ЭММАНУЭЛЬ АРСАН ЭММЯНУЭЯЬ'
ЭММАНУЭЛЬ АРСАН
Эммануэль
с головы до пят
ТОМ ТРЕТИЙ
РОМАН
Перевод с немецкого
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ЭЛИТА»
МОСКВА 1992
Эммануэль Арсан
Эммануэль (Книга III) — М.: Элита, 1992. — 256 с.
Эммануэль Арсан автор всемирно известных эротических бес-
тселлеров„Эммануэль в саду любви1*, „Эммануэль или школа
любви , „На вершине ночи**, „Лаура** и др.
На русском языке издается впервые.
Эммануэль Арсан
ЭММАНУЭЛЬ С ГОЛОВЫ ДО ПЯТ
Редакторы: Л.Гегечкори, Н.Чавчавадзе
Техредакторы: Т.Чхатарашвили, Т.Григалашвили
Оператор ПЭВМ: М.Чхутиашвили
Художники: И.Суслов, Д.Бахтадзе
Подготовку и издание книги осуществили:
СП „Диавест"
АО „МАРСИ**
Emmanuelle III © Copyright 1978
by edition Pierre Belfond, Paris
A----------------- Без объявл.
060457—92
ISBN 5-88492-003-2
© PIERRE BELFOND, PARIS(OPAHUHR), 1978
© JV DIAWEST, (АВСТРИЯ), 1992
Часть I
ПЛАМЯ И ВЕЧНОСТЬ

ГЛАВА ПЕРВАЯ
ЗОВУЩИЕ ДАЛИ
И в этом огненном смерче исчезнут юные тела,
И вместо звонких голосов стенанья землю огласят!..
Эмпидокл, фрагмент 102
Огонь стремительно перекинулся с сосновой
рощицы в ущелье Эндор. Его веселое потрескивание
и фонтаны искр вызвали у спящей супружеской пары
Берзе сны о гостях, фейерверке, бале-маскараде и
звуках откупориваемого шампанского. Хозяева лопа-
ются от гордости — только у них в этой Богом забытой
деревне бывают такие шикарные приемы...
Но вдруг они разом просыпаются. Припав к окну,
супруги с ужасом наблюдают, как в нижней части их
владений ширится огненный кратер. Франк Берзе
уже потерял драгоценное время, туго соображая, что
следует делать, чтобы предотвратить несчастье. На-
конец до него доходит, что его снаряжения вполне
достаточно для борьбы с огнем. Хоть на этот раз будет
толк от всего этого чертовски дорогого оборудования!
А пламя уже лижет ветки молодых деревьев и все
ближе подбирается к дому. Но Франк не поддается
панике — он уверен, что бассейн, каменная площадка
для стоянки автомобилей и терраса надежно защитят
его дом от огня.
В отличие от Франка жена его обожает эти места,
и в течение двадцати лет, с тех пор как они покинули
Париж и поселились здесь, у них не прекращаются
ссоры.
Ее трубный голос отпугнул молодого помощника
лесника, который сломя голову прибежал к ним на
помощь.
Она безрезультатно звала свою племянницу и
никак не могла отыскать садовника.
Сам лесник в это время пытался связаться по
телефону с жандармами Авеньяка и вызвать пожар-
ную команду из Файенса.
Зрелище погибающего в дыму и огне добра будит
6
в душе Розы Берзе не сожаление, а злорадные надеж-
ды. Ни она, ни ее муж не думают в этот момент о
собственной беде: воображение рисует им объятые
пламенем соседские дома. Трагизм последствий
пожара отступает на второй план.
Огонь добрался до дороги и перекинулся на другую
сторону, быстро продвигаясь в направлении Сен-Лу.
Семья Сальван проснулась от шума вертолетов и воя
пожарных сирен — они заглушали треск горящих
стволов и свист падающих веток.
Им потребовалось некоторое время, чтобы понять,
что происходит. Они попытались укрыться в безопас-
ном месте. Мужчины торопливо натягивали одежду,
чтобы поспеть на место происшествия и оказать
помощь, — рыть канавы или расчищать просеки.
Однако их попросили вернуться к дому и ждать
сигнала об эвакуации.
Небо полыхало багрово-красным. Изэ и
Кристоферу показалось, что уже наступило утро.
Никто не пытался ничего сделать. Стояли или в
проемах дверей или перед домом, говорили проникно-
венными голосами, как актеры, пробующиеся на
роли.
Ветер несколько раз менял направление — то
приближаясь, то удаляясь. Языки пламени плясали
вокруг огромных вековых каштанов и кедров —
единственной преграды, мешающей спалить лесок
дотла.
Воздух был пропитан гарью, он окутывал жите-
лей, проникал в легкие, ел глаза... Люди чувствовали
усталость, вызванную нервным напряжением. Вдруг
пошел дождь, и все с облегчением попрятались в
домах. Всюду слышалось шипенье заливаемого до-
ждем огня. Дым поднимался высоко в небо.
Ливень хлестал по веткам деревьев, сбивал обго-
ревшую листву, затапливал ущелье и овраги — он не
отступил, до тех пор пока не потухли оставшиеся
очаги пожара.
От маленького кемпинга, который устроили на
своем участке Франк и Роза, не осталось и следа.
В аллеях парка осталась только одна обгорелая
вывеска министерства лесного хозяйства, на которой
раньше был нарисован толстяк с лицом Микки Мауса
с горящей спичкой в руке. Внизу виднелась
7
-----_______
надпись:,,Берегите лес".
Чета Берзе стояла обнявшись, тупо уставившись
на эту вывеску.
— Ничего страшного, небольшой пожар, — услы-
шали они голос начальника пожарной команды. —
Если бы нам сообщили вовремя, ущерб мог быть
минимальным.
Первое время у жителей Сен-Лу все валилось из
рук. Запах гари почти выветрился, и о пожаре на-
поминали лишь обгоревшие стволы деревьев. Они
являли собой столь печальное зрелище, что начисто
отбивали охоту веселиться.
Маттиас и Жан уехали в Париж, чтобы обговорить
последние детали сценария с продюсером. Они долж-
ны были привезти техников, для которых работы
предстояло невпроворот. Потом нужно было за-
ручиться согласием общины, подготовить съемочную
площадку, выбрать актеров и статистов из местных
жителей, провести с ними пробы. Они еще не знают,
разместят ли всех в доме или актеры будут приезжать
сюда каждый день. Надо было еще устроить гример-
ные, бар с прохладительными напитками...
Когда Жан думал о предстоящих трудностях и
Я
d
риске, с которым сопряжено их предприятие, то
невольно задавался вопросом, стоило ли бросать свою
профессию ради совершенно не знакомого ему дела
— производства фильмов.
А у Эммануэль появились новые заботы: серьезно
заболела Оранж.
— Типичный случай инфекционной ангины, —
поставил диагноз врач. — С этим шутки плохи!
Давида перевели в другую комнату, а Эммануэль,
Эа, Стефания и Монель по очереди дежурили у
постели девочки. Мариссу, несмотря на ее протесты,
к больной не подпускали, но та нс сдавалась и упрямо
твердила, что не заразится.
— Ты должна быть благоразумнее — надо же
подумать о ребенке.
Но на близнецов никакие запреты не действовали:
время от времени они все же врывались в комнату,
чтобы повидать свою любимицу. Их визиты так
благотворно действовали на Оранж, что взрослые в
конце концов закрыли на это глаза.
Единственное, что омрачало радость близнецов,
I

8
так это то, что они нс могли залезать к Оранж в
постель. Тут Эммануэль была непоколебима.
Ежедневные поездки на велосипеде больше не
радовали Давида — они казались ему скучными и
слишком долгими. Поняв это, Эммануэль попросила
Тео возить Давида по утрам в школу на своем
„бигги“. Это сблизило юношей и немного скрасило
временное одиночество Давида.
Когда температура у Оранж спала, женщинам
пришлось употребить немало красноречия, чтобы
убедить ее остаться еще некоторое время в постели.
Они объясняли ей, что кризис еще не миновал и
возможны осложнения. Инфекция могла перекинуть-
ся на сердце и почки. Какое счастье, что Лури
предусмотрительно захватил с собой достаточно ле-
карств! Благодаря его визитам девочка быстро поп-
равлялась.
— Зачем было приглашать другого врача? —
удивлялась Оранж. — Ты что, сам бы не справился?
— Я не могу причинить тебе боль, — оправдывал-
ся Лури.
Оранж издевалась:
— Ну теперь по крайней мере ты не будешь
утверждать, что медицина — гуманная профессия.
Совершенно не стесняясь своего друга, Оранж
широко раздвинула ноги и стала опытными
движениями ласкать влагалище, возбужденное после
осмотра Лури.
Лури тоже не пытается изображать из себя сто-
роннего наблюдателя, равнодушно сидящего у
постели больного. Он с нескрываемым удовольствием
наблюдает за Оранж и терпеливо ждет, когда та
доведет себя до экстаза.
Но Эммануэль следит за продолжительностью
визитов. Если Лури слишком долго задерживается у
Оранж, она тут же отправляет туда Брюса. Девочка
совсем не против — ведь они так по-разному
реагируют на се эротические игры.
— Еще никогда у меня не было столько свободного
времени, — говорила она Эммануэль. — Я впервые
так долго лежу в постели. Чем бы мне заняться?
Брюсу как-то непривычно и неловко говорить с
пятнадцатилетней девочкой о мастурбации, дефло-
рации, оргазме... Сидя у камина на мягком коврике
9
'D и глядя на юное, невинное лицо Оранж, он никак не
может избавиться от смущения. Боже, какое иску-
। шение видеть, как Оранж намеренно показывает ему
то ножку, то грудь, то плечо! Но однажды она
бесстыдно откидывает одеяло и, обнаженная, следует
в ванную. Не в его правилах пользоваться этой
формирующейся красотой, тем более что облада-
тельница этих прелестей доверена его заботам.
— Ты простудишься, укройся сейчас же, — бурчит
он.
— У нас слишком жарко, убавь, пожалуйста,
отопление, — просит она. — Отвечай же! По-твоему,
Давид должен был лишить меня невинности?
Брюс взывает к ее благоразумию:
— Тот факт, что вы воздерживаетесь от этого
последнего шага, говорит о том, что ты и твой брат
подсознательно понимаете его аномальность.
— Аномальность чего?
Он пожимает плечами и резюмирует:
— Любовь между братом и сестрой расценивается
обществом как нарушение норм, попрание морали и
законов, конечно, если на то нет каких-либо особых
причин.
— Какие же причины ты имеешь в виду?
Брюс изучает свои ладони.
— Их множество! Даже физики могут объяснить
лишь один процент всех известных науке случаев.
— Если не знать причин, как можно ограничивать
это чувство строгими рамками? — спросила Оранж.
— Все сущее в этом мире заключено в определен-
ные рамки, — с нажимом объясняет Брюс. — Мы
существуем потому, что окружены необходимой
природной средой. Мы узнаем и признаем друг друга,
потому что человек ограничен зоологическими рам-
ками пола, вида, семьи, традиций... Если мы попро-
буем выйти за эти естественные рамки, то это приве-
дет к полному сумбуру, хаосу, разрушению. И вместо
обретения искомой свободы, мы потеряем индивиду-
альность, отличающую нас от лишенной разума ма-
терии.
Он наклонился и поднял из-под стола забытый
близнецами кусок пластилина. Подбрасывая его на
ладони, он задумчиво разминает его. Затем
произносит:
10
— Мраморная глыба извлекается из земли,
шлифуется, обрабатывается, чтобы придать ей фор-
му, а вместе с тем и смысл. Но наполняя ее смыслом,
мы тем самым ее и ограничиваем. У нее могло быть
другое предназначение. Она, к примеру, могла бы
превратиться в статую или в лестницу богатого дома.
Но на все эти аргументы я могу ответить одно:
благодари судьбу за то, что из тебя хоть что-то
сделали, а не просто раскрошили в пыль, избавив тем
самым от ограничивающих рамок.
— Значит, по-твоему, я статуя? — спросила
Оранж. — Тогда я еще не завершена! Меня еще долго
будут ваять разные скульпторы. А, может, появится
один, который переделает меня полностью!
— Кто знает? Может, в твоем случае природа
решила не признавать границ? — полусерьезно-по-
лушутливо сказал Брюс.
Однако Оранж не расположена шутить.
— Неужели ты осуждаешь мое стремление к
прогрессу? — возмущается она.
— Нет, этого я никогда не говорил.
— Как мне узнать, где надо остановиться? Кто
скажет мне, буду ли я счастлива, если ничего не
изменится? И что мне надо делать, чтобы добиться
высшего счастья?
У Брюса появилось неприятное чувство, что он
ходит по кругу в вертящейся двери и никак не может
найти выход.
— Значит любовь, по-твоему, всегда связана с
ограничениями? — продолжала свои размышления
девочка.
— Любовь? — Брюс вновь ощутил твердую почву
под ногами. — Если любовь хочет быть универсаль-
ной и бесконечной, то со временем превратится в
глупую болтовню. К примеру: „Возлюби ближнего
своего как самого себя". По-моему, не стоит об этом:
в этом пункте мы с тобой согласны. Условия любви,
которая нас интересует, которую мы хотим по-насто-
ящему раскрыть, являются как бы договором между
определенным числом индивидуумов. Их согласие
зиждется на практических целях.
Оранж недовольно наморщила лобик, поскольку
ей не очень хотелось спорить о высоких материях.
Брюс предпринимает последнюю попытку:
— Когда две клетки соединяются, они дают жизнь
новой клетке, и это, несомненно, прогресс. Новая
клетка ограничивается мембраной. Ты можешь назы-
вать это табу, снобизмом, расценивать как угрозу,
как несправедливость или как-нибудь еще... Однако,
если бы у протоплазмы была возможность создавать
мир по своему разумению, без мембран, то кончилось
бы все это прозаической лужицей.
— А может новая клетка вновь соединиться с
другой? — спросила Оранж.
— В принципе да, — ответил Брюс, искренне
жалея, что сунулся в область, где его познания были
весьма ограниченны.
— Значит, их первое слияние и стало точкой
отсчета! — сделала вывод Оранж.
Брюс почувствовал, что лучше прекратить эти
диалектические упражнения.
Оранж решает:
— Мы должны все вместе поговорить об этом. Для
таких людей, как Кристофер, Изэ или Лури понятие
„границы" — пустой звук. Ну а для Эммануэль и
Жана?
Брюс не ответил.
— Утверждение, что инцест осуждался во все
времена, несколько преувеличено, — объяснил
Марио, когда на следующий день Оранж завела с ним
тот же разговор.
Он рассказал о египетских фараонах, обрядах
аборигенов Гавайских островов и посоветовал Оранж
расспросить Лури о правах персидских шахов. Однако
под конец он сказал:
— Конечно, нельзя сравнивать взгляды угасших
цивилизаций на инцест с сегодняшним днем, который
панически боится прошлого. Мы просто должны вы-
яснить, приемлемы ли для нас их обычаи.
— Мне бы все же хотелось, чтобы ты сказал,
почему этика не позволяет брату и сестре предаваться
плотским наслаждениям?
— В силу привычки, моя милая, в силу привычки!
Ты меня, конечно, спросишь, как возникло это табу.
В этом вопросе Брюс прав: никто этого не знает. Ты,
надеюсь, не хочешь, чтобы я засыпал тебя цитатами
из Друкхайма, Фрейда и Леви-Стросса?
— А я никуда не тороплюсь.
12
— Ты можешь использовать свое время с большей
пользой. Дело в том, что все сочинения этих господ,
как выяснилось, были пустой болтовней, притяну-
тыми за уши абсурдными и безвкусными идеями. Я
могу тебе рассказать немножко о тотемизации мен-
струальной крови...
— Не надо.
— Ладно... Если верить этим философам, то твой
брат должен внутренне сопротивляться тебе. Я вижу,
тебе смешно. Я просто привел пример. Все остальные
труды этих господ из той же оперы.
— Значит, члены моей семьи не сожительствовали
потому, что боялись иметь недоразвитых детей? Но
ведь теперь это уже не опасно. Пилюли должны были
изменить мораль.
— К сожалению, еще не придуманы пилюли от
навязчивых идей. Знаешь ли ты, что современная
наука в этом вопросе одержала эмпирическую победу
над шаманами? Клинические наблюдения и лабора-
торные исследования доказали, что потомство может
быть с дефектом как при инцесте, так и при нормаль-
ном браке: статистическая вероятность для всех
одинакова. Тогда зачем же отказываться от инцеста?
Трагические случайности всегда были и будут, но они
принесут гораздо меньше вреда, чем категорическое
отрицание инцеста. Но не рецессивные гены наших
родителей, а воспитание действует на нас.
Оранж засмеялась, ее лицо засветилось радостью.
Марио подал ей стакан и подлил себе.
— Тебе обязательно хочется докопаться до
истинных корней эндогамии? — задал он
риторический вопрос. — Что ж! Мужчины не женятся
на своих сестрах, потому что с детства мечтают о
племянниках. С кем же им ходить на охоту, проп-
устить стаканчик, поговорить о том о сем?.. Я готов
поспорить, что это тебе еще не приходило в голову.
Вот тебе тема для размышления.
Мариссе наконец позволили составить компанию
Оранж. Рассуждения Брюса и Марио ее несколько
обеспокоили:
— Надеюсь, ты не думаешь о замужестве?
Услышав ответ, Марисса немножко успокоилась и
стала выдвигать свои доводы. На первый взгляд они
13
не имели ничего общего с теорией Брюса и Марио,
но Оранж уловила какую-то связь.
— Я позволила лишить себя девственности, пото-
му что была влюблена в двух девушек, — сказала
Марисса. — Это глупо, о таких вещах не рассказы-
вают, — поспешно добавила она, немного ус-
тыдившись своей откровенности.
— Неужели ты боишься шокировать меня?
— Нет, но это история, о которой, по-моему,
лучше не вспоминать.
— А давно это случилось?
Голос Мариссы задрожал, чувствовалось, что она
волнуется:
— Веронике было двенадцать, Валери — тринад-
цать. Мне только исполнилось четырнадцать. Конеч-
но же, я была недостаточно зрелой для них. Дело в
том, что раньше они имели дело со взрослой девуш-
кой, ей было восемнадцать или двадцать пять — я
точно не помню. И я пожертвовала собой ради них!
— Ты не должна была этого делать.
— Да, ты права. Я это поняла слишком поздно. Я
отдалась любовнику моей соперницы, чтобы он
потерял к ней интерес и она вернулась к Веронике и
Валери. Я надеялась, что тем самым завоюю их
сердца, но ошибалась. Когда эти дуры заполучили
свою красотку, они больше не вспоминали обо мне.
— Грустная история, — сказала Оранж.
Марисса тряхнула головой и улыбнулась.
— Я, конечно, потеряла своих неблагодарных
подружек, но зато познала мужскую любовь.
— И ты никогда не жалела об этом?
Мягкий, нежный голос Мариссы, с едва заметным
горским акцентом, пропел:
„Ничто не вечно под луной: печаль любви уйдет,
как дым...“
Когда на следующий день Брюс начал было: „Ты
как девственница не можешь...“, Оранж прервала его:
— Это не обо мне!
Теперь он вообще ничего не понимал.
— Ты же говорила мне, что „по-настоящему“ не
спала с Давидом, — сказал он. — Это что, было с
другими?
Он более чем шокирован, он ревнует! Оранж
............%
14
успокоила его:
— Ах нет, ты не понял! Я просто никогда и не
была девственницей.
— Глупости! — возмутился Брюс. — Ты рассуж-
даешь о вещах, в которых ничего не смыслишь.
— Когда я хотела ему объяснить, что говорю
правду, — рассказывала девушка позже, — он так
разозлился, что хлопнул дверью и убежал из комна-
ты, как будто я сказала ему, что ношу корсет.
Интересно, что с ним происходит?
— Ничего страшного, — улыбнулся Марио. — Он
немного старомоден в своих взглядах на женщин. И
особенно чувствительно он реагирует на тебя.
— Но я же ничем не отличаюсь от других, —
засмеялась Оранж.
Ответ Марио не успокоил девушку. Она сама
пытается разобраться:
— Что особенного в том, что я родилась без
девственной плевы? Он считает это аномалией? Не-
ужели для него так много значит какой-то кусочек
кожи?
— Ну, он не так ограничен, как ты думаешь, —
защищал Брюса Марио. — Ему больше по душе
ложное целомудрие, чем патология. Он уверен, что
всему свое время. И когда нарушается этот заведен-
ный порядок, у этих нудных взрослых появляется
страх перед поколением, которое не похоже на них.
Девочка, раньше времени познавшая любовь,
шокирует консервативные представления средних
буржуа. Понимаешь?
— Не совсем.
— Тебе следовало родиться среди антансак.
— Анта... кого?
— Антансак. Это племя, живущее на юге Мадага-
скара. Термина „девственность" не существует у них
вообще. Но это не значит, что там девочке от рож-
дения выпадает то же счастье, что и тебе. Им просто
с детства разрешаются сексуальные игры с
мальчиками и даже старшими братьями. Плева уст-
раняется во время этих игр в таком возрасте, когда
они еще не понимают ее предназначения. Надо ска-
зать, что эротическое воспитание не пускается на
самотек, это не импровизация, оно происходит под
бдительным присмотром. Взрослые родственники де-
15
Гтей следят за этим в то время, пока родители ловят
рыбу или охотятся.
— Хотела бы я, чтобы ты был моим родст-
венником!
— Я не перестаю мечтать об этом. Но уже поздно...
Что тебя еще интересует?
— Почему мы с Давидом не такие, как все?
Почему нам доставляет такое удовольствие, когда он
обильно орошает своим семенем мое лицо, шею,
грудь, бедра или когда я наслаждаюсь им в каком-
нибудь укромном уголке? Мы что, должны
подчиниться установившимся правилам игры и
любить друг друга как взрослые?
Марио вдруг принимает решение:
— Забудь обо всем, что я тебе говорил! —-
повелительно говорит он. — Я слишком много рас-
сказал тебе о доисторических нравах. Ты и Давид —
не тема для этнологии. Учения прошлого не касаются
вас, как и судьба ваших предков. Вы относитесь к
миру, который нам еще суждено построить, которого
еще никто не знает. Время будет работать на него.
Законы предков не должны будут действовать в этом
мире. И верьте только в своих братьев и сестер!
Он вдруг вспомнил тот день, когда впервые заго-
ворил с Эммануэль о будущем. Оранж одной породы
с ней.
— Ваши отношения не имеют ничего общего с
инцестом, так ненавидимым предками. Все зарождаю-
щееся между вами неповторимо. Не позволяйте этим
иссохшим скелетам вмешиваться в мир, который
принадлежит вам. И этот мир, и ваше счастье зависят
от того, сможете ли вы или подобные вам назвать
любовь так, как ее никто еще не называл. Пусть это
будет смелое, единственное в своем роде, живое имя!
Пусть его нашепчут вам ваши вожделения, пусть оно
символизирует надежду, дружбу, братство, нежность!
Найдите это имя! Дайте ему жизнь на всех языках!
Марио откинул одеяло и воскликнул:
— Хватит! Ты слишком долго лежала в постели!
Вставай! Дерзай! Пой! Танцуй!
На следующее утро Стефания встретила Оранж в
гостиной.
— Бледность совсем не портит тебя, — сказала
16
она.
— В моем возрасте это естественно, — непосред-
ственно парировала Оранж.
Поняв прозрачный намек, Стефания закусила
губу. Она постаралась направить разговор в другое
русло:
— Спасибо за велосипед. Не беспокойся, он в
полном порядке!
— Знаешь, милая, даже если б ты разбила его, я
не стала бы на тебя сердиться.
— Неправда, к велосипеду привыкаешь, как к
кошке! Мой отец всю жизнь ездил на одном ве-
лосипеде и имел одни часы.
— Он, наверно, им не так уж часто пользовался?
— Шесть дней в неделю, чтобы поспеть на прово-
лочную фабрику. Там производили толстые кабельные
тросы: множество тоненьких проволочек скручивались
в жгут толщиной в руку. Это была адская работа, она
требовала нечеловеческих усилий и сосредоточенности.
Одна проволочка загибалась вправо, другая влево. И
если хоть одна лежала неровно, администрация
вычитывала у отца деньги за время, потраченное на
переделку. Потом из этих тросов делали сеть. Когда
часть сети была готова, все начиналось сначала. Эти
сети служили защитой от подводных лодок. Сейчас
может показаться, что это анахронизм. Но это не так!
Ничего не изменилось. Эти заводы крадут у людей
лучшие годы, опустошают их, а потом безжалостно
выбрасывают на улицу.
— Твой отец умер?
— Он надорвался на этой работе. У него все время
болели руки.
— Наверное, тебе очень грустно вспоминать об
этом?
— Нет. Я счастлива, что родилась в рабочей семье.
Я узнала, что цель не всегда оправдывает средства.
С минуту они помолчали, прислушиваясь к радио.
— Что ты читаешь? — кивнула Стефания на
раскрытую книгу на коленях Оранж.
— „Остров внутреннего мира“.
— Смотри-ка, я очень хорошо знала Жентиану
Алл иль. Это было очень давно. Ты читала другие ее
книги?
— Почти все. Мне тоже хотелось бы знать ее. Но
17

увы! Это имя связано у меня только с названиями ее
книг.
— Наверное, это не так уж важно.
— Для тебя?
Стефания таинственно улыбнулась.
Но Оранж не отступает:
— Скажи, она не оставляет впечатления самов-
любленного человека?
— Она испробовала в жизни все! — пыталась
объяснить Стефания.
— Да, но любовь к себе всегда одерживала верх,
— заметила Оранж. — Самая интересная тема для
нее — она сама. Впрочем, может, она и права...
— Не думаю, что она разделила бы это мнение.
Не такая уж она эгоистка. Она думает и о других! И
очень часто...
— По-моему, она целыми днями ничем не занима-
ется, кроме мастурбации. Потому у нее и не хватает
времени на романы. И люди, которые ей нравятся,
существуют, вероятно, лишь в ее воображении.
— Но она из-за них страдает, — заметила Сте-
фания.
— Потому что она сама не знает, чего хочет.
Сейчас она создает мужчину, потому что хочет его
жену. Через мгновение — все наоборот. Она ревнует
людей, которые реально не существуют.
— Ты права, — согласилась Стефания. — Было
бы лучше, если бы они жили не только в ее
фантазиях.
Они замолчали, прислушиваясь к волшебным зву-
кам кларнета, льющимся из проигрывателя. Сте-
фания наклонилась к Оранж, чтобы прочитать на-
звание пластинки: „Is not all one?"
Оранж задумалась, слушая соло флейты, потом
спросила:
— Ты в своей книге пишешь об отце?
— Это было бы ему неприятно. Он всегда хотел
оставаться таким, каким был на самом деле.
— Какие чувства ты испытываешь, когда хочешь
с кем-нибудь переспать? — спросила Оранж вечером
Эммануэль.
— Каждый раз новые.
— А когда ты думаешь о Стефании?
— По-моему, это ее не интересует.
й
18
7	?
— Ты в этом уверена?
Эммануэль на минуту задумалась и вдруг решила:
— Самое лучшее — спросить ее об этом напрямик.
Она поднялась и прошла в комнату Стефании.
— Мы с Оранж говорили о тебе.
Утихшие было споры у камина вспыхнули с новой
силой. Марио и Брюс уехали после обеда. Лури,
Давид, Эа и Монель могут наконец спокойно побол-
тать с Оранж.
Марисса с Тео и близнецы тут же. Они с головой
ушли в изобретение нового способа игры в го, но это
не мешало им прислушиваться к разговору. За две
недели вынужденного безделия близнецы так подна-
торели в этой игре, что им удалось — правда, только
однажды — одержать победу над старшими.
— Монель кто угодно, только не феминистка, —
заявил Лури.
— Ну и напрасно!
Монель тут же парирует:
— А вы, Иршад, вы феминист из-за собственной
безответственности. Вы были бы счастливы, если бы
женщины каждый раз выводили вас из тупиковых
ситуаций, которые вы сами же и создаете.
— Напротив, я за то, чтобы женщины ходили в
бюро и занимались покупками. И чтобы мужчины на
это время могли заменить их дома.
Эа спросила:
— Ты хочешь заставить женщин работать?
— Я хотел бы разделить обязанности поровну и
иметь с вами обилие интересы.
— Это было бы идеально, — поддержал его Давид.
— Но не всегда осуществимо, — заметила вслух
Оранж.
— Если бы мужчины и женщины были равны, из
нашей жизни исчезли бы сюрпризы! — горячо
воскликнула Монель.
— Мне вовсе не нравится, что женщины носят
мужскую одежду. И я не буду в восторге, если эта
тенденция распространится на все остальное.
— Но ведь легче понять подобного тебе! — запро-
тестовал Давид.
— И тем не менее мы любим, даже не разделяя
19
Г —
интересов, не понимая друг друга, — твердо сказала
Монель. — Вовсе ни к чему стремиться во всем
походить друг на друга, стремиться понять до конца.
Маленькие секреты вовсе не вредят любви, как и
временная разлука.
— А что лучше — понимать или любить? —
спросила Оранж.
— Я не согласна с Монель, — вступила в спор Эа.
— Не понимать своего партнера! Меня это не привле-
кает.
— Трудно любить человека, если вас разделяет
глухая стена, — решает Оранж. — Если любишь
по-настоящему, то способен разрушить любую прег-
раду!
— Это было бы пустой тратой энергии, — подал
голос с другого конца комнаты Тео.
Близнецы рассердились и закричали:
— Ты обещал играть с нами, а сам слушаешь их!
— Многие мужчины и женщины живут по
принципам равноправия, — заметил Лури.
— Почему? — удивился Давид. — Это что, прида-
ет им уверенности?
— Наверное... Заметь, однако, я не сторонник
утилитарной точки зрения, и если я говорю, что в
освобождении женщин будущее мужчин, то только
потому, что сам жду чего-то.
— Ты считаешь, что мужчинам следует
поделиться своей властью? — засомневалась Эа.
— Конечно! Господство ужасно. Так же ужасно,
как порабощение!
— Жаль, что Эммануэль и Стефании нет с нами,
— пожалела Оранж.
— Их мнение общеизвестно, — сказал Лури.
— Эммануэль считает, что человечество бесполо,
— уточняет Монель и, глядя на изумленного Давида,
продолжает: — Она считает, что мужчина и женщина
— это одно и то же.
— Она часто повторяет, что люди рождаются
гермафродитами, — конкретизировал мысль Монель
Лури, — но воспитание делает нас однополыми.
— Мы в состоянии постоять за себя! — с милой
улыбкой произносит Монель.
— Не все, — не соглашается Лури. —
20
Большинство смиряется и умирает, так и не познав
всей полноты истинного счастья. Вся наша жизнь —
познание.
— Вы слышали об Анне-Марии? — спросила
Монель, и это ни для кого не прозвучало неожиданно.
— Они были слишком разными с Эммануэль, —
сказала Эа.
— ... И Анна-Мария не хотела понять: чтобы жить,
надо предоставлять право выбора, — закончил Лури.
— Она всегда считала, что сможет служить двум
богам одновременно — реальности и верности. А это
неосуществимо.
— Но она была искренна в своей вере, — сочув-
ственно произнесла Монель.
— В которой из двух? — резко спросил Лури. — В
той, которую она требовала от Эммануэль? Но это было
излишне: Эммануэль просто предлагала ей
эмпирически познать свободу, радость открытий, горечь
измен, вольность в 1
любви — словом, все,
быть, Анна-Мария по-настоящему и не верила в
престиж и право собственности, в социальную и мо-
ральную защищенность, в магическиий смысл слов и
символов, во все, что сулило ей общество, привилегиям
которого она поражалась, репутации которого завидо-
вала, жаргону которого она подражала... Кто знает?
— Ты думаешь, что это относится и к кому-нибудь
из нас? — Оранж задала вопрос скорее себе, чем
Лури. И тем не менее он был очень задет.
— Кому-нибудь из нас? — повторил он, внима-
тельно глядя на Оранж.
— Я говорю не только о присутствующих, —
уточнила она.
— Ах вот оно что!
Помолчав, Лури произнес:
— Никто не застрахован от первобытных страстей.
И привычка — это ревнивый бог.
у	ж *-F VF 1 Mvp/L* * Illi 9 Л VjyvTLF
нарушении табу, многообразие \ .
из чего состоит жизнь. Может
Эммануэль не задала Стефании ни одного вопроса.
Безо всякого вступления она сказала:
— Я теряю рассудок от желания видеть твое
влагалище!
Стефания слабо защищалась. Точно так же она
пыталась недавно умерить эротический пыл Кристо-
фера.
— Ты же знаешь, какое оно!
Но на этот раз она сдалась быстрее — молча
разделась и легла.
Эммануэль подошла к ней. Она ощутила, как
поднимается волна возбуждения при виде ее прекрас-
ного лона, гармоничных пропорций желанного тела,
представшего перед ней во всей своей бесстыдной
наготе.
Она сгорала от желания припасть к набухшему
клитору подруги, целовать, лаская его языком. Но
подавила этот порыв. Ей казалось, что Стефания не
ждет этих ласк. Й слова были здесь ни к чему.
Эммануэль присела у кровати, опершись о нее
локтями. Ничто не мешало ей любоваться этой же-
ланной плотью.
Она не снимает длинного пуловера. Больше на ней
ничего нет: ни чулок, ни трусиков. Эммануэль разг-
лядывает ступни Стефании и не может устоять перед
искушением дотронуться до них рукой. Ей не требу-
ется ответного восхищения — симметрия разрушила
бы все очарование. Одна из них будет только ласкать
взглядом, другая наслаждаться этим. Их восторги
будут так непохожи!
Вид возбужденного клитора Стефании заставил
Эммануэль затрепетать от желания. Вот оно, вопло-
щение ее мечтаний! Обнаженный, трепещущий
символ... Закусив от вожделения губы, Эммануэль
жадно наблюдает за Стефанией, истово ласкающей
себя.
„Моя возлюбленная похожа на амазонок, в чьих
кавалькадах я так часто участвовала". Наконец перед
ней наездница, не нуждающаяся в седле! Сбывшаяся
мечта!
О чем думает Стефания, одаривая себя опытными
ласками, обычными в часы ее одиночества? Эмману-
эль никогда этого не узнает — слишком они разные.
„Неужели, — думает она, — из-за этой несхо-
жести нельзя назвать происходящее любовью?"
В памяти Эммануэль всплыли чьи-то слова о том,
что плотская и духовная любовь несовместимы, что
это самообман, потому что в целом мире нет двух
существ, способных одинаково чувствовать и
воспринимать окружающее. Даже наслаждение не
22
переживается вместе. Никто не может почувствовать
вожделения другого, прочувствовать до конца испы-
тываемое им удовольствие.
Эммануэль знает, что любовь мужчины к
мужчине очень отличается от любви двух женщин, и
абсолютно не похожа на любовь мужчины и
женщины.
Но значит ли это, что пол, группа и индивидуум
ограничены естественными или навязанными запре-
тами? Что они подобны диким животным, никого не
допускающим в свое жизненное пространство?
„Где начинается оно и где кончается? Эскимос,
сиамец, европеец, зулус будут желать меня совер-
шенно по-разному. Их оргазм будет отличен от моего.
Они все одинаково чужды мне. Но разве это причина,
для того чтобы с ними не спать? С кем же тогда?
Оценит ли блондин мое темное руно на лобке?
Пожилой — мою молодость? Острогрудая девочка —
мои полные груди? Кто более походит на меня? Кто
мне ближе? Была бы я так же одинока, если бы моим
партнером оказался марсианин?
Повторялась ли я хоть раз в любви? Я меняюсь
вместе с моими любовниками настолько, что даже они
иногда не узнают меня. Вкус следующего поцелуя
всегда отличен от первого. И каждый удар моего
сердца возвещает о новых превращениях.
Требовать любви от марсианина —'требовать не-
возможного.
Я вычитала это в каком-то научном труде. Там
речь, конечно, шла не о марсианах. Так о ком же? О
японцах? Гомосексуалистах? Онанистах? Арабах?..
Не имеет значения.
Где найти материю или антиматерию, заполняю-
щую пустоту между живыми существами?
Конечно, в нас. Жизнь, сознание возможны, пото-
му что Время заполняет пустоту“.
Пальцы Стефании влажны. Они дают импульс,
одаривают долгожданным оргазмом, мистическим на-
слаждением.
Стефания билась в нескончаемом удовольствии
так долго, что ее благодарная зрительница замерла в
счастливом трансе.
Эммануэль, содрогаясь в пароксизме страсти, уже
23
Г не ощущала себя.
Ее губы произносили неслышные мольбы, слова
любви, пророчествовали...
Сознание затуманилось... Все поплыло у нее перед
глазами. Существовало только тело Стефании. Груди
се налились, и на глаза навернулись слезы...
Стефания наблюдала за ней, страстно желая
понять ее. Она подтянула ноги и, подложив руки
под колени, смотрела на свое влагалище, словно
удивляясь чему-то.
Она чувствовала себя покинутой, одинокой — и
все-таки свободной!
24
ГЛАВА ВТОРАЯ
ЧУЖИЕ ГОРИЗОНТЫ
Никто не знает границ своих возможностей...
Давид Примак
По своему обыкновению, по вечерам аббат Вийон
флиртовал с Меже Иссар, забавлявшейся в это время
с детьми из младших классов.
Она предпочитает его общество визитам, слава
Богу, нечастым, школьного советника. Рассуждения
аббата Авеньяка вселяли в нее больше надежд, чем
разглагольствования ученого педагога. К тому же с
ним она чувствовала себя увереннее.
Молодая учительница обычно

никогда не
отстаивает своего мнения. Слыть ленивой и не-
ряшливой, считала она, это своего рода защита. Из-за
таких небольших грешков ее бы не стали выгонять из
этой крошечной школы.
Напротив, дирекция одобряла ее методы
воспитания и ласковое отношение к детям. Она души
в них не чаяла. Особенно в Изэ и Кристофере.
— Дети должны рисовать, — нравоучительно
сказал аббат. — А вы занялись архитектурой.
— Это очень развивает, — ответила девушка. —
Вы же не знаете, что мы тут строим.
— А, это плотина! — догадался аббат.
— Скоро будет готово. — Кристофер повернул к
нему белую от мела физиономию. — Я же говорил
тебе, что этих кирпичей недостаточно, — упрекнул
он Меже. — Пойди, принеси еще.
— Знаешь что, мой милый, нечего командовать!
Вы еще и эти кирпичи не использовали. С меня
довольно! Остальное делайте сами.
Дети заныли и стали просить ее отпустить их за
строительным материалом и, получив разрешение,
побежали во двор жандармерии.
— Лучше я пойду за ними, — сказала Меже. —
Вы не торопитесь? Могли бы вы присмотреть за
девочками? Я скоро вернусь.
25
И она оставила священника в окружении пятнад-
цати растрепанных сопливых девчонок. Он знал, что
мальчишек не интересует ни его персона, ни то, что
он может им сказать. Впрочем, ему и сказать-то было
больше нечего. Двоим—троим из них, которых
родители посылают к нему на уроки катехизиса, он
и так рассказал слишком много.
„Не следует читать им нравоучений. Надо спокой-
но, не вмешиваясь, присматриваться к их играм й
поведению и стараться перенять их непосредствен-
ность. Этого как раз и добивается Меже, — подумал
он про себя, — стать безгрешным, как дитя...
Но как быть с этим мистическим парадоксом в
христианстве — поистине добродетельными
атеистами?!"
Он может размышлять об этом сколько угодно...
Учительница в компании „архитекторов" тем вре-
менем болтала с жандармами под большим дубом.
Кристофер одним махом разрешил все технические
проблемы: он попросил отца обеспечить их необ-
ходимым материалом. Жан с удовольствием пообе-
щал сыну сколько угодно папье-маше и искусствен-
ных камешков для строительства их плотины.
Директор картины выглядел весьма экзотично —
расшитые брюки, японские сандалии, кепка из
набивного, в цветочек, бархата, джинсовый жилет...
Закончив свой разговор с бургомистром, он с видом
собственника обнял Меже за талию.
— У вас с Клер что-то не клеится? — с наигранным
сочувствием спросила девушка.
Он вскинул голову.
— Напротив, моя милая, лучше чем когда-либо!
— Я рада за вас!
— Все идет прекрасно, — вмешался Жан. — Эта
плотина будет событием века!
— А где вы хотите ее строить? Неужели у нас в
Сен-Лу?
— Нет. Мы уже все обговорили с месье Кандаром.
Маленькое ущелье Сорж Руж подходит больше. За-
втра же и начнем.
Пьер Хассан Кандар подошел к ним, чтобы поз-
дороваться с учительницей:
— Вы еще не разочаровались в здешних местах,
мадемуазель Иссар?
26
„Если бы не певучий прованский акцент, жители
Авеньяка вряд ли выбрали бы его своим мэром, —
заметила про себя девушка. — Чтобы тебя здесь
считали своим, недостаточно иметь богатого отца по
ту сторону моря".
Какой божественной милостью — или политичес-
кой прозорливостью — этот гигант с профилем гения
покорил по примеру своих давно забытых предков эту
страну крепостей?
Смуглый, с орлиным носом, нависающим над
курчавой бородой, с абсолютно голым, как бильярд-
ный шар, черепом, он волновал Меже гораздо больше,
чем пресноватый длинноволосый Симон Борг, рука
которого пробралась девушке под свитер и пог-
лаживала ее спину.
— Выпьешь с нами чашечку кофе, Меже?
Это Эа в компании продавщицы из табачного
ларька.
Директор быстро убрал руку.
— Не сейчас, — отказалась учительница. — Я не
могу оставить своих маленьких кавалеров.
— А где же девочки?
— Остались с аббатом.
— О! — засмеялась Клер. — Можно не опасаться,
что они станут монахинями!
Меже промолчала. Когда она только приехала в
деревню, ей рассказали, что маленькая продавщица
сигарет поклялась соблазнить девственного аббата...
Но потерпела неудачу.
Кристофер увидел Монель и потащил ее к своей
учительнице.
— Как вы думаете, что происходит в последнее
время с Изэ? — спросила пожилая дама, убедившись,
что их никто не слышит.
— По-моему, у нее все чудесно. А почему вы
спрашиваете? У нее возникли какие-нибудь пробле-
мы?
Монель пересказала ей разговор, который произо-
шел у нее с малышкой на днях...
— А когда ты умрешь? — спросила Изэ.
Обескураженная Монель с деланной веселостью за-
протестовала:
— Еще не скоро, не волнуйся! Я решила дожить
до глубокой старости.
27
— А разве ты еще не старая?
— Старая?! Мы все наслаждаемся жизнью, ве-
селимся, строим планы на будущее... У нас еще масса
времени впереди. И когда ты вырастешь, я буду с
тобой.
— А я не хочу умирать, — прошептала Изэ.
Это произвело на Монель тяжкое впечатление.
Она всячески пыталась успокоить девочку. Кристо-
фера никогда не одолевали такие мрачные мысли. От
Эммануэль помощи можно было не ждать.
— Я стараюсь подавлять в себе материнский
инстинкт, — постоянно говорила она.
Девочка осталась наедине со своими проблемами.
Только по вечерам она находит успокоение в кругу
своих друзей.
— Мне страшно, — испуганно говорила она,
вглядываясь в темноту. — Я боюсь темноты...
— Да, понимаю, — сказала Меже. — Девочка к
вам так привязана.
— Не только ко мне.
— Да, но она инстинктивно чувствует, что вы
знаете о жизни и смерти несравненно больше. Ба-
бушки с удовольствием рассказывают внучатам об
этом.
Монель чувствует себя задетой.
— Я и представить себе не могла, что когда-нибудь
стану бабушкой!
— Но Изэ ищет помощи именно у вас как у
старшей сестры, а не у брата-близнеца.
Монель вдруг почувствовала отчаяние: эта двад-
цатичетырехлетняя учительница так запросто рас-
суждает о смерти, а она, шестидесятилетняя
женщина, поражена и подавлена.
Маттиас и его ассистент проползают под колючей
проволокой, стараясь не задеть ее. Но старания на-
прасны — их спины и руки сильно исцарапаны.
— Ну где же она, эта ваша хваленая панорама? —
стонет Симон. — У меня такое чувство, что с этой
стороны лес еще гуще.
— Вы невыносимы! — раздраженно протестует
главный оператор, в прошлом ветеринар. — Вот
отсюда Ансельен прекрасно виден.
28
— Кто? — переспросил Маттиас.
— Ансельен Маминьон. Глядите же, вон он! Пря-
мо перед вами, на гребне, всего в ста шагах от нас.
— Вы имеете в виду этого пастуха? — спросил
режиссер недоверчиво. — Так это и есть та панорама,
которую вы нам обещали?
— Он не пастух, — запротестовал ветеринар
обиженно. — Он торговец из Самбуретта. Этот чело-
век сколотил приличное состояние на своих оливках
— у него ведь двенадцать гектаров оливковых деревь-
ев!
В маленьком кафе с голубым фасадом, располо-
женном на углу Рю де ля Пинь и Церковной площади,
где каждый четверг шумит базар, сидит старая кре-
стьянка и рассказывает всем, кто не прочь ее послу-
шать:
— Мой фасад не перестраивался сто лет: его
описание вы сможете найти даже в книге Кабре! А
многие проходят мимо, даже не взглянув на него! Я
не всегда жила здесь. Молоденькой девушкой я жила
на побережье. Тогда там было много иностранцев.
Греческие матросы, которые ныряли за губкой и
кораллами. Какие-то молодые великаны привозили в
шлюпках песок и таскали его в огромных корзинах.
От этой адской работы мускулы их становились ка-
менными, по ним их и узнавали. Кто-то привозил
дерево и вино. Дети воровали в порту овес для
лошадей. Верите ли, я видела саму Мистэнге, когда
она еще танцевала Пальмиру. Вы ездите в Сен-Тро-
пез, чтобы развлекаться, но вы и представления не
имеете, какие праздники там устраивались!
— Ты должна как-нибудь вечерком сходить в
Будраж и увидишь, что вся деревня преображается,
— сказал Лури Эммануэль через десять дней после
прибытия операторов.
— Нет времени — у меня куча заказов. Кроме
того что-то не верится, что Авеньяк мог измениться.
Он просто очнулся от спячки, как и предсказывал
Брюс.
— Ты пропустила парадный выход своей под-
ружки Клер, — сообщил Жан Эа. — На пробных
съемках она была накрашена, как в „Тысяча и одной
ночи“, и напоминала кокон в своем серебристом
29
одеянии. В то время как ей нужно было пробоваться
с киркой в руках!
— Лури вбил ей в голову всякие глупости. Он
хочет превратить бравых авеньякцев в персов, —
съязвила Монель.
— Я никогда не видел ни одной персиянки, похо-
жей на Клер, — парировал Лури. — К тому же я не
люблю подделок.
— А как выглядели сами авеньякцы? — спросил
Марио.
— Они были дружелюбны, любезны и пьяны, —
сказал Жан.
— Балаган, который вы тут устроили, — это еще
не настоящая деревня с ее проблемами, — произнес
Брюс.
— Эротика пока не оставила следа в этих
невинных душах, — заметил Лури. — Такое чувство,
будто за закрытыми дверями показывают порног-
рафический фильм, снятый командой Маттиаса.
— Прекратите! — недовольно бросила Монель.
— Эпидемия еще только начинается... — за-
думчиво вставляет Брюс.
Марио намеренно провоцирует его на дискуссию:
— Вы что, считаете эротизм болезнью? — поинте-
ресовался он.
— На нас еще натравят священника, и это мне
совсем не улыбается, — задумчиво сказала Монель.
— Мы можем пойти на компромисс и посвятить
несколько кадров фильма реставрации церкви, —
пошутил Лури.
Однако Жан не находит это забавным. И, чтобы
покончить с этой темой, заключает:
— Никаких реставраций! Не надо мешать
памятникам умирать красивой смертью. Иначе они
превратятся в простую декорацию.
— Произведение искусства не может быть простой
декорацией, — запротестовал Лури.
— А где, собственно, Тео и Марисса? — забеспо-
коился Марио.
— Мы попросили их написать музыку для нашего
фильма, и они уехали в Ниццу поработать в студии.
— Оранж с Давидом и Кризэ, наверное, очень
этим опечалены?
— Кратковременная разлука не повредит любви...
30
— сказала Монель.
— Напротив, она обостряет чувства! — подх-
ватила Эммануэль.
Лури философствовал:
— Чтобы получить полноценную смесь, компо-
ненты должны быть как следует перемешаны. Эту
услугу и окажет деревне наша Сарабанда.
Настроение Брюса немного улучшилось.
— В прошлом году я видел много вывесок вроде:
„Защитите деревья — они продлевают вам жизнь!“
Министерство приказало убрать эти таблички. В этом
году я уже не нашел ни леса, ни вывесок.
— Опять повторяется история уничтоженной Вер-
доны! Почва здесь пересушена, и вода, затопившая
тысячи гектаров леса, принесет неизмеримо больше
пользы, — парировал Лури.
Его спокойный голос окончательно выводит Брюса
из себя.
— И вы хотите спасти деревню? — с издевкой
спросил он. — От чего, собственно? Она что, в
смертельной опасности? Эта съемочная компания
скорее превратит цветущий остров в пустыню, не-
жели поможет кому-нибудь выжить.
— Нарушение естественных природных процессов
не всегда приносит вред, — возразил Лури.
— Слить Авеньяк и Сен-Лу любой ценой — значит
нарушить установленное равновесие, — утверждал
Брюс.
— Сен-Лу — не абстрактная категория, —
миролюбиво вмешалась в разговор Эммануэль.
— И, конечно, равновесие тут ни при чем, —
поддержал Лури.
Но Брюс не успокаивался.
— Это авантюра. В каждой деревне сложились
свои традиции, каждая имеет свою индивидуаль-
ность. Это объединение искусственно! Все равно что
увидеть одновременно два разных сна. Прованс для
нас тоже сон, потому что мы мечтаем о нем, —
размышлял Марио. — А мечтаем мы потому, что
любим его. А любовь — не обязанность и не прошлое,
которое надлежит уважать. Это рискованная игра,
правила которой надо принимать не обсуждая.
— Ив эту игру должны включиться все, —
добавила Стефания.
31
До сих пор она не принимала участия в дебатах,
казалось, даже не слушала или не хотела слушать,
спокойно просматривая отпечатанные на машинке
главы своей книги.
— Существование счастливого острова — не сон,
— пояснила Стефания, — а обман. Ни Авеньяк, ни
Сен-Лу не могут существовать в счастливой изо*
ляции. Деревня должна довериться нам, а мы в свою
очередь — ей. Замкнутый круг порождает страх.
Эммануэль с восхищением смотрела на нее.
Лури не успокаивается:
— Когда тебе препятствуют — страдаешь меньше,
чем когда тебе помогают, — проповедует он. —
Общество хочет защитить детей, женщин и стариков.
Оно делит их на возрастные группы или по половому
признаку, а потом забывает, отталкивает их. Если мы
и хотим сделать фильм здесь и с этими людьми, то
не потому, что у нас есть готовый сценарий с
расписанными ролями, а потому, что это приятно —
создать всем вместе что-то новое. И при этом совсем
не обязательно заботиться друг о друге.
— Я сделаю все возможное, чтобы строители этой
декоративной плотины не заблуждались, — заверил
присутствующих Жан.
— На этой планете, — продолжил свою мысль
Лури, — есть только одна истина: любовь ко всему,
созданному природой и человеком. Единственная
идея, которая интеллигентна, единственная установ-
ка, которая верна, единственное озарение, которое
откроет нам истину, и единственное удовольствие,
которое мы можем испытать реально, состоит в том,
что все окружающее — прекрасно, и нужно любить,
не делая различий, города и леса, стада и пастухов,
детей и стариков, дурнушек и прелестниц, половых
гангстеров и импотентов — и их число, возраст,
нравы, мода, пол и раса не имеют никакого значения!
Чтобы соблюдать правила анатомии и языка,
различать пол и расы, следуя традициям, мужчины
и женщины искусственно придумали себе
ограничения, замкнулись в собственной скорлупе и в
собственном измерении. Женщины готовятся дарить
жизнь, а мужчины уверены, что должны нести
смерть. Мужчина стал архаичен, а женщина живет
только будущим. Как разрушить эти преграды?! Одно
32
я знаю твердо: они не познают себя, пока считают,
что их половые органы созданы из разной материи.
— Так значит, различий полов не существует? —
холодно спросил Брюс.
— Существует, и их энное количество. Но вожде-
ление присуще всем!
— Жители Авеньяка и мы подавляем в себе одни
и те же желания, — сказал Марио. — Неужели и
будущее нас ничему не научит?
— Чего вы, собственно, хотите? — напустился на
него Брюс. — Превратить этот дом и эту деревню в
колонию бесполых существ?
— Ну что ты говоришь?! — сокрушенно
воскликнула Эммануэль.
— Это не принесет нам счастья. Это даже неинте-
ресно, — сказал Жан.
— А мы способны сделать хороший выбор? —
более мягко спросил Брюс. — Можем ли мы выбрать
кратчайший путь и верное направление. Чего можно
ожидать от общества без цели и законов, где каждый
считает себя особенным и неповторимым?
— Законы, которые дают одним выжить, будят в
других лишь желание умереть, — заметил Марио. —
В конце концов они не для этого созданы!
— Вы знаете, почему у меня никогда не было
любовника? — спросила Стефания неожиданно. —
Потому что на фабрике негде было заняться любовью.
А вечером рабочим было уже не до того от усталости.
Уже за полночь, на берегу моря, Брюс обнял
Эммануэль и заговорил глухим голосом:
— Я обещал тебе всегда быть откровенным. Поэтому
хочу тебе кое-что сказать. С тех пор как приехал Лури,
все изменилось. Я знаю, он не притворяется, но у него
нет никаких принципов, у него потрясающая способ-
ность ставить все с ног на голову. Это очень удобно!
Можно быть весельчаком, но нельзя же развлекаться
всю жизнь! В этом наше основное разногласие — меня
раздражает его безответственность, эта уверенность, с
которой он бросается словами... А ты? Неужели ты
действительно веришь в его благотворное влияние на
нас? И в первую очередь — на детей? Ты в самом деле
уверена, что он помогает нам объединиться?
— Ты считаешь себя художником, Брюс?
— Какая тут связь?
33
— Вот! Именно это меня и удивляет! Лури поэт,
и он увлекает нас за собой своей поэтичностью.
— Но поэзия не амбивалентна!
— Лури тоже. А вот земля — да. Солнце, звезды,
страхи, убеждения... Время! Все, что наши предки
считали судьбой. Лури рожден ветром. Он слышит его
песнь и рассказывает о ней, чтобы мы знали, что
время течет. И будет течь всегда...
Она гладит грудь Брюса, расстегивая воротник его
рубашки.
— Ты что, потерял галстук, который он тебе
подарил? — дразнит она. — Сначала ты никак не мог
с ним расстаться.
Скульптор меняется в лице.
— Он подарил и Тео такой же. Не выношу
униформы!
— Тебе было бы приятнее, если б Лури подарил
тебе оба?
— Я просто не хочу, чтобы ты любила его больше
меня.
— Меня просто потрясает твоя логика!
К ним подошел Лури и взял их под руки. Он весь
сиял.
— Я уже довольно долго наблюдаю за вами, —
признался он. — Вы так прекрасны, что я не могу
решить, кому из вас отдать пальму первенства! Неу-
жели Брюс был прав, утверждая, что здешняя атмос-
фера способна сделать меня гомосексуалистом?
Эммануэль смеется, но это звучит несколько ме-
ланхолично. Она с мольбой смотрит на Брюса.
— Останься! — просит она. — Уже поздно.
Останься — и я всю ночь буду с тобой!
Брюс согласился бы, не будь Лури свидетелем их
разговора.
— Я приеду завтра после обеда.
Эммануэль грустно смотрит вслед отъезжающему
автомобилю. Она немного опечалена и раздосадована.
Голос перса вселяет в нее надежду:
О человек!
Взгляни на пчелку.
Ты тоже жалишь,
Но прямо в сердце.
Так подари же
Кому-то счастье,
Исполнив этим предназначенье.
34
— Меже, я присмотрю за детьми, — сказала
Эммануэль. — Маттиасу нужен твой совет: ты мо-
жешь пожертвовать ему полчаса? Ты же знаешь, где
его найти.
— Мне что, нужно идти туда сейчас же?
— Нет, когда тебе будет удобно.
— Пожалуй, мне лучше подождать Вийона. Ты
ведь его немного знаешь?
— Только на вид. Я не так сердобольна, как ты!
Это замечание вызывает смех обеих. Тем не менее
Меже старается внести ясность:
— Не создавай себе иллюзий — я верю в Бога
вовсе не потому, что меня ласкает его служитель.
— А ласки твоих учеников? Они должны были бы
превратить тебя в учителя с большой буквы.
— Возможно. Но я об этом не думала. Я еще не
вышла из того возраста, когда учиться приятнее, чем
учить. Ну присядь же! Сейчас так жарко: сиеста в
разгаре. В этих местах зной просто нестерпим!
— Предупреждаю тебя, — шутит Эммануэль.
— Твои ноги действуют на меня так же возбуж-
дающе, как на Кристофера и Изэ.
Меже смеется, но платья не поправляет.
— Признаюсь, это для меня нечто новое, —
продолжила Эммануэль. — Ты действительно спишь
с аббатом?
— Да, со вчерашнего дня.
— И чем же ему удалось тебя соблазнить?
— Своей безобидностью. Я пригласила его к себе
в комнату и призналась, что нахожу его интереснее
тех мужчин, с которыми я спала.
— И он не стал ревновать?
— Вначале он пытался убедить меня, что не сможет
сделать меня счастливой. По всему было ясно, что
женщина для него — существо незнакомое. Даже до
духовной семинарии он имел о них, видимо, весьма
смутное представление. Ну а позже — тем более!
— Любопытно, что получилось бы из вашего
уединения, если бы ты оказалась девственницей, —
поинтересовалась Эммануэль. — Видишь, я снова
поймала тебя на том, что ты играла в учительницу.
— Это было не трудно. В сексе он просто младе-
нец!
— Ты что, отступила от своего золотого правила?
35
Р
Помнишь твои слова, когда я впервые привела к тебе
своих волчат? Взрослеть — это значит терять свои
природные способности. Мы приходим в этот мир
молодыми и сластолюбивыми, а уходим дряхлыми
импотентами.
— В это я еще верю. Разум, питающий наш
интеллект, отступает, едва мы научимся говорить.
Жан Гене выразил это лучше меня: „Жить, это
значит убивать в себе первородное начало".
— А твои способности? Разве они не опровергают
эту мысль? За что должен тебя больше благодарить
твой новый любовник — за твои природные таланты
или за то, что ты можешь проявить их, прежде чем
они исчезнут?
— А знаешь, почему он меня не боится? Потому
что в юности ему никто не мешал заниматься
онанизмом. Потому-то его и не шокировали мои
ласки.
— Они удовлетворили аббата?
— Нет! Ласки будили в нем все новые и новые
желания...
— Мой муж вечно твердит, что исключения лишь
подтверждают правила. Но чудес не бывает.
— Будущее не зависит ни от наших взглядов, ни
от наших поступков. Только от случая!
— О, случай, если вдуматься, играет во всем
главенствующую роль! Он значит порой гораздо боль-
ше, чем мы можем предположить. Ну а в сравнении
с неизбежностью судьбы — это большой прогресс. Ты
согласна со мной?
— Думаю, что судьба и случайность в равной
степени делают нас такими, какие мы есть. То, что
мы сегодня представляем собой, — их бессознатель-
ное творчество,'— размышляла Меже.
— Это будущее творчество. К счастью, мы не
каемся перед детьми в своих грехах и можем дать им
дельный совет на будущее. Настоящие радости откро-
ются им не в реальности бытия, а в тайнах непознан-
ного.
— Будем надеяться, что судьба их не обойдет.
Лучше им не испытывать тягот жизни.
— Ты знаешь, совсем недавно меня занимала
лишь одна проблема: выжить во что бы то ни стало!
Я верила в удачу. Но оказалось, что я тратила свое
с
36
время на вещи, которые не имели для меня большого
значения. Ну, например, на любовь ради любви.
Просто из потребности в удовольствии.
— Чем меньше целей преследует сексуальность,
тем она полезнее, — улыбнулась девушка.
Эммануэль размышляет вслух:
— Во всяком случае мы должны быть благодарны
этому знанию за гомосексуализм и инцест.
Меже заерзала на стуле, издала скептический
возглас и наконец сказала:
— Кто должен быть благодарен? Ты, твои дети?
Все те немногие, кто несмотря на избитые фразы,
вбиваемые им в головы с детства, может чего-то
желать, что-то чувствовать? А что делать остальным?
Цивилизация задушила заложенную в наших генах
надежду.
— Яс удовольствием слушаю, Меже, и мне так
нравится смотреть на тебя! Не удивляюсь, что аббат
не устоял перед тобой.
Они молчат некоторое время. Наконец Меже
решает:
— Я пойду к Маттиасу.
— Можно я тебя поцелую? — спросила Эмману-
эль.
Девушка кивнула в знак согласия. Эммануэль
прильнула к губам Меже, мысленно представляя себе
округлость ее груди, бархатистость кожи,
податливость влагалища. Ей хочется прямо сейчас
проникнуть в него своим языком.
— Ты не носишь лифчика? — прошептала она.
Эммануэль прекрасно знала, что Меже вообще не
носит нижнего белья, но ей хотелось услышать под-
тверждение от нее самой. Это возбудило бы ее еще
больше.
—Только зимой, — засмеялась Меже.
— О, до зимы еще далеко!
Эммануэль испытующе заглянула ей в глаза:
— Ты будешь со мной спать?
В глазах Меже читалось согласие.
— Ты чувствовала, что я попрошу тебя об этом?
— спросила Эммануэль.
— Да. Кризэ мне это напророчествовали.
Люди стекались в Авеньяк отовсюду: из леса
Миро, из Эгславата, Адрек Дэмблаве и Репентанса,
37
из Марж-Феррье, Паресса и Сен-Роше-Дэсабле, с
холмов Сант-Блессе и с побережья, из высокогорного
Клао, из Жуасе, из ущелья Пропенсье. Они ехали,
как в старину купцы на базарную площадь, чтобы
продать, купить, посмотреть на фейерверк в честь
праздника падения Бастилии.
Это был самый теплый день за последнее время.
Днем столбик термометра поднялся до 25 градусов.
Людям незачем было надевать захваченные с со-
бой теплые вещи. Многие расположились прямо на
траве, чтобы удобнее было наблюдать за обещанным
Жаном и Маттиасом захватывающим зрелищем.
Заходящее солнце напомнило Эммануэль другой
закат — на фоне кипарисов Эпидориса.
Веселые компании, гуляющие среди пряно пахну-
щего кустарника, вдруг воскресили в ее памяти дру-
зей, с которыми она наслаждалась искусством и
любовью под небом Греции.
„Дорическая ясность, — думает она, — в противо-
вес головоломной логике лабиринта!“
Ущелье уже готово поглотить верхушку заходя-
щего солнца, но его лучи еще золотили вершины гор.
Эммануэль не расслышала слов соседа и ответила
наугад:
— Вы спрашиваете, почему мою собаку зовут
Кало? В давние времена в это слово вкладывали
понятие красоты, а позже — и доброты. Красота и
доброта — две архаичные стадии прогресса.
Незнакомец обратился к Кристоферу. Мальчик
держал мать за правую руку и нежно прижимался к
ее голым бедрам, видневшимся при ходьбе из-под
разлетавшегося пончо.
Эммануэль сказала Брюсу, рядом с которым
крутилась Изэ:
— Способность к чувственному осязанию и
видению тоже входит в науку любви. Нельзя скры-
вать от детей прекрасное, иначе они не смогут чув-
ствовать себя уверенно в этом мире — все будет
представляться им в мрачном свете. Но рук и глаз
недостаточно: настоящая любовь нуждается в богатом
эротическом воображении.
Брюс молчит, и она продолжает:
— Разве не это тебе нужно, когда ты просишь меня
позировать обнаженной? Если формы, которые ты
38
ищешь, не будут прекраснее прежних — значит, ты
напрасно тратил время. И когда ты берешь меня,
происходит то же самое.
Она ловит взгляд Брюса, следящего за рукой
Кристофера, ласкающего ее ягодицы:
— Мои дети могут делать со мной все, что взбредет
им в голову. Потому-то вожделение они познают рань-
ше, чем к их сверстники.
Она думает, что было бы прекрасно, если бы
детство длилось вечно, как хотела Меже. Это стало
бы возможно, если бы любовь подвела сознание к
мысли о вечной молодости. Таково ее сокровенное
желание, и она хочет дать эту возможность и детям,
но не только им: своим друзьям, мужу, любовникам
и любовницам... Она великодушна. Она призывает
Брюса в свидетели.
— Каждая женщина должна дарить мужчинам,
которых любит, желание обладать и другими телами,
жажду любовных авантюр. И рассчитывать на то же.
Сама она сегодня много любила. Утром — Жана
и Брюса, наконец-то обоих* вместе. На протяжении
нескольких месяцев она мечтала об этом, и решилась
объясниться с обоими мужчинами, предложив им
любовь втроем. Тогда она не будет чувствовать себя
чьей-то собственностью.
Это были сладостные мгновения. Эммануэль щед-
ро дарила свою любовь обоим, и они вдруг стали
одним целым.
Она хотела, чтобы и мужчины любили друг друга,
независимо от нее.
Это было бы вполне нормально, считала она. В
конце концов это случается с каждым вторым
мужчиной.
Вслух она произносит:
— Но они не всегда осознают свои скрытые на-
клонности. Нужно терпение и время, чтобы дать им
это осознать.
— Я знаю, что ты придерживаешься того же
мнения, что ия, — сказал Брюс Жану, после того
как все трое наконец расслабились.
Жан понял, на что намекал молодой человек.
— Разумеется, я с тобой согласен, ведь мое мнение
полностью совпадает с мнением Эммануэль, —
ответил он, так что Брюсу оставалось только догады-
39
ваться, какие преимущества даст ему это соглашение
перед Лури.
— Тебе не знакомо чувство ревности? — осве-
домился он у Жана.
Жан ответил:
— Эммануэль никогда не давала мне повода.
— А то, что порой тебе приходится делить ее с
другими?
— Мне приятно, что на нее обращают внимание.
Ты верно подметил: я смог прикоснуться к ней, лишь
после того как ты вошел в нее.
После обеда Эммануэль опять в любовном треу-
гольнике: на сей раз с Эа и Лури.
По дороге она решила рассказать об этом Брюсу,
поскольку не хотела иметь от него тайн.
— В чем, собственно, мне признаваться? Я
считаю, что любить несколько раз в день несравненно
приятнее, — начала она.
Он весь напрягся, отвернулся и стал всматривать-
ся в идущего впереди крестьянина. Слышал ли он се?
— Неужели обязательно говорить о таких вещах
при детях? — заворчал Брюс, явно упустив, что
близнецы слышали вещи куда более интимные.
Эммануэль же прекрасно об этом помнила.
— Если что-либо не предназначено для ушей моих
детей, то это в равной степени касается и меня.
— Мама, если ты спишь с Брюсом, почему он не
наш папа? — вмешалась вдруг Изэ.
В принципе ее вопрос логичен, подумала Эмману-
эль: в конце концов она не знает разницы между
половыми отношениями и отцовством. Слава Богу, ей
еще не успели вдолбить в голову, что желание влечет
за собой ответственность или требует оправданий. Во
всяком случае она надеялась на это.
— Брюс — ваш папа? Он еще может им стать, —
ответила Эммануэль. — И он обязательно им будет,
если полюбит вас достаточно, чтобы не видеть в вас
собственность, если ему не будет больно, если я
сумею поровну делить свое внимание, если он сможет
по-настоящему подружиться с вашими отцами. Если
он во всем будет походить на вас.
Они поднимались все выше, и вскоре подошли к
маленькой хижине, в которой Брюс хранил свои
40

инструменты. Он хлопочет вокруг, а „парижане
пытаются включить прожекторы.
— Где же Дековиль? — спросила Эммануэль.
— У Эа. Там, внизу, около антенны.
— А я считал вас знатоками, — шутит какой-то
любопытный.
— Распространенное заблуждение, — возразил
Жан. — Настоящие знатоки вы, местные жители. Вы
знаете природу как никто другой. Ну а мы просто
устраиваем здесь праздник для вас и ваших семей.
Нравится вам реклама с голыми женщинами? Это
везде вызывает интерес.
— На этом пустынном плато я в своей стихии, —
сказала Монель Стефании по дороге. — Знаете ли вы,
что означает мое имя?
— Да. Сорняки.
— Смешно, верно? Разве я похожа на сорняк?
Жентиана Аллиль вам ничего не говорила? Я была
приятно удивлена, что вы ее знаете. Правда! Родство
душ, свидания... в жизни это случается. А знаете, что
она та самая молодая женщина, которую я любила?
Помните, я рассказывала? Это было в Этце, она как
раз только переехала туда. Когда я говорю молодая,
то подразумеваю, что она моложе меня. Мне кажется,
вы одного с ней возраста. Мы остались друзьями.
Было бы печально, если бы случилось наоборот.
— Вы часто видитесь?
— Нет, мы очень давно не встречались, но акку-
ратно переписываемся.
— Странно... Люди пишущие — безразлично,
письма или книги — по-моему, на редкость
счастливые. Мне всегда казалось, что вы относитесь
к категории людей, которые живут, а не рассуждают.
Я ошибалась?
Пожилая дама рассмеялась. Она оперлась на руку
своей спутницы и склонилась к ее уху, как бы делая
признание:
— Вы совершенно правы!
Оранж, Давид, Лури и Марио нашли их в толпе.
— О чем это вы шепчетесь? По-моему, вы прек-
расно проводите время.
— Мы говорили о литературе, — сказала Сте-
фания.
— Кстати, как ты решила назвать свою книгу*'
41
спросил Давид.
— Еще не знаю. Жду, когда на меня снизойдет
вдохновение.
— „Об искусстве воспитания социальной спра-
ведливости41, — предложил Марио.
— А может, „Любовь требует жертв44?
— Смело, — размышлял Лури. — Но издательство
предложило бы свой вариант: „Торжество не-
нависти44.
— „Бастуй или умри!44 — вдохновенно воскликнул
Давид.
— „Я не хочу умереть от любви44, — съязвила
Оранж.
— Оказаться в роли пассивной жертвы гораздо
проще, чем быть готовым к самопожертвованию, —
сказала Стефания.
— Или жертвовать собой ради себя же, — за-
кончил Марио.
Стефания решила поставить точку:
— Тогда почему бы мне не назвать книгу „С меня
хватит, хватит, хватит!44
Близнецы куда-то запропастились. Эммануэль ду-
мала о том, как трудно будет их отыскать в этом
столпотворении. И вдруг увидела их буквально в ста
метрах. Они лежали на расстеленном Тео и Мариссой
пледе и болтали.
— Я не могу найти никого из наших! — сказала
она, запыхавшись.
— Присоединяйся к нам, — предложила Марисса.
— Посмотри, как много понаехало журналистов! К
концу праздника блокноты у них будут исписаны.
— Вот и прекрасно. Нам нужна поддержка прессы,
— разглядывая площадку, произнесла Эммануэль.
Темнело. Вечер принес прохладу.
—Значит, плотина будет там? По-моему, не
лучшее место. К тому же его еще не расчистили.
— Осталось совсем немного.
Эммануэль считала, что разбирается в
/>}7/
технических тонкостях предстоящего строительства,
и ей стало вдруг очень смешно от своей самоуверен-
ности. На детей неизгладимое впечатление произвел
огромный экран, натянутый в ущелье. Он был таким
большим, что почти полностью скрывал один из его
склонов. Дети на какое-то время успокоились.
42
Эммануэль перевернулась на спину и стала смот-
реть на звезды.
— Сегодня безлунная ночь, — заметил Тео.
Вдруг звонкий голос Маттиаса наполнил все уще-
лье:
— Земля испещрена стенами, крепостями,
плотинами! Построить их не сложно. А разрушать —
и того легче. И вдруг появляется некое сооружение
— элегантное, легкое, гигантское — бетонная дуга
без видимых опор. Ущелье на глазах как бы
расширяется, дуга абсолютно изменяет его, разрезает
пополам...
На экране изображения сменяют друг друга.
— Йарн-Хи! — в один голос закричали Кризэ.
— О чем это они? — спросила Марисса.
— Они узнали плотину, построенную Жаном в
Таиланде. В процессе работы он несколько раз снимал
ее.
— Она великолепна.
— Жан так не считал.
— Почему?
— Просто он прекрасно знал обо всех недостатках
своего детища.
— Значит, красота иллюзорна? — осведомился
Тео.
Эммануэль не ответила. Она села, чтобы лучше
видеть, и нежно прижалась к Тео.
Через некоторое время до них донесся глухой звон
колоколов — они сопровождали представление. Ка-
мера развернулась, чтобы полностью захватить в
объектив искусственное озеро.
Остроконечные горы, окружающие его, словно
слились с небом. Озеро поблескивает непроницаемо
черной водой. У Эммануэль захватывает дух от этой
красоты.
На экране — живописный ландшафт: по берегам
реки цветут кусты жасмина и манго, высятся бана-
новые пальмы и тиковые деревья, а дальше темнеют
заросли сахарного тростника. Вся эта экзотика чужда
жителям окрестных деревень. А на Эммануэль вдруг
пахнуло тропиками.
Грудь Эммануэль трется о руку Тео, в то время
как на экране разыгрывается трагедия. На глазах
зрителей гармония контуров плотины вдруг наруша-
43
ется, и огромная масса воды как бы обрушивается на
них.
В мгновенье ока это безобидное и даже полезное
сооружение превращается в орудие смерти и страха.
Обломки, выхваченные камерой из этого хаоса, с
грохотом обрушиваются вниз. Десятки спасателей
уже карабкаются по шероховатой неровной поверх-
ности, чтобы хоть как-то заделать открытые раны
плотины, но их усилия тщетны. Они не могут
противостоять разгулявшейся стихии. Куски бетона
превращаются в пыль.
Музыка, сопровождающая эту сцену, не заглуша-
ет какофонии, производимой скрежетом металла,
воем сирен, шумом бесполезных приказов и криков
ужаса.
Близнецы наблюдают за падением их идола без
видимого сожаления. Более того: они смеются над
происходящим.
Эммануэль поворачивается к Тео и целует его в
губы. Марисса склоняется к ним, чтобы разделить
этот поцелуй.
Изэ приподнимает один конец пончо Эммануэль
и говорит Тео:
— Посмотри, мама совсем голая!
Эммануэль радовалась, что ее грудь открыта вож-
деленным ласкам. Она доверительно говорит
Мариссе:
— Я уверена, твои груди придутся малышу по
вкусу больше, чем молоко.
Плотина окончательно сметена. Рука Тео блуж-
дает по трепещущим впадинам и выпуклостям прек-
расного тела, в то время как на экране срок, отпу-
щенный человечеству, близится к концу.
И новые кадры. Груды развалин, а вокруг —
цветущие орхидеи! Разлив реки, получившей нако-
нец долгожданную свободу...
Пальцы Тео спускаются к нежному лобку и
открывают губы влагалища...
Плотина исчезает. Фильм окончился. Маттиас
закончил проникновенное чтение от лица людей,
переживших эту катастрофу.
— Завтра мы построим что-нибудь еще более
фантастическое!	(гО
Кристофер вздохнул, прйльнув к Тео всем телом.
44
Окружающие о чем-то весело болтают. Смех,
обрывки фраз, чьи-то крики вновь слышны повсюду.
Власть ночи на некоторое время отступает.
Изэ наблюдает за тем, как Эммануэль широко
раздвигает ноги и предлагает взору Тео свое лоно.
— А теперь будем любить друг друга! — решает
девочка.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
КРИЗИС
Несбыточность — это иллюзия.
Речь идет о явлениях,
связанных с мистическими
перевоплощениями.
Те же иллюзии присущи и
сознанию людей,
отделенных миллионами световых
лет и тем не
менее не теряющими связи.
Образ мышления свидетельствует
о принадлежности индивидуума
к определенной группе. Следуя ему,
он обрекает себя на одиночество
и блуждает в мире своего духа.
Серж Сорто и Жан-Кристоф Бейли.
„От чистого разочарования к холодному Манифесту"
Язык Тео имеет совсем другой аромат... Одну руку
Тео подложил ему под голову, другая покоится на
лобке. Они более опытны и не так нервны, как у Оранж.
Член Тео будит в нем смутные желания, совсем не
такие, какие он испытывает к Оранж.
Это нечто иное, неведомое. Такого Давид не мог
себе представить даже в самых смелых мечтах! Он
чувствует, как накатывается на него наслаждение от
собственных прикосновений. Его рука тянется к чле-
ну любовника, поглаживая его и нежно массируя, с
удовлетворением ощущая, как он наливается крепо-
стью. Этот член несказанно завораживает, как
магнитом притягивает Давида. Тело его бьет дрожь
желания. Он чувствует, как его собственный пенис
наливается кровью и пульсирует.
Теперь они лежат рядом, тесно прижавшись друг
к другу. Давид чувствует на себе тяжесть Тео, ощу-
щает ритмичность его движений. Подрагивание его
члена заставляет сердце Давида биться все сильнее
— мальчик уже близок к оргазму.
Чем больше растет член Тео, тем сильнее он
прижимается своими губами к губам партнера.
„Эти губы и ласки совсем не такие, как у Оранж,
46
но они не меньше возбуждают меня! — думает Давид.
Он уже знает, что они вызовут у него обильное
семяизвержение. Но кто примет это семя в свое лоно?
И как?.. Интересно, что испытывает Тео? Достигнут
ли они оргазма одновременно?.. Так хочется испытать
это поскорее! Может, мне будет позволено испить это
семя?“
Все это занимает воображение Давида. Интересно,
похоже ли оно на его семя? Будет ли приятно пить
его? Захочет ли Тео доставить ему такое удо-
вольствие?
Эта неизвестность делает любовную игру более
пикантной и возбуждающей. Незнакомые поцелуи и
неиспробованные ласки согревают его тело, будят в
нем новые фантазии. Необъяснимые чувства, которые
вызывает в нем Тео, рождают в нем ощущение
праздника.
Приглушенные голоса Эммануэль, Мариссы и
Оранж, доносящиеся из соседней комнаты, придают
еще большую прелесть происходящему. Своим
невидимым присутствием они как бы способствуют
возникновению связи с уже испытанным эротическим
опытом. Он обязательно расскажет им обо всем. Их
суждения на этот счет доставят ему еще большее
удовольствие.
Если бы юноши знали, что в соседней комнате
находится и мэр Авеньяка, то они нашли бы ситуацию
еще более пикантной. Но его голос был им еще не
знаком: Кандар ни разу при них не был в Сен-Лу.
Его визит несколько удивил Эммануэль. Вначале
она решила, что он намерен поговорить об участии
жителей деревни в съемках фильма. Эммануэль пода-
ла ему бокал вина и извинилась за отсутствие Жана
и других членов семьи.
Месье Кандар заверил:
— Что вы, мадам Сальван, я не хотел бы беспо-
коить ваших мужчин. У них и так масса дел с их
фильмом. Уверен, что мы сможем решить этот вопрос
и без них.
— В чем проблема, господин мэр?
— Все в том же, все в том же, несравненная мадам
Сальван! На этой неделе у нас сгорело двадцать
четыре гектара леса. Конечно, это был не Эндорский
лес, но если так пойдет и дальше, то мои горы станут
47
голыми, как колено.
— Это было бы ужасно! — согласилась Эммануэль.
— Дело в том, что речь идет не только о моей
общине. С января у нас сгорело сорок тысяч гектаров
леса. Наши пожарные команды имеют прекрасное
снаряжение: моторные насосы, пожарные вертолеты
и все прочее. Однако даже это не помогает... Вы
знаете, сколько выездов у них было за этот год от
Ментоны до Марселя? Четыре тысячи!
Он сокрушенно покачал головой. Эммануэль
спрашивала себя, почему этот седовласый господин
делится с ней своими проблемами и какое отношение
имеет она к пожарным вертолетам и моторным насо-
сам? Вместе с тем она понимала, что это не обычный
визит вежливости — не для этого же он притащился
в Сен-Лу!
— Мы должны что-то предпринять, — заключает
великан. В своем фланелевом костюме, белой крах-
мальной сорочке с черным вязаным галстуком, он
выглядит довольно эксцентрично рядом с хозяйками
в коротких юбочках и полупрозрачных маечках.
— Мы всегда соблюдаем правила, — сказала
Эммануэль. — Вы можете осмотреть дом. Везде висят
огнетушители. Детям строго-настрого запрещено раз-
водить костры в кустах.
Мэр замахал руками:
— Что вы, что вы, мадам Сальван! У меня и в
мыслях не было упрекать вас или, упаси Бог, прове-
рять! Если бы все были так аккуратны и ответствен-
ны! Именно поэтому я и прошу вас о помощи. Вместе
с другими общинами департамента мы решили воз-
родить забытую традицию, которая позволила бы
быстрее локализовывать пожары. Может, вы уже
слышали об этом? Я имею в виду пожарные вышки.
— Пожарные вышки? — заинтересовалась Оранж.
— Интересно!
— Это не столько интересно, сколько уродливо. Но
их строят не для красоты, не правда ли? Как бы то ни
было, я уверен, что вы еще не видели такой башни: эта
традиция, к сожалению, вышла из моды. К тому же,
они не слишком дороги, а поскольку наши средства
ограничены, то имеет смысл остановиться именно на
них.
— А как выглядят эти башни? — поинтересовалась
48
Эммануэль.
— Как бы вам объяснить... Это большая платформа
на четырех деревянных стояках, метров десять в высо-
ту. Однако надо найти для нее удобное место. На
платформе денно и нощно будет стоят караул, снабжен-
ный рацией. Их цель — контролировать возможность
появления пожара в окрестностях. При первом же
подозрении на пожар или дым, караульный включает
пожарную сирену.
— Но где вы найдете этих караульных? — спросила
Марисса, почувствовав, что на их плечи хотят возложить
неприятную обузу.
— Именно об этом мы и ведем переговоры с
военным министерством. Караул могут нести военные
во время прохождения службы.
— По-моему, это будет для них не слишком
приятное занятие!
— На вышке ничуть не скучнее, чем на плацу или
в казарме.
— Во всяком случае это значительно полезнее, —
вмешалась Эммануэль.
Мэр поблагодарил Эммануэль за поддержку улыб-
кой. Затем продолжил:
— Сейчас я занят в основном вопросом разме-
щения пожарных башен. Собственно, за этим я и
приехал. Нам нужно разрешение на установку такой
башни на вашем участке.
Почувствовав явное облегчение, Эммануэль рас-
смеялась.
— Наше разрешение? Да есть ли в нем нс-
бходимость? Неужели можно отказать, когда речь
идет о таком серьезном деле? К тому же Сен-Лу не
наша собственность: мы сняли его только на год.
Пьер Хассан Кандар поблагодарил с вежливой
улыбкой:
— Я тоже против всякой бюрократии! По-моему,
мы сможем с вами урегулировать эту проблему, так
сказать, мирным путем.
Атмосфера в комнате окончательно разрядилась.
Эммануэль порывисто накрыла своей рукой руку
Кандара.
— Это так мило с вашей стороны, что вы подумали
о нас, господин мэр. Для нас большая честь быть
полезными вашей общине. Вы всегда можете на нас
49
рассчитывать!
Мэр засиял от счастья. Эммануэль весело продол-
жала:
— И не беспокойтесь о своих караульных солда-
тах! Мы будем готовить для них обеды. Одним ртом
больше, одним меньше!.. Это такая мелочь!
После второго стакана вина и милой беседы о
фильмах, детях, их учительнице, погоде и ценах на
вино, мэр взял свою шляпу и поднялся. Когда он уже
открыл дверь своего автомобиля, Эммануэль вдруг
вспомнила:
— Кстати, а где будет стоять башня?
— А разве я не сказал? Тысяча извинений! Ста-
рожилы рассказывали мне, что раньше была одна
такая на Пьер-Нуаре. Мы собираемся восстановить
ее на том же месте.
— На Возвышенности Фей? — засмеялась Эмма-
нуэль.
Она обменялась озорным взглядом с Мариссой и
Оранж и сказала:
— О да, это идеальное место!
Когда Тео поднимался в комнату Давида, у него
не было определенной цели. Он хотел просто побол-
тать с другом о том о сем: о поездках, пластинках,
книгах, фотографиях и т.д. Однако Давид спал. Было
жарко, и он лежал на своем сирийском ковре абсо-
лютно голым.
Его поза была необычной. Он лежал не на спине
и не на боку: одна рука — под головой, другая
откинута далеко назад, так, что можно было видеть
волоски на его подмышке. Ноги скрещены...
Во сне у Давида наступила эрекция. До этого дня
Тео еще ни разу не желал мужчину. Он застыл на
месте, сраженный красотой этого тела.
Член Давида — это длинное, крепкое, толстое,
тяжелое копье, возвышающееся над мошонкой, —
вызвал в Тео сложную гамму чувств: удивление и
зависть, стыд и желание...
Он был несказанно удивлен, когда почувствовал,
как его собственный член стал твердеть. Что с ним?
Он не знал за собой таких наклонностей! И тут же
отогнал эти глупые мысли. Ситуация уже не казалась
ему из ряда вон выходящей.
50
Не вполне отдавая себе отчета в происходящем,
он стал скидывать с себя одежду. Ему показалось
неудобным разглядывать наготу своего друга, остава-
ясь одетым.
Вид собственного восставшего члена окончательно
возбудил Тео. Он залюбовался этой неожиданной
симметрией и думал о том, что будь на месте Давида
кто-нибудь другой, ситуация могла бы оказаться
просто неприятной.
Инстинктивно Тео стал поглаживать себя и
массировать свое древко. Мастурбация вызвала в нем
волну желания и нежности. Он ускорял свои
движения, чтобы довести себя до оргазма, пока Давид

не проснулся.
Лишь одна мысль занимала его: оргазм, который
произойдет перед спящим мальчиком, потрясет его
так, что это должно перевернуть его жизнь. Это нечто
большее, чем ласки Мариссы и Эммануэль. Он пытал-
ся вспомнить, как это у него было с ними. Но вид
обнаженного Давида заслонил их образы.
И вдруг Давид открыл глаза и улыбнулся. Тео
окаменел — он был не в состоянии что-либо сказать.
Какая-то сила подтолкнула его к кровати. Он присел
на нее, ни на минуту не отрывая глаз от мальчика.
Давид слегка отодвинулся, освобождая место своему
другу. Тот вытянулся рядом и прижался членом к
Давиду.
Тео тает от неземного блаженства. Какое-то оза-
рение снисходит на него, электризует тело, вызывает
сладострастные стоны, притягивает его губы к губам
Давида.
И тот отвечает ему, как будто это самая естест-
венная на свете вещь. А ведь он ни разу не целовал
никого, кроме Оранж. Этот поцелуй представляется
ему знаком симпатии. Давид был счастлив ощущать
открытые губы друга, его язык, чувствовать упругость
его члена. Он думал о том, что они зря потеряли уйму
времени.
Он крепко обнял и прижал к себе Тео. Он хотел
сказать, что ему очень приятно, но слова показались
слишком банальными. Они разрушили бы непов-
торимость этих минут.
В такт движениям их груди исторгали нежные,
гармоничные стоны. Давида не покидало желание
попробовать Тео на вкус. Он не мог больше терпеть,
ибо чувствовал приближение оргазма. Его ногти
впились в спину Тео. Он нс знал, плачет он или
смсстся.от счастья, когда почувствовал, как его спер-
ма смешивается со спермой Тео.
Юноши еще не пришли в себя после пережитого,
когда дверь в комнату распахнулась и на пороге
появилась Оранж, горящая нетерпением поскорее
поделиться новостями.
Первый камень в фундамент новой плотины дол-
жен был быть заложен на восходе солнца. Это почет-
ное право было предоставлено делегации Авеньяка.
Маттиас, Жан, Лури и их помощники прибыли на
место задолго до восхода солнца. Сейчас они с нетер-
пением ждали остальных.
Когда тени у подножья горы растаяли, стало ясно,
что снимать торжественную процедуру поздно.
Симон Борг вполголоса выругался:
— Я так и знал, что на них нельзя положиться. В
излишней пунктуальности их не обвинишь. Чувство
времени они начинают ощущать лишь тогда, когда
представится случай поразвлечься.
Маттиас остановил его, но было заметно, что он
тоже разочарован. Лури мог бы как-то объяснить
опоздание двух—трех человек, но никак не полное
отсутствие всей делегации! Это казалось ему в вы-
сшей степени странным! Он предполагал, что
произошла какая-то досадная оплошность.
— Может, они спутали время? — предположил
Жан, чтобы разрядить обстановку.
— Я пойду в деревню — узнаю в чем дело, —
предложил Симон.
— Нет, я спущусь сам, — решил Маттиас.
Лури вызвался сопровождать его. Деревня еще
спала, в окнах не горел свет. Нигде не было ни души,
даже жандармы куда-то исчезли. Владелец кафе еще
не успел вынести на улицу свои столы. Мужчины
буквально сбились с ног, когда наконец натолкнулись
на крестьянина. Он, естественно, ничего нс знал.
На обратном пути они встретили своих, которые
решили спуститься за сигаретами. Миниатюрная
блондиночка из табачного ларька сообщила, что Клер
сегодня утром не пришла и что она начинает беспо-
коиться.
52
Это таинственное исчезновение, которое шло
вразрез с принятыми здесь порядками и нравами,
стало вдруг забавлять Жана и Маттиаса. Они пришли
к выводу, что прекрасная беглянка скорее всего в
Сен-Лу. А тут еще Лури вспомнил, что Клер
собиралась ночевать у Эа. Скорее всего, она еще там
и видит сладкие сны.
Надежда появилась, после того как Лури удалось
поймать какого-то зевающего краснолицего парня.
По всему было видно, что он только что проснулся:
ошалело смотрел на них и никак не мог понять, что
же им от него нужно. Через некоторое время до него
наконец дошел смысл вопроса:
— Мне сказали, что мероприятие отложили, —
утверждал он, лениво почесывая в затылке.
До обеда им так и не удалось выяснить, кто же
отложил съемку. Лишь одно было ясно: киношников,
как и везде, здесь ни во что не ставили.
Внезапная перемена в настроении деревенских
жителей по всей видимости была связана с представ-
лением, состоявшмися накануне. Но мотивы оста-
вались загадкой и для „парижан". Они так и не
сумели выяснить, было ли охлаждение временным
или участники съемок окончательно отвернулись от
затеи.
А может, речь идет о забастовке, чтобы выкачать
из них побольше денег? Но пока что никто не
выдвигал подобных требований. На все задаваемые
Маттиасом и его друзьями вопросы они получали
неясные, смущенные, сбивчивые ответы.
Связаться с мэром было невозможно: он уехал в
Тулон. Когда он приедет? Об этом можете спросить
его сами. Все попытки найти кого-нибудь оказались
безрезультатными. Даже в бистро было непривычно
пусто.
— Это чудесная декорация для фестиваля молчания,
который они тут задумали! — возмущался Жан.
— Нас бойкотируют! — волновался Лури. — Ну
ладно! Я готов съесть собственную шляпу, чтобы
узнать, какая муха укусила наших добропорядочных
буржуа!
— Видимо, мы сделали неверный шаг, — размыш-
лял Маттиас. — Но где и когда мы могли оступиться?
— Надо спросить Меже.
53
— Нет, не стоит ее беспокоить...
— Нашими серьезными проблемами, — закончил
Симон. Голос его смягчился.
— Давайте перекусим, — предложил Лури. — Это
поддержит наш боевой дух.
Даже хозяин „Будро“ не мог им помочь. Ему
нравились Лури и Маттиас. А женщины Сен-Лу — и
того больше. Его участливая мина источала симпатию
и дружелюбие. Но гостям было бы куда приятнее
получить от него более или менее вразумительное
объяснение. Самым глупым было то, что они не
знали, в чем им себя упрекнуть.
Помощники Маттиаса не хотели терять еще один
рабочий день и наняли добровольцев из Бергамона,
несмотря на то что это было запланировано на более
поздний этап съемок. Борг объяснил им, что в сце-
нарий внесли некоторые изменения, и получил резон-
ный ответ, что мир кино — мир сумасшедших, где
ничего не идет по плану. Выговорившись, статисты
разобрали свои роли. Всем своим видом они де-
монстрировали, что им ничего не известно о заговоре
жителей Авеньяка, не понимая, что это характеризу-
ет их отнюдь не с лучшей стороны.
Новых актеров препроводили на съемочную пло-
щадку, и сцена была отснята. Но молчание жителей
Авеньяка вдруг неожиданно прервалось...
— Мы не имеем права ничего говорить, месье
Дековиль. Ну, вы сами понимаете! —бурчал местный
садовник. — Кандар еще не вернулся из города, так
что только один человек может дать вам объяснения.
Это месье Рур.
— Ах этот! — воскликнул Лури. — А он-то какое
отношение имеет к фильму? Он не выказывал к нам
ни малейшего интереса. И вообще, знает ли он, кто
мы и что мы делаем?!
Любитель сидра, который до сих пор сидел, хмуро
уставившись в свой стакан, неожиданно заговорил:
— Поверьте мне, доктор, Рур знает все. И сможет
вам кое-что порассказать. А вопросы у вас, кажется,
есть, верно?
Лури предложил:
— Давайте-ка лучше сыграем партию в буль. Это
поднимает дух. К тому же у нас масса времени. Мы
же киношники!

54
— Месье шутит? У нас же нет партнеров!
— Рур, Рур... — задумчиво повторяет Маттиас. —
Что-то я припоминаю... Мне кажется вы должны его
знать, Лури...
— Как сказать... Этот высокопоставленный гос-
подин не снизошел даже до того, чтобы дать мне
аудиенцию, когда я попросил его об этом. Не очень-то
любезно с его стороны, вы не находите?
— А, я понимаю! Владелец вашего дома! Я вижу,
вы ему этого еще не простили. А что если послать ему
парочку бутылок вашего вина?
Слушатели деланно рассмеялись. Маттиас за-
метил их замешательство.
— Ладно, — решает он. — Не поверю, что он не
уделит нам немного времени, хотя бы из уважения к
моим сединам.
Землевладелец не заставил их долго ждать... Даже
беглого взгляда было достаточно, чтобы понять — его
резиденция по красоте и размерам ничем нс уступала
Хозяин был похож на свой дом. Его строгость и
трезвость явно не были наигранными, пожалуй, что-
то в нем даже располагало к себе. Маттиас был лет
на двадцать старше этого господина. Тем не менее он
сразу же понял, что возраст не даст ему преимуществ
в предстоящем споре. А в том, что спор непременно
будет, он нисколько не сомневался. С самого же
начала разговора Рур стал диктовать свои требо-
вания:
— Уважаемый месье, я знаю, что вы раздражены
не без причин и хочу сказать вам вот что: я осуждаю
скрытность жителей и позорное бегство мэра. Когда
нарушаешь соглашение с партнером, надо ясно
объяснить, почему разорван договор: нельзя делать
вид, что ничего не происходит.
Маттиас был явно сбит с толку таким вступ-
лением, однако ничем не показал своего нарастаю-
щего раздражения: он еще докажет этому моралисту,
что в состоянии ответить твердостью на твердость,
напористостью на хамство.
Хозяин, видимо, догадался о чувствах Маттиаса,
потому что тон его неожиданно смягчился.
— Вы уже знаете кое-что о проблемах этой мест-
ности, — начал он, — и не могли не заметить, какую
55
реакцию на жителей оказал ваш отказ от строитель-
ства пожарной башни.
Маттиас не смог подавить возгласа возмущения.
Не веря собственным ушам, он переспросил:
— Отказ от строительства пожарной башни?
Прошу прощения, но теперь я вообще ничего не
понимаю! Вы хотите сказать, что мэр не понял ясно
высказанного согласия госпожи Эммануэль Сальван?
Или он предположил, что она говорит только от
своего имени, а мы против? Неужели я сам должен
был прийти к нему на прием, чтобы заверить, что
постройка пожарной башни в Сен-Лу — дело обще-
ственное и что я всячески поддерживаю его? Мы так
привыкли полагаться друг на друга, что нам и в
голову не приходила мысль о возможных пос-
ледствиях...
Внутреннее возбуждение вылилось у Маттиаса в
поток красноречия. Он даже удивился себе — ведь
такое многословие было ему абсолютно несвойствен-
но. Его противник, без сомнения, сделает из этого
негативные выводы. И, правда, недоброжелатель-
ность хозяина уже читалась на его лице. Если это
недоразумение достигнет абсурда, будет очень слож-
но найти выход из положения. Интересно, каким
местом слушал Кандар? Нет, это сумасшедший дом
какой-то! По-видимому, произошло еще что-то, и
этот господин пытается скрыть от него какие-то
важные подробности.
Маттиас решил потребовать откровенного разго-
вора. Ему порядком надоела эта игра в кошки-
мышки. Но Рур продолжал ровно и монотонно:
— Вы ошибаетесь, месье Дековиль. Мадам Саль-
ван изменила свое решение. Поразмыслив, она
пришла к выводу, что постоянное присутствие кара-
ульных солдат в ее усадьбе может оказаться весьма
утомительным. По-видимому, вас ввели в заблуж-
дение. Наверно, мадам Сальван не посчитала нуж-
ным информировать об этих изменениях. Я это прек-
расно могу себе представить. Месье Кандар не знал
что и думать, когда к нему пришел этот господин и
сообщил об изменении решения. Простите, не за-
помнил его имени. Он из ваших гостей, по-моему,
скульптор.
— Брюс ЭккандьвЗ
56
— Да-да, именно так его звали!
Маттиас постарался прийти в себя, чтобы спокой-
но продолжить разговор. Он не хотел показывать
этому постороннему человеку обуревавших его
чувств. Рур и сам был немного удивлен такой
реакции. Он чувствовал себя слегка уязвленным и
решил сократить аудиенцию.
— Во всяком случае, — сказал он, — наша община
не собирается оказывать на вас давление. Она соглас-
на с вашим решением. Мы подождем, пока договор
на аренду дома истечет, а это будет 21 июня будущего
года, и тогда начнем строительство пожарной вышки.
„Я приехал сюда, чтобы уладить все недоразу-
мения, а ухожу с объявлением войны," — горько
думал Маттиас. Сейчас он чувствовал себя намного
хуже, чем утром, когда местные жители неожиданно
сорвали его проект. Эта война вобьет клин не только
между Сен-Лу и деревней, которую они так
полюбили, но и между ними самими. Кто бы мог
подумать?!
Он попрощался с землевладельцем, даже не попы-
тавшись заставить его изменить решение.
„Кое-кто из Сен-Лу, — думал он на обратном
пути, нервно переключая скорость, — совершил боль-
шую ошибку по отношению к жителям деревни. Если
бы Эммануэль с самого же начала открыто и честно
сказала мэру, что не желает уступать укромное
местечко для свиданий, что ее будет стеснять посто-
янное присутствие посторонних наблюдателей, то он,
как истинный кавалер, принял бы ее доводы и
отступил перед вескими аргументами. Они поняли бы
друг друга. В конце концов Возвышенность Фей — не
единственное укромное место в лесу, где можно
бегать нагишом, сношаться втроем, а то и вчетвером!
Этой „близостью" к природе Эммануэль и ее друзья
попросту щеголяют перед наивными местными жите-
лями.
Если в Сен-Лу не в состоянии почувствовать,
понять страх людей перед стихией огня и помочь им,
то это доказывает полную безответственность и пре-
небрежение к ближним. В таком случае не надо
жаловаться и на ответную реакцию".
Детально и объективно проанализировав причины
57
кризиса, Маттиас приходит к выводу, что исходил из
неверных предпосылок.
Во-первых, он и его друзья пренебрегают опасно-
стью, которую представляют сухие леса. Они просто
закрывают на нее глаза, опьяненные пряным запахом
сосновой смолы и чистым воздухом.
Собственно говоря, предположение о том, что
Эммануэль отказывает в строительстве башни из-за
стеснения перед невольными зрителями ее забав,
тоже смехотворно. Да она же ярая эксгибиционистка!
Ее всегда возбуждало присутствие людей! Значит, и
вывод, что это ей будет приятно, вполне логичен. Ну
а ее друзья и любовники, естественно, придержива-
ются того же мнения — у них ведь вообще ат-
рофировано чувство стыда! Правда, есть и среди них
исключения,но они лишь подтверждают правило...
Фары встречного автмобиля так неожиданно
ослепили его, что Маттиас резко нажал на тормоза.
Он громко выругался, задев бампер переднего CV.
Нервы, конечно, расшатаны, но его пугало не это, а
злость на Эммануэль. Смешно подозревать ее в сла-
бости, несмотря на смехотворные причины, которые
придумал этот идиот Рур. Но теперь он хотя бы знал
правду, и это помогало вновь обрести душевное рав-
новесие. Ему понадобилось на это столько времени!
Кристофер и Изэ разобрались бы во всем значительно
быстрее.
Ясно! Все это Брюс! Когда Эммануэль поделилась
с ним новостью о том, что ее святая святых будет
теперь под неусыпным наблюдением, он, видимо,
решил вмешаться. А поскольку думал он всегда в
первую очередь о своем спокойствии и благополучии,
с
то пошел к мэру, ни с кем не посоветовавшись.
И как только мог он плохо подумать об Эмману-
эль! А мэр попался на эту удочку, решив что Брюса
уполномочила она. Конечно же, его это очень задело.
Впрочем, никто уже не узнает, что им двигало. Нет,
а каков Брюс! Он обвел Эммануэль вокруг пальца!
Заставил поверить, что им будет только мешать
пожарная башня на участке! Жаль, что Эммануэль
не видит его истинной сущности, иначе она не загля-
дывала бы ему так преданно в глаза и не выполняла
бы всех его желаний!
Судя по всему, он и сам понял, что натворил,
58
•" ---------------
потому что не появлялся в Сен-Лу со вчерашнего дня.
Но знает ли он о последствиях своей самодеятель-
ности?
Но... он не верил своим глазам! Брюс!
— Где ты пропадаешь? А мы только что
занимались любовью, — заявила Эммануэль,
появившись в дверях ванной совершенно обнаженной.
Она нежно чмокнула Маттиаса в щеку и с сожа-
лением добавила: — Жаль, что ты не пришел чуть
раньше: зритель бы нам не помешал!
— А что на это скажет Брюс? — язвительно
спросил Маттиас. — Ты думаешь, это доставило бы
ему удовольствие?
И он слово в слово передал свой разговор с Руром.
Брюс попытался увильнуть от ответа, ссылаясь на
какие-то несуществующие обстоятельства.
— Это же бред какой-то — ставить здесь пожар-
ную вышку! — пытался оправдаться он. — Я, конеч-
но, понимаю их беспокойство, но... Или вы хотите
из-за их чертовых проблем менять образ жизни?
Эммануэль ни в чем его не упрекала, но и нс
защищала. Впервые Маттиас увидел ее печальной, она
казалась даже постаревшей от этих переживаний. Тем
не менее она хранила молчание.
Во всяком случае до вечера. Лишь оставшись
наедине с Жаном, она расслабилась и залилась сле-
зами.
— Все пропало! — рыдала она.
— Глупости! — Муж притянул Эммануэль к себе.
— Нас никто не собирается выгонять на улицу. Мы
с Маттиасом постараемся все уладить. Вся эта история
не стоит и одной твоей слезинки.
— Ничего бы не было, если бы Брюс открылся мне.
— О нет! — протестовал Жан. — Не защищай его.
Он подлец!
Эммануэль не может поверить в это.
— Если бы в Авсньяке любили нас по-настоящему,
то не стали бы унижать из-за одного неверного шага!
— Они выступили не против нас — они просто
обиделись. Они правы, когда требуют от чужаков
уважения к своим обычаям. Почему бы нет? Я сказал
бы им:„Ребята, не стоит раздувать эту историю.
Давайте все забудем... А теперь марш за работу, мы
и так потеряли массу времени!11
59
I
— Ты хочешь пожертвовать Брюсом из-за своего
идиотского фильма?
Жан еще ни разу не видел ее такой раздраженной.
— Мне кажется, это ты можешь оказаться в роли
жертвы. Из-за этого глупого красавчика ты готова
забыть о гордости, о том, что тебе всегда было дорого.
Неужели ты не видишь, какой он собственник?! Брюс
ревнив, как все сицилийские гангстеры вместе взя-
тые. В нем так мало человеческого понимания! Он
унизил, сделал нас посмешищем в глазах Кандара.
Ты думаешь, он думал о твоем спокойствии?! Нет,
моя милая, он боялся, что у тебя появятся новые
любовники. А ты, ты веришь в его сказки! Где твои
принципы?
— У меня нет принципов, — печально защища-
лась Эммануэль.
— Есть они у тебя или нет, — сказал Жан, — если
ты плачешь из-за него, то предаешь в первую очередь
себя.
— Мой дорогой Сальван, я не открою вам ничегр
нового, если скажу, что дружба строится на взаимном
уважении! — сказал Пьер Хассан Кандар своим
обычным веселым тоном. — Во всяком случае я очень
рад нашему разговору. Если бы мы с вами с-самого
начала поговорили обо всем наедине, этих печальных
разногласий наверняка не возникло бы. К сожалению,
мне приходится часто отлучаться по делам общины.
Итак, на чем мы остановились?
— У вас возникли недоразумения с моей женой...
Я хочу сказать вам одно: в Сен-Лу вы можете
чувствовать себя полновластным хозяином. А что
касается вашей башни — никаких препятствий
чиниться не будет.
— Чудесно, чудесно! Мы все это обсудим.
Жан нс смог скрыть удивления:
— Я думал, что все уже решено.
— В этом мире ничего нельзя знать наперед... Все
течет, как сказал мыслитель, все изменяется... Честно
говоря, я в этом мало разбираюсь. Жаль, что мы не
были знакомы тогда, когда вы строили настоящие
плотины. Но я не хочу больше отнимать у вас
драгоценное время. Забудьте обо всех „мировых"
проблемах. Предоставьте их решение мне.
60
Он поднялся и протянул руку Жану, однако тот
решил не отступать:
— Я хотел бы помочь Маттиасу и Монель в их
фильме насколько мне позволяют возможности.
Однако у меня есть еще и семья, о которой тоже надо
заботиться. Этот фильм принесет мне много денег. Вы
понимаете? Я хочу знать, сможем ли мы и в дальней-
шем рассчитывать на вашу поддержку.
Кандар расплывается в широкой улыбке.
— Конечно! Что я могу для вас сделать?
— Если вы позволите, я начну без обиняков.
Могли бы вы, к примеру, повлиять на решение вашей
общины по поводу бойкотирования съемки?
— Бойкотирования? Вам не кажется, что это
слишком сильно сказано? Я уверен, что вы прекрасно
осуществите свое намерение и без моей помощи!
Уверяю вас, так будет даже лучше: здешние жители
обладают невероятным темпераментом. Вы, вероят-
но, уже наслышаны об этом?
Жан понял, что до победы еще очень далеко. Но
сейчас было бессмысленно продолжать этот разговор.
Он просто хотел, чтобы избранник народа выслушал
его до конца.
— С технической стороны вы абсолютно правы:
мы справимся сами. Нет ничего легче, чем найти
актеров. Но все дело в том, что нам нужны не актеры,
а настоящие пекари, торговцы овощами, хозяева
кафе. Кстати, мы так подружились! Господин мэр,
хочу вам признаться: дело ведь не только в том, чтобы
снять фильм. Мы не хотим потерять друзей!
с
— Достаточно было небольшой искры, и мотор мог
взорваться, — сказал Лури, оглядывая ущелье и жуя
травинку. — Мы можем подвести итоги проведенных
здесь месяцев одной лишь фразой: эти люди никогда
нс станут нашими друзьями! Напрашивается вывод,
не лучше ли было поискать другое место?
— Ты думаешь, что такое существует?
— Вообще-то нет. К тому же нам самим это быстро
наскучило бы. Нам с тобой нравится ощущать себя в
атмосфере, отличной от той, что царит в нашем доме.
— Стефания может добавить к своему грандиозному
опусу пару интереснейших глав. По крайней мере здесь
она поняла, что трудно и невыносимо бывает не только
' __________________________________
61
на фабрике. Интимное общение с людьми — штука
не менее сложная, — заметил Жан.
— Кстати, — посоветовал Лури, — почему бы тебе
не испытать свое искусство соблазнять на Тео и
Мариссе? Наши трудности скучны им, и я боюсь, как
бы они не смотались отсюда раньше времени.
— Я один не сумею их удержать. Они здесь из-за
Эммануэль. Если они уйдут, значит, разочаровались
в ней.
— Не будь слишком строг к себе, — сказал Лури.
— Подумай о том, что они будут страдать больше нас,
если все же решат уйти. Ты же прекрасно видишь,
что Эммануэль влюблена в будущего ребенка
Мариссы больше, чем в его мать и в Тео. Мне даже
кажется, что наша прелестница подумывает об усы-
новлении. — Лури задумчиво посмотрел на собе-
седника и продолжал: — Она, без сомнения, быстро
утешилась бы, если б никогда не увидела этого
ребенка. А ребенок? Ты представляешь, что с ним
будет?
Жан категорично ответил:
— И речи быть не может об их отъезде! К тому
же Оранж и Давиду будет совсем нелегко с ними
расстаться. Ты видишь, совсем не так просто быть
отцом этого семейства!
— Все верно, мой дорогой. Наши взрослые дети
) больше чем в ком-либо нуждаются в тебе.
На следующую ночь состоялось совещание. Как
всегда, пригласили Марио и Брюса. Маттиас коротко
обрисовал ситуацию:
— Итак, господа, без паники! Даже если те де-
ревни, которые нам сейчас помогают, откажутся от
сотрудничества, мы сможем привлечь людей со сто-
роны. В конце концов, поменяем место действия.
Кристофер и Изэ покатываются со смеху. Маттиас
воспринимает это как поддержку:
— Столярные работы сделаем заново, это будет
даже приятно. Может, у кого-нибудь из присутству-
ющих умников есть идеи?
— Так как все проблемы возникли из-за Брюса,
— сказал Жан, — я предлагаю, чтобы он нас и
вытаскивал.
— Согласны! — быстро произнесла Эммануэль,
прежде чем обвиняемый успел раскрыть рот.
62
— Переходим ко второму пункту, — продолжал
Маттиас. — На повестке наши отношения с деревней.
Мне кажется, надо прекратить на время все разговоры
о фильме. Надо чаще встречаться с жителями, обсуж-
дать с ними шансы Драгиньяна в соревновании Про-
ванса с Код-Дазур. Тем самым мы вновь завоюем их
расположение.
— Меже и Клер будут нам сообщать о настроениях
в деревне, — предложила Эа.
— Мои комплименты! — пошутил Жан. — Ты
нашла им чудесное занятие!
— Вопрос третий, — продолжал Маттиас. — Наше
будущее в Сен-Лу.
— Это самый главный вопрос, — сказал Давид.
— Итак, у мэра больше нет повода для неудо-
вольствий, и он может ставить свою башню, где
угодно.
— Но он все же немного задет тем, что правда
восторжествовала, — предостерег Марио.
— И мораль тоже, — бросил Тео, пожимая
плечами.
— Политики не страдают сентиментальностью.
— И все же я не верю, что он сердит на нас, —
размышляет Оранж. — Мне даже кажется, что мы
ему нравимся.
— Если ты сама ему об этом скажешь, то это
предположение превратится в уверенность, —
пророчил Маттиас.
Стефания улыбнулась, однако промолчала.
— Вы хотите, чтобы я лицемерила, — вдруг
заявила Оранж. — Но я люблю его!
— Остается еще этот дамоклов меч — Рур. —
Маттиас подвел присутствующих к главному пункту.
— Все наши проблемы упираются в него.
Оставив вопрос нерешенным, Маттиас ретировал-
ся.
— С чего ты вообще решила, что мы ему нс
понравимся? — спросила Монель.
Эа ответила:
— Он не такой, как мы.
— Но он ни разу нас не видел! — сказала Марисса.
— Как Рур может знать наперед, что мы ему не
понравимся?
— Этот господин должен узнать нас! Вы понима- Ш
ЙЬ .5™М
63
w
ете, что я имею в виду? — с таинственной улыбкой
спросила Эммануэль. — Я сама посещу его!
64
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
НЕИЗВЕСТНЫЙ ПО ИМЕНИ „Р“
Существует настоящее настоящего,
прошедшего и будущего
Августин
И каждый день для нас
встает новое солнце...
Гераклит, Фрагмент 6
Приглашенный представился:
— Рене Рур.
Изэ вежливо ответила:
— Нас зовут Кризэ.
— А я Эммануэль, — кокетливо промолвила ее
мать.
Когда она разговаривала по телефону с владель-
цем Сен-Лу, чтобы договориться о встрече, он сам
вызвался приехать к ним. Это устроило Эммануэль,
потому что она увереннее чувствовала себя в привы-
чной обстановке.
— А почему твои дети не пришли? — осведомился
Кристофер.
Солидный господин улыбнулся, разглядывая
близнецов:
— А у меня их нет!
Он повернулся к Эммануэль:
— Я никогда не был женат.
— Чудесно, — ответила она.
„Что со мной, — подумала она про себя, — что за
глупости я говорю?! Если это робость, то я подписала
сеое сгмертный приговор, и этому буржуа остается
только добить меня!“
Она решила взять быка за рога:
— Какое представление сложилось у вас обо мне
и моих близких?
— Никакого, — коротко произнес Рур.
„Хоть одно преимущество! — мысленно торжест-
вовала Эммануэль. — Готова поклясться, что он вбил

65
себе в голову, будто бы знает о нас все!“
Чтобы скрыть свое смущение, гость обратился к
близнецам:
— У меня есть пони, ростом с вашего пса. Вы не
хотели бы покататься на нем у меня в саду?
Он взглянул на Эммануэль, появившуюся с под-
носом, и добавил:
— Если, конечно, ваша мама позволит.
„Но-но, не так скоро, мой милый, — подумала она
про себя. Я не буду тебя подпускать слишком близко.
Пока! Я не собираюсь полностью удовлетворять твое
любопытство".
Эммануэль вежливо протестует. Слава Богу,
робость прошла. Она даже забыла о своих прежних
страхах.
Он такой же сосед, как и все остальные, решает
она. И нечего с ним церемониться. А вслух предлагает
навещать их в Сен-Лу когда ему заблагорассудится.
— Мы так и не поговорили ни об арендном
договоре, ни о башне, — сокрушалась потом Эмма-
нуэль. — Нельзя сказать, что я чего-то добилась. Но
по-крайней мере одно я знаю — хуже не будет.
Главное — не отчаиваться! Все уладится!
Рассказывая друзьям об этом визите, она умол-
чала о своих надеждах.
— Будь осторожна с этим типом! — предостерег
ее Жан.
Она хотела было возразить и рассказать о бе-
зобидности Рура, но это было ее субъективное
мнение, и Жан мог бы сказать, что она слишком
доверяет первому впечатлению, и был бы прав.
Придет ли месье Рур еще раз? Близнецы в этом
не сомневались.
Через пару дней он и впрямь появился в Сен-Лу
под благовидным предлогом. Он, дескать, обещал
детям покатать их на пони. Эммануэль встретила его
так строго, что сама испугалась — вдруг он сейчас
вскочит и убежит! Однако Рур был очень галантен,
выяснилось, что он прекрасно разбирается в моде,
политике, в курсе всех новостей.
Но что больше всего удивило и Эммануэль, и всех
обитателей Сен-Лу, так это то, что близнецы привя-
зались к гостю и уже со второй встречи стали посвя-
щать его в свой тайный язык.
66
— Ты никому не выдашь наш секрет? — наперебой
'спрашивали они месье Рура. Он был очень благодарен
им за теплоту и внимание и так увлекся, что забыл
обо всем на свете...
К удовольствию Эммануэль ученик схватывал все
на лету. Изэ и Кристофер повизгивали от восторга.
Уже через несколько дней он овладел этим искусст-
вом: конечно, не в совершенстве, ибо в точности
воспроизвести эти фантастические звуки было под
силу лишь их создателям.
Дети показывали ему свои чертежи межпланет-
ных ракет. Какие-то странные амулеты из шерсти
Кало, политые духами, букетики из высохшей прош-
логодней листвы... Они учили его читать мысли на
расстоянии, искусству молчания и проникновенных
взглядов.
— Меня обучают чрезвычайно интересным вещам,
— заявил он Эммануэль после четвертой или пятой
лекции.
Во всем остальном его отношения с Кризэ были не
менее неожиданны. Рур явно не относился к тому
типу мужчин, которые обожают детей и возятся с
ними, зацеловывают их и набивают им рот конфет-
ками. Он был с близнецами подчеркнуто вежлив.
Если какая-нибудь затея казалась ему глупой, то он
не говорил об этом снисходительным тоном, а общал-
ся с ними как с равными, как с друзьями.
Эммануэль не имела ничего против этой не-
ожиданной дружбы — это облегчало ей общение с
Руром. Ей не всегда удавалось найти интересную
тему разговора. Если б не дети, то они в один
прекрасный день заснули бы в своих креслах от скуки.
Однажды, после обеда, когда гость углубился в
какую-то скучную статистическую статью и прост-
ранно разъяснял все тонкости экономики, он как бы
между делом сообщил, что раньше был юристом.
Эммануэль старалась вникнуть в суть дела и сама
не заметила, как задремала. Ей показалось, что ее
голова медленно клонится к коленям собеседника.
Неужели она грезит? Ведь в таких двусмысленных
ситуациях она никогда не робела! Почему же сейчас
ее охватил такой страх?
Эммануэль постаралась взять себя в руки.
— Кризэ во всем разберутся, — неожиданно

67
произносит она. —„О Господи! Не воспримет ли месье
Рур эту фразу, как наглость и глупость?"
Она замерла, не в силах шевельнуться.
— Если я вас правильно поняла, — поспешно
сказала Эммануэль, стараясь загладить неловкость,
— существует четыре фактора, угрожающих нашей
экономике. Не так ли?
„Надеюсь, что я попала в точку!“ — лихорадочно
соображала она, окончательно сбрасывая дремоту.
Она подняла с пола газету — виновницу этой
неприятной ситуации — и стала читать:
— „Нехватка сырья, монополизация источников
энергии, увеличивающийся разрыв между богатыми
и бедными странами, демографический взрыв..."
Эммануэль прерывает чтение.
— Я совершенно уверена, — заверяет она, — мои
дети прекрасно знают, что надо делать, чтобы изменить
эту ситуацию!
Ей хотелось расхохотаться, но силы покинули ее,
и Эммануэль только проговорила:
— Ну, не совсем уверена... Но если я смогу
уберечь их от уверенности в то, что поступки, совер-
шаемые ими по велению сердца, греховны, уже одно
это будет большим достижением.
Она больше не смотрит на Рура, однако всем своим
существом чувствует его явное неодобрение. „Гос-
поди, да что же это со мной, почему я так боюсь его?
Я тупею на глазах. И откуда только взялись эти муки
совести?"
— Разум возвысил нас над животными, —
произносит она. — А потом сознание своей грехов-
ности вновь превратило нас в скотов.
Она вновь обретает почву под ногами, однако все
еще чувствует на себе испытующий взгляд собе-
седника. Эммануэль решается вновь заговорить:
— Теория, что кризис неминуем, потому что мы
сами его предопределили, абсурдна! Оставим эти
проблемы... Цивилизация, которой мы многим обяза-
ны, не поможет нам выбраться из омута и не заставит
возлюбить ближнего больше, чем самого себя. Но мои
дети, к счастью, в состоянии создать -новую
цивилизацию.
К удивлению Эммануэль, ее собеседник не стал
спорить:
68
— Может быть. Всегда сложно загадывать на буду-
щее. Но нс все из нас в состоянии смириться с этой
мыслью. И это печально.
„Старо как мир!“ — подумала она, а вслух решила
немного поддразнить Рура: — Это потому, что мы
дурно воспитаны. Я помню, как мои школьные друзья
беспрестанно повторяли: „Мой папа не хочет...“ или:
„Моя мама мне запрещает..А если они рассказы-
вали о своих родителях нс как о надсмотрщиках на
галерах, то только потому, что хотели сказать — их
отцы все знают, а матери — самые красивые и
добродетельные женщины города. Если мои близнецы
однажды заговорят обо мне в таком же духе, меня
просто стошнит. Это единственное, чего я не терплю.
Она почувствовала, что Рур слушает се уже по-
иному. Холодная улыбка исчезла с его лица. Но она
говорит это не для него, а скорее для себя. Эммануэль
скомкала газету и бросила ее в камин. Едкий дым
повалил оттуда. Она продолжает:
— Я ничего не могу дать своим детям. Люди моего
возраста твердят им банальности, забивают головы
прописными истинами, место которым на мусорной
свалке. Если они захотят создать что-то стоящее, то
им нужно будет начисто забыть все, чему их учили.
Их мозг и сердце должны отличаться от наших. У них
должен развиться вкус к жизни. Пускай я счастлива,
люблю жизнь, красива, но не хочу, чтобы мои дети
походили на меня. Мне хочется, чтобы они были
более понятливыми, бесстрашными, справедливыми,
влюбленными, великодушными и беспечными!
Она не рассчитывает на ответ Рура. Но он отве-
чает. Потому что хочет возразить ей.
— Не думаю, что вы будете так нетерпимы. В этом
случае вы уподобитесь тем ворчливым старикам, для
которых молодые — некая экзотическая раса. Они
видят в детях лишь самих себя.
Эммануэль молча разглядывала гостя. Пытается
ли она увидеть его глазами Кризэ?
— Я не хочу прививать детям вкуса к
стабильности, — говорит она. — Моя мать предостав-
ляла мне много свободы, но она постоянно тре-
вожилась за меня. Человеческие существа, не-
зависимо от возраста, не нуждаются в опекунах. Им
только нужно быть любимыми.
69

И вдруг поняла, что признается этому незнакомо-
му человеку в самом сокровенном. У Эммануэль было
ощущение, что она постигает с ним вместе некую
истину, которая существует вне ее. Эту уверенность
она почувствовала уже тогда, когда всерьез увлеклась
астрономией. Невероятный сон, думала она, незабы-
ваемый! Или это реальность? Сможет ли она осво-
бодиться от всего этого?
— Вы совершенно правы, — продолжала Эмману-
эль, — когда учите моих детей искусству побеждать.
Не стоит жертвовать ни собой, ни своими интересами.
Как можно желать добра ближнему, если не желаешь
того же и себе?!
Падение начинается с жертв. Как можно желать
добра ближнему, если не желаешь того же и себе?!
— А мы можем с уверенностью сказать, что для
нас добро? — парировал Рур.
Она поняла, что эта неуверенность вызвана ме-
ланхолией. Наверное, это она своими неосторожными
высказываниями вызвала у Рура это состояние.
— Но мы не знаем и того, что есть добро для
других! В чем они по-настоящему нуждаются? Во
всех слоях общества у нас принят лишь один метод
воспитания — метод, препятствующий пробуждению
естественной чувственности в детях.
— С чего вы взяли, что люди хотели бы этого для
своих детей?
Эммануэль живо поднялась с кресла.
— Это вы натолкнули меня на эту мысль! —
ответила она. — Потому что наши суждения не
расходятся принципиально. Вы просто не хотите в
этом признаться!
Она увидела, как оживились глаза ее противника
и разглядела в них лукавые искры.
„Когда я вспоминаю о том, что Жан считал Рура
чуть ли нс людоедом, мне просто смешно! Да, в
мужчинах мой муженек так и нс научился разбирать-
ся! “
— После праздников я должен поехать в Тоскану,
— поделился своими планами Марио. — Что я могу
сделать для вас?
— Единственное, что ты можешь для нас сделать
— это остаться в Сен-Лу, — ответила Эммануэль.
70
— Я так тебе необходим?
— Нет, но я люблю, когда ты поблизости, и я
знаю, что ты тоже любишь быть с нами.
— Я уеду совсем не надолго.
— Время, проведенное без тебя — потерянное
время!
— Сдаюсь! Я никуда нс еду.
Эммануэль поцеловала его.
— Спасибо, милый!

— Ты пишешь? — удивилась Оранж, застав Марио
с блокнотом на коленях. Он аккуратно писал что-то
на прозрачной бумаге зелеными чернилами.
Не отрываясь от работы, он ответил:
— А ты думала, с тобой я разучился писать?
— А что ты пишешь? Завещание в зеленых тонах?
Рождественскую песенку? Список подарков, которые
ты положишь нам в башмачки?
— Трактат о мастурбации.
Оранж рассмеялась:
— Собираешься преподавать эту науку?
— Нет, конечно. Но думаю, меня оценят!
— Пожалуйста, не говори загадками!
Эммануэль ворвалась в комнату, как ураган.
— Эврика! — воскликнула она. — Я разгадала
тайну Рура! Представьте, он религиозен до мозга
костей!
— Вот этого-то я и опасался! — возвел к небу глаза
Марио.
— Не пугайся! Религиозен в положительном смыс-
ле.
— Как?! — поперхнулся флорентиец. — Ты счита-
ешь, что у религии есть смысл, да к тому же еще и
позитивный?
— Я имею в виду не религию, а дух! Ну-ка,
пораскиньте мозгами, вы, оба! Я скоро вернусь за
ответом.
— ЛаднЬ, ладно! Мы готовы, — застонал Марио.
Он так подавлен, что Оранж сочувственно обнима-
ет его.
— Осторожно! — предупреждает ее Марио. — У
меня упадок духа, но не плоти!
— И всс-таки стойкости в тебе маловато. Ты нс
забыл, что обещал посвятить меня в секреты маетур-
с
бации?
— На это можешь не рассчитывать! Убежден, что
рядом с тобой я жалкий дилетант.
Она передернула плечами.
— Тогда не притворяйся, что любишь меня!
— Я и не притворяюсь, это действительно так.
— И не надо воспевать инцест, если сам нс занима-
ешься этим, — вконец разозлилась Оранж, нервно
теребя пуговицы на груди.
— Ты же мне не дочь и не сестра! — защищался
Марио.
— С каких пор? Ты же сам вбивал мне в голову,
что Эммануэль моя настоящая мать. Ты что, обма-
нывал меня все это время?
— Дальше можешь не раздеваться. Ты опять
простудишься, и я не смогу любить тебя.
— Я просто хочу узнать, может ли такой гадкий
человек написать что-нибудь стоящее!
Оранж выхватила у Марио из рук блокнот и
серьезно спросила:
— Так что тебе не нравится во мне?
— Ты не умеешь делить себя и свои чувства на
всех поровну. Ты постоянно отдаешь кому-то пред-
почтение!
Она весело улыбнулась и начала читать:
— „Мастурбация становится искусством, если
удовольствие, вызываемое ею, отлично от уже испы-
танных эротических чувств. Если этого нет, то она
превращается в имитацию, подмену. Цель будет
достигнута, если добиваться ее каждый раз по-ново-
му, часто и интенсивно/*
У Оранж вырывается возглас разочарования:
— Что означает эта категоричность? Искусству
нельзя навязывать никакие правила! А удовольствие?
Неужели ты всерьез предполагаешь, что я могу конт-
ролировать это чувство?! Разве я в состоянии опре-
делить степень своего возбуждения? Ведь каждый раз
все происходит совершенно по-новому, лучше, чем в
прошлый!
Оранж подождала, когда Марио отышет какой-
нибудь аргумент. Затем вновь продолжила чтение:
— „Мастурбирование с целью знакомства — это
феномен, а мастурбирование из-за любви — это
культурный феномен**.
72
С этим она тоже не согласна:
— Ах вот оно что! Значит, если хочешь позна-
комиться или если любишь, то это вполне резонная
причина для мастурбации? Но какого рода любовь
здесь подразумевается? К кому-то постороннему или
к самому себе?
Нс дав Марио возможности ответить, она стала
читать следующий тезис:
— „Искусство и любовь соединяются в мас-
турбирующих, чтобы возбуждать в них более личные,
всеохватывающие, долгие, смелые, интеллигентные,
глубокие и прекрасные чувства, в корне отличные от
тех, о которых пишут в книгах. Люди не довольству-
ются опытом прошлого — они создают культуру. Ту
единственную культуру, которую они могут обо-
гатить, расширить, испробовать, понять... Одним сло-
вом, они могут завоевать умы себе подобных. Мас-
турбирующие могут поделиться своим опытом лишь
на словах. А поскольку ораторское искусство — дар
чрезвычайно редкий, то успеха это иметь не будет44.
— Мастурбацию вызывают разные причины, —
горячо сказала Оранж.— Одни занимаются этим
потому, что у них что-то нс клеется с партнером,
другие — потому, что им надоела любовь вдвоем.
Возможно, есть и третьи, которые мастурбируют,
потому что им это просто нравится... Но почему они
должны довольствоваться актом, который неполноце-
нен? Я так не думаю!
— Я не теряю надежды, что ты все-таки сообщишь
нам, что же ты думаешь!
— Я не хочу еще раз разрушать твое представ-
ление обо мне... Ладно! Держись покрепче! Я не
делаю предпочтений!
— А ты добропорядочнее, чем я думал!
— Значит, я тебе всс-таки нравлюсь?! Что же тебя
больше привлекает? Когда я мастурбирую или ты
хочешь сам ласкать меня?
— Я бы предпочел заглянуть в твое будущее.
Чудесный образ жизни онанистки может положить
конец удручающему половому однообразию любой
женщины.
— Это не твои слова: Эммануэль их придумала.
Однако совсем нс для того, чтобы ты увиливал от
ответа! И не для того, чтобы ты сбивал меня с толку!
73
 Что было бы для тебя предпочтительнее, после того
как я соблазню тебя? Быть отцом моих детей или
/ i жениться на мне?
/ '	— Мы непременно это обсудим в дальнейшем.
— Значит, ждать осталось совсем недолго!
И Марио вдруг понял, что это действительно
произойдет! Может, это случится не так скоро, как
говорит Оранж, но это нс за горами, нужен лишь
удобный случай. Он станет не только мужем Оранж,
но и отцом детей, которых она будет зачинать от
J Давида и от других мужчин.
Возможно, все это будет не так легко для челове-
ка, который никогда нс знал, что значит стать мужем
и отцом. Он так и не поймет всего. Но он прилежно
будет исполнять свои новые обязанности. Он не
принадлежал к людям, которые легко подстраиваются
под обстоятельства или которым можно диктовать
условия. Они с Оранж не будут носить обручальных
/7 колец: они все равно потеряли бы их. Марио будет
любить не только ее, а она в свою очередь будет
желать и других мужчин. У них будет много совме-
стных любовников, а у каждого в отдельности — еще
больше.
Марио первым открыл Оранж. Он первым увидел,
первым полюбил се. Да, первым! Это было давно и
далеко отсюда... Марио дни и ночи видел тогда перед
собой эту маленькую девочку. Мысленно он раздевал
ее, ласкал, овладевал ею... Давид еще слишком юн,
чтобы оценить это чудо. Пять лет назад, в Бангкоке,
она с удовольствием бегала за его теннисными мя-
чами. До этой встречи Марио никогда не интересо-
вался маленькими девочками. Но когда он впервые
увидел Оранж, то уже не захотел терять ее. Марио
и страстно мечтал тогда как можно чаще видеть эти
1 загорелые стройные ножки...
Сейчас он совершенно успокоился: он близок к
цели.
— Говори! — просит Марио Оранж, потому что
смущен, не смеет сделать ей это признание. Его очень
сковывает молчание Оранж и лукавые искорки в ее
глазах.
— Я счастлива, когда ты видишь меня обнажен-
ной. Еще более счастлива, чем тогда, в Бангкоке,
когда ты смотрел на меня. Я даже боюсь немного —
74
вдруг тебе надоест моя нагота?
— Если это случится, я больше никогда нс
увижусь с тобой. Но ты этого не узнаешь. Потому что П
тогда я тоже уже не буду существовать для тебя.	'Д
— Значит, ты уже не сможешь любить?
— К чему это, если я разучусь мечтать? Животная
любовь не продлевает жизни!
— Наверное, и смерть — тоже большое разочаро-
вание...
— То, что мы, живые, называем смертью — г
мираж. Реальность существует только в нас самих. |
Все, к чему мы осознанно или неосознанно стремимся
в этой жизни, так или иначе связано с нашими
вожделениями! Смерть же нечто, чего мы не можем
себе представить.
Эммануэль нарушает их уединение.
— Как вы прекрасны! — любуясь ими, говорит
она. — Будто вы только что были свидетелями сот-
ворения мира. Я люблю вас! Я люблю вас одинаково
сильно. Я сделаю все, чтобы продлить эти счастливые "л
мгновения.
Она медленно опускается в кресло напротив, и все
трое погружаются в сладостную негу.
— Почему ты совсем не похож на наших пап? —
спросила Изэ, внимательно разглядывая Рура. —
Почему люди так не похожи друг на друга?
— Не знаю!
— А почему не знаешь? — удивился Кристофер.
— Ты еще чего-нибудь не знаешь?
— Действительно, — задумчиво произносит он, —
время от времени нам всем надо спрашивать себя —
почему?!
Близнецы недовольны: они понимают, что этот
человек будет пытаться объяснить им лишь то, что
очевидно, что лежит на поверхности. А до всего
остального им предстоит докапываться самим.
Кристофер разочарованно осведомился у Рура:
— А разве ты не ученый?
— А ты что, хочешь быть ученым?
— Да, — сказал мальчик. — И Изэ тоже.
— Когда-нибудь вы непременно станете учеными,
потому что все подвергаете сомнению. Но есть вещи,
которых вы так никогда и не узнаете, даже в глубокой
75

старости.
— А почему?
— Потому что трудно пройти жизненный путь, не
совершив ни одной ошибки. И невозможно объять
нео&ьятное и познать все. Человеку свойственно
ошибаться. И вы тоже не избежите этого!
— Нет, у нас все будет по-другому! — уверенно
сказал Кристофер.
— Ну ладно... Но смотрите, не разочаруйтесь.
Помните о том, что не все вам подвластно.
— Я не верю тебе! — с вызовом сказала Изэ.
— И ты совершенно права! Надо самим пытаться
добраться до истины, на своем опыте испытать все
перипетии жизни, и, прежде чем что-то сказать, надо
быть уверенным в своей правоте!
— Я буду знать все! — упрямо твердит Кристофер.
А Изэ, чтобы не обидеть Рура, мягкс^ добавляет:
— И все-таки ты мне нравишься!
Эммануэль издали прислушивалась к их разгово-
ру. Потом подошла к ним и пошутила:
— А вы религиозны!
— Кто? Я?! — возмущенно воскликнул Рур.
— Все трое! Но каждый в определенном смысле!
— Какой смысл можно вложить в религиозность?
— Странно, но вы рассуждаете совсем как Марио!
В то время как он совершенно не религиозен. И с чего
это мне пришло в голову, что вы религиозны?!
Рур недоуменно пожал плечами
— Думав', потому, что я вечно сомневаюсь.
Он доверительно склоняется к Эммануэль:
— Если такова ваша концепция веры, то я согла-
сен!	'
— Кризэ тоже религиозны по-разному: они
аподиктичны. Это у них пройдет! И вообще, кто
начал разговор о вере? Тот, кто религиозен, все
подвергает сомнению: именно поэтому и возникают
все эти „почему". А за одним вопросом всегда следует
второй — и так до бесконечности! Без этого духа
религиозности мы не были бы столь любопытными.
Мы утратили бы жажду знаний, вкус к науке, а
значит, и ощущения реальности!
Рур с интересом внимает Эммануэль, стараясь
понять эту своеобразную логику:
— Мне рассказывали, что вы математик по обра-
76
зованию. Математический склад ума рано или поздно
привел бы вас к теории, согласно которой все проб-
лемы в этом мире разрешимы. Я помню, однажды вы
с сожалением говорили, что мы живем в век неосу-
ществленных возможностей. Вы все еще верите в этот
постулат?
— Хотите, я предложу вашему вниманию еще
один? — Эммануэль уселась поудобнее. — Я додума-
лась до этого еще маленькой девочкой. Вспомните
пятый пункт учения Евклида! „Через точку, находя-
щуюся вне прямой, можно провести одну и только
одну прямую, параллельную данной**. Заметьте,
только одну! А постулат Лобачевского? „...можно
провести неограниченное количество параллельных
прямых**! Потом Риман опроверг это. И мы снова
оказались в тупике! Может ли быть пространство не
только равномерным или неравномерным? Чтобы
разобраться во всем этом, мне надо было допустить,
что в реальности порой довольствуешься одной парал-
лельной, иногда — энным числом их, а кое-когда и
вовсе обходишься без них.
Казалось, Рур видит эти векторы, уходящие в
бесконечность...
— Ну а теперь — самое забавное, — продолжала
Эммануэль. — Я сильно подозреваю, что реальный
мир именно таков.
— А почему бы и нет? Ваши предки были
неисправимыми идеалистами.
— ...Или же недостаточно глубоко вникали в суть.
Нельзя успокаиваться — в этом и есть жизнь! Надо
все время стараться что-то изменить, быть в постоян-
ном движении, не бояться взлетов и падений... Нужно
искать варианты, охватывающие все системы ко-
ординат. Строго параллельные прямые, нигде не
пересекающиеся и направленные только вперед,
просто невыносимы. Они непоколебимы и глупы, как
вечность!
— Значит, вам больше по душе изменения во
времени, чем в пространстве?
Эммануэль разочарованно вздохнула. Этот чело-
век только что сформулировал совершенно противо-
положную мысль, и сделал это с непонятной и пуга-
ющей уверенностью. И все же ему удалось оживить
те абстракции, которые она ему нарисовала. Неужели
77
она так плохо знает себя? Или — что более правдо-
подобно — она и сама продолжает изменяться? Но
когда? И как?! Под влиянием детей? Не отдавая себе
отчета? Или это влияние обитателей Сен-Лу —
мужчин и женщин, старых и молодых?
— Что меня всегда пугало, так это заведенный
порядок времени. А этот заведенный порядок...— Но
внезапно обрывает себя:—* Впрочем, я ошибалась.
Времени вообще не свойственен порядок, поскольку
само оно нс способствует ему. Это мы упорядочиваем
его! Если этот порядок в чем-то нас не устраивает,
время дает нам возможность придумать новый,
лучший... Время — нс проклятие! Напротив, это наш
шанс!
С меланхолией, которую она хотела бы скрыть,
Эммануэль пошутила:
— Вы оказываете мне честь, называя мате-
матиком. Ведь мне потребовалось столько времени,
чтобы дойти до простой истины — время имеет смысл
потому, что мы сами выдумали его!
Догадывается ли Рур, что эта истина выстрадана
ею? Она никогда нс признается ему в этом.
— Если бы время не заполняло пространства, —
сказала Эммануэль, — то образующие нас клетки
никогда бы не слились воедино. У нас не было бы ни
ног, ни рук... Мы бы не узнали, что есть свобода и
надежда! Не существовало бы абсолютно ничего!
Даже камней!.. Даже мертвых!.. Да, мертвые еще
существуют на земле как материя. Их распавшиеся
в прах останки не могут обрести покоя. Томление
плоти и здесь не находит себе успокоения!
Кристофера и Изэ утомили философствования
взрослых. Они поспешно поцеловали Рура и убежали.
Весь следующий день Рур не мог избавиться от
ощущения недосказанности и при первом удобном
случае возобновил разговор, поинтересовавшись,
влияют ли идеи Эммануэль на обитателей Сен-Лу.
Эммануэль казалась немного взвинченной, но вся-
чески пыталась скрыть это.
— Не приписывайте, пожалуйста, мне авторство
этих идей! Я уверена, что они пришли в голову не
мне первой. Мой друг Марио Серджини додумался до
этого значительно раньше. Он называет мои рассуж-
дения гипотезой Эроса. Вы удовлетворены?
78
Но Рур не намерен отступать:
— Увы, мои познания слишком ничтожны! Мне
трудно судить...
Эммануэль поддразнивает его:
— Вы действительно думаете, что любовь нужда-
ется в специальных знаниях? Чтобы стать мате-
матиком, мне пришлось много учиться, а искусство
любить дается нам свыше. Я знаю только один способ
удовлетворить желание: просто любить и наслаждать-
ся, отказавшись ото всех правил!
— Отказаться можно только от того, что сущест-
вует объективно!
— Если вам будет так угодно!.. Но в принципе это
как с грамматикой — ее учат, чтобы потом никогда
не вспоминать, облегчив тем самым себе общение. Вы
со мной согласны? Было бы смешно, если бы мы в
разговоре постоянно помнили о правилах грам-
матики.
— Не вижу ничего смешного в стремлении выра-
жать свои мысли грамотно!
— Многие стремятся к любви не ради любви, а
чтобы продемонстрировать свою искушенность в ней.
Если эротику воспринимать как коктейль, то будет
одинаково скучно, независимо от того, что у тебя в
руках — фаллос или бокал.
„Посмотрим, посмотрим! — думала между тем
Эммануэль. — Сексуальная мораль состоит вовсе не
в жонглировании непристойностями!“
Рур не заставил себя долго ждать.
— Вы начали говорить об Эросе, упомянули о
фаллосе. Вы имеете в виду древние мифы? Но могут
ли старые истины привнести что-либо новое в нашу
реальность?
Как истинный джентльмен он дает ей время обду-
мать ответ и заканчивает свою мысль:
— Может, было бы удобнее жить в обществе, где
все роли уже расписаны: герой-любовник, например,
или инженю, ревнивый муж, сластолюбец, возлюб-
ленный, эксгибиционист, рогоносец, педераст, алч-
ный старик, землевладелец и так далее... Вы нс
находите, что от этой традиции попахивает
снобизмом, впрочем, как и от всех остальных?
Эммануэль с новыми силами продолжает:
— Я думаю, что некоторые высказывания харак-
79
теризуют возраст гораздо лучше, чем все остальное.
Я не считаю себя ни старомодной, ни снобом, когда
называю кого-нибудь другом.
„Мы ходим вокруг да около. Заниматься грам-
матическими упражнениями, конечно, прекрасно, но
мне бы хотелось чего-нибудь большего", — думала
Эммануэль.
Но Рур нс понимает обуревающих ее чувств. Он
все еще поглощен спором.
„Чего он, собственно, добивается? — думает про
себя Эммануэль. — Мы потратили уйму времени на
бесконечные философствования! И что же дальше?"
Она уже не слушает и разглядывает этого
мужчину, напоминающего ей то ученого магистра, то
незадачливого клерка. Трудно поверить, что под этой
обманчивой внешностью скрывается страстная нату-
ра. Его высокомерие мешает ему быть прогрессивным,
но она не сомневается, что в глубине души он именно
таков.
Сам он, конечно, не согласился бы с такой харак-
теристикой.
— Дружба пожилого мужчины, как и его фан-
тазии... — начинает он смущенно, — стареет, как
вино в его погребе.
Эммануэль выжидательно молчит.
„Неужели он будет сетовать на судьбу, — озабо-
ченно думает она, — вместо того чтобы что-то
предпринять?" Если это так, она будет разочарована
в своих надеждах.
Тем временем он продолжает свой монолог:
— Мужчина, который слишком долго интересо-
вался только растениями, животными, юриспру-
денцией, мужчина, который уже давно вышел из
моды... — тут он запнулся, не в силах довести свою
мысль до конца.
Эммануэль вздохнула. Вводная часть закончена!
Рур подходит к главному...
— Вы не находите, что дружба с ним — опасная
авантюра?
— Очень опасная! — в тон ему ответила она. —
Я даже предполагаю, что этому мужчине пришлось
побороть в себе массу сомнений!..
Он счастливо улыбнулся, словно получил от нее
большой комплимент.
80
ГЛАВА ПЯТАЯ
ШАНТЕЛУВ
„Постепенно мы осознаем,
что жизнь нище не начинается...
Она просто бежит дальше..."
Франсуа Жакоб
Взяв в помощники Кристофера и Изэ, Рур бесе-
довал с обитателями Сен-Лу. Эти диалоги порой
бывали ироничны, а порой и холодны, иногда они
ставили Рура в тупик. Он не всегда мог ответить на
все задаваемые ему вопросы, тем не менее доверие к
нему день ото дня росло.
Он принимал точку зрения собеседников априори:
не обсуждая и не подгоняя ее под свои мерки. Он
действовал на окружающих как бальзам, ибо не
относился ни к противникам, ни к сторонникам.
Обитателям Сен-Лу нравились его теории о жизни,
любви и свободе, о знании и счастье, о категориях,
которые существуют вне времени...
Для одних он был своеобразным оракулом, для
других — дальновидным и лояльным помощником.
Рура совершенно не интересовало, какое место
они отведут ему в своем обществе. Его занимала
по-настоящему только Эммануэль.

— Брюс, Брюс! Ты хотел жениться на мне и стать
единственным моим властелином! Но женщине для
любви мало одного мужчины!
Брюс, способен ли ты любить детей больше, чем
я? Я не хочу представлять им их отцов поочередно:
они будут нужны им все вместе!
Брюс, неужели ты мог предположить, что я могу
отказаться из любви к тебе ото всех остальных?
Неужели ты мог надеяться, что я удовольствуюсь
одними воспоминаниями? Но я ни в чем не раскаива-
юсь и ничего не забываю... И у меня нет желания
ограничивать себя в любви!
Может, гебе просто хотелос ь, ч лэбы я отдавала тебе
предпочтение? Но ты же знаешь, что я не могу
пожертвовать ни одним мужчиной. Каждый мужчина
и каждая женщина неповторимы. Потому-то я и
желаю их всех! Будь они одинаковы, я любила бы
лишь одного!
Был бы ты счастлив, если бы я не отличала тебя
от других? Если б была для тебя тем же, чем и для
всех остальных? Если бы я дарила всем вам одни и
те же ласки? Я не предлагаю тебе обмена, нс прошу
тебя заменить собой того, в ком разочаровалась —
напротив, я прошу тебя соединиться с теми, кто
наполняет меня страстью. Чтобы все вы были
счастливы так же, как я!
Я не смогла бы любить тебя по-настоящему, если
бы ты любил только меня. Я боюсь осторожных и
расчетливых людей. Я не хочу делать тебя своей
собственностью. Мне нужно, чтобы мы походили на
параллели, проведенные в пространстве.
— Ты спишь с Руром?— продолжал мучить себя
Брюс.
— Об этом ты спрашивал меня, еще до того, как
я с ним познакомилась! Ты помнишь тот вечер, когда
мы сочиняли акростих из наших имен, и у нас
осталось лишнее „р“? Даже если Рур займет это
место, мы должны будем оставить в запасе другое,
чтобы постоянно находиться в ожидании будущего
друга. Но тогда нам не важны будут его инициалы:
алфавит слишком мал, чтобы вместить всех наших
друзей.
— Ты смешиваешь понятия любви и дружбы, как
будто это одно и то же!
— Не обязательно. Но если это мне доставляет
удовольствие?
— Это твое удовольствие причиняет мне боль!
— И это твоя любовь?!
Брюс обратился к Стефании, прислушивающейся
к их разговору:
— Стефания, Эммануэль парит в облаках! Любовь
— чувство земное.
— Но тогда Маттиас и Жан тоже не от мира сего?
А молодежь Сен-Лу? — не согласилась с ним Сте-
фания.
— Они по крайней мере делают выбор. Эммануэль
же считает, что выбирать вообще не следует!
82
— Вы ошибаетесь, — сказала Стефания. — Эмма-
нуэль выбирает нас. И не только нас. Выбор всегда
предполагает простор для фантазии. Все остальное —
вопрос сознательности и уверенности. Мне, к примеру,
нужно было приехать сюда, чтобы понять, как за-
стенчива я была. Я оказалась совершенно обескуражен-
ной.
— Нужно иметь еще и немножечко счастья.
Обитателям Сен-Лу повезло: она счастливы в полном
<1 смысле этого слова, то есть настолько, насколько
J могут себе представить.
— Но и несчастье тоже относительно! Когда мои
друзья рабочие страдают от непосильной работы,
неустроенности и других проблем, лежащих на них
тяжелым бременем, я искренне сочувствую им и не
говорю, что они должны были выбрать себе другую
жизнь и свободу, поскольку этого у них нет и никогда
, не будет. Однако когда вы, Брюс, жалуетесь, что вас
обкрадывают, лишь только потому, что ваша возлюб-
ленная не хочет быть вашей собственностью, вы не
вызываете у меня сострадания! Только отвращение!
— Любовь необходима человеку точно так же, как
крыша над головой и пища. А какое место займет она
в обществе, которое вы хотите создать? Роскошью или
необходимостью, своего рода законом?
— Вы находите законы приемлемыми только тог-
I да, когда они изобретены вами? Я ведь ничего нс
имею против богатства, но мне не нравятся люди,
которые считают, что только они имеют на него
право.
— Не все могут быть богатыми! — воскликнул
Брюс. — И нельзя на это рассчитывать.
— Что же вы сделали, чтобы заслужить Эммануэль?
Почему она должна принадлежать вам больше, чем
остальным? Пока существует собственность, все не
могут быть одинаково счастливы!
— Вы, утописты, несправедливы. Стремление к
собственности старо, как мир, и его надо уважать.
Глупо смеяться над этим!
— Верно. Кто ж смеется над смертельной болез-
нью? Но надо ли из этого делать вывод, что рак
должен восприниматься как явление совершенно нор-
мальное?
— О, я слышу излюбленные аналогии ученых
83
Е	"" ’ “""/Ss1
обитателей Сен-Лу! Но они ложны!.. Это не-
сравнимые вещи!
— Отнюдь! В обоих случаях здоровые клетки
погибают от злокачественных. Возникает противос-
тояние, оно-то и уничтожает нас.
— Вы только подтверждаете сказанное мною рань-
ше: Эммануэль не умеет выбирать! Любовь и искус-
ство альтернативны, и никто не убедит меня в обрат-
ном!
— Брюс, было бы лучше, если бы вы больше
заботились не об альтернативах Эммануэль, а о своих
собственных. Иначе в один прекрасный день у вас
останется только один выход: убивать. Или умереть.
Как Анна-Мария...
Но она понимает, что Брюс не относится к кате-
гории людей, доводящих свою абсурдную логику до
трагического финала. Для этого он слишком слаб и
цивилизован... Да-да, слишком слаб и цивилизован...
Она произносит:
— Не усложняйте себе жизнь! Чего вы, собственно,
хотите? Иногда мне кажется, что вы хотите стать второй
Эммануэль. Но для этого вы слишком любите себя. Так
решайтесь же, черт возьми! Вы недовольны другими не
потому, что родились на свет ревнивым, а потому, что
вы пассивны. Вы ждете, что вам помогут исправиться,
и в то же время стараетесь остаться прежним. В первую
очередь вы заботитесь о том, чтобы приобрести что-то
еще, однако ничем не хотите жертвовать. Вы требуете
слишком многого.
— Неужели вы не верите, что я искренне люблю
Эммануэль?!
— Любовь — это смелое, но ни к чему не обязы-
вающее слово! Это у вас оно не сходит с языка, а нс
у меня. Любовь — не извинение!
— Не извинение за что?
— За то, что вы или безответственный эгоист, или
обиженный любовник. Ваша любовь одурманивает и
позволяет вам делать все что заблагорассудится!.. О,
мы сыты по горло! Большое спасибо! Освободитесь от
этой химеры! Даже это освобождение будет для вас
достижением! Да, первым большим достижением! А
настоящая любовь, если она вообще существует,
придет лишь только после этого.
Брюса скорчил скептическую мину.
84
— Что, любовь больше не в авангарде? — с
сарказмом спросил он.— С тех пор как я приехал в
Сен-Лу, все только и говорят о любви как о движущей
силе эволюции.
Стефания не обращает внимания на сарказм Брю-
са.
— Речь идет о другой любви, — сказала она. —
Но то, что большинство мужчин и женщин называют
любовью, — лишь игра воображения, ритуал, кото-
рым они хотят продлить свое прошлое. Искусство
служит им для того же, что и ревность, — средством
соблюдения приличий и предписаний. Они потому
придают такое большое значение обычаям, что над-
еются на жизнь вечную. И они по-своему правы —
человек боится смерти. По-настоящему хранят вер-
ность только мертвые.
— А как насчет желания? — спросил Брюс. —
Может, вы и в этом сомневаетесь?
— Желание любви еще не делает этот мир влюб-
ленным, — жестко ответила Стефания, — так же,
как потребность в справедливости еще не подразуме-
вает саму справедливость, а желание жить вечно не
продлевает отведенный нам свыше срок. Брюс, вам
самое время начинать действовать!
Брюс иронически усмехается:
— Чтобы совершать глупости? Нет, благодарю
покорно, я лучше покину поле битвы.
— Это тоже своего рода глупость — глупость на
почве трусости!
— Послушайте, Стефания, прекратите меня
унижать!
— А чего вы ожидали от меня?
— Немного сочувствия.
— Почему непременно от меня?
— Потому что я видел, как вы милы со всеми.
Усталое лицо Стефании озарила задумчивая
улыбка.
— Ну ладно, — примирительно сказала она. —
Неужели вы не видите, что я пытаюсь вывести вас на
верную дорогу?
— Ну? — наступал Лури, — Давайте, давайте же
поговорим о своих недостатках!
— Но зачем? — удивился Марио. — Нам не в чем
упрекнуть себя! Или вы опять устроили съемочной
команде очередную пакость?
— Мне наплевать на этот фильм! Я просто хочу,
чтобы мы наконец избавились от идеализма. Хотя бы
частично. Это и к вам относится. Под мини-юбкой не
всегда скрыта истина!
— И очень жаль. Не менять же мне свои вкусы
из-за этого?
— А это была совсем неплохая идея — изменить
профессии!
— Яс большим удовольствием смотрю на голые
ножки не через глазок объектива, — пошутил Марио.
— Объектив совсем не объективен.
Но Лури не дает сбить себя с толку.
— Я говорю о своей профессии врача, — продол-
жает он. — Вокруг много больных. И самое распро-
страненное заболевание — слепота.
— Я лично больше страдаю от того, что слишком
хорошо вижу.
— Дело не в вашем здоровье, Марио, а в здоровье
тысяч людей, которые тоже хотят получить немного
радости и удовольствий в своей унылой, монотонной,
безликой жизни. К сожалению, все эти потенциаль-
ные прожигатели жизни не имеют достаточно
средств, чтобы купить билет на самолет в Бангкок.
Обычно им не хватает времени даже на то, чтобы
поваляться на траве в милой компании и поболтать
о радостях любви. Но изо дня в день они вынуждены
думать лишь о том, чем набить себе желудок. И
неважно, чем они занимаются: они разучились полу-
чать удовольствия от чего бы то ни было.
— Вы считаете, что пришла пора создать деле-
гации босоногих эротоманов, всучить им тезисы
Эммануэль и послать в народ? Прежде чем доброволь-
но принять участие в этом начинании, я хотел бы, с
вашего позволения, немножко повременить — пусть
соберется достаточное количество зрителей. Я не могу
разделить вашей искренней веры, хотя я не сноб и не
чувствую себя поруганным пророком. Изощряться в
красноречии перед молчаливой тупой массой мне
кажется по меньшей мере бессмысленным!
— Скажите, Марио: вы и я, вся наша компания
из Сен-Лу, которая без зазрения совести вкушает
прелести жизни, — стараемся ли мы вытащить этих
86
людей из бездны или они безразличны нам так же,
как первородный грех? Конечно, я ютов без оглядки
следовать за моими соплеменниками, но с условием,
что буду заранее проинформирован об одном: явля-
ется ли мастурбирование единственным нашим спа-

сением или мы уповаем на него только потому, что
нс верим в способность наших братьев и сестер к
науке любви.
Марио оставил свой шутливым тон:
— Лури, я только что предложил условия, которые
сам же не соблюдаю. По правде говоря, мне небез-
различно все, о чем ты говорил. Такие условности как
место, время, приличия и обязанности ничего для
меня не значат. Я не хочу зависеть от обстоятельств.
И если кто-то воспринимает постель только как место
для сна, меня это коробит. Эротизм — не сон, это
успех! Я не верю в сомнамбулизм тех, кто по ночам
разгуливает голым по улицам. Вы скажете, что это
какое-то наваждение? Что касается меня, то я чувст-
вую себя гораздо свободнее среди нагих. Кстати, я
рассказывал вам о нравах обитателей пустынь? Вам
понятно, о чем я говорю? Я ненавижу нс женщин, а
покровы, в которые они закутываются из страха или
стыдливости. Возможно, вы удивитесь, но я по-насто-
ящему смогу смаковать эксгибиционизм, гомосексу-
ализм, инцест и даже искусство, если они исчезнут
как понятия, станут безымянными. Но исчезнут они
лишь тогда, когда для необразованного рабочего,
землевладельца, домохозяйки, для всех несчастных,
даже для гениев и святых эти удовольствия станут
обычными и естественными настолько, что не будут
нуждаться даже в словесных определениях.
— А до тех пор?
— А до тех пор мы вынуждены будем продолжать
общаться только с людьми нашего круга. Но мы
должны идти к людям и объяснять, что счастье их
жен и детей нс всегда зависит от банковского счета.
Человек несчастлив не только потому, что мало
имеет: он отказывается верить, что счастье одних не
компенсирует несчастья других. Есть много занятий
поинтереснее, чем травить себя местью: давайте
лучше учиться обладать любимыми телами. Постара-
емся до конца понять людей, которых любим, и будем
наслаждаться тем же, что доставляет удовольствие и
87
--------" " “/gfrT
им! Поверьте мне, такая любовь — не фантазия, не
романтизм. Нам даже не очень придется перест-
Г раиваться.
Некоторое время Марио и Лури задумчиво молчат.
Затем Марио снова говорит:
— Основное различие между живыми и мертвыми
состоит в том, что живые способны любить. А это
значит — совершенствоваться. Несмотря на то что
все мы смертны, мы все же конечная стадия возмож-
Йного. Святоши крадут у нас возможность любить
по-человечески даже в фантазиях. Но фантазии
сильнее веры!
— Может быть, но фантазии это палка о двух
концах, — парировал Лури. — Люди, не способные к
действию, живут в постоянном ожидании, что какой-
нибудь театр покажет им марионеточный спектакль с
сексуально озабоченными монахами и бьющимися в
оргазме монахинями. Зрелище для них — главное!
Марио задумался, а потом сказал:
— Во-первых, мы не способны полностью реализо-
вать себя в любви, а во-вторых, мы и не ставим себе
задачу избежать фантазий. В принципе мы хотим не
так уж много: чтобы невинность выстояла в этом
мире. Потому что только невинность может осво-
бодить человека от его греховного равнодушия. По-
верьте, Лури, самая интересная личность среди нас
( вовсе не Эммануэль, в Клер! Очаровательная Клер,
которая весь день занята сигаретами и газетами и
которая с нетерпением ожидает ночи. Если бы мы нс
разбудили дремавшие в ней фантазии, она бы никогда
не узнала, что время существует не для того, чтобы
растрачивать его понапрасну, что реально существует
только постель и все связанные с ней удовольствия!
И если бы Эа не доказала, что ревность —
провинциализм, Клер по-иному относилась бы к Ме-
же.
— Марио, возможно, мы говорим на разных язы-
ках, но в принципе об одном и том же. Мы еще не
дошли до полного взаимопонимания. Сильным мира
сего не дано до конца постичь всю глубину эротизма.
Эротичный швейцарский банкир нисколько не
великодушнее неэротичного. Эротизм подвластен
только тем, кто может обходиться самым необ-
ходимым., К примеру, господин Брогер, который не
88
очищает наше ущелье от мусора, потому что не хочет
восстанавливать против себя месье Рура. Он просто
посчитал, что деньги Маттиаса ничуть нс хуже всех
остальных. Ну а табачная красотка досталась ему в
качестве приза. Эротизм присущ Хассану Кандару,
который не знает, что лучше — жить по совести или
сидеть тихо на тепленьком местечке, приносящем
неплохие дивиденды. Он воспрянет духом только
тогда, когда освободится от своих забот. Об эротизме
стал всерьез задумываться и аббат Вийон, который
однажды пропустит утреннюю мессу, чтобы сыграть
перед Меже роль героя-любовника. Обретенная им
вера в праздник плоти так заразительна, что может
изменить все наши планы съемок: он так активен, что

строительство плотины, в котором он принимает
участие, закончится уже дней через пять. Наверно,
эти работы вообще никогда не подошли бы к концу,
если бы Меже не оторвала Симона Борга от камеры
и не затащила его в постель. А знаете, как
развивались события дальше? Дремлющий гений Ме-
же так разгулялся, что ей захотелось углубить свой
опыт. Следующей жертвой стал аббат Вийон. Они
могли бы любить друг друга и втроем, но, к сожа-
лению, остановились на полпути. Впрочем, есть на-
дежда, что они еще одумаются. Может быть, наивная
учительница, ученый аббат и опытный еврей еще
создадут новый мир...
Жан вошел в комнату как раз во время этой
тирады. Он раскурил трубку и вмешался в разговор.
— Должен признаться, деревня стала мне ближе,
с тех пор как я решил делать ставки на удовольствия.
Я чувствовал бы себя не в своей тарелке, если бы мне
пришлось жить среди невинных ангелов. От них
ждать многого нс приходится:
фальшивы!
Марио вдруг заявил:
— Кстати, вся эта затея со
они насквозь
строительством
плотины тоже представляется мне несколько
фальшивой!
— Ну нет! — воскликнул Жан. — Это ведь игра!
Сама по себе игра — не обман. Игра — это попытка
обмануть случай. В обмане же нуждаются только
обездоленные. Общество станет функциональным,
когда взаимоотношения людей не будут зависеть от
89

случая. Играть — значит созидать! Кто играет, не
сомневается и не вредит ближним!
А Лури добавил:
— Чтобы быть открытым, справедливым и весе-
лым, надо уметь проигрывать.
— Не уверен, — возразил Марио. — Я больше
верю в тех, кто умеет выигрывать. Могу держать
пари: если бы жители Авеньяка приобщились к на-
шему мировоззрению, они заложили бы последнюю
рубашку, чтобы жить именно так, потому что мы
показали им, как приятно ходить обнаженными.
Эксгибиционизм — это лучшее проявление дружбы!
Жан продолжает настаивать на своем:
— Мы вырвали Авеньяк из прошлого и, может
быть, даже отвратили его от будущего. Мы завершили
этот год, посеяв вокруг сомнения. Они дали ростки в
душе Клер, которая наверняка не придумала бы на
Рождество ничего более интересного, чем повышение
цен на жвачку. Рабочие не почувствовали бы
эротизма в конструкциях из папье-маше. А аббат
продолжал бы бубнить свой катехизис, не замечая
ничего вокруг. Ну а мы сформировались под
влиянием заложенных в нас противоречий. Мы люди,
не похожие на других, и наша индивидуальность
многих раздражает!
Они не распределяли ролей. Тео первым вошел в
Оранж, потому что его до потери сознания возбуж-
дали ее почти мальчишеские ягодицы. Эту часть тела
Тео считал такой же подходящей для любви, как и
рот, и влагалище...
Проникая в это узкое отверстие, Тео думал: „Хо-
рошо, что я обучил се этой технике любви. У меня
достаточно опыта, и я не причиню ей боли. Я буду
входить в нее медленно. Чем дольше это продлится,
тем приятнее будет и мне, и ей. Я проникну в ее
глубину, и — я знаю! — это будет неземное блажен-
ство! Я смогу довести себя до оргазма в два—три
толчка... Я на всю жизнь останусь в ней!“
Тео понимает, что ее страсть вызывает не только
его член. Она упивается пенисом Давида, вкус кото-
рого доставляет ей такое блаженство, будто это
происходит впервые.
„Слава Богу, что это я лишил ее девственности
таким образом. Давид своим чудовищем мог бы
90

просто разорвать ее!“
Тео удивился, с каким умением Оранж погружала
этот длинный упругий член в самую глотку,
придерживая и массируя рукой основание. Он такими
талантами не обладал: когда он брал в рот член
Давида, то охватывал губами лишь головку, а рукой
придерживал его, чтобы не дать ему проникнуть
глубже, иначе это вызвало бы у него приступ тошно-
ты. Тем не менее Давид не считает, что Тео дает ему
меньше сестры. Было бы глупо, думал он, отдавать
кому-нибудь предпочтение: это все равно, что отка-
зываться от книг, потому что есть пластинки.
Та же мысль пришла и в голову Оранж: „Когда
мы все вместе, я словно читаю стихи под музыку...
Это так чудесно!“
Эмоции захлестывают ее. Она отпускает ягодицы
Давида и начинает ласкать себя: сначала поглаживает
соски, пока они не начинают твердеть, затем
кончиками пальцев водит вокруг них, наконец охваты-
вает груди ладонями, до боли сжимая их. Это самое
большое удовольствие! Рука пробирается вниз и
ложится на клитор. А Тео продолжает ласкать ее груди.
Теперь пальцы ее подбираются к нежному бутону,
жаждущему их прикосновений. Она раздвигает губы
влагалища и начинает священнодействовать.
О этот клитор, который она знает так хорошо!
Только благодаря ему Давид и Тео сблизились настоль-
ко, что стал возможен этот тройственный союз. Она так
благодарна им за эти откровения!
Игры втроем начались с признания Оранж в том,
что ей все больше и больше нравится мастурбировать.
— Когда Давид смотрит на меня — я на вершине
блаженства! — говорила она.
— А если это будет кто-нибудь другой? — осве-
домился Тео. И Оранж поняла, что Тео тоже хочет
увидеть ее за этими забавами. И не заставила его
долго ждать. Рука се тотчас же легла на влагалище.
Давид снимал с нее платье, а Тео — трусики.
Он долго наблюдал за ней, а потом тоже начал
поглаживать свой член, не снимая джинсов. Когда
юноши раздели Оранж, она почувствовала, что се
ждет нечто доселе неизведанное.
Это новое чувство поглотило, одурманило девоч-
91
ку. Она была гораздо больше чем когда-либо влюб-
лена в брата, но и Тео стал ей дороже.
В знак заключения союза Оранж по очереди поце-
ловала юношей в губы. Из всех испытанных удо-
вольствий ей приятнее всего были прикосновения
этих рук, ног, членов...
— Интересно, удастся мне довести вас до оргазма
одновременно? — спросила она с лукавой улыбкой.
Но в пылу любовной игры им удалось улизнуть от
нее. Она упрекнула их в эгоизме. Тео воскликнул:
— Когда я спал только с Мариссой, мы любили
друг друга только один раз в день. Теперь я сплю и
с Эммануэль, и с Мариссой, и гораздо чаще, чем это
было раньше!
— Ас Давидом? — удивилась Оранж.
— С Давидом это происходит так часто, что это
даже пугает меня.
— Очень часто? А все-таки?
Тео больше не распространялся на эту тему. Одна-
ко Оранж угадгта его мысли: он не хочет, чтобы его
тяга к Давиду стала сильнее других привязанностей.
Ну а Давида, кажется, все это совершенно не
занимает. Он считает, что Оранж и Тео потрясающие
любовники. Он никогда не сможет отказаться от них.
Если он потеряет одного из партнеров, то уже не
сможет удовлетворить себя с другим.
Улучив момент, когда взаимные ласки становятся
особенно пылкими, Оранж просит обоих юношей
любить друг друга, чтобы доставить ей удовольствие.
— Я уже однажды видела вас за этим занятием,
но тогда я могла только наблюдать, а теперь могу и
касаться вас.
Наконец они оба в ней. Оранж радостно отмечает
про себя, что это заметный прогресс, потому что до
сих пор спала только со своим братом, да и то нс
позволяя себе слишком многого. Член Давила
проникал в Оранж только через рот. Когда она
просила его овладеть ею полностью, он ограничивался
только ласками, словно у него не было других же-
ланий.
Размышляя так о странностях Давида, Оранж
вдруг услышала севший от волнения голос брата:
92
— Я хочу поцеловать тебя!	Сш
— Да, да! — воскликнула она в исступлении.
Давид в точности угадал ее желания. — Войди в меня
вместе с Тео?	'
Да, он согласен, но у них еще недостаточно опыта.
Зато есть молодость и всепоглощающая страсть!
Девочка повернулась на бок, инстинктивно почув-
ствовав, что эта поза наиболее удобна, чтобы принять
двух мужчин одновременно. Но Давид с первого раза
не смог войти в нее. Она вдруг почувствовала резкую
боль, причиненную ей Тео. И тогда он помог ей ,
поменять позу и сесть сверху на брата. Оранж
подчинилась, а Тео ощутил физическое наслаждение
от ее движений. Он хрипло попросил:
— Дай мне первому войти в тебя!
— Нет! — запротестовала Оранж. — Подожди
Давида!
Тео вновь ложится на спину и увлекает свою
партнершу за собой, и теперь она лежит на нем Ч
спиной. Оранж раскинула ноги, как обычно делала
это в одиночестве. Она и тогда получала большее
наслаждение от того, что кто-нибудь, кого она
любила, наблюдал за ее играми. А Марио, созерцая
эту картину, обычно давал ей наставления.
И каждый раз, видя ее в этой позе, Давид не мог
подавить в себе желания целовать ее во влагалище.
И сегодня он тоже начинает с этого. Оранж нетер- I
пеливо просит:	к
— Целуй меня! — умоляет она. — Целуй, как
будто мы одни на всем белом свете!
Мощным рывком он врывается в ее лоно, такое
знакомое ему на вкус. Тео и Оранж чувствуют, что
его член становится все длиннее... Оранж выгнулась
и застонала, но явно от боли, а не от удовольствия. Г
— Ты еще девственница? — удивился Тео.	у
— Да, — сказала Оранж. — Давид! Давид лишил
меня невинности!
И тогда Давид, не обращая внимания на ее крики,
входит в нее до конца. А она громко стонет, извива-
ется, кусает губы до крови, не понимая, чье семя
изливается в нее и кто доводит ее сильными толчками
до исступления.	((
В наслаждении она выталкивает член брата, а м
93

потом, сокращая мыщцы влагалища, помогает ему
вновь проникнуть в себя, и это происходит вновь и
вновь... Она делает это инстинктивно, чувствуя его
ритм, и шепчет вне себя от удовольствия:
— Ну целуй меня, целуй же! Ты же видишь, как
я это делаю!
Давид чувствует в лоне сестры член Тео. Он все еще
тверд. Его упругость ощущается через нежные стенки.
Давид вдруг подумал:
„Я целую Тео так же, как и сестру! Одновременно
их обоих!"
Он ошущает в себе силу, о которой не смел даже
мечтать. Он чуть приподнимается, обнимает два
любимых до боли тела и гордо улыбается. Он
передвинулся так, что напрягшийся член оказался в
ложбинке между грудями сестры. Он сжимает их,
играет ими, и это приносит ему еще не испытанную
радость. В этом и заключается вся магия любовной
игры — изобретать все новые и новые способы удов-
летворения плоти.
Он хотел шепнуть Оранж, что любит ее, но его
вдруг охватил неуместный стыд. И как всегда, Оранж
поняла его.
— Я поцелую тебя! Мой любимый! Будем цело-
ваться, целоваться и любить друг друга!
Эти заклинания завораживают его. Про себя, не
разжимая губ, он повторяет за ней это дивное: „Це-
луй! Целуй! Целуй!"
Прекрасная троица стряхнула с себя сладкое оце-
пенение. Оно сменилось радостным возбуждением:
они резвились как маленькие дети и хохотали над
тем, что не могут разобраться в хитросплетениях рук
и ног.
Наконец Оранж томно потянулась и объявила:
— Вот бы побегать нагишом по лесу! Но холод
ужасный!
— Ничего, согреемся на ходу! — И Тео первым
вышел за дверь.
Они выбежали на улицу. Сначала они немного
продрогли, но уже через пять минут, побегав по
аллеям, вспотели.
Они с визгом, наперегонки, вбежали в дом и
кинулись под горячий душ.
94
. —------------- --------------
— Я впала в полную прострацию, — призналась ’йдо
Оранж, — и уже не разбирала, где Тео, а где Давид.
— Потому что все это впервые у тебя, — решил (Д
Давид.
— Но мне хочется, чтобы нас было уже не трое,
а гораздо больше! — воодушевленно воскликнула
Оранж. — В этой жизни надо испробовать все!
— Попросим Мариссу и Эммануэль присо-
единиться к нам, — предложил Тео.
— Эммануэль?! — встрепенулся Давид. — Нет! Я /
не могу представить Оранж и себя в ее постели!	I
Тео от души рассмеялся.
— О! Я совсем забыл, что она ваша мать.
Вдруг Оранж воскликнула:
— Через два месяца у Эммануэль появится еще
один ребенок!
— Это будет нашим с Мариссой подарком Эмма-
нуэль, — сказал Тео. — Что сталось бы с нами, если
б она не подобрала нас тогда на улице?!	\j
— Ну-у, вы бы не пропали!
— Наверное... Но нам было уж очень тоскливо. А
жизнь в Сен-Лу намного интереснее и разнообразнее,
чем где бы то ни было.
— Эа! — окликнул девушку Давид. — Заходи к
нам!
Ничего не подозревающая юная сиамка вошла в ।
комнату. Они с криками и смехом накинулись на нее
и стали срывать с нее одежду. Вид обнаженного
смуглого тела возбудил их. Руки непроизвольно стали
ласкать собственные груди, ягодицы, бедра... Но Эа
ускользнула от них в кресло.
— Мне сейчас не до вас! — почему-то по-
английски сказала она. — Я влюблена!
— Что она сказала? — удивился Тео. — Она что,
позабыла французский?
— Это от переизбытка чувств, — пояснила Оранж.
— Она влюблена!
— Ну и прекрасно, но это же не причина, чтобы
стать моногамной?!
Эа от души смеется.
— Да, да, я моногамна!
— Ну кто бы мог подумать?! — притворно изум-
ляется Давид. — Эта юная девушка на наших глазах
95
превратилась в сексуально ненормальную.
Они восторженно рассказывают о своих забавах
подруге. Она их прекрасно понимает и переживает
эти счастливые мгновения вместе с ними.
— А может быть, устроить „шестьдесят девять"?
— с энтузиазмом предложил Давид.
— Надо попробовать, — загорелся Тео.
Оранж приподнялась на локте:
— Вы еще нс успокоились? Я больше нс могу! Я
абсолютно разбита!
Но позже оказалось, что она выносливее других...
Монель, Маттиас и Жан застали их лежащими
перед камином друг на друге.
— Мы вам нс помешаем! — торопливо заверила
их Монель. — Я только приготовлю вам чай.
— Твои светские манеры, — сказал Жан, —
неистребимы!
Он отвел Маттиаса в другой конец комнаты и
доверительно сказал:
— Я бы с удовольствием сидел здесь и любовался
ими весь вечер. Но это смущало бы их — ведь я для
них слишком стар!
— Возраст не помеха! — глубокомысленно за-
метил Маттиас.
— А что для тебя помеха? — спросил Жан.
Маттиас удивленно взглянул на друга.
— Для меня? Мало что!
Они вернулись к камину.
— Вы не знаете, где Эммануэль? — осведомилась
Монель.
— У Ренс Рура, — ответила Оранж. — Она с
Кризэ.
— И что же они там делают?
— Взвешивают Мариссу.
— А Стефания?
— Она читает корректуру и неизвестно почему
сердится.
— Что, много ошибок?
— Да нет! Она считает все написанное беспрос-
ветной глупостью.
— Просто надо начать все заново, — сказал
Маттиас.
— Это было бы просто чудесно! Тогда она оста-
96
нется здесь, с нами! — обрадовалась Оранж.
— Но не для того, чтобы заниматься тем же, —
возразил Давид. — Плотина потребует еще много
// энергии.
— Напротив, — запротестовал Жан. — Написать
книгу дважды было бы великим подвигом!
— Объясни-ка это попроще!
— Написать ее заново — значит дважды войти в
одну реку!
Давид кивнул и хотел сказать, что риторика
Марио оказывает странное воздействие на всю семью.
Но он боялся сделать больно сестре.
— Я совсем замерзла! — Оранж поежилась. —
Надо бы одеться.
— Пожалуйста, не надо!
Это неожиданно даже для себя произнес Жан.
Оранж улыбнулась ему.
— Ладно. Но тогда согрей меня.
Он обнял ее и подвел поближе к огню.
— Знаешь, что я сегодня натворила? — начала
Оранж.
— Что же?
— Забыла проглотить пилюлю, когда занималась
любовью!
— Если не хочешь забеременеть, это очень опро-
метчиво.
— А сейчас еще не поздно?
— Конечно, нет! — ответила Монель. — У меня,
правда, ничего такого нет — в моем возрасте уже не
нужны контрацептивы. Но Эммануэль, может, даст
тебе что-нибудь... Не волнуйся из-за таких пустяков!
— О, я и не волнуюсь. Я спросила просто так.
Жан восхищенно разглядывал девочку и удивлял-
ся сам себе: долго ли он будет играть роль бесполого
папаши?!
Оранж словно угадала его мысли и засмеялась,
потом прижалась к его груди и крепко, страстно
поцеловала:
— Ну а теперь отпусти меня — я хочу одеться!
Юноши последовали за ней.
— Руру следует быть посдержаннее, — произнес
мэр.
— Ну что там опять? — вздохнул секретарь. —
97
Что вы на сей раз натворили, чем заслужили его
немилость?
— Он считает, что мы плохо относимся к парижа-
нам.
— Вы говорите о тех, из Сен-Лу?
— Нет. Я имею в виду людей из съемочной
группы.
— Мы могли бы устроить праздник, — вступил в
разговор член общинного совета.
— Это я и собирался предложить, — сказал мэр.
— Мне кажется, это прибыльное дело, — размыш-
лял секретарь. — Они наверняка не поскупятся.
— Нельзя упускать из-под носа такой лакомый
кусочек!
Пьер Хассан Кандар растянул губы в полуулыб-
ке:
— Вы все время пытаетесь поучать меня, месье
Барилу! При каждом удобном случае!
Заместитель мэра постарался сгладить острые уг-
лы:
— Кому мы можем доверить подготовку?
— Ни у кого из нас на это нет времени, — сказал
самый молодой член общинного совета.
— Мы не и требуем, чтобы вы забросили все свои
дела! — оборвал его Кандар.
— Если я правильно информирован, у молодой
учительницы масса свободного времени, — заметил
какой-то толстяк. — Мне кажется, что они с нашим
мэром прекрасно справятся. Каково ваше мнение,
господа?
Собрание ожидало решения президиума. На лице
мэра не дрогнул ни один мускул.
— Я поговорю с ней, — коротко ответил он.
— Я бы с удовольствием переспала с Кандаром!
— сказала Меже Эммануэль. — Кстати, я ничего не
имела бы против и всех остальных наших мужчин! И
за это я благодарна тебе!
— Мне?!
— Раньше ни одна живая душа не посмела бы
сделать мне такого предложения! Твоя слава косну-
лась и меня.
— Моя слава?! Но я не прикасалась ни к одному
авеньякцу, если не считать рукопожатий при встрече.
98
— Возможно. Но многие из них утверждают
обратное...
— Ах вот как! Хорошо, что ты меня просветила!
— поблагодарила Эммануэль. — Значит, они все
хотят меня!
— Ну так откликнись!
— Я отдаюсь только тем мужчинам и женщинам,
которых люблю. А ты разве нет?
— Да я уже и сама не могу понять. Что-то я с
некоторых пор слишком часто влюбляюсь!
— Это только так кажется. Разве это связано с
какими-нибудь проблемами?
— Нет, конечно, — ответила Меже. — Но что бы
ты сказала о девушке, имеющей двух любовников и
серьезно озабоченной поисками третьего?
— Она бы стала моей подругой, если бы любила
их! Но если для этой милашки важнее всего количе-
ство, то это уже никуда не годится. Ты что, хочешь
научиться считать, не зная азов? Если так будет
продолжаться и дальше, ты, чего доброго, станешь
проповедовать мораль.
Меже не спорит.
— А что за праздник мы должны устроить? — с
интересом спрашивает она.
— Во всяком случае не оргию, если тебя это так
шокирует.
— А у тебя есть какие-нибудь идеи? Как все это
можно устроить?
— Нет ничего проще! Во-первых, я никогда ничего
не планирую. Во-вторых, я надеюсь только на под-
держку. Так что я посоветовала бы тебе не строить
планов — пусть события идут своим чередом!
— Потрясающе! — воскликнула Меже. — Значит,
мне совершенно нечего делать!
— Заблуждаешься! — сказала Эммануэль. — Тебе
многому предстоит еще научиться! Но не в твоей
школе, а там, где овладевают искусством дружбы и
любви!
— Сколько можно ждать?! Где вы пропали? —
недовольно пробурчал Брюс.
— Когда я ухожу, меня надо ждать! Когда я прихо-
жу, меня надо брать! А возвращаюсь я всегда! — весело
пропела Эммануэль.

99
Он резко оборвал ее:
— Галерея дала ответ. Вернисаж назначен на
двадцать четвертое марта. Ты приедешь?
— А ты не возьмешь меня с собой?
— Но я должен уехать раньше!
— Робеешь, да?
— Что-бы про-сле-дить за под-го-тов-кой, — по
слогам произнес Брюс.
— Ты не сможешь приехать за мной в Сен-Лу?
— Не понимаю, ты что, не хочешь отпускать меня
одного?!
— Я не люблю ездить в одиночестве Неужели
нельзя хоть раз уступить мне?! Хотя бы один раз?!
— Эммануэль, почему у тебя такой тон?! Ты
ищешь причину расстаться со мной?
— Брюс, Брюс! Я умоляю: хоть ты все не услож-
няй! Ну почему ты уезжаешь?
— Потому что ты не умеешь ждать!
— Если это единственная причина, то мы
увидимся очень скоро! Ты заблуждаешься — ждать я
умею! Но это не очень приятно, ты сам только что
это испытал. Я люблю тебя, но и очень сержусь! Я
злюсь, потому что ты единственный мужчина, кото-
рый может заставить меня плакать.
Завсегдатаи кафе „Будраж“, съемочная группа и
все обитатели Сен-Лу смотрели новости по телевизо-
ру. Танки, отряды наемников, вертолеты, лидеры
партий и президенты сменяли друг друга на экране.
Голос диктора звучал торжественно — так обычно
сообщают о кончине известных политиков. На сей раз
кризис действительно мог привести к войне.
Стефания нарушает молчание:
— Господи, война! Зачем? — произносит она
убитым голосом. — Есть ли еще на свете счастливые
люди, которым наплевать на политику?!
— У человечества нет будущего! — взорвалась
Монель. — Рано или поздно мы сами подвем себя к
последней черте!
Все включаются в обсуждение этой проблемы.
— Люди всегда пророчествуют несчастья, — ска-
зал, помолчав, Маттиас. — Но они плохие пророки...
— Ну и слава Богу! — перебил его Жан.
— Эммануэль была права, — напомнил Лури. —
100
Дело не в самой войне, а в том, что она уносит
человеческие жизни... Мы не в состоянии что-либо
изменить: нам остается только возмущаться и сочув-
ствовать.
— Мы найдем выход! — уверенно произнес Марио.
— Сегодняшняя ночь будет ночью исполнения же-
ланий!
Эммануэль ласкалась со своими детьми. Кризэ
ревниво отпихивают друг друга, чтобы прикоснуться
к ее телу. Она пытается защитить свои груди от этого
натиска.
— Не будьте так грубы! Учитесь быть ласковыми
и нежными!
Она стала, едва касаясь, водить пальцами по
коричневатым соскам, совершенно не изменившимся
после родов.
— Видите, — показала она детям, — как они
напрягаются, если с ними обходиться ласково? Так ведь
намного красивее, правда?
Они знают по опыту, что этим дело не кончится.
Они осторожно лижут ее соски, удовлетворенно рас-
сматривают плоды своих стараний. Эммануэль вор-
л
с
кует с ними:
— Кристофер, видишь, как напрягся твой муж-
ской орган? Тебе приятно, не правда ли? Ты чувст-
вуешь, как я счастлива? Как Изэ, когда ее кто-нибудь
целует... Твое удовольствие будет расти вместе с
тобой. Каждый раз, когда мы будем втроем, я буду
повторить вам уже сказанное однажды. Многие люди
просто не в состоянии этого понять. Но я понимаю
это лучше других. Нельзя терять времени! Но и
нетерпеливым быть нельзя! Вы изменитесь постепен-
но... Однако нельзя с уверенностью сказать, какими
станете в один прекрасный день. Я не знаю, и вам
тоже не дано этого знать! Единственное, в чем я
уверена, это то, что вы станете взрослыми,
красивыми, умными и самое главное — счастливыми,
если не потеряете вкус к наслаждению. Этого вы не
должны растерять по дороге жизни!
Кризэ не задают вопросов. Они смотрят на нее,
внимают ей, нежатся, вдыхают ее аромат... Ее тело
всегда было для близнецов ответом на все вопросы.
Оно — воплощение всех их грез. О нем они думают,
101
когда говорят о любви. Оно учит их познавать себя и
окружающих...
— Но не только я буду вас любить, — предупреж-
дает Эммануэль. — Будет много мужчин и женщин,
которые полюбят вас так же, как я, и доставят вам
море удовольствия. Любить только меня было бы
эгоизмом с вашей стороны. Я надеюсь, что вы будете
великодушны и щедры!
— Но ты самая прекрасная! — объявил Кристофер.
— Я хочу всегда спать только с тобой, — урчала
Изэ.
Эммануэль не останавливает их. Ведь она сама
часто повторяла эти слова. И каждый раз знала, что
говорит это искренне, нисколько не кривя душой.
— Я тоже хочу к вам! — воскликнула Оранж,
войдя в комнату и увидев Эммануэль с детьми.
Быстрым движением она скинула с себя короткое
платьице, спустила трусики и прилегла рядом.
— Я еще никогда не была с вами, — с упреком
сказала она. — Сегодня вы будете моими на-
ставниками!
— О нет! — весело вскричала Эммануэль. —
Никаких занятий в каникулы! Мы все хотим наслаж-
я
даться и отдыхать.
Эммануэль позволила Кризэ как следует рассмот-
реть тело Оранж, которая лежала, слегка раскинув
ноги, как спящая Афродита, подложив под себя не-
сколько подушек. Ее груди так упруги, что даже в
этой позе сохраняется их удивительная округлость!
Золотистость кожи Оранж, тоненькие жилки, голубе-
ющие сквозь нее, нежное руно — все это напоминало
прибрежный песок, омываемый кружевной волной.
Детям вспомнились песчаные пляжи Таиланда,
объятия, поцелуи и ласки, которые они дарили друг
другу в этой прекрасной стране.
Рисунок лобка совершенен и походит на
половинку персика. Клитор — нежно-розовый, влаж-
ный — бутон, покрытый предутренней росой...
— Ну, вы видите — ей нет равных! — произносит
Эммануэль.
Кристофер покрывает поцелуями ноги Оранж,
поднимаясь все выше и выше к лобку. Изэ про-
должает бессознательно обнимать свою мать. Но
102
кусает губы от желания последовать примеру Кристо-
фера.
Эммануэль очень забавляет то, как в девочке
борются желание и неуверенность. Воспользо-
вавшись секундной паузой, она слегка подталкива-
ет Изэ поближе к Оранж. Та не заставляет себя
долго упрашивать... Девочки сразу же обнимаются,
и губы их сливаются в поцелуе, языки встречаются
и, прерывисто дыша, они окунаются в наслаж-
дение...
И тогда Эммануэль забывает, что она мать, забы-
вает, что это ее дети... Ее обуревают страсть и
желание. Она думает о том, что никогда еще рядом с
ней не лежала такая красавица. „Она ждет меня,
жаждет моих лобзаний! “ Как бы почувствовав ее
нетерпение, Кризэ отпускают свою возлюбленную,
чтобы их мать наконец насладилась ею.
Эммануэль гладит бархатистую кожу девочки, и
перед ее мысленным взором мелькают эпизоды прош-
лого — бесчисленные ласки, сонм мужчин и... Анна-
Мария! Этот образ заставляет ее очнуться.
Пряди смоляных волос Эммануэль переплетаются
с пшеничными кудрями Оранж. Губы женщины жад-
но ищут рот любовницы. Груди прижимаются к гру-
дям, танец бедер плавен и ритмичен... Пальцы Эмма-
нуэль нащупывают вход в лоно Оранж. Его свежесть
и прелесть доставляют Эммануэль удовольствие боль-
шее, нежели упругость и мощь фаллоса. Ноги и руки
переплетаются причудливейшим образом.
И вот в эту игру включается язык. Этот непре-
менный участник лесбийских игр — он не оставляет
ни одного сантиметра тела Оранж, девочка под-
рагивает всем телом, влагалище становится влажным
и податливым... Так продолжается, до тех пор пока
Оранж не обессиливает от стонов. И наконец она
приближает свое влагалище к губам Эммануэль.
Язык проникает вовнутрь, щекочет ароматный
клитор и пробирается все дальше. Он не останавлива-
ется, до тех пор пока оба тела не сводит судорога
неземного блаженства.
— Я думала, что никогда не была девственницей.
И вот опять теряю , невинность! Ты думаешь, так
будет всегда?
103
— Конечно! И ты всегда будешь первой,
единственной и прекраснейшей богиней!
— Но это невозможно! Это невозможно! — в один
голос запели Кризэ.
— Это сбудется! Это сбудется! — вторит им
Эммануэль.
Марисса с Тео, Эа и Давид, привлеченные звуками
их голосов, появляются на пороге. Они решают под-
петь этому трио, но быстро сбиваются с ритма. Клер
присоединяется.:
— В чем дело? Опять любовь? — восторженно
восклицает Эа.
— Иди к нам, — просит Эммануэль. — Идите все!
Давайте посмотрим на плотину!
Она вскакивает, бросает Кризэ зеленые халатики,
а сама натягивает тесное трико, обтягивающее тело,
как водолазный костюм. Это выглядит более вызыва-
юще, чем нагота. Оранж надевает спортивный кос-
тюм. Они оставляют все двери распахнутыми на-
стежь. И так как сторожить больше некого, Кало
несется компании вслед...
— Зачем Жану понадобился этот фильм? —
кричит на бегу Клер.
— Потому что он честен! — доносится в ответ.
— А Лури?
— Потому что честность — чувство экзотическое!
— Почему мы бежим?
— Потому что нас ждут!
- Где?
— За плотиной.
— Почему там?
— Потому что она скоро исчезнет! И тогда все
останутся на той стороне! Мы должны спешить!
На улице им повстречался Рур.
— Не спешите так, — усмехнулся он. — У меня
есть для вас хорошая новость, Эммануэль. Все вы
стали теперь нашими земляками. Сен-Лу отныне
принадлежит вам! Я дарю его своим друзьям! Мо-
жете называть его теперь Шантелув, как вы и
мечтали.
Вся компания приросла к месту, никто не издал
ни звука. Рур спросил с тревогой и недоумением:
— Неужели вы не рады этому?
104
Эммануэль наконец стряхивает оцепенение, под-
ходит к нему и нежно целует.
— Спасибо, Рене, — растроганно говорит она. —
Но мы вряд ли задержимся здесь надолго. Впереди
еще столько непознанного и неизведанного!
Часть II
ЭММАНУЭЛЬ
С ГОЛОВЫ до пят
ь

107
ГЛАВА ШЕСТАЯ
ЕВА И ЕЕ ПОСЛЕДОВАТЕЛИ
Что может киска
Маленькой девочкой я считала, что мальчики не
могут заниматься любовью. Они не могут этого де-
лать, думала я, потому что их тела к этому никак не
приспособлены, — естественно, я имела в виду изве-
стный вам орган.
По моему мнению, любить стоило только pussy —
киску (я жила в то время в Англии, и, как все мои
подружки, называла этим словом еще не покрытую
тогда руном щелочку между ног и нежные лепестки
внутри нее. Все девочки так говорили, и эта малень-
кая „киска“ интересовала меня значительно больше
тех игрушечных кошечек, которые мне часто
дарили). Я была убеждена, что только мы, женщины,
независимо от возраста, можем предаваться любви.
Уже тогда я смутно чувствовала, что природа не
очень-то справедлива и догадывалась, что шансы у
мужчин и женщин далеко не равные. Эти догадки
постепенно превращались в уверенность, что я
родилась именно тем, кем следовало.
Я очень рано поняла, что эта привилегия —
родиться женщиной — требовала от меня определен-
ной ответственности: я должна была быть всегда мила
с мальчиками, чтобы как-то скрасить им горечь от их
неполноценности. Я старалась отвлечь их от печаль-
ных мыслей об их, как я считала, уродстве. Мне
казалось, что именно в этом причина их неимоверной
закомплексованности.
Как я пришла к этому? Честно говоря, я и сама
толком не знаю. Но одно не подлежит сомнению: я
никогда не жалела ни о том, что Бог создал меня
женщиной, ни о тех последствиях, которые влекла за
собой эта убежденность.
Когда я говорю, что мне не понятна причина моих
детских представлений, я имею в виду то, что мне не
удается совместить ее логически с остальными фак-
108
торами становления моей личности, учитывая 1Я
воспитание, которое я получила. Еще сложнее мне W
объяснить, каким генам я обязана своими эк-
зотическими наклонностями. Связано ли это, как и Д
моя фамилия, с морской стихией? Ведь моя натура
изменчива и капризна, как морской ветер.
Я родилась далеко отсюда, на песке, пропахшем
ароматом пойманной рыбы. Моей будущей матери
едва минуло тогда пятнадцать. Она жила с одинокой
старой родственницей, променявшей свой маленький i
уютный деревянный домик на южный берег коралло-
во-красного, полного белых медуз и черных акул,
моря. Мой будущий отец встретил мою мать совер-
шенно случайно, на пляже. Он тоже был совсем юн.
В то время он учился и собирался в будущем сделать
карьеру... Они просто любили, ничего толком не зная
друг о друге.
Они так и не успели стать по-настоящему
близкими. У моей матери были и другие мужчины, а
у отца наверняка — другие женщины. Может, они
потом и виделись из-за меня, кто знает?.. Через два
года у меня появилась сестричка: мать вышла замуж.
Она так и прожила всю жизнь со своим новым мужем.
Я никогда больше нс увидела тех мест с золотыми
пляжами: мои родители уже не возвращались туда. А
я покинула свою родину слишком маленькой, для
того чтобы сохранить о ней какие-то воспоминания и
мечтать о возвращении туда.
Я выросла в Европе и столько раз переезжала с
места на место, что везде чувствую себя как дома. У
меня нет ощущения принадлежности к какому-
нибудь определенному народу, расе или культуре. И
тем не менее я не считаю, что у меня нет родины: я
люблю независимость и свободу — это для меня все.
Нет ничего удивительного в том, что мои детские
воспоминания шокируют многих. Взрослые привыкли
сами создавать себе биографию и потом свято верить
в нес. Возможно, именно поэтому в воспоминаниях
они предстают перед собой не детьми, а какими-то
бесполыми благоразумными старичками. Они забы-
вают, что в пять-шесть лет их тянуло, как магнитом,
именно ко всему недозволенному, что они пускались
на любые сумасбродства. Я никогда не была похожа
на этих глупцов и всегда гордилась тем, что никогда
109
нс изменяла своим воспоминаниям.
Разница в два года абсолютно не мешала нам с
сестрой иметь одинаковые склонности и желания. И
я отчетливо помню, что из всех развлечений нас
больше всего занимали сексуальные забавы с нашими
кисками.
Мы постоянно занимались этим. Вначале просто
разглядывали себя. Детально изучив свою анатомию
и осмелев, мы стали ощупывать друг друга и вскоре
поняли, что это доставляет нам большое удо-
вольствие. Затем мы захотели узнать, как выглядит
киска нашей матери. Больше всего на свете мы
боялись пропустить момент, когда она шла в ванную.
Мы тут же увязывались за ней и, опершись на локти,
внимательно всматривались в прозрачную воду. Ее
лицо было полно нежности — она одобряла наше
любопытство. Нас безумно интересовали ее полные
округлые груди, лобок, покрытый рыжеватыми воло-
сками, и крепкие крутые бедра...
Однако мы обращали внимание и на других
женщин и больше всего, конечно, на рыжеволосую
англичанку, жившую у нас в течение нескольких
месяцев. Мы находили ее почти такой же красивой и
молодой, как наша мама, в то время как англичанка
была примерно на пять лет моложе нес, а значит, ей
было лишь семнадцать. Мы порядком напугали ее
однажды, неожиданно ворвавшись в ее комнату и тут
же нырнув к ней в постель. Девушка вызывала наши
симпатии уже потому, что спала голой. Мы, да и наши
родители, считали это вполне естественным, однако
мы знали о существовании и других людей, обла-
чавшихся непонятно зачем в ночные рубашки и
пижамы. К этим странным людям мы испытывали
предубеждение и неприязнь. Разве можно сознатель-
но лишать себя такого удовольствия!
Этой Милдред мы завладели очень быстро, прямо
потребовав показать нам се киску. Вначале она была
явно озадачена, ну а потом, немного поразмыслив,
быстро откинула одеяло.
— Пожалуйста! Смотрите на здоровье! — У нас
захватило дух от открывшейся нашему взору
картины...
А через несколько дней Милдред стала нашей
первой любовницей... Она, конечно, не посмела бы
но
сама сделать первый шаг, но мы так страстно цело-
вали и гладили ее, что нужно было быть просто
каменной, чтобы остаться равнодушной.
Кстати, ни у меня, ни у сестры несмотря на
начальный опыт не было ни малейших
теоретических, а тем более практических познаний о
плотской любви между женщинами. Мы просто же-
лали женского тела... Наши действия были неосоз-
нанны, как, впрочем, у всех детей, впервые открыва-
ющих для себя это новое удовольствие. Мы наконец-
то осуществили наши тайные стремления...
Позже, когда в Англию приехал наш дядя-ху-
дожник, писавший обнаженную натуру, мы досаж-
дали ему, до тех пор пока он наконец не разрешил
нам присутствовать на своих сеансах. Без всякого
сомнения, ни он, ни его модели (а надо сказать, что
у дяди был отличный вкус, и девушки-натурщицы
были просто прелестны) не могли даже предпо-
ложить, что мы можем смотреть на обнаженные тела
иначе как невинным детским взором. Однако вскоре
они заметили, что эти сеансы приводят нас в какое-то
странное возбуждение. Дело в том, что мы, ничуть
не стесняясь взрослых, буквально у них на глазах
занимались онанизмом, обсуждая при этом прелести
дам (кстати, с такой объективностью, что, вспоминая
об этом сейчас, я просто удивляюсь, откуда у таких
малышек взялся столь утонченный вкус). Чтобы раз-
влечь их во время работы, мы сочиняли истории об
эротических похождениях некой юной девушки. Я
отлично помню, какие интересные сексуальные под-
робности и пикантные словечки приходили нам в
голову. И каждый раз наши рассказы повергали
взрослых в немое изумление. Уверена, что ас-
социации, на которые наводили дядю наши фантазии,
весьма обогащали его воображение.
Замечательнее всего было то, что эти приклю-
чения (впрочем, как и все, о которых мы тайно и явно
мечтали) были исключительно гомосексуальны, — и
не без причины. Никто не поколебал бы нашей
уверенности в то, что мальчики нс способны на
сексуальное партнерство даже с себе подобными. Так
что сексуальная любовь должна была быть, по наше-
му мнению, чисто лесбийской. Конечно, мы не знали
тогда еще всей этой терминологии и воздерживались
от классификаций.
Наш упорный материализм не исключал
чувствительности и даже нежного альтруизма. Мы
воспринимали мальчиков как неких бесполых, неэ-
ротических, никчемных с точки зрения удовольствий
существ; однако мы не злорадствовали и никогда не
смеялись над ними — напротив, они вызывали в нас
совершенно искреннее сострадание. И если бы мы
тогда могли выразить обуревавшее нас сочувствие, то
сделали бы это (как и случилось позже) не только
всем сердцем, но и всем телом.
Судьба мужской половины человечества казалась
нам из-за отсутствия у них киски, доставляющей нам,
женщинам, столько удовольствия, печальной и горь-
кой. Несчастные обладатели бесполезной сосисочки!
Мы были уверены, что они не испытывают облег-
чения, даже когда мочатся.
А эта естественная надобность была для нас эс-
тетическим и эротическим наслаждением. Этот акт
был не просто интимностью, которой мы придавали
большое значение (мочиться вместе с другими девоч-
ками было верхом удовольствия), — мочеиспуска-
тельный канал играл в ту пору главную роль: ведь
клитор только намечался и не выполнял еще своих
функций. Это вожделенное местечко было средо-
точием наших прикосновений и ласк — все равно,
пальчиками или язычком.
Эта маленькая дырочка дарила нам такое удо-
вольствие, и мы не могли взять в толк, как могут
использовать мальчики свой мини-хоботок? Мы ду-
мали, что процесс мочеиспускания связан для них с
ужасными страданиями.
Все в строении тела и поведении мальчиков, ка-
залось, говорило об этих неприятных ощущениях.
Они же в свою очередь пытались уверить нас в
обратном. Однако эти попытки лишь усиливали нашу
убежденность в их ущербности.
Вскоре мы заметили, что они стыдятся друг друга,
а стыд был для нас самым отвратительным на свете
чувством. Стыд был совершенно чужд нам.
Самым большим нашим заблуждением была уве-
ренность, что женщины вообще ничего не стыдятся.
Мы сочувствовали мальчикам, которые мяли и терли
свои никчемные отростки, чтобы они стали толще и
112
тверже. Наши чувства при этом можно было бы
назвать полным сексуальным равнодушием. Сколько
неприятностей им это доставляет, думали мы! Зачем
все это?
Сколько сил они тратили на то, чтобы заставить
нас поверить, что способны испытывать удовольствие!
Эти признания вызывали у нас лишь стыдливую
улыбку (стыдно нам, конечно, было за них). Они
хотят произвести на нас впечатление, думали мы, но
мы так великодушны, что не станем усугублять их
переживаний насмешками и двусмысленными шут-
ками, готовыми сорваться с языка. Зато когда мы
оставались одни, веселью не было границ...
Позже, много позже, когда мы узнали о сексуаль-
ных тайнах мужчин, и наше инфатильное без-
различие вытеснил опыт, мы с сестрой много смеялись
над Фрейдом, который приписывал маленьким девоч-
кам зависть к пенису и подсознательный страх перед
кастрацией, древний как мир.
Допускаю, что многие женщины проходят эту
фазу психического развития, но мне кажется, я имею
все основания не согласиться с тем, что этот процесс
универсален. Мы с сестрой беремся доказать любому
сомневающемуся, что существует масса исключений
из правил великого австрийца.
Именно эти исключения, из которых я извлекаю
столько преимуществ, кажутся мне достойными раз-
мышления. Я нахожу свои детские воспоминания
любопытными уже потому, что они помогли мне — а
могли помочь и другим — прийти в дальнейшем к
осознанию важной особенности. Она сыграла в моей
жизни столь важную роль, что я и по сей день считаю
это одним из главных своих приобретений.
Возможно, это и странно, но я никогда не боялась
мужчин. Если верить этологии — науке о поведении
животных, то и они меня не боялись.
Обоюдная стыдливость на первый взгляд может
показаться банальным недостатком. Однако это не
так. Больше других чувств человеческими отно-
шениями правит боязливость, страх. Он тиранит
сильнее, чем либидо. Каждое животное пытается
запугать другое, каждый человек — подобного себе.
Мужчина пугает женщину, а женщина — мужчину.
Но тут не все следует понимать буквально. Суще-
113
ствует реальность, с которой должны согласиться обе
стороны: мужчины бояться женщин гораздо больше,
чем женщины — мужчин.
Возможно, это происходит потому, что они умнее,
хитрее, плаксивее и коварнее. Однако некоторые
представительницы прекрасного пола так вошли в
роль, что сами поверили в свою беспомощность и
слабость. Мужчины не могут до конца понять эти
странные создания, и это порождает в них страх:
этакое первобытное чувство перед непонятным и
необъяснимым явлением.
Так кто же кого лучше знает? Женщина, создаю-
щая себе послушного раба, или мужчина, чувству-
ющий себя созданным каждой женщиной, с которой
его что-то связывает?
О этот неосознанный страх! Он гораздо сильнее
страха осознанного. Сколько мужчин и женщин,
терроризируя друг друга, не находят в себе мужества
признаться в нем. И пока люди боятся посмотреть
страху в лицо, пока они не пытаются докопаться до
причин, его порождающих, пока не пытаются найти
выход, будет существовать эта кровавая вендетта, эта
война полов на выживание.
Я никогда не вела войн ни с мужчинами, ни с
женщинами. Я чувствую незримую связь и с теми, и
с другими. Я считаю естественным и необходимым
принадлежать обоим полам. Наверно мне это удается
потому, что я никогда не испытывала перед ними
страха, потому что я еще ребенком их полюбила:
женщин — потому что я восхищалась их телами и
желала их; мужчин — потому что несмотря на их
бахвальство всегда считала их немощными,
одинокими, неполноценными, посрамленными, не-
счастными, пытающимися скрыть все эти комплексы
за демонстрацией своих мужских достоинств. Пото-
му-то я всегда старалась всячески подбодрить, успо-
коить их.
Наверное, люди, умудренные опытом, посмеялись
бы над моей детской наивностью. Спустя много лет я
все еще верю, что корни ее в потрясающей интуиции,
которой я обязана своим счастьем и которой обязаны
те, кто делал меня счастливой. Эта интуиция помо-
гала мне жить полезной, доброй жизнью, полной
удовольствий и совершенно отличной от той, которая
114
была бы нам уготована, пойди мы на поводу у
первобытного животного страха... Я — за полный
отказ от войны.
Но с тех самых пор, как я стала считать свою
киску счастливой привилегией и соблазнительным
отличием своего пола, мне постоянно приходилось
слышать рассуждения по этому поводу и, признаться,
порой они меня пугали.
Рьяные феминистки (появившиеся сначала в
Штатах, а потом и в других странах) прилагают
много сил к тому, чтобы сделать термин pussy попу-
лярным. Если бы речь шла лишь о том, чтобы вернуть
полу — в нашем понимании и в понимании мужчин
— былую силу, я была бы за, поскольку это выражало
бы отчасти и мою точку зрения. Но в действитель-
ности их воинственный призыв, признаются они в
этом или нет, сводится к желанию получить власть
над мужчинами. И если это так — я пасую...
Я не хочу покорять мужчин, и мне вовсе не
нравится, когда они пытаются сделать это со мной. Я
не стремлюсь вселять в них страх, потому что сама
не боюсь их. Я хотела бы, чтобы они знали и
понимали меня, я надеюсь, что в один прекрасный
день они полюбят меня. Я хочу желать и быть
желанной; доставлять удовольствие и получать его
взамен; дарить свободу и быть свободной от других;
хочу помочь кому-то стать мужчиной и почувство-
вать себя женщиной; и наконец я мечтаю видеть всех
вокруг счастливыми и верить в возможность своего
собственного счастья.
Но как мне удастся осуществить этот често-
любивый проект, если мужчины будут бояться меня?
Как мы сможем мирно сосуществовать на одной
планете, если они будут угнетены моей властью,
постоянно чувствовать на себе мое роковое превос-
ходство, поклоняться моему авторитету, беспрекос-
ловно исполнять мои сумасбродные приказания и
вымаливать мою благосклонность?
До тех пор пока мы будем трястись от страха, пока
случайность или необходимость будут противопостав-
лять нас, мы не сможем уяснить себе до конца, в
состоянии ли мы сообща правильно оценивать
преимущества нашего бытия.
Для меня же власть киски всегда будет своего рода
115
познанием, потому что она дает возможность мирно
сосуществовать полам. Это знание должно быть на-
полнено любовью и к мужчинам, и к женщинам: ведь
все мы так далеки от этой любви. И пусть никто из
нас не претендует на то, что обладает преимуществом
предвосхищать события.
Я была очень молода, когда начала познавать

любовь, тем не менее меня все еще не покинуло
чувство какой-то отчаянной неопределенности. Я,
конечно, должна была познать больше кисок, чем
была в состоянии полюбить, чтобы составить себе
представление о неиссякаемости этого сосуда счастья.
И, думаю, я заставила поверить в себя не так уж
много мужчин...
Как бы то ни было, одно не подлежит сомнению:
всякий миф требует мистерии... Познание — это
веселый могильщик фантазий и страхов. А вся
история человеческого рода, хотим мы этого или нет,
основана на бесконечной череде страхов, от которых
нас силится избавить наука.
Мы в общем-то не очень заблуждаемся, когда
думаем, что все, сокрытое от глаз, плохо. Возможно,
мы даже правы, когда боимся. Ведь если скрытое не
таит в себе ничего вредного, враждебного и пугающе-
го, то зачем же его прятать!
Мы с сестрой решили не полагаться на чужие
примеры — мы решительно объявили конец стра-
усиной политики.
Так давайте же условимся: если мы сами не будем
бояться своей киски и стыдиться ее, мы перестанем
прятать ее и от посторонних глаз.
Если мужчины не согласятся с таким решением,
мы поймем наконец, где откровенность, а где лесть.
Мы узнаем, кто трус, а кто храбрец.
Но я умоляю вас, сестры-феминистки, отбросить,
наконец, ложное самомнение, освободиться от вооб-
ражаемого нимба вокруг головы и не утверждать, что
нас совершенно беспочвенно называют мститель-
ными!
Иначе плутовство вокруг нашей невинности, изоб-
ретение новых покровов для плоти будут создавать
все новые мифы, и мы вновь ввяжемся в бой, которого
стоило избежать.
Наша свобода и бесстрашие были притворством.

116
И если мы не хотим, чтобы наша власть оставалась
мнимой, мы должны найти в себе мужество де-
монстрировать наше тело и себе, и другим.
Женофобия
ь
Итак, маленькой девочкой я нс боялась
мальчиков. И потому теперь мужчины не боятся
меня.
Но таких, как я, увы, немного. А потому
мужчины, как правило, боятся женщин.
Сейчас мы как никогда далеки от принципов, на
которых феминистки строили свои теории. Мы
переживаем времена, когда общество и потакающая
его вкусам пресса смакуют физическую и моральную
жестокость, которой мужчины подвергают женщин,
а те в свою очередь — мужчин.
С некоторых пор во время ночных стычек (кото-
рые не пугают, потому что от них разит кон-
формизмом фаллократичных политиканов) улицы
оглашаются криками, которые, рикошетируя от стен
парижских домов, сливаются в единый вопль: „Долой
насилие! “
Что ж! Несмотря на риск привлечь к себе
внимание, я хотела бы спросить тех, кто таким
образом протестует: пытались ли вы когда-нибудь
задуматься, почему определенных женщин насилуют
определенные мужчины? Да потому, что женщины
боятся мужчин, а мужчины — женщин!
Невозможно изнасиловать человека, если он хочет
любви и доверия если он готов быть благодарным.
Насилуют, чтобы отомстить за себя, и не только за
себя, но и за своих предшественников, заставляя
невинных искупать чужие ошибки и вину, которую
бессознательно считают своей. И вообще, что лежит
за всем этим? Мужчины, которые насилуют, редко
принадлежат к тому типу, который считает женщин
существами низшего класса и привязывает их к
плите, стиральной машине, детской коляске, платит
женщинам более низкую зарплату, чем тем, кто
родился на свет с пенисом. Нет, насильниками в
основном становятся трусы и неполноценные, взбе-
шенные своей непопулярностью у женщин, которые
их не понимают. Они свято верят в противоречивые
мифы о прекрасном поле, которые сами же и сочиня-
ют. По их мнению, женщины — это провоцирующие,
возбуждающие и нс удовлетворяющие их нимфо-
манки, шлюхи, фригидные недотроги... В таких слу-
чаях мужчины пытаются грубой силой сломить волю
этих амазонок, потому что в глубине души знают —
им не на что рассчитывать. И тогда их охватывает
паника. Через отрицание других они освобождаются
от навязчивых идей, от боязни услышать отказ. Они
отвечают физическим террором на незримый психо-
логический террор, которому, по их мнению, эти
иррациональные недоступные существа подвергают
их.
Отсюда же проистекают причины и так называе-
мого скрытого насилия. Те, кто сексуально третирует
женщин, унижает их при каждом удобном случае как
только может — морально и физически — делает это,
вполне сознательно не скрываясь от общества, дабы
показать из трусливого чувства самоутверждения
свою силу и слабость своих жертв. Так вот, такие
мужчины торопятся поставить мат, чтобы не
проиграть самим. Это доказывает лишь то, что они,
сами боясь признаться себе в этом, считают женщин
существами крайне опасными и что именно этот страх
толкает их на подобные поступки.
Недавно я прочитала книгу Джомо Кениятты
„Лицом к Кении41. Ее автор, прежде чем стать вождем
революции, а затем и президентом Кении, был этно-
графом. Изучая фольклор своего народа, он натолк-
нулся на одну поучительную легенду племени
кикуйу.
В незапамятные времена, говорится в ней,
женщины безраздельно властвовали над мужчинами.
Эта власть была тиранической и жестокой. Поскольку
женщины были более выносливы, проницательны и
организованы, они заставляли мужчин выполнять
самую тяжелую и унизительную работу. Они уста-
новили своего рода рацион, и нс только на питание,
но еще и на удовольствия и свободу. Женщины не
давали мужчинам даже элементарного права голоса
в политических и личных вопросах. Они притесняли
их в сексуальной, семейной и социальной жизни. От
рождения и до смерти они обращались с мужчинами
как с несовершеннолетними, умственно отсталыми
118
кретинами. Они выступали не только против
индивидуальных фантазий, но и коллективных ново-
введений. Они заставляли их неукоснительно следо-
вать раз и навсегда установленным правилам. Им и
в голову не приходило, что эти „твари земные"
когда-нибудь станут господствовать и будут считаться
основными созидательными силами общества.
Мужчины явились на этот свет отличными от них
существами, и потому они рассматривали их как
неравных, как грубую рабочую силу.
Эти обладательницы кисок —- такие радикальные
и бескомпромиссные — повергали мужскую половину
в глубокое уныние. Правящий пол был глух к их
страданиям и решительно ничего не предпринимал
для их облегчения. Женщины считали, что мир так
устроен, и требовали уважения к естественному
порядку.
Эти жительницы древней Кении наверняка не
хотели зла своим мужчинам, пожалуй, они по-своему
даже любили их. Они нс сомневались, что власть
женщинам дана самой природой (или вернее, по
словам главной жрицы, зиждется на божественном
законе) и служит на пользу неполноценным сущест-
вам, именуемым мужчинами. Жалобы и требования
подавляемых не могли поколебать уверенности вла-
ствующих в справедливости установленного порядка.
Мужчины племени кикуйу, пройдя через много-
вековые унижения и покорность, положили конец
насилию над собой. Так как их открытые протесты
подавлялись всемогущим кланом женщин, они поп-
робовали, как и все порабощенные, прибегнуть к
заговору и хитрости.
После многочисленных бесплодных попыток им
удалось-таки оплодотворить всех женщин разом. И
когда те оказались в беспомощном состоянии, заго-
ворщики без особого труда прибрали к рукам воен-
ную, хозяйственную и политическую власть, твердо
решив больше с ней не расставаться.
Само собой разумеется, они оплачивали труд
своих бывших мучительниц. Так возникли современ-
ные структуры отношений между полами.
Возможно, многим эта история покажется
наивной. И зря! Ее историческая подлинность, конеч-
но, вызывает некоторые сомнения, однако с точки
л
с

L

119
зрения психологической легенда почти универсальна:
она не только повествует о так называемых
„непримиримых44, но и проливает свет на отношения
между полами в современном мире.
Сексуальный порядок, который существует сегод-
ня — порядок лишь видимый. Он бессердечен и
несправедлив уже потому, что отражает
примитивные реакции борющихся, которые временно
выграли эту битву. Они испытывают присущий всем
завоевателям без исключения постоянный страх
перед изменением расстановки сил и перед грядущей
местью побежденных сегодня. Мужчины обращаются
с женщинами плохо не потому, что презирают их за
слабость, а потому, что считают их способными воз-
вратить себе временно утраченную власть. К тому же
женщины генетически сохранили кое-какие вос-
поминания о тех временах, когда сами притесняли
мужчин, и это порой дает о себе знать.
Все это, конечно, явно противоречит картине
„примитивного стада44, нарисованной Фрейдом. Осно-
ватель психоанализа мало что знал — впрочем, как
и я, как и кикуйу — о материальных доказательствах
общественного порядка у первобытных людей. Он
строил свои тезисы в основном на фрагментарных
психологических наблюдениях. Как и многие, он
ошибался в своем взгляде на настоящее и в анализе
прошлого. Он посвятил свои исследования рассмот-
рению индивидуальности, пренебрегая ролью обще-
ства в становлении нашего характера и в мотивации
наших поступков. Сегодня общеизвестно, что духов-
ная и социальная власть одних и непреходящая сла-
бость других — это не обязательно от врожденного
таланта. Это определенный миропорядок, то есть
конкретные религиозные, политические, хозяйствен-
ные и языковые структуры, обеспечивающие
развитие духа. Иными словами, моральные категории
и буржуазные запреты, заставляющие подавлять свои
желания.
Общество, в котором вся власть принадлежит
мужчинам, с самого рождения гарантирует их пре-
восходство точно так же, как капиталистическая
система даст шанс лишь детям богатых. Другая мо-
дель цивилизации, дающая женщинам доступ к сво-
бодному самовыражению, предоставила бы им воз-
120
можность подавлять мужчин.
Самым интересным парадоксом современной
системы является то, что мужчины совершенно бес-
сознательно ведут себя так, будто у них сохранились
самые мрачные воспоминания о невыносимой
тирании, которой когда-то подвергали их женщины.
Когда? Где?.. Они не смогут ответить на этот
вопрос, увы, не все помнят о кикуйу! Но это
беспокойство, скрытое где-то в глубинных генах,
мучает их и сегодня, да так, что они не замечают
происшедших перемен: они продолжают чтить
женщин как давно ушедших тиранов, утративших
свою власть над ними.
Но можем ли мы быть уверены, что женщины уже
никогда не вернут себе власть? Утверждая так, люди
закрывают глаза на проблему, стараясь не замечать
влияния, которое нынешние жертвы имеют на своих
господ. Неужели женщины существуют лишь для
того, чтобы служить мужчинам и развлекать их в
часы досуга?
Злоупотребления, которых сегодня в семьях боль-
ше чем когда-либо, питают дальнейшую войну и
неравенство полов. Ни мир, ни мирное сосущество-
вание бывших противников невозможны, до тех пор
пока обе стороны не станут взаимно лояльны.
И первым откровением будет признание факта,
что женщины бывают априори неискренни при
осмыслении причин их сегодняшнего положения.
Их покорность вынуждена, однако часто, очень
часто они получают удовлетворение от нее. Они
исподволь заставляют мужчин окружать их заботой
о себе, избавлять от проблем. Таким образом, если
они и теряют частично свободу, то только потому, что
готовы поступиться ею ради комфорта и
стабильности.
Интересно, для чего женщина выходит замуж, —
чтобы быть свободной или чтобы обеспечить и обезо-
пасить свое будущее, привести его в соответствие с
нормами общества?
Следует ли ей ждать от своего мужа справедливого
обращения, если она требует, чтобы он содержал ее,
защищал, владел ею?..
Но существует еще худший вариант. Множество
женщин выходят замуж, чтобы заменить своему му-
121

жу мать, — чаще это желание бывает неосознанным
— такую мать, которая играет в семье главенствую-
щую роль, внушает пиетет к авторитетам, подавляет
стремление к независимости, которое тем сильнее,
чем менее это чувство осознано.
Должна ли жена после всего этого удивляться
тому, что в отношении к ней мужа проявятся его
муки, подспудный страх, унизительная ущербность и
тщательно скрываемое желание насилия — все то,
что утверждает в душе сыновей материнская де-
спотия?
Былая женская власть, о которой я говорила выше
и которой мужчины безумно боятся, насколько я
знаю, никогда не отражалась на государственности.
Но она и сегодня царит в каждом доме, в каждой
семье. Мы преклоняемся перед теми, кто создает нас.
Мы пробовали создавать богов и богинь, для того
чтобы оградить себя от этой власти и придать ей иное
внешнее обличье. Однако мы больше не верим в богов
созидающих, и чрево наших матерей тому подтверж-
дение. Это чрево для нас — и потерянный рай, и
жуткий ад, из которого мы вырвались, но дыхание
его ощущаем, по мере того как мы мучительно раз-
решаем проблемы, перед которыми бессильна даже
наука: это проблемы тайны двух полов, необ-
ходимость их сосуществования и невозможность
равенства.
Да, именно невозможность, ибо созданное не мо-
жет быть абсолютным подобием создателя. До тех пор
пока мужчины будут считать себя творениями
женщины, они будут испытывать перед ней неизбыв-
ный страх и мечтать о том дне, когда они полностью
освободятся от веры в нее, как им удалось осво-
бодиться от веры в Бога.
И если женщины действительно захотят в один
прекрасный день делить эту землю с мужчинами, они
тоже должны освободиться от остатков веры.
Женщины должны внушить им, что мать — не
демиург, а женщина — не богиня. Втолковать им, что
ни та, ни другая отнюдь не нуждаются во внимании,
почете, нежности, опеке и завоевании ее — вовсе нет:
ей нужно, чтобы ее знали, понимали и любили.
Если женщине не удастся развеять эти мифы,
рожденные страшным прошлым и являющиеся
122
причиной всех их несчастий, и заменить их нормаль-
ными человеческими страстями, они навсегда оста-
нутся не понятыми мужчинами. И тогда мужчины
будут продолжать ненавидеть женщин так же, как
Бога.
Мужчины еще долго будут властвовать над
женщинами. Они сумели выжить на этой него-
степриимной планете только потому, что научились
подавлять холодной властью интеллекта все то, перед
чем испытывают страх.
Анти-Ева, будущая Ева и любовь звезд
Мои феминистки-читательницы, наверно, уже
спрашивают с негодованием, уж не заговор ли готовит
Эммануэль Арсан, всячески пытаясь оговорить
женщин, и в то же время успокоить совесть мужчин,
оправдывая их жестокость и пренебрежение к
женщинам.
Ну а сами они? Что делает их такими воинствен-
ными?
Если их волнует проблема равенства полов, то им
надо бы стать биологами, а не агитаторами и парла-
ментерами: может, тогда им представился бы реаль-
ный шанс вывести в своих ретортах новые челове-
ческие организмы, не отличающиеся друг от друга
половыми органами, грудями и бородами, хромосо-
мами и гормонами. До тех пор пока причины нера-
венства не будут полностью ликвидированы, разгла-
гольствования о том, что можно игнорировать законы
и порядки, останутся пустым звуком.
Если бы конечной целью феминизма было обще-
ство, в котором один пол был бы свободен от тирании
другого, я бы только приветствовала это! Правда, с
одним условием: освобождение должно быть обоюд-
ным. Надо наконец честно признать, что действу-
ющий между мужчинами и женщинами механизм
власти не должен работать в интересах лишь одной
стороны.
Женщины не станут счастливее, а их жизнь —
справедливее, до тех пор пока они переваривают все
в своем сознании и поступают так, будто генетически
чувствуют вину за все то зло, которое они причинили
мужчинам и которое те никак не могут простить им.
123
Но этой ответственности с них никто не снимет. Они
не смогут изменить мужчин, если не откажутся раз
и навсегда от издревле сложившихся стереотипов жен
и матерей.
А они вполне способны сделать это. Способность
приспосабливаться к обстоятельствам развита у
женщин гораздо больше, чем у мужчин, поскольку
их традиционализм способствует этому процессу
активнее, чем природное начало.
Страх женщины перед мужчиной в некотором
смысле является следствием устоявшихся традиций,
в духе которых они воспитывались, в то время как
страх мужчины перед женщиной — феномен врож-
денный.
Разве было бы естественно для женщины испыты-
вать страх перед существом, которое она носит в себе
на протяжении девяти месяцев, кормит грудью, окру-
жает заботой, пеленает, учит смеяться и говорить,
перед существом, которое является ее творением?! В
глубине души она не верит, что, став взрослым, это
существо будет способно вселить в нее страх. В
большинстве случаев это лишь лукавая уловка, с
помощью которой она надеется извлечь для себя
пользу.
Часто женщины искусно притворяются слабыми
— намного более слабыми, чем они есть в
действительности: это помогает побеждать. Они
прикидываются беспомощными, преследуя именно
эту цель. Отношения между полами строятся по
законам игры.
Эти негласные законы действуют сегодня, как,
впрочем, и вчера, во многих областях. Всем изве-
стный, признанный в обществе имидж слабости
предоставляет женщинам возможность искусно
притворяться и применять практические ходы с
потрясающим хладнокровием и ловкостью. И все
это для того, чтобы получать от мужчин ожидаемую
выгоду: это касается в основном семейных, социаль-
но-экономических и сексуальных отношений.
Этот метод функционирует без сбоев лишь тогда,
когда женщины ни на йоту не уступают своих
привилегий — и даже напротив, стараются показать
свою слабость, постоянно жалуясь на судьбу, вечно
прикидываясь, что они в проигрыше, даже если их
124
превосходство явно бросается в глаза.
Эта постоянная поза отчаяния гарантирует не
только неприкосновенность уже достигнутых прав, но
и увеличивает их шансы на будущую стабильность,
потому что хронически нечистая совесть по отно-
шению к своим партнерам-противникам помогает
подавлять их сопротивление.
Не правда ли, у нас получилось уничижающее
обвинение, которого, впрочем, и следовало ожидать
от бессовестной порнографистки, чье призвание
состоит в постоянном предложении своим „фаллок-
ратичным“ господам рациона из женщин.
Бедные обманутые мужчины! Я знаю вас гораздо
лучше, чем те, кто стремится одержать над вами
победу! Я люблю вас за то же, за что любите меня
вы: за сладострастие, бескорыстную дружбу, неж-
ность, фантазию и надежду. Конечно же, мне понятно
ваше желание видеть своих ночных подружек в роли
соратниц по войне, интересных собеседниц,
помощниц в делах, партнерш в любви и даже бу-
дущих супруг.
Но увы, я считаю это плодом вашей же фантазии,
я вижу эти едва различимые, не запоминающиеся
лица, пугающие и в то же время завораживающие, и
эти уклоняющиеся от ласк тела, при виде которых вы
спрашиваете себя, из какой антиматерии они созда-
ны, из каких дальних миров явились.
Но можете ли вы доверять вашим же фантазиям,
этому образу, который вы сами создали и сами же
отрицаете; провоцируете и упрекаете за естественные
желания; раните, заставляете страдать, мучаясь при
этом сами!
Что за чувства вселяют в вас эти противоречивые
незнакомки? Если это стремление понять, то почему
оно ведет к злобе, заставляющей вас отречься даже
от природной доброты, великодушия, желания пок-
ровительствовать?
Тем не менее вы, мужчины, продолжаете
восхищаться женщинами и хотите любить их, причем
в той же мере, в какой растет ваш страх. Делаете ли
вы это из природной глупости? Или, может, из-за
того, что испытываете естественную потребность тя-
гаться с кем-то, не похожим на вас? Почему? Не
потому ли, что не перестаете грезить о другом мире?
125
А может, вы ожидаете чуда?
Мое обращение к далеким мирам отнюдь не слу-
чайно. С психологической точки зрения вполне
объяснимо, что гипотеза неземного происхождения
женщины всегда присутствовала в мужской
мифологии.
По этой гипотезе, женщина представлялась то
ангелом, то демоном, то лисицей, то ведьмой, то
доброй феей, то пришелицей с неизвестной планеты,
— но, независимо от этого, она окутывалась всегда
покровом магической тайны, представала поэтичес-
кой фигурой, овеянной космическими фантазиями.
Не берусь утверждать, что все мужчины одинако-
во искренне верят в эти сказки, однако этой веры
порой бывает достаточно для того, чтобы серьезно
к
внимать россказням о том, что женщины оставили
такой след в легендарном прошлом человеческого
рода, что это еще и сегодня будоражит наше вообра-
жение.
Пришла ли Лилит — первая из этих бессмертных
фантомов, этакий мифический двойник Евы — из рая
или же она посланница ада? Была ли она женщиной
из плоти и крови или представляла собой ревнивую
мечту, сотканную из легендарных вожделений? На-
верно, Адаму так и не удалось узнать этого до-
подлинно.
И все же это желанное и отталкиваемое, любимое
и ненавидимое со времен создания мира существо
неизвестного происхождения определило будущие
отношения между мужчинами и женщинами, то есть
поступило точно так же, как должна была бы пос-
тупить честолюбивая Ева, которая описана в Библии
так: „И создал Господь Бог из ребра, взятого у
человека, жену, и привел ее к человеку. И сказал
человек: вот, это кость от костей моих и плоть от
плоти моей; она будет называться женой: ибо взята
от мужа.“ (Первая книга Моисеева, 2:22-23).
А Лилит? Ну не заманчиво ли думать, что вышла
она не из плоти, а из духа Адамова! Это объяснило
бы, как могла эта Анти-Ева — более двусмысленная
и извращенная, более опасная и неполноценная, чем
Ева, созданная Богом, — несмотря на все сохранить
свободу? Она сохранила ее для того, чтобы отомстить
за те унижения, которым была подвергнута первая

126
женщина — за консерватизм и безнадежное однооб-
разие чужой власти.
Лилит несовершенна? О, еще бы!.. Но это несо-
вершенство таит в себе бесконечные возможности.
Ведь особенность человеческого существа состоит в
том, что оно всегда кажется своему создателю несо-
вершенным, в противоположность гармоничности и
завершенности природы.
Человек, который вполне мог остаться животным,
стал изобретателем и созидателем, потому что все,
что он делает, каждый раз приобретает новые формы.
Он без устали обрабатывает и переделывает свое
творение, воплощает в нем свои желания и надежды,
наполняет его новым смыслом, потому что никогда
не бывает доволен собой и окружающими, вечно
стремится раздвинуть границы своих познаний, смело
правит своей судьбой и свято верит, что настанет час
осуществления всех его чаяний!
Это страстное стремление к достижению совер-
шенства и есть причина создания того трогательного
образа женщин, который раз и навсегда создали в
своем воображении мужчины.
Мужчина вынужден выносить неординарность и
своеобразие женщины. Однако это не мешает ему
считать, что она должна постоянно совершенство-
ваться, чтобы хоть немного приблизиться к нему.
Конечно, это несовершенство раздражает их, но в
то же время возбуждает и стимулирует. Мужчина
вдохновенно мечтает о том, какой могла бы стать его
избранница. Он сравнивает знакомых женщин с
потенциальными любовницами и приходит к выводу,
что они разочаровывают его лишь потому, что не
оправдывают его надежд, поскольку не походят на
созданный идеал.
Существует ли этот идеал лишь в гипотетическом
будущем или же мужчина надеется найти его в других
женщинах, отличных от тех, с которыми его уже
сталкивала судьба?
Те, другие, еще не познанные, во все времена
были для них единственным олицетворением совер-
шенства.
Но та другая, несомненно, тоже разочарует
мужчину, как только он поближе узнает ее. Однако
все предостережения бесполезны: неисправимый

127
м)

оптимист будет до последнего вздоха вдохновляться
мифом о совершенной женщине. Увы, всему этому
суждено остаться лишь в мечтах...
Не сомневаюсь, что никто не понял сути обета,
данного мужчине женщиной. Но никто никогда не
исполнит его лучше Хадали — своебразной Евы
будущего, образ которой принадлежит перу Филиппа
Вильера де Л’Пеле.
Так как эта Ева была создана мужчиной, она
смогла познать страстное влечение, подобное тому,
какое создатель испытывает к своему творению лишь
мгновение. Но в тот момент, когда женщина чувст-
вует, что становится прекраснейшей, совершенней-
шей, любимейшей, она вдруг с ужасом видит, что ее
творец уже переводит свой взор на другую, что он
вот-вот разочаруется в ней точно так же, как и в ее
многочисленных предшественницах.
Я всегда сочувственно говорю о сестре из искусст-
венной плоти, которая появилась, казалось бы, толь-
ко для того чтобы воздеть глаза к небу, и „в ночи
размышлять о мертвых звездах44. Но ей хватило ума
понять, что мужчина всегда сумеет разглядеть звез-
ды, удаленные на много миллионов световых лет, и
они всегда будут ее более счастливыми соперницами.
Чем больше мужчина, которого пугают и влекут
загадки отдаленных миров, приближается к реальной
женщине и постигает ее, тем меньше он дарит ей
внимания, любви, ласки и желания.
Если женщины хотят, чтобы мужчины дарили им
пусть даже самую крохотную толику своей любви к
звездам, они должны закрывать глаза на их склон-
ность к мистификациям и кажущуюся неприступ-
ность. Им надо также отрешиться от жалости к тем,
кто нежно прижимается к ним ночами.
Как только они перестанут кричать: „Насилуют!44,
когда мужчины захотят их познать, и прекратят
отвечать отказом, они станут так же привлекательны,
интересны и необъяснимы, как те далекие звезды.
Свет этих немеркнущих звезд останется незаме-
ченным только трусами и неверующими, которые
считают эти звезды недоступными, в то время как
они так близки!
128
Молочницы и любители молока
Мужчины зависят от женщин. Они зависят от них,
когда удовлетворяют их плоть, показываются с ними
в обществе и подтверждают их миф о себе — зависят
во всем, что считают для себя важным.
Однако они настолько раздражены тем, что нахо-
дятся под влиянием привычек и образа жизни
женщин, что пользуются ими для того, чтобы скрыть-
ся от своих подруг.
Девственность и материнство были первыми
мифами, в которых мужчины нашли прибежище. Они
помогли им забыть, что женщина нужна им в другом
смысле. Но в каком?
Современный миф о материнстве грешит такими
парадоксами, что на первый взгляд может показаться,
будто он создан лишь для того, чтобы извратить
первоначальный образ женщины. Мать в глазах сов-
ременного морализирующего мужчины —
антиженщина, бесполое существо, неэротическое по
сути, отказавшееся по собственной воле от страстей
и желаний настоящей женщины.
Тот, кто знаком с гомосексуалистами, знает, что
многие из них гораздо больше привязаны к реальным
женщинам, чем к мифическим матерям. Кстати, они
и сами часто в этом признаются. Даже если они и
держатся на расстоянии, женщины все же являются
для них исходным пунктом и мерилом ценностей.
Некоторых они не воспринимают за излишнюю
строптивость. Многие из них — те, которые упрямо
стремятся к совершенству, — рассматривают гетеро-
сексуальность как явление совершенно нормальное,
а свои склонности — как извращение.
Их опыт в принципе не отличается от опыта всех
остальных мужчин: они хотят ощущать тепло тел, от
которых всегда старались держаться подальше... Так
может пройти еще месяц, год, но что из этого? Чему
бывать — того не миновать! Я знаю, что рот или рука
одинаково возбуждают и пенис, и клитор. Неужели
наши партнеры непременно должны быть пред-
ставителями противоположного пола? И почему? По-
тому что общество заставляет нас думать именно
так?.. Бредни! На Земле существует два разных пола,
но плотское желание — одно для всех.
Женщины, которым мой стиль покажется
129
слишком академичным, должны обязательно
спросить себя, почему так много гомосексуалистов
ходит к проституткам. Когда я говорю „проститутка44,
я имею в виду женщин, хотя масса юношей тоже
продается за деньги.
Итак, мы установили, что даже мужчины, име-
ющие тягу к себе подобным, испытывают потребность
в женщине — той женщине, чья навязчивость их
смущает и чья мистическая власть подавляет.
Женщина — сексуальный миф всех мужчин. Этот
миф подчиняет их женщинам гораздо сильнее, чем
необходимость использовать их для деторождения и
для поддержания порядка в доме.
Мужчина же, напротив, не является сексуальным
мифом для женщины: сексуальным мифом женщины
всегда была и будет только женщина.
Традиционная сексуальная цель женщины — быть
женой своего мужа — на деле означает отказ от
мужчины, который удовлетворял бы ее физические и
моральные потребности. В традиции любить для
женщины обязательно заложено условие быть
любимой. Это условие — своеобразный протест
против пренебрежения, презрения и жестокости, ибо
быть любимой — значит владеть мужчиной, который
любит тебя.
С того дня, как эти отношения изменятся и усту-
пят место новому мифу, женщины будут желать
мужчин так же, как и мужчины женщин. С того дня,
как женщины захотят эротически добиваться мужчин
и обратятся к ним с теми же намерениями и той же
искренностью, что и мужчины, может произойти
истинное освобождение женщин и мужчин, и
свершится равенство полов.
Прежде всего, женщины вновь обретут чувство
собственного достоинства, потерянное из-за векового
постыдного подавления их мужчинами.
Мы сказали: постыдного подавления? Но вернемся
к проституткам, так как именно они лучше всех
умеют заставить себя любить.
Ну не чудо ли, что в этих женщинах кто-то
постоянно нуждается, в то время как проститутки-
мужчины часто прозябают! Это доказывает уже тот
факт, что они прилагают массу усилий к тому, чтобы
о них заговорили.
130
lb
Конечно, всегда найдется умник, который начнет
искать причины в унижении женщины „фаллок-
ратической“ силой. Но можно ли представить себе
более дурацкое и поверхностное объяснение?
При более глубоком размышлении мы придем к
выводу о том, что механизм власти в действитель-
ности действует в обратном направлении. Тот, кто не
может отказаться от услуг другого, в конце концов
физически и психологически подавляется тем, чьи
потребности он удовлетворяет.
Мужчины, вынужденные продавать себя, зависят
от проституток. В то время как проститутки не
зависят ни от кого.
Нравится это бескомпромиссным доктринерам или
нет, но экономическое подавление — не единственная
несправедливость на земле. Не хлебом единым жив
человек! Привычка и зависимость, порожденные
тиранией и моралистическими мифами, отчуждают и
унижают не меньше бедности. И самым ужасным их
аспектом является то, что они воспринимаются совер-
шенно пассивно, без сопротивления. Они —
интегрированные образцы власти.
Но даже если положиться на справедливость за-
конов рынка, все-таки придется признать, что они
никогда не действуют на пользу клиентов и во вред
поставщикам.
Конечно, молочница зависит от грошей покупате-
ля, однако тот считает, что молоко ему нужнее, чем
деньги — молочнице. По его мнению, она могла бы
заняться и чем-нибудь другим. Однако покупатель не
считает, что молоко можно заменить чем-то другим.
Молочницы вполне осознают, кто в действитель-
ности обладает реальной властью (и не заботятся о
равноправии), потому что они могут забастовать,
если посчитают это необходимым. Но слышал ли
кто-нибудь о забастовке потребителей молока?
Конечно, последние могут высказать свое недо-
вольство через погром молочных лавок, точно так же,
как мужчины время от времени отвечают злобой и
насилием на женские требования.
Но даже если они лучше организуются и запрут
непокорных на кухне или в гаремы, они вынуждены
будут признаться в своем страхе и в некотором
самолюбовании.
131
И кто может с уверенностью утверждать, что все
эти террористические акты не принесут им больше
вреда, чем пользы? Ни фурия, ни смиренница не
дадут себя укротить, если они не полные идиотки.
Но я не строю себе иллюзий! Моя критика сексу-
альных структур господства настолько противоречит
современному направлению развития общества, что
однажды меня назовут реакционеркой или Тетей
Томом.
И несмотря на это, все сказанное мною — не
писанина, не халтура, вышедшая из-под пера какой-
нибудь проповедницы всеобъемлющей власти кисок,
которая пытается убедить, что непримиримая война
с мужчинами — единственное достойное женских
талантов занятие. И доказательством моей правоты
является та грусть, с которой я читала статью Дасии
Мараини — самой фантастической итальянской
феминистки.
Эта особа, называющая себя марксисткой, кажет-
ся, и вправду страдает загадочной импотенцией: ей
хочется видеть половые ритуалы в наибанальнейших
и поверхностнейших проявлениях. Она озабоченно
констатирует, что мужчины при каждом удобном
случае прибегают к насилию над женщинами. Кто
станет это оспаривать? Но разве в этом суть?
Мужчина и женщина должны разделять эту ответст-
венность поровну. Притянутая за уши базарная
интерпретация этих эксцессов, данная автором, —
распространенная глупость и заблуждение.
Очень смешно и с преувеличенным пафосом
звучит также утверждение, будто все женщины тем
или иным способом (цитирую синьору Мараини)
„избиваются, насилуются, убиваются и подвергаются
унижениям со стороны мужчин, но никогда не нао-
борот".
Так же неверно утверждение, что женщины уча-
ствуют каждый раз „в этом акте как жертвы, что
делает всю ситуацию гораздо более выигрышной для
этих хулиганов".
Ложные предпосылки ведут к нелогичному концу.
Как-то неловко, когда писательница с именем и
L положением Дасии Мараини предлагает женщинам
Л провести акцию против своего „двусмысленного поло-
[/ш/ жения". Ведь она не может даже претендовать на
с
132
(Wr* оригинальность! (Лисистрата — первая бастующая
молочница — применила этот метод с большим юмо-
ром и для более высокой цели). Далее следует:
„Женщины должны развивать методы и правила
сопротивления для своей защиты. До сегодняшнего
дня у них не было другого выбора, кроме как отдавать
себя на концессию общественной и частной собствен-
ности. Отныне они должны бороться за то, чтобы
вообще не позволять эксплуатировать свое тело, и
через коллективный труд стать полноценным и не-
зависимым человеком".
Аскетизм и крипто-религиозный тон этих призы-
вов вызывают у нас сожаление, но неужели они не
сделают более агрессивными хотя бы итальянок, ко-
торые еще помнят „культуру работы" Муссолини?
Если я не ошибаюсь, женщина в те времена была не
свободнее мужчины!
И что же мне делать, если взгляд мой вновь падает
на газету, из которой я только что приводила цитату!
Я, конечно, никогда не решилась бы написать, к
примеру, такой фразы:
„Работа, равноправие... Я точно знаю, что это
означает в благородных устах, которые никогда не
знали орального секса".
Но надо наконец быть справедливым: то, что
предлагает женщинам Дасия Мараини — старая пес-
ня. Большую часть этих песен им уже пропели матери
— и не скажу, что эти колыбельные пришлись всем
по душе.
„Ты имела несчастье родиться женщиной, —
причитает эта прирожденная воспитательница. — И
мужчины сильнее тебя. Однако ты можешь еще
изменить это проклятие судьбы хитростью и коварст-
вом: ты должна научиться лгать! Притворяйся несча-
стной, подавленной, а затем смело подчиняй мужа
своим желаниям и настроениям. Если ты сможешь
использовать свои слабости так, чтобы тебя жалели,
а его силу так, чтобы он поверил, что ты боишься его,
то партия, которую ты играешь с мужчиной, останет-
ся за тобой. Если ты хорошо изучишь все эти уловки,
твои естественные противники — мужчины один за
другим окажутся в твоем подчинении, они будут с
радостью жертвовать собой ради твоих интересов. Ты
станешь всемогущей владычицей, окруженной пос-
133
душными каждому твоему желанию придворными".
О женщины! Если бы вы хоть чуточку призаду-
мались, то даже самые невинные из вас вскоре бы
поняли, что бравые домохозяйки, прививающие вам
эти принципы, — настоящие ведьмы. Вы бы увидели,
что эти сильные, большие и „ужасные" мужчины
сами боятся нас — маленьких, слабых и нежных
женщин.
Мужчины предпочитают нашим жалобам, слезам
и истерикам решительно все — опасность войны, игру
в рулетку, спекуляцию на бирже, сифилис и даже
поруганное имя. Для них все это куда более за-
манчиво, чем постараться понять нас, помечтать с
нами вместе.
Тем не менее они с удовольствием разделили бы
с нами свои сомнительные приключения. Но нас это
мало привлекает — больше всего в жизни мы ценим
устоявшийся порядок и ни за что не решимся поко-
лебать его.
По мере своих сил мы пытаемся приручить
мужчин, привязать их к дому — но тщетно! Мы вновь
и вновь приходим к выводу, что они способны на
любой подвиг, если это поможет им улизнуть от нас,
на любую тупость, если это рассеит скуку, которую
мы наводим на них своими постоянными претензиями
и притязаниями. Они готовы на хитроумнейшие
уловки, лишь бы сбежать из дома, на любой, даже
жестокий отказ, лишь бы не слышать наших упреков,
на любую отговорку, лишь бы не замечать наших
страданий.
Кстати, раз уж мы заговорили о трусости... Нака-
жут ли меня за ложь служители Фемиды, если я
все-таки посмею утверждать, что они с удовольствием
усугубят показания по делу об изнасиловании, только
потому, что боятся гнева страдающих от мании
изнасилования феминисток. И это они, лояльные
ревнители закона, призванного блюсти спра-
ведливость!
Не восстановлю ли я против себя и тех мужчин,
которые льстиво аплодируют абсурдным аргументам
экстремисток? И делают это вовсе не потому, что
действительно верят в справедливость происходяще-
го, а потому что Ассоциация кафе заклеймила всю
терминологию, касающуюся любовных утех, назвав
134

ее верхом снобизма, — как джинсы, длинные волосы
и порнофильмы.
Никто из этих озабоченных господ не посмеет
высказать даже малейшего недоверия к самому
сомнительному манифесту, - согласно которому
движение феминисток рушит даже неприступные
крепости, или по поводу вопиющих неточностей,
которыми новые (или старые!) борцы нашпиговывают
свою статистику. И ни один автор, желающий добра
своему издателю, не напишет и четверти того, что я
только что сказала, если у него есть кое-что между
ногами.
Вы знакомы с мужчинами, позволяющими себе
открыто и свободно говорить о женщинах?.. Об
американцах, русских, китайцах, зулусах, евреях,
арабах, капиталистах, пролетариях, марсианах —
пожалуйста, сколько угодно! Это не опасно. Но о
женщинах — брр! Нет уж, спасибо, только не это...
Это тема не для обсуждений!
Теперь вы скажете, что я опять усугубляю ситу-
ацию. Мужчины не воспринимают феминисток как
женщин полноценных.
Возможно... Но я сожалею об этом. Я очень хочу,
чтобы каждый мужчина считал любую женщину
полноценной. Это значит, что ему следует попытать-
ся разобраться в ней и сделать это с позиций реаль-
ности, вместо того чтобы заниматься мифотворчест-
вом.
Для того чтобы это желание исполнилось, термин
„феминистка“ в дальнейшем должен будет использо-
ваться для определения женщин, помогающих
мужчинам лучше понять женщин, а не тех, хвастов-
ство и болтовня которых тормозит развитие общест-
венного сознания.
Прежде всего нельзя использовать слово
„женщина44 в сочетании со словом „власть44. Потому
что власть — это зло, и об этом нам еще раз напомнил
Жан-Поль Сартр в августе 1976 на Капри.
Итак, женщина должна отказаться от своих чес-
толюбивых мечтаний о славе, ибо она сделала бы ее
еще загадочнее и опаснее, чем она есть на сегод-
няшний день!
я
с
135
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
УВЕРТЮРА
Наступление пустыни
Ч	„Я любила тебя за счет других — значит, я не
любила тебя!" — эти слова Нития Фенкун вклады-
вает в уста сестры-сирены в книге „Письмена на
вратах песчаного пристанища".
В образе этой сирены нам нетрудно угадать и себя.
Ведь все мы — и мужчины, и женщины — по сути
своей хищники.
Наша любовь выливается в извечный плач... Мы
горестно оплакиваем в нем наше одиночество, однако
/у решительно ничего не делаем для того,
обрести любимых. Мы надеемся, что незнакомый
заблудший путешественник вдруг обретет спаситель-
ное пристанище на нашем острове, и захочет остаться
с нами навсегда.
Мы ничего не предлагаем ему, и ничего не требуем
взамен. Да и чем могут обменяться, к примеру,
обнаженные пловцы? Сырыми ракушками? А может,
дикими плодами? На песке ведь ничего не посеешь...
Мы утешаем себя мыслью, что готовить пищу на
двоих — не так уж обременительно.
Наверно, где-то и есть другие острова, где тоже
томятся в одиночестве люди... Но как нам найти с
ними общий язык?
Мы ведь совсем другие... Если мы поем, то только
фальшиво... Вместо постылого банального „Я тебя
люблю!" мы еще пока не в силах вымолвить: „Я
люблю вас всех!" Мы можем неуверенно проквакать
признание в любви лишь кому-то одному...
Но вот в океане жизни я различаю белеющий
парус! О, капитан-сирена, твой сильный хриплый
голос зовет меня... Странное влечение! Ты говоришь
мне: „Меня трудно чем-то тронуть, но я люблю тебя!,,
И я чувствую, что поднимаюсь на борт этого кораб-
ля... Ведь чтобы быть любимой, надо немножечко
верить...
очество, однако
>, чтобы реально
то незнакомый
136
Значит, ты стремился ко мне, мой возлюбленный!
О, я знаю, тебе так необходимо доверие! И ты так не
уверен в себе, ты сомневаешься, что существует еще
кто-то, помимо меня, кто тоже находит тебя привле-
кательным. Я удерживаю тебя своим доверием, ну а
ты меня — своими сомнениями.
Я стала мифом для твоей одинокой, истосковав-
шейся души. Ты безумно боишься, что если я вдруг
поддамся другим желаниям, то уже не буду безраз-
дельно принадлежать тебе...
Значит, ты лжешь, песнь любви! Да и ты, так
сладостно ее поющий, тоже! Ты требуешь, чтобы я
любила только тебя, потому что ты занят лишь
собой. Но если другие не смогут разделить с тобой
любовь, то и я окажусь в их числе, потому что я
тоже другая.
Любить тебя так непросто... Я знаю, впереди много
разочарований. Я буду считать часы одиночества. Я
буду отчаиваться и страдать...
Любопытно, что изменилось бы в наших отно-
шениях, если бы ты любил меня по-настоящему?
Стал бы ты обкрадывать меня, будь я другой? Ограж-
дал бы меня от других возлюбленных? Ранило бы тебя
то счастье, та радость, которую бы дарили мне
другие? Ревновал бы ты к их красоте и моему сча-
стью?
Ты пытаешься отдалиться от тех, кто мог бы быть
с нами. Ты считаешь, что вся моя любовь должна
достаться тебе одному. Но не значит ли это, что ты
любишь меня за чужой счет?
Мы лучше поняли бы друг друга, если бы ты
примирился с тем, что и другие могут удовлетворить
меня. Мое тело стало бы тебе ближе, если бы ты
получал удовольствие от того, что даришь мне на-
слаждение наравне с другими.
Наше свободное племя, рожденное для того, чтобы
наслаждаться радостями жизни, приближается к пус-
тыне... Что толку в том, что мы заселили всю эту
планету, если нам дано общаться лишь с себе подоб-
ными?
Мы женимся из желания иметь хотя бы одного
союзника и из боязни не встретить другого.
Мы производим на свет детей, чтобы нас кто-то
почитал, потому что сами не в состоянии уважать
кого-либо.
Любая женщина может стать женой, а любой
мужчина — мужем, любой новорожденный может
стать приемным ребенком: все мы состоим из одного
и того же человеческого материала. Но мы могли бы
создать бесчисленную семью и массу друзей-лю-
бовников! Увы! Это потребует от нас страстей, от
которых мы успели отвыкнуть. Да, единственной
настоящей страстью для нас навсегда останется толь-
ко страх! Мы бежим к тем, кого называем своей
единственной любовью, как бежали раньше
отшельники далеко в пустыню, ибо их гнал страх
перед жизнью во грехе.
Все вокруг нас и в нас самих страдает от одиноче-
ства и печали. А пустыня все наступает... Он надвига-
ется, этот океан пыли! Мы станем его заложниками,
безгласными песчаными изваяниями. О мой возлюб-
ленный, неужели ты хочешь, чтобы я стала для тебя
пустынным пляжем! Неужели ты хочешь блуждать у
моих берегов, не находя там ничего, кроме своих
собственных следов! Разве тебя не будет мучить страх
перед непроглядностью ночи?
Пойми же, что тебе нужна не только я: тебе
нужно, чтобы множество людей хотели того же, чего
и ты.
Я хочу принадлежать миру чисел, этому прост-
ранству прогрессий, этой космической неизвестности!
Я ни для кого и ни в чем не хочу быть препятствием.
Но еще меньше я хочу вселять в кого-то уверенность
в себе. Неповторимость для меня значит больше, чем
вечность.
В целом мире не существует одиноких сирен. У
каждой сирены есть сестра в реальной жизни, поющая
совсем другие песни.
Я не остров, мой любимый. Я не твой остров. Ты
можешь оттолкнуть меня от других, но это не значит,
что ты будешь владеть мною безраздельно.
Тебе нужна только я, говоришь ты? Но разве
когда-нибудь бывает достаточно чего-то или кого-то?
Не существует счастливых изоляций. Каждый
остров покинут. Каждая сирена плачет, потому что
была любима только одним несчастным, потер-
певшим кораблекрушение. Она перестанет петь свои
призывные песни и замолкнет, как только исполнится
138
ее мечта о том, чтобы она могла безраздельно отдать-
ся тому, кто будет петь для нее.
139

ГЛАВА ВОСЬМАЯ
БЕЗГРАНИЧНАЯ ЛЮБОВЬ
Борьба тел
Видел ли кто-нибудь, как смеется атом? Можно
ли представить себе, что энтропия способна
осмыслить игру слов? А что вы скажете о простран-
стве и времени, сыгравших космическую шутку, что-
бы окружить себя сонмом звезд? Однако наши
ожидания бесплодны: космос слишком недосягаем.
Мы, молча занимающиеся самосозерцанием, когда
скупой на слова Квантенбрауэр вдруг начинает изощ-
ряться в красноречии; мы, создавшие себе Бога-Отца во
всем его величии; мы, слышащие колебания волн в
замкнутых пространствах, — мы выглядим просто смеш-
но.
Вы не согласны? Так давайте разберемся! Сначала
аргументы в нашу пользу...
Поскольку космос начисто лишен юмора, а мы
все-таки считаем его веселым, то эта веселость,
видимо, исходит от нас. Мы единственные во Вселен-
ной обладаем чувством юмора. И если бы мы не
пытались отыскать смешное там, где его и быть не
может, то нам была бы уготовлена печальная участь.
Безмолвие безбрежных пространств взывает к нам.
Без нас как сторонних наблюдателей природа, к
примеру, не сумела бы подчинить естественный ход
событий строгим правилам. А геометрия так и не
узнала бы своих главных параметров: ширину бедер,
окружность талии и объем груди. Без нашей проница-
тельности она не избежала бы трудностей самовыра-
жения. Пространство искривилось бы, не отдавая себе
в этом отчета. Без Эйнштейна умы продолжали бы
жить только по законам Ньютона, а без Нильса Бора
молекулы все так же задавались бы вопросом: кто
создал их — Господь или дьявол?
Другой пример: потребовалось выудить из хаоса
весь смысл, до которого только могли додуматься
ученые мужи, чтобы сформулировать три закона
140
материи, (да простит мне всемирно известный физик
— которому мы за это должны быть благодарны, —
что я не упоминаю его имени: оно просто вылетело у
меня из головы. Впрочем, разве анонимность не
украшает науку точно так же, как и искусство?).
Итак, эти три закона гласят:
1.	Живут из-за невозможности умереть
2.	Умирают только по правилам
3.	Разрешено все, что не запрещено
Тот, кто знаком с элементарными частицами или
живыми клетками, знает, что это вовсе не шутка.
Мюоны сменяются лептонами, ну а дальше появля-
ются mutatis mutandis — амебы.
Но только ли амебы? В самом деле, в наши души
закрадываются сомнения... Возможно, и мы, сущест-
ва высшего порядка, существа, которых освободил от
фатальности материи дух, живем в той или иной мере
по тем же принципам? Увы, это вовсе не так смешно,
как кажется на первый взгляд!
Для чего нам дано сознание, если мы не можем
умереть когда хотим и как хотим (будь это даже
попытка самоубийства); если мы в ожидании конца
должны пройти через все круги ада, пока не обретем
наконец вечный покой? Стоит ли после этого кричать
о чести и достоинстве человека на всех углах? Мы вовсе
не свободные индивидуумы, а марионетки де-
терминизма и высших сил. Случайность и необ-
ходимость, определившие наше появление в этом мире,
будут до конца направлять нашу судьбу, не давая нам
даже права голоса.
Если это и есть жизнь, то я выбираю смерть!..
Ах да, я совсем забыла: у нас ведь нет и этого
права...
Чья-то воля и законы определили для нас круг
обязанностей. Буржуа или человек религиозный мо-
жет умереть лишь тогда, когда этого потребует от него
общество или когда его Бог позволит ему это. Не
раньше и не позже, и никак не иначе. Жизнь и смерть
— это всеобщая повинность. Но кому же мы служим?
Богу? Обществу? Но почему? Разве приказывает
кто-нибудь протонам, электронам, нейтронам когда
им жить, а когда — умереть? И кто это может
сделать? Бог протонов? Многонациональных электро-
нов? Или находящихся у власти нейтронов? Будь это
так, мы бы наверняка знали об этом. Однако это не
£
141
так...
Минуточку! Между неживой материей и нами
существует одно немаловажное сходство: материя так
же ограничена в свободе, как и мы. Правда, она, в
отличие от нас, не подчиняется чужой воле.
Если частичка материи и имеет какую-то судьбу,
то только ей присущую — логическую и последова-
тельную.
Она отнюдь не навязана чужой волей и не предус-
матривает развития меньшинства частиц за счет
большинства.
Электрон вращается вокруг ядра вовсе не потому,
что высокопоставленные богатые и счастливые элек-
троны решили, что именно эта ось „хороша для него"
(и для них тоже!). Он двинулся в путь не потому, что
поверил им. Он не будет двигаться быстрее из зависти
к их положению или из честолюбивых побуждений.
И не страх перед ними движет им. Так что же
все-таки сообщает ему движение?
Его движения не хаотичны, а ритмичны. И если
он движется, то только для того, чтобы поддержать
этот ритм! Он в движении, потому что это движение
ему необходимо. И если эту функцию несет именно
этот электрон, а не другой, то только потому, что он
способен на это лучше остальных.
Вот что отличает нас от атомов и звезд! Мы менее
свободны, чем они. И более ущербны. А может, более
глупы...
Ни один электрон не допустил бы, чтобы другой
электрон диктовал, какие фильмы ему смотреть и что
изучать, запрещал бы порнофильмы, ставил в вину
его гомосексуальность, вмешивался в процесс самоу-
довлетворения или в проблемы внебрачной любви.
Если одна партия электронов попробует ущемить
энерго-массовые отношения других, то в сердце ма-
терии вспыхнет орбитальная революция. Проэлект-
роны всех стран, соединяйтесь! Электроприборы не
выдержали бы такого напряжения! И опьяненные
властью электрократы растеряли бы свой шарм.
И что же? Мы люди духа, мы мастера сарказма,
ироничные созерцатели универсума, мы даем себя
терроризировать легче, чем самый последний квант.
Мы добиваемся намного меньшего, чем какой-то
необразованный нейтрино.
is

142
Где же научились эти малютки своему политическому
искусству?
Я говорю — искусству, а не науке. До сих пор
искусство воспринималось в политике как сомнитель-
ная болтовня. Ну как же, ведь тезисы искусства не
имеют ясности законов позабытого мною физика! Да
и стоит ли вообще терять на это время?
Мы те самые овечки, подавленные и управляемые,
— параметры уравнения — которым даже из
вежливости не объясняют суть неизвестности и той
бесконечности, в которых, повинуясь чьей-то воле,
мы вынуждены барахтаться.
Так кто же навязывает нам свою волю? Хорошие
математики, сильные статистики, владельцы компь-
ютеров — словом, те, кому это приносит выгоду.
Другими словами: сильные мира сего.
В чем же заключается различие между нами?
Отличие только одно, и оно количественного порядка:
их меньшинство, и они с легкостью дирижируют
нами, потому что сильны. Попробуем решить эту
проблему, как решают физики: попытаемся выяснить
причины этих различий и законы одностороннего
влияния. Будем объективны и спокойны, постараемся
не обмануться внешней оболочкой. Рассмотрим

сильных мира сего и нас самих под микроскопом.
Различия должны сразу броситься в глаза.
Но нет, совсем нет! Оказывается, дело вовсе не в
особенностях анатомии, гистологии, физиологии, ко-
торые вроде бы должны дать определенные
привилегии! Мозг Сталина походит на мозг простого
мужика. Мозг Сакко и Ванцетти легко можно было
бы спутать с мозгами их судей и палачей, если бы
они оказались на одном лабораторном столе. И вовсе
не беспочвенно предположение, что мозг итальянских
ревнителей морали, приговоривших к сожжению
„Последнее танго в Париже", имеет столько же
извилин, сколько мозг Бернардо Бертолуччи.
Но несмотря на это, одному дается право вершить
судьбы многих людей. Одна личность совершенно
безнаказанно уничтожает творения других. Скажи
мне, друг физик, знакомый с мировым порядком,
возможно ли это „совместить с правилами"? Это и
есть порядок?
Как удается электронам сосуществовать, не прев-
143

ращая свою жизнь в ад?
Ты не знаешь? Но поразмысли! Рассмотри их
получше. Смотри! Они вместе. Они не покидают друг
друга! Что они делают? Да это же так просто: они не
ревнуют друг друга, не выбирают в жизни кривую
дорогу. Чего они хотят? Они неустанно стремятся
куда-то вместе, пытаются стать чем-то другим.
Говоря по правде, они могут достичь немногого,
точно так же, как и мы в своем желании
объединиться, понять друг друга... Но они не теряют
надежды и упорны в достижении своих желаний. Мне
кажется, именно они-то и любят друг друга.
Почему же электроны могут любить, а мы нет?
Возможно, потому, что они только тела. Наверно,
лишь тела способны любить.
Люди забыли, что они тоже тела. „Кто-то“ за-
ставил их забыть об этом. Конечно, отчасти церковь,
но нс она одна. Государство всячески отрицало
приоритеты тела; его власть могла распространяться
лишь на порабощенные тела — тела, которые начисто
лишены желаний и индивидуальности: тела солдат,
пролетариев, заключенных, людей необразованных,
женатых...
Можно ли ожидать от политических бонз или
заложников клерикализма, что они когда-нибудь
освободят тех, кого презирали испокон веков? Это
вопрос риторический. Ибо тезис о том, что прошлая
свобода может трансформироваться в свободу буду-
щую, ложен по своей сути. А настоящая свобода
слагается из множества спонтанных действий,
произведенных в определенный момент телами,
движимыми желаниями.
Мы способны на любой поступок, если наше же-
лание пересиливает страх перед властью.
Возвратить порабощенным свободу значит восста-
новить их в правах посредством войны.
Стремление к свободе порождает необходимость борь-
бы. „Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый
день за них идет на бой!“ (Гете, „Фауст", Акт II).
Свобода может достигаться только борьбой тел.
Доисторический генный инстинкт, можешь ли ты
наконец подвигнуть меня на эту священную войну!
Можешь ли ты руководить мною вместе со всеми моими
единомышленниками, пока мы не ступим на свободную
землю освобожденным племенем. И только тогда мы
воскликнем: „Остановись, мгновенье, ты прекрасно! “
Да, именно вместе со всеми! Мужчины и
женщины, которых я желаю, ничто не заменит мне
ваших тел! Я нс могу отказаться от них, где бы они
ни были! Поэтому я не дам вам умереть. Ведь я жила
и продолжаю жить лишь для вас...
Если бы я вдруг умерла, желанной и полной
желаний, мир изменился бы, как будто исчезла не-
обходимая частица, умер электрон. Как если бы умер
мой отец... Или девочки, которых я любила...
Мальчики, раздевавшие меня... Друзья, беседо-
вавшие со мной... Человек, за которого я вышла
замуж... Женщина, которую заставила страдать...
Матрос, вытащивший меня из воды... Рыбы, кото-
рыми я питалась... Врачи, лечившие меня... Изобре-
татели, позволившие мне летать с одного конца
Земли на другой... Колыбельные, делавшие
счастливым мой сон... Ученые, раскрывшие мне гла-
за... Если бы глаза моих возлюбленных вдруг за-
крылись бы... Если бы война продолжала и дальше
убивать... Если б научившие меня слову „свобода,,
так и не родились бы...
Свобода! Все вы создали ее для меня. И если я
существую, то только благодаря вам...
В отличие от электрона я мечтаю. Но я вовсе не
рассчитываю, что мои мечты станут реальностью. Я сама
принимаю решения — и я выбрала эту жизнь. Я люблю
этот мир, я наслаждаюсь пространством, я переживаю
время. Я борюсь со своим телом, я использую свое
упорство. Я не отдамся во власть бесконечности.
Я не боюсь. У меня нет надежды. Значит, я
свободна. И вы тоже! Потому что вам, как и элект-
рону, нечего бояться. И потому что, как и электрону,
вам не на что надеяться.
Вы должны желать всего! Тому, кто желает без страха,
все по плечу.
Правда, есть один вопрос...
Единственный вопрос
„Ну, ну! — нетерпеливо скажете вы. — К чему
эта философия? Неужели она может нормально
восприниматься? Каким потребностям или каким
145
скрытым фрустрациям служит этот метод?"
Ни одна философия не дает готовых ответов.
Философия — это вовсе не искусство постановки
вопросов. Настоящая философия ставит только нуж-
ные вопросы. Ну а философия, которая претендует
на полезность, поставила бы единственный вопрос и
тем самым предупредила бы нас о том, что не следует
усложнять жизнь ненужными проблемами.
Не знаю, можно ли назвать философией мой
эротизм, но твердо уверена, что она нуждается в нем.
Эротизм ставит морали — любой морали — один-
единственный вопрос: может ли мужчина любить
одну-единственную женщину (и наоборот)?
Вы опять воскликнете: „Но эротизм ведь в гораздо
большей степени является искусством отношений, игрой
ситуаций, наукой поз!"
Да, конечно, и именно поэтому сегодня каждый
вправе считать себя эротичнее другого. Но почему же
тогда эротизм отчуждает? Почему он предопределяет
страх?
Эротизм становится причиной скандала не тогда,
когда он предоставляет случай для измены или се-
мейной эскапады — в большей мере он способствует
ему, когда заставляет нас задать себе вопрос: разумно
ли ожидать удовлетворения наших желаний от одного
человека?
Признаю, что этот вопрос не менее скандален, чем
все прочие, которые не принято задавать вслух,
потому что это не поощряется обществом. Эти запре-
ты установлены существующей властью, которая
всегда права. А наша обязанность как лояльных
граждан состоит в том, чтобы мы на слово верили во
все, что нам диктует эта власть. Моральный порядок,
порядок семьи, социальный порядок зиждятся на
всеобщем отсутствии любопытства и нашей слепой
вере.
Какой же догмой насыщает власть нашу жажду
знаний?
„Ты желаешь всего? — говорит она нам. — Ну
ладно! Муж (или жена) станет для тебя всем! У тебя
не будет больше других спутников жизни, сексуаль-
ных партнеров, других любовников. Это единствен-
ное существо будет до конца дней твоих олицетворять
собой всех. И в этом мире соблазнов вы оба будете
146
обречены на одиночество. Если же ты этому восп-
ротивишься, то автоматически лишишься своей стра-
ны и исключишься из своего времени".
Но если это выглядит именно так, то к чему все
эти крики о правах человека, о свободе слова, соб-
раний и творчества! Зачем нас уверяют, что режим,
отнимающий у своих граждан свободу, — идеален?
Неужели не настало еще время спросить наших
официальных моралистов, при каком режиме жена-
тые или холостые мужчины и женщины могут быть
менее одиноки! Или постоянное ограничение претен-
дует на главный закон общества лишь потому, что
является законом материи?
Если ли у природы законы?
„Согласно распространенному мнению существу-
ет множество оттенков цветов, вкусовых и прочих
ощущений, а в действительности существуют лишь
атом и пустота".
Но кто это говорит? Современный материалист?
Нет, Демокрит — предвестник научной
объективности, которого Платон так ненавидел, что
распространил о нем слух, будто его вообще не
существовало. Напрасная хитрость, которая как и
многие другие, проистекает из религиозного
фанатизма. Через два с половиной столетия уже не
существовало другой науки, кроме максим Де-
мокрита.
А какое до этого дело авторам гражданских и
моральных законов! Наши мыслители, маленькие и
большие Платоны, имеющие весьма приблизитель-
ные представления о нас, продолжают навязывать
нам „мнения" более ирреальные, чем пустота, и
возлагают на наши плечи обязанности, которые не в
состоянии выполнить наши атомы.
Наши атомы — это конкретные существа, дела-
ющие нас разнообразными, дарящие нам комплекс-
ный и разносторонний опыт. Под микроскопом
физиков одни частицы присоединяются к другим. А
если возникают связи, делающие невозможными пос-
ледующие комбинации, то продукт этой связи про-
держится нс долго. Продолжаются и закрепляются
лишь те связи, которые в состоянии развиваться,
притягивая все новые элементы, которые пробуют
менять свою пару или даже привлекать третью, чет-
147
вертую и так далее.
Человеческое существо, скажете вы, явление го-
раздо более сложное, чем атомы, уже потому, что
может иметь свое мнение, нравится это Демокриту
или нет. Прекрасно! Однако вернемся к нашим прес-
ловутым „правам" и спросим: имеет ли ценность
мнение, которое не свободно?
Если мы отказываем себе в удовольствии иметь
еще одного любовника; если мы в растерянности,
потому что у нас слишком много любовников и мы
выходим из этого положения, любя каждого из них
по-разному; если мы проводим искусственную черту
между дружбой и любовью — доказываем ли мы
этим, что свободны, или трусливо отказываемся от
прав на радости жизни? И ради чего? Ради призрач-
ной награды?
Неужели мы заслужим жизнь вечную только че-
рез свою покорность?
В самом деле! Достойный же выигрыш эта огром-
ная душа, изолирующая нас друг от друга, словно
амеб! Эта пресловутая душа, которая только и
повинна во всех наших горестях.
Неужели все наши несчастья действительно пре-
допределены судьбой? В реальном мире не существует
горя, так же, как нет и трагедии, потому что реаль-
ность не имеет судьбы. Трагедии могут разыгрываться
лишь там, где образ жизни и мировоззрение зиждятся
на вере.
Наша жизнь трагична, потому что мы хотим
верить в то, что где-то должен быть ответ на вопрос
о нашей неповторимости, но в глубине души мы
уверены, что ответа на этот вопрос быть не может.
Быть счастливым в итоге означает быть свободным
от веры. Мы не так страдаем, если в большей мере
задаемся вопросами и в меньшей степени ищем отве-
ты.
Всю жизнь мы ставим перед себой вопросы, на
которые не в состоянии ответить. Наши возлюблен-
ные будят в нас вожделения, которые мы не можем
удовлетворить. Любовь требует от нас верности, ко-
торую мы не способны сохранить.
Если вопросы, желания, требования имеют для нас
чисто человеческий смысл, а не являются следствием
трагического легкомыслия, то мы просто обязаны
148
обещать нечто большее, чем верность до гроба.
Мечтаю быть медузой
Если бы существовало переселение душ и мне
представилась бы возможность вновь появиться на
свет, я захотела бы быть медузой.
Я мечтаю об этом вовсе не потому, что стремлюсь
к жизни под водой, и не потому, что жить среди акул
и скатов безопаснее, чем среди разбойников-издате-
лей или горе-режиссеров.
Жизнь медузы привлекает меня по другим
причинам. По-моему, она единственное существо в
этом мире, рождающееся самкой, превращающееся
затем в гермафродита и умирающее самцом. Таким
образом она познает все три пола.
Говорят, что мужчины и женщины с трудом пере-
носят друг друга, потому что чувства и мысли пред-
ставителя одного пола к другому так и остаются для
него terra incognita. Согласна. Но ведь и женщинам
бывает трудно найти между собой общий язык. Впро-
чем, как и мужчинам.
В действительности препятствием для успокоения
духа является отнюдь не различие полов, а их
неизменность. Нетерпимыми по отношению к другим
нас делает уверенность, что мы не в состоянии
изменить себя кардинально. Что заставляет одного
презирать другого, так это бессилие перед невозмож-
ностью стать этим другим.
Греческие мифотворцы показали нам, что
мистерия безнадежно устарела. Каждый знает ле-
генду о ясновидящем Тиресии, который в поисках
галлюциногенных грибов обнаружил двух змей (мы
не знаем, были ли они самцами или самками),
занимавшихся любовью. Из чопорности, врожден-
ной жестокости или чистой глупости он разлучил
влюбленных рептилий ударами палки. Некоторые
из нас и сегодня поступили бы точно так же, увидев
вдруг на улице обнаженную парочку, предававшу-
юся любви.
Но Зевс не страдал предрассудками. Это глупое
вмешательство повергло его в гнев, потому что ему,
видимо, импонировала эта открытость, а может, змеи
были его давними знакомыми, ведь в те времена
149
=“ - -----------------------------------------
существовала тесная связь между различными
мирами. Мановением руки Зевс превратил Тиресия в
женщину.
По-видимому, уже в те времена подобный акт
расценивался как ужасное унижение.
Однако всемогущий бог, по-видимому, не мог
предвидеть всего. Много лет спустя ему вновь
пришлось столкнуться с Тиресием. Он должен был
помочь Зевсу в разрешении спора. Ну а кто же еще
мог осмелиться спорить с грозным Зевсом, как не его
божественная супруга Гера?
Предметом их разногласий был весьма ще-
котливый вопрос: кто получает большее удовольствие
во время любовного акта, мужчина или женщина.
Тиресий был приглашен в качестве арбитра, посколь-
ку имел сексуальный опыт обоих полов.
Он не колебался: удовольствие женщины в девять
раз превышает удовольствие, испытываемое
мужчиной. Зевс поблагодарил его и... вернул ему
облик мужчины. На этот раз наказание оказалось
гораздо более изощренным.
Но почему именно в девять, а не в семь или восемь
раз? Древние источники умалчивают об этом.
Тиресий оказался гораздо более точным, чем совре-
менные сексологи.
К сожалению, мы не располагаем ни его
источниками информации, ни его методами. Транс-
сексуалы, то есть люди, меняющие пол посредством
хирургической операции, не могут быть столь
объективными. Одни из них ощущали себя
женщинами еще до того, как им удалили мужские
атрибуты, не доставлявшие им никакого удо-
вольствия. Другие ощущали себя мужчинами, прежде
чем им вырезали яичники и матку, которые были для
них трагедией.
Другое дело Тиресий... Быть полноценной
женщиной, а впоследствии полноценным мужчиной
(или наоборот) — совсем другое дело. Уверена, что
история человечества была бы совершенно иной, если
бы это стало возможным. Множество наших ошибок
объясняется именно сексуальной неудовлетворенно-
стью, желанием быть кем-то другим. Если бы мы
заранее были уверены, что когда-нибудь сможем
стать своей противоположностью, то это, возможно,
150
и не гарантировало бы вечного счастья, зато хоть
немного бы нас успокоило.
Одна из моих подруг, воинствующая феминистка,
пришла в негодование, прочтя эти страницы. Она
считает, что эволюция должна иметь лишь одно
направление: каждый мужчина должен затем в
принудительном порядке быть превращен в женщину.
Зачем? В наказание... Зевс еще жив в нас!
Такие взгляды мне совершенно чужды. Я никогда
не страдала от того, что родилась женщиной. Если бы
у меня было право выбора, я бы снова и с большим
удовольствием стала женщиной. И тем не менее я
продолжаю утверждать, что быть двуполой, конечно,
лучше, чем менять один пол на другой.
Стадия развития, на которой находится медуза,
кажется мне наиболее заманчивой, и это, без сом*
нения, гермафродитизм. Он раз и навсегда разрешил
бы наши споры о приоритете полов. На земле во-
царились бы мир и спокойствие, если бы на ней жили
существа одного пола, но она стала бы во сто крат
притягательнее, если бы ее обитатели были бы гер-
мафродитами.
Слышу возгласы возмущения и обвинения в аб-
сурдности и антинаучности моих взглядов.
Однако кто установил, что наука и философия
способны дать исчерпывающие ответы на все наши
вопросы? Ведь есть еще одна потребность, более
иррациональная, более трудно осуществимая и все же
такая важная, такая необходимая, что хочется
крикнуть во всю мощь легких: любовь!
Но познать любовь на нашей планете так же
трудно, как, к примеру, вновь родиться на свет
медузой. Истинная любовь встречается на земле не
чаще настоящих гермафродитов. В отношениях меж-
ду живыми существами, так же как и внутри них,
существует лишь одна реальность: пустота.
Та же непреодолимая отчужденность, то же гиган-
тское расстояние, которое разделяет друг от друга
звезды, разделяет и людей. И все же мириады эле-
ментарных частиц объединяются, и между ними за-
вязываются связи... Но если небесные тела могут
пребывать в своей космической гармонии, то почему
же это не распространяется и на людей?
Атомы и звезды научились понимать друг друга,
151
потому что находятся в вечном движении. В этом и
состоит тайна их счастья, их равновесия. Движение
же существует только в пространстве и во времени.
Возможность счастья заложена и в нас. Жизнь,
сознание возможны, потому что время заполняет
пустоту.
Если бы с течением времени ген не стал клеткой,

а клетка в свою очередь не развилась в различные
тела, то земля осталась бы необитаемой. Если бы
время не способствовало возникновению идей, созре-
ванию открытий, развитию интеллекта, то жизнь так
и не преодолела бы уровня развития животных.
Универсуму требуются миллиарды лет, чтобы на-
учиться жить. Живая материя нуждается в миллионах
лет, чтобы научиться думать. Человеку, способному
мыслить, требуется бесконечное терпение, чтобы
осмыслить свое предназначение, разобраться в себе.
Остановимся, чтобы не разочароваться оконча-
тельно... Возможно, нам еще понадобится какая-
нибудь пара тысяч лет, чтобы наконец научиться
любить.
Жены моих любовников
Обычно я не доставляю беспокойства женам моих
любовников. Часто они делают вид, что ничего не
замечают. Иногда подчеркнуто милы со мной: ищут
моего общества, стараются даже подружиться со
мной. Мне кажется, что я внушаю женщинам не
больше страха, чем мужчинам.
Если замужних женщин не пугают мои отношения
с их мужьями, то скорее всего потому, что они (скорее
интуитивно) чувствуют: я люблю из удовольствия.
Но они наверняка объявили бы мне войну, если бы я
покушалась на их супружеское спокойствие или уг-
рожала их интересам.
Материальные интересы, на которых зиждется
институт семьи, не должны быть затронуты. Все
остальное так или иначе можно уладить. Мое извеч-
ное стремление к удовольствиям не трогает „обману-
тых" женщин.
Само собой разумеется, что ни одна из подобных
мне женщин не может оказаться в роли „обманутой".
Если я люблю чьих-то мужей (или любовников), то
готовлю им удовольствия. Но для тех, кто не находит
в себе смелости вкусить их, эти ощущения не пред-
ставляют интереса...
Интересы „нормальной" замужней женщины не
имеют ничего общего с удовольствием. Они заключа-
ются в материальном обеспечении, хорошем питании
и защите.
Быть в хороших руках означает занимать в обще-
стве определенное положение. Это положение ме-
ханически делает женщину, как ей кажется, респек-
табельной, и как она надеется, дает повод даже к
зависти. Если ее содержат, это означает, что у нее
есть дом, хорошая одежда, что в нужный момент ее
оплодотворяют. Быть защищенной означает, что всю
жизнь она будет освобождена от забот и волнений,
что ей не надо думать и рисковать. А так как ее
родители мирно почили или находятся в преклонном
возрасте, существует только один человек, способной
оказывать ей эти постоянные услуги: ее супруг.
Возможно, мне поставят в вину то, что я описываю
мораль и нравы, характерные лишь для сильных мира
сего, в то время как простому люду они не знакомы.
Увы! Браки пролетариев в большинстве своем точно
так же ориентированы на приобретение, буржуазны
и ничуть не менее, чем у буржуа, напичканы пред-
рассудками совсем как в высшем обществе. В мире
брака не существует классовой борьбы: существуют
лишь изощренные придирки привилегированных.
Для большинства женщин страх потерять мужа
означает страх отказа от привычных удобств и вещей,
гарантируемых супружеством (и исчезающих с раз-
рывом уз Гименея). Вовсе неслучайно, что замужние
женщины гораздо чаще говорят „у нас" или „у нас
дома". Сосуд стал для них много важнее содержания,
точно так же, как тряпки ценнее их наготы.
Жажда обладания — и это знает каждый —
никогда не была в почете у класса имущих! Они
считают фактом само собой разумеющимся, что право
пользования вытекает из закона о собственности. Это
право они переносят и на любовь...
Но особняки, тряпки отнюдь не вечны... Брак как
декорация для одиночества тоже страдает от времени.
Так что женщины, ищущие прибежище в этих коко-
нах, за этими декорациями, рано или поздно начина-
153
ют хвататься уже за обломки былой надежности,
обрывки супружеских связей, а со временем вынуж-
дены примириться и с тем, что они становятся все
тоньше, все уязвимей.
Те из них, кто вначале декларировал: „Я требую
только одного: чтоб он меня не обманывал!", опуска-
ются до более скромного требования: „Он может
делать что хочет, но только чтобы я ничего не
знала!". А затем они спускаются со своего пьедестала
все ниже и ниже:
„... Если бы он приходил домой хотя бы ужинать!"
...Если бы он хотя бы иногда показывался дома!"
„... Если бы он не так срамил меня перед моими
подругами!"
И так далее, вплоть до окончательного падения:
„...Если бы он давал нам с детьми достаточно денег!"
Если это естественная участь брака, то почему бы
не начать сразу с конца и не превратить церемонию
венчания с пресловутой органной музыкой и бу-
кетиком флер-д-оранжа в обыкновенный договор о
покупке в рассрочку? Тогда не надо было бы делать
вид, что брак совершается по любви, и можно было
бы честно признаться, что союз заключается во имя
будущих тряпок, аппетитных спагетти, симпатичных
клеенчатых подгузников, чистых биде и обильных
тумаков по вечерам.
Но не этот ли тип семьи процветает повсюду с
доисторических времен? Перенесение мифов о любви
в реальную любовную сферу все испортило. Теперь,
когда мы вполне осознали, что наша любовь не что
иное как миф, а наше лицемерие иначе как болезнью
не назовешь, мы могли бы раз и навсегда покончить
с этими химерами.
Трудность состоит в том, что существует только
одно действенное средство для разрушения кол-
лективного мифа и излечения от привычных гал-
люцинаций: надо смело противопоставить всему это-
му реальность. Итак, мы сможем освободиться от
мифа любви и вызванных им душевных заболеваний,
если нам удастся познать настоящую любовь.
Эта любовь не столь уж взыскательна: она вполне
удовлетворилась бы тем удовольствием, которое дает
ощущение полной свободы для всех.
Условия свободы, на которую способны современ-
154
ные мужчины и женщины, следующие: они должны
доказывать и объяснять всем, что удовольствие —
незыблемая ценность; они должны превратить поиски
удовольствия в критерий интеллекта. Наши
мистические заблуждения никогда не были естествен-
ными, хотя бы потому, что их нам навязывали. Наши
экономические и политические разочарования не
интеллигентны: на этот счет мы тоже заблуждались.
Зато у нас есть реальная возможность изменить свои
привычки и бороться с неизвестностью. Свобода
узкая тропинка, по которой желание ведет нас к
знанию.
Пока душа и тело будут позволять порабощать
себя, желание будет порождать только мифы.
Однако не существует другого антологического
понятия свободы, кроме как возможность познать все.
А это в принципе и есть основной смысл удо-
вольствий. Тот, кто познал бы все, был бы абсолютно
счастливым. Необразованность, сомнения, вера и на-
дежда больше всего повинны в наших страданиях.
Но так как мы никогда не познаем абсолютной
свободы и никогда не познаем всего, то мы можем
научиться чему-то только путем осторожного изме-
нения желания, то есть постепенного углубления и
развития нашей любви к неизведанному и нашего
желания постичь все.
Убить в себе желание означает отказаться от
познания нового и остановиться там, где, как нам
кажется, и есть наше место. Не желать большего —
это особенно болезненный способ умереть молодым.
Жить — значит стараться не останавливаться в

своем познании и поступках на полпути, даже в том
случае, если точно не знаешь, что творишь и куда
идешь. Но это не значит, как часто говорят, что надо
идти до конца, потому что его в действительности не
существует. Достаточно уверовать в закон, отно-
сящийся в равной степени и к нам, и к физическим
частицам: заблудиться по-настоящему можно лишь
тогда, когда топчешься на месте.
Это единственная настоящая утрата. Мы теряем
лишь тех, кому разрешаем идти вперед без нас. А нас
теряют лишь те, кто дает нам возможность
продвинуться.
Лучший способ никогда не проигрывать — любить
155

всегда. Любовь, настоящая любовь, которой еще не
существует и которая может стать реальностью пос-
редством эротизма, не отторгнет нас ни от кого.
Эта страсть откроем нам, что все в мире взаимос-
вязано. И тогда мы наконец узнаем, что любить, как
ни парадоксально это звучит, значит не бояться
потерять.
Человечество не создало никаких других возмож-
ностей, кроме как возможность отречения от своих
мертвых мифов. Эротизм — единственная современ-
ная основа для взаимопонимания, не принимающая
в расчет национальность; единственная возможность
смело смотреть в завтрашний день, наслаждаться
своей индивидуальностью и делиться своими меч-
тами.
Единственная ли? Что же еще? Вечная жизнь,
накопление ценностей, война — все это волнует лишь
людей отсталых. Конечно, завоевание космоса смогло
бы оживить развитие нашего вида, но это произойдет
не сегодня и не завтра. Телевидение, единственная
универсальная страсть на сегодня, скоро превратится
в анахронизм. Что касается политики, то вряд ли мы
в состоянии придумать что-либо кардинальное. Поэ-
тому, честно говоря, мне представляется единствен-
ный способ помочь нашей теперешней лености ума —
изобрести другую любовь.
Итак, жены моих возлюбленных точно знают, что
я у них ничего не краду. Может быть, они даже
понимают, что через руки их мужей я протягиваю им
свои...
Если у них достанет храбрости пожать мои руки,
страх прошлого будет побежден. И начнется познание
нового мира...
Новое солнце
Один известный дантист сказал мне однажды:
„Для тех, кто не любит страдать, жизнь не уготовила
сюрпризов. Только тот, кто страдает, испивает чашу
жизни до дна“.
Этот человек был настолько лишен фантазии, что
бесполезно было пытаться отыскать в его максимах
хотя бы малую толику юмора или любви. Поэтому я
прекратила с ним сеансы орального секса. Как, впро-
156
чем, и другие. Ну а один гинеколог доверительно
сообщил мне, что то, что нельзя взять в рот, нельзя
впускать и во влагалище. Мне кажется, что фразу эту
можно и перевернуть.
Если не брать в расчет интимность, то какое же
кредо пробовал проповедовать мой зубной врач? Зо-
лотое правило общества мазохистов? Или же просто
христианскую мораль? Чтобы внести ясность в этот
пункт, я хотела бы задать вопрос представителям той
морали, которая в смысле любви к ближнему не
должна бы быть обиженной: почему католицизм рас-
сматривает страдание как некую инвестицию, про-
центы с которой начисляются на жизнь вечную?
В конце концов, никто не заставлял моего
дантиста представлять страдания как нечто страстно
желаемое. Если бы он удовольствовался утверж-
дением, что человеческая жизнь полна несчастий, и
не радовался бы этому, его еще можно было бы
понять. Буддизм основывается именно на этом. Вто-
рая его основа называется дуккха или „Все есть боль“
(первая — аниццанг: „Все проходит", а третья —
анатта: „Души нет"). После этого утверждения Буд-
да, конечно, не стал распространяться о том, что
следует принимать страдания как знамение Господне,
как милость, счастье и благо. Вряд ли он считал, что
надо усугублять страдания. Напротив, после того как
неудачный аскетический опыт сделал его сла-
босильным и глупым, он стал интересоваться лишь
тем, как найти способы и пути, чтобы избежать
страданий. Только римские церковные отцы могли
прийти к мысли о пользе страданий во имя нашего
же блага.
На этом постулате была создана целая школа...
Традиции страны заходящего солнца — единствен-
ный концепт самобичевания, лишений и воздер-
жаний. Но отложим в сторону мистику — это скуч-
нейшая и смехотворнейшая тема. Удовольствуемся
тем, что поговорим о литературе, морали, семейном
воспитании и политике. Их лейтмотив — извечное
хныкание, в то время как тайна их успеха, по-
видимому, кроется в деспотичном отношении к сла-
бым.
Так как эти страдальцы чаще всего бывают добро-
вольцами, мы могли бы с полной серьезностью
157
спросить себя, свойственен ли вообще роду человече-
скому мазохизм. Психологам пока что не удалось
ответить на этот вопрос. А жаль... Наши пора-
ботители не смогли бы так легко разделываться с
нашими представлениями и чувствами, если бы мы
хотя бы себе отдавали отчет в том, о чем думаем и
что делаем. В который раз я прихожу к мнению, что
нашему плачевному состоянию мы обязаны недостат-
ком собственных знаний.
И если мы намерены перейти от такого образа
жизни к существованию более сносному, то должны
буквально пичкать себя информацией.
А так как главным источником сладострастия
являются половые органы, то основой прогресса на-
шей цивилизации послужит сексуальная инфор-
мация.
На первый взгляд может показаться, что это условие
уже выполнено. Книжные магазины буквально ломятся
от трудов по сексуальному воспитанию, все больше
появляется периодики, посвященной исключительно
этой теме. Даже самые незначительные женские жур-
налы отводят все растущее число страниц доверитель-
ным беседам и советам на эту тему. Короче говоря, как
говорят пуритане, сексуальностью пропитано теперь
буквально все.
Если это так, то почему я продолжаю получать
такое количество писем, в которых насмерть испуган-
ные мужчины и женщины спрашивают, можно ли
отравиться при оральном сексе и нужно ли считать
гомосексуалистом мужчину, любящему женщину че-
рез анальное отверстие?
Так как они обращаются именно ко мне, то видимо
читали мои романы, а заодно и всю ту эрото-
дидактическую литературу, о которой я только что
упоминала. Однако это не сделало их умнее. А вывод
напрашивается сам собой: печатное слово нельзя
расценивать как удовлетворительный источник
информации о сексе.
Что же нам остается? Конечно же, музыка,
живопись, фотография, театр, кино, танцы, совре-
менная эстрада вполне могут подогреть наше удо-
вольствие. Однако где уверенность, что они в состо-
янии научить нас извлекать из жизни больше
радости?
158
Неужели нам остается следовать жизненной муд-
рости моего дантиста? Когда я слушаю прославлен-
ного режиссера, известную красавицу или блестящего
ученого, у которых казалось бы есть все, чтобы жить
счастливо и которые несмотря на это несчастны, я
поневоле начинаю серьезно сомневаться: а не правда
ли то, что все живое явилось на этот свет для
страданий и не утопично ли желание освободить его
от этой мрачной участи?
Я хочу понять почему мы так созданы и в сотый
раз спрашиваю эту красавицу:
— Считаешь ли ты себя красивой?
-Да.
— Гордишься ли ты своей красотой?
-Да.
— Тогда зачем ты прячешь свою грудь?
— Потому что неприлично демонстрировать ее.
— Почему же это неприлично?
— Потому что так никто не делает.
— Что ты имеешь в виду?
— Меня посчитали бы шлюхой.
— Тебе не нравится, что тебя желают?
— Отнюдь.
— Тогда зачем же ты делаешь так, чтобы на тебя
не обращали внимания?
— Потому что это будет выглядеть вульгарно!
— Значит, тебе позволительно делать только то, что
делают другие?
— Я этого не говорила.
— Если у тебя есть желание любить мужчину, ты
сделаешь это открыто?
— Конечно, нет!
— Что же тебе мешает? Ты боишься своего мужа?
Или сплетен?
— Нет, но я бы постаралась, чтобы никто об этом
не узнал.
— Тогда почему же ты этого не делаешь?
— Нельзя делать все что хочется!
— Ты считаешь, что это может кому-нибудь
повредить?
— Наверно, нет, но я не хотела бы страдать из-за
укоров совести.
— А почему тебя должны беспокоить укоры со-
вести?
— Потому что я поступила бы плохо.
159

— Так поступай же плохо! Ведь ты будешь
переживать настоящие страсти!
— О чем ты? Какие страсти?!
— Счастлива ты будешь или несчастна, но ты
испытаешь настоящую страсть.
— Ты что, с ума сошла? Я же не мазохистка!
Пустой, напрасный диалог... Желание познать чу-
жой внутренний мир диктовало мне вопросы, но я не
получила на них ответов.
Но и знание не дает нам ответов. Оно порождает
все новые и новые вопросы, тогда как ответы на них
остаются прежними. Стимулируют знание обычно те,
кто ничего не знает.
Незнающие и верующие — вот кто живет по
законам Господа Бога.
Так почему же они так печальны? Потому что их
Бог не научил их радоваться? Может, у него просто
не хватило времени: ведь он слишком рано умер. Ну
а праздники?
Быстротечно и печально Рождество.
Быстротечна и печальна Пасха.
И до слез печален Dies irae — День гнева.
Да, кто-то, по-видимому, еще верит в то, что люди
до сих пор должны нести на себе грех распятия на
кресте. И кого! Человека, который так долго рассказы-
вал им о любви; человека, давшего взойти звездам
надежды; человека, подарившего людям второе рож-
дение; человека, защищавшего проституток и неверных
жен, превратившего воду в вино, а камень в хлеб, чтобы
все могли праздновать праздник!
Я сказала „кто-то, по-видимому, еще верит...“ Но
нет, никому не надо больше мучить себя этой верой!
Надо только продолжать задавать вопросы и подвер-
гать сомнению ответы на них. И в первую очередь
надо перестать ожидать от кого-либо ответов на
вопросы, которые мы задаем сами. Мы должен на-
учиться быть одинокими в этом мире. Научиться
одиночеству, не проливая слез.
Если мы это сможем, то наверно научимся и
смеяться. Смеяться в одиночестве над будущей смер-
тью. Смеяться с другими над нашим упрямым неже-
ланием умирать...
И тогда мы забудем, что раньше умели только
страдать, заставляя страдать и своих близких. Мы
забудем о старых оковах, которые так болезненно
160
ограничивали нашу свободу, произнесенных когда-то
словах, ранивших других, о нашем стремлении к
зовущим звездам, из-за которых мы порой бросали
любимых. Мы будем видеть новые сны... Нас будет
будить новое солнце... Все вместе мы будем ждать
наступления дня — и это мы, для которых утро всегда
было наполнено страхами, связанными с ожиданием
грядущей ночи. Это станет началом нашего возрож-
дения...
Улица с односторонним движением
Улица, на которой я живу, похожа на многие
другие — ее единственным украшением являются
дорожные знаки вроде: „Не парковать44, „Нс сво-
рачивать44, „Дорога с односторонним движением44...
Впрочем, улица имеет и черты своеобразия: она
настолько широка, что на ней свободно могут разъе-
хаться четыре автомобиля. И тем не менее, сколько
я ее помню, она всегда была с односторонним
движением.
Таково было распоряжение городских властей,
закрепивших свою волю в соответствующих дорож-
ных знаках. Однако власти властями, а водители
решили иначе, и огромное количество автомобилей
стало свободно передвигаться в обоих направлениях,
легкомысленно не обращая внимания на грозные
предупреждения.
Лично мне это страшно импонирует по двум
причинам. Во-первых, ни на одной другой улице
этого района водители не решаются нарушать
правила. Улица, о которой я говорю, — единственная,
где игнорируют категорические приказы отцов горо-
да.
Во-вторых, на этой улице есть полицейский уча-
сток. И не просто участок — внушительное строение
занимает почти всю правую ее сторону. Как же
понять, что сотни (да что сотни — тысячи!) на-
рушителей преспокойно едут в запрещенном направ-
лении под носом у полиции, которая невозмутимо
взирает на этот вопиющий беспорядок из окон своего
здания, и пальцем не шевеля, для того чтобы
положить конец вопиющему беззаконию!
Я долго пыталась найти происходящему хоть ка-
161
кое-то объяснение, хотела даже спросить об этом
напрямик у полицейских, но не посмела. В конце
концов я решила, что это происходит от того, что
нарушителей слишком много и со всеми не
справиться.
Если бы в течение дня на нарушение правил
отважились два-три водителя, то служители закона,
несомненно, тут же наказали бы виновных. Но перед
сотнями, тысячами нарушителей руки у
полицейских, видимо, просто опускаются...
Все это, возможно, и не стоило бы столь присталь-
ного внимания, если бы ситуация, о которой я только
что рассказала, вдруг неожиданно не изменилась...
Сегодня утром я обнаружила, что тщетно ищу гла-
зами красный знак с белой поперечной полосой,
мирно провисевший здесь столько лет, — его не было!
Может, его украли? Любопытство в конце концов
взяло верх, и я остановила проходившего мимо
<7 полисмена, попросив его прокомментировать
случившееся.
— Я его вынужден был открутить, — сообщил он,
— чтобы поддержать честь закона. Никто нс уважал
это правило, так что нам не оставалось ничего луч-
шего, как просто отказаться от запрета.
Ну нс чудо ли? А может, это только первое чудо
в городе (государстве, мире), борющемся за демок-
ратию, а за ним последуют все новые и новые чудеса?
Ведь демократия — это форма правления, при кото-
рой народ сам волен устанавливать законы!
Любопытно все-таки, когда и как водители
пришли к решению, что одностороннее движение на
улице — абсурд, и решили впредь бойкотировать
закон. Из любви к анархии? Исключено, потому что
на следующем перекрестке они послушно следовали
в указанном на щитке направлении.
Видимо, они просто осознали, что принятое го-
родскими властями решение доставляет им массу
неудобств. Итак, водители не были ни бандитами, ни
террористами, ни нигилистами, ни злостными на-
рушителями законов: они были сознательными граж-
данами, которые посчитали себя вправе преступить
никчемный закон.
Полиция же в свою очередь осознала, что плохой
закон обречен на коллективное игнорирование. Если
162
—----------—
бы пример был единичным, все это вряд ли было бы
так уж интересно, но ликвидация красно-белого за-
кона — не единственный симптом капитуляции
власти под натиском общественного мнения, который
я наблюдала в последнее время. Припоминаю одно из
заявлений генерала де Голля... Бывший президент
Франции сказал тогда, что никто не может требовать,
чтобы закон оставался неизменным, если он не соот-
ветствует потребностям и интересам граждан...
Закон должен быть приведен в соответствие с
новыми требованиями, иначе он превратится в некую
совершенно бессмысленную декларацию, в исчер-
павший себя документ для архива.
Через несколько лет уже в другой стране эта
философия, которая до этого ни разу не нашла своего
отражения в речах кого-либо из государственных
мужей, была, правда, несколько спекулятивно прове-
дена в жизнь: 7 июня 1973 года бундестаг решил
освободить всех заключенных, отбывавших срок за
издание и распространение порнографии...
Депутат Шолер считал, что этим актом он
приблизил закон к современным требованиям жизни
и морали. Министр юстиции Герхард Ян, пред-
ложивший эту поправку, придерживался мнения, что
гражданин должен сам решать, как ему вести себя в
сексуальной жизни. Старые нормы и предписания
ушли в небытие...
С тех пор гражданская воля стала диктовать
политикам те реформы, в которых нуждалось обще-
ство той или иной страны. На некоторые из них власть
имущие ни за что бы не решились, однако общест-
венное мнение оказало на них давление, которому
они не в силах были противостоять. Во Франции, к
примеру, были легализованы аборты и противозача-
точные средства. Законодательным путем были изме-
нены и правила развода. Правда, пары, решившие
разорвать супружеский союз, должны были быть
готовы ко всем перипетиям того комедийного шоу,
которое разыгрывалось лишь для успокоения совести
суда, громко именуемого правительством и парламен-
том „честью закона".
Государство решило наконец привести закон в
соответствие с правами.
И это произошло в Италии во время народных
163
выборов в мае 1974 года, когда шестьдесят шесть
процентов населения проголосовало за право на раз-
вод и тем самым заставило правящий класс
подчиниться своей воле. Противозачаточные средства
были легализованы еще тогда, когда закон не был
даже в проекте. Эта было неприкрытой капитуляцией
перед требованиями народа.
Так рушились законы, которые, казалось бы, были
созданы на века. Благодаря этой медленной эволюции
такие понятия как гомосексуализм, измена, инцест,
свобода самовыражения стали вызывать значительно
меньше страха, чем прежде.
Однако прошлое все еще безгранично довлеет над
обществом. Во многих странах женщины еще далеко
не свободны в выборе количества своих будущих
детей. Чтобы иметь возможность прервать нежела-
тельную беременность, они должны представлять
массу доказательств о необходимости такого шага.
Только тогда они могут получить разрешение врача
и тем самым избежать тюремного заключения. Ме-
ханические и биохимические противозачаточные
средства часто оказываются нс по карману молодым
людям. К тому же вся служба средств массовой
информации поставлена на дискредитацию контр-
ацептивов. Многие женщины не решаются прибегать
к ним, потому что подпали под влияние велеречивых
официальных шарлатанов, с пеной у рта доказыва-
ющих, что гормональные препараты непременно вы-
зывают рак или эмболию.
Мы сможем добиться отмены устаревших законов,
лишающих нас радостей жизни, только тогда, когда
добьемся элементарных прав на получение
объективной информации. Находящееся у власти
меньшинство прекрасно сознает, что воля
большинства не оставит ему никаких шансов на
деспотию. Но эта воля не сможет окончательно
сформироваться, до тех пор пока люди не узнают всей
правды. Вводить народ в заблуждение — вот самый
надежный способ удержаться у власти.
Порой мы не выступаем против изживших себя
законов нс потому, что боимся последствий, а потому
что нс осознаем до конца их бессмысленности. Но в
тот момент, когда мы наконец поймем всю их несо-
стоятельность и ощутим приносимый ими вред, мы
164
окажемся способными на любые подвиги. Итак,
водители неукоснительно следуют дорожным знакам,
потому что уверены, что без них в городе будет
царить полнейший хаос, а это небезопасно для жизни.
Однако, если запрет нс укладывается ни в какие
рамки человеческой логики, как в случае с моей
улицей, они начинают его игнорировать. И даже
присутствие полиции в самом центре запретной зоны
нисколько их не смущает, потому что бессмыслен-
ность ограничений бросается в глаза.
Точно так же сексуальные запреты продолжают
действовать на большинство наших современников*
лишь потому, что основная масса до сих пор нс
осознала их бессмысленности. Миллиарды мужчин и
женщин добровольно поддаются абсурдной морали
общественной конвенции и юридическим реликтам,
рассматривающим сексуальное удовольствие как зло,
любовь — как опасность, а счастье — как достойную
проклятия утопию. Люди позволяют водить себя за
нос, потому что позволили втянуть себя в это мифот-
ворчество. Они верят в него, потому что умело пос-
тавленное семейное и общественное воспитание, всег-
да исправно служившее сохранению привилегий
власть имущих, позволяет безнаказанно играть на их
доверии и наивности.
Сексуальная свобода никогда не будет достигнута
через кровавую революцию, ибо людей нельзя на-
учить любви через законы или через пытки и
насилие. Желание быть свободным и страсть к поз-
нанию всегда идут рука об руку, ибо внутренняя
раскрепощенность и интеллект взаимосвязаны.
И до тех пор пока мы будем жить в слепой вере в
то, что в этом мире интеллект, взаимопонимание и
счастье обречены, что глупо ждать какой-то другой
жизни, чтобы получить наконец шанс на самовыра-
жение; до тех пор пока женщины будут верить, что
их судьба зависит только от воли мужчин; до тех пор
пока и те и другие будут считать, что удовольствие
зависит от материального благополучия; до тех пор
пока супруги будут жертвовать гармонией семейных
отношений в угоду общепринятой морали; до тех пор
пока влюбленные будут растрачивать свои эмоции на
холодный расчет, вместо того чтобы просто наслаж-
даться; до тех пор пока мир будет гордиться тем, что
165
к
„не желает ничего знать44 — до тех пор наша жизнь
будет подобна улице с односторонним движением.
Давайте же освободимся от этих пут, избавимся
от канонов надоевших талмудов! Наша свобода не
может быть попрана так бессмысленно! Воспитание и
образование давалось нашим детям для того, чтобы
они стали интеллигентнее, веселее и деятельнее
своих родителей. Таким образом новое поколение
имеет все основания смотреть свысока на поколение
старое. Но родителям приятнее говорить: „В мои
времена все было гораздо лучше!44 И чтобы воспре-
пятствовать пугающим их переменам, эти старики
неустанно заботятся о том, чтобы будущее поколение,
нс дай Бог, не было бы просвещеннее них. Они
рассматривают образование как заговор против соб-
ственной необразованности.
Новое поколение должно реализовать только одну
возможность — возможность учиться, но учиться оно
предпочитает у себя же. Конечно же, это будет
нелегко, ведь официальные источники информации
охраняются, как вход в банковское хранилище.
Значит, счастье надо искать не в сейфах, и единствен-
ное, что нам остается, чтобы добиться цели, — это
терпеливо накапливать опыт.
Первооткрыватели, подарившие нам огонь, тан-
цы, музыку, поцелуи, любовные утехи и прочие
радости, не вымаливали у Творца секретов их соз-
дания: они дошли до всего сами, скорее всего совер-
шенно случайно. Возможно, это произошло, когда
они пытались высечь искру из камня, извлечь му-
зыкальные звуки из бамбуковых палочек, испытать
плотские наслаждения от соприкосновения губ и
переплетения тел... Так давайте же откажемся
принимать советы по „сексуальному воспитанию44
от людей, которые, нисколько не заботясь о нас,
пытаются навязывать их нам; людей, пекущихся
лишь о том, чтобы мы познали как можно меньше
удовольствий, чтобы испытали как можно меньше
радостей любви (не потому ли, что любовь и на-
слаждения никак не способствуют гонке воору-
жений?). Давайте пробираться вперед на ощупь,
положившись лишь на свой инстинкт и интуицию,
не будем пытаться шокировать общество, лучше
познаем до конца эту terra incognita — наше тело
166
и мозг... Пожалуй, в первую очередь мозг. И тогда
перед нами откроется истинный смысл эротизма.
Остальные не заставят себя долго ждать — они
последуют за нами, как последовали за большинством
законники и полицейские. Наш мозг наконец
подчинит себе наши тела — и тогда наше сознание
вырвется из этого порочного круга, перестанет слепо
подчиняться регламентирующим запрещающим зна-
кам!
Преступница или нимфоманка?
Нынче в моде криминология и медицина. Наше
отношение к этим наукам вряд ли можно назвать
объективным, так как о модных понятиях всегда
бывает трудно судить подобным образом. И если
сегодня считается хорошим тоном консультироваться
у врачей, то более модны насмешки над врачами-не-
учами и их смехотворными рекомендациями. Обще-
ство всегда испытывало перед преступниками и перед
судьями одинаковый стах. Но это противоречие ни в
коем случае не является причиной неуравновешен-
ности, недовольства или плохого функционирования
этого общества. Возможно, корни этих недостатков
нужно искать в нас самих, ибо мы не знаем точно,
что считать болезнью, а что преступлением, и
приписываем свои сомнения моде.
Известно, какие разноречивые суждения вызыва-
ет сегодня категория людей, известная под термином
„душевнобольные44 или „сумасшедшие44. В последнее
время в науке определилась целая школа, которая
восстала против традиционных терминов. Самые
серьезные из этих ученых выдвинули тезис о том,
что, размышляя здравомысляще, ни одного человека
нельзя считать сумасшедшим. Действительно, то, что
определенный индивидуум в определенный момент
относит какого-то другого индивидуума в разряд су-
масшедших, не является объективным научным под-
ходом, ибо он лишь выражает точку зрения
большинства — иными словами, руководствуются
t модой. В следующей эпохе душевнобольные и ны-
нешние здоровые вполне могут поменяться местами.
Как ни распространена эта точка зрения, она
ж______________________-------------------------
167
отнюдь не вдохновляет специалистов и среднюю мас-
су на дальнейшие размышления. Тех, кто хоть не-
много отличается от большинства, по-прежнему про-
должают считать ненормальными, и при любом удоб-
ном случае их безнаказанно запирают в психушки
или изолирует от себя само общество. Если эти
„нормальные,, рассуждают порой о терпимости, с
которой будто бы относятся к людям искусства, то
только потому, что в глазах большинства искусство
— сумасшествие, которое извиняет все. Но если
человек искусства слишком уж отличается от своих
собратьев, все-таки всплывает извечный вопрос: как
относиться к нему: рассматривать как сумасшедшего
или, может, как преступника. Достоин ли он состра-
дания, нужно ли пытаться помочь ему или, напротив,
следует покарать?
В круг предопределенных для этого жертв попа-
дают в основном люди, имеющие отношение к
эротическому искусству, то есть писатели и
режиссеры, пытающиеся показать обществу, что та-
кое любовь. Их позиция обычно в корне отличается
от сложившихся стереотипов в обществе. Само слово
„эротичный" преодолело довольно странный путь
эволюции. Вначале оно применялось к любовной
поэзии, затем о нем стали говорить как о синониме
к слову „влюбленный", теперь же этот термин стал
„неприличным", а следовательно, расценивается как
нечто уголовно наказуемое.
Тем не менее при случае я люблю повторять, что
нахожу эту эволюцию позитивной, ведь это доказы-
вает, что эротизм относится к разряду искусства, ибо
любое искусство так или иначе покушается на гос-
подствующие моральные устои. Искусство успо-
каивающее, искусство, подтверждающее привычные
взгляды зрителей — совершенно бессмысленно. По-
лезные функции искусства представляются мне в
эволюции взглядов и в освобождении человека от
устаревших догм.
Эта функция опасна. Новое всегда представляется
опасным, а страх вызывает у людей желание наказы-
вать. Люди искусства никогда не будут чувствовать
себя в этом мире в безопасности.
Наказания, которым их подвергают, соответству-
ют эпохе, в которой они живут. В прошлые темные и
/
к
168
кровожадные времена их вешали, сжигали на кост-
рах. Сегодня их приговаривают к более легким нака-
заниям — тюремному заключению или обрекают на
банкротство. Одно только неизменно: их имена
смешивают с грязью, и общество наблюдает за этим
с особым удовольствием.
На этом этапе моих размышлений я поступлюсь
своими принципами, которые хорошо известны моему
уважаемому читателю и которые заключаются в том,
чтобы по возможности меньше говорить о себе. Сле-
дующий пример преследования автора, доставляюще-
го обществу массу беспокойств и не угодного ему,
относится персонально ко мне. Я решилась упомянуть
об этом не только потому, что эта история скорее
способна вызвать смех, чем страх, но и для того,
чтобы показать без прикрас эту трусливую тактику
осмеяния и унижения человека, о котором вслух не
решаются говорить ничего дурного, а потому просто
ненавидят.
Совсем недавно в Париже должна была состояться
коктейль-дискуссия (уже само название говорит о
том, что за снобы должны были на ней присутство-
вать) на тему „Эротизм: преступление или освобож-
дение?" Организация, в чью горячечную голову
d
пришла мысль проводить такое мероприятие, назы-
валась „Международное общество профилактики пре-
ступлений“.
Можете представить себе мое удивление, когда я
получила приглашение выступить там с докладом.
Причина: учредителям не пришло в голову ничего
лучшего, как рассмотреть вопрос „моей аномаль-
ности". Прелестно, не правда ли? Я, само собой
разумеется, отказалась предстать перед этим
судилищем и удовольствовалась тем, что написала в
их адрес довольно ироничное письмо, зачитанное
впоследствии перед всем собранием и вызвавшее у
ученых мужей и дам „праведное" негодование.
Основной смысл этого письма в следующем:
„Я вряд ли смогу быть чем-либо полезной вашему
почтенному собранию, поскольку нс знаю в точности,
что есть нормал ь на я женщина или нормальный
мужчина. Я не стыжусь своего незнания, и это дает
мне право отнести себя к иному обществу.
В сентябре 1969 года около 100 известнейших
антропологов мира прибыли в штаб-квартиру ЮНЕ-
169
u
CKO в Париже, чтобы прийти к соглашению
относительно происхождения „современного челове-
ка “ (модное выражение для определения Ното
sapiens нашего времени). Этим маститым ученым не
удалось прийти к общему мнению даже по поводу
того, что же такое человек вообще? Единственным
пунктом, по которому они пришли к согласию, был
тезис о том, что на данном этапе развития науки
невозможно точно определить, что же есть человек.
Итак, человеческое существо не укладывается в
рамки каких бы то ни было классификаций.
К такому мнению пришли мужи науки. Но не
судебные чины: для них все должно быть распределе-
но строго по категориям. И каждый индивидуум,
который не подойдет под их стандарты, будет признан
аномальным. Должна вам признаться, что лично мне
ближе неопределенность ученых, чем всезнайство
юристов. И я чувствую себя гораздо увереннее с
первыми, чем со вторыми, — этим и объясняется мое
отсутствие на вашем уважаемом собрании.
Но так как вы оказали мне честь своим
вниманием, позвольте и мне в свою очередь спросить
вас кое о чем.
Просветите меня, пожалуйста, в следующем: рож-
даются ли аномальными изначально или становятся
ими потом? Если становятся, то потому ли, что небеса
ниспослали на них свою кару, или потому, что остав-
ляет желать лучшего то общество, к которому они
принадлежат?
Если стремление любить иметь энное количество
мужчин или женщин, которое вы именуете
„эротизмом", кажется вам криминальным, то ответь-
те мне, пожалуйста: врожденное оно или приобретен-
ное? Если оно врожденное, то имеете ли вы право
проклинать и преследовать этих людей, как делаете
это с толстяками, заиками, хромыми и альбиносами?
Если же это стремление отнести к разряду приобре-
тенных, то чем оно тогда вызвано, как не
цивилизацией? И кто дал вам право выступать от
имени этой цивилизации?
Да, я знаю: вы нс хотите, чтобы другие перес-
тупили через ту границу цивилизации, которой вы
достигли. А так как сами вы к такой любви неспособ-
ны, то запрещаете ее остальным.
170
Да, это действительно преступление — идти даль-
ше вас, чувствовать сильнее вас, получать большее
удовлетворение, думать глубже, чем вы и
отваживаться на нечто большее, чем вы со своей
хваленой „храбростью". Вы воспринимаете только
тех, кто знает свое место и держится за него, но
распоряжаться этими местами должны опять-таки
только вы!
Да, уважаемые дамы и господа, вы не судьи, вы
криминологи. Даже больше: вы хотите создать
профилактику преступления. Все вы вышли из
министерства здравоохранения, а потому не можете
не мечтать о том времени, когда наконец перестанете
быть фараонами и станете врачами!
Прекрасно! Послушайте еще вот что. Настоящий
врач не заботится о том, нормален его пациент или
нет: в первую очередь он пытается определить, не
страдает ли он в данный момент и не грозят ли ему
смерть или физические мучения. Он пытается
облегчить страдания, продлить жизнь и отдалить
смерть своего пациента.
Но страдает ли тот, кто научился получать боль-
шее удовольствие, чем остальные? Страдает ли тот,
кто способен любить и быть любимым многими
мужчинами и женщинами? Страдает ли тот, кто
свободен от страхов и мук ревности? Нет? Зачем же
тогда стремиться оказывать таким людям врачебную
помощь?
Боюсь, вас интересуют не больные, а сами бо-
лезни. И вы нашли название этой болезни — Эмма-
нуэль подсказала вам его — это нимфомания!
Эммануэль нимфоманка?! Если бы такой диагноз
вынес врачебный консилиум, она, конечно, попыта-
лась бы исправить этот промах. Нельзя же безнака-
занно навешивать ярлык преступницы или
проститутки! Но нимфомания, как и любая болезнь,
связана со страданиями: это отчаянная охота за оргаз-
мом. Однако я что-то нс припомню случая, чтобы
Эммануэль любила, не испытывая удовольствия. И я
не думаю, что любовь связывалась для нее когда-
нибудь со страданиями.
А теперь я хочу доставить вам удовольствие: я
отвечу утвердительно на ваш вопрос! Да, Эммануэль
аномальна. Она аномальна для общества, где нормой
является зависть, злоба и ненависть! Она аномальна
для людей, отказывающих себе в удовольствиях и
запрещающих получать их другим. Она аномальна,
потому что стремится изменить и себя, и жизнь!
Что касается вас, мои милые дамы и господа от
юриспруденции, то вы совершенно нормальны. Вы
относитесь к тем, кто верит в неподвижность звезд
вокруг Земли и утверждает, что по воле Божьей они
раз и навсегда застыли в эфире. Вы отказываетесь
верить в эволюцию и проклинаете Галилея и
Дарвина. Вы стыдитесь признать, что прежде чем
стать людьми, вы были амебами, рыбами, обезья-
нами... И вас буквально трясет от мысли, что чело-
веческие существа могут регрессивно мутировать. Вы
передаете по наследству ни в чем не повинному
молодому поколению конформизм, социальный и
клерикальный порядок, армию, религию и вечность.
Этим вы себя тешите. Вы оставляете за собой власть
над оружием, над политикой и моралью, ибо все это
помогает вам не дать человечеству измениться. Это
и есть предел ваших мечтаний...
И все же вы боитесь! Всякое движение кажется вам
противоестественным, тогда как основным смыслом
природы является именно движение! Ваша империя нс от
мира сего. Так почитс в ней с миром!
Давайте будем публичными женщинами и
мужчинами!
Моя плохая репутация в большой степени объяс-
няется выступлениями в защиту проституток. До-
сточтимые господа, думаю, простили бы мне эту
слабость, если бы я напомнила им о „любви к ближне-
му". Они умилились бы моей доброте, как умиляются
добросердечными самаритянами, приносящими свою
ежссубботнюю жертву, или пастырем Божьим,
умиротворяющим душу блудницы. Мне в вину вме-
няется то, что я открыто утверждала, что
проституция не всегда и нс везде является злом или
социальной болезнью, как считают многие.
Никто нс кинет камня в мужчину, покупающего
любовь женщины легкого поведения. Обычно
мужчины гордятся такого рода „подвигами", но тем
нс менее о женщинах, дарящих им удовольствия, они
172
говорят с пренебрежением и с неприкрытым през-
рением. Надо отметить, что любой язык предостав-
ляет им для выражения эмоций богатейший запас
терминов.
Эта несправедливость не только позволительна —
она общепринята. Лично меня в проституции смуща-
ет не столько сам факт ее существования, сколько
атмосфера лицемерия и замалчивания, которая ее
обычно окружает. Однако проституция никогда не
была проблемой в обществе, где ее не принято было
стыдиться и где она даже почиталась.
В определенных кругах этот феномен снискал
„понимание", потому что „мужчины нуждаются в
этом". Сам собой напрашивается вопрос: а не „нуж-
даются" ли в проституции, телесной и духовной, и
некоторые женщины? Но на эту тему наложено стро-
жайшее табу. Обсуждать ее — значило бы нанести
женской гордости и чести оскорбление еще более
страшное, чем предположить, что женщины
проституируют из-за любви к деньгам или из-за
своих криминальных наклонностей.
Мораль, закон и общественное мнение упрямо
уклоняются от признания, что женщины
проституируют, потому что это доставляет им удо-
вольствие. Когда я посмела сказать, что многие мои
современницы занимаются проституцией (и даже ча-
ще, чем многие думают) из тяги к наслаждениям, то
меня забросали письмами, наполненными такой зло-
бой, непониманием и глупостью, что я была просто
потрясена. И тогда я утвердилась во мнении, что
подобные мысли лучше не высказывать вслух.
И все же я знала интеллигентных, культурных,
прекрасных юных девушек, которые буквально
В тряслись от страха, что не смогут выдержать экзамен
у мадам Клод или еще какой-нибудь известной содер-
жательницы публичного дома. Они чем-то на-
поминали мне молоденьких статисточск перед про-
бами у всемирно известного режиссера.
Скажу даже больше: я знала несколько восхо-
дящих кинозвезд, решивших совершенно сознательно
променять карьеру актрисы на карьеру проститутки.
X И вы станете утверждать, что денежные интересы
они ставят превыше всего? Я не спорю с тем, что в
известной степени это верно: для кинозвезд деньги
173
действительно значат очень много, но отнюдь не все...
Играть в наслаждение, ощущать его, как ощущают
славу, всемирную известность, для актрисы значит
неизмеримо больше, чем те блага, которые могут дать
деньги.
Можно ли назвать девочек мадам Клод исклю-
чением в мире проституции? Они действительно
представляют своего рода элиту, однако образ мыслей
их менее привилегированных подружек ничем не
отличается от их собственного. Вы что, серьезно
можете предположить, что тысячи проституток, ко-
торые в июне 1976 года забаррикадировались в цер-
квах Парижа, Лиона, Марселя и других больших
французских городов, устраивали профсоюзные де-
монстрации из мазохистского тупоумия или потому,
что их к этому принудили сутенеры? Или, может, они
обратились с просьбой к Валери Жискар Д’Эстену,
чтобы правительство перестало унижать их до-
стоинство? Ничего подобного! Они красноречиво тре-
бовали права свободно заниматься своей древнейшей
профессией. Профессией, доставляющей им
неизмеримо больше удовольствия, чем какая бы то
ни было другая. Они требовали избранника народа
действовать „как президента проституток, а не
президента всех остальных француженок41.
Я расцениваю это как мужественный гражданский
жест, который, я надеюсь, найдет отражение в трудах
историков. Мне кажется, эти женщины сродни Шар-
лотте Конде и другим героиням, бросившим вызов
обществу, которое их отторгает, клеймит, бесстыдно
поощряя садизм политиков. Это общество не в состо-
янии по-настоящему оценить истинное наслаждение,
тогда как именно в этом и нуждаются его граждане.
Как известно, французское правительство
реагировало на эту справедливую акцию
полицейским разгоном, безжалостным подавлением
демонстраций. Государственные мужи оказались не в
состоянии укротить проституток мирным путем и не
погнушались применить грубую силу.
Поговаривали, что духовенство и настоятели
осажденных церквей ничего нс предприняли против
взбунтовавшихся „овечек".
Не берусь оценивать отношения между проститут-
ками и священнослужителями. Удовольствуюсь лишь
174
замечанием, что осторожность, которую проде-
монстрировали в данном случае представители
церкви, коренилась скорее всего в исторически
сложившемся догмативном мышлении. Я согласна
доверять этой клерикальной интуиции, и делаю из
случившегося вывод, что проблемы проституции ак-
туальны теперь больше чем когда бы то ни было. И
я радуюсь этому даже несмотря на явное неодобрение
многих своих друзей. Меня не волнует и то, что я
сама добровольно отдаю в руки своих противников
оружие против себя.
Почему моих друзей так раздражает моя точка
зрения? Их доводил известны, но принять их я не могу.
Их аргументы примерно таковы: философия свобод-
ной и тотальной любви, которую я исповедую, не
может согласовываться с концепцией проституции,
ибо последняя основана на неискренности, лицемерии
и грязном способе наживания денег.
Чисто абстрактно они, возможно, и правы. Но я
никогда не доверяла абстракциям. Любви, которую я
могла бы считать идеалом, пока что, к сожалению,
не существует. Впрочем, всем она никогда не будет
доступна. Одни просто не неспособны на это чувство,
другие не смогут ее исповедовать из-за социальных
или прочих препон. Подобные субъекты согласны
будут пойти на всевозможные компромиссы, чтобы не
лишиться хотя бы того, что имеют на сегодняшний
день.
Пора бы, наконец, понять, что времена сильно
изменились. И дело тут не в священниках, неустанно
твердящих слова Иисуса, обращенные к Марии Маг-
далине. Газета „Ле Монд“ никогда не считалась
официальным рупором буржуазного конформизма, и
все же никто не ожидал от нее проявления симпатии
к проституции. Я, как и множество других ее чита-
телей, была порядком обескуражена, когда в номере
от 6 июня 1976 года прочитала статью под заголовком
„Величайшее несчастье", написанную одним из ее
политических комментаторов. Вот что он писал:
„ Человеческая душа неразрывно связана с
физической оболочкой — телом, и это тело хочет,
чтобы его обнимали, ласкали, желали... Осуждение
этой естественной потребности — одна из самых
больших подлостей так называемого общества, кото-
175
рое по сути дела уже перестало им быть... Я знаю,
что люди умирают духовно, потому что им отказы-
вают в праве считаться полноправными членами
общества. Итак, я спрашиваю, а не правы ли
женщины Лиона, — а завтра, может быть, и какого-то
другого города — если требуют к своей профессии
уважения, в котором им отказывает общество14.
Это было удивительно... Чувство у меня было
такое, словно журналист буквально прочел мои
мысли. Это поразило меня тем более, что прежние
его статьи, касавшиеся в основном вопросов
политики, нисколько меня не трогали! Я вынуждена
была признать, что недооценивала его.
Наше „либеральное прогрессивное общество44 де-
лает нас двуликими Янусами, требующими от других
соблюдения правил морали и закона, в то время как
сами мы забываем об этом, лишь только дело коснется
нашего собственного благополучия... Я думаю, что
„ночные бабочки44 Лиона, открыто и недвусмысленно
заглядывающие нам в глаза, требуют чего-то боль-
шего, чем просто благ для себя... Сытые буржуа могут
их игнорировать или осмеивать, но тем не менее они
вынуждены будут признать свое поражение в этой
борьбе. Борьба этих женщин представляется мне
гораздо более честной и высокоморальной, чем другие
общественные движения.
Думаю, меня трудно обвинить в нечестности и в
неискренности. Было бы прекрасно, если бы однажды
мы стали воспринимать проституток как самих себя.
Мы ничего не потеряем, зато приобретем то, чего нам
так не достает: ни с чем не сравнимое ощущение
радости жизни...
Мир без клитора
У Маурин больше нет клитора... Она согласилась
на предложение своего возлюбленного избавиться от
него. Чтобы угодить мужчине, которого она любит,
Маурин готова на всю жизнь отказаться от сексуаль-
ного удовольствия.
Конечно, женщины всего мира жертвуют собой
ради своих возлюбленных, готовы принести себя на
алтарь любви. Впрочем, как и некоторые мужчины.
Однако обычно они не заходят в своем самопожерт-
176
вовании так далеко. Во всяком случае так я думала
до встречи с Маурин. Теперь моя уверенность заметно
поколебалась.
Маурин ирландка, но живет она в Сингапуре.
Однако, насколько я знаю, ни в Ирландии, ни в
Юго-Восточной Азии не существует обычая отрезать
себе клитор.
— Это верно, — согласилась она. — Однако я
познакомилась с моим любовником в Сирии. А там
это принято.
— Принято или обязательно? — попробовала я
внести ясность.
Мне трудно было понять, имела ли Маурин в виду
национальную традицию или выразила свое собствен-
ное мнение, когда ответила:
— Это считается хорошим тоном.
И я продолжила свои вопросы:
— А как это было в твоем случае? Это было
требование твоего любовника?
— Вовсе нет! Просто он сказал мне, что был бы
рад, если бы у меня больше не было клитора.
— Чтобы соответствовать требованиям своего
общества, морали и заветам предков? Или из глупого
конформизма?
— Да нет же! Он очень независим, космо-
политичен и современен. И он кто угодно, только не
пуританин, уверяю тебя! Он умнейший мужчина из
тех, кого я когда-либо знала. Мы вместе уже семь лет
и занимаемся любовью по многу раз в день.
— Испытывает ли он большее удовлетворение, с
тех пор как у тебя нет клитора?
— Само собой разумеется!
— Но это же абсурд! Он просто постоянно боялся,
что ты будешь изменять ему. Он сделал тебя
фригидной, потому что не в меру ревнив.
— О, ты его не знаешь: ревность ему совершенно
не знакома! Он разрешает мне спать с другими.
— Он продает тебя?
— Нет, он предлагает меня только своим друзьям.
— А он „одалживал" тебя до операции?
— Конечно! Он всегда это делал. С тех пор как
мы вместе.
— Он это делал с твоего согласия?
— Естественно.
177
— А тебе нравится, что тебя одалживают как
вещь?
— Я счастлива тем, что он мной гордится.
— А он ценит то удовольствие, которое ты даришь
его друзьям?
— Очень! Он искренне рад этому.
— Однако ты сама не испытываешь удовольствия?
— Для меня это неважно.
— Неужели даже тогда, когда у тебя был клитор,
ты не испытывала удовольствия?
— Отнюдь.
— Каждый раз, когда любила?
— Каждый, и оно было очень сильным.
— Ты что, стыдилась этого?
— Стыдилась? Вовсе нет. Почему я должна была
стыдиться?
— Но ты же добровольно отказалась от него!
— Это была не моя идея. Мой возлюбленный
объяснил мне, что будет испытывать поистине незем-
ное блаженство, если будет обладать фригидной
женщиной.
— А что, его друзья думали так же?
— Может быть, но я думала только о нем. Я ведь
люблю только его.
— Значит, ты верила ему, когда он говорил, что
мужчина может получать огромное удовольствие от
ничего не чувствующей женщины?
— Конечно! И я продолжаю верить ему.
— Но это же совершенно бессмысленно! Если ты
сейчас этого не поймешь, то не поймешь уже никогда!
Это вовсе не смешно — говорить всерьез о таких
вещах!
— Я другого мнения. Будь я мужчиной, я бы тоже
не хотела, чтобы моя партнерша испытывала удо-
вольствие.
— Но это же абсурд! Объясни же, наконец, поче-
му?
— Если она будет испытывать страсть, то она
перестанет принадлежать мне.
— Ага! Наконец-то мы пришли к единому
мнению! Кстати, значит, ты больше не можешь и
мастурбировать?
— Нет! Мне было больно, когда я попробовала.
— Некоторые женщины не любят ласкать свой
Л
Ч
178
клитор. Ты случайно была не из тех?
— Ну что ты, конечно, нет!
— Так значит, ты раньше мастурбировала?
— О да!
— Женщины, которым не доставляет удо-
вольствия ласкать клитор, ласкают грудь, анус, рот.
Выбор велик!
— Но не для женщин с удаленным клитором!
— Ты думаешь, они не смогут испытать никакого
возбуждения?
— Да, я уверена в этом.
— Из-за пережитой ими психической травмы?
— Послушай, оставь в покое научные термины!
Просто они не хотят больше испытывать наслаж-
дений! Это же так естественно!
— По-моему, „нормально41 и „естественно" —
твои излюбленные выражения! То, что ты считаешь
естественным и нормальным, пугает меня.
— Страх испытывают в первую очередь перед
неизвестностью.
— Теперь, когда ты знаешь, что такое тело без
клитора, неужели ты не жалеешь о том, что лишилась
его?
— Иногда я вспоминаю о тех временах, когда я
еще испытывала оргазм, и даже жалею, что нс могу
чувствовать этого больше. Однако есть ведь многое
другое, что мне нравится.
— К примеру, наслаждение твоего возлюблен-
ного?
— Да, но и твое тоже...
Это было правдой, она потрясающе ласкала меня.
Но я очень бы хотела, чтобы и она испытала со мной
удовольствие. Я бессердечно поддразнила ее:
— Твоему дружку явно не по вкусу то, что ты тут
со мной проделываешь!
— Он знает об этом и относится к этому спокойно.
— Другими словами, он против только той чувст-
венности, которую ты испытывала благодаря
клитору. Твои женщины безразличны ему?
— Ему это вовсе не безразлично, я же говорила
тебе, что ему нравится, когда я доставляю удо-
вольствие другим.
— Знаешь, я никак не могу понять, кого же из вас
я больше боюсь: твоего возлюбленного с его садизмом
179
или тебя с твоей покорностью!
— Тогда зачем ты любишь меня?
— Потому что ты красива. Но, вероятно, я не
права.
— Наслаждайся моим телом и перестань читать
мне мораль.
— Я не могу наслаждаться глупостью! Ты по-
лучила какое-нибудь образование?
— Да, у меня есть диплом.
— Ты знакома с подобными тебе женщинами?
— На родине моего возлюбленного существует
масса женщин с вырезанным клитором. Но они
отличаются от меня тем, что никто никогда не
спрашивал их о желании или нежелании избавиться
от него.
— Значит, тебе жалко их?
— Жалко? Но почему? Меня вовсе не интересуют
их проблемы.
— Если бы у тебя была дочь, ты тоже не интере-
совалась бы ее проблемами? Разрешила бы ты
удалить ей клитор?
— Я уже сделала это. У меня есть дочь от моего
возлюбленного и совсем недавно он сделал ей эту
операцию.
— Что?! И ты согласилась на это?
— Мне не пришлось давать согласия.
— А она? Она что, тоже была согласна?
— Ее тоже не спрашивали.
— Ты чудовище! И этот твой тип тоже чудовище!
Мне жаль, безмерно жаль твою дочь, но не тебя!
— Так значит, если кто-то думает иначе, чем ты,
то он уже чудовище? А я считала тебя либеральной,
далекой от конформизма!
— Я не путаю свободу с подлостью ни в отношении
себя, ни в отношении окружающих! Я ненавижу все, что
лишает мужчин и женщин удовольствия, силы, надежды,
чести и счастья! Я борюсь против людей порабощающих,
приносящих страдания! И точно так же я не терплю тех,
кто позволяет собой командовать и мучить себя.
— И зря тратишь время! Ты что, газет не
читаешь?
— К счастью, еще остались газеты, выражающие
мнение, сходное с моим.
— И чего они добились? Ничего!
180
Улыбаясь, Маурин достала газетную вырезку. В
статье говорилось, что Эдмон Каузсаль написал в
апреле 1977 года открытое письмо Генеральному
секретарю Организации Объединенных Наций, в ко-
тором призывал его к проведению „кампании против
сексуальных увечий, которым подвергаются
миллионы девочек во многих странах".
В его письме описаны случаи, которые он называет
„чем-то более ужасным, чем изнасилование": это
удаление клитора, губ влагалища, разрывание
внешних губ — и все это без наркоза. Речь в нем шла
также о полном зашивании влагалища, дабы мужья
впоследствии сами могли его разорвать.
„Эти страдания, — добавляет автор, — доводят
многих детей до смерти. Те из них, кто пережил
кровотечение, опасное воспаление мочевого канала,
мочевого пузыря и почек, абсцесс влагалища, разрыв
промежности, гангрену, заражение крови, столбняк
и прочие последствия операций, производимых тем-
ными знахарками с помощью грязных камней, костей
или вонючих ракушек, останутся навсегда
фригидными. Во всем мире нет хирургического мето-
да, который мог бы вернуть телу его былую чувствен-
ность. Это необратимый процесс, и страдать эти
женщины будут до конца своих дней".
И где, в каких заброшенных уголках мира,
происходят эти ужасы? Почти в тридцати странах, и
делается это совершенно открыто, с разрешения вла-
стей: во-первых, в Саудовской Аравии, в Сирии,
Иордании, Йемене, на территории Афар и Исса (и
теперь еще относящихся к зоне влияния Франции),
в Сомали, Кении, Судане (кстати, это единственное
государство, борющееся с этими кровавыми обыча-
ями), в Ливии, Заире, Чаде, Береге Слоновой Кости
и во многих других странах, где современные рабов-
ладельцы безнаказанно калечат своих Мпурин, не
спрашивая у них на то согласия.
Моя Маурин засмеялась.
— Бедный месье Каузеаль! — издевательски про-
тянула она. — У него очень мало шансов, что кто-
нибудь услышит его жалобный плач! Советник ООН
по социальным вопросам уже пытался в июле 1958
года настроить соответствующим образом Всемирную
ассоциацию врачей. Однако в резолюциях конфе-
181
рснции от 23 мая 1959 года коротко и ясно сказано,
что эти обычаи коренятся в социальных и культурных
представлениях людей и их запрещение не входит в
компетенцию Ассоциации.
— Свиньи! — взорвалась я.
— А ты, Эммануэль, почему ты считаешь себя
вправе выступать против этих обычаев и ритуалов?
По-твоему, люди, не понятные тебе, не имеют права
на собственные представления? Неужели ты хочешь
запретить им их привычки, религию, обычаи?
— Хотела бы обратить твое внимание на то, что
ни одна из известных мне религий не требует
физических увечий.
— Настоящие верующие предвосхищают события.
Мне, к примеру, совершенно не нужно знать, что Бог
прав, чтобы верить в него. Мне достаточно того, что
он существует. И этот Бог — мой возлюбленный.
— А те, у кого не спросили согласия, какой Бог
утешит их?
— Ты в самом деле думаешь, что неверующие
женщины свободнее нас? Они, может, и имеют
клитор, но могут ли они пользоваться им по своему
усмотрению? Я по крайней мере получаю внутреннее
удовлетворение от того, что до конца следую логике
своих убеждений.
— Ради какого же потерянного рая?
— Ради любви моего возлюбленного.
— Настоящая любовь — искусство, а не власть
над любимым. Любить — значит мысленно превра-
щаться в клитор своей возлюбленной и получать
наслаждение от ее удовольствия.
— Вот именно! Это как раз то, что я и делаю! Я
превращаюсь в член моего любовника и получаю от
этого удовольствие.
— Да, в этом случае ты права: ты способна любить.
Но не мужчин, а, как ты выразилась, — только богов.
Твоя любовь настоящая, но не человеческая страсть.
Ты любишь, как будто приносишь религиозную жер-
тву. Ты непонятна мне, и теперь я поняла почему:
потому что ты монахиня. Но эта вера для тебя не
естественна! Тебе привили ее. Обрезание клитора
было неким высшим посвящением, которое над тобой
свершили ради этой странной веры. Все это отнюдь •
не случайно, ибо на свете нет более антирелигиозного
3^
182
органа, чем клитор.
— Этого мне в школе не преподавали! — по-
шутила Маурин.
— Тебя облапошили!
183
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
ЛОНО ЭРОСА
Лара, или Радость сопереживания
Не знаю, представится ли обществу возможность
увидеть фильм, о котором пойдет речь, в промежутке
между моментом, когда я пишу эти строки, и време-
нем, когда написанное мною увидит свет.
Благодаря Франко Канцсльери, показавшему
фильм в Италии, я получила возможность присутст-
вовать на его премьере. Не буду говорить ни о его
достоинствах, ни о его недостатках, потому что в тот
вечер я была занята чем угодно, но не его
критическим осмыслением.
К тому времени я уже знала, что одной из героинь
этого фильма, снятого Пьером Джузеппе Муржиа,
была четырнадцатилетняя девочка — Лара Вендел.
Фотографии, которые опубликовал итальянский жур-
нал „Плеймсн" в феврале 1977 года, чрезвычайно
тронули и удивили меня. В том, что журнал напеча-
тал фотографию обнаженного прекрасного тела, пус-
ть даже четырнадцатилетней девочки, нс было ничего
сверхъестественного. Так что же вызвало мое
удивление?
Сначала я решила, что причина кроется в за-
думчивой нежности лица, в чуть самоуверенном на-
смешливом взгляде... Но нет! Это была просто удачно
выполненная фотография Лары Вендел, и в ней не
было никакого повода для удивления.
Может, меня тронул возраст девочки? Однако Ева
Ионеско, ее партнерша по фильму и ровесница, такая
же юная и обнаженная, оставила меня совершенно
равнодушной, в то время как Лара возбуждала мой
интерес все больше: она рождала во мне чувство
трогательное, как дружба.
Подруга для меня —- это не просто кто-то, кто
доставляет мне радость, — это еще и тот, кто
способен меня чему-то научить. Обнаженная Лара
не просто затронула мои чувства — она отвечала


184

моим вкусам, она действовала на мою чувственность,
она общалась со мной в интеллектуальном плане, и
это общение было для меня чрезвычайно важным. П
Она делилась со мной своими взглядами, знанием,
опытом, она требовала от меня участия.
Конечно, обнаженность еще и сегодня можно рас-
ценивать как смелость. Однако эта голая девочка
будила во мне мысли скорее не о храбрости, не о
стойкости характера, а о трусости тех, кто ее созер-
цает.	1
Конечно же, под эту категорию подпадут не все! L
Но многие будут смотреть на нее именно исподтишка,
разглядывать ее наготу искоса, стыдясь своих мыслей
и желаний и бормоча себе под нос что-то в оправдание
собственного любопытства. Будут и такие, кто
отважится оскорбить ее, или, что еще хуже, холодно
извинит ее смелость.
Если трусость способна все унизить, извратить, _
сделать безысходным, так это во многом потому, что \У
она заложена в нас априори. Ничто не заставляет нас а
испытывать больший страх, чем увиденное собствен-
ными глазами.
Нам кажется, что зло вездесуще, что оно таится
даже в прекрасном. Именно поэтому мы постоянно
пытаемся скрыть от окружающих то, что мы делаем,
что любим и чем искренне интересуемся. Мы злы,
отвратительны, несчастны и одиноки, потому что
живем в постоянной боязни раскрыться перед окру-
жающими. Мы прячем свои глаза, потупляем взоры.
Научить нас жить, е широко открытыми в мир гла-
зами, научить нас твердо, без фальши, обмана и
страха, смотреть вперед — вот на что способна Лара.
И я наконец в полной мере осознала это. Но я смогла
понять все это, только встретившись с ней на демон-
страционной площадке, куда меня пригласили.
Ее сопровождали мать, младший брат и какой-то
господин. Я так и не поняла, был ли он ее отцом или
мужем ее матери. Все они заставили меня увидеть то,
чего раньше я не замечала.
Во время демонстрации я смотрела то на нее, то
на экран, чтобы понять, как она осмысливает увиде-
нное. Ее реакция открыла мне многое... Именно
благодаря ей я поняла, как надо смотреть на голые
ноги, бегущие по мокрой траве, на упругие молодые
185

груди, на холм Венеры, едва прикрытый восхититель-
ным руном, на улыбку, выражающую согласие, на
губы, в немом восторге целующие пенис возлюблен-
ного, на отдающихся друг другу женщину и мужчину,
самозабвенно погружающихся в радости плотской
любви, существующей как бы вне времени. Но передо
мной открылась и извечная безысходность несчастья,
горечь расставаний, глупая нелепость ревности, аб-
сурдность трагедии, ужасные парадоксы само-
убийства, я прочувствовала всю меру жестокости
любовника, которая способна толкнуть даже на
убийство.
Я сумела все это увидеть и прочувствовать не
столько потому, что видела фильм, сколько потому,
что сопереживала вместе с сидящей рядом Ларой. Ее
поведение не было сродни удовлетворению банально-
го актерского нарциссизма, я это чувствовала. Это нс
было также самолюбованием капризного ребенка: она
как бы предвидела свой дальнейший успех.
Она пыталась без всякого смущения и предрассуд-
ков развеять сомнения молодых людей, своих
сверстников, понять их лучше, она, как и они, сме-
ялась, надеялась, испытывала удовольствие, мечтала
и путешествовала. Они стали бы ей еще ближе, если
бы она сумела полюбить не только пылко и страстно,
но и по-дружески нежно.
Порой нам бывает не очень приятно разглядывать
себя в зеркале или видеть на фотографии. Причина,
видимо, в том, что мы часто смотрим на себя глазами
окружающих. Мы отдаем себе отчет в том, что люди
редко разглядывают нас доброжелательно. Недоволь-
ство, которое мы испытываем, глядя на себя, отмечая
свои недостатки, неуклюжесть поз и напряженность
мимики, вызвано тем, что лица, тела и мимика
окружающих будит в нас такие же чувства. И хоровод
лести, зависти и обоюдной ненависти опять кусает
себя за свой чертов хвост.
Одетая Лара из зрительного зала смотрела на
обнаженную Лару на экране без мазохисткого разд-
воения и лживых сомнений. Она не задавалась мно-
гозначительными вопросами, ответ на которые мог бы
предположить презрительное или брезгливое отно-
шение к происходящему на экране. Она верила в себя
с той естественностью и искренностью, с какой

186
привыкла относиться к другим.
Я чувствовала эту веру почти физически — эта
девочка с искрящимся взглядом нс чувствовала себя
одинокой, отличной от других или изолированной.
Она признавалась тем, кто окружал ее в темноте
зрительного зала в своей открытости, совестливости
и силе, в гордости и любви к свободе. Она видела в
окружающих себе подобных.
Делала ли она это по детской наивности и добро-
сердечию? Нет! Я видела: как ни была она молода,
она успела узнать жизнь. То, что я только что назвала
верой, было для нее тем, что так важно ощущать всем
живущим на земле — потребностью и желанием,
идущим изнутри.
И когда Лара рассматривала нас, она не довольст-
вовалась тем, что мы тоже можем восхищаться кра-
сотой, жаждать любви и предостерегать от ложно
понятой морали — нет, она хотела, чтобы мы делали
это вместе с ней. Она хотела, чтобы наши глаза
смотрели в ее глаза, чтобы мы видели и ощущали все
то же, что и она, и так же отчетливо.
Если она считала, что этот союз возможен, то
только потому, что хотела быть счастливой, но при
этом отдавала себе отчет в том, что счастье в одиноч-
ку невозможно.
После демонстрации присутствующие окружили
Лару и ее близких. Они разглядывали ее, но не как
зеваки, вечно толпящиеся вокруг кинозвезд, — в их
взглядах сквозила нежность, как будто они хотели ее
расцеловать.
Я была среди них и долго молча разглядывала ее.
Затем попробовала заговорить с ней. Но немецкие
слова, которые всплывали у меня в памяти, были
связаны с воспоминаниями детства. Они готовы были
слететь с моих губ песенками, считалочками и
стишками, громкими возгласами при прыжках с
трамплина и испуганными восклицаниями при игре
в прятки. Это шло из далекого прошлого: я вспомнила
свои детские забавы, страшные тайны, поведанные
шепотом, и перед моим мысленным взором вновь
возник величественный образ обнаженной Лары.
Я не сумела выразить всего, что хотела. Вместо
этого я судорожно искала „взрослые" абстрактные,
ничего не говорящие слова, которые, даже если б я
187
их нашла, не сказали бы Ларе ровно ничего из того,
что я так хотела бы ей доверить.
Она догадалась об этом и улыбнулась мне — не
столько тронутая моим волнением, сколько из мелан-
холического предчувствия утраты своей непосредст-
венности, что произойдет в один прекрасный день,
безжалостно отдалив ее от тех, кого она будет любить.
Она подошла ко мне, взяла за руку и, казалось,
ждала... Но чего? Что та школьница, какой я была
когда-то, вернется и заговорит с ней или чего-то еще,
в чем не отдавала себе отчета?
И вот этот вызванный воспоминаниями дубль
исчез, оставив меня, взрослую и одинокую, в привы-
чной обстановке, в кругу людей моего возраста, там,
где каждый язык, по сути дела, воспринимается как
иностранный, потому что тот, кто говорит, никого не
слушает, не хочет понимать и вникать в то, о чем
говорят другие.
Ночь рассеивает мои воспоминания, отдаляет их,
и мне странно, что это происходило еще вчера. Так
ли важна была для меня эта встреча? Или все мои
переживания — плод фантазий? Действительно ли я
видела в темноте зала Лару или грезила с открытыми
глазами?
Может, все это отпечаталось в моем сознании так
сильно, потому что я хотела увидеть ее такой
счастливой, какой мечтала быть сама? И этот вечер
и искренняя девочка, которая поцеловав меня на
прощанье, прошептала по-немецки: „Я хочу всегда
тебя любить“, не пригрезились ли мне? Неважно. Мне
достаточно уверенности, что все эти счастливые пере-
воплощения возможны, что все, к чему меня тянет,
существует.
Да, существует — здесь или далеко отсюда, сегод-
ня — в ней, завтра — в другой. Все, чего жаждала
моя детская чувственность, все, что я мечтала поз-
нать, будучи уже взрослой женщиной, когда-нибудь
поймет и прочувствует еще кто-то.
И этот кто-то может быть со мной, если я
правильно понимаю любовь. Но вполне ли я в этом
уверена? Или это все химеры?
Взгляд Лары, светящийся настоящей жизнью, дает
мне все время один и тот же ответ. Реальность,
говорит он, не зависит от меня — она зависит от того,
188
чего я и другие желаем.
Уверена, все возможно, если я не одинока в своей
вере.
Но может случиться и так, что не произойдет
ровно ничего. Вполне вероятно, что никакого буду-
щего не будет. Все может кончиться завтра и для меня
и для вас, и только со смертью обретем мы истину.
Наша жизнь станет бессмысленной, если бесконечная
пустота пространства вдруг не оживится нежной и
волнующей Ларой.
Наверняка, найдутся желающие возразить мне.
Они будут утверждать, что все это больше напомина-
ет юношеские грезы в момент полового созревания.
А может, причина как раз в том, что все мы так или
иначе дети? Мы не успели стать мужчинами, нс
оформились в женщин, мы даже не знаем, что из нас
в результате получится. Мы можем только пытаться
представить себе это.
Лара — не мираж, не магическая мистификация.
Она формирует в нас желание бытия.
Лара — это обнаженная искренность, это ощу-
щение сопричастности с увиденным.
Обнаженность и способность сопереживать — две
свободы, не доступные нам в силу социальных
причин. Мы никогда не сможем вкусить их вполне.
Обнаженность и способность сопереживать — это
то, на что способен наш разум. Осознанная красота,
несомненно, оставит в нас след, зафиксируется в
памяти. Но эта красота принадлежит будущему.
Будущая красота? Неужели наши тела, наше соз-
нание навсегда останутся в плену своих желаний?
Поведай нам об этом, Лара! Вернись и ответь на
языке, который понятен всем: есть ли у человечества
шанс на этой земле или эти переодетые обезьяны,
утратившие свободу, отказавшиеся от познания, всег-
да будут довольствоваться лишь тем, что видят во
сне?
Бьянка, или Остаток ночи
Я поразила свою подругу Бьянку. Я сказала ей:
„Ты человек искусства". Она и не подозревала об
этом. Годами она пишет рассказы, которые публику-
ются в различных газетах. Посылая рассказ в
редакцию, она никогда не прилагает сопроводитель-
ного письма, в котором содержались бы просьбы или
указания издателю. Готовность, с которой ее издают,
должна была бы польстить ее честолюбию. Но нет!
Она до сих пор не поняла, что создает произведения
искусства.
Конечно, не каждый, кто пишет, — писатель!
Искусство должно жить в первую очередь в душе
человека, и только благодаря этому он может создать
настоящее произведение. Писатель — это тот, кто
пытается придать своему труду завершенность, и он
никогда не прекращает этих попыток, другими сло-
вами — это редкая порода людей.
Трудолюбие, бессонные ночи, добросовестность,
стремление к точности, выразительности слова, пос-
тоянное недовольство собой, поиск нестандартных
сюжетов, своего стиля и ритма, неустанное движение
вперед, почти мания достижения совершенства — вот
что отличает истинного писателя от дилетанта, позе-
ра и графомана. Эти последние очень быстро устают
и удовлетворяются достигнутым, успокаивая себя
тем, что написанное ими или „очень хорошо44 или
„недурно44, что, как ни бейся, а добавить или
изменить уже ничего невозможно, и лучше все равно
нс напишешь...
Настоящий же мастер пребывает в постоянном упря-
мом недовольстве собой. Образы персонажей, никак не
желающих складываться в характеры, о которых он
грезит днем и ночью — вот единственное важное занятие
для него на протяжении всей его жизни. Эта страсть
поиска изнуряет его, но не исчерпывает таланта.
Все, что пишет Бьянка, — результат ее
одержимости. И мне, читающей ее произведения, они
кажутся совершенными. Но моя неподражаемая под-
руга все же отказывается считать себя мастером. Из
скромности? Скепсиса? Происходит ли это от того, что
она не создает больших эпических полотен, не позво-
ляет себе пространных лирических излияний,
попахивающих „чистой литературой44, не выцеживает
из себя морализаторских и дидактических абстракций,
создающих быстротечную славу претенциозной модной
литературе? Бьянка описывает, когда ей этого хочется,
удивительные истории из жизни обыкновенного, ничем
не выдающегося человека. Но как получается, что
190
==^=== --------------	I
маленькие приключения ее скромных героев будора-
жат мою фантазию, импонируют моему интеллекту?
Почему мне доставляет такое удовольствие читать
эти рассказы и почему я так восхищаюсь их созда-
тельницей? Эффект достигается нс посредством како-
го-нибудь закрученного сюжета, а при помощи свой-
ственной только ей оригинальной техники.
Проблема, которой посвящает себя мастер, не
обязательно должна быть злободневной. Художник
может изображать обнаженную натуру или яблоко;
романист может описывать любовь или войну. Изве-
стность и славу им приносит то, что они способны
угадывать наши тайные желания, приоткрывать за-
навес над явлениями, которые мы бы, возможно, и не
заметили. Они заставляют нас глубоко прочувство-
вать доселе не испытанное; страстно возжелать того,
о чем мы нс могли бы и помыслить. И прежде всего
они предоставляют нам неожиданный шанс оказаться
в мире их фантазий, жить там вместе с ними.
Философ, священник и ученый занимаются само-
любованием, вместо того чтобы думать о нас и ста-
раться провести в жизнь то, что они считают полез-
ным для человечества. Наша благодарность вы-
разится в аплодисментах и всеобщем признании.
Наша способность к познанию, сам факт нашего
существования мешают им больше, чем неизбежность
их собственного бытия.
В отличие от них художник не отрекается от нас.
Порой он как бы самоизолируется, предпочитает
нашему обществу затворничество. Но это не кокетст-
во, это настроение. Если мы оставим его наедине с
природой, посвятит ли он ей свой талант? И будет ли
это кому-нибудь нужно?
Природа не особенно привлекает поэта, даже если
глупая традиция утверждает обратное. Сам поэт
считает эту традицию несовершенной: ее последова-
тели никак не блистали умом! Если бы они были
истинными творцами, они бы со временем пересмот-
рели ее, внесли в нее больше любви и чувственности.
Сделали бы то, чем денно и нощно занят человек
творческий, — постарались изменить существующий
мир.
Да и у художника это получается не всегда вы-
разительно. Часто, описывая действительность, он
191
пытается представить ее так, как видит сам, выска-
зать то, в чем не сомневается. Но далее происходит
следующее: он не может рассматривать вещь вне
претерпеваемых ею изменений, и она становиться
чем-то другим буквально у него на глазах. Он не
может знать заранее, что получится в результате и
чем он поделится с нами.
Когда Бьянка садится за письменный стол, она
искренне верит и даже может поклясться, что у нес
нет никаких замыслов, и ее единственный план —
это прокатиться с нами и своим возлюбленным из
Винченцы в Феррару в воскресенье. Но как только
написаны первые строки, мысли об автостраде, с
которой можно свернуть куда угодно, транс-
формируются в глубокие внутренние размышления.
Молодая девушка, которая против воли Бьянки вдруг
возникает в ее воображении, выезжает на автостраду,
чтобы ощутить свободу, увидеть новый мир. В этом,
как ей кажется, ей может помочь возлюбленный. Но
с каждой поездкой ей становится все ясней, что се
спутник не ищет в жизни ничего, кроме мещанского
благополучия и власти, и конформизм его неизбывен.
Девушку занимает все, се спутника — только его
собственная персона. Он пуст, ее возлюбленный, —
к этому выводу мы приходим вместе с Бьянкой.
Эти двое, которые решили проехаться вместе,
двигаются теперь в противоположных направлениях.
Даже слова, которыми они время от времени переб-
расываются, не имеют уже прежнего смысла, а
значит, лишены его вообще. И вот воскресная про-
гулка кончается разрывом...
Был ли их разрыв предопределен? Или это вина
печатной машинки? Ясно одно — судьба влюбленных
могла бы сложиться совершенно иначе, если бы дело
происходило в реальности, а не в воображении автора.
Суть их отношений, возможно, не прояснилась бы для
них самих, и мы, естественно, тоже не поняли бы ее.
Правда нс выплыла бы наружу, если бы сила вообра-
жения автора не создала конфликт в отношениях
героев.
Писатель борется со своими фантазиями. Спо-
койствие тех, кто удовлетворен прожитой жизнью,
кто ничего не собирается менять в своем положении
и счастлив тем, что имеет, кто изо дня в день с
192
Г
удовольствием занимается привычным делом, совер-
шенно нам непонятен. Мало того, это нас ужасает.
Никогда писатель не обретет успокоения, никогда не
успокоится достигнутым, а пристанище, о котором он
грезит, никогда не станет его убежищем. Прошлое
вдохновляет его меньше, чем возбуждающее его же-
лания настоящее.
Не опыт пережитого делает его мастером, питает
его фантазии. Все, что он делал до сих пор, становится
значительным для него лишь тогда, когда он чувст-
вует, что не в силах создать уже что-либо. Друзья,
которые его окружали, любовь, которую он испытал,
страны, в которых он побывал, утвердили его только
в одном: он может и должен открыть что-то новое в
отношениях людей, научиться любить иначе,
пуститься в неизведанное... Настоящие изобретатели
лишены памяти. Настоящие творцы не имеют
родины.
На тернистом пути от рая потерянного к раю
воображаемому познают эти странники без родины
подобных себе. Им чужды ближние, так же как чужда
и любая страна. Да и кто они, эти ближние? Льстецы,
разделяющие их на „школы44 и препарирующие
произведения лишь потому, что сами начисто лишены
живой фантазии и таланта. Истинный творец чувст-
вует отвращение, антипатию и ненависть к работе,
которую только что закончил. Многим кажется, что
они стойко могут перенести падение, хотя им ни разу
не довелось испытать это чувство. Они претендуют
на поступки, на которые внутренне не готовы, они
пытаются осмыслить недоступное им и их тщеславие
преисполняет их чувством собственной значимости.
Отношения между искусством и желаниями в
принципе нс отличаются от любовных грез. Искусст-
во и любовь всегда недосягаемо далеки от нас, иначе
они превратились бы просто в приятные вос-
поминания. Искусство и любовь — это то, о чем мы
можем мечтать лишь в будущем, а пока их скрывает
от нас ночь.
Но и будущее покрыто мраком ночи, оно —
мираж. Без этого миража произведения искусства
были бы такими же пресными, как любовь — без
фантазии. Ясновидение, порой присущее любви, еще
не делает нас влюбленными. По тем же самым
193
иррациональным причинам мы не требуем от искус-
ства, чтобы оно выражало все способности и возмож-
ности творца. У искусства те же функции, что и у
любви — оно должно ошеломлять.
Дорога из Винченцы в Феррару, на которой воз-
любленные становятся чужими, могла бы завести нас
гораздо дальше, чем рассчитывала Бьянка. Однако,
когда я сказала своей подруге, что она эротична, то
привела се этим в еще большее замешательство, чем
утверждением, что она мастер.
— Я эротична?! Я не написала ни строчки о сексе.
Я даже не уверена, занимаются ли мои герои лю-
бовью! По крайней мере они так же, как и я, ни
словечком об этом не обмолвились.
Честно говоря, это совсем не обязательно. Чтобы
быть эротичной, совсем не обязательно раздевать
своих героев: Бьянка довольствуется тем, что описы-
вает пустые ванные комнаты. Их много, все они
разные — манящие и сулящие наслаждение.
Почему? Потому что только разнообразие, неоп-
ределенность и непредсказуемость могут выразить
бесконечность. Как же я должна была воспринять эту
ситуацию, как не эротическую?
Как можно подвергать сомнению то, что любое
искусство по сути своей эротично! Эротизм — это
выражение желания любви, а ее можно выразить
только созданием все новых ситуаций, силой вообра-
жения и пробуждением чувственности.
Искусство и любовь — это стремление дать людям
больше, чем они требуют, предоставить полу больше,
чем он привык получать. Любить не так, как предоп-
ределили природа и общество, значит создать
произведение искусства. Тот, кто пишет, рисует,
строит, поет из других побуждений — тот не способен
выразить свою любовь по-настоящему.
Природа и общество предоставляют нам все, что нам
необходимо, тем не менее искусство продолжает требо-
вать, а любовь — грезить. Природа и общество создают
и порабощают, а любовь и искусство извечно задаются
вопросами. Природа наделила нас языком, а общество
дало нам возможность разговаривать, — но только искус-
ство и любовь дарят нам радость общения. Общения с
кем-нибудь...
А потому ты эротична, Бьянка, хочешь ты этого
194
другими. А эротика немыслима без
или нет, ведь искусство — та же любовь. Ты
эротична, потому что твои рассказы говорят о других,
для других, с
общения.
Поющие постулаты
Много ли моих современников воспринимает
искусство как нечто отличное от конформизма,
пессимизма, гипноза, привычки и скуки?
Думаете ли вы, направляясь в картинную гале-
рею, о том, что встреча с новыми формами разбудит
в вас иконоборческую храбрость?
Привлекают ли вас в книгах люди, которые
красивее, интеллигентнее, смелее, необычней вас?
Ходите ли вы в театр, чтобы познать иные миры?
Слушаете ли вы музыку, чтобы вам приснились
невиданные сны?
Пытаетесь ли вы привнести в культуру нечто свое,
обновить ее, как обновляют старый гардероб?
В большинстве случаев мы ограничиваемся лишь
пространными словесными упражнениями, да и то
скорее из приличия, тоски или самоутверждения.
Но предоставляют ли нам создатели картин, книг
и музыки хоть какую-нибудь возможность
отрешиться от этой обезличивающей рутины?
Можно ли ставить публике в вину ее конформизм
и угрюмую покорность, если художник упрямо надо-
едает вам одними и теми же образами? Если ком-
позитор „сочиняет" мелодию, от которой стонали и
зевали еще наши предки, или, что еще хуже, тот же
рок, под который вы скучали в прошлом году?
Но самонадеянные сентенции этих халтурщиков
служат оправданием их собственной лени, ибо ничтож-
ность актера ни в коем случае не вина зрителя. Перед
человеком искусства не ставится задача дать публике
то, что она требует, потому что публика никогда ничего
не требует: она только тайно надеется. Она надеется на
нечто новое. Художник, пичкающий свою публику
старыми сказками, оскорбляет ее молчаливые
ожидания. Он крадет у своей публики обещанную
радость, счастье открытия. Отсутствие фантазии и твор-
ческого вдохновения не может его извинить.
Я считаю возмутительным, что трусость творцов
 - . —  -- ---
искусства остается безнаказанной. Я требую беспо-
щадного общественного суда над бесчестными писа-
телями, художниками, режиссерами. Творец обязан
создавать... Топтание на месте, халтура должны быть
запрещены ему в судебном порядке. За банальность
надо приговаривать к десяти годам отлучения от
искусства. Примиренческие настроения должны ка-
раться всеобщим осмеянием.
Что я имею в виду под примиренческими настро-
ениями? Как вы уже, возможно, догадались я подра-
зумеваю вполне определенную теорию (или
практику) любви, которая вот уже четыре или пять
столетий упрямо вбивается в наши головы. Конечно,
я говорю о любви в кавычках, о той любви, которую
наша цивилизация склонна рассматривать как проб-
лему, а не как возможность обновляться и наслаж-
даться.
Нашумевшими, за редким исключением, у нас
считаются так называемые поэтические труды, в
которых нет ничего кроме глупого пережевывания
романтических бредней, слащавых иллюзий, пошлых
надежд, безрадостных снов и ничтожных горестей.
Тетральная пьеса цли фильм, в которых не проходит
лейтмотивом мысль о „невозможности счастливой
любви", вряд ли имеют шанс быть поставленными
или снятыми. Чтобы иметь успех, этой „любви" надо
появиться непременно в виде трагедии или мелодра-
мы. Не случайно сцены и экраны демонстрируют нам
только плачущих, обманутых и поруганных героев,
которые тем не менее в конце концов примиряются
со всеми своими горестями.
Ну а о шансонах и говорить нс приходится: в них
любовь всегда представлена так, что вызывает слезы,
крупные, как капли дождя. „Быть влюбленным" —
значит верить плаксивым воплям звезд эстрады, ко-
торые ловко используют глупость недоумков и
простофиль, которые впадают в транс от одного звука
их голоса. Идиотское блеяние! Музыка знает только
два мужских образа: незадачливого влюбленного и
любовника-злодея, ну а дуэт веселой и интеллигент-
ной пары влюбленных звучит просто смехотворно: „Я
люблю тебя!", „А я нет..."
Но настоящие влюбленные все-таки существуют.
Почему же о них так редко снимают фильмы? Почему
196
не воспевают их чувства? Из страха перед цензурой?
Нет! В подобной трусости писателей, режиссеров и
композиторов вряд ли кто-нибудь заподозрит: они
смогли бы без труда оправдаться и обвинить власть.
Зато им бывает очень трудно избежать традиционного
оплакивания. Они так или иначе придерживаются
известного кредо Альфреда де Мюссе, согласно кото-
рому „лучшие песни — самые печальные и безрадо-
стные*4. Печаль, отчаяние, затхлость сюжетов, одни

и те же, не сходящие с языка клоунов с печальными
лицами, клише и бессовестный плагиат, которым они
нс гнушаются, — вот логические последствия этих
идиотских эстетических принципов.
Но моя цель — отнюдь не критика искусства. Моя
удивительная профессия заключается в том, чтобы
внести беспорядок в любовные привычки. Иначе не
выйдут из моды традиции и чувства, от которых
страдает большинство людей, вместо того чтобы
просто радоваться любви. И я приветствую всякого,
кто захочет помочь мне в этой трудной миссии.
Любовь, о которой я мечтаю, исходит не из того,
(
что желание — это преступление, а сладострастие —
грех. Она не утверждает, что наша свобода зависит
от других. И эта любовь никогда не примиряется с
тезисом, что тому, кто любит, почему-то даются все
права над человеком, которого любят.
Любовь, о которой я мечтаю, опирается на опре-
деленные предпосылки: но они в отличие от старых
принципов предлагают для счастья большие возмож-
ности.
Первая предпосылка звучит так: я радуюсь на-
слаждению любимого мной человека, даже если это
наслаждение доставляет ему кто-то другой. Таким
образом ревность становится чуждой мне...
Вторая предпосылка: моя любовь — не единствен-
на в своем роде и не исключительна. Мне намного
приятнее иметь множество любовников, чем одного.
И я не требую от них любить только меня и не жду
от них любви вечной. Так из моего окружения исчез-
нет моносексуальный и моногамный обман (я говорю
„обман4* умышленно, потому что эти установки и
способы, эти понятия основаны на неискренности, а
потому априори предполагают обман).
Третья предпосылка: я никого нс удерживаю
197
>
силой. Любовь — не забор, которым я отгораживаю
себя и своих возлюбленных: она — врата, которые я
держу широко распахнутыми для себя и для других.
Я жду их, как ждут случайных путешественников
туземцы на Богом забытом острове. Любовь для меня
не уверенность, она — свобода. Когда я люблю, я
должна быть великодушной и уметь отказываться от
своих возлюбленных, а если это будет необходимо —
самой уходить от них. Я должна быть готова в любой
момент оставить своего возлюбленного в покое,
оставить его одного, предоставить ему возможность
выбора. Я должна быть готовой потерять его. Любить
— значит быть готовыми к расставаниям, быть гото-
выми забыть обо всем, что было.
Я пробовала рассказать о такой любви в своих
книгах. Теперь я хочу испробовать другой способ. Я
мечтаю собрать вокруг себя своих единомыш-
ленников, чтобы иметь возможность через искусство
прояснить наше будущее: я говорю так, потому что
только искусство может предвидеть наши скрытые
побуждения. Политика, религия, даже наука проде-
монстрировали в этом вопросе свою полную несосто-
ятельность: они получают какое-то изощренное са-
танинское удовольствие от того, что действуют в
любви совершенно нс так, как проповедуют нам.
Поэтому я бы хотела, чтобы люди искусства,
которые подобно мне мечтают о равноправии в
Л любви, прекратили, наконец, кричать о своем страхе
перед смертью и начали получать те удовольствия,
которые готовит нам в избытке жизнь. Я хотела бы,
чтобы они перестали плаксиво мямлить о любви, и
научились, наконец, воспевать ее радости. Я хотела
бы, чтобы созданные их талантом картины, музыка
убеждали людей, что любовь возможна и на нашей
' планете, что она — еще один шанс, предоставленный
Н нашему мятущемуся племени.
Одним словом, я хотела бы, чтобы книги и музыка,
фотографии и фильмы о любви были окрашены в
радужные тона, несли оптимистический настрой. Тако-
го рода предвосхищение возможно: футурологи не всег-
да предрекают конец света, ужасы Апокалипсиса. Было
 j бы парадоксально, если бы эти пророки и оракулы
Д) оказались большими пессимистами, чем социал-эко-
номические аналитики, нс подверженные всеобщей
198
уверенности в то, что катастрофа произойдет в 2000
году.
Меня могут упрекнуть в том, что я требую от людей
искусства невозможного. Но нет же! Интуиция, которой
обладает настоящий творец, отнюдь не сверхъестествен-
на. А если мастер лишает себя свободы, это может стоить
ему жизни. Я недавно буквально метала громы и молнии,
призывая все беды на головы таких господ: но ведь это
была шутка! Кто знает меня, тот поймет, что мстить —
не в моем характере. К тому же вряд ли кого-нибудь
испугают подобные угрозы. На мой взгляд, к искусст-
ву применимы законы такого порядка:
1.	Творец, который повторяется в угоду публике,
не вправе называться настоящим мастером.
2.	Тот, кто сможет предугадать вкусы публики
через сто лет, будет и через сто лет называться
непризнанным гением.
3.	Тот, кто хочет быть признанным гением при
жизни, должен уметь предугадывать сегодня, что
публика захочет завтра.
Дни и ночи творцов искусства не имеют постоян-
ных космических орбит. Биологические и духовные
превращения человека на земле не укладываются в
рамки детерминизма, который упорядочивает кван-
товые потоки. Космические законы, предопределив
их появление, продолжают распоряжаться их судь-
бой. И единственный — первый и последний —
принцип, коюрый ни в ком не вызывает сомнений,
есть принцип извечных сомнений.
Прошлая и будущая история человечества — в
сущности лишь игра. Даже то, в чем мы более или
менее уверены, полностью зависит от случайно-
стей.
Люди искусства — признанные мастера этой игры.
Их творчество — всегда вызов, потому что они
способны модифицировать природу и корригировать
случай.	Давайте не будем также за-
бывать, что писатели изображают действительность,
которая ближе нашему сердцу, чем невидимые струк-
туры атомов и экосистем, действительность, которой
мы обязаны их таланту, — я имею в виду красоту.
Книга, фильм, песня подарят нам любовь без
ностальгии, без притязаний на собственность, без
ревности и боязни раскаяния, и эта триумфальная
любовь — открытая и радостная — прозвучит более
199
естественно, чем надоевшая песнь отчаяния. Может
быть, такое искусство чему-то нас научит...
Неповторимый акт
Почему я так много говорю об искусстве? Мои
читатели, несомненно, предпочли бы, чтобы я рас-
суждала о сексе...
Но стоит ли нам останавливать свое внимание на
том, что из нас сотворила природа? По-моему, гораз-
до интереснее порассуждать о том, что мы можем с
ней сделать. А я твердо убеждена, что природа нуж-
дается в преобразованиях.
Конечно, желание оставаться тем, что мы есть,
можно реализовать различными способами: к приме-
ру, уходом от реальности, достижением карьеры
политического деятеля или бизнесмена, де-
структивным насилием. Эти попытки обмануть себя
и судьбу имеют свои негативные стороны, в них
содержится изрядная доля скепсиса, и мне представ-
ляется, что они вряд ли могут удовлетворить челове-
ка, поскольку ведут к абсурду и разочарованию.
Астрологи, мифологи и теологи постоянно будора-
жат и нервируют нас. А политическая власть вряд ли
способна нас удовлетворить: те, у кого она в руках,
бывают удовлетворены сю намного меньше, чем те,
на кого она распространяется. Что касается
нигилистического терроризма, то убежденность в
искоренении зла посредством зла, возведенная в ранг
религии, не в состоянии разрешить не только глобаль-
ные, но и так называемые локальные проблемы,
которые представляются нам пугающе бессмыслен-
ными, если рассматривать их отвлеченно.
Ни страх перед судом Божьим, ни старые как мир
политические интриги, ни погоня за сверхприбы-
лями, тщательно скрываемыми от государственной
налоговой инспекции, ни массовый суицид, соверша-
емый молодым поколением от разочарования и скуки,
не делают нас лучше и умнее. Поэтому надо искать
спасения в другом.
В чем же? В сущности, остается только искусство.
Но какое именно? Фотография, вокал, хореография,
изготовление гобеленов?
Исходя из своего личного опыта, я предлагаю
200

углубиться в тайны поистине самого близкого чело-
веку искусства» которое я определила бы как эротизм,
даже если это покажется кому-то двусмысленностью»	лг
граничащей с фарсом.	\\
Эротизм, как я его понимаю (это мое личная
трактовка, но, я уверена, их существует тысячи), это
форма искусства жизни, задача которого состоит в
том, чтобы противопоставить морализирующую
рутину повседневности наших сексуальных традиций
созидательной фантазии и заменить привычный на-	Г
бор наших амурных комбинаций на смелые	I
импровизации.
Вы спросите, не лучше ли обратиться к науке
секса, а не к искусству, чтобы развить в себе сексу-
альность?
Но является ли наука секса — такая, какая она
есть на сегодняшний день — наукой? Если она
ограничивается накапливанием и распространением
биологической, психологической или социологичес-
кой информации, я готова признать ее: подобная
информация могла бы помочь мне лучше познать
самое себя и научиться понимать окружающих. Наши
сексологи, однако, заходят так далеко, что считают
себя вправе давать нам советы и даже пытаются
оказывать на нас давление, в то время как мы ждем
от них лишь фактов и статистики. Таким образом
наука становится поучительной моралью. А так как
любая мораль представляет собой конгломерат
религии, политики, замаскированного корыстолюбия
и жажды власти, то даже дискурсы сексологов не
избавляют нас от насилия, к которому мы так
привыкли.
Постоянное улучшение наших сексуальных ус-
ловий имеет больше шансов быть проведенным в
жизнь, если мы определим его как искусство, как
революционную необходимость, а не как заботу о
психологическом здоровье.
Но тут, уже не в первый раз, возникает вопрос:
что же такое искусство?
Мне кажется, что искусство нс что иное как
свободные изыскания с вполне определенной конеч-
ной целью — наслаждаться.
Свободные от чего? Во-первых, само собой разу-
меется, свободные от влияния чужих вкусов и
мнений. Во-вторых, свободные от естественных пут,
навязанных нам привычек и социальных обрядов,
указывающих нам наше место в этом мире смирения
и покорности.
Но мы любим эти свои привычные путы, эти
кандалы, эти традиции и вовсе не хотим от них
освобождаться. Они примиряют нас с существующим
миром, они делают нас похожими на наших совре-
менников, они страхуют нас от пугающего неизвест-
ного, олицетворяющего собой все новое, они избав-
ляют нас от ответственности. Иллюзия стабильности,
которую они создают, порой для нас важнее свободы.
Поэтому искусство вызывает у нас скорее насторо-
женность, чем доверие...
Прекрасно! Мы опасаемся — и не напрасно! —
худшего. Искусство призывает нас срывать с себя
униформу, разрушать привычный автоматизм мыс-
лей, отказываться от убеждений, которые мы никогда
не подвергали сомнению.
Быть человеком искусства, Мастером, это в пер-
вую очередь быть не похожим на других, экстра-
ординарным. А это значит никогда не повторяться, не
давать себе успокаиваться.
„Писатели, художники, режиссеры — это не
описатели миропорядка, а его постоянные оппонен-
ты!" — незадолго до смерти сказал Андре Мальро. И
мир об этом давно знал. Отсюда и причина его
враждебности.
Вмешиваться в существующий миропорядок, для
того чтобы моделировать новый, соответствующий
вкусам людей, а значит, все время изменяющийся —
единственная честолюбивая цель искусства. Кто-то
может возразить, что вмешательство чужой воли в
сложившийся веками порядок — кощунственно: но не
святотатствует ли сама жизнь больше, чем все мы
вместе взятые, хулящие Бога и всех святых? Если бы
этого вмешательства не было, мир был бы обречен.
С другой стороны не следует настаивать на том,
что честолюбие искусства так же мало достигает
своей цели, как и честолюбие вообще. Смысл искус-
ства состоит в том, чтобы нс ставить себе конечной
цели. И какое же место тогда уготовано любви?
Именно то, которое отводит ей искусство. Роль
искусства в любви состоит в творческом применении
202
идей и опыта, которые нам нашептывает наш живот-
ный инстинкт и диктуют законы нашего общества.
Созидательный дух неустанно накапливает эти
идеи и опыт. На смену прежним придут другие
творцы, способные привнести нечто качественно но-
вое, и это новое в свое время заменит то, что создано
на сегодняшний день и что тоже будет в один прек-
расный день выброшено на свалку истории.
Но зачем же тогда прилагать столько усилий?
Потому что жизнь проигрывается лишь раз, и мы
вынуждены участвовать в этой игре, если не хотим
оказаться в роли пассивных марионеток.
Беспрерывно обновляющееся Новое, которое рож-
дает искусство любви, это наш шанс на игру без
правил. И если мы сумеем использовать его, то станем
участниками многообещающей партии, которая сей-
час невозможна из-за нашего неизбывного страха.
Она будет подвергать нас испытаниям, из которых мы
с честью выйдем победителями.
Побеждать в любви не просто. Эротические побе-
ды всегда будут зависеть от способностей Ното
Ludens — человека развлекающегося, стремящегося
к запретным неизведанным удовольствиям. Но нет
ничего более неизведанного, чем люди, которых мы
любим.
Эти победы в первую очередь являются предпо-
сылкой других измерений и ценностей, нежели купе-
ческая арифметика и домашняя бухгалтерия. Про-
центы с них так велики, что капитал желаний и
вожделений будет приумножаться до бесконечности.
Это единственный капитал, которого не следует
стыдиться и который не порабощает нас внутренне.
Искусство — результат отказа от судьбы, оно
заставляет нас предпочесть риск постоянных мета-
морфоз. Оно дает исчерпывающий ответ на вопрос,
который без него остался бы навсегда открытым: что
может человек?
Предпочтение искусства дает возможность
мужчинам и женщинам привести в гармоничную
завершенность любовный акт, если они будут
заниматься любовью не ради продолжения рода. Ис-
кусство нарушает установленный порядок вещей и
порядок времени, развенчивает проповедников, ду-
ховных отцов, спекулянтов и диктаторов.
203
Дарить наслаждение — вот истинное предназна-
чение искусства.
Нечеловеческий обет молчания
Маяковский был бесконечно прав, когда говорил,
что его собственное неведение — вина и несчастье его
современников. Он был поэтом. Народ, который не
пытается понять своего поэта, навсегда останется
порабощенным. Люди могли бы быть свободными.
Они позволяют властвовать над собой только потому,
что хотят этого сами.
Существует два мира — мир жажды знаний и мир,
который не хочет знать ничего. Второму миру никог-
да не познать свободы, потому что неуверенностью и
молчанием ее не добиться, так же, как и рабской
покорностью. Накапливать знания и использовать их
— почти то же самое, что владеть искусством беседы.
Но кто в нашем мире обладает искусством го-
ворить?
Конечно, в первую очередь, политики и свя-
щенники, ученые и философы. И в конце концов
люди искусства. О чем же говорят эти мастера
риторики?
Политики и священники — о власти и царствии
Божьем. Что касается ученых, то они в принципе не
создают власти никаких проблем. Специальные
термины, которыми они оперируют, особенность их
профессионального жаргона отчуждают их и не дают
им возможности непосредственно влиять на массы. И
эта отчужденность становится все ощутимее с прог-
рессом науки. Тут политики могут быть спокойны.
Ученые способны создавать лишь фантазии, которые
так или иначе служат сильным мира сего.
Философы и идеологи в чистом виде так же бе-
зобидны. Причина в том, что идеологи заимствовали
язык и тактику у ученых, когда религия уже пере-
стала играть приоритетную роль в жизни людей. К
тому же они не в состоянии разъяснить что-либо
простому обывателю.
Носителями передовых идей остаются только
люди искусства. Они не просто могут говорить на том
языке, который понятен всем, но и обладают способ-
ностью заставлять говорить на этом языке других.
й.
204
Практика доказывает, что человек подчиняется
диктату моды. Но мода не что иное как результат
поиска, позволяющий писателю владеть инициативой
и задавать тон.
Прежде чем стать имитацией или приобрести
черты конформизма, мода успеет совершить перево-
рот. Это ее незадачливые интерпретаторы пытаются
ее ограничить, упростить, остановить в развитии. Ее
создателями движет порыв и сумасбродство фантазе-
ров — другими словами, они вносят хаос и нераз-
бериху.
Эти их фантазии способны удовлетворить тайную
потребность, обеспечивающую нашему виду особое
место среди млекопитающих. И я недавно поняла, что
эта не поддающаяся программированию потребность
дает нам возможность испытывать наслаждение от
утрат.
Такое определение духовных и социальных
движущих сил приводит к пониманию того, почему
эго наслаждение не доступно для власть имущих:	<
главнейшая цель любой власти — выигрыш и только
выигрыш.
Искусство, конечно, это не только наслаждение от
утрат — это к тому же еще и потребность говорить.
Это свойство не менее важно, чем первое, так как
владение словом — жизненно важное условие всякой р
власти. Свободное же слово несет конец тирании. Г
Мир просто умолк бы, если бы у писателей не было (И
таланта говорить для всех. Немота мира стала бы
тотальной, если бы писатель не занимался преобра-
зованиями, не вникал в суть вещей, не подталкивал
своим творчеством процесс гуманизации законов.
Писатель рано или поздно скажет „нет!“, и совер-
шенно все равно в какой форме. Но власть считает г
своей прерогативой выплюнуть это „нет!“, а того, кто L
посмеет посягнуть на нее, или убьет, как Неруду, или
запретит, как Солженицына, или объявит аномаль-
ным, как Бертолуччи и Пазолини.
В странах, где особенно процветает деспотизм
(США, Франция), приняты оскорбительные
классификации — фильмы с грифом X, то есть /^J
порнография, изобретаются новые табу и поощряются Г
допотопные суеверия, процветает замаскированное ш
ханжество и воинствующая невропатия (Миа Ферроу,
205
вышедшая на улицы Лондона с лозунгами против
абортов). Здесь действует целая система по защите
политиков от их первобытного страха — страха
потери власти.
Но ни один человек не узнал бы об этом, и весь
мир считал бы невозможным прогресс идей и
традиций, платные пропагандисты кричали бы о
неизбежности мести природы, моралисты призывали
бы к раскаянию и визжали о божественном начале,
если бы писатели, заклятые враги пророков, пуга-
ющих концом света, не помогали нам прозревать и
не приоткрывали завесу над тайнами.
Творцы, раскрывающие перед нами тайны мира и
делающие это гораздо доступнее, чем ученые, не
только отравляют настоящее, но и угрожают будуще-
му государственных мужей. Для обладания властью
не достаточно только знаний: она должна обладать
способностью предвидения.
Человек искусства лучше любого другого может
предвидеть, в чем люди будут нуждаться, чего воз-
желают, что станет предметом их любви завтра.
Одним словом, Мастер ближе всех нас стоит к
истине.
Истина — это не хранилище законсервированных
знаний за семью печатями, это результат живых
дискуссий, это то, что вечно подвергается сомнению.
И реальность постоянно вносит в накопленный опыт
свои коррективы.
Истина универсума не подпадает ни под один
закон — физический или социальный. „Здоровое
народное восприятие" не накопило никакого другого
опыта, кроме опыта отцов церкви или детей Кришны.
Таким образом, правда никогда не будет ограничена
гражданским сводом законов или уголовным кодек-
сом, моральными принципами или даже какой-
нибудь специальной наукой. Хейзенберг умер в уве-
ренности, что его последователям суждено будет
увидеть частицы „ипсилон". Но они беспорядочно
множатся в головах лишенных фантазий физиков
только благодаря шарму их учителя, и никто из них
не привнесет ничего нового, как бы учен он ни был.
Истина не есть нечто застывшее. Это самый
лабильный, амбивалентный и тем не менее самый
важный итог наших желаний, наших откровений и
206

обретенной нами свободы.
Если книга как произведение искусства подстегнет
наши желания, испытает нашу искренность, будет
бороться за нашу свободу, это придаст нам силы в
поисках вожделенной истины.
В начале своих размышлений я упомянула
Владимира Маяковского и сейчас хочу вызвать его из
потустороннею мира, в который он ушел тридцати
шести лет от роду, и попросить поделиться с нами
своими соображениями о взаимосвязи искусства с
жизнью. Когда он говорит, что достижение цели
возможно посредством поэтического произведения,
он подает нам тем самым надежду, за которую мы
готовы ухватиться. Когда мы начинаем сомневаться
в том, что наше бренное существование имеет какой-
то смысл, то только благодаря поэтической интуиции
мы осознаем, что этим смыслом является счастье.
Власть предержащие в полной мере отдают себе в
этом отчет. Когда они осуждают книгу, запрещают
или сжигают фильм, издеваются над произведением
искусства, то делается это отнюдь не из отеческой
заботы о нашем интеллекте и нашем счастье, а из
страха перед торжеством истины. Истина, не провоз-
глашенная властью, пугает их. А власть, предчувст-
вующая угрозу, насаждает в людях страх.
Эротизм пугает властителей не потому, что они
опасаются, что он отнимет у них власть над телами,
а потому, что эротизм это искусство, а любое искус-
ство освобождает дух.
И конечно же, власть беспокоит эротизация
обычаев и нравов, потому что каждый эротический
поступок — это шаг к истине. Мужчины и
женщины, искренние в любви, пытающиеся
раздвинуть границы своей фантазии в сексе и уве-
ренные, что все беды партнеров по любви поп-
равимы, буквально повергают власть в ужас.
Эти мужчины и женщины в один прекрасный день
могут додуматься до того, что политическую власть,
ее формы, довлеющие над ними, можно
видоизменить.
Стремление к познанию истины и свобода, обре-
тенная нами с помощью эротизма, рассматривается
Ватиканом как „глубокое и опасное заблуждение,,. И
Ватикан берет на себя смелость утверждать, что он в
207
этом разбирается! Как можно с уверенность заявлять,
что большинство заблуждается?!
Однако биология доказывает, что эволюция всего
живого не происходит в определенном порядке, она
скачкообразно продвигается вперед, и развитие ма-
терии проходит многоступенчато, прежде чем она
достигнет высшего порядка.
Эротизм — искусство, как и биология. Человек
искусства своего рода биолог. И искусство и биология
задаются одними и теми же вопросами. И искусство
и биология утверждают, что дух и тело подвергаются
опасным испытаниям и пытаются изменить жизнь,
нарушая моральные принципы.
Понятно, что блюстители этой морали объявляют
эротических писателей аномальными. Вполне естествен-
но, что страх перед тем, что заговор молчания будет
нарушен крамольными речами, заставляет их уничто-
жать самые совершенные эротические произведения.
По любовь всегда будет подрывать мировой
порядок. Слово никогда нс будет подчиняться
порядку времени.
Сильные мира сего могут продолжать болтать, что
слово — аномально, а любовь — неестественна, чтобы
остановить время в принадлежащем им мире. До тех
пор пока писатель, невзирая на риск, будет продол-
жать свои искания и доказывать, что любые желания
осуществимы, мы будем верить, что в мире нет ничего
противоестественного и что человек свободен от мо-
ральных норм.
Власть и знание, или Вечность костра
Закон приносит фильмы в жертву костру. Или,
что еще хуже, продюсеры вырезают весь смысл из
произведения, автора которою заманили в ловушку
лживыми заверениями и торжественными обе-
щаниями свободы творчества. Их невежественное
вмешательство порой в корне меняет смысл фильма;
их конформизм делает его банальным; их трусость
обезображивает ею; вульгарность их купеческой мо-
рали заставляет его проституировать; их
отвратительная алчность унижает его больше, чем
Ж
208
жестокость и скудоумие государственных мужей.
Правы ли мы, лелея свою извечную надежду,
когда говорим, что эта эпоха слишком ужасна, чтобы
длиться дальше? Умно ли высказывать предполо-
жение, что эти невероятные эксцессы — только арь-
ергардные бои. Невежественный фанатизм, с кото-
рым искажается смысл произведения искусства, не-
лепость этого вмешательства, преднамеренная бес-
смысленность и намеренная недобросовестность, ван-
дализм этого аутодафе — скоро ли этому будет
положен конец?
Нет! Мы неправы! Мы наивны — и наша
наивность угрожает нашей духовной и физической
безопасности и уверенности, когда мы думаем, что
господствующий класс (и его добровольные слуги)
станет более лояльным под давлением вежливых
требований: они никогда не откажутся от
инквизиции, финансового давления и других форм
средневековой тирании. Самое страшное, что
режиссеры нс могут бороться против них. Силовое
давление на них — это не временная импровизация,
нс преходящее явление. Порабощение искусства это
средство для захвата и удержания власти.
Без монополизации на знания в нашем обществе
власть бессильна. Искусство — и особенно искусство
эротическое — вызывает недоверие власти потому,
что оно заставляет нас размышлять и просвещает нас.
Скажу больше, искусство вправе это делать, не
спрашивая позволения у государства ни на свои идеи,
ни на свой стиль.
И эти идеи, не освященные высочайшим позво-
лением, этот стиль без униформы нравятся обществу.
Оно вновь ощущает пьянящий вкус к знаниям. У нею
появляется мужество думать по-иному. Оно считает
возможным изменить свою жизнь.
Итак, это знание, эта истина, полученная не из
рук власти, угрожает существованию самой власти.
Взаимозависимость власти и истины так крепка, что
первая не сможет существовать, если у нее не будет
источника второй.
Еще в феодальном обществе верховная власть
осуществлялась нс господами, а церковью, имевшей
право на информацию, а значит, и на надежду. Этот
строй не смог выжить при прогрессе мировой науки.
209
Для буржуазного государства, извлекающего выгоду
из контроля над источниками информации и крепко
держащеюся за застывшую иерархию образования,
поделиться знаниями было бы так же смерти подобно.
Борьба, которую государство ведет сегодня против
эротизма, имеет единственную цель — воспрепятст-
вовать его распространению. Государство действует
отнюдь не из моральных принципов, а из инстинкта
самосохранения. Оно сознает, что его идеология не
может сосуществовать с эротическими идеями и на-
мерениями.
Цель эротизма — как и искусства — вовлечение
в жизнь всего сущего. Буржуазная система же опре-
деляет себя в духе аристократического и клерикаль-
ного режима с закостенелой уверенностью в своей
исключительности.
В этой системе буржуазное Добро и Зло наполня-
ются смыслом, но в определенных границах.
Демаркационные линии, однако, не естественней
национальных границ. При их проведении не учиты-
вались ни возможности людей, ни их желания.
Но так же, как границы на экономических и
военных картах, моральные границы могут
отстаиваться только большинством. А большинство
будет их защищать только в том случае, если ему
будет внушена вера, делающая его управляемым. То
есть не интересующимся ничем, неизменяемым, за-
стывшим.
Чтобы понять механизм господства, недостаточно
исследовать его внешние структуры, — надо знать
границы его влияния. Надо освещать внешние
границы, по другую сторону которых государствен-
ным мужам мерещатся только враги. Надо исследо-
вать окраины, куда они ссылает неугодных им людей
с их крамольными идеями.
Цивилизация ничего нс хочет знать о том, что
вселяет в нес страх. Поэтому история политической
морали привел:! к возведению бастиона за которым
облеченные властью мужи нашли убежище от своих
страхов, и в первую очередь от страха перед бедными,
одинокими, перед лентяями и простофилями, перед
нонконформистами, от страха перед юнцами и
женщинами.
Ни один из этих страхов для человека не естест-
210
венен. Они просто внушены людям.
Коллективный страх перед полом особенно чужд
человеческой природе, ведь она животного происхож-
дения. Сексуальность — это врожденная смелость.
То, что психоанализ находит в нашем внутреннем
мире (страх, лесть, бессознательную неприязнь), это
результат террора, которому подвергают власти (го-
сударство, церковь, семья) наши тела и дух, пока мы
не достигли возраста познаний.
Продлится ли этот шок, как считал Юнг, или
каждый индивид всегда будет испытывать страхи
детства, как считал Фрейд? А может, это уже не
играет никакой роли?
И достаточно ли сказать, что цель людей, за-
клеймивших нас этими „моральными" штампами, —
не наше образование и просвещение, а наше полное
невежество и темнота.
Ни одна цивилизация не закладывалась на осно-
вах знаний: каждая из них появилась на свет вар-
варским способом. Появление культуры — чистая
случайность. Сильным мира сего она „обязана" тем,
что не достигла совершенства.
Она должна быть „благодарна" власти, моно-
полизировавшей право на запрет. Спекулировать на
различиях между мужчинами и женщинами, неза-
конно лишать прав, убивать тех, кого заведомо
лишили возможности сопротивляться — вот азы
иерархии, с помощью которых удерживается эта
власть.
Граждане Афин, ставшие одним политическим
организмом (из которого были исключены рабы),
сводили свою деятельность практически к тому, что-
бы подвергать каждого остракизму. Чилийские кон-
центрационные лагеря и психиатрические клиники в
Советском Союзе логическое продолжение выше-
указанных принципов.
Изоляция диссидентов от общества — дорогостоя-
щее мероприятие, однако история показала, что
результат ничтожен.
До каких же пор произведениям искусства будет
угрожать костер? До каких пор продюсеры, служащие
у власти на побегушках, будут упрямо уничтожать
прекрасные, талантливые фильмы, созданные
великими режиссерами, неустанно находящимися в
211
поисках новых форм? До каких пор они будут вносить
свои глупые поправки в сценарии, созданные извест-
нейшими писателями? До каких пор будут искажать-
ся понятия любви, счастья, радости? К сожалению,
еще долго, боюсь, очень долго.
Долго... Долго... До тех пор пока эти авторы будут
подчиняться так называемой идеологии государства.
До тех пор пока эти неисправимые бунтари будут
распространять веру, а не знания. До тех пор пока
эти провидцы будут довольствоваться повторением
набивших оскомину басней и продолжать бессмыс-
ленные потуги на оригинальность. До тех пор пока
эти моралисты будут ставить выгоду выше гордости
и чести творчества. И наконец до тех пор пока они
не будут предпочитать интеллигентность популяр-
ности, красоту — деньгам, обнаженность — пуритан-
скому страху перед наготой, приключения — спо-
койствию, мечты — расчетливости. Другими словами:
всегда.
Отвращение, скука и война
Меня часто просят рассказать, как я понимаю
слово „порнография". Об этом мне говорили очень
многие, однако я до сих пор воздерживалась всту-
пать в это сложное семантическое исследование. Но
для фильма, который я недавно смотрела (и кото-
рый многие видели до меня, так как он стал почти
классикой), я не нахожу более подходящей харак-
теристики, чем порнография. Тем самым я придаю
этому амбивалентному слову новое значение.
Порнографический фильм, который я имею в
виду, снял Ингмар Бергман, и называется он „Сцены
супружеской жизни".
Давайте сначала разберемся с визуальными
непристойными аспектами фильма, чтобы к этому не
возвращаться, — это не самые серьезные недостатки.
Непристойными я считаю сцены, в которых оба глав-
ных героя, Йохан и Марианна, любят друг друга. Они
почему-то всегда одеты при этом. Не то слово одеты:
закутаны наглухо. Их тела до такой степени запеле-
нуты и застегнуты, что невозможно себе представить,
что они могут соприкоснуться чем-то, кроме застежек
и пуговиц.
ОТ*
212

Режиссер, видимо, хотел рассказать о проблемах
в отношениях своих героев. Может быть! Но я
считаю, что он использовал порнографические сред-
ства выражения, чтобы пояснить свою мысль. И не
только тем, что укладывал на кокон-женщину кокон-
мужчину. Он придал им такие нелепые, неуклюжие,
неестественные позы, что у зрителя, чувствительно
реагирующего на уродливое, как минимум на полгода
пропадет желание лечь с кем-нибудь в постель.
Это как раз то слово, которое я подсознательно
искала: уродливость. Порнография представляет со-
бой уродливую любовь и уродливый секс. Куртелин
однажды сказал, что стыдливость заключается в том,
чтобы прятать от окружающих некрасивое. Он, по-
моему, должен был продолжить свою мысль и
призвать нас ходить обнаженными, потому что че-
ловеческое тело испокон веков считалось символом
красоты.
„Одетая" любовь сама по себе неэстетична: я
упрекаю Бергмана в том, что он прибегнул к этому
трюку, чтобы сделать отталкивающими эротические
сцены.
Гротескные жесты его героев преследует ту же
цель: эстетически развенчать плотское желание, сек-
суальный инстинкт, и, наконец, любовь.
Честно юворя, я провожу никому не нужную интрос-
пекцию, приписывая этот замысел автору. Это должно быть
мне абсолютно безразлично: единственное, что меня вол-
нует, это воздействие на зрителя. Оно совершенно одноз-
начно. Когда Йохан и Марианна обнимаются (если можно
так назвать эту неуклюжую борьбу), мне стыдно.
Если „любовная сцена" вызывает у зрителя стыд,
то не имею ли я права назвать се порнографической?
Что я и делаю!
Может быть, мое чувство стыда слишком отлично
от пресловутого „здорового народного чувства"? Но я
смотрела фильм не одна и была рада, что мои чувства
разделялись большинством присутствующих. Люди
моего склада ума поймут меня. Но я, упаси Бог, нс
собираюсь выступать от имени римско-католической
церкви или представителя буржуазного государства
— я лишь обращаюсь к тем, для кого страсть — это
нечто прекрасное, а не чертово проклятье и не пустая
трата потенциальной энергии.
213
Я никак не могла выяснить (но, впрочем, не очень
и старалась), относится ли Бергман к сексуальности
с симпатией или с отчаянием: его идеи всегда так
сложны, что наводят на меня скуку. К тому же его
упрямая набожность немного отпугнула меня от него.
Теперь, когда автор, кажется, освободился от своих
мистических страхов, ясно видно, что он боится
реальности. Совершенно ясно, что этот человек пос-
тоянно пребывает в состоянии паники. Мне жаль его,
но не вижу причин платить за билет, чтобы
переживать с ним его многочисленные „фобии“.
Непристойно?.. Как вы видите, я вновь возвраща-
юсь к своей теме: этот фильм показался мне порног-
рафическим не только потому, что он делал сексу-
альность неприглядной, больше всего меня раздра-
жали те усилия, которые приложил режиссер, чтобы
сделать ее таковой. Во-первых, он принижает ее
значение, во-вторых, унижает и ту любовь, которая
идет от сердца: любовь, в которой я вижу главнейшую
функцию духа.
Мы имеем дело с историей супругов, которые
хотели бы любить друг друга, но не в силах это
сделать, которые расстаются, а потом периодически
встречаются. Тут дело принимает плохой оборот, и
фильм становится однозначно порнографическим.
Оба этих пропащих (так они сами себя называют)
человека представляют нам свои скучные, потухшие,
мертвые чувства как модель того, что они упрямо
называют любовью.
Так как эти люди, чья жизнь могла бы быть какой
угодно, но не заурядной, не могут этого добиться —
они опошляют свою любовь, заставляя нас поверить,
что этот союз нечто посредственное, нет, еще хуже,
— архитип абсолютной посредственности. Каждая
стадия процесса старения этой пары должна убеждать
нас, что „тут уж ничего не поделаешь44, что мир
„таков44 и останется таким навсегда.
Заостряет ли Бергман внимание на этом бессилии,
чтобы осудить его? Нет! Он смакует его: посредствен-
ность любви, показанная в этом фильме, для него
нечто идеальное.
Если бы это произведение вызвало во мне бунтар-
скую реакцию, я оценила бы провокацию режиссера
как излечивающую: творцу не запрещено рассказы-
214
------ Щ-------------
вать о несчастьи, жестокосердии, глупости и баналь-
ности, если он хочет вызывать сострадание, пугать и
иногда просто развлекать. Но фильм не развлек меня:
он мне наскучил.
Я благодарна ему еще за одно. Фильм можно
назвать порнографическим, если он представляет лю-
бовь и секс таким образом, что они нагоняют скуку.
При более точном рассмотрении я могу объединить
оба моих определения, так как скука — форма
уродливого, а уродливое всегда вызывает скуку.
Тесная связь между скукой и уродством проявля-
ется не только на сцене и на экране. Я наблюдаю это
ежедневно вокруг себя, глядя, как люди одеваются,
красятся, веселятся. Мне кажется, что наше утончен-
ное общество находится где-то посередине.
Период мини-юбок был периодом пробуждения
интеллекта: ретро-мода — это коллективная идиотия.
Во время анализа причин этих капризов моды я
сделала одно пугающее открытие: периоды дурного
вкуса в одежде наступают обычно через сто лет после
великих войн.
Эта взаимосвязь явно не случайна. Народы тем
чаще развязывают войны, чем сильнее скучают. А
скучают они в основном, когда у них нет радостей,
красоты, любви и наслаждений. Голые бедра девочек
на улице отвратили бы мужчин от страсти к разру-
шению, убийству, насилию! Исчезновение длинных
юбок произошло вовремя, чтобы вернуть мужчинам
спокойствие, так необходимое стратегам и эко-
номистам, чтобы упорядочить жизнь.
Я преувеличиваю? Надеюсь, что да. Но я настро-
ена не очень оптимистически. Мне кажется, это
плохое предзнаменование, что уродливая мода, раз-
венчанная любовь, потухшие страсти совпадают с
пассивностью нации и другими проявлениями скуки.
Начинают с тою, что удлиняют юбки, взывают к
памяти о прошлом, к сознанию, как это делает гос-
подин Бергман, и человеческая любовь уже не стоит
и гроша; следуют блестящему примеру синьоры
Лилианы Кавани и месье Луи Маля и „вспоминают",
что эпохи воинственного тоталитаризма были все же
лучшими временами для любителей сильных эмоций
и здорового садомазохизма. И заставляют скучающие
народы горько сожалеть о прошедших временах.
215
Альтернатива выражению „make love, not war44 —
„занимайтесь любовью, а не войной44 не так наивна,
как нас пытаются уверить: если любовь низка, то
война прекрасна, если нас уже тошнит от секса, то
война нас развлечет.
Отсюда последнее определение. Каждое зрелище,
ставящее любовь и секс на службу войне, — порног-
рафично.
Консервативная порнография и революционный
эротизм
Ни одна грудь нс волнует так, как грудь Эроса!
Пока буржуазное общество считало эротизм
явлением консервативным, оно все же поддерживало
его, в то время как порнография жестоко преследо-
валась. Эта традиция неожиданно в корне
изменилась: с недавних пор главнейшим врагом
режима во Франции была объявлена не порнография,
а именно эротизм.
Это наблюдение обескураживает, так как
противоречит здравому смыслу — как можно утвер-
ждать, что политическая власть не преследует пор-
нографию, если правительство и парламент в свое
время строго осудили ее! Но кому нужны
классификации и определения, цель которых —
оправдание морального диссонанса, печально изве-
стного в обществе как бедность? Искусству, пока-
зывающему голые задницы? Оно всегда будет на-
ходить себе поклонников, готовых заплатить огром-
ные деньги за неприличные картинки. Другое дело
идеи: продюсеры, как и публика, дважды подумают,
прежде чем заплатить двойную цену за фильм,
который подвергается сомнению благодаря
сложившимся в обществе морали и обычаям,
фильм, который призывает кардинально изменить
жизнь. Отнести фильм к категории X — значит
попытаться прикрыть обнаженную грудь, которую
все не раз видели, не показывать орган, о котором
всем известно со времен адамовых, иными словами,
это попытка предостеречь супружеские пары,
отцов, матерей и их будущих детей от естественных
желаний, от любовных снов. Цель новой цензуры
состоит не столько в том, чтобы воспрепятствовать
216
............................. 1	' • . -хГЛ -,. L ’Л" -. -
пробуждению мыслей, сколько в том, чтобы подавить
пробуждение духа. Буржуазное искусство, сказал
как-то государственный секретарь министерства
культуры Мишель Ги, может показывать
эксгибициониста, расстегивающего брюки, но это не
должно быть заложено в замысле художника. И
теперь к искусству относятся „терпимо" только в том
случае, если оно не несет в себе неприличный смысл
— то есть тот смысл, до которого еще не дошел
правящий класс.
За годом женщины последовал год семьи — не
правда ли не самое лучшее время для преобразований
в делах любви? Поэтому, до тех пор пока правитель-
ство что-нибудь не придумает, не предвидется
никаких изменений. Вы простите мне мою смелость,
если я посмею взять слово после него? Обещаю не
противоречить. Да у меня это и не получится, пос-
кольку я говорю на другом языке. Фразы, смысл
которых я пытаюсь понять, намеренно написаны так,
что воспринимаются как мертвый язык. Об этом
позаботились сильные мира сего. Но слова должны
наполниться смыслом, напоминать нам о наших воз-
можностях, будить в нас желания...
Для того чтобы отверженные не погибли от бес-
смысленности своего существования, не были окон-
чательно отторгнуты от нас, я предлагаю в будущем
каждое произведние искусства считать эротическим.
Надо приучить средних буржуа не воспринимать это
слово со страхом. Понятие эротического искусства
должно использоваться буквально в любой ситуации
и как можно чаще. Естественно, надо быть готовыми
к тому, что это вызовет неоднозначную реакцию у
представителей господствующей идеологии.
В течение так быстро закончившегося периода так
называемой „сексуальной революции" господству-
ющий класс дозволял только ту свободу, которая не
угрожала его интересам ни в плане бизнеса, ни в
плане моральном и социальном, ни их устоявшейся
скрытой идеологии.
А скрытая идеология буржуазной власти — это
идеология противостояния. Не вызывают сомнений у
власти лишь те институты, которые традиционно
помогают ей воспитывать людей для будущего
противостояния, к примеру, институт брака.
Институт супружества (признаком его полного
банкротства является ревность, вызванная сменой
партнеров, причем все это происходит обычно в
рамках определенного круга; молчаливое согласие на
существование у партнера любовника или лю-
бовницы; сохранение верности по необходимости или
отмщенная измена; и наконец — развод, который
обычно возвещает о конце семейной войны), счита-
ется нравственным и патриотичным, призван
приучить буржуа к ведению совместного хозяйства.
Его боевая программа по сути дела делает из нас
послушных покупателей. Первая фаза этой програм-
мы выглядит как невинное желание купить какой-
либо предмет, а последняя подразумевает приобре-
тение частной собственности (при соблюдении всех
предусмотренных гражданским сводом законов
вариантов: владение, совладение, право пользования
чужим имуществом и так далее...) Вступившие на
этот скользкий путь проходят все перечисленные
фазы и в плане чувственности: от наслаждения — к
отказу, от страсти — к отвращению и разочарованию.
Этот институт делает капитализм доступным для
любого кошелька. Не правда ли, прекрасный способ
отвлечь общество, усыпить таящиеся в нем скрытые
силы и возможности?
Но супружество, семья, право наследования, воз-
растные группы и другие формы изоляции — отнюдь
нс единственные возможные формы противостояния.
Людям, которым сильно наскучила эта доморощенная
педагогика, оригинальная мода предлагает сегодня
альтернативу — ностальгический садизм „Ночного
портье" или же салонный садизм „Истории О". В этих
чрезвычайно „полезных" фильмах униженная, заму-
ченная, изнасилованная женщина представлена так,
будто она вполне довольна своей участью. Прог-
рессивный мужчина, мужчина от искусства, выглядит
просто жеребцом. Видимо, это следует расценивать
как черту своеобразия. Любопытно, с каких это пор
рафинированным представителям нашего общества
стало нравиться то, что вовсе им не свойственно?
Милитаризм призывает к расизму, чтобы оправ-
дать сам факт своего существования. Сексуальный
расизм, или сексизм, не ограничивается тем, что
унижает каждое человеческое существо, с упрямой
218
настойчивостью пытаясь отыскать различия между
теми, кто ничем не отличается. Это же прекрасно,
скажут многие, что власть имущие довольствуются
тем, что запирают в моральные и вербальные гетто
гомосексуалистов, лесбиянок и трансвеститов. Если
бы общество не было столь деликатно и либерально,
оно вполне могло бы их уничтожить, как делало это,
ничуть не стесняясь, в добрые старые времена. Но
сейчас происходит то же самое, разве что изменились
способы. Негры племени банту свободны, свободны
умереть, — от ненависти, преследований или
унижений. Мы слишком чувствительны для того,
чтобы устраивать аутодафе, но мы придумали пытку
более изощренную: мы поджариваем все это на мед-
ленном огне наших воззрений и безапелляционных
высказываний.
Может ли эротизм как-нмбудь противостоять это-
му? А почему перед этим бессильна порнография?
Чтобы объяснить это противоречие, достаточно
сравнить формы и способы их выражения. Порног-
рафия ничего не изобретает: она существует без
фантазий, в мире конформизма и постоянных комп-
ромиссов. Эротизм же не навязывает готовых
решений, он только предлагает...
Он призывает быть изобретательнее, доброжела-
тельнее, щедрее. Он обещает создать мир, в котором
постепенно исчезнет разница между тем, кто любит,
и тем, кто любим. Мир, в котором любовь непременно
преодолеет бесчисленные преграды, которые подсте-
регают нас на каждом шагу. И мы обретем наконец
долгожданную свободу.
В чем именно она будет выражаться? Вы
спрашиваете, будут ли люди проводить все свое время
в любовных утехах? Будет ли их занимать еще
что-либо, кроме изобретения новых поз? Будет ли у
нас, женщин, постоянно лежащих под или на
мужчинах, возможность читать, слушать музыку,
любоваться звездами? И откуда у несчастных мужчин
возьмется столько спермы для многочисленных оргаз-
мов?
Ответом на эти глупые вопросы может послужить
то, что будущее любви зависит вовсе не от позы во
время любовного акта, а от положения влюбленных
в современном обществе. Кроме того, будущее любви
219
тесно связано с тем сочувствием, тем пониманием,
которые проявит общество к миру влюбленных.
Ирреальность — вовсе не предмет для эротизма.
Его предмет — социальный и духовный порядок,
направленный на достижение свободы в любви, и
стимулирующий эту любовь к познанию...
Одним словом, эротизм нс сексуален, он больше
тяготеет к любви. Таким образом, он полная противо-
положность порнографии, ибо порнография начина-
ется там, где возникает альтернатива — любовь или
секс? С точки зрения порнографии, человек — нс что
иное как половой орган. Л эротизм возвышает чело-
века над таким примитивным пониманием человече-
ской сути, он видит в человеке существо разносторо-
нее, талантливое...
220
БЛУЖДАНИЯ В ПЕСКАХ
Господин, мне раздеться?
У каждого — свой сплин! Мой сплин —	/
анонимность.	(п
Я вовсе не пытаюсь представлять мое пренебре- ]
жение к славе как добродетель: я отдаю себе отчет в
том, что она делает меня известной и одновременно
изолирует в обществе, где реклама — моральный долг
каждого.
Предстать перед журналистом или фотографом
для меня так же мучительно, как видеть яркий свет
альбиносу. Я никогда не выставляла себя напоказ, но
вовсе не намерена извиняться, если это происходит.
Это все равно что хвастать естественным цветом
своих волос.
Вероятно, эта любовь к затворничеству и мол-
чанию делает меня непонятной, а потому и
подозрительной в глазах тех людей, которые
одержимы манией делать выводы.	i
Я поневоле вынуждена примиряться с жестоким
конформизмом мира, где мужчин и женщин с черной
кожей относят к другому виду, нежели людей со
светлой кожей; мира, где старики нс понимают мо-
лодых; мира, где властители презирают и ненавидят
тех, кого они подавляют, где женщины вынуждены
ждать возможности подарить жизнь новому сущест-
ву, в то время как мужчины буквально одержимы
страстью сеять смерть; мира, где мужчины все в
прошлом, а женщины — в будущем.
Не думаю, что этот мир поймет меня лучше, если
я буду прятаться. Но я знаю, что рискую быть еще
более непонятной, если наконец перестану быть за-
творницей. Не потому, что я в корне отличаюсь от
других, а просто потому, что я другая. Все мы
испытываем отвращение к иным, чем мы.
Почему же мы делаем вид, что интересуемся
другими? Потому что мы чужды даже себе и потому
221
что нам подобные вселяют в нас страх.
Чтобы избежать одиночества, мы могли бы поста-
раться обрести настоящих друзей. Но бегство от
реальности кажется нам надежнее, потому что это ни
к чему не обязывает.
Таким образом предсказатели всевозможных ка-
таклизмов и мистификаторы всех мастей, пропо-
ведники безумных религий становятся нашими каж-
додневными спутниками, приятными спутниками,
потому что у нас нет перед ними никаких обяза-
тельств, напротив: это от них мы ожидаем решения
всех своих проблем.
Мы испытываем к ним доверие, но отнюдь не
гарантировано, что они будут держать свои обещания
лучше, чем мы. В нашем несовершенном обществе
никто не требует, чтобы поступки непременно соот-
ветствовали словам. При современном уровне

цивилизации сдержать свое слово невозможно.
Единственное действующее правило — это обязан-
ность сохранять видимость.
Писатели и актеры, облаченные в эффектные
одеяния служителей искусства, обязаны сохранять
эту видимость больше других. От них не просто
ожидают соблюдения и упрочения этих неписаных
законов: во время „демонстрации мод“ они непремен-
но должны улыбаться дежурной улыбкой — дескать,
мы так благодарны вам за возможность выступать в
роли манекена!
При нашем феодальном строе общественные инте-
ресы заставляют людей искусства постоянно чувство-
вать себя обязанными. Они — слуги в пьесе, которой
аплодирует зритель. Но с каждым последующим ус-
пехом они постепенно теряют свободу...
Одна из их обязанностей, обязанностей
проститутки, состоит в том, чтобы выставлять напо-
каз, на суд зрителей, свою личную жизнь, свои
мысли, чувства, привычки и связи. Послушный
режиссер, которого ласково гладят по головке, должен
с утра до ночи и с ночи до утра вынужденно играть
роль забитой крестьяночки, которой в фильме „Нор-
мандцы идут" было доверено склониться перед Хес-
тоном и произнести одну-единственную сакрамен-
тальную фразу: „Господин, мне раздеться?"
Любое порабощение — будь то сценическое,
			
222
социальное, церковное — рано или поздно убивает
живой оригинальный дух, ставит его в зависимость,
точно так же как постоянное притеснение превращает
даже нежно любимого человека в послушного дурака.
И тем не менее эта структура власти нс в состоянии
уничтожить настоящего революционера. Неужели
свобода режиссера, художника, артиста всем одина-
ково безразлична и в мире демократии, и в мире
воинствующего тоталитаризма! Полицейские и свя-
щеннослужители всегда придерживались того
мнения, что лучший клоун — это дисциплинирован-
ный клоун. А как же будет решаться эта проблема в
том справедливом обществе, о котором мы мечтаем?
Неужели и там будут контролировать людей, от
которых все ждут прогресса и в плане наших
физических желаний, и в плане нашей духовности?
Мне скажут, что я подымаю слишком большой
шум вокруг небольших ограничений свободы: ведь
любопытство обывателя для артиста не всегда
инквизиция; что функции искусства, как известно
всему миру с незапамятных времен, всегда связы-
вались с правом актера скрывать свою личную жизнь.
Играть — значит изображать на сцене характеры и
нравы окружающих. Тот, кто играет в фильме, риску-
ет быть не принятым людьми, точно так же как и его
создатель. Быть актером — значит показываться на
сцене и в обществе и одетым и нагим. Как можно, не
нарушая логики и не противореча здравому смыслу,
заниматься подобным ремеслом и иметь претензию
на анонимность?
Мои нынешние оппоненты, по-видимому, совер-
шенно забыли, что Гомер и Шекспир прекрасно
сумели укрыться под псевдонимами. Они сделали это
столь искусно, что мы и по сей день теряемся в
догадках. Так же мало известны имена создателей
мраморных Венер, бронзовых Будд и деревянных
статуй Христа. Точно так же невозможно сказать с
уверенностью, кто те гении, которые возводили гре-
ческие, кхмерские храмы, кто первым сочинил
придворные оды и элегии.
Я часто говорила (это моя точка зрения, и я люблю
ее повторять), что тот, кто считает себя творцом,
должен заботиться только о своих героях. Создать их,
заставить полюбить — вот что приносит истинное
223
признание.
Я больше чем когда-либо уверена, что писатель,
режиссер, художник, актер, — пусть каждый по
своему — но имеет право на звание большого Мастера
лишь в том случае, если сможет заставить нас
оценить свое творение, а не себя самого. Если же они
придают своей персоне такое же значение, какое и
своему творчеству, то низводят себя до уровня ремес-
ленников, и они никогда не могут стать настоящими
творцами. Возможно, им удастся смастерить не-
плохие марионетки и искусно дергать их за ниточки,
заставляя двигаться. Но когда игра и доставляемое ею
удовольствие кончаются, они остаются в полном
одиночестве.
Так неужели я аномальна, бесстыдна, если мне
нравится дергать за веревочки выдуманные персонажи,
а не выставлять всем на обозрение свою личную
жизнь?! Это что, отклонение, за которое я должна
принести извинения? Я знаю — и читатели и издатели
считают, что мои романы автобиографичны. Думают
ли они так из-за того, что я вызываю особый интерес?
Или они уверены, что у меня слишком мало фантазии
для создания героев, которые интеллигентнее, смелее,
счастливее и красивее меня.
Их сомнения — я это говорю без всякой фальши
— оскорбляют мою честь писательницы. А она для
меня во сто крат важнее популярности.
Я никогда не преследовала цели предстать перед
читателем как зеркало своего времени или как мему-
аристка. Все, на что я имею право, — так это
требовать, чтобы мое время не игнорировало меня.
О да, как же, я знаю, что я должна быть благо-
дарна социальной системе, кормящей меня1 Я должна
помнить, что в мире, в котором я родилась, основная
обязанность гражданина состоит в стремлении стать
богатым. Меня уважали бы гораздо больше, если бы
я пыталась использовать свою известность в рекламе,
благотворительности или общественной деятель-
ности. Тогда у меня был бы комфортабельный особ-
няк и очень большие и длинные автомобили. Но
сделало бы это меня счастливее?
Если бы я была известна в этом плане, то, несом-
ненно, оставила бы завещание. Если я останусь
анонимной, то, может быть, оставлю свое имя...
Стоит ли продолжать?
Неужели у нас действительно нет выхода, и мы,
как после кратковременного отпуска, вновь вынуж-
дены возвратиться к надоевшим проблемам и
привычкам? Неужели у нас нет никаких других
возможностей, кроме как постепенно погружаться
в повседневную рутину, каждый раз начиная все
сначала? Неужели мы будем так же бесцельно
проматывать наше время с многообещающей весны
до отрезвляющей осени? Как пауки, ткущие свою
паутину, никогда не меняя рисунка сети... И это
вместо того чтобы прийти наконец к выводу, что
наша цель — обновление.
Конечно, я знаю, что большинство моих совре-
менников имеет одно-единственное желание — во что
бы то ни стало продолжать. Неизменность забот и
целей, повторение мыслей и жестов воспринимаются
людьми как признаки стабильности. А стабильность
привлекает большинство мужчин и женщин гораздо
больше, чем счастье.
Единственное будущее, которое могли себе пред-
ставить герои Жан-Поль Сартра в романе „При
закрытых дверях", выражено в последних словах-
произведения: „Итак, будем продолжать!" — и это
при том, что герои Сартра — настоящие исчадия ада.
Если у нас нет иных стремлений, как только
оставаться неизменными, мы не должны жаловаться
на невыносимость своего существования. Потому что
никто — ни люди, ни боги — не ввергал нас в этот
ад: мы добровольно, без посторонней помощи, за-
перлись в этом чистилище.
Одно из откровений христианской теологии, не
перестающее удивлять и обескураживать меня,
звучит примерно следующим образом: умерев, веру-
ющий не предстает перед судом Божьим — он сам
анализирует свою жизнь, оценивает поступки и
решает, чего он заслуживает — рая или очиститель-
ного огня, иными словами, ада. По зрелым размыш-
лениям мне кажется, что это понимание ответствен-
ности приходит к нему слишком поздно и что приго-
вор слишком жесток, чтобы быть справедливым. Веч-
ность — чрезвычайно удобная отговорка для людей,
которые испытывают постоянный страх перед
жизнью. Думаю, стоило бы задуматься о спра-
225
ведливости, находясь еще в этом мире. Это позволило
бы нам радоваться и дарить счастье другим, вместо
того чтобы возлагать все надежды лишь на потусто-
роннюю жизнь.
Но как узнать, что нам во благо? Как определить,
что во благо другим?
Ведь абсолютных ценностей не существует.
Единственный смысл всех наших деяний — в соот-
ветствии их поставленным целям. Иными словами,
мы всегда можем убедить себя в том, что поступаем
правильно, если направляем свою энергию на их
достижение. Ну разве это не глупо? Разве тем самым
мы не делаем все, чтобы никогда не достичь желае-
мого?
И на это уходит большая часть нашей жизни!
Я с почтением отношусь к психологии церкви,
которая помогает нам после смерти разобраться — где
добро, а где зло, но воздержалась бы от оценки
морали, поставленной на службу церковной власти.
Эта мораль зиждется, если очистить се от словесной
шелухи, на одном-сдинственном и довольно простом
принципе: всякое желание есть грех. Исходя из этого,
любая форма удовлетворения желаний греховна и
должна быть наказуема. Интеллигентность, с которой
мы стремимся к наслаждениям, априори расценива-
ется как извращение. Эта интеллигентность и
страсть, с которой мы осуществляем свои желания,
должны быть оплачены вечными страданиями.
Экзистенциалистский ад — в противоположность
аду христианскому — это ад, который наказывает нас
уже при жизни за наш страх перед желанием, за
узость нашей фантазии и за недостаток храбрости в
охоте за удовлетворением сладострастия.
Христианский ад, напротив, грозит тем, кто хочет
слишком много знать. Он наказывает любопытство к
неизведанному. Он карает друзей опыта и искателей
нового, которые не хотят мириться ни с одним запре-
том этого мира, которые жаждут отведать всех за-
претных плодов.
Итак, наша судьба предрешена: рая не существует
нигде и ни для кого — у нас есть выбор только между
двумя адами.
Я, со своей стороны, всегда утверждала, что нам
следует решить еще в этой жизни, который из этих
226
1’
двух адов вселяет в нас больший страх и выбрать, в
который из них мы с этих пор будем верить. После
нашей смерти будет слишком поздно.
Разве такое положение не тягостно для нас? Или
я просто пессимистка? Нет! Предложенная альтер-
натива надуманна и должна бы вызвать у нас смех,
поскольку ни одного из этих адов не существует!
Христианский ад не существует, точно так же как не
существует и жизни вечной. На самом деле нам
нужен только земной ад нашей бренной жизни.
Я пишу это не для того, чтобы лишний раз
выступить против церкви. Для этого были, есть и
будут люди, которые умеют делать это лучше меня.
И все же, кажется, их старания тщетны: люди верят
и продолжают верить, потому что хотят этого, а вовсе
не потому, что их к этому принуждают.
И не надо мне в связи с этим рассказывать о
духовной и социальной наследственности — довод,
который любят приводить педанты. Археологи чело-
веческих душ вернут нас в лоно церкви, если до этого
из нас не успеют сделать послушные орудия неведо-
мых сил и не подменят Бога историей, вернув нам

тем самым трансцендентность.
Эта современная вера — алиби, не оправдываю-
щее более в глазах науки нашу примитивную веру,
наше унижение. Меня отталкивает любая вера: я
пишу не для того, чтобы страдать.
Зачем я вообще пишу? Зачем я продолжаю писать,
хотя внутренне давно пришла к убеждению, что
продолжать бессмысленно?
Я только что сказала, что ученые диспуты по
поводу экзистенциальное™ или неэкзистенциаль-
ности Бога, дьявола и вечности никого и ни в чем не
убеждают, а потому являются пустой тратой времени.
Итак, я теперь знаю, что мои книги и выступления
ничуть не больше и не меньше всего остального,
изданного в этой области и в том же духе, убедили в
том, что существует абсурдное зло, что нельзя быть
свободным, то предаваясь любви, то терзаясь ревно-
стью, что нельзя мастурбировать с чувством стыда,
укорами совести, что нельзя отказывать себе в духов-
ных и плотских наслаждениях, если они никому не
причиняют зла.
Статистика, которую я временами просматриваю,
227
говорит о том, что отношение молодежи к любви,
страсти, удовольствиям, супружеству и свободе по
сути дела такое же, что и двадцать лет назад. Точно
так же нс изменились и взгляды подавляющей массы
мужчин и женщин на то, что все еще с отвращением
называется ранними добрачными сексуальными отно-
шениями, изменой, гомосексуализмом, групповым
сексом, инцестом, извращениями, порнографией и
так далее. Чего же тут еще ждать?
Я уверена, что многие с негодованием воскликнут,
что я преувеличиваю или даже ввожу в заблуждение.
Мне приведут аргументы, что эротизм бесспорно
господствует в литературе, фотографии, изоб-
разительном искусстве, что в прессе постоянно мель-
кает обнаженная натура, что женщины, когда им
заблагорассудится, показывают свои обнаженные
груди, как, впрочем, и все остальное, что не осталось
практически ни одной сцены, на которой не появился
бы хотя бы один совершенно голый актер, что в кино
сегодня показывают „почти все", а телевидение, как
безошибочно предугадывают многие, со дня на день
последует его примеру.
Может быть... Но стали ли сегодня люди свобод-
нее, чем вчера? Думают ли они смелее, объективнее?
Переживают ли они радости, которых раньше нс
испытывали? Счастливее ли они друг с другом? Или
только писатели, журналисты, фотографы, актеры и
режиссеры — то есть те, кто всегда отличался от
других, — стали свободнее, общительнее,
интеллигентнее?..
И эти „люди искусства" (как их часто с иронией
или скептически называют) пишут, сочиняют, игра-
ют, в конце концов, только для себя, чтобы радовать-
ся, развлекаться себе в удовольствие, и не оказывают
ни малейшего эволюционного воздействия на обще-
ство „вне их круга"?
Есть ли смысл в постановке подобного вопроса?
Кто не отдает себе отчета в том, что для каждой
социологической проблемы существует столько
решений, сколько и людей, о них рассуждаюющих.
Я, без сомнения, нашла бы столько же людей, ве-
рящих в воздействие литературы и искусства на
социальное поведение и мораль, сколько нашлось бы
оппонентов, берущихся доказать несостоятельность
228
этого утверждения.
Если мне временами и изменяют силы, чтобы
писать каждый день, то только потому, что я
вспоминаю гипотезу о ничтожности слова.
Справедлива она или нет? Вероятно, я никогда
этого не узнаю. Боюсь, что и другие останутся в
неведении.
Тогда почему я снова пишу? Может, причина в
том, что поведение Сартра — своего рода кокетство,
свойственное каждому писателю, поскольку оно ни к
чему не обязывает?
Сейчас я еще меньше верю в то, что смогу
обратить остальных в свою веру. Впрочем, я и не
очень стремлюсь к этому. Я никогда не чувствовала
себя миссионеркой, да и борцом тоже. Мне нужны
только те люди, которые думают так же, как я,
которые разделяют мои взгляды на жизнь и мою
уверенность, те, кто питает мою веру в то, что я могу
подарить им радость, ибо я во всеуслышание говорю
то, что доставляет им удовольствие. Я пишу, потому
что способна дарить им радость, потому что я
принимаю их в свое общество, потому что под-
держиваю их, говоря, что они не одиноки в этом мире,
не изолированы от остальных, нс прокляты всеми.
Итак, писательство — нс что иное как акт дружбы и
доверия.
Может, это еще и обязанность? Если я перестану
писать, мои друзья упрекнут меня в том, что я
извлекаю выгоду из их дружбы, не заслужив ее.
Они напоминают мне о том, о чем я уже не раз
говорила от своего и их имени: „Да, я мечтаю, но не
рассчитываю на то, что мои мечты сбудутся! Я не
боюсь! Я не надеюсь! Значит, я свободна... Для того,
кто способен любить без страха и надежды, все
возможно, все достижимо! “
Мои друзья аргументируют мое поведение следу-
ющим образом: если я сейчас буду молчать из разо-
чарования, это будет означать, что я на что-то наде-
юсь, не признаваясь в этом. Если я откажусь писать,
разуверившись в своих надеждах, это будет значить,
что я не изменила своим мечтам, сама не отдавая себе
в этом отчета. Если я и перестану выступать, то
только потому, что их идеи и поступки пугают меня,
и я не хочу в этом признаться.
Именно поэтому мои друзья дают понять, что если
я сейчас замолчу, это будет расценено ими как
предательство. Они считают, что я должна продол-
жать.
Продолжать? Как герои Жан-Поль-Сартра? Разве
существуют благие намерения, которыми не вымоще-
на дорога в ад? Неужели только неустанное творче-
ство дает писателю возможность открыть нечто но-
вое? Нет ли у него других шансов найти что-то, что
подсказывает ему интуиция, не указывая при этом
направления? И должен ли он продолжать, чтобы
бесконечно меняться?
Может быть... Но не заставит ли меня это
ограничить свою свободу?
Но эта жертва будет принесена всем тем, кто
посвятил себя любви! Любить — значит уметь собой
жертвовать...
Soixante neuf — Номер 69
В Швеции и Дании — странах, которые я люблю
посещать, — в обоих городах, где я оказалась впер-
вые, мне дали в отелях один и тот же номер — 69.
Это совпадение удивило меня. Как и любовь,
путешествия удаются лишь тогда, когда напоминают
игру. Настоящие дороги — те, на которых тебя
поджидают неожиданные любовные приключения,
зыбкие как песок...
Я люблю, когда мой рот целуют как песок. Я
чувствую себя как пляж, облизываемый морской
волной. Пенисы сладострастно изливают семя в теп-
лый песок пляжей. Морские рыбы обласкивают неж-
ные лона.
Песок и любовь зовут нас к игре. Играть и испы-
тывать наслаждение — это как рассыпать песок в
пространстве и во времени. Любовь открывается толь-
ко тем, кто умеет быть счастливым в игре. Она
никогда не станет наслаждением, если принимать
игру всерьез.
Пенис ищет губ, потому что хочет любви. Знание,
игра, наслаждение стремятся выразить себя в цифрах.
69 — значащее число, номер, приносящий игрокам
счастье, код, открывающий путь к осуществлению
желаний.
230
Знание способствует прогрессу только тогда, когда
ему служит желание. Даже тот, кто стремится к
познанию высшего смысла, не может отрешиться от
желания. Но наслаждение, испытываемое от найден-
ного решения или просто от познания, не приносит
большего удовольствия, чем эротические ласки.
Эти ласки доступнее нам. 69 — интеллектуальный
поиск, который нельзя назвать элитарным, еще меньше
в нем стоит искать возвышенные идеалы. Его конечная
цель носит скорее интеллектуальный, чем плотский
характер. Это метод исследований и открытий, тезис,
который находится пока в стадии апробации.
Если бы я не боялась показаться претенциозной,
я, без сомнения, приписала бы эту практику добро-
детелям, которые в самом прямом смысле слова
„вспомогательны “. Это определение обращает
логиков к формулировкам, о которых никто никогда
не мог сказать, правильны они или ложны. Так как
я здесь не собираюсь углубляться в детали, я с
большим удовольствием постараюсь осветить свойст-
ва и цели 69.
Во-первых: не вызывает сомнений присущий ему
артистизм. Кто при виде двух лежащих валетом тел не
думал о прекрасном творении скульптора, влюбленного
в симметрию и равновесие? При этом можно принять,
что забытый таоист, которому пару тысячелетий тому
назад внезапно пришла идея показать внутренний мир
универсума посредством tai-ki (и сегодня еще украша-
ющий флаг Южной Кореи), думал больше об искусстве,
чем о физике и метафизике. Иначе ему не пришла бы
в голову мысль разделить круг по диаметру удивительно
гармоничной кривой в форме ,,S“, напоминающей го-
лову и ноги (или голову и член?), которые олицетво-
ряют Йину и Йанга — известные символы женщины и
мужчины.
Для художника гармония, несомненно, лежит ско-
рее в сфере духовной, чем биологической. Soixante-
neuf — прекрасный пример равенства между полами.
Эта связь отваживается с удивительным пониманием
воспринимать эгоизм желания и совершенно искрен-
не отвечает на это желание альтруизмом. Каждый
партнер предлагает другому удовольствие, похожее
на то, которое сам надеется получить, и предлагает
его не как обещание.
231
Soixante-neuf — нежен, так как нежны усилия,
которые прилагаются партнерами, для того чтобы
подарить друг другу внимание, любовь, понимание с
первого взгляда, это любовный акт в идеале.
Soixante-neuf — равноправные отношения между
индивидуумами. Они строятся на взаимозаменяе-
мости и безукоризненном параллелизме. В нем нет
места порабощению, унижению и презрению друг к
Другу* Совершенно необходимо, чтобы один партнер
лежал под другим. К этому случаю чрезвычайно
подходит замечание Овидия в его „Искусстве любви
„Много способов резвиться знает Венера, но лучше
всего лежать на правом боку, оперевшись на локоть".
(У меня всегда было впечатление, что левый бок
ничем не отличается от правого). И возлюбленный
Венеры в обоих случаях займет одну и ту же
позицию, любуясь, как бесполый Нарцисс, своим
отражением.
Да, бесполый! Soixante-neuf — одно из самых
сексуальных объятий. Любая феминистка, даже са-
мая рьяная, не сможет тут остаться равнодушной. Эта
техника любви совершенно не предполагает, что пар-
тнеры непременно должны быть разнополыми.
Soixante-neuf, исходя из этого, — самая удачная
форма любви и приносящая наибольшее удовлетво-
рение, невзирая на то, занимаются этим мужчина с
женщиной или мужчина с мужчиной, женщина с
женщиной или все вместе.
Но что еще лучше: девственность тех, кто пред-
почитает именно этот способ, перестает быть пре-
пятствием или преимуществом. И мужское начало
тех, кто принимает в этом участие, приобретает на
этой ступени искусства еще более динамическое зна-
чение!
Еще одно преимущество: Soixante-neuf — доста-
точно ли это ценится? — играет благородную гу-
манитарную роль в обществе, которому грозит демог-
рафический взрыв, способный сделать нашу землю
абсолютно варварской. Эта техника — самый надеж-
ный способ предупреждения беременности, намного
более эффективный, чем контрацептивы, она позво-
ляет женщине избежать физической и моральной
травмы от аборта.
Soixante-neuf не фанатичен в своих принципах, он
А
232
безграничен в своих возможностях. Он не исключает
коэкзистенции наклонностей: искусственность его
природы и отсутствие в нем конформизма возбужда-
ют в духе и теле его приверженцев любопытство к
каждому новому миру и к каждому новому числу.
Soixante-neuf — самая естественная подготовка к
изысканиям 669, 699, 696, 966, 969 и множества
бесчисленных комбинаций, предусматривающих
податливость материи и многозначность антима-
терии. В свободной от догм арифметике эти ряды
бесконечны. И их привлекательнейшая необычность
состоит в том, что к каждой системе достаточно
прибавить лишь один знак, чтобы удесятирить ее...
Например, 666 становится 6666, а 999 превращается
в 9999. Ничто не мешает нам пойти и дальше: если с
добавлением одного участника удовольствие других
становится во сто крат больше, то с добавлением двух
оно увеличивается в тысячу раз...
Надо быть завзятым моралистом или редчайшим
из педантов, чтобы утверждать, что секс —
ограниченное поле.
Неизменяемость так чужда истинной науке и
искусству, что любители Soixante-neuf обычно не
находят что возразить в ответ на всевозможные до-
мыслы, а протестующие, к примеру, украшают свои
майки цифрой 68. Я не имею в этом плане ни
малейших предрассудков и с удовольствием готова
испробовать их рецепты, но только если бы эти люди
с богатой фантазией показали мне, как это устроить.
Или речь идет только о ханжах и трусах, привыкших
ценить только доступное, потому что не способны к
созданию чего-то нового?
И я не стала бы упрекать их за анальный секс:
открытость не должна иметь границ. Наш мир имеет
лишь один шанс для прогресса — стремление до-
пустить все: конечно же, и Soixante-neuf, но не
только... Мы только тогда перестанем быть дикими
невеждами, темными и примитивными, когда отка-
жемся от своих прежних оценок, от мучений и
унижений окружающих, когда мы, наконец, убьем
свой стыд не только в отношении педерастии и
лесбиянства, но и в отношении тех, кто предпочитает
детей или стариков, уродов или слабоумных, заком-
плексованных или заик, нимфоманок или импотен-
233
тов, проституток или сумасшедших, мас-
турбирующих или фригидных.
Кстати, когда я говорила, что Soixante-neuf —
интеллектуальный поиск, это было абсолютно серь-
езно. Я хотела сказать, что это прописная истина,
потому что все наши желания, по сути дела, не что
иное как робкие надежды неуверенных в себе людей.
Желать чего-то неизведанного — это значит осознан-
но или бессознательно меняться.
Никто не стал бы только гетеро- или гомосексу-
альным. Фетишисты или эксгибиционисты, онанисты
или фригидные не остановились бы на первых робких
опытах любви, если бы каждый из них не думал, как
он будет выглядеть в глазах общества. Нам навсегда
навесят ярлыки „мужчин, любящих мужчин",
„женщин, любящих животных", потому что общество
не дает нам возможности искать и найти того, в ком
мы нуждаемся.
Конечно, никто бы не любил избирательно, если
бы ему разрешили любить все и всех.
И никто из нас не оставался бы, как сегодня, до
самой своей смерти только тем, кем родился. Никто
не влачил бы свое жалкое однообразное существо-
вание в покорном ожидании смерти.
Всякий опыт рождает желание попробовать нечто
противоположное. В природе все имеет свой антипод.
Не должно быть места ни обману, ни насмешке, когда
любовники движутся в своем познании от Soixante-
neuf — к коитусу, от мастурбации — к любви втроем,
от женских ооьятий — к мужским рукам или наобо-
рот.
Добьемся ли мы когда-нибудь универсализма на-
шей цивилизации? Это достижимо, если мы наконец
вместе решимся быть свободными.
Я лично не делаю ничего больше, как взываю к
всеобщей свободе.
Свобода в одиночестве убийственна. Мне не нужна
свобода умирать в одиночестве, и мне очень хочется
иметь побольше друзей и подруг, чтобы продолжать
жить.
Я всегда буду пытаться заговорить со всеми
мужчинами и женщинами вокруг, захотят они меня
слушать или нет, узнают они меня или нет, согласят-
ся со мной или нет. Я буду петь, как поют счастливые
________ - - -
234
возлюбленные, забыв о бренности своего существо-
вания, о том, что это всего лишь игра... Почему они
играют в эту игру, которая все время изменяется под
натиском времени, тел и слов, членов и сердец, слез
и радостей. И все-таки они продолжают играть...
Сегодня я совсем как эти влюбленные буду воспе-
вать любовь блондинки и брюнетки. Возможно, я —
одна из них, в таком случае другой станет та, которую
я не устаю ждать.
Я буду петь, чтобы тот, кто похож на меня, сам
того не сознавая, узнал свои сны.
Песнь брюнетки
О златокудрая незнакомка!
Ты так походишь на меня,
Когда обнажаешься,
Моя возлюбленная!
Твои груди округлы,
А дыхание горячо, как мое.
Твое сердце так же безумно
А твой сон так же сладок.
Песнь блондинки
Твои волосы темны, как ночь,
Но ты так похожа на меня,
Когда ласкаешь меня,
Моя возлюбленная!
Ты открываешь мое лоно,
А я нежно покусываю тебя,
Моя несравненная!
Я никогда не пресыщусь твоими ласками,
Я свяжу тебя своими обетами.
Песнь брюнетки
Твое тело так бело, а мое так смугло,
Но мы растворяемся в ;побви!
Когда мой язык приникает к твоему источнику,
Когда твое влагалище увлажняют мои губы,
Когда я пью твое желание,
235
Мы сливаемся в едином порыве
В общем наслаждении!
Песнь блондинки
Ты мой день, ты моя ночь!
В сто крат прекраснее любовь двоих.
Когда наши руки и ноги сплетаются,
Мы делаемся прекрасными вдвойне,
Мы дарим друг другу
Нескончаемое наслаждение...
Обнаженная вместе с вами
В Швеции и Дании я думаю не только о Soixante-
neuf, не только мечтаю его испробовать, я вновь вижу
своих друзей и подруг. Поэтому я чувствую себя как
дома.
Дома я всегда обнажена. Я чувствую себя как дома
только там, где могу ходить нагой. Быть обнаженной
в одиночестве глупо. Можно быть интеллигентной,
счастливой, эротичной только в обществе друзей.
Если бы мои друзья предпочитали видеть меня оде-
той, я перестала бы любить себя.
Однажды этим летом, когда мы наслаждались
наготой друг друга, я попросила их спеть вместе со
мной. С их помощью я написала эту песню, которую
потом исполняла Сюзанна Брогер:
Разве вы, о друзья мои,
Не пьяны лишь от взгляда на меня?
Разве ваши руки, мои любимые,
Не трепещут, когда вы прикасаетесь ко мне?
Разве ваши губы, о дети мои,
Не дрожат, даря мне поцелуи?
Кто из вас, мои рыцари,
Может ласкать меня, не теряя рассудка?
Если кто-то из вас пожелает,
Чтобы я принадлежала ему обнаженной,
Я подарю свою наготу всем вам,
Мои друзья!
Незнакомый путник,
Ищущий любви,
Которую скрывает день
И обнажает ночь!
236
-------------------
Счастлив будет обретший меня,
Ну а трус познает горечь утраты.
Блажен, кто обретет меня
Не спрашивая,
Могу ли я любить
И в силах ли позабыть.
Разве кому-нибудь нужно
Знать мое имя?
Это имя времени,
Имя жизни,
Имя подруги,
Поющей на ветру
Пока есть время любить.
Кто из вас, друзья мои,
Любит с закрытыми очами?
Кто из вас, мои возлюбленные,
Сможет поднять на меня руку,
Если она привыкла только ласкать.
Кто из вас, мои чада,
Целует, не разжимая губ?
И кто из вас, мои мужчины,
Предпочитает любить в темноте?
Если один из вас желает,
Чтоб я стала ему женой,
)Я стану женой для всех вас,
Мои возлюбленные друзья!
Обнаженная девушка,
Такая прекрасная и вожделенная,
Показывает своим друзьям
Живот и груди,
Благостные, как сама жизнь,
Теплые, как сама вечность,
Свежие, как утренний ветер.
Каждый волен прикоснуться к ней,
Каждый может тронуть ее сердце,
Приникнуть к се языку
Или сжать ее руки,
Каждый может воспеть се имя.
Она нс делает различий
Между юношами и стариками,
Между черными и белыми.
У нее много друзей
Она любит их всех!..

237
И они отвечают ей тем же.
Кто из вас, друзья мои,
Грезит со мной, смежив веки?
Кто из вас, мои возлюбленные,
Играет со мной нс обнажившись?
Кто из вас, о чада мои,
Любит меня, не распахнув мне сердце?
Кто из вас, мои мужчины,
Сможет прожить, не обезумев от любви?
Если кто-то из вас хочет,
Чтобы я существовала только для него —
Я буду жить только для вас,
О друзья мои!
Глаза одинокого мужчины
Не могут видеть.
Руки одинокого мужчины
Не умеют ласкать.
Тело одинокого мужчины
Не готово для наслаждений,
Сердце одинокого мужчины
Не сумеет полюбить...
Одинокий любовник,
Раздевающий меня
С закрытыми глазами!
Ты сможешь разглядеть меня лучше,
Если вместе с тобой
Меня будут раздевать и другие.
Ты полюбишь меня сильнее,
Мой ревнивый любовник,
Если другие будут
Любить меня вместе с тобой.
Я смотрю широко распахнутыми глазами,
Но на кого из вас, друзья мои?
Я наслаждаюсь, даря свое тело,
Но кому из вас, мои возлюбленные?
Я жажду, открыв свое сердце,
Но кому из вас, мои нежные дети?
Я проживу свою жизнь счастливо,
Но с кем из вас, мои несравненные?
Если кто-то из вас захочет,
Чтобы я умерла для него одного —
238
Я исчезну для всех вас,
Мои нежные друзья!
Когда настанет конец Времени:
Родятся ли дочери ветра,
Вечно ищущие
Огонь, закон и веру?
Иссякнет ли у них желание
Обнажаться?
Они уйдут из вашей жизни,
Нс объясняя почему,
Не показывая своей печали
Не успокаивая вас и
Не даря прощальных поцелуев.
Они никогда уже не станут
Одевать вас,
И все это
По вине кого-то,
Кто не умел искренне любить.
Наследство
— Эммануэль, почему у тебя нет детей?
— Потому что я не принесу им пользы.
— Кто помешал бы тебе дарить им хотя бы
радость?
— Весь мир. Я живу не на забытом Богом острове.
И я не хотела бы там жить.
— Даже если б ты была со своими детьми?
— Меньше всего мне бы хотелось этого! Дети,
живущие только с матерью, не научатся быть взрос-
лыми. Они научатся быть старыми.
— Если бы у тебя были дети, ты не хотела бы их
воспитывать, чтобы они стали похожими на тебя?
Разве тебе было бы приятнее, если бы они походили
на других?
— Я хотела бы, чтобы они не походили ни на меня,
ни на кого-либо другого.
— Разве ты не счастлива, что ты такая, какая
есть?
— Да, но я не хотела бы видеть в своих детях
подобие себя. Наш мир, может быть, потому становится
все скучнее, что его обитатели только и делают, что
подражают друг другу — без всякой фантазии, бессмыс-
239
ленно... Ничто не доставляет нашему современнику
больше радости, чем гордо заявить: „Я такой же как...
Я делаю это так же как...“ Мы живем во времена „так
же как“. Существует ли сегодня какая-нибудь
разница в речах таиландского политика и ар-
гентинского генерала? В чем разница между элеган-
тностью иранки и парижанки? Предлагают ли вам
ночные клубы в Найроби иные развлечения, нежели
дискотеки в Зимбабве?
— Может, ты тоскуешь по эпохам, когда люди и
их нравы были другими?
— Я не знаю, какими были люди и их нравы. Я
предпочитаю искать что-то другое.
— Не боишься ли ты, что это будут просто
очередные перемены?
— Если мы будем стремиться стать другими, мы
меньше рискуем, чем если будем оставаться неизмен-
ными.
— Надо ли предать забвению все, что мы знаем?
Отказаться от того, что любим?
— Жизнь в обществе так долго держала нас в
тисках условностей, что мы можем и не надеяться
избавиться от своих приобретенных рефлексов и
идей-фикс. Эта планета оставляет возможность изме-
нений только еще не родившимся детям. Но только в
том случае, если мы не будем навязывать им свое
воспитание. Их будущая молодость не должна
происходить из нашей старости.
— Но мы противимся разрушительности времени
именно тем, что из поколения в поколение передаем
свои знания и опыт. Время для любого мыслящего
существа — вызывающая страх категория. Жизнь —
героические усилия по преодолению препятствий,
которые постоянно готовит нам случай. Жизнь —
утопия неизменности. Ты же сама с удовольствием
цитируешь какого-то современного биолога: „Жизнь
никогда не начинается — она бежит дальше".
— Я и не рассчитываю на то, что человечество
изменит свой лик. Но я твердо уверена, что ему не
останется ничего, кроме как изменить свои убеж-
дения.
— Разве это не задача воспитания?
— Наше воспитание, к сожалению, препятствует
необходимым изменениям. Мы не учим своих детей
240
жить дальше, а заставляем их еше глубже поверить
в наши ложные ценности, в наши вожделения, злобу,
страх, кошмары...
— Ни одно общество не сможет долго существо-
вать без иллюзий. Мораль в принципе требует подав-
ления воли.
— Может ли человечество обрести бессмертие?
Изучение материи показывает нам, что она в состо-
янии мифически предвидеть биологическую интег-
рацию времени, о которой ты только что говорила.
Оно доказывает, что порядок может стать лучшим
только при условии своего полного освобождения:
таким образом составные его части будут возвращены
творящему гению, чтобы он мог его изменить по
своему усмотрению. Если жизнь продуцирует самый
сложный и действующий порядок космоса, то потому,
что он постоянно контролируется и постоянно перес-
матривается. Кто его контролирует? Смерть! Смерть
ставит развитие жизни на службу другим целям.
Бессмертная жизнь была бы бессмысленной. Если бы
наши клетки могли существовать раздельно, они бы,
наверно, обрели бессмертие, но были бы они от этого
ценнее нас? Мы умираем, потому что мы интеллиген-
тнее их.
— Ты бы хотела, чтобы несовершенные существа,
которыми мы являемся, были уничтожены, чтобы
освободить место более совершенной расе? В таком
случае ты сторонница нейтронной бомбы!
— Истребление народов и коллективное само-
убийство еще никогда не двигало жизнь вперед. На
каждую общность, получившую власть благодаря рез-
не, ляжет тяжкое бремя воспоминаний об этом
насилии, и она в своих деяниях ничем не будет
отличаться от поверженной ею. Насилием не создать
нового мира: оно постоянно рождает то же зло, ради
уничтожения которого было применено. Этот ме-
ханизм безотказно работает в сознании масс. Фрейд,
несомненно, не так уж неправ, утверждая, что чело-
веческая психология исходит из мифологии перво-
бытного строя, в котором ребенок становился взрос-
лым только после ритуального убийства его отца, и
эта ужасная, жестокая судьба постигала когда-нибудь
и его. До тех пор пока поколения будут символично
следовать этой модели развития, человечество мо-
рально и социально будет жить в каменном веке.
— Стала бы мать, которой и ты могла бы стать,
учить своих малышей чему-нибудь иному?
— Не знаю! Я бы постаралась научить их муже-
ству.
— Достаточно ли кому-то стать мужественным,
для того чтобы все человечество стало таким же?
Иисус, который был мужественным, и хиппи — дети
цветов — добились в этом мире немногого.
— Об этом не будем: мистицизм и святость — не
мой профиль.
— Не скрывает ли оптимизм, которыми насквозь
пропитаны твои книги, отчаянного пессимизма?
— Меня не интересуют ни демоны, ни ангелы, и
я не предрекаю ни блаженства рая, ни ужасов ада.
Люди, пугающие Апокалипсисом, скучны мне так же,
как и те, кто одержим страстью нас спасать. Ни я, ни
кто другой не обладает даром предвидеть далекое
будущее. Я была бы счастлива, если бы люди сумели
разглядеть то, что лежит у них перед самым носом.
— И что же это?
— То, что есть! Вместо того, чтобы выдумывать
сказки о привидениях, от которых у самих же волосы
становятся дыбом.
— Теперь ты сама вещаешь как оракул: назови
привидения своими именами!
— Тебе что, еще не достаточно? Неужели я не
разоблачала: любовниц, сводящих жен с ума от рев-
ности; девственниц, сводящих мужчин с ума от жаж-
ды обладания; верных супружеских пар, сводящих
мужа и жену с ума от одиночества? Неужели я
недостаточно развенчивала пуританство — страшного
двойника благочестивого раскаяния — убивающего
любовь? Конечно, эти привидения глухи к голосу
любви, они просто безумны. Я не намерена пророче-
ствовать. Не из боязни рассказать слишком много, а
из уверенности, что ничего не знаю...
— Значит, родители должны молчать?
— Конечно!
— Тогда кто же возьмет на себя миссию переда-
вать наследие человечества грядущим поколениям?
Человечества, которое — ты должна это признать! —
создало не только привидения и не всегда боялось
собственной тени.
242
— Это наследие прекрасно передается и без нашей
помощи! И не нуждается в наших глупых коммен-
тариях! Искусство рассказывает о нашей жизни
лучше, чем мы ее проживаем. Дети узнают о
достижениях человечества не со слов взрослых: они
познают все сами, с широко раскрытыми глазами и
пытливым умом, прикасаясь к бессмертным тво-
рениям, созданным этим человечеством. Давайте
дадим возможность этим любопытным детям разгля-
дывать статуи, оставим их играть с картинами, со
скрипками и кларнетами, садами и городами,
улицами и огнями! Пусть они слушают истории, в
которых мы все пытались играть какие-то роли. И
пусть поют песни, рожденные нашей надеждой.
— Значит, мы не должны ничего скрывать от
детей?
— Отнюдь: наши памятники мертвым и богам,
наши песни о войне и печали... Но не будем
слишком оберегать их. Они должны узнать все, что
служит любви! Дети, от которых скрывают прек-
расное и которым не позволяют прикоснуться к
доброму, отрицают мир и видят кругом одно только
зло.
— Значит, их не надо защищать от того, что
общество называет неприличным?
— Общество стремится оберегать детей, стариков
и женщин. Оно изолирует их в возрастные и половые
группы. И в конце концов оно их исключает. Дети,
старики и женщины не нуждаются в защитниках —
им нужны любовники!
— Тогда ты не права, говоря, что ничем нс можешь
быть полезна своим детям, Эммануэль! Ты можешь
показать им пример любви.
— Я не верю в пользу примеров и даже в пользу проповедей
своих идей.
— В этом ты права! Наши проповеди всегда были
лучше нас самих. Мы — мужчины и женщины — со дня
сотворения мира не были ни счастливыми, ни спра-
ведливыми, ни храбрыми, ни умными, мы не обладали
вкусом, но мы всегда были готовы проповедовать идеи
счастья, добросердечия, великодушия, объективности,
свободы и красоты...
— Вот видишь! Произведения искусства, мечты,
машины, геометрия, идеи — это же все богатое

243
7?
7
наследство, которого больше чем достаточно для
счастливой жизни наших детей!
Вновь обретенная половина
( Рассказ)
Я лишилась половинки своего хлеба! Я люблю ее. Она
делает меня счастливой, эта половинка хлеба...
,Воскресенье, кровавое воскресенье"
Андреас рассуждал о философии, в то время как
я любил его жену. Иногда я пытался ему отвечать,
даже задавать вопросы, однако она была так прекрас-
на и соблазнительна, что я до боли стискивал зубы,
чтобы хоть как-то оттянуть сладостное завершение.
К счастью, меня отвлекал голос Андреаса.
Малини и слышать ничего не желает о пилюлях или
других способах предохранения от беременности. Вна-
чале я оставлял ее в самый решающий момент — я это
делал только из-за Андреаса. Потом я оставил эти
предосторожности. Наслаждение, которое я испыты-
вал, проникая глубоко в нее, было столь велико, что
я больше и не думал воздерживаться. Когда она
забеременеет, мы не будем знать, чье семя опло-
дотворило ее.
Андреас часто спрашивает меня: „Тебе было бы
приятно, если бы ты сделал мне ребенка?"
Я отвечал — да. Тогда он заверил меня, что до
беременности Малини будет всячески воздерживаться
и изливаться только в ее рот или анус.
Я, наверное, не додумался бы до этого сам. Не-
ожиданная мысль сделать Малини ребенка, чьим
отцом будет Андреас, показалась мне логичной. Он
лучше меня будет заботиться о ребенке — ухаживать
за ним, содержать его, воспитывать... Наслаждение
телом Малини станет для меня еще острее.
— Как по-твоему, ты еще долго будешь хотеть
Малини? — спросил меня как-то Андреас.
— Да! — ответил я. — Я не знаю никого, кто мог
бы так целоваться!
— Ни мужчину, ни женщину? — удивился он.
— Обычно мужчины лучше женщин, — сказал я.
— Но твоя жена исключение. И я постоянно
спрашиваю себя, почему.
— Может быть, потому, что ты еще ни разу не
пробовал девственницу? — поддел Андреас.
Я задумался.
— Малини не была девственницей, когда я впервые
поцеловал ее.
— Ты не знаешь, что она была лишена невинности
всего за день до этого? Да и то наполовину!
Почему он выжидал до самой ночи перед свадь-
бой? Почему дефлорировал ее лишь наполовину?
Когда мы сидели на семейном празднестве после их
возвращения из церкви, Малини спросила об этом
священника, но тот лишь тряс головой и поедал
печенье.
В тот же день я беседовал с ее матерью. Она
целый час рассказывала мне о банальных сексуаль-
ных отношениях Андреаса и ее дочери. Эта история
была в традициях бульварного романа: он был
учителем и только вступил в свою должность, а она
— ученицей старшего класса. Разница в их возрасте
была не менее классической: ровно десять лет. Ес
социальное происхождение, воспитание и интел-
лектуальное развитие не уступали ее красоте.
Если бы Андреас был помоложе, я бы непременно
попытался увести ее у него. Но он меня не подпускал
к ней. Поэтому я продолжал лишь созерцать Малини.
От священника, так же как и от меня, не укры-
лось, что она была абсолютно нага под платьем.
Причем это была не закамуфлированная нагота: это
была продуманная нагота. Нагота, выпирающая на-
хально и убедительно.
Так, грудь Малини не только просматривалась
сквозь прозрачную ткань платья, нет, декольте было
так глубоко, что при каждом движении ее груди
полностью обнажались. Не переставая о чем-то го-
ворить, Малини рассеянно трогала свою грудь, про-
бовала ее упругость, щупала маленький, острый,
обрамленный розовым сосок. Затем юная девушка —
вернее молодая женщина — так же рассеянно прятала
ее под тончайшую ткань. И тут же оголяла другую.
Как уже было сказано, подвенечное платье
Малини, в котором она была и в церкви, давало
возможность видеть ее всю, как если бы она стояла
245
перед яркой лампой. Окружающие любовались гар-
моничными формами, зовущими выпуклостями, зо-
лотом лобка, мускулистым животом и линией
длинных, крепких бедер. Эти наблюдения укрепили
во мне желание обладать этой женщиной. Тут же,
немедленно!
Чтобы быть точнее, это желание зрело во мне с
того момента, когда Малини села и потребовала,
чтобы мы со священником заняли места напротив нее
и попробовали сладостей. Садясь в кресло, она с
виноватым видом подхватила свою прозрачную юбку
и подняла ее выше бедер так, что нам открылись
розовые лепестки под золотым треугольником и теп-
лый, отливающий перламутром бугорок, — он был
похож на сердечко.
Малини наблюдала за произведенным эффектом.
Казалось, она ждет чего-то, но чего? Чтобы мы
поблагодарили ее за красоту, молодость, за предо-
ставленную возможность любоваться ее прелестями?
А священник все качал головой.
Чтобы убедиться, что я не стал жертвой гал-
люцинации, я повернулся ко второму свидетелю:
— Вы когда-нибудь видели что-нибудь прекрас-
нее?
— Никогда! — быстро ответил тот.
Тогда я обратился к Малини с вопросом:
— Почему Андреас так долго терпел и не любил
тебя?
Она довольно засмеялась, показав белые зубки и
розовый язычок:
— А почему ты так уверен в этом?
Ее мать ответила мне:
— Можно любить, и не лишая девственности!
— Но к чему эти ограничения? — допытывался я.
Потом опять спросил священника: — Что говорит
ваша религия по этому поводу?
Но он только пожал плечами.
Малини требовательно спросила:
— Что вы знаете о сексе? Спать вместе —
ограничение?
— Андреас развратил вас? — ответил я вопросом
вопрос.
Сердечко, в которое сложились ее губки, походили
то, мелькнувшее под платьем. Наконец она
246
произнесла:
— Пока нет. Он это делает постепенно.
— А вы? На какой стадии сейчас вы?
Она не отвечает, будто не слышит вопроса. Я
хотел бы быть этой следующей стадией и сказал ей
об этом. Потом добавил:
— Вы настолько женщина, что вас хочется брать
как мальчика.
Ее смех зазвучал, как колокольчик. Она
решительно встала и протянула мне руку.
— Пойдем к Андреасу! — сказала она. — Мы
женаты уже час, а у нас еще нет никаких планов.
Мы болтали с ее мужем, потом пели, танцевали и
пировали до ночи. И тогда я взял Малини за руку и
повлек за собой в ее комнату.
— На брачном ложе?! — дразнила она.
Малини опередила меня и быстро подобрала свою
юбку. На этот раз она обнажилась вся и, стянув
платье через голову и отбросив его в угол, предстала
передо мной во всем блеске своей красоты, молодая
и совершенно нагая.
Я окончательно дефлорировал ее. Затем вошел в
нее с другой стороны, потом в рот-сердечко, потом
еще раз в кровоточащую рану.
— Кто же я теперь?! — воскликнула она наконец.
— Юноша, девушка или и то и другое одновременно?
Однако не дала мне поразмыслить над ответом.
— Все зависит от Андреаса, — заявила она. — Для
меня главное — его воля.
Все последующие годы я не знал точно, рассказы-
вает ли она мужу о наших отношениях. Что касается
меня, то я не делал секрета из того, что Малини
интересует меня. Я ежедневно видел ее и, не скры-
ваясь, обращался с ней нежно и трогательно на глазах
мужа. Однако, чтобы любить друг друга, мы обычно
ходили к ее матери или к священнику.
В первый день свадьбы Андреас и Малини
пригласили меня в ночной клуб, членами которого
мы не состояли и где еще ни разу не были. Какой-то
совершенно незнакомый молодой человек с ан-
гельским взглядом подошел к нам, когда мы пытались
упросить портье впустить нас. Он представил нас как
своих друзей и подарил нам бутылку виски. После
этого он исчез, так и не назвав своего имени.
247
Мы пришли, чтобы потанцевать, но сверкающий
стальной диск танцплощадки был переполнен. Нам
пришлось довольствоваться разглядыванием танцу-
ющих и потягивать подаренное „ангелом" виски.
В подобных заведениях обычно невозможно ни
услышать друг друга, ни что-либо увидеть. Блики
прожекторов ослепляют, динамики, включенные на
полную мощность, оглушают. Однако здесь все было
иначе: свет и звук были приглушены, и это создавало
атмосферу покоя. Юноши в объятиях девушек выгля-
дели нежными. Девушки — все без исключения —
были очень красивы. К сожалению, мода обезоб-
раживала многих из них.
Андреас говорил, что эта абсурдная мода, на-
рочито отталкивающая, ее мифические функции свя-
заны со всеобщим упадком и пессимизмом, в которые
впало человечество. Вместо того чтобы украшать
себя, чтобы быть красивее, человеческие существа
уподобились обезьянам. Одежда не служит выра-
жению их злобности, мещанства и закомплексован-
ности, она стала их следствием. Возможно ли вообще
любить в такой одежде?
— Все масштабы этой катастрофы я понял в
августе, на террасе кафе „Флориан" на площади
Св.Марка в Венеции, — продолжал он. — Как Иегова
дал отсрочку греховным городам Содому и Гоморре,
так же и я изо всех сил старался быть снисходитель-
ным к этим юношам и девушкам, чей внешний вид
отталкивал меня независимо от их рассовой принад-
лежности. Но я не смог.
— Может быть, эти туристы действовали на тебя
так подавляюще потому, что были полуодеты? —
предположил я.
— Именно, — согласился Андреас. — Никогда
нельзя быть „полу".
— Что значит быть полуголым, как я сейчас, —
спросила Малини, — что я недостаточно одета или
недостаточно обнажена?
— Когда ты была еще наполовину девственницей,
— спросил Андреас, — чувствовала ли ты себя
слишком женщиной или недостаточно любимой?
Малини встала и сделала знак гарсону. Когда он
подошел, она внезапно сняла с себя платье и протя-
нула ему. Мужчина поклонился и степенным шагом
248
направился со своей ношей в сторону гардероба.
Победно улыбаясь, Малини села на свое место.
— Андреас прав, — сказала она. — Мне было
наполовину плохо. Зато теперь я себя прекрасно
чувствую!
Мы продолжали разговаривать, нс обращая
внимания на окружающих. К слову, никого в клубе
нагота Малини не шокировала. Взгляды, которые
останавливались на ней, были полны любования и
преклонения.
Разумеется, мы с Андреасом не могли удержаться
и начали целовать и поглаживать Малини. Она горя-
чо отвечала на наши ласки и, кажется, с удо-
вольствием отдалась бы нам на глазах у всех, если
бы мы предложили ей это. Но мы были еще лишь
наполовину свободны, наполовину храбры.
— Я люблю тебя, — сказал:! Малини Андреасу. —
Не понимаю, зачем вообще мне нужен любовник?
Мы допили виски. Андреас выпил достаточно и
разоткровенничался:
— Супружество — это предчувствие. Каждый
чувствует, что ему не хватает другой половины.
Пустота, которую мужчина открывает в женщине,
может быть заполнена только другим мужчиной.
Вступать в брак значит искать вдвоем этого другого.
Любовь — одиночество, до тех пор пока не будут
обретены эти пока неизвестные, но уже такие близкие
партнеры.
Когда мы уходили, портье почтительно подал
Малини ее вечернее платье, но она, смеясь, покачала
головой.
— Нет, спасибо! — отказалась она. — Мне совсем
не холодно.
В ту ночь я впервые любил Малини в присутствии
ее мужа, а потом они любили друг друга на моих
глазах.
— А почему бы не сделать это втроем! —
воскликнула Малини. — В объятиях одного мужчины
я чувствую себя наполовину брошенной. Наполовину
девственницей... Наполовину голой... Наполовину
одинокой... Наполовину любимой...
Я проговорил:
— Если ты хочешь, чтобы мы вдвоем любили тебя,
то Андреас должен научиться любить меня.
— Разве я этого нс делаю? — удивился он. —
Когда я откровенничаю с тобой и когда мы часами
любуемся природой, обсуждаем книги, мечтаем о
дружбе, переживаем несправедливость, ожидаем
смерть — разве в такие минуты мы не любим друг
друга?
Я думал: завтра я скажу Андреасу, что он на
ложном пути, когда предлагает мне быть единствен-
ным физическим отцом его ребенка. Неужели было
бы справедливо, чтобы у него было пол-отца? Это
ужасно — сделать его наполовину!
Два тела могут воспроизвести только слабое тело.
Два сердца могут создать только печальное сердце.
Два мозга могут создать только недоразвитый мозг.
Если мы хотим, чтобы ребенок избежал этой трагиче-
ской участи, тело Андреаса должно соединиться со
мной в теле Малини — там, где для меня уже бьется
маленькое сердечко, там, где соединятся наши мечты.
Если нас больше ничто не разделяет с нашими
женщинами-подругами, с нашими обнаженными воз-
любленными, если Малини нс делает различий между
своим любовником и мужем, если я Андреас и она
для меня одно и то же, если Андреас не знает, кого
из нас он любит больше, — значит, мы достаточно
счастливы, достаточно изобретательны, достаточно
сильны, чтобы увековечить себя в бесконечных генах
еще не рожденного ребенка.
250
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
КОДА ПЕСНИ СИРЕНЫ
Побег в Онфлер
Мне не нужно стремиться туда,
Куда я стремлюсь:
Я уже там.
Тон-Хон
„В Онфлер!" Эммануэль берет машину, которая до-
везет ее до Лисье. Она уже полюбила запах этого вокзала,
напоминавший ей детство..."
Так начинается пародия, вышедшая под на-
званием „Эммануэль в экспрессе" в издательстве
Андре Балланда, написанная самыми активными
участниками событий мая 1968 года, ставшими со
временем старыми шутниками, — Мишель-Антуаном
Бурнье и Патриком Рамбо.
Все возможно — даже исчезновение Эммануэль с
Земли. Но что за бредовая идея — отправлять ее в
Онфлер!
Это можно объяснить не только любовью к морю.
Знатоки этой гавани в Нормандии быстро сообразили,
что причину этого необычного выбора нужно искать
и в архитектуре Льетенана.
Как и все реликты, эта постоянная резиденция
начальника королевской охраны не имела больше
прав на существование у этой пристани.
При ближайшем рассмотрении можно было
усомниться, что она могла когда-нибудь кому-
нибудь служить. Ее ворота вели в никуда. Окна
смотрели на глухую стену. Льетенан — строение,
вокруг которого можно ходить, не заходя вовнутрь,
— да никому это не пришло бы и в голову. И зачем?
Но какая связь между охраняемым государством
домом и беззащитной Эммануэль?
Нития Фенкун в одной из своих книг после изу-
чения Льетенана делает первые выводы:
1.	То, что сделано кое-как, — ничто.
251
2.	Делать кое-что — хуже, чем вообще ничего не
делать.
3.	Ехать куда-то — значит ехать в никуда.
Автор утверждает, что ценность Льетенана как
памятника архитектуры во многом предопределена
абсурдностью его архитектуры. Словно забыв о том,
что говорила раньше, Нития Фенкун делает три
диаметрально противоположных вывода:
1.	То, что сделано кое-как, всегда хоть что-то.
2.	Делать хоть что-то — лучше, чем вообще ничего
не делать.
3.	Ехать куда-то — значит хоть куда-то ехать.
Далее она сформулировала принципы Онфлера,
основная функция которых состоит в том, чтобы
привести нас в отчаяние.
Первый принцип гласит: тот, у кого нет плана
жизни, обречен на разочарование.
Странно, можно подумать, что тот, у кого есть
план жизни не может разочароваться. Значит, надо
быстро запрыгнуть на подножку поезда, до того как
он отойдет от перрона вокзала, пробудившего столько
теплых воспоминаний в Эммануэль, и крикнуть во
все горло: „Куда ты едешь? Что собираешься делать?
Как ты сделаешь это?“
Ответы на эти вопросы будут заглушены свистком
локомотива. К счастью, есть еще время спрыгнуть с
поезда, захватив с собой письма. Любовные? Ах нет,
это школьные тетради. На обложке первой рядом с
именем ученицы Эммануэль и ее возрастом — 14 лет
— читаем следующее: „Я сделаю свою жизнь мечтой,
а эту мечту — действительностью! “ Таким образом
первый принцип Онфлера подтвержден. У Эммануэль
была наполненная, полезная и счастливая жизнь,
потому что она ворвалась в жизнь с вполне опреде-
ленными намерениями. Она выбирала себе родину.
Она выбирала себе язык... Имя... Взгляды... Она
выбирала себе спутников жизни и друзей. Она выбра-
ла даже свое одиночество. Она шла на риск. У нее
была масса идей.
Прекрасно! Теперь давайте разберем второй
принцип. Чему он нас учит?
Тот, кто живет по плану, будет непременно разо-
чарован.
Неужели? Кто же в этом сомневался? Каждый
252
знает, что мечты редко сбываются. Какие реальности
могут удовлетворять тех, кого вводят в заблуждение
идеалистические мечты? Что может их интересовать
в настоящем, если они мечтает о будущем? Разве у
них остается время для наслаждения, если они не
умеет даже желать? Какое насилие способны они
вынести, если, закрыв глаза, они мечтают о свободе?
Им не все равно — что, где и как делать, потому что
они не желают быть животным. Значит, они ангелы.
Адам Вильера де Л’Исле мечтал наяву о некой Еве
будущего, создании более совершенном, чем все соз-
данное Богом или дьяволом. Чтобы быть уверенным,
что она удастся, автор решил создать ее на земле,
человеческими руками. Великолепная мысль! По
крайней мере у каждого второго человека созревал
подобный план. И что же? Это вопль горечи, смешан-
ный с юмором, который перед смертью исторгает
измученный собачьей жизнью поэт: „Ах! Я никогда
не забуду эту планету!“
Все шесть тезисов Нитии ужасны — они жестоки,
потому что правдивы. И они доказывают, что судьбу
можно повернуть по-разному.
Мечтать о жизни, осуществить эту мечту...
Эммануэль была не единственным человеком на
земле, считающим этот план исполнимым. Она и
все подобные ей должны были бы задаться вопро-
сом, является ли жизнь обещанием, которое
сдерживается.
Не сдержать своего обещания — значит проде-
монстрировать свою несостоятельность. Волнующий
вопрос: дает ли нам жизнь равноправие? В чем
причина наших поражений? И почему нас так часто
разочаровывают окружающие? Да, мы по уши в
дерьме!
Но Боже мой, ведь должен же существовать кто-
нибудь где-нибудь, кто перед смертью может положа
руку на сердце сказать, что был до конца доволен
своей жизнью!
Но даже если и случится такая маловероятная
вещь, должны ли мы поверить этому рассказу? Мо-
жет, это ложь? Сам не замечая, что одной ногой уже
стоит в могиле, человек продолжает играть ожидае-
мую от него роль оптимиста.
Послушаем, к примеру, Жоржа Бателя: „Я не
хочу бравировать, но смерть — самое смехотворное
на земле". Или Жозе-Луи Боргеса, доверительно
поведавшего интервьюировавшей его девушке:
„Жизнь прекрасна, но не надо от нее требовать
слишком многого". Но что вы тут говорите, господин
доктор? Требовать слишком многого! Что бы это
должно означать, по-вашему? Как можно требовать
„многого" от того, что так скупо разделено между
людьми! Вы смеетесь над нами, господин писатель?
Жан Полан так ответил на вопрос о смерти: „Я
надеюсь, что я доживу до нее". Неужели эта фраза
не имеет большего веса, чем безразличное пожимание
плечами или вопли ужаса? Не вносит ли ужасающая
ничтожность этого желания окончательную ясность в
мое собственное утверждение: я жил только по плану
— значит, я нс жил? Нет, принципы Онфлера не
парадоксальны. Порождения тьмы во тьме же и пре-
будут.
Давайте же все взорвем! И поезд и перрон! Но не
забудем включить микрофон, чтобы услышать пос-
ледние слова Эммануэль. Я уверена, что она скажет:
„Я желала всего, хотела познать все, все испробовать,
на все осмелиться, все охватить своей любовью. Я
испробовала все! Я умираю, исполнив все свои же-
лания. Я сочувствую несчастью других — тех, кто
живет без надежды. Я оправдываю их посягательства
на собственную жизнь. Было бы несправедливо
пережить их..."
ОГЛАВЛЕНИЕ
ЧАСТЫ
ПЛАМЯ И ВЕЧНОСТЬ
Глава первая. ЗОВУЩИЕ ДАЛИ....................... 5
Глава вторая. ЧУЖИЕ ГОРИЗОНТЫ................... 24
Глава третья. КРИЗИС.............................45
Глава четвертая. НЕИЗВЕСТНЫЙ	ПО ИМЕНИ „Р“ ... 64
Глава пятая. ШАНТЕЛУВ........................... 80
ЧАСТЬ II
ЭММАНУЭЛЬ С ГОЛОВЫ до пят
Глава шестая. ЕВА И ЕЕ ПОСЛЕДОВАТЕЛИ.
Что может киска................................. 107
Женофобия.................................... 116
Анти-Ева, будущая Ева и любовь звезд......... 122
Молочницы и любители молока.................. 128
Глава седьмая. УВЕРТЮРА
Наступление пустыни............................. 135
Глава восьмая. БЕЗГРАНИЧНАЯ ЛЮБОВЬ
Борьба тел...................................... 139
Единственный вопрос.......................... 144
Мечтаю быть медузой.......................... 148
Жены моих любовников......................... 151
Новое солнце................................. 155
Улица с односторонним движением.............. 160
Преступница или нимфоманка................... 166
Давайте будем публичными женщинами и мужчинами. 171
Мир без клитора.............................. 175
Глава девятая. ЛОНО ЭРОСА
Лара, или Радость сопереживания................. 183
Бьянка, или Остаток ночи..................... 188
Поющие постулаты............................. 194
Неповторимый акт............................. 199
Нечеловеческий обет молчания................. 203
Власть и знание, или Вечность костра......... 207
Отвращение, скука и война.................... 211
Консервативная порнография и революционный эротизм ... 215
Глава десятая. БЛУЖДАНИЯ В ПЕСКАХ
Господин, мне раздеться?............................. 220	,
Стоит ли продолжать?................................ 224
Soixante neuf — Номер 69............................ 229
Обнаженная вместе с вами............................ 235
Наследство.......................................... 238
Вновь обретенная половина	(рассказ)................. 243
Глава одиннадцатая. КОДА ПЕСНИ СИРЕНЫ
Побег в Онфлер....................................... 250
Формат бумаги 60x90/16. Печать офсетная. Бумага офсетная.
Гарнитура тайме. Усл.-печ. лист. 16. Уч.-изд. лист. 16.
Тираж 750 000 экз. (1-й завод 1—350 000 экз.)
Зак. 3511
Цена договорная.
Издательство «Элита»
Качество печати соответствует качеству текстового
оригинала издательства.
Смоленский полиграфкомбинат Министерства печати
и информации Российской Федерации. 214020, Смоленск,
ул. Смольянинова, 1.