой — полет Га-
гарина с этой точки зрения
был воистину звездным проек-
том, но как-то очень быстро
все было свернуто в состяза-
ние по таким параметрам по-
требления, по которым ни
догнать, ни, тем более, пере-
гнать было невозможно. Зато
создавать небывалое мы вовсе пе-
рестали. А потом еще и утвер-
дились, что это и не нужно —
главное ВВП, монетизация,
курс рубля...
Однако попранный роман-
тизм начал снова искать при-
менений в военной сфере, то-
гда как, скажем, наука никаких
чрезмерных жертв сегодня не
требует. Нам достаточно отка-
заться от некоторой части ба-
нального, чтобы обрести
шанс на небывалое. А именно
прорывы в небывалое суть
лучшая защита человека от
чувства собственной мизерно-
сти, являющегося главной
причиной самоубийств, алко-
голизма, наркомании, немоти-
вированной преступности, ре-
лигиозного фанатизма, на-
ционализма...
И сталинизма.
Именно достижения науки
хотя бы изредка позволяют
человеку ощущать себя вели-
каном, как писали когда-то да-
леко не в самых плохих совет-
ских книжках для детей.
А ведь в душе-то мы всегда
остаемся детьми...
То есть романтиками.
Считается, что в политике се-
годня правят циничные праг-
матики, в литературе — иро-
ничные постмодернисты, ро-
мантизм с его патетикой вро-
де бы не в чести. Но почему
тогда романы Виктора Гюго
по-прежнему переиздаются,
без конца экранизируются, пе-
релагаются в оперы, в балеты
и мюзиклы?
И в пору моего детства в
нашем североказахстанском
шахтерском поселке “Викто-
ром ГЮго” зачитывались не
бледные институтки (таковых
у нас не водилось), а самые
что ни на есть приблатненные
пацаны (других у нас тоже
было трудно отыскать). И в се-
годняшней “капиталистиче-
ской” России нелегко найти
такую неотесанную личность,
которая бы не знала, кто та-
кой Квазимодо, — дикий урод,
тоже не устоявший “пред мощ-
ной властью красоты”. Суще-
ствует множество “научных”
определений романтизма, но
суть его, видимо, именно в
этой убежденности: миром
движет красота. Не деньги, не
жратва, не секс, не комфорт,
не честолюбие, но красота, —
все остальное лишь пути к
ней, только средства ее обрес-
ти. И власть ее простирается
не на одни лишь возвышен-
ные, утонченные натуры. По-
слушать только песни уголов-
ников — в них тоже воспевает-
ся верность, страсть, месть за
измены, рыдания (на озарен-
ном луной кладбище!) отца-
прокурора, приговорившего к
[271]
ИЛ 1/2019
смерти не узнанного им сына,
над могилкой которого “толь-
ко ранней весною соловей
пропоет”.
А уж народы сражаются
тем более за свою красоту, а не
за территорию, которую поч-
ти никто не мог бы изобра-
зить на карте. Перечитывая
знаменитых “Мизераблей”, то
бишь “Отверженных”, я пора-
зился, каким образом когда-то
в столь юном возрасте мне уда-
валось выдерживать такие го-
ры отступлений — и не мне од-
ному, а пацанве совсем про-
стой. Упомянуто Ватерлоо —
сорок страниц о том, что та-
кое Ватерлоо. Герой спускает-
ся под землю — восемнадцать
страниц о клоаке, включаю-
щих целый гимн “человече-
ским фекалиям”: “Кучи нечис-
тот в углах за тумбами, повоз-
ки с отбросами, трясущиеся
ночью по улицам, омерзитель-
ные бочки золотарей, подзем-
ные стоки зловонной жижи,
скрытые от наших глаз камня-
ми мостовой, — знаете, что
это такое? Это цветущий луг,
это зеленая мурава, богороди-
цына травка, тимьян и шал-
фей, это дичь, домашний скот,
сытое мычание тучных коров
по вечерам, это душистое се-
но, золотистая нива, это хлеб
на столе, горячая кровь в жи-
лах, здоровье, радость,
жизнь”.
Ручаюсь, что никто у нас
не знал, что такое фекалии,
однако проглатывались и они.
А что такого, если они тимьян
и шалфей, о которых мы тоже
не имели никакого понятия.
Это ж Франция! У них и негра-
мотный шпаненок Гаврош на-
певает песенку, где каждая
строфа заканчивается имена-
ми Вольтера и Руссо, которые
и в институте-то для нас звуча-
ли довольно отдаленным зво-
ном. А уж в отрочестве, когда
мы все это глотали!..
Наверняка мы что-то про-
пускали, но не отбрасывали
же сразу, во что-то, наверно,
пытались и вчитаться... И на-
верняка в нашей личности
что-то отпечатывалось. Если
баррикада обречена, то “не
все ли равно! Погибнем здесь
все до последнего!”. А если у
четверых появляется возмож-
ность уйти, приходится их
стыдить, чтобы они этой воз-
можностью воспользовались:
“Ах, вы хотите быть убитыми!
Поверьте, я сам хочу того же,
но не желаю видеть вокруг се-
бя тени женщин, ломающих
руки”. И так две страницы, и
даже пуля не пролетит (и при-
легли стада): “Ужасно, когда
девушке нечего есть! Мужчи-
на просит милостыню, жен-
щина продает себя. Прелест-
ные создания, ласковые и
нежные, с цветком в волосах!
Они поют, болтают, озаряют
ваш дом невинностью и све-
жим благоуханием, они дока-
зывают своей девственной
чистотой на земле существо-
вание ангелов на небесах!”
Кажется, романтический
идеал невинности наиболее
ненавистен современным фе-
министкам как навязанный
женщинам с целью их мораль-
ного порабощения, чтобы те
и грезить не смели о сексуаль-
ной свободе. Новые амазонки
мудро умалчивают, что роман-
тический идеал налагал и на
мужчину обязанность, если
понадобится, погибнуть за
честь женщины. И уж тем бо-
лее на нее не покуситься. “В
этот час любви, когда чувст-
венность умолкает под веемо-
Александр Мелихов. Страшная месть романтизма
[272]
ИЛ 1/2019
Статьи, эссе
гущим действием душевного
упоения, Мариус был спосо-
бен скорее пойти к продаж-
ной женщине, чем припод-
нять до щиколотки ее платье”.
Столь романтические отноше-
ния смешны? Но я почти уве-
рен, что многие сегодняшние
девушки прочтут это пусть и с
улыбкой, но и с завистью. Кто
спорит, сексуальная свобода
несет массу приятностей, но
при этой свободе даже самой
обольстительной женщине
уже никогда не сделаться
предметом преклонения. Ее бу-
дут желать, но боготворить
уже никогда не станут — до вы-
соты Квазимодо нам больше
не подняться.
Да и самим им неплохо бы
почитать о себе такое: “Чело-
век должен взирать на пробу-
ждение девушки с еще боль-
шим благоговением, чем на
восход звезды. Беззащитность
должна внушать особое уваже-
ние. Пушок персика, пепель-
ный налет сливы, звездочки
снежинок, бархатистые кры-
лья бабочки — все это грубо в
сравнении с целомудрием, ко-
торое даже не ведает, что оно
целомудренно”. “Мы смотрим
на звезду по двум причинам:
потому, что она излучает свет,
и потому, что она непостижи-
ма. Но возле нас есть еще бо-
лее нежное сияние и еще бо-
лее великая тайна — женщи-
на!”
“О женщина! Ни одному
Робеспьеру не удержать вла-
сти, а женщина царит от ве-
ка”.
“У порога брачной ночи
стоит ангел; он улыбается,
приложив палец к губам.
Душа предается размышле-
ниям перед святилищем, где
совершается торжественное
таинство любви”.
Даже любопытно, почему
именно об этом “таинстве”
блатной язык стремится выра-
зиться наиболее снижающим
образом? Неужто и эти недо-
человеки угадывают в нем
нечто высокое, коли с такой
ненавистью набрасываются
именно на него?
Кстати, об уголовном язы-
ке, арго. “Арго — не что иное,
как костюмерная, где язык, на-
мереваясь совершить какой-
нибудь дурной поступок, пере-
одевается”. Это и сегодня ма-
ло кто понимает в бесконеч-
ных спорах о словах “хоро-
ших” и “плохих”: отталкивают
не слова, а намерения, кото-
рые ими прикрываются.
И все-таки социальным
пророком Гюго назвать труд-
но. Тревожась за будущее ев-
ропейской цивилизации, он
опасался, что ее погубит нена-
висть бедных и невежествен-
ных к богатым и просвещен-
ным.
“Настанет ли грядущее?
Кажется почти естественным
задать себе подобный вопрос,
когда видишь такую страшную
тьму. Так мрачно зрелище
столкнувшихся лицом к лицу
эгоистов и отверженных. У
эгоистов — предрассудки, сле-
пота, порождаемая богатст-
вом, аппетит, возрастающий
вместе с опьянением, тупость
и глухота в результате благо-
денствия, боязнь страдания,
которая доходит у них до от-
вращения к страдающим, бес-
чувственная удовлетворен-
ность, “я”, столь раздувшееся,
что заполняет собой всю душу;
у отверженных — вожделение,
зависть, ненависть при виде
наслаждений, неукротимые
[273]
ИЛ 1/2019
порывы человека-зверя к уто-
лению желаний, сердцА, пол-
ные мглы, печаль, нужда, об-
реченность, невежество, не-
пристойное и простодушное”.
Интересно, что сказал бы
Гюго, если бы узнал, что менее
века спустя сытые и образо-
ванные люди организуют фаб-
рики по уничтожению людей
с последующей утилизацией
отходов? Темным невеждам и
дикарям никогда было бы не
додуматься до таких безумств,
как расизм, марксизм, либера-
лизм, пытающийся свести не-
охватный космос человече-
ских отношений к купле-про-
даже...
Главному французскому ро-
мантику не хватило романтиз-
ма вообразить и то, что угро-
зой цивилизации через полто-
ра века сделаются целые куль-
туры, страдающие не от бед-
ности, а от униженности, от-
того что они перестали ощу-
щать себя красивыми в сосед-
стве с напирающей и само-
влюбленной культурой-побе-
дительницей. Опирающейся в
части красоты исключитель-
но на грандиозные достиже-
ния предков.
Вполне, впрочем, вероят-
но, что “новые отверженные”
красивыми себя как раз и ощу-
щают, а бесит их то, что совер-
шенно некрасивый на их вкус
Запад этой красотой пренеб-
регает. Возможно, образован-
ный исламист, глядя на сред-
него западного буржуа, испы-
тывает примерно те же чувст-
ва, что и какой-нибудь Сартр.
А то и Ницше.
Национальные, религиоз-
ные извержения, международ-
ный терроризм — страшная
месть униженного и оскорб-
ленного романтизма. Но кто
же поверит, что эти Квазимо-
до тоже тянутся к прекрасно-
му!
Самого-то Гюго в его оте-
честве восхищал отнюдь не
ВВП, но скорее нечто обрат-
ное, — последнее прибежище
негодяев исторгало из его уст
весьма романтические дифи-
рамбы: “Величие и красота
Франции именно в том, что
она меньше зависит от брюха,
чем другие народы; она охот-
но стягивает пояс потуже. Она
первая пробуждается и по-
следняя засыпает. Она стре-
мится вперед. Она ищет но-
вых путей”.
Что-то слышится родное...
И еще “у нее доброе серд-
це. Она все готова отдать”. По-
тому что ей присуща всемир-
ная отзывчивость: “Она чаще,
чем другие народы, способна
на преданность и самопожерт-
вование”.
Да, “у Франции бывают
приступы грубого материализ-
ма, ее высокий разум по вре-
менам засоряют идеи, кото-
рые недостойны французско-
го величия и годятся разве для
какого-нибудь штата Миссури
или Южной Каролины. Что
поделаешь? Великанше угодно
притвориться карлицей; у ог-
ромной Франции бывают ме-
лочные капризы. Вот и все”.
И все. Постыдные страни-
цы истории отскакивают от
величия Франции как от стен-
ки горох. Умеют французы
оборонять свое прибежище.
Но это ладно — девятнадца-
тый век, романтический по-
эт... Однако и вполне практи-
ческий политик двадцатого
века генерал де Голль начина-
ет свои “Военные мемуары” не
менее пышно: “В моем вообра-
жении Франция предстает как
Александр Мелихов. Страшная месть романтизма
[274]
ИЛ 1/2019
страна, которой, подобно ска-
зочной принцессе или Мадон-
не на старинных фресках, уго-
тована необычайная судьба.
Инстинктивно у меня созда-
лось впечатление, что прови-
дение предназначило Фран-
цию для великих свершений
или тяжких невзгод. А если,
тем не менее, случается, что
на ее действиях лежит печать
посредственности, то я вижу в
этом нечто противоестествен-
ное, в чем повинны заблуж-
дающиеся французы, но не ге-
ний всей нации.
Разум также убеждает меня
в том, что Франция лишь в
том случае является подлин-
ной Францией, если она стоит
в первых рядах, что только ве-
ликие деяния способны изба-
вить Францию от пагубных
последствий индивидуализма,
присущего ее народу, что на-
ша страна перед лицом других
стран должна стремиться к ве-
ликим целям и ни перед кем
не склоняться, ибо в против-
ном случае она может оказать-
ся в смертельной опасности.
Короче говоря, я думаю, что
Франция, лишенная величия,
перестает быть Францией”.
Вполне можно было бы по-
советовать женералю быть по-
скромнее и считать свою лю-
бимую Францию просто нор-
мальной страной, со своими
достоинствами и недостатка-
ми — на свете, в сущности, нет
ничего ненормального. Но
вот вопрос: перед лицом по-
зорного поражения поднялся
бы полковник де Голль за “нор-
мальную” страну? Сумел бы со-
брать вокруг себя “Сражаю-
щуюся Францию”? Или имен-
но романтический взгляд на
нее и оказался самым практич-
ным?
Быть может, без этого до-
пинга собор Парижской бого-
матери скоро и впрямь пре-
вратится в мечеть Парижской
богоматери. А Франция, ли-
шенная величия хотя бы в соб-
ственных глазах, перестанет
быть.
И не одна Франция.
Письма из-за рубежа
Алексей Винокуров
Китай. Заметки наблюдателя -«-
Конфуций, конечно, один из
главных китайских брендов,
за это высокое звание он бо-
рется с Мао Цзэдуном и Брю-
сом Ли. При этом широкие ки-
тайские массы об “учителе де-
сяти тысяч поколений” имеют
довольно слабое представле-
ние — примерно, как наши о
Пушкине.
Спроси русского человека,
что такое Пушкин, скажет: на-
ше все. А что именно — все? То
ли писатель, то ли камер-юн-
кер, то ли в туалете свет вы-
ключает. Представляю себе
китайский вариант нашей
любви к национальному ге-
нию: “А свет за тебя в туалете
кто будет выключать — Конфу-
ций?”
Наши же, русские люди, с
Конфуцием ведут себя при-
мерно так же, как китайцы, то
есть приписывают ему не-
весть что. Надеются, что за ру-
ку никто не схватит, учитель
Кун же говорил по-китайски,
кто там его разберет. Правда,
не учитывают, что весь конфу-
цианский канон уже давно пе-
реведен на русский язык...
Поэтому, если кто-то вам
преподнесет очередную “муд-
рость от Конфуция”, не верь-
те на слово: пусть скажет по-
китайски, а лучше — напишет
иероглифами.
© Алексей Винокуров, 2019
В Китае живет множество нац-
меньшинств, так называемых
шаошу миньцзу. Некоторые из
них совершенно не похожи на
китайцев. Например, в про-
винции Гуйчжоу мы с женой
видели племя местных пигме-
ев — каштановые волосы, круг-
лые глаза, носы картошкой, ок-
ладистые бороды.
Я хотел было сделать антро-
пологическое открытие, пред-
положив, что это наши русские
староверы, измельчав, затеря-
лись на китайских просторах.
Но жена подняла меня на смех,
и открытие так и не состоялось.
Зато в другой китайской
провинции мы, кажется, обна-
ружили одно из потерянных
колен израилевых. Одежда,
прически, манеры, традиции —
все было один к одному. Они
даже, кажется, свинины не ели,
что для китайца дикость: если
не есть свинину, то что вообще
есть? Единственное, что их от-
личало от наших знакомых ев-
реев, — это язык и разрез глаз.
* * *
В Китае во многих местах ле-
том очень жарко, поэтому ки-
тайцы обожают кондиционе-
ры. В каждом уважающем себя
доме стоит огромный наполь-
ный кондиционер, ростом на-
много выше среднего китай-
ца. Летом агрегат этот работа-
ет на охлаждение, зимой — на
обогрев: у китайцев до сих
[276]
ИЛ 1/2019
Письма из-за рубежа
пор почти нигде не бывает
центрального отопления.
У нас с кондиционером бы-
ла связана одна неожиданная
история.
Ни для кого не секрет, что
служба безопасности в Китае
по масштабам превосходит лю-
бую другую, а с приходом к вла-
сти Си Цзиньпина позиции
спецслужб еще усились. Поэто-
му никого не удивляет, что не-
которые гостиничные номе-
ра — в частности, для иностран-
цев — оборудованы подслуши-
вающими устройствами. Если
вы не шпион, вас, в общем, это
никак не обеспокоит, вы даже
знать об этом не будете.
Но иногда и тут случаются
проколы.
Как-то раз мы с женой все-
лились в одну сетевую гостини-
цу. Только устроились, разобра-
ли вещи, как телефон начал
противно пиликать — пример-
но раз в полминуты. Я брал
трубку, говорил: “вэй, вэй!”, но
ответом мне была тишина.
Очевидно, подслушивающее
устройство, связанное с теле-
фоном, сломалось и подавало
сигналы бедствия. Вот только
подавало не службе безопасно-
сти, а непосредственно нам.
Жить под непрерывное
пиликанье было невозможно.
И я выдернул вилку из розет-
ки. Телефон тут же замолчал.
Буквально через минуту в
дверь постучали. Я сунул шнур
телефона в розетку и открыл
дверь. На пороге стоял работ-
ник службы безопасности, оде-
тый монтером.
— Что вам угодно? — спро-
сил я его.
— Нужно починить ваш кон-
диционер, — заявил монтер.
— Там все в порядке, он ра-
ботает.
Но монтер настаивал.
Я пожал плечами и впустил
его. Монтер забрался на стул,
открыл кондиционер, а сам ук-
радкой с большим подозрени-
ем косился на телефон. Пово-
зившись с минуту, он ушел.
Я снова выдернул телефон
из розетки. Через полминуты
в дверь постучал тот же мон-
тер. Я вставил шнур обратно и
открыл дверь.
— Что вам? — спросил я
“монтера”.
— Починить кондиционер.
— Только что чинили.
— Не до конца. Надо еще.
Я пожал плечами и впустил
его. История с “починкой” и
поглядыванием на телефон
повторилась. По идее “монте-
ру” требовалось бы осмотреть
телефон, но, видно, служеб-
ная инструкция запрещала та-
кое откровенное поведение —
мало ли, клиент догадается.
Когда он вышел, я реши-
тельным шагом направился к
телефону — выключать. Но
тут уже вмешалась жена.
— Я тебя прошу, — сказала
она, — хватит издеваться над
человеком.
— Но ведь он же пиликает, —
возмутился я. — Если они про-
фессионалы, то должны сле-
дить за техническим состояни-
ем оборудования. Мне неприят-
но, что меня пасут дилетанты.
Но жена настаивала:
— А вдруг ты им сломаешь
аппаратуру?
— Думаешь, при выезде за-
ставят платить? По какой ста-
тье? Варварское обращение со
шпионским устройством?
— Пойдем-ка лучше, погу-
ляем, — сказала жена. — А ко-
гда вернемся, они наверняка
уже все починят.
Так мы и сделали.
* ф ф
* ф ф
[277]
ИЛ 1/2019
Если верить газете “Жэнь-
минь жибао”, жизнь в Гонкон-
ге очень недешевая. “Дорого
обходится содержание собак,
не говоря уже о покупке маши-
ны и содержании ребенка”, —
заявляет газета.
Темпоро мутантур, однако.
Серьезный житель Гонконга
ныне — это собака, машина и
лишь в последнюю очередь
ребенок.
Хотя жители континен-
тального Китая детей до сих
пор очень любят — по преиму-
ществу мальчиков, конечно, —
и многое им позволяют.
Вот десятилетнему мальчи-
ку, едущему с родителями в
троллейбусе, захотелось в туа-
лет. Он снял штаны и сделал
свои маленькие дела прямо
тут, не дожидаясь остановки.
Родители при этом поощри-
тельно хихикали, после чего
счастливое семейство вышло
на ближайшей остановке.
Нередко можно видеть,
как бабушка или мама тащат
на закорках великовозрастно-
го дитятю, при этом ноги его
волочатся по земле, потому
что он уже перерос родствен-
ников. Но ведь ребенок плот-
но “покушал” и устал, неужели
заставлять его идти своими
ногами?
Не чужды китайские дети
и веселым экспериментам над
посторонними. Одно из час-
тых развлечений — поднять с
пола бумажку, скатать ее в ша-
рик и бросить иностранцу
точно в тарелку. Если на полу
бумажки не оказалось, сойдет
и обычная салфетка. Родите-
ли при этом разражаются до-
вольным смехом: какой умный
мальчик, наверняка будет сек-
ретарем райкома!
Однако жизнь китайских де-
тей далеко не всегда была без-
облачной.
Журналист и исследова-
тель В. В. Корсаков в своей
книге “В старом Пекине” пи-
шет о разных китайских суеве-
риях и предрассудках на рубе-
же XIX-XX веков. Был, напри-
мер, ужасный обычай избавле-
ния детей от злого духа. Счи-
талось, что, если маленький
ребенок много кричит, это
происходит оттого, что им ов-
ладел злой дух. Изгоняли духа
простым и диким методом —
бросали со всего маху ребенка
на пол. Если ребенок переста-
вал после этого кричать, зна-
чит, дух изгнан. Если малыш
умирал, значит, с духом спра-
виться не удалось...
Впрочем, в китайской про-
винции и до сих пор ребенок
негласно считается собствен-
ностью родителей, жизнь его
полностью в их руках. Что,
правда, противоречит уголов-
ному кодексу КНР, но тради-
ции иной раз оказываются
сильнее любого закона.
* * *
Пару лет назад в моду в Пеки-
не вдруг вошли рогатки —
обычные, для стрельбы. Они
продавались на каждом углу и
пользовались у взрослых ки-
тайцев большой популярно-
стью. Предназначались рогат-
ки для защиты драгоценной
китайской жизни от диких
зверей вроде собак, котов и
сбежавших из ресторана кра-
бов. На деле же, конечно, это
было чистое хулиганство. По
телевизору обиженные пекин-
цы охотно демонстрировали
синяки и кровоподтеки на
ляжках и ягодицах, возник-
Алексей Винокуров. Китай. Заметки наблюдателя
[278]
ИЛ 1/2019
шие от выстрелов скучающих
компатриотов.
Я сразу вспомнил, что ки-
тайцы, а точнее, прославлен-
ные шаолиньские монахи изо-
брели в свое время небывалое
оружие — лук, стреляющий пу-
лями. Просвещенные монахи-
воины, они же усэны, тяже-
лый вред, наносимый запад-
ным оружием, приписывали
не скорости, с которой пуля
вылетает из ствола, а ее собст-
венным убойным средствам.
Они полагали, что неважно из
чего стрелять, главное — чем.
Позже, конечно, монахи
убедились в ошибочности сво-
их теорий, но диковинное
оружие все равно оставили:
если выстрелить с близкого
расстояния в глаз, выйдет поч-
ти смертельно.
*	* *
Китайские хроники доносят до
нас, что при династии Тан ку-
ры, свиньи и другие домашние
животные не сидели целыми
днями во дворе, а лазали по го-
рам и кормились подножным
кормом. Ближе к вечеру, тоже
самостоятельно, они возвраща-
лись домой, под крышу. Веро-
ятно, чтобы хозяева имели воз-
можность сделать из них суп,
лапшу или другие традицион-
ные китайские блюда.
Однако за прошедшие тыся-
чу лет нравы не слишком изме-
нились. Как-то мы с женой за-
бирались на знаменитую гору
Тайшань. (По преданию, кто за-
берется на Тайшань, тот прожи-
вет сто лет и больше. Вот мы и
полезли — очень хотелось про-
жить сто лет.) На дороге нам не-
сколько раз встречались мест-
ные куры, карабкавшиеся по ле-
систым склонам. Я, разумеется,
попытался поймать их голыми
руками, но куры показали не-
обыкновенную резвость и в ру-
ки не дались.
*	* *
Вообще, Китай до сих пор яв-
ляет собой тайну, непонятную
не только иностранцам, но и
большинству китайцев.
Сложнейший язык, ста-
ринные традиции вперемеш-
ку с новейшими технология-
ми, невидимые профану запу-
танные связи между людьми,
депрессия и подъем в рамках
одной экономики и многое в
том же роде — все это делает
Китай не другой цивилизаци-
ей даже, но другой планетой.
Которую, однако, приходится
осваивать остальному миру.
[279]
ИЛ 1/2019
БиблиофИЛ
Новые книги Нового Света
с Мариной Ефимовой
Jonathan Bate Ted Hughes: The Unauthorised Life. — William
Collins, 2015
Новую биографию британско-
го поэта Эдварда (или Тэда)
Хьюза ее автор — сэр Джона-
тан Бэйт — назвал: “Тэд Хьюз:
неавторизованная жизнь”.
Хьюз — один из выдающихся
английских поэтов нашего
времени и один из самых ле-
гендарных мужчин. Его назы-
вали “стихийным” человеком
и “стихийным” поэтом. Самы-
ми знаменитыми стали четы-
ре сборника его стихов: “Яст-
реб под дождем” (1957); “Лу-
перкалии” (1960); “Ворон”
(1970) и “Письма ко дню рож-
дения” (1998). В этот послед-
ний сборник вошли стихи, по-
священные его первой жене —
талантливой американской
писательнице и поэту Силь-
вии Платт, которая покончи-
ла с собой в 1963 году, после
того, как Хьюз ушел от нее.
Тэд Хьюз был очень хорош
собой, и это точнее, чем ска-
зать, что он был очень красив.
Вот как описывает его поэт
Дуайт Гарнрокт в статье в
“Нью-Йорк тайме”:
Он был огромным и чуть неук-
люжим (как мужчины с его род-
ных вересковых пустошей), с
большими руками, вечно запач-
Совместно с радио “Свобода”.
канными чернилами. Его лицо
было “лицом статуи с острова
Пасхи” — по выражению одной из
его возлюбленных. Одна прядь
непослушных волос всегда падала
ему на глаза. Действие, которое
он производил на женщин, было
неописуемым. Сильвия Платт,
впервые встретив его на вечерин-
ке в Лондоне, записала в дневни-
ке: “Только он — этот большой,
темноволосый, неуклюжий юно-
ша — достаточно громаден для ме-
ня”. Ася Уивилл — возлюбленная,
к которой Хьюз ушел от Сильвии
Платт, — сказала о нем: “Он — луч-
шее из всех творений Господа. Из
всех!”. Биограф пишет, что одна
женщина, увидевшая молодого
Хьюза на вечеринке, “была так
потрясена, что ее вырвало”.
Триумфальный и трагиче-
ский путь Хьюза начался в глу-
хом Йоркшире, где он родился
в семье плотника, в городке
Мифолмройд. Это название
(со словом миф) использовали
потом, подшучивая над Хью-
зом, потому что его ранние ра-
боты были написаны под влия-
нием романтиков Вордсворта
и Кольриджа — со страстью к
природе, “с мифическим виде-
нием” мира и тягой к чудесно-
му. Второй сборник его стихов
назван “Луперкалии” — по на-
званию древнеримских празд-
[280]
ИЛ 1/2019
БиблиофИЛ
неств в честь бога лугов и стад.
Тем не менее его стихи — без-
ошибочно современные — и по
языку, и по выбору метафор, и
по настроению. Вот отрывок
из стихотворения, написанно-
го верлибром, — “Полная луна
и юная Фрида”, в переводе Ала
Пантелята:
Незаметное холодное сокра-
щение вечера до собачьего лая и
лязга ведра —
И ты слушаешь.
Тугая паутина, сплетенная ра-
ди одного только прикосновения
к ней росы.
Ведро поднято, неподвижное
и наполненное до краев — зерка-
ло,
Приводящее в трепет первую
звезду своим искушением.
Тэд Хьюз женился на Силь-
вии Платт через нескольких
месяцев после их знакомства в
1956 году А в 1963-м она покон-
чила с собой, отравившись га-
зом, — в доме, где наверху спа-
ли двое детей и где на тумбоч-
ках она оставила для них бутер-
броды. А еще через несколько
лет тем же способом покончи-
ла с собой та самая Ася Уивилл,
к которой Хьюз ушел. Только
она убила вместе с собой четы-
рехлетнюю дочку. Среди раз-
ных причин обоих само-
убийств не последнюю роль иг-
рали и частые измены Хьюза —
у него бывало по несколько воз-
любленных одновременно.
Бэйт пишет:
Живя с А. в Лондоне (то есть
с Асей), Тед проводил время то с
X., то с У., смотря по тому, куда
приведет его импульс.
Самоубийство тридцати-
летней Сильвии, которая, как
многие считают, была любо-
вью его жизни, стало для Хью-
за ужасающей трагедией. Он
написал другу: “Это — конец
моей жизни. Остальное — по-
смертно”. Но тут был и еще
один момент: в глазах многих
современников — в Англии и
особенно в Америке — гибель
Сильвии Платт сделала Хьюза
подозреваемым и чуть ли не
преступником, хотя все знали,
что у Платт уже в юности была
попытка самоубийства. Чита-
ем у Гарнрокта:
Хьюза до самой его смерти
преследовали люди, считавшие,
что он был безжалостен в обраще-
нии с Сильвией Платт и в тяже-
лые моменты ее жизни, и после
ее смерти. Например, он сжег не-
которые ее дневниковые записи
и задержал публикацию одной ее
работы. Феминистки возненави-
дели его. На могильном памятни-
ке Сильвии было написано Силь-
вия Платт-Хьюз, и годами кто-то
упорно замазывал имя Хьюз.
“Гибель Сильвии Платт, —
пишет рецензент, — заслонила
от широкого читателя Хьюза-
поэта — как закрашенная худож-
ником живопись, вдруг, просту-
пая на картине, обесценивает
его собственный шедевр”.
Тэд Хьюз родился в 1930
году и умер в 1998-м. Он про-
жил на свете не так много —
шестьдесят восемь лет, но при
этом вместил в свою жизнь
столько счастья и горя, триум-
фов и провалов, сколько не
вместится в две, а то и в три
ординарных жизни:
Его было слишком много. Он
прожил жизни нескольких муж-
чин по имени Тэд Хьюз. И всеми
ими двигала энергия такая яркая
[281]
ИЛ 1/2019
и такая яростная, что опалила
многих, кто оказался в зоне ее
притяжения. Хьюз испытывал не
желания, а жажду, не любовь, а
страсть (и непременно, и — толь-
ко страсть). Вся его жизнь была
страстью, которую он питал по-
эзией, любовью, сладострастием,
нежностью и мистическим трепе-
том перед загадками Земли и Бы-
тия. Иногда ликующий, иногда
измученный, он постоянно испы-
тывал непреодолимую потреб-
ность исповедаться и высказать
все, что воодушевляло или терза-
ло его душу, — любой ценой.
Так характеризует его ре-
цензент Мелвин Брэгг в журна-
ле “Обзёрвер”. Беды сыпались
на Хьюза, как на библейского
Иова: смерть матери, долгое
бремя бедности на грани ни-
щеты, пожар, кража... однаж-
ды его арестовали, приняв за
беглого убийцу; его преследо-
вал сумасшедший поэт; умерла
от рака молодая поэтесса, ко-
торую он опекал. Но ничто не
могло остановить “его потреб-
ность высказать все, что оду-
шевляло или терзало его ду-
шу”. Он написал четырнадцать
сборников стихов, семнадцать
книг для детей, два сборника
рассказов, несколько пьес и не-
сколько томов переводов — в
том числе переводы Овидия и
Еврипида, принесшие ему “Зо-
лотую медаль королевы”. В
ig86 году он получил пожиз-
ненное звание поэта-лауреата
Англии. Тэд Хьюз стал другом
королевской семьи и писал
оды на их семейные торжест-
ва. И все же над этим поэтом
всегда висело высказанное или
невысказанное обвинение в
смерти другого поэта.
В конце 90-х у Хьюза обна-
ружили неизлечимый рак, и за
несколько месяцев до смерти
он опубликовал сборник сти-
хов “Письма ко дню рожде-
ния”. В нем были собраны за
многие годы все его стихи, по-
священные Сильвии Платт.
Я ли получил тебя, подкупив
Судьбу?
Ты ли искала встречи со
мной? Не знаю, зачем
Мы очутились вместе и для
чего судьба
Свела нас и бросила,
беззащитных, но только
Я уже слышу, как ты поднима-
ешься по ступенькам,
Живая и близкая, и как
громко смеешься, чтобы
Заранее смутить меня. Это
была твоя тактика:
Прежде чем появиться передо
мной во всеоружии, ты
Хотела, чтобы я услышал, как
оно бряцает.
Перевод
Глеба Шульпякова
Младший друг Хьюза — по-
эт, нобелевский лауреат Шей-
мас Хини сказал о стихах
сборника “Письма ко дню ро-
ждения”:
Они вызывают кессонную бо-
лезнь из-за перепадов эмоцио-
нального давления. Языковая ла-
вина неумолимо затягивает тебя
так, что на финальных строчках
тебе не хватает воздуха — не мета-
форического, а настоящего — из
азота и кислорода.
Сборник стал не просто
бестселлером, но сенсацией.
И Тед Хьюз умер прощенным.
[282]
ИЛ 1/2019
Авторы номера
Мюриэл Спарк
Muriel Spark
[1918—2006]. Англий-
ская писательница и ли-
тературовед шотланд-
ского происхождения.
Кавалер ордена Британ-
ской империи [1993].
Адам
Загаевский
Adam Zagajewski
[р. 1945]. Польский поэт,
прозаик, эссеист, кри-
тик, переводчик. Входил
в литературную груп-
пу Сегодня, участвовал в
движении Солидарность.
Преподает в университе-
тах США. Лауреат пре-
мии фонда Костельских
[1975], международной
литературной премии
Vilenica [1996], премий
имени Чеслава Милоша
[2008], имени Генриха
Манна [2015], принцес-
сы Астурийской [2017].
Ксения
Дьяконова
Поэт, переводчик с ис-
панского и каталанского
языков. Лауреат поэти-
ческой премии Новые
имена [2002] и перево-
дческой премии Ката-
Автор романов Memento mori [1959; рус. перев.
1999], Девушки со скромными средствами [ The Girls of
Slender Means, 1963; рус. перев. 2004], Территориаль-
ные права [ Territorial Rights, 1979]> Реальность и меч-
ты [Reality and Dreams, 1996] и др., монографий
Джон Мейсфилд [John Masefield, 1953], Эмили Бронте,
ее жизнь и творчество [Emily Bronte, Her Life and Work,
1953], Мэри Шелли, биография [Mary Shelley, A
Biography, 1987; рус. перев. 1991], повестей Птич-
ка-“уходи” [Go-Away Bird, 1958; рус. перев. 1994], На
публику [Voices at Play, 1961; рус. перев. 1971], сбор-
ников Избранные рассказы [Collected Stories, 1968],
Рассказы Мюриэл Спарк [The Stories of Muriel Spark,
1987], поэтического сборника Избранные стихо-
творения [Collected Poems, 1967], пьесы Доктора фи-
лософии [Doctors of Philosophy, 1963] и др. В /Опубли-
ковались ее романы Мисс Джин Броди в расцвете
лет [1980, № 7], Пир [2005, № 12], Не беспокоить
[2008, № 9], Утешители [2015, № ю], повесть Теп-
лица над Ист-Ривер [2018, № 2], автобиографиче-
ские заметки Curriculum vitae [2007, № 4] и др.
Перевод романа Кенсингтон, как давно это было
выполнен по изданию [A Far Cry from Kensington.
London: Constable,1988].
Автор сборников стихов Сообщение [Komunikat,
1972], Полотно [Plotno, 1990], Возвращение [Powrot,
2003] и др., эссе о творчестве Бруно Шульца,
Юзефа Чапского, Чеслава Милоша, Збигнева
Херберта и др.
Публикуемые стихи взяты из сборников Избран-
ные стихотворения и Асимметрия [Wiersze wybrane.
Krakow: Wydawnictwo a$, 2010; Asymetna.
Krakow: Wydawnictwo a$, 2014].
Автор поэтических сборников Моя жизнь без меня
[2003], Каникулы [2006] и Флорианополь [2009].
Переводит стихи испанских и каталонских по-
этов. Перевела на каталонский рассказы Чехова
и Л. Толстого, стихи А. Кушнера и В. Павловой.
В ИЛ к ее переводе опубликованы стихи Ж. Вер-
даге и М. Матеу [2010, № и].
[283]
ИЛ 1/2019
донского Пен-клуба
[2018], а также конкурса
имени Иосифа Бродско-
го [2-я премия в номина-
ции Поэтический цикл,
2014].
Мухаммед аль-
Махзанги
Mohamed
Makhzangi
[р. 1949]. Египетский
прозаик, журналист, по
образованию врач.
Томас Оуэн
Thomas Owen
[Жеральд Берто]
[Gerald Bertot]
[1910—2002]. Бельгий-
ский писатель, наряду с
Жаном Рэем и Франсом
Элленсом основополож-
ник бельгийской фанта-
стической литературы.
Жузе Эдуарду
Агуалуза
Jos6 Eduardo
Agualusa
[р. i960]. Ангольский
писатель, журналист.
Пишет на португаль-
ском языке. Лауреат пре-
мии Ревеласау Сонанго-
ла [1989], Главной ли-
тературной премии пор-
тугальского радио и те-
левидения [1996], Глав-
ной премии Португаль-
ского союза писателей
[1999], премии газеты
Индепендент в номина-
ции Иностранная худо-
жественная литература
[2004], Дублинской Ме-
ждународной литера-
турной премии [2017].
Автор нескольких книг рассказов, в том числе
Сад [1992], Струны воды [2002], Животные наших
дней [2006], Бросок ножа [2007] и др., сборников
очерков о поездках по разным странам. В 8о-х гг.
специализировался по психиатрии в Киеве, был
свидетелем аварии на Чернобыльской АЭС, о
чем написал книгу очерков.
На русском языке опубликованы рассказы Газели,
На спине слона [Азия и Африка сегодня, 2010, № 4].
Перевод публикуемых рассказов выполнен по
сборнику Струны воды [Каир: Мерит, 2002].
Мастер короткого рассказа. Произведения Оу-
эна переведены более чем на 25 языков.
Рассказ Les Retrouvailles взят из сборника “Свинья ”
и другие загадочные истории [La truie et autres histoires
secretes. Gerard-Marabout, 1972].
Автор романов Заговор [A Conjura, 1989], Креоль-
ская нация [Na$ao Crioula, 1997], Иностранец в Гоа
[ Um Estranho em Goa, 2000], Женщины моего отца
[As Mulheres de Meu Pai, 2007], Общая Теория Забве-
ния [Teoria Geral do Esquecimento, 2012], Королева
Жанга [A Rainha Ginga, 2014] и др., сборников
рассказов Потерянные границы [Fronteiras Perdidas,
1999], Каталог теней [Catdlogo de Sombras, 2003],
Практический курс левитации [Manual Prdtico de
Levita$ao, 2005] и др. В ИЛ опубл и кован его роман
Продавец прошлого [2013, № 2].
Рассказ Тень мангового дерева [A sombra da
mangueira] взят из Книги хамелеонов [О Livro dos
Camaleoes. Lisboa: Quetzal, 2015].
Адзути Моэ
Японская писательни-
ца. Победитель конкур-
Автор рассказов, которые печатались в антоло-
гиях, в сборниках триллеров серии Страннова-
тая коллекция [1998—2011], сборнике очень ко-
[284]
ИЛ 1/2019
са имени Синъити Хо-
си [1983].
ротких рассказов План Хоси [1999] и др.
Публикуемый рассказ Море взят из сборника Кон-
сервная банка с очень короткими рассказами
[Kinobooks, 2016].
Гудбергур
Бергссон
Gudbergur
Bergsson
[р. 1932]. Исландский
прозаик, поэт, публи-
цист и переводчик. Лау-
реат Исландской литера-
турной премии [1991,
1997], Литературной
премии Шведской акаде-
мии [2004]. Кавалер ис-
панского ордена Граж-
данских заслуг [2010].
Автор более 20 книг, статей о литературе, искус-
стве и обществе. Дебютировал в 1961 г.
Публикуемый рассказ Исландский писатель за гра-
ницей [Ад vera islenskur hofundur i htlondum] взят из
сборника Трижды три истории. Девять исландских
рассказов [Trisoar prjdr sd'gur. Niu islenskar smdsogur.
Reykjavik: Felag islenskra bokautgefenda,
1999]-
Дагоберто Гилб
Dagoberto Gilb
[p. 1950]. Американ-
ский писатель. Лауреат
премий Джеймса Д. Фе-
лана [1984], Доуби-
Пайсано [1987], На-
ционального фонда ис-
кусств [1992], Эрнеста
Хемингуэя [1994], На-
циональной ассоциа-
ции Круг литературных
критиков [2003] и др.
Жан Морис
Эжен Клемен
Кокто
Jean Maurice
Eugene Cl6ment
Cocteau
[1889—1963]. Француз-
ский писатель, поэт, дра-
матург, художник и кино-
режиссер. Член Фран-
цузской академии, Коро-
левской академии фран-
цузского языка Бельгии,
Королевской академии
Бельгии, Академии Мал-
ларме и многих других
академий мира. Коман-
дор ордена Почетного
Автор сборников рассказов Ставка на выигрыш и
другие рассказы [ Winners on the Pass Line and Other
Stories, 1985], Прежде конца, после начала [Before the
End, After the Beginning, 2011], романов Последнее
пристанище Мики Акуньи [ The Last Known Residence
of Mickey Acuna, 1994] и Цветы [The Flowers, 2008],
сборника новелл Избороздившие чарами сердце
[Woodcuts of Women, 2001], автобиографических
очерков Крики души [ Gritos, 2003], составитель ан-
тологии Литературная жизнь Техаса: антология
произведений латиноамериканских авторов [Hecho еп
Tejas: An Anthology of Texas Mexican Literature, 2006]. В
ИЛ опубликованы его рассказы Дядя Рок [2011,
№5] и Поселок “Ивушка” [2013, № 1].
Перевод рассказа Отчаянные головы [ The
Desperado] взят из сборника Магия крови [ The Magic
of Blood. New York: Grove Press, 1994].
Автор пьес Орфей [Orphee, 1926], Человеческий голос
[La Voix humaine, 1930], Ужасные родители [Les
Parents terribles, 1938], Священные чудовища [Les
Monstres sacres, 1940] и др., романа Ужасные дети
[Les enfants terribles, 1929], сценариев к фильмам
Вечное возвращение [1943; реж. Ж. Делануа], Прин-
цесса Клевская [i960; реж. Ж. Делануа], Дамы Бу-
лонского леса [1945; реж. Р. Брессон] и др., либрет-
то опер, балетов, текстов ораторий, стихов, книг
воспоминаний. По его пьесам снимали фильмы
М. Антониони и П. Альмадовар, роман экранизи-
рован Мельвилем и Б. Бертолуччи. На русском
языке опубликованы его стихи, пьесы, мемуары,
вышел трехтомник.
Перевод публикуемых писем выполнен по изда-
нию Письма к Жану Маре [Lettres a Jean Marais.
Paris: Albin Michel, 1987].
[285]
ИЛ 1/2019
легиона. С 1916 г. изда-
вался в литературном
американском журнале
Литтл ревью.
Мария Львовна
Аннинская
Переводчик с француз-
ского и итальянского
языков. Лауреат пре-
мий Инолит [2012],
имени Мориса Вак-
смахера [2014].
Джеймс Джойс
James Joyce
[1882—1941]. Ирланд-
ский писатель; мэтр
европейского модер-
низма.
В ее переводе выходили произведения Б. Виана,
Ж. Кокто, С. Де Бовуар, Р. Гари, Т. Ландольфи,
П. Виллемса, А. Жида, Атена [Эмиля Шартье],
С. Греджио, Ф. Джиана. В ИЛ в ее переводе печа-
тались избранные новеллы Д. Буццати [1994,
№12], романы Б. Виана Осень в Пекине [1995,
№ 3] и П. Мишона Император запада [2012, № 3],
фрагменты из Мемуаров А. Моруа [1998, №6],
главы из книги О. Тодда Жизнь Камю [2000, № 4],
пьеса Н. Саррот Иссм [2006, №9], поэтическая
проза Э. Мартеля [2006, № 11], новелла К. Пьер-
санти Взрослая любовь [2008, № ю], главы из рома-
на В. Делакруа Башмак на крыше [2011, № 7], Пу-
тевые заметки А. Камю [2014, № 12], Беседы сына
века Ф. Бегбедера [2016, № 12] и др., составитель
и переводчик специального номера Желаний свое-
вольный рой [2012, № 7].
Автор книги рассказов Дублинцы [Dubliners,
1914], романов Портрет художника в юности [А
Portrait of the Artist As a Young Man, 1916,], Yiucc
[Ulysses, 1922], Поминки no Финнегану [Finnegans
Wake, 1939]. Известен как автор лирических и са-
тирических стихотворений. По-русски издан
трехтомник его произведений [1993—1994].
Перевод публикуемого текста выполнен по изда-
нию Finnegans Wake [Wordsworth Editions
Limited, 2012].
Сергей Диваков
[p. 1987]. Журналист, ли-
тературовед, перево-
дчик, литературный кри-
тик, кандидат филологи-
ческих наук. Замести-
тель редактора газеты
Аргументы и факты в Тве-
ри, старший преподава-
тель Тверского государ-
ственного университета,
лектор Курсов повыше-
ния квалификации и
профессиональной пе-
реподготовки работни-
ков культуры Тверской
области. Обладатель сти-
пендии ддя молодых ав-
торов Министерства
культуры Российской
Федерации [2015].
Публиковался в журналах Вопросы литературы,
Russian Studies in Literature [New York] и др. В ИЛ
публикуется впервые.
[286]
ИЛ 1/2019
Александр
Мелихов
[р. 1947]. Прозаик, лите-
ратурный критик, пуб-
лицист, кандидат физи-
ко-математических наук.
Лауреат Набоковской пре-
мии СП Санкт-Петербур-
га [1993], а также пре-
мий петербургского
ПЕН-клуба [1995], име-
ни Гоголя [2003], прави-
тельства Санкт-Петер-
бурга [2006], имени
А. М. Зверева [2015],
журнала Звезда [2017].
Автор книг Исповедь еврея [1993], Горбатые атлан-
ты [1995], Любовь к отеческим гробам [2001 ], Чума
[2003], В долине блаженных [2006], Биробиджан -
Земля обетованная [2009], Колючий треугольник
[2013], И нет им воздаяния [2015], Свидание с Ква-
зимодо [2016], Заземление [2017] и др., многих
сборников рассказов и нескольких сот журналь-
но-газетных публикаций. Неоднократно публи-
ковался в ИЛ.
Алексей
Юрьевич
Винокуров
[р. 1969]. Прозаик, сце-
нарист, журналист. Лау-
реат премий ТЭФИ-
1996, Честь, долг, достоин-
ство за пьесу Блюститель,
журнала Знамя и Государ-
ственной библиотеки
иностранной литерату-
ры за роман Люди Черного
дракона, национального
конкурса Книга года-2012
и др. Член союза писате-
лей МОСКВЫ С 2001 г.
Автор романа О карлике бедном, повестей Туда, где
нас нет, Друг степей, книг Страна Трех Земель. На-
следник Мерлина [2004], Разоблачение Черного пса
[2011], Ангел пригляда [2017], Люди черного драко-
на [2017], Весь Китай. Загадки и тайны Поднебес-
ной [ 2017], рассказов, сценариев сериалов для
телевидения. В ИЛ публикуется впервые.
Марина
Михайловна
Ефимова
Журналист, редактор,
переводчик. Ведущая
тематических передач
на радио Свобода. Лауре-
ат премии имени
А. М. Зверева [2012].
Автор повести Через не могу [1990] и многих пуб-
ликаций в американской эмигрантской прессе.
Ведущая рубрики ИЛ Новые книги Нового Света.
Переводчики
Елена Суриц
[Елена Александровна
Богатырева]
Переводчик с английского,
немецкого, французского и
скандинавских языков.
Лауреат премий Инолит
[1994, 2009], Единорог и
Лев [2006], Мастер [2006].
В ее переводе издавались романы Дж. Остин, У. Голдинга.
Дж. Стейнбека, С. Беллоу, Д. Томаса, Р. М. Рильке, К. Гам-
суна, пьесы А. Стринберга, Э. Ионеско, сценарии И. Берг-
мана и др. В ИЛ в ее переводе печатались романы Я в зам-
ке король С. Хилл [1978, № 1—2], Миссис Дэллоуэй [1984,
№ 4], Орландо. Биография [1994, № 11], Волны [2001,
№ 10] и Между актами [2004, № 6] В. Вулф, Мастер
Джорджи [2001, № 7] и Согласно Куини [2004, № 12]
Б. Бейнбридж, Пир [2008, № 9] и Не беспокоить [2008,
№ 9] М. Спарк, Море Дж. Бэнвилла [2006, № 10], Миссис
Шекспир Р. Ная [2009, № б], Мемориал К. Ишервуда [2011,
№ 3], Стекло С. Сэвиджа [2012, № 5] и др.
Сарали Юрьевна
Гинцбург
Переводчик с арабского и
французского.
Закончила Восточный фа-
культет СПбГУ, работает в
университете Наварры [Ис-
пания]. В течение несколь-
ких лет была постоянным
переводчиком литератур-
ного раздела газеты МК в
Египте [2011—2015].
Нина Осиповна
Хотинская
Переводчик с французско-
го. Лауреат премии имени
Ваксмахера [2011].
В ИЛ публикуется впервые.
[287]
ИЛ 1/2019
Варвара
Александровна
Махортова
Переводчик с португальского
языка. Магистр филологиче-
ского факультета Лиссабон-
ского университета. Препода-
ватель кафедры португаль-
ского языка МГЛУ. Стипенди-
ат Института Камоэнса.
Мария Сергеевна
Прохорова
Переводчик с японского.
Магистрант Токийского уни-
верситета международных
исследований по курсу Ху-
дожественный перевод.
Татьяна Львовна
Шенявская
Филолог-скандинавист, пе-
реводчик.
Андрей
Александрович
Светлов
[р. 1980]. Переводчик с
английского.
В ее переводе выходили романы П. Брюкнера Похитители
красоты, П. Модиано Дора Брюдер, М. Дюрас Летний ве-
чер, половина одиннадцатого, П. Констан Банановый пара-
диз и Откровенность за откровенность, М. Вяземски Гор-
стка людей, Ф. Аррабаля Красная мадонна и Необычайный
крестовый поход влюбленного кастрата, рассказы М. Эме,
Ф. Саган и др. Неоднократно публиковалась в ИЛ.
В ее переводах опубликованы стихотворения бразильских
поэтов-романтиков XIX века и роман ангольского писате-
ля Ж. Э. Агуалузы Королева Жинга. В ИЛ в ее переводе
опубликован рассказ М. Коуту [2018, № 8].
Автор книги для изучающих японский язык Лучшие исто-
рии о любви [2018].
В ИЛ публикуется впервые.
В ее переводе изданы произведения Г. Гуннарссона,
Э. Карасона и др. В ИЛ в ее переводе опубликованы рас-
сказы Й. Бьёрнебу Как мы с профессором Арне Нэссом на-
пали на НАТО и X. Флёгстада Дорога на запад, эссе Фрить-
офа Нансена Беженцы [2005, № 11].
В его переводе издавались учебники и монографии по
филлотаксису, молекулярной биологии, биоинформатике
и материаловедению. В ИЛ в его переводе опубликованы
рассказы Д. Гилба [2011, № 5; 2013, № 1], а также
Т. К. Бойла [2013, № 1].
Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).
В оформлении обложки
использован фрагмент
картины английского
художника
Артура Темпла Клея
[1842-1928]
Кенсингтон-Гор
[1921].
Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор
Анна Михлина.
Компьютерный набор
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.
Секретарь-референт
Ксения Жолудева.
Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Мильда Соколова.
Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
г. Москва, Ленинградский просп., д. 68, стр. 24,
м. "Аэропорт".
Телефон (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru
Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине "Фаланстер" (М. Гнездников-
ский пер., д. 12/27);
в киоске "Лингвистика" (Библиотека иностран-
ной литературы им. М. И. Рудомино Николоям-
ская ул., д. 1);
в Санкт-Петербурге:
в магазине "Книжные мастерские" (Каменно-
островский пр., д. 10);
в книжном магазине "Все свободны" (набережная
реки Мойки, д. 28, второй двор, звонить в домо-
фон);
в магазине "Книжные мастерские" (набережная
реки Фонтанки, д. 15);
в киоске "Книжные мастерские" (набережная
реки Фонтанки, д. 49А, 3-й этаж, новая сцена
Александрийского театра);
в интернет-магазине "Лабиринт"
(http://www.Labirint.ru)
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzor-inoLit.LivejournaL.com
Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.
Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.
Подписано в печать
20.12.2018
Формат 70x108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 1664.
Тираж 2400 экз.
Отпечатано в
ОАО "Можайский
полиграфический комбинат".
143200, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 745-84-28;
(49638) 20-685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.