ЭРНЕСТ ХЕМИНГУЭЙ

ПРОЩАЙ, ОРУЖИЕ!

РАССКАЗЫ

МОСКВА- ИЗДАТЕЛЬСТВО « ПРАВДА » 1 9 8 2
84.7США

Х37

Перевод с английского

Иллюстрации художника О. Верейского

Хемингуэй Эрнест.

X 37 Прощай, оружие!; Рассказы: Пер. с англ./
Прим. Б. Грибанова; Ил. О. Верейского.—М.:
Правда, 1982. — 352 с., 8 л. ил.

В настоящую книгу вошел наиболее известный роман
американского писателя Эрнеста Хемингуэя (1899—
1961) «Прощай, оружие!» (1929), а также его рассказы
разных лет.

4703000000—301	84.7США

Х 080(02)-82	301-82	И(Амер)

Текст печатается по изданию: Хемингуэй Эрнест.
Прощай, оружие!	Рассказы.— М.: Художественная ли-

тература, 1977.
ПРОЩАЙ, ОРУЖИЕ!
Перевод

Е. Калашниковой
ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА*

Эта книга писалась в Париже, в Ки-Уэст, Флорида;
в Пигготе, Арканзас; в Канзас-Сити, Миссури; в Ше-
ридане, Вайоминг; а окончательная редакция была за-
вершена в Париже весной 1929 года.

Когда я писал первый вариант, в Канзас-Сити с по-
мощью кесарева сечения родился мой сын Патрик, а
когда я работал над окончательной редакцией, в Оук-
Парке, Иллинойс, застрелился мой отец. Мне еще не
было тридцати ко времени окончания этой книги, и она
вышла в свет в день биржевого краха. Мне всегда ка-
залось, что отец поторопился, но, может быть, он уже
больше не мог терпеть, Я очень любил отца и потому
не хочу высказывать никаких суждений,

Я помню все эти события и все места, где мы жили,
и что у нас было в тот год хорошего и что было плохо-
го, Но еще лучше я помню ту жизнь, которой я жил в
книге и которую я сам сочинял изо дня в день. Никогда
еще я не был так счастлив, как сочиняя все это — стра-
ну, и людей, и то, что с нами происходило. Каждый день
я перечитывал все с самого начала и потом писал даль-
ше и каждый день останавливался, когда еще хорошо
писалось и когда мне было ясно, что произойдет дальше.
Меня не огорчало, что книга получается трагическая,
так как я считал, что жизнь — это вообще трагедия, ис-
ход которой предрешен. Но убедиться, что можешь со-
чинятъ, и притом настолько правдиво, что самому при-
ятно читать написанное и начинать с этого каждый свой
рабочий день,— было радостью, какой я никогда не знал
раньше. Все прочее пустяки по сравнению с этим.

1 Предисловие написано для иллюстрированного издания 1948
года.
У меня уже вышел один роман в 1926 году. Но когда
я за него принимался, я совершенно не знал, как нужно
работать над романом: я писал слишком быстро и каж-
дый день кончал только тогда, когда мне уже нечего бы-
ло больше сказать. Поэтому первый вариант был очень
плох. Я написал его за полгода, и потом мне пришлось
все переписывать заново. Но, переписывая, я многому
научился.

Мой издатель, Чарльз Скрибнер, который превос-
ходно разбирается в лошадях, знает все, что, вероятно,
допустимо знать об издательском деле, и, как ни стран-
но, кое-что смыслит в книгах, спросил меня, как я отно-
шусь к иллюстрациям и согласен ди я, чтобы моя книга
вышла иллюстрированным изданием. На такой вопрос
нетрудно ответить: если только художник не такой же
мастер своего дела, как писатель — своего (или лучший),
ничто не может быть ужаснее для писателя, чем видеть
живые в его памяти места, людей и вещи изобра-
женными на бумаге кем-то, кто ничего этого не знает.

Напиши я роман, действие которого происходит на
Багамских островах, я хотел бы, чтобы иллюстрации к
нему сделал Уинслоу Хомер, но чтобы при этом он ни-
чего не иллюстрировал, а просто нарисовал бы Багам-
ские острова и то, что он там видел. Будь я Мопассаном
(чего можно пожелать каждому, живому и мертвому), я
взял бы в качестве иллюстрации к своим книгам рисун-
ки и картину Тулуз-Лотрека и кое-какие пленеры Ре-
нуара среднего периода, а нормандские пейзажи вовсе
не позволил бы иллюстрировать, потому что никакому
художнику не сделать это лучше.

Можно и еще придумывать, кого бы ты хотел взять
в иллюстраторы, будь ты тем или другим писателем. Но
писателей этих уже нет и этих художников тоже нет, как
нет и Макса Перкинса, и многих, умерших в прошлом
году. Нынешний год хорош уже тем, что, какие бы по-
тери ни ждали нас в этом году, он не будет хуже, чем
прошлый, или 1944-й, или начало зимы и весна 1945-го.
То были урожайные годы по части потерь.

Когда мы встречали этот год в Сан-Вэлли, Айдахо,
с шампанским, купленным в складчину, кто-то затеял
игру, состоявшую в том, что нужно было проползать на
спине под натянутой веревкой или под деревянной пал-
кой так, чтобы не коснуться ее животом, носом, шнура-
6
ми тирольской куртки или еще чем-нибудь. Я сидел в
уголке с мисс Ингрид Бергман» попивая складчинское
шампанское, и я сказал ей: «Дочка, этот год будет худ-
шим из худших». (Эпитеты опускаются.)

Мисс Бергман спросила, почему я так думаю. Для
нее пока все годы были хорошими, и ей трудно было со
мной согласиться. Я сказал, что недостаточный запас
слов и плохая дикция мешают мне объяснить подробнее,
но есть много разрозненных примет, которые не предве-
щают ничего хорошего, а это зрелище богачей и весель-
чаков, ползающих не то под палкой, не то под натяну-
той веревкой, еще укрепляет мои дурные предчувствия.
На том мы и покончили.

Итак, эта книга впервые вышла в свет в 1929 году,
в тот самый день, когда разразился крах на нью-йорк-
ской бирже. Иллюстрированное издание должно поя-
виться нынешней осенью. За это время умер Скотт
Фицджеральд, умер Том Вулф, умер Джим Джойс (чу-
десный товарищ, непохожий на официального Джойса,
выдуманного биографами, тот, что однажды в подпитии
спросил меня, не кажутся ли мне его книги чересчур
провинциальными); умер Джон Бишоп, умер Макс Пер-
кинс. Умерло и много таких, кому следовало умереть;
одни повисли кверху ногами у какой-нибудь бензоко-
лонки в Милане, других , повесили, худо ли, хорошо ли,
в разбомбленных немецких городах. А сколько умерло
безвестных, безымянных, и часто очень любивших
жизнь.

Называется эта книга «Прощай, оружие!», а кроме
первых трех лет, после того как она была написана, в
мире почти все время где-нибудь да идет война. Многих
тогда удивляло — почему этот человек так занят и пог-
лощен мыслями о войне, но теперь, после 1933 года,
быть может, даже им стало понятно, почему писатель
не может оставаться равнодушным к тому непрекращаю-
щемуся наглому, смертоубийственному, грязному пре-
ступлению, которое представляет собой война. Я при-
нимал участие во многих войнах, поэтому я, конечно,
пристрастен в этом вопросе, надеюсь, даже очень прист-
растен. Но автор этой книги пришел к сознательному
убеждению, что те, кто сражается на войне,— самые за-
мечательные люди, и чем ближе к передовой, тем более
замечательных людей там встречаешь: зато те, кто за-
тевает, разжигает и ведет воину,— свиньи, думающие
только об экономической конкуренции и о том, что на
этом можно нажиться. Я считаю, что все, кто нажива-
ется на войне и кто способствует ее разжиганию, долж-
ны быть расстреляны в первый же день военных дейст-
вий доверенными представителями честных граждан
своей страны, которых они посылают сражаться.

Автор этой книги с радостью взял бы на себя мис-
сию организовать такой расстрел, если бы те, кто пойдет
воевать, официально поручили ему это, и позаботился бы
о том, чтобы все было сделано по возможности гуманно
и прилично (ведь среди расстреливаемых могут попасться
разные люди) и чтобы все тела были преданы погребе-
нию. Можно было бы даже похоронить их в целлофане
или использовать какой-нибудь другой современный
синтетический материал. А если бы под конец нашлись
доказательства, что я сам каким-либо образом повинен
в начавшейся войне, пусть бы и меня, как это ни печаль-
но, расстрелял тот же стрелковый взвод, а потом пусть
бы меня похоронили в целлофане, или без, или просто
бросили мое голое тело на склоне горы.

Итак — вот вам книга, спустя без малого двадцать
лет, и вот вам предисловие к ней.

Финка-Виджия,

С ан-Франсиско-де-Пау ла, Куба
30 июня 1948 г.
КНИГА ПЕРВАЯ

Глава первая

В тот год поздним летом мы стояли в деревне, в доми-
ке, откуда видны были река и равнина, а за ними горы.
Русло реки устилали голыш и галька, сухие и белые на
солнце, а вода была прозрачная и быстрая и совсем го-
лубая в протоках. По дороге мимо домика шли войска, и
пыль, которую они поднимали, садилась на листья де-
ревьев. Стволы деревьев тоже были покрыты пылью, и
листья рано начали опадать в тот год, и мы смотрели,
как идут по дороге войска, и клубится пыль, и падают
листья, подхваченные ветром, и шагают солдаты, а по-
том только листья остаются лежать на дороге, пустой
и белой.

Равнина была плодородна, на ней было много фрук-
товых садов, а горы за равниной были бурые и голые.
В горах шли бои, и по ночам видны были вспышки раз-
рывов. В темноте это напоминало зарницы; только ночи
были прохладные, и в воздухе не чувствовалось прибли-
жения грозы.

Иногда в темноте мы слышали, как под нашими окна-
ми проходят войска и тягачи везут мимо нас орудия.
Ночью движение на дороге усиливалось, шло много му-
лов с ящиками боеприпасов по обе стороны вьючного
седла, ехали серые грузовики, в которых сидели солдаты,
и другие, с грузом под брезентовой покрышкой, подви-
гавшиеся вперед не так быстро. Днем тоже проезжали
тягачи с тяжелыми орудиями на прицепе, длинные тела
орудий были прикрыты зелеными ветками, и поверх тя-
гачей лежали зеленые густые ветки и виноградные ло-
зы. К северу от нас была долина, а за нею каштановая
роща и дальше еще одна гора, на нашем берегу реки. Ту
гору тоже пытались взять, но безуспешно, и осенью, ког-
да начались дожди, с каштанов облетели все листья, и
ветки оголились» и стволы почернели от дождя. Вино-
градники тоже поредели и оголились, и все кругом было
мокрое, и бурое, и мертвое по-осеннему. Над рекой стоя-
ли туманы, и на горы наползали облака, и грузовики раз-
брызгивали грязь на дороге, и солдаты шли грязные и
мокрые в своих плащах; винтовки у них были мокрые, и
две кожаные патронные сумки на поясе, серые кожаные
сумки, тяжелые от обойм с тонкими 6,5-миллиметровыми
патронами, торчали спереди под плащами так, что каза-
лось, будто солдаты, идущие по дороге, беременны на
шестом месяце.

Проезжали маленькие серые легковые машины, кото-
рые шли очень быстро; обычно рядом с шофером сидел
офицер, и еще офицеры сидели сзади. Эти машины раз-
брызгивали грязь сильней, чем грузовики, и если один из
офицеров был очень мал ростом и сидел сзади между
двумя генералами, и оттого что он был так мал, лицо
его не было видно, а только верх кепи и узкая спина, и
если машина шла особенно быстро,— это, вероятно, был
король. Он жил в Удине и почти каждый день ездил
этой дорогой посмотреть, как идут дела, а дела шли
очень плохо.

С приходом зимы начались сплошные дожди, а с дож-
дями началась холера. Но ей не дали распространиться,
и в армии за все время умерло от нее только семь тысяч.

Глава вторая

В следующем году было много побед. Была взята гора
по ту сторону долины и склон, где росла каштановая ро*-
ща, и на плато к югу от равнины тоже были победы, и
в августе мы перешли реку и расположились в Гориции,
в доме, где стены были увиты пурпурной вистарией, и
в саду с высокой оградой был фонтан и много густых те-
нистых деревьев. Теперь бои шли в ближних горах,
меньше чем за милю от нас. Город был очень славный, а
наш дом очень красивый. Река протекала позади нас, и го-
род заняли без всякого труда, но горы за ним не удава-
лось взять, и я был очень рад, что австрийцы, как видно,
собирались вернуться в город когда-нибудь, если окон-
чится война, потому что они бомбардировали его не так,
чтобы разрушить, а только слегка, для порядка. Населе-
10
ние оставалось в городе, и там были госпитали, и кафе,
и артиллерия в переулках, и два публичных дома — один
для солдат, другой для офицеров; и когда кончилось ле-
то и ночи стали прохладными, бои в ближних горах, по-
мятое снарядами железо моста, разрушенный туннель у
реки, на месте бывшего боя, деревья вокруг площади и
двойной ряд деревьев вдоль улицы, ведущей на пло-
щадь,— все это и то, что в городе были девицы, что ко-
роль проезжал мимо на своей серой машине и теперь
можно было разглядеть его лицо и маленькую фигурку
с длинной шеей и седую бородку пучком, как у козла,—
все это, и неожиданно обнаженная внутренность домов,
у которых снарядом разрушило стену, штукатурка и ще-
бень в садах, а иногда и на улице, и то, что на Карсо де-
ла шли хорошо, сильно отличало осень этого года от
прошлой осени, когда мы стояли в деревне. Война тоже
стала другая.

Дубовый лес на горе за городом погиб. Этот лес был
зеленый летом, когда мы пришли в город, но теперь от
него остались только пни и расщепленные стволы, и зем-
ля была вся разворочена, и однажды, под конец осени, с
того места, где прежде был дубовый лес, я увидел обла-
ко, которое надвигалось из-за горы. Оно двигалось очень
быстро, и солнце стало тускло-желтое, и потом все сде-
лалось серым, и небо заволокло, и облако спустилось на
гору, и вдруг накрыло нас, и это был снег. Снег падал
косо по ветру, голая земля скрылась под ним, так что
только пни деревьев торчали, снег лежал на орудиях, и
в снегу были протоптаны дорожки к отхожим местам за
траншеями.

Вечером, спустившись в город, я сидел за бутылкой
асти у окна публичного дома, того, что для офицеров, в
обществе приятеля и двух стаканов. За окном падал
снег, и, глядя, как он падает, медленно и грузно, мы по-
нимали, что на этот год кончено. Горы в верховьях ре-
ки не были взяты; ни одна гора за рекой тоже не была
взята. Это все осталось на будущий год. Мой приятель
увидел на улице нашего полкового священника, осторож-
но ступавшего по слякоти, и стал стучать по стеклу, чтобы
привлечь его внимание. Священник поднял голову. Он
увидел нас и улыбнулся. Мой приятель поманил его
пальцем. Священник покачал головой и прошел мимо. Ве-
чером в офицерской столовой, после спагетти, которые
все ели очень серьезно и торопливо, поднимая их на вил-
ке так, чтобы концы повисли в воздухе и можно было
опустить их в рот, или же только приподнимая вилкой и
всасывая в рот без перерыва, а потом запивая вином из
плетеной фляги,— она качалась на металлической стойке,
и нужно было нагнуть указательным пальцем горлышко
фляги, и вино, прозрачно-красное, терпкое и приятное,
лилось в стакан, придерживаемый той же рукой,— после
спагетти капитан принялся дразнить священника.

Священник был молод и легко краснел и носил такую
же форму, как и все мы, только с крестом из темно-крас-
ного бархата над левым нагрудным карманом серого
френча. Капитан, специально для меня, говорил на ло-
маном итальянском языке, почему-то считая, что так я
лучше пойму все и ничего не упущу.

— Священник сегодня с девочка,— сказал капитан,
поглядывая на священника и на меня. Священник улыб-
нулся и покраснел и покачал головой. Капитан часто зу-
боскалил на его счет.

— Разве нет? — спросил капитан.— Я сегодня ви-
деть священник у девочка.

— Нет,— сказал священник. Остальные офицеры
забавлялись зубоскальством капитана.

— Священник с девочка нет,— продолжал капи-
тан.— Священник с девочка никогда,— объяснил он мне.
Он взял мой стакан и наполнил его, все время глядя мне
в глаза, но не теряя из виду священника.

— Священник каждую ночь сам по себе.— Все кру-
гом засмеялись.— Вам понятно? Священник каждую
ночь сам по себе.— Капитан сделал жест рукой и громко
захохотал. Священник отнесся к этому, как к шутке.

— Папа хочет, чтобы войну выиграли австрийцы,—
сказал майор.— Он любит Франца-Иосифа. Вот откуда
у австрийцев и деньги берутся. Я — атеист.

— Вы читали когда-нибудь «Черную свинью»? —
спросил лейтенант.— Я вам достану. Вот книга, которая
пошатнула мою веру.

— Это грязная и дурная книга,— сказал священ-
ник.— Не может быть, чтоб она вам действительно нра-
вилась.

— Очень полезная книга,— сказал лейтенант.— Там
все сказано про священников. Вам понравится,— сказал
он мне.
Я улыбнулся священнику, и он улыбнулся мне в ответ
из-за пламени свечи.

— Не читайте этого,— сказал он.

— Я вам достану,— сказал лейтенант.

— Все мыслящие люди атеисты,— сказал майор.—
Впрочем, я и масонства не признаю.

— А я признаю масонство,— сказал лейтенант.—
Это благородная организация.

Кто-то вошел, и в отворенную дверь я увидел, как па-
дает снег.

— Теперь уже наступления не будет, раз выпал
снег,— сказал я.

— Конечно, нет,— сказал майор.— Взять бы вам
теперь отпуск. Поехать в Рим, в Неаполь, в Сицилию...

— Пусть он едет в Амальфи,— сказал лейтенант.—
Я дам вам письмо к моим родным в Амальфи. Они вас
полюбят, как сына.

— Пусть он едет в Палермо.

— А еще лучше на Капри.

— Мне бы хотелось, чтобы вы побывали в Абруц-
цах и погостили у моих родных в Капракотта,— сказал
священник.

— Очень ему нужно ехать в Абруццы. Там снегу
больше, чем здесь. Что ему, на крестьян любоваться?
Пусть едет в центры культуры и цивилизации.

— Туда, где есть красивые девушки. Я дам вам ад-
реса в Неаполе. Очаровательные молодые девушки — и
все при мамашах. Ха-ха-ха!

Капитан раскрыл кулак, подняв большой палец и рас-
топырив остальные, как делают, когда показывают ки
тайские тени. На стене была тень от его руки. Он снова
заговорил на ломаном языке:

— Вы уехать вот такой,— он указал на большой па-
лец,— а вернуться вот такой.— Он дотронулся до мизин-
ца. Все засмеялись.

— Смотрите,— сказал капитан. Он снова растопырил
пальцы. Снова пламя свечи отбросило на стену их тень.
Он начал с большого и назвал по порядку все пять паль-
цев: sotto-tenente 1 (большой), tenente 2 (указательный),

1 Младший лейтенант (итал.).

* Лейтенант (итал.).
capitano 1 (средний), maggiore 1 2 (безымянный) и tenente-
colonello3 (мизинец).— Вы уезжаете sotto-tenentel Вы
возвращаетесь tenente-colonellol

Кругом все смеялись. Китайские тени капитана
имели большой успех. Он посмотрел на священника и
закричал:

— Священник каждую ночь сам по себе! — Все за-
смеялись.

— Поезжайте в отпуск сейчас же,— сказал майор.

— Жаль, я не могу поехать с вами вместе, все вам по-
казать,— сказал лейтенант.

— Когда будете возвращаться, привезите граммо-
фон.

— Привезите хороших оперных пластинок.

— Привезите Карузо.

— Карузо не привозите. Он воет.

— Попробуйте вы так повыть!

— Он воет. Говорю вам, он воет.

— Мне бы хотелось, чтоб вы побывали в Абруц-
цах,— сказал священник. Все остальные шумели.— Там
хорошая охота. Народ у нас славный, и зима хоть холод-
ная, но ясная и сухая. Вы могли бы пожить у моих род-
ных. Мой отец страстный охотник.

— Ну, пошли,— сказал капитан.— Мы идти в бор-
дель, а то закроют.

— Спокойной ночи,— сказал я священнику.

— Спокойной ночи,— сказал он.

Глава третья

Когда я возвратился из отпуска, мы все еще стояли в
том же городе. В окрестностях было теперь гораздо
больше артиллерии, и уже наступила весна. Поля были
зеленые, и на лозах были маленькие зеленые побеги; на
деревьях у дороги появились маленькие листочки, и с мо-
ря тянул ветерок. Я увидел город, и холм, и старый за-
мок на уступе холма, а дальше горы, бурые горы, чуть
тронутые зеленью на склонах. В городке стало больше

1 Капитан (итал.).

2 Майор (итал.).

8 Подполковник (итал.).
орудии, открылось несколько новых госпиталей, на ули-
цах встречались англичане, иногда англичанки, и от об-
стрела пострадало еще несколько домов. Было тепло,
пахло весной, и я прошел по обсаженной деревьями ули-
це, теплой от солнца, лучи которого падали на стену, и
увидел, что мы занимаем все тот же дом и что ничего
как будто не изменилось за это время. Дверь была от-
крыта, на скамейке у стены сидит на солнце солдат, сани-
тарная машина ожидала у бокового входа, а за дверьми
меня встретил запах каменных полов и больницы. Ниче-
го не изменилось, только теперь была весна. Я заглянул
в дверь большой комнаты и увидел, что майор сидит за
столом, окно раскрыто и солнце светит в комнату. Он не
видел меня, и я не знал, явиться ли мне с рапортом или
сначала пойти наверх и почиститься. Я решил пойти на-
верх.

Комната, которую я делил с лейтенантом Ринальди,
выходила во двор. Окно было распахнуто, моя кровать
была застлана одеялом, и на стене висели мои вещи,
противогаз в продолговатом жестяном футляре, сталь-
ная каска на том же крючке. В ногах кровати стоял мой
сундучок, а на сундучке мои зимние сапоги, блестевшие
от жира. Моя винтовка австрийского образца с восьми-
гранным вороненым стволом и удобным, красивым, тем-
ного ореха прикладом висела между постелями. Я вспом-
нил, что телескопический прицел к ней заперт в сундуч-
ке. Ринальди, лейтенант, лежал на второй кровати и спал.
Он проснулся, услышав мои шаги, и поднял голову с по-
душки.

— Ciao!1—сказал он.— Ну, как провели время?

— Превосходно.

Мы пожали друг другу руки, а потом он обнял меня
за шею и поцеловал.

— Уф! — сказал я.

— Вы грязный,— сказал он.— Вам нужно умыться.
Где вы были, что делали? Выкладывайте все сразу.

— Я был везде. В Милане, Флоренции, Риме, Неа-
поле, Вилла-Сан-Джованни, Мессине, Таормине...

— Прямо железнодорожный справочник. Ну, а инте-
ресные приключения были?

— Да.

1 Привет (итал.).
- Где?

— Milano, Firenze, Roma, Napoli...

— Хватит. Скажите, какое было самое лучшее?

— В Милане.

— Потому что это было первое. Где вы ее встрети-
ли? В «Кова»? Куда вы пошли? Как все было? Выкла-
дывайте сразу. Оставались на ночь?

— Да.

— Подумаешь. Теперь и у нас здесь замечательные
девочки. Новенькие, первый раз на фронте.

— Да ну?

— Не верите? Вот пойдем сегодня, увидите сами.
А в городе появились хорошенькие молодые англичанки
Я теперь влюблен в мисс Баркли. Я вас познакомлю
Я, вероятно, женюсь на мисс Баркли.

— Мне нужно умыться и явиться с рапортом. А что.
работы теперь нет?

— После вашего отъезда мы только и знаем, что от-
мороженные конечности, желтуху, триппер, умышленное
членовредительство, воспаление легких, твердые и мяг-
кие шанкры. Раз в неделю кого-нибудь пришибает ос-
колком скалы. Есть несколько настоящих раненых. С бу-
дущей недели война опять начнется. То есть, вероятно,
опять начнется. Так говорят. Как, по-вашему, стоит мне
жениться на мисс Баркли,— разумеется, после войны?

— Безусловно,— сказал я и налил полный таз воды.

— Вечером вы мне все расскажете,— сказал Риналь-
ди.— А сейчас я должен еще поспать, чтобы явиться к
мисс Баркли свежим и красивым.

Я снял френч и рубашку и умылся холодной водой
из таза. Растираясь полотенцем, я глядел по сторонам,
и в окно, и на Ринальди, лежавшего на постели с закры-
тыми глазами. Он был красив, одних лет со мной, родом
из Амальфи. Он любил свою работу хирурга, и мы бы-
ли большими друзьями. Почувствовав мой взгляд, он
открыл глаза.

— У вас деньги есть?

— Есть.

— Одолжите мне пятьдесят лир.

Я вытер руки и достал бумажник из внутреннего
кармана френча, висевшего на стене. Ринальди взял бу-
мажку, сложил ее, не вставая с постели, и сунул в кар-
ман брюк. Он улыбнулся.
— Мне нужно произвести на мисс Баркли впечатле-
ние человека со средствами. Вы мой добрый, верный
друг и финансовый покровитель.

— Ну вас к черту,— сказал я.

Вечером в офицерской столовой я сидел рядом со
священником, и его очень огорчило и неожиданно оби-
дело, что я не поехал в Абруццы. Он писал обо мне от-
цу, и к моему приезду готовились. Я сам жалел об этом
не меньше, чем он, и мне было непонятно, почему я не
поехал. Мне очень хотелось поехать, и я попытался объ-
яснить, как тут одно цеплялось за другое, и в конце
концов он понял и поверил, что мне действительно хо-
телось поехать, и все почти уладилось. Я выпил много
вина, а потом кофе со стрега и, хмелея, рассуждал о
том, как это выходит, что человеку не удается сделать
то, что хочется; никогда не удается.

Мы с ним разговаривали, пока другие шумели и
спорили. Мне хотелось поехать в Абруццы. Но я не
поехал в места, где дороги обледенелые и твердые, как
железо, где в холод ясно и сухо, и снег сухой и рассып-
чатый, и заячьи следы на снегу, и крестьяне снимают
шапку и зовут вас «дон», и где хорошая охота. Я не по-
ехал в такие места, а поехал туда, где дымные кафе и
ночи, когда комната идет кругом, и нужно смотреть в сте-
ну, чтобы она остановилась, пьяные ночи в постели, ког-
да знаешь, что больше ничего нет, кроме этого, и так
странно просыпаться потом, не зная, кто это рядом с
тобой, и мир в потемках кажется нереальным и таким
остро волнующим, что нужно начать все сызнова, не
зная и не раздумывая в ночи, твердо веря, что больше
ничего нет, и нет, и нет, и не раздумывая. И вдруг заду-
маешься очень глубоко и заснешь и иногда наутро про-
снешься, и того, что было, уже нет, и все так резко, и яс-
но, и четко, и иногда споры о плате. Иногда все-таки еще
хорошо, и тепло, и нежно, и завтрак и обед. Иногда при-
ятного не осталось ничего, и рад выбраться поскорее на
улицу, но на следующий день всегда опять то же, и на
следующую ночь. Я пытался рассказать о ночах, и о том,
какая разница между днем и ночью, и почему ночь луч-
ше, разве только день очень холодный и ясный, но я не
мог рассказать этого, как не могу и сейчас. Если с вами
так бывало, вы поймете. С ним так не бывало, но он по-
нял, что я действительно хотел поехать в Абруццы, но
не поехал, и мы остались друзьями, похожие во многом
и все же очень разные. Он всегда знал то, чего я не знал
и что, узнав, всегда был готов позабыть. Но это я понял
только поздней, а тогда не понимал. Между тем мы все
еще сидели в столовой. Все уже поели, но продолжали
спорить. Мы со священником замолчали, и капитан
крикнул:

— Священнику скучно. Священнику скучно без де-
вочек.

— Мне не скучно,— сказал священник.

— Священнику скучно. Священник хочет, чтоб вой-
ну выиграли австрийцы,— сказал капитан. Остальные
прислушались. Священник покачал головой.

— Нет,— сказал он.

— Священник не хочет, чтоб мы наступали. Правда,
вы не хотите, чтоб мы наступали?

— Нет. Раз идет война, мне кажется, мы должны
наступать.

— Должны наступать. Будем наступать.

Священник кивнул.

— Оставьте его в покое,— сказал майор.— Он слав-
ный малый.

— Во всяком случае, он тут ничего не может поде-
лать,— сказал капитан. Мы все встали и вышли из-за
стола.

Глава четвертая

Утром меня разбудила батарея в соседнем саду, и я уви-
дел, что в окно светит солнце, и встал с постели. Я по-
дошел к окну и выглянул. Гравий на дорожках был
мокрый и трава влажная от росы. Батарея дала два зал-
па, и каждый раз воздух сотрясался, как при взрыве, и
от этого дребезжало окно и хлопали полы моей пижамы.
Орудий не было видно, но снаряды летели, по-видимо-
му, прямо над нами. Неприятно было, что батарея так
близко, но приходилось утешаться тем, что орудия не
из самых тяжелых. Глядя в окно, я услышал грохот
грузовика, выезжавшего на дорогу. Я оделся, спустился
вниз, выпил кофе на кухне и прошел в гараж.

Десять машин выстроились в ряд под длинным на-
весом. Это были тупоносые, с громоздким кузовом, са-
нитарные автомобили, выкрашенные в серое, похожие на
18
мебельные фургоны. Во дворе у такой же машины вози-
лись механики. Еще три находились в горах, при пере-
вязочных пунктах.

— Эта батарея бывает под обстрелом? —спросил я
у одного из механиков.

— Нет, signor tenente !. Она защищена холмом.

— Как у вас дела?

— Ничего. Вот эта машина никуда не годится, а ос-
тальные все в исправности.— Он прервал работу и
улыбнулся.— Вы были в отпуску?
-

Он вытер руки о свой свитер и ухмыльнулся.

— Хорошо время провели?

Его товарищи тоже заухмылялись.

— Неплохо,— сказал я.— А что с этой машиной?

— Никуда она не годится. То одно, то другое.

— Сейчас в чем дело?

— Поршневые кольца менять надо.

Я оставил их у машины, которая казалась обобран-
ной и униженной, оттого что мотор был открыт и части
выложены на подножку, а сам вошел под навес и одну за
другой осмотрел все машины. Я нашел их сравнительно
чистыми, одни были только что вымыты, другие уже
слегка запылились. Я внимательно оглядел шины, ища
порезов или царапин от камней. Казалось, все в полном
порядке. Ничто, по-видимому, не менялось от того, здесь
ли я и наблюдаю за всем сам или же нет. Я воображал,
что состояние машин, возможность доставать те или
иные части, бесперебойная эвакуация больных и раненых
с перевязочных пунктов в горах, доставка их на распре-
делительный пункт и затем размещение по госпиталям,
указанным в документах, в значительной степени зави-
сят от меня. Но, по-видимому, здесь я или нет, не имело
значения.

— Были какие-нибудь затруднения с частями? —
спросил я старшего механика.

— Нет.

— Где теперь склад горючего?

— Все там же.

— Прекрасно,— сказал я, вернулся в дом и выпил
еще одну чашку кофе в офицерской столовой. Кофе был

1 Господин лейтенант (итал.).
светло-серого цвета, сладкий от сгущенного молока. За
окном было чудесное весеннее утро. Уже появилось то
ощущение сухости в носу, которое предвещает, что день
будет жаркий. В этот день я объезжал посты в горах и
вернулся в город уже под вечер.

Дела, как видно, поправились за время моего отсут-
ствия. Я слыхал, что скоро ожидается переход в наступ-
ление. Дивизия, которую мы обслуживали, должна бы-
ла идти в атаку в верховьях реки, и майор сказал мне,
чтобы я позаботился о постах на время атаки. Атакую-
щие части должны были перейти реку повыше ущелья и
рассыпаться по горному склону. Посты для машин нуж-
но было выбрать как можно ближе к реке и держать под
прикрытием. Определить для них места должна была,
конечно, пехота, но считалось, что план разрабатываем
мы. Это была одна из тех условностей, которые созда-
ют у вас иллюзию военной деятельности.

Я был весь в пыли и грязи и прошел в свою комнату,
чтобы умыться. Ринальди сидел на кровати с англий-
ской грамматикой Хюго в руках. Он был в полной форме,
на нем были черные башмаки, и волосы его блестели.

— Чудесно,— сказал он, увидя меня.— Вы пойдете
со мной в гости к мисс Баркли.

— Нет.

— Да. Вы пойдете, потому что я вас прошу, и смот-
рите, чтобы вы ей понравились.

— Ну ладно. Дайте только привести себя в порядок.

— Умойтесь и идите как есть.

Я умылся, пригладил волосы, и мы собрались идти.

— Постойте,— сказал Ринальди,— пожалуй, не ме-
шает выпить.— Он открыл свой сундучок и вынул бу-
тылку.

— Только не стрега,— сказал я.

— Нет. Траппа.

— Идет.

Он налил два стакана, и мы чокнулись, отставив
указательные пальцы. Траппа была очень крепкая.

— Еще по одному?

— Идет,— сказал я.

Мы выпили по второму стакану граппы. Ринальди
убрал бутылку, и мы спустились вниз. Было жарко ид-
ти по городу, но солнце уже садилось, и было приятно.
Английский госпиталь помещался в большой вилле, вы-
20
строенной каким-то немцем перед войной. Мисс Баркли
была в саду. С ней была еще одна сестра. Мы увидели
за деревьями их белые форменные платья и пошли пря-
мо к ним. Ринальди отдал честь. Я тоже отдал честь, но
более сдержанно.

— Здравствуйте,— сказала мисс Баркли.— Вы, ка-
жется, не итальянец?

— Нет.

Ринальди разговаривал с другой сестрой. Они смея-
лись.

— Как странно — служить в итальянской армии.

— Собственно, это ведь не армия. Это только сани-
тарный отряд.

— А все-таки странно. Зачем вы это сделали?

— Не знаю,— сказал я.— Есть вещи, которые нель-
зя объяснить.

— Разве? А меня всегда учили, что таких вещей нет.

— Это очень мило.

— Мы непременно должны поддерживать такой раз-
говор?

— Нет,— сказал я.

— Слава богу.

— Что это у вас за трость? — спросил я.

Мисс Баркли была довольно высокого роста. Она
была в белом платье, которое я принял за форму сестры
милосердия, блондинка с золотистой кожей и серыми
глазами. Она показалась мне очень красивой. В руках у
нее была тонкая ротанговая трость, нечто вроде игру-
шечного стека.

— Это — одного офицера, он был убит в прошлом
году.

— Простите...

— Он был очень славный. Я должна была выйти за
него замуж, а его убили на Сомме.

— Там была настоящая бойня.

— Вы там были?

— Нет.

— Мне рассказывали,— сказала она.— Здесь война
совсем не такая. Мне прислали эту тросточку. Его мать
прислала. Ее вернули с другими его вещами.

— Вы долго были помолвлены?

— Восемь лет. Мы выросли вместе.

— Почему же вы не вышли за него раньше?
— Сама не знаю,— сказала она.— Очень глупо. Это
я, во всяком случае, могла для него сделать. Но я дума-
ла, что так ему будет хуже.

— Понимаю.

— Вы любили когда-нибудь?

— Нет,— сказал я.

Мы сели на скамью, и я посмотрел на нее.

— У вас красивые волосы,— сказал я.

— Вам нравятся?

— Очень.

— Я хотела отрезать их, когда он умер.

— Что вы.

— Мне хотелось что-нибудь для него сделать. Я не
придавала значения таким вещам; если б он хотел, он
мог бы получить все. Он мог бы получить все, что хо-
тел, если б я только понимала. Я бы вышла за него за-
муж или просто так. Теперь я все это понимаю. Но тог-
да он собирался на войну, а я ничего не понимала.

Я молчал.

— Я тогда вообще ничего не понимала. Я думала,
так для него будет хуже. Я думала, может быть, он не в
силах будет перенести это. А потом его убили, и теперь
все кончено.

— Кто знает.

— Да, да,— сказала она.— Теперь все кончено.

Мы оглянулись на Ринальди, который разговаривал
с другой сестрой.

— Как ее зовут?

— Фергюсон. Эллен Фергюсон. Ваш друг, кажется,
врач?

— Да. Он очень хорощий врач.

— Как это приятно. Так редко встречаешь хорошего
врача в прифронтовой полосе. Ведь это прифронтовая
полоса, правда?

— Конечно.

— Дурацкий фронт,— сказала она.— Но здесь очень
красиво. Что, наступление будет?

- Да.

— Тогда у нас будет работа. Сейчас никакой рабо-
ты нет.

— Вы давно работаете сестрой?

— С конца пятнадцатого года. Я пошла тогда же,
когда и он. Помню, я все носилась с глупой мыслью, что
он попадет в тот госпиталь, где я работала. Раненный
сабельным ударом, с повязкой вокруг головы. Или с
простреленным плечом. Что-нибудь романтическое.

— Здесь самый романтический фронт,— сказал я.

— Да,— сказала она.— Люди не представляют, что
такое война во Франции. Если б они представляли
это не могло бы продолжаться. Он не был ранен сабель-
ным ударом. Его разорвало на куски.

Я молчал.

— Вы думаете, это будет продолжаться вечно?

— Нет.

— А что же произойдет?

— Сорвется где-нибудь.

— Мы сорвемся. Мы сорвемся во Франции. Нельзя
устраивать такие вещи, как на Сомме, и не сорваться

— Здесь не сорвется,— сказал я.

— Вы думаете?

— Да. Прошлое лето все шло очень удачно.

— Может сорваться,— сказала она.— Всюду может
сорваться.

— И у немцев тоже.

— Нет,— сказала она.— Не думаю.

Мы подошли к Ринальди и мисс Фергюсон.

— Вы любите Италию? —спрашивал Ринальди мисс
Фергюсон по-английски.

— Здесь недурно.

— Не понимаю.— Ринальди покачал головой.

— Abbastanza bene1,— перевел я. Он покачал го-
ловой.

— Это нехорошо. Вы любите Англию?

— Не очень. Я, видите ли, шотландка.

Ринальди вопросительно посмотрел на меня.

— Она шотландка и поэтому больше Англии любит
Шотландию,— сказал я по-итальянски.

— Но Шотландия — это ведь Англия.

Я перевел мисс Фергюсон его слова.

— Pas encore 1 2,— сказала мисс Фергюсон.

— Еще нет?

— И никогда не будет. Мы не любим англичан.
— Не любите англичан? Не любите мисс Баркли?

1 Недурно (итал.).

2 Еще нет (франц.).
— Ну, это совсем другое. Нельзя понимать так бук-
вально.

Немного погодя мы простились и ушли. По дороге
домой Ринальди сказал:

— Вы понравились мисс Баркли больше, чем я. Это
ясно, как день. Но та шотландка тоже очень мила.

— Очень,— сказал я. Я не обратил на нее внима-
ния.— Она вам нравится?

— Нет,— сказал Ринальди.

Глава пятая

На следующий день я снова пошел к мисс Баркли. Ее
не было в саду, и я свернул к боковому входу виллы,
куда подъезжали санитарные машины. Войдя, я увидел
старшую сестру госпиталя, которая сказала мне, что
мисс Баркли на дежурстве.

— Война, знаете ли.

Я сказал, что знаю.

— Вы тот самый американец, который служит в
итальянской армии? — спросила она.

— Да, мэм.

— Как это случилось? Почему вы не пошли к нам?

— Сам не знаю,— сказал я.— А можно мне теперь
перейти к вам?

— Боюсь, что теперь нельзя. Скажите, почему вы
пошли в итальянскую армию?

— Я жил в Италии,— сказал я,— и я говорю по-
итальянски.

— О! — сказала она.— Я изучаю итальянский.
Очень красивый язык.

— Говорят, можно выучиться ему в две недели.

— Ну нет, я не выучусь в две недели. Я уже зани-
маюсь несколько месяцев. Если хотите повидать ее, мо-
жете зайти после семи часов. Она сменится к этому вре-
мени. Но не приводите с собой разных итальянцев.

— Несмотря на красивый язык?

— Да. Несмотря даже на красивые мундиры.

— До свидания,— сказал я.

— A rivederci, tenente Ч

1 До свидания, лейтенант (итал.).
— A rivederla.— Я отдал честь и вышел. Невоз-
можно отдавать честь иностранцам так, как это делают
в Италии, и при этом не испытывать смущения. Италь-
янская манера отдавать честь, видимо, не рассчитана
на экспорт.

День был жаркий. Утром я ездил в верховья реки, к
предмостному укреплению у Плавы. Оттуда должно бы-
ло начаться наступление. В прошлом году продвигаться
по тому берегу было невозможно, потому что лишь одна
дорога вела от перевала к понтонному мосту и она поч-
ти на протяжении мили была открыта пулеметному и
орудийному огню. Кроме того, она была недостаточно
широка, чтобы вместить весь необходимый для наступ-
ления транспорт, и австрийцы могли устроить там на-
стоящую бойню. Но итальянцы перешли реку и продви-
нулись по берегу в обе стороны, так что теперь они
удерживали на австрийском берегу реки полосу мили в
полторы. Это давало им опасное преимущество, и авст-
рийцам не следовало допускать, чтобы они закрепились
там. Я думаю, тут проявлялась взаимная терпимость,
потому что другое предмостное укрепление, ниже по ре-
ке, все еще оставалось в руках австрийцев. Австрийские
окопы были ниже, на склоне горы, всего лишь в несколь-
ких ярдах от итальянских позиций. Раньше на берегу
был городок, но его разнесли в щепы. Немного дальше
были развалины железнодорожной станции и разрушен-
ный мост, который нельзя было починить и использо-
вать, потому что он просматривался со всех сторон.

Я проехал по узкой дороге вниз, к реке, оставил ма-
шину на перевязочном пункте под выступом холма, пе-
реправился через понтонный мост, защищенный отро-
гом горы, и обошел окопы на месте разрушенного город-
ка и у подножия склона. Все были в блиндажах. Я уви-
дел сложенные наготове ракеты, которыми пользовались
для вызова огневой поддержки артиллерии или для сиг-
нализации, когда была перерезана связь. Было тихо,
жарко и грязно. Я посмотрел через проволочные заграж-
дения на австрийские позиции. Никого не было видно.
Я выпил с знакомым капитаном в одном из блиндажей
и через мост возвратился назад.

Достраивалась новая широкая дорога, которая пере-
валивала через гору и зигзагами спускалась к мосту.
Наступление должно было начаться, как только эта до-
рога будет достроена. Она шла лесом, круто изгибаясь.
План был такой: все подвозить по новой дороге, пустые
же грузовики и повозки, санитарные машины с ранены-
ми и весь обратный транспорт направлять по старой
узкой дороге. Перевязочный пункт находился на авст-
рийском берегу под выступом холма, и раненых должны
были на носилках нести через понтонный мост. Предпо-
лагалось сохранить этот порядок и после начала наступ-
ления. Как я себе представлял, последняя миля с не-
большим новой дороги, там, где кончался уклон, должна
была простреливаться австрийской артиллерией. Дело
могло обернуться скверно. Но я нашел место, где можно
было укрыть машины после того, как они пройдут этот
последний опасный перегон, и где они могли дожидать-
ся, пока раненых перенесут через понтонный мост. Мне
хотелось проехать по новой дороге, но она не была еще
закончена. Она была широкая, с хорошо рассчитанным
профилем, и ее изгибы выглядели очень живописно в
просветах на лесистом склоне горы. Для машин с их
сильными тормозами спуск будет нетруден, и, во всяком
случае, вниз ведь они пойдут порожняком. Я поехал по
узкой дороге обратно.

Двое карабинеров задержали машину. Впереди на до-
роге разорвался снаряд, и пока мы стояли, разорвалось
еще три. Это были 77-миллиметровки, и когда они летели,
слышен был свистящий шелест, а потом резкий, корот-
кий взрыв, вспышка, и серый дым застилал дорогу. Ка-
рабинеры сделали нам знак ехать дальше. Поравнявшись
с местами взрывов, я объехал небольшие воронки и по-
чувствовал запах взрывчатки и запах развороченной гли-
ны, и камня, и свежераздробленного кремня. Я вернул-
ся в Горицию, на нашу виллу, и, как я уже сказал, по-
шел к мисс Баркли, которая оказалась на дежурстве.

За обедом я ел очень быстро и сейчас же снова от-
правился на виллу, где помещался английский госпи-
таль. Вилла была очень большая и красивая, и перед
домом росли прекрасные деревья. Мисс Баркли сидела
на скамейке в саду. С ней была мисс Фергюсон. Они.
казалось, обрадовались мне, и спустя немного мисс
Фергюсон попросила извинения и встала.

— Я вас оставлю вдвоем,— сказала она.— Вы от-
лично обходитесь без меня.

— Не уходите, Эллен,— сказала мисс Баркли.
— Нет, уж я пойду. Мне надо писать письма.

— Покойной ночи,— сказал я.

— Покойной ночи, мистер Генри.

— Не пишите ничего такого, что смутило бы цен-
зора.

— Не беспокойтесь. Я пишу только про то, в ка-
ком красивом месте мы живем и какие все итальянцы
храбрые.

— Продолжайте в том же роде, и вы получите орден.

— Буду очень рада. Покойной ночи, Кэтрин.

— Я скоро зайду к вам,— сказала мисс Баркли.
Мисс Фергюсон скрылась в темноте.

— Она славная,— сказал я.

— О да. Она очень славная. Она сестра.

— А вы разве не сестра?

— О нет. Я то, что называется VAD Мы рабо-
таем очень много, но нам не доверяют.

— А почему?

— Не доверяют тогда, когда дела нет. Когда рабо-
ты много, тогда доверяют.

— В чем же разница?

— Сестра — это вроде доктора. Нужно долго учить-
ся. A VAD кончают только краткосрочные курсы.

— Понимаю.

— Итальянцы не хотели допускать женщин так
близко к фронту. Так что у нас тут особый режим. Мы
никуда не выходим.

— Но я могу приходить сюда?

— Ну конечно. Здесь не монастырь.

— Давайте забудем про войну.

— Это не так просто. В таком месте трудно забыть
про войну.

— А все-таки забудем.

— Хорошо.

Мы посмотрели друг на друга в темноте. Она мне по-
казалась очень красивой, и я взял ее за руку. Она не от-
няла руки, и я потянулся и обнял ее за талию.

— Не надо,— сказала она. Я не отпускал ее.

— Почему?

— Не надо.

1 Voluntary Aid Department (англ,).
— Надо,— сказал я.— Так хорошо.

Я наклонился в темноте, чтобы поцеловать ее, и что-
то обожгло меня коротко и остро. Она сильно ударила
меня по лицу. Удар пришелся по глазам и переносице,
и на глазах у меня выступили слезы.

— Простите меня,— сказала она.

Я почувствовал за собой некоторое преимущество.
— Вы поступили правильно.

— Нет, вы меня, пожалуйста, простите,— сказала
она.— Но это так противно получилось — сестра с офи-
цером в выходной вечер. Я не хотела сделать вам боль-
но. Вам больно?

Она смотрела на меня в темноте. Я был зол и в то
же время испытывал уверенность, зная все наперед, точ-
но ходы в шахматной партии.

— Вы поступили совершенно правильно,— сказал
я.— Я ничуть не сержусь.

— Бедненький!

— Видите ли, я живу довольно нелепой жизнью. Мне
даже не приходится говорить по-английски. И потом, вы
такая красивая.

Я смотрел на нее.

— Зачем вы все это говорите? Я ведь просила у вас
прощения. Мы уже помирились.

— Да,— сказал я.— И мы перестали говорить о
войне.

Она засмеялась. Первый раз я услышал, как она сме-
ется. Я следил за ее лицом.

— Вы славный,— сказала она.

— Вовсе нет.

— Да. Вы добрый. Хотите, я сама вас поцелую?

Я посмотрел ей в глаза и снова обнял ее за талию и
поцеловал. Я поцеловал ее крепко, и сильно прижал к
себе, и старался раскрыть ей губы; они были крепко
сжаты. Я все еще был зол, и когда я ее прижал к себе,
она вдруг вздрогнула. Я крепко прижимал ее и чувст-
вовал, как бьется ее сердце, и ее губы раскрылись и го-
лова откинулась на мою руку, и я почувствовал, что она
плачет у меня на плече.

— Милый! — сказала она.— Вы всегда будете доб-
ры ко мне, правда?

«Кой черт»,— подумал я. Я погладил ее волосы и
потрепал ее по плечу. Она плакала.
— Правда, будете?—Она подняла на меня глаза.—
Потому что у нас будет очень странная жизнь.

Немного погодя я проводил ее до дверей виллы, и
она вошла, а я отправился домой. Вернувшись домой, я
поднялся к себе в комнату. Ринальди лежал на постели.
Он посмотрел на меня.

— Итак, ваши дела с мисс Баркли подвигаются?

— Мы с ней друзья.

— Вы сейчас похожи на пса в охоте.

Я не понял.

— На кого?

Он пояснил.

— Это вы,— сказал я,— похожи на пса, который...

— Стойте,— сказал он.— Еще немного, и мы наго-
ворим друг другу обидных вещей.— Он засмеялся.

— Покойной ночи,— сказал я.

— Покойной ночи, кутинька.

Я подушкой сшиб его свечу и улегся в темноте. Ри-
нальди поднял свечу, зажег и продолжал читать.

Глава шестая

Два дня я объезжал посты. Когда я вернулся домой, бы-
ло уже очень поздно, и только на следующий вечер я уви-
делся с мисс Баркли. В саду ее не было, и мне пришлось
дожидаться в канцелярии госпиталя, когда она спустит-
ся вниз. По стенам комнаты, занятой под канцелярию,
стояло много мраморных бюстов на постаментах из рас-
крашенного дерева. Вестибюль перед канцелярией тоже
был уставлен ими. По общему свойству мраморных ста-
туй они все казались на одно лицо. На меня скульпту-
ра всегда нагоняла тоску; еще бронза куда ни шло, но
мраморные бюсты неизменно напоминают кладбище.
Есть, впрочем, одно очень красивое кладбище — в Пизе.
А скверных мраморных статуй больше всего в Генуе.
Эта вилла принадлежала раньше какому-то немецкому
богачу, и бюсты, наверно, стоили ему немало денег.
Интересно, чьей они работы и сколько за них было
/уплачено. Я пытался определить, предки это или еще
кто-нибудь; но у них у всех был однообразно-класси-
ческий вид. Глядя на них. ничего нельзя было угадать.
Я сидел на стуле, держа кепи в руках. Нам полага-
лось даже в Гориции носить стальные каски, но они бы-
ли неудобны и казались непристойно бутафорскими в го-
роде, где гражданское население не было эвакуировано.
Я свою надевал, когда выезжал на посты, и, кроме того,
я имел при себе английский противогаз — противогазо-
вую маску, как их тогда называли. Мы только начали
получать их. Они и в самом деле были похожи на маски.
Все мы также обязаны были носить автоматические пи-
столеты; даже врачи и офицеры санитарных частей.
Я ощущал свой пистолет, прислоняясь к спинке стула.
Замеченный без пистолета подлежал аресту. Ринальди
вместо пистолета набивал кобуру туалетной бумагой.
Я носил свой без обмана и чувствовал себя вооружен-
ным до тех пор, пока мне не приходилось стрелять из не-
го. Это был пистолет системы «астра», калибра 7,65,
с коротким стволом, который так подскакивал при спу-
ске курка, что попасть в цель было совершенно немысли-
мо. Упражняясь в стрельбе, я брал прицел ниже мише-
ни и старался сдержать судорогу нелепого ствола, и на-
конец я научился с двадцати шагов попадать не дальше
ярда от намеченной цели, и тогда мне вдруг стало ясно,
как нелепо вообще носить пистолет, и вскоре я забыл
о нем, и он болтался у меня сзади на поясе, не вызывая
никаких чувств, кроме разве легкого стыда при встрече
с англичанами или американцами. И вот теперь я сидел
на стуле, и дежурный канцелярист неодобрительно по-
глядывал на меня из-за конторки, а я рассматривал
мраморный пол, постаменты с мраморными бюстами
и фрески на стенах в ожидании мисс Баркли. Фрески бы-
ли недурны. Фрески всегда хороши, когда краска на них
начинает трескаться и осыпаться.

Я увидел, что Кэтрин Баркли вошла в вестибюль, и
встал. Она не казалась высокой, когда шла мне навстре-
чу, но она была очень хороша.

— Добрый вечер, мистер Генри,— сказала она.

— Добрый вечер,— сказал я. Канцелярист за кон-
торкой прислушивался.

— Посидим здесь или выйдем в сад?

— Давайте выйдем. В саду прохладнее.

Я пошел за ней к двери, канцелярист глядел нам
вслед. Когда мы уже шли по усыпанной гравием дорож-
ке, она сказала:
— Где вы были?

— Я выезжал на посты.

— И вы не могли меня предупредить хоть запиской?

— Нет,— сказал я.— Не вышло. Я думал, что вер-
нусь в тот же день.

— Все-таки нужно было дать мне знать, милый.

Мы свернули с аллеи и шли дорожкой под деревья-
ми. Я взял ее за руку, потом остановился и поцеловал ее.

— Нельзя ли нам пойти куда-нибудь?

— Нет,— сказала она.— Мы можем только гулять
здесь. Вас очень долго не было.

— Сегодня третий день. Но теперь я вернулся.

Она посмотрела на меня.

— И вы меня любите?

- Да.

— Правда, ведь вы сказали, что вы меня любите?

— Да,— солгал я.— Я люблю вас.

Я не говорил этого раньше.

— И вы будете звать меня Кэтрин?

— Кэтрин.

Мы прошли еще немного и опять остановились под
деревом.

— Скажите: ночью я вернулся к Кэтрин.

— Ночью я вернулся к Кэтрин.

— Милый, вы ведь вернулись, правда?

- Да.

— Я так вас люблю, и это было так ужасно. Вы
больше не уедете?

— Нет. Я всегда буду возвращаться.

— Я вас так люблю. Положите опять сюда руку.

— Она все время здесь.

Я повернул ее к себе, так что мне видно было ее ли-
цо, когда я целовал ее, и я увидел, что ее глаза закры-
ты. Я поцеловал ее закрытые глаза. Я решил, что она,
должно быть, слегка помешанная. Но не все ли равно?
Я не думал о том, чем это может кончиться. Это было
лучше, -чем каждый вечер ходить в офицерский публич-
ный дом, где девицы виснут у вас на шее и в знак своего
расположения, в промежутках между путешествиями на-
верх с другими офицерами, надевают ваше кепи задом
наперед. Я знал, что не люблю Кэтрин Баркли, и не
собирался ее любить. Это была игра, как бридж, толь-
ко вместо карт были слова. Как в бридже, нужно было
делать вид, что играешь на деньги или еще на что-ни-
будь. О том, на что шла игра, не было сказано ни сло-
ва. Но мне было все равно.

— Куда бы нам пойти,— сказал я. Как всякий муж-
чина, я не умел долго любезничать стоя.

— Некуда,— сказала она. Она вернулась на землю из
того мира, где была.

— Посидим тут немножко.

Мы сели на плоскую каменную скамью, и я взял
Кэтрин Баркли за руку. Она не позволила мне обнять ее.

— Вы очень устали? —спросила она.

— Нет.

Она смотрела вниз, на траву.

— Скверную игру мы с вами затеяли.

— Какую игру?

— Не прикидывайтесь дурачком.

— Я и не думаю.

— Вы славный,— сказала она,— и вы стараетесь
играть как можно лучше. Но игра все-таки скверная.

— Вы всегда угадываете чужие мысли?

— Не всегда. Но ваши я знаю. Вам незачем при-
творяться, что вы меня любите. На сегодня с этим кон-
чено. О чем бы вы хотели теперь поговорить?

— Но я вас в самом деле люблю.

— Знаете что, не будем лгать, когда в этом нет на-
добности. Вы очень мило провели свою роль, и теперь
все в порядке. Я ведь не совсем сумасшедшая. На меня
если и находит, то чуть-чуть и ненадолго.

Я сжал ее руку.

— Кэтрин, дорогая...

— Как смешно это звучит сейчас: «Кэтрин». Вы не
всегда одинаково это произносите. Но вы очень славный.
Вы очень добрый, очень.

— Это и наш священник говорит.

— Да, вы добрый. И вы будете навещать меня?

— Конечно.

— И вам незачем говорить, что вы меня любите.
С этим пока что кончено.— Она встала и протянула мне
руку.— Спокойной ночи.

Я хотел поцеловать ее.

— Нет,— сказала она.— Я страшно устала.

— А все-таки поцелуйте меня,— сказал я.

— Я страшно устала, милый.
— Поцелуйте меня.

— Вам очень хочется?

— Очень.

Мы поцеловались, но она вдруг вырвалась.

— Не надо. Спокойной ночи, милый.

Мы дошли до дверей, и я видел, как она переступила
порог и пошла по вестибюлю. Мне нравилось следить
за ее движениями. Она скрылась в коридоре. Я пошел до-
мой. Ночь была душная, и наверху, в горах, не стихало
ни на минуту. Видны были вспышки на Сан-Габриеле.

Перед «Вилла-Росса» я остановился. Ставни были
закрыты, но внутри еще шумели. Кто-то пел. Я поднялся
к себе. Ринальди вошел, когда я раздевался.

— Ага,— сказал он.— Дело не идет на лад. Бэби в
смущении.

— Где вы были?

— На «Вилла-Росса». Очень пользительно для ду-
ши, бэби. Мы пели хором. А вы где были?

— Заходил к англичанам.

— Слава богу, что я не спутался с англичанами.

Глава седьмая

На следующий день, возвращаясь с первого горного пос-
та, я остановил машину у smistimento *, где раненые и
больные распределялись по их документам и на доку-
ментах делалась отметка о направлении в тот или иной
госпиталь. Я сам вел машину и остался сидеть у руля, а
шофер понес документы для отметки. День был жаркий,
и небо было очень синее и яркое, а дорога белая и пыль-
ная. Я сидел на высоком сиденье фиата и ни о чем не
думал. Мимо по дороге проходил полк, и я смотрел, как
шагают ряды. Люди были разморены и потны. Некото-
рые были в стальных касках, но большинство несло их
прицепленными к ранцам. Многим каски были слиш-
ком велики и почти накрывали уши. Офицеры все были
в касках, но подобранных по размеру. Зто была часть
бригады Базиликата. Я узнал их полосатые, красные с
белым, петлицы. Полк уже давно прошел, но мимо все

1	Эвакопункт (итал.).

2. Эрнест Хемингуэй.

33
еще тянулись отставшие,— те, кто не в силах был шагать
в ногу со своим отделением. Они были измучены, все в
поту и в пыли. Некоторые казались совсем больными.
Когда последний отставший прошел, на дороге показал-
ся еще солдат. Он шел прихрамывая. Он остановился и
сел у дороги. Я вылез и подошел к нему.

— Что с вами?

Он посмотрел на меня, потом встал.

— Я уже иду.

— Ав чем дело?

— Все война, ну ее к...

— Что с вашей ногой?

— Не в ноге дело. У меня грыжа.

— Почему же вы идете пешком? —спросил я.— По-
чему вы не в госпитале?

— Не пускают. Лейтенант говорит, что я нарочно
сбросил бандаж.

— Покажите мне.

— Она вышла.

— С какой стороны?

— Вот здесь.

Я ощупал его живот.

— Кашляните,— сказал я.

— Как бы от этого не стало хуже. Она уже и так
вдвое больше, чем утром.

— Садитесь в машину,— сказал я.— Когда бумаги
моих раненых будут готовы, я сам отвезу вас и сдам в
вашу санитарную часть.

— Он скажет, что я нарочно.

— Тут они не смогут придраться,— сказал я.— Это
не рана. У вас ведь это было и раньше?

— Но я потерял бандаж.

— Вас направят в госпиталь.

— А нельзя мне с вами остаться, tenente?

— Нет, у меня нет на вас документов.

В дверях показался шофер с документами раненых,
которых мы везли.

— Четверых в сто пятый. Двоих в сто тридцать
второй,— сказал он. Это были госпитали на другом
берегу.

— Садитесь за руль,— сказал я.

Я помог солдату с грыжей взобраться на сиденье
рядом с нами.
— Вы говорите по-английски?—спросил он.

- Да.

— Что вы скажете об этой проклятой войне?

— Скверная штука.

— Еще бы не скверная, черт дери. Еще бы не
скверная.

— Вы бывали в Штатах?

— Бывал. В Питтсбурге. Я догадался, что вы аме-
риканец.

— Разве я плохо говорю по-итальянски?

— Я сразу догадался, что вы американец.

— Еще один американец,— сказал шофер по-италь-
янски, взглянув на солдата с грыжей.

— Послушайте, лейтенант. Вы непременно должны
меня доставить в полк?

- Да‘

— Штука-то в том, что старший врач знает про мою
грыжу. Я выбросил к черту бандаж, чтобы мне стало
хуже и не пришлось опять идти на передовую.

— Понимаю.

— Может, вы отвезете меня куда-нибудь в другое
место?

— Будь мы ближе к фронту, я мог бы сдать вас на
первый медицинский пункт. Но здесь, в тылу, нельзя
без документов.

— Если я вернусь, мне сделают операцию, а потом
все время будут держать на передовой.

— Я подумал.

— Хотели бы вы все время торчать на передо-
вой? — спросил он.

— Нет.

— О черт! — сказал он.— Что за мерзость эта война.

— Слушайте,— сказал я.— Выйдите из машины,
упадите и набейте себе шишку на голове, а я на обрат-
ном пути захвачу вас и отвезу в госпиталь. Мы на ми-
нуту остановимся, Альдо.

Мы съехали на обочину и остановились. Я помог
ему вылезть.

— Здесь вы меня и найдете, лейтенант,— сказал он.

— До свидания,— сказал я. Мы поехали дальше и
обогнали полк приблизительно в миле пути, потом пе-
реправились через реку, мутную от талого снега и быст-
ро бегущую между устоев моста, и дорогой, пересекаю-
щей равнину, добрались до госпиталей, где нужно было
сдать раненых. На обратном пути я сам сидел у руля и
быстро гнал пустую машину туда, где ждал солдат из
Питтсбурга. Сначала мы миновали полк, еще более раз-
моренный и двигавшийся еще медленнее; потом отстав-
ших. Потом мы увидели посреди дороги санитарную по-
возку. Двое санитаров поднимали солдата с грыжей.
Они вернулись за ним. Увидя меня, он покачал головой.
Его каска свалилась, и лоб, у самых волос, был окро-
вавлен. На носу была содрана кожа, и на кровавую сса-
дину налипла пыль, и в волосах тоже была пыль.

— Посмотрите, какая шишка, лейтенант,— закричал
он.— Но ничего не поделаешь. Они вернулись за мной.

Когда я вернулся на виллу, было пять часов, и я
пошел туда, где мыли машины, принять душ. Потом я
составлял рапорт, сидя в своей комнате у открытого ок-
на, в брюках и нижней рубашке. Наступление было
назначено на послезавтра, и я должен был выехать со
своими машинами к Плаве. Уже давно я не писал в
Штаты, и я знал, что нужно написать, но я столько вре-
мени откладывал это, что теперь писать было уже почти
невозможно. Не о чем было писать. Я послал несколько
открыток Zona di Guerra *, вычеркнув из текста все,
кроме «я жив и здоров». Так скорее дойдут. Эти от-
крытки очень понравятся в Америке — необычные и та-
инственные. Необычной и таинственной была война в
этой зоне, но мне она казалась хорошо обдуманной и
жестокой по сравнению с другими войнами, которые ве-
лись против австрийцев. Австрийская армия была соз-
дана ради побед Наполеона — любого Наполеона. Хо-
рошо, если бы и у нас был Наполеон, но у нас был
только JI Jenerale Cadorna, жирный и благоденствую-
щий, и Vittorio Emmanuele, маленький человек с худой
длинной шеей и козлиной бородкой. В правобережной
армии был герцог Аоста. Пожалуй, он был слишком кра-
сив для великого полководца, но у него была внешность
настоящего мужчины. Многие хотели бы, чтоб королем
был он. У него была внешность короля. Он приходился
королю дядей и командовал третьей армией. Мы были
во второй армии. В третьей армии было несколько ан-
глийских батарей. В Милане я познакомился с двумя

1 Военная зона (итал.).
английскими артиллеристами оттуда. Они были очень
милые, и мы отлично провели вечер. Они были большие
и застенчивые, и все их смущало и в то же время очень
им нравилось. Лучше бы мне служить в английской ар-
мии. Все было бы проще. Но я бы, наверно, погиб.
Ну, в санитарном отряде едва ли. Нет, даже и в са-
нитарном отряде. Случалось, и шоферы английских
санитарных машин погибали. Но я знал, что не
погибну. В эту войну нет. Она ко мне не имела ника-
кого отношения. Для меня она казалась не более
опасной, чем война в кино. Все-таки я от души желал,
чтобы она кончилась. Может быть, этим летом будет ко-
нец. Может быть, австрийцев побьют. Их всегда били в
прежних войнах. А что особенного в этой войне? Все
говорят, что французы выдохлись. Ринальди рассказы-
вал, что французские солдаты взбунтовались и войска
пошли на Париж. Я спросил его, что же было дальше, и он
сказал: «Ну, их остановили». Мне хотелось побывать
в Австрии без всякой войны. Мне хотелось побывать
в Шварцвальде. Мне хотелось побывать на Гарце.
А где это Гарц, между прочим? Бои теперь шли в Кар-
патах. Туда мне не хотелось. Хотя, пожалуй, и это бы-
ло бы недурно. Не будь войны, я мог бы поехать в Ис-
панию. Солнце уже садилось, и день остывал. После
ужина я пойду к Кэтрин Баркли. Мне хотелось, чтобы
она сейчас была здесь со мной. Мне хотелось, чтобы мы
вместе были в Милане. Хорошо бы поужинать в «Кова»
и потом душным вечером пройти по Виа-Манцони, и пе-
рейти мост, и свернуть вдоль канала, и пойти в отель с
Кэтрин Баркли. Может быть, она пошла бы. Может
быть, она представила бы себе, будто я — тот офицер,
которого убили на Сомме, и вот мы входим в главный
подъезд и швейцар снимает фуражку и я останавлива-
юсь у конторки портье спросить ключ и она дожидает-
ся у лифта и потом мы входим в кабину лифта и он
ползет вверх очень медленно позвякивая на каждом
этаже, а потом вот и наш этаж и мальчик-лифтер отво-
ряет дверь и она выходит и я выхожу и мы идем по ко-
ридору и я ключом отпираю дверь и вхожу и потом
снимаю телефонную трубку и прошу чтобы принесли
бутылку капри бьянка в серебряном ведерке полном
льда и слышно как лед звенит в ведерке все ближе по
коридору и мальчик стучится и я говорю поставьте по-
жалуйста у двери. Потому что мы все с себя сбросили
потому что так жарко и окно раскрыто и ласточки лета-
ют над крышами домов и когда уже совсем стемнеет и
подойдешь к окну крошечные летучие мыши носятся
над домами и над верхушками деревьев и мы пьем кап-
ри и дверь на запоре и так жарко и только простыня
и целая ночь и мы всю ночь любим друг друга жаркой
ночью в Милане. Вот так все должно быть. Я быстро
поужинаю и пойду к Кэтрин Баркли.

За столом слишком много было разговоров, и я пил
вино, потому что сегодня вечером мы не были бы братья-
ми, если б я не выпил немного, и я разговаривал со
священником об архиепископе Айрленде, по-видимому,
очень достойном человеке, об его несправедливой судь-
бе, о несправедливостях по отношению к нему, в кото-
рых я, как американец, был отчасти повинен и о которых
я понятия не имел, но делал вид, что мне все это
отлично известно. Было бы невежливо ничего об этом
не знать, выслушав такое блестящее объяснение сути
всего дела, в конце концов, видимо, основанного на не-
доразумении. Я нашел, что у него очень красивое имя,
и к тому же он был родом из Миннесоты, так что имя
выходило действительно чудесное: Айрленд Миннесот-
ский, Айрленд Висконсинский, Айрленд Мичиган-
ский. Нет, не в том дело. Тут дело гораздо глубже. Да,
отец мой. Верно, отец мой. Возможно, отец мой. Нет,
отец мой. Что ж, может быть, и так, отец мой. Вам
лучше знать, отец мой. Священник был хороший, но
скучный. Офицеры были нехорошие, но скучные. Король
был хороший, но скучный. Вино было плохое, но не скуч-
ное. Оно снимало с зубов эмаль и оставляло ее на нёбе.

— И священника посадили за решетку,— говорил
Рокка,— потому что нашли при нем трехпроцентные бу-
маги. Это было во Франции, конечно. Здесь бы его ни-
когда не арестовали. Он утверждал, что решительно ни-
чего не знает о пятипроцентных. Случилось все это в
Безье. Я как раз там был и, прочтя об этом в газетах,
отправился в тюрьму и попросил, чтобы меня допусти-
ли к священнику. Было совершенно очевидно, что бума-
ги он украл.

— Не верю ни одному слову,— сказал Ринальди.

— Это как вам угодно,— сказал Рокка.— Но я рас-
сказываю об этом для нашего священника. История
38
очень поучительная. Он священник, он ее сумеет оце-
нить.

Священник улыбнулся.

— Продолжайте,— сказал он.— Я слушаю.

— Конечно, часть бумаг так и не нашли, но все
трехпроцентные оказались у священника, и еще облига-
ции каких-то местных займов, не помню точно каких.
Итак, я пришел в тюрьму,— вот тут-то и начинается са-
мое интересное,— и стою у его камеры и говорю, будто
перед исповедью: «Благословите меня, отец мой, ибо вы
согрешили».

Все громко захохотали.

— И что же он ответил? — спросил священник.

Рокка не обратил на него внимания и принялся рас-
толковывать мне смысл шутки:

— Понимаете, в чем тут соль?

По-видимому, это была очень остроумная шутка, ес-
ли ее правильно понять. Мне подлили еще вина, и
я рассказал анекдот об английском рядовом, которого
поставили под душ. Потом майор рассказал анекдот об
одиннадцати чехословаках и венгерском капрале. Вы-
пив еще вина, я рассказал анекдот о жокее, который на-
шел пенни. Майор сказал, что есть забавный итальян-
ский анекдот о герцогине, которой не спалось по ночам.
Тут священник ушел, и я рассказал анекдот о коммивоя-
жере, который приехал в Марсель в пять часов утра,
когда дул мистраль. Майор сказал, что до него дошли
слухи, что я умею пить. Я отрицал это. Он сказал, что
это верно и что, Бахус свидетель, он проверит, так это
или нет. Только не Бахус, сказал я. Не Бахус. Да, Ба-
хус, сказал он. Я должен пить на выдержку с Басси
Филиппо Винченца. Басси сказал нет, это несправедли-
во, потому что он уже выпил вдвое больше, чем я. Я ска-
зал, что это гнусная ложь, Бахус или не Бахус, Филип-
по Винченца Басси или Басси Филиппо Винченца ни
капли не проглотил за весь вечер, и как его, собственно,
зовут? Он спросил, а как меня зовут — Энрико Феде-
рико или Федерико Энрико? Я сказал, Бахуса к черту,
а кто крепче, тот и победит, и майор дал нам старт
кружками красного вина. Выпив половину кружки, я не
захотел продолжать. Я вспомнил, куда иду.

— Басси победил,— сказал я.— Он крепче. Мне по-
ра идти.
— Верно, ему пора,— сказал Ринальди.— У него
свидание. Уж я знаю.

— Мне пора идти.

— До другого раза,— сказал Басси.— До другого
раза, когда у вас сил будет больше.

Он хлопнул меня по плечу. На столе горели свечи.
Все офицеры были очень веселы.

— Спокойной ночи, господа,— сказал я.

Ринальди вышел вместе со мной. Мы остановились
у подъезда, и он сказал:

— Вы бы лучше не ходили туда пьяным.

— Я не пьян, Ринин. Честное слово.

— Вы бы хоть пожевали кофейных зерен.

— Ерунда.

— Я вам сейчас принесу, бэби. Пока погуляйте
здесь.— Он вернулся с пригоршней жареных кофейных
зерен.— Пожуйте, бэби, и да хранит вас бог.

— Бахус,— сказал я.

— Я провожу вас.

— Да я в полном порядке.

Мы шли вдвоем по городу, и я жевал кофейные зер-
на. У въезда в аллею, которая вела к вилле англичан,
Ринальди пожелал мне спокойной ночи.

— Спокойной ночи,— сказал я.— Почему бы и вам
не зайти?

Он покачал головой.

— Нет,— сказал он.— Я предпочитаю более простые
удовольствия.

— Спасибо за кофейные зерна.

— Не стоит, бэби. Не стоит.

Я пошел по аллее. Очертания кипарисов по сторо-
нам были четкие и ясные. Я оглянулся и увидел, что
Ринальди стоит и смотрит мне вслед, и я помахал ему
рукой.

Я сидел в приемной виллы, ожидая Кэтрин Баркли.
Кто-то вошел в вестибюль. Я встал, но это была не
Кэтрин. Это была мисс Фергюсон.

— Хэлло,— сказала она.— Кэтрин просила меня пе-
редать вам, что, к сожалению, она сегодня не может
с вами увидеться.

— Как жаль. Она не больна, надеюсь?

— Она не совсем здорова.

— Скажите ей, пожалуйста, что я очень огорчен.
40
— Скажу.

— А может быть, мне зайти завтра утром?

— Зайдите.

— Очень вам благодарен,— сказал я.— Покойной
ночи.

Я вышел из приемной, и мне вдруг стало тоскливо и
неуютно. Я очень небрежно относился к свиданию
с Кэтрин, я напился и едва не забыл прийти, но когда
оказалось, что я ее не увижу, мне стало тоскливо и я по-
чувствовал себя одиноким.

Глава восьмая

На другой день мы узнали, что ночью в верховьях реки
будет атака и мы должны выехать туда с четырьмя ма-
шинами. Никто ничего не знал толком, хотя все гово-
рили с большим апломбом, выказывая свои стратегичес-
кие познания. Я сидел в первой машине, и, когда мы
проезжали мимо ворот английского госпиталя, я велел
шоферу остановиться. Остальные машины затормозили.
Я вышел и велел шоферам ехать дальше и ждать нас на
перекрестке у Кормонской дороги, если мы их не наго-
ним раньше. Я торопливым шагом прошел по аллее и,
войдя в приемную, попросил вызвать мисс Баркли.

— Она на дежурстве.

— Нельзя ли мне повидать ее на одну минуту?

Послали санитара узнать, и он вернулся с ней
вместе.

— Я зашел узнать о вашем здоровье. Мне сказали,
что вы на дежурстве, и я попросил вас вызвать.

— Я вполне здорова,— сказала она.— Вероятно, это
от жары меня вчера разморило.

— Мне надо идти.

— Я на минутку выйду с вами.

— Вы себя совсем хорошо чувствуете?—спросил
я, когда мы вышли.

— Да, милый. Вы сегодня придете?

— Нет. Я сейчас еду — сегодня потеха на Плаве.
— Потеха?

— Едва ли будет что-нибудь серьезное.

— А когда вы вернетесь?

— Завтра.
Она что-то расстегнула и сняла с шеи. Она вложила
это мне в руку.

— Это святой Антоний,— сказала она.— А завтра
вечером приходите.

— Разве вы католичка?

— Нет. Но святой Антоний, говорят, очень помо-
гает.

— Буду беречь его ради вас. Прощайте.

— Нет,— сказала она.— Не прощайте.

— Слушаюсь.

— Будьте умницей и берегите себя. Нет, здесь нель-
зя целоваться. Нельзя.

— Слушаюсь.

Я оглянулся и увидел, что она стоит на ступенях. Она
помахала мне рукой, и я послал ей воздушный поцелуй.
Она еще помахала рукой, и потом аллея кончилась, и я
уже усаживался в машину, и мы тронулись. Святой Ан-
тоний был в маленьком медальоне из белого металла.
Я открыл медальон и вытряхнул его на ладонь.

— Святой Антоний? — спросил шофер.

- Да.

— У меня тоже есть.— Его правая рука отпустила
руль, отстегнула пуговицу и вытащила из-под рубашки
такой же медальон. Видите?

Я положил святого Антония обратно в медальон, со-
брал в комок тоненькую золотую цепочку и все вместе
спрятал в боковой карман.

— Вы его не наденете на шею?

— Нет.

— Лучше надеть. А иначе зачем он?

— Хорошо,— сказал я. Я расстегнул замок золотой
цепочки, надел ее на шею и снова застегнул замок. Свя-
той повис на моем форменном френче, и я раскрыл во-
рот, отстегнул воротник рубашки и опустил святого Ан-
тония под рубашку. Сидя в машине, я чувствовал на
груди его металлический футляр. Скоро я позабыл о нем.
После своего ранения я его больше не видел. Вероятно,
его снял кто-нибудь на перевязочном пункте.

Переправившись через мост, мы поехали быстрее, и
скоро впереди на дороге мы увидели пыль от остальных
машин. Дорога сделала петлю, и мы увидели все три ма-
шины; они казались совсем маленькими, пыль вставала
из-под колес и уходила за деревья. Мы поравнялись с
42
ними, обогнали их и свернули на другую дорогу, которая
шла в гору. Ехать в колонне совсем не плохо, если нахо-
дишься в головной машине, и я уселся поудобнее и стал
смотреть по сторонам. Мы ехали по предгорью со сторо-
ны реки, и когда дорога забралась выше, на севере пока-
зались высокие горы, на которых уже лежал снег. Я ог-
лянулся и увидел, как остальные три машины поднима-
ются в гору, отделенные друг от друга облаками пыли.
Мы миновали длинный караван навьюченных мулов; ря-
дом с мулами шли погонщики в красных фесках. Это бы-
ли берсальеры.

После каравана мулов нам уже больше ничего не по-
падалось навстречу, и мы взбирались с холма на холм и
потом длинным отлогим склоном спустились в речную
долину. Здесь дорога была обсажена деревьями, и за
правой шпалерой деревьев я увидел реку, неглубокую,
прозрачную и быструю. Река обмелела и текла узкими
протоками среди полос песка и гальки, а иногда, как сия-
ние, разливалась по устланному галькой дну. У самого
берега я видел глубокие ямы, вода в них была голубая,
как небо. Я видел каменные мостики, дугой перекинутые
через реку, к которым вели тропинки, ответвлявшиеся
от дороги, и каменные крестьянские дома с канделябра-
ми грушевых деревьев вдоль южной стены, и низкие ка-
менные ограды в полях. Дорога долго шла по долине, а
потом мы свернули и снова стали подниматься в гору.
Дорога круто поднималась вверх, вилась и кружила в
каштановой роще и наконец пошла вдоль кряжа горы. В
просветах между деревьями видна была долина, и там,
далеко внизу, блестела на солнце извилина реки, разде-
лявшей две армии. Мы поехали по новой каменистой во-
енной дороге, проложенной по самому гребню кряжа, и я
смотрел на север, где тянулись две цепи гор, зеленые и
темные до линии вечных снегов, а выше белые и яркие
в лучах солнца. Потом, когда опять начался подъем, я
увидел третью цепь гор, высокие снеговые горы, белые,
как мел, и изрезанные причудливыми складками, а за
ними вдалеке вставали еще горы, и нельзя было сказать,
видишь ли их или это только кажется. Это все были ав-
стрийские горы, а у нас таких не было. Впереди был зак-
ругленный поворот направо, и в просвет между деревья-
ми я увидел, как дорога дальше круто спускается вниз.
По этой дороге двигались войска, и грузовики* ц мулы с
горными орудиями, и, когда мы ехали по ней вниз, дер-
жась у самого края, мне была видна река далеко внизу,
шпалы и рельсы, бегущие рядом, старый железнодорож-
ный мост, а за рекой, у подножия горы, разрушенные до-
ма городка, который мы должны были взять.

Уже почти стемнело, когда мы спустились вниз и вы-
ехали на главную дорогу, проложенную вдоль берега
реки.

Глава девятая

Дорога была запружена транспортом и людьми; по обе
стороны ее тянулись щиты из рогожи и соломенных ци-
новок, и циновки перекрывали ее сверху, делая похожей
на вход в цирк или селение дикарей. Мы медленно прод-
вигались по этому соломенному туннелю и наконец вые-
хали на голое, расчищенное место, где прежде была же-
лезнодорожная станция. Дальше дорога была прорыта в
береговой насыпи, и по всей длине ее в насыпи были сде-
ланы укрытия, и в них засела пехота. Солнце садилось,
и, глядя поверх насыпи, я видел австрийские наблюда-
тельные аэростаты, темневшие на закатном небе над го-
рами по ту сторону реки. Мы поставили машины за раз-
валинами кирпичного завода. В обжигательных печах и
нескольких глубоких ямах оборудованы были перевязоч-
ные пункты. Среди врачей было трое моих знакомых.
Главный врач сказал мне, что, когда начнется и наши ма-
шины примут раненых, мы повезем их замаскированной
дорогой вдоль берега и потом вверх, к перевалу, где рас-
положен пост и где раненых будут ждать другие машины.
Только бы на дороге не образовалась пробка, сказал он.
Другого пути не было. Дорогу замаскировали, потому что
она просматривалась с австрийского берега. Здесь, на
кирпичном заводе, береговая насыпь защищала нас от
ружейного и пулеметного огня. Через реку вел только
один полуразрушенный мост. Когда начнется артилле-
рийский обстрел, наведут еще один мост, а часть войск
переправится вброд у изгиба реки, где мелко. Главный
врач был низенький человек с подкрученными кверху
усами. Он был в чине майора, участвовал в ливийской
войне и имел две нашивки за ранения. Он сказал, что ес-
ли все пройдет хорошо, он представит меня к награде.
44
Я сказал, что, надеюсь, все пройдет хорошо, и поблаго-
дарил его за доброту. Я спросил, есть ли здесь большой
блиндаж, где могли бы поместиться шоферы, и он выз-
вал солдата проводить меня. Я пошел за солдатом, и мы
очень быстро дошли до блиндажа, который оказался
очень удобным. Шоферы были довольны, и я оставил их
там. Главный врач пригласил меня выпить с ним и еще с
двумя офицерами. Мы выпили рому, и я почувствовал
себя среди друзей. Становилось темно. Я спросил, в ко-
тором часу начнется атака, и мне сказали, что как толь-
ко совсем стемнеет. Я вернулся к шоферам. Они сидели в
блиндаже и разговаривали, и когда я вошел, они замол-
чали. Я дал им по пачке сигарет «Македония», слабо на-
битых сигарет, из которых сыпался табак и нужно было
закрутить конец, прежде чем закуривать. Маньера чир-
кнул зажигалкой и дал всем закурить. Зажигалка была
сделана в виде радиатора фиата. Я рассказал им все, что
узнал.

— Почему мы не видели поста, когда сюда ехали? —
спросил Пассини.

— Он как раз за поворотом, где мы свернули.

— Да, весело будет ехать по этой дороге,— сказал
Маньера.

— Дадут нам жизни австрийцы, так их и так.

— Уж будьте покойны.

— А как насчет того, чтобы поесть, лейтенант? Ко-
гда начнется, нечего будет и думать об еде.

— Сейчас пойду узнаю,— сказал я.

— Нам тут сидеть или можно выйти наружу?

— Лучше сидите тут.

Я отправился к главному врачу, и он сказал, что по-
ходная кухня сейчас прибудет и шоферы могут прийти за
похлебкой. Котелки он им даст, если у них своих нет.
Я сказал, что, кажется, у них есть свои. Я вернулся назад
и сказал шоферам, что приду за ними, как только приве-
зут еду. Маньера сказал, что хорошо бы ее привезли,
прежде чем начнется обстрел. Они молчали, пока я не
ушел. Они все четверо были механики и ненавидели
войну.

Я пошел проведать машины и посмотреть, что дела-
ется кругом, а затем вернулся в блиндаж к шоферам. Мы
все сидели на земле, прислонившись к стенке, и курили.
Снаружи было уже почти темно. Земля в блиндаже бы-
ла теплая и сухая, и я прислонился к стенке плечами и
расслабил все мышцы тела.

— Кто идет в атаку? — спросил Гавуцци.

— Берсальеры.

— Одни берсальеры?

— Кажется, да.

— Для настоящей атаки здесь слишком мало войск.

— Вероятно, это просто диверсия, а настоящая ата-
ка будет не здесь.

— А солдаты, которые идут в атаку, это знают?

— Не думаю.

— Конечно, не знают,— сказал Маньера.— Знали
бы, так не пошли бы.

— Еще как пошли бы,— сказал Пассини.— Берсаль-
еры дураки.

— Они храбрые солдаты и соблюдают дисципли-
ну,— сказал я.

— Они здоровые парни, и у них у всех грудь широ-
ченная. Но все равно они дураки.

— Вот гренадеры молодцы,— сказал Маньера. Это
была шутка. Все четверо захохотали.

— Это при вас было, tenente, когда они отказались
идти, а потом каждого десятого расстреляли?

— Нет.

— Было такое дело. Их выстроили и отсчитали каж-
дого десятого. Карабинеры их расстреливали.

— Карабинеры,— сказал Пассини и сплюнул на зем-
лю.— Но гренадеры-то: шести футов росту. И отказа-
лись идти.

— Вот отказались бы все, и война бы кончилась,—
сказал Маньера.

— Ну, гренадеры вовсе об этом не думали. Просто
струсили. Офицеры-то все были из знати.

— А некоторые офицеры одни пошли.

— Двоих офицеров застрелил сержант за то, что они
не хотели идти.

— Некоторые рядовые тоже пошли.

— Которые пошли, тех и не выстраивали, когда бра-
ли десятого.

— Одного моего земляка там расстреляли,— сказал
Пассини.— Большой такой, красивый парень, высокий,
как раз для гренадера. Вечно в Риме. Вечно с девочками.
Вечно с карабинерами.— Он засмеялся.— Теперь у его
46
дома поставили часового со штыком, и никто не смеет на-
вещать его мать, и отца, и сестер, а его отца лишили всех
гражданских прав, и даже голосовать он не может. И за-
кон их больше не защищает. Всякий приходи и бери у
них что хочешь.

— Если бы не страх, что семье грозит такое, никто
бы не пошел в атаку.

— Ну да. Альпийские стрелки пошли бы. Полк Вик-
тора-Эммануила пошел бы. Пожалуй, и берсальеры
тоже.

— А ведь и берсальеры удирали. Теперь они стара-
ются забыть об этом.

— Вы напрасно позволяете нам вести такие разгово-
ры, tenente. Evviva 1’esercitol 1—ехидно заметил Пассини.

— Я эти разговоры уже слышал,— сказал я.— Но
покуда вы сидите за рулем и делаете свое дело...

— ...и говорите достаточно тихо, чтобы не могли ус-
лышать другие офицеры,— закончил Маньера.

— Я считаю, что мы должны довести войну до кон-
ца,— сказал я.— Война не кончится, если одна сторона
перестанет драться. Будет только хуже, если мы переста-
нем драться.

— Хуже быть не может,— почтительно сказал Пас-
сини.

— Нет ничего хуже войны.

— Поражение еще хуже.

— Вряд ли,— сказал Пассини по-прежнему почти-
тельно. Что такое поражение? Ну, вернемся домой.

— Враг пойдет за вами. Возьмет ваш дом. Возьмет
ваших сестер.

— Едва ли,— сказал Пассини.— Так уж за каждым
и пойдет. Пусть каждый защищает свой дом. Пусть не
выпускает сестер за дверь.

— Вас повесят. Вас возьмут и отправят опять вое-
вать. И не в санитарный транспорт, а в пехоту.

— Так уж каждого и повесят.

— Не может чужое государство заставить за себя во-
евать,— сказал Маньера.— В первом же сражении все
разбегутся.

— Как чехи.

1 Да здравствует армия! (итал.).
— Вы просто не знаете, что значит быть побежден-
ным, вот вам и кажется, что это не так уж плохо.

— Tenente,— сказал Пассини,— вы как будто раз-
решили нам говорить. Так вот, слушайте. Страшнее вой-
ны ничего нет. Мы тут в санитарных частях даже не мо-
жем понять, какая это страшная штука — война. А те,
кто поймет, как это страшно, те уже не могут помешать
этому, потому что сходят с ума. Есть люди, которым ни-
когда не понять. Есть люди, которые боятся своих офи-
церов. Вот такими и делают войну.

— Я знаю, что война — страшная вещь, но мы долж-
ны довести ее до конца.

— Конца нет. Война не имеет конца.

— Нет, конец есть.

Пассини покачал головой.

— Войну не выигрывают победами. Ну, возьмем мы
Сан-Габриеле. Ну, возьмем Карсо, и Монфальконе, и
Триест. А потом что? Видели вы сегодня все те дальние
горы? Что же, вы думаете, мы можем их все взять?
Только если австрийцы перестанут драться. Одна сторо-
на должна перестать драться. Почему не перестать драть-
ся нам? Если они доберутся до Италии, они устанут и
уйдут обратно. У них есть своя родина. Так нет же, не-
пременно нужно воевать.

— Вы настоящий оратор.

— Мы думаем. Мы читаем. Мы не крестьяне. Мы
механики. Но даже крестьяне не такие дураки, чтобы ве-
рить в войну. Все ненавидят эту войну.

— Страной правит класс, который глуп и ничего не
понимает и не поймет никогда. Вот почему мы воюем.

— Эти люди еще наживаются на войне.

— Многие даже и не наживаются,— сказал Пасси-
ни.— Они слишком глупы. Они делают это просто так.
Из глупости.

— Ну, хватит,— сказал Маньера.— Мы слишком
разболтались, даже для tenente.

— Ему это нравится,— сказал Пассини.— Мы его
обратим в свою веру.

— Но пока хватит,— сказал Маньера.

— Что ж, дадут нам поесть, tenente?—спросил Га-
вуцци.

— Сейчас я узнаю,— сказал я.

Гордини встал и вышел вместе со мной.
— Может, что-нибудь нужно сделать, tenente?
Я вам ничем не могу помочь? —Он был самый тихий из
всех четырех.

— Если хотите, идемте со мной,— сказал я,— узна-
ем, как там.

Было уже совсем темно, и длинные лучи прожекто-
ров сновали над горами. На нашем фронте в ходу были
огромные прожекторы, установленные на грузовиках, и
порой, проезжая ночью близ самых позиций, можно бы-
ло увидеть такой грузовик, остановившийся в стороне от
дороги, офицера, направляющего свет, и перепуганную
команду. Мы прошли заводским двором и остановились
у главного перевязочного пункта. Снаружи над входом
был небольшой навес из зеленых ветвей, и ночной ветер
шуршал в темноте высохшими на солнце листьями.
Внутри был свет. Главный врач, сидя на ящике, говорил
по телефону. Один из врачей сказал мне, что атака на
час отложена. Он предложил мне коньяку. Я оглядел
длинные столы, инструменты, сверкающие при свете, та-
зы и бутыли с притертыми пробками. Гордини стоял за
моей спиной. Главный врач отошел от телефона.

— Сейчас начинается,— сказал он.— Решили не от-
кладывать.

Я выглянул наружу, было темно, и лучи австрийских
прожекторов сновали над горами позади нас. С минуту
было тихо, потом все орудия позади нас открыли огонь.

— Савойя,— сказал главный врач.

— А где обед? — спросил я. Он не слышал. Я пов-
торил.

— Еще не подвезли.

Большой снаряд пролетел и разорвался на заводском
дворе. Еще один разорвался, и в шуме разрыва можно
было расслышать более дробный шум от осколков кир-
пича и комьев грязи, дождем сыпавшихся вниз.

— Что-нибудь найдется перекусить?

— Есть немного pasta asciutta \— сказал главный
врач.

— Давайте что есть.

Главный врач сказал что-то санитару, тот скрылся в
глубине помещения и вынес оттуда металлический таз с
холодными макаронами. Я передал его Гордини.

1 Блюдо из макарон (итал.).
— Нет ли сыра?

Главный врач ворчливо сказал еще что-то санитару,
тот снова нырнул вглубь и принес четверть круга белого
сыра.

— Спасибо,— сказал я.

— Я вам не советую сейчас идти.

Что-то поставили на землю у входа снаружи. Один
из санитаров, которые принесли это, заглянул внутрь.

— Давайте его сюда,— сказал главный врач.— Ну, в
чем дело? Прикажете нам самим выйти и взять его?

Санитары подхватили раненого под руки и за ноги и
внесли в помещение.

— Разрежьте рукав,— сказал главный врач.

Он держал пинцет с куском марли. Остальные два
врача сняли шинели.

— Ступайте,— сказал главный врач санитарам.

— Идемте, tenente,— сказал Гордини.

— Подождите лучше, пока огонь прекратится,— не
оборачиваясь, сказал главный врач.

— Люди голодны,— сказал я.

— Ну, как вам угодно.

Выйдя на заводской двор, мы пустились бежать.
У самого берега разорвался снаряд. Другого мы не слы-
шали, пока вдруг не ударило возле нас. Мы оба плашмя
бросились на землю и в шуме и грохоте разрыва услыша-
ли жужжание осколков и стук падающих кирпичей. Гор-
дини поднялся на ноги и побежал к блиндажу. Я бе-
жал за ним, держа в руках сыр, весь в кирпичной пыли,
облепившей его гладкую поверхность. В блиндаже три
шофера по-прежнему сидели у стены и курили.

— Ну, вот вам, патриоты,— сказал я.

— Как там машины? —спросил Маньера.

— В порядке,— сказал я.

— Напугались, tenente?

— Есть грех,:— сказал я.

Я вынул свой ножик, открыл его, вытер лезвие и сос-
коблил верхний слой сыра. Гавуцци протянул мне таз с
макаронами.

— Начинайте вы.

— Нет,— сказал я.— Поставьте на пол. Будем есть
все вместе.

— Вилок нет.
— Ну и черт с ними,— сказал я по-английски.

Я разрезал сыр на куски и разложил на макаронах.
— Прошу,— сказал я.

Они придвинулись и ждали. Я погрузил пальцы в
макароны и стал тащить. Потянулась клейкая масса.

— Повыше поднимайте, tenente.

Я поднял руку до уровня плеча, и макароны отстали.
Я опустил их в рот, втянул и поймал губами концы, про-
жевал, потом взял кусочек сыру, прожевал и запил глот-
ком вина. Вино отдавало ржавым металлом. Я передал
флягу Пассини.

— Дрянь,— сказал я.— Слишком долго оставалось
во фляге. Я вез ее с собой в машине.

Все четверо ели, наклоняя подбородки к самому тазу,
откидывая назад головы, всасывая концы. Я еще раз на-
брал полный рот, и откусил сыру, и отпил вина. Снару-
жи что-то бухнуло, и земля затряслась.

— Четырехсотдвадцатимиллиметровое или мино-
мет,— сказал Гавуцци.

— В горах такого калибра не бывает,— сказал я.

— У них есть орудия Шкода. Я видел воронки.

— Трехсотпятимиллиметровые.

Мы продолжали есть. Послышался кашель, шипение,
как при пуске паровоза, и потом взрыв, от которого
опять затряслась земля.

— Блиндаж не очень глубокий,— сказал Пассини.

— А вот это, должно быть, миномет.

— Точно.

Я надкусил свой ломоть сыру и глотнул вина. Среди
продолжавшегося шума я уловил кашель, потом послы-
шалось: чух-чух-чух-чух, потом что-то сверкнуло, точно
настежь распахнули летку домны, и рев, сначала белый,
потом все краснее, краснее, краснее в стремительном ви-
хре. Я попытался вздохнуть, но дыхания не было, и я по-
чувствовал, что вырвался из самого себя и лечу, и лечу,
и лечу, подхваченный вихрем. Я вылетел быстро, весь
как есть, и я знал, что я мертв и что напрасно думают,
будто умираешь, и все. Потом я поплыл по воздуху, но,
вместо того чтобы подвигаться вперед, скользил назад.
Я вздохнул и понял, что вернулся в себя. Земля была
разворочена, и у самой моей головы лежала расщеплен-
ная деревянная балка. Голова моя тряслась, и я вдруг ус-
лышал чей-то плач. Потом словно кто-то вскрикнул.
Я хотел шевельнуться, но я не мог шевельнуться. Я слы-
шал пулеметную и ружейную стрельбу за рекой и по
всей реке раздался громкий всплеск, и я увидел, как
взвились осветительные снаряды и разорвались, и зали-
ли все белым светом, и как взлетели ракеты, и услышал
взрывы мин, и все это в одно мгновение, и потом я ус-
лышал, как совсем рядом кто-то сказал: «Mamma mia! 1
О mamma mia!» Я стал вытягиваться и извиваться и
наконец высвободил ноги и перевернулся и дотронулся
до него. Это был Пассини, и, когда я дотронулся до него,
он вскрикнул. Он лежал ногами ко мне, и в коротких
вспышках света мне было видно, что обе ноги у него
раздроблены выше колен. Одну оторвало совсем, а дру-
гая висела на сухожилии и лохмотьях штанины, и обру-
бок корчился и дергался, словно сам по себе. Он закусил
свою руку и стонал: «О mamma mia, mamma mia!» — и по-
том: «Dio te salve, Maria1 2. Dio te salve, Maria. О Иисус,
дай мне умереть! Христос, дай мне умереть, mamma mia,
mamma mia! Пречистая дева Мария, дай мне умереть.
Не могу я. Не могу. Не могу. О Иисус, пречистая дева,
не могу я. О-о-о-о!» Потом задыхаясь «Mamma, mamma
mia!» Потом он затих, кусая свою руку, а обрубок все
дергался.

— Portaferiti! 3 — закричал я, сложив руки ворон-
кой.— Portaf eriti! — Я хотел подползти к Пассини,
чтобы наложить ему на ноги турникет, но я не мог сдви-
нуться с места. Я попытался еще раз, и мои ноги сдвину-
лись немного. Теперь я мог подтягиваться на локтях. Па-
ссини не было слышно. Я сел рядом с ним, расстегнул
свой френч и попытался оторвать подол рубашки. Ткань
не поддавалась, и я надорвал край зубами. Тут я вспом-
нил об его обмотках. На мне были шерстяные носки, но
Пассини ходил в обмотках. Все шоферы ходили в обмот-
ках. Но у Пассини оставалась только одна нога. Я отыс-
кал конец обмотки, но, разматывая, я увидел, что не сто-
ит накладывать турникет, потому что он уже мертв.
Я проверил и убедился, что он мертв. Нужно было выяс-
нить, что с остальными тремя. Я сел, и в это время что-
то качнулось у меня в голове, точно гирька от глаз кук-
лы, и ударило меня изнутри по глазам. Ногам стало теп-

1 Мама моя! (итал.)

2 Спаси тебя бог, Мария (итал.)

3 Носилки! (итал.)
ло и мокро, и башмаки стали теплые и мокрые внутри.
Я понял, что ранен, и наклонился и положил руку на ко-
лено. Колена не было. Моя рука скользнула дальше, и
колено было там, вывернутое на сторону. Я вытер руку о
рубашку, и откуда-то снова стал медленно разливаться
белый свет, и я посмотрел на свою ногу, и мне стало
очень страшно. «Господи,— сказал я,— вызволи меня от-
сюда!» Но я знал, что должны быть еще трое. Шоферов
было четверо. Пассини убит. Остаются трое. Кто-то под-
хватил меня под мышки, и еще кто-то стал поднимать
мои ноги.

— Должны быть еще трое,— сказал я.— Один убит.

— Это я, Маньера. Мы ходили за носилками, но не
нашли. Как вы, tenente?

— Где Гордини и Гавуцци?

— Гордини на пункте, ему делают перевязку. Гавуц-
ци держит ваши ноги. Возьмите меня за шею, tenente. Вы
тяжело ранены?

— В ногу. А что с Гордини?

— Отделался пустяками. Это была мина. Снаряд из
миномета.

— Пассини убит.

— Да. Убит.

Рядом разорвался снаряд, и они оба бросились на
землю и уронили меня.

— Простите, tenente,— сказал Маньера.— Держи-
тесь за мою шею.

— Вы меня опять уроните.

— Это с перепугу.

— Вы не ранены?

— Ранены оба, но легко.

— Гордини сможет вести машину?

— Едва ли.

Пока мы добрались до пункта, они уронили меня
еще раз.

— Сволочи! — сказал я.

— Простите, tenente,— сказал Маньера.— Больше не
будем.

В темноте у перевязочного пункта лежало на земле
много раненых. Санитары входили и выходили с носил-
ками. Когда они, проходя, приподнимали занавеску, мне
виден был свет, горевший внутри. Мертвые были сложе-
ны в стороне. Врачи работали, до плеч засучив рукава, и
были красны, как мясники. Носилок не хватало. Некото-
рые из раненых стонали, но большинство лежало тихо.
Ветер шевелил листья в ветвях навеса над входом, и
ночь становилась холодной. Все время подходили санита-
ры, ставили носилки на землю, освобождали их и снова
уходили. Как только мы добрались до пункта, Маньера
привел фельдшера, и он наложил мне повязку на обе но-
ги. Он сказал, что потеря крови незначительна благо-
даря тому, что столько грязи набилось в рану. Как толь-
ко можно будет, меня возьмут на операцию. Он вернул-
ся в помещение пункта. Гордини вести машину не
может, сказал Маньера. У него раздроблено плечо и раз-
бита голова. Сгоряча он не почувствовал боли, но теперь
плечо у него онемело. Он там сидит у кирпичной стены.
Маньера и Гавуцци погрузили в свои машины раненых
и уехали. Им ранение не мешало. Пришли три англий-
ские машины с двумя санитарами на каждой. Ко мне
подошел один из английских шоферов, его привел Гор-
дини, который был очень бледен и совсем плох на вид.
Шофер наклонился ко мне.

— Вы тяжело ранены?—спросил он. Это был чело-
век высокого роста, в стальных очках.

— Обе ноги.

— Надеюсь, не серьезно. Хотите сигарету?

— Спасибо.

— Я слыхал, вы потеряли двух шоферов?

— Да. Один убит, другой — тот, что вас привел.

— Скверное дело. Может быть, нам взять их ма-
шины?

— Я как раз хотел просить вас об этом.

— Они у нас будут в порядке, а потом мы их вам
вернем. Вы ведь из двести шестого?

-Да.

— Славное у вас там местечко. Я вас видел в городе.
Мне сказали, что вы американец.

- Да.

— А я англичанин.

— Неужели?

— Да, англичанин. А вы думали — итальянец?
У нас в одном отряде есть итальянцы.

— Очень хорошо, если вы возьмете наши машины,—
сказал я.
— Мы вам возвратим их в полном порядке.— Он
выпрямился.— Ваш шофер очень просил меня с вами
сговориться.— Он похлопал Гордини по плечу. Гордини
вздрогнул и улыбнулся. Англичанин легко и бегло за-
говорил по-итальянски:

— Ну, все улажено. Я сговорился с твоим tenente.
Мы берем обе ваши машины. Теперь тебе не о чем тре-
вожиться.— Он прервал себя.— Надо еще как-нибудь
устроить, чтобы вас вытащили отсюда. Я сейчас пого-
ворю с врачами. Мы возьмем вас с собой, когда
поедем.

Он направился ко входу, осторожно ступая между ра-
неными. Я увидел, как приподнялось одеяло, которым
занавешен был вход, стал виден свет, и он вошел туда.

— Он позаботится о вас, tenente,— сказал Гор-
дини.

— Как вы себя чувствуете, Франко?

— Ничего.

Он сел рядом со мной. В это время одеяло, которым
занавешен был вход на пункт, приподнялось, и оттуда
вышли два санитара и с ними высокий англичанин. Он
подвел их ко мне.

— Вот американский tenente,— сказал он по-италь-
янски.

— Я могу подождать,— сказал я.— Тут есть гораз-
до более тяжело раненные. Мне не так уж плохо.

— Ну, ну, ладно,— сказал он,— нечего разыгрывать
героя.— Затем по-итальянски: — Поднимайте осторож-
но, особенно ноги. Ему очень больно. Это законный сын
президента Вильсона.

Они подняли меня и внесли в помещение пункта. На
всех столах оперировали. Маленький главный врач сви-
репо оглянулся на нас. Он узнал меня и помахал мне
щипцами.

— Qa va bien? 1

— Qa va 1 2.

— Это я его принес,— сказал высокий англичанин
по-итальянски.— Единственный сын американского пос-
ла. Он полежит тут, пока вы сможете им заняться. А по-
том я первым же рейсом отвезу его,— Он наклонился ко
мне.— Я посмотрю, чтобы вам выправили документы,

1 Ну как, ничего? (франц.)

2 Ничего (франц.).
тогда дело пойдет быстрее. Он нагнулся, чтобы пройти
в дверь, и вышел. Главный врач разнял щипцы и бросил
их в таз. Я следил за его движениями. Теперь он накла-
дывал повязку. Потом санитары сняли раненого со
стола.

— Давайте мне американского tenente,— сказал
один из врачей.

Меня подняли и положили на стол. Он был твердый
и скользкий. Кругом было много крепких запахов, запа-
хи лекарств и сладкий запах крови. С меня сняли брю-
ки, и врач стал диктовать фельдшеру-ассистенту, продол-
жая работать:

— Множественные поверхностные ранения левого и
правого бедра, левого и правого колена, правой ступни.
Глубокие ранения правого колена и ступни. Рваные ра-
ны на голове (он вставил зонд: «Больно?» — «О-о-о,
черт! Да!») с возможной трещиной черепной кости. Ра-
нен на боевом посту.— Так вас, по крайней мере, не пре-
дадут военно-полевому суду за умышленное членовреди-
тельство,— сказал он.— Хотите глоток коньяку? Как это
вас вообще угораздило! Захотелось покончить жизнь
самоубийством? Дайте мне противостолбнячную сыво-
ротку и пометьте на карточке крестом обе ноги. Так, спа-
сибо. Сейчас я немножко вычищу, промою и сделаю вам
перевязку. У вас прекрасно свертывается кровь.

Ассистент, поднимая глаза от карточки:

— Чем нанесены ранения?

Врач:

— Чем это вас?

Я с закрытыми глазами:

— Миной.

Врач, делая что-то, причиняющее острую боль, и раз-
резая ткани:

— Вы уверены?

Я, стараясь лежать спокойно и чувствуя, как в живо-
те у меня вздрагивает, когда скальпель врезается в тело:

— Кажется, так.

Врач, обнаружив что-то, заинтересовавшее его:

— Осколки неприятельской мины. Если хотите, я
еще пройду зондом с этой стороны, но в этом нет надоб-
ности. Теперь я здесь смажу и... Что, жжет? Ну, это пу-
стяки в сравнении с тем, что будет после. Боль еще не
началась. Принесите ему стопку коньяку. Шок притуп-
56
ляет ощущение боли. Но все равно опасаться нам нечего,
если только не будет заражения, а это теперь случается
редко. Как ваша голова?

— О господи! — сказал я.

— Тогда лучше не пейте много коньяку. Если есть
трещина, может начаться воспаление, а это ни к чему.
Что, вот здесь — больно?

Меня бросило в пот.

— О господи! — сказал я.

— По-видимому, все-таки есть трещина. Я сейчас
забинтую, а вы не вертите головой.

Он начал перевязывать. Руки его двигались очень
быстро, и перевязка выходила тугая и крепкая.

— Ну вот, счастливый путь и Vive la France! 1

— Он американец,— сказал другой врач.

— А мне показалось, вы сказали: француз. Он гово-
рит по-французски,— сказал врач.— Я его знал раньше.
Я всегда думал, что он француз.— Он выпил полстопки
коньяку.— Ну, давайте что-нибудь посерьезнее. И при-
готовьте еще противостолбнячной сыворотки.— Он по-
махал мне рукой. Меня подняли и понесли; одеяло, слу-
жившее занавеской, мазнуло меня по лицу. Фельдшер-
ассистент стал возле меня на колени, когда меня уло-
жили.

— Фамилия? — спросил он вполголоса.— Имя? Воз-
раст? Чин? Место рождения? Какой части? Какого кор-
пуса?— и так далее.— Неприятно, что у вас и голова
задета, tenente. Но сейчас вам, вероятно, уже луч-
ше. Я вас отправлю с английской санитарной машиной.

— Мне хорошо,— сказал я.— Очень вам благодарен.

Боль, о которой говорил врач, уже началась, и все
происходящее вокруг потеряло смысл и значение. Нем-
ного погодя подъехала английская машина, меня положи-
ли на носилки, потом носилки подняли на уровень кузо-
ва и вдвинули внутрь. Рядом были еще носилки, и на
них лежал человек, все лицо которого было забинтова-
но, только нос, совсем восковой, торчал из бинтов. Он
тяжело дышал. Еще двое носилок подняли и просунули
в ременные лямки наверху. Высокий шофер-англичанин
подошел и заглянул в дверцу.

— Я поеду потихоньку,— сказал он.— Постараюсь
не беспокоить вас.— Я чувствовал, как завели мотор,

1 Да здравствует Франция! (франц.)
чувствовал, как шофер взобрался на переднее сиденье,
чувствовал, как он выключил тормоз и дал скорость.
Потом мы тронулись. Я лежал неподвижно и не сопро-
тивлялся боли.

Когда начался подъем, машина сбавила скорость, по-
рой она останавливалась, порой давала задний ход на
повороте, наконец довольно быстро поехали в гору.
Я почувствовал, как что-то стекает сверху. Сначала пада-
ли размеренные и редкие капли, потом полилось струй-
кой. Я окликнул шофера. Он остановил машину и обер-
нулся к окошку.

— Что случилось?

— У раненого надо мной кровотечение.

— До перевала осталось совсем немного. Одному мне
не вытащить носилок.

Машина тронулась снова. Струйка все лилась. В тем-
ноте я не мог разглядеть, в каком месте она просачива-
лась сквозь брезент. Я попытался отодвинуться в сторо-
ну, чтобы на меня не попадало. Там, где мне натекло за
рубашку, было тепло и липко. Я озяб, и нога болела так
сильно, что меня тошнило. Немного погодя струйка по-
лилась медленнее, а потом снова стали стекать капли, и я
услышал и почувствовал, как брезент носилок задвигал-
ся, словно человек там старался улечься удобнее.

— Ну, как там? — спросил англичанин, оглянув-
шись.— Мы уже почти доехали.

— Мне кажется, он умер,— сказал я.

Капли падали очень медленно, как стекает вода с со-
сульки после захода солнца. Было холодно ночью в ма-
шине, подымавшейся в гору. На посту санитары выта-
щили носилки и заменили другими, и мы поехали
дальше.

Глава десятая

В палате полевого госпиталя мне сказали, что после обе-
да ко мне придет посетитель. День был жаркий, и в ком-
нате было много мух. Мой вестовой нарезал бумажных
полос и, привязав их к палке в виде метелки, махал, от-
гоняя мух. Я смотрел, как они садились на потолок. Ко-
гда он перестал махать и заснул, они все слетели вниз,
и я сдувал их и в конце концов закрыл лицо руками и
58
тоже заснул. Было очень жарко, и когда я проснулся, у
меня зудило в ногах. Я разбудил вестового, и он полил
мне на повязки минеральной воды. От этого постель ста-
ла сырой и прохладной. Те из нас, кто не спал, перего-
варивались через всю палату. Время после обеда было
самое спокойное. Утром три санитара и врач подходили
к каждой койке по очереди, поднимали лежавшего на
ней и уносили в перевязочную, чтобы можно было опра-
вить постель, пока ему делали перевязки. Путешествие
в перевязочную было не особенно приятно, но я тогда не
знал, что можно оправить постель, не поднимая челове-
ка. Мой вестовой вылил всю воду, и постель стала про-
хладная и приятная, и я как раз говорил ему, в каком
месте почесать мне подошвы, чтобы унять зуд, когда
один из врачей привел в палату Ринальди. Он вошел
очень быстро и наклонился над койкой и поцеловал ме-
ня. Я заметил, что он в перчатках.

— Ну, как дела, бэби? Как вы себя чувствуете? Вот
вам...— Он держал в руках бутылку коньяку. Вестовой
принес ему стул, и он сел.— И еще приятная новость.
Вы представлены к награде. Рассчитывайте на сереб-
ряную медаль, но, может быть, выйдет только брон-
зовая.

— За что?

— Ведь вы серьезно ранены. Говорят так: если вы
докажете, что совершили подвиг, получите серебряную.
А не то будет бронзовая. Расскажите мне подробно, как
было дело. Совершили подвиг?

— Нет,— сказал я.— Когда разорвалась мина, я ел
сыр.

— Не дурите. Не может быть, чтобы вы не соверши-
ли какого-нибудь подвига или до того, или после. При-
помните хорошенько.

— Ничего не совершал.

— Никого не переносили на плечах, уже будучи ра-
ненным? Гордини говорит, что вы перенесли на плечах
несколько человек, но главный врач первого поста зая-
вил, что это невозможно. А подписать представление к
награде должен он.

— Никого я не носил. Я не мог шевельнуться.
— Это не важно,— сказал Ринальди.

Он снял перчатки.
— Все-таки мы, пожалуй, добьемся серебряной. Мо-
жет быть, вы отказались принять медицинскую помощь
раньше других?

— Не слишком решительно.

— Это не важно. А ваше ранение? А мужество, ко-
торое вы проявили,— ведь вы же все время просились
на передний край. К тому же операция закончилась ус-
пешно.

— Значит, реку удалось форсировать?

— Еще как удалось! Захвачено около тысячи плен-
ных. Так сказано в сводке. Вы ее не видели?

— Нет.

— Я вам принесу. Это блестящий coup de main
— Ну, а как там у вас?

— Великолепно. Все обстоит великолепно. Все гор-
дятся вами. Расскажите же мне, как было дело? Я уве-
рен, что вы получите серебряную. Ну, говорите. Расска-
зывайте все по порядку.— Он помолчал, раздумывая.—
Может быть, вы еще и английскую медаль получите. Там
был один англичанин. Я его повидаю, спрошу, не согла-
сится ли он поговорить о вас. Что-нибудь он, наверно,
сумеет сделать. Болит сильно? Выпейте. Вестовой, сходи-
те за штопором. Посмотрели бы вы, как я удалил одному
пациенту три метра тонких кишок. Об этом стоит напи-
сать в «Ланцет». Вы мне переведете, и я пошлю в «Лан-
цет». Я совершенствуюсь с каждым днем. Бедный мой
бэби, а как ваше самочувствие? Где же этот чертов што-
пор? Вы такой терпеливый и тихий, что я забываю о
вашей ране.— Он хлопнул перчатками по краю кровати.

— Вот штопор, signor tenente,— сказал вестовой.

— Откупорьте бутылку. Принесите стакан. Выпейте,
бэби. Как ваша голова? Я смотрел историю болезни.
Трещины нет. Этот врач первого поста просто коновал.
Я бы сделал все так, что вы бы и боли не почувствовали.
У меня никто не чувствует боли. Уж так я работаю.
С каждым днем я работаю все легче и лучше. Вы меня
простите, бэби, что я так много болтаю. Я очень расстро-
ен, что ваша рана серьезна. Ну, пейте. Хороший коньяк.
Пятнадцать лир бутылка. Должен быть хороший. Пять
звездочек. Прямо отсюда я пойду к этому англичанину,
и он вам выхлопочет английскую медаль.

1 Выпад, удар (франц.).
— Ее не так легко получить.

— Вы слишком скромны. Я пошлю офицера связи.
Он умеет обращаться с англичанами.

— Вы не видели мисс Баркли?

— Я ее приведу сюда. Я сейчас же пойду и приведу
ее сюда.

— Не уходите,— сказал я.— Расскажите мне о Гори-
ции. Как девочки?

— Нет девочек. Уже две недели их не сменяли.
Я больше туда и не хожу. Просто безобразие! Это уже
не девочки, это старые боевые товарищи.

— Совсем не ходите?

— Только заглядываю иногда узнать, что нового.
Так, мимоходом! Они все спрашивают про вас. Просто
безобразие! Держат их так долго, что мы становимся
друзьями.

— Может быть, нет больше желающих ехать на
фронт?

— Не может быть. Девочек сколько угодно. Просто
скверная организация. Придерживают их для тыловых
героев.

— Бедный Ринальди!—сказал я.— Один-одинеше-
нек на войне, и нет ему даже новых девочек.

Ринальди налил и себе коньяку.

— Это вам не повредит, бэби. Пейте.

Я выпил коньяк и почувствовал, как по всему телу
разливается тепло. Ринальди налил еще стакан. Он нем-
ного успокоился. Он поднял свой стакан.

— За ваши доблестные раны! За серебряную ме-
даль! Скажите-ка, бэби, все время лежать в такую жа-
ру — это вам не действует на нервы?

— Иногда.

— Я такого даже представить не могу. Я б с ума
сошел.

— Вы и так сумасшедший.

— Хоть бы вы поскорее приехали. Не с кем возвра-
щаться домой после ночных похождений. Некого драз-
нить. Не у кого занять денег. Нет моего сожителя и наз-
ваного брата. И зачем вам понадобилась эта рана?

— Вы можете дразнить священника.

— Уж этот священник! Вовсе не я его дразню. Драз-
нит капитан. А мне он нравится. Если вам понадобит-
ся священник, берите нашего. Он собирается навестить
вас. Готовится к этому заблаговременно.

— Я его очень люблю.

— Это я знаю. Мне даже кажется иногда, что вы
с ним немножко то самое. Ну, вы знаете.

— Ничего вам не кажется.

— Нет, иногда кажется.

— Да ну вас к черту!

Он встал и надел перчатки.

— До чего ж я люблю вас изводить, бэби. А ведь,
несмотря на вашего священника и вашу англичанку, вы
такой же, как и я, в душе.

— Ничего подобного.

— Конечно, такой же. Вы настоящий итальянец.
Весь — огонь и дым, а внутри ничего нет. Вы только
прикидываетесь американцем. Мы с вами братья и лю-
бим друг друга.

— Ну, будьте паинькой, пока меня нет,— ска-
зал я.

— Як вам пришлю мисс Баркли. Без меня вам с
ней лучше. Вы чище и нежнее.

— Ну вас к черту!

— Я ее пришлю. Вашу прекрасную холодную боги-
ню. Английскую богиню. Господи, да что еще делать с
такой женщиной, если не поклоняться ей? На что еще
может годиться англичанка?

— Вы просто невежественный брехливый даго.

— Кто?

— Невежественный макаронник.

— Макаронник. Сами вы макаронник... с мороже-
ной рожей. Невежественный. Тупой.— Я видел, что это
слово кольнуло его, и продолжал: — Некультурный.
Безграмотный. Безграмотный тупица.

— Ах, так? Я вот вам кое-что скажу о ваших не-
винных девушках. О ваших богинях. Между невинной
девушкой и женщиной разница только одна. Когда бе-
решь девушку, ей больно. Вот и все.— Он хлопнул пер-
чаткой по кровати.— И еще с девушкой никогда не зна-
ешь, как это ей понравится.

— Не злитесь.

— Я не злюсь. Я просто говорю вам это, бэби, для
вашей же пользы. Чтобы избавить вас от лишних
хлопот.
— В этом вся разница?

— Да. Но миллионы таких дураков, как вы, этого
не знают.

— Очень мило с вашей стороны, что вы мне ска-
зали.

— Не стоит ссориться, бэби. Я вас слишком люб-
лю. Но не будьте дураком.

— Нет. Я буду таким умным, как вы.

- Не злитесь, бэби. Засмейтесь. Выпейте еще.
Мне пора идти.

— Вы все-таки славный малый.

— Вот видите. В душе вы такой же, как я. Мы —
братья по войне. Поцелуйте меня на прощанье.

— Вы слюнтяй.

— Нет. Просто я более чуткий.

Я почувствовал его дыхание у своего лица.

— До свидания. Я скоро к вам еще приду.— Его ды-
хание отодвинулось.— Не хотите целоваться, не надо.
Я к нам пришлю вашу англичанку. До свидания, бэби.
Коньяк под кроватью. Поправляйтесь скорее.

Он исчез.

Глава одиннадцатая

Уже смеркалось, когда вошел священник. Принесли
суп, потом убрали тарелки, и я лежал, глядя на ряды
коек и на верхушку дерева за окном, слегка качающую-
ся от легкого вечернего ветра. Ветер проникал в окно,
и с приближением ночи стало прохладнее. Мухи обле-
пили теперь потолок и висевшие на шнурах электриче-
ские лампочки. Свет зажигали, только если ночью при-
носили раненого или когда что-нибудь делали в палате.
Оттого что после сумерек сразу наступала темнота и
уже до утра было темно, мне казалось, что я опять
стал маленьким. Похоже было, как будто сейчас же по-
сле ужина тебя укладывают спать. Вестовой прошел
между койками и остановился. С ним был еще кто-то.
Это был священник. Он стоял передо мной, смуглый,
невысокий и смущенный.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он. На полу
у постели он положил какие-то свертки.

— Хорошо, отец мой.
Он сел на стул, принесенный для Ринальди, и сму-
щенно поглядел в окно. Я заметил, что у него очень
усталый вид.

— Я только на минутку,— сказал он.— Уже поздно.

— Еще не поздно. Как там у нас?

Он улыбнулся.

— Потешаются надо мной по-прежнему.— Голос у
него тоже звучал устало.— Все, слава богу, здоровы.
Я так рад, что у вас все обошлось,— сказал он.— Вам
не очень больно?

Он казался очень усталым, а я не привык видеть
его усталым.

— Теперь уже нет.

— Мне очень скучно без вас за столом.

— Я и сам хотел бы вернуться поскорее. Мне все-
гда приятно было беседовать с вами.

— Я вам тут кое-что принес,— сказал он. Он поднял
с пола свертки.— Вот сетка от москитов. Вот бутылка
вермута. Вы любите вермут? Вот английские газеты.

— Пожалуйста, разверните их.

Он обрадовался и стал вскрывать бандероли.
Я взял в руки сетку от москитов. Вермут он приподнял,
чтобы показать мне, а потом поставил на стол у постели.
Я взял одну газету из пачки. Мне удалось прочитать за-
головок, повернув газету так, чтобы на нее падал слабый
свет из окна. Это была «Ньюс оф уорлд».

— Остальное — иллюстрированные листки,— ска-
зал он.

— С большим удовольствием прочитаю их. Откуда
они у вас?

— Я посылал за ними в Местре. Я достану еще.

— Вы очень добры, что навестили меня, отец мой.
Выпьете стакан вермута?

— Спасибо, не стоит. Это вам.

— Нет, выпейте стаканчик.

— Ну, хорошо. В следующий раз я вам прине-
су еще.

Вестовой принес стаканы и откупорил бутылку.
Пробка раскрошилась, и пришлось протолкнуть кусо-
чек в бутылку. Я видел, что священника это огорчило,
но он сказал:

— Ну, ничего. Не важно.

— За ваше здоровье, отец мой.
— За ваше здоровье.

Потом он держал стакан в руке, и мы глядели друг
на друга. Время от времени мы пытались завести дру-
жеский разговор, но это сегодня как-то не удавалось.

— Что с вами, отец мой? У вас очень усталый вид.

— Я устал, но я не имею на это права.

— Это от жары.

— Нет. Ведь еще только весна. На душе у меня тя-
жело.

— Вам опротивела война?

— Нет. Но я ненавижу войну.

— Я тоже не нахожу в ней удовольствия,— ска-
зал я.

Он покачал головой и посмотрел в окно.

— Вам она не мешает. Вам она не видна. Простите.
Я знаю, вы ранены.

— Это случайность.

— И все-таки, даже раненный, вы не видите ее.
Я убежден в этом. Я сам не вижу ее, но я ее чувствую
немного.

— Когда меня ранило, мы как раз говорили о вой-
не. Пассини говорил.

Священник поставил стакан. Он думал о чем-то
другом.

.— Я их понимаю, потому что я сам такой, как
они,— сказал он.

— Но вы совсем другой.

— А на самом деле я такой же, как они.

— Офицеры ничего не видят.

— Не все. Есть очень чуткие, им еще хуже, чем нам.

— Таких немного.

— Здесь дело не в образовании и не в деньгах.
Здесь что-то другое. Такие люди, как Пассини, даже
имея образование и деньги, не захотели бы быть офи-
церами. Я бы не хотел быть офицером.

— По чину вы все равно что офицер. И я офицер.

— Нет, это не все равно. А вы даже не итальянец.
Вы иностранный подданный. Но вы ближе к офице-
рам, чем к рядовым.

— В чем же разница?

— Мне трудно объяснить. Есть люди, которые хо-
тят воевать. В нашей стране много таких. Есть другие
люди, которые не хотят воевать.

3. Эрнест Хемингуэй.	65
— Но первые заставляют их.

- Да.

— А я помогаю этому.

— Вы иностранец. Вы патриот.

— А те, что не хотят воевать? Могут они поме-
шать войне?

— Не знаю.

Он снова посмотрел в окно. Я следил за выражени-
ем его лица.

— Разве они когда-нибудь могли помешать?

— Они не организованы и поэтому не могут поме-
шать ничему, а когда они организуются, их вожди пре-
дают их.

— Значит, это безнадежно?

— Нет, ничего безнадежного. Но бывает, что я не
могу надеяться. Я всегда стараюсь надеяться, но быва-
ет, что не могу.

— Но война кончится же когда-нибудь?

— Надеюсь.

— Что вы тогда будете делать?

— Если можно будет, вернусь в Абруццы.

Его смуглое лицо вдруг осветилось радостью.

— Вы любите Абруццы?

— Да, очень люблю.

— Вот и поезжайте туда.

— Это было бы большое счастье. Жить там и лю-
бить бога и служить ему.

— И пользоваться уважением,— сказал я.

— Да, и пользоваться уважением. А что?

— Ничего. У вас для этого есть все основания.

— Не в том дело. Там, на моей родине, считается
естественным, что человек может любить бога. Это не
гнусная комедия.

— Понимаю.

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

— Вы понимаете, но вы не любите бога.

— Нет.

— Совсем не любите? — спросил он.

— Иногда по ночам я боюсь его.

— Лучше бы вы любили его.

— Я мало кого люблю.

— Нет,— сказал он.— Неправда. Те ночи, о кото-
рых вы мне рассказывали. Это не любовь. Это только
6в
похоть и страсть. Когда любишь, хочется что-то делать
во имя любви. Хочется жертвовать собой. Хочется
служить.

— Я никого не люблю.

— Вы полюбите. Я знаю, что полюбите. И тогда
вы будете счастливы.

— Я и так счастлив. Всегда счастлив.

— Это совсем другое. Вы не можете понять, что
это, пока не испытаете.

— Хорошо,— сказал я,— если когда-нибудь я пой-
му, я скажу вам.

— Я слишком долго сижу с вами и слишком много
болтаю.— Он искренне забеспокоился.

— Нет. Не уходите. А любовь к женщине? Если б
я в самом деле полюбил женщину, тоже было бы так?

— Этого я не знаю. Я не любил ни одной женщины.

— А свою мать?

— Да, мать я, вероятно, любил.

— Вы всегда любили бога?

— С самого детства.

— Так,— сказал я. Я не знал, что сказать.— Вы
совсем еще молоды.

— Я молод,— сказал он.— Но вы зовете меня
отцом.

— Это из вежливости.

Он улыбнулся.

— Правда, мне пора идти,— сказал он.— Вам от ме-
ня ничего не нужно? — спросил он с надеждой.

— Нет. Только разговаривать с вами.

— Я передам от вас привет всем нашим.

— Спасибо за подарки.

- Не стоит.

— Приходите еще навестить меня.

— Приду. До свидания.— Он потрепал меня по
руке.

— Прощайте,—- сказал я на диалекте.

— Ciao,— повторил он.

В комнате было темно, и вестовой, который все вре-
мя сидел в ногах постели, встал и пошел его проводить.
Священник мне очень нравился, и я желал ему когда-
нибудь возвратиться в Абруццы. В офицерской столо-
вой ему отравляли жизнь, и он очень мило сносил это,
но я думал о том, какой он у себя на родине. В Капракот-
та, рассказывал он, в речке под самым городом водится
форель. Запрещено играть на флейте по ночам. Моло-
дые люди поют серенады, и только играть на флейте
запрещено. Я спросил — почему. Потому что девушкам
вредно слушать флейту по ночам. Крестьяне зовут вас
«дон» и снимают при встрече шляпу. Его отец каждый
день охотится и заходит поесть в крестьянские хижи-
ны7. Там это за честь считают. Иностранцу, чтобы по-
лучить разрешение на охоту, надо представить свиде-
тельство, что он никогда не подвергался аресту. На
Гран-Сассо д’Италиа водятся медведи, но это очень
далеко. Аквила — красивый город. Летом по вечерам
прохладно, а весна в Абруццах самая прекрасная во
всей Италии. Но лучше всего осень, когда можно охо-
титься в каштановых рощах. Дичь очень хороша, пото-
му что питается виноградом. И завтрака с собой никог-
да не нужно брать, крестьяне считают за честь, если
поешь у них в доме вместе с ними. Немного погодя
я заснул.

Глава двенадцатая

Палата была длинная, с окнами по правой стене и
дверью в углу, которая вела в перевязочную. Один ряд
коек, где была и моя, стоял вдоль стены, напротив
окон, а другой — под окнами, напротив стены. Лежа
на левом боку, я видел дверь перевязочной. В глубине
была еще одна дверь, в которую иногда входили люди.
Когда у кого-нибудь начиналась агония, его койку за-
гораживали ширмой так, чтобы никто не видел, как он
умирает, и только башмаки и обмотки врачей и санита-
ров видны были из-под ширмы, а иногда под конец
слышался шепот. Потом из-за ширмы выходил священ-
ник, и тогда санитары снова заходили за ширму и вы-
носили оттуда умершего, с головой накрытого одеялом,
и несли его вдоль прохода между койками, и кто-ни-
будь складывал ширму и убирал ее.

В это утро палатный врач спросил меня, чувствую
ли я себя в силах завтра выехать. Я сказал, что да. Он
сказал, что в таком случае меня отправят рано утром.
Для меня лучше, сказал он, совершить переезд теперь,
пока еще не слишком жарко.
Когда поднимали с койки, чтобы нести в перевязоч-
ную, можно было посмотреть в окно и увидеть новые
могилы в саду. Там, у двери, выходящей в сад, сидел
солдат, который мастерил кресты и писал на них име-
на, чины и названия полка тех, кто был похоронен в
саду. Он также выполнял поручения раненых и в сво-
бодное время сделал мне зажигалку из пустого патрона
от австрийской винтовки. Врачи были очень милые
и казались очень опытными. Им непременно хотелось
отправить меня в Милан. Нас торопились всех выписать
и отправить в тыл, чтобы освободить все койки к нача-
лу наступления.

Вечером, накануне моего отъезда из полевого госпи-
таля, пришел Ринальди и с ним наш главный врач.
Они сказали, что меня отправляют в Милан, в амери-
канский госпиталь, который только что открылся. Ожи-
далось прибытие из Америки нескольких санитарных
отрядов, и этот госпиталь должен был обслуживать их
и всех других американцев в итальянской армии. В Кра-
сном Кресте их было много. Соединенные Штаты
объявили войну Германии, но не Австрии.

Итальянцы были уверены, что Америка объявит
войну и Австрии, и поэтому они очень радовались при-
езду американцев, хотя бы просто служащих Красного
Креста. Меня спросили, как я думаю, объявит ли пре-
зидент Вильсон войну Австрии, и я сказал, что это во-
прос дней. Я не знал, что мы имеем против Австрии, но
казалось логичным, что раз объявили войну Германии,
значит, объявят и Австрии. Меня спросили, объя-
вим ли мы войну Турции. Я сказал: да, вероятно, мы
объявим войну Турции. А Болгарии? Мы уже вы-
пили несколько стаканов коньяку, и я сказал: да, черт
побери, и Болгарии тоже и Японии. Как же так, сказа-
ли они, ведь Япония союзница Англии. Все равно, этим
гадам англичанам доверять нельзя. Японцы хотят Га-
вайские острова, сказал я. А где это Гавайские остро-
ва? В Тихом океане. А почему японцы их хотят? Да
они их и не хотят вовсе, сказал я. Это все одни разго-
воры. Японцы прелестный маленький народ, любят
танцы и легкое вино. Совсем как французы, сказал
майор. Мы отнимем у французов Ниццу и Савойю.
И Корсику отнимем, и Адриатическое побережье, ска-
зал Ринальди. К Италии возвратится величие Рима,
сказал майор. Мне не нравится Рим, сказал я. Там
жарко и полно блох. Вам не нравится Рим? Нет, я
люблю Рим. Рим — мать народов. Никогда не забуду,
как Ромул сосал Тибр. Что? Ничего. Поедемте все в Рим.
Поедемте в Рим сегодня вечером и больше не вернемся.
Рим — прекрасный город, сказал майор. Отец и мать на-
родов, сказал я. Roma женского рода, сказал Ринальди.
Roma не может быть отцом. А кто же тогда отец? Свя-
той дух? Не богохульствуйте. Я не богохульствую, я про-
шу разъяснения. Вы пьяны, бэби. Кто меня напоил?
Я вас напоил, сказал майор. Я вас напоил, потому что
люблю вас и потому что Америка вступила в войну.
Дальше некуда, сказал я. Вы утром уезжаете, бэби, ска-
зал Ринальди. В Рим, сказал я. Нет, в Милан, сказал
майор, в «Кристаль-Палас», в «Кова», к Кампари, к Биф-
фи, в Galleria. Счастливчик. В «Гран-Италиа», сказал я,
где я возьму взаймы у Жоржа. В «Ла Скала», сказал
Ринальди. Вы будете ходить в «Ла Скала». Каждый
вечер, сказал я. Вам будет не по карману каждый ве-
чер, сказал майор. Билеты очень дороги. Я выпишу
предъявительский чек на своего дедушку, сказал я. Ка-
кой чек? Предъявительский. Он должен уплатить, или
меня посадят в тюрьму. Мистер Кэнингэм в банке
устроит мне это. Я живу предъявительскими чеками.
Неужели дедушка отправит в тюрьму патриота-внука,
который умирает за спасение Италии? Да здравствует
американский Гарибальди, сказал Ринальди. Да здрав-
ствуют предъявительские чеки, сказал я. Не надо шу-
меть, сказал майор. Нас уже несколько раз просили не
шуметь. Так вы правда завтра едете, Федерико? Я же
вам говорил, он едет в американский госпиталь, сказал
Ринальди. К красоткам сестрам. Не то что бородатые
сиделки полевого госпиталя. Да, да, сказал майор, я
знаю, что он едет в американский госпиталь. Мне не
мешают бороды, сказал я. Если кто хочет отпустить
бороду — на здоровье. Отчего бы вам не отпустить бо-
роду, signor maggiore? Она не влезет в противогаз.
Влезет. В противогаз все влезет. Я раз наблевал в про-
тивогаз. Не так громко, бэби, сказал Ринальди. Мы
все знаем, что вы были на фронте. Ах вы, милый бэби,
что я буду делать, когда вы уедете? Нам пора, сказал
майор. А то начинаются сантименты. Слушайте, у меня
для вас есть сюрприз. Ваша англичанка. Знаете? Та, к
которой вы каждый вечер ходили в англиискии госпи-
таль? Она тоже едет в Милан. Она и еще одна сестра
едут на службу в американский госпиталь. Из Америки
еще не прибыли сестры. Я сегодня говорил с начальни-
ком их riparto L У них слишком много женщин здесь,
на фронте. Решили отправить часть в тыл. Как это вам
нравится, бэби? Ничего? А? Будете жить в большом
городе и любезничать со своей англичанкой. Почему я
не ранен? Еще успеете, сказал я. Нам пора, сказал
майор. Мы пьем и шумим и беспокоим Федерико. Не
уходите. Нет, нам пора. До свидания. Счастливый путь.
Всего хорошего. Ciao. Ciao. Ciao. Поскорее возвра-
щайтесь, бэби. Ринальди поцеловал меня. От вас пах-
нет лизолом. До свидания, бэби. До свидания. Всего
хорошего. Майор похлопал меня по плечу. Они вышли
на цыпочках. Я чувствовал, что совершенно пьян, но
заснул.

На следующее утро мы выехали в Милан и ровно
через двое суток прибыли на место. Ехать было сквер-
но. Мы долго стояли на запасном пути, не доезжая
Местре, и ребятишки подходили и заглядывали в окна.
Я уговорил одного мальчика сходить за бутылкой
коньяку, но он вернулся и сказал, что есть только
граппа. Я велел ему взять граппу, и когда он принес
бутылку, я сказал, чтобы сдачу он оставил себе, и мой
сосед и я напились пьяными и проспали до самой Ви-
ченцы, где я проснулся, и меня вырвало прямо на пол.
Это не имело значения, потому что моего соседа не-
сколько раз вырвало на пол еще раньше. Потом я ду-
мал, что умру от жажды, и на остановке в Вероне я ок-
ликнул солдата, который прохаживался взад и вперед у
поезда, и он принес мне воды. Я разбудил Жоржетти,
соседа, который напился вместе со мной, и предложил
ему воды. Он сказал, чтобы я ее вылил ему на голову,
и снова заснул. Солдат не хотел брать монету, которую
я предложил ему за труды, и принес мне мясистый
апельсин. Я сосал и выплевывал кожицу и смотрел, как
солдат ходит взад и вперед у товарного вагона на со-
седнем пути, и немного погодя поезд дернул и тро-
нулся.

1 Отряд (итал.).
КНИГА ВТОРАЯ

Глава тринадцатая

Мы приехали в Милан рано утром, и нас выгрузили на
товарной станции. Санитарный автомобиль повез меня
в американский госпиталь. Лежа в автомобиле на но-
силках, я не мог определить, какими улицами мы едем,
но, когда носилки вытащили, я увидел рыночную пло-
щадь и распахнутую дверь закусочной, откуда девушка
выметала сор. Улицу поливали, и пахло ранним утром.
Санитары поставили носилки на землю и вошли в дом.
Потом они вернулись вместе со швейцаром. Швейцар
был седоусый, в фуражке с галунами, но без ливреи.
Носилки не умещались в кабине лифта, и они заспори-
ли, что лучше: снять ли меня с носилок и поднять на
лифте или нести на носилках по лестнице. Я слушал их
спор. Они порешили — на лифте. Меня стали подни-
мать с носилок.

— Легче, легче,— сказал я.— Осторожнее.

В кабине было тесно, и, когда мои ноги согнулись,
мне стало очень больно.

— Выпрямите мои ноги,— сказал я.

— Нельзя, signor tenente. Не хватает места.

Человек, сказавший это, поддерживал меня одной
рукой, а я его обхватил за шею. Его дыхание обдало
меня металлическим запахом чеснока и красного вина

— Ты потише,— сказал другой санитар.

— А что я, не тихо, что ли?

— Потише, говорят тебе,— повторил другой, тот,
что держал мои ноги.

Я увидел, как затворились двери кабины, захлопну-
лась решетка, и швейцар надавил кнопку четвертого
этажа. У швейцара был озабоченный вид. Лифт мед-
ленно пошел вверх.
— Тяжело? —спросил я человека, от которого пах-
ло чесноком.

— Ничего,— сказал он. На лице у него выступил
пот, и он кряхтел. Лифт поднимался все выше и нако-
нец остановился. Человек, который держал мои ноги, от-
ворил дверь и вышел. Мы очутились на площадке. На
площадку выходило несколько дверей с медными ручка-
ми. Человек, который держал мои ноги, нажал кнопку.
Мы услышали, как за дверью затрещал звонок. Ни-
кто не отозвался. Потом по лестнице поднялся швейцар.

— Где они все? — спросили санитары.

— Не знаю,— сказал швейцар.— Они спят внизу.

— Позовите кого-нибудь.

Швейцар позвонил, потом постучался, потом отворил
дверь и вошел. Когда он вернулся, за ним шла пожилая
женщина в очках. Волосы ее были растрепаны, и причес-
ка разваливалась, она была в форме сестры милосердия.

— Я не понимаю,— сказала она.— Я не понимаю
по-итальянски.

— Я говорю по-английски,— сказал я.— Нужно
устроить меня куда-нибудь.

— Ни одна палата не готова. Мы еще никого не
ждали.

Она старалась подобрать волосы и близоруко щу-
рилась на меня.

— Покажите, куда меня положить.

— Не знаю,—сказала она.— Мы никого не ждали.
Я не могу положить вас куда попало.

— Все равно куда,— сказал я. Затем швейцару по-
итальянски: — Найдите свободную комнату.

— Они все свободны,— сказал швейцар.— Вы здесь
первый раненый.— Он держал фуражку в руке и смот-
рел на пожилую сестру.

— Да положите вы меня куда-нибудь, ради бо-
га! — Боль в согнутых ногах все усиливалась, и я чув-
ствовал, как она насквозь пронизывает кость. Швейцар
скрылся за дверью вместе с седой сестрой и быстро
вернулся.

— Идите за мной,— сказал он.

Меня понесли длинным коридором и внесли в ком-
нату со спущенными шторами. В ней пахло новой ме-
белью. У стены стояла кровать, в углу — большой зер-
кальный шкаф. Меня положили на кровать.
— Я не могу дать простынь,— сказала женщина,—
простыни все заперты.

Я не стал разговаривать с ней.

— У меня в кармане деньги,— сказал я швейцару.—
В том, который застегнут на пуговицу.

Швейцар достал деньги. Оба санитара стояли у по-
стели с шапками в руках.

— Дайте им обоим по пять лир и пять лир возьми-
те себе. Мои бумаги в другом кармане. Можете отдать
их сестре.

Санитары взяли под козырек и сказали спасибо.

— До свидания,— сказал я.— Вам тоже большое
спасибо.

Они еще раз взяли под козырек и вышли.

— Вот,— сказал я сестре,— это моя карточка и
история болезни.

Женщина взяла бумаги и посмотрела на них сквозь
очки. Бумаг было три, и они были сложены,

— Я не знаю, что делать,— сказала она.— Я не
умею читать по-итальянски. Я ничего не могу сделать
без распоряжения врача.— Она расплакалась и сунула
бумаги в карман передника.— Вы американец?—спро-
сила она сквозь слезы.

— Да. Положите, пожалуйста, бумаги на столик у
кровати.

В комнате было полутемно и прохладно. С кровати
мне было видно большое зеркало в шкафу, но не было
видно, что в нем отражалось. Швейцар стоял в ногах
кровати. У него было славное лицо, и он казался мне
добрым.

— Вы можете идти,— сказал я ему.— И вы тоже,—
сказал я сестре.— Как вас зовут?

— Миссис Уокер.

— Идите, миссис Уокер. Я попытаюсь уснуть.

Я остался один в комнате. В ней было прохладно и
не пахло больницей. Матрац был тугой и удобный, и я
лежал не двигаясь, почти не дыша, радуясь, что боль
утихает. Немного погодя мне захотелось пить, и я на-
шел у изголовья грушу звонка и позвонил, но никто не
явился. Я заснул.

Проснувшись, я огляделся по сторонам Сквозь
ставни проникал солнечный свет. Я увидел большой
гардероб, голые стены и два стула Мои ноги в гряз-
74
ных бинтах, как палки, торчали на кровати. Я старался
не шевелить ими. Мне хотелось пить, и я потянулся к
звонку и нажал кнопку. Я услышал, как отворилась
дверь, и оглянулся, и увидел сестру, не вчерашнюю, а
другую. Она показалась мне молодой и хорошенькой.

— Доброе утро,— сказал я.

— Доброе утро,— сказала она и подошла к крова-
ти.— Нам не удалось вызвать доктора. Он уехал на
Комо. Мы не знали, что сегодня привезут кого-нибудь.
А что у вас?

— Я ранен. Оба колена и ступни, и голова тоже за-
дета.

— Как вас зовут?

— Генри, Фредерик Генри.

— Я сейчас вас умою. Но повязок мы не можем
трогать до прихода доктора.

— Скажите, мисс Баркли здесь?

— Нет. У нас такой нет.

— Что это за женщина, которая плакала, когда ме-
ня привезли?

Сестра рассмеялась.

— Это миссис Уокер. Она дежурила ночью и за-
снула. Она не думала, что кого-нибудь привезут.

Разговаривая, она раздевала меня, и когда сняла
все, кроме повязок, то стала меня умывать, очень легко
и ловко. Умывание меня очень освежило. Голова моя
была забинтована, но она обмыла везде вокруг бинта

— Где вы получили ранение?

— На Изонцо, к северу от Плавы.

— Где это?

— К северу от Гориции.

Я видел, что все эти названия ничего не говорят ей.
— Вам очень больно?

Она вложила мне градусник в рот.

— Итальянцы ставят под мышку,— сказал я.

— Не разговаривайте.

Вынув градусник, она посмотрела температуру и
сейчас же стряхнула.

— Какая температура?

— Вам не полагается знать.

— Скажите какая.

— Почти нормальная.

— У меня никогда не поднимается температура.
А ведь мои ноги набиты старым железом.	--
— То есть как это?

— Там и осколки мины, и старые гвозди, и пружи-
ны от матраца, и всякий хлам.

Она покачала головой и улыбнулась.

— Если б у вас было в ноге хоть одно постороннее
тело, оно дало бы воспаление, и у вас поднялась бы
температура.

— А вот посмотрим,— сказал я,— увидим, что из-
влекут при операции.

Она вышла из комнаты и возвратилась вместе с по-
жилой сестрой, которая дежурила ночью. Вдвоем они
постелили мне простыни, не поднимая меня. Это было
ново для меня и очень ловко проделано.

— Кто заведует госпиталем?

— Мисс Ван-Кампен.

— Сколько тут сестер?

— Только мы две.

— А больше не будет?

— Должны приехать еще.

— А когда?

— Не знаюе Нельзя больному быть таким любо-
пытным.

— Я не больной,— сказал я.— Я раненый.

Они покончили с постелью, и я лежал теперь на
свежей, чистой простыне, укрытый другой такой же.
Миссис Уокер вышла и возвратилась с пижамой в руках.
Они натянули ее на меня, и я почувствовал себя оде-
тым и очень чистым.

— Вы страшно любезны,— сказал я. Сестра, кото-
рую звали мисс Гэйдж, усмехнулась.— Я хотел бы по-
просить стакан воды.

— Пожалуйста. А потом можно и позавтракать.

— Я не хочу завтракать. Если можно, я попросил
бы открыть ставни.

В комнате был полумрак, и когда ставни раскрыли,
ее наполнил яркий солнечный свет, и я увидел балкон
и за ним черепицы крыш и дымовые трубы. Я посмот-
рел поверх черепичных крыш и увидел белые облака и
очень синее небо.

— Вы не знаете, когда должны приехать остальные
сестры?

— А что? Разве вы недовольны нашим уходом?

— Вы очень любезны.
— Может быть, вам нужен подсов?

— Пожалуй.

Они приподняли меня и поддержали, но это оказа-
лось бесполезным. Потом я лежал и глядел в открытую
дверь на балкон.

— Когда доктор должен прийти?

— Как только вернется. Мы звонили по телефону
на Комо, чтобы он приехал.

— Разве нет других врачей?

— Он наш госпитальный врач.

Мисс Гэйдж принесла графин с водой и стакан.
Я выпил три стакана, и потом они обе ушли, и я еще
некоторое время смотрел в окно и потом снова заснул.
Второй завтрак я съел, а после завтрака ко мне зашла
заведующая мисс Ван-Кампен. Я ей не понравился, и
она не понравилась мне. Она была маленького роста,
мелочно подозрительная и надутая высокомерием. Она
задала мне множество вопросов и, по-видимому, счита-
ла почти позором службу в итальянской армии.

— Можно мне получить вина к обеду? — спросил я.

— Только по предписанию врача.

— А до его прихода нельзя?

— Ни в коем случае.

— Вы полагаете, что он все-таки явится?

— Ему звонили по телефону.

Она ушла, и в комнату вернулась мисс Гэйдж.

— Зачем вы нагрубили мисс Ван-Кампен? — спро-
сила она, после того как очень ловко сделала для меня
все, что нужно.

— Я не хотел грубить, но она очень задирает нос.

— Она сказала, что вы требовательны и грубы.

— Ничего подобного. Но, в самом деле, что за гос-
питаль без врача?

— Он должен приехать. Ему звонили по телефону
на Комо.

— А что он там делает? Купается в озере?

— Нет. У него там клиника.

— Почему же не возьмут другого врача?

— UIul Шш. Будьте паинькой, и он скоро приедет.

Я попросил позвать швейцара и, когда он пришел,
сказал ему по-итальянски, чтобы он купил мне бутылку
чинцано в винной лавке, флягу кьянти и вечернюю га-
зету. Он пошел и принес бутылки завернутыми в газе-
ту, развернул их, откупорил по моей просьбе и поста-
вил под кровать. Больше ко мне никто не приходил, и
я лежал в постели и читал газету, известия с фронта и
списки убитых офицеров и полученных ими наград, а
потом опустил вниз руку, и достал бутылку с чинцано,
и поставил ее холодным дном себе на живот, и пил по-
немножку, и между глотками снова ставил бутылку на
живот, отпечатывая кружки на коже, и смотрел, как
небо над городскими крышами становится все темней
и темней. Над крышами летали ласточки и летали ноч-
ные ястребы, и я следил за их полетом и пил чинцано.
Мисс Гэйдж принесла мне гоголь-моголь в стакане.
Когда она вошла, я сунул бутылку за кровать.

— Мисс Ван-Кампен велела подлить сюда немного
хересу,— сказала она.— Не нужно ей грубить. Она уже
не молода, а заведовать госпиталем — большая ответ-
ственность. Миссис Уокер слишком стара, и от нее
очень мало помощи.

— Она замечательная женщина,— сказал я,— по-
благодарите ее от меня.

— Я сейчас принесу вам поужинать.

— Не стоит,— сказал я.— Я не голоден.

Когда она внесла поднос и поставила его на столик
у постели, я поблагодарил ее и немного поел. Потом
стало совсем темно, и мне видно было, как по небу сно-
вали лучи прожекторов. Некоторое время я следил за ни-
ми, потом заснул. Я спал крепко, но один раз проснул-
ся весь в поту от страха и потом заснул снова, стараясь
не возвращаться в только что виденный сон. Я прос-
нулся опять задолго до рассвета, и слышал, как пели пе-
тухи, и лежал без сна, пока не начало светать. Это уто-
мило меня, и, когда совсем рассвело, я снова заснул.

Глава четырнадцатая

Солнце ярко светило в комнату, когда я проснулся.
Мне показалось, что я опять на фронте, и я вытянулся
на постели. Стало больно в ногах, и я посмотрел на
них и, увидев грязные бинты, вспомнил, где нахожусь.
Я потянулся к звонку и нажал кнопку. Я услышал, как
в коридоре затрещал звонок и кто-то, мягко ступая ре-
78
зиновыми подошвами, прошел по коридору. Это была
мисс Гэйдж; при ярком солнечном свете она казалась
старше и не такой хорошенькой.

— Доброе утро,— сказала она.— Ну, как спали?

— Хорошо, благодарю вас,— сказал я.— Нельзя ли
позвать ко мне парикмахера?

— Я заходила к вам, и вы спали вот с этим в ру-
ках.— Она открыла шкаф и показала мне бутылку с
чинцано. Бутылка была почти пуста.— Я и другую бу-
тылку из-под кровати тоже поставила туда,— сказала
она.— Почему вы не попросили у меня стакан?

— Я боялся, что вы не позволите мне пить.

— Я бы и сама выпила с вами.

— Вот это вы молодец.

— Вам вредно пить одному,— сказала она.— Ни-
когда этого не делайте.

— Больше не буду.

— Ваша мисс Баркли приехала,— сказала она.

— Правда?

— Да. Она мне не нравится.

— Потом понравится. Она очень славная.

Она покачала головой.

— Не сомневаюсь, что она чудо. Вы можете нем-
ножко подвинуться сюда? Вот так, хорошо. Я вас при-
веду в порядок к завтраку.— Она умыла меня с по-
мощью тряпочки, мыла и теплой воды.— Приподними-
те руку,— сказала она.— Вот так, хорошо.

— Нельзя ли, чтоб парикмахер пришел до зав-
трака?

— Сейчас скажу швейцару.— Она вышла и скоро
вернулась.— Швейцар пошел за ним,— сказала она и
опустила тряпочку в таз с водой.

Парикмахер пришел вместе со швейцаром. Это был
человек лет пятидесяти, с подкрученными кверху уса-
ми. Мисс Гэйдж кончила свои дела и вышла, а парик-
махер намылил мне щеки и стал брить. Он делал все
очень торжественно и воздерживался от разговора.

— Что же вы молчите? Рассказывайте новости,—
сказал я.

— Какие новости?

— Все равно какие. Что слышно в городе?

— Теперь война,— сказал он.— У неприятеля по-
всюду уши.— Я оглянулся на него.— Пожалуйста, не
вертите головой,— сказал он и продолжал брить.—
Я ничего не скажу.

— Да что с вами такое? —спросил я.

— Я итальянец. Я не вступаю в разговоры с не-
приятелем.

Я не настаивал. Если он сумасшедший, то чем ско-
рей он уберет от меня бритву, тем лучше. Один раз
я попытался рассмотреть его.— Берегитесь,— сказа \
он.— Бритва острая.

Когда он кончил, я уплатил что следовало и приба-
вил пол-лиры на чай. Он вернул мне деньги.

— Я не возьму. Я не на фронте. Но я итальянец.

— Убирайтесь к черту!

— С вашего разрешения,— сказал он и завернул
свои бритвы в газету. Он вышел, оставив пять медных
монет на столике у кровати. Я позвонил. Вошла мисс
Гэйдж.

— Будьте так добры, пришлите ко мне швейцара.

— Пожалуйста.

Швейцар пришел. Он с трудом удерживался от смеха.

— Что, этот парикмахер сумасшедший?

— Нет, signorino. Он ошибся. Он меня не расслы-
шал, и ему показалось, будто я сказал, что вы австрий-
ский офицер.

— О господи,— сказал я.

— Ха-ха-ха,— захохотал швейцар.— Вот потеха!
«Только пошевелись он, говорит, и я бы ему...» —
Швейцар провел пальцем по шее.— Ха-ха-ха! — Он
никак не мог удержаться от смеха.— А когда я сказал
ему, что вы не австриец! Ха-ха-ха!

— Ха-ха-ха,— сказал я сердито.— Вот была бы по-
геха, если б он перерезал мне глотку. Ха-ха-ха.

— Да нет же, signorino. Нет, нет. Он до смерти
испугался австрийца. Ха-ха-ха!

— Ха-ха-ха,— сказал я.— Убирайтесь вон.

Он вышел, и мне было слышно, как он хохочет за
дверью. Я услышал чьи-то шаги в коридоре. Я огля-
нулся на дверь. Это была Кэтрин Баркли.

Она вошла в комнату и подошла к постели»

— Здравствуйте, милый! — сказала она. Лицо у
нее было свежее и молодое и очень красивое. Я поду-
мал, что никогда не видел такого красивого лица.

— Здравствуйте! — сказал я. Как только я ее уви-
дел, я понял, что влюблен в нее. Все во мне переверну-
лось. Она посмотрела на дверь и увидела, что никого
нет. Тогда она присела на край кровати, наклонилась
и поцеловала меня. Я притянул ее к себе и поцеловал и
почувствовал, как бьется ее сердце.

— Милая моя,— сказал я.— Как хорошо, что вы
приехали.

— Это было нетрудно. Вот остаться, пожалуй, бу-
дет труднее.

— Вы должны остаться,— сказал я.— Вы пре-
лесть.— Я был как сумасшедший. Мне не верилось, что
она действительно здесь, и я крепко прижимал ее к себе.

— Не надо,— сказала она.— Вы еще нездоровы.

— Я здоров. Иди ко мне.

— Нет. Вы еще слабы.

— Да. Ничего я не слаб. Иди.

— Вы меня любите?

— Я тебя очень люблю. Я просто с ума схожу. Ну
иди же.

— Слышите, как сердце бьется?

— Что мне сердце? Я хочу тебя. Я с ума схожу.
— Вы меня правда любите?

— Перестань говорить об этом. Иди ко мне. Ты
слышишь? Иди, Кэтрин.

— Ну, хорошо, но только на минутку.

— Хорошо,— сказал я.— Закрой дверь.

— Нельзя. Сейчас нельзя.

— Иди. Не говори ничего. Иди ко мне.

Кэтрин сидела в кресле у кровати. Дверь в коридор
была открыта. Безумие миновало, и мне было так хоро-
шо, как ни разу в жизни.

Она спросила:

— Теперь ты веришь, что я тебя люблю?

— Ты моя дорогая,— сказал я.— Ты останешься
здесь. Тебя никуда не переведут. Я с ума схожу от
любви к тебе.

— Мы должны быть страшно осторожны. Мы сов-
сем голову потеряли. Так нельзя.

— Ночью можно.

— Мы должны быть страшно осторожны. Ты дол-
жен быть осторожен при посторонних.
— Я буду осторожен.

— Ты должен, непременно. Ты хороший. Ты меня
любишь, да?

— Не говори об этом. А то я тебя не отпущу.

— Ну, я больше не буду. Ты должен меня отпу-
стить. Мне пора идти, милый, правда.

— Возвращайся сейчас же.

— Я вернусь, как только можно будет.

— До свидания.

— До свидания, хороший мой.

Она вышла. Видит бог, я не хотел влюбляться в нее.
Я ни в кого не хотел влюбляться. Но, видит бог, я
влюбился и лежал на кровати в миланском госпитале,
всякие мысли кружились у меня в голове, и мне было
удивительно хорошо, и наконец в комнату вошла мисс
Гэйдж.

— Доктор приезжает,— сказала она.— Он звонил с
Комо.

— Когда он будет здесь?

— Он приедет вечером.

Глава пятнадцатая

До вечера ничего не произошло. Доктор был тихий,
худенький человечек, которого война, казалось, выбила
из колеи. С деликатным и утонченным отвращением он
извлек из моего бедра несколько мелких стальных
осколков. Он применил местную анестезию, или, как
он говорил, «замораживание», от которого ткани одере-
венели и боль не чувствовалась, пока зонд, скальпель
или ланцет не проникали глубже замороженного слоя.
Можно было точно определить, где этот слой кончает-
ся, и вскоре деликатность доктора истощилась, и он
сказал, что лучше прибегнуть к рентгену. Зондирова-
ние ничего не дает, сказал он.

Рентгеновский кабинет был при Ospedale Maggio-
re !, и доктор, который делал просвечивание, был шум-
ный, ловкий и веселый. Пациента поддерживали за пле-
чи, так что он сам мог видеть на экране самые круп-
ные из инородных тел. Снимки должны были прислать
потом. Доктор попросил меня написать в его записной

1 Главный госпиталь (итал.),
книжке мое имя, полк и что-нибудь на память. Он объя-
вил, что все инородное — безобразие, мерзость, гадость.
Австрийцы просто сукины дети. Скольких я убил?
Я не убивал ни одного, но мне очень хотелось сказать
ему приятное, и я сказал, что убил тьму австрийцев.
Со мной была мисс Гэйдж, и доктор обнял ее за талию
и сказал, что она прекраснее Клеопатры. Понятно ей?
Клеопатра — бывшая египетская царица. Да, как бог
свят, она прекраснее. Санитарная машина отвезла нас
обратно, в наш госпиталь, и через некоторое время,
после многих перекладываний с носилок на носилки, я
наконец очутился наверху, в своей постели. После обе-
да прибыли снимки; доктор пообещал, что, как бог
свят, они будут готовы после обеда, и сдержал обеща-
ние. Кэтрин Баркли показала мне снимки. Они были в
красных конвертах, и она вынула их из конвертов, и
мы вместе рассматривали их на свет.

— Это правая нога,— сказала она и вложила сни-
мок опять в конверт.— А это левая.

— Положи их куда-нибудь,— сказал я,— а сама иди
ко мне.

— Нельзя,— сказала она.— Я пришла только На
минуточку, показать тебе снимки.

Она ушла, и я остался один. День был жаркий, и
мне очень надоело лежать в постели. Я попросил швей-
цара пойти купить мне газеты, все газеты, какие толь-
ко можно достать.

Пока я его дожидался, в комнату вошли три врача.
Я давно заметил, что врачи, которым не хватает опыта,
склонны прибегать друг к другу за помощью и сове-
том. Врач, который не в состоянии как следует выре-
зать вам аппендикс, пошлет вас к другому, который не
сумеет толком удалить вам гланды. Эти три врача бы-
ли тоже из таких.

— Вот наш молодой человек,— сказал госпитальный
врач, тот, у которого были деликатные движения.

— Здравствуйте,— сказал высокий, худой врач с
бородой. Третий врач, державший в руках рентгенов-
ские снимки в красных конвертах, ничего не сказал.

— Снимем повязки? — вопросительно произнес
врач с бородой.

— Безусловно. Снимите, пожалуйста, повязки, се-
стра,— сказал госпитальный врач мисс Гэйдж.
Мисс Гэйдж сняла повязки. Я посмотрел на свои
ноги. Когда я лежал в полевом госпитале, они были по-
хожи на заветревший мясной фарш. Теперь их покры-
вала корка, и колено распухло и побелело, а икра об-
мякла, но гноя не было.

— Очень чисто,— сказал госпитальный врач.—
Очень чисто и хорошо.

— Гм,— сказал врач с бородой. Третий врач за-
глянул через плечо госпитального врача.

— Согните, пожалуйста, колено,— сказал борода-
тый врач.

— Не могу.

— Проверим функционирование сустава? — вопро-
сительно произнес бородатый врач. У него на рукаве,
кроме трех звездочек, была еще полоска. Это означало,
что он состоит в чине капитана медицинской службы.

— Безусловно,— сказал госпитальный врач. Вдвоем
они осторожно взялись за мою правую ногу и стали
сгибать ее.

— Больно,— сказал я.

— Так, так. Еще немножко, доктор.

— Довольно. Дальше не идет,— сказал я.

— Функционирование неполное,— сказал бородатый
врач. Он выпрямился.— Разрешите еще раз взглянуть
на снимки, доктор.— Третий врач подал ему один из
снимков.— Нет. Левую ногу, пожалуйста.

— Это левая нога, доктор.

— Да, верно. Я смотрел не с той стороны.— Он вер-
нул снимок. Другой снимок он разглядывал несколько
минут.— Видите, доктор? — Он указал на одно из
инородных тел, ясно и отчетливо видное на свет. Они
рассматривали снимок еще несколько минут.

— Я могу сказать только одно,— сказал бородатый
врач в чине капитана.— Это вопрос времени. Месяца
три, а возможно, и полгода.

— Безусловно, ведь должна накопиться вновь си-
новиальная жидкость.

— Безусловно. Это вопрос времени. Я не взял бы
на себя вскрыть такой коленный сустав, прежде чем во-
круг осколка образуется капсула.

— Вполне разделяю ваше мнение, доктор.

— Для чего полгода? — спросил я.
— Полгода, чтобы вокруг осколка образовалась кап-
сула и можно было без риска вскрыть коленный сустав.

— Я этому не верю,— сказал я.

— Вы хотите сохранить ногу, молодой человек?

— Нет,— сказал я.

— Что?

— Я хочу, чтобы ее отрезали,— сказал я,— так,
чтобы можно было приделать к ней крючок.

— Что вы хотите сказать? Крючок?

— Он шутит,— сказал госпитальный врач и очень
деликатно потрепал меня по плечу.— Он хочет сохра-
нить ногу. Это очень мужественный молодой человек.
Он представлен к серебряной медали за храбрость.

— От души поздравляю,— сказал врач в чине ка-
питана. Он пожал мне руку.— Я могу только сказать,
что во избежание риска необходимо выждать, по край-
ней мере, полгода, прежде чем вскрывать такое колено.
Разумеется, вы вольны придерживаться другого мнения.

— Благодарю вас,— сказал я.— Ваше мнение для
меня очень ценно.

Врач в чине капитана взглянул на часы.

— Нам пора идти,— сказал он.— Желаю вам всего
хорошего.

— Вам также всего хорошего и большое спасибо,—
сказал я.

Я пожал руку третьему врачу: «Capitano Varini —
tenente Епгу»,— и все трое вышли из комнаты.

— Мисс Гэйдж,— позвал я. Она вошла.— Пожа-
луйста, попросите госпитального врача еще на минутку
ко мне.

Он пришел, держа кепи в руке, и стал у кровати.

— Вы хотели меня видеть?

— Да. Я не могу ждать операции полгода. Госпо-
ди, доктор, приходилось вам когда-нибудь полгода ле-
жать в постели?

— Вы не будете все время лежать. Сначала вам
нужно будет погреть раны на солнце. Потом вы начне-
те ходить на костылях.

— Полгода, а потом операция?

— Это наименее рискованный путь. Нужно выж-
дать, когда вокруг инородных тел образуется капсула
и снова накопится синовиальная жидкость. Тогда мож-
но без риска вскрыть коленной сустав.
— А вы сами уверены, что мне нужно так долго
ждать?

— Это наименее рискованный путь.

— Кто этот врач в чине капитана?

— Это очень хороший миланский хирург.

— Ведь он в чине капитана, правда?

— Да, но он очень хороший хирург.

— Я не желаю, чтобы в моей ноге копался какой-то
капитан. Если бы он чего-нибудь стоил, он был бы
майором. Я знаю, что такое капитан, доктор.

— Он очень хороший хирург, и я с его мнением
считаюсь больше, чем с чьим бы то ни было.

— Можно показать мою ногу другому хирургу?

— Безусловно, если вы захотите. Но я лично по-
следовал бы совету доктора Варелла.

— Вы можете пригласить ко мне другого хирурга?

— Я приглашу Валентини.

— Кто он такой?

— Хирург из Ospedale Maggiore.

— Идет. Я вам буду очень признателен. Поймите,
доктор, не могу я полгода лежать в постели.

— Вы не будете лежать в постели. Сначала вы бу-
дете принимать солнечные ванны. Потом можно перей-
ти к легким упражнениям. Потом, когда образуется
капсула, мы сделаем операцию.

— Но я не могу ждать полгода.

Доктор деликатным движением погладил кепи, ко-
торое он держал в руке, и улыбнулся.

— Вам так не терпится возвратиться на фронт?

— А почему бы и нет?

— Как это прекрасно! — сказал он.— Благородный
молодой человек.— Он наклонился и очень деликатно
поцеловал меня в лоб.— Я пошлю за Валентини. Не
волнуйтесь и не нервничайте Будьте умницей.

— Стакан вина, доктор?—предложил я.,

— Нет, благодарю. Я не пью.

— Ну, один стаканчик.— Я позвонил, чтобы швей-
цар принес стаканы.

— Нет, нет, благодарю вас, меня ждут.

— До свидания,— сказал я.

— До свидания.

Спустя два часа в комнату вошел доктор Валенти-
ни. Он очень торопился, и кончики его усов торчали
86
кверху. Он был в чине майора, у него было загорелое
лицо, и он все время смеялся.

— Как это вас угораздило?—сказал он.— Ну-ка,
покажите снимки. Так. Так. Вот оно что Да вы, я вижу,
здоровы, как бык. А кто эта хорошенькая девушка? Ва-
ша возлюбленная? Так я и думал. Уж эта мне чертова
война! Здесь болит? Вы молодец. Починим, будете как
новенький. Тут больно? Еще бы не больно. Как они лю-
бят делать больно, эти доктора. А чем вас до сих пор ле-
чили? Эта девушка говорит по-итальянски? Надо ее вы-
учить. Очаровательная девушка. Я бы взялся давать ей
уроки. Я сам лягу в' этот госпиталь. Нет, лучше я буду
бесплатно принимать у нее все роды. Она понимает, что
я говорю? Она вам принесет хорошего мальчишку. Свет-
ловолосого, как она сама. Так, хорошо. Так, отлично.
Очаровательная девушка. Спросите ее, не согласится ли
она со мной поужинать. Нет, я не хочу ее у вас отбивать.
Спасибо Большое вам спасибо, мисс. Вот и все. Вот и
все, что я хотел знать — Он похлопал меня по плечу.—
Повязку накладывать не надо

— Стакан вина, доктор Валентини?

— Вина? Ну конечно, с Десять стаканов. Где оно
у вас?

— В шкафу. Мисс Баркли достанет бутылку.

— Ваше здоровье. Ваше здоровье, мисс. Очарова-
тельная девушка. Я вам принесу вина получше этого.—
Он вытер усы.

— Когда, по-вашему, можно делать операцию?

— Завтра утром. Не раньше. Нужно освободить ки*
шечник. Вычистить из вас все. Я зайду к старушке вни-
зу и распоряжусь. До свидания. Завтра увидимся.
Я вам принесу вина получше этого. А у вас здесь очень
славно. До свидания, до завтра. Выспитесь хорошенько.
Я приду рано.

Он помахал мне с порога, его усы топорщились, ко-
ричневое лицо улыбалось. На рукаве у него была звез-
дочка в окаймлении, потому что он был r чине майора

Глава шестнадцатая

В ту ночь летучая мышь влетела в комнату через рас-
крытую дверь балкона, в которую нам видна была ночь
над крышами города. В комнате было темно, только ночь
над городом слабо светила в балконную дверь, и летучая
мышь не испугалась и стала носиться по комнате, слов-
но под открытым небом. Мы лежали и смотрели на нее,
и, должно быть, она нас не видела, потому что мы лежа-
ли очень тихо. Когда она улетела, мы увидели луч про-
жектора и смотрели, как светлая полоса передвигалась
по небу и потом исчезла, и снова стало темно. Среди но-
чи поднялся ветер, и мы услышали голоса артиллерис-
тов у зенитного орудия на соседней крыше. Было про-
хладно, и они надевали плащи. Я вдруг встревожился
среди ночи, как бы кто не вошел, но Кэтрин сказала, что
все спят. Один раз среди ночи мы заснули, и когда я
проснулся, Кэтрин не было в комнате, но я услышал ее
шаги в коридоре, и дверь отворилась, и она подошла к
постели и сказала, что все в порядке: она была внизу, и
там все спят. Она подходила к двери мисс Ван-Кампен и
слышала, как та дышит во сне. Она принесла сухих га-
лет, и мы ели их, запивая вермутом. Мы были очень го-
лодны, но она сказала, что утром все это нужно будет из
меня вычистить. Под утро, когда стало светать, я заснул
снова, и когда проснулся, увидел, что ее снова нет в ком-
нате. Она пришла, свежая и красивая, и села на кро-
вать, и пока я лежал с градусником во рту, взошло солн-
це, и мы почувствовали запах росы на крышах и потом
запах кофе, который варили артиллеристы у орудия нэ
соседней крыше.

— Сейчас хорошо бы погулять,— сказала Кэтрин.—
Будь тут кресло, я могла бы вывезти тебя.

— А как бы я сел в кресло?

— Уж как-нибудь.

— Вот поехать бы в парк, позавтракать на возду-
хе.— Я поглядел в отворенную дверь.

— Нет, сейчас мы займемся другим делом,— сказа-
ла она.— Нужно приготовить тебя к приходу твоего дру-
га доктора Валентини.

— А правда замечательный доктор?

— Мне он не так понравился, как тебе. Но он, долж-
но быть, хороший врач.

— Иди ко мне, Кэтрин. Слышишь? — сказал я.

— Нельзя. А как хорошо было ночью!

— А нельзя тебе взять дежурство и на эту ночь?
— Я и буду дежурить, вероятно. Но только ты меня
не захочешь.
— Захочу.

— Не захочешь. Тебе еще никогда не делали опера-
ции. Ты не знаешь, какое у тебя будет самочувствие.

— Знаю. Очень хорошее.

— Тебя будет тошнить, и тебе не до меня будет.

— Ну, тогда иди ко мне сейчас.

— Нет,— сказала она.— Мне нужно вычертить кри-
вую твоей температуры, милый, и приготовить тебя.

— Значит, ты меня не любишь, раз не хочешь прийти.

— Какой ты глупый! — Она поцеловала меня.— Ну
вот, кривая готова. Температура все время нормальная.
У тебя такая чудесная температура.

— А ты вся чудесная.

— Нет, нет. Вот у тебя температура чудесная.
Я страшно горжусь твоей температурой.

— Наверно, у всех наших детей будет замечательная
температура.

— Боюсь, что у наших детей будет отвратительная
температура.

— А что нужно сделать, чтобы приготовить меня
для Валентини?

— Пустяки, только это не очень приятно.

— Мне жаль, что тебе приходится с этим возиться.

— А мне нисколько. Я не хочу, чтобы кто-нибудь
другой до тебя дотрагивался. Я глупая. Я взбешусь, ес-
ли кто-нибудь до тебя дотронется.

— Даже Фергюсон?

— Особенно Фергюсон, и Гэйдж, и эта, как ее?

— Уокер?

— Вот-вот. Слишком много здесь сестер. Если не
прибудут еще раненые, нас переведут отсюда. Здесь те-
перь четыре сестры.

— Наверное, прибудут еще. Четыре сестры не так
уж много. Госпиталь большой.

— Надеюсь, что прибудут. Что мне делать, если ме-
ня захотят перевести отсюда? А ведь так и будет, если
не прибавится раненых.

— Я тогда тоже уеду.

— Не говори глупостей. Ты еще не можешь никуда
ехать. Но ты поскорее поправляйся, милый, и тогда мы
с тобой куда-нибудь поедем.

— А потом что?
>— Может быть, воина кончится. Не вечно же будут
воевать?

— Я поправлюсь,— сказал я.— Валентини меня вы-
лечит.

— Еще бы, с такими-то усами! Только знаешь, ми-
лый, когда тебе дадут эфир, думай о чем-нибудь дру-
гом — только не о нас с тобой. А то ведь под наркозом
многие болтают.

— О чем же мне думать?

— О чем хочешь. О чем хочешь, только не о нас с то-
бой. Думай о своих родных. Или о какой-нибудь другой
девушке.

— Нет.

— Ну, тогда читай молитву. Это произведет прекра-
сное впечатление.

— А может быть, я не буду болтать.

— Возможно. Не все ведь болтают.

— Вот я и не буду.

— Не хвались, милый. Пожалуйста, не хвались. Ты
такой хороший, не нужно тебе хвалиться.

— Я ни слова не скажу.

— Опять ты хвалишься, милый. Совсем тебе ни к че-
му хвалиться. Просто, когда тебе скажут дышать глуб-
же, начни читать молитву, или стихи, или еще что-ни-
будь. Тогда все будет хорошо, и я буду гордиться
тобой. Я вообще горжусь тобой. У тебя такая чудесная
температура, и ты спишь, как маленький мальчик, об-
нимаешь подушку и думаешь, что это я. А может быть,
не я, а другая? Какая-нибудь итальянская краса-
вица?

— Нет, ты.

— Ну конечно, я. И я тебя очень люблю, и Валенти-
ни приведет твою ногу в полный порядок. Как хорошо,
что мне не придется быть при этом.

— А ты будешь дежурить ночью?

— Да. Но тебе будет все равно.

— Увидим.

— Ну, вот и все, милый. Теперь ты совсем чистый,
и снаружи и внутри. Скажи мне вот что: сколько жен-
щин ты любил в своей жизни?

— Ни одной.

— И меня нет?

— Тебя — да.
— А скольких еще?

— Ни одной.

— А скольких — как это говорят?—скольких ты
знал?

— Ни одной.

— Ты говоришь неправду.

- Да.

•— Так и надо. Ты мне все время говори неправду.
Я так и хочу. Они были хорошенькие?

— Я ни одной не знал.

— Правильно. Они были очень привлекательные?

— Понятия не имею.

— Ты только мой. Это верно, и больше ты никогда
ничей не был. Но мне все равно, если даже и не так. Я их
не боюсь. Только ты мне не рассказывай про них. А когда
женщина говорит мужчине про то, сколько это стоит?

— Не знаю.

— Ну конечно, ты не знаешь. А она говорит ему, что
любит его? Скажи мне. Я хочу знать.

— Да. Если он этого хочет.

— А он говорит ей, что любит ее? Скажи. Это очень
важно.

— Говорит, если хочет.

— Но ты никогда не говорил? Верно?

— Нет.

— Нет, верно? Скажи мне правду.

— Нет,— солгал я.

— Ты не говорил,— сказала она.— Я так и знала,
что ты не говорил. Ты милый, и я тебя очень, очень
люблю.

Солнце высоко стояло над крышами, и я видел шпи-
ли собора с солнечными бликами на них. Я был чист сна-
ружи и внутри и ожидал прихода врача.

— Значит, так? — сказала Кэтрин.— Она говорит
все, что ему хочется?

— Не всегда.

— А я буду всегда. Я буду всегда говорить все, что
ты пожелаешь, и я буду делать все, что ты пожелаешь, и
ты никогда не захочешь других женщин, правда?
Она посмотрела на меня радостно.— Я буду делать то,
что тебе хочется, и говорить то, что тебе хочется, и тогда
все будет чудесно, правда?

- Да.
— Ну, вот ты и готов к операции. А теперь скажи,
чего бы тебе хотелось сейчас?

— Иди ко мне.

— Хорошо. Иду.

— Ты моя очень, очень, очень любимая,— сказал я.

— Вот видишь,— сказала она.— Я делаю все, что ты
хочешь.

— Ты у меня умница.

— Я только боюсь, что ты еще не совсем мной до-
волен.

— Ты умница.

— Я хочу того, чего хочешь ты. Меня больше нет.
Только то, чего хочешь ты.

— Милая.

— Ты доволен? Правда, ты доволен? Ты не хо-
чешь других женщин?

— Нет.

— Видишь, ты доволен. Я делаю все, что ты хочешь.

Глава семнадцатая

Когда я проснулся после операции, было не так, словно
я куда-то исчезал. При этом не исчезаешь. Только берет
удушье. Это не похоже на смерть, это просто удушье о г
газа, так что перестаешь чувствовать, а после все равно,
как будто был сильно пьян, только когда рвет, то одной
желчью и потом не делается лучше. В ногах постели я
увидел мешки с песком. Они придавливали стержни, тор-
чавшие из гипсовой повязки. Немного погодя я увидел
мисс Гэйдж, и она спросила:

— Ну, как?

— Лучше,— сказал я.

— Он прямо чудо сделал с вашим коленом.

— Сколько это длилось?

— Два с половиной часа.

— Я говорил какие-нибудь глупости?

— Нет, нет, ничего. Не разговаривайте. Лежите спо-
койно.

Меня тошнило, и Кэтрин оказалась права. Мне было
все равно, кто дежурит эту ночь.

В госпитале было теперь еще трое, кроме меня: то-
щий парень из Джорджии, работник Красного Креста,
больной малярией, славный парень из Нью-Йорка, то-
92
же тощий на вид, больной малярией и желтухой, и ми-
лейший парень, который вздумал отвинтить колпачок от
дистанционной трубки австрийского снаряда, чтобы
взять себе на память. Это был комбинированный шрап-
нельно-фугасный снаряд, какими австрийцы пользова-
лись в горах: шрапнель с дистанционной трубкой двой-
ного действия.

Все сестры очень любили Кэтрин Баркли за то, что
она без конца готова была дежурить по ночам. Маляри-
ки не требовали много забот, а тот, который отвинтил
колпачок взрывателя, был с нами в дружбе и звонил
ночью только при крайней необходимости, и все свобод-
ное от работы время она проводила со мной. Я очень лю-
бил ее, и она любила меня. Днем я спал, а когда мы не
спали, то писали друг другу записки и пересылали их
через Фергюсон. Фергюсон была славная девушка. Я ни-
чего не знал о ней, кроме того, что у нее один брат в
пятьдесят второй дивизии, а другой — в Месопотамии и
что она очень привязана к Кэтрин Баркли.

— Придете к нам на свадьбу, Ферджи? — спросил я
ее как-то.

— Вы никогда не женитесь.

— Женимся.

— Нет, не женитесь.

— Почему?

— Поссоритесь до свадьбы.

— Мы никогда не ссоримся.

— Еще успеете.

— Мы никогда не будем ссориться.

— Значит, умрете. Поссоритесь или умрете. Так все-
гда бывает. И никто не женится.

Я протянул к ней руку.

— Не трогайте меня,— сказала она.— Я и не думаю
плакать. Может быть, у вас все обойдется. Только смо-
трите, как бы с ней чего-нибудь не случилось. Если что-
нибудь с ней случится из-за вас, я вас убью.

— Ничего с ней не случится.

- Ну, так смотрите. Надеюсь, что у вас все обойдет-
ся. Сейчас вам хорошо.

— Сейчас нам чудесно.

— Так вот, не ссорьтесь и чтобы с ней ничего не слу-
чилось.

— Ладно.
— Смотрите же. Я не желаю, чтоб она осталась
с младенцем военного времени на руках.

— Вы славная девушка, Ферджи.

— Ничего не славная. Не подлизывайтесь ко мне.
Как ваша нога?

— Прекрасно.

— А голова? — Она дотронулась пальцами до моей
макушки. Ощущение было такое, как если трогают затек-
шую ногу.

— Голова меня никогда не беспокоит.

— От такой шишки легко можно было остаться кре*
тином. Совсем не беспокоит?

— Нет.

— Ваше счастье. Записка готова? Я иду вниз.

— Вот, возьмите,— сказал я.

— Вы должны попросить ее, чтоб она на время отка-
залась от ночных дежурств. Она очень устает.

— Хорошо. Я ее попрошу.

— Я хотела подежурить ночь, но она мне не дает.
Другие рады уступить свою очередь. Можете дать ей не-
много отдохнуть.

— Хорошо.

— Мисс Ван-Кампен уже поговаривает о том, что вы
всегда спите до полудня.

— Этого можно было ожидать.

— Хорошо бы вам настоять, чтоб она несколько но-
чей не дежурила.

— Я бы и сам хотел.

— Вовсе вы бы не хотели. Но если вы ее уговорите,
я буду уважать вас.

— Я ее уговорю.

— Что-то не верится.

Она взяла записку и вышла. Я позвонил, и очень
скоро вошла мисс Гэйдж.

— Что случилось?

— Я просто хотел поговорить с вами. Как, по-ваше-
му, не пора ли мисс Баркли отдохнуть немного от ноч-
ных дежурств? У нее очень усталый вид. Почему она
так долго в ночной смене?

Мисс Гэйдж посмотрела на меня.

— Я ваш друг,— сказала она.— Ни к чему вам так
со мной разговаривать.

— Что вы хотите сказать?
— Не прикидывайтесь дурачком. Это все, что вам
нужно было?

— Выпейте со мной вермуту.

— Хорошо. Но потом я сразу же уйду.— Она дос-
тала бутылку из шкафа и поставила на столик стакан.

— Вы берите стакан,— сказал я.— Я буду пить из
бутылки.

— За ваше здоровье!—сказала мисс Гэйдж.

— Что там Ван-Кампен говорила насчет того, что я
долго сплю по утрам?

— Просто скрипела на эту тему. Она называет вас
«наш привилегированный пациент».

•— Ну ее к черту!

— Она не злая,— сказала мисс Гэйдж.— Просто она
старая и с причудами. Вы ей сразу не понравились.

— Это верно.

— А мне вы нравитесь. И я вам друг. Помните это.

— Вы на редкость славная девушка.

— Бросьте. Я знаю, кто, по-вашему, славный. Как
нога?

— Прекрасно.

— Я принесу холодной минеральной воды и полью
вам немного. Вероятно, зудит под гипсом. Сегодня жарко.

— Вы славная.

— Сильно зудит?

— Нет. Все очень хорошо.

— Надо поправить мешки с песком.— Она нагну-
лась.— Я вам друг.

— Я это знаю.

— Нет, вы не знаете. Но когда-нибудь узнаете.

Кэтрин Баркли не дежурила три ночи, но потом она
снова пришла. Было так, будто каждый из нас уезжал в
долгое путешествие и теперь мы встретились снова.

Глава восемнадцатая

Нам чудесно жилось в то лето. Когда мне разрешили
вставать, мы стали ездить в парк на прогулку. Я помню
коляску, медленно переступающую лошадь, спину куче-
ра впереди и его лакированный цилиндр, и Кэтрин Барк-
ли рядом со мной на сиденье. Если наши руки соприкаса-
лись, хотя бы слегка ее рука касалась моей, это нас
волновало. Позднее, когда я уже мог передвигаться на
костылях, мы ходили обедать к Биффи или в «Гран-
Италиа» и выбирали столик снаружи, в Galleria. Офици-
анты входили и выходили, и прохожие шли мимо, и на
покрытых скатертями столах стояли свечи с абажурами,
и вскоре нашим излюбленным местом стал «Гран-Ита-
лиа», и Жорж, метрдотель, всегда оставлял нам столик.
Он был замечательный метрдотель, и мы предоставля-
ли ему выбирать меню, пока мы сидели, глядя на прохо-
жих, и на тонувшую в сумерках Galleria, и друг на
друга. Мы пили сухое белое капри, стоявшее в ведер-
ке со льдом; впрочем, мы перепробовали много других
вин: фреза, барбера и сладкие белые вина. Из-за вой-
ны в ресторане не было специального официанта для
вин, и Жорж смущенно улыбался, когда я спрашивал
такие вина, как фреза.

— Что можно сказать о стране, где делают вино,
имеющее вкус клубники,— сказал он.

— А чем плохо? — спросила Кэтрин.— Мне даже
нравится.

— Попробуйте, леди, если вам угодно,— сказал
Жорж.— Но позвольте мне захватить бутылочку марго
для tenente.

— Я тоже хочу попробовать, Жорж.

— Сэр, я бы вам не советовал. Оно и вкуса клубни-
ки не имеет.

— А вдруг? — сказала Кэтрин.— Это было бы про-
сто замечательно.

— Я сейчас подам его,— сказал Жорж,— и, когда
желание леди будет удовлетворено, я его уберу.

Вино было не из важных. Жорж был прав, оно не
имело и вкуса клубники. Мы снова перешли на капри.
Один раз у меня не хватило денег, и Жорж одолжил мне
сто лир.

— Ничего, ничего, tenente,— сказал он.— Бывает
со всяким. Я знаю, как это бывает. Если вам или леди
понадобятся деньги, у меня всегда найдутся.

После обеда мы шли по Galleria мимо других рес-
торанов и мимо магазинов со спущенными железными
шторами и останавливались у киоска, где продавались
сандвичи: сандвичи с ветчиной и латуком и сандвичи с
анчоусами на крошечных румяных булочках, не длиннее
указательного пальца. Мы брали их с собой, чтоб съесть,
96
«Прощай, оружие!» К главе X.
«Прощай, оружие!» К главе XXI.
когда проголодаемся ночью. Потом мы садились в откры-
тую коляску у выхода из Galleria против собора и воз-
вращались в госпиталь. Швейцар выходил на крыльцо
госпиталя помочь мне управиться с костылями. Я распла-
чивался с кучером, и мы ехали наверх в лифте. Кэтрин
выходила в том этаже, где жили сестры, а я поднимался
выше и на костылях шел по коридору в свою комнату;
иногда я раздевался и ложился в постель, а иногда си-
дел на балконе, положив ногу на стул, и следил за поле-
том ласточек над крышами, и ждал Кэтрин. Когда она
приходила наверх, было так, будто она вернулась из да-
лекого путешествия, и я шел на костылях по коридору
вместе с нею, и нес тазики, и дожидался у дверей или
входил с нею вместе — смотря по тому, был больной из
наших друзей или нет, и, когда она оканчивала все свои
дела, мы сидели на балконе моей комнаты. Потом я ло-
жился в постель, и когда все уже спали и она была уве-
рена, что никто не позовет, она приходила ко мне. Я лю-
бил распускать ее волосы, и она сидела на кровати, не
шевелясь, только иногда вдруг быстро наклонялась по-
целовать меня, и я вынимал шпильки и клал их на про-
стыню, и узел на затылке едва держался, и я смотрел,
как она сидит, не шевелясь, и потом вынимал две послед-
ние шпильки, и волосы распускались совсем, и она накло-
няла голову, и они закрывали нас обоих, и было как буд-
то в палатке или за водопадом.

У нее были удивительно красивые волосы, и я иногда
лежал и смотрел, как она закручивает их при свете, ко-
торый падал из открытой двери, и они даже ночью бле-
стели, как блестит иногда вода перед самым рассветом.
У нее было чудесное лицо и тело и чудесная гладкая ко-
жа. Мы лежали рядом, и я кончиками пальцев трогал ее
щеки и лоб, и под глазами, и подбородок, и шею и гово-
рил: «Совсем как клавиши рояля»,— и тогда она гладила
пальцами мой подбородок и говорила: «Совсем как наж-
дак, если им водить по клавишам рояля».

— Что, колется?

— Да нет же, милый. Это я просто чтоб подразнить
тебя.

Ночью все было чудесно, и если мы могли хотя бы
касаться друг друга — это уже было счастье. Помимо
больших радостей, у нас еще было множество мелких вы-
ражений любви, а когда мы бывали не вместе, мы стара-
4. Эрнест Хемингуэй.	97
лись внушать друг другу мысли на расстоянии. Иногда
это как будто удавалось, но, вероятно, это было потому,
что, в сущности, мы оба думали об одном и том же.

Мы говорили друг другу, что в тот день, когда она
приехала в госпиталь, мы поженились, и мы считали ме-
сяцы со дня своей свадьбы. Я хотел, чтобы мы на самом
деле поженились, но Кэтрин сказала, что тогда ей при-
дется уехать, и что как только мы начнем улаживать
формальности, за ней станут следить и нас разлучат.
Придется все делать по итальянским брачным законам, и
с формальностями будет страшная возня. Я хотел, чтобы
мы поженились на самом деле, потому что меня беспоко-
ила мысль о ребенке, когда эта мысль приходила мне в
голову, но для себя мы считали, что мы женаты, и бес-
покоились не так уж сильно, и, пожалуй, мне нравилось,
что мы не женаты на самом деле. Я помню, как один раз
ночью мы заговорили об этом и Кэтрин сказала:

— Но, милый, ведь мне сейчас же придется уехать
отсюда.

— А может быть, не придется.

— Непременно придется. Меня отправят домой, и
мы не увидимся, пока не кончится война.

— Я буду приезжать в отпуск.

— Нельзя успеть в Шотландию и обратно за время
отпуска. И потом, я от тебя не уеду. Для чего нам же-
ниться сейчас? Мы и так женаты. Уж больше женатыми
и быть нельзя.

— Я хочу этого только из-за тебя.

— Никакой «меня» нет. Я — это ты. Пожалуйста, не
выдумывай отдельной «меня».

— Я думал, девушки всегда хотят замуж.

— Так оно и есть. Но, милый, ведь я замужем. Я за-
мужем за тобой. Разве я плохая жена?

— Ты чудесная жена.

— Видишь ли, милый, я уже один раз пробовала до-
жидаться замужества.

— Я не хочу слышать об этом.

— Ты знаешь, что я люблю только тебя одного. Не
все ли тебе равно, что кто-то другой любил меня?

— Не все равно.

— Ведь он погиб, а ты получил все, что же тут рев-
новать?

— Пусть так, но я не хочу слышать об этом.
— Бедненький мой! А вот я знаю, что у тебя были
всякие женщины, и меня это не трогает.

— Нельзя ли нам пожениться как-нибудь тайно?
Вдруг со мной что-нибудь случится или у тебя будет ре-
бенок.

— Брак существует только церковный или граждан-
ский. А тайно мы и так женаты. Видишь ли, милый, это
было бы для меня очень важно, если б я была религиоз-
на. Но я не религиозна.

— Ты дала мне святого Антония.

— Это просто на счастье. Мне тоже его дали.

— Значит, тебя ничто не тревожит?

— Только мысль о том, что нас могут разлучить. Ты
моя религия. Ты для меня все на свете.

— Ну, хорошо. Но я женюсь на тебе, как только ты
захочешь.

— Ты так говоришь, милый, точно твой долг сделать
из меня порядочную женщину. Я вполне порядочная
женщина. Не может быть ничего стыдного в том, что да-
ет счастье и гордость. Разве ты не счастлив?

— Но ты никогда не уйдешь от меня к другому?

— Нет, милый. Я от тебя никогда ни к кому не уйду.
Мне кажется, с нами случится все самое ужасное. Но не
нужно тревожиться об этом.

— Я и не тревожусь. Но я тебя так люблю, а ты уже
до меня кого-то любила.

— А что было дальше?

— Он погиб.

— Да, а если бы это не случилось, я бы не встретила
тебя. Меня нельзя назвать непостоянной, милый. У меня
много недостатков, но я очень постоянна. Увидишь, тебе
даже надоест мое постоянство.

— Я скоро должен буду вернуться на фронт.

— Не будем думать об этом, пока ты еще здесь. По-
нимаешь, милый, я счастлива, и нам хорошо вдвоем.
Я очень давно уже не была счастлива, и, может быть,
когда мы с тобой встретились, я была почти сумасшедшая.
Может быть, совсем сумасшедшая. Но теперь мы счаст-
ливы, и мы любим друг друга. Ну, давай будем просто
счастливы. Ведь ты счастлив, правда? Может быть, те-
бе не нравится во мне что-нибудь? Ну, что мне сделать,
чтобы тебе было приятно? Хочешь, я распущу волосы?
Хочешь?

— Да, а потом ложись тут.

— Хорошо. Только раньше обойду больных.

Глава девятнадцатая

Так проходило лето. О днях я помню немногое, только то,
что было очень жарко и газеты были полны побед.
У меня был здоровый организм, и раны быстро зажива-
ли, так что очень скоро после того, как я впервые встал
на костыли, я смог бросить их и ходить только с палкой.
Тогда я начал в Ospedale Maggiore лечебные проце-
дуры для сгибания колен, механотерапию, прогревание
фиолетовыми лучами в зеркальном ящике, массаж и ван-
ны. Я ходил туда после обеда и на обратном пути захо-
дил в кафе, и пил вино, и читал газеты. Я не бродил по
городу: из кафе мне всегда хотелось вернуться прямо в
госпиталь. Мне хотелось только одного: видеть Кэтрин.
Все остальное время я рад был как-нибудь убить. Чаще
всего по утрам я спал, а после обеда иногда ездил на
скачки и потом на механотерапию. Иногда я заходил в
англо-американский клуб и сидел в глубоком кожаном
кресле перед окном и читал журналы. Нам уже не разре-
шалось выходить вдвоем после того, как я бросил косты-
ли, потому что неприлично было сестре гулять одной с
больным, который по виду не нуждался в помощи, и по-
этому днем мы редко бывали вместе. Иногда, впрочем,
удавалось пообедать вместе где-нибудь в городе, если и
Фергюсон была с нами. Мы с Кэтрин считались друзья-
ми, и мисс Ван-Кампен принимала это положение, пото-
му что Кэтрин много помогала ей в госпитале. Она реши-
ла, что Кэтрин из очень хорошей семьи, и это оконча-
тельно расположило ее в нашу пользу. Мисс Ван-Кампен
придавала большое значение происхождению и сама при-
надлежала к высшему обществу. К тому же в госпитале
было немало дел и хлопот, и это отвлекало ее. Лето было
жаркое, и у меня в Милане было много знакомых, но я
всегда спешил вернуться в госпиталь с наступлением су-
мерек. Фронт продвинулся к Карсо, уже был взят Кук,
на другом берегу против Плавы, и теперь наступали на
плато Баинзицца. На западном фронте дела были не
так хороши. Казалось, что война тянется уже очень дол
го. Мы теперь тоже вступили в войну, но я считал, что
понадобится не меньше года, чтобы переправить доста-
точное количество войск и подготовить их к бою. На
следующий год можно было ждать много плохого, а мо-
жет быть, много хорошего. Итальянские войска несли ог-
ромные потери. Я не представлял себе, как это может
продолжаться. Даже если займут все плато Баинзицца и
Монте-Сан-Габриеле, дальше есть множество гор, кото-
рые останутся у австрийцев. Я видел их. Все самые высо-
кие горы дальше. На Карсо удалось продвинуться впе-
ред, но внизу, у моря, болота и топи. Наполеон разбил
бы австрийцев в долине. Он никогда не стал бы сражать-
ся с ними в горах. Он дал бы им спуститься и разбил бы
их под Вероной. Но на западном фронте все еще никто
никого не разбивал. Может быть, войны теперь не кон-
чаются победой. Может быть, они вообще не кончаются.
Может быть, это новая Столетняя война. Я положил га-
зету на место и вышел из клуба. Я осторожно спустился
по ступеням и пошел по Виа-Манцони. Перед «Гранд-оте-
лем» я увидел старика Мейерса и его жену, выходивших
из экипажа Они возвращались со скачек. Она была
женщина с большим бюстом, одетая в блестящий черный
шелк. Он был маленький и старый, с седыми усами, стра-
дал плоскостопием и ходил, опираясь на палку.

— Как поживаете? Как здоровье? — Она подала
мне руку.

— Привет! — сказал Майерс.

— Ну, как скачки?

— Замечательно. Просто чудесно. Я три раза выиг-
рала.

— А как ваши дела? — спросил я Мейерса.

— Ничего. Я выиграл один раз.

— Я никогда не знаю, как его дела,— сказала миссис
Мейерс.— Он мне никогда не говорит.

— Мои дела хороши,— сказал Мейерс. Он старался
быть сердечным.— Надо бы вам как-нибудь съездить на
скачки.— Когда он говорил, создавалось впечатление,
что он смотрит не на вас или что он принимает вас за ко-
го-то другого.

— Непременно,— сказал я.

— Я приеду в госпиталь навестить вас,— сказала
миссис Мейерс.— У меня кое-что есть для моих мальчи-
ков. Вы ведь все мои мальчики. Вы все мои милые маль-
чики.

— Вам будут там очень рады.

— Такие милые мальчики. И вы тоже. Вы один из
моих мальчиков.

— Мне пора идти,— сказал я.

— Передайте от меня привет всем моим милым маль-
чикам. Я им привезу много вкусных вещей. Я запасла
хорошей марсалы и печенья.

— До свидания,— сказал я.— Вам все будут страш-
но рады.

— До свидания,— сказал Мейерс.— Заходите в Gal-
leria. Вы знаете мой столик. Мы там бываем каждый
день.— Я пошел дальше по улице. Я хотел купить в «Ко-
ва» что-нибудь для Кэтрин. Войдя в «Кова», я выбрал
коробку шоколада, и пока продавщица завертывала ее, я
подошел к стойке бара. Там сидели двое англичан и не-
сколько летчиков. Я выпил мартини, ни с кем не загова-
ривая, расплатился, взял у кондитерского прилавка свою
коробку шоколада и пошел в госпиталь. Перед неболь-
шим баром на улице, которая ведет к «Ла Скала», я уви-
дел несколько знакомых: вице-консула, двух молодых
людей, учившихся пению, и Этторе Моретти, итальянца
из Сан-Франциско, служившего в итальянской армии.
Я зашел выпить с ними. Одного из певцов звали Ральф
Симмонс, и он пел под именем Энрико дель Кредо. Я не
имел представления о том, как он поет, но он всегда был
на пороге каких-то великих событий. Он был толст, и у
него шелушилась кожа вокруг носа и рта, точно при сен-
ном насморке. Он только что возвратился после выступ-
ления в Пьяченца. Он пел в «Тоске», и все было изуми-
тельно.

— Да ведь вы меня никогда не слышали,— сказал он.
— Когда вы будете петь здесь?

— Осенью я выступлю в «Ла Скала».

— Пари держу, что в него будут швырять скамейка-
ми,— сказал Этторе.— Вы слышали про то, как в него
швыряли скамейками в Модене?

— Это враки.

— В него швыряли скамейками,— сказал Этторе.—
Я был при этом. Я сам швырнул шесть скамеек.

— Вы просто жалкий макаронник из Фриско.
— У него скверное итальянское произношение,—
сказал Этторе.— Где бы он ни выступал, в него швыря-
ют скамейками.

- Во всей северной Италии нет театра хуже, чем в
Пьяченца,— сказал другой тенор.— Верьте мне, препар-
шивый театришко.— Этого тенора звали Эдгар Саун-
дерс, и пел он под именем Эдуардо Джованни.

— Жаль, меня там не было, а то бы я посмотрел, как
в вас швыряли скамейками,— сказал Этторе.— Вы же
не умеете петь по-итальянски.

— Он дурачок,— сказал Эдгар Саундерс.— Швы-
рять скамейками — ничего умнее не может придумать.

— Ничего умнее публика не может придумать, когда
вы поете,— сказал Этторе.— А потом вы возвращае-
тесь в Америку и рассказываете о своих триумфах в
«Ла Скала». Да вас после первой же ноты выгнали бы
из «Ла Скала».

— Я буду петь в «Ла Скала»,— сказал Симмонс.—
В октябре я буду петь в «Тоске».

— Придется пойти, Мак,— сказал Этторе вице-кон-
сулу.— Им может понадобиться защита.

— Может быть, американская армия подоспеет к ним
на защиту,— сказал вице-консул.— Хотите еще стакан,
Симмонс? Саундерс, еще стаканчик?

— Давайте,— сказал Саундерс.

— Говорят, вы получаете серебряную медаль,— ска-
зал мне Этторе.— А как вас представили — за какие за-
слуги?

— Не знаю. Я еще вообще не знаю, получу ли.

— Получите. Ах, черт, что будет с девушками в «Ко-
ва»! Они вообразят, что вы один убили две сотни авст-
рийцев или захватили целый окоп. Уверяю вас, я за свои
отличия честно поработал.

— Сколько их у вас, Этторе?—спросил вице-кон-
сул.

— У него все, какие только бывают,— сказал Сим-
монс.— Это же ради него ведется война.

— Я был представлен два раза к бронзовой медали
и три раза к серебряной,— сказал Этторе.— Но получил
только одну

— А что случилось с остальными?—спросил Сим-
монс.
— Операция неудачно закончилась,— сказал Этто-
ре.— Если операция заканчиваются неудачно, медалей
не дают.

— Сколько раз вы были ранены, Этторе?

— Три раза тяжело. У меня три нашивки за ране-
ния. Вот смотрите.— Он потянул кверху сукно рукава.
Нашивки были параллельные серебряные полоски на
черном фоне, настроченные на рукав дюймов на восемь
ниже плеча.

— У вас ведь тоже есть одна,— сказал мне Этторе.—
Уверяю вас, это очень хорошо — иметь нашивки. Я их
предпочитаю медалям. Уверяю вас, дружище, три такие
штучки — это уже кое-что. Чтоб получить хоть одну,
нужно три месяца пролежать в госпитале.

— Куда вы были ранены, Этторе? — спросил вице-
консул.

Этторе засучил рукав.

— Вот сюда.— Он показал длинный красный глад-
кий рубец.— Потом сюда, в ногу. Я не могу показать, по-
тому что это под обмоткой; и еще в ступню. В ноге омерт-
вел кусочек кости, и от него скверно пахнет. Каждое ут-
ро я выбираю оттуда осколки, но запах не проходит.

— Чем это вас? — спросил Симмонс.

— Ручной гранатой. Такая штука, вроде толкушки
для картофеля. Так и снесла кусок ноги с одной стороны
Вам эти толкушки знакомы? — Он обернулся ко мне.

— Конечно.

— Я видел, как этот мерзавец ее бросил,— сказал
Этторе.— Меня сбило с ног, и я уже думал, что песен-
ка спета, но от этих толкушек, в общем, мало проку.
Я застрелил мерзавца из винтовки. Я всегда ношу винтов-
ку, чтобы нельзя было узнать во мне офицера.

— Какой у него был вид? — спросил Симмонс.

— И всего только одна граната была у мерзавца,—
сказал Этторе.— Не знаю, зачем он ее бросил. Наверно,
он давно ждал случая бросить гранату. Никогда не ви-
дел настоящего боя, должно быть. Я положил мерзавца
на месте.

— Какой у него был вид, когда вы его застрелили?—
спросил Симмонс.

— А я почем знаю?—сказал Этторе.— Я выстре-
лил ему в живот. Я боялся промахнуться, если буду
стрелять в голову.
— Давно вы в офицерском чине, Этторе?—спро-
сил я.

— Два года. Я скоро буду капитаном. А вы давно в
чине лейтенанта?

— Третий год.

— Вы не можете быть капитаном, потому что вы пло-
хо знаете итальянский язык,— сказал Этторе.— Гово-
рить вы умеете, но читаете и пишете плохо. Чтоб быть
капитаном, нужно иметь образование. Почему вы не пе-
реходите в американскую армию?

— Может быть, перейду.

— Я бы тоже ничего против не имел. Сколько полу-
чает американский капитан, Мак?

— Не знаю точно. Около двухсот пятидесяти долла-
ров, кажется.

— Ах, черт! Чего только не сделаешь на двести пять-
десят долларов. Переходили бы вы скорей в американ-
скую армию, Фред. Может, и меня тогда пристроите.

— Охотно.

— Я умею командовать ротой по-итальянски. Мне
ничего не стоит выучиться и по-английски.

— Вы будете генералом,— сказал Симмонс.

— Нет, для генерала я слишком мало знаю. Генерал
должен знать чертову гибель всяких вещей. Молодчики
вроде вас всегда воображают, что война — пустое делэ.
У вас бы смекалки не хватило даже для капрала.

— Слава богу, мне этого и не нужно,— сказал Сим-
монс.

— Может, еще понадобится. Вот как призовут всех
таких лежебок... Ах, черт, хотел бы я, чтобы вы оба по-
пали ко мне во взвод. И Мак тоже. Я бы сделал вас сво-
им вестовым, Мак.

— Вы славный малый, Этторе,— сказал Мак.— Но
боюсь, что вы милитарист.

— Я буду полковником еще до окончания войны,—
сказал Этторе.

— Если только вас не убьют раньше.

— Не убьют.— Он дотронулся большим и указа-
тельным пальцами до звездочек на воротнике.— Видали,
что я сделал? Всегда нужно дотронуться до звездочек,
когда кто-нибудь говорит о смерти на войне.

— Ну, пошли, Сим,— сказал Саундерс, вставая.

— Поехали.
— До свидания,— сказал я.— Мне тоже пора.— Ча-
сы в баре показывали без четверти шесть.— Ciao, Эт-
торе.

— Ciao, Фред,— сказал Этторе.— Это здорово, что
вы получите серебряную медаль.

— Не знаю, получу ли.

— Наверняка получите, Фред. Я слышал, что вы на-
верняка получите ее.

— Ну, до свидания,— сказал я.— Смотрите не попа-
дите в беду, Этторе.

— Не беспокойтесь обо мне. Я не пью и не шляюсь.
Я не забулдыга и не бабник. Я знаю, что хорошо и что
плохо.

— До свидания,— сказал я.— Я рад, что вас произ-
ведут в капитаны.

— Мне не придется ждать производства. Я стану
капитаном за боевые заслуги. Вы же знаете. Три звез-
дочки со скрещенными шпагами и короной сверху. Вот
это я и есть.

— Всего хорошего.

— Всего хорошего. Когда вы возвращаетесь на
фронт?

— Теперь уже скоро.

— Ну, еще увидимся.

— До свидания.

— До свидания. Не хворайте.

Я пошел переулком, откуда через проходной двор
можно было выйти к госпиталю. Этторе было двадцать
три года. Он вырос у дяди в Сан-Франциско и только
что приехал погостить к родителям в Турин, когда объя-
вили войну. У него была сестра, которая вместе с ним
воспитывалась у американского дяди и в этом году дол-
жна была окончить педагогический колледж. Он был из
тех стандартизованных героев, которые на всех нагоня-
ют скуку. Кэтрин его терпеть не могла.

— У нас тоже есть герои,— говорила она,— но зна-
ешь, милый, они обычно гораздо тише.

— Мне он не мешает.

— Мне тоже, но уж очень он тщеславный, и потом,
он на меня нагоняет скуку, скуку, скуку.

— Он и на меня нагоняет скуку.

— Ты это для меня говоришь, милый. Но это ни к
чему. Можно представить себе его на фронте, и, навер-
106
но, он там делает свое дело, но я таких мальчишек не
выношу.

— Ну, и не стоит обращать на него внимание.

— Это ты опять для меня говоришь, и я буду ста-
раться, чтоб он мне нравился, но, право же, он против-
ный, противный мальчишка.

— Он сегодня говорил, что будет капитаном.

— Как хорошо! — сказала Кэтрин.— Он, наверно,
очень доволен.

— Ты бы хотела, чтоб у меня был чин повыше?

— Нет, милый. Я только хочу, чтобы у тебя был та-
кой чин, чтобы нас пускали в хорошие рестораны.

— Для этого у меня достаточно высокий чин.

— У тебя прекрасный чин. Я вовсе не хочу, чтоб у те-
бя был более высокий чин. Это могло бы вскружить тебе
голову. Ах, милый, я так рада, что ты не тщеславный
Я бы все равно вышла за тебя, даже если б ты был тще-
славный, но это так спокойно, когда муж не тщеславный

Мы тихо разговаривали, сидя на балконе. Луне пора
было взойти, но над городом был туман, и она не взо-
шла, и потом начало моросить, и мы вошли в комнату. Ту-
ман перешел в дождь, и спустя немного дождь полил
очень сильно, и мы слышали, как он барабанит по кры-
ше. Я встал и подошел к двери, чтобы посмотреть, не за-
ливает ли в комнату, но оказалось, что нет, и я оставил
дверь открытой.

— Кого ты еще видел? —спросила Кэтрин.

— Мистера и миссис Мейерс.

— Странная они пара.

— Говорят, на родине он сидел в тюрьме. Его выпу-
стили, чтоб он мог умереть на свободе.

— Ис тех пор он счастливо живет в Милане?

— Не знаю, счастливо ли.

— Достаточно счастливо после тюрьмы, надо пола-
гать.

— Она собирается сюда с подарками.

— Она привозит великолепные подарки. Ты, конеч-
но, тоже ее милый мальчик?

— А как же.

— Вы все ее милые мальчики,— сказала Кэтрин.—
Она особенно любит милых мальчиков. Слышишь —
дождь.

— Сильный дождь.
— А ты меня никогда не разлюбишь?

— Нет.

— И это ничего, что дождь?

— Ничего.

— Как хорошо. А то я боюсь дождя.

— Почему?

Меня клонило ко сну. За окном упорно лил дождь.

— Не знаю, милый. Я всегда боялась дождя.

— Я люблю дождь.

— Я люблю гулять под дождем. Но для любви это
плохая примета.

— Я тебя всегда буду любить.

— Я тебя буду любить в дождь, и в снег, и в град,
и... что еще бывает?

— Не знаю. Мне что-то спать хочется.

— Спи, милый, а я буду любить тебя, что бы ни было.

— Ты в самом деле боишься дождя?

— Когда я с тобой, нет.

— Почему ты боишься?

— Не знаю.

— Скажи.

— Не заставляй меня.

— Скажи.

— Нет.

— Скажи.

— Ну, хорошо. Я боюсь дождя, потому что иногда
мне кажется, что я умру в дождь.

— Что ты!

— А иногда мне кажется, что ты умрешь.

— Вот это больше похоже на правду.

— Вовсе нет, милый. Потому что я могу тебя убе-
речь. Я знаю, что могу. Но себе ничем не поможешь.

— Пожалуйста, перестань. Я сегодня не хочу слу-
шать сумасшедшие шотландские бредни. Нам не так
много осталось быть вместе.

— Что же делать, если я шотландка и сумасшед-
шая. Но я перестану. Это все глупости.

— Да, это все глупости.

— Это все глупости. Это только глупости. Я не 6g
юсь дождя. Я не боюсь дождя. Ах, господи, господи, ес-
ли б я могла не бояться!

Она плакала. Я стал утешать ее, и она перестала пла-
кать. Но дождь все шел.
Глава двадцатая

Как-то раз после обеда мы отправились на скачки. С на-
ми были Фергюсон и Кроуэлл Роджерс, тот самый, что
был ранен в глаза при разрыве дистанционной трубки.
Пока девушки одевались, мы с Роджерсом сидели на
кровати в его комнате и просматривали в спортивном ли-
стке отчеты о последних скачках и имена предполагае-
мых победителей. У Кроуэлла вся голова была забинто-
вана, и он очень мало интересовался скачками, но посто-
янно читал спортивный листок и от нечего делать следил
за всеми лошадьми. Он говорил, что все лошади —
страшная дрянь, но лучших тут нет. Старый Мейерс лю-
бил его и давал ему советы. Мейерс всегда выигрывал,
но не любил давать советы, потому что это уменьшало
выдачу. На скачках было много жульничества. Жокеи,
которых выгнали со всех ипподромов мира, работали в
Италии. Советы Мейерса всегда были хороши, но я не
любил спрашивать его, потому что иногда он не отвечал
вовсе, а когда отвечал, видно было, что ему очень не хо-
чется это делать, но по каким-то причинам он считал се-
бя обязанным подсказывать нам, и Кроуэллу он подска-
зывал с меньшей неохотой, чем другим. У Кроуэлла бы-
ли повреждены глаза, один глаз был поврежден серьез-
но, и у Мейерса тоже что-то было неладно с глазами, и
поэтому он любил Кроуэлла. Мейерс никогда не гово-
рил жене, на какую лошадь он ставит, и она то выигры-
вала, то проигрывала, чаще проигрывала, и все время
болтала.

Вчетвером мы в открытом экипаже поехали в Сан-
Сиро. День был прекрасный, и мы ехали через парк, по-
том ехали вдоль трамвайных путей и наконец выехали за
город, где дорога была очень пыльная. По сторонам тя-
нулись виллы за железными оградами, и большие запу-
щенные сады, и канавы с проточной водой, и огороды с
запыленной зеленью на грядках. Вдали на равнине вид-
нелись фермерские дома и обширные зеленые участки с
каналами искусственного орошения, а на севере поднима-
лись горы. По дороге к ипподрому двигалось много эки-
пажей, и контролер у ворот пропустил нас без билетов,
потому что мы были в военной форме. Мы вышли из эки-
пажа, купили программу, пересекли круг и по гладкому
плотному дерну дорожки пошли к паддоку. Трибуны бы-
ли деревянные и старые, а ниже трибун были кассы, и еще
другой ряд касс был возле конюшен. У забора толпились
солдаты. На паддоке было довольно много народу. Под
деревьями, за большой трибуной, конюхи проводили ло-
шадей. Мы увидели знакомых и раздобыли для Фер-
гюсон и Кэтрин стулья и стали смотреть на лошадей.

Они ходили по кругу, гуськом, опустив голову, на по-
воду у конюхов. Одна лошадь была вороная с лиловатым
отливом, и Кроуэлл клялся, что она крашеная. Мы всмо-
трелись получше и решили, что, пожалуй, он прав. Эту
лошадь вывели только за минуту, перед тем как дали
сигнал седлать. Мы разыскали ее в программе по номе-
ру у конюха на рукаве, и там значилось: вороной мерин,
кличка «Япалак». Предстоял заезд для лошадей, ни ра-
зу не бравших приза больше тысячи лир. Кэтрин была
твердо убеждена, что у лошади искусственно изменена
масть. Фергюсон сказала, что она не уверена. Мне это
дело тоже казалось подозрительным. Мы все решили иг-
рать эту лошадь и поставили сто лир. В расчетном лист-
ке было сказано, что выдача за нее будет тридцатипяти-
кратная. Кроуэлл пошел покупать билеты, а мы остались
и смотрели, как жокеи сделали еще один круг под де-
ревьями и потом выехали на дорожку и медленным гало-
пом направились к повороту, на место старта.

Мы поднялись на трибуну, чтоб следить за скачкой.
В то время в Сан-Сиро не было резиновой ленточки, и
стартер выровнял всех лошадей,— они казались совсем
маленькими вдали на дорожке,— и затем, хлопнув своим
длинным бичом, дал старт. Они прошли мимо нас; воро-
ная лошадь скакала впереди и на повороте оставила
всех других далеко за собой. Я смотрел в бинокль, как
они шли по задней дорожке, и видел, что жокей изо всех
сил старается сдержать ее, но он не мог сдержать ее, и
когда они вышли из-за поворота на переднюю дорожку,
вороная шла на пятнадцать корпусов впереди остальных.
Пройдя столб, она сделала еще полкруга.

— Ах, как чудно,— сказала Кэтрин.— Мы получим
больше трех тысяч лир. Просто замечательная лошадь.

— Надеюсь,— сказал Кроуэлл,— краска не слиняег
до выдачи.

— Нет, правда, чудесная лошадь,— сказала Кэт-
рин.— Интересно, мистер Мейерс на нее ставил?

— Выиграли? — крикнул я Мейерсу. Он кивнул.
— А я нет,— сказала миссис Мейерс.— А вы, дети,
на кого ставили)

— На Япалака.

— Да ну? За него тридцать пять дают.

— Нам понравилась его масть.

— А мне нет. Он мне показался каким-то жалким.
Говорили, что на него не стоит ставить.

— Выдача будет небольшая,— сказал Мейерс.

— По подсчетам, тридцать пять,— сказал я.

— Выдача будет небольшая,— сказал Мейерс.—
Его заиграли в последнюю минуту.

— Кто?

— Кемптон со своими ребятами. Вот увидите. Хоро-
шо, если вдвое выдадут.

— Значит, мы не получим три тысячи лир? — сказа-
ла Кэтрин.— Мне не нравятся эти скачки. Просто жуль-
ничество.

— Мы получим двести лир.

— Это чепуха. Это нам ни к чему. Я думала, мы по-
лучим три тысячи.

— Жульничество и гадость,— сказала Фергюсон.

— Правда, не будь тут жульничества, мы бы на нее
не ставили,— сказала Кэтрин.— Но мне нравилось, что
мы получим три тысячи лир.

— Идемте вниз, выпьем чего-нибудь и узнаем, какая
выдача,— сказал Кроуэлл.

Мы спустились вниз, к доске, где вывешивали номера
победителей, и в это время зазвенел сигнал к выдаче, и
против Япалака вывесили «восемнадцать пятьдесят».
Это значило, что выдача меньше чем вдвое.

Мы спустились в бар под большой трибуной и выпи-
ли по стакану виски с содовой. Мы натолкнулись там на
двух знакомых итальянцев и Мак-Адамса, вице-консу-
ла, и они все пошли вместе с нами наверх. Итальянцы
держали себя очень церемонно. Мак-Адамс завел разго-
вор с Кэтрин, а мы пошли вниз делать ставки. У одной
из касс стоял мистер Мейерс.

— Спросите его, на какую он ставит,— сказал я
Кроуэллу.

— Какую играете, мистер Мейерс? —спросил Кроу-
элл.

Мейерс вынул свою программу и карандашом указал
на номер пятый.
— Вы не возражаете, если мы тоже на нее поста-
вим? — спросил Кроуэлл.

— Валяйте, валяйте. Только не говорите жене, что
это я вам посоветовал.

— Давайте выпьем чего-нибудь,— сказал я.

— Нет, спасибо. Я никогда не пью.

Мы поставили на номер пятый сто лир в ординаре ч
сто в двойном и выпили еще по стакану виски с содовой.
Я был в прекрасном настроении, и мы подцепили еще
двоих знакомых итальянцев и выпили с каждым из них
и потом вернулись наверх. Эти итальянцы тоже были
очень церемонны и не уступали в этом отношении тем
двоим, которых мы повстречали раньше. Из-за их цере-
монности никому не сиделось на месте. Я отдал Кэтрин
билеты.

— Какая лошадь?

— Не знаю. Это по выбору мистера Мейерса.

— Вы даже не знаете ее клички?

— Нет. Можно посмотреть в программе. Кажется,
пятый номер.

— Ваша доверчивость просто трогательна,— сказала
она.— Номер пятый выиграл, но выдача была ничтож-
ная.

Мистер Мейерс сердился.

— Нужно ставить двести лир, чтобы получить двад-
цать,— сказал он.— Двенадцать лир за десять. Не сто-
ит труда. Моя жена выиграла двадцать лир.

— Я пойду с вами вниз,— сказала Кэтрин.

Все итальянцы встали. Мы спустились вниз и подо-
шли к паддоку.

— Тебе тут нравится? — спросила Кэтрин.

— Да. Ничего себе.

— В общем, тут забавно,— сказала она.— Но зна-
ешь, милый, я не выношу, когда так много знакомых.

— Не так уж их много.

— Правда. Но эти Мейерсы и этот из банка с же-
ной и дочерьми...

— Он платит по моим чекам,— сказал я.

— Ну, не он, кто-нибудь другой платил бы. А эта
последняя четверка итальянцев просто ужасна.

— Можно остаться здесь и отсюда смотреть следу-
ющий заезд.

— Вот это чудесно. И знаешь что, милый, давай по-
ставим на такую лошадь, которой мы совсем не знаем
и на которую не ставит мистер Мейерс.

— Давай.

Мы поставили на лошадь с кличкой «Свет очей», и
она пришла четвертой из пяти. Мы облокотились на ог-
раду и смотрели на лошадей, которые проносились ми-
мо нас, стуча копытами, и видели горы вдали и Милан
за деревьями и полями.

— Я здесь себя чувствую как-то чище,— сказала Кэ-
трин.

Лошади, мокрые и дымящиеся, возвращались через
ворота. Жокеи успокаивали их, подъезжая к деревьям,
чтобы спешиться.

— Давай выпьем чего-нибудь. Только здесь, чтобы
видеть лошадей.

— Сейчас принесу,— сказал я.

— Мальчик принесет,— сказала Кэтрин. Она подня-
ла руку, и к нам подбежал мальчик из бара «Па-
года» возле конюшен. Мы сели за круглый железный
столик.

— Ведь правда, лучше, когда мы одни?

— Да,— сказал я.

— Я себя чувствовала такой одинокой, когда с нами
были все эти люди.

— Здесь очень хорошо,— сказал я.

— Да. Ипподром замечательный.

— Недурной.

— Не давай мне портить тебе удовольствие, милый.
Мы вернемся наверх, как только ты захочешь.

— Нет,— сказал я.— Мы останемся здесь и будем
пить. А потом пойдем и станем у рва с водой на
стипль-чезе.

— Ты так добр ко мне,— сказала она.

После того как мы побыли вдвоем, нам приятно было
опять увидеть остальных. Мы прекрасно провели день.

Глава двадцать первая

В сентябре наступили первые холодные ночи, потом и
дни стали холодные, и на деревьях в парке начали жел-
теть листья, и мы поняли, что лето прошло. На фронте
дела шли очень плохо, и Сан-Габриеле все не удавалось
взять. На плато Баинзицца боев уже не было, а к сере-
дине месяца прекратились бои и под Сан-Габриеле.
Взять его так и не удалось. Этторе уехал на фронт. Ло-
шадей увезли в Рим, и скачек больше не было. Кроуэлл
тоже уехал в Рим, оттуда должен был эвакуироваться в
Америку. В городе два раза вспыхивали антивоенные
бунты, и в Турине тоже были серьезные беспорядки.
Один английский майор сказал мне в клубе, что италь-
янцы потеряли полтораста тысяч человек на плато Баин-
зицца и под Сан-Габриеле. Он сказал, что, кроме того,
они сорок тысяч потеряли на Карсо. Мы выпили, и он
разговорился. Он сказал, что в этом году уже не будет бо-
ев и что итальянцы откусили больше, чем могли прогло-
тить. Он сказал, что наступление во Фландрии оберну-
лось скверно. Если и дальше будут так же мало беречь
людей, как в эту осень, то союзники через год выдох-
нутся. Он сказал, что мы все уже выдохлись и что это
ничего до тех пор, пока мы сами этого не знаем. Мы все
выдохлись. Вся штука в том, чтобы не признавать это-
го. Та страна, которая последней поймет, что она выдох-
лась, выиграет войну. Мы выпили еще. Не из штаба
ли я? Нет. А он — да. Все чушь. Мы сидели вдвоем,
развалившись на одном из больших кожаных диванов
клуба. Сапоги у него были из матовой кожи и тщательно
начищены. Это были роскошные сапоги. Он сказал, что
все чушь. У всех на уме только дивизии и пополнения.
Грызутся из-за дивизий, а как получат их, так сейчас
и угробят. Все выдохлись. Победа все время за немцами.
Вот это, черт подери, солдаты! Старый гунн, вот это
солдат. Но и они выдохлись тоже. Мы все выдохлись.
Я спросил про русских. Он сказал, что и они уже выдох-
лись. Я скоро сам увижу, что они выдохлись. Да и ав-
стрийцы выдохлись тоже. Вот если бы им получить не-
сколько дивизий гуннов, тогда бы они справились. Ду-
мает ли он, что они перейдут в наступление этой осенью?
Конечно, да. Итальянцы выдохлись. Все знают, что они
выдохлись. Старый гунн пройдет через Трентино и пе-
рережет у Виченцы железнодорожное сообщение,— вот
наши итальянцы и готовы. Австрийцы уже пробовали
это в шестнадцатом, сказал я. Но без немцев. Верно,
сказал я. Но они вряд ли пойдут на это, сказал он. Это
слишком просто. Они придумают что-нибудь посложнее
и на этом окончательно выдохнутся. Мне пора, сказал я.
Пора возвращаться в госпиталь.
— До свидания,— сказал он. Потом весело: — Вся-
ческих благ.— Пессимизм его суждений находился в рез-
ком противоречии с его веселым нравом.

Я зашел в парикмахерскую и побрился, а потом по-
шел в госпиталь. Моя нога к этому времени уже поправи-
лась настолько, что большего пока нельзя было ожидать
Три дня назад я был на освидетельствовании. Мне оста-
валось лишь несколько процедур, чтобы закончить курс
лечения в Ospedale Maggiore, и я шел по переул-
ку, стараясь не хромать. Под навесом старик вырезывал
силуэты. Я остановился посмотреть. Две девушки стоя-
ли перед ним, и он вырезывал их силуэты вместе, погля-
дывая на них, откинув голову набок и очень быстро дви-
гая ножницами. Девушки хихикали. Он показал мне си-
луэты, прежде чем наклеить их на белую бумагу и пере-
дать девушкам.

— Что, хороши? — сказал он.— Не угодно ли вам
tenente?

Девушки ушли, рассматривая свои силуэты и смеясь.
Обе были хорошенькие. Одна из них служила в закусоч-
ной напротив госпиталя.

— Пожалуй,— сказал я.

— Только снимите кепи.

— Нет. В кепи.

— Так будет хуже,— сказал старик.— Впрочем,—
его лицо прояснилось,— так будет воинственнее.

Он задвигал ножницами по черной бумаге, потом ра-
знял обе половинки листа, наклеил два профиля на кар-
тон и подал мне.

— Сколько вам?

— Ничего, ничего.— Он помахал рукой.— Я вам их
просто так сделал.

— Пожалуйста.— Я вынул несколько медяков.— До-
ставьте мне удовольствие.

— Нет. Я сделал их для собственного удовольстви е
Подарите их своей милой.

— Спасибо и до свидания.

— До скорой встречи.

Я вернулся в госпиталь. Для меня были в канцелярии
письма, одно официальное и еще несколько. Мне предо-
ставлялся трехнедельный отпуск для поправления здо-
ровья, после чего я должен был вернуться на фронт.
Я внимательно перечел это. Да, так и есть. Отпуск будет
считаться с 4 октября, когда я закончу курс лечения.
В трех неделях двадцать один день. Это выходит 25 ок-
тября. Я сказал, что погуляю еще немного, и пошел в ре-
сторан через несколько домов от госпиталя поужинать и
просмотреть за столом письма и «Корьере делла сера».
Одно письмо было от моего деда, в нем были семейные
новости, патриотические наставления, чек на двести дол
ларов и несколько газетных вырезок. Потом было скуч-
ное письмо от нашего священника, письмо от одного зна-
комого летчика, служившего во французской авиации,
который попал в веселую компанию и об этом рассказы-
вал, и записка от Ринальди, спрашивавшего, долго ли
я еще намерен отсиживаться в Милане и вообще какие
новости. Он просил, чтоб я привез ему граммофонные
пластинки по приложенному списку. Я заказал к ужину
бутылку кьянти, затем выпил кофе с коньяком, дочитал
газету, положил все письма в карман, оставил газету на
столе вместе с чаевыми и вышел. В своей комнате в гос-
питале я снял форму, надел пижаму и халат, опустил
занавеси на балконной двери и, полулежа в постели, при-
нялся читать бостонские газеты, из тех, что привозила
своим мальчикам миссис Мейерс. Команда «Чикаго-
Уайт-Сокс» взяла приз Американской лиги, а в Нацио-
нальной лиге впереди шла команда «Нью-Йорк-Джай-
энтс». Бейб Рут играл теперь за Бостон. Газеты были
скучные, новости были затхлые и узкоместные, известия
с фронта устарелые. Из американских новостей только
и говорилось что об учебных лагерях. Я радовался, что
я не в учебном лагере. Кроме спортивных известий, я ни-
чего не мог читать, да и это читал без малейшего инте-
реса. Когда читаешь много газет сразу, невозможно чи-
тать с интересом. Газеты были не очень новые, но я все
же читал их. Я подумал, закроются ли спортивные сою-
зы, если Америка по-настоящему вступит в войну. Дол-
жно быть, нет. В Милане по-прежнему бывают скачки,
хотя война в разгаре. Во Франции скачек уже не быва-
ет. Это оттуда привезли нашего Япалака. Дежурство
Кэтрин начиналось только с девяти часов. Я слышал ее
шаги по коридору, когда она пришла на дежурство, и
один раз видел ее в раскрытую дверь. Она обошла не-
сколько палат и наконец вошла в мою.

— Я сегодня поздно, милый,— сказала она.— Мно-
го дела. Ну как ты?
Я рассказал ей про газеты и про отпуск.

— Чудесно,— сказала она.— Куда же ты думаешь
ехать?

— Никуда. Думаю остаться здесь.

— И очень глупо. Ты выбери хорошее местечко, и я
тоже поеду с тобой.

— А как же ты это сделаешь?

— Не знаю. Как-нибудь.

— Ты прелесть.

— Вовсе нет. Но в жизни не так уж трудно устраи-
ваться, когда нечего терять.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего. Я только подумала, как ничтожны теперь
препятствия, которые казались непреодолимыми.

— По-моему, это довольно трудно будет устроить.

— Ничуть, милый. В крайнем случае я просто бро-
шу все и уеду. Но до этого не дойдет.

— Куда же нам поехать?

— Все равно. Куда хочешь. Где мы никого не знаем

— А тебе совсем все равно, куда ехать?

— Да. Только бы уехать.

Она была какая-то напряженная и озабоченная.

— Что случилось, Кэтрин?

— Ничего. Ничего не случилось.

— Неправда.

— Правда. Ровно ничего.

— Я знаю, что неправда. Скажи, дорогая. Мне ты
можешь сказать.

— Ничего не случилось.

— Скажи.

— Я не хочу. Я боюсь, это тебя огорчит или встре-
вожит.

— Да нет же.

— Ты уверен? Меня это не огорчает, но я бок?сь
огорчить тебя.

— Раз это тебя не огорчает, то и меня тоже нет.

— Мне не хочется говорить.

— Скажи.

— Это необходимо?

- Да‘

— У меня будет ребенок, милый. Уже почти три ме-
сяца. Но ты не будешь огорчаться, правда? Не надо. Не
огорчайся.
—- Не буду.

— Правда не будешь?

— Конечно.

— Я все делала. Я все пробовала, но ничего не по-
могло.

— Я и не думаю огорчаться.

— Так уж вышло, и я не стала огорчаться, милый.
И ты не огорчайся и не тревожься.

— Я тревожусь только о тебе.

— Ну вот! Как раз этого и не надо. У всех родятся
дети. У других все время родятся дети. Совершенно ес-
тественная вещь.

— Ты прелесть.

— Вовсе нет. Но ты не думай об этом, милый. Я по-
стараюсь не причинять тебе беспокойства. Я знаю, что
сейчас я тебе причинила беспокойство. Но ведь до сих
пор я держалась молодцом, правда? Тебе и в голову не
приходило?

— Нет.

— И дальше так будет. Ты совсем не должен огор-
чаться. Я вижу, что ты огорчен. Перестань. Перестань
сейчас же. Хочешь выпить чего-нибудь, милый? Я знаю,
стоит тебе выпить, и ты развеселишься.

— Нет. Я и так веселый. А ты прелесть.

— Вовсе нет. Но я все улажу, и мы будем вместе, а
ты только выбери место, куда нам поехать. Октябрь, на-
верно, будет чудесный. Мы чудесно проведем это время,
милый, а когда ты будешь на фронте, я буду писать те-
бе каждый день.

— А ты где будешь?

— Я еще не знаю. Но непременно в самом замеча-
тельном месте. Я обо всем позабочусь.

Мы притихли и перестали разговаривать. Кэтрин си-
дела на постели, и я смотрел на нее, но мы не прикаса-
лись друг к другу. Каждый из нас был сам по себе, как
бывает, когда в комнату входит посторонний и все вдруг
настораживаются. Она протянула руку и положила ее
на мою.

— Ты не сердишься, милый, скажи?

— Нет.

— И у тебя нет такого чувства, будто ты попал в
ловушку?

— Немножко есть, пожалуй. Но не из-за тебя.
— Я и не думаю, что из-за меня. Не говори глупо-
стей. Я хочу сказать — вообще в ловушку.

— Физиология всегда ловушка.

Она вдруг далеко ушла от меня, хотя не шевельну-
лась и не отняла руки.

— Всегда — нехорошее слово.

— Прости.

— Да нет, ничего. Но ты понимаешь, у меня никогда
не было ребенка, и я никогда никого не любила. И я
старалась быть такой, как ты хотел, а ты вдруг говоришь
«всегда».

— Ну давай я отрежу себе язык,— предложил я.

— Милый! — Она вернулась ко мне издалека.— Не
обращай внимания.— Мы снова были вместе, и насторо-
женность исчезла.— Ведь, правда же, мы с тобой — од-
но, и не стоит придираться к пустякам.

— И не нужно.

— А бывает. Люди любят друг друга, и придирают-
ся к пустякам, и ссорятся, и потом вдруг сразу переста-
ют быть одно.

— Мы не будем ссориться.

— И не надо. Потому что ведь мы с тобой только
вдвоем против всех остальных в мире. Если что-нибудь
встанет между нами, мы пропали, они нас схватят.

— Им до нас не достать,— сказал я.— Потому что
ты очень храбрая. С храбрыми не бывает беды.

— Все равно, и храбрые умирают.

— Но только один раз.

— Так ли? Кто это сказал?

— Трус умирает тысячу раз, а храбрый только
один?

— Ну да. Кто это сказал?

— Не знаю.

— Сам был трус, наверно,— сказала она.— Хорошо
разбирался в трусах, но в храбрых не смыслил ничего.
Храбрый, может быть, две тысячи раз умирает, если он
умен. Только он об этом не рассказывает.

— Не знаю. Храброму в душу не заглянешь.

— Да. Этим он и силен.

— Ты говоришь со знанием дела.

— Ты прав, милый. На этот раз ты прав.

•*=* сама храбрая.
— Нет,— сказала она.— Но я бы хотела быть храб-
рой.

— А я не храбрый,— сказал я.— Я знаю себе цену.
У меня было достаточно времени, чтобы узнать. Я точно
бейсболист, который выбивает двадцать два за сезон и
знает, что на большее он не способен.

— Что это значит: «выбивает двадцать два за се-
зон»? Звучит очень важно.

— Совсем не важно. Это значит — очень посредст-
венный игрок нападения в бейсбольной команде.

— Но все-таки игрок нападения,— поддразнила она
меня.

— Кажется, нам друг друга не переспорить,— сказал
я.— Но ты храбрая.

— Нет. Но надеюсь когда-нибудь стать храброй.

— Мы оба храбрые,— сказал я.— Когда я выпью,
так я совсем храбрый.

— Мы замечательные люди,— сказала Кэтрин. Она
подошла к шкафу и достала коньяк и стакан.— Выпей,
милый,— сказала она.— Это тебе за хорошее поведение.

— Да мне не хочется.

— Выпей, выпей.

— Ну, хорошо.— Я налил треть стакана коньяку и
выпил.

— Однако,— сказала она.— Я знаю, что коньяк —
напиток героев. Но не надо увлекаться.

— Где мы будем жить после войны?

— Вероятно, в богадельне,— сказала она.— Три го-
да я была очень наивна и надеялась, что война кончится
к рождеству. Но теперь я надеюсь, что она кончится, ко-
гда наш сын будет лейтенантом.

— А может, он будет генералом.

— Если это столетняя война, он и до генерала успе-
ет дослужиться.

— Ты не хочешь выпить?

— Нет. Ты от коньяка всегда веселеешь, милый, а
у меня голова кружится.

— Ты никогда не пила коньяк?

— Нет, милый. Я ужасно старомодная жена.

Я потянулся за бутылкой и налил себе еще коньяку.

— Надо пойти взглянуть на твоих соотечественни-
ков,— сказала Кэтрин.— Может, ты пока почитаешь га-
зеты ?
— Тебе непременно нужно идти?

— Если не сейчас, то позже.

— Лучше сейчас.

— Я скоро вернусь.

— Я успею дочитать газеты,— сказал я.

Глава двадцать вторая

Ночью стало холодно, и на следующий день шел дождь.
Когда я возвращался из Ospedale Maggiore, дождь
был очень сильный, и я насквозь промок. Балкон моей
комнаты заливало потоками дождя, и ветер гнал их в
стекло балконной двери. Я переоделся и выпил коньяку,
но у коньяка был неприятный вкус. Ночью я почувство-
вал себя плохо, и наутро после завтрака меня вырвало.

— Картина ясная,— сказал госпитальный врач.—
Взгляните на белки его глаз, мисс.

Мисс Гэйдж взглянула. Мне дали зеркало, чтобы ч
я мог взглянуть. Белки глаз были желтые, это была жел-
туха. Я проболел две недели. Из-за этого сорвался мой
отпуск, который мы собирались провести вместе. Мы хо-
тели поехать в Палланцу на Лаго-Маджоре. Там хоро-
шо осенью, когда начинают желтеть листья. Есть где по-
гулять, и в озере можно ловить форель. Там было бы
лучше, чем в Стрезе, потому что в Палланце народу
меньше. В Стрезу так удобно ездить из Милана, что
там всегде полно знакомых. Близ Палланцы есть очень
славные деревушки, и на гребной лодке можно доби-
раться до рыбачьих островов, а на самом большом ост-
рове есть ресторан. Но нам не пришлось поехать.

Как-то, когда я лежал больной желтухой, мисс Ван-
Кампен вошла в комнату, распахнула дверцы гарде-
роба и увидела пустые бутылки. Я только что по-
слал швейцара вынести целую охапку бутылок, и, наверно,
она видела, как он выходил с ними, и пришла посмот-
реть, нет ли еще. Больше всего было бутылок из-под вер-
мута, бутылок из-под марсалы, бутылок из-под капри,
пустых фляг из-под кьянти и несколько бутылок было
из-под коньяка. Швейцар унес самые большие бутылки,
те, в которых был вермут, и оплетенные соломой фляги
из-под кьянти, а бутылки из-под коньяка он оставил на-
последок. Те бутылки, которые нашла мисс Ван-Кампен,
были из-под коньяка, и одна бутылка, в виде медведя,
была из-под кюммеля. Бутылка-медведь привела мисс
Ван-Кампен в особенную ярость. Она взяла ее в руки.
Медведь сидел на задних лапах, подняв передние, в его
стеклянной голове была пробка, а ко дну пристало не-
сколько липких кристалликов. Я засмеялся.

— Тут был кюммель,— сказал я.— Самый лучший
кюммель продают в таких бутылках-медведях. Его при-
возят из России.

— Это все бутылки из-под коньяка, если не ошиба-
юсь? — спросила мисс Ван-Кампен.

— Мне отсюда не видно,— сказал я.— Но по всей
вероятности — да.

— Сколько времени это продолжается?

— Я сам покупал их и приносил сюда,— сказал я.—
Меня часто навещали итальянские офицеры, и я держал
коньяк, чтоб угощать их.

— Но сами вы не пили?

— Сам тоже пил.

— Коньяк! — сказала она.— Одиннадцать пустых
бутылок из-под коньяка и эта медвежья жидкость.

— Кюммель.

— Сейчас я пришлю кого-нибудь, чтобы их убрали.
Больше у вас нет пустах бутылок?

— Пока — нет.

— А я еще жалела вас, когда вы заболели желтухой.
Жалость к вам — это зря потраченная жалость.

— Благодарю вас.

— Я готова понять, что вам не хочется возвращать-
ся на фронт. Но вы могли бы изобрести что-нибудь бо-
лее остроумное, чем вызвать у себя желтуху потреблени-
ем алкоголя.

— Чем?

— Потреблением алкоголя. Вы очень хорошо слыша-
ли, что я сказала.— Я молчал.— Боюсь, что, если вы не
придумаете чего-нибудь еще, вам придется отправиться
на фронт, как только пройдет ваша желтуха. Не думаю,
чтобы после умышленно вызванной желтухи полагался
отпуск для поправления здоровья.

— Вы не думаете?

— Не думаю.

— Вы когда-нибудь болели желтухой, мисс Ван-Кам-
пен?
— Нет, но я не раз наблюдала эту болезнь.

— Вы заметили, какое удовольствие она доставляет
больным?

— Вероятно, это все же лучше, чем фронт.

— Мисс Ван-Кампен,— сказал я,— вы когда- нибудь
видели человека, который, чтобы избавиться от воинской
повинности, лягнул бы самого себя в мошонку?

Мисс Ван-Кампен пропустила вопрос мимо ушей
Она должна была или пропустить его мимо ушей, или
уйти из моей комнаты. Уходить ей не хотелось, потому
что она невзлюбила меня уже давно и теперь готовилась
свести со мной счеты.

— Я видела много людей, которые спасались от фрон-
та умышленным членовредительством.

— Вопрос не в том. Умышленное членовредительст-
во я и сам видел. Я спросил, видели ли вы когда-нибудь
человека, который, чтобы избавиться от воинской повин-
ности, лягнул бы себя ногой в мошонку? Потому что
это ощущение ближе всего к желтухе, и я думаю, что
не многим женщинам оно знакомо. Вот я и спросил
была ли у вас когда-нибудь желтуха, мисс Ван-Кампен
потому что...

Мисс Ван-Кампен вышла из комнаты. Немного спу-
стя вошла мисс Гэйдж.

— Что вы такое сказали Ван-Кампен? Она взбешена

— Мы сравнивали различные ощущения. Я выска-
зал предположение, что ей никогда не случалось ро-
жать...

— Вы сумасшедший,— сказала Гэйдж.— Она гото-
ва содрать с вас кожу живьем.

— Она уже ее содрала,— сказал я.— Она провали-
ла мой отпуск, а теперь, пожалуй, захочет подвести меня
под полевой суд. С нее станется.

— Она всегда вас недолюбливала,— сказала
Гэйдж.— А из-за чего вышел разговор?

— Она говорит, что я нарочно допился до желтухи,
чтобы не возвращаться на фронт.

— Пфф,— сказала Гэйдж.— Да я присягну, что вы
никогда капли в рот не брали. Все присягнут, что вы ни-
когда капли в рот не брали.

— Она нашла бутылки.

— Сто раз я вам говорила: нужно убирать эти бу-
тылки. Г де они?
— В гардеробе.

— У вас есть чемодан?

— Нет. Суньте в этот рюкзак.

Мисс Гэйдж упаковала бутылки в рюкзак.

— Я их отдам швейцару,— сказала она, направля-
ясь к двери.

— Одну минуту,— сказала мисс Ван-Кампен.— Эти
бутылки я захвачу.— С ней был швейцар.— Возьмите
это, пожалуйста,— сказала она.— Я хочу показать их
доктору, когда буду докладывать ему.

Она пошла по коридору. Швейцар понес рюкзак. Он
знал, что в нем.

Ничего не случилось, только мой отпуск пропал

Глава двадцать третья

В тот вечер, когда я должен был ехать на фронт, я пос-
лал швейцара на вокзал занять для меня место в вагоне,
как только поезд придет из Турина. Поезд уходил в пол-
ночь. Состав формировался в Турине и около полови-
ны одиннадцатого прибывал в Милан и стоял у перрона
до самого отправления. Чтоб получить место, нужно бы-
ло попасть на вокзал раньше, чем придет поезд. Швей-
цар взял с собой приятеля, пулеметчика в отпуску, ра-
ботавшего в портняжной мастерской, и был уверен, что
вдвоем им удастся занять для меня место. Я дал им де-
нег на перронные билеты и велел захватить мой багаж
У меня был большой рюкзак и две походные сумки.

Около пяти часов я распрощался в госпитале и вы-
шел. Швейцар уже снес мой багаж к себе в швейцарскую,
и я сказал, что буду на вокзале незадолго до полуночи
Его жена назвала меня «signorino» и заплакала. По-
том вытерла глаза, потрясла мою руку и заплакала сно-
ва. Я потрепал ее по плечу, и она заплакала еще раз.
Это была низенькая, пухлая, седая женщина с добрым
лицом. Она всегда штопала мне носки. Когда она плака-
ла, у нее все лицо точно расползалось. Я пошел в бар на
углу и там стал дожидаться, глядя в окно. На улице бы-
ло темно, и холодно, и туманно. Я уплатил за стакан ко-
фе с граппой и смотрел, как люди идут мимо в полосе
света от окна. Я увидел Кэтрин и постучал в окно. Она
глянула, увидела меня и улыбнулась, и я вышел ей на-
124
встречу. На ней был темно-синий плащ и мягкая фетро-
вая шляпа. Мы вместе пошли по тротуару мимо винных
погребков, потом через рыночную площадь и дальше по
улице и, пройдя под аркой, вышли на соборную площадь.
Ее пересекали трамвайные рельсы, а за ними был собор.
Он был белый и мокрый в тумане. Мы перешли рельсы.
Слева от нас были магазины с освещенными витринами и
вход в Galleria. Над площадью туман сгущался, и со-
бор вблизи был очень большой, а камень стен мокрый

— Хочешь, войдем?

— Нет,— сказала Кэтрин.

Мы пошли дальше. В тЬни одного из каменных
контр-форсов стоял солдат е девушкой, и мы прошли ми-
мо них. Они стояли, вплотную прижавшись к стене, и
он укрыл ее своим плащом.

— Они похожи на нас,— сказал я.

— Никто не похож на нас,— сказала Кэтрин. Она
думала не о радостном.

— Им даже пойти некуда.

— Может быть, так для них лучше.

— Не знаю. Все-таки нужно, чтобы у каждого было
куда пойти.

— У них есть собор,— сказала Кэтрин.

Мы уже миновали его. Мы перешли на другую сторо-
ну и оглянулись на собор. Он был красивый в тумане.
Мы стояли перед магазином кожаных изделий. В витри-
не были сапоги для верховой езды, рюкзак и пьексы
Все это было разложено отдельно: рюкзак посредине,
сапоги с одной стороны, пьексы — с другой. Кожа была
темная, гладкая и лоснилась, точно на потертом седле.
Электрический свет бросал длинные блики на тускло
лоснившуюся кожу.

— Когда-нибудь мы с тобой походим на лыжах.

— Через два месяца начинается лыжный сезон з
Мюррене,— сказала Кэтрин.

— Давай поедем туда. I

— Давай,— сказала она. Мы прошли вдоль других
витрин и свернули в переулок.

— Я здесь ни разу не была.

— Этой дорогой я всегда ходил в Ospedale Maggio-
re,— сказал я.

Переулок был узкий, и мы держались правой сторо-
ны. В густом тумане встречалось много прохожих. Во
всех лавках, мимо которых мы проходили, были освеще-
ны окна. Мы загляделись на пирамиду сыра в одном ок-
не. Перед оружейной лавкой я остановился.

— Зайдем на минутку. Мне нужно кое-что купить

— А что?

— Пистолет.

Мы вошли, и я отстегнул свой пояс и вместе с пу-
стой кобурой положил его на прилавок. За прилавком
стояли две женщины. Они показали мне несколько пи-
столетов.

— Мне нужно, чтоб он пришелся по размеру,— ска-
зал я, открывая кобуру. Кобура была серая, кожаная, я
купил ее по случаю, чтобы носить в городе.

— А это хорошие пистолеты?—спросила Кэтрин.

— Все они примерно одинаковы. Можно испытать
вот этот? — спросил я у женщины.

— Здесь у нас теперь негде стрелять,— сказала
она.— Но он очень хороший. Вы не пожалеете.

Я спустил курок и оттянул затвор. Пружина былэ
довольно тугая, но действовала исправно. Я прицелился
и снова спустил курок.

— Он не новый,— сказала женщина.— Он принад-
лежал одному офицеру, первоклассному стрелку.

— А куплен был у вас?

- Да.

— Как он попал к вам опять?

— Через вестового этого офицера.

— Может быть, и мой у вас,— сказал я.— Сколько?

— Пятьдесят лир. Это очень дешево.

— Хорошо. Дайте мне еще две запасные обоймы и
коробку патронов.

Она достала обоймы и патроны из-под прилавка.

— Может быть, вам нужна сабля?—спросила жен-
щина.— У меня есть подержанные сабли, очень дешево

— Я еду на фронт.

— А, ну тогда вам не нужна сабля,— сказала она.

Я заплатил за патроны и пистолет, зарядил обойму
и вставил ее на место, вложил пистолет в пустую кобу-
ру, набил патронами обе запасные обоймы и спрятал их
в кожаные кармашки кобуры, потом надел пояс и засте-
гнул его. Тяжесть пистолета оттягивала пояс. Все-таки,
подумал я, оружие форменного образца лучше. Всегда
можно достать патроны.
— Теперь мы в полном вооружении,— сказал я.—
Это единственное, что мне нужно было сделать до отъ-
езда. Кто-то взял мой старый, когда меня отправляли в
госпиталь.

— Только бы он был хороший,— сказала Кэтрин.

— Может быть, вам еще что-нибудь угодно? — спро-
сила женщина.

— Как будто нет.

— Пистолет со шнуром,— сказала она.

— Да, я заметил.

Женщине хотелось продать еще что-нибудь.

— Может, вам нужен свисток?

— Как будто нет.

Женщина сказала «до свидания», и мы вышли на
улицу. Кэтрин посмотрела в окно. Женщина выглянула
и поклонилась нам.

— Что это за зеркальце в деревянной оправе?

— Это чтобы приманивать птиц. С таким зеркаль-
цем выходят в поле, жаворонки летят на блеск, тут их
и убивают.

— Изобретательный народ итальянцы,— сказала
Кэтрин.— У вас, в Америке, жаворонков не стреляют,
милый, правда?

— Разве что случайно.

Мы пересекли улицу и пошли по другой стороне.

— Мне теперь лучше,— сказала Кэтрин.— Мне бы-
ло очень скверно, когда мы вышли.

— Нам всегда хорошо, когда мы вместе.

— Мы всегда будем вместе.

— Да, если не считать, что сегодня в полночь я
уезжаю.

— Не думай об этом, милый.

Мы шли по улице. В тумане огни были желтыми.

— Ты не устал? — спросила Кэтрин.

— А ты?

— Нет. Приятно бродить так.

— Но только не нужно очень долго.

— Хорошо.

Мы дошли до угла и свернули в переулок, где не бы-
ло фонарей. Я остановился и поцеловал Кэтрин. Целуя
ее, я чувствовал ее руку на своем плече. Она натянула на
себя мой плащ так, что мы оба были укрыты им. Мы
стояли на тротуаре у высокой стены.
— Пойдем куда-нибудь,— сказал я.

— Хорошо,— сказала Кэтрин. Мы шли по переулку,
пока не дошли до более широкой улицы, выходившей на
канал. На другой стороне были кирпичные дома. Впере-
ди, в конце улицы, я увидел трамвай, который въезжал
на мост.

— У моста мы найдем экипаж,— сказал я. Мы стоя-
ли на мосту в тумане, дожидаясь экипажа. Мимо прошло
несколько трамваев, набитых людьми, которые торопи-
лись домой. Потом проехал экипаж, но в нем кто-то си-
дел. Стал накрапывать дождь.

— Пойдем пешком или сядем в трамвай? — сказала
Кэтрин.

— Сейчас найдем экипаж,— сказал я.— Здесь их
много.

— Вот как раз подъезжает,— сказала она.

Кучер остановил лошадь и опустил металлический
значок у своего счетчика. Верх был поднят, и на плаще
у кучера были капли дождя. Его лакированный цилиндр
блестел от воды. Мы уселись вместе на заднем сиденье,
от поднятого верха там было темно.

— Куда ты велел ему ехать?

— К вокзалу. Напротив вокзала есть отель, туда мы
и зайдем.

— Ав отель разве можно так? Без багажа.

— Можно,— сказал я.

Мы долго ехали к вокзалу переулками под дождем.

— А обедать мы не будем? — спросила Кэтрин.—
Я что-то уже проголодалась.

— Мы пообедаем у себя в номере.

— Мне не во что переодеться. У меня нет даже ноч-
ной сорочки.

— А мы купим,— сказал я и окликнул кучера: —
Поезжайте по Виа-Манцони.

Он кивнул и на следующем углу свернул налево. На
Виа-Манцони Кэтрин стала искать магазин.

— Вот здесь,— сказала она. Я остановил кучера, и
Кэтрин слезла, перешла тротуар и скрылась внутри.
Я сидел, откинувшись, в экипаже и ждал ее. Шел дождь,
и я чувствовал запах мокрой улицы и дымящихся боков
лошади под дождем. Кэтрин вышла со свертком, села, и
мы поехали дальше.
«Прощай, оружие!» К главе XXIII.
«Прощай, оружие!» К главе XXVII.
— Я ужасная транжирка, милый,— сказала она,—
но сорочка такая красивая.

У отеля я попросил Кэтрин подождать в экипаже, а
сам вошел и переговорил с управляющим. Номеров было
сколько угодно. Я вернулся к экипажу, заплатил кучеру,
и мы с Кэтрин вместе вошли в отель. Мальчик с блестя-
щими пуговицами понес сверток. Управляющий поклоном
пригласил нас в лифт. Кругом было много красного плю-
ша и бронзы. Управляющий поднялся вместе с нами.

— Monsieur и madame угодно обедать у себя в но-
мере?

— Да. Пришлите, пожалуйста, карточку,— сказал я.

— Угодно что-нибудь по особому заказу? Дичь или
суфле?

Лифт миновал три этажа, позвякивая у каждого, по-
том звякнул и остановился.

— Какая у вас дичь?

— Можно приготовить фазана или вальдшнепа.

— Вальдшнепа,— сказал я. Мы пошли по коридору.
Ковер был потертый. Справа и слева было много дверей.
Управляющий остановился, отпер одну из дверей и рас-
пахнул ее.

— Вот, прошу вас. Прелестная комната.

Мальчик с блестящими пуговицами положил сверток
на стол посреди комнаты. Управляющий раздвинул
оконные портьеры.

— Туманно сегодня,— сказал он. Комната была об-
ставлена красной плюшевой мебелью. Было много зер-
кал, два кресла и широкая кровать с атласным одеялом.
Вторая дверь вела в ванную.

— Я сейчас пришлю карточку,— сказал управляю-
щий. Он поклонился и вышел.

Я подошел к окну и посмотрел на улицу, потом потя-
нул за шнур, и толстые плюшевые портьеры сдвинулись.
Кэтрин сидела на постели и смотрела на хрустальный
подсвечник. Она сняла шляпу, и ее волосы блестели при
свете. Она увидела себя в одном из зеркал и поднесла ру-
ки к волосам. Я увидел ее в трех других зеркалах. Она
казалась невеселой. Она сбросила свой плащ на постель.

— Что с тобой, дорогая?

— Я никогда еще не чувствовала себя девкой,— ска-
зала она. Я подошел к окну и раздвинул портьеры и по-
смотрел на улицу. Я не думал, что так будет.

5. Эрнест Хемингуэй.	129
— Ты не девка.

— Я знаю, милый. Но неприятно чувствовать, буд-
то это так.— Голос ее был сухой и тусклый.

— Это самый лучший отель, где мы могли устроить-
ся,— сказал я.

Я смотрел в окно. На другой стороне с площади све-
тились огни вокзала. Мимо ехали экипажи, и мне были
видны деревья в парке. Огни отеля отражались в мокрой
мостовой. «О черт,— думал я,— неужели сейчас время
спорить?»

— Иди сюда,— сказала Кэтрин. Сухость исчезла из
ее голоса.— Иди сюда. Я уже пай-девочка.

Я повернулся к постели. Кэтрин улыбалась.

Я подошел и сел на постель рядом с ней и поцело-
вал ее.

— Ты моя пай-девочка.

— Конечно, твоя,— сказала она.

После обеда нам стало легче, а потом сделалось сов-
сем хорошо, и вскоре мы почувствовали, что эта комната
наш дом. Раньше моя комната в госпитале была нашим
домом, и точно так же этот номер отеля стал нашим
домом.

Кэтрин села, накинув на плечи мой френч. Мы силь-
но проголодались, а обед был хороший, и мы выпили бу-
тылку капри и бутылку сент-эстефа. Большую часть вы-
пил я, но и Кэтрин выпила немного, и ей стало совсем
хорошо. Нам подали вальдшнепа с картофелем, суфле,
пюре из каштанов, салат и сабайон на сладкое.

— Хорошая комната,— сказала Кэтрин.— Чудесная
комната. Как жаль, что мы раньше не догадались здесь
поселиться.

— Смешная комната. Но славная.

— Замечательная вещь разврат,— сказала Кэг-
рин.— Люди, которые им занимаются, по-видимому, де-
лают это со вкусом. Этот красный плюш просто бесподо-
бен. Именно то, что надо. А зеркала, разве не прелесть?

— Ты милая.

— Не знаю; каково проснуться в такой комнате на-
утро. Но вообще это прекрасная комната.

Я налил еще стакан сент-эстефа.

— Мне бы хотелось согрешить по-настоящему,— ска-
зала Кэтрин.— Все, что мы делаем, так невинно и просто.
Я не верю, что мы делаем что-то дурное.
— Ты изумительная.

— Только я голодна. Я ужасно голодна.

— Ты простая, ты замечательная.

— Я простая. Никто не понимал этого до тебя.

— Как-то, когда мы только что познакомились, я це-
лый' день думал о том, как мы с тобой поедем вместе в
отель «Кавур» и как все будет.

— Это было нахальство с твоей стороны. Но ведь это
не «Кавур», правда?

— Нет. Туда бы нас не пустили.

— Когда-нибудь пустят. Но вот видишь, милый, а
этом разница между нами. Я никогда ни о чем не думала.

— Совсем никогда?

— Ну, немножко,— сказала она.

— Ах ты, милая!

Я налил еще стакан вина.

— Я совсем простая,— сказала Кэтрин.

— Сначала я думал иначе. Мне показалось, что ты
сумасшедшая.

— Я и была немножко сумасшедшая. Но не как-ни-
будь по-особенному сумасшедшая. Я тебя не смутила то-
гда, милый?

— Изумительная вещь вино,— сказал я.— Забыва-
ешь все плохое.

— Чудесная вещь,— сказала Кэтрин.— Но у моего
отца от него сделалась очень сильная подагра.

— У тебя есть отец?

— Да,— сказала Кэтрин.— У него подагра. Но тебе
совсем не нужно будет с ним встречаться. А у тебя раз-
ве нет отца?

— Нет,— сказал я.— У меня отчим.

— А он мне понравится?

— Тебе не нужно будет с ним встречаться.

— Нам с тобой так хорошо,— сказала Кэтрин.—
Меня больше ничего не интересует. Я такая счастливая
жена.

Пришел официант и убрал посуду. Немного погодя
мы притихли, и было слышно, как идет дождь. Внизу, на
площади, прогудел автомобиль.

Но слышу мчащих все быстрей
Крылатых времени коней,—

сказал я.
— Я знаю эти стихи,— сказала Кэтрин.— Это Мар-
велл. Только ведь это о девушке, которая не хотела жить
с мужчиной.

Голова у меня была очень ясная и свежая, и мне хо-
телось говорить о житейском.

— Где ты будешь рожать?

— Не знаю. В самом лучшем месте.

— Как ты все устроишь?

— Самым лучшим образом. Не беспокойся, милый.
До окончания войны у нас может быть еще много
детей.

— Нам скоро пора.

— Я знаю. Если хочешь, считай, что уже пора.

— Нет.

— Тогда не нервничай, милый. Ты был совсем хо-
роший все время, а теперь ты начинаешь нервни-
чать.

,•— Не буду. Ты мне будешь часто писать?

— Каждый день. Ваши письма просматривают?

— Там так плохо знают английский язык, что это не
имеет значения.

— Я буду писать очень путано,— сказала Кэтрин.

— Но не слишком уж путано.

— Нет, только чуть-чуть путано.

— Пожалуй, нужно идти.

— Хорошо, милый.

— Мне не хочется уходить из нашего домика.

— И мне тоже.

— Но нужно идти.

— Хорошо. Мы ведь никогда еще долго не жили
дома.

— Еще поживем.

— Я тебе приготовлю хорошенький домик к твоему
возвращению.

— Может быть, я вернусь очень скоро.

— Вдруг тебя ранят чуть-чуть в ногу.

— Или в мочку уха.

— Нет, я хочу, чтоб твои уши остались, как они
есть.

— А ноги нет?

— В ноги ты уже был ранен.

— Надо нам идти, дорогая.

— Хорошо. Иди ты первый.
Глава двадцать четвертая

Мы не стали вызывать лифт, а спустились по лестнице.
Ковер на лестнице был потертый. Я уплатил за обед, ко-
гда его принесли, и официант, который принес его, сидел
у дверей. Он вскочил и поклонился, и я прошел с ним в
контору и уплатил за номер. Управляющий принял ме-
ня как друга и отказался получить вперед, но, расстав-
шись со мной, он позаботился посадить у дверей офици-
анта, чтоб я не сбежал, не заплатив. По-видимому, такие
случаи у него бывали, даже с друзьями. Столько друзей
заводишь во время войны.

Я попросил официанта сходить за экипажем, и он
взял у меня из рук сверток Кэтрин и, раскрыв зонт, вы-
шел. Из окна мы видели, как он переходил улицу под
дождем. Мы стояли в конторе и глядели в окно.

— Как ты себя чувствуешь, Кэт?

— Спать хочется.

— А мне тоскливо и есть хочется.

— У тебя есть с собой какая-нибудь еда?

— Да, в походной сумке.

Я увидел подъезжавший экипаж. Он остановился,
лошадь стала, понурив голову под дождем, официант вы-
лез, раскрыл зонт и пошел к отелю. Мы встретили его в
дверях и под зонтом прошли по мокрому тротуару к
экипажу. В сточной канаве бежала вода.

— Ваш сверток на сиденье,— сказал официант. Он
стоял с зонтом, пока мы усаживались, и я дал ему на чай.

— Спасибо. Счастливого пути,— сказал он.

Кучер подобрал вожжи, и лошадь тронулась. Офици-
ант повернулся со своим зонтом и направился к отелю.
Мы поехали вдоль тротуара, затем повернули налево и
выехали к вокзалу с правой стороны. Два карабинера
стояли у фонаря, куда почти не попадал дождь. Их шля-
пы блестели под фонарем. При свете вокзальных огней
дождь был прозрачный и чистый. Из-под навеса вышел
носильщик, пряча от дождя голову в воротник.

— Нет,— сказал я.— Спасибо. Не требуется.

Он снова укрылся под навесом. Я обернулся к Кэт-
рин. Ее лицо было в тени поднятого верха.

— Что ж, попрощаемся?

— Я войду.

— Не надо.
— До свидания, Кэт.

— Скажи ему адрес госпиталя.

— Хорошо.

Я сказал кучеру, куда ехать. Он кивнул.

— До свидания,— сказал я.— Береги себя и малень-
кую Кэтрин.

— До свидания, милый.

— До свидания,— сказал я.

Я вышел под дождь, и кучер тронул. Кэтрин высуну-
лась, и при свете фонаря я увидел ее лицо. Она улыба-
лась и махала рукой. Экипаж покатил по улице. Кэтрин
указывала пальцем в сторону навеса. Я оглянулся; там
был только навес и двое карабинеров. Я понял, что она
хочет, чтобы я спрятался от дождя. Я встал под навес и
смотрел, как экипаж сворачивает за угол. Потом я про-
шел через здание вокзала и вышел к поезду.

На перроне меня дожидался швейцар. Я вошел за
ним в вагон, протолкался сквозь толпу в проходе и, от-
ворив дверь, втиснулся в переполненное купе, где в угол-
ке сидел пулеметчик. Мой рюкзак и походные сумки ле-
жали над его головой в сетке для багажа. Много народу
стояло в коридоре, и сидевшие в купе оглянулись на нас,
когда мы вошли. В поезде не хватало мест, и все были
настроены враждебно. Пулеметчик встал, чтоб уступить
мне место. Кто-то хлопнул меня по плечу. Я оглянулся.
Это был очень высокий и худой артиллерийский капитан
с красным рубцом на щеке. Он видел все через стеклян-
ную дверь и вошел вслед за мной.

— В чем дело? — спросил я. Я повернулся к нему
лицом. Он был выше меня ростом, и его лицо казалось
очень худым в тени козырька, и рубец был свежий и
глянцевитый. Все кругом смотрели на меня.

— Так не делают,— сказал он.— Нельзя посылать
солдата заранее занимать место.

— А вот я так сделал.

Он глотнул воздух, и я увидел, как его кадык под-
нялся и опустился. Пулеметчик стоял около пустого ме-
ста. Через стеклянную перегородку коридора смотрела
люди. Кругом все молчали.

— Вы не имеете права. Я пришел сюда на два часа
раньше вас.

— Чего вы хотите?

— Сидеть.
— Я тоже.

Я смотрел ему в лицо и чувствовал, что кругом все
против меня. Я не осуждал их. Он был прав. Но я хотел
сидеть. Кругом все по-прежнему молчали.

«А черт!» — подумал я.

— Садитесь, signor capitano,— сказал я. Пулемет-
чик посторонился, и высокий капитан сел. Он посмо-
трел на меня. Во взгляде у него было беспокойство. Но
место осталось за ним.— Достаньте мои вещи,— сказал
я пулеметчику. Мы вышли в коридор. Я дал швейцару и
пулеметчику по десять лир. Они вышли из вагона и про-
шли по всей платформе, заглядывая в окна, но мест не
было.

— Может быть, кто-нибудь сойдет в Брешии,— ска-
зал швейцар.

— В Брешии еще сядут,— сказал пулеметчик. Я про-
стился с ними, и они пожали мне руку и ушли. Они оба
были расстроены. Все мы, оставшиеся без мест, стояли в
коридоре, когда поезд тронулся. Я смотрел в окно на
стрелки и фонари, мимо которых мы ехали. Дождь все
еще шел, и скоро окна стали мокрыми, и ничего нельзя
было разглядеть. Позднее я лег спать на полу в коридо-
ре, засунув сначала свой бумажник с деньгами и доку-
ментами под рубашку и брюки, так что он пришелся ме-
жду бедром и штаниной. Я спал всю ночь и просыпался
только на остановках в Брешии и Вероне, где в вагон
входили еще новые пассажиры, но тотчас же засыпал
снова. Одну походную сумку я подложил себе под голо-
ву, а другую обхватил руками, и кто не хотел наступить
на меня, вполне мог через меня перешагнуть. По всему
коридору на полу спали люди. Другие стояли, держась
за оконные поручни или прислонившись к дверям. Этот
поезд всегда уходил переполненным.
КНИГА ТРЕТЬЯ

Глава двадцать пятая

Была уже осень, и деревья все были голые и дороги по-
крыты грязью. Из Удине в Горицию я ехал на грузови-
ке. По пути нам попадались другие грузовики, и я смот-
рел по сторонам. Тутовые деревья были голые, и земля
в полях бурая. Мокрые мертвые листья лежали на доро-
ге между рядами голых деревьев, и рабочие заделывали
выбоины на дороге щебнем, который они брали из куч,
сложенных вдоль обочины дороги, под деревьями. Пока-
зался город, но горы над ним были отрезаны туманом.
Мы переехали реку, и я увидел, что вода сильно подня-
лась. В горах шли дожди. Мы въехали в город, минуя
фабрики, а потом дома и виллы, и я увидел, что еще
больше домов разрушено за это время снарядами. На
узкой улице мы встретили автомобиль английского Кра-
сного Креста. Шофер был в кепи, и у него было худое
и сильно загорелое лицо. Я его не знал. Я слез с гру-
зовика на большой площади перед мэрией; шофер подал
мне мой рюкзак, я надел его, пристегнул обе сумки и
пошел к нашей вилле. Это не было похоже на возвра-
щение домой.

Я шел по мокрому гравию аллеи и смотрел на виллу,
белевшую за деревьями. Окна все были закрыты, но
дверь была распахнута. Я вышел и застал майора за
столом в комнате с голыми стенами, на которых
висели только карты и отпечатанные на машинке бу-
мажки.

— Привет! — сказал он.— Ну, как здоровье? — Он
постарел и как будто ссохся.

— В порядке,— сказал я.— Как у вас дела?

— Все уже кончилось,— сказал он.— Снимите свое
снаряжение и садитесь.
Я положил рюкзак и обе сумки на пол, а кепи на
рюкзак. Потом взял стул, стоявший у стены, и сел к
столу.

— Лето было скверное,— сказал майор.— Вы впол-
не оправились?

- Да.

— Вы получили свои награды?

— Да. Все в лучшем виде. Благодарю вас.

— Покажите-ка.

Я распахнул свой плащ, чтобы видны были две
ленточки.

— А самые медали вы тоже получили?

— Нет. Только документы.

— Медали придут потом. На это нужно больше
времени.

— Куда вы меня теперь направите?

— Машины все в разъезде. Шесть на севере, в. Ка-
поретто. Вы знаете Капоретто?

— Да,— сказал я. Мне припомнился маленький бе-
лый городок с колокольней в долине. Городок был чи-
стенький, и на площади был красивый фонтан.

— Вот они там. Сейчас много больных. Бои кон-
чились.

— А где остальные?

— Две в горах, а четыре все еще на Баинзицце. Оба
других санитарных отряда в Карсо, с третьей армией.

— Куда вы меня направите?

— Вы можете взять те четыре машины, которые на
Баинзицце, если хотите. Смените Джино, он уже давно
там. Это все ведь случилось уже после вас, кажется?

- Да.

— Скверное было дело. Мы потеряли три машины.

— Я слышал.

- Да, вам писал Ринальди.

— Где Ринальди?

— Он здесь, в госпитале. Летом и осенью ему жар?
ко пришлось.

— Могу себе представить.

— Да, скверно было,— сказал майор.— Вы не
представляете, до чего скверно. Я часто думал, как вам
повезло, что вы были ранены вначале.

— Я и сам так считаю.
— В том году будет еще хуже,— сказал майор.—
Возможно, они уже сейчас перейдут в наступление.
Так говорят, но я не думаю. Слишком поздно. Видели
реку?

— Да. Вода поднялась.

— Не думаю, чтоб наступление началось сейчас,
когда в горах уже идут дожди. Скоро выпадет снег.
А что наши соотечественники? Увидим мы еще амери-
канцев, кроме вас?

— Готовится армия в десять миллионов.

— Хорошо бы хоть часть попала к нам. Но фран-
цузы всех перехватят. Сюда не доедет ни один человек.
Ну, ладно. Вы сегодня переночуйте здесь, а завтра ут-
ром отправляйтесь на маленькой машине и смените
Джино. Я дам вам кого-нибудь, кто знает дорогу. Джи-
но вам все расскажет. Там еще постреливают немного,
но, в общем, все уже кончилось. Вам любопытно будет
побывать на Баинзицце.

— Очень рад буду побывать там. Очень рад, что я
опять с вами.

Он улыбнулся.

— Вы очень любезны. Я устал от этой войны.
Если б я уехал, не думаю, чтобы мне захотелось вер-
нуться.

— Настолько все скверно?

— Да. Настолько и даже хуже. Идите умойтесь и
разыщите своего друга Ринальди.

Я взял свой багаж и понес его по лестнице наверх.
Ринальди в комнате не было, но вещи его были на ме-
сте, и я сел на кровать, снял обмотки и стащил с пра-
вой ноги башмак. Потом я прилег на кровати. Я устал,
и правая нога болела. Мне показалось глупо лежать на
постели в одном башмаке, поэтому я сел, расшнуровал
второй башмак, сбросил его на пол и снова прилег на
одеяло. В комнате было душно от закрытого окна, но я
слишком устал, чтобы встать и раскрыть его. Я увидел,
что все мои вещи сложены в одном углу комнаты. Уже
начинало темнеть. Я лежал на кровати, и думал о Кэт-
рин, и ждал Ринальди. Я решил думать о Кэтрин толь-
ко вечерами, перед сном. Но я устал, и мне нечего было
делать, поэтому я лежал и думал о ней. Я думал о ней,
когда Ринальди вошел в комнату. Он был все такой же.
Разве только слегка похудел.
— Ну, бэби,— сказал он.

Я приподнялся на постели. Он подошел, сел рядом
и обнял меня.

— Славный мой, хороший бэби.— Он хлопнул ме-
ня по спине, и я схватил его за плечи.

— Славный мой бэби,— сказал он.— Покажите-ка
мне колено.

— Придется штаны снимать.

— Снимите штаны, бэби. Здесь все свои. Я хочу
посмотреть, как вас там обработали.

Я встал, спустил брюки и снял с колена повязку.
Ринальди сел на пол и стал слегка сгибать и разгибать
мне ногу. Он провел рукой по шраму, соединил боль-
шие пальцы над коленной чашечкой и остальными ле-
гонько потряс колено.

— И дальше у вас не сгибается?

— Нет.

— Это просто преступление, что вас выписали.
Они должны были добиться полного функционирова-
ния сустава.

— Было гораздо хуже. Нога была как палка.

Ринальди попробовал еще. Я следил за его руками.
У него были ловкие руки хирурга. Я поглядел на его
голову, на его волосы, блестящие и гладко расчесанные
на пробор. Он согнул ногу слишком сильно.

— Уф!—сказали. .

— Вам надо было еще полечиться механотерапи-
ей,— сказал Ринальди.

— Раньше было хуже.

— Знаю, бэби. В таких вещах я смыслю больше
вас.— Он поднялся и сел на кровать.— Сама операция
сделана неплохо.— С моим коленом было покончено.—
Теперь рассказывайте.

— Нечего рассказывать,— сказал я.— Жил тихо и
мирно.

— Можно подумать, что вы семейный человек,—
сказал он.— Что с вами?

— Ничего,— сказал я.— А вот что с вами?

— Эта война меня доконает,— сказал Ринальди.—
Я совсем скис.— Он обхватил свое колено руками.

— Ого! — сказал я.

— В чем дело? Что, у меня не может быть челове-
ческих чувств?
— Нет. Вы, видно, провели веселое лето. Расска-
жите.

— Все лето и всю осень я оперировал. Я работаю
без отдыха. Я один работаю за всех. Самые трудные
случаи оставляют мне. Честное слово, бэби, я станов-
люсь отличным хирургом.

— Это звучит уже лучше.

— Я никогда не думаю. Нет, честное слово, я не
думаю, я просто оперирую.

— И правильно.

— Но сейчас, бэби, дело другое. Сейчас опериро-
вать не приходится, и на душе у меня омерзительно.
Это ужасная война, бэби. Можете мне поверить. Ну, а
теперь развеселите меня немножко. Вы привезли пла-
стинки?

- Да.

Они лежали в моем рюкзаке, в коробке, завернутые
в бумагу. Я слишком устал, чтобы доставать их.

— А у вас разве хорошо на душе, бэби?

— Омерзительно.

— Эта война ужасна,— сказал Ринальди.— Ну, лад-
но. Вот мы с вами напьемся, так станет веселее. Разве-
ем тоску по ветру. И все будет хорошо.

— У меня была желтуха,— сказал я.— Мне нельзя
напиваться.

— Ах, бэби, в каком виде вы ко мне вернулись:
рассудительный, с больной печенью. Нет, в самом деле,
скверная штука война. И зачем только мы в нее ввя-
зались?

— Давайте все-таки выпьем. Напиваться я не хочу,
но выпить можно.

Ринальди подошел к умывальнику у другой стены и
достал два стакана и бутылку коньяка.

— Это австрийский коньяк,— сказал он.— Семь
звездочек. Все, что удалось захватить на Сан-Габриеле.

— Вы там были?

— Нет. Я нигде не был. Я все время был здесь и
оперировал. Смотрите, бэби, это ваш старый стакан
для полоскания зубов. Я его все время берег, чтобы он
мне напоминал о вас.

— Или о том, что нужно чистить зубы.

— Нет. У меня свой есть. Я его берег, чтобы он
мне напоминал, как вы по утрам старались отчиститься
140
от «Вилла-Росса», и ругались, и глотали аспирин, и
проклинали девок. Каждый раз, когда я смотрю на
этот стакан, я вспоминаю, как вы старались вычистить
свою совесть зубной щеткой.— Он подошел к посте-
ли.— Ну. поцелуйте меня и скажите, что вы уже пере-
стали быть рассудительным.

— Не подумаю я вас целовать. Вы обезьяна.

— Ну, ну. Я знаю, вы хороший англосаксонский
пай-мальчик. Я знаю. Вас совесть заела, я знаю. Я ^по-
дожду, когда мой англосаксонский мальчик опять
станет зубной щеткой счищать с себя публичный
дом.

— Налейте коньяку в стакан.

Мы чокнулись и выпили. Ринальди посмеивался надо
мной.

— Вот подпою вас, выну вашу печень, вставлю вам
хорошую итальянскую печенку и сделаю вас опять че-
ловеком.

Я протянул стакан, чтобы он налил мне еще конья-
ку. Уже совсем стемнело. Со стаканом в руке я пошел
к окну и раскрыл его. Дождя уже не было. Стало хо-
лоднее, и в ветвях сгустился туман.

— Не выливайте коньяк в окно,— сказал Риналь-
ди.— Если вы не можете выпить, дайте мне.

— Подите вы знаете куда,— сказал я. Я рад был
снова увидеть Ринальди. Целых два года он занимался
тем, что дразнил меня, и я всегда любил его. Мы очень
хорошо понимали друг друга.

— Вы женились?—спросил он, сидя на постели.
Я стоял у окна, прислонясь к стене.

— Нет еще.

— Вы влюблены?

- Да.

— В ту англичанку?

- Да.

— Бедный бэби! Ну, а она вас тоже любит?

- Да.

— И доказала вам это на деле?

— Заткнитесь.

— Охотно. Вы увидите, что я человек исключи-
тельной деликатности. А что, она...

— Ринин!—сказал я.— Пожалуйста, заткнитесь.
Если вы хотите, чтоб мы были друзьями, заткнитесь.
— Мне нечего хотеть, чтоб мы были друзьями, бэ-
би. Мы и так друзья.

— Вот и заткнитесь.

— Слушаюсь.

Я подошел к кровати и сел рядом с Ринальди. Он
держал стакан и смотрел в пол.

— Теперь понимаете, Ринин?

— Да, да, конечно. Всю свою жизнь я натыкаюсь
на священные чувства. За вами я таких до сих пор не
знал. Но, конечно, и у вас они должны быть.— Он
смотрел в пол.

— А разве у вас нет?

— Нет.

— Никаких?

— Никаких.

— Вы позволили бы мне говорить что угодно о ва-
шей матери, о вашей сестре?

— И даже о вашей сестре,— живо сказал Ринальди.

Мы оба засмеялись.

— Каков сверхчеловек! — сказал я.

— Может быть, я ревную,— сказал Ринальди.

— Нет, не может быть.

— Не в этом смысле. Я хотел сказать другое. Есть
у вас женатые друзья?

— Есть,— сказал я.

— А у меня нет,— сказал Ринальди.— Таких, ко-
торые были бы счастливы со своими женами, нет.

— Почему?

— Они меня не любят.

— Почему?

— Я змей. Я змей познания.

— Вы все перепутали. Это древо было познания.

— Нет, змей.— Он немного развеселился.

— Вас портят глубокомысленные рассуждения,—
сказал я.

— Я люблю вас, бэби,— сказал он.— Вы меня
одергиваете, когда я становлюсь великим итальянским
мыслителем. Но я знаю многое, чего не могу объяс-
нить. Я больше знаю, чем вы.

— Да. Это верно.

— Но вам будет легче прожить. Хоть и с угрызе-
ниями совести, а легче.

— Не думаю.
— Да, да. Это так. Мне уже и теперь только тогда
хорошо, когда я работаю.— Он снова стал смотреть
в пол.

— Это у вас пройдет.

— Нет. Есть еще только две вещи, которые я люб-
лю: одна вредит моей работе, а другой хватает на пол-
часа или на пятнадцать минут. Иногда меньше.

— Иногда гораздо меньше.

— Может быть, я сделал успехи, бэби. Вы ведь не
знаете. Но я знаю эти две вещи и свою работу.

— Узнаете и другое.

— Нет. Мы никогда ничего не узнаем. Мы родимся
со всем тем, что у нас есть, и больше ничему не науча-
емся. Мы никогда не узнаем ничего нового. Мы начи-
наем путь уже законченными. Счастье ваше, что вы не
латинянин.

— Никаких латинян не существует. Это вот рас-
суждения латинянина. Вы гордитесь своими недо-
статками.

Ринальди поднял глаза и засмеялся.

— Ну, хватит, бэби. Я устал рассуждать.— У него
был усталый вид, еще когда он вошел в комнату.—
Скоро обед. Я рад, что вы вернулись. Вы мой лучший
друг и мой брат по оружию.

— Когда братья по оружию обедают?—спросил я.

— Сейчас. Выпьем еще раз за вашу печенку.

— Это что, по апостолу Павлу?

— Вы не точны. Там было вино и желудок. Вкуси-
те вина ради пользы желудка.

— Чего хотите,— сказал я.— Ради чего угодно.

— За вашу милую,— сказал Ринальди. Он поднял
свой стакан.

— Принимаю.

— Я больше не скажу о ней ни одной гадости.

— Не невольте себя.

Он выпил весь коньяк.

— У меня чистая душа,— сказал он.— Я такой же,
как вы, бэби. Я себе тоже заведу английскую девушку.
Собственно говоря, я первый познакомился с вашей де-
вушкой, но она для меня слишком высокая. И высокую
девушку в сестры,— продекламировал он.

— Вы сама чистота,— сказал я.
— Не правда ли? Потому-то меня и называют Чи-
стейший Ринальди.

— Свинейший Ринальди.

— Ну, ладно, бэби, идем обедать, пока я еще не ут-
ратил своей чистоты.

Я умылся, пригладил волосы, и мы снова сошли
вниз. Ринальди был слегка пьян. В столовой еще не все
было готово к обеду.

— Пойду принесу коньяк,— сказал Ринальди. Он
поднялся наверх. Я сел за стол, и он вернулся с бутыл-
кой и налил себе и мне по полстакана коньяку.

— Слишком много,— сказал я, и поднял стакан, и
посмотрел в него на свет лампы, стоявшей посреди
стола.

— На пустой желудок не много. Замечательная
вещь. Совершенно выжигает внутренности. Хуже для
вас не придумаешь.

— Ну что ж.

— Систематическое саморазрушение,— сказал Ри-
нальди.— Портит желудок и вызывает дрожь в руках.
Самая подходящая вещь для хирурга.

— Вы мне советуете?

— От всей души. Другого сам не употребляю. Про-
глотите это, бэби, и готовьтесь захворать.

Я выпил половину. В коридоре послышался голос
вестового, выкликавший: «Суп! Суп готов!»

Вошел майор, кивнул нам и сел. За столом он ка-
зался очень маленьким.

— Больше никого? — спросил он. Вестовой поста-
вил перед ним суповую миску, и он сразу налил пол-
ную тарелку.

— Никого,— сказал Ринальди.— Разве только свя-
щенник придет. Знай он, что Федерико здесь, он бы
пришел.

— Где он? — спросил я.

— В триста седьмом,— сказал майор. Он был за-
нят своим супом. Он вытер рот, тщательно вытирая
подкрученные кверху седые усы.— Придет, вероятно.
Я был там и оставил записку, что вы приехали.

— Прежде шумнее было в столовой,— сказал я.

— Да, у нас теперь тихо,— сказал майор.

— Сейчас я буду шуметь,— сказал Ринальди.
— Выпейте вина, Энрико,— сказал майор. Он на-
полнил мой стакан. Принесли спагетти, и мы все заня-
лись едой. Мы доедали спагетти, когда вошел священ-
ник. Он был все такой же, маленький и смуглый и весь
подобранный. Я встал, и мы пожали друг другу руки.
Он положил мне руку на плечо.

— Я пришел, как только узнал,— сказал он.

— Садитесь,— сказал майор.— Вы опоздали.

— Добрый вечер, священник,— сказал Ринальди.

— Добрый вечер, Ринальди,— сказал священник.
Вестовой принес ему супу, но он сказал, что начнет со
спагетти.

— Как ваше здоровье?—спросил он меня.

— Прекрасно,— сказал я.— Что у вас тут слышно?

— Выпейте вина, священник,— сказал Ринальди.—
Вкусите вина ради пользы желудка. Это же из апосто-
ла Павла, вы знаете?

— Да, я знаю,— сказал священник вежливо. Ри-
нальди наполнил его стакан.

— Уж этот апостол Павел!—сказал Ринальди.—
Он-то и причина всему.

Священник взглянул на меня и улыбнулся. Я видел,
что зубоскальство теперь не трогает его.

— Уж этот апостол Павел,— сказал Ринальди.—
Сам был кобель и бабник, а как не стало силы, так
объявил, что это грешно. Сам уже не мог ничего, так
взялся поучать тех, кто еще в силе. Разве не так, Фе-
дерико?

Майор улыбнулся. Мы в это время ели жаркое.

— Я никогда не критикую святых после захода
солнца,— сказал я. Священник поднял глаза от тарел-
ки и улыбнулся мне.

— Ну вот, теперь и он за священника,— сказал Ри-
нальди.— Где все добрые старые зубоскалы? Где Ка-
вальканти? Где Брунди? Где Чезаре? Что ж, так мне и
дразнить этого несчастного священника одному, без
всякой поддержки?

— Он хороший священник,— сказал майор.

— Он хороший священник,— сказал Ринальди.—
Но все-таки священник. Я стараюсь, чтоб в столовой
все было, как в прежние времена. Я хочу доставить
удовольствие Федерико. Ну вас к черту, священник!
Я заметил, что майор смотрит на него и видит, что
он пьян. Его худое лицо было совсем белое. Волосы ка-
зались очень черными над белым лбом.

— Ничего, Ринальди,— сказал священник.— Ни-
чего.

— Ну вас к черту! — сказал Ринальди.— Вообще
все к черту! — сказал Ринальди.— Вообще все к чер-
ту! — Он откинулся на спинку стула.

— Он много работал и переутомился,— сказал
майор, обращаясь ко мне. Доев мясо, он корочкой по-
добрал с тарелки соус.

— Плевать я хотел на вас,— сказал Ринальди,—
обращаясь к столу.— И вообще все и всех к черту! —
Он вызывающе огляделся вокруг, глаза его были туск-
лы, лицо бледно.

— Ну, ладно,— сказал я.— Все и всех к черту!

— Нет, нет,— сказал Ринальди.— Так нельзя. Так
нельзя. Говорят вам: так нельзя. Мрак и пустота, и
больше ничего нет. Больше ничего нет, слышите? Ни
черта. Я знаю это, когда не работаю.

Священник покачал головой. Вестовой убрал жаркое.

— Почему вы едите мясо?—обернулся Ринальди к
священнику.— Разве вы не знаете, что сегодня пятница?

— Сегодня четверг,— сказал священник.

— Враки. Сегодня пятница. Вы едите тело Спаси-
теля. Это божье мясо. Я знаю. Это дохлая австриячи-
на. Вот что вы едите.

— Белое мясо — офицерское,— сказал я, вспоминая
старую шутку.

Ринальди засмеялся. Он наполнил свой стакан.

— Не слушайте меня,— сказал он.— Я немного
спятил.

— Вам бы нужно поехать в отпуск,— сказал свя-
щенник.

Майор укоризненно покачал головой. Ринальди по-
смотрел на священника.

— По-вашему, мне нужно ехать в отпуск?

Майор укоризненно качал головой, глядя на свя-
щенника. Ринальди тоже смотрел на священника.

— Как хотите,— сказал священник.— Если вам не
хочется, то не надо.

— Ну вас к черту! — сказал Ринальди.— Они ста-
раются от меня избавиться. Каждый вечер они стара-
146
ются от меня избавиться. Я отбиваюсь, как могу. Что ж
такого, если у меня это? Это у всех. Это у всего мира.
Сначала,— он продолжал тоном лектора,— это только
маленький прыщик. Потом мы замечаем сыпь на груди.
Потом мы уже ничего не замечаем. Мы возлагаем все
надежды на ртуть.

— Или сальварсан,— спокойно прервал его майор.

— Ртутный препарат,— сказал Ринальди. Он гово-
рил теперь очень приподнятым тоном.— Я знаю кое-
что получше. Добрый, славный священник,— сказал
он,— у вас никогда не будет этого. А у бэби будет. Это
авария на производстве. Это просто авария на про-
изводстве.

Вестовой подал десерт и кофе. На сладкое было
что-то вроде хлебного пудинга с густой подливкой.
Лампа коптила; черная копоть оседала на стекле.

— Дайте сюда свечи и уберите лампу,— сказал
майор.

Вестовой принес две зажженные свечи, прилеплен-
ные к блюдцам, и взял лампу, задув ее по дороге. Ри-
нальди успокоился. Он как будто совсем пришел в се-
бя. Мы все разговаривали, а после кофе вышли в
вестибюль.

— Ну, мне нужно в город,— сказал Ринальди.—
Покойной ночи, священник.

— Покойной ночи, Ринальди,— сказал священник.
— Еще увидимся, Фреди,— сказал Ринальди.

— Да,— сказал я.— Приходите пораньше.

Он состроил гримасу и вышел. Майор стоял рядом
с нами.

— Он переутомлен и очень издерган,— сказал
он.— К тому же он решил, что у него сифилис. Не ду-
маю, но возможно. Он лечится от сифилиса. Покойной
ночи, Энрико. Вы на рассвете выедете?

- Да.

— Ну так до свидания,— сказал он.— Счастливый
путь! Педуцци разбудит вас и поедет вместе с вами.

— До свидания.

— До свидания. Говорят, австрийцы собираются
наступать, но я не думаю. Не хочу думать. Во всяком
случае, это будет не здесь. Джино вам все расскажет,
телефонная связь теперь налажена.

— Я буду часто звонить.
— Непременно. Покойной ночи. Не давайте Ри-
нальди так много пить.

— Постараюсь.

— Покойной ночи, священник.

— Покойной ночи.

Он ушел в свой кабинет.

Глава двадцать шестая

Я подошел к двери и выглянул на улицу. Дождь пере-
стал, но был сильный туман.

— Может быть, посидим у меня в комнате? —
предложил я священнику.

— Только я очень скоро должен идти.

— Все равно, пойдемте.

Мы поднялись по лестнице и вошли в мою комнату.
Я прилег на постель Ринальди. Священник сел на кой-
ку, которую вестовой приготовил для меня. В комнате
было темно.

— Как же вы себя все-таки чувствуете? — спро-
сил он.

— Хорошо. Просто устал сегодня.

— Вот и я устал, хотя, казалось бы, не от чего.

— Как дела на войне?

— Мне кажется, война скоро кончится. Не знаю
почему, но у меня такое чувство.

— Откуда оно у вас?

— Вы заметили, как изменился наш майор? Слов-
но притих. Многие теперь так.

— Я и сам так,— сказал я.

— Лето было ужасное,— сказал священник. В нем
появилась уверенность, которой я за ним не знал рань-
ше.— Вы себе не представляете, что это было. Только
тот, кто побывал там, может себе это представить.
Этим летом многие поняли, что такое война. Офицеры,
которые, казалось, не способны понять, теперь поняли.

— Что же должно произойти?—Я поглаживав
одеяло ладонью.

— Не знаю, но мне кажется, долго так продол-
жаться не может.

— Что же произойдет?

— Перестанут воевать.
— Кто?

— И те и другие.

— Будем надеяться,— сказал я.

— Вы в это не верите?

— Я не верю в то, что сразу перестанут воевать и
те и другие.

— Да, конечно. Это было бы слишком хорошо. Но
когда я вижу, что делается с людьми, мне кажется, так
продолжаться не может.

— Кто выиграл летнюю кампанию?

— Никто.

— Австрийцы выиграли,— сказал я.— Они не отда-
ли итальянцам Сан-Габриеле. Они выиграли. Они не
перестанут воевать.

— Если у них такие же настроения, как у нас, мо-
гут и перестать. Они ведь тоже прошли через все это.

— Тот, кто выигрывает войну, никогда не переста-
нет воевать.

— Вы меня обескураживаете.

— Я только говорю, что думаю.

— Значит, вы думаете, так оно и будет продол-
жаться? Ничего не произойдет?

— Не знаю. Но думаю, что австрийцы не переста-
нут воевать, раз они одержали победу. Христианами
нас делает поражение.

— Но ведь австрийцы и так христиане — за иск-
лючением босняков.

— Я не о христианской религии говорю. Я говорю
о христианском духе.

Он промолчал.

— Мы все притихли, потому что потерпели пора-
жение. Кто знает, каким был бы Христос, если бы
Петр спас его в Гефсиманском саду.

— Все таким же.

— Не уверен,— сказал я.

— Вы меня обескураживаете,— повторил он.— Я ве-
рю, что должно что-то произойти, и молюсь об этом.
Я чувствую, как оно надвигается.

— Может, что-нибудь и произойдет,— сказал я.—
Но только с нами. Если б у них были такие же на-
строения, как у нас, тогда другое дело. Но они побили
нас. У них настроения другие.
— У многих из солдат всегда были такие настрое-
ния. Это вовсе не потому, что они теперь побиты.

. — Они были побиты с самого начала. Они были
побиты тогда, когда их оторвали от земли и надели на
них солдатскую форму. Вот почему крестьянин мудр —
потому что он с самого начала потерпел поражение.
Дайте ему власть, и вы увидите, что он по-настоящему
мудр.

Он ничего не ответил. Он думал.

— И у меня тоже тяжело на душе,— сказал я.—
Потому-то я стараюсь не думать о таких вещах. Я о
них не думаю, но стоит мне начать разговор, и это са-
мо собой приходит мне в голову.

— А я ведь надеялся на что-то.

— На поражение?

— Нет. На что-то большее.

— Ничего большего нет. Разве только победа. Но
это, может быть, еще хуже.

— Долгое время я надеялся на победу.

— Я тоже.

— А теперь — сам не знаю.

— Что-нибудь должно быть: или победа, или по-
ражение.

— В победу я больше не верю.

— И я не верю. Но я не верю и в поражение. Хотя,
пожалуй, это было бы лучше.

— Во что же вы верите?

— В сон,— сказал я. Он встал.

— Простите, что я отнял у вас столько времени.
Но я так люблю с вами беседовать.

— Мне тоже очень приятно беседовать с вами. Это
я просто так сказал насчет сна, в шутку.

Я встал, и мы за руку попрощались в темноте.

— Я теперь ночую в триста седьмом,— сказал он.

— Завтра с утра я уезжаю на пост.

— Мы увидимся, когда вы вернетесь.

— Тогда погуляем и поговорим.— Я проводил его
до двери.

— Не спускайтесь,— сказал он.— Как приятно, что
вы снова здесь. Хотя для вас это не так приятно.— Он
положил мне руку на плечо.

— Для меня это неплохо,— сказал я.— Покойной
ночи.
— Покойной ночи, ciao!

— Ciao! — сказал я. Мне до смерти хотелось
спать.

Глава двадцать седьмая

Я проснулся, когда пришел Ринальди, но он не стал раз-
говаривать, и я снова заснул. Утром, еще до рассвета,
я оделся и уехал. Ринальди не проснулся, когда я вы-
ходил из комнаты.

Я никогда раньше не видел Баинзиццы, и было
странно проезжать по тому берегу, где я получил свою
рану, и потом подниматься по склону, весной еще заня-
тому австрийцами. Там была проложена новая, крутая
дорога, и по ней ехало много грузовиков. Выше склон
становился отлогим, и я увидел леса и крутые холмы в
тумане. Эти леса были взяты быстро, и их не успели
уничтожить. Еще дальше, там, где холмы не защищали
дорогу, она была замаскирована циновками по сторо-
нам и сверху. Дорога доходила до разоренной деревуш-
ки. Здесь начинались позиции. Кругом было много ар-
тиллерии. Дома были полуразрушены, но все было уст-
роено очень хорошо, и повсюду висели дощечки с ука-
зателями. Мы разыскали Джино, и он угостил нас
кофе, и потом я вышел вместе с ним, и мы кое-кого по-
видали и осмотрели посты. Джино сказал, что англий-
ские машины работают дальше, у Равне. Он очень вос-
хищался англичанами. Еще время от времени стреляют,
сказал он, но раненых немного. Теперь, когда начались
дожди, будет много больных. Говорят, австрийцы соби-
раются наступать, но он этому не верит. Говорят, мы
тоже собираемся наступать, но никаких подкреплений
не прибыло, так что и это маловероятно. С продоволь-
ствием плохо, и он будет очень рад подкормиться в Го-
риции. Что мне вчера дали на обед? Я ему рассказах,
и он нашел, что это великолепно. Особенное впечатле-
ние на него произвело dolce I Я не описывал в под-
робностях, просто сказал, что было dolce, и, вероятно,
он вообразил себе что-нибудь более изысканное, чем
хлебный пудинг.

1 Сладкое (итал.).
Знаю ли я, куда ему придется ехать? Я сказал, что
не знаю, но что часть машин находится в Капоретто.
Туда бы он охотно поехал. Это очень славный городок,
и ему нравятся высокие горы, которые его окружают.
Он был славный малый, и все его любили. Он сказал,
что где действительно был ад,— это на Сан-Габриеле и
во время атаки за Ломом, которая плохо кончилась. Он
сказал, что в лесах по всему хребту Тернова, позади
нас и выше нас, полно австрийской артиллерии и по но-
чам дорогу отчаянно обстреливают. У них есть батарея
морских орудий, которые действуют ему на нервы. Их
легко узнать по низкому полету снаряда. Слышишь
залп, и почти тотчас же начинается свист. Обычно
стреляют два орудия сразу, одно за другим, и при раз-
рыве летят огромные осколки. Он показал мне такой
осколок, иззубренный кусок металла с фут длиной. Ме-
талл был похож на баббит.

— Не думаю, чтоб они давали хорошие результа-
ты,— сказал Джино.— Но мне от них страшно. У них
такой звук, точно они летят прямо в тебя. Сначала
удар, потом сейчас же свист и разрыв. Что за радость
не быть раненым, если при этом умираешь от страха?

Он сказал, что напротив нас стоят теперь полки
кроатов и мадьяр. Наши войска все еще в наступатель-
ном порядке. Если австрийцы перейдут в наступление,
отступать некуда. В невысоких горах сейчас же за пла-
то есть прекрасные места для оборонительных пози-
ций, но ничего не предпринято, чтоб подготовить их.
Кстати, какое впечатление на меня произвела Баин-
зицца?

Я думал, что здесь более плоско, более похоже на
плато. Я не знал что местность так изрезана.

— Alt piano1,— сказал Джино,—-но не piano1 2.

Мы спустились в погреб дома, где он жил. Я ска-
зал, что, по-моему, кряж, если он плоский у вершины и
имеет некоторую глубину, легче и выгоднее удержи-
вать, чем цепь мелких гор. Атака в горах не более
трудное дело, чем на ровном месте, настаивал я.

— Смотря какие горы,— сказал он.— Возьмите Сан-
Габриеле.

1 Плоскогорье (итал.).

2 Равнина (итал.).
— Да, сказал я.— Но туго пришлось на вершине,
где плоско. До вершины добрались сравнительно легко.

— Не так уже легко,— сказал он.

— Пожалуй,— сказал я.— Но все-таки это особый
случай, потому что тут была скорее крепость, чем гора.
Австрийцы укрепляли ее много лет.

Я хотел сказать, что тактически при военных опера-
циях, связанных с передвижением, удерживать в каче-
стве линии фронта горную цепь не имеет смысла, пото-
му что горы слишком легко обойти. Здесь нужна мак-
симальная маневренность, а в горах маневрировать
трудно. И потом, при стрельбе сверху вниз всегда бы-
вают перелеты. В случае отхода флангов лучшие силы
останутся на самых высоких вершинах. Мне горная
война не внушает доверия. Я много думал об этом, ска-
зал я. Мы засядем на одной горе, они засядут на дру-
гой, а как начнется что-нибудь настоящее, и тем и дру-
гим придется слезать вниз.

— А что же делать, если граница проходит в го-
рах? — спросил он.

Я сказал, что это у меня еще не продумано, и мы оба
засмеялись. Но, сказал я, в прежнее время австрийцев
всегда били в четырехугольнике веронских крепостей.
Им давали спуститься на равнину, и там их били.

— Да,— сказал Джино.— Но то были французы, а
стратегические проблемы всегда легко резрешать, когда
ведешь бой на чужой территории.

— Да,— согласился я.— У себя на родине невоз-
можно подходить к этому чисто научно.

— Русские сделали это, чтобы заманить в ловуш-
ку Наполеона.

— Да, но ведь у русских столько земли. Попробуй-
те в Италии отступать, чтобы заманить Наполеона, и
вы мигом очутитесь в Бриндизи.

— Отвратительный город,— сказал Джино.— Вы
когда-нибудь там бывали?

— Только проездом.

— Я патриот,— сказал Джино.— Но не могу я лю-
бить Бриндизи или Таранто.

— А Баинзиццу вы любите?—спросил я.

— Это священная земля,— сказал он.— Но я хотел
бы, чтобы она родила больше картофеля. Вы знаете,
когда мы попали сюда, мы нашли поля картофеля, за-
саженные австрийцами.

— Что, здесь действительно так плохо с продоволь-
ствием? — спросил я.

— Я лично ни разу не наелся досыта, но у меня ос-
новательный аппетит, а голодать все-таки не приходи-
лось. Офицерские обеды неважные. На передовых по-
зициях кормят прилично, а вот на линии поддержки
хуже. Что-то где-то не в порядке. Продовольствия дол-
жно быть достаточно.

— Спекулянты распродают его на сторону.

— Да, батальонам на передовых позициях дают
все, что можно, а тем, кто поближе к тылу, приходится
туго. Уже съели всю австрийскую картошку и все каш-
таны из окрестных рощ. Нужно бы кормить получше.
У нас у всех основательный аппетит. Я уверен, что про-
довольствия достаточно. Очень скверно, когда солда-
там не хватает продовольствия. Вы замечали, как это
влияет на образ мыслей?

— Да,— сказал я.— Это не принесет победы, нэ
может принести поражение.

— Не будем говорить о поражении. Довольно и так
разговоров о поражении. Не может быть, чтобы все,
что совершилось этим летом, совершилось понапрасну.

Я промолчал. Меня всегда приводят в смущение
слова «священный», «славный», «жертва» и выражение
«совершилось». Мы слышали их иногда, стоя под дож-
дем, на таком расстоянии, что только отдельные выкри-
ки долетали до нас, и читали их на плакатах, которые
расклейщики, бывало, нашлепывали поверх других пла-
катов; но ничего священного я не видел, и то, что счи-
талось славным, не заслуживало славы, и жертвы
очень напоминали чикагские бойни, только мясо здесь
просто зарывали в землю. Было много таких слов, ко-
торые уже противно было слушать, и в конце концов
только названия мест сохранили достоинство. Некото-
рые номера тоже сохранили его, и некоторые даты, и
только их и названия мест можно было еще произно-
сить с каким-то значением. Абстрактные слова, такие,
как «слава», «подвиг», «доблесть» или «святыня», бы-
ли непристойны рядом с конкретными названиями де-
ревень, номерами дорог, названиями рек, номерами
полков и датами. Джино был патриот, поэтому иногда
154
то, что он говорил, разобщало нас, но он был добрый
малый, и я понимал его патриотизм. Он с ним родился.
Вместе с Педуцци он сел в машину, чтобы ехать в
Горицию.

Весь день была буря. Ветер подгонял потоки, и всю-
ду были лужи и грязь. Штукатурка на развалинах
стен была серая и мокрая. Перед вечером дождь пере-
стал, и с поста номер два я увидел мокрую голую осен-
нюю землю, тучи над вершинами холмов и мокрые со-
ломенные циновки на дороге, с которых стекала вода.
Солнце выглянуло один раз, перед тем как зайти, и ос-
ветило голый лес за кряжем горы. В лесу на этом кря-
же было много австрийских орудий, но стреляли не все.
Я смотрел, как клубы шрапнельного дыма возникали
вдруг в небе над разрушенной фермой, близ которой
проходил фронт; пушистые клубы с желто-белой
вспышкой в середине. Видна была вспышка, потом
слышался треск, потом шар дыма вытягивался и редел
на ветру. Много шрапнельных пуль валялось среди
развалин и на дороге у разрушенного дома, где нахо-
дился пост, но пост в этот вечер не обстреливали. Мы
нагрузили две машины и поехали по дороге, замаскиро-
ванной мокрыми циновками, сквозь щели которых про-
никали последние солнечные лучи. Когда мы выехали
на открытую дорогу, солнце уже село. Мы поехали по
открытой дороге, и когда, миновав поворот, мы снова
въехали под квадратные своды соломенного туннеля,
опять пошел дождь.

Ночью ветер усилился, и в три часа утра под
сплошной пеленой дождя начался обстрел, и кроаты
пошли через горные луга и перелески прямо на наши
позиции. Они дрались в темноте под дождем, и контр-
атакой осмелевших от страха солдат из окопов вто-
рой линии были отброшены назад. Рвались снаряды,
взлетали ракеты под дождем, не утихал пулеметный и
ружейный огонь по всей линии фронта. Они больше не
пытались подойти, и кругом стало тише, и между поры-
вами ветра и дождя мы слышали гул канонады далеко
на севере.

На пост прибывали раненые: одних несли на носил-
ках, другие шли сами, третьих тащили на плечах това-
рищи, возвращавшиеся с поля. Они промокли до ко-
стей и не помнили себя от страха. Мы нагрузили две
машины тяжелоранеными, которые лежали в погребе
дома, где был пост, и, когда я захлопнул дверцу второй
машины и повернул задвижку, на лицо мне упали
снежные хлопья. Снег густо и тяжело валил вместе с
дождем.

Когда рассвело, буря еще продолжалась, но снега
уже не было. Он растаял на мокрой земле, и теперь
снова шел дождь. На рассвете нас атаковали еще раз,
но без успеха. Мы ждали атаки целый день, но все бы-
ло тихо, пока не село солнце. Обстрел начался на юге,
со стороны длинного, поросшего лесом горного кряжа,
где была сосредоточена австрийская артиллерия. Мы
тоже ждали обстрела, но его не было. Становилось
темно. Наши орудия стояли в поле за деревней, и
свист их снарядов звучал успокоительно.

Мы узнали, что атака на юге прошла без успеха.
В ту ночь атака не возобновлялась, но мы узнали, что
на севере фронт прорван. Ночью нам дали знать, что-
бы мы готовились к отступлению. Мне сказал об этом
капитан. Он получил сведения из штаба бригады. Не-
много спустя он вернулся от телефона и сказал, что все
неправда. Штабу дан приказ во что бы то ни стало
удержать позиции на Баинзицце. Я спросил о прорыве,
и он сказал, что в штабе говорят, будто австрийцы
прорвали фронт двадцать седьмого армейского корпуса
в направлении Капоретто. На севере весь вчерашний
день шли ожесточенные бои.

— Если эти сукины дети их пропустят, нам крыш-
ка,— сказал он.

— Это немцы атакуют,— сказал один из врачей.
Слово «немцы» внушало страх. Мы никак не хотели
иметь дело с немцами.

— Там пятнадцать немецких дивизий,— сказал
врач.— Они прорвались, и мы будем отрезаны.

— В штабе бригады говорят, что мы должны удер-
жать эти позиции. Говорят, прорыв не серьезный, и
мы будем теперь держать линию фронта от Монте-
Маджоре через горы.

— Откуда у них эти сведения?

— Из штаба дивизии.

— О том, что нужно готовиться к отступлению, то-
же сообщили из штаба дивизии.
— Наше начальство — штаб армии,— сказал я.—
Но здесь мое начальство — вы. Если вы велите мне
ехать, я поеду. Но выясните точно, каков приказ.

— Приказ таков, что мы должны оставаться здесь.
Ваше дело перевозить раненых на распределительный
пункт.

— Нам иногда приходится перевозить и с распре-
делительного пункта в полевые госпитали,— сказал
я.— А скажите,— я никогда не видел отступления: ес-
ли начинается отступление, каким образом эвакуируют
всех раненых?

— Всех не эвакуируют. Забирают, сколько воз-
можно, а прочих оставляют.

— Что я повезу на своих машинах?

— Госпитальное оборудование.

— Понятно,— сказал я.

На следующую ночь началось отступление. Стало
известно, что немцы и австрийцы прорвали фронт на
севере и идут горными ущельями на Чивидале и Удине.
Отступали под дождем, организованно, сумрачно и ти-
хо. Ночью, медленно двигаясь по запруженным доро-
гам, мы видели, как проходили под дождем войска, еха-
ли орудия, повозки, запряженные лошадьми, мулы,
грузовики, и все это уходило от фронта. Было не боль-
ше беспорядка, чем при продвижении вперед.

В ту ночь мы помогали разгружать полевые госпи-
тали, которые были устроены в уцелевших деревнях на
плато, и отвозили раненых к Плаве, а назавтра весь
день сновали под дождем, эвакуируя госпитали и рас-
пределительный пункт Плавы. Дождь лил упорно, и
под октябрьским дождем армия Баинзиццы спускалась
с плато и переходила реку там, где весной этого года
были одержаны первые великие победы. В середине
следующего дня мы прибыли в Горицию. Дождь пере-
стал, и в городе было почти пусто. Проезжая по улице,
мы увидели грузовик, на который усаживали девиц из
солдатского борделя. Девиц было семь, и все они были
в шляпах и пальто с маленькими чемоданчиками в ру-
ках. Две из них плакали. Третья улыбнулась нам, вы-
сунула язык и повертела им из стороны в сторону.
У нее были толстые припухлые губы и черные глаза.

Я остановил машину, вышел и заговорил с хозяй-
кой. Девицы из офицерского дома уехали рано утром,
157
сказала она. Куда они направляются? В Конельяно,
сказала она. Грузовик тронулся. Девица с толстыми
губами снова показала нам язык. Хозяйка помахала
рукой. Две девицы продолжали плакать. Другие с лю-
бопытством оглядывали город. Я снова сел в машину.

— Вот бы нам ехать вместе с ними,— сказал Бо-
нелло.— Веселая была бы поездка.

— Поездка и так будет веселая,— сказал я.

— Поездка будет собачья.

— Я это и подразумевал,— сказал я. Мы выехали
на аллею, которая вела к нашей вилле.

— Хотел бы я быть там, когда эти пышечки распо-
ложатся на месте и примутся за дело.

— Вы думаете, они так сразу и примутся?

— Еще бы! Кто же во второй армии не знает этой
хозяйки?

Мы были уже перед виллой.

— Ее называют мать-игуменья,— сказал Бонел-
ло.— Девицы новые, но ее-то знает каждый. Их,
должно быть, привезли только что перед отступле-
нием.

— Теперь потрудятся.

— Вот и я говорю, что потрудятся. Хотел бы я по-
забавиться с ними на даровщинку. Все-таки дерут они
там, в домах. Государство обжуливает нас.

— Отведите машину, пусть механик ее осмотрит,—
сказал я.— Смените масло и проверьте дифференциал.
Заправьтесь, а потом можете немного поспать.

— Слушаюсь.

Вилла была пуста. Ринальди уехал с госпиталем.
Майор увез в штабной машине медицинский персонал.
На окне оставлена была для меня записка с указанием
погрузить на машины оборудование, сложенное в ве-
стибюле, и следовать в Порденоне. Механики уже уеха-
ли. Я вернулся в гараж. Остальные две машины при-
шли, пока я ходил на виллу, и шоферы стояли во дво-
ре. Опять стал накрапывать дождь.

— Я до того спать хочу, что три раза заснул по до-
роге от Плавы,— сказал Пиани.— Что будем делать,
tenente?

— Сменим масло, смажем, заправимся, подъедем к
главному входу и погрузим добро, которое нам оста-
вили.
— И сразу в путь?

— Нет, часа три поспим.

— Черт, поспать — это хорошо,— сказал Бонелло.—
А то бы я за рулем заснул.

— Как ваша машина, Аймо? — спросил я.

— В порядке.

— Дайте мне кожан, я помогу вам.

— Не нужно, tenente,— сказал Аймо.— Тут дела
немного. Вы идите укладывать свои вещи.

— Мои вещи все уложены,— сказал я.— Я пойду
вытащу весь этот хлам, что они нам оставили. Пода-
вайте машины, как только управитесь.

Они подали машины к главному входу виллы, и мы
нагрузили их госпитальным имуществом, которое было
сложено в вестибюле. Скоро все было готово, и автомо-
били выстроились под дождем вдоль обсаженной деревь-
ями аллеи. Мы вошли в дом.

— Разведите огонь в кухне и обсушитесь,— ска-
зал я.

— Наплевать, буду мокрый,— сказал Пиани.—
Я спать хочу.

— Я лягу на кровати майора,— сказал Бонелло.—
Лягу там, где старикашке сны снились.

— Мне все равно, где ни спать,— сказал Пиани.

— Вот тут есть две кровати.— Я отворил дверь.

— Я никогда не был в этой комнате,— сказал Бо-
нелло.

— Это была комната старой жабы,— сказал Пиани.

— Ложитесь тут оба,— сказал я.— Я разбужу вас.

— Если вы проспите, tenente, нас австрийцы раз-
будят.— сказал Бонелло.

— Не просплю,— сказал я.— Где Аймо?

— Пошел на кухню.

— Ложитесь спать,— сказал я.

— Я лягу,— сказал Пиани.— Я весь день спал си-
дя. У меня прямо лоб на глаза наезжает.

— Снимай сапоги,— сказал Бонелло.— Это жабина
кровать.

— Плевать мне на жабу!

Пиани улегся на кровати, вытянув ноги в грязных
сапогах, подложив руку под голову. Я пошел на кухню.
Аймо развел в плите огонь и поставил котелок с водой.
•— Надо приготовить немножко спагетти,— сказав
он.— Захочется есть, когда проснемся.

— А вы спать не хотите, Бартоломео?

— Не очень. Как вода вскипит, я пойду. Огонь сам
погаснет.

— Вы лучше поспите,— сказал я.— Поесть можно
сыру и консервов.

— Так будет лучше,— сказал он.— Тарелка горяче-
го подкрепит этих двух анархистов. А вы ложитесь
спать.

— В комнате майора есть постель.

— Вот вы там и ложитесь.

— Нет, я пойду в свою старую комнату. Хотите
выпить, Бартоломео?

— Когда будем выезжать, tenente. Сейчас это мне
ни к чему.

— Если через три часа вы проснетесь, а я еще буду
спать, разбудите меня, хорошо?

— У меня часов нет.

— В комнате майора есть стенные часы.

— Ладно.

Я прошел через столовую и вестибюль и по мрамор-
ной лестнице поднялся в комнату, где жили мы с Ри-
нальди. Шел дождь. Я подошел к окну и выглянул.
В надвигавшейся темноте я различил три машины, стояв-
шие одна за другой под деревьями. С деревьев стекала
вода. Было холодно, и капли повисали на ветках. Я лег
на постель Ринальди и не стал бороться со сном.

Прежде чем выехать, мы поели на кухне. Аймо при-
готовил спагетти с луком и накрошил в миску мясных
консервов. Мы уселись за стол и выпили две бутылки
вина из запасов, оставленных в погребе виллы. Было
уже совсем темно, и дождь все еще шел. Пиани сидел
за столом совсем сонный.

— Мне отступление больше нравится, чем наступле-
ние,— сказал Бонелло.— При отступлении мы пьем бар-
бера.

— Это мы сейчас пьем. Завтра будем пить дожде-
вую воду,— сказал Аймо.

— Завтра мы будем в Удине. Мы будем пить шам-
панское. Там все лежебоки живут. Проснись, Пиани!
Мы будем пить шампанское завтра в Удине.
— Я не сплю,— сказал Пиани. Он положил себе на
тарелку спагетти и мяса.— Томатного соуса не хватает,
Барто.

— Нигде не нашел,— сказал Аймо.

— Мы будем пить шампанское в Удине,— сказал
Бонелло. Он наполнил свой стакан прозрачным красным
барбера.

— Не пришлось бы нам наглотаться дерьма еще до
Удине,— сказал Пиани.

— Вы сыты, tenente? — спросил Аймо.

— Вполне. Передайте мне бутылку, Бартоломео.

— У меня еще есть по бутылке на брата, чтоб с со-
бой взять,— сказал Аймо.

— Вы совсем не спали?

— Я не люблю долго спать. Я поспал немного.

— Завтра мы будем спать в королевской постели,—
сказал Бонелло. Он был отлично настроен.

— Завтра, может статься, мы будем спать в дерь-
ме,— сказал Пиани.

— Я буду спать с королевой,— сказал Бонелло. Он
оглянулся, чтоб посмотреть, как я отнесся к его шутке.

— Ты будешь спать с дерьмом,— сказал Пиани сон-
ным голосом.

— Это государственная измена, tenente,— сказал
Бонелло.— Правда, это государственная измена?

— Замолчите,— сказал я.— Слишком вы разгуля-
лись от капли вина.

Дождь лил все сильнее. Я поглядел на часы. Было
половина десятого.

— Пора двигать,— сказал я и встал.

— Вы с кем поедете, tenente? — спросил Бонелло.

— С Аймо. Потом вы. Потом Пиани. Поедем по до-
роге на Кормонс.

— Боюсь, как бы я не заснул,— сказал Пиани.

— Хорошо. Я поеду с вами. Потом Бонелло. Потом
Аймо.

— Это лучше всего,— сказал Пиани.— А то я сов-
сем сплю.

— Я поведу машину, а вы немного поспите.

— Нет. Я могу вести, раз я знаю, что есть кому ме-
ня разбудить, если я засну.

— Я вас разбужу. Погасите свет, Барто.

6. Эрнест Хемингуэй.

161
— А пускай его горит,— сказал Бонелло.— Нам
здесь больше не жить.

— У меня там сундучок в комнате,— сказал я.— Вы
мне поможете его снести, Пиани?

— Мы сейчас возьмем,— сказал Пиани.— Пошли,
Альдо.

Он вышел вместе с Бонелло. Я слышал, как они под-
нимались по лестнице.

— Хороший это город,— сказал Бартоломео Аймо.
Он положил в свой вещевой мешок две бутылки вина и
полкруга сыру.— Другого такого города нам уже не
найти. Куда мы отступаем, tenente?

— За Тальяменто, говорят. Госпиталь и штаб будут
в Порденоне.

— Тут лучше, чем в Порденоне.

— Я в Порденоне не был,— сказал я.— Я только
проезжал мимо.

— Городок не из важных,— сказал Аймо.

Глава двадцать восьмая

Когда мы выезжали из Гориции, город в темноте под
дождем был пустой, только колонны войск и орудий
проходили по главной улице. Еще было много грузови-
ков и повозок, все это ехало по другим улицам и соеди-
нялось на шоссе. Миновав дубильни, мы выехали на шос-
се, где войска, грузовики, повозки, запряженные ло-
шадьми, и орудия шли одной широкой, медленно движу-
щейся колонной. Мы медленно, но неуклонно двигались
под дождем, почти упираясь радиатором в задний борт
нагруженного с верхом грузовика, покрытого мокрым
брезентом. Вдруг грузовик остановился. Остановилась
вся колонна. Потом она вновь тронулась, мы проехали
еще немного и снова остановились. Я вылез и пошел
вперед, пробираясь между грузовиками и повозками
и под мокрыми мордами лошадей. Затор был где-то
впереди. Я свернул с дороги, перебрался через канаву по
дощатым мосткам и пошел по полю, начинавшемуся
сразу же за канавой. Удаляясь от дороги, я все время
видел между деревьями неподвижную под дождем колон-
ну. Я прошел около мили. Колонна стояла на месте, хо-
тя за неподвижным транспортом мне видно было, что
162
войска идут. Я вернулся к машинам. Могло случиться,
что затор образовался под самым Удине. Пиани спал
за рулем. Я уселся рядом с ним и тоже заснул. Спустя
несколько часов я услышал скрежет передачи на грузо-
вике впереди нас. Я разбудил Пиани, и мы поехали, то
подвигаясь вперед на несколько ярдов, то останавлива-
ясь, то снова трогаясь. Дождь все еще шел.

Ночью колонна снова стала и не двигалась с места.
Я вылез и пошел назад, проведать Бонелло и Аймо.
В машине Бонелло с ним рядом сидели два сержанта ин-
женерной части. Когда я подошел, они вытянулись
и замерли.

— Их оставили чинить какой-то мост,— сказал Бо-
нелло.— Они не могут найти свою часть, так я согла-
сился их подвезти.

— Если господин лейтенант разрешит.

— Разрешаю,— сказал я.

— Наш лейтенант, американец,— сказал Бонелло.—
Он кого хочешь подвезет.

Один из сержантов улыбнулся. Другой спросил
у Бонелло, из североамериканских я итальянцев или из
южноамериканских.

— Он не итальянец. Он англичанин. Он англичанин
из Северной Америки.

Сержанты вежливо выслушали, но не поверили. Я ос-
тавил их и пошел к Аймо. Рядом с ним в машине сидели
две девушки, и он курил, откинувшись в угол.

— Барто, Барто! — сказал я. Он засмеялся.

— Поговорите с ними, tenente,— сказал он.— Я их
не понимаю. Эй! — Он положил руку на бедро одной
из девушек и дружески сжал его. Девушка плотнее за-
куталась в шаль и оттолкнула его руку.— Эй! — сказал
он.— Скажите tenente, как вас зовут и что вы тут де-
лаете.

Девушка свирепо поглядела на меня. Вторая девуш-
ка сидела потупившись. Та, которая смотрела на меня,
сказала что-то на диалекте, но я ни слова не понял. Она
была смуглая, лет шестнадцати на вид.

— Sorella? 1 — спросил я, указывая на вторую де-
вушку.

Она кивнула головой и улыбнулась.

1 Сестра? (итал.).

16Э
— Так,— сказал я и потрепал ее по колену. Я по-
чувствовал, как она съежилась, когда я прикоснулся
к ней. Сестра по-прежнему не поднимала глаз. Ей можно
было дать годом меньше. Снова Аймо положил руку
старшей на бедро, и она оттолкнула ее. Он засмеялся.

— Хороший человек.— Он указал на самого себя.—
Хороший человек.— Он указал на меня.— Не надо бо-
яться.

Девушка смотрела на него свирепо. Они были похо-
жи на двух диких птиц.

— Зачем же она со мной поехала, если я ей не нрав-
люсь?— спросил Аймо.— Я их только поманил, а они
сейчас же влезли в машину.— Он обернулся к девуш-
ке.— Не бойся,— сказал он.— Никто тебя не...— Он
употребил грубое слово.— Тут негде...— Я видел, что
она поняла слово, но больше ничего. В ее глазах, смот-
ревших на него, был смертельный испуг. Она еще плот-
нее закуталась в свою шаль.— Машина полна,— сказал
Аймо.— Никто тебя не... Тут негде...

Каждый раз, когда он произносил это слово, девуш-
ка съеживалась. Потом, вся съежившись и по-прежнему
глядя на него, она заплакала. Я увидел, как у нее за-
тряслись губы и слезы покатились по ее круглым ще-
кам. Сестра, не поднимая глаз, взяла ее за руку, и так
они сидели рядом. Старшая, такая свирепая раньше, те-
перь громко всхлипывала.

— Испугалась, видно,— сказал Аймо.— Я вовсе не
хотел пугать ее.

Он вытащил свой мешок и отрезал два куска сыру.

— Вот тебе,— сказал он.— Не плачь.

Старшая девушка покачала головой и продолжа-
ла плакать, но младшая взяла сыр и стала есть. Нем-
ного погодя младшая дала сестре второй кусок сыру,
и они обе ели молча. Старшая все еще изредка всхли-
пывала.

— Ничего, скоро успокоится,— сказал Аймо.

Ему пришла в голову мысль.

— Девушка? —спросил он ту, которая сидела с ним
рядом. Она усердно закивала головой.— Тоже девуш-
ка?— Он указал на сестру. Обе закивали, и старшая
сказала что-то на диалекте.

— Ну, ну, ладно,— сказал Бартоломео.— Ладно.

Обе как будто приободрились.
Я оставил их в машине с Аймо, который сидел, от-
кинувшись в угол, а сам вернулся к Пиани. Колонна
транспорта стояла неподвижно, но мимо нее все время
шли войска. Дождь все еще лил, и я подумал, что оста-
новки в движении колонны иногда происходят из-за то-
го, что у машин намокает проводка. Скорее, впрочем, от
того, что лошади или люди засыпают на ходу. Но ведь
случаются заторы и в городах, когда никто не засыпает
на ходу. Все дело в том, что тут и автотранспорт и гу-
жевой вместе. От такой комбинации толку мало. От
крестьянских повозок вообще мало толку. Славные эти
девушки у Барто. Невинным девушкам не место в от-
ступающей армии. Две невинные девушки. Еще и рели-
гиозные, наверно. Не будь войны, мы бы, наверно, все
сейчас лежали в постели. В постель свою ложусь опять.
Кэтрин сейчас в постели, у нее две простыни, одна под
ней, другая сверху. На каком боку она спит? Может
быть, она не спит. Может быть, она лежит сейчас и ду-
мает обо мне. Вей, западный ветер, вей. Вот он и по-
веял, и не дождиком, а сильным дождем туча пролилась.
Всю ночь льет дождь. Ты знал, что всю ночь будет
лить дождь, которым туча пролилась. Смотри, как он
льет. Когда бы милая моя со мной в постели здесь бы-
ла. Когда бы милая моя Кэтрин. Когда бы милая моя с
попутной тучей принеслась. Принеси ко мне мою Кэт-
рин, ветер. Что ж, вот и мы попались. Все на свете по-
пались, и дождику не потушить огня.

— Спокойной ночи, Кэтрин,— сказал я громко.—
Спи крепко. Если тебе очень неудобно, дорогая, ляг на
другой бок,— сказал я.— Я принесу тебе холодной во-
ды. Скоро наступит утро, и тебе будет легче. Меня огор-
чает, что тебе из-за него так неудобно. Постарайся ус-
нуть, моя хорошая.

Я все время спала, сказала она. Ты разговаривал
во сне. Ты нездоров?

Ты правда здесь?

Ну, конечно, я здесь. И никуда не уйду. Это все
для нас с тобой не имеет значения.

Ты такая красивая и хорошая. Ты от меня не уй-
дешь ночью?

Ну, конечно, я не уйду. Я всегда здесь. Я с тобой,
когда бы ты меня ни позвал.

— Ах ты.....!—сказал Пиани.— Поехали!
— Я задремал,— сказал я. Я посмотрел на часы
Было три часа утра. Я перегнулся через сиденье, чтобы
достать бутылку барбера.

— Вы разговаривали во сне,— сказал Пиани.

— Мне снился сон по-английски,— сказал я.

Дождь немного утих, и мы двигались вперед. Перед
рассветом мы опять остановились, и когда совсем рас-
свело, оказалось, что мы стоим на небольшой возвышен-
ности, и я увидел весь путь отступления, простиравший-
ся далеко вперед, шоссе, забитое неподвижным транс-
портом, сквозь который просеивалась только пехота. Мы
тронулись снова, но при дневном свете видно было,
с какой скоростью мы подвигаемся, и я понял, что, если
мы хотим когда-нибудь добраться до Удине, нам при-
дется свернуть с шоссе и ехать прямиком.

За ночь к колонне пристало много крестьян с про-
селочных дорог, и теперь в колонне ехали повозки, на-
груженные домашним скарбом; зеркала торчали между
матрацами, к задкам были привязаны куры и утки.
Швейная машина стояла под дождем на повозке, ехав-
шей впереди нас. Каждый спасал, что у него было цен-
ного. Кое-где женщины сидели на повозках, закутав-
шись, чтобы укрыться от дождя, другие шли рядом, ста-
раясь держаться как можно ближе. В колонне были те-
перь и собаки, они бежали, прячась под днищами пово-
зок. Шоссе было покрыто грязью, в канавах доверху
стояла вода, и земля в полях за деревьями, окаймляв-
шими шоссе, казалась слишком мокрой и слишком вяз-
кой, чтобы можно было отважиться ехать прямиком.
Я вышел из машины и прошел немного вперед, отыски-
вая удобное место, чтобы осмотреться и выбрать поворот
на проселок. Проселочных дорог было много, но я опа-
сался попасть на такую, которая никуда не приведет.
Я все их видел не раз, когда мы проезжали в машине по
шоссе, но ни одной не запомнил, потому что машина шла
быстро и все они были похожи одна на другую. Я толь-
ко знал, что от правильного выбора дороги будет за-
висеть, доберемся ли мы до места. Неизвестно было,
где теперь австрийцы и как обстоят дела, но я был уве-
рен., что, если дождь перестанет и над колонной появят-
ся самолеты, все пропало. Пусть хоть несколько машин
останется без водителей или несколько лошадей падет,—
и движение на дороге окончательно застопорится.
Дождь теперь лил не так сильно, и я подумал, что
скоро может проясниться. Я прошел еще немного впе-
ред и, дойдя до узкой дороги с живой изгородью по
сторонам, меж двух полей уходившей на север, решил,
что по ней мы и поедем, и поспешил назад, к машинам.
Я сказал Пиани, где свернуть, и пошел предупредить
Аймо и Бонелло.

— Если она нас никуда не выведет, мы можем вер-
нуться и снова примкнуть к колонне,— сказал я.

— А что же мне с этими делать? —спросил Бонел-
ло. Его сержанты по-прежнему сидели рядом с ним. Они
были небриты, но выглядели по-военному даже в этот
ранний утренний час.

— Пригодятся, если нужно будет подталкивать ма-
шину,— сказал я. Я подошел к Аймо и сказал, что мы
попытаемся проехать прямиком.

— А мне что делать с моим девичьим выводком? —
спросил Аймо. Обе девушки спали.

— От них мало пользы,— сказали.— Лучше бы вам
взять кого-нибудь на подмогу, чтобы толкать машину.

— Они могут пересесть в кузов,— сказал Аймо.—
В кузове есть место.

— Ну, пожалуйста, если вам так хочется,— сказал
я.— Но возьмите кого-нибудь с широкими плечами на
подмогу.

— Берсальера,— улыбнулся Аймо.— Самые широ-
кие плечи у берсальеров. Им измеряют плечи. Как вы
себя чувствуете, tenente?

— Прекрасно. А вы?

— Прекрасно. Только очень есть хочется.

— Куда-нибудь мы доберемся этой дорогой, тогда
остановимся и поедим.

— Как ваша нога, tenente?

— Прекрасно,— сказал я.

Стоя на подножке и глядя вперед, я видел, как маши-
на Пиани отделилась от колонны и свернула на узкий
проселок, мелькая в просветах голых ветвей изгороди.
Бонелло повернул вслед за ним, а потом и Аймо сделал
то же, и мы поехали за двумя передними машинами уз-
кой проселочной дорогой с изгородью по сторонам. До-
рога вела к ферме. Мы застали машины Пиани и Бонел-
ло уже во дворе фермы. Дом был низкий и длинный,
с увитым виноградом навесом над дверью. Во дворе был
колодец, и Пиани уже доставал воду, чтобы наполнить
свой радиатор. От долгой езды с небольшой скоростью
вода вся выкипела. Ферма была брошена. Я оглянулся
на дорогу. Ферма стояла на пригорке, и оттуда видно
было далеко кругом, и мы увидели дорогу, изгородь,
поля и ряд деревьев вдоль шоссе, по которому шло от-
ступление. Сержанты шарили в доме. Девушки просну-
лись и разглядывали дом, колодец, два больших сани-
тарных автомобиля перед домом и трех шоферов у ко-
лодца. Один из сержантов вышел из дома со стенными
часами в руках.

— Отнесите на место,— сказал я. Он посмотрел на
меня, вошел в дом и вернулся без часов.

— Где ваш товарищ? —спросил я.

— Пошел в отхожее место.— Он взобрался на си-
денье машины. Он боялся, что мы не возьмем его с со-
бой.

— Как быть с завтраком, tenente? — спросил Бо-
нелло.— Может, поедим чего-нибудь? Это не займет
много времени.

— Как вы думаете, дорога, которая идет в ту сторо-
ну, приведет нас куда-нибудь?

— Понятно, приведет.

— Хорошо. Давайте поедим.

Пиани и Бонелло вошли в дом.

— Идем,— сказал Аймо девушкам. Он протянул
руку, чтоб помочь им вылезть. Старшая из сестер пока-
чала головой. Они не станут входить в пустой, брошен-
ный дом. Они смотрели нам вслед.

— Упрямые,— сказал Аймо.

Мы вместе вошли в дом. В нем было темно и про-
сторно и чувствовалась покинутость. Бонелло и Пиани
были на кухне.

— Есть тут особенно нечего,— сказал Пиани.— Все
подобрали дочиста.

Бонелло резал большой белый сыр на кухонном
столе.

— Откуда сыр?

— Из погреба. Пиани нашел еще вино и яблоки.

— Что ж, вот и завтрак.

Пиани вытащил деревянную затычку из большой,
оплетенной соломой бутылки. Он наклонил ее и напол-
нил медный ковшик.
— Пахнет недурно,— сказал он.— Поищи какой-ни-
будь посуды, Барто.

Вошли оба сержанта.

— Берите сыру, сержанты,— сказал Бонелло.

— Пора бы ехать,— сказал один из сержантов, про-
жевывая сыр и запивая его вином.

— Поедем. Не беспокойтесь,— сказал Бонелло.

— Брюхо армии — ее ноги,— сказал я.

— Что? —спросил сержант.

— Поесть нужно.

— Да. Но время дорого.

— Наверно, сучьи дети, уже наелись,— сказал Пиа-
ни. Сержанты посмотрели на него. Они нас всех нена-
видели.

— Вы знаете дорогу?—спросил меня один из них.

— Нет,— сказал я. Они посмотрели друг на друга.

— Лучше всего, если мы тронемся сейчас же,— ска-
зал первый.

— Мы сейчас и тронемся,— сказал я.

Я выпил еще чашку красного вина. Оно казалось
очень вкусным после сыра и яблок.

— Захватите сыр,— сказал я и вышел. Бонелло вы-
шел вслед за мной с большой бутылью вина.

— Это слишком громоздко,— сказал я.— Он посмот-
рел на вино с сожалением.

— Пожалуй, что так,— сказал он.— Дайте-ка мне
фляги.

Он наполнил фляги, и немного вина пролилось на
каменный пол. Потом он поднял бутыль и поставил ее
у самой двери.

— Австрийцам не нужно будет выламывать дверь,
чтобы найти вино,— сказал он.

— Надо двигать,— сказал я.— Мы с Пиани отпра-
вляемся вперед.

Оба сержанта уже сидели рядом с Бонелло. Девуш-
ки ели яблоки и сыр. Аймо курил. Мы поехали по уз-
кой дороге. Я оглянулся на две другие машины и на
фермерский дом. Это был хороший, низкий, прочный
дом, и колодец был обнесен красивыми железными пе-
рилами. Впереди была дорога, узкая и грязная, и по
сторонам ее шла высокая изгородь. Сзади, один за дру-
гим, следовали наши автомобили.
Глава двадцать девятая

В полдень мы увязли на топкой дороге, по нашим рас-
четам, километрах в десяти от Удине. Дождь перестал
еще утром, и уже три раза мы слышали приближение
самолетов, видели, как они пролетали в небе над нами,
следили, как они забирали далеко влево, и слышали гро-
хот бомбежки на главном шоссе. Мы путались в сети
проселочных дорог и не раз попадали на такие, которые
кончались тупиком, но неизменно, возвращаясь назад и
находя другие дороги, приближались к Удине. Но вот ма-
шина Аймо, давая задний ход, чтоб выбраться из тупи-
ка, застряла в рыхлой земле у обочины, и колеса, буксуя,
зарывались все глубже и глубже до тех пор, пока маши-
на не уперлась в землю дифференциалом. Теперь нужно
было подкопаться под колеса спереди, подложить прутья,
чтобы могли работать цепи, и толкать сзади до тех пор,
пока машина не выберется на дорогу< Мы все стояли
на дороге вокруг машины. Оба сержанта подошли к ма-
шине и осмотрели колеса. Потом они повернулись и по-
шли по дороге, не говоря ни слова. Я пошел за ними.

— Эй, вы! — сказал я.— Наломайте прутьев.

— Нам нужно идти,— сказал один.

— Ну, живо,— сказал я.— Наломайте прутьев.

— Нам нужно идти,— сказал один, Другой не гово-
рил ничего. Они торопились уйти. Они не смотрели на
меня.

— Я вам приказываю вернуться к машине и нало-
мать прутьев,— сказал я. Первый сержант обернулся.

— Най нужно идти. Через час вы будете отрезаны.
Вы не имеете права приказывать нам. Вы нам не на-
чальство.

— Я вам приказываю наломать прутьев,— сказал я.
Они повернулись и пошли по дороге,

— Стой! — сказал я. Они продолжали идти по топ-
кой дороге с изгородью по сторонам.— Стой, говорю! —
крикнул я. Они прибавили шагу. Я расстегнул кобуру,
вынул пистолет, прицелился в того, который больше
разговаривал, и спустил курок. Я промахнулся, и они
оба бросились бежать. Я выстрелил еще три раза, и
один упал. Другой пролез сквозь изгородь и скрылся из
виду. Я выстрелил в него сквозь изгородь, когда он по-
бежал по полю. Пистолет дал осечку, и я вставил новую
170
обойму. Я видел, что второй сержант уже так далеко,
что стрелять в него бессмысленно. Он был на другом
конце поля и бежал, низко пригнув голову. Я стал за-
ряжать пустую обойму. Подошел Бонелло.

— Дайте я его прикончу,— сказал он. Я передах
ему пистолет, и он пошел туда, где поперек дороги ле-
жал ничком сержант инженерной части. Бонелло на-
клонился, приставил дуло к его голове и нажал спуск.
Выстрела не было.

— Надо оттянуть затвор,— сказал я. Он оттянул
затвор и выстрелил дважды. Он взял сержанта за ноги
и оттащил его на край дороги, так что он лежал теперь
у самой изгороди. Он вернулся и отдал мне пистолет.

— Сволочь! — сказал он. Он смотрел на сержанта.—
Вы видели, как я его застрелил, tenente?

— Нужно скорей наломать прутьев,— сказал я.—
А что, в другого я так и не попал?

— Вероятно, нет,— сказал Аймо.— Так далеко из
пистолета не попасть.

— Скотина! — сказал Пиани. Мы ломали прутья и
ветки. Из машины все выгрузили. Бонелло копал перед
колесами. Когда все было готово, Аймо завел мотор
и включил передачу. Колеса стали буксовать, разбрасы-
вая грязь и прутья. Бонелло и я толкали изо всех сил,
пока у нас не затрещали суставы. Машина не двигалась
с места.

— Раскачайте ее, Барто,— сказал я.

Он дал задний ход, потом снова передний. Колеса
только глубже зарывались. Потом машина опять упер-
лась дифференциалом, и колеса свободно вертелись в
вырытых ими ямах. Я выпрямился.

— Попробуем веревкой,— сказал я.

— Я думаю, ничего не выйдет, tenente. Здесь не
встать на одной линии.

— Нужно попробовать,— сказал я.— Иначе ее не
вытащишь. Машины Пиани и Бонелло могли встать на
одной линии только по длине узкой дороги. Мы привя-
зали одну машину к другой и стали тянуть. Колеса толь-
ко вертелись на месте в колее.

— Ничего не получается,— закричал я.— Бросьте.

Пиани и Бонелло вышли из своих машин и верну-
лись к нам. Аймо вылез. Девушки сидели на камне, яр-
дах в двадцати от нас.
— Что вы скажете, tenente? — спросил Бонелло.

— Попробуем еще раз с прутьями,— сказал я.

Я смотрел на дорогу. Вина была моя. Я завел
их сюда. Солнце почти совсем вышло из-за туч, и тело
сержанта лежало у изгороди.

— Подстелим его френч и плащ,— сказал я. Бонелло
пошел за ними. Я ломал прутья, а Пиани и Аймо копа-
ли впереди и между колес. Я надрезал плащ, потом ра-
зорвал его надвое и разложил в грязи под колесами, по-
том навалил прутьев. Мы приготовились, и Аймо взо-
брался на сиденье и включил мотор. Колеса буксовали,
мы толкали изо всех сил. Но все было напрасно.

— Ну его к...! — сказал я.— Есть тут у вас что-ни-
будь нужное, Барто?

Аймо влез в машину к Бонелло, захватив с собой
сыр, две бутылки вина и плащ. Бонелло, сидя за рулем,
осматривал карманы френча сержанта.

— Выбросьте-ка этот френч,— сказал я.— А что бу-
дет с выводком Барто?

— Пусть садятся в кузов,— сказал Пиани.— Вряд
ли мы далеко уедем.

Я отворил заднюю дверцу машины.

— Ну,— сказал я.— Садитесь.

Обе девушки влезли внутрь и уселись в уголке. Они
как будто и не слыхали выстрелов. Я оглянулся назад.
Сержант лежал на дороге в грязной фуфайке с длинны-
ми рукавами. Я сел рядом с Пиани, и мы тронулись. Мы
хотели проехать через поле. Когда машины свернули на
поле, я слез и пошел вперед. Если б нам удалось прое-
хать через поле, мы бы выехали на дорогу. Нам не уда-
лось проехать. Земля была слишком рыхлая и топкая.
Когда машины застряли окончательно и безнадежно, на-
половину уйдя колесами в грязь, мы бросили их среди
поля и пошли к Удине пешком.

Когда мы вышли на дорогу, которая вела назад, к
главному шоссе, я указал на нее девушкам.

— Идите туда,— сказал я.— Там люди.

Они смотрели на меня. Я вынул бумажник и дал
каждой по десять лир.

— Идите туда,— сказал я, указывая пальцем.— Там
друзья! Родные!

Они не поняли, но крепко зажал* $ руке деньги и
пошли по дороге. Они оглядывались словно боясь, что
172
я отниму у них деньги. Я смотрел, как они шли по до-
роге, плотно закутавшись в шали, боязливо оглядыва-
ясь на нас. Все три шофера смеялись.

— Сколько вы дадите мне, если я пойду в ту сторо-
ну, tenente? — спросил Бонелло.

— Если уж они попадутся, так пусть лучше в тол-
пе, чем одни,— сказал я.

— Дайте мне две сотни лир, и я пойду назад, пря-
мо в Австрию,— сказал Бонелло.

— Там их у тебя отберут,— сказал Пиани.

— Может быть, война кончится,— сказал Аймо. Мы
шли по дороге так быстро, как только могли. Солнце
пробивалось сквозь тучи. Вдоль дороги росли тутовые
деревья. Из-за деревьев мне видны были наши маши-
ны, точно два больших мебельных фургона, торчавших
среди поля. Пиани тоже оглянулся.

— Придется построить дорогу, чтоб вытащить их
оттуда,— сказал он.

— Эх, черт, были бы у нас велосипеды! — сказал
Бонелло.

— В Америке ездят на велосипедах?—спросил
Аймо.

— Прежде ездили.

— Хорошая вещь,— сказал Аймо.— Прекрасная
вещь велосипед.

— Эх, черт, были бы у нас велосипеды! — сказал
Бонелло.— Я плохой ходок.

— Что это, стреляют? — спросил я. Мне показа-
лось, что я слышу выстрелы где-то вдалеке.

— Не знаю,— сказал Аймо. Он прислушался.

— Кажется да,— сказал я.

— Раньше всего мы увидим кавалерию,— сказал
Пиани.

— По-моему, у них нет кавалерии.

— Тем лучше, черт возьми,— сказал Бонелло.—
Я вовсе не желаю, чтобы какая-нибудь кавалерийская
сволочь проткнула меня пикой.

— Ловко вы того сержанта прихлопнули, tenente,—
сказал Пиани. Мы шли очень быстро.

— Я его застрелил,— сказал Бонелло.— Я за эту
войну еще никого не застрелил, и я всю жизнь мечтал
застрелить сержанта.
— Застрелил курицу на насесте,— сказал Пиани.—
Не очень-то быстро он летел, когда ты в него стрелял.

— Все равно. Я теперь всегда буду помнить от этом.
Я убил эту сволочь, сержанта.

— А что ты скажешь на исповеди? —спросил Аймо.

— Скажу так: благословите меня, отец мой, я убил
сержанта.

Все трое засмеялись.

— Он анархист,— сказал Пиани.— Он не ходит
в церковь.

— Пиани тоже анархист,— сказал Бонелло.

— Вы действительно анархисты?—спросил я.

— Нет, tenente. Мы социалисты. Мы все из Имолы.

— Вы там никогда не бывали?

— Нет.

— Эх, черт! Славное это местечко, tenente. Приез-
жайте туда к нам после войны, там есть что посмотреть.

— И там все социалисты?

— Все до единого.

— Это хороший город?

— Еще бы. Вы такого и не видели.

— Как вы стали социалистами?

— Мы все социалисты. Там все до единого — со-
циалисты. Мы всегда были социалистами.

— Приезжайте, tenente. Мы из вас тоже социалис-
та сделаем.

Впереди дорога сворачивала влево и взбиралась на
невысокий холм мимо фруктового сада, обнесенного ка-
менной стеной. Когда дорога пошла в гору, они переста-
ли разговаривать. Мы шли четверо в ряд, стараясь не
замедлять шага.

Глава тридцатая

Позднее мы вышли на дорогу, которая вела к реке.
Длинная вереница брошенных грузовиков и повозок
тянулась по дороге до самого моста. Никого не было
видно. Вода в реке стояла высоко, и мост был взорван
посередине; каменный свод провалился в реку, и бурая
вода текла над ним. Мы пошли по берегу, выискивая
место для переправы. Я знал, что немного дальше есть
железнодорожный мост, и я думал, что, может быть,
174
нам удастся переправиться там. Тропинка была мокрая
и грязная. Людей не было видно, только брошенное
имущество и машины. На самом берегу не было никого
и ничего, кроме мокрого кустарника и грязной земли.
Мы шли вдоль берега и наконец увидели железнодо-
рожный мост.

— Какой красивый мост!—сказал Аймо. Это был
длинный железнодорожный мост через реку, которая
обычно высыхала до дна.

— Давайте скорее переходить на ту сторону, пока
его не взорвали,— сказал я.

— Некому взрывать,— сказал Пиани.— Все ушли.

— Он, вероятно, минирован,— сказал Бонелло.—
Идите вы первый, tenente.

— Каков анархист, а?—сказал Аймо.— Пусть он
сам идет первый.

— Я пойду,— сказал я.— Вряд ли он так миниро-
ван, чтобы взорваться от шагов одного человека.

— Видишь,— сказал Пиани.— Вот что значит ум-
ный человек. Не то что ты, анархист.

— Был бы я умный, так не был бы здесь,— сказал
Бонелло.

— А ведь неплохо сказано, tenente,— сказал Аймо.

— Неплохо,— сказал я. Мы были уже у самого мо-
ста. Небо опять заволокло тучами, и накрапывал дождь.
Мост казался очень длинным и прочным. Мы вскараб-
кались на железнодорожную насыпь.

— Давайте по одному,— сказал я и вступил на мост.
Я оглядывал шпалы и рельсы, ища проволочных силков
или признаков мины, но ничего не мог заметить. Внизу,
в просветах между шпалами, видна была река, грязная
и быстрая. Впереди, за мокрыми полями, можно было
разглядеть под дождем Удине. Перейдя мост, я огля-
делся. Чуть выше по течению на реке был еще мост. По-
ка я стоял и смотрел, по этому мосту проехала желтая,
забрызганная грязью легковая машина. Парапет был
высокий, и кузов машины, как только она въехала на
мост, скрылся из виду. Но я видел головы шофера, че-
ловека, который сидел рядом с ним, и еще двоих на
заднем сиденье. Все четверо были в немецких касках.
Машина достигла берега и скрылась из виду за деревья-
ми и транспортом, брошенным на дороге. Я оглянулся чэ
Аймо, который в это время переходил, и сделал ему
и остальным знак двигаться быстрее. Я спустился вниз
и присел под железнодорожной насыпью. Аймо спустил-
ся вслед за мной.

— Вы видели машину? —спросил я.

— Нет. Мы смотрели на вас.

— Немецкая штабная машина проехала по верхнему
мосту.

— Штабная машина?

- Да.

— Пресвятая дева!

Подошли остальные, и мы все присели в грязи под
насыпью, глядя поверх нее на ряды деревьев, канаву и
дорогу.

— Вы думаете, мы отрезаны, tenente?

— Не знаю. Я знаю только, что немецкая штабная
машина поехала по этой дороге.

— Вы вполне здоровы, tenente? У вас не кружится
голова?

— Не острите, Бонелло.

— А не выпить ли нам? — спросил Пиани.— Если
уж мы отрезаны, так хотя бы выпьем.— Он отцепил
свою фляжку от пояса и отвинтил пробку.

— Смотрите! Смотрите! — сказал Аймо, указывая
на дорогу. Над каменным парапетом моста двигались
немецкие каски. Они были наклонены вперед и подви-
гались плавно, с почти сверхъестественной быстротой.
Когда они достигли берега, мы увидели тех, на ком они
были надеты. Это была велосипедная рота. Я хорошо
разглядел двух передовых. У них были здоровые, об-
ветренные лица. Их каски низко спускались на лоб и
закрывали часть щек. Карабины были пристегнуты к
раме велосипеда. Ручные гранаты ручкой вниз висели
у них на поясе. Их каски и серые мундиры были мокры,
и они ехали неторопливо, глядя вперед и по сторонам.
Впереди ехало двое, потом четверо в ряд, потом двое,
потом сразу десять или двенадцать, потом снова десять,
потом один, отдельно. Они не разговаривали, но мы бы
их и не услышали из-за шума реки. Они скрылись из
виду на дороге.

— Пресвятая дева! — сказал Аймо.

— Это немцы,— сказал Пиани.— Это не австрийцы.

— Почему здесь некому остановить их?—сказал
176
я.— Почему этот мост не взорван? Почему вдоль насы-
пи нет пулеметов?

— Это вы нам скажите, tenente,— сказал Бонелло.

Я был вне себя от злости.

— С ума все посходили. Там, внизу, взрывают ма-
ленький мостик. Здесь, на самом шоссе, мост оставляют.
Куда все девались? Что же, так их и не попытаются
остановить?

— Это вы нам скажите, tenente,— повторил Бо-
нелло.

Я замолчал. Меня это не касалось; мое дело было до-
браться до Порденоне с тремя санитарными машинами.
Мне это не удалось. Теперь мое дело просто добраться
до Порденоне. Но я, видно, не доберусь даже до Удине.
Ну и черт с ним! Главное — это сохранить спокойствие
и не угодить под пулю или в плен.

— Вы, кажется, открывали фляжку? — спросил я
Пиани. Он протянул мне ее. Я отпил порядочный гло-
ток.— Можно идти,— сказал я.— Спешить, впрочем,
некуда. Хотите поесть?

— Тут не место останавливаться,— сказал Бонелло.

— Хорошо. Идем.

— Будем держаться здесь, под прикрытием?

— Лучше идти по верху. Они могут пройти и этим
мостом. Гораздо хуже будет, если они очутятся у нас над
головой, прежде чем мы их увидим.

Мы пошли по железнодорожному полотну. По обе
стороны от нас тянулась мокрая равнина. Впереди за
равниной был холм, и за ним Удине. Крыши расступа-
лись вокруг крепости на холме. Видна была колокольня
и башенные часы. В полях было много тутовых деревьев.
В одном месте впереди путь был разобран. Шпалы тоже
вырыты и сброшены под насыпь.

— Вниз, вниз! — сказал Аймо.

Мы бросились вниз, под насыпь. Новый отряд вело-
сипедистов проезжал по дороге. Я выглянул из-за края
насыпи и увидел, что они проехали мимо.

— Они нас видели и не остановились,— сказал
Аймо.

— Перебьют нас здесь, tenente,— сказал Бонелло.

— Мы им не нужны,— сказал я.— Они гонятся за
кем-то другим. Для нас опаснее, если они наткнутся на
нас неожиданно.
— Я бы охотнее шел здесь, под прикрытием,— ска-
зал Бонелло.

— Идите. Мы пойдем по полотну.

— Вы думаете, нам удастся пройти? — спросил
Аймо.

— Конечно. Их еще не так много. Мы пройдем, ког-
да стемнеет.

— Что эта штабная машина тут делала?

— Черт ее знает,— сказал я. Мы шли по полотну.
Бонелло устал шагать по грязи и присоединился к нам.
Линия отклонилась теперь к югу, в сторону от шоссе, и
мы не видели, что делается на дороге. Мостик через ка-
нал оказался взорванным, но мы перебрались по остат-
кам свай. Впереди слышны были выстрелы.

За каналом мы опять вышли на линию. Она вела к
городу прямиком, среди полей. Впереди виднелась дру-
гая линия. На севере проходило шоссе, на котором мы
видели велосипедистов; к югу ответвлялась неширокая
дорога, густо обсаженная деревьями. Я решил, что нам
лучше всего повернуть к югу и, обогнув таким образом
город, идти проселком на Кампоформио и Тальяментское
шоссе. Мы могли оставить главный путь отступления я
стороне, выбирая боковые дороги. Мне помнилось, что
через равнину ведет много проселочных дорог. Я стах
спускаться с насыпи.

— Идем,— сказал я. Я решил выбраться на проселок
и с южной стороны обогнуть город. Мы все спускались
с насыпи. Навстречу нам с проселочной дороги грянул
выстрел. Пуля врезалась в грязь насыпи.

— Назад! — крикнул я. Я побежал по откосу вверх,
скользя в грязи. Шоферы были теперь впереди меня.
Я взобрался на насыпь так быстро, как только мог. Из
густого кустарника еще два раза выстрелили, и Аймо,
переходивший через рельсы, зашатался, споткнулся я
упал ничком. Мы стащили его на другую сторону и пе-
ревернули на спину.— Нужно, чтобы голова была выше
ног,— сказал я. Пиани передвинул его. Он лежал в гря-
зи на откосе, ногами вниз, и дыхание вырывалось у не-
го вместе с кровью. Мы трое на корточках сидели во*
круг него под дождем. Пуля попала ему в затылок,
прошла кверху и вышла под правым глазом. Он умер,
пока я пытался затампонировать оба отверстия. Пиани
178
опустил его голову на землю, отер ему лицо куском мар-
ли из полевого пакета, потом оставил его,

— Сволочи! — сказал он.

— Это не немцы,— сказал я.— Немцев здесь не мо-
жет быть.

— Итальянцы,— сказал Пиани таким тоном, точно
это было ругательство,— italiani.

Бонелло ничего не говорил. Он сидел возле Аймо, не
глядя на него. Пиани подобрал кепи Аймо, откатившее-
ся под насыпь, и прикрыл ему лицо. Он достал свою фу-
ражку.

— Хочешь выпить? — Пиани протянул фляжку Бо-
нелло.

— Нет,— сказал Бонелло. Он повернулся ко мне —
Это с каждым из нас могло случиться на полотне.

— Нет,— сказал я.— Это потому, что мы хотели
пройти полем.

Бонелло покачал головой.

— Аймо убит,— сказал он.— Кто следующий, tenen-
te? Куда мы теперь пойдем?

— Это итальянцы стреляли,— сказал я.— Это не
немцы.

— Будь здесь немцы, они бы, наверное, нас всех пе-
рестреляли,— сказал Бонелло

— Итальянцы для нас опаснее немцев,— сказал я.—
Арьергард всего боится. Немцы хоть знают, чего хотят.

— Это вы правильно рассудили, tenente,— сказал
Бонелло.

— Куда мы теперь пойдем? — спросил Пиани.

— Лучше всего переждать где-нибудь до темноты.
Если нам удастся пробраться на юг, все будет хорошо.

— Им придется перебить нас всех в доказательство,
что они не зря убили одного,— сказал Бонелло.— Я не
хочу рисковать.

— Мы переждем где-нибудь поближе к Удине и по-
том в темноте пройдем.

— Тогда пошли,— сказал Бонелло.

Мы спустились по северному откосу насыпи. Я огля-
нулся. Аймо лежал в грязи под углом к полотну. Он был
совсем маленький, руки у него были вытянуты по швам,
ьоги а обмотках и грязных башмаках сдвинуты вместе,
лицо накрыто кепи. Он выглядел очень мертвым. Ше*
дождь. Я относился к Аймо так хорошо, как мало к ко-
му в жизни. У меня в кармане были его бумаги, и я
знал, что должен буду написать его семье. Впереди за
полями виднелась ферма. Вокруг нее росли деревья, и к
дому пристроены были службы. Вдоль второго этажа
шла галерейка на сваях.

— Нам лучше держаться на расстоянии друг от дру-
га,— сказал я.— Я пойду вперед.

Я двинулся по направлению к ферме. Через поле ве-
ла тропинка.

Проходя через поле, я был готов к тому, что в нас
станут стрелять из-за деревьев вокруг дома или из само-
го дома. Я шел прямо к дому, ясно видя его перед собой.
Галерея второго этажа соединялась с сеновалом, а меж-
ду сваями торчало сено. Двор был вымощен камнем, и
с ветвей деревьев стекали капли дождя. Посредине стоя-
ла большая пустая одноколка, высоко вздернув оглобли
под дождем, Я прошел через двор и постоял под галере-
ей. Дверь была открыта, и я вошел. Бонелло и Пиани
вошли вслед за мной. Внутри было темно. Я прошел на
кухню. В большом открытом очаге была зола. Над оча-
гом висели горшки, но они были пусты. Я пошарил кру-
гом, но ничего съестного не нашел.

— Здесь на сеновале можно переждать,— сказал
я.— Пиани, может быть, вам удастся раздобыть чего-ни-
будь поесть, так несите туда.

— Пойду поищу,— сказал Пиани.

— Ия пойду,— сказал Бонелло.

— Хорошо,— сказал я.— А я загляну на сеновал.

Я отыскал каменную лестницу, которая вела наверх
из хлева. От хлева шел сухой запах, особенно приятный
под дождем. Скота не было, вероятно, его угнали, когда
покидали ферму. Сеновал до половины был заполнен се-
ном. В крыше было два окна; одно заколочено досками,
другое узкое слуховое окошко на северной стороне. В уг-
лу был желоб, по которому сено сбрасывали вниз, в кор-
мушку. Был люк, приходившийся над двором, куда во
время уборки подъезжали возы с сеном, и над люком
скрещивались балки. Я слышал стук дождя по крыше и
чувствовал запах сена и, когда я спустился, опрятный за-
пах сухого навоза в хлеву. Можно было оторвать одну
доску и из окна на южной стороне смотреть во двор.
Другое окно выходило на север, в поле. Если бы лестни-
ца оказалась отрезанной, можно было через любое ок-
180
но выбраться на крышу и оттуда спуститься вниз или
же съехать вниз по желобу. Сеновал был большой и, за-
слышав кого-нибудь, можно было спрятаться в сене. По-
видимому, место было надежное. Я был уверен, что мы
пробрались бы на юг, если бы в нас не стреляли. Не мо-
жет быть, чтобы здесь были немцы. Они идут с севера
и по дороге из Чивидале. Они не могли прорваться с
юга. Итальянцы еще опаснее. Они напуганы и стреляют
в первого встречного. Прошлой ночью в колонне мы слы-
шали разговоры о том, что в отступающей армии на се-
вере немало немцев в итальянских мундирах. Я этому
не верил. Такие разговоры всегда слышишь во время
войны. И всегда это проделывает неприятель. Вы никог-
да не услышите о том, что кто-то надел немецкие мунди-
ры, чтобы создавать сумятицу в германской армии.
Может быть, это и бывает, но об этом не говорят. Я не
верил, что немцы пускаются на такие штуки. Я считал,
что им это не нужно. Незачем им создавать у нас сумя-
тицу в отступающей армии. Ее создают численность
войск и недостаток дорог. Тут и без немцев концов не
найдешь. И все-таки нас могут расстрелять, как переоде-
тых немцев. Застрелили же Аймо. Сено приятно пахнет,
и оттого, что лежишь на сеновале, исчезают все годы,
которые прошли. Мы лежали на сеновале, и разговари-
вали, и стреляли из духового ружья по воробьям, когда
они садились на край треугольного отверстия под самым
потолком сеновала. Сеновала уже нет, и был такой год,
когда пихты все повырубили, и там, где был лес, теперь
только пни и сухой валежник. Назад не вернешься. Если
не идти вперед, что будет? Не попадешь снова в Милан.
А если попадешь — тогда что? На севере, в стороне Уди-
не, слышались выстрелы. Слышны были пулеметные оче-
реди. Орудийной стрельбы не было. Это кое-что значи-
ло. Вероятно, стянули часть войск к дороге. Я посмотрел
вниз и в полумраке двора увидел Пиани. Он держал под
мышкой длинную колбасу, какую-то банку и две бутыл-
ки вина.

— Полезайте наверх,— сказал я.— Вон там лест-
ница.

Потом я сообразил, что нужно помочь ему, и спустил-
ся. От лежания на сене у меня кружилась голова. Я был
как в полусне.

— Где Бонелло? — спросил я.
— Сейчас скажу,— сказал Пиани. Мы поднялись по
лестнице. Усевшись на сено, мы разложили припасы. Пи-
ани достал ножик со штопором и стал откупоривать од-
ну бутылку.

— Запечатано воском,— сказал он.— Должно быть,
недурно.— Он улыбнулся.

— Где Бонелло? — спросил я.

Пиани посмотрел на меня.

— Он ушел, tenente,— сказал он.— Он решил сдаться
в плен.

Я молчал.

— Он боялся, что его убьют.

Я держал бутылку с вином и молчал.

— Видите ли, tenente, мы вообще не сторонники
войны.

— Почему вы не ушли вместе с ним?— спросил я.

— Я не хотел вас оставить.

— Куда он пошел?

— Не знаю, tenente. Просто ушел, и все.

— Хорошо,— сказал я.— Нарежьте колбасу.

Пиани посмотрел на меня в полумраке.

— Я уже нарезал ее, пока мы разговаривали,— ска-
зал он. Мы сидели на сене и ели колбасу и пили винэ.
Это вино, должно быть, берегли к свадьбе. Оно было так
старо, что потеряло цвет.

— Смотрите в это окно, Луиджи,— сказал я.— Я бу-
ду смотреть в то.

Мы пили каждый из отдельной бутылки, и я взял
свою бутылку с собой, и забрался повыше, и лег плаш-
мя на сено, и стал смотреть в узкое окошко на мокрую
равнину. Не знаю, что я ожидал увидеть, но я не увидел
ничего, кроме полей и голых тутовых деревьев и дождя.
Я пил вино, и оно не бодрило меня. Его выдерживали
слишком долго, и оно испортилось и потеряло свой цвет
и вкус. Я смотрел, как темнеет за окном; тьма надвига-
лась очень быстро. Ночь будет черная, оттого что дождь.
Когда совсем стемнело, уже не стоило смотреть в окно,
и я вернулся к Пиани. Он лежал и спал, и я не стал бу-
дить его и молча посидел рядом. Он был большой, и сон
у него был крепкий. Немного погодя я разбудил его, и
мы тронулись в путь.

Это была очень странная ночь. Не знаю, чего я ожи-
дал,— смерти, может быть, и стрельбы, и бега в темно-
182
те, но ничего не случилось. Мы выжидали, лежа плаш-
мя за канавой у шоссе, пока проходил немецкий баталь-
он, потом, когда он скрылся из виду, мы пересекли шос-
се и пошли дальше, на север. Два раза мы под дождем
очень близко подходили к немцам, но они не видели нас.
Мы обогнули город с севера, не встретив ни одного ита-
льянца, потом, немного погодя, вышли на главный путь
отступления и всю ночь шли по направлению к Талья-
менто. Я не представлял себе раньше гигантских масшта-
бов отступления. Вся страна двигалась вместе с армией.
Мы шли всю ночь, обгоняя транспорт. Нога у меня бо-
лела, и я устал, но мы шли очень быстро. Таким глу-
пым казалось решение Бонелло сдаться в плен. Никакой
опасности не было. Мы прошли сквозь две армии без
всяких происшествий. Если б не гибель Аймо, казалось
бы, что опасности никогда и не было. Никто нас не тро-
нул, когда мы совершенно открыто шли по железнодо-
рожному полотну. Гибель пришла неожиданно и бессмы-
сленно. Я думал о том, где теперь Бонелло.

— Как вы себя чувствуете, tenente? — спросил Пи-
ани. Мы шли по краю дороги, запруженной транспортом
и войсками.

— Прекрасно.

— Я устал шагать.

— Что ж, нам теперь только и дела, что шагать. Тре-
вожиться не о чем.

— Бонелло свалял дурака.

— Конечно, он свалял дурака.

— Как вы с ним думаете быть, tenente?

— Не знаю.

— Вы не можете отметить его как взятого в плен?
— Не знаю.

— Если война будет продолжаться, его родных мо-
гут притянуть к ответу.

— Война не будет продолжаться,— сказал какой-то
солдат.— Мы идем домой. Война кончена.

— Все идут домой.

— Мы все идем домой.

— Прибавьте шагу, tenente,— сказал Пиани. Он хо-
тел поскорей пройти мимо.

— Tenente? Кто тут tenente? A basso gli ufficialil До-
лой офицеров!

Пиани взял меня под руку.
— Я лучше буду звать вас по имени,— сказал он.—
А то не случилось бы беды. Были случаи расправы с
офицерами.

Мы ускорили шаг и миновали эту группу.

— Я постараюсь сделать так, чтобы его родных не
притянули к ответу,— сказал я, продолжая разговор.

— Если война кончилась, тогда все равно,— сказах
Пиани.— Но я не верю, что она кончилась. Слишком бы-
ло бы хорошо, если бы она кончилась.

— Это мы скоро узнаем,— сказал я.

— Я не верю, что она кончилась. Тут все думают,
что она кончилась, но я не верю.

— Viva la Расе1,— выкрикнул какой-то солдат.—
Мы идем домой.

— Славно было бы, если б мы все пошли домой,—
сказал Пиани.— Хотелось бы вам пойти домой?

- Да-

— Не будет этого. Я не верю, что война кончилась.

— Andiamo a casal 1 2 — закричал солдат.

— Они бросают винтовки,— сказал Пиани.— Сни-
мают их и кидают на ходу. А потом кричат.

— Напрасно они бросают винтовки.

— Они думают, если они побросают винтовки, их не
заставят больше воевать.

В темноте под дождем, прокладывая себе путь вдоль
края дороги, я видел, что многие солдаты сохранили свои
винтовки. Они торчали за плечами.

— Какой бригады? —окликнул офицер.

— Brigata di Расе! — закричал кто-то.— Бригады
мира.

Офицер промолчал.

— Что он говорит? Что говорит офицер?

— Долой офицера! Viva la Расе!

— Прибавьте шагу,— сказал Пиани.

Мы увидели два английских санитарных автомоби-
ля, покинутых среди других машин на дороге.

— Из Гориции,— сказал Пиани.— Я знаю эти ма-
шины,

— Они опередили нас.

— Они раньше выехали.

1 Да здравствует мир! (итал.),

2 По домам (итал.).
— Странно. Где же шоферы?

— Где-нибудь впереди.

— Немцы остановились под Удине,— сказал я.—
Мы все перейдем реку.

— Да,— сказал Пиани.— Вот почему я и думаю, что
война будет продолжаться.

— Немцы могли продвинуться дальше,— сказал я.—
Странно, почему они не продвигаются дальше.

— Не понимаю. Я ничего не понимаю в этой войне.

— Вероятно, им пришлось дожидаться обоза.

— Не понимаю,— сказал Пиани. Один, он стал го-
раздо деликатней. В компании других шоферов он был
очень невоздержан на язык.

— Вы женаты, Луиджи?

— Вы ведь знаете, что я женат.

— Не потому ли вы не захотели сдаться в плен?

— Отчасти и потому. А вы женаты, tenente?

— Нет.

— Бонелло тоже нет.

— Нельзя все объяснять только тем, что человек же-
нат или не женат. Но женатому, конечно, хочется вер-
нуться к жене,— сказал я. Мне нравилось разговаривать
о женах.

- Да

— Как ваши ноги?

— Болят.

Перед самым рассветом мы добрались до берега Та-
льяменто и свернули вдоль вздувшейся реки к мосту, по
которому шла переправа.

— Должны бы закрепиться на этой реке,— сказал
Пиани. В темноте казалось, что река вздулась очень вы-
соко Вода бурлила, и русло как будто расширилось.
Деревянный мост был почти в три четверти мили дли-
ной, и река, которая обычно узкими протоками бежала
в глубине по широкому каменистому дну, поднялась
теперь почти до самого деревянного настила. Мы про-
шли по берегу и потом смешались с толпой, переходив-
шей мост. Медленно шагая под дождем, в нескольких
футах от вздувшейся реки, стиснутый плотно в толпе,
едва не натыкаясь на зарядный ящик впереди, я смот-
рел в сторону и следил за рекой. Теперь, когда приш-
лось равнять свой шаг по чужим, я почувствовал силь-
ную усталость. Оживления не было при переходе через
мост. Я подумал, что было бы, если бы днем сюда сбро-
сил бомбу самолет.

— Пиани! — сказал я.

— Я здесь, tenente.— В толчее он немного ушел от
меня вперед. Никто не разговаривал. Каждый старался
перейти как можно скорей, думал только об этом. Мы
уже почти перешли. В конце моста, по обе стороны, сто-
яли с фонарями офицеры и карабинеры. Их силуэты чер-
нели на фоне неба. Когда мы подошли ближе, я увидел,
как один офицер указал на какого-то человека в колон-
не. Карабинер пошел за ним и вернулся, держа его за
плечо. Он повел его в сторону от дороги. Мы почти по-
равнялись с офицерами. Они всматривались в каждого
проходившего в колонне, иногда переговариваясь друг с
другом, выступая' вперед, чтобы осветить фонарем чье-
нибудь лицо. Еще одного взяли как раз перед тем, как мы
поравнялись с ними. Это был подполковник. Я видел
звездочки на его рукаве, когда его осветили фонарем.
У него были седые волосы, он был низенький и толстый.
Карабинеры потащили его в сторону от моста. Когда мы
поравнялись с офицерами, я увидел, что они смотрят на
меня. Потом один указал на меня и что-то сказал кара-
бинеру. Я увидел, что карабинер направляется в мою
сторону, проталкиваясь ко мне сквозь крайние ряды ко-
лонны, потом я почувствовал, что он ухватил меня за
ворот.

— В чем дело? — спросил я и ударил его по лицу.
Я увидел его лицо под шляпой, подкрученные кверху
усы и кровь, стекавшую по щеке. Еще один нырнул в
толпу, пробираясь к нам.

— В чем дело? — спросил я. Он не отвечал. Он вы-
бирал момент, готовясь схватить меня. Я сунул руку за
спину, чтоб достать пистолет.— Ты что, не знаешь, что
не смеешь трогать офицера?

Второй схватил меня сзади и дернул мою руку так,
что чуть не вывихнул ее. Я обернулся к нему, и тут пер-
вый обхватил меня за шею. Я бил его ногами и левым
коленом угодил ему в пах.

— В случае сопротивления стреляйте,— услышал я
чей-то голос.

— Что это значит? — попытался я крикнуть, но мой
голос прозвучал глухо. Они уже оттащили меня на край
дороги.
— В случае сопротивления стреляйте,— сказал офи-
цер.— Уведите его.

— Кто вы такие?

— После узнаете.

— Кто вы такие?

— Полевая жандармерия,— сказал другой офицер.

— Почему же вы не просили меня подойти, вместо
того чтоб напускать на меня эти самолеты?

Они не ответили. Они не обязаны были отвечать.
Они были — полевая жандармерия.

— Отведите его туда, где все остальные,— сказах
первый офицер.— Слышите, он говорит по-итальянски
с акцентом.

— С таким же, как и ты, сволочь,— сказал я.

— Отведите его туда, где остальные,— сказал пер-
вый офицер.

Меня повели мимо офицеров в сторону от дороги на
открытое место у берега реки, где стояла кучка людей.
Когда мы шли, в той стороне раздались выстрелы. Я ви-
дел ружейные вспышки и слышал залп. Мы подошли.
Четверо офицеров стояли рядом, и перед ними, между
двумя карабинерами, какой-то человек. Немного дальше
группа людей под охраной карабинеров ожидала допро-
са. Еще четыре карабинера стояли возле допрашивавших
офицеров, опершись на свои карабины. Эти карабинеры
были в широкополых шляпах. Двое, которые меня приве-
ли, подтолкнули меня к группе, ожидавшей допроса.
Я посмотрел на человека, которого допрашивали. Это был
маленький толстый седой подполковник, взятый в колон-
не. Офицеры вели допрос со всей деловитостью, холод-
ностью и самообладанием итальянцев, которые стреляют,
не опасаясь ответных выстрелов.

— Какой бригады?

Он сказал.

— Какого полка?

Он сказал.

— Почему вы не со своим полком?

Он сказал.

— Вам известно, что офицер всегда должен нахо-
диться при своей части?

Ему было известно.

Больше вопросов не было. Заговорил другой офицер.
— Из-за вас и подобных вам варвары вторглись я
священные пределы отечества.

— Позвольте,— сказал подполковник.

— Предательство, подобное вашему, отняло у нас
плоды победы.

— Вам когда-нибудь случалось отступать?—споо-
сил подполковник.

— Итальянцы не должны отступать.

Мы стояли под дождем и слушали все это. Мы стоя-
ли против офицеров, а арехтованный впереди нас и не-
много в стороне.

— Если вы намерены расстрелять меня,— сказал
подполковник,— прошу вас, расстреливайте сразу, без
дальнейшего допроса. Этот допрос нелеп.— Он перекре-
стился. Офицеры заговорили между собой. Один напи-
сал что-то на листке блокнота.

— Бросил свою часть, подлежит расстрелу,— ска-
зал он.

Два карабинера повели подполковника к берегу. Он
шел под дождем, старик с непокрытой головой, между
двумя карабинерами. Я не смотрел, как его расстрелива-
ли, но я слышал залп. Они уже допрашивали следующе-
го. Это тоже был офицер, отбившийся от своей части.
Ему не разрешили дать объяснения. Он плакал, когда
читали приговор, написанный на листке из блокнота, и
они уже допрашивали следующего, когда его расстрели-
вали. Они все время спешили заняться допросом следу-
ющего, пока только что допрошенного расстреливали у
реки. Таким образом, было совершенно ясно, что они тут
уже ничего не могут поделать. Я не знал, ждать ли мне
допроса, или попытаться бежать немедленно. Совершен-
но ясно было, что я немец в итальянском мундире.
Я представлял себе, как работает их мысль, если у них бы-
ла мысль и если она работала. Это все были молодые лю-
ди, и они спасали родину. Вторая армия заново форми-
ровалась у Тальяменто. Они расстреливали офицеров в
чине майора и выше, которые отбились от своих частей.
Заодно они также расправлялись с немецкими агитато-
рами в итальянских мундирах. Они были в стальных ка-
сках. Несколько карабинеров были в таких же. Другие
карабинеры были в широкополых шляпах. Самолеты —
так их у нас называли. Мы стояли под дождем, и нас по
одному выводили на допрос и на расстрел. Ни один из
188
допрошенных до сих пор не избежал расстрела. Они ве-
ли допрос с неподражаемым бесстрастием и законоблю-
стительским рвением людей, распоряжающихся чужой
жизнью, в то время как их собственной ничто не угрожа-
ет. Они допрашивали сейчас полковника линейного пол-
ка. Только что привели еще трех офицеров.

— Где ваш полк?

Я взглянул на карабинеров. Они смотрели на новых
арестованных. Остальные смотрели на полковника.
Я нырнул, проскочил между двумя конвойными и бросил-
ся бежать к реке, пригнув голову. У самого берега я спо-
ткнулся и с сильным плеском сорвался в воду. Вода бы-
ла очень холодная, и я оставался под ней, сколько мог
выдержать. Я чувствовал, как меня уносит течением, и я
оставался под водой до тех пор, пока мне не показалось,
что я уже не смогу всплыть. Я всплыл на поверхность,
перевел дыхание и в ту же минуту снова ушел под воду.
В полной форме и в башмаках нетрудно было оставаться
под водой. Когда я всплыл во второй раз, я увидел впе-
реди себя бревно, и догнал его, и ухватился за него од-
ной рукой. Я спрятал за ним голову и даже не пытался
выглянуть. Я не хотел видеть берег. Я слышал выстре-
лы, когда бежал и когда всплыл первый раз. Звук их до-
носился до меня, когда я плыл под самой поверхностью
воды. Сейчас выстрелов не было. Бревно колыхалось на
воде, и я держался за него одной рукой. Я посмотрел на
берег. Казалось, он очень быстро уходил назад. По реке
плыло много лесу. Вода была очень холодная. Мы мино-
вали островок, поросший кустарником. Я ухватился за
бревно обеими руками, и оно понесло меня по течению.
Берега теперь не было видно.

Глава тридцать первая

Никогда не знаешь, сколько времени плывешь по реке,
если течение быстрое. Кажется, что долго, а на самом де-
ле, может быть, очень мало. Вода была холодная и стоя-
ла очень высоко, и по ней проплывало много разных ве-
щей, смытых с берега во время разлива. По счастью, мне
попалось тяжелое бревно, которое могло служить опорой,
и я вытянулся в ледяной воде, положив подбородок на
край бревна и стараясь как можно легче держаться обе-
ими руками. Я боялся судорог, и мне хотелось, чтобы нас
отнесло к берегу. Мы плыли вниз по реке, описывая
длинную кривую. Уже настолько рассвело, что можно
было разглядеть прибрежные кусты. Впереди был порос-
ший кустарником остров, и течение отклонялось к бере-
гу. У меня была мысль снять башмаки и одежду и до-
стигнуть берега вплавь, но я решил, что не нужно. Я все
время не сомневался, что как-нибудь попаду на берег, и
мне трудно придется, если я останусь босиком. Необхо-
димо было как-нибудь добраться до Местре.

Берег приблизился, потом откачнулся назад, потом
приблизился снова. Мы теперь плыли медленнее. Берег
был уже совсем близко. Можно было разглядеть каждую
веточку ивняка. Бревно медленно повернулось, так что
берег оказался позади меня, и я понял, что мы попали в
водоворот. Мы медленно кружились на месте. Когда бе-
рег снова стал виден, уже совсем близко, я попробовал,
держась одной рукой, другой загребать к берегу, помо-
гая ногами, но мне не удалось подвести бревно ближе.
Я боялся, что нас отнесет на середину, и, держась одной
рукой, я подтянул ноги так, что они уперлись в бревно,
и с силой оттолкнулся к берегу. Я видел кусты, но, не-
смотря на инерцию и на усилия, которые я делал, меня
течением относило в сторону. Мне стало очень страшно,
что я утону из-за башмаков, но я работал изо всех сил
и боролся с водой, и когда я поднял глаза, берег шел на
меня, и, преодолевая грозную тяжесть ног, я продолжал
работать и плыть, пока не достиг его. Я уцепился за
ветвь ивы и повис, не в силах подтянуться кверху, но я
знал теперь, что не утону. На бревне мне ни разу не при-
ходило в голову, что я могу утонуть. Меня всего подве-
ло и мутило от напряжения, и я держался за ветки и
ждал. Когда мутить перестало, я немного продвинулся
вперед и опять отдохнул, обхватив руками куст, крепко
вцепившись в ветки. Потом я вылез из воды, пробрался
сквозь ивняк и очутился на берегу. Уже почти рассвело,
и никого не было видно. Я лежал плашмя на земле и
слушал шум реки и дождя

Немного погодя я стал и пошел вдоль берега.
Я знал, что до Латизаны нет ни одного моста. Я считал,
что нахожусь, вероятно, против Сан-Вито. Я стал разду-
мывать о том, что мне делать. Впереди был канал, под-
ходивший к реке. Я пошел туда. Никого вокруг не было
190
видно, и я сел под кустами на самом берегу канала, и
снял башмаки, и вылил из них воду. Я снял френч, вы-
нул из бокового кармана бумажник с насквозь промок-
шими документами и деньгами и потом выжал френч.
Я снял брюки и выжал их тоже, потом рубашку и нижнее
белье. Я долго шлепал и растирал себя ладонями, потом
снова оделся. Кепи я потерял.

Прежде чем надеть френч, я спорол с рукавов сукон-
ные звездочки и положил их в боковой карман вместе с
деньгами. Деньги намокли, но были целы. Я пересчитав
их. Всего было три с лишним тысячи лир. Вся одежда
была мокрая и липкая, и я размахивал руками, чтобы
усилить кровообращение. На мне было шерстяное белье,
и я решил, что не простужусь, если буду все время в дви-
жении. Пистолет у меня отняли на дороге, и я спрятал
кобуру под френч. Я был без плаща, и мне было холод-
но под дождем, Я пошел по берегу канала. Уже совсем
рассвело, и кругом было мокро, плоско и уныло. Поля
были голые и мокрые; далеко за полями торчала в небе
колокольня. Я вышел на дорогу. Впереди на дороге я
увидел отряд пехоты, который шел мне навстречу.
Я, прихрамывая, тащился по краю дороги, и солдаты про-
шли мимо и не обратили на меня внимания. Это была
пулеметная часть, направлявшаяся к реке. Я пошел
дальше.

В этот день я пересек венецианскую равнину. Это
ровная низменная местность, и под дождем она казалась
еще более плоской. Со стороны моря там лагуны и очень
мало дорог. Все дороги идут по устьям реки к морю, и
чтобы пересечь равнину, нужно идти тропинками вдоль
каналов. Я пробирался по равнине с севера на юг и пере-
сек две железнодорожные линии и много дорог, и нако-
нец одна тропинка привела меня к линии, которая про-
ходила по краю лагуны. Это была Триест-Венецианская
магистраль, с высокой прочной насыпью, широким по-
лотном и двухколейным путем. Немного дальше был по-
лустанок, и я увидел часовых на посту. В другой сторо-
не был мост через речку, впадавшую в лагуну. У моста
тоже был часовой. Когда я шел полем на север, я видел,
как по этому пути прошел поезд. На плоской равнине он
был виден издалека, и я решил, что, может быть, мне
удастся здесь вскочить в поезд, идущий из Портогруа-
ро. Я посмотрел на часовых и лег на откосе у самого по-
лотна, так что мне был виден весь путь в обе стороны.
Часовой у моста сделал несколько шагов вдоль пути по
направлению ко мне, потом повернулся и пошел назад,
к мосту.

Голодный, я лежал и ждал поезда. Тот, который я
видел издали, был такой длинный, что паровоз тянул
его очень медленно, и я был уверен, что мог бы вскочить
на ходу. Когда я уже почти потерял надежду, я увидел
приближающийся поезд. Паровоз шел прямо на меня,
постепенно увеличиваясь. Я оглянулся на часового. Оч
ходил у ближнего конца моста, но по ту сторону пути.
Таким образом, поезд, подойдя, должен был закрыть ме-
ня от него. Я следил за приближением паровоза. Он шел,
тяжело пыхтя. Я видел, что вагонов очень много. Я знал,
что в поезде есть охрана, и хотел разглядеть, где она, но
не мог, потому что боялся, как бы меня не заметили. Па-
ровоз уже почти поравнялся с тем местом, где я лежал.
Когда он прошел мимо, тяжело пыхтя и отдуваясь даже
на ровном месте; и машинист уже не мог меня видеть, я
встал и шагнул ближе к проходящим вагонам. Если ох-
рана смотрит из окна, я внушу меньше подозрений, стоя
на виду у самых рельсов. Несколько закрытых товарных
вагонов прошли мимо. Потом я увидел приближавшийся
низкий открытый вагон, из тех, которые здесь называют
гондолами, сверху затянутый брезентом. Я почти пропу-
стил его мимо, потом подпрыгнул и ухватился за боко-
вые поручни и подтянулся на руках. Потом сполз на
буфера между гондолой и площадкой следующего, закры-
того товарного вагона. Я был почти уверен, что меня ни-
кто не видел. Я присел, держась за поручни, ногами упи-
раясь в сцепку. Мы уже почти поравнялись с мостом.
Я вспомнил про часового. Когда мы проезжали, он взгля-
нул на меня. Он был совсем еще мальчик, и слишком
большая каска сползала ему на глаза. Я высокомерно по-
смотрел на него, и он отвернулся. Он подумал, что я из
поездной бригады.

Мы проехали мимо. Я видел, как он, все еще беспо-
койно, следил за проходившими вагонами, и я нагнулся
посмотреть, как прикреплен брезент. По краям были
кольца, и он был привязан веревкой. Я вынул нож, пе-
ререзал веревку и просунул руку внутрь. Твердые вы-
пуклости торчали под брезентом, намокшим от дождя.
Я поднял голову и поглядел вперед. На площадке перед-
192
него вагона был солдат из охраны, но он смотрел в дру-
гую сторону. Я опустил поручни и нырнул под брезент.
Я ударился лбом обо что-то так, что у меня потемнело в
глазах, и я почувствовал на лице кровь, но залез глуб-
же и лег плашмя. Потом я повернулся назад и снова
прикрепил брезент.

Я лежал под брезентом вместе с орудиями. От них
опрятно пахло смазкой и керосином. Я лежал и слушал
шум дождя по брезенту и перестук колес на ходу. Снару-
жи проникал слабый свет, и я лежал и смотрел на ору-
дия. Они,были в брезентовых чехлах. Я подумал, что,
вероятно, они отправлены из третьей армии. На лбу у
меня вспухла шишка, и я остановил кровь, лежа непод-
вижно, чтобы дать ей свернуться, и потом сцарапал при-
сохшую кровь, не тронув только у самой раны. Это было
не больно. У меня не было носового платка, но я ощупью
смыл остатки присохшей крови дождевой водой, которая
стекала с брезента и дочиста вытер рукавом. Я не дол-
жен был внушать подозрения своим видом. Я знал, что
мне нужно будет выбраться до прибытия в Местре, по-
тому что кто-нибудь придет взглянуть на орудия. Ору-
дий было слишком мало, чтоб их терять или забывать.
Меня мучил лютый голод.

Глава тридцать вторая

Я лежал на досках платформы под брезентом, рядом с
орудиями, мокрый, озябший и очень голодный. В конце
концов я перевернулся и лег на живот, положив голову
на руки. Колено у меня онемело, но, в общем, я не мог
на него пожаловаться. Валентини прекрасно сделал свое
дело. Я проделал половину отступления пешком и про-
плыл кусок Тальяменто с его коленом. Это и в самом де-
ле было его колено. Другое колено было мое. Доктора
проделывают всякие штуки с вашим телом, и после это-
го оно уже не ваше. Голова была моя, и все, что в жи-
воте, тоже. Там было очень голодно. Я чувствовал, как
все там выворачивается наизнанку. Голова была моя, но
не могла ни работать, ни думать; только вспоминать, и
не слишком много вспоминать.

Я мог вспоминать Кэтрин, но я знал, что сойду с
ума, если буду думать о ней, не зная, придется ли мне
7. Эрнест Хемингуэй	193
ее увидеть, и я старался не думать о ней, только совсем
немножко о ней, только под медленный перестук колес о
ней, и свет сквозь брезент еле брезжит, и я лежу с Кэт-
рин на досках платформы. Жестко лежать на досках
платформы, в мокрой одежде, и мыслей нет, только чув-
ства, и слишком долгой была разлука, и доски вздраги-
вают раз от раза, и тоска внутри, и только мокрая одеж-
да липнет к телу, и жесткие доски вместо жены.

Нельзя любить доски товарной платформы, или ору-
дия в брезентовых чехлах с запахом смазки и металла,
или брезент, пропускающий дождь, хотя под брезентом
с орудиями очень приятно и славно; но вся твоя лю-
бовь — к кому-то, кого здесь даже и вообразить себе
нельзя; слишком холодным и ясным взглядом смотришь
теперь перед собой, скорей даже не холодным, а ясным
и пустым. Лежишь на животе и смотришь перед собой
пустым взглядом, после того, что видел, как одна армия
отходила назад, а другая надвигалась. Ты дал погибнуть
своим машинам и людям, точно служащий универсаль-
ного магазина, который во время пожара дал погибнуть
товарам своего отдела. Однако имущество не было за-
страховано. Теперь ты с этим разделался. У тебя боль-
ше нет никаких обязательств. Если после пожара в ма-
газине расстреливают служащих за то, что они говорят
с акцентом, который у них всегда был, никто, конечно,
не вправе ожидать, что служащие возвратятся, как толь-
ко торговля откроется снова. Они поищут другой рабо-
ты — если можно рассчитывать на другую работу и ес-
ли их не поймает полиция.

Гнев смыла река вместе с чувством долга. Впрочем,
это чувство прошло еще тогда, когда рука карабинера
ухватила меня за ворот. Мне хотелось снять с себя мун-
дир, хоть я не придавал особого значения внешней сто-
роне дела. Я сорвал звездочки, но это было просто ради
удобства. Это не было вопросом чести. Я ни к кому не
питал злобы. Просто я с этим покончил. Я желал им
всяческой удачи. Среди них были и добрые, и храбрые,
и выдержанные, и разумные, и они заслуживали удачи
Но меня это больше не касалось, и я хотел, чтобы этот
проклятый поезд прибыл уже в Местре, и тогда я поем
и перестану думать. Я должен перестать.

Пиани скажет, что меня расстреляли. Они обыскива-
ют карманы расстрелянных и забирают их документы.
194
Моих документов они не получат. Может быть, меня со-
чтут утонувшим. Интересно, что сообщат в Штаты. Умер
от ран и иных причин. Черт, до чего я голоден. Интерес-
но, что сталось с нашим священником. И с Ринальди.
Наверно, он в Порденоне. Если они не отступили еще
дальше. Да, теперь я его уже никогда не увижу. Теперь
я никого из них никогда не увижу. Та жизнь кончилась.
Едва ли у него сифилис. Во всяком случае, это, говорят,
не такая уж серьезная болезнь, если захватить вовремя.
Но он беспокоится. Я бы тоже беспокоился. Всякий бы
беспокоился.

Я создан не для того, чтобы думать. Я создан для
того, чтобы есть. Да, черт возьми. Есть, и пить, и спать
с Кэтрин. Может быть, сегодня. Нет, это невозможно.
Но тогда завтра, и хороший ужин, и простыни, и никог-
да больше не уезжать, разве только вместе. Придется,
наверное, уехать очень скоро. Она поедет. Я знал, что
она поедет. Когда мы поедем? \Вот об этом можно былэ
подумать. Становилось темно. Я лежал и думал, куда мы
поедем. Много было разных мест.
КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

Глава тридцать третья

Я соскочил с поезда в Милане, как только он замедлил
ход, подъезжая к станции рано утром, еще до рассвета.
Я пересек полотно, и прошел между какими-то строени-
ями, и спустился на улицу. Одна закусочная была от-
крыта, и я вошел выпить кофе. Там пахло ранним утром,
сметенной пылью, ложечками в стаканах с кофе и мокры-
ми следами стаканов с вином. У стойки стоял хозяин. За
столиком сидели два солдата. Я подошел к стойке и вы-
пил стакан кофе и съел кусок хлеба. Кофе был серый от
молока, и я хлебной корочкой снял пенку. Хозяин по-
смотрел на меня.

— Хотите стакан граппы?

— Нет, спасибо.

— За мой счет,— сказал он и налил небольшой ста-
канчик и подвинул его ко мне.— Что нового на фронте?

— Не знаю.

— Они пьяны,— сказал он, указывая на солдат за
столиком. Этому можно было поверить. Было видно, что
они пьяны.

— Рассказывайте,— сказал он.— Что	нового на

фронте?

— Ничего я не знаю о фронте.

— Я видел, как вы спускались. Вы спрыгнули с по-
езда.

— Идет отступление.

— Я читаю газеты. А нового что? Конец скоро?

— Не думаю.

Он подлил в стакан граппы из пузатой бутыл-
ки.— Если у вас не все в порядке,— сказал он,— я могу
спрятать вас.
— У меня все в порядке.

— Если у вас не все в порядке, поживите здесь.

— Где здесь?

— В моем доме. Многие живут здесь. У кого не все
в порядке, те часто живут здесь.

— А таких много?

— Смотря о чем речь. Вы из Южной Америки?

— Нет.

— По-испански говорите?

— Немного.

Он вытер стойку.

— Перейти границу теперь трудно, но все-таки воз-
можно.

— Я не собираюсь переходить.

— Вы можете жить здесь, сколько вам захочется. Вы
увидите, что я за человек.

— Сейчас мне надо идти, но я запомню адрес и вер-
нусь.

Он покачал головой.

— Вы не вернетесь, раз вы так говорите. Я думал, у
вас правда не все в порядке.

— У меня все в порядке. Но всегда приятно иметь
адрес друга.

Я положил на стойку десять лир в уплату за кофе.

— Выпейте со мной граппы,— сказал я.

— Это не обязательно.

— Выпейте.

Он налил два стакана.

— Помните,— сказал он.— Приходите сюда. Не до-
веряйтесь никому другому. Здесь вам будет хорошо.

— Я в этом уверен.

— Вы уверены?

- Да.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Тогда позвольте сказать вам одну вещь. Не раз-
гуливайте в этом мундире.

— Почему?

— На рукавах ясно видны места, откуда спороты
звездочки. Сукно другого цвета.

Я промолчал.
— Если у вас нет бумаг, я могу достать вам бумаги.

— Какие бумаги?

— Отпускное свидетельство.

— Мне не нужны бумаги. У меня есть бумаги.

— Хорошо,— сказал он.— Но если вам нужны бума-
ги, я могу достать вам все, что угодно.

— Сколько стоят такие бумаги?

— Смотря что именно. Цена умеренная.

— Сейчас мне ничего не нужно.

Он пожал плечами.

— У меня все как следует,— сказал я.

Когда я выходил, он сказал:

— Не забывайте, что я ваш друг.

— Не забуду.

— Еще увидимся.

— Непременно,— сказал я.

Выйдя, я обогнул вокзал, где могла быть военная по-
лиция, и нанял экипаж у ограды маленького парка.
Я дал кучеру адрес госпиталя. Приехав в госпиталь, я во-
шел в каморку швейцара. Его жена расцеловала меня.
Он пожал мне руку.

— Вы вернулись! Вы невредимы!

— Да.

— Вы завтракали?

- Да.

— Как ваше здоровье, tenente? Как здоровье? —
спрашивала жена.

— Прекрасно.

— Может быть, позавтракаете с нами?

— Нет, спасибо. Скажите, мисс Баркли сейчас в го-
спитале?

— Мисс Баркли?

— Сестра-англичанка.

— Его милая,— сказала жена. Она потрепала меня
по плечу и улыбнулась.

— Нет,— сказал швейцар.— Она уехала.

У меня упало сердце.

— Вы уверены? Я говорю о молодой англичанке —
высокая, блондинка.

— Я уверен. Она поехала в Стрезу.

— Когда она уехала?

— Два дня тому назад, вместе с другой cecTpoj-ан-
гличанкой.
— Так,— сказал я.— Я хочу попросить вас кое о
чем. Никому не говорите, что вы меня видели. Это край-
не важно.

— Я не скажу никому,— сказал швейцар.

Я протянул ему бумажку в десять лир. Он оттол-
кнул ее.

— Я обещал вам, что не скажу	никому,— сказал

он.— Мне денег не надо.

— Чем мы можем помочь вам, signor tenente? —
спросила его жена.

— Только этим,— сказал я.

— Мы будем немы,— сказал швейцар.— Вы мне
дайте знать, если что-нибудь понадобится.

— Хорошо,— сказал я.— До свидания. Еще уви-
димся.

Они стояли в дверях, глядя мне вслед.

Я сел в экипаж и дал кучеру адрес Симмонса, того
моего знакомого, который учился петь.

Симмонс жил на другом конце города, близ Порта-
Маджента. Он лежал в постели и был еще совсем соч-
ный, когда я пришел к нему.

— Ужасно рано вы встаете, Генри,— сказал он.

— Я приехал ранним поездом.

— Что это за история с отступлением? Вы были на
фронте? Хотите сигарету? Вон там, в ящике на столе.

Комната была большая, с кроватью у стены, роялем
в противоположном углу, комодом и столом. Я сел на
стул возле кровати. Симмонс сидел, подложив подушки
под спину, и курил.

— Плохие у меня дела, Сим,— сказал я.

— У меня тоже,— сказал он.— У меня всегда плохие
дела. Курить не хотите?

— Нет,— сказал я.— Что нужно для того, чтобы
уехать в Швейцарию?

— Вам? Вас итальянцы не выпустят за границу.

— Да. Это я знаю. Ну, а швейцарцы? Как поступят
швейцарцы?

— Они вас интернируют.

— Я знаю. Но какая механика этого дела?

— Никакой. Это очень просто. Вы можете ездить ку-
да угодно. Нужно, кажется, только являться на проверку
или что-то в этом роде. А что? Вас преследует полиция?

— Пока еще не ясно.
— Если не хотите говорить, не надо. Хотя любопыт-
но было бы послушать. Здесь не бывает никаких проис-
шествий. Я с треском провалился в Пьяченце.

— Да что вы!

— Да, да, очень скверно прошло. И ведь хорошо пел.
Я собираюсь попробовать еще раз — здесь, в «Лирико».

— Очень жаль, что мне не удастся послушать.

— Вы страшно любезны. У вас что, серьезные не-
приятности?

— Не знаю.

— Если не хотите говорить, не надо. А почему вы
здесь, а не на этом треклятом фронте?

— Я решил, что с меня довольно.

— Молодец. Я всегда знал, что вы не лишены здра-
вого смысла. Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Вы так заняты.

— Ничуть не бывало, дорогой Генри. Ничуть не бы-
вало. Я буду рад чем-нибудь заняться.

— Вы примерно моего роста. Не сходите ли вы ку-
пить для меня штатский костюм? У меня есть костюмы,
но они все в Риме.

— Да, ведь вы там жили раньше. Что за гнусное ме-
сто! Как вы могли там жить?

— Я хотел стать архитектором.

— Самое неподходящее для этого место. Не покупай-
те ничего. Я вам дам все, что нужно. Я вас так разоде-
ну, что вы будете неотразимы. Идите вон туда, в гарде-
робную. Там есть стенной шкаф. Берите все, что вам по-
нравится. И ничего вам не нужно покупать, дорогой мой.

— Я бы все-таки охотнее купил, Сим.

— Дорогой мой, мне гораздо легче отдать вам все,
что я имею, чем идти за покупками. У вас есть паспорт?
Без паспорта вы далеко не уедете.

— Да. Мой старый паспорт при мне.

— Тогда одевайтесь, дорогой мой, и вперед, в доб-
рую старую Гельвецию.

— Это все не так просто. Мне еще нужно в Стрезу.

— Чего же лучше, дорогой мой! А там в лодочку —
и прямым сообщением на другую сторону. Если б не мое
пение, я поехал бы с вами. И поеду.

— Вы там можете перейти на тирольский фальцет.

— И перейду, дорогой мой. Хотя ведь я умею петь.
В этом-то и странность.
— Головой ручаюсь, что вы умеете петь.

Он откинулся назад и закурил еще сигарету.

— Головой лучше не ручайтесь. Хотя все-таки я
умею петь. Это очень забавно, но я умею петь. Я люблю
петь. Послушайте.— Он зарычал из «Африканки»; шея
его напружилась, жилы вздулись.— Я умею петь,— ска-
зал он.— А там как им угодно.

Я посмотрел в окно.

— Я пойду отпущу экипаж.

— Возвращайтесь скорее, дорогой мой, и сядем за-
втракать.

Он встал с постели, выпрямился, глубоко вдохну \
воздух и начал делать гимнастические упражнения.
Я сошел вниз и расплатился с кучером.

Глава тридцать четвертая

В штатском я чувствовал себя как на маскараде. Я очень
долго носил военную форму, и мне теперь не хватало
ощущения подтянутости в одежде. Брюки словно болта-
лись. Я взял в Милане билет до Стрезы. Я купил себе
новую шляпу. Шляпу Сима я не мог надеть, но костюм
был очень хороший. От него пахло табаком, и когда я
сидел в купе и смотрел в окно, у меня было такое чувст-
во, что моя новая шляпа очень новая, а костюм очень
старый. Настроение у меня было тоскливое, как мокрый
ломбардский ландшафт за окном. В купе сидели какие-
то летчики, которые оценили меня не слишком высоко.
Они избегали смотреть на меня и подчеркивали свое
презрение к штатскому моего возраста. Я не чувствовал
себя оскорбленным. В прежнее время я бы оскорбил их
и затеял драку. Они сошли в Галларате, и я был рад,
что остался один. У меня была газета, но я не читал ее,
потому что не хотел читать о войне. Я решил забыть про
войну. Я заключил сепаратный мир. Я чувствовал себя
отчаянно одиноким и был рад, когда поезд прибыл в
Стрезу.

На вокзале я ожидал увидеть комиссионеров из оте-
лей, но ни одного не было. Сезон уже давно окончился,
и поезд никто не встречал. Я вышел из вагона со своим
чемоданом,— это был чемодан Сима, очень легкий, по-
тому что в нем не было ничего, кроме двух сорочек,— <
постоял на перроне под дождем, пока поезд не тронул-
ся. Я спросил у одного из вокзальных служащих, не зна-
ет ли он, какие отели еще открыты. «Гранд-отель» был
открыт, и «Дез’иль-Борроме», и несколько маленьких
отелей, которые не закрывались круглый год. Я пошел
под дождем к «Дез’иль-Борроме», с чемоданом в руке.
Я увидел проезжавший по улице экипаж и сделал знак
кучеру. Лучше было приехать в экипаже. Мы подкатили
к подъезду большого отеля, и портье вышел навстречу
с зонтиком и был очень вежлив.

Я выбрал хороший номер. Он был большой и свет-
лый, с видом на озеро. Над озером низко нависли тучи,
но я знал, что при солнечном свете оно очень красиво.
Я сказал, что ожидаю свою жену. В номере стояла боль-
шая двуспальная кровать, letto matrimoniale *, с атлас-
ным одеялом. Это был очень шикарный отель. Я прошел
по длинному коридору и потом по широкой лестнице
спустился в бар. Бармен был мой старый знакомый, и я
сидел на высоком табурете и ел соленый миндаль и хру-
стящий картофель. Мартини был холодный и чистый на
вкус.

— Что вы здесь делаете, in borghese? 1 2— спросил
бармен, смешивая мне второй мартини.

— Я в отпуску. Получил отпуск для поправления
здоровья.

— Здесь сейчас пусто. Не знаю, почему не закрыва-
ют отель.

— Как ваша рыбная ловля?

— Я поймал несколько великолепных форелей. В это
время года часто попадаются великолепные форели.

— Вы получили табак, который я вам послал?

— Да. А вы не получили моей открытки?

Я засмеялся. Мне не удалось достать ему этот табак.
Речь шла об американском трубочном табаке, но мои род-
ные перестали посылать его, или его где-нибудь задер-
живали. Во всяком случае, я его больше не получал.

— Я вам достану где-нибудь,— сказал я.— Скажите,
вы не встречали в городе двух молодых англичанок?
Они приехали позавчера.

— У нас в отеле таких нет.

1 Супружеское ложе (итал.).

2 В штатском (итал.).
— Они сестры из военного госпиталя.

— Двух сестер милосердия я видел. Погодите минуту,
я узнаю, где они остановились.

— Одна из них — моя жена. Я приехал сюда, чтобы
встретиться с ней.

— А другая — моя жена.

— Я не шучу.

— Простите за глупую шутку,— сказал он.— Я не
понял.

Он вышел и довольно долго не возвращался. Я ел
маслины, соленый миндаль и хрустящий картофель и в
зеркале позади стойки видел себя в штатском. Наконец
бармен вернулся.

— Они в маленьком отеле возле вокзала,— ска-
зал он.

— А что, сандвичи у вас есть?

— Я сейчас позвоню. Тут, видите ли, ничего нет, по-
тому что нет народу.

— У вас совсем пусто?

— Ну, кое-кто есть, конечно.

Принесли сандвичи, и я съел три штуки и выпил еще
мартини. Никогда я не пил ничего холоднее и чище.
Вкус мартини вернул мне самочувствие цивилизованно-
го человека. Я слишком долго питался красным вином,
хлебом, сыром, скверным кофе и граппой. Я сидел на вы-
соком табурете в приятном окружении красного дерева,
бронзы и зеркал и ни о чем не думал. Бармен задал мне
какой-то вопрос.

— Не надо говорить о войне,— сказал я.

Война была где-то очень далеко. Может быть, ника-
кой войны и не было. Здесь не было войны. Я вдруг по-
нял, что для меня она кончилась. Но у меня не было
чувства, что она действительно кончилась. У меня было
такое чувство, как у школьника, который сбежал с уро-
ков и думает о том, что сейчас происходит в школе.

Кэтрин и Эллен Фергюсон обедали, когда я пришел
к ним в отель. Еще из коридора я увидел их за столом.
Кэтрин сидела почти спиной ко мне, и я видел узел ее
волос и часть щеки и ее чудесную шею и плечи. Фергю-
сон что-то рассказывала. Она замолчала, когда я вошел.

— Господи! —сказала она.
— Здравствуйте! — сказал я.

— Как, это вы? — сказала Кэтрин. Ее лицо просвет-
лело. Казалось, она слишком счастлива, чтобы поверить.
Я поцеловал ее. Кэтрин покраснела, и я сел за их стох.

— Вот так история! — сказала Фергюсон.— Что вы
тут делаете? Вы обедали?

— Нет.

Вошла девушка, подававшая к столу, и я сказал ей
принести для меня прибор. Кэтрин все время смотрела
на меня счастливыми глазами.

— По какому это вы случаю в муфти?—спросила
Фергюсон.

— Я попал в Кабинет.

— Вы попали в какую-нибудь скверную историю.
— Развеселитесь, Ферджи. Развеселитесь немножко.
— Не очень-то весело глядеть на вас. Я знаю, в ка-
кую историю вы впутали эту девушку. Вы для меня вов-
се не веселое зрелище.

Кэтрин улыбнулась мне и тронула меня ногой под
столом.

— Никто меня ни в какую историю не впутывал,
Ферджи. Я сама впуталась.

— Я его терпеть не могу,— сказала Фергюсон.— Он
только погубил вас своими коварными итальянскими шу-
точками. Американцы еще хуже итальянцев.

— Зато шотландцы — нравственный народ,— сказа-
ла Кэтрин.

— Я вовсе не об этом говорю. Я говорю о его италь-
янском коварстве.

— Разве я коварный, Ферджи?

— Да. Вы хуже чем коварный. Вы настоящая змея.
Змея в итальянском мундире и плаще.

— Я уже снял итальянский мундир.

— Это только лишнее доказательство вашего ковар-
ства. Все лето вы играли в любовь и сделали девушке
ребенка, а теперь, вероятно, намерены улизнуть.

Я улыбнулся Кэтрин, и она улыбнулась мне.

— Мы оба намерены улизнуть,— сказала она.

— Вы друг друга стоите,— сказала Ферджи.— Мне
стыдно за вас, Кэтрин Баркли. У вас нет ни стыда, ни
чести, и вы так же коварны, как он.
- He надо, Ферджи,— сказала Кэтрин и потрепала
ее по руке.— Не ругайте меня. Вы же знаете, что мы лю-
бим друг друга.

— Уберите руку,— сказала Фергюсон. Ее лицо бы-
ло красно.— Если б вы не потеряли стыд, было бы дру-
гое дело. Но вы беременны бог знает на каком месяце и
думаете, что это все шутки, и вся расплываетесь в улыб-
ках оттого, что ваш соблазнитель вернулся. У вас нет
ни стыда, ни совести.

Она заплакала. Кэтрин подошла и обняла ее одной
рукой. Когда она встала, утешая Фергюсон, я не заметил
никакой перемены в ее фигуре.

— Мне все равно,— всхлипывала Фергюсон.— Толь-
ко это все ужасно.

— Ну, ну, Ферджи,— утешала ее Кэтрин.— Я буду
стыдиться. Не плачьте, Ферджи. Не плачьте, добрая моя
Ферджи.

— Я не плачу,— всхлипывала Фергюсон.— Я не пла-
чу. Только вот как вспомню, что с вами случилось.—
Она посмотрела на меня.— Я вас ненавижу,— сказала
она.— Она не может помешать мне ненавидеть вас. Вы
гнусный коварный американский итальянец.— Ее нос и
глаза покраснели от слез.

Кэтрин улыбнулась мне.

— Не смейте улыбаться ему, когда вы меня обни-
маете.

— Вы неблагоразумны, Ферджи.

— Я сама знаю,— всхлипывала Ферджи.— Не обра-
щайте на меня внимания. Я так взволнована. Я неблаго-
разумна. Я сама знаю. Я хочу, чтобы вы оба были сча-
стливы.

— Мы и так счастливы,— сказала Кэтрин.— Вы моя
хорошая Ферджи.

Фергюсон снова заплакала.

— Я не хочу, чтобы вы были счастливы так, как сей-
час. Почему вы не женитесь? Да он не женат ли, чего
доброго?

— Нет,— сказал я. Кэтрин смеялась.

— Ничего нет смешного,— сказала Фергюсон.—
Так очень часто бывает.

— Мы поженимся, Ферджи,— сказала Кэтрин,—
чтоб доставить вам удовольствие.
— Не для моего удовольствия. Вы сами должны бы-
ли подумать об этом.

— Мы были очень заняты.

— Да. Я знаю. Заняты тем, что делали ребят.

Я думал, что она опять начнет плакать, но она вместо
того вдруг разобиделась.

— Теперь вы, конечно, уйдете с ним?

— Да,— сказала Кэтрин.— Если он захочет.

— А как же я?

— Вы боитесь остаться здесь одна?

— Да, боюсь.

— Тогда я останусь с вами.

— Нет, уходите с ним. Уходите с ним сейчас же.
Не желаю я вас больше видеть.

— Вот только пообедаем.

— Нет, уходите сейчас же.

— Ферджи, будьте благоразумны.

— Сейчас же убирайтесь отсюда, вам говорят. Ухо-
дите оба.

— Ну, пойдем,— сказал я. Мне надоела Ферджи.

— Конечно, вы рады уйти. Даже обедать я теперь
должна в одиночестве. Я так давно мечтала попасть на
итальянские озера, и вот что вышло. О! О! — Она
всхлипнула, потом посмотрела на Кэтрин и поперхну-
лась.

— Мы останемся до конца обеда,— сказала Кэт-
рин.— И я не оставлю вас одну, если вы хотите, чтоб я
была с вами. Я не оставлю вас одну, Ферджи.

— Нет. Нет. Я хочу, чтоб вы ушли. Я хочу, чтоб вы
ушли.— Она вытерла глаза.— Я ужасно неблагоразум-
на. Пожалуйста, не обращайте на меня внимания.

Девушку, которая подавала к столу, очень взволнова-
ли все эти слезы. Теперь, принеся следующее блюдо, она
явно испытала облегчение, видя, что все уладилось.

Ночь в отеле, в нашей комнате, где за дверью длин-
ный пустой коридор и наши башмаки у двери, и толстый
ковер на полу комнаты, и дождь за окном, а в комнате
светло, и радостно, и уютно, а потом темнота, и радость
тонких простынь и удобной постели, и чувство, что ты
вернулся домой, что ты не один, и ночью, когда про-
снешься, другой по-прежнему здесь и не исчез никуда,—
206
все остальное больше не существовало. Утомившись, мы
засыпали, и когда просыпались, то просыпались оба, и
одиночества не возникало. Порой мужчине хочется по-
быть одному и женщине тоже хочется побыть одной, и
каждому обидно чувствовать это в другом, если они лю-
бят друг друга. Но у нас этого никогда не случалось. Мы
умели чувствовать, что мы одни, когда были вместе, од-
ни среди всех остальных. Так со мной было в первый
раз. Я знал многих женщин, но всегда оставался одино-
ким, бывая с ними, а это — худшее одиночество. Но тут
мы никогда не ощущали одиночества и никогда не ощу-
щали страха, когда были вместе. Я знаю, что ночью не
то же, что днем, что все по-другому, что днем нельзя
объяснить ночное, потому что оно тогда не существует,
и если человек уже почувствовал себя одиноким, то но-
чью одиночество особенно страшно. Но с Кэтрин ночь
почти ничем не отличалась ото дня, разве что ночью бы-
ло еще лучше. Когда люди столько мужества приносят з
этот мир, мир должен убить их, чтобы сломить, и поэто-
му он их и убивает. Мир ломает каждого, и многие по-
том только крепче на изломе. Но тех, кто не хочет сло-
миться, он убивает. Он убивает самых добрых, и самых
нежных, и самых храбрых без разбора. А если ты ни то,
ни другое, ни третье, можешь быть уверен, что и тебя
убьют, только без особой спешки.

Я помню пробуждение утром. Кэтрин еще спала, и
солнечный свет проникал в окно. Дождя уже не было, и
я встал с постели и подошел к окну. Внизу тянулись са-
ды, голые теперь, но прекрасные в своей правильности,
дорожки, усыпанные гравием, деревья, каменный пара-
пет у озера и озеро в солнечном свете, а за ним горы.
Я стоял и смотрел в окно, и когда я обернулся, то увидел,
что Кэтрин проснулась и глядит на меня.

— Ты уже встал, милый?—сказала она.— Какой
чудесный день!

— Как ты себя чувствуешь?

— Чудесно. Как хорошо было ночью.

— Хочешь есть?

Она хотела есть. Я тоже хотел, и мы поели в крова-
ти, при ноябрьском солнце, светившем в окно, поставив
поднос с тарелками себе на колени.
— А ты не хочешь прочесть газету? Ты всегда читал
газету в госпитале.

— Нет,— сказал я.— Теперь я не хочу.

— Так скверно было, что ты не хочешь даже читать
об этом?

— Я не хочу читать об этом.

— Как жаль, что я не была с тобой, я бы тоже все
это знала.

— Я расскажу тебе, если когда-нибудь это уляжется
у меня в голове.

— А тебя не арестуют, если встретят не в военной
форме?

— Меня, вероятно, расстреляют.

— Тогда мы не должны здесь оставаться. Мы уедем
за границу.

— Я уже об этом подумывал.

— Мы уедем. Милый, ты не должен рисковать зря.
Скажи мне, как ты попал из Местре в Милан?

— Я приехал поездом. Я тогда еще был в военной
форме.

— А это не было опасно?

— Не очень. У меня был старый литер. В Местре я
исправил на нем число.

— Милый, тебя тут каждую минуту могут аресто-
вать. Я не хочу. Как можно делать такие глупости. Что
будет с нами, если тебя заберут?

— Не будем думать об этом. Я устал думать об этом.

— Что ты сделаешь, если придут тебя арестовать?

— Буду стрелять.

— Вот видишь, какой ты глупый. Я тебя не выпущу
из отеля, пока мы не уедем отсюда.

— Куда нам ехать?

— Пожалуйста, не будь таким, милый. Поедем туда,
куда ты захочешь. Но только придумай такое место, чтоб
можно было ехать сейчас же.

— В том конце озера — Швейцария, можно поехать
туда.

— Вот и чудесно.

Снова собрались тучи, и озеро потемнело.

— Если б не нужно было всегда жить преступни-
ком,— сказал я.
— Милый, не будь таким. Давно ли ты живешь пре-
ступником? И мы не будем жить преступниками. У нас
будет чудесная жизнь.

— Я чувствую себя преступником. Я дезертировав
из армии.

— Милый, ну пожалуйста, будь благоразумен. Ты
вовсе не дезертировал из армии. Это ведь только италь-
янская армия.

Я засмеялся.

— Ты умница. Полежим еще немного. Когда я в по-
стели, все замечательно.

Немного погодя Кэтрин сказала:

— Ты уже не чувствуешь себя преступником,
правда?

— Нет,— сказал я.— Когда я с тобой,— нет.

— Ты очень глупый мальчишка,— сказала она.— Но
я не дам тебе распускаться. Подумай, милый, как хоро-
шо, что меня не тошнит по утрам.

— Великолепно.

— Ты даже не ценишь, какая у тебя чудесная жена.
Но мне все равно. Я тебя увезу куда-нибудь, где тебя не
могут арестовать, и мы будем чудесно жить.

— Едем сейчас же.

— Непременно, милый. Когда хочешь и куда хочешь.
— Давай не будем ни о чем думать.

— Давай.

Глава тридцать пятая

Кэтрин пошла берегом к маленькому отелю проведать
Фергюсон, а я сидел в баре и читал газеты. В баре были
удобные кожаные кресла, и я сидел в одном из них и чи-
тал, пока не пришел бармен. Армия не остановилась
на Тальяменто. Она отступила дальше, к Пьяве. Я пом-
нил Пьяве. Железная дорога пересекала ее близ Сан-До-
на, по пути к фронту. Река в этом месте была глубокая
и медленная и совсем узкая. Ниже по течению были бо-
лотные топи и каналы. Было несколько красивых вилл.
Однажды до войны, направляясь в Кортина-д’Ампеццо.
я несколько часов ехал горной дорогой над Пьяве. Свер-
ху она была похожа на богатый форелью ручей с узкими
отмелями и заводями под тенью скал. У Кадоре дорога
сворачивала в сторону. Я думал о том, что армии не лег-
ко будет спуститься оттуда. Вошел бармен.

— Граф Греффи спрашивал о вас,— сказал он.

— Кто?

— Граф Греффи. Помните, тот старик, который был
здесь, когда вы приезжали прошлый раз.

— Он здесь?

— Да, он здесь с племянницей. Я сказал ему, что вы
приехали. Он хочет сыграть с вами на бильярде.

— Где он?

— Пошел погулять.

— Как он?

— Все молодеет. Вчера перед обедом он выпил три
коктейля с шампанским.

— Как его успехи на бильярде?

— Хороши. Он меня бьет. Когда я ему сказал, чго
вы здесь, он очень обрадовался. Ему не с кем играть.

Графу Греффи было девяносто четыре года. Он был
современником Меттерниха, этот старик с седой головой
и седыми усами и превосходными манерами. Он побывал
и на австрийской и на итальянской дипломатической
службе, и день его рождения был событием в светской
жизни Милана. Он собирался дожить до ста лет и играл
на бильярде с уверенной свободой, неожиданной в этом
сухоньком девяносточетырехлетнем теле. Я встретился с
ним, приехав как-то в Отрезу после конца сезона, и мы
пили шампанское во время игры на бильярде. Я нашел,
что это великолепный обычай, и он дал мне пятнадцать
очков форы и обыграл меня.

— Почему вы не сказали мне, что он здесь?

— Я забыл.

— Кто здесь есть еще?

— Других вы не знаете. Во всем отеле только шесть
человек.

— Чем вы сейчас заняты?

— Ничем.

— Поедем ловить рыбу.

— На часок, пожалуй, можно.

— Поедем. Берите дорожку.

Бармен надел пальто, и мы отправились. Мы спусти-
лись к берегу и взяли лодку, и я греб, а бармен сидел на
210
корме и держал дорожку, какой ловят озерную форель,
со спиннером и тяжелым грузилом на конце. Мы ехали
вдоль берега, бармен держал лесу в руках и время ог
времени дергал ее. С озера Стреза выглядела очень пу-
стынной. Видны были длинные ряды голых деревьев,
большие отели и заколоченные виллы. Я повернул к
Изола-Белла и повел лодку вдоль самого берега, где сра-
зу глубоко и видно, как стена скал отвесно уходит в
прозрачную воду, а потом отъехал и свернул к рыбачье-
му острову. Солнце зашло за тучи, и вода была темная
и гладкая и очень холодная. У нас ни разу не клюнуло,
хотя несколько раз мы видели на воде круги от подплы-
вающей рыбы.

Я выгреб к рыбачьему острову, где стояли вытащен-
ные на берег лодки и люди чинили сети.

— Пойдем выпьем чего-нибудь?

— Пойдем.

Я подогнал лодку к каменному причалу, а бармен
втянул лесу, свернул ее на дне лодки и зацепил спиннер
за край борта. Я вылез и привязал лодку. Мы вошли в
маленькое кафе, сели за деревянный столик и заказали
вермуту.

— Устали грести?

— Нет.

— Обратно грести буду я,— сказал он.

— Я люблю грести.

— Может быть, если вы возьмете удочку, счастье
переменится.

— Хорошо.

— Скажите, как дела на войне?

— Отвратительно.

— Я не должен идти. Я слишком стар, как граф
Г реффи.

— Может быть, вам еще придется пойти.

— В будущем году мой разряд призывают. Но я не
пойду.

— Что же вы будете делать?

— Уеду за границу. Я не хочу идти на войну. Я уже
был на войне раз, в Абиссинии. Хватит. Зачем вы
пошли?

— Не знаю. По глупости.

• — Еще вермуту?

— Давайте.
На обратном пути греб бармен. Мы проехали озером
за Стрезу и потом назад, все время в виду берега. Дер-
жа тугую лесу и чувствуя слабое биение вращающегося
спиннера, я глядел на темную ноябрьскую воду озера и
пустынный берег. Бармен греб длинными взмахами, и
когда лодку выносило вперёд, леса дрожала. Один раз
у меня клюнуло: леса вдруг натянулась и дернулась
назад, я стал тащить и почувствовал живую тяжесть
форели, и потом леса задрожала снова. Форель сорва-
лась.

— Тяжелая была.

— Да, довольно тяжелая.

— Раз я тут ездил один и держал лесу в зубах, так
одна дернула, чуть всю челюсть у меня не вырвала.

— Лучше всего привязывать к ноге,— сказал я.—
Тогда и лесу чувствуешь, и зубы останутся целы.

Я опустил руку в воду. Она была очень холодная.
Мы были теперь почти напротив отеля.

— Мне пора,— сказал бармен,— я должен поспеть
к одиннадцати часам. L’heure du cocktail L

— Хорошо.

Я втащил лесу и навернул ее на палочку с зарубками
на обоих концах. Бармен поставил лодку в маленькую
нишу каменной стены и прикрепил ее цепью с замком.

— Когда захотите покататься,— сказал он,— я дам
вам ключ.

— Спасибо.

Мы поднялись к отелю и вошли в бар. Мне не хо-
телось больше пить так рано, и я поднялся в нашу ком-
нату. Горничная только что кончила убирать, и Кэтрич
еще не вернулась. Я лег на постель и старался не думать.

Когда Кэтрин вернулась, все опять стало хорошо.
Фергюсон внизу, сказала она. Она будет завтракать
с нами.

— Я знала, что ты ничего не будешь иметь про-
тив,— сказала Кэтрин.

— Ничего,— сказал я.

— Что с тобой, милый?

— Не знаю.

— Я знаю. Тебе нечего делать. У тебя есть только
я, а я ушла.

— Ты права.

1 Час коктейлей (франц.).
— Прости меня, милый. Я знаю, это, наверно, ужас-
ное чувство, когда вдруг совсем ничего не остается.

— У меня всегда жизнь была такой наполненной,—
сказал я.— Теперь, если только тебя нет со мной, все
пусто.

— Но я ведь буду с тобой. Я уходила только на два
часа. Ты не можешь придумать себе какое-нибудь за-
нятие?

— Я ездил с барменом ловить рыбу.

— Хорошо было?

— Да.

— Не думай обо мне, когда меня нет.

— Так я всегда старался на фронте. Но там мне
было что делать.

— Отелло в отставке,— поддразнила она.

— Отелло был негр,— сказал я.— А кроме того, я не
ревнив. Я просто так люблю тебя, что для меня больше
ничего не существует.

— А теперь будь паинькой и будь любезен с Фер-
гюсон.

— Я всегда любезен с Фергюсон, пока она не начи-
нает меня клясть.

— Будь любезен с ней. Подумай, ведь у нас есть
так много, а у нее ничего нет.

— Не думаю, чтобы ей хотелось того, что есть у нас.

— Ничего ты не знаешь, милый, а еще умница.

— Я буду любезен с ней.

— Я в этом не сомневаюсь. Ты у меня хороший.

— Но она потом не останется?

— Нет. Я ее сплавлю.

— Мы вернемся сюда?

— Конечно. А как же иначе?

Мы спустились вниз, позавтракать с Фергюсон. На
нее сильное впечатление произвел отель и великолепие
ресторана. Мы хорошо позавтракали и выпили две бу-
тылки капри. В ресторан вошел граф Греффи и покло-
нился нам. С ним была его племянница, которая немно-
го напоминала мою бабушку. Я рассказал о нем Кэтрин
и Фергюсон, и на Фергюсон мой рассказ произвел
сильное впечатление. Отель был очень большой, и пыш-
ный, и пустой, но еда была вкусная, вино очень прият-
ное, и в конце концов от вина всем стало очень хорошо.
Кэтрин чувствовала себя как нельзя лучше. Она была
счастлива. Фергюсон совсем развеселилась. Мне само-
му было очень хорошо. После завтрака Фергюсон верну-
лась в свой отель. Она хочет немного полежать после
завтрака, сказала она.

К концу дня кто-то постучался к нам в дверь.

— Кто там?

— Граф Греффи спрашивает, не сыграете ли вы с
ним на бильярде.

Я посмотрел на часы; я их снял, и они лежали под
подушкой.

— Это нужно, милый? — шепнула Кэтрин.

— Пожалуй, придется пойти.— Часы показывали
четверть пятого. Я сказал громко:— Передайте графу
Греффи, что я буду в бильярдной в пять часов.

Без четверти пять я поцеловал на прощанье Кэтрич
и пошел в ванную одеваться. Когда я завязывал гал-
стук и смотрелся в зеркало, мне странно было видеть
себя в штатском. Я подумал, что нужно будет купить
еще сорочек и носков.

— Ты надолго уходишь?—спросила Кэтрин. Она
была очень красива в постели.— Дай мне, пожалуйста,
щетку.

Я смотрел, как она расчесывала волосы, наклонив
голову так, чтобы вся масса волос свесилась на одну
сторону. За окном уже было темно, и свет лампы над
изголовьем постели ложился на ее волосы, и шею, и пле-
чи. Я подошел и поцеловал ее, отведя ее руку со щет-
кой, и ее голова откинулась на подушку. Я поцеловал ее
шею и плечи. У меня кружилась голова, так сильно я ее
любил.

— Я не хочу уходить.

— И я не хочу, чтоб ты уходил.

— Ну, так я не пойду.

— Нет. Иди. Это ведь ненадолго, а потом ты вер-
нешься.

— Мы пообедаем здесь, наверху.

— Иди и скорее возвращайся.

Я застал графа Греффи в. бильярдной. Он упражнял-
ся в различных ударах и казался очень хрупким в све-
те лампы, спускавшейся над бильярдом. На ломберном
столике немного поодаль, в тени, стояло серебряное ве-
дерко со льдом, откуда торчали горлышки и пробки
двух бутылок шампанского. Граф Греффи выпрямился,
214
когда я вошел в бильярдную, и пошел мне навстречу.
Он протянул мне руку.

— Я очень рад видеть вас здесь. Вы так добры, чт^
согласились прийти поиграть со мной.

— С вашей стороны очень любезно было меня при*
гласить.

— Как ваше здоровье? Я слыхал, вы были ранены
на Изонцо. Надеюсь, вы теперь вполне оправились.

— Я совершенно здоров. Как ваше здоровье?

— О, я всегда здоров. Но я старею. Начинаю заме-
чать признаки старости.

— Этому трудно поверить.

— Да. Вот вам пример. Мне теперь легче говорить
по-итальянски, чем на другом языке. Я заставляю себя,
но когда я устаю, мне все-таки легче говорить по-италь-
янски. Так что, по-видимому, я старею.

— Будем говорить по-итальянски. Я гоже немного
устал.

— О, но ведь если вы устали, вам должно быть лег-
че говорить по-английски.

— По-американски.

— Да. По-американски. Пожалуйста, говорите пэ-
американски. Это такой очаровательный язык.

— Я почти не встречаюсь теперь с американцами.

— Вы, вероятно, очень скучаете без их общества
Всегда скучно без соотечественников, а в особенности
без соотечественниц. Я это знаю по опыту. Что ж, сыг-
раем, или вы слишком устали?

— Я не устал. Я сказал это так, в шутку. Какую вы
мне дадите фору?

— Вы много играли это время?

— Совсем не играл.

— Вы играете очень хорошо. Десять очков?

— Вы мне льстите.

— Пятнадцать?

— Это было бы прекрасно, но вы меня все равно
обыграете.

— Будем играть на деньги? Вы всегда предпочитали
играть на деньги.

— Давайте.

— Отлично. Я даю вам восемнадцать очков, и мы
играем по франку очко.
Он очень красиво разыграл партию, и, несмотря на
фору, я только на четыре очка обогнал его к середине
игры. Граф Греффи нажал кнопку звонка, вызывая бар-
мена.

— Будьте добры откупорить одну бутылку,— сказал
он. Затем мне:—По стакану для настроения.

Вино было холодное, как лед, и очень сухое и хо-
рошее.

— Будем говорить по-итальянски. Вы не возража-
ете? Это теперь моя слабость.

Мы продолжали играть, потягивая вино между уда-
рами, беседуя по-итальянски, но вообще разговаривали
мало, сосредоточась на игре. Граф Греффи выбил сотое
очко, а я, несмотря на фору, имел только девяносто че-
тыре. Он улыбнулся и потрепал меня по плечу.

— Теперь мы разопьем вторую бутылку, и вы рас-
скажете мне о войне.— Он ждал, когда я сяду.

— О чем-нибудь другом,— сказал я.

— Вы не хотите говорить об этом? Хорошо. Что вы
читали за последнее время?

— Ничего,— сказал я.— Боюсь, что я очень отупел.

— Нет. Но читать вам нужно.

— Что написано за время войны?

— Есть «Le feu» 1 одного француза, Барбюса. Есть
«Мистер Бритлинг видит все насквозь».

— Это неправда.

— Что неправда?

— Он не видит все насквозь. Эти книги были у нас
в госпитале.

— Значит, вы кое-что читали?

— Да, но хорошего ничего.

— Мне кажется, что в «Мистере Бритлинге» очень
хорошо показана душа английской буржуазии.

— Я не знаю, что такое душа.

— Бедняжка. Никто не знает, что такое душа. Вы —
croyant? 1 2

— Только ночью.

Граф Греффи улыбнулся и повертел стакан в паль-
цах.

1 «Огонь» (франц.).

2 Верующий (франц.).
— Я предполагал, что с возрастом стану набожнее,
но почему-то этого не случилось,— сказал он.— Очень
сожалею.

— Вы хотели бы жить после смерти?—сказал я и
сейчас же спохватился, что глупо было упоминать о
смерти. Но его не смутило это слово.

— Смотря как жить. Эта жизнь очень приятна.
Я хотел бы жить вечно.— Он улыбнулся.— Мне это
почти удалось.

Мы сидели в глубоких кожаных креслах, разделен-
ные столиком с бокалами и шампанским в серебряном
ведерке.

— Если вы доживете до моего возраста, многое вам
будет казаться странным.

— Вы не похожи на старика.

— Тело стареет. Иногда мне кажется, что у меня
палец может отломиться, как кончик мелка. А дух не
стареет, и мудрости не прибавляется.

— Вы мудры.

— Нет, это великое заблуждение — о мудрости
стариков. Старики не мудры. Они только осторожны.

— Быть может, это и есть мудрость.

— Это очень непривлекательная мудрость. Что вы
цените выше всего?

— Любимую женщину.

— Вот и я также. Это не мудрость. Жизнь вы це-
ните?

— Да.

— Я тоже. Потому что это всё, что у меня есть.
И еще дни рождения,— засмеялся он.— Видимо, вы
более мудры, чем я. Вы не празднуете день своего рож-
дения.

Мы оба потягивали вино.

— Что вы в самом деле думаете о войне? — спро-
сил я.

— Я думаю, что она нелепа.

— Кто выиграет ее?

— Итальянцы.

— Почему?

— Они более молодая нация.

— Разве молодые нации всегда выигрывают войну?

— Они способны на это в известном периоде.

— А потом что?
— Они становятся старыми нациями.

— А вы еще говорите, что не мудры.

— Дорогой мой мальчик, это не мудрость. Это ци-
низм.

— Мне это кажется величайшей мудростью.

— Это не совсем так. Я мог бы вам привести приме-
ры в подтверждение противоположного. Но это неплохо
сказано. Мы выпили все шампанское?

— Почти.

— Может быть, выпьем еще? Потом я пойду пере-
одеться.

— Пожалуй, не стоит больше.

— Вам в самом деле не хочется?

— Да.

Он встал.

— Желаю вам много удачи, и много счастья, и мно-
го, много здоровья.

— Благодарю вас. А я желаю вам жить вечно.

— Благодарю вас. Я так и делаю. А если вы когда-
нибудь станете набожным, помолитесь за меня, когда
я умру. Я уже нескольких друзей просил об этом. Я на-
деялся сам стать набожным, но этого не случилось.

Мне казалось, что он улыбнулся с грустью, но я не
был уверен. Он был очень стар, и на его лице было
очень много морщин, и в улыбке участвовало столько
черточек, что оттенки терялись в них.

— Я, может быть, стану очень набожным,— сказач
я.— Во всяком случае, я буду молиться за вас.

— Я всегда ожидал, что стану набожным. В моей
семье все умирали очень набожными. Но почему-то это-
го не случилось.

— Еще слишком рано.

— Может быть, уже слишком поздно. Может быть,
я пережил свое религиозное чувство.

— У меня оно появляется только ночью.

— Но ведь вы еще и любите. Не забывайте, что
это тоже религиозное чувство.

— Вы думаете?

— Конечно.— Он сделал шаг к бильярду.— Вы
очень добры, что сыграли со мной.

— Это было большим удовольствием для меня.

— Пойдемте наверх вместе.
Глава тридцать шестая

Ночью была гроза, и, проснувшись, я услышал, как
дождь хлещет по оконным стеклам. В открытое окно
заливала вода. Кто-то стучался в дверь. Я подошел
к двери очень тихо, чтобы не разбудить Кэтрин, и отво-
рил. Это был бармен. Он был в пальто и держал в ру-
ках мокрую шляпу.

— Мне нужно поговорить с вами, tenente.

— В чем дело?

— Дело очень серьезное.

Я огляделся. В комнате было темно. Я увидел лужу
на полу под окном.

— Войдите,— сказал я. Я за руку провел его в ван-
ную, запер дверь и зажег свет. Я присел на край ванны.

— В чем дело, Эмилио? У вас какая-нибудь беда?
— Нет. Не у меня, а у вас, tenente.

— Вот как?

— Утром придут вас арестовать.

— Вот как?

— Я пришел сказать вам. Я был в городе и в кафе
услышал разговор.

— Понимаю.

Он стоял передо мной, в мокром пальто, с мокрой
шляпой в руках, и молчал.

— За что меня хотят арестовать?

— Что-то связанное с войной.

— Вы знаете — что?

— Нет. Но я знаю, что вас прежде видели здесь
офицером, а теперь вы приехали в штатском. После это-
го отступления они каждого готовы арестовать.

Я минуту раздумывал.

— В котором часу они собирались прийти?

— Утром. Точного часа не знаю.

— Что вы советуете делать?

Он положил шляпу в раковину умывальника. Она
была очень мокрая, и вода все время стекала на пол.

— Если за вами ничего нет, то вам нечего опасать-
ся. Но попасть под арест всегда неприятно — особенно
теперь.

— Я не хочу попасть под арест.

— Тогда уезжайте в Швейцарию.

— Как?
— На моей лодке.

— На озере буря,— сказал я.

— Буря миновала. Волны еще есть, но вы спра-
витесь.

— Когда нам ехать?

— Сейчас. Они могут прийти рано утром.

— А наши вещи?

— Уложите их. Пусть ваша леди одевается. Я поза-
бочусь о вещах.

— Где вы будете?

— Я подожду здесь. Не нужно, чтоб меня видели
в коридоре.

Я отворил дверь, прикрыл ее за собой и вошел
в спальню. Кэтрин не спала.

— Что там такое, милый?

— Ничего, Кэт,— сказал я.— Хочешь сейчас одеть-
ся и ехать на лодке в Швейцарию?

— А ты хочешь?

— Нет,— сказал я.— Я хочу лечь опять в постель.

— Что случилось?

— Бармен говорит, что утром меня придут аресто-
вать.

— А бармен в своем уме?

-Да.

— Тогда, пожалуйста, милый, одевайся поскорее,
и сейчас же едем.— Она села на край постели. Она бы-
ла еще сонная.— Это бармен там, в ванной?

- Да-

— Так я не буду умываться. Пожалуйста, милый,
отвернись, и я в одну минуту оденусь.

Я увидел ее белую спину, когда она снимала ночную
сорочку и потом я отвернулся, потому что она так про-
сила. Она уже начала полнеть от беременности и не хо-
тела, чтоб я ее видел. Я оделся, слушая шум дождя за
окном. Мне почти нечего было укладывать.

— У меня еще много места в чемодане, Кэт, если
тебе нужно.

— Я уже почти все уложила,— сказала она.— Ми-
лый, я ужасно глупая, но скажи мне, зачем бармен си-
дит в ванной?

— Тсс, он ждет, чтоб снести наши вещи вниз.

— Какой славный!
— Он мой старый друг,— сказал я.— Один раз
я чуть не прислал ему трубочного табаку.

Я посмотрел в открытое окно, за которым темнела
ночь. Озера не было видно, только мрак и дождь, но
ветер улегся.

— Я готова, милый,— сказала Кэтрин.

— Хорошо.— Я подошел к двери ванной.— Вот че-
моданы, Эмилио,— сказал я. Бармен взял оба чемодана.

— Вы очень добры, что хотите помочь нам,— сказа-
ла Кэтрин.

— Пустяки, леди,— сказал бармен.— Я очень рад
помочь вам, только не хотел бы нажить себе этим не-
приятности. Слушайте,— сказал он,— я спущусь с веща-
ми по черной лестнице и пройду прямо к лодке. Вы иди-
те спокойно, как будто собрались на прогулку.

— Чудесная ночь для прогулки,— сказала Кэтрин.

— Ночь скверная, что и говорить.

— Как хорошо, что у меня есть зонтик,— сказала
Кэтрин.

Мы прошли по коридору и по широкой, устланной
толстым ковром лестнице. Внизу у дверей, сидел за
своей конторкой портье.

Он очень удивился, увидя нас.

— Вы хотите выйти, сэр? — спросил он.

— Да,— сказал я.— Мы хотим посмотреть озеро
в бурю.

— У вас нет зонта, сэр?

— Нет,— сказал я.— У меня непромокаемое пальто.

Он с сомнением оглядел меня.

— Я вам дам зонт, сэр,— сказал он. Он вышел и
возвратился с большим зонтом.— Немножко великоват,
сэр,— сказал он. Я дал ему десять лир.— О, вы слиш-
ком добры, сэр. Очень вам благодарен,— сказал он.

Он раскрыл перед нами двери, и мы вышли под
дождь. Он улыбнулся Кэтрин, и она улыбнулась ему.

— Не оставайтесь долго снаружи в бурю,— сказал
он.— Вы промокнете, сэр и леди.— Он был всего лишь
младший портье, и его английский язык еще грешил
буквализмами.

— Мы скоро вернемся,— сказал я.

Мы пошли под огромным зонтом по дорожке, и даль-
ше мокрым темным садом к шоссе, и через шоссе к об-
саженной кустарником береговой аллее. Ветер дул теперь
с берега. Это был сырой, холодный ноябрьский ветер,
и я знал, что в горах идет снег. Мы прошли по набереж-
ной вдоль прикованных в нишах лодок к тому месту, где
стояла лодка бармена. Вода была темнее камня. Бармен
вышел из-за деревьев.

— Чемоданы в лодке,— сказал он.

— Я хочу заплатить вам за лодку,— сказал я.

— Сколько у вас есть денег?

— Не очень много.

— Вы мне потом пришлете деньги. Так будет лучше.
— Сколько?

— Сколько захотите.

— Скажите мне, сколько?

— Если вы доберетесь благополучно, пришлите мне
пятьсот франков. Это вас не стеснит, если вы добе-
ретесь.

— Хорошо.

— Вот здесь сандвичи.— Он протянул мне свер-
ток.— Все, что нашлось в баре. А здесь бутылка конь-
яку и бутылка вина.

Я положил все в свой чемодан.

— Позвольте мне заплатить за это.

— Хорошо, дайте мне пятьдесят лир.

Я дал ему.

— Коньяк хороший,— сказал он.— Можете смело
давать его вашей леди. Пусть она садится в лодку.

Он придержал лодку, которая то поднималась, го
опускалась у казенной стены, и я помог Кэтрин спу-
ститься. Она села на корме и завернулась в плащ.

— Вы знаете, куда ехать?

— Все время к северу.

— А как ехать?

— На Луино.

— На Луино, Коннеро, Каннобио, Транцано. В
Швейцарии вы будете, только когда доедете до Брисса-
го. Вам нужно миновать Монте-Тамара.

— Который теперь час?—спросила Кэтрин.

— Еще только одиннадцать,— сказал я.

— Если вы будете грести не переставая, к семи ча-
сам утра вы должны быть на месте.

— Это так далеко?

— Тридцать пять километров.

— Как бы не сбиться. В такой дождь нужен компас.
222
— Нет. Держите на Изола-Белла. Потом, когда
обогнете Изола-Мадре, идите по ветру. Ветер приведет
вас в Палланцу. Вы увидите огни. Потом идите вдоль
берега.

— Ветер может перемениться.

— Нет,— сказал он.— Этот ветер будет дуть три
дня. Он дует прямо с Маттароне. Вон там жестянка,
чтоб вычерпывать воду.

— Позвольте мне хоть что-нибудь заплатить вам за
лодку сейчас.

— Нет, я хочу рискнуть. Если вы доберетесь, го
заплатите мне все сполна.

— Пусть так.

— Думаю, что вы не утонете.

— Вот и хорошо.

— Держите прямо по ветру.

— Ладно.— Я прыгнул в лодку.

— Вы оставили деньги за номер?

- Да. В конверте на столе.

— Отлично. Всего хорошего.

— Всего хорошего Большое вам спасибо.

— Не за что будет, если вы утонете.

— Что он говорит? — спросила Кэтрин.

— Он желает нам всего хорошего.

— Всего хорошего,— сказала	Кэтрин.— Большое,

большое вам спасибо.

— Вы готовы?

- Да.

Он наклонился и оттолкнул нас. Я погрузил весла
в воду, потом помахал ему рукой. В ответ он сделал
предостерегающий знак. Я увидел огни отеля и стал
грести, стараясь держать прямо, пока они не скрылись
из виду. Кругом бушевало настоящее море, но мы шли
по ветру.

Глава тридцать седьмая

Я греб в темноте, держась так, чтоб ветер все время дул
мне в лицо. Дождь перестал и только изредка порывами
налетал снова. Я видел Кэтрин на корме, но не видел
воду, когда погружал в нее лопасти весел. Весла были
длинные и не имели ремешков, удерживающих весло
в уключине. Я погружал весла в воду, проводил их
вперед, вынимал, заносил, снова погружал, стараясь
грести как можно легче. Я не разворачивал их плашмя
при заносе, потому что ветер был попутный. Я знал,
что натру себе волдыри, и хотел, чтоб это случилось
как можно позднее. Лодка была легкая и хорошо слу-
шалась весел. Я вел ее вперед по темной воде. Ничего
не было видно, но я надеялся, что мы скоро доберемся
до Палланцы.

Мы так и не увидели Палланцы. Ветер дул с юга,
и в темноте мы проехали мыс, за которым лежит Пал-
ланца, и не увидели ее огней. Когда наконец показались
какие-то огни, гораздо дальше и почти на самом берегу,
это была уже Интра. Но долгое время мы вообще че
видели никаких огней, не видели и берега и только упор-
но подвигались в темноте вперед, скользя на волнах.
Иногда волна поднимала лодку, и в темноте я махал вес-
лами по воздуху. Озеро было еще неспокойное, но я про-
должал грести, пока нас вдруг чуть не прибило к скали-
стому выступу берега, торчавшему над водой; волны
ударялись о него, высоко взлетали и падали вниз.
Я сильно налег на правое весло, в то же время табаня ле-
вым, и мы отошли от берега; скала скрылась из виду,
и мы снова плыли по озеру.

— Мы уже на другой стороне,— сказал я Кэтрин.
— А ведь мы должны были увидеть Палланцу?

— Она осталась за мысом.

— Ну, как ты, милый?

— Ничего!

— Я могу тебя немного сменить.

— Зачем? Не нужно.

— Бедная Фергюсон! — сказала Кэтрин.— Придет
утром в отель, а нас уже нет.

— Это меня меньше беспокоит,— сказал я.— А вот
как бы нам добраться до швейцарского побережья, пока
темно, чтобы нас не увидела таможенная стража.

— А далеко еще?

— Километров тридцать.

Я греб всю ночь. Мои ладони были до того стерты,
что я с трудом сжимал в руках весла. Несколько раз мы
едва не разбились о берег. Я держался довольно близ-
ко к берегу, боясь сбиться с пути и потерять время.
Иногда мы подходили так близко, что видели дорогу,
224
«Прощай, оружие!» К главе XXVIII.
«Прощай, оружие!» К главе XXX.
идущую вдоль берега, и ряды деревьев вдоль дороги,
и горы позади. Дождь перестал, и когда ветер разогнал
тучи, вышла луна, и, оглянувшись, я увидел длинный
темный мыс Кастаньола, и озеро с белыми барашками,
и далекие снежные вершины под луной. Потом небо
опять заволокло тучами, и озеро и горные вершины ис-
чезли, но было уже гораздо светлее, чем раньше, и ви-
ден был берег. Он был виден даже слишком ясно, и я
отвел лодку подальше, чтобы ее не могла заметить
с Палланцанской дороги таможенная стража, если она
там была. Когда опять показалась луна, мы увидели бе-
лые виллы на берегу, по склонам гор, и белую дорогу
в просветах между деревьями. Я греб не переставая.

Озеро стало шире, и на другом берегу у подножия
горы мы увидели огни; это должно было быть Луино.
Я увидел клинообразную расщелину между горами на
другом берегу и решил, что, вероятно, это и есть Луинэ.
Если так, то мы шли хорошим темпом. Я втащил весла
в лодку и лег на спину. Я очень, очень устал грести.
Руки, плечи, спина у меня болели, и ладони были
стерты.

— А что, если раскрыть зонтик?—сказала Кэт-
рин.— Ветер будет дуть в него и гнать лодку.

— Ты сумеешь править?

— Наверно.

— Возьми это весло под мышку, прижми его вплот-
ную к борту и так правь, а я буду держать зонтик.

Я перешел на корму и показал ей, как держать вес-
ло. Я сел лицом к носу лодки, взял большой зонт, ко-
торый дал мне портье, и раскрыл его. Он хлопнул, рас-
крываясь. Я держал его с двух сторон за края, сидя
верхом на ручке, которую зацепил за скамью. Ветер дул
прямо в него, и, вцепившись изо всех сил в края, я по-
чувствовал, как лодку понесло вперед. Зонт вырывался
у меня из рук. Лодка шла очень быстро.

— Мы прямо летим,— сказала Кэтрин. Я не видел
ничего, кроме спиц зонта. Зонт тянул и вырывался,
и я чувствовал, как мы вместе с ним несемся вперед.
Я уперся ногами и еще крепче вцепился в края, потом
вдруг что-то затрещало; одна спица щелкнула меня по
лбу, я хотел схватить верхушку, которая прогибалась
на ветру, но тут все с треском вывернулось наизнанку,
и там, где только что был полный, надутый ветром па-
s. Эрнест Хемингуэй.	225
рус, я сидел теперь верхом на ручке вывернутого изод-
ранного зонта. Я отцепил ручку от скамейки, положил
зонт на дно и пошел к Кэтрин за веслом. Она хохота-
ла. Она взяла меня за руку и продолжала хохотать.

— Чего ты? — Я взял у нее весло.

— Ты такой смешной был с этой штукой.

— Неудивительно.

— Не сердись, милый. Это было ужасно смешно. Ты
казался футов двадцати в ширину и так горячо сжима \
края зонтика...— Она задохнулась от смеха.

— Сейчас возьмусь за весла.

— Отдохни и выпей коньяку. Такая замечательная
ночь, и мы столько уже проехали.

— Нужно поставить лодку поперек водны.

— Я достану бутылку. А потом ты немного от-
дохни.

Я поднял весла, и мы закачались на волнах. Кэтрин
открыла чемодан. Она передала мне бутылку с конья-
ком. Я вытащил пробку перочинным ножом и отпил по-
рядочный глоток. Коньяк был крепкий, и тепло разли-
лось по всему моему телу, и я согрелся и повеселел.

— Хороший коньяк,— сказал я. Луна опять зашла
за тучу, но берег был виден. Впереди была стрелка, да-
леко выдававшаяся в озеро.

— Тебе не холодно, Кэт?

— Мне очень хорошо. Только ноги немножко за-
текли.

— Вычерпай воду со дна, тогда сможешь протя-
нуть их.

Я снова стал грести, прислушиваясь к скрипу уклю-
чин и скрежету черпака о дно лодки под кормовой
скамьей.

— Дай мне, пожалуйста, черпак,— сказал я.— Мне
хочется пить.

— Он очень грязный.

— Ничего. Я его ополосну.

Я услышал, как Кэтрин ополаскивает черпак за бор-
том лодки. Потом она протянула его мне до краев пол-
ным воды. Меня мучила жажда после коньяка, а вода
была холодная, как лед, такая холодная, что зубы зало-
мило. Я посмотрел на берег. Мы приближались к стрел-
ке. В бухте впереди видны были огни.

— Спасибо,— сказал я и передал ей черпак.
— Сделайте	одолжение,— сказала Кэтрин.— Не

угодно ли еще?

— Ты бы съела что-нибудь.

— Нет. Я пока еще не голодна. Надо приберечь еду
на то время, когда я проголодаюсь.

— Ладно.

То, что издали казалось стрелкой, был длинный ска-
листый мыс. Я отъехал на середину озера, чтобы обог-
нуть его. Озеро здесь было гораздо уже. Луна опять
вышла, и если guardia di Finanza 1 наблюдала с бере-
га, она могла видеть, как наша лодка чернеет на воде.

— Как ты там, Кэт?

— Очень хорошо. Где мы?

— Я думаю, нам осталось не больше восьми миль.

— Бедненький ты мой! Ведь это сколько еще гре-
сти. Ты еще жив?

— Вполне. Я ничего. Только вот ладони натер.

Мы ехали все время к северу. Горная цепь на правом
берегу прервалась, отлогий спуск вел к низкому берегу,
где, по моим расчетам, должно было находиться Канно-
био. Я держался на большом расстоянии от берега, по-
тому что в этих местах опасность встретить guardia
была особенно велика. На другом берегу впереди была
высокая куполообразная гора. Я устал. Грести остава-
лось немного, но когда уже выбьешься из сил, то и такое
расстояние велико. Я знал, что нужно миновать эту го-
ру и сделать еще по меньшей мере пять миль по озеру,
прежде чем мы попадем наконец в швейцарские воды.
Луна уже заходила, но перед тем, как она зашла, небо
опять заволокло тучами, и стало очень темно. Я держал-
ся подальше от берега и время от времени отдыхал, под-
няв весла так, чтобы ветер ударял в лопасти.

— Дай я погребу немножко,— сказала Кэтрин.

— Тебе, пожалуй, нельзя.

— Глупости. Это мне даже полезно. Не будут так
затекать ноги.

— Тебе, наверно, нельзя, Кэт.

— Глупости. Умеренные занятия греблей весьма по-
лезны для молодых дам в период беременности.

— Ну, ладно, садись и греби умеренно. Я перейду на
твое место, а потом ты иди на мое. Держись за борта,
когда будешь переходить.

1 Таможенная стража (итал.).
Я сидел на корме в пальто, подняв воротник, и смот-
рел, как Кэтрин гребет. Она гребла хорошо, но весла
были слишком длинные и неудобные для нее. Я открыл
чемодан и съел два сандвича и выпил коньяку. От это-
го все стало гораздо лучше, и я выпил еще.

— Скажи мне, когда устанешь,— сказал я. Потом
спустя немного: — Смотри не ткни себя веслом в живот.

— Если б это случилось,— сказала Кэтрин между
взмахами,— жизнь стала бы много проще.

Я выпил еще коньяку.

— Ну как?

— Хорошо.

— Скажи мне, когда надоест.

— Хорошо.

Я выпил еще коньяку, потом взялся за борта и по-
шел к середине лодки.

— Не надо. Мне так очень хорошо.

— Нет, иди на корму. Я отлично отдохнул.

Некоторое время после коньяка я греб уверенно
и легко. Потом у меня начали зарываться весла, и вско-
ре я опять перешел на короткие взмахи, чувствуя тон-
кий смутный привкус желчи во рту, оттого что я слиш-
ком сильно греб после коньяка.

— Дай мне, пожалуйста, глоток воды,— сказал я.

— Хоть целое ведро.

Перед рассветом начало моросить. Ветер улегся,
а может быть, нас теперь защищали горы, обступившие
изгиб озера. Когда я понял, что приближается рассвет,
я уселся поудобнее и налег на весла. Я не знал, где мы,
и хотел скорей попасть в швейцарскую часть озера.
Когда стало светать, мы были совсем близко от берега.
Видны были деревья и каменистый спуск к воде.

— Что это? — сказала Кэтрин. Я поднял весла
и прислушался. На озере стучал лодочный мотор. Мы
подъехали к самому берегу и остановились. Стук при-
близился; потом невдалеке от нашей кормы мы увидели
под дождем моторную лодку. На корме сидели четыре
guardia di Finanza в надвинутых шляпах альпийских
стрелков, с поднятыми воротниками и с карабинами за
спиной; все четверо казались сонными в этот ранний
час. Мне видны были желтые знаки у них на воротни-
ках и что-то желтое на шляпах. Стуча мотором, лодка
проехала дальше и скрылась из виду под дождем.
Я отъехал к середине озера. Очевидно, граница была
совсем близко, и я вовсе не хотел, чтоб нас окликнул
с дороги часовой. Я выровнялся там, откуда берег был
только виден, и еще три четверти часа греб под дождем.
Один раз мы опять услышали моторную лодку, и я пе-
реждал, пока стук затих у другого берега.

— Кажется, мы уже в Швейцарии, Кэт,— сказал я.
— Правда?

— Точно нельзя сказать, пока мы не увидим швей-
царскую армию.

— Или швейцарский флот.

— Ты не шути швейцарским флотом. Та моторная
лодка, которую мы только что слышали, и была, навер-
но, швейцарский флот.

— Ну, если мы в Швейцарии, так по крайней мере
позавтракаем на славу. В Швейцарии такие чудесные
булочки, и масло, и варенье.

Было уже совсем светло, и шел мелкий дождь. Ветер
все еще дул с юга, и видны были белые гребни бараш-
ков, уходившие от нас по озеру. Я уже не сомневался,
что мы в Швейцарии. За деревьями в стороне от бере-
га виднелись домики, а немного дальше на берегу было
селение с каменными домами, несколькими виллами на
холмах и церковью. Я смотрел, нет ли стражи на дороге,
которая тянулась вдоль берега, но никого не было вид-
но. Потом дорога подошла совсем близко к озеру, и я
увидел солдата, выходившего из кафе у дороги. На нем
была серо-зеленая форма и каска, похожая на немецкую.
У него было здоровое, краснощекое лицо и маленькие
усики щеточкой. Он посмотрел на нас.

— Помаши ему рукой,— сказал я Кэтрин. Она по-
махала, и солдат нерешительно улыбнулся и тоже пома-
хал в ответ. Я стал грести медленнее. Мы проезжали
мимо самого селения.

— Вероятно, мы уже давно в Швейцарии,— ска-
зал я.

— Нужно знать наверняка, милый. Недостает еще,
чтобы нас на границе вернули обратно.

— Граница далеко позади. Это, вероятно, таможен-
ный пункт. Я почти убежден, что это Бриссаго.

— А нет ли здесь итальянцев? На таможенных
пунктах всегда много народу из соседней страны.
— Не в военное время. Не думаю, чтоб сейчас
итальянцам разрешали переходить границу.

Городок был очень хорошенький. У пристани стояло
много рыбачьих лодок, и на рогатках развешаны были
сети. Шел мелкий ноябрьский дождь, но здесь даже
в дождь было весело и чисто.

— Тогда давай причалим и пойдем завтракать.

— Давай.

Я приналег на левое весло и подошел к берегу, по-
том, у самой пристани, выровнялся и причалил боком.
Я втащил весла, ухватился за железное кольцо, поста-
вил ногу на мокрый камень и вступил в Швейцарию.
Я привязал лодку и протянул руку Кэтрин.

— Выходи, Кэт. Замечательное чувство.

— А чемоданы?

— Оставим в лодке.

Кэтрин вышла, и мы вместе вступили в Швейцарию.

— Какая прекрасная страна,— сказала она.

— Правда, замечательная?

— Пойдем скорей завтракать.

— Нет, правда замечательная страна? По ней как-
то приятно ступать.

— У меня так затекли ноги, что я ничего не чувст-
вую. Но, наверно, приятно. Милый, ты понимаешь, что
мы уже здесь, что мы выбрались из этой проклятой
Италии.

— Да. Честное слово, да. Я еще никогда так хорошо
ничего не понимал.

— Посмотри на эти дома. А какая чудная площадь!
Вон там можно и позавтракать.

— А какой чудный дождь! В Италии никогда не
бывает такого дождя. Это веселый дождь.

— И мы с тобой уже здесь, милый. Нет, ты понима-
ешь, что мы с тобой уже здесь?

Мы вошли в кафе и сели за чистенький деревянный
столик. Мы были как пьяные. Вышла чудесная чистень-
кая женщина в переднике и спросила, что нам подать.

— Булочки, и варенье, и кофе,— сказала Кэтрин.

— Извините, булочек теперь нет — время военное.

— Тогда хлеба.

— Может быть, сделать гренки?

— Сделайте.

— И еще яичницу.
— Из скольких яиц угодно господину?

— Из трех.

— Лучше из четырех, милый.

— Из четырех яиц.

Женщина ушла. Я поцеловал Кэтрин и очень крепкэ
сжал ей руку. Мы смотрели друг на друга и по сто-
ронам.

— Милый, ну скажи, разве не чудесно?

— Замечательно,— сказал я.

— Это ничего, что нет булочек,— сказала Кэтрин.—
Я думала о них всю ночь. Но это ничего. Это совсем
даже ничего.

— Вероятно, нас очень скоро арестуют.

— Не думай об этом, милый. Мы раньше позавтра-
каем. Быть арестованными после завтрака не так уж
страшно. И потом, что они могут нам сделать? Я бри-
танская подданная, а ты американский, и у нас все в
полном порядке.

— У тебя есть паспорт?

— Конечно. Ах, не будем говорить об этом. Давай
радоваться.

— Я и так радуюсь изо всех сил,— сказал я.

Толстая серая кошка, распушив хвост султаном,
прошла по комнате к нашему столу и, изогнувшись во-
круг моей ноги, стала об нее тереться с довольным урча-
нием. Я наклонился и погладил кошку. Кэтрин радостно
улыбнулась мне.

— А вот и кофе,— сказала она.

Нас арестовали после завтрака. Мы погуляли немно-
го по городку и потом спустились к пристани за своими
чемоданами. У лодки стоял на страже солдат.

— Это ваша лодка?

- Да.

— Откуда вы приехали?

— С той стороны озера.

— Вам придется пойти со мной.

— А чемоданы?

— Можете взять.

Я взял чемоданы, и Кэтрин пошла рядом со мной,
а солдат позади нас, к старому дому, где была таможня.
В таможне очень худой и воинственный с виду лейте-
нант стал нас допрашивать.

— Ваша национальность?
— Американец и англичанка.

— Предъявите ваши паспорта.

Я дал свой, и Кэтрин достала свой из сумочки. Он
долго рассматривал их.

— Почему вы приехали в Швейцарию так, на лодке?

— Я спортсмен,— сказал я.— Гребля — мой люби-
мый спорт. Я гребу всегда, как только представится
случай.

— Зачем вы приехали сюда?

— Заниматься зимним спортом. Мы туристы, и нас
интересует зимний спорт.

— Здесь не место для зимнего спорта.

— Мы знаем. Мы хотим ехать дальше, туда, где
можно заниматься зимним спортом.

— Что вы делали в Италии?

— Я изучал архитектуру. Моя кузина изучала ис-
кусство.

— Почему вы уехали оттуда?

— Мы хотим заниматься зимним спортом. В воен-
ное время трудно изучать архитектуру.

— Посидите, пожалуйста, здесь,— сказал лейтенант.
Он взял наши паспорта и вышел во внутреннюю дверь.

— Милый, ты неподражаем,— сказала Кэтрин,— на
том и стой. Ты хочешь заниматься зимним спортом.

— Ты что-нибудь понимаешь в искусстве?

— Рубенс,— сказала Кэтрин.

— Много мяса,— сказал я.

— Тициан,— сказала Кэтрин.

— Тициановские волосы,— сказал я.— Ну, а Ман-
тенья?

— Ты трудных не спрашивай,— сказала Кэтрин.—
Но я все-таки знаю: очень страшный.

— Очень,— сказал я.— Масса дырок от гвоздей.

— Видишь, какая чудная у тебя будет жена,— сказа-
ла Кэтрин.— Я смогу беседовать об искусстве с твоими
заказчиками.

— Вот он идет,— сказал я.

Худой лейтенант появился из глубины таможенного
здания с нашими паспортами в руке.

— Мне придется отправить вас в Локарно,— сказал
он.— Вы можете нанять экипаж, с вами вместе сядет
солдат.
— Что ж, пожалуйста,— сказал я.— А как быть
с лодкой?

— Лодка конфискована. Что у вас в этих чемоданах?

Он осмотрел содержимое обоих чемоданов и вынул
бутылку с коньяком.

— Может быть, составите мне компанию? — спро-
сил я.

— Нет, благодарю вас.— Он выпрямился.— Сколь-
ко у вас денег?

— Две с половиной тысячи лир.

— А у вашей кузины?

У Кэтрин было тысяча двести с лишним. Лейтенант
остался доволен. Его обращение с нами стало менее вы-
сокомерным.

— Если вас интересует зимний спорт,— сказал он,—
самое лучшее для этого место — Венген. У моего отца
в Венгене очень хороший отель. Открыт круглый год.

— Очень приятно,— сказал я.— Нельзя ли полу-
чить у вас адрес?

— Я вам напишу на карточке.— Он очень вежливо
подал мне карточку.— Солдат вас проводит до Локар-
но. Ваши паспорта будут у него. Очень сожалею, но это
необходимо. Я не сомневаюсь, что в Локарно вы получи-
те визу или разрешение от полиции.

Он передал оба паспорта солдату, и, взяв чемоданы,
мы направились к селению, чтобы там нанять экипаж.

— Эй! — окликнул лейтенант солдата. Он сказал
ему что-то на диалекте. Солдат перекинул винтовку че-
рез плечо и подхватил наши чемоданы.

— Прекрасная страна,— сказал я Кэтрин.

— Практичная, во всяком случае.

— Очень вам благодарен,— сказал я лейтенанту.
Он помахал нам рукой.

— К вашим услугам,— сказал он. Мы пошли зт
своим стражем наверх.

Мы поехали в Локарно в экипаже, с солдатом на пе-
реднем сиденье возле кучера. В Локарно все сошло не-
плохо. Нас допросили, но очень вежливо, потому что
у нас были паспорта и деньги. Едва ли они поверили
хоть одному моему слову, и я думал о том, как все это
глупо, но это было все равно как в суде. Никаких разум-
ных доводов не требовалось, требовалась только фор-
мальная отговорка, за которую можно было бы держать-
ся без всяких объяснений. Мы имели паспорта и хоте-
ли тратить деньги. Поэтому нам дали временные визы.
Эти визы в любой момент могли аннулировать. Мы
должны были являться в полицию всюду, куда ни при-
едем.

Можем ли мы ехать, куда хотим? Да. А куда мы хо-
тим ехать?

— Куда ты хочешь ехать, Кэт?

— В Монтре.

— Очень хороший город,— сказал чиновник.—
Я думаю, что вам понравится этот город.

— Локарно тоже очень хороший город,— сказал
другой чиновник.— Я уверен, что вам очень понравится
Локарно. Это очень красивый город.

— Нам нравится там, где можно заниматься зим-
ним спортом.

— В Монтре не занимаются зимним спортом.

— Прошу прощения,— сказал первый чиновник.—
Я сам из Монтре. На Монтре-Оберланд-Бернской же-
лезной дороге, безусловно, есть условия для зимнего
спорта. С вашей стороны нечестно было бы отрицать
это.

— Я и не отрицаю. Я просто говорю, что в Монтре
не занимаются зимним спортом.

— Я оспариваю это,— сказал первый чиновник.—
Я оспариваю это утверждение.

— Я настаиваю на этом утверждении.

— Я оспариваю это утверждение. Я сам катался на
luge1 по улицам Монтре. Я совершал это неоднократ-
но. Luge, безусловно, один из видов зимнего спорта.

Второй чиновник обернулся ко мне.

— Вы имели в виду luge, говоря о зимнем спорте,
сэр? Уверяю вас, в Локарно вам будет чрезвычайно
удобно. Вы найдете здесь здоровый климат, вы найдете
здесь красивые окрестности. Вам здесь очень понра-
вится.

— Господин сам выразил желание ехать в Монтре.

— А что такое luge? — спросил я.

— Вы видите, он даже никогда не слыхал о luge.

Это очень понравилось второму чиновнику. Он тор-
торжествовал.

1 Небольшие швейцарские санки (франц.).
— Luge,— сказал первый чиновник,— это то же,
что тобогган.

— Должен возразить,— покачал головой второй чи-
новник.— Здесь я опять должен возразить. Тобогган
очень отличается от luge. Тобогган делается в Канаде
из плоских планок. Luge — это обыкновенные салазки
на полозьях. Точность прежде всего.

— А нельзя ли нам кататься на тобоггане? — спро-
сил я.

— Конечно, можно и на тобоггане,— сказал первый
чиновник.— Вполне можно кататься на тобоггане.
В Монтре продаются отличные канадские тобогганы.
Братья Оке торгуют тобогганами. Они сами импорти-
руют тобогганы.

Второй чиновник отвернулся.

— Для катания на тобоггане,— сказал он,— требует-
ся специальная piste 1. Нельзя кататься на тобоггане по
улицам Монтре. Где вы остановились?

— Мы еще сами не знаем,— сказал я.— Мы только
что приехали из Бриссаго. Экипаж ждет на улице.

— Вы не пожалеете о том, что едете в Монтре,—
сказал первый чиновник.— Вы найдете там прекрасный
мягкий климат. Вам не нужно будет далеко ходить, если
вы захотите заниматься зимним спортом.

— Если вас действительно интересует зимний
спорт,— сказал второй чиновник,— поезжайте в Энга-
дин или Мюррен. Я вынужден протестовать против дан-
ного вам совета ехать в Монтре для зимнего спорта.

— В Лез-Аван над Монтре превосходные условия
для любого зимнего спорта.— Патриот Монтре яростно
взглянул на своего коллегу.

— Господа,— сказал я.— К сожалению, мы должны
ехать. Моя кузина очень устала. Мы рискнем отпра-
вится в Монтре.

— Приветствую ваше решение.— Первый чиновник
пожал мне руку.

— Полагаю, что вы будете сожалеть об отъезде из
Локарно,— сказал второй чиновник.— Во всяком случае,
в Монтре вам придется явиться в полицию.

— Никаких недоразумений с полицией у вас не бу-
дет,— уверил меня первый чиновник.— Со стороны на-

1 Дорожка (франц.).
селения вы встретите исключительное радушие и друже-
любие.

— Большое спасибо вам обоим,— сказал я.— Ваши
советы для нас очень ценны.

— До свидания,— сказала Кэтрин.

— Большое спасибо вам обоим.

Они проводили нас поклонами до дверей, патриот
Локарно с некоторой холодностью. Мы спустились по
лестнице и сели в экипаж.

— О господи, милый! — сказала Кэтрин.— Неуже-
ли нельзя было выбраться оттуда раньше? — Я дал ку-
черу адрес отеля, рекомендованного нам одним из чи-
новников. Кучер подобрал вожжи.

— Ты забыл про армию,— сказала Кэтрин. Солдат
стоял у экипажа. Я дал ему десять лир.

— У меня еще нет швейцарских денег,— сказал я.
Он поблагодарил, взял под козырек и ушел. Экипаж
тронулся, и мы поехали в отель.

— Что это тебе вздумалось сказать про Монтре? —
спросил я Кэтрин.— Ты действительно хочешь туда
ехать?

— Это было первое, что мне пришло в голову,—
сказала она.— Там неплохо. Мы можем поселиться где-
нибудь наверху, в горах.

— Тебе хочется спать?

— Я уже засыпаю.

— Мы хорошо выспимся. Бедная ты моя Кэт! До-
сталось тебе этой ночью.

— Мне было очень весело,— сказала Кэтрин.— Осо-
бенно когда ты сидел с зонтиком.

— Ты понимаешь, что мы в Швейцарии?

— Нет, мне все кажется: вот я проснусь, и это все
неправда.

— И мне тоже.

— Но ведь это правда, милый? Это ведь не на Ми-
ланский вокзал я еду провожать тебя?

— Надеюсь, что нет.

— Не говори так. Я боюсь. Вдруг это в самом де-
ле так.

— Я точно пьяный и ничего не соображаю,— ска-
зал я.

— Покажи свои руки.
Я протянул ей обе руки. Они были стерты до живо-
го мяса.

— Только в боку раны нет,— сказал я.

— Не богохульствуй.

Я очень устал, и у меня кружилась голова. Все мое
оживление пропало. Экипаж катился по улице.

— Бедные руки! — сказала Кэтрин.

— Не трогай их,— сказал я.— Что за черт, я не
пойму, где мы. Куда мы едем, кучер?

Кучер остановил лошадь.

— В отель «Метрополь». Разве вы не туда хотели?

— Да, да,— сказал я.— Все в порядке, Кэт.

— Все в порядке, милый. Не волнуйся. Мы хорошо
выспимся, и завтра ты уже не будешь точно пьяный.

— Я совсем пьяный,— сказал я.— Ведь этот день по-
хож на оперетту. Может быть, я голоден.

— Ты просто устал, милый. Это все пройдет.

Экипаж остановился у отеля. Мальчик вышел взягь
наши чемоданы.

— Уже проходит,— сказал я. Мы были на мостовой
и шли к отелю.

— Я знала, что пройдет. Ты просто устал. Тебе
нужно выспаться.

— Во всяком случае, мы в Швейцарии.

— Да, мы действительно в Швейцарии.

Вслед за мальчиком с чемоданами мы вошли в отель.
КНИГА ПЯТАЯ

Глава тридцать восьмая

В ту осень снег выпал очень поздно. Мы жили в дере-
вянном домике среди сосен на склоне горы, и по ночам
бывали заморозки, так что вода в двух кувшинах на
умывальнике покрывалась к утру тонкой корочкой льда.
Madame Гуттинген рано утром входила в комнату, что-
бы закрыть окна, и разводила огонь в высокой израз-
цовой печке. Сосновые дрова трещали и разгорались,
и огонь в печке начинал гудеть, и madame Гуттинген во
второй раз входила в комнату, неся толстые поленья для
печки и кувшин с горячей водой. Когда комната нагре-
валась, она приносила завтрак. Завтракая в постели, мы
видели озеро и горы по ту сторону озера, на француз-
ском берегу. На вершинах гор лежал снег, и озеро было
серое со стальной синевой.

Снаружи, перед самым домом, проходила дорога. От
мороза колеи и борозды были твердые, как камень,
и дорога упорно лезла вверх через рощу и потом, опоя-
сав гору, выбиралась туда, где были луга, и сараи, и хи-
жины в лугах на опушке леса, над самой долиной. До-
лина была глубокая, и на дне ее протекала речка, впа-
давшая в озеро, и когда ветер дул из долины, слышно
было, как речка шумит по камням.

Иногда мы сворачивали с дороги и шли тропинкой
через сосновую рощу. В роще земля под ногами была
мягкая: она не отвердела от мороза, как на дороге. Но
нам не мешало то, что земля на дороге твердая, потому
что подошвы и каблуки у нас были подбиты гвоздями,
и гвозди вонзались в мерзлую землю, и в подбитых
гвоздями башмаках идти по дороге было приятно
и как-то бодрило. Но идти рощей было тоже очень
хорошо.
От дома, в котором мы жили, начинался крутой
спуск к небольшой равнине у озера, и в солнечные дни
мы сидели на веранде, и нам было видно, как вьется
дорога по горному склону, и виден был склон другой
горы и расположенные террасами виноградники, где все
лозы уже высохли по-зимнему, и поля, разделенные ка-
менными оградами, и пониже виноградников городские
дома на узкой равнине у берега озера. На озере был
островок с двумя деревьями, и деревья были похожи на
двойной парус рыбачьей лодки. Горы по ту сторону
озера были крутые и остроконечные, и у южного края
озера длинной впадиной между двумя горными кряжами
лежала долина Роны, а в дальнем конце, там, где доли-
ну срезали горы, был Дан-дю-Миди. Это была высокая
снежная гора, и она господствовала над долиной, но она
была так далеко, что не отбрасывала тени.

Когда было солнечно, мы завтракали на веранде, но
остальное время мы ели наверху, в маленькой комнатке
с дощатыми стенами и большой печкой в углу. Мы на-
купили в городе журналов и книг и выучились многим
карточным играм для двоих. Маленькая комната с печ-
кой была нашей гостиной и столовой. Там было два
удобных кресла и столик для журналов и книг, а в кар-
ты мы играли на обеденном столе, после того как убе-
рут посуду. Monsieur и madame Гуттинген жили вни-
зу, и вечерами мы иногда слышали, как они разговари-
вают, и они тоже были очень счастливы вдвоем. Он
когда-то был обер-кельнером, а она работала горничной
в том же отеле, и они скопили деньги на покупку этого
дома. У них был сын, который готовился стать обер-
кельнером. Он служил в отеле в Цюрихе. Внизу было
помещение, где торговали вином и пивом, и по вечерам
мы иногда слышали, как на дороге останавливались по-
возки и мужчины поднимались по ступенькам в дом
пропустить стаканчик.

В коридоре перед нашей комнатой стоял ящик с дро-
вами, и оттуда я брал поленья, чтоб подбрасывать в
печку. Но мы не засиживались поздно. Мы ложились
спать в нашей большой спальне, не зажигая огня, и,
раздевшись, я открывал окна, и смотрел в ночь, и на
холодные звезды, и на сосны под окнами, и потом как
можно быстрее ложился в постель. Хорошо в постели,
когда воздух такой холодный и чистый, а за окном ночь.
Мы спали крепко, и если ночью я просыпался, то знал
от чего, и тогда я отодвигал пуховик, очень осторожно,
чтобы не разбудить Кэтрин, и опять засыпал, с новым
чувством легкости от тонкого одеяла. Война казалась да-
лекой, как футбольный матч в чужом колледже. Но из
газет я знал, что бои в горах все еще идут, потому что
до сих пор не выпал снег.

Иногда мы спускались по склону горы в Монтре. От
самого дома вела вниз тропинка, но она была очень кру-
тая, и обычно мы предпочитали спускаться по дороге
и шли широкой, отверделой от мороза дорогой между по-
лями, а потом между каменными оградами виноградни-
ков и еще ниже между домиками лежащих у дороги дере-
вень. Деревень было три: Шернэ, Фонтаниван и еще
одна, забыл какая. Потом все той же дорогой мы проходи-
ли мимо старого, крепко сбитого каменного chateau на вы-
ступе горы, среди расположенных террасами виноград-
ников, где каждая лоза была подвязана к тычку, и все
лозы были сухие и бурые, и земля ожидала снега, а вни-
зу, в глубине, лежало озеро, гладкое и серое, как сталь.
От chateau дорога шла вниз довольно отлого, а потом
сворачивала вправо, и дальше был вымощенный булыж-
ником очень крутой спуск прямо к Монтре.

У нас не было никого знакомых в Монтре. Мы шли
по берегу озера и видели лебедей, и бесчисленных чаек,
и буревестников, которые взлетали, как только подой-
дешь поближе, и жалобно кричали, глядя вниз, на воду.
Поодаль от берега плыли стаи гагар, маленьких и тем-
ных, оставляя за собой след на воде. Придя в город, мы
пошли по главной улице и рассматривали витрины
магазинов. Там было много больших отелей, теперь за-
крытых, но магазины почти все были открыты, и нам
везде были очень рады. Была очень хорошая парикма-
херская, и Кэтрин зашла туда причесаться. Хозяйка па-
рикмахерской встретила ее очень приветливо, это была
наша единственная знакомая в Монтре. Пока Кэтрин
причесывалась, я сидел в пивном погребке и пил темное
мюнхенское пиво и читал газеты. Я читал «Корьере дел-
ла сера» и английские и американские газеты из Пари-
жа. Все объявхения были замазаны типографской крас-
кой, вероятно, чтобы нельзя было использовать их для
сношений с неприятелем. Это было невеселое чтение. Де-
ла везде обстояли невесело. Я сидел в уголке с большой
240
кружкой темного пива и вскрытым бумажным пакетом
pretzels 1 и ел pretzels, потому что мне нравился их
солоноватый привкус и то, каким вкусным от них стано-
вилось пиво, и читал о разгроме. Я думал, что Кэтрин
зайдет за мной, но она не заходила, и я положил газеты
на место, заплатил за пиво и пошел искать ее. День был
холодный, и сумрачный, и зимний, и камень стен казал-
ся холодным. Кэтрин все еще была в парикмахерской.
Хозяйка завивала ей волосы. Я сидел в кабинетике и
смотрел. Это меня волновало, и Кэтрин улыбалась
и разговаривала со мной, и голос у меня был немного
хриплый от волнения. Щипцы приятно позвякивали, и я
видел волосы Кэтрин в трех зеркалах, и в кабинетике
было тепло и приятно. Потом хозяйка уложила Кэтрин
волосы, и Кэтрин посмотрела в зеркало и немножко из-
менила прическу, вынимая и вкалывая шпильки; потом
встала.

— Мне прямо совестно, что я так долго.

— Monsieur было очень интересно. Разве нет, mon-
sieur? — улыбнулась хозяйка.

— Да,— сказал я.

Мы вышли и пошли по улице. Было холодно и сум-
рачно, и дул ветер.

— Ты даже не знаешь, как я тебя люблю,— ска-
зал я.

— Ведь, правда, нам теперь очень хорошо? — сказа-
ла Кэтрин.— Знаешь что? Давай зайдем куда-нибудь
и вместо чая выпьем пива. Для маленькой Кэтрин
пиво очень полезно. Оно не даст ей слишком сильно
расти.

— Маленькая Кэтрин,— сказал я.— Вот лентяйка!

— Она умница,— сказала Кэтрин.— Она себя очень
хорошо ведет. Доктор говорит, что мне полезно пиво и
что оно ей не даст слишко сильно расти.

— Ты правда не давай ей расти, и если она будет
мальчик, он сможет стать жокеем.

— Пожалуй, если уж родится ребенок, надо будет
нам в самом деле пожениться,— сказала Кэтрин. Мы си-
дели в пивной за столиком в углу. На улице уже темнело.
Было рано, но день был сумрачный, и вечер рано на-
ступил.

1 Род печенья (нем.).
— Давай поженимся теперь,— сказал я.

— Нет,— сказала Кэтрин.— Теперь неудобно. Уже
слишком заметно. Не пойду я такая в мэрию.

— Жаль, что мы раньше не поженились.

— Пожалуй, так было бы лучше. Но когда же мы
могли, милый >

— Не знаю.

— А я знаю только одно. Не пойду я в мэрию та-
кой почтенной матроной.

— Какая же ты матрона?

— Самая настоящая, милый. Парикмахерша спра-
шивала, первый ли это у нас. Я ей сказала, что у нас уже
есть два мальчика и две девочки.

— Когда же мы поженимся?

— Как только я опять похудею. Я хочу, чтобы у
нас была великолепная свадьба и чтоб все думали: ка-
кая красивая пара.

— Но тебя это не огорчает?

— А отчего же мне огорчаться, милый? У меня
только единственный раз было скверно на душе, это в
Милане, когда я почувствовала себя девкой, и то через
пять минут все прошло, и потом тут больше всего была
виновата комната. Разве я плохая жена?

— Ты чудная жена.

— Вот и не думай о формальностях, милый. Как
только я опять похудею, мы поженимся.

— Хорошо.

— Как ты думаешь, выпить мне еще пива? Доктор
сказал, что у меня таз узковат, так что лучше не да-
вать маленькой Кэтрин очень расти.

— Что он еще сказал? — Я встревожился.

— Ничего. У меня замечательное кровяное давле-
ние, милый. Он в восторге от моего кровяного дав-
ления.

— А что еще он сказал насчет узкого таза?

— Ничего. Совсем ничего. Он сказал, что мне нель-
зя ходить на лыжах.

— Правильно.

— Он сказал, что теперь уже поздно начинать, ес-
ли я до сих пор не ходила. Он сказал, что ходить бы
на лыжах можно, только падать нельзя.

— Он шутник, твой доктор.
— Нет, в самом деле, он очень славный. Мы его
позовем, когда придет время родиться маленькому.

— Ты его не спрашивала, пожениться ли нам?

— Нет. Я ему сказала, что мы женаты четыре го-
да. Видишь ли, милый, если я выйду за тебя, я стану
американкой, а по американским законам, когда б мы
ни поженились,— ребенок считается законным.

— Где ты это вычитала?

— В нью-йоркском «Уорлд алманак» в библиотеке.

— Ты просто прелесть.

— Я очень рада, что буду американкой. И мы поедем
в Америку, правда, милый? Я хочу посмотреть Ниагар-
ский водопад.

— Ты прелесть.

— Я еще что-то хотела посмотреть, только я забы-
ла что.

— Бойни?

— Нет. Я забыла.

— Небоскреб Вулворта?

— Нет.

— Большой Каньон?

— Нет. Но и это тоже.

— Что же тогда?

— Золотые ворота! Вот что я хотела посмотреть.
Где это Золотые ворота?

— В Сан-Франциско.

— Ну, так поедем туда. И вообще я хочу посмот-
реть Сан-Франциско.

— Отлично. Туда мы и поедем.

— А теперь давай поедем на вершину горы. Хо-
рошо?

— В пять с минутами есть поезд.

— Вот на нем и поедем.

— Ладно. Я только выпью еще пива.

Когда мы вышли, и пошли по улице, и стали подни-
маться по лестнице к станции, было очень холодно. Хо-
лодный ветер дул из Ронской долины. В витринах ма-
газинов горели огни, и мы поднялись по крутой камен-
ной лестнице на верхнюю улицу и потом по другой
лестнице к станции. Там уже стоял электрический по-
езд, весь освещенный. На большом циферблате было
обозначено время отхода. Стрелки показывали десять
минут шестого. Я посмотрел на станционные часы. Бы-
ло пять минут шестого. Когда мы садились в вагон, я
видел, как вагоновожатый и кондуктор вышли из бу-
фета. Мы уселись и открыли окно. Вагон отапливался
электричеством, и в нем было душно, но в окно входил
свежий холодный воздух.

— Ты устала, Кэт? — спросил я.

— Нет. Я себя великолепно чувствую.

— Нам не долго ехать.

— Яс удовольствием проедусь,— сказала она.—
Не тревожься обо мне, милый. Я себя чувствую пре-
красно.

Снег выпал только за три дня до рождества. Как-то
утром мы проснулись, и шел снег. В печке гудел огонь,
а мы лежали в постели и смотрели, как сыплет снег.
Madame Гуттинген убрала посуду после завтрака и
подбросила в печку дров. Это была настоящая снежная
буря. Madame Гуттинген сказала, что она началась
около полуночи. Я подошел к окну и посмотрел, но ни-
чего не мог разглядеть дальше дороги. Дуло и мело со
всех сторон. Я снова лег в постель, и мы лежали и раз-
говаривали.

— Хорошо бы походить на лыжах,— сказала Кэт-
рин.— Такая досада, что мне нельзя на лыжах.

— Мы достанем санки и съедем по дороге вниз.
Это для тебя не опаснее, чем в автомобиле.

— А трясти не будет?

— Можно попробовать.

— Хорошо бы, не трясло.

— Немного погодя можно будет выйти погулять по
снегу.

— Перед обедом,— сказала Кэтрин,— для аппе-
тита.

— Я и так всегда голоден.

— Ия тоже.

Мы вышли в метель. Повсюду намело сугробы, так
что нельзя было уйти далеко. Я пошел вперед, протап
тывая дорожку, но пока мы добрались до станции, нам
пришлось довольно долго идти. Мело так, что невоз-
можно было раскрыть глаза, и мы вошли в маленький
кабачок у станции и, метелкой стряхнув друг с друга
снег, сели на скамью и спросили вермуту.

— Сегодня сильная буря,— сказала кельнерша.

- Да.
— Снег поздно выпал в этом году.

- Да.

— Что, если я съем плитку шоколада? — спросила
Кэтрин.— Или уже скоро завтрак? Я всегда голодна.

— Можешь съесть одну,— сказал я.

— Я возьму с орехами,— сказала Кэтрин.

— С орехами очень вкусный,— сказала девушка.—
Я больше всего люблю с орехами.

— Я выпью еще вермуту,— сказал я.

Когда мы вышли, чтоб идти домой, нашу дорожку
уже занесло снегом. Только едва заметные углубления
остались там, где раньше были следы. Мело прямо в
лицо, так что нельзя было раскрыть глаза. Мы почи-
стились и пошли завтракать. Завтрак подавал mon-
sieur Гуттинген.

— Завтра можно будет пойти на лыжах,— сказал
он.— Вы ходите на лыжах, мистер Генри?

— Нет. Но я хочу научиться.

— Вы научитесь очень легко. Мой сын приезжает на
рождество, он вас научит.

— Чудесно. Когда он должен приехать?

— Завтра вечером.

Когда после обеда мы сидели у печки в маленькой
комнате и смотрели в окно, как валит снег, Кэтрин
сказала:

— Что, если тебе уехать куда-нибудь одному, ми-
лый, побыть 'среди мужчин, походить на лыжах?

— Зачем мне это?

— Неужели тебе никогда не хочется повидать дру-
гих людей?

— А тебе хочется повидать других людей?

— Нет.

— И мне нет.

— Я знаю. Но ты другое дело. Я жду ребенка, и
поэтому мне приятно ничего не делать. Я знаю, что я
стала ужасно глупая и слишком много болтаю, и мне
кажется, лучше тебе уехать, а то я тебе надоем.

— Ты хочешь, чтоб я уехал?

— Нет, я хочу, чтоб ты был со мной.

— Ну, так я и не поеду никуда.

— Иди сюда,— сказала она.— Я хочу пощупать
шишку у тебя на голове. Большая все-таки шишка.—
Она провела по ней пальцами.— Милый, почему бы те-
бе не отпустить бороду?

— Тебе хочется?

— Просто так, для забавы. Мне хочется посмот-
реть, какой ты с бородой.

— Ладно. Отпущу бороду. Сейчас же, сию минуту
начну отпускать. Это идея. Теперь у меня будет
занятие.

— Ты огорчен, что у тебя нет никакого занятия?

— Нет. Я очень доволен. Мне очень хорошо.
А тебе?

— Мне чудесно. Но я все боюсь, может быть, те-
перь, когда я такая, тебе скучно со мной?

— Ох, Кэт! Ты даже не представляешь себе, как
сильно я тебя люблю.

— Даже теперь?

— И теперь и всегда. И я вполне счастлив. Разве
нам не хорошо тут?

— Очень хорошо, но мне все кажется, что ты ка-
кой-то неспокойный.

— Нет. Я иногда вспоминаю фронт и разных лю-
дей, но это не тревожит меня. Я ни о чем долго не
думаю.

— Кого ты вспоминаешь?

— Ринальди, и священника, и еще всяких людей.
Но долго я о них не думаю. Я не хочу думать о войне.
Я покончил с ней.

— О чем ты сейчас думаешь?

— Ни о чем.

— Нет, ты думал о чем-то. Скажи.

— Я думал, правда ли, что у Ринальди сифилис.

— И все?

- Да.

— А у него сифилис?

— Не знаю.

— Я рада, что у тебя нет. У тебя ничего такого не
было?

— У меня был триппер.

— Я не хочу об этом слышать. Тебе очень больно
было, милый?

— Очень.

— Я б хотела, чтоб у меня тоже был.

— Не выдумывай.
246
— Нет, правда. Я б хотела, чтобы у меня все было,
как у тебя. Я б хотела знать всех женщин, которых ты
знал, чтоб потом высмеивать их перед тобой.

— Вот это красиво.

— А что у тебя был триппер, красиво?

— Нет. Смотри, как снег идет.

— Я лучше буду смотреть на тебя. Милый, что, ес-
ли б ты отпустил волосы?

— То есть как?

— Ну, немножко подлиннее.

— Они и так длинные.

— Нет, отпусти их немного длиннее, а я остригусь,
и мы будем совсем одинаковые, только один светлый, а
другой темный.

— Я не хочу, чтоб ты остриглась.

— А это, может быть, забавно. Мне надоели воло-
сы. Ночью в постели они ужасно мешают.

— Мне нравится так.

— Ас короткими бы тебе не понравилось?

— Может быть. Мне нравится, как сейчас.

— Может быть, с короткими лучше. И мы были бы
оба одинаковые. Милый, я так тебя люблю, что хочу
быть тобой.

— Это так и есть. Мы с тобой одно.

— Я знаю. По ночам.

— Ночью все замечательно.

— Я хочу, чтоб совсем нельзя было разобрать, где
ты, а где я. Я не хочу, чтоб ты уезжал. Я это нарочно
сказала. Если тебе хочется, уезжай. Но только возвра-
щайся скорее. Милый, ведь я же вообще не живу, когда
я не с тобой.

— Я никогда не уеду,— сказал я.— Я ни на что не
гожусь, когда тебя нет. У меня нет никакой жизни.

— Я хочу, чтобы у тебя была жизнь. Я хочу, чтобы
у тебя была очень хорошая жизнь. Но это будет наша
общая жизнь, правда?

- Ну как, перестать мне отпускать бороду или
пусть расчет?

— Пусть растет. Отпускай. Это так интересно. Мо-
жет быть, она вырастет к Новому году.

— Хочешь, сыграем в шахматы?

— Лучше в другую игру.

— Нет. Давай в шахматы.
— А потом в другую?

— Да.

— Ну, хорошо.

Я достал шахматную доску и расставил фигуры. За
окном по-прежнему валил снег.

Как-то раз я среди ночи проснулся и почувствовал,
что Кэтрин тоже не спит. Луна светила в окно, и на
постель падали тени от оконного переплета.

— Ты не спишь, дорогой?

— Нет. А ты не можешь заснуть?

— Я только что проснулась и думаю о том, какая
была сумасшедшая, когда мы встретились. Помнишь?

— Ты была чуть-чуть сумасшедшая.

— Теперь со мной никогда такого не бывает. Те-
перь у меня все замечательно. Ты так чудно говоришь
это слово. Скажи «замечательно».

— Замечательно.

— Ты милый. И я теперь уже не сумасшедшая.
Я только очень, очень, очень счастлива.

— Ну спи,— сказал я.

— Ладно. Давай заснем оба сразу.

— Ладно.

Но мы не заснули сразу. Я еще довольно долго ле-
жал, думая о разных вещах и глядя на спящую Кэтрин
и на лунные блики у нее на лице. Потом я тоже заснул.

Глава тридцать девятая

К середине января я уже отрастил бороду, и установи-
лись наконец по-зимнему холодные, яркие дни и холод-
ные, суровые ночи. Снова можно было ходить по доро-
гам. Снег стал твердый и гладкий, укатанный полозья-
ми саней и бревнами, которые волокли с горы вниз
Снег лежал повсюду кругом, почти до самого Монтре.
Горы по ту сторону озера были совсем белые, и долина
Роны скрылась под снегом. Мы совершали длинные
прогулки по другому склону горы до Бэн-де-л’Альяз.
Кэтрин надевала подбитые гвоздями башмаки и плащ
и брала с собой палку с острым стальным наконечни-
ком. Под плащом ее полнота не была заметна, и мы
шли не слишком быстро, и останавливались, и сади-
лись отдыхать на бревнах у дороги, когда она уставала.
248
В Бэн-де-л’Альяз был кабачок под деревьями, куда
заходили выпить лесорубы, и мы сидели там, греясь у
печки, и пили горячее красное вино с пряностями и ли-
моном. Его называют Gliihwein, и это прекрасная
вещь, когда нужно согреться или выпить за чье-нибудь
здоровье. В кабачке было темно и дымно, и потом, ког-
да мы выходили, холодный воздух обжигал легкие и
кончик носа при дыхании немел. Мы оглядывались на
кабачок, где во всех окнах горел свет, и у входа лошади
лесорубов били копытами, чтоб согреться, и мотали го-
ловой. Волоски на их мордах были покрыты инеем, и
пар от их дыхания застывал в воздухе. На обратном
пути дорога была гладкая и скользкая, и лед был
оранжевый от лошадиной мочи до самого поворота, где
тропа, по которой волокли бревна, уходила в сторону.
Дальше дорога была покрыта плотно укатанным снегом
и вела через лес, и два раза, возвращаясь вечером до-
мой, мы видели лисицу.

Это был славный край, и когда мы выходили гу-
лять, нам всегда было очень весело.

— У тебя замечательная борода,— сказала Кэт-
рин.— Совсем как у лесорубов. Ты видел того, в золо-
тых сережках?

— Это охотник на горных козлов,— сказал я.—
Они носят серьги, потому что это будто бы обостряет
слух.

— Неужели? Вряд ли это так. По-моему, они носят
их, чтоб всякий знал, что они охотники на горных коз-
лов. А здесь водятся горные козлы?

— Да, за Дан-де-Жаман.

— Как забавно, что мы видели лисицу.

— А лисица, когда спит, обертывает свой хвост во-
круг тела, и ей тепло.

— Вот, должно быть, приятно.

— Мне всегда хотелось иметь такой хвост. Что, ес-
ли б у нас были хвосты, как у лисиц?

— А как же тогда одеваться?

— Можно заказывать специальные костюмы или
уехать в такую страну, где это не имеет значения.

— Мы и сейчас в такой стране, где ничто не имеет
значения. Разве не замечательно, что мы живем тут и
никого не видим? Ты ведь не хочешь никого видеть,
правда, милый?
- Да- „

— Давай посидим минутку. Я немножко устала.

Мы сидели на бревне совсем рядом. Впереди дорога
уходила в лес.

— Она не будет мешать нам, малышка? Как ты ду-
маешь?

— Нет. Мы ей не позволим.

— Как у нас с деньгами?

— Денег куча. Я уже получил по последнему чеку.

— А твои родственники не станут искать тебя?
Ведь они теперь знают, что ты в Швейцарии.

— Возможно. Я им напишу как-нибудь.

— Разве ты еще не написал?

— Нет. Только послал чек на подпись.

— Слава богу, что я тебе не родственница.

— Я дам им телеграмму.

— Разве ты их совсем не любишь?

— Раньше любил, но мы столько ссорились, что
ничего не осталось.

— Мне кажется, что они бы мне понравились. На-
верно, они бы мне очень понравились.

— Давай не будем о них говорить, а то я начну о
них тревожиться.— Немного погодя я сказал: — Пой-
дем, если ты отдохнула.

— Я отдохнула.

Мы пошли по дороге дальше. Было уже темно, и
снег скрипел под ногами. Ночь была сухая, и холодная,
и очень ясная.

— Мне очень нравится твоя борода,— сказала Кэт-
рин.— Просто прелесть. На вид жесткая и колючая, а
на самом деле мягкая и такая приятная.

— По-твоему, так лучше, чем без бороды?

— Пожалуй, лучше. Знаешь, милый, я не стану
стричься до рождения маленькой Кэтрин. Я теперь
слишком толстая и похожа на матрону. Но когда она
родится и я опять похудею, непременно остригусь, и
тогда у тебя будет совсем другая, новая девушка. Мы
пойдем с тобой вместе, и я остригусь, или я пойду одна
и сделаю тебе сюрприз.

Я молчал.

— Ты ведь не запретишь мне, правда?

— Нет. Может быть, мне даже понравится.
— Ну, какой же ты милый! А вдруг, когда я поху-
дею, я стану очень хорошенькая и так тебе понравлюсь,
что ты опять в меня влюбишься.

— О черт! — сказал я.— Я и так в тебя достаточно
влюблен. Чего ты еще хочешь? Чтоб я совсем потерял
голову?

— Да. Я хочу, чтоб ты потерял голову.

— Ну и пусть,— сказал я.— Я сам этого хочу.

Глава сороковая

Нам чудесно жилось. Мы прожили январь и февраль,
и зима была чудесная, и мы были очень счастливы.
Были недолгие оттепели, когда дул теплый ветер, и
снег делался рыхлым, и в воздухе чувствовалась весна,
но каждый раз становилось опять ясно и холодно,
и возвращалась зима. В марте зима первый раз отсту-
пила по-настоящему. Ночью пошел дождь. Дождь шел
все утро, и снег превратился в грязь, и на горном скло-
не стало тоскливо. Над озером и над долиной нависли
тучи. Высоко в горах шел дождь. Кэтрин надела глубо-
кие калоши, а я резиновые сапоги monsieur Гуттингена,
и мы под зонтиком, по грязи и воде, размывавшей
лед на дороге, пошли в кабачок у станции выпить вер-
муту перед завтраком. Было слышно, как за окном идет
дождь.

— Как ты думаешь, не перебраться ли нам в
город?

— А ты как думаешь? — спросила Кэтрин.

— Если зима кончилась и пойдут дожди, здесь ста-
нет нехорошо. Сколько еще до маленькой Кэтрин?

— Около месяца. Может быть, немножко больше.
— Можно спуститься вниз и поселиться в Монтре.
— А почему не в Лозанне? Ведь больница там.
— Можно и в Лозанне. Я просто думал, не слиш-
ком ли это большой город.

— Мы и в большом городе можем быть одни, а в
Лозанне, наверно, славно.

— Когда же мы переедем?

— Мне все равно. Когда хочешь, милый. Можно и
совсем не уезжать, если ты не захочешь.

— Посмотрим, как погода.
Дождь шел три дня. На склоне горы ниже станции
совсем не осталось снега. Дорога была сплошным пото-
ком жидкой грязи. Была такая сырость и слякоть, что
нельзя было выйти из дому. Утром на третий день до-
ждя мы решили переехать в город.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, monsieur Генри,—
сказал Гуттинген.— Никакого предупреждения не нуж-
но. Я и не думал, что вы останетесь здесь, раз уж пого-
да испортилась.

— Нам нужно быть поближе к больнице из-за та-
dame,— сказал я.

— Ну конечно,— сказал он.— Может быть, еще
приедете как-нибудь вместе с маленьким.

— Если только найдется место.

— Весной тут у нас очень славно, приезжайте, вам
понравится. Можно будет устроить маленького с няней
в большой комнате, которая теперь заперта, а вы с та-
dame займете свою прежнюю, с видом на озеро.

— Я вам напишу заранее,— сказал я.

Мы уложились и уехали с первым поездом после обе-
да. Monsieur и madame Гуттинген проводили нас на стан-
цию, и он довез наши вещи на санках по грязи. Они
оба стояли у станции под дождем и махали нам на про-
щанье.

— Они очень славные,— сказала Кэтрин.

— Они были очень добры к нам.

В Монтре мы сели на лозаннский поезд. Из окна ва-
гона нельзя было видеть горы в той стороне, где мы жи-
ли, потому что мешали облака. Поезд остановился в Ве-
ве, потом пошел дальше, и с одной стороны пути было
озеро, а с другой — мокрые бурые поля, и голый лес, и
мокрые домики. Мы приехали в Лозанну и остановились
в небольшом отеле. Когда мы проезжали по улицам и по-
том свернули к отелю, все еще шел дождь. Портье с мед-
ными ключами на цепочке, продетой в петлицу, лифт,
ковры на полу, белые умывальники со сверкающими при-
борами, металлическая кровать и большая комфорта-
бельная спальня — все это после Гуттингенов показа-
лось нам необычайной роскошью. Окна номера выходи-
ли в мокрый сад, обнесенный стеной с железной решет-
кой сверху. На другой стороне круто спускавшейся
улицы был другой отель, с такой же стеной и решеткой.
Я смотрел, как капли дождя падают в бассейн в саду.
252
Кэтрин зажгла все лампы и стала раскладывать ве-
щи. Я заказал виски с содовой, лег на кровать и взял га-
зету, которую купил на вокзале. Был март 1918 года, и
немцы наступали во Франции. Я пил виски с содо-
вой и читал, пока Кэтрин раскладывала вещи и вози-
лась в комнате.

— Знаешь, милый, о чем мне придется подумать,—
сказала она.

— О чем?

— О детских вещах. Обычно все уже запасаются дет-
скими вещами к этому времени.

— Это ведь можно купить.

— Я знаю. Завтра же пойду покупать. Вот только
узнаю, что нужно.

— Тебе следовало бы знать. Ведь ты же была се-
строй.

— Да, но, знаешь ли, солдаты так редко обзаводи-
лись детьми в госпитале.

- А я?

Она запустила в меня подушкой и расплескала мое
виски с содовой.

— Я сейчас закажу тебе другое,— сказала она.— Из-
вини, пожалуйста.

— Там уже немного оставалось. Иди сюда, ко мне.

— Нет. Я хочу сделать так, чтобы эта комната стала
на что-нибудь похожа.

— На что?

— На наш с тобой дом.

— Вывесь флаги Антанты.

— Заткнись, пожалуйста.

— А ну повтори еще раз.

— Заткнись.

— Ты так осторожно это говоришь,— сказал я,—
как будто боишься обидеть кого-то.

— Ничего подобного.

— Ну, тогда иди сюда, ко мне.

— Ладно.— Она подошла и села на кровати.—
Я знаю, что тебе теперь со мной неинтересно, милый.
Я похожа на пивную бочку.

— Неправда. Ты красивая, и ты очень хорошая.

— Я просто уродина, на которой ты по неосторожно-
сти женился.
— Неправда. Ты становишься все красивее.

— Но я опять похудею, милый.

— Ты и теперь худая.

— Ты, должно быть, выпил.

— Только стакан виски с содовой.

— Сейчас принесут еще виски,— сказала она.— Мо-
жет быть, сказать, чтоб нам и обед сюда подали?

— Очень бы хорошо.

— Тогда мы совсем не будем выходить сегодня, лад-
но? Просидим вечер дома.

— И поиграем,— сказал я.

— Я выпью вина,— сказала Кэтрин.— Ничего мне
от этого не будет. Может быть, тут есть наше белое
капри.

— Наверно, есть,— сказал я.— В таком отеле всег-
да бывают итальянские вина.

Кельнер постучал в дверь. Он принес виски в стака-
не со льдом и на том же подносе маленькую бутылку со-
довой.

— Спасибо,— сказал я.— Поставьте здесь. Будьте
добры, принесите сюда обед на две персоны и две бутыл-
ки сухого белого капри во льду.

— Прикажете на первое — суп?

— Ты хочешь суп, Кэт?

— Да, пожалуйста.

— Один суп.

— Слушаю, сэр.

Он вышел и затворил двери. Я вернулся к газетам
и к войне в газетах и медленно лил содовую в стакан со
льдом и виски. Надо было сказать, чтобы не клали лед
в виски. Принесли бы лед отдельно. Тогда можно опре-
делить, сколько в стакане виски, и оно не окажется вдруг
слишком слабым от содовой. Надо будет купить бутыл-
ку виски и сказать, чтобы принесли только лед и содо-
вую. Это лучше всего. Хорошее виски — приятная вещь.
Одно из самых приятных явлений жизни.

— О чем ты думаешь, милый?

— О виски.

— А о чем именно?

— О том, какая славная вещь виски.

Кэтрин сделала гримасу.

— Ладно,— сказала она.
Мы прожили в этом отеле три недели. Там было не-
дурно: ресторан обычно пустовал, и мы очень часто обе-
дали у себя в номере. Мы гуляли по городу, и ездили
трамваем в Уши, и гуляли над озером. Погода стояла
совсем теплая, и было похоже на весну. Мы жалели, что
уехали из своего шале в горах, но весенняя погода про-
должалась всего несколько дней, и потом опять наступи-
ла холодная сырость переходного времени.

Кэтрин закупала все необходимое для ребенка. Я хо-
дил в гимнастический зал боксировать для моциона.
Обычно я ходил туда утром, пока Кэтрин еще лежала в
постели. В мнимо весенние дни очень приятно было пос-
ле бокса и душа пройтись по улице, вдыхая весенний воз-
дух, зайти в кафе посидеть и посмотреть на людей, и
прочесть газету, и выпить вермуту; а потом вернуться в
отель и позавтракать с Кэтрин. Преподаватель бокса в
гимнастическом зале носил усы, у него были очень точ-
ные и короткие движения, и он страшно пугался, когда
станешь нападать на него. Но в гимнастическом зале
было очень приятно. Там было много воздуха и света,
и я трудился на совесть, прыгал через веревку, и трени-
ровался в различных приемах бокса, и делал упражне-
ния для мышц живота, лежа на полу в полосе солнечно-
го света, падавшей из раскрытого окна, и порой пугал
преподавателя, боксируя с ним. Сначала я не мог трени-
роваться перед длинным узким зеркалом, потому что
так странно было видеть боксера с бородой. Но под ко-
нец меня это просто смешило. Я хотел сбрить бороду,
как только начал заниматься боксом, но Кэтрин не поз-
волила мне.

Иногда мы с Кэтрин ездили в экипаже по окрест-
ностям. В хорошую погоду ездить было приятно, и мы
нашли два славных местечка, куда можно было зае-
хать пообедать. Кэтрин уже не могла много ходить, и
я с удовольствием ездил с ней вместе по деревенским
дорогам.

Если день был хороший, мы чудесно проводили вре-
мя, и ни разу мы не провели время плохо. Мы знали,
что ребенок уже совсем близко, и от этого у нас обоих
было такое чувство, как будто что-то подгоняет нас и
нельзя терять ни одного часа, который мы можем быть
вместе.
Глава сорок первая

Как-то я проснулся около трех часов утра и услышал,
что Кэтрин ворочается на постели.

— Тебе нездоровится, Кэт?

— У меня как будто схватки, милый.

— Регулярно?

— Нет, не совсем.

— Если пойдут регулярно, нужно ехать в больницу.

Мне очень хотелось спать, и я заснул. Вскоре я про-
снулся снова.

— Ты, может, позвонишь доктору,— сказала Кэт-
рин.— Может, это уже начинается.

Я подошел к телефону и позвонил доктору.

— Как часто повторяются схватки? — спросил он.
— Как часто, Кэт?

— Примерно каждые пятнадцать минут.

— Тогда поезжайте в больницу,— сказал доктор.—
Я сейчас оденусь и тоже приеду туда.

Я повесил трубку и потом позвонил в привокзаль-
ный гараж, чтобы вызвать такси. Долгое время никто
не подходил к телефону. Наконец я добился какого-то
человека, который обещал сейчас же выслать машину.
Кэтрин одевалась. В ее чемодане было уже сложено все
необходимое для больницы и детские вещи. Мы вышли
в коридор, и я позвонил лифтеру. Ответа не было. Я со-
шел вниз. Внизу никого не было, кроме ночного швейца-
ра. Я сам поднялся в лифте наверх, внес в кабину чемо-
дан Кэтрин, она вошла, и мы спустились вниз. Ночной
швейцар открыл нам дверь, и мы сели на каменные тум-
бы у ступенек парадного крыльца и стали ждать такси.
Ночь была ясная, и на небе были звезды. Кэтрин была
очень возбуждена.

— Я так рада, что уже началось,— сказала она.—
Теперь скоро все будет позади.

— Ты молодец.

— Я не боюсь. Только бы вот такси скорее при-
ехало.

Мы услышали шум машины на улице и увидели свет
от фар. Такси подъехало к крыльцу, и я помог Кэтрин
сесть, а шофер поставил чемодан на переднее сиденье.

— В больницу,— сказал я.

Мы выехали на мостовую и стали подниматься в гору.
«Прощай, оружие!» К главе XXXVII.
«Пр<М<Л	К гЛ“е ХЬ
Когда мы подъехали к больнице, я взял чемодан, и
мы вошли. Внизу за конторкой сидела женщина, которая
записала в книгу имя и фамилию Кэтрин, возраст, ад-
рес, сведения о родственниках и о религии. Кэтрин ска-
зала, что у нее нет никакой религии, и женщина постави-
ла против этого слова в книге черточку. Кэтрин сказа-
ла, что ее фамилия Генри.

— Я отведу вас в палату,— сказала женщина.

Мы поднялись на лифте. Женщина остановила лифт,
и мы вышли и пошли за ней по коридору. Кэтрин креп-
ко держалась за мою руку.

— Вот это ваша палата,— сказала женщина.— По-
жалуйста, раздевайтесь и ложитесь в постель. Вот вам
ночная сорочка.

— У меня есть ночная сорочка,— сказала Кэтрин.

— Вам удобнее будет в этой,— сказала женщина.
Я вышел и сел на стул в коридоре.

— Теперь можете войти,— сказала сестра, стоя в
дверях.

Кэтрин лежала на узкой кровати, в простой ночной
сорочке с квадратным вырезом, сделанной, казалось, из
холста. Она улыбнулась мне.

— Теперь уже у меня хорошие схватки,— сказала
она.

Сестра держала ее руку и следила за схватками по
часам.

— Вот сейчас была сильная,— сказала Кэтрин.
Я видел это по ее лицу.

— Где доктор? — спросил я у сестры.

— Спит внизу. Он придет, когда нужно будет. Я Дол-
жна кое-что сделать madame,— сказала сестра.— Будьте
добры, выйдите опять.

Я вышел в коридор. Коридор был пустой, с двумя ок-
нами и рядом затворенных дверей по всей длине. В нем
пахло больницей. Я сидел на стуле, и смотрел в пол, и
молился за Кэтрин.

— Можете войти,— сказала сестра. Я вошел.

— Это ты, милый? — сказала Кэтрин.

— Ну, как?

— Теперь уже совсем часто.

Ее лицо исказилось. Потом она улыбнулась.

— Вот это была настоящая. Пожалуйста, сестра,
подложите мне опять руку под спину.

9.	Эрнест Хемингуэй.	257
— А вам так легче? — спросила сестра.

— Ты теперь уходи, милый,— сказала Кэтрин.—
Иди поешь чего-нибудь. Сестра говорит, это может тя-
нуться очень долго.

— Первые роды обычно бывают затяжные,— сказа-
ла сестра.

— Пожалуйста, иди поешь чего-нибудь,— сказала
Кэтрин.— Я себя хорошо чувствую, правда.

— Я еще немного побуду,— сказал я.

Схватки повторялись совершенно регулярно, потом
пошли реже. Кэтрин была очень возбуждена. Когда ей
было особенно больно, она говорила, что схватка хоро-
шая. Когда схватки стали слабее, она была разочарова-
на и смущена.

— Ты уходи, милый,— сказала она.— При тебе мне
как-то несвободно.— Ее лицо исказилось.— Вот. Эта
уже была лучше. Я так хочу быть хорошей женой и ро-
дить без всяких фокусов. Пожалуйста, иди позавтракай,
милый, а потом приходи опять. Я не буду скучать без
тебя. Сестра такая славная.

— У вас вполне хватит времени позавтракать,—ска-
зала сестра.

— Хорошо, я пойду. До свидания, дорогая.

— До свидания,— сказала Кэтрин.— Позавтракай
как следует, за меня тоже.

— Где тут можно позавтракать? —спросил я сестру.

- На нашей улице, у самой площади, есть кафе,—
сказала она.— Там должно быть открыто.

Уже светало. Я дошел пустой улицей до кафе. В ок-
нах горел свет. Я вошел и остановился у оцинкованной
стойки, и старик буфетчик подал мне стакан белого ви-
на и бриошь. Бриошь была вчерашняя. Я макал ее в ви-
но и потом еще выпил чашку кофе.

— Что вы тут делаете в такой ранний час?—спро-
сил старик.

— У меня жена рожает в больнице.

— Вот как! Ну, желаю счастья.

— Дайте мне еще стакан вина.

Он налил, слишком сильно наклонив бутылку, так
что немного пролилось на стойку. Я выпил, расплатился
и вышел. На улице у всех домов стояли ведра с отброса-
ми в ожидании мусорщика. Одно ведро обнюхивала со-
бака.
— Чего тебе там нужно?— спросил я и наклонился
посмотреть, нет ли в ведре чего-нибудь для нее; сверху
была только кофейная гуща, сор и несколько увядших
цветков.

— Ничего нет, пес,— сказал я. Собака перешла на
другую сторону. Придя в больницу, я поднялся по лест-
нице в тот этаж, где была Кэтрин, и по коридору дошел
до ее дверей. Я постучался. Никто не отвечал. Я открыл
дверь; палата была пуста, только чемодан Кэтрин сто-
ял на стуле и на крючке висел ее халатик. Я вышел в
коридор и стал искать кого-нибудь. Я увидел другую
сестру.

— Где madame Генри?

— Только что какую-то даму взяли в родильную.

— Где это?

— Пойдемте, я вам покажу.

Она повела меня в конец коридора. Дверь родильной
была приотворена. Я увидел Кэтрин на столе, покры-
тую простыней. У стола стояла сестра, а с другой
стороны, возле каких-то цилиндров,— доктор. Док-
тор держал в руке резиновую маску, прикрепленную
к трубке.

— Я дам вам халат, и вы сможете войти,— сказала
сестра.— Идите, пожалуйста, сюда.

Она надела на меня белый халат и заколола его сза-
ди у ворота английской булавкой.

— Теперь можете войти,— сказала она.— Я вошел
в комнату.

— Это ты, милый? — сказала Кэтрин напряженным
голосом.— Что-то дело не двигается.

— Вы monsieur Генри? — спросил доктор.

— Да. Как тут у вас, доктор?

— Все идет очень хорошо,— сказал доктор.— Мы
перешли сюда, чтобы можно было давать газ во время
схваток.

— Дайте,— сказала Кэтрин.

Доктор накрыл ее лицо резиновой маской и повер-
нул какой-то диск, и я увидел, как Кэтрин глубоко и бы-
стро задышала. Потом она оттолкнула маску. Доктор вы-
ключил аппарат.

— Не очень сильная. Вот недавно была одна очень
сильная. Доктор сделал так, что меня как будто не бы-
ло. Правда, доктор?—У нее был странный голос. Он
повысился на слове «доктор». Доктор улыбнулся.

— Дайте,— сказала Кэтрин. Она крепко прижала
резину к лицу и быстро дышала. Я услышал, как она
слегка застонала. Потом она сдвинула маску и улыбну-
лась.

— Эта была сильнее,— сказала она.— Это была
очень сильная. Ты не беспокойся, милый. Уходи. По-
завтракай еще раз.

— Я побуду здесь,—сказал я.

Мы поехали в больницу около трех часов утра.
В полдень Кэтрин все еще была в родильной. Схватки
опять стали слабее. Вид у нее был очень усталый и из-
мученный, но она все еще бодрилась.

— Никуда я не гожусь, милый,— сказала она.—
Так обидно. Я думала, у меня все пройдет очень легко.
А теперь — вот, опять...— Она протянула руку за мас-
кой и положила ее себе на лицо. Доктор повернул диск
и следил за ней. Схватка скоро кончилась.

— Эта так себе,— сказала Кэтрин. Она улыба-
лась.— Мне ужасно нравится этот газ. Чудесная вещь!

— Мы возьмем немного домой,— сказал я.

— Сейчас еще будет,— сказала Кэтрин торопливо.
Доктор повернул диск и посмотрел на часы.

— Какой теперь промежуток между схватками? —
спросил я.

— Около минуты.

— Вы не голодны?

— Я сейчас пойду завтракать,— сказал он.

— Вам непременно нужно поесть, доктор,— сказала
Кэтрин.— До чего мне обидно, что я так долго вожусь.
Может быть, мой муж сумеет давать мне газ пока?

— Если хотите,— сказал доктор.— Будете поворачи-
вать до цифры два.

— Понимаю,— сказал я. На диске была стрелка, и
он вращался с помощью рычажка.

— Дайте,— сказала Кэтрин. Она крепко прижала
маску к лицу. Я повернул диск до цифры два, а когда
Кэтрин отняла маску, повернул его назад. Я был очень
рад, что доктор дал мне занятие.

— Это ты давал газ, милый? — спросила Кэтрин.
Она погладила мою руку.

- Я.

— Какой ты хороший!

Она была немного пьяна от газа.

— Я поем в соседней комнате,— сказал доктор.—
Чуть что — вы можете меня позвать.

Я смотрел, как он ест; потом, немного погодя, я уви-
дел, что он прилег и курит папиросу. Время шло. Кэтрин
все больше уставала.

— Как ты думаешь, я все-таки сумею родить? —
спросила она.

— Конечно, сумеешь.

— Я стараюсь, как только могу. Я толкаю, но оно
опять уходит. Сейчас будет. Дай скорей.

В два часа я вышел и пошел поесть. В кафе было
несколько человек, и на столиках стоял кофе и рюмки с
киршвассером. Я сел за столик.

— Что у вас есть? — спросил я кельнера.

— Второй завтрак уже кончился.

— Разве нет порционных блюд?

— Можно приготовить choucroute \

— Дайте choucroute и пива.

— Кружку или полкружки?

— Полкружки светлого.

Кельнер принес порцию Sauerkraut1 2 с ломтиком
ветчины сверху и сосиской, зарытой в горячую, пропи-
танную вином капусту. Я ел капусту и пил пиво. Я был
очень голоден. Я смотрел на публику за столиками ка-
фе. За одним столиком играли в карты. Двое мужчин за
соседним столиком разговаривали и курили. Кафе было
полно дыма. За цинковой стойкой, где я завтракал ут-
ром, было теперь трое: старик, полная женщина в чер-
ном платье, которая сидела у кассы и следила за всем,
что подается на столики, и мальчик в фартуке. Я думал
о том, сколько у этой женщины детей и как она их ро-
жала.

Покончив с choucroute, я пошел назад, в больницу.
На улице было теперь совсем чисто. Ведер с отбросами
не было. День был облачный, но солнце старалось про-
биться. Я поднялся в лифте, вышел и пошел по коридору

1 Кислая капуста (франц.).

2 Кислая капуста (нем.).
в комнату Кэтрин, где я оставил свой белый халат. Я на-
дел его и заколол сзади у ворота. Я посмотрел в зеркало
и подумал, что я похож на бородатого шарлатана. Я по-
шел по коридору в родильную. Дверь была закрыта, и я
постучал. Никто не ответил; тогда я повернул ручку и
вошел. Доктор сидел возле Кэтрин. Сестра что-то дела-
ла на другом конце комнаты.

— Вот ваш муж,— сказал доктор.

— Ах, милый, доктор такой чудный! — сказала
Кэтрин очень странным голосом.— Он мне рассказывал
такой чудный анекдот, а когда было уж очень больно, он
сделал так, что меня как будто совсем не стало. Он чуд-
ный. Вы чудный, доктор.

— Ты пьяна,— сказал я.

— Я знаю,— сказала Кэтрин.— Только не нужно
говорить об этом.— Потом:—Дайте скорее. Дайте
скорее.

Она вцепилась в маску и дышала часто и прерывис-
то, так что в респираторе щелкало. Потом она глубоко
вздохнула, и доктор протянул левую руку и снял с нее
маску.

— Это была очень сильная,— сказала Кэтрин.—
У нее был очень странный голос.— Теперь я уже не умру,
милый. Я уже прошла через самое опасное, когда я мог-
ла умереть. Ты рад?

— Вот и не возвращайся туда опять.

— Не буду. Впрочем, я не боюсь этого. Я не умру,
милый.

— Вы такой глупости не сделаете,— сказал док-
тор.— Вы не умрете и не оставите вашего мужа одного.

— Нет, нет. Я не умру. Я не хочу умирать. Это глу-
по — умереть. Вот опять. Дайте скорее.

Немного погодя доктор сказал:

— Выйдите на несколько минут, мистер Генри, я ис-
следую вашу жену.

— Он хочет посмотреть, как двигается дело,— ска-
зала Кэтрин.— Ты потом приходи назад. Можно,
доктор?

— Да,— сказал доктор.— Я за ним пошлю, когда
можно будет.

Я вышел из родильной и пошел по коридору в пала-
ту, куда должны были привезти Кэтрин после того, как
родится ребенок. Я сел на стул и огляделся по сторонам.
262
В кармане у меня лежала газета, которую я купил, ког-
да ходил завтракать, и я стал читать ее. За окном уже
темнело, и я зажег свет, чтобы можно было читать. Не-
много погодя я перестал читать и погасил свет и смот-
рел, как темнеет за окном. Странно, почему доктор не
посылает за мной. Может быть, это лучше, что я ушел
оттуда. Он, видимо, хотел, чтобы я ушел. Я посмотрел
на часы. Если еще десять минут никто не придет, я все
равно вернусь туда.

Бедная, бедная моя Кэт. Вот какой ценой приходит-
ся платить за то, что спишь вместе. Вот когда захлопы-
вается ловушка. Вот что получают за то, что любят
друг друга. Хорошо еще, что существует газ. Что же это
было раньше, без анестезии? Как начнется, точно в мель-
ничное колесо попадаешь. Кэтрин очень легко перенесла
всю беременность. Это было совсем не так плохо. Ее да-
же почти не тошнило. До самого последнего времени у
нее не было особенно неприятных ощущений. Но под ко-
нец она все-таки попалась. От расплаты не уйдешь. Чер-
та с два! И будь мы хоть пятьдесят раз женаты, было
бы то же самое. А вдруг она умрет? Она не умрет. Те-
перь от родов не умирают. Все мужья так думают. Да,
но вдруг она умрет? Она не умрет. Ей только трудно.
Первые роды обычно бывают затяжные. Ей просто тру-
дно. Потом мы будем говорить: как трудно было, а Кэт-
рин будет говорить: не так уж и трудно. А вдруг она
умрет? Не может этого быть, говорят тебе. Не будь ду-
раком. Просто ей трудно. Просто это так природой
устроено, мучиться. Это ведь первые роды, а они почти
всегда бывают затяжные. Да, но вдруг она умрет? Не
может она умереть. Почему она должна умереть? Какие
могут быть причины, чтобы она умерла? Просто должен
родиться ребенок, побочный продукт миланских ночей.
Из-за него все огорчения, а потом он родится, и о нем
заботишься, и, может быть, начинаешь любить его.
У нее ничего нет опасного. А вдруг она умрет? Она не
может умереть. А вдруг она умрет? Тогда что, а? Вдруг
она умрет?

Доктор вошел в комнату.

— Ну как, доктор?

— Никак.

— Что вы хотите сказать?

— То, что говорю. Я только что исследовал ее...—
Он подробно рассказал о результатах исследования.—
Потом я еще подождал. Но дело не подвигается.

— Что вы советуете?

— Есть два пути: или щипцы, но при этом могут
быть разрывы и вообще это довольно опасно для роже-
ницы, не говоря уже о ребенке, или кесарево сечение.

— А кесарево сечение очень опасно?

Вдруг она умрет?

— Не более чем нормальные роды.

— Вы можете сделать это сами?

— Да. Мне понадобится около часу, чтобы все при-
готовить и вызвать необходимый персонал. Может быть,
даже меньше.

— Что, по-вашему, лучше?

— Я бы рекомендовал кесарево сечение. Если б это
была моя жена, я делал бы кесарево сечение.

— Какие могут быть последствия?

— Никаких. Только шрам.

— А инфекция?

— При наложении щипцов опасность инфекции
больше.

— А что, если ничего не делать и просто ждать?

— Рано или поздно придется что-нибудь сделать.
Madame Генри уже и так потеряла много сил. Чем ско-
рее приступим к операции, тем лучше.

— Приступайте как можно скорее,— сказал я.

— Сейчас пойду распоряжусь.

Я пошел в родильную. Кэтрин лежала на столе,
большая под простыней, очень бледная и усталая. Сест-
ра была возле нее.

— Ты дал согласие? — спросила она.

- д*-

— Ну, вот и хорошо. Теперь через час все пройдет.
У меня уже нет больше сил, милый. Я больше не могу.
Дай, дай скорее. Не помогает. Боже мой, не помогает.

— Дыши глубже.

— Я дышу. Боже мой, уже не помогает. Не помо-
гает.

— Дайте другой цилиндр,— сказал я сестре.

— Это новый цилиндр.

— Я такая глупая, милый,— сказала Кэтрин.— Но
только правда, больше не помогает.— Она вдруг запла-
264
кала.— Я так хотела родить маленького и никому не
причинять неприятностей, и теперь у меня уже нет сил,
и я больше не могу, и газ уже не помогает. Милый,
уже совсем не помогает. Пусть я умру, только чтоб это
кончилось. О милый, милый, сделай так, чтобы все кон-
чилось. Вот опять. О-о, о-о, о-о! — Она, всхлипывая,
дышала под маской.— Не помогает. Не помогает. Не
помогает. Прости меня, милый. Не надо плакать. Про-
сти меня. Я больше не могу. Бедный ты мой! Я тебя
так люблю, я еще постараюсь. Вот сейчас я постара-
юсь. Разве нельзя дать еще что-нибудь? Если бы толь-
ко мне дали еще что-нибудь!

— Я сделаю так, что газ подействует. Я поверну до
отказа.

— Вот сейчас дай.

Я повернул диск до отказа, и когда она зады-
шала тяжело и глубоко, ее пальцы, державшие мас-
ку, разжались. Я выключил аппарат и снял с нее
маску.

Она вернулась очень издалека.

— Как хорошо, милый. Какой ты добрый.

— Потерпи, ведь ты у меня храбрая. А то я не мо-
гу все время так делать. Это может убить тебя.

— Я уже не храбрая, милый. Я совсем сломлена.
Меня сломили. Я теперь знаю.

— Со всеми так бывает.

— Но ведь это ужасно. Мучают до тех пор, пока
не сломят.

— Еще час, и все кончится.

— Как хорошо! Милый, я ведь не умру, правда?
— Нет. Я тебе обещаю, что ты не умрешь.

— А то я не хочу умереть и оставить тебя одного,
но только я так устала, и я чувствую, что умру.

— Глупости. Все так чувствуют.

— Иногда я просто знаю, что так будет.

— Так не будет. Так не может быть.

— А если?

— Я тебе не позволю.

— Дай мне скорее. Дай, дай мне.

Потом опять:

— Я не умру. Я сама себе не позволю.

— Конечно, ты не умрешь.

— Ты будешь со мной?
— Да, только я не буду смотреть.

— Хорошо. Но ты не уходи.

— Нет, нет. Я никуда не уйду.

- Ты такой добрый. Вот опять дай. Дай еще. Не
помогает!

Я повернул диск до цифры три, потом до цифры че-
тыре. Я хотел, чтобы доктор скорей вернулся. Я боялся
цифр, которые идут после двух.

Наконец пришел другой доктор и две сестры, и они
переложили Кэтрин на носилки с колесами, и мы дви-
нулись по коридору. Носилки быстро проехали по ко-
ридору и въехали в лифт, где всем пришлось теснить-
ся к стенкам, чтобы дать им место; потом вверх, потом
дверь настежь, и из лифта на площадку, и по коридору
на резиновых шинах в операционную. Я не узнал док-
тора в маске и в шапочке. Там был еще один доктор и
еще сестры.

— Пусть мне дадут что-нибудь,— сказала Кэтрин.—
Пусть мне дадут что-нибудь. Доктор, пожалуйста, дай-
те мне столько, чтобы подействовало.

Один из докторов накрыл ей лицо маской, и я за-
глянул в дверь и увидел яркий маленький амфитеатр
операционной.

— Вы можете войти вон в ту дверь и там поси-
деть,— сказала мне сестра.

За барьером стояли скамьи, откуда виден был бе-
лый стол и лампы. Я посмотрел на Кэтрин. Ее лицо
было накрыто маской, и она лежала теперь неподвиж-
но. Носилки повезли вперед. Я повернулся и пошел по
коридору. Ко входу на галерею торопливо шли две
сестры.

— Кесарево сечение,— сказала одна.— Сейчас будут
делать кесарево сечение.

Другая засмеялась:

— Мы как раз вовремя. Вот повезло! — Они во-
шли в дверь, которая вела на галерею.

Подошла еще одна сестра. Она тоже торопилась.

— Входите, что же вы. Входите,— сказала она.

— Я подожду здесь.

Она торопливо вошла. Я стал ходить взад и вперед
по коридору. Я боялся войти. Я посмотрел в окно. Бы-
ло темно, но в свете от окна я увидел, что идет дождь.
Я вошел в какую-то комнату в конце коридора и по-
266
смотрел на ярлыки бутылок в стеклянном шкафу. По-
том я вышел, и стоял в пустом коридоре, и смотрел на
дверь операционной.

Вышел второй доктор и за ним сестра. Доктор дер-
жал обеими руками что-то похожее на свежеободранно-
го кролика и, торопливо пройдя по коридору, вошел в
другую дверь. Я подошел к двери, в которую он вошел,
и увидел, что они что-то делают с новорожденным ре-
бенком. Доктор поднял его, чтобы показать мне. Он
поднял его за ноги и шлепнул.

— У него все в порядке?

— Прекрасный мальчишка. Кило пять будет.

Я не испытывал к нему никаких чувств. Он как
будто не имел ко мне отношения. У меня не было от-
цовского чувства.

— Разве вы не гордитесь своим сыном? —спросила
сестра. Они обмывали его и заворачивали во что-то.
Я видел маленькое темное личико и темную ручку, но
не замечал никаких движений и не слышал крика. Док-
тор снова стал что-то с ним делать. У него был озабо-
ченный вид.

— Нет,— сказал я.— Он едва не убил свою мать.

— Он не виноват в этом, бедный малыш. Разве вы
не хотели мальчика?

— Нет,— сказал я.

Доктор все возился над ним. Он поднял его за ноги
и шлепал. Я не стал смотреть на это. Я вышел в кори-
дор. Я теперь мог войти и посмотреть. Я вошел через
дверь, которая вела на галерею, и спустился на не-
сколько ступеней. Сестры, сидевшие у барьера, сделали
мне знак спуститься к ним. Я покачал головой. Мне
достаточно было видно с моего места.

Я думал, что Кэтрин умерла. Она казалась мерт-
вой. Ее лицо, та часть его, которую я мог видеть, было
серое. Там, внизу, под лампой, доктор зашивал широ-
кую, длинную с толстыми краями, раздвинутую пин-
цетами рану. Другой доктор в маске давал наркоз. Две
сестры в масках подавали инструменты. Это было похо-
же на картину, изображающую инквизицию. Я знал,
что я мог быть там и видеть все, но я был рад, что не
видел. Вероятно, я бы не смог смотреть, как делали
разрез, но теперь я смотрел, как края раны смыкались
в широкий торчащий рубец под быстрыми, искусными
на вид стежками, похожими на работу сапожника, и я
был рад. Когда края раны сомкнулись до конца, я вы*
шел в коридор и снова стал ходить взад и вперед. Не-
много погодя вышел доктор.

— Ну, как она?

— Ничего. Вы смотрели?

У него был усталый вид.

— Я видел, как вы зашивали. Мне показалось, что
разрез очень длинный.

— Вы думаете?

— Да. Шрам потом сгладится?

— Ну конечно.

Немного погодя выкатили носилки и очень быстро
повезли их коридором к лифту. Я пошел рядом. Кэт-
рин стонала. Внизу, в палате, ее уложили в постель.
Я сел на стул в ногах постели. Сестра уже была в па-
лате. Я поднялся и стал у постели. В палате было тем-
но. Кэтрин протянула руку.

— Ты здесь, милый? — сказала она. Голос у нее был
очень слабый и усталый.

— Здесь, родная.

— Какой ребенок?

— Ш-ш, не разговаривайте,— сказала сестра.

— Мальчик. Он длинный, и толстый, и темный.

— У него все в порядке?

— Да,— сказал я.— Прекрасный мальчик.

Я видел, что сестра как-то странно посмотрела на
меня.

— Я страшно устала,— сказала Кэтрин.— И у ме-
ня все так болит. А как ты, милый?

— Очень хорошо. Не разговаривай.

— Ты такой хороший. О милый, как у меня все бо-
лит! А на кого он похож?

— Он похож на ободранного кролика со сморщен-
ным стариковским лицом.

— Вы лучше уйдите,— сказала сестра.— Madame
Генри нельзя разговаривать.

— Я побуду в коридоре,— сказал я.

— Иди поешь чего-нибудь.

— Нет. Я побуду в коридоре.

Я поцеловал Кэтрин. Лицо у нее было совсем серое,
измученное и усталое.
— Мож^о вас на минутку,— сказал я сестре. Она
вышла вместе со мной в коридор. Я немного отошел от
двери.— Что с ребенком? —спросил я.

— Разве Bibi не знаете?

— Нет. \

— Он был неживой.

— Он был мертвый?

— У него не смогли вызвать дыхание. Пуповина
обвилась вокруг шеи.

— Значит, он мертвый?

— Да. Так жалко. Такой чудный крупный ребенок.
Я думала, вы знаете.

— Нет,— сказал я.— Вы идите туда, к madame.

Я сел на стул перед столиком, на котором сбоку ле-
жали наколотые на проволоку отчеты сестер, и посмо-
трел в окно. Я ничего не видел, кроме темноты и дож-
дя, пересекавшего светлую полосу от окна. Так вот в
чем дело! Ребенок был мертвый. Вот почему у доктора
был такой усталый вид. Но зачем они все это проделы-
вали над ним там, в комнате? Вероятно, надеялись, что
у него появится дыхание и он оживет. Я не был рели-
гиозен, но я знал, что его нужно окрестить. А если он
совсем ни разу не вздохнул? Ведь это так. Он совсем
не жил. Только в Кэтрин. Я часто чувствовал, как он
там ворочается. А в последние дни нет. Может быть,
он еще тогда задохся. Бедный малыш! Жаль, что я сам
не задохся так, как он. Нет, не жаль. Хотя тогда ведь
не пришлось бы пройти через все эти смерти. Теперь
Кэтрин умрет. Вот чем все кончается. Смертью. Не
знаешь даже, к чему все это. Не успеваешь узнать. Те-
бя просто швыряют в жизнь и говорят тебе правила, и
в первый же раз, когда тебя застанут врасплох, тебя
убьют. Или убьют ни за что, как Аймо. Или заразят
сифилисом, как Ринальди. Но рано или поздно тебя
убьют. В этом можешь быть уверен. Сиди и жди, и те-
бя убьют.

Однажды на привале в лесу я подложил в костер
корягу, которая кишела муравьями. Когда она загоре-
лась, муравьи выползли наружу и сначала двинулись к
середине, где был огонь, потом повернули и побежали
к концу коряги. Когда на конце их набралось слишком
много, они стали падать в огонь. Некоторым удалось
выбраться, и, обгорелые, сплющенные, они поползли
прочь, сами не зная куда. Но большинство ^ползло к ог-
ню, и потом опять назад, и толпилось на холодном кон-
це, и потом падало в огонь. Помню, я т^гда подумал,
что это похоже на светопреставление и что вот блестя-
щий случай для меня изобразить мессию; вытащить ко-
рягу из огня и отбросить ее туда, где муравьи смогут
выбраться на землю. Но вместо этого я лишь выплес-
нул на корягу воду из оловянной кружки, которую мне
нужно было опорожнить, чтобы налить туда виски и
потом уже разбавить водой. Вероятно, вода, вылитая
на горящую корягу, только ошпарила муравьев.

Я сидел в коридоре и ждал вестей о состоянии Кэт-
рин. Сестра все не выходила, и немного погодя я вста\,
подошел к двери, тихонько приоткрыл ее и заглянул в
палату. Сначала я ничего не мог разглядеть, так как в
коридоре горел яркий свет, а в палате было темно. По-
том я увидел сестру на стуле у кровати, голову Кэтрин
на подушках и всю ее, такую плоскую под простыней.
Сестра приложила палец к губам, потом встала и подо-
шла к двери.

— Ну, как она? — спросил я.

— Ничего, все в порядке,— ответила сестра.— Вы
бы пошли поужинать; а потом можете прийти опять,
если хотите.

Я пошел по коридору, спустился по лестнице, вы-
шел из подъезда больницы и под дождем по темной
улице направился в кафе. Оно было ярко освещено, и
за всеми столиками сидели люди. Я не мог найти ме-
ста, и кельнер подошел ко мне, и взял мое мокрое паль-
то и шляпу, и указал мне на незанятый стул у столика,
за которым какой-то пожилой человек пил пиво и чи-
тал вечернюю газету. Я сел и спросил у кельнера, какое
сегодня plat du jour L

— Тушеная телятина, но она уже кончилась.

— Что можно получить на ужин?

— Яичницу с ветчиной, омлет с сыром или chouc-
route.

— Я ел choucroute сегодня утром,— сказал я.

— Верно,— сказал он.— Верно. Сегодня утром вы
ели choucroute.

Дежурное блюдо (франц.).
Это был человек средних лет, с лысиной, на кото-
рую тщательно начесаны были волосы. У него было доб-
рое лицо. \

— Что вы желаете? Яичницу с ветчиной или омлет
с сыром? \

— Яичницу t ветчиной,— сказал я,— и пиво.

— Demi-blonde?

— Да,— сказал я.

— Видите, я помню,— сказал он.— Утром вы тоже
заказывали demi-blonde?

Я съел яичницу с ветчиной и выпил пиво. Яичницу
с ветчиной подали в круглом судочке — внизу была
ветчина, а сверху яичница. Она была очень горячая, и
первый кусок мне пришлось запить пивом, чтобы осту-
дить рот. Я был голоден и заказал еще. Я выпил
несколько стаканов пива, Я ни о чем не думал, только
читал газету, которую держал мой сосед. Там говори-
лось о прорыве на английском участке фронта. Когда
сосед заметил, что я читаю его газету, он перевернул ее.
Я хотел было спросить газету у кельнера, но я не мог
сосредоточиться. В кафе было жарко и душно. Многие
из сидевших за столиками знали друг друга. За несколь-
кими столиками играли в карты. Кельнеры сновали меж-
ду стойками и столами, разнося напитки. Двое мужчин
вошли и не могли найти себе места. Они остановились
против моего столика. Я заказал еще пива. Я еще не
мог уйти. Возвращаться в больницу было рано. Я ста-
рался ни о чем не думать и быть совершенно спокой-
ным. Вошедшие постояли немного, но никто не вставал,
и они ушли. Я выпил еще пива. Передо мной на столе
была уже целая стопка блюдец. Человек, сидевший на-
против меня, снял очки, спрятал их в футляр, сложил
газету и сунул ее в карман и теперь смотрел по сторо-
нам, держа в руке рюмку с ликером. Вдруг я почув-
ствовал, что должен идти. Я позвал кельнера, заплатил
по счету, надел пальто, взял шляпу и вышел на улицу.
Под дождем я вернулся в больницу.

Наверху в коридоре мне встретилась сестра.

— Я только что звонила вам в отель,— сказала она.
Что-то оборвалось у меня внутри.

— Что случилось?

— У madame Генри было кровотечение.

— Можно мне войти?
— Нет, сейчас нельзя. Там доктор. /

— Это опасно?	/

— Это очень опасно.	/

Сестра вошла в палату и закрыла за собой дверь.
Я сидел у дверей в коридоре. У меня внутри все было
пусто. Я не думал. Я не мог думать. Я знал, что она
умрет, и молился, чтоб она не умерла. Не дай ей уме-
реть. Господи, господи, не дай ей умереть. Я все испол-
ню, что ты велишь, только не дай ей умереть. Нет, нет,
нет, милый господи, не дай ей умереть. Милый господи,
не дай ей умереть. Нет, нет, нет, не дай ей умереть. Гос-
поди, сделай так, чтобы она не умерла. Я все испол-
ню, только не дай ей умереть. Ты взял ребенка, но не
дай ей умереть. Это ничего, что ты взял его, только
не дай ей умереть. Господи, милый господи, не дай ей
умереть.

Сестра приоткрыла дверь и сделала мне знак войти.
Я последовал за ней в палату. Кэтрин не оглянулась,
когда я вошел. Я подошел к постели. Доктор стоял
у постели с другой стороны. Кэтрин взглянула на
меня и улыбнулась. Я склонился над постелью и зап-
лакал.

— Бедный ты мой,— сказала Кэтрин совсем тихо.
Лицо у нее было серое.

— Все хорошо, Кэт,— сказал я.— Скоро все будет
совсем хорошо.

— Скоро я умру,— сказала она. Потом помолчала
немного и сказала: — Я не xohj?.

Я взял ее за руку.

— Не тронь меня,— сказала она. Я выпустил ее
руку. Она улыбнулась.— Бедный мой! Трогай сколько
хочешь.

— Все будет хорошо, Кэт. Я знаю, что все будет
хорошо.

— Я думала написать тебе письмо на случай чего-
нибудь, но так и не написала.

— Хочешь, чтоб я позвал священника или еще ко-
го-нибудь?

— Только тебя,— сказала она. Потом, спустя не-
сколько минут: — Я не боюсь. Я только не хочу.

— Вам нельзя столько разговаривать,— сказал
доктор.
— Хорошо, не буду,— сказала Кэтрин.

— Хочешь чего-нибудь, Кэт? Что-нибудь тебе дать?

Кэтрин улыбнулась:

— Нет.— Потом, спустя несколько минут: — Ты не
будешь с другой девушкой так, как со мной? Не бу-
дешь говорить >1аших слов? Скажи.

— Никогда.

— Но я хочу, чтоб у тебя были девушки.

— Они мне не нужны.

— Вы слишком много разговариваете,— сказал док-
тор.— Monsieur Генри придется выйти. Позже он
может опять прийти. Вы не умрете. Не говорите глу-
постей.

— Хорошо,— сказала Кэтрин.— Я буду приходить
к тебе по ночам,— сказала она. Ей было очень трудно
говорить.

— Пожалуйста, выйдите из палаты,— сказал док-
тор.— Ей нельзя разговаривать.

Кэтрин подмигнула мне; лицо у нее стало совсем
серое.

— Ничего, я побуду в коридоре,— сказал я.

— Ты не огорчайся, милый,— сказала Кэтрин.—
Я ни капельки не боюсь. Это только скверная шутка.

— Ты моя дорогая, храбрая девочка.

Я ждал в коридоре за дверью. Я ждал долго. Сест-
ра вышла из палаты и подошла ко мне.

— Madame Генри очень плохо,— сказала она.—
Я боюсь за нее.

— Она умерла?

— Нет, но она без сознания.

По-видимому, одно кровотечение следовало за дру-
гим. Невозможно было остановить кровь. Я вошел в
палату и оставался возле Кэтрин, пока она не умерла.
Она больше не приходила в себя, и скоро все кончи-
лось.

В коридоре я обратился к доктору:

— Что-нибудь нужно еще сегодня сделать?

— Нет. Ничего делать не надо. Может быть, про-
водить вас в отель?

— Нет, благодарю вас. Я еще побуду здесь.

— Я знаю, что тут ничего не скажешь. Не могу
выразить...

— Да,— сказал я,— тут ничего не скажешь.
— Спокойной ночи,— сказал он.— Мс(жет быть,
мне вас все-таки проводить?	/

— Нет, спасибо.	/

— Больше ничего нельзя было сдеАать,— сказал
он.— Операция показала...	/

— Я не хочу говорить об этом,— сказал я.

— Мне бы хотелось проводить вас в отель.

— Нет, благодарю вас.

Он пошел по коридору. Я вернулся к двери палаты.

— Сейчас нельзя,— сказала одна из сестер.

— Можно,— сказал я.

— Нет, еще нельзя.

— Уходите отсюда,— сказал я.— И та тоже.

Но когда я заставил их уйти и закрыл дверь и вы-
ключил свет, я понял, что это ни к чему. Это было
словно прощание со статуей. Немного погодя я вышел
и спустился по лестнице и пошел к себе в отель под
дождем.
РАССКАЗЫ
Переводы с английского

М. Лорие, Е. Романовой,

Н. Волжиной
ИЗ КНИГИ «ТРИ РАССКАЗА И ДЕСЯТЬ
СТИХОТВОРЕНИЙ

У НАС В МИЧИГАНЕ

Джим Гилмор приехал в Хортонс-Бей из Канады. Он
купил кузницу у старика Хортона. Джим был невысо-
кого роста, черноволосый, у него были большие руки и
большие усы. Он хорошо ковал лошадей, но с виду был
не похож на кузнеца, даже когда надевал кожаный фар-
тук. Он жил в комнате над кузницей, а столовался у
Д. Дж. Смита.

Лиз Коутс жила у Смитов в прислугах. Миссис
Смит, очень крупная, чистоплотная женщина, говорила,
что никогда не видела девушки опрятнее Лиз Коутс.
У Лиз были красивые ноги, она всегда ходила в чистых
передниках, и Джим заметил, что волосы у нее никогда
не выбиваются из прически. Ему нравилось ее лицо,
потому что оно было такое веселое, но он никогда не
думал о ней.

Лиз очень нравился Джим Гилмор. Ей нравилось
смотреть, как он идет из кузницы, и она часто останав-
ливалась в дверях кухни, поджидая, когда он появится
на дороге. Ей нравились его усы. Ей нравилось, как
блестят его зубы, когда он улыбается. Ей очень нрави-
лось, что он не похож на кузнеца. Ей нравилось, что он
так нравится Д. Дж. Смиту и миссис Смит. Однажды,
когда он умывался над тазом во дворе, ей понравилось,
что руки у него покрыты черными волосами и то, что
они белые выше линии загара. И, почувствовав, что это
ей нравится, она смутилась.

Поселок Хортонс-Бей на большой дороге между
Бойн-Сити и Шарльвуа состоял всего из пяти домов.
Лавка и почта с высоким фальшивым фронтоном, перед
которой почти всегда стоял чей-нибудь фургон, дом
Смита, дом Струда, дом Дилворта, дом Хортона и дом
Ван-Хусена. Дома окружала большая вязовая роща, и
дорога проходила по сплошному песку. По обеим сторо-
нам дороги тянулись фермы и лес. Немного не доезжая
поселка дороги была методистская церковь, а при вы-
езде из него — начальная школа. Кузница, выкрашен-
ная в красный цвет, стояла напротив школы.

Песчаная лесная дорога круто спускалась к заливу.
С заднего крыльца Смитов был виден лес, спускавший-
ся к озеру, и дальний берег залива. Весной и летом там
было очень красиво, залив ярко синел на солнце, а пэ
озеру за мысом почти всегда ходили барашки от ветра,
дувшего со стороны Шарльвуа и с озера Мичиган.
С заднего крыльца Смитов Лиз видела далеко на озере
баржи с рудой, тянувшиеся к Бойн-Сити. Пока она
смотрела на них, казалось, что они стоят на месте, но
если она входила в кухню и, вытерев несколько тарелок,
опять выходила на крыльцо, они уже успевали скрыть-
ся за мысом.

Теперь Лиз все время думала о Джиме Гилморе.
Он как будто и не замечал ее. Он разговаривал с
Д. Дж. Смитом о своей кузнице, и о республиканской
партии, и о сенаторе Джеймсе Г. Блэйне. По вечерам
он читал в гостиной «Толедский клинок» и газету из
Грэнд-Рэпидс, или он и Д. Дж. Смит ездили ночью на
озеро лучить рыбу. Осенью они со Смитом и Чарли
Уайменом погрузили в фургон палатку, запас прови-
зии, ружья, топоры и двух собак и уехали на лесистую
равнину за Вандербилтом охотиться на оленей. Лиз и
миссис Смит четыре дня готовили им в дорогу еду. Лиз
хотела приготовить что-нибудь повкусней для Джима,
но так и не собралась, потому что боялась попросить у
миссис Смит яиц и муки и боялась, как бы миссис
Смит не застала ее за стряпней, если она сама все ку-
пит. Миссис Смит, вероятно, ничего не сказала бы, но
Лиз все-таки боялась.

Пока Джим охотился на оленей, Лиз все время ду-
мала о нем. Без него было просто ужасно. Она так мно-
го думала о нем, что почти не могла спать, но оказа-
лось, что думать о нем приятно. Ей становилось легче,
когда она давала себе волю. Последнюю ночь перед
возвращением мужчин она совсем не спала, вернее, ей
так казалось, потому что все перепуталось,— то ей сни-
лось, что она не спит, то она и в самом деле не спала.
278
Когда на дороге показался фургон, она почувствовала
слабость и у нее засосало под ложечкой. Она не могла
дождаться, когда увидит Джима, ей казалось, что, как
только он приедет, все будет хорошо. Фургон остано-
вился под высоким вязом; миссис Смит и Лиз вышли
из дома. Все мужчины обросли бородой, а сзади в фур-
гоне лежали три оленя, и их тонкие ноги торчали, как
палки, над бортом фургона. Миссис Смит поцеловала
мужа, он обнял ее. Джим сказал: «Хэлло, Лиз»,— и
весело улыбнулся. Лиз не знала, что именно должно
случиться, когда приедет Джим, но все время чего-то
ждала. Ничего не случилось. Мужчины вернулись до-
мой — вот и все. Джим стянул с оленей холщовые меш-
ки, и Лиз подошла посмотреть на животных. Один был
крупный самец. Он совсем закоченел, и его трудно бы-
ло вытащить из фургона.

— Это ты застрелил, Джим?—спросила Лиз.

— Я. А верно, красавец?—Джим взвалил его на
спину и понес в коптильню.

В тот вечер Чарли Уаймен остался у Смитов ужи-
нать. Возвращаться в Шарльвуа было поздно. Муж-
чины умылись и собрались в гостиной в ожидании
ужина.

— Не осталось ли там чего в кувшине, Джимми? —
спросил Д. Дж. Смит, и Джим пошел в сарай и достал
из фургона жбан виски, который они брали с собой на
охоту. Жбан вмещал четыре галлона, и на дне его пле-
скалось еще порядочно виски. Джим как следует хлеб-
нул по дороге от сарая к дому. Трудно было подносить
ко рту такой большой жбан. Немного виски пролилось на
рубашку Джима. Д. Дж. Смит и Чарли Уаймен улыбну-
лись, когда он показался в дверях со жбаном. Смит по-
слал Лиз за стаканами, и она принесла их. Смит налил
три полных стакана.

— Ну, Смит, будьте здоровы,— сказал Чарли
Уаймен.

— За твоего оленя, Джимми,— сказал Д. Дж. Смит.

— За всех, по которым мы промазали,— сказал
Джим и выпил.

— Эх, хорошо!

— Лучшее лекарство от всех болезней.

— Ну как, друзья, еще по одной?

— Ваше здоровье, Смит.
— Выпьем, друзья.

— За следующую охоту.

Джиму стало очень весело. Он любил вкус виски и
ощущение, которое оно давало. Он был рад, что вер-
нулся, что его ждет удобная кровать, и горячая еда, и
его кузница. Он выпил еще стаканчик. К ужину мужчи-
ны явились сильно навеселе, но держали себя с достоин-
ством. Лиз подала ужин, а потом села за стол вместе с
остальными. Ужин был хороший. Мужчины сосредото-
ченно ели. После ужина они опять перешли в гостиную,
а Лиз и миссис Смит убрали со стола. Потом миссис
Смит ушла к себе наверх, Джим и Чарли еще остава-
лись в гостиной, Лиз сидела в кухне у плиты, делая
вид, что читает, и думала о Джиме. Ей не хотелось ло-
житься спать, она знала, что Джим пройдет через кух-
ню, и ей хотелось еще раз увидеть его и унести это вос-
поминание о нем с собой в постель.

Она изо всех сил думала о Джиме, когда он вышел
в кухню. Глаза у него блестели, волосы были слегка
взлохмачены. Лиз опустила голову и стала смотреть в
книгу. Джим подошел сзади к ее стулу и остановился, и
ей было слышно его дыхание, а потом он обнял ее. Ее
груди напряглись и округлились, и соски отвердели
под его пальцами. Лиз очень испугалась,— до сих пор
никто ее не трогал,— но подумала: «Все-таки он при-
шел ко мне. Все-таки пришел».

Она вся сжалась, потому что ей было очень страш-
но и она не знала, что делать, а потом Джим крепко
прижал ее к стулу и поцеловал. Ощущение было такое
острое, жгучее, болезненное, что ей казалось, она не
выдержит. Она чувствовала Джима сквозь спинку сту-
ла, и ей казалось, что она не выдержит, а потом что-то
внутри отпустило, и ощущение стало теплее, мягче.
Джим крепко и больно прижимал ее к стулу, и теперь
она сама хотела этого, и Джим шепнул: «Пойдем по-
гуляем».

Лиз сняла с кухонной вешалки пальто, и они вышли
на улицу. Джим обнял ее, они то и дело останавлива-
лись и прижимались друг к другу, и Джим целовал ее.
Луны не было, они шли лесом, увязая по щиколотку в
песке, к пристани и складам на берегу залива. Вода
плескалась о сваи, по ту сторону залива чернел мыс.
280
Было холодно, но Лиз вся пылала, потому что Джим
был рядом. Они сели под стеной склада, и Джим при-
влек ее к себе. Ей было страшно. Одна рука Джима
расстегнула ей платье и гладила ее грудь, другая лежа-
ла у нее на коленях. Ей было очень страшно, и она не
знала, что он сейчас будет делать, но придвинулась к
нему еще ближе. Потом рука, тяжело лежавшая у нее
на коленях, соскользнула, коснулась ее ноги и стала
продвигаться выше.	*

— Не надо, Джим,— сказала Лиз. Рука двинулась
дальше.— Нельзя, Джим, нельзя.— Ни Джим, ни тя-
желая рука Джима не слушались ее.

Доски были жесткие. Джим что-то делал с нею. Ей
было страшно, но она хотела этого. Она сама хотела
этого, но это ее пугало.

— Нельзя, Джим, нельзя.

— Нет, можно. Так надо. Ты сама знаешь.

— Нет, Джим, не надо. Нельзя. Ой, нехорошо так.
Ой, не надо, больно. Не смей! Ой, Джим! О!

Доски пристани были жесткие, шершавые, холод-
ные, и Джим был очень тяжелый и сделал ей больно.
Лиз хотела оттолкнуть его, ей было так неудобно, все
тело затекло. Джим спал. Она не могла его сдвинуть.
Она выбралась из-под него, села, оправила юбку и
пальто и кое-как причесалась. Джим спал, рот его был
приоткрыт. Лиз наклонилась и поцеловала его в ще-
ку. Он не проснулся. Она приподняла его голову и пот-
рясла ее. Голова скатилась набок, он глотнул слюну.
Лиз заплакала. Она подошла к краю пристани и загля-
нула в воду. С залива поднимался туман. Ей было
холодно и тоскливо, и она знала, что все кончилось.
Она вернулать туда, где лежал Джим, и на всякий
случай еще раз потрясла его за плечо. Она все пла-
кала.

— Джим,— сказала она.— Джим. Ну, пожалуйста,
Джим.

Джим пошевелился и свернулся поудобнее. Лиз
сняла пальто, нагнулась и укрыла им Джима. Она за-
ботливо и аккуратно подоткнула пальто со всех сторон.
Потом пошла через пристань и по крутой песчаной до-
роге домой, спать. С залива поднимался между дере-
вьями холодный туман.
ИЗ КНИГИ РАССКАЗОВ «ПОБЕДИТЕЛЬ
НЕ ПОЛУЧАЕТ НИЧЕГО»

ТАМ, ГДЕ ЧИСТО, СВЕТЛО

Был поздний час, и никого не осталось в кафе, кроме од-
ного старика,— он сидел в тени дерева, которую отбра-
сывала листва, освещенная электрическим светом.
В дневное время на улице было пыльно, но к ночи роса
прибивала пыль, и старику нравилось сидеть допоздна,
потому что он был глух, а по ночам было тихо, и он это
ясно чувствовал. Оба официанта в кафе знали, что ста-
рик подвыпил, и хоть он и хороший гость, но они зна-
ли, что если он слишком много выпьет, то уйдет, не за-
платив; потому они и следили за ним.

— На прошлой неделе покушался на самоубий-
ство,— сказал один.

— Почему?

— Впал в отчаяние.

— От чего?

— Ни от чего.

— А ты откуда знаешь, что ни от чего?

— У него уйма денег.

Оба официанта сидели за столиком у стены возле
самой двери и смотрели на террасу, где все столики бы-
ли пусты, кроме одного, за которым сидел старик в те-
ни дерева, ветви которого слегка покачивались на вет-
ру. Солдат и девушка прошли по улице. Свет уличного
фонаря блеснул на медных цифрах у него на воротнике.
Девушка шла с непокрытой головой и спешила, чтобы
не отстать.

— Патруль заберет его,— сказал официант.

— Какая ему разница, он своего добился.

— Ему бы сейчас лучше с этой улицы уйти. Прямо
на патруль наскочит. И пяти минут нет, как прошли.
282
Старик, что сидел в тени, постучал рюмкой о блюд-
це. Официант помоложе вышел к нему.

— Вам чего?

Старик посмотрел на него.

— Еще коньяку,— сказал он.

— Вы будете пьяны,— сказал официант.

Старик посмотрел на него. Официант ушел.

— Всю ночь просидит,— сказал он другому.—
Я совсем сплю. Раньше трех никогда не ляжешь. Луч-
ше бы он помер на прошлой неделе.

Официант взял со стойки бутылку коньяку и чистое
блюдце и направился к столику, где сидел старик. Он
поставил блюдце и налил рюмку дополна.

— Ну, что бы вам помереть на прошлой неделе,—
сказал он глухому. Старик пошевелил пальцем.

— Добавьте еще,— сказал он.

Официант долил в рюмку еще столько, что коньяк
потек через край, по рюмке, прямо в верхнее блюдце
из тех, что скопились перед стариком.

— Благодарю,— сказал старик.

Официант унес бутылку обратно в кафе. Он снова
подсел за столик у двери.

— Он уже пьян,— сказал он.

— Каждую ночь пьян.

— Зачем ему было на себя руки накладывать?

— Откуда я знаю.

— А как он это сделал?

— Повесился на веревке.

— Кто ж его из петли вынул?

— Племянница.

— Ик чему это она?

— За его душу испугалась.

— А сколько у него денег?

— Уйма.

— Ему, должно быть, лет восемьдесят.

— Я бы меньше не дал.

— Шел бы он домой. Никогда раньше трех не ля-
жешь. Разве это дело?

— Нравится ему, вот и сидит.

— Скучно ему одному. А я не один — меня жена в
постели ждет.

— И у него когда-то жена была.
— Теперь ему жена ни к чему.

— Ну, не скажи. С женой ему, может быть, лучше
было бы.

— За ним племянница ходит.

— Знаю. Ты ведь сказал — это она вынула его из
петли.

— Не хотел бы я дожить до его лет. Противные эти
старики.

— Не всегда. Он старик аккуратный. Пьет, ни кап-
ли не прольет. Даже сейчас, когда пьяный. Посмотри.

— Не хочу и смотреть на него. Скорей бы домой
шел. Никакого ему дела нет до тех, кому работать при-
ходится.

Старик перевел взгляд с рюмки на другую сторону
площади, потом — на официантов.

— Еще коньяку,— сказал он, показывая на рюмку.

Тот официант, который спешил домой, вышел к
нему.

— Конец,— сказал он так, как говорят люди не-
умные с пьяными или иностранцами.— На сегодня ни
одной больше. Закрываемся.

— Еще одну,— сказал старик.

— Нет. Кончено.

Официант вытер край столика полотенцем и пока-
чал головой.

Старик встал, не спеша сосчитал блюдца, вынул из
кармана кожаный кошелек и заплатил за коньяк, оста-
вив полпесеты на чай.

Официант смотрел ему вслед. Старик был очень
стар, шел неуверенно, но с достоинством.

— Почему ты не дал ему еще посидеть и вы-
пить?— спросил официант, тот, что не спешил домой.
Они стали закрывать ставни.— Ведь еще и половины
третьего нет.

— Я хочу домой, спать.

— Ну, один час, какая разница?

— Для меня — больше, чем для него.

— Час для всех — час.

— Ты и сам, как старик, рассуждаешь. Может ку-
пить себе бутылку и выпить дома.

— Это совсем другое дело.

— Да, это верно,— согласился женатый. Он не хо-
тел быть несправедливым. Просто он очень спешил.
— А ты? He боишься прийти домой раньше обыч-
ного?

— Ты что, оскорбить меня хочешь?

— Нет, друг, просто шучу.

— Нет,— сказал тот, который спешил. Он запер
внизу ставню и выпрямился.— Доверие. Полное до-
верие.

— У тебя и молодость, и доверие, и работа есть,—
сказал официант постарше.— Что еще человеку надо.

— А тебе чего не хватает?

— А у меня всего только работа.

— У тебя все то же, что у меня.

— Нет. Доверия у меня никакого не было, а моло-
дость прошла.

— Ну, чего стоишь? Перестань болтать глупости,
давай запирать.

— А я вот люблю засиживаться в кафе,— сказал
официант постарше.— Я из тех, кто не спешит в по-
стель. Из тех, кому ночью нужен свет.

— Я хочу домой, спать.

— Разные мы люди,— сказал официант постарше.
Он уже оделся, чтобы уходить.— Дело вовсе не только
в молодости и доверии, хотя и то и другое чудесно.
Каждую ночь мне не хочется закрывать кафе потому,
что кому-нибудь оно очень нужно.

— Ну что ты, ведь кабачки всю ночь открыты.

— Не понимаешь ты ничего. Здесь чисто, опрятно,
в кафе. Свет яркий. Свет — это большое дело, а тут
вот еще и тень от дерева.

— Спокойной ночи,— сказал официант помоложе.
— Спокойной ночи,— сказал другой.

Выключая электрический свет, он продолжал раз-
говор сам с собой. Главное, конечно, свет, но нужно,
чтобы и чисто было и опрятно. Музыка ни к чему. Ко-
нечно, музыка ни к чему. У стойки бара с достоинст-
вом не постоишь, а в такое время больше пойти некуда.
А чего ему бояться? Да и не в страхе дело, не в бояз-
ни! Ничто — и ему оно так знакомо. Все — ничто, да и
сам человек — ничто. Вот в чем дело, и ничего, кроме
света, не надо, да еще чистоты и порядка. Некоторые
живут и никогда этого не чувствуют, а он-то знает, что
все это nada у pues nada у nada у pues nada !. Отче

1 Ничто и только ничто, ничто и только ничто (исп.).
ничто, да святится ничто твое, да приидет ничто твое,
да будет ничто твое, яко в ничто и в ничто. Nada у
pues nada.

Он усмехнулся и остановился возле бара с блестя-
щим титаном для кофе.

— Для вас? —спросил бармен.

— Nada.

— Otro loco mas1,— сказал бармен и отвернулся.

— Маленькую чашечку,— сказал официант.

Бармен налил ему кофе.

— Свет яркий, приятный, а вот стойка не начище-
на,— сказал официант.

Бармен посмотрел на него, но ничего не ответил.
Был слишком поздний час для разговоров.

— Еще одну прикажете?—спросил бармен.

— Нет, благодарю вас,— сказал официант и вышел.

Он не любил баров и погребков. Чистое, ярко осве-
щенное кафе — совсем другое дело. Теперь, ни о чем
больше не думая, он пойдет домой, в свою комнату. Ля-
жет в постель и на рассвете наконец уснет. В конце
концов, сказал он сам себе, может быть, это просто бес-
сонница. Со многими бывает.

ОЖИДАНИЕ

Мы еще лежали в постели, когда он вошел в комнату
затворить окна, и я сразу увидел, что ему нездоровит-
ся. Его трясло, лицо у него было бледное, и шел он
медленно, как будто каждое движение причиняло ему
боль.

— Что с тобой, Малыш?

— У меня голова болит.

— Поди ляг в постель.

— Нет, я здоров.

— Ляг в постель. Я оденусь и приду к тебе.

Но когда я сошел вниз, мой девятилетний мальчу-
ган, уже одевшись, сидел у камина — совсем больной и
жалкий. Я приложил ладонь ему ко лбу и почувство-
вал, что у него жар.

— Ложись в постель,— сказал я,— ты болен.

1 Еще один полоумный (исп.).
— Я здоров,— сказал он.

Пришел доктор и смерил мальчику температуру.

— Сколько? —спросил я.

— Сто два.

Внизу доктор дал мне три разных лекарства в об-
латках разных цветов и сказал, как принимать их. Од-
но было жаропонижающее, другое слабительное, третье
против кислот. Бациллы инфлюэнцы могут существо-
вать только в кислой среде, пояснил доктор. По-види-
мому, в его практике инфлюэнца была делом самым
обычным, и он сказал, что беспокоиться нечего, лишь
бы температура не поднялась выше ста четырех. Эпиде-
мия сейчас не сильная, ничего серьезного нет, надо
только уберечь мальчика от воспаления легких.

Вернувшись в детскую, я записал температуру и ча-
сы, когда какую облатку принимать.

— Почитать тебе?

— Хорошо. Если хочешь,— сказал мальчик. Лицо
у него было очень бледное, под глазами темные круги.
Он лежал неподвижно и был безучастен ко всему, что
делалось вокруг него.

Я начал читать «Рассказы о пиратах» Хауарда Пай-
ла, но видел, что он не слушает меня.

— Как ты себя чувствуешь, Малыш? — спросил я.

— Пока все так же,— сказал он.

Я сел в ногах кровати и стал читать про себя, дожи-
даясь, когда надо будет дать второе лекарство. Я думал,
что он уснет, но, подняв глаза от книги, поймал его
взгляд — какой-то странный взгляд, устремленный на
спинку кровати.

— Почему ты не попробуешь заснуть? Я разбужу
тебя, когда надо будет принять лекарство.

— Нет, я лучше так полежу.

Через несколько минут он сказал мне:

— Папа, если тебе неприятно, ты лучше уйди.

— Откуда ты взял, что мне неприятно?

— Ну, если потом будет неприятно, так ты уйди
отсюда.

Я решил, что у него начинается легкий бред, и, дав
ему в одиннадцать часов лекарство, вышел из комнаты.

День стоял ясный, холодный; мокрый снег, выпав-
ший накануне, успел подмерзнуть за ночь, и теперь го-
лые деревья, кусты, валежник, трава и плеши голой
земли были подернуты ледяной корочкой, точно тонким
слоем лака. Я взял с собой молодого ирландского сет-
тера и пошел прогуляться по дороге и вдоль замерзшей
речки, но на гладкой, как стекло, земле не то что хо-
дить, а и стоять было трудно; мой рыжий пес скользил»
лапы у него разъезжались, и я сам растянулся два ра-
за, да еще уронил ружье, и оно отлетело по льду в
сторону.

Из-под высокого глинистого берега с нависшими
над речкой кустами мы спугнули стаю куропаток, и я
подстрелил двух в ту минуту, когда они скрывались из
виду за береговым откосом. Часть стаи опустилась на
деревья, но большинство куропаток попряталось, и, для
того чтобы снова поднять их, мне пришлось несколько
раз подпрыгнуть на кучах обледенелого валежника.
Стоя на скользких, пружинивших сучьях, стрелять
по взлетавшим куропаткам было трудно, и я убил
двух, по пятерым промазал и отправился в обратный
путь, довольный, что набрел на стаю около самого
дома, радуясь, что куропаток хватит и на следующую
охоту.

Дома мне сказали, что мальчик никому не позволя-
ет входить в детскую.

— Не входите,— говорил он.— Я не хочу, чтобы
вы заразились.

Я вошел к нему и увидел, что он лежит все в том
же положении, такой же бледный, только скулы поро-
зовели от жара, и по-прежнему не отрываясь молча
смотрит на спинку кровати.

Я смерил ему температуру.

— Сколько?

— Около ста градусов,— ответил я. Термометр по-
казывал сто два и четыре десятых.

— Раньше было сто два? — спросил он.

— Кто это тебе сказал?

— Доктор.

— Температура у тебя не высокая,— сказал я.—>
Беспокоиться нечего.

— Я не беспокоюсь,— сказал он,— только не могу
перестать думать.

— А ты не думай,— сказал я.— Не надо волно-
ваться.
— Я не волнуюсь,— сказал он, глядя прямо перед
собой. Видно было, что он напрягает все силы, чтобы
сосредоточиться на какой-то мысли.

— Прими лекарство и запей водой.

— Ты думаешь, это поможет?

— Конечно, поможет.

Я сел около кровати, открыл книгу про пиратов и
начал читать, но увидел, что он не слушает меня, и
остановился.

— Как по-твоему, через сколько часов я умру? —
спросил он.

— Что?

— Сколько мне еще осталось жить?

— Ты не умрешь. Что за глупости!

— Нет, я умру. Я слышал, как он сказал — сто два
градуса.

— Никто не умирает от температуры в сто два гра-
дуса. Что ты выдумываешь?

— Нет, умирают, я знаю. Во Франции мальчики в
школе говорили, когда температура сорок четыре гра-
дуса, человек умирает. А у меня сто два.

Он ждал смерти весь день; ждал ее с девяти часов
утра.

— Бедный Малыш,— сказал я.— Бедный мой Ма-
лыш. Это все равно как мили и километры. Ты не ум-
решь. Это просто другой термометр. На том термомет-
ре нормальная температура тридцать семь градусов.
На этом девяносто восемь.

— Ты это наверное знаешь?

— Ну, конечно,— сказал я.— Это все равно как ми-
ли и километры. Помнишь? Если машина прошла семь-
десят миль, сколько это километров?

— А,— сказал он.

Но пристальность его взгляда, устремленного на
спинку кровати, долго не ослабевала. Напряжение, в
котором он держал себя, тоже спало не сразу, зато на
следующий день он совсем раскис и то и дело прини-
мался плакать из-за всякого пустяка.

10.	Эрнест Хемингуэй
ИЗ КНИГИ «ПЯТАЯ КОЛОННА

И ПЕРВЫЕ СОРОК ДЕВЯТЬ РАССКАЗОВ»

НЕДОЛГОЕ СЧАСТЬЕ ФРЭНСИСА МАКОМБЕРА

Пора было завтракать, и они сидели все вместе под
двойным зеленым навесом обеденной палатки, делая
вид, будто ничего не случилось.

— Вам лимонного соку или лимонаду? — спросил
Макомбер.

— Мне коктейль,— ответил Роберт Уилсон.

— Мне тоже коктейль. Хочется чего-нибудь креп-
кого,— сказала жена Макомбера.

— Да, это, пожалуй, будет лучше всего,— согла-
сился Макомбер.— Велите ему смешать три коктейля.

Бой уже приступил к делу, вынимал бутылки из
мешков со льдом, вспотевшие на ветру, который ду\
сквозь затенявшие палатку деревья.

— Сколько им дать? — спросил Макомбер.

— Фунта будет вполне достаточно,— ответил Уил-
сон.— Нечего их баловать.

— Дать старшему, а он разделит?

— Совершенно верно.

Полчаса назад Фрэнсис Макомбер был с торжест-
вом доставлен от границы лагеря в свою палатку на
руках повара, боев, свежевалыцика и носильщиков.
Ружьеносцы в процессии не участвовали. Когда тузем-
цы опустили его на землю перед палаткой, он пожал им
всем руки, выслушал их поздравления, а потом, войдя
в палатку, сидел там на койке, пока не вошла его жена.
Она ничего не сказала ему, и он сейчас же вышел,
умылся в складном дорожном тазу и, пройдя к обеден-
ной палатке, сел в удобное парусиновое кресло в тени,
на ветру.

— Вот вы и убили льва,— сказал ему Роберт Уил-
сон,— да еще какого замечательного.
Миссис Макомбер быстро взглянула на Уилсона.
Это была очень красивая и очень холеная женщина;
пять лет назад ее красота и положение в обществе при-
несли ей пять тысяч долларов,— плата за отзыв (с
приложением фотографии) о косметическом средстве,
которого она никогда не употребляла. За Фрэнсиса
Макомбера она вышла замуж одиннадцать лет назад.

— А верно ведь, хороший лев?—сказал Маком-
бер. Теперь его жена взглянула на него. Она смотрела
на обоих мужчин так, словно видела их впервые.

Одного из них, белого охотника Уилсона, она и
правда видела по-настоящему в первый раз. Он был
среднего роста, рыжеватый, с жесткими усами, красным
лицом и очень холодными голубыми глазами, от кото-
рых, когда он улыбался, разбегались веселые белые
морщинки. Сейчас он улыбался ей, и она отвела взгляд
от его лица и поглядела на его покатые плечи в свобод-
ном френче и на четыре патрона, закрепленных там,
где полагалось быть левому нагрудному карману, на
его большие загорелые руки, старые бриджи, очень
грязные башмаки, а потом опять на его красное лицо.
Она заметила, что красный загар кончался белой по-
лоской — след от его широкополой шляпы, которая
сейчас висела на одном из гвоздей, вбитых в шест
палатки.

— Ну, выпьем за льва,— сказал Роберт Уилсон.
Он опять улыбнулся ей, а она, не улыбаясь, с любопыт-
ством посмотрела на мужа.

Фрэнсис Макомбер был очень высокого роста, очень
хорошо сложен,— если не считать недостатком такой
длинный костяк,—с темными волосами, коротко под-
стриженными, как у гребца, и довольно тонкими губа-
ми. Его считали красивым. На нем был такой же охот-
ничий костюм, как и на Уилсоне, только новый, ему
было тридцать пять лет, он был очень подтянутый, от-
личный теннисист, несколько раз занимал первое место
в рыболовных состязаниях и только что, на глазах у
всех, проявил себя трусом.

— Выпьем за льва,— сказал он.— Не знаю, как
благодарить вас за то, что вы сделали.

Маргарет, его жена, опять перевела глаза на Уил-
сона.

— Не будем говорить про льва,— сказала она.
Уилсон посмотрел на нее без улыбки, и теперь она
сама улыбнулась ему.

— Очень странный сегодня день,— сказала она.—
А вам бы лучше надеть шляпу, в полдень ведь печет и
под навесом. Вы мне сами говорили.

— Можно и надеть,— сказал Уилсон.

— Знаете, мистер Уилсон, у вас очень красное ли-
цо,— сказала она и опять улыбнулась.

— Пью много,— сказал Уилсон.

— Нет, я думаю, это не оттого,— сказала она.—
Фрэнсис тоже много пьет, но у него лицо никогда не
краснеет.

— Сегодня покраснело,— попробовал пошутить Ма-
комбер.

— Нет,— сказала Маргарет.— Это я сегодня крас-
нею. А у мистера Уилсона лицо всегда красное.

— Должно быть, национальная особенность,— ска-
зал Уилсон.— А в общем, может быть, хватит говорить
о моей красоте, как вы думаете?

— Я еще только начала.

— Ну, и давайте кончим,— сказал Уилсон.

— Тогда совсем не о чем будет разговаривать,—
сказала Маргарет.

— Не дури, Марго,— сказал ее муж.

— Как же не о чем,— сказал Уилсон.— Вот убили
замечательного льва.

Марго посмотрела на них, и они увидели, что она
сейчас расплачется. Уилсон ждал этого и очень боялся.
Макомбер давно перестал бояться таких вещей.

— И зачем это случилось. Ах, зачем только это
случилось,— сказала она и пошла к своей палатке. Они
не услышали плача, но было видно, как вздрагивают ее
плечи под розовой полотняной блузкой.

— Женская блажь,— сказал Уилсон.— Это пустяки.
Нервы, ну и так далее.

— Нет,— сказал Макомбер.— Мне это теперь до
самой смерти не простится.

— Ерунда. Давайте-ка лучше выпьем,— сказал
Уилсон.— Забудьте всю эту историю. Есть о чем го-
ворить.

— Попробую,— сказал Макомбер.— Впрочем, того,
что вы для меня сделали, я не забуду.

— Бросьте,— сказал Уилсон.— Все это ерунда.
Так они сидели в тени, в своем лагере, разбитом
под широкими кронами акаций, между каменистой
осыпью и зеленой лужайкой, сбегавшей к берегу засы-
панного камнями ручья, за которым тянулся лес, и пи-
ли тепловатый лимонный сок, и старались не смотреть
друг на друга, пока бои накрывали стол к завтраку.
Уилсон не сомневался, что боям уже все известно, и,
заметив, что бой Макомбера, расставлявший на столе
тарелки, с любопытством поглядывает на своего хозяи-
на, ругнул его на суахили. Бой отвернулся, лицо его
выражало полное безразличие.

— Что вы ему сказали? — спросил Макомбер.

— Ничего. Сказал, чтоб пошевеливался, не то я ве-
лю закатить ему пятнадцать горячих.

— Как так? Плетей?

— Это, конечно, незаконно,— сказал Уилсон.— По-
лагается их штрафовать.

— У вас их и теперь еще бьют?

— Сколько угодно. Вздумай они пожаловаться, вы-
шел бы крупный скандал. Но они не жалуются. Счита-
ют, что штраф хуже.

— Как странно,— сказал Макомбер.

— Не так уж странно,— сказал Уилсон.— А вы бы
что предпочли? Хорошую порку или вычет из жало-
ванья? — Но ему стало неловко, что он задал такой во-
прос, и, не дав Макомберу ответить, он продолжал: —
Так ли, этак ли, всех нас бьют, изо дня в день.

Еще того хуже. О, черт, подумал он. В дипломаты я
не гожусь.

— Да, всех нас бьют,— сказал Макомбер, по-преж-
нему не глядя на него.— Мне ужасно неприятна эта
история со львом. Дальше она не пойдет, правда? Я хо-
чу сказать — никто о ней не узнает?

— Вы хотите спросить, расскажу ли я о ней в «Ма-
тайга-клубе»?

Уилсон холодно посмотрел на него. Этого он не
ожидал. Так он, значит, не только трус, но еще и ду-
рак, подумал он. А сначала он мне даже понравился.
Но кто их разберет, этих американцев.

— Нет,— сказал Уилсон.— Я профессионал. Мы
никогда не говорим о своих клиентах. На этот счет мо-
жете быть спокойны. Но просить нас об этом не при-
нято.
Теперь он решил, что гораздо лучше было бы пос-
сориться. Тогда он будет есть отдельно и за едой чи-
тать. И они тоже будут есть отдельно. Он останется с
ними до конца охоты, но отношения у них будут самые
официальные. Как это французы говорят,— consi-
deration distinguee?..1. В тысячу раз лучше, чем уча-
ствовать в их дурацких переживаниях. Он оскорбит
Макомбера, и они рассорятся. Тогда он сможет читать
за едой, а их виски будет пить по-прежнему. Так всег-
да говорят, если на охоте выйдут неприятности. Встре-
чаешь другого белого охотника и спрашиваешь: «Ну,
как у вас?» — а он отвечает: «Да ничего, по-прежнему
пью их виски»,— и сразу понимаешь, что дело дрянь

— Простите,— сказал Макомбер, повернув к нему
свое американское лицо, лицо, которое до старости
останется мальчишеским, и Уилсон отметил его коротко
остриженные волосы, красивые, только чуть-чуть бе-
гающие глаза, правильный нос, тонкие губы И прият-
ный подбородок.— Простите, я не сообразил. Я ведь
очень многого не знаю.

«Ну что тут поделаешь?» — думал Уилсон. Он хотел
поссориться быстро и окончательно, а этот болван, ко-
торого он только что оскорбил, вздумал просить про-
щения. Он сделал еще одну попытку.

— Не беспокойтесь, я болтать не буду,— сказал
он.— Мне не хочется терять заработок. Здесь, в Афри-
ке, знаете ли, женщина никогда не дает промаха по
льву, а белый мужчина никогда не удирает.

— Я удрал, как заяц,— сказал Макомбер.

Тьфу, подумал Уилсон, ну что поделаешь с челове-
ком, который говорит такие вещи?

Уилсон посмотрел на Макомбера своими равнодуш-
ными голубыми глазами, глазами пулеметчика, и тог
улыбнулся ему. Хорошая улыбка, если не замечать, ка-
кие у него несчастные глаза.

— Может быть, я еще отыграюсь на буйволах,—
сказал Макомбер.— Ведь, кажется, теперь они у нас на
очереди?

— Хоть завтра, если хотите,— ответил Уилсон
Может быть, он напрасно разозлился. Макомбер прав
так и надо держаться. Не поймешь этих американцев.

1 Совершенное почтение (франц.).
294
хоть ты тресни. Он опять проникся симпатией к Маком-
беру. Если б только забыть сегодняшнее утро. Но разве
забудешь. Утро вышло такое, что хуже не выдумать.

— Вот и мемсаиб идет,— сказал он. Она шла к ним
от своей палатки, отдохнувшая, веселая, очарователь-
ная. У нее был безукоризненный овал лица, такой бе-
зукоризненный, что ее можно было заподозрить в глу-
пости. Но она не глупа, думал Уилсон, нет, что угод-
но — только не глупа.

— Как чувствует себя прекрасный краснолицый
мистер Уилсон? Ну что, Фрэнсис, сокровище мое, тебе
лучше?

— Гораздо лучше,— сказал Макомбер.

— Я решила забыть об этой истории,— сказала она,
садясь к столу.— Не все ли равно, хорошо или плохо
Фрэнсис убивает львов? Это не его профессия. Это
профессия мистера Уилсона. Мистер Уилсон, тот дей-
ствительно интересен, когда убивает. Ведь вы все уби-
ваете, правда?

— Да, все,— сказал Уилсон.— Все, что угодно

Такие вот, думал он, самые черствые на свете; самые
черствые, самые жестокие, самые хищные и самые оболь-
стительные, они такие черствые, что их мужчины стали
слишком мягкими или просто неврастениками. Или они
нарочно выбирают таких мужчин, с которыми могут
сладить? Но откуда им знать, ведь они выходят замуж
рано, думал он. Да, хорошо, что американки ему уже не
внове; потому что эта, безусловно, очень обольсти-
тельна.

— Завтра едем бить буйволов,— сказал он ей.

— И я с вами.

— Вы не поедете.

— Поеду. Разве нельзя, Фрэнсис?

— А может, тебе лучше остаться в лагере?

— Ни за что,— сказала она.— Такого, как сегодня
было, я ни за что не пропущу.

Когда она ушла, думал Уилсон, когда она ушла,
чтобы выплакаться, мне показалось, что она чудесная
женщина. Казалось, что она понимает, сочувствует,
обижена за него и за себя, ясно видит, как обстоит де-
ло. А через двадцать минут она возвращается вся за-
кованная в свою женскую американскую жестокость
Ужасные они женщины. Просто ужасные.
— Завтра мы опять устроим для тебя представле-
ние,— сказал Фрэнсис Макомбер.

— Вы не поедете,— сказал Уилсон.

— Ошибаетесь,— возразила она.— Я хочу еще по-
любоваться вами. Сегодня утром вы были очень милы.
То есть, конечно, если может быть мило, когда кому-
нибудь снесут череп.

— Вот и завтрак,— сказал Уилсон.— Вам, кажет-
ся, очень весело?

— А почему бы и нет? Я не затем сюда приехала,
чтобы скучать.

— Да, скучать пока не приходилось,— сказал Уил-
сон. Он посмотрел на камни в ручье, на высокий даль-
ний берег, на деревья в том месте, где это случилось, и
вспомнил утро.

— Еще бы,— сказала она,— замечательно было.
А завтра... Вы не можете себе представить, как я жду
завтрашнего дня.

— Попробуйте бифштекс из антилопы куду,— ска-
зал Уилсон.

— Очень вкусное мясо,— сказал Макомбер.

— Это такие большие звери, вроде коров, и прыга-
ют, как зайцы, да?

— Описано довольно точно,— сказал Уилсон.

— Это ты ее убил, Фрэнсис? —спросила она.

— Да.

— А они не опасные?

— Нет, разве что свалятся вам на голову,— отве-
тил ей Уилсон.

— Это утешительно.

— Нельзя ли без гадостей, Марго,— сказал Маком-
бер; он отрезал кусок бифштекса и, проткнув его вилкой,
набрал на нее картофельного пюре, моркови и соуса.

— Хорошо, милый,— сказала она,— раз ты так лю-
безно об этом просишь.

— Вечером спрыснем льва шампанским,— сказал
Уилсон.— Сейчас слишком жарко.

— Ах да, лев,— сказала Марго.— Я и забыла про
льва.

Ну вот, подумал Роберт Уилсон, теперь она над
ним издевается. Или она воображает, что так нужно
держать себя, когда на душе кощки скребут? Как дол-
жна поступить женщина, обнаружив, что ее муж — по-
296
следний трус? Жестока она до черта,— впрочем, все
они жестокие. Они ведь властвуют, а когда властвуешь,
приходится иногда быть жестоким. А в общем, хватит
с меня их тиранства.

— Возьмите еще жаркого,— вежливо сказал он ей.

Ближе к вечеру Уилсон и Макомбер уехали в авто-
мобиле с шофером-туземцем и обоими ружьеносцами.
Миссис Макомбер осталась в лагере. Очень жарко,
ехать не хочется, сказала она, к тому же она поедет с
ними завтра утром. Когда они отъезжали, она стояла
под большим деревом, скорее хорошенькая, чем краси-
вая, в розово-коричневом полотняном костюме, темные
волосы зачесаны со лба и собраны узлом на затылке,
лицо такое свежее, подумал Уилсон, точно она в Анг-
лии. Она помахала им рукой, и автомобиль по высокой
траве пересек ложбинку и зигзагами стал пробираться
среди деревьев к небольшим холмам, поросшим кустами
терновника.

В кустах они подняли стадо водяных антилоп и,
выйдя из машины, высмотрели старого самца с длин-
ными изогнутыми рогами, и Макомбер убил его очень
метким выстрелом, который свалил животное на рас-
стоянии добрых двухсот ярдов, в то время как осталь-
ные в испуге умчались, отчаянно подскакивая и пере-
прыгивая друг через друга, поджимая ноги, длинными
скачками, такими же плавными и немыслимыми, как
те, что делаешь иногда во сне.

— Хороший выстрел,— сказал Уилсон.— В них по-
пасть не легко.

— Ну как, стоящая голова? — спросил Макомбер.

— Голова превосходная,— ответил Уилсон.— Всегда
так стреляйте, и все будет хорошо.

— Как думаете, найдем мы завтра буйволов?

— По всей вероятности, найдем. Они рано утром
выходят пастись, и, если посчастливится, мы застанем
их на поляне.

— Мне хотелось бы как-то загладить эту историю
со львом,— сказал Макомбер.— Не очень-то приятно
оказаться в таком положении на глазах у собственной
жены.

По-моему, это само по себе достаточно неприятно,
подумал Уилсон, все равно, видит тебя жена или нет, и
уж совсем глупо говорить об этом. Но он сказал:
— Бросьте вы об этом думать. Первый лев хоть ко-
го может смутить. Это все кончилось.

Но вечером, после обеда и стакана виски с содовой
у костра, когда Фрэнсис Макомбер лежал на своей
койке, под сеткой от москитов, и прислушивался к ноч-
ным звукам, это не кончилось. Не кончилось и не на-
чиналось. Это стояло у него перед глазами точно так, как
произошло, только некоторые подробности выступили
особенно ярко, и ему было нестерпимо стыдно. Но
сильнее, чем стыд, он ощущал в себе холодный сосущий
страх. Страх был в нем, как холодный, скользкий про-
вал в той пустоте, которую некогда заполняла его уве-
ренность, и ему было очень скверно. Страх был в нем и
не покидал его.

Началось это предыдущей ночью, когда он проснул-
ся и услышал рычание льва где-то вверх по ручью. Это
был низкий рев, и кончался он ворчанием и кашлем,
отчего казалось, что лев у самой палатки, и, когда
Фрэнсис Макомбер, проснувшись ночью, услышал его,
он испугался. Он слышал ровное дыхание жены, она
спала. Некому было рассказать, что ему страшно, неко-
му разделить его страх, он лежал один и не знал со-
малийской поговорки, которая гласит, что храбрый
человек три раза в жизни пугается льва: когда
впервые увидит его след, когда впервые услышит его
рычание и когда впервые встретится с ним. Позже,
пока они закусывали в обеденной палатке при свете
фонаря, еще до восхода солнца, лев опять зарычал,
и Фрэнсису почудилось, что он совсем рядом с ла-
герем.

— Похоже, что старый,— сказал Роберт Уилсон,
поднимая голову от кофе и копченой рыбы.— Слыши-
те, как кашляет.

— Он очень близко отсюда?

— Около мили вверх по ручью.

— Мы увидим его?

— Постараемся.

— Разве его всегда так далеко слышно? Как будто
он в самом лагере.

— Слышно очень далеко,— сказал'Роберт Уилсон.—
Даже удивительно. Будем надеяться, что он даст себя
застрелить. Туземцы говорили, что тут есть один очень
большой.
— Если придется стрелять, куда нужно целиться,
чтобы остановить его? — спросил Макомбер.

— В лопатку,— сказал Уилсон.—Если сможете, в
шею. Цельте в кость. Старайтесь убить наповал.

— Надеюсь, что я попаду,— сказал Макомбер.

— Вы прекрасно стреляете,— сказал Уилсон.— Не
торопитесь. Стреляйте наверняка. Первый выстрел ре-
шающий.

— С какого расстояния надо стрелять?

— Трудно сказать. На этот счет у льва может быть
свое мнение. Если будет слишком далеко, не стреляйте,
надо бить наверняка.

— Ближе чем со ста ярдов? — спросил Макомбер.

Уилсон бросил на него быстрый взгляд.

— Сто, пожалуй, будет как раз. Может быть, чуть-
чуть ближе. Если дальше, то лучше и не пробовать.
Сто — хорошая дистанция. С нее можно бить куда
угодно, на выбор. А вот и мемсаиб.

— С добрым утром,— сказала она.— Ну что, едем?

— Как только вы позавтракаете,— сказал Уилсон.—
Чувствуете себя хорошо?

— Превосходно,— сказал она.— Я очень волнуюсь.

— Пойду посмотрю, все ли готово.— Уилсон встал.
Когда он уходил, лев зарычал снова.— Вот расшумел-
ся,— сказал Уилсон.— Мы эту музыку прекратим.

— Что с тобой, Фрэнсис? — спросила его жена.

— Ничего,— сказал Макомбер.

— Нет, в самом деле. Чем ты расстроен?

— Ничем.

— Скажи.— Она пристально посмотрела на него.—
Ты плохо себя чувствуешь?

— Этот рев, черт бы его побрал,— сказал он.—
Ведь он не смолкал всю ночь.

— Что же ты меня не разбудил? Я бы с удоволь-
ствием послушала.

— И мне нужно убить эту гадину,— жалобно ска-
зал Макомбер.

— Так ведь ты для этого сюда и приехал?

— Да. Но я что-то нервничаю. Так раздражает это
рычание.

— Так убей его и прекрати эту музыку, как гово-
рит Уилсон.
— Хорошо, дорогая,— сказал Фрэнсис Маком-
бер.— На словах это очень легко, правда?

— Ты уж не боишься ли?

— Конечно, нет. Но я слышал его всю ночь и те-
перь нервничаю.

— Ты убьешь его, и все будет чудесно,— сказала
она.— Я знаю. Мне просто не терпится посмотреть, как
это будет.

— Кончай завтракать, и поедем.

— Куда в такую рань,— сказала она.— Еще даже
не рассвело.

В эту минуту лев опять зарычал,— низкий рев нео-
жиданно перешел в гортанный, вибрирующий, нара-
стающий звук, который словно всколыхнул воздух и
окончился вздохом и глухим, низким ворчанием.

— Можно подумать, что он здесь, рядом,— сказала
жена Макомбера.

— Черт,— сказал Макомбер,— просто не выношу
этого рева.

— Звучит внушительно.

— Внушительно! Просто ужасно.

К ним подошел Роберт Уилсон, держа в руке свою
короткую, неуклюжую, с непомерно толстым стволом
винтовку Гиббса калибра 0,505 и весело улыбаясь.

— Едем,— сказал он.— Ваш спрингфилд и второе
ружье взял ваш ружьеносец. Все уже в машине. Патро-
ны у вас?

- Да.

— Я готова,— сказала миссис Макомбер.

— Надо его утихомирить,— сказал Уилсон.— Сади-
тесь к шоферу. Мемсаиб может сесть сзади, со мной.

Они сели в машину и в сером утреннем свете дви-
нулись лесом вверх по реке. Макомбер открыл затвор
своего ружья и, убедившись, что оно заряжено пулями
в металлической оболочке, закрыл затвор и поставил
на предохранитель. Он видел, что рука у него дрожит.
Он нащупал в кармане еще патроны и провел пальцами
по патронам, закрепленным на груди. Он обернулся к
Уилсону, сидевшему рядом с его женой на заднем си-
денье — машина была без дверок, вроде ящика на ко-
лесах,— и увидел, что оба они взволнованно улыба-
ются. Уилсон наклонился вперед и прошептал:
— Смотрите, птицы садятся. Это наш старикан
отошел от своей добычи.

Макомбер увидел, что на другом берегу ручья, над
деревьями, кружат и отвесно падают грифы.

— Вероятно, он, прежде чем залечь, придет сюда
пить,— прошептал Уилсон.— Глядите в оба.

Они медленно ехали по высокому берегу ручья, ко-
торый в этом месте глубоко врезался в каменистое
русло, автомобиль зигзагами вилял между старых де-
ревьев. Вглядываясь в противоположный берег, Ма-
комбер вдруг почувствовал, что Уилсон схватил его за
плечо. Машина остановилась.

— Вот он,— услышал он шепот Уилсона.— Впереди,
справа. Выходите и стреляйте. Лев замечательный.

Теперь и Макомбер увидел льва. Он стоял боком,
подняв и повернув к ним массивную голову. Утренний
ветерок, дувший в их сторону, чуть шевелил его тем-
ную гриву, и в сером свете утра, резко выделяясь на
склоне берега, лев казался огромным, с невероятно ши-
рокой грудью и гладким, лоснящимся туловищем.

— Сколько до него? — спросил Макомбер, вскиды-
вая ружье.

— Ярдов семьдесят пять. Выходите и стреляйте.

— А отсюда нельзя?

— По льву из машины не стреляют,— услышал он
голос Уилсона у себя над ухом.— Вылезайте. Не целый
же день он будет так стоять.

Макомбер перешагнул через круглую выемку в бор*
ту автомобиля около переднего сиденья, ступил на под-
ножку, а с нее — на землю. Лев все стоял, горделиво и
спокойно глядя на незнакомый предмет, который его
глаза воспринимали лишь как силуэт какого-то сверх-
носорога. Человеческий запах к нему не доносился, и он
смотрел на странный предмет, поводя из стороны в сто-
рону массивной головой. Он всматривался, не чувствуя
страха, но не решаясь спуститься к ручью, пока на том
берегу стоит «это»,— и вдруг увидел, что от предмета
отделилась фигура человека, и тогда, повернув тяже-
лую голову, он двинулся под защиту деревьев в тот са-
мый миг, как услышал оглушительный треск и почув-
ствовал удар сплошной двухсотдвадцатиграновой пули
калибра 0,30—0,6, которая впилась ему в бок и внезап-
ной, горячей, обжигающей тошнотой прошла сквозь
желудок. Он затрусил, грузный, большелапый, отяже-
левший от раны и сытости, к высокой траве и дере-
вьям, и опять раздался треск и прошел мимо него, раз-
рывая воздух. Потом опять затрещало, и он почувство-
вал удар,— пуля попала ему в нижние ребра и прошла
навылет,— и кровь на языке, горячую и пенистую, и он
поскакал к высокой траве, где можно залечь и прита-
иться, заставить их принести трещащую штуку побли-
же, а тогда он кинется и убьет человека, который ее
держит.

Макомбер, когда вылезал из машины, не думал о
том, каково сейчас льву. Он знал только, что руки у
него дрожат, и, отходя от машины, едва мог заставить
себя передвигать ноги. Ляжки словно онемели, хоть он
чувствовал, как подрагивают мускулы. Он вскинул
ружье, прицелился льву в загривок и спустил курок.
Выстрела не последовало, хотя он так нажимал на
спуск, что чуть не сломал себе палец. Тогда он вспом-
нил, что поставил на предохранитель, и, чтобы снять
с него, опустил ружье, сделал еще один неуве-
ренный шаг, и лев, увидев, как его силуэт отделился от
силуэта автомобиля, повернулся и затрусил прочь. Ма-
комбер выстрелил и, услыхав характерное «уонк», по-
нял, что не промахнулся; но лев уходил все дальше.
Макомбер выстрелил еще раз, все увидели, как пуля
взметнула фонтан грязи впереди бегущего льва. Он
выстрелил еще раз, помня, что нужно целиться ниже,
и все услышали, как чмокнула пуля, но лев пустился
вскачь и скрылся в высокой траве, прежде чем он успел
толкнуть вперед рукоятку затвора.

Макомбер стоял неподвижно, его тошнило, руки,
все не опускавшие ружья, тряслись, возле него стояли
его жена и Роберт Уилсон. И тут же, рядом, оба тузем-
ца тараторили что-то на вакамба.

— Я попал в него,— сказал Макомбер.— Два раза
попал.

— Вы пробили ему кишки и еще, кажется, попали
в грудь,— сказал Уилсон без всякого воодушевления
У туземцев были очень серьезные лица. Теперь они
молчали.— Может, вы его и убили,— продолжал Уил-
сон.— Переждем немного, а потом пойдем посмотрим.

— То есть как?

— Когда он ослабеет, пойдем за ним по следу.
— A-а,— сказал Макомбер.

— Замечательный лев, черт побери,— весело сказал
Уилсон.— Только вот спрятался в скверном месте.

— Чем оно скверное?

— Не увидеть его там, пока не подойдешь к нему
вплотную.

— А-а,— сказал Макомбер.

— Ну, пошли,— сказал Уилсон.— Мемсаиб пусть
лучше побудет здесь, в машине. Надо взглянуть на
кровяной след.

— Побудь здесь, Марго,— сказал Макомбер жене.
Во рту у него пересохло, и он говорил с трудом.

— Почему? — спросила она.

— Уилсон велел.

— Мы сходим посмотреть, как там дела,— сказал
Уилсон.— Вы побудьте здесь. Отсюда даже лучше видно.

— Хорошо.

Уилсон сказал что-то на суахили шоферу. Тот кив-
нул и ответил:

— Да, бвана.

Потом они спустились по крутому берегу к ручью,
перешли его по камням, поднялись на другой берег,
цепляясь за торчащие из земли корни, и прошли по бе-
регу до того места, где бежал лев, когда Макомбер вы-
стрелил в первый раз. На низкой траве были пятна
темной крови; туземцы указали на них длинными стеб-
лями,— они вели за прибрежные деревья.

— Что будем делать? — спросил Макомбер.

— Выбирать не приходится,— сказал Уилсон.— Ма-
шину сюда не переправишь. Берег крут. Пусть немнож-
ко ослабеет, а потом мы с вами пойдем и поищем его.

— А нельзя поджечь траву? — спросил Макомбер.

— Слишком свежая, не загорится.

— А нельзя послать загонщиков?

Уилсон смерил его глазами.

— Конечно, можно,— сказал он.— Но это будет
вроде убийства. Мы же знаем, что лев ранен. Когда
лев не ранен, его можно гнать,— он будет уходить от
шума,— но раненый лев нападает. Его не видно, пока
не подойдешь к нему вплотную. Он распластывается на
земле в таких местах, где, кажется, и зайцу не укрыть-
ся. Послать на такое дело туземцев рука не подымется.
Непременно кого-нибудь искалечит
— А ружьеносцы?

— Ну, они-то пойдут с нами. Это их «шаури». Они
ведь связаны контрактом. Но, по-видимому, это им не
очень-то улыбается.

— Я не хочу туда идти,— сказал Макомбер. Слова
вырвались раньше, чем он успел подумать, что говорит.

— Я тоже,— сказал Уилсон бодро.— Но ничего не
поделаешь.— Потом, словно вспомнив что-то, он взгля-
нул на Макомбера и вдруг увидел, как тот дрожит и ка-
кое у него несчастное лицо.

— Вы, конечно, можете не ходить,— сказал он.—
Для этого меня и нанимают. Поэтому я и стою так
дорого.

— То есть вы хотите пойти один? А может быть,
оставить его там?

Роберт Уилсон, который до сих пор был занят исклю-
чительно львом и вовсе не думал о Макомбере, хотя и
заметил, что тот нервничает, вдруг почувствовал себя
так, точно по ошибке открыл чужую дверь в отеле и уви-
дел что-то непристойное.

— То есть как это?

— Просто оставить его в покое.

— Сделать вид, что мы не попали в него?

— Нет. Просто уйти.

— Так не делают.

— Почему?

— Во-первых, он мучается. Во-вторых, кто-нибудь
может на него наткнуться.

— Понимаю.

— Но вам совершенно не обязательно идти с нами.

— Я бы пошел,— сказал Макомбер.— Мне, понима-
ете, просто страшно.

— Я пойду вперед,— сказал Уилсон.— Старик Кон-
гони будет искать следы. Вы держитесь за мной, немно-
го сбоку. Очень возможно, что он заворчит, и мы услы-
шим. Как только увидим его, будем оба стрелять. Вы не
волнуйтесь. Я не отойду от вас. А может, вам и в са-
мом деле лучше не ходить? Право же, лучше. Пошли бы
к мемсаиб, а я там с ним покончу.

—- Нет, я пойду.

— Как знаете,— сказал Уилсон.— Но если не хочет-
ся, не ходите. Ведь это мой «шаури».

— Я пойду,— сказал Макомбер.
Они сидели под деревом и курили.

— Хотите пока поговорить с мемсаиб? — спросил
Уилсон.— Успеете.

— Нет.

— Я пойду, скажу ей, чтоб запаслась терпением.

— Хорошо,— сказал Макомбер. Он сидел потный,
во рту пересохло, сосало под ложечкой, и у него не хва-
тало духу сказать Уилсону, чтобы тот пошел и покончил
со львом без него. Он не мог знать, что Уилсон в ярости
оттого, что не заметил раньше, в каком он состоянии, и
не отослал его назад, к жене.

Уилсон скоро вернулся.

— Я захватил ваш штуцер,— сказал он.— Вот, возь-
мите. Мы дали ему достаточно времени. Идем.

Макомбер взял штуцер, и Уилсон сказал:

— Держитесь за мной, ярдов на пять правее, и де-
лайте все, как я скажу.— Потом он поговорил на суахи-
ли с обоими туземцами, вид у них был мрачнее мрачного.

— Пошли,— сказал он.

— Мне бы глотнуть воды,— сказал Макомбер.

Уилсон сказал что-то старшему ружьеносцу, у кото-
рого на поясе была фляжка, тот отстегнул ее, отвинтил
колпачок, протянул фляжку Макомберу, и Макомбер,
взяв ее, почувствовал, какая она тяжелая и какой мох-
натый и шершавый ее войлочный чехол. Он поднес ее к
губам и посмотрел на высокую траву и дальше на дере-
вья с плоскими кронами. Легкий ветерок дул в лицо, и
по траве ходили мелкие волны. Он посмотрел на ружье-
носца и понял, что его тоже мучит страх.

В тридцати пяти шагах от них большой лев лежал,
распластавшись на земле. Он лежал неподвижно, прижав
уши, подрагивал только его длинный хвост с черной ки-
сточкой. Он залег сразу после того, как достиг укры-
тия; его тошнило от сквозной раны в набитое брюхо, он
ослабел от сквозной раны в легкие, от которой с каждым
вздохом к пасти поднималась жидкая красная пена. Бо-
ка его были потные и горячие, мухи облепили маленькие
отверстия, пробитые пулями в его светло-рыжей шкуре,
а его большие желтые глаза, суженные ненавистью и
болью, смотрели прямо вперед, чуть моргая от боли при
каждом вздохе, и когти его глубоко вонзились в мягкую
землю. Все в нем — боль, тошнота, ненависть и остатки
сил — напряглось до последней степени для прыжка. Он
слышал голоса людей и ждал, собрав всего себя в одно
желание — напасть, как только люди войдут в высокую
траву. Когда он услышал, что голоса приближаются,
хвост его перестал подрагивать, а когда они дошли до
травы, он хрипло заворчал и кинулся.

Конгони, старый туземец, шел впереди, высматривая
следы крови; Уилсон со штуцером наизготовке подсте-
регал каждое движение в траве; второй туземец смот-
рел вперед и прислушивался; Макомбер взвел курок и
шел следом за Уилсоном; и не успели они вступить в тра-
ву, как Макомбер услышал захлебывающееся кровью
ворчание и увидел, как со свистом разошлась трава.
А сейчас же вслед за этим он осознал, что бежит, в бе-
зумном страхе бежит сломя голову прочь от зарослей,
бежит к ручью.

Он слышал, как трахнул штуцер Уилсона — «ка-ра-
уонг!» и еще раз «ка-ра-уонг!», и, обернувшись, увидел,
что лев, безобразный и страшный, словно полголовы у
него снесло, ползет на Уилсона у края высокой травы, а
краснолицый человек переводит затвор своей короткой
неуклюжей винтовки и внимательно целится, потом
опять вспышка и «ка-ра-уонг!» из дула, и ползущее гру-
зное желтое тело льва застыло, а огромная изуродован-
ная голова подалась вперед, и Макомбер,— стоя один
на открытом месте, держа в руке заряженное ружье,
в то время как двое черных людей и один белый с пре-
зрением глядели на него,— понял, что лев издох. Он
подошел к Уилсону,— самый рост его казался немым
укором,— и Уилсон, посмотрев на него, сказал:

— Снимки делать будете?

— Нет,— ответил он.

Больше ничего не было сказано, пока они не дошли
до автомобиля. Тут Уилсон сказал:

— Замечательный лев. Сейчас они снимут шкуру.
Мы можем пока посидеть здесь, в тени.

Жена ни разу не взглянула на Макомбера, а он на
нее, хотя он сидел с ней рядом на заднем сиденье, а Уил-
сон — впереди. Раз он пошевелился и, не глядя на жену,
взял ее за руку, но она отняла руку. Взглянув через ру-
чей, туда, где туземцы свежевали льва, он понял, что она
прекрасно все видела. Потом его жена подвинулась впе-
ред и положила руку на плечо Уилсону. Тот повернул
306
голову, и она перегнулась через низкую спинку сиденья
и поцеловала его в губы.

— Ну-ну,— сказал Уилсон, и лицо его вспыхнуло да-
же под красным загаром.

— Мистер Роберт Уилсон,— сказала она.— Прекра-
сный краснолицый мистер Роберт Уилсон.

Потом она опять села рядом с Макомбером и, отвер-
нувшись от него, стала смотреть через ручей, туда, где
лежал лев; его освежеванные лапы с белыми мышцами
и сеткой сухожилий были задраны кверху, белое брюхо
вздулось, и черные люди снимали с него шкуру. Наконец
туземцы принесли шкуру, сырую и тяжелую, и, скатав
^е, влезли с ней сзади в автомобиль. Машина тронулась.
Больше никто ничего не сказал до самого лагеря.

Так обстояло дело со львом. Макомбер не знал, како-
во было льву перед тем, как он прыгнул, и в момент
прыжка, когда сокрушительный удар пули 0,505-го ка-
либра с силой в две тонны размозжил ему пасть; и что
толкало его вперед после этого, когда вторым оглушитель-
ным ударом ему сломало крестец и он пополз к вспы-
хивающему, громыхающему предмету, который убил его.
Уилсон кое-что знал обо всем этом и выразил словам 4
«замечательный лев», но Макомбер не знал также, како-
во было Уилсону. Он не знал, каково его жене, знал
только, что она решила порвать с ним. Его жена уже не
раз решала порвать с ним, но всегда ненадолго. Он был
очень богат и должен был стать еще богаче, и он знал,
что теперь уже она его не бросит. Что другое — а это он
действительно знал; и еще мотоцикл, тот он узнал рань-
ше всего; и автомобиль; и охоту на уток; и рыбную лов-
лю — форель, лососи и крупная морская рыба и вопро-
сы пола — по книгам, много книг, слишком много; и тен-
нис; и собаки; и немножко о лошадях; и цену деньгам
и почти все остальное, чем жил его мир и то, что жена
никогда его не бросит. Жена его была в молодости кра-
савицей, и в Африке она до сих пор была красавица, но в
Штатах она уже не была такой красавицей, чтобы бро-
сить его и устроиться получше; она это знала, и он то-
же. Она упустила время, когда могла уйти от него, и он
это знал. Умей он больше давать женщинам, ее, вероят-
но, беспокоила бы мысль, что он может найти себе новую
красавицу жену; но и она его слишком хорошо знала и
на этот счет не беспокоилась. К тому же он всегда был
очень терпим, и это было его самой приятной чертой, ес-
ли не самой опасной.

В общем, по мнению света, это была сравнительно
счастливая пара, из тех, которые, по слухам, вот-вот раз-
ведутся, но никогда не разводятся, и теперь они, как вы-
разился репортер «светской хроники», «полагая, что
элемент приключения придаст остроту их поэтичному,
пережившему годы роману, отправились на сафари в
страну, бывшую Черной Африкой до того, как Мартин
Джонсон осветил ее на тысячах серебряных экранов; там
они охотились на льва Старого Симбо, на буйволов и на
слона Тембо, в то же время собирая материал для Музея
естественных наук». Тот же репортер по крайней мере
три раза уже сообщал публике, что они «на грани», и
так оно и было. Но каждый раз они мирились. Их союз
покоился на прочном основании. Красота Марго была за-
логом того, что Макомбер никогда с ней не разведется;
а богатство Макомбера было залогом того, что Марго
никогда его не бросит.

Было три часа ночи, и Фрэнсис Макомбер, который
заснул ненадолго, после того как перестал думать о льве,
проснулся и опять заснул, вдруг проснулся от испуга —
он видел во сне, что над ним стоит лев с окровавленной
головой,— и, прислушавшись, чувствуя, как у него ко-
лотится сердце, понял, что койка его жены пуста. После
этого открытия он пролежал без сна два часа.

Через два часа его жена вошла в палатку, приподня-
ла полог и уютно улеглась в постель.

— Где ты была?—спросил Макомбер в темноте.

— Хэлло,— сказала она.— Ты не спишь?

— Где ты была?

— Просто выходила подышать воздухом.

— Черта с два.

— А что я должна сказать, милый?

— Где ты была?

— Выходила подышать воздухом.

— Вот, значит, как это теперь называется? Шлюха.

— А ты — трус.

— Пусть,— сказал он.— Что ж из этого?

— По мне ничего. Но давай, милый, не будем сейчас
разговаривать, мне очень хочется спать.
— Ты воображаешь, что я все стерплю.

— Я это знаю, дорогой.

— Так вот, не стерплю.

— Пожалуйста, милый, давай помолчим. Мне ужас-
но хочется спать.

— Мы ведь решили, что с этим покончено. Ты обе-
щала, что этого больше не будет.

— Ну, а теперь есть,— сказала она ласково.

— Ты сказала, что, если мы поедем сюда, этого не
будет. Ты обещала.

— Да, милый. Я и не собиралась. Но вчерашний
день испортил путешествие. Только стоит ли об этом го-
ворить?

— Ты не теряешь времени, когда у тебя в руках ко-
зырь, а?

— Пожалуйста, не будем говорить. Мне так хочется
спать, милый.

— А я буду говорить.

— Ну, тогда прости, я буду спать.— И заснула.

Еще до рассвета все трое сидели за завтраком, и
Фрэнсис Макомбер чувствовал, что из множества лю-
дей, которых он ненавидит, больше всех он ненавидит
Роберта Уилсона.

— Как спали?—спросил Уилсон своим глуховатым
голосом, набивая трубку.

— А вы?

— Отлично,— ответил белый охотник.

Сволочь, подумал Макомбер, наглая сволочь.

Значит, она его разбудила, когда вернулась, думал
Уилсон, поглядывая на обоих своими равнодушными, хо-
лодными глазами. Ну и следил бы за женой получше.
Что он воображает, что я святой? Следил бы за ней по-
лучше. Сам виноват.

— Как вы думаете, найдем мы буйволов? — спроси-
ла Марго, отодвигая тарелку с абрикосами.

— Вероятно,— сказал Уилсон и улыбнулся ей.—
А вам не остаться ли в лагере?

— Ни за что,— ответила она.

— Прикажите ей остаться в лагере,— сказал Уил-
сон Макомберу.

— Сами прикажите,— ответил Макомбер холодно.

— Давайте лучше без приказаний и,— обращаясь к
Макомберу,— без глупостей, Фрэнсис,— сказала Марго
весело.

— Можно ехать? — спросил Макомбер.

— Я готов,— ответил Уилсон.— Вы хотите, чтобы
мемсаиб поехала с нами?

— Не все ли равно, хочу я или нет.

Вот дьявольщина, подумал Роберт Уилсон. Вот уж
правда, можно сказать, дьявольщина. Так, значит, вот
оно как теперь будет. Ладно, значит, теперь будет имен-
но так.

— Решительно все равно,— сказал он.

— Может, вы сами останетесь с ней в лагере и пре-
доставите мне поохотиться на буйволов одному? — спро-
сил Макомбер.

— Не имею права,— сказал Уилсон.— Бросьте вы
вздор болтать.

— Это не вздор. Мне противно.

— Нехорошее слово — противно.

— Фрэнсис, будь добр, постарайся говорить разум-
но,— сказала его жена.

— Я и так, черт возьми, говорю разумно,— сказал
Макомбер.— Ели вы когда-нибудь такую гадость?

— Вы недовольны едой? — спокойно спросил Уил-
сон.

— Не больше, чем всем остальным.

— Возьмите себя в руки, голубчик,— сказал Уилсон
очень спокойно.— Один из боев немного понимает по-
английски.

— Ну и черт с ним.

Уилсон встал и, попыхивая трубкой, пошел прочь,
сказав на суахили несколько слов поджидавшему его ру-
жьеносцу. Макомбер и его жена остались сидеть за сто-
лом. Он упорно смотрел на свою чашку.

— Если ты устроишь скандал, милый, я тебя бро-
шу,— сказала Марго спокойно.

— Не бросишь.

— Попробуй — увидишь.

— Не бросишь ты меня.

— Да,— сказала она.— Я тебя не брошу, а ты бу-
дешь вести себя прилично.

— Прилично? Это мне нравится. Прилично.

— Да. Прилично.
— Ты бы сама постаралась вести себя прилично.

— Я долго старалась. Очень долго.

— Ненавижу эту краснорожую свинью,— сказал
Макомбер.— От одного его вида тошно делается.

— А знаешь, он очень милый.

— Замолчи! — крикнул Макомбер.

В эту минуту к обеденной палатке подъехал автомо-
биль, шофер и оба ружьеносца соскочили на землю. По-
дошел Уилсон и посмотрел на мужа и жену, сидевших за
столом.

— Едем охотиться? — спросил он.

— Да,— сказал Макомбер, вставая.— Да.

— Захватите свитер. Ехать будет холодно,— сказал
Уилсон.

— Я пойду возьму кожаную куртку,— сказала
Марго.

— Она у боя,— сказал Уилсон. Он сел рядом с шо-
фером, а Фрэнсис Макомбер с женой молча уселись на
заднем сиденье.

С этого болвана еще станется выстрелить мне в
затылок, думал Уилсон. И зачем только берут на охоту
женщин?

Спустившись к ручью, автомобиль переехал его вброд
гам, где камни были мелкие, а потом, в сером свете ут-
ра, зигзагами поднялся на высокий берег, по дороге, ко-
торую Уилсон накануне велел прорыть, чтобы можно
было добраться в машине до редкого леса и больших
полян.

Хорошее утро, думал Уилсон. Было очень росисто,
колеса шли по траве и низкому кустарнику, и он чувст-
вовал запах раздавленных листьев. От них пахло вербе-
ной, а он любил этот утренний запах росы, раздавлен-
ные папоротники и черные стволы деревьев, выступав-
шие из утреннего тумана, когда машина катилась без
дорог, в редком, как парк, лесу. Те двое, на заднем си-
денье, больше не интересовали его, он думал о буйволах.
Буйволы, до которых он хотел добраться, днем отдыха-
ли на заросшем кустами болоте, где охота на них была
невозможна; но по ночам они выходили пастись на боль-
шую поляну, и если бы удалось так подвести автомобиль,
чтобы отрезать их от болота, Макомбер, вероятно, смог
бы пострелять их на открытом месте. Ему не хотелось
охотиться с Макомбером на буйволов в чаще. Ему не хо-
телось охотиться с Макомбером ни на буйволов, ни на
какого другого зверя, но он был охотник-профессионал,
и ему еще не с такими типами приходилось иметь дело.
Если они сегодня найдут буйволов, останутся только но-
сороги, на этом бедняга закончит свою опасную забаву,
и, может быть, все обойдется. С этой женщиной он боль-
ше не будет связываться, а вчерашнее Макомбер тоже
переварит. Ему, надо полагать, не впервой. Бедняга, он,
наверно, уже научился переваривать такие вещи. Сам ви-
новат, растяпа несчастный.

Он, Роберт Уилсон, всегда возил с собой на охоту
койку пошире — мало ли какой подвернется случай. Он
знал свою клиентуру — веселящаяся верхушка общества,
спортсмены-любители из всех стран, женщины, которым
кажется, что им недодали чего-то за их деньги, если они
не переспят на этой койке с белым охотником. Он прези-
рал их, когда они были далеко, но пока он был с ними,
многие из них ему очень нравились. Так или иначе, они
давали ему кусок хлеба, и пока они его нанимали, их мер-
ки были его мерками.

Они были его мерками во всем, кроме самой охоты.
Тут у него были свои мерки, и этим людям оставалось
либо подчиняться ему, либо нанимать себе другого охот-
ника. Он знал, что все они уважают его за это. А вот
Макомбер этот — какой-то чудак. Право, чудак. Да еще
жена. Ну, что ж, жена. Да, жена. Гм, жена. Ладно, с
этим покончено. Он оглянулся на них. Макомбер сидел
угрюмый и злой. Марго улыбнулась. Сегодня она каза-
лась моложе, более невинной и свежей, и не такой про-
фессиональной красавицей. Что у нее на уме — одному
богу известно, подумал Уилсон. Ночью она не много раз-
говаривала. А смотреть на нее все-таки приятно.

Автомобиль взял небольшой подъем и покатил даль-
ше между деревьями, а потом по краю большой, порос-
шей травой поляны, держась все время у опушки в тени
деревьев; ехали медленно, и Уилсон внимательно следил
глазами за дальним концом поляны. Он велел шоферу
остановиться и оглядел ее в бинокль. Потом махнул шо-
феру, и тот медленно поехал дальше, стараясь не попа-
дать в кабаньи ямы и объезжая высокие муравейники.
Потом Уилсон, не сводивший глаз с того края поляны,
вдруг обернулся и сказал:

— Смотрите, вот они.
Машина рванулась вперед. Уилсон быстро заговорил
с шофером на суахили, и, взглянув, куда он указывал,
Макомбер увидел трех огромных черных животных, почти
цилиндрических, длинных и грузных, как большие чер-
ные танки, вскачь пересекавших поляну. Их шеи и туло-
вища напряженно вытянулись на скаку, и он видел их за-
гнутые кверху, широко раскинутые черные рога, когда
они так скакали, вытянув головы, совершенно неподви-
жные головы.

— Три старых самца,— сказал Уилсон.— Мы успеем
отрезать им путь к болоту.

Автомобиль летел по кочкам со скоростью сорока пя-
ти миль в час, и на глазах у Макомбера буйволы все ро-
сли и росли; так что он мог уже разглядеть серое, безво-
лосое, покрытое струпьями туловище одного из огром-
ных животных, и как шея у него сливается с плечами, и
черный блеск его рогов, когда он скакал, немного отстав
от двух других, уходивших вперед ровным, тяжелым га-
лопом. А потом автомобиль качнуло, словно он наскочил
на что-то, они подъехали совсем близко, и он ясно видел
скачущую глыбу и пыль, насевшую на шкуре между ред-
кими волосами, широкое основание рогов и вытянутую,
с широкими ноздрями морду, и он уже вскинул ружье,
но Уилсон крикнул: «Не с машины, идиот вы этакий!»
И в нем не было страха, только ненависть к Уилсону, а
тут шофер дал тормоз, и машину так занесло, что она
взрыла землю и почти остановилась, и Уилсон соскочил
на одну сторону, а он на другую и споткнулся, коснув-
шись ногами все еще убегавшей назад земли, а потом он
стрелял в удалявшегося буйвола, слышал, как пули по-
падают в него, выпустил в него все заряды, а он все ухо-
дил; вспомнил наконец, что надо целить ближе к голове,
в плечо, и, уже перезаряжая ружье, увидел, что буйвол
упал. Упал на колени, мотнув тяжелой головой, и Маком-
бер, заметив, что те два все скачут, выстрелил в вожака
и попал. Он выстрелил еще раз, промахнулся, услышал
оглушительное «ка-ра-уонг!» винтовки Уилсона и уви-
дел, как передний бык ткнулся мордой в землю.

— Теперь третьего,— сказал Уилсон.— Вот это стре-
льба!

Но последний буйвол упорно уходил все тем же ров-
ным галопом, и Макомбер промазал, грязь взметнулась
фонтаном, а потом и Уилсон промазал, только поднял
облако пыли, и Уилсон крикнул: «Едем! Так не до-
стать!» — и схватил его за руку, и они снова вскочили
на подножку, Макомбер с одной стороны, а Уилсон с
другой, и понеслись по бугристой земле, нагоняя буйво-
ла, скакавшего ровно и грузно, прямо вперед.

Они быстро нагоняли его, и Макомбер заряжал ру-
жье, роняя патроны: затвор зашалил, он выправил его;
и когда они почти поравнялись с буйволом, Уилсон за-
орал: «Стой!» И машину так занесло, что она чуть не
опрокинулась, а Макомбера столкнуло вперед на землю,
но он не упал, рванул вперед затвор и выстрелил в ска-
чущую круглую черную спину, прицелился и выстрелил
еще раз, потом еще и еще, и пули хоть и попали все до
одной, казалось, не причиняли буйволу никакого вреда.
Потом выстрелил Уилсон, треск оглушил Макомбера, и
он увидел, что буйвол зашатался. Он выстрелил еще
раз, старательно прицелившись, и бык рухнул, подогнув
колени.

— Здорово,— сказал Уилсон.— Чисто сработано.
Теперь все три.

Макомбера охватил пьяный восторг.

— Сколько раз вы стреляли? — спросил он.

— Только три,— сказал Уилсон.— Первого убили
вы. Самого большого. Двух других я вам помог прикон-
чить. Боялся, как бы они не ушли в чащу. Они, собствен-
но, тоже ваши. Я только чуть подправил. Отлично стре-
ляли.

— Пойдемте к машине,— сказал Макомбер.— Я хо-
чу выпить.

— Сначала нужно прикончить вот этого,— сказал
Уилсон.

Буйвол стоял на коленях, и, когда они двинулись к
нему, яростно вздернул голову и заревел от бешенства,
мотая головой, тараща свиные глазки.

— Смотрите, как бы не встал,— сказал Уилсон
И еще: — Отойдите немного вбок и бейте в шею, за ухом

Макомбер старательно прицелился в середину огром-
ной, дергающейся, разъяренной шеи и выстрелил. Голо-
ва упала вперед.

— Правильно,— сказал Уилсон.— В позвонок. Ну и
страшилища, черт их дери, а?
— Пойдем выпьем,— сказал Макомбер. Никогда в
жизни ему еще не было так хорошо.

В автомобиле сидела жена Макомбера, очень блед-
ная.

— Ты был изумителен, милый,— сказала она Мако-
мберу.— Ну и гонка!

— Очень трясло? — спросил Уилсон.

— Очень страшно было. Я в жизни еще не испыты-
вала такого страха.

— Давайте все выпьем,— сказал Макомбер.

— Обязательно,— сказал Уилсон.— Мемсаиб пер-
вая.— Она отпила из фляжки чистого виски и слегка
передернулась, глотая. Потом передала фляжку Маком-
беру, а тот Уилсону.

— Это так волнует,— сказала она.— У меня голова
разболелась отчаянно. А я не знала, что разрешается
стрелять буйволов из автомобилей.

— Никто и не стрелял из автомобилей,— сказал
Уилсон холодно.

— Ну, гнаться за ними в автомобиле.

— Вообще-то это не принято,— сказал Уилсон.— Но
сегодня мне понравилось. Такая езда без дорог по коч-
кам и ямам рискованнее, чем охотиться пешком. Буйвол,
если б захотел, мог броситься на нас после любого вы-
стрела. Сколько угодно. А все-таки никому не рассказы-
вайте. Штука незаконная, если вы это имели в виду.

— По-моему,— сказала Марго,— нечестно гнаться
за этими толстыми, беззащитными зверями в автомо-
биле.

— В самом деле?

— Что, если бы об этом узнали в Найроби?

— Первым делом у меня отобрали бы свидетельство.
Ну и так далее, всякие неприятности,— сказал Уилсон,
отпивая из фляжки.— Остался бы без работы.

— Правда?

— Да, правда.

— Ну вот,— сказал Макомбер и улыбнулся в пер-
вый раз за весь день.— Теперь она и к вам прицепилась.

— Как ты изящно выражаешься, Фрэнсис,— сказа-
ла Марго Макомбер.

Уилсон посмотрел на них. Если муж подонок, думал
он, а жена дрянь, какие у них могут быть дети? Но ска-
зал он другое:
— Мы потеряли одного ружьеносца, вы заметили?

— О господи, нет,— сказал Макомбер.

— Вот он идет,— сказал Уилсон.— Живехонек. На-
верное, свалился с машины, когда мы отъезжали от пер-
вого буйвола.

Старик Конгони, прихрамывая, шел к ним в своем вя-
заном колпаке, защитной куртке, коротких штанах и ре-
зиновых сандалиях, лицо его было мрачно и презритель-
но. Подойдя ближе, он крикнул что-то Уилсону на суахи-
ли, и вое увидели, как белый охотник изменился в лице.

— Что он говорит? — спросила Марго.

— Говорит, что первый буйвол встал и ушел в ча-
щу,— сказал Уилсон без всякого выражения.

— Вот как,— сказал Макомбер рассеянно.

— Значит, теперь будет точь-в-точь как со львом,—
сказала Марго, оживляясь.

— Будет, черт побери, совсем не так, как со львом,—
сказал Уилсон.— Пить еще будете, Макомбер?

— Да, спасибо,— сказал Макомбер. Он ждал, что
вернется ощущение, которое он испытал накануне, но оно
не вернулось. В первый раз в жизни он действительно не
испытывал ни малейшего страха. Вместо страха было чет-
кое ощущение восторга.

— Пойдем взглянем на второго буйвола,— сказал
Уилсон.— Я велю шоферу отвести машину в тень.

— Куда вы?—спросила Марго Макомбер.

— Взглянуть на буйвола,— сказал Уилсон.

— И я с вами.

— Пойдемте.

Все трое пошли туда, где второй буйвол черной глы-
бой лежал на траве, вытянув голову, широко раскинув
тяжелые рога.

— Очень хорошая голова,— сказал Уилсон.— Меж-
ду рогами дюймов пятьдесят.

Макомбер восхищенно смотрел на буйвола.

— Отвратительное зрелище,— сказала Марго.—
Может быть, пойдем в тень?

— Конечно,— сказал Уилсон.— Смотрите,— сказал
он Макомберу и протянул руку.— Видите вон те за-
росли?

— Да

— Вон туда и ушел первый буйвол. Конгони гово-
рит, что. когда он свалился с машины, бык лежал на
316
земле. Он следил, как мы гоним и как скачут два других
буйвола. А когда он поднял голову, буйвол был на но-
гах и смотрел на него. Конгони пустился наутек, а бык
потихоньку ушел в заросли.

— Пойдем за ним сейчас? — нетерпеливо спросил
Макомбер.

Уилсон смерил его глазами. Ну и чудак, подумал он.
Вчера трясся от страха, а сегодня так и рвется в бой.

— Нет, переждем немного.

— Пожалуйста, пойдемте в тень,— сказала Марго.
Лицо у нее побелело, вид был совсем больной.

Они прошли к развесистому дереву, под которым
стоял автомобиль, и сели.

— Очень возможно, что он уже издох,— заметил
Уилсон.— Подождем немножко и посмотрим.

Макомбер ощущал огромное, безотчетное счастье, ни-
когда еще не испытанное.

— Да, вот это была скачка! — сказал он.— Я в жи-
зни не испытывал ничего подобного. Правда, чудесно
было, Марго?

— Отвратительно,— сказала она.

— Чем?

— Отвратительно,— сказала она горько.— Мер-
зость.

— Знаете, теперь я, наверно, никогда больше ниче-
го не испугаюсь,— сказал Макомбер Уилсону.— Что-то
во мне произошло, когда мы увидели буйволов и погна-
лись за ними. Точно плотина прорвалась. Огромное на-
слаждение.

— Полезно для печени,— сказал Уилсон.— Чего то-
лько с людьми не бывает.

Лицо Макомбера сияло.

— Право же, во мне что-то изменилось,— сказал
он.— Я чувствую себя совершенно другим человеком.

Его жена ничего не сказала и посмотрела на него как-
то странно. Она сидела, прижавшись к спинке, а Мако-
мбер наклонился вперед и говорил с Уилсоном, который
отвечал, повернувшись боком на переднем сиденье.

— Знаете, я бы с удовольствием еще раз поохотил-
ся на льва,— сказал Макомбер.— Я их теперь совсем не
боюсь. В конце концов, что они могут сделать?

— Правильно,— сказал Уилсон.— В худшем случае
убьют вас. Как это у Шекспира? Очень хорошее место.
Сейчас вспомню. Ах, очень хорошее место. Одно время
я постоянно его повторял. Ну-ка, попробую. «Мне, чест-
ное слово, все равно; смерти не миновать, нужно же
заплатить дань смерти. И, во всяком случае, тот, кто
умер в этом году, избавлен от смерти в следующем».
Хорошо, а?

Он очень смутился, когда произнес эти слова, так
много значившие в его жизни, но не в первый раз люди
на его глазах достигали совершеннолетия, и это всегда
волновало его. Не в том дело, что им исполняется двад-
цать один год. Случайное стечение обстоятельств на охо-
те, когда вдруг стало необходимо действовать и не бы-
ло времени поволноваться заранее,— вот что понадоби-
лось для этого Макомберу; но все равно, как бы это ни
случилось, случилось это несомненно. Ведь вот какой
стал, думал Уилсон. Дело в том, что многие из них дол-
го остаются мальчишками. Некоторые так на всю жизнь.
Пятьдесят лет человеку, а фигура мальчишеская. Пре-
словутые американские мужчины-мальчики. Чудной на-
род, ей-богу. Но сейчас этот Макомбер ему нравится.
Чудак, право, чудак. И наставлять себе рога, он, наверно,
тоже больше не даст. Что ж, хорошее дело. Хорошее де-
ло, черт возьми! Бедняга, наверно, боялся всю жизнь.
Неизвестно, с чего это началось. Но теперь кончено. Буй-
вола он не успел испугаться. К тому же был зол. И к
тому же автомобиль. С автомобилем все кажется проще.
Теперь его не удержишь. Точно так же бывало на войне.
Посерьезней событие, чем невинность потерять. Страха
больше нет, точно его вырезали. Вместо него есть что-то
новое. Самое важное в мужчине. То, что делает его муж-
чиной. И женщины это чувствуют. Нет больше страха.

Забившись в угол автомобиля, Маргарет Макомбер
поглядывала на них обоих. Уилсон не изменился. Уилсо-
на она видела таким же, каким увидала накануне, когда
впервые поняла, в чем его сила. Но Фрэнсис Макомбер
изменился, и она это видела.

— Вам знакомо это ощущение счастья, когда ждешь
чего-нибудь?—спросил Макомбер, продолжая обследо-
вать свои новые владения.

— Об этом, как правило, молчат,— сказал Уилсон,
глядя на лицо Макомбера.— Скорее принято говорить,
что вам страшно. А вам, имейте в виду, еще не раз бу-
дет страшно.
— Но вам знакомо это ощущение счастья, когда
предстоит действовать?

— Да,— сказал Уилсон.— И точка. Нечего об этом
распространяться. А то все можно испортить. Когда
слишком много говоришь о чем-нибудь, всякое удоволь-
ствие пропадает.

— Оба вы болтаете вздор,— сказала Марго.— Пого-
нялись в машине за тремя беззащитными животными и
вообразили себя героями.

— Прошу прощенья,— сказал Уилсон.— Я и правда
наболтал лишнего.— Уже встревожилась, подумал он.

— Если ты не понимаешь, о чем мы говорим, так за-
чем вмешиваешься? — сказал Макомбер жене.

— Ты что-то вдруг стал ужасно храбрый,— презри-
тельно сказала она, но в ее презрении не было уверенно-
сти. Ей было очень страшно.

Макомбер рассмеялся непринужденным, веселым
смехом.

— Представь себе,— сказал	он.— Действительно

стал.

— Не поздно ли? — горько сказала Марго. Потому
что она очень старалась, чтобы все было хорошо, много
лет старалась, а в том, как они жили сейчас, винить бы-
ло некого.

— Для меня — нет,— сказал Макомбер.

Марго ничего не сказала, только еще дальше отодви-
нулась в угол машины.

— Как вы думаете, теперь пора? — бодро спросил
Макомбер.

— Можно попробовать,— сказал Уилсон.— У вас
патроны остались?

— Есть немного у ружьеносца.

Уилсон крикнул что-то на суахили, и старый тузе-
мец, свежевавший одну из голов, выпрямился, вытащил
из кармана коробку с патронами и принес ее Макомбе-
ру; тот наполнил магазин своей винтовки, а остальные
патроны положил в карман.

— Вы стреляйте из Спрингфилда,— сказал Уил-
сон.— Вы к нему привыкли. Маннлихер оставим в ма-
шине у мемсаиб. Штуцер может взять Конгони. Я беру
свою пушку. Теперь послушайте, что я вам скажу.— Он
оставил это напоследок, чтобы не встревожить Макомбе-
pa.— Когда буйвол нападает, голова у него не опущена,
а вытянута вперед. Основания рогов прикрывают весь
лоб, так что стрелять в череп бесполезно. Единственно
возможный выстрел — прямо в морду. И еще возможен
выстрел в грудь или, если вы стоите сбоку, в шею или
плечо. Когда они ранены, добить их очень трудно. Не
пробуйте никаких фокусов. Выбирайте самый легкий вы-
стрел. Ну так, с головой они покончили. Едем?

Он позвал туземцев, они подошли, вытирая руки, и
старший залез сзади в машину.

— Я беру только Конгони,— сказал Уилсон.— Вто-
рой останется здесь, будет отгонять птиц.

Когда автомобиль медленно поехал по траве к лесис-
тому островку, который тянулся зеленым языком вдоль
сухого русла, пересекавшего поляну, Макомбер чувство-
вал, как у него колотится сердце и во рту опять пересох-
ло, но это было возбуждение, а не страх.

— Вот здесь он вошел в заросли,— сказал Уилсон.
И приказал ружьеносцу на суахили: — Найди след.

Автомобиль поравнялся с островком зелени. Маком-
бер, Уилсон и ружьеносец слезли. Оглянувшись, Мако-
мбер увидел, что жена смотрит на него и ружье лежит с
ней рядом. Он помахал ей рукой, она не ответила.

Заросли впереди были очень густые, под ногами было
сухо. Старый туземец весь вспотел, а Уилсон надвинул
шляпу на глаза, и Макомбер видел прямо перед собой
его красную шею. Вдруг Конгони сказал что-то Уилсону
и побежал вперед.

— Он там издох,— сказал Уилсон.— Чистая ра-
бота.

Он повернулся и схватил Макомбера за руку, и, в ту
минуту, как они, блаженно улыбаясь, жали друг другу
руки, Конгони пронзительно вскрикнул, и они увидели,
что он бежит из зарослей боком, быстро, как краб, а за
ним буйвол — ноздри раздулись, губы сжаты, кровь ка-
плет, огромная голова вытянута вперед,— нападает, ус-
тремив прямо на них свои маленькие, налитые кровью
свиные глазки. Уилсон, стоявший ближе, стрелял с коле-
на, и Макомбер, не услышав своего, собственного выстре-
ла, заглушенного грохотом штуцера, увидел, что от ог-
ромных оснований рогов посыпались похожие на шифер
осколки, и голова буйвола дернулась. Он снова выстре-
лил, прямо в широкие ноздри, и снова увидел, как веки-
320
нулись кверху рога и полетели осколки. Теперь он не ви-
дел Уилсона и, старательно прицелившись, снова вы-
стрелил, а буйвол громоздился уже над ним, и его ружье
было почти на одном уровне с бодающей, вытянутой впе-
ред головой; он увидел маленькие злые глазки, и голова
начала опускаться, и он почувствовал, как внезапная,
жаркая, ослепительная вспышка взорвалась у него в моз-
гу, и больше он никогда ничего не чувствовал.

Уилсон только что отступил в сторону, чтобы выстре-
лить буйволу в плечо. Макомбер стоял на месте и стре-
лял в морду, каждый раз попадая чуть-чуть выше, чем
нужно,— в тяжелые рога, которые крошились и раска-
лывались, как шиферная крыша, а миссис Макомбер с
автомобиля выстрелила из маннлихера калибра 6,5 в
буйвола, когда казалось, что он вот-вот подденет Маком-
бера на рога, и попала своему мужу в череп, дюйма на
два выше основания, немного сбоку.

Фрэнсис Макомбер лежал ничком всего в двух яр-
дах от того места, где лежал на боку буйвол, его жена
стояла над ним на коленях, а рядом с ней был Уилсон.

— Не нужно его переворачивать,— сказал Уилсон.
Женщина истерически плакала.

— Подите сядьте в автомобиль,— сказал Уилсон.—
Где ружье?

Она покачала головой, на лице ее застыла гримаса.
Туземец поднял с земли ружье.

— Положи на место,— сказал Уилсон. И приба-
вил: — Сходи за Абдуллой, пусть будет свидетелем, как
произошло несчастье.

Он опустился на колени, достал из кармана платок
и накрыл им коротко остриженную голову Фрэнси-
са Макомбера. Кровь впитывалась в сухую, рыхлую
землю.

Уилсон встал и увидел лежащего на боку буйвола:
ноги его были вытянуты, по брюху между редкими во-
лосами ползали клещи. «А хорош, черт его дери,— авто-
матически отметил его мозг.— Никак не меньше пятиде-
сяти дюймов». Он крикнул шофера и велел ему накрыть
мертвого пледом и остаться возле него. Потом пошел к
автомобилю, где женщина плакала, забившись в угол.

— Ну и натворили вы дел,— сказал он совершенно
безучастно.— А он бы вас непременно бросил.

— Перестаньте,— сказала она.

11.	Эрнест Хемингуэй.

321
— Конечно, это несчастный случай,— сказал он.—
Я-то знаю.

— Перестаньте,— сказала она.

— Не тревожьтесь,— сказал он.— Предстоят кое-ка-
кие неприятности, но я распоряжусь, чтобы сделали не-
сколько снимков, которые очень пригодятся на дознании.
Ружьеносцы и шофер тоже выступят как свидетели. Вам
решительно нечего бояться.

— Перестаньте,— сказала она.

— Будет много возни,— сказал он.— Придется от-
править грузовик на озеро, чтобы оттуда по радио выз-
вали самолет, который заберет нас всех троих в Найро-
би. Почему вы его не отравили? В Англии это делается
именно так.

— Перестаньте! Перестаньте! Перестаньте! — крик-
нула женщина.

Уилсон посмотрел на нее своими равнодушными голу-
быми глазами.

— Больше не буду,— сказал он.— Я немножко рас-
сердился. Ваш муж только-только начинал мне нра-
виться.

— О, пожалуйста, перестаньте,— сказала она.— По-
жалуйста, пожалуйста, перестаньте.

— Так-то лучше,— сказал Уилсон.— Пожалуйста —
это много лучше. Теперь я перестану.

СНЕГА КИЛИМАНДЖАРО

Килиманджаро — покрытый веч-
ными снегами горный массив высотой
в 19 710 футов, как говорят, высшая
точка Африки. Племя масаи называет
его западный пик «Нгайэ-Нгайя», что
значит «Дом 6ota». Почти у самой
вершины западного пика лежит ис-
сохший мерзлый труп леопарда. Что
понадобилось леопарду на такой вы-
соте, никто объяснить не может.

— Самое удивительное, что мне совсем не больно,—
сказал он.— Только так и узнают, когда это начинается.

— Неужели совсем не больно?

— Нисколько. Правда, запах. Но ты уж прости. Те-
бе, должно быть, очень неприятно.

— Перестань. Пожалуйста, перестань.
— Посмотри на них,— сказал он.— Интересно, что
их сюда влечет? Самое зрелище или запах?

Койка, на которой он лежал, стояла под тенистой
кроной мимозы, и, глядя дальше, на залитую слепящим
солнцем долину, он видел трех громадных птиц, раско-
рячившихся на земле, а в небе парило еще несколько, от-
брасывая вниз быстро скользящие тени.

— Они торчат здесь с того самого дня, как сломался
наш грузовик,— сказал он.— Сегодня в первый раз сели
на землю. Сначала я очень внимательно следил за ними
на тот случай, если понадобится всунуть их в какой-ни-
будь рассказ. Но теперь даже думать об этом смешно.

— Не надо,— сказала она.

— Да ведь это я просто так,— сказал он.— Когда го-
воришь, легче. Впрочем, я вовсе не хочу доставлять те-
бе неприятности.

— Ты прекрасно знаешь, что дело не в этом,— ска-
зала она.— Я нервничаю только потому, что чувствую
свою беспомощность. Мы с тобой должны взять себя
в руки и ждать самолета.

— Или не ждать самолета.

— Ну, скажи, что мне сделать? Неужели я ничем не
могу помочь?

— Можешь отрубить мне ногу, тогда не поползет
дальше; впрочем, сомневаюсь. Или можешь пристрелить
меня. Ты теперь меткий стрелок. Ведь я научил тебя
стрелять?

— Не надо так. Хочешь, я почитаю вслух?

— Что?

— Что-нибудь из того, что мы еще не читали.

— Нет, я не могу слушать,— сказал он.— Разгова-
ривать легче. Мы ссоримся, а так время идет быстрее.

— Я не ссорюсь. Я не хочу ссориться с тобой. Не бу-
дем больше ссориться. Даже если нервы совсем развин-
тятся. Может, сегодня за нами пришлют грузовик. Мо-
жет, прилетит самолет.

— Я не желаю двигаться с места,— сказал он.— Ка-
кой смысл? Разве только, чтобы тебе стало легче.

— Это трусость.

— Дай человеку спокойно умереть, неужели тебе
обязательно нужно браниться? Что толку обзывать ме-
ня трусом?

— Ты не умрешь.
— Перестань говорить глупости. Я умираю. Спроси
вон у тех гадин.— Он посмотрел туда, где три громад-
ных, омерзительных птицы сидели, втянув головы в
перья, взъерошенные на шее. Четвертая опустилась на
землю, пробежала немного, быстро перебирая ногами, и
медленно, вразвалку, двинулась к остальным.

— Они кружат около каждой стоянки. Обычно их
просто не замечаешь. Ты не умрешь, если сам не
сдашься!

— Где ты это вычитала? Боже, до чего ты глупа!

— Тогда думай о ком-нибудь другом.

— Ну уж нет I— сказал он.— Хватит с меня этого
занятия.

Он откинулся на подушку и несколько минут лежал
молча, глядя на струившийся от зноя воздух и на кром-
ку зеленевшего вдали кустарника. Там ходили барашки,
крохотные и белые на желтом фоне, а еще дальше видне-
лось стадо зебр, совсем белых рядом с зелеными куста-
ми. Место для стоянки было выбрано отличное — под
большими деревьями, у подножия холма, хорошая вода,
а в двух шагах почти пересохший источник, над которым
по утрам летали куропатки.

— Хочешь, я почитаю вслух? — спросила она снова.
Она сидела возле койки на складном парусиновом сту-
ле.— Вот и ветерок поднимается.

— Нет, спасибо.

— Может быть, грузовик скоро придет.

— Мне совершенно безразлично, придет он или не
придет.

— А мне не безразлично.

— У нас всегда так: что не безразлично тебе, безраз-
лично мне.

— Нет, не всегда, Гарри.

— Надо бы выпить.

— Тебе это вредно. У Блэка сказано — воздержи-
ваться от алкоголя. Тебе нельзя пить.

— Моло!—крикнул он.

— Да, бвана.

— Принеси виски с содовой.

— Да, бвана.

— Тебе нельзя пить,— повторила она.— Ты сдаешь-
ся, об этом я и говорила. Ведь там же сказано, что пить
вредно. Я знаю, что тебе это вредно.
— Нет,— сказал он.— Мне это полезно.

Значит, теперь уже ничего не поделаешь, думал он.
Значит, теперь он ничего не доведет до конца. Значит,
вот чём все это завершается — пререканиями из-за вис-
ки. С тех пор как на правой ноге у него началась ган-
грена, боль прекратилась, а вместе с болью исчез и
страх, и он ощущал теперь только непреодолимую уста-
лость и злобу, оттого что таков будет конец. То, что
близилось, не вызывало у него ни малейшего любопыт-
ства. Долгие годы это преследовало его, но сейчас это
уже ничего не значило. Странно, что именно усталость
так все облегчает.

Теперь он уже никогда не напишет о том, что раньше
всегда приберегалось до тех пор, пока он не будет знать
достаточно, чтобы написать об этом как следует. Что ж,
по крайней мере, он не потерпит неудачи. Может быть, у
него все равно ничего бы не вышло, поэтому он и откла-
дывал свои намерения в долгий ящик и никак не мог
взяться за перо. Впрочем, теперь правды никогда не уз-
наешь.

— Не надо было приезжать сюда,— сказала жен-
щина. Она смотрела на стакан у него в руке и кусала гу-
бы.— В Париже ничего подобного с тобой бы не случи-
лось. Ты всегда говорил, что любишь Париж. Можно
было бы остаться в Париже или уехать куда-нибудь еще.
Я бы поехала куда угодно. Я же говорила, что поеду, ку-
да только ты захочешь. Если тебе хотелось поохотиться,
мы могли бы поехать в Венгрию, там все было бы к на-
шим услугам.

— Всему виной твои поганые деньги,— сказал он.

— Это несправедливо,— сказала она.— Они столь-
ко же твои, сколько и мои. Я все бросила и ездила за то-
бой всюду, куда тебе хотелось, и я делала все, что тебе
хотелось. Но сюда не надо было приезжать.

— Ты же говорила, что тебе здесь нравится.

— Да, когда ты был здоров. А сейчас здесь невыно-
симо. Я не понимаю, почему у тебя должна была разбо-
леться нога. Чем мы это заслужили, что мы такое сде-
лали?

— Я сделал вот что: сначала забыл прижечь йодом
царапину на колене. Потом перестал думать об этом, по-
тому что до сих пор никакая инфекция ко мне не при-
ставала. Потом, когда нога разболелась, я примачивал
ранку слабым раствором карболки, так как другие дезин-
фицирующие средства у нас вышли. От этого закупори-
лись мелкие сосуды, началась гангрена.— Он взглянул
на нее.— Что еще?

— Я не об этом.

— Если бы мы наняли настоящего шофера, а не ка-
кого-то идиота-туземца, он проверил бы уровень масла а
моторе и не пережег бы подшипник.

— Я не об этом.

— Если бы ты не распростилась со своими друзья-
ми, со всей этой сворой из Уэстбери, Саратоги. Палм-
Бича и не ушла ко мне...

— Это несправедливо. Ведь я любила тебя. И сейчас
люблю. И всегда буду любить. Разве ты меня не лю-
бишь?

— Нет,— сказал он.— По-моему, нет. По-моему, я
тебя никогда не любил.

— Что ты говоришь, Гарри? Ты сошел с ума.

— Нет. Мне сходить не с чего, при всем желании.

— Не пей виски,— сказала она.— Милый, я прошу
тебя, не пей. Мы должны сделать все, что в наших силах.

— Делай ты,— сказал он.— А я устал.

Сейчас он видел перед собой вокзал в Карагаче. Он
уезжал тогда из Фракии после отступления и стоял с ве-
щевым мешком за плечами, глядя, как фонарь экспресса
Симплон — Ориент рассекает темноту. Вот это он тоже
откладывал впрок, и еще про утренний завтрак и про
то, как смотрели из окна и видели снег на горах в Бол-
гарии, и секретарша Нансеновской миссии спросила ше-
фа, неужели это снег, и старик посмотрел туда и сказал:
нет, это не снег. Для снега слишком рано. И секретарша
повторила, обращаясь к другим девушкам: вы слышали?
Это не снег, и они хором: это не снег, мы ошиблись. Но
это был снег, самый настоящий снег, и шеф заслал туда,
в горы, уйму народу, когда начался обмен населения
Людям пришлось пробираться по глубоким заносам, и
они погибли в ту зиму все до одного.

В Гауэртале в тот год на рождество тоже шел снег.
В тот год, когда они жили в домике дровосека с квад-
ратной изразцовой печкой, которая занимала полкомна-
ты, и спали на тюфяках, набитых буковыми листьями
326
Тогда же в домик пришел дезертир, и на снегу от его
ног тянулись кровавые следы. Он сказал, что за ним
гонятся, и они дали ему шерстяные носки и отвлекли
жандармов разговорами, пока следы не замело.

В Шрунсе на первый день рождества снег так бле-
стел, что глазам было больно смотреть из окна IVeinstu-
be 1 на прихожан, расходившихся после церковной служ-
бы по домам. Там же, в Шрунсе, они поднимались по
укатанной санями, желтой от конской мочи дороге вдоль
реки, мимо крутых гор, поросших сосновым лесом,— под-
нимались пешком, неся тяжелые лыжи на плече; и там
же они совершили великолепный спуск на лыжах вниз
по леднику над М адленер-Хаус; снег был гладкий, как
сахарная глазурь, и легкий, как порошок, и он помнил
бесшумный от быстроты полет, когда падаешь камнем
вниз, точно птица.

Они застряли в Мадленер-Хаус на целую неделю из-
за метели, играли в карты при свете дымящего фонаря, и
ставки поднимались все выше и выше, по мере того как
проигрывал герр Ленц. Наконец он проиграл все дочис-
та. Все — деньги лыжной школы, доход за целый сезон,
потом все свои сбережения. Он видел его, как живого,—
длинноносый, берет карты со стола и ставит «Sans vo-
ir»1 2. Игра шла тогда круглые сутки. Снег валит — игра-
ют. Метели нет — играют. Он подумал о том, сколько
времени ушло у него в жизни на карты.

Но он не написал ни строчки ни об этом, ни о том
холодном, ясном рождественском дне, когда горы четко
виднелись по ту сторону долины, над которой Баркер пе-
релетел линию фронта, чтобы бомбить поезд с австрий-
скими офицерами, уезжавшими с позиций домой, и поли-
вал их пулеметным огнем, когда они рассыпались и побе-
жали кто куда. Он вспомнил, как Баркер зашел потом в
офицерскую столовую и начал рассказывать об этом.
И как вдруг стало тихо и кто-то сказал: «Зверь, сволочь
паршивая». Австрийцы, которых они убивали тогда, бы-
ли такие же, с какими он позднее ходил на лыжах. Нет,
не такие же. Ганс, с которым он ходил на лыжах весь
тот год, служил в егерском полку, и, охотясь вместе на
зайцев в небольшой долине над лесопилкой, они говори-
ли о боях у Пасубио и о наступлении под Петрикой и

1 Кабачок (нем.).

2 Втемную (франц.).
Асалоне, и он не написал об этом ни единой строчки. Ни
о Монте-Ко рно, ни о Сьетте-Коммуни, ни об Арсиеро.

Сколько зим он прожил в Арльберге и Форарльбер-
ге? Четыре, и тут он вспомнил человека, который прода-
вал лису, когда они шли в Блуденц покупать подарки, и
славный кирш с привкусом вишневых косточек, вихрь
легкого, как порошок, снега, разлетающегося по насту,
песню «Хай-хо. наш Ролли!» на последнем перегоне пе-
ред крутым спуском, и прямо вниз, не сворачивая, по-
том тремя рывками через сад, дальше канава, а за ней
обледенелая дорога позади гостиницы. Крепление долой,
сбрасываешь с ног лыжи и ставишь их к деревянной сте-
не, а из окна свет лампы, и там, в комнате, в дымном па-
хнущем молодым вином тепле играют на аккордеоне.

— Где мы останавливались в Париже? —спросил он
женщину, которая сидела рядом с ним на складном сту-
ле — здесь, в Африке.

— В отеле «Крийон». Ты же сам знаешь.

— Почему я должен это знать?

— Мы всегда там останавливались.

— Нет, не всегда.

— Там и в «Павильоне Генриха Четвертого» в Сен-
Жерменском предместье. Ты говорил, что любишь эти
места.

— Любовь — навозная куча,— сказал Гарри.— А я
петух, который взобрался на нее и кричит кукареку.

— Если ты правда умираешь,— сказала она,— не-
ужели тебе нужно убить все, что остается после тебя?
Неужели ты все хочешь взять с собой? Неужели ты
хочешь убить своего коня и свою жену, сжечь свое сед-
ло и свое оружие?

— Да,— сказал он.— Твои проклятые деньги — вот
мое оружие, и с ними я был в седле.

— Перестань.

— Хорошо. Больше не буду. Я не хочу обижать
тебя.

— Не поздно ли ты спохватился?

— Хорошо. Тогда буду обижать. Так веселее. То
единственное, что я любил делать с тобой, сейчас мне не-
доступно.

— Нет, неправда. Ты любил и многое другое, и все,
что хотелось делать тебе, делала и я.
— Ради бога, перестань хвалиться.

Он взглянул на нее и увидел, что она плачет.

— Послушай,— сказал он.— Ты думаешь, мне при-
ятно? Я сам не знаю, зачем я это делаю. Убиваешь, что-
бы чувствовать, что ты еще жив,— должно быть, так.
Когда мы начали разговаривать, все было хорошо. Я не
знал, к чему это приведет, а сейчас у меня ум за разум
зашел, и я мучаю тебя. Ты не обращай на меня внима-
ния, дорогая. Я люблю тебя. Ты же знаешь, что люблю.
Я никого так не любил, как тебя.— Он свернул на при-
вычную дорожку лжи, которая давала ему хлеб его на-
сущный.

— Какой ты милый.

— Сука,— сказал он.—У суки щедрые руки. Это по-
эзия. Я сейчас полон поэзии. Скверны и поэзии. Сквер-
ной поэзии.

— Замолчи, Гарри. Что ты беснуешься?

— Я ничего не оставлю,— сказал он.— Я ничего не
хочу оставлять после себя.

Наступил вечер, и он проснулся. Солнце зашло за
холм, и всю долину покрыла тень. Мелкие животные па-
слись теперь почти у самых палаток, и он смотрел, как
они все дальше отходят от кустарника, головами то и де-
ло припадают к траве, крутят хвостиками. Птицы уже
не дежурили, сидя на земле. Они грузно облепили дере-
во. Их заметно прибыло. Его бой сидел возле койки.

— Мемсаиб пошла стрелять,— сказал бой.— Бвана
что-нибудь нужно?

— Нет.

Она пошла подстрелить какую-нибудь дичь к обеду и,
зная, как он любит смотреть на животных, забралась по-
дальше, чтобы не потревожить тот уголок долины, кото-
рый виден ему с койки. Она все помнит, подумал он.
Все, что узнала, или прочла, или просто услышала.

Разве это ее вина, что он пришел к ней уже конче-
ным. Откуда женщине знать, что за словами, которые го-
ворятся ей, ничего нет, что говоришь просто в силу при-
вычки и ради собственного спокойствия. Когда он пере-
стал придавать значение своим словам, его ложь имела
больше успеха у женщин, чем правда.
Плохо не то, что он лгал, а то, что вместо правды бы-
ла пустота. Жизнь свою он прожил, она давно кончи-
лась, а он все еще жил, но теперь уже среди других лю-
дей, и денег теперь было больше, и из всех знакомых
мест он выбирал лучшие, бывал и в новых местах.

Главное было не думать, и тогда все шло замечатель-
но. Природа наделила тебя здоровым нутром, поэтому
ты не раскисал так, как раскисает большинство из них,
и притворялся, что тебе плевать на работу, которой ты
был занят раньше, на ту работу, которая теперь была
уже не по плечу тебе. Но самому себе ты говорил, что ко-
гда-нибудь напишешь про этих людей: про самых бога-
тых; что ты не их племени — ты соглядатай в их стане;
ты покинешь его и напишешь о нем. и первый раз в жи-
зни это будет написано человеком, который знает то, о
чем пишет. Но он так и не заставил себя приняться за
это, потому что каждый день, полный праздности, ком-
форта, презрения к самому себе, притуплял его способ-
ности и ослаблял его тягу к работе, так что в конце кон-
цов он совсем бросил писать. Людям, с которыми он
знался, было удобнее, чтобы он не работал. В Африке он
когда-то провел лучшее время своей жизни, и вот он
опять приехал сюда, чтобы начать все сызнова. В поезд-
ке они пользовались минимумом комфорта. Лишений тер-
петь не приходилось, но роскоши тоже не было, и он ду-
мал, что опять войдет в форму. Что ему удастся согнать
жир с души, как боксеру, который уезжает в горы, рабо-
тает и тренируется там, чтобы согнать жир с тела.

Ей нравилось здесь. Она говорила, что любит такую
жизнь. Она любила все, что волнует, что влечет за со-
бой перемену обстановки, любила новых людей, развле-
чения. И он уже тешил себя надеждой, что желание рабо-
тать снова крепнет в нем. Теперь, если это конец, а он
знал, что это конец, стоит ли корчиться и кусать самого
себя, точно змея, которой перешибли хребет. Эта женщи-
на ни в чем не виновата. Не будь ее, была бы другая.
Если вся жизнь прошла во лжи, надо и умереть с ней.
Он услышал звук выстрела за холмом.

У нее точный прицел, у этой доброй суки, у которой
щедрые руки, у этой ласковой опекунши и губительницы
его таланта. Чушь. Он сам погубил свой талант. Зачем
сваливать все на женщину, которая виновата только в
том, что обставила его жизнь удобствами. Он загубил
330
свои талант, не давая ему никакого применения, загубил
изменой самому себе и своим верованиям, загубил пьян-
ством, притупившим остроту его восприятия, ленью, си-
баритством и снобизмом, честолюбием и чванством, все-
ми правдами и неправдами. Что же сказать про его та-
лант? Талант был, ничего не скажешь, но вместо того
чтобы применять его, он торговал им. Никогда не было:
я сделал то-то и то-то; было: я мог бы сделать. И он
предпочел добывать средства к жизни не пером, а дру-
гими способами. И ведь это неспроста,— правда? — что
каждая новая женщина, в которую он влюблялся, была
богаче своей предшественницы. Но когда влюбленность
проходила, когда он только лгал, как теперь вот этой
женщине, которая была богаче всех, у которой была уй-
ма денег, у которой когда-то были муж и дети, которая
и до него имела любовников, но не находила в этом удо-
влетворения, а его любила нежно, как писателя, как муж-
чину, как товарища и как драгоценную собственность,—
не странно ли, что, не любя ее, заменив любовь ложью,
он мог давать ей больше за ее деньги, чем другим жен-
щинам, которых действительно любил.

Все мы, верно, созданы для своих дел, подумал он.
Твой талант выражается в том, как ты зарабатываешь
себе на кусок хлеба. Он только и делал, что в той или
иной форме продавал свои силы, а когда чувства нет, то
за полученные деньги даешь товар лучшего качества. Он
убедился в этой истине, но и о ней он теперь уже никог-
да не напишет. Да, он не напишет об этом, а написать
стоило бы.

Вот она появилась из-за холма, идет по долине к па-
латкам. На ней бриджи, в руках она держит ружье. Бои
шагают следом и тащат барашка на палке. Она все еще
интересная женщина, подумал он, и у нее красивое тело.
Она очень талантлива в любовных делах и понимает в
них толк; хорошенькой ее не назовешь, но ему нравилось
ее лицо, она массу читала, любила верховую езду, охоту
и, конечно, слишком много пила. Муж у нее умер, когда
она была еще сравнительно молодой женщиной, и после
его смерти она вся ушла, правда, ненадолго, в своих уже
подросших детей, которым это было совсем не нужно и
только тяготило их, в свою конюшню* книги и вино. Она
любила читать по вечерам перед обедом и, читая, пила
виски с содовой. К обеду она выходила пьяная, и бутыл-
ки вина, выпитой за столом, ей было достаточно, чтобы
заснуть.

Все это было до любовников. Когда у нее появились
любовники, она стала меньше пить, потому что теперь
сон приходил и без вина. Но с любовниками она скуча-
ла. Она была замужем за человеком, с которым никогда
не было скучно, а с этими она очень скучала.

Потом ее сын погиб в воздушной катастрофе, и после
этого она покончила с любовниками, а так как виски не
утоляло боли, приходилось начинать какую-то другую
жизнь. Она вдруг остро почувствовала свое одиночество
и испугалась. Но ей нужен был человек, которого мож-
но уважать.

Все началось очень просто. Ей нравились его книги,
и она всегда завидовала его образу жизни. Ей казалось,
что он делает именно то, что ему хочется делать. Шаги,
предпринятые ею, чтобы завладеть им, то, как она в кон-
це концов полюбила его,— все это вошло в некую обрат-
но пропорциональную прогрессию, .в которой она строи-
ла новую жизнь, а он продавал остатки своей прежней
жизни.

Он продавал ее, чтобы получить взамен обеспеченное
существование, чтобы получить комфорт,— этого отри-
цать нельзя,— и что еще? Кто знает? Она купила бы
ему все, исполнила бы любое его желание. В этом он не
сомневался. К тому же как женщина она была замеча-
тельна. Он ничего не имел против того, чтобы сойтись
именно с ней; пожалуй, с ней даже скорее, чем с какой-
нибудь другой женщиной, потому что она была богаче,
потому что она была очень приятная и понимала толк
в любви и никогда не устраивала сцен. А теперь жизнь,
которую она построила заново, приближалась к концу,
потому что две недели назад он не прижег йодом колена,
оцарапанного о колючку, когда они пробирались в за-
рослях, чтобы сфотографировать стадо антилоп, стояв-
ших, высоко подняв головы, всматривавшихся вперед,—
ноздри жадно вбирают воздух, уши в струнку, малей-
ший шорох — и умчатся в кусты. И они удрали, не дав
ему времени щелкнуть аппаратом.

Вот она, пришла.

Он повернул голову на подушке, навстречу ей, и
сказал:
— Хэлло!

— Я подстрелила барашка,— сказала она.— Дадим
тебе вкусного бульону, и я велю еще приготовить карто-
фельное пюре на порошковом молоке. Как ты себя чув-
ствуешь?

— Гораздо лучше.

— Вот хорошо! Знаешь, я так и думала, что тебе бу-
дет лучше. Ты спал, когда я ушла.

— Я хорошо выспался. Ты далеко забралась?

— Нет. Только обогнула холм. Знаешь, я ловко его
подстрелила.

— Ты замечательно стреляешь.

— Я люблю охоту. И Африку полюбила. Правда.
Если ты поправишься, я так и буду считать, что эта по-
ездка самое интересное, что у меня было в жизни. Если
бы ты знал, как мне интересно охотиться вместе с тобой.
Я полюбила Африку.

— Я тоже ее люблю.

— Милый, если бы ты только знал, как это замеча-
тельно, что тебе лучше. Я просто не могу, когда ты ста-
новишься таким, как сегодня утром. Ты больше не бу-
дешь так говорить со мной? Обещаешь?

— Хорошо. Не буду,— сказал он.— Я не помню, что
я говорил.

— Зачем мучить меня? Не надо. Я всего только по-
жилая женщина, которая любит тебя и хочет делать то,
что хочется делать тебе. Меня уже столько мучили. Ты
не станешь меня мучить, ведь нет?

— Я бы с удовольствием помучил тебя в постели,—
сказал он.

— Вот это другое дело. Для этого мы и созданы. За-
втра прилетит самолет.

— Откуда ты знаешь?

— Я в этом уверена. Он обязательно прилетит. Бои
приготовили хворост и траву для дымовых костров.
Я сегодня опять ходила туда посмотреть. Места для
посадки достаточно, и мы разожжем костры по обеим
сторонам.

— Почему ты думаешь, что он прилетит завтра?

— Я уверена, что прилетит. Пора уже. В городе твою
ногу вылечат, и тогда мы помучаем друг друга по-насто-
ящему. Не так, как ты мучил меня сегодня своими раз-
говорами.
— Давай выпьем? Солнце уже село.

— Тебе, пожалуй, не стоит.

— А я буду.

— Тогда выпьем вместе. Моло, принеси нам виски с
содовой,— крикнула она.

— Ты бы надела высокие башмаки, а то москиты на-
летят,— сказал он ей.

— Я сначала помоюсь...

Пока надвигалась темнота, они пили, а перед тем как
совсем стемнело и стрелять было уже нельзя, по долине
пробежала гиена и скрылась за холмом.

— Эта дрянь каждый вечер здесь бегает,— сказал
он.— Каждый вечер две недели подряд.

— Это та самая, что воет по ночам. Пусть ее, мне она
не мешает. Хотя они очень противные.

Теперь когда он потягивал вместе с ней виски и боль
исчезла,— только неудобно лежать, не меняя положения,
а бои разводили костер и тень от него металась по стен-
кам палаток,— он чувствовал, как к нему снова возвра-
щается примиренность с этой жизнью, ставшей прият-
ной неволей. Она очень добра к нему. Он был жесток и
несправедлив сегодня утром. Она хорошая женщина,
просто замечательная женщина. И в эту минуту он
вдруг понял, что умирает.

Это налетело вихрем; не так, как налетает дождь или
ветер, а вихрем внезапной, одуряющей смрадом пустоты,
и самое странное было то, что по краю этой пустоты не-
слышно скользнула гиена.

— Ты что, Гарри? —спросила она.

— Ничего,— сказал он.— Ты бы пересела. Так, что-
бы ветер был с твоей стороны.

— Моло сделал тебе перевязку?

— Да. Я наложил примочку из борной.

— Как ты себя чувствуешь?

— Слабость немножко.

— Я пойду помоюсь,— сказала она.— Это недолго.
Мы поедим вместе, а потом надо внести койку.

«Значит,— сказал он самому себе,— мы хорошо сде-
лали, что прекратили ссоры». Он никогда особенно не
ссорился с этой женщиной, а с теми, которых любил, ссо-
рился так часто, что под конец ржавчина ссор неизмен-
но разъедала все, что связывало их. Он слишком сильно
334
любил, слишком многого требовал и в конце концов оста-
вался ни с чем.

Он думал о том, как было тогда в Константинопо-
ле,— один, после ссоры в Париже перед самым отъездом.
Он развратничал все те дни, а потом, когда опомнился
и чувство одиночества не только не прошло, а стало еще
острее, он написал ей, первой, той, которая бросила его,
написал о том, что ему так и не удалось убить в себе
это... О том, как ему показалось однажды, что она про-
шла мимо Regence, и у него все заныло внутри, и о
том, что если какая-нибудь женщина чем-то напоминала
ее, он шел за ней по бульвару, боясь убедиться, что это
не она, боясь потерять то чувство, которое охватывало
его при этом. О том, что все женщины, с которыми он
спал, только сильнее заставляли его тосковать по ней. И
что все то, что она сделала, не имеет никакого значения
теперь, когда он убедился, что не может излечиться от
этой любви. Он писал это письмо в клубе, совершенно
трезвый, и отправил его в Нью-Йорк, попросив ее отве-
тить в Париж по адресу редакции. Казалось, это вполне
безопасно. И в тот же вечер, истосковавшись по ней до
чувства щемящей пустоты внутри, он подцепил около
Таксима первую попавшуюся и пошел с ней ужинать.
Потом они поехали в дансинг, танцевала она плохо, и он
отделался от нее, пригласив какую-то разнузданную ар-
мянскую девку, которая, танцуя, так терлась о него жи-
вотом, что его бросало в жар. Он отбил ее со скандалом
у английского артиллериста. Артиллерист вызвал его на
улицу, и они схватились там в темноте, на булыжной мо-
стовой. Он ударил его два раза по скуле со всего разма-
ху, но артиллерист не упал, и тогда он понял, что драка
предстоит серьезная. Артиллерист ударил его в грудь,
потом чуть ниже глаза. Он опять нанес длинный боковой
удар левой, артиллерист вцепился ему в пиджак и отор-
вал рукав, а он съездил его два раза по уху и потом, от-
толкнув от себя, нанес еще удар правой. Артиллерист
повалился, стукнувшись головой о камни, а он поспешил
удрать с женщиной, потому что к ним уже приближался
военный патруль. Они взяли такси, поехали вдоль Бос-
фора к Риммили-Хисса, сделали круг, потом обратно по
свежему ночному воздуху и легли в постель, и она была
такая же перезрелая, как и в платье, но шелковистая, как
розовый лепесток, липкая, шелковистый живот, большие
груди. Он ушел, когда она еще спала, и на рассвете вид
у нее был здорово потасканный. Оттуда — в Пера-Па-
лас с подбитым глазом, пиджак под мышкой, потому что
одного рукава не хватало.

В тот же вечер он выехал в Анатолию, а на другой
день поезд шел полями, засеянными маком, из которого
добывают опиум, и сейчас он вспомнил, какое странное
самочувствие у него было к концу дня, и какими обман-
чивыми казались расстояния последнюю часть пути пе-
ред фронтом, где проводили наступление с участием
только что прибывших греческих офицеров, которые
были форменными болванами, и артиллерия стреляла
по своим, и английский военный наблюдатель плакал,
как ребенок.

В тот же день он впервые увидел убитых солдат в бе-
лых балетных юбочках и в туфлях с загнутыми кверху
носками и с помпонами. Турки валили стеной, и он ви-
дел, как солдаты в юбочках бросились бежать, и офице-
ры стреляли по ним, а потом сами побежали, и он тоже
повернул следом за английским наблюдателем и бежал
так быстро, что у него заломило в груди, во рту был та-
кой привкус, точно там полно медяков, и они укрылись
за скалами, а турки все валили и валили. Позднее ему
пришлось увидеть такое, чего он даже и в мыслях не мог
себе представить; а потом он видел и гораздо худшее.
Поэтому, вернувшись в Париж, он не мог ни говорить,
ни слушать об этом. И когда он проходил мимо одного
кафе в Париже, там сидел тот самый американский поэт,
на столике перед ним гора блюдечек, и лицо у него глу-
пое и рыхлое, как картофелина; поэт говорил о дадаис-
тах с румыном, неким Тристаном Тцара, который носил
монокль и всегда жаловался на головную боль; а потом
снова в своей квартире, с женой, которую он теперь
опять любил; ссоры как не бывало, безумия как не бы-
вало, рад, что вернулся; почту из редакции присылают
на дом. И вот однажды утром за завтраком ему подали
ответ на письмо, которое он написал тогда, и, узнав по-
черк, он весь похолодел и хотел подсунуть письмо под
другой конверт. Но жена спросила: «От кого это, ми-
лый?»— И тут пришел конец тому, что начиналось
у них.
Он вспомнил хорошие дни, проведенные с ними со
всеми, и ссоры. Они всегда ухитрялись выбирать для
ссор самые чудесные минуты. И почему это ссориться с
ним надо было именно тогда, когда ему было хорошо?
Он так и не написал об этом, потому что сначала ему ни-
кого не хотелось обидеть, а потом стало казаться, что и
без того есть о чем писать. Но он всегда думал, что в
конце концов напишет об этом. Столько всего было, о
чем хотелось написать. Он следил за тем, как меняется
мир; не только за событиями, хотя ему пришлось пови-
дать их достаточно — и событий и людей; нет, он заме-
чал более тонкие перемены и помнил, как люди по-раз-
ному вели себя в разное время. Все это он сам пережил,
ко всему приглядывался, и он обязан написать об этом,
но теперь уже не напишет.

— Как ты себя чувствуешь?— Она уже помылась и
вышла из палатки.

— Хорошо.

— Может быть, поешь теперь?—За ее спиной он
увидел Моло со складным столиком и второго боя с по-
судой.

— Я хочу писать,— сказал он.

— Тебе надо выпить бульону, подкрепиться.

— Я сегодня умру,— сказал он.— Мне незачем под-
крепляться.

— Не надо мелодрам, Гарри,— сказала она.

— Ты что, потеряла обоняние? Нога у меня наполо-
вину сгнила. Очень мне нужен этот бульон! Моло, при-
неси виски с содовой.

— Выпей бульону, я прошу тебя,— мягко сказа-
ла она.

— Хорошо.

Бульон был очень горячий. Он долго студил его
в чашке и потом выпил залпом, не поперхнувшись.

— Ты замечательная женщина,— сказал он.— Не
обращай на меня внимания.

Она повернулась к нему лицом — такое знакомое,
любимое лицо со страниц «Города и виллы», только
чуть-чуть подурневшее от пьянства, только чуть-чуть по-
дурневшее от любовных утех; но «Город и вилла» ни-
когда не показывал этой красивой груди, и этик доброт-
ных бедер, и легко ласкающих рук, и, глядя на ее такую
знакомую, приятную улыбку, он снова почувствовал
близость смерти. На этот раз вихря не было. Был лег-
кий ветерок, дуновение, от которого пламя свечи то
меркнет, то вытягивается столбиком.

— Немного погодя вели принести сетку, пусть ее
протянут от койки к дереву и разведут костер. Я не хо-
чу перебираться в палатку на ночь. Не стоит труда.
Ночь ясная. Дождя не будет.

Значит, вот как умирают — в шепоте, который
еле различим. Ну что ж, по крайней мере, конец ссо-
рам. Это он может пообещать. Он не станет портить то
единственное, что ему никогда еще не приходилось ис-
пытать на себе. Наверно, испортит. Ведь портишь все.
А может быть, и не испортит.

— Ты не умеешь стенографировать?

— Нет, не умею,— сказала она.

— Ничего, не важно.

Времени, правда, уже не хватит, хотя все это так
втиснуто одно в другое, что, кажется, можно уложиться
в один абзац, лишь бы только суметь.

На горе у озера стоял бревенчатый домик, промазан-
ный по щелям белой известью. Возле двери на шесте
был колокол, в который звонили, сзывая всех к столу.
За домом было поле, а позади поля начинался лес. От
дома к пристани тянулась аллейка серебристых тополей.
На мысу тоже росли тополя. Вдоль опушки леса шла
дорога в горы, и по краям этой дороги он собирал еже-
вику. Потом бревенчатый домик сгорел, и все ружья,
висевшие на оленьих ножках над камином, тоже сгорели,
и ружейные стволы, без прикладов, с расплавившимся
в магазинных коробках свинцом валялись в куче золы,
которая шла на щелок для больших мыловаренных кот-
лов, и ты спросил дедушку, можно взять эти стволы
поиграть, и он сказал нет. Ведь это были все еще его
ружья, а новых он так и не купил, и с тех пор больше
не охотился. Дом отстроили заново на том же самом
месте, но уже из старого теса, и побелили его, и с терра-
сы были видны тополя, а за ними озеро; но ружей в до-
ме больше не было. Стволы ружей, висевших когда-то
338
в бревенчатом домике на оленьих ножках, валялись в
куче золы, и никто теперь не прикасался к ним.

В Шварцвальде после войны мы арендовали ручей, в
котором водилась форель, и к нему можно было пройти
двумя путями. Первый вел через долину,— спуск начи-
нался от Триберга,— под тенистыми деревьями, которые
окаймляли белую дорогу, а потом по тропинке, подни-
мавшейся в горы, мимо небольших ферм с высокими
шварцвальдскими домами, и так до того места, где доро-
га пересекала ручей. С этого места мы и начали удить
рыбу.

Другой путь вел прямо по круче к лесной опушке, а
потом надо было идти сосновым лесом, через горы; вы-
ходишь к лугу, и этим лугом вниз до моста. Вдоль
ручья росли березы, он был небольшой, узкий, но про--
зрачный, быстрый и с заводями, там, где течение под-
мыло корни берез. У хозяина отеля в Триберге выдался
удачный сезон. Там было очень хорошо, и мы быстро
с ним подружились. На следующий год началась ин-
фляция, и всех его прошлогодних сбережений не хватило
даже на покупку продовольствия к открытию отеля, и он
повесился.

Это можно застенографировать, но разве продикту-
ешь о площади Контрэскарп, где продавщицы цветов
красили свои цветы тут же, на улице, и краска стекала
по тротуару к автобусной остановке; о стариках и стару-
хах, вечно пьяных от вина и виноградных выжимок; о де-
тях с мокрыми от холода носами; о запахе грязного пота,
и нищеты, и пьянства, и о проститутках в «Bal Musette»,
над которым они жили тогда. О консьержке, принимав-
шей у себя в каморке солдата республиканской гвар-
дии,— его каска с султаном из конского хвоста лежалй
на стуле. О жилице по ту сторону коридора, муж кото-
рой был велосипедным гонщиком, и о том, как она обра-
довалась в то утро в молочной, когда развернула
«L’Auto» и прочла, что он занял третье место в гонках
Париж — Тур, его первом серьезном пробеге. Она по-
краснела, засмеялась, заплакала и потом побежала к се-
бе наверх, не выпуская из рук желтой спортивной газет-
ки. Муж той женщины, которая содержала «Bal Musette»,
был шофером такси, и когда ему, Гарри, надо было по-
спеть рано утром на аэродром, шофер постучался к нему
и разбудил его, и они выпили на дорогу по стакану
белого вина у цинковой стойки в баре. Он знал тогда
всех соседей в своем квартале, потому что это была бед-
нота.

Люди, жившие вокруг площади, делились на две ка-
тегории: на пьяниц и на спортсменов. Пьяницы глушили
свою нищету пьянством; спортсмены отводили душу
тренажем. Они были потомками коммунаров, и полити-
ка давалась им легко. Они знали, кто расстрелял их от-
цов, их близких, их друзей, когда версальские войска
заняли город после Коммуны и расправились со всеми,
у кого были мозолистые руки, или каскетка на голове,
или какое-нибудь другое отличие, по которому можно
узнать рабочего человека. И среди этой нищеты и в
этом квартале, наискосок от «Boucherie Chevaline» \ в вин-
ной лавочке, он написал свои первые строки, поло-
жил начало тому, чего должно было хватить на всю
жизнь. Не было для него Парижа милее этого,— раз-
весистые деревья, оштукатуренные белые дома с корич-
невой панелью внизу, длинные зеленые туши автобусов
на круглой площади, лиловая краска от бумажных цве-
тов на тротуаре, неожиданно крутой спуск к реке, на
улицу Кардинала Лемуана, а по другую сторону — уз-
кий, тесный мирок улицы Муфтар. Улица, которая под-
нималась к Пантеону, и другая, та, по которой он ездил
на велосипеде, единственная асфальтированная улица
во всем районе, гладкая под шинами, с высокими, узки-
ми домами и дешевой гостиницей, где умер Поль Вер-
лен. Квартира у них была двухкомнатная, и он снимал
еще одну комнату в верхнем этаже этой гостиницы; она
стоила шестьдесят франков в месяц, и там он писал, и
оттуда ему были видны крыши, и трубы, и все холмы
Парижа.

Из окон квартиры была видна лавочка угольщика.
Угольщик торговал и вином, плохим вином. Позолочен-
ная лошадиная голова над входом в «Boucherie Chevali-
ne», ее открытая витрина с золотисто-желто-красными
тушами и выкрашенная в зеленый цвет винная лавочка,
где они брали вино; хорошее вино и дешевое. Дальше
шли оштукатуренные стены и окна соседей. Тех самых
соседей, которые по вечерам, когда какой-нибудь пьяни-
ца валялся на улице и стонал, вздыхал, сбитый с ног ти-

1 «Торговля кониной» (франц.).
пичной французской ivresse \— хотя принято уверять,
что ничего подобного не существует,— открывали окна,
и до тебя доносились их голоса.

— Где полицейский? Когда не надо, так этот про-
хвост всегда на месте. Поди, спит с какой-нибудь кон-
сьержкой. Разыщите ажана.— Наконец кто-нибудь
выплескивает ведро воды из окна, и стоны затихают.—
Что это? Вода. Правильно! Лучше и не придумаешь.—
И окна захлопываются.

Мари, его приходящая прислуга, недовольна вось-
мичасовым рабочим днем:

— Если муж работает до шести, он хоть и успевает
выпить по дороге домой, но самую малость, и зря денег
не тратит. А если он на работе только до пяти часов,
значит, каждый вечер пьян вдребезги, и денег в глаза
не видишь. Кто страдает от сокращения рабочего дня?
Мы, жены.

— Хочешь еще бульону? — спрашивала его жен-
щина.

— Нет, большое спасибо. Бульон замечательный.

— Выпей еще немножко.

— Дай мне лучше виски с содовой.

— Тебе это вредно.

— Да. Мне это вредно. Слова и музыка Коула Пор-
тера. Когда лицо твое от страсти бледно.

— Ты же знаешь, я люблю, когда ты пьешь.

— Ну, еще бы. Только мне это вредно.

Когда она уйдет, подумал он, выпью столько, сколь-
ко захочется. Не сколько захочется, а сколько там есть.
Ох, как он устал. Ужасно устал. Надо немножко вздрем-
нуть. Он лежал тихо, и смерти рядом не было. Она,
должно быть, свернула на другую улицу. Разъезжа-
ет, по двое, на велосипедах, неслышно скользит по
мостовой.

Да, он никогда не писал о Париже. Во всяком слу-
чае, о том Париже, который был дорог ему. Ну, а ос-
тальное, что так и осталось ненаписанным.

А ранчо и серебристая седина шалфея, быстрая про-
зрачная вода в оросительных каналах, и тяжелая зелень

1 Опьянение (франц.).
люцерны? Тропинка уходила в горы, и коровы за лето
становились пугливые, как олени. Мычание и мерный то-
пот, и медленно двигающаяся масса поднимает пыль,
когда осенью гонишь их с гор домой. А по вечерам за
горами ясная четкость горного пика, и едешь вниз по
тропинке при свете луны, заливающей всю долину. Сей-
час ему вспомнилось, как он возвращался лесом, держась
за хвост лошади в темноте, когда ни зги не было видно,
вспомнились и все рассказы, которые он собирался на-
писать о тех местах.

Рассказ о дурачке-работнике, еще подростке, которо-
го оставили тогда на ранчо с наказом никому не давать
сена, и о том, как этот старый болван из Форкса, кото-
рый бил дурачка, когда тот работал у них, зашел на
ранчо за фуражом. Мальчик не дал, и старик пригро-
зил, что опять изобьет его. Мальчик взял на кухне
ружье и застрелил старика у сарая, и когда они верну-
лись через неделю на ранчо, труп лежал замерзший
в загоне для скота, и собаки успели изгрызть его. А то,
что осталось, ты завернул в одеяло, уложил в санки
и заставил мальчика помогать тебе, и вдвоем, оба на
лыжах, вы волокли их по дороге, и так шестьдесят миль
до города, где надо было сдать мальчика властям.
А ему и в голову не приходило, что его арестуют. Думал,
что исполнил свой долг, и ты его друг, и он получит на-
граду за свой поступок. Он помогал везти старика,—
пусть все знают, какой этот старик был нехороший,
и как он хотел украсть чужое сено, и когда шериф на-
дел на мальчика наручники, тот не поверил своим гла-
зам. Потом заплакал. Вот и этот рассказ он всегда при-
берегал на будущее. У него хватило бы материала, по
крайней мере, на двадцать рассказов о тех местах, а он
не написал ни одного. Почему?

— Поди расскажи им, почему,— сказал он.

— Что «почему», милый?

— Ничего.

Она стала меньше пить, с тех пор как завладела им.
Но если даже он выживет, он никогда не напишет о ней,
теперь ему это ясно. И о других тоже. Богатые — скуч-
ный народ, все они слишком много пьют или слишком
много играют в триктрак. Скучные и все на один лад.
342
Он вспомнил беднягу Скотта Фицджеральда, и его
восторженное благоговение перед ними, и как он напи-
сал однажды рассказ, который начинался так: «Богатые
не похожи на нас с вами». И кто-то сказал Фицдже-
ральду: «Правильно, у них денег больше». Но Фицдже-
ральд не понял шутки. Он считал их особой расой,
окутанной дымкой таинственности, и когда он убедился,
что они совсем не такие, это согнуло его не меньше, чем
что-либо другое.

Он презирал тех, кто сгибается под ударами жизни.
Ему-то можно было не увлекаться такими вещами, по-
тому что он видел все это насквозь. Он справится с чем
угодно, думал он, потому что его ничто не может сло-
мить, не надо только ничему придавать слишком боль-
шого значения.

Хорошо. Вот теперь он не придает никакого значе-
ния смерти. Единственное, чего он всегда боялся,— это
боли. Он мужчина, он мог выносить боль, если только
она не слишком затягивалась и не изматывала его,
но в этот раз страдания были просто нестерпимы, и
когда он уже чувствовал, что начинает сдавать, боль
утихла.

Он вспомнил давний случай: артиллерийского офи-
цера Уильямсона ранило ручной гранатой, брошенной
с немецкого сторожевого поста в ту минуту, когда Уиль-
ямсон перебирался ночью через проволочные загражде-
ния, и он кричал, умоляя, чтобы его пристрелили. Уиль-
ямсон был толстяк, очень храбрый и хороший офицер,
хотя невероятный позер. Но тогда, ночью, он, раненный,
попал в луч прожектора, и внутренности у него вывали-
лись наружу и повисли на проволоке, так что тем, кто
снимал его оттуда еще живым, пришлось обрезать их
ножом. Пристрели меня, Гарри, ради всего святого, при-
стрели меня. Как-то раз зашел разговор на тему, что
господь бог ниспосылает человеку только то, что он мо-
жет перенести, и кто-то защищал такую теорию, будто
бы в известный момент боль убивает человека. Но он на
всю жизнь запомнил, как было с Уильямсоном в ту
ночь. Боль не могла убить Уильямсона, и он отдал ему
все свои таблетки морфия, которые приберегал для себя,
и даже они подействовали не сразу.
Но то, что происходит с ним сейчас, совсем не страш-
но; и если хуже не станет, то беспокоиться не о чем.
Правда, он предпочел бы находиться в более приятной
компании.

Он подумал немного о людях, которых ему хотелось
бы видеть сейчас около себя.

Нет, думал он, когда делаешь все слишком долго
и слишком поздно, нечего ждать, что около тебя кто-то
останется. Люди ушли. Прием кончен, и теперь ты на-
едине с хозяйкой.

«Мне так же надоело умирать, как надоело все ос-
тальное»,— подумал он.

— Надоело,— сказал он вслух.

— Что надоело, милый?

— Все, что делаешь слишком долго.

Он взглянул на нее. Она сидела между ним и кост-
ром, откинувшись на спинку стула, и пламя отсвечива-
ло на ее лице, покрытом милыми морщинками, и он
увидел, что ее клонит ко сну. Гиена заскулила, подо-
бравшись почти вплотную к светлому кругу, падавшему
от костра.

— Я писал,— сказал он.— Но это очень утоми-
тельно.

— Как ты думаешь, удастся тебе заснуть?

— Конечно, засну. Почему ты сама не ложишься?

— Мне хочется посидеть с тобой.

— Ты ничего такого не чувствуешь?—спросил он.

— Нет. Просто хочется спать.

— А я чувствую,— сказал он.

Он только что услышал, как смерть опять прошла
мимо койки.

— Знаешь, единственно, чего я еще не утратил,—
это любопытства,— сказал он ей.

— Ты ничего не утратил. Ты самый полноценный
человек из всех, кого я только знала.

— Господи боже,— сказал он.— Как мало дано по-
нимать женщине. Что это? Ваша так называемая ин-
туиция?

Потому что в эту минуту смерть подошла и поло-
жила голову в ногах койки и до него донеслось ее ды-
хание.

— Не верь, что она такая, как ее изображают, с ко-
сой и черепом,— сказал он.— С не меньшим успехом
344
это могут быть и двое полисменов на велосипедах,
и птица. Или же у нее широкий приплюснутый нос, как
у гиены.

Смерть пододвинулась, но теперь это было что-то
бесформенное. Она просто занимала какое-то место
в пространстве.

— Скажи, чтоб она ушла.

Она не ушла, а придвинулась ближе.

— Ну и несет же от тебя,— сказал он.— Вонючая
дрянь.

Она придвинулась еще ближе, и теперь он уже не
мог говорить с ней, и, увидев, что он не может говорить,
она подобралась еще ближе, и тогда он попробовал про-
гнать ее молча, но она ползла все выше и выше, при-
давливая ему грудь, и когда она легла у него на груди,
не давая ему ни двигаться, ни говорить, он услышал,
как женщина сказала:

— Бвана уснул. Поднимите койку, только осторож-
нее, и внесите его в палатку.

Он не мог сказать, чтобы ее прогнали, и она навали-
лась на него всей своей тушей, не давая дышать.
И вдруг, когда койку подняли, все прошло, и тяжесть,
давившая ему грудь, исчезла.

Было утро, оно наступило давным-давно, и он услы-
шал гул самолета. Самолет сначала показался в небе
точкой, потом сделал широкий круг, и бои выбежали
ему навстречу и, полив кучи хвороста керосином, по-
дожгли их и навалили сверху травы, так что по обоим
концам ровной площадки получилось два больших ко-
стра, и утренний ветерок гнал дым к лагерю, и самолет
сделал еще два круга, на этот раз ближе к земле, потом
скользнул вниз, выровнялся и мягко сел на площадку,
и вот к палаткам идет его старый приятель Комтон —
в мешковатых брюках, в твидовом пиджаке и коричневой
фетровой шляпе.

— Что с вами, дружище? — спросил Комтон.

— Да вот нога,— сказал он.— Вы позавтракаете?

— Спасибо. Чаю выпью. Я на Мотыльке. Мемсаиб
не удастся захватить. Места только на одного. Ваш гру-
зовик уже в пути.
Эллен отвела Комтона в сторону и заговорила с ним.
Комтон вернулся еще более оживленный.

— Сейчас мы вас устроим,— сказал он.— За мемса-
иб я вернусь. Ну, давайте поспешим. Может, еще при-
дется сделать посадку в Аруше, за горючим.

— А как же чай?

— Да мне, собственно, не хочется.

Бои подняли койку, обогнули с ней зеленые палатки,
понесли дальше, мимо скалы, и по равнине мимо кост-
ров, которые полыхали на ветру без дыма, потому что
от травы уже ничего не осталось,— и подошли к ма-
ленькому самолету. Внести его туда было нелегко, но
когда наконец внесли, он откинулся на спинку кожано-
го кресла, а ногу ему подняли и положили на переднее
кресло — место Комтона. Комтон запустил мотор и во-
шел в кабину. Он помахал Эллен и боям, и, как только
треск мотора перешел в привычный уху рев, Комтон
сделал разворот, обходя кабаньи ямы, и, подскакивая
на ходу, машина понеслась по площадке между кострами
и с последним толчком поднялась в воздух, и он увидел,
как те внизу машут им вслед, и палатки возле холма те-
перь почти вровень с землей, долина открывается все
шире и шире, кучки деревьев и кустарника тоже почти
вровень с землей, а звериные тропы тянутся ниточками
к пересохшим водоемам, и вон там еще один водоем, ко-
торого он никогда не видел. Зебры — сверху видны
только их округлые спины,— и антилопы-гну голова-
стыми пятнышками растянулись по долине в несколько
цепочек, точно растопыренные пальцы, и кажется, буд-
то они лезут в гору. Вот шарахнулись в разные сторо-
ны, когда тень настигла их, сейчас совсем крохотные,
и не заметно, что скачут галопом, и равнина сейчас се-
ро-желтая до самого горизонта, а прямо перед глазами
твидовая спина и фетровая шляпа Комти. Потом они
пролетели над предгорьем, где антилопы-гну карабка-
лись вверх по тропам, потом над линией гор с внезапно
поднимающейся откуда-то из глубин зеленью лесов, и
с откосами, покрытыми сплошной бамбуковой зарослью,
а потом опять дремучие леса, будто изваянные вместе
с горными пиками и ущельями, и наконец перевал,
и горы спадают, и потом опять равнина, залитая зно-
ем, лиловато-бурая, машину подбрасывает на волнах
раскаленного воздуха, и Комти оборачивается посмот-
346
реть, как он переносит полет. А впереди опять темнеют
горы.

И тогда, вместо того чтобы взять курс на Арушу,
они свернули налево, вероятно, Комти рассчитал, что го-
рючего хватит, и, взглянув вниз, он увидел в воздухе
над самой землей розовое облако, разлетающееся
хлопьями, точно первый снег в метель, которая налета-
ет неизвестно откуда, и он догадался, что это саранча
повалила с юга. Потом самолет начал набирать высоту
и как будто свернул на восток, и потом вдруг стало
темно,— попали в грозовую тучу, ливень сплошной сте-
ной, будто летишь сквозь водопад, а когда они выбра-
лись из нее, Комти повернул голову, улыбнулся, протя-
нул руку, и там, впереди, он увидел заслоняющую все
перед глазами, заслоняющую весь мир, громадную, ухо-
дящую ввысь, немыслимо белую под солнцем, квадрат-
ную вершину Килиманджаро. И тогда он понял, что
это и есть то место, куда он держит путь.

Как раз в эту минуту гиена перестала скулить в тем-
ноте и перешла на какие-то странные, почти человече-
ские, похожие на плач вопли. Женщина услышала их
и беспокойно зашевелилась у себя на койке. Она не
проснулась. Ей снился дом на Лонг-Айленде и будто
это вечер накануне первого выезда в свет ее дочери. По-
чему-то и отец тут же, и он очень резок с ней. Потом
гиена завыла так громко, что она проснулась и в пер-
вую минуту не могла понять, где она, и ей стало страш-
но. Она взяла карманный фонарик и осветила им вто-
рую койку, которую внесли, когда Гарри уснул. Она
увидела, что он лежит там, покрытый сеткой от моски-
тов, а ногу почему-то высунул наружу, и она свисает
с койки. Повязка сползла, и она боялась взглянуть
туда.

— Моло,— позвала она.— Моло, Моло! — Потом
крикнула:—Гарри, Гарри! — Потом громче:—Гарри!
Ради бога, Гарри!

Ответа не было, и она не слышала его дыхания.

За стенами палатки гиена издавала те же странные
звуки, от которых она проснулась. Но сердце у нее так
стучало, что она не слышала их.
ПРИМЕЧАНИЯ

«Прощай, оружие!» («А Farewell to Arms»).— Хемин-
гуэй начал работу над этим романом в Париже в конце 1927 г.
и закончил его в Ки-Уэст (США, Флорида) в январе 1929 г.
Затем в Париже до июня 1929 г. работал над гранками. О том,
как тщательно редактировал Хемингуэй текст романа, свидетель-
ствует тот факт, что последнюю страницу, по его собственному
утверждению, он переписал тридцать девять раз.

С мая 1929 г. роман печатался с продолжением в журнале
«Скрибнере мэгезин», а в сентябре 1929 г. вышел отдельным изда-
нием. Успех романа был значителен — за месяц было распродано
двадцать восемь тысяч экземпляров.

Стр. 5. ...она вышла в свет в день биржевого краха.— Здесь
у Хемингуэя неточность: роман вышел за месяц до биржевого
краха, ознаменовавшего начало экономического кризиса в США.

Стр. 6. Уинслоу Хомер (1836—1910) — американский худож-
ник.

Тулуз-Лотрек Анри (1864—1901) — известный француз-
ский живописец и график.

Ренуар Огюст (1841 —1919) — известный французский худож-
ник.

Стр. 7. Бергман Ингрид (р. в 1917) — известная американская
киноактриса, друг Хемингуэя.

Вулф Томас (1900—1938) — известный американский писа-
тель.

Джойс Джеймс (1882—1941) — известный писатель, ирландец
по происхождению. В 20-е гг., в период своей жизни в Париже,
Хемингуэй был хорошо знаком с Джойсом.

Бишоп Джон (1892—1944) — американский поэт, в 20-е гг.
был близок с Хемингуэем.

Перкинс Максуэлл (ум. в 1947) — редактор издательства
«Скрибнере», друг Хемингуэя, был редактором всех его книг, начи-
ная с «Вешних вод».

...одни повисли кверху ногами у какой-нибудь бензоколонки
в Милане, других повесили...— Хемингуэй имеет в виду Муссолини,
повешенного итальянскими партизанами около бензоколонки в
348
Милане, и тех главарей гитлеровской Германии, которые были
казнены после окончания второй мировой войны.

Стр. 12. Франц-Иосиф (1830—1916) — австрийский импера-
тор (1846—1916).

Стр. 14. Карузо Энрико (1873—1926) — выдающийся италь-
янский певец.

Стр. 21. ...на Сомме.— Сомма — река на севере Франции, район
крупных сражений во время первой мировой войны.

Стр. 27. VAD — Voluntary Aid Department (а н г л.) — Жен--
ский добровольческий корпус обслуживания действующей армии.

Стр. 70. Гарибальди Джузеппе (1808—1882) — народный ге-
рой Италии, один из крупнейших вождей итальянской револю-
ционной демократии.

Стр. 132. Марвелл Эндрю (1621—1678) — английский поэт
и сатирик.

Стр. 149. ...каким был бы Христос, если бы Петр спас его
в Гефсиманском саду.— Согласно евангельской легенде, Иисус нахо-
дился с апостолами в Гефсиманском саду, когда туда явился Иуда
с вооруженными людьми, которые по указке Иуды схватили Иисуса.
До этого Иисус предсказал, что апостол Петр, клявшийся ему
в. верности, трижды отречется от него прежде, нежели пропоет
петух.

Стр. 152. Кроаты — хорваты.

Стр. 200. Гелвеция — древнее название Швейцарии.

Стр. 204. Муфти — домашнее платье, которое носят должно-
стные лица вне службы (о с т . - и н д .).

«У нас в Мичигане» («Пр in Michigan»).— Один из ран-
них рассказов, случайно сохранившийся, когда у жены Хемингуэя
Хэдли украли чемодан со всеми его рукописями. Впервые опубли-
кован в книге «Три рассказа и десять стихотворений». После этого
вторично был напечатан только в 1938 г. в сборнике «Пятая
колонна и первые сорок девять рассказов» («The Fifth Column
and First Forty-Nine Stories»).

Стр. 277. Хортонс-Бей (правильно Хортон-Бей)—городок
в Северном Мичигане, поблизости от которого в годы детства
и юности каждое лето жил Хемингуэй.

«Там, где чисто, светло» («А Clean Well-Lighted Pla-
ce»).— Впервые опубликован в журнале «Скрибнере мэгезин»
в 1939 г. Включен в сборник «Победитель не получает ничего»
(«Winner Take Nothing», 1933).

«Н е долгое счастье Фрэнсиса Макомбера» («The
Short Happy Life of Frances Macomber»).— Впервые опубликован
в журнале «Космополитен» в 1936 г. Включен в сборник «Пятая
колонна и первые сорок девять рассказов».

Стр. 318. «...кто умер в этом году, избавлен от смерти в сле-
дующем».— В. Шекспир. Генрих IV (ч. II, акт 3, сц. 2).

«С нега Килиманджаро» («The Snows of Kilimanjaro»).
Впервые опубликован в журнале «Эсквайр» в 1936 г. Включен
в сборник «Пятая колонна и первые сорок девять рассказов».

Стр. 326. Нансеновская миссия.— Нансен Фритьоф (1861 —
1930) — известный норвежский исследователь Арктики, обще-
ственный деятель, после окончания первой мировой войны был
верховным комиссаром Лиги наций по делам военнопленных.

Стр. 327. Шрунс — городок в Альпах, в Австрии.

Стр. 336. ...говорил о дадаистах с румыном, неким Тристаном
Тцара...— Дадаисты — реакционное декадентское течение начала
XX в. в литературе и изобразительном искусстве Западной
Европы, распространившееся главным образом во Франции; дви-
жение возглавлял выходец из Румынии Тристан Тцара. В своих
произведениях дадаисты стремились к полному изгнанию смысла
и логики, к разложению образа и слова, предлагая ничего не зна-
чащий набор слов в литературе и беспорядочное смещение линий
и красок в изобразительном искусстве.

Стр. 339. «Bal Musette» — одно из дешевых помещений для
танцев в Париже.

Стр. 340. Верлен Поль (1844—1896) — известный француз-
ский поэт.

Стр. 343. Скотт Фицджеральд (1896—1940) — известный аме-
риканский писатель, друг Хемингуэя.

Б. Грибанов
СОДЕРЖАНИЕ

ПРОЩАЙ, ОРУЖИЕ! Перевод Е. Калашниковой . . < v 5

РАССКАЗЫ

Из книги

«Т ри рассказа и десять стихотворений»

У нас в Мичигане. Перевод М. Лорие .	277

Из книги рассказов

«П обедитель не получает ничего»

Там, где чисто, светло. Перевод Е. Романовой....282

Ожидание. Перевод Н. Волжиной	286

Из книги

«П ятая колонна
и первые сорок девять рассказов»

Недолгое счастье Фрэнсиса Макомбера. Перевод М. Лорие . 290

Снега Килиманджаро. Перевод Н. Волжиной.........322

Примечания Б. Грибанова.........................348
ЭРНЕСТ ХЕМИНГУЭЙ

ПРОЩАЙ, ОРУЖИЕ!

РАССКАЗЫ

Редактор

Н. Н. Ермолаева

Оформление художника

Г. А. Раковского

Художественный редактор

Т. Н. Костерина

Технический редактор
Л. Ф. Молотова

И Б 301

Сдано в набор 04.02.80.

Подписано к печати 24.02.82.

Формат 84Х 1О8‘/з2.

Бумага типЬграфская № 1.

Гарнитура «Академическая».
Печать высокая.

Усл. печ. л. 18,90.

Уч.-изд. л. 19,05.

Тираж 250 000 (1—50 000) экз.

Цена 1 р. 90 к.

Набрано и сматрицировано
в ордена Ленина и ордена
Октябрьской Революции
типографии газеты «Правда»
имени В. И. Ленина.

125865, ГСП, Москва, А-137.
улица «Правды», 24.

Отпечатано в типографии
Издательства «Таврида»,
Крымская область,
333700, г. Симферополь,
ул. Генерала Васильева. 44.

Заказ № 52,
ИИГУЭЙ

ПРОЩАЙ .GpVMHfJ

/рассказ