ЮЛИАН
ТУВИМ

стихи

ЮЛИАН
ТУВИМ

И ЗД АТЕЛ ЬСТВО
«ХУД О Ж ЕСТВЕН Н АЯ
Л И ТЕРАТУРА»

ЮЛИАН
ТУВИМ

И ЗД АТЕЛ ЬСТВО
«ХУД О Ж ЕСТВЕНН АЯ ЛИ ТЕРАТУРА»
М О СКВА 1965

И(П(И.)
ТВ!

Составление
М. Ж И ВО В А

Вступительная статья
Д. СА М О Й Л О ВА

Переводы под редакцией
М. П Е Т Р О В Ы Х

Примечания
Б. С Т А Х Е Е В А

Художник
Вл. К О Л Т У Н О В

ЮЛИАН ТУВИМ
(1894— 1953)

Юлиан Тувим — один из самых известных у нас польских
поэтов. Его стихи издавались несколько раз отдельными кни­
гами, среди его переводчиков — талантливые и чуткие к чу­
жому стиху русские поэты. Интерес к Тувиму, конечно, не слу­
чаен и объясняется не только его выдающимся поэтическим та­
лантом и достоинствами его переводчиков. Юлиан Тувим сразу
и безоговорочно привлек к себе внимание нашего читателя
в послевоенные годы прежде всего содержанием своей поэзии.
Он стал в наших глазах одним из ярчайших поэтов мировой
антифашистской борьбы, ибо к этому вела вся его поэзия от
самых дальних истоков.
Поэзия Тувима складывается в своеобразную эпопею, обни­
мающую чуть ли не полвека — с десятых по пятидесятые годы
нашего столетия. Высшая ее точка — вторая мировая война.
Говоря об эпопее Тувима, я имею в виду его творчество
в целом. Он, однако, намеревался создать произведение эпиче­
ского звучания. Последнее десятилетие своей жизни он писал
поэму, которую назвал «Цветы Польши». Он хотел изобразить
в ней историю времени и свою собственную историю. Видимо,
ему больше удалось второе. В «Цветах Польши» сильнее на­
писаны отступления, где действующее лицо сам Тувим. Поэт
мало писал о себе в прозе. «Цветы Польши» — бесценный
источник для биографии и творческой истории Тувима. Об
истории времени ярче свидетельствуют другие жанры его
поэзии. Так часто бывает в поэзии: объясняя себя, поэт объ-«
ясняет время, объясняя время — объясняет себя.

5

Поэзия Тувима сложна. Он жил в своеобразных условиях и
шел особым путем. К счастью, он поэт ясный — «наиясней­
ший», как сказал о нем Броневский, — и потому часто сам по­
могает разобраться в своих противоречиях и особенностях.
Это не значит, что у него нет непонятных строк, строф и це­
лых стихотворений, соблазнительных загадок для литерату­
роведов. Но для поэтических творений Тувима характерна
проясненность чувства. Он всегда уверенно ведет сквозную
линию чувства в прихотливой и переменчивой атмосфере
стиха.
Место рождения Юлиана Тувима — Лодзь. Оттуда он выводит истоки своей поэзии.
Когда моей славы придут года,
Безмерных хвалений эра,
И станут иэ-за меня города
Спорить, как из-за Гомера..*
Пускай потомки забудут рознь
И спор о «Тувимовом деле».
Я сам скажу им: мой город — Лодзь,
Я здесь лежал в колыбели!
( «Ло&зъ*)

Под конец жизни Тувим писал, что вышел из Лодзи ра­
бочей. Определение «рабочая» относится к городу, а не к той
среде, откуда вышел поэт. Тувим вышел из Лодзи служивой,
из того разночинного слоя, куда приходят из народа и откуда
уходят в народ. Этот слой — мелкобуржуазная интеллиген­
ция — «присовокупляется к бунтам» (эти слова Горького ци­
тирует Тувим), но «присовокупляется» и к мещанству. Он вос­
принимает и народные чаяния, и официальные вкусы. Он ко­
леблется между чаяниями и вкусами. И порой горько осознает
^вое отличие и от народа, и от правящей элиты.
Тувим- усвоил весь комплекс интеллигентского сознания —
обостренного, неудовлетворенного и порой запутанного, а- у
&

поэта осложненного еще двойственностью национального чу вства.
Неудовлетворенность и неустройство социальной среды
усугублялись для юного Тувима неустройством семейным.
Отец был банковский служащий средней руки, человек по ха­
рактеру методичный, замкнутый и отрешенный. Мать — мо­
ложе отца на пятнадцать лет — натура более чуткая, нерви­
ческая, с идеальными порывами. Между родителями царило и
с годами нарастало отчуждение. Дом был неуютен, атмосфера
в нем напряженная. Средства более чем скромные. Летний от­
дых детей, например, не укладывался в семейный бюджет.
И все же однажды, после долгих дебатов между родителями,
семья Тувимов на лето покинула город.
Тогда в жизнь поэта вошла Иповлодзь, сельская местность,
откуда идут первые ощущения природы, земли, леса, реки,
пенья птиц — все это потом запечатлелось и зазвучало в пей­
зажно-философской лирике Тувима.
Свойства родителей своеобразно преломились в характере
Тувима. В нем методичность отца сочеталась с артистичностью
матери. В его ранних увлечениях наука преобладала над ис­
кусством. Он был химиком и алхимиком, но после взрыва
в детской лаборатории увлекся марками, а потом наступило
«лингвистическое умопомешательство», «словесная алхимия» —
уже на всю жизнь.
Поэзия дожидалась своего часа. И он настал. Первым по­
этическим переживанием юного Тувима были стихи Леополь­
да Стаффа.
«Мне не стыдно признаться, — писал Ту ним, — что слезы
навертываются у меня па глаза, когда я вспоминаю теперь
далекое й едва уловимое ощущение счастья й просветления,
каким благодаря стихам Стаффа стало для меня вторжение
лирики в мою жизнь. В душе заклокотало от ритмов. Поэзия
стала живой. Стихи выскочили из книг и стали бродить по
городу».

7

Горожанин и книгочей, он впервые загорелся от слова.
Первая публикация Тувима — перевод стихотворения Стаффа
на эсперанто. Затем он начинает сам слагать стихи и вскоре
посылает Стаффу свои первые творения. Летом 1913 года мо­
лодой поэт посещает маститого. Происходит рукоположение в
поэты.
О поэзии Стаффа не хочется говорить вскользь. Его стих
пластичен и полнозвучен, в нем впервые почувствовал Тувим
власть поэтической интонации. Принадлежность Стаффа к ли­
тературной школе «Молодая Польша»» от литературной прак­
тики которой в значительной мере отталкивалось поколение
Тувима, не мешало признанию Стаффа этим поколением, не
мешало и Стаффу впоследствии многое воспринять от своих
поэтических учеников.
Стафф — не единственное гимназическое увлечение Туви­
ма. Он влюбляется в Рембо. Артюр Рембо, юноша-поэт, тре­
вожный и предгрозовой, был близок поколению, входившему
в литературу на пороге первой мировой войны. Впрочем, ран­
нюю поэзию Тувима питают многие истоки польской й ми­
ровой литературы — и Кохановский, и Словацкий, и Норвид,
а из русской поэзии — Пушкин, Блок, позже — Маяковский.
Питает и русская проза. Особенно Гоголь «Петербургских пове­
стей».
В 1916 году Юлиан Тувим поступает па правовой факуль­
тет Варшавского университета, но вскоре переводится на фи­
лологический. Университетского учения он не закончил, на­
чалась бурная литературная жизнь. Через тридцать три года
научные заслуги поэта были отмечены званием почетного док­
тора, присвоенным ему Лодзинским университетом.
С переездом в Варшаву начинаются литературные успехи
Тувима. Как это часто бывает, известность его в литератур­
ных кругах связана со скандалом. В студенческом журнале
«Рго аг1е» поэт публикует стихотворение «Весна» (Дифирамб),
ставшее объектом ожесточенной и язвительной критики. Но
8

натурализм этого стихотворения — книжный. В то же время
в нем слышится шарканье и гомон «миллиарда пестрой го­
лытьбы», в нем «фабричные девки, брюхатые и срамные, оша­
лелое скопище людское». В нем музыка неустройства, кипящих
страстей, рождающегося мира. Это^то ощущение, трагическое и
ликующее, с которым входит в жизнь новый поэт, и пугает
охранителей. Они кричат, что стихотворение Тувима не прино­
сит им эстетического наслаждения, что в нем проповедуется
разнузданность, злодейство и даже детоубийство.
Между тем у Тувима никогда не было намерения кого-*
либо эпатировать. Ему чужд шумный футуризм с его угроза-»
ми покончить с литературной традицией.
Яркое дарование молодого поэта блестяще проявляется в
первой книге стихов «Подстерегаю бога». Ярослав Ивашкевич
писал: «Ни с чем невозможно сравнить впечатление, которое
произвели на нас стихи Тувима. Мы все безоговорочно при­
няли их как начало новой поэтической эры». Эта оценка вы­
звана, прежде всего, высоким коэффициентом таланта.
На первый взгляд Тувим первой книги — поэт раскованный,
свободный в стихе. И действительно, он легко и свободно обра-<
щается с ритмами, звуками и метафорами. Но истинная раско-«
ванность состоит в умении допускать в поэзию максимум реаль-»
ыости, изображать характеры и обстоятельства подлинные, осваи-»
вать мир непосредственно, а не наоборот — при помощи гото­
вых категорий литературной формы запечатлевать картину мира.
Мир первой книги Тувима в значительной мере условен.
Там Душа, Бог, Молодость и Новая поэзия даны с прописной
буквы. Там больше предчувствий и чаяний, чем реальных собы­
тий. Между тем великие события потрясают весь мир -г война,
революция в России. Эти события прямо влияют на жизнь
всех слоев польского общества. Именно их следствием является
восстановление польской государственности.
В стихах Тувима, написанных с 1913 по 1918 год, нет этих
событий. Впоследствии, осмысляя свой путь, поэт писал: «Наша
9

история и история России в период между 1917 и 1939 годом
соворшопно несоизмеримы по масштабам... Один ураган невоз­
можно выразить даже миллиардом зефиров». Эта мысль очень
существенна для понимания творчества Тувима. Ураган исто­
рии, бушевавший в России, разбивался на множество веяний
в Польше, особенно в том кругу интеллигенции, к которому при­
надлежал поэт. С одной стороны дул свежий ветер мирового
переустройства, ветер молодости мира. С другой — тянуло усто­
явшимся бытом польской действительности, где политические
«зефиры» не смогли поколебать казавшихся вечными социаль­
ных основ. Эта двойственность, эта неопределенность социаль­
ной обстановки в Польше выражалась и в поэзии двойствен­
ностью, неопределенностью сознания. Отсутствием политиче­
ского и социального опыта, преобладанием эмоционального
восприятия окружающего отмечено содержание первой книги
Тувима. Он говорит: «Мыслить умею лишь настолько, насколь­
ко вмещает музыка стиха». В музыке стиха той поры, впро-»
чем, можно расслышать и отчетливые мотивы.
Гей, красный дом, высокий дом!
Гей, нараспашку.двери, окна!
• . •. ч
а
Пусть будет ветер, будет гром!
Мы знаем, вихрь, твою замашку, —
Бей окна, рви с меня фуражку!
Гей, красный дом, высокий дом —
Все окна-двери нараспашку!
( «Веселая песня о доме»)

Веселая и вольная музыка этого стихотворения перекли­
кается со многими другими строфами книги.
Эй, гуляй, душа! Цвети, веселье!
Дионис — вот мальчугана имя!
( «Рождение сына поэта»)
10

Эту струю жизнсприятия, веселого бунта, буйного веселья
Тувим назвал «дионисийской», «вакхической». Но рядом зву­
чало совсем иное:
Глядим на улицу, на солнце
В полуоткрытое оконце.
Чужих детей целуем в щечки,
Поим водой цветы в горшочке.
С календаря листки срываем,
Живем себе да поживаем.
( «Старички»)

Как будто совсем другой поэт писал. Позже мы увидим, как
трансформируются эти два начала — «дионисийского буйства» и
сентиментальной иронии — в последующих книгах поэта.
Параллельно со стихами, вошедшими в сборник «Подстерегаю бога», Тувим пишет любовную лирику, собранную впо^
следствии в книге «Седьмая осень» (1922). Самое раннее сти­
хотворение этой книги датировано 1912 годом. Неизвестно, по­
чему автор так долго «выдерживал» свою лирическую книгу.
Может быть, ее тональность, казалось ему, не соответствует
музыке первой книги. В тувимовском творчеств© часто дата
публикации далеко отстоит от даты написания. В «Седьмой
осени», книге более интимной, с реальным лирическим адреса­
том, есть те же переходы от тихой грусти к буйной одержи­
мости, что и в «Подстерегаю бога». Удивительно, как рано
написаны такие великолепные стихи, как «Воспоминание»,
«Покинуть бы это...», «Письмо», «За круглым столом» и др.
В 1918 году, насыщенном острыми политическими собы­
тиями, Тувим и его круг живут преимущественно интересами
литературными. До Варшавы доходят вести о поэтических
клубах Москвы и Петрограда, где выступают корифеи новой
русской поэзии. Вскоре и в Варшаве возникает литератур­
ное кафе «Под пикадором». Декларация этого клуба, «чуждого
11

каким-либо политическим воззрениям, ставящего перед собой
единственную цель материальной и идейной самозащиты ху­
дожественной молодежи», подписана и Тувимом. Тувим не
новичок на эстраде. И в Лодзи и в Варшаве он сотрудничал
в кабаре «Би-ба-бо», «Черный кот», «Мираж». Но Тувим эстрад­
ный резко отделен от Тувима поэтических сборников. В «Пи­
кадоре» он впервые выносит на эстраду свою серьезную поэ­
зию и получает признание аудитории.
Кафе «Под пикадором», завоевавшее на первых порах до­
вольно шумную популярность, через несколько месяцев увяло.
Но вокруг «Пикадора» объединились цоэты, начавшие в
1920 году издание журнала «Скамандр». Объединение, его на­
дежды и лозунги были пестры и тоже недолговечны. «Скамандриты» — Ивашкевич, Слонимский, Лехонь ■—вскоре посвоему начали рассчитываться со «Скамандром».
Ярослав Ивашкевич ставил в заслугу «скамандритам» «не­
посредственность, с которой они воспринимали окружающую
жизнь, искренность чувств, стремлений и порывов». Тувим
свою художественную философию того времени называл «ви­
тализмом» и писал следующее: «Что такое витализм? Радость
жизни. Прочтите антологию «Молодой Польши»... Тогда вы
только оцените нашу революцию — революцию «Скамандра».
Страшные вещи в этой антологии: маги, саркофаги, мистиче-]
ская духота, мертвецкая... Скамандриты сделали свое дело —
и разошлись в разные политические стороны. Мой радостный
витализм продолжает существовать. Он только сменил поле
деятельности. Он дорвался до борьбы человека за его земные
права... Ранее он вел мелкие стычки со слепыми стихиями
и всякой сверхъестественностью».
«Скамандр» был типичным для двадцатых годов литера­
турным объединением. Не имея ясной программы, он, во вся­
ком случае, успешно разделывался со всеми видами литера­
турных штампов. Реальная роль «Скамандра», жак, впрочем,
и любой литературной группировки, определяется прежде

12

всего талантом его членов, ставших незаурядными писателями.
В этом смысле влияние «Скамандра» ощутимо и в наши дни.
В 1920 году выходит новая книга Тувима «Пляшущий Со­
крат», вслед за ней «Седьмая осень» (1922), «Четвертый том
стихов» (1923) и «Слова в крови» (1926). Названные книги
принято относить к первому периоду творчества поэта. Дей­
ствительно, в них много общего. В них оттачивается стиль,
крепнет и достигает огромной силы стих. Поэт учится самым
сокровенным основам поэтического ремесла — умению «допу­
скать» в стих максимум «времени и себя». Любопытно разви­
ваются в этих книгах два лейтмотива — «дионисийский» и
элегический, отчетливо прозвучавшие в первой книге.
В «Пляшущем Сократе» Юлиан Тувим, поэт больших го­
родов Лодзи и Варшавы, все чаще пишет о людях из глухой
польской провинции («Смерть», «Скука», «Размышления», «Сен­
тиментальное послание», «Петр Плаксин»). Стих этих произ­
ведений нарочито прост, композиция прямолинейна, пейзаж
обобщен, характеры условны. Сентиментальный сюжет всегда
более или менее смещается в иронию. По сравнению с эле­
гическими стихами первой книги здесь звучит очень ясно иро­
н и я — одно из самых перспективных начал тувимовской поэзии.
Но рядом с сентиментальной иронией в «Пляшущем Со­
крате» содержится и нечто иное. Там опубликован уже упо­
минавшийся дифирамб «Весна» и рядом с ним стихотворение
«На башне», датированное 1913 годом.
Как ракеты триумфа, как луны победы,
Хам-Разрушитель простер пурпурные штандарты.
Обезумели жители, выбежали наружу,
Бесцельно рвутся вперед, давя и лягаясь,
В пароксизме спутанных кошмаров и видений..*

В этом стихотворении изображен кошмарный город, город
безумный и давящий, где, как крысы, мечутся жители в
страхе перед неведомыми им и непонятными катаклизмами. Зыб­
кое, безумное, бесцельное бытие изображено в этих стихах.
13

«Мне было двадцать лет, когда началась первая война, —
пишет Тувим впоследствии, объясняя свое творчество,— и сорок
пять, когда вспыхнула вторая. В промежутке прошло четверть
века, которые были молодостью. Она прошла в воспоминаниях
о первой войне и предвидении второй; отзвуки первой бури
и раскаты второй наполнили жизнь моего поколения тревогой,
чувством неуверенности, ощущением, что все временно, пре­
ходяще, а ты сам повис в опасной пустоте. В земле еще ле­
жали неразорвавшиеся снаряды 1914— 1918 годов, а мы уж е
чуяли и выжидали снаряды люфтваффе. Под этим пере­
крестным огнем мы ходили по земле зигзагом, цепляясь за
любые «идеи», «течения» и «направления», как пьяный за
забор».
Тревогу и неуверенность отражают и апокалиптические
видения «Варшавы», и серый колорит «Петра Плаксина». «Бе­
зумством бурь томимый», автор ищет «лишь тишины небес­
ной». Но «небесная тишина» — это тишина «Смерти» и «Плак­
сина». Она призрачна. И Плаксин-телеграфист вдруг смыкается
с лирическим героем Тувима:
И курю, жгу табак... Сжигаю
За собою мосты, утопая в дыме..,
( «Сентиментальное послание»)*
Помогает ли Плаксину или Тувиму пляшущий философ
Сократ? Он, веселящийся и пьяный, тоже проповедует, что
все зыбко, что все непрочно и несущественно.
Вот благо: пыль.лизать с оград
Афинских улиц, выдувать
Из мыльной: пены пузыри
Иль воду паливать в кувшины
И выливать... Все то же будет!
( «Пляшущий Сократ»/
1

Перевод Д. Самойлова,
14

Для него, ищущего истину в вине, так же все смешано
и безразлично, как для маленького человека из «Размышле­
ний». Оказывается, что Плаксин, Сократ и Тувим связаны
одним умонастроением, одной судьбой. Где же тут хваленый
«витализм»? Его, то есть радости жизни, по существу, нет.
Есть только исступленная интонация, которой еще суждено
развиваться и по-разному представать перед нами в после-»
дующих книгах. Оба видения, витающие в «Пляшущем Со­
крате», — урбанистические кошмары и «беспредельная тишь»
«Плаксина» — призрачны. Но, в отличие от условно-литератур­
ной «Варшавы», в «Плаксине» отражена подлинная судьба че­
ловека. Начало «Плаксина» нужно искать в равней поэме
«Смерть Исаака Кона», может быть, в судьбе отца поэта, не­
большого чиновника, чьи мечты о лучшей жизни не были осу->
ществлены. Литературные его истоки явно связаны с «Ши­
нелью» Гоголя.
В 1924 году в варшавском театре «Новая комедия» была
поставлена тувимовская инсценировка повести Гоголя. Кри­
тики отмечали современное звучание этого вольного перело­
жения «Шипели», сопоставляя шинель Акакия Акакиевича с
визиткой Чарли Чаплина.
В последующих книгах («Четвертый том стихов» и «Слова
в крови»), развивая отмеченные нами темы и интонации, Ту­
вим начинает различать добро и зло как социальные катего­
рии. В ту пору «зефиры» польской истории начинают резко
дуть направо. Социальные стихии начинают обретать для Тувима реальный политический: облик. Поэт не может жить в
фантастическом «Барвистане», стране слов и красок. «Каба­
ретная» поэзия Тувима приближается к политической сатире.
Впрочем, он по-прежнему не допускает ее в свои поэтические
сборники. Оп включает в один из них лишь стихотворение
«К генералам», вызвавшее неистовство реакционной печати,
которая расценивала это стихотворение чуть ли не как госу­
дарственную измену. Между тем в нем провозглашается всего
15

лишь нравственная независимость человека, поэта, «задумчи­
вого прохожего» от «рыкающей» польской военщины.
Социальные очертания начинают обретать и «маленький
человек» тувимовской поэзии, и враждебные ему стихии
бытия. Поэт поселяет своего героя уже не в стилизованной
провинции, а в городе, в Новом Вавилоне, где правит «убийца
и идиот тысячепудовый Стиннес». Человек — статистическая
единица. Он обезличен числами, которые
Взрастают над головой бестолковой
Абракадаброю, пирамидой,
Колонной руш атся стовековой,
Как вши, разбегаются по каморке,
Собираются вновь, киша и множась,
В двойки, в тройки, четверки, пятерки,
В ноли, девятки, восьмерки, семерки,
Взбухают в роящиеся батальоны —
Миллиарды, сексты, октиллионы...
( «Счет»)1

Бессмысленна наука («Наука»), убийствен быт («Ме­
бель»).
Что может противопоставить всему этому тувимовский
Флейтист и Горбун, что может противопоставить сам Тувим?
Издергается, намотается человек за целый день,
Здесь Обрывок удачи, там острый осколок печали,
И глаза
От тоски
Умирают ночами.
Три стопки, четыре — тупеешь, как пень,
И хлещ ут фокстроты по морде бичами.
( «День» )

Порой этот период творчества поэта определяли как по­
пытку уйти от действительности. Это взгляд поверхностный.
Тувим еще не дает боя «тысячепудовому Стиннесу» на почве
политики. Но он отнюдь и не мирится с ним. «...Раскаленным
1

Перевод Д. Самойлова*

16

бессильем, фанатическими устами сметаю... Вавилон с лица
земли» (стихотворение «Борьба»). Он полагает, что «раскален­
ное бессилье», то есть нравственное и эмоциональное сопро­
тивление «задумчивых прохожих», способно противостоять
враждебным человеку социальным силам. Он пишет «Первое
мая», где ликующее «дионисийство» уже соприкасается с со­
циальными категориями. В стихах «Памяти президента Нарутовича» он провозглашает гражданскую ответственность за про­
исходящее и формулирует ее перед маленьким человеком в зна­
менитом стихотворении «Нету края...». Одновременно он начи­
нает пристально приглядываться к своему герою и различать
в нем новые стороны. Маленький человек — Плаксин, Флей­
тист, Горбун — жертва социальных обстоятельств. Но есть и
другой вариант маленького человека. Мещанин — жертва, но
он опасен, если «тысячепудовый Стиннес» сломил его мораль­
ное сопротивление. Тувим ощущает контрреволюционную сущ­
ность мещанина в стихотворении «Четырнадцатое июля». Так
трансформируется в творчестве Тувима тема «маленького че­
ловека». Она перестает быть только элегической и сентимен­
тальной.
Юлиан Тувим середины двадцатых годов находится на
распутье. В его стихах этой поры господствует смятение. Вме­
сте с тем он полностью сложился как поэт. Политическая дей­
ствительность ставит перед ним сложные и неотложные жиз­
ненные задачи. Чутьем он провидит приближение великих
исторических событий. Его поносят политические враги. Его
порой не понимают друзья.
Суть его состояния в ту пору чутко уловил В. Маяковский.
В коротких очерках о Польше (1927) Маяковский посвятил
Тувиму несколько абзацев. «Первым я увидел вдохновенно
глядящего, поэтически трясущего руку поэта и переводчика
моего «Облака в штанах» — «Облак в споднях» — Тувима...
Многие считают Тувима одним из самых лучших поэтов мо­
лодой Польши...
2

Ю» Тувим

/7

Отношение его к моим стихам, очевидно, лирическое, и
он решил, очевидно, Посидеть час за обедом со своим соб­
ственным приятным воспоминанием. Он не ругал ни Польши,
ни своего писательского положения... Но именно в этом вне­
запно напущенном на себя, ни с чем остальным не гармонирую­
щем свободословии было больше всего мотивов для жалости...»
И в другом очерке: «Тувим, очевидно, очень способный,
беспокоящийся, волнующийся, что его не так поймут, писав­
ший, может быть, и сейчас желающий писать настоящие вещи
борьбы, но, очевидно, здорово прибранный к рукам польским
официальным вкусом. Сейчас выступает с чтением стихов, пи­
шет для театров и кабаре». Подводя итог своим во многом
проницательным наблюдениям, Маяковский делает вывод, что
«Тувиму надо и некоторой бури, и некоторого оживления, как
У футуристов, как у лефов».
Маяковский правильно почувствовал потребность бури.
И предлагал поэту свой лефовский рецепт. Он не до конца
понял состояние Тувима, жившего уж е предчувствием бури,
и по своему готовившегося к пей.
Маяковский значил для Тувима больше, чем Тувим для
Маяковского. Тувим пишет о необычайном поэтическом потря­
сении, которое он испытал, впервые прочитав Маяковского.
«Строфа — революция,
рифма — революция,
абзац — револю­
ция». Он уподобляет русского поэта Геркулесу и Самсону, ко­
торый «сокрушил колонны канонов» и «прославляет новую кра­
соту, громит прогнившие формы устройства и нравов, могучей
гирей разбивает в прах ненавистное мещанство, показывает
кукиш своей могучей лапой, отпускает безжалостные щелчки
по желтым клювам лирических канареек... И сразу и уж е на­
всегда Маяковский слился для меня с Октябрьской революцией».
Это тоже характерно для Тувима — русскую революцию онпостигает через русскую поэзию.
Трагическими стихами «Разговор», «Неизвестное дерево*,
заканчивается книга «Слова в крови». Впрочем, о поэте сле-

18

дует-судить не по отдельному стихотворению. В его тоске есть
активное начало. Это не полный проигрыш в споре. Это ско­
рей потребность новых аргументов. Новые аргументы в споре
о смысле бытия подскажет Тувиму сама действительность.
Тувим конца 20-х годов — зрелый, сложившийся поэт. По­
пробуем разобраться в особенностях его поэтического мировос­
приятия.
Поэты часто пишут о поэзии. Пишет о ней и Тувим. По
чаще пишет оп о слове. Он с детства влюблен в слово. Маль­
чиком накапливает оп в тетрадях «слова и словечки экзоти­
ческих стран и наречий — сброд словесный, базар челове­
чий». Юношеское увлечение со временем перерастает в серьез­
ную работу над польским словом. Тувим выпускает несколь­
ко книг под забавными названиями: «Чары и черти в Польше
и хрестоматия чернокнижия» (1924), «Польский словарь пья­
ниц и вакхическая антология» (1935), «Четыре века польской
фрашки» (1937). Эти работы, которые автор неизменно назы­
вал трудом дилетанта и коллекционера, высоко оценены со­
временными польскими филологами. Однако нас интересует
но их научное значение. Изучая словесные сокровища поль­
ской речи, Тувим постигает оттенки смысловых значений сло­
ва, их тончайшие переходы, их корневые истоки. Он востор­
женно погружается в словесную стихию слова-звука и словасмысла. Он видит слово в его движении, в нарастании:
Мало видеть слово. Надо точно
Знать, какая есть у слова почва,
Как росло опо и как крепчало,
Как его звучало зазвучало,
Чем должно набухнуть и налиться,
Прежде чем в названье превратиться,
В званье, в имя или в кличку просто...
Прелесть слова — в летописи роста.

Это строки из блистательной «словотворческой фантазии»
«Зелень».
2*

ЛЭ

В стихотворении «Работа» изображается процесс творче­
ства как поиски точнейшего значения, «пятой грани» слова:
Чтобы на ней, на утаенной
(Из тысяч ведомой немногим),
С уть ожила в звучанье строгом
Струны напевной, напряженной.

Поэт и зрительное впечатление должен переплавить в
«стройный звон металла», в звучание слова. И тогда слово
проникнет в сердце, сердце внедрится в слово. Тогда возник­
нет поэзия. В гранях слова Тувим ищет точнейшего значения,
поэтому так любит он синонимические ряды. В этих рядах
каждое новое определение подтверждает, уточняет, усиливает
предыдущее, придает ему новый оттенок. Он любит в слове
не импрессионистическую расплывчатость смысла, а тот един­
ственный, точнейший, только ему присущий смысл. Он пишет
несмешанной краской, пуантелыо, создавая стройное звучание
нарастающих, темпераментных словесных рядов.
Нарвали сирени, набрали,
Награбили, наломали,
Накрали...
( «Сирень»)

Или в «Бале в опере»:
Тыща тел в большое тело
Сбилась и осатанела.
Звучно, тучно, ело, кроваво.
Браво! браво! браво! браво!
Зычно, толсто, бело, шало!
Мало! мало! мало! мало!

Поэт загорается от слова. Слово порождает энергию стиха.
Слово рождает образ. Тувим с оттенком иронии однажды ска­
зал о себе: «У меня филологическое мировоззрение». Как во
всякой шутке, здесь есть доля правды. Образ Тувима идет от
второй сигнальной системы — от слова. Непосредственность

2а

поэтического познания связана с практическим отношением к
миру. Глава из «Пана Тадеуша» Мицкевича, начинающаяся
знаменитыми строками о родине, называется «Хозяйство».
Мицкевич — шляхтич, выросший в деревне. Для него родина
начинается с деревенского, и весьма конкретного пейзажа:
Позволь душе моей перелететь отсюда
В леса любимые, к родным лугам зеленым,
Над синим Неманом раскинутым по склонам;
К пшенице налитой, на золото похожей,
К полям, расцвеченным серебряною рожью,
Где желтый курослеп в гречихе снежно-белой,
Где клевер покраснел, как юноша несмелый;
Все опоясано межою, лишь местами
Там груши вкраплены с поникшими листами

Тувим— горожанин. Круг его ассоциаций совсем другой.
В «Цветах Польши» есть такие строки:
Страница детской «Фарбенлере»:
Цвет города — землисто-серый,
.И землекоп старообразный
Сухой картофель ест, давясь,
И весь он желтовато-грязный —
Ведь голод, холод, горе, грязь.
Идет зеленая «четверка»
В Геленов, зеленью богатый,
А до дому везет «шестерка» —
Трамвай расцветки красноватой...
(...«Десятка» — синий и горчичный,
А «двойка» — цвет трубы фабричной...
...Забыл я только цвет «восьмерки» —
Зеленый, желтый?..2

Оба эти отрывка насыщены цветом. Но насколько различны
способы поэтического восприятия у двух поэтов! Мицкевич
• Перевод С. Мар.
Перевод Д. Самойлова,

я

21

идёт от непосредственного ощущения живописности мира,
он схватывает единую картину и свободным мазком запечат­
левает её. Тувим начинает с ассоциации, даже с ассоциации
книжной. У него потом из мозаики сложится общее впечатле­
ние, сложится после того, как он назовет его, и от слова нач­
нет разворачиваться цепочка ассоциаций. Колорит Тувима бо­
лее рассудочен, цвет для него — следствие, и он всегда может
назвать его причину.
Такова особенность поэтического зрения у Тувима. Но про­
цесс этого «зрения сквозь слово» не так прост. Слово приходит
не сразу. Вот как изображает поэт рождение стиха:
Лиризм минут — прекрасен он!
Душа, притихнув, ждет событий —
«Чего-то» ждет... (В глуши наитий
И стиль рождается и тон.)
И слово вс лед..х
Г«Как возникает стих»)

Мы уже говорили о двух темах в ранних книгах Тувима.
«дионисийской», «вакхической» и «элегически-сентиментальной». Этим темам соответствует присущий им музыкальный
«тон». «Тон» создается разной лексикой, разным синтаксисом,
разной метафорой. Разные интонационные слои существуют и
продолжаются во всех книгах поэта и долго сосуществуют, не
смешиваются и активно взаимодействуют лишь в поздних поэ­
мах: «Бал в опере» и «Цветы Польши». Этих интонационных
тональностей, помимо названных, есть еще несколько в тувимовских стихах.
Единой ликующей интонацией объединяются такие стихи,,
как «Два ветра», «Первое мая», «Белый дом», «Превращения».
Грустная ирония звучит в «Петре Плаксине», «Смерти», «Нау­
ке», «Флейтисте», в «Стихах о погибшей надежде». И ясная,
22

чистая печаль — в «Воспоминании», «Письме», «За круглым
столом», «Камышах»;
Есть резкая гротескная мелодия «Парикмахеров», «Ме­
щан», «К генералам», «Обыска». Есть возвышенная — «Ли­
тании» или «Одиссея».
У Тувима есть стих и героический, и лирический, и харак­
терный. У других поэтов, у Блока, например, стихия чувства
захлестывает словесную стихию и выражается в ней, как еди­
ная поэтическая интонация. Мы порой удивляемся стертости
блоковской рифмы или кажущейся простоте блоковской
строфы.
У Тувима явление прежде всего опосредуется в слове, на­
ходит себе уподобление в «готовой», сложившейся для каждого
настроения лексической системе и тогда становится поэзией.
В миг этого столкновения слова с явлением часто высекается
искра подлинного вдохновения. К Тувиму можно отнести слова
Мицкевича о Кохановском: «Если один голос называют «груд­
ным», а другой «горловым», то о вдохновении можно сказать
то же самое...» В поэте часто вспыхивает подлинно поэтическое
пламя, но вспышки эти неравномерны по своей силе и по-раз­
ному согревают его произведения.
Три поэтические книги второго, предвоенного, периода
творчества Тувима отмечены высокой поэтической зрелостью.
Это «Чернолесье» (1929), «Цыганская библия» (1933), «Пылаю­
щая сущность» (1936).
В эти книги входят самые замечательные лирические тво­
рения поэта. В этих книгах часто вспыхивает «грудное» вдох­
новение. Мастерство Тувима проявляется во всех элементах
поэтической формы. Можно написать целое исследование о
тувимовской интонации, лексике, ритмике, рифме, композит
ции. Сравнительно легко анализировать композицию эпическо­
го произведения. В лирике композиция стихотворения есть
развитие чувства во времени. Необходимые для этого пределы
времени постигаются опытом и интуицией поэта*
23

Стихи Тувима этой поры предельно лаконичны. Обычно он
в первых же строках изображает обстановку, в которой про­
исходит действие:
Сколько осени повсюду!
Полно, как в бочке пива..,
(«Строфы о позднем лете»)
Вдоль стен пустой парикмахерской парикмахеры дремлют часами,
Ждут, глядят — нет клиентов, томятся, без дела шатаются...
( «Парикмахеры» )
Ночь ослепла От ливня, бушует чернильная пена..*
( «Одиссей»)

Далее идет нагнетание действия, свободно проявляется по­
этический темперамент:
В пене встал океан, будто конь, перепуганный громом,
Тучи — зубрами в пуще, смятенное небо заржало.
Я — шальной мореплаватель, бездна бушует над домом,
Сад свихнулся от пенья, пришел в исступленье от жалоб.

И так до кульминации, до высшего всплеска поэтической
стихии:
Видишь? В окнах она все поет и все так же ярится,
И глаза не отвесть от чешуйчатого наважденья.
Слышишь? В паводок манит жестокая эта певица
Зовом первой любви, от которого нету спасенья.

И затухающая до тишины жалоба или вопрос — излюблен­
ная Тувимом концовка:
О жена! О друзья! Мне поистине нету возврата!

Так развивается и оканчивается одно из превосходных ли­
рических стихотворений поэта «Одиссей».
24

Той же нисходящей интонацией завершаются многие дру­
гие стихотворения — и «Муза», и «Цель», и «Мещане», и «Ночь
бедняка».
Однако это не единственный композиционный прием, к ко­
торому прибегает поэт. Порой, особенно в стихах о бушующих
стихиях, а потом все чаще в политических, гражданских сти­
хах, кульминация сплавлена с концовкой, звучит восходящая,
ударная интонация.
Пошли мне верного апостола, господь,
Чтоб темный лепет мой он объяснял живущим!
(«Мне лучше бы всю жизнь...»)
Эй, в землю штык и будь таков!
И от столицы до столицы
Кричи, что крови не пролиться!
Паны! Ищите дураков!
(«Простому человеку»}

В трех предвоенных книгах поэт не оставляет экспери­
мента над словом, его по-прежнему увлекает словесная алхи­
мия. (Стих. «Эксперимент», упоминавшаяся выше «Зелень».)
Но помимо словесного эксперимента, у Тувима «была страсть,
которую сегодня, из дальней перспективы, можно было бы на­
звать революционной», — писал В. Броневский. Как бы продол­
жая эту мысль, Тувим утверждал: «Революционность может
быть врожденной, как талант, и бунтарство действительно
свойственно таланту». Но есть талант разрушающий. У Туви­
ма же неприятие общественного устройства всегда сочеталось
с потребностью положительного начала. В книгах двадцатых
годов он противопоставляет реакционным социальным силам
государства своеобразную программу морального сопротивле^ния. В предвоенных книгах он ищет иной почвы, иной твер­
дости. Он постигает подлинную структуру современного обще­
ства и отыскивает в ней силы, способные противостоять угне­
тению, растлению, приближающейся бойне, . наглеющему
25

фашизму. В книге «Чернолесье» то в одном, то в другом стихе
вспыхивает зарево пожара.
Там — гром, гремящий в тревожной чаще,
Пожар над вечной отчизной.:
( «Копъ»)

Гроза бушует над домом современного Одиссея. Пенье сирепы манит его из дома. (Сирена — эмблема Варшавы — слу­
чайный ли это образ?) Куда же ведет поэта расслышанное им
в буре веление долга? Он обращается к истокам. Чернолесье —
родина Яна Кохановского. Там лежат истоки польской поэзии,
там «вечная отчизна». Там, а не в маршальских салютах и в
президентских речах подлинная идея Польши, идея родины.
Поднять эту идею, вознести ее, воплотить в слово — вот
истинная судьба поэта, назначение поэзии. Это было со Сло­
вацким.
Но что случилось? Что было?
Щуплый брюнетик. Сын Салли*
И сразу же — Огнь — ' Идея:
Польша — Он — Саломея.
И Огнь вселенную залил!
И он — в огонь! Отпылали...
Сгоревшего закопали,
Сыночка погибшего Салли!
Его погасили могилой...
(«Похороны Словацкого» }

Идея Польши резко противопоставлена идее национальной
исключительности. Передовую польскую поэзию Тувим вы­
водит из «Оды к юности» Мицкевича. Он отмежевывается от
сусальной, шовинистической, мещанской поэзии в стихотво­
рении «Десятилетие»:
Вы из надуманных словечек и доселе
Сплетали бы цветной псевдонародный хлам,
«Исконно польское» вы снова бы воспели,
И поэтический расцвел бы вновь бедлам..

26

Так будущность творят словесных мышц усильяТак песенным трудом стремится жизнь вперед.
Пошли нам, бог, слова! Дай, молодость, нам крылья!
Величье прошлого в грядущее зовет!
Воистину страсть стихотворений, посвященных Словацкому
и Мицкевичу, можно назвать революционной!
Кохановский, Словацкий, Мицкевич — вот подлинные исто­
ки польской поэзии. Для Тувима «вечная отчизна» — это Чер­
нолесье, Словополье, царство духовных ценностей польского
парода, накопленных в речи, в слове, в поэзии.
Тема возвращения к истокам звучит и в последующих
книгах («Цель», «Гимн лесу» и др.). Однако с высот духа
поэт все пристальней присматривается к современной жизни,
чутко улавливает приближение трагических катастроф совре­
менной истории. Поэт все яснее определяет свою линию, свое
отношение к политической и идеологической подготовке бу­
дущей войны. Пожары и грозы его стихов уж е не просто пей­
зажные образы. В них явственны подтексты исторические и
социальные, они не аллегории (поэт вообще чужд аллегории),
не рациональное уподобление. В образах Тувима — реальное
ощущение атмосферы времени.
Здесь блаженство, здесь дремота.
Было утро — вечер будет..,
Но толчок тигриной крови
Вдруг меня средь ночи будит —
Тигр к земле припал и прыгнул
В это самое мгновенье...
( лДалекий тигр»)
За ощущением атмосферы времени стоят уж е определенные
социальные понятия. Человеческий и поэтический опыт Тувима
приводит его к политической поэзии. Тувим по свойству своего
характера не умеет стоять «над схваткой». В нем заложена иро­
ния, его тянет к гротеску— исконному оружию гражданской музы.

27

«Политика — не моя профессия, —?позже писал поэт, — она
функция моей совести и моего темперамента». Он создает
антивоенное воззвание «К. простому человеку». Его исконные
поэтические интонации поляризуются в гражданственных стихах. Из «плаксинской» темы уходит стилизация. «Стихи о по­
гибшей надежде» или «Ночь бедняка», восходящие интона­
ционно к поэме «Петр Плаксин», дают уже реальное представ­
ление о жизни маленького человека в предвоенной Польше.
Нищете и горю нет просвета,
Беспощаден день, и ночь жестока.
Человек, истерзанный кошмаром,
Пробудился в муке одинокой.
( «Ночь бедняка»)

Гротескная графика урбанистических стихов обретает ха­
рактерность и реалистическое содержание:
Страшны дома их, страшны квартиры,
Страшною жизнью страшны мещане.
( «Мещане»/

Уже нет стилизованного «маленького человека» в поэзии
Тувима. Есть бедняк, рабочий. И есть мелкий буржуа, меща­
нин, доведенный до исступления страхом обыватель, который
в условиях разнузданной шовинистической пропаганды станет
сыщиком, убийцей, воякой, послушной игрушкой реакционных
стихий.
Но мрачные образы не безраздельно господствуют в пред­
военных книгах Тувима. Чувство родины возносит Тувима над
грязью политической возни, размыкает фантасмагорический
круг, где лихорадочно спешат к гибели заправилы польской
государственности. Это ощущение приближающейся катастрофы
с необычайной силой воплощено Тувимом в его поэме «Бал
в опере», написанной в 1936 году и увидевшей свет только
после войны. В этой поэме, написанной на одном дыхании,
слились воедино разные тональности тувимовского стиха, раз-

20

пинавшиеся прежде параллельно/ В ней резкому гротеску му­
зыкально противостоит элегическая нота. Здесь словесное бо­
гатство Тувима использовано с предельной щедростью и целе­
направленностью. Развитие поэмы связано не с сюжетом, а с
нарастанием напряжения, с перерастанием картин реалисти­
ческих в некий фантастический образ вселенской карусели,
где мечется ошалевшая толпа посланников, генералов, титу­
лованных повес, дельцов. С самого зачина попадаешь в острый
ритм, в острый темп поэмы:
Подъезжают горностаи
И брайтшванцы,
Барбароссы, оксенштерны
И браганцы,
Подъезжают «ройсы», «бьюики»,
«Испаны»,
Позументы, ленты, звезды
И султаны..,

И вот — «острый звук оркестра-кестра» — и пестрая толпа
закружилась в вихре фантасмагорического танца. И вместе с
ней закружилась звездным кругом вселенская карусель. И ме­
теорным серпантином кружится на сцене Сатанелла. И в бу­
фете крутится пьяная чертовщина. И под припев: «чтоб ско­
рее черти взяли, черти взяли, черти взяли», — танец этот уже
утрачивает черты реальности, он становится пляской чудовищ,
пляской символов, круговращеньем деньги:
Из кассы в карманы — круговоротом,
Разменной монетой и крупным банкнотом,
Кривым лабиринтом, кругом и обходом,
По всем направленьям, и сушей и бродом..,

И все это завершается въездом «Карнавального князя» —
золотоносной гадины, современного златого кумира. И к нему,
Ножами блеща, стуча кулаками.
На скользком паркете в кровавой жиже
Валяясь, барахтаясь, зло, бесстыже,«
29

бросается эта пьяная, страшная толпа, «за златом, за золотом^
за грошами». И на самой высоте кульминации вдруг взры­
вается туш железного оркестра —
И шпики в безумном раже
Не перемигнулись даже,
Как слепящей вспышкой в зале,
Фотовыстрелом во мраке —
Их мгновенно черти взяли,
черти взяли,
черти взяли...

Эта главная фатальная музыка «Бала в опере» постоянно
перебивается монотонной нотой: шпик перемигивается со шпи­
ком. Эти сыщики — те же мещане, они перемигиваются похабь
ио, не подозревая, что присутствуют при гибели породившего
их мира. Ио этой музыке разложения и гибели противопостав­
лена иная музыкальная тема, та, которую мы условно назы­
ваем элегической:
Три па ратуше пробило,
Ветром поле прознобило,
Рассветает.

В рассвете городской окраины медленно проясняются кар­
тины совсем иной, скромной и скудной жизни. Там, вверху,
зодиакальная карусель истории. А здесь — устоявшаяся жизнь,
та, над которой пролетают события, та, которая останется по­
сле того, как взорвется «туш железного оркестра».
Как всякое подлинно художественное произведение, «Бал
в опере» невозможно пересказать или выразить в виде строй­
ного ряда мыслей. В поэме с поразительной ощутимостью
передана атмосфера надвигающейся катастрофы, как в первой
части Седьмой симфонии Шостаковича — надвигающееся звуча­
ние железного оркестра гитлеровской военной машины.
Три года отделяют «Бал в опере» от начала второй миро­
вой войны. В сентябре 1939 года гитлеровские войска вступили
в Польшу. Проданная правителями, преданная генералами, по30

кинутая союзниками страна шесть лет была затоплена фаши­
стской оккупацией.
Семь долгих лет провел в изгнании Юлиан Тувим. «Меня
забросило сперва в Париж, потом в Португалию, затем в Риоде-Жанейро (чудо из чудес!), наконец, в Нью-Йорк... А дол­
жно было... забросить меня в Россию», — пишет поэт в одном
из своих писем. В Бразилии он начал работу над «Цветами
Польши». Поэма эта, огромный труд, как бы завершает и
увенчивает творчество Тувима. Она итог его жизни и попыт­
ка оценить итоги целого исторического периода, коего совре­
менником был поэт. Впервые во время войны но «зефиры», а
подлинные исторические бури предстали перед ним. Эти бури,
разрушившие основы довоенной Польши, создали Польшу но­
вую и сделали Тувима ее поэтом.
Вдали от родины он мало пишет стихов. Он работает над
поэмой. Много сил отдает антифашистской публицистике. Он
верит, что «красное братство человечества» — братство «единой
и одинаково красной во всем мире крови» — одержит победу над
фашизмом. Но отдает себе отчет, что путь к всеобщему счастью
будет тяжел и труден. «Мы, если господь бог даст нам возмож­
ность дождаться, будем свидетелями переходной эпохи, формы
которой еще и не начинают вырисовываться перед глазами...».
Поэзия Тувима — на левом фланге польской эмиграции. Его
слово доходит до родины, до бойцов варшавского гетто, до героев
восставшей Варшавы, до всех борцов польского сопротивления.
Верни нам хлеб с родного поля
И для гробов родные сосны.
Но главное — родное слово,
Столь извращенное лукаво,
Исконной правдой чтоб звучало:
Чтоб право означало право,
А вольность — вольность означала..^
( «Цветы Польши») 1
‘ Перевод М, Живова,

31

В годы воины (ибо, говорит он, «во время пожара лучше
видится, что происходит вокруг») перед Тувимом по-новому
предстает проблема гуманизма, проблема культуры. Он гово­
рил: ? «Это воина не за права народов, а за права человека».
Он считал, что в результате войны человечество решит соци­
альные задачи, стоящие перед ним. «Польша без социальной
революции — бездетная мать».
Жизнь Тувима в эмиграции насыщена деятельностью и
полна тоски по родине. Ему чужда культура Америки, где нет
глубинных истоков родного Словополья. Он сказал о Соединен­
ных Штатах: «Страна, которая непосредственно от эпохи вар­
варства перешла в эпоху декадентства ■—без того, что обычно
бывает посредине и длится множество лет, — без этапа куль­
туры».
Он рвется на родину, но только через год после окончания
войны поэт вновь вступает на польскую землю.
Он привез с собой начатый труд — «Цветы Польши». По­
эму эту мы упоминали несколько раз. Среди ее прототипов
называют «Венёвского» Юлиуша Словацкого, «Евгения Онеги­
на» Пушкина и «Дон-Жуана» Байрона. Во всяком случае, в
творчестве Тувима она выполняет функцию «энциклопедии
польской жизни», как роман Пушкина — энциклопедии рус­
ской жизни. Работая над поэмой, первая часть которой по
объему равна «Пану Тадеушу», поэт меньше времени уделяет
лирике. Единственный послевоенный сборник новых стихов
выходит в год смерти Тувима.
Это стихи, как бы написанные на полях большой поэмы.
Их главная тема — приятие новой жизни народной Польши.
Стихи эти чисты и ясны по интонации. Основной тон их звучит в стихотворении «Знамя». Эти несколько стихов не нужда­
ются в объяснении с точки зрения содержания и мало при­
бавляют к нашим представлениям о стиле Тувима. В них есть
искренние строки, посвященные Советскому Союзу — «народу
32

ста народов». Они устремлены к будущему, к новым горизон­
там польской жизни.
Труды последних лет жизни Тувима многочисленны и раз*
иообразны. Он увлекается театром, работает в Театре Поль­
ской армии, потом в варшавском Новом театре. Он выпускает
лучшую в Польше антологию польской поэзии XIX века.
Ведет отдел сатирических курьезов в журнале «Проблемы». Из­
дает том польских фантастических новелл. Создает любо­
пытнейший «поэтический паноптикум» — «Пегас дыбом», печа­
тает сборник своих сатирических произведений «Пером и пе­
рышком». Наконец, поэт немало сил уделяет поэтическому пе­
реводу. Здесь следует упомянуть о классических переводах Ту­
вима «Горя от ума» Грибоедова и «Кому на Руси жить хоро­
шо» Некрасова. Переводы Тувима — целая большая тема. Он
много переводил в своей жизни, главным образом, с русского.
Еще в 1920 году он выпускает переводы из Бальмонта и Брю­
сова. Вскоре начинает переводить Маяковского. Извечной лю­
бовью Тувима был Пушкин* Его перевод «Медного всадника» —
целая эпоха переводческого искусства в Польше. По книге
«Лютня Пушкина» польский читатель учился любить гения
русской поэзии.
Здесь мы лишь вскользь упомянули о работе Тувима в
разных литературных жанрах, ибо в данном случае нас ин­
тересует его лирика. Настоящий сборник шире по объему, чем
все предыдущие русские издания Тувима. Советские поэты
накопили уже известный опыт перевода стихов замечатель­
ного польского поэта. У Юлиана Тувима есть верный чита­
тель в нашей стране. Поэту посвящено несколько работ совет­
ских литературоведов. Среди них наиболее серьезные исследо­
вания принадлежат покойному Марку Живову.
Огромной популярностью пользуется Юлиан Тувим и сре­
ди маленьких читателей нашей страны. Его детские стихи
много раз издавались на русском языке и давно вошли в оби­
ход детской литературы.
3

Ю, Тувим

33

Юлиан Тувим умер более десяти лет тому назад — в де*
кабре 1953 года. Смерть настигла его в расцвете творческих
сил, не дав завершить «Цветы Польши». Живого поэта часто
сравнивают со зданием в лесах. За лесами только угадыва­
ются очертания будущего строения. Поэт умирает и освобож­
дается от лесов. Здание построено, может быть, не таким, как
задумано, но иным быть оно уж е не может.
Тувим строил свое поэтическое здание долго, прочно и не­
утомимо. Двери его распахнуты и для нас. Мы входим в
дом тувимовской поэзии с чувством любви и благодарности.
Это один из любимых наших домов в огромном городе поль­
ской поэзии.
Д. Самойлов

стихи

ПОДСТЕРЕГАЮ БОГА

Родителям

СЧАСТЬЕ

Мне стали безразличны
Большие города:
Они не больше скажут,
Чем эта лебеда.
Мне безразличны люди
С их тысячью наук:
Годится первый встречный,
Чтоб с ним делить досуг.
Мне безразличны книги,—
Хоть смейтесь надо мной, —
Я и без книг дознался,
Что значит путь земной.
37

В тенистой тихой чаще
Я понял счастье жить.
О Боже! Как еа это
Тебя благодарить!
1.У11 1916

г.

ЧЕРЕШНИ
Сестре

Рвал я сегодня черешни,
Красные рвал я черешни.
Сад был рассветный, росистый,
Щебетпый, солнечный, вешний.
Веточки, как облитые
Ягодой полновесной,
Свешивались над водою
Голубовато-небесной.
Свешивались над водою,
Мысленно в пруд погружались.
Солнца дрожащие блики
В мокрой траве отражались.
19.У1 1917

г.

3$

я

В июне в пять часов, на рассвете,
По столице в розовом свете,
По улице в праздничном цвете,
Иду по улице в ярком цвете.
Какая ясность, даль какая
За мостом, где река течет, сверкая!
Ах, прозрачная даль какая!
Окрыленный силою молодою,
Пойду по мосту над тихой водою,
А после — полем, зеленым полем
В дальнюю даль,
Опьяняясь прозрачным невидимым алкоголем.

40

КОГДА Я ВЕЧЕРАМИ

Когда я вечерами бреду по переулку,
Когда в пальто потертом по улицам шагаю,
Я просто совершаю бесцельную прогулку,
Бот разве что о камни подошвы протираю.
Когда я так шагаю, красивый и веселый,
В карманы сунув руки по самые запястья,
Раскачиваясь, будто несу я груз тяжелый,
Во мне бурлит и бродит мое хмельное счастье!

41

ПАН

Пан, лесовик разгульный, сатир греко-славянский,
Творенье польских пущей, божок гульбы весенней,
Шутник, король-младенец, апостол басурманский,
Барахтаюсь от смеха в безумном упоенье.
А как же не смеяться!.. Пенек копытцем тронешь,
Во мху на зорьке лежа... А надо мною — птицы
И солнце!.. Ну и смеху! Ликую, бог-звереныш,
Захохочу, аж в дебрях пойдут кусты валиться!
Лежу, козел смышленый... А как вскочу, бездельник,
Как гукну, да пристукну, да как ударю в кочку,
Пугну, потом аукну, заманивая в ельник
Ту рыжую Кристину, ту Мельникову дочку.
24. X I I 1913 г.

* * '*
Жизнь!..
Плечи расправлю, восставши от сна,
Дуновением утра омоюсь,
Крикну, радостно крикну,
Небу светлому кланяясь в пояс:
— Это счастье, что кровь человека красна!

4$

ВЕСЕЛАЯ ПЕСНЯ О ДОМЕ

Гей, красный дом, высокий дом!
Гей, нараспашку двери, окна!
Пустой, совсем безлюдный дом,
Влетает ветер в двери, в окна —
Тут и там, тут и там!
Вьется пыль, летит труха!
Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!

Влетает ветер наугад,
Танцует в комнатах и в залах,
И — руки в боки — ой, как рад,
Что так просторно в этих залах!
Не плачет, не хохочет он,
Он рвется в двери напролом,
В одну, в другую бьется тяжко...
Гей, красный дом, высокий дом,
Где окна-двери нараспашку!

А в том дому полно дверей —
Те изнутри, а те снаружи.
Полно разболтанных дверей,
Им все бы хлопать веселей,
Когда вокруг хмельно и вольно.
Гей, допьяна упился дом,
Как солнце — в дым, сапожник — в стельку!
Танцует вихрь, ворвавшись в дом,
Загула хватит на недельку!
44

А в том дому полно дверей —
Те изнутри, а те снаружи.
Рвись, ветер, в двери, в окна бей,
Ярись от сквозняков и стужи!
Гуляй, ветрище, тут и там,
Пусть шум и гром пойдет от танца!
Из дома выбросили хлам,
Кружись, свисти в четыре пальца!
Нет никого! Безлюдный дом!
Свободно, вольно, пусто в доме.
Мы здесь одни. И вихрь кругом!
И никого на свете кроме!
Пусть будет ветер, будет гром!
Мы знаем, вихрь, твою замашку, —
Бей окна, рви с меня фуражку!
Гей, красный дом, высокий дом —
Все окна-двери нараспашку!
1914

РОЖДЕНИЕ СЫНА ПОЭТА
■
Прут и прут! Ворота повалили,
Вырвали из петель все запоры,
Пляской, пением нас оглушили
Хоры масок, ряженые хоры.
В волосах цветы, сияют взоры.
Видно, пили! Видно, много пили!
Контрабас грохочет, дудки воют.
Скоморохи, бесы, домовые,
Старый черт Бору та, карлы злые,
Пан Твардовский и яга с метлою,
Мещанин, еврей, помещик жирный —
Фраки куцы, а зады обширны.
Впереди ж компании бесстыжей
Сам Сатир, распутный, толстый,, ры?кий,
Прыгает, лягается, неистов,
Мед течет с его усов пушистых.
Он визжит, скотина, приседая,
Дыль-дыль-дыль на дудочке играя.
Заходите, гости дорогие!
Посещеньем дом наш удостойте!
Слуги, стол для пира вам накройте,
Наварите больше мяса, жира,
Будем есть и меды пить хмельные.
Заходите, гости дорогие!
В дом ведите милого Сатира!
46

Тут крестины! Сын у нас — прекрасный,
Толстощекий, пухлый, крепкий, красный.
Вот лежит он, выпучил глазища,
Толстые надул свои губища.
Много с ним хлопот принять пришлось нам.
Будь, Сатир, отцом ребенку крестным.
Рассмеялся он, едва родился,
Был на нем венок из роз багряный,
Пьет не молоко — вино из жбана,
Ксендз взглянуть на мальчика явился
И сказал: «Антихрист здесь родился!
Он на свет, глядите, вылез пьяный!»
Ксендз крестить не хочет, вы крестите,
Чашу полную вина налейте
И вином младенца окропите,
И вина побольше сами пейте.
Бочка меду, будь ему купелью
Дьяволу назло, святошам в Риме!
Эй, гуляй, душа! Цвети, веселье!
Дионис — вот мальчугана имя!
4. 1 1917

ГОРОДСКОЙ ХРИСТОС

На мосту плясали,
Всю ночь проплясали.
Палачи и старухи,
Висельники и шлюхи,
Сифилитики, паралитики,
Воры, синие от сивухи.
На мосту плясали,
До зари проплясали.
Пьяницы, бедолаги,
Оборванцы, бродяги,
Танцевали во мраке
Виселицы, гуляки,
Фонари.
На мосту плясали,
Словно гости в зале,
Сучьи дети.
Похотливые старцы, губители,
Самоубийцы, грабители.
За ручки брались
Да топотали,
На гармониках, на гармошках
До зари играли,
Притопывали ножками,
Глотки драли.
Жрали. Пили. Плясали.
48

А один был чужой.
А кто — неизвестно.
На него исподлобья поглядывали,
Пожимали плечами,
Плевали.
В оборот его взяли:
Допытывались-пытали,
Он — ни слова.
Подошел красномордый, рыжий:
— Это чей будет? —
Ни слова.
Подошел другой, безносый.
Прыщавый:
— Это чей будет? —
Ни слова.
Подошел пропойца:
— Это чей будет? —
Ни слова.
Подошла Магдалина.
Узнала. Сказала...
Заплакал.
Смолкли. Шептали.
Наземь пали. Рыдали.

4

Ю. Тувим

СТАРИЧКИ

Глядим на улицу, на солнце
В полуоткрытое оконце.
Чужих детей целуем в щечки,
Поим водой цветы в горшочке.
С календаря листки срываем,
Живем себе да поживаем.
Я нварь, 1914

50

МЕЛАНХОЛИЯ СТОЯЩИХ У СТЕН

Город тоже знает гнет печали хмурой:
В нем у стен застыли странные фигуры.
То стоят с поникшей головою люди
И о чем-то грезят, — может быть, о чуде.
Грезят с неподвижно устремленным взором,
Слитые с бесцветным городским простором.
Мутен взгляд их, словно отрешен от света...
Не тревожь их дремы, знай: святые это.
Да, они святые и достойны рая.
Это невдомек им, я же это знаю.

51

ГОСПИТАЛЬНЫЕ САДЫ

Улови этот миг, этот миг несказанный.
Он нисходит обычно порой предвечерней
На воскресные улицы. Вздрогнешь нежданно,
И душа отзывается болью безмерной.
Ты увидишь людей в нищете неизбежной,
Непокой тишины, боль прощаний печальных,
И наполнится сердце усталостью нежной,
Гефсиманскою скорбью садов госпитальных.
«..Бьется хриплый звонок одинокою нотой...
Смотрят гнезда пустые с ветвей почернелых.
Вдовье горе... Приютские дети-сироты.
Кто-то в крепе, уродливый... Дом престарелых...
Ощути этот миг... Люди ищут уюта.
Город чист и безлюден... Напев невеселый
Где-то слышится... И затоскуешь ты, будто
Ученик, уходящий последним из школы.

52

У СОСЕДА

•’
Там, видно, кто-нибудь болеет,
Там у окна, едва стемнеет,
Лицо неясное белеет.
Там болен кто-нибудь опасно,
Там, руки сжав с тоской напрасной,
Стоят недвижно и безгласно.
В глазах там страшное скрывают,
Молчат, не плачут, не взывают,
Лишь странно головой кивают.
Там бессловесная беседа,
Беззвучный вопль глухого бреда...
...Там кто-то умер у соседа.

53

ДЕНЬ

Сегодня день тревожный, дикий, странный.
Кишит народ на улицах повсюду.
За слухом слух проносится туманный.
Весь город ждет, как бы готовясь к чуду.
Бегут. Бормочут. Ждут газет, событий.
В словах и жестах смысл таится скрытый.
Что там стряслось?.. — Молчанье... — Говорите!..
— Не знаем... — Врете! — Кончено... Убиты!..
В дома пустые заползала скука,
И зной сжигал сухие мостовые.
Кружился бред, и замирал без звука,.
И сызнова описывал кривые.
До ночи было душно нестерпимо,
Как перед бурей, а в небесной стыни,
В темно-лиловых тучах, в прядях дыма,
Над городом клубился Призрак синий.
Взвилась пылища. Грянули о стены
Бесчисленные вывески из жести.
Дрожащий месяц вынырнул из пены
И скрылся, побледнев от грозной вести.
Ночь па дворе. Стволы под ветром ярым
Скрипят во мраке грозовом, кромешном.
Дай мирный сон — о, Боже! — людям старым
И дай успокоенье душам грешным!
27,

V 1915

9,

54

КРОВАВЫЙ

ХЛЕБ

Вам земля плодородная вырастит щедро
Урожай небывалый — бессчетные зерна,
И за каждое зернышко тучные недра
Полной мерою вам возместят чудотворно.
В закрома вы сберете сокровища эти,
Чтоб на годы хватило для вашей потребы.
Мельник смелет зерно, а лотом, на рассвете,
Мать замесит мучицу и выпечет хлебы.
При дымящейся миске отец поаминит,
Хлеб крестом осенив, полоснет по буханке.
Вот тогда под зазубренным лезвием хлынет
Кровяная струя из зияющей ранки.

55

КАК ВОЗНИКАЕТ СТИХ

Лиризм минут — прекрасен он!
Душа, притихнув, ждет событий —
«Чего-то» ждет... (В глуши наитий
И стиль рождается и тон.)
И слово вслед, как блеск зари,
Сквозь мысль проходит без усилий
И метит в сердцевину стиля,
Повелевая: говори!
И — вихрь!.. Порыв стихийных сил
Тобой, как деспот, завладеет,
И вдруг — покой, и дух слабеет,
И лишь бы плакал... слезы лил...
9. XI 1915 г.

56

ПЛЯШУЩИМ СОКРАТ

НАША ПРЕМУДРОСТЬ

Как тебе премудрость нашу растолкую?
Люди мы простые, мы живем втихую.
Огненное слово к жизни нас воззвало,
Стало нам купелью, колыбелью стало.
Мы в словосплетеньях пенье открываем,
Солнцем — розу, розой — солнце называем.
И в наречье нашем, в этом дивном диве,
Свет зовется светом, все звучит правдивей.
Не из книг ученых, из немой печали
Мы одни, быть может, что-то и узнали.
57

Мы ночами видим проблеск некой тайны
На пути мгновений к вечности бескрайной.
И до самой смерти мы живем, как дети.
В дом наш ясный Звястун входит на рассвете.
Отдаем до капли, много ли, немного,
Кесарево — богу и божье — богу.

АКАЦИЯ

Запах акаций, белых, хмельных,
Белых акаций завалы,
Словно нет в мире цветов иных
И никогда не бывало.
Темной листвы и белых цветов
Шелест, и шум, и дыханье,
Словно от века иных голосов
Не было и не слыхали.
И так сквозь ветки блестит звезда,
Так видно и слышно далече,
Словно я еще не любил никогда
В предчувствии нашей встречи.

69

БЕЗУМ СТВОМ БУРЬ ТОМИМЫЙ...
Маха, тга!, ] ’а! 1гор р!еигёГ
ШтЬаий1

Безумством бурь томимый корабль, морями пьяный,
Я ничего не жажду — лишь тишины небесной,
Где кто-то бы ответил печали безымянной,
Проникся бы моею тоскою бессловесной.
Где кто-то бы наполнил мой век душевным светом.
Чтобы в тиши блаженной я отдохнул от муки,
Где кто-то бы мне сердце согрел живым приветом
И глаз моих коснулись ласкающие руки.
И я иду за счастьем — к кому? — за тишиною.
Куда? — как все слепые. Куда ступают ноги.
Но как бы ни пошел я, Ты вечно предо мною,
Затем что все и всюду ведут к Тебе дороги.
16. III 1916 г.
‘ Поистине, я плакал слишком много!
(Рембо; франц. I

60

ЛИТАНИЯ

Мой боже, молюсь я жарко,
Мой боже, молюсь я сердечно
За горечь всех оскорбленных,
За дрожь ожидающих тщетно,
За невозвратность мертвых,
За отчаяние одиноких,
За скорбь никому не нужных,
За безнадежно просящих,
За высмеянных, гонимых,
За глупых, злых и ничтожных,
За тех, что бегут, задыхаясь,
К ближайшему доктору ночью,
За тех, что с тяжелым сердцем
Домой из города едут,
За выгнанных, обойденных,
За освистанных на подмостках,
За уродливых, неуклюжих,
За слабых, униженных, битых,
За тех, что уснуть не могут,
За тех, что боятся смерти,
За тех, что ждут в аптеках,
За опоздавших на поезд,
ЗА ВСЕХ ЖИВУЩИХ НА СВЕТЕ,
За их заботы, тревоги,
Волненья, хлопоты, боли,
За беды их, за обиды,
Печали и неудачи,
За каждый малейший трепет,
Что есть не счастье, не радость,
&

Которая людям вечно
Пусть светит приветливо, ярко,
Мой боже, молюсь я сердечно,
Мой боже, молюсь я жарко!

СМЕРТЬ

1
Туча, низко оседая,
Серой скукою сочится.
Смерть заштатная, седая
В окна хмурые стучится.
Мелко вздрагивают рамы,
Так черны и так унылы.
Даль мутна, деревья пьяны,
Господи, спаси-помилуй!
Туча душит, как перина...
Старый тын в тоске трепещет.
Дождь, кудлатая чуприна,
Вот прорвется — и захлещет.
Сохнут травы, увядая,
Под забором-инвалидом,
Смерть заштатная, седая
Ждет с каким-то жалким видом.
Тын со смертью тарабарит...
Панна ждет вечерней почты^
Пая провизор зелье варит,
Парикмахер бритву точит.
63

2
Город словно сжат тоскою,
Скука в дверь клюкою тычет...
Сидя с шахматной доскою,
Врач сопит, а ксендз мурлычет.
А унынье, как свидетель,
Копошится тихо-тихо.
— Поглядеть бы, благодетель,
Кто стучится, что за лихо?..
—
—
—
—

Тере-фере... — Вы ли, я ли...
Шах, пожалте... — Есть помешка..
Попытаем... — Проморгали...
Стойте, стойте — наша пешка...

Так сидят, а смерть взирает,
Притаилась у заплота,
Размышляет, примеряет,
Шевельнуться неохота.
—
—
И
И

Славно, славно. Ходит слоник...
Вот вам шах... — А вот ответик...
мурлычет пан каноник,
сопит все так же медик.

3
-т- Ты зачём роняешь слезки,
Иль со мной тебе не. мило?
— Росла во поле березка,
Ее буря повалила...
64

Эй, кума, настали сроки!
Блещет близко... Дождик хлынул...
Смерть уткнула руки в боки
И умильничает с тыном.
...Туча, низко оседая,
Серым дождиком сочится.
Смерть заштатная, седая
В окна тусклые стучится.
— Благодетель, кто грохочет...
(Врач конем идет некстати.)
— Пусть грохочет кто захочет!
Ну-ка, брате, Гиппократе!
— Нет, я действую оплошно,
Зазевался я маленько!
Проигрался... (Тошно, тошно...)
— Ах, Марусенька, налей-ка!

4
Смерть гогочет, смерть хохочет,
Страшно так она смеется.
За соседской старой квочкой
Сука черная крадется...
Гоп! — вскочила. Хвать за горло, —
Душит курицу собака...
— Доктор, доктор... дух мне сперло...
— Кто ж стучится там, однако...
Ю, Тувим

6’5

— Не открою! Не желаю!
Выпьем, что ль, за разговором!
(Смерть заштатная, седая
Мокнет, мокнет под забором.)
А врачу не до забавы:
— Ксендз, читай скорей молитву!
(Пан провизор варит травы,
Парикмахер точит бритву.)
Все промокло, все уныло,
Кто-то плачет понапрасну.
И в окошко смерть вскочила,
Так бледна и так ужасна...

СКУКА

Под вечер в воскресенье тоскливо, нудно, серо.
У двориков и улиц все тот же облик хмурый.
А перед домом — контур желтеющего ф<вера.
А в окнах — бесприданниц костлявые фигуры.
О, скука, скука, скука! Назойливая дама
Из тесных канцелярий и станционных залдр!
Нас всех «одно и то же» преследует упрямо!
О, скука, скука, скука поблекших идеалов!
Цакмм мечтам предаться! Каким горет^ ^елацьем!
Поток часов воскресных, теки мещанскй чинно!
А мы со скукой песню на старый лад затянем!
«Ты пойдешь горою, ты пойдешь горою,
а я — долиной,
Зацветешь ты розой, зацветешь ты розой,
а я — калиной...»

67

ПЕСНЯ С У Б БОТНЕГО ВЕЧЕРА

Гей! Раздайся на рыночной площади сонной
Песня бражная, смелая, прямо из глотки!
Ну-ка, двину я нынче в кабак прокопченный,
Налижусь вдребадан, очумею от водки!
Стукну по столу, ибо сегодняшне позже,
В этот вечер проклятый веселья мне надо!
Отдых, черт подери! Пусть гниют на рогоже
От рахита мои кривоногие чада!
Все побью во хмелю! Сколько стоят стекляшки?
Я плачу! Как? Не трогать стаканчиков плевых?
Трону, стервы! За труд подневольный и тяжкий
Мне положена дюжина девок рублевых.
Что хочу — то могу! Я хозяин, я пьяный!
Разгуляйся, душа, до рассвета, до срока!
А пойду из шинка — суну руки в карманы,
По хмельной мостовой зашатаюсь широко.

68

УМЕР

Как будто ничего и не случилось,
Везли
По улице столичной
Так быстро, так нетерпеливо,
Ну словно — чтобы сократить дорогу.
И черный крест несли,
И ксендз шагал спокойный, безразличный.
Он шел по делу — только и всего.
А за процессией
(Представьте, вы представьте!)
Не видно было никого...
И предали его земле и богу.
И где-то — где, мне трудно угадать, —
Как будто ничего и не случилось,
Днем в некий дом
Придет почтарь с письмом.
Ах, как начнут там плакать и кричать,
Отчаиваться, причитать
(Где — я не знаю, трудно угадать),
Потом поставят свечи восковые
В подсвечниках старинных, а потом
Начнут обшаривать весь дом
И памятки священные искать, —Реликвии, для них одних живые.

69

РАЗМЫШЛЕНИЯ

— Нет, пане, ничего приятнее, ей-богу,
Чем этак под вечер — в холодный, хмурый день —
Хлебнуть того-с... пивца... так, знаете, немного...
Когда ты, черт возьми, один, как в поле пень.
Не худо закурить... Я вам могу признаться,
Что с папироскою пивцо хлебать вкусней,
И вспомнить, пане мой, хе-хе! — о Владзе, Ядзе...
Проказы и грешки давно минувших дней!
И письмецо достать, где строчка жмется к строчке, —
Их трогательный вид мне и доселе мил...
Меж розовых страниц — засохшие цветочки...
Слезинка падает... Да, я красиво жил!
Вослед за первою слезинкою — вторая,
Потом еще, еще... И вот конца им нет.
Все в круж ку падают... О матерь пресвятая!
В слезах прошла вся ночь... уж на дворе рассвет...
3. I X 1915 г.

7Э

ЗИМА БЕДНЯКОВ

Сквозь подбитое ветром пальто забирается в дыры,
Сквозь потертый пиджак заползает проклятая стужа.
Мы выходим на холод из тесной, холодной квартиры.
В воротник невысокий вжимаемся, шеи напружа.
Что мы можем вам дать, — вам, причудницы, вам, чаровницы,
Вам, душистые, теплые, — оранжерейные розы?
Наши грубые руки? Застывшие, синие лица?
Иль лохмотья, что смерзлись и вздыбились от мороза?
Иль дрожащие губы, носы, что от холода красны?
Иль трясущееся, окоченевшее тело?
Иль глаза воспаленные, выпученные безобразно,
Из которых на щеки сползает слеза то и дело...
Наседает мороз, осыпает нас хлопьями снега,
Как ножом, полосует, царапает, острый и колкий,
Ветер свистом и болью неистово хлещет с разбега.
Щиплет, щиплет злорадно и в тело вонзает иголки.
Дуй же, дуй на ладони! В агонии, в каменной дрожи
Шевели побелевшими, словно от боли, губами!
Зубы дробь выбивают, и ноги задергались тоже.
Зубы в пляс подбивают, а ноги пошли уж е сами.
Нод стеной начинается танец, не быстрый вначале,
Л потом как запрыгали, всех понесло, завертело!
И, с пургой состязаясь, лохмотья уж е заплясали,
Ледяные отрепья дрожат вкруг иззябшего тела.
71

Бьем ладонь об ладонь, чтоб ногам поприбавить задору,
А мороз подгоняет в усердье своем неустанном,
Как из пушек стреляет — и жарко и чудно танцору,
И по жилам тепло заструилось блаженным обманом.
И на стенах растаял за нашими спинами иней,
Нас влекут эти стены, как теплое жадное тело,
Как атласная кожа нагой, сладострастной богини,
И взорвавшейся страстью желание в нас закипело.
Извиваясь, катаемся в жаркой пуховой постели,
Наготою пылаем в конвульсиях сладостной пляски,
В бездыханную негу горячей молочной купели
Погружаем тела, разогретые бешенством ласки.
Исступленье любовное льется нам в жилы, как пьяный,
Золотистый ликер, драгоценное жгучее благо,
В первобытных лесах, где сплетаемся мы, как лианы,
Где потеют мясистые кактусы липкою влагой.
В зное плавимся мы, в любострастных безводных Сахарах,
Мы копаемся в брюхе кровавом подстреленной львицы,
Будто шкварки, мы жаримся в солнечных грозных пожарах
И дымящимся жиром стекаем на площадь столицы.
Больше нет нас! Лишь огненный танец остался.
Жаркий ветер умчал нас, разбрызгал, как легкую пену.
Только след наш запекшийся в белую стену вплясался, —
Бедняки на морозе, — мы кровью прожгли эту стену.

ПЕТР ПЛАКСИН
Сентиментальная поэма

Вильяму Хожице

1
На станции Смертная Скука,
Что в Мордобойском повете,
Телеграфист Петр Плаксин
Совсем не играл на кларнете.
Казалось бы, что здесь такого!
Но если вы знать хотите,
Это и было завязкой
Дальнейших грустных событий.
Жизнь тяжела... и коварна:
Из-за пустячной причины
Порой возникают драмы
И люди страдают безвинно.
Сплетаются судьбы, подобно
Путям железнодорожным,
И люди, случается, гибнут
В отчаянье безнадежном.
А годы и дни мелькают,
Как мчащиеся вагоны,
Тоскливые, словно бесстрастный
Глухой сигнал станционный.
73

Увидишь в окно ненароком,
Как рельсы блестят уныло, —
Уткнешься лицом в ладони,
И слезы сдержать нет силы.

2
Вот так к аппарату Морзе
Склонился Плаксин, тоскуя.
Никто не знал —• что случилось,
Что вызвало скорбь такую.
Не знал Иван Параграфов,
Кассир, человек чудесный
(Что думал жениться на Кате
В минувшем году, как известно).
Ни техник Влас Фролыч Запойкин
(Тот, что без всякого риска
Оклад получил высокий,
Начальству кланяясь низко).
Пи контролер Слономоськин
(Живший мечтой одною:
В общество здешней знати
Втереться любой ценою).
И что удивительно — даже
Не знал начальник вокзала
Прокофий Андреич Рубленко,
Любитель «хлопнуть по малой».
14

А если его благородью.
Такой знаменитости местной,
Неведомо было, — скажите —
Кому же могло быть известно!

3
Но кое-кто что-то проведал.
На станции шли пересуды:
«Шерше ля фам», — слышалось часто.
Мол, все из-за женской причуды.
Я слухам, признаться, не верил,
Хотя Варвара Петровна
(Супруга кондуктора) с жаром
Твердила о тайне любовной,
И мне под большим секретом
Она толковала речисто
О том, что любовь терзает
Несчастного телеграфиста.
Святые угодники божьи!
Значит, не зря болтали!
Кем же увлекся Плаксин?
Таней? Анисьей? Валей?
Ольгой? Авдотьей? Настасьей?
Верой? Анютой? Наташей?
Может, Марией Петровной?
Может, Семеновой Машей?
75

Кем же? Буфетчицей-полькой?..
Господи, вот уж не ждали!
...А Плаксин сидел у окошка
По-прежнему — в горькой печали.

4
На станции Смертная Скука,
Что в Мордобойском повете,
Техник Влас Фролыч Запойкин
Дивно играл на кларнете.
То грустно так, заунывно...
Казалось, тоска его точит,
Когда заводил он: «Последний
Но-онешний денечек...»
Порой были вкрадчиво-нежны
Мелодии грустной чары,
И вдруг — разудалая песня
Про Тулу и самовары.
И у буфетчицы Ядзи
Таяло сердце блаженно.
Ядзя шептала: — Влас Фролыч,
Играете Вы — несравненно!
А техник, усы расправляя,
Подмигивал ей лукаво:
— Для вас лишь, панна Ядвига!
Игра — это глупость, право...
76

И Ядзя томно вздыхала
От лести его любезной,
А Плаксин вздыхал, тоскуя
О Ядзе, Ядзе прелестной.

5
Метель закружила в поле,
Колючие иглы сея...
Влас Фролыч выводит с чувством:
«Ох, жаль мне тебя, Расея!..»
Снег наметает сугробы,
Вьюга в трубе завывает.
Панна Ядвига за стойкой
Водку в графин наливает.
Крепок мороз трескучий,
Ветер сквозь щели дует.
Пишет Ядвиге Плаксин,
Пишет, бумагу целует.
Пишет, что объясниться
Ему не хватает искусства,
И просит он панну Ядвигу
Сердцем попять его чувства.
Пишет, что долго таился,
Открыться ей не решался,
И тайну хранить умоляет,
Чтоб техник над ним не смеялся.
77

Пишет, что любит безумно,
Любрвыо верной и чистой,
И капают на бумагу
Слезы телеграфиста.

6
За станционным окошком —
Унылость полей далеких,
Ц вдаль уходящие рельсы,
И три деревца кривобоких,
И люди, что едут куда-то,
Гонимы тревогой злою,
И тихая русская осень,
И небо, скрытое мглою...
Есть безысходная горечь
В этих страданьях банальных,
В этих печальных взорах,
В этих словах прощальных.
О, сердце, разбитое сердце,
О, стоны в ночи бессонной,
О, слезы любви горячей,
Тоскливой, неразделенной!..
«Вы не по мне, пан Плаксин.
Влас Фролыч рожден артистом,
А вы... Я не в силах, право,
Увлечься телеграфистом!..»
78

Читает Плаксин и шепчет:
•— Зачем я живу на свете!
Влас Фролыч так бесподобно
Умеет играть на кларйете!

7
На станции Смертная Скука
У самой ограды погоста
Есть холмик с крестом деревянным,
С табличкой, где сказано просто:
«Покоится в этой могиле
Смиренный раб божий
Телеграфист Петр Плаксин.
Молись за него, прохожий...»
1914

ОБЫ СК

Трое — вежливо, спокойно и с улыбкой:
— Так-с... А здесь?>. А тут?.. —
Учтиво в душу лезли.
(На губах — усмешка юркой рыбкой,
А в зрачках — угроза скрытых лезвий.)
Этот — скучный, дряблый, будто весь поблеклый,
Притворяется. Другой, лощеный, в каске,
Шарит в книгах. Третий из-за стекол
Зорко щурит сыщицкие глазки.
— Что? Подвинуть? Можно.
(Там, под сердцем, что-то
Будто оборвалось и со стоном — в бездну.)
Липкий страх... А тот, рукой прикрыв зевоту:
— Ну-с... Пойдемте. Будьте столь любезны.
Июнь, 1913 г.

80

СВЕТЛЯКИ

Ах, сны Ивановой, зеленой
Славянской ночи благовонной!
Меня уйосят, грустнолицы,
Лесные мавы-вспомяницы.
Луна льет отсвет фосфористый
На папоротник остролистый.
Я ландышевой грусти блестки
Ловлю на золотые лески.
Закину в глубь зеленой чащи —
Поймаю огонек манящий.
Но звезды в сеть меня втянули.
Куда лечу? Не на луну ли?
1913

б

Ю, Тувим

81

ПТИЦА

Сел на ветку малый птах,
То прищелкнет, то присвистнет,
Острый клювик в перьях чистит.
Стало весело в кустах.
Щебетнул — и в небо фьют!
Ну, а ветка расхлесталась,
И качалась, и смеялась —
Распотешил баламут!
26. VII 1918 г.

82

ЛИКЕР

В сапфирном небе, как в стекле,
В зеленоватой, легкой мгле —
Месяц.
Снежок искрится. Хруст и скрип.
К стеклу морозному прилип
Месяц.
Еще стаканчик! Вижу дно
И думаю себе: «Но-но!
Месяц?»

83

КРИТИКАМ

А в мае
Я кататься привык, господа,
На передней площадке трамвая!
Город меня прошивает насквозь!
А в голове что творится тогда:
Огни, огнива, беги, побеги.
И весело отчего-то,
Особенно у поворота.
На поворотах
Расправляю плечи самозабвенно,
А деревья шумят вдохновенно,
И пахнет весной
Шалеющий сад,
И ликует вода,
А улицы напропалую звенят:
В мае! в мае! —
Вот так и катаюсь на передней площадке
трамвая,
Многоуважаемые господа.

84

ПЛЯШУЩИЙ СОКРАТ

На солнце жарюсь, лодырь старый...
Лежу, потягиваюсь, зеваю.
Я стар, но полон силы ярой;
Как хватану глоток из чары,
Так запеваю.
Мне солнце греет кости, кудри,
Седой, кудлатый череп мудрый,
И мозг, игралище вина,
Шумит лесным весенним шумом,
И вечные проходят думы,
Как времена...
Чего ты пялишься, Цирбеус?
Что думаешь? Лежит дурак...
Что? Выболтаны все слова?
Наговорился? А, так, так...
Ступай, пеки свои хлеба!..
Ученики из-за угла
Смеются: мол, спился Сократ,
Мол, кругом голова пошла...
Цирбеус! Каждый должен знать,
Что я дошел до самой сути!
Вот благо: пыль лизать с оград
Афинских улиц, выдувать
Из мыльной пены пузыри
Иль воду наливать в кувшины
И выливать... Все то же будет!
85

И лучше ты ко мне подсядь.
Брось дрызгаться в тягучем тесте!
Поди сюда и выпьем вместе.
Вот чарочка, бери!
Ты что? Досадуешь, Цирбеус,
Что говорю не без запинки,
И что смеюсь чему попало,
И что средь бела дня на рынке
Валяюсь и вино лакаю, —
Мол, так магистру не пристало,
Мол, предстает в недолжном свете
Ученикам... Шалит, мол, старый,
Как дети, —
Он школяров не собирает,
Не проповедует с рассвета,
Он истин им не открывает,
Не подает советов...
Так, так, да, да...
Добро! Зло! Правда! Люди! Боги!
Благодеянье, вечность, слово,
И начинай сначала, снова:
Бог, люди, правда, зло, добро,
Республика, благие силы,
И вновь про это да про то...
Смешно, мой милый!
Вы слышали от Герифона,
Что я — мудрейший. Так отметил
Оракул Греции хваленый:
Он славою меня дарит,
А что мудрейший натворит, —
О!
86

Ведь разнится с деяньем слово
И разнится добро со злом,
Когда мудрец хватил хмельного
И все в башке пошло вверх дном!
Глядите, как философ пляшет,
Кудлатый, с головою пса:
И гопца-ца, и гопца-ца^
И гопца-ца, и гопца-ца!
Глядите, как философ пляшет!..
Как пошли у старца ноги!
Зло и благо, люди, боги,
Верность, правда, вечность, Мойра,
Гопца-гопца, что ли ой-ра:
Раз — направо, гопца-ца!
Раз — налево, гопца-ца!
Ловко, гибко, эй, Ксантипка!
Громче, музыка, играй!
Ну, Цирбеус, без заминки —
К нам в кружок! Пойдем по рынку!
Мудрый пляшет! Прочь с дороги
Благо, правда, люди, боги!
Гляньте, как танцую шибко!
Ох, припомнит мне Ксантипка,
Как плясал я без конца,
Гонца, гопца, гопца-ца!
Так навечно, так до смерти,
Пусть и небо пляску вертит,
То прыжок, то задом обземь,
Снова боком, гопца, гопца!
Не жалею старых ног,
Пусть возрадуется бог:
87

Понял истину Сократ, —•
Пляшет, страшен и кудлат,
На край света пляску тянет,
Он — мудрейший, он — избранник,
Безобразник с мордой пса, —
Понял танец, понял танец,
Гопца-гопца, гопца-ца!

В ВАРШАВЕ
в
Стократ глаза усилив и взглядов напряженье,
Я их, как стаю гончих, спущу в змеистость линий
И в оргию пространства, в домов нагроможденье,
И циркулем безумства круг очерчу чудесный,
Стократ усилив взгляды, пошлю их в гон окрестный,
Пусть мчатся, извиваясь, земли едва касаясь,
Пусть гонятся по следу в восторге ненасытном,
В стремительном порыве, гонимы шумом гулким,
Увлечены бурливым и говорливым ритмом
Антихристов — моторов, пролеток и прогулок,
Пусть в ритме перебойном, изменчивом и яром
Несутся по проспектам, аллеям и бульварам
И вдруг — с разлета-взлета низвергнутся мгновенно,
Ударив, точно камень, что из пращи был пущен!
Какой вдруг вид открылся роскошный, симметричный!
Здесь танцевать ты должен, мой стих геометричный,
Здесь в городе чудесном — нет! в сказке воплощенной,
В нагроможденье зданий и лабиринте улиц,
Где, как звезда, лучится столикая столица!
Порыв и вдохновенье здесь вольно развернулись
И широко — привольно — в простор мой взор стремится
Ведь здесь Дух Архитектор парит над кругозором,
Блеск линий брызнет перед взором,
Завертятся кругами мысли пьяно,
Я в центре встану,
Моргну я глазом, взор мой устремится
Как бы приказом: «Гей, пляши Варшава, гей, столица!
Гей, всколыхнись, воспрянь, столица!
Ты в отраженье глаз моих живи,
Колышься — и плыви, плыви!..»
89

Ах, ветер предвесенний, ты друг мой неизменный!
Ах, хмель весны! Деревья! Моих шагов звучанье!
Ах, зданий золотистых смущенное молчанье!
Вы сквозь меня плывите стремительным потоком!
Плыви, плыви, о небо, голубизной блаженной!
Ах, хмель весны! Блужданья! Томленье ожиданья!
Упругий шаг! Внезапно удар как будто током,
Кровь в голову! Шатаясь, иду и улыбаюсь,
Глаза закрою! Город симфонией грохочет,
Морочит!
В мое лицо аккорды швыряет он и мчится,
И ритм его галопа меняется, дробится!
Здесь улица кривая вкруг рынка змеится.
А дальше там семь улиц из площади стрельнули,
И каждая отдельно свой бег устремила:
Одна к дворцу метнулась и в буйном разгуле
Его насквозь пронзила, потом на мост взбежала,
Раздвинула решетку, уперлась в перила,
Другая — изогнулась и в озорстве веселом
Широкою дугою вдруг обнялась с костелом,
А третья — в поворотах как будто растерялась,
У спуска над рекою присев на миг устало,
И — гоп! на вал вскочила! Четвертую же с пятой
Соединить не сможет и взлет мечты крылатой,
Шестая же с разбега в тупик глухой попала
И бьется головою отчаянно о стены,
Но убежать не может из каменного плена!
А по седьмой — по светлой, что прямо вдаль стремится,
Выходит мне навстречу Красавица Девица,
И бедрами колышет она, как танцовщица,
И все дома готовы за нею в пляс пуститься!
1928

ДВА ВЕТРА

Один ветер в поле дул,
Другой ветер к саду льнул:
Песню ладил, травы гладил,
Шебуршил, ворошил.
Уснул.
Один ветер — ветрогон!
Как взлетел да взял разгон,
Прыгнул, свистнул с поворотом,
Засверлил коловоротом
И упал прямо в сад,
Где сквозь сон, наугад,
Песню ладил,
Травы гладил,
Шебуршил, ворошил
Другой ветер...
Брызнул снегом с вишни цвет,
Прыснул смехом сад в ответ,
Берет ветер брата в долю,
И вдвоем летят по полю,
Гонят тучи от реки,
Задевают ветряки,
Крылья легкие дурачат,
Вправо-влево свищут, скачут,
Дуют, дуют что есть сил,
Озоруют — то-то лихо!..
А в саду — тихо-тихо...
91

ПЕСНЯ О БЕЛОМ ДОМЕ

Возводили белый дом,
Стоэтажный белый дом,
Высоченный, белостенный,
Возводили стены, своды,
Над высокими лесами
Ставили громоотводы,
Чтобы бил в них ярый гром
В искрах молнии мгновенной.

Возводили белый дом,
В мрамор бил железный лом,
И вставали выше, выше
Купола, фронтоны, крыши,
И воочию рождалось
То, что зодчему казалось
Дивным сном, высоким сном!

Дом огромный возводили,
Солнцем крыши золотили,
Даже улицы сияли,
А на стройке распевали:
«Строим, строим белый дом,
Стоэтажный белый дом,
Высоченный, белостенный.
Пусть ударит ярый гром
В искрах молнии мгновенной».
92

А один строитель юный
С синей искоркой в глазах
Встал высоко на лесах,
И запел строитель юный:
«Как построим дом огромный
Стоэтажный белый дом,
Выше, выше мы пойдем,
Выше шпилей, выше дома,
Выше неба, выше грома,
Чтобы мог увидеть каждый
Дом стотысячеэтажный».

И раздался смех рабочих:
— Ишь что он построить хочет!
За бока они хватались,
И смеялись, и смеялись!

АПРЕЛЬ

ДОой мир, мой день просветленный!..
По весне, как по травам шагаю.
Из сердца галстук зеленый
Растет, словно ветка живая.
С тенью моей, что врастяжку
На асфальте нежится пьяно,
Иду в пальто нараспашку,
Засунув руки в карманы.
Иду с благодушной миной
(Гвоздика в петлице алеет)
И пялю глаза на витрины,
Как уличные ротозеи.
с.

Разглядываю что попало...
Мне дорог день этот щедрый:
Тепло, что меня обласкало,
Благоуханье ветра.
Головой счастливой киваю
И тычусь носом в гвоздику,—
Это щепотка живая
Весны своевольной, дикой.
Апрель кружит моей кровью
И мчит меня бестолково...
Хвати за мое здоровье
Чего-нибудь шибко хмельного!

94

СЕДЬМАЯ

ОСЕНЬ

Нет ни неба, ни бездны, ни ада, ни рая,
Есть одна Беатриче...
Ян Лехонъ

ВСЁ

Всё, всё отдать тебе без колебанья,
Движенье каждое души живой.
Былое — о тебе воспоминанье,
А будущее — взгляд священный твой.
Всё, всё: и сердца каждое биенье,
И грош последний, и остаток сил,
Огонь души, мечтанья и смятенье...
Твой путь отметить жаркой кровью жил.
Предать. Отречься. Но в песок мельчайший
Разгрызть каменья на твоем пути,
И за тобою следовать все дальше,
И если повелишь — на смерть пойти.
95

У ног твоих спокойно и смиренно
Отдать дыханье — славя И- любя,
И в миг последний веровать блаженно,
Что умереть я мог лишь за тебя.

ВОСПОМИНАНИЕ

Я
И
А
Я

помню светлый проселок
белый чудесный дом...
нынче грустно сердцу,
сплю печальным сном.

И было окошко в доме
Тех давних добрых лет.
Глядел тогда, глядел я
В далекий тихий свет.
Я,
А
Я
И

может, лишь день там пробыл
может, прожил век...
помню только утро
белый-белый снег.

И снежно, светло, беспечно
Смеялся на солнце мой дом!
А нынче грустно сердцу,
Я сплю печальным сном...

7

Ю. Тувим

97

НУ, А ЕСЛИ НЕТ?..

Ну, а если нет? Если это бред?,.
Мучусь грезой безрассудной,
Призываю образ чудный,
Жажду угадать ответ,
Ибо если нет,
Тогда... трудно!
Ну, а если да? Если будет так?..
Вспыхнут зори в жгучей дрожи,
Разгорится день погожий,
Как багряный мак,
Ибо если так,
Тогда... — Боже!!
5. V III 1915 г.

ПОКИНУТЬ БЫ ЭТО..

Покинуть бы это, однажды решиться
Осенним бы делом заехать в Ленчицу.
В Серадзе иль Раве, Ленчице иль Кутно
Нашел бы домишко и зажил уютно.
Тепло бы там было, мы печку б топили,
И поздно бы спали, и сладко бы пили.
Там кочеты утром поют на заборах,
Соседи глупеют в пустых разговорах.
Пошел бы в харчевню, засел в уголочек,
О том бы поплакал, чего не воротишь.
Тебе бы промолвил, винца наливая:
— Ну что, дорогая? Ну что, золотая?
Соскучилась, видно, грустишь по Варшаве?
Небось надоело в Серадзе иль Раве?
А ты бы в ответ не сказала ни слова,
Все слушала б жалобы ветра ночного.
И думала б долго, смежая ресницы:
«Чего он здесь ищет, в Серадзе, в Ленчице?»

&

СУД ЬБА
я

Видно, век томиться б у д у ^
То судьбы предначертанье:
Только встречи да прощанья,
Росстани, воспоминанья...
Дальний взор твой вижу всюду,
Милый взор меня целует,
Вдалеке меня милует,
Не летит на заклинанья,
Лишь блестит, подобно чуду,
Отовсюду и повсюду...
Видно, век томиться буду —
То судьбы предначертанье:
Только встречи да прощанья...
7. X 1915 г.

100

ДА И НЕТ

Теперь уже мне все равно —
И «да» и «нет» уж е не в счет,
Но мне тебя недостает,
О боже, как недостает!
...Душе моей тоскливо и темно.
Я говорил тебе правдиво,
Что «нет» мне больше подойдет,
Но мне тцбя недостает,
Отчаянно недостает!!
...Темно душе моей, тоскливо.
И все жесточе, все больней
Железный крюк мне сердце рвет —
Тебя мне так недостает,
Мучительно недостает!!!
...Тоскливо и темно душе моей.
15. 111 1915 г.

СКАЗАТЬ ТЕБЕ НЕ СМЕЮ...

Сказать тебе не смею, как эта грусть безбрежна.
А день сегодня белый, а день сегодня снежный...
Сказать тебе не смею, как мне безмерно грустно:
Ведь ты едва ли знаешь, что значит слово «грустно».
Едва ль тебе известно, что значит «грусть безбрежна»,
А ничего не значит... Кругом так тихо, снежно.
Тебя слова такие, быть может, отдаляли,
А может, были близки... Белы, беззвучны дали.
21. X II 1913 г.

102

письмо
Снег падает, падает тихо.
Глянь — снег
На душу твою ложится,
Как белый мех.
Тихо, светло, счастливо.
Снег — глянь!
Слезою в душе отзовется
Зимняя рань.
Тогда заиграй, печалясь,
«Уа1зе 1г1й1е» ! .
Падает снег... Дописан
Последний лист.
28. XI 1915 г.

1

«Грустный вальс» (франц.),.

103

ПЕСЕНКА
я
О думы молодые, скажите ей, прошу я,
Что я ее не помню, далекую, чужую...
...Скажите ей, скажите, как я по ней тоскую.
О вздохи мои, вздохи, над нею пролетая,
Скажите ей, скажите, что знать ее не знаю...
...Скажите: стонет сердце, от горя умирая.
1913

104

ты
Ты — связь моя с землею,
Небесная отрада,
Ты — всё на белом свете,
К чему стремиться надо.
И лишь тебя я знаю,
Лишь ты мне благодатна.
На мир махнул рукою —
Мне всё там непонятно.
Там что ни мысль — пучина,
И что ни шаг — распутье.
Молчишь ли, говоришь ли —
Ты проясненье сути.
Твое лишь слышу сердце
С его кипучей кровью
И в жизни, полной смерти,
Единой жив любовью.
28. X I 1915 г.

105

ОСЕННИЕ РАССВЕТЫ

Эти ясные зори холодные,
Свежие зори осенние
(Лиловые астры осенние),
Зори яснопогодпые,
Когда в прозрачном рассвете
Тонет взор умиленный,
Твои, для тебя рассветные марева эти!
Чтобы в комнату, устланную коврами,
Где лиственно-птичьи обои,
Вошла ты, как облако голубое,
Чтобы возникла в оконной раме,
Чтобы в окно смотрела спокойно
На мягкое небо осеннее,
А на столике, в вазе стройной,
Цвели бы лиловые астры,
Лиловые астры осенние.
9. IX 1918 г.

№

НА БАЛКОНЕ

Стою я на балконе,
В тоске я сжал ладони.
В апрельском синем небе
Мой взор печальный тонет.
Повеяло сиренью,
Воскресли сновиденья,
Лицо ласкает ветер
Недвижным дуновеньем.
И сумрак опечален,
Что мы с тобой расстались.
Глаза смежив, я вижу
Тебя в туманной дали:
Стоишь ты на балконе,
В печали сжав ладони.
В апрельском синем небе
Твой взор лазурный тонет.

ВОСПОМИНАНИЕ
в
В мимозах стынет осени начало,
Такой же милой, хрупкой, золотой.
Та, что меня на улочке встречала,
Та девушка тобой была, тобой.
В передней пахло письмами твоими,
Когда я, задыхаясь, в дом вбегал.
Над крышами в осеннем легком дыме
Рой ангелов меня сопровождал.
В мимозах — словно прячет увяданье
Бессмертник желтый, октября цветы.
Та, шедшая под вечер на свиданье,
Моя единственная, — это ты.
В саду шептал признания, лил слезы,
Молил тебя — почти за гранью сна,
И майская — от золотой мимозы— •
Плыла меж туч осенняя луна.
Ах, милый сон меня баюкал, нежил,
Я засыпал, когда вставал рассвет.
Меня минувших весен призрак тешил
Как этот душный золотой букет.

108

Знаю... Сейчас ты в мокрые стекла
Смотришь...
Каштан пожелтевший перед окошком
Роняет листья... осенние листья...
Дождь моросит... листва намокла.
Знаю, сейчас ты глядишь в стекла
Добрым взором с осенней печалью,
С твоей печалью: долго и странно...
Падают, падают желтые листья,
Падают листья с каштана...
Бесконечно, безумно...
Горестны... золотисты...
— А может быть, светит солнце?
Я знаю грусти твоей значенье,
Ведь только вчера мы с тобой видались...
Помнишь? Помнишь мое огорченье:
Нам надо было расстаться
(...Тихость... осенняя тихость..),
Мне надо было уехать
И не глядеть в твои добрые очи,
Тихонько не улыбаться
(...Тихость... осенняя тихость...),
Не улыбаться тебе, печалясь,
Как умирающая мадонна...
Потому что вчера мы с тобой расстались,
Знаю...
— А может быть, светит солнце?

На улице пусто, пусто,
Твой город дремлет в покое,
Только падают листья с каштана,
Только листва промокла...
Глядишь, моя милая, в стекла,
Глядишь, моя добрая, в стекла,
Мое солнышко золотое,
Мое печальное счастье!
...Тикает маятник тихо —
Ему — что день, что мгновенье.
(Падают, падают листья с каштана...
Тихость... осенняя тихость...)
А ты сидишь отрешенно,
Сонно,
Головку склонила устало,
В глазах слеза заблистала.
— Ах, о чем же ты замечталась?
— Ах, откуда эта усталость?
И мне приходится туго...
И мне тоже...
Мы уже слишком знаем друг друга,
Мы уже слишком знаем друг друга.
— Похожи?
— Слетают с каштана листья,
Медленно и бесшумно...
Горестны... золотисты.
Каштан намок, и все намокло,
Глядишь, моя добрая, в стекла,
Глядитйь, моя милая; в стекла...
А может быть, светит солнце?
4. X 1915 а,

ЗА КРУГЛЫМ СТОЛОМ

«Пи ЬоШе КипзЬ, 1п теу!е1 $гаиеп 81ипйеп...»

1

Песня Шуберта
А может, снова, дорогая,
В Томашу в на день закатиться?
Там та же вьюга золотая
В беззвучности сентябрьской длится...
В том белом доме, в тех покоях,
Где мебель сдвинута чужая,
Наш давний спор незавершенный
Должны мы кончить, дорогая.
За круглым тем столом доныне
Сидим без жеста и без слова.
Кто расколдует нас? Кто вырвет
Из рук беспамятства немого?
Еще из глаз слеза сбегает
И привкус на губах соленый;
А ты ни слова не промолвишь —
Ты виноград жуешь зеленый.
Еще тебе внушаю взглядом:
«Би ЬоШе Кип51». А в сердце — муки.
И надо ехать... Мы простились...
Холодные разжались руки!
1 «О высокое искусство, сколько раз в
часы печали,..» (нем.}

111

И я уехал; я покинул,
Наш разговор прервался снова.
Благословляю, проклинаю:
«Би ЬоШе КипзЬ>! Вот так. Без слова!
В том белом доме, в тех покоях,
Доныне места не находят...
Чужую мебель расставляют,
И затоскуют, и выходят...
А я — а я там все оставил:
Ту тишину, что вечно длится...
Что ж, может, снова, дорогая,
В Томашув на день закатиться?..

злой стих
Ты не знаешь. А шел дождь.
Я не мог найти покоя,
Ожидал я и томился
От тоски, как от запоя.
Ты не знаешь. Был я зол.
Начал пить. Закуролесил.
Водку, вина, водку, вина.
Стал я весел, ох, как весел!
Видишь этот стих — он злей
Всех моих стихотворений,
Ибо ждал я и томился
Долгий вечер в дождь осенний.
4. X I

К

Ю. Тупим

1915 г.

113

ТОСКА

Тоска не сдается, упорствует,
Сердце мое долбя.
Бесчувственную и черствую,
Я должен увидеть тебя.
Ненастье тоске потворствует,
Я к воротам твоим прирос
И вою, вою, как пес,
Потому что; тоска упорствует,
Сердце мое долбя:
Я должен увидеть тебя.
Что ты хочешь? Я из последних сил
Взываю к тебе средь ночи,
Я прошу, как никто тебя не просил.
Девка, чего же ты хочешь?
Чего ещё ты хочешь теперь?
Ломлюсь я в твои ворота,
Я быо себя в грудь, я молю: «Поверь»!
А верить тебе неохота.
А тут, к отчаянью моему,
Ненастный дождь, стегающий тьму,
И ночь, которой противоборствую,
Сквозь которую шел я издалека,
Потому что гонит меня тоска,
Потому что тоска упорствует.
4. XI 1915 г.

114

ВЕЧЕРНИЕ СТИХИ
<1
Порою над сумраком улиц оранжевый блеск заката
Разбивает небесные стены на огненные обломки.
Тогда октябрьской Варшавой весенние, как когда-то,
Плывут вечера молодые, будто напев негромкий.
И сколько ни было слез, и любви, и грусти отрадной,
И сколько ни было счастья в прохладных ливнях весенних
И слов моих для тебя, и нежности необъятной, —
Все с пеба нисходит ко мне в ласкающих дуновеньях.
И снова иду я легкий, дыханием ночи пьяный,
Словно на сердце открытом несу листочек росистый...
Тогда в твоем городке темнели ночью каштаны
И под пальто на сердце дышал горошек душистый.
Единственная моя, лишь Пред тобой я плачу.
Ты поймешь. Ты простишь меня взглядом очей покорных.
Увидишь любовь и весну, что в этих словах я прячу,
И в этих вечерних стихах « горечь, страданий черных,

8*

СЕДЬМАЯ ОСЕНЬ

Пришла игуменьей тишайшей чащи
Седьмая осень — сладко золотая,
Всех прежних осеней светлей и слаще,
Пришла с моей единственной любимой!
Пришла безмолвная, как наши тени
Из осеней былых, в тиши осенней,
И зашепталась в нас мечтой таимой,
Пришла с моей единственной любимой!
Ты словно тоже на семь лет моложе,
Просвечена и высмотрена взором,
В котором горечь дней моих, в котором
Той осени святой печаль лучится
И не померкнет и не омрачится.
Вот и пришла та осень золотая,
Как наши тени по тропе незримой...
Чуть глянешь — парк, листами облетая,
Мне шепчет о единственной- любимой!
Чуть глянешь — и вернутся годы детства
К моей единственной, моей любимой,
И друг на друга нам не наглядеться
В волненье радости невыразимой.
Мы в первый раз пожмем друг другу руки,
Чтоб больше, никогда не знать <разлуки,
И в сладкой дрожи прежних потрясений
Развёснимся мы в радости осенней
С моей единственной, моей любимой,
Ведь ты все та же, та же золотая,.
Как осень первая — и как седьмая!»
16. IX

1918 г.

116

ТВОЙ МУЖ И Я

Ты с супругом в Закопане,
И мучительные письма
Я пишу тебе из Лодзи.
Твой с у п р у г п о э т известный,
Я — смешной, нескладный парень
И пишу тебе нескладно.
Твой супруг причесан, выбрит
И одет великолепно,
Каждый день белье меняет,
А я черный, раздраженный,
У меня худые брюки
И протертые штиблеты.
Твой супруг в костюме светлом,
Сидя в кресле, пьет холодный
Лимонад, статью читая,
Где пространно говорится,
Что он мудрый, знаменитый,
Несравненный, гениальный.
А я, черный, изможденный,
В душном городе шатаюсь
И ладонью вытираю
Пыль и пот со щек небритых.
117

Дома я лежу часами
На клеенчатой кушетке
И упрямо сочиняю
Сто двадцатое посланье.
Наконец в изнеможенье
Сном тяжелым засыпаю,
А проснусь — увижу в окнах
Розовато-серый веч^р.
И опять бегу из дому,
И дрожу, как от озноба,
А знакомому при встрече
Говорю, что простудился.
Ты с супругом в ресторане
Пьешь вино, окончив ужин,
И для вас оркестр играет
Увертюру из «Орфея».
Все на вас глядят украдкой,
Красоте твоей дивятся,
О твоем маститом муже
Шепчутся с благоговеньем.
Муж твой, крепко захмелевший,
Говорит: «Пора, пожалуй».
Вы встаете, улыбаясь,
Под руку тебя берет он.
Я же все брожу да брежу,
Размышляю, вычисляю,
Что пора прийти ответу
На письмо от воскресенья.

118

Слушай, — дай, по морде мужу,
Выбеги скорей под звезды,
Пусть тебе я вдруг привижусь Дикий парень в дальней Лодзи,
Ибо я крилу о.т боли
И, со взглядом воспаленным
Над столом средь ночи горбясь,
Грозное строчу посланье»

КРИК
и
Я не знаю — это было в шуме улиц беспощадном,
Иль средь голых стен во мраке, иль в мерцании свечей, —
Небо черное на город пало саваном громадным,
Будто кровью обливаясь под нржами палачей.
Гул колес и рев моторов с цоканьем копыт сливался,
Громыхал железным лязгом нестихающий прибой,
И поток двухмиллионный в давке улиц извивался,
И, казалось, каждый угол вдруг выстреливал толпой.
Вспышки белого сиянья нервной дрожью проходили
В проволоках раскаленных, в колпаках горячих ламп,
Шум людских водоворотов, гул и рев автомобилей —
В сумасшедшем темпе фильма городской стремился ямб.
В этом гуле, в этом шуме — где могла ты затаиться?
Где прошла, какой, скажи мне, облекал тебя наряд?
За тобой гнались глазами чуждые, чужие лица,
И, твой паж, в толпе блуждал я и в слезах искал твой взгляд.
За тобой глаза чужие устремлялись в переулки,
«Не ходи!» — тебе кричали и еще кричали: «Нет!»
С тихим юношей в союзе город был глухой и гулкий,
Блеском, треском, шумом, свистом он хлестал твой легкий след.
Молодая, золотая, шла ты в пасмурные дали,
Фиолетовый от страха погружала взор во мрак.
Спазмы бешенства и боли темный город сотрясали,
И тревожное пространство раздирал твой быстрый шаг.
120

Легким бархата касаньем, шелка шелестом мелькнувшим
Исчезала, уходила, словно странный светлый миг.
И, как скорбный звон о прошлом, об ушедшем, о минувшем.
Вслед тебе звенел надрывно мой святой прощальный крик.

ЛИРИЧЕСКАЯ ИРОНИЯ

Я приходил с визитом
К той гордой, беспощадной
И что-то бестолково
Твердил... (О, бред больного!)
Терзал тебя стихами,
Ломал, корежил слово
И разгрызал зубами
(Мне лишь бы не заплакать!),
И кровяную мякоть
Давал тебе, давясь слезами:
«Глянь!»

Я приходил с визитом
К той скрытной, непонятной
И снова бредил, снова
Губами и плечами...
(О, гром тирады этой,
Тиранской и терновой!)
Внимали ей сурово
Священные предметы:
Недрогнувшие стены,
Нетронутое ложе,
Не раздробленный кулаками
Стол.
Теперь с печалью скрытой
Сижу я одиноко,
Задумавшись глубоко,
На сотни дней разбитый,
122

И все мои визиты,
Все до единой раны,
В клубок безумный свиты.
А я уж е счастливый,
Любимый и желанный,
А я уже далекий, пьяный
Муж.

ЧЕТВЕРТЫЙ ТОМ СТИХОВ

ДЕТСТВО
Катери

О цыганах, о тайнах, о страхе,
О каморке под кровлей, где косо
Изливает раствор купороса
Бледный месяц в чердачные щели,
О бродячем театре, о пряхе,
О таинственном черном монахе,
Собирающем травы для брашна,
Мой рассказ, то веселый, то страшный.
Сонных листьев трепещут узоры,
Занавесок колеблются складки.
Сны играют с реальностью в прятки
И сквозь белую сетку кроватки
В бесконечные мчатся просторы.
Где-то чудится вскрик, разговоры.
Сны взлетают цветною метелью
И как страхи встают над постелью.
124

Сатана со страницы романа
Мучил Лигию дьявольским взглядом.
Я любил ее, был с нею рядом
И варил чародейные травы,
Чтоб ее уберечь от обмана.
Ночью видел я Левиафана,
А. сквозь окна глядела из мрака тОбраз бездны — цепная собака.
Были празднества в замках и пенье,
Время вальсов и песенок детских.
(В эту пору сам Фелек Пшисецкий
Еще шлялся по Львову с подружкой!)
Были трепет, и вера, и рвенье,
Шум каштанов, и слезы волненья,
И луна, что прищурила око
На Фелакса де Бирбанте Рокка.
О, тревожные, дивные вести!
О, напиток безумного мая!
Рыцарь Фелакс, о полночь вставая,
Мне читал непонятные строки:
«Ветр садамй играет в предместье,
Листья падают с письмами вместе!»
...Тени шлялись^ й в час этот поздний
Плыли средневековые звезды.
Звезды! Звуки, что сделались пылью,
В синем небе поющие звуки!
Чьи святые, проклятые руки
Вознесли мою звучную юность?
Кто на Лодзь вдруг накинул мантилью,
Превратив ее в ‘город Севилью?
Бледный денди, исполнен отвагой,
Я бродил под плащом и со шпагой.

/25

Где мой рыцарь с конем Росинантом?
^де Петцольд в сюртучке своем старом?
Кастелянша? Цыган Румбарбарум,
,Что звался Барлигунти Барнабаш?
Где Жюль Верн с Паганелем и Грантом?
Там остались... А я эмигрантом
Стал... Все милое — там? за межою...
Здесь все чуждое мне и чужое..»
Там верблюда имел я в Судане,
А в Нияссе жирафа блуждала,
Пестрой птицей была Гватемала,
Там шумел водопад на Ямайке,
В Лабуане был кто-то рогатый,
А Тасмании цвет — лиловатый.
Дикарей с ягуарами танцы
Были грезой о «Юном скитальце».
Там я прежний — в альбоме для марок,
На картинках, па марках почтовых,
В самоделках и детских обновах,
В черной магии, в том уголочке,
Где гвоздочки, железки, колечки,
Где в тетрадях слова и словечки
Экзотических стран и наречий
Сброд словесный, базар человечий.
Там остался я — в тайной тетрадке,
В удивительных ритмах начальных,
В зорях сказочных, в строчках печальных.
Там — где жил птицелов нелюдимый,
Где почтарь разъезжал на лошадке,
Д ети плакали,», И в; беспорядке
Чьи*то строки: «Прощай.», еду к ночи!»
И «...рассказывать больше нет мочи».

БАБОЧКИ

Бабочки, исчезли вы, пропали,
«Адмиралы», «бархатки», «ночницы», —
Вы, цветы порхающие мая!
Вас пыльцой волшебной осыпали
Быстрые, неистовые птицы,
Бредовые песни распевая.

Сотни было вас в лесу и в поле!
Я носился шалым мальчуганом
В зареве то белом, то багряном,
Резавшем глаза мои до боли.
Вас моей рукою смерть настигла,
Вы живьем насажены на иглы, —
Ведьма, что ли, держит вас в неволе?
От рассвета в синем зное лета
Я летал, входя в азарт облавы,
А когда сачок зеленый падал
В ядовито-яростные травы —
Не мое ль под марлей сердце билось,
В пальцах сердце трепыхалось это,
Вырваться, как бабочка, стремилось!
Крапинки, каемки, точки, метки,
Вырезы на крыльях^ как на лире,
Желтые, пурпурные разводы...
127

Что вас ждет? Отравы, иглы, сетки,
Ваш последний м и г— цветные воды,
Стертая пыльца — и смерть в эфире.
Хаос красок! Самый яркий в мире!
Лучший сон, такой короткий, редкий!..
А когда упьюсь я хмелем темным,
Новолуньем обманусь, в огромном
Августовском вечере блуждая, —
На лугах, в полях, в лесах — повсюду
Детским плачем призывать вас буду,
Гостьи мая!
Припорхнете, слабы и неловки,
Упадете, мертвые головки,
Засыпая.

ПЕРВОЕ МАЯ
4
Влажнымбагрянцем, трепещущей сенью
Всплески знамен Из распахнутых окон,
В Праздник чорвойвый, в праздник весенний
Солнечный полдень бушует потоком.
Окна оправлены просинью зыбкой.
В залах снопы, золотые снаряды.
Блестки зеркал разыскрйлись улыбкой,
Солнцем расцвечены праздника ради.
В ливне лучей этажи отдыхают.
Крыш черепичных слепяще сверканье.
Праздник мильонами свеч полыхает,
В стеклах зеркальных преломлены зданья.
Ветер, скользящий по влаге и суще,
Мчит облака по небесному своду.
День этажи отраженьями рушит
В ясно-глубокую звонкую воду.
Залпы лучей Золотистого Ока,
Воду всколышьте колоколами!
Радость свободы моей высокой,
Взвейся, в лазурь ударяя крылами!
Взвейся над городом, ветру открытым,
В пурпур знамен шелестящих одета,
С ветра на площади, с Вислы к зениту,
Радостью ясной весеннего света
Лейся, сверкая, свобода поэта!
9

Ю. Тувим

129

В синь зачарована, с пурпуром слита,
В высь этажей над знаменами взвита,
Буйствуй же, красная и голубая,
В праздник багрянца и сини зенита,
В праздник зеленого Первого мая.

КРИЧУ

Боже! Меня монументом не делай, а лучше
Знаменем сделай, чтоб ветер твой божий жестоко
Вечно трепал меня, с запада дуя, с востока:
Стать на всемирном хочу сквозняке я могучем!
Аеге регеппш з 1 быть мне совсем не по вкусу,
Я не мечтаю о бронзовой мощи инертной,
И не хочу, чтобы в вечность вошел я посмертно
Мифом, подобно распятому древле Исусу.
Нет, пусть я буду свирепою жизнью разорван,
Пусть я громовыми бурями буду расшвырен,
В клочья разодран, но не успокоен, не смирен...
Когти вонзай в меня, жизнь, и клычищами — в горло!
Пусть я уйду, весь растерзанный, миру кричащий,
Что миллионы веков я не дожил на свете.
В час мой последний ударь меня, верный мой ветер,
Воя от жалости, бей меня, ветер скорбящий!

1

9*

Дословно: меди долговечнее Маг. А
131

БОРЬБА

Ничего^ ^то я н модном пальто
•: И; что в гетрах, при галстуке я,
Все равно по асфальту иду,
Как пророк л как судия.
Сокрушает мой гневный взгляд
Всё, чем правит телец златой, —
Всех дирекций, редакций ряд,
Всех театров, парламентов строй.
Ударами взгляда крушу
Витрин роскошных стекло,
По царству Антихриста бьет
Мдй крик упрямо и зло.
Испепеляет мой взор
Ваших долларов мильард.
(Серым пеплом рассыпался вдруг
Ваш тщеславный глупый штандарт.
Вы возводите свой Вавилон,
А строительством руководит
Толстомясый Стиннес, болван,
Тысячепудовый бандит.
Фанатически вас кляня,
Чувством немощи распален,
Я сметаю с лица земли,
О; слепцы, ваш Вавилон.

132

К ГЕНЕРАЛАМ

Рыкает, пугает, сверкает крестами
Каждый генералищё с ожиревшей рожею.
— Хватит! Не притворяйтесь львами!
Знайте: здесь генералы мы сами,
Мы сами,
Задумчивые прохожие!
Тщеславие, помпа, блеск и шик,
Штабы, адъютантов гладкие лица*
Слово процедит — и тут же крик:
«Рады! стараться! ваш! сок! дит! ство!»
Смешно! Не станем таить греха!
Вот я, например, и тихий и скромный.
А знаете вы, господа, — ха-ха! —
У меня во владенье весь мир огромный.
Нет, вам не добиться ни службой, ни лестью
Моего свободного званья Поэта.
Господь не нацепит вон те созвездья
На ваши мундиры и эполеты.
Не сумеет узнать ни единый штаб
Наших сладких и страшных секретов,
На ваших картах не лезет в масштаб
Таинственная отчизна поэтов.
Вам — алые отвороты за свист свинца,
За смерть, за расправы карательной роты.
Мы — грудь разодрав, обнажаем сердца,
Вот наши пурпурные отвороты!
133

Бомбовержцы, кайой вы оставите след,
Кроме дыма, пожаров, увечий!
Но огнями живыми
Через тысячу лет
Наших слов будут рваться картечи!
Так бросьте же притворяться львами,
Смешные люди, на львов не похожие!
Помните: здесь генералы мы Сами,
Мы сами,
Задумчивые прохожие.

НАУКА

Всем премудростям я обучался:
Логарифмы, задачи, квадраты,
Грыз я формулы; запанибрата
С бесконечностью я обращался.
Слышал множество всяких историй,
До глубин и до тайн добирался,
Видел в стеклышко «мир инфузорий»
И в другое — «каналы на Марсе».
Масса сведений — числа, законы,
2лВ, Н2 8О4,
Лампа, яблоко, Круксы, Ньютоны,
Водород, колебанья в эфире.
Знаю все: про янтарь, про погоду,
Как устроено зренье у мухи,
Что тела, погруженные в воду...
И так далее в этом же духе.
Ах, я знаю — на том полушарье
Ночь стоит, когда день у нас ясный...
Сколько разных вещей мне внушали
И мозги забивали напрасно!
И не ведаю я, и не знаю,
Только бедными верю мозгами,
Что на той половине планеты
Люди шляются кверху ногами.
135

И, как школьник, я жду не без дрожи,
Что сам бог меня вызовет строго.
— Я не мог подготовиться, боже...
Я болел... Было задано много.
Я другой раз отвечу, ей-богу...
Отвечать пред тобою легко ли?*Ах, остаться бы мне, если можно,
Второгодником в жизненной школе!

ДЕНЬ

Издергается, намотается человек за целый день.
Лезут в мозг сквозь глаза явленья и вещи...
Мысли, чувства, слова ** целый день.
А к ночи тускнеют глаза- от тревоги зловещей.
Стонет тоска, черна и стара:
О господи боже,
Почему под распятьем твоим
Не валялся я камнем с утра?
Издергается, намотается человек за целый день.
Здесь обрывок удачи, там острый осколок печали,
И глаза
От тоски
Умирают ночами.
Три стопки, четыре — тупеешь, как пень,
И хлещут фокстроты по морде бичами.
А когда он упьется,
Измучив глаза, — отправляемся спать.
И в черных запутанных снах
Смерть вьется.

137

ФЛЕЙТИСТ

В столичном оркестре служил флейтистом
Человек седой, веснушчатый, тощий.
Гремели симфонии грозной мощью,
А он в свою флейту насвистывал.
Воспаленные веки, дрожа, опускал он
И сладко млел в мучительном спазме.
Оркестр гремел могучим финалом
В свирепом энтузиазме.
Худого, веснушчатого флейтиста
Вдохновляла пани из третьего ряда.
Как даль легенды во мгле золотистой,
Была эта пани в блеске наряда.
Флейтист свистел в неистовом раже
О том, как он исстрадался^ бедный.
О, пусть о тоске его ей расскажет
Этот писк, этот писк победный!
Пусть встанет она и нежной ладонью
Пошлет ему поцелуй воздушный!..
Вскочил на стул человечек тщедушный,
Глядите, — он встал над симфонией!
Обезумевший, он кричит вдохновенно,
Кулаки в иступленье сжимая,
Что флейта его не слышна совершенно.
Что пани не знает, не знает!..
138

Еще грохочут-трубы, тромбоны
И скрипки еще продолжают охать,
А по рядам уже ропот смущенный
Катится переполохом.

ГОРБУН

•

Красивые галстуки, выбор богатый,
Но мне ни к чему — я горбатый.
Мне был бы к лицу этот красный
Или тот полосатый,
Но напрасно:
Кто заметит их на горбатом!
Хотя бы радугой переливался,
Пестрее пестрого был узор, —
Никто не скажет: «Прекрасный галстук!»
Каждый скажет: «Ужасный горб!»
Мне бы шарф подлинней, нарядн&й на диво,
Я сумею его завязать
Так ловко и так красиво,
Что вам меня не узнать.
«Ах, ах, — зашепчетесь торопливо, —
Ужасный горб, но скажите, —
Этот шарф... Почему вы на нем висите?..»

140

МОМЕНТ
м
На окне старой лавки яркий гробик парчовый,
У витринй девчонка в рваной юбке холщовой.
Засмотрелась в окошко на парчу гробовую,
На свбё отраженье, жизнь свою неживую,
И, не глядя, глядела; и, не ведая, знала;
И на море тонула, о спасенье взывала!

БЕЗУМНЫЙ ПОЗТ ПРЕДУПРЕЖДАЕТ
НА ВСЯКИЙ СЛУЧАЙ БОГОДАННУЮ
СУПРУГУ

Ну, а если я вйеэапно прысну, свистну, смажу пятки,
Треснусь об пол и, Как пламя, вознесусь превыше крыт!
То-то будет суматоха, серный запах, беспорядки.
На пороге шаркнут ноги — ну а я уже как мышь.
Из подполья на приволье покачусь я, словно купчик,
И подпрыгну, в искрах прысну, закручусь юлой вдруг,
И твой сон я зацелую, заколдую, задурачу,
И паду клубочком черным в круг твоих сведенных рук.

I42

РАССВЕТ

■
Где-то близко позвало, запело,
Там, подальше, зарозовело.
Сам не знаю, что за обличье!
Что-то розовое и птичье.
Шорох мышиный шел в камышинах,
Зашелестели листья в вершинах,
Пламенем ярким пошло по пруду
И вознеслось, расплескалось повсюду.

' 143

В ЛЕСУ

Корней обнаженных сплетенье,
Во мху бугорок неприметный ~
Муравейник, полный смятенья,
Содрогается в муке тщетной; ’
Мигают стволы за стволами,
Тепло после дождика, влажно,
Пахнёт преющими грибами,
Где-то ветка скрипит протяжно.
И при этом — как из ушата —
Солнце плеснуло на ели,
И пошло ^Стрекотанье, раскаты,
И плач, и мольбы, и трели.
Затренькало, затрепетало,
С верхушек напевом струится.
В птичьих клювиках — звон металла,
Небом горло полощут птицы.
Сверкает весь лес многоцветный,
И корни, и колкий репейник,
И дрожит бугорок неприметный —
Взбесившийся муравейник.

144

РУБКА БЕРЕЗ

Топором березам жилы вскрою.
Тело им пораню под корою*
Липкою росой забрызжу ироду,
Раны белые губами трону.
В их кору вгрызусь зубами цепко,
К соку их прильну губами крепко,
Вырву я живьем сквозь древесину
Зацелованную сердцевину.
Может, их целительные соки
Мне внушат взволнованные строки,
Чтоб я пел хвалу березам, лету,
И устам неистовым, и свету!

10 ю . Тувим

145

С Л ОВ Д В КРОВИ

слово и плоть
1
Ставшее плотью слово :
Всегда и повсюду с нами,
И мы пробавляться готовы
Словами, словно плодами.
Их пьем, как студеную воду,
Медленными глотками.
Как воздух в сухую погоду,
Мы ловим слово губами.
Для аромата, как почки,
Как молодые листочки,
Слова растираем руками.
Слово — хлеб и похлебка, .
Мясо, вино и мед.
Слово неведомой тропкой
По звездным путям ведет.

146

Радость дара святого,
Слове — любовь и честь.
Наше насущное слово.
Господи) д аж д ьн ам днесь!

'

2

Це знаю занятья иного,
Кроме добычи слоя. .
Я **ловчий, мой промысел — слово,
Я в мир этот вышел на лов.
Мгновенья стали словами,
*А все, что. болело порой,
Надо мною целыми днями
Гудит, как солнечный рой.
, Коснись меня, слово, крылами,
А жалить хочешь — изволь.
Израненному словами,
Мне сладостна эта боль!
л
\ • -г •
Из сердца исхода
Ищут слова;
; Стучат^ ибо стены тесны.
От вещего меда
Хмельна, голова,
Поэтому — сны.

•з

■- •

На свете все слова растут из почвы черной,
Но каждое йз них листвой стремится ввысь...
Два деревца бок о бок растут, растут упорно
И вот уже ветвями, вверху переплелись.

10*

147

Кровь из земли взметнулась каскадом слов зеленых,
И сердце человека поет, как соловей,
Весенний и бессонный, в весь белый свет влюбленный,
Поющий на скрещецьр раздвоенных ветвей.
Явился день из лона родительниды-ночи,
Свой путь он начинает лишь заново всегда.
Он обовьет нам шею и нам откроет очи,
Из сердца выжмет слово, как влагу из плода.
И наслажденье мы не отличим от муки,
И чтоб отдать себя на человечий суд,
Рождаем мы слова, а слов рожденных звуки,
Как лоно матерей, нам губы разорвут.

4
В мозгу моем разветвленном
Слова излучают свет.
Слово — мой цвет зеленый,
Слово — мой красный цвет.
Я слово тяну нараспев,
Оно мне и яд, и мед,
И страшного бога гнев,
И грозного мира гнет.
Пусть гимном летит во все края,
Заставляет смеяться и плакать...
Слово, ты — жаркая кровь моя
И земли горячая мякоть.

148

5
Песня й кровь *—это веко и глаз,
А в крови рождается гнев.
И слово знает не хуже нас,
На какой ложиться напев.
Тот гнев, он бы небо мог расколоть,
Он слова раскаляет в сплав...
Так божество обретает плоть,
Источником света став.

МУЗА, ИЛИ НЕСКОЛЬКО СЛОВ

Не ищите яркость слова,
Обложившись словарями, *-•
В сад густой вернитесь снова,
В сад, гремящий соловьями.
Там по-старому запойте,
Загрустив по-молодому.
Весь в невесть какой заботе,
Я иду к нему, как к дому.
Трепет трав, деревья, трели —
Те слова не увядают,
Нет, они не постарели -*
Соловьи еще рыдают.
Там
Как
Той
Лет

нас встретит тень любимой.
ей сладко было клясться
порой невозвратимой —
тому назад пятнадцать.

Нежный образ, светлый обликг
Ты, что в песнь вложила слово, —
Вновь влюбленных, чистых, добрых
Ты нас здесь встречаешь снова.
Ночь в сирени, звук свирели,
Звезды плавают в фонтане...
Так летите ж, эти трели,
К милой Музе, к светлой Панне.
150

КАМЫШИ

Над водою тянуло мятой.
Плыл рассвет над водой, розовея,
Камышей густых ароматом
Свежесть вод вместе с мятой веяла.
Я не думал тогда, что травы
Превратятся в стихи с годами,
Что в словах я лишь буду их славить,
А не жить и дышать меж цветами.
Я не знал, что такая мука
Поиск -слов для живого мира,
Я не знал, что цветов наука
Учит долу склоняться сиро.
Только знал я, камыш сплетая,
ЧтО силков никому не готовлю,
Ни за кем не пойду на ловЛю*
Что легка моя сёть витая.
Лет беззлобных великий боже,
Бог Мальчишеского рассвета^
Н'еужёлй ж не будет больше
Веять мятой и тишью лёта?
Неужели ж всегда, и всходу,
Лишь в словах ища отраженья,
Никогда я видеть не буду
Камыщей живого движенья? *

151

ПРЕВРАЩЕНИЯ

Велика ты, земля, огромна, но мне тебя мало
Для моей любви неуемной!
Раздайся просторно, щедро,
Еще бы — клокочущая — не мешало
Добавить дрожжей в твои ярые недра.
Чтобы вскипала твоя плодоносная сила,
Чтобы набрякла соком ядреным,
Чтоб густая смола забродила, забила,
Чтобы звоном звенела весна по оврагам зеленым.
Чтоб пышнее росло твое сладкое тело,
Вспоено летним млеком, вскормлено солнцем шалым,
Чтобы ржище от жаркого пота шипело,
Чтоб, тоскуя по колосу, белым ты плавилась салом.
Эй, цветы, — эти клейкие чада,
Набухающие, витые,
Эти клубы ванильного чада,
Эти корни, огнем налитые!
Эй, тепло, чтобы лето не гасло,
Одаряй изумрудные травы!
Плавься, небо, густое, как масло,
Светом сдобренное, как приправой!
Шумный ливень, ударив в губы,
Пусть целует тебя неустанно!
Зерна, зверятами вылезайте из глуби,
Пусть с берез струями течет сметана!
152

А ты *“ буйная, теплая, млечная,
Ты молодая, сочная, потная,
Баба вечная» баба плотная,
Бесконечное, радостное бытие!
Лону твоему « семя мое.
Наду моему « млеко твое.

**
Сжать; кулаки, и стиснуть зубы
И яростно на мир взглянуть,
Навстречу ветру двинуть в путь,
Да так, чтоб загудела грудь,
Как барабан бунтарский, грубый.
Для одиноких есть дорога —
Одна из всех земных дорог:
Гроза, гремящий в тучах бог,
И вихрь -н кулак разгневанного бога.
Своей любовью, полной муки,
Взрываем мирозданье мы.
Там, в небе, — мстительные руки
И глаз господних тьмы и тьмы.
И если гром — то это Он
Упал ничком на раздорожье,
А если крик — то это я:
Людского бунта слово божье!

154

СЛОВОМ В КРОВЬ!

Ваши ’ слова — как салонные моськи,
А мои —•как взъяренные псы!
Бурлески и арабески бросьте,
Бейте словами, полными злости,
Оставьте все ухищрения ваши —
Бейте словами в лбы!
Вее эти сонеты и тирлитриолеты
В клочья порвите,
Вы!
Пускай поэзию возненавидят
Хилые, нежные
Дамы приличные.
Словом в кровь—*как;железным лезвием!
Слова мои, острые и золотые,
Слова могучие, хищные, зычные —
Как львы, как львы!

153

МОЛЬБА О ПЕСНЕ

Если меня одарил ты, господи, властью над словом,
Пусть закипит в моем сердце яростный гнев океанов,
Пусть, как древние барды, буду простым и суровым,
Вихрями крови обрушусь на богачей и Тираной.
Только торжественных гимнов ты от меня не требуй, —
Что в этих гимнах бездомным, вечной нуждой изможденным,
Оголодавшим, чье сердце просит хоть черствого хлеба,
Радуясь грому оркестров, поющих отходную тронам.
Пусть же мой гнев ослепляет блеском отточенной стали,
Метким найденным словом, точностью рифмы прицельной,
Чтобы литые строки в сердце врага поражали
Песнею шестиствольной, звонкою пулей смертельной!

/5&

ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ ИЮЛЯ

Нарядился. Нынче годорщина.
Желтые ботинки, галстук броский.
Фрак, хранящий запах нафталина,
Воротник из гуттаперчи, ноский.
В зеркало себя обозревая —
Шею жирную, глаза свиные,—
Шепчет: «Польша! Ьа земля родная!
Но и ты, о Франция... Нех жие!»
Для НЕГО сей праздник. Баррикады...
Исступленье... ярость.., кровь народа...
Над Парижем •— пушек канонада...
И над Францией
заря свободы!..
Для НЕГО сей праздник. Будет важно
Он нести мясоторговцев знамя.
В клубе вечерком •— крикун присяжный —
«Вив ля Франс!» — он рявкнет меж речами.
Марсельезу, глазки растараща,
Запоет со знатью цеховою
И, махая флагом, мысль обрящет:
«Франция! Ь* отечество второе!»
Он, мясник почтенный, в честь свободы
С глаз смахнет две-три слезинки кстати...
Мнит себя спасителем народа —
Галлеров, Корфантов друг-приятель.
157

Но однажды, выйдя в праздник снова.
Не появится к обеду дома...
Ты восстанешь, Франция, грозово,
Извергая молнии и громы.
Ты его настигнешь! Пламя гнева!
Ярость улиц! Мятежа раскаты!
Амазонка! Огненная дева!
Ёич возмездья! Грязная расплата!
2923

ПОХОРОНЫ ПРЕЗИДЕНТА НАРУТОВИЧА

Крест несли на груди, а револьвер в кармане.
В пакте были вы с богом, в союзе — с бандитом.
Вы с гримасою смеха, в стыде, в содроганье,
Встаньте, глупые, к окнам, глядите! Глядите!
К Замку из Бельведера сквозь сердце Варшавы,
От Аллей Уяздовских и Нового Света,
Шел кортеж погребальный, печальный, кровавый;
Город нынче вторично встречал президента.
Едет мертвый, сукном и хоругвью покрытый,
Президент наш, я в смерти стократно высокий.
Глаз не прячьте! Глядите, убийцы, бандиты!
Так! Держать вас за шиворот надо у окон!
Пусть пронизана скорбью от края до края,
Словно грудь его пулями, в горе столица
Страшным криком молчанья вас встретит, карая,
И с презреньем вглядится в злодейские лица!

159

НУЖДА

Черная доля кричит й$подполья,
Голосит нищета босая:
С ж енам и, суками изможденными,
Выйдем воющей стаей!
Вот они *** наша нужда и горе!
Дети, как синие тени...
Норы слёпыё в темном задворье,
Нищих подвалов темень.
Вот они, хриплые стоны хворых,
Кровь из горла, кашель надсадный,
Вот она, серая плесень каморок.
Грязь, и копоть, и воздух смрадный.
Гнилая картошка с гнилой морковью.
Пустые котлы с пригаром на днищах.
Ночью — дощатое изголовье...
Вот они —’ гимны нищих!
Были, были холод и голод,
Будет, будет злосчастье длиться:
Хлеб с песком да прокисший солод,
Кости без мяса в постной водице.
Будет: стола холодное ложе,
Тело в отрепьях под грязной рогожей,
Крик в ночи, святой, окаянный:
«Тато, тато коханый!»

160

НЕТУ КРАЯ...

Нету края, где б не тосковалось
По улицам стародавним,
Где б на гром победный сердце отзывалось
Радостью, а не глухим страданьем.
Нету края, где бы замолчала
Память в час ночного бденья.
Всюду, всюду пред очами
У меня одно виденье.
Нету, нету мне нигде покою,
Увещаньям ничьим не внемлю.
Всюду вижу перед собою
Только родину — небо и землю.
Никакие не спасут дороги,
И ни толпы, и пи океаны.
Я молюсь на улицах — строгий,
Слух отверстый и взор туманный.
Не помочь мне самым дивным словом,
И ни гимном, и ни громом битвы.
И вечно будут, будут снова
Памятные старые молитвы.
Я молю, молю, заламываю руки!
Боже, выслушай мои простые речи!
Там, на улице, он ждет меня в разлуке —
Мой знакомый, серый, скромный человечек.
11 Ю. Тувим

/ет

ЛЕТО БЕДНЯКОВ

Мутна, тошнотворна, тепла
Течет вода из закрытого крана.
Но /есть и прозрачный холод стекла,
Благоуханье ликера из черных глубин мазаграна.
Когда надушенная пани идет бельэтажем прохладным,
По запаху можно подумать, что входишь в сад или в лес.
Мы вешней прохладой не дышим в углу нашем затхлом
и смрадном,
С утра на четвертый влезает к нам солнце, огненный бес.
Ни тени единой. Не знаешь, куда от зноя укрыться.
Трещит потолок, рассыхаясь, все к полдню раскалено.
Скрипят. склеротичные стены, и штукатурка крошится
И едкою пылью ложится на тусклое окно.
От мух газета, подушка, стена становится черной,
Обсели несвежее мясо, кусают, жалят, жужжат.
Покой и тень лишь в прохладной общественной уборной,
В дощатом дворовом клозете п зной, и мухи, и смрад.
На улицах пыль и грохот. Котлы с асфальтовым варом.
Дробят рабочие камень, ручьями катится пот.
А бес голомордый хохочет и поливает их жаром,
Вдувает им в легкие с пылью сушеный конский помет.
Орут вереницы авто, сверкающих, бешеных, праздных.
Холодная пани в шелках! Вы наших не знаете ног,
Израненных, заскорузлых, натруженных, потных и грязных.
Не знаете наших дырявых пятипудовых сапог*
192

Богачка из бельэтажа в роскошной мраморной ванне
Смывает мыло под душем, и ландышем пахнет она.
В беседке пломбир лимонный Йодносит пан своей панне,
И плавают острые льдинки в холодном графине вина.
А нам, чтоб за город выйти, приходится ждать воскресенья.
Бредем, усталые, нищие, в поту по камням, по песку,
И сядем на берег заплеванный, под деревце с тощею тенью,
Чтоб над зеленой речушкой свою развеять тоску.
Пьем чай с молоком из бутылки, чуть сладкий и тошнотворный,
Жуем булку черствую с маслом прогорклым, желтым, как мед.
Ио здесь тишина и покой, глазам и сердцу просторней,
Полощутся ноги в прохладе, и речка журчит и поет.
День гаснет, уж е свечерело. Ласкаясь, ветер играет;
Круги на воде... Это дождик, прозрачные слезы небес.
Мы смотрим вглубь молчаливо. Там красный шар догорает.
Издох палившийся кровью нас мучивший огненный бес.

11*

ШТИБЛЕТЫ

Как паршивых дворняг, оставляю штиблеты
У кровати моей сторожами ночными,
И безвольно рука свисает над ними, —
Засыпаю... Лицо — в шрамах лунного света.
Ночью ползают тени по низеньким стенам,
В одиноком жилье будто плач раздается,—
Это сон мой, бедняга, ноги волочит со стоном,
Он по мне, как по слякоти, еле-еле плетется.
Утром солнце затопит мои мокроступы.
Их позор очевидней в сиянии дня:
Деревянные гвозди, словно гнилые зубы,
Щерят пасти голодных штиблет на меня.

КВАРТИРА

Тут всё не наяву:
И те цветы, что я зову живыми,
И вещи, что зову моими,
И комнаты, в которых я живу,
Тут всё не наяву,
И я хожу шагами не моими, —
Я не ступаю, а сквозь сон плыву.
Из бесконечности волною пенной
Меня сюда забросил океан.
Едва прилягу на диван —
Поток минувшего умчит меня мгновенно.
Засну — и окажусь на дне.
Проснусь — и сквозь редеющий туман
Из темных снов доносится ко мне
Извечный, грозный гул вселенной.

В Н Е 3 А ПНОЕ

ПРОЗРЕН ИЕ

Люди — фантомы: звери ц вещи,
Бочки и жерди, рожи и хари,
Комель ходячий, Голем зловещий,
Ведьмы и духи, странные твари.
Мерин во фраке, жуткий и длинный,
Дыры в башке таращит нелепо,
Блеет козел с мочальной чуприной...
Кто вас извлек из ветхого склепа?
Кто потревожил вас па погосте,
Вновь одарил движеньем и речью, —
Сбитые наспех мертвые кости,
Бред, облеченный в плоть человечью?
Бык бородатый в паре пиджачной,
Пень в сюртуке, подобие трупа,
Мороки древней памяти мрачной,
Что вы бубните глухо и глупо?
Как же за стоя уселся я с вами,
Призраки тьмы, рожденные в бездне?
Руки — клинки, глаза словно пламя!
Сгинь, сатана! Рассыпься! Исчезни!

ФОКУС-Пок у с

В Нью-Йорке б. заблистал легко он
Дуэт мой ритмико-сповеснып.
Итак, я начинаю
клоун,
Эксцентрик, виртуоз известный!
Вишу па ямбе, рифмой сбитом,
Перед толпой тысячеглазой
Строфою вниз и вдруг, кульбитом,
Вывертываюсь кверху фразой.
Над сеткой — гоп! Сейчас я выдам
Смертельный трюк сенсационный!
Кометою, хмельным болидом
Лечу, светясь над жизнью сонной,
И сызнова стою над бездной
Всех звуков мира имитатор,
Циркач с улыбкою любезной,
Факир, жонглер, манипулятор.
Слова, как мячики живые,
Кидаю по орбитам плоским
И вмиг на стержни звуковые
Ловлю одним движеньем броским.
Искрящимся, цветастым джазом
Они кружат, как птичья стая,
Щебечут и сверкают разом,
В мой рот разинутый влетая.

161

Словогдотатель!Чудо! Гений!
Стих-человек! .редчайший случай!
Как лягушат, я на арене
Глотаю каждый слог горючий.
Ра1шё! Сйап^ё!*1 Штукарь волшебный!
Комок проглоченного слова
Перед комиссией врачебной
Из сердца исторгаю снова.
В пространстве без конца и края
Плету орнамент фантастичный,
Слова расчетливо швыряя, —
1Пут? математик истеричный!
Толчками, в такт сердцебиенью,
Они мелькают в буре звездной.
Из тьмы, как в первый день творенья,
«Да будет!» — слышен голос грозный.
Одним присловьем «фокус-покус»
Вселенцую могу создать я.
О, фокус-покус! Нос езГсогрцз! 2
Поэтов и. богрв .заклятье! •

1
1

Цирковые термины..
Вот это суть? (латЛ,
й^68

РАЗМЫШЛЕНИЯ
В ЧУЖОМ ГОРОДЕ

Забравшись в кафетерий тесный,
Сижу я, прислонясь к стене.
Безвестному, приятно мне
Сидеть в углу, мурлыкать песни.
Угрюмый человек в углу
Без слов, мелодии и ритма
Поет о вечности молитвы,
Глядит в окно — в густую мглу.
Не знаю, а гадать не буду,
Что было раньше, что — потом.
Осколок мира за окном
Туманно движется, как всюду.
Уйду. И йе найти вовек
Путей молчанию й пенью:
Для вас, венгра, для вас, каменья,
Поет в сиротстве человек.

^69

ФАНТАСТИЧЕСКАЯ ПРОГУЛКА
В ЛЕСУ ФДНТЕНЕБЛО

Спорым шагом сквозь пасмурный лес.
Зябко. Осенью листья продуло.
И тропинка сквозь темный навес
Пролегла, как ружейное дуло.
Ветер тучи нанес. Листопад.
Растревожены птицы. Преддождье.
Мне шагать и шагать наугад
В сумасшедшем лесном бездорожье.
Круг все шире. Я знаю — за ним
Встречу ветер и запах медвяный,
Дождь лучистый и солнечный дым
Мокрой, дышащей паром поляны.
Или вдруг — чудеса из чудес! —
Я, весь день проплутавши по кругу,
По ошибке тропой через лес .
Выйду — глянь! — к иновлодзскому луч у!

173

ТОГДА

Когда кино называлось еще «биоскоп»,
Или «иллюзион»,
Я ходил в ученической шапке па лоб
И был иллюзиями окрылен,
И беззаботен, и добр.
Не знал я ни кунардов, ни вайт-старов,
И в Лодзи мой дом был полон чудей,
И мне не надо было долларов —
Я входил в подъезд,
Как на палубу лез.
Когда я писал: «Цветы, весна»
И «сонные сенцы»
И рифмовал
«Тишина» —
«Сердце»,
И впрямь была тишина на сердце.
Тогда,
Когда кино называлось еще «биоскоп»,
Когда на каждой ступеньке таилось диво,
Когда от каждой песни бросало в озноб, —*
В ту пору был я счастливей всех,
А теперь — я просто счастливый.

/7 /

НАД ЦЕЗАРЕМ

О школа, школа!
Тебя как вспомню —
Боюсь, что сердце тоска заест.
Б т з а ее! СаШа ошшз
1п раг1ез 1гез...1
На латинском уроке
Часовую, бывало, торопишь стрелку,
А теперь мне вот эти строки
Сладосто душу ранят.
9иагиш и п ат 1псо1ип1 Ве1$ае,
АИат АциИап!...2
Мы от ЧИСТОГО сердца
Тебя вопрошали, рваная книжка:
«Какую преследуешь цель ты?
В твоих рассказах что нам-то?»
...Тег Наш,
()1П 1рзогиш Пп^иа Се11ае,
Коз1та СаШ арреИап1иг...3
1

Галлия разделена на три части (лат.).
Из которых одну населяют белый, другую — аквитапе (лат ).
""
8 Третью —
■
‘‘Й?.’своем языке зовутся
кельтами, а на наше^ — гййл^ами (лат.).
2

172

Ныне
Злосчастной моею долей
Я в море мятежное загнан,
А в школе, в школе
Ра1из ега1 поп ш а^па...1
Вздымаются волны круто,
Вдаль берег уходит, туманясь...
О Цезарь!
Б и т Ъаес ^египШг2,
Я к смерти плыву
ПшепЪиз ша^гиз...3

‘ Было небольшое болото Маг.Л
2 Пека это происходит (лат,),
•Длинными путями (лат.).,

Б Е Р Л И Н , 1913

О, памятное пеуегтоге! 1
Туманное седое утро!
Ты ждешь меня в СаГе Ли Мог<12,
Из прошлого вернусь я будто.
Дрожишь ты с головы до пят
В сладчайшем страхе ожиданья.
Был сон опять, письмо опять,
Волшебной мглы благоуханье.
Но я исчез, исчез вполне.
Останусь только в жизни прежней,
Останусь в письмах, да во сне,
Да в сказке призрачной и снежной.
А ты, не ведая того,
Все ждешь с тревогою напрасной,
И юность сердца моего
Ты носишь в сумочке атласной.
Вчера? А что же было? Да —
«Кармен», карета, танцы в зале...
О нет, почудилось тогда, —
В глазах мелькнула тень вуали.
В кафе уютно у огня.
За окнами искрится иней.
Прощай. Ты пе найдешь меня
В большом, большом Берлине.
1 Никогда (а н гл .).
> Кафе Север (Ф ранц.).

174

ПРОСТО ТАК

Просто так; этот лес и эта минута
Лет двенадцать назад, когда по-иному
Свет блестел сквозь листву, улыбаясь как будто
Мне — тогдашнему, радостному, молодому.
Ах, как юно все было! Позавтракав, мигом
С веранды — в лесок, дрожащий слезами,
В траву, со своей надоевшею книгой,
Ничего не поделаешь — завтра экзамен.
Ах, какая тоска и какая веселость!
Как доверчиво птицы в листве щебетали...
«Й птицы... и лес... и она... и школа...»
Я подумал без радости и без печали.
И задумался я — просто так, на мгновенье.
Вообще обо всем, о целом, о сумме.
И прошло столько лет, событий, волнений,
А я все еще думаю, думаю, думаю...

175

РАЗГОВОР

— Ты кто?
— Я —лунатик, по крышам бродящий.
— Что делаешь ты?
*- Одержимый и спящий,
По лунной эмали скитаюсь, гуляю...
— Зачем?
— Я не знаю.
— Откуда ты взялся?
— Из комнат, из дома.
На свет выхожу, наважденьем влекомый,
Манит меня месяц серебряной песней
В зыбучий туманный простор поднебесья,
И нужно идти!
— Бедный!..
Сидел бы уж дома!
*- Как можно!
Я в путь отправляюсь тревожный,
И с жизнью прощаюсь, и плачу,
Блуждая во сне наудачу...
— А что там — в ночи?
— Там — тревога:
Шатких карнизов дорога,
И сумрачной бездны напасти,
И нет ниоткуда участья,
Хоть близко до господа бога.
—• И что же, всегда так будет?
/76

— Всегда, везде и повсюду!
Меня уж на ключ запирали,
Решетки в окна вставляли.
Не помогает.

12 Ю. Тувим

НЕИЗВЕСТНОЕ ДЕРЕВО
Сеетлой памяти Стефана Жероме нога

Дерево, мой друг зеленоглавый,
Где шумишь ты кроною кудрявой,
Где растёшь ты, скоро ли на гроб мой
Кто-то спилит ствол твой величавый?
Объявись — ты ль это пль другое?
Отзовись мне звонкою листвою!
Где ты, где, — твой нареченный кличет,
Дерево мое ты гробовое!
Бродит он среди густого бора,
Со стволов прямых не сводит взора.
Зашуми мне, дерево, на вечность, —
Может, спать с тобою ляжем скоро.
Нам без уговора не годится
В смертный путь, в далекий путь пуститься,
Где велит обоим бесконечность
В пепел, в прах бесплодный превратиться.
Ты в плоте смоленом не сюда ли
Приплывешь из дальней синей дали?
Стыдно будет нам, что мы друг друга,
Вечный мой сосед, не распознали.
Уж не ты ль мой дом приосенило,
Всякий день со мною рядом было...
Кто же в ствол твой врезал эти буквы -*
Это имя, что кому-то мило?
178

Долго бы шептался я с тобою.
Не стихами б вызвал, так мольбою
Обещанье, что прервешь ты землю,
Расцветешь над я^ой гробовою.
Чтоб меня к себе ты прирастило,
Вынесло из тьмы своею силой,
Чтобы — корни с плотью — мы срослись бы,
Разветвились оба над могилой.
Может быть, на этот свет желанный
Пас из тьмы поднимет вздох нежданный —
Вздох земли единственной, любимой, —
Ей могила наша будет раной.

ПОД ЗВЕЗДАМИ

В белом доме обитаю,
Где зеленые окошки
И лиловые сережки
У дорожки.
Мне на солнце так приятно
Греться, лежа под забором,
А потом гулять вдоль сада —
От каштана до ограды
И обратно.
Много птиц здесь голосистых,
Не встречаются здесь люди,
И меня под утро будит
Птичий свист в кустах росистых.
Я нисколько не скучаю.
Ем охотно, сплю недурно.
На ночь Пруса я читаю,
К сельской жизни привыкаю.
Лишь в ночи, когда над нами
Бог созвездья рассыпает
И блестящими гвоздями
В мир кидает, как камнями,
И в смятенье нас ввергает
Движущимися огнями, —
Мною вдруг завладевает
Хаос древний, хаос черный.
180

Под бичом' господних взоров
Долг вершить иду покорно.
И во сне я, как химера
С волчьей мордой, взглядом волчьим,
За самим собою, спящим,
Всю-то ночь слежу сторожко
В этом белом тихом доме,
Где зеленые окошки
И лиловые сережки
У дорожки.

ЧЕ Р Н О Л Е С Ь Е

Не скули беспричинно.
А крепись, как мужчина,
Грянь по струнам в могучем порыве!
Чернолесские зори
Исцелят мое горе!
Вот запел,., И стократ мне тоскливей.
Поре ид

РОДНИК

Зачерпнешь родниковой алмазной водицы
Грубоватым зеленым кувшином —
Небо синее там, в глубине, холодится,
Тонет облако белой холстиной.

Солнце плечи ласкает блаженной теплынью.
Руки стынут в прозрачных глубинах.
Жар течет золотой под небесною синью,
Растекается в свежих люпинах.
182

Из студеного грубого жбана
Ты железную воду глотаешь.
Дух идет от Люпинов — нагретый, медвяный,
И лежишь, и молчишь, и вдыхаешь.

УСТАЛОСТЬ

И блеск и зной забудешь, едва домой вернешься,
В бревенчатой каморке закроешь ставни плотно.
Как будто бы пахал ты, устало доберешься
До узенькой кровати, где полумрак дремотный.
Но сквозь сердечко в ставнях удастся солнцу все же
По темному портрету рассыпаться дрожаньем,
К екну приникнут ветки в едва приметной дрожи,
Мохнатый шмель настырный навеет сон жужжаньем.
Очутишься внезапно в плену тяжелом, сонном,
Окутает, застелет глаза туманом детства,
А там -г*-, луга шалеют в люпине благовонном
И в небо с облаками — глядеть не наглядеться.

у

184

КАРТОФЕЛЬ

Слышишь? Запах костра — тех, языческих, лет?
Сыплет искрами в ночь можжевельник, сгорая.
Мчится по ветру дыма разорванный след,
Спеет, морщась от жара, картошка сырая.Если веткой сосновою — рыжей, сухой,
В лоб ударишь костер — будто высыпал кучу
Шумных, шустрых жуков, и шипучий, трескучий
Искромет поднимается вровень с сосной^
Нет, не может картофель у нас на столе
Быть таким бесподобным, нп с чем не сравнимый,
Как рогулькой подхваченный, с пригарью, с дымом,
Испеченный в лесу, в седоватой золе.
Дуть! В руках перебрасывать! Кожица жжет,
Как огонь, — обдираешь, смеясь и ругаясь.
Сунуть в соль на бумажке и — в дующий рот,
Переталкивать на языке, обжигаясь.
И на лодках — назад, к восходящему дню,
По теченью, по ветру, по зорьке вишневой,
В молчаливом раздумье, с решимостью новой,
Приобщись к сожалениям, к пеплу, огню.

ГО РЯЧЕЕ МОЛОКО

Пей молоко — горячее, с плиты!
А мальчик не выносит молока,
И в горле спазм от тошноты.
Не хочет молока! Не хочет молока!
Чтобы в цветущий сад, в зеленые кусты
Ворваться дикой бандой, —
Четыре папуаса за верандой
Ждут с нетерпеньем своего дружка.
И на густое, с пенкой, — горячо!
Их вождь отчаявшийся дует.
Расплесканною чашкой молока
По небу протянулись облака,
А на земле весна колдует.

/«е

МАЙСКИЙ АПТЕКАРЬ

В мае, утром свежим,
Из березы сонной,
Если мы ее надрежем,
Брызнет сок зеленый.
Ледяная влага,
Наполняя склянку,
Молодыми корешками
Пахнет спозаранку.
Днем ее подольше
Облучай на солнце
И на лунный свет, под вечер,
Выставь за оконце.
Станет влага эта —*
Листвяного цвета,
Ты ее зарой в сырую
Землю — до рассвета.
Поутру поспеет
Эликсир пахучий, —
Не залечит он ушиба,
Ни печали жгучей,
Ни
Ни
Не
Ни

хандры, ни сглаза,
беды сердечной;
доставит он богатства.
юности вечной,

1&Г

Не разгонит скуки,
Не затянет раны,
Только в нем и есть, что вешний
Терпкий привкус пряный,
Запах рощи, отсвет зорьки,
Звездный блеск воздушный,
Что зеленый он и горький
И что никчемушный.

СТРОФЫ О ПОЗДНЕМ ЛЕТЕ

1
Сколько осени всюду!
Полно, как в бочке пива,
А ведь это только начало —
Она не наступила.

2
Назолотило листьев,
Хоть ведрами носи их,
А эта трава густая
Так и просит, чтобы скосили.

3
Лето разлито в бутылки,
Солодом бродит на полках,
Так и жди, что высадит пробки,
Не сможет выдержать долго.

4
А здесь желтолистый, чистый
Август — яблочный, винный,
Красноватый и травянистый
За толстым стеклом графина.
189

5
Вот ящерица вышла,
Сидит на камне нагретом,
Зелень змеиная медью
Струится под ярким светом.

6
Сено сухое над лугом
Ветром лежит медовым,
Вздохнет, ароматом повеет
И успокоится снова»

7
Облака в пруду неподвижны,
Лепестками упали в воду,
Плещу осторожно палкой —
Боюсь испортить погоду.

8
Солнце вошло глубоко
В воду, в меня и в землю,
Нам ветер глаза смежает,
Теплом пронизанный, дремлет.

9
А в кухне варят хвою,
Кипит душистая масса —
Отвар этот я придумал:
Бор с оливковым маслом.
190

10

И стихи эти я придумал,
Не знаю, может, помогут,
Пишу не спеша, с любойью,
С жалостью и тревогой.

11

И так же, мой читатель,
Ты не спеша читай их.
Великое лето уходит,
Великую осень встречая.

12

Я кварту осени выпью
И снова в пустынном парке
Пройду и брошусь на землю
Под месяц холодный и яркий.

ПОСРЕДИ ДНЯ
■
Ты не дивись моей тоске суровой,
Я, как в пустыне, среди дня стою,
В тревоге за любую мысль мою,
За миг любой, — для них найду ли слово!
Без отклика взывать все тяжелее.
Мой скорбный голос в пустоте затих.
Не слышит бог меня, как и д руги х,—
Подобно им, судьбы не одолею.
Безумного от воплей без ответа,
На землю гневно он швырнет меня,
И хлынет столб небесного огня
На прах мой... Ну и что ж... хотя бы это...

1$2

БУКВЫ

Молись, чтоб эти буквы й значки
Сложились в песню на Моей странице.
Ты ночью, слыша, как я рву листки,
Тревожишься: «Опять ему не спится!»
А он не спит. За ним стоит и ждет
То беспокойство, что всего сильнее,
И буквами ведёт секундам счет,
И камнем виснет у него на шее.
На плечи полночь глыбой налегла,
И грозно день она предупреждает.
В шуршанье букв рассыпанная мгла
Песком секунд курган нагромождает.
Молись, — растет могильник мой, растет,
Но жизнь трепещет в темной домовине,
Молись, пока напева не вобьет
Друкарь бессонный в черноту пустыни.

13 Ю. Тувим

193

81ШМ СЛЛО.иЕ 1

Иным — Спарта, музеи,
Парки и Колизеи,
И Парнас, и Пегасы,
Л мне — день этот мглистый,
Да в шинке — рюмку чистой,
И вареное мясо.
Иным — чары симфоний,
Лувров и филармоний,
А мне — стол в уголочке,
И стаканчик хмельного,
И пи с кем ни полслова,
Да сидеть в одиночку.
Дождь над кровлей седою,
И дорога водою
Убегает все дальше.
И в житье человечьем
Заменить тебя нечем,
Одиночество наше.

1

Каждому свое (лат.).
194

С 0М М Е 01А 01У1МА 1

О, как я ломал во Флоренции пальцы.
Молящий дантейские звезды о слове!
Не в эти ль созвездья остро и сурово
Глядели могучие очи страдальца?
И было мгновенье — душою единой
Два сердца ударили в эти планеты.^
И вот звездопадом святые терцины
Осыпали голос чужого поэта.

1

13*

Божественная комедия (итал.).

195

конь

Конь искрометный, конь мой гневный,
Взращенный парнасским богом,—
Кто нас разбудит кличем напевным,
Кто нам укажет дорогу?
Стеная глухо в тисках кошмаров,
С тобою борюсь ночами
И слышу, ржаньем разбужен-ярым,
Как буря плещет крылами.
Зачем, оглашая цокотом тучи,
Ты рвешься в глубь поднебесья?
Когда же, когда, мой скакун могучий,
Умчишь меня в Чернолесье?
Там с липы старой не мед янтарный,
Не светлые росы брызнут,
Там — гром, гремящий в тревожной чаще»
Пожар над вечной отчизной.

196

РАБОТА

Сегодня снова — в строф квадраты
Предметы втискивать углами,
Тесать, сгибать, четыре грани
Найти и добиваться пятбй.
Чтобы на ней, на утаенной
(Из тысяч ведомой немногим),
Суть ожила в звучанье строгом
Струны напевной, напряжённой.
Переплавлять в глазах, как в горне,
Блеск красок в стройный звон металла,
Чтоб быль легендою предстала,
Чтоб слово обнажило корни.
И так в глухом единоборстве
Вторгаться строго и сурово
Словами в сердце, сердцем в слгво —
Существовать в упорстве!

197

ОТВЕТ

Поэмы ль мне писать, когда я из гортани
С мученьем каждое выдавливаю слово,
За правду смертный бой вести всегда готовый
С тобой, людская речь, искусница в обмане!
Черня бумажный лист отметамп страданий,
Я плачу и молюсь, горю и плачу снова;
Я вглядываюсь в мир, но он молчит сурово,
Из пеба не сумел исторгнуть я рыданий.
Попробуй вырезать на собственной ладони
Ланцетом хоть одно из слов, кипящих страстью,
Потом скажи мне: боль ты испытал иль счастье?
Ловя за звуком звук в земном гудящем лоне,
В поэме я бы стон нагромоздил па стоне
И сердце б искромсал пером своим на части!

198

БАГДАД, ИЛИ О БУДУЩЕМ ПОЭТЕ

Дальний приснился Багдад мальчику зимнею ночью, —
То ли с обоев сошел, то ли с книжной страницы,
Потому что с обоев каскадами — бред цветочный,
Потому что из книжки метелью — пестрые птицы.
Шелковый шнур электрической лампы, зеленый,
В чаще лесной исчезая, являясь, свиваясь,
В сон протянулся лианою переплетенной,
Стал зверодеревом, в лица гостей превращаясь.
Далее — шелест тасуемых карт. Опахалом
По полукругу фигуры, как розовый морок...
Мальчик—в стране приключений, изменчивой, небывалой,
Он спит, возводя на столе сказочный город.
Тут, как бельмо на огромном глазу сновиденья,
Красная шапка посыльного выросла странно...
А в переулках крутых толпы приходят в движенье...
С криком «Багдад!» просыпается мальчик нежданно.
Он подбегает к окну. Средь зеленого света
Месяц стоит. На обоях, спросонок,
Сон колобродит, кривя и ломая предметы...
И заплакал ребенок... Бедный, бедный ребенок!..
Ибо слушайте, запоминайте,
Так предрешено господней властью:
Тот, кто словом вторгся в сновиденье,
Никогда не испытает счастья!

199

МЕЛОДИЯ

Осень, осень! — вот моя пора!
И под цвет глазам
седое утро.
Мне в кафе, как в облаке, уютно,
Я сижу тут с самого утра.
За окошком — суета и спешка,
А в кафе — покои и тишина.
Молчаливо, с грустною усмешкой,
Я смотрю на город из окна.
Так-то лучше, так всего дороже
С тишиной остаться, только с ней...
В этакое утро ты моложе,
И любимей кем-то, и грустней.
День мне предстоял пустой и вялый,
От воспоминаний он притих,
Но словам, что мне ты не сказала,
Так нетрудно превратиться в стих!
И его мелодией озвучен,
День мой обретает новый лад...
Иностранка голосом певучим
Принести просила «чоколад».
О, как нежен кожи смуглый цвет!
Как стройна!.. На свете нас так мало!..
Л какой косметикой дышало!
И какой поэт!..

200

О СИРЕНИ

Сирень стоит густая,
Мокра, крупнозерниста.
Само стихотворенье — расцветшая эта сирень.
Ты в шесть утра проснулась
И с напряженным сердцем
Из-за меня ломаешь лучистую эту сирень.
Так рано и так жарко,
А что же будет в полдень,
Когда нестерпимее станет благоухать сирень!
На цыпочки поднявшись,
Ты нежными руками
Отламываешь, волнуясь, за веткой ветку в гуще.
Счастливая! Целуешь
Письмо,что слишком кратко,
Так беспощадно кратко, —
Насильно мил не будешь...
От этакого счастья
Я вздрогнул, как сирень.

201

ИРИКЛЮ ЧЕНИЕ

Из дома гонит, в окна рвется
Весенний ветер шумный.
Ну как могу я с ним бороться,
Я, нежный, неразумный?
И фат и ангел, я шагаю, —
Так странно все и всюду:
Уже трамваи — не трамваи,
Домам дивлюсь, как чуду.
Из дома выветрен забавно,
Закатной водкой пьяный,
Вхожу медлительно и плавно
В вечерние туманы.
Высокий и широкоплечий,
Но не вполне реальный,
Вплываю в бар... О, чудо встречи Весна сквозь блеск хрустальный!
За дверью ждет тревожный ветер,
Шумит о чем-то странном.
Л я — я пью зарю и вечер,
Глупея над стаканом.

202

МНЕ Л УЧШ Е БЫ ВСЮ Ж И З Н Ь ...

Мне лучше бы всю жизнь ради сухого хлеба
Дробить булыжники или дрова колоть,
Чем по земле бродить с такою жаждой неба,
Так мучиться своим призванием, господь!
Слова в душе моей рождаются, как стоны;
Они — огонь и кровь моих открытых ран.
Заика Моисей, я стражду без Арона,
Который бы тобой мне был в подмогу дан.
Так твой чудесный дар мне стал проклятьем сущим
В плоть слово облеклось, но пеплом стала плоть.
Пошли мне верного апостола, господь,
Чтоб темный лепет мой он объяснял живущим!

203

ТЕМНАЯ

начь

Человек, согбенный ношей,
Сядь со мною.
Помолчим в ночи, объятой
Тишиною.
Скинь с плеча
Сундук дубовый,
Сядем рядом,
Глянем в ночь по-человечьи—
Долгим взглядом.
Груз тяжел. И хлеб что камень.
Дышим трудно.
Помолчим давай. Два камня
В тьме безлюдной.

204

СТИХИ О ПОГИБШ ЕЙНАДЕЖДЕ

У дома, где ящик почтовый,
Стоит старикашка рассыльный.
С утра безо всякого дела
Стоит он на улице пыльной.
Я шел с письмом и посылкой.
Бедняга следил — не сверну ли?
И проблески нищей надежды
Монеткою круглой сверкнули.
Усы старикашка расправил,
Глядел со смущенной ухмылкой,
Как шел я прямехонько-прямо
К нему с письмецом и посылкой.
Когда же я остановился —
Он замер в волнении зорком.
Но в ящик письмо опустил я
И стал удаляться со свертком.
И вслед мне глядел старикашка
Тоскливо, с безмолвным вопросом.
И вслед за письмом моим в ящик
Надежду погибшую бросил.

205

ПАРИКМАХЕРЫ
Чаплину
Вдоль стен пустой парикмахерской парикмахеры дремлют
часами,
Ждут, глядят — нет клиентов, томятся, без дела шатаются,
Сами бреются, сами стригутся — все сами и сами.
Перемолвятся словом, задремлют, всхрапнут и опять
просыпаются.
Смотрят в окна — в окнах по-прежнему пусто.
Смотрят в зеркало — в зеркале тоже одни парикмахеры,
Чисто выбриты, скорбно приглажены, пудрены густо,
Как с картинки, красивые, тупо глядят парикмахеры.
Читают газеты, свистят, ищут прыщик на коже,
Ходят-бродят, ожидают чего-то покорно,
Перед зеркалом кланяются, строят зеркалу рожи
И зевают, глотают воздух снотворный.
Назревает гроза, посинело вокруг, петухи распевают.
Парикмахерам страшно, забегали — слышите: гром!
Парикмахеры плачут, поют, парикмахеры ошалевают,
То стоят истуканами, то срываются с места бегом.
Шевелятся с опаской, дрожат до сердечных колик,
Озираются тоже с опаской, стоят осторожно.
Зачарованно смотрят на сверкающий никелехМ столик,
Что-то шепчут при этом беззвучно, тревожно.
И потом, одурев, лезут на стену, машут руками,
В плоском зеркале — плоские («Вон оно, там!»),
Парикмахеры пляшут, вопят и, подхваченные сквозняками,
Стаей ангелов впархивают в зеркальные плоскости рам.
206

ГУЛЯНЬЕ

Жара. Оркестр грохочет. Капрал жандармский спьяна
Глаза, томясь, уставил в трубы гремящей горло.
Сегодня в лотерею он выиграл барана,
От водки и оваций его вконец расперло.
Роскошная девица, сопя, лакает пиво,
Присев на кончик стула игриво-томным задом.
Посмотрит на барана посоловелым взглядом
И давится от смеха, хихикая визгливо.
Рагу из тел вспотевших клокочет в дымке пара,
И трубы, трубы, трубы раздутою громадой
Врываются ретиво, как стражник в дым пожара,
В бесстыжую, гнилую, хохочущую падаль.
Баран глядит на трубы и в страхе тихо блеет, —
Он чует нож мясничий дрожаньем всех поджилок.
Затылок у капрала от водки багровеет,
Точь-в-точь как от натуги у мясника затылок.

201

О МОЕМ СТОЛЕ

Мой стол — шестигранным овалом
Застыл в своем траурном блеске,
Как реквием деревянный,
Как монумент слез.
Ему бы четверку колес,
Катафалком он станет бывалым,
А струны на нем натянуть —
Станет роялем.
Угрюмый идол
С широким ящиком-пастью.
Поглощает он, поглощает
Письма, бумажки, записки, блокноты,
Осколки умерших событий,
Опавшие листья скуки...
Поглощает он, поглощает
Останки творческой муки,
Гниющие в ящичном быте,
Памяти нудные стукщ
И это, и то, и что-то...
Братское кладбище фактов и дат,
Мертвых для новой работы!
Стол мой, стол похоронный!
Сижу, пишу, тобой покоренный...
А вы вернитесь к себе, вернитесь,
Слезы, маски, кресты и короны!

208

псы

Долго-долго плутал я собакой бездомной,
Одичавший, брюзгливый и злой,
И завыл у порога в тоске неуемной,
И на зов мой откликнулся вой.
Голос шавки соседской узнал я сначала
В этой жалобной песне без слов,
И тотчас же окрестность в ответ зазвучала
Всей капеллой проснувшихся псов...
То не вор разгуливает в полночь!
Что ж вы рветесь, ошалев, с цепей?
Это человек зовет на помощь,
С провиденья не сводя очей.
Опустился наземь возле дома,
Ясным звездам плачется, как вы...
Не поведать никому другому
О тоске средь черной синевы.
Не от холода и голода мы воем, —
Оттого, что сад серебряный спокоен
Оттого, что сад серебряный спокоен,
И огромный мир не знает ничего.
Ах, кому же смертную тревогу
Выплакать в горчайшие часы?..
Этого собаки знать не могут,
Да и я не знаю, братья псы.
14 Ю. Тувнм

209

Мы уснем, измученные плачем,
Может, легче станет вам и мне, —
Нам приснится смутный сон собачий,
Призрак смутный явится во сне.
Мы собачий бедный рай отыщем,
Мы чутьем найдем его порог,
•И, как встарь, униженным и нищим,
Принесет нам избавленье бог.

ОДИССЕИ
а
Ночь ослепла от ливня, бушует чернильная пена,
Небеса расхлестались, и льются на землю помои.
О друзья, не пускайте, вяжите меня бичевою—
Там, в саду, так протяжно, так страшно распелась сирена.
Словно ящерка вьется двугрудая, скользкая, длинная,
В разоренном кустарнике, брошенном в окна туманом.
Чтоб не слышал я пенья, мне уши замажьте хоть глиною,
Хочет музою стать, все твердит мне о дивном и странном.
В пене встал океан, будто конь, перепуганный громом,
Тучи — зубрами в пуще, смятенное небо заржало.
Я — шальной мореплаватель, бездна бушует над домом,
Сад свихнулся от пенья, пришел в исступленье от жалоб.
Понесло меня, Ноя, Улисса,* забросило в омут,
В даль кипящих путей и в мое человечье хожденье.
Дева-песенпица — лунным светом течет ее пенье,
Сладкой жалобой льется, струится и тает истомой.
Пусть мне кто-нибудь добрый монеты на очи положит,
Самый добрый — пускай мне отравленный кубок протянет,
Встань, моя Пенелопа, склонись у последнего ложа,
Я вернулся к тебе — и опять меня в странствия манит.
Видишь? В окнах она все поет и все так же ярится,
И глаза не отвесть от чешуйчатого наважденья.
Слышишь? В паводок манит жестокая эта певица
Зовом первой любви, от которого нету спасенья.
14:

211

Океан принесла, чтобы выл поД Мбими стенами,
Повелела небесным громам грохотать надо мною.
И поет все грозней потому, что любовь между нами,
Чтоб навеки забыл я мечту о домашнем покое.
В сад откройте окно, там деревья кричат бесновато,
Как утопленник в песнь поплыву, поплыву безрассудно!
Пусть сорвется мой дом с якорей и помчится, как судно!
О жена! О друзья! Мне поистине нету возврата!

ПОХОРОНЫ СЛОВАЦКОГО
Яну Лехоню
День добрый, узенький ящик!
Что там под крышкой хранится?
Череп, сухие ключицы,
Камешек, гулко стучащий, .
Горстка парижской землицы...
Здравствуй, пророк тонколицый.
Пушки грохают тяжко,
Скорбно ступает упряжка;
Склонились министры пред нею
Шпалерой траурных фраков.
И слушает площади ухо, —
Везут его — господи! Краков! —
Везут Властелина Духа.
Премьер выступает — бледнеет.
Глава государства — бледнеет.
А знамя бело и кроваво
Бесценный прах осеняет.
Везут его — боже! Варшава! —
Везут Властелина Духа,
И кости в гробу громыхают,
Гремят небывалою славой,
И улица молится глухо,
И траур на древках флагов.
Поклон — и прощай, Варшава!
Поклон — и простимся, Краков!
Но что случилось? Что было?
Щуплый брюнетик. Сын Салли.
213

И сразу же — Огнь — Идея:
Польша — Он — Саломея.
И Огнь вселенную залил!
И он — в огонь! Отпылали...
Сгоревшего закопали,
Сыночка погибшего Салли!
Его погасили могилой,
Угас он, в золу превратился!..
А после гроб откопали.
С матерью мир расплатился:
Прах перенес.
Это было.
А тут — сурово, грозово
Свершалось снова и снова,
О чем он выл в исступленье:
Шли на редуты, редея,
Словно каменья,
БогОхМ
Швыряемые
Во искупленье!
И потрясло основы
Слово Огня — Идеи.
Застыла толпа немая,
Немые дома над нею.
Премьер выступает — бледнеет,
Глава государства — бледнеет.
И все мы не понимаем,
Где плоть сегодня, где слово?
Слово? В сердцах и набатах,
Слово в громовых раскатах,
Как прежде — воззвало, взорвало!
214

Плоть? Преходяща и бревна,
Плоть — достояние тлена —
Мало оставила, мало:
Горстку парижской землицы,
Череп, сухие ключицы,
Камешек, гулко стучащий...
Мать не придет помолиться.
Спи же, пророк тонколицый!
Мир тебе, узенький ящик!..

ДЕСЯТИЛЕТИЕ
а
Вам было на душе «витражно» и «лилово»,
Томили «грусти» вас, тревожил мрак тоски.
Внезапно кулаком вас оглушило Слово,
И вот пошли брюзжать в кофейнях старики.
За годом год у нас па нежных окаринах
Пищали о душе, гнусили гимн луне,
Пока бездельников и дурней в пелеринах
Не расшвыряла песнь, рожденная в огне.
Верленам этих дней мечтался «королевич» —
В парижских кабаре им грезил каждый сноб.
Как солнце, озарял свою страну Мицкевич,
И Калленбахам он сверкал сквозь телескоп!
Вам всюду чудились Мирьямы и рапсоды,
К фантасмагориям мечтами вы неслись;
Мы в жизнь — как бы с волной прибоя — ворвались
Из «Оды к юности» — из вечно юной оды.
Вы из надуманных словечек и доселе
Сплетали бы цветной псевдонародный хлам,
«Исконно польское» вы снова бы воспели,
И поэтический расцвел бы вновь бедлам.
В унылых олухов с их жалким рукодельем
Швырнем гранатами взрывающихся строф!
Ударим тучей стрел, на чьих концах весельем
Трепещут острия воспламененных слов!
216

Так будущность творят словесных мышц усилья,
Так песенным трудом стремится жизнь вперед.
Пошли нам, бог, слова! Дай, молодость, нам крылья!
Величье прошлого в грядущее зовет!

ЦЫГАНСКАЯ БИБЛИЯ

Горят, одуряя наш мозг молодой,
Лиловые топи угасших язычествБ. Пастернак

ЦЫГАНСКАЯ БИБЛИЯ

Что цыганскою библией стало —
Колдовскою, изустной, бездомной?..
Только бабам напев ее темный
Шепчет ночь на Ивана Купала.
В этой книге — дыханье нарда,
Шелест леса, гаданье по звездам,
Тень могил, пятьдесят две карты,
Белый призрак, что век не опознан.
Кто открыл ее? Мы, книгознаи,
Роясь в памяти — в древнем хламе.
Лишь догадкой, владеющей нами,
В сердцевину страстей проникая...
218

А легенда путями кривыми
В темном знанье, как речка, петляет,
Не по жизни и смерти — меж ними,
Но и жизнью и смертью пленяет.
Лишь догадкою, как сновиденья,
Перелистываются страницы,
И над книгой, в полуночном бденье,
Льют слезу восковую громпицы.
А стихи —
В огневом
Это нечто
Что несет

только чудятся где-то
и мгновенном звучанье —
о муках поэта,
избавленье...
Но меркнут страницы в тумане.

ОБЫЧНАЯ ЖИЗНЬ

Все таинственней вещи, фантастичней сужденья,
Говорить все трудней, но молчанье подобно болезни.
Обрастает докучливым шепотом все помещенье,
Стул, у стола начавшись, во сне кончается песней.
С каждым днем все значительней любое обычное слово,
Поросшее мхами столетий, манит способностью к жизни.
Ухом к столу приникаю — шорохи снова и снова:
Жалуются дубы, жалуются и плачут по отчизне.

22)

ТРУД

Так смерть будить в себе, как я!
Светиться тускло рядом с нею,
Под гул сверкающего дня
От смертной стужи леденея!
Взор мертвый с грустной точкой слить —
Там, где граничат сон и вечность,
Где синей дали бесконечность —
Терять минут бегущих нить.
И там, где слов не отыскать,
Вновь песен ведать искушенье!
Из пепла возродить цветенье,
От счастья умереть — и вновь страдать.

221

СТИХИ С Г Л У Х И М

концом

Не грех — но как все это пусто:
Благополучие и слава,
Сверканье рифм, пустые чувства,
И словоблудье, и Варшава.
Не грех — но тяжкая истома:
Бесстыдство счастья год от года,
Послеобеденная дрема,
Моя постылая свобода.
Спасает только страх щемящий,
Бозня тревоги суетливой
И призрак смерти леденящей —
О, не разящей, а глумливой.

222

«ВЕСЕННИЙ ДЕНЕК»

Прорастают стебли
В напряженье тяжком,
Тужатся и лезут, —
Больно им, бедняжкам.
Всполошились птицы
И кричат с надрывом,
Душу больно жалят
Щебетом тоскливым.
На стерне корова
Скорбно промычала,
Глянула и снова
Тупо замолчала.
Есть недуг в природе:
Рост и пребыванье.
Счастье — только в смерти,
В несуществованье.
Вы, друзья идиллий,
Птичек и растений!
Пыточный застенок
Этот день весенний.
Так ведите ж милых
На лужок зеленый,
Губы им терзайте
И грудей бутоны!
223

СЕМЬЯ

Крошки, капельки-листочки
Вышли из дому, раскрылись,
Туго свернутые, почки,
Лопнув ночью, распустились.
Дом родимый — ствол смолистый,
Пьющий сок земли корнями,
Непомерной силой стиснут,
Брызнул зеленью — слезами.
Мать с отцом в стволе древесном
Так слились в объятье тесном,
Что их сердце в муках страсти
Вдруг надтреснулось от счастья.

224

ТЬМА

За окном вулканический страх
Лавой мглы берега затопляет,
И гудят погреба в городах —
Полночь грозная их подстрекает.
Сверху тихо спускается зверь,
Допотопный, тяжелый, дремучий,
Он все ближе и вот уж теперь —
На глаза надвигается тучей.
Ночь молчит, но, шумна и черна,
Подземелья вода заливает.
Так последняя умирает
Поглощенная тьмою луна.

15 Ю. Тувим

225

ЭКСПЕРИМЕНТ

Весна! В реальности деталей
Твой образ вижу я живой;
В ночь твоего рожденья образ твой
Хочу запечатлеть остро и точно.
И снег
Уже
Темнеет,
И в воздухе
Теплеет.
Река преграды ледяные рвет,
И комьями земля сползает к Висле.
И вот прошел уже последний лед,
И вольные заговорили воды.
(Чудесно! Хоть слегка псевдоклассичпо.)
День воскресения природы —
Восходит новый, юный свет,
Живой и пестрый —
И вот
Уже растет,
Цветет,
Отчетливый, настойчивый и острый.
И как па препарате физиолог,
Правдивыми словами
Перед вами
Я обнажаю нервы польской речи
(Как рассекал бы я
Живую ткань),
Ж

Уверенно^ спокойно
И неспешно
Кладу я на стеклянную пластинку
Весну
И, как зеленую лягушку,
Вскрываю вдоль,
Распластываю вширь,
И в нерв —
Ланцетом.
Дрогнула? Жива!
Одна неточность
Есть в примере этом,
Но замени анатома
Поэтом —
И в образах не будет расхожденья.
Зеленая лягушка — ты, весна!
Ты в утро своего рожденья
Лежишь, распята на листке моем,
И я пером
Вскрываю грудь твою без сожаленья.
Еще один, последний, раз
Взгляну прищурившимся глазом,
Как будто проверяю снова.
На волосок
Вперед и вбок,
И разом
В нерв
Ощеренного слова.
Затрепетало.
Солнце всходит ввысь,
Гоня предутренние тени.
15*

227

И в поцелуе средь кустов сирени
(«Сирени»!)
Любовники, безумствуя, слились.
Теперь любые выбирай слова
И назови весну желанной,
И назови весну благоуханной —*
Не все ль равно? Все это будет Правда.
Поэты!
Вот
Единственная тайна ремесла:
Вторгаться внутрь!
Внедряться в глубь весны.
Вы слышите, какое чудо зреет:
Один надрез
и вновь весна поет,
Трепещет в каждом слове, в каждой мысли!
«И снег темнеет, в воздухе теплеет,
Река преграды ледяные рвет,
И комьями земля сползает к Висле».
21. 111 1932 г.

ТРАВА

Трава! Трава по колена,
Давай охватим друг друга,
Чтоб в мыслях не было больше
Ни меня и ни луга.
Чтоб я с цветами, корнями
Срастился, они же — со мною,
Чтоб никогда между нами
Слова не встали стеною.
Чтоб мы лишь единым звались
Именем неделимым:
Или оба — травою,
Или оба — тувимом.

229

стих

Когда я знаю,
Что возникнет стих, —
В предчувствии его рожденья
Я в скобки заключаю целый мир
И ставлю перед ним
Знак умноженья.
Я к действию немедля приступаю,
Отчетливо и звонко размышляю,
Покуда стих *Подобие решенной
Алгебраической задачи —
На грифельной доске не будет обозпачеп.
Тогда
Я скобки раскрываю, —
Стихиям я даю освобожденье
Из тягостного заточенья
И с грифельной доски мои труды стираю.
И возвращаюсь я веселый
Домой из школы,
А дома — от любви сгораю.

ИТОГ ОСЕНИ

Вянет за часом час. За минутой вянет минута,
Точно ветвь, погруженная в осень. По ветви этой взбираюсь
Миллиметрами грусти, — упорно, мучительно, трудно.
Я сбиваю секунды с дня. Листья с ветви сбиваю.
Что осенью я назову? Только вздох глубокий и долгий —>
Мой, человеческий, вздох из глуби холодной озерной.
Открыл я окно, и руки в озеро дня окунаю, —
Дрожь пробегает по ним. Дождь их мочит.
Сбивает минуты и листья.

231

МУЗА

Аптекарша, завив кудряшки,
Курносая, розовая, с рассветом
Поет чувствительным высоким фальцетом:
«О мой жребий тяжкий!»
Мечтая о теноре в пышной постели,
С прихлебом кофе пьет «по-варшавски»,
Шлафрок ее в перьях; руно ее шавки —
Как пена белой кудели.
Пламенный жар над канавой сточной
Понизу вьется — яркий й душный;
Она же — локоны, шелк цветочный,
Пухлая тучка, птенчик воздушный.
Дрожжи вздували дебелое тело,
Дама росла, как сдобная пышка,
И, распевая романсик, взлетела
Буйно пад крышами городишка.
— Аптечная цапля, муж лопоухий,
Клюв завязивший в липкой латыни,
Вот, над местечком, за Музой-толстухой
С песней лечу я в небесной сини!

ДЕРЕВНЯ

Смуглый день, цыганский май,
Запах ветра и соломы,
Загорелый, зорний край —
Зори в пекле чернозема.
Здесь не весны — вёсень, веснь!
Всюду веет свежим, новым.
Врос июнь, как слово в песнь,
В мякоть — косточкой вишневой.
Изливается густой
Сок при вишенном отъезде.
Месяц в колокол литой
Бьет, баюкая созвездья.
Звезды, зори, звуки, смех,
Затихая* спят в пространстве. ,
И, треща, палит со стрех
Смуглый вечер, май цыганский.

233

СКАНДАЛ

В мозгах вино цветным каскадом
Взыграло тысячами граней,
И вальс и ветер плыли рядом,
Пахнув духами, стынью ранней...
Коньяк добил. На гибель гости
Осуждены. Минутой позже
Один другому дал по роже.
Побитый всхлипнул: «Что вы? Бросьте!»
Но все взорвались: «В морду! В морду!»
И примешались вопли женщин,
Стекольный дребезг, плеск затрещин
К дневному гулкому аккорду.
И в стихарях, белее лилий,
Столы, как ангелы, парили,
А сверху (с небосвода, что ли?)
Обида плакала от боли.

234

ТЕМА

Легким пухом из серой перины небесной
Вьются, кружатся белые снежные птицы.
; Написать бы о том? А кому пригодится?
Хороши! А нужны ли кому — неизвестно.
Был бы малый сынок, это снежное чудо
В первый раз и страшило б его, и манило,—
Вот его бы потешил я выдумкой милой.
А сейчас — ни к чему! Погляжу — и забуду.

235

ЗОЛОТАЯ ПОЛЬСКАЯ ОСЕНЬ
■
Корпоранты на мотоциклетах
Мчатся по делам патриотическим, —
На собраниях и на обедах
Зарядившись пылом героическим.
Иду по осени наискосок.
Негодующие офицеры
Требуют немедля интервенции,
Получая на путях карьеры
Высочайшие аудиенции.
Иду по осени наискосок.
Декларируют большие сборы
Делегаты мирных обывателей.
Тащат знамя ко вратам собора
Представители преподавателей.
Иду по осени наискосок.
Грянул митинг пролетариата
Голосами революционными,
Транспаранты, лозунги, плакаты
Движутся над стройными колоннами.
Иду по осени наискосок
Сквозь синий воздух, что стоит, сверкая, —
Небесное отечество мое
Движением зеркальным рассекаю.

ЦЕЛЬ

Я это искал в Париже, искал в Берлине и Риме,
А было оно за окном и носило польское имя.
Я думал, что это — образ неведомых очертаний,
А это — скромненький садик, улыбающийся цветами,
А это — душистый горошек, мальвы, анютины глазки,
Которым придало солнце простые сельские краски...
Глядя на этот садик, неразумной качай головою —
Дивись на его цветенье бело-розово-голубое.
С пророческим нетерпеньем я это искал, бывало,
Оно же с нескольких грядок неожиданно мне предстало.
Побываю еще в Нью-Йорке, в Москве побываю и в Ницце;
Как знать, и в Токио, может, еще побывать случится.

#7

АПОКАЛИПСИС

Удары света тьму пластовали,
Полосовали что было мочи,
И нам слепящие раны предстали
Начиненной электричеством ночи.
Злодейское зарево мрак освещает:
Фейерверк Филипса надо мной.
Американский апокалипсис, что он вещает,—
Горящий, радужный, цветной?
Кто идет? Боксер. Ощерены зубы.
Свинец в кулаке зажат.
Апостолов новых квадратные рваные губы
Хвалу избавителю новоявленному визжат.

239

ГРОЗА (ИЛИ ЛЮБОВЬ)

Память закрой, ибо гроза вздохнула,
Ветер пронесся по шторам.
Ближе и ближе гроза. Небо взглянуло
Моим омраченным взором.
Закрой глаза, чтобы нашло затменье
На тучи, грохочущие набатом.
Колышутся шторы, как белые привиденья.
Закрой окно, ибо отчаянье рядом.
Меж памятью и рамой оконной —
Сквозняк: вижу ясно, а мысли смутны.
На улицах шумных— траурные знамена.
Жизнь закрой. Смерть открой.
Молнии блещут ежеминутно

239

К СУД ЬБЕ

Любовь дала ты мне, горенье,
Дар слова, молодости силы,
А дуракам на утешенье —
И о деньгах не позабыла.
Безумья капелька запала
В мой тусклый мозг игрою радуг,
И стол мои — лютня, — нет кимвалы,
И дом — миражей мириады.
Меня уносит
Швыряю дни
В кипенье, в
Втемяшилось

силой некой,
и рву на части,
суматохе века
мне это счастье:

Вверять поток мгновений кратких
Биенью ритма, с ним сливаться,
И в точности словесной кладки
Искусством высшим уверяться.
Когда же в хаос плоть живая
Рассыплется, — как величаво
Строфа нетленная, литая,
Останется в веках, блистая
Холодным излученьем славы.
Печаль! Улыбка! Меланхолия!
Дробь барабанов скорбных — Глория!
И грустно так: « Б и т СарНоИит...» 1
И так смешно: «Коп о тш з топаг...» 2
1
3

«Пока Капитолий...» (лат .),
«Не весь я умру,,.» (лат .).

240

МАЙСКИЕ ТРУДЫ

Надо проще любить, глупее,
По-весеннему, вглубь не глядя,
Гибнуть без толку, не робея.
Для чего? Да любви лишь ради.
Ты, вмешавшись в игру сирени,
Будешь в чаще плутать росистой,
В суматохе, в столпотворенье,
В упоенье весны душистой.
Ночь, влюбленность, шепоты сада...
А потом шагаешь уныло,
Словно ты средь темной прохлады
Провожаешь юность в могилу.
Разблисталась листва густая,
И бредешь ты за катафалком,
Несусветную чушь болтая, —
Чушь, с которой расстаться жалко.

16 Ю. Тувим

241

СКЕРЦО

Запела беспечно, и сразу же в смех, —
Смешно ей, что песня поется.
И смех осыпается с песней, как снег.
Хохочет, смеется, смеется.
Смешно ей, что голос все выше летит,
И звук, утоньшаясь мгновенно,
На ноты, на струны, как волос, навит,
И тает серебряной пеной.
Смеется, и вдруг — защемило в груди,
И смех над слезами не властен.
И брызнули слезы из глаз: «Погляди!
Ты видишь? Расплакалось счастье».
И словно лилею на холм гробовой,
На сердце ладонь положила,
И видит далекую смерть пред собой,
Безмолвна, бледна и уныла.

242

НОЧЬ БЕДНЯКА

Нищете и горю нет просвета,
Беспощаден день, и ночь жестока.
Человек, истерзанный кошмаром,
Пробудился в муке одинокой.
Приподнялся человек в тревоге,
Отвалил кошмар, как намогильнйк.
Тихо. Только полночь па пороге.
«Дальше, дальше», — говорит будильник.
Кашляет сосед за стенкой тонкой.
Сухо заскрипела половица.
Безмятежен сонный вздох ребенка.
Тишина во мраке шевелится.
Зашуршала спичка мышью быстрой.
Свет. И снова стерты очертанья.
Отраженная зрачками искра
В хаотичном растеклась тумане.
Думал человек о ночи серой,
О ребенке, о своем житьишке,
О надсадном кашле за фанерой,
О скребущейся в подполье мышке.
«Дальше, дальше», — говорит будильник.
Дышит ночь, склонившись над порогом.
Вновь кошмар гнетет, как намогильник,
Спит бедняк в своем жилье убогом.

16*

243

ПРОСТОМУ ЧЕЛОВЕКУ
■
Когда опять листки, плакаты
Расклеят по столбам заборным,
И слово: «Граждане, солдаты!» —
В глаза ударит шрифтом черным,
И вновь щенок придурковатый
Поверит их призывам вздорным,
Что нужно вновь идти и биться,
Жечь, грабить, рушить, навалиться;
Когда по старому шаблону
Писаки взвоют истерически,
Когда оглохнут все от звона
О «вечном праве историческом»,
О славе, рубежах и датах,
О полководцах и солдатах,
О пращурах и о знаменах;
Когда прелаты и раввины
Опять восславят карабины,
Веля во имя божьей славы
Карать врагов своей державы;
Когда наглеющие хамы
Газетные заполнят строчки
И побегут стадами дамы
Дарить «солдатикам» цветочки, —
Знай, мой дружище неученый,
Знай, почему попал в солдаты:
Забили в колокол стозвонный
Цари и толстые магнаты!
Знай, если эта вражья сила
На бой зовет в порыве яром.
244

То, значит, — где-то нефть забила,
Запахло где-нибудь долларом,
В каких-то кассах дело плохо,
В каких-то банках пахнет крахом
Или какой-нибудь пройдоха
Сырье забрал единым махом!
За их дела не стоит биться!
Эй, в землю штык — и будь таков!
И от столицы до столицы
Кричи, что крови не пролиться!
Паны! Ищите дураков!
1929

МЕЩАНЕ

Страшны дома их, страшны квартиры,
Страшною жизнью страшны мещане.
В их помещеньях тускло и сыро,
Плесень да копоть, мрак умиранья.
Утром проснувшись, брюзжат с досадой
На то, на это, бродя по дому.
Сперва походят, потом присядут, —•
Как привидения, как фантомы.
Поправят галстук, часы проверят,
Возьмут бумажник, сочтут наличность,
И в мир выходят, захлопнув двери, —
В свой мир округлый, такой привычный.
Идут солидно, идут бесцельно,
Направо глянут, потом налево.
Все существует для них раздельно:
Вот дом... вот лошадь... вот Стах... вот Ева
Берут газету, как пончик пухлый,
Жуют усердно, жуют охотно,
Покуда головы не разбухнут,
Бумажной кашей набиты плотно.
Потом судачат: «Театры... дерби...
Война... Россия... заем трехлетний...»
Нагромождают на сплетни сплетни,
Блуждая слепо в словесных дебрях.
246

Домой вернувшись, спускают шторы,
Отяжелевши от пересудов,
И под кроватями ищут вора,
Гремя в потемках ночной посудой.
Все вновь проверят, все вновь обшарят.
Сочтут заплаты на брюках мятых...
Ведь все досталось небось недаром,
Л что досталось — да будет свято!
Потом молитва: «Отцу и сыну...
Чтоб нас от глада... войны и мора...»
И засыпают с тупою миной
Мещане страшные в страшных норах.

КАМЕННЫЕ ДОМА
Н
Дом — как темница,
Серая крепость.
И днем и ночью
Народ влачится
По кручам лестниц.
Передохнувши,
Плетутся выше,
Шаги считая.
Стоят угрюмо
В оконной нише,
Глядят наружу
На дно колодца,
Как в темень трюма:
В тот вертикальный
Туннель надземный,
Туннель, пробитый
В стене тюремной.
При свете спички
Читают буквы
Дверной таблички.
Но путь не кончен,
Дай бог терпенья,
Склонив затылок,
Считай ступени
До самой вышки
Под стуки сердца,
Нод шум одышки.
248

Втащили сйины,
Сердца втащили.
Ну, наконец-то,
Вот эти двери!
Читают имя,
Глазам не веря.
А в хрипе легких
Клокочет бездна.
(А в этой бездне —
Глухой, огромной,
Туннель крысиный,
Колодец темный,
Угрюмый, нищий,
Слепой дворище.)
Уж ночь в лохмотьях
Сидит на крыше.
Лениво ветер
Тряпье колышет.
Подходят к окнам
И в небо смотрят:
Над черной щелью
Глубокой, тесной —
Второй колодец
Беззвездной бездной.

ЗИМА
Бою-Желенскому
Утром, на зорьке,
Ранней, студеной,
Улицы будит
Грохот бидонный.
Гукает эхо
Вольно и сочно,
В синих бидонах
Булькот молочный.
Стонут телеги,
Топают кони,
Валится на бок
Кучер спросонья.
Утром, па зорьке,
Ранней, студеной,
В сон мой вплывает
Бубен бидонный.
В теплом тулупе,
В фуре извозной
Грею дыханьем
Сон свод морозный.
В сон этот теплый,
Ясный, беспечный,
Булькот всплывает,
Белый и млечный.
250

Белый и теплый,
Нежный и близкий,
Сон мой лелеет
По-матерински.
И начинаю
В сумраке раннем
Греть сновиденья
Сонным дыханьем.
Грохот бидонов
Эхо колышет.
Фуры все дальше,
Звуки все тише.

ПЫЛАЮЩАЯ СУЩНОСТЬ

Отцу

ЗЕЛЕНЬ
Словотворческая фантазия

■
Разговор про зелень, беспределен...
Звуком возвеличивая зелень,
Силой вдохновенья умножая,
Буйного добьемся урожая.
Мало видеть слово. Надо точно
Знать, какая есть у слова почва,
Как росло оно и как крепчало,
Как его звучало зазвучало,
Чем должно набухнуть и налиться,
Прежде чем в названье превратиться,
В званье, в имя или в кличку просто...
Прелесть слова *— В летописи роста.
Так не лепо ль нам, про зедь земную
Словесами предков, повествуя,
Эту повесть зачинать издревле!
252

В недра, в ядра мы заглянем, в дебри.
По нутру пойдем, по корневищам,
В целине ту завязь мы отыщем,
тЧтобы голос подал из расщелин
Первый шевелистик, нежно зелен.
Лыко в строку ты не ставь мне с бранью.
Что ломлюсь в подсловья мирозданья.
К семенам, ключам; истокам чистым
В исступленье Слововера ис'Том
И в поля родного Словополья
С палочкой волшебною пришел я,
Чтобы зелени вернуть приволье
В польской речи, в нашем Словополье.
Тот грустит о соловьином свисте,
А другому панна в мае снится,
Мне ж звучат, как женственные птицы,
Словарей пленительные листья.
С каждым маем к юности и воле
Древо-древность ширится все шире.
Вот мой дом -г стиха стены четыре
На полях родного Словополья. .
Так сойдем же вместе к детство речи,
Как шахтеры в штрек, чтоб издалече
Мог подземной лампой осветить д.
Древние дремучие событья.
Мы — в .Эрцинском царстве. А над нами,
Над неподомицкими слоями, ;
Встало Беловежье пластовое
Древнею, дремучею Литвою,
Иновлодские мой дубравы,
Где кентавр топтал свои пра-травы,
И славянской Атлантиды хвой —

Все языческое, вековое,
Мховое... И где-то там, за нею
Геркуланумы дубрав, Помпея!
Где ж найдем мы этих дебрей гуще?
Вот они — овраги, яры, пущи!
Ярогневы неба их спалили,
Их секиры молний повалили,
Все в ступе тысячелетий сбито,
Чтобы стать пластами антрацита
И опять с огнем соединиться,
И опять в застывшую гробницу.
В эту пропасть пасть, чтоб веял снова
Стужею удушья гробового
Лед алмазный, глетчер онеменья...
Но разбудим древние каменья
Чарозельством. Ведь кладоискатель,
Мертвых дел будитель, воскрешатель,
Видя смерть и жизнь предвечной речи,
Ведает, что дело человечье,
Так же как и деянье лесное,
Все течет одною глубиною,
Где-то исчезает и таится,
Чтоб наружу все-таки пробиться,
Чтоб сверкнул для разума людского
Ключ живого, луч родного слова!
И, разбужен, забушует уголь
Лесом, полем, медоборьем, лугом,
Солнце поглощенное изринет,
Мох потопом бородатым хлынет,
Чтоб глаголу твари внять могли бы!
Древний ящер выскользнет из глыбы,
Ветер под крылами птиц воскреснет,
Еж и елка заиглятся вместе,

254

И свои покинет узилища
Крупный зверь: стволы и корневища,
Вдруг очнувшись, все пойдут толпою,
Зеленью сверкнут и — к словопою!
Хлынет ключ из-под корней растений
К жаждущим устам ветвей-оленей.
И тогда очнется от молчанья
Самка-Речь, вдова с времен венчанья
Первородного. И — снова в зелень!
Словизна тут засочится хмелем,
И словесность хлынет коренная,
Кровь — руда, зелица медвяная.
И заблещет лес лучистой речью:
Жмудью, и санскритчиной, и гречью.
Эха тут пойдут по многостволью,
По стране родной — по Словополыо.
В полный голос брат окликнул бр а та —
Все ведь были родичи когда-то,
Кровные сумели стоковаться.
Смехом-эхом стали окликаться,
Ведь взросли-то от единых зерен —
То же словище и тот же корень.
Род их зелен, буен, непокорен!
Спорят: кто измерит бездну Зели;
Кто найдет, придя к предельной цели,
Корень Зели меж других зелинок —
Всяческих зелишек-небылинок,
Кто из них сквозь златоцвель болотца
До истоков зелья доберется,
Зельчиков натеребит зеленых
На межах подсловья отдаленных,
Кто на шумном зельбище природы
Праотца найдет— Зеленорода?!
255

Ящерицы подали тут голос:
— Мы не падчерицы! В нас — зеленость!
Той же зелени мы плоть от плоти.
Празелень вы в нас-то и найдете! —
Но решило травославных вече
Листьев большинством, что вздорны речи
Ящериц, что — не давать права им:
Прочь беззельниц! Так повелеваем! —
Отбежали ящерки и плачут:
— Что же, не зеленые мы, значит? —
Как на тризне, стонут о недоле
На своей отчизне — в Зелеполье.
Перерыли зеленостей тыщу —
Все-то Зельеносца не отыщут,
Ибо то зеленое начало
Не в листве, не в травах зазвучало,
Не в сыром побеге-малоростке,
А в зеленке — искристой стрекозке,
Что порхать в стихах вот этих стала
Между строк от самого начала.
Не она ли на слова садится,
Чтоб им всем насквозь прозелениться,
Сращивает звуки, разделяет,
Упорхнувши, снова прилетает...

Труд Зеленоведа опекает.
Стрекоза-зеленка в блестках света...
Не отныне — с давних лет все это.
Еще зелень тела не имела,
Ни зела в земле еще не зрело,
Желчь и злато гелтасом единым
Не плескались в неманских глубинах
256

(И теперь — иди за Вильно в поле —
В этом поле не трава, а жоле,
Не зеленят здесь — жельтятся травы,
Тут ж олинас — золото отавы).
Еще в Рейне г у л ы не булькнул, взболтан.
Было все ни золотым, ни желтым.
И ни в капищах латвийских — зелътсем
(Значит — златом, а слышится зельцем!),
И лоза, пружинясь, не добилась,
Чтобы прусс сказал о ней: «Ж алияс»,
И жмудин, осознавая ржавость
Рыжей белки, не воскликнул «Ж аляс»,
И былинка-золка не цвела там,
Всеславянским наливаясь златом,
Как праматерь всех полезных злаков;
Еще мягким не смирился знаком
Грубый ЗЕЛ. и нерасцветший жолтик,
Не прося о золоте, был желтым,
Еще жолна (дятлик тот, отзелок,
СЫогорЫсиз, от ствола отстволок)
По-над Влтавой жлутой ж луной стлалась,
Еще Хлоя не зазеленилась,
Не успела травяная поросль
Подсказать эллинам слово: хлор ос, —
А уже в «зеленое» играла
Стрекоза со словом! Й мерцало
Через мысли — домыслы природы
Робкое сиянье Зелерода.
Вот как было, вот чем завершилось,
Вот как эта песнь озеленилась!
Зеленится зелень от предвечья
6 Славополье нашем, в польской Речи!

17 Ю, Тувим

СОРОК ВЕСЕН

Собрались эти сорок весей
И, как сорок зеленых рек,
В-одну глубь, в один ток, в один-бег
Увлекли мой разросшийся век;
Эти сорок рокочущих весен.
Половодье бушующих сил,
Мир, что звонким и красочным был,
Это ложе любви, что расстелено
Там, где ярко, и шумно, и зелено*
Этот юности буйный разлив,
Где* обломки сломавшихся весел,
И коряги обломанных ив,
И косматая грива, что кинута
Вдрызг разбрызганным солнечным львом
В- крутоверть, в водобег, в древолом,
В тот сверкающий, буйный, зеленый,
Взрытый вихрем в крови исступленной
(Кровь-то, кровь-то — лесная смола!),
И клыки вырвидубовы — пни, корчевины, —
Все, что жизнь пронесла
На волнах
Сорока разбурлившихся весен
И что мчится во тьму
Ледяной, бездыханной пучины,
Что желаньем пришпорено в жажде хмельной,
Все бы темной минуте я бросил,
Лишь минуте, рожденной из правды одной
Сорока моих буйных, играющих весен»
258

МЕТЕЛЬ

Дрема реет, как снег, дрема кружит, как снег,
Заметает, как снег равнодушно-холодный,
Беспричинный мой день, мой -бессмысленный век,
Мой запутанный след в этой жизни бесплодной.
Захочу можно спать, .захочу — можно встать,
Сесть к окошку с газетою прошлой недели,
И другой, а не я в дреме вимнего дня
Поглядит, как прохожий потойет в метели.
Было злом иль добром — грезить ночью и днем
О былом, отзвеневшем, ненужном, бесцельном?
Было влом иль добром — плыть, как тень, как фантом,
Плыть безвременьем смутным, безмолвьем метельным?
Дней стремителен бег, запушил меня снег
В «белых сумерках вьюги, в бездумье глубоком.
Беспричинный мой день, мой бессмысленный век
Отдаю навсегда этим медленным строкам.

17*

259

НА РАССВЕТЕ

Блеснул рассвет.
Ночь на ногах стоит уже нетвердо,
Она рассветом свеяна и стерта.
В пей силы нет.
Блеснул рассвет,
Из рощи тянет свежестью, и черный
Мрак растворяется в воде озерной,
Туман чуть сед.
Мрак поредел.
Чуть алая заря зарделась где-то,
Кровь приливает к голове рассвета.
Петух запел.
И шорох, предвещая перемены,
Прошел по листьям и затих мгновенно,
И конь крылатый вздрогнул и заржал,
И небеса обрызгал белой пеной
Пред тем, как вдаль куда-то ускакал.

260

СЛУЧИЛОСЬ ТАК..

Случилось так: из ветки ночью
Пророс бутон, комочек малый,
По-птичьи пискнул, а под утро
Вздохнул... но это лишь начало.
Он набухал не дольше часу,
Подремывал в тепле весеннем.
Его выманивали птицы
Из завязи призывным пеньем.
Часок-другой он оперялся,
В саду подыскивал расцветку.
Его из гнездышка наружу
Звал ветерок, качая ветку.
О, как неистово дерутся
Из-за тебя в тумане раннем
Цветы — благоуханьем нежным
И птицы — звонким щебетаньем!
Ты на два чуда раздираем
Единой животворной силой...
В смятении трепещет ветка,
Которая тебя вскормила.
Так что же? Как же?.. Гул стихает.
Цветок иль птица? Что ты? Кто ты?
Растет в пугливом сердце мира
Страх бытия иль страх полета.
261

Как первородный плод, сорвал я
Тебя в твой час первоначальный:
Так сладко ты благоухаешь
И напеваешь так печально!
18. 11 1933 г,.

ГИМН ЛЕСУ

В лесной столице шумят знамена,
Праздник веселый.
Шумят флажки в столице зеленой,
Бушуют смолы.
Ветер-трубач пронесся с песней,
Взъерошив тучи.
Гроза проследовала- в поднебесье
За солнцем жгучим.
Над дубом — вспышка молнии синей
И гром тяжелый,
А в толще дерева, в сердцевине,
Бушуют смолы.
В моих земляках, в народе зеленом, ■
Мощные соки.
Гремите славу корням и кронам,
Презревшим сроки!
Лунная зелень в столице этой
Высокостволой.
Обрушился гром и замер где-то...
Бушуют смолы.

263

ГРОЗА

Скрестились молний шпаги
В сплошной гремучий блеск;
Все громче шум и плеск
Громокипящей влаги.
В кольцо огней зажат,
Дождем ошеломленный,
Дрожит в испуге сад
И воет исступленно.

264

ночью

Среди жизни вдруг разбужен,
Как ночным звонком аптекарь,
Я, еще не сбросив дремы,
Взгляд твой пристальный встречаю.
Слушаю спросонья просьбу,
До нелепости простую,
Как рецепт, что нацарапал
Захмелевший недоучка.
Что же ты, не постучавшись,
Буйно вторглась прямо в сердце,
Где лишь шепот трав сушеных
Да неясной сомнилингвы?
В комнате, что я покинул,
Вдруг разбужен среди жизни, —
Черный крест на стенке белой,
Тацит, горе и будильник.
Лучше б я доспал — допел бы
Скорбный стих безмолвной ночи,
Что тиктакает ответно
Старой вере, старым книгам.
Так не взбалтывай ты ядов
В их блестящих, гладких склянках.
Ночь ведь! Мир мой на запоре, —
Не зови от горя к счастью!
265

Ты сорви луны листочек,
В мертвый блеск окутай сердце,
Ну, а мне оставь мой шепот,
Сонных слов косноязычье —
Сонных слов и зелий сонных,
Бездны мира опустелой.
И усну, глаза уставя
В черный крест на стенке белой.

ДВИЖЕНИЕ

Встали, идут. Очень приятно.
Вот так парад! Зачем? Непонятно.
Ходят; суть — в делишках, в профите.
Зайдут» чтоб уладить и снова выйти.
Встают— лишь бы. Шагают — где бы.
Вот так цели! Вот так потребы!
Мечутся по тротуарам Варшавы.
Вот так прогулки! Вот так забавы!
Думает бойко, шагает юрко
Подвижная, заводная фигурка.
Лишь бы шагать — налево, направо...
Место жительства: город Варшава.
Все как один: туда и обратно.
Очень смешно. Почему? Непонятно.

267

УБОРКА

Абсурдные действия. Пылесос из углов
Завывает сосущим хоботом. Мажут
Едкой мазью омут полов,
Натирая до глянца их в дьявольском раже.
Моль безжалостно давят. Морят, травят
Кровью человечьей отравленных клопов,
Выбивают душу из ковров,
Паутинки и той нигде не оставят.
...Все затем, чтоб в ясных и бесплотных,
Светлых комнатах, забывшись легким сном,
В сновиденьях ясных и бесплодных
Я тревожно думал: «Где ж мой дом?»

268

ВЕТКА

Вечно движется веточка эта.
Отчего? Попытайтесь — ответьте!
(Может быть, и движения ветра
Порождают лишь звуки вот эти?)
Вижу: веточка зарозовела,
За окном все упруже, все ближе,
Гибким прутом в стекло зазвенела:
«Я — цветущее слово. Впусти же!»
Окна настежь! Ударила светлым
Светом, цветом и в воздухе пишет..,
Вслед ей ветер, и следом за ветром
Вдруг стихи! Век таких я не слышал!
Ни зеленого я понятья
О таких не имел. Но из окон —
Алость, радость, чтоб все мог понять я,
Здесь в покое цветя одиноком.
Влажность. Пышность. И вырос стократ он,
Этот розовый шепот могучий,
И вливается он ароматом
В руку, в ручку и в недра созвучий.
Дирижирует веточка эта
Звучным трепетом белого света,
Чтоб в стихи эту алость ронять ей
Свыше всяких зеленых понятий.

269

СИРЕНЬ

Нарвали сирени, набрали,
Награбили, наломали,
Накрали душистой, росистой,
Лиловой и белой, лучистой.
Цветов в ней и листьев без счёту,
Считать потеряешь охоту.
Топорщится, жмется, теснится —
А в гуще — поющая птица.
Как ветви ломали с размаху,
Запутали сонную птаху,
В ветвях ее шумных и грузных
Забился испуганный узник.
Сирень помирает со смеха:
*— Куда ты, любезный, заехал? Ему ж, оглушенному в зелень,
Одно щебетанье — утеха.
В душистой темнице сирени
Он горло дерет в исступленье:
*— Еще ее рвите, ломайте!
Чтоб сгинуть в ее аромате!

270

СЛЕПЦЫ

Слепцы бредут умиленные!
В их памяти — солнца лучи золотые,
Слепцы улыбаются, как святые,.
В детское небо свое устремленные.
Сквозь очки темно-синие
Мир расплывается светлыми пятнами.
Без очков темно-синих
Он такой же, понятно.
Наклоняют головы набок,
Палкой о землю тук-тук,
Палкой о стену стук-стук,
Здесь фонарь, там ступенька должна быть.
Идут к дверям ресторана —
Играть на скрипках для публики пьяной,
Улыбаются тихо и свято,
Будто живыми на небо взяты.
Тук-тук, стук-стук;
Через улицу кто-нибудь переведет,
А там— поворот,
А потом совсем уже рядом,
Лишь постучаться надо
В пустоту четырех ворот,
После четвертых — восемь шагов отмерить,
Нажать искривленную ручку двери, —
Ударит пивом и чадом, оглушит стоголосый гам:
Стало быть, там.

271

Д А Л Е К И Й ТИГР

Нам, понятно, здесь не слышно
И не видно нам, конечно,
Как там, в тропиках далеких,
Бродит тигр в лесах извечных.
Как, свирепый и упругий,
Рвет лесные он тенета
И средь зелени сверкает
Пестрой шкуры позолота.
Молний блеск, и гул, и грохот,
И опавших листьев груды...
Но ведь это все не видно
И не слышно нам отсюда.
Здесь покой, здесь в окнах вата,
Дверь открыть нельзя без спроса.
Мирный житель, чту обитель
С крепким чаем, с папиросой.
Здесь блаженство, здесь дремота,
Было утро, вечер будет...
Но толчок тигриной крови
Вдруг меня средь ночи будит —
Тигр к земле припал и прыгнул
В это самое мгновенье...
И не надо удивляться,
Что в глазах моих смятенье,
212

Ни о чем пытать не надо,
Если вздрогну как под током
И смертельно побледнею
В содрогании жестоком!

18 Ю. Тувим

ПРЕДВЕСЕННЕЕ

Дождь лепечет смутный вздор,
Серы облака и лужи.
Грустный с некоторых пор,
Ты один по скверу кружишь,
Ходишь-бродишь сам не свой
В чарах тишины досадной.
Воробьи наперебой
Концертируют надсадно.
Голосят до хрипоты
Про свои, про птичьи вести,
И что грустный кружишь ты,
И что сердце не на месте,
Что дознаться до всего
Хочешь в ссоре их особой,
И что ждешь... Чего? Того.
Ты уж знаешь? Ну еще бы.

274

Я КРОХИ ЮНОСТИ СОБРАЛ..

Я крохи юности собрал. Что ж ,. птицам их швырнуть?
Иль, может, их в слова вложив, пустить слова летать?
Слова и птицы улетят и, завершив свой путь,
Ко мне о б р а т н о ,т у т как тут, и снова будут ждать.
Что скажешь им? Что больше нет крох юности моей?
Поверят? Нет! Начнут кружить, как мертвая листва,
Крылами в стекла будут бить, и у моих дверей,
Оставшись верными, умрут и птицы и слова.

18*

275

ОПЕЧАТКА

В жизнь поэта вкралась опечатка,
Путаница в тексте на виду —
Требуется авторская правка:
От рожденья на сороковом году,
На каком от смерти я— неизвестно,
Автор просит все исправить вновь:
В тексте вместо слова «безнадежность»
Следует опять читать «любовь».

27$

вздох

Не все ль равно, что жизни смысл дарит —
Духовное иль плотское начало?
Всего одна мне вечность предстоит...
Как мало!

277

ЕХЕ01 МОЬШМЕКТиМ...

1

Камнем сделалось горе мое.
Вопрошаю, торжественно-траурный:
Кто ж я есмь? Я лишь памятник мраморный,
Где начертано имя Твое.

• Я памятник воздвиг.., (лат .)

278

АНТИЧНАЯ ПРОГУЛКА

В грустном месте, любимая, наши свиданья.
Одари появленьем своим милосердным
На извечном пути, на тропе расставанья,
Где гремит мое сердце безмолвьем посмертным.
Там, где вдруг моя тень упадает квадратом —
Гробовою плитой. И везде — только тени.
И луна над кладбищенским старым театром,
Темный ветер в оркестре, и осень на сцене.
Я играю здесь Гамлета... Гаммой тревожной
Вихрь осенний врывается в чьи-то рыданья...
Монолог начинаю тринадцатисложный:
«В грустном месте, любимая, наши свиданья».

219

ТЕМНОЕ НЕБО

Блистание звезд погасить
Легко! Так легко стать бездомным!
Но как же душе позабыть
О звездном сиянье бездонном?
Так просто счастливым крылом
Любви поднебесье измерить!
Так трудно, так трудно потом
В глаза тебе глянуть
и верить.
Беззвездных не переплыть
Небес мне, ни взором окинуть.
Так было легко за тебя
И сладостно сгинуть!

280

СУЩНОСТЬ

Горящей сутью всех явлений
Пренебрегаешь ты бесчинно
(А эта суть — первопричина,
Исток, начало становлений).
Ты видишь в безднах океанов
Хранилища воды всего лишь,
Куда она течет из кранов,
И ею ты владеть изволишь.
Ты вихрь душевный — о тупица! —
Считаешь сквозняком, не боле,
А он — Атилла, вождь, убийца,
В степях моей тоски и боли.
Но на ладони не уложишь
Ни вихря, ни орды угрюмой.
Вот лист; гляди и, если можешь,
О сути всех вещей подумай.
Он, созданный подземным лоном,
Причиной нежной и молчащей,
Еще в зачатке был зеленым
По воле сущности горящей.
Он умирает смертью трудной,
Но в нем еще клокочет пена —
Родник идеи изумрудной,
Что в листьях шепчет неизменно,
281

Твердит о первой искре ранней,
Сверкнувшей в темном царстве теней...
И ты листвой воспоминаний
Шуми над сущностью явлений!
Цо если ты призыв мой встретишь
Насмешкой, для обиды вящей, —
Не мне глумленьем ты оуветищь,
Но сути всех вещей горящей,
Вселенской сущности горящей!

ИЗ УЦЕЛЕВШИХ СТИХОВ

ДУМЫ

Погост в деревне, травой заросший,
Крестов истлевших, поникших дрема.
Погост в деревне, в притихшей роще,
Такой обычный, такой знакомый.
я, поникший, глупец бессильный,
Кресты считаю, объят истомой,
Внимаю птице я надмогильной,
Такой обычной, такой знакомой.

И

И думы, думы... Я скоро дома,
Блаженно в Лете я утопаю.
Я с птицей кладбище воспеваю,
Я, столь обычный и столь знакомый.

283

СЧАСТЬЕ
Казимире Иллакоеич
Уязвлённому в сердце чудеснейшим жалом,
Счастьем —*слушай каким: настоящим! блаженным!
Сказкой в серости будней! как пульс, неизменным
И, как численник, верным, поэзии шквалом;
Дальше: круглым, как глобус, плодом небывалым.
Озаряющим жизнь излученьем нетленным,
Дальше: тайной улыбкою, всем сокровенным,
Всей нелепостью жизни в великом и в малом, —
Что ему, кто изведал лобзание божье,
Новым счастьем предстанет в земном бездорожье,
Если вымолил все, если кончена битва?
Звезды? С детства бродил он по россыпи млечной.
Так покой? Но в могиле покой бесконечный.
Что ж? Молитва? О чем? Не пойму. Но молитва.

284

ВЕТЕРОК

Ветерок в тиши повеял
Легкокрылый.
Над рекою одиноко
Я стою.
Я не знаю — что творится,
Жизнь застыла.
Цепенею, предаваясь
Бытию.
То смятенье, что мне душу охватило,
Узнаю.
Что-то в воздухе метнулось,
Отступило.
Так же было пред бездонным
Первым днем.
Чей-то лик пучина отразила.
Веет легкокрылый.
Вечность близится незавершенным
Сном.
Как бы жизнь мое начало ни таила —
Я узнал о нем.

285

ОЛЕНЬ

В чаще стук, и не дятел стучит,
Не топор; словно призраков чаще
Так проносит олень свой щит
Над челом — из ветвей стучащих.
Задевают о каждый ствол,
Схожи с арфой и манят светом.
Прихожане лесные, в костел
За оленем ступайте следом!
Гулкий стук все слышней, все звучней,
Пробуждается нечисть лесная
Толпы леших, тени ветвей,
Привиденья, сквозь лес проплывая.
Виден блеск алтаря сквозь лео
И молитвы туманных чудес.
Гром и трепет вскипают в пене
На цветущей арфе оленя.

286

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

Потоки марта шумели во рвах,
Бубнил в жестяные кровли Ярило;
О льдинах плача, на влажных крыл ах.
Весна летела, г- ее знобило.
Не зная, продлит ли до ночи свой век,
С трудом за крышу держась, бросался;
Самоубийцей на улицу снег
И — вдребезги! Только гул раздавался.
Резина колес и копыта коней
Обдавали девушек пылью жемчужной,
Л ветра бич свистел все сильней.
И стекла бил, словно хлам ненужный.
Когда же вешней конницы бег
Из луж лазурные взбил осанны,
Я понял: пропал я, пропал навек
В городе этом, весной осиянном;
Таким, друзья, был первый день,
Так мое зародилось счастье.

287

ШОФЕР И ПАССАЖИР

Я прошел по улице полночной,
Сел в такси: — Скорей!.. — Куда вам? — Мне бы... —
А ведь я и сам не знаю точно...
— Поезжайте прямо, хоть на небо.
Не в новинку пьяница шоферу.
Он взглянул наверх, на звездный рынок:
— Хорошо! — и, набирая скорость,
Два крыла огромные раскинул.
В небе мчит машина легковая,
В тучах по-архангельски сигналит;
Пассажир кивает, напевая,
Непонятно, чтд его печалит.
Он поет: «Я дома из окошка вижу
Голубого неба лоскуточек,
И на нем чернеют неподвижно
Мартовские веточки без почек».
Он поет: «Чего еще на свете
Надо человеку, чтд за небыль...
(Стиснув пальцы, плачет)... кроме этих
Голых веток да кусочка неба!'
Эти строфы (он поет) тебе, спаситель,
Их к всеобщему я прибавляю хору...»
— Вот так пассажир, — ворчит водитель, —
Вот чудак-то... Молится шоферу**
288

ГРОЗА И СИРЕНЬ
■
В сирени бездна майских жуков!
Кто их вывел? Гроза, с облаков обрушась.
Молния, в землю вонзая сотни клинков,
Остывает и шепчет: — Ужас!

<

Кто-то вздумал небесный украсть огонь,
Но, зажмурив от блеска веки,
Пораженную током разжал ладонь
И ртутью обрызгал ветки.

19 Ю, Тувим

РАССКАЗ
В СТИХАХ ОБ ОТЦЕ И СЫНЕ,
О ДВУХ ГОРОДАХ И О СТАРОЙ ПЕСНЕ

Жил в Лодзи некогда — уже лет сорок
Прошло с тех пор — один отец, котцрый
Париж сынишке ногтем рисовал
На скатерти: сначала возникал
Рисунок Сены — полукруг широкий,
А выше — Этуаль, кружочек сбоку.
Здесь —»угол Рю-Тильзит и Рю-Карно —
Он прежде жил, и нынешним прогулкам
Отсюда начинаться суждено:
Он с сыном шел по тем же переулкам,
По улицам, бульварам тем же самым.
Показывал дворцы, музеи, храмы,
Нотр-Дам, Монмартр и Плас-дель-Опера.
А возвратясь на угол Рю-Тильзит,
Он закрывал Париж рукой: — Пора!
В Париже ночь, Париж спокойно спит,
И ты усни, мой мальчик, до утра. —
Рука отца по скатерти блуждает
Средь улиц — то подальше, то поближе, —
Он в старой Лодзи песню напевает,
Услышанную некогда в Париже.
Сын крепко спит. Над скатертью виденья
Плывут, скользят до утренней зари,
Слова чужие снятся, снится пенье:
«АПопз, епГап1з Яе 1а ра1пе...» 1
1 «Идем вперед, сыны отчизны!..» — первая строка
«Марсельезы»*

2М

Вдруг лампа солнцем Сену озарила,
И золотистый свет упал на дно..,
«Здесь жди меня! Приду сюда, мой милый.
На угол Рю-Тил ьзит и Рю-Карно...»

Отец старел, о Франции мечтая,
Цедя бордо и «Фигаро» читая...
Печеные каштаны неизменно
Он ел со скатерти с рисунком Сены.
И, верно, ждал, уткнув лицо в подушку,
Что фея ночи вдруг его умчит
Из дымной Лодзи, с улицы Костюшко,
На Плас-дель-Этуаль, на Рю-Тильзит...

Л сын поэтом стал, когда подрос.
Вся глубь небес теперь ему потребна.
И он на старой скатерти волшебной
Й Париж примчался, в город детских грез.
Т ут с каждым шагом сердце чаще бьется —
Он словно в сказке, слышанной давно!
Отец же улицей Костюшко в Лодзи
В тот миг идет по улице Карно...

По майской Лодзи за отцовским гробом
Шел некий сын в спокойствии особом
Шагами Командора — четко, ровно,
Шел до отчаяния хладнокровный;
В сиянье солнца, крпьяка и славы
Сын провожал отца... Но, бб?йе правый, —
Безумец хочет песней разразиться,
Чтобы с отцом как следует проститься!

19*

291

С улыбкой смутной, с болью безотлучной
Он начинает напевать беззвучно.
О детстве, что в душе его живет,
И о тоске, что в прошлое зовет.
Он вспоминает и безмолвно воет:
«АИопз, еп1ап1з бе 1а ра1пе...»
Что с ним сейчас — попробуй разбери!
Быть может, снисхождения он стоит,
Коль он виновен пред отцом и богом —
Не отвращайтесь в осужденье строгом, —
Он вновь по старой скатерти спешит,
Доверясь чуть прочерченным дорогам,
На угол Рю-Карно и Рю-Тильзит.
Увы, отец, мой будущий сосед,
В Париж тебе уже возврата нет,
Но с улицы Костюшко (что зовется
Покамест Герингштрассе) сын придет
На кладбище к тебе, как в Лодзь вернется,
И Марсельезу тихо он споет.
Париж, декабрь, 1939 г.

ПРОСЬБА О ПУСТЫНЕ

Уже мне звезд не видно снизу,
Небесная поблекла синь.
О вседержитель! Дай мне визу
В пустыннейшую из пустынь.
Чтоб, не грустя, не презирая,
С любовью очи я возвел
В те дали без конца и края,
В сиявший истиной костел.
Чтоб приближение шакала,
Мне братом ставшего теперь,
Ворчаньем теплым обдавало,
Когда дохнет на стужу зверь.
А я — кто вечно в путь стремится
В сиянье бледного венца
Найду забытую страницу,
Где Сын погибнет от Отца.
Средь ночи зверь людей разбудит —
Завыл, заплакал, зарыдал...
Он понял все и не забудет,
Мой брат теперешний — шакал.
Он новые, иные очи
В меня уставит, не боясь.
И из пустынной чистой ночи
Падет звезда, не раздробясь.
Париж, ноябрь, 1939 г.

293

УРОК

Вот, дитя, букварь, твой новый —
Изучай родное слово:
Видишь дом, пред ним — могилы.
Это — кладбище, мой милый.
Вот кресты стоят рядами,
Черный ворон над крестами,
Над Варшавой мрак и тучи.
Знай язык родной, певучий...
Вот вампир на пепелище,
И вампириха там рыщет,
Вампирята злобно воют...
Что, усвоишь? Да, усвою.
Ночью ты во сне рыдаешь,
В небе страшных птиц считаешь,
Утром ты найдешь в воронке
Ножки детские, ручонки.
Уживайся с новым миром,
С пепелищем и вампиром
И на весь ты мир кровавый
Песню вой, дитя Варшавы.
Париж, декабрь, 1939 г..

294

из новых стихов

МАТЬ

1
На еврейском кладбище в Лодзи,
Под сенью березы унылой; ;
Мамы моей еврейки
Польская могила*
Прах моей матери милой, !
Еврейской, польской^
На берег фабричной Лудки '
Я перенес из Отводка. На этот могильный камень^
Что ее покой охраняет,
Только листочки лавра
Береза порой роняет.
295

Когда же солнечный ветер,
Играя, в них золотится,
Он в ордена и медали
Преображает листья.

2
Застрелили фашисты
Тосковавшую обо мне.
Застрелили фашисты
Обмиравшую обо мне.
Пуля тоску прострелила.
Стали сызнова заряжать,
Чтобы после... но после было
Не в кого разряжать.
Прострелили мир материнский Два ласковых слога моих губ.
На святую отвоцкую мостовую
Из окна бросили труп.
Доченька, ты запомни,
Чтоб внук будущий не забывал,
Исполнилось слово: о мостовую
Разбился идеал.
С поля славы унес я мать,
Чтобы матери-земле предать,
Но трупу имени моего
Навек в Отводке лежать.

АВ УЙВЕ С0И01ТА 1

На следующий же день, т. е.
Восемнадцатого января тысяча девятьсот сорок пятого года4
Когда дымился город,
Догорая, как жертвенное животное на священном костре,
И только сводимые судорогой ноги свидетельствовали о жизни,
Которая становилась смертью,
И дышал горечью гари, словно жертвы
Спаленною шерстью,
И когда по лестнице дыма
Уж е в небеса подымалась Варшава,
Чтобы дальним прапоколениям
В вышине
Засиять каким-нибудь жарким созвездьем,
Огневою легендой,
А здесь пребывать погаснувшим кратером,
Жерлом вулкана, до дна истекшего кровью, —
Восемнадцатого января тысяча девятьсот сорок пятого года
На углу Руин и Конца,
На углу Разрушений и Смерти,
На углу Развалин и Ужаса,
На углу Маршалкбвской и Ерусалимской,
Что пали друг к другу в пламенные объятья,
Прощаясь навеки, обжигаясь поцелуями, —
Появилась плотная варшавская бабенка^
Бессмертная гражданочка, повязанная шалью,
Поставила вверх дном ящик на развалинах,
Подперла его метеором — головешкой сгоревшего города —
1

От заложения города (лат,).
297

И призвала бессмертия голосом:
— Чаю, чаю,
Со свежим печеньем! —
Я не видел ее, но я вижу
Слез бесшумный ручей
Из ее, несмотря ни на что, улыбающихся очей.
Она могла бы предстать тоскующей Нйобеей,
Пророчицей древней, женой Иова,
Рахилью, оплакивающей детей, —
И так же бы ей поверили.
Могла бы ведьмой слететь на метле,
Или оборотнем в кипящем котле
Испепеленного дня •—
И так же бы ей поверили.
Могла бы стать Петра Великого тенью, —
В пафос ямбов построив слова,
Сказать, что здесь встанет город из развалин
«Назло надменному соседу»,—
И тоже была бы права...
Могла бы на ящике стать монументом
В классической позе и продекламировать:
«Рег т е зе та пе!1а сШа <Ыеп1е» 1 —
И никто бы не удивился.
Ах, могла бы, в конце концов, — Клио не Клио,
Ливием в юбке
В столице вымершей сесть на приступке
И любым гвоздем на любом кирпиче
Нацарапать слова:
1 «Через меня лежит путь к городу страданий» — из
«Божественной комедии» Данте.

298

«От города заложенья...»
Но она по-иному:
— Чаю, чаю
И свежего печенья! —
Основоположница! Вестница! Муза!
Сегодня в лязге и стуке Варшавы —
Это тебе слава!
Нынче каждым положенным камнем каменщик
Тебе памятник ставит!
И вся Польша -г- гражданочка, бабочка!
Твое бессмертие славит.
Гдынский порт восклицает —
слава!
Фабрики Лодзи трубят —
слава!
Заводы и шахты Силезии —
слава!
Вроцлав — город воеводский — .
слава! слава!
Щецин — город воеводский —
слава! слава!
Слава королеве в короне развалин,
Имя которой
Варшава!

ЗНАМЯ
а
Правда, правда, Ян из Чернолесья,
«В наши лета души величавы»!
Зашумели от знамен и песен
Города, как вешние дубравы.
И какая муза отзовется,
Кроме этой, — смелой, вдохновенной?
И какой над щебнем цвет взовьется,
Как не тот цветок багрянопенный?
Оттого-то со столицей вместе
Я расту, забыв про лихолетье,
И весну отчизны в поднебесье
Осеняет знаменем столетье.
Знаменем, в котором правда века
Светится, планету осеняя.
И куда вобьют прямое древко,
Там она и будет, ось земная.

300

золото

Улицы Варшавы, словно в сказке,
Превратились в прииски Аляски:
Шахты, штольни, буровые вышки,
Кайла, как сердца, стучат в задышке,
Факелы и солнца дуговые
Мечут в ночь алмазы огневые.
Это верхолазы-побратимы,
Лихорадкой золотой гонимы,
В блеске киносъемок сыплют яркий
Золотой песок электросварки.
Химики, прильнувшие к ретортам,
На конструкции многометровой,
Чуть ни в измерении четвертом,
Из руин народ сплавляют новый,
В тигле Революции суровой.
Этажи вырастают все выше,
А рассвет, опираясь на крыши,
Флаг Республики нашей сегодня
В небо поднял.
Слышишь золота звон благородный?
Это в Творческий Банк Всенародный,
Самородки сокровищ Аляски
Щедро вносит рабочий варшавский.
1947

301

клич
и
Загорайтесь новыми огнями,; ( .
Я не прошепчу, я крикну зычно
Те слова, что стерты и привычны,
Те слова, что вековали с нами?
О Варшава! Красный флаг с трибуны!
Гордость, улица моя растущая!
Обновленный мир, земля цветущая!
Будничные мои будни!
Юность, что моложе той, что смолоду!
Шествие весны истории
с красным цветом во главе!
Счастье солнечной дороги,
сквозь туман пробитой!
Счастье быть сегодня гражданином
Этой удивительной Речи Посполитой!

302

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ЯМБЫ
(Отрывок)

Вы говорите, сударь милый,
Политик из меня ни к черту?
Мол, я алхимик дивной силы,
Слова сбирающий в реторту,
Творец бальзамов чернокнижных,
Присяжный мастер дел мистичных,
Интуитивных, непостижных
И прочих штук аполитичных...

Признаюсь — колдовал немало,
Имею в том давнишний навык.
Я муку и тоску, бывало,
Лечил напитком слов лукавых;
Или порою — для романса,
Для музы, дамы симпатичной,
Для поэтического транса
Я жизнью жил аполитичной.
Колдуя над питьем словесным,
Как фармацевт провинциальный,
Я различал сквозь занавески
В пылу восторга отблеск дальний
Зари эфирной («мирной»... «лирной»...),
И с уст моих строфа срывалась...
А это был Пожар Всемирный —
Политика разбушевалась!
303

Разверзся ад, пришел в движенье
Весь свет, был путь открыт раздору.
Пустой банкрот — воображенье
Ко всем чертям пошло в ту пору.
И вздыбились людские толпы,
Пожар забушевал над светом.
И вылез из своей реторты
Я политическим поэтом.
Политика нашла мне дело,
Она (в ней — цельность, живость, сила!)
Меня, как нить в иголку, вдела
И к жизни накрепко пришила.
Она была кипящим соком
И — напряженно, энергично —
Мне совесть пронизала током,
Она и вправду поэтична!
Я только с ней дошел до смысла
Высоких дней и серых будней —
И только в ней живу и мыслю
Я, сын эпохи многотрудной.

ВСТРЕЧА В 1 952 ГОДУ

Мне твой дед вспоминается, с пугалом схожий, костлявый, —
Говорили, что он родился от оглобли и цеповища, —
Крошки хлеба в бумажку ссыпавший Ладонью корявой,
Долговязый, беззубый, прикрытый дерюгою нищей.
Отупев с голодухи, утратил он волю и память.
А когда восседал он, бывало, на загнанной кляче,
До земли доставая своими босыми ногами,
Поглядишь — Дон-Кихот в праславянских портках, не иначе.
Твой отец урожай собирал на скупом полуморге
На шесть душ (не людей — воробьев)... Было впору повеситься.
Был он темный, чудной, оттого что жилось ему горько.
Ты прости, но, как дед, бормотал он и плел околесицу.
И его одурачили призраком легионерским.
Встать на путь Болеслава Хороброго звали паны его.
Бормоча и вздыхая, в корчме нализался он зверски,
А потом «защищал» нашу Польшу... И где же? Под Киевом...
Возвратился слепым. Каково было тридцатилетнему?
Он троих наплодил еще с твоей матерью, черной от горя.
Рыжий Янек... Хромая Терезка... И ты появилась — последняя.
Он вслепую любил вас, вслепую с лишеньями спорил.
Ну, а ты? На отцовской полоске бедуешь по-прежнему?
Гордо голову вскинув, упрямая, неутомимая,
Ты ответила мне, вдохновеньем светясь и надеждою:
— Я — в Варшаве. Пишу диссертацию по агрохимии.
Анин, 195г г.
20 К). Тувим

305

ЕЖИ БОГЕЙШЕ

Ежи! Не было красных роз!
Розы во всей Варшаве исчезли!
Ночью сгубил их смертельный мороз
Умерли, алые, и не воскресли.
Словно их вихрем скосило вдруг,
Потоком траурной лавы^
И рвали цветы друг у друга из рук
В цветочных лавках Варшавы,
Ибо ты уходил в лучах
Революционной славы
В могилу, навеки, друг!
Ежи! Роз не хватало тогда
И верных слов не хватало!
Ты уходил, уходил навсегда,
И только песнь клокотала!
Песня звала нас в последний бой,
В бой решительный, жаркий,
И плыл над тобою товарищ твой —
Стяг боевой партии.
Прекраснейший и краснейший,
Овеянный вечной славой,
Он неувядаемой розой
Плыл над толпой, над морозом
И над коммунистом Борейшей.
И роза над гробом рдела,
И я повторяю Слово,
Что служит общему делу.
306

Вот оно,‘кто слово: ।
/' :4
Воевать!
И в набаты бить!
Ежи! Тебе живому
Говорю:
— Великое время!
'
Ибо не надо чудес воскрешенья, •
Чтобы и дальше
Жить!
23.1 1952 г.

20*

ДОЧЕРИ —ВЗАКаПАНЕ
■
Кланяйся Татрам, дочурка, Татрам могучим,
Снегу, кипящему солнцем, зорям татранским,
Кланяйся синему небу, кланяйся тучам,
Кланяйся, дочка, высоким дням закопанским.
Кланяйся птицам и людям, рощам, полянкам,
Кланяйся близким созвездьям, утру и ночи,
Это — твое, моя дочка, ты ведь гражданка
Нашей Республики юной — Польши рабочей.
Здесь я. скитался когда-то (если б ты знала!)
Темной тенью по снегу, ночью кромешной.
Черная свора металась, глухо рычала,
Грозной шеренгой вставала — бойся, нездешний!
Вороны мрачно кричали, били крылами,
Вихри в проулках кружили, веяли в очи.
Нынче — и трудно и скудно, завтра — в тумане,
Завтра все то же, что прежде, — шпик и заводчик.
Кланяйся Татрам, дочурка, доброе слово
Молви трудящейся Лодзи с горного склона,
Кланяйся с гор и нагорий, с Ока Морского
Добрым силеаским шахтерам низким поклоном.
Кланяйся горным вершинам, гордому чуду,
Крикни приветное слово ясным рассветам,
Кланяйся, дочка, особо скромному люду.
Скромные люди велики. Помни об этом.
308

Вспомни учительниц сельских, что спозаранку
В школу спешат по дороге снежной и мглистой.
И типографских рабочих вспомни, гражданка
Новой Республики Польской — светлой и чистой.
Гёвонт высок, моя дочка. Видишь с вершины —
Реки истории мчатся, бурные реки.
Там, на горах, моя дочка, помни долины,
Помни средь скал, моя дочка, о человеке.
Помни о тех, что шагают гордо и строго,
Помни строителей Польши, люд благородный.
Скромный цветок возложи ты возле порога,
Там, где жил Ленин когда-то, друг всенародный.
Кланяйся Татрам, дочурка, Татрам могучим,
Снегу, кипящему солнцем, зорям татранским,
Кланяйся синему небу, кланяйся тучам,
Кланяйся, дочка, высоким дням закопанским.
Смолоду был я в том крае, мед пил и пиво,
Слушал я страшные сказки, грохот цимбала,
Шлялся, шатался по тропам, возле обрыва,
Там, где увядшие лавры бездна скрывала.
Кланяйся юности, солнцу горного лета,
Правде, труду, благородству, небу, простору
И возвращайся в Варшаву, полную света,—
Светлой, как день, моя дочка, чистой, как горы.
1952

ЕХ О Н ГЕНТ Е 1

Звезды алмазною пылью раздробились в ночи багдадской, —
не о ней пою,
Над соловьиным садом месяц расцвел азиатский, —
не о нем пою.
Не об арабском лале, не о шашнях Зюлейки в серале —
О цветущем саде народов, поэт варшавский, — пою.
Поблекла Шехерезада. Ночь идет тыща вторая.
О ней, о немеркнущей ночи звездастой, — пою.
О Вергилиях и Гомерах, живущих в степных просторах,
О новых песнях, что с Волги летят до Аляски, — ною.
Эй, господа педанты, корпеющие над Данте!
Поэта Шота Руставели могучие краски — пою.
Не одних латинян да греков, — почтите вниманьем узбеков!
Навои Алишера, поэта иной закваски, — пою.
О Сулеймане Стальском, великом старце лезгине,
О звучности речи бурятской, марийской, казахской — пою.
Не о руинах афинских — о книжных лавках уфимских,
О славном башкирском -поэте, о Кулибае, — пою.
Об инженерах, рожденных в юртах, о трактористах-удмуртах,
О скуластых хирургах, о радио в селах абхазских — пою.
1

На восточные мотивы Глат. Л

310

О буйном зеленом цветенье — в пустынях-, в краю запустенья,
О маленьких чукчах, в чуме читающих сказки, — пою.
Об эвенках и о тунгусах, плененных «Войной и миром»,
О «Трех Будрысах», прочтенных в деревне татарской, — пою.
О камчадальском парне, мечтающем стать Эдисоном,
О славе грядущих Ньютонов — ингушских, чувашских^ — пою.
Туркмен, вчерашний кочевник, становится агрономом...
О славных врачах якутских, о хирургах заправских — пою.
Как мир безмерно разросся! Явились друзья иные.
Сын Лодзи — о вас, ученых, поэтах, фантастах, — пою.
Самед Вургун, дружище, о Басти, твоей героине,
О прославленной девушке азербайджанской — пою.
Турсун Заде, дружище из дальнего Таджикистана!
Об «Индийской балладе», звучавшей в кофейне вроцлавской,—
пою.
Тебя, Симон Чиковани, любимый певец, грузинский,
И пашу дружбу, и сладость лозы кавказской — пою.
О вас, сияющих светом новой, великой эпохи,
О вас, о людях, познавших высокое счастье, — пою.
Дети Октябрьской бури! О том, кто вас вывел к свету 5
О том, кто народ избавил от горьких напастей,
пою.
Пою Народ Ста Народов, пою о великом народе,
О ясном солнце Востока, о светлом; восходе— пою.
1950

СТИХИ РАЗНЫХ ЛЕТ

РАЗГОВОР ПТИЦ

Кто, опричь меня, знаком
С птичьим языком?..
Ч уть трепещут камыши,
Чуть мерещится в тиши —
«Вью, вью, вью» и «вьет, вьет, вьет»,
Значит, скоро рассветет,
Вспыхнет зорька в зябкой дрожи...
Так про что это, про что же?
Про что?
Разумеется, про то.
«Цвири-цвири», слышь-послышь...
Тишь.
Ну так что же? Да иль нет?..
Лишь роса блестит в ответ,
Влажны листья диких роз,
Кто-то где-то произнес:
«Тью-тью-тью, тю-и, тю-и» —
Да, да, да, молчи, таи.
312

Это значит: чуешь/чу? ;
Чую, знаю и молчу.
Да, да, да, я знаю тоже...
Так про что это, про что же?
Про что?
Вот про самое про то*
«Цвир, тю-и, ку-ку»... Кто знает,
Может быть, уже светает?..
То не нота и не тон —
Что-то из лесных сторон.
Тишиной навеян шорох, —
Чей он, чей ощ чей он — шорох?..
Листьев? Тростника? Осоки?
То ль колосьев шум далекий?
Да иль нет?.. Но я-то знаю
И мечтаю, напеваю.
«Цвир, цвир, цвир» — звенит не зря,
Разгорается заря,
Пташка пташку окликает...
Ну а все-таки... Кто знает?!
Что ты! Солнышко встает:
Птица ль птицу не поймет,
Мне ли песенки звенящей
Не понять в росистой чаще, —
«Тью-фюить» — кругом пошло.
Это значит
рассвело.
Лодзь, 1913 г.

ВАРШАВА В 2 0 0 0 Г 0 Д У

Аппо аЬ игЬе Йез1гис1а
Ритциа^езипо зех1о 1
Вспомнят тебя в кругу молодежи
Старик, сегодняшний мальчик.
И, вспомнив тебя, оборванку, заплачет
О том, что нс будет прекрасней, чем эта,
Пусть горем убита, нуждою раздета,
Пускай горбата, грязна и страшна
Стоит, подобная горестной тени,
Вся в траурных алтарях, как в цветах,
Сама пред собой преклонив, колени...
И на отстроенную чудесно
Он равнодушно глянет,
Приложит палец к губам
И, никем не понятый снова,
Опустится на колени.
Аппо аЬ игЬе Йез1гис1а
(Зитциабезнпо зех1о —
И в третьем тысячелетье,
И в тысячелетье четвертом,
И, верьте потомки! — навечно.
1946

1

В год от разрушения города пятьдесят шестой (лаг.).

314

СТИХОТВОРЕНИЕ

О чем? О вечере теплом,
Хмельном от вина, от июня...
Счастливые звезды толпились
Цветами в лугах новолунья.
А конь — парил в поднебесье,
Когда въезжали в аллею,
И месяц ехал над нами,
В растрепанной тучке белея.
Не сбывалось, не говорилось
Ничего в этот вечер синий.
Я, впрочем, один был, тебя же
Не было там и в помине.

шз

РУСАЛОЧКА...

Русалочка, водяница,
Позволь головой склониться
К твоим коленям.
От любви поседел я, внемли же
Моим моленьям!
Не спрашивай — не отвечу.
Хочу в этот тихий вечер
Тишайшего изголовья,
Чтоб уснул я, лишенный речи
Любовью.
Светись же своей весною
Над тихим осенним мною,
Мой сон прозрачный!
От любви глаза мои стали
Мрачны.
Нечаянное свиданье,
Русалочка из Привислянья!
И ты бы очи смежила,
Чтоб юная грусть улыбки
Над грустью моей застыла.
Влюблен я две трети жизни.
Уж , видно, так и живи с ней —
С любовью этой... кого же
Люблю я, моя русалка?
Тебя, быть может...
316

Как знать... тебя ль, не тебя ли,
Быть может, в небесной дали
Звезду, что светится ярко?..
Вот и все, моя привислянка,
Моя русалка...

ЯНУКОХАЙОВСКОМУ

1
К тебе с отчетом, Кохановский,
Поэту вслед идет иоэт.
О пращур! Выслушай наш рапорт
За все четыре сотни лет.
Мы окружились Вавилоном
Машин и книг. Ио мы глядим
На все с улыбкой превосходства
И одержимы неземным.
Как прежде, меж землей и небом
Мятутся воздух и вода,
И нас невесты Аполлона
В соблазны вводят, как всегда.
Мы солнцу говорим: о солнце!
Траве вздыхаем: о трава!
Мы и в подзвездных самолетах
Слагаем вечные слова.

2
Ты видишь лес — он был до нас,
И после нас он также будет,
А лютню тронуть только раз —
Она звучит не миг, не час,

318

Но песней будущее будит.
Тот музыкальный инструмент
Грядущее не позабудет.
Не станет мраморных палат,
Истлеют мантии и троны.
О прадед наш, в музеях спят
Твоих властителей короны.
Изгложет время сталь клинка,
Царей история осудит,
Но лютню, что звенит века,
Грядущий мир не позабудет*

НАБЛЮДЕНИЕ

В прямой черте от точки к точке —
Убожество людской мечты.
Взгляни, как скрючились росточки, —
Лишь хаос в них увидишь ты.
Природа прямизны не знает,
А все начала и концы
Прямой чертой соединяют
Лишь трусы да глупцы.

ОТЕЦ

Когда-то я молил творца,
Чтоб век твой был вовек не прожит,
Я все улажу, все устрою
Для старости твоей счастливой.
А нынче сын одно лишь может —
Вздохнуть беспомощно порою
И фотографию отца
Поправить, коль висит чуть криво.
1 6 . 111 1943

21 во, Тувим

321

О НАС, ВЛЮБЛЕННЫХ
Это будет последний..»

Мы
со всеми ошибками зримыми,
И с грехами, и проста с огрехом,
Мы, колючи#, непримиримые,
С кулаками своими драчливыми —
Бее ж остались мы светом, смехом,
Майским счастьем, поющим по стрехам,
Утра солнечными разливами,
Зорькой в хвойном лесном покое,:
Поцелуем и звонким эхом —
Вот что мы такое.
И вот этаких нас — знавших лютые беды,
Ослепленных гневом Последнего. Боя,
Знавших тяжесть вины и ошибок пометы,
Трудных, горьких, суровых, уставших от зноя,—
Вот такими нас вспомнят в годину Победы,
В дни великого счастья труда и покоя —
И так нас вспомнят, как вспоминают
Майской земли счастливые вздохи,
Или сквозь листья просвет на востоке,
Или тот луг, где невеста гуляет;..
Или тот стих... как там было вначале?
Что-то сердечное, что-то простое:
«Вижу в тумане лицо дорогое,
Вижу сквозь дали...»
Вот что мы такое.
14. VIII 1950 г>

322

ТОВАРИЩИ ПО СУДЬБЕ

Дом мы строить начинаем —
Общий дом для всей страны.
Наши дни возрождены,
Будут вновь веселым маем.
Крепость мы возводим ввысь,
Сотни рук — одна работа,
В сердце родины слились
Все сердца — и нет им счета.
Где развалины Варшавы —
Встанет город величавый.
Радостный услышим гром,
Возводя огромный дом.
Наша польская весна
Новой ждет себе усадьбы.
Кирпичи нам класть начать бы —
Выстроится вновь страна.
1960

21*

323

НА ЗАПАД, НА ЮГ, НА СЕВ ЕР...

На запад, на юг, на север — по всей планете
Ветер весенний разносит шелест могучего Сада.
Вот оно, пробужденье нищих и угнетенных,
Спины свои распрямляют дети голодного ада.
Ветер шумит исполинский — и шум его понимают
Сын африканской пустыни и сын гренландских фиордов.
Солнечные ураганы мчатся по свету без визы,
Вскипают архипелаги! Сто бунтов! Сто походов!

НЕ МОГУ К ТЕБЕ, НЕ СУМЕЮ

Не могу к тебе, не сумею...
Приходи ко мне, лес зеленый,
Вышли деревце — я болею,
Иновлодзский лес отдаленный!
Вышли деревце мне из чащи,
Под которым я счастье обнял,
Под которым — от счастья, от счастья!
Чуть до времени жизнь не отдал.
29. X I 1952 г.

32Ь

СТАНУ КУСТОМ ПЛАМЕНЕЮЩИХ РОЗ.

Стану кустом пламенеющих роз. Как неистов их цвет!
Только глаза, как умеешь, зажмурь ты, и сразу
Алыми розами заполыхаю в ответ
По твоему я приказу.
Если рассыплюсь я мертвою серой золой,
Горстью земли безнадежной в кладбищенской яме,
Снова зажмурься — глаза, как бывало, закрой,—
Розы из пепла заблещут огнями.
18. Х11 1952

з.

/

326

О ПОТОЛКЕ

С той поры, как ты здесь, со мною,
В этой комнате, в вечной темнице,
Напоенная запахом зноя,
Тихой речки, чащи тенистой,—
Я дивлюсь: потолок этот плоский
Не выгнулся синею сферой,
Не блещет в лучей переплёске,
Не светит в комнате серой.
А еще удивительней: нет в нем
Грозового черного гнева,
Не разорван он громом летним,
Как пристало такому небу.
Но обидней всего и печальней
Глядеть в темноту пустую,
Когда я ищу ночами
В вышине звезду золотую.
Д екабрь, 1952 г.

321

ЗДЕСЬ БЕСПОЛЕЗНЫ СТРОКИ
ЛЮБЫХ ПОСТАНОВЛЕНИЙ...

Здесь бесполезны строки любых постановлений,
Параграфов суровых, строжайших предписаний:
Есть указанье сердца, что в этот день весенний
Дозволена прогулка в страну воспоминаний.

ОД

А П Р Е Л Ь С К А Я БЕРЕЗКА

Нет, не листики, не листочки —
Это деревцо-невидимка,
Это облачко, это только
Золотисто-зеленая дымка.
Если есть лесное небо,
Эта тучка спустилась оттуда.
Среди сада, недвижимо и немо,
Над землей возникла, как чудо.
Неужели ей зеленеть
И сравниться с березой по цвету,
И густеть, и отбрасывать тень?
Не могу я поверить в это!
А н и ^ апрель 1953 г.

О, СЖАЛЬСЯ, ПОКАЖИСЬ МНЕ..;

О, сжалься, покажись мне
Издалека-далече — >
Шагов хотя бы за сто...
Я доползу, калека,
Измучившийся, слабый, — '
Я доползу до встречи!
Явись мне, я сумею
Преодолеть пространство,
Цепляясь за травинки,
За ветер и за камни...
О дали, вы бескрайны,
Полны тишайшей тайны,
Я буду звать в тревоге,
Молиться средь дороги,
Погибну, но достигну.
Так и солдат увечный
К мадонне придорожной
Ползет, а кровь по следу
Змеится осторожно...
Близехонько-близенько
Конец смертельной муки, —
Мадонна полевая
Протягивает руки.
4. VIII 1953 9»

330

ЯРМ АРКА

РИФМ

САТИРИЧЕСКИЕ СТИХИ

ТЕАТРАЛЬНЫЙ ГАРДЕРОБ

Вместо пана и вельможи *—
Шляпы и пальто висят,
Их владельцы в шумном зале,
А плоди руя, сидят.
Рады висельники-вещи, ' •
Что начинка их ушла,
До финала представленья
Жизнь прекрасна и светла»’
Меж фуражкой и шнурами
Генеральских эполет
Нету головы... как жалко,
Что ее меж ними нет!

331

Шуба, радуясь уходу
Жирной туши яснонанской,
Вспоминает, как бежала
По пустыне африканской.
Рядом с ней пальто из шелка
В финтифлюшках кружевных
По инерции дохнуло
Паром грудей наливных.
Вот профессора пальтишко,
В рукаве — жены платок,
Подсыхает мокрый зонтик,
Рядом — смятый котелок...
Акт окончился последний
Толкотней и страшным шумом,
Не унять у гардероба
Лихорадочного штурма.
И, не медля ни минуты,
Гардероб пойинут вещи,
В креслах зрительного зала
Сядут публикой зловещей.
И, бесформенны, измяты,
Будут в острые моменты
Глухо хлопать рукавами,
П овторять аплодисменты.
Слуги же господ повесят...
Это лучше ведь, ре так ли?
Пусть, качаясь, ожидают .
Окончания Спектакля!
1931

МИЛОСЕРДИЕ

Что значит съезд необычный
Автомобилей, карет?
Бал? Маскарад? Премьера?
Новое кабаре?
Сон ли кошмарный снится
Шоферам и кучерам?
Полиция засуетилась,
На улице свист и гам.
Вельможные пан и пани,
Орда вельможных панов
Выходят из экипажей,
Вступают в уличный рев.
Паника, бред, безумье
Движут этой толпой.
Цилиндров черная туча,
Манишек белый прибой.
Дамы кричат, рыдают тЗвезды экрана и сцен,
Ошеломленные воем
Автомобильных сирен.
Дайте пройти кардиналу! ■
Полиция снова свистит...
Воды министру финансов-*'
Он в обмороке лежит!
333

Как бледно лицо премьера!
Куда это так спешат
Дипломатический корпус,
Полиция и магистрат?
И заправилы банков,
И трестов владельцы — вдруг
Все заметались в припадке
Эпилептических мук.
Корреспонденты влезают
На проволоку антенн.
Собаки навзрыд завыли
От этаких перемен.
Все громче толпы растущей
Неумолкаемый гром.
Одна всех улица манит,
Один всех манит дом,
К одной лишь лестнице мчатся,
Несутся лавиной сплошной,
И весь этот ад кромешный
Стремится к двери одной.
А факт случился обычный —
Такой не однажды бывал, —
Простой человек объявление
В газете вечерней дал:
«Безработный, больной, отягощенный
большой семьей, умоляет
милосердные сердца а помощи.—
Цеглян&я, 73, кв. 101».

.334

Прочли и сразу помчались —
Скорее, черт побери!
И все толпой штурмовали
Цегляную, 73.
Ведь как же? Ближний страдает!
Он друг наш й брат родной.
Неужто его оставят
В беде с детьми й женой?
Неужто ему не поможем
В этот тяжелый час?
Иль заповедь божью забыли?
Любовь угасла в нас?
Он больше страдать не будет,
Жизнь его станет легка!
И злотых мйльон собрали—
На похороны бедняка.
1931

АВТОМОБИЛЬ

■
Мчимся дико, без рассудка,
Пьян мотор, и я напился.
Встречный ветер, взвизгнув жутко,
В чуб, как нетопырь, вцепился.
Ветер причесал шоферов,
Словно брадобрей заправский.
Между прочим — что за норов!
Шут! Ветрило Сорвиглавский!
Сорвиглавский, Свистоплясский, —
Черт поймет, как он зовется! —
Деревушки, словно в сказке,
Мигом сбрил и дальше рвется.
Он мой чуб сграбастал сразу,
Крепко держит, зычно свищет;
Мы газнем, он — вдвое газу!
В щеки плещет, в тубы прыщет.
Выставь руку! По лачугам
Двинь с веселым перебором!
По столбам, бредущим цугом,
Грохни — дррр! — как по заборам!
В пень ли, в ров? Забавно, право.
Впереди корчма; да что там!
Смех налево, страх направо,
Смерть — за первым поворотом!
1928

338

БИРЖЕВИКИ

Выбегают безумно, словно в белой горячке,
В мыслях: акции, курсы, кипит заваруха!
Подсчитывают, шепчутся и толстенные пачки
По дороге пихают в портфельные брюха.
Купил вчера за мильон, за два нынче спроворит.
Бери еще! — откуда! — лети! — надбавил бы малость!
Шмыг в кафе, шмыг в банк, торгуется, спорит:
Замётано, взял, валяй, продал. Сто тысяч досталось.
А назавтра в кондитерской та же грязная стая.
Зенки зыркают, жадно трясутся ручищи, —
Заговорщицки столик обсядут, кидая
Короткие реплики и большущие тыщи.
Хочешь плюнуть им в морду? Была бы монета!
Оботрутся ладонью, заприходуют сумму.
Хоть Христа закажи им, — спросят: — Сколько за это? И наутро добычу притащат без шуму.
Быдло в шубах енотовых! Обнаглевшие слизни
В крахмальных манишках, в заграничных ботинках!
Хамы, отъевшиеся в отчизне,
Стократ ими проданной на валютных рынках.
На биржу скорей! Часок суматохи Вот и весь ваш труд, высоко оцененный!
Банкнотами перебрасывайтесь, пройдохи,
И, шутя, огребайте чужие мильоны!
22 Ю« Тувим

337

А потом — сервированный стол, за которым
Можно вдоволь натрескаться съедобных экзотик,
Заливать индюшатину жирным сладким ликером,
И — «Вина для оркестра! Маэстро, фокстротик!»
Воры, на воле! Бездельники, сводни!
Ненасытная банда, что сожрать нас готова!
Знайте: деньги, пропитые с девкой сегодня,
Завтра станут листовками в море горя людского!
С грозным гимном поднимутся из подземелий
Голодные мстители, толпы нищенской рвани,
Сокрушат ваши сейфы, растерзают портфели
И набьют банкнотами ваши гортани!
Не добром — кулаками здесь действовать надо,
Захватить этих трутней, эту подлую шайку!
Будет с них антрекотов, икры, шоколада! —
В тюрьму, за решетку, на черствую пайку!
Пусть работают — пилят дубовые кряжи,
На вокзалах таскают сундуки пудовые,
В дождь и снег продают газеты и даже
Постоят у станочков токарных впервые!
И когда оглушат их железные звуки,
Пот проступит на лбу и ссутулятся плечи, —
Им расскажут о жизни усталые руки,
Душный гомон цехов и плавильные печи!

шо

ДРАМЛД Е Л А М

Чтоб вам ни д н а и ни покрышки
Со всей стряпнею вашей гладкой,
С бесстыжей сальностью интрижки,
С «парижскою» бульварной хваткой!
С
С
С
И

премиленькой остроткой ходкой,
французистой «семейной драмой»,
любовником, пижамой, дамой
респектабельной кокоткой!

Жрецы пододеяльной музы,
За лоск и лихость пьес кретинских
Пусть протаранят ваши пуза
Рога героев ваших свинских!
Пусть искромсает вас углами
Всегдашний треугольник хамский,
Прокисшие в интимном хламе
Шекспиры пеньюаров дамских!
Пускай вам зритель в рожу плюнет,
Бесстыдники и пустомели,
Когда распустите вы слюни
Насчет чулочек и постели!
За афоризмы об альковах,
За шарм и прыть, взъярясь от злости,
Давно пора, о блудословы,
На сцене перебить вам кости!

22*

339

Вот будет зрелище! В кровати
Среди двусмысленных скульптурой
Тузят тебя и колошматят,
Бесцеремонный драматурок!
Роскошнейший из лазаретов
Театр блеснет гала-программой,
Где хлыщ, свистун, пачкун отпетый
Перебинтован под пижамой!!
И на ура пройдет премьера!
Ты посмеешься всласть, Варшава!
И восхищенно из партера
Кричать я буду: «Автор, браво!»
192Л

Л ОДЗЬ

Когда моей славы придут года,
Безмерных хвалений эра,
И станут из-за меня города
Спорить, как из-за Гомера,
Когда в Польше, как после дождя опят,
Будет статуй моих и бюстов
И в каждом городе завопят:
«Здесь родина Златоуста!» —
Пускай потомки забудут рознь
И спор о «Тувимовом деле».
Я сам скажу им: мой город — Лодзь,
Я здесь лежал в колыбели!
Пусть те восхвалят Сорренто, Крым,
Кто на красоты падок.
А я из Лодзи. И черный дым
Мне был отраден и сладок.
Здесь рос, штаны протирал насквозь,
Рвал пуговицы с мясом,
Здесь старый педель, срывая злость,
Ругал меня лоботрясом.
Тут слышал я бури первый гром
И музы чуть слышный шорох.
(Доныне стоит знаменитый дом:
Андреевская, номер сорок.)
341

Здесь я лет десять в школу ходил,
Со скукой, сказать по чести;
Среди лентяев и зйводил
Сидел на почетном месте.
И тут мое сердце забрал в полон
Некто тихий и золотистый,
И здесь семь лет, огромных, как сон,
Писал я стихи и письма.
Я признан был, Лодзью с первого дня,
Без всяческой проволочки.
И некий Ксенжек печатал меня
По две копейки за строчку.
Люблю твой облик, прекрасный и злой,
Как мать недобрую — дети,
И вид твоих улиц под серою мглой,
Любимейший город на свете!
И говор проулков, и смех продавщиц,
Пылища и гомон базаров
Дороже мне шика и блеска столиц,
Милее парижских бульваров!
Доныне слезами мне застят взор
И окна твои, и отрепья,
И стареньких улиц базарный задор,
И жалкое великолепье,
И этот дурацки торчащий «Савой»,
Одетые с шиком торговки,
И вечная надпись: «Мужской портной,
Он же дамы и перелицовки»,
1919

МУЧЕНИК

В час дня благоговейно
Балбес вошел в кофейню»
Сел важный, энергичный,
Почти что заграничный.
Из кожи лез бедняга»
Изображая гордо
Боксера иль варяга»
А может быть, и лорда.
Да, лорда, и ковбоя,
И князя из романа»
Злодея и героя,
Звезду киноэкрана.
Ломался и старался,
Чтоб все вокруг решили;
Что он турецкий сыщик
Иль дипломат из Чили.
Потом он был норвежцем,
Но вскоре скорчил мину,
Как будто он страдает
От англицкого сплина.
Он молвил: — Сода-уиски! —
Отчаянно- скучая;
И проклял вкус английский
(Он был любитель чая).
343

Резину он мрачнейте
Жевал до отвращенья.
Взял в руки «Иллюстрейшен>
;(Отнюдь не для прочтенья).
Газету отодвинул
С презрительностью крайней
(Бульварные романы
Предпочитал он втайне).
Имели вид роскошный
И стиль декоративный
Его рубашки, галстук
И пиджачок спортивный.
В зубах торчала трубка
С прекрасным постоянством,
Ведь был он в ту минуту
Посланник мексиканский.
Никем замечен не был
И, улыбаясь криво,
Решился быть испанцем
Де Мендос-и-Олива.
Дельцом из Пампелоны,
Певцом из Аликанте,
Испанцем-монархистом,
Испанцем-эмигрантом.
Но было все напрасно,
Хоть был он из Толедо.
И посему пошел он
До Ватер-и-Клозедо.
344

И там, изливши горе
Старухе бестолковой,
Вернулся в дом семнадцать
По Малой Котиковой.
1936

РАПвРТ

Фильм показался дерзким
Швейцарам министерским;
В обиде на журналы
Вахмистры и капралы;
Полковничьи денщики
Взяли стишки в штыки;
Ругают куплеты злостно
Сержантские жены в Кросно;
Полиция, вытянув лица,
По поводу радио злится;
Задетые за живое,
Студенты сердятся вдвое;
Далее — ксендзы в Ломже
Вельми скорбят о том же;
Потом, обиделись жутко
Портняги из Новогрудка,
Засим, акушерки й сестры
Протест заявили острый:
Мол, это отрава народа,
Бесстыдство, прямая измена,
Погибнет страна, несомненно!
...А впрочем, в Польше — свобода.

346

РЕЖИССЕР

Нельзя вас одних оставить
Даже минут на тридцать!
Кто выставил эту рухлядь?! Убрать с моих глаз навсегда!
Правее, правее и выше! Вы что?! Не извдльте прыскать!
Ведь вы не в гостях,
1
Вы в студии,
Господа!
Я вам покажу!..
Где Дуглас? Он завтракает, конечно?
Дуглас!! Ты тут, слава богу! Займи свое место — вон там!
Итак, появляются дамы...
Смущенье... шепот поспешный...
Ты подходишь чуть-чуть вразвалку к одной из этих дам.
И тут молниеносно — нож!
Толпы испуганный галдёж,
Истошный крик, и блеск, и гром,
И бомбы взрыв, и рухнул дом!
Эй, Билл! Не так! Все вкривь и вкось!.. ...
Оставить! К черту! Сорвалось!
Никто
Ничего
Не смыслит!
Дом к черту! Улица эта
Пойдет в бесконечность, к морю, а там в глубине глубин,
А там (внимание, Ферсен!) дорожка лунного света,
Скала и тень в исполинском изломе. И Дуглас. Дуглас один
Когда поплывут в затемненье четыре белые дамы,
Тень рухнет, как гильотина, и обезглавит луну.
$47

Вот это и будет бомбой. Луну мы швернем прямо!
Не смейте смеяться, хамы! Внимание! Билли, ну!
Держите язык за зубами! «Сценарий»?.. Сценарий здесь — я!
Я вижу истину ясно. И я этот мир исправлю.
Мир вовсе не фотогеничен — велик изъян бытия:
Я заново мир поставлю!
Итак, прививаем новейший стиль мы, —
Перед нашим шедевром померкнут все прочие фильмы!
Сметаем барьеры, ломаем пределы,
Все юпитеры в ход,
Миллиарды, триллионы свеч!
О, какая светлынь! Я вас вижу — статисты, пачкуны, бракоделы.
Испоганили жизнь — а была превосходная вещь!
Вниманье!
Мой новый сценарий,
Верней — чрезвычайно старый,
Он всем знаком, без сомненья,
И мистер продюсер
Пусть не волнуется за свои доллары —
Свой барыш он получит с лихвой,
Бели сделать в извечном сценарии
Несущественные измененья...
Итак, начинаем:
Сцена первая.
Рай, Адам и Ева.
Под сенью древа.
Муж с женою своей.
Змей.
Словом, все безо всяких купюр идет;
Беседа со змеем. Запретный плод.
Печально-известное искушение.
Сближенье.
348

Сцена вторая.
Чудесный весенний денек в раю, господа!
Авель пасет свои стада.
Приближается Каин. Беседуют братья,
Разгорается ссора, звучат проклятья,
Кадрь$ мелькают, мелькают, мелькают...
Каин камень с земли поднимает,
И вдруг — панорамирует аппарат.
Авель кричит: — Возлюбленный брат! —
И тут — перебивка — мы иначе поставили:
Каин вовсе не завидует Авелю!
КАИН АВЕЛЯ НЕ УБИВАЕТ!!!
Жмет Авелю руку. Глаза горят.
Блещет радостью взор его чистый:
Ведь это же Авель, его возлюбленный брат!
Понятно вам, господа статисты?
Сцена третья.
Каин и Авель — в дружбе тесной.
Господу жертвы приносят совместно.
Дуэт. Песня любви, надежды и веры
Несется в небесные сферы.
Стоп! Кто там мешает? Алло, алло!
Ах, это мистер капиталист!
Что? Что это в голову мне взбрело?
Ах, вы отвергаете исправленья,
Старый сценарий вам по душе, —
Чтобы остались без измененья,
Зависть и преступленье,
Так как иначе... алло!., не слышу... ага!
Вы заберете свои цапиддлы!..
Ну что ж... пощадим дивиденды...
Крутите прежнюю ленту.
349

Итак, на чем мы остановились?
...Призрачный... месяц... вылез...
Не так ли?
Улица... Тень... Дуглас в тени...
Пауза... А дальше что ж?
Ага, припомнил!.. Кадрик хорощ{
Бомба и нож!
Бомба и нож!
Бомба и нож!
1937

АРХАНГЕЛ
До чего же он прелестен,
Человечек беспечальный,
Весь как есть аполитичный
И притом вполне нейтральный!
О высоких идеалах
Он глаголет всенародно,
И глаза его сверкают
Чрезвычайно благородно!..
У него программа действий
Так изящна, так прилична,
Исключительно нейтральна
И вполне аполитична!
Демократия, культура,
Всем свобода, радость, счастье,
При «сотрудничестве классов»
И «международной власти»!
Как послушать •“ сердце скачет
От сентенций идеальных
И таких аполитичных,
И таких вполне нейтральных!
Ну, понятно, справедливость!
Чистого искусства краски,
Мир, любовь, благословенье, —
Словом, будет жизнь, как в сказке!
При такой программе можно
Райских радостей достичь нам,
351

И иритом вполне нейтрально
И вполне аполитично!
О пророк и предсказатель,
Ты одно лишь мне ответствуй,
Чтобы этого добиться,
У тебя найдутся ль средства?
Разве мыслимо все это
Сделать жизненно реальным,
Да путем аполитичным
И притом вполне нейтральным?
И скажи мне, предвещатель,
Наш архангел, наш глашатай,
Как намерен ты добиться
Жизни светлой и богатой?
Призадумался всеведец
И вздохнул благоприлично
(Исключительно нейтрально
И вполне аполитично).
Он развил свою программу
Темпераментно и рьяно,
Начиная с «Ра1ег поз1ег» 1
И кончая Гудерьяном!
И предстал он перед нами,
Образ памяти печальной,
Старый эубр реакционный,
Подлый, злобный и... нейтральный.
2951

* «Отче ваш» (лат.].

БАЛ В ОПЕРЕ

1
Грандиозный бал в столице!
Сам Всевластный Архикратбр
Честь окажет многим лицам,
Чистят перышки девицы,
В долг хватают шелк и ситцы,
Толкотня на тротуарах,
Цепь солдат, наряд полиции,
Блещет золото мундиров,
Блещут каски кирасиров,
Кони прядают и ржут,
Мчат авто, и толпы прут,
Пропасть войск в комендатуре,
Люди мечутся до дури,
Нетерпенье там и тут,
В парикмахерских волненье,
Очередь, столпотворенье,
У девчонок в ляжках зуд.
На афише — Архикратор,
А на лестнице парадной
Пурпур бархата нарядный,
Олеандров запах пряный,
В мыле шеф-организатор,
Помесь франта с обезьяной.
Пол надраен в лоск и в блеск,
Блещет пик уланских лес.
23 Ю. Тувим

353

Полицмейстер с грозным взглядом
Ходит мерно — раз-два-три т-г
И любуется парадом...
Как дороден! Как наряден!
.Что за помпа! Посмотри!..
Подъезжают шляпы, фраки,
Блещут лаки, шапокляки,
Льнут агенты, как собаки,.
Все в пальтишках Берберри. ,

Шофер шофера ругает,
Сыщик сыщику моргает...
— Проезжай! Не знал, гдо стать!
Шевелись, такую мать!
Подъезжают горностаи
И брайтшванцы,
Барбароссы, оксенштерны
И браганцы,
Подъезжают «ройсы», «бьюики»,
«Испаны»,
Позументы, ленты звезды
И султаны,
Полномочные бульдоги,
И терьеры,
И бурбоны, и меха,
И камергеры,
Графы, геринги, накидки,
Адъютанты,
Дюки, викинги, лампасы,
Аксельбанты,
Адмиралы, обиралы,
Принцы крови;
Морды бычьи и коровьи,«

334

Ьа!
ЭДе!

ЗДо!
Ровье!
'Раз!
Два!
У'рау Панове!
Ура, Панове!
Ура, Панове!
В •зеркалах —
Лица, лица,
Сотня дам
Суетится —
Там оборка, тут оторочка.
— Номерочек? Без номерочка! —
Еще подпудрят
И припомадят,
Взбодрят прическу.
Потом пригладят.
Какая ложа? Не та, другая...
-Сыщик сыщику моргает,
Налево, направо, нале, напра.
Оркестр играет! Плясать пора!
Плясать пора! Плясать пора!
Острый звук оркестра кестра—*
Звоном в люстрах, полных блеска,
Плеском скрипок по колоннам,
Барабаном, -медным звоном. 4
Бац! И в блеск, и в плеск, и в браво
Металлическая лава,
Джаз, гремящий фуриозо.
Душный запах туберозы —
В нондри, в сердце капитана.
23*

355

(Теми: шампань — шантан *— канкана.)
И задасты и грудасты,
Только даст ли, даст ли^ даст ли,
И уж— вскач, и взор — кастетом,
По паркетам пируэтом.
Обезьяна! Соло! Не по...
Магний фото бухнул слепо,
Раз не, два-с не, даст мне, даст мне,
В диких ордах звон аккорда,
Зубы в смехе — ах, маэстро!
Гром оркестра, гром оркестра!..

2
А на вышках звездочеты,
Глядя в звездные высоты*
Диво дивное узрели:
Обезьяны друг за другом
Мчались, мчались звездным кругом
Во вселенской карусели.
Вместо знаков зодиака
Разместились обезьяны,
И пошла мутить клоака
Мировые океаны. <
Круг небесный в танец пьяный
Запустили обезьяны,
Скачут, кружатся, летают
В клетке неба поневоле,
И противные мозоли
Звездочетам выставляют.
Нету знаков зодиака,
Вместо каждого — макака!
И кошмаром косоротым
356

В грозном звездном карнавале
Манят в танец звездочетов»
Чтобы всех скорее — к черту!
Чтоб скорей их черти взяли!
3
А на сцене Сатанелла
Ловит звезды тамбурином,
Тарантелла, тарантелла —
Метеорным серпантином.
Сатанелла — шарик ртути,
Сатанелла небо крутит
Каруселью звездной пены,
Сатанелла — в центре круга,
Мечет бликами со сцены
Быстрых бедер центрифуга!
...Сыщик сыщику моргает:
«Ишь что делает, подлюга!»
Месяц, взвившись с Сатанеллой,
Вдруг сокрылся в небе синем
И над крышей театральной
Замер круглым тамбурином.
А уже на сцене — свиньи,
И огромным разворотом
Разметался хвост павлиний
Зорь бенгальских огнеметом.
И визжат, как перед смертью,
Свиньи в этой круговерти,
И матчишем, и качучей
Ходят сворою визгучей,
Так, что всех их взяли черти,
взяли черти,
взяли черти!
357

После - * вечер на Таити»
И гитары на Гаити>
Тянет 'Тенором Тоскуттис
Ходовые тутти-фрутти,
И дуэтом Питт й Кйттй
В шутовском своем конце рте
Запевают:
«Ай эм Питтй,
А и эм П и тт,
Ай лав..ю, Китти»,—
Так, что всех их, взяли- черти,
взяли черти»
взяли черти.
«Погляди, что вытворяют»» —
Сыщик сыщику моргает.
С черным франтиком кружится
Вавилонская блудница,
Сотрясаемая, пляской»
Ч уть прикрытая повязкой»
На дыбы-взвиваясь лихо,
Влез кентавр на кентавриху,
Конь проржал куплетик конский
В морду шлюхе вавилонской»
А в бассейне вкруг Силена-—
Полуголая Сирена.
Браво! браво! браво! браво!
Стонет джаз, ревет орава.
Тыща тел; в большое тело
Сбилась и осатанела.
Звучно» тучно, зло, кроваво.
Браво! браво! браво! браво!
Зычно, толсто, бело, шало.
Мало! мало! мало! мало!
И по залам, переходам

358

Одичалым хороводом,
Пылом, жаром, плясом пьяным,
Вьющимся Левиафаном,
Звероящером по нале
Сверхгориллою, канальей,
Щадоанканом, панканканом
С громом, в темпе окаянном,
Так, что всех их черти взяли,
черти взяли,
черти взяли!

4
А-в буфете *—мешанина,
Чертовщина, пища, вина.
Там Бурбон и Растаковский
Поглощают требушину.
На тарелке донны Анны
Вол распластан ресторанный^
Джавахадзе, князь грузинский,
Кус свинины жрет по-свински,
Шах кавказский от бутылки
Рома с п т зрггШ! УНМ 1
По ошибке тычет вилкой
В бюст графини Макабрини,
Утку жрут с собачьей злостью,
Аж хрустят хрящи и кости,
«И охота за икрой:
Хвать кусок, потом *-■ второй,
А ухватят о щерят зубы,
Плотоядно мажут губы
* С -ытвым спиртом (лат. к

359

Черной мазью осетровой,
Не мешало балычку бы?
И опять жуют сурово*
А чего бы съесть мясного?
(«Глянь-ка, братец, как лакают»,—
Сыщик сыщику моргает.)
Чверцомирский из Гайданца
С окороком кружит в танце,
Эстергази, в доску пьяный,
Пляшет с видом африканца,
И из рук его стаканы —
Бац в тарелку донны Анны,
Прямо в соус — хохот рьяный,
Смех премьеров и бурбонов,
И над всем — толпа гарсонов,
Механических болванов.
Близлежащие отели
Напролет всю ночь при деле:
Сексуальные кадрили
На минутку, в легком стиле;
Подмигнет швейцар агентам:
Мол — пожалте, мол — моментом,
Та в вуали, эта — в шали,
Только миг — и вновь на бале,
Мимоходом, мимолетом ■
—
Кто-то с кем-то, с кем-то кто-то:
Ротмистр Ржевский с миссис Салли,
Оксенштерна с донной Фалли,
Зильберберг с княжной Ронкалли —
На минутку все и вся!
И опять их черти взяли,
черти взяли,
черти взяли,
ЗвО

В вихре ночи черти взяли,
Прямо в танце черти взя — ------!
Бьют копытом «ройсы», «форды»,
Аксельбанты, бычьи морды,
И бульдоги, и терьеры,
; И меха, и камергеры,
Крестоносцы, генералы,
Адъютанты, адмиралы,
Детердинги, принцы крови,
Обиралы
Ва!
Ше!
Здо!
Ровье!
Раз!
Два!
Урра, Панове!
Браво, Панове!
Мало, Панове!
...Раз... два... Снова, Панове...

5
Час. Оркестр изнемогает.
Сыщик сыщику моргает,
Б гардеробе, в бальной зале,
И под крышей, и в подвале,
И под сценой, и в буфете,
И в проходе, и в клозете,
И в курилке, и в конторе,
В бутафорской, в коридоре,
Там, где пляшут и рыгают,
Сыщик сыщику моргает...
361

В гардеробе ждут бесстрастно
Трое штатных, двое частных,
Перекурят; поболтают,
Потолкуют, позевают,
Позевают, поскучают.
Обувь дружно изучают.
Славиковский из четвертой
Говорит, что лучлае е желтой,
В чцрлой *- в ней ноге неловко,
А всех хуже — лакировка.
Шульц из третьего участка
Кажет туфли — чудо-паста,
Шик и блеск, легко, удобно,
Елекстричеству подобно.
Мацукевич из восьмерки
От своих штиблет в восторге:
— Лучше новых, правда, Чесек?
А таскаю пятый месяц! —
Ванчак, шпик по кличке «Блиндя»,
Хвалит пасту марки «Индия»
И при этом напевает:
«Удибидибиндья> удибидибипдья».
Кру май (частный) в паре повой:
Верх строченый, низ шевровый,
Просит: — Дай затяжку, Блиндя. —
Удибидибипдья, удибиндья...

6
Три на ратуше пробило,
Ветром поле прознобило,
Рассветает.
П етухи провели где-то,
День .вбирает сок рассвета,

38?

Зашушукались березы,
Птицы ранние очнулись.^
В город первые обозы
Потянулись.
Дроги тянутся со скрипом»
Люд позевывает с хрипом»
Рощи дремлют в зябкой неге,
Ветер прянул над овсами.
В город тащатся телеги
С овощами.
Мчат машины грузовые»
Пыль взметают,.
Словно тучи грозовые
Поднимают.
По шоссе идут крестьянки
Раным-рано
И несут на рынок масло
И сметану.
Крикнул кочет, новый крйкнула
Крикнул третий.
Уж на пастбище скотину
Гонят дети.
На шоссе гудит машина
Грузовая.
За коровою мужик идет,
Хромая.
А возы скрипят» раскачиваются
С боку на бок,
В хатах люди поворачиваются
С боку на бок.
333

Спит в канаве придорожной
Кто-то пьяный.
Ржет стреноженная лошадь
Над поляной.
Колокольня безглагольна
В час рассветный,
Сохнут травы на погосте
Неприметно.
Мужичина встал в исподнем
Под стеною,
Бородищу расправляет
Пятернею.
Дальше — каменная школа
Меж домами,
В школе карта разрисована
Морями.
Взвод солдат идет с оружием
Куда-то...
«...помирать не страшно, помирать не страшно
Бравому солдату...»
Мимо дроги едут в пригород
С товаром.
«...Купим, купим на базаре
Румбарбарум...»
Козы рядом щиплют травку,
Полнят вымя.
День приходит в светлой пыли,
В синем дыме.
364

Брызнул плод зарёю алой.
Оросив дома и поле.
Наверху, над бальной залой
Сыщик дремлет в жирандоли.

7
Через ул. Победителей,
По Каиафа и Анны,
По Сивой, по Теклииской,
По св. Иоанны,
По
По
По
По

Крымской, по Котлевской,
Гномской, по Девичьей,
Мышиной, Адис-Абебской,
Луки из Блажёвичей,

По Сто Пятого Марта,
По Бульварной, по Миллионной
Едет за город обоз
Ассенизационный.
Толстая панна глядит на обоз
Из мансарды своей покатой:
— Сколько времени, говновоз?
— Пятый, б..., пятый.
И ползет по проулкам
За каретой карета.
Панна пялится сонно
И дымит сигаретой.
365

Вмдат дом кирпичный,
Еще не беленный,
Только возведенный,
Уже заселенный.
Вон в окошке бутыли
С вишневкой и горькой,
Ветер, шариком красным
Играет над форткой.
Заяц вниз головою
Повис на балконе,
А под ним вверх ногами —
Улица, кони.
Рядом на галерейке
Пан зевает от скуки,
Нецодтянутый гашник
Свисает на брюки.
Чарли Чаплин фанерный
Криво стал над киношкой,
Полицейским проехал
Пешеходной дорожкой.
На разбитой витрине
В конфекции «Лоло»
Клок вчерашней газеты.
С буквами: ИДЕОЛО...
Видно надпись на жести:
Бриться 20 гр.
Стричься 40 гр.
Маникюр 60 гр.
366

Пролетело 'таксе
По колдобинам тряским —
Едет мимо тодстяк
С припасом рыбацким.
Над колбасною дым
Встал хвостатой кометой»
Панна долго глядит
И дымит сигаретой.

Г
Ночью — только в дорожных кассам
Осторожна,
Сонно,
Разменио,
А в игорных притонах — страстно^
А в борделях — самозабвенно,
А на танцах — пьяно и пенно,
И к рассвету — потоком на берега —
Полилась, закипела, пошла деньга.
Из карманов, шкатулок и портмонеток^
В портмонетки, карманы, шкатулки,
За трамвай, за ночлег, за газету,
За лекарство, за зелень, за булки,
В кассы из касс,
За ввоз и провоз,
Во все воеводства
Из всех воеводств,
За пищу, за газ,
За хлеб и за квас,
Из банков, ларечков, лавочек/ касс
Э&Г

По банкам, кассам, лавкам, ларькам
Половым, офицерам, лекарям, резникам,
И вновь лекарям, офицерам, монтерам,
И вновь печникам, столярам, шоферам,
(
За стол, за бритье, за зуб, за урок,
За соль, за кирпич, за дом, за сапог,
От чиновника — слесарю, от слесаря — кесарю,
И снова, и снова от кесаря — слесарю,
И снова,
И снова,
В который раз:
За билет, за воду, за нож, за газ,
За порох, горчицу, подкову, протекцию,
За свадьбу, за гроб, за сущ за лекцию,
За клей, за крючок, за кекс, за коренья,
За лист, где написайо стихотворенье,
За перья, чернила, петит, йонпарель,
За бомбу, за радиол воблу, панель,
Поэту — за Имя, талант, за пегаса,
Любому за все — из кармана в кассу,
Из Кассы в карманы — круговоротом,
Разменной монетой и крупным банкнотом,
Кривым лабиринтом, кругом и обходом,
По всем направленьям, и сушей и бродом,
Взбухая, сникая, тонка и долга,
По чертову кругу помчалась деньга.
Адъютанты деяний, свершений, идеи
Атакуют Верден, атакуют Поцеюв,
Океаном плыву!" в кругосветное плаванье
И по улице Дикой — сточной-канавою.
Булка*— грош.
Война — миллион:
Чик!
368

Бух!
Згёщ,
Вавилон.
«Сильны единеньем,
Дрожи, крамола,
Наш
Дух:
ЙДЕ
оло».
Златой Левиафан вьется, злится,
Ползет, превращаясь в серебряных, крыс,
В биллионы блох и вшей дробится,
Чтоб снова в серебряных крыс превратиться,
Чтоб вши и гроши в кошельках завелись,
Чтоб вновь копошились грошами, мышами
За нами, над нами, внизу— цод ногами,
Сухою бумагой шурша и взлетая
И снова в златого тельца вырастая,
Плодясь, растекаясь по весям и градам,
То соединеньем, то снова распадом,
Кружа, миллиардясь от. дьявола к черту,
От черта до беса приплодом червивым,
Клокочет, ползет прокаженным эскортом,
И скачет и вьется конвоем паршивым.

9
Едет из села обоз
Зеленью груженный,
Тянется в село обоз
Ассенизационный.
У заставы разошлись
По дорогам сонным,
24 ю . Тувим

363

Словно свадебный кортеж с похоронным.
Едут в город зелень, туши, головизну
Едет добрый навоз на ноле.
Цачинает новый день отчизна,
Чтобы выполнить предначертанья
Своей Исторической
Роли.
10
Рассуждая об этой роли
Борзописцы усердно писали:
«Идеоло-идеоло-идеоло» ,
А танцоров в гулкой, зала
Все усердней черти брали»
. черти брали»
черти брали.
Деловые люди встали,
Скот на бойне забивали,
В ствол патроны загоняли,
Разногласья утрясали,
Морду недругам кромсали,
Из них душу вытрясали,
11а кресте их распинали,
Кол в нутро им загоняли,
Из грошей деньгу сбивали
И банкноты выпускали.
Выпускали, выпускали!
Прочь неволя! Прочь крамола!
Ввысь от пела! Взлет от дола!
Для деяний час настал!
Идеожьвдеоло *-<
Грандиозный вышел бал!
370

Идеоло-идеоли
Дела! Духа! веры! воли!
Прочь недоля?! В бой за счастье!
Вместе, вместе лезь т е к власти!
Дела! Дела! Слов не надо!
Дать им духа! В лоб прикладом»
Духа! Залпами
По
ВзводНо!
Раз!
Два! '
Урра, Панове!
Духа, Панове!
Дела, Панове!
Раз! Два! Соло! Соло!
С панной Тюткой граф Рамоло!
Гоп! стоп! в масштабе века —•
— Эка, — эка, — эка, — эка,
А в стране во всех печатнях
Крупным кеглем набирали:
ИДЕОЛО, ИДЕОЛО,
Идеоло идеали
Лари фирн лафириндья
Удибидибиндья, удибиндья!
Даст мне! даст мне! Поля с Олей
Лыо-т ликеры с антресолей,
А машина дует, дует:

идооло, идаоло
Мало, мало, солО) соло,
Браво мало, соло мало,
Кофе с ромом! Два бокала!
Душка-Дусик и Ленора
Ж мутся в нише коридора,
24*-

371

А газетчики в ударе
Распевают на бульваре:
«Грандиозно! Небывало!»
«Идеоло в виде бала!»
«Курр Столичный! Специальный!
«Бальный курр! Эпохиальный!»
«Идеоло — десять гроо!»
«Бал в столице! Катастроо!»
«Выпуск первый! Курр прогресса!»
КуралесяТ куралесы.

11
Мажет шрифты типографская краска:
ИДЕ
ОЛО,—
«Почем
колбаска?»
Бодры
Кадры
Твердой
Воли, —»
«Пожалста, на десять грбшей соли».
Меч
Крест
Дух
Эпохи, —
«Пожалста на десять грбшей гороха».
Духа
Века
Бодры
Кадры, —
«Пожалста на десять грбшей лярда».

312

В беспечном обличье
Павлин народов,—
«Пожалста на десять грошей селедок».
Одно лишь
Чудо
Произойдет —
«Кельнер, еще бутылку на лед!»
Бац! бац!
И все опустело,
И тащат в ворота с площади тело,
Бац, бац! Из-за поворота
В торец, в торец — и вот уж кого-то
Копытами бац до крови
Кон
Ни
Ца!
Раз!
Два!
Урра, Панове!
Мало, Панове!
Браво, Панове!
Бац! бац!
В темя до крови!
И кровь на земле!
И наземь — солнце!
Бац, джаз!
И звук оркестра
Звоном в люстрах,
Полных блеска,
ИДЕ
ОЛО,
Идеали,
А танцоров черти взяли!
373

Но гляньте, гляньте, что за сенсация^
Брава, дирекция-администрация!
Гусеницей гиппопотамонодобной,
Глистою величины допотопной
В. аалу вползает огромный Ящер,
Танк златоносный, гамзовый пращур,
Вшась и блошась в- роскоши бальной,
В залу въезжает Князь Карнавальный!
Шпики спереди, шпики о тылу,
Чмокая, шлепая через силу,
Вползает гадина —<на ней веселая —
В цилиндрике набок — дама голая,
С ярко крашенными ногтями,
С размалеванными грудями
И с моноклем в глазу зеленом,
Вся в рекламном огне неонном,
Квакая шлягер:
«Кому бы дать?
Кому бы дать?
Кому бы дать?*
Плещась в густом потоке миллионном,
Въезжает сиятельная Курва Мать!
И тут вдруг — толпа одичала,
С визгом, с писком ринулась зала4
Прыская пеной с морды акульей,
Рыча, топоча, сокрушая стулья,
Сминая, скалясь клыками-клинками,
Ножами блеща, стуча кулаками,
На скользком паркете в кровавой жиже
Валяясь, барахтаясь, зло, бесстыже,
Сражаясь за место мордой и смрадом,
Тянется лапой за денежным гадом,
За златом, за золотом, за грошами,
За этими блохами, вшами, мьшгамн,
ЗТ4

Кидается вправо, кидается влево,
Аж в смехе рычит грандиозное Чрево.
И снова, кипя блестящим металлом,
Оно извивается, пучится салш
И хлещет нахальным хвостом одичало —
Великое чудище этого бала!
И напевает: «Кому бы дать?
у- Кому бы дать?
Кому бы дать?»
Сиятельная Курва Мать
Курва — Брать
Курва —гРвать!
'*• Вот так маэстро! Бал так бал!
Толстяк, давай-ка соло!
О ИДЕОЛ! О ИДЕАЛ!
Малюсенькое, сладенькое идеоло!
И когда взорвался резко
Туш железного оркестра,
Все снялось мгновенно с места,
И шпики в безумном раже
Не перемигнулись даже,
Как слепящей вспышкой в зале,
Фотовыстрелом во мраке
Их мгновенно черти взяли,
черти взяли,
<черти взяли,
Аж со смеху все макаки,
€ зодиаков послетали.
1933

С ТИ ХИ

ДЛЯ Д Е Т Е Й
4

ОВОЩИ

Хозяйка однажды с базара пришла,
Хозяйка с базара домой принесла:
Картошку,
Капусту,
Морковку,
Горох,
Петрушку и свеклу.
Ох!..
Вот овощи спор завели на столе —
Кто лучше, вкусней и нужней на земле:
Картошка?
Капуста?
Морковка?
Горох?
Петрушка иль свекла?
Ох!..
376

Хозяйка тем временем ножик взяла
Й ножиком этим крошить начала:
Картошку,
Капусту,
Морковку,
Горох,
Петрушку и свеклу.
ОхЬ.
Накрытые крышкою, в душном горшке
Кипели, кипели в крутом кипятке:
Картошка,
Капуста,
Морковка,
Горох,
Петрушка и свекла.
Ох!.<
И суп овощной оказался неплох!

письмл ко вехи ДЕТЯМ
ПО ОДНОМУ ОЧ1КЛ) ВКЖКОЛУ ДЕЛУ

Дорогое «мои дети!
Я пишу вампишшецо:
Я прошу вас мыть почаще
Ваши руки и лицо.
Все равно какой водою:
Кипяченой, ключевой,
Из реки, иль из колодца,
Или просто дождевой!
Нужно «мыться непременно
Утром, вечером и днем —
Перед каждою едою,
После сна и перед сном!
Тритесь губкой и мочалкой!
Потерпите — не беда!
И чернила и варенье
Смоют мыло и вода.
Дорогие мои дети!
Очень, очень вас прошу:
Мойтесь чище, мойтесь чаще —
Я грязнуль не выношу.
Не подам руки грязнулям,
Не поеду в гости к ним!
Сам я моюсь очень часто.
До свиданья!
Ваш Тувим.
378

РЕЧКА

Как лента блестящая,
Речкатёчет
Настоящая.
И днем течет,
И ночью; течет * *
Направо свернёт,
Налево свернет.
А в речке вода
Леденящая,
У берегов ворчливая,
А посерёдке ленивая.
А чего ей: ворчать, речной-то воде?
Об этом не скажет некто иг нигде.
Пожалуй, камни да рыбы
0® этом' сказать могли бы,
Но рыбы молчат,,
И камни; молчат,
Как рыбы.

ЛЭ

очки

Что стряслось у тети Вали?
У нее очки пропали!
Ищет бедная старушка
За подушкой, под подушкой,
С головою залезала
Под матрац, под одеяло,
Заглянула в ведра, в крынки,
В боты, в валенки, ботинки.
Все вверх дном перевернула,
Посидела, отдохнула,
Повздыхала, поворчала
И пошла искать сначала.
Снова шарит под подушкой,
Снова ищет за кадушкой.
Засветила в кухне свечку,
Со свечой полезла в печку,
Обыскала кладовую —
Все напрасно, все впустую!
Нет очков у тети Вали —
Очевидно, их украли!
330

На сундук старушка села.
Рядом зеркало висело.
И старушка увидала,
Что не там очки искала,
Что они на самом деле
У нее на лбу сидели.
Так чудесное стекло
Тете Вале помогло.

ФМАКАЛМА

Наша козочка скакала,
Да я ноженьку сломала,
Правда!
Но скажу тебе по чести:
Ведь нельзя сидеть на «весте,
Правда?
Это всем давно известно —*
Без игры неинтересно,
Трудно!
Наша козочка поплачет,
А поправится, заскачет
Чудно!

Так что пусть тебя ругают,
Пусть больной козой пугают,
Все же
Ты скажи отцу и маме,
Только прозой, не стихами:
«Что же!
Двадцать резвых козочек
скакали с утра до вечера,
а веселы и здоровы,
и ничего с ними не произошло.
Главное — не бояться!
Главное — так скакать,
чтобы ничего не случилось.
382

А без, игры ч$о :за/жизнь?
Правда?»
Так, пожалуй, ты и сделай
И скачи себе день целый —
Правда!

АЗБУКА

Что случилось? Что случилось?
С печки азбука свалилась!
Больно вывихнула ножку
Прописная буква М,
Г ударилось немножко,
Ж рассыпалось совсем!
Потеряла буква Ю
Перекладинку свою!
Очутившись на полу,
Поломала хвостик У!
Ф, бедняжку, так раздуло —
Не прочесть ее никак!
Букву Р перевернуло —
Превратило в мягкий знак!
Буква С совсем сомкнулась,
Превратилась в букву О.
Буква А, когда очнулась,
Не узнала йикого!

Ж

ВСЕ ДЛЯ ВСЕХ

Каменщик строит жилища,
Платье — работа портного.
Но ведь портному работать
Негде без теплого крова!
Каменщик был бы раздетым,
Если б умелые руки
Вовремя не смастерили
Фартук, и куртку, и брюки.
Пекарь сапожнику к сроку
Сшить сапоги поручает.
Ну, а сапожник без хлеба
Много ль нашьет, натачает?
Стало быть, так и выходит:
Все, что мы делаем, — нужно.
Значит, давайте трудиться
Честно, усердно и дружно.

25 Ю. Тувим

385

0П03ДАВ4ВМЙ С0Л4ВЕЙ

Плачет, плачет соловьиха,
Слезы льет и тужит.
Соловей пропал — ведь знает:
Ровно в девять ужин.
Он всегда домой приходит
Очень аккуратно,
А теперь двенадцать скоро...
Просто непонятно!
Все остыло: суп мушиный,
На росе настоен,
Соус из мозгов шмелиных
С кашкою густою,
И шашлык — комарик юный
С почкой и салатом,
Да на третье — пудинг лунный
С звездочкой-цукатом.
Может, с ним что приключилось?
На него напали?
Общипали ему перья?
Голосок украли?
Может, жаворонок с бандой?
Он завистлив, глупый...
Перья — что в них? Отрастают.
Голос вот — не купишь!

ЗЮ

Вдруг соловушка явился —
Глянь, свистит и скачет...
— Где летал ты? Где порхал ты?
Я волнуюсь, плачу...
— Ты прости,
он отвечает
Сладким тенорочком. —
Чудный вечер! Захотелось
Погулять пешочком...

ЯНЕК

Жил на свете Янек,
Был он неумен.
Если знать хотите —
Вот что делал он:
Ситом черпал воду,
Птиц учил летать,
Кузнеца просил он
Кошку подковать.
Комара увидев,
Брался за топор,
В лес дрова носил он,
А в квартиру— сор.
Он зимою строил
Домик ледяной:
— То-то будет дача
У меня весной!
В летний, знойный полдень
Он на солнце дул.
Лошади уставшей
Выносил он стул.
Как-то он целковый
Продал за пятак.
Проще объяснить вам:
Янек был чудак!

Ж

О ГРИШКЕ-ВРУНИШКЕ И ЕГО ТЕТЕ

— Ты опустил мое письмо, Гришутка?
— А как же, тетя! Разве это шутка?!
— Ой, врешь, ой, врешь! Давай-ка без обману!
— Я, тетя, вас обманывать не стану.
— А все-таки врешь. И как тебе не стыдно!
— Ну что вы, тетя, мне даже обидно...
— Твой дядя будет ждать письма напрасно.
— Но, тетечка, я помню все прекрасно:
Письмо было к дяде Леопу,
А ящик почтовый — зеленый.
Конверт... ну такой... обычный,
Хоть серенький, но симпатичный.
А на конверте этом
Фамилия, адрес... ну...
Марка была с портретом,
Я достал такую одну.
Когда опускал письмо я,
Бежала соседская Зоя.
Еще опускал открытку военный —
Он был высоченный-превысоченный!
Ему пришлось на корточки сесть,
Я и не знал, что такие есть.
А в это время корову вели,
Мчался автобус... девчонки шли...
Вот как все это было...
Тетя глаза в изумленье раскрыла
И головой покачала:
389

Мило, племянничек, мило!
Я ведь письма-то тебе не давала
Ох, и врунишка ты, Гришка,
Ну и врунишка!

ПРОПАНА ТРУЛЯПИНСКОГО

Кто по слышал об артисте
Тралиславе Трулялинском!
А живет он в Припевайске,
В переулке Веселинском.
С ним и тетка — Трулялетка,
И дочурка — Трулялюрка,
И сынишка — Трулялишка,
И собачка — Трулялячка.
Есть у них еще котенок,
По прозванью Труляленок,
И вдобавок попугай —
Развеселый Труляляй!
На заре они встают,
Чаю наскоро попьют,
И встречает вся компания
Звонкой песней утро раннее.
Палочку-трул ялялочку
Поднимет дирижер —
И сразу по приказу
Зальется дружный хор:
«Тру-ля-ля да тру-ля-ля!
Тра-ля-ля да тра-ла-ла!
Честь и слава Тралиславу!
Трулялинскому хвала!»
391

Трулялинский чуть не пляшет
Дирижерской палкой машет
И, усами шевеля, подпевает:
«Тру-ля-ля!»
«Тру-ля-ля!» — звучит уже
На дворе и в гараже,
И прохожий пешеход
Ту же песенку поет.
Все шоферы — Трулялеры,
Почтальоны — Труляльоны,
Футболисты — Трулялисты,
Продавщицы — Трулялицы,
Музыканты — Трулялянты
И студенты — Труляленты.
Сам учитель — Трулялитель,
А ребята — Трулялята!
Даже мышки, даже мушки
Распевают: «Тру-ля-люшки!»
В Припевайске весь народ
Припеваючи живет.

стол
а
Выросло дерево
В нашем Полесье,
Статное, рослое —
До поднебесья.
Хлопцам пришлось
Поработать немало,
Прежде чем дерево
Наземь упало.
Добрые кони,
В пене и мыле,
На лесопилку
Его притащили.
Пилы его распилили
На доски,
Зубья погнули
О ствол его жесткий.
Доски и планки
Были шершавы.
Взял их в работу
Столяр из Варшавы.
Опытный мастер,
Адам Вишневский,
Ладил рубанки,
Пилы, стамески.
393

Долго строгал он*
Клеил, буравил,
Прежде чем славный
Стол этот справил.
Вот сколько нужно
Трудного дела,
Чтоб за столом
Ваша милость сидела!

ПРИМЕМАНИЯ

В настоящее издание включены как новые переводы стихотворении Тувима на русский язык, так и переводы, публико­
вавшиеся ранее. Для переводов было использовано наиболее
полное из имеющихся польских изданий: Юлиан Т у в и м ,
Сочинения, Варшава, 1955—1964 (I и 11 а п Т и 1 т , В 21 е 1а,
ХУагзгалуа, 1955—1964). Стихотворения Тувима опубликованы
в первом томе этого издания (1955), состоящем из двух
полутомов, сатирические произведения — в третьем томе (1958).
В соответствии с этим же польским изданием расположены
также стихотворные циклы и отдельные стихотворения внутри
данного сборника. Такой порядок не является хронологиче­
ским, ибо сам Тувим в прижизненных изданиях иногда изменял состав своих стихотворных сборников, переносил от­
дельные стихотворения из одного сборника в другой. Даты
написания произведений Тувима обозначены под текстом в тех
случаях, когда это было сделано на основании рукописей или
прижизненных публикаций редакторами польского издания
«Сочинений» поэта. Вместе с тем редакторы русского издания
внесли в эту датировку некоторые немногочисленные уточне­
ния и дополнения на основании капитальной польской библио­
графии творчества Тувима, составленной Янушем Страдоцким
(Д. 8 1 г а 6 е с к 1 , ДиПап Т ШУНП, ШЫо^гаНа, \Уагзга\уа, 1959).
Эта книга, как и некоторые работы других, польских и совет­
ских, исследователей жизни и творчества Тувима, использо­
вана при составлении примечаний к этому изданию.
П О Д СТЕРЕГА Ю

Б О ГА

Книга «Подстерегаю бога» (1918) явилась первым сборни­
ком стихотворений Юлиана Тувима и вместе с тем итогом
первых семи лет его литературной деятельности (Тувим начал
писать в 1911 году и тогда ж евпервы е выступил в печати, на­
чав с переводов польских стихов на язык эсперанто). В сборник
т

вошли стихотворения 1911—1917 годов. Лишь часть из них
была опубликована до этого в лодзинских и варшавских изда­
ниях в 1913—1917 годах, в том числе в журнале «Рго Аг1е е€
81шЙо», вокруг которого группировались поэты, составившие
литературную группу «Скамандр».
«Скамандр» сыграл значительную роль в развитий поль­
ской поэзии. Единой идейно-эстетической программы «скамандриты» не имели: общим для них было стремление раз­
вивать поэзию, не порывая с национальной поэтической
традицией, преодолеть отрицательные стороны поэзии пред­
шествующего («младопольского») периода и сблизить поэтиче­
ское творчество с действительной жизнью. Задачи эти поэты
«Скамандра» понимали и решали по-разному: их обществен­
ные симпатии не совпадали, творчество их пошло разными
путями. В поэзии Тувима, крупнейшего представителя «Ска­
мандра», демократические стремления, общественная актив­
ность, чуткость к различным проявлениям социального зла
выразились с наибольшей силой.
Ч е р е ш н и . Стихотворение Тувим посвятил своей се­
стре— поэтессе и переводчице Ирене Тувим (род. в 1900 г.).
Ею опубликована в 1956 году книга воспоминаний «Лодзинские
времена года», где сказано много интересного о детстве Юлиа­
на Тувима.
Р о ж д е н и е с ы н а п о э т а . Борута— согласно польским
народным легендам — дьявол, живущий в лесах и на боло­
тах.
Пан Твардовский — герой польской народной легенды, чер­
нокнижник, шляхтич-гуляка, продавший душу сатане. Этот об­
раз (как бы польская версия доктора Фауста) неоднократно
использовался в художественной литературе (Мицкевич, Крашевский и др.).
Г о р о д с к о й Х р и с т о с . Стихотворение это, опублико­
ванное в марте 1918 года журналом «Рго Аг1е е€ ЗДшНо», на­
влекло на поэта вместе с напечатанным одновременно другим
нашумевшим стихотворением Тувима «Весна» нападки нацио­
налистической и ханжескй-ретроградной критики, которая об-*
виняла поэта в «порнографии» и называла стихотворение «от-»
вратительным» и «позорящим» журнал.
396

ПЛЯШ УЩ ИЙ С О К Р А Т

«Пляшущий Сократ», второй стихотворный сборник Тури­
на, вышел из печати в 1920 году. В него вошли часть
юношеских произведений поэта, написанных в 1912—1917 го­
дах и не включенных в предыдущий сборник, а также новые
стихи 1917—1918 годов.
Б е з у м с т в о м б у р ь т о м и м ы й ........ К орабль, м орям и
пьяны й... — Тувим имеет в виду образ, созданный французским
поэтом Артюром Рембо (1854—1891) в его знаменитом стихо­
творении «Пьяный корабль», из которого взят и эпиграф к
данному стихотворению.
П е т р П л а к с и н . Замысел этого стихотворения (напи­
сано в 1914, впервые опубликовано в 1915 г.) возник у Тувима во время поездки в гости к поэту Леопольду Стаффу в
1913 году. Об этом он рассказал впоследствии в статье «О
«моем» Стаффе», опубликованной в 1948 году в журнале
«Одродзене». (См. также: М. Ж и в о в , Юлиан Тувим, Москва,
1963, стр. 31).
Вильям, Хож ица (1889—1959), которому посвящено стихотворение^^известный польский театральный деятель и лите­
ратор. Бходил вместе с Тувимом в литературную группу «Скамандр».
Д в а в е т р а . Это стихотворение (как и идущая вслед за
ним «Песня о белом доме») относится к числу самых попу­
лярных произведений Тувима, многократно перепечатывав­
шихся и исполнявшихся с эстрады, положенных на музыку и
даже инсценированных.
С ЕД Ь М А Я О СЕН Ь

В этот сборник, изданный в 1922 году, Тувим включил сти­
хотворения 1912—4921 годов, частично уже публиковавшиеся,
Частично не появлявшиеся в печати. Название сборника свя­
зано с тем, что между знакомством поэта с его будущей же­
ной и вступлением в брак, минуло семь лет. Тувим предпослал
сборнику эпиграф из стихотворения поэта Яна Лехояя
(1899—1956) «Встреча».
397

З а к р у г л ы м с т о л о м. Эпиграфом стихотворения явля*
ются первые слова песни австрийского композитора Ф. Шу*
берта (1797—1828) «К музыке».
Гомашу в, о котором идет речь в стихотворении, — город,
где родилась жена поэта.
Т в о й м у ж и я. Для понимания стихотворения небе­
зынтересна пометка, сделанная Тувимом на полях одной из
рецензий. Отметив, что рецензент «не понял стихотворения»,
поэт написал по поводу двух воплощений лирического начала
в стихотворении: «Я» и «муж» — это один и тот же персонаж!»
Такое своеобразно-условное «раздвоение» лирического героя, а
также ряд деталей стихотворения («дикий парень в дальней
Лодзи» и т. д.) позволяют уловить в нем автобиографические
моменты (см. I. 8 1 г а < 1 е с к 1 , 1и1]ап Ти\у1т, ВгЬНо^гаПа).
Ч Е Т В Е Р Т Ы Й ТОМ С Т И Х О В

«Четвертый том стихов» вышел из печати в 1923 году и
явился собранием произведений 1920—1922 годов. Некоторые
из них публиковались в эти же годы в журналах.
Д е т с т в о . Поэт посвятил стихотворение своей матери
Адели Тувим (до замужества Круковской).
Л и ги я — героиня романа Генрика Сенкевича (1846—1916)
«Камо грядеши» (1896). Ниже Тувим упоминает еще целый
ряд персонажей и деталей из произведений польской класси­
ческой и детской литературы.
Феликс Пшисецкий (1883—1935) — польский поэт, примы­
кавший к группе «Скамандр» и друживший с Тувимом, автор
единственного сборника стихов «Песнь во тьме» (1921). Тувим
выступил в 1935 году с воспоминаниями о Пшисецком, опуб­
ликованными в «Вядомбстях литерацких».
На Фелакса де Бирбанте Рокка...— В пятой книге поэмы
Адама Мицкевича «Пан Тадеуш» один из ее героев, Граф, по­
клонник рыцарской старины и романтической таинственности,
красочно повествует 6 своих странствиях и подвигах и, рас­
сказав, как ой на Сицилии вырвал из рук разбойников знат­
ного пленника, утверждает, что этот эпизод был описан в ро­
мане «Граф, или Тайны замка Бирбан^е : Рокка».
Петцольд — сосед Тувимов в Лодзи.
398

«Ю ный скиталец».
Имеется в виду приключенческий
роман (точное название: «Юный изгнанник») польской писа­
тельницы М. Ю. Залеской.
Там остался я — в тайной тетрадке... ‘— Как известно из
воспоминаний Тувима, мать поэта бережно хранила тетрадь
с переписанными туда еще в молодые годы стихотворениями
Мицкевича, Уейского, Сырокомли, Конопницкой и других поль­
ских поэтов (см. М. Ж и в о в , Юлиан Тувим, стр. 11). О неко­
торых из них и упоминается далее.
Где почтарь разъезж ал на лош адке... — Имеется в виду
стихотворение Владислава Сырокомли (псевдоним Людвика*
Кондратовича, 1823—1862) «Почтальон», у нас широко извест­
ное и ставшее народной песней («Когда я на почте служил
ямщиком...»). Отсюда же несколькими строками ниже взята и
цитата: «...рассказывать больш е нет мочи».

Б о р ь б а . Гуго Стиннес (1870—1924) — немецкий промыш­
ленный магнат, основатель крупнейшего сталелитейного кон­
церна.
К г е н е р а л а м . Реакционная военщина в буржуазно-по­
мещичьей Польше пользовалась большой властью, оказывая
значительное влияние на ход государственных дел, стремясь
подавить демократические свободы. После опубликования этого
стихотворения (1923) на Тувима обрушилась националистиче­
ская печать, в которой стихотворение было названо «бес­
примерным по своей большевистской наглости хулиганским
рекордом Тувима».
СЛОВА В КРОВИ

Сборник вышел из печати в 1926 году. Часть вошедших: в
него стихотворений была в 1922—1925 годах опубликована Тувимом в различных журналах.
К а м ы ш и . Я не д ум а л тогда, что травы превратятся в
стихи с годами... — В стихотворении отразились впечатления
детских лет поэта, пребывания на каникулах в Иновлодве. Ту­
вим писал впоследствии: «У меня есть такое стихотворение —
«Камыши»; оно наверняка зародилось над семью прелестными
иновлодзскими прудами».

ааа

Ч е т ы р н а д ц а т о е и ю л я. 14 июля — французский на­
циональный праздник, день взятия Бастилии в 1789 году. Сим­
патии к Франций родились в Польше на почве идейных связей
между польской и французской демократией конца XVIII—
начала XIX века в период французских революций и польских
национально-освободительных восстаний. Однако во времена
Тувима они демонстративно подчеркивались и реакционно,
снобистски настроенным мещанством, не имевшим ничего об­
щего с революционными традициями прошлого, хоть и щего­
лявшим подчас «патриотической» фразой. Буржуазные поли­
тики (Тувим не случайно упоминает в стихотворении имена
Галлера и Корфанты) вкладывали в идею польско-француз­
ского союза также реакционный антисоветский смысл, что под­
твердили война 1920 года, крики о Польше как «санитарном
кордоне» против большевизма и т. д.
Юзеф Галлер (род. в 1873 г.) — польский генерал, в 1918—
1919 годах командовал польской армией во Франции.
Войцех Корфанты (1873—1939) — польский буржуазный по­
литический деятель, один из лидеров партии христианских де­
мократов.
П о х о р о н ы п р е з и д е н т а Н а р у т о в и ч а . Габриэль
Нарутович (1865—1922) — польский политический деятель, по
образованию инженер, на первых президентских выборах, 9 де­
кабря 1922 года, был избран голосами левоцентристского крыла
сейма и депутатов от национальных меньшинств президентом
Польской республики. Через несколько дней, 15 декабря
1922 года, в обстановке ожесточенной травли со стороны реак­
ционных правых кругов, он был убит фанатиком-эндеком
Э. Невядомским. Спустя четыре дня, 19 декабря, в газете
«Курьер поранны» появилось это стихотворение Тувима.
К Замку из Бельведера... — Здесь и далее Тувим говорит
о пути из Бельведерского дворца в Варшаве до Замка, являв­
шегося в прошлом резиденцией польских королей, между вой­
нами — президентов республики, и называет в связи с этим
варшавские улицы: Аллеи Уяздовские и Новый Свет.
Ф а н т а с т и ч е с к а я п р о г у л к а в л есу Ф он те­
н е б л о. Стихотворение написано Тувимом во время пребыва­
ния в Париже.
К иновлодзскому л у г у . . . С м . примечание к стихотворению
;
;
«Камыши».
400

Н а д Ц е з а р д м . Стихотворение связано с воспоминания­
ми поэта о школьных годах. После смерти Тувима на фасаде
лодзинской гимназии, где он учился в 1905—1914 годах, была
установлена мемориальная доска с первыми четырьмя стро­
ками этого стихотворения. Латинские цитаты взяты из «Запи­
сок о галльской войне» Юлия Цезаря.
Б е р л и н , 1913. Стихотворение обращено к будущей жене
поэта и связано с ее пребыванием в 1913 году в Берлине.
Н е и з в е с т н о е д е р е в о . Стихотворение является откликом на смерть крупнейшего польского писателя Стефана
Жеромского (1864—1925); Опубликовано оно было в «Вядомостях литерацких» 20 декабря, спустя ровно месяц после кон­
чины Жеромского.
П о д з в е з д а м и . Па ночь Пруса я читаю... — Болеслав
Прус (1845—1912) — известный польский писатель.
Ч Е Р Н О Л Е С ЬЕ

Этот сборник Тувим опубликовал в 1929 году. Некоторые
из вошедших в него стихотворений появились в 1927—1928 го­
дах в журналах. Название сборника связано с обращением
Тувима к польской классической литературной традиции.
Чернолесье вошло в историю польской поэзии в связи с
расцветом/ творчества великого польского поэта Яна Кохановского (1530—1584) , которого называют иногда Яном из Черно­
лесья. Кохановский поселился в своем имении Чернолесье око­
ло 1570 года и создал там свои лучшие, наиболее зрелые произведения. Сборнику Тувим предпослал эпиграф из стихотво­
рения «Моя йесенка» (1844) другого выдающегося польского
поэта Циприана Норвида (1821—1883),
Там с липы старой... — Липа была неоднократно воспета в
стихах Кохановского, написанных в Чернолесье.
Б а г д а д , и л и О б у д у щ е м п о э т е . Ибо слушайте,
запоминайте... — Строки из поэмы Адама Мицкевича «Дзяды».
П о х о р о н ы С л о в а ц к о г о . Поводом для написания сти­
хотворения 5ыло торжественное перенесение в 1927 году праха
великого польского поэта Юлиуша Словацкого (1809—1849) цз
26 Ю8 Тувим

..

Франция на родину для захоронения в Кракове на Вавеле.
Стихотворение посвящено поэту Яну Лехоню, входившему
в группу «Скамандр».
Везут Власт елина Д уха ... — В оригинале сказано: «КорольДух». Так называется последнее произведение Словацкого, над
которым он работал ряд лет, вплоть до самой смерти, так и не
успев завершить. Грандиозный замысел этой поэмы предпола­
гал художественное воплощение историко-философских воз­
зрений автора, находившегося в то время под сильным влия­
нием мистицизма.
Сын С алли... — Мать Ю. Словацкого Саломея (урожденная
Янушевская, во втором замужестве Бекю) сыграла большую
роль в жизни поэта, искренне и глубоко к ней привязанного;
дала ему обширное образование, оказывала материальную под­
держку в период эмигрантской жизни. Многолетняя переписка
Словацкого с матерью является ценным литературным памят­
ником.
Ш ли на редуты, редея... — В этом месте Тувим процитиро­
вал широко известные слова из стихотворения Ю. Словацкого
«Мое завещание».
Д е с я т и л е т и е . Как предполагают историки литературы
(Я. Страдецкий и др.), стихотворение было написано Тувимом
еще в юности и направлено против литературной моды конца
XIX — начала XX века, культивировавшейся «Молодой Поль­
шей» и ее эпигонами, против богемного декадентства и сно*
бйзма, высокопарной «красивости» стиля, ложной стилизации
под «простонародность» и т. д.
Поль В е р л е н (1844—1896)— французский поэт;
Юзеф К а л л е н б а х (1861—1929) — польский историк литера­
туры, автор монографии о Мицкевиче, в идеалистическом й
мистическом духе интерпретировавший творчество поэта.
М ириам — -псевдоним: Зенона Пшесмыцкого (1861—1944),
критика и поэтау одного из лидеров польского модернизма*
«Ода к юности» (1820) — одно из наиболее популярных
произведений Мицкевича, оказала огромное влияние на* на­
строения передовой патриотической молодежи:
«Дай, молодость, нам кры лья!» — Несколько изменённая
цитата из «Оды к юности» Мицкевича.

ЦЫ ГА Н С К А Н

Б ИБ Л Н Я

Книга вышла в свет в 1933 году. Большинство составивших
ее стихотворений ранее публиковалось в периодической печати
1929— 1933 годов. Сборнику предпослан эпиграф из стихотво­
рения Б. Пастернака «Орешник» («Темы и вариации»).
Среди
3 о л о т а я п о л ь с к а я о с е н ь . Корпоранты...
студенческих корпораций в буржуазно-помещичьей Польше
было сильно влияние реакции, прежде всего национально-де­
мократической партии («эндеков»).
К с у д ь б е . Создавая стихотворение, имевшее целью
утвердить непреходящую ценность высокого искусства слова,
Тувим продолжил традицию, созданную многими европейскими
поэтами (в России — Державин, Пушкин, в Польше — Кохановский, Мицкевич и др.), и обратился, как и его предшествен­
ники; к родоначальнику этой традиции — Горацию. Из «Памят­
ника» («Ёхе§1 топшпеп1ит») Горация и взяты цитаты в за­
ключительной строфе.
П р о с т о м у ч е л о в е к у . Стихотворение было написано
и опубликовано в 1929 году в газете «Роботник» — органе
Польской социалистической партии. Реакционная печать и ра­
нее выступала с нападками на Тувима. Но это стихотворение
вызвало ее особую ярость и послужило поводом для множества
пасквилянтских выступлений, невиданных по своей ожесточен-’
ности. Поэта обвиняли в государственной измене. Дело дошло
до предложений изъять из обращения книги Тувима и даже
выслать поэта из страны, а произведения его сжечь. Тувим
был вынужден дважды выступать с заявлениями, разъясняю­
щими замысел стихотворения. «В своем стихотворении, пи­
сал Тувим в 1929 году, — я обращаюсь ко всем народам^ чтобы
в решающий момент они выступили против захватнической
войны, которую я, как всякий честный и разумный человек,
считаю преступлением». Выступая против «агрессивной войны,
маскируемой патриотическими лозунгами», Тувим вместе с тем
отвергал вздорные обвинения в том, что он якобы не чтит
«геройства, проявленного при защите независимости страны».
В 1939 году в канун гитлеровского нападения на Польшу поэт
снова подтвердил: «Я всегда стоял, стою и неизменно буду
26*

403

стоять на той точке зрения, что сражаться с оружием в руках
за целостность и независимость моей родины — это прямая и
не подлежащая никакому сомнению обязанность каждого граж­
данина Республики, в том числе и моя обязанность» (См.
I. 8 1 г а й е с к х , УиПап Т и ш т , ВхЬИо^гаПа, з1г. 172—173).
З и м а . Тадеуш Б о й -Ж еле нек и й (1874—1941), которому по­
священо это стихотворение, был виднейшим публицистом, пе­
реводчиком, эссеистом и литературно-театральным критиком
междувоенного двадцатилетия в Польше. Погиб во Львове* рас­
стрелянный гитлеровцами.
ПЫ ЛАЮ Щ АЯ СУЩ НО СТЬ

Сборник издан в 1936 году. В него вошли преимуществен^
но стихотворения 1933—1936 годов, ранее опубликованные поэ­
том в периодических изданиях.
З е л е н ь . В этой «словотворческой фантазии» нашли свое
отражение исключительное мастерство Тувима — художника
слова, его тяга к открытию новых сокровищниц поэтического
языка, к смелым экспериментам, его убеждение во всемогуще­
стве поэтического слова, его страстная влюбленность в родную
речь и вера в неисчерпаемость ее богатств. Отразились здесь
и языковедческие увлечения поэта, имевшие свое начало еще
в детстве. В «Зелени» Тувим оперирует словами, из целого ряда
индоевропейских языков, архаизмами й диалектизмами, стре­
мясь к созданию образной картины языкового развития.
ИЗ У Ц Е Л Е В Ш И Х С Т И Х О В

В этом разделе собраны стихотворения 1936—1939 годов,
опубликованные Тувимом в периодической печати, а также не­
сколько стихов, написанных им во время войны. В свое время они
были включены в сборники «Избранные стихи» (Нью-Йорк,
1942) и «Избранные стихи 1914—1939 гг.» (Варшава, 1947), а
также в ряд последующих изданий произведений поэта
С ч а с т ь е . Стихотворение посвящено известной польской
поэтессе Казимире Иллакович (род. в 1892 г.).
404

Р а с с к а з в с т и х а х о б о т ц е и с ы н е... Это стихотво­
рение (как и два последующих) было написано Тувимом в
конце 1939 года, когда после разгрома Польши гитлеровской
армией поэт оказался во Франции. В Париже в марте — ап­
реле 1940 года эти три стихотворения и были опубликованы.

из новых стихов
Стихотворения, вошедшие в этот раздел, были впервые
опубликованы автором в 1949—1950 и 1952 годах в различных
польских журналах. Воедино они были собраны в последнем
разделе («Из новых стихов») книги «Новое собрание стихотво­
рений» (1953).
М а т ь . Отвоцк — небольшой город, расположенный неда­
леко от Варшавы.
...о мостовую разбился идеал.,. Тувим цитирует здесь по­
следнюю строчку известного стихотворения Ц. Норвида «Фор­
тепиано Шопена» (1863).
АЬ п г Ь е с о п с Ш а . Столица Польши Варшава была
освобождена от гитлеровских оккупантов 17 января 1945 года.
Стихотворение Тувима было напечатано в журнале «Одродзене» в канун четвертой годовщины освобождения столицы,
16 января 1949 года.
«Назло надменному соседу...» — Тувим проводит здесь ана­
логию с основанием Петербурга и в связи с этим приводит
строку из пушкинского «Медного всадника».
З н а м я . «В наши лета души величавы». —-Поэт цитирует
строку из «Песен» Яна Кохановского (книга I, песня II).
В с т р е ч а в 1952 г о д у . В 1952 году Тувим на своей
вилле в Анине под Варша&ой встретился с детьми из Иновлодзи, где бывал на каникулах в школьные годы. Под впечат­
лением этой встречи и было написано данное стихотворение.
Журнал «Пшекруй» опубликовал его как высказывание поэта
накануне выборов в сейм 1952 года.
Призраком легионерским... — Имеются в виду легионы
Пилсудского, выступавшие во время первой мировой войны
на стороне Австро-Венгрии и Германии, и события 1920 года,
405

когда буржуазно-помещичья Польша развязала захватниче­
скую войну против молодой Советской республики.
На путь Б олеслава... — Болеслав Храбрый — польский ко­
роль в 992—1025 годах, воевавший с Киевской Русью.
Е ж и Б о р о й ш е . Ежи Б орейш а (1906—1952) — деятель
компартии Польши, Польской объединенной рабочей партии,
видный публицист, активный организатор культурной жизни
после освобождения страны.
Д о ч е р и — в З а к о п а н е . Там, где ж ил Л енин... —
В. И. Ленин жил в деревне Поронин (ныне Новотаргский по­
вет краковского воеводства) в мае—июне и в августе—октябре
1913 года, в мае—августе 1914 года. С 1950 года в Поронине
существует музей В. И. Ленина.
Е х о г 1 е п I е. «Три Будры са» — баллада А. Мицкевича,
издавна известная у нас в гениальном переводе А. С. Пуш­
кина («Будрыс и его сыновья»).
СТИ ХИ

РАЗНЫ Х

Л ЕТ

В разделе собраны произведения, которые не включались
Тувимом в стихотворные сборники и — за исключением двух:
«Разговор птиц» (1913, опубл. 1920) и «Варшава в 2000 году»
(1946) — вообще но были опубликованы при жизни автора.
В начале раздела даны стихотворения, написанные до войны
и во время войны, большинство же стихотворений относится
к послевоенному периоду творчества поэта. Все в целом они
были собраны издателями первого тома «Сочинений» Тувима
(1955) под рубриками: «Из рукописей» и «Из стихов, разбро­
санных по разным изданиям».
Я Р М А Р К А РИФМ
Сатирические стихи

Впервые под таким названием Тувим издал сборник своих
сатирических произведений в 1934 году. Название это дали
также издатели III тому «Сочинений» Тувима (1958), являю­
щемуся наиболее полным собранием его сатиры. Все стихотво­
рения, вошедшие в этот раздел, публиковались Тувимом в пе­
риодической печати.
499

Б и р ж е в и к и , Это одно из самых острых и нашумевших
сатирических стихотворений Тувима в период между двумя
войнами. Опубликованное в 1920 году, в обстановке экономи­
ческого и финансового кризиса, расцвета спекуляции, стихо­
творение попало в цель, вызвало оживленную полемику в пе­
чати и нападки на автора со стороны польских и еврейских
националистов. Этот «грех» Тувиму припомнила эмигрантская
реакция также во время войны и в послевоенные годы.
Л о д з ь . Андреевская — то есть ул. св. Анджея в Лодзи,
где в доме № 40 жил Тувим в детстве. В 1954 году здесь была
установлена мемориальная доска.
...некий Ксенжек — Станислав Ксепжек, издатель газеты
«Новы курьер лудзки», где были напечатаны ранние стихи
Тувима.
Б а л в о п е р е . Одно из самых известных и вызвавших
громкий общественный резонанс произведений Тувима — сати­
рическая поэма «Бал в опере» — было лаписано в 1936 году,
но по цензурным причинам полный его текст в печати не мог
появиться. Огромная сатирическая сила произведения была на­
правлена непосредственно против польской правящей верхуш­
ки, реакционного и морально прогнившего режима «санации»,
высших сановников, «полковничьей клики», против аристокра­
тов и капиталистов. Изображение этого «пира во время чумы»,
старого мира, веселящегося па вулкане, в канун своей гибели,
пьянствующего и предающегося циническому разврату, сопо­
ставляется автором, во-первых, с бесстыдством лживой и дема­
гогической официальной пропаганды, во-вторых, с беспро­
светно-унылой жизнью обывательской массы и перерастает во­
обще в обличение паразитизма социальных «верхов», всевла­
стия «золотого Левиафана», в предсказание краха существую­
щего порядка. До войны в журналы попало лишь несколько
отрывков из поэмы. Зато она широко распространялась в
списках. Лишь после войны, когда удалось разыскать текст
поэмы, Тувим напечатал ее в 1946 году в журнале «Шпильки».
..«Сильны единеньем...» Официальная лжепатриотическая
пропаганда времен «Бала в опере», на все лады кричавшая о
национальном «единстве», укреплении «духа» и «воли» нации,
о необходимости «действия» и т. д., изъяснялась в. весьма: вы­
сокопарном духе, то и дело ссылаясь на историю* на великих...
поэтов-романтиков эпохи национально-освободительной борьбы
407

и часто прибегая к романтической фразеологии. В данной стро­
ке, например, легко узнать чуть измененные слова из «Оды к
юности» Мицкевича. Помещая подобные приемы буржуаз­
ной пропаганды в контекст своего разоблачительно-сатириче­
ского описания, Тувим показывал истинную их цену и дости­
гал убийственного сатирического эффекта.
«Курр...» — то есть «Курьер», название газеты.
нВ беспечном обличье павлин народов...» — цитата из сти­
хотворения Ю. Словацкого «Гробница Агамемнона».
СТИХИ ДЛЯ ДЕТЕЙ

Все стихотворения, вошедшие в настоящий раздел, были
опубликованы при жизни Тувима в периодических изданиях и
сборниках, адресованных юному читателю, как в довоенные
годы, так и (особенно большими тиражами) после войны.
В посмертном собрании сочинений поэта они составили заклю­
чительный раздел первого тома. Можно без преувеличения
сказать, что по количеству и массовости изданий это наиболее
популярная, пользующаяся широчайшей международной из­
вестностью часть поэтического наследия Тувима. В Советском
Союзе детские стихи Тувима неоднократно переводились на
русский язык и на другие языки народов СССР.

СОДЕРЖАНИЕ

Д. Самойлов. Юлиан Т у в и м ................................................................5
СТИХИ

П О Д СТЕРЕГА Ю

Б О ГА

Счастье. Перевод А. Ахматовой . . .............................................
Черешни. Перевод Д. Самойлова . . . . . . . . . . .
Я. Перевод М. Зенкевича . . . . . . . . ........................
Когда я вечерами... Перевод М. Ландмана . . . . . . . . . . .
Пан. Перевод Д. Самойлова .......................................................
«Жизнь!..» Перевод М. Живова
Веселая песня о доме. Перевод Д. Самойлова ............. ..
Рождение сына поэта. Перевод Н. Чуковского
. . . . .
Городской Христос. Перевод Д. Самойлова .............................
Старички. Перевод Е. Полонской ............................................
Меланхолия стоящих у стен. Перевод О. Румера . . . . . .
Госпитальные сады. Перевод Е. Полонской ..........................
У соседа. Перевод Д. С амойлова...............................................
День. Перевод А. Штейнберга ..................................................
Кровавый хлеб. Перевод А. Штейнберга..................................
Как возникает стих. Перевод М. Ж и в о в а ................................
ПЛЯШ УЩ ИЙ

^
4
Л
^
4
А
л
с
1
.
г
Л
С
Л
С
Л
С
П
С
Л
С

СОКРАТ

Наша премудрость. Перевод Д. Самойлова . . . . . . . . . . .
Акация. Перевод Д. Самойлова ....................................
Безумством бурь томимый... Перевод В. Левика ................
Литания. Перевод М. Павловой ...............................................
Смерть. Перевод Д. Самойлова ..................................................
Скука. Перевод М. Ландмана . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Песня субботнего вечера. Перевод А. Штейнберга . . . .
Умер. Перевод В. Левика .......................
Размышления. Перевод О. Р у м е р а ................
...
Зима бедняков. Перевод В. Левика ..................
Петр Плаксин. Сентиментальная поэма. Перевод М. Ландмана
403

37
39
40
41
42

57
59
60
61
63
67
68
69
70
71
73

Обыск. Перевод Л. Шифферса . . . . . . . . . . . . . . . . ; . . .
Светляки. Перевод Т. Знамеровской .....................
Птица. Перевод Д. Самойлова . . . . . . . . . . . .............
Ликер. Перевод Д. Самойлова . . . . . . . . . . .....................
Критикам. Перевод Д. Самойлова ....................................
Пляшущий Сократ. Перевод С. Кирсанова . . . . . . . . . . . .
В Варшаве. Перевод М. Зенкевича . . . . . . . .......................
Два ветра. Перевод Д. Самойлова .............................................
Песня о белом доме. Перевод Д. С ам ойлова..................... .
Апрель. Перевод С. Кржижановского . . . . . . . . . . . . . . .
СЕДЬМ АЯ

80
81
82
83
84
85
89
91
92
94

О СЕН Ь

Всё. Перевод А. Ахматовой
, , ..................... .... *
95
Воспоминание. Перевод Д. Самойлова . . . . . . . . . . . . . . 97
Ну, а если нет?.. Перевод М. Петровых ................................... 98
Покинуть бы это... Перевод Д. Самойлова . . .
. . . . . 99
Судьба. Перевод М. Петровых . . . \
. . . . . . . . . 100
Да и нет. Перевод М. Петровых » . . .
. ; . . . « 101
Сказать тебе не смею... Перевод А. Ахматовой . . . . . . . 102
Письмо. Перевод Д. Самойлова . . . . . . . . . . . . . . . . . . . ЮЗ
Песенка. Перевод А. Ахматовой . . . . . .
. 104
Ты. Перевод А. Ахматовой . . . . . .
. 105
Осенние рассветы. Перевод В. Левина . . . . . . . . . . . . .'. 106
На балконе. Перевод М. Живова ..................................
.107
(Воспоминание. Перевод А. Ахматовой . ................. . . . . . 108
•У окна. Перевод Д. Самойлова . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 109
За круглым столом. Перевод Д. Самойлова . . . . . . . . . . 111
Злой стих. Перевод Д. Самойлова . . . . . . . . . . . . . . . . . ПЗ
Тоска. Перевод Н. Гребнева . . . . . . . . . . • ♦ • . • * . • •
Вечерние стихи. Перевод А. Ахматовой . . . • . . . . . . . . . . 115
Седьмая осень. Перевод М. Зенкевича . . . . ..............
. . . Ий
Твой муж й я. Перевод Н. Гребнева
П7
Крик. Перевод В. Левина . . . . . . . . ;
У. .
. . . 129
Лирическая ирония. Перевод М. Петровых
.122
Ч Е Т В Е Р Т Ы Й !О И

С Т И ХОВ

Детство. Перевод Д. Самойлова . . .• . . . . . . . . . . . . . . 7 '1 2 4
Бабочки. Перевод В. Левина’ .
Первое мая, Перевод А. Сурко&а'•••. . ?.
Ч’Ч'-г; .
V
129;

410

Турину. Перевод Л. Пеньковского ...............................
131
Борьба. Перевод Б. Слуцкого ......................................... .................132
К генералам. Перевод Д. Самойлова ..............................................133
Наука. Перевод Д. Самойлова ......................................................... 135
День. Перевод Д. Самойлова ............................................................137
Флейтист; Перевод М. Ж ивова ..............................
138
Горбун. Перевод М. Живова ............................................................140
Момент. Перевод М. Павловой ............'............................................ 141
Безумный поэт предупреждает на всякий случай богодан­
ную (?упру1у. Перевод Д. Самойлова ............................... 142
Рассвет. Перевод Д, Самойлова ........................................................ 143
В лесу. Перевод В. Звягинцевой ................................................... 144
Рубка берез. Перевод М. Зенкевича ..............................................145
СЛОВА

В КРОВИ

Слово и плоть. Перевод П. Гребнева ...................
146
Муза, или Несколько слов. Перевод Н. Асеева ................ < 150
Камыши. Перевод Н. Асеева .......................................
151
Превращения. Перевод Д., С а м о й л о в а ..............................................152
«Сжать кулаки и стиснуть зубы...» Перевод А. Штейнберга 154
Словом в кровь! Перевод Д. Самойлова » * . . . . , . 155
Мольба о песне. Перевод В. Левина
• 156
Четырнадцатое июля. Перевод Е. Полонской .............................157
Похороны президента Нарутовича. Перевод А. Суркова , * 159
Нужда. Перевод Л, Шифферса ................
160
Нету края... Перевод Д. Самойлова .. ........................................... 161
Лето бедняков. Перевод В. Левина . ..............................................162
Штиблеты. Перевод В. Слуцкого ....................................................164
Квартира. Перевод М. Петровых ................................................... 165
Внезапное прозрение. Перевод А. Штейнберга .......................... 166
Фокус-покус. Перевод А. Штейнберга ........................................... 167
Размышления в чужом городе. Перевод М. Ландмана . .
169
Фантастическая прогулка в лесу Фонтенебло. Перевод
Д. Самойлова ....................... .. . . . . . . . ....................
170
Тогда. Перевод Д. Самойлова ............................................................171
Над Цезарем. Перевод О, Румера . . . . . ..................................... 172
Берлин, 1913. Перевод М. Ландмана
,
. . . . . . . .174
Просто так* Перевод М. Живова
. . ...................................., .17$
Разговор. Перевод А. Эппеля >
............................... . 176 .
Неизвестное дерево. Перевод В. Левина ................
, • 17$
ПДд звездами. Перевод Е. Полонской .
. 1ЙЮ

411

ЧЕРН О Л ЕСЬЕ
Родник. Перевод Д. Самойлова . . ............. ......................... 182
Усталость. Перевод В, Звягинцевой
.............................. . . 184
Картофель. Перевод В. Левина • . , ..................... ..
185
Горячее молоко. Перевод В. Левина
.......... .................... ..
Майский аптекарь. Перевод А. Штейнберга . . . ..................
Строфы о позднем лете. Перевод М. Павловой
................
Посреди дня. Перевод А. Ахматовой . . . . . . . . . <
Буквы. Перевод В. Левина
...............
.. .......
8 и и т сшцие. Перевод Д. Самойлова
................. ....
СоттесИа (Ну1па. Перевод И, Селъвинского . . . . . . .
Конь. Перевод О. Румера . . . . ........................ ..
Работа. Перевод Д. Самойлова
............................................
Ответ. Перевод О. Румера .................. ..............................
Багдад, или О будущем поэте. Перевод Е. Полонской . . •
Мелодия. Перевод М. Ландмана ........................ .......... ..
О сирени. Перевод А. Ахматовой .................. .........................
Приключение. Перевод В. Левина ............................................
Мне лучше бы всю жизнь... Перевод О. Р у м е р а ..................
Темная ночь. Перевод А. Ахматовой ............. .. ....................
Стихи о погибшей надежде. Перевод Д. Самойлова . . . . .
Парикмахеры. Перевод Д. Самойлова .................................. ..
Гулянье. Перевод Л. Шифферса ...............................................
О моем столе. Перевод И. Селъвинского . .............................
Псы. Перевод М. Ландмана .......................
.
Одиссей. Перевод Д. Самойлова . . .................. . . . . . ... . ...
Похороны Словацкого. Перевод А. Эппеля ............................
Десятилетие, Перевод О, Румера ....................................
Ц Ы ГА Н СК А Я БИ БЛ И Я
Цыганская библия. Перевод А. Ахматовой .................... . <
Обычная жизнь. Перевод В. Бурича ............................. • • • •
Труд. Перевод С, Оленд ера
, . . . . . . . . . . .
.
Стихи с глухим концом. Перевод Д, Самойлова............. .. .
«Весенний денек», Перевод А,. Штейнберга . . . . . . . . . . .
Семья. Перевод Е. Полонской . . . . :.......................... ..
Тьма, Перевод М. Ландмана
.............. ..
Эксперимент. Перевод В. Левина...................................
Трава» Перевод А. Штейнберга .......................
, .
Стих, Перевод М. Живова .
..... . ............................. . . . . •
412

Итог осени. Перевод М. Живова .................................................. 231
Муза. Перевод А. Штейнберга .....................................................232
Деревня. Перевод Д. Самойлова .............................
233
Скандал. Перевод А. Штейнберга ............................................ 234
Тема. Перевод Д. Самойлова ....................................................... 235
Золотая польская осень. Перевод В, Слуцкого ........................235
Цель. Перевод О. Румера ............................................................... 237
Апокалипсис. Перевод В. Слуцкого .............................................238
Гроза (или любовь). Перевод А. Ахматовой............................. 239
К судьбе. Перевод Ю. Абызова .................................................. 240
Майские труды. Перевод В. Звягинцевой .................................. 241
Скерцо. Перевод Е. Полонской .................................................... 242
Ночь бедняка. Перевод А. Ревича ................................................243
Простому человеку. Перевод Д, Самойлова ............................. 244
Мещане. Перевод М. Живова ....................................................... 246
Каменные дома. Перевод Л, Шифферса....................................... 248
Зима. Перевод Д. Самойлова • • » • ............................................... 250
ПЫ ЛАЮ Щ АЯ

СУЩ НО СТЬ

Зелень Словотворческая фантазия. Перевод Л. Мартынова 252
Сорок весен. Перевод В Левина
.......................
258
Метель. Перевод В. Левина
..............................259
На рассвете. Перевод Н. Гребнева ............................................... 260
Случилось так... Перевод М. Петровых .....................................261
Гимн лесу* Перевод М. Петровых .......................................
263
Гроза. Перевод О. Румера ....................................................
264
Ночью. Перевод В. Дынник ............................................................ 265
Движение. Перевод А. Штейнберга .............................................267
Уборка. Перевод А. Эппеля ......................................................... 268
Ветка. Перевод Л. Мартынова . . . . . . .................................... 269
Сирень. Перевод Н. Асеева ............................................................ 270
Слепцы. Перевод М. Живова ............. . . . . . . . ...............
271
Далекий тигр. Перевод М. Живова ..................
272
Предвесеннее. Перевод Н. Гребнева
............................. 274
Я крохи юности собрал... Перевод К. Симонова ................... 275
Опечатка. Перевод К. Симонова
. 276
Вздох. Перевод О. Гумера . . . . . . . . . . .....................................277
Ехее! топи теплит... Перевод Д. Самойлова . . . . . . .278
Античная прогулка. Перевод В. Левина . . . . . . . . . 279
Темное небо. Перевод А. Ахматовой . . . . . . . . . . . . . . . 280
Сущность. Перевод А, Штейнберга .
. . . . . . . . . . 281

413

ИЗ У Ц Е Л Е В Ш И Х .С ТИ ХО В
Думы. Перевод Н. Чуковского ..................................................
283
Счастье. Перевод В. Левина ....................................... . 284
Ветерок. Перевод М. Петровых ............................
285
Олень. Перевод А. Ахматовой ........................................................... 286
Первый день. Перевод О. Ру мера ................................................... 287
Шофер и пассажир. Перевод М. Павловой .................................. 288
Гроза и сирень. Перевод В. Т у ш н о в о й ...........................................289
Рассказ в стихах об отце и сыне, о двух городах и о. ста­
рой песне. Перевод М. Живова ................................. . . . 290
Просьба о пустыне. Перевод А. Ахматовой . . . . . . . . . . 293
Урок. Перевод М. Живова • • • • ............................................
294

ИЗ Н О ВЫ Х с т и х о в
Мать. Перевод Б. Слуцкого ........................................................... . 295
АЬ игЬе сопйНа. Перевод Н. Асеева ...................
297
Знамя. Перевод Д. Самойлова .................................. .. ................ . 300
Золото. Перевод А. Штейнберга .......................................
301
Клич. Перевод Б. Слуцкого ..............
302
Политические ямбы. Перевод Д. С а м о й л о в а ............................... 303
-Встреча в 1952 году. Перевод Я. Хелемского
. . . . .
к 305
'Ежи Борейше. Перевод Д. Самойлова
. . . * . ; < . , 306
Дочери — в Закопане. Перевод Д. Самойлова
4 ..-808
Ех ог1еп1е. Перевод Д. Самойлова . ................
310

СТИ ХИ Р А ЗН Ы Х Л ЕТ
Разговор птиц. Перевод М. Петровых . . . . . . . . . . . . . . . 312
Варшава в 2000 году. Перевод В. Левика ...................» . . . ..314
Стихотворение. Перевод М. Петровых ...............................
. ..315
Русалочка... Перевод Б. Слуцкого .................................. . . . .. . 316
Яну К охановском у.Перевод В» Левина . ... . . . . . . .
. $18
Наблюдение. Перевод М. Петровыху . . . . . . . . . . . . . , •
3?0
Отец. Перевод М. Петровых ..............................................................321
О нас, влюбленных. Перевод Д. Самойлова
,322..
Товарищи по судьбе. Перевод Вяч. Иванова ........................... .323
На запад, на юг, на север... Перевод В. Бурича . . . . . . . 3 2 4
Не могу к тебе, не сумею... Перевод Д. Самойлова .............. 325
Стану кустом пламенеющих роз... Перевод Вяч. Иванова . . 326

414

О потолке. Перевод А. Ревича • « .................................................. . 327
Здесь бесполезны строки любых постановлений... Перевод
А. Ревича ...................................... .■...............................................328
Апрельская березка. Перевод И. Селъвинского .......................... 329
О, сжалься, покажись мне... Перевод К. Арсеновой
. . . Х'Ю
Я РМ АРКА РИФМ
сатирические стихи

Театральный гардероб. Перевод М. Светлова ............................ 331
Милосердие. Перевод М. Светлова ................................................. 333
Автомобиль. Перевод А. Штейнберга . .. ....................................... 336
Биржевики. Перевод А. Штейнберга ............................................337
Драмоделам, Перевод А. Эппеля
, * . . , ..........................339
Лодзь. Перевод Д. Самойлова ...........................................................341
Мученик. Перевод Д. Самойлова ...................................................... 343
Рапорт. Перевод А. Штейнберга ......................................................346
Режиссер. Перевод В. Луговского . . . . ........................................347
Архангел. Перевод А. Арго .............................................................. 351
Бал в опере. Перевод Д. Самойлова ..............................................3"3
СТИХИ

ДЛЯ

ДЕТЕЙ

Овощи. Перевод С. Михалкова
.................................................... 37)
Письмо ко всем детям по одному очень важному делу.
? Перевод
С.
Михалкова
, . . . . .................................. 378
Речка. Перевод С. Михалкова .......................................................... 379
Очки. Перевод С. М и х а л к о в а ..........................................................380
Скакалка. Перевод Е: Благининой ................................................. 382
Азбука. Перевод С. Михалкова .........................................................384
Все для всех. Перевод Е. Благининой .......................................... 38>
Опоздавший соловей. Перевод М. Живова .................................. 386
Янек. Перевод С. Михалкова .............................................................. 388
О Гришке-врунишке и его тете. Перевод Е. Благининой . . 339
Про пана Трулялинского. Перевод Б, Заходера .......................391
Стой. Перевод С. Маршака ..................................................................
П р и м е ч а н и я . ......................................................................

395

ЮЛИАН

ТУВИМ

С ти хи

Редактор Н . П о д о л ь с к а я
Художеств. редактор Г. К л о д т
Технический редактор Ж. П р и м а к
Корректор Г. Б е й л н н с о н

Сдано в набор 5/V 1965 г.
Подписано в печать 25/УШ 1965 г*
Бумага 70 X 108*/з2- 13 печ. л. = 18,2 усл. печ. л. 12,87 уч.-изд. л .+
+ 1 вклейка» 12,92 л. Тираж 50 000<
Заказ № 1502.
Цена 78 коп*
Издательство
«Художественная литература»
Москва, Б-66, Ново-Басманная, 19<
Ленинградская типография Ка 2
имени Евгении Соколовой
Гл авполигра фпрома
Государственного комитета
Совета Министров СССР по печати*
Измайловский пр., 29*